Видно, так уж обострена память. Часто и незначительный на первый взгляд штрих воскрешает в сознании волнующие события, участником и свидетелем которых был.

Мне недавно довелось увидеть идущих в строю воинов — рослых, подтянутых, ладных, в черных беретах и с якорями на рукавах. А вскоре мой слух тронула поплывшая над рядами марширующих памятная со времени Великой Отечественной войны песня.

Я невольно остановился. Замедлили шаг многие прохожие. Среди них, наверное, были и те, кто немало путей-дорог прошел в ногу с песней в годы войны, и те, кого ее горячее дыхание коснулось в тылу. Находились среди любопытствующих и совсем юные зрители, которые знали о минувшей поре лишь по рассказам своих старших братьев и отцов. В их широко и доверчиво раскрытых глазах светилось удивление. Чудо-то какое! Словно вдруг ожили кадры фильмов «Мы из Кронштадта», «Оптимистическая трагедия». Сновали тут и вездесущие мальчишки. Они по пятам преследовали строй.

Шла морская пехота. Шли хранители славы доблестных русских матросов, самоотверженно сражавшихся с неприятелем у мыса Гангут в Балтийском море в 1714 году, при штурме сильнейшей крепости в Средиземном море на острове Корфу в 1799 году, до последнего дыхания отстаивавших Севастополь в 1854–1856 годах. Шли наследники немеркнущих традиций моряков, которые по воле партии более чем полвека назад оставили палубы линкоров, крейсеров, миноносцев, чтобы штурмовать оплот старого мира — Зимний, биться в «степи под Херсоном» в отряде легендарного матроса Анатолия Железнякова, гнать прочь с нашей земли белогвардейцев и интервентов. Взору окружающих предстали преемники и продолжатели дела тех, кого Родина позвала в грозный час с моря на сухопутный фронт, чтобы грудью отстаивать Москву, Ленинград, Одессу, Севастополь, Новороссийск, Сталинград, Заполярье. Проходили матросы, принявшие знамя бессмертных героев — морских пехотинцев Цезаря Куникова, Николая Вилкова, Константина Ольшанского, Евгения Никонова, Галины Петровой, всех отважных сынов и дочерей нашей Родины, не щадивших жизни во имя победы над врагом в Великой Отечественной войне.

Возвратившись домой, я раскрыл записную книжку, неразлучную спутницу войны, вчитался в ее пожелтевшие страницы, живые свидетели той поры, и время отодвинулось более чем на 28 лет.

Октябрь 1941 года. Немецко-фашистские захватчики, сосредоточив на московском направлении почти половину всех сил и боевой техники, имевшихся на советско-германском фронте, устремились к столице нашей Родины. Наступление преследует решительные задачи и цели. В гитлеровских планах «молниеносной войны» против нашей страны Москве отводится особое место. Москва — это мозг и сердце Советского государства, крупнейший индустриальный, научный и культурный центр. С падением ее противник связывает окончание войны в свою пользу, прекращение сопротивления советского народа. Для осуществления бредовых планов фашисты не гнушаются никакими средствами. «Москва должна исчезнуть с лица земли», — заявляет кровавый маньяк Гитлер. И чтобы привести свои планы в исполнение, враг лезет напролом. Ценой огромных потерь ему удается прорвать наш Западный фронт. Над Москвой и страной нависает грозная опасность.

В эти тревожные дни Коммунистическая партия и Советское правительство призвали наш народ остановить врага во что бы то ни стало и нанести ему сокрушительный удар на подступах к столице. Как клятва всех ее защитников, всех советских людей прозвучали полные глубокого смысла слова политрука Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва». Весь огромный город от мала до велика, весь советский народ встали на защиту своей страны, своей столицы.

Как раз в эти дни на кораблях и в частях Тихоокеанского флота провожали моряков, добровольно уходивших на сухопутный фронт. Провожали спокойно и тихо: надо, по известным причинам, соблюсти скрытность в переброске войск с востока на запад. Однако в кают-компаниях, как правило, собираются те, кто отъезжает, устраиваются короткие деловые митинги. Сегодня такой митинг на минном заградителе «Теодор Нетте».

Корабль этот носит имя советского дипкурьера. Защищая дипломатическую почту, Нетте погиб от руки наемника одной из капиталистических держав. Именем Теодора Нетте был назван пароход на Черном море. Затем этот пароход переоборудовали в минный заградитель и перевели на Тихий океан.

Открывается митинг. Выступления моряков страстные, взволнованные. Они дышат неистребимой любовью к Родине, испепеляющей ненавистью к врагу. Слушая речи, невольно думаешь: еще все впереди, еще необыкновенно тяжела и терниста дорога к победе — через временные неудачи, через огонь войны, через жестокие испытания и лишения. Но ни сознание неизбежности потерь, ни возможная гибель в бою — ничто не в силах приуменьшить неукротимого стремления людей на фронт, на передний край, на линию огня, где решается судьба отчизны.

Слово берет комендор старшина 2-й статьи Петр Исаков:

— Враг рвется к Москве. Он нацелился на самое сердце нашей Родины. И у кого же из ее патриотов в эти дни может спокойно биться в груди сердце? В грозный час опасности для нашего государства жизнь воина принадлежит отчизне. Любые испытания во имя Родины не страшны и мне. Тот, кто отдает жизнь народу, не умирает. Разрезает крутую тихоокеанскую волну наш минный заградитель «Теодор Нетте», лежит на полке корабельной библиотеки ставшая для каждого настольной книга о Павле Корчагине, ощетинилась перед врагом штыками, колючей проволокой набережная лейтенанта Шмидта в Ленинграде, — и говорят нам все эти имена о том, как надо выполнять свой долг перед отечеством. Жизнь и подвиги славных патриотов не исчезают бесследно. Они, по словам из дорогого нам стихотворения Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», воплощаются «в пароходы, в строчки и в другие долгие дела». Уезжая на фронт, я хочу закончить свое выступление словами этого стихотворения:

Я окидываю взором ряды сидящих. Лица их сосредоточенны, суровы, а пальцы рук сжаты в кулаки. Весь вид присутствующих красноречиво передает то, что чувствуют, чем живут сейчас эти люди.

Покидаю корабль вместе со старшинами и матросами, сходящими на берег, чтобы готовиться к отправке на фронт.

На горизонте встают серые, свинцовые тучи. Крепчает ветер, разводит крутую волну. Свинцово-серая, под стать тучам, она резко бьет о борт баркаса. Чайки мечутся над водой, жадно набрасываясь на скупые дары штормового моря. Их пронзительный крик, порой напоминающий скрип несмазанного колеса, на этот раз чем-то ласкает слух.

«Эй! Эй! — кажется, хотят предупредить чайки. — Торопитесь!»

Так, по крайней мере, воспринимаю все это я, живущий вместе с другими мыслью о скором отбытии на запад.

Со всех концов страны движется к Москве большая рать защитников. Среди войск, следующих к столице, находятся и морские соединения и части. Много тысяч краснофлотцев, командиров и политработников послали на выручку Москве все флоты, в том числе корабли и части Тихоокеанского флота.

Так было в истории нашего государства не раз. Когда Родина в силу военных действий противника оказывалась в опасности, а на сухопутных фронтах создавалась тяжелая обстановка, на помощь приходили соединения и части, которые формировались из моряков. Такую картину можно было наблюдать в Отечественной войне 1812 года, при обороне Севастополя в 1854–1856 годах, при обороне Порт-Артура, в годы гражданской войны.

Морская пехота в том смысле, в каком мы употребляем эти слова, не только специальный род сил Военно-Морского Флота, предназначенный для высадки морских десантов. Это — более широкое понятие. В годы Великой Отечественной войны, как известно, наши матросы, старшины и офицеры действовали и проявили свои высокие морально-боевые качества не в одних лишь морских десантах, но и в частях и подразделениях сухопутных войск. Почти на всех участках гигантского фронта от Мурманска до предгорий Кавказа плечом к плечу с воинами Красной Армии сражалось около полумиллиона моряков с кораблей и из частей флота.

Военно-Морской Флот был одним из резервов быстрого формирования стрелковых частей. Дело в том, что его личный состав имел высокие морально-боевые качества, должную строевую и стрелковую подготовку, хорошую политическую закалку. На защиту Москвы моряки стали прибывать уже с июля 1941 года. Несколько артиллерийских батарей флота были выдвинуты тогда на танкоопасные направления на левом берегу Днепра, в районе Вязьмы. Моряки-артиллеристы огнем своих мощных дальнобойных орудий нанесли большой урон мотомеханизированным войскам и пехоте немецко-фашистских армий. В составе Западного фронта на ближайших подступах к Москве воевало около 25 тысяч моряков.

В октябре 1941 года Государственный Комитет Обороны принял решение о формировании морских стрелковых бригад. С ноября того же года они стали прибывать на фронты и вливаться в состав действующих армий. Пять морских стрелковых бригад, морской полк и несколько отрядов были сформированы в грозные дни гитлеровского наступления на Москву. Они вошли в состав Западного фронта и приняли участие в контрнаступлении советских войск. Что представляла собой в военном отношении морская бригада? Она, как правило, имела три-пять отдельных стрелковых батальонов, минометный батальон, два артиллерийских дивизиона, специальные подразделения. Бригада насчитывала 4–5 тысяч человек, больше половины ее состава приходилось на долю моряков.

Бригады морской пехоты, защищавшие Москву, комплектовались из командиров и краснофлотцев береговой службы, но немало было в них и добровольцев с кораблей, из военно-морских училищ. Многие из них прибывали с дальнего края советской земли — с берегов Тихого океана и Амура. Некоторые моряки уже получили боевое крещение в составе морской пехоты на берегах Балтики и под Одессой, были ранены и, подлечившись, пришли в морские соединения, призванные защищать столицу. К флотскому костяку присоединялось некоторое пополнение из других родов войск. Командование Военно-Морского Флота позаботилось о том, чтобы возглавили эти соединения опытные командиры, участвовавшие в годы гражданской войны в боях на сухопутном фронте. Связано это было с тем, что кадров, подготовленных командовать соединениями в условиях военных действий на сухопутье, на флоте было немного. Навыки ведения боев на суше моряки и их командиры приобретали уже непосредственно в ходе войны. Приобретали, к их чести, очень быстро.

В самый разгар сражения за Москву в составе Западного фронта действовали морские стрелковые бригады — 62, 64, 71, 84, 74, 75 и 154-я. Основным ядром трех первых бригад были тихоокеанские моряки, 84-й — моряки-амурцы. О боевых делах тихоокеанцев и амурцев и пойдет в этой книге речь.

Если посмотреть на карту боевых операций под Москвой, то обстановка выглядела так. Соединения и части морской пехоты вместе с другими соединениями и частями обороняли Скопин, Дмитров, штурмовали Белый Раст, Клин, вели бои под Наро-Фоминском, на волоколамском направлении и на канале Москва — Волга.

Одной из первых на защиту столицы прибыла 84-я бригада. В ноябре 1941 года она была направлена на оборону Ряжска, сражалась за Скопин, а в начале декабря была переброшена на правый фланг Западного фронта, в район Яхромы и Дмитрова. На рубежах Волоколамского шоссе сражалась 75-я морская стрелковая бригада, а на можайском направлении — Особый морской полк. В начале декабря гитлеровские войска при подходе к каналу Москва — Волга получили неожиданный для себя удар со стороны новых 1-й ударной и 20-й армий. В числе первых соединений командование выдвинуло в этот район 71-ю и 64-ю морские стрелковые бригады. Они помогли остановить врага и заставить его перейти к обороне. В ходе контрнаступления в состав 1-й ударной армии были включены помимо 71-й 84-я и 62-я морские стрелковые бригады. Моряки выступили на защиту Москвы в самый ответственный момент нанесения удара по выдвинутому на восток клину фашистских войск у Яхромы.

Советские моряки с большим мужеством и самоотверженностью сражались на подмосковной земле. В соответствии со своими возможностями они внесли достойный вклад в разгром немецко-фашистских войск под Москвой, на подступах к которой был окончательно похоронен гитлеровский план «молниеносной войны», развеян миф о непобедимости фашистской армии, нанесено ей первое крупное поражение во второй мировой войне.

В ходе дальнейших боевых действий морские стрелковые бригады, значительно пополненные воинами из разных родов войск, были переформированы в дивизии, которые получили новые наименования, воевали на разных фронтах. Но эти соединения свято хранили и продолжали традиции массового героизма и отваги, зародившиеся в первых боях под Москвой. Матросы и старшины, в каких бы соединениях они ни продолжали сражаться с врагом, действовали мужественно, бесстрашно, приумножая на суше славу тех, кто проявлял беспримерную стойкость, великолепное мастерство и беззаветный героизм в дерзких операциях на море.

Проникновенно и правдиво писал о тех, кто пришел с моря, Леонид Соболев в сборнике рассказов «Морская душа»:

«В пыльных одесских окопах, в сосновом высоком лесу под Ленинградом, в снегах на подступах к Москве, в путаных зарослях севастопольского горного дубняка — везде видел я сквозь распахнутый как бы случайно ворот защитной шинели, ватника, полушубка или гимнастерки родные сине-белые полоски „морской души“. Носить ее под любой формой, в которую оденет моряка война, стало неписаным законом, традицией. И, как всякая традиция, рожденная в боях, „морская душа“ — полосатая тельняшка — означает многое.

Так уж повелось со времен гражданской войны, от орлиного племени матросов революции: когда на фронте нарастает опасная угроза, Красный флот шлет на сушу всех, кого может, и моряки встречают врага в самых тяжелых местах.

…Морская душа — это решительность, находчивость, упрямая отвага и непоколебимая стойкость. Это веселая удаль, презрение к смерти, давняя матросская ярость, лютая ненависть к врагу. Морская душа — это нелицемерная боевая дружба, готовность поддержать в бою товарища, спасти раненого, грудью защитить командира и комиссара.

…Морская душа — это стремление к победе. Сила моряков неудержима, настойчива, целеустремленна. Поэтому-то враг и зовет моряков на суше „черной тучей“, „черными дьяволами“.

Если они идут в атаку — то с тем, чтобы опрокинуть врага во что бы то ни стало.

Если они в обороне — они держатся до последнего, изумляя врага немыслимой, непонятной ему стойкостью».

Словно в подтверждение этих слов и той высокой оценки, которую заслуживают советские морские пехотинцы, о них в годы Великой Отечественной войны сложили песню:

Встретил я его у развилки дорог у села Языкова в Подмосковье. Стоит совсем юный воин. Шинель его туго стягивает ремень. В руках — знамя. За плечами автомат. Сам он весь в порыве, готовый шагнуть вперед. И я, верно, принял бы издали солдата за живого. Но вот подошел ближе и прочитал высеченные на камне слова:

Уж такая, видимо, внутренняя сущность человека, что и печальные, скорбные истории его воображение склонно наделять отрадными концовками. Это не каменное изваяние, это — солдат в дозоре. Его выставили те, кто, устав, забылся здесь на минуту коротким солдатским сном. А сон-то оказался вечным. С того времени пост солдата остался бессменным.

Скупа и немногословна надпись на постаменте. Она не расскажет, кто были эти герои, какие они совершили подвиги. Но память надолго сохраняет воспоминания о тех, кто шел в одних с тобой рядах и падал, чтобы шли вперед другие.

Это было в конце 1941 года, в незабываемые дни Московского сражения. Фашистские моторизованные и танковые дивизии, обходя нашу столицу с юга, подошли к Кашире и Серпухову. Особенно опасное положение создалось на правом фланге Западного фронта. Фашистская группа «Центр» овладела городами Истра, Клин, Солнечногорск. Соединения генерала Гота обошли с севера Истринское водохранилище. Выйдя на Ленинградское и Рогачевское шоссе, они устремились к Москве. В последних числах ноября враг ворвался на станцию Крюково Ленинградской железной дороги и в большое село Красная Поляна в 20 километрах от столицы. 27 ноября фашистские войска захватили старинный русский город Яхрому, подошли к Дмитрову. Они ставили своей задачей форсировать канал Москва — Волга и перерезать Северную железную дорогу, Ярославское шоссе, отрезать путь подходящим с востока резервам и атаковать Москву с тыла.

В это время в район Дмитрова прибыла 71-я отдельная морская стрелковая бригада, сформированная из моряков Тихоокеанского флота. Бригада вошла в состав 1-й ударной армии и сосредоточилась километрах в пятнадцати южнее Яхромы, в населенных пунктах Гришино и Минеево.

В последних числах ноября 1941 года я сопровождал из Москвы в Дмитров группу моряков, направляемую в 1-ю ударную армию. Вскоре по прибытии сюда Дмитровское шоссе в районе Яхромы было захвачено врагом. Поездка за новой группой моряков оказалась невозможной. В штабе 1-й ударной армии, находившемся в здании средней школы в центре города, я встретил полкового комиссара Евгения Васильевича Боброва. Он предложил мне занять должность офицера связи от Военно-Морского Флота. Я охотно согласился с таким предложением.

Город жил напряженной прифронтовой жизнью. Его методически обстреливал противник. Когда мы вышли из штаба, то увидели, как над железнодорожной станцией поднялся столб густого дыма с пламенем. Отблески пожаров окрасили багрово-зловещим цветом небосвод над восточной и северной окраинами города.

Из горящего Дмитрова мы выехали в расположение бригады. Бушевавший долгие часы буран занес все дороги. Наш грузовик то и дело останавливался, и нередко приходилось выталкивать его из сугробов. От пронзительного северного ветра, продувавшего насквозь, не спасали даже наши овчинные полушубки. Вместе с воем ветра доносился гул артиллерийской стрельбы западнее канала. Мороз был градусов двадцать пять и все крепчал.

Евгения Васильевича Боброва я знал по Владивостоку, где он служил комиссаром курсов переподготовки командиров запаса. Это был высокого роста статный мужчина лет сорока. За его плечами более чем 20-летний стаж службы в Красной Армии. Он прошел трудный боевой путь от рядового красноармейца до полкового комиссара, от ротного библиотекаря — до комиссара бригады. Потомок сормовских рабочих, Бобров в гражданскую войну 17-летним парнишкой пошел с винтовкой в руках защищать Советскую власть.

Комиссар ознакомил меня с обстановкой на участке фронта армии. Он только что возвратился от члена Военного совета армии и был в курсе последних событий. Из его слов стало ясно, что положение на фронте 1-й ударной армии критическое.

28 ноября противник подошел вплотную к каналу, один его батальон с танками прорвался на восточный берег по мосту в Яхроме и с ходу захватил село Перемилово. Спасла положение 50-я стрелковая бригада, прибывшая накануне. С большими потерями для себя части 50-й и 29-й стрелковых бригад остановили врага и на рассвете 29 ноября выбили немцев из села. Мост через канал был уничтожен.

Чтобы остановить вражеское наступление, не хватало сил. 1-я ударная армия не окончила сосредоточение, а фашистское командование подтягивало свои части, спешно вводя их в действие. В городе Яхроме и в окрестных селах оно концентрировало большое количество танков, артиллерии, готовясь форсировать канал на широком фронте. Был дорог каждый час. Малейшее промедление грозило непоправимой бедой. Необходим был смелый и решительный удар в самое уязвимое место вражеского фронта.

«Вот эту операцию, — писал после войны командующий армией генерал В. И. Кузнецов, — я поручил выполнить 71-й бригаде моряков. По моим наблюдениям, во главе ее стоял опытный, отважный и рассудительный полковник Безверхов, на которого можно было положиться».

В Минеево мы приехали поздно вечером. С большим трудом разыскали штабную избу. В деревне ничто не нарушало тишины. Казалось, что здесь нет ни души, хотя дома, сараи, все строения были переполнены военными людьми. Нигде не виднелось ни одного огонька. Во всем этом мы почувствовали то, что на языке моряков называется флотским порядком. Он был заметен и в поддержании тишины и спокойствия, и в соблюдении светомаскировки, и в какой-то строгой собранности, которая позволяла всем вмиг привести себя в боевую готовность.

В клубах холодного воздуха мы вошли в помещение штаба, освещенное керосиновой лампой. Среднего роста полковник во флотском кителе, стеганых штанах и бурках что-то энергично говорил стоявшему перед ним бойцу. Это и был командир 71-й морской стрелковой бригады полковник Яков Петрович Безверхов. Я знал комбрига как опытного боевого командира. Еще унтер-офицером царской армии он воевал с немцами в первую мировую войну. В гражданскую сражался на Урале против Колчака, в оренбургских степях — с белоказаками, в песках Средней Азии — против басмачей. За отличные боевые действия был награжден орденом Красного Знамени и Бухарской Звездой 1-й степени. Дважды ранен. Первое наше знакомство состоялось во Владивостоке, до войны. На тральщике, которым я командовал, он, командир береговой службы, проходил корабельную практику. Две недели Яков Петрович Безверхов плавал на тральщике, старательно нес вахту, овладевал искусством штурманской прокладки. Однажды я спросил его:

«Для чего вам, Яков Петрович, необходимо такое длительное плавание? Ведь вы сухопутный командир».

Он резонно ответил:

«Старый российский фельдмаршал Суворов сдавал экзамен на мичмана. А нам, смертным, как говорят, сам бог велит: если имеешь дело с флотом, то учись морскому делу; если командуешь на суше, познавай фельдмаршальские секреты».

После этого плавания у нас с Безверховым установились хорошие деловые отношения. Когда он стал начальником курсов переподготовки командиров запаса, я по его просьбе в зимнее время проводил занятия на курсах по миннотральному оружию.

Безверхов узнал меня сразу. Как к давно знакомому, обратился запросто:

— Вот полюбуйтесь: мой ординарец, — показал он на бойца, — просит отпустить его в батальон! Говорит, хочет быть поближе к передовой, а то ребята засмеют.

И комбриг продолжал прерванный нашим приходом разговор с ординарцем:

— Надеюсь, голубчик, вам не придется краснеть перед товарищами. Сам в числе штабных крыс не числюсь, и вам не позволю отсиживаться в штабе.

С этими словами полковник подошел к ординарцу, потеребил его белые, как лен, волосы, обнял за плечи:

— В сыны ты мне, пожалуй, годишься, а я строгий отец.

Посмотрел ласково в глаза. Этот паренек, наверное, напомнил полковнику сына Олега, который не просил, а прямо-таки требовал взять его с собой на фронт — это в свои-то десять лет!

Окончился разговор тем, что ординарец попросился идти выполнять какое-то ранее данное комбригом задание.

— Парня вполне можно понять, — заметил комиссар Бобров. — Сейчас такой момент, когда все, от генерала до матроса, рвутся в бой, хотят сделать что-то заметное, ощутимое для защиты Москвы, Родины. Сегодня начальник химической службы и начальник политотдела просились у меня идти вместе с батальонами в наступление.

— Этак весь штаб ринется в атаку, а кто будет управлять боем? — с улыбкой сказал комбриг и сам обратился к Боброву с вопросом: — Значит, начнем, комиссар? — И после небольшой паузы постучал в стену: — Начальника штаба, командиров ко мне!

Слышно было, как из-за перегородки (так бывает на корабле) ответили: «Есть!» Через минуту открылась дверь, и на пороге появился средних лет офицер с двумя шпалами на петлицах. Он был в армейском обмундировании. За начальником штаба Иваном Кузьмичом Рябцевым начали входить командиры подразделений, политработники. Пока командиры рассаживались, а начальник штаба развешивал карту обстановки, я приглядывался к заполнявшим комнату товарищам. Оказалось, многие мне известны по службе на Тихоокеанском флоте. Тут был майор Николай Лаврентьевич Тулупов из учебного отряда подводного плавания, участник гражданской войны на Урале. Напротив меня сидел молодой, с обветренным лицом, капитан Аркадий Николаевич Голяко. С ним я служил в Тихоокеанском высшем военно-морском училище и знал его как опытного командира, прекрасного спортсмена. Перед отправкой на фронт Голяко служил комендантом штаба флота. Незадолго до войны он успешно сдал экзамены в Академию имени М. В. Фрунзе, вот только учиться не пришлось.

Нелегко сложилась жизнь у Аркадия. Рано умерла мать, а малышей осталось у отца пятеро. Отец женился второй раз. Но мальчик не мог привыкнуть к мачехе, к ее недоброму с ним обращению. Ушел из дому. Несколько лет он кочевал по южным городам, а в 1926 году в Краснодаре его отыскал старший брат, Евгений, командир Красной Армии.

«Ты, Аркадий, можешь и должен учиться. Я помогу тебе в этом», — сказал старший брат. Глубоко в душу Аркадия запало слово брата «учиться», и он подает заявление в Московское пехотное училище. Не приняли — лет не хватало. На следующий год вторая попытка, и опять неудача — на этот раз подвели знания. Но юноша не пасует перед неудачей, настойчиво добивается поставленной цели. Он поступает в училище рядовым. А через год уже становится его курсантом. Училище Голяко окончил в числе первого десятка. Служить его направили во Владивосток, где мы с ним и познакомились. А теперь — новая встреча.

В штабе находились и мои недавние воспитанники, курсанты Тихоокеанского военно-морского училища, а теперь лейтенанты А. В. Добряков, А. Е. Кириллов, Н. А. Сироткин.

Когда все расселись, начальник штаба кратко доложил обстановку на участке бригады. Он сказал, что 6-я танковая дивизия противника, расширяя клин к югу от шоссе Ольгово — Яхрома, двумя батальонами со средствами усиления заняла Языкове, Борнсово, Гончарово, Семенково. Гитлеровцы спешно укрепляют эти населенные пункты. Есть основание предполагать, что в ближайшие дни враг предпримет бросок через канал. По данным разведки, у фашистов в районе Степанова и Ольгова имеются танки, по шоссе движется большое количество войск противника с артиллерией и минометами.

Командование армии поставило бригаде задачу: в ночь на 1 декабря атаковать Ольгово, Языково и прилегающие пункты, овладеть ими и выйти в тыл войскам врага, находящимся в Яхроме, сковать как можно больше неприятельских сил и оказать помощь оперативной группе генерала Ф. Д. Захарова при выходе из окружения. Совместно с нашей бригадой должны были действовать 44-я и 50-я стрелковые бригады, а затем 55-я и 56-я. В случае успеха эти силы могли серьезно угрожать вражеским тылам.

После сообщения начальника штаба комбриг изложил план атаки Языкова. Он мне показался очень простым. С севера должен был действовать полуохватом батальон капитана Голяко. Охват завершал батальон Тулупова с приданной ему ротой лыжников, а с фронта предполагалось направить небольшие сковывающие группы третьего батальона. Наступление намечалось начать с полным рассветом, чтобы воины ясно видели объект атаки.

— А что нам скажет начальник артиллерии? — спросил вдруг комбриг и посмотрел на майора Трекова.

Поднялся пожилой человек в армейской гимнастерке. Он доложил, что перед атакой будет произведена пятнадцатиминутная артиллерийская подготовка.

— Но командиры батальонов, — предупредил начарт, — пусть особенно не надеются на артиллерию: у нас только две батареи 76-миллиметровых пушек да несколько минометов. Надо полнее использовать собственные огневые средства.

Положение с оружием в бригаде было тогда, действительно, нелегким. Не все получили, что полагалось по штату.

— По мере продвижения, — продолжал майор, — артиллерия будет помогать пехоте в уничтожении огневых точек противника по целеуказанию командиров батальонов.

Комбриг, резко поднявшись со своего места и обращаясь к начальнику артиллерии, сказал:

— Прикажите артиллерийским расчетам наступать вместе с пехотой и подавлять огневые точки врага по указанию командиров рот, взводов, а где надо — по своей инициативе, в зависимости от обстановки.

Сопровождение артиллерией боевых порядков пехоты было в то время новым делом. Комбриг, как видно, внимательно изучал опыт боев. Свидетельствовали об этом и его дальнейшие советы.

— Сила противника, — говорил Безверхов, — в массе огневых средств. Чтобы парализовать это преимущество, нужно как можно быстрее сблизиться с врагом. Поставить его в равные с нами условия. А храбрости и мужества у наших моряков больше, чем у фашистских солдат. Сила немцев — в умении окружать. Но их слабая сторона в том, что они сами боятся окружения. Наша задача — смелее обходить их фланги, заходить в тыл. А недостаток оружия, — в заключение сказал полковник, — возмещайте за счет противника. Его же оружием надо его и бить.

Советы, требования, указания комбрига перед серьезным испытанием люди слушали с величайшим вниманием: ведь все это также надо было брать себе на вооружение.

Затем слово взял комиссар Бобров. Он сказал, что моряки рвутся в бой, высок их патриотический подъем, неукротим боевой порыв. Лучшее свидетельство тому — более ста поданных за последние дни заявлений о вступлении в партию и комсомол.

— Успех боя будет прежде всего зависеть от нас, товарищи коммунисты, командиры и политработники, — подчеркнул военком. — От нашего руководства бойцами, умения донести до них суровую правду войны, мобилизовать, воодушевить. Под Москвой идет историческое сражение, которое должно изменить не только положение столицы, но во многом и ход всей войны. В эти дни мы перед партией в особом ответе. Коммунист — вот кто должен при наступлении первым переступать бруствер окопа, чтобы победить или умереть. Наш долг — партийным словом, личным примером, идейным убеждением увлекать бойцов вперед, на разгром врага.

Условились перед боем провести короткие митинги личного состава. Мне довелось присутствовать на митинге воинов второго батальона, который состоялся в лесу. Выступил перед ними комбриг Безверхов. Он рассказал об обстановке, сложившейся под Москвой, разъяснил задачу, которую предстояло решать бригаде, призвал моряков беспощадно громить врага.

Затем слово взял комиссар Бобров, успевший возвратиться с митинга из соседнего подразделения.

— То, чего все мы ждали с нетерпением, — сказал он, — скоро совершится: через несколько часов мы пойдем в наступление на врага. На своих штыках понесем возмездие гитлеровцам за убийство наших отцов, матерей, жен, сестер и невест на временно захваченной ими советской земле. Перед нами сильный, хищный и коварный противник. Такого одним оружием победить нельзя. Мы должны разжечь в себе неугасимое пламя ненависти к фашистским оккупантам. Помните: нельзя врага победить, не умея его ненавидеть! Мы должны сказать: убьешь фашиста — молодец, убьешь десять — честь и слава тебе, уничтожишь сто врагов — ты герой! Дело, которое ты делаешь, правое, ибо ты освобождаешь от захватчиков свою родную землю, ты защищаешь свободу, честь своего народа!

Весь следующий день моряки готовились к бою.

Возвратившись в штаб, я прилег на лавку, чтобы вздремнуть немного перед наступлением. Безверхову не спалось. Он склонился над картой, что-то подсчитывал, прикидывал. Потом прошелся по избе, подошел к занавешенному одеялом окну. Прислушался. Глухие, далекие раскаты артиллерийской стрельбы не смолкали. Подвернув пламя керосиновой лампы, полковник осторожно отогнул краешек одеяла и вгляделся в темноту за окном.

Беспокоиться было о чем: высланные в сторону Языкова разведчики еще не вернулись, обстановки не донесли, а через несколько часов бригаде выступать.

— Что-то делает сейчас противник в Языкове? Какова его оборона? — тревожился комбриг.

Но вот в сенях заскрипели половицы. Вошел начальник штаба.

— Разведчики вернулись! — коротко доложил он.

Через минуту появились разведчики и с ними два незнакомца. Впереди — мальчик в большой серой шапке, надвинутой на глаза, в кожушке и валенках. На вид ему было лет тринадцать. Несколько позади — мужчина, длинный и тощий, в коротком не по росту полушубке.

— Вот задержанные, товарищ полковник. Говорят, из Языкова, прямо из фашистских лап, — доложил разведчик.

Комбриг оживился, сел за стол и стал расспрашивать прибывших, кто они и откуда. Выяснилось, что мальчика звать Сережей, он пионер, учился в шестом классе. Второй сообщил, что он красноармеец из части, оставившей Солнечногорск.

— А как же вы оказались вместе?

Объяснил мальчуган. Он степенно снял шапку и начал обо всем рассказывать, не упуская малейших деталей.

— Было еще светло. Сидим мы с дядей Федором в овощехранилище. Под церковью. И думаем, что ждет нас? А над нами, на каменной колокольне, фашисты с пулеметами возятся, о чем-то по-своему лопочут. Вдруг послышалась стрельба, немцы загалдели, забегали. Мы — к окну. Видим, как за речкой, в лощине, где проходит дорога на Дьяково, бежит красноармеец. Наверное, хочет в леске скрыться. А фашисты из пулеметов строчат, вихрем поднимают снег перед ним. Он бросается влево, вправо, а впереди него все ложится на снегу пулеметная дорожка.

Пока мотался туда-сюда, немцы подобрались ближе, догнали его, под дулом пистолета повели в село. Дальше мы ничего не видели. Уже в темноте услышали, как фашисты кричали: «Шнель! Шнель!» Я выбрался украдкой из подвала и вышел к школе. Подполз к крыльцу и хотел заглянуть в освещенное окно. Вдруг заскрипела дверь. Вышли два фашиста. Одеты почти по-летнему, в пилотках на головах. С собой ведут красноармейца. В руках у одного немца — ведро, у другого — автомат. Я отскочил в угол. Фашисты с пленным скрылись в темноте. В конце села, на кладбище, вспыхивали ракеты. От вспышек слепило глаза. Думаю: не увижу фрицев, так услышу их шаги. Остановился у последнего плетня, прислушался. Дальше — крутой спуск, можно упасть и наделать шуму. Выстрелов не было. Вдруг замечаю: недалеко от меня пробежали те два немца. А где же наш боец, что они с ним сделали? Навострил слух, всматриваюсь в темноту. Через несколько минут послышался хруст снега в овраге. Кто-то полз.

«Кто здесь?» — спросил я тихонько. «Свой», — слышу. Я подошел ближе. Это был он, — указал Сережа на мужчину, — красноармеец. Избитый, в одном нижнем белье. Оказывается, фашисты раздели его, окатили холодной водой. Хотели, значит, в снеговика на морозе превратить. На потеху себе. «Надо чем-то быстрее помочь человеку», — подумал я и побежал в овощехранилище. Взял у дяди Федора полушубок, на котором мы лежали, валенки и принес все это красноармейцу. Оделся он и говорит: «Проводи меня, мальчик, а то как бы вновь не нарваться на немцев». Не дошли мы до Дьякова, как нас разведчики и сцапали.

— Ты, Сережа, сделал хорошее дело: спас бойца Красной Армии, — сказал комбриг. — А вот, что ты нам расскажешь про фашистов? Как они укрепились? Где у них пушки и минометы стоят? Есть ли танки в селе?

Мальчик внимательно посмотрел на комбрига, хотел было рассказывать, но, подумав, попросил:

— Товарищ командир, дайте мне, пожалуйста, листок бумаги и карандаш.

Начальник штаба протянул карандаш и бумагу. Мальчик сел за стол и с деловым видом принялся за работу. Через несколько минут мы рассматривали аккуратно составленную схему. Квадратами и прямоугольничками Сережа нанес все дома и постройки колхозников. Топографическими знаками обозначил пушки в промежутках между домами, батарею минометов у церкви, пулеметные гнезда. Он не забыл отметить на схеме даже окопы и блиндажи на сельском кладбище, склад боеприпасов посредине деревни. А над одним домом нарисовал флаг со свастикой. Так мальчик изобразил штаб фашистской части.

Рассмотрев внимательно схему, комбриг спросил:

— У кого ты, Сережа, научился так хорошо составлять план?

— У меня два брата служат в Красной Армии, — ответил пионер. — Один из них командир, вот он и научил меня.

— А где они сейчас? — спросил Безверхов.

— На фронте, под Ленинградом.

Мы сличили план Сережи с нашими разведывательными данными. Информация мальчика дополняла и уточняла сведения о круговой обороне врага в селе Языкове. Такие подробные данные едва ли мог добыть в фронтовых условиях даже опытный разведчик. Некоторые полезные детали сообщил и спутник Сережи.

