В салоне автобуса Филадельфия — Нью-Йорк было жарко, словно в аду. Лишь только они проехали тридцать миль, кондиционер сломался. Не лучший поворот событий в денек на исходе сентября, скорее напоминавший августовский. Райан Ландберг обреченно обмяк на сиденье: оставалось лишь безмолвно ругать про себя знойную духоту и зловоние, источаемое крохотной бортовой уборной. У него достанет сил вытерпеть это, можно попытаться не обращать внимания. Глаза Райана закрылись, будто на них навалились тяжеленные гири.

В его руке пульсировал и словно тлел от жары маленький глиняный дракончик. Райан прижал его к сердцу и велел сидеть смирно. Когда они найдут убийц дяди Грэма, настанет время действовать и дышать огнем — это будет просто необходимо. Недавно Райан задремал, скользнув в мысли о пламени. И был нисколько не удивлен, уколовшись об острые шипы, когда голова качнулась вперед и подбородок коснулся груди.

С собой в автобус дракончика он не брал, — в этом юноша был уверен так же, как и в том, что его имя — Райан Ландберг. И вот пожалуйста. Дракончик здесь, а вовсе не там, куда Райан поместил его собственным руками. Юноша оставил его в верхнем ящике школьного письменного стола — присматривать за фотографиями, презервативами и одиночными носками, которые он все никак не мог выбросить. А теперь обнаружил в некогда совершенно пустом кармане после остановки на автомагистрали. Райан даже не пытался понять, как фигурка там оказать, — это было равносильно шагу к безумию.

— Я всего лишь рисую замки, — говаривал дядюшка Грэм. — А те, кто спрашивает у меня, когда они смогут туда переехать и входят ли в арендную плату единороги, вот именно у них-то и есть проблемы. — Тут дядюшка заливался смехом.

Проблемы… Отзвук этого слова из давнишнего разговора отчетливо прозвучал в ушах Райана. «Да, дядя Грэм, теперь среди нас немало тех, кто отягощен проблемами». Он согнул руку и почувствовал, что полумесяц ногтей глубоко вонзились в дешевый пластик подлокотников. «Умопомешательство — это не то, что ты видишь, а то, что ты признаешь, что видел». Его воодушевила литания, которую он составил, чтобы ухватиться хоть за какую-нибудь соломинку. «Сумасшествие — это принуждение к объяснению. Дракон нежданно-негаданно появился здесь, хотя я уверен, что не брал его с собой, — так пусть он будет здесь безо всяких объяснений. Я чувствую: что-то сгущается вокруг меня… Так пусть оно тоже приближается безо всяких объяснений. Нужно только принять все это, и не стоит вопрошать, в своем ли я уме».

«Придется не только принять, — прозвучал в голове Райана тоненький, пронзительный голос. — Ты желаешь, что должен сделать больше, если хочешь получить обещанную мной награду».

«Награду? — повторил Райан, вслушиваясь в отзвуки все еще пульсирующей в черепе иронии. — Да хоть целый мир в награду!»[1]

В другом кармане Райана лежал ключ от квартиры дяди Грэма, и хоть здесь-то обошлось без магии. Райан взял ключ без спроса: когда прошлой ночью сновидение внезапно разбудило юношу, он выкрал ключ из маминого туалетного столика, пока родители спали. Ключ прибыл вместе с телом дяди Грэма, вложенный в маленький конверт. Домовладелица дядиной квартиры передала его распорядителю похорон. В тот же конверт была вложена записка, призывавшая маму Райана как можно быстрее приехать в Нью-Йорк и заняться ликвидацией имущества дяди Грэма. В ней именно так и было написано: ликвидацией. Когда Райан прочел это, то представил себе голодную дыру во вселенной, жаждущую пожрать даже память о минувшей жизни дяди, которая, если честно, была источником неудобств и сложностей для множества людей — даже для тех, кого он любил.

Прижавшись лбом к окну автобуса, Райан ощутил между стеклом и кожей скользкую прослойку пота. Чернокожий малыш впереди проиграл еще одно сражение с оконной задвижкой и принялся сыпать проклятиями, которые не преминули бы позаимствовать белобородые волшебники дяди Грэма. Но вряд ли смогли бы их улучшить. Райан вздохнул, и горячее дыхание усугубило и без того невыносимую духоту автобуса.

Он и не подозревал, что обман может вызывать столь гнетущее, изматывающее чувство. Родители и не догадывались о том, где был Райан и что собирался сделать, добравшись до дядиной квартиры. Они думали, что сын вернулся в колледж. На следующий день после похорон дяди Грэма у них в городке Клейборне отец рано утром, затемно, посадил сына на автобус. Приехав в Филадельфию, Райан забежал в общежитие за кое-какими вещами и позвонил родителям, сказал им, что добрался до колледжа. Потом вернулся на автовокзал и ближайшим автобусом выехал в Нью-Йорк.

Что бы родители сделали, если б узнали? С мамой скорее всего случилась бы истерика, а отец… отец бы вновь так посмотрел на него и спросил: «Почему дядя Грэм значит для тебя так много? Он умер, он мертв, так почему же, Райан? В чем дело? Ты случайно не?..»

Вопрос, пусть даже мысленный, так и замер бы непроизнесенным. И в глазах отца читался бы студеный, иссушающий страх. Страх того, что сын даст тот ответ, который отец не в силах выслушать.

«Нет, папа, — ответил на воображаемый вопрос Райан, в то время как жара клонила его в сон. — Я не такой, не волнуйся, я не похож на него. Помнишь, как в прошлом году старик Питт стоял у нас на крыльце и орал, злой как черт, чтобы я держался подальше от его дочери? Боже мой, не думаю, что какой-то мой поступок мог бы обрадовать тебя больше! Даже моя стипендия так тебя не радовала. Всего лишь намек на то, что я переспал с девушкой, какой-то девушкой, все равно с какой девушкой. — Райан поерзал всем телом, удобнее устраиваясь на жесткой обивке сиденья. — Так теперь мне можно думать о дяде Грэме? Есть ли резон любить его, коль скоро он уже мертв?»

Маленький глиняный дракончик, устроившийся в ладонях, сложенных чашей, вытянул одну лапу и вонзился в плоть когтями сновидений.

«Так ты, значит, Райан. Грэм мне все про тебя рассказал».

Тонкий и смуглый, наделенный экзотической внешностью, в расцвете двадцатилетней красоты, возлюбленный дяди Грэма вытянул руку, в которой держал маленького глиняного дракона. Сквозь преграду призрачных пальцев Райан все же смог разглядеть фигурку в завихрениях рождественской метели.

Райан шлепнул последнюю пригоршню снега на бок дракона, пригладил ее, вместо зубов вставил зубчатые листья падуба, а вместо глаз — гроздья ярко-красных ягод. Рукавицы не очень спасали от холода; руки все равно вымокли и замерзли. На крыльце притопывала и зябко куталась в свитер мама: она звала сына домой. Рядом с ней, улыбаясь одиннадцатилетнему племяннику и его творению, стоял дядя Грэм.

