Поезд-призрак летит по рельсам Америки… Кого везет он? Куда направляется?
1.0 — XtraVert — файл, форматирование, обложка, аннотация, сноски, скрипты, bookinfo
1.1 — mtvietnam — доп. форматирование, исправлен и дополнен дескрипшен, вычитка
Исправления относительно бумажной книги:
банками с какими-то веществами и заспиртованными животными[,] — точка вместо запятой
Роберт У. Чамбер — Роберт У. Чамберс
С. Л. Мур — Кэтрин Л. Мур (C. L. Moore)
в мае тысяча [девятьсот] восемьдесят шестого года — тысяча [восемьсот] восемьдесят шестого года
понизив голос, Бенатан сказал; Едва Бенатан произнес — Бенетан
Рей Брэдбери — Рэй
1.2 — дополнительное форматирование, замена аннотаций в тексте на цитаты, вычитка, выделение произведения, аннотация — Isais.
В.: Железные дороги находятся в неплохом состоянии, не правда ли?
О.: Да. Некоторые. Старые, по большей части.
Оставив громаду верного «Понтиака-транс-эм» без единой капли бензина у дорожного знака, примерно через двадцать минут Пол Эбботт понял, что свернул не туда. А может, просто не разобрался в дорожных сплетениях, попавших на складку атласа. А может — и это наиболее вероятно, просто устал, страшно задолбался, утомился от дороги после сотен и сотен миль светящихся серых лент, протянутых через кажущиеся бесконечными кукурузные поля.
В чем бы ни была причина, до Нэшвилля Эбботт так и не добрался.
Черт возьми, может, он даже до Теннесси не доехал.
Он нашел только ржавый дорожный указатель, объясняющий всем, кому это может понадобиться, что до Мадригала (какого черта, что это, во имя всего святого? Разве не какой-то старый танец?) — четыре мили, а его население… сколько? Число либо скололи зубилом, либо над ним поработали стихии.
И вот Пол, держа в руке пустую канистру из-под бензина, стоит на краю города и глядит вдоль овеваемой всеми ветрами главной улицы на неуклюжее скопище зданий, которое подошло бы скорее для черно-белого вестерна с Рэндольфом Скоттом[2] в главной роли, чем для чего-то хотя бы отдаленно напоминающего Дивный Новый Мир, обещанный приходом нового тысячелетия.
И ни одного человека вокруг.
Ни одной машины.
На первый, хотя и достаточно случайный взгляд — а Эбботт подозревал, что подобное впечатление останется неизменным и после многих других, более проницательных взглядов, — Мадригал казался городом призраков. Он точно никогда не появлялся на страницах «Нэшнл джеографик» и не удостоился даже сноски в каком-нибудь самом подробном путеводителе.
Определенно, этот город был далек от тех поселений, которые встречал Ларри Макмертри, колеся по любимым им федеральным шоссе, словно асфальтовый серфер, в поисках лучшего материала для своих «Дорог».[3] Целый мир лежал между Мадригалом и маленькими чудаковатыми городками, открытыми Биллом Брайсоном, когда тот вернулся в родную Америку, дабы найти свои корни в «Потерянном континенте».[4] Черт возьми, да на его фоне даже общинные хибары, затерянные в лесной глуши «Голубых шоссе» Уильяма Листа Хитмуна,[5] казались беспокойными метрополисами.
Чуть дальше по улице на ветру скрипнул знак заправки «Эссо»; скелет перекати-поля прокатился мимо, ткнувшись в дверь парикмахерской. Полосатый шест перед ней выцвел за годы, проведенные под солнечными лучами… или просто от многолетнего запустения.
Эбботт переложил канистру в другую руку и пошел к бензозаправке.
Все здания, мимо которых он проходил, были пустыми.
Нет, не просто пустыми — мертвыми. Правильно ли это? Может ли дом умереть?
Пол добрался до места, по дороге окончательно растеряв оптимизм. Дверь маленького домика напротив колонок была приоткрыта; Эбботт вошел внутрь и со стуком поставил канистру на деревянный пол.
— Здесь есть кто-нибудь? — крикнул он.
Ответа не последовало.
Пол вышел, направился к бензоколонкам. Потянул рычаг, отчаянно желая услышать болтливое жужжание обещанного бензина…
Ни звука.
— Твою мать!
Эббот двинулся дальше.
На тротуаре стоял большой знак, указывающий направо. Пол прищурился от солнца, сомневаясь, верно ли все понял. Буквы гласили: «ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ».
— Железнодорожная станция? Какого черта здесь делает железнодорожная станция? — спросил он у ветра. Если тот и знал ответ, то предпочел смолчать.
Эбботт вновь огляделся вокруг.
В таком случае где же рельсы? На дороге вроде бы ничего подобного не встречалось… хотя он больше глядел на стрелку указателя уровня топлива, неуклонно клонившуюся влево, чем на местные достопримечательности.
Станция оказалась пустой, это его даже не удивило.
Пол вошел, громко хлопнув дверью, и крикнул, но сквозняк подхватил его голос и унес вверх — туда, куда он уносит звуки, которые не желает хранить. Или не хочет, чтобы их слышал кто-то еще.
Стояла густая, недружелюбная тишина.
В окошке кассы появилось его собственное отражение. Оно уставилось на Пола, точно загипнотизированное видом единственного человека в Мадригале. Так же как и самого Эббота гипнотизировал город, полностью лишенный жизни.
Пол ступил на запекшуюся землю, обогнул здание и пошел искать рельсы.
Он нашел их — или то, что от них осталось, — в длинной колее, тянувшейся в обе стороны от Мадригала. Она сворачивала в город с западной стороны и, сделав полукруг, вновь уходила на запад; именно поэтому Эбботт не видел железнодорожные пути, когда шел сюда.
Стоя на берегу рва, глядя на рельсы — солнце садилось на горизонте, ночь фиолетовым кровоподтеком пробивалась сквозь золото и багрянец, — он услышал звук, очень похожий на гортанный смешок.
Эбботт оглянулся на здание станции. Там по-прежнему никого не было. Наверное, это ветер…
Обернувшись лицом к северу, на противоположной стороне колеи Пол увидел старика. Тот сидел неподвижно, и кривая усмешка играла на его лице. Эбботт все глядел, и человек, казалось, произнес что-то. Его губы изогнулись, сменив ухмылку на гримасу; в ней чудились непонятные вопросы и клятвы. Затем старик потер щеку культей левой руки, с которой свисала тонкая грязная струя бинтов, развевающаяся на горячем ветру.
— Эй! — крикнул Эбботт через дорогу. — Где все?
Старик хихикнул и кивнул, сплюнув на землю около себя. Даже отсюда было видно, что слюна ярко-черного цвета.
Мужчина держал в правой руке что-то похожее на крохотные хлебные палочки. Стараясь увидеть яснее, Эбботт прикрыл глаза ладонью от сияния вечернего солнца и понял, что на самом деле это пальцы левой руки. Словно прочитав мысли Пола, старик кивнул и протянул вверх свою ужасающую коллекцию, будто предлагая вытащить соломинку. Короткая всегда проигрывает. Он проворчал еще что-то, хихикнул, снова сплюнул и, стиснув обрубки в кулаке, прижал его к животу свободной, двупальцевой лапой.
— Твою мать, — прошептал Эбботт.
Ветер унес его слова к рельсам, в пересохший овраг рядом с ними, где раньше, похоже, текла вода, но теперь лежала пыль и грязь.
Старик подтянул колени к животу и обхватил их руками. Его взгляд опалял пространство. Эбботт не понял, на что конкретно смотрит этот человек, но повернул голову в ту же сторону.