…Была глухая полночь, когда мы с командиром бригады вышли из штаба. Луна уже скрылась. Звезды стали крупнее и ярче. Темнота сгустилась. Трещали ветки деревьев от мороза. Ударные батальоны оставили Кузяевский лес, перешли канал и двинулись на запад — туда, где фашистские караулы всю ночь жгли ракеты, боясь, как бы кто не нарушил их спокойствия.

После тяжелого марша по бездорожью наши батальоны на рассвете заняли исходное положение для атаки на опушке леса у села Языкова. Комбриг предложил мне вместе с ним объехать позиции. Что увидели мы? Некоторые подразделения уже начинали обживать занятый рубеж: делали снежные окопы, насыпали перед ними высокие брустверы, ломали ветки деревьев и устилали ими дно окопов. Безверхов то и дело подзывал к себе командиров рот, батальонов, давал им последние указания. Везде бойцы внимательно слушали его напутственные слова.

В роте лейтенанта Черепанова мы встретили старшину 2-й статьи Петра Никитина, бывшего минера тральщика «Потрокл», которым я до войны командовал на Тихоокеанском флоте. Никитин с вещевым мешком за плечами и гранатами за поясом лежал в снежном окопе, словно впередсмотрящий на баке корабля, зорко всматривался в даль. Петр Никитин до службы был сборщиком женьшеня. По глухим лесам Сихотэ-Алиня бродил он, как и его отец, в поисках «корня жизни». Придя на флот, Никитин в скором времени стал лучшим минером в дивизионе, отлично нес походные вахты на тральщике. После службы Петр мечтал окончить сельскохозяйственный техникум и выращивать женьшень на плантации колхоза.

— Вот где встретились, товарищ командир! — окликнул он меня.

До начала атаки оставалось несколько минут, и мы с комбригом направились на КП.

— Увидимся в Языкове! — крикнул я вместо прощания своему бывшему подчиненному.

Безверхов выбрал место для своего КП на небольшом холме у опушки леса, где рос огромный, развесистый дуб. Когда мы подъехали, на его изогнутом стволе, у самой верхушки, уже сидел наблюдатель с биноклем, а внизу суетились два связиста. Они устанавливали полевой телефон на утоптанном снегу. Отсюда было видно всю снежную равнину до самого села Языкова. Ни куста, ни бугорочка. Искрящийся на солнце снег слепил глаза после бессонной ночи. Все пространство перед нашими позициями простреливалось из любого вида стрелкового оружия. Это расстояние нужно было преодолеть одним броском, чтобы избежать лишних потерь. Гитлеровцы, засевшие в домах, пока ничем себя не обнаруживали.

Начала бой артиллерия. В морозном воздухе раздались резкие удары орудий. С деревьев посыпался иней. В небе засветились сигнальные ракеты. Через головы бойцов со свистом полетели снаряды. Это наши артиллеристы открыли огонь по фашистскому штабу, местонахождение которого указал пионер Сережа — «маленький разведчик». Мы увидели, как у самого дома взметнулись разрывы, как вскоре заметались от дома к дому, словно потревоженные в гнезде осы, фрицы.

Первым поднялся в атаку второй батальон. Его командир капитан Голяко повел моряков вперед. Они шли стремительно, на ходу распахивали шинели, из-под которых виднелись полосатые тельняшки. Краснофлотцы надели заветные бескозырки, прибереженные к такому случаю, как бы открыто предъявляя гитлеровцам свои визитные карточки: идут моряки, это ничего хорошего вам не сулит!

— Молодцы! Смотри, комиссар, как они идут, — проговорил довольный Безверхов.

— Да, хорошо, — удовлетворенно ответил Евгений Васильевич.

Комбриг еще раз поднял к глазам бинокль, но тут же нахмурился.

Противник из всех видов оружия открыл огонь по атакующим. Стреляли пушки, крупнокалиберные пулеметы, минометы. А тут еще вскоре над полем боя появились немецкие бомбардировщики. Они развернулись и один за другим стали пикировать на боевые порядки наступающих. Огненно-черное облако поднялось над зимним полем.

Моряки залегли.

— Ну ладно, пусть гитлеровцы вступят в бой со вторым батальоном. Подождем! — сказал Безверхов. — А этим временем выдвинем вперед нашу артиллерию для стрельбы прямой наводкой по целям, которые обнаружат себя.

Так вскоре и произошло. На поле показались наши пушки на конной тяге. Вскоре их огонь подавил на время огневые средства противника. И тут комбриг подал сигнал атаки для первого и третьего батальонов.

— Что там на левом? — крикнул Безверхов телефонисту. — Передать: не медлить! Вперед! Вперед!

Заминка тревожила его. Полковник понимал, что значит потерять темп атаки. Выхватив из рук связиста трубку, он присел у корней дуба.

— Майор Тулупов? Что медлишь? В чем дело? Поднимай людей! — раздалось на противоположном конце провода. — Батальон, говоришь, в движении, а почему задерживается? Где лыжники? Прошли они лощину? Сейчас начарт поддаст огоньку, поможем. Ну, поднимай моряков! Еще один рывок!

Безверхов настойчиво и упорно добивался выполнения своего плана окружения Языкова.

Прошли первые полчаса боя. Еще полчаса. На КП стали поступать донесения. Комиссар Г. И. Романов из второго батальона сообщал: «Батальон ворвался на окраину, ведет бой за каждый дом. Фашисты упорно сопротивляются». При подходе к кладбищу рота лейтенанта Л. С. Борзаковского была прижата к земле сильным огнем из крайнего дома. Подоспевший в это время артиллерийский расчет сержанта Кривицкого выкатил на руках свою пушку и прямой наводкой несколькими выстрелами уничтожил засевших в доме гитлеровцев.

Вскоре из первого батальона тоже прибыл связной и доложил, что подразделение ведет бой за школу, где гитлеровцы хорошо укрепились. Особенно отличились наши пулеметчики. Командир роты был ранен, но, увидев, что расчет вышел из строя, сам лег за пулемет и вел огонь, пока не выбил немцев из школы.

Все тише слышались дробь пулеметов, разрывы гранат. Бой переместился с окраины села вглубь. Еще немного — и враг будет полностью уничтожен. И вдруг — печальное известие: «Убит командир второго батальона, комиссар ранен». Это была тяжелая потеря. Комбриг приказал немедленно перенести КП в район кладбища, ближе ко второму батальону, оставшемуся без командира. Отсюда и лучше просматривалось село, западные подходы к нему.

Держались еще несколько укрепленных точек: каменная церковь и ряд домов у обрывистого склона холма. Москвич главстаршина Г. И. Стулов с моряками Худяковым и Борисовым, скрываясь за постройками, переползая сугробы, подкрались к вражеской пушке, стоявшей между домами. Перебив гранатами немецких артиллеристов, они захватили орудие, выкатили его на улицу и прямой наводкой открыли огонь по колокольне церкви.

Веером разлетались осколки кирпича. Колокольня окуталась дымом и красноватой пылью. После нескольких метких выстрелов пулеметы верхнего этажа замолчали.

Моряки уже были готовы открыть огонь и по нижнему этажу, откуда гитлеровцы еще огрызались пулеметными очередями, но разведчик Пяткевич доложил, что там свои, колхозники. Боец сообщил, что под церковью — овощехранилище и там скрываются жители села, выгнанные немцами из домов.

— Делать нечего, придется добивать фрицев врукопашную, — заключил лейтенант.

Окунев, Захаров и Прохоров подобрались к окнам церкви и забросали пулеметчиков противника гранатами.

Наступавшие с разных сторон подразделения бригады соединились вечером в центре Языкова. Но тут начался артиллерийский обстрел села. Оказывается, огонь вела батарея крупного калибра из Ольгова. Стреляла она довольно метко: видимо, вражеский наблюдатель хорошо просматривал наше расположение. После каждого залпа мы терпели урон в людях.

Безверхов приказал командиру артиллерийского дивизиона капитану М. С. Мамаеву подавить огонь батареи. В результате тщательного наблюдения капитан установил, что наблюдательный пункт противника находится на колокольне села Ольгова. Рассчитав данные для первого залпа батареи, капитан сам встал к орудию. Стрельба оказалась эффективной: НП противника был уничтожен. Через несколько минут огонь немецкой батареи прекратился и не возобновлялся в течение всего дня.

Удар по Языкову был сокрушительный. Однако некоторой части вражеского гарнизона удалось вырваться из кольца. Задуманный комбригом план окружения гитлеровцев, таким образом, не был полностью осуществлен. Причиной тому послужила неудача на левом фланге батальона майора Тулупова. Здесь произошло драматическое событие.

Рота лыжников лейтенанта В. Д. Сморгунова должна была обойти село с тыла, перерезать дорогу на Борнсово и ударить по Языкову с запада. Лыжники проделали 20-километровый путь, бесшумно подошли к селу на рассвете. Им осталось преодолеть широкую открытую лощину, которая хорошо просматривалась противником.

Чтобы не обнаружить себя, рота залегла на опушке березовой рощи, вплотную подходившей к крайним домам колхозников. Сморгунов предполагал с началом атаки коротким броском пересечь лощину и замкнуть кольцо окружения. Моряки залегли и стали ждать сигнала атаки. Через полчаса небо осветила ракета. Вдали в просветах между белыми стволами берез уже были видны темные очертания построек.

Лыжники поднялись и, утопая в глубоком снегу, двинулись вперед. Неожиданно рощу потрясли оглушительные взрывы. Дым застлал все вокруг. Бойцы попали на минное поле. Раненый лейтенант Сморгунов нашел в себе силы подняться и с криком «За мной!» рванулся вперед к селу. Он понимал, что выход из создавшегося положения может быть только такой. Уцелевшие краснофлотцы устремились за своим командиром.

Не успел офицер с группой воинов добежать до опушки, как их накрыли новые взрывы. Это били уже немецкие минометы. Сморгунов и бежавшие с ним рядом бойцы упали замертво. Но все же остатки лыжного отряда удалось спасти. Вскоре подошли наши танкетки. Они с гулом и стрельбой приближались к селу по еле заметной дороге. Старшина роты Пузанов, возглавив лыжников, увлек их за танкетками и вывел товарищей с минного поля, а также из-под обстрела.

Но и здесь вышла заминка. Танкетки из-за глубокого снега двигались колонной. Немецкая противотанковая батарея пристрелялась к ним и в несколько минут подбила две машины. Две другие танкетки при поддержке лыжников ворвались на позицию батареи, разогнали и частично истребили ее прислугу. Но перерезать дорогу, выходящую из Языкова, не удалось. Тем не менее большинство солдат и офицеров вражеского гарнизона не вырвалось отсюда. 400 гитлеровцев нашли здесь свой конец.

Когда мы вступили в село, то увидели такую картину. Посредине улицы стояли подбитые танки, огромные грузовики-вездеходы, штабные автобусы, мощные тягачи, раздавленная пушка. Везде валялись трупы фашистов. Особенно много их было около развороченного нашим снарядом штабного дома. Кругом дотлевали остатки горевших построек. Около церкви возвышались штабеля ящиков со снарядами и патронами, оставленные противником. Тут же печально чернели наши обгоревшие танкетки, а на снегу лежали раненые и убитые моряки.

Интересные находки обнаружили мы после освобождения Языкова. В кабине брошенного неприятелем бронетранспортера находился аккуратный фанерный ларец, в котором хранилась подкова, совершенно новая, тщательно отшлифованная, смазанная маслом и завернутая в водонепроницаемую бумагу. Долго думали мы, каких же лошадей гитлеровцы собирались подковать, ведь их поделка не подходила даже для самого большого артиллерийского жеребца. Пленный пехотинец сообщил, что немецкие шоферы, танкисты и артиллеристы такие подковы прикрепляют к машинам или возят с собой для счастья, как талисманы, якобы оберегающие от смерти. Эти талисманы спасали их владельцев во Франции, в Бельгии, но под Москвой изменили: около транспортера, завязшего в реке, были найдены десятки немецких трупов. «Счастливчиком» оказался лишь тот, кто, бросив машины и подковы, удрал на своих двоих.

В штабном фургоне гитлеровцев оказалось несколько комплектов нового офицерского обмундирования со знаками различия, орденами и медалями. Пленный лейтенант рассказал, что офицеры его полка готовили это обмундирование к параду на Красной площади в Москве.

Они были совершенно уверены, что войдут в столицу в ближайшие дни, рассматривали подступы к ней в бинокли и стереотрубы. Но, как гласит старая русская пословица, око видит, да зуб неймет.

В ходе боя было полностью очищено от фашистов село Языково — первый опорный пункт в системе пяти деревень. Боевое крещение принято. «Теперь уже по праву „православных“, — шутили моряки, — будем бить проклятых антихристов».

Сразу после боя, конечно, не до расспросов, кто и как действовал. Надо, чтобы и волнения улеглись, и мысли обрели свой обычный ход. Но вот отдохнули малость воины, и вопросы, похожие на тот, что вынесен в заголовок, в самом ходу: «Как это было?», «Как провели бой?». Тут уж воспроизведи все в подробностях, представь в натуре, с чем столкнулся, почему оплошал или как вышел из трудного положения, каким образом взял верх над врагом.

После боя за Языково мне довелось услышать немало таких историй. Историй разных: и грустных и отрадных, но всегда волнующих. Ведь все они — свидетельства очевидцев.

Первую подобную историю можно было бы назвать словами ее рассказчика: «Учились ценой крови». И рассказ этот я передам от первого лица, от лица автоматчика, старшины 2-й статьи Расторгуева Михаила Александровича. Передам в том виде, в каком он оказался у меня записанным в блокноте.

«Еще до наступления на село Языково наш взвод столкнулся лицом к лицу с врагом. Произошло это так.

Взводу была поставлена задача прикрывать батарею 76-миллиметровых орудий, которая была выдвинута к самой опушке леса. Заняли позицию, окопались в снегу. Языково, где хозяйничали фашисты, хорошо просматривалось. Людей не было видно. Враг методически обстреливал из минометов различные участки леса. Иногда вел бесприцельный огонь из пулеметов по опушкам.

Командир батареи, видимо, решил сделать несколько пристрелочных выстрелов, подавить беспокоившую нас минометную батарею. Через наши головы понеслись снаряды. Разрывы вставали у околицы села и на его улицах. И тут впервые издали мы увидели гитлеровцев. Они перебегали от дома к дому, меняли укрытия.

Несколько человек из нашего взвода имели снайперские винтовки. Имел это грозное оружие и я. И вот впервые мы открыли огонь по нашим врагам. В оптический придел я увидел немца. Он вышел из-за дома с котелком, без шинели и быстрым шагом пересекал проулок. Был солдат полный, котелок держал бережно. Немного нервничая, положив винтовку на сучок, я поймал фашиста в перекрестие прицела и выстрелил. Немец как будто споткнулся, упал на бок у стены. Его котелок отлетел в сторону. Позже, когда мы заняли деревню, я видел несколько голов зарезанного колхозного скота. Гитлеровцы варили себе мясо. А вот „моему едоку“, видно, не удалось попробовать говядинки. Так я впервые убил или ранил, не знаю точно, врага. Но немцы, видимо, имели хороший наблюдательный пункт на колокольне. Вскоре враг обнаружил батарею и ударил по ней из минометов. Наши артиллеристы, несмотря на глубокий снег, быстро сменили позицию и вновь изготовились к бою.

Начали отползать на новое место и мы. Но тут, в лесу, около нас разорвались две мины. Матрос Александр Шариков, москвич, был сразу убит (как потом выяснилось, убит он был не осколком мины, а пулей „кукушки“), помощник командира взвода главный старшина Георгий Карпович, мой земляк-свердловчанин, — тяжело ранен. Первый раз мы стали свидетелями смерти своего товарища — матроса Шарикова. Сняв шапки, в немом молчании отдали ему последнюю дань, тут же поклялись жестоко отомстить врагу за смерть боевого друга.

Раненого Карповича отвезли на попутной подводе в деревню Дьяково, где стояли наши тылы. Сами вновь направились к передовой. Только добрались до поляны, как вдруг около нас засвистели пули. Со всех ног рухнули в снег. Наверное, наши черные шинели резко выделялись на белом поле. И тем не менее было непонятно, кто стреляет в нашем тылу. При малейшем движении выстрелы повторялись. Догадались — это работа немецкого снайпера, „кукушки“. Стреляет издалека, с дерева. Решили рывком преодолеть открытое место, добежать до густого ельника. У самого ельника Коля Клековкин упал: его сразила пуля. Он нашел еще силы вползти в самую чащу. Сильный был, бывший штангист. Тут мы повстречали матросов из лыжной роты, указали им на место предполагаемого размещения „кукушки“. Позже я слышал, что и „кукушка“ откуковала: сбил ее кто-то. Вот так учились мы на ходу, порой ценой собственной крови и жизни.

Перед атакой Языкова капитан Голяко приказал нашему взводу произвести ночную разведку, войти в соприкосновение с боевым охранением врага, захватить „языка“. Подошли близко к деревне. На этот раз наши черные шинели помогали: на фоне темного леса нас было трудно увидеть. Столкнулись мы с гитлеровцами внезапно. Вернее, увидели друг друга одновременно и одновременно открыли огонь. Гитлеровцев было меньше, чем нас. Перебегая от сосны к сосне, мы решили замкнуть в кольцо захватчиков и хоть одного из них взять живым. Но недалеко оказалось еще одно охранение врага, в распоряжении которого были минометы. Нас обстреляли. Командир приказал взводу отойти. Отошли, рассредоточились, долго вели перестрелку. Потерь в этом ночном поиске не имели. Но все мы, что называется, понюхали пороха, стали теперь уже обстрелянными.

И когда у села Языкова морякам нашего батальона дали команду подняться в атаку, встали, не колеблясь и не кланяясь пулям, все, как один человек. Огонь фашисты вели плотный, но бросок наш был стремительным. С ходу ворвались в Языково. Тех фашистов, кто сопротивлялся, заставили замолчать. Зло брало только оттого, что кое-кому из фрицев удалось унести ноги, спастись бегством. Но, может, именно поэтому мы тщательнейшим образом обыскивали избы, сараи, погреба.

Я побежал к сараю, который стоял у края дороги. Обе половинки двери были распахнуты, сарай был набит сеном. Мое внимание привлекло то, что сюда вели следы немецких кованых сапог. На бегу бросил гранату. Она взорвалась у входа. Я крикнул что-то вроде „выходи!“ или „руки вверх!“ по-немецки (пригодилось знание языка, полученное в средней школе). В сене кто-то закопошился, и затем из норы вылез тощий немецкий ефрейтор. То ли от страха, то ли от холода его била дрожь. Я приказал ему следовать по дороге. Гитлеровец произносил какие-то нечленораздельные фразы, возносил руки к небу, спотыкался. Тут я заметил, что от фрица несет спиртным.

Оказывается, как только гитлеровцы завидели наши атакующие цепи, получили приказ принять изрядную дозу шнапса (водки) для „храбрости“. Вот из чего, прозревал я, черпает „стойкость“ хваленое фашистское войско. Из цистерны сивушной».

…Это будет потом. 27 лет спустя. Дочери погибшего капитана Голяко — Галине (в то время ей было несколько месяцев) пришлют документы отца, она передаст их в краеведческий музей и получит оттуда вот это письмо: «Приморский краеведческий музей имени В. К. Арсеньева выражает глубокую благодарность т. Пересторониной Галине Аркадьевне за передачу в дар музею ценных материалов своего отца Голяко А. Н. Ваши материалы представляют большую ценность и будут экспонированы в зале „Приморье в годы Великой Отечественной войны“. Они помогут еще лучше воспитывать нашу молодежь в духе патриотизма, преданности и любви к своей Родине».

Галина Аркадьевна, ныне секретарь-машинистка в конструкторско-технологическом бюро в городе Владивостоке, в числе других документов передала музею письма однополчан отца, свидетелей его фронтовой жизни и геройской смерти, вырезки из газет. Воспроизведем лишь один документ — газетную заметку с действующего фронта о том, как погиб капитан Голяко.

«— У него сердце было золотое, — тепло и скорбно сказал комиссар Бобров и задумался, опустив голову. Видно, на мгновение возник перед ним образ невысокого человека с русыми волосами, с открытым улыбающимся лицом. — Веселый и горячий был этот человек…

…Дело происходило у села Языково. Капитан Аркадий Николаевич Голяко вел свое подразделение в бой — первый бой, в котором участвовали его люди и воины других подразделений. Все существо офицера было охвачено страстным желанием как можно скорее добраться до той горки, на которой раскинулось село. Гитлеровцы превратили его в сильно укрепленный опорный пункт сопротивления. Фашисты стреляли из подвалов, с чердаков, из окон домов. Продвижение батальона приостановилось.

Голяко упал в сугроб, стиснув зубы, слушал, как содрогается и ухает земля под ним. „Только бы не сдрейфили ребята!“

С этой мыслью он встал, сделал рывок вперед. Оглянулся — и гордая радость охватила его. Нет, не сдрейфили те, за кого он отвечал своей командирской честью. Вот поднялись двое, согнувшись и держа винтовки, также побежали вперед. За ними еще несколько… Вот снова зачастил наш пулемет, прикрывая наступление…

Атакующие цепи вплотную подошли к оврагу, на противоположном склоне которого виднелись сараи и заметенные вьюгой плетни. Залегли. Оставался последний бросок — самый решительный и необходимый. Из-за сараев, плетней, домов вели огонь немцы. Морозный воздух, пронизываемый пулями, гудел.

Голяко сдернул зубами варежку, сунул руку за пазуху, доставая из грудного кармана запал к гранате. Замерзшие пальцы нащупали бумагу. Письмо. Капитан писал жене и своей маленькой дочке, чтобы они не беспокоились о нем, он жив и здоров и выполняет свой долг перед отечеством. Письмо осталось неоконченным. „Ничего, после боя допишу. А если погибну…“ Но мысль эта, на мгновение скользким холодком обдавшая сердце, пропала без следа. Так много сейчас большой жаркой жизни было в его молодом теле, столько накопилось в нем ненависти к врагу… Разве мог умереть капитан Голяко?

Он сорвал с головы ушанку, рывком расстегнул новенький, недавно полученный полушубок, поднялся во весь рост, закричал громко, зовуще…

Проваливаясь в снегу, с гранатой в руке, он бежал под уклон, а вслед за ним, обнажив штыки, бежали, прыгали, скатывались в овраг десятки краснофлотцев. И не было на свете сейчас силы, которая могла бы их остановить. Гневное протяжное „ура-а-а!“ несмолкаемо стояло в воздухе. Воины уже ворвались на северную окраину села, уже мимо изб с окнами, заткнутыми соломой, пробегает капитан Голяко. Он размахивает гранатой, зовет людей за собой. Выстрелы немцев стихают. В глубине улицы, за изгородями, за сараями, трусливо мелькают зеленые шинели. Немцы разбегаются, отстреливаясь на ходу.

Тяжело дыша, разгоряченный Голяко остановился, чтобы отдать приказание, и тут с чердака ближайшего домика коротко и воровато протрещал автомат. Несколько снежных дымков взметнулось у ног капитана.

Он пошатнулся, положил ладонь на грудь и молча повалился ничком».

Другие очевидцы боя к этому рассказу добавляют еще один существенный момент.

Весть о гибели любимого командира глубокой болью отозвалась в сердцах людей. Особенно тяжело переживал гибель Аркадия Николаевича Безверхов. Он лично знал Голяко до фронта и считал его лучшим командиром батальона. Недаром в этой операции он дал ему самое трудное задание: обойти село с севера, где были сконцентрированы главные силы немцев. Но, несмотря на тяжелую утрату, бойцы не пали духом. Командование принял на себя комиссар батальона Романов. С возгласом: «Вперед, товарищи! Отомстим за командира!» — он поднял бойцов, но в следующий миг уже был ранен, хотя и не подал вида… А на другом участке наступающих возглавил комсомолец младший лейтенант Митин. Он повел моряков батальона, выбивая фашистов из последних домов и сбрасывая их в закованную льдом и занесенную снегом реку Волгушу. Остатки гитлеровцев бежали из села. Враг дорого заплатил за смерть капитана Голяко.

…Я упомянул о младшем лейтенанте комсомольце Василии Кирилловиче Митине. Он заслуживает того, чтобы рассказать о нем больше. После боев за Языкове, а затем и за другие населенные пункты о его мужестве говорили многие.

Митин до фронта служил командиром прожекторного взвода на одной из батарей береговой обороны Тихоокеанского флота. Однако служба в прожекторном взводе не удовлетворяла смелого и решительного офицера. Он все время просил командование перевести его на должность командира огневого взвода, поскольку очень любил артиллерийскую технику. Но его не перевели.

Когда же началась война, Василий Кириллович подал рапорт о переводе в морскую пехоту. Он заявил командиру: «Пустите меня на фронт. Надоело небо „мазать“. Хочу фашистов бить». Митина отпустили. В бригаде он был назначен командиром огневого взвода в противотанковый дивизион, но матчасти не оказалось. В бою за Языково Митин со своим взводом сражался как пехотинец. Но вот лейтенант с группой бойцов захватил у врага миномет. Повернув его в сторону противника, моряки открыли огонь по отходящим гитлеровцам и продолжали стрелять до тех пор, пока не кончился боезапас. На второй день боя смельчаки первыми ворвались в Борнсово, захватили много мин у врага и продолжали бить фашистов их же собственным оружием. Митин в течение двух недель успешно воевал трофейным оружием, пока не получил артиллерийскую противотанковую батарею отечественного производства.

…Из уст в уста переходил на фронте и рассказ о подвиге, совершенном моим воспитанником старшиной 2-й статьи Петром Никитиным. Читатель, видимо, помнит наш мимолетный разговор при встрече перед первым боем. «Увидимся в Языкове», — условились мы. Только встрече этой не суждено было осуществиться.

…Со стороны кладбища в село ворвалась рота лейтенанта Черепанова. Продвигаясь с боем вдоль улицы, моряки встретили упорное сопротивление. Гитлеровцы, засевшие в большом доме, сильным пулеметным огнем преградили путь наступающим. Здание было обложено до окон бревнами и мешками с землей, окна превращены в амбразуры, из которых простреливалась вся улица. Несколько раз моряки поднимались в атаку, но каждый раз на них обрушивался многослойный свинцовый град. Бойцы залегли за углами построек, в сугробах снега, канавах. Черепанов понимал, что задержка наступления усилит врага.

Уничтожить огневую точку вызвался Никитин, попросил при этом:

— Дайте побольше гранат да почаще беспокойте фашистов огоньком.

Лейтенант дал согласие:

— Берите помощников по своему усмотрению, а гранат — сколько донесете!

Окинув, взглядом бойцов отделения, лежавших за срубом колодца, старшина скомандовал:

— Захаров, Маничев, Малеев — за мной!

Никитин повел свой отряд в обход села огородами.

Шли осторожно, скрываясь за изгородями, кустами прошлогодней полыни, открытые места преодолевали ползком.

И вот цель почти достигнута. Уже видны из-за угла знакомые белые наличники окон. Осталось преодолеть несколько метров. Ползли особенно осторожно. Обнаружив в заборе щель, маленький Никитин ловко юркнул в нее и со двора подал команду:

— Все заходите с улицы. Услышите взрыв — бегите к окнам и действуйте по обстановке.

Затем старшина пробрался к окну, из которого выглядывал ствол пулемета, и метнул в него связку гранат. Раздался сильный взрыв, окно окуталось дымом. Никитин в упор расстрелял трех выбежавших гитлеровцев и вбежал в дом. Оставшиеся в живых фашисты, выбивая сапогами стекла, выпрыгивали на улицу, где Захаров, Малеев и Маничев вершили над ними свой приговор.

Выбежав в переулок, Никитин увидел, что из погреба, метрах в 30 от дома, бьет вражеский пулемет. Старшина бросился туда, но его смертельно ранило. Тем не менее моряк дополз до погреба и последней гранатой уничтожил пулемет.

Когда мы подошли к месту взрыва и заглянули в погреб, то увидели там прислонившегося к стене мертвого обер-лейтенанта. На его сером мундире красовались два Железных креста. Из дневника офицера мы узнали, что он прошел по Чехословакии, Польше, Франции и Белоруссии, погубив сотни невинных людей. За все злодеяния ему отомстил советский моряк.

Из погреба были извлечены трупы еще нескольких офицеров. Там же нашли оперативные документы. Оказывается, в погребе помещался штаб вражеского батальона.

…Не раз пришлось услышать вопрос «Как это было?» и отвечать на него молодому лейтенанту Николаю Александровичу Бородину, выпускнику Тихоокеанского военно-морского училища. В бою за село он поддерживал пехоту, как говорят, огнем и колесами. Расчеты прямой наводкой расстреливали огневые точки немцев. Командир, наблюдая за ходом боя, распределял цели между орудиями. При нем неотступно находился старшина взвода управления сержант Иван Дмитриевич Дураков, в прошлом охотник из таежного алтайского села Леньки. Говорили, что он обладал необыкновенно острым зрением, был настоящим разведчиком-следопытом и отличным стрелком.

В один из моментов боя Бородину потребовалось дать команду расчету первого орудия сменить позицию. Приказания он, по обыкновению, передавал по-флотски — семафорными флажками. На этот раз, чтобы передать сигнал, офицер подбежал к дому и хотел по двери взобраться на крышу. Но стоило только ему открыть дверь, как в ее проеме неожиданно вырос гитлеровец и прикладом винтовки сильно ударил Бородина в грудь. Командир упал в снег. В тот же миг раздался выстрел. Это Дураков покарал гитлеровца. Затем сержант ворвался в дом и разделался там с пулеметным расчетом врага. Пулемет достался нашим бойцам в качестве трофея.

…Есть в поэме А. Твардовского «Василий Теркин» примечательная глава «Кто стрелял?». В ней рассказывается о том, как над передовой был сбит двухмоторный немецкий самолет. «— Кто стрелял? — звонят из штаба, — Кто стрелял, куда попал?» Оказалось, стрелял «не зенитчик и не летчик, а герой — не хуже их…».

Нечто подобное произошло и в бою, о котором идет речь. Все вспоминали тогда такой эпизод.

После боя к комбригу подошли два моряка. Они привели высокого сухощавого старика с желтоватыми, прокуренными усами, с дробовиком за плечами, и мальчика лет десяти — двенадцати.

— Вот кого, товарищ полковник, следовало бы наградить, — обратился один из моряков к Безверхову, показывая на деда и мальчика. — Они многим нашим краснофлотцам спасли жизнь, убив фашистскую «кукушку».

Да, это была та самая «кукушка», первой жертвой которой стал матрос Шариков. Вот что об этом поведал другой моряк — очевидец бесславного конца «кукушки».

— Когда мы вышли из леса и пошли в атаку, я заметил, как два наших бойца упали, раненные, хотя гитлеровцы, засевшие в селе, огня еще не открывали. Стали наблюдать. Впереди, неподалеку от нас, стояли две высокие елки, росшие от одного корня. И вдруг среди их ветвей блеснул огонек: это действовал фашистский снайпер. Надо было его снять.

Пока обдумывали как, услышали необычный по звуку выстрел. В тот же миг с дерева что-то с треском упало. Когда мы подбежали, около ели стояли они, — моряк указал на старика с мальчиком, — а на снегу лежал гитлеровский снайпер, снятый, как сказал мальчик, дедушкой.

Полковник Безверхов поблагодарил Якова Стегалина и его внука, крепко пожал им руки.

На улице освобожденного Языкова мы встретили группу колхозников. Они только что вышли из подвала церкви. Безверхов с Бобровым поздоровались с ними.

Лица крестьян сияли радостью. Один из них был старый солдат, инвалид первой мировой войны, назвавшийся Федором Михайловичем Рязановым.

— Товарищ полковник, чем можем помочь? — предложил он от имени собравшихся свои услуги.

Военком попросил крестьян перенести всех наших раненых воинов в избы, принять участие в захоронении тел погибших моряков.

Когда начальство ушло, я разговорился с колхозниками. Федор Михайлович рассказал:

— Гитлеровцы пришли в село под вечер 29 ноября. Первым делом фашистские солдаты стали выгонять нас из домов и направлять под конвоем в соседнюю деревню Борнсово. А нам не хотелось идти из своего села. Некоторые забрались в подвал под школу, а я с группой колхозников — в овощехранилище под церковью, на картошку, там тепло. Оттуда в окошечко мы наблюдали, что делается на улице. Фашисты поспешно укрепляли село. На всех переулках и в крайних дворах расставили пушки. Дома минировали и соединили их одним горючим шнуром. Это они, наверное, сделали на случай, если придется бежать. Так мы подумали. А для нас это дело — погибель! Когда наступила темнота, фашисты попрятались от мороза в избы, на улице остались одни часовые. Мы разошлись незаметно по селу и обрезали шнуры. Вот видите — дома остались целы.

Присутствовавшие при разговоре саперы подтвердили рассказ колхозника Рязанова.

Подытоживали мы события боя, все рассказанное, слышанное и думали: юный пионер бесстрашно переходит передовую и сообщает нашим воинам ценные разведывательные сведения, дед с внуком приканчивают гитлеровского снайпера, который еще мог бы нанести нам немалый урон, граждане села спасают дома и постройки от, казалось бы, неизбежного уничтожения. И во всем этом, словно в капле воды, видится, что идет народная война, что каждый человек нашей страны считает для себя святым, непременным делом внести свой вклад в победу. Одни — на фронте, другие — в тылу. Советские люди верны слову, данному партии, клятве, принесенной Родине.

Небезынтересно в этой связи обратиться к газете «Волоколамский колхозник» от 25 июня 1941 года. В ней была помещена резолюция, принятая колхозниками одной артели Волоколамского района. В резолюции говорилось: «Красная Армия и весь советский народ, поднявшись на защиту своего отечества, сотрут с лица земли фашистскую нечисть… Мы по первому зову партии, правительства готовы взяться за оружие и беспощадно сокрушать врага». И волоколамцы сдержали свое слово. Они взяли в руки оружие, участвовали в защите своей социалистической Родины.

…На другой день мы встретили в Языкове первых пленных. Они шли под конвоем огромного роста главного старшины К. И. Пономарева, обвешанного немецкими гранатами и с новеньким автоматом через плечо. Из-под расстегнутого ворота полушубка чернел ободок флотского кителя. До войны Пономарев служил старшиной группы электриков на Тихоокеанском флоте. Константин Иванович был всеобщим любимцем на корабле. Там, где он, никогда не скучно, там и тяготы походной жизни переносились легче. В 71-й бригаде Пономарева назначили командиром взвода в роту лейтенанта Борзаковского, где он вскоре зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

Отличился он и при взятии пленных, которых теперь конвоировал. Произошло это так.

При подходе к одному небольшому населенному пункту продвижение моряков остановил огонь, который вели гитлеровцы из сарая, стоявшего на отшибе. Командир вызвал главного старшину Пономарева и сказал ему:

— Возьмите трех бойцов и выбейте фашистских мерзавцев из сарая.

Старшина вместе с тремя моряками немедленно направился на выполнение задания. Скрыто подойдя к сараю, они забросали искусно замаскированные бойницы гранатами. Взрывы, огонь выкурили фашистов. В панике гитлеровцы — два офицера и пять солдат — выскочили из сарая. Они хотели бежать, но путь им преградила четверка наших храбрецов. Как только была уничтожена огневая точка, подразделение моряков пошло в атаку. Немцев, захваченных в сарае, Пономарев доставил в штаб.

— Вот, товарищ полковник, привел консервированных фашистов! — с улыбкой доложил он, указав автоматом на позеленевших от холода чужестранцев, с тревогой смотревших на нас. Они переступали с ноги на ногу, ежились в своем легком одеянии.

— Это почему же консервированных?

— Мы их извлекли из силосной ямы под сараем. От них и сейчас несет силосом, — улыбаясь, ответил моряк.

Пленных допрашивал сам комбриг. Он примостился на паперти под тяжелыми кирпичными сводами церкви, где находилось немало наших бойцов. Переводчиком был начальник химической службы Н. А. Будрейко. Сам он сибиряк, окончил Московский университет и хорошо знал немецкий язык. Накануне войны был преподавателем в Тихоокеанском высшем военно-морском училище. Моряки обступили пленных. Им хотелось увидеть теперь уже «битых» фрицев, узнать, как они себя будут вести. А с «битых», оказывается, еще не слетела полностью спесь. На все вопросы гитлеровские молодчики, хотя дрожа и заикаясь, отвечали с нахальством. Они, мол, сдались русскому «генералу» — морозу. А потеплеет, растает снег, русским капут. Пойдут танки, машины.

