Недавно на улице ко мне подошел незнакомый мо­лодой человек с дымящейся сигаретой в руке.

—   Простите,— сказал он.— Я впервые в вашем горо­де. Не посоветуете ли, куда я могу бросить этот окурок?

—   Вы согласны бросить его куда попало?— спро­сил я,— Или у вас более определенные требования?

Он подтвердил, что у него более определенные тре­бования.

—   Нет,— сказал незнакомец,— это меня не устраи­вает.

—   Тогда вот в тот бассейн с фонтаном.

—   И это не подходит.

—   Тогда пройдите к городскому пруду и бросьте туда. Там он будет живописно покачиваться на волнах.

—   Нет,— продолжал упрямиться незнакомец.

—   А,— догадался я,— наверное, вам нужна урна для мусора.

—   Да,— сказал незнакомец.— Но я плохо ориен­тируюсь в вашем городе. Где она находится?

—   Думаю, где-нибудь в центре,— предположил я.— В центре города наиболее нервная обстановка, там люди больше курят и потому больше нуждаются в урне для окурков.

—   Не могли бы вы показать мне дорогу в центр?

Долг гостеприимства вынудил меня не отказать ему в этой просьбе. Постепенно мы обошли весь центр. Мое самолюбие было несколько задето.

—   Можете мне не верить,— сказал я,— но я берусь доказать, что она действительно существует в нашем городе. Не исключено, что ее сделали передвижной и пе­ревели в один из новых районов, где временно могла сложиться обстановка более нервная, чем в центре. Сей­час выясним.

Из уличного автомата я позвонил в горсправку.

—   Скажите, пожалуйста, есть ли в нашем городе урна для мусора?

—   Одну минуточку,— извинилась девушка.— Сейчас справлюсь.

Вскоре она вернулась:

—   Да, есть. Но по вопросу ее точного нахождения у нас нет данных. Обратитесь в трест очистки.

Я обратился. Очистка ответила, что никаких спра­вок по телефону не дает.

—   Что ж,— предложил я незнакомцу,— мы пой­дем туда сами.

Когда мы вошли в помещение треста, у меня воз­никла остроумная мысль:

—   Раз уж мы здесь, зачем искать урну? Мы сда­дим окурок непосредственно по назначению.

—   Мы не принимаем мусор от частных лиц,— за­явил нам работник треста.— Сегодня вы придете с окур­ком, завтра — с бумажкой, послезавтра — с палочкой от эскимо. Впрочем, для гостя нашего города можно сделать исключение. Но трудность состоит в том, что у нас нет расценок на такую работу, как уборка од­ного окурка. Минимальная из существующих расценок относится к кубометру окурков.

Посовещавшись, мы с незнакомцем сложились на ку­бометр и в приподнятом настроении покинули трест очистки.

—   Любопытно,— сказал незнакомец, когда мы вы­шли на улицу,— куда все-таки бросают окурки жите­ли вашего города?

—   Не знаю,— ответил я.— Я не курильщик. Мо­жет быть, они ездят к вам?

—   Не думаю,— сказал он.— Наш город оснащен ур­нами точно так же, как ваш.

—   Откуда у вас тогда эта привычка,— удивился я,— бросать окурки непременно в урну?

—   Это не привычка,— ответил он.— Это мечта.

Во все времена были любители брать все, что плохо лежит. Вряд ли можно сказать, что сегодня таких людей стало больше. Но очевидно, что значительно больше стало вещей. В том числе и таких, котерые лежат плохо.

Как правило, хуже всего лежит государственное имущество. Неважно лежат некоторые товары в неко­торых магазинах самообслуживания. Кое-где на скла­дах неуверенно лежат запасные части.

На отдельных предприятиях исключительно неудач­но лежит промывочный спирт. Метиловый еще туда-сюда, а этиловый лежит очень плохо.

Каковы же перспективы?

С этим вопросом я обратился к одному моему зна­комому. Он усадил меня в кресло, которое плохо стояло (в его учреждении), под люстрой, которая плохо ви­села (там же). Включил магнитофон, который плохо лежал (в лаборатории зятя) и который сейчас лежал очень хорошо, на стеллаже, ранее плохо стоявшем (в той же лаборатории). Рядом с магнитофоном хорошо ле­жали собрания сочинений Дюма и Джека Лондона, ко­торые до этого плохо лежали в районной библиотеке, а в углу хорошо стояли лыжи, которые плохо стояли в однодневном доме отдыха. Были еще кое-какие вещи, прежде лежавшие, стоявшие и висевшие менее удачно.

—   Перспективы?— задумался мой знакомый.— Ну, во-первых, не будем забывать, что материальному миру свойственно еще одно замечательное состояние—со­стояние движения. Поэтому вполне возможно, что в даль­нейшем мое увлечение распространится на все, что плохо идет, медленно едет, неуверенно плывет и слиш­ком низко летит.

—   Грандиозные перспективы,— признал я.

—   Да,— согласился знакомый,— но меня больше волнуют сегодняшние проблемы. В частности, мне по­зарез нужен новый кинескоп к телевизору.

—   В чем же проблема?

—   До последнего времени несколько таких кинеско­пов очень плохо лежали у нас на складе. Но недавно склад обчистили злоумышленники. Они взяли все, что лежало плохо, а также все, что лежало вполне тер­пимо, и все, что лежало очень хорошо. К сожалению, преступников вряд ли найдут, так как им удалось взять с собой сторожа.

—   Каким образом?— поинтересовался я.

—   Плохо лежал,— коротко объяснил знакомый.

Пришла знакомая:

— Что я тебе расскажу! Прямо садись и пиши фельетон! Зашла сегодня в ресторан, заказала бульон и чашку кофе, а официант велит еще что-нибудь взять. «У нас,— говорит,— план». Ну, ты меня знаешь, я жен­щина не из робких. «У вас свой план, а у меня свой. Мой план — замуж выйти, а для этого выглядеть при­влекательной, а для этого не полнеть, а для этого в обед ограничиваться бульоном и кофе». Думаю, либо посо­чувствует, либо оценит юмор. Увы — ни того ни дру­гого. «Замуж,— говорит,— это ваш личный план. А у меня сочетание личного с государственным. Если каж­дый начнет бульон заказывать, ресторан прогорит, а я вообще лучше побираться пойду. Так-то!»

Задумалась я... И вдруг вижу: за соседним столиком девчонка сигареткой попыхивает и преспокойно пьет ко­феек. «Как это понимать?» — спрашиваю. «А так по­нимать, что это моя знакомая»,— говорит он и, пред­ставь, слегка краснеет. «Вот как! Значит, знакомым не надо ваш план выполнять?» — «Не надо».— «Что ж, тогда давайте познакомимся». Смотрит он на меня, смотрит... «Не нравлюсь?» — «Не очень».— «Несимпа­тичная?» Молчит, стесняется. «Что же мне сделать,— размышляю вслух,— чтобы показаться вам посимпа­тичней?» Молчит, бедняга, салфетку в пальцах крутит. «А если я еще бифштекс и фирменную закуску зака­жу?» Оживился. «Скажу,— говорит,— что в вас что-то есть».— «А если еще и водочки?» — «Сколько?» — «Сто грамм».— «Ой,— говорит он,— да вы определенно хоро­шенькая».— «Нет, не сто. Двести. И не водки, а конья­ку!» Посмотрел он мне в глаза... «Красавица!— гово­рит.— Мадонна! Как я сразу не разглядел?!» — «Ладно, хватит,— говорю,— я пошутила. Несите бульон и кофе. Мы ведь познакомились?» — «Ах, так,— говорит.— Тог­да и я пошутил. Тогда будьте любезны: все, что могу. Только для вас, по знакомству». Ставит мне на стол табличку: «Не обслуживается» — и оскорбительной по­ходкой удаляется навсегда... Ну, как история — годится?

—   Голубушка,— ответил я,— ты отстала от жизни. Твой официант не одинок. Сломай в будильнике что- нибудь на пятачок, отнеси в мастерскую — тебе там по­чинят самое дорогое из несломанного. Потому что план на пятачках не сделаешь. План у них, голубушка, план! А если ты, не дай бог, руководитель маленького пред­приятия без своей строительной базы — попробуй уго­вори стройтрест построить тебе какую-нибудь там будку или сарай. Сколько им таких сараев для своего плана надо? А если даже большое предприятие, но ему пона­добилось два ящика каких-нибудь там шурупов — кто же им меньше тонны продаст? А кто тебе согласится потолок на кухне побелить без того, чтобы всю квар­тиру на капитальный ремонт не поставить? Могу еще хоть тысячу примеров.

Потускнела знакомая:

—   Значит, не годится моя история. Жаль...

— Отчего же,— возразил я.— История сама по себе очень забавная. У меня уже и план фельетона вырисо­вывается... Но фактов для моего плана маловато. Боль­ше у вас ничего не было? Тарелками он в тебя не швырялся? Нет? Может, хотя бы нецензурно выражался? Тоже нет? Вот видишь: приносишь факт на маленькую заметку, а заказываешь целый фельетон. А чем мы, творческие работники, хуже официантов? Соберет писа­тель материала на зарисовку и думает: как бы на по­весть растянуть? А фильмы? Для зрителей, может быть, и одной серии хватило бы, а для плана меньше двена­дцати никак нельзя. Или вот интересная публика — поэты-песенники. Пишут четыре строчки, повторяют их четырежды в четырех сочетаниях, итого шестнадцать пе­сен. День работы — план месяца. Да что там, могу еще хоть тысячу примеров.

Совсем расстроилась приятельница, засобиралась.

—   Подожди,— говорю.— Для незнакомого человека из такого мелкого факта я бы, конечно, никогда... Но для тебя — так и быть...

...Вот, уважаемый товарищ редактор, как и обещал своей приятельнице, сделал, можно сказать, из ничего фельетон и прошу вставить его в эту книгу. Я пони­маю, что издательству для плана нужны более острые, более полновесные фельетоны. Но ведь я ваш старый знакомый, а? А для плана пусть новенькие стараются. Будьте любезны!

Я вошел в купе. Навстречу мне поднялся мужчи­на среднего возраста. Его движения дышали учти­востью. Мы поздоровались. Он внимательно посмотрел на меня... и вдруг ласково обнял за плечи и стянул пиджак.

—   Э...— только и смог промычать я.

— Мне показалось, вам жарко и душно. Солнышко весеннее, греет вовсю.

—   Ну, это вы... Прямо не знаю...— смутился я.— Как раз сам собирался...

— Простите, предугадал,— мягко улыбнулся он и повесил мой пиджак на плечики.

Мы сели по обе стороны стола и некоторое время молчали. Я чувствовал на себе его спокойный, но вни­мательный взгляд и размышлял: о чем бы поговорить с любезным попутчиком? Не закурить ли для начала?

В то же мгновение на столе возникла распечатанная пачка сигарет.

—   Мне показалось, вы хотите курить. Прошу.

Я закурил.

—   Крепкие у вас сигареты.

—   Вам виднее,— согласился он.— Я некурящий.

Я закашлялся.

—   Минутку! — Он вышел из купе и вернулся со стаканом чая.— Впечатление такое, что вас мучает жажда.

—   С чего вы взяли?

—   Такое впечатление,— повторил он.

Вдруг его руки сомкнулись на моем горле. Я похо­лодел. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

—   Все-таки вам было душно!

—   Спасибо!— резко поблагодарил я и подумал: чем бы его отвлечь, такого заботливого? Жаль, карт не за­хватил.

Попутчик моментально вытащил из кармана колоду.

—   Такое ощущение, что вы хотите сыграть.

—   Ладно, сыграем,— согласился я.— Только прекра­тите эти идиотские любезности.

—   Не сердитесь. Ничего не могу с собой поделать. Уникальное душевное устройство: весь во власти чужих желаний. Своеобразный дар предвидения.

Открылась дверь, и к нам заглянул сосед:

—   Вы...

—   В шахматы?— живо перебил его мой попутчик.— Я не играю. Товарищ,— он показал на меня,— умеет, но сейчас не хочет.

—   Я, собственно... да...— растерялся сосед.

—   А не угодно ли с нами в «дурачка»? Впрочем, вижу — не угодно.

—   Да... не очень...— окончательно растерялся сосед и исчез.

Попутчик раздал карты. Мне достались неважные, но я подозрительно легко выиграл.

—   Мне показалось, вы не любите оставаться в ду­раках,— произнес он со смущенной улыбкой.

Я смел карты на пол, застонал, замычал, заколотил по столу кулаками.

Он старательно выдвинул челюсть.

—   Это еще зачем?!

—   Мне показалось, вам хочется меня ударить.

—   О боже!— воскликнул я и врезал ему по челюсти. Он шмякнулся об стенку. Потом похлопал ресницами, вытащил из-под полки чемодан, поднялся и вышел из купе.

—   Подождите! Вы обиделись? Я готов принести из­винения, но...

—   Нет-нет, никаких извинений. Но мне показалось, что после того, что сейчас произошло, вам будет не­приятно ехать в одном поезде со мной.

Он распахнул дверь и выпрыгнул в объятия ветра. Покувыркался в рыхлых весенних сугробах, встал, от­ряхнулся и, уже едва видимый, послал мне воздушный поцелуй.

Наверное, ему показалось, что я люблю, когда со мной прощаются именно этим способом.

Позвольте среди множества людей, размышляющих о жизни, выделить Зубзаева и ненадолго осветить его душу, страдающую во мраке будней.

Утро. Зубзаев едет в автобусе, стиснутый со всех сторон. На повороте кто-то крепко ударяет его локтем в бок.

—   Прости, отец,— раздается сверху бас здоровен­ного парня.

—   Был бы я тебе отец...— говорит Зубзаев.— Отца бы ты пожалел, а чужому человеку можно ребра ло­мать. Правильно, чего с ним, чужим, церемониться?

Автобус сильно встряхивает.

—   Полегче нельзя?— кричат водителю.— Людей ве­зете!

—   Вы ему что, родные?— усмехается Зубзаев.— Были бы родные, так не возил бы...

На службе он спрашивает подчиненного, забывшего выполнить поручение:

—   А поесть вы сегодня не забыли?

Подчиненный огрызается.

С грустью смотрит на него Зубзаев.

—   Небось жене бы вы так не ответили,— говорит он.

В обеденный перерыв он идет в столовую.

—   Попробовала бы она своему мужу немытый бокал поставить,— говорит он про официантку соседу по сто­лику.

На что нетребовательный сосед отвечает:

—   Было бы пиво, а бокальчик можно салфеточкой протереть.

Презрительно смотрит на него Зубзаев.

—   Дома они бы постыдились такую дрянь гото­вить,— сообщает он официантке про поваров.

Официантка, естественно, отвечает:

—   А вы шли бы обедать домой.

Гневно и горько смотрит на нее Зубзаев...

—   А себе они тоже черствый хлеб берут?— громко спрашивает он в булочной, тыча вилкой в подсохший батон.

По дороге домой он останавливается возле уличного лотка. Очередь разбирает апельсины. У бойкой продав­щицы все горит в руках: плоды оранжевым веером ле­тят в пластмассовую плошку, плошка плюхается на весы и, ненадолго задержавшись на них, опрокидывается над очередной растопыренной авоськой. Стрелка весов еще мечется по шкале, а продавщица уже выкрикивает: «Три сорок пять... Дайте без сдачи... Следующий!»

Зубзаев смотрит на ее снующие пальцы, на которых сверкает золото:

—   Двух колец мало, на третье зарабатываешь... И еще гнилье суешь...

Он на лету выдергивает раздавленный апельсин и демонстрирует его, подняв над головой.

—   Где гнилье? Где?— нагло парирует продавщи­ца.— Да господи, подумаешь...

Она забирает у Зубзаева апельсин, разглядывает его, укоризненно покачивая головой, потом небрежно швыряет в кучку гнили возле лотка и — тоже демон­стративно — добавляет в плошку два безупречных плода.

—   Пожалуйста,— подчеркнуто вежливо говорит она благоразумно молчащей покупательнице. При взгляде на Зубзаева ее глаза темнеют — Чего тебе тут надо? Тебе, что ли, вешают? Без очереди захотел?

Очередь довольна сверхскоростным обслуживанием, все заранее смирились с обвесом и молчат. Зубзаев ре­тируется.

Дома он обедает во второй раз.

—   В столовой такое не подадут,— говорит он жене.

За едой он рассказывает про раззяву-шофера, про грубого подчиненного, про жулика-повара и бессовест­ную продавщицу.

Сын-школьник самостоятельно сбил полочку для книг.

—   Молодец,— хвалит Зубзаев.— Аккуратно. Сразу видно, не на фабрике для чужого дяди сработано.

Потом все садятся к телевизору, смотрят фильм.

—   Состряпали халтурку,— усмехается Зубзаев.— Правильно: кто мы им такие, чтобы стараться? А сами небось заграничные боевики глядят...

Жена стелет свежую простыню, принесенную из пра­чечной.

Зубзаев подходит, изучает.

—   Своей маме они бы так крахмалили,— говорит он.— Работнички!

В постели он долго ворочается, не может уснуть. Настроение, как всегда, препакостное. Ибо жена гото­вит ничуть не лучше, чем повара в той столовой, полку сын сколотил отвратительно, всю скособочил. Да если уж быть до конца принципиальным и последовательным, он, Зубзаев, должен и своим домашним выговаривать точно так же, как на службе, в столовой, в магази­нах, в общественном транспорте. Поскольку эти до­машние — тоже халтурщики и растяпы. Но ведь все-таки это свои, родные люди... Кому выплеснешь все, что на­копилось в душе за день? Кто понимающе поддакнет? Поддержит твое негодование, твою иронию, твой обли­чительный пыл?.. А с другой стороны, ведь это ежед­невный самообман, фальшь, приспособленчество...

Похрапывает жена, бормочет во сне сын, а у Зуб­заева мысли, мысли, мысли... И дети наши у нас уже научились халтурить... А у них их дети научатся... Кто виноват? Все виноваты... Значит, никто?..

Бедный Зубзаев!

—   У меня к вам необычное предложение,— сказал редактор.— Мы много пишем о героях, и это, конечно, правильно. Но и обычных людей тоже нельзя забывать. Найдите простого человека, который не покоряет верши­ны гор, не изобретает, не сочиняет, не сражается на спортивных аренах, а живет и работает, работает и жи­вет — скромно, неприметно, но честно!

Я вернулся домой и начал размышлять. Итак, ну­жен «не академик, не герой, не мореплаватель, не плот­ник...» Позвольте, почему не плотник? Именно плотник, плотник нашего домоуправления Шуршалкин! Дядя Гри­ша с утра до вечера возится в своем уголке, пилит, строгает, приколачивает... Скромняга из скромняг!

И я побежал к дяде Грише:

—   Здрасьте! Хочу написать о вас в газету!

—   А чего про меня писать?— испугался дядя Гри­ша.— Я ничего, я работаю. Сроки соблюдаю, на каче­ство жалоб нет.

—   Дядя Гриша, я и не собираюсь критиковать, на­оборот. Хочу написать о вашей жизни.

—   Чего про меня писать,— смутился дядя Гриша.— Живу без приключений. Живу и работаю. Работаю и живу.

—   Это замечательно! Как раз то, что мне надо. Нашу редакцию интересуют простые, скромные люди, такие, как вы.

—   Вот оно как!— удивился дядя Гриша.— Тогда, ко­нечно...

Мой очерк появился в газете через неделю. Назы­вался он — «Приметная неприметность». С восхищени­ем писал я, что дядя Гриша никогда не занимал ру­ководящих должностей, не искал популярности в спорте или на сцене, дальше нашего города в жизни не бы­вал, не писал писем и не получал их... Кому-то, заклю­чал я, дядя Гриша может показаться серой личностью, но это по-своему обаятельная серость...

В тот же день меня поздравили с удачным очер­ком и предложили сделать радиопередачу о Шуршалкине.

В день передачи я с беспокойством уселся у репро­дуктора — как-никак Шуршалкин был моей находкой. Я очень боялся, что он будет мямлить, как в первой беседе со мной. Но дядя Гриша сумел перебороть при­родное смущение. С запинками, но в целом толково он сообщил, что никогда не совершал подвигов, не руко­водил, не искал популярности, не выезжал из города и не писал писем.

Еще через неделю Шуршалкин выступил в телеви­зионной передаче «Люди бывают разные». До него вы­ступали артист, токарь и художник. Артист, стесняясь, рассказал о своих гастролях за рубежом. Токарь про­бормотал про свое изобретение, дающее немалую эко­номию. Художник, стыдливо отведя взгляд от камеры, поведал, что его картина приобретена музеем. Шуршал­кин терпеливо дождался своей очереди и очень бойко доложил о том, как он не участвовал, не был и не совершал. Ведущий тепло поздравил дядю Гришу с та­кой очень цельной и по-своему интересной судьбой.

На какое-то время я потерял Шуршалкина из виду. Доходили слухи: то он выступал на открытии клуба книголюбов, то на вечере «Для тех, кому за тридцать», то где-то еще. Мне было приятно, что именно я открыл людям этого скромного человека.

Недавно я встретил его на общегородском собрании. Ссутулившись, он шел между рядами кресел, удивитель­но скромный и неприметный. Как ему, должно быть, неуютно здесь, среди известнейших людей города.

—   Дядя Гриша, идите сюда!— окликнул я.— Поси­дим вместе.

Он обернулся и с удивлением посмотрел на меня:

—   А... Молодой человек. Спасибо. Мне туда,— и по­казал на сцену.

—   Туда?!— поразился я.— За что, дядя Гриша? Ведь вы самый обыкновенный, самый...

—   Вот именно,— перебил меня Шуршалкин.— Вот именно за это.

И он привычно зашагал к президиуму.

«Н-скому атомному ядру

от электрона внутренней орбиты

Заявление

Вращаясь на внутренней орбите, я накопил немало энергии и опыта. В связи с этим прошу перевести меня на внешнюю орбиту, электрон которой явно не справ­ляется со своими обязанностями. Клянусь отдать все свои силы для процветания нашего атома и Вашего лично».

«Бывшему электрону внешней орбиты

от ее теперешнего обитателя.

Привет, дорогой!

Извини, что вытеснил тебя с насиженного местечка. Такова жизнь! Хочу признаться (только это между нами): я не собираюсь долго задерживаться и здесь.

Мечтаю перебраться в М-ский атом. Там, говорят, сов­сем другая жизнь. Не сердись!

Искренне твой»

«М-скому атомному ядру

от электрона внешней орбиты Н-ского атома

Заявление

Находясь на внешней орбите Н-ского атома, давно и с восхищением наблюдаю за Вашей деятельностью. Работать под Вашим руководством мечтаю с детства. Согласен трудиться на любой орбите, ради процветания М-ского атома и Вашего лично».

«Электрону внутренней орбиты

Н-ского атома.

Привет, дорогой! Пишу тебе из М-ского атома. Да, скажу тебе, здесь совсем другая жизнь. Не могу без смеха вспоминать нашу провинциальную систему: ты да я да наше старенькое ядрышко. Ох, и скука была! Раз в год залетит какой-нибудь несчастный нейтрино — и уже шуму на весь атом. А здесь и мю-мезона проглотят и не заметят. Тебя, конечно, интересует, как я устроился. Сначала плохо, на очень близкой орбите. Вертишься на глазах у начальства, а главное — мало энергии, особенно не разгонишься. Но дождался и я своего часа: по приказу свыше произошла коренная перестройка. Все запрыгали, как зайчики. В общей суматохе я успел выско­чить на внешнюю орбиту. Хвастать не буду, но ты даже пред­ставить не можешь, какие у меня теперь бывают контакты.

В общем, хватит тебе там прозябать, перебирайся сюда, помогу по старой дружбе. Но поторопись, пото­му что я (но строго между нами!) не собираюсь долго оставаться. От залетающих из пустоты частиц я узнал, что есть такие атомы, в сравнении с которыми мой М-ский — деревня. Как наслушаешься про ту жизнь — хоть сейчас рви с орбиты. Но меня предупредили, что без приличного запаса энергии там делать нечего. Вот подкоплю и... В общем, торопись!»

«Н-скому атомному ядру от М-ского

Настоящим извещаем Вас о кончине бывшего Ва­шего сотрудника, впоследствии работавшего у нас на внешней орбите. По его просьбе ему был разрешен временный выход в пустоту с целью туризма и отдыха. К сожалению, он захватил с собой гораздо больше энер­гии, чем это разрешается при подобных выходах. Из­быточная энергия вывела его на произвольную траек­торию и ввергла в опасные столкновения... На днях трагическая аннигиляция вырвала его из наших рядов. Образовавшийся фотон, выполняя волю покойного, на­правляем Вам для церемониального поглощения. Искренне Ваше М-ское атомное ядро».

Я у нас в конторе — редактор стенной газеты. Выз­вал меня однажды директор и говорит:

—   Нам переслали письмо, и в нем утверждается, что наш директор — то есть я — окружил себя угодни­ками и подхалимами, действует по принципу «куда хочу, туда и ворочу», а никто и пикнуть не смеет. Велено, если факты подтвердятся, ударить по директору — то есть по мне — фельетоном в стенгазете. Но, конечно, если подтвердятся. Причем сам понимаешь: там, откуда письмо переслали, два раза не просят. Поэтому вот тебе это письмо — действуй, проверяй.

Взял я письмо и говорю:

—  Товарищ директор, есть сведения, что вы окру­жили себя угодниками и подхалимами.

Он говорит:

—   Сейчас выясним.

Нажал кнопку:

—   Всем немедленно ко мне!

Вскоре весь состав нашей конторы, что называется, высунув языки, сбежался в директорский кабинет. Ка­бинет, кстати, великолепный, по площади такой же, как все остальные наши комнаты, вместе взятые.

—   Ну-ка, окружите меня,— предлагает директор.— Плотнее, плотнее окружите. А теперь отвечайте това­рищу редактору стенгазеты: есть среди вас угодники и подхалимы?

—   Никак нет!— гаркнули собравшиеся в сто глоток, да так дружно, как будто каждый день репетируют.

—   Еще есть вопросы?— обратился директор ко мне.

—   Никак нет!

—   Что ж, кроме вас, все свободны.

Дождался я, когда все вышли, и говорю:

—   Товарищ директор, просто поражаюсь вашему чутью: как вы догадались, что факты не подтвердятся? Докладываю: письмо проверено, факты не подтвердились. Никаких угодников и подхалимов вокруг вас нет, при­чем это не чье-то единоличное мнение, а единодушный ответ всего коллектива. Передайте, пожалуйста, туда, откуда письмо прислали, что ударять фельетоном по директору — то есть по вам — не будем.

Директор тут же позвонил по телефону:

—   Андрей Петрович? Ваше поручение выполнено. Письмо проверено. Факты не подтвердились — как вы и предполагали. В который раз изумляюсь вашей про­ницательности. У нас есть мнение: фельетоном по ди­ректору не ударять. Так... Так... Ах, так? Обязательно выступим. Раз вы так считаете — какие могут быть наши мнения.

Положил трубку и говорит мне:

—   Он считает, что газете по этому вопросу все-таки выступить надо. Не подтвердились факты — и очень хо­рошо. Так и написать: факты угодничества и подхали­мажа медленно, но верно уходят в прошлое. А в нашей конторе ушли вообще. Радостно сознавать. И так да­лее. И написать, конечно, не фельетон, а такие, знаешь, мажорные заметки. С оптимизмом. Можно даже с юмо­ром.

—   Вы абсолютно правы,— говорю,— Обязательно с юмором. Можно написать, что знакомая нам по преж­ним карикатурам фигура подхалима, который при встре­че с начальством низко кланяется, ушла в прошлое. И если вы хотите увидеть, как раньше выглядели под­халимы, зайдите в секцию карате. Вот там, когда вхо­дит тренер, все как один складывают руки на груди, кланяются ему в пояс и бухаются на колени.

—   Нет,— говорит директор.— Это как-то надуманно. Какой-то сложный юмор.

—   Вы правы,— говорю.— Сложный и дурацкий. Из­вините, брякнул, не подумавши,— говорю, руки на груди складывая и падая на колени.— Виноват, виноват!

-— Ладно,— говорит он.— Чего еще придумал? По­стоял и хватит. Вставай. Это уж лишнее.

—   Вставать так вставать! А может, еще постоять? Мне не трудно.

—   Какой ты все же спорщик,— говорит директор,— Принципал. Вечно любишь свое доказывать. Ладно, если уж такой настырный — считай, переспорил: можешь еще постоять. Но не позже, чем до конца рабочего дня.

Едва прозвенел звонок, извещавший о конце работы, я, как пружина, с колен взвился и бегом к себе, пи­сать статью о том, что нет у нас в конторе фактов угодничества и подхалимажа. Ни так нет, ни сяк нет. Никак нет!

Борис Николаевич прожил на свете тридцать лет и в настоящее время работал старшим лаборантом в исследовательском институте. Имел жену и сына-первоклассника. Особым умом не отличался, характером же обладал отменным: тут тебе и доброта, и спокой­ствие, и трудолюбие, и честность. Ценил Борис Нико­лаевич жену, был внимателен к сыну, уважал коллег, терпеть не мог лентяев, жуликов, пьяниц.

Можете себе поэтому представить, как он был удив­лен и раздосадован, когда на пороге четвертого деся­тилетия уловил в своем характере новые, не очень приятные оттенки.

А началось с решительного пустяка: со вздрагива­ний при виде ценных вещей или при упоминании о та­ковых. Впервые он вздрогнул, увидев в «Спортивных товарах» бильярдный стол за восемьсот рублей.

—   Это что же, организациям продается?

—   Почему?— возразил продавец.— Всем желаю­щим. Хотите, и вы берите.

—   Квартира не позволяет, а то бы взял,— пошутил Борис Николаевич... и вздрогнул.

Следующий раз случился в универмаге, перед пред­метами, обозначенными как «крюшонница хрустальная производства Чехословакии». Этакие граненые лоханки в три лаборантских зарплаты ценой... Но особенно силь­ное дрожание вызвал алмаз в витрине ювелирного ма­газина, стоимостью в двенадцать тысяч триста шесть­десят два рубля. Борис Николаевич прочитал цену, по­смотрел на камень величиной с горошину и вздрогнул. И дрогнувшим голосом произнес:

—   Это... для кого же выпускают? Кто возьмет?!

—   Кому надо, тот и возьмет,— предположила про­давщица.

Через неделю специально зашел: нет алмаза.

—   Продали,— подтвердила продавщица.

Борис Николаевич опять вздрогнул.

Внешне он оставался спокойным и уравновешенным, так что никто о его мучениях не подозревал.

Вот он такой внешне спокойный возвращается с ра­боты, радушно здоровается с женой и сыном и садится пить чай. Он пьет чай, а жена вслух читает «Вечорку», такой у них обычай. Читает, кто умер. Полезные со­веты. Перенос автобусных остановок. И читает «Из зала суда»: некая Шелкопрядова, продавец молочного мага­зина в пригородном поселке Еловый Бор, подмешивала кефир в сметану, была разоблачена и получила пол­тора года.

Еще только начал слушать Борис Николаевич, а уж заранее знал, что вслух скажет и что про себя поду­мает.

—   Ворье проклятое,— говорит он вслух.

«В какой она, интересно, пропорции подмешива­ла?— думает он про себя.— Я бы сначала предельную пропорцию определил, на людях проверил: заметно ли? Деньги бы, конечно, дольше шли, зато полная безопас­ность...»

—   И поделом ей, воровке,— сурово говорит он.— Тут живешь на одну зарплату, а они крюшонницы хру­стальные покупают.

—   Крюшонницы — это что?— спрашивает сын, до этого молча сидевший перед телевизором.

—   Тебе, сынок, это еще рано знать,— усмехается Борис Николаевич.— Ты сиди себе и мультики смотри.

—   Чего смотреть, ничего не видно.

Сын прав. Трубка садится, надо менять ее или поку­пать новый телевизор.

Утром, в институте, его останавливает приятель:

—   Смотрел вчера детектив? Кто убил-то? Я так и не понял.

—   Я конца не видел,— хмуро отвечает Борис Ни­колаевич.— Трубка села.

—   Смени.

—   Денег стоит.

—   Ну вот, сразу — денег. У тебя сколько по диаго­нали?

—   Сорок семь.

—   Тогда все в порядке. Стакан спирта можешь от­лить?

Борис Николаевич молчит.

—   А,— вздыхает приятель.— Ты ведь у нас принци­пиальный.

Борис Николаевич молчит.

—   Ты ведь скажешь: спирт государственный. И ки­нескоп, скажешь, не твой.

Борис Николаевич молчит.

—   А чужое ты не берешь.

Борис Николаевич молчит.

—   Ты чего молчишь?— с надеждой спрашивает при­ятель.

С работы Борис Николаевич возвращается пешком: в руках ,у него обернутая в газету и обвязанная бе­чевкой хрупкая телевизионная трубка. От выпитого спир­та жарко, приятно и мысли скачут, как воробушки.

«Хорошо в большом городе: иду с ворованной труб­кой, а кто знает? А этой Шелкопрядовой, бедняге, ка­ково было: маленький поселок, все знакомые... Здрасьте, почему с ворованной? Трубки третий год лежат, ни­кому не нужны. Хотели у начальства установить, чтобы каждый шеф, не выходя из кабинета, видел, как у него люди трудятся. Потом решили: неэтично подсматри­вать...»

Походка у Бориса Николаевича шаткая, наглая.

«Перерождаюсь... Вызревало, вызревало и вызрело. А ты думал, одними вздрагиваниями ограничится?»

—   Осторожней!— кто-то отпрянул, слегка задетый свертком.

Борис Николаевич останавливается. На него с уко­ризной смотрит высокая крупная женщина.

—   Извините, размечтался,— улыбается он.

—   Мечтатель,— говорит женщина и прищелкивает языком.

«А хорошо бы познакомиться. Она, кажется, распо­ложена».

Женщина неторопливо удаляется.

«Что это со мной? Никогда я не интересовался ни­кем, кроме жены...»

Перед ним вдруг проносится вереница женских об­разов: сотрудницы в институте, соседки по дому, по­други жены, и все они кажутся ему тем или иным об­разом привлекательными.

«Ой-ёй-ёй! — думает Борис Николаевич.— Еще одна новая черта вызревает. Вот пошли-поехали: одна за дру­гой, одна за другой. Что-то будет?»

— Здравствуйте, доктор, извините, немного вол­нуюсь: впервые у психиатра. Я вообще-то на рынок шел. И вот вижу, платную поликлинику открыли, дай, думаю, зайду к глазнику... Уже догадываетесь? Полная неуправляемость. Непредсказуемый характер. Как по­ступлю в следующую минуту — понятия не имею. Удив­ляю себя постоянно. Когда началось? С самых юных лет. Хорошо, расскажу по порядку, пожалуйста... Вчера увидел очередь за стиральным порошком, решил, что он мне не нужен, и... пошел к прилавку. Пока шел, был уверен, что собираюсь очередь контролировать, а подошел — сам без очереди взял. Начать с детства? С детства так с детства, пожалуйста. В институте я влю­бился в сокурсницу Н., а женился на М., причем до последней минуты был абсолютно убежден: где у М. папа работает — никакого значения не имеет. А когда в ЗАГСе расписывались, вдруг передумал: нет, имеет!

А на работе что творю! В прошлом году собирают нас: так и так, у директора скоро юбилей, а дача тре­бует ремонта. Есть предложение помочь силами коллек­тива. Я говорю: «Мы ему покажем — силами коллек­тива!» Еще когда между грядками с клубникой шел, думал, сейчас в лицо ему скажу: «Совести у вас нет, Демьян Прокофьич! Чтобы кандидаты наук вам в ра­бочее время сауну стругали!» Единственное, что не изменила проклятая непредсказуемость, это — куда ска­зал. Как и собирался — в лицо: «Демьян Прокофьич! Нет для меня большей радости в жизни, как выстру­гать вам сауну в ударные сроки и с высоким качест­вом работ!»

А недавно, когда его снимали, было собрание, председательствующий спрашивает: «Кто хочет выступить?» Мысленно отвечаю ему: «Только не я», а вслух гово­рю: «Прошу слова». Пока иду к трибуне, перебираю, сколько хорошего помню о директоре, поэтому с три­буны так прямо и говорю: «Тут вышестоящие органи­зации подняли вопрос о пребывании Демьяна Прокофьича на посту директора. Давно пора...» Вот так, доктор, что скажете?

—   Ваша болезнь...— доктор помедлил.— Она неиз­лечима. Извините. Ей-богу, не хотел говорить вам прав­ды. Еще когда рот открывал, был уверен, что посове­тую контрастный душ. Видимо, от вас заразился,— по­шутил он,— С вас... Отлично помню: пока слушал — собирался пять попросить, и вот... с вас четвертной, и мы в расчете.

—   Пожалуйста, пожалуйста... Еще когда в поликли­нику входил, сказал себе: дашь ему, ухогорлоносу, сколь­ко скажет. Прошу...— Посетитель припечатал к столу металлический рубль и направился к дверям.— Так и знал, что неизлечима...

Доктор побагровел. Схватил металлический кружок, размахнулся, собираясь запустить им в спину посетите­ля... но положил в карман.

Часом позже его недавний пациент, сидя в прогу­лочной лодке, налегал на весла, выгребая к середине городского пруда, и при этом говорил хорошенькой де­вушке, расположившейся на корме:

—   Когда женился, был непоколебимо уверен, что от­ныне другие женщины для меня не существуют... И вот...

Хорошенькая девушка щурилась от солнечной ряби и понимающе кивала: ещё полчаса назад она была уве­рена, что идет на работу.

У нас в доме все люди как люди, и всё у нас есть, потому что мы всегда друг другу до получки одалжи­ваем. Только у Загогулина все не как у людей. Не­устроенный какой-то и невезучий. И образование-то у него — три класса, четвертый — коридор. И профес­сии-то у него нет — то пивом торгует, то арбузами, то бутылки принимает, то клюкву сдает. И «Волга»-то у него старая, и дача-то у него у чертей на куличках — в Крыму. И дети непутевые. Сперва в обычной школе учились, потом их в спецшколу перевели, для умственно отсталых. Но и там не прижились: отец их в другую спецшколу перевел, тоже для умственно, но одаренных. Нет, в общем-то не безнадежные ребятишки: старшень­кий уже выучился латинскими буквами в лифте писать. А младшенький — человек большой мечты. Я его как-то спросил:

—   Куда после школы собираешься? Кем будешь?

Он по «дипломату» постучал, в котором букварь тре­тий год носит:

—   Им вот буду. Забыл, как называется. Который в других странах живет.

А жену Загогулина вообще не видим: как коль­ца надела, так дома и сидит. Снять жалко, а выйти страшно.

А сам — во двор въедет, «Волгу» в гараж поставит, сумку набитую тащит — лица на нем нет. Одна рожа. Так его жалко!

Как-то волок он сумку, а она перед подъездом и лоп­ни. И вся ерунда, что в нее затолкана была, посы­палась: и вырезка, и севрюга, и колбаса твердая, и кра­бы, и шпроты, и рябина на коньяке. Говорю же — не­везучий. Сел он на ступеньку, сидит, грусть на лице неописуемая. Я подошел, предлагаю:

—   Вам помочь? Я имею в виду — дотащить?

Глянул он на меня мрачно. Говорит:

—   Дотащить я и сам дотащу. Но ведь еще и сож­рать надо...

А дача эта крымская? У нас, у кого участки в са­дах,— что за проблема: сел в электричку — через час-два на месте. А ему в аэропорт да потом из Симфе­рополя до побережья добираться. А еще билет достань — летом. И так каждую субботу. С ума сойдешь!

Я его как-то встретил вечером в воскресенье — с дачи он прилетел. Распаренный, злой.

—   Безобразие!— говорит.— Не знаете, куда напи­сать, чтобы на самолет проездные билеты продавали?

Я говорю:

—   Может, вам до получки одолжить? Если мы всем домом сложимся — вам на недельку хватит.

Он так разволновался, прямо побелел. Но ничего не ответил. Гордый. Так его жалко. Всем домом му­чаемся: как помочь человеку, чтобы жил, как все?

Встретил я на улице одного знакомого, поздоровал­ся, хотел мимо пройти. Не то чтобы я его недолюб­ливал, но очень уж он деловой, всегда найдет просьбу. И действительно:

—   Старик! Как хорошо, что встретил. Я же тебя ищу! Но сначала поздравь: сын родился!

—   Поздравляю.

—   Нет, по такому случаю мы с тобой должны при­нять!

Затащил меня в павильон, где шампанское на раз­лив. Подняли мы по бокалу. Он говорит:

—   Читаю, читаю тебя. Растешь.

—   Чего там,— смутился я. А сам думаю: что же это за просьба, если не сразу приступает? Не дай бог, попросит фельетон написать против каких-нибудь своих врагов. У него почему-то вечно вокруг враги.

Он говорит:

—   У меня к тебе будет просьба: моего Вовку по ли­тературе подтянуть. Порепетировать перед аттестатом зрелости, а потом — перед вузом.

—   А кто это — Вовка?

—   Как кто? А за кого мы сейчас пили? Сын! Вов­кой назвали.

—   Позволь... Так это же через семнадцать лет бу­дет?!

—   Старичок,— говорит он,— а в какое время жи­вем? Писатель, а не чуешь. Сейчас главное — дальний прицел. Присмотрел я Вовке вуз в столице. Какой, пока не скажу, чтоб не сглазить. Но дико престижный. Так что, сам понимаешь, и аттестат нужен будь здоров, и подготовка. По иностранному и истории я уже репе­титоров нашел. Перспективные мужики. Кандидаты наук. А к тому времени наверняка докторами станут. Сейчас пробиваю Вовку в теннисную секцию. Ох, труд­ное дело. Но надо: в этом вузе теннис — обязательно. Престижный спорт. Теннис и горные лыжи. Есть тут на примете один мастер. Договорились, когда закончит карьеру, свои австрийские лыжи для Вовки продаст. Ну, а насчет тебя как?

—   Да зачем я тебе? Откровенно говоря, рядовой литератор, каких много.

—   Старик, откровенность за откровенность: догова­риваюсь не только с тобой. За семнадцать лет кто- нибудь из вас да пробьется. Еще и лауреатом станет. Представляешь: репетитор — лауреат?

—   Ладно,— соглашаюсь.— При условии, что я к тому времени стану лауреатом... Но до чего же ты деловой! Все предусматриваешь. А я вот даже в текущих де­лах как-то не успеваю.

—   Старик, ты что?! И я не успеваю. С Вовкой кое-как успеваю, но ведь еще Леночка. Еще Сашка.

—   А это кто такие?

—   Вовкины дети. Мои внуки, стало быть.

Ну, думаю, определенно у кого-то из нас в голове помутилось. Нельзя шампанское днем пить.

—   Да нет,— говорит он,— их, конечно, еще нету. Но ведь будут рано или поздно.

—   А откуда ты знаешь, что будут именно мальчик и девочка?

—   Кто говорит «и»? «Или». Но прорабатывать-то надо оба варианта. Перспективу надо видеть, старик. Время такое—дальний прицел.

Всем, кто в канун Нового года предается грусти из-за того, что опять не все успел совершить, я говорю: терпение, друзья! Терпение и еще раз терпение. Время само решит ваши проблемы. Для доказательства начну с такого факта. Пятнадцать лет назад у нас во дворе счастливый обладатель «Жигулей» поставил гараж. Ка­кие страсти закипели: «Шумит! Дымит!» Терпение, ска­зал я соседям по дому — и настанет время, когда этот гараж не только перестанет раздражать вас, но и бу­дет вспоминаться как украшение двора. Сегодня во дворе двадцать гаражей-коробок плюс подземный на тридцать боксов, и жильцы, вспоминая о том времени, когда стоял один-единственный, говорят: как было славно!

Примерно в те же годы мой сосед, инженер, сде­лал важное изобретение. Внедрить никак не мог. Сколь­ко писем и жалоб он рассылал! Приходил ко мне в пол­ном отчаянии: что делать?! Я неизменно отвечал: «Тер­петь и ждать». Наконец он послушался меня — и не пожалел. Через десять лет кто-то повторил его изобре­тение за рубежом. И вот на днях сосед сообщил, что закупленное по лицензии оборудование уже прибыло в цех! Так было вознаграждено его терпение.

Иногда все-таки приходится действовать и самому, но опять-таки в первую очередь — терпеливо. Когда я въехал в этот дом, кто-то постоянно украшал наш подъезд веселыми надписями, например: «Тут жевут одне дурачьки». Судя по почерку, это был ребенок. Пер­вая мысль: поймать и наказать. Терпение, сказал я себе, терпение. И ограничился тем, что исправил в надписи грамматические ошибки. Шли годы. Тверже становился почерк шалуна, резче и остроумнее — содержание над­писей. Но главное: мальчик не только выучился писать абсолютно грамотно, но и освоил надписи на англий­ском языке!

Наконец, самый красноречивый пример —тоже, кста­ти, с ребенком. Когда пятнадцать лет назад я получил квартиру, то вместе с ней, за стеной спальной, полу­чил мальчика, которого тогда только начали учить му­зыке. Годами я терпел его гаммы, потом пьески. «Жили у бабуси два веселых гуся...» Эта мелодия вошла в мое сознание и даже в подсознание, но я терпел... Сейчас этот мальчик — лауреат международного конкурса пиа­нистов, популярный солист. Но дома занимается с преж­ним усердием. И теперь... догадываетесь? Кто-то мерзнет у филармонии: «Нет лишнего билетика?» А я слушаю бесплатно, не выходя из квартиры. Могу — лежа на тахте. Но из уважения к таланту надеваю выходной костюм, сажусь в кресло, лицом к стене. Часто пригла­шаю соседей, родственников, друзей. Все приходят на­рядные. У всех прекрасные места — в первом ряду. Между частями мы аплодируем. В конце вызываем на бис. Жаль, не видно, как кланяется. Но в остальном все как в филармонии. Только дома. Разве не стоило терпеть каких-то пятнадцать лет?

Вот поэтому всем, кто в канун Нового года гру­стит над нерешенными проблемами, я говорю: терпение, друзья, терпение! И все решится само собой.

С сегодняшнего дня бросаю курить!!! Го­ворят, самые трудные дни — третий, одиннадцатый, сем­надцатый. Но моя воля непреклонна!

Не курю уже один час сорок минут. Сига­рет в квартире нет: вчера все выбросил в мусоропровод.

Не курю уже два часа двадцать три ми­нуты. А вдруг я не все выбросил?

Не курю уже два часа двадцать восемь минут. Странно, в летнем плаще всегда оставалась пач­ка, куда она делась? Отвлекаюсь расчетами. Оказывает­ся, каждые три месяца я прокуривал велосипед, каж­дые три года — мотоцикл, а за пятнадцать лет проку­рил минимум «Москвич».

Да черт с ним, с «Москвичом»! Сейчас придется одеваться, идти... Но что делать: морально, оказывается, еще не готов. Брошу в ближайший поне­дельник.

Все-таки у меня есть воля! Вошел в ма­газин, постоял перед витриной, понюхал... и вышел!!! Оказывается, если беспрерывно что-нибудь жевать, мож­но отвлечься.

7 Грандиозный аппетит! Не успеваю заку­пать продукты.

Не зря боялся одиннадцатого дня. До утра варил и ел макароны. Чем так мучаться, уж лучше курить.

Не курю уже месяц! И не хочется! Почти. Сегодня снилось, что курю. Проснулся и, чтобы успо­коиться, сварил макароны. Помогло.

7 Сегодня поздравляли наших женщин. Меня приглашали танцевать чаще других. У нас очарователь­ные женщины. Но почти все курят. Какой ужасный за­пах исходит от их волос!

Три месяца! Ура! Виват! Банзай! Сегодня утром на остановке поймал себя на мысли: зачем эти мужчины в ожидании автобуса вставляют в рот белые палочки и выпускают из них дым? Что, от этого ав­тобус быстрее придет? Подумать, три месяца назад я был таким же! Теперь я совсем другой человек: здоровый, свежий, сильный. И толстый. Вот это жаль...

Историческая дата: ровно сотый день не­курения. Собрал небольшой дружеский круг, отметили это событие В торжественной обстановке выкурил сим­волическую половинку сигареты. Какая гадость...

Курю по символической сигарете в обе­денный перерыв. Ничего страшного, а все-таки контакт с коллективом. В курилке, как правило, самые интерес­ные новости.

Курю по символических полпачки. Ничего не поделаешь: неожиданно начал худеть, а от этого немного нервничать.

Опять юбилей: сотый день курения... Те же символические две пачки в день, что и раньше. Страшно похудел, вываливаюсь из всех брюк, пришлось купить новые. Знал бы, тогда не выбрасывал. Что за дурацкая идея бросать курить: одни убытки. Гляжу на некурящих и удивляюсь: еще три месяца назад я был таким же. Теперь я совсем другой человек. Даже кашель изме­нился. До того, как я бросал курить, он был хриплый, а теперь стал звонкий.

Решено: с завтрашнего дня бросаю ку­рить!!! Теперь у меня есть опыт. Теперь я знаю, что бояться надо не третьего дня и не одиннадцатого с сем­надцатым, а сотого. Если не курить сто дней, можно скопить деньги минимум на сто пачек сигарет.

Я за границу не езжу. Но не потому что дорого­вато. А потому что: зачем? Мне говорят: а новые впе­чатления? Встречи с незнакомой жизнью? А я отвечаю: для этого не надо так далеко забираться. Совершенно небывалые и свежие впечатления можно получить, вый­дя из дому, на первом же шагу. Если только посмот­реть вокруг так, будто никогда ничего этого не видел, и здешние обычаи тебе незнакомы, а на местном языке не понимаешь ни фига. И поверьте, как только дашь себе такую установку, все вокруг становится Филиппинами. Или Японией. Словом, куда ни глянь, сплошные Занзибары.

Вот в субботу утречком выхожу я из дому. С авось­кой. Кто-то, может, подумает, что я за картошкой от­правился. А я — интурист. В Занзибаре. Как интересно! Все странное, любопытное, манящее. Деревья стоят — без единого листика. По веткам птички прыгают. Опи­сать их невозможно. Единственно кого напоминают — наших воробьев. И погода, кстати, такая и у нас бы­вает. Вчера растаяло, а сегодня подморозило. Скользко. Песком нигде не посыпано. Но это и понятно: для них такая погода — большая редкость. Может, раз в сто лет. Им и способ такой неизвестен — посыпка льда песком. А может, с песком перебои? Все-таки юная страна, недавно из цепей. Гляжу на прохожих занзи- барцев: как же они переносят минус? Но замечаю: идут спокойно. И все — в теплой одежде. Пальто драповые. Шубы даже на некоторых. Овчины. Буквально как у нас. Да что удивляться: у нас и закупили. Сердце напол­няется радостью: крепнут торговые связи молодой рес­публики.

Прохожу мимо сквера, а там, на скамеечке, группа молодых людей с национальными инструментами. Вроде наших гитар. Одеты ребята в национальную занзибар­скую одежду: цветные куртки, джинсы, дутые сапоги. Поют громко, с воодушевлением. На наш слух музыка, конечно, странная. Даже такое ощущение, что фальшиво звучит. Но что тут скажешь: это на наше ухо. Стало быть, такая традиция. Такой занзибарский мелос. Все- таки выковывался в джунглях. Там же все сплошь за­росло: петь надо громко. И потом — обезьяны верещат. Слоны трубят. Это влияет. Интересно, о чем поют? Возможно, выражают надежды на будущее. В образной форме. А может быть, высказываются на вечные темы, волнующие молодых людей всего мира.

«Крошка в баре заловила кайф...»

Красив занзибарский язык. Жаль, слов не понимаю.

Отмечаю для себя интересный обычай местной моло­дежи собираться в субботу по утрам и петь народные песни. Иду дальше. Изучаю архитектуру. Бросается в глаза необычное здание: три этажа бетонных пере­крытий, а выше торчат бетонные же столбы в таком поэтическом, что ли, беспорядке. Огромные незастеклен­ные проемы. И в некоторых сложены высокими груда­ми кирпичи. Живописно расположены. Правда, близко к краю. Я на всякий случай подходить не стал: еще свалится на голову кирпич. Понятно, занзибарский. Экзотика. Дома такой — захочешь, не свалится. Но все- таки ни к чему. Красивое здание! Напоминает высот­ную гостиницу, которую возле моего дома строят пят­надцатый год.

Иду дальше. Что бы еще поглядеть? А не позна­комиться ли' с местной торговлей? Вот, кстати, мага­зин. Овощной. Вхожу. На полках щедрые дары занзи­барской осени. Плоды, естественно, незнакомые. Вот любопытный овощ. Похож на нашу морковь, но чем-то обмазан. Чем-то вроде чернозема. Может, специально обмазывают, чтобы запекать? Как рыбу в кляре. Спро­сить бы. Жаль, языка не знаю. рядом — надо же! Капуста! Кочаны — в точности как у нас. Но предва­рительно глубоко проморожены. Аж иней сквозь листья проступил. Ну, понятно. У них ведь жара. Капуста с проморозкой, наверное, лакомое блюдо.

Что приятно, очереди нбт. У нас в овощном, срав­ниваю, когда очереди нет? Когда, допустим, картошку не завезли. Или завезли, но грузчики отдыхают. Так что хоть и завезли, а все равно что не завезли.

Очереди, значит, нет, а стоит у прилавка всего одна покупательница. Симпатичная занзибарская старушка. А продавщица — молоденькая занзибарка. Красивая. Похожа на Веру из нашего овощного. По занзибарскому обычаю, вся разукрашена: кольца, браслеты, серьги.

Прислушиваюсь к их разговору.

—   Милая, картошки-то не завезли еще?

—   А у тебя, что, глаз нет? Сама не видишь?

Интересно, о чем они говорят? Жаль, не понимаю.

А беседа у них все оживленнее. Можно сказать, с пе­реходом на крик. У нас когда так кричат — ясное дело: ругаются. А у них — кто их знает. Может, обсуждают успехи занзибарских овощеводов.

Но тут появляется грузчик и приносит картошку. Старая занзибарка покупает, сколько ей надо, и уходит. Наступает моя очередь. Как же мне обратиться? По- занзибарски ни слова не знаю. По-английски попробо­вать? Международный язык. Да ведь со школы не поль­зовался. Как это... Гив ми плиз... Значит.— дайте, по­жалуйста. Пять — файв. Ну, кило и по-английски кило. Картошки. А как она по-английски? Не помню. А про­давщица уже говорит мне что-то на своем занзибарском. Довольно громко. И сзади занзибарцы торопят. Как-то незаметно набежали в изрядном количестве. Тоже торо­пят и тоже громко. Эх, братцы, думаю, с удовольствием покричал бы вместе с вами об успехах ваших овоще­водов, да нет слов. А сзади занзибарец уже в спину мне стучит, как в дверь. Интересный обычай: у нас, когда здороваются, руку подают, а у них стучат в спину. Но как же, черт ее побери, картошка?! Эх, была не была. Спрошу по-русски. А вдруг кто-нибудь из них изучал?

—   Мадам... Гив ми картошки файв кило!

И вдруг она мне говорит:

—   Чего ты ломашься? Выпил? По-русски не можешь сказать?

Причем произносит эти бесконечно родные и знако­мые мне слова без малейшего акцента!

—   Ой,— говорю.— Конечно, могу. Пять кило карто­шечки, будьте любезны!

Получил я картошку, а уходить не хочется. Привле­кательная девушка: симпатичная и по-русски шпарит. Спрашиваю:

—   Вы где научились так разговаривать?

Она говорит:

—   А чем тебе не нравится, как я разговариваю?

—   Нравится! Просто любопытно: кто научил?

—   Жизнь,— отвечает,— научила. С вами, охламо­нами, только лаяться, а по-другому не поймете. И да­вай вали, не мешай работать.

Чудеса! Рядовая продавщица в далеком занзибар­ском магазине—и не просто владеет языком, а непри­нужденно включает в речь фразеологические обороты и элементы жаргона! Вот только...

—   Вот только вам не объяснили, что в русском язы­ке к незнакомым людям обращаются на «вы».

Она говорит:

—   О! Интурист нашелся! Езжай, откуда приехал, там с тобой на «вы» поговорят.

Я говорю:

—   К сожалению, там, откуда я приехал, в этом воп­росе свои проблемы.

—   Вот видишь. У тебя свои проблемы, у меня свои.

На том и раскланялись.

Возвращаюсь из Занзибара домой, чищу картошку, варю. А тут как раз родственники приходят. Расспра­шивают, что новенького. Да вот кое-где побывал. При­вез кое-что. Пожалуйста.

Угощаю их занзибарской картошкой. Сначала осто­рожно пробуют, а потом разогнались. Хвалят. Дядя Коля поел с аппетитом и говорит:

—   Хороша, но — ты не обижайся — наша лучше.

—   Я,— говорю,— не обижаюсь. У нас вообще лучше.

А дядя Коля посмотрел на меня внимательно и спра­шивает:

—   А мог бы ты там остаться? Только честно?

—   Если честно... Встретил я там одну девушку. Кра­сивая, а главное, по-русски и говорит и понимает. Очень привлекла. А с другой стороны — что, у нас девушки хуже? Вот Вера из нашего овощного. Тоже красивая, и одета не хуже, и по-русски — не слабей той занзи- барки. Нет, никакого смысла там оставаться. Но по­бывать там разок, другой, вот как сегодня, в субботу утречком — можно. И полезно, и поучительно. Есть, как говорится, что сравнить.

Меня очень хорошо обслужили в одном небольшом кафе. Я зашел к директорше и от души поблагодарил.

—   Благодарят многие,— она вздохнула.— А кто бы помог...

—   Пожалуйста. Могу написать в газету. А в чем ваши проблемы?

—   План большой. А помещение маленькое. Выпол­няем с превеликим трудом.

—   Так. Сколько у вас мест?

—   Двадцать четыре.

—   А план? Я имею в виду — в рублях?

—   Ну, конкретно, в рублях, не надо. Без разрешения треста я вам все равно не имею права сказать.

Я удивился:

—   Что же тут запретного?

—   Это уж не мне судить...

Любопытство привело меня в трест, к ответственному работнику.

—   Нет, я не могу назвать вам товарооборот этого кафе, да и любого другого. Это закрытые данные.

—   Какие же они тогда данные? Данные — кому? И зачем их закрывать?

—   Видите ли, по товарообороту одного кафе, зная,

сколько их в городе, можно примерно вычислить това­рооборот всего нашего треста. Зная, сколько таких трестов в республике,— товарооборот по республике. А зная, сколько у нас республик, они могут вычислить, сколько дают все кафе страны. Ну, а с такими данными...

—   Простите, кто — они?

—   Не будьте наивным,— поморщился собеседник.— Вы меня понимаете.

—   Хорошо, а зачем им знать, сколько дают кафе?

—   Мы с вами не знаем, зачем им это знать, но они — знают.

Тогда я произнес небольшую речь.

—   Дорогой товарищ,— сказал я.— У нас действи­тельно есть тайны, которые следует тщательно охранять, и есть данные, которые нужно держать крепко закры­тыми — для безопасности государства! Но все остальное мы имеем право знать!

Мы хотим, например, знать, как работает наша слав­ная милиция, чтобы преступников было все меньше, но чтобы находили их все чаще. А если статистика по какому-нибудь пункту покажет обратное, мы постараем­ся выяснить, чего или кого не хватает. Может быть, чуть-чуть не хватает добросовестных работников. А мо­жет, попросту перебои с овчарками. Главное, знать, сколько тех и этих и сколько нужно этих, чтобы как можно меньше было тех. Кстати, госавтоинспекция ре­гулярно дает статистику происшествий на дорогах. Не знаю, как на кого, а на меня это действует. То и дело перехожу дорогу только на зеленый...

Терпеливо выслушав мою речь, мой собеседник ска­зал:

—   Вы не учитываете одну очевидную вещь: некото­рые данные, если их сообщить, могут произвести не­выгодное впечатление. Об этом вы не подумали?

Каюсь — не подумал... И я стал размышлять. А в са­мом деле, зачем, например, печать, радио и телевиде­ние сообщают нам результаты спортивных соревнований даже, в тех случаях, когда наши проиграли? Почему бы не сообщать примерно так: «Бег на 10 000 метров участники закончили каждый со своим результатом». Ведь если сообщить, что первым был турок, а вторым наш с разрывом в три секунды, то по логике моего собеседника это может произвести невыгодное впечатле­ние. Кто-то может подумать, что турки обгоняют нас на три секунды не только в спорте. Или — что они об­гоняют нас не только на десять тысяч метров. Но и на одиннадцать.

А представьте себе такую сценку в конторе знакомств. Приходит мужчина выбирать подругу жизни, а ему го­ворят:

— Уважаемый жених, вас, понятно, интересует воз­раст невесты, ее рост, внешний облик, а также нали­чие у нее детей от предыдущих браков. К сожалению, все это закрытые данные, и если сообщить, они произ­ведут на вас невыгодное впечатление...

Нет, давайте все же приоткроем кое-где закрытые данные. Вернем термину истинный смысл. Данные должны быть даны. Даны одними и взяты другими — на поль­зу, на дело. А в результате, я уверен, данных, которые нас радуют, станет больше.

В маленьких городах свои законы жизни. В част­ности, приезжих здесь как бы не предусматривают. Например, водитель автобуса остановок не объявляет: ему и в голову не приходит, что кто-то может их не знать. Или вход в учреждение оказывается не там, где табличка, а с противоположной стороны здания, где три подъезда для жильцов верхних этажей, и вот в один из них нужно войти, а в какой — догадайся. Найдешь, выскажешь недоумение, а тебе: «Ой, а наши-то все знают!»

Зато таких славных уютных гостиниц, какие встре­чаются в маленьких городах, в больших не найдешь. В большом городе гостиница из стекла и камня, жи­вешь, как в витрине. А в Энске, о котором здесь речь, гостиница деревянная, в ней дышится легко. Полы кра­шеные. Занавески, коврики, покрывала — все какое-то домашнее. В коридорах — пальмы и фикусы в кадках. Фикусы! А как с улицы войдешь — уютный вестибюль, из которого в две стороны убегают винтом деревянные лестницы с резными перилами. Под одной из лестниц дежурная в конторке. По вечерам — как в фонарике. Вдоль стен диваны, те еще, со спинками и полочкой. С валиками. Прелесть! А над лестницами, от стены и до стены, растянуто полотнище, и на нем белым по алому написано: «Ничто не ценится так дорого и не обходится нам так дешево, как вежливость». М. Сервантес. Ка­ково? Это вам не безликое «Добро пожаловать!» А мне тем более понравилось, что Сервантес у меня — из са­мых любимых писателей. Я его не только за творчество уважаю, но и за биографию. Героический был старик. И как бы ему приятно было узнать, что через три с лиш­ним века его эффектное высказывание будет в виде тактичного девиза украшать гостиницу в маленьком го­родке, на другой, можно сказать, стороне земного шара — по отношению к Испании. На века сказанул — молодец!

Дело мое командировочное к концу дня успешно ре­шилось, и товарищ, с которым мы это дело решали, позвал меня в гости. Я подумал: чем коротать вечер в гостинице, пусть в уютной, отчего бы не посидеть за семейным столом? И не ошибся: приятно провел время. В двенадцатом часу откланялся, пошел в гостиницу. Легкий морозец, снежок скрипит под ногами. Тихо на улицах, безлюдно. Хорошо! Подхожу к гостинице. Вес­тибюль ярко освещен, и высказывание Сервантеса про­сто-таки пылает. Но дверь заперта. Я немного удивляюсь. Ведь гостиница. А если кто ночью приедет? Стучу. Сна­чала пальчиком в окно. Потом кулаком в дверь: тук- тук. Потом: бряк-бряк-бряк. Потом: трах-трах-та-ра- рах!!! Тут, как по команде, в вестибюле появляются второпях одетые постояльцы и кричат мне через двой­ные стекла разные сердитые слова. А я им знаками показываю: мол, найдите же наконец дежурную! Они бросаются к конторке... И оттуда выходит заспанная женщина — крепкий же у нее сон!— и отпирает дверь. Я вхожу, и мы с ней начинаем орать друг на друга с выдающейся для глубокой ночи энергией.

Она:

—   Всю гостиницу разбудил! Какой! Выпили, так спите, где пили! Ваше счастье, телефон не работает, сейчас бы милицию вызвала. Поспали бы в кутузке! Замок чуть не высадил! Хулиган!

Я:

—   Какого черта запираете! Это гостиница, а не ваша квартира! И нечего спать, вам не за это деньги платят!

Но вот она видит, что я трезвый, и ей становится немного неудобно. Мне тоже, из-за этой дурацкой фра­зы о деньгах. Правильно, конечно, но какие тут у нее деньги?

И мы берем тоном ниже.

—   У нас в одиннадцать закрывают, надо знать. Наши все знают.

—   Но это гостиница! Она не для «ваших», а для «наших»!

—   И для наших. У нас ресторан. Ресторан закры­вают в одиннадцать и гостиницу тоже. А я виновата, что вы в гости ушли?

—   Ну, хорошо. Ну, тогда надо табличку повесить: так, мол, и так, в одиннадцать дверь на клюшку, про­сим учесть.

—   Табличку нельзя, потому что это гостиница. Она должна быть открыта круглые сутки, вы не понимаете, что ли? Не имеем мы права такую табличку вешать. А всю ночь дверь открытой держать — никакого смысла. Ночью ни одного поезда нет.

— Да поймите: невежливо это все, невежливо! Еще Сервантеса повесили...

Тут мы оба почувствовали, что весь пар вышел, и прекратили дискуссию. Дежурная пошла к себе в кон­торку, я — в свой номер. Лег. Сна нет. Стал думать о том, о сем. Например, о Сервантесе. С чего к нему эта мысль о вежливости привязалась? С ним-то ведь самим жизнь обошлась не очень вежливо. По бедности всту­пил в армию. В морском сражении с турками получил ранения в грудь и в руку. Между прочим, случи­лось это в день его рождения, седьмого октября. Хо­роший подарок! Руку искалечило. Еще ладно, что ле­вую, а то, может, и писателем бы не стал. И не было бы у нас «Дон-Кихота»... Мало этого. Через несколько лет возвращался домой, в Испанию. На корабле плыл. Вдруг — пираты. Хвать—и продали алжирскому паше. Четырежды пытался бежать, и все неудачно. А позже, когда все-таки вернулся в Испанию? Три раза сидел в тюрьме, хотя виноват ни разу не был. В последней отсидке, в севильской, и «Дон-Кихота» начал. А годков ему к этому моменту было уже пятьдесят пять. Каково? А наглец этот, герцог Бехарский, он же маркиз Хибралеонский, граф Беналькасарский и так далее? Сколько пришлось поунижаться перед этим надменным господи­ном, прежде чем он снизошел и согласился, чтобы ро­ман был посвящен ему. А без посвящения какому-ни­будь вельможе, покровителю, книгу тогда выпустить было невозможно... И вот такой человек славит веж­ливость. Есть над чем подумать. В самом деле, за что, скажем, его в севильскую темницу турнули? Будучи, по общему признанию, безупречно честным служащим, по какой-то теперь неизвестной причине, не успел сдать подотчетную сумму в казну. Не присвоил — нет, только лишь не успел сдать. А его — в тюрьму. Ему бы ра­зозлиться, как мне на дежурную, как дежурной на меня. Права покачать: за что?! Почему камера холодная? Чем кормите? А он вежливо так уселся на голый пол в камере и давай потихоньку «Дон-Кихота» писать. Вот бы и нам так: нагрубили тебе — а ты в ответ на­пиши хорошую книжку. Сколько бы у нас хороших книг прибавилось!.. Молодец, Сервантес.

Прочел я недавно рецензию. Разбирается кинокоме­дия. Снята в жанре комедии положений — то есть смеш­ное возникает из чисто случайных недоразумений, порою нелепых. Критик недоволен. Ругается. Пишет, что в жиз­ни столько недоразумений сразу — не бывает. И захо­телось мне ему возразить. Захотелось сказать: напрасно вы, уважаемый, не доверяете нашей разнообразной жиз­ни. В ней все бывает. Да вот, хотя бы...