Ветер, дувший вдоль неглубокого оврага, слегка посвежел, словно вспомнив о воде, некогда струившейся там. Воздух стал прохладнее — всего на несколько градусов, но это было очень заметно. Эбботт поглядел на старика и увидел, как тот весь устремился вперед, вытянув руки вдоль истощенного тела, словно позируя для какого-то художника.
Старик что-то пробормотал и покачал головой, подняв руку и приглаживая на голове пряди жестких волос. Вроде он сказал «дождь», хотя Пол и не верил, что похолодание предвещало нечто большее, чем просто временный скачок температуры и возможность таких же вывертов в будущем. Он взглянул вверх, на мраморное небо, и представил, как капли дождя падают ему на лицо. Это походило на какое-то старое воспоминание, как будто он испытывал нечто подобное в прошлой жизни.
Старик снова забормотал, в этот раз еще более взволнованно.
Может, он сказал «боль»? Эбботт только сейчас понял, что лицо калеки застыло мученической маской агонии. Возможно, он страдал еще от потери пальца или ступни, которая — пригляделся Пол — сейчас была вывернута перпендикулярно лодыжке, хотя вроде совсем недавно они составляли единое целое.
Но нет — похоже, оба варианта оказались неверны. Человек подполз ближе, тревожно всматриваясь в даль. Ветер стал холоднее, значительно холоднее. Эбботт подошел к краю платформы, мимоходом взглянув на дохлых крыс, разбросанных вокруг, после чего обратил внимание на иссушенные равнины, простирающиеся во все стороны от Мадригала, словно мостовые ада.
Старик буркнул что-то в третий раз, а Полу в лицо неожиданно ударил сильный порыв ветра.
— Поезд! — крикнул он. Вот о чем говорил калека: приближался поезд. Эбботт не знал, откуда тот идет и куда направляется, не знал даже, кто его ведет. Впрочем, это и не имело значения. Единственное, что было по-настоящему важно, — это прибытие поезда сюда, в Мадригал.
Эбботт смотрел, как далеко-далеко на горизонте — там, где встречаются небо и земля, изобретая новые, непредставимые видения, желая потешить и обмануть людей, в жарком мареве появляется нечто. Расплывчатый призрак, маячащий словно в морском тумане, прославленный галеон с фальшбортом и рострой, мачтами и парусами, такелажем и доской для обреченных пленников, — вот только это не корабль бороздил моря, поскрипывая бортами под напором волн. На горизонте появился механический монстр света и дыма, стекла и металла. Паровоз, тянущий за собой целый состав. В глаза бросались выпуклые бока последнего вагона. Над рельсами с каждой стороны нависали сложенные стрекозиные крылья, играющие в лучах солнца.
Открыв рот в каком-то подобии удивления, Эбботт взглянул на старика. Тот радостно закивал, а потом указал на широкую колею, отделяющую его от Пола. Калека затрясся от смеха, чуть ли не сложившись пополам, и вновь принялся ожесточенно жестикулировать, тыча рукой в сторону поезда и вниз.
Эбботт нахмурился и посмотрел в колею, ища глазами причину веселья старика. Но там ничего не было, — по крайней мере, он ничего не увидел.
— Что? — Пол старался перекричать звук рвущегося из трубы пара и вращающихся поршней, скорбный механический стон, принесенный ветром, летящим вдоль оврага. — Чего тебе так смешно?
Старик откинулся назад, раскрыв рот от смеха, которого Эбботт не слышал. Потом яростно ткнул забинтованной культей в колею и повел рукой влево — в сторону налетающего поезда.
Закричал паровозный свисток. Его голос был переполнен болью и разочарованием — а может, злобой? А затем донесся звук столкновения, громового удара, пронзительного визга, как будто гигантские пальцы с силой провели мелом по чудовищно огромной пишущей доске. Раздался взрыв, и Эбботт рванулся вперед.
Взглянув через колею, он увидел, как старик пытается встать на ноги, а затем снова перевел взгляд на поезд.
Все пространство теперь заполняли огненные языки вперемешку с клубами дыма. Последний вагон состава закачался и врезался в бетонные заграждения складского двора, где, наверное, когда-то останавливались грузовики, перевозившие овощи или оборудование в поселки и города за много миль отсюда.
Последний вагон столкнулся с маленькой бензозаправкой, потом с тем, что некогда было складом для отправки грузов. Его тащило, бешено мотало, он срывал с рельсов и увлекал за собой остальные вагоны; Эбботт насчитал целых семь штук. Один — пассажирский, находящийся в середине состава, — толкал перед собой старую, уже пылающую машину. На глазах Пола та врезалась в здание, на секунду замерла, а затем отлетела. Вагон мощным ударом снес стену и бешено качнулся назад к рельсам. Автомобиль, несколько раз перевернувшись в воздухе, упал с другой стороны от железнодорожного пути.
Состав сошел с рельсов!
Эбботт посмотрел вниз, на пути, и неожиданно все понял. Две линии металла кое-где были на месте, затем вдруг шли криво, а в некоторых местах просто отсутствовали.
Пол проследил за рельсами и увидел, что в одной секции их положили крест-накрест, словно металлическую доску для игры в крестики-нолики, в другой — они торчали из неровной земли, как древки знамен покинувшей поле боя армии, флаги которой забрали или похоронили вместе с солдатами.
Эбботт стал медленно отходить от колеи.
На другой стороне мужчина наконец сумел подняться. Пол заметил, что левая нога старика заканчивается теперь под коленом, где толстый, в далеком прошлом белый бинт змеится в пыли. Человек ковылял к краю бетонного блока, который раньше явно был платформой.
— Назад! — крикнул Эбботт.
Старик взглянул на него.
В этот раз Пол махнул ему рукой:
— Отойди от края!
Калека засмеялся и кивнул. Он сделал еще один кривобокий, хромой шаг, опираясь на культю, добрался до самого края бетонной плиты и остановился на несколько секунд, пьяно покачиваясь.
Эбботт взглянул направо и увидел, как паровоз под углом приближается к маленькой станции, предохранительной решеткой сгребая ветхие заборчики и снося попадающиеся на пути телеграфные столбы. Некоторые из них падали влево, подальше от состава, другие же — вправо и какое-то время лежали на путях, пока не раскалывались, как поленья, когда состав врезался в них и сметал в сторону.
Скрежет стонущего металла и звук взрывов, раздававшихся там, где Полу ничего не было видно, наполнили воздух. Паровозный свисток закричал снова, потом еще раз, но теперь из него раздалось какое-то коровье мычание. Эбботт почувствовал, что у него кости затряслись под кожей от этого звука.
Когда он взглянул на другую сторону колеи, то увидел, что старика нигде нет. А потом заметил хрупкую фигурку человека, стоящего на путях во весь свой рост — не больше пяти футов, а может, и меньше… Калека спустился на рельсы и теперь ковылял навстречу приближающемуся поезду.
Цепь вагонов хлестанула поперек путей, но последнего, с выпуклыми бортами, нигде не было видно. Эбботт не догадывался, куда тот мог подеваться. Три беспроводных телеграфных столба, лежавшие на путях, сложились с громким хрустящим звуком и повалились в сторону, словно деревья под топором лесоруба.
Поезд вновь свистнул.
Старик вскрикнул и поднял руки, будто молился, а затем небрежно кинул свои мумифицированные пальцы в грязь рядом с искривленными рельсами.
Пол побежал вдоль платформы, стараясь добраться до калеки и крича: «Уходи!» Но тот не обращал внимания.
Паровоз ударил старика боком, сверкающие крутящиеся колеса подбросили тело, и оно, как жук, распласталось на стекле. Состав накренился, поймав Эбботта слепыми глазами ламп-близнецов, и ринулся вглубь, с грохотом, тяжело продираясь, сквозь ряд толстых деревянных столбов, поддерживающих крышу древней станции. Эбботт посмотрел наверх как раз вовремя, чтобы увидеть доски, отломившиеся от навеса и каскадом обломков усыпавшие все вокруг. Один из самых больших кусков чуть не попал ему в голову. Раздался грубый крик, тут же прервавшийся, и Пол увидел, что хотя тело старика застряло между хромом и серебряными планками, наискось пересекающими черный металл паровоза, ноги калеки исчезли, отрезанные столкновением поезда с низкой поддерживающей стеной, идущей вдоль конца платформы.