— Знаешь, обычно дети лепят снеговиков.

Райан пожал плечами:

— А я люблю драконов.

На плечо Райана легла рука дяди, и он сказал:

— Осторожно, парень! Если так и дальше пойдет, тебе придется уехать из этого городка.

Райан усмехнулся. В одиннадцать лет он еще не был готов осознать, что может настать час — и ему захочется провести жизнь где-нибудь за пределами Клейборна.

Рождество в Клейборне. Это Рождество в городке, где все еще не повывелись аптеки на углу, действующие автоматы газированной воды, огромные осенние костры на берегу озера, пропагандистские митинги, благотворительные базары домашней выпечки при церкви, где каждому известен вкус шоколадных пирожных любой домохозяйки еще до того, как они попадут в рот. В старших классах все еще встречалась настоящая школьная любовь, и юноши приглашали возлюбленных на прогулку в особые романтические, уединенные, укромные уголки тенистых садов Пенсильвании, чтобы узнать, насколько далеко избранницы позволят им зайти.

Именно туда привез дядя Грэм своего нью-йоркского любовника. Даже если бы в городке никто не знал о них с дядей, Билл все равно притягивал бы людские взгляды. Рождественским утром он сидел рядышком с дядей Грэмом и, пристроив подбородок у него на плече, наблюдал, как разворачивали праздничные дары. При появлении каждого нового подарка он тихонько охал и ахал с притворным восхищением и завистью.

Райан зачарованно созерцал все это. Что бы мама ни говорила об образе жизни дяди, действительность оказалась гораздо удивительнее. Он сидел на полу, как дядя Грэм и Билл, и чувствовал себя так, словно сквозь заросли тропических лиан разглядывал причудливых существ, доселе неизвестных цивилизованному миру. От низкого, тихого смеха Билла по телу Райана пробегал странный холодок. Силой разума Райан словно бы возвел в комнате стеклянный купол и поместил в него друга дяди Грэма для наблюдений.

За окнами все утопало в снегу. Он покрылся настом, и каждую неровность дремлющей земли обнимали синеватые тени. Перед суровым величием ослепительной белизны меркли бриллиантовые россыпи солнечного света. Райан сидел у ног отца, порой поднимал голову вверх и видел стиснутые челюсти и пристальный отцовский взгляд, устремленный на дядю Грэма и Билла. В это утро папины руки не раз оказывались на плечах Райана — гораздо чаще, чем положено, если «положено» означает «как обычно». Солнечный свет гасили темные крылья, сотворенные отцом из чистого воздуха и раскинутые над сыном. «Мое! Вы не тронете его», — висело в воздухе наподобие крепостной стены, возведенной отцом, где он сам вышагивал на страже с этого момента и до дня отъезда дяди Грэма с другом.

Отец Райана не был невидим, а дядя Грэм не был слеп.

Зима подходила к концу, но от дяди больше не приходили письма. Не было ни звонков, ни других известий, словно Нью-Йорк — заоблачное королевство, где столько удивительных и заманчивых развлечений, что живущие там счастливчики теряют счет времени. Никто не упоминал о Грэме, даже когда на день рождения Райана не пришла поздравительная открытка от дяди.

А потом, в конце ноября, раздался звонок телефона. Райан снял трубку:

— Слушаю?

— Чесси? — Голос звонившего был надтреснутым, даже разбитым вдребезги, а вокруг разбитых черепков рыданием плавало ласковое имя, которым дядя Грэм всегда называл свою любимую сестру.

— Дядя Грэм? — Щеки Райана пылали: голос ломался, и всякий раз его ужасно оскорбляло, что по телефону его принимали за маму.

— Да, это я. Райан, ради бога, позови маму! — Слова звучали сквозь рыдания, дыхание со свистом вырывалось из груди.

— Что случилось?

— Позови же маму. Пожалуйста.

Райан сделал, как было велено. И когда мама оправилась от изумления, услышав голос брата после стольких месяцев разлуки, случилось худшее.

— Как ты? — спросила она, и тут: — О боже мой! Грэм, какое несчастье! Когда он?..

Разрушая чары, в руке Райана вздрогнул маленький дракон. Лицо матери застыло, затем осколками льда растворилось в пустоте, словно в черной воде. Смерть Билла овладела дядей Грэмом, мгновенно вырвала из привычного убежища дома и отправила брести, пошатываясь, сквозь череду ярких и темных, одинаково бессмысленных часов. Постепенно исчезая, рука Билла из призрачной субстанции превратилась в чистейший воздух: прохладное дуновение на горячей глине, пульсирующей, словно яйцо, готовое породить чудовищ, тайны… Веки Райана затрепетали, и когда он пошевелился на сиденье, то вместо жесткого чехла дешевого автобусного сиденья ощутил под джинсами поскрипывающую прекрасную кожу. Он сидел на зеленом диване в гостиной дяди Грэма.

Закончились похороны Билла, Райан запомнил из них совсем немногое. Самым ярким воспоминанием оказались горящие, злые глаза группы суровых незнакомцев, одетых во все черное. Они хмуро смотрели на него, на маму и дядю Грэма, которые, прижавшись друг к другу, стояли на другом конце еще не засыпанной могилы. Райан так никогда и не узнал, кто эти незнакомцы. Священник читал заупокойные молитвы, дядя Грэм плакал. Райан видел, как одна из них, этих странных людей с пылающими глазами, — пожилая женщина с ухоженными волосами голубоватого оттенка — скривилась, прижала к морщинистым губам кружевной платок и разрыдалась.

Мама отвезла дядю Грэма обратно в квартиру на Манхэттене. Она располагалась в мансарде здания, некогда бывшего фабрикой в деловой части города. Одна огромная комната являлась одновременно и спальней, и столовой, и гостиной. Только ванная и кухня были полностью изолированными помещениями. Еще в квартире была мастерская, где работал дядя Грэм: там стояла чертежная доска и мольберт, а пол был щедро заляпан краской. Кое-кто смог выбраться из Клейборна благодаря уму, другие уехали оттуда, поигрывая накачанными мускулами. Дядя Грэм воспарил над городком, мечтая о фантастических существах и воплощая их в реальность с помощью кисти и карандаша. Стены мансарды украшали картины, которые дяде заказывали в качестве иллюстраций для книг — удивительных, страшных, чарующих книг. Жители Клейборна называли их милыми и покупали (если вообще покупали) своим отпрыскам.

Опять скрипнул диван под Райаном.

«Она готовит чай».

Дядя Грэм, скорее напоминавший призрак, нежели человека, сидел в противоположном углу кожаного дивана, откинув голову на мягкий подголовник, безвольно свесив руки и уставившись в потолок. Ноги он закинул на кофейный столик, похожий на кусок айсберга.

— Что? — Голос Райана едва ли был громче шепота.

— Я говорю, что твоя мама на кухне, готовит чай. — И дядя Грэм внезапно перестал быть призраком, он был им не больше, чем двенадцатилетний тогда Райан, чьими глазами он сейчас видел происходящее.