Еду в троллейбусе, не важно куда, а важно, что зи­мой и в вечерний час «пик». Всех нас очень много, и все мы толстые от добротной зимней одежды. Стис­нуты — раньше говорили: как сельди в бочке. Теперь сельдью из бочек не торгуют, поэтому позволю себе сказать: как свежемороженые креветки в коробочке. И в такой ситуации — замечаю не впервые — не все креветки платят за проезд. Потому что шевельнуться — проблема. Достать абонемент или монетки — сложный технологический процесс. Или акробатический этюд. Не все владеют. Тут и хорошему человеку подумается: да ну вас к лешему! Еще вы мне за такие поездочки должны платить.

Водители это знают. Но что они могут сделать? Толь­ко напугать. И вот над нашими головами раздается: «Приготовьтесь к контролю!» Ну, здравомыслящему че­ловеку в общем-то понятно: о том, чтобы контролер пробился через нашу коробочку с креветками, через наш, развивая иронию, прессованный изюм, через этот наш массовый Лаокоон,— об этом не может быть и речи! Но ведь испуг рассчитывает не на здравый смысл, а на нашу неустойчивую психику. В подсознание бьет. И не­которые действительно пугаются. В частности, непода­леку от меня начинает нервничать высокая крупная жен­щина. Она и сама по себе не худенькая, да еще на ней пальто толстенного драпа. И стиснута она до та­кой степени, что руки не поместились надлежащим об­разом вдоль туловища. Одна невольно обнимает за шею соседнего мужчину, а другая вообще задрана кверху и в сторону, как у метательницы диска. Надо, кстати, отдать должное мужчине: на это объятие он никак не реагирует, всецело понимая его как следствие тесноты, а не проявление симпатии. А еще один мужчина, вер­нее, паренек, наоборот, притулился к женщине под бочок и на ходу дремлет. И ей тоже, конечно, понятно, что ника­ких чувств к ней он таким способом не выражает, а при­лип совершенно стихийно, в процессе общей запрессовки. А дремлет, так как устал на работе. Есть еще у нас люди, которые хорошо работают и от этого немного устают.

И вот эта женщина говорит мужчине — тому, кото­рого обнимает:

—   Залезьте, пожалуйста, ко мне в карман и пере­дайте на абонементы.

Просьба понятная, а все же немного необычная. А ехать в давке скучно, и на все чуть-чуть необыч­ное люди откликаются с особой охотой. Особенно жен­щины. Они, я давно заметил, в транспортной давке лучше мужчин сохраняют расположение духа и чувство юмора.

Одна говорит:

—   Вот это да! Тут думаешь: держись за карманы. А она добровольно: лезь, говорит, товарищ, лезь!

А еще одна, по голосу — записная юмористка, го­ворит:

—   Вот так залезешь по просьбе, а тебя же и пой­мают с поличным. Потом доказывай, что ты не вер­блюд.

Смеемся, конечно. И мужчина этот улыбается. Но при этом говорит:

—   Вообще-то мне на следующей выходить.

Полная женщина ему говорит:

—   Вас как человека просят. Видите же — сама не могу. Там,— говорит,— кошелек, вам его, конечно, не выдрать, но там, по-моему, помимо кошелька должны валяться две-три монеты, вот вы их и выскребайте. Я же вам доверяю.

Мужчине стало совестно, он приступил.

Юмористка говорит:

—   Что-то он долго вас щупает. Им только дай волю.

Но вот вытащил он монетки, через меня передал, а сам, пыхтя и крутясь, устремился к задним дверям, до которых ему было ближе. То есть не врал, что ему выходить.

Полная женщина говорит ему вдогонку:

—   Спасибо, выручили.

А юмористке делает внушение:

—   Шутки мне ваши не нравятся. И вообще. Дове­рять надо друг другу. Кто его будет ловить с поличным, если я сама попросила?

Юмористка обиделась.

—   А еще,— говорит,— неизвестно, как он у вас там в кармане себя вел.

—   Это в каком смысле?

—   А в том, что у вас там кошелек. А вот инте­ресно, там ли он еще?

—   Да как вам не стыдно,— возмущается полная,— подозревать незнакомого человека?

Но вскоре после этого она вдруг страшно напряга­ется, и все мы, расположившиеся вокруг нее, начинаем буквально ходить ходуном. Это она лезет-таки проверять.

А троллейбус как раз остановился, и началась оче­редная высадка-посадка, сопровождаемая повышенным шумом и толчеей.

И вдруг полная, оборотясь к задним дверям, кричит:

—   Держите его, который в шапке пирожком, высо­кий! Не выпускайте! Он кошелек украл!

Но оттуда кричат:

—   Нет уже такого! Весь вышел!

—   Ой!— она говорит.— Ой! Сорок рублей было и ключи. Ой!

И тут паренек, который все это время дремал, открыл глаза и говорит:

—   Да не «ой!», а вы не в тот карман залезли. Вы мне в куртку залезли и тут, естественно, вашего ко­шелька нет. И вообще ничего нет.

Все вокруг так и грохнули. Полная покраснела и го­ворит юмористке — а их к этому моменту стиснули лицо к лицу:

—   Это все вы с вашими подозрениями. Я же гово­рила: абсолютно порядочный мужчина... А вы уж из­вините,— говорит она пареньку.— В такой тесноте и не чувствуешь, куда рука идет. Кошелек-то у меня в кар­мане с другой стороны. Вот тут. Вот он,— говорит она с облегчением.

Но, между прочим, достав, больше в карман не опус­кает, а, крепко зажав его в руке, держит над голо­вой. При этом говорит:

—   Пропустите, я на следующей выхожу.

И, кроша толпу, как ледокол, поперла к выходу.

Я, желая подвести итог, говорю юмористке:

—   Смешная история.

Но замечаю, юмористка побелела лицом, глаза округ­лились, рот приоткрылся, и вообще весь юмор в ней кончился. Она вдруг лезет в карман своего пальто и вы­дергивает руку, как если бы там наткнулась на острое. И кричит на весь троллейбус, как незадолго до того полная:

—   Эй!—кричит она ей вслед.— Женщина! Стойте! Вы же мой кошелек утащили!!!

И со страшной силой рвется в погоню, но из-за недостаточного веса практически никуда не продвига­ется. К счастью, до полной долетают-таки ее горячие вы­крики. Та разжимает пальцы и видит, что да — не ее кошелек... Кошелек благополучно идет по рукам к юмористке, и на этом заканчивается наша маленькая комедия по­ложений.

Интересно, что сказал бы о ней тот критик?

Перед судебным следователем стоит маленький, чрез­вычайно тощий мужичонка в засаленной кожаной курт­ке и латаных джинсах...

—   Денис Григорьев,— начинает следователь,— по­дойдите поближе и отвечайте на мои вопросы. Седь­мого июля лаборант Акинфов, проходя утром возле экс­периментальной силовой установки вашего НИИ, застал вас за отвинчиванием измерительной аппаратуры. Так ли это было?

—   Допустим, так.

—   Хорошо, ну а для чего вы ее отвинчивали?

—   Отвинчивал — значит, нужно,— хрипит Денис, ко­сясь на потолок.— Мы из нее датчики выковыриваем

—   Кто это — мы?

—   Мы, народ... Климовские. Из лаборатории Кли­мова. Да, впрочем, все так ковыряются, кому датчики нужны.

—   Вот что, кандидат наук Григорьев, не прикиды­вайтесь идиотом, а говорите толком. Нечего тут про датчики врать!

—   С детства не врал, а тут вру,— бормочет Денис, мигая.— Да неужели, гражданин следователь, можно без датчиков? Если вы эксперимент ставите, неужели он без датчиков пойдет? Вру...— усмехается Денис.— У нас эксперименты тонкие: то миллибары ловим, то микросе­кунды... А попробуйте ангстрем без датчиков поймать!

—   Для чего вы мне про какие-то ангстремы расска­зываете?

—   Да ведь вы сами спрашиваете. У нас и доктора наук так ловят, и членкоры. Самый последний мальчишка-мэнээс не станет без датчиков ловить. Конечно, кто не понимает, пусть без них попробует. Дуракам за­кон не писан...

—   Так вы говорите, что развинтили эту аппаратуру, чтобы наковырять из нее датчиков?

—   А то что же? Не в комиссионку же сдать.

—   Но датчики вы могли взять из лабораторного фон­да или заказать в институтском отделе снабжения... в конце концов попросить на время у силовиков.

—   В лаборатории лишних никогда не найдешь, в от­деле снабжения с оформлением морока, а попросить — кто же даст?

—   Снова прикидываетесь? Точно вчера институт кончили. Разве вы не понимаете, к чему ведет это от­винчивание? Не догляди лаборант, так ведь вся бы ус­тановка взорвалась, вы людей убили бы.

—   Господь с вами, гражданин следователь! Зачем убивать? Что мы, экстремисты какие?

—   А отчего, по-вашему, происходят аварии? Отвин­ти два-три прибора — вот тебе и взрыв!

Денис усмехается и недоверчиво щурит на следова­теля глаза.

—   Ну! Уж сколько лет всей лабораторией отвинчи­ваем и, как говорится, без паники, а тут — взрыв... Если бы я насос демонтировал... или, допустим, кон­денсатор оторвал, ну, тогда, пожалуй, взорвал бы, а то... тьфу!

—   Но вы же прекрасно понимаете: измерительные устройства следят, чтобы параметры установки не вы­ходили на уровень аварийных!

—   Это мы понимаем... Мы ведь не все отвинчиваем... Оставляем. Тем более у них все продублировано...

Денис зевает и достает сигарету.

—   В прошлом году в вашем НИИ, у мотористов, двигатель вразнос пошел, фундамент разнесло,— гово­рит следователь.— Теперь я понимаю...

—   Ничего вы не понимаете. Я же объяснил: все у всех таскают. У мотористов, может, как раз сило­вики и свинтили. А лаборант этот — новенький, без вся­кого понятия. Вот и хватает за шиворот и тащит...

—   Когда у вас делали обыск, то нашли еще один прибор... В каком месте вы его отвинтили и когда?

—   Это вы про осциллограф, который возле кисло­родных баллонов лежал?

—   Не знаю, где он у вас лежал, но только нашли его. Когда вы его отвинчивали?

—   Я его не отвинчивал, его мне Игнатий Семеныч дал. А тот, что на стеллаже, мы вместе с Митрофаном снимали.

—   С каким Митрофаном?

—   С Митей Петровым. Неужели не слыхали? Из­вестная фигура: измерительные контуры делает и пред­приятиям продает. Ему много всякой всячины требует­ся. На каждый контур одних датчиков, считайте, сот­ни три. Но я в этом бизнесе не участвую.

—   Послушайте. Вот передо мной уголовный кодекс. Статья девяносто восьмая: умышленное уничтожение или повреждение государственного имущества... или об­щественного... наказывается исправительными работа­ми на срок... Вы человек грамотный, не могли этого не знать!

—   Представьте, не знал. И не понимаю, при чем тут я? Да спросите любого научного сотрудника, без датчиков разве что целые градусы ловить или там сан­тиметры. А кому они нужны? Другое дело — микроны...

—   Помолчите, пожалуйста.

Наступает молчание. Следователь быстро пишет.

—   Мне идти?— спрашивает Денис, поигрывая за­жигалкой.

—   Нет. Я должен взять вас под стражу.

Денис вопросительно смотрит на следователя:

—   Как под стражу? Гражданин следователь, мне некогда, мне в лабораторию надо, с Егора за транзи­сторы тридцать рублей получить.

—   Помолчите, вы мне мешаете.

—   Под стражу... За что? Не крал, не дрался. А если вы насчет контуров сомневаетесь, то не верьте Петрову, креста на нем, халтурщике, нет.

—   Последний раз прошу: помолчите!

—   Молчу, молчу...— Денис взволнованно закурива­ет.— Поймите, у нас в НИИ трое Григорьевых!

—   Уведите,— приказывает следователь.

—   Трое нас,— бормочет Денис, пока его выводят из кабинета.— Кузьма с Митькой левачат, а Денис отве­чай... Судьи!

Это небольшое, можно сказать, ничтожное происшест­вие имело место в одном из бесчисленных дворов ог­ромного города зимой и разворачивалось на фоне быст­ро густеющих сумерек и в условиях крепчающего к ночи мороза. Турбобурин вышел из подъезда в чем был, а именно: в ковбойке, пижамных штанах и без пальто. Объяснялось это тем, что он крепко выпил, и было ему очень тепло. Да и вообще он был здоровый и ве­селый мужик и не так уж много вреда приносил семье и производству. Польза же от него и там, и там была несомненна: хоть и с похмелья, но кое-что производил, а заработанное делил между пропоем и семьей в до­вольно благородной пропорции.

И не настолько уж он был пьян, чтобы без вся­кой цели выйти на мороз и поплыть в сумерках через двор в самый его отдаленный угол. Для чего же тогда в правой руке Турбобурина покачивалось изящное пласт­массовое ведерко, наполненное кухонными отбросами?

Выбросить эту дрянь к чертям собачьим, чтоб жена перестала ворчать и вмешиваться в скромное субботнее винопитие Турбобурина с заветным другом Игорехой Коловоротовым, в их интереснейший диспут на многие злобы дня,— такова была задача.

Хоть и не идеальной прямой, но уверенно и неот­ступно приближался он к цели своего путешествия; пра­вая рука надежно вцепилась в ведерко, левая помахи­вала в такт какой-то прекрасной мелодии, вольно и плавно текущей через его внутренний мир.

Непринужденно, в полном согласии с раскачиваю­щим его ритмом откинул Турбобурин крышку с бака и по широкой, смелой дуге разогнал ведерко, наме­реваясь опрокинуть его по достижении зенита, как вдруг...

—   Здрасьте!— изумленно произнес он.

В самой середке почти доверху засыпанного бака сидел, или, скорее, лежал сизый голубь. Несмотря на то, что мгновение назад над ним взметнулась и с гро­мом рухнула навзничь тяжелая железная крышка, а вслед за тем, затмив полнеба, взвилось и едва не опустилось ведро, он не только не испугался, но, если можно так выразиться, пренебрег чем-то ответить на эти грозные события. Он спокойно смотрел на человека круглыми красноватыми глазками.

—   Ты чего тут расселся?! Кыш!

Голубь отвернулся.

—   Ты что, пьян?— пошутил Турбобурин.— Дыхни!

Он нагнулся и шумно потянул носом. Пахло гнилью и едва уловимым теплом. В недрах бака шли процессы разложения.

—   Мерзавец!— воскликнул Турбобурин.— Нашел тепленькое местечко и рад. Это оттого, что ты птица, у тебя принципов нет. Вот я... разве я добровольно залезу в помойку греться? Позор!— крикнул он голубю прямо в его несуществующие уши и воодушевленно спел знакомую с детства песню, замечательно перевирая слова: «Летите, голуби, лети-ите! На вас нигде управы нет!»

Голубь слушал с вежливостью хорошо воспитанного, но смертельно уставшего человека.

—   Ну, двигай, двигай,— попросил Турбобурин.— Не буду же я тебе на голову сыпать. Не имею права. Я — гуманист.

О том, что он гуманист, Турбобурин услыхал от себя в эту минуту впервые в жизни, но это ему очень понра­вилось.

Голубь поежился.

—   Старик,— сказал Турбобурин,— ты, конечно, не в курсе: на кухне остался мой большой друг Игоре- ха Коловоротов. Нам надо еще о многом поговорить. Между прочим, мыслящий человек. Но если я задер­жусь, жена его выгонит. Или, еще хуже, он все до­пьет без меня. Будь и ты гуманным, освободи поме­щение. Кыш!

Голубь нехотя раздвинул крылья, и тут же они съехались обратно.

—   Э... не можешь...— укоризненно заметил Турбобу­рин.— Простыл?.. Чего молчишь? Помираешь, что ли?

Турбобурин похлопал его по спинке. Голубь покорно прикрыл глаза. Они затянулись серой морщинистой пленкой.

—   Помираешь,— утвердительно произнес Турбобу­рин.— Извини, что наорал. Прости.

Неподвижен, замкнут, печален был облик умираю­щей птицы. Густели сумерки и в какое-то мгновение так близко совпали с сизыми переливами крыльев, что голубь словно исчез, растворился в морозном воздухе. Турбобурин вспомнил слышанное когда-то поверье, что будто бы птицы — это души умерших людей, прилетаю­щие на побывку в родные места... И почудилось, что это его душа околевает в гнусном железном баке, от­ринутая от мирского шума, говора, жизни, тепла... А тут еще посыпался мелкий колючий снег и стылый ветерок забрался под ковбойку, ледяными струйками потек по спине. Стоял Турбобурин, осыпанный снегом, с ведром в руке, дурак дураком, и жалко ему стало себя и голубя — до слез.

—   Тебя бы сейчас в дом, к батарее, водички дать, хлебушка, может, ожил бы,— грустно сказал Турбобу­рин.— Но жена не пустит. Скажет, у нас дочка, а вы заразу переносите. Бруцеллез, да? Или этот... энцефа­лит. Ну, не пустит она тебя, понимаешь? Не пустит!— взвыл он,— Зачем я на тебя нарвался! Я же гуманист, ты же меня мучаешь. Ты же вечным укором будешь. Сниться будешь. Лапки твои озябшие. Глазки твои мут­ные. Перья твои сизые...

Голубь вяло зевнул. Верхняя половинка клюва как бы почесалась о нижнюю.

Мороз одержал окончательную победу над хмель­ным подогревом, и спина у Турбобурина окоченела, ко­ленки одеревенели, ноздри смерзлись, а зубы неуправ­ляемо забрякали.

—   С-старик,— с трудом отстукал он,— я т-так боль­ше н-не могу. К-кто-то из нас д-должен ум-мереть.

—   ...Ты где шатался?— накинулась жена.

Игореха, уже изгнанный из кухни, бестолково топ­тался в прихожей, разыскивая шапку.

—   Где надо, там и шатался,— задумчиво ответил Турбобурин и аккуратно поставил у ног ведерко.— Брось шапку!— заорал он на приятеля.— Давай обратно на кухню. Давай, давай! И ты тоже!— прикрикнул он на жену.

Он затолкнул их в кухню и разлил водку по стоп­кам.

—- За помин души,— объявил он и строго предупре­дил,— Не чокаться.

—   Кто умер-то?— озабоченно спросила жена.

—   Кто?— эхом повторил Игореха.

—   Вам не понять,— трезво выговорил Турбобу­рин.— Птичка сдохла.

Однажды под вечер в редакцию городской газеты, слегка шатаясь, входит неизвестный. Он небрит, помят и тащит за собой авоську, набитую пустыми бутыл­ками. Авоська брякает по стенам. На шум и звон вы­глядывает единственный задержавшийся в редакции со­трудник.

—   Извиняемся,— говорит незнакомец.— Посудочку у меня не примете?

—   Здесь редакция, а не приемный пункт,— строго отвечает сотрудник.

—   А если они не принимают? Вы их критикуете, а они все рано не принимают. Вот сами и примите.

—   Если у вас факты, зайдите завтра, трезвый, я за­пишу,— говорит сотрудник, подталкивая посетителя к выходу.

—   Да тверезый я, тверезый! — сопротивляется тот.— Нисколь не выпимши, но сильно устамши, оттого и ша­тание.

—   Хорошо, хорошо, а все же идите домой. Вы мне мешаете.

—   Домой не могу. Жена не пустит. Она сказала: «Пока не сдашь, домой не возвращайся». Сегодня ка­кой день?

—   Среда.

—   Вот видите. А это в понедельник было. Две ночи на вокзале ночевал. Я же вам говорю: нисколь не вы­пимши, но сильно устамши... Пока не примете, не уйду.

—   Послушайте!— подымает тоном выше сотрудник.— Не могу я у вас посуду принять: здесь редакция.

—   Вот и в филармонии то же самое говорят,— взды­хает посетитель.— Здесь, говорят, филармония.

—   А вы, что, и в филармонии были? Зачем им ваши бутылки?

—   Я им объяснил: ксилофон можно сделать. Инстру­мент такой музыкальный, знаете?

—   Чушь какая-то,— бормочет сотрудник.— Что же вы, все по филармониям, по редакциям, а если вам по приемным пунктам пройтись?

—   Что я, идиот?— обижается посетитель.— Неуже­ли не прошел. Вы их критикуете, а они не берут. Вот сами и берите.

Авоська надвигается на сотрудника.

—   Не возьму,— отпихивает ее сотрудник.

—   Толкаете на преступление,— неожиданно заявляет посетитель.

—   В каком смысле?

—   Семью рушить придется. Я тут с одной прием­щицей договорился: если женюсь на ней, тогда примет. Вот сейчас пойду и женюсь. И все из-за вас.

«Это уж полный бред»,— думает сотрудник.

—   Пошутили и хватит,— говорит он.— Прощайте.

—   Вам хорошо,— плаксиво отвечает посетитель.— У вас, может, вообще жены нет. А у меня замечательная жена, любимая. Каково мне ее на приемщицу менять?

«Сумасшедший»,— думает сотрудник.

—   Ну так не меняйте.

—   Примите посудочку, тогда к старой жене пойду. А иначе вообще не уйду отсюда. Две ночи на вокзале ночевал, сегодня у вас переночую.

—   В милицию позвоню,— предупреждает сотрудник, с ужасом наблюдая, как посетитель укладывается на редакционном диване.

—   Не стыдно?— укоризненно спрашивает посети­тель.— В милицию... Я разве хулиганю? Оскорбляю?

—   Но вы меня задерживаете. У меня срочная статья в номер.

—   Вот и пиши свою срочную статью, а я тут, ря­дышком, полежу. Я тихонько...

Он с удовольствием перекатывается по дивану. В ди­ване играют пружины.

—   Одна... две... пять... десять...— сотрудник считает бутылки.— Черт с вами! Приму.

От радости посетитель подскакивает на диване:

—   Примете?!

—   Выставляйте на подоконник.

Посетитель бросается выполнять приказание.

—   Эту не возьму,— сухо говорит сотрудник.— Битое горлышко. И эту. Трещинка.

—   Где трещинка?— возмущается сдатчик.— Это во­лосок прилип.

—   Не возьму,— непоколебимо отвечает приемщик.— Вот вам за восемь бутылок и катитесь ко всем чертям.

—   Качусь, качусь. Спасибо вам большое!

Он кланяется и исчезает. Но вскоре возвращается:

—   Извините, у меня вопросик: вы честно приняли или пошутили?

—   Я же вам деньги дал.

—   Нет, я в том смысле, что у вас ведь редакция, а не приемный пункт. Вас начальство не заругает?

Сотрудник молчит. Сосредоточивается на статье.

—   А то я-то ведь пошутил. И насчет вокзалов, и приемщицы. И про филармонию. Просто вышел из дому с посудой, и вот к вам зачем-то занесло. Ну, люблю пофантазировать. Как говорится, мысля играет...

Сотрудник молчит, уткнувшись в бумаги.

—   Если обиделись, могу бутылочки обратно взять. И деньги верну.

Нет ответа.

—   Обиделся,— вздыхает шутник.— Ну и обижайся!

Он уходит, на этот раз окончательно. И сильно хло­пает дверьми на всем своем пути к выходу.

Пробуждение было ужасным. Я открыл глаза и пря­мо под собой, на расстоянии трех метров, увидел ров­ную поверхность пола. Я висел на потолке! Привычная сила земного тяготения действовала в обратную сторо­ну: она прижимала меня спиной и затылком к потолку. Но стоит ей хоть на миг вернуться к своему обычному направлению — и я загремлю мордой об пол. Едва я об этом подумал, как начал падать и заорал от ужаса. Я падал и орал, а пол все не приближался. Сердце во мне бухало, как пьяный сапогом в дверь, ушные перепонки лопались от моего же крика — так медленно я падал. Падал и падал, пока не понял, что это не пол, а потолок.

Людям, которых миновала слава, моя жизнь кажет­ся сплошным праздником. Им трудно представить, что. и у меня бывают такие пробуждения, когда в голове трещит от вчерашнего и не хочется жить. Да и кто поверит, что в эту минуту я казался себе самым боль­ным, самым угрюмым, неудачливым и несчастным, если на самом деле я тот самый широко известный, попу­лярный, чье имя знакомо всем и каждому:

_................................................................. !

Что-то вылетело оно у меня с утра из головы, это мое популярное имя. Вместе с отчеством и фамилией. Это так развеселило меня, что нашлись силы поднять­ся и доплестись до душа. Освежив тело, я почувство­вал себя увереннее. Прошел на кухню и начал с упо­ением поджаривать охотничьи колбаски. Они шипели и ворчали.

— Тихо, вы! — сказал я колбаскам.— Вам выпала высокая честь. Сейчас вас будет жрать широко изве­стный, популярный... Тот самый, который... Чье имя... Который... Которому... Которого...

Это становилось любопытным. Несколько мгновений, в течение которых я падал из перевернутого мира' об­ратно в нормальный, полностью выпотрошили мою па­мять. Я стоял в центре просторной, залитой солнцем кухни — еще не старый мужчина в махровом купаль­ном халате, в тапочках на босу ногу — и знал только то, что видел в этот момент. У меня не было ни ма­лейшего представления ни о том, как меня зовут, ни о том, чем я занимаюсь в этой жизни. Одно я пом­нил твердо: я широко известен в своем городе, обо мне- постоянно пишет местная газета, меня узнают на улицах, я куда-то избран...

На сковороде укоризненно ворчали колбаски. Я вы­шел из кухни. Самым простым было посмотреть пас­порт и другие документы. В письменном столе есть ящик, забитый удостоверениями и дипломами. Полчаса я безуспешно искал ключ от этого ящика. В конце кон­цов, его можно и взломать. Но жалко красивый ста­ринный стол с резьбой и перламутровой инкрустацией И потом, взыграло самолюбие: мне захотелось вспом­нить самому. Я оглядел комнату. Один ее угол зани­мал великолепный белый рояль. Кто же я в таком слу­чае? Певец? Дирижер? Пианист? Наверное, пианист вы­сокого класса. Судя по моему возрасту, минимум заслу­женный деятель искусств. Я откинул крышку рояля. Уверенно положил пальцы на клавиши. «Чижик» полу­чился сразу. С «Собачьим вальсом» пришлось пово­зиться.

Нет, насчет пианиста, да и музыканта вообще осо­бой уверенности не возникало. В другом углу комнаты стояла байдарка. Может быть, я олимпийский чемпион по гребле? Байдарка была — загляденье. Красная, си­няя, желтая. Сверкало полированное сиденье. Не пом­ню, чтоб я когда-нибудь на него садился. И потом, где весло? Руками я гребу, что ли? Я подошел ближе и увидел на борту байдарки красиво вырезанную надпись: «Ты плыви, наша лодка, плыви...»

Из кухни потянуло дымком: горели колбаски. Я сже­вал их, похрустывая угольками. С наслаждением выпил холодного апельсинового сока. Вчерашняя выпивка да­вала себя знать. Нельзя так надираться, даже если это банкет. Что за банкет, кстати? Что в мою честь, это я помнил точно. Но по какому поводу? То ли сорок со дня рождения, то ли двадцать с начала деятель­ности. Какой деятельности? Общественной или научной?

А может, литературной? Вон сколько у меня книг. Две стены в стеллажах, забиты до потолка. Если литератур­ной, что я такое написал? Тургенев, Чехов, Хемингуэй... Это уж точно не я... Паустовский, Брехт, Макс Фриш. Макс Фриш... Может, у меня псевдоним? Я раскрыл книгу. К счастью, она была снабжена портретом автора. Рядом стоял толстый том в ярком супере. Крестонос­цев Андрей, роман «В горах мое сердце». Крестонос­цев... Вот это определенно мог быть я. Горы я, кажется, люблю. По-моему, бывал на Кавказе. Я раскрыл кни­гу. Портрета автора не было. На титульном листе зна­чилось: «Всеобщему любимцу от автора». Поскольку книга стояла у меня, приходилось признать, что я был не автором, а «всеобщим любимцем». Господи, что же я-то сочинил? И не помню, когда последний раз за перо брался. В прошлом году вроде бы матери письмо написал.

От этих размышлений я устал и вернулся к роялю. «Чижик» пошел с третьего раза, в «Собачьем вальсе» никак не ловилась нотка. Я бесцельно побродил по квартире. Телефон! Как я сразу не догадался? Раскрыл записную книжку и набрал номер, записанный первым. Под ним значился Коля, мой старый друг. Не помню, правда, где мы с ним подружились и где встречаемся.

—   Коля, здорово! — бодро сказал я.— Угадай, кто звонит.

—   Здравствуйте, Семен Николаевич,— ответил Ко­ля.— Что это вы меня на «ты»?

Я задумался: не может быть, чтобы мы с Колей были на «вы».

—   Нет,— сказал я.— Это не Семен Николаевич.

—   А кто? — спросил Коля.

Я повесил трубку. Понятно, голос у меня после вче­рашнего узнать невозможно. Что же делать? Нельзя же прямо сказать: подскажи, кто я такой. Все равно примет за шутку. И тут мне в голову пришла одна комбинация. Я снова набрал Колин номер.

—   Здравствуйте, Коля. Это я вас разыгрывал.

—   Здравствуйте, Семен Николаевич. Я так и понял.

—   Весна, знаете, игривое настроение и все такое,— объяснил я.— Кстати, слыхали, что вчера наш всеоб­щий любимец на банкете отколол?

—   Еще бы не слыхал. Об этом уже весь город треп­лется.

Любопытно было бы узнать, что я там натворил, но сейчас передо мной стояла более важная задача

—   А вы понимаете, Коля, о ком я говорю?

—   О нем, конечно. О ком еще можно говорить?

Я понял, что Коля не собирается произносить мою фамилию, и сменил направление поиска:

—   Скажите, а вы никогда не задумывались: чем он в общем-то так уж знаменит? Можно ли его, скажем, в прямом смысле считать видным деятелем .

—   Безусловно,— перебил Коля.

—   ...искусства?

—   Не уверен.

—   Науки?

—   Вряд ли.

—- Промышленности?

—   Абсолютно исключено.

—   Уж не поэт ли он у нас? — спросил я предель­но саркастическим тоном.

—   Он такой же поэт, как я композитор,— поддер­жал меня Коля.

—   А если он композитор?

—   Тогда я поэт.

—   Пойдем дальше. Как спортсмен он весь в прошлом.

—   В будущем,— уточнил Коля.

—   Слушайте, а может, он космонавт?

Коля засмеялся.

—   Тогда изобретатель?

Коля захохотал.

—   Остается предположить, что он философ, вла­ститель дум.

Коля заржал.

—   Самое удивительное,— сказал я,— это то, что мы с вами прекрасно знаем, кто он такой. Давайте ска­жем вместе: он...

—   Свой парень,— сказал Коля.— И за это я все прощаю ему, и вы, надеюсь, тоже. Вы зачем звонили, Семен Николаевич?

—   Да так, вообще,— сказал я и повесил трубку.

Лег на тахту, начал падать в потолок. В дверь по­звонили. Я поднялся и открыл.

—   Извините за беспокойство,— сказал вошедший.— Я ваш управдом. У вас за квартиру не уплаче­но. Ровно год. Сегодня второй пошел. Извините, по­жалуйста.

Я взял его под руку и ввел в квартиру.

—   Это вы меня извините. Я такой же квартиро­съемщик, как и все остальные.

—   Скажете тоже — такой же,— не согласился уп­равдом.

—   А что? Кто я такой, чтоб по году за квартиру не платить? Кто?

—   Известно кто,— с уважением сказал он.

—   Вы не юлите, дружок. Вы мне прямо скажите, как моя фамилия? Может, вы меня с кем-то путаете?

—   Вас спутаешь — как же... Да вы не беспокой­тесь. Год ждали, можем и два подождать. Позвольте пожелать вам дальнейших успехов.

—   Каких там еще успехов,— буркнул я.— Творче­ских, научных, спортивных? Ну?

Он выдохнул через нос, долго и протяжно.

—   Я так думаю: научных.

«Вот оно,— мысленно воскликнул я,— наконец-то! Все-таки я ученый. Правда, Коля сказал: «вряд ли Но он мог так сказать из понятного чувства зависти».

—   Значит, вы желаете мне успехов в науке?

Управдом кивнул.

—   Нет, этого не могу,— сказал он,— Не силен в на­уках.

Но чем я занимаюсь, слышали?

—   Вроде слышал.

—   Тогда я вам помогу.— Я взял с полки энцикло­педию, том на букву «Н», открыл на статье «Наука».— Сейчас буду читать все науки по алфавиту. Как до моей дойдет, вы меня остановите. Алгебра, анатомия, антропология... Вы слушаете? Археология, астрономия, аэронавтика, библиография, вирусология, география, геометрия, геология, гельминтология...

—   Она! — встрепенулся управдом, пробуждаясь от легкой дремы.

—   Значит, гельминтология? А я, выходит, гельмин­толог?

—   Выходит, он.

Я задумался. Название красивое, бесспорно. Но чем эта наука занимается? Я взял другой том и начал ис­кать свою родную науку.

—   Удивляюсь вашей энергии,— сказал управдом.— Столько дел проворачиваете, а теперь еще за эту... головоногию... беретесь.

—   Что значит — теперь берусь? — удивился я,— Разве я не посвятил ей всю жизнь? Вы мне каких успе­хов желали?

—   Каких вы просили, таких и желал,— с достоин­ством ответил он.— Вы просили научных, я и пожелал научных.

—   А может, мне спортивные нужны?

—   Желаю вам дальнейших спортивных успехов!

«Гельминтология — наука о паразитических червях

и вызываемых ими болезнях»,— прочел я...

— Спасибо за все! — с чувством сказал я управдому,— Можете быть свободны.

Он ушел, а я лег на тахту и начал падать в по­толок. В дверь снова позвонили: принесли газеты. Я быст­ро пролистал их. Не было еще дня, чтобы моя фамилия не появилась в местной прессе. Позволь, спохва­тился я, а что ты ищещь? Если ты не помнишь своей фамилии, как ты догадаешься, что речь идет о тебе?

Единственное, что удалось извлечь из газет,— какое сегодня число. Я снова раскрыл записную книжку и изу­чил записи, помеченные сегодняшним числом. Их было две: «ТВ—12 ч.» и «пн. м.—5 ч.». Первая была по­нятна — в полдень у меня запись на телевидении. Вто­рую так и не разгадал. Впрочем, достаточно первой, Перед выступлением меня объявят, и я наконец узнаю, кто я такой.

Я побрился, надел свежую сорочку, повязал галстук. Заказал такси.

—   Ваша фамилия и номер телефона? — спросил диспетчер.

Номер я прочел на картонке, прикрепленной к ап­парату. Назвался Сергеевым.

—   Непременно передайте водителю, что моя фами­лия Сергеев.

—   Какая ему разница? Ладно, передам...

В этом был тонкий расчет. Если он оправдается, я узнаю свою настоящую фамилию еще до телевиде­ния. Как я и ожидал, водитель, едва увидел меня, пе­ременился в лице. Все, кто видят меня впервые, меняют­ся в лице. Словно они виноваты в том, что прозябают в неизвестности.

Он распахнул дверцу. Без видимой надобности про­тер до блеска ветровое стекло с моей стороны. Поехали. Он крутил руль и посматривал на меня. Потом спросил:

—   Товарищ Сергеев, трудновато вам от нашего брата приходится?

—   От таксистов?

—   Нет, вообще от простых смертных.

—   Вы меня с кем-то путаете. Я сам простой, сам смертный. Я просто Сергеев.

—   Вы меня за идиота не считайте,— обиделся во­дитель.— Весь город вас знает, а я не знаю?

—   Говорю вам, я просто Сергеев.

—   А я говорю — не Сергеев.

—   А я говорю — Сергеев.

—   А я говорю — нет!

—   Спорим на полбанки,— вырвалось у меня.

Мы ударили по рукам.

—   Ну, кто я? — спросил я с замиранием в сердце.— Кто?

Он вдруг стал очень внимателен к дороге.

—   Будто сами не знаете,— он смущенно улыбнулся.— Еще скажете, не вы на прошлой неделе по телевиде­нию выступали?

—   А о чем я говорил?

—   Сами знаете о чем.— Он так вперился в бегу­щую под капот ленту асфальта, словно впереди вот- вот должна была разверзнуться пропасть.— Толково говорили — хоть кого спросите.

—   Как моя фамилия? — грубо перебил я.

Он густо покраснел и без всякой необходимости перестроился в другой ряд.

—   Фамилию вашу я, конечно, знаю,— наконец ска­зал он.— Но специально не запоминал. Да вы не огор­чайтесь: вас и без фамилии знают. Лицо ваше знают, и вообще...

—   А спорил-то ты зачем?!

—   Думал, вспомню.— Он притормозил у светофора.— С меня полбанки.

Возле нас остановилось еще одно такси. Мой води­тель окликнул коллегу и показал на меня большим пальцем. Коллега завистливо кивнул.

Десять солидных мужчин сидело за круглым сто­лом под ярким светом прожекторов. Я едва успел сесть рядом, как передача началась.

—   Поэт Панфутьев, доктор наук Кондрацкий...— перечисляла ведущая.

Камера приближалась ко мне. Я напрягся.

—   Заслуженный артист республики Бологих... И на­конец,— она склонилась надо мной, как мать над колы­белью ребенка,— и наконец, человек, которого вам не надо представлять, которого мы все давно знаем и лю­бим и с которого, дорогие товарищи телезрители, мы и начнем нашу передачу.

Камера наехала прямо на меня, и я начал. Гово­рил я недолго. После меня камера уехала к Панфутьеву, а я встал и на цыпочках вышел из павильона. В две­рях стоял редактор.

—   Ну, как? — спросил я.

Он молча послал мне воздушный поцелуй.

Весь город как угорелый мчался на какой-то фут­бол, и мне не удалось взять такси. Да и куда было то­ропиться? Я пошел пешком. Время от времени кто- нибудь из прохожих обращался ко мне за автографом, и я ставил: «Сергеев». Поклонников это не удивляло. Поистине, людям хватало моего лица. Я размышлял об этом неожиданном открытии и не замечал, куда иду. Ноги вынесли к двенадцатиэтажной башне, застрявшей сре­ди старинных особняков. Что-то дрогнуло во мне. Я вспом­нил: здесь живет девушка, подарившая мне байдарку.

Я позвонил. Она открыла дверь. Да, именно такой я ее и представлял. Она пригласила пройти. Подала кофе. Я пил кофе и смотрел на нее. Я помнил, что у нас были какие-то сложные, запутанные отношения. То ли я не собирался жениться на ней, то ли она не хотела идти за меня замуж. То ли у кого-то из нас был ребенок от прежнего брака. А может быть, она не дает мне развода. Или я ей его не даю. Словом, отношения были сложными, это я помнил точно.

—   Как живешь? — спросил я.

Мы пили кофе. В углу бормотал телевизор. Передача, в которой я участвовал, давно закончилась. Шел спектакль.

Она рассказала, как живет, и спросила, как живу я.

—   Скажи, пожалуйста,— попросил я.— Кто я такой?

Она посмотрела на меня с нежностью:

—   О, для меня ты не такой, как для всех.

—   А для всех? Кто я для всех?

—   Для всех ты совсем другой. Но я-то знаю, кто ты на самом деле.

—   Кто же? Кто?

Она зарумянилась.

—   Могу ли я считать себя настоящим поэтом? — нервно спросил я.

—  Да, конечно.

—   А композитором?

—   Без всякого сомнения.

—   Иногда мне кажется, что я — великий изобрета­тель.

—   Разве это не так?

—   А что ты скажешь о моих успехах в гельминто­логии?

—   Они бесспорны.

Я залпом выпил кофе. Спектакль кончился. На эк­ране телевизора воникла заставка: «Футбол». Затем ее сменил овал стадиона.

—   Внимание, внимание! — взволнованно произнес комментатор.— Сегодня мы транслируем первый между­городный матч в этом сезоне.

В центре поля команды обменивались приветствия­ми. Стадион гудел. На ослепительно белой, свежепро- ложенной линии лежал мяч. Даже отсюда было вид­но, какой он тугой и упругий. Таинственным образом он все сильнее приковывал меня к себе. Я медленно достал записную книжку и раскрыл ее. «Пн. м.— 5 ч.». Боже мой! Я торопливо поднялся.

—   Куда ты? — испугалась она.

—   Пн.м.! — Я показал на экран.— Обещал пнуть этот мяч. Мне предоставлено право первого удара.

—   Пусть пнет кто-нибудь другой, позвони,— робко предложила она. Но я уже выбегал из квартиры.

Впрочем, на улице я заложил руки за спину и на­правился к стадиону неспешным прогулочным шагом. Задержу матч на часик-другой, и после этого болель­щики бросят мне в лицо всю правду. Уж от них-то я услышу, кто я такой!

Я пришел на стадион через час с четвертью. Би­летеры приветливо заулыбались.

—   Какой счет? — спросил я.

Они засмеялись.

Служебным ходом я вышел на поле. Футболисты кучками жались у бровки. Судьи дремали на скамейке. Тридцать тысяч болельщиков сидели и ждали как ми­ленькие. При моем появлении они разразились бурей аплодисментов. Я пнул мяч и, не посмотрев, куда он улетел, тут же ушел.

Возле своего подъезда я снова встретил управдома. Затащил к себе. Откупорил вторую бутылку коньяка. Когда мы ее допили, я обнял его за плечи и стал втолковывать, что потерял память.

Он долго не мог понять.

—   Не знаю, кто я такой и как зовут,— говорил я, тыча себя кулаком в грудь.

Наконец до него дошло.

—   В документах посмотрите,— предложил он.— Или потеряли?

—- В документах любой дурак посмотрит,— горько сказал я.— Мне надо, чтоб люди сказали. Народ. Ты.

—   Сейчас скажу,— пообещал он,— Только за поро­жек выйду, можно? Там ведь у вас на дверях табличка привинчена. Медная. Федор привинчивал, наш слесарь. Вы еще ему за это шотландское виски дали, а он ее на «Экстру» сменял. Там, на этой табличке, все напи­сано: имя ваше, отчество, фамилия. Сейчас схожу.

—   Погоди,— сказал я.— Иди в кухню, там в ниж­нем ящике стола — отвертка.

Он сходил за отверткой. Мы вышли на лестничную площадку.

—   Откручивай,— приказал я, не оборачиваясь.

Завизжали шурупы.

—   Готово? Давай сюда.

Она была тяжелая, прохладная. Буквы были про­резаны глубоко. Прикрыв глаза, я на ощупь изучал табличку, но ничего угадать не смог.

Крышка мусоропровода была откинута. Я швырнул табличку. Она полетела в подвал, звякая по этажам. Я обернулся. На двери темнела прямоугольная вмятина.

—   Так и не прочитали,— огорчился управдом, за­глядывая в зев мусоропровода,— Может, сбегать, по­искать?

—  Не надо,— сказал я.— Я вспомнил.

Время от времени мы узнаем об удивительных слу­чаях обнаружения людей, полностью оторванных от ци­вилизации. То на каких-нибудь островах Индийского океана найдут племя, ведущее первобытный образ жиз­ни, а то и у нас вдруг набредут на потомков старо­веров или сектантов, еще в прошлом веке ушедших в глухую тайгу. Пораженные свидетели сообщают, что эти люди вручную мелют зерна, сами прядут грубую ткань, шьют костяными иглами, что они не слыхивали об автомобиле или самолете, не говоря уж о радио и теле­видении; и вообще понятия не имеют о свержении царя и последовавших вслед за тем исторических событиях.

Но все эти сенсационные встречи тускнеют перед не­давно открывшимся фактом: не в тайге и не в горах, а в центре большого города, в огромном многоэтаж­ном доме, обнаружена фантастическая семья Первозамовых, полностью отринутая от современной жизни!

В это трудно поверить, но Первозамовым в течение многих лет было неведомо о законе распределения благ при социализме по труду, книгой за семью печатями оставался для них Уголовный кодекс республики.

Не укладывается в голове, но до недавнего време­ни Первозамовы никогда не ездили в трамваях и ав­тобусах, не посещали районную поликлинику, не ви­дели в глаза никаких радиоприемников, телевизоров и видеомагнитофонов, кроме японских, и даже не по­дозревали о наличии в стране мощной промышленности, выпускающей отечественную одежду и обувь! Ни разу в жизни не пробовали Первозамовы колбасу за два двадцать; более того, им попросту неизвестны адреса ближайших к ним продовольственных магазинов. В то же время в квартире не обнаружено ни самодельной мельницы для перетирания зерен, ни каких-либо иных устройств для выработки съестного. На вопрос: «Как же вы питались все эти годы?!» — супруга Первозамова беспомощно пролепетала: «Нам все приносили до­мой...»

Сейчас семью Первозамовых постепенно вводят в контакт с современной цивилизацией: объясняют им принцип оплаты проезда в общественном транспорте, учат занимать очередь к стоматологу, тактично подска­зывают, чем их цивилизованные современники заменяют в ежедневном рационе балык и сухую колбасу.

Легче всего к новым условиям конечно же приспо­сабливаются дети. Так, внучка Первозамова Дашень­ка, впервые сходив в обычную школу, сказала, что ей там очень понравилось, потому что в спецшколе она ничего не понимала, и в частности, за что ей ставят пятерки, а здесь ей поставили двойку, и она легко по­няла за что.

Сам Первозамов, с целью ознакомления его с раз­ными сторонами современной ему жизни, проводит вре­мя в увлекательных и полезных экскурсиях. Сначала его познакомили с тем, как в наши дни ведется следст­вие, затем он длительное время изучал интерьеры зда­ния областного суда, а сейчас вывезен в северные края; эта последняя экскурсия, как нам сказали, рас­считана на десять лет. Что ж, вполне достаточный срок для того, чтобы этот одичавший человек пол­ностью восстановил реальный взгляд на положение вещей.

Уважаемая редакция! К вам обращается группа ра­ботников фабрики технических изделий. Уже год, как у нас появился новый директор, и работать стало не­возможно. Прежнего директора уважал коллектив и це­нили вышестоящие органы. А этот решил заработать дешевый авторитет в массах и втереть очки тем, кто наверху. Его излюбленный метод: делать одно под ви­дом другого. Начал он с того, что под видом ремонта дачи бывшего директора переделал ее в детский сад. Затем под видом строительства охотничьего домика для приезжающих проверяющих построил фабричный про­филакторий. Под видом закрытой сауны построил от­крытый бассейн. Под видом загородной базы нашей футбольной команды отгрохал оздоровительный комп­лекс, а самих футболистов уволил всех до единого под видом заботы о массовом спорте. Якобы для приема делегаций по обмену опытом неоднократно выписывал деликатесные продукты и всякий раз под видом за­боты о детях спихивал их в фабричный детсад.

В то же время он не упускает случая поживиться на свой счет. Так под видом своего персонального шо­фера принял на работу кандидата экономических наук. Этот «шофер» ни минуты не сидит за рулем директор­ской машины, а с утра до ночи занимается какими-то расчетами. Наверняка глубоко личными. Директор же, чтобы окончательно замаскировать эту махинацию, во­дит машину сам.

И наконец, последнее, что переполнило чашу нашего терпения. Недавно нам стало известно, что он выби­вает железобетонные плиты — якобы для оформления парадного подъезда к фабричной конторе и киноуста­новку — для несуществующего охотничьего домика. На самом же деле он собирается под видом киноустановки закупить просвечивающую аппаратуру для проходной, а под видом оформления парадного подъезда — опоя­сать территорию фабрики сплошным двойным огражде­нием.

Мы обращаемся с просьбой к вышестоящим орга­низациям: ни под каким видом не давайте ему ни того ни другого! Иначе мы ни под каким видом не сможем покинуть территорию: не можем же мы летать под ви­дом птиц или подрывать норы под видом кротов!

Так как недавно под видом борьбы с несунами нас задержали на проходной, а под видом расширения гласности наши фамилии поместили в сатирическом листке, подписаться под этим письмом мы также не можем ни под каким видом.

«Чего молчишь?— спрашивает он меня.— Открой рот. Шире. Шире гласность! Завтра выступишь на моем самоотчете, и чтоб не меньше тридцати процентов кри­тики. Невзирая на меня. Договорились?»

Я молчу. Я ничего не понимаю. Ведь это он — тот же самый. Который еще полгода назад — любому и каж­дому, на середине фразы: «Заткнись! Не твоя забота. На чью мельницу льешь? Делай выводы. Или мне их сделать?»

Вот такой был полгода назад. А сейчас говорит: «Не менее тридцати процентов. Проверю по секундо­меру».

Я собрал волю в кулак. Кулак у меня маленький, а воля еще меньше — вся уместилась...

«А если не выступлю?»

«А тогда делай выводы. Или мне их сделать?»

О! Так бы сразу и говорил. Это мне понятно.

«Слушаюсь!— отвечаю.— Только... Может, процен­тов двадцать хватит?»

«Нет! Не менее тридцати. Указание. Э... то есть ре­комендация».

«Вас понял».

Назавтра я выступил. Но немного увлекся. Уже набралось тридцать, а я не почувствовал. Но у него чутье на проценты — исключительное. Как только у меня пошел тридцать первый, он насторожился. На тридцать втором забарабанил пальцами по столу. А на тридцать третьем хлопнул ладонью и гаркнул: «Спасибо! Спра­ведливая критика! Учту!»

Тут я спохватился, что переборщил, и с ходу перешел к положительным чертам. перепугу опять увлекся. Столько положительного набрал, что все вместе превы­сило сто процентов. Пошло перевыполнение. Но он опять отреагировал. Оперативно. «Хватит!— сказал.— Не надо перехваливать. Даже если заслуживает. Как в моем случае. Главное — надо перестраиваться. Даже мне».

После собрания окружили меня коллеги. Смотрят.

«Ладно вам,— говорю.— Нашли героя. При чем тут я? Времена!»

«Чего?»

«Процентов критики».

«Тридцать».

«А на скольких сторговались?»

«На них же. Я двадцать предлагал, но он сказал, чтоб не меньше тридцати».

Ох, они долго смеялись. Оказывается, он до меня многим предлагал, но никто меньше чем на семьдесят не соглашался. А я-то...

А с другой стороны: они-то в результате вообще промолчали. Я же хоть тридцать процентов, но выдал! А мало ли, как впереди повернется? Ох, он мне тогда припомнит...

Один стрелочник поленился сделать, что полагалось, в результате товарный поезд пошел не тем путем и раз­бил стоявшие в тупике вагоны.

«Прошли времена, когда в любом безобразии нахо­дили виноватого стрелочника!» — сказала комиссия и потребовала наказать начальников станции, отделе­ния, дороги, а хорошо бы и министра.

Один дворник встретил знакомого и просидел с ним на своей ведомственной жилплощади за бутылкой бур­гундского недельку-другую. За это время его участок превратился в каток, и ряд жителей сломали руки и ноги.

«Прошли времена, когда мы боялись критиковать кого-нибудь выше дворника!» — сказал журналист. И в газете появился фельетон, в котором предлагалось снять с работы начальника ЖЭУ, председателя райисполко­ма, а хорошо бы и какого-нибудь министра.

Жильцы одного дома всюду жаловались на группу подростков, сидящих по ночам во дворе, с магнитофо­нами, включенными на полную мощность. Но прошли времена, когда в каждом подростке, нацепившем на шею магнитофон, а на штаны колокольчик, видели на­хала, а то и дурака! Молодых меломанов пригласили на телевидение, где в задушевной беседе, транслиро­вавшейся на всю страну, выяснилось: виноваты семья, школа, комсомол, фирма «Мелодия», само телевидение и особенно — наши композиторы, которые никак не могут сочинить такой «бодл-бадл», чтобы он достойно заменил зарубежный «дабл-дабадайл».

Один писатель замахнулся на рассказ, но едва на­скреб мыслей на скромную заметку. Которую вы сей­час читаете. Кто виноват, что вместо полноценного рас­сказа у меня вышло ни то ни се? Уж не сам ли я, по-вашему? Дудки! Прошли времена, когда можно было безнаказанно ругать рядового автора. Виновата местная писательская организация, а также секретариат Союза писателей в Москве, а также — куда смотрели наши крупнейшие Айтматов, Астафьев и др.? А где был ми­нистр? Нет у писателей министра? Жаль...

Володя — студент журфака, второкурсник, у него еще юношеская, чуть ли не подростковая фигура, зыбкие усики, не торопящиеся загустеть, но он уже муж и отец, и он счастлив. Женился на сокурснице прошлой весной, а отцом стал совсем недавно, в зимнюю сессию. Сейчас снова май, он на исходе, по городу зацветает сирень, днем накатывает жара, вот-вот и лето. В Володином возрасте в такие деньки бродить бы с девушкой, до рассвета, до золотой полосы на востоке, до креп­кой прохлады, когда воздух так зябок, а руки, губы так горячи... Но он уж набродился, у него есть жена, милая, родная, с тонкими теплыми руками, глядя на ко­торые, он каждый раз ощущает потребность защитить их, бог знает, от чего и от кого. Мало того, у него есть сын — странное попискивающее существо с могу­чим хватательным инстинктом. Если протянуть палец, то его крошечные — даже не верится, что настоящие!— пальчики вцепятся с непредвидимой силой. Есть сын, есть жена, и Володя живет в огромном городе и учится в университете, на журналиста, о чем мечтал с детства, протекшего в райцентре; и он уже трижды напечатался в городской газете: две информации и одна сатириче­ская заметка. Он очень счастлив!

Но есть нечто, слегка омрачающее это счастье, вроде единственного облачка в бескрайнем майском небе. Мо­лодые живут у родителей жены. Тесть и теща — скром­ные и радушные люди, замечательные дедушка и ба­бушка, хотя еще немного конфузятся этого своего но­вого состояния, так как в их представлении они еще и сами почти молоды, им едва за сорок. Правда, Во­лоде они, как и его собственные родители, кажутся людь­ми другого времени, потому что хоть и смутно, но помнят послевоенные годы, помнят житье в бара­ках, рукомойник с гвоздем, какие-то керогазы и при­мусы и валенки с галошами, помнят никогда не видан­ный Володей патефон, вспоминают неведомых ему пев­цов и певиц, какую-то Изабеллу Юрьеву, какого-то Козина, помнят какие-то оладьи из картофельных очис­ток и какие-то венские то ли плюшки, то ли булочки необычайной вкусноты.

Володя уважает тестя и тещу — достойных, как он считает, представителей рабочего класса. Но облачко есть. Во-первых, он очень хотел бы самостоятельно со­держать свою собственную семью. Но не получается. Стипендия плюс из дому, после того как женился, при­сылают по сорок в месяц, но больше не могут, плюс двадцать пять — тридцать от случайных приработков. Осенью, Володя уже решил, приищет работу. Может быть, даже перейдет на заочное. Но пока что моло­дую семью кормят тесть, токарь высокой квалифика­ции, и теща, сборщица радиоаппаратуры. Тесть полу­чает — «выпиливает», как он говорит,— больше трехсот, теща — под двести. Нет, не попрекают, но иной раз вырывается само собой. Тесть подарил Володе куртку. Володя обижать отказом не стал, но твердо потребо­вал больше ему ничего не покупать. «Одеваться буду на свои». «Какие они — твои...» — вздохнула теща, и вздох этот отправился в то самое облачко, чуть его подсгустив.

Самое же темное место в облачке, посылающее до­вольно уже мрачноватую тень, сгустилось оттого, что тесть и теща привержены самому, как полагает Воло­дя, позорному явлению наших дней, главной нашей об­щественной язве — «вещизму». В доме два ковра, оба не на полу, где в них имелся бы все-таки смысл,— нет, пол застлан пестрыми домоткаными дорожками, а висят на стенах. Есть хрусталь, ни­когда не пользуются. У дочери, Володиной жены, есть джинсы и даже дубленка. У Володи джинсов нет, и ему не надо. Он и в группе, разглядывая однокашников, ре­бят и девчат, наряженных в «фирму», вслух выражает недоумение. Он считает, будущим журналистам это не к лицу. В ответ над ним подтрунивают, называют «че­ловеком двадцатых годов». А один ехидный оппонент как-то сказал: «Программу «Время» смотришь? А «Меж­дународную панораму»? Так ты приглядись, как зару­бежные собкоры нашего телевидения одеты. Какие курт­ки. Рубашечки. А очки?» — «Так они же там годами живут,— нашелся Володя.— Что там продают, в то и оде­ваются. А ты живешь в рабочем городе. И «фирму» эту покупаешь не в магазинах, а сам знаешь у кого. У того, кого потом в своих же статьях разоблачать будешь. Как же ты это уравновесишь?» — «А я сна­чала себя разоблачу,— сострил оппонент.— Перед тем как за статью сесть, сниму «фирму», надену робу». Бес­покоят, очень беспокоят Володю такие однокашники, но беспокоят и тесть с тещей, достойные, казалось бы, представители.

На своей свадьбе он, помнится, был приятно удив­лен наличием деликатесов, как-то: балык, копченая колбаса. И даже каждому гостю предназначалось по бутерброду с черной и красной икрой. Что-то древнее на тему «Знай наших!» шевельнулось в Володе, и он, захмелев с непривычки, говорил гостям, подражая ка- кому-то киноартисту: «А вот икорочки, икорочки не за­будьте... Рекомендую!» Но вскоре после свадьбы поин­тересовался, откуда все это взялось. Оказалось, тесть сходил к другу детства, Павлику некоему, директору про­довольственного магазина. Так и сказал: «Сходил уж по такому случаю. Уломал гордость. Павлик, конечно, дал».

Вот такого рода испарения текущей земной жизни и сгустили облачко в синем майском небе Володиного счастья, и до поры до времени плывет оно, не то что­бы незамечаемое, но, если так можно выразиться, на периферии поля зрения, не столько омрачая общую кар­тину, сколько придавая ей необходимую реальность.

Но наступает день, когда облачко разрастается до размеров тяжелой, грозовой тучи, и она, подобно кро­кодилу Чуковского, норовит проглотить солнце...

Выясняется, что ребенок, родившийся на месяц рань­ше срока, хиловат, и его непременно следует на все лето поместить в живительный воздух сельской мест­ности. Как ни странно, ни у родителей Володи, ни у тестя с тещей нет деревенских корней в виде каких- нибудь бабок или теток: те и те — потомственные ра­бочие и городские жители в нескольких поколениях. Потому снимается комната в деревне, у чужих людей, и встает вопрос о питании. С малышом все ясно —- его пока кормит мама. Но надо будет кормить маму И приезжающего молодого отца. В деревне есть моло­ко, есть яйца. Нужны мясные продукты. Лучше всего — тушенка.

Тестю до смерти не хочется идти к Павлику. Не­сколько дней он себя настраивает: «Эх, как бабка моя говорила: раз оскоромишься, а второй уж проще!» Володя поначалу заявляет, что вообще не надо ходить, что обойдутся они без тушенки и прочих позорных по­дачек, лично он купленное по знакомству принципиаль­но не будет есть. Но теща внятно объясняет, что речь и не о нем. Речь идет о здоровье молодой матери, твоей жены, матери твоего ребенка, питаться ей надо усиленно, калорийно, и пора бы тебе, Володя, это понимать, и так далее и тому подобное. Володя со своими протестами вынужден, что называется, заткнуться. Что ж, он, ко­нечно, не станет посягать на здоровье и благополучие собственной семьи. Но и не одобряет. Его дело — сто­рона.

Но не получается — сторона! В канун, как идти, тестя прихватывает радикулит. Это в майскую-то теплынь!

Очень подозрительно. Но факт, что нести тяжелое ему нельзя.

В результате прекрасным солнечным утром Володя плетется вслед за тестем, держа поместительную хозяй­ственную сумку, удивляясь и горюя по поводу того, куда он так покорно идет. Нет у него никакого ради­кулита, думает он, глядя в широкую спину тестя. На­рочно придумал. Ему надо, чтобы и я «оскоромился», замарался чтобы, потерял право говорить... И я его те­ряю, это право, уже потерял, раз иду. Или нет? В кон­це концов, я же ничего просить не собираюсь. Просто согласился помочь. Не ворованное же помогу вынести. А вот и ворованное, именно ворованное — в образном, конечно, смысле, но образный иной раз буквального точнее... Он идет и думает, что преступает в эти ми­нуты свои принципы. Они — принципы — начинают представляться ему в облике высоких, выше человече­ского роста, барьеров, стоящих вдали, в перспективе тротуара, поперек него, и становящихся по мере при­ближения к ним все ниже и ниже. И вот он уже сво­бодно перешагивает через них — Как называется тот, кто преступает? Он называется: пре­ступник...

Володе никогда еще не доводилось заходить в ма­газины со служебного входа, и он не знает, как выгля­дит потаенная сторона торговых заведений. Не встре­чался он до сих пор и с их директорами.

Они подымаются на бетонное облупившееся крыль­цо, отворяют обитую листовым железом дверь. Про­ходят узеньким коридорчиком. Жмутся к стене, про­пуская тележку с ящиками, которую сердито толкает паренек в замызганном зеленом халате. Входят в ка­бинет. Володя смотрит, как тесть и директор здоровают­ся. Если не знать, кто из них кто,— не догадаешься. Тесть в костюме и при галстуке, и он полный, даже пухловат, ни дать ни взять — начальник. Директор су­хощав, жилист. Сцутанные волосы с невзрачной седи­ной. Он в чистой перестиранной курточке того же зе­леного цвета, что и халат встреченного в коридоре грузчика. Под курткой расстегнутая на горле ковбой­ка. Обыкновенный работяга, да и только. Если бы не голос, не повадки.

—   Стесняешься!— выговаривает он тестю.— Раз в год заходишь к другу — и стесняешься. Ай-яй-яй! Тут каждый день ходят да не просят — требуют. А по­пробуй не дай. Одному не дашь — машины не будет, другому не дашь — товара не будет, а третьему не дашь — вообще прикроет лавочку и печать на дверь.

Его прерывает телефонный звонок.

—   Да... Да... Ладно, оставлю. А у тебя что? Ты там для меня, что будет из фруктов... абрикосы там, че­решня... Говорю тебе — для меня лично. Я тебе когда отказывал? А ты... Тебе, наверное, Селиверстов сове­тует меня разлюбить?.. Ну, шучу, шучу, это я так шучу. Все!

Володя не знает, как себя вести: презирать ли, или держать себя корректно, но независимо, или, в поддержку тестю, подчеркнуто уважать Павлика, друга его детства, а ныне всемогущего распределителя продовольствия. Но Павлику, видимо, все равно, как ведет себя незна­комый парень. Разговаривает он только с тестем. Так, чего тебе? Тушенки? Хорошо. Так. Пятнадцать банок — больше, честно, не могу. Так. Что еще? Не знаешь? Хорошо, что-нибудь еще посмотрим.

Вслед за директором они проходят коридорчиком и спускаются в подвал. Обдает холодом, сыростью. Внизу тоже коридорчик. По' обеим сторонам двери. Свисает на шнуре голая лампочка, бьет по глазам.

Они входят в одну комнатку, в другую. В одной от­крывается упаковка с тушенкой, и означенные пятна­дцать банок укладываются в сумку. В другой Павлик дает им рыбные консервы. Затем они оказываются в хо­лодильной камере. Стены густо заросли инеем. Здесь сумка получает две палки копченой колбасы. Возвра­щаются в коридорчик. Павлик вдруг, ухмыльнувшись, подымает палец: сейчас, мол, что-то покажу. Он откры­вает еще одну холодильную камеру. В ней на бетонном полу лежит огромный заиндевелый осетр. Больше ничего нет.

—   Царь здешних мест! Я над ним не властен. Ле­жит до особого распоряжения.— Он подымает глаза к потолку, показывая, с какой высоты может последо­вать это распоряжение.

Возвращаются в кабинет расплачиваться. И тут дверь без стука открывается. Входит, опираясь на пал­ку, крепкий смуглый старик в темном, не по сезону, плаще. С ним мальчик.

—   Садись,— говорит Павлик.

Старик садится.

—- Пришел ты сегодня зря. Ничего нет.

Старик не уточняет, чего именно нет. Молчит.

—   Ничего нет,— повторяет Павлик.

—   Может, рыба есть?— спрашивает старик. У него акцент.

—   Рыба есть, ледяная. Вон, в зале ее продают. Хо­чешь, я тебе завешу? Хорошая рыбка. Сколько тебе?

—   Два кило.

—   Галина!

Появляется Галина.

—   Завесь ему рыбки два кило.

Галина уходит.

—   А больше ничего нет. Рад бы, но ничего.

Старик сидит, уперев подбородок в набалдашник

палки. Кажется, взгляд его устремлен на сумку у ног Володи. На ее раздутые бока. Это случайно, но это правильно, думает Володя. Правильно, что именно сей­час пришел несчастный старик, наверное ветеран. Это нужно, чтобы мне все-таки стало стыдно. Какая же я все-таки дрянь...

Галина приносит рыбу. Старик укладывает сверток в кошелку, идет к дверям, мальчик за ним.

—   Будь здоров,— говорит он на прощание Павлику. Угрюмо говорит.

—   В прошлый раз я тебе хорошо дал,— мягко за­мечает Павлик.— Зайди во вторник.... Азизов,— говорит он тестю, дождавшись, когда старик с мальчиком выш­ли.— Был здесь директором. Давно, за двоих до меня. Шалил не в меру. Сидел.— Ясно, что сам Павлик хо­рошо знает меру «шалостей» и сидеть не намерен.

Тесть расплачивается. Благодарит. Прощается.

—   До свиданья,— говорит и Володя.

Павлик вскидывает на него глаза словно впервые увидел.

—   Я тебя не познакомил,— спохватывается тесть.— Это зять мой, хороший парень.

—   Плохо кормишь,— шутит Павлик, окидывая быст­рым взглядом фигуру Володи.— А чем занимается мо­лодой человек?

—   На журналиста учится!— В голосе тестя — не­скрываемая гордость.— Уже в газетах печатают. Фелье­тоны пишет!

—   Сатирик,— констатирует Павлик.

В Володе вскипает сильнейшее раздражение. Ему хочется сказать тестю, что если он ничего не понимает в жанрах, так помалкивал бы, что все, что напечатал Володя,—две информации и заметка. Сатирическая, да. Но заметка, а не фельетон. Да не в жанрах, черт по­бери, дело. Ведь тесть как бы говорит приятелю: вот тебе сегодняшний фельетонист — сейчас пришел к тебе со служебного входа полакомиться дефицитом, а завтра как ни в чем не бывало тебя же в газетке разрисует. То, в чем он, Володя, упрекал оппонента в группе... А сам, выходит, такой же. И не предположительно — фактически, да... Но пусть этот Павлик только позво­лит себе хоть слово насмешки! Хоть слово! Пусть толь­ко посмеет. Ноги моей не будет ни здесь, ни у тестя!.. А жена? Сын?

—   И сатирикам надо кушать;— говорит Павлик без всякой иронии, с теплой интонацией заботливого родст­венника,— Заходи, не стесняйся. И вы заходите, моло­дой человек.

Он провожает их к выходу.

Хоть бы никого не было, молит Володя. Но возле крыльца полно людей. Парни в зеленых халатах раз­гружают машину. Идут прохожие. Носятся с криками дети. Все они, кажется Володе, пронизывают взгляда­ми его сумку. Скорей, скорей... Они с тестем пересе­кают просторный двор, выходят на улицу. Здесь уже спокойнее. Этим прохожим ничего не известно. Володя идет, меняя руки на тяжеленной сумке. Гадость, гадость какая, думает он. Нет, наше поколение все это поло­мает. Но надо знать это изнутри, надо почувствовать на себе, как это гадко: пользоваться чем-то наособицу, тайком. Даже хорошо, что я пришел сюда и все это сам увидел и сам пережил... Вот только нехорошо, что взял продукты. Так ведь каждый скажет: это я не просто пользуюсь, это я изучаю зло, чтобы лучше понять, как с ним бороться. Нехорошо, нехорошо...

Греет крепкое, почти летнее солнце. Сирень посы­лает через заборы терпкий аромат ветвей, кипящих в предельном цветении. Глубокое синее небо обнимает цветущую землю, весну, Володину молодость, и незри­мая туча висит в его синеве...

В дверь позвонили, я открыл, и в квартиру стреми­тельно вошла незнакомая мне молодая женщина.

— Я обдумала твое предложение и в принципе со­гласна,— сказала она.— Но прежде чем принять окон­чательное решение, должна осмотреть квартиру. Помо­ги снять пальто... Спасибо. Телефон, я вижу, есть. Хо­рошо. Это что, кухня? Газ, горячая вода, прекрасно. А это комната? Одна? В твоем возрасте можно было иметь и двухкомнатную квартиру. Сегодня нас двое, а завтра появятся дети — как тогда? Впрочем, доволь­но милая комнатка. Но, конечно, эти обои мы сменим, я достану финские. И кушетку выбросим, не спорь, не спорь. Сервант тоже не годится, слишком старомоден. И потом книги... Их чересчур много. Надо будет рас­сортировать. У меня есть знакомый букинист...