В ответ на это комбриг попросил переводчика сказать хорохорившимся воякам:

— Летом мы докажем, что у фашистов есть не только танки, но и пятки, и они могут красиво сверкать.

Тогда один из пленных, явно заискивая, сказал:

— Не знаю, победим мы или нет, но мы научили вас, русских, воевать.

Теперь уже комиссар Бобров, присутствовавший на допросе, попросил переводчика объяснить гитлеровцу:

— Мы победим, и в том сомнений нет, и вас, фашистов, отучим воевать.

Достойная отповедь комиссара понравилась всем нашим бойцам, но она явно не пришлась по вкусу гитлеровскому офицеру. Он стал упрямо твердить:

— Рус капут! Москва капут!

Выведенный из терпения комбриг распорядился увести пленных. Повелительные нотки в голосе комбрига возымели магическое действие. Пленный офицер вдруг заговорил на чистом русском языке. Он оказался весьма откровенным и сделал ценное признание:

— Наш полк в бою за Языково, — сообщил он, — понес огромные потери. Я командую ротой с начала войны. За все время рота потеряла пятьдесят человек, а за последние три дня боев в моей роте из двухсот человек осталось шестнадцать солдат и два офицера…

Я хорошо понимал, что командование не похвалит меня за такие потери, и искал смерти… Но попал в плен. Последние два дня были самыми черными днями нашей части. Ваших солдат с моря мы боимся как огня.

После опроса пленного Безверхов, обращаясь к своим бойцам, сказал:

— Это хороший признак, раз фашистские офицеры заговорили и, тем более, заныли. Значит, наша берет! Дайте время — то ли еще будет! — И, повернувшись к Боброву, спросил: — Так, товарищ комиссар?

— Так, товарищ комбриг, так, дорогие товарищи, — посмотрел комиссар на моряков. — Не все гитлеровцам резвиться — придется и отчитываться! Взгляните еще раз на этих фашистских вояк. «Холодно… Какой ужасный климат!» — твердят они. Морозу приписывают наш успех. Лжецы! Не только от холода их трясет, но и от страха. Они смелы, боец, когда пытают твоих детей, когда ругают мать твою, охотятся за твоей сестрой или женой. Но их приводят в чувство твоя смелость и храбрость, бросает в дрожь твоя ненависть и беспощадность к убийцам. Удвоим, утроим наш удар по фашистам. Заведем счет уничтоженных и захваченных в плен гитлеровцев. И будем множить этот счет от боя к бою, от сражения к сражению! Так, как это уже делают советские воины, очистившие от врага Ростов-на-Дону, как поступают моряки, отстаивая Севастополь.

На другой день батальоны майора Тулупова, капитана Матвеева и подразделение лыжников взяли еще три деревни: Гончарово, Борнсово и Семенково. Гитлеровцы так поспешно отступали, что не успели эвакуировать раненых. В Борнсове они сожгли свой лазарет. На месте пожара было обнаружено около двух десятков обгоревших трупов.

Наши подразделения подошли вплотную к Ольгову с задачей взять село и отрезать гитлеровскому гарнизону в Яхроме путь к отступлению. Но командование противника, стремясь сорвать наш замысел и одновременно взять реванш за предыдущее поражение, подтянуло из резерва свежие силы и спешно ввело их в бой.

Комбинированной атакой пехоты, танков, артиллерии и авиации фашисты рассчитывали вернуть утраченные позиции.

Морские пехотинцы стойко и мужественно встретили врага. Артиллеристы, минометчики, истребители танков и стрелки дерзко и умело уничтожали наступавших гитлеровцев, их технику.

Четверо суток без передышки вели бой моряки.

На атаку эсэсовцев они отвечали решительной контратакой. Борнсово и Гончарово трижды переходили из рук в руки, дело доходило до рукопашных схваток.

При наступлении врага на Борнсово путь ему преградила рота лейтенанта Ф. П. Исаева. Ей было приказано задержать врага во что бы то ни стало.

Получив такую задачу, рота заняла снежные окопы, отрытые накануне у околицы, и приготовилась к обороне. Исаев разместил свой КП в погребе на краю деревни и установил наблюдение за противником. Показались танки, за ними немцы наступали цепью в несколько рядов. «Один, два… шесть, семь», — насчитал Исаев. Впечатление было такое, будто катятся волны, которые вот-вот захлестнут все живое. Последняя цепь только появилась из укрытия, а первая уже карабкалась на пригорок у Борнсова. Быстро приближались танки. Лейтенант решил не обнаруживать преждевременно свои боевые порядки.

— Без команды огня не открывать! — распорядился он. — Пусть подойдут ближе!

Медленно текут минуты. Бойцы, лежащие в окопах, уже слышат рев моторов, лязг гусениц. В этот момент из глубины обороны открыла огонь наша артиллерия.

— Пора! — крикнул лейтенант, подняв красный флажок — условный сигнал начала действия.

Заговорили наши пушки, пулеметы. Однако вражеские танки и следовавшие за ними пехотинцы не замедлили своего движения. Командир миномета старшина 2-й статьи Петр Рудаков метко посылал мины в самую гущу гитлеровцев. На снежном поле появились неподвижные серо-зеленоватые точки. Мины Петра Рудакова достигли цели.

Вот только ни одного танка долго не удавалось поджечь. Но тут командир орудия, в прошлом комендор минного заградителя «Теодор Нетте», старшина 1-й статьи Виктор Макеенок первым выкатил свою пушку для стрельбы прямой наводкой. Сам стал к прицелу. Тремя снарядами он превратил в факел передний танк. Командир расчета Исаков поджег второй. Два танка бойцы подбили из противотанковых ружей. Остальные вражеские машины повернули назад. За ними крались, уползая, словно раненые змеи в ущелье, серые тени гитлеровцев.

Через некоторое время озлобленные неудачей фашисты бросились во вторую атаку, но и она была отбита. К нам прибыло подкрепление — взвод лейтенанта Мишакова. Резервов у командира батальона Тулупова было немного, вот он и берег людей, да к тому же, кто мог сказать, сколько еще атак придется отражать.

Враг подверг Борнсово ожесточенному артиллерийскому и минометному обстрелу, бомбардировке с воздуха. Содрогалась земля. Горели дома, сараи. Белоснежное поле у деревни превратилось в черную, зияющую воронками, пропахшую дымом и порохом пашню. Белые халаты демаскировали бойцов.

Через некоторое время противник возобновил атаку. В труднейших условиях наши воины отстаивали занимаемые рубежи. Батарея бывшего курсанта Тихоокеанского высшего военно-морского училища Бородина взаимодействовала с ротой лейтенанта Исаева из батальона Тулупова. Около десяти танков ринулось на ее позиции. Батарея открыла огонь с дальней дистанции. Снаряды рвались впереди танков и между ними. Снег и земля, поднимаемые разрывами, засыпали их, но машины все шли и шли, наращивая скорость. Орудийные расчеты состояли из хорошо обученных комендоров береговой артиллерии, однако по танкам они стреляли впервые. Наши промахи, видимо, вселяли в гитлеровцев веру в полнейшую безнаказанность. Действовали они нагло и самоуверенно. Еще несколько минут — и танки окажутся рядом. Как остановить их?

А тут как назло оборвалась связь с расчетами орудий. Проваливаясь по колено в снег, Бородин бросился по открытому полю к первому орудию. Подбежал к командиру расчета коммунисту Григорию Петрову (до войны он был наводчиком на батарее, неоднократно бравшей призы). Срывающимся голосом крикнул:

— Прямой наводкой!

Старшина прицелился, вздрогнула пушка. Первый танк подбит. Это воодушевило бойцов. Остальные расчеты тоже открыли огонь прямой наводкой. Четыре танка запылали у нас на виду, остальные повернули назад.

На левом фланге оказалось поврежденным орудие старшины 1-й статьи Туезова. И это в то время, когда фашистский танк вырвался вперед и устремился к орудию. Наводчик Сергей Кичигин схватил бутылку с горючей жидкостью, связку гранат и побежал навстречу вражеской машине. Метнул бутылку, но промахнулся. Танк дал очередь из пулемета. Смертельно раненный Кичигин упал в снег. Однако комсомолец собрал последние силы, приподнялся и бросил связку гранат под танк. Все увидели фонтан огня и снега.

Из взвода главного старшины Пономарева уцелело только восемь бойцов. А работали они под стать конвейеру: шестеро стреляли, а двое заряжали магазины автоматов. Мужественные воины вели непрерывный огонь. Вот уже их осталось трое: командир взвода и автоматчики Ошурков и Пирогов. И все — ранены. Расстреляны последние патроны. Вражеские лыжники обтекают левый фланг, хотят окружить и взять героев живыми.

— Гранаты к бою! — крикнул старшина.

Взрывы охладили пыл фашистов, заставили их залечь.

Лобовая атака сорвалась. Однако дальние цепи немцев решили обойти деревню с фланга по лощине, тянущейся вдоль реки Волгуши. Вот уже к окопу, где залегли бойцы главного старшины Лебедева, прорвалась группа гитлеровцев. Пулеметчик Окунев меткой очередью скосил первых поднявшихся фашистов, но остальные стали просачиваться к окопу с тыла. Всего полсотни метров отделяло атакующих от окопа. Лебедев скомандовал:

— В штыки!

Он с винтовкой наперевес поднялся во весь рост. За ним встали все. С криком «ура!» моряки бросились на врага. По примеру отделения Лебедева пошла в контратаку вся рота Исаева. Разгорелась рукопашная схватка. Гитлеровцы не выдержали натиска, обратились в бегство.

Но слишком неравны были силы: немецкое командование посылало все новые и новые подкрепления, а бригада их не имела. Враг обтекал фланги наших позиций, угрожая взять моряков в кольцо. Комбриг Безверхов отдал приказ оставить деревню. Отстреливаясь, воины группами и поодиночке отходили на новые рубежи, чтобы дать на них решительный бой.

Много о нем сказано и написано. Конечно, флотский характер не есть что-то обособленное, свойственное только морякам. Это все тот же наш, советский характер, характер людей стойких, непоколебимых, готовых скорее жизнь отдать, чем изменить своему долгу. А самый возвышенный и ответственный долг наш в войну был — отстоять свою Родину, ее честь и независимость. Особенно ожесточались советские воины, когда добытую ими дорогой ценой победу враги хотели отнять, свести ее на нет. Тут моряки вставали, что называется, железа тверже.

Как в связи с этим не вспомнить о мужестве, отваге и боевом умении краснофлотца Григория Маничева, который после смерти Петра Никитина во время разгрома штаба фашистов в Языкове был назначен командиром отделения пулеметчиков.

В ходе танковой атаки немцев он скрытно занял позицию у околицы Борисова, в яме. Находясь со своим расчетом на фланге наступающих фашистов, смелый воин хладнокровно пропустил вражеские танки к деревне, а потом с короткой дистанции открыл огонь из пулемета, отсек неприятельскую пехоту и прижал ее к земле.

Через некоторое время фашисты обнаружили позицию пулеметчиков и открыли огонь из автоматов, пулеметов и минометов. В течение часа сдерживал Маничев наступление целого взвода. Несколько бойцов из его отделения было ранено и убито. Да и Григорий дважды получил ранение, но не покинул позиции. Сознание и долг подсказывали — нужно держаться, непременно выстоять.

В этом бою Маничев из своего пулемета расстрелял не один десяток фашистов — солдат и офицеров. Немецкая пехота так и не прорвалась к своим машинам. Ее атака захлебнулась.

Быстро распространилась по всей бригаде весть о подвиге тихоокеанца Василия Ивановича Рогова. В бою за Борнсово он заметил, что на его орудие из-за сарая движется немецкий танк. Смелый воин не дрогнул и принял бой. Первый снаряд Рогова угодил в гусеницу, машина описала полукруг и остановилась, но снарядом с танка в расчете нашего орудия убило двух артиллеристов. Заменив наводчика, Рогов стал к пушке и продолжал поединок. Прямым попаданием снаряда он поджег танк. Вышла из строя и наша пушка. Все оставшиеся в живых бойцы были тяжело ранены.

Ранило и Рогова. Превозмогая боль, он схватил автомат, гранаты и смело вступил в единоборство с группой автоматчиков противника. Моряк пускал в ход автомат, когда фашисты короткими перебежками приближались к снежному окопу, где он укрылся, а стоило им залечь, доставал их гранатами. Все новые и новые гитлеровцы ползком, глубоко зарываясь в снег, окружали отважного тихоокеанца. Гранаты и патроны подходили к концу. Послышались крики: «Рус, сдавайс! Жизнь дарим!» В ответ на эти слова Рогов громко крикнул: «Советские моряки в плен не сдаются!» Брошенной гранатой воин заставил врагов снова залечь.

Время шло. Еще слышались из окопа короткие очереди автомата, но Рогов чувствовал, что силы покидают его. Вот он уже выронил из рук оружие и как сквозь сон услыхал родное русское «ура!». Это подоспели бойцы подкрепления из взвода лейтенанта М. В. Молодцова. Услышав стрельбу и разрывы гранат в тылу у фашистов, они перешли в контратаку и вернули потерянную позицию.

— Штабу в ружье!

Эту команду подал комбриг Безверхов, прискакавший на лошади в село Дьяково. Через считанные минуты весь наличный состав штаба, политотдела и тыла бригады выстроился перед домом. Полковник коротко сообщил обстановку:

— На участке батальона Тулупова гитлеровцы прорвались к Языкову. Резервов у нас нет. Впрочем, резерв — это мы. По машинам!

Полсотни людей быстро взобрались на немецкие грузовики, стоявшие с уже заведенными моторами.

— На хозяйстве остаться одному начальнику штаба, — распорядился комбриг, — держать связь со штабом армии, докладывать о том, как будет складываться обстановка.

Машины двинулись к переднему краю. На опушке леса съехали на обочину. Отряд высадился. Комбриг коротко поставил задачу, приказал проверить оружие, приготовиться к бою. Улучив минутку, комиссар Бобров обратился ко всем с такими словами:

— Товарищи, большинство нашего отряда — коммунисты. У каждого из нас помимо винтовки, автомата, гранат есть оружие особого боя. Пристрелянное, выверенное, безотказное, грозное! Оно не делает осечек. И оружие, о котором идет речь, — наш личный пример в бою. Применить это оружие — значит, несмотря ни на что, невзирая ни на какие трудности, идти вперед, увлекать за собой всех.

— Понимаем. Не подведем! Верьте!

Эти слова моряков звучали как клятва.

Все быстро приготовили пулеметы, гранаты к бою. Редкой цепью во главе с Безверховым двинулись в сторону врага. Из-за реки, где засели гитлеровцы, послышались выстрелы, невдалеке от нас стали рваться мины. Показав рукой в направлении реки, комбриг крикнул:

— Вперед, за мной!

Он увлек людей на лед, сковавший русло. Теперь уже, прикрываясь высоким берегом, мы были в безопасности, чувствовали себя как в траншее. Излучина огибала лесок подковой.

— Последней десятке остаться здесь, вызвать огонь на себя! Остальные — за мной! — скомандовал комбриг.

Хрустевший под ногами сухой снег в этот момент, мне казалось, напоминал Безверхову пески Средней Азии. Двадцать лет назад вот так же бежал он не по заснеженному, а по песчаному оврагу в Кара-Кумах, чтобы отрезать банду басмачей от реки и захватить переправу. Тогда атака удалась блестяще. Недаром командир дивизии наградил его за этот бой туркменским скакуном белой масти и клинком дамасской стали с золоченым эфесом.

Комбриг изредка останавливался, поджидая отстающих. Все видели на его лице выражение необыкновенной решимости. В этот момент, опять казалось мне, Безверхов думал только об одном: неужели сейчас испытанный маневр не удастся? Ведь сегодня противник у стен Москвы! Эта мысль невольно передавалась и нам, когда бежали в атаку под вой мин и свист пуль. И у нас рождалась решимость — умереть, но не пропустить врага на своем участке к родной столице.

Выбрав удобное место, комбриг остановил людей. Отсюда было видно, как гитлеровцы небольшими группами перебегали поле, накапливались в лесу. Их расположение с фланга просматривалось насквозь. Морякам оставалось преодолеть небольшое открытое место, чтобы оказаться в тылу у фашистов. Комбриг быстро оценил обстановку.

— Пулемету прикрыть огнем! Взвод, за мной!

С этими словами комбриг первым выскочил на берег. Моряки — за ним.

Немцы, видимо, не ожидали обхода своей позиции. Пулеметный и минометный огонь они открыли с опозданием. Заговорил и наш пулемет. Стрельба противника заметно ослабла. Вот уже недалеко спасительный пригорок с высоким сугробом снега. В следующую минуту впереди атакующих разорвалось несколько мин. Осколки со свистом пролетели над головой.

— Ложись! — крикнул комбриг.

Люди падали в еще дымившиеся воронки. Но не все миновали беду. Двух бойцов словно подкосило: они опустились на землю замертво. Двух ранило. Комбриг, стоя на одном колене, короткими очередями бил из автомата.

— Товарищ полковник, ложитесь, убьют! — с мольбой во взгляде кричал ординарец. — Видите, какой огонь!

— Ну вот, то рвался от меня на передовую, — бросил комбриг скороговоркой, — а теперь, будь твоя власть, и меня бы потянул отсюда в штаб.

Вроде и немудреная была реплика полковника, но все, кто бежал рядом с ним и услышал ее, еще более воспряли духом: комбриг не мыслит себя в трудную минуту вне атакующих рядов, а нам-то уж тем более надо быть на линии огня.

После небольшой заминки моряки снова открыли огонь из винтовок, потом по взмаху руки полковника дружно поднялись и побежали вперед. До пригорка добежало человек тридцать.

— Окопаться! — дал приказ комбриг.

Положение складывалось критическое: немецких автоматчиков целая рота, а моряков — горстка. И тут полковник дал сигнал — красную ракету — нашим минометчикам, находившимся в Языкове. Через несколько минут от разрывов мин загудел лесок, где накопились фашисты. Понеся большой урон, теснимые нашими бойцами, немцы начали отступать. Брешь в линии фронта была закрыта.

Когда миновала опасность, Безверхов вдруг остановился у одиноко стоявшего дерева и, держась за ствол, стал медленно опускаться на землю. Подбежавшие товарищи подхватили его на руки. На мгновение Яков Петрович потерял сознание, но быстро пришел в себя. Он был ранен. После перевязки комбриг остался в строю.

На другой день я встретил Якова Петровича, он был свеж и бодр, как всегда.

Накануне я возвращался с передовой в Дьяково, где находился штаб бригады. Около дома стояли две огромные трофейные машины. Рослый моряк в белом дубленом полушубке с двумя краснофлотцами что-то делал, копаясь в моторе грузовика. У него было рябоватое лицо, а из-под ушанки выбивался густой черный чуб. Это был мой старый знакомый Николай Яковлевич Грачев. До фронта он служил в бригаде минных заградителей Тихоокеанского флота. По специальности Грачев был рулевой, плавал на штабном катере «Ярославец». А по совместительству водил «эмку» комбрига. В бригаде его звали «рулевой-шофер».

Я остановился. Поздоровались.

— Что вы тут делаете? — спросил я Грачева.

— Да вот, комбриг приказал, чтобы машины были к вечеру в полной боевой, — ответил Грачев.

Он немного помолчал и, наклонившись над мотором, продолжал над ним «колдовать».

Я не стал его отвлекать и пошел в дом. В сенях встретил знакомого мичмана К. И. Карасева. Он держал в руках мешок из ряднины и зачем-то дергал за рукав хозяина дома Семенова. Старик отдергивал руку и настойчиво твердил:

— Нет у меня больше мешков! Сходите к соседям.

Мичман был высок ростом, сух и широк в плечах, с бросающимися в глаза длинными рыжими усами. Его знали как прекрасного стрелка, хорошего оружейного мастера. Во время формирования бригады в Сибири моряки прозвали его «мичман Лахасусу», и неспроста. В 1929 году он служил матросом на мониторе «Ленин» Амурской флотилии, принимал участие в бою с белокитайской флотилией на реке Сунгари у города Лахасусу. Об этом он рассказывал матросам при каждом удобном случае, а начинал свой рассказ так: «А вот как было у нас под Лахасусу». За это его и прозвали «мичман Лахасусу».

Вскоре с передовой прибыл на санях комбриг. Он был хмур и озабочен. Войдя в избу, Безверхов сразу же приказал позвать к нему Грачева и Карасева. Полковник закрылся с моряками в отдельной комнате и долго с ними о чем-то говорил. Я тогда и не предполагал, что затевается. Но, судя по всему, чувствовал, что комбриг готовит что-то серьезное: ведь немцы остановили продвижение бригады, а штаб армии требовал наступать на Ольгово, чтобы угрожать коммуникациям врага, рвавшегося к каналу.

Шли ожесточенные бои за Борнсово, от него остались уже одни дымящиеся кучи угля. Сколько ни пытались тихоокеанцы выбить немцев из села, но каждый раз матросов встречала стена огня. Нужны были танки, но их в то время не было у нас в бригаде. Как быть?

На следующий день Безверхов приказал возобновить атаки на Борнсово. И мы рано утром с группой командиров выехали на передовую.

Памятный день 6 декабря выдался особенно холодным. Моряки первого батальона примерзали к земле в своих снежных окопчиках на опушке небольшого леса у деревни Борнсово. В серых сумерках зимнего утра поступило распоряжение комбрига: батальону готовиться к атаке. До противника было метров четыреста белой равнины. Многим казалось: вот еще одна безуспешная атака будет произведена. Противник уже отбил три наши атаки, а сегодня разве мы сильнее? Танков нет, самолетов не видно. Да и странно — наша артиллерия молчит. Где же артподготовка?

Раздумье моряков неожиданно прервал гул мощных моторов в нашем тылу, в глубине леска. Поднимая тучи сухого снега, мчались два огромных немецких вездехода. На кабинах и кузовах ясно обозначались ярко накрашенные большие тевтонские бело-черные кресты. Из-за мешков с песком, взятых на борт, в машинах виднелись немецкие каски. В кузове выделялась сухопарая фигура. Из-под нахлобученной на глаза немецкой каски торчали заиндевелые усы. Все узнали «мичмана Лахасусу». А на втором грузовике за рулем сидел старшина Грачев.

Автомобили промчались через передний край моряков и устремились к Борнсову. Прогремела по цепи команда: «Атака!» Тулупов поднялся первым и с автоматом в руках бросился вперед.

Моряки вначале недоумевали — в чем дело, но, увидев на машинах своих, поднялись и побежали за комбатом. Они еле поспевали за сбавившими ход семитонками. Немцы не стреляли. Они, вероятно, приняли эти грузовики за свои, прорвавшиеся к нам в тыл.

Хитрость нашу фашистам удалось разгадать лишь тогда, когда моряки были уже у самого села. Оккупанты открыли огонь, но было поздно. Наши «максимы», установленные на машинах, быстро подавили ближайшие огневые точки. Вездеходы на большой скорости носились по пепелищу. Пулеметчики и автоматчики из кузовов машин поливали фашистов огнем и забрасывали гранатами, успешно поддерживая стремительную атаку. Через два часа рукопашной схватки бойцы достигли противоположного конца деревни. Потерь они почти не имели. Борнсово снова перешло в наши руки. Верно говорят: хитрость и сметка помогают бить врага метко.

Вечером комбриг перед строем батальона объявил Карасеву и Грачеву благодарность и приказал представить их к правительственным наградам.

Дорого обошлись гитлеровцам бои за населенные пункты Борнсово, Гончарово и Языкове. Два батальона 4-го полка 6-й танковой дивизии противника были полностью уничтожены. Около 600 трупов оставил неприятель на поле боя. Были захвачены большие трофеи.

Следуя указанию комбрига вооружаться за счет противника, почти все моряки обзавелись различным оружием врага.

Бригада и взаимодействовавшие с ней части с честью выполнили поставленную перед ними задачу. План гитлеровского командования — форсировать канал крупными силами — был сорван.

Багровое от огня и пламени небо, смятая колючая проволока около вражеской траншеи. На бруствере пригвожденный к земле фашист. А на фоне вспышек от разрывов снарядов во весь рост фигура человека в плащ-палатке, с автоматом наперевес и противотанковой гранатой в руке. На лице его смелый вызов всем опасностям, а на устах слова мужественного призыва:

— Коммунисты, вперед!

Кому неизвестна названная словами этого вдохновенного партийного клича картина художника, с большой правдивостью и силой запечатлевшая характерную черточку Великой Отечественной войны? У картины, о которой идет речь, были реальные прототипы — коммунисты. Это они по зову командира первыми поднимались навстречу свинцу и огню. Это их личный пример, сила идейного убеждения вели бойцов вперед, на разгром врага. Идти в бой коммунистом, находиться в числе тех, к кому через десятилетия обращены слова В. И. Ленина «Мы не сулим вам выгод… мы зовем вас на трудную работу», было заветным стремлением воинов на фронте. Ведь фронт как раз и являлся подобной «работой».

Комсомолец лейтенант Мовчун в своем заявлении в парторганизацию писал: «Я хочу быть в бою таким же самоотверженным и бесстрашным, как коммунисты, хочу идти вместе с ними впереди всех на самые трудные и опасные участки фронта. Очень прошу принять меня в партию Ленина. Клянусь драться с фашистами смело и дерзко, не жалеть ни крови, ни самой жизни для достижения победы».

Мовчуна Порфирия Ивановича приняли в партию. В боях за Родину он оправдал оказанное ему высокое доверие, на всю бригаду прославился как неуловимый храбрый разведчик.

Война укрепила у защитников нашей Родины сознание правоты нашего дела, еще теснее спаяла их с партией. И лучшие из лучших, самые достойные, доказавшие в боях свое право на высокое звание коммуниста, вступали в ее ряды.

Тяжелая фронтовая обстановка своеобразно отразилась на росте партийных рядов нашей бригады. В ходе боев были потери, и немалые, а парторганизация численно оставалась прежней, порой становилась и большей, чем раньше. Объяснялось это непрерывным притоком в партию новых людей, стремлением многих воинов связать с ней свою судьбу.

Помню, при освобождении одной из деревень на ее окраине еще слышались выстрелы, а в крестьянской избе собралась партийная комиссия бригады для разбора заявлений вступающих в партию. Бойцы и командиры резервных подразделений по одному заходили в дом, чтобы сразу после вручения партбилета идти в бой. Другие успевали лишь положить на стол листок из тетради или блокнота, на которых были написаны взволнованные слова: «Иду в бой. Если погибну, прошу считать коммунистом».

— Некоторых из этих патриотов я встречал после боя, — рассказывает бывший член парткомиссии Н. А. Будрейко. — Они выглядели бывалыми воинами. Узнав кого-либо из членов парткомиссии, подходили к ним и, как близким, родным, рассказывали о своих боевых успехах, словно отчитывались в том, как оправдывают высокое звание.

Бывало и так: боец с воспаленными глазами, в обожженном и простреленном полушубке или шинели, только что вышедший из боя, увидев тебя, говорит: «Я к вам по очень важному делу. Прошу вас, дайте рекомендацию в партию. Воевать хочу коммунистом, заверяю — не подведу». Боец уходит, а ты при свете фронтовой коптилки долго сидишь и думаешь, как точнее охарактеризовать этого человека, чтобы рекомендовать его в партию. Но вот рекомендация написана, давно ты носишь ее в нагрудном кармане, чтобы при случае сразу вынуть и отдать ее тому, кого она характеризует, а человека все нет и нет. Наконец, узнаешь: «Убит. Геройски дрался».

Так было на войне, которая являлась величайшим испытанием для каждого человека. Ценою крови, а то и самой жизни приходилось воинам оправдывать доверие товарищей, поручившихся за них перед партией. Большую ответственность накладывала рекомендация и на того, кто ее давал. Своими подвигами и образцовым выполнением заданий командования рекомендующие наглядно показывали воинам, к чему обязывает партия своих бойцов, за счет кого она растит свои ряды.

Случалось, что в боях реже становились ряды воинов, случалось, что долго не приходило к ним на подмогу пополнение. И тем не менее если в партию вступал новый боец, то все говорили: «Нашего полку прибыло». К новым боевым штыкам приравнивали и члены партии, и беспартийные вступление краснофлотца или красноармейца в ряды ленинской гвардии. Все ощущали большую силу, если завтра еще один человек пойдет в бой коммунистом.

В декабре задул свежий ветер с востока. Он неистово гнал на равнинах колючий снег, с воем и свистом заравнивал свежие воронки, без остатка сдувал решетчатые следы гусениц танков, пел заупокойную над трупами незваных пришельцев, нанося над ними сугробы, как будто начисто выметал с подмосковной земли вражескую нечисть.

С попутным ветром споро бежали на лыжах смелые советские разведчики в белых халатах. По прочному насту двигалась наша пехота. Лесами пробирались конные отряды, заходившие в тыл и фланги фашистских войск. По окрепшим фронтовым дорогам тянулись длинные колонны танков, машин. На их бортах виднелись надписи: «Вперед, на запад!», «И на нашей улице будет праздник!».

Наступление Западного фронта, начатое 6 декабря, росло и ширилось. Все новые и новые части вливались в состав 1-й ударной армии. Отступая, противник оставлял для прикрытия группы автоматчиков, минометные и артиллерийские расчеты, танковые засады. Перед нашими войсками враг воздвигал густую сеть дерево-земляных укреплений с массой огневых средств. Его заслоны цеплялись за каждую деревню, высоту, стараясь сдержать наше движение вперед. Но боевой, наступательный порыв советских войск не ослабевал.

Штаб бригады Безверхова снялся с обжитого места в деревне Дьяково.

Его хозяйство было погружено в три трофейных грузовика и под охраной взвода автоматчиков отправлено вслед за наступавшими батальонами.

Наш путь проходил через деревню Борнсово. После шестидневных боев от нее ничего не осталось. Сохранилось лишь название.

Когда мы въехали на бывшую улицу деревни, нас встретила группа изможденных, исстрадавшихся жителей. Война лишила людей крова, а зима только началась.

Задерживаться здесь было нельзя. Впереди у всех предстояло много дел и забот. И все же комиссар бригады Бобров распорядился оставить на один день в селе команду саперов под руководством старшины 1-й статьи Д. И. Глазкова — срочно помочь жителям устроиться.

Следовавшая за нами машина остановилась около собравшихся колхозников. Из кузова соскочил невысокого роста старшина, а за ним — краснофлотцы. Этот щуплый на вид моряк и был Глазков. Показалось странным, почему именно ему поручил комиссар такое сложное дело. И тут пришлось еще раз убедиться, как хорошо знал Бобров всех людей бригады.

Глазков строил Комсомольск-на-Амуре. Молоденьким пареньком, по путевке комсомола Смоленска, прибыл он в дальневосточную тайгу. День-деньской рубил с товарищами вековой лес, расчищал таежную землю для будущего города, рыл котлованы. Когда земля не поддавалась, ее рвали аммоналом. Так Глазков стал подрывником. Летом спал под открытым небом, зимовал в землянке, узнал, что такое цинга и как лечиться диким луком и морошкой. Рос, мужал, закалялся паренек. Незаметно пробежали годы. Глазков стал минером Тихоокеанского флота. Плавал Дмитрий Иванович на кораблях, ставил и тралил мины, рвал каменистые сопки при строительстве береговых сооружений. Но вот с западной границы донеслась весть о взрывах не мирного характера — началась война. Враги разрушили Смоленск, где Дмитрий родился и вырос, топтали его родную землю. Как тут усидеть вдали от попавшего в беду отчего края? Старшина 1-й статьи Глазков добровольно ушел на фронт, стал старшиной саперной роты в морской пехоте.

Нам не удалось увидеть, что сделал моряк для жителей деревни в предоставленный ему короткий срок. Но после войны мне довелось побывать в Борнсове. С большой радостью встретили нас колхозники. Мария Сергеевна Бормакова, не молодая уже женщина, рассказывала:

— Трудно про войну говорить, а еще труднее было ее пережить. Много лет прошло с тех пор, как побывали в нашей деревне фашисты. А горе, которое они принесли нам, не забывается. Черное поле осталось от нашей деревни. Спасибо морякам — они освободили нас. Помню, стояли мы тогда со слезами у края дороги, голодные и холодные, не зная, что делать. Зимний ветер пронизывал до костей. Плакали голодные дети. Мимо нас колонна за колонной двигались войска. Мы знали тогда, что им не до нас. Вдруг одна машина остановилась, вышли из нее моряки. Сбросили они с плеч противогазы, оружие. Закутали наших ребят в свои теплые полушубки и усадили на вещевые мешки. Командовал моряками старшина, по фамилии Глазков. Хозяйственный он оказался человек, с понятием большим. Всем подчиненным нашел дело и нас включил. Выдал колхозникам топоры, лопаты, разбил по группам. Кого заставил лес валить, кого рыть землянки. Закипела работа. Нам стало легче и радостнее. В короткие минуты перекура моряки брали на руки наших детей. Угощали их сахаром, сухарями, хлебом. Такое отношение всем нам прибавило бодрости, силы.

На другой день у глинистого обрыва оврага (там, где теперь стоит памятник погибшим морякам) были готовы землянки. Бойцы дали жителям хлеба, немного муки на первое время.

Многие оставили на память нехитрые подарки. Вечером, когда закурились дымом землянки, воины поспешили в часть.

Батальоны морской пехоты после небольшого боя заняли деревни Храброво, Велево, Загорье. Отсюда бригада двинулась на Солнечногорск.

Комбрига мы повстречали на Рогачевском шоссе. Он стоял на дровнях и, размахивая кнутовищем, как дирижерской палочкой, руководил переходом войск бригады через перекресток. Справа стояли группами солдаты других частей, двигавшихся с севера.

Когда прошли последние подразделения, подвода съехала на обочину. Возница остановил лошадь, и мы с Иваном Кузьмичом Рябцевым подошли к Безверхову.

— А неплохо идет наступление, товарищ полковник, — заметил начальник штаба.

Безверхов молчал, делая глубокие затяжки.

— Нет, не нравится мне такое наступление, — вдруг сказал он. — Мы еле догоняем противника. Он хочет быстро отойти, оторваться от нас, сохранить силы. Наша задача — опережать врага, не давать ему уходить с нашей земли безнаказанно. Убитый в Подмосковье гитлеровец не будет драться под Берлином. Так что мало заставить врага отступить, надо еще разгромить его. — И предложил: — Пишите приказ, Иван Кузьмич.

Рябцев вынул блокнот, примостился тут же на санях и начал писать под диктовку полковника. Приказ требовал: сформировать лыжный отряд под командованием техника-интенданта 2-го ранга В. И. Малышева с задачей проникнуть в тыл отступающих частей противника, делать засады, взрывать мосты, нарушать связь, вести разведку. Ни одной секунды не давать врагу передышки, не давать ему спокойно выспаться, настигать и уничтожать.

Когда приказ был подписан, комиссар Бобров стал торопить всех быстрее ехать в передовые подразделения бригады, идти к людям, объяснить им, чем вызван этот приказ и как его надо выполнять в новых условиях.

Перед вечером мы остановились в небольшой деревушке, чтобы немного обогреться и закусить. Приветливая хозяйка разогрела нам мясные консервы. Не успели мы сесть за стол, как на пороге появился связной от Тулупова. В коротком донесении комбат сообщал: «В деревне Тимоново противник оказал сильное сопротивление и остановил наступление первой роты. Развертываю батальон для атаки. Веду разведку».

Безверхов прочитал донесение и быстро написал ответ комбату. Стыли консервы, было не до еды. Думалось: «Неужели немцы остановят наше наступление?»

Мы сидели, склонившись над картой. Тимоново на ней выглядело небольшим населенным пунктом. Оно находилось на высоком холме, господствовавшем над окружающей местностью, в километре от Сенежского озера. Село перекрывало наш путь на Солнечногорск.