— А-а-а…

Райан опустил ладони на диван и почувствовал между собственной кожей и диванной прослойку пота. Так они сидели долго. Слышалось бормотание закипавшего чайника, звуки уличного движения из-за окна и знакомый, успокаивающий перезвон на кухне: мама пыталась сориентироваться в незнакомой обстановке. Известное дело, мама ни за что не спросит дядю, где у него что находится. Папа называл это женским аналогом нежелания мужчин спрашивать дорогу, если им случится заплутать.

— Райан! — Голос дяди Грэма прозвучал так громко и неожиданно, что мальчик подскочил, услышав свое имя. — Пожалуйста, подойди, Райан. — Теперь дядя сидел, наклонясь вперед, и его крупные руки со сцепленными пальцами свешивались между колен. Райан заколебался: его пугала великая печаль, стоявшая в глазах дяди. А дядя видел лишь то, что Райан остался сидеть на прежнем месте. — Не бойся, я не трону тебя.

Райан не двигался.

— Со мной все в порядке, — проговорил дядя Грэм. — Это пессимизм. Билл посмеивался надо мной, называл параноиком, но… — Какой-то непонятный звук вырвался из дядиной груди: то ли смех, то ли всхлипывание, то ли кашель, но дядя быстро подавил его. — Короче, как я уже сказал, тебя я не трону. Обещаю. Твоему отцу это не понравилось бы.

Внезапно отсутствие отца грузом придавило Райана.

— Ему никак не удалось отпроситься с работы, чтобы приехать вместе с нами на похороны, — пробормотал он.

— Конечно, он не смог.

Дядя Грэм был слишком убит горем, слишком безразличен ко всему остальному, чтобы оспаривать ложь.

— Райан…

Мальчик увидел зеленый сполох в дядиных ладонях, блеск чудно сработанной глазури, рябь крохотных резных чешуек, напоминавших перья на птичьем крыле. Он тихонько, бочком подвинулся к дяде; при этом кожа дивана скрипела и шелестела под ягодицами. Райан вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, что за чудо хочет подарить ему дядя.

— Дракон, — сказал дядя Грэм, позволяя небольшой глиняной фигурке скатиться с ладони. Руки Райана автоматически вылетели вперед и перехватили дракончика в воздухе. — Отлично! Должно быть, ты звезда Малой лиги.

В ответ Райан пожал плечами. Он был слишком занят, перекатывая дракончика в ладонях, ощущая его вес, гладкую шкурку, холодную красоту дивных глаз.

— Гематит. — Дядя Грэм показал на мерцающие сферы под надбровными дугами существа, похожие на посеребренный миндаль. — Помогает сосредоточиться, сохранять спокойствие и хладнокровно оценивать действительность. — Дядя закрыл глаза и провел рукой по лбу, откидывая прядь черных волос.

— Какой красивый, — завороженно произнес Райан. Здесь, один на один с дядей, он мог позволить себе подобную оценку. Дома, если бы папа присутствовал при разговоре, он бы ограничился лишь словом «клево».

— Теперь он твой. Я сделал дракона для… Мне бы хотелось, чтобы он был у тебя. — Грэм открыл глаза и вымученно улыбнулся. — Запоздалый подарок на день твоего рождения. Прости, что так не вовремя.

— Все в порядке.

Райан погладил спину дракончика. Зверь свернулся, точно собираясь заснуть, сложил крылья за спиной, спокойно поставил подбородок на передние лапы. Чешуйчатая пасть была закрыта, лишь два больших клыка не помещались во рту и торчали наружу. Но глаза дракона были открыты и видели все.

— А вот и я! — Мама с торжествующим видом стремительно вышла из кухни. На подносе в ее руках стояли чашки, над ними вился пар и аромат свежезаваренного чая. Мама опустилась на диван рядом с Райаном и, зажав его между собой и дядей, принялась ткать собственные чары — чары силы и воинствующей нормальности из звона чайных ложечек и каскадом сыплющихся в чай кристаллов сахарного песка.

— Мам, посмотри, что дядя Грэм подарил мне. — Райан протянул руку, показывая ей дракона на ладони. — Он сам его сделал.

— Он просто замечательный, Грэм! — сердечно восхитилась мама. — Это что-то новенькое? Теперь ты занимаешься не только живописью?

— Я определенным образом несколько меняюсь, — ответил дядя Грэм.

Они вместе пили чай. Тогда Райан в последний раз видел дядю живым.

На Рождество дядя Грэм не приехал навестить их. Больше он ни разу не появился в Клейборне. Не было ни писем, ни звонков по телефону, хотя однажды, на тринадцатый день рождения, Райан получил плоскую продолговатую посылку из Нью-Йорка.

Там оказалась книга в украшенной выпуклым рисунком обложке, где дивно переплетались золотые и серебряные письмена, крутившиеся в водовороте глубин ярко-синего и ярко-зеленого цветов. «В царстве драконов», — вслух прочел Райан, задаваясь вопросом, почему дядя прислан ему иллюстрированную книгу, явно предназначенную для маленьких детей. Он заглянул на последнюю страницу, где перечислялись имена, и понял: иллюстрации сделал дядя Грэм. Книга раскрылась у Райана на коленях.

На страницах драконы взмывали в пурпурные вечерние небеса, взмахивая золотыми, зелеными и алыми крыльями («Дракон — ночное животное, предпочитающее темное время суток»). Новорожденные дракончики выбирались из осколков яичной скорлупы, драконы-подростки устраивали сражения, чтобы утвердить за собой власть и охотничьи угодья («Когда дракон вырастает, он тщательно избирает свое окружение»). Из деревень вели украшенных цветами дев: их предлагали величественным зверям лишь для того, чтобы драконы их отвергли или просто не обратили на них внимания («Ошибочно представление о том, что драконы желают плоти непорочных дев, потому как разве может красота простых смертных сравниться с их собственной?»).

А в конце книги были изображения рыцарей, столь гордых и надменных в полном боевом вооружении. Их мечи, забравшие жизни драконов, были обагрены кровью. Вот один воин, словно самый натуральный разбойник, прячется в засаде, готовый убить дракона, когда тот в сумерках придет к реке напиться. Жуткими трофеями свисают со стропил огромного зала головы ящеров, а лорды и леди хлещут вино, теряя человеческий облик во время попойки. Невидящие глаза мертвых драконов — зеркала, что безмолвным приговором висели над воображаемыми победителями, и каждый серебристый шар отражал изображение человека, отчего мурашки ползли по коже, а душа рыдала («Люди истребляли драконов, потому что боялись или не понимали их или же считали, что убийство дракона — мужественный поступок. А некоторые уничтожали их потому, что страшились увидеть себя в глазах живого дракона»).

Последняя страница была истинным произведением искусства. Во всю страницу было изображено око дракона, бумага светилась серебристым блеском, и в нем отражалось преисполненное благоговейным страхом лицо Райана. Мальчик протянул руку, пальцы замерли в ничтожно малом расстоянии от сияния. Всезнающий пристальный взгляд дракона притягивал его…

Ночью Райану приснилось, что он был драконом.