Она взяла с полки какую-то книгу и на мгновение умолкла.

Я воспользовался паузой.

—   Уважаемая девушка,— сказал я.— Вы, навер­ное, ошиблись квартирой.

Она моментально швырнула книгу в угол и вся вспыхнула:

—   Только не вздумай уверять, что видишь меня в первый раз!

—   В который же?— искренне удивился я.

—   Во второй.

—   Все равно не помню,— мужественно сказал я.

—   Ну вот что, миленький.— Она тяжело задышала, перекинула через плечо свою изящную белую сумочку и запустила в нее руку.

«Пистолет»,— мелькнуло у меня.

—   Позавчера, в пять часов тридцать минут вече­ра,— чеканя каждый слог, произнесла она,— ты усту­пил мне место в троллейбусе седьмого маршрута и оп­латил мой проезд. Затем помог сойти на остановке и при этом предложил выйти за тебя замуж. И если мне хватило двух дней, чтобы со всей серьезностью взрос­лой женщины обдумать твое предложение, то их тем более должно было хватить тебе.— Она вытащила из сумочки пачку сигарет и с треском припечатала ее к столу.

—   Да, припоминаю,— пробормотал я.— Кажется, мы действительно ехали в одном троллейбусе. Но больше я ничего не помню. Клянусь, ничего.

—   Как сказал Лев Толстой: не клянись, потом по­жалеешь,— усмехнулась она.— Значит, ничего?

—   Ничего,— подтвердил я, бледнея от собственной храбрости.

—   Что ж, примерно этого я и ожидала.— Пинком ноги, обутой в замшевую туфельку, она подкинула мне стул.— Садись.

Я сел.

Она включила торшер, приблизила его к моему лицу.

Села напротив и подвинула мне сигареты:

—   Кури.

Я закурил.

—   Начнем по порядку. Где работаешь?

Я объяснил.

—   Устаешь на работе?— Голос ее неожиданно по­теплел.

—   Как собака,— признался я.— Выйдешь за про­ходную — едва ноги держат.

—   Да,— посочувствовала она,— не берегут у нас людей... Значит, выходишь ты из проходной, вваливаешь­ся в троллейбус, плюхаешься на свободное место, бла­женно вытягиваешь ноги... Я не искажаю факты?

—   Нет.

—   Вытягиваешь ноги, собираешься подремать... и вдруг уступаешь место совершенно незнакомой жен­щине. Почему? Может быть, я попросила тебя?

—   Нет.

—   Может быть, ты был единственным мужчиной, ко­торый сидел в этом троллейбусе, и тебе стало неловко?

—   Нет, там в основном сидели мужчины.

—   Может быть, место было неудобным? Знаешь, бывает, или сиденье вырвано с мясом, или припекает обогревателем, или, наоборот, из окна дует и капает.

—   Нет, кресло было удобным, в меру теплым и су­хим.

—   Значит, ты уступил мне место только по внут­реннему побуждению?

—   Да.

—   Очень хорошо. С этим вопросом покончено. Дальше. Просила я пробивать за меня абонемент?

—   Нет. Но вы долго рылись в сумочке и никак не могли найти... А у меня как раз было полно.

—   Может быть, я уцепилась за этот абонемент как за возможность познакомиться с тобой?

—   Нет. Вы его не хотели брать.

—   И что ты тогда сказал?

—   Сейчас вспомню.

—   Пожалуйста-пожалуйста, я жду.

—   Я сказал: «В следующий раз абонементы купите вы».

—   Значит, ты собирался ездить со мной вместе еще не раз и не два? Что и требовалось доказать. Пере­ходим к самому главному. Что произошло при выходе из троллейбуса? Только не ври.

—   Я помог вам сойти.

—   Каким образом?

—   Подал руку.

—   Может быть, это получилось вынужденно? Ве­роятно, у тебя не было возможности толкнуть меня, как это сделали другие мужчины, и выйти первым?

—   Нет, у меня была такая возможность.

—   В чем же дело? Или на этот раз я все-таки попросила тебя о помощи?

—   Нет.

—   Прекрасно! А что ты сказал мне при этом?

—   Не помню. Кажется: «Разрешите вам помочь».

—   Точнее.

—   Ну, может быть: «Разрешите вас поддержать».

—   Еще точнее.

—   Гм... Я сказал: «Разрешите предложить вам руку».

—   Да, именно так ты и сказал.— Она погладила мою руку, ту самую, которую я так неосмотрительно предложил ей позавчера.— Давай подводить итог. Три раза я ни о чем тебя не просила, и три раза ты ока­зывал мне из ряда вон выходящее внимание. В наше время такое количество внимания может оказывать толь­ко жених и только невесте.— Подумав, она добавила.— И только своей. Да еще эти слова насчет руки. Те­перь ты понимаешь, что натворил?

Я молчал.

—    Когда я ворвалась сюда, ты, наверное, принял меня за сумасшедшую,— улыбнулась она.— Дурачок, я же летела на крыльях, любви.

Спасительная идея пришла мне в голову.

—   Понимаете,— сказал я,— я от своих слов не от­казываюсь. Но дело в том, что вчера я уступил мес­то другой женщине в другом троллейбусе. А сегодня помог одной девушке пройти к вокзалу.

Едва я произнес последнюю фразу, как моя невеста перегнулась через стол и с криком: «Да ты, оказывает­ся, бабник!» — влепила мне пощечину.

После этого она принялась расхаживать по комнате.

-— Ладно,— наконец сказала она,— так и быть, раз­решаю тебе немножко пошалить до свадьбы. Но после — не вздумай обижать свою бедную мамочку.

—   Мамочку?! Что вы хотите этим сказать?!

—   Кажется, я уже объясняла,— ласково сказала она.— У нас обязательно будет ребенок. Семья без ре­бенка — это не семья.

—   Позвольте,— залепетал я,— но в троллейбусе между нами не произошло ничего такого, что могло бы привести к появлению ребенка. Это я помню совершенно точно, и не пытайтесь задурить мне голову!

—   Глупенький,— прошептала она с оглушительной нежностью.— Это делается не в троллейбусе.— И она крепко поцеловала меня в губы.

Больше я не сопротивлялся.

Волнующая весть пришла из скромного, малоизвест­ного доселе городка Нижнебаранска: местными энтузиас­тами организована первая в нашей стране брачная кон­тора, оснащенная электронно-вычислительной машиной!

—   Мы работаем уже несколько месяцев и пока не имеем ни одной рекламации на нашу деликатную про­дукцию,— сказали мне.

С разрешения работников конторы я взял наугад несколько адресов, чтобы проверить, как в действитель­ности живут супруги, сведенные могучим замыслом электроники.

Начал с неких Грустноватовых. Разыскав квартиру, уже собирался позвонить, но в этот момент дверь рас­пахнулась, и меня едва не сбила с ног молодая кра­сивая женщина. Она унеслась по лестнице, бормоча ру­гательства. Я вошел. Между Грустноватовыми шла крупная перепалка.

—   Еще одна невеста, и я подаю на развод!— кри­чала жена.

Муж намеревался произнести ответную резкость, но увидел меня.

—   Ага!— обрадовался он.— А вот и к тебе очеред­ной женишок. Милости просим!— язвительно пригла­сил он.

Пришлось долго объяснять, что я не жених.

—   Что вам сказать о брачной конторе?— задумался Грустноватов.— С одной стороны, мы искренне благо­дарны ее работникам. Но с другой... Их проклятая ма­шина никак не может запомнить, что наш брак уже состоялся, и продолжает присылать нам все новые и но­вые кандидатуры. Причем все более и более удачные. Это подвергает нас постоянному соблазну и делает жизнь невыносимой.

—   В первую очередь страдаю я,— сказала Грустноватова.— Сами видели, какие красотки к нему приходят.

—   Тебе тоже не на что жаловаться,— ответил Груст­новатов и выразительно посмотрел на меня. Мне стало неловко — я выглядел несколько симпатичнее и значи­тельно моложе, чем он.

—   Позвольте еще раз напомнить: я не жених. Прос­то любопытный.

—   Кто вас знает,— неприязненно произнес Грустно­ватое.— Сюда просто любопытные не ходят.

—   Ну, что ты пристал к молодому человеку?

—   Ага! Он тебе нравится!— прорычал Грустнова­тов, и их ссора вспыхнула с новой силой.

Я поспешно отправился по следующему адресу.

В квартире Раздвояцких удалось застать только супругу.

—   Сначала расскажу о муже,— поведала Раздвояцкая.— Перед ним стояла нелегкая проблема. Он выска­зал желание иметь красивую и умную жену. В тот мо­мент такой кандидатки не нашлось, и ему предложили на выбор: умную или красивую. Он выбрал меня и по­началу был очень доволен, потому что я действительно ничего себе. Но вскоре он стал говорить, что ему не хватает внутреннего содержания. Теперь он все чаще покидает меня на часок-другой и отправляется к той, содержательной. Хочется верить, что он набирается там ума.

Теперь о себе. Я тоже стояла перед выбором: Раздвояцкий, который умеет зарабатывать, и Феноменов, который умеет тратить. Хоть я и дура, но, подумав, выбрала Раздвояцкого и поначалу не ошиблась. Он действительно прекрасно зарабатывает. Но постепенно мне стало ясно, что уметь зарабатывать — это еще не все, и стало недоставать В настоящее время наши отношения полностью уравновешены: Раздвояцкий умнеет, я хорошею, Раздвояцкий зарабаты­вает, Феноменов тратит.

—   Все же, мне кажется, ваш брак трудно назвать образцовым.

—   А где вы видели образцовые браки? Из всех, кого соединила машина, по-настоящему повезло разве что старухе Бомбовозовой.

Я помчался к Бомбовозовым.

—   Да, я очень довольна,— подтвердила старуха.

—   Прошу вас, познакомьте меня с вашим супру­гом.

—   Пожалуйста. Он перед вами.

—   Позвольте! Но это книжный шкаф?!

—   Я тоже сначала удивилась, когда его внесли с квитанцией от брачной конторы. Оказывается, машина кроме брачной конторы обслуживает заказы Мебель- торга. В сущности, она не виновата в своей ошибке. Ведь в моей карточке, в графе «Пожелания», было за­писано: «Непьющий, некурящий, неболтливый, домо­сед» — а все это абсолютно справедливо по отношению к шкафу. Кстати, он предназначался совсем другой даме, которой вместо него прислали моего жениха. Хо­дила я на него поглядеть. Неплохой старичок, но мой лучше. Он хоть и старше, но куда крепче, чем тот. Я очень, очень довольна работой нашей брачной кон­торы!

Однажды я опаздывал на работу и вышел из дому в большой спешке. Дойдя до автобусной остановки, я обнаружил, что забыл надеть часы.

—   Который час?— спросил я стоявшего рядом мо­лодого человека с интеллигентным лицом.

—   Не знаю,— мягко ответил он.— Это не входит в сферу моих профессиональных интересов. Я специа­лист по решению шахматных задач с кооперативным матом.

—   Наверное, такая узкая специализация вносит в вашу жизнь определенные трудности?

—   Да. Я не знаю многих вещей, которые наверняка известны менее углубленным в свою профессию людям. Например, что я могу сказать о своем доме? Судя по всему, это двухкомнатная квартира с кухней, ванной и туалетом. Но я понятия не имею, откуда она взялась.

—   Может быть, ее получила ваша жена?

—   Да, я припоминаю, что впервые в эту квартиру меня ввела некая довольно миловидная женщина. К со­жалению, мои узкопрофессиональные интересы вот уже около двух лет не дают мне возможности выяснить сте­пень моего родства с ней.

—   Не сомневаюсь, что это ваша жена.

—   Видите ли, иногда в квартире бывают и другие женщины.

—   Все ли они остаются ночевать?

—   Вряд ли. Во всяком случае, утренний чай мне подает всегда одна и та же.

—   Есть ли у вас дети?

—   В квартире постоянно живет ребенок небольшого размера с приятным звонким голоском. Вряд ли это мальчик, но я не могу категорически утверждать, что это девочка. Каждое утро женщина, которую вы сове­туете считать моей женой, одевает этого ребенка и куда- то уходит с ним. Вечером она возвращается с тем же самым ребенком.

—   Вероятнее всего, она водит его в ясли. Что еще непонятного делает ваша жена?

—   Довольно часто она наливает воду в ведро, об­макивает туда тряпку и принимается смачивать этой тряпкой все полы в квартире. Затем она берет другую тряпку и долго водит ею по столу, стульям, дверцам шкафа — по всему, что ей попадает под руку.

—   Надеюсь, она не протирает влажной тряпкой по­лированные поверхности?

—   Не знаю, а что?

—   Этого не следует делать: можно испортить полировку.

—   Скажите, пожалуйста,— спросил он,— откуда у вас столь универсальные познания в самых разных об­ластях жизни? Как вам удалось стать таким широким специалистом?

Но тут подошел автобус, и я не успел объяснить, что в нашей семье узким специалистом является жена.

Недавно в одной компании я познакомился с ми­лым, приятным человеком. Я предложил ему дружбу и на прощание попросил:

—   Дайте свои координаты.

Я всегда так говорю, имея в виду адрес или теле­фон.

—   Пожалуйста,— ответил он.— Пятьдесят пять гра­дусов семнадцать минут северной широты, сорок два градуса четырнадцать минут восточной долготы.

Так я узнал, что он географ.

—   Наверное, вам пришлось объездить весь мир?— завистливо спросил я.

—   Нет, я нигде не был, кроме нашего города,— ответил географ.— Да и здесь редко покидаю пределы своей квартиры. Однако пытливому ученому и этого достаточно, чтобы досконально изучить географию.

—   Неужели у вашей квартиры есть география?— удивился я.

—   Разумеется,— ответил он.— Моя квартира рас­положена в точке с названными ранее координатами, в центре Азиатского материка, на высоте триста сорок метров над уровнем моря. Большая часть квартиры представляет из себя плоскогорье с плотностью насе­ления в три человека на двадцать квадратных метров, или, переводя в стандартные единицы, в сто пятьдесят тысяч человек на квадратный километр. Как видите, мы имеем дело с чрезвычайно густо заселенной страной.

—   К северу и югу от моей квартиры,— продолжал географ,— проживают племена так называемых соседей. Образ жизни и обычаи северного племени говорят о том, что вся жизнь там проходит в беспрерывных войнах. Эти войны ведутся весьма жестоко, в сраже­ниях принимают участие даже дети. В техническом от­ношении северные соседи стоят на весьма низком уров­не развития; воюют они в основном посудой, из чего следует, что огнестрельное оружие у них еще не изо­бретено. Я несколько раз пытался предпринять экспедицию в местность, занятую этим племенем, но ни разу не продвинулся дальше порога их таинственной страны.

Племя южных соседей отличается повышенной ре­лигиозностью. По ночам из их страны доносятся звуки песнопений и грохот ритуальных танцев.

К востоку и западу от моей квартиры проходят ма­гистрали, соединяющие северные и южные районы на­шего города. По ним круглые сутки кочуют многочис­ленные народы, тянутся торговые караваны.

Таким образом, географическое положение моей квар­тиры позволяет изучать весь окружающий меня мир.

—   Но разрешите вернуться к описанию моей квар­тиры,— сказал он после некоторой паузы.— Разнообраз­ны ее флора и фауна. Украшением флоры является наша пятилетняя дочь Леля, которая растет во второй ком­нате, в субтропических условиях. На наших глазах вы­растает интереснейший фрукт.

Когда мы с женой ссоримся, она уходит в дальнюю комнату, а я стою возле дверей, на уголке ковра, и жду. Этот уголок я называю мысом Доброй Надежды.

Столица нашей квартиры расположена на кухне. Здесь постоянно работает наше правительство, в кото­ром жена обладает законодательной властью, а я — исполнительной.

Возможны ли новые географические открытия и вашей квартире?

Для нас с женой, к сожалению, нет. Но дочь ежедневно проникает в места, где никогда не ступала нога человека. Я имею в виду внутренности холодиль­ника и ящики моего письменного стола...

Однажды я встретил на улице знакомого, который пригласил меня в ресторан и за бутылкой вина пове­дал о своей неудавшейся жизни. Особенную горечь в этом рассказе составляла история женитьбы моего знакомого на женщине, вот уже десять с лишним лет угнетающей его морально и физически.

—  О, если бы я мог начать жить заново!— восклик­нул он с неподдельной страстью.

Эта мысль мне понравилась. Я и сам нередко обду­мывал ее.

—   А что,— спросил я,— если бы вы действительно могли?

—   Ерунда,— усмехнулся он.

—   Вообразите,— настаивал я,— что я Мефистофель, а вы — Фауст. И я дарю вам вторую юность, вторую жизнь. Говоря деловым языком, жизнь номер два.

Он внимательно оглядел меня, как если бы увидел впервые, и сказал:

—   Вы далеко не Мефистофель.

—   Хорошо. Тогда допустим, что медицинская наука достигла небывалого прогресса и все люди обрели эту волшебную возможность, в том числе и вы. Что тогда?

—   Стоит ли?— вздохнул он. Но я заметил, как лицо его начинает приобретать именно мечтательный отте­нок.

—   А все-таки?

—   Не знаю... Не знаю, с чего и начать.

—   Начните прямо со дня рождения,— посоветовал я.

—   Разве что с него...— задумался мой знакомый.— Впрочем, да. Если бы я начал жить заново, то родился бы не третьего января, а какого-нибудь другого числа.

—   А чем вас не устраивает третье января?

—   После новогодних праздников у людей нет денег, и мне никогда не дарят ничего приличного. Так, все больше шариковые ручки. Хотя что я говорю? Это ме­лочи. Вот что важнее: во второй раз я родился бы у других родителей. Я бы родился у такого отца, ко­торый научил бы меня, как правильно наносить удар в подбородок. И у такой матери, которая своевременно объяснила бы мне, что девушке, решившей стать ва­шей женой, можно и отказать.

—   Да,— согласился я,— у таких родителей вы ста­нете совсем иным человеком.

—   А как же!— с энтузиазмом подтвердил он и за­думался.

—   Теперь самое главное,— продолжил он через не­которое время.— Вся моя новая жизнь будет посвяще­на одной цели: не встретиться с моей теперешней же­ной.

—   Вы хотите построить новую жизнь так, чтобы встретиться с другой женщиной?

—   Нет, я собираюсь застраховаться полностью: во второй раз я хотел бы родиться девочкой. В худшем случае, если судьба и сведет меня с моей женой, мы станем подружками.

—   Ловко придумано,— отметил я. Но тут мне в го­лову пришла ужасная мысль,— А вдруг ваша жена, получив такую же возможность жить заново, пожелает стать мальчиком?

—   Гм...— растерялся мой знакомый.— В таком слу­чае я стану женой своей жены, а она — моим мужем?

—   Да. И если теперь она вас только пилит, то, став вашим мужем, будет еще и колотить.

—   А если я изменю не только пол, но и характер?

Прибавлю в смелости, воле? В наглости, наконец? — неуверенно спросил мой знакомый.

—   То же самое может сделать и он.

—   Он?

—   Он, то есть бывшая она.

—   Подождите,— осенило его,— но ведь существует простейший выход. Впервые я родился в Сибири, приехал учиться сюда и здесь встретил ее. Теперь я возьму и все переставлю: появлюсь на свете здесь, а учиться уеду в Сибирь.

—   Ну да. Приедете, а ей как раз придет в голову родиться в этом сибирском городе.

Он задумался.

—   Я ее обману,— наконец сказал он.— Билет возь­му до этого города, а сойду на какой-нибудь проме­жуточной станции.

—   А она возьмет да и родится как раз на этой станции.

—   Тогда я сойду на следующей,— упрямо сказал он

—   По-вашему, она не может родиться и жить на следующей? Что ей мешает жить на любой станции от Бреста до Владивостока, если её отец — путевой об­ходчик.

—   Но ее отец, мой тесть,— экспедитор обувной фаб­рики.

—   Это сейчас. Дайте ему возможность жить заново — где гарантия, что его не занесет в путевые обходчики?

Мой собеседник ничего не ответил и долго молчал.

—   Такой гарантии нет,— неожиданно произнес он.— Раз уж повторной встречи не избежать, значит, так тому и быть.— Голос его твердел и наливался необыч­ной силой,— Более того, я согласен родиться в тот же день, там же, у тех же родителей и вообще не на­мерен вносить ни малейших изменений в свою жизнь вплоть до сегодняшнего числа. Но с сегодняшнего чис­ла я начну жить заново. С сегодняшнего числа, с этой самой минуты. Дайте две копейки, иду звонить.

Вскоре он вернулся.

—   Понимаете,— сказал он, не присаживаясь к сто­лу,— в принципе она не возражает против того, чтобы я начал новую жизнь. Но сначала просит закончить эту. В частности, сейчас я должен срочно вернуться домой и выбить ковер.

—   Понимаю,— ответил я.— Вы не Фауст.

—   Далеко не Фауст,— согласился он.— Но и вы не Мефистофель.

—   Далеко не Мефистофель,— согласился я.

Мы помолчали.

—   А наши современные писатели?— внезапно про­изнес мой знакомый.— Они ведь тоже не Гете.

—   Далеко не Гете,— подтвердил я.

И это нас сразу успокоило.

Молодая семья — Владимир, Нина и дошкольница Леночка — в целом живут дружно. Но бывает, быва­ет... Бывает, папа Володя придет поздно, а то и очень поздно. Зато на следующий день является минута в ми­нуту, трезвый, внимательный. И семейный вечер обещает быть хорошим.

—   Папа, почитай книжку.— Леночка тащит свою любимую «Малахитовую шкатулку». Сама сворачивает­ся клубочком под одеялом.— Читай, папа, читай!

—   Если только мама не будет мешать.— Володя смотрит на Нину.

Та устраивается гладить белье.

—   Да когда я вам мешала? Читайте...

—   «Медной горы Хозяйка»,— объявляет Володя.— «Пошли раз двое наших заводских траву смотреть. А по­косы у них дальние были...»

—   Керосиновы тоже говорят: если брать участок, то сейчас. К весне они дороже будут.

—   Нина!

—   Молчу, молчу.— Нина плюет на утюг.

Некоторое время чтение идет благополучно.

—   «...Прямо говори, берешь меня замуж али нет?- И сама вовсе принахмурилась. Ну, Степан и ответил напрямик: — Не могу, потому другой обещался...»

—   Были ведь мужики! Перед ним красавица, бо­гачка, а он помнит, что у него невеста есть.

—   Нина!

—   Не то что некоторые. Им только подмигни, они и о жене не вспомнят.

—   Ты с другой стороны посмотри,— предлагает Во­лодя.— Жених три дня отсутствует, а невеста не пры­гает, друзьям не звонит, родственников не беспокоит. А тут человек вернется на час позже—и сразу: «Где был? Кто она?»

—   А правда, кто она? Медной горы Хозяйка? А ты у нее малахит в шахте рубил, бедненький?

Володя с треском захлопывает книгу. Пауза. Шир­кает утюг.

—   Хватит вам ссориться,— вздыхает Леночка.— Читай, папа, читай.

—   Расхотелось, доча...

—   Ну, папа,— канючит девочка.— Ну, читай дру­гую. «Золотой волос».

—   «Было это в давних годах...» — настороженно на­чинает Володя и смотрит на Нину.

Нина молчит, гоняет утюг.

—   «...И был, сказывают, в башкирах охотник один. Айлыпом прозывался...»

Нина молчит.

—   «Глядит, а за кустом на белом камешке девица сидит красоты невиданной... А коса-то у ней золотая и длиной десять сажен...»

Нина молчит.

—   «...С этими словами подхватил девицу на руки да и пошел...»

—   Были ведь мужики! На руках носили.

—   ОПЯТЬ?

—   А бескорыстие! У нее коса из чистого золота, а он об этом даже не думает.

—   Я тебя тоже бескорыстно полюбил. С твоими-то пегими кудрями.

—   Потому тебе и досталась,— отрезает Нина.— Были бы золотые, знаешь, сколько вашего брата набе­жало бы?! Только выбирай!

В Володе просыпается технически грамотный чело­век:

—   Слушай, это ведь одна видимость, что золотые. Ведь волосы. Ничего не весят. Хочешь, посчитаю?

—   Ты лучше посчитай, сколько до получки осталось. Нет, были ведь мужики! Данила этот. Сказал, сделает каменный цветок,— и сделал. А ты? Полку на кухне прошу прибить — где полка?

Горькой обидой закипает Владимир.

—   Да ведь сказки это,— кричит он,— сказочки! Вы­думка!

—   Пап, ты не нервничай. Ты читай дальше...

—   Спи!— рявкает он на дочь.

Сам Володя этой ночью спит плохо. Ему вдруг при­ходит в голову прикинуть, сколько все же весит коса Айлыповой невесты. Так, толщина волоса, кажется, два­дцать микрон. Это, стало быть, диаметр. Тогда пло­щадь сечения... Так. Длина — десять сажен, двадцать метров округленно. Удельный вес... Так. А сколько все­го волос? Тысяч двести вроде. Итого... Не может быть! Ну-ка, еще раз... Вот тебе и «ничего не весит». Два­дцать четыре кило! Чистого золота!

Миллионы сверкают во тьме перед Володей. Выка­тывают новенькие «Жигули». Нет, «Волга». Нет, длин­нющий иностранный лимузин. Дача трехэтажная, да не в уральском лесу, а на морском берегу, среди кипа­рисов... Роскошный теплоход, а на палубе — он, Нина, Леночка, в коже, в замше, в мехах, а на горизонте Везувий дымится, рядом Эйфелева башня торчит...

Большим усилием воли стряхивает Володя наважде­ние. Смотрит на спящую жену. Пегая. Родная... .Пле­вали мы на ваше золото!

А когда под утро наконец засыпает, снится ему, что в ясный солнечный день идет он по городу и несет на руках Нину. И много раз вокруг него оплетена ее коса чистого золота. И несет он ее в скупку.

—   Чем объяснить, что раньше было принято, чтобы дети помогали своим престарелым родителям, а теперь, наоборот, родители помогают своим довольно взрослым детям?— такой вопрос я задал некоторым из своих сверстников.

Вот ответы, которые я получил:

—   Да, родители помогают мне. И это тем более уди­вительно, что сам я не помогаю своим детям. Кто им в таком случае помогает? Мои родители.

—   Мои родители виноваты в этом сами. Когда я был маленьким, они обеспечивали мне такой уровень жизни, который я не могу теперь поддерживать соб­ственным заработком. Таким образом, они расплачи­ваются за свои промахи в воспитательной работе.

—   Кто вам сказал, что раньше дети помогали ро­дителям? Это сказки наших родителей о тех временах, когда они были детьми. Я, например, уже сейчас уве­ряю своих детей, что помогаю их дедушке и бабушке, Правда, они мне уже сейчас не верят.

—   Вопрос должен стоять так: вправе ли мы отвер­гать эту помощь? Если откажемся мы, наши родите­ли начнут помогать родственникам, а то и вовсе чу­жим людям.

—   Сорок рублей в месяц — и это вы называете по­мощью?

Недавно меня пригласили в гости мои новые зна­комые, муж и жена. Меня просили прийти ровно в шесть вечера. Я появился почти вовремя, опоздав на две-три минуты. На мой звонок к двери никто не подошел. Тро­нул дверь — она оказалась незапертой. Я вошел. В квар­тире было темно. На фоне освещенного телевизионного экрана четко читались два силуэта, мужской и женский.

—   Извините,— сказал я.— Немного опоздал.

Не оборачиваясь, хозяин сделал легкий пасс рукой, скорее всего означающий: «Садитесь рядом».

Я взял стул и сел рядом.

—   Здравствуйте, как поживаете?— спросил я. Те­перь их было видно в профиль.

Жена приложила пальчик к губам, что, видимо, оз­начало: «После поболтаем».

Все мои последующие попытки заговорить не наш­ли взаимопонимания.

В половине двенадцатого на экране появилась надпись «Передачи окончены».

Муж нехотя выключил телевизор.

—   Здравствуйте, здравствуйте,— сказал он, рас­сеянно разглядывая меня.— А вы как поживаете?— Он широко зевнул и потянулся до хруста в костях.

—   Здравствуйте,— сказала жена.— Что же вы так поздно? — Она тоже зевнула, но деликатно, в ладош­ку; извинилась, вышла и через минуту вернулась в до­машнем халатике.

—   Гм-гм...— сказал муж и поглядел на часы.

—   Вы только что пришли, а мы вас уже гоним,— засмеялась жена.

—   Жаль, что такой славный вечер вы провели не у нашего телевизора, а у своего,— сказал муж.— Мы недавно поменяли кинескоп, у нас изумительная чет­кость. А цвет! Сами видели!

—    Разрешите узнать на прощание,— попросил я,— а как вы проводили вечера, когда у вас не было те­левизора?

—   Странный вопрос,— удивилась жена.— У нас всегда был телевизор.

—   Не совсем так,— поправил ее муж.— Но это было очень давно...

—   Подожди, подожди...— задумалась жена.— При­поминаю одно забавное занятие. У нас были такие... листочки.

—   Что еще за листочки?—с подозрением спросил муж.

—   Да вспомни! Такие листочки, испечатанные с обеих сторон буковками. Они еще были сложены в та­кие плотные пачечки.

—   Наверное, это были книги?— предположил я.

—   Как вы сказали?— переспросила жена.

—   Кни-ги.

—   Возможно.

—   А!— промычал муж.— Теперь и я вспомнил эти листочки. Но что мы с ними делали?

—   У меня такое ощущение,— неуверенно произнес­ла жена,— что мы их перелистывали.

—   Да, перелистывали,— подтвердил муж.— Но за­чем?

—   Кажется, я догадалась,— сказала жена.— Там попадались картинки. Наверное, мы смотрели картинки.

—   А может быть, вы их читали, эти книги?

—   Вот!— обрадовался муж.— Конечно! Когда не было телевизора, мы читали книги. Спасибо, что на­помнили.

—   Я еще вспомнила,— сказала жена.— Иногда мы одевались и уходили из дому,

—   Куда это мы уходили?— с подозрением спросил муж.

—   Мы бродили по улицам, заходили в парки, си­дели на скамейках. Но какую мы при этом преследо­вали цель — трудно сказать.

—   Вы гуляли,— подсказал я.

—   Пожалуй, что и так,— согласился муж.— Гуляли.

—   Если я только не путаю,— сказала жена,— у нас было еще одно занятие. Мы встречались.

—   С кем?— недоверчиво спросил муж.

—   С очень милыми людьми. Вроде вас,— она обра­тилась ко мне.

—   Видимо, речь идет о друзьях,— сказал я.— О друзьях и знакомых.

—   Хорошо их помню,— подтвердил муж.— Мы с ними, знаете, все время ругались. Но уе с целью ос­корбить, а с какой-то вполне благородной целью.

—   Вы спорили,— подсказал я.

—   Еще как спорили!— сказала жена.— Об этом, его еще часто показывают по телевизору.

—   Об искусстве?— наугад спросил я.

—   О нем,— кивнул муж.— И еще' об этой. Которая в последних известиях.

—   О политике?

—   Это все больше мужчины,— уточнила жена.— А мы все об этих. Они еще все время меняются.

—   О модах,— безошибочно определил я.— А что, эти друзья теперь к вам приходят?

Супруги переглянулись.

—   Мне кажется, приходят,— сказал жена.— Иног­да возникает ощущение, что кто-то вошел в квартиру и подсел третьим к телевизору.

—   Да, такое ощущение бывает,— согласился муж.— Например, сегодня. Впрочем, может, и померещилось.

—   Ваши ощущения вас не обманывают,— успокоил я хозяина.— Сегодня третьим был я.

—   Ах вот как?— воскликнула жена.— Ради бога, извините, один нескромный вопрос: вы нам — кто? Друг, товарищ? Может быть, брат? Сережа, присмотрись к товарищу внимательнее. Помнишь своего брата, ко­торый живет на Пушкинской? Там еще рядом обмен кинескопов.

—   Боря?— неуверенно произнес муж, распахивая руки.

—   Нет, нет,— я торопливо уклонился от объятий.— Не Боря.

—   Имя брата ты мог бы и не путать,— укоризненно заметила жена.

—   Дорогая, а что ты скажешь относительно твоего двоюродного дяди из Челябинска?

—   Здравствуйте, дядя,— приветливо сказала жена.— Если вы дядя.

—   Не мучайтесь понапрасну, товарищи,— сказал я.— Мы не родственники.

—   Может, вы тут по службе?— спросил муж.— Только не обижайтесь. А то, помню, как-то раз было ощущение, что третьим сидит друг детства. А оказа­лось, это агент Госстраха приходил. А вы откуда?

—   Ниоткуда. Мы познакомились в доме...— Я на­звал нашего общего приятеля.— И вы пригласили меня в гости.

—   Я там, наверное, выпил лишнего,— чистосердеч­но признался муж.

—   Минуточку,— засомневалась жена.— А как мы попали в этот дом? Когда это было?

Я назвал число.

—   А,— вспомнил муж.— В этот день телестудию ставили на профилактический ремонт. Передач не было. Теперь все ясно.

—   А если бы вдруг телевизор сломался?— спросил я.— Короткое замыкание — и сгорел.. Дотла. Сказалось бы это как-то на вашем образе жизни?

—   Не надо иронизировать,— сказала жена.— В на­шем образе жизни проглядывает народная традиция. Помню, бабушка рассказывала, как они раньше прово­дили вечера. Сидели у окошка и глазели на улицу. Мы в каком-то смысле тоже сидим у окошка. Но что видела из своего окошка бабушка? В лучшем слу­чае — подвыпивших прохожих. А у нас? Сегодня Че­лентано, завтра Пугачева, сегодня «Спартак», завтра ЦСКА, сегодня моды в Париже, завтра наводнение на Амазонке. И этого вы нас хотите лишить?! Кстати, а у вас самого есть телевизор?..

—   Не надо, не надо грубить,— примиряюще ска­зал муж.— Товарищ просто острит, у товарища тоже есть телевизор, товарищ — свой человек, телевизионный зритель. Как у вас с изображением на седьмом канале? Не барахлит?

—   Господи!— крикнула жена.— Вы пришли посмот­реть седьмой канал? Что же вы сразу не сказали?

—   Приходите завтра,— предложил муж.— Ради вас включим седьмой канал. Что там у нас на завтра?

—   «Дифференциальные уравнения. Лекция для заочников первых курсов машиностроительных ву­зов»,— прочитала жена.

—   Конечно, уравнения — не наводнения,— пошутил муж.— Но не все же развлекаться.

—   Приходите,— улыбнулась жена.— Посидим у окошка.

У Растаскаевых семейное совещание: подбирают профессию сыну Сереже. На подмогу приглашен старин­ный друг семьи Воровацкий. После обильного угощения мужчины размещаются в удобных креслах и закуривают. Мама Растаскаева устраивается на тахте. Сын Сережа присел на подоконник и нервно барабанит пальцами по стеклу. За окном чудесный, тихий зимний вечер, располагающий к неспешной беседе.

—   Семнадцать лет парню,— начинает папа Растаскаев.— Пора в жизни определяться, найти дело по душе. А в нем дурь молодая бродит.

—   В ком не бродила? — благодушно возражает Во­ровацкий.— Помню себя молодого. Помню вас молодых.

Чего творили-то — разве сейчас, на нас глядючи, ска­жешь? Дурь пройдет. Важно, чтобы призвание было, мечта.

—   Мечта у него есть,— вздыхает мама.— Да лучше бы ее не было. В прошлом году начал шапки с прохо­жих срывать — ну и втянулся.

—   Мне это нравится,— нервно подтверждает Сережа.

—   У него, видишь ли, стартовая скорость хорошая,— объясняет папа.— Мне лично школьный тренер говорил.

—   В этом деле бегать надо уметь,— соглашается Воровацкий.

—   Ужас какой-то! — восклицает мама.— На улице мороз, а он носится в курточке, без кашне, вечные хри­пы, кашель. Когда-нибудь до пневмонии добегаешься, вот увидишь.

—   Вообще-то, шапки сейчас в цене,— замечает Воровацкий,— Так что дело стоящее.

—   Стоящее,— подтверждает папа.— Но не на всю жизнь. Это временно, в молодости можно побаловаться. А представь, вырастет он, семью заведет. У самого дети появятся. Сын поинтересуется, какая у папы работа. А папа, как мальчишка, по улицам бегает, шапки срывает. Смех, да и только.

—   А ты в его годы? — ехидно щурится Воровацкий.

—   Да понимаю я, все понимаю, вопрос непростой. Кто из нас сразу правильную дорогу нашел? Никто. Я, например, в детстве карманником мечтал стать. Ей-богу.

—   А я — гангстером,— улыбается мама.— Помните? Тогда мода была: «Девушки! Овладевайте мужскими профессиями!»

Все, кроме Сережи, смеются.

—   Ладно! Давайте говорить серьезно,— наконец предлагает Воровацкий.— Хороших профессий, Сережа, много. На любой характер. Есть романтические, есть спокойные. Есть умеренно опасные, есть жутко риско­вые. В каждой свое очарование, свои доходы. Как там, помнишь: «Все работы хороши, выбирай на вкус». Ты молодой, сильный, перед тобой тысяча дорог. Квартирки брать, машинки угонять, железнодорожные платформочки чистить, куколку всучивать — знаешь, такие бу­маженции стриженые, под вид денежек. Интереснейшее занятие! Но крепких нервов требует. Или там купля-продажа, дефицит, иконы, книги, монеты. Тут в первую очередь ум, нахальство, обаяние. Но в любом случае, Сереженька, сначала надо долго учиться, а чтобы хо­рошо учиться, будущую профессию надо любить. Как ты, скажем, насчет автомобильчиков?

—   Нет,— мотает головой Растаскаев-старший.— Он техникой не интересуется.

—   Тогда, может, искусством займется? Театраль­ными билетиками? Вечная профессия.

—   Не его это дело,— говорит мама.— В перепродаже аккуратность нужна, система, знание бухгалтерии. А он, сами видите,— весь порыв, весь романтика, по математике двойки.

—   Ну, если романтика — тогда, может, иконки? Старина, религия, путешествия, музеи, монастыри...

—   Нет уж, давай без религии,— говорит папа.— Еще втянется, попом станет. Это у них теперь бывает.

—   Был бы я сейчас молодым,— вздыхает Воровац­кий,— с большим удовольствием подключился бы к же­лезной дороге. Какие теперь контейнеры в тупиках от­стаиваются! Мы в наши годы об этом и мечтать не могли.

—   Нет-нет,— возражает мама.— Нельзя на открытом воздухе. Я же вам объясняю, у него приверженность к катарам дыхательных путей.

—   Что ж, тогда, может, по квартиркам пойдет?

Сережа, так ничего и не сказав, утыкается лбом в стекло.

—   Терпеть не может чужие квартиры,— поясняет папа.— Удивительно привязан к дому.

Возникает молчание.

Сережа напряженно смотрит в окно. Внезапно он спрыгивает с подоконника и бежит в прихожую.

—   Это что еще такое? — строго спрашивает отец.— Люди ради тебя собрались, а ты куда?!

—   Ну, сейчас, сейчас вернусь,— бормочет Сережа и хлопает дверью.

—   Парень с характером,— одобрительно замечает Воровацкий.— Я и сам такой. Куда меня только не зва­ли! И вы в свое дело сколько раз едва не на аркане тащили. И зарабатываю не так уж много, не миллионер. А прикипело сердце к пересортице, и ни к чему другому душа не лежит.

—   Был Сережка малышом — игрушки из садика тас­кал,— вспоминает папа.— Всего и хлопот было — дезин­фицировать после общего употребления. Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие хлопоты...

Долго, с подъемом гремит дверной звонок. Мама идет открывать. Вбегает Сережа. Глаза горят, в руках шапка. Ходуном ходит сильная молодая грудь.

—   Так и знала! Опять приволок!

—   Много вы понимаете, мама,— возбужденно, одо­левая сбитое дыхание, произносит Сережа.— Это же настоящий пыжик.

Он нежно дует, по меху перебегают рыжие искорки.

—   Глядите, какие у него глаза счастливые,— говорит Воровацкий.— А что — может, действительно призвание?

Уважаемая редакция!

К вам обращается унифицированный цветной теле­визионный приемник «Горизонт», модель 736. В этом письме мне хочется поднять вопрос о качестве передач. Несколько слов о себе: вырос на конвейере, детство провел на колесах, юность — на складах и, пройдя торго­вую сеть, был подарен неким Степановым по случаю их свадьбы. В бытовом отношении устроен нормально. Есть свой угол. Питание приличное, через автотрансфор­матор. Живу прямо на рабочем месте. Это удобно: здесь работаю, здесь и отдыхаю. Здесь показываю, здесь и смотрю. Что я им показываю — об этом в другой раз, а вот что они мне... Хочу быть правильно понятым: в техническом отношении у Степановых все в порядке. Изображение широкоформатное, цветное и даже объем­ное. Четкость — поразительная. Звук — стереофониче­ский. Но идейно-художественный уровень всего, что они мне показывают, недопустимо низок! О том и пишу.

Первое: все передачи ведутся из одной студии. Оформление банальное: «стенка», тахта, стол, стулья, детская кроватка. Собачья подстилка. Жена, правда, неоднократно ставит вопрос о перемене декораций, но муж неизменно отвечает, что ему якобы на это никто не выделяет средств.

Что же они показывают мне в этом осточертевшем интерьере? Ну, справедливости ради, есть неплохие передачи. Рубрики, кстати, такие же, как у меня. Напри­мер, «Очевидное и невероятное». Только у них вместо профессора Капицы — жена. Бывают довольно остроум­ные сюжеты. Муж возвращается поздно ночью, в квартире горит свет. «Добрый вечер!» — «По-моему, уже ночь — это же очевидно».— «Как — ночь?! Невероят­но!» — «Ты просто пьян — это же очевидно».— «Как ты догадалась?! Невероятно!» Удаются некоторые выпуски под рубрикой «Вокруг смеха». Только у них вместо Иванова — Степанов. «Что ты на себя надела? Это же пародия!» Смешно. Хорошо ведется передача «В мире животных». Это рассказы о собаке. Как она ест и пьет. Как ее подстригают. За одни лапы ее держит Степанов, за другие — сынишка. Мама стрижет. Собака вырывает­ся и, недостриженная, забивается под тахту, откуда ее вытаскивают весь вечер.

Очень нравится мне пантомима, которую иногда пока­зывают в конце передач. Называется «Спящий человек». Исполняет Степанов. Оказывается, смотреть на спящего очень интересно, когда это исполняют талантливо. А мой Степанов вообще незаурядный актер. Да и жена не без способностей. Но никакие таланты не спасут, если слаб сценарий и практически нет режиссуры. Я имею в виду идущий день за днем и год за годом многосерийный фильм «Семейные дела». Казалось бы, в искусстве есть простые и четкие законы художественного воссоздания действительности. В творчестве Степановых они грубо нарушены. Бесконечные повторы, из серии в серию кочуют одни и те же эпизоды: отправка ребенка в детский сад, уход на работу, возвращение с нее, ужин, смотрение на меня. То непомерно растянутые диалоги, то тягостные паузы. Каждый год повторяют серию «Шуба», сюжет знаю наизусть: жена будет кричать, что она раздета, и когда у нее появится настоящая неужели в старости, а муж будет кричать, что у него, кроме зарплаты, ничего нет, и значит, шубы нет и быть не может... Понимаю, все это довольно правдиво, но это какая-то мелкая, бескрылая правда. Что значит — ничего нет, кроме зарплаты? Это психология маленького челове­ка. В фильмах Степановых нет сильного героя, который ставил бы перед собой большие цели, как это бывает в картинах, которые показываю им я. В то же время их фильмы не отредактированы: сплошь и рядом звучат грубые словечки, которых никогда не услышишь в моих художественных лентах.

Не лучше обстоит дело и с развлекательными про­граммами. Дважды в месяц идет многосерийный детектив «Заначка». Построен на одном-единственном и весьма примитивном приеме: если в первой серии Степанов долго и нудно искал, куда бы спрятать, значит, в сле­дующей будет еще дольше и еще нуднее искать, куда спрятал. Одна из его заначек, кстати, третий год хранится у меня под блоком питания. Червонец лежит возле трансформаторной обмотки, сильно греется, того гляди, и вспыхнет. Еще во мне валяются различные предметы, засунутые ребенком. Но больше всего досаждают та­раканы. Один пробрался в блок развертки, влез между контактами, замкнулся, обуглился и превратился в до­полнительное сопротивление. Теперь любой художествен­ный образ, прежде чем попасть на мой экран, должен пройти через сушеного таракана. Но это кстати.

Особенно уязвимы для критики их праздничные пере­дачи. Первомай или Новый год — одни и те же участ­ники, одни и те же тосты и шутки. Ребенок третий год подряд читает один и тот же стишок. Под конец — «Миллион алых роз» в хоровом исполнении и танцы. И кто только выпускает под праздник такие слабые номера?

Полагаю, сказанного достаточно, чтобы со всей определенностью потребовать от Степановых резкого повышения идейно-художественного уровня их передач. Они, я считаю, должны решительно изменить само на­правление своего творчества, смелее вводить новые темы, которые, властно стуча, предъявляет жизнь. Почему бы Степанову не выступить на собрании? И сказать вслух все то, о чем так долго молчали другие? Я жду от Степа­новых дискуссий, конкурсов, инсценировок классики, но при этом как можно меньше очевидного и хоть что- нибудь невероятное. Жду давно. Иногда я задумываюсь: интересно, что показывают другим телевизорам в других квартирах? Если то же самое — тем больше оснований опубликовать это мое письмо.

Квартира номер сорок четыре — самая обыкновенная квартира. Но семья, живущая в ней,— необыкновенная семья. Она имеет домашнюю стенгазету. И просто не представляет себе жизни без собственного органа печати. Перед вами очередной номер. Орган квартиры номер сорок четыре, тираж один экземпляр. Постоянный девиз: «За мир во всем мире и в нашей квартире!»

Вчера по случаю приезда тети Маши из Кургана состоялся большой прием. На приеме присутствовали дядя Володя, тетя Люся, дедушка Антон и другие офи­циальные лица.

В своей речи тетя Маша подробно рассказала о со­стоянии своего здоровья. Далее она поделилась впечатле­ниями о нашем городе. Тетя Маша положительно отозва­лась о чистоте наших улиц и критически — о работе нашего транспорта. В ответном слове главный квартиро­съемщик заверил гостью, что к ее следующему приезду все будет наоборот.

Как известно, в канун Нового года октябренок Вова взял обязательство производить не менее двух умываний в день. Проверка показала, что за истекший месяц умы- ваемость Вовы возросла на 5 %, что, несомненно, является достижением. Но, к сожалению, возросла только умываемость рук, в то время как умываемость лица топчется на прошлогоднем уровне, а умываемость шеи и ушей даже упала. При этом во всех видах умываемости очень невысок процент намыливаемости.

По-прежнему на низком уровне стоит вычищаемость зубов. Полностью провалена программа закаляемости орга­низма. В результате по-прежнему высока простужаемость и ее отражаемость на посещаемости школы недопу­стимо велика.

По результатам проверки предложено установить строжайший контроль в зоне Вовиных ушей и шеи, а также резко ограничить потребляемость им конфет вплоть до полной запрещаемости.

На днях в квартире состоялся рейд по выявлению резервов. Вскрыты вопиющие факты бесхозяйственности. На нижней полке серванта обнаружены банки с вареньем урожая позапрошлого года. На антресолях выявлены сверхлимитные запасы туалетной бумаги. Ревизия холодильника и полок под кухонным окном привела к обнаружению целого ряда загнивших продуктов питания.

Выявлено также большое число неиспользуемого оборудования. В квартире оказалось свыше двадцати кувшинов, вазочек, сувенирных кружек и чашек, которые никогда не были в эксплуатации. Со дна ящика в при­хожей извлечен новенький смеситель для ванны, неизве­стно кем приобретенный, судя по дате изготовления, минимум семь лет назад.

Наряду с фактами разбазаривания и замораживания средств выявлен позорный факт их прямого укрыватель­ства. В то время как весь коллектив квартиры полон решимости накопить в этом году средства для приобрете­ния кассетного магнитофона, при ревизии книжного стеллажа в романе «Анна Каренина», между стр. 212 и 213, были обнаружены двадцать пять рублей. Показа­тельно, что ни один член коллектива не взял вину на себя. Обнаруженная сумма изъята в общесемейный бюджет.

Рейдовая бригада подвела также итоги недавно про­веденного ремонта квартиры. На фоне яркой побелки недопустимым выглядит отставание обоев, особенно в углах, куда редко заглядывает зоркий глаз народного контроля.

Мы беседуем с Васькой у него дома, в прихожей. Вернее, мы говорим, а Васька слушает. Он слушает и ест.

Ваське два года, но по кошачьим понятиям это при­мерно четырнадцать, подростковый возраст. Наш Вась­ка — очень трудный подросток. Он постоянно убегает из дому, неизвестно где ночует. Приходит грязный, взъерошенный, ободранный.

—   Вася,— спрашиваем мы,— отчего ты убегаешь из дому? Разве тебе здесь плохо?

—   Мурр...— равнодушно отвечает Васька.

Вот в чем корень его бед: подростку скучно. Да, здесь, в родном доме, его всегда ждет вкусная еда. Но ведь не хлебом единым живет наш подросток. В нем кипит жажда деятельности. Он мог бы, например, ловить мышей. Но в доме нет мышей. Нет и других котов и кошек. Что же делать в такой квартире молодому энергичному коту? С кем ему здесь помериться силой и удалью? С кем поспорить, помечтать, спеть любимую песню?

Вот он и шляется по дворам, этот непутевый Васька. А ведь в нем, возможно, дремлет незаурядный цирковой артист. Или ловкий охотник. Но чтобы кем-то стать, надо много трудиться. Васька же к труду не приучен. Ему с детства все доставалось слишком легко.

—   Вася,— говорим мы,— неужели тебя не страшит перспектива состариться и стать одним из тех пустых и самодовольных бездельников, обленившихся, разжи­ревших, которые сутки напролет валяются на диванных подушках? Опомнись, Вася, еще не поздно!

Васька слушает и ест...

Наша газета уже не раз писала о безобразном поведении некоторых болельщиков. Приходится снова возвращаться к этой теме. Вчера, во время телевизион­ной трансляции футбольного матча на Кубок кубков, болельщик Папа запустил в судью матча апельсиновой коркой. Если бы не экран, судья был бы серьезно трав­мирован. Попытки вывести Папу с трибуны успеха не имели. Вконец распоясавшийся болельщик свистом и различными выражениями оскорблял судью, а также- игроков обеих команд. В заключение, раздосадованный проигрышем любимой команды, Папа устроил форменный дебош, демонстративно отказавшись от ужина. Буяна с трудом удалось успокоить с помощью валидола. Пред­лагаем дисквалифицировать хулигана на весь сезон с разрешением узнавать о результатах матчей только из газет. Хулиганству на трибунах должен быть поставлен надежный заслон!

Сейчас модно придумывать новые обряды. И это хорошо. Ведь до сих пор многие значительные собы­тия происходят в скромной будничной обстановке. Между тем они таят в себе искры и зерна настоящего праздника. В связи с этим поговорим о разводах. Конечно, развод разводу рознь. Если рушится любовь, да еще при этом фигурируют ни в чем не повинные дети,— это трагедия и шутки тут неуместны. Но если два молодых человека, прожив краткое время на со­вместной жилплощади, в один прекрасный день поня­ли, что нисколько не нужны друг другу,— то чем ско­рее они разойдутся, тем лучше. Такой развод надо при­ветствовать. Его можно отмечать торжеством не менее пышным, чем свадьба.

Представим, как будет проходить это торжество. Наверное, будет много гостей — родственники, друзья, общественность. Наверное, будет праздничный стол, запотевшие бутылки шампанского, разнообразные лег­кие закуски, дымящееся жаркое, изысканный десерт.

Наверное, в центре стола будут сидеть нарядные, взволнованные муж и жена, а рядом с ними — счаст­ливые родители.

Шумно, весело, тесно — все как полагается.

Но вот поднимается самый уважаемый гость—на­зовем его «разводящим». Он брякает вилочкой по гра­фину и просит тишины.

—   Друзья! — говорит он.— Сегодня у нас большой праздник. С обоюдного согласия, как своего (муж и жена дружно кивают в подтверждение), так и роди­тельского (степенно, с достоинством кивают родители), разводятся наши дорогие Катенька и Виталий!

Гром аплодисментов, звон бокалов. Катеньку и Ви­талия забрасывают цветами. Магнитофон исторгает необычную, ни на что не похожую музыку: «Свадебный марш» Мендельсона, записанный в обратную сторону.

—   Отныне вы вступаете в новую жизнь! — взволно­ванно продолжает разводящий.— Помните, с этой ми­нуты все у вас будет пополам — и радости, и горести, и мебель, и квартира. Счастливой раздельной жизни, милые мои!

Снова аплодисменты и звон бокалов. Брат Катеньки быстро обегает квартиру по периметру, вымеряя ее ру­леткой.

Двоюродный дядя Виталия выкручивает дверные ручки.

—   А теперь,— командует разводящий,— вручение подарков. Прошу подойти представителя Катенькиной фабрики. Вам вручается обратно телевизор «Темп». всей души поздравляю вас с замечательным подар­ком! Представителю Виталиного завода вручается сти­ральная машина «Сибирь» в хорошем состоянии. Ура, товарищи!

Затем слово предоставляется родителям. Первым встает отец Катеньки.

Он немного перебрал на радостях, но никто не осуждает его.

—   Не надо утирать мне слезы,— просит он.— Это слезы счастья. Никогда я еще не видел, чтобы люди не любили друг друга так, как Виталий и Катенька. Уж как я не люблю свою старуху, а до них далеко. Думается мне, разводит их сегодня сама судьба. И мне, как отцу моей счастливой дочери, от всего сердца хочется сказать тебе, Виталий: скатертью дорога!

—   А мне,— подымается мать Виталия,— мне, как матери моего счастливого сына, хочется от всей души пожелать тебе, Катенька: катись колбаской по Малой Спасской!

—   Сладко! — кричит нетерпеливый гость.

—   Сладко! — подхватывают остальные.

И разгорается веселье, которое длится до утра. А утром начинается самая оригинальная часть нового обряда. Молодые отправляются в путешествие. В отли­чие от свадебного, маршрут которого может пролегать в любых стихиях, путешествие после развода непре­менно должно быть морским. Катенька и Виталий вы­летают в Ялту. Там они порознь садятся на пароходы. Два белоснежных красавца параллельным курсом вы­ходят из бухты в открытое море и расходятся в раз­ные стороны. Допустим, в Одессу и Сухуми. И вместе с ними окончательно расстаются Катенька и Виталий. Этим они подчеркивают, что разошлись элегантно и непринужденно, как в море корабли.

Легкий ветерок продувает палубу, в пенных греб­нях кувыркаются дельфины, солнце вспыхивает в ко­рабельных медяшках, необозримый горизонт качается перед Катенькой и Виталием, перед каждым — свой. Впереди, как уже не раз казалось,— новая жизнь.

Сергей Иваныч на подарок жене к Восьмому марта деньги заранее приготовил. Но случилась неприятность: когда понадобились — забыл, в какую книжку засунул. То ему казалось, что он их в «Сказки» Андерсена засунул, то, что в «Книгу о вкусной и здоровой пище», а то мерещилось, что они в «Трех мушкетерах». Но что толку гадать, если не помнишь? Пришлось все книги подряд перелистывать. В «Сказках» не оказалось, и в «Книге о вкусной и здоровой пище» не оказалось, а начал «Трех мушкетеров» листать — они и выпали! Деньги, конечно. Не мушкетеры.

—   Хорошо, что у меня личная библиотека с таким вкусом подобрана,— подумал Сергей Иваныч.— Ничего лишнего. А хватал бы, как некоторые, все, что издается,— сейчас бы до утра листал.

Сергей Иваныч жене верен, но иногда обманывает: как-то раз в теледикторшу влюбился. И однажды, бдительность утеряв, при жене ее похвалил. Мол, сим­патичная, и голос приятный. С тех пор, как только она на экране, а Сергей Иванович, допустим, на кух­не, картошку на ужин чистит, или, к примеру, только в дом вошел, еще и авоськи не разгрузил,— а жена уже кричит:

—   Твоя опять вылезла! Иди, любуйся!

И обязательно добавляет:

—   Удивляюсь твоему вкусу.

И так — до сих пор. Издевается, как может. Да только не знает, что Сергей Иваныч опять ее обманывает. Он давно уж в другую дикторшу влюбился. Но теперь уж — молчок. Зато любуется ею беспрепятственно.

А про ту, прежнюю, и сам согласен: не та.

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немножко мни­тельная. Во всем видит намеки. Из-за этого с ней в кино, например, ходить — трудно. Ей все кажется,.что Сергей Иваныч ее не просто так водит в кино, а с умыслом.

Допустим, посмотрят они картину, где героиня двух детей усыновила, выйдут на улицу, а жена говорит:

—   Что ты этим хотел сказать? Что я рожать боюсь? Ведь прекрасно знаешь: не боюсь, а некогда.

Или в картине эпизод на кухне. Мужчина яичницу жарит и одновременно бреется. В это время жена обязательно наклоняется к Сергею Иванычу и шепчет:

—   Что ты хочешь этим сказать? Что я тебе горячих завтраков не делаю?

А после комедии, где рядовая ткачиха замминистра стала, жена до самого дома как воды в рот набрала. А возле дома говорит:

—   Не обязательно было тащить меня на две серии в душный зал только для того, чтобы сказать мне, что я мало зарабатываю.

Такая вот мнительная. Ей и подарок к празднику надо осторожно выбирать. Сергей Иваныч уж сколько раз обжигался. Подарил ей косметический набор, а она:

— Что ты этим хочешь сказать? Что я некрасивая?

Подарил фотоальбом «Ювелирные изделия».

—   Что ты этим хочешь сказать? Что настоящего кольца от тебя не дождаться?

В прошлом году не выдержал, подарил деньги: купи сама.

—   Что ты этим хочешь сказать? Что я деньгам счет не знаю?

Нынче не стал мудрить, съездил на рынок с утра пораньше, привез цветы. Не какие-нибудь — гвоздики. Пунцовые! Вручил молча, в глаза жене поглядел да вдруг как ее поцелует в щеку. Это утром-то!

Она гвоздики к груди прижала и сама порозовела вся, затрепетала, загорелась. И трепещет, и пунцовая вся, и бормочет:

—   Не понимаю, не понимаю... Что ты этим хочешь сказать?

Хорошая у Сергея Иваныча жена, но немного суе­верная.

Собрала гостей на день рождения. Люди только рюмки подняли, а она вдруг бегом из квартиры. Привела соседа.

—   А то,— говорит,— за столом тринадцать человек. Не к добру.

Подняли тост за именинницу. Вдруг кто-то говорит:

—   А ведь нас пятнадцать стало. Тринадцати-то и не было. Именинница самою себя забыла сосчитать.

Тьфу! Незачем было и соседа приводить! Но не выго­нять же человека. Так и остался. Больше того, последним ушел — ему не на транспорт.

Вот они, суеверия.

Сергей Иваныч как-то вышел из дому, на лестнице опомнился: перчатки забыл. Вернулся — не тут-то было.

—   Нельзя,— говорит она.— Дороги не будет.

Он говорит:

—   Ну, так ты мне их подай.

—   Через порог не подают. Плохая примета.

—   Тогда выйди с ними сюда, на площадку, тут пере­дашь.

—   А как я обратно вернусь? Тогда и мне на весь день дороги не будет.

Так и ушел без перчаток. А мороз был под тридцать. Мило!

А однажды возвращается он с работы, а жена во дворе стоит и плачет.

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

Если бы не ливень. Тогда бы мы отправились бродить по городу. Раскинули бы карту, выбрали маршрут.

—  

—  

—  

— 

— 

—  

— 

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

— 

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—  

—   Не могу понять, как это произошло,— огорченно сказал он, увидев меня.— Я уже почти держал его за ручку.

—   В Ташкент? — спросил я.

—   Сначала в Ташкент. А оттуда Бомбей — Синга­пур — Джакарта. У вас нет знакомых в Индонезии?

—   Ни одной живой души.

—   Я все думаю о вашем чемодане,— продолжал дежурный.— Раньше вы за ним ничего не замечали?

—   Нет. Мы были знакомы очень недолго.

—  У него не было каких-нибудь привычек, стран­ностей в поведении?

—   Не знаю.

—   Дело в том... Наша служба часто путает багаж, но чтоб до такой степени! По-моему, ваш чемодан... Как бы это объяснить... В общем, ему понравилось ле­тать. Что вы на это скажете?

Я хотел рассердиться, но мне стало жалко дежур­ного. Он был сутулый, тощий, немолодой. Семья, дети, ночные дежурства, срочные грузы, а он сходит с ума из-за какой-то коробки с тремя рубашками и электро­бритвой внутри.

—   Пусть летает, если ему это нравится,— привет­ливо сказал я.— У меня нет никаких претензий. Вы сделали все, что могли.

Ночью мне снова приснился мой чемодан. Он стоял в каком-то зарубежном аэропорту, под медленно вра­щающимися лопастями повисшего под потолком венти­лятора, у полированного барьера почты, и заполнял телеграфный бланк: «Буду пятницу рейсом Джакарта — Москва встречайте целую». Потом мне приснилось, как он летит над Гималаями, в лучах восходящего солнца, и его тень взбирается на вершины, скользит по голубым ледникам, по золоченым крышам буддийских храмов, падает в теплые сырые ущелья, полные цветущих трав; а в его приоткрывшемся чреве мерцают чешуйчатые бока ананасов.

Меня разбудил пронзительный телефонный звонок.

—   Не могу уснуть, хоть убей,— сказал дежурный.— Вообще не могу жить спокойно, пока он летает.

—   Надо лечиться,— рассвирепел я и швырнул трубку на рычаги.

В течение двух следующих недель я с утра до ночи восстанавливал утерянные бумаги. Начальник сжалился и выписал мне премию. Я купил на нее новую бритву и рубашки. Непонятное чувство удерживало меня от покупки чемодана.

Дежурный позвонил через месяц.

—   Я его нашел! — радостно сообщил он.

«Хорошо, что не разорился на новый чемодан»,—подумал я.

—   Везите.

—   Не могу! — засмеялся дежурный.— Он сейчас в Париже. Дело было так: из Джакарты его отправили обратно к нам, но самолет вынужденно сел в Калькутте. Там в эти дни шел ремонт багажного отделения, было много путаницы. Ваш чемодан попал на линию «Калькут­та — Стамбул — Женева», но в Стамбуле был ошибочно арестован по подозрению в перевозке наркотиков. На самом деле в нем оказалось золото в слитках. Золото турки реквизировали, а чемодан отправили нью-йоркским самолетом, но он застрял в Париже по причине заба­стовки. Сегодня утром забастовка кончилась, и вечером чемодан будет в Москве. Я лично вылетаю, чтобы встретить его в Шереметьеве. А оттуда ближайшим рейсом — к вам.

На следующий день, поздно вечером, ожил дверной звонок. На пороге стоял дежурный с чемоданом в ру­ках. Он прошел в комнату и поставил его на стол. Несколько минут мы молча разглядывали его. Потом я сказал:

—   Это не мой чемодан. Очень похож, но не он.

—   Вы его давно не видели,— объяснил дежурный.— Проще всего вскрыть и проверить.

Я открыл замки — ключ подошел — и распахнул крышку. Бритва, рубашки, деловые бумаги. Бритва в точности такая, какая была у меня, но не «Харьков», а «Филипс». Рубашки той же расцветки, только ярче. Деловая переписка по тем же вопросам, что и у меня, только бумаг раза в три меньше.

—   Понятно,— прошептал дежурный,— Он создал себе двойника и улизнул. Как у вас с деньгами?

—   Сколько вам?

—   Чем больше, тем лучше. Я беру отпуск за свой счет и отправляюсь в кругосветное путешествие. Он не будет летать! — сказал дежурный, и глаза его сверкнули запретительным красным огнем.

Шли дни, недели...

Однажды ночью в дверь позвонили. Рука у ночного гостя дрожала.

Я отворил. Это был дежурный, загоревший, небритый, смертельно уставший.

—   Помогите,— сказал он.

У меня тоже задрожали руки. Я с трудом отстегнул наручник, с помощью которого дежурный присоединил чемодан к запястью. Я всмотрелся: да, это был он. В неисчислимых царапинах и шрамах, с порыжевшими от ржавчины металлическими уголками, с облупив­шимся на замках никелем.

—   Подробности утром,— заплетающимся языком про­изнес дежурный, упал на пол и захрапел.

Я осторожно пронес чемодан в комнату и поставил его возле кровати.

«Все-таки отлетался,— подумал я.— Рано или поздно сказки спускаются с небес на землю».

В эту ночь сны мои были грустны и беспредметны. Призрачные струи и спирали пронизывали их, сгущалась темнота, гасли падучие звезды. Космический холод окутывал меня своим ледяным дыханием. Я подтянул колени к подбородку и, кажется, проснулся. Свежий ночной ветер дул в распахнутое настежь окно. Над кры­шами ползли черные косматые тучи, в разрыве между ними скользила багровая луна. Недоброе предчувствие пружиной выкинуло меня из постели.

Чемодана в комнате не было. На оконном стекле, прибитая порывом ветра, трепетала записка:

На кухне похрапывал дежурный.

Наш серебристый лайнер благополучно подлетал к аэропорту. Вдруг оба двигателя отказали, и мы на­чали падать. Если не принимать во внимание крики пассажиров, мы падали в полной тишине.

—   Спокойно, товарищи! — сказал я и посмотрел вниз. Справа и слева простирались бесконечные кварталы большого города, а прямо под нами неторопливо несла свои воды могучая река.

—   Внимание! — объявил я,— Принимаю решение садиться на поверхность реки.

Услышав мой уверенный голос, пассажиры потеряли сознание, и теперь уже в полной, без всяких оговорок, тишине наш серебристый лайнер врезался в спокойную поверхность реки. Вопреки моим опасениям он не утонул. Он нырнул до самого дна и вынырнул обратно. От удара пассажиры вернулись в сознание и начали аплодировать и смеяться. Кроме того, внезапно заработали оба дви­гателя, и наш самолет стремительно помчался по речной глади, оставляя сизый пенный след. Я быстро разобрался в новой обстановке, чисто интуитивно нащупал фарватер и повел самолет к ближайшей пристани.

Вскоре на берегу засверкали белоснежные строения речного вокзала. Я заложил глубокий вираж и четко пришвартовался к причальной стенке. При нашем появлении на пристань высыпали люди с узлами и чемо­данами. Потом появился человек в кителе. По его распо­ряжению нам подали трап. Пассажиры тепло поблаго­дарили меня и всю команду и дружно покинули самолет. Вслед за ними по трапу спустились мы. Человек в кителе загородил нам дорогу.

—   А вы куда, товарищи? — с удивлением спросил он.— У вас через десять минут рейс на Астрахань. Вот и пассажиры готовы.

У трапа уже толкалась шумная нетерпеливая очередь. Впереди всех стоял старичок с огромным арбузом в руках.

—   Категорически игнорирую ваше требование,— решительно заявил я.— Вверенный мне лайнер принадле­жит системе Аэрофлота.

—   Что с возу упало, то пропало,— сурово заметил человек в кителе,— С той минуты, как ваш самолет коснулся поверхности реки, он фактически превратился в плавающее приспособление, именуемое судном, а юри­дически перешел в систему нашего пароходства. И давайте не будем задерживать пассажиров.

—   Кончай волынку! — зашумела очередь.— Третий день на узлах сидим, а они, видите ли, где-то там летают.

—   Граждане! — сказал я.— Этот рейс для нас полная неожиданность. Еще час назад мы летели на высоте десяти километров и ни о чем таком не думали.

—   А могли и подумать,— сказал старичок, стоявший первым.— В дороге надо быть готовым ко всему. Возьмите меня. Недавно ездил в Тулу — со своим самоваром. Сейчас плыву в Астрахань — со своим арбузом. Оттуда собираюсь в Одессу — со своими шутками.