— Так вот где, видимо, гитлеровцы решили нас остановить, — сказал вслух Безверхов. — Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет!

Позиция у немцев была очень выгодная. С возвышенного места они простреливали все ближайшие подступы к деревне. Но были в их расположении и слабые места.

— Вот смотрите, — обратился ко мне комбриг, — с запада и севера к деревне близко подступает лес. Это в нашу пользу: есть скрытый подход. С юга тянется глубокий овраг — удобный путь для сближения. В тылу у немцев озеро — тоже в нашу пользу: в случае чего нелегко им будет отходить.

У комбрига, видимо, уже созревал план предстоящего боя. Вскоре он выехал на передовую. Вместе с несколькими работниками штаба на передовые позиции батальона под командованием Н. Л. Тулупова выехал и я.

По всей вероятности, гитлеровцы ожидали наше наступление днем, а Безверхов навязал им ночной бой. Пользуясь темнотой, сильной метелью, Малышев со своим отрядом лыжников обошел лесом селение и перехватил дорогу на Солнечногорск. В это время наши саперы расчистили проходы в минных заграждениях противника с фронта. Штурмовые группы были подведены к переднему краю врага, несмотря на то что фашисты все время освещали ракетами подход к деревне.

Через связных комиссар Бобров вызвал к себе в наспех оборудованную саперами землянку политруков рот, парторгов и комсоргов батальонов (был тут и представитель от отряда Малышева, который должен был действовать в тылу врага). Бобров коротко довел до сведения собравшихся приказ комбрига, объяснил главную идею его, поставил задачу — разъяснить приказ всем. Суть беседы приблизительно можно передать так.

Фашисты отступают. Мы занимаем одно село за другим. Но о доблести нашей судят не только по числу освобожденных сел и населенных пунктов. Судят о ней и по тому, как мы выполняем решающую задачу — истребляем вражеские роты, батальоны, полки. У гитлеровцев много машин, разной техники. Их войска обладают высокой подвижностью. А это дает им возможность быстро выходить из боя, закрепляться на новом рубеже, производить перегруппировку сил, встречать нас затем во всеоружии. Выгодно ли это нам? Нет. А выход какой? Его указывает нам командир бригады. Он говорит: мало заставить врага отступить — надо еще разгромить его силы.

Как это делать? Мы сами уже достаточно убедились, что немцы очень чувствительны к ударам по своим флангам, к охвату и окружению. Это их уязвимое место. Вот и надо смелей и чаще бить по слабому месту врага.

Тут комиссар сделал небольшой экскурс в историю. Он напомнил о древнем сражении при Каннах. Сжав в кольцо превосходящего по численности противника, Ганнибал полностью его уничтожил. Теперь уже одно слово «Канны» воспринимается как «окружение». Вот и наши бои с врагом, подчеркнул он, должны быть пронизаны идеей больших и малых Канн.

Возвратившись в подразделения, коммунисты передавали воинам указания комбрига, советы комиссара.

За два часа до рассвета штурмовые группы начали демонстративную атаку с фронта. Фашисты открыли огонь и бросили большие силы на восточную окраину села против первого батальона.

Выждав, когда разгорится бой, комбриг дал отряду Малышева сигнал к атаке. Бойцы устремились к деревне с запада. Рота лейтенанта Файфмана без потерь ворвалась в Тимоново с западной стороны. Другая рота атаковала фашистов, засевших в бывшем госпитале на берегу Сенежского озера, и вскоре захватила его, наглухо заперев отход фашистского гарнизона на запад.

Видя безвыходное положение, гитлеровцы дрались с ожесточением обреченных. Но моряки превосходили их в мужестве и упорстве. Они отдавали все силы выполнению приказа комбрига — не просто гнать врага, а окружать его, истреблять.

В этом бою расчет 76-миллиметрового орудия старшины 2-й статьи Петра Исакова, комендора с минного заградителя «Теодор Нетте», на руках по глубокому снегу выдвинул свою пушку в деревню. Пока было темно, моряки вели стрельбу по вспышкам немецких пулеметов и автоматов. Им удалось уничтожить орудие и пулемет противника. А когда забрезжил рассвет, артиллеристы, замаскировавшись под навесом крайнего дома, стали вести прицельный огонь, надежно обеспечивая продвижение штурмовых групп.

Группа бойцов-коммунистов — Ивнин, Окунев, Смирнов — блокировала дом на северном фланге, где оборонялись фашистские пулеметчики. Первым в избу ворвался Ивнин. Краснофлотец из автомата убил офицера. Окунев сразил очередью пятерых фашистских солдат, бросившихся на него со штыками. А Смирнов оглушил гитлеровского унтера прикладом винтовки.

Целый день длился бой за деревню. Моряки в рукопашных схватках выбивали фашистских солдат из каждого дома. Комбриг подтянул на помощь еще один батальон и батарею лейтенанта Бородина. Бой разгорелся с еще большей силой.

Несмотря на героизм, моряки несли большие потери. Тогда комбриг пошел на хитрость: он приказал Малышеву открыть немцам щель на запад через озеро. Безверхов рассуждал так: «Сидеть в окружении гитлеровцы не будут. Да и нам выбивать их ценой многих жизней моряков не резон. Пусть попытаются уйти!» Расчет оказался правильным. В сумерках остатки фашистского гарнизона хлынули в отведенную им щель, пытаясь проскочить по льду в Солнечногорск. Наша пулеметная рота, занимавшая позицию на берегу Сенежского озера, по приказу комбрига пропустила оккупантов на лед и сосредоточенным огнем уничтожила всех до одного.

В сводках Советского информационного бюро в эти дни сообщалось о действиях 1-й ударной армии: множество убитых немецких солдат и офицеров валяется на заснеженных дорогах, по которым наступает армия генерала Кузнецова; наши части не просто теснят противника, а уничтожают его живую силу.

Упоминалось в сводках и о 71-й бригаде: «Гвардейская часть тов. Безверхова (Западный фронт), ведя упорные бои с противником, нанесла немцам большой урон. Только убитыми гитлеровцы потеряли 500 солдат и офицеров. Наши бойцы захватили 3 немецких танка, 27 орудий, 30 пулеметов, зенитную установку и большое количество снарядов. Трофейные орудия гвардейцы установили на огневых позициях и громят врага его же снарядами».

Война есть война. Были потери и у нас. Более пятидесяти бойцов и командиров остались лежать навечно в братской могиле в деревне Тимоново. Там сейчас стоит памятник погибшим воинам.

После освобождения Тимонова части бригады сосредоточились севернее Солнечногорска. Они перехватили шоссейную и железную дороги на Ленинград и вместе с 55-й стрелковой бригадой содействовали войскам 20-й армии в освобождении Солнечногорска от немецко-фашистских захватчиков.

В сумерках мы по дамбе обошли Сенежское озеро и остановились на ночлег в поселке севернее Солнечногорска. Я находился во взводе главного старшины Пономарева. Расставив охранение, мы натаскали в дом сена из стога, стоявшего во дворе, и повалились спать. Рядом со мной оказался пулеметчик старшина 2-й статьи Окунев. После боя за Тимоново он находился в большом нервном возбуждении, ему не спалось, он хотел говорить и говорить. Вначале я усиленно заставлял себя слушать его, хотя ужасно хотел спать. Но вскоре и у меня ни в одном глазу не стало сна. Рассказ заинтересовал меня.

— Схватка за Тимоново мне чем-то напомнила бои за Борнсово, — рассказывал Окунев. — Фашисты засели в домах, хорошо укрепив их. Разделившись по два человека, мы стали выбивать гитлеровцев из построек гранатами. Приближаюсь я к одному из домов, вдруг вижу — сидит на улице в сугробе женщина — одни глаза, черные такие, — прижала к себе детей, что-то кричит мне. Я на миг остановился и ясно услышал: «Не ходите в этот дом, там немцы». Дал сигнал бойцам: залечь. Фашисты открыли шквальный огонь. Я подполз к женщине. Она, плача и заикаясь от страха, сообщила, что в ее доме засело человек двадцать немецких солдат и один офицер. Расспросил ее, где безопасней подойти к дому. Она показала в сторону амбара. Моряки подкрались к дому с той стороны, откуда их не ждали, где не было в стенах бойниц, и уничтожили засевших там фашистов.

Мой сосед повернулся на бок, лег поудобней и продолжал:

— На ночлег мы пришли к этой женщине. Наша спасительница разогрела тушенку, сварила картошки и вместе с нами поужинала. Все мы прониклись большим уважением к хозяйке этого дома. Рискуя своей жизнью и жизнью детей, она помогла нам расправиться с фашистами. Мы, в свою очередь, спасли ее. Хотелось, прощаясь с этой женщиной, как-то отблагодарить ее, что-то подарить ей на память. «Но что?» — развел я руками. И тут пришла мысль: «Рукавички, присланные матерью». И я подарил их.

Эпизод, рассказанный фронтовым товарищем в ту морозную военную ночь, не изгладился из памяти. После войны я побывал в тех местах, где проходили с боями моряки. На месте пепелища, где раньше стояло Борнсово, колхозники выстроили красивое село. Новенькие, с резными наличниками и террасами, дома выстроились, как по шнурочку, в две шеренги с севера на юг. У каждой избы цветники. Следов войны и в помине нет. Только памятник сахарной белизны, воздвигнутый погибшим воинам, напоминает о том времени.

День был летний, ясный, праздничный. Народу на улице! Узнав, что я моряк и воевал в здешних местах, колхозники обступили меня. Завязалась беседа. Многие приглашали в гости, посмотреть, как живут. Но о жизни их можно было судить и не заходя в дома. Над каждым домом — антенна телевизора, на окнах — тюлевые занавески. В деревне радость и веселье.

Пожилые люди начали вспоминать о тяжелых днях фашистской оккупации. Одна из женщин, в годах уже, черноглазая, с гладко зачесанными волосами, выступила вперед и сказала, что теперь ее очередь рассказывать. Назвалась Чернышевой Анной Ивановной.

— Помнится, — заговорила она, — немцы пришли к нам из Ольгова и сразу стали выгонять всех из домов. Я спряталась в подвале с двумя детьми, один из них был грудной. Куда с ним пойдешь? Здесь я просидела всю ночь, прижимая к себе детей и согревая их. В моем доме поселилось до двух десятков фашистских солдат.

Утром послышалась стрельба. Смотрим — наши наступают. Немцы выломали пол дома, пробили стену, выставили пулемет. Меня с детьми выгнали на мороз. Один из них, говоривший по-русски, приказал мне влезть на сугроб и кричать в сторону наступавших, что в доме, мол, немцев нет. Что мне было делать? Фашист угрожал оружием и орал, чтобы я шла не медля. Дети плакали, а я точно окаменела. Подгоняемая фашистом, поднялась на сугроб. Села, взяла детей в охапку и думаю: «Пришел мой конец». А тем временем наши солдаты совсем близко подошли к селу. Их как-то надо предупредить об опасности. «Что будет, то будет», — решила я. Оттолкнулась и вместе с детьми покатилась с сугроба вниз. В это время недалеко от меня бежало несколько наших бойцов. Я закричала им: «Не ходите сюда, здесь засада!» Солдаты обошли дом и уничтожили фашистов. Потом они ночевали у меня в доме, угостили солдатской едой. Их командир назвал меня своей спасительницей и дал мне на память подарок.

Женщина сходила в дом и принесла связанные из разноцветной шерсти рукавички.

— Я их храню, как дорогую память, — сказала Анна Ивановна, подавая их мне. Рукавички, хоть и постарели от времени, но были целехонькие. — Часто я думала, — продолжала Чернышева, — может, заглянет тот моряк в наши края. Может, вы знаете, где он? Я не помню ни его имени, ни фамилии.

Разговаривая, я внимательно рассматривал рукавички. И тут на память мне пришел рассказ фронтового товарища:

— Да ведь это рукавички Окунева!

— Вы его знаете? — радостно спросила Чернышева.

— Знал!.. Отчаянный был человек и отличный воин. После первого боя у Языкова комбриг назначил его командиром пулеметного отделения. А несколько позже он был награжден орденом Красного Знамени. Собирался дойти до Берлина, но под Старой Руссой оборвалась его жизнь. Погиб со всем расчетом.

Женщина задумалась, глядя на рукавички, и слезы навернулись у нее на глазах:

— А рукавички я все-таки буду хранить.

Рано утром 12 декабря советские войска начали бой за город Солнечногорск. В бою за него особенно отличилась 64-я морская стрелковая бригада. Накануне днем отряд моряков-лыжников и десант морской пехоты на танках обошли город с северо-запада. Нелегко было воинам на броне танка в сильный мороз при резком ветре, но тихоокеанцам не привыкать к суровым погодным условиям. С ходу ринулись они на вражеские позиции. Другие части 20-й армии начали атаку с юга и юго-запада города. Однако овладеть городом сразу не удалось. Наступающие на Солнечногорск войска 20-й армии были усилены частями из 1-й ударной армии: 55-й и нашей 71-й бригадами. К исходу суток город был занят.

За Солнечногорском, в небольшой деревеньке Комаровке мы встретились с частями 64-й отдельной морской стрелковой бригады. Деревня наполовину была сожжена. На улице лежали трупы гитлеровцев. Вдоль дороги застыли подбитые немецкие машины, броневики, валялось вооружение и имущество. В оставшихся домах были настежь распахнуты двери. На всем, куда бы ни кинул взгляд, лежала печать поспешного бегства врага.

В центре деревни меня остановил чей-то знакомый голос:

— Товарищ командир!

Я оглянулся. Ко мне бежал розовощекий лейтенант. Он был одет в полушубок и валенки. Это оказался Гаврилькевич, бывший воспитанник Тихоокеанского высшего военно-морского училища. Мы обнялись. Он сообщил, что командует батареей противотанковых пушек.

Мимо нас провезли минометную батарею, которую сопровождал на коне рослый командир, обвешанный немецким оружием.

— Дрыганов! — вдруг закричал Гаврилькевич.

Всадник проворно спрыгнул с лошади. Опять крепкие рукопожатия и объятия.

— Вот где встретились-то! — басил Дрыганов. — Значит, будем теперь соседями!

Сергей Дрыганов тоже был нашим курсантом. Теперь в 64-й бригаде он являлся заместителем командира минометного батальона. Не успели мы расспросить друг друга, как к нам подошел невысокого роста, немного сутулый моряк с перевязанной щекой и с немецким автоматом на груди.

— Сироткин! — протянул ему обе руки Дрыганов. — Скажи, пожалуйста, действительно, гора с горой не сходится… Сколько нас сразу встретилось на дороге фронтовой!

И Сироткин — воспитанник нашего училища. Он командует ротой противотанковых ружей в нашей бригаде.

— Идемте, товарищи, ко мне пить чай, — пригласил Сироткин. — Я здесь остановился, — и он показал рукой на дом с разбитым крылечком.

Мы согласились. Ведь и на фронте положено пить чай. Его отпускают по нормам довольствия ежедневно.

Когда мы вошли в дом, самовар уже стоял на столе и от него шел густой пар и синий чад. Хозяйка гремела посудой, ставя ее на стол.

Не успели мы выпить и по кружке чаю, как на улице поднялась тревога. В воздухе появились немецкие самолеты. Сироткин пулей вылетел из избы. Он приказал дежурному взводу открыть огонь по самолетам из противотанковых ружей. Пэтэеровцы быстро рассредоточились вдоль изгороди, чудом уцелевшей между сгоревшими домами. Приспособив ружья на частоколе, они открыли дружный залповый огонь.

Не знаю, стрельба ли противотанковых ружей или что-то другое помешало «юнкерсам» сбросить свой смертоносный груз, только они с бреющего полета взмыли вверх и ушли в облака.

Когда мы вновь собрались в доме, мой взгляд помимо воли часто останавливался на Сироткине. В училище это был тихий, скромный, почти незаметный курсант. Прошло несколько месяцев, как он прибыл на фронт, и его уже не узнать. Стал обстрелянным, опытным командиром. Он хорошо представлял, что ему делать в той или иной обстановке, не растерялся и во время налета вражеских самолетов. Сироткин с жаром рассказывал нам, что при таком же налете сержант Чекмарев сбил из своего противотанкового ружья низколетящий фашистский самолет. С тех пор ПТР стали использовать как зенитные средства.

Наш разговор нарушил горячий спор моряков, разгоревшийся прямо под окном. Сироткин решил вызвать бойцов, выяснить, в чем дело. Краснофлотцы вошли в дом и чуть ли не в один голос доложили, что за деревней упал и горит подбитый «юнкерс». И подбил его из противотанкового ружья, утверждали они, не кто иной, как Николай Войтинов. Пригласили командира взвода. Он подтвердил, что сбитый самолет, действительно, работа Войтинова. Было решено доложить об этом командованию и ходатайствовать о награждении моряка.

Поздно вечером 14 декабря наша пехота с боем освободила большое село Троицкое. Через час сюда прибыл штаб бригады. Безверхов с начальником артиллерии майором Трековым решили осмотреть оставленную противником технику: нет ли чего полезного для бригады? Было обнаружено оборудование санитарной части полка, много медикаментов, зубной кабинет, три санитарные машины.

— Это для нашей санчасти! — сказал комбриг, осматривая оставленное фашистами добро, и приказал адъютанту вызвать доктора.

Утром полковник получил приказ из штаба армии: «Двигаться на запад и к 22.00 выйти к населенному пункту Аксиниха, в 20 километрах от Троицкого». Тут же он распорядился выслать вперед дозор. Кто-то было усомнился в надобности такой предосторожности, когда враг бежит. Но комбриг дал понять, что свое решение он на обсуждение не выносит.

Сильно морозило после вчерашней оттепели. На штабной машине мы двинулись в назначенное место. По обе стороны дороги тянулся густой ельник. Приготовили пулеметы, гранаты. Вставили диски в автоматы: в прифронтовом лесу все может быть. И вдруг машина остановилась.

— Товарищ полковник, посмотрите! — обратился водитель к комбригу.

Все вышли и увидели страшную картину.

Вдоль дороги, по опушке невысокого ельника, растянулись в цепочку орудия горной батареи. Мы подошли ближе. Лошади лежат в упряжках. Возле орудий — трупы красноармейцев, запорошенные снегом. Батарея, видимо, уничтожена на марше еще осенью при отступлении наших войск. Следов от разрывов мин и снарядов не видно, ни одно орудие не повреждено. Майор Треков открыл ящики орудий — все на месте, лотки полны снарядов.

— Как вы думаете, отчего погибла батарея? — спросил Безверхов начальника артиллерии.

— Сейчас попробуем узнать.

Треков подошел и осмотрел несколько трупов лошадей и людей.

— Все входные пулевые отверстия — с левой стороны, со стороны леса, товарищ полковник, — доложил артиллерист. — Вероятно, батарея попала в засаду, которая была организована у придорожных кустов. Немцы, скорее всего, выбросили отряд в тыл нашей армии. А батарея не выслала вперед даже разведки. Была застигнута врасплох.

— Вот и результат! — заключил полковник Безверхов, посмотрев на командира, который не видел надобности в предосторожности. — Жалко, нет поблизости командиров батальонов, а то показать бы им это печальное зрелище. Без разведки и дозора — ни шагу, даже в своем тылу.

— Вы, Александр Дмитриевич, — обратился полковник к Трекову, — расскажите об этом своим артиллеристам.

Зрелище погибшей батареи вызвало у нас тяжелое впечатление. Мы молча сели в машину и продолжали путь.

Покидая разграбленные и полусожженные населенные пункты, фашистское командование оставляло в них заслоны пехотных подразделений, вооруженных минометами, малокалиберными пушками и автоматическим оружием. Таким местом оказалась деревня Надеждино, находившаяся на перекрестке дорог в двух километрах от Троицкого. На Надеждино наступала одна из рот второго батальона. Развернувшись в цепь, бойцы быстро продвигались вперед. Но вот с правого фланга по наступающим внезапно открыл кинжальный огонь тщательно замаскированный пулемет фашистов. Пришлось залечь. Атака оказалась под угрозой срыва.

Командир взвода лейтенант И. П. Молодцов приказал старшине 1-й статьи Ивану Окулову уничтожить огневую точку противника.

Вокруг расстилалась снежная равнина. Старшина, прижимаясь к земле, пополз к огневой точке. Он рыл в снегу борозду и полз по ней. Руки коченели от холода, в сапоги и рукава набился снег. А на спине под полушубком липла к телу мокрая от пота тельняшка.

Но медлить было нельзя. Товарищи ждали. В стороне просвистели мины: немцы начали обстрел нашей позиции. Окулова теперь уже отделяли от огневой точки каких-нибудь 40–50 метров. И вот он, пригнувшись, вскочил и бросился в сторону дзота. Гитлеровец немедленно открыл огонь. Пробежав с десяток шагов, старшина остановился и… упал в снег, неестественно раскинув руки. Гитлеровец перенес огонь на наступающих.

Долго пролежала цепь моряков в тот день, прижатая к земле огнем фашистского пулемета. Столько же времени лежал перед дзотом и Окулов, решив окончательно убедить фашистов в том, что давно отдал богу душу. Моряку стало казаться, что ногам и рукам тепло. Это был верный признак того, что они коченеют. Окулов осторожно поднял голову, совсем недалеко от себя увидел амбразуру дзота. Рывком выдернул из-под себя автомат. Пальцы не сгибались. Еле нажал на спуск, дал длинную очередь по амбразуре. Дзот не ответил. Моряк подполз ближе, кое-как вставил запал в гранаты и метнул одну за другой две связки. Дзот окутался дымом. Путь для наступления роты был открыт.

Эти слова взяты мною из письма одного моряка. Письмо, о котором идет речь, мне передал в штабе бригады наш почтальон, спросив, не могу ли я по почерку определить, кому оно принадлежит. Такая необычная просьба была вызвана тем, что воин написал на конверте вместо адреса получателя собственный адрес. Да при этом еще не указал своей фамилии, поставив лишь номер полевой почты. Пришлось вскрыть письмо в надежде по его содержанию узнать отправителя. Причину рассеянности бойца мне сразу объяснили те самые слова, которые я вынес в заголовок: «Кончаю. Спешу. Двигаемся дальше».

Дело в том, что наши подразделения безостановочно двигались на запад. В таких условиях немудрено было забыть написать адрес. Мысли всех полнила радость успеха. Верно, гитлеровцы по-своему его объясняли. Свой отход они квалифицировали «высшей стратегией». Но это объяснение было рассчитано на оболванивание фашистских солдат. Мы-то знали, что, выполняя стратегические операции, не бросают орудий, не оставляют танки, не устилают поля трупами своих солдат и офицеров.

Ехали мы по местам недавних боев и думали: пускай гитлеровцы утешаются «высшей стратегией». Нас это целиком и полностью устраивает. А как выглядит эта стратегия в действительности, мы постараемся увидеть своими глазами и составить о ней свое мнение.

Делаем остановку в Кузнечикове. Маленькая деревушка переполнена остовами сгоревших немецких автомашин. Стоят в переулках тяжелые орудия со штабелями снарядов, сняты только прицелы. Возле домов брошены мотоциклы, велосипеды. Что же помешало гитлеровцам вывезти технику?

На западной окраине деревни — глубокий овраг. Мост через него взорван. Кое-как перебираемся на противоположный берег. Тут две дороги. По какой ехать? Расспрашиваем подошедшего старика, как проехать в Труняевку. Дед древний, седой, с палочкой, в сером меховом подпоясанном тулупчике. Он показывает нам дорогу, а потом с гордостью говорит: «Видите, вокруг сколько техники врага! Не прошла. Мост взорвали. Это работа наших стариков. Мины-то мы с осени припасли. Жалко, винтовок у нас не было, мы бы показали, как воюют старые солдаты».

Нам было отрадно видеть, как поступают советские патриоты. Мы поблагодарили Никанора Ивановича (так назвал себя старик) и тепло попрощались с ним.

Ночью прибыли в Труняевку. За день наши батальоны продвинулись на 22 километра. После короткого боя бригада вступила в деревню Захарово. Взяты пленные. Они легко одеты, промерзли до того, что не могут говорить, пришлось сначала отогревать их, а потом вести допрос. Разговор с пленными ведет начальник штаба подполковник Рябцев, переводчиком — капитан Яловский. Пленные в один голос твердят: «Лама», «Лама», как несколько дней назад твердили: «Клин». По всему видно, что командование армий «Центр» предполагает дать нам бой на рубеже реки Ламы.

В сентябре 1941 года там была построена нами мощная линия обороны. Немцы, вероятно, собираются использовать ее против нас. Значит, задача бригады опередить противника, захватить ламский рубеж, не дать врагу укрепиться.

Удастся ли это?

В большом селе Буйгород вся улица заставлена автоприцепами с понтонами, балками, досками, шанцевым инструментом — целиком оставлено имущество немецкой инженерной части. И тут везде виднеются чуть запорошенные свежим снегом трупы фашистских вояк. Вечером штабные машины вступили в Ремягино. Оно цело. Здесь можно разместиться и выспаться после ряда бессонных, тяжелых ночей.

Несколько часов отдыха, и снова в путь.

Фашисты, где успевают, сжигают селения. Деревня Кузяево сгорела дотла. Около груд раскаленных углей греются наши бойцы первой батареи, остановившейся посреди улицы.

К Безверхову пришли двое парнишек лет по четырнадцати и сообщили, что за рекой Большая Сестра, в деревне Темниково — немцы. Ребята рассказали, где у гитлеровцев находятся орудия, стоят танки.

За ночь в Кузяево прибыли оба артиллерийских дивизиона бригады. С рассветом они начали стрельбу. Капитан Остроухов со своим противотанковым дивизионом открыл огонь по Темникову, а майор М. С. Мамаев из 76-миллиметровых пушек — по селу Петровскому, через которое отступали фашистские войска из-под Клина, преследуемые 84-й морской стрелковой бригадой.

Несколько часов гремела артиллерийская канонада. Вначале фашисты открыли минометный огонь, потом подожгли Темниково и стали отступать, теснимые одним из наших батальонов.

Въезжаем в деревню Носово. Она сохранилась, на нескольких домах флаги с красными крестами — в них расположилась санитарная рота.

Остановились около одного дома. На крыльце встретили доктора Ханда — командира медсанроты бригады. Невысокого роста, пожилой, интеллигентный человек. О нем идет слава как о хорошем докторе, смелом командире. Нередко его видят на передовой, где он под огнем оказывает первую помощь раненым. Хороший организатор. Доктор всегда умудряется достать необходимый транспорт, своевременно эвакуировать тяжелораненых. Комбриг гордится медсанротой, считает ее боевым подразделением. На совещаниях нередко ставит в пример другим.

«Медицинская служба, — говорил полковник, — спасла жизнь не одной сотне наших бойцов и командиров, многих возвратила в строй. Заслуга ее в нашем успехе очевидна».

Особенно Безверхов выделял при этом молодого хирурга из Ленинграда В. Бобровского, который погиб на боевом посту, оперируя раненого. Отмечал также хирурга Н. Силина, который ходил вместе с бойцами в атаки, женщин-врачей В. Травкину, Ф. Тетиевскую, Т. Кочусову, самоотверженно выполнявших свой долг.

Взяты деревни Аксиниха, Балабаново, Пашково. И здесь противник бросил много оружия, боеприпасов. Около деревни Пашково прямо на позиции враг оставил тяжелую артиллерийскую батарею.

20 декабря бригада вышла на шоссе Клин — Волоколамск. Фашисты усилили сопротивление — с боями первый батальон выдворил гитлеровцев из деревни Кашино, дорогой для всех нас тем, что здесь впервые зажглась «лампочка Ильича». Деревня полностью сожжена фашистами, остались пять полуразрушенных домов. Командный пункт комбрига пришлось оборудовать в старом блиндаже.

У соседа слева слышна артиллерийская канонада. Идет сильный бой. Вдали, на юге, сквозь повисшую в воздухе изморозь видны главы церквей. Это мой родной Волоколамск. Я не видел его вот уже 17 лет. Здесь прошли мои юные годы. Здесь я вступил в комсомол, учился в уездной совпартшколе, отсюда по комсомольской путевке уехал на Балтийский флот. Не раз этот древний русский город подвергался нападению иноземных захватчиков и всегда поднимался из руин и пепла.

После войны я посетил Волоколамск. Зарубцевались раны, нанесенные войной. Город похорошел. Только памятники погибшим воинам и партизанам напоминают о пережитом тяжелом времени. А Кашина я не узнал. Оно пережило свое новое рождение. Куда ни посмотришь, глаз радуют солнечные краски. Посреди деревни — замечательное здание Дома культуры, магазин, в каждом доме водопровод, газ, телевизор, радио. Колхозники воздвигли памятник В. И. Ленину.

Второй наш батальон захватил деревню Масленниково у развилки шоссе, ведущего из Клина на Волоколамск и Лотошино. Деревня тоже сожжена. Шоссе на большом расстоянии загромождено обломками фашистской техники. Видна работа нашей артиллерии. Мы расположились в большом, просторном доме. Хозяйка срочно моет пол, отмывает фашистскую грязь.

С передовой вернулся начальник химической службы бригады капитан Н. А. Будрейко. Он только что из боя. Принес много новостей, рассказал об одной трогательной встрече с местным населением, глубоко взволновавшей бойцов.

Произошло это в небольшой деревеньке за Солнечногорском. Группа бойцов передовой роты вступила на улицу деревни, к ним навстречу вышла пожилая женщина. Она несла в руках чугунок с горячими, еще дымившимися паром русскими щами, остановилась:

— Милые сынки, дорогие наши освободители, покушайте щец!

Моряки поблагодарили, сказали: сыты, мол, и времени нет. Но женщина настойчиво просила:

— Дорогие наши, как мы вас ждали! Все время надеялись, что вы вернетесь. Эти изверги-фашисты все наше добро украли и деревню сожгли, а вы нас от погибели спасли. Как же вы после этого пойдете без нашей благодарности?

Из уцелевших домов вышли еще несколько женщин, которые также стали просить моряков покушать. Бойцы сделали минутный привал, попробовали настоящих русских щей.

— С большим аппетитом мы ели щи, — закончил свой рассказ Будрейко. — Они показались мне самым вкусным кушаньем из всех, какие мне пришлось отведать в жизни.

В непрерывных боях войска 1-й ударной армии за две недели с 6 по 20 декабря продвинулись вперед на 120 километров. Но чем ближе они подходили к берегам реки Ламы, тем сильнее становилось сопротивление врага.

На высоком западном берегу реки фашистское командование создало мощный оборонительный рубеж. Здесь гитлеровцы решили остановить наступление Красной Армии. Они рассчитывали продержаться до весны на Ламе, а потом возобновить наступление на Москву. Но планам фашистов не суждено было осуществиться. Прогрызая оборону врага, отбивая его контратаки, наши войска наносили ему мощные удары.

20 декабря стрелковые и танковые соединения, наши соседи по фронту, овладели городом Волоколамском. В освобождении города участвовала и 64-я морская стрелковая бригада.

Отброшенный из Волоколамска, враг все яростнее сопротивлялся и все чаще отвечал контратаками.

21 декабря подразделения нашей бригады весь день отбивали атаки фашистов на освобожденную накануне деревню Гусево. Вражеская пехота, поддерживаемая танками и авиацией, десятки раз бросалась на позиции моряков, но успеха не имела. Краснофлотцы стойко сражались, проявляя исключительную отвагу и мужество.

В этих боях отличился командир взвода К. И. Пономарев. Он со своим взводом разгромил целую роту немцев. Командир батареи лейтенант Кириллов стрелял в упор по танкам врага и поджег пять машин. Пулеметчик Окунев уничтожил десятки фашистов и взял в плен офицера. Геройски погиб командир роты противотанковых ружей лейтенант Николай Сироткин. В один из моментов боя группе фашистских автоматчиков удалось прорваться на позиции бронебойщиков. Лейтенант поднял свой взвод и повел его на врагов. Автоматчики были отброшены, положение восстановлено. Но командир роты убит.

Санинструктор Голов рассказывал: «Во время атаки я шел за взводом и перевязывал раненых. Увидев, что лейтенант упал, бросился к нему, когда подполз — он лежал навзничь. Пуля попала в самое сердце, и смерть наступила мгновенно».

Дорого обошлись немцам контратаки. Они оставили на поле боя и на улице деревни Гусево более 250 трупов своих солдат и офицеров и десять подбитых танков. Нашему батальону пришлось несколько отойти и закрепиться на восточной окраине деревни. Бригада перешла к обороне на участке деревень Гусево — Суворово.

Требовалось разведать оборону врага и нарушить его коммуникации на противоположном берегу Ламы. Для выполнения этой задачи командование сформировало диверсионно-разведывательные отряды. Первым в тыл фашистов был выброшен фронтовой парашютный десант во главе с майором Старчаком. Через день в метельную ночь линию фронта перешел отряд лыжников под командованием В. И. Малышева и младшего политрука М. А. Субботина. Ему предстояло вести совместные действия с авиадесантом в тылу врага.

Лыжный отряд сделал большое дело. Он вызвал настоящий переполох в стане противника, отвлек с передовых позиций часть его сил, чем ослабил немецкую оборону. Но в ходе дальнейших боевых действий отряд постигла неудача. Большинство его участников вместе с командиром и комиссаром погибло. Вернулось только подразделение младшего лейтенанта Н. П. Николаева.

Из доклада Николаева комбригу выяснились такие обстоятельства. Сразу же после перехода реки Ламы разведчики поняли, что совместные действия лыжников отряда крайне затруднены: везде огромное скопление войск противника. Тогда Малышев приказал группе Николаева решать задачу самостоятельно, наметил приблизительный район действий. Обосновалось подразделение Николаева в большом заболоченном лесу в районе Яропольца. Здесь моряки нашли склад гранат, патронов и взрывчатки. Этот запас им пригодился.

С лесной базы каждую ночь небольшими группами лыжники делали налеты на расположение гитлеровцев. В деревушке, стоявшей у шоссе, взорвали склад с боеприпасами. А потом стремительно отошли на лыжах километров на десять от места диверсии и остановились в деревне, не занятой противником.

Дозоры все время были начеку. Рано утром они донесли, что в село движется колонна фашистов, человек сто. Шли гитлеровцы без охранения, совершенно не подозревая об опасности. Лейтенант решил воспользоваться их беспечностью. Он расставил пулеметы для ведения перекрестного огня. Подпустив фрицев на самое близкое расстояние, пулеметчики одновременно открыли огонь. Эффект получился ошеломляющий. Через несколько минут большая часть фашистских солдат была перебита, а остальные, растерявшись, бросились врассыпную. Николаев поднял подразделение и начал преследовать противника. Немецкий офицер с пистолетом в руке пытался остановить своих солдат. Увидев вырвавшегося вперед Николаева, он выстрелил и ранил его в руку. Бежавший рядом с командиром краснофлотец Захаров автоматной очередью уложил офицера. Вражеский отряд был разгромлен наголову.

Моряки ежедневно настойчиво искали наших парашютистов, но так и не нашли их.

— Когда мы уходили в самостоятельный рейд, Малышев предупредил: «Потребуется ваша помощь для большого дела — пришлю связного», — вспоминал Николаев. — Шли дни, а связной не приходил. В деревне Ханево мы узнали от местных жителей, что отряд Малышева погиб.

Вот что рассказывает о рейде отряда Малышева за Ламу Иван Тимофеевич Копылов, бывший инструктор политотдела бригады, ныне гвардии полковник запаса. Он с первого дня наступления бригады находился с воинами на передовой, ходил в атаки, неустанно вел политическую работу, вдохновляя людей в бою.

— Было это, кажется, 20 декабря в деревне Батово, — сообщил Копылов. — Вызвал меня комиссар бригады Бобров и сказал, что отряд Малышева идет на ответственное задание по ту сторону реки Ламы. Приказал мне следовать с отрядом, обеспечивать политическое руководство. Бобров дал ряд указаний, советов, и я ушел.