Во сне он обнаженным поднялся из вод, серебрившихся в свете двух лун-близнецов, низко горевших в зеленоватых небесах. С крыльев стекали капли воды, дрожали на когтях. Вдалеке, за холмами, где золотые травы гнулись и раскачивались под ласковым ветерком, слышались хриплые голоса и немудреная музыка.

Он взбирался на холм, за ним по земле волочились крылья. Воздух был сладкий-сладкий, тяжелый, словно напоенный ароматом меда. Райан стряхнул последние остатки человеческого сознания и отдался драконьему разуму, готовый к встрече со Вселенной, раскрывающей самые сокровенные тайны. Именно тогда он понял, что может летать.

Воздух — его стихия, и он предъявил на нее свои права, лишь только взмыл в небеса изумрудный киль его груди. Теплый воздух подхватил его, словно ладони любящего отца. Огромная голова поворачивалась влево и вправо, горячее дыхание смешивалось с морозным воздухом высоты и бриллиантами оседало на лоно земли.

Внизу он увидел их: жители деревни со смешными музыкальными инструментами обратили к небу лица, словно стадо испуганных молнией волов. Среди них была и дева, облаченная во все белое, хотя даже с высоты было видно, что тонкая материя платья усеяна грязными пятнами. Гладкие руки девушки были обнажены, а золотые волосы почти скрыты под розами.

Он почувствовал, как голод обжег огромный, словно пещера, живот, и устремился к земле, искусно поворачивая крылья и используя лишь те воздушные потоки, что по спирали несли его вниз, к обещанной награде. Он широко разинул пасть, и языки пламени ласкали чешуйчатые щеки, словно прикосновение тумана, наползавшего с моря.

Но затем воздух из родной стихии и союзника превратился во врага. Прозрачная дорога воздушного хрусталя сделалась твердой, словно ниоткуда вытянулись руки великанов. Со всего маху он врезался в недвижимую решетку их переплетенных пальцев, и удар отозвался вспышкой ослепительной боли, повторился волной света. Она отбросила его в небо, затем обратно в воды озера, а потом и в тело дрожащего растерянного мальчика, проснувшегося в своей постели среди темноты и одиночества.

О только что пережитом напомнил лишь шепот: «Это еще не все. Я наделяю тебя этой властью, но ты должен заработать ее как награду».

Райан прижал к влажной груди простыню с одеялом и вопрошал темноту, что бы это значило. Потом он ощутил на себе не только пот, но и кое-что еще, отчего пижамные штаны прилипли между ног. В полной тишине, с горящим лицом, стянул он испачканное белье и отнес вниз, в корзину, и какая-то часть его разума притворялась, что вместе со спрятанной пижамой предастся забвению и все остальное.

После этого ему больше не хотелось размышлять над сном. Райан закрыл книгу дяди Грэма и отнес ее на чердак.

Убрав приставную лестницу от лаза на пыльный чердак, Райан решил, что сделал достаточно душевных усилий, чтобы похоронить воспоминания, которые теперь не выплывут наружу. Он не вовремя отпустил веревку, державшую крышку люка. Она захлопнулась с громким стуком и разбудила Райана — он едва не ободрал голень о ящик кофейного столика в комнате студенческого общежития друга. Райан ждал кого-то, и в это время ему нечем было заняться. Взглянув на стол, он увидел там журнал и взял его посмотреть.

Сперва он не обратил внимания на то, что это журнал для гомосексуалистов: открыт он был на рекламе пива. Взял журнал Райан от скуки, а просмотрел уже из любопытства. В глаза бросилось имя дяди Грэма рядом с фотографией с самого последнего марша «Гордость геев» на Манхэттене.

Да это же не дядя Грэм! Только не он! Не может он быть с таким раскрашенным лицом, с такой мрачной, свирепой ухмылкой, напоминающей волчий оскал. Одеждой ему служил невообразимый плюмаж, призванный шокировать окружающих. Все это напомнило Райану, как в старых фильмах изображали шлюх: неровная, похожая на бумагу, испитая кожа, как на ужасной и жалкой карнавальной маске. Дядя Грэм маршировал под руку с двумя другими мужчинами: один в каком-то непонятном костюме, а другой вышагивал в неоново-розовых шортах и коротко обрезанной футболке, с животом напоказ, причем во весь лоб были написаны буквы «Н.I.V.»

Когда Райан приехал домой на Рождество, то рассказал маме о той фотографии.

В ответ мама лишь сказала: «Знаю». И показала письма, которые писала брату, но все они вернулись назад нераспечатанными. Лишь один раз Грэм к маминому письму приложил записку на клочке бумаги в линейку, сунув ее в конверт с отвергнутым письмом. Там говорилось следующее: «Никогда ты не любила кладбища, Чесси. Так зачем упорствовать, притворяясь, что понимаешь дела мертвецов? Нужна магия, чтобы взглянуть на мир моими глазами, ты же прикована к миру обыденности. Но волшебство есть, Чесси. Оно существует, идет бок о бок с нами, прекрасное и смертоносное, а когда оно голодно — забирает жертву к себе. Если одному из нас суждено было заплатить своим сердцем, я рад, что это оказался я. Да будет так».

Мать спросила Райана, помнит ли он Билла, и юноша кивнул.

— Грэм пытается умереть, — говорила мама. — Бегает за собственной смертью. Даже после того, что Билл ему сделал, — как, черт возьми, можно спорить с доказательством того, что тебя обманули?! — даже сейчас он все еще любит его, — вздохнула мама. Если Грэм найдет то, что ищет, думаешь, он нам позвонит, сообщит об этом? Мысль, что он умрет вот так, без… просто невыносима. — И мама расплакалась.

Она оплакивала ничто в отдельности и все вместе.

Маленький глиняный дракончик вздыхал во сне и с урчанием выпускал огненные спиральки. Урчание нарастало и, когда наконец дошло до ушей Райана, превратилось в настойчивый телефонный звонок.

Полусонный Райан взял трубку. Во второй год обучения ему приходилось вставать ни свет ни заря, и в эту жутко раннюю утреннюю минуту из всей одежды на нем было только полотенце, обернутое вокруг бедер. Держа в руке зубную щетку, Райан слушал папин голос, сообщавший о том, что дядя Грэм погиб. Дядина голова вдребезги разбилась о тротуар перед старой фабрикой, где он жил. Полицейские уже звонили маме, чтобы рассказать о несчастье. Копам было что еще поведать, кроме как о самом факте гибели, но об этом они говорили с отцом, поскольку мама не смогла бы вынести всех ужасов, случившихся с ее братом. А отец поделился всем с Райаном, потому что считал его уже достаточно взрослым. И потому, что в одиночку нести такое бремя просто невыносимо.

А еще он рассказал это в качестве предостережения.