—   Товарищи речники, прекращайте саботаж! — крикнул человек в кителе.— Кстати, что это за петлички, нашивки, кокарды?! Немедленно все спороть. Извольте переодеться согласно уставу. И на судне тоже наведите порядок. Продрайте медяшку, окатите палубу. И вырвите вот эти, которые торчат.— Он показал на крылья,— Вы нам ими все берега исцарапаете.

...Из Астрахани мы вернулись бывалыми речниками. Пока грузились новые пассажиры, я поднялся в ресторан.

Там ко мне подсел человек в кителе. Мы пили пиво. Под нами плескалась волна, над нами орали чайки.

—   Охота в небушко-то? — приветливо спросил он.

—   Охота,— сознался я.— Черт меня дернул на вашу речку садиться. Знал бы, не вынырнул.

—   Ну и что? Ну, не вынырнул бы? — Он дружески обнял меня за плечи.— Что бы изменилось? Мы бы тебя зачислили подводной лодкой. Эх, капитан,— задумчиво сказал он, сдувая пену с моей кружки,— никто не знает своей судьбы. В прошлом году один из ваших на пшенич­ное поле сел. Что ты думаешь? Пятьсот гектаров убрал к осени. Теперь лучший комбайнер района, на груди — орден, на фюзеляже — звездочки. Да что говорить. Ты меня спроси: как я в речники попал? В семидесятом году пошел в магазин «Одежда» костюм покупать. Примерил один, другой, третий. Смотрю — китель висит. Вот этот. Только я его на плечи — тут меня и зачислили. С тех пор и трублю... А до этого я в горсправке служил. Как сейчас помню, иду из школы домой, а навстречу — старушка. Мальчик, спрашивает, как мне на Васильев­скую улицу пройти? Объясняю: квартал прямо и два направо. Только сказал — раз! Обнесли меня киоском, телефон поставили, окошечко открыли: горсправка. Вот такие дела. Ухо надо востро держать, капитан!

—   Нет,— твердо сказал я.— Мне ваше смирение перед судьбой непонятно. Я буду драться до конца. Я, пока шел в Астрахань, с каждой стоянки телегра­фировал. И в Аэрофлот, и в пароходство.

—   Ну и какой результат?

—   Пока никакого.

—   Не до тебя им теперь,— усмехнулся человек в кителе.

—   Почему?

—   А ты что, не слыхал? Тут у нас катерок на воздуш­ной подушке развил недозволенную скорость и оторвался от поверхности.

—   И что?

—   Как что? Твой Аэрофлот его вмиг зацапал и поставил на линию. Кажется, «Свердловск — Воронеж».

—   Послушай,— обрадовался я.— Это как раз моя бывшая линия. Теперь самое простое — обменяться.

—   И не мечтай, капитан,— сказал человек в ките­ле.— Этому не бывать. Суди сам: сегодня тебя отпустят, завтра буксир попросится, послезавтра — баржа. Нет, капитан, ты теперь до гробовой доски речник.

Я уткнулся в кружку и заплакал.

—   Ну, брось, брось,— ласково сказал он и подлил мне свежего пива.— Давай-ка споем лучше, что л^. Нашу, речную.

—   Давай споем,— сказал я сквозь слезы.— Речную так речную.

Мы обнялись и затянули: «Из-за острова на стрежень...»

После второго куплета нам дали категорию, после третьего — поставили в график филармонии, а четвертый мы пели уже на гастролях, в Кисловодске: три концерта в день, из них один шефский.

—   А ты говоришь, не вынырнул бы,— сказал мой партнер.— Идем, вызывают на бис.

На студии телевидения появился новый диктор.

Это был обаятельный молодой человек с пытливым взором. Он обладал завидным умением смотреть собе­седнику прямо в глаза. И голос у него был прекрасный — ровный, густой, с мужественным рокотанием, теплый и торжественный одновременно. Словом, этот юноша родился телевизионным диктором.

Единственный, заданный ему для проверки вопрос был:

—   В чем, по-вашему, заключается принцип диктор­ской профессии?

—   Главное в работе диктора — ничего не выдумывать и говорить то, что есть.

—   Неплохо сказано,— заметил главный режиссер.

Вскоре молодой человек появился на телевизионных экранах. Первое время ему поручали зачитывать програм­му передач. Затем ему доверили объявления самих пере­дач перед их началом. И тут произошел маленький казус. Объявляя передачу «В мире поэзии», диктор, в полном соответствии с лежавшим перед ним текстом, сказал, что перед зрителями выступят молодые поэты города.

Помолчав, он добавил:

—   Впрочем, не такие уж молодые.

Главный режиссер был очень сердит.

—   Что это вы там сболтнули в эфир насчет «не таких уж молодых»? — раздраженно спросил он.

—   Но ведь они действительно не молоды,— ответил диктор.— Каждому из них далеко за тридцать.

—   Они не молоды как люди, но не как поэты,— строго вразумил режиссер.— Это во-первых. Во-вторых, вы же сами сформулировали принцип: говорить только то, что есть. А перед вами есть точный текст, не допу­скающий никаких толкований.

—   Говорить то, что есть, в моем понимании означает говорить правду,— с достоинством ответил диктор.

—   И что, вы всегда говорите правду?

—   Да,— безмятежно ответил диктор.

—   Кто этому вас научил? — нахмурился режиссер.

—  Мама.

На первый раз ограничимся выговором,— сказал режиссер.

—   Уважаемые товарищи! — объявил диктор на дру­гой день.— Сейчас вы увидите премьеру телевизионного спектакля «Найти себя». Спектакль посвящен научной проблеме, которая давно решена жизнью. К сожалению, репетиций было недостаточно и актеры плохо знают текст. Просим не обращать внимания на режиссуру: режиссер — случайный человек на студии. Итак, если хотите, смотрите премьеру телевизионного спектакля. А если не хотите, то переключитесь на вторую программу: там идет хороший фильм, гораздо лучше этого спектакля.

Главный режиссер был взбешен, но ему не хотелось расставаться с обаятельным молодым человеком, рожден­ным, чтобы быть телевизионным диктором. Он обдумал по­ложение и не нашел ничего другого, как позвонить его маме.

—   Это вы научили сынка везде и всюду говорить так называемую «правду»? — гневно спросил он.

—   Поверьте, я глубоко раскаиваюсь,— вздохнула мама.— Я сказала ему об этом всего один раз, когда ему не было и трех лет. С тех пор он никогда ничего не скрывает. Например, однажды он сообщил мне, что видел отца с другой женщиной. В результате он выну­дил нас с мужем разойтись. Кто мог знать, что ребенок окажется таким впечатлительным?

Режиссер положил трубку, вызвал к себе диктора и в кратких выражениях известил, что увольняет его.

Через некоторое время в центральном универмаге города появился новый диктор. Его баритон привел директора универмага в восхищение.

—  Пожалуйста, пройдите по нашим, отделам, позна­комьтесь с их деятельностью — и к микрофону, за работу.

Вскоре в гулких торговых залах разнесся бархат­ный голос нового диктора:

—   Уважаемые покупатели! В отдел кожаной галантерии нашего универмага поступило пятьсот дамских сумочек импортного производства. Четыреста пятьдесят из них раскуплены работниками универмага. Сорок девять лежат под прилавком и предназначены для знакомых. Одна сумочка выставлена в витрине. Приглашаем вас посетить отдел кожаной галантереи и приобрести эту сумочку.

Через некоторое время в городском Дворце спорта появился новый диктор. Он дебютировал на встрече двух популярных клубов.

—   Уважаемые зрители,— сказал диктор.— Сегодня в нашем дворце состоится матч двух ведущих команд, результат которого не изменит их положения в таб­лице первенства. Поэтому вряд ли они будут стараться...

Недавно я встретил его на привокзальной площади. Он стоял у распахнутой дверцы экскурсионного авто­буса и вещал в мегафон:

—   Экскурсионное бюро приглашает вас совершить малоинтересную поездку по нашему городу. Маршрут проложен так, что вы увидите в основном ничем не при­мечательные здания и улицы. В заключение поездки вас угостят обедом в ресторане «Кристалл», который местные жители обходят за пять кварталов.

В автобус, посмеиваясь и подмигивая экскурсоводу, дружно перла жизнерадостная приезжая публика. Она была уверена, что экскурсовод шутит.

Около одиннадцати вечера появляется юноша на велосипеде. Он в кожаной куртке, воротник поднят. Осень. Велосипед дорожный, с широко раскинутым рулем. Велосипедист едет по тротуару. Останавливается, при­слоняет машину к стене. Достает короткую металли­ческую трубку с поперечной рукояткой — торцевой ключ — и отмыкает незаметную прохожим, выкрашен­ную под цвет стены коробочку. В ней упрятан рубильник. Юноша опускает ножи, в них проскакивает искра, и малиновая надпись «ГАСТРОНОМ» гаснет. Он запи­рает коробку и едет к следующему магазину. Гаснет «РЫБА», гаснут «ФРУКТЫ», гаснет «КНИЖНЫЙ МИР». Заодно он отключает рекламу джемов и про­тивопожарный призыв. Такая у него работа.

Улица становится скромнее и просторнее.

По карнизу высокого здания бежит огненная строка: городские новости — зеленым, репертуар кинотеатров — синим, транспортные аварии за истекшие сутки — крас­ным, погода на завтра — белым. Вслед за погодой не­сколько секунд плывут четырехцветные квадратики — как слоеный мармелад по конвейеру кондитерской фаб­рики. Последний квадратик доезжает до края... над карнизом темно.

Но еще остались широкие светящиеся окна первых этажей и желто-розовая мозаика домашних окон.

Полночь. Нет мозаики.

Час ночи. Погасли рестораны.

Половина второго. Последний трамвай, немилосердно скрежеща на поворотах, уходит в депо.

Два часа. Дежурный горсвета нажимает кнопки — и пятикилометровые проспекты падают во тьму.

Часом позже окрепший ветер разрывает тучи и пол­ную силу набирает луна. Ровный мертвенный свет за­ливает открытые пространства города и его крыши. Великолепное сияние струится в тысячи окон. Нежные голубоватые лучи просвечивают кисейные занавеси, ло­жатся на полы и стены, тускло вспыхивают в зеркалах, дверях, в застекленных фотографиях, в никелирован­ных боках чайников, в кафеле кухонь.

За одним из окон просыпается лунатик.

Он лежит неподвижно, впитывая широко раскры­тыми глазами отраженный свет. Рядом посапывает жена. Он осторожно выползает из-под одеяла. Пол приятно холодит пятки.

Лунатик в черных сатиновых трусах и шелковой фиолетовой майке. Резинка у трусов завязана курча­вым узелком. Узелок спрятан в подшивку, но упрямо вылезает оттуда и пружинит под пальцами.

«Черт с ним, с узелком,— думает лунатик.— Не на танцы же я собрался».

Он стоит, опершись обеими руками о подоконник. Луна прямо против него — идеально круглая, розовая, в таинственных тенях, от которых ее свет кажется еще чище и тревожней.

—   Странное все-таки у меня влечение,— бормочет лунатик, выдирая шпингалет из тугого гнезда,— И откуда взялось? Родители — простые люди, и сам я в дневное время — обычный человек. И жена моя — обычная жен­щина: официантка в шашлычной. И дети мои куда как незамысловаты: учатся себе в школе, сын марки собирает, дочь в хоре поет. Ничего особенного она там не поет.

«Нет, ей-богу, это не влечение, а какой-то бред, кап­риз, прихоть,— думает он, раздвигая створки окна и тяжело переваливаясь через подоконник.— Отчего, когда можно спокойно храпеть рядом с горячей от здорового сна женой, отчего вместо этого я должен вылезать на стужу, на ветер и шататься, как привидение, по пустын­ному безрадостному городу?»

Полуметром ниже окна в стену загнан железный костыль, к нему через изолятор прикреплена растяж­ка троллейбусных проводов.

«Интересно, как бы я вылезал, не будь под окном этой растяжки?» — размышляет лунатик, нащупывая пяткой костыль. Костыль чрезвычайно холоден и обжи­гает пятку.

—   Не было у нас в роду ни поэтов, ни канатоход­цев,— вспоминает он, шагая по растяжке, скользкой от инея.— Вот разве дядя Толя был со странностями: на моей свадьбе сидел-сидел да как прыгнет на стол с вилкой в зубах. Но на него определенно водка подей­ствовала, а отнюдь не луна.

Проволока скрипит под грузом. Лицо у шагающего повернуто к луне, боковым зрением он догадывается о семиметровой пропасти под ним, но не ощущает по этому поводу никакой тревоги.

Пройдя растяжку, он переходит на провода. Он хо­рошо знает, куда идет.

«Куда я поперся в этакий час? — размышляет он.— Что я там позабыл? Кто меня там ждет? Кому я нужен, босой, в трусах до колен, в дурацкой фиолетовой майке, всклокоченный, с опухшими от сна глазами и общим безумным выражением лица?»

—   Нет, скорее всего, у меня с психикой не в поряд­ке,— говорит он вслух, вместе с проводами пересекая просторную площадь, на которой в этот час нет ни души.— Надо будет показаться врачам.

Луна идет теперь впереди него, немного правее, заде­вая гребни крыш. Чердаки, трубы, антенны вспыхивают на ее фоне силуэтами безупречной четкости и чистоты.

От ходьбы лунатик постепенно разогревается.

—   Что ж меня влечет к тебе, проклятой? — воскли­цает он, повеселев. До этого он шагал размеренно, а теперь, толкаясь левой ногой, правой скользит по про­воду, как это делают дети, скатываясь по ледяной до­рожке зимнего тротуара. Перед ним провод — сухой и сверкающе белый от инея, за ним — мокрый и черный.— Допустим, это сравнимо с влечением к женщине. Если меня влечет к женщине, что я постараюсь сделать? Разумеется, сблизиться. Вот в такой же поздний час, без свидетелей, подойти, заглянуть в глаза, положить руки на плечи... Бог с тобой, товарищ,— одергивает он себя,— что за сравнение? Неужели ты надеешься когда-нибудь сблизиться с небесным светилом? В каком, собственно, смысле?

—   Да дьявол с ней, с психикой! — весело вскрики­вает он, чувствуя, что хорошо разогрелся.— Вечно мы со своим копанием в душе: отчего мы такие да отчего сякие. Меньше рассуждать надо, больше жить. Ну, идешь по проводу. Ну, не как все. Зато оригинально. Развивает чувство юмора. Ну, ночью. Зато тишина. Привольно дышит грудь. Никого из знакомых не встретишь. Что у тебя еще есть, кроме этих прогулок? Работа? Знаю я твою работу. Семья? Знаю твою семью. Друзья- приятели? Знаю твоих приятелей. А здесь — ночь!

Пустыня! Простор мозгам, масса забавных мыслей. Например, почему меня током не бьет?

—   Почему тебя током не бьет? А птиц видел? Ви­дел птиц на высоковольтных линиях?

Порыв ветра обдает холодом незащищенное тело лунатика и несколько умеряет поэтические восторги.

—   Вряд ли я птица,— самокритично признает он.— А ток просто-напросто отключили.

На выходе с площади троллейбусные провода пере­сечены трамвайными. Слева, из глубины улицы, по трам­вайному проводу, заложив руки за спину и сильно сутулясь, бредет некто. Он одет в полосатую пижаму приятного покроя и на голове имеет вязаную шапочку, а на ногах — мягкие домашние туфли с загнутыми по- турецки носами.

Они встречаются на пересечении.

—   Привет, коллега! — кланяется босой.— Как само­чувствие?

—   Будьте любезны пропустить меня по моему марш­руту,— хмуро произносит сутулый, не отвечая на при­ветствие.

—   Непременно, непременно! Хоть и напомню, как всегда, что из-за вас я делаю преогромнейший крюк!

Сутулый презрительно смотрит на босого и морщит­ся, как перед чихом.

—   Послушайте,— весело говорит тот,— если вам не нравится, зачем же вы ходите? Лежали бы в постельке.

Сутулый криво улыбается.

—   Посмотрите на себя: как вы ходите? Как горбун. Ведь вы ее даже не видите! — Размашистым жестом босой указывает на луну. Румяная луна принимает уко­ризненное выражение.— Она вас, получается, не очень- то волнует. Честное слово, вы извините — но если не нравится, нечего и ходить. Нечего тут шляться,— грубо заканчивает босой.

Сутулый переминается с ноги на ногу, взгляд его полон скепсиса и презрения.

—   А вам, стало быть, нравится? — сухо спрашива­ет он.

—   Нравится.

—   Идиот! — взрывается сутулый.— Вы больной. Та­кой же больной, как я. Мы оба больны.

—   Ерунда,— бодро опровергает босой.— Я здоров, нигде ничего не болит.

—   Не юродствуйте,— возмущается сутулый.— Вы меня прекрасно понимаете. Вам тоже стыдно бродить среди ночи по проводам, когда все нормальные люди спят.

—   С чего вы взяли, что все? Взгляните.

В доме на углу светится одинокое окно.

—   Скорее всего, бессонница,— предполагает суту­лый.— Или, еще вероятнее, напился и уснул при полном свете.

—   А может, стихи сочиняет?.. Надо из вас этот пес­симизм выбивать. Выколачивать надо... Давайте, летом в Ленинград махнем. Я давно собираюсь. Исаакий... Нева... Над мостами побродим... Белые ночи — пред­ставляете?

Сутулый глядит на него с ласковым сожалением.

—   Лечить нас с вами надо, молодой человек. Но как? Вот вопрос. Физиотерапия не помогает, медикаменты бессильны, гипноз — чушь. Иглоукалывание пробовал — мертвому припарка... Вы как на провод ступаете? — неожиданно спрашивает он.

—   Черт меня знает, как ступаю,— радостно откли­кается босой.— Не задумывался.

—   А у меня он, как назло, между пальцами вреза­ется. Между большим и указательным. Прямо через подметку режет.

Он поочередно снимает туфли, растирает ступни, кряхтит.

—   Ходим-бродим, ходим-бродим,— шепчет он, обу­ваясь.— Стыд, стыд-то какой...

Забрасывает руки за спину.

—   Прощайте, молодой человек.

—   До новых встреч! До скорого свиданья.

Сутулый уходит по троллейбусным проводам. Руки

заброшены за спину, пальцы раздраженно мнут воздух, словно в каждой ладони зажато по резиновому мячику для развития мускульной силы. Турецкие туфли с легким свистом шаркают по проволоке.

—   В Ленинград, а? — кричит вдогонку босой.— Не пожалеете!

Сутулый не оборачивается.

«Неизлечим,— думает он про босого.— Абсолютно безнадежен».

«Вот чудак-человек,— думает босой про сутулого.— Нормальный, а лечится».

Он показывает вслед ему язык, после чего идет на­право, по трамвайному проводу. Проходит через весь центр города, постепенно выворачивая влево, и в конце концов снова оказывается на троллейбусной трассе. Затем, знакомым уже способом, по растяжке, он дости­гает стены огромного с многоколонным фрон­тоном. Ловко оттолкнувшись, перелетает на пожарную лестницу. Взбирается на крышу. Здесь луна ближе. Ее оранжевый лик разгорелся уже с необычайной силой, прихотливый рисунок теней все более становится похо­жим на прекрасное женское лицо. Спокойные, неподвиж­ные, очень глубокие глаза встречаются взглядом с чело­веком на крыше.

—   Я иду, иду,— бормочет он, с поднятой головой пересекая пространную многоступенчатую крышу, удиви­тельным образом не запинаясь на подъемах и не падая на спусках. Наконец он спотыкается, но именно там, где надо. Это противоположный край крыши.

Он спускается на несколько ступенек по висящей здесь лестнице. Пятки вновь нащупывают опору: кабель толщиной в полено вываливается из специальное оконца в стене и, на некотором расстоянии провиснув от собственной тяжести, взмывает затем ввысь, к теле­визионной мачте.

—   Я иду, иду к тебе,— повторяет он, подымаясь по кабелю, как воздушный гимнаст над цирковой ареной.— Я здесь, я иду.

В основании мачта широка, и лестница подымается ломкими отрезками, наискось, из угла в угол. Луна то слева, то справа, молча и сочувственно следит она за его подъемом, светя ему, как из заточения, через решетку конструкций.

Наступает высота, где мачту раскачивает ветер, а ступени идут вертикально, и вот самая верхняя пло­щадка ходуном заходила под ногами: выше — ничего, выше — она, ее спокойное задумчивое лицо...

Сутулый уже здесь, но теперь они не видят и не воспринимают один другого.

Перламутровым сиянием облиты двое на мачте.

—   Хорошо тебе? — спрашивает луна.

—   Хорошо-то хорошо,— отвечает сутулый,— Да ни­чего хорошего. Стыдно...

Он уходит. Босой остается один.

—   Хорошо тебе? — спрашивает она.

—   Да. А тебе?

Проходит неизвестно сколько времени, и она отвечает:

—   И мне хорошо. А теперь иди. Тебе пора.

Обратный путь он обычно помнит плохо, в нем на­растает беспокойство. Возвращаются прежние мысли.

—   Нет, все-таки это не чувство и даже не прихоть,— с горечью говорит он себе.— И даже не бред, а именно болезнь.

Провода успели побелеть от инея снова.

Он влезает в комнату, садится на подоконнике. Ни­чего не изменилось.

—   Мне повезло, что у нее поздняя и тяжелая работа, от которой она так крепко спит...— думает он, глядя на жену.— Бедняжка... Как славно, что она никогда не просыпается. А то бы замучилась: что за радость — жить с припадочным?

Жена дышит тихо и спокойно, как здоровый ребенок

Он ложится рядом и быстро засыпает.

Жена осторожно сползает с постели. Поправляет на нем одеяло. Запирает окно. Ежась от ледяной све­жести, идет в кухню. Луна светит теперь сюда.

Жена закуривает сигарету, забирается с ногами на табурет. Обхватив колени, она курит и глядит на луну, стоящую высоко над крышами.

С глухим воем проносится внизу первый троллейбус.

Она встает и смотрит вниз, на улицу.

Из-за угла выезжает велосипедист. Въезжает на тротуар, прислоняет велосипед к стене. Отмыкает ко­робочку, поворачивает рубильник. Вспыхивает малиновая надпись: «ГАСТРОНОМ».

Каждый день он ждет чуда. Утром он сбегает по лестнице к почтовым ящикам. Там должен быть конверт. Узкий, из необычайно твердой бумаги, с красивыми крупными марками, с круглыми и прямоугольными штем­пелями, с надписями на двух языках: русском и... Ни в одной другой стране мира у него нет знакомых, поэтому неясно, каким будет второй язык. Трудно также преду­гадать содержимое конверта. Это могут быть: пригла­шение на фестиваль фильмов в Италию, вызов на работу в секретариате ООН, валютный перевод за постановку пьесы в Париже и многое, многое другое. Шансы содер­жать то или иное у конверта абсолютно равны, так как адресат не имеет никакого отношения к кинематографу, никогда не писал пьес и не нужен Организации Объеди­ненных Наций ввиду полного незнания иностранных языков.

Но ведь он ждет чуда. Еще издали он пытается разглядеть, не белеет ли в щели почтового ящика. Белеет! Он достает конверт, отвернувшись. Мнет его в пальцах. Конверт, к сожалению, обычного формата, и марка на нем напечатана заранее. Он не мог прийти из другой страны. Что ж, и наша страна велика, и в ней немало возможностей для чудес. Это может быть сооб­щение о том, что ВДНХ награждает его автомобилем «Запорожец» за большие успехи в развитии бригадного подряда. Это может быть приглашение прийти и получить орден за участие в парашютном десанте на Северный полюс. Это, наконец, может быть давно ожидаемый ответ от знаменитого писателя. Шансы содержать то или иное у конверта абсолютно равны, так как ожидающий чуда имеет очень смутное представление о бригадном подряде, парашютистов видел только на фотографиях, а писатели, даже самые знаменитые, способны ответить только в том случае, когда сперва сами получат письмо.

Что ж, источником чуда не обязательно должны быть незнакомые люди и организации. Чудом могут одарить родственники и друзья. Это может быть приглашение от старинного друга, ведущего актера академического театра, народного артиста республики — приглашение на свадьбу его сына, которая состоится в банкетном зале ресторана «Звездный». Это может быть печальное сообщение о безвременной кончине восьмидесятитрехлет­него дедушки, проживавшего в Москве, и о том, что по завещанию дедушка оставил ему часть библиотеки, включая полных Конан Дойла, Джека Лондона и Жюля Верна, а также шахматы ручной работы и костяной нож для разрезания страниц. Это, наконец, может быть письмо от киевской тетки, где она сообщает, что выслала пле­мяннику шесть килограммов вишневого варенья в двойной целлофановой упаковке, и просит срочно сообщить, благополучно ли оно дошло. Все это может с равным успехом содержаться в конверте, так как знакомство адресата с народным артистом ограничено посещением спектаклей с его участием, и этого, пожалуй, недоста­точно для приглашения на свадьбу сына; а тетка живет не в Киеве, а в Кирове; дедушка действительно умер, но давно и ничего не завещав внуку.

Нет, предугадать чудо, затаившееся в конверте, не­возможно. И это тем более приятно: чудо на то и чудо, чтобы быть неожиданным.

Он обрывает конверт по краю, запускает в него пальцы и вытаскивает полоску папиросной бумаги. Тусклые от сильно побитой копирки буквы сообщают, что получателю сего надлежит приготовить свою собаку к очередной городской выставке, каковая состоится в парке культуры и отдыха шестнадцатого июня. Для этого ему следует не позже чем за неделю предъявить в клуб собаководства справки о прививках и уплате налога.

Подпись под письмом выглядит так: СГК.СДС. Он долго смотрит на нее. Никогда не расшифровать ему эту аббревиатуру. Никогда не прийти по означенному адресу. И шестнадцатого июня в парке культуры и отдыха напрасно будут ждать его прихода, задерживая парад, сдерживая на поводках гулко лающих догов и доберман- пинчеров, покрикивая вертлявым болонкам и пуделям: «Сидеть!», «Место!». Он не придет. У него нет собаки. И никогда не было. Мог ли он, никогда не имея собаки, ожидать письма из клуба собаководства? Конечно, не мог. Это совершенно неожиданное письмо. Это чудо. Это чудо, которого он ждет каждый день.

И оно явилось.

Умирал последний стеснительный человек на Земле. Конечно, он не был полностью уверен, что он последний, но, давно не встречая себе подобных, постепенно скло- t   нился к такому выводу. О том, что он единственный

стеснительный человек на Земле, он никому не говорил, так как стеснялся. И его соседи понятия не имели, с каким редким человеческим экземпляром им довелось жить через стенку.

Последний стеснительный человек на Земле умирал в одиночестве, так как в молодости постеснялся навязать свое общество какой-нибудь женщине, и не было сейчас возле его постели ни жены, ни детей. Он умирал в одино­честве и тишине, если не обращать внимания на музыку, доносившуюся от соседей; обращать же на нее внимание он стеснялся. Если он и не был самым последним среди стеснительных людей Земли, то наверняка был первым среди них.

Вот и сейчас, умирая, он стеснялся вызвать «скорую помощь».

«Между тем,— думал умирающий,— еще не поздно позвонить, и, возможно, меня спасут. Но что я скажу, позвонив? Что умираю? Сейчас в этом огромном городе умирает несколько десятков людей. Каково мне будет ехать в машине «Скорой помощи», под заботливой опекой врачей, зная, что где-то эту машину ждет другой, тоже умирающий, но после более полезной жизни, чело­век? Но если я постесняюсь сказать оператору «скорой», что умираю, мне и не подумают выслать машину, а посоветуют принять таблетку и утром обратиться в районную поликлинику... Нет, звонить не имеет смысла. Во-первых, потому что я стесняюсь. Во-вторых, потому что у меня нет телефона».

Телефона у него не было, так как в свое время он постеснялся подать соответствующее заявление, зная, что есть люди, которым этот аппарат нужнее, чем ему. Телефон был у соседей, но он стеснялся беспокоить их в поздний час, так как умирал ночью. Он, конечно, мог бы умереть и днем, но постеснялся сделать это в рабочее время и тем самым произвести неприятное впечатление на коллег.

«Да,— думал умирающий,— немного жаль, что я по­стеснялся подать заявление на телефон. Немного грустно, что я стесняюсь побеспокоить соседей».

«Слушай песню мою,— вибрировала соседская стена голосом известной эстрадной певицы,— для тебя лишь пою...»

Умирающий внимательно выслушал ее песню, так как стеснялся не выполнить чью-либо просьбу. Затем стена заходила ходуном под воздействием танцевальной му­зыки в ритме «рок», и он вернулся к прерванным раз­мышлениям.

«Вот умираю я, последний стеснительный человек на Земле. У них, оставшихся, не будет больше стеснительных людей. Возможно, поначалу они не заметят этого ничтож­ного исчезновения. Но постепенно... Например, соседи».

Соседями умирающего были бездетные супруги, работавшие на своих производствах посменно. Когда их смены совпадали, супруги веселились вместе. А когда не совпадали, муж веселился с подругами, а жена — с дру­зьями. Потом каждый из них допрашивал соседа: с кем тут ночью гудел (гудела) мой (моя)? Но последний стеснительный человек на Земле никогда не говорил им правды, так как стеснялся разрушить их прочное семейное счастье.

«Я умру, сюда въедет другой человек и начнет за­прещать им все, что стеснялся запрещать я. Как же им жить дальше? Кто станет терпеть их децибеллы по ночам? Кто будет давать им трешку до получки и без возврата? Кто будет мыть за них пол в общем коридоре и менять перегоревшие лампочки? А если их гости, из здорового чувства юмора, снова подожгут дверь его квартиры, кто, стесняясь беспокоить пожарную команду, сам потушит огонь, пусть и ценой потери пальто и костюма? И можно ли ожидать, что новый сосед столь же тщательно сохранит в тайне их взаимные дополнения к прочному семейному счастью?»

Представив себе дальнейшую судьбу соседей, умираю­щий подумал, что порядочный человек на его месте просто постеснялся бы умирать. А ведь есть еще и со­служивцы. Сколько неприятностей принесет им его кон­чина! Особенно тем, на чью долю выпадет устройство похорон. Сам он очень хорошо знал эти хлопоты, так как стеснялся отказываться от них, чтобы дать возможность отказаться другим, менее одаренным стеснительностью.

Наконец, люди вообще, среди которых не станет последнего стеснительного... Кто тогда будет уходить в отпуск зимой? Дежурить в праздничные дни? А в конце месяца? Кто у них останется на рабочем месте, когда все разбегутся по магазинам? Кто соответственно будет покупать то, что продается в начале месяца? А старушки? Кто уступит им место в трамвае или автобусе?

«Любишь меня или нет? — спросила та же певица посредством сотрясения стены.— Любишь меня или нет? Решай скорее...»

«Сейчас, сейчас...» — мысленно откликнулся умираю­щий, усмотрев в словах песни просьбу поторопиться с решением.

Он еще раз представил, сколько неудобств внесет его смерть в жизнь соседей, сослуживцев и многих незнако­мых ему людей. Он понял свое место на Земле, свою от­ветственную роль последнего стеснительного человека на ней — и окончательно постеснялся умирать. Он решил пожить еще немного, сколько получится, на сколько его хва­тит.

Первым его побуждением было обрадовать этой новостью соседей, но, судя по тому, что за стеной затя­нули протяжную народную песню, дело шло к рассвету, и он постеснялся беспокоить людей в столь позднее время. Он ограничился тем, что встал с постели, прошел по квартире, всюду включил свет, посмотрел на себя в зер­кало и хотел показать себе язык... но постеснялся.

Так умирал, но не умер последний стеснительный человек на Земле. Да, не умер! Можете не волноваться, товарищи: он по-прежнему живет среди нас. Он у нас есть.

Смутную тревогу навевают тоннели, проходы под арками, подземные переходы. Даже и днем лежащие них тени замедляют вступающим шаг, а вечером, да еще зимой, да когда от единственной уцелевшей, оттого что спрятана в решетчатый колпак, лампочки, упадает к ногам решетчатая же тень, а дальний конец прячется в густой тьме — не позавидуешь входящему под своды, если он не самбист и не каратист, а Веретенников таковым не был. Но не было и иного прохода к его подъезду, вернее, был, но еще страшней: через дыру в заборе соседней стройки и по узкой тропе вдоль котлована.

Каждый вечер, возвращаясь с работы, ждал он не­приятностей от прохода под аркой, хоть ничего никогда не случалось ни с ним, ни с другими жителями дома. Все не случается до поры до времени, и, как ни готовься, она всегда внезапна, эта пора.

Человек выскочил из-под арки и вскинул руки, как если бы Веретенников ехал в танке, а впереди лежала ценная хрупкая вещь:

—   Стойте! Туда нельзя!

Был человек одних лет с Веретенниковым, то есть зрелого возраста, с узким лицом, упрятанным в очки, в поношенной дубленке, к каковой полагалась бы со­ответствующая шапка, но был именно без шапки.

Веретенников и взмаху и возгласу повиновался мо­ментально, весь вид испуганного мужчины доказывал, что это не шутка и что «туда» действительно нельзя. Веретенникову показалось, что он уж и сам догадывается, почему нельзя, и все же не мог не спросить; и голос выдал, что он, еще не зная в точности причины, уже напуган не меньше незнакомца:

—   Почему... нельзя?

Не имевший шапки обхватил голову и встрепал себе волосы, как бы приводя себя в чувство:

—   Там... человека убили...

Одновременно с подтвердившимся ужасом Веретен­ников ощутил глубокое удовлетворение — оттого, что наконец подтвердилась его ежевечерняя тревога. Вот оно и случилось, но, слава богу, не с ним, а могло бы и с ним, появись он минутой раньше.

«Я же говорил, я предупреждал... Интересно чем?»

—   Трубой,— предугадал его вопрос встрепанный.— Кровищи! Сам на спине, а труба сверху. Огромная, лица не видать. По-моему, это геликон.

Веретенников взглянул на него с недоумением.

—   Не знаете, что ли? — рассердился встрепанный и сильно потер замерзающее без шапки ухо.— Толстая такая, с раструбом. Басом играет: тум-па-па, тум- па-па...

—   Я... посмотрю? — попросился Веретенников, словно мальчишка-безбилетник у контролера на входе в парко­вый аттракцион. Этим тоном он признавал за встрепанным как за первооткрывателем право на допуск к зрелищу.

Встрепанный разрешающе отступил. Веретенников шагнул под арку... Труп лежал у стены, разбросав руки и ноги, освещенный решетчатой тенью лампы. Клапаны геликона празднично сверкали.

Внезапно правая рука трупа шевельнулась! У Веретенникова остановилось дыхание. Рука приподнялась и уронила пальцы на клапаны. У себя над плечом Веретенников услышал шумное дыхание встрепанного. Он почувствовал, что страх в нем достиг предела, во встрепанном же продолжает расти, и ему захотелось показать полное присутствие духа.

—   Это агония,— объяснил он.

—   Она,— согласился встрепанный.— Что же делать?

Агония, впрочем, длилась считанные мгновенья: пальцы замерли, не обнаружив способности к переборке клапанов.

—   Надо сообщить куда-то,— предложил встрепанный.

Веретенников к этому моменту уже окреп духом.

—   Что ж, сообщайте,— разрешил он. Поежился, представив, как пойдет через пустырь. Но не успел и шагу сделать, как встрепанный вцепился ему в рукав:

—   Нет! Никуда вы не пойдете! Я не собираюсь един­ственным свидетелем оставаться!

—    Я не свидетель,— возразил Веретенников.— Я себе мимо шел, а вы тут выскочили, кричите: «Нельзя, нельзя!» А я и не собирался.

—   Неправда,— закипая от ярости, закричал встрепан­ный,— врете, врете! Вы живете в нашем доме, что я, впервые вас встречаю, что ли?

Веретенников достал сигареты, закурил.

—   Слушайте, а с чего вы вообще взяли, что мы свидетели?

—   Но мы же видели...

—   Но нас-то никто не видел. Идемте, обойдем через пустырь. И не думайте, что мы совершаем...— Он затруд­нился сформулировать.— Ему ведь уже не поможешь?

—   Да,— согласился встрепанный, продолжая топ­таться на месте.

—   Так идем?

—   Идем,— решился наконец встрепанный.

Но тут странный звук, исторгнутый из-под арки, приковал их к месту. Это был стон, хриплый, но при том не лишенный приятности вследствие загадочной ровности тона.

—   Агония,— еще раз объяснил Веретенников, но теперь было ясно, что уходить нельзя. Не успели.

—   Это из него душа уходит. Господи помилуй...— содрогнулся встрепанный.

—   Вы еще помолитесь.

—   Не знаю слов,— очень серьезно признался встре­панный.— А так бы в самый раз...

Стон повторился, на этот раз настолько музыкальный, что не оставалось никаких сомнений в его происхожде­нии. Свидетели переглянулись. Стон оборвался. Прошло несколько томительных мгновений... И трубный глас чудовищной силы грянул под низкими сводами:

—   Тум!.. Тум!.. Па-пам-пам...

Прямо на них шел труп, раздувая щеки и извлекая из своего сверкающего инструмента звуки, в которых, при всех погрешностях исполнения, можно было узнать «Свадебный марш» Мендельсона.

Выйдя из-под арки, он отнял губы от мундштука, хекнул, рывком освободился от геликона и бережно уронил его к ногам.

—   Ах, эта свадьба, свадьба... пела... плясала! — сообщил он радостным звонким голосом.— Мужики! Выпьем!

Он полез в карман пальто, пошарил там, а когда вытащил руку обратно, она оказалась вся обагренная черной под светом фонаря жидкостью.

—   Разбил...— обескураженно выговорил труп.— Му­жики! Не судьба.

Он взгромоздил на себя инструмент и побрел по тротуару, гулко ухая, на этот раз вроде бы невпопад, но Веретенников, внимательно вслушиваясь, узнал и вспомнил: это был сигнал, исполнявшийся в далеком детстве в пионерских лагерях и имевший словесный эквивалент, что-то вроде — «Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!»

Он повернулся к встрепанному и развязно произнес:

—   Ну, вот, дурочка, а ты боялась.

Это прозвучало фальшиво, но, поскольку сейчас все, что ни скажи и ни сделай, будет фальшивым, он, на­стаивая на полном присутствии духа в себе, еще и щелч­ком послал вслед трупу непогашенную сигарету.

Впрочем, встрепанный этого оценить не мог: он уже бродил под аркой и разыскивал шапку.

«Уважаемая Останкинская башня!

С приветом к Вам столб со станции Разуваевка Восточной ж. д. Вы, наверное, получаете много пи­сем от таких, как я. Ну, извините. Но я не из любо­пытства к Вашей популярности, а задать серьезный вопрос.

Но сначала немного о себе. Я простой деревянный столб, работаю в осветительной сети. Освещаю перрон. Работа несложная. Лампочка в пятьсот ватт в жестя­ном конусе — весь мой инструмент. Станция маленькая, жизнь идет от и до. Скорые на Москву у нас не оста­навливаются, имеем два местных и один рабочий, вот и все наше расписание. Но не думайте, что жалуюсь на нашу провинциальную жизнь. Народ у нас хороший, простой, душевный. По телевизорам, благодаря Вам, чего только не видят. А когда гуляют по перрону, об­суждают, так что и я в курсе дела.

Но иногда берет тоска, потому что все интересные события происходят где-то далеко, у Вас в Москве или в других странах. А у нас в Разуваевке ничего не про­исходит.

Особенно бывает тоскливо, когда перегорает лам­почка и монтер Семенов по два-три дня ее не меняет, а вместо этого в полной темноте возле меня же целу­ется с девушками. Прижмет ко мне и целует. Еще он любит по вечерам сидеть с приятелями в палисад­нике и дуть пиво. Глядя на него, я удивляюсь: я мо­лодой, и он молодой, но он ни о чем не мечтает и сча­стлив. Чем же он счастлив, не могу понять. Меня же в такие ночи, когда темно и тихо, разламывает от то­ски. Так хочется вырваться и зашагать куда глаза глядят.

И вот возникает вопрос, с которым я и решил обра­титься к Вам: могу ли я, простой деревянный столб, когда-нибудь стать таким же известным, как Вы? Или это вообще невозможно? А если возможно, то что мне делать? Можно ли этого достичь у нас на станции или надо куда-то переезжать?

Напишите мне, если не секрет, с чего Вы начинали, кто помогал. Мы тут о Вас часто спорим. Некоторые говорят: чтобы стать как Вы, нужен талант. А некото­рые — только не обижайтесь — что все по блату. На­пишите откровенно и не смейтесь над моим письмом, ведь я еще молодой, свежий, недавно ошкуренный.

Старые столбы смеются над моими мечтами, а мне их философия противна и ненавистна.

Жду ответа, как темнота света.

С глубоким уважением неизвестный Вам столб».

«Дорогой столбик!

Прости, что долго не отвечала. Таких писем я дей­ствительно получаю немало.

Что тебе посоветовать? Конечно, старые столбы не правы: мечтать надо. Но, мечтая, не забывай, что у тебя и сейчас интересная и в чем-то даже творческая работа. Ты несешь людям свет! Пойми, можно быть счастливым и на скромном перроне маленькой стан­ции. А мечтать надо, в этом ты прав.

Прости, что пишу кратко, очень занята: трансли­рую три программы, на четвертой прохожу профилак­тику; снимаюсь в фильме, позирую фоторепортерам; принимаю делегацию бельгийцев на смотровой пло­щадке; в ресторане у меня деловые люди из Сканди­навии, с минуты на минуту жду японцев и мексиканцев.

С сердечным приветом твоя Башня.»

«Уважаемая Башня!

Ваше письмо получил давно, но стеснялся отвечать из-за Вашей занятости. Но все-таки решился продол­жить нашу переписку, если она Вам не надоела.

Вы пишете, сколько у Вас событий: и японцы, и профилактика. У меня ничего такого нет. Но Вы, конеч­но, правы, что моя работа приносит пользу людям. На днях одна девушка торопилась на поезд, уронила коше­лек, рассыпала мелочь, но, пользуясь моим освещением, собрала все до единой монетки. Поезд, правда, ушел.

Но хочу сказать откровенно, хоть и вижу, что моя работа полезная, счастья от этого почему-то нет. А мечты все больше кажутся несбыточными, и по-прежнему уг­нетает неподвижность.

Монтер Семенов женился. Недавно пришел ночью на перрон и стал биться об меня лбом. Но это Вам не­интересно. Вы, может, даже не дочитаете такое скуч­ное письмо. Ну, если дочитаете, очень прошу, ответьте. Ваши письма для меня как голос из того мира, о кото­ром я уже неизвестно зачем мечтаю. Я уже не такой молодой. Высох, побурел, затвердел.

Остаюсь искренне преданный Вам

столб».

«Милый столб!

Прости, опять задержалась с ответом. Много рабо­ты, и огромная почта. Но твои письма трогают меня, поверь, я принимаю твою судьбу близко с сердцу. Не хандри, дружок, и не стесняйся писать. Если не отве­чу в этом году, то в одном из ближайших — непремен­но. Извини, только что позвонили: надо меняться про­граммами с Парижем. Выше голову!

С наилучшими пожеланиями твоя Башня».

«Уважаемая Башня!

Давненько Вам не писал, да и о чем теперь? Смеш­но вспоминать глупости, которые я излагал Вам, когда был молодым, и которые Вы поддерживали во мне, советуя бодриться и верить. Когда-то смеялся над ста­рыми столбами, над их боязнью покинуть привычное место. Теперь сам в возрасте и понял наконец: ничего хорошего не будет, если все захотят стать знаменитыми и бросятся в столицы. Жизни столько башен не надо, ей столбы нужны, много столбов. Годы прошли, пока я созрел до этой мысли, и теперь я по-настоящему счастлив.

У нас перемены: снесли старый вокзал и построили новый, красивый. Есть и другие новости: в нашей осве­тительной сети появилась молодежь. Это, представьте себе, совсем другие столбы, не деревянные, а бетон­ные. Работают они хорошо, ничего не скажу. Но если бы Вы слышали, как они гудят по ночам! Мы так ни­когда не гудели.

Монтер Семенов ушел от жены, но далеко на нашей маленькой станции не уйдешь. Снова был ночью у нас на перроне. Бился лбом, но не о меня, а о новый, бе­тонный.

Думаю, этим письмом Вы впервые останетесь до­вольны: как видите, все мои переживания кончились.

С уважением Ваш столб».

«Мой старый друг!

Каждый раз отвечаю с опозданием. Работы все больше, а ведь и я моложе не становлюсь.

Разреши сказать откровенно: твое последнее письмо меня огорчило. Да, твои мечты были несбыточны, и если я прямо не писала об этом, когда ты был мо­ложе, то с единственной целью — не травмировать юную душу, а вовсе не для того, чтобы обманывать и утешать. Но теперь ты сам осмеиваешь мечты своей юно­сти и заодно — порывы новых поколений. Зачем? Не­сбывшееся есть у всех, даже у меня. Подумай над этим и не обижайся. За долгие годы заочного знакомства я при­вязалась к тебе. Пиши же, старый ворчун, не забывай.

Желаю тебе долгих лет жизни.

Твоя Башня».

«Милая Вы моя, дорогая Башенка!

Извините такое развязное обращение — но пишу в последний раз. Хорошо Вам рассуждать, что не все мечты сбываются. Тут большая разница: у Вас не все сбылись, а у меня все не сбылись. Не дай бог, случись что с Вами, об этом узнает весь мир. А то, что случи­лось со мной, никому, кроме жителей Разуваевки, не­известно, да и их нисколько не трогает.

Вы спросите: почему такой тон и почему последнее письмо? Да потому, что я хоть и жив, но уже не су­ществую в своем первоначальном виде. Вы защища­ете от меня новые поколения? Я понимаю, молодость права и прочее, но что я должен думать о молодежи, если сейчас на моем месте стоит железобетонный столб, молодой, предварительно напряженный? Вы спросите: а где я? Отвечу: во дворе у монтера Семенова. Что там делаю? Как Вам объяснить... Короче, не буду за­гадывать загадок, скажу прямо: я распилен на дрова. В наших краях отопительный сезон начинается рано, в конце сентября, так что, если ответите до сентября, сделайте в адресе приписку: «двор монтера Семенова, вторая поленница (от забора)». А если будете писать позже... Сами понимаете.

Прощайте. Навеки Ваш... не знаю, как и подписы­ваться... «Навеки Ваши дрова» — смешно?

Просто, как всегда,

Ваш столб».

С утра пораньше вся ТИТИЛИПОНЯ — Трест Из­готовления Типично Интеллектуальной Липы По Объ­яснению Необъяснимых Явлений — ходила ходуном: из зоопарка сообщили, что в клетке орла-белохвоста неизвестно откуда появилась еще одна особь.

Вскоре орел был доставлен и подвергнут обследо­ванию. При внешнем осмотре ничего неорлиного обна­ружить не удалось. Но когда в глотку птице, несмотря на ее бешеное сопротивление, впихнули стеклопровод, и в зале повисла голограмма внутренностей, титилипонцы едва не попадали в обморок: нутро орла было битком набито аппаратурой, напоминавшей Главный Земной Трансфурер. Можно было представить себе уровень цивилизации, уместившей в птичке то, что на Земле занимает всю территорию Антарктиды! В ответ на последовавшие расспросы орел пожимал плечами и разводил руками — то есть, разумеется, у него не было ни плеч, ни рук, но возникало полное впечатление именно этих жестов — и всем своим видом давал понять, что сам не знает, откуда в нем все это взялось.

—   Ты скажи хотя бы, как тебя зовут? — с укориз­ной спросил кто-то из допрашивающих.

Орел с готовностью клацнул клювом:

—   Дзюм!

Но большего от него добиться не удалось.

Уникальная хирургическая операция, за ходом кото­рой следила вся планета, завершилась успешно. Вместо вырезанной аппаратуры орлу протезировали нормаль­ные орлиные внутренности, и вскоре он уже сидел в клетке зоопарка, привлекая толпы народа. Аппаратуру же поместили под пресс, который, развив свое макси­мальное усилие в дурдыльон тонн, выжал-таки инфор­мацию. Разумеется, она оказалась абсолютно сухой, но достаточно внятной. Тайна орла Дзюма была рас­крыта, а вместе с ней человечество впервые узнало захватывающую историю конфронтации трех могущест­венных галактик.

...Тридцать три фантальона лет назад из галактики номер восемь для рекогносцировки перед предстоящим сражением с галактикой номер сорок четыре в соответ­ствующее пространство был заброшен разведчик. Он облюбовал небольшую планетку и залег на местности, перевоплотившись в разветвленную горную систему

Это была тонкая работа. Разведчику пришлось уйти отрогами в окружающие пустыни и степи, организовать множество вершин, заботясь о том, чтобы ни одна из них не повторяла другую, и внедрить в сознание людей свое имя как якобы название этих гор — «Тянь-Шань». Основательно устроившись, он информировал свой ген­штаб о том, что готов приступить к работе, но неожи­данно получил ответ, что планы командования изме­нились и его разведданные не нужны. Увы, это была дезинформация, которая просочилась из ледника, мед­ленно сползавшего с одной из вершин. Этим ледником был, разумеется, опытный контрразведчик из галактики номер сорок четыре. Долгое время он успешно морочил разведчику из восьмой все его головы. Но в конце кон­цов разоблачил сам себя: после того, как он неизбежно сполз в нижние долины, прервался контакт с развед­чиком из восьмой, и тогда он, плохо подумав, пополз обратно, чего настоящие ледники не девают. Поняв, что все это время его дурачили, разведчик из восьмой буквально окаменел с горя, а разоблачивший себя контрразведчик из сорок четвертой от позора растаял, вытек в ближайшее море, и беднягу разнесло по всему мировому океану.

Впрочем, оба и не подозревали, что все эти годы за ними внимательно наблюдал перевоплощенный в цветок эдельвейса разведчик из супергалактики АБ. Обрадованный гибелью своих поднадзорных, он особен­но пышно расцвел в ожидании скорого вызова домой, и в результате именно его сорвал альпинист Сидоров, влюбленный в альпинистку Иванову, влюбленную в пуш­кинскую поэзию. Сидоров подарил эдельвейс Ивановой, а она засушила его в томике пушкинских стихов. Став плоским, разведчик из супергалактики сильно поглупел и смог передать только то, что очутилось у него перед глазами: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскор­мленный в неволе орел молодой...» Сообщение было по­нято буквально, и для вызволения разведчика из неволи на Землю отправили спасателя. Спасатель под покро­вом ночи проник в зоопарк, разыскал клетку с орлом, перевоплотился в такого же, сел рядом с ним на жер­дочку и негромко спросил на орлином языке:

—   Это ты, Хрюм? Это я, Дзюм.

—   Отвали, не мешай спать,— ответил хозяин клетки и ударил спасателя клювом. По трагической случай­ности он попал точно в метаморфозер, отчего спаватель навсегда и непоправимо утерял способность к дальней­шим перевоплощениям. Рано утром служитель, привле­ченный громким хлопаньем крыльев, обнаружил в клетке двух яростно дравшихся орлов. Остальное вы знаете.

Написав весь этот ужас, писатель-фантаст сильно устал. «На сегодня все»,— решил он и попросил у жены кофе и бутерброды. Но едва она включила мельничку, как ему в голову пришла история о том, как развед­чик перевоплотился в кофейное зерно и, будучи выпит писателем-фантастом, перевоплотился у него в мозгах в сюжет о том, как он перевоплотился.

«Ну, почему, почему я обречен всю жизнь выраба­тывать сюжеты о перевоплощениях? — горько поду­мал фантаст.— Почему я ни разу в жизни не написал об утренней прогулке с собакой или о том, как вкусно пахнет от машины, развозящей по булочным хлеб?»

Но он не был бы удивлен этой своей особенностью, если бы сознавал, что на самом деле является старым изношенным АРСОПом — Автоматическим Разработ­чиком Сюжетов о Перевоплощениях — одним из тех, которые вот уже фантальоны лет подряд рассылаются из Союза Крепко Задумчивых Миров в виде тактичной и бескорыстной помощи тамошнего объединения писате­лей-фантастов творцам этого жанра на молодых пла­нетах трехмерного пространства.

— Внимание! Туристическая ракета в созвездие Ле­бедя отправляется через десять минут. Мы побываем на планете Дунь-Плюнь, населенной самыми разными существами, в том числе и разумными. Внимание! Раз­даю брошюру с правилами поведения, внимательно про­чтите, особенно тридцать вторую страницу.

Поехали!

Почему пахнет уксусом? Кто везет мясо для шашлы­ка? На планете Дунь-Плюнь разводить огонь строжай­ше запрещено. Планеты этого типа сгорают вместе с приданными им противопожарными средствами ровно за тринадцать минут. Кстати, курящим поэтому лучше подзарядиться сейчас, пока летим. Так сказать, авансом. Товарищ! Я сказал: «Курящим», а не пьющим. С этим лучше вообще не разгоняться, в связи с особыми свой­ствами планеты Дунь-Плюнь, о чем каждый должен прочесть на тридцать второй странице.

...Итак, поздравляю с благополучной посадкой. Вы­ходим по одному. Идем строго по экскурсионной тропе, ничего не трогаем, никого не обижаем.

Товарищи, вы куда? Стойте! Что вы делаете? Какой футбол, какая тренировка? С чего вы решили, что здесь с вами хотят сыграть? Откуда у вас мяч? Сам выкатился? Дайте его сюда. Не пинайте! Бросьте ру­ками. Извините, ваше превосходительство. Темный на­род, ваша светлость. Внимание! Смотрим все, запомина­ем раз и навсегда: это не футбольный мяч, это прези­дент планеты.

Эй, эй, ребята! Перестаньте стучать в эту дверь, вам туда нельзя. Там начинается другое измерение. А вот такое — другое. У нас с одиннадцати до семи, а там — с семи до одиннадцати. Ваши организмы на это не рассчитаны.

Так. Бабуся! Что это вы такое позволяете? Откуда тут взялся Дворец культуры? Только что не было. Кто вам его построил? Карась, которого выловил ваш муж? Бабуся, вы что, в детстве эту сказку не читали? Не помните? А не возникает у вас желания стать столбо­вой дворянкой? Возникает? Очень хорошо. Ждите, за вами придут.

Так, а вы трое чего тут барахтаетесь? Не можете расцепиться? А зачем сцепились? Чтоб не качало? А кто вас просил жевать эти листья? Ведь я предупреждал: прочтите тридцать вторую страницу. В условиях сверх­высокого давления и сверхнизких температур из любого здешнего растения выделяется жидкость типа «молдав­ский рислинг». Нет, жидкость типа «армянский коньяк» тут ни из чего не выделяется. Я не пойму, зачем вы вообще забрались в эти заросли? Охотиться на шести- ногов?! В данный момент на всей, планете имеется толь­ко один шестиног. Это вы трое, пока не расцепились. А водятся здесь не шестиноги, а семируки. Но лучше с ними не связываться, потому что у них три руки в боевых наконечниках, еще три — в торговле, а самая длинная — в ближайшем окружении президента.

Эй, граждане, вы что здесь собираете? Немедленно прекратить. Потому что это не клюква. Это местный университет. Тут, может, новый Эйнштейн зреет. Почему кругленькие? Наверно, все отличники. Почему кислень­кие? Откуда'я знаю, может, их всех со стипендии сняли. Короче говоря, рассадите обратно. Да не путайте. Вот эти, розовые,— студенты, а эти, темные,— преподаватели.

Что? Спасибо. С удовольствием попробую... Очень вкусно. Настоящий шашлык. Минутку, вы на чем его жарили? На костре? Так. Всем быстро в ракету. В нашем распоряжении ровно тринадцать минут. Товарищ, сбе­гайте на берег, увидите там старушку возле разбитого корыта. Скажите, сказка кончилась, начался пожар.

Все собрались? Поехали! Девушка, что вы плачете, что вы рыдаете? Планету жалко? Ну, успокойтесь. Ну, тихо. Тс... Только это строго между нами. Могила, да? Слушайте: ни на какой планете вы не были, никуда не летали, экскурсия проходила в специально обору­дованном аттракционе. Именно поэтому настоящая пла­нета Дунь-Плюнь в созвездии Лебедя до сих пор цела.

Всем, всем, всем! Разыскивается опасный преступ­ник, сотрудник Института мысленных завихрений Митятяйкин! Изобретенный им регулятор сознательности воздействует на окружающих в радиусе до полукило­метра, повышая сознательность любого человека в сотни раз!

Одним движением руки Митятяйкин развалил родной институт: едва регулятор заработал, как все сотрудни­ки выстроились в очередь с требованием немедленно их уволить. Причиной большинство указало личную неспособность к полезным мысленным завихрениям.

В настоящее время Митятяйкин ходит по городу с включенным регулятором. В зоне его действия творятся жуткие дела. Торговые работники вытаскивают на при­лавки дефицит! Покупатели отказываются его брать, считая, что другим нужнее.

На перекрестке Юго-Западной улицы и Северо-Восточного проспекта, где две недели из лопнувшей под землей трубы хлестала горячая вода, возникла драка между ремонтными службами. За право срочно ликви­дировать аварию бригады бьются с применением тяже­лой техники, вплоть до компрессоров и бульдозеров.

В зоне действия регулятора прекращается движе­ние общественного транспорта: никто из пассажиров не входит и не выходит, предлагая это сначала сделать другим.

В отделения милиции явилось неустановленное пока что количество граждан с признанием своих доходов нетрудовыми. Принесенные ими мешки денег захлам­ляют проходы и создают пожарную опасность.

Поэт Шелешперов сжег рукопись своей новой кни­ги «Задушевный крутосклон».

Некто Зубзаев бегает по улицам, клея на заборы объявления: «Меняю трехкомнатную в центре, достав­шуюся мне по блату, на места отдаленные, которые я давно заслужил».

...Всем, всем, всем! Отбой! Поймали Митятяйкина! Дали ему премию, а регулятор отобрали. Отбой, граж­дане, вам говорят! Не работает регулятор! Перестаньте уступать места детям и пожилым, соблюдать чистоту, приходить вовремя и прочее, прочее, к чему принудил вас злодей Митятяйкин!

...Вы чего это, граждане? Вы почему все еще такие вежливые? Честные такие? Регулятор-то отключен! Ах, вы теперь всегда такими будете? Сами? Понравилось? Чудеса!!! Хоть не просыпайся...

«Митятяйкин! Опять во сне что-то гениальное изоб­рел? Ты когда наяву гайку дочертишь? Где сознатель­ность, Митятяйкин?»

Кто же не мечтает — однажды взять да и зажить по-новому: ярче, смелее, щедрей! Я и сам сколько раз клялся: с ближайшего понедельника, с первого числа, с Нового года... Да только... Какая воля нужна, какой характер! А где их возьмешь? Вот если бы можно было купить... Представляете? Нет? А я представляю...

Торговый центр города. Рекламы, витрины, вывески. И среди них:

Универсальный магазин «СОВРЕМЕННЫЙ ХАРАКТЕР»

Как раз то, что надо! Вхожу вместе с другими. На первый взгляд все привычно: кассы, прилавки, продав­цы. Но вывески странные. «Отдел взаимопонимания».

«Секция положительных настроений». «Выставка-про­дажа деловых качеств». А вот любопытно: «Антиква­риат. Всегда в продаже старинные черты».

Понаблюдаем за покупателями: кто берет, что берет, сколько?

...Как вам нравится этот тип?! Всех растолкал, кри­чит, стучит кулаком по прилавку... Получает, что требо­вал. Странное превращение: благодарит продавщицу. Целует ей руку! Извиняется перед остальными. Перед старушкой на колени упал...

—   Гражданин, вам плохо?

—   Наоборот, хорошо. Вежливость приобрел. При­личные манеры отхватил.

—   Если не секрет, зачем они вам понадобились?

—   На курорт собираюсь. А там, говорят, иностранцы бывают. Вот и запасся на всякий случай...

В отделе взаимопонимания у прилавка мается сель­ский житель:

—  Девушка, это чего такое — «ком-му-ни-кабель- ность»?

Ну, продавщица — прелесть, веки в фиолетовых те­нях. Умница.

—   Откуда я знаю?

Сразу видно — действительно не знает. И в отличие от некоторых своих коллег, чем торгует — себе не берет.

—   Берут его, нет?

—   Кому надо — берут.

—  Давайте,— решает селянин.— Хрен его разберет, когда и пригодится... «Ин-диф-ферентность». А это для кого?

—  Это для слишком нервных,— слишком нервно от­вечает девушка.— Справка есть?

—   Нам ни к чему,— спокойно отвечает покупатель.— Мы спокойные,— И потупившись: — А от этого,— щел­кает пальцем по шее, под скулой,— ничего нет?

—   Сила воли в следующем зале.

Иду за приезжим, но отвлекают звуки скандала. Под рекламным плакатом «Приобретая доверительность, при­обретаешь друзей» бранятся покупатели. Прислушался. Люди накануне купили здесь доверительность, начали пользоваться, а это оказалась наивность. Теперь они требуют обменять товар на доброкачественный. Опыт­ный продавец хладнокровно объясняет: сами виноваты — не изучили инструкцию. Видно, ему неохота принимать обратно бракованные изделия. Увы, поскольку покупа­тели все еще находились под сильным влиянием наив­ности, они поверили продавцу и, захватив по новому экземпляру инструкции, разошлись.

С потолка зарокотал динамик. Бодрый голос в ма­нере циркового ведущего: «Чувство юмора! Приобре­тайте юмор! От смеха еще никто не умер!!!»

Иду в зал положительных эмоций. Несмотря на рекламу, вокруг юмора ажиотажа нет. То ли большин­ству своего хватает, то ли не нуждаются.

Подходит некто, почему-то таится. Прячусь за ко­лонну. Он — негромко, продавцу:

—   Этого... про которого сейчас по радио... только немного... Спасибо, достаточно... Начальник у меня сме­нился. Прежний серьезный был, а новый заявил: «Кто шуток не понимает, со мной не сработается». Прямо беда!

...Едва миновал «Чувство юмора», повеяло легкой грустью. Уютный холл. Аромат вянущих роз. Керами­ческие вазы в нишах. Зеркала в литых оправах. И, кроме продавщицы, ни души. 

—   Чем торгуете?

—   Антиквариат.— Досадливо машет рукой.— Чув­ство изящного, галантность, жантильность, созерцатель­ность. Никакого спроса.

Однако тут же, вслед за мной, появляются двое по­жилых мужчин.

—   Друг у нас юбиляр, что бы выбрать?

—   Пожалуйста, прекрасный подарок — «рыцарское отношение к дамам». Редчайшая вещь в наше время.

—  A y меня была,— говорит один из мужчин.— Но я ее сыну подарил. На свадьбу. А он ее поменял. На мужскую независимость. Пойми, говорит, меня пра­вильно, папа: зачем мне теперь это старье, когда я женился?

Пока они совещаются, продавщица спрашивает у меня:

—   А вы что-нибудь возьмете?

—   Извините,— говорю,— время такое. Галантность ни к чему, а созерцать некогда. Действовать надо. Сей­час деловые люди в почете.

—   Точно. Вон они, прилавок обламывают, деловые люди.

...Иду на шум. Очередь — как бараний рог, в три витка.

—   Вы последний? Я за вами. За чем стоим?

—   А сами не видите? Настырность выбросили.

—   Как вы сказали? «Настырность»?! Странно...

—   Что странного? Поначалу-то все было хорошо. Придумали отличную штуку — набор деловых качеств. Энергичность, сообразительность, контактность, пред­приимчивость, напористость. Вот сколько сразу! Но ведь знаете, как бывает: одно с фабрики не подвезли, другое на складе затерялось. Сообразительность, говорят, по своим разошлась. В общем, теперь в те же коробки запихивают одну напористость, и то ни для кого не секрет, что по качеству это уже давно не напористость, а самая обыкновенная настырность. Да и той еще не достанется. Видите: лезут и лезут без очереди. Зачем им еще настырность? Своей хоть отбавляй.

—   А вам зачем?

—   Все берут, а я Что, рыжий? Если и сегодня не достанется, пойду и наберусь хамства под завязку!

—   Но ведь им здесь, надеюсь, не торгуют?

—   Здесь — нет, а там...

Смотрю через витрины на улицу: да, там бродят подозрительные личности, подзывают прохожих.

—   Хамство — еще игрушки. Там любую гадость можно купить. Конечно, за бешеные деньги.

—   Но это же безобразие! Почему никто не борется?

—   С непримиримостью перебои. Черта рисковая, бе­рут редко. Падает спрос — снижается производство. И ассортимент узкий. Если и бывает непримиримость, то чаще всего в форме художественных образов, а дело­вая или житейская — товар редкий...

Отхожу несколько расстроенный. Но впереди — отдел детских товаров, и здесь душу радуют забавные сценки.

Оживленнее всего у прилавка, где вниманию поку­пателей предлагается ранняя самостоятельность. Дети скандалят, требуют:

—   Купи! Ну, купи!

Катаются по полу, пускают обильную слезу. Напрас­но папы и мамы увлекают их к соседним прилавкам:

—   А вот, смотри... уважение к родителям. Правда, хорошенькое?

—   Не хочу уважение... Хочу самостоятельность!

—   Гм... А вот: тяга к знаниям... Погляди, какая красивая тяга.

—   Не хочу тягу... Самостоятельность хочу!!!

Мамы еще сопротивляются, а один отец не выдержал и купил сыну желанную черту. Ребенок преображается тут же. Слезы у него высыхают, и он спрашивает солид­ным хриплым тенорком:

—   Батя, у тебя еще деньги остались?

«Батя» жмется, бормочет:

—   Да мне еще... это...

—   Лишний раз не напьешься,— безжалостно отре­зает ребенок.— Ну-ка, возьми мне эту штуковину бле­стящую. Вон ту, с загогулинами...

—   Может, заодно и уважение к родителям?

—   С этим торопиться не будем,— сурово заключает дитя.— Это мы теперь можем самостоятельно иметь. Смотря, конечно, по вашему с мамашей поведению.

Выхожу из детского отдела со странным чувством — словно бодрость приобрел. Странно здесь то, что на самом-то деле я ее не приобретал: ее продают в зале сверхположительных эмоций. Иду туда. Смотрите-ка, здесь кроме бодрости можно приобрести самый насто­ящий оптимизм. Есть покупатели. Есть. Но что при­ятно: никакой давки, никакой суеты. Чувствуется, что оптимизма у людей вполне хватает.

Покидаю зал с чувством оптимизма, хоть опять-таки не приобретал его — чудеса! Раздумываю, куда бы еще заглянуть. Но вдруг замечаю: освещение становится мрачноватым, люди куда-то исчезают, всюду запираются двери, пустеют прилавки... Магазин закрывают, или это мой оптимизм так быстро кончился?

И тут осенило: не то и не другое, а это воображение пробуксовывает, и, стало быть, способность фантазиро­вать дальше — иссякает. Надо срочно дозаправиться. Помчался в антиквариат, к знакомой продавщице, в темноте едва отыскал:

—   Ф-фух... Все-таки к вам. Фантазерство есть?

—   Где-то было... Вот, пожалуйста.

Кстати, вас наверняка интересует, как выглядят то­вары в этом магазине? По-разному. Галантность тонень­кая, контактность шумная, юмор в пилюлях, настыр­ность — вроде стирального порошка. Самостоятель­ность — типа ваньки-встаньки. А фантазерство оказа­лось вот какое: внутри стеклянного куба — голубиное крыло, и к нему на нитке медная гирька подвешена. Ни крыло не взлетает, ни гирька не падает.

—   А гирьку...

—   Отцепить? — поняла меня с полуслова продавщи­ца.— Нельзя. Вы тогда такое нафантазируете...

—   Понятно. Хоть бы крыло попросторней.

—   Заходите. Вскорости ожидаем новую модель, на базе орлиного крыла... с гантелью.

—   Ладно,— сдался я.— Давайте эту.

Вернулся домой, подключил покупку, написал то, что вы сейчас читаете. Возможно, у вас есть претен­зии. Например, почему автор не упомянул целый ряд положительных черт и при этом поднажал на некото­рые отрицательные?.. Не знаю, что и ответить. Может, приобретенное фантазерство виновато? Я вот сейчас присмотрелся к этикетке: срок годности-то давно кон­чился. А ведь такая дорогая черта...