Эбботт повернулся и бросился бежать; воздух вокруг него полнился оглушительным треском дерева и падающих опор. В конце платформы Пол вильнул в сторону, в густую невысокую траву, пробивавшуюся сквозь гравий автопарка, где в эти смутные дни истории Мадригала осталось только несколько шин, наваленных беспорядочной кучей в углу.
С торжествующим ревом паровоз вырвался из руин станции, словно мифический белый кит, блистающий безжизненным телом старика, своего собственного Ахава, пойманного сверкающим корпусом его морды. Возможно, виновата была обманная раскачка поезда, но казалось, калека машет миру рукой. И не улыбка ли играла на его лице?
Поглядев вниз, Эбботт понял, что никогда не видел у поездов таких колес. Они скорее походили на колеса машины, хотя были гораздо шире; обрамленные чем-то напоминающим толстую резину и заштрихованные мириадами изящных спиц, вырывающихся из выступающей оси. Более того, казалось, колеса меняют направление независимо друг от друга. Под паровозом с каждой стороны их располагалось по шесть штук, и когда первое поворачивалось наружу — второе оставалось неподвижным, а третье выгибалось внутрь и практически мгновенно возвращалось на прежнюю позицию. И все остальные крутились, как им вздумается.
Как — ради всего святого! — хоть кто-то мог управлять этой штукой, хоть как-то удерживать ее на прямой линии? Эбботт взглянул вверх, на затуманенное окно, и увидел в нем чью-то сгорбленную фигуру. Похоже, машинист изо всех сил сражался с рычагами управления.
Словно лишний раз доказывая непокорность локомотива с такой системой колес, поезд внезапно свернул назад к рельсам. По вагонам пронеслась судорога. Эбботт понял, что сейчас произойдет: резкий поворот сломает состав, вагоны вылетят в сторону и покатятся густой, непробиваемой стеной дерева и металла, сметая все на пути. Пол огляделся вокруг. Ну да! Последний большой вагон прорвал маленькую группу пристроек в дальнем конце станции. Он толкал перед собой ревущее облако пыли, обломков стен, крыш и мебели. Остальные вагоны теперь были хорошо видны посреди этой бойни: они крушили все вокруг, утоляя жажду собственных жертв.
Пол посмотрел в сторону и увидел стену между собой и дорогой. Времени бежать до ворот не осталось; искать другой путь, постараться обогнать этот кошмарный паровоз, пересечь траекторию его движения, чтобы вырваться наружу, — тем более.
Существовало только одно решение.
Последний вагон скреб по стене, локомотив стремился вперед. Вскоре, как только линия состава вывернется до максимума, произойдет эффект щелчка кнута. Эбботт побежал к кабине машиниста, прыгнул и, ухватившись за выкрашенную под золото ручку, сумел поставить одну ногу на узкую площадку, идущую вдоль корпуса паровоза. Секунду спустя его распластало по обшивке.
Свисток издал новое мычание, и поезд рванулся к рельсовой колее, лягаясь, как необъезженная лошадь. Он с грохотом катился туда, где в нескольких милях от города стоял «понтиак» Эбботта. Поезд жаждал пищи — а впереди примостилось гнездо деревянных навесов, нежившихся в пятнистом, водянисто-солнечном свете.
Задыхаясь, Пол развернулся и свободной рукой ухватился за серебряный поручень, рванулся вперед и упал между паровозом и вагоном. Ему повезло: почти сразу поезд врезался в навесы, и дождь из дерева и черт знает чего еще рухнул на крышу локомотива апокалиптическим ливнем. Внезапно подбросив Эбботта в воздух, а потом обрушив его вниз на изрытую ямочками металлическую платформу, состав накренился и пропахал глубокую колею в бесплодном поле, отбрасывая по обе стороны от себя изнуренную солнцем почву.
Площадка, на которую упал Эбботт, оказалась едва ли в фут шириной. На ней не было приличных опор, за которые он мог бы зацепиться, поэтому для поддержания баланса Полу пришлось наклониться над провалом, ржавой сцепкой, соединяющей вагон и паровоз. Неожиданный толчок мог легко сбить его с ног, и Пол боялся даже не слететь с поезда, а упасть в брешь под колеса.
А потом он увидел утопленную в стене ручку.
Когда Пол схватил ее и потянул, поезд страшно дернулся влево. Эбботт почувствовал, что отрывается от платформы. Он крепко сомкнул пальцы вокруг ручки и ощутил, как что-то чавкнуло в плече и по руке вплоть до пальцев пробежала холодная дрожь. В любую минуту, в любую секунду конечность онемеет, он утратит над ней контроль и упадет. Теперь, когда поезд начал выпрямляться, Пол скорее всего рухнет между колесами. Хотя, принимая во внимание то, как машинист управляется с рычагами, это не спасет Пола: в любом случае он окажется на пути какого-нибудь колеса.
Эбботт надавил ручку вниз, и дверь поддалась. Другой рукой Пол из последних сил ухватился за косяк и втянул себя внутрь. Почти сразу же поезд, казалось, стал выписывать пируэты, и Пол упал внутрь кабины, перекатился и врезался в боковую стену. От удара он едва не потерял сознание.
Он лежал у стены, радуясь минутной передышке. Хватая ртом воздух, поискал чего-нибудь, за что можно было ухватиться.
Глубокий голос заглушил грохот пара, рычагов и стук колес:
— Ты в порядке?
Эбботт сел, морщась от боли, и осмотрелся.
Кабина паровоза освещалась лишь тусклым светом бешено раскачивающихся фонарей, свисающих с рычагов и прикрепленных к потолку. Пол, не заметив каких-либо проводов, решил, что фонари, наверное, масляные или топливные. Стены украшали гирлянды циферблатов и штурвалов, огромных рычагов и набалдашников, кнопок и мерцающих огоньков. Везде струилось масло, лужами собираясь на металлическом полу. По обе стороны от толстой колонны, похожей на каминную трубу, сквозь пыль и сажу два маленьких окна выглядывали на содрогающийся пейзаж: деревья, поля, облака… Перспектива менялась буквально каждую секунду, наклоняясь в одну сторону, в другую, без предупреждения подпрыгивая в воздух или падая в какую-то неожиданную бездну.
— Я спросил — ты в порядке? Хорошо тебе там досталось.
Эбботт прищурился, и часть тьмы рядом с трубой сдвинулась в сторону. Силуэт головы — кажется, в чем-то вроде шляпы — застлал вид из правого окна.
— Я… в порядке, — ответил Эбботт. Слова дались ему с трудом, он встал и попытался махнуть рукой, но правый бок до самого бедра прострелило болью.
Фигура вновь повернулась, исчезнув во мраке теней.
— Не беспокойся о старике, — произнес бесплотный голос. — С ним все будет в порядке.
— В порядке? — Эбботт аж задохнулся от возмущения. — Ты сбил его своим гребаным поездом, ради всего святого!
— Ну да… с ним все будет в порядке. С ним всегда все в порядке.
— Всегда? Ты имеешь в виду, такое случалось и раньше?
— Естественно, — прозаично ответил машинист. — Это Мадригал.
Эбботт неожиданно вспомнил последнюю реплику из «Китайского квартала» Романа Полански,[6] когда старик говорит герою Николсона «это Китайский квартал», словно объясняет этим все то плохое, что творится с миром.
— А что там произошло?
— Ничего… все. Кто же теперь знает?