Отправились мы на задание с наступлением темноты. Отряд двигался на лыжах, главным образом оврагами. Миновав небольшой лесок, вышли к деревне Алферьево на восточном берегу Ламы. Здесь мы должны были переправиться через реку. Наши разведчики донесли: вокруг тихо. Не доходя до Алферьева, мы бесшумно пересекли Ламу. К полночи отряд достиг села Львова на западном берегу реки. Высланные вперед разведчики сообщили, что в селе небольшой гарнизон, стоят пушки, минометы, автомашины, мотоциклы. Солдаты располагаются в домах.

Малышев и Субботин, все время следовавшие в головной группе, приняли решение — уничтожить гарнизон неприятеля. Успех они связывали с внезапностью нападения. Разведчики бесшумно сняли часовых, специально выделенные моряки забросали дома гранатами. Напуганные гитлеровцы выскакивали на улицу в одном белье. За короткое время удалось уничтожить до сотни фашистов.

Но тут случилось непредвиденное. Неожиданно на улице стали рваться снаряды, и ливень пуль преградил нам отход. Малышев подал сигнал — засесть в захваченных домах. Через несколько минут выяснилось: в село входит вражеская колонна танков, которая движется к фронту. Заслышав шум боя, гитлеровцы ворвались в село, открыли огонь. Солдаты гарнизона, видя подмогу, опомнились и повели наступление под прикрытием танков. Машины стреляли в упор по домам, где укрылись наши бойцы. Комбат дал сигнал отходить. В темноте мы отдельными группами оставляли село и отходили к Алферьеву. Танки и фашистские автоматчики преследовали нас. Танковый снаряд разорвался в самой середине группы, где находились Малышев и Субботин. Оба они были убиты, а с ними еще несколько человек.

Но, хотя и дорогой ценой, отряд выполнил задание. Он посеял панику в тылу врага, раздобыл ценные сведения об обороне немцев на Ламе.

В январе Алферьево было освобождено бригадой. Сейчас на краю деревни стоит памятник погибшим воинам. В братской могиле покоится и прах командира батальона Василия Ивановича Малышева.

Назревали большие события: прорыв обороны немцев на Ламе. В штаб бригады, в деревню Батово, прибыл из 84-й отдельной морской стрелковой бригады старший лейтенант Я. П. Сурнин, чтобы согласовать некоторые вопросы взаимодействия. Он рассказал о том, что на днях в районе расположения их части перешла линию фронта группа парашютистов под командованием лейтенанта Г. Б. Альбокринова. Лейтенант был сыном командира эсминца «Вихрь». Этот корабль по приказу В. И. Ленина был переведен с Балтики на Волгу во время гражданской войны. Георгий Борисович мечтал быть моряком, как и его отец. Но призывная комиссия из-за неважного зрения признала его негодным для службы на флоте. Тогда он поступил в Ленинградское военно-инженерное училище. С началом войны был досрочно выпущен из училища и отправлен на фронт, где получил назначение в парашютную часть командиром взвода.

Группа парашютистов являлась частью отряда майора Старчака, сброшенного с задачей взрывать мосты в тылу у немецко-фашистских войск на реках Большая Сестра, Лама, выполнять диверсионные и разведывательные задания, взаимодействуя с частями 1-й ударной армии.

Подорвав два небольших моста на шоссе и уничтожив обоз немцев, лейтенант Альбокринов повел свой отряд навстречу нашим наступающим частям. Для взрыва большого моста через реку Ламу у парашютистов не хватало взрывчатки. И как жаль, что они не встретились с моряками лейтенанта Николаева! Тогда бы их возможности намного возросли. А разделяло эти два отряда, как было потом установлено, расстояние всего в 5–7 километров.

Безверхов придавал разведке огромное значение. Каждый день он требовал новых данных о противнике, посылал, когда в этом была необходимость, ежедневно группы разведчиков из двух-трех человек в тыл врага.

В роте разведки особенно выделялся храбростью и смекалкой старшина 2-й статьи В. И. Черниго. Как-то он с группой разведчиков пошел в деревню Владычино выяснить обстановку и захватить «языка». Разведчики выполнили задание. Они привели пленного, который дал ценные показания о состоянии фашистской обороны на участке бригады. Провели разведчики эту операцию с мастерством и изобретательностью.

— Мы узнали, что во Владычине у фашистов очень сильная оборона, что здесь разместился штаб крупной части, — рассказывал Черниго. — Ночью осторожно миновали их боевое охранение, а днем, замаскировавшись, расположились в омете соломы. Отсюда с пригорка усиленно вели наблюдение. По дыму заметили две землянки на краю деревни. Там, видимо, жили фашистские солдаты. От деревни они в снегу проделали ходы к землянкам. Мы это хорошо запомнили, чтобы в темноте не заплутать. А в следующую ночь устроили ловушку. Бесшумно подползли к землянкам. Сняв часовых, стали ждать, когда выйдет кто-либо из офицеров или унтеров. Через некоторое время появилась группа фашистов. В короткой схватке нам удалось перебить всех, кроме одного — унтер-офицера, которого связали и скорее в соседний лесок.

Не успели мы отойти от места схватки, как темноту осветила белая ракета, что у немцев значило: «дать подкрепление». У нас же этот сигнал означал «открыть огонь артиллерии для поддержки». К землянкам в это время подкатило несколько немецких машин с солдатами. И как раз наша артиллерия открыла огонь. Фашистские машины были уничтожены огневым налетом. Мы же, пользуясь поднявшейся суматохой, без потерь вернулись к своим вместе с «языком».

В сумке пленного был обнаружен приказ командира 23-й немецкой пехотной дивизии об организации обороны на Ламе. Капитан Яловский перевел приказ, один из пунктов которого гласил: «Наш фюрер Адольф Гитлер приказал за Ламу не отступать. Всякий отступивший будет расстрелян!» Приказ был доставлен в штаб армии.

Выдался однажды тихий денек. Немцы молчали, да и у моряков не было особой нужды их тревожить — копили силы. Мы сидели в землянке артиллерийских разведчиков возле деревни Суворово, отдыхали, говорили о прошедших боях.

— Недавно я познакомился с одним моряком, — рассказывал младший лейтенант Мовчун, начальник разведки дивизиона Мамаева. — Комбриг поручил мне разведать позицию орудия крупного калибра у Яропольца. Это орудие не давало нам покоя. Его осколочные снаряды обладали большим поражающим действием. Взял я одного краснофлотца по фамилии Вольный и затемно вышел из Суворова. Сначала шли оврагом до шоссейной дороги. Когда начало светать, до линии немецкой обороны оставалось не более километра. Вдалеке виднелись занесенные снегом дома да возвышавшийся купол колокольни. Перед нами лежала низина, кое-где из снега торчали редкие кусты. Осмотревшись, поползли по придорожной канаве. Долго ползли. Затем свернули в сторону, к небольшому кусту. Залегли и начали наблюдать. Первым заметил замаскированное орудие фашистов Василий Вольный. Был у него глаз зоркий, наметанный. До фронта он служил сигнальщиком на корабле.

«Вон она, треклятая!» — выругался краснофлотец.

Я пригляделся. Из-под снежного купола, метрах в трехстах, прямо против нас, выглядывала фашистская пушка. Она медленно поводила из стороны в сторону хоботом и уставилась единственным круглым глазом на наш куст.

«Берегись, сейчас пальнет», — сказал я Вольному и уткнулся в снег.

Раздался выстрел. Со свистом, как истребитель, пронесся над нашими головами крупный снаряд и разорвался далеко в тылу.

«Теперь бы пушечку связочкой гранат угомонить», — заметил мой напарник.

Пушка сделала еще несколько выстрелов. Фашисты, видимо, проверяли пристрелку рубежа. Наблюдая до рези в глазах, мы заметили еще несколько куполов меньших размеров. Я все виденное нанес на планшет. Потом пошел густой мокрый снег, и мы стали отползать.

Вольный очень просил меня дать ему «поближе» познакомиться с пушечкой. Но наша задача — разведка, и мы вернулись домой. Я доложил полковнику результаты. Он остался доволен, но по каким-то соображениям счел нецелесообразным в этот день открывать огонь на подавление фашистской артиллерии. А так как противник время от времени менял позиции своих батарей, то комбриг приказал с рассветом еще раз сходить в разведку. Для отдыха мы с Вольным расположились в крайнем домике, чтобы было ближе добираться до передовой. Засыпая, я видел, как мой напарник финским ножом гладко обстругивал толстый брусок дерева. Дневальный разбудил нас часа за три до рассвета. Мы быстро собрались и пошли, но уже другим путем. В этот раз к знакомой канаве пришли затемно. Куста не видно.

«Ну, Василий, ты ползи впереди, а я за тобой, ты лучше меня видишь», — сказал я Вольному.

Поползли. Только мы выбрались из кювета, как мой помощник исчез в темноте. Кричать было опасно, я пополз по его следу. Вскоре и след потерялся. Что делать? Пришлось лежать и ждать полного рассвета. Полчаса я, наверное, лежал. А когда стало светать, огляделся. Метрах в стах увидел знакомый куст, а около него Вольного. Он манил меня рукой. Я подполз, и мы продолжали наблюдение. Как и в прошлый раз, пушка опять поводила хоботом, как бы нюхая воздух. А потом как ахнет! Из-под купола полетели обломки. Что случилось?

«А ихняя пушечка-то приказала долго жить, товарищ лейтенант», — смеясь, сказал Вольный.

«Что с ней?» — недоумевал я.

«Я ей, товарищ лейтенант, в дуло песочку да пробку», — ответил Вольный.

Вот тогда я и понял, что затевал Василий вечером.

«Когда же ты это сделал?»

«До рассвета успел. Подполз. Вижу — никого у пушки нет. Видимо, гитлеровцы отсыпаются в укрытии. Вот я и зарядил их пушечку».

Хоть и не точь-в-точь с правилами разведки действовал Вольный, но мне понравились его находчивость и риск. После этой вылазки мы еще несколько раз ходили в разведку вдвоем, добывали ценные сведения.

«Сейчас надо воевать, отдыхать будем потом». Думается, что фразу эту кто-то бросил, не подумав всерьез. Как нельзя работать и жить без отдыха, так не обойтись без передышки и в бою. Хотя бы короткой, настороженной, тревожной. Сейчас мы много говорим и пишем о важности снять психологическое напряжение у моряка в дальнем походе, у солдата в период сложных учений, у летчика в полетах и т. д. Но разве в меньшей степени нуждался воин в том, чтобы хоть на малую малость ослабить перенапряжение физическое и моральное в бою? И пусть теоретической основы мы под решение этой задачи во время войны не подводили, но практически понимали и чувствовали: повоевал воин, пусть он, насколько это позволяет боевая обстановка, отдохнет — поспит, приведет себя в надлежащий вид, отвлечется от суровой фронтовой действительности.

Интересно в этом отношении свидетельство начальника разведки капитана И. Попова. Лично от комбрига он получил приказание принять все меры к тому, чтобы на одном из участков боя эвакуировать раненых, собрать их оружие, отвести оставшийся личный состав в укрытие. Задание в условиях боевой обстановки, прямо скажем, не из легких. Выполнение его требовало много труда, сил, большого психологического напряжения. Когда Попов сделал все, что ему надлежало, усталость валила его с ног. Однако приказ есть приказ. Исполнив его, надо доложить, получить новые указания.

Попов прибыл на доклад. Ему сказали подождать минут десять. Пока он ждал, присев в избе на полу, сон сморил его. Случается такое помимо нашей воли. Освободившись от решения оперативных дел, комбриг Безверхов, известный своей строгостью и требовательностью начальник, услышал: кто-то в уголке блаженно похрапывает, уронив голову на колени. Подошел, взглянул — очередной «докладчик». И тут же тихонечко, на цыпочках отошел от него: как бы не разбудить! Справки комбриг навел у подчиненного Попова, вместе с ним выполнявшего задание.

На фронте умели ценить отдых. Отпускался он в мизерных дозах, а использовался, как НЗ (неприкосновенный запас), — по специальному на то разрешению.

И вот получено «добро» на отдых. Случилось это после трех недель безостановочного наступления. Части, подразделения как бы обрели оседлость: на фронте наступило временное затишье.

Бойцы передовой линии поочередно отдыхают: моются, бреются, спят. Воины тыла, напротив, работают во всю мощь. Это их усилиями оборудованы нехитрые, но удобные бани — в домах, землянках, с неизменными атрибутами: бочкой (из-под керосина) воды, очагом под ней, в предбаннике — парикмахерской. Бойцы умеют и привести себя в порядок по-быстрому, по-фронтовому, прямо по-теркински:

Отдыхают и работники штаба, политотдела. По очереди они ходят баниться в соседнюю деревню. Возвратившись, пишут отчеты штабу армии — год кончается. Не без иронии высказывают затруднение: куда записать убитых гитлеровцев — в расход или приход?

Все командиры побрились, подстриглись, преобразились так, что порой друг друга не узнают. За время наступления некоторые из них порядком заросли. У начальника артиллерии, например, появилась густая черная борода. Она совершенно изменила его внешность да и манеры: Треков степенно поглаживал бородку рукой, заговаривал не вдруг. Комбриг сознавался, что, отдавая ему приказание, чувствовал какую-то неловкость: так солидно выглядел артиллерийский начальник, смахивая то ли на полярного исследователя, то ли на профессора. После приема у парикмахера Толи Косякова начарт явился на обед с аккуратной бородкой клинышком и усиками бланже.

Развернулся по-настоящему прибывший военторг. В штабе и по подразделениям организованы ларьки. При свете тускло мигающих огарков в землянках царит настоящее оживление. Старшины, бойцы покупают сладости: леденцы, печенье. Радуются им, как дети. И есть на то особая причина. Вместе с этим немудреным фронтовым ларьком, с его сладостями, бритвенными принадлежностями, папиросами, в жизнь бойцов вошло что-то мирное, далекое, такое отрадное и дорогое, отчего отдыхают душа и тело. И если порой обстановку общей радости, веселого настроя что-то нарушает — выстрел ли одиночный, вспыхнувшая в ночи ракета, зловещий свист мины, — в голове проносится ясная мысль: мир и покой на советской земле возможны лишь тогда, когда мы полностью уничтожим тех, кто нарушил их. В самой этой мысли заключается большой заряд стойкости, решительности, непоколебимой готовности во что бы то ни стало разгромить врага.

А поздно вечером для всех нас самым неожиданным и желанным сюрпризом был приезд в бригаду дорогих гостей из Москвы — делегации с комбината «Трехгорная мануфактура». В состав делегации входили три женщины, лучшие производственницы. Возглавляла их Колосова Валентина Алексеевна. Славные труженицы фабрики привезли воинам подарки, горячий привет от рабочих, которые делают все, чтобы их защитники были тепло и добротно одеты. Безверхов и Бобров позаботились о радушном приеме гостей. Они организовали встречу посланниц Москвы с героями боев. Комиссар штаба старший политрук Любимов провел членов делегации в один из батальонов. Женщины рассказали бойцам, как работают ткачихи «Трехгорки», затем вручили подарки. Воины заверили своих гостей, что они могут трудиться спокойно: не видать фашистам Москвы как своих ушей. Всем морякам было очень радостно оттого, что в тылу о них помнят, заботятся, что советский народ в едином порыве со своими вооруженными защитниками борется, трудится, кует победу. А это заставляло воинов проникнуться еще большей ответственностью перед советскими людьми за свои ратные успехи.

Передышка сполна использовалась для наращивания сил бригады, подготовки ее к новым боям. Прибыло к нам около ста курсантов Тихоокеанского высшего военно-морского училища. Все они — члены ВЛКСМ, добровольцы, досрочно выпущенные в звании главных старшин и старшин 1-й статьи. Комбриг и комиссар тепло встретили моряков, рассказали им о делах тихоокеанцев на фронте, призвали их множить боевые традиции. Порадовала всех весть о том, что бригаде передана батарея гвардейских минометов «катюш».

В штабе бригады состоялось партийное собрание, в батальонах и ротах — собрания коммунистов и комсомольцев. На повестке дня один вопрос: «Удвоить удары по фашистам». С докладами выступали Безверхов, Бобров, командиры батальонов, рот. В решениях партийных и комсомольских собраний выражалась непоколебимая уверенность их участников в победе над фашистской Германией, клятва отдать все свои силы достижению этой победы.

Бригада переведена на участок Алферьево — Владычино — Ивановское. Здесь наступала 64-я отдельная морская стрелковая бригада 20-й армии. Она освободила село Ивановское и деревню Владычино. Отсюда ее перевели на другой участок. На смену пришла бригада Безверхова. Перед ней стояла задача — удержать плацдарм на западном берегу Ламы, прорвать оборону немцев, захватить важный опорный пункт врага деревню Алферьево на восточном берегу реки.

Первый батальон, занявший позицию на территории техникума, с приданными ему артиллерийскими батареями и минометами, был атакован гитлеровцами из деревни Тимково. Атаки, поддерживаемые авиацией, следовали одна за другой. Моряки стойко оборонялись.

В полдень командир первого батальона доложил: «Немецкие танки со стороны Тимкова движутся на наши позиции». Комбриг прильнул к стереотрубе. В ее окулярах хорошо видно поле, усыпанное плешинами от взрывов мин, а у самого Тимкова — большие черные точки. Много их. Это танки противника. Они располагаются в две линии. За машинами строятся пехотинцы. Накапливаются быстро. Через несколько минут уже четко различим черный четырехугольник из живых людей. А вскоре второй, третий. Из-за высокого берега Ламы взмывают самолеты со свастикой.

— Евгений Васильевич, гитлеровцы готовят какой-то необычный трюк, — озабоченно обращается Безверхов к военкому. — Раньше не приходилось наблюдать, чтобы фашисты на глазах у нас открыто готовились к атаке.

Бобров подтверждает эту догадку, настороженно просматривая в бинокль пространство перед собой.

Самолеты набирают высоту. Теперь у бригады много зенитных средств, и фашистские асы боятся снижаться. Вот стервятники уже над Ивановским, пытаются пробиться сквозь стену зенитного огня. Сбросив беспорядочно бомбы, уходят в сторону аэродрома.

Трещит телефон. Тулупов докладывает обстановку: «Немцы начали атаку. Они построили батальон пехоты в ротные колонны. Впереди идут две линии танков. Наступают без единого выстрела. Хотят испугать своей храбростью. Доложите комбригу — прошу дать побольше огоньку».

Безверхов продолжает наблюдать в стереотрубу.

— Хорошо идут молодчики! — говорит он, словно любуясь ими. — А спектакль они дают по старой программе. Вот так же шли густые колонны немцев в первую мировую войну под Сморгонью. Но как они редели, когда мы встречали их пулеметным огнем! Что-то от них останется теперь?

Комбриг отходит от стереотрубы и берет трубку телефона.

— Лейтенант Пономарев! Подпустите противника как можно ближе, а потом ахните всей батареей. Мин не жалейте. Мы теперь богатые, — отдает он приказание.

Томительно тянется время. Все замерли. Тихо и на НП. Люди в шинелях мышиного цвета идут во весь рост. Расстояние между ними и нашими позициями с каждой минутой сокращается. Теперь в бинокль уже видно, как в первых рядах шествуют самые рослые, легко одетые солдаты, словно знают, что жарко будет. Полы шинелей демонстративно подоткнуты под ремни.

Мы недоумеваем: что заставляет немецкое командование решаться на такие рискованные авантюры? Разве гитлеровцам не ясно, что и без того высокий боевой дух наших войск с каждым днем нарастает. Да и вооружены мы теперь куда лучше, чем некоторое время назад. Забегая вперед, скажем: хорошо и точно ответил на этот вопрос Безверхов в письме на Тихоокеанский флот спустя несколько дней:

«На днях немцы сделали безумную попытку остановить наше движение. Батальон, усиленный танками, перешел в „психическую“ атаку. Не здравый смысл — отчаяние толкнуло немцев на такой шаг. Достойно встретили гвардейцы „психов“. Залпами из всех видов оружия атака была отбита».

Напряжение нарастает. Обосновавшиеся за толстыми стенами корпусов техникума и церкви бойцы первого и второго батальонов уже слышат гул танковых моторов, скрежет гусениц. Атакующие подошли метров на триста. Моряки ждут. Им уже не впервой сходиться с фашистами грудь с грудью.

Комбриг спокоен. Он уверен в успехе, уверен в людях. Непосредственно в подразделения посланы начальник штаба бригады И. К. Рябцев, командир артдивизиона М. С. Мамаев. Наконец, Безверхов громко произносит: «Время!» Все смотревшие на него телефонисты разом прокричали в телефонные трубки условный сигнал подразделениям.

Дрогнула земля. Полковник припал к окуляру трубы. Поле, по которому наступали гитлеровцы, мгновенно покрылось темными веерами взрывов и затянулось черно-грязной пеленой. Отнес ее ветер в сторону — все увидели: идущая впереди рота фашистов сметена начисто разрывами 82-миллиметровых мин батарей лейтенантов Пономарева и Степанова. Но танки все еще ползут, движутся и задние темные четырехугольники. Тут включается противотанковая батарея лейтенанта Кириллова. А вскоре команда «К бою!» звучит и в батарее «катюш». Грянул залп. Черный дым окутал наступающие ряды. А когда он рассеялся, то видение разыгранного на поле спектакля исчезло. Ни декорации, ни «артистов» и духу не стало. Два часа длилось форменное истребление фашистского войска. Танки, оставшись без пехоты, повернули назад. Моряки перешли в контратаку. Действуя вместе с танкистами М. Е. Катукова, они отбросили фашистов в исходное положение, в деревню Тимково.

На поле боя гитлеровцы оставили до 300 трупов и несколько танков. Убитые составляли цвет фашистской армии: в основном это были солдаты 20–28-летнего возраста. Так «психи» были приведены в чувство.

В самый разгар боев на Ламе мы узнали радостную новость. Из штаба армии сообщили: «За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава 71-я морская стрелковая бригада преобразована во 2-ю гвардейскую стрелковую бригаду».

На всем участке подразделений идет сильный бой. Многие командиры вышли из строя. Все люди, до коков и повозочных из обоза, на передовой. Бригада напрягает все силы, чтобы сломить сопротивление противника.

Полученную радостную весть военком Бобров приказал немедленно довести до каждого бойца. Было решено всем оставшимся в штабе и политотделе офицерам отправиться на передовую. Начхиму Будрейко, члену парткомиссии, — во второй батальон. Боброву — к комбату Тулупову, который, будучи раненным, оставался в строю. Начальнику политотдела батальонному комиссару Н. В. Никифорову — в третий батальон. Начальнику артиллерии Трекову — в противотанковый дивизион к капитану Остроухову. Мне — в артдивизион Мамаева.

Перед тем как всем пойти к людям, военком провел с нами короткий инструктаж. Он напомнил о том, как зародилась советская гвардия в жестоких, кровопролитных схватках с немецко-фашистскими захватчиками в самые трудные первые месяцы Великой Отечественной войны. Дал всем по газете «Красная звезда», в которой сообщалось, что часть преобразуется во 2-ю гвардейскую стрелковую бригаду. После этого мы направились в подразделения.

Конечно, долго беседовать ни время, ни обстановка не позволяли. Но самую суть, самое главное, как мне кажется, мы до сознания воинов донесли — это волнующую весть о присвоении бригаде звания гвардейской — и разъяснили, к чему обязывает оказанная нам высокая честь.

Тех минут мне не забыть. Моряки благодарили Коммунистическую партию, родное Советское правительство за высокую оценку их заслуг, клялись, что они оправдают высокое доверие Родины, будут еще яростнее громить врага. Своим девизом они взяли нерушимые законы гвардии: «Там, где гвардия обороняется, враг не пройдет! Там, где гвардия наступает, враг не устоит!»

После отражения психической атаки бригада повела наступление на Алферьево. Деревня эта расположена на восточном берегу Ламы. Сильно укрепленная противником, она являлась его прочным опорным пунктом в общей системе обороны на рубеже реки. В Алферьеве к тому же еще был расположен вражеский аэродром, откуда фашистские самолеты непрерывно наносили удары по нашим боевым порядкам, сковывая действия бригады. «Алферьево — крепкий орешек, — говорил Безверхов, — но раскусить его надо».

Понимал и противник, насколько важно для него удержать в своих руках деревню. В боях здесь было замечено, что фашисты перестали бежать при угрозе окружения, а дрались до последнего патрона. Случалось, что взятые в кольцо гитлеровцы пытались наносить неожиданные удары по краснофлотцам, увлекшимся преследованием.

Но советских солдат ничто не могло остановить. Они горели святой ненавистью к захватчикам. Дух же немецко-фашистских солдат был надломлен, поколеблена их вера в успешное окончание войны с Россией. Что это действительно так, красноречиво подтверждал приказ командира 3-й танковой группы генерала Гота, попавший в наши руки: «Да поможет нам бог в эти часы тяжелых испытаний для германской армии», — такое заключение самонадеянного генерала, ретиво рвавшегося к нашей столице, говорит о многом. Оно показывает, что после разгрома фашистских армий под Москвой он потерял веру в непобедимость немецкого вермахта и теперь уповал на господа бога.

С рассветом моряки пошли на штурм вражеского узла сопротивления в Алферьеве. Сюда подошла батарея Бородина. Она открыла мощный огонь по дзотам противника. Одна за другой умолкали его огневые точки. Но те из них, что не были подавлены, подвергли интенсивному обстрелу батарею. Появились убитые и раненые. На смену им подошли бойцы из резервов. Орудийные расчеты продолжали вести огонь. Воодушевленные героизмом артиллеристов, морские пехотинцы в решительном броске захватили несколько домов.

Гитлеровцы замаскировали свои пушки в сараях. Вот одна из них открыла огонь. Но пока немецкие артиллеристы пристреливались, командир орудия Корейский, действовавший за наводчика, двумя выстрелами поджег сарай, и пушка замолчала. Командир орудия Исаков вместе с командиром взвода Рудаковым подкатили 76-миллиметровое орудие к дому, где засели немцы с двумя пулеметами, и с короткой дистанции уничтожили фашистскую огневую точку. Комиссар батареи 76-миллиметровых орудий политрук Шаповалов несколькими выстрелами из захваченной немецкой пушки поджег два дома и уничтожил более двадцати гитлеровцев.

Подтянув резервы, враг все же удержал Алферьево. На другой день было решено продолжать бой за деревню, одновременно развернув наступление со стороны Кашина. Атаку бригады обеспечивала артиллерия трех бригад и танки генерала Ф. Т. Ремизова. Такое массированное использование артиллерии в 1-й ударной армии было применено впервые. Руководство огнем осуществлял Треков.

Подполковник Треков — кадровый офицер. Службу в армии он начал в 1920 году. Прошел путь от командира взвода до начальника штаба артиллерийского полка. В августе 1941 года коммунист Треков участвовал в боях с немецко-фашистскими захватчиками под городом Ельней. Здесь он был тяжело контужен. После возвращения из госпиталя его назначили начальником артиллерии бригады моряков.

Ранним морозным утром Кашино и его окрестности озарились вспышками десятков орудий и минометов. За огневым валом на Алферьево двинулись наши танки. Прикрывали их орудия дивизиона Остроухова. Наступление вел батальон Тулупова.

Местность перед Алферьевом безлесная и ровная. Ее нужно было быстро проскочить. Часть бойцов посадили на танки. На одном из них разместился старшина 2-й статьи Вениамин Громов со своим отделением. До войны он был трактористом совхоза на Алтае. На флоте служил мотористом катера. В боях участвовал в танковой части, а после ранения и лечения в госпитале прибыл в нашу бригаду.

Танки с моряками на броне противник встретил сильным артиллерийским огнем. Но это не остановило нашей атаки. Надо признать, что немцы, как правило, стреляли по площадям. Снарядов не жалели, а точность огня была низкой. Донимали они нас минометами, в применении которых достигли большого совершенства.

На полпути к деревне на головном танке, где находился Громов, из-за попадания осколка в смотровую щель был ранен водитель. Танк остановился.

— Разрешите заменить водителя? — обратился Громов к показавшемуся в люке командиру машины. Получил «добро». Влезая в тесную горловину, Громов успел махнуть рукой своим товарищам: — Эй, гвардия, рейс продолжается!

Взревел мотор. Танк, поднимая вихри снега, устремился вперед.

От рубежа к рубежу вслед за танками двигалась наша морская пехота. Впереди нее шли разведчики лейтенанта Мовчуна.

Поздно ночью морякам удалось вступить в деревню. Но бой за ее полное очищение от гитлеровцев продолжался и на другой день. В ходе его наша противотанковая батарея попала в окружение. Заместитель командира дивизиона старший лейтенант М. Яшенок был тяжело ранен. Разведчику Ивану Петкевичу командир приказал вывести его в безопасное место. Вначале краснофлотец вел раненого под руку по протоптанной дороге. А когда началась снежная целина, взял старшего лейтенанта себе на плечи. Но тут фашистские автоматчики открыли по ним огонь. Моряк, сбросив шинель, положил на нее командира и пополз к выбранному месту. Обливаясь потом, Петкевич останавливался на некоторое время и отстреливался от наседавших врагов. Он свято выполнял требование, ставшее на фронте законом жизни каждого воина: охраняй и защищай командира в бою, как самого себя. Скатившись с раненым в канаву возле дороги, моряк отстреливался до тех пор, пока гитлеровцы не отказались от преследования. Вскоре Яшенок был эвакуирован с передовой.

К концу дня при тесном взаимодействии пехоты и танков бригада повела решительное наступление на Алферьево и опрокинула врага, полностью очистив деревню и восточный берег Ламы.

Теперь перед бригадой встала новая, не менее ответственная задача. Надо было на плечах гитлеровцев преодолеть реку Ламу и захватить на ее западном берегу плацдарм. Однако, несмотря на все усилия, с ходу перейти реку не удалось. Мешал сильный заградительный огонь. Требовалась поддержка танков. Тем более что они находились рядом. Танки подошли к реке, но из-за ее крутых, обрывистых берегов переправиться не смогли. Безверхов приказал бригадному инженеру майору Н. В. Михайличенко обеспечить переброску танков на западный берег. Вместе с саперной ротой инженер приступил к делу. Вскоре по несмерзшимся льдинам саперам удалось перебраться под кручу западного берега, скрыться от ружейного и пулеметного огня фашистов и начать работу. Со стороны казалось, что сделать пологий спуск к реке не такая уж сложная задача. Но осуществление ее вылилось в целую операцию. Пришлось для охраны саперов выделить роту бойцов и артиллерийскую батарею.

Взвод саперов во главе со старшиной Глазковым полдня долбил твердую, как гранит, землю, но дело двигалось медленно. Фашисты разведали, что моряки готовят переправу через реку, открыли сильный минометный огонь по саперам, направили сюда взвод автоматчиков. Работы пришлось прекратить. Встал вопрос: как быть дальше? Старшина Глазков, как опытный минер, предложил взорвать косогор. Ему не раз приходилось выполнять такие работы на Дальнем Востоке.

С отделением в восемь человек он снова переправился на противоположный берег. Разбившись по двое, чтобы меньше нести потерь, возобновили работу. Несмотря на сильный обстрел, саперы вырыли четыре подкопа под кручей берега. Под покровом ночи доставили сюда несколько стокилограммовых немецких бомб. А в полночь большой силы взрыв потряс оба берега. Понтонеры двумя тягачами подтянули к реке длинный сруб с настилом из бревен. К утру переправа была готова, и десять танков успешно форсировали Ламу. Это была большая победа.

Когда Михайличенко возвратился в Кашино, его было трудно узнать. За день и ночь он сильно похудел, осунулся. На лице легли лучинки морщин. Полы шинели инженера были изорваны, в нескольких местах прострелены. О Михайличенко рассказывали, что он под огнем противника смело руководил работами, личным примером воодушевлял подчиненных, не раз по льдинам переходил на другой берег.

Комбриг горячо поблагодарил инженера за успешное выполнение задания и тут же приказал начальнику штаба представить его к награде. Безверхов высоко ценил доблесть, инициативу, находчивость своих подчиненных и всегда вознаграждал людей по заслугам.

В боях на Ламе отличились и работники медсанбата. Вслед за рядами атакующих спешил, например, санитарный инструктор Николай Дмитриевич Орлов, комсомолец-москвич. До войны он работал на Метрострое, а на Тихоокеанском флоте служил санитаром на эсминце.

Сначала Орлов доставлял раненых на транспортный пункт поодиночке, но в ходе боя число их росло. Он уже не успевал подбирать. Что делать? Срубив несколько молодых березок, Орлов связал их вместе и устроил волокушу. Положив на ветки несколько раненых, старшина впрягался в волокушу и благодаря своей недюжинной силе быстро доставлял их в безопасное место. А сам снова устремлялся на поле боя, туда, где товарищи ждали его помощи.

Однажды при доставке раненых старшину контузило. Он оглох, но своего боевого поста не покинул. Больше того, при случае он приходил на помощь бойцам. Вот в глубокой воронке залегли три краснофлотца с пулеметом. Они отражали натиск целого взвода гитлеровцев. «Не удержаться товарищам, не устоять», — подумал старшина 2-й статьи Орлов. Перевязав раненого, он пополз к пулеметчикам. В это время фашистские автоматчики поднялись в атаку. Пулеметчики обрушили на них ливень огня. Орлов гранату за гранатой посылал во врагов. Гитлеровцы повернули назад. Атака отбита, пулеметчики могут отдохнуть. А у санинструктора неотложные дела. Он должен спешить туда, где истекают кровью товарищи. В этот жаркий день Орлов вынес с передовой около сорока раненых с их оружием.

А вот что рассказал после этого боя командир первого батальона Н. Л. Тулупов.

— Во время одной ожесточенной атаки немцев на Алферьево я перебегал из разрушенного вражеской артиллерией наблюдательного пункта на запасной и был ранен в ногу. Противник в то время наступал, а мы оборонялись. Получив ранение, я упал и не мог подняться. Фашисты были уже близко. Лежу в воронке и думаю: неужели пропал? Неожиданно за спиной раздался шум, и ко мне в яму кто-то скатился. Я — за пистолет. Оглянулся, а это старшина Орлов. Без лишних слов взвалил он меня к себе на спину и почти бегом вынес в ближайшее укрытие. На всю жизнь запомнится мне этот благородный поступок моряка. Он ведь вырвал меня прямо из-под носа гитлеровцев.

Лама форсирована. Оборона гитлеровцев на важном, опорном рубеже прорвана. Бригада, продолжая двигаться на запад, пытается без задержки занять Сидельницы. Но сильный огонь противника останавливает моряков на полпути. В двух километрах от деревни, в развалинах школы — командный пункт комбрига. Сюда командир батальона доносит: «Имею большие потери, батальон прижат к земле». Безверхов посылает Боброва и Трекова на передовую.

Прибыв в лесок, где находились краснофлотцы, комиссар прошел по укрытиям, рассказал морякам, как важно овладеть пунктом до того, как гитлеровцы его основательно укрепят. Поговорил он с парторгами рот, поставил перед ними задачу: поднять бойцов в атаку.

Для поддержки атаки Треков приказал артиллеристам подавить огневые гнезда врага. И как только в стане фашистов послышались разрывы наших снарядов, Бобров по-комиссарски с возгласом: «Товарищи, за мной, вперед, за Родину!» — возглавил атаку. Моряки, видя, что впереди их комиссар, как один, поднялись и ринулись на противника. Когда батарея перенесла огонь в глубину обороны гитлеровцев, бойцы батальона подходили уже к окраине деревни. Их поддержало подошедшее подразделение разведчиков капитана И. И. Попова. Фашисты были выбиты из Сидельниц. Они отступили так поспешно, что оставили нетронутым свой НП со всем оборудованием: рацией, стереотрубой, телефонным коммутатором.

В этом бою чудо спасло от большой беды комиссара. Осколок от мины ударил Боброва в грудь. Но, к счастью, в кармане гимнастерки у него оказался портсигар. Осколок пробил переднюю крышку и остался в портсигаре, сделав сильную вмятину в другой его крышке. Рискуя жизнью, военком обеспечил успех атаки.