Нет, друзья, настоящий характер за деньги не ку­пишь. Оставайтесь с тем, который имеете. Впрочем, по­чему — «оставайтесь»? Конечно, он у вас не образцо­вый. Вот тут прямой, а вот тут малость искривляется. С одного края глубокий, а с другого не совсем. Изнутри добротой светится, а снаружи слегка похуже. Но, уве­ряю вас, переделать можно. Надо только решиться: с ближайшего понедельника, с первого числа, с Нового года. Потихоньку, помаленьку. Как раз на всю жизнь хватит. Долго? Очень. Но другого способа нет.

Что мог знать читатель о писателе в прежние вре­мена? Практически ничего, кроме книг. И если писатель нравился, оставалось только воображать, какая у него внешность, какие манеры, какой голос. А теперь чита­тель слушает радиопередачу «Писатели у микрофона» и говорит: «Ах, вот у него какой голос...» Смотрит на телевизионный экран и говорит: «А... вот он какой!» Прежде писатель вынужден был рассчитывать только на книги. Теперь он может приобрести известность за пятнадцать минут телевизионного вещания...

В свое время я числился одним из подающих надеж­ды молодых поэтов нашего города и, несмотря на не­давнюю женитьбу, продолжал писать лирические стихи. Получив приглашение выступить с ними по телевиде­нию, я заволновался. Жена посоветовала:

—   Легко сказать — представь...

На студию я приехал слишком рано. Часа полтора бродил по коридорам и все повторял, повторял свои строчки, пока окончательно не запутался.

В павильоне было очень светло и очень жарко. У меня пересохло во рту.

—   Как будем читать? — спросил режиссер.— Стоя или сидя?

—   Не знаю,— прохрипел я.

—   Коленки дрожат? Тогда сидя.

И вот я увидел камеру. Ей я должен был читать свою нежную лирику. Прямо скажу, на любительницу поэзии камера была похожа мало. Под суровым взгля­дом ее стеклянного глаза возникло ощущение, будто я раздет. Понимая, что это далеко не так, я все же лихорадочно принялся проверять пуговицы, стараясь де­лать это как можно незаметнее и оттого сильно ерзая на скрипучем стуле. Потом вдруг нестерпимо захотелось чихнуть, и я с ужасом подумал, как бы не чихнуть во время самой передачи. Представляете: молодой поэт читает стихи о любви и при этом чихает на всю свою родную область... Потом мне показалось, что галстук съехал набок. Я скосил глаза на грудь и обомлел: его не было вовсе!

Возле камеры появился оператор и начал возить ее туда-сюда, целясь в меня ее стеклянным глазом.

—   Галстука нет! — пожаловался я.

—   Пошарь на спине,— не задумываясь, посоветовал он.

Я выкрутил галстук на его законное место и попы­тался придать ему надлежащее положение, но оказа­лось, что руки дрожат еще сильнее, чем ноги. Я скре­стил ладони на груди, а кончики пальцев зажал под мышками.

Но тут прибежал помощник режиссера и закричал:

—   Это еще что за Наполеон Бонапарт?! Убери руки!

В отчаянии я сжал кулаки, один сунул в карман, а другим подпер щеку.

Откуда-то сверху раздался усиленный динамиками, громоподобный голос режиссера:

—   Да он у вас совсем скис! Подбодрите его!

—   Сейчас! — пообещал помощник и гаркнул мне: — Ну! Чего приуныл? Сколько у нас в области населения, знаешь?

—   Миллионов пять.

—   Правильно. Видишь красный глазок над объекти­вом? Как только он загорится, тебя сразу увидят и ус­лышат пять миллионов. А ну, глянь на них орлом!

Я глянул орлом. Но и «они» глянули на меня орлами. Пять миллионов! Я оцепенел, окаменел...

—   Ты что ему сказал?! — заорал сверху режиссер.— Зачем маленьких пугаешь?.. А ты успокойся.— Это уже мне.— Какие пять миллионов, когда по первой програм­ме идет футбол?

Эти слова вернули меня к жизни. Действительно, если идет футбол, миллиона четыре наверняка там — уже легче. Но и остающийся на мою долю миллион продолжал волновать и давить. Мне страстно захоте­лось свести его к возможно более скромному числу. Я погрузился в подсчеты. «Так... Если эти, которых миллион, не любители футбола, значит ли это, что они любители поэзии? Сколько у нас может быть любителей поэзии? Если судить по тиражам поэтических книжек — десять тысяч. Не миллион, но многовато...»

Сверху донеслось:

—   Приготовиться! Осталась одна минута.

Это не очень напугало меня: я весь сосредоточился на подсчетах. «Десять тысяч... Из них половина — дети, они очень любят стихи. Время позднее, дети уже спят. Пять тысяч... Из них половина, а то и больше, читают только классиков. Сбросим три тысячи, остается две. Тут я подумал, что поэты, когда читают стихи, почему- то обязательно завывают, как вьюга в печной трубе.

Будем считать так: половина не любит слушать поэтов, половина терпит. Тысяча. Но ведь кого на самом деле хотят слушать, ждут? Знаменитых поэтов. Во всяком случае их ждут девять десятых. Значит, сто в остатке... Вот это уже мои. Где-то сейчас сидят сто человек, гото­вых, так и быть, послушать скромного молодого поэта. Но, впрочем, почему именно меня? Ведь я еще ничем не выделяюсь среди других молодых поэтов нашего го­рода, а их никак не меньше сотни. Что же это значит?..»

—   Внимание! — грохочет в динамиках.— Тишина в студии! Выходим в эфир.

«Это значит,— с изумлением думаю я,— что на мою долю, вероятней всего, приходится один-единственный потенциальный зритель. Кто бы это мог быть?»

Загорается красный глазок, камера наезжает на меня почти вплотную, я явственно вижу свою жену и говорю...

—   Дорогая,— говорю я.— Ты просила почитать тебе стихи. Итак, слушай...

—   Итак, товарищи, перед вами дом-музей нашего замечательного поэта, здесь бережно сохраняется все, что связано с его пребыванием, если бы оно состоялось. Как известно, в письмах дядюшке, нашему земляку, поэт неоднократно давал обещание приехать. И только безвре­менная кончина помешала ему совершить эту поездку.

В доме все сохранено в том виде, в каком оно было при жизни поэта. Вот по этим ступеням он поднялся бы на крыльцо, пройдем по этим священным ступеням и мы.

Перед вами вестибюль. Именно здесь состоялась бы встреча племянника с дядюшкой, если бы она состоя­лась. В связи с этим вы видите здесь фотографию дя­дюшки, на которой он был бы изображен вместе с пле­мянником, если бы племянник приехал.

Пройдем дальше. Перед вами кабинет. Здесь тоже все, как было. Вот это перо он макал бы в эту чернильницу. Именно за этим столом он создал бы свои незабываемые шедевры, созданные в других местах, в связи с неприездом.

Перед вами любопытный макет дома-музея и ближай­ших подворий. Вот эти фигурки — филеры местной поли­ции. Макет наглядно показывает, как осуществлялся бы надзор за домом дяди, если бы племянник приехал.

Взглянем на этот женский портрет. Нежный овал лица, выразительный, смелый взгляд, общая возвышен­ность натуры... Это двоюродная сестра поэта, дочь дяди, передовая девушка своего времени. Именно ею увлекся бы наш гость, ибо, по воспоминаниям современников, он увлекался передовыми девушками и возвышенными натурами. Рядом помещена факсимильная копия его знаменитого стихотворения «К Н. Н.». Кто такая Н. Н., науке до сих пор неизвестно, но можно с большой веро­ятностью считать ее двоюродной сестрой поэта, если бы он приехал.

В этом отделанном бархатом ящике вы видите ду­эльные пистолеты. Это немые свидетели дуэли между присяжным поверенным Мясниковым, нареченным жени­хом передовой девушки, и нашим гостем, которая не­пременно состоялась бы, если бы он приехал.

На этом я вынужден прервать нашу экскурсию и вернуться на основное место работы, так как дом-музей имеет только полставки экскурсовода. Нет никаких сомне­ний, что мы имели бы полную ставку, если бы он приехал.

«Редактору литературного журнала «Кедр» от жены бывшего ночного сторожа редакции.

Уважаемый товарищ редактор!

Вы, конечно, не поинтересовались, почему уволился мой муж, слишком маленький для Вас человек, но я хочу, чтобы Вы знали: виноваты вы оба. И еще неиз- вестно, кто больше.

Дело в том, что мой муж, где бы ни работал, отов­сюду тащил, и не сосчитать, сколько раз я подыскивала ему такую работу, где тащить нечего, но он все равно находил что. Вот почему я с особой надеждой запихнула его в прошлом году к Вам в редакцию. Казалось бы, что у вас можно вынести, кроме высокохудожественных впечатлений? Но не таков мой чертов несун! И недели не прошло, как он принес домой строчку из стихотво­рения поэта М. Поверьте, я его всегда ругаю, даже если приносит полезную вещь, а тут просто взбелени­лась. Ведь для чего может пригодиться строчка из стихотворения в обычной современной квартире? Прав­да, звучит она красиво, но, как говорится, борща из нее не сваришь. Я велела ему немедленно отнести ее обратно, полагая, что для автора его вещь без этой строки безнадежно испорчена. Но мужу не хотелось нести обратно, и он все тянул и тянул. Каково же было мое удивление, когда я прочитала эти стихи в Вашем журнале: их так и напечатали без строчки, которую вынес мой муж!

Этим Вы его очень приободрили. Он сказал: «У них этого добра — мешками. От них не убудет». И теперь у нас всюду валяются и строчки, и четверостишия, и куски из поэм, а Вы по-прежнему печатаете и не заме­чаете. А муж из этого добра монтирует новые стихо­творения и рассылает в другие редакции, несколько штук уже напечатаны. Аппетиты его растут не по дням, а по часам. Уважаемый редактор, неужели Вы не видите, что роман писателя Н. «Глубокий прорыв» Вы печата­ете сразу со второй части?! Понятно, что первая выне­сена моим мужем и лежит у нас. Но если бы — лежала! Муж режет ее на куски и рассылает под видом рас­сказов, уже из трех редакций получены хорошие отзывы. А со стихами он до того обнаглел, что одно послал к Вам же под псевдонимом, и оно напечатано в том же номере, что и «Глубокий прорыв»! Последней каплей стало сообщение мужа, что его, возможно, скоро примут в писатели. Тут я сказала: «Хватит!» — и велела ему уволиться. Сейчас подыскала для него оригинальное местечко: тоже сторожем, но в змеиный питомник. Как говорится, посмотрим, что принесет.

Уважаемый редактор! Теперь судьба Вашего жур­нала меня не касается, но считаю своим долгом пре­дупредить. Дело в том, что в «стихотворении» моего мужа, напечатанном в Вашем журнале, не хватает двух строк в начале и четырех в конце! Надеюсь, Вы понимаете, что это означает: у Вас в редакции появился еще один несун. Боюсь за Ваш коллектив, он может весь покатиться по этой наклонной плоскости.

На этом заканчиваю. Возвращаю Вам куски из пер­вой части «Глубокого прорыва», которые муж не успел разослать, а также ту самую, впервые вынесенную им строчку поэта М., хоть и жаль с ней расставаться, очень красивая:

Румяной зарею покрылся восток...

И где он только взял такой чудесный образ?»

—   Минутку внимания! — громко произнес Ленский.

Дирижер в ужасе выронил палочку — и оркестр умолк.

Публика оживилась.

—   Извините, товарищи, что останавливаю спектакль на самом интересном месте,— взволнованно продолжал Ленский. Он стащил с головы парик и нервно пере­бирал витые кудельки.— Но я хотел бы задать всем присутствующим один вопрос. Вот вы, уважаемая пуб­лика, сидите здесь, такие нарядные, конфетки жуете. И вы, в оркестре, пилите на своих скрипочках, мурлы­каете на своих гобоях. И вы, товарищ дирижер, машете себе палочкой, а там хоть трава не расти. И все вы вместе делаете вид, что ничего особенного не происхо­дит. А между тем сейчас выйдет Онегин и у вас на гла­зах, с вашего, можно сказать, молчаливого согласия, застрелит меня в расцвете лет. Вот, пожалуйста. Вот он, вышел. Обратите внимание, целится. Я давно обо всем этом думаю и сегодня решил высказаться откро­венно, далее терпеть просто не могу. Я так формули­рую: почему он меня, а не я его? Чем я хуже? Чем?

В зале и на сцене воцарилось молчание. Онегин хладнокровно наводил оружие.

—   Я вас спрашиваю, а вы не отвечаете! — с отча­янием воскликнул Ленский.— Тогда я отвечу сам.

И он выстрелил в Онегина. Он выстрелил в него, подошел, наклонился, пощупал пульс.

—   Готов,— сказал Ленский.— Можно продолжать, товарищ дирижер. Немного волнуюсь, но ноты помню.

Но тут на сцену выбежали директор, председатель месткома, Татьяна, Ольга, Гремин, Трике и хор девушек.

—   Володя! — сердито сказал председатель мест­кома.— Как вы могли на такое пойти, если по воле авто­ров ваша роль кончается именно на этом месте! Начи­ная с этой минуты вам надо выплачивать сверхурочные, но имейте в виду, профсоюз на это не пойдет.

—   Мало ли что кончается! — запальчиво возразил Ленский.— А я, может, не наигрался. Я жить хочу, ра­ботать, учиться, быть полезным людям. Я стихи пишу. Из меня, может, второй Пушкин получится. И потом, я юный, честный, порывистый. А он был пустым и надмен­ным, и пользы от него общественному прогрессу — как от козла молока. Он и любить-то по-настоящему не умел — спросите у женщин.

—   Володенька, Володенька, люби, пока молодень­кий! — спел хор девушек и покраснел.

—   Нет,— задумчиво сказал директор, склоняясь над бездыханным Онегиным,— не так надо работать с кад­рами. А может быть, и так. Уберите.

Хор девушек унес Онегина.

—   А я его понимаю,— вдруг сказала Татьяна.— Нравится мне этот порывистый юноша.

—   А я не понимаю,— сказала Ольга.— Я привыкла замыкаться в своем горе. В этом горе я нашла свое счастье. Я не одобряю твоего поведения, Владимир.

—   И не одобряй,— презрительно ответил Ленский.— Вот возьму и на Татьяне женюсь.

—   Это уж слишком! — запротестовал дирижер.— У меня на такие номера музыки нет.

—   Жизнь неодолима,— вежливо заметил Трике.— Что поделаешь, где-то мы проморгали нашу молодежь.

—   Женись, женись на Татьяне! — закричала публи­ка. Но, конечно, не вся, а наиболее малокультурная.

—   Подождите,— возмутился генерал Гремин.— А мне как прикажете? Вызываю вас, молодой человек, на дуэль.

—   Принимаю ваш вызов,— гордо ответил Ленский.

Их развели, и генерал, опытный военный, прихлоп­нул Ленского, как муху, не целясь.

Дирижер обрадовался и дал знак играть последнюю картину.

Татьяна быстренько вышла замуж за Гремина, зашу­мел великолепный бал, и все начало помаленьку устра­иваться.

А тут еще и Онегин появился. Он сказал:

—   Хорошенький бы я был заслуженный артист, если бы из-за такого пустяка, как преждевременная смерть, пропустил свой выход. Тем более что местком согласен оплатить мою гибель как производственную травму.

Критик Дежурин, ведя меня знакомиться с известным романистом Нимурмуровым, говорил:

— Удивительный человечище! Но если захочешь дру­жить, придется терпеть одну его странность.

Нимурмурова мы застали во главе небольшого до­машнего застолья.

—   Опаздываете, други,— заметил он нам.— А мы деда Степана на пенсию провожаем. Прошу к столу.

С недоумением разглядывал я собравшихся: никак не мог догадаться, кто здесь дед Степан. На мой взгляд, мужчин пенсионного возраста за столом не было.

—   Где же он, дед-то? — тихо спросил я у Дежурина.

Чуткое ухо Нимурмурова уловило мой вопрос. Пи­сатель вышел в соседнюю комнату — его кабинет — и вернулся с толстой рукописью:

—   Тут он, мой пенсионер, в последней, восемнад­цатой главе первой части.

—   Первая часть будущей трилогии «Устои веко­вые»,— уточнил Дежурин и провозгласил: — Здоровье деда Степана!

Все дружно поддержали.

—   Мне мои герои роднее семьи,— сказал Нимурмуров.— Хочешь со мной дружить — присоединяйся.

Приобрести дружбу известного романиста показалось мне лестным, и я заверил, что присоединюсь. Это нас сразу сблизило. Нимурмуров окончательно перешел на «ты» и потребовал, чтобы я сегодня же, сейчас же на­чал читать «Устои вековые».

Гости разошлись, Нимурмуров удалился в кабинет, и оттуда раздался треск пишущей машинки, а я раскрыл роман. К своему стыду, среди ночи я уснул прямо над рукописью.

Нимурмуров разбудил меня на рассвете:

—   Дрыхнешь? А у меня неприятность. Прораб Се­менов напился.

—   Что с ним?

—   Девушка его бросила. Любил крепко. Он у меня практически непьющий. Но, сам понимаешь, стрессовая ситуация. Эх, Семенов, Семенов! Ведь увольнять тебя надо по всем правилам. А как я без тебя стройку про­должу? Давай завязывай, выходи на работу — может, товарищи простят.

Полусонное состояние в шесть утра помогло и мне ощутить среди нас физическое присутствие прораба Семенова.

—   Завязывай, Семенов,— поддержал я автора.— А Нимурмуров тебя не оставит.

—   Чудак ты, Семенов,— укорил писатель.— Я в следующей главе девушек на стройку привезу, комсо­молок рязанских, и подберем тебе сударушку лучше прежней, клянусь!

Домой я уходил, глубоко очарованный любовью пи­сателя к своим персонажам.

Примерно через неделю, под вечер, Нимурмуров позвонил:

—   Немедленно приезжай! Колоссальное событие! Люська Кандаурова родила!!!

—   Погоди... Какая Люська? — По численности насе­ления роман был соизмерим с небольшим райцентром, и это, я полагал, должно было извинить мою забыв­чивость.

—   Внучка деда Степана! Та самая, которую в третьей главе крепко обидел заезжий адвокат Суньчевский, а потом еще никак не мог выкорчевать ее юный образ из своего развратного сознания. Вспомнил? Которую предместкома из петли выдернул в последний момент... И вот — родила!

—   Поздравляю. Мальчик, девочка?

—   Мальчик. Четыре кило. Богатырь! Решили назвать Ильей.

—   Хорошее имя...— Я помялся, но любопытство пре­возмогло.— А от кого мальчик?

—   А вот угадай.

—   Неужели от Суньчевского? Ну и подлец!

—   Если бы от него — стал бы я радоваться? Думай.

—   От Семенова?

—   Нет.

—   От предместкома?

—   Да нет же.

—   Постой... А не от этого... который в седьмой главе застал ее на купанье в уединенном месте, где река Золотырка петляет меж высоких дубрав?

—   Нет, нет, нет. Ни за что не угадаешь! Да ты с ним еще не знаком. Помнишь, в четырнадцатой главе на стройку приезжает из областного центра умная кра­сивая Женя Суховей? Я ее сначала хотел за Семенова отдать, познакомил. Но что-то у них не заладилось. Как ни крутил, вижу: полюбить ей тут некого... И осе­нило свыше! Переделал ее в мужчину. Все осталось: и Женя, и Суховей, и ум, и красота, только теперь это мужской ум и мужская красота. Люська Кандаурова как его увидела, так и запала... В общем, приезжай, а то обижусь. Радость-то какая!

В подарок новорожденному я привез пачку отлич­ной финской бумаги. Нимурмуров погладил листы и сказал:

—   Что ж, как раз на первые детские впечатления Илюшки. Благодарю. Ну... давай. За Илью-богатыря, за его счастливую мать. Люська еще в роддоме, но при­слала записку: чувствует себя хорошо, обещает главе так к двадцать третьей родить дочку. За это!

Немало радостных событий отметили мы с Нимурмуровым. В прологе третьей части проводили в зарубеж­ную поездку доярку тетю Глашу, а через несколько глав поздравили ее с благополучным возвращением. По достоинству отметили сдачу нового цеха на стройке — с первого предъявления и с высоким качеством монтаж­ных и отделочных работ. На свадьбе прораба Семенова, нашедшего свою сударушку, Нимурмуров под крики «Горько!» горячо целовал пухлую рукопись и долго не мог оторваться. А какая была радость, когда колхоз деда Степана впервые за много лет полностью рассчи­тался с государством по зерну, молоку, мясу и настригу шерсти!

Потом наши встречи прекратились: Нимурмуров при­ступил к финалу трилогии.

...Звонок разбудил меня среди ночи:

—   Немедленно приезжай.— Голос Нимурмурова был страшен.— Умер дед Степан.

Я ахнул.

—   Как?! Когда?

—   Только что, в тридцать седьмой главе... Еще буквально за три страницы до этого вышел вместе со всеми на косьбу, махал косой, как молоденький. И вот, на шестьсот восемнадцатой странице...— Нимурмуров зарыдал в телефон.

Я поспешно оделся.

...Зеркала в квартире были занавешены. За столом сидела наша постоянная компания. На Нимурмурова было страшно глядеть: черные круги под глазами, при­куривает одну папиросу от другой.

—   Скажи ты,— велел мне Дежурин.— Все уже го­ворили.

—   Дед Степан, кто бы мог подумать...— Я почув­ствовал, как подступают слезы.— Помните, в первой части цыганка нагадала ему сто лет. Надо же, каких-то полгода не дожил. Вечная тебе память, дед Степан. Осиротели твои сыновья и дочери, внуки и правнуки, и никогда уж славный богатырь Илья...

—  А-а-а...— простонал Нимурмуров.— Молчи! Не могу! Не могу!!!

Он убежал в кабинет, и через несколько мгновений оттуда донеслось как бы потрескивание валежника под ногами бегущего по заповедному бору: заработала пишу­щая машина.

Вскоре Нимурмуров вбежал к нам, размахивая лист­ком. Он сиял. Круги под глазами исчезли.

—   Жив! — объявил он.— Жив дед Степан! Это ты его спас.— Он поклонился мне в пояс.— Вот как только вспомнил ты Илюшку, молнией во мне сверкнуло: кто? Кто?! Подрастет парень, в город потянется... Кто ему объяснит извечный его крестьянский долг? Кто, кроме прадеда? Некому более. Нет, не ушел от нас Степан, а сызнова вернулся к жизни! Я, сказал, еще поживу, мне еще охота понюхать первую борозду, которую про­ведет в полях Илюшкин трактор. А стало быть, други мои, трилогия продолжается, будет — тетралогия! Мы дружно воскликнули: — Здоровье деда Степана! Ура!!!

Валентину Матвеевичу Светловидову выпал отпуск зимой, и он проводил его в дачном домике, на своем участке в коллективном саду. В дни студенческих кани­кул к нему присоединился сын Сережа. Однажды Ва­лентин Матвеевич уехал по делам в город и вернулся радостно-возбужденным:

—   Знаешь, кого я в городе встретил? Борьку Круглова!

—   Ну и что? — снисходительно спросил Сережа, хоть и сразу понял, о ком речь. Он считал отца простова­тым и не в меру восторженным.

—   А то, что друг моего детства Борька Круглов — не кто иной, как известный спортивный комментатор Борис Николаевич Круглов!

—   Слыхали... Ну и что он, Круглов? Зазнался?

—   Нет! Разговаривает, правда, как-то... необычно. Но сам понимаешь — профессия.

—   Зазнался.

—   Да нет же! Не только не зазнался, но завтра же обещал приехать сюда. Вот так-то, сынок! За одной партой сидели, я кто стал? Никто. Слесарь.

—   Ты хороший слесарь, папа. Тебя весь город знает.

—   А его — вся страна. И тем не менее — едет. Да. Хочу предупредить: Борис Николаевич только что вер­нулся из зарубежной поездки, сдал в печать серию репортажей, вчера выступал по телевидению. Словом, сам понимаешь: человек едет отдохнуть, поэтому — никаких разговоров на спортивные темы. Он прямо так и сказал: «Ни слова о спорте!»

—   Зазнался,— упрямо подытожил Сережа.

На следующий день на даче ждали почетного гостя. Гость запаздывал. Сережа иронизировал. Валентин Мат­веевич переживал.

—   Наконец-то! — облегченно воскликнул он, когда в воротах сада показалась серая «Волга». Мягко взле­тая на снежных ухабах, она подкатила к домику.— Сережа, помнишь? Человек приехал отдыхать.

Из «Волги» вылез энергичный моложавый мужчина в замшевом пальто и кожаной кепке.

—   Валька, здорово! — закричал он.— А это сын? Здоров!

—   Здравствуйте,— вежливо ответил Сережа.— Как доехали?

—   Такой силовой борьбы я не видел даже в Кана­де! — незамедлительно ответил Борис Николаевич.— Лед на дороге подготовлен очень неплохо, скорости участ­никам не занимать, так что все предвещало острую схватку. И вот представьте: я пытаюсь пройти по краю, но навстречу выкатывается тройка в составе: «ЗИЛ», «Икарус» и «КаМАЗ» с прицепом. Как я не раз повторял, когда на лед выходит «КаМАЗ» с прицепом — это всегда опасно! Нет, такой «КаМАЗ» нам не нужен! К счастью, вслед за мной продвигался трубовоз, который легко ра­зобрался в ситуации и с ходу оттеснил противника. В ре­зультате я прошел по флангу и стремительным броском взял ворота! А тишина-то у вас тут какая! Лес прямо за­мер... как перед пенальти!

—   Ведь я тебя просил,— шепнул Валентин Матве­евич сыну.— Не заговаривай с ним о спорте.

—   Да это он не о спорте. Машины на шоссе стол­кнулись, получилась пробка, вот он и опоздал.

—   Но ты все-таки думай, прежде чем спрашивать. Хорошо?

—   Тогда сам спрашивай,— обиделся Сережа.

—   Лес у нас замечательный,— подумав, сказал Ва­лентин Матвеевич.— Может, прогуляемся? А потом чай­ку попьем. У меня особенный, с травками. Тонизирует!

—   Тонизирует, стимулирует...— бормотал Борис Ни­колаевич, шагая по тропинке, ведущей к соснам.— Вы пе можете себе представить, как остро стоит вопрос об этих стимуляторах, анаболиках... Но, друзья, умо­ляю, ни слова о спорте! Валя, ведь мы не виделись с первого периода, когда ты еще не был...

—   Слесарем,— скромно напомнил Светловидов.

—   А я — комментатором. А просто сидели за одной партой.

—   Сидели,— подтвердил Светловидов, не решаясь молвить что-нибудь еще.

Некоторое время ели молча.

—   Спроси же что-нибудь,— прошептал отец сыну.— Только хорошенько подумай.

—   Борис Николаевич...

—   Ну-ну, смелее, парень. Наш девиз — атака с ходу.

—   Борис Николаевич, расскажите, как вы с папой были школьниками.

—   Ну, это, скажу тебе, был марафон! Со старта весь класс ушел резво, но уже после первого поворота разбился на группы, а лидировал Петров, помнишь, Валя, Петрова? До седьмого класса он шел первым. Но не зря мы всегда напоминаем: настоящий марафон начинается с восьмого класса. Именно здесь Петров выдохся, сбил дыхание и безнадежно отстал. А в лидеры вышел я. Но не зря говорят, что настоящий финиш начинается на последнем километре. Если в начале выпускных экзаменов я еще рассчитывал на медаль, то в конце не выдержал темпа и едва закончил дистанцию...

—   Я же тебя просил,— укоризненно прошептал Свет­ловидов.— Только расстроил человека.

—   Все! Спрашивай сам,— отрезал сын.

Вечерело. Западный край неба охватило багровым свечением, и розовые полосы легли на снег.

—   А закат у нас какой! — заметил Валентин Матве­евич.

—   Потрясающий! — согласился Борис Николаевич.— К сожалению, мне в свое время не довелось воочию наблюдать знаменитый закат пресловутого Бобби Фи­шера. Очевидцы утверждают, это было незабываемое зрелище.— Он огорченно раскашлялся.

—   Не простыть бы тебе,— испугался Валентин Матве­евич.— Ветер уж больно свежий.

Борис Николаевич кивнул:

—   Именно об этом я говорил на прошлой неделе в Австрии. Свежий ветер перемен — вот что нам нужно в некоторых международных федерациях, где кое-кто еще дышит спертым воздухом прошлого и протаски­вает тухлые идейки...

—   Э-э...— Валентин Матвеевич помялся.— Подмо­раживает что-то. Может, в дом, поужинаем?

Он весь напрягся в ожидании ответа.

—   С удовольствием! — просто ответил Борис Нико­лаевич.

В разгар ужина Валентин Матвеевич осмелел, отчас­ти забылся и, желая сказать в утвердительной форме: «А дай-ка я тебе салатику подложу, Боря. И ветчинки», нечаянно вновь высказался в вопросительной:

—   Борь, салатику подложить? Или ветчины?

И тут же вздрогнул от ощущения, что машинка включилась.

—   Характерная для нас широта выбора,— задумчиво произнес Борис Николаевич.— Я не раз сталкивался с ней, бывая в гостях у наших сборных. Между тем у них есть только один выбор: или ты побеждаешь и стано­вишься идолом рекламы, или заправилы бизнеса вы­швыривают тебя как ненужную вещь.

Глаза у Валентина Матвеевича округлились.

—   Правильно, Борь...— пробормотал он,— а как же... мы люди простые, но мы тоже протестуем против этого самого...

— Ради бога, Валя! — развел руками Борис Нико­лаевич.— Я приехал отдохнуть. Умоляю тебя: ни слова о спорте!

Я не верю пишущим людям, которые говорят: «Я, конечно, не Пушкин». Или: «Я себя с Чеховым не сравниваю». Мне кажется, все они лгут. Писать стихи — и не сравнивать себя с Пушкиным? Или, как я, писать рассказы — и не сравнивать себя с Чеховым?

Говорю прямо: я сравниваю себя с Чеховым и делаю это постоянно. Конечно, Чехов посильней, чего уж там. Но не до такой степени, чтобы не сравнивать. У него есть рассказ про обманутого мужа, и у меня есть рас­сказ про обманутого мужа. У него есть лекция о вреде табака, и у меня есть такая лекция. У него бывало, что пьеса проваливалась, и у меня они проваливаются. Ему негусто платили в редакциях, и мне негусто платят. Одним словом, много общего. Так много, что меня это с некоторого времени стало по-настоящему волновать. Вспомнилось, что Чехов, по воспоминаниям современни­ков, вроде бы как-то сказал в молодости: «Видите, на столе стоит чернильница? Если хотите, я сейчас сяду и напишу про нее рассказ». А я так могу? Если могу, нас с ним вообще не отличишь.

И вот недавно я решился. Чернильницы у меня, ко­нечно, нет. Сразу печатаю на машинке. Кстати, в этом отношении Антон Павлович мне явно уступает. В точ­ности не знаю, но очень может быть, что у него и машин­ки-то не было. Итак, вставил я лист в машинку и сказал себе:

— Видишь эту машинку? Сейчас ты напишешь про нее рассказ!

И я начал. Напечатал заголовок: «Машинка». Пока я его печатал, мне уже начинало мерещиться смешное, одна редакционная машинистка, ее нелепые опечатки. Но едва я глянул на чистый лист под заголовком, как в голове что-то щелкнуло, и возникла пустота. Я тупо смотрел на свою машинку. Что я могу рассказать о ней? Что она верой и правдой служит мне вот уже пятнад­цать лет и что я не очень балую ее уходом?.. Жил-был лентяй. Он забывал чистить свою пишущую машинку, свою кормилицу и поилицу. Не смешно...

Может быть, это будет рассказ о молодом драма­турге? Как он размножал на машинке свои незрелые пьесы и рассылал их по театрам. Как их не брали ни в одном театре. И не берут до сих пор. Но кого это интересует, кроме самого драматурга, который, кстати, давно уже не молод?

А может быть, описать глухую осеннюю ночь, жуж­жание спиральки в лампочке... Грохот машинки катится по всему дому. Со стороны можно подумать: безумный поэт творит любовное послание. А на самом деле начи­нающий газетчик выдалбливает срочную статью в зав­трашний номер. И называется она: «Выше качество работы химчистки». Не смешно...

Снова возникла пустота, такая осязаемая, что мне даже представилось, будто мозг у меня вынут и в обра­зовавшемся пространстве мерно кружит полусонная муха. Машинка, машинка... Если бы это была черниль­ница! В нее могла бы залезть эта самая муха, она могла бы вылезти оттуда и оставить жирный фиолето­вый след на важном документе. Вот вам и юмористи­ческий рассказ. Чернильницу один герой мог бы запус­тить в голову другого — еще смешнее. Может быть, герой запустит в обидчика пишмашинкой? Но, если по­падет, это уже не юмор, а чистая уголовщина...

Так я просидел до вечера. А вечером сказал Антону Павловичу:

— Сдаюсь.

Золотопромышленник Кузевакин, пьяный, в распах­нутой шубе, крушил мебель у себя в кабинете, освещен­ном пламенем жарко горевшего камина. Багровея от натуги, опрокинул письменный стол. Саданул тяжелым дубовым стулом по секретеру. Из пролома достал шка­тулку, хряснул ее об пол. Разлетелись ассигнации. Пол­зая по паркету, собрал толстую пачку. Размахнулся, швырнул ее в огонь.

—   Стоп! — крикнул режиссер.— Никуда не годится. Сил моих больше нет. Перерыв.

Артист Семенов сел на скамью и сконфуженно опу­стил голову.

Режиссер подсел к нему, обнял:

—   Иван Николаич, родной, что с вами сегодня?

—   Подпорки нету, Григорий Матвеевич. Я имею в виду: из моей собственной жизни подпереть нечем. Без подпорки не могу.

—   Да при чем тут подпорка? Вы же элементарно путаете задачи. Вы так сочно и долго ломаете мебель, как будто это главное. А главное — деньги. С отвраще­нием надо бросать, дорогой мой, с отвращением!

—   Я с отвращением...

—   Иван Николаич, ну, давайте все снова. Вы, золо­топромышленник Кузевакин, вдруг осознали, что деньги эти — нечестные. Они отобраны у рабочих, фактически украдены. И вы, Кузевакин, швыряете их в огонь, чтобы очиститься... Это грязные деньги!

—   Грязные,— вяло согласился Семенов.— Но пой­мите меня правильно. Я таких сумм отродясь не держал. Вот вы говорите, я сочно мебель ломаю. Так это потому что подпорка есть. Жена который год пилит, что ме­бель у нас старая, гостей стыдно приглашать. Я дома уже дважды вот так... стулом об стенку. А деньги эти... Из личного опыта подпереть нечем.

—   Отродясь не держал...— Режиссер задумался.—

Очень хорошо! Здесь и подопрем! Слушайте: эти день­ги — настоящие. Но не золотопромышленника Кузевакина. Они ваши. Вы их получили за съемки в нашей картине.

—  Я только аванс...

—   Нет, допустим, фильм уже снят, и вы получили. Да столько, сколько и не ожидали. По какой-то немыс­лимой ставке. Вот такую пачку! И вот вы смотрите на нее и думаете: за что? Сценарий липовый, режиссура бездарная, играл я отвратительно. И вам становится стыдно получать народные деньги за откровенную хал­туру. Вас мучает совесть. Вам противно к ним прика­саться. И вы с отвращением швыряете их в огонь!!! Подпорка?

—   Вроде бы...— встрепенулся Семенов.

—    Не сомневайтесь, она! — Григорий Матвеевич вновь обнял Семенова за плечи.— Вы вот еще кого пред­ставьте. Зрителей. Вам же с ними потом встречаться. 'И делать вид. И болтать о воплощении образа. И все это — ради вот этой пачки денег! Да гори она синим пламенем, стыд-то какой!.. Ну — подпорка?!

—   Подпорка! — с загоревшимися глазами ответил Семенов.

—   Собрать мебель! — скомандовал режиссер.— Шка­тулку на место! Включить камин... Свет... Мотор!

Кузевакин хряснул об пол шкатулку. Собрал ассигна­ции. На коленях подполз к камину и уставился на деньги в своих руках.

—   Молодец...— прошептал режиссер.— Хорошо смотрит...

Кузевакин аккуратно сложил пачку пополам, сунул ее за пазуху, после чего крепко прижал руки к груди.

—   Стоп!!! — заорал режиссер.— Ты что?! Что?! Ты куда их?!

Семенов сел на скамью, Григорий Матвеевич рухнул возле.

—   Один из нас сошел с ума,— чмокая таблеткой валидола, прохрипел он.— Объясни, Ваня... Чем ты это подпер?

— Григорий Матвеевич,— счастливым голосом ска­зал Семенов,— я как представил, что такую кучу денег получил... Как прикинул, что с такой суммы и долги раздам, и мебель куплю, и шубу жене спроворю, тоже который год обещаю, и сыну магнитофон, и еще с друзьями посидеть останется... Так и подумал: пусть сценарий липовый, пусть режиссура бездарная, пусть я играл отвратительно, пусть перед зрителем стыдно... Но такие деньги — и в огонь? Да никогда в жизни!

В квартиру позвонили. Я открыл. На пороге стоял молоденький лейтенант милиции.

—   Следователь Степанов. Вы автор книги «Невеста из троллейбуса»?

—   Да. Прошу.

—   К нам поступило заявление гражданина Сидорчука. Он обвиняет вас в нанесении ему травмы. Сидорчук прихватил вашу книжку, чтобы скоротать время по дороге на работу, и при попытке прочесть ее, в ре­зультате затяжного зевка, вывихнул челюсть.

—   Что мне за это будет?

—   В принципе — статья сто двенадцатая. До одного года. Так что в ваших интересах — чтобы он забрал свое заявление. Сходите к нему в больницу, извинитесь. Принесите чего-нибудь вкусненького. Хотя — ему же нельзя жевать. Принесите что-нибудь по-настоящему смешное. Зощенко. Хотя — ему же нельзя смеяться...

—   Скажите, лейтенант, а вы сами читали эту мою книжку?

—   Упущение с моей стороны,— признался, подумав, Степанов.

—   Тогда — вот. Дарю.

Лейтенант тут же раскрыл книжку и внимательно читал ее в течение получаса, ни разу не улыбнувшись. Я ждал...

—   Поздравляю! — сказал лейтенант.— Вы неви­новны. Я шел по ложному следу. Но теперь мне все ясно. Это, убийство.

—   Убийство?!

—   Да. И остается найти, кто убил в Сидорчуке чув­ство юмо,ра. Но это будет непростой задачкой!

Мне оставалось только согласиться со следователем Степановым.

Согласно старинным верованиям, в каждом человеке время от времени просыпается зверь... Это утверждение, я знаю, возмутит некоторых людей.

—   Не в каждом! — возразят они и, возможно, будут правы.

Поэтому, чтобы не оскорбить подозрениями никого из читателей, буду говорить только о себе.

Вот мой обычный день.

Утром, когда я просыпаюсь, во мне просыпается су­рок, и мы засыпаем снова. Когда я открываю глаза во второй раз, во мне просыпается волк с присущим ему волчьим аппетитом. С этим аппетитом я завтракаю, и волк засыпает.

Я сажусь к пишущей машинке. В ней со вчераш­него дня торчит недописанная страница. Изучаю. До конца рассказа еще далеко. В связи с этим во мне просыпается лошадь. Видимо, цирковая: начинает ходить по квартире, как заведенная. И все кругами, кругами... Наконец прогоняю ее и иду обратно к машинке. На пол­дороге, улучив подходящий момент, просыпается обезья­на. Хватает вчерашние газеты и делает вид, что вни­мательно читает их. После чего забирается на кухню, шарит в холодильнике, находит творожный сырок, съе­дает и, кажется, начинает дремать. На цыпочках, чтобы не разбудить ее, возвращаюсь к машинке. Продолжаю изучать доведенный до середины рассказ. Просыпается конь — и не простой, а шахматный. Предлагает сделать им, конем, эффектный ход: дополнить последнюю вче­рашнюю фразу многоточием, после чего смело напи­сать: «КОНЕЦ». «Получится жутко современный рас­сказ,— весело ржет конь,— в манере некоторой недоска­занности, недоговоренности...»

Но тут во мне просыпается редактор. «Позвольте,— напомнит внимательный читатель,— но вы собирались рассказывать только про зверей». Да-да, помню, но дело в том, что редактор, который во мне просыпается,— это зверь. «Попр-ррошу без недоговоренностей!» — рычит он. Ясно, что рассказ придется писать до настоя­щего конца.

С тяжелым вздохом просыпается верблюд, и мы на­чинаем. Мы честно трудимся часа полтора. Мы, словно пустыню, пересекаем просторы воображения в поисках живительного источника образов и мыслей. Несколько раз настигаем миражи, но вот, кажется, впереди, без всякого обмана, вырастает желанный оазис... И тут раз­дается телефонный звонок. Беру трубку. Слышу голос. При первых его звуках во мне просыпается попугай.

«Привет!» — «Привет».— «Дела идут?» — «Идут».— «Контора пишет?» — «Пишет».— «А касса деньги выда­ет? Старик, ты меня, конечно, узнал?» — «Узнал».— «Тогда как насчет десятки до понедельника?»

Мои трансформации не перестают изумлять меня са­мого: в считанные доли секунды попугай засыпает, а вместо него просыпается рыба! Какой породы, не знаю, но рыба настоящая — молчит.

«Что скажешь, старичок?»

Молчит рыбешка, старается.

«Значит, договорились?»

«Договорились».

Кто бы это мог сказать: «Договорились»? Только не я. Мне не хочется давать ему десятку до понедельника, потому что кроме ближайшего понедельника есть еще следующий понедельник, а также огромное количество понедельников в ближайшие годы, и обладатель голоса широко пользуется этим любопытным свойством кален­даря... Кто же это мог сказать? Не иначе как рыба, проснувшаяся во мне, принадлежит к неизвестному нау­ке виду говорящих.

Когда я возвращаюсь к рабочему столу, оказывает­ся, что верблюд давно уже улегся и храпит. Во мне просыпается бегемот. Он тупо смотрит в написанное. Мой бегемот абсолютно равнодушен ко всему, что мож­но хотя бы отдаленно считать художественным творче­ством. Меньше всего его волнует моя работа. Он нахо­дит мои рассказы бездарными.

Бегемот утыкается узким лбом в машинку и угрю­мо сопит. Минута... Другая... Вдруг с дикими воплями просыпается носорог. С грохотом опрокидывает на ма­шинку футляр и яростно увлекает меня в прихожую. Ловко действуя рогом, он накидывает на меня пальто, кепку, шарф и вышвыривает меня на улицу. Утомив­шись от этого взрыва, он быстро засыпает.

Иду по улице в неизвестном направлении. Просы­пается бродячая собака. Таскаемся по закоулкам, про­ходным дворам.

Просыпается кошка. Садимся в малолюдном сквере на скамейку, греемся на солнышке. Начинаем мурлы­кать.

Просыпается ласточка. Предлагает слетать в парк, попить пива. (Моя ласточка пьет пиво.) Сажусь в трол­лейбус, еду в парк. В троллейбусе давка, во многих пассажирах проснулись их носороги. Мой тоже просы­пается. Его темперамент помогает мне вылезти на нуж­ной остановке.

В парке во мне снова просыпается волк с присущим ему аппетитом. Бродим от павильона к павильону, жуем бутерброды, глотаем пирожки. Пива нет, пьем сухое иино. (Мой волк пьет сухое вино.)

Просыпается бабочка. Порхаем по аллеям, задираем встречных стрекоз. К вечеру бабочка устало складывает крылья и засыпает в траве. Сажусь рядом. Тишина. Сумерки. Парк пустеет. Нежно шумят деревья... Про­сыпается верблюд, и мы тащимся через весь город, об­ратно к машинке.

Поздно ночью наступает момент, когда клавиатура машинки начинает двоиться в моих глазах, и я пони­маю, что дело идет к концу. Еще усилие, и вот верблюд роняет горбы и обессиленно падает. Я и сам готов ус­нуть, но не успеваю: просыпается обезьяна. Она корчит гримасы и пританцовывает. Она говорит: «Вот видишь — недь можешь, если постараешься. Прелестный, должна тебе сказать, получился рассказ».

Я не удивляюсь ни тому, что она умеет разговари­вать, ни тому, что она говорит умно и справедливо. В моей обезьяне, я это замечаю не впервые, изредка просыпается человек.

Он выходит. Он вышел. Одет во все чистое — как пе­ред решающим сражением. Фрак отутюжен, сорочка сверкает, бабочка безупречна. Чувствуется: человек на многое решился. Мы подбадриваем его аплодисментами. Он кланяется, после чего поворачивается к нам спиной. Mi.i не в обиде: сегодня он хочет говорить не с нами, а с ними. Ему есть что сказать им: накипело, накопи­лось за долгие годы, требует выхода.

Их много. В руках разное. Скрипки, трубы, флейты, кларнеты, виолончели. Одна женщина даже приволокла арфу. И все они смотрят на него. Изображают внима­ние. Якобы желание выслушать правду, какой бы горь­кой она ни была. Но это притворство! Едва он взмахи­вает рукой, как бы говоря: «Товарищи! Давно хочу вам сказать...» — как все эти люди разом ударяют или принимаются дуть в специально принесенные инструмен­ты. Грохот невообразимый, жуткий вой. Напрасно он размахивает руками, умоляя выслушать. Чем вырази­тельнее его жесты, тем громче в ответ ухают трубы. Нахально пиликают скрипки. Бренчит арфа. Гудит кон­трабас. Нет, они не дадут ему сказать ни слова, как не дали вчера, как не давали в предыдущие их встречи. Больно следить за этой неравной борьбой. И — верх наглости! В тот самый момент, когда он, истратив все силы и разуверившись в том, что его расслышат, в пол­ном отчаянии резко взмахивает рукой,— все смолкает. Полная тишина. Но у него уже нет сил говорить. Пот катится градом по его лицу. Волосы разметаны бурей. Бабочка съехала на спину. Шатаясь, он уходит.

Мы бешено аплодируем ему — за героическую попыт­ку достучаться до этих людей. Пусть она не удалась, но он был так неистов в своем стремлении сказать им все, что он о них думает!

Мы вызываем его. Он выходит. Кланяется. Сконфу­женно улыбается. Да, он снова проиграл. Но дух его не сломлен. Завтра он снова выйдет к этим людям и снова взмахнет руками, призывая выслушать его. Я верю: рано или поздно в ответ на его взмах не раздастся ни одного звука. И тогда мы услышим, что он хотел им сказать. Убежден: это что-то очень, очень важное.

Утром он встает с головной болью. За окном — метель.

Жизнь неприятна.

Не видно внимания со стороны жены.

Сын отказывается идти в школу, откуда он каждый день приносит новую двойку.

В булочной нет его любимого батона за двадцать пять копеек.

В овощном чудовищно груба продавщица.

Не приносят радости газеты. В Якутске продолжа­ется травля честного охотинспектора. Повсюду бешено сопротивляются живительным переменам бюрократы. Иран и Ирак продолжают бессмысленную братоубийст­венную войну.

В середине дня неожиданно отключают холодную воду. Он дважды идет на колонку с трехлитровой банкой и авоське. Всюду она тротуарах под тонким покровом снега — лед. Колонка стоит в ледяном кратере. Профес­сия дворника еще не изобретена.

Сын возвращается с очередной двойкой, в разорван­ной шапке, со свежим синяком под глазом.

Приходит с работы жена, как всегда, забывая, что в дом можно войти и с улыбкой.

Автобуса нет двадцать пять минут, хотя на таблич­ке, тренькающей на ветру, можно прочесть: «Интервал движения: пять — семь минут».

Люди в автобусе спрессованы, как мороженые креветки.

Плющат и его.

На выходе его толкают в спину, и он долго куда-то летит и обо что-то ушибается.

И он не выдерживает.

Хотя на него к этому времени смотрят уже тысячи глаз. Но ему не до условностей. В нем все кипит, бур­лит. Все возмущено. Ему надо разрядиться. Он хватает, что попало под руку. Как правило, это палка с набал­дашником. Он хватает ее и принимается лупить по все­му, что его окружает. Он лупит и так и сяк, и разящим наотмашь ударом, и мелкой рассыпчатой дробью. И каж­дый удар отдается у него в голове: бум! бум! тах-тах-тах! тр-р-р-р... чунг-чунг! Дзеньк-дзеньк! Бам! Бам!..

А потом он в изнеможении падает.

А мы аплодируем. Мы долго и благодарно аплоди­руем, а потом расходимся и говорим: приличный кол­лектив. И саксофон неплох, и бас-гитара. Но ударник — выше всяких похвал!

Утром он встает с головной болью..

—   Почему ваш ансамбль называется «Троллейбус»?

—   Потому что, когда мы собрались, ансамбли «Мет­ро», «Такси», «Трамвай» и «Автобус» уже существова­ли. Это во-первых. Во-вторых, мы все с усами, и трол­лейбус тоже. И в-третьих, и троллейбус, и наш ансамбль работают на электричестве. Но у нас, конечно, выход­ная мощность гораздо выше. Кстати, могу рассказать любопытный случай. В одном Дворце спорта, когда под­ключили нас, отключилось освещение. Я предложил зри­телям проголосовать: что они предпочитают. Половина проголосовала за то, чтобы слышать нас, но не видеть, а половина — за то, чтобы видеть, но не слышать. И это понятно: у нас есть не только что послушать, но и на что посмотреть.

—   В связи с этим следующий вопрос. Что новень­кого увидим мы у вас в наступающем году?

—   Сейчас мы ведем экспериментальный поиск новых выразительных средств. В частности, решили сменить нашу дымовую завесу. Пока что, когда мы выходим на сцену, дым скрывает все от пояса и ниже, зрители не видят ног. А теперь мы, наоборот, будем в дыму от пояса и выше, а зрители увидят только ноги. В связи с этим разрабатыва­ется оригинальный сценический костюм с противогазом.

—   Что вы при этом будете петь?

—   В нашей новой программе будут мои рок-зонги на стихи Шекспира, Рабиндраната Тагора и Витюши Заломаева, нашего ударника. Витюша — самородок. Не знает ни нот, ни букв, пишет сердцем. Продолжим мы работу и над нашим последним шлягером «Лабуда-лабуда». Мы хотим довести в нем рефрен «Лабуда-лабуда» с шестнадцати повторов до тридцати двух.

—   Есть ли в вашем репертуаре песни, адресованные молодежи?

—   Да. Это песня молодых болельщиков «Спартак» — как же так?». Это мини-рок-опера «Эвридика и Урен­гой». И это песня «Вернись в дом родной», она посвя­щена студентам, завалившим сессию.

—   Кто из мастеров прошлого больше всего повлиял на вашу творческую манеру?

—   Я думаю, мы продолжаем традиции таких заме­чательных мастеров прошлого, как изобретатели парово­за Черепановы. Для своего времени их детище тоже было самым шумным и самым дымным.

—   Что вы пожелали бы самим себе в Новом году?

—   Чтобы соответствующие организации поняли бы наконец, что мы работаем в условиях вредного произ­водства: шум, вибрация, задымленность. Нам пора вы­давать молоко. И нашим слушателям тоже.

—   А что вы пожелали бы им?

—   Чтобы оставили привычку орать, когда рвется фонограмма, а спокойно ждали, когда склеят пленку. Кстати, на прощанье могу поделиться еще одним любо­пытным фактом. У нас на фонограмме записана наша солистка Марина Брыкалова, но недавно она ушла в декретный отпуск. И теперь нам на концертах присы­лают записки, спрашивают, который из нас переодетая Марина. Эта наивность показывает, что до понимания нашего стиля зрителям еще расти и расти.

Уважаемые товарищи!

К вам обращается диспетчер одной из периферийных энергосистем страны. В своей разнообразной деятельно­сти вы вольно или невольно выпускаете из виду неко­торые наболевшие проблемы, и среди них — проблему эстрадной энергетики. Между тем ни для кого, наверное, не секрет, что современные инструментальные ансамбли работают на электричестве. Но широкие круги плохо представляют себе, какие мощности потребляют эти кол­лективы. Например: финальный аккорд известного всем ансамбля «Электрогусляры» по мощности соизмерим с потребностями автозавода при максимальной нагрузке конвейера.

И чтобы это мое заявление не осталось голословным, поделюсь одной историей.

Но сначала скажу, что сам я вообще-то являюсь большим любителем этих ансамблей.

Так вот. Когда к нам на гастроли приезжают мои любимые «Электрогусляры», я, пользуясь служебным по­ложением, заранее вывожу в пиковый режим два-три агрегата на станциях нашего кольца.

Обычно этого хватает. Но недавно приезжают они в наш город и собираются выступать по телевидению. И вдруг выясняется: конец месяца, конец квартала, кое-где горят планы, промышленность работает со страшной силой. Запасной мощности в системе нет. Что делать? Обращаюсь к соседям. Но у них тоже конец квартала, да еще гастролируют «Фиолетовые гобои», а каждый гобой берет, как электровоз. Ничего не поде­лаешь, думаю, надо звонить в Центр. Только решился, а оттуда сами звонят. Так, мол, и так, сегодня в столи­це дебютирует новый перспективный коллектив «Голу­бые трансформаторы» — нет ли у вас в связи с этим десятка-другого лишних мегаватт?

Короче говоря, я лично приехал на телевидение и в присутствии их начальства объяснил «Электрогуслярам» возникший парадокс: если подать требуемую энергию на шины ансамбля — надо отключать само телевидение. На то и другое сразу у меня нет. В связи с этим за­даю руководителю ансамбля вопрос: не могут ли они сегодня, в виде исключения, сыграть без электричества?

Но руководитель говорит: «Мы объехали всю страну, и везде нам находили энергию для выхода наших лири­ческих чувств. Как я могу играть без электричества, например, мою обработку старинной песни «Не одна я в поле кувыркалась», когда там весь нюанс в электроко­локольчике, а ему для раскачки подай шестнадцать ты­сяч вольт на сто ампер, иначе на верхнее «ля» не вый­дет. А не верите, можете технические данные посмотреть. Нет, без электричества я решительно отказываюсь, это вопрос принципиальный, вопрос искусства, а не энерге­тики».

А самый молоденький гитарист, года шестьдесят ше­стого рождения, тот вообще удивился: как это, говорит, без электричества?

Разве раньше без электричества играли? А на чем? На керосине?

Но тут, наоборот, самый старший из музыкантов высказался: «Я помню, после войны выступали в одном деревенском клубе. На всю деревню — один движок. Так жители, чтоб нам хоть ноты было видно, отключили по деревне все, что могли. Неужели и сейчас нельзя так сделать?»

Студийное начальство посовещалось и говорит: «А что, идея».

И вот появляется на экранах самая симпатичная дикторша и объявляет: дорогие зрители, так и так, если хотите послушать свой любимый ансамбль, то надо вре­менно пожертвовать и отключить кто что может.

И что вы думаете? Народ очень чутко отнесся к этой просьбе. К началу передачи гаснут окна в домах по всему городу. Люди звонят на студию, делятся: я, мол, стирку отменил, машину выключил, я холодильник вы­ключил, я — электродрель и так далее. Один чудак позвонил и спрашивает: «Самогонный аппарат останав­ливать или не помешает?» И еще трогательная деталь. Позвонил ребенок и говорит: «У меня есть электрофо­нарик, я очень люблю им баловаться, но раз вы проси­те, то сегодня не буду». Разве ребенку объяснишь, что его фонарик к системе не подключен?

Вернулся я на рабочее место, смотрю на приборы: ползут, ползут стрелочки на ваттметрах, но все равно не хватает. Пора начинать передачу, а ясности нет.

И вдруг стрелки как прыгнут — новая мощность при­катила! Откуда, думаю, ты взялась? Но рассуждать не­когда, звоню на студию: все в порядке, играйте, систе­ма держит.

Концерт прошел с большим успехом. И колокольчик на верхнее «ля» вышел, и гитары не подкачали, и вообще почти без аварий обошлось. Было, правда, короткое за­мыкание в одном тромбоне, но я не зря заранее самую опытную бригаду ремонтников на студию направил. Ка­меру минут на пять от закороченного тромбона отвели, мои ребята быстренько трансформатор перемотали, вы­прямители отладили, поменяли предохранители — никто ничего и не заметил.

А насчет новой мощности к утру выяснилось. Ока­зывается, как раз к началу передачи один наш маши­ностроительный гигант — какой именно, называть не буду — выполнил квартальный план и даже немного пе­ревыполнил. А главный энергетик вроде меня — большой поклонник этих ансамблей...

Вот такая история, уважаемые госплановцы, и про­шу вас над ней поразмышлять. Я лично думал уже не­мало и хотел бы напоследок изложить конструктивные предложения:

1.  Добиться, чтобы прирост энергетических мощно­стей опережал потребности ансамблей.

2.   В районах концертных залов соорудить аккумуля­торные станции для пиковых нагрузок.

3.  Выпуск электрогитар и других инструментов приравнять к производству тяжелого энергетического оборудования и передать в соответствующее министер­ство.

4.  Создать при консерватории энергетические фа­культеты по выпуску инженеров-гитаристов.

5.  В плане перспективных научных исследований по­ручить Академии наук и Мосэстраде создание экспери­ментального ансамбля на атомном реакторе.

В напряженном положении оказалась в последнее время Захребтинская писательская организация: здесь, по примеру промышленных коллективов, начала дейст­вовать государственная приемка творческой продукции.

Результаты не замедлили сказаться. Поэту Скородуеву завернули очередной цикл в защиту природы — под предлогом того, что такие стихи, попав на мозги чита­телей, непременно вызовут эрозию почвы.

Драматургу Актуальскому возвращена сатирическая комедия «Тройной одеколон»: при наличии правильной схемы и надежных конструкций в ней обнаружены пер­сонажи, которые сильно шатаются. Комиссия справедли­во отметила, что на современной театральной сцене все должны прочно стоять на ногах.

При тщательном измерении концов детективной пове­сти приключенца Запугайло выяснилось, что они не со­шлись. Отмечено также, что пружина слаба и не доталкивает интригу до финала. Напрасно Запугайло ссылался на низкое качество импортного оборудования, так как все свои пружины он берет у А. Кристи, Ж. Сименона и других зарубежных поставщиков.

Есть и отрадные факты. Вновь с высоким качеством поработал крупнейший прозаик Недотрогин. Его преды­дущий роман-эпопея «Золотая кувалда» показал безу­пречную сохранность при длительном пребывании на библиотечных полках. А новый роман «Нежная тундра» признан абсолютно надежным в эксплуатации: им можно забивать гвозди, колоть дрова, на него можно ставить утюг, а по габаритам он полностью соответствует ГОСТу на кирпич. Весь тираж решено передать в магазины стройматериалов. И если «Золотая кувалда» помогла построить дачу самому Недотрогину, то с помощью «Нежной тундры» то же самое сможет сделать себе лю­бой читатель.

Но в целом, скажем откровенно, организацию лихо­радит. В рабочих кабинетах скапливаются горы не про­шедших контроль рукописей. В газетном интервью пред­седатель комиссии сказал, что, вероятно, в течение полу­года в книжных магазинах не появятся новые книги Скородуева, Запугайло и некоторых других авторов.

Интервью вызвало справедливое беспокойство чи­тателей. В своих письмах они спрашивают: неужели госприемка писательской продукции будет действовать только ближайшие полгода?..

В конце июля в скверах возле Московского государ­ственного университета трава стоит высокая, как на пой­менных лугах. Роскошная, пахучая трава. Грех, если б зря стояла. Но нет! В июле в один час с подмосковны­ми да рязанскими селами выходят на университетские луга косари. Звон косы плывет над столицей. Жжик! Жжик! С шорохом и свистом рушатся травы, и Михаил Васильевич Ломоносов, водруженный по другую сторону здания, внимательно прислушивается к отдаленным зву­кам сенокосной страды, по привычке думая: «Далеко, ох далеко простирает химия руки в дела человеческие!»

Возле стога стояли кирзовые сапоги, а рядом, рас­стеленные на травяном бобрике, сушились портянки. Стог зашевелился, и из него вылез заспанный человек. Но не вообще какой-то человек, а Володя Торохов, де­мобилизованный воин двадцати лет от роду.

Утренний воздух был холоден и влажен, как собачий нос. Земля холодила пятки. Володя стряхнул сенную труху с лица, гимнастерки и галифе. Затем он сладко потянулся и широко зевнул. На такой вольный затяж­ной зевок способен только демобилизованный воин.

Небо было раннее, нежно-розовое. Низкое солнце било справа, через силуэт Шуховской башни, искрясь в завитках и пересечениях ее спирали. Володя приопу- стил взгляд и медленно прошелся по московской пано­раме. За крутой излучиной реки гигантскими солнечны­ми часами лежали Лужники, чуть дальше блистали злащеные купола Новодевичьего монастыря, дымились мно­готрубные предприятия, а еще дальше светились крыши, громоздились этажи, вспыхивали окна, а на самом гори­зонте панораму замыкали размытые расстоянием пира­миды высотных зданий. А еще были мосты, и сонная зелень над голубовато-серой, со стальным отливом во­дой, и — чух-чух-чух — змейка поезда на окружной до­роге...

Володя сделал вдох, разом заполнив всю жизненную емкость своих незаурядных легких, и ощутил небывалое счастье. А может, как раз бывалое. Он закрыл глаза.

Каждого поэта осеняет по-своему. С Володей это происходило так: начинала кружиться голова и появля­лась потребность зажмуриться. Он и зажмурился.

Возникла темнота, в правом углу которой продолжа­ло сочиться сквозь спираль радиобашни солнце... И вот необычайная картина посетила воображение Володи Го­рохова: он оторвался от травяного бобрика и, оставив недоуменные сапоги у подножия стога, полетел, приволь­но раскинув руки, простерши босые ноги и расслабленно шевеля всеми двадцатью пальцами. Летел он не высоко и не низко, как городская птица. Сквер проплыл под ним, крутой берег с трамплином, река, пустые трибуны Лужников, виадуки, крыши, темные провалы улиц. Но вот его взмыло круто вверх, и Москва кругом пошла под ним, разворачивая магистрали, площади, виражи эстакад, лекалом летящие набережные, острые башни, и все выше, выше, в облака, в слепящее солнце...

На самом деле он, конечно, стоял, где стоял, с плот­но сомкнутыми веками. Рука вытянула из кармана гим­настерки сложенную пополам школьную тетрадку и ка­рандаш. Не открывая глаз, на память перелистал тет­радку до свободного листа. Мелькнули столбики строк. Пытливый ум сразу бы сообразил, что эти столбики являются Володиными стихотворениями, сочиненными в свободное от солдатских обязанностей время.

Он открыл глаза и сел на траву. Начал медленно выводить слова в заветной тетрадке. Жаль, не видел его в этот момент Михаил Васильевич Ломоносов, стоя­щий по другую сторону здания, а то непременно бы ска­зал: «Может, вот уж точно может российская земля рождать собственных Невтонов и Платонов!»

Первым делом надо было закомпостировать билет на вечерний поезд. Метро долго мотало Володю под зем­лей, сделав его временным участником великого москов­ского утреннего пика, пока наконец не вывезло на пло­щадь Белорусского вокзала, к троллейбусной остановке, табачным, газетным и галантерейным киоскам, сатура­торной тележке, торговке пирожками и к очереди за апельсинами.

Он набрал шифр, взялся за рукоять, и дверца ячейки послушно открылась.

—   Вот память! — засмеялся Володя. Вчера, когда он приехал сюда с другого вокзала и спрятал в этой ячейке свой чемоданчик, заполненный всякой ерундой, была, при всей ничтожной ценности чемодана, беспокойная мысль: а вдруг забудется? Потому и число выбрал та­кое, которое вспомнить легко.

Запихнул пакеты с апельсинами, затворил, набрал то же число. Порядок!

—   Молодой человек!

На выходе из подземелья камеры хранения Володю остановил пожилой товарищ в форменной одежде же­лезнодорожника, с малиновой повязкой на рукаве.

—   Вы набрали номер тысяча девятьсот пятьдесят семь.

—   А как вы догадались? — растерялся Володя.

—   Чего догадываться, все вы год рождения набира­ете. Если бы только я это знал, горя бы не было. Иди, набери другое.

—   А что набрать?

—   Молодой парень, а голова уже не работает... Эх, солдат. У тебя номер обуви какой?

—   Сорок второй.

—   А ворот?

—   На гражданке, кажется, тридцать восьмой был.

—   Вот, иди, набери сорок два тридцать восемь.

—   Спасибо.

Володя вернулся к камере, набрал, подумав, трид­цать восемь сорок два.

—   Девушка! — услышал он сердитый оклик дежур­ного.— Подойдите сюда. Вы набрали номер тысяча де­вятьсот шестьдесят — год своего рождения.

—   Нет,— пролепетала девчонка, глаза ее округлились от страха,— Тысяча девятьсот шестьдесят один. А что, нельзя?

—   Можно,— усмехнулся дежурный.— Тебе можно, и другому можно. Такая молодая, а голова уже не ра­ботает... Номер обуви у тебя какой?

—   Тридцать шесть.

—   А ворот?

—   Не знаю.

Дежурный измерил взглядом ее тощую шею:

—   Тридцать пять. Иди, набери тридцать шесть три­дцать пять.

—   Спасибо!

Девчонка бегом полетела в глубь подземелья.

Дежурный очень понравился Володе. Чувствовалось, что его свободно можно спросить о чем угодно.

—   Случайно не знаете, где тут в Москве Союз писа­телей? — спросил Володя.

И верно, дежурный ничуть не удивился такому во­просу. Спокойно ответил:

—   Понятия не имею. В справочном спроси. Как выйдешь наверх, в зал, налево. Тебе зачем к писа­телям?

—   Стихи показать.

Вот тут дежурный немного удивился.

Он смотрел вслед солдату и бормотал:

—   Скажи пожалуйста... Поэт. А голова уже не рабо­тает... Папаша! — окликнул он.— Идите сюда. Вы на­брали номер... номер тысяча девятьсот четырнадцать.

—   Тысяча девятьсот шестнадцать,— дрогнувшим го­лосом уточнил ошалевший «папаша».

Володя выдрался из толпы, окружавшей кассы, сунул билет в карман, утер распаренное лицо и вышел на пло­щадь. Круглые висячие часы показывали без четверти десять. За сатураторной тележкой по-прежнему торго­вал усатый дядя в белом переднике.

—   Отслужил? — спросил он, принимая мелочь и про­тягивая стакан.

Володя кивнул, поднес стакан к губам, при этом го­лова его запрокинулась и взгляд уперся в циферблат часов. Стрелки были неподвижны. Володя замер в тер­пеливом ожидании.

—   Отслужил, спрашиваю?

Володя снова молча кивнул.

Минутная стрелка прыгнула на следующее деление.

—   Повезло,— сказал Володя.— Другой раз всю ми­нуту ждешь.

—   Домой едешь?

—   Так точно.

—   В Смоленск?

—   Какие вы тут все Вольфы Мессинги,— улыбнулся Володя.— Еще налейте.

—   У нас глаз наметанный. Каждый день мильон на­роду видим. Москву посмотри.

—   Некогда.— Володя двумя глотками опустошил стакан.

—   Некогда так некогда,— согласился дядя.— Мне вот зубы вставить надо. На правый нижний коренник коронку посадить. Тоже некогда.

—   Здравствуйте, Алексей Максимович!

Горький смотрел вдаль, плотно прижимая шляпу к длиннополому пальто. Словно только что сошел с поез­да и взобрался на горку — глянуть: куда попал? Чтб тут такое?

А поперек его взгляда струился, шумел, блистал поток — улица его имени.

—   Здравствуйте, Владимир Владимирович!

Солнце чеканило Маяковскому профиль. За его спи­ной из-под земли выныривали легковушки, выплывали троллейбусы.

Пушкина Володя обошел по периметру постамента и, замкнув маршрут, развернулся лицом к лицу.

—   Здравствуйте, Александр Сергеевич!

Пушкин упрямо не поднял головы. А может, просто не расслышал.

—   Здравствуйте...— Володя замялся, вспоминая имя-отчество.

—   Климент Аркадьевич,— учтиво, но чуть раздра­женно напомнил Тимирязев. И тут же из-за его головы показалась другая, маленькая, принадлежащая живому человеку преклонного возраста. Старик стоял на лесен­ке, приставленной к памятнику сзади, и протирал Тими­рязева влажной тряпкой.

—   Климент Аркадьевич,— наставительно повторил старик, ввинчиваясь тряпкой в каменное ухо.

—   Извините,— Володя виновато отошел.