Казалось, человек отвлекся на какое-то занятие. Потом он спросил:
— Он показывал тебе свои пальцы?
Эбботт не ответил.
— Он всегда так делает… снимает их, приставляет заново. — Машинист захихикал. — С ним все будет в порядке. Он — ангел, все исправит.
— А что конкретно он исправит?
— Город. Мадригал. Пока я опять его не снесу. В этом его миссия. Как я и говорил, он же ангел. — Машинист опять засмеялся. — В любом случае ты-то в порядке?
Эбботт по голосу мог сказать, что человек отвернулся от него, но не понял, что тот делает. Боль теперь стекала по правой ноге, и ступня почти онемела.
— А то если ты в порядке, то явно не любитель чесать языком, — добавил мужчина. Есть люди, которые думают, что это явный плюс, но я-то люблю немного поговорить. Понимаешь, о чем я?
Боль немного отступила. Эбботт прошаркал влево и втиснулся в угол кабины паровоза. Он прислонил голову к стене, подложил под щеку руку, стараясь хоть чуть-чуть смягчить постоянные удары о металл, и открыл глаза.
То ли в кабине стало больше света, то ли его глаза привыкли к полумраку, — теперь Пол смог различить фигуру мужчины. Ростом примерно пять футов и пять-шесть дюймов, коренастый, одетый в полосатую мятую спецовку, заляпанную маслом и сажей. Из его заднего кармана свисала какая-то тряпка, ее заостренный кончик мотался туда-сюда, пока мужчина боролся с массивным штурвалом, находящимся посредине кабины. Шляпой оказалась бейсбольная кепка темного цвета — синего или темно-зеленого, Эбботт не смог разобрать. Жесткие и густые седоватые волосы были не по моде длинными и вились мелкими кольцами, прилипая из-за пота и сажи к бугристой шее мужчины.
Штурвал выглядел достаточно сложным. Один широкий обод, который машинист придерживал рукой, и три других — каждый новый меньше предыдущего — рядами поднимались вверх. Они были прикреплены к центральной колонне богато украшенными металлическими планками. Около них из круглых впадин, словно стебли тростника, выступали длинные блестящие рычаги.
Эбботт какое-то время просто наблюдал, наслаждаясь медленно затихающей болью. Он переводил взгляд с машиниста на два боковых окна, картины в которых все так же беспрестанно менялись. Сначала Пол просто двигал глазами, но потом кое-что заметил.
Вид, открывавшийся из окон, по крайней мере с позиции Эбботта, ограничивался облаками. Мужчина повернул колесо в сторону, затем в другую, толкнул один рычаг вверх, а второй круговым движением отвел практически горизонтально.
— Хорошая поездка! — крикнул Эбботт, стараясь, чтобы его услышали из-за шума.
— Угу, — прозвучал ответ.
— А он… он сейчас не управляется?
— Кто?
— Поезд, — разъяснил Пол, ухмыльнувшись такой непонятливости.
— А, поезд…
Машинист неожиданно повернул одно из колес с почти балетным изяществом, двинул вверх рычаг и шлепнул по ободу, максимально увеличив скорость вращения. Затем он крутанул другое колесо в противоположном направлении. Поезд пьяно содрогнулся, и Эбботта вышвырнуло из угла.
— Нет, я бы сказал, что сейчас у меня все под контролем.
Теперь Пол увидел, что мужчина даже не смотрит в окна. Казалось, он пристально изучает стенку топки перед собой.
— А куда ты направляешься? — спросил Эбботт, разглядывая кабину.
— Куда угодно. И никуда. Просто путешествую.
Пол кивнул:
— Я имею в виду, где я смогу сойти?
— Сойти? — Машинист засмеялся. — Ну, ты можешь сойти когда и где захочешь. — Он потянул за перевитый узлами канат, и свисток издал пронзительный визг. — Мне как-то все равно.
— Но где ты остановишься?
Машинист резко вертанул колесо вправо, со скрипом перевел в сторону рычаг, после чего буркнул:
— Я не останавливаюсь.
— Ты не останавливаешься?
— Я так и сказал.
Созерцая спину машиниста, Эбботт спросил:
— Ты же не огибаешь препятствия? Ты их сбиваешь.
Человек открыл прямоугольную металлическую дверцу, выставив на обозрение рдеющее горнило топки. Он залез в большую бочку, стоящую рядом с ним, выловил там пригоршню чего-то, похожего на пустые полиэтиленовые пакеты, и бросил их в пламя. Огонь разбушевался с новой яростью, машинист захлопнул дверь и снова взялся за штурвал.
Поняв, что не дождется ответа на предыдущий вопрос — хотя мужчина мог его просто не услышать из-за шума, — Эбботт решил продолжить беседу:
— А что это за топливо?
Машинист повернулся к нему и улыбнулся:
— Сны.
На его лице играла смесь печали и нежности, самоуверенности и униженности, но под всем этим таилось что-то темное. Мужчина выглядел лет на шестьдесят пять — семьдесят. Круглое лицо обрамляли седые бакенбарды, доходившие до подбородка; над переносицей пересекалась пара глубоких морщин. Глаза были полуприкрыты, словно Эбботт глядел на фотографию, сделанную, когда человек моргал.
— Сны. — Пол повторил это слово без малейшего сомнения. Если человек говорит, что топливом служат сны, значит, так оно и есть. Эбботт не понимал, как это может быть, но раз машинист сказал — надо принять на слово. Пол почувствовал, что этот мужчина может поведать ему о многом или даже попросить о чем-нибудь и эту просьбу надо будет выполнить беспрекословно.
Человек повернулся и крутанул большое колесо, словно демонический дирижер. Его жилистая рука метнулась к потолку, ухватилась за штурвал и быстро повернула другое кольцо в противоположную сторону, тогда как сам машинист наклонился вперед и внимательно изучал что-то перед собой на стене. С Эбботта неожиданно словно какой-то груз свалился.
— Так, — крякнул он, с усилием поднимаясь на ноги, — мы в поезде, который нигде не останавливается и едет на снах.
Произнеся это сам, Пол удивился, как раньше мог посчитать такой ответ чем-то иным, кроме как безумными старческими бреднями.
— Именно. Ты все правильно понял.
Эбботт прошел вперед, держась за маленькие рычаги, выступающие из крыши, и встал рядом с машинистом. Великолепно!.. Он едет в город Нигде на поезде с колесами от автомобиля, которым управляет старый пердун, любящий говорить загадками. Этот состав средь бела дня сбил человека и причинил городу больше разрушений (пусть и захолустному Мадригалу, которому явно не помешает генеральная уборка), чем можно увидеть во всех частях «Смертельного оружия», вместе взятых. А тот старый дурак, приконченный этим, выглядел как прокаженный. Ради всего святого, где в нашем мире еще остались прокаженные? Эбботт глянул в окно и выяснил, что из-за скорости весь пейзаж за ним слился в ленту неопределенного цвета.
— Боже мой, как быстро мы движемся?
Он взглянул на стену перед машинистом, в надежде отыскать какую-нибудь приборную панель, но нашел лишь предмет, похожий на мерцающий экран телевизора, с четырех сторон защищенный выступающими металлическими листами. Что показывали на нем, Эбботт не разглядел, да и звуков от прибора не шло, хотя на фоне стоящего в кабине шума он не мог утверждать это с уверенностью.
Старик пожал плечами:
— Без понятия. Думаю, достаточно быстро.
— Мы куда-то спешим?
— Не совсем.
— Тогда почему так несемся?
Человек рванул на себя упирающийся рычаг и вновь крутанул колесо, одновременно пару раз нажав на широкую педаль у основания стены. Поезд содрогнулся и резко вильнул; Эбботт не удержался на ногах, но сумел не удариться о стену.
— Я спросил, почему…
— Чтобы держать скорость.