Не удержавшись на Ламе, немцы откатывались все дальше от Москвы. Зло за свое поражение они срывали на местном населении. Всех жителей, в том числе и детей, гитлеровцы выгоняли на очистку дорог от снега. В мороз и метели люди по нескольку суток находились в поле без пищи. Многие обмораживались, замерзали.

Один наш батальон наступал на село Спас-Помазкино. Эсэсовцы выгнали навстречу атакующим бойцам большую толпу женщин, стариков и подростков. Десятка полтора автоматчиков шли сзади толпы и стреляли в наших воинов через головы людей.

Командир батальона, разгадав подлую затею гитлеровцев, выслал две группы лыжников в обход. Разъяренные в своей бессильной злобе, захватчики расстреляли мирных жителей и пустились бежать. Но далеко унести ноги им не удалось. Следовавшая с батальоном батарея противотанковых орудий меткими залпами накрыла отступавших, а лыжники отрезали их от дороги и всех уничтожили.

На протяжении целого километра нашим бойцам попадались убитые и раненые советские граждане. Лейтенант Лопатин принес с передовой закутанную в шаль полузамерзшую девочку месяцев десяти. Он нашел ее в снегу в стороне от дороги. Бойцы разведроты отогрели ребенка, завернули в сухое белье, какое нашлось в вещевых солдатских мешках. Напоили теплым, сладким чаем. Девочка ожила, она доверчиво тянула свои ручки к незнакомым дядям, а они нянчили ее, передавали один другому.

Под утро связисты принесли в штабную землянку почти замерзшую девочку лет трех. Нашли ее также около Спас-Помазкина. Наши писари Козлов и Иванов начали оттирать уже побелевшие руки и ноги ребенка. Через час девочка пришла в себя, заговорила.

Днем Спас-Помазкино было освобождено. Сразу же хотелось найти родителей детей. Однако сделать это не удалось. Почти все мужчины и женщины села были расстреляны фашистами. Моряки подобрали более пятидесяти трупов замученных гитлеровцами советских людей. Детей приютили оставшиеся жители села.

На коротком митинге, состоявшемся в селе, воины поклялись люто отомстить фашистским зверям за их неслыханные злодеяния.

17 января 1942 года бригада с боем овладела деревней Бабенки, а на другой день — селом Новоникольским. В сражениях здесь отличился командир батареи лейтенант Н. А. Бородин.

«Вечером нам передали приказание комбрига, — вспоминает Бородин, — готовиться к наступлению на деревню Бабенки. Ночью мы расставили пушки, отвели место для обоза, боезапаса. В яме расположили свой КП. С соседним батальоном наладили телефонную связь. Местность перед нами лежала ровная, чистая — ни складочки, ни кустика. Пехоте было проще: она стала окапываться в снегу и „обживать“ воронки, оставшиеся от осенних боев. А где укрыть от врага батарею? На наше счастье, шел густой снег, видимость была плохая.

Ранним утром противник открыл сосредоточенный огонь из орудий и минометов. Больше часа лежали мы, зарывшись в снег. Несколько человек ранило, убило две лошади. Знал ли противник, что мы здесь находимся, или нет, но мною овладела тревога: еще два-три таких налета, и батарея, пожалуй, останется без людей и без конной тяги. Требовалось что-то предпринять. Но что? Истекать кровью на занятой позиции и пассивно ждать помощи? Или отойти назад?

Я лежал в снегу, стиснув зубы. Злость душила меня: неужели так и будет? Они нас — бить, а мы молча умирать! И это после многих наших побед!

Невольно вспомнился эпизод из первых боев за Москву в ноябре 1941 года. Тогда к нам на батарею в сопровождении комбрига Безверхова и начарта Трекова прибыли командующий Западным фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и командующий армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов. Командующий армией, кивнув в сторону Жукова, предложил мне объяснить план своих действий на случай прорыва танков противника на соседнем участке, где вероятность их появления была большей. Тут у меня получилась заминка. Дело в том, что Жуков был в тулупе, а в лицо я его тогда не знал. Поэтому, прежде чем начать объяснение, сочувственно сказал, жаль, мол, только, что гражданскому лицу не все, быть может, будет понятно. Командующий армией усмехнулся. Я же стал как можно популярнее излагать план своих действий.

Слушал „гражданский“ товарищ и нашел столько изъянов в моем плане, что мне оставалось только загадывать себе загадки: кто же мой слушатель? А им-то оказался, как я узнал потом, сам Жуков. Главное его замечание касалось моих несколько шаблонных планов. Они не предусматривали действий инициативных, предприимчивых, исходящих из той обстановки, которая может сложиться на поле боя, а в основном строились на ожидании команд сверху. Может, вот такая скованность, ограниченность в планах и были причиной моих не совсем уверенных действий во время первого боя на канале Москва — Волга. Тогда батарея хотя и подбила шесть немецких танков, но действовала, в чем я убежден до сих пор, не лучшим образом. Немецкие танки шли с левого фланга, и мне казалось, что вот-вот по ним должен открыть огонь сосед, а затем наступит наш черед. Нам дадут на то команду. Промедлили порядком. Ударили по танкам лишь тогда, когда они ринулись на батарею, открыв по ней огонь.

В такой обстановке мы действовали нервозно, в спешке, стреляли неточно. Вот что значит не взять на себя всю ответственность в нужный момент, не принять без промедления, когда это требуется, самостоятельного решения.

Раздумывая так, взвешивая обстановку, в которую попала батарея на подступах к селу Бабенки, я решил не ждать особых указаний сверху, а действовать так, как диктовали складывавшиеся обстоятельства. Надо было узнать, какие силы противодействуют нам в деревне, нельзя ли покончить с ними. С группой разведчиков я решил осмотреть подходы к населенному пункту. Скрытно приблизились к деревне. В бинокль осмотрел улицу. Присутствия большого отряда гитлеровцев не обнаружил. Однако, чтобы получить более точные данные, послал в Бабенки надежного и искусного разведчика сержанта Ивана Дуракова. Сам направился к орудиям. Матросы и старшины возбуждены. Старшина 1-й статьи Туезов говорит:

— Фрицы, видимо, не знают, что мы лежим без укрытий, а то бы от батареи осталось одно воспоминание.

Пошел к командиру батальона капитану Тулупову. Он лежал в окопе под плащ-палаткой, покрытой толстым слоем снега. Голова обвязана бинтом. Я присел рядом на корточки, доложил о своих наблюдениях и предложил совместно атаковать Бабенки, выбить оттуда противника и укрыть там людей и пушки.

— Удастся ли это сделать без тщательной подготовки? — выразил сомнение Николай Лаврентьевич. — Да и в ротах большая убыль.

Но все же капитан разрешил мне ввести в дело два взвода, прикрывавшие батарею.

Пока я разговаривал с комбатом, гитлеровцы начали очередной обстрел. После огневого налета мне доложили, что лошади у третьего и четвертого орудий перебиты, в расчетах есть раненые.

Озадаченный, возвратился я к себе. Через два часа прибыли разведчики. Сержант Дураков проник в деревню и нанес на планшет расположение минометов, место штаба. Судя по всему, там были стрелковая рота, минометная батарея, около десятка мотоциклов с пулеметами, несколько автомашин. Солдаты размещались в домах на краю деревни, обращенном к нашим позициям. Скрытно проникнуть в деревню можно оврагом, который начинался справа от нас и выходил на середину улицы.

Взвесив все обстоятельства, я решил атаковать Бабенки. Свое решение сообщил политруку батареи Шаповалову. Человек смелый, но и в меру осторожный, он заметил, что дело это рискованное и предпринимать его вряд ли стоит. Здесь мы впервые за нашу боевую жизнь разошлись с политруком во мнениях. Я смотрел на карту, еще раз прикидывая возможные варианты атаки. Познакомил с ними Шаповалова, но тот молчал. Тогда я в сердцах спросил: „А что предлагаете вы?“ Но не успел высказать все, что хотел, как, улыбнувшись, политрук ответил: „То, что и ты“. В этих „вы“ и „ты“ была выражена вся динамика нашего обмена мнениями и осмысления обстановки. От разногласия мы пришли к согласию. Я подал руку Геннадию Шаповалову и предложил: „Давай действовать“. Собрали командиров, познакомили их с обстановкой, с принятым мною решением. Быстро разошлись по местам, чтобы подготовить к бою всех воинов, привести в готовность оружие.

В середине дня приказал командиру взвода лейтенанту Рудакову с двумя орудиями переменить позицию и открыть огонь по противоположному концу деревни, чтобы отвлечь внимание противника. А одному пехотному взводу вести сильный огонь из пулеметов и демонстрировать атаку в том же направлении.

Успех задуманного плана зависел от первой его части. Я верил в Рудакова. Это был настоящий артиллерийский командир, до тонкости знавший свое дело.

Вскоре началась пальба. Рудаков стрелял с невероятной скоростью: создавалось впечатление, что наступление на деревню идет при поддержке большого числа орудий. Минут через двадцать командир взвода управления лейтенант Янис доложил: гитлеровцы перетягивают свои силы и минометы с одного конца деревни на другой. Мы только и ждали этого.

Два расчета с орудиями, двуколка с зарядными ящиками и повозки с пехотой устремились вдоль оврага и так на бешеном галопе вкатили в Бабенки. Соскочив с передков и повозок, артиллеристы забросали гранатами большую избу с белыми наличниками, где помещался штаб, а потом еще несколько домов по обеим сторонам улицы.

Мой помощник лейтенант Белев, развернув орудия, открыл огонь по расположению минометной батареи фашистов. Вражеские минометчики ответного огня не открыли: они меняли позицию, и минометы собрать не успели. Наш взвод прикрытия атаковал противотанковые пушки и быстро овладел ими.

Потеряв штаб и боевую технику, остатки гарнизона пустились наутек. Мы перехватили все пути отхода и встретили гитлеровцев дружным огнем из автоматов, бросками гранат. Часа через два деревню очистили от немцев. Все командиры и бойцы были достойны похвалы за этот бой.

Захватив Бабенки, мы подтянули орудия и другие огневые средства и организовали круговую оборону. К вечеру в деревню вступили батальон капитана Тулупова и местный партизанский отряд. В домах, на улице и за околицей воины обнаружили около ста трупов солдат и офицеров противника. У нас потерь не имелось. Все командиры и бойцы радовались успеху, поздравляли друг друга с одержанной победой, пожимали руки. Мы же с политруком по случаю удачи крепко расцеловались.

После боя в деревню прибыли Безверхов и Треков. Начальник артиллерии чуть ли не по списку проверил наличие воинов в каждом орудийном расчете, решив точно узнать, все ли люди живы после дерзкой, как он выразился, вылазки. Убедившись в целости всех, Треков, подойдя ко мне ближе, сказал: „Больше, надеюсь, так рисковать не будете“. Эти слова, видимо, услышал комбриг. Он тут же с оттенком добродушной иронии в голосе спросил Трекова: „Александр Дмитриевич, на прямые наводки кого в дальнейшем думаете посылать?“ Треков медлил с ответом.

На другой день наша бригада пошла в атаку на Новоникольское. Батарея открыла огонь по врагу. Благодаря занятой ею выгодной позиции батальоны выбили фашистов из села и двинулись вперед, тесня противника к границе Калининской области».

Это — рассказ командира батареи Николая Бородина. Мне хочется несколько слов сказать о сегодняшнем дне тех мест, которые освобождали от врагов тихоокеанцы. Неузнаваемо преобразились они. Недавно я побывал в Бабенках и Новоникольском. Здесь богатый колхоз имени крейсера «Аврора». В Новоникольском у подножия памятника воинам-морякам я видел много цветов: авроровцы свято чтят память героев.

На пути наступления бригады оставалось последнее большое село на западе Московской области — Раменье. Здесь разместился многочисленный гарнизон фашистов, их артиллерия и танки. Немцы стремились любой ценой задержать наступление бригады и тем самым дать возможность своим войскам отойти по шоссе на станцию Шаховская и дальше — на Ржев.

Разведать расположение немецкой обороны и выбрать место для наблюдательного пункта в районе Раменья командир дивизиона капитан Мамаев поручил лейтенанту Мовчуну. На лошадях с двумя моряками тот выехал на задание. Добравшись до опушки леса, в километре от Раменья, они спешились. Одного разведчика Мовчун оставил в лесу с лошадьми, а с другим направился к небольшой высоте, где выбрал место для наблюдения. Но стоило им подняться на вершину, как из-за леса выскочили несколько фашистских автоматчиков и обстреляли разведчиков. Очередью из автомата Мовчун убил двух гитлеровцев. Но тут упал на землю и разведчик-моряк. Он был тяжело ранен. Мовчун взвалил его на себя и сбежал в лощинку, где решил принять бой. Когда автоматчики приблизились, лейтенант метнул в них гранату. Фашисты притихли. За это время к Мовчуну подполз разведчик, оставленный им в лесу. Услышав разрывы гранат, он поспешил на помощь своему командиру.

Дружным огнем из автоматов и гранатами разведчики отогнали гитлеровцев, добрались до оставленных в лесу лошадей и благополучно прибыли в дивизион.

Данные разведки были использованы при подготовке общего наступления. После короткого боя Раменье было освобождено.

Утром 19 января пришло сообщение: 1-я ударная армия выводится из боя и сосредоточивается в районе города Клина. Бригада полковника Я. П. Безверхова выполнила свою задачу. На своем участке фронта она изгнала немецко-фашистские войска из Московской области.

В непрерывных боях 71-я морская стрелковая бригада прошла путь от канала Москва — Волга до границы Калининской области.

Она освободила 75 населенных пунктов, захватила большие трофеи.

Вот что сообщало Совинформбюро 5 февраля 1942 года, как бы подытоживая боевую деятельность бригады:

«За последние дни боев гвардейская часть командира Безверхова, действующая на одном из участков Западного фронта, разгромила 3 полка вражеской пехоты и захватила 15 немецких танков, 460 автомашин, 5 броневиков, 15 транспортеров, 20 орудий, 50 пулеметов, 30 минометов, 200 автоматов, 500 винтовок, 7 радиостанций, 350 тысяч винтовочных патронов и обоз с большим количеством медикаментов».

За успешные боевые действия, храбрость, мужество и отвагу 51 человек из бригады были награждены орденами. Я. П. Безверхов и комиссар бригады Е. В. Бобров удостоены ордена Красного Знамени.

По всему фронту 1-й ударной армии катилась слава о моряках-гвардейцах. А бойцы морской стрелковой бригады пели на привалах песню:

«Бои 71-й отдельной морской стрелковой бригады, — писалось в отчете штаба 1-й ударной армии, — которые вела она за село Языково, деревни Борнсово, Тимоново и на реке Ламе, были самыми ожесточенными и самыми успешными из всех боев, какие вели части армии в битве за Москву. Бригада дралась дерзко и умело. Моряки штыковыми атаками выбивали гитлеровцев из населенных пунктов и наводили ужас на фашистских солдат и офицеров».

Один пленный офицер заявил на допросе: «О, эти ваши черные люди… Я прошел много стран Европы, и всюду меня ожидала только победа. Этот ваш особый народ положил на меня и моих воинов вечное пятно позора».

Выведенная с фронта бригада была расквартирована под Клином, в селе Селинском. Сюда к воинам прибыл командующий 1-й ударной армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов.

Морозное январское утро. На плотно утоптанной площадке стоят в две длинные шеренги воины бригады. В четком строю замерли те, кто своим мужеством и бесстрашием в ожесточенных боях с ненавистным врагом завоевал честь и славу части. Среди них: краснофлотец Худяков — отважный артиллерист, старшина 2-й статьи Окунев и краснофлотец Маничев — бесстрашные пулеметчики, главный старшина Пономарев — командир взвода, краснофлотец Вольный — смелый разведчик, капитаны Тулупов, Матвеев — командиры прославленных батальонов, лейтенант Бородин — командир всегда преуспевающей батареи. Но нет в рядах моряков капитана Голяко, лейтенанта Сироткина, старшего лейтенанта Малышева, старшины 2-й статьи Никитина, краснофлотца Кичигина. Они погибли смертью храбрых. Память о боевых товарищах живет в сердцах однополчан. О них никогда не забудет Родина. Их имена будет всегда хранить боевая история части.

Взоры моряков обращены на крыльцо большого одноэтажного дома, где разместился штаб. Все замерли. Тишина. Вот из дома вышли генерал, знаменосец, два ассистента. От правого фланга отделились знаменосцы бригады. Впереди комбриг гвардии полковник Я. П. Безверхов. Он одет по-фронтовому: в белом полушубке, валенках и шапке-ушанке. Немного прихрамывая, комбриг идет вдоль строя своих верных воинов. Громко звучит его команда:

— Бригада, под знамя, смирно!

Комбриг докладывает командующему 1-й ударной армией генерал-лейтенанту В. И. Кузнецову о том, что часть выстроена для приема знамени. В. И. Кузнецов зачитывает постановление о преобразовании бригады в гвардейскую. «2-я гвардейская стрелковая бригада», — читают воины, стоящие в строю, надпись, сделанную золотыми буквами на широком алом полотнище.

Держа в руках знамя, командующий 1-й ударной армией обращается к морякам с краткой речью.

— В многочисленных боях за нашу советскую Родину 71-я морская стрелковая бригада нанесла фашистским войскам огромные потери, уничтожив несколько тысяч солдат и офицеров противника и захватив большие трофеи. Решением правительства ваша бригада преобразуется во 2-ю гвардейскую. Не сомневаюсь, в будущих боях вы, воины советской гвардии, оправдаете это высокое и почетное звание.

Генерал умолк и склонил знамя. Полковник Безверхов, опустившись на одно колено, поцеловал край полотнища. Приняв знамя, командир бригады передал его своим знаменосцам.

— В суровые для отечества дни, — сказал Безверхов в ответном слове, — наша бригада вступила в решительный бой с иноземными захватчиками. Бойцы и командиры поклялись тогда очистить родную землю от немецких оккупантов. Храбрые советские воины сдержали свое слово. Все — от рядовых до командиров — проявили в боях массовый героизм — качество, свойственное только нашей Красной Армии, воспитанной Коммунистической партией, партией Ленина. Великое доверие оказали нам партия и правительство, преобразовав нашу часть в гвардейскую. Мы клянемся с честью пронести знамя советской гвардии через все испытания. Мы еще беспощаднее будем истреблять немецко-фашистских оккупантов, еще настойчивее очищать социалистическую Родину от ненавистных захватчиков.

Гремит артиллерийский салют, части бригады под гвардейским знаменем проходят по площади маршем.

Громкое «ура!» далеко раскатывается в морозном воздухе.

Через несколько дней бригада была переброшена на Северо-Западный фронт, в район Старой Руссы. Здесь собирались силы для уничтожения взятой в полукольцо 16-й немецкой армии. Предстояли новые бои.

Гвардейцы были верны своим славным традициям. Они громили врага мужественно, смело, решительно, повергая его в страх. А командир бригады полковник Безверхов еще не раз показал свое высокое военное мастерство, умение находить выход из самого трудного положения, бить противника искусно и беспощадно.

Гитлеровцы любой ценой пытались прорвать окружение своей 16-й армии с запада. 31 марта они подвергли гвардейцев одновременному налету более ста «юнкерсов». Три часа самолеты бомбили позиции моряков. Затем противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь. В начале боя, пользуясь данными хорошо налаженной разведки, комбриг вывел своих бойцов из-под удара в ближайший тыл.

Плотность огня была настолько большой, что казалось, на воздух поднималась вся земля. Белоснежное поле возле деревни Борисово превратилось в черную вспаханную равнину. От Мавринского леса, где были позиции бригады, остались одни пни. Но как только кончилась стрельба, моряки заняли свои позиции. Немцы были уверены в полном уничтожении наших сил. Они пошли в наступление густыми цепями, полагая, что путь открыт. Медленно ползли танки. Офицеры открыли люки и, закурив папиросы, самодовольно наблюдали страшную картину разрушений на позициях моряков. Казалось, вокруг все мертво, как на кладбище. И вдруг черное, мертвое поле ожило. Из воронок и ям внезапно выросли гвардейцы. Со всех сторон вспыхнули огни выстрелов из пулеметов и противотанковых ружей. Из-за пней полетели связки гранат и бутылки с горючей смесью. Ошеломленные фашисты на мгновение остановились. Запылали танки. Как подкошенные валились автоматчики. Минута замешательства погубила врагов окончательно. Гвардейцы поднялись во весь рост и бросились в атаку.

Оставив на поле боя сотни убитых, раненых солдат и офицеров, более десятка танков, противник бежал. Эта грозная атака гвардейцев настолько подействовала на фашистов, что они в течение нескольких дней не предпринимали никаких ответных действий.

За успешное руководство операциями бригады на Северо-Западном фронте Яков Петрович вторично был награжден орденом Красного Знамени, но получить его не успел. Росли потери в рядах моряков. Ежедневные бомбежки и обстрелы изматывали силы бригады. Началась весенняя распутица. Вот в этот момент и оборвалась жизнь боевого комбрига.

Бригада вела бои под Старой Руссой. Весна была в самом разгаре. Земля покрылась озерами. Окопы и землянки затоплены. Фашисты через каждые два часа открывали стрельбу по нашему расположению из артиллерии и минометов. Штаб бригады находился в небольшом лесочке, который фашисты не оставляли без внимания, методически обстреливая его. Справа в небольшой деревушке занимал позицию сводный батальон бригады. Вокруг черный снег, талая вода, расщепленные и обезглавленные ели. Промокнув до нитки, зябли воины. Шинели — хоть выжимай. Они не грели, а отнимали последнее тепло. Фашистские артиллеристы только что кончили обстрел. Безверхов, начальник артиллерии Треков и начальник химслужбы Будрейко решили обсушиться на солнышке после получасового лежания в луже. Вдруг из кустов выбежал лейтенант Саша Гусаков — адъютант полковника.

— Немцы прорвали фронт на стыке с 62-й бригадой! — доложил он.

— Положение критическое, — на минуту задумавшись, сказал Безверхов. — Вот что, — бросил он взгляд на Гусакова. — Бегом в штаб, доставьте мне гвардейское знамя бригады. Поднимите в ружье взвод охраны и вместе с ним ко мне. Исполняйте!

И как только знамя принесли, Безверхов развернул его перед строем автоматчиков и сказал:

— «Кто к знамени присягал единожды, тот у оного и до смерти стоять должен», — говорил Петр I. Поклянемся перед нашим красным знаменем, на котором алеет кровь боевых товарищей, что мы будем стоять насмерть.

Необычный подъем охватил бойцов, увидевших ало-золотое полотнище с начертанным на нем девизом: «Смерть немецким оккупантам!» В решительном порыве моряки контратаковали противника и восстановили положение.

Придя в себя, враг открыл ожесточенный огонь из минометов по позициям, занятым моряками. И тут вскоре из батальона позвонили: «Командир бригады тяжело ранен».

Оказывается, когда полковник отдавал указания морякам, как лучше закрепиться на занятых позициях, немцы дали залп из своих «кадушек», как мы называли их новые минометы. Осколком мины Безверхов был ранен в живот. Врач определил необходимость срочной операции в госпитале.

На санитарной двуколке доставили полковника на ближайший аэродром, погрузили на самолет.

Через сутки из штаба армии сообщили: «Комбриг Я. П. Безверхов скончался в пути. Похоронен в селе Крестцы Новгородской области».

Так окончился славный боевой путь гвардии полковника Якова Петровича Безверхова.

Вскоре после смерти любимого командира бригада была выведена из боя на одну из станций Калининской области. Здесь на базе 2-й гвардейской бригады была сформирована 25-я гвардейская стрелковая дивизия. Она прошла с победами большой путь от Воронежа до Будапешта.

В боях под Москвой 71-й бригаде не раз приходилось взаимодействовать с 64-й бригадой, также сформированной из моряков Тихоокеанского флота и призванных из запаса сибиряков. На фронте бригадой командовал дальневосточник полковник И. М. Чистяков. Военкомом был участник гражданской войны, комиссар отряда пограничных кораблей Дальнего Востока В. И. Тулинов.

28 ноября 1941 года бригада прибыла на станцию Хотьково Северной железной дороги. Не успев выгрузиться из вагонов, она вступила в бой с парашютным десантом фашистов, высадившимся в нашем тылу, южнее Икши. Пройдя около 15 километров по глубокому снегу, моряки внезапно атаковали десантников врага, не дав им развернуться. Интенсивным ружейно-пулеметным огнем гитлеровцы были частью уничтожены, а частью рассеяны.

Бригаде был отведен участок обороны Горки — станция Луговая — Озерецкое. Несколько дней моряки вели оборонительные бои, не уступая фашистам ни одного метра позиций.

Противник, опираясь на созданные узлы обороны в Красной Поляне, в селах Озерецкое и Белый Раст, стремился прорваться южнее Пушкина и выйти на ближайшие подступы к Москве с востока. Впереди своих наступающих сил немецкое командование выбрасывало сильные разведывательные группы танков, лыжников.

Чтобы улучшить свои позиции, 64-я бригада 3 ноября перешла в наступление на Белый Раст. Село стояло на вершине холма и занимало ключевые позиции на этом участке. Артиллерия противника обстреливала железную дорогу, Рогачевское, Дмитровское шоссе и канал. Две первые атаки моряков окончились неудачей. Командование бригады перешло к проведению смелых, неожиданных, изнуряющих врага вылазок.

В одну из ночей в Белый Раст ворвалась противотанковая батарея под командованием капитана Демина и младшего политрука А. Л. Дуклера. На следующую ночь в село был заброшен танковый десант. Он нанес большой урон боевой технике врага.

Обескровив и измотав противника в частых и тяжелых стычках, моряки снова повели наступление на Белый Раст. Атака началась неожиданно и столь стремительно, что деморализованные захватчики не успели оказать сколько-нибудь организованного сопротивления. Отступая, противник оставил много исправной военной техники. Штабной автобус и два бронированных тягача были брошены с работающими моторами.

Вслед за Белым Растом гитлеровцы были выбиты из деревень Никольское, Поповка, Удино, Дмитровка. Фашистские войска откатывались, не выдерживая непрерывных ударов моряков.

Началось общее контрнаступление Красной Армии по всему Западному фронту. Командир бригады поставил перед воинами задачу — гнать врага с советской земли, не давая ему передышки.

Отбито большое село Каменка на Рогачевском шоссе. Вот уже несколько суток днем и ночью моряки гонят захватчиков с подмосковной земли. К вечеру 10 декабря передовые части бригады, отрезав врагам путь отступления на юго-запад, прорвались к Солнечногорску, помогли частям 1-й ударной армии овладеть городом. Не задерживаясь, бригада продолжала преследовать отходящего противника в направлении на город Волоколамск, приняла участие в его освобождении.

Бригада прошла с боями около 230 километров, освободила 65 населенных пунктов, уничтожила более 1000 гитлеровцев, взяла многочисленные трофеи.

За успешные боевые действия, храбрость, мужество и отвагу 35 человек были награждены орденами и медалями. Бригада получила орден Красного Знамени.

На далеком берегу Японского моря шумят вековые дубы и клены, а у подножия величественных сопок ритмично, как пульс, бьется прибой. На просторном дворе артиллерийской батареи идет вечерняя поверка. Строй моряков замер по команде: «Смирно!» В наступившей тишине раздается голос старшины:

— Сержант Лобченко!

— Сержант Алексей Лобченко погиб смертью героя в боях за свободу и независимость нашей Родины!

…1941 год. Станция Луговая Савеловской железной дороги под огнем фашистских батарей. К западу от нее проходит линия фронта. Гитлеровские войска укрепились в селе Белый Раст.

Артиллерийский дивизион 64-й бригады моряков на марше. Он спешит поддержать огнем цепь пехотинцев. Кони с трудом тянут трехдюймовки по шоссе, занесенному глубоким снегом. Последним в колонне — орудие сержанта Лобченко. В его расчете все комсомольцы. Большинство из них служило на береговых батареях и кораблях Тихоокеанского флота. Командир орудия и наводчик Жизненко не раз отличались своим мастерством на учебных стрельбах.

Вот и станция Луговая. Вдруг из-за крайних домов дачного поселка появились один за другим четыре танка. За ними — автоматчики.

— Орудия к бою! — раздалась команда сержанта.

Артиллеристы вмиг изготовили и развернули пушку. Наводчик Жизненко из многих целей выбрал танк, который поближе. Вторым снарядом он подбил его. Огонь перенес на следующую цель. Тяжелый танк остановился и уставился стволом в землю. Скрывавшиеся за танками автоматчики отступили. По ним орудие ударило шрапнелью. Так произошло боевое крещение расчета Лобченко.

7 декабря бригада с боем освободила совхоз «Озерецкий» и село Белый Раст.

Началось преследование отходящего врага. Расчет Лобченко шел вслед за нашей пехотой. Лесами, по глубокому снегу, где на лошадях, а где на себе тянули комсомольцы пушку.

Позади уже остались Истринское водохранилище, крупная станция Чисмена. Бригада моряков подходила к Волоколамску. Здесь, на Ламе, и развернулось большое сражение. Фашистское командование создало на берегах реки мощную оборону и собиралось остановить контрнаступление нашей армии.

При наступлении на село Ивановское, расположенное на западном берегу Ламы, наши наблюдатели засекли фашистскую батарею, которая своим огнем мешала продвижению моряков. Расчет сержанта Лобченко подтянул сюда орудие. После третьего залпа фашистская пушка была уничтожена.

Немцы не сразу заметили в общем артиллерийском хоре голос одного орудия. А оно методически и настойчиво подавляло огневые точки врага. Но вот гитлеровцы засекли орудие, причинившее им большой урон. Четыре фашистских танка вместе с группой автоматчиков двинулись на позицию артиллеристов. Комсомольцы приняли бой. Они подбили один, затем другой танк. Но тут из-за машин выбежали автоматчики и открыли огонь по расчету. Обливаясь кровью, упал Давлетин, уткнулся головой в снег Карпенко. Однако остальные моряки гранатами и автоматными очередями отбили атаку. Жизненко открыл огонь по головному танку, который продолжал двигаться прямо на орудие. Еще раз блеснул огонь, и машина юзом проползла еще немного и остановилась буквально в тридцати метрах, прошитая снарядом.

«Над нами нависла серьезная опасность, — рассказывал наводчик Жизненко в письме на Тихоокеанский флот, — Не попади мы хоть одним из оставшихся двух снарядов в танк, он раздавил бы нас вместе с пушкой. Но нам удалось попасть в него, и он завертелся на одной гусенице, не прекращая вести огонь. В этот момент танковый снаряд разорвался недалеко от нашей пушки и погнул ствол. Упали, раненные, Лобченко, Познухов и Черников.

Немецкие пехотинцы, увидев, что мы прекратили стрельбу, пошли в атаку. Разрядив в гитлеровцев последний диск автомата и бросив две гранаты, мы заставили их залечь. А тут вскоре подошло подкрепление. Тяжелораненого сержанта Лобченко перенесли в избу. Спасти его не удалось. Он умер».

Небольшая группа отважных моряков-комсомольцев только в одном бою уничтожила три вражеских орудия, три танка и около сотни солдат и офицеров.

За бесстрашие, отвагу и мужество в боях за Родину комсомольцы Жизненко, Познухов и другие были награждены орденом Красного Знамени. Сержант Алексей Андреевич Лобченко посмертно награжден орденом Красного Знамени. Его имя навечно занесено в списки батареи.

Жители села Ивановского воздвигли на территории техникума памятник морякам 64-й морской стрелковой бригады.

В Ленинграде в Центральном военно-морском музее хранится противотанковое орудие № 115. «С этим орудием воевал зимой 1941 года отряд моряков под командованием младшего политрука Дуклера» — гласит надпись на пушке.

Чем же знаменита эта пушка? Кто были обслуживающие ее моряки и какой подвиг они совершили?

А. Л. Дуклер — младший политрук одной из батарей 45-миллиметровых орудий. До войны он служил в дивизионе малых охотников во Владивостоке. В морскую пехоту пошел добровольцем.

Командир противотанкового дивизиона капитан Демин получил приказ выдвинуть часть орудий в район села Белый Раст и нанести внезапный огневой удар по сосредоточению живой силы и техники противника.

Эта задача была поручена батарее, где политруком был Дуклер. Ночью, когда скрылась за облаками луна, батарея снялась со своего места. Выехав из леса, артиллеристы увидели, как горел Белый Раст. Окраина села, спускавшаяся в лощину, была охвачена пламенем.

Водители дали полный ход. Фашисты заметили автомашины с орудиями и открыли артиллерийский огонь. Засвистели снаряды. Они гулко рвались справа, слева, впереди. Но машины, осыпаемые снегом, мерзлой землей и осколками, бешено мчались вперед. Им удалось проскочить пригорок и нырнуть в темную лощину.

У крайних домов расчеты быстро развернули пушки и открыли огонь по центру села, где фашисты сосредоточили боевую технику. Снаряды рвались в самой гуще танков, орудий и автомашин, стоявших возле церкви. Захватчики терпели большой урон. Но вскоре и фашисты подвергли обстрелу нашу батарею. Политрук Дуклер с группой бойцов находился у орудия старшины 1-й статьи Литвинова, которое прикрывало отход батареи. Спустя несколько минут Дуклер заметил, что в них стреляют со всех сторон. «Нас окружили», — мелькнула тревожная мысль.

Да, так оно и вышло. Морякам (их было 23 человека) ничего другого не оставалось, как выбрать удобную позицию и драться до последнего. Оглядевшись вокруг, политрук батареи заметил одиноко стоявшую на отшибе большую избу. Он скомандовал занять ее. Выбив рамы, установили орудие, два ящика со снарядами и приготовились к осаде.

На рассвете Литвинов заметил около церкви танк с отсеченным орудийным стволом. Он стоял без движения. Все думали — подбитый. Старшина, дабы не тратить зря снаряды, решил проверить, как будет реагировать танк. Он взял каску, надел ее на палку и выставил в боковое окно. Танк ожил — пули зацокали по каске.

— Ага, живой, гад! — сказал Литвинов и сам встал к прицелу. Двумя снарядами он поджег танк.

Наконец, терпение изменило фашистам. Сосредоточившись у соседних домов, за колодцами и в сугробах, они поднялись и пошли в атаку. Моряки встали к окнам и открыли огонь из пушки и винтовок. Впереди атакующих шел офицер. Когда до него было не более 30 метров, Дуклер прилег к подоконнику и патрон за патроном выпустил всю обойму пистолета. Офицер упал. Солдаты залегли.

Гитлеровцы, потеряв надежду взять моряков живыми, подожгли соседний сарай. Повалил густой дым. Он проникал в осажденный дом. Стало тяжело дышать, трудно наблюдать за обстановкой. Но защитники, заняв круговую оборону, напрягали все силы, чтобы выстоять.

Целый день шел неравный бой. Десятки неприятельских трупов валялись вокруг, ни одному фашисту не удалось прорваться к дому. Правда, далось это нелегко: многие моряки, в том числе политрук, были ранены.

Старшина 1-й статьи Георгий Литвинов с изумительным хладнокровием управлял огнем. Снаряды были на исходе, поэтому он, прежде чем выстрелить, тщательно прицеливался и бил уже наверняка. Сказывалась флотская выучка: до фронта Литвинов был наводчиком на береговой батарее Тихоокеанского флота.

Наступили ранние зимние сумерки. Фашисты стали окружать избу плотным кольцом. Здравый смысл говорил: надо отходить. Важно, чтобы хоть кто-нибудь из артиллеристов добрался до своих: ведь за сутки удалось многое узнать о силах и системе обороны врага. Решили выходить по одному. Пушку пришлось оставить, а затвор от нее Литвинов закопал в подполье.

Политрук уходил последним. Когда он дополз до огорода, услышал неподалеку немецкую речь. Фашисты шли в его сторону. Притворился убитым. Прошли. Превозмогая боль и слабость от потери крови, Алексей Леонович выбрался за село и в лесочке встретил остальных моряков. Их было двадцать.

После ранения Алексея Леоновича отправили в Москву на лечение. Потом военные дороги участников боя за Белый Раст разошлись. Когда окончилась война, Дуклер демобилизовался. Сейчас он возглавляет отдел в одном московском научно-исследовательском институте. Георгий Литвинов успешно воевал, прошел путь от Москвы до Берлина. Стал командиром дивизиона.