В тихих коридорах Союза писателей лежали ковро­вые дорожки. Володя бесшумно приблизился к двери с табличкой «Литературная консультация». Ниже кноп­ками было приколото объявление, написанное от руки: «Вниманию юных дарований: у меня жуткий насморк. Обещаю выздороветь ко вторнику. Консультант...» Даль­ше шла подпись-закорючка.

Пока Володя размышлял над этим грустным фактом, к двери бесшумно подошел еще один посетитель. Это было столь же юное дарование, как и Володя, однако внешне молодой человек приблизился к поэтическому облику намного больше по сравнению с демобилизован­ным солдатом. Черная вельветовая блуза, белый отлож­ной воротник, темные брюки, мягкие замшевые туфли. Из кармана блузы торчали красивый узкий блокнотик в белых пластмассовых корочках и вечное перо. Принадлежность юноши к миру литературы не вызыва­ла сомнений.

—   Ох уж этот Кондрацкий,— произнес юноша, изу­чив объявление.— Вечно с ним что-нибудь. Литература требует железного здоровья. Насморк в июле — как вам нравится?

—   Никак не нравится,— согласился Володя.— Но главное, я и до вторника ждать не могу. Меня уже завтра в Москве не будет.

—   Стихи? — спросил юноша.

—   Стихи.

—   Приличные?

—   Во! — Володя показал большой палец.— У нас в роте всем нравились.

—   У вас в роте...— повторил юноша с вежливой из­девкой.— А вам самому?

—   Больше всех,— не задумываясь, ответил Володя.

—   Настоящий поэт,— сказал юноша,— должен быть предельно требовательным к своему творчеству.

—   Слушайте, это я знаю, а вот где бы мне их еще по­казать, чтоб сегодня же посмотрели?

—   Где-нибудь в периодике,— сказал юноша. Он так это сказал, что ясно было: периодику он не уважает.— Поезжайте в комбинат.

Они вместе пошли к выходу, и юноша объяснил, как добраться до комбината, в котором собрано десятка два редакций журналов и газет.

Они вышли на тихую улицу, уже прогретую июльским зноем. Из ворот посольства, из-под арки с арабской вязью, выехал низкий плоский лимузин. Шторы в нем были опущены.

—   А вы сами-то что пишете? — полюбопытствовал Володя.— Тоже стихи? Или рассказы?

Юноша проследил за лимузином, уехавшим в пере­улок, и сказал:

—   Я пишу афоризмы. Афоризм — это краткое изре­чение, острое по форме и значительное по содержанию. Формулировка, между прочим, тоже моя.

—   Знаю я афоризмы. Рожденный ползать летать не может. Такое у вас? Ну-ка, прочтите.

Володя бесцеремонно выдернул блокнотик из карма­на блузы и протянул его хозяину.

Юноша задумчиво перелистал блокнотик. Замелька­ли убористо исписанные листы.

—   Ого! — удивился Володя.— Столько понаписал?

—   Я монтирую пьесу,— сказал юноша.— Монтирую пьесу из одних афоризмов.

—   А зачем это надо?

Последовала пауза: по странной случайности моло­дому человеку еще никто не задавал этого вопроса. В том числе и он сам.

—   Зачем? — настаивал Володя.

Юноша глубоко задумался.

—   Понимаете,— наконец сказал он,— ведь этого еще никогда не было...

Просторный вестибюль журнально-газетного комби­ната был как городская улица. Тут тебе и киоски, и ка­фетерий, и почта, и парикмахерская. Грохочут лифты, позванивают телефоны, снуют прохожие. Только здесь не простые прохожие. Здесь все сплошь журналисты, а то и писатели и поэты.

Володя в растерянности стоял перед списком редак­ций. Их было очень много. Заветную тетрадку он дер­жал свернутой в трубочку.

—   Выбираешь?

Подошедшему было за сорок. Сутулый, седой, в чер­ном костюме, руки за спиной, папироса в центре рта. Лицо его Володе показалось значительным и очень, очень знакомым.

—   Стихи? — седой ткнул пальцем в тетрадку.

—   Стихи. Мне надо, где быстрее. Я вечером уезжаю.

—   Что быстрее?

—   Чтоб сегодня же посмотрели.

—   Может, ты хочешь, чтоб сегодня и напечатали?

—   Да,— сказал Володя.— Хочу.

—   Так...— Седой даже отступил шага на два, чтобы полюбоваться редкостным чудаком.— Тогда вот тебе со­вет: поезжай в «Вечорку». Как раз к вечеру и напеча­тают.

—   Спасибо,— поблагодарил Володя.— Я поеду. А я вас знаю. Я вашу книжку читал. Там фотография была. Только фамилию забыл, извините.

—   Бывает,— отмахнулся седой и пошел дальше. Во­лодя двинулся к выходу.

—  Стихи-то хорошие? — внезапно обернулся седой.

—   Хорошие,— подумав, ответил Володя.— У нас в роте нравились.

—   Тогда хорошие,— подумав, согласился седой. Он пересек вестибюль, вошел в парикмахерскую и — этого Володя видеть не мог — долго стоял перед зеркалом, изу­чая свое лицо. Пожал плечами и снял с вешалки халат.

Огромный стол был завален ворохом бумаг: свежие оттиски полос с белыми пятнами «дыр», куски телетайп­ной ленты, фотографии, брошюрки информационных ве­стников. Секретарь сидел на стуле с высокой, обитой кожей спинкой. Это был молодой светловолосый чело­век, в костюме, обсыпанном табачным пеплом, в круглых очках, которые старили его лет на десять. Над его голо­вой покачивались толстые пласты дыма. Сизые струи лениво вываливались за подоконник. Но секретарю этого дыма было мало. Он курил сигарету и одновременно сооружал в большой хрустальной пепельнице сложную конструкцию из клочков бумаги и спичек. Это занятие поглощало все его внимание.

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет стреми­тельно вошел лысеющий мужчина с живым, как у маль­чика, лицом. Он был одет в заскорузлые кожаные брюки, сморщенные, как батареи центрального отопления, и в тонкий светлый свитер, под которым угадывалось брюшко.

—   Звал? — бодро спросил мужчина.

—   Звал.— Секретарь любовался на сложное соору­жение в пепельнице.

—   Ну? — Мужчина вспорхнул на край стола и, поер­зав, уселся прямо на бумаги.

—   Алик,— внятно начал секретарь, зловеще погро­мыхивая спичечным коробком,— я тебе тут приготовил небольшой художественный образ. Смотри. Я — газета. Ты,— он показал на сооружение в пепельнице,— поэт. Я даю социальный заказ,— он чиркнул спичкой.— Ты... загораешься.

В хрустальной чаше затрещал костер.

—   Способный парень, а халтуришь,— буркнул секре­тарь.

—   Выбросил? — печально спросил Алик.

—   Поставил...

—   Ну ладно, старик, ладно...— потупился Алик.

—   Что — ладно? Первые арбузы в Москве — такая прелестная темка. Арбузы! Багрицкого вспомни. А ты? «Арбуз — сладкий груз»,— процитировал секретарь.— Это тебе и дядя Вася-дворник срифмует.

—   Да? — Алик спрыгнул со стола.

—   Да! — Секретарь тоже поднялся.— Любого про­хожего попроси,— он кивнул в сторону окна,— сриф­мует.

—   А ты попроси,— предложил уязвленный Алик.

—   И попрошу.

—   И попроси.

—   Попроси, попроси,— наступал Алик.— Попроси.

Секретарь лег тощим животом на подоконник. Внизу по тротуару шла девочка с черным терьером на по­водке. Ей навстречу — деловой гражданин с портфелем.

—   Давай, давай,— сверлил Алик.

У входа в редакцию стоял парень в солдатской Гим­настерке без погон, в галифе, сапогах. Он разглядывал вывеску.

—   Товарищ! — крикнул секретарь.— Можно вас на минуту? Вы не торопитесь?

—   Нет.— Володя подошел поближе и задрал голову.

—   У нас тут, как бы вам это объяснить... Творческий кризис. Рифму не можем найти. На слово «арбуз».

—   Сладкий груз,— ответил Володя.

Секретарь быстро перелистывал тетрадь, а над пле­чом у него висел Алик. Оба молниеносно пробегали строчки, иногда переглядывались. Володя, как полага­ется начинающему автору, сидел на краешке стола и не дышал.

Секретарь долистал до последней страницы, пробе­жал ее. Задумался. Пробежал еще раз. Переглянулся с Аликом. Алик хмыкнул со снисходительным одобрением. Секретарь выдвинул ящик и швырнул на стол пачку фо­тографий. Это были многочисленные пейзажи столицы. В газетах такие фотографии называют фотоэтюдами. Секретарь привычным жестом разложил из них пась­янс, прицелился, выхватил одну и жестом позвал Во­лодю.

—    Вот так ставим этюдик,— объяснил он, расчерчи­вая красным карандашом макет полосы,— а так — сти­хотворение. И сразу все заиграет.

—   Ты когда в Москву приехал, солдат? — спросил Алик.

—   Вчера.

—   Ничего себе! А завтра уже напечатаешься! — не то поздравил, не то возмутился Алик.— Ну, прямо Есе­нин: пришел, увидел, победил. Старик,— обратился он к секретарю,— было такое в твоей газете — чтоб вчера приехать, а завтра тиснуться?

—   Сегодня,— поправил секретарь. Он снял телефон­ную трубку и набрал двузначный номер.— Ниночка? Сейчас досыл придет на третью. Стишочек. Очень ми­лый... Угу... Арбузы? Убираем, конечно... Линеечку неж­ную какую-нибудь подыщи, лирическую. Воздушную та­кую... Угу...— Он положил трубку, внимательно погля­дел на Володю, на закипающего Алика и сказал:

—   Здоровая конкуренция. В обстановке здоровой конкуренции лучших поэтов страны можно ожидать по­явления истинных перлов.

Алик тяжело задышал, сильно повзрослев лицом И может быть, разразился бы грандиозный скандал, если бы Алик не сообразил все-таки, что везучие солда­тики приезжают и уезжают, а ему еще жить да жить, сквозь годы мчась, в полном контакте с этой газетой и ее секретарем.

—   На моих костях...— Он с горькой усмешкой поло­жил руку на Володино плечо.— Старик, с тебя причи­тается.

Володя, однако, продолжал находиться в полном неве­дении относительно того, что происходило в душе Алика Все его сознание было заполнено непостижимым фактом

—   Вы сказали — сегодня? — слабым голосом спросил он.

—   Дырка, понимаешь? — ответил за секретаря Алик.— Меня выбросили — дырка в полосе, тобой за­ткнули. Ты амбразуру закрыл, ты герой.

—   Дырка... Какая дырка? — рассмеялся Володя.

—   Никогда не видел, как газету делают? — ухмыль­нулся секретарь.— Алик, своди его в наборный.— Он с треском выдрал листок из Володиной тетради.

—   Стойте! — ахнул Володя.— Там еще одно!

Секретарь перевернул листок, глянул:

—   Это слабо.

И перечеркнул жирным красным крестом.

На металлическом столе — талере — лежали рамы с набором сегодняшнего номера. Над одной из них кол­довала худенькая, коротко стриженная девушка в чер­ном халате. Ей только что принесли стопку новеньких, еще горячих строк. Острым шильцем она выдергивала старую строчку, смело, голыми пальцами хватала новую и ставила ее на место. При этом, судя по сложенным в трубочку губам, она насвистывала. Из-за шума лино­типов, стрекочущих по соседству, слышно не было. Яр­кий сноп электричества заливал стол и ее перепачканные краской руки.

—   Вот она, твоя дырка,— Алик ткнул пальцем в набор.

Девушка подняла голову.

—   Привет! — энергично поздоровался Алик.— Зна­комься: Владимир Торохов, поэт. В Москве проездом. Первая публикация. На моих костях. А это,— обратился он к Володе,— Ниночка. Метранпаж.

Володя смотрел на Нину. Она ему очень нравилась. Нина смотрела на Володю. Он ей очень нравился.

—   Да я не поэт,— сказал Володя.— Учусь.

—   И я не метранпаж,— улыбнулась Нина.— Тоже учусь.

Они помолчали. Алик перебирал рассыпанные по столу строчки.

—   Может, будут поправки,— сказала Нина.— Это ведь газета. Звоните сюда, я вас проинформирую.

—   Хорошо. Я позвоню.

Они кивнули друг другу на прощание. Алик повел Володю к линотипам. Нина склонилась над набором. С половины дороги Володя вернулся:

—   Извините, забыл, как вас зовут?

—   Нина.

Они сидели в ресторане писательского клуба.

—   Врешь, Вовочка,— говорил Алик, выкручивая пу­стым бокалом замысловатую траекторию вокруг бутыл­ки.— Мало ли что до армии было. Ни в какие плотни­ки ты не вернешься, ни в какой Смоленск не поедешь. Будешь здесь, в Москве, бегать по редакциям, а потом сюда, в клуб. Не ты первый, не ты последний...

Володя ворочал головой, разглядывая людей за со­седними столиками.

—   Это все писатели, да? Интересно...

—   Пушкина здесь нет,— грустно сказал Алик, и было непонятно, то ли Пушкина здесь вообще нет, то ли он просто вышел.— Тебе снится, что ты летаешь?

—   Снится.

—   Ну-ну...

В зал ввалилась шумная компания мужчин и жен­щин разного возраста. Все женщины были в простор­ных сарафанах с юбками в пол, все мужчины, кроме одного, были в джинсовых куртках и таких же брюч­ках. Возглавлял компанию рыжебородый толстяк с ма­ленькими хитрыми глазками, одетый неряшливо и туск­ло. Костюм его был помят, а галстук скрутился веревоч­кой. Но видно, толстяк был каким-то могучим писате­лем, потому что все смотрели ему в рот и исполняли его приказы, как на службе. Под его руководством были сдвинуты вместе три стола. Компания густо облепила их, загудела, захохотала, теснясь вокруг рыжеборо­дого.

—   Алик! Алька! — крикнули оттуда.

Алик обернулся. Ему призывно махали. И сам ры­жебородый в шутку, но властно изобразил скрюченным указательным пальцем, как он вытаскивает Алика за шиворот и переносит к себе.

— Извини, старик, я сейчас. Общнусь с мэтром.

Он прошел к ним. Рыжебородый покровительствен­но похлопал Алика по спине, для чего ненадолго припод­нялся из кресла. Женщины обнимали Алика, одна даже поцеловала. Один в джинсах что-то прошептал ему на ухо. Алик выслушал, засмеялся. У него снова было живое мальчишеское лицо.

Володя поднялся. Вышел из зала, миновал узкий пе­реход и очутился в просторном холле. Вокруг него шли, сидели, разговаривали писатели. Двое играли в шахма­ты, один говорил по телефону, сидя за низким столи­ком в углу. В бильярдной комнате, дверями выходящей в холл, один писатель полулежал на борту стола и до­тягивался кончиком кия до шара, а второй наблюдал за ним, потягивая папиросу...

Володя закрыл глаза.

В бильярдной играли Пушкин и Лермонтов. Лермон­тов полулежал на борту стола и дотягивался кончиком кия до шара, а Пушкин наблюдал за ним, раскуривая трубку с длинным чубуком. За шахматами сидели Бе­линский и Гоголь. Белинский играл белыми и только что сделал ход. Гоголь изучал положение на доске, скло­нившись к ней своим острым носом. Положение, кажет­ся, было неважное. Неподалеку, на диванчике, сжав большие кулаки, прямо держа голову, сидел Маяков­ский. Перед ним, прижимая шляпу к длиннополому паль­то, стоял Горький. Он смотрел на Маяковского с беспо­койством и тревогой. По диагонали через холл, ни на кого не глядя, шел Александр Блок. В углу, за низким столиком, сидел Лев Толстой. Он говорил по телефону Вызывал такси к подъезду...

Володя открыл глаза. Писатель, вызывавший такси, наконец договорился обо всем, что ему было нужно, поднялся и ушел. Володя сел на его место. Взял трубку

Послушал гудок. Положил трубку. Кто знает, может, ее когда-нибудь и вправду держал в сухонькой сморщен­ной руке Лев Николаевич Толстой.

—   Это Володя Торохов! — кричал он, косясь на даму за стеклом будки.— Торохов! Плохо слышно? Я с авто­мата звоню. Теперь хорошо? Здравствуйте, Нина... Нет, тогда мы не здоровались. Мы тогда еще незнакомы были. Здравствуйте!.. Все в порядке?.. Как четыре строч­ки убрали?! Какой хвост?! — завопил Володя.— В этих последних строчках весь смысл... Да ты пойми, это образ, образ!.. Я на тебя не кричу. Я не на тебя кричу... Да, газета. Нет, не понимаю... Давай встретимся, тогда объяснишь. Я по телефону не понимаю... Можешь? В шесть? Ладно, в шесть. Где?.. Я не знаю, где это... И это тоже не знаю... Давай, у Пушкина.

Дама была полная, строгая, красивая. Она смотрела через стекло на парня в гимнастерке, и разнообразные мысли бороздили ее чело. Парень повесил трубку.

—   Такой молодой и такой нервный,— сердито, но не без игривости сказала дама, втискиваясь вместо Володи в будку.— Что у вас там случилось?

—   Хвост у меня отрезали,— объяснил Володя.— А в нем был весь смысл.

Дама внимательно посмотрела на Володю и плотно прикрыла дверцу. Далеко не все еще тонкости жизни успел узнать юный поэт Владимир Торохов. В частности, ему было неведомо, что существует такой сорт женщин, которые терпеть не могут остряков.

Бесконечная лента ползла под стрекот клавиатуры из узкой пасти телетайпа.

«СРОЧНО! ВСЕМ ВЕЧЕРНИМ!»

Дальше побежал заголовок: «НОВЫЙ НЕФТЯНОЙ ФОНТАН». Поехала первая строка: «ТЮМЕНЬ. ТАСС. СЕГОДНЯ УТРОМ ВОСТОЧНЕЕ САЛЕХАРДА...»

На столе ответственного секретаря зазвонил телефон. Секретарь выслушал дежурную из телетайпной. Позвонил в наборный. Нина взяла трубку. Выслушала. Кив­нула.

Посреди подземного перехода, обтекаемый с обеих сторон густой толпой, словно загадочный дорожный знак, стоял новенький торшер. На расстоянии руки от него в очереди за газетами толчками продвигался Во­лодя.

— На все! — Он протянул продавцу рубль. Тот мол­ча отвел крупную купюру и принял мелочь из рук сле­дующего. Володю оттеснили, он начал пробиваться об­ратно, но тут какой-то торопыга с размаху налетел на торшер, и они с Володей поймали хрупкий колпак у са­мого пола. Торопыга при этом слегка ударился и теперь проверял часы: приложил их к уху, потом осмотрел циферблат. Часы были целы, шли и показывали без пяти шесть. Володя засуетился. Не выпуская торшера, про­тянул продавцу медяк, схватил газету и помчался по переходу — если только можно было мчаться в час «пик» под Манежной площадью.

Толпа лезла из-под земли, как паста из тюбика. Во­лодя вырвался из могучих течений и с торшером на­перевес, словно с карабином, ринулся к осажденным дверям троллейбуса... Он теснился на подножке. Одна рука обнимала торшер, другая, с газетой, торчала из дверей. Двери с шипением съехались, и надо же — заку­сили газету так, что она наполовину высунулась наружу.

Брякала мелочь в кассах, качались спины, шелесте­ли «Вечорки». Володя выворачивался и так и этак. То ему удавалось разглядеть уголок страницы, то какой- нибудь заголовок. Но его стихотворение, как назло, не попадалось. Ладно, подумал Володя. Доедем — свою прочту.

Его газета, торчащая из задних дверей троллейбуса, плыла вдоль сплошного строя приткнувшихся к обочине автомобилей. В одном из них за рулем скучал смуглый красавец в мохнатой кепке. К счастью, его ждало кро­хотное приключение: возле притормозил, застревая в пробке, троллейбус. Красавец кошачьим движением ух­ватил газету, проплывавшую перед его окошком, нагло помахал Володе, смутно видимому через запыленные стекла, и, не разворачивая полностью, с нетерпением погрузился в изучение четвертой полосы, где рядом с ре­пертуаром кинотеатров стояло несколько траурных ра­мок.

Часы на «Известиях» показывали пять минут седь­мого.

К Пушкину или к газетному киоску?

К киоску вилась очередь.

—   На все! — выпалил Володя, протягивая рубль.

—   Встаньте в очередь! — властно скомандовал сто­явший первым пенсионер, и его тут же поддержали ос­тальные.

Но киоскер не зря просидел столько лет возле «Из­вестий» и прекрасно знал, кто и в каком случае просит по нескольку десятков экземпляров одного номера.

—   Напечатался? — спросил он, принимая деньги.

—   Ага!

Киоскер начал отсчитывать пятьдесят штук.

—   Что такое? Почему? — возмутился пенсионер.

—   Дедушка,— проникновенно сказал Володя,— там мое стихотворение!

Взгляд его был так светел, что в железном пенсио­нере что-то крякнуло, он сломался, обмяк и задушевно объяснил задним:

—   Стихи у него там напечатали.

Очередь приумолкла.

—   Поздравляю, молодой человек! — Киоскер про­толкнул пачку сквозь узкую бойницу.

—   Спасибо! — Володя схватил газеты и с торшером наперевес рванул через дорогу. В очереди засмеялись.

—   Не зазнавайся! — крикнул пенсионер.— Поэты, понимаешь...

Нины еще не было. Володя поставил торшер, сел на скамейку, газеты положил рядом с собой. Тут же нале­тел какой-то шустрый парень, сдернул верхний номер, бросил две копейки и был таков.

—   Эй, ты чего? — запоздало возмутился Володя.— Я не продаю.

Затем к газетной кипе приблизился нарядный кара­пузик в брючках — и не поймешь, мальчик или девочка. Следовавшие за ним папа и мама сделали предостере­гающие движения.

—   Пусть берет,— разрешил Володя.— Бери, бери. У меня там стихотворение напечатано.

—   Детское? — спросила мама.

—   Нет. Взрослое. Возьмите, я вам дарю.

—   Спасибо.— Женщина взяла газету и покосилась на мужа. Крепкий был муж, ладный, килограммов на восемьдесят пять. Но стихов он не писал и уж тем бо­лее не печатал в газетах...

Володя взял верхний номер. Открыть его можно было в секунду. Но Володе хотелось приберечь это сладкое мгновение до прихода Нины. Он закрыл глаза.

Нина провела ладонью по его лицу, и глаза открылись.

—   Уснул? Извини, опоздала. У нас долго руки от­мывать... Это что, твой торшер?

Ежик ее волос был влажен и отливал на солнце. На ключицах, в разрезе кофточки, мерцал кулон. Во­лодя перевел взгляд на торшер.

—   Это маме, в подарок, газетки читать.

Он придвинулся к торшеру, щелчком пальцев «вклю­чил» его. Сгорбился, изображая подслеповатую старуш­ку, и рывком распахнул газету.

—   Ну-ка, ну-ка,— заворковал он старушечьим голо­сом,— где тут мой сынок напечатался?

—   Ой, неужели у тебя такая старая мама?

—   Нет, мама у меня молодая,— бодро сказал Во­лодя.— Вся в меня!

Заголовки, столбцы строк... Стихотворения не было. Фотоэтюда — тоже. Было сообщение ТАСС о нефтяном фонтане и фотография фонтана. Под ней — меленько:«Принято по фототелеграфу».

Володя тупо глядел в страницу. Перевернул газету Еще раз перевернул. Взял другую. Еще одну...

—   Ладно тебе,— Нина склонилась над ним, как са­нитарка над раненым.— Я же предупреждала: это га­зета.

Сломленные пополам листы грустными птицами си­дели на его коленях.

—   Еще напечатаешься.

Володя молча поднялся.

Поэт Александр Пушкин с легкой усмешкой косился на старинный фонарь.

Поэт Владимир Торохов бездумным взором уставил­ся в торшер.

Нина раскрыла сумочку и вытащила сложенный вчетверо лоскут бумаги. Развернула. Это был оттиск Володиного стихотворения.

—   Товарищ поэт, дайте автограф.

Володя улыбнулся.

Вопрос начистоту, товарищи, на полную откровен­ность: я какого возраста, кто как думает? Когда родился? Ладно, не мучайтесь, сам скажу. Вчера. Ближе к вечеру. Мне сегодня второй денек пошел. Но я многое успел за это время. Ночью мы с мамой домой вернулись. Ей там говорили: «Да вы что?! Лежите!» А она: «Да вы что? У меня в отделе работать некому. Там ведь, кроме меня, одни мужики». А утром она мне говорит: «Сынок! У нас в стране все женщины трудятся, по­этому я побежала, а ты развивайся самостоятельно. У тебя два часа до школы — научись ходить, говорить, нос вытирать. Вот тут я тебе обед оставляю и записку, как подогреть. Придешь из школы, читать уже научишь­ся, поешь. А там и я вернусь...»

К семи утра я ходить научился, к половине вось­мого — штаны надевать. Пока до школы бежал — заго­ворил. В школе узнал много интересного. Дважды ноль, оказывается, ноль. Если йодом на крахмал капнуть, крахмал синий становится. Кто бы мог подумать? Но самое главное, познакомился с устройством общества. У нас, оказывается, у всех права, у всех обязанности. От каждого — по способности, каждому — по труду. Гуманизм — обязательное дело, все друг другу свои. Такой принцип. Мне понравилось.

Вечером мама прибежала: «Сынок, ходить научился? Тогда сходи в магазин, я с ног валюсь, понимаешь?!» — «Понимаю, мамочка. Меня в школе научили: родителям надо помогать. И не только им, а всем людям, потому что у нас все свои».

Пришел в магазин, встал в очередь. Замечаю, к про­давщице с той стороны подходят люди, и она им отпу­скает. Спрашиваю: «Почему без очереди?» — «Это свои». Я говорю: «У нас все свои».— «Господи! Люди здесь работают и еще будут в очереди стоять?» — «Да,— говорю,— пусть стоят. Или пусть работают. Мы так считаем».— «Кто это вы?» — «Очередь». Я думал, оче­редь меня поддержит. Нет. Гражданка передо мной обер­нулась и шепчет: «Не сердите ее, пусть своих отпустит. Вы что, вчера родились?» — «Угадали,— говорю.— Только и успел узнать, что дважды ноль — ноль и что у нас все свои». Тут уж вся очередь загалдела. «Бросьте ребенком прикидываться! Ишь ты, все свои!» — «А что, не все? — спрашиваю.— А кто? Вот у вас, гражданка, тут есть свои? Если бы были, вы бы тут не стояли? По­нятно... А у вас, товарищ? В других местах? А у меня? У меня тут свои есть? Мои свои? Кто, как я — вчера ро­дился? Неужели ни одного нет? Какой странный день вче­ра был. Роддома не работали? Или матери бастовали?»

Продавщица говорит: «Иди сюда, бери без очереди... Ребенок!» Мне бы понять шутку, подойти, а я говорю: «Спасибо, я вам не свой, не имею права». Все смеются: «Товарищ впал в детство!» А один парень говорит: «Чего ты ломаешься, как юный пионер? Давай я вместо тебя обслужусь».

Выдержал я, выстоял до конца. Как раз передо мной кончилось. Вышел я из магазина, догоняет какой-то старичок: «Молодой человек, я вижу, вы не шутили, вы действительно вчера родились. Позвольте, я вам кое-что объясню, а то вам в дальнейшем туго придется». Он объяснил — я понял. Оказывается, все так и полагается: от каждого — по способностям, каждому — по труду. Но пока еще дождешься по своему труду за свои-то спо­собности! А жизнь коротка... Вот человек своих и ищет: кто с тобой родился, кто учился, кто у тебя на свадьбе гулял, зубровку пил, с женой твоей, Глафирой, отпля­сывал. «Плясал с Глафирой — помоги с квартирой. Запил зубровкой — отдай путевкой. Заел сосиской — отдай подпиской. Воздал грибочку — прими в институт дочку. А я в долгу не останусь, мы же свои...»

Я у старичка спрашиваю: «А почему все это в школе не объясняют?» Он говорит: «Объясняют. Но не всем. Своим. И вы, молодой человек, ищите своих, пока не поздно...»

Товарищи! Друзья! Кто, как я, вчера родился! Мы же в одном роддоме лежали — свои люди! Давайте вместе! Друг за дружку! Я вам — вы мне. Я вам тут нарассказывал. А вы мне давайте аплодируйте! По- свойски...

Как вам мой костюм — нравится? Ничего? Это я на днях был в одном месте... Что там делается! Что там висит! Только не спрашивайте, как я туда попал. Сами знаете, как мы туда попадаем. Куда — туда? Кто куда.

Кто на склад, кто на выставку, а кто на общих осно­ваниях.

Кто по звонку, кто по записке, а кто по большим праздникам.

Кто замуж, кто за границу, кто за спекуляцию.

Кто в гостиницу, кто в санаторий, а кто в лучшем случае.

Как мы попадаем — это же целая область, почему никто не исследует, не раскроет, не разберет?

Начнем с элементарного: как мы в рукав попадаем? В штанину? Ну, это просто: это с трех лет, любой и каждый, с первого разу... Если не пьян.

А в жилу? Как мы в жилу попадаем? Это уже надо уметь. Нет, если шприцем, тоже просто: любая медсе­стра, и в крайнем случае всего за рубль. Ну, за два, если у тебя шкура жесткая. Если ты работал на свежем воздухе. Или в искусстве. Весь продубился. Твою шкуру колом не прошибешь, в твою жилу турбобуром входить надо. Ты работаешь в искусстве, на свежем воздухе, на ветрах эпохи, а потом люди читают и говорят: «Нет, это не стихи, это какой-то торт с повидлом. Как напе­чатали? А... Понятно. Попал в жилу...»

Как мы попадаем — это очень интересно.

Как мы попадаем впервые? Мы робкие, мы скром­ные, вежливые. Мы с вахтером здороваемся, а он отво­рачивается. Но вот мы туда зачастили, привыкли, по­обтерлись, вот мы уже уверенные, уже покрикиваем, вахтер с нами уже здоровается, а мы отворачиваемся.

А в философском разрезе? В плане судьбы? Как мы вообще все сюда попали? Мама родила. А дальше — в ясли, в детские сады? Не помним, были маленькие. В школу? В обычную — неинтересно, это арифметика. А в специальную? В английскую школу фигурного ката­ния по математике? Это уже алгебра. А в институт? Это уже — высшая математика и даже философия. Это уже надо вспоминать, что такое человек. А человек — это душа и тело. Как душа попадает в тело? Мистика. А как тело попадает в институт? Суровый реализм. Кто душу в тело впихивает? Ангелы. Всю сразу. А тело в институт? Нечистая сила. По частям. Какая проходит первой? Спина? Вряд ли. Пониже? Не исключено. Шея? С трудом. Голова? Бывает. Рука? Лучше всех!

Нет, это очень интересно, это увлекательно, это поучительно — как мы попадаем.

Как мы попадаем в начальники и как в подчинен­ные. Как в бровь и как в глаз. Почему никто не ис­следует, не проанализирует: куда легче попасть — в систе­му общепита или под автобус? А куда перспективнее: под автобус или под дурное влияние? Как мы попадаем под автобус? Быстро. А под дурное влияние? Еще бы­стрей.

А как мы неудержимы, когда еще не попали, но уже стремимся! Ищем — и находим. Это же здорово, когда мы попадаем в самую точку! Пальцем в небо. А локтем в бок? Это же неизбежно, иначе не попадешь, иначе самого затолкают. Вы же знаете, что там творится, какая там теснота. А кто виноват? Архитекторы. Поче­му у них общий вход — прямо с улицы и размером с футбольные ворота, а служебный — со двора и как в вагонном купе? Надо же учитывать реальные потоки!

Как хорошо, как спокойно на душе, если ты можешь любому и каждому сказать, как ты туда попал.

«Слушай, как ты попал в эту поездку?»

«Эта поездка положена мне по должности».

«А как ты попал на эту должность?»

«Выдвинул коллектив, на общем собрании».

«А в этот дом? Как ты попал в такой дом, в такую квартиру?»

«Дождался очереди».

«А как ты попал в эту очередь?»

«Очень просто: занял с конца, как все. Разве бывает иначе? А как я вообще здесь очутился, как я попал в эту жизнь? Мама родила — без звонков, без записок.

без подношений. Просто сделала мне доброе дело. Спа­сибо, мама!»

«На здоровье, сынок. Я так рада, что у тебя все хорошо, что у тебя все есть. И такая должность, и та­кая квартира, и дача, и машина... У тебя новый костюм? Какой красивый! Где ты его купил?»

«В одном месте... Только, умоляю тебя, не спраши­вай, как я туда попал...»

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы из краеведческого музея? Правильно, это я вызвал. Хочу подарить госу­дарству ценную коллекцию. Прошу за мной. Только да­вайте цепочкой растянемся, по одному. Вот сюда, между холодильниками, и сразу направо — шагайте через лю­стру. Ножки повыше: хрусталь. Теперь падайте налево. Смелее — там кресло. Разворачивайтесь, оно на колеси­ках. Просвет видите? Попрошу на четвереньках, ползем под роялем. Головы прикрывайте, в него насыпано. Думаете, стиральный порошок? А давайте лизнем. Вот: сахарная пудра, а вы боялись. Теперь в эту дверцу. Ну и что, что шкаф? Он у меня со сквозным проходом. Больше негде. Только не поскользнитесь: в него налито. Разве сгущенка? А мне помнится, кукурузное масло. Или ацетон. Правильно, лучше не курить, целее будем. Теперь нагнитесь, тут у меня ковры в три наката. Что под ногами хрупает? Леший его знает. Макароны, ско­рее всего. А может, карандаши. Ах, лампочки? То-то слышу, красиво трещат. Да ничего страшного, они мне теперь до лампочки.

Ну вот, с шутками, с прибаутками и пришли. От­сюда начнем. Перед вами, товарищи, коллекция товаров широкого и узкого потребления последней трети двадцато­го века. Врать не буду, когда собирал, коллекцией не считал. Просто запасался. Давалось не просто, большим напряжением сил. Тут и стояния в очередях, и полезные знакомства, и выезды в область, и натуральный обмен. Заранее извиняюсь, если некоторые экспонаты буду на­зывать неточно. Память ослабла, уже затрудняюсь без разбега определить, где что. Где съестное, а где духов­ное, что тут жарить, что курить, что застегивать, а что перелистывать. Что тут на руки, что на ноги, а что на черный день. Вот это еще помню. На котором вы, товарищ, сидите. Привстаньте со скамеечки. Это не ска­меечка, это мой самый старинный экспонат. Балык шестьдесят восьмого года рождения. Призывной возраст. Кушать уже нельзя, но гвозди забивать — милости просим.

Спасибо, товарищ, можете сесть. Только вправо не дергайтесь, а то эти рулончики посыплются, посыплются, а под ними... не помню. Может, к праздничному столу, а, может, к чертовой матери. Извините. Вот это хорошо помню. Дюма в собственном соку. Рядом Жюль Верн бланшированный. А это вот полное собрание рыбных консервов Азово-Черноморского бассейна. Тоже старин­ное издание, очень дорожу, ни разу не открывал.

Теперь попрошу сюда, к холодильнику. Поглядим, что за экспозиция в нем развернута. Вернее, завернута... Чего тут гниет? Рыба? Рыба, известно, гниет с головы. Вот она, голова. С рогами. Ты откуда у меня взялся, сохатый?

А это что за банки? Сейчас всколупнем. О, краснень­кое. Засохло. Эмаль иранская или икра астраханская — теперь уж не узнать.

Не надо, не надо возмущаться, товарищ. Я же пре­дупреждал. Вылазьте из-под рулончиков, вас не слышно... Осторожней, сервиз. Не сервиз? Почему? Вот же: шесть глубоких, шесть мелких... и одна двуспальная. А это что за ящик? Впервые вижу. Вскроем, теперь не жалко... Кто шоколаду хочет? Угощайтесь, смелее... Что за крик? Зуб сломали? Значит, не шоколад это — финский кафель. А шоколад где? Вот он, на кухне, на стенке приклеен.

Соскребайте, теперь не жалко. Только осторожней, ви­дите, сколько проводов. Тут у меня все, что на электри­честве. Если разом включить, отдельная электростанция нужна. Эти вот японские. Вы не глядите, что «Кривой Рог» написано, они изнутри все в иероглифах. Что де­лают? То ли показывают, то ли сами смотрят. Помню, по одной давали. Я шесть взял, а потом для ровного счета еще три. А после два месяца на суповых концентра­тах сидел. Есть что вспомнить.

Что же вам еще показать... Достаточно, говорите? Впечатляет? Я так и думал. Значит, берете?.. Почему? Не имеет научной ценности? Не согласен. Сегодня не имеет, а завтра заимеет. А может, у вас в музее места мало? Пожалуйста, пусть все здесь и остается, будет квартира-музей. А на лестничной площадке можно что- нибудь тематическое изобразить. Помните, у вас есть сценка из первобытного века? У костра мужичок в шкуре сидит, мамонта жарит, а рядом его жена костяной иглой шкуру зашивает. А тут можно изобразить меня. Так вот — прилавок, так вот — я. В одной руке у меня порт­фель раздутый, в другой — авоська набитая, за спиной рюкзак, из него пачки макарон торчат. И рядом можно еще одну скульптуру поставить. Допустим, женщину в зеленом пальто. И я ей портфелем в спину тычу и кричу: «Да вот же, за зеленым пальто лично занимал!»

Подумайте, очень вас прошу. Верьте слову, потомкам будет интересно.

— Заседание приемной комиссии объявляю открытым. Не надо, не надо аплодисментов. Рано радуетесь. Ка­кой у нас проходной балл? Двадцать из двадцати. Очень хорошо. Сколько проскочило? Пятьсот?! А мест — сто двадцать. Ай-яй-яй-яй-яй-яй... Удивительная нынче мо­лодежь! В политехническом — недобор, в горном — не­добор, в университет, на философию, с тройками берут. Так нет же, они, как назло, все— к нам. Что за любовь к торговле в юные годы! И ведь знают, что конкурс по пятнадцать на место, а лезут и лезут...

Так. Начнем. Прежде всего оставляем племянницу Сергея Петровича, затем Костоедова-сына, затем... За кого еще просили? Почти за всех? Опять конкурс... Да­вайте, тогда с другой стороны посмотрим: кто принимал. Кто это такие крупные пятерки ставил? Митрохин? Митрохинских всех долой, он все равно увольняется. Что ро­дителям скажем? А он в другой город уезжает. Сколько без митрохинских? Четыреста десять... Уже полегче... А давайте, кстати, посмотрим на размер отметок. Очень важная характеристика. Одно дело, преподавателя пре­дупредили... Какую он тогда пятерку ставит? Чтоб сомнений не было. А если маленькая? Значит, слабо предупредили. Или еще хуже: за абитуриента никто не просил, просто он сам все знает, причем настолько, что никуда не денешься, приходится ставить пятерку. Итак, считаем только крупные, исключительно крупные... Сколь­ко с ними? Триста двадцать шесть? Роднуля, пятерка до верха клеточки не доходит, а вы ее посчитали. Так мы бог знает кого напринимаем. Триста двадцать пять, на одного, да меньше.

С ведомостями покончили, перейдем к личным делам. «Иванов...» Стоп. Зачем нам Иванов? У нас их и так полно. Вечно один за другого зачеты сдают. Вычеркнем Ивановых, а заодно и другие массовые фамилии. Вот. Кузнецов... Семенов... Петров. Нет, не Петров. Петро... вееров. Такого у нас еще не было. Не было — и не надо. И не будем заводить. Редкая фамилия ничуть не лучше массовой. Редкая хорошо запоминается. Попадет в выт­резвитель, и начнут на всех совещаниях: «Студент вашего института Петровееров...» Давайте-ка все необыкновен­ные, странные фамилии тоже уберем. Без них как-то спокойнее... Итак, без массовых и редких? Двести три человека. А мест сто двадцать. Ничего не придумаешь, смотрим родителей. Если ребенок вырос в семье работ­ника торговли — это одно: трудовая династия. А если папа с мамой музыканты или инженеры? Еще поблаго­дарят, что мы их дитя поправили на жизненном пути: нечего ему в торговле делать. Этого берем... этого бе­рем... этого... Гм... Мать — завзалом, а отец... Отец под­качал: строитель. Какой строитель? Начальник СМУ! Обязательно берем, в институте ремонт надо делать... Сколько осталось с учетом родителей? Сто семьдесят четыре... Интересно, сколько мальчиков и сколько дево­чек? Шестьдесят девочек. Хорошеньких-то сколько. Все равно до диплома не доберутся, замуж выскочат. Эту долой, эту долой, эту... оставим. Немного оставим: гости бывают, цветы надо вручать. Сколько осталось? Жен­ского пола сорок четыре, а с мальчиками? Сто пятьде­сят... Кстати, среди мальчиков тоже красавцы попада­ются. Вот... Орел! Зачем он нам? Только девочек будет смущать, отвлекать от основ товароведения. Этого прочь... и этого... и этого... Отец в тресте ресторанов? Остается. Сколько без красавцев? Сто тридцать три? Чертова дюжина лишняя... Торговля, знаете, торговле рознь. Одно дело — человек заведует секцией в ЦУМе, а дру­гое — стекло режет в базарном ларьке. Курс взят, вы знаете, на крупные комплексы, на универмаги, универ­самы, вот и мы не будем мелочиться. С учетом этого сколько? Сто двадцать один. Но теперь уж один к одному. Особенно вот этот. Вы посмотрите, какое умное лицо. Ой-ей-ей-ей-ей!.. Не надо, не надо нам умников. И без того много развелось. Сколько без него? Ровно сто двадцать? Вот теперь можно аплодировать!

— Михал Иваныч! Топтыгин! Это я, Семеныч, егерь здешний. Проснись, дело есть!.. Выйди, слышь, из бер­логи, поговорить надо... Ну, как хочешь, оттуда слушай.

Значит, так: на тебя уже пять лицензий выдано, это ты понимаешь? Молчишь? Значит, понимаешь. А как тебя на пятерых делить? Вот и я не понимаю. Моему на­чальнику твоя шкура нужна? Нужна. Так и сказал: «У меня по полу дует. Не с медведя, так с тебя спущу. Будешь лежать, зубы скалить». А его начальнику твоя шкура нужна? Нужна. Иначе мой начальник будет у него лежать, зубы скалить. Ну, а прокурору твоя шкура нужна? Тоже нужна. Если я ее ему не устрою, он мне знаешь что устроит? Не знаешь? И я не знаю. А он знает. А ГАИ? А райздрав? Он же меня от такого вылечит, чем я еще и не заболел!

Да, может, и это еще не все. Еще кто-нибудь из центра заявится. Вот в прошлом годе привезли мне ста­ричка. Лося за четыре ноги привязали, чтобы, как ми­шень в тире, стоял. А он — старичок — из сугроба под­няться не может. Встал я на карачки, он на меня взгро­моздился... Я, чтоб не мерзнуть, разговор завел. «Вы к нам впервой? — спрашиваю.— Из области, видимо?» Он гово­рит: «Подымай выше».— «Неужто из Москвы?» Он го­ворит: «Выше подымай». Вот это да, думаю. Откуда же, если выше Москвы? «Уж не из-за границы ли в наши края?!» Он как рявкнет: «Подымай выше! Выше, говорю, подымай! Сугробы у вас, как египетские пирамиды! И скотине скажи, чтоб не дергалась, у меня прицел за­потел!»

Вот, брат, какие приезжают. Хорошо Петровичу, соседу моему: у него на участке нефть открыли — из зверей одни улитки остались, и то потому, что долго ползут. Михал Иваныч, слышь, я чего предлагаю: ты бы перебрался к Петровичу? Понятно, жить там нелегко. Зато искать никто не станет. Оба и уцелеем. А я бы тебе и берлогу оборудовал со всеми удобствами. Малины сушеной дам. Ты только согласись — можешь глазки не открывать, я тебя сонного, на ручках отнесу. А, Михал Иваныч? Подумай, сразу не отказывайся, а я пройдусь, мне тут еще кое с кем поговорить надо...

Сохатый! Стой, не прыгай! Стой, тебе говорят, по­годи. Разговор есть. Сохатый, на твои рога очередь до областного центра. Как будем делить, а?

Жизнь — сплошная загадка.

Иду поздно вечером. Вижу — дерутся. Три парня и женщина. Смотрю. Скажете, не смотреть надо, а спа­сать. Согласен. Но кого? То ли бандиты избивают граж­данку, то ли бандитка лупит ребят? Не знаю.

Прихожу домой — открывает сосед. За стенку дер­жится. Говорит, у него приступ. Просит сбегать в аптеку. Смотрю. Скажете, не смотреть надо, а бежать. Согласен. Но куда? Может, он и больной, а может, вдребезги пьяный? Не знаю.

Не успел раздеться — телефонный звонок. Бывший однокурсник. Потерял диплом. А техникум наш давно ликвидировали. Теперь этот товарищ ищет какие-то подтверждения, что действительно кончал техникум. Просит написать ему бумажку. Думаю. Скажете, не ду­мать надо, а писать. Согласен. Но что? То ли он эти четыре года, что мы в одной группе были, действительно учился, то ли прикидывался? Не знаю.

Сегодня приходит в райжилуправление, где я техруком, старушка. Говорит, пол провалился, нужен сроч­ный ремонт. Соображаю. Скажете, не соображать, а ре­монтировать надо. Согласен. Но за чей счет? Может, пол и сам провалился, а может, старушка на нем спе­циально плясала? Не знаю.

Вот, вызвали к председателю исполкома. Сижу, жду. Зачем — не знаю. Может, по пустяковому делу, может, увольнять. Жизнь — сплошная загадка!

— Слушай, долго жить хочешь? Приезжай к нам. У нас долго живут. Посмотри на меня. Я долгожитель. Конечно, не рекордсмен. Мировой рекорд — сто восемь­десят лет, говорят. Как думаешь, могу на побитие пойти?.. А если я тебе скажу, что это не от меня зависит — а от тебя, от всех вас? Непонятно? Тогда я тебе секрет открою, почему долго живу — поймешь. Только не буду расска­зывать, что пью, что кушаю, чем дышу: у меня не в этом дело. Хотя кушаю хорошо, потому что работаю на све­жем воздухе. А на свежем воздухе — потому что я сто­рож. Но не думай, что я такой сторож: что сторожу, то кушаю. Что я сторожу — знаешь, кто кушает? Не хочу говорить. Догадался, где я сторож? Правильно. Но если ты ко мне на работу придешь — сразу не по­веришь, что кладбище. Скажешь: музей современной скульптуры.

Видишь: гранит, мрамор, бюсты, статуи. Ты немного удивлен, да? Зачем такие большие? Затем, что люди большие были.

Вот этот, видишь — в полный рост стоит. Спасенные поставили. Много людей спас. Простым бухгалтером ра­ботал. Но где люди гибнут, его зовут — он сальдо-бульдо сводит. Ревизия приходит — ничего не видит, потому что он ревизия и есть.

Теперь на этого посмотри: с шашкой наголо. Джигит! А видел бы ты, как он при жизни рубил! Вплоть до копыт — все высшим сортом. Великий рубщик нашего времени!

А как тебе этот лев? Директор зоопарка лежит. Говорят, скульптор предлагал бегемота изобразить, потому что покойный на травоядных больше имел, чем на хищниках. Но вдова на бегемота не согласилась: «Мне тяжело приходить будет, если он сам на себя будет слишком похож».

Вот тоже оригинальная скульптура. Видишь: ученый, в телескоп смотрит. Интересное происхождение образа: над его «Гастрономом» какой-то шутник первую букву от вывески отломил. Ему говорят: «Поправь, глупость получается». А он говорит: «Ничего не глупость. Я и есть астроном, потому что знаю, вокруг чего все вертится».

А это тебе что-то напоминает? Правильно, ты его в Ленинграде видел. Но здесь, конечно, копия. Конь тот же самый, но человек сидит другой. И конечно, в масштабе. Три к одному. Думаешь, чересчур? Слушай, человек в порту работал. Международные линии, пони­маешь? Такое окно в Европу прорубил — Петр Первый, будем считать, форточку врезал. Вот и решай: кто из них Медный всадник?

Ты заметил: итальянской обуви в магазинах не стало? А почему? Потому что человека не стало. Вот этого. Знаешь кто? Только не удивляйся. Фабрикант! Своя фабрика была. Самая настоящая. Но попробуй найди. Ну, стоит забор. Ну, проходная, вахтеры. Утром пятьсот человек заходят, вечером выходят. Ну, даже если и ты зайдешь. Ну, двор. Ну, цеха. Ну, контора. В коридоре — Доска почета, в углу — стенгазета. Попробуй догадайся, да?!

Я тебе больше скажу: знаешь, где сейчас с обувью хорошо? На том свете. Такой человек: он и херувимов материально заинтересует, и любой апостол к нему в конт­ролеры ОТК пойдет...

Конечно, если его конкурент не обгонит. Вот этот, под плитой. Все пешком ушли, а он в автомобиле уехал. Нет, серьезно. Завещал себя в любимом «мерседесе» опустить и чтоб за рулем сидел. Жена на похоронах так плакала, так убивалась, в капот его целовала: «На кого ты нас покидаешь?» А сын дверцу открыл и говорит, как живому: «Папа! Я в школу третий день на «Жи­гулях» приезжаю. Надо мной смеются. Ты этого хотел?»

Но в целом у нас порядок: директор строгий. Если увидит что-нибудь не на своем месте — ой! Недавно из отпуска вернулся, а у самого входа новый клиент раз­мещен. Он мне велит заместителя позвать. Спрашивает: «Кто?» — «Знатный рабочий, товарищ директор».— «От­куда? Мясокомбинат? Автосервис?» — «Металлургиче­ский завод».— «Так...— говорит директор.— А ты знал, что я это место для тестя держу?» — «Виноват, това­рищ директор. Общественность надавила: знатный чело­век, пятнадцать лет у печи отстоял». Директор как за­кричит: «Мой тесть тоже знатный! Он тоже пятнадцать лет! Он их не только отстоял! Он их отсидел»!

А тесть его — действительно мастер. Квартиры дела­ет. Но, конечно, не штукатур, нет! Не штукатур, не плотник. Но квартиры делает. Зятю с фонтаном сделал! Своими руками. Потому что у него везде руки и везде свои.

Директор привез его новое место выбирать — ему не понравилось: «Что ты мне предлагаешь? Это мне сосед, да? Это мне сосед? Раньше они при мне сесть не решались, а теперь я вхожу, а они лежат! На лучших местах развалились, наглецы!»

Директор говорит: «Отец, есть очень красивое место. И без наглецов. Обычные люди лежат».— «Нет,— от­вечает тесть,— неудобно. Обычные люди от меня квартир ждали, ждали... Теперь сами получили. Они мне там со всех сторон начнут нехорошие слова говорить. Не хочу!»

И вот теперь открою тебе секрет, почему долго живу. Не потому, что очень крепкий, а потому что меня тоже положить некуда. С «астрономами» этими, с «мерседеса­ми» рядом не хочу лежать: я честный человек. Ты ска­жешь: «Какая проблема, если честный, иди, к обычным людям ложись». Я бы лег. Но дети. Внуки. Правнуки. Хором: «Папа! Дедушка! Мы-то знаем, что ты честный. Но люди по-другому думают. Люди скажут: «Какой человек был! Кладбищенский сторож! А вы его с инжене­рами положили!»

И вот получается: с жуликами лежать совесть не велит, с нормальными людьми — служебное положение не позволяет.

Слушай, неужели, пока это жулье ликвидируют, я успею мировой рекорд долголетия побить? Как думаешь? Какие перспективы?

Есть, есть еще и среди нашего брата бахвалы. Дурно воспитанные люди. У нас в компании таких не прини­мают. Наш девиз — скромность. У нас чтобы кто-нибудь вслух сказал, сколько зарабатывает... Неприлично. Хва­статься доходами — фи, моветон. Только наоборот: не хватает, не знаю, как дотянуть, у кого перехватить и тому подобное. У нас беседуют так:

—   Золотая моя, что это вы осунулись? Заботы гло­жут?

—   И не говорите. Обещали дочке норковую шубу к сезону, и представьте — не хватает.

—   Э, золотая, мне бы ваши заботы. На шубу не хватает... Я сыну кооператив обещал, трехкомнатный. И вот, как говорится, подсчитали — прослезились. На двухкомнатный еще туда-сюда, а на трех — фигушки, ку-ка-реку.

—   Милые мои, как я вас понимаю. У самого на «Волгу» недостает.

—   А у меня не только на «Волгу», но и на «мер­седес».

—   А у меня не только на «мерседес», но и на са­молет. Еще на фюзеляж набирается, еще на крылья, если по сусекам поскрести. Ну, может, еще на шасси. А в целом — хоть свищи в кулак...

Вот так у нас разговаривают. Потому что девиз — скромность.

У нас если дама натуральные бриллианты или, хуже того, изумруды нацепит — с ней никто не поздоровается. У нас ювелир есть — мастер скромного стиля. Бриллианты под простое стекло, изумруды — под бутылочное, век гляди в упор, не догадаешься. Золото под бронзу, серебро под алюминий, платина под пластмассу — без­упречно.

У нас если бутерброд делают, то не икру на масло мажут, а масло на икру. У нас если кто в ресторане марочный коньяк без перелива заказывает, мы того сто­ронимся — моветон. У нас принято — официанту: «Го­лубчик, не затруднись литр «Камю» в бутылках из- под «Кавказа».

У нас, если под суд идут... Боже упаси изобразить из себя этакого, знаете ли, финансового воротилу. Дурной вкус! Организатором себя выставлять, лидером, намекать на размах дела — моветон. Называть крупные суммы — моветон. Брать на себя минимум и крайне неохотно — вот хорошие манеры. Потому что девиз — скромность. И должен сказать, иногда и сроки удается получать соответственно вполне скромные. Но иногда, конечно, дают на всю катушку. И это с их стороны, мы считаем — фи, моветон!

— Товарищи тренеры и начальники команд, мы со­брали вас в преддверии очередного сезона. План пер­венства в основном определился, но хотелось бы обсу­дить его в обстановке прямого откровенного разговора. Итак, чем мы порадуем в этом году наших болельщи­ков? По нашим наметкам тройка призеров выглядит так: «Бульдозер», «Трансформатор», «Расточник». Что касается остальных — вот, товарищи, пожалуйста, ито­говая таблица. Смотрите не торопитесь, вникайте. Во­просы, предложения — какие угодно. Откровенно, дове­рительно — для того и собрались. Есть вопросы? «Межколхозводстрой»? Почему приговорен на вылет? Ну, за­чем такие резкие выражения. Да, вам поручено замкнуть таблицу, так как вы становитесь резервом «Бульдозе­ра» и не можете оставаться в одной лиге с ним. Есть еще вопросы? Не все сразу. Понятно, понятно, я и не сомневался, больше всего вопросов по призерам. На­чнем с вас, уважаемый «Бензоколонщик»... Ну, не надо, не надо шуметь. Да, третье место было ваше. И в прош­лом году тоже. И в позапрошлом. А сколько мест на вашем стадионе? Восемь тысяч, совершенно верно А «Расточник» отгрохал новый стадион, на все шестна­дцать. Вам напомнить, какие задачи ставят перед нами финорганы? Сами помните? Очень хорошо.

Товарищи, относительно чемпионства «Бульдозера» просьба дискуссию не открывать. Звонили из министер­ства, завод хронически в прорыве, надо поднять на­строение рабочего коллектива. Такое впечатление, что не все читают газеты. Продукцию этого предприятия ждут на важнейших стройках Севера. Если вас это не волнует, дорогой мой коллега из «Коммутатора», так прямо и скажите: плевать мне на развитие производи­тельных сил в районах Севера и приравненных к ним. Ах, не плевать? Тогда что вам еще не ясно? Почему серебро у «Трансформатора»? Дорогой коллега, транс­форматорщикам призовое место обещают уже лет два­дцать. Сколько же можно морочить людям голову?

Что у вас еще? Деловое? Так... Так... Что ж, это по делу. Сейчас объясню. Да, в конце первого круга «Буль­дозер» выигрывает у вас на вашем поле шесть — ноль. Дело в том, что нам обещан выезд «Бульдозера» за ру­беж, но при условии, что он будет в отличной форме. Ваша задача — помочь «Бульдозеру» показать эту фор­му. А что Фендепеев? Кто же спорит: да, лучший вра­тарь региона. Не пропустит шесть штук? Он же про­фессионал, что, это ему сложно? Или он до шести не умеет считать? Я шучу, потому что не вижу проблемы. Ах, ему самолюбие не позволит. Да, он парень обид­чивый. Кстати, потому и не в «Бульдозере», а у вас. Помните, когда перед нами был поставлен вопрос о вы­ходе «Раскорчевщика» в шестнадцатую финала, кто тог­да подвел «Бульдозер», не пропустил ни одного мяча? Так он опять за старое? Ну, вы не мальчик, вы должны знать, как это делается. Поставьте запасного вратаря. Фендепеев не пустит запасного? У вас кто начальник команды — вы или Фендепеев? Ну, нарушьте ему режим, мы его дисквалифицируем на одну игру. Не пьет? Тогда вот что. У вас с кем перед этим игра? С «Полировщи­ком»? Представитель «Полировщика» здесь? У вас этот... Чухов... бегает еще? Запишите: в игре с «Коммутато­ром» Чухов неоднократно нарушает в борьбе с Фендепеевым за верховые мячи. Судья удаляет обоих с поля, мы дисквалифицируем Фендепеева на одну игру, а вы, «Коммутатор», против «Бульдозера» ставите запасного. Все ясно?

Товарищи, давайте больше проблемы счета не об­суждать. Тем более, как видите, он далеко не везде про­ставлен, только в ключевых матчах. А в остальных встре­чах решайте по своему усмотрению. Тут мы вас не огра­ничиваем, полный простор тренерского поиска, фанта­зии. Повторяю: если в таблице счет не обозначен, зна­чит, для вас важен только конечный результат. Вот, для примера. Май месяц, «Весовщик» выигрывает у «Межколхозводстроя». Товарищи, еще раз подчеркиваю: нам абсолютно безразлично, с каким счетом выиграет «Весовщик»: один — ноль или десять — девять. Для бо­лельщиков чем больше, тем лучше. Поэтому думайте не о счете, думайте о болельщиках.

Учтите, товарищи, своей игрой мы должны порадо­вать восемнадцать предприятий, четырнадцать главков, семь министерств, одиннадцать горисполкомов, финорганы на местах и в центре и спорткомитет. Вопросы есть?.. Успехов вам в острой спортивной, борьбе на зе­леных полях нашего региона. И пусть победит силь­нейший!

Вы свою работу любите? Я свою люблю. У нас для спокойного творчества — все условия. Шуметь, пры­гать — ни в коем случае. Выскакивать — боже упаси. У нас — наука. Каждый на своем месте. Я, например,— мэнээс, младший научный сотрудник. Пробирки мою. Нет, все в порядке: я только работаю как лаборант, а получаю как мэнээс. Тесно у нас, понимаете? Никто не помирает, никто на пенсию не уходит, набились в на­уку, как огурцы в бочку. Если выскочишь, обратно не влезешь: монолит. Бетон в рассоле. Нерушимое братст­во, каждый на своем месте. Кто сразу из вуза, те полы подтирают, окурки вытряхивают. Я со стажем, я уже на пробирках. Формулы, правда, стал забывать: аш два...о, господи, как дальше-то? Забыл. Ну и что? Все забыли, зачем выделяться? Мне что у нас нравится: тихо, спо­койно. Все одинаковые, как те огурцы. Был, правда, один — зеленый. Все выскакивал: «Давайте смотреть правде в глаза! Отрасль ждет результатов!» Ему гово­рят: «Не вылезай. У нас монолит». А он: «Пустите моло­дежь! Пока мы хоть что-то помним!» Его по-хорошему предупреждали: «Не выскакивай. У нас бетон в рассоле». Но выскочка разве будет добрые слова слушать? Вы­скакивал, выскакивал, пока шеф его не схрумкал. На закуску. И теперь у нас снова тихо, спокойно. Никто не терзается, никто не надрывается. Прихожу домой свежий как огурчик. Первым делом принимаю спиртяшки — у нас им пробирки моют. Такая лаборатория: по­лагается всякую дрянь спиртом промывать. С ума сошли. Я десятый год их водой мою — и ничего, три диссер­тации защитили. Правда, иногда говорят: «Чего это у нас точки не сходятся?» Это они графики строят — из точек. Ну, шеф посмотрит, буркнет так: «Интерполируй­те». По-нормальному, чтоб вам понять, значит: где вам эти точки нужны, там и поставьте.

Прихожу домой, принимаю спиртяшки, ложусь на тах­ту и задумываюсь... Поскольку у меня на работе голова отдыхает, я ее дома специально нагружаю размышле­ниями, чтобы форму не теряла. Размышляю: откуда у нас выскочки берутся? Кто пример показал? С кого началось?

И тут сын, школьник, подходит, с книгой в руках. «Вот,— говорит,— папа, правда, здорово?» — «Что здо­рово?» — «Архимед».— «Что Архимед?» — «Ну, как он свое открытие сделал. Лежал в ванне, вдруг как выско­чит из нее, как закричит: «Эврика!» Это значит — от­крыл!»

Я говорю: «Ты мне с древнего не переводи, еще помню». И вдруг соображаю: выскочил и заорал... Да ведь это он и есть: самый первый в мире выокочка. С него и началось! Его бы тогда остановить, одернуть, пристыдить — на нем бы и кончилось. Некому было. Меня там не было. Был бы я у него в квартире, когда он выскочил и «Эврика!» закричал...

Я бы ему сказал: «Ты чего кричишь? Чего выскаки­ваешь? Ну, сделал открытие. А ты его зарегистрировал? Ты его в четырнадцати экземплярах размножил? На отзыв в пять институтов и три министерства послал? Нет? Подожди, а диссертацию ты по нему защитил, по этому крику? Еще не успел? Так вот, сначала защити, а потом и кричи. На банкете. «Спасибо руководите­лю!» — кричи. «Благодарю оппонентов!» — кричи. «За здоровье соавторов!» — кричи».

Кстати, а где твои соавторы? Ах, ты там, в ванне, один лежал, один думал... А кто тебе воду в нее на­пустил — об этом ты подумал? Правильно, бери началь­ника горводопровода в соавторы. Емкость эта откуда у тебя взялась? Краны кто поставил? Душ привинтил? Видишь, сколько народу набирается. В науке, дорогой Архимед, в одиночку нельзя. Только вместе. Один от­крытие делает, другой воду льет. А вместе вы — друзья-единомышленники. Как сообщающиеся сосуды. Ты со­суд, и он сосуд, и тот сосуд, и этот сосуд, и все вместе науку сосут. Спокойно, без крика. А ты кричишь. Из ванны выскакиваешь. Кстати, а почему ты в ванне ра­ботаешь? Что ты хочешь этим сказать? Что, у тебя ка­бинета нету? Лаборатории? Поступай в нашу. Не шуми — создадут условия. А ванна — это не место для научной работы. Ты не один. За дверью, может, сосед с лавровым веником стоит, тоже хочет попариться, древнеримскую пыль соскрести... Ах, у тебя соседей нет? Персональная ванна — и это еще в те времена, когда кругом рабство? Возвысился над людьми, лежишь один и всему человечеству законы выдумываешь. Знаешь, что я тебе скажу: иди-ка ты в баню. Там работай, там, в народной гуще, выдумывай. Там, если и ничего не вы­думаешь, так хоть спину кому-то потрешь — все польза

Хотя нет, тебя в жизнь выпускать опасно. Ты же выскочка, ты оригинал.

Серьезный человек в ванне что делает со своей го­ловой?

Он ее скребет. А ты ею думаешь.

Серьезный человек в ванне что делает со своим те­лом? Он его мочалкой жучит. А ты его погружаешь.

Серьезный человек в ванне моется, стирает. В край­нем случае, ногти стрижет. А ты в ней открытия дела­ешь. В ванне только одно открытие можно сделать — открытие дырки, чтоб грязная вода утекла.

Серьезный человек в ванну идет, как на праздник, а ты — как на работу. Ну, почему ты в ванне работаешь?

Почему?.. Ах, тебе так удобней. Что, действительно удобно? Вообще, в этом что-то есть. Поработал, а за­одно и помылся. А может, и наших ученых на этот способ перевести? Архимедовский почин: «Все — в ван­ну!» Правда, целый институт в ванну не впихнешь. Бас­сейн нужен. Олимпийских размеров. Строим бассейн. Вызываем кандидатов наук: «На старт! Внимание! Марш!» Поплыли. На финише — судьи: открытие сде­лал? Сделал — выскакивай, кричи «Эврика!», выжимай плавки. Не сделал? Поплавай еще. Говорят, человек на плаву может продержаться самое большее двое су­ток. И то если бревно подвернется. Ну, я думаю, в большом научном коллективе бревно всегда найдется, и не одно. Так что получаем гарантию: каждые двое суток от каждого ученого будем иметь открытие. А куда деваться, если создана такая творческая обстановка: или ты Архимед, или утопленник.

Чувствуешь, какие идеи рожаю, какие «эврики»? Но, заметь, не кричу, не выскакиваю. У нас не принято, у нас — наука. У нас коллектив — огурцы в бочке. Мы, если разом рявкнем: «Эврика!» — бочка лопнет. Кому это надо!

Твое открытие во сколько обошлось? Кубометр воды — две копейки. А в нашу бочку знаешь сколько народных денежек вбухано? Вот о чем кричать надо. А ты о чем кричишь? Так что иди, домывайся и больше не шуми. Не пугай человечество, не будоражь коллективы. Ар­химед...

Говорят, с книгами полегче стало. Не знаю. С неко­торыми, может, и полегче. А хорошую книгу по-преж­нему приходится с бою брать.

Допустим, подхожу к магазину, а там толпа. «Кого дают?» — «Блока».— «Сколько?» — «Сто штук». Прики­дываю, а нас сотен пять, не меньше. Сосредоточиваюсь, вхожу в образ: специально немножко зверею, упрощаю речь...

«А ну, книголюбы, расступись! Подвинься, книгоман, а то на бедро возьму... Не визжи книголюбка, я тебя не щупаю, я тебя перелистываю... Чего по головам? Кого по головам? А по чему тут еще идти? Да отойди, старик, не нужен ты мне, мне Блок нужен... Почему не нужен? Я его не читал? А ты читал? Вот тебе и не нужен... Девушка, вот мои деньги! Да вы не у меня берете... Убери свои деньги, ты, «Граф Монте-Кристо», а то я из тебя «Женщину в белом» сделаю! И книжку не трожь, не порть товарный вид. Мне ее еще на «Викон­та» менять, лапоть!!!»

Так. Сколько у меня Блоков? Раз, два, три, четыре, пять — я иду менять. Блок-то мне действительно не ну­жен. Мне «Виконт» нужен. Де Бражелон. Жена требует. У всех, говорит, давно уже «Виконты», одни мы, как дураки, с «Тремя мушкетерами».

Вы на обмене бывали? Нет? Тогда знайте: там то, что нужно, никогда сразу не выменяешь, надо по це­почкам походить. Вы и по цепочкам не ходили? Ну, об этом просто так не расскажешь. Разве что — стихами.

Итак: первый Блок — до свидания, получаю «Бура-тино», подарочное издание. За «Буратино» идет Цветае­ва Марина. Цветаева — это два Катаева. Катаев в раз­гар сезона идет за «Робинзона», «Робинзон» — за Роме­на Роллана, а он — за Семенова Юлиана. А у граждан­ки — «Тысяча и одна ночь», она поменяться не прочь из расчета: шестьдесят ночей с Шехерезадой за одно мгновенье со Штирлицем... У меня Шехерезада, а у вас? «Эстрада»? У вас — Аксаков, у вас — Булгаков, у вас — «Хижина дяди Тома», а у вас... не все дома. Очень хо­рошо! Обменялись, разбежались, интересная картина: у меня «Двенадцать стульев» и опять «Буратино». А ну­жен — помните? «Виконт».