Закрытый гроб, усыпанный розами, загородил почти весь автобусный проход. Собрались все прихожане церкви и вновь и вновь говорили о том, как талантлив был Грэм, какие чудные писал картины и как жаль, как бесконечно жаль, что он умер таким молодым.

Аптекарша, миссис Бауман, взгромоздилась на подлокотник сиденья рядом с негритенком и пыталась успокоить маму тем, что, по крайней мере, сейчас Грэм на небесах. От слов утешения можно было задохнуться еще вернее, чем от удушающего запаха множества венков из живых цветов. Каждый говорил что-то, дабы подбодрить родственников, не упоминая об убийстве.

Наконец негритенку все же удалось совладать с задвижкой, и хотя окно соскочило с пазов, но все же открылось. Поток свежего воздуха сдул миссис Бауман, розы и закрытый черный гроб, унес Райана в его старенькую кровать в родном доме, в ночь после похорон.

Без сна лежал он в постели, расцвечивая потолок бесконечными фантазиями на тему «что-бы-можно-было-сказать». Наконец-то Райану удалось задремать, он повернулся на бок и почувствовал что-то твердое. Он сунул руку между наматрасником и пружинным матрасом и вытащил оттуда книгу дяди Грэма.

— А мне-то казалось, что я убрал ее на чердак, — вслух вырвалось у Райана.

Серебряные и золотые буквы на обложке светились сами собой. Райан облизал губы и почувствовал вкус озерной воды. Он открыл книгу и по прошествии всех этих лет перечитал ее вновь.

Там была страница, которую он раньше не видел, — если, конечно, память может растерять образы, просто вопиющие о том, чтобы их запомнили. Два молодых человека — вовсе не рыцари, а сквайры — устроили у увитого диким виноградом логовища дракона западню чудовищной хитрости и жестокости. Один выглядывал из засады, сжимая в руках сучковатую дубинку, а другой стоял у входа в пещеру и держал на раскрытой ладони сапфир несказанной чистоты и блеска. Тот, что играл роль приманки, был белокурым, а его глаза, яркостью соперничающие с сапфиром, горели желанием обманом выманить древнего ящера из убежища. Вот уже показалась на свет божий одна чешуйчатая зеленая лапа. Белокурый мужчина улыбался, холодный и изящный, словно властелин эльфов. А на скалистом склоне его союзник готовил дракону смерть.

Оба лица были отчетливо видны на иллюстрации. Нельзя было забыть ни черточки, их образ так и врезался в память. Райан даже дал обоим мужчинам прозвища: Убийца и Приманка. Он закрыл глаза, но тем не менее лица все так же четко были видны на черном фоне сомкнутых век. Словно отпечатки раскаленной добела проволоки… Райан швырнул книгу через всю комнату. Взялся за ручку двери…

И шагнул прямо в чистый воздух. Крылья раскрылись сами собой: для этого вовсе не требовалась какая-то команда сознания. Полным естественного изящества было его безудержное скольжение вниз, к огромному морю леса, жалобному реву умирающего дракона и лицу девы с венком из роз, более прекрасной, нежели любая из прежде виденных им девушек.

«Я наделяю тебя этой властью, но прежде ты должен заслужить ее».

Райан проснулся. Теперь он знал, что надо делать.

Проснулся он, наполовину задохнувшись от зловонных выхлопных газов, когда автобус медленно подъезжал к терминалу портовых властей в Нью-Йорке.

Денег на такси у Райана не было, поэтому в деловую часть города он отправился на автобусе. Сошел не на той остановке, потерялся и, словно осуществляя мрачное паломничество, плутал по улицам заодно со скитающимися шарами перекати-поля — скомканными газетами. В конце концов он сдался и спросил дорогу.

Дом дяди Грэма он нашел на закате. Тонкая полоска черно-желтой ленты понуро свешивалась с петли большой входной двери в парадное дяди Грэма. Когтистые лапы Райана передвигались величественно, изящно переступая унылые красно-коричневые пятна на пороге и тротуаре рядом с ним. Когда он входил в мансарду, его приветственным гимном встретила тишина и последний солнечный луч бросил цветной сполох на дядины картины.

Девушка, соседка с верхнего этажа, услышав, как хлопнула входная дверь, спустилась узнать, кто пришел.

— Я приехал, чтобы распорядиться дядиным имуществом, — объяснил ей Райан и показал ключ. Попутно он начал рассказывать о дяде, чтобы уверить девушку в законности своего вторжения в квартиру ее бывшего соседа.

Собеседница пожала худенькими плечами, они на мгновение мелькнули сквозь тонкие каштановые волосы.

— Сбереги его вещи, ладно? — сказала она. — Не пойму, правда ли то, что ты рассказываешь, ведь я едва ли знала что-нибудь об этом человеке. То есть я хочу сказать, что знала о его существовании, знала, что он гомик, что он художник. Я очень испугалась, когда его убили, но…

— Я на самом деле его племянник, — настаивал Райан, опершись рукой о дверной косяк, пока не догадался, что неплохо было бы вонзить когти поглубже в дерево.

— Эй, да я же не спорю. У тебя есть ключ… — И она вновь пожала плечами с отлично разыгранным видом полного безразличия, разрешая пройти в квартиру и оставаться там сколь угодно долго.

Даже с натяжкой ее сложно было назвать хорошенькой. В мире моды ее прозвали бы «сироткой Мэри». Райану не очень-то правились девушки, чья грудь размером напоминала косточки апельсина. Однако он все же пригласил ее зайти. Сперва девушка отказывалась, но потом сказала, что вообще-то она и сама художница. И ей никогда не выпадало счастья увидеть работы дяди Грома в подлиннике. Когда сосед был жив, она в любое время могла спуститься к нему и попросить посмотреть картины, но почему-то так не поступила. Как девушка призналась Райану, это просто не приходило ей в голову.

— Почему же? — спросил он.

И опять плечи, закрытые мягкой тканью, приподнялись, давая возможность спокойно ускользнуть от нежелательных расспросов.

— Не хотела навязываться. Ну, знаешь, а вдруг у него дома кто-то был?

Райан нашел чай, предложил ей. Девушка пила чай какими-то унылыми короткими глотками и все время косилась, не выпуская Райана из виду. Нет, она вовсе не была хорошенькой. Ему такие вообще никогда не нравились, ну и эта отнюдь не пленила его.

«Что за дела, Ландберг, тебе что, девушки не нравятся?»

Райан изо всех сил очаровывал ее, как поступал и с Карен Питт. Как весьма успешно прельщал тех девушек из колледжа, которых ему удалось затянуть в постель, доказывая всем, кто вовсе не требовал у него доказательств, что он не похож на дядю. Прежде чем она ушла, Райан поцеловал ее и выкупил мир.

Кровать дяди Грэма с изогнутой спинкой была сделана из сосны — такую мебель обычно заказывают в каталогах Л. Л. Бин. Поперек лежало одно из стеганых одеял ручной работы прабабушки Рут, на нем красным и синим была изображена медвежья лапа. Райан в одежде лег на кровать, устроился на стеганом одеяле, положил на грудь глиняного дракончика и вглядывался в серебристые глаза до тех пор, пока не почувствовал, как воды озера струятся по его бокам, а дивные луны царства драконов приветствуют его возвращение домой.