Несколько лет назад уволился в запас и теперь работает на Украине.

Сейчас в Белом Расте возвышается пирамида из серого камня. Ее венчает красная звезда. У подножия пирамиды — матросская бескозырка.

Жители рассказали мне, что после освобождения села они извлекли из-под развалин дома пушку № 115, а когда отгремели бои, отправили ее в музей.

Высота эта не имеет широко известного названия. Только на военной карте у нее было имя: высота «220». Здесь зимой 1941 года в ожесточенных боях наших войск с немецко-фашистскими захватчиками совершил бессмертный подвиг командир бригады морской пехоты полковник Василий Андреевич Молев.

С Василием Андреевичем я познакомился на Дальнем Востоке задолго до войны. Я тогда командовал тральщиком. Однажды по заданию штаба флота мне пришлось отбуксировать баржу цемента для строителей. Начальником строительного участка и был майор Молев. С тех пор мы нередко встречались. Из рассказов я узнал многое о его жизни и службе. Василий Андреевич в годы гражданской войны служил в частях Первой Конной армии: командовал эскадроном, батальоном, был командиром и комиссаром полка, участвовал в боях, прошел с этой армией славный путь.

«И сейчас вот служу в армии, а строительные работы выполняю для флота, — любил он подчеркнуть. — Для моряков строю с особым удовольствием. Люблю их».

«Вот и переходили бы на флот», — предлагал я.

«Давно мечтаю».

Настало время, и мечта ветерана-буденновца сбылась.

Война застала полковника Василия Андреевича Молева в Москве, в центральном аппарате Военно-Морского Флота на должности начальника отдела кадров инженерного управления. Но уже осенью 1941 года его назначили командиром 84-й отдельной морской стрелковой бригады, которая формировалась на Волге.

Основной костяк части составляли моряки — тихоокеанцы и амурцы, бойцы отважные и дисциплинированные. Много воинов было призвано и из запаса. Их многому нужно было научить. Не жалея сил и труда, порой без сна и отдыха, Василий Андреевич создавал новую боевую часть. Молев никогда не засиживался в штабе. Комбрига можно было видеть метающим гранату вместе с бойцами, бегущим с ними по изрытому полю или ползущим с винтовкой по-пластунски. Он любил обучать людей по принципу: делай так, как делаю я.

Быстро пролетел срок формирования и подготовки. Шел ноябрь. Немецко-фашистские полчища рвались в глубь нашей страны, хотели окружить Москву. Войска оккупантов уже завязали бои на подступах к городу Михайлову Рязанской области, стремясь перерезать последнюю магистраль, связывающую столицу с югом. Чтобы преградить путь 5-му мотоциклетному полку противника, бригаду Молева срочно направили по железной дороге в район Ряжска.

Фашистские мотоциклисты пытались оказать «психическое» воздействие на наших воинов. Ведя непрерывную пулеметную и автоматную стрельбу, они мчались на бешеной скорости в атаку. Но захватчики не достигли цели. Моряки оседлали все дороги и встретили «мотолихачей» метким ружейно-пулеметным огнем. Десятки фашистов замертво распластались на дороге, и только немногим удалось уйти невредимыми.

Вслед за мотоциклистами на шоссе появились танки, но и они не смогли опрокинуть краснофлотцев. При поддержке артиллерийского дивизиона, которым командовал в то время капитан С. С. Перепелица, бригада отбила все атаки. На поле боя противник оставил пятнадцать подбитых и сожженных танков. Не давая врагу закрепиться на выгодных рубежах, бригада отбросила его от Скопина.

В бою за город Скопин беспримерным мужеством прославился старшина 2-й статьи Николаев и его товарищи матросы Сидоров и Ганкин, служившие раньше на Тихоокеанском флоте минерами-подрывниками. Они были посланы в разведку и зашли далеко в глубь расположения противника. Здесь их обнаружили. Отстреливаясь, смельчаки стали отходить и по пути наткнулись на склад боеприпасов немцев. Сняв часового, разведчики скрылись в складе. Но гитлеровцы заметили их и стали окружать. Тогда старшина 2-й статьи Николаев приказал бойцам пробиваться к своим. Несколько минут он прикрывал их отход огнем из автомата. Когда же кончились патроны, минер Николаев взорвал склад боеприпасов и погиб под его развалинами.

После боя в районе взрыва было обнаружено около сотни убитых гитлеровских солдат. Неподалеку от склада лежал и тяжелораненый краснофлотец Ганкин.

В этих боях отличились многие бойцы и командиры бригады, проявив беспримерную храбрость и воинское мастерство. Руководил их боевыми действиями Василий Андреевич Молев.

6 декабря 1941 года бригада была переброшена на правый фланг Западного фронта. Вместе с другими частями Красной Армии моряки участвовали в наступательных боях в районе города Яхромы. Гитлеровцы поспешно отступали от Яхромы на Клин. Батальоны бригады полковника Молева преследовали их по пятам. Разведчики на лыжах заходили во фланги и проникали в тыл противника, нанося фашистам значительный урон в живой силе и технике. Оккупанты, пытаясь приостановить продвижение бригады, ожесточенно дрались за каждый населенный пункт. Тяжелые бои развернулись за село Борисоглебское. Здесь гитлеровское командование сосредоточило крупный отряд своих войск. Мощной контратакой пехоты, поддержанной танками и артиллерией, фашисты остановили продвижение моряков. Бой длился целый день. Подразделения бригады отразили четыре контратаки немцев и очистили от них село.

Командир батальона капитан Кирьяков и командир роты лейтенант Анкудинов, будучи ранены, не покинули поля боя и командовали своими подразделениями до полного разгрома контратакующей группы захватчиков.

Особенно отличился в этом бою взвод моряка-амурца лейтенанта Долинина. Около села его подразделение было встречено сильным пулеметным огнем. Уничтожить огневые точки противника вызвалась группа добровольцев во главе с краснофлотцем Кононовым. Пробравшись в обход немецкой позиции, морские пехотинцы, как шквал, налетели на врага. Краснофлотец Морозов проник к зданию, где засели гитлеровцы, убил часового, захватил в плен трех немцев. В то же время старший краснофлотец Козулин незаметно подполз к вражескому пулемету, уничтожил его расчет и, развернув пулемет, открыл огонь во фланг пехоте. В этом же бою лейтенант Долинин связкой гранат подорвал немецкую штабную машину, в которой оказались очень важные оперативные документы.

В ночном бою враг был отброшен.

Отступив за реку Лутошню, фашистская часть закрепилась на высоте «220». Немецкое командование решило во что бы то ни стало остановить продвижение бригады на Клин. Саперы противника вырыли укрепления и тщательно замаскировали их. Оборона была насыщена большим количеством пушек, минометов и автоматов.

Наблюдательный пункт комбрига Молева расположился в старенькой, вросшей в землю и заметенной снегом деревенской бане. Здесь комбриг ждал сообщений из третьего батальона. Дважды уже штурмовал батальон высоту, но обе атаки были отбиты с большими потерями. Комбрига очень беспокоила складывавшаяся обстановка. Противник, воспользовавшись тем, что ему удалось задержать наступление бригады, мог подтянуть резервы, ударить во фланг вырвавшимся вперед батальонам, отрезать их и разбить бригаду по частям. В таком случае образовалась бы брешь в боевом порядке войск, сорвалось так успешно начатое наступление. Нет, этого нельзя было допустить.

Дверь КП распахнулась, и в клубах холодного воздуха появился командир роты автоматчиков, бывший моряк с монитора «Свердлов», старший лейтенант Я. П. Сурнин.

— Атака батальона отбита. Комбат-три убит, военком ранен. Люди залегли в пятистах метрах от крайних дзотов. Я предлагаю окружить высоту, но… — Сурнин осекся и замолчал.

— Вы правы, товарищ старший лейтенант, но какими силами? Два батальона ушли вперед.

Василий Андреевич подошел к окну и задумался. Вдали виднелась злосчастная высота. Оттуда доносилась стрельба. Ветхая баня вздрагивала от разрывов снарядов. Мысль лихорадочно работала. Там, в глубоком снегу, на тридцатиградусном морозе, лежат боевые товарищи, прижатые вражеским огнем к земле. Фашисты в любой момент могут перейти в контратаку…

— Товарищ старший лейтенант! — полковник внимательно посмотрел на Сурнина и твердым голосом приказал: — Соберите все наши резервы. Я сам поведу третий батальон на высоту.

Не теряя времени, Молев приказал подтянуть батарею с боезапасом. Третий батальон был пополнен скудными резервами. После артподготовки моряки тремя группами с разных направлений пошли в атаку. Левофланговую группу автоматчиков, которая должна была нанести главный удар, повел политрук роты Панкратов, правую — старший лейтенант Сурнин, центральную группу возглавил сам комбриг.

Оборона врага ожила. Фашисты открыли сильный заградительный огонь. Морские пехотинцы, рассредоточившись, сначала передвигались в полный рост, а потом ползком в глубоком снегу, окружая позиции врага. Демонстрируя ложное направление главного удара, Молев то и дело поднимал свою группу и совершал короткие перебежки. Бойцы видели, как быстро поднималась высокая фигура в белом халате с автоматом в руках, и, презирая страх, шли за комбригом. Вдруг землю потряс огромной силы взрыв. В лица бойцов ударила упругая волна воздуха. Высокий султан разрыва скрыл комбрига. Когда грязно-серое облако разошлось, подбежавшие моряки увидели лежавшего на снегу смертельно раненного полковника. Открыв глаза, Василий Андреевич успел вымолвить только два слова:

— Вперед, товарищи!

Морские пехотинцы ринулись вперед, чтобы отомстить врагу за смерть командира и выполнить поставленную задачу. Стремительно ворвались они в расположение гитлеровцев. Тут же подоспели и остальные бойцы батальона. Вскоре высота была очищена от врага. Путь на город Клин был открыт.

После захвата высоты «220» батальон моряков и рота автоматчиков-амурцев пересекли Ленинградское шоссе и двинулись на запад. Перед бригадой стояла задача: оседлать шоссейную дорогу Клин — Волоколамск, отрезать путь отступления окруженным в Клину фашистским войскам.

У села Петровского, через которое проходило шоссе, гитлеровцы оказали упорное сопротивление. Неглубокая балка и песчаный склон кургана отделяли наш передний край от вражеских дзотов. Хорошо было видно, как колонны немцев с пушками и танками тянулись через село. Наша артиллерия хотя и стреляла по дороге, но остановить поток гитлеровских войск не могла.

С ходу ворваться в село морским пехотинцам не удалось. Две атаки были отбиты. К вечеру подошел батальон подполковника А. А. Боева, в котором были амурцы. С рассветом новый комбриг генерал-майор М. Е. Козырь готовился атаковать село.

В небольшой деревушке около села Петровского остановилась ночевать рота автоматчиков старшего лейтенанта Сурнина. Тускло горит фитилек в консервной банке. Слышно его потрескивание да храп спящих моряков в соседней комнате. Короткий отдых. Завтра снова в бой. Кто знает, когда придется теперь спать?

Еще в темноте началось движение в деревне: батальоны занимали исходные позиции для атаки. Первой начала действовать рота автоматчиков старшего лейтенанта Сурнина. Ей ставилась задача — незаметно перейти шоссе и ударить по Петровскому с тыла, завязать бой с фашистами и отвлечь внимание. В это время батальоны должны были атаковать укрепленную позицию врага с фронта.

Сурнин поднял матросов. Выстроились во дворе.

— Друзья, — обратился командир роты к стоящим в строю морякам. — Мы снова идем на прорыв обороны врага. Операция ответственная. Сохраним нашу твердую флотскую дисциплину, организованность. Не упустим ни одного фашиста живым с нашей земли. Отомстим врагу за комбрига, за всех, кто погиб от вражеской руки, — его голос зазвучал громче, призывнее. — Родина смотрит на нас. Дети, женщины в разрушенных наших городах, в сожженных врагом деревнях думают о нас с надеждой. Они ждут нас!

Разбившись на группы, моряки шли налегке, в одних бушлатах и маскировочных халатах. В руках — автоматы, вокруг пояса — гранаты, у каждого кинжал для рукопашного боя.

Фашистский гарнизон в селе спал. Только дежурные ракетчики через каждые десять минут освещали свой передний край. Автоматчики подкрадывались с пологой стороны холма.

Старший лейтенант — бывалый командир, ему не раз приходилось водить бойцов в тыл к противнику.

Начало светать, когда автоматчик Сусминов взобрался на высокий сугроб, приник к нему. Невдалеке уже вырисовывались очертания блиндажей и часовой возле дерева.

— Хальт! Вер да? (Стой! Кто там?) — всматриваясь в белый сумрак, крикнул немецкий часовой. Он уловил шорох. Напряжение и страх слышались в его голосе.

Сусминов бросил гранату. Ослепительным дымно-красным пламенем вспыхнули наступающие утренние сумерки.

— Амурцы, за мной! — крикнул командир роты и бросился вперед, приготовив гранату.

Из блиндажей началась беглая стрельба. Длинные языки пламени взвивались из-под укрытий.

Кто-то громко крикнул:

— Матросы! В атаку! Форма одежды — парадная!

Этот клич моряки понимают так: смерть или победа. И вот этот клич бескомпромиссного вызова противнику покатился по рядам. Краснофлотцы стремительно поднимались и бежали по снежному полю, на ходу надевая бескозырки. Оглянувшись, Сурнин с радостью увидел, как у товарищей на ветру развеваются концы длинных матросских ленточек, а из-под белых халатов мелькают черные уголки бушлатов. Это была лавина, которая не раз сметала преграды фашистской обороны — под городами Скопином, Яхромой, высотой «220».

Автоматчики врывались в блиндажи. Кто-то из них падал, сраженный пулей врага. Вот на глазах у командира роты будто споткнулся, свалился замертво в окоп автоматчик Ваня Огурцов.

В пламени выстрелов блестели стволы орудий, черные крылья одноглавых орлов мелькали на шинелях вражеских артиллеристов. Бежавший рядом старшина рванул дверь блиндажа. Сурнин метнул гранату в темный проем. Оба дали короткие очереди из автоматов. Огонь прекратился. Воины бросились к землянке, из которой выбегали перепуганные фашисты.

В это время с другой стороны села пошли в атаку батальоны. Сурнин ясно слышал, как длинным эхом раскатывалось громкое «ура-а-а!».

Атака завершилась. Фашистский батальон, ночевавший в селе Петровском, был разгромлен.

Продолжая преследовать отступающего противника, моряки уничтожили крупный отряд фашистов, вырвавшийся из Клина.

В начале января 1942 года бригада вышла на рубеж реки Ламы в районе села Ярополец. В середине февраля, достигнув границы Калининской области, она была выведена из боя на отдых и доукомплектование.

«На этом участке фронта бригада прошла с боями около 180 километров. Освободила 35 населенных пунктов, — записано в журнале боевых действий. — Уничтожила свыше 4 тысяч фашистских солдат и офицеров. Пленила более 400 человек. Были взяты большие трофеи: 60 танков, около 100 орудий разных калибров, 50 пулеметов, 2500 винтовок и автоматов, 50 тонн боеприпасов, 250 автомашин, 150 мотоциклов».

За мужество и отвагу, за умелое руководство боевыми действиями бригады в боях под Москвой полковник Василий Андреевич Молев был посмертно награжден орденом Ленина. Командир и комиссар бригады получили благодарность от Верховного главнокомандующего. 96 краснофлотцев и командиров награждены орденами и медалями.

«Дорогие друзья тихоокеанцы! Сердечно благодарю за доверие, которое вы оказали мне, послав на защиту Родины. Клянусь, это ваше доверие оправдаю.

Если смерть преградит дорогу, я приму ее без страха, но прежде уложу не один десяток фашистских выродков. Гитлеровцы отступают, но сопротивляются отчаянно. А мы их гоним и будем гнать до самого Берлина! Я сделаю все, что от меня зависит», — писал после первого боя своим товарищам на Тихоокеанский флот политрук роты первого батальона 62-й морской стрелковой бригады Николай Кашников.

Для формирования бригады была выделена тысяча моряков: краснофлотцев, старшин и командиров Тихоокеанского флота. Формирование части и обучение личного состава проходило в районном поселке Кировской области. В состав бригады прибыло из Ярославского флотского полуэкипажа около двух тысяч краснофлотцев, старшин и командиров. Некоторая часть из них уже побывала в боях с гитлеровцами на Балтийском и Черном морях. Пермский обком партии прислал в состав бригады четыреста местных коммунистов — четыреста политбойцов. Такой большой прилив партийных сил дал возможность создать во всех частях и подразделениях партийные организации.

Полковника Василия Михайловича Рогова, служившего до этого в штабе Тихоокеанского флота, назначили командиром бригады, а полкового комиссара Давида Исааковича Бессера — комиссаром. Рогова знали как энергичного, решительного и отважного человека. Вся его жизнь была связана с флотом. Он длительное время командовал зенитным полком ПВО флота. Служил начальником штаба части в противовоздушной обороне, исполнял и другие должности.

Бессер был начальником политотдела островного сектора береговой обороны Тихоокеанского флота.

Каждый день сформированные части вели стрельбы из минометов, орудий, пулеметов, винтовок. Они готовились во всеоружии встретить сильного и коварного врага.

В первых числах декабря 1941 года бригада выехала на запад. Через несколько дней она прибыла в город Загорск Московской области и вошла в состав 1-й ударной армии.

Быстрым маршем бригада перешла канал Москва — Волга и в районе города Дмитров вошла в соприкосновение с противником.

Бригада начала наступление на несколько дней позже общего наступления, но ей также пришлось вести немало тяжелых боев с немецко-фашистскими захватчиками.

Большой бой произошел за деревни Званово и Теребетово юго-западнее города Клина. Вокруг этих деревень немцы создали мощную укрепленную позицию. Подходы к ней прикрывали минные поля и ряды проволочных заграждений.

Немецкое командование считало свою позицию неприступной и к тому же в ближайшие дни не ожидало нашей атаки. Эсэсовцы, стоявшие в обороне, настолько были уверены в своей безопасности, что решили весело отпраздновать встречу Нового года. Когда наши бойцы вечером 31 декабря освободили Теребетово, то в уцелевшем в центре села большом доме они обнаружили убранную новогоднюю елку, два длинных стола, сплошь заставленных закусками и бутылками с винами марок оккупированных фашистами государств.

Захватчикам не удалось повеселиться.

Командование бригады заблаговременно произвело разведку расположения немецких войск, огневых точек и дзотов. На важных направлениях в минных полях были сделаны проходы. В канун Нового года вечером батальоны начали занимать исходные позиции для штурма деревни Званово.

После артиллерийской и минометной обработки переднего края противника наши подразделения пошли в атаку. Гитлеровцы оказали сильное сопротивление. Они открыли плотный артиллерийско-минометный огонь с дальней дистанции, пытаясь им устрашить моряков. Минные поля приходилось пробегать по узким проходам. Это замедляло движение и увеличивало потери. Тогда многие краснофлотцы, пренебрегая смертью, рассредоточились и переползали минные поля напрямик. Группы смельчаков под ураганным огнем противника, зарываясь в глубокий снег, бесстрашно резали проволоку, делая проходы для идущих за ними бойцов. Чтобы ускорить движение, многие бойцы снимали с себя полушубки, бросали их на колючую проволоку и по ним преодолевали заграждения, повторяя примеры легендарных героев, штурмовавших Волочаевскую сопку под Хабаровском в гражданскую войну.

Несмотря на упорное сопротивление эсэсовцев, первый и третий батальоны пробились на околицу Званова. Враг поспешно отступил к находящемуся в километре Теребетову.

Не останавливаясь, батальоны морской пехоты устремились за ним. Фашисты мощным сосредоточенным артогнем пытались приостановить наступление и подготовить контратаку своих войск. Это им удалось. Но атака противника была отбита, наступление бригады возобновилось.

В этом бою одно наше подразделение обнаружило под снегом несколько десятков трупов советских граждан: женщин, стариков и детей. Весть об этой страшной расправе фашистских оккупантов над мирными жителями вызвала у бойцов и командиров еще большую ярость. Краснофлотцы усилили свой напор на врага.

Через два часа бригада заняла Теребетово.

Противник подверг сильному артиллерийскому огню наши подразделения в занятых ими деревнях. Моряки усиленно рыли траншеи, оборудовали землянки, исправляли немецкие дзоты — вгрызались в мерзлую землю. Быстро была создана прочная система обороны.

При освобождении Званова и Теребетова было уничтожено более четырехсот немецких солдат и офицеров. Взяты большие трофеи. Многие бойцы и командиры проявили храбрость, отвагу, умение воевать.

— Вспоминается мужественный подвиг краснофлотца Петра Печеркина, — рассказывает комиссар бригады Бессер. — Это был веселый, жизнерадостный человек. Никто никогда не видел его грустным и унылым. Он умел оставаться хладнокровным в самые острые и опасные ситуации.

В бою за Званово пулеметчик Печеркин поддерживал огнем второй батальон. Он заметил, что фашистский летчик ошибочно сбросил бомбу на фланге своих наступающих войск. Пользуясь рыхлым и глубоким снегом, боец скрытно переполз в образовавшуюся воронку и замаскировался в ней. Как только оккупанты поднялись и пошли в атаку на наши позиции, Печеркин с близкой дистанции открыл меткий огонь. С этого расстояния он бил без промаха, а чтобы не быть замеченным, стрелял короткими очередями. Огонь открывал, когда с обеих сторон начиналась сильная стрельба. В общем грохоте и шуме боя врагу было трудно выделить звук одного пулемета. Когда фашисты, израсходовав свои резервы, начали отход, Печеркин первым ворвался в деревню. После боя на участке, который он защищал, было обнаружено около сотни трупов солдат противника.

В этом же бою проявил большую выносливость, стремление во что бы то ни стало выполнить приказ командира краснофлотец связист Георгий Манин.

Противник открыл ураганный огонь по наступающим рядам. В свою очередь, наша артиллерия вела стрельбу по немецким батареям. Манин обеспечивал связью батарею 76-миллиметровых орудий с КП командира дивизиона. На телефонной линии часто возникали обрывы провода. Отважный связист быстро восстанавливал нарушаемую связь. Однажды, возвращаясь с задания, Манин заметил в воронке раненого, истекающего кровью бойца. Связист перевязал товарища и перенес его вместе с оружием в безопасное место. За это он был представлен к награде.

На высоком берегу реки Лоби противник организовал оборонительный рубеж. Ряд холмов, располагающихся цепью вдоль реки, немцы укрепили огневыми средствами и готовились дать морякам решительный бой. В центре этой позиции на господствующем холме стояла деревня Малеево. Дома, расположенные вдоль фронта, немцы использовали как укрепленные точки. Они насыпали землю до окон и превратили строения в дзоты. Пологие подходы на западном берегу реки гитлеровцы сильно минировали и опутали густой сетью проволочных заграждений. На флангах обороны были вкопаны по два-три танка. В деревне и по прилегающим к ней холмам фашисты расставили минометные и артиллерийские батареи разных калибров. Боезапаса у немцев было большое количество, они, открывали огонь из орудий и минометов даже по отдельно идущему человеку. Бригада располагалась на восточном пологом берегу реки в землянках. До переднего края противника было около полукилометра.

На время немцам удалось на этом рубеже остановить наступление моряков. До 12 января 1942 года бригада вела бои местного значения и усиленную разведку. Однако всеми своими действиями она подготовляла крупное наступление. Вот тому убедительные свидетельства.

Слева от расположения бригады, на восточном берегу Лоби, стояла деревня Круглово, занятая фашистами. Она клином вдавалась в расположение моряков и сильно мешала наступлению на основную линию обороны врага. Гитлеровцы, учитывая выгодное фланговое положение Круглова, упорно обороняли деревню. Одна наша крупная часть трижды пыталась выбить гитлеровцев из Круглова, но успеха не имела. Потом она была переброшена на другой участок фронта, а деревню было приказано взять 62-й бригаде.

Встал вопрос: какому подразделению дать задание овладеть деревней? Выбор пал на роту политрука Николая Федоровича Кашникова. И, надо сказать, неслучайно.

Кашников прошел хорошую школу жизни и службы. Он был пулеметчиком на тральщике Балтийского флота, где получил крепкую морскую закалку. Затем Николай Федорович окончил курсы политруков, приобрел основательные политические и военные знания.

В бригаде Кашников пользовался репутацией лучшего политработника, хотя ему было всего двадцать шесть лет. Политрук отличался выдержкой, умением привлекать к себе подчиненных, влиять на их поступки и дела. Он обладал той обаятельной силой, которая присуща людям, проникнутым идеей беззаветного служения Родине, народу.

Война застала Кашникова в должности секретаря комсомольского бюро в одной из частей, стоявших во Владивостоке. Рапорт за рапортом писал коммунист, настойчиво просил послать его на фронт. Вскоре просьбу политработника удовлетворили.

Недолго формировалась бригада. Но и за это сравнительно короткое время молодой политрук зарекомендовал себя хорошим политработником. Он был замечательным беседчиком, лектором. Говорил просто, задушевно. При случае мог не только рассказать, но и показать, как надо действовать, выполнять ту или иную задачу.

Однажды при сильном снегопаде и ветре пулеметчики тренировались в стрельбе по появляющимся мишеням. Кашников заметил, что краснофлотец Фролов не укладывается во время, мажет. Ссылается при этом на погодные условия.

— Дайте-ка я попробую, — сказал политрук и занял место за пулеметом. Быстро зарядил его, дал очередь по еле заметным грудным мишеням. При проверке оказалось, что все мишени поражены.

Фролов понял: пенять надо на себя. Тренировался с тех пор без устали. И вскоре при стрельбе заслужил похвалу Кашникова.

Так настойчиво воспитывал Николай Федорович своих подчиненных.

Днем он участвовал в полевых занятиях, вечерами проводил беседы, выступал с докладами.

Высокие боевые качества проявил Кашников и на фронте. При взятии деревни Званово взвод лейтенанта М. И. Кочеткова штурмовал каменный дом.

Из окон здания гитлеровцы поливали пулеметным огнем моряков. Наши «максимы» не доставали укрывавшихся в доме фашистов. Политрук находился в расположении подразделения. Оценив обстановку, он приказал командиру взвода:

— Открывайте огонь, а я попробую подойти к зданию незаметно.

Он снял полевую сумку, противогаз, вставил запалы в связку гранат. Прокопав лаз в сугробе, пополз. Стрельба отвлекла фашистов. Минут через десять Кашников достиг цели. Он метнул связку в окно дома. Раздался взрыв. Вражеский пулемет замолчал. Кашников поднялся, а за ним бойцы. Они вбежали в дом и захватили его. Вот такому подразделению и его смелому политруку (Кашников возглавил роту, командира накануне ранило) поручили ответственную задачу: «Взять Круглово во что бы то ни стало!»

Штаб разработал детальный план штурма деревни. Решили наступать не в лоб, а нанести противнику внезапный удар во фланг. Рота была усилена несколькими минометными и пулеметными расчетами. На разведанные огневые точки врага перед атакой произвели артналет.

Бой начался в светлое время. Моряки в белых халатах, рассредоточившись, начали наступление, но противник интенсивным огнем из минометов прижал их к земле. Несколько раз политрук поднимал роту, и столько же раз приходилось опять залегать. Батарея 76-миллиметровых пушек, поддерживая наступление моряков, непрерывно вела огонь по деревне, не давала гитлеровцам подбрасывать подкрепления на передний край. Короткими перебежками от рубежа к рубежу воины во главе с Кашниковым медленно, но уверенно приближались к цели. Перед самой атакой, когда особенно требовалась огневая поддержка, один пулеметный расчет вышел из строя. Поднимать бойцов в наступление в такой момент было нельзя. Тогда Николай Федорович подполз к молчавшему пулемету и сам открыл огонь по контратакующим гитлеровцам. Меткими очередями он скосил их первую группу.

Под прикрытием огня пулемета бойцы поднялись и с криком «ура!» пошли в атаку. В рукопашной схватке моряки выбили немцев из деревни. В самый последний момент боя, когда отдельные мелкие группы оккупантов, отстреливаясь, бежали из деревни, политрук Кашников был смертельно ранен. За умелое выполнение ответственной задачи его посмертно наградили орденом Красного Знамени.

У въезда в Круглово сейчас высится памятник морякам-освободителям.

Фашисты старались скрыть расположение своей крупной и среднекалиберной артиллерии. Эти батареи без особой нужды огня не открывали. Чтобы обнаружить их, требовалась разведка боем.

В бригаде была рота автоматчиков, которой командовал смелый, находчивый моряк старший лейтенант Керимов. Его подразделение состояло из краснофлотцев, уже побывавших в боях с захватчиками и не раз смотревших в лицо смерти. Эти люди уже знали звериные повадки и коварство гитлеровских молодчиков. Бойцы роты и их командир рвались в бой. Неоднократно они обращались к комбригу с просьбой: «Дайте нам самостоятельное дело».

Вот этим-то людям и дали задание произвести глубокую разведку укрепленного рубежа немецкой обороны в селе Малееве.

Было холодно. Ночью мороз достиг тридцати пяти градусов. Немцы, видимо, ожидали с часу на час атаки моряков и педантично, через каждые пять минут, освещали свой передний край ракетами. Одновременно они открывали огонь по позициям бригады.

Прорваться в Малеево автоматчики решили ночью с расчетом вернуться на свои позиции до рассвета.

Чуть стемнело, рота Керимова вышла из землянок. Бойцы бесшумно перешли реку. Разгребая перед собой снег, упорно продвигались вперед. Саперы следовали вместе с автоматчиками, обезвреживали мины. Когда гитлеровцы освещали подступы к селу, люди залегали, маскхалаты помогали им сливаться со снежным покровом.

Разведчикам удалось войти в село совершенно незамеченными. Они окружили ряд домов, где отогревались немецкие расчеты, дежурившие в эту ночь у минометов. Было условлено делать как можно больше шума.

Когда фашисты выскочили для очередной пальбы, автоматчики ударили по ним из автоматов. По всему селу поднялся переполох. Вражеские солдаты и офицеры выскакивали из домов, беспорядочно стреляли, усиливая панику в своих рядах. С перепугу кто-то из гитлеровцев, дежуривших у минометов, вместо белой засветил красную ракету. Это оказался сигнал для немецких артиллеристов: «Дать огневую поддержку».

Командование противника, заслышав сильную стрельбу в Малееве и увидев красную ракету, решило, что село занимают русские. И тут по переднему краю бригады открыла огонь вся артиллерия фашистов. Началась стрельба как из соседних деревень, так и из глубины обороны. Этого моряки только и ждали.

Наблюдатели быстро засекли точки вражеских батарей. Огневая система противника была разведана. Пользуясь поднявшейся суматохой, рота возвратилась в свое расположение.

С задания не вернулось пять человек. Только после освобождения Малеева удалось узнать их судьбу.

По приказанию Керимова отделение, возглавляемое матросом Кудряшевым, атаковало самый дальний дом, где помещались солдаты. Опомнившись, гитлеровцы окружили моряков. Кудряшев с бойцами укрылся в отбитом доме.

— Долго продолжалась осада матросской крепости. Моряки мужественно защищались. Наконец, гитлеровцы подтянули пушку и разрушили дом. Только после этого утихла стрельба. Фашистские солдаты вытащили из-под обломков тяжелораненого Кудряшева и отвели его в штаб.

Когда Кудряшев пришел в сознание, фашисты стали его допрашивать. Они добивались одного: «Когда русское командование начнет наступление?» Но моряк молчал. Ему выкручивали раненую руку, его били шомполами. Мужественный советский воин умер героем, не проронив ни слова.

Об этом рассказал бойцам колхозник из села Малеева.

Моряки преследовали гитлеровцев неустанно, днем и ночью. Они отбивали у них село за селом, заставляя врага коротать ночи в поле при тридцатиградусном морозе.

Передовые подразделения бригады на плечах гитлеровцев ворвались в село Лотошино. Началось его очищение, улица за улицей, от разрозненных групп противника. В сумерках Лотошино было освобождено от оккупантов.

— Мне пришлось наблюдать одно незабываемое зрелище, — делясь воспоминаниями, рассказывал комиссар Бессер. — В Лотошине вышла встречать моряков группа пионеров, человек пятнадцать-двадцать. На окраине еще слышались выстрелы, разрывы мин, а один из учителей местной школы вывел нам навстречу группу ребят. Пионеры были с красными галстуками на груди. Дети бросились к нашим бойцам с радостными, сияющими лицами, благодарили их за освобождение от фашистов. Маленьких ребят наши бойцы брали на руки, обнимали и целовали. Картина была очень трогательная. Я видел, как пожилые, суровые люди, только что смотревшие в глаза смерти, плакали от радостной встречи с пионерами.

Заняв село Лотошино, 62-я отдельная морская стрелковая бригада продолжала гнать врага на запад, все дальше от Москвы. Она вышла к границам Калининской области, и 19 января 1942 года приказом командования 1-й ударной армии была выведена с переднего рубежа для отдыха и пополнения.

В боях за Москву бригада прошла путь в 130 километров. Освободила около 40 населенных пунктов Московской области. Разгромила и рассеяла около трех полков пехоты. Уничтожила более 700 солдат и офицеров противника. На счету бригады 10 разбитых дзотов, 19 пулеметных точек и около десятка артиллерийских и минометных батарей. Захвачены трофеи: 120 автомашин, 10 танков и бронемашин, несколько десятков артиллерийских орудий, более 5 тысяч снарядов и мин, два склада с боеприпасами.

В боях за Москву 34 бойца и командира бригады награждены правительством орденами и медалями Советского Союза.

Более пятидесяти дней отделяют друг от друга эти два сообщения Совинформбюро:

«…Положение на Западном направлении фронта ухудшилось. Немецко-фашистские войска бросили против наших частей большое количество танков, мотопехоты и на одном участке прорвали нашу оборону».

«…Войска Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление…»

В этом переломе, происшедшем на Западном фронте, в дальнейшем успешном наступлении наших войск под Москвой есть заслуга и военных моряков, в частности тихоокеанцев и амурцев. Они участвовали в решающих боях за Москву.

Все, кто защищал столицу нашей Родины, был ли это человек в солдатской шинели, в партизанском полушубке или в рабочей телогрейке, сражались мужественно, геройски, смело. Их одухотворенность объяснялась прежде всего тем, что они были уверены, знали: с ними весь советский народ, с ними вся Родина. В боях под Москвой с новой силой проявилось могучее единение всех трудящихся Советского Союза, неразрывная связь между армией и народом, боевое содружество вооруженных защитников нашей страны, тесная сплоченность всех советских людей вокруг нашей славной партии.

До того, как прибыть на фронт, мы часто слышали по радио, читали в газетах о том, что идея защиты социалистического Отечества овладела сознанием всего советского народа, стала всесильной и всеобъемлющей. Но, по правде сказать, не каждый хорошо себе представлял, в чем конкретно находит все это выражение, в какие осязаемые формы воплощается. И то, что не все мы могли себе представить умозрительно, на фронте увидели воочию. Сколько трогательной заботы проявляли о советских воинах женщины, старики и дети Подмосковья, население всей нашей страны! Подарки, сбор теплых вещей для бойцов, уход за ранеными, прямая помощь и выручка в полосе боевых действий — все это дело рук советских патриотов и патриоток, жизнь которых вместе с жизнями вооруженных защитников была подчинена единой цели — отпору врагу, его разгрому у стен Москвы.

Столица нашей страны стала крупной кузницей оружия для фронта. В декабре 1941 года из 670 предприятий местной промышленности 654 выпускали боеприпасы, вооружение и снаряжение для Красной Армии. Заводы как бы переродились. На прессах, где совсем недавно штамповали кухонную посуду, теперь производили «карманную артиллерию» — гранаты, вместо канцелярских принадлежностей, игрушек стали делать корпуса для мин, колючую проволоку, снаряды. Рабочие столицы ремонтировали танки, орудия и автоматы. Они восстанавливали и затем передавали Западному фронту и Московской зоне обороны грузовые автомобили, бронепоезда, поезда-бани, оборудовали санитарные поезда. Труженики и труженицы Москвы изготовили для воинов 20 900 ватных телогреек, 16 400 суконных шаровар, 326 700 пар теплых портянок, 264 400 пар зимних перчаток. В декабре для действующей армии было заготовлено в Московской области 11,5 тысячи тонн зерна, 58 тысяч тонн картофеля и 7,1 тысячи тонн овощей.