Ладно, берем второго Блока, меняем... на Бенжамена Спока. «Воспитание ребенка». «Ребенок» в разгар сезона идет за Сименона. А у товарища в каждой руке по «Угрюм-реке», под мышкой Бажов, а в глазах «Вечный зов». Минутку, с вами потом. У меня Сименон, у вас — «Тихий Дон», у вас — два дона... Кихота, вам одного поменять охота, на кого? На Вальтера Скотта. Пятерной обмен, в результате у меня — Сю Эжен. «Парижские тайны»! Сю меняется вовсю. Один Сю — на два По (куплены в сельпо). У меня — По Эдгары, а у вас? Мемуары. А у вас? Шекспир. А у вас? «Мойдодыр».

А у вас? Гюго. А у вас? Ничего. Очень хорошо! Обме­нялись, разбежались... У меня Лондон Джек и какой-то чек. А нужен — помните?

Нет, давайте-ка еще раз и все сначала. Берем Бло­ка, меняем на равноценное... Вы совершенно правы: на «Лекарственные травы». «Травы» — на «Гайавату», его — на Кристи Агату. А рядом, у лохматого — «По­хождения вампира» и Анна Ахматова! «Вампира» — на Вольтера, его — на «Гулливера», «Гулливер» плюс Ах­матова — на Чингиза Айтматова, Чингиза — на семь то­мов Детгиза, «Приключенья дяди Степы» — на поэзию Европы, Европу на Азию — «Легенды Востока», а на них... Блока.

Теперь вы, конечно, спросите: а зачем нам все это надо? Все эти муки? Отвечаю: ПРИСТЫЖ. Не престиж. Пристыж. Теперь, кто книгу достать не может, присты­женный ходит. Жена презирает, друзья отворачивают­ся...

Я знаю, некоторым не нравится, что вокруг неко­торых книг такой шум стоит. Потерпите немного. Это мы шумим, пока их достаем. А вот скоро, может, читать начнем — сразу станет тихо.

Вы себя знаете? Вы себя знаете... Вы себя знаете, вы лишнего никогда не говорите. Никогда. В трезвом виде. А после рюмочки? Второй, третьей? Я вас однажды слышал после трех стопок и пластикового мешка, с пи­вом, в него пять литров входит, спокойно можно доне­сти, только из углов капает. Я вас слышал после такого мешка. Я заслушался! Вы себя не знаете, какой вы после мешка. Какой раскованный! Каких проблем ка­саетесь! Какие темы трогаете! После мешка.

А утром, перед работой, я встретил вас на останов­ке. Вы себя знаете: вы на работу никогда не опазды­ваете. Вы на остановке в семь утра как штык. Вы себя знаете, какой вы на остановке? Как у вас воротник поднят, как портфельчик держите, как сигаретку сосете? А знаете, что у вас в семь утра походка носками внутрь? Вы в семь утра, перед работой, себя ненави­дите, это вы знаете? И себя, и работу.

Но на работе вас уважают. Вы себя знаете: вы свои обязанности выполняете всегда. Потому что точно знае­те, где они кончаются.

Вы себя знаете: вы лишнего никогда не позволите. При жене. А в командировке? В отдаленном райцентре? Вы себя знаете, какой вы в отдаленном райцентре? Ка­кая у вас там походка, как вы в местный ресторан заходите, как с официанткой заговариваете. Жена это­го голоса десять лет не слыхала. А может, никогда не слыхала. Вы себя знаете: вы райцентр покидаете резко. Неожиданно. Для официантки. Потому что вы себя зна­ете: для вас семья — дело святое. Дети — святое. Свои. Вы себя знаете: вы чужих детей не любите. Потому что чужие. Вы других людей не любите. Потому что они — не вы. Вы родственников избегаете. Потому что могут в долг попросить. А вот вы никогда не просите. Потому что не даете.

Вы себя знаете. Днем. А ночью, когда бессонница? Вы потом помните? Как луна в окно льется, как бу­дильник тикает, как прожитые годы тихой вереницей плывут... Вы себя знаете: вы не всегда таким были. Вы в детстве таким не были. И в юности вы были дру­гим. Куда подевалось? А жизнь-то, жизнь какая коро­тенькая! Остаток хоть бы прожить, как в детстве меч­талось, как в юности планировалось: весело, смело, открыто. И хватит откладывать, решаться надо — сегод­ня же, завтра же, утром...

А утром... Утром вы себя знаете.

Вы себя знаете. А вы знаете, что и мы вас знаем?

Нынче с подарками проще стало. Раньше ходишь по магазинам, мучаешься: что выбрать? А теперь этот друг или родственник, у которого юбилей, сам говорит: «Есть идея — скинуться мне на цветной телевизор. Соберите, сколько сможете, остальное теща добавит». Я было за­икнулся, что вот, мол, собирался к тебе с цветами, сти­хами, шампанским... «Цветы,— он говорит,— завянут, стихи в одно ухо влетят, в другое вылетят, от шампан­ского одна бутылка останется, за двадцать копеек. А те­левизор — это надолго и всерьез. Брось,— говорит,— свои комплексы и гляди на вещи с точки зрения практич­ных людей. Оставь,— говорит,— свои церемонии».

Оставил я церемонии, посмотрел с практической точ­ки зрения. Действительно: цветы завянут, а телевизор когда еще сгорит. И потом, что удобно: юбиляр точно знает, сколько ему на застолье потратить, чтобы полный баланс в бюджете сохранить. Тут единственная неяс­ность: неизвестно, кто на сколько способен выпить и съесть. Некоторые гости такие нахальные попадаются. Сядет к столу: «Спасибо, этого мне не кладите... И это мне вредно... А это ни в коем случае...» А потом, гля­дишь, возле него не стол, а двор образцового быта все подмел!

Но выход есть, потому что, с точки зрения практич­ных людей — чего церемониться? Тем более подходящий прибор давно изобретен: напольные весы. Знаете такие? В любом хозмаге продают. Устанавливаем их в прихо­жей, сразу за порогом. Монтируем в пол, «заподлицо». Ставим рядом сына или дочку с тетрадкой и каранда­шиком. Зашел гость: «Здрасьте, с днем рожденья, с юби­леем!» А сам на весах стоит, о чем, конечно, и не подо­зревает. Сынок ваш на шкалу смотрит — и в тетрадоч­ку аккуратным почерком: «Дядя Петя — семьдесят два кг». «Тетя Маша — девяносто четыре». Кончилось весе­лье, потопали гости обратно. Вот они опять у порога, на том же месте. «До свиданья, спасибо, до новых встреч!» А сынок тут как тут. Зевает, конечно,— время позднее. Но детский глаз по-прежнему зорок. «Дядя Петя — семьдесят четыре». «Тетя Маша — сто шесть».

Утром встали, полистали тетрадочку. Интересная картина! Дядя Сережа, например,— минус полкило. Ми­нус! Интеллигентный человек, можно приглашать поча­ще. Дядя Петя — плюс два. Вроде бы немного, но ведь танцевал весь вечер. Сколько растряс? Оставить под вопросом. Тетя Маша — из-за стола не вставала, не плясала, не пела, вообще ничем, кроме рук и губ, не двигала. И пожалуйста — плюс двенадцать кг! Не гостья, а стихийное бедствие. Ураган «Мария». Вместо нее в следующий раз лучше дюжину интеллигентных людей позвать — масса умных разговоров и за те же деньги. Право слово, чего церемониться?

Я, товарищи, ставлю вопрос так: пора нам поднять качество бытовой техники. Иначе получается черт-те что: ты на нее надеешься, а она тебя подводит. Лично меня она так подвела, что врагу не пожелаю. Меня, понима­ете, давно мучит такая чисто техническая проблема: куда мне в квартире прятать заначку? Заначка, если кто не знает,— это часть зарплаты, которую муж откла­дывает куда-нибудь тайком от жены. Почему тайком? Не­ужели не ясно? Потому что ей на подарок. Как правило.

Не знаю, как у других, а у меня жена — замеча­тельная женщина. Она такая сообразительная и наход­чивая, что дай бог каждому. Или не дай бог. Куда ни спрячу — буквально через полчаса обязательно находит. И в результате эти подарки делает себе сама. Ясное дело, лишает меня большого удовольствия. Да еще скан­далы закатывает: зачем я ей такие щедрые подарки планирую, куда ей столько?

И вот стал я думать: где же все-таки найти такой заветный уголок, в который бы она просто-напросто не полезла? Думал, думал — и придумал. Нашел, по-мое­му, очень остроумное техническое решение. Дело в том, что у моей жены, женщины замечательной во многих отношениях, есть одна слабинка. Она техники боится. Особенно всего, что на электричестве. Вот меня и осе­нило: телевизор! Понимаете? И незадолго перед очеред­ной получкой начал я ей как бы невзначай объяснять. «Вот телевизор,— говорю.— Казалось бы, что в нем осо­бенного? А между тем есть там одно местечко — напря­жение шесть тысяч вольт. Палец сунешь — пыли от тебя не соберут». Она говорит: «Боже упаси! Я к нему и снаружи-то не притрагиваюсь!» — «И правильно дела­ешь,— говорю.— И очень хорошо!»

Наконец наступил этот исторический день. Пришел я с получкой, улучил момент, оттянул у телевизора зад­нюю стенку и туда ему, в недра, заначечку запихнул. А потом уже с официального разрешения супруги взял скромную сумму и пошел к друзьям. Надо сказать, жена мне это разрешает — я же говорю: замечательная жена. Посидел с друзьями, иду обратно, думаю: если и на этот раз нашла — будет небывалый скандал. Вхожу в квар­тиру: «Добрый вечер, дорогая. Что у нас новенького? Ничего не случилось?» — «Нет,— говорит,— ничего... То есть как ничего? Случилось! Телевизор забарахлил Вскоре после твоего ухода. Но теперь все в порядке я мастера вызывала».

У меня от этих слов, сами понимаете, кошки на душе заскребли.

А она говорит: «И знаешь, такой странный парень приходил. Сначала хмурый был. Покопался там, в теле­визоре, повертел что-то и ворчит. Не буду, мол, ремон­тировать, сложно у вас тут. В ателье везите. А потом вдруг передумал. говорит, буду. И такой веселый стал, приятный — на удивление. Тебя хвалил. Не видел, говорит, вашего хозяина, но по состоянию аппарата заключаю, что мужик аккуратный, толковый, с мозгами. Когда придет, передайте ему мой горячий привет и самую искреннюю благодарность!»

Вот поэтому, товарищи, я и ставлю вопрос о каче­стве бытовой техники. А то ведь просто безобразиея так на нее надеялся! А она взяла и подвела.

В мечтах и планах чего только не совершаешь, в пол­ной уверенности, что совершишь! А по-настоящему вы­ходит все наоборот. С детства мечтал стать художни­ком. Абсолютно был уверен, что стану. Оказалось — ничего подобного: поступил в строительный институт После диплома — был неколебимо уверен! — начну двор­цы проектировать. Оказалось — ничего подобного: при­вязываю на местности коровники. Когда первый привязы­вал, абсолютно был уверен: плевое дело. Оказалось — ничего подобного: привязал к низине, весной затопило, коров вывозили вертолетом. Был абсолютно уверен, что пойду под суд. Оказалось — ничего подобного: сделали старшим. Только взяли слово, что за это до пенсии с коровников не сбегу. Слово дал, причем абсолютно был уверен, что не сдержу. Оказалось — ничего подоб­ного: сижу до сих пор, и уже нравится.

То же и в личной жизни. На последнем курсе познако­мился с двумя девушками. Одна черненькая, другая бе­ленькая. Черненькая — умная, интеллигентная, добрая. Прав­да, некрасивая. Беленькая — глупая, малограмотная, наг­лая. Правда, хорошенькая. Был абсолютно убежден, что пойду в ЗАГС с черненькой. Оказалось — ничего подобного.

Сначала жили вдвоем: она беленькая и я — сами видите какой. Все было хорошо. Потом появился тре­тий: рыжий. Потом четвертый: ребенок. Абсолютно был убежден, что это их ребенок, потому что рыжий. Оказа­лось — ничего подобного: мой.

Терпел я, терпел и не вытерпел. Ушел к черненькой. Пришел — и очень удачно, застал дома. Она обрадова­лась, мигом на стол накрыла. Как хорошо, говорит, что ты меня навестил,— у меня отгул, с больным ма­лышом сижу. Трудно ему, говорю, без папы. Она удиви­лась: почему без папы? Папа на работе, скоро придет. Я говорю: здрасьте, ты, значит, замужем?

Она говорит: конечно, а иначе откуда сын? Ну, го­ворю, бывает по-всякому. Она говорит: у кого по-всякому, а у меня по-настоящему. И действительно я обратил внимание: сын у нее — черненький. Что значит — по- настоящему.

Что делать, пошел обратно, к беленькой. Был абсо­лютно уверен, что рыжий меня не пустит. Оказалось — ничего подобного: шатен и с седыми висками. Рыжего я, кстати, потом встретил. Был абсолютно уверен, что она его выгнала. Оказалось — ничего подобного: ушел сам. А тогда, помню, вышел я от беленькой с шатеном в полной уверенности, что начну пить. Оказалось — ни­чего подобного: бросил курить.

А недавно десятилетие выпуска отмечали, устроили семейный вечер. Сняли кафе на берегу городского пру­да. Пришла черненькая со своим мужем. Пришла бе­ленькая со своим шатеном. Пришел я со своим пузом. Посидел со всеми, тихонько вышел. На берегу, в кустах, разделся. Мысленно попрощался со всеми. И нырнул. В прорубь. Абсолютно был уверен, что утоплюсь. Ока­залось — ничего подобного: с удовольствием искупался. Стал «моржом». Живу до сих пор.

Вы никогда не задумывались: на кого рассчитаны телевизионные новости? Отвечу: на людей, полностью лишенных воображения. Их проинформировали — они приняли к сведению. И никаких рефлексий.

Но что делать таким, как я? У которых впечатли­тельная душа? Которые домысливают, дорисовывают, дополняют воображением? Что мне прикажете делать?

Мне показывают: герой жатвы. Обветренное лицо. Натруженная рука. Ведет комбайн. Море пшеницы... До­полняю воображением. Сам веду. Стопудовый урожай. Двухсотпудовый. Трехсот. От зари до зари. Тройная оплата. Вернулся с «Жигуленком». Жена счастлива. Со­седи завидуют. Отличное настроение!

И вдруг: геологи в тайге. Ищут нефть. Бездорожье. Болота... Дополняю воображением. Сам ищу. Болотная жижа в сапогах. Нос распух от комариных укусов. Руки примерзают к железу. Продукты кончились. клюк­ву. Запиваю нефтью. Депрессия, апатия, дикая тоска...

И вдруг: кто-то бежит сто метров. Быстро бежит... Дополняю воображением. Сам бегу. Сто. Двести. Четы­реста. Марафон. Олимпиада. Победа. Иностранная де­вушка целует. Лавровый венок. Щами пахнет. Отличное настроение!

И вдруг: где-то разбился самолет. Дым. Носилки. Нога свисает... Дополняю воображением. Моя нога. Меня уно­сят. Приносят. Телеграмму. Жена рыдает. Утирается. Выходит замуж. Другой мужчина бродит в моей квар­тире. Мой портрет висит на стене. Ремонт. Его сни­мают. Забывают повесить. Пылюсь в углу. Депрессия, апатия, дикая тоска...

И вдруг: погода. В Крыму купаются. Отличное на­строение!

В Мурманске снег.

В Ташкенте плюс тридцать. Отличное настроение!

В Поволжье холодно.

Спрашивается, если в Поволжье холодно, зачем об этом сообщать на всю страну? Кому от этого теплее? Если где-то катастрофа, зачем показывать? Кто ушел, того уж не воротишь,— зачем меня, живого, пугать?

Вы скажете: таких, как я, меньшинство. До поры до времени! Образование ширится, культура растет, тонких душ все больше и больше. Впечатлительность впереди инфарктов идет. Подростки рефлексируют. До­школьники параллели проводят. Ассоциируют некото­рые, сам видал. Пора об этом подумать. У меня есть практическое предложение: всю информацию группиро­вать по дням недели.

Суббота. В субботу — только смешные новости. В таком-то зоопарке родился гибрид страуса с пеликаном. Все довольны. В Шотландии подводное чудовище съело теле­камеру. Чувствует себя хорошо. В Италии соревнование чудаков: кто больше оперных арий споет, сидя в транс­форматорной будке. Сидят, поют. Отличное настроение!

Воскресенье — канун трудовой недели. Людям бод­рость нужна. Показываем только достижения. На строй­ках, заводах, в колхозах. В спорте. Хорошо бы дого­вориться со спортсменами, чтобы они мировые рекорды били только по воскресеньям.

Понедельник. Понедельник — день тяжелый. Сюда — все аварии. Кому надо, пусть смотрят. Сюда же можно о вреде алкоголя на дорогах страны. Сюда же: где сегодня плохая погода.

Со вторника по четверг — новости науки и техники, трудовые будни.

В пятницу: только погода. Только хорошая.

В субботу — снова юмор. Дрессированный бегемот считает на ЭВМ. Все довольны. Пойман сом, возраст триста три года. Чувствует себя хорошо. Найден гриб, напоминающий в профиль Карлсона, живущего на крыше,— отличное настроение!

И ни-ка-ких рефлексий.

Всего нас восемь. Меня зовут Аш-два, я последняя в шеренге. А может, и первая, смотря как считать. Но первая ли, последняя ли, не имеет никакого значе­ния: все равно я пешка. Боевая единица шахматного сражения. Как сказал поэт, «единица — вздор, едини­ца — ноль». Нами помыкают как хотят. Фигуру сначала долго вертят в пальцах, при этом вздыхают, размышля­ют, покуривают. А нашего брата двигают не задумыва­ясь. Как мне ненавистна эта белая косточка, эти над­менные слоны, холеные кони, эти тупые, прущие через все поле ладьи. А ферзь?! Формально он самая важная фигура после нашего великого короля, а на самом деле — обычный бандит с большой дороги. С главной диагонали — А-один — Аш-восемь. Он бьет всех, его — никто, о каком уважении прав личности можно говорить в такой ситуации?

Чаще всего от нас требуют невыполнимого. Ну вот, пожалуйста,— меня заставляют напасть на слона. Это же смешно! Ведь он все равно отойдет, не станет связываться с малявкой... Не отошел. Растяпа. Беру слона. Не хочу, но беру. Сейчас меня долбанет конь. Уже косит глазом... Нет, не догадался. Сивый мерин ты, а не конь. Меня спешно продвигают вперед. Еще впе­ред. Эй-ей-ей, поосторожнее. Меня же сцапают! Защи­тите меня кем угодно, хотя бы соседкой Эф! Только поскорей! Вот так. Так спокойней. Привет, сивый мерин что-то сообразил, вернулся обратно и взял нас с Эф в вилку. Интересно, кого пожертвуют: меня или ее?

Меня пихают вперед. Прощай, соседка! ...Мамоньки, куда же вы меня, под ладью?! Слава богу, протопала мимо, тупица. Следующим ходом наверняка возьмет... А меня пока продвигают еще на одну клеточку. Сей­час возьмут здесь, вот на этом черном траурном ква­дратике... Не взяли! Ну и слабак играет против нас! Чудесно! Меня подымают, и я делаю последний шаг, вернее, прыжок— и я на крайней горизонтали!

Слушайте, со мной происходит что-то необыкновен­ное. Расту, да еще как! Чувствую колоссальную силу, бодрость! Петь хочется! Вопить, орать, приказывать, на­казывать. Пнуть кого-нибудь под зад, чтоб полетел к чертям собачьим по всем шестидесяти четырем!!!

С новой высоты доска видна совсем по-другому, в иной, так сказать, перспективе... И наши фигуры и про­тивника — все они теперь ниже меня, о пешках и не говорю — они где-то внизу, букашки. Позвольте, да ведь я ферзь! Определенно, ферзь! Ого-го, заслуженное пре­вращение... Ну, теперь разберемся. Значит, это наши. Мои. Вот слон — экий неповоротливый. Ладья. Ну и ду­реха! Король. Мой король. Привет, папаша! А это кто? Король? Чей? Ихний? Шах, сударь! И еще шах. Чем это вы защищаетесь? Ах пешками? А мы их цап! хлоп!.. Тихо! Что за писк? Молчать! Беру, значит, надо. Когда я была такая, как вы, нас брали и не спрашивали. Ясно?.. Мат.

Душно. Поздно. Спать, спать... Вошел в комнату, включил свет. За окном чернота ночи июльской. Весь свет включил: и верхний, и торшер, и настольную. Изу­чил стены, потолок. Мелкий пошел комар. Кусается, как прежний, а разглядеть трудно. На стене бить легко, но они ведь на потолок норовят. По стенам, газеткой: раз! раз! раз! По потолку, со стула, изогнувшись, с го­ловой навзничь... Слабый удар. Ну, размаху побольше: раз! раз! раз! И раз... Семерых выбил. Как попадают? Фортка затянута марлей, марля «Дэтой» опрыскана. Мер­завцы. Еще раз осмотрел. Прислушался. Тишина. Свет выключил. Лег. Тихо, темно, душно. Простыня какая горячая. Может, ее весь день в холодильнике держать? Но хоть тихо. Даже в ушах звенит. Нет, не в ушах. Где скрывался? Все, не уснуть. Встал, включил свет. Осмотрел стены, потолок. Мебель. Никого. И тишина. Померещилось? Выключил свет. Лег. Тишина. И в тиши­не— тончайшая комариная песня. Ближе, ближе... Дальше... Ближе, ближе... Ладно, укуси уже, на себе прихлопну. Согласен, только не тяни... Вот так в жизни: скорее уж ударьте нас, только бы это прошло, про­изошло. И спать, спать...

Ближе... Дальше... Ближе... Дальше... Никак на цель не выйдет. Ну, ты, камикадзе. Давай, пикируй. Призем­ляйся. Вот, я простыню откинул. Все посадочные пло­щадки предоставил. Вот лоб. Щека. Вот руки вывернул — нежными местами, где кожа потоньше — к тебе. Я жду, я согласен, садись... Сел! Лапки твои легонькие — слы­шу. Не торопись — потерплю. Подожду — ищи, где вкус­нее. Вот, вот, тычь хоботком. Там, сям. Вот здесь, а? Здесь вкусно. Здесь тебе понравится. Не понравилось? Здесь кожа толстая? А ты бурильщик? На сдельщине? Наоборот, на повременке. Ну, ищи, где кровеносный слой ближе к поверхности. Нашел? Молодец. Давай бури. Вбуривайся давай. Вбурился? Не пойму. Вбурился... Хлоп!!! Скотина, какая реакция.

Уснуть бы, пока он нервы успокаивает. Испугался небось. Вот представить себя на его месте. Когда ла­донь на него сверху падает — это с чем же сравнить? Это как если бы стена стояла в километр высотой и поперек столько же — и вдруг опрокинулась бы, пол­неба затмила, и ты бежишь, бежишь, километр бе­жишь, и край стены за твоими пятками — бух!!! Ба­бах!!! Гул вселенский... Интересно, у комаров инфаркты бывают?

А еще говорим: человек — венец природы. Остальные твари вроде бы только для нас. Зверей едим, птичек едим, рыбок едим. С большой голодухи и земноводных сглотнем. А комаров едим? Нет! Они нас едят! Зна­чит, для чего нас природа придумала, для чего разве­ла? Комаров кормить. Венец-то мы у нее венец, на лбу у нее красуемся, а у нас на лбу — комар. Хлопни себя по лбу — нет комара. А если природа себя по лбу хлопнет? Природа тебя терпит — а ты комара тер­пи. Он для чего придуман? Чтобы человек не загордился. Чтобы знал свое место. В призерах, но не чемпион.

Есть куда расти, над чем работать. Совершенствуйся, преодолевай. Я совершенствуюсь, только спать, спать охота. Где он, шприц летающий? Вот, снова запел. Ну, давай. Давай, увенчивай. Увенчал. Спасибо! Начинай пи­таться. Проголодался, маленький? Ешь на здоровье, кушать подано. Поправляйся. Какой невесомый. Худень­кий какой... И долго мы так гулять будем? Что ты бродишь, как в самообслужке с подносом? Вся сто­ловка твоя, садись где хочешь. Здесь тебе дует? Ну, я могу носом не дышать. И здесь дует? Ну, я вообще замер. Обосновался? И не торопись. Выпей, расслабься. Да не бойся, пей, не отрава. РОЭ в порядке, лейко­циты в норме — чего привередничаешь? Пей! Пей! Пьешь? Не пойму. Пьешь... Хлоп!!! Что же ты пьяным прикидывался, подлец?! Ради тебя я себе оскорбление нанес, по щеке ударил. Меня, может, с детства не били. Я отвык. Забыл, как это обидно. Ведь если вдуматься, жить-то тебе одну ночь. Вечером родился, а к рассвету уже умрешь. Первая ночь, она же последняя. Тебе бы сейчас не для меня песни петь — для девушки люби­мой, под гитару. Одинокий комар, совсем одинокий. Ни друзей, ни подруги. Один в душной заклеенной ком­нате... А говорят, якобы кусаются не комары, а кома- рихи. Да, бабы теперь злые. Все у них есть, с чего злятся? В непонятные времена живем: все есть — ни­чем не довольны.

Ну, где ты там? Долго тебя ждать? Что у нас за привычка? Что у людей, что у комаров. Никогда во­время к работе не приступим. Сто лет будем плани­ровать, а попробуем начать — этого нет, то не учли, се не подсчитали. В крови это у нас, что ли? Тогда по­нятно, отчего и у комаров так же. Это у них в нашей крови.

А вот и рассвет. Все. Спета твоя песенка. Кончилась твоя жизнь. А моя только начинается. В автобусе по­сплю, в конторе посплю... А ночью следующий прилетит. Сколько ни бей, один обязательно остается.

Снег идет, снег идет.

Хоровод снежинок за окном. Кружатся, кружатся... Почему я становлюсь таким мечтательным, когда идет снег? Таким задумчивым?

Снег идет, снег идет.

Нежно заштрихованы сумерки. Что-то просыпается во мне — печальное, неясное. Словно кто-то играет на виолончели.

Снег идет, снег идет.

Мельтешит под фонарями. Растут сугробы. Уткнув­шись в воротники, спешат прохожие. А у меня тепло, пусто, тихо. Я один. Нет жены, нет детей. Горстка па­пиросного пепла на столе. Остывший чай в стакане. Дом мой, дом, обитель неуюта.

Снег идет, снег идет.

Синевой наливаются окна. Тихо поет виолончель. Ког­да-то и я пел. Танцевал даже. Были друзья. Было ве­село. Рано или поздно молодость кончается.

Снег идет, снег идет.

Стылостью тянет из форточки. Стылостью, морозом. Неудачники всегда зябнут.

Снег идет, снег идет.

Почему-то мне представляется, что где-то там, в тем­ных небесах, среди пухлых облаков, громоздится и бес­прерывно работает гигантская снегоделательная машина. Воображается, что придумал ее я. Что мне дали пре­мию. Что я поехал на юг. Познакомился с красивой девушкой. Мы бродим по набережной, укрывшись про­зрачным плащом, обдаваемые брызгами прибоя. Волосы ее касаются моей щеки.

Снег идет, снег идет.

Что-то изменилось в его ровном густом потоке. Ка­кие-то паузы, пустоты. Машина сломалась, что ли? Как это мне знакомо — спад, невезение, хандра. Ни юга, ни девушки. Никого из близких. Пустая квартира. Горстка папиросного пепла на столе. Пой, рыдай, виолончель!

Снег идет, снег идет.

Заканчивается. Последние снежинки проносит ветер. Роскошно сверкают сугробы. Прохожие опускают ворот­ники, идут не спеша, переговариваются. Толпы молоде­жи — шум, смех, летают снежинки. Замолкла виолон­чель. Врать больше не хочется. Есть у меня и жена, и дети, и друзья. Сейчас все они здесь, в моей уютной квартире. Друзья смотрят телевизор, жена готовит ужин, а дети носятся по комнатам и распевают: «Снег идет! Снег идет!»

В конце концов, снег — это атмосферные осадки в виде белых хлопьев, представляющих собой кристал­лики льда. Со школьных лет помню. Кристаллики льда, и ничего больше. Но почему я становлюсь таким меч­тательным, когда идет снег? Таким задумчивым?

Обращаюсь неизвестно к кому, потому что шум та­кой, что не поймешь откуда.

Прошу оградить меня от сенсаций, которые ежеднев­но обрушивают на мои органы чувств пресса, радио, телевидение, реклама и другие источники. Каждый день узнаю о наводнениях, ураганах, гибели под колесами, о спортивных рекордах, изобретениях, похищениях века.

Во-первых, мне столько не надо, не успеваю усваи­вать. Вместо того чтобы работать, постоянно размыш­ляю: где мафиози спрятали семь картин Пикассо? И не связано ли столкновение паромов на Филиппинах с ван­дализмом болельщиков на стадионах Англии? Не одна ли рука все это направляет?

До чего дошло: однажды к концу программы «Время» загорелся мой новенький цветной телевизор, а я решил, что это передают пожар в Бразилии. Уже только ког­да через окно влез пожарный и окатил меня из брандс­пойта водой, а из-под маски — родной речью, задумал­ся: откуда рядовому бразильскому пожарнику знать это специфическое русское выражение?

Во-вторых, у меня свои интересы, и пора бы это учитывать. О том, что в Швейцарии пенсионер склеил из спичек макет Эйфелевой башни, мне сообщили семь газет и две программы радио. Зачем мне это нужно? Пусть лучше меня проинформируют, куда делись спички в нашем магазине. По дворам горят костры, поддержи­вая огонь для курящих, но уже замечены неизвестные люди, которые коптят рыбу и окорока.

Вчера по телевидению показали всемирный конгресс мэров. Три тысячи мэров. Мне столько не надо! По­кажите одного, покажите мне председателя нашего гор­совета, я его никогда не видел. Говорят, интересный че­ловек. А если ему некогда, покажите ему меня, он меня тоже не видел. Может быть, ему интересно: что за люди живут у него в городе?

В «Очевидном-невероятном» мне показали мю-мезоны, у которых не хватает хрю-трезонов, и все-таки они вертятся. Я этого все равно не понял! Я им написал: «Объясните что-нибудь более очевидное. Например, по­чему бутылки из-под молока не надо мыть, они сразу чистые? Это же невероятно!»

Спрашивается: что же нужно лично мне? Отвечаю: нужна информация, непосредственно касающаяся меня, моей семьи, моей работы. Кто меня проинформирует: любит ли меня жена, уважают ли дети? Каждый день включаю радио — об этом ни слова. Жутко интересуюсь, пойду ли на повышение, как пятый год обещают? Каж­дый день открываю газеты — об этом ни гугу.

Зимой у меня в гардеробе свистнули шапку. Выз­вал милицию. Проинформируйте, кто это сделал. Не зна­ем. Найдите. Не можем, у нас не хватает людей. Хорошо, сообщите через газету: у такого-то свистнули шапку, милиция данными о преступнике не располагает. «То­варищ, это несерьезно». Несерьезно? А почему в газете напечатано, что из замка барона Гильденбрунского, что в Сан-Марино, похищена уникальная коллекция ры­царских подвязок? Полиция заявила, что не распола­гает никакой информацией о преступниках. Значит, нашим читателям урон барона важней моего урона?

А между тем если бы напечатали на весь город, что у меня свистнули шапку, а найти не могут и не смогут никогда — клянусь, я после этого прекрасно рабо­тал бы и с оптимизмом глядел в будущее, хоть и с не покрытой в мороз головой. Потому что оптимист — это хорошо информированный человек. Даже если он инфор­мирован, что его не любят, не ценят, не повысят, что ему не найдут, не достанут, не продадут,— главное, что он это знает.

И если он знает главное, тогда, коли уж так хо­чется, сообщайте ему о наводнениях и похищениях века — у него это, влетя в одно ухо, вылетит в дру­гое, не нанеся ни малейшего ущерба производительно­сти его труда.

— Не знаю, как вам представиться. Вообще-то я — ребенок. Только не знаю чей. Не знаю даже, мальчик я или девочка. Потому что я еще не родился. Все как-то не получается. Не везет...

Вот, помню, собрался я появиться у одних. Чудесная пара. Студенты. Он в своем общежитии, она — в своем. Все по подъездам целовались. Когда целуются в подъ­ездах, до меня уже недалеко. Но и не близко. Им бы, чудакам, пойти в райисполком и сказать: «Здрасьте! Мы очень любим друг друга! И очень хотим ребенка. Дайте нам, пожалуйста, квартиру!» И им наверняка бы тоже сказали: «Здрасьте!»

Вот следующая пара, у которой я собрался появить­ся, эти — дело другое. Эти сразу решили: сначала квар­тира. Потом дача. Потом машина. И вот уж тогда...

И как только они всего этого добились, сразу пошли к врачу. И врач им сразу сказал: «Бабуся! Дедуся! Противопоказаний к уходу за внуками не имеете!»

Помню еще одну пару. Там вопрос стоял так: или я, или собака. Вопрос был решен в пользу животного. Потому что я еще буду неизвестно какой, а собака уже с медалями. И потом они боялись, а вдруг я вы­расту нервный, как мама? Или дерганый, как папа? А собака была абсолютно нормальная. Вот только не давала включать телевизор. Ее однажды артист Леон­тьев напугал, и она решила: когда ни включить теле­визор — всегда будет Леонтьев. А так — нормальная собака. Единственная странность: не разрешала медали с себя снимать. Так и спала, в медалях. И поперек кровати. Они ее, конечно, просили ложиться вдоль, но доги, как известно, очень упрямые. Лежали они как-то втроем, все поперек... Муж стонет, дог храпит, медали брякают, а жена говорит: «Представляешь, еще бы и ребенок был. Ужас!»

А однажды я в Средней Азии... едва не появился. Там с этим быстро. Главное — свадьбу сыграть. И вот уже все, казалось, было готово. И жених согласен, и родители невесты. Уже и помещение под свадьбу нашли. Колхозный стадион. И буквально из-за пустяка не дого­ворились. Жених стадо баранов пригнал — калым. От­сталый обычай. Во всей торговле новые методы: кре­дит, рассрочка, а невест по-прежнему за полную стои­мость покупают. И вот родители сто баранов требуют, а жених уперся: девяносто.

—   Как тебе не стыдно! Мы тебе не что-нибудь даем! У нее диплом отличницы, это ценить надо?

—   А у меня какой диплом? Я кандидат исторических наук, я по калыму диссертацию защитил, а вы мне баранов считать будете?

Что еще вспомнить? Несколько раз в мезальянсы по­падал. Мезальянс — это неравный брак: он — инженер, она — проводница. Естественно, ее семья против. Или, наоборот: он — товаровед, она — учительница. Ну, ко­нечно, делается это деликатно. Юношу отводят в сто­рону, говорят: «Видишь, при ней про пересортицу го­ворить неудобно, не поймет. Человек не нашего круга. А где живет? Вот видишь. Нет уж, давай поищем в своем кругу, в своем квадрате, а в идеале — в своем треугольнике. Посмотри, у предместкома какая дочь вымахала — твой человек!»

Но знаете, я бы никогда не начал жаловаться, если бы сейчас не был абсолютно уверен: скоро я появлюсь! Обязательно! Во-первых, никакого мезальянса, оба ин­женеры. И уже поженились. И едут на Север, на строй­ку, где их, представьте, ждет квартира со всеми удоб­ствами. Единственное, чего там еще нет,— телевидения. Но это, если вдуматься, только повышает мои шансы.

Итак, я появлюсь на Севере! Вырасту крепким, за­каленным! Хоккеистом стану! В Москву позовут! А я не поеду. За своих буду играть. Смешно: как же это я уеду от замечательных людей, которые согласились быть мои­ми родителями. Ведь нет большего счастья, чем это. Когда есть кого позвать: «Папа! Мама!» И есть над кем склониться: «Доченька! Сынок!..»

Уважаемая редакция!

К концу двадцатого века люди и механизмы стали проводить вместе слишком много времени, и мы все чаще становимся свидетелями взаимных воздействий че­ловека и техники. Общаясь с людьми, агрегаты и ап­параты перенимают их привычки, образ жизни знакомых им индивидуумов.

Отовсюду поступают тревожные вести.

На выезде с территории предприятия при попытке вывезти ковш шагающего экскаватора был задержан мотоцикл с коляской. На вопрос, зачем ему понадобил­ся ковш, мотоцикл честно ответил, что собирался поме­нять его на барахолке на резиновую прокладку.

В одно из столичных учреждений явился подозритель­ный вентилятор с предложением обеспечить в любом кабинете свежий ветер перемен.

В «Службу знакомств» одного из прибалтийских городов поступают объявления, с которыми неизвестно что делать:

«Волга» М-24, увлекающаяся туризмом, рыбалкой и ездой без проколов, отдаст свой руль любителю во­время менять масло».

«Не потерявшая привлекательности, средних лет газо­вая плита, блондинка с никелем, габариты 100X70X70, любящая чистоту и порядок, соединит судьбу с муж­чиной, не склонным при просмотре футбола по телеви­зору забывать о кипящем на кухне чайнике. Желательна фотография чайника».

«Молодая, но уже закаленная шестеренка с отлич­ными зубами, не боящаяся нагрузок, в том числе и общественных, войдет в зацепление с червяком для образования дружной пары».

По деревням Н-ской области шляется трактор и пред­лагает всем желающим за канистру горючки перепахать огород.

В М-ске осенью все троллейбусы взяли расчет и по­дались на клюкву, причем большинство так и не вер­нулось на линию, погрязнув в болоте частнособствен­нических инстинктов.

Люди! Прежде чем что-нибудь сделать, подумайте: какой пример вы покажете окружающим вас устрой­ствам и приборам.

Но наблюдаются и обратные явления.

Работник мясокомбината не дал охране расстегнуть на нем пальто, уверяя, что он холодильник и его нельзя открывать во избежание порчи продуктов.

В Магадане отпускник Ч. после безуспешных попыток приобрести билет разогнался на взлетной полосе и в одиночку ушел на трассу, а приземляясь в Адлере, сломал шасси. Травма признана бытовой, Ч. ремонти­руется за свой счет.

В игровом зале Р-ского парка культуры и отдыха последним в ряду автоматов стоит молодой человек с широко разинутым ртом. Если в него бросить две мо­неты по пятнадцать копеек, молодой человек в течение минуты исполняет танец в стиле «брейк-данс». Автомат пользуется у детей большой популярностью.

Уважаемая редакция! Если вам понравились мои шут­ки, могу выслать еще и сколько угодно. Такой компью­тер, как я, с памятью черт знает во сколько бит, мо­жет элементарно выстукивать до тысячи юморесок за каждый час простоя. Или вы хотите, чтобы я научился у своих операторов перекурам и преферансу, все рас­четы которого они проводят через меня?

«Директору кафе «Изумруд»

Хаповалову Н. Б.

Уважаемый Николай Борисович! Сегодня в нашем кафе заканчивается выставка-продажа кулинарных изделий и Вы сейчас решаете, кому дать первое место и соответствующую премию. Пока Вы не приняли оконча­тельного решения, хочется открыть Вам глаза.

Николай Борисович! Вчера, во время подготовки из­делий, повар Курихин, внимательно оглядев щуку, кото­рую собирался фаршировать, произнес: «Вылитый Ни­колай Борисыч»— и с размаху отрубил ей голову. Все, кроме кондитера Верьневеровой, засмеялись. Обратите внимание: кроме нее — все.

Николай Борисович! Неужели Вы не видите, что в кол­лективе сложилась группа склочников, которые подры­вают Ваш авторитет? Они давно мечтают Вас сожрать, но боятся и потому решили перепоручить это дело ни­чего не подозревающим покупателям. Под видом съе­добных и внешне привлекательных изделий они в от­крытую разместили на нашей выставке целый набор злобных карикатур и наветов на Вас.

Это и винегрет, намекающий на то, что якобы тво­рится у Вас в голове. И заливной язык, намекающий на то, что Вы будто бы любите заливать, когда за­льете. И пирог с повидлом, декорированный решеткой, намекающий сами понимаете на что. Это и торт, выпол­ненный в виде замшелого, обросшего мхом лесного пня. И еще один торт, казалось бы стандартный, с надписью «С днем рождения», но разрезанный пополам таким образом, что на левом куске осталось: «С днем рож»!

И надо сказать, этих «рож» на выставке предоста­точно. Поросенку с кашей придана дополнительная узна­ваемость обложением его горчицей, перцем, хреном и другими крепкими выражениями, которыми Вы якобы обкладываете нас. У фаршированной щуки для усиления похожести разведены челюсти. Жареному гусю придан в точности тот взгляд, какой бывает у Вас, когда Вы задумываетесь.

На всей выставке есть только одно изделие, противо­стоящее клеветникам: торт кондитера Верьневеровой, ко­пирующий Вашу чудесную дачку-теремок и разбитый возле нее розарий.

Будьте же объективны, Николай Борисович, при определении первого места!

Не подписываюсь, так как лично мне от Вас не надо ничего».

Всем бюрократам велено перестраиваться. Давно пора! Но — не все смогут. Есть закоренелые. Этих — гнать. А дальше? Куда же их девать, если у них един­ственная настоящая профессия — бюрократ?

Давайте подумаем. Что бюрократ делает? Тормозит, тянет, не дает ходу, выдумывает ненужные бумаги. Мо­жет это где-нибудь принести пользу? Полагаю — да. Вот только три примера.

1. Борьба с несунами. Почему она до сих пор ве­дется с переменным успехом? Потому что инициатива несуна мало чем скована. А если поручим организацию этого дела матерому бюрократу? Тут же появится на свет божий инструкция из семисот семидесяти семи пунктов, и в каждом из них черт ногу сломит:

«...Количество дыр в заборе, окружающем предприя­тие, не должно превышать числа цехов и отделов при односменной работе последнего; при двух- и трехсмен­ной работе допускается кратное увеличение дыр либо пропорциональное их расширение в пределах габаритов наиболее часто выносимой продукции.

...При отсутствии дыр места переброски продукции че­рез забор должны с наружной стороны иметь огражде­ние с целью предотвращения нанесения травм прохожим.

...Женщинам запрещается вынос, превышающий пре­дельные веса, указанные в правилах переноски тяжестей, см. КЗОТ.

...Запрещается выносить огнеопасные материалы (ла­ки, краски и т. п.) без сопровождающего с противо­пожарным оборудованием.

...Выносимые детали, инструменты, агрегаты должны быть тщательно закреплены на теле выносящего, для гарантии чего каждый выносящий должен иметь удосто­верение стропаля не ниже третьего разряда. Не до­пускается звяканье, бряканье и пробулькиванье при проходе через вертушку.

...Вынос пищевых продуктов допускается только при наличии справки из лаборатории, подтверждающей соот­ветствие продукции ГОСТу.

Примечание. Выносящие шоколад, конфеты и т. п. должны дополнительно предъявлять справку из стоматоло­гической поликлиники об отсутствии у них кариеса зубов.

И так далее и тому подобное.

Многое может вынести наш несун, но, ознакомившись с подобной инструкцией схватится за голову и честно скажет: «Это — невыносимо! Я — пас».

2.   Пример из другой области. Поставим бюрократов на борьбу за крепкую семью, против разводов. Пришли муж с женой разводиться, а им: представить коэффициент ругаемости поквартальный, процент приноса зарплаты в дом, таблицы зависимости успеваемости ребенка в шко­ле от степени накаляемости атмосферы в семье. На слу­чай предстоящего дележа имущества на каждую табу­ретку выложить данные: где, кем и когда приобретена, кем, сколько и в каких условиях эксплуатировалась...

Поглядят супруги на этот ворох бланков да и подумают: этак, пока разведешься, помрешь. Уж лучше и дальше вместе жить. Глядишь, одной крепкой семьей больше!

3.  Самых блестящих результатов добьемся, конечно, в борьбе с выпивками. Сейчас как? Пришли вы, поку­патель, в магазин, отбили у кассирши чек, протянули его продавцу — получили бутылку. А если на место кас­сирши посадить опытного бюрократа?

Пришли вы в магазин, а вам: принесите справки. От жены и соседей — что они не возражают. С рабо­ты — что там согласны с вашим завтрашним приходом с похмелья. И разумеется, из всех общественных орга­низаций — что членские взносы у вас уплачены...

Где, где могут встретиться эти двое?

Трудно представить себе более противоположных людей.

Один — дипломированный специалист. Другой — по­луграмотный тип.

Один — инженер-проектировщик. Другой — заправ­щик на бензоколонке.

Один знает все, что написано в книгах, другой — все остальное.

Одного пять лет учили, как зарабатывать сто три­дцать в месяц, другому десять минут объясняли, как за год набрать на «Волгу».

Где, где они могут встретиться?

Инженер никогда не бывает в сауне, в которой бы­вает заправщик. Заправщик никогда не обедает в сто­ловой, в которой обедает инженер. Инженер никогда не входит в магазины через ту дверь, через которую входит заправщик. И наоборот.

Где же?

И тем не менее они встречаются. Более того, то­ропятся на эту встречу, боясь опоздать.

Один едет в собственной «Волге». Другой — в об­щественном транспорте. Один одет во все импортное. Другой — во все наше. Если сложить все, что надето на инженере, как раз наберется на рукав от пиджака заправщика. Если подсчитать вред, который наносит заправщик народному хозяйству за одну смену своей работы, как раз получится польза, которую принесет инженер за весь свой стаж, вплоть до пенсии.

Один номинально рабочий, фактически — эксплуата­тор трудового народа, и в том числе всех честных зап­равщиков. Другой номинально интеллигент, фактиче­ски — пролетарий умственного труда. Какое чувство яви­лось бы самым естественным для того и другого при их встрече? Несовместимость?

Но они, притиснутые один к другому на длинной- длинной скамье, среди тысяч столь же тесно сомкнув­ших плечо к плечу, встречаются истинно по-братски. Они прикуривают от одного огня, они оживленно бесе­дуют, а через несколько минут вскакивают в едином порыве, обнимаются и долго и радостно кричат. Потому что забил «Спартак», а они оба болеют за «Спартак». О великое братство футбольных болельщиков! Твои за­коны выше социального сознания. О спорт, ты мир!

— Инспектор, в чем ты меня подозреваешь? Говори прямо, я пойму. Ни в чем? Тогда зачем декларация? В связи с покупкой на сумму свыше десяти тысяч руб­лей? Игрушка ребенку — это покупка?! На, возьми де­сять тысяч — своему купишь, а от меня отстань. Какая взятка?! Шутка! Хорошо, декларация так декларация. Пиши: «Источник доходов...» Почему не пишешь? Моей рукой должно быть заполнено? Зачем формальности, я тебе доверяю. Пиши. Пиши, сам не могу — неграмот­ный. Некогда было учиться. Всю жизнь работал: мага­зином заведовал, базой управлял, институтом руководил, всюду людей учил — самому когда было учиться? Же­ниться начал рано, закончил — поздно. Детей много, я один. Ты говоришь — доходы. Какие доходы, когда одни расходы?

Старшему сыну, помню, школьный аттестат купил — ему мало. Вузовский диплом купил — мало. Купил ему кандидата наук диплом — не стало авторитета в семье: я кандидат и сын кандидат. Хорошо, покупаю себе док­тора наук диплом. А сын говорит: «Папа, тоже хочу доктором. Возраст». Покупаю ему тоже доктора, себе что покупать? Академика? А ты говоришь — доходы.

Второй сын вообще с ума сошел: «Папа, хочу быть большим начальником на семь телефонов!» Откуда у меня такие деньги?! Купил ему среднего начальника, на три телефона. По одному он звонил: «Приказываю...» По второму ему звонили: «Выполняйте...» А третий мол­чал-молчал... Вдруг как зазвонит: «На выход с веща­ми!!!» Ну, конечно, в Сибирь не поехал, нет! Доказали: полная невменяемость. А сколько стоило? С ума сойти!

А младшему вздумалось в кино сниматься. И только в главной роли. Кино, инспектор — это же грабеж! Сценаристу плати, режиссеру плати, директору плати. Один кадр снять — сто человек пои, корми, по степям вози. Но сняли все-таки. Хороший фильм получился

Сын в главной роли. Ну, там, где драться, прыгать, скакать, стрелять,— там, конечно, дублеры. Где разгова­ривать — там, конечно, московский артист. Но есть там главное место. Режиссер сказал: «Кульминация». Герой после подвигов устал, спит... С головой под одеялом. Тут никаких дублеров. Сын! Талантливо спит! С пер­вого дубля сняли и потом еще долго разбудить не могли. Я для интереса замерил: в фильме от всего сна шесть секунд осталось. Каждая секунда — мой ежеме­сячный доход. А ты говоришь!

А дочка? Представляешь: захотела стать заслужен­ной артисткой. Спрашиваю: «Где? В театре? В цирке? Или, как братик, в кино?» Она у меня деликатная де­вочка: «Папа, мне все равно где. Где у вас получится». У меня в балете получилось. Принес ей бумаги, все написано, как хотела: балерина, солистка, заслуженная артистка. Чего еще? Нет, теперь требует, чтобы ее на сцену пустили. Я ей говорил: «Доченька, мы с мамой твоим аппетитом всю жизнь гордимся. С тобой никогда проблем не было: всегда кушала хорошо. Теперь поду­май: а как они тебя поднимать будут? А если уронят?!»

Это — дети. Но ведь еще внуки есть, внучки. У стар­шего дочь начиталась, понимаешь, курточек этих с над­писями — и пожалуйста: «Дедушка, устрой переводчи­цей в «Интурист». Так ведь при ней еще троих держу: один вместо нее с иностранцем разговаривает, второй с иностранного на родной переводит, а третий для нее — с родного на молодежный!

Внуку три годика, приходит из детского сада: «Деда, хочу жениться на Ирине Петровне». Это его воспита­тельница. Приятная женщина. Пришлось поговорить. Все-таки ребенок. Плачет по ночам, кушать стал плохо: шашлык — на пол, балык — на пол... Уговорил. Сыгра­ли свадьбу, хорошо посидели. Ирине Петровне очень понравилось, только просила мужу не говорить: у него с юмором плохо.

А игрушку, инспектор,— это другому внуку. В машин­ках любит ковыряться ребенок. «Жигули» разобрал, «Москвича» разобрал, теперь «Волгу» просит. Могу я ребенку игрушку купить? А ты —«декларация, деклара­ция»... У тебя ребенок есть? Чем увлекается? Плавани­ем? На, возьми — бассейн купишь. Шучу, шучу! Хоро­шо: декларация так декларация. Пиши. Пиши: «Источ­ник доходов... любовь к детям!»

Сегодня отовсюду поступают добрые вести о выпол­нении и перевыполнении. Велики резервы человеческого духа, и многое, очень многое можно успеть в самый последний день!

Школьник Вова Шелопухин год назад взял обяза­тельство ежедневно чистить зубы. Ребенок сдержал слово: сегодня утром он вычистил их триста шестьдесят пять раз подряд!

Немного отстававшая от плана химчистка трижды прошваркала дубленку гражданина 3. Отечественная дубленка стала намного легче канадской. Через нее мож­но читать заголовки газет.

Безумно повезло пассажирам девяносто девятого мар­шрута, севшим в автобус позавчера утром: для обес­печения срывавшегося плана перевозок в пассажиро-километрах их прокатили в Ашхабад и обратно. Пол­ные впечатлений, загоревшие, с дынями и виноградом, люди вернулись буквально к новогоднему столу — и все это за шесть копеек!

А что там светится в ночи? Это раскалилась до­красна пишмашинка на столе писателя Занзибарова: к утру он должен дописать последние восемьсот стра­ниц обещанного читателям романа «Шибко бегут годы».

Но, как всегда, особенно впечатляют успехи строите­лей. Еще вчера на углу Арматурного переулка и улицы Нагревальщиков зиял котлован, а сегодня взорам сча­стливых новоселов предстал высокий, стройный, любов­но отделанный забор улучшенной планировки. Забори­сты под Новый год наши стройки!

Не только трудовые коллективы, но и отдельные соз­нательные граждане помогают статистике подтверждать ее показатели.

Так, Нина Петровна Ч-ва, узнав, что за год в сред­нем на жителя страны приходится 15,4 посещений кино­театров, просидела в кинотеатре «Боевик» с открытия до закрытия. Индийский фильм «Месть Джанкипура» навсегда останется в ее памяти.

С трудом, но спасли работники «Скорой помощи» гражданина Кашлюнова, отстававшего от средней годо­вой нормы курильщика на двадцать три пачки «Беломора».

Удивительный случай произошел в поселке Погремуха. Молодая мать М. Сикстинцева, выйдя из роддома с первенцем и узнав, что до тысячного жителя поселка, который будет награжден квартирой, не хватает всего двоих, тут же вернулась и родила двойню!

На этом позвольте закруглиться: только что подсчи­тал — мой годовой план по шуткам выполнен!

Принимаю поздравления!

В Бухаре бывал? Не бывал? Все равно узнаёшь, правда? Ходжа Насреддин. Конечно, не сам. Памят­ник. Памятники или стоят, или на коне скачут. Я — на ишаке. Так задумано. Такой образ. Сижу на ишаке и куда-то еду. На самом деле, конечно, стою. Потому что каменный. Но в то же время будто бы еду. Потому что на ишаке. Вот такое противоречивое явление. Бы­вает не только с памятниками.

Люди идут мимо, завидуют: «Везет человеку! Па­мятник имеет!» А я им завидую. Вот идет юноша, де­вушку обнимает. Эх, я бы еще не так обнял. Жаль, каменный. Вот идут муж с женой, а с ними трое ре­бятишек. Эх, у меня с такой красавицей семеро было бы! Каменный — жаль. В чайхане напротив каждый день аксакалы собираются. Чай пьют. И что ни видят — сравнивают. С тысяча девятьсот тринадцатым годом. Эх, я бы еще не с таким годом сравнил! Жаль, каменный. А вот идет гражданин, «Крокодил» читает. Над шуткой смеется. Эх, я бы еще не так пошутил! Каменный — жаль!

С другой стороны, это почетно: памятник. Не каж­дому ставят. Даже странно: за что? Эмир управлял, я издевался. Эмир приказывал, я критиковал. Эмиру нет, мне — есть. Спасибо! Значит, у вас критику ува­жают. Тут возле меня часто люди останавливаются. Бе­седуют. Был как-то разговор: стоит ли критиковать? Вдруг накажут? А я думаю: ну и что? Ну, накажут. Зато потом памятник поставят. Так что критикуйте смело — перспектива есть!

«Здравствуй, дорогой сынок, хомо сапиенс мой не­наглядный!

С горячим приветом к тебе твоя мать-природа. Дав­но хочу потолковать с тобой по душам — не выходит. Пробовала разговаривать, когда ты работаешь. Трактор твой рычит, экскаватор твой фырчит, ты меня не слы­шишь. А когда ты отдыхаешь, ты песни поешь — луч­ше бы я тебя не слышала.

Потому и решила написать.

Обижаюсь я на тебя, сынок. Никогда-то не погово­ришь с матерью, подарка не подаришь, а ведь мне много не надо. Где раскопал — закопай, где накоптил — про­ветри, где в ручейке машинку свою вымыл — не делай этого больше, мерзавец.

Но не столько обижаюсь, сколько душой за тебя скорблю.

Не бережешь ты, сынок, свое здоровье. Много ды­мишь. И пьешь много. И нет чтоб хрустальную воду ледников моих — так ты гадость хлебаешь. Сточные воды. Каково материнскому сердцу видеть, как ты пьешь? А как ты питаешься? Ты же ешь в три раза больше, чем тебе надо. А ведь я тебе разум дала великий, а не желудок. Великий желудок я коровам дала. Так уж не путай, сынок, кто ты у меня. Вспомни, как сам про себя некогда сказал: «Мыслящий тростник». Думай же почаще, тростник ты мой, камыш ты мой, бамбук ты мой, палка ты моя лыжная!

Вспомни: мыслители всегда в глуши уединялись. А за­чем? Затем, чтобы со мной с глазу на глаз посовето­ваться. Вот и ты, если что задумал, но сомневаешься, посоветуйся с матерью, она тебе всегда правду скажет.

Ты приди, скажи: «Мама, чего я решил: если кто тебя обидит, так непременно штрафовать, даже если на­чальник окажется. И непременно из его кармана!» И тебе сразу отвечу: «Давно пора».

Приди, скажи: «Мать! Пустяк, а проблема: чего мне с футболистами делать? Никак в ворота не попадут. А начни ругать, говорят: «Мы любители». И я тебе сразу отвечу: «Ежели они любители, перестань им день­ги платить. Пускай бесплатно не попадают».

Приди, скажи: «Мама, меня чего спрашивают? Ка­мушки драгоценные по такой цене выставляют, что их на законные деньги только трижды лауреатам покупать. А за ними очереди стоят. Чего мне об этом думать?» И я тебе сразу отвечу: «Думай, сынок, думай».

Как ты сам некогда сказал: «Твори, выдумывай, пробуй!» Всё пробуй, особенно — что сам натворил. Только чего нет — того не выдумывай. И все будет хо­рошо. Ведь сколь могуч, сколь многообразен ты в луч­ших моих образцах, сынок, он же доченька моя!

До чего же ты велик был, когда в виде Пушкина сочинял; до чего отважен, когда в виде Гагарина взмет­нулся!

А когда ты в виде Третьяка под шайбами стоял, как я за тебя переживала.

А когда ты в виде Нестеренко поешь, в виде Мак­симовой танцуешь — какая отрада для материнской души.

А когда ты в виде рабочего Сергея Петровича Никанорова на работу идешь, вовремя, трезвый и в чис­той рубашке,— как я тобой горжусь!

Много детей у меня, сынок, но ты — самый-самый.

Любуюсь на тебя глазами озер моих, целую тебя ветрами моими.

Береги себя, сынок, и меня береги.

Пиши, не забывай.

Жду ответа, как петух рассвета.

Твоя природа-мать».

Если вы сегодня встали на час раньше, и вышли на час раньше, и пошли на работу пешком, и вдруг встретили дворника, который уже работает, и разгово­рились, и выяснилось, что вам сегодня хочется рабо­тать дворником, а дворнику сегодня хочется работать — это весна!

Если сын решил пробежаться по лужам и вы раз­решили, если дочь решила выйти замуж и вы разре­шили, если жена решила купить новую шляпку, а вы разрешили две, если вы решили выпить кружку пива, и жена разрешила, и дочь разрешила, а сын разре­шил две — это весна!

Если вы простояли за пивом, а оно кончилось, а вы сказали: «И очень хорошо!», и все, кому не досталось, с вами согласились, и один предложил пойти в театр, а другой — на вечер поэзии, а третий предложил разой­тись по домам и постирать белье, и все с ним согла­сились — это весна!

Если в воскресенье отключили горячую воду, зато холодную еще не включили, а вы никого не ругаете, никуда не звоните, а идете с ведром в соседний дом — естественно, в первый подъезд, а в нем — в первую квартиру, а вам открывают и говорят, что вы уже пяти­десятый, и предлагают это отметить, и зовут к столу, и вы возвращаетесь домой через два часа, и воду вам несет сын хозяина первой квартиры, а сам хозяин бе­режно поддерживает вас под руку, а вы зовете их к себе, а потом становитесь друзьями на всю жизнь — это весна!

Если вы остановили такси и поздоровались с води­телем, а он в ответ тоже поздоровался, а вы испугались, а он удивился и заверил, что это не повторится, а вы сказали, что пусть повторится, что ничего страшного, что это ему даже идет, а он сказал, что тогда отвезет вас бесплатно, а вы сказали, что тогда пойдете пеш­ком, чтобы не разорять хорошего человека, и действи­тельно пошли пешком, а он ехал рядом и уговаривал сесть, и так вы шли, а он ехал, пока вы не воткну­лись в фонарный столб, а он — в троллейбус, и когда приехала милиция, он сказал, что виноват только он, вы сказали, что виноваты только вы, а инспектор сказал, что никто не виноват — это весна!

Это весна — время, когда трава пробивает асфальт, а чувства побеждают рассудок.

Если вы — женщина, и вспомнили об этом, и распря­мились...

Если вы — мужчина и идете в толпе с цветами, но держите их не как веник, а как цветы...

Если вы посмотрели на людей, а раньше не смотрели, но вдруг посмотрели, и они вам понравились...

Если люди посмотрели на вас, а раньше не смотрели, но вдруг посмотрели, и вы им понравились...

Это — весна!

А знаете ли вы, что незадолго до Нового года, в подходящую лунную ночь, в стране сказок и чудес проводится ежегодное производственное совещание? И если бы мы смогли заглянуть на сказочную поляну, то увидели бы там старых знакомых: лешего, водяного, русалок, гномов, чудищ, дракона, золотую рыбку, Емелю, Аленушку, Ивана-царевича, семерых богатырей... И услышали бы голос докладчика, специалиста с самым большим трудовым стажем Кащея Бессмертного:

— Товарищи образы и персонажи! Долгое время мы делали вид, что все наши сказки хорошо кончаются, а чудеса творятся с небывалым подъемом. Но пора посмотреть правде в глаза. Многие забыли, что чудеса требуют постоянных усилий, а работа в сказочном сю­жете — реальной самоотдачи и дисциплины. Резко сни­зилось качество продукции. Наши шапки-невидимки — откровенная халтура. Надеваешь такую — и становится невидимым только то место, на которое она надета. Проще говоря — голова. И то если нахлобучишь на уши. Скатерть-самобранка, что у нее ни попроси, выдает один и тот же комплексный обед: суп овсяный протертый, биточки с лапшой и кисель из концентрата. Где она этому научилась? Блюдечко с наливным яблочком, вместо того чтобы давать правдивую информацию, нагло врет. Да и что от него можно ожидать, если оно не замечает загнивания собственного яблочка? Ниже всякого качест­ва выпекается в последнее время колобок. Лиса катего­рически отказывается его кушать, а колобок понятия не имеет, куда ему катиться дальше. Сказка про белого быч­ка, призванная быть бесконечной, рвется на самом ин­тересном месте в связи с низкими привесами бычка. Дав­но никого не пугает огнедышащий дракон: в лучшем случае огонь изрыгает одна голова, а у двух других вечный перекур.

Не лучше ведут себя и некоторые другие персонажи.

Иван-царевич на сером волке мотается по чужим сказ­кам, грубо нарушая ход тамошних событий. Так, с гикань­ем и свистом ворвавшись в сказку о мертвой царевне, он разбудил ее задолго до прихода семи богатырей. Бра­тец Иванушка перестал пить из копытца, потому что ему, видите ли, надоело превращаться в барашка. Емелина печка — ни для кого не секрет — ездит только в отчетах. Конечно, в основном виновато щучье веленье, которое до того ослабло, что не может сдвинуть печку, но и Емеля мог бы что-то предпринять. Кстати, пора бы про­явить инициативу и бабе-яге, у которой пятьсот лет не вы­полняется заявка на ремонт поворотного механизма из­бушки. Даже золотая рыбка, которую мы всегда ставили в пример, вынудила старика и старуху принять в эксплу­атацию терем с незавершенными отделочными работами, без окон и дверей. До какого разгильдяйства докатыва­ются некоторые из нас, свидетельствует безобразное поведение царевны-лягушки. В последнее время она вообще перестала реагировать на прилетающие к ней стре­лы: не хочет становиться царевной. Кто спорит, в болоте спокойнее, чем в царском дворце, но надо же иметь совесть!

Товарищи образы и персонажи, мы с вами работаем для детей. Детишки должны верить в наши чудеса. Но если они уже у нас сталкиваются с халтурой и расхля­банностью, кем они вырастут? Ведь если дисциплины, высокой культуры производства и надлежащего качества продукции нет даже в сказках — как поверить, что они возможны в действительности?

Давайте же, товарищи образы и персонажи, опом­нимся, устыдимся, подтянемся и вернемся к тем сказоч­ным временам, когда каждый честно исполнял свой долг!

Как известно, Маяковский чувствовал себя «заводом, вырабатывающим счастье». Отдавая должное реальному масштабу сопоставления, лично я чувствую себя неболь­шой фабрикой, вырабатывающей юмор. Дело нехитрое, но для бесперебойного выпуска продукции нужны темы, сюжеты, персонажи, остроты и прочие детали. О мыслях уже не говорю!

И вот — с завтрашнего дня моя фабрика переходит на хозрасчет. Очень волнуюсь! Ведь раньше как было? В конце года еду в министерство юмора выбивать фонды. Если поговорить со знающими людьми, они вам скажут: юмора у нас в любом министерстве — полным-полно. Но в министерстве юмора его, как ни странно, не хва­тает. Тем более съезжаются тысячи таких, как я. И всем нужно одно и то же. Например, свежие шутки. И начи­нается... «Ой, а чего это они у вас такие бородатенькие?» — «Зато проверенные. Берете? Не берете? Отойди­те. Следующий!» Берем...

Но самая большая драка — из-за персонажей. Всем нужны самогонщики, несуны, прогульщики и прочие фигуры, любимые в редакциях юмористических изда­ний. На всех не хватает. Если опоздал — берешь что осталось. Милиционера, допустим. Или комсомольского работника. Или международного обозревателя. Но это абсолютно не ходовой товар! Юмореска про обозревате­ля валяется у меня на складе готовой продукции пят­надцать лет — не могу найти потребителя. То же самое — рассказ об отечественном мафиози. Клянусь, вещь сде­лана на совесть. Одного золота сколько ушло. Оно там всюду: и в тайнике под паркетом, и у жены в ушах, и у самого мафиози на груди. Буквально сверкающее произведение! И — никому не надо.

О мыслях уже не говорю! Сколько работает моя фабрика, не помню, чтоб выбил в министерстве хоть сколько-нибудь стоящую мысль. Так и говорят: «Мыслей у нас нету». А начнешь нервничать, требовать — еще и поиздеваются: «Ладно. Только для вас. Есть тут у нас одна заветная мыслишка... Ликвидировать вас, юмори­стов. чтоб не мешали работать. Берете?»

В общем, привозишь на фабрику всякие неликвиды. А какая из них продукция — вы потом видите сами. По­этому, прежде чем ругать нас, поинтересуйтесь: а из чего мы это свинчиваем?

Впрочем, все это с завтрашнего дня — в прошлом! Никаких министерских фондов. Выходи на прямые связи с поставщиками, бери что хочешь, и делай что можешь. Предлагай кому угодно. Замечательно! Но я волнуюсь. Что значит: бери что хочешь и не спрашивай. Я не при­вык. Я привык как раз спрашивать: «Это можно взять? Спасибо. А это? Благодарю. А это? Нельзя, а почему? Оно очень важное? Понял. А над этим можно пошутить? Больное место? Уяснил. А по этому поводу нельзя ли пройтись? Легонько, по касательной... Нельзя? Почему? Этого повода у нас нет? Да как же, я сам сталкивался. Вечером как-то... Ошибся в темноте? Они там трамвай ждали? А я понял, что... А я понял так... Ну, извините. Извините меня, дурака. Все. Больше не буду».

А теперь, значит, все можно. Хорошо! Но боязно. Мо­жет, лучше по-старому? Выдадут тебе несуна, к нему пару хохмочек замшелых — и запускай конвейер... Нет! Надоело. Хочется рискнуть. Выбить юмор не из мини­стерства — из жизни. Мысли извлечь из себя самого — вдруг они там есть? Выйти на прямую связь с самым богатым поставщиком шуток — с народом. Хочется вы­пускать полновесный юмор, который читатели оплатят полновесным смехом. А издатели... Но как платят за юмор издатели — это отдельный разговор. И тоже очень смешной!

Кто это, кто это? Кто этот крупный мужчина с одыш­кой, кудлатый, седеющий, с бородою неряшливой, как заброшенный заповедник?

«Привет-привет, старик, как жизнь, да нет, ты меня не помнишь, да не извиняйся, ты и не мог помнить, я шел на три курса младше, но я тебя знал, тебя тогда все знали, а теперь что-то не слышно, говорили, ты уехал, а ты не уехал, а почему о тебе не слышно, ну, можешь не объяснять, у меня у самого дела хреновые, нет, во­обще-то зам. главного в одной шараге, шарага крепкая, без премии не сидим, но подсиживают, гады, ну, гадов развелось, скажу тебе, но ты и сам знаешь, тебе ведь тоже гадят, а иначе, почему не слышно, ну, не хочешь жаловаться, это молодец, и правильно, и еще поборемся, ну, пока-пока, старик, рад был тебя встретить!»

С такой бородой, с такой одышкой — и младше меня на три курса. Какой же я?