В небе он сделал круг, отмечая полетом воздушное пространство как свои охотничьи угодья — свои, и ничьи больше. Внизу он видел крестьян, поющих гимны в его честь, призывающих его спуститься и принять жертву. «Позже, — подумал он, и сила его разума громом разнеслась по небу, — когда я это заслужу».

Гром мыслей рикошетом вернулся к нему назад, чтобы сокрушить его, отбросить в сторону и завертеть. Когда Райан пришел в себя и выправил полет, то обнаружил, что земля, покрытая зелеными зарослями, исчезла, а грубые песни крестьян превратились в навязчивый шум дорожного движения и визг сирен. Под луной возвышался каменный лес города. Следуя тропами видений, дракон спустился в его каньоны.

Охота была простой, добыча известной. Ее он нашел не глазами, а разумом. Они были в баре, попивали пиво, смеялись, разговаривали и время от времени заигрывали с женщинами. Особенно усердствовал тот, которого он прозвал Приманкой: рассказывал женщинам, что бы хотел с ними сделать, как они за это будут ему благодарны, а когда те отошли в сторонку, обругал их фригидными суками. Убийца, тот, что был с дубинкой, только улыбался, но одна из женщин иногда улыбалась ему в ответ. Из-за этого Приманка хмурился и обзывал ее проституткой.

— Эй, ты! На кого глаз положил?

Райан изумился и тут же задохнулся, потому что рука Приманки метнулась к его горлу, вцепилась в воротник рубашки и с силой рванула к себе. Он почувствовал несвежее дыхание и зловоние пива, а когда Приманка кричал, то слюна брызгала Райану в лицо.

— Что, на кого-то запал, гомик?

— Да убери ты свои грязные руки! — Райан пытался высвободиться из захвата Приманки, и в это время зубы его скрежетали, словно ножи для стейка. Случайно один коготь рассек кожу предплечья противника, оставив длинный, по неглубокий порез. Сапфировые глаза расширились, преисполненные неподдельного страха, и смотрели на кровь, сбегавшую тонкой струйкой.

— Черт, он пырнул меня ножом! — завопил Приманка.

— Каким таким ножом? Где ты его видишь? — растягивая слова, произнес Убийца, скользнув взглядом по пустым рукам Райана. — Слушай, Тед, ты просто сумасшедший!

— Подлый педик ударил меня ножом, — настаивал Приманка на своем. — Черт, да здесь окрестности просто кишат ими, как тараканами!

— Кого ты назвал педиком? — спокойным голосом поинтересовался Райан. Тому, кем он стал, совсем не требовалось никакого напряжения, чтобы в голосе послышалась угроза.

Убийца слегка улыбнулся Райану:

— Не обращай на него внимания. Он выпил лишнего. Не знает, что несет.

— Вот черт!

Райан поправил помятый воротник рубашки. Слова его звучали настолько спокойно, что он сам себе поразился. Он понятия не имел, как воплотился здесь и как эта парочка, которую он разыскивал, из драконьей легенды перекочевала в реальность. Он не понимал, почему настолько ощущает себя драконом, что готов схватить этих мужчин и растерзать их. Он спросил мысленно: «Вы что, не видите, кто я?»

— Что с тобой, зачем ты разговариваешь с этим? — резким голосом вскрикнул Приманка, вцепившись в рукав Убийцы. — Видишь, как он меня порезал? — И сунул ему под нос окровавленную руку.

— Чем порезал? — В голосе темноволосого сквозило раздражение. — Ногтем?! Ты же видишь, у него нет ножа, так чем же? Боже мой, да утихомирься наконец. Может, ты сам порезался.

— Чем порезался? — передразнил его Приманка, вытягивая вперед пустые ладони.

— Черт знает что такое, — пробормотал темноволосый и отвернулся.

Райан вышел из бара. В воздухе уже не чувствовалось той жары, от которой все изнемогали на протяжении дня. Похоже, скоро пойдет дождь. Райан дошел до угла и прочел название улицы. Бар оказался лишь в двух кварталах от квартиры дяди Грэма. «Вот здесь все и началось», — подумал он. Интересно, когда они наконец выйдут из бара, какой дорогой двинутся? Хорошо бы, хоть часть пути они проделали вместе. Райану было нужно, чтобы они оказались в одном и том же месте в одно время. А там — один огненный выдох, удар когтистой лапы, мгновенное движение челюстей, способных раздробить тушу большого оленя…

Хорошо известно, что драконы не забывают тех, кого любят. Любовь их всегда преданна, порой слепа. Вероятно, это можно назвать недостатком.

Вновь взмыв в небо, он огляделся в поисках подходящего места для засады. Ему повезло: район изобиловал переулками. Дракон легко приземлился на крыше дома напротив бара. От нагретого за день теплого гудрона зачесались лапы, пришлось подогнуть пальцы. Подняв серебристые глаза вверх, он отслеживал время по медленному движению луны по небосводу.

Добыча появилась в два часа пополуночи. С ними была женщина — она вцепилась в руку Убийцы, — а сзади понуро брел, опустив голову, согбенный Приманка. Лимонно-желтые волосы женщины казались ненатуральными, лицо исказила гримаса грубого смеха. Она цеплялась за широкие плечи Убийцы и заплетающимися ногами шаркала по тротуару. Приманка не спускал с нее глаз, на его лице отчетливо читалось отвращение.

Покачиваясь и имея вид заядлых пьянчужек, они втроем брели по улице. С высоты своего наблюдательного пункта дракон ощущал сильный, неприятный запах пива, кислого вина, пота и старых духов. Взмахнув крыльями, он поднялся в воздух, стараясь при этом как можно меньше шуметь. Интересно, собрались ли они вдвоем спать с этой женщиной и хотела ли этого она сама. Впрочем, он знал, что, коль скоро им захочется этого, ее мнения никто спрашивать не станет.

Пока они шли, дракон парил над ними, темным призраком скользил над крышами, и его тень преследовала троицу по пятам. В городе, жители которого редко смотрят на небо, Райан мог не опасаться, что его заметят. Он видел, как пьянчужки останавливались на перекрестках и хохотали. Он смотрел, как они замешкались посреди улицы и принялись спорить.

— Какого черта, Тед? — Темноволосый обернулся через плечо, а женщина, словно накидка, повисла на нем. — Ты все еще здесь? На том перекрестке ты собирался свернуть налево, чтобы добраться до дома.

— Я знаю дорогу домой. — Приманка упрямо выпятил подбородок, осмелившись перечить приятелю. — Думаю, тебе с ней может потребоваться помощь. Ну, в том случае, если ее стошнит на тебя прежде, чем ты дотащишь ее до дома.

Убийца расхохотался и согласился с ним:

— Ну ладно, пошли.