Эбботт хотел еще что-то сказать, но машинист посмотрел на него — мимолетный взгляд, еле заметная улыбка, — а потом вновь сосредоточился на маленьком экране. Пол почувствовал, что его угрюмость тает. «Да, правильно, — подумал он. — Держать скорость — это ж очевидно…»
За окном с головокружительной быстротой проносились рощи, сельские дома, ряды велосипедов. Некоторые из них двигались, другие были припаркованы бесконечными шеренгами — и разве не странно, что нигде не было видно ни одного человека? Разве люди не должны услышать шум и выйти посмотреть, какого черта здесь происходит?
Пейзаж не только проносился мимо, он часто смещался — в одну сторону, затем в другую, иногда замедлялся почти до остановки и разгонялся вновь. Какого черта, что это за поезд?
Густые тучи обломков разлетались перед стеклом, барабанили по паровозу, гремели по сторонам, падали на землю. Стройматериалы, мебель, машины, телеграфные столбы, фонари — все ломалось под напором несущегося паровоза и его безумного машиниста. Тем не менее, когда Эбботт выглядывал из окна, он видел, что все разрушенное по-прежнему стоит на своих местах.
— Как ты это делаешь?
— Что?
Эбботт кивнул на грузовик, который вверх колесами пролетал мимо кабины и одновременно спокойно стоял на том же самом месте, где и был до того, как они проехали мимо.
— Вот это.
— Ты про осколки душ?
«Прекрасно, — подумал Пол. — Я беседую о метафизике со старым психом, пока его поезд разносит все вокруг».
— У грузовиков, машин и зданий есть душа? — спросил он.
— У всего есть душа, приятель. Все остается почти таким же, когда я проезжаю мимо.
— А люди?
— Они меня не видят, — довольно резко ответил старик, повернувшись вправо.
— Я тебя вижу, — заметил Эбботт.
— Ага, ты видишь.
— Ну и что это значит в великом плане бытия?
— Может, у тебя зрение лучше, чем у остальных. А может, есть работа, которую необходимо выполнить.
— Ну, у меня действительно есть работа, — хмыкнул Пол. — Мне надо написать целую серию статей о том, насколько далеко сердце Америки ушло от общей корпоративной структуры страны в новом тысячелетии.
— Звучит очень увлекательно, — ответил старик, сдвинул рычаг вперед и жестко провернул колесо.
Пейзаж за окном опять дернулся, а паровоз проломил квартирный дом.
— Но там, где ты меня подобрал, все было по-другому. В этом… в Мадригале. Там-то все здания явно не остались в целости и сохранности.
— Ну, это же Мадригал. И как я уже говорил, они все починят. Тот старик… он…
— Да, я знаю. Ангел.
Машинист кивнул, не удосужившись повернуться:
— Теперь ты наконец понял.
Поезд накренился влево, и Эбботт все-таки врезался в стену. Он что, должен спрыгнуть отсюда? Ну уж нет! Может, когда этот сумасшедший устанет, он притормозит…
— А передохнуть ты не собираешься?
— Я не отдыхаю.
— Не понял. А помощник у тебя есть?
— Нет.
— А когда ты спишь?
— Я не сплю. — Старик потянул рычаг, подержал его какое-то время, затем повернул в сторону. — Я не сплю, не ем. В туалет тоже не хожу, кстати.
Эбботт моргнул, переваривая информацию. И в туалет не ходит? Если это правда, тогда у парня кишки должны быть размером с дирижабль, а мочевой пузырь — с ангар, где хранят этот самый дирижабль. Кажется, старичок — полный идиот. Пол уже имел дело с подобными типами…
Но был еще такой немаловажный факт, как поезд. Он вроде бы разрушал на своем пути все — и в то же время не причинял ничему особого вреда. Может, на окна транслируется какая-то запись, показывающая все это побоище, а в сам паровоз встроена гидравлическая система? Может, поезд вовсе не двигается… Но ведь Эбботт видел, что тот наделал в городе.
«Ну, это же Мадригал».
Трюк, созданный специально для него.
Пол кивнул на штурвал и стены кабины и спросил, стараясь изгнать из голоса недоверчивость;
— А как долго… как долго ты водишь этот…
Человек поглядел на него и вновь улыбнулся:
— Долго. Я управлял этим все то время, пока ты ездил по округе, писал свои статьи. Я знаю все. Я знаю твое имя, каждый твой вздох… чувствую в своих цепях. — Он засмеялся и ударил себя кулаком в грудь. — Слышу в двигателе.
Эбботт прислушался.
Это был тихий звук голосов, множество акцентов и слов, шепчущий натиск гласных и согласных, взмывающий и падающий. Он накатывал и отступал, как волны на пляже. Это был одновременно шум двигателя и нечто совершенно другое; в нем чудилась гармония, и в то же время оно приводило в замешательство.
— Ты знаешь мое имя?
— Я так сказал.
— Ну и как меня зовут?
— Эбботт. — Старик одарил его торжествующей улыбкой и вновь сосредоточился на штурвале.
— Как ты узнал мое имя?
— О, я много всего знаю. Вот отсюда. — Машинист похлопал по стенке топки. — Слушай.
Эбботт нахмурился, стараясь вычленить из хаоса звуков хоть какой-то смысл. Иногда Полу казалось, что он слышит отдельные фразы: вопросы, утверждения или просьбы — некоторые на английском, другие на каких-то иных языках и диалектах.
— Что это? — спросил он старика.
— Это звук.
— Какой звук?
Машинист крутанул одно из колес и вжал педаль в пол. Провернул другое в противоположном направлении, потянул рычаг и ответил:
— Это звук. Каждый звук, когда-либо… каждое мяуканье кошки, каждый крик ребенка, обещание любовника и последний вздох мертвеца — вздох, исходящий в то чудесное мгновение, когда тело перестает работать. Это хрипение убийцы, биение крыла, когда оно отталкивается от ветра и разрезает воздушный поток. Стук каждого копыта, плеск хвоста каждой рыбы. Это все слова, когда-либо сказанные другим людям. Это множество — гораздо больше, чем ты думаешь, — других слов, произнесенных в тишине зеркальных комнат, доверенных ложной мягкости одиноких подушек, бесконечным стаканам, чье обещание забвения — всего лишь еще один глоток…
Эбботт неожиданно понял, что кивает, захваченный гипнотическим ритмом слов старика.
— Это сны. Когда я бросаю их в огонь, они продолжают гореть, ведь сны никогда не кончаются, это каждый знает, правильно?
— Правильно.
Эбботт согласился бы сейчас со всем, что сказал машинист.
— Но если они продолжают гореть, почему тебе надо подбрасывать еще?
— Они уменьшаются. Горят и становятся действительно маленькими. — Машинист вытянул руку и свел наподобие пинцета большой и указательный пальцы. — Вот такими. Но никогда не сгорают полностью. Сны — они же длятся вечно, так ведь?
Так ведь! Да какого черта? Чего спрашивать? Об этом же все знают. Застрять в неуправляемом поезде с призраком Карлоса Кастанеды, который растапливает печку снами! Наверное, во всем этом есть какой-то высший смысл…
— И они говорят обо мне, эти сны? Обзывают меня, оскорбляют?
Старик засмеялся и топнул ногой:
— Они не оскорбляют тебя, они просто говорят о тебе. А многие из них даже этого не делают, — сказал он, медленно наклонив поезд влево, а затем повернул самое верхнее и маленькое колесо вправо. Состав дернулся и заметался, как заблудившийся корабль в полночном океане, безмолвно кричащий звездам и равнодушному ночному небу. — Но многие говорят, — продолжал машинист, — и не все из них даже знают тебя.
— Это не имеет смысла.
— Все не имеет смысла, — пришел ответ.
Машинист подождал несколько секунд, уставившись в стену паровозной топки, а потом сказал:
— Я слушаю их каждый день.