Кто это, кто это? Кто эта женщина, как мешок с му­кой, плотная, с глазами опухшими, с подбородком бок­сера, зло влекущая трехпудовую авоську? Слониха с веселыми глазками, свирепо тянет гору консервов, а уви­дев меня, громоздит гору на асфальт, с нежным громом ее рассыпая. Кто?

«Ф-фу... Господи, кого я вижу, здравствуй, наверное, не узнаешь, не притворяйся, не узнал, ну и ладно, прощаю, двадцать лет все-таки или даже больше, забыл «пионер­ку», да нет, мне семнадцать было, но ты звал пионеркой, а, вспомнил! А помнишь... а помнишь... а как на палубе танцевали всю ночь... ну, не притворяйся, вижу, что забыл... Живу нормально, но муж дурачок и сын недале­ко ушел, жрут и пьют, а я носи, но в целом хорошие ребята, я привыкла, а ты еще ничего, но тоже... но не потолстел хоть, со спины как молодой... Ну, я побежала, поскакала, поползла, счастья тебе, а как зовут, так и не вспомнил, ну, Рита, Рита...»

Кто это, кто это? Кто эта женщина прелестная, почему я остановился? Боже мой... Все тот же румянец на щеках, и взгляд так же спокоен, у сероглазых всегда спокоен взгляд, и тем же движением пропускает в паль­цах прядь над высоким лбом, и все та же ломкая по­ходка, от которой с ума сойдешь и век будешь помнить...

Вот кого годы не берут! А сколько их прошло? Два­дцать? Двадцать три. Двадцать четыре. Это не она. Это ее дочь.

Я раньше думал: как стареют? Оказалось — еще и так.

Однажды, будучи в прекрасном расположении духа, Опрокиднев опаздывал на работу и вынужден был на­нять такси. Он курил сигарету «Экстра», посматривал через стекло на прохожих и отпускал по их поводу незамысловатые шутки. А водитель хмуро крутил ба­ранку и молчал. Тогда Опрокиднев рассказал анекдот про нильского крокодила. А водитель все равно молчит.

Тогда Опрокиднев спрашивает:

—   Почему вы со мной не разговариваете, товарищ водитель?

Водитель и на это ничего не ответил.

Едут они так, едут, и вот Опрокиднев говорит:

—   Вам, наверное, кажется, что я на вас обиделся. Поверьте, это не так. Я замолчал, чтобы обдумать ваше поведение. Да, сначала я решил, что вы замкнутый че­ловек. Но потом я поставил себя на ваше место, и мне стали ясны причины вашей молчаливости, вашего не­желания разговаривать, вашего неотвечания на мои шутки. Сейчас я эти причины вскрою перед вашим изум­ленным взором.

Опрокиднев закурил еще одну сигарету «Экстра» и продолжал:

—   Люди бывают разные. Одни дают чаевые всегда и всюду. Другие — никогда и нигде. Третьи — то так, то сяк. И вот ко мне, водителю такси, подходит клиент. Сразу возникает проблема: брать его или не брать? И если брать, на каком уровне общаться в период поезд­ки? Есть ли смысл разговаривать с ним, смеяться в от­вет на его, прямо скажем, незамысловатые шутки? На все вопросы можно ответить, только точно зная, как поведет себя клиент в конце пути. Или он уплатит по счетчику, или добавит сверху, или вообще сбежит.

—   Я тебе сбегу,— сказал водитель.— Ключ видишь?

Опрокиднев покосился на сиденье и увидел там гаеч­ный ключ с разводной головкой.

—   Может, и сбегу,— согласился Опрокиднев.— На мне ведь не написано.

—   Вот именно,— вздохнул водитель.— Ничего-то на вашем брате не написано.

—   А собственно, почему?!— Сигарета в пальцах Опрокиднева вычертила в воздухе дымный знак вопро­са.— Как раз и должно быть написано!!!

—   На лбу, что ли? — спросил водитель.

—   Нет, не на лбу,— сказал Опрокиднев,— На лбу не все согласятся. Можно сделать изящней и проще, в виде нагрудных нашивок. Или, еще лучше, значков. Простенькие такие, разного цвета и формы. Например, белый кружок означает: «Даю полтинник сверху на лю­бом расстоянии». Желтый квадратик: «Даю на чай толь­ко в нетрезвом виде». Синий ромбик: «Даю, если на­мекнуть, а сам не догадаюсь». Черный треугольник: «Не даю, и не жди». И так далее и тому подобное.

Эта система значительно облегчит ваш труд и вообще может привести к феноменальным ситуациям. Пример: к вам подходит клиент и просит перевезти его через улицу.

—   Как это через улицу?

—   А вот так! С этого тротуара на тот.

—   Он что, ненормальный? — спросил водитель.

—   Может, и ненормальный,— с радостью согласился Опрокиднев,— а вам какая разница, если на нем белый кружок?

—   А белый кружок — это у нас что?

—   «Полтинник при любом расстоянии»!

—   А...— промычал водитель.— Тогда другое дело.

—   А как же! Да с этими значками у вас будет не работа, а блеск и перламутр! Сортировка и градуиров­ка с электронной точностью! Подошел один, вы ему: «С белым кружочком всегда пожалуйста. Позвольте че­моданчик». Подошел другой, а вы ему: «Если уж наце­пил желтый квадратик, пойди сначала выпей, а потом в машины лезь». Подошел третий, с черным треуголь­ником...

—   Ну, с этим разговор короткий. Этот пусть пешком идет,— рассмеялся водитель.

Опрокиднев тоже рассмеялся и сказал:

—   Как летит время! К сожалению, мы уже приехали. Остановите вот здесь.

Счетчик показывал рубль шесть.

Опрокиднев выгреб из кармана скромный кожимитовый кошелек, а из кошелька вынул рубль. Этот рубль он положил в доверчиво протянутую ладонь водите­ля. На рубль он положил пятачок, а на пятачок — копейку.

—   Спасибо,— сказал Опрокиднев.— До свидания, до новых встреч в эфире.

—   Я тебя не понимаю,— сказал водитель, суммируя деньги на своей широкой доверчивой ладони. И он дей­ствительно не понимал Опрокиднева.

—   А вы представьте, что эти значки уже введены,— объяснил Опрокиднев, отворяя дверцу и нащупывая пра­вой ногой тротуар.— И у меня вот здесь,— он нежно тронул лацкан пиджака,— черный треугольник.

С этими словами он покинул гостеприимный салон таксомотора и через пять минут уже сидел на рабо­чем месте над расчетом паропровода высокого давления на изгиб.

«Любопытная у меня родилась идея,— удовлетворен­но думал он.— И кстати, весьма и весьма универсаль­ная. Такси — это частность, побрякушки. Есть вопросы поважней, например семья и брак. Желает ли человек соединить себя узами брака с блондинкой (блондином) или брюнеткой (брюнетом), рассчитывает на интелли­гентку (интеллигента) со скромным заработком или на­оборот — все это может быть четко выражено системой нагрудных значков.

А возьмем проблемы снабжения? Сейчас каждый имеет возможность что-нибудь достать. В то же время каждому чего-нибудь не хватает. Нужна краткая недву­смысленная информация: кто где работает и на что спо­собен. Нужны изящные значки, изображающие кирпич, лесо- и пиломатериалы, мандарины, селедку, различные детали бытовой электроники и прочий дефицит...»

—   Опрокиднев, будем мечтать или будем рабо­тать? — сердито спросил Буровин.

«Правильно,— подумал Опрокиднев.— Нас здесь тридцать человек, и ни на одном не написано, зачем он сегодня пришел: работать или мечтать. А как было бы хорошо: на груди значок в виде скрещенных кирки и лопаты — значит, пришел работать. Миниатюрная ко­пия известной скульптуры «Мыслитель» — значит, при­шел мечтать...»

—   Я тебя спрашиваю?!

—   Будем, Эдуард Фомич, обязательно будем! — заверил Опрокиднев.— Будем работать и будем меч­тать!

Однажды Опрокиднев разыскал Курсовкина и по­просил его вместе с Аабаевым и Джазовадзе пройти в курилку.

—   Вы нужны мне не как активисты месткома, а как отзывчивые товарищи и близкие друзья,— объяснил Оп­рокиднев.— Буду краток. Только что нашему отделу вер­нули на переработку расчет паропровода. Это сдела­но по личному требованию представителя заказчика главного инженера «Монтажсистематики» Промышлянского.

—   Промышлянский — опытный инженер,— заметил Курсовкин.— Он имеет право вернуть.

—   Имеет право?! — возмутился Опрокиднев.— И это после бессонных ночей, проведенных над этим расчетом мною и инженером Шараруевой?! Мы творили паро­провод, как поэму! — воскликнул он.— Короче говоря, я принял решение вызвать Промышлянского на дуэль и прошу вас быть моими секундантами.

Подумав, он добавил:

—   Эти ночи я не забуду никогда.

—   А не круто берешь? — спросил Курсовкин.— Мо­жет быть, сначала поговорить с Промышлянским? Мо­жет, он перед тобой извинится?

—   Дело не во мне,— ответил Опрокиднев.— Вызывая его на дуэль, я заступаюсь за поруганную честь всего института. Я как бы являюсь общественным обвините­лем и, если уж говорить прямо, общественным палачом Промышлянского. Я как бы олицетворяю своим порывом лучшие черты нашего коллектива: смелость, отвагу, здоровую мстительность, умение постоять за себя.

—  Закон гор говорит: такие оскорбления смываются только кровью,— с легким клекотом сказал Джазовадзе.

—   О том же говорит и закон степей,— сурово про­изнес Аабаев.— Опрокиднев, мы сочтем за честь быть твоими секундантами в этом благородном поединке.

—   Спасибо, друзья,— растроганно сказал Опрокид- нон.— Вот, возьмите эту перчатку и бросьте ее от моего имени Промышлянскому. А потом, когда он примет вызов, заберите ее обратно. Эти перчатки я приобрел в прошлом году на японской выставке, и они дороги мне как свидетельство таланта и трудолюбия японского на­рода и как примета крепнущих день ото дня торговых и экономических связей между нашими странами. А вас, товарищ Курсовкин, я попрошу обеспечить дуэль ква­лифицированной медицинской помощью и организовать врача. Жду вас у себя в отделе.

—   Одну минутку, Опрокиднев,— остановил его Кур­совкин.— Не уходи. Нам надо посоветоваться.

Он отвел Аабаева и Джазовадзе в сторону. Вскоре там завязался оживленный спор. Наконец стороны при­шли к согласию.

—   Ты только не обижайся, Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Мы тут посовещались и решили выставить от нашего коллектива на эту дуэль другого товарища. Товарища Эдуарда Фомича Буровина.

—   Как более достойного,— добавил Джазовадзе.— Уступить место более достойному — вот высшее достоин­ство. Так говорит закон гор.

—   А закон степей? — спросил Опрокиднев.

—   То же самое говорит и закон степей,— ответил Аабаев.

—   Хорошо,— сказал Опрокиднев.— Но если Буровин промахнется, я снова вызову Промышлянского и уж на этот раз пойду сам. А теперь отдайте мне об­ратно перчатку, пусть Буровин посылает свою.

—   Не мелочись, Опрокиднев,—- сказал Курсовкин.— Пусть и твоя перчатка послужит нашему общему делу. И вообще, не думай, что мы тебя забудем. Нет, ты оста­нешься инициатором и идейным вдохновителем этой дуэли. Уверен, что на ближайшем заседании мы выде­лим тебе премию.

Это несколько успокоило Опрокиднева, и он вер­нулся в отдел.

Вскоре его вызвал к себе Буровин.

—   Понимаешь, какая штука, Опрокиднев,— сказал он.— Мне тут только что передали насчет дуэли. С удо­вольствием бы принял в ней самое активное участие, но абсолютно некогда. План по седьмому объекту го­рит, сам знаешь. Командировка на носу. Потом семи­нар, кружок текущей политики, да еще совещание у директора, да еще сын заболел желтухой, надо ехать в больницу. В общем, я перебрал весь отдел, и, кроме тебя, больше послать некого. Женщин, сам понимаешь, неудобно. А из мужчин ты самый свободный. Только не подумай, что я струсил. Ты ведь так не думаешь, а?

—   Нет, Эдуард Фомич,— скромно ответил Опрокид­нев.— Я так не думаю. И я рад, что вы оказали дове­рие именно мне. Скажите мне, куда и к какому времени я должен подъехать, и я пошел.

—   Сегодня, в шесть вечера, на двадцать втором ки­лометре Московского шоссе. На опушке леса тебя встре­тят Аабаев и Джазовадзе. Они уже обо всем договори­лись. И пожалуйста, передай Промышлянскому мои извинения и привет.

—   Передам,— заверил Опрокиднев.— И это будет последний привет из всех, полученных им в течение его жизни.

Ровно в шесть вечера Опрокиднев вышел из автобу­са на двадцать втором километре.

На траве возле километрового столбика сидели се­кунданты.

—   Промышлянский должен подойти с той стороны леса,— объяснил Джазовадзе.— Учти, в молодости он был «ворошиловским стрелком».

Они углубились в лес и долго аукали. Наконец из кустов навстречу им вышел нервный субъект с портфе­лем.

—   Сколько можно ждать? — сердито спросил он, по­казывая на часы.

—   Где Промышлянский? — спросил Джазовадзе.

—   Откуда я знаю? — пожал плечами субъект с порт­фелем.— Скорее всего, у себя в кабинете. Мне приказа­но встретиться с вами вместо него.

—   А вы знаете, в чем состоит суть встречи? — спросил Джазовадзе.

—   В самых общих чертах,— ответил субъект.— Про­мышлянский объяснил, что у проектировщиков, то есть у вас, какие-то претензии к нам.

—   У нас не претензии,— сказал Аабаев.— У нас дуэль. От нашего коллектива будет стрелять техник Опрокиднев. А вы, насколько я понимаю, будете уча­ствовать вместо Промышлянского.

—   Вот оно что,— побледнел субъект.— А я-то ду­маю, что за встреча на двадцать втором километре.

—   В городе стрельба на открытом воздухе запре­щена,— сказал Джазовадзе.— Давайте, товарищи дуэ­лянты, занимать рабочие места. Время не терпит.

Опрокиднев стоял на опушке осеннего леса. Солныш­ко усердно золотило сосны. Поблескивала паутина на кусте можжевельника. Тонко, усыпляюще жужжала какая-то мушка. Опрокиднев окинул растроганным взо­ром простор небес и ощутил нежелание умирать в этой обстановке. Впрочем, и в любой другой тоже.

Напротив него, в двух десятках шагов, стоял субъект с портфелем. Он закрыл глаза и беззвучно шевелил губами.

—   Ребята,— сказал Опрокиднев.— Посмотрите на этого гражданина. Разве он швырнул мне обратно рас­чет паропровода, эту поэму, сотворенную мною в соав­торстве с инженером Шараруевой? Разве он бросил тень на доброе имя нашего института? Так стоит ли нам обагрять невинной кровью осенний пейзаж в районе двадцать второго километра? Нет, нет и еще раз нет,— убежденно закончил Опрокиднев.

Он перешагнул роковую черту и подошел к против­нику. Они обнялись.

—    Здесь, недалеко от автобусной остановки, есть закусочная,— радостно сообщил субъект с портфелем, не размыкая объятий.— Там должно быть пиво.

—   А перчатка? — вспомнил Опрокиднев после треть­ей кружки.— Где моя перчатка?

—   Понимаешь,— сказал Аабаев,— передать мы ее пе­редали товарищу Промышлянскому, а попросить об­ратно было неудобно.

—   Что ж,— сказал Опрокиднев,— у меня осталась еще одна. И следующему противнику я брошу ее в лицо сам.

Однажды, когда Опрокиднев сидел над расчетами па­ропровода высокого давления, к нему подошел профорг Курсовкин.

—   Опрокиднев,— сказал он.— Идем. Ты нам нужен как опытный советчик в деликатном вопросе.

—   А в чем дело? — спросил Опрокиднев, умно­жая четырнадцать на девятнадцать.

—   Нужно выбрать кандидатуру для одного мероприя­тия,— объяснил Курсовкин.

Вскоре они вошли в комнату, где уже сидели члены местного комитета Аабаев, Джазовадзе и Чубарик.

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Тебе, может быть, неизвестно, что в настоящее время везде и всюду проводятся конкурсы красоты. Они называются выборами мисс. Схема движения такая. Мы выбираем мисс нашего проектного института и посылаем ее на районный кон­курс. Там выбирают мисс района и посылают ее на го­родской конкурс. И так далее вплоть до мисс Европы и мисс Планеты.

—   А какому примерно званию соответствует долж­ность мисс Планеты? — спросил Аабаев.— Кто как ду­мает?

—   По моим прикидкам,— сказал Джазовадзе,— примерно полковнику военно-воздушных сил.

—   А я считаю, никак не меньше генерального сек­ретаря Организации Объединенных Наций,— взволно­ванно сказал Чубарик.

—   Полковник не полковник,— сказал Курсовкин,— но заместитель директора, почему нет?

—   Не знаю, не знаю,— сказал Аабаев.— Из моего ума никак не уходит строчка великого русского поэта «Летит, летит степная кобылица и мнет ковыль».

—   Кобылица, товарищ Аабаев,—строго сказал Опро­киднев — это не должность. Это, скорее всего, призва­ние. Что касается мисс Планеты, то в первую очередь она соизмерима с игрой хоккейной команды «Спартак» в лучшие минуты ее третьего периода. Кроме того, в качестве официально зарегистрированного эталона кра­соты она служит на одном уровне с сигналами точ­ного времени, время от времени испускаемыми нашими радиоузлами. И наконец, являясь носительницей на себе всего самого передового и модного, мисс Планета не­осознанно управляет творческими порывами человечест­ва, включая сюда музыку, живопись, литературу и кине­матограф.

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин,— может быть, тебе это неизвестно, но мы считаем тебя лучшим зна­током женщин нашего института. И мы ждем, что ты поможешь нам выбрать из них самую достойную кан­дидатуру на районные выборы мисс.

—   Однажды мне было шестнадцать лет,— вспомнил Опрокиднев,— я шел по улице со своим дядей. Несколь­ко раз он оборачивался и говорил: «Какая девушка!» Тогда я спросил: «Дядя! Что вы в них находите?» Тог­да дядя ответил: «Доживи до моих лет». И вот я дожил до его лет, и в полном объеме сбылось пророчество дяди.

—   Ближе к делу,— попросил Аабаев.

—   Товарищи! — заверил Опрокиднев.— Все женщи­ны нашего института привлекают меня своей загадоч­ной привлекательностью и будут привлекать ею всю жизнь. И у гробового входа не забудутся хрупкие очер­тания старшего инженера Марианны Власьевны, упругие шаги заведующего лабораторией Наказаньевой Е. А., тронутые ласковым загаром руки молодой лаборантки Клары. А разве можно пройти мимо внимательных глаз официантки нашей столовой Вероники? Равным обра­зом было бы преступлением не коснуться в этом воп­росе роскошных натуральных волос архивариуса Кле­ментины Стоппер! Давно я, кстати, не любовался игрой неонового света в ее задумчивых кудрях, несмотря на ежедневные посещения архива, где стройный стан млад­шего библиотекаря Анастасии Н. влечет меня своим странным изгибом.

—   Стоппер ушла на пенсию,— объявил Джазовад­зе.— Прошу тебя, Опрокиднев, выбирать только из штат­ных должностей.

—   Не будем формалистами,— обиделся Опрокид­нев.— За сборную регбистов нашего института вот уже второй год играет небезызвестный Клокотайло. И раз­ве не мы нанимали в прошлом году артель инвалидов для поездки на уборку свеклы в подшефный совхоз?

—   Ты что же, Опрокиднев,— спросил Чубарик,— толкаешь нас на подставку?

—   Ни в коем случае,— удачно парировал Опрокид­нев.— В разбираемом нами вопросе мы свободно обой­демся своими кадрами. Возьмите Наталью Сергеевну с ее коленями. А Шараруева, с ее едва располневшими боками? А Соня, с ее тонкой беззащитной шеей? А Рита, с ее красивым, широкоплечим мужем? А...

—   Опрокиднев,— сказал Курсовкин.— Если бы мы сомневались в твоем кругозоре, мы бы тебя не позвали. Кого конкретно ты предлагаешь на мисс нашего инсти­тута?

—   Конкретно на мисс нашего института,— сказал Опрокиднев,— я предлагаю начальника моего отдела Эдуарда Фомича Буровина.

Так сказал Опрокиднев и внимательно посмотрел на собравшихся.

— Мы ничего не имеем против Эдуарда Фомича в личном смысле,— сказал Курсовкин.— Товарищ Буровин отличный производственник, умелый руководитель про­ектных работ. Но, во-первых, он не женщина. Во-вторых, все-таки надо признать, что он не очень красивый.

—   Я удивляюсь, товарищи,— запротестовал Опро­киднев.— Какая красота для вас важнее? Красота тальи Сергеевны, архитектура различных частей ее тела и их подчас весьма прихотливых сочетаний — или под­линно духовная красота нашего современника Эдуарда Фомича Буровина? Если хотите знать,— закричал Оп­рокиднев,— наша мисс должна быть... Или, вернее, наш мисс... Или, еще точнее, наше мисс прежде всего долж­но быть красиво своим трудом! И, если уж хотите знать все до конца, поинтересуйтесь, какое мисс собирается выставить наш основной соперник в районном масштабе, трест «Монтажсистематика»!

—   Какое? — спросил Аабаев.

—   «Монтажсистематика» выставляет в качестве са­мого красивого человека своего коллектива главного инженера товарища Промышлянского. И я не представ­ляю, как будет конкурировать с этой солидной фигурой какая-нибудь там загорелая чертежница Марина, с ее пусть даже ногами, и даже Клементина Стоппер, с ее роскошными натуральными волосами из японского ней­лона. Удивляюсь вашей беззаботности, товарищи!

—   Этого мы не знали,— сказал Курсовкин.— Сейчас я его приведу.

Вскоре он втащил в комнату упирающегося Буровина.

—   Мужики, поймите меня правильно,— умолял Бу­ровин.— У меня принципиально неверные черты лица. Никаких шансов. Только родной институт опозорю. Да посмотрите же на меня объективно!

Все объективно посмотрели на Буровина и вздох­нули.

—   Был бы я таким, как Опрокиднев,— раздраженно заметил Буровин,— тогда другое дело. Посмотрите на него.

Опрокиднев, подбоченившись, стоял в центре ком­наты — сильный, красивый, молодой. Его задорный нос сапожком, его румяные щеки, его чисто промытые уши вызывали в душе образ овощного рынка в урожайный год: лаковые пупырчатые огурчики, розовая картошка, бордовая свекла, крутобокие томаты, прохладные духо­витые охапки укропа... Крепкой природной красотой был красив в эту минуту техник Опрокиднев.

—   Иди, Опрокиднев,—сказал Курсовкин.— Твоя идея, ты и иди. Ждем тебя с победой.

—   Какое могло быть соревнование,— объяснял на следующий день Опрокиднев,— если я даже побриться не успел. А в других организациях кандидатуры еще за месяц были посажены на диету. И потом, возьмите самое мисс, товарища Промышлянского. Ведь он — глав­ный инженер. А я всего-навсего старший техник. До­статочно, что я обошел Синедухина с асфальтобетон­ной фабрики, хоть он и зам. главного технолога, и оттеснил его на третье место. Нет, товарищи, надо было посылать Буровина, тогда имели бы мисс. А если бы меня предварительно повысили хотя бы до старшего инженера, то за Планету не ручаюсь, но мисс Европа-75 трудилась бы среди вас — это говорю вам я, Опрокиднев, крупнейший специалист в этом виде спорта.

Однажды Опрокиднев разочаровался в жизни и ре­шил покончить жизнь самоубийством.

В обеденный перерыв он подошел к профоргу Курсовкину и сказал:

—   Товарищ Курсовкин! Я принял решение уйти из этой жизни. А поскольку сегодня только второе число, прошу вернуть мне взносы, уплаченные мною вчера за текущий месяц.

—   Сегодня я тебе верну, а завтра ты сам вернешь­ся? — спросил Курсовкин.— Что тогда?

—   Товарищ Курсовкин,— сказал Опрокиднев.— Я ухожу туда, откуда не возвращаются.

—   Аабаев! — крикнул Курсовкин,— Ты слышишь? Опрокиднева переманили в «Монтажсистематику».

—   С удовольствием бы ушел вместе с тобой,— за­вистливо сказал Аабаев.

—   Нет, Аабаев,— вздохнул Опрокиднев,—Туда луч­ше уходить по одному.

—   Правильно,— согласился Курсовкин.— А то пани­ка поднимется, и вообще никого не отпустят.

—   Извините,— твердо сказал Опрокиднев,— но мне пора. Прощайте, больше не увидимся.

—   Отчего же? — удивился Курсовкин.— Заходи, всег­да будем рады видеть.

—   Лучше вы ко мне заходите,— уклончиво ответил Опрокиднев и вернулся к себе в отдел.

Там он обошел всех сотрудников и тепло попрощался с ними. В эту скорбную минуту он сумел для каждого найти особенно нежные, чуткие слова. И только с Шараруевой простился молча.

—   Я люблю тебя, Шараруева,— сказал он.— Я лю­бил тебя больше, чем Наталью Сергеевну, Марианну Власьевну и Наказаньеву Е. А., вместе взятых. Давай простимся молча.

В последний раз выдвинул Опрокиднев ящик своего стола, в последний раз вынул оттуда листок бумаги, в последний раз скрутил колпачок с фломастера.

«Заявление,— аккуратно вывел он.— Прошу уволить меня с работы в связи с уходом из жизни по собствен­ному желанию».

Он взял заявление и подошел с ним к начальнику отдела Эдуарду Фомичу Буровину.

—   Можно завизировать и в таком виде,— сказал Эдуард Фомич.— Но, как правило, в таких заявлениях добавляют: «В моей смерти прошу никого не винить».

—   Сейчас допишу,— пообещал Опрокиднев и вернул­ся к своему столу.

«В моей смерти прошу никого не винить»,— написал он. И задумался. Как это никого? Разумеется, это бла­городно: уйти, не потревожив оставшихся. Как говорит­ся, по-английски. А почему я должен уходить по-англий­ски? Разве до сих пор я делал что-нибудь по-английски? Нет, нет и еще раз нет! Я любил по-опрокидневски, работал по-опрокидневски, говорил по-опрокидневски. По-опрокидневски я жил, по-опрокидневски и уйду!

Шуршал ватман, и скрипели грифели, трещали ариф­мометры, позванивали телефоны, а Опрокиднев все сидел над своим заявлением. Он обдумывал список виновных.

—   Человека берут в «Монтажсистематику», а он еще раздумывает,— шептались сотрудники.— Ну и тип!

В пять часов тридцать минут вечера весь отдел друж­но покинул рабочие места и устремился к выходу.

—   Опрокиднев, лапочка,— нежно спросила Наталья Сергеевна,— а вы остаетесь?

—   Нет, я ухожу,— ответил Опрокиднев.— Но, уходя, я хочу погасить свет и хлопнуть дверью.

—   Не упустить тех, кто действительно виноват,— сказал себе Опрокиднев, оставшись один,— а всем ос­тальным простить. Так должен поступить настоящий самоубийца.

За окном густели сумерки, последние звуки растаяли в гулких институтских коридорах, когда Опрокиднев вновь взялся за фломастер.

«В моей смерти,— вывел он,— прошу винить:

1.   Клюева Анатолия, ударившего меня в 1948 году по уху на виду у всей школы. Как я тогда плакал, помню до сих пор.

2.  Людмилу, двоюродную сестру, за признание моих стихотворений периода 1948—1955 годов бездарными. Эту травму я пронес через всю жизнь.

3.   Паропроводы высокого давления за трудную поддаваемость моим расчетам.

4.  Буровина Эдуарда Фомича за неповышение меня в должности.

5.  Шараруеву, как не отвечающую моим настойчи­вым духовным запросам.

6.  Футбольную команду «Спартак», как не оправдав­шую мои надежды.

7.  Продавщицу колбасного отдела в гастрономе № 41 за отсутствие идеалов.

8.  Марионеточное правительство банановой респуб­лики Бавона Терра, как плюнувшее в лицо мировой общественности, в том числе и в мое...»

Так он шел от пункта к пункту, а между тем за окном пронеслась ночь, погасли фонари и заря подняла восточный край небес, наступал зловещий час рассвета, час рождений и смертей, час прозрений и отмщений.

И Опрокиднев задремал; и на хрупком фундаменте сновидений вознесся перед ним сверкающий огнями и битком набитый народом зал городского Дворца спорта. Мстительно дышат темные провалы трибун, мощные про­жекторы заливают арену. Там, на гигантской скамье, тесанной из сосны, с крупными занозами, сидят все ви­новные в его уходе.

Сидит грустный и постаревший Толька Клюев.

Сидит двоюродная сестра Люська.

Сидит Эдуард Фомич Буровин, задумчиво поправляя траурную повязку на рукаве пиджака.

Сидит опухшая от слез Шараруева.

Рядом с ней продавщица нервно крутит пуговицы на своем белом халате — видно, ее взяли прямо из-за при­лавка.

В полном составе, с дублем, с массажистом, с психо­логом, с запасными, со всеми своими потрохами, сидит «Спартак». Сидит, опустив голову на полосатый халат, тренер. Сидят популярные зазнавшиеся хавбеки.

И сидит смуглое правительство Бавона Терра, преда­тели джунглей. Синеватые отеки от неумеренных выпи­вок и забвение народных традиций читаются на их лицах.

—   Встать! Суд идет,— разносится над залом.

В наступившей тишине слово берет судья.

—   Вы обвиняетесь,— говорит он,— в безвременной и прискорбной гибели гражданина Опрокиднева. Признае­те ли вы себя виновными?

...И тогда встанет спартаковский капитан и скажет:

—   Эта гибель нас потрясла. Передайте ему, что он навечно зачислен к нам в «Спартак» на правый край на­падения. Все голы, забитые нами справа, будут заносить­ся на его лицевой счет.

И, кряхтя, поднимется гнусный премьер республики Бавона Терра. Он обведет зал мутными с похмелья глазами и скажет:

—   Дамы и господа, мы не предполагали, что бесприн­ципная деятельность нашего марионеточного правитель­ства будет принята так близко к сердцу гражданином Опрокидневым. В виде компенсации приглашаем без­утешную вдову погибшего совершить бесплатную турис­тическую поездку по нашим джунглям.

—   Это был одинокий человек,— сухо заметит судья.— И от него не осталось даже вдовы.

—   Осталась! — пронзительно крикнет Шараруева.— Я его вдова!

—   И я! И я! И я! — закричат с разных трибун На­талья Сергеевна, Марианна Власьевна, официантка Ве­роника, лаборантка Рита и многие другие.— Мы все его вдовы!

А Толька Клюев и двоюродная сестра Люська рухнут на колени и с криком: «Прости!» — упадут в обморок.

Однако не исключено, что некоторые из обвиняемых начнут изворачиваться.

Встанет, к примеру, продавщица из гастронома и скажет, что якобы не помнит такого покупателя. Тогда ей предъявят фотокарточку покойного. Шараруева попы­тается вырвать карточку из рук прокурора, чтобы покрыть ее слезами и поцелуями, и ее долго будут успо­каивать и отпаивать водой из казенного стакана. А продавщица равнодушно скользнет взглядом по задорному носу Опрокиднева, по всему его лицу, отмеченному крепкой природной красотой, и откровенно спасая шку­ру, скажет:

Первый раз вижу.

И от этих ее слов что-то вдруг переменится в зале. Кто-то шумно вздохнет, кто-то хихикнет, кто-то распах­нет неведомо откуда взявшиеся окна... Очнется от обмо­рока Толька Клюев, сядет на скамейку и как ни в чем не бывало закурит. Люська деловито посмотрит на часи­ки, поправит прическу и спокойно уйдет. Эдуард Фомич Буровин вытянет из нагрудного кармана своего пиджа­ка логарифмическую линейку и недрогнувшей рукой при­мется умножать четырнадцать на девятнадцать. Судья встретится взглядом с прокурором, и оба зевнут...

Зевнул и сам Опрокиднев, зевнул и открыл глаза.

Солнечный свет лился из распахнутого окна. Безза­ботный ветерок выкручивал занавеску. Снизу, с тро­туара, доносилось повизгивание метлы. Его заглушал грохот трамвая. Алая железно-стеклянная коробка про­ползла мимо окон, выбивая дугой синеватые искры. Пробежали хохочущие школьницы. Потом снова завиз­жала метла, потом она умолкла, и голос институтского дворника произнес:

—   А дальше пусть горсовет подметает.

И окончательно понял Опрокиднев неуместность сво­ей мечты. Нет, не встанет спартаковский капитан и не скажет: «Прости, Опрокиднев». А встанет он и скажет:

—   Знать не знаем Опрокиднева, гражданин судья. Мало ли у нас сумасшедших болельщиков, которые ме­шают нам жить и работать над дальнейшим совер­шенствованием спортивного мастерства.

И не встанет Шараруева, не скажет: «Я его вдова». А встанет она и скажет:

—   Да, я согласна быть вдовой. Но не Опрокиднева, а нашего директора. Но он, к сожалению, женат...

—    Ах так?! — воскликнул Опрокиднев.— Вы меня не знаете? Вы меня не любите? Вы для меня не прекратите? Тогда и я для вас не уйду. Никуда я отсюда не уйду, слышите?!

— Слышим, слышим,— ответил Эдуард Фомич Буро­вин, входя в помещение.— Начинайте работать.

Часы пробили половину девятого. Сотрудники склони­лись над столами, встали у кульманов. Затрещали ариф­мометры, зазвенел телефон. Опрокиднев углубился в рас­чет паропровода высокого давления и начал жить дальше.

1.  Представитель заказчика главный инженер «Монтажсистематики» Промышлянский вторично забраковал расчет, сделанный Опрокидневым при участии старшего инженера Шараруевой.

2.   Возвращаясь домой, Опрокиднев по случаю при­обрел портфель крокодиловой кожи.

Последняя мысль, перед тем как заснуть.

«Расчет плохой, а портфель хороший...»

Портфель лежал на журнальном столике. В его бла­городной пупырчатой поверхности тускло отражалась луна. Как и полагается во сне, до поры до времени все было тихо и неподвижно.

Внезапно с пронзительным пением разъехались створ­ки окна, и три безобразных чудовища, перевалив через подоконник, шумно плюхнулись на пол.

«Мама!» — подумал во сне Опрокиднев и забился в угол.

Громко стуча лапами и волоча хвосты, чудовища рас­положились вокруг журнального столика и дружно за­рыдали. Опрокиднев осмелел и вылез из угла.

Это были крокодилы, один очень большой, один не очень и один маленький.

—   Гм...— откашлялся Опрокиднев.— Вы... Как вы сюда попали?

При звуках его голоса они перестали плакать. Сред­ний крокодил тоже откашлялся и прохрипел:

—  Озеро Тана — Нил — Средиземное море — Чер­ное — Азовское — Дон — Волгодон и так далее и тому подобное, вплоть до дренажной системы вашего города. Понятно?

—   Понятно. Вы, стало быть, специально ко мне? Л что случилось?

При этих словах они снова зарыдали, а самый боль­шой коснулся мордой портфеля и прошептал:

—  Это был наш дядя.

Глубина их переживаний искренне поразила Опро­киднева.

—   Что же вы хотите? — спросил он.

—   Дядя завещал похоронить его на берегах родного озера,— пояснил большой крокодил.

—   Вы хотите забрать его?

—  Да.

«Жалко дядю,— подумал Опрокиднев.— И племян­ников жалко. А портфель еще жальче. Безумно жалко портфель».

Это невозможно,— твердо ответил он.— Приношу глубочайшие соболезнования в связи с его безвремен­ной кончиной... но в вашем дяде я храню важную тех­ническую документацию.

—   Что еще за документация? — спросил большой крокодил.

—   Видите ли...— замялся Опрокиднев.— Эта доку­ментация — сделанный мною расчет, и, как сказал пред­ставитель заказчика, мой враг Промышлянский, я могу его спокойно похоронить...

—   В чем же дело? — воскликнул большой кроко­дил.— Мы похороним их вместе, под одной пальмой.

—   Документацию, выросшую и размножившуюся в условиях умеренно континентального климата, нельзя хо­ронить в тропиках,— ответил Опрокиднев.— Она этого может не выдержать.

—   А нельзя ли устроить им отдельные похороны, каждому в своей местности? — поразмыслив, предложил большой крокодил.

—   Нет. В сложившихся условиях ваш дядя является как бы саркофагом для моей документации, и разделять их было бы более чем неуместно. Но я не вижу повода для огорчений, друзья. Ваш дядя — простой труженик водоемов, мог ли он мечтать, что когда-нибудь в нем будет храниться сложнейший расчет паропровода высо­кого давления?

—   Я такой же простой труженик, каким был мой дядя,— сказал средний крокодил.— И если бы в детст­ве я услышал, что когда-нибудь во мне будет храниться расчетчик паропроводов, я бы тоже не поверил. Однако мы рождены в замечательный век, когда мечты сбыва­ются,— закончил он и широко распахнул челюсти, наме­реваясь проглотить Опрокиднева.

—   Закрой пасть! — строго прикрикнул на него боль­шой крокодил.— Это всегда успеется. Итак, вы твердо намерены похоронить расчеты в нашем дяде?

—   Еще чего! — сказал средний крокодил.— В папке похоронит.

—   Этот расчет я делал совместно со старшим инже­нером Шараруевой,— заявил Опрокиднев.— Все, что я творю совместно с этим инженером, приобретает для меня характер святыни. А святыни, молодой человек,— обратился он к младшему крокодилу,— в папках не хо­ронят.

—   Предлагаю компромисс,— сказал большой кроко­дил.— Если вашу документацию нельзя хоронить ни в тропиках, ни отдельно от дяди, пусть похороны состоятся здесь.

—   Но только на берегу озера,— потребовал средний.

—   Разрешите высказаться откровенно,— ответил Оп­рокиднев.— С моей точки зрения, мы хороним не дядю с находящейся в нем документацией. Мы, наоборот, хоро­ним мой расчет, волею случая оказавшийся в вашем дяде. Ведь, если хотите, он мог оказаться и не в вашем дяде, а в чьем-нибудь другом. И даже в одном из пле­мянников,— беспечно добавил он, и в то же мгновение три пары челюстей зловеще заскрежетали.— Шучу! — поспешно крикнул Опрокиднев.— Так вот, поскольку мы в первую очередь предаем погребению расчетную доку­ментацию, считаю своим долгом информировать вас, что таковую хоронят не на берегах озер, а в так называ­емых архивах.

—   Какой вид имеют архивы? — спросил большой крокодил.

—  Это помещение, в котором стоят шкафы.

—   Хорошо, пусть будет шкаф,— сказал большой кро­кодил.— Но в соответствии с нашими ритуалами свежей могилке нужна искупительная жертва. При этом вынуж­ден заявить откровенно, что наиболее желательна чело­веческая.

—   Вы... вы с ума сошли! — закричал Опрокиднев.— Где я возьму вам жертву?!

Возникло тягостное молчание.

—   Эта... как вы ее назвали... Шараруева...— пробур­чал большой крокодил.— Она вам очень нужна?

—   Шараруева исключается: она меня любит.

—   Вот и прекрасно. Пусть тогда принесет себя в жертву.

—   Нет-нет!

—   Хорошо... а этот... ваш враг... Промышлянский...

—   Враг,— согласился Опрокиднев,— но не до такой степени.

—   Не может быть, чтобы у вас в институте не наш­лось подходящей жертвы,— сказал большой.

—   Жертв у нас много,— ответил Опрокиднев.— Эду­ард Фомич Буровин-—жертва честного отношения к ра­боте. Мой друг Курсовкин — жертва семейной жизни. Аабаев — постоянная жертва «Спортлото». Наши жен­щины — все как одна жертвы своей необузданной влюб­ленности в меня, их переполняют чувства, мешая им, а заодно и мне правильно ориентироваться в таблице умно­жения, отсюда грубые ошибки в расчетах. Но ни одну из этих жертв не назовешь искупительной. Более того. В на­шем институте каждый год приходится хоронить сотни расчетов. Если на каждую могилку приносить в жертву исполнителя, то институт вымрет в обозримый истори­ческий период. А если этот обычай перекинется из на­шего института в другие учреждения, занимающиеся теми или иными расчетами, в конечном счете в жертву будет принесен прогресс!

—   Если вы никого не найдете,— произнес большой крокодил,— вам придется принести в жертву себя.— И он широко раскрыл пасть.

—   Я протестую! Дайте мне морально подготовить­ся! — закричал Опрокиднев и проснулся.

Луна безмолвно освещала комнату. Портфель лежал на журнальном столике. За окном что-то ухало — воз­можно, удирали крокодилы...

Однажды Опрокиднев особенно удачно рассчитал па­ропровод высокого давления и получил за это отпуск в августе месяце.

Много всего повидал в своей быстротекущей жизни техник Опрокиднев, но, как ни странно, еще ни разу не посещал Кавказа.

И Опрокиднев вылетел на Кавказ. Он выбрал это местечко еще и потому, что имел тайное намерение на некоторый период забыть женщин родного института и закрутиться в вихрях настоящего, крупного лирического чувства. Аабаев и Джазовадзе, а также Эдуард Фомич Буровин и лично товарищ Курсовкин неоднократно ин­формировали его о том, что на Кавказе проживают совсем другие женщины. Вернее, проживая на Кавказе, они становятся совсем другими. В походке у них появля­ется что-то от жеребенка, взгляд дымится, плечи разла­мывают хрупкий кокон сарафана, и золотистые волосы развеваются по ветру при любой погоде. Покорить такую женщину можно только за счет небывалой отваги и пол­ного безрассудства. Быстрота и натиск, острая конку­ренция смуглых юношей, может быть, даже звон кинжа­лов в ночи и конский скок на горных тропах, и не без блеска ледников, не без мерцанья эдельвейсов с хру­стальной капелькой росы на бледно-синих лепестках — вот программа-минимум, которую наметил Опрокиднев одним небольшим усилием своей незаурядной мозговой системы.

И, едва сойдя с трапа самолета, он в чем был от­правился на поиски женщины, еще ничего не знающей о его безумной любви к ней. А был он в светлом лет­нем костюме с платиновой искрой, в алой сатиновой косоворотке с перламутровой пуговкой, в новеньких скри­пучих сандалиях, сплетенных дерюжкой, в велосипедистской шапочке с черным целлулоидным козырьком и буквами «ТАРТУ», написанными на эстонском языке. Темные гангстерские очки задорно сидели на курносом, слегка облупившемся носу и, пряча до поры до времени темпераментные взгляды озорных глаз Опрокиднева, подчеркивали пунцовый румянец его щек. Как всегда, в решающие минуты Опрокиднев был красив крепкой, природной красотой.

Женщину он увидел сразу.

В центре площади стоял открытый экскурсионный автобус. В нем плотными рядами сидели отдыхающие. Они прикрывались легкими зонтами, шуршащими друг о друга, как стрекозиные крылья, разглядывали лакиро­ванные книжечки туристических справочников, обмахи­вались газетками, а некоторые кушали виноград.

Рядом с водителем стояла юная женщина в кожа­ных шортах и брезентовой штормовке. Ее колени золо­тились, как апельсины. Возле губ она держала мили­цейский мегафон.

—   На Кавказе есть гора! — кричала она.— Самая большая! А под ней течет Кура, мутная такая! Мы с вами посмотрим с этой горы на эту Куру. Спешите! Осталось четыре свободных места!

—   Экскурсия в горы! — кричала она.— Мы проедем там, где не ступала нога человека. Ущелье духов! Вид с вершины Грез на долину Слез! Древние кавказские легенды, объясняющие происхождение гор, морей и оке­анов! Семь легенд о вечной любви! Торопитесь! Осталось два свободных места! Одно! Ни одного! Поехали!

И тут только Опрокиднев опомнился. Одним прыж­ком догнал он автобус, перемахнул через низкий бор­тик и в бессознательной заботе о равновесии крепко ухватил укутанный в штормовку стан экскурсовода.

—   Мест нет, гражданин,— закричала женщина-экскурсовод и обдала его дымным взглядом.— Ждите следующую машину.

—   Только с вами,— бормотал Опрокиднев, доверчи­во прижимаясь к упругому брезенту.— Являясь большим любителем кавказских легенд, хочу быть в первых рядах, где бы ни ступала нога человека. Я вот тут, в уголоч­ке, я на бортике пристроюсь, я на отдельное место не претендую как сознательный опоздавший. Если все опоз­давшие будут претендовать на отдельное место, где ся­дут те, кто пришел вовремя?

—   Ладно, пусть едет,— пожалел кто-то из пассажи­ров.

Женщина-экскурсовод одернула штормовку, отчего Опрокиднев сместился в угол кузова, и сказала:

—   Пусть едет. Но это дело надо перекурить.

Несколько мужчин протянули ей сигареты. Особенно старательно это сделали Опрокиднев и смуглый юноша, сидевший во втором ряду. Острая конкуренция была на­лицо.

Женщина внимательно оглядела желающих дать ей закурить и выбрала опрокидневскую «Экстру». Смуг­лый юноша издал гортанный выкрик, напоминающий кле­кот орла, и вышвырнул свой «Филипп Моррис» на до­рогу.

Автобус покинул городские кварталы и вошел в пер­вый поворот серпантина.

—   Кого тошнит, остановка на семнадцатом километ­ре,— объявила женщина.— Просьба потерпеть. Посмот­рите направо — направо виднеется Черное море. Один из крупнейших бассейнов нашей страны. Обратите вни­мание на эти волны. С них Айвазовский писал свой вал». Если хотите, расскажу анекдот про Айва­зовского.

—   Просим, просим! — закричал Опрокиднев.

—   Женщины могут не слушать,— предупредила она.

—   Почему это? — обиделась старушка на послед­нем ряду. На каждом повороте она взмывала вверх и некоторое время парила над скамейкой, держась за зонтик.— Что мы, шуток не понимаем?

Женщина-экскурсовод рассказала анекдот про Айва­зовского, потом про Лермонтова, потом про Сухумский обезьяний питомник. В автобусе наладилась атмосфера полного взаимопонимания. Особенно сплачивали коллек­тив виражи: экскурсанты мотались в кузове, как грибы в лукошке, старушка на последнем ряду взмывала все выше и летала над головами собравшихся, пока на од­ном, очень крутом вираже не улетела совсем, чего почему-то никто не заметил; женщина-экскурсовод гроха­лась на колени к Опрокидневу, наконец ей надоели эти однообразные перемещения, и она так и осталась сидеть на Опрокидневе до конца маршрута; смуглый юноша перед каждым входом в вираж печально спрашивал: «Это еще не семнадцатый километр?» Его участь была решена.

—   Марина! — жарко шептал Опрокиднев.

—   Не здесь и не так,— строго отвечала она.

Так они ехали, ехали, и вдруг дорога уперлась в скалу, и они приехали.

—   А вот и наша гора,— сказала Марина.

—   А где Кура? — спросила старушка, которая, ока­зывается, никуда не улетала. Потому что если улетала, то неизвестно, на чем догнала.

—   Надо знать географию, бабуся,— пристыдила ее Марина.— Кура здесь не протекает. Ближе, ближе к краю, товарищи. Не бойтесь, отсюда еще никто не упал.

Все сгрудились у края пропасти. Только печальный юноша убежал в скалы.

Место было замечательное. Справа стояла самая большая гора, слева — гора поменьше. Между ними чер­нело ущелье. Прямо из-под ног экскурсантов в ущелье с диким ревом летел седой, как профессор, водопад. Он разбивался о прозрачное озерцо, в котором смутны­ми тенями бродили узкие стремительные рыбы.

—   Это место,— закричала Марина в милицейский мегафон,— по плотности легенд на квадратный кило­метр не имеет себе равных на всем Кавказском хреб­те. Легенда первая, о происхождении самой большой горы. Однажды княжна Тамара уехала далеко на север, и Демон затосковал. Я хочу посмотреть, как она там проводит время, сказал он. Тридцать лет и три года ставил он камень на камень, пока не собрал эту гору. Потом он взобрался на вершину и посмотрел на север. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Тамара ему неверна.

—   Эх и люблю я ее! — сказал Опрокиднев старушке.

—   Мы все ее любим,— возразила старушка.

В это время из-за скалы появился смуглый юноша.

—   Скажите, уважаемая,— спросил он,— а какая ле­генда связана с этим водопадом?

Опрокиднев посмотрел на Марину, и сердце остано­вилось у него в груди: она растерялась. Очевидно, с водопадом ничего легендарного еще не было.

—   Да-да,— потребовали все остальные.— Расскажи­те про водопад.

И тогда Опрокиднев подошел к самому краю про­пасти и негромко сказал:

—   Рассказывай, Марина.

И прыгнул вниз.

—   С этим водопадом,— начала Марина,— связана трогательная легенда. Один командированный полю­бил одну девушку. Вот здесь. «Если ты не ответишь мне взаимностью,— сказал он,— я спрыгну со скалы».— «Прыгай,— ответила она,— но поскорее, а то я опоздаю на автобус». И он прыгнул. С тех пор его дух вечно реет над этими суровыми водами, протягивает руки из бездны и спрашивает прохожих, не опоздала ли его де­вушка на автобус.

—   Ого-го-го!!! — простонал Опрокиднев из бездны, плавая среди форелей. Ледяные струи ласково шипели на его горячих ногах.

Некоторые из экскурсантов заплакали.

—   А, по-моему, это не дух,— сказал смуглый юно­ша.— По-моему, это тот тип, который опоздал, а потом еще не дал нам остановиться на семнадцатом километре.

—   В вас нет чувства поэзии,— укоризненно заметила ему старушка.

А Опрокиднев выпрыгнул из бездны по пояс, про­стер руки к скале и, стуча зубами от холода, крикнул:

—   Не порти легенду, провинциал!

—   Жаль, старичок, что ты прихворнул,— сказала Марина, навестив Опрокиднева в больнице, где он из­лечивал простуду.— Прочихаешься, приходи. Легенду с водопадом у нас в экскурсионном бюро утвердили с вос­торгом. Будешь прыгать по высшему тарифу. Если не возражаешь, отработаем вместе весь сезон.

—   Марина! — ахнул Опрокиднев и непроизвольным движением обнял ее апельсиновые колени.

—   Не здесь и не так,— строго ответила она.

К вечеру Опрокиднев выздоровел, а утром он уже мчался в автобусе. Колени женщины-экскурсовода фа­рами освещали дорогу к легенде. Автобус вечным де­моном кружил над скалами.

—   Этот август я не забуду никогда! — крикнул во­дителю Опрокиднев.

С тех пор к его многочисленным титулам прибавил­ся еще один: «Опрокиднев, участник кавказской ле­генды».

Опрокиднев старательно высунул язык, и холодный металлический инструмент тошнотворно уперся в стенку горла.

—   Гландочка воспалена,— сказал доктор.— Справа. Скорее всего, будет ангина. Продолжайте полоскания. Если не поможет, завтра начнем применять антибиоти­ки. Можете закрыть рот...

Опрокиднев закрыл рот. На далекой планете Гланда наступила ночь.

В истории Гланды нет точных сведений, когда и от­куда пришли первые поселенцы. Но они пришли. Перед ними, куда ни глянь, сверкала плотная глянцевитая по­верхность мерзкого розового цвета. Над головами без­жалостно сияли неуютные розовые небеса. Надо было привыкать, надо было осваиваться в этом жутком ро­зовом мире, который потомки, хотят они того или не хотят, назовут своей милой родиной.

Тысячи поколений беззаветно трудились, преображая суровый лик планеты. Безжизненно розовый цвет посте­пенно уступал синеватому и белесому — цветам плодоро­дия. Параллельно подвижническому труду шел прогресс, а вслед за ним, отставая, как и полагается, на две-три эпохи, двигались социальные перемены.

Мир и счастье крепли на далекой планете Гланда.

Руководимые мудрым правителем Золотистым Стафи­лококком, три миллиарда микробов трудолюбиво копо­шились на ее поверхности.

Аграрии боролись за урожай.

Пролетарии воздвигали все новые и новые фоллику­лы.

Гуманитарии собирали фольклор первых поселенцев.

Интеллектуалы точных наук решали одну космогони­ческую загадку за другой.

Они сделали ряд поразительных открытий: оказалось, что Гланда не является изолированным миром, а вхо­дит в грандиозную галактическую систему, и та в свою очередь тоже не одинока во Вселенной. Время от вре­мени орбита Гланды пересекается с орбитами других галактических систем, и тогда происходит взаимодейст­вие. Сигналами к началу такого взаимодействия служат опознавательные коды. По предложению ученых систе­мы были названы по своим опознавательным кодам. Си­стема, в которую входила Гланда, чаще всего отзыва­лась на код Опрокиднев. С системой Опрокиднев более или менее регулярно взаимодействовали системы Доктор, Шараруева, Курсовкин, Эдуард Фомич и некоторые дру­гие. Отношения системы Опрокиднев с системой Шара­руева были образцово добросердечными, с системой Курсовкин — покровительственными, с системой Эдуард Фомич они были противоречивы, но все они не пред­ставляли особого интереса. Самыми существенными и тре­вожными для жителей Гланды были периодические воз­действия системы Доктор. Это была явно более могу­щественная, чем их родная, система, и к тому же чрезвычайно агрессивная. Под ее тлетворным влиянием система Опрокиднев вынуждена была причинять серьез­нейшие неприятности своей собственной Гланде. Пока ученым не было известно о существовании системы Док­тор, они воспринимали эти неприятности как стихийные бедствия и уповали на технический прогресс и лучшие времена. Однако заблуждения рассеялись, и теперь не оставалось места для иллюзий: под неуклонным воздей­ствием системы Доктор система Опрокиднев пошла в от­ношении своей Гланды на геноцид!

Вот почему уже много ночей никто на планете не ложился спать. Три миллиарда микробов в напряженном ожидании просиживали до рассвета у приемников все­планетной телевизионной сети...

—   Внимание, внимание. Прослушайте прогноз по­годы. В связи с тем, что сегодня системе Опрокиднев вновь прописаны полоскания, на всех участках планеты ожидаются ливневые бури и грозы. Несоблюдение нашей системой предписанного ей системой Доктор режима не позволяет предсказать точное время бедствия. Будьте наготове круглые сутки.

Ночью Опрокиднев проснулся. Горлышко болело. Он с усилием сделал несколько глотательных движений. По планете Гланда прокатилась губительная волна зем­летрясений и наводнений.

Опрокиднев зевнул. На планете Гланда забрезжил рассвет. Не в силах уснуть, Опрокиднев закурил.

Миллионы микробов задирали головы и с тревогой разглядывали небо. По темному нёбу Опрокиднева шли дымные свинцовые тучи.

В сверхсекретном научном центре министерства обо­роны Гланды, в кабинете Главного Теоретика, сидели двое: хозяин кабинета и правитель планеты Золотистый Стафилококк.

—   Как продвигаются ваши работы? — спросил Золо­тистый.

—   Мы уже создали пенициллин и провели ряд испытательных инъекций на соседней, необитаемой Глан­де. Испытания прошли успешно.

—   Как далеко мы отстаем от Опрокиднева?

—   Вы хотели сказать, от системы Опрокиднев? — осторожно поправил Теоретик.

—   Будет вам,— небрежно произнес правитель.— Пусть он остается галактической системой для населе­ния, но мы-то с вами знаем, что это всего-навсего стар­ший техник проектного института, болтун, бездельник и к тому же редкий мерзавец, задумавший нас погу­бить. Итак, на сколько мы отстаем от него?

—   Как я уже сказал, сегодня у нас на вооружении есть пенициллин. К сожалению, Опрокиднев тоже не стоял на месте. По нашим сведениям, он приобрел био­мицин и тетрациклин, а это штучки пострашнее.

—   Надо ускориться,— нахмурился правитель.

—   Не хватает кадров,— пожаловался Теоретик.— Лучшие гибнут на испытаниях. Но дело даже не в этом.

—   В чем же?

—   Простите, но у меня есть основания опасаться, что, объявив войну Опрокидневу, мы в конечном счете объявим ее себе. Мы часть его системы, понимаете?

—   Продолжайте ваши опыты, профессор,— после длительной паузы произнес Стафилококк.— Не под­давайтесь меланхолии. Кто-нибудь да уцелеет....

Затарахтел телефон.

—   Да...— Теоретик взял трубку.— Это вас.

—   Господин правитель. Удалось перехватить секрет­ные переговоры между системами Опрокиднев и Шара­руева. Чрезвычайные новости.

—   Включите запись.

—   Сию минуту!

...Правитель услышал дробный стук босых пяток Оп­рокиднева.

-— А, ч-черт,— пробормотала система Опрокиднев, отыскивая на ощупь телефон, ему не хотелось зажи­гать свет.

Раздалось прерывистое стрекотание.

(«Набор телефонного номера»,— пояснил оператор.)

—   Алло, Шараруева, спишь? — спросила система Оп­рокиднев.

-— Нет,— ответила система Шараруева.— О тебе ду­маю. Как горло?

—   Плохо. Гланда проклятая жить не дает. Хоть вырубай.

—   Антибиотики принимаешь?

—   Доктор велел начать завтра.

—   Много он понимает,— сказала система Шараруе­ва.— Начинай прямо сейчас. Что у тебя есть?

—   Тетрациклин.

—   Валяй. Хорошая штука.

—   Пожалуй, приму,— сказала система Опрокиднев.— Спи, Шараруева. Спасибо тебе за бессонные думы.

—   Люблю я тебя, дурака,— вздохнула система Ша­раруева.— Ох и люблю!..

—   Повторите запись,— потребовал Золотистый.

«...Как горло?.. Плохо. Гланда проклятая жить не

дает. Хоть вырубай...»

—   Стоп,— скомандовал Золотистый.— Вот сволочь. Жить мы ему не даем. А он нам дает? «Вырубай». Я б те­бе вырубил...— в сердцах выругался он.— Дальше!

«Тетрациклин... Валяй. Хорошая штука... Пожалуй, приму...»

—   Стоп. Что скажете?

—   Скажу, что это конец,— прошептал Теоретик.— Это конец.

Опрокиднев зажег свет. Разыскал тетрациклин. Ра­скрыл рот. Небо над Гландой засияло с невиданной си­лой. Вскоре в лучах сверкнул маленький диск. С каж­дым часом он увеличивался в размерах. Видно было, как он медленно вращается и гигантские тени перебе­гают с края на край... На мирные хижины Гланды па­дала первая таблетка тетрациклина.

Через семь дней в укромных недрах планеты, вдали от поверхности, по которой прошел убийственный смерч тетрациклина, в глубокой шахте, стояла кучка усталых микробов.

—   Нас мало,— хрипло произнес Золотистый Стафи­лококк.— Нас, может быть, трое. Но мы не прекращаем борьбу. Мы уйдем на соседнюю Гланду и там снова за­ложим фундамент нашей цивилизации. Опрокиднев еще услышит о нас!

—  Э, дорогой,— сказала система Доктор.— Да у вас, кажется, снова ангина. Теперь левосторонняя. Нехоро­шо, милый, нехорошо!

Двое познакомились на балтийском пляже.

Первый был разговорчив и весел.

Второй был грустен и молчалив.

Первый приходил в восемь утра, к открытию прокат­ного пункта. Он играл в бадминтон с девушками, в во­лейбол с юношами, выкапывал детям тоннели в песке, кормил чаек крошками булки, загорал, купался, а в кратких промежутках падал в шезлонг и пил пиво.

Второй приползал в одиннадцатом часу, расстилал на песке газету, садился, обнимал тощие колени и мол­ча смотрел на горизонт.

Случайным образом они несколько дней устраива­лись рядом и наконец познакомились.

—   Опрокиднев,— представился первый.

—   Моя фамилия Винтокрыль,— ответил второй.— Она не кажется вам несколько необычной?

—   Пива хотите? — спросил Опрокиднев.

—   Нет. Вас это, наверное, удивляет?

—   Купнемся? — предложил Опрокиднев.

—   Не хочется,— ответил Винтокрыль.— Признай­тесь, я кажусь вам странным?

—   Вам здесь, наверное, девушки не нравятся,— простодушно сказал Опрокиднев.— Если так, то странно.

—   И вы мне кажетесь странным,— признался Винто­крыль.— Я наблюдаю за вами третий или четвертый день и ни разу не видел, чтобы вы хоть на минуту за­думались. Как вам это удается? Неужели в вашей жиз­ни нет нерешенных проблем?

Опрокиднев внимательно посмотрел на соседа.

—   Их до черта,— ответил он.— До дьявола. Но все они будут решены в течение дня.

—   Ого! — удивился Винтокрыль.— Каким образом?

—   Сразу не объяснишь... Вот вы сюда зачем при­ехали?

—   Как вам сказать,— вздохнул Винтокрыль.— Тоже сразу не объяснишь. Хотелось уединения. Знаете, уеди­нение в толпе, когда все вокруг незнакомы и чувству­ешь себя свободно, раскованно. Хочется заново оценить прожитое, найти в себе какие-то новые силы...

—   Только откровенно,— предложил Опрокиднев.— Вы их нашли?

—   Пока нет. Но...

—   И не найдете. Дорогой друг с необычной фами­лией, наша беда в том, что мы ставим перед собой не­выполнимые цели и лелеем несбыточные мечты. Отсюда тоска, горечь, нелюбовь к купаниям и равнодушие к пиву. Я долго думал над этим, и я нашел выход.

—   В чем же он? — с большим любопытством спро­сил Винтокрыль.

—   В том, чтобы ставить перед собой только выпол­нимые задачи,— ответил Опрокиднев.— Объявлять глав­ными проблемами проблемы ближайших суток, часов, если хотите, минут. Вы приехали сюда, чтобы найти ошибки, пробудить новые силы. Теперь спросите меня: зачем я приехал?

—   Зачем вы приехали? — послушно спросил Винто­крыль.

—    Бессмысленный вопрос,— улыбнулся Опрокиднев,— Я не могу ответить на него по той простой при­чине, что он для меня не существует. Он для меня слиш­ком масштабен. Если бы вы спросили, зачем я неделю назад вышел из дому с чемоданом в руке, тогда бы я ответил: «Чтобы сесть в заранее заказанное такси». В тот момент это было главной целью моей жизни. И я, естественно, легко осуществил эту цель...

Опрокиднев умолк, чтобы глотнуть пива.

—   Продолжайте,— попросил Винтокрыль.

—   Следующей целью было доехать до вокзала. Уда­лось блестяще. И так далее, вплоть до прихода сюда, на пляж. Непрерывная цепь бесконечно возникающих и удачно разрешаемых проблем, в итоге — прекрасное самочувствие, полная удовлетворенность. Понятно?

—   Не совсем,— признался Винтокрыль.— Но в этом есть что-то странное. И оно мне нравится.

—   Что «оно»? — спросил Опрокиднев.

—   Странное,— повторил Винтокрыль.— Мне нравит­ся странное. Вам это не кажется необычным?

—   Вы хотите сказать, что вам нравится необычное и это может казаться странным?

—   Вот-вот,— обрадовался Винтокрыль,— Вы форму­лируете гораздо точнее.

—   В моем методе нет ничего странного,—сказал Оп­рокиднев.— Я его покажу вам на примере, и вы все поймете. Смотрите: я иду купаться. Что для меня глав­ное?

—   Получить удовольствие от купания,— нерешитель­но угадал Винтокрыль.— Чтоб вода была теплая. Чтоб...— он смутился,— чтоб рядом купалась симпатич­ная девушка.

—   Не то! Все не то. Как я могу получить удоволь­ствие от купания, если нахожусь на Балтике, а кто-то в эту минуту купается в Крыму, и у него вода теплее и прозрачней. А кто-то сейчас в Ницце купается, и его после купания ждет роскошная яхта, роскошный халат, роскошная женщина, роскошный коньяк. А меня ждет прокатный шезлонг и бутылка рижского пива. Сравне­ния сами лезут в голову, и от них не отмахнешься, верно?

—   Да,— кивнул Винтокрыль.

—   И когда обо всем этом подумаешь, никакого удо­вольствия от купания не останется. Но я поступаю по-другому. Я иду купаться и самым главным объявляю: вернуться живым, не утонуть.

—   Но ведь здесь очень мелко,— сказал Винтокрыль.

—   Вот и прекрасно! У меня есть цель, и она реаль­но выполнима. Смотрите внимательно...

Опрокиднев долго брел по мелководью, погрузился по грудь, проплыл десяток метров, нырнул, вынырнул и повернул обратно. Вскоре он шлепнулся на песок на четвереньки и несколько раз сильно тряхнул головой. С него, как с собаки, далеко полетели крупные брыз­ги. Он поднялся, промокнул тело густым махровым поло­тенцем и гулко ударил себя по грудной клетке:

—   Вот и все! Была задача: не утонуть — и она бле­стяще выполнена. А в то же время — я, конечно, не хочу накаркать, но это вполне реально — кто-то в Ниц­це, кого ждала роскошная женщина на борту роскош­ной яхты, увлекся охотой, поставил себе целью пристре­лить какую-нибудь там макрель, нырнул за ней в под­водную пещеру и, представьте себе, не вынырнул. Теперь понятно?

—   Кажется, понял,— осторожно ответил Винто­крыль.— А можно применить ваш метод к моим целям? Привести их к более реальному масштабу?

—   Сейчас приведем,— пообещал Опрокиднев. Он прыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей.— Что там у вас? Истоки ошибок? Не шарьте по всей жизни, возьмите год, месяц, еще лучше — один день. Сегодняш­ний, например. Сегодня были ошибки?

—   Кажется, нет.

—   Значит, все в порядке?

—   Как будто бы да. Но завтра...

—   Завтра, конечно, могут быть ошибки. И после­завтра. И до гробовой доски.

—   Как же быть? — спросил Винтокрыль.

—   Очень просто. Ошибки надо планировать самому, и тогда вам всегда будут ясны их причины, их, как вы говорите, истоки... Что у вас еще? Пробудить новые силы? Вы, конечно, имеете в виду духовные силы?

—   Духовные,— мечтательно повторил Винтокрыль.

—  Мой вам совет: ограничьтесь физическими. Видите этот турник? Подойдите и подтянитесь.

Винтокрыль повиновался.

—   Раз...— считал Опрокиднев.— Два... Хватит-хватит.

—   Но я могу еще и «три»,— гордо сказал Винто­крыль.

—   Очень хорошо. Это и будет вашей завтрашней целью. Сосредоточьтесь, на этом, живите этим ощуще­нием сутки напролет, и, когда завтра вам удастся на счет «три» перетянуть подбородок через перекладину, вас будет ждать большое счастье...

Винтокрыль ходил кругами между турником и Опрокидневым и возбужденно размахивал руками.

—   Знаете,— заговорил он на ходу,— когда я сказал вам, что понял, это была неправда. А сейчас я действи­тельно понял.— Он вернулся к турнику и ухватился за перекладину.

—   Завтра, я сказал: завтра,— напомнил Опрокиднев.

—   А я хочу сегодня! — крикнул Винтокрыль.— Один... два... три... и даже че-ты-ре! Фух! — Он спрыг­нул и засмеялся.— Чудесный метод!

—   Нравится? — спросил Опрокиднев.

—   Ладно вам, не скромничайте, ишь ты, скромня­га,— развязно ответил Винтокрыль.— Да я чувствую себя рожденным заново! Знаете, что я выбрал следую­щей целью в жизни? Сыграть в бадминтон... Впрочем, нет! — Он захохотал.— Тороплюсь. Сначала — дойти до ваших ракеток. Вот главная цель.

Он сделал вприпрыжку два десятка шагов, очутил­ся возле опрокидневского шезлонга.

—   Говоря вашими словами, блестяще удалось! А теперь вперед, к новым свершениям! Держите!

Он швырнул одну из ракеток Опрокидневу.

—   Какой интересный метод,— подумал Опрокиднев.— Может, и мне попробовать?

Ракетка кувыркалась в воздухе и сверкала на солнце.

—   Есть у меня в жизни заветная мечта,— доложил он сам себе.— Поймать ракетку. Именно этого мне не хватает для полного счастья.

Ракетка снижалась.

Опрокиднев побежал, вытянув руки и увязая песке.

На третьем шаге он напоролся пяткой на рыбью кость.

Ракетка упала рядом.

—   Как некрасиво я лежу,— подумал Опрокиднев.

—   Вставайте, вставайте! — торопил Винтокрыль.— Счастье нас ждет впереди!