— Ничего не стошнит, — возразила женщина. Она посмотрела на Приманку, и глаза ее сузились. — Просто ты злишься, что никого не нашел, кто бы захотел пойти с тобой!

— Можно подумать, я захочу трахать то, что ходит в этот бар, — надменно проговорил Приманка.

— Да что ты? Какие же бары тебе нравятся, малыш? — недвусмысленно поинтересовалась она.

— Заткнись, дрянь, — огрызнулся он в ответ. Если бы не друг, Приманка ударил бы ее. Дракон знал это.

Тут женщина повернулась к темноволосому, который негодующе возвысил голос:

— Послушай, крошка, не задевай его, ладно? Не стоит говорить гадости моему приятелю.

Что-то в его голосе настораживало. Хоть женщина и была пьяна, но все же она почувствовала это. Дракон видел, как она съежилась от страха.

— Ничего плохого я не имела в виду, — пробормотала она

— Ну конечно! — огрызнулся Приманка. — Так какие же бары? Будто я не понимаю! Да чтоб…

— Просто она тебя не знает, Тед, вот и все, — сказал Убийца. — Если бы она с тобой была поближе знакома, никогда бы не сказала ничего в этом роде. — Его зубы блеснули в улыбке.

Приманка в ответ тоже усмехнулся, и оскал вышел слишком жестоким. Дракон заметил, как мужчины обменялись заговорщическими взглядами сообщников в преступлении.

Дракон опустился на землю. Конечно, переулок был узковат для размаха драконьих крыльев, но все же ему удалось приземлиться. Место было выбрано великолепно: лишь в нескольких ярдах впереди на пути добычи, полная безлюдность… Он ждал. Тем временем спор собутыльников иссяк. Они все вместе двигались по направлению к нему. Дракон решил спалить их огнем. Огонь быстр и чист, он уничтожает все. Жаль только женщину.

Послышались шаги. Дракон открыл глаза, и темнота осветилась серебристым светом. Он слышал, как женщина спросила:

— Что там такое?

— Кто это… — начал было Убийца.

И он заполучил их. Ни один олень так не пугался парализующего мышцы света фар. Сияние немигающего драконьего взгляда захлестнуло их, чистейший свет смыл все, оставляя лишь правду. Дракон набрал в легкие побольше воздуха, чтобы выпустить пламя.

Далеко-далеко, в своей комнате, мечтатель держал раскрытую на последней странице книгу, всматривался в серебряный драконий глаз и видел одну лишь правду.

Не могу.

Так и не вырвавшийся из пасти огонь замер в горле. От него ускользало драконье тело, сила дракона оставляла его. Развеялся, словно дым, образ девы, украшенной розами. Сияние глаз потускнело и пропало совсем, и улица теперь озарялась лишь тусклым светом фонарей. Заморосил дождь. Райан почувствовал, что замерзает.

— Кто там? Выходи! — крикнул Убийца.

Чары рассеялись. Райан медленно шагнул вперед, поскольку не мог сообразить, что бы еще предпринять.

— Да это тот мальчишка из бара! — Темноволосый был изрядно удивлен. Однако это не помешало ему схватить Райана за руку и дернуть к себе. — Ну и как это называется? Какого черта ты ходишь за нами? — Пальцы темноволосого сильнее впились в руку. — Ты что, извращенец?

— Я же говорил, кто он такой! — пронзительно крикнул Приманка. — Я их за версту чую.

— Должно быть, так и есть, — кивнул Убийца, схватив Райана за грудки. — Ты был прав.

— Дорогой, отпусти его, ведь он же просто ребенок, — вступилась женщина.

— Этот ребенок, — Убийца так тряханул Райана, что зубы застучали, — уже попадался нам в баре, он явно что-то замышляет. Что же ты задумал, детка?

— Осторожно, у него нож, — подал голос Приманка.

— Невелика проблема. — Убийца сунул руку в карман джинсов. — У меня тоже есть нож.

В темноте лезвие сверкнуло серебром. В сверкающем металле Райан увидел отражение своих глаз. Вспомнил все ужасы, которые случились с дядей Грэмом, — то, что полицейские рассказали отцу, а отец вкратце, содрогаясь, поведал ему. Эти двое проломили череп дяди, после того как проделали с ним всевозможные кошмарные вещи. Внутри Райана раздался горестный голос: «Они ни минуты не колебались перед тем, как убить меня, Райан. Конечно, я призывал смерть, но не такой смерти я искал… Умереть не человеком и даже не животным, а игрушкой злобных садистов! Они и тебя убьют не задумываясь. Это разобьет сердце Чесси. Почему ты не уничтожил их, пока мог?»

«Потому что тогда я стал бы таким же, как они», — ответило сердце Райана.

— Боже мой, да отпустите же его, — взмолилась женщина. — Вы же не собираетесь убить его, правда?

— Не хочешь смотреть — закрой глаза, — велел Убийца.

— Черт, да ты тоже сумасшедший. — Она покачала головой. И бросилась прочь. Но Приманка успел перехватить ее и держал крепко.

— Уж не собралась ли ты сбегать в полицию? — прошипел он ей на ухо. — Спорим, что не получится?

Не успела она вскрикнуть, как Приманка одной рукой вцепился ей в лохматые волосы, а другой ударил кулаком прямо в лицо. Женщина со стоном осела на землю.

— Эй, ты! Что ты сделал с этой сукой? — Вопрос Убийцы прозвучал раздраженно, словно он поймал уличного хулигана, поцарапавшего новую машину.

— Ох, да какая разница? — пожал плечами тот. — Как будто это помешает тебе сделать то, что ты собирался.

Рука с ножом поднялась вверх. Райан видел лезвие, мерцавшее холодным голубоватым светом. Он зажмурился. Но вместо удара ножом его изо всей силы ткнули кулаком в плечо.

— Эй, ты, извращенец, — услышал Райан окрик Убийцы. — Ты должен все разглядеть. Я хочу, чтобы ты все видел. Открой глаза. — Его опять тряханули изо всех сил. — А ну открой глаза!

И Райан открыл глаза.

Пронзительные крики.

Но это кричал не он… Вопли зазвенели у Райана в ушах, когда чистый белый свет вновь наполнил переулок. Вибрация ужаса сотрясла его плененное тело, подбросила вверх, в дождливые небеса. Все еще человеческой кожей он ощущал прохладные капельки, затем посреди бескрылого полета обернулся и глянул вниз, чтобы узнать, как восприняли его освобождение оставшиеся на улице.

Он ожидал, что двое мужчин, разинув рты, во все глаза глядят на него, как в царстве драконов провожали его полет крестьяне. Но нет, они скорчились, упав на колени среди уличного мусора, прижав дрожащие руки к лицу. Он понял, что они стараются не смотреть, стараются оградить глаза от неведомого зрелища. Он пробыл в воздухе недолго, затем опустился на землю позади них, рядом с упавшей женщиной.

Он увидел дракона.