— Что они говорят обо мне?
— Не могу сказать.
— Не можешь или не хочешь?
— Не хочу. Не могу. Какая разница.
— Для меня большая.
— Не повезло тебе, сержант. Меня не проведешь. — Старик положил локти на колеса, вытащил платок из заднего кармана, вытер лицо и опять стал смотреть в стену. — Нет… не проведешь, — произнес он еще раз, взялся за второе по величине колесо и размашисто, быстро отправил его чуть ли не в полный оборот. Затем ребром ладони, четко поставленным ударом, сдвинул целый ряд рычагов.
Поезд дернулся. Машинист перевел взгляд на стену:
— Так-то лучше.
Потом крутанул колесо снова, в этот раз менее резко, умудрившись в то же время засунуть платок в карман.
Эбботт поднялся на ноги и осторожно подошел к машинисту:
— А на что ты там постоянно смотришь?
Не обернувшись, старик осведомился:
— Это имеешь в виду?
Он постучал по маленькому экрану, установленному в стене прямо над колонной управляющих колец.
— Вот именно из-за этого я не должен останавливать поезд. И двигаться как угодно, но только не по прямой. — Он махнул Полу рукой. — Иди посмотри.
Это и впрямь оказался экран телевизора.
— Ты смотришь телевизор? — Эбботт не знал, смеяться ему или плакать. — Ты смотришь телевизор, продираясь на паре сотен тонн металла через цивилизацию?
— Не-а, — сказал старик. — Это не телевизор. Глянь-ка вместе со мной.
На экране разворачивалась какая-то драка или перебранка между двумя огромными, полностью обнаженными фигурами. Эбботт не мог понять, мужчины это или женщины, так как у них не было грудей, видимых гениталий и лобковых волос. На самом деле у этих существ вообще не оказалось волос — ни на голове, ни на лицах, ни под мышками. Тела блестели, лоснились от пота. Две массивные скользкие фигуры с первого взгляда казались обрюзгшими и жирными. Тем не менее, присмотревшись, Пол не увидел никаких складок — только упругие мускулы.
Одно существо — различить их было невозможно — вышло из угла и двинулось мимо дальней стены большой комнаты, тогда как другое уверенно стояло в центре. Оба раскинули руки — пальцы сложены, как будто что-то ухватили, — колени согнуты, точно существа старались удержать равновесие.
— Держись! — Старик крутанул кольцо вправо.
Эбботт протянул левую руку и ухватился за желобчатый поручень, закрепленный на уровне его головы в стене.
В это же время фигура, находившаяся в центре, опрокинулась назад и скользнула к стене. Другая упала в противоположную сторону.
Старик вновь повернул колесо, теперь направо. Другой рукой он переместил длинный рычаг и сдвинул одно из колец.
Одно существо осталось у стены, другое укатилось назад. Теперь они оказались в противоположных углах комнаты.
Эбботт посмотрел наверх, потом назад, в глубине души ожидая, что эти создания окажутся прямо за ним.
— Они… они же здесь, так? Здесь, на поезде.
— Правильно.
— Кто они? Что они делают?
— Ссорятся.
— Чего?
— Ссорятся… Препираются.
— А о чем?
Машинист хихикнул, а потом отрезал:
— Обо всем! — и опять засмеялся.
Эбботт понаблюдал, как фигуры на экране угрожающе ходят вокруг друг друга, как их бросает из стороны в сторону, как они балансируют на полу, удерживаясь за стены, без какого-либо раздражения или враждебности. Ни крови, ни боли, ни даже видимого неудобства.
— А кто, или что, они?
— Это, молодой человек, Надежда и Отчаяние. Ну а почему они ссорятся?.. Э-э, они всегда ссорились. Для них больше ничего не имеет смысла. Боже, думаю, они не остановятся и не сойдут с поезда, даже если смогут. — Он взглянул на Пола и добавил: — Никогда не остановятся. — Потом вновь отвернулся. — Они — прирожденные враги. Каждый — противоречие другому. Они не могут существовать в гармонии просто по определению.
Эбботт наблюдал за стариком, а тот сосредоточился, ворочая колеса. Время от времени он нажимал то на одну, то на другую большую педаль, совершенно бессистемно передвигал рычаги и подбрасывал в топку новые порции снов. Когда дверь топки открылась, Пол заметил, что они совершенно не дают жара.
— Это их имена? Надежда и Отчаяние?
Старик покачал головой:
— У них нет имен. Это их сущность. — Он на секунду распрямился и одарил Эбботта улыбкой, прежде чем снова вернуться к кольцам и экрану. — Они ссорятся уже вечность. Я не должен допустить, чтобы кто-нибудь из них победил. На самом деле я не должен допустить, чтобы они даже прикоснулись друг к другу.
— А как ты различаешь, кто из них кто? — поинтересовался Эбботт, решив не входить в зыбкое болото других вопросов.
— Не различаю. Это не имеет значения.
— А что произойдет, если одно из них все-таки победит?
— Не победит. По крайней мере, не в мою смену.
— А когда кончится твоя смена?
Старик пожал плечами.
— А когда началась?
Он снова пожал плечами:
— Не знаю. Давно. Я занимаюсь этим, с тех пор как себя помню.
— Ты всегда вел поезд по глуши…
— Нет. Не по глуши. Я вел поезд, но мало кто его видел, и никто никогда не был на нем. Кроме меня, естественно. И, — он кивнул на экран, — их двоих. Но теперь… все изменилось. Все не так, как раньше. Теперь появилось множество людей, которые видят то, что никогда не видели прежде. — Машинист повернулся и пристально поглядел Полу в глаза. — Наступили плохие времена, сержант, очень плохие.
Старик вновь провернул пару колес. Существа на экране закувыркались по полу, разлетаясь к разным стенам, а машинист обыденно пояснил:
— Побеждает Надежда — люди становятся самодовольными. Они думают, что все будет хорошо, просто превосходно. Им на все наплевать, им не за что бороться. С другой стороны, если победит Отчаяние, человечество решит, что у него вообще ничего не выйдет. Исчезнет дух решимости, чувство уверенности. Поэтому мне приходится держать их бодрыми и здоровыми, чтобы они вдохновляли друг друга, чтобы отчаяние оттеняло удовлетворенность, а оптимизм хоть немного освещал все плохое в этом мире. Я поддерживаю баланс, сохраняю статус-кво.
«Им на все наплевать» и «…отчаяние оттеняло удовлетворенность»?
Голос машиниста и его слова были любопытнейшим сплавом тонов, диалектов и просторечий. Иногда у него прорывался простецкий развязный говорок, а то вдруг его речь становилась умной, наполнялась глубиной. Эбботт никак не мог решить, какой же из голосов старика настоящий и какой из них влияет на другой, если вообще влияет.
— Кто ты? — Он помедлил, размышляя о том, о чем собирался сказать, а потом плюнул на все и спросил: — Ты — Бог?
Смех старика больше походил на лошадиное ржание.
— Ух!.. Бог? Я? Ну нет, сержант. Я всего лишь машинист. — Он расхохотался еще больше. — Я… Бог! Это ты хорошо сказал!..
Внезапно одна из фигур на экране крепко ухватилась за руку другой.
— Проклятие! — Старик вжал педаль в пол.
Неожиданная судорога поезда вмяла Пола в стену топки.
Затем машинист дернул колесо влево. Эбботт отлетел от стены, отломив часть поручня. Не сумев остановиться, он рухнул вперед, в одной руке по-прежнему сжимая железку.
Та ударила старика в лицо, прорезала глубокую рану на щеке, откуда, к удивлению Эбботта, не потекла кровь. Машинист широко раскрыл глаза от изумления и отступил назад. Он сделал пару неуверенных шагов, поднял руку к голове и вдруг кучей повалился на пол.