Защитников Москвы поддерживала вся страна. С большим воодушевлением мы узнали на фронте о том, что горьковчане на собственные средства построили и послали в столицу бронепоезд «Кузьма Минин». Из города Мурома пришел бронепоезд «Илья Муромец». Трудящиеся Армении, Казахстана, Узбекистана, Сибири и Дальнего Востока отправляли войскам, сражавшимся за столицу, продовольствие, теплые вещи. Всем, чем только могли, помогали фронту жители Московской области, находившиеся в непосредственной близости от передовой.

До сего времени мне помнится такой эпизод.

Когда штаб переехал в Ивановское, у нас с жителями села установились хорошие отношения. Многие женщины и девушки ухаживали за ранеными, стирали белье морякам, некоторые стали сестрами санитарного батальона. Просилась в санбат и четырнадцатилетняя девочка Рита. Она хотела пойти по стопам своей старшей сестры Веры, которая служила в медсанбате 64-й морской бригады. И хотя просьбу Риты не удовлетворили, девочка стала ходить в Щекино, где был наш санбат, ухаживала за ранеными, читала им книги.

Было удивительно и вместе с тем трогательно смотреть на все это. Люди, разоренные только что отступившими фашистами, не наладившие еще свой быт, отягченные свалившимися на них бедами и нуждами, с большим участием отнеслись к запросам воинов. Они поделились последней книгой, последней тетрадью и карандашом: бойцам пригодится!

В прошлом году я посетил Ивановское. Мне захотелось увидеть очевидцев и свидетелей войны, поговорить с ними. Поиски привели в дом к Маргарите Ивановне Преловской. Женщина лет сорока, среднего роста. Она рассказала, как вместе с одним военным в 1941 году собирала по землянкам книги для бойцов. Это была та самая девочка Рита.

Маргарита Ивановна провела меня в поселок Смычка и познакомила с Екатериной Максимовной Морозовой, известной в годы войны своей активной помощью раненым бойцам. Морозова стирала и чинила воинам белье, ухаживала за ранеными. Красноармейцы называли Екатерину Максимовну ласково: «Тетя Катя».

На пороге дома нас встретила седая женщина. Это была Екатерина Максимовна. Разговорившись о далеких днях войны, она рассказала:

— После изгнания фашистов из Ивановского ко мне в дом пришла группа моряков и танкистов, чтобы привести себя в порядок, побыть в тепле. Шли они без отдыха от самой Москвы. У меня бойцы помылись. Их белье я постирала и высушила, проутюжила горячим утюгом. Несколько дней пробыли они у меня. А потом так уж повелось: идут ли бойцы на фронт, возвращаются ли из госпиталя в родные части, непременно заглянут в мой дом. И хотя я не была старше многих воинов, называли они меня с чьей-то легкой руки «тетей Катей».

Проявление огромной любви советских людей к своей родной Красной Армии мы наблюдали в Подмосковье на каждом шагу. Лучшим доказательством тому может быть постановление Военного совета 1-й ударной армии, принятое 16 января 1942 года, о представлении к награде советских патриотов за спасение жизни раненых красноармейцев и командиров. В постановлении говорилось:

«Население Дмитровского, Коммунистического, Солнечногорского, Клинского, Волоколамского и Высоковского районов, временно оказавшееся оккупированным германскими империалистами-разбойниками, оказывало всемерную помощь частям Красной Армии и партизанам.

В этой борьбе по истреблению фашистских захватчиков многие из них (жителей) проявили мужество и доблесть, выполняя патриотический долг в Отечественной войне. Спасая раненых бойцов и командиров, проявляя о них заботу, укрывая их от фашистских извергов, тем самым подвергали себя, свои семьи и имущество опасности быть уничтоженными озверелыми фашистами.

Тов. Кузнецова Елизавета Ивановна, колхозница Коммунистического района, спасла 16 раненых бойцов и командиров Красной Армии. Учительница каменской школы того же района т. Петрова Зинаида Михайловна спасла жизнь семи раненым бойцам и командирам. Обе патриотки Родины скрывали раненых от немцев, любовно за ними ухаживали до дня освобождения их частями Красной Армии.

Пионерка Высоковского района Аня Чекалина указала путь выхода из окружения 93 бойцам Красной Армии. 15-летний ученик Виктор Мотылев спас-коркодинской школы при отступлении немцев гранатой убил двух фашистских разбойников. Вместе с братом Александром прятал упряжь, хомуты, отвинчивал гайки в колесах автомашин противника…

I. За проявление высокого патриотического долга советского гражданина в борьбе с озверелым германским фашизмом и проявленные при этом мужество и доблесть объявляю благодарность и представляю к правительственной награде:

1. Кузнецову Елизавету Ивановну — колхозницу дер. Свистуха Коммунистического района.

2. Петрову Зинаиду Михайловну — учительницу каменской школы Коммунистического района.

3. Рыбакову Анну Тимофеевну — заведующую зубовской больницей Клинского района.

4. Никитину Евдокию Матвеевну — медицинскую сестру зубовской больницы Клинского района.

5. Мотылева Виктора Павловича — ученика спас-коркодинской школы.

II. За самоотверженность и беспредельную преданность нашей Родине и партии Ленина в борьбе с германскими оккупантами объявляю благодарность:

1. Работникам зубовской больницы Клинского района: Орловой Пелагее Матвеевне — санитарке, Белоусовой Ксении — повару.

2. Комсомольцам Клинского совхоза Шеншиловой Екатерине Васильевне, Щеголевой Агриппине Андреевне, Кузнецовой Антонине Александровне, Соколовой Клавдии Петровне, Крумину Владимиру Петровичу.

3. Чекалиной Анне Ивановне — пионерке Высоковского района.

Каждый день приносит вести о новых и новых героях Отечественной войны. И в тылу и на фронте борьба за победу выдвинула настоящих героев, имена которых приобрели всенародную известность».

Этот документ нельзя читать без волнения. Отважные патриоты и патриотки отлично знали, какому огромному риску они подвергают себя, что им грозит, если фашистам станет известна их помощь Красной Армии. Но любовь к Родине, к ее доблестным защитникам оказывалась Сильнее угрозы пыток и смерти.

В ноябре ТАСС сообщил:

«Из всех районов столицы выехали на Западный фронт делегации трудящихся столицы с подарками бойцам, командирам и политработникам — славным защитникам Москвы.

Делегатам дан наказ заверить мужественных защитников столицы, что трудящиеся Москвы дадут фронту все, что потребуется, и притом в кратчайшие сроки».

Прибыла делегация, о чем уже говорилось, и в нашу бригаду. Это была делегация с «Трехгорной мануфактуры». Посетив подразделения, члены делегации рассказали воинам о трудовых днях Москвы, о том, как ее жители выполняют святое правило: «Все для фронта, все для победы над врагом!»

Привычная фраза «народ и армия едины» обрела зримую силу и плоть. Многогранно было проявление слитности сердец в годы войны.

Тесно связывали воинов и тружеников тыла письма. Тысячи писем шли на фронт со всех концов нашей необъятной страны. Это был голос народа, голос близких, родных, их воля, наказ. О том, какие патриотические чувства будили весточки из родных мест, к чему они звали бойцов, командиров и политработников, лучше всего говорили сами письма.

Старшине 2-й статьи Балашеву его родители из села Зайцева Звенигородского района Московской области писали:

«Здравствуй, Игорь! Кланяется тебе наша семья — папа, мама, брат твой Витя и сестра Саня. Поздравляем тебя с днем рождения. Сообщаем о том, что нашу, то есть Витину и Санину, школу разбомбили немецкие самолеты. Это было утром в 10 часов. Витя отвечал урок по алгебре, потом сел. К доске вышла девочка. Тут как раз упала бомба. Убитых не было, раненых 15 человек. Две девочки уже умерли, Витя ранен, Саня умирает. Бей, родной сынок, этих кровожадных гадюк. Они ведь никого не жалеют, даже ребят маленьких и тех убивают. Витя не дает покоя, просит, чтобы его взяли на войну, но ему мало лет. Но ты подумай, Игорь, может, устроишь его где-нибудь.

До свидания, дорогой сынок».

Инженер-капитану 3-го ранга Добротскому жена Валентина писала из Череповца:

«С Новым годом, Вася! Пусть он принесет нам скорый разгром врага, а значит, и скорую встречу.

Теперь у нас стало значительно спокойнее в связи с разгромом фашистских извергов под Тихвином и удалением от нас фронта. Скоро они все до единого найдут себе могилу на нашей земле. Истребляй их, Вася, никакой им пощады! Мы здесь, в тылу, сейчас работаем с таким же упорством, с каким вы на фронте отражаете натиск озверелого врага».

Работница одной из московских фабрик Александра Гавриловна Сысоева обращалась к воинам с такими словами:

«Дорогие товарищи моряки, крепче бейте фашистских мерзавцев, быстрее гоните их с московской земли и с земли нашей Родины. Мы вам поможем в этом. По просьбе моих подруг по цеху сообщаю вам, что план за декабрь 1941 года мы выполнили сполна и даже дали сверх его 5 тысяч метров полотна для пошива гимнастерок. Задание было тяжелое. Ткачихи несколько дней не выходили из цеха, но заказ фронта выполнили в срок.

Почти ежедневно наши ряды пополняются новыми ткачихами. Вот вчера в цех к нам пришла домохозяйка Екатерина Васильевна Сорокина. Муж у нее на фронте. Двух маленьких девочек женщина отдала на присмотр 90-летней старушке, а сама пришла работать для фронта. По соседству с нашей фабрикой развернулся госпиталь. Многие наши работницы выкраивают из своего короткого отдыха часок-другой, идут в госпиталь, ухаживают за ранеными. Знайте, дорогие наши защитники, что мы также отдаем все силы для разгрома врага».

Колхозники Киргизии писали на фронт о том, что они готовят для кавалерии самых быстрых, как степной вихрь, коней. Горянки аулов Дагестана сообщали, что шьют воинам теплое белье, фуфайки. Колхозники Грузии извещали, что послали бойцам Красной Армии фрукты, отборный табак. Дошла весть до самых передовых рубежей о знаменитом «движении тимуровцев» за оказание помощи семьям фронтовиков — красноармейцев и краснофлотцев.

Получая эти добрые вести в минуты коротких передышек, воины видели перед собой тружениц, которые вязали им варежки и теплые носки, видели тех, кто сутками не выходил из цехов, выполняя срочные задания для фронта, людей городов, заводов и колхозов. Родину они видели рядом с собой, чувствовали ее напрягшиеся силы, всецело отдаваемые делу разгрома врага. И защитники Родины набирались неодолимой энергии, множилось их мужество и стойкость.

Некоторые письма, как оружие, сейчас же пускались в ход против врага. Вспоминается одно из этих писем. Оно пришло от старого большевика. Вот его текст:

«Вы помните: у раскрытого окна стоит сияющий, взволнованный Щорс. Мимо него с криками „ура!“ проходят красные командиры — выученики первой из школ, где выковывались непобедимые качества Красной Армии. Щорс радостно смотрит на проходящих командиров и страстным голосом восклицает:

— Ненавидьте рабство, как смерть! Любите революцию, как жизнь! Это говорю вам я — Щорс! А мне сказал — Ленин!

Так кончается фильм о легендарном герое — украинском Чапаеве, верном сыне большевистской партии Николае Щорсе.

Дорогие наши бойцы! Мне хочется сказать вам словами Щорса, ведь я, как и он, также слышал Ленина: „Ненавидьте рабство, как смерть! Любите революцию, как жизнь!“

Партия вывела наш народ на широкую дорогу свободной и счастливой жизни. Ради этой жизни презирайте рабство, которое несет на своих штыках нашему народу враг, с беспримерным самоотвержением защищайте свободу, добытую в исторических боях. Защищайте завоевания Октября, не щадя ни крови, ни самой жизни».

Письмо старого большевика обошло всех бойцов. В некоторых подразделениях военком Бобров лично зачитал его морякам, призвал их люто ненавидеть врага, беспощадно уничтожать гитлеровцев, высоко нести звание воина — освободителя народов от коричневой чумы, от рабства и неволи.

А вскоре произошло то, что мы связывали с письмом большевика-ленинца. Моряк-тихоокеанец сержант Рогов, о котором я уже упоминал, совершил подвиг. Целый день отбивал он, стоя у своего орудия, атаки танков и автоматчиков врага. Гитлеровцы окружили отважного воина. Обещая ему сохранить жизнь, предложили сдаться в плен. В ответ на это они услышали: «Советские моряки в плен не сдаются. Лучше умереть, чем жить в рабстве!» С этими словами моряк пустил в ход последние гранаты. Дорого стоила фашистам смерть смелого советского воина.

Звало к подвигу, к мужественным действиям письмо комсомольцев и молодежи московских предприятий молодым защитникам Москвы.

«Дорогие наши товарищи! — писали они. — Любимые наши братья! Славные героические защитники Москвы!

Примите горячий, боевой привет от комсомольцев и молодежи столицы!..

Одни из нас работают на заводах, другие — на фабриках, третьи — на железной дороге, четвертые — в артелях, пятые — в магазинах. Все мы считаем себя бойцами. Все мы — на фронте. Воскресниками, выполнением двойных и тройных норм, участием в охране города от вражеских лазутчиков, провокаторов, пособников врага — всем мы помогаем фронту. Мы с вами в одних рядах. На нас смотрит вся страна. В самых отдаленных уголках Союза, далеко за его рубежами миллионы людей каждое утро с волнением берут газетный лист: „Как в Москве?“

И мы с вами, дорогие братья по оружию, отвечаем так, чтобы слышала вся страна, весь мир:

„В Москве крепко. Москва — на замке, враг не пройдет“…

Судьба столицы — в наших руках! Мы должны отстоять Москву, и мы ее отстоим!..

Будем крепче драться, друзья!..

Биться с немецкими захватчиками, как наши героические красные гвардейцы!»

Огромное мобилизующее значение имели коллективные письма воинов других фронтов защитникам Москвы. В пути к фронту мы читали и перечитывали письмо моряков полуострова Ханко к защитникам Москвы. Оно подкупало оптимизмом, верой в победу, готовностью стоически перенести все трудности ради победы над врагом. Фашисты пытались штурмовать полуостров, расположенный в устье Финского залива, с воздуха, с моря, с суши. За четыре месяца по крохотному кусочку земли противник выпустил больше 350 тысяч снарядов и мин. Однако ничто не могло сломить волю воинов к победе. Читали моряки о беспримерном подвиге тех, кто отстаивает полуостров Ханко, и говорили себе: доблестный подвиг защитников Ханко мы должны в значительно больших масштабах повторить под Москвой.

Оживленную переписку поддерживали воины 1-й ударной армии с моряками-дальневосточниками. Не ослабевала связь коллектива Тихоокеанского военно-морского училища со своими выпускниками-фронтовиками. О характере этой патриотической переписки можно составить представление по телеграммам, выдержкам из писем. Вот некоторые из них:

«Москва, Наркомат Военморфлота Союза ССР, для командира 2-й гвардейской стрелковой бригады полковника Безверхова. Поздравляем доблестных гвардейцев. Желаем дальнейших боевых успехов в разгроме немецкого фашизма. Юмашев. Захаров. Савелов. Владивосток. 7.01.42 г.».

«Владивосток. Благодарим за приветствие. Славные традиции и честь тихоокеанцев держим высоко. Привет друзьям и товарищам. Безверхов. Бобров. 8.01.42 г.».

Когда 71-я бригада была преобразована во 2-ю гвардейскую бригаду, воспитанники Тихоокеанского училища, участники боев, писали на имя начальника:

«Как не писать — сегодня такой радостный день. Партия и правительство удостоили нас высокой чести: часть полковника Безверхова преобразована во 2-ю гвардейскую бригаду. Много гвардейцев представлено к правительственным наградам. На первый взгляд нам кажется, что ничего особенного мы не сделали. Но когда оглянешься на пройденный с боями 180-километровый путь, на десятки населенных пунктов, освобожденных от оккупантов, то, действительно, видишь: эту высокую оценку бригада заслужила. Мы прибыли на Западный фронт, на защиту Москвы как раз в тот момент, когда начался период наступательных боев. Приказ бригаде был короток: „Только вперед, ни шагу назад!“ Вот этот приказ мы и выполняли с первого дня пребывания на фронте. Сейчас противник отогнан от Москвы, мы с боями продвигаемся на запад…

Нас, моряков из училища, в бригаде несколько человек, большинство артиллеристы и минометчики, в различных должностях, начиная от командиров батарей и кончая начальниками штабов подразделений…

Кончая, выражаем мнение всех лейтенантов, выпускников Тихоокеанского военно-морского училища, что мы не подкачаем, не подведем вас. Делаем и будем делать все, чтобы оправдать высокое звание гвардейцев.

Передайте боевой гвардейский привет курсантам и командирам нашего родного училища. Мы еще вернемся на флот!

Лейтенанты Абрамов, Гаврилькевич, Воронин, Богачев, Кириллов, Коробов, военфельдшер Грабовой. Действующая армия».

Вскоре почта принесла из училища такой ответ курсантов:

«Здравствуйте, боевые друзья! С большой радостью встречаем мы каждое ваше письмо с фронта. Читаем их, собравшись вместе, гордимся вами. Родные и славные наши друзья! Беспощадно истребляйте немецких захватчиков! Наше горячее пожелание одно: полный вперед, до окончательного разгрома оккупантов!

На вашем опыте мы учимся искусству побеждать врага, чтобы, когда позовет нас Родина, бить его так же, как бьете вы. Чтобы быть достойными вас, гвардейцев, мы будем еще упорнее учиться, готовить из себя командиров, умеющих беспощадно громить врага на море и на суше. Желаем вам успехов в вашей боевой жизни.

По поручению собрания отличников Калашников, Брук, Мокряков, Захаров, Раевский, Ховрин».

Письма фронтовиков писались в обстановке ожесточенных боев с немецко-фашистскими захватчиками и представляли собой не только клятву стоять насмерть, но и боевой рапорт-отчет, как бойцы бьют гитлеровцев, выполняют наказы своих старших наставников.

«Дорогой товарищ старший политрук! — писал в училище курсант Шевров. — Очень был рад Вашему письму. Я и мои товарищи однокурсники благодарим Вас за него. Очень хорошо и радостно на душе, что о нас многие помнят, заботится весь советский народ. Уже три раза мы получали подарки от трудящихся и детей Дагестана, Вологды, Свердловска. Эти скромные подарки воодушевляют всех нас на новые подвиги.

Курсанты с честью выполняют наказ училища. Курсант Спивак погиб, но не сдался в плен немчуре. Курсант Волошин, пулеметчик, бился с двумя взводами гитлеровцев. В бою он расплавил у пулемета ствол, но тут же на глазах у противника сменил ствол и с расстояния в 15–20 метров расстреливал головорезов. Враг был отброшен.

Кончится война, и мы снова соберемся под крышу родного училища и вместе будем продолжать учебу.

Мое письмо, вероятно, придет перед экзаменами, так что желаю своим товарищам на „хорошо“ и „отлично“ окончить курс. Учитесь опыту Отечественной войны. Не брезгайте „сухопутными“ науками. Конечно, учиться трудно, но воевать ведь еще труднее. Так что не жалейте сил, настойчиво повышайте боевое мастерство».

Отчитывались моряки и перед своими близкими и родными. Вот несколько отрывков из писем семье начальника артиллерии бригады Александра Дмитриевича Трекова:

«Дела идут хорошо, фашисты бегут, бьем их крепко. Читайте и слушайте сообщения о действиях генерала Кузнецова, часть Безверхова».

«Вчера, может быть, слышали сообщение Совинформбюро о том, что окружена и уничтожена 16-я немецкая армия, — в этом деле есть и наша доля».

«Сегодня мои артиллеристы уничтожили восемь гитлеровцев, одно орудие и один танк; вчера — десятка два фашистов, вот так и бьем их помаленьку, даем им работу по отрывке могил и заготовке крестов (они обязательно ставят кресты, — верующие, прямо от нас попадают в рай)».

На крыльях доброй молвы молнией облетела все фронты, всю нашу страну волнующая весть о разгроме немецко-фашистских войск на подступах к Москве. Огромную радость за родную армию, отстоявшую столицу, за москвичей испытывал весь советский народ, все его воины. От победы наших войск под Москвой, образно говоря, пошла цепная реакция боевых дел, направленных на разгром врага. Успех защитников столицы вдохновлял всех советских бойцов на смелые, решительные действия. Об этом убедительно свидетельствует письмо защитникам Москвы от бойцов, командиров и политработников Южного фронта:

«12 декабря радио принесло нам радостную весть: мы узнали о ваших славных делах, о разгроме немцев на подступах к родной Москве… Ваша победа окрылила нас, ваши успехи вдохновляют и зовут нас к новым победам на нашем фронте…

Каждый шаг немцев на подмосковной земле болью отдавался в нашем сердце, но мы знали: надежным рукам, честным, храбрым сердцам доверила Родина… защиту Москвы…

Герои столицы, наши боевые друзья и товарищи! Обещаем вам, что мы, бойцы Южного фронта, будем драться и уничтожать врага по-вашему, по-московски».

Все дальше и дальше откатывались фашистские орды на запад, а за ними отступал и огневой вал войны. Но по-прежнему ни на минуту не обрывалась животворная связь моряков с Тихоокеанским флотом, с тружениками нашей страны. Святой заповедью звучали наказы еще беспощаднее и решительнее бить врага. Эти наказы делали бойцов более стойкими в обороне, более решительными в наступлении.

На имя начальника Тихоокеанского высшего военно-морского училища пришло письмо от тяжелораненого гвардии майора Будрейко. Он писал:

«Мы честно пронесли наше гвардейское знамя, нашу морскую честь через фронты Московский, Северо-Западный и Донской. Когда будут писать историю Тихоокеанского училища, то отметят, что воспитанники его дрались и погибали мужественно. Мы, оставшиеся в живых, гордимся подвигами наших боевых друзей, никогда не забудем погибших в боях товарищей Бушуева, Добрякова, Воронинова, Богачева и других.

В нашей дивизии, давно уже не морской, высоко ценят звание „моряк“ и стремятся подражать людям, пришедшим с флота. О комбриге Безверхове слагают песни, пишут стихи. О подвигах лейтенантов Мовчуна, Бородина, Гаврилькевича знают бойцы, никогда их не видевшие. Представить себя вне этой боевой семьи просто невозможно. Вот почему мне, получившему документы и литер до Владивостока, тяжело уезжать с фронта. Я долго думал, как поступить. И сегодня решил — остаюсь здесь. Я подлечился, имею военный опыт и нужен действующей армии».

Прочные связи фронтовиков с воинскими коллективами и коллективами трудящихся представляли собой могучий стимул доблести, благородства, бесстрашия, храбрости, ратного и трудового подвига советских людей. Неисчерпаемым источником их общего боевого и трудового подвига явились любовь к Родине, ненависть к врагу, преданность Коммунистической партии.

Чувство семьи единой у воинов и всех советских людей, с особой силой проявилось при защите Москвы, о которую разбились фашистские полчища. Столицу отстаивала вся наша Родина, весь советский народ.

Слитность сердец! Лучше, пожалуй, не назовешь единство армии и народа в годы войны, их непоколебимую убежденность в победе, готовность во имя этой победы не жалеть ни сил, ни труда, ни самой жизни.

Когда 1-я ударная армия находилась на отдыхе под Клином, на встречу с ее воинами приехали представители Советского правительства.

Длинное низкое строение барачного типа, крытое толем. Повсюду следы войны: глубокие воронки, запорошенные снегом, изрешеченные пулями и осколками крыши, поломанные и обезглавленные деревья.

Около машин и у дверей здания группами и в одиночку командиры, комиссары, начальники штабов частей 1-й ударной армии.

12 часов дня. Морозный солнечный день.

Вот в открытых воротах появилась большая легковая машина. Она подъехала к самому крыльцу, где стоит командующий армией В. И. Кузнецов. Подбежавший адъютант открыл дверцу машины. Вышел М. И. Калинин. Он в высокой каракулевой черной шапке, длинном черном пальто. Знакомая седенькая бородка клинышком, улыбка на лице. Поздоровался с командующим, с работниками его штаба и членами Военного совета. Обменявшись с собравшимися несколькими фразами, Калинин направился к дверям. Внутри барака вместительно и уютно, несмотря на его неказистый внешний вид. Два длинных ряда столов, соединенных между собой поперечным столом, образуют большую букву «П». Столы сервированы по военному времени, без излишеств. Состоялся обед.

Михаил Иванович произнес теплые приветственные слова, обращенные к воинам 1-й ударной армии, и выразил благодарность правительства и Верховного Совета СССР командному и политическому составу. Вот что рассказал комиссар 62-й морской бригады полковник запаса Д. И. Бессер, бывший на встрече:

«Воевали вы, товарищи, хорошо под Москвой, — сказал Михаил Иванович Калинин. — Теперь для нее опасность снята, враг далеко отогнан на запад. Ваша задача — на другом фронте воевать еще лучше».

Потом Калинин повернулся в сторону, где сидели командир 62-й морской бригады полковник В. М. Рогов, командир 2-й гвардейской стрелковой бригады полковник Я. П. Безверхов, полковой комиссар Е. В. Бобров. Они были в темно-синих флотских кителях и очень выделялись среди армейских командиров, одетых в зеленые гимнастерки и тужурки.

«Я вижу здесь моряков, — сказал Михаил Иванович Калинин. — Моряки под Москвой воевали сверх всяких похвал. Спасибо морякам от Советского правительства!»

Калинин направился к выходу. Все встали. Проходя мимо моряков, он пожал им руки на прощанье.

Через несколько дней после памятной встречи 1-я ударная армия отбыла на новый фронт.

Это о них, о годах боевых, в песне поется: «Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать».

Да, годы войны, зловещий отсвет ее зарниц и первые вести о наших успехах, скорбь о героях, отдавших свои жизни в жестоких схватках с фашизмом, и радость за тех, кто всем смертям назло выстоял и победил, никогда не изгладятся из памяти.

Не забывают годы боевые и ветераны 2-й гвардейской бригады, которой командовал полковник Яков Петрович Безверхов. По сложившейся традиции, каждый год они собираются вместе в Москве. Девиз встречи: «Никто не забыт, ничто не забыто». Участники как бы говорят друг другу: «Вспомним, товарищ!»

Таким обращением был открыт и очередной сбор ветеранов. Проходил он в столице, в 118-й средней школе. Среди собравшихся в актовом зале я вижу Федора Михайловича Матвеева, командовавшего после смерти капитана А. Н. Голяко 2-м батальоном. Федор Михайлович после войны окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, затем Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. Уйдя в запас, Матвеев возглавил штаб местной гражданской обороны. Один сын его, Герман, погиб в годы войны, другой, Юрий, учится в общевойсковом училище.

Вот в первых рядах сидит хорошо всем знакомый Александр Дмитриевич Треков, начальник артиллерии бригады, подполковник в отставке. Под Старой Руссой он был тяжело ранен, после излечения вышел в отставку. Сейчас Треков ведет большую военно-патриотическую работу.

Оживленно беседует с соседями Николай Андреевич Будрейко, бывший начальник химической службы бригады, сейчас подполковник запаса. После войны Николай Андреевич несколько лет работал в Московском обкоме партии, защитил кандидатскую диссертацию по философии, написал ряд научных трудов. В настоящее время заведует кафедрой Московского химико-технологического института имени Д. И. Менделеева.

Вижу я и Ивана Тимофеевича Копылова, инструктора политотдела. Ныне он полковник в отставке. Его сын, Владимир, военный летчик.

Присутствует на нашем сборе Федор Яковлевич Лисицын, бывший начальник политотдела 1-й ударной армии. Генерал-лейтенант.

На встречу приехала жена прославленного комбрига Мария Ивановна Безверхова с сыном Олегом, инженером. Из Харькова приехала жена военкома Боброва — Александра Алексеевна вместе с дочерью Валентиной, преподавателем Харьковского государственного университета.

В зале находится также группа воинов-отличников, многочисленная делегация пионеров из города Волоколамска, который освобождала бригада, пионеры из города Синельникова, который освобождала 25-я гвардейская дивизия.

Еще до встречи мы знали, что следопыты 118-й школы прошли сотни километров по военным дорогам моряков-гвардейцев, Они собрали большой материал о героизме тихоокеанских моряков под Москвой, Старой Руссой, на Дону и под Харьковом.

Перед тем как собраться в актовом зале, ветераны, педагоги, учащиеся и гости осмотрели комнату с экспонатами, реликвиями, стендами о боевых подвигах героев-моряков. Гвардии подполковник в отставке Треков разрезал красную ленту.

— Музей боевой славы бригады открыт! — объявил он.

Ветераны осмотрели оружие, документы, вещи героев. Пояснения давала ученица Шура Морозова. Вот на линолеуме большая схема боевого пути бригады — дивизии: от Москвы до Будапешта и Праги.

Осмотрев музей, все собрались в актовом зале. Секретарь райкома ВЛКСМ объявил решение о присвоении 118-й средней школе почетного имени 2-й гвардейской бригады. Все встают и аплодируют. А со сцены звучит сложенная школьниками песня:

Выступления ветеранов открыл бывший начальник политотдела 1-й ударной армии, в которую входила и бригада моряков, генерал-лейтенант Ф. Я. Лисицын:

— У истоков мужества и стойкости 25-й гвардейской дивизии стояли Безверхов и Бобров. Сделанное ими достойно высокого уважения и чести.

Встает ветеран гвардии майор запаса В. Н. Рудаков. Он взволнованно говорит:

— Вспоминается бой под Старой Руссой 23 марта 1942 года. Морская бригада обороняла шоссе Старая Русса — Холм. Позиция батареи лейтенанта Бородина, в которой я был командиром взвода, располагалась на опушке большого леса у села Маврина. Гитлеровцы пытались пробиться по шоссе к своей окруженной 16-й армии. Они двинули против нас большие силы танков, авиации и пехоты.

С пригорка, где стояла батарея, нам было хорошо видно, как захватчики накапливались в овраге для атаки. Снарядов у нас было мало, и мы решили подпустить фашистов на прямой выстрел, чтобы бить их наверняка. Бой ожидался жестокий. Мы поклялись умереть, но не пропустить фашистов через нашу позицию.

И когда вражеские танки с автоматчиками на броне приблизились к нашему расположению, мы внезапно открыли огонь из двух орудий. На снегу навсегда осталось лежать более десятка солдат врага. Окрыленные успехом, артиллеристы дали еще несколько выстрелов по пехоте и танкам. Один танк загорелся, другие повернули назад. Фашистские автоматчики ошалело заметались, бросились врассыпную. Атака была отбита. На поле боя остались объятые пламенем два танка, около тридцати убитых гитлеровцев.

Еще несколько раз враг пытался возобновлять атаки. Однако ему так и не удалось прорваться через наши позиции на выручку к своим окруженным в демянском котле войскам. Моряки стояли насмерть и не пропустили противника.

Внимательно слушали присутствовавшие рассказ бывшего начальника аптеки первого батальона 71-й бригады Николая Михайловича Кокорина. На встречу он приехал с женой, бывшей медицинской сестрой того же батальона Ниной Сергеевной Игнатьевой.

— Под напором превосходящих сил врага наши подразделения отошли на участке села Дьяково, — рассказывал он. — Но в селе остались раненые воины. Старший врач Джамал Сафибекович Саркаров приказал любым путем эвакуировать их. Выполняя это приказание, мы на машине ворвались в село. Вместе с шофером нам удалось погрузить в машину раненых и прямо на глазах входивших в деревню гитлеровцев вывезти советских воинов, отведя от них неминуемую смерть.

Страшная картина предстала перед медицинскими работниками в селе Троицком. Там, в церкви, местные жители двенадцать дней укрывали от врага наших раненых моряков. Кормить их они умудрялись, но оказать медицинскую помощь были не в состоянии. Раны у воинов гноились, рядом с живыми лежали умершие. Пришлось не знать ни дня, ни ночи, чтобы спасти от угрожавшей смерти многих тяжелораненых бойцов.

В течение четырех суток не знали отдыха, не держали во рту маковой росинки санитары в Кашине, куда поступало много раненых. Вместе с другими медицинскими работниками самоотверженно трудилась участница встречи ветеранов, бывшая медсестра Нина Сергеевна Игнатьева, добровольно пришедшая на службу в бригаду. Работать приходилось под непрекращающимся артиллерийским и минометным огнем врага. Фельдшеру Путренко стоило жизни вынести с нейтральной полосы раненого комбата Тулупова.

Таков уж удел медицинских работников — за жизнь других они борются с большим самоотвержением, мужеством, упорством, чем, быть может, за свою собственную. И во имя спасения бойцов и командиров на фронте они нередко без колебаний жертвовали собой, как это сделал фельдшер Путренко, как поступил погибший хирург В. Бобровский, под бомбежкой оперировавший раненого.

Герой Советского Союза, бывший командир части, полковник К. В. Билютин поделился воспоминаниями о подвиге 25 героев-моряков.

1943 год, февраль. Наши войска ведут бои за освобождение Харькова. В начале марта гитлеровцы собрали крупные силы пехоты, танков, артиллерии, авиации и перешли в наступление. На пути немцев встала 25-я гвардейская дивизия. У переезда через железную дорогу, возле большого украинского села Тарановка, занял позицию взвод из 25 моряков лейтенанта Широнина. Среди них были и тихоокеанцы, отличившиеся в боях под Москвой и Старой Руссой.

Пытаясь пробиться в Харьков, 28 вражеских танков и транспортеров ринулись на оборону моряков. Целый день длился бой. Наши воины отбили множество атак. Остатки разгромленного фашистского батальона в беспорядке отступили, на поле сражения осталось 12 танков, 8 бронетранспортеров и несколько десятков убитых солдат и офицеров противника. Большие потери понесли и моряки. Из 25 воинов в живых осталось только пять. 18 мая 1943 года Президиум Верховного Совета СССР всем бойцам взвода присвоил звание Героя Советского Союза.

На встрече выступил старший матрос одной из воинских частей Тихоокеанского флота Александр Гарковенко. По возрасту он годился во внуки сидевшим в зале убеленным сединами ветеранам. С гордостью за своих отцов и дедов воин сказал:

— Ваши выступления, дорогие ветераны войны, донесли до нас горячее дыхание тех грозных военных дней. От имени молодого поколения я говорю вам: мы никогда не забудем вашего подвига во имя свободы и чести нашей любимой Родины. Мы учимся у вас любить наше социалистическое отечество, ненавидеть его врагов. Вместе с вами мы говорим тем, кто не вернулся с полей сражений: кровь ваша пролита не зря, дело, которое осеняло и сейчас осеняет ленинское знамя, живет и торжествует. За победу этого великого дела мы не пожалеем ни сил, ни крови, ни самой жизни.

Заканчивается волнующая встреча. Как бы подводя итог всему сказанному, обращаясь к ветеранам, гостям, присутствующим молодым воинам, к школьникам, председатель собрания, участник войны, секретарь партийной организации школы, говорит:

— Партия предупреждает, что по-прежнему неспокойно в мире, сложной остается международная обстановка. Как повисшая в небе туча таит в себе грозу, так не снимается и опасность войны, пока существует империализм. Поэтому мы говорим друг другу сегодня: вспомним, товарищ, грозное лихолетье! Вспомним для того, чтобы ни на минуту не ослаблять бдительности, чтобы еще зорче следить за происками империалистов, которые бы хотели зачеркнуть прошлое, повторить поход на нашу страну. Вспомним для того, чтобы еще глубже осознать величие нашей победы в годы Великой Отечественной войны, победы, достигнутой нашим народом, его армией и флотом под руководством Коммунистической партии.