Зверь был огромным, поистине гигантским и великолепным, куда больше того молодого и неопытного змея, что однажды приютил душу Райана. Он с трудом помещался в переулке, под давлением его могучего тела в стенах домов крошился кирпич. Дракон улегся, положив на передние лапы зубчатый подбородок; светящиеся глаза в раздумье рассматривали двух мужчин. В его позе не было намерения убивать. Зверь спокойно и даже немного сонно смотрел на них.

А они пытались смотреть куда-нибудь в другую сторону — и не могли. Старались закрыть глаза, но веки застыли распахнутыми. Хотели заслонить глаза руками, но и здесь не было пощады, ибо их сковал непонятный паралич. И мужчинам приходилось смотреть. Другого выбора не было.

А некоторые истребляли их из-за того, что видели себя в глазах дракона.

В зеркале одного выпуклого и сияющего глаза был виден скорчившийся в темном местечке Убийца, вонзающий в призраков палки и воющий от страха. Его голое тело покрывали раны, конечности напоминали кости скелета, лицо — череп под лоскутом голой, испещренной фиолетовыми прожилками кожи с жалкими пучками волос.

А в другом глазе — Приманка цеплялся за руку Убийцы, прижимался к высокому, здоровому телу. Губы дрожали в предвкушении, в глазах светился экстаз долгожданного осуществления желаемого. Его руки были повсюду, касаясь, лаская, претендуя на все то, что он желал заполучить себе. «Я хочу это, — твердило его отражение в зеркальном взгляде дракона. — Я всегда этого хотел… Я всегда хотел тебя».

Дракон приподнял голову и, смывая видения, моргнул. Вновь открыл глаза — и тут же исчез.

Оба мужчины повернулись друг к другу и молча смотрели глаза в глаза, и дождь ручейками сбегал по их лицам. Женщина, очнувшись, шевельнулась и захныкала. Но мужчины не слышали ее. Райан наклонился, чтобы шепнуть ей на ухо:

— Вставайте. Нам надо убраться отсюда.

Женщина выругалась и отпихнула его.

И тогда Райан побежал. Он бежал один, оступаясь на скользкой от дождя улице, задаваясь вопросом, насколько далеко ему удастся уйти, до того как рассеются чары драконьего взгляда и за ним начнется погоня. Ему чудились шаги быстро нагоняющих его мужчин. Дыхание огнем обжигало грудь. Он не осмеливался посмотреть через плечо. Погоня была столь же очевидна, как сгустившаяся вокруг ночь. Он почти ощущал ледяной холод ножа, вонзающегося в его плоть.

Райан побежал быстрее, и чем быстрее он бежал, тем гуще становился воздух, и продираться сквозь него приходилось с трудом. Уже не было крыльев за спиной, и на каждой ноге словно повисла гиря. Мокрый тротуар превратился в смолу, засасывал его, тянул назад против воли, пытался не отпускать. В этом мире больше колдовства, чем магии у драконов. А у тьмы больше слуг, нежели у света. Райан открыл рот, чтобы позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Вновь и вновь он пытался наполнить легкие воздухом, но грудь и горло наполнялись черным безмолвием, словно шерстью. Смола затвердела, превратилась в камень и крепко вцепилась в его ноги, теперь он вообще не мог пошевелиться. Райан поглубже вздохнул, чтобы попытаться в последний раз позвать на помощь, до того как преследователи настигнут его… и с криками проснулся на дядиной кровати.

Сидел он вертикально и прямо, словно негнущаяся кукла. Одежда прилипла к телу. За окном белели предрассветные сумерки. Райан свесил ноги с кровати и, когда ступни коснулись пола, услышал хруст.

Рядом с кроватью лежал разбитый глиняный дракончик. Радуясь, что дракон раскололся на достаточно большие кусочки, Райан собрал их все. С помощью клея удастся восстановить фигурку. А пока клея не было, он просто сложил все части вместе на кофейном столике и полюбовался результатом. Все в порядке, не хватало только глаз.

Райан выпил растворимого кофе и, уходя, запер квартиру. Дождь оставил после себя сырость и прохладу. Радугами вспыхивали маслянистые пятна в водосточных желобах. Он остановился в дверях парадного и посмотрел вниз. Бетон был мокрым, и на ступеньках вовсе не было никаких пятен. Кто теперь узнает, что здесь произошло? Взявшись за оборванный конец черно-желтой ленты, все еще болтавшейся на дверной петле, Райан оторвал себе кусок побольше.

Интересно, стоит ли, добравшись до станции Пенн, звонить в полицию и давать анонимные сведения о тех, кто убил дядю и где их искать? Он может точно их описать и направить полицейских в бар, где убийцы постоянно проводят время… если, конечно, полицейские удосужатся выслушать анонима, не желающего объяснить свою необычайную осведомленность. Ну а если он объяснит? Тогда, может, они поверят ему? Когда небеса разверзнутся, не иначе… Но ведь надо же что-то сделать! К сожалению, дальше этого умозаключения Райан не продвинулся.

Тогда юноша решил для начала сходить и посмотреть, правда ли есть бар там, где он предполагал. И он двинулся в путь.

Он завернул за угол и увидел две полицейские машины с зажженными красно-синими мигалками, припаркованные перед тем переулком. Между ними втиснулась «скорая помощь». Обычной в таких случаях сутолоки и беготни не наблюдалось, ибо время здесь уже не имело значения: в «скорой помощи» стояли носилки с телом в чехле, застегнутом на молнию.

Убийца сердито зыркал глазами и выкрикивал ругательства в адрес женщины с желтыми волосами, дающей показания полицейским. Руки его за спиной сковывали наручники, но ничто не могло остановить поток его ругательств. На границе ночи и рассвета прохожие, направлявшиеся кто на работу, кто домой, останавливались послушать. Казалось, что задержанному мужчине не было дела до прав, которые ему зачитывали. Он жаждал рассказать миру о том, что совершил. Свой поступок он расценивал не как преступление, а как услугу человечеству, ибо он очистил, спас мир от ужасного монстра. Да он настоящий герой, рыцарь, истребитель неведомых чудищ! Так как же они осмеливаются называть его поступок убийством, пусть даже жертва когда-то была его другом?

— По правде говоря, я не знаю почему, — говорила желтоволосая женщина, в то время как мужчину заталкивали в полицейскую машину. — Все мы шли тут, значит, очень поздно, и вдруг…

Она обернулась и увидела Райана. На какое-то мгновение ее обезображенное синяками лицо залилось краской, затем расцвело, и его невинную красоту оттенили розы.

Полицейский призвал ее продолжать, вопросительно окликнул:

— Мэм?

Она вздрогнула и стряхнула наваждение. Продолжила рассказ о событиях, которым была свидетельницей.

Райан наклонился и подлез под черно-желтую ленту. Роза была красной, и в ней не было воспоминаний о крови или огне. Еще у нее не было шипов. И всю дорогу до вокзала, всю дорогу до дома он вдыхал ее аромат.

Здесь используется игра слов: английское слово rеward (награда) созвучно слову a world (мир).