Пол быстро склонился над ним и схватил за рубашку:
— Эй, ты в порядке? — Он отбросил кусок поручня и шлепнул старика по лицу. — Эй, поговори со мной! Расскажи еще о… — И тут Пол замер, уставившись на разрез.
— Что?
Эбботт не ответил, а дотронулся до лица машиниста. Холодное. Твердое. Он передвинул пальцы к ране — туда, где разглядел что-то темно-серое под кожей.
— Твое лицо… — произнес он.
— Что с ним?
Пол аккуратно просунул палец между рваных кусков плоти и почувствовал металл. Он отдернул руку и посмотрел старику в глаза.
— Что с моим лицом? — повторил машинист.
Возможно, там просто стальная пластинка… Да — наверное, именно так. Эбботт кивнул, мысленно соглашаясь.
— Я спросил…
— Ты порезался.
Глаза машиниста раскрылись.
— Мне нужно… нужно починиться, — сказал он. С голосом старика что-то происходило: он звучал как запись, пущенная с другой скоростью.
— Там что-то металлическое… в твоей щеке.
— Металл в щеке? — переспросил старик, произнося слова как «метт-ал» и «щееекеее». — Черт побери, да у меня повсюду металл, сержант! Я из него сделан. А ты что, думал, я из плоти и крови, как ты? — Он хрипло засмеялся, наблюдая за попытками Эбботта выдавить из себя ответ. — А почему тогда мне не надо есть, спать и время от времени ходить в туалет? — Он снова захихикал, и Полу показалось, что по старческому горлу пробежали едва заметные искорки.
— Так все эти истории?..
— Это не истории.
Эбботт посмотрел вверх. На экране две фигуры схватились друг с другом, а поезд ощутимо сбавил скорость.
— Поезд останавливается!
— Ай молодец, сержант! — произнес машинист, с трудом поднявшись на ноги, и кивнул на стену. — Вон, поставь ногу на педаль.
Пол посмотрел на две педали
у подножия колонны управления.
— Какую?
— Какую ногу?
— Какую педаль?
— Не важно, одна — это тормоз, другая подает топливо. Мы либо резко остановимся, либо резко рванем вперед. Но в любом случае сможем их разнять.
Эбботт резко повернулся и со всего размаху правой ногой
вжал педаль в пол.
Поезд резко остановился.
Откуда-то сзади раздался пронзительный скрежет, звук крошащегося металла, а потом послышались серия ударов, громкий треск и взрывы.
— Он складывается, — сказал машинист, наконец встав на ноги. — Нажми на вторую педаль.
Эбботт сдвинул ногу и
снова опустил ее, теперь — на вторую педаль. Состав дернулся вперед, и Пол рухнул.
Старик подошел к колонне управления, покачал головой и вновь поддал топлива. Он не убирал ногу с педали довольно долго.
Эбботт докатился до противоположного края кабины и
тут же закрыл голову руками.
— Боже, боже, боже, бо…
— Заткнись!
— Это оно! — заорал Эбботт, перекрикивая шум двигателя, свист пара, грохот колес. — Нам конец. Всем. Каждому.
И он зарыдал.
Пол не плакал уже многие годы; на самом деле он просто не помнил, плакал ли когда-либо вообще. А потом нахлынули воспоминания, галлюцинаторный калейдоскоп лиц, старых, зрелых, пожилых. Одни принадлежали друзьям, некоторые любимым, другие
родственникам… но все они были разного цвета, в разных одеждах. Каждое уставилось на него из дальних уголков разума картинками на плохо настроенном телевизоре, картинками, старавшимися пробиться, проникнуть сквозь статику, добраться до него…
— Тебе нужно пойти назад.
Эбботт затряс головой, стараясь избавиться от этих воображаемых — вспоминаемых? — лиц.
Кто эти люди? Почему он их узнает? Они все качали головами в мириадах воспоминаний, смотрели на него, презирая за то, что он сделал. Пол едва дышал, рыдания сотрясали его спазматическими вздохами, разрывая горло и грудь.
— Обожеобожеобожеобожеобо…
Старик повернулся и пнул Эбботта в голень:
— Я сказал, тебе нужно пойти назад!.. Пойдешь назад и разнимешь их.
Пол захрипел и выкашлял слюну на руки:
— Должен… должен пойти назад? Ты же говорил, что никогда не останавливаешь поезд?
— Не останавливаю. — Старик кивнул на экран. — Я имею в виду, что ты должен пойти в последний вагон и разнять их.
Эбботт застонал и затряс головой, но потом
остановился.
— Никуда не надо идти! — триумфально завопил он, размахивая руками в воздухе. — Мы снова… ты все возьмешь под контроль. Не надо волноваться… Как ты не видишь?
— А теперь послушай меня. — Слово «меня» растеклось серией продолжительных гласных, старик ударил себя кулаком по голове, из-за чего один его глаз с хлюпаньем выпал из черепа и повис на длинной закрученной пружине. — Дерьмо! — заорал он. — Прошу прощения за мой французский, но ты только посмотри, что я наделал и кем стал!
Старик затолкнул глаз на место и провернул его, пока тот не издал глухой щелчок, но перед этим Эбботт успел заметить, что было там, внутри. Мерцающие огоньки и металл.
— Они оба заперты вместе. — Старик опять кивнул на экран. — Я не могу их разнять. Сначала верх взяло Отчаяние, потом Надежда. Это и происходит, ты что, сам себя не слышишь? Это и происходит. Я не могу разнять их, я не могу остановить поезд или доверить его управление тебе. Остается единственный выход: туда должен пойти ты.
Пол засмеялся от неожиданного прилива радости, захлестнувшего его с головой.
— Мальчик, я понимаю, ты волну…
Потом прилив схлынул, и на его место пришла волна обреченности… густое черное облако смерти и разрушения, предчувствие разложения в безмолвной святости могилы, мысли о потерях, болезнях и неудачах, что приходят к тебе во мраке ночи, уверенность в том самом последнем вздохе… Тело Эбботта потянулось вверх каждой оставшейся частичкой решимости и энергии, но все без толку. Сейчас они не значили ровным счетом ничего.
По его щеке скатилась слеза.
— Нам конец, так ведь?
Машинист снял бейсболку и бросил Эбботту:
— Надень.
— Что?
— Надень кепку. Поможет.
Старик нагнулся, одним неуловимым движением поднял кепку с коленей Пола и натянул ее ему на голову. А потом отвернулся и схватился за рулевые колеса. Он бешено вертел их, яростно пинал педали — сперва одну, затем другую, — перемещал рычаги до упора вверх-вниз. Поезд вертелся, трясся, выписывал зигзаги.
— Что происходит? — Эбботт чувствовал, как его омывают противоречивые волны. Одни, как самые обычные, толкали его вперед и вверх, другие тянули назад и вниз. Но теперь с этим можно было справиться. Теперь он мог рассекать течения и ходить по воде.
— Они выбивают друг из друга дерьмо, прости мне мой французский, — запыхавшись, выдохнул старик. Его голос изменился.
Эбботт смотрел на спину машиниста с печалью и с легкой дрожью страха, заметив, что он плачет. Что же происходит, если рыдает человек из металла? Пол не хотел об этом думать. На самом деле он вообще предпочитал не думать о том, что сейчас происходит.
— О боже, — простонал старик; его еле слышный голос каким-то образом пробился сквозь шум поезда. — Обожеобожеобо…
Эбботт поглубже натянул кепку и встал:
— Я иду.
Пол выбрался из кабины и вдохнул запах ветра, взметнувшего фалды его пальто. Стараясь не думать о близости свободы, Эбботт перешагнул с одной площадки на другую и вошел в первый вагон.
Когда-то он скорее всего был последним — а если верить словам машиниста, то и первым писком в роскоши: богато украшенные драпировки, канделябры, мерцающие на стенах и потолке. Плюшевые портьеры, забранные лентами, скрашивали мелькание снаружи, заметное сквозь пыльные окна.
Но пол вагона являл собой настоящее поле битвы. Обрывки гниющей ткани, обломки заплесневелой древесины и ржавых металлических труб перекатывались по нему во всех направлениях.
Пробираясь через весь вагон к двери на противоположной стороне, Эбботт переступил через кучи рухляди и мусора. Один раз он чуть не потерял опору под ногами, когда поезд внезапно накренился…
Какое-то время Пол думал, что не сможет открыть дверь, но она все же поддалась и со скрипом провернулась в петлях, тысячелетиями пребывавших в неподвижности. Окинув это место — как он надеялся, не последним взглядом, — Эбботт удивился, как на поезде хоть что-то до сих пор работает. Взглянув на пыльный пол, затянутые паутиной стены, он снова вспомнил рассказ машиниста о составе, что всегда находится в пути — и едет, по-видимому, с тех времен, когда весь мир был только бесформенной массой свободной энергии, через эпоху динозавров, мимо распятия и так до наших дней…
Эбботт не понял, что заставило его это сделать, — одно из тех машинальных движений, когда тело, кажется, само решает, как ему поступить, — но он положил руку на сердце и крепко прижал. Долгое время не было ничего… А потом глубокий, одинокий удар ткнулся в ладонь. И снова тишина.
Пол нащупал пульс. Только прождав несколько минут, он был вознагражден единственным всполохом под пальцами, прижатыми к запястью.
Вот оно что: время замедлено. Вот как поезду удается поддерживать даже свое нынешнее разбитое состояние, странствуя по…
когда он давно уже должен был развалиться хлопьями ржавчины.
Когда Эбботт протискивался сквозь дверной проем на вторую площадку между вагонами, его объяло ощущение беды, жестокой реальности того, что даже поезд — артефакт, похоже существующий с начала времен, — не может уберечься от разрушения. Однажды он все равно развалится, независимо от того, насколько счастливой будет его судьба сегодня.
А когда сломается, то остановится.
А когда поезд остановится, ничто не сможет разнять двух существ, сражающихся в последнем вагоне.
И тогда…
Пол пролез сквозь проем и переступил на следующую площадку.
Все вагоны походили на первый — усыпанные тканью, деревом и грязью; куски металла и стекла валялись на полу. Где-то в середине пятого человек оглянулся и увидел свои следы в пыли веков, а повернувшись обратно, встал лицом к лицу с пустотой. Все было так, как повелось с… С каких пор? Что существовало до того, как поезд отправился в свое путешествие? Где тогда обитали Надежда и Отчаяние?
Состав выгнулся дугой, и Эбботт полетел вперед, раскинув руки. Он ударился левым плечом об пол и скользнул в дальний угол, рядом с дверью. Осколки стекла давным-давно разбившегося фонаря впились ему в лицо и шею, но боль оказалась несильной и недолгой.
Пол поднялся на ноги, отряхнулся и согнул колени, как будто управляя доской для серфинга, чтобы смягчить возможные рывки и смены направления.
Когда Эбботт вышел из двери на площадку, то лицом к лицу столкнулся с последним вагоном — тем, что был гораздо шире остальных.
Изнутри раздался оглушительный грохот.
О стенки вагона что-то ударялось. Эбботту даже показалось, что выглядевшие толстыми планки затряслись раз или два, а потом грохот вроде бы поутих.
Сейчас или никогда.
Он поглубже натянул бейсболку и, ухватившись за поручень, шагнул через провал над толстыми связующими тросами, навечно приковавшими последний вагон к составу.
По обе стороны проносились поля, здания, стены, какие-то дома; ветер трепал его волосы и пальто, играя с ним, как с воздушным змеем. Но Пол продолжал смотреть вперед.
На стене впереди виднелась ручка, утопленная в двери.
Эбботт ухватился за нее, отвел на себя и толкнул дверь вперед.
Она открылась навстречу грому.
Это было место теней, место тьмы, освещенное лишь тонкими лучами. Они пробивались сквозь сотни тысяч трещин и крохотных отверстий, усеивавших деревянные стены.
Звук оглушал.
Это было стадо динозавров, несущихся по юрским равнинам.
Бесконечный электрический шторм, питающий солнце.
Звук битвы, беспредельного сражения между неутомимыми воинствами на залитом кровью поле — настолько большом, что солнце на нем никогда не заходит, ибо армии огромны и разместились на всех часовых поясах.
Внутри было все это — и гораздо, гораздо большее.
Две фигуры, казалось, сплелись друг с другом.
Одна схватила противника за талию и шею.
Другая, с одной рукой, зажатой в хватке врага, сомкнула вторую на горле соперника, пригибая его к себе, вытягивая, словно бороду индюка. С каждым шагом она отступала назад, влекомая рукой противника, и оба существа спотыкались, раскачивались, бесшумно борясь за опору, пытаясь зацепиться хоть за какую-нибудь трещинку в полу. От постоянного топтания он превратился в нечто похожее на мутный мрамор, уже мало чем напоминая дерево, из которого был сделан.
Эбботт украдкой зашел в вагон и какое-то время не хотел закрывать дверь, боясь, что останется здесь навсегда, попадется под ноги левиафанам, буйствующим в помещении. А потом он увидел ручку на внутренней стороне двери, ухватился за нее, повернул, посмотрел на косяк: язычок замка исправно ходил туда-сюда. Пол нахмурился.
Почему они не выбрались из поезда?
После чего слова старика
пришли ему в голову.
Это был ответ на вопрос «почему?».
Надежда и Отчаяние жили только для того, чтобы драться. Драться друг с другом и победить. Наблюдая, как создания, пошатываясь, ходят по вагону, Эбботт подумал, что, возможно, даже этот вывод не слишком точен. Скорее всего смысл имела только борьба, и даже если один из противников потерпит поражение, это станет пирровой победой для другого.
— Эй! — Пол принялся размахивать руками, как будто собирался взлететь. — Эй, остановитесь, хорошо?
Создания улетели в одну сторону, когда поезд в очередной раз дернулся, но хватки не ослабили. Эбботт схватился за ручку, не отпуская ее, бросился вперед и свернул в сторону. Его ноги зацепились одна за другую, и он ударился о стену возле открытой двери.
А внешний мир смотрел на них, смотрел во все глаза.
Свет рванулся внутрь вагона, ярко озарив хаос, в котором так долго существовали эти два создания. И удача повернулась так — хотя Эбботт и не считал удачу хоть каким-то образом причастной к этому, — что мир застиг обоих противников, когда те стояли к двери боком. Лучи облили их тела, пронзили до мышц и костей.
Они повернулись как одно целое, прекратив драться на бесконечно малую долю секунды. На их лицах отразилось странное противоречие чувств и желаний — одновременно ужасное и нежное, заметное даже в абсолютно одинаковых складках безволосых бровей.
Ни секунды не сомневаясь, Эбботт встал на ноги и бросился на них.
Он закричал.
Создания, казалось, нахмурились. От изумления? Страха? Это не имело значения. На какое-то мгновение они ослабили хватку.
Эбботт ударил одно существо справа и скользнул ко второму. Пальто развевалось за плечами, как плащ ангела-мстителя или какого-то создания ночи, супергероя, о которых Пол любил читать в комиксах в те времена, когда все было проще.
Жизнь была проще?
Так давно.
И когда он ударил их, поезд остановился. Затем опять пошел, развернулся… Колеса визжали и шипели, гудок паровоза ревел, наполняя мир шумом.
Противники зашатались, поскользнулись и упали, выпустив друг друга.
Один из них с трудом поднялся на колени. Другой, лежа на боку, выбросил вперед руку, стремясь ухватить врага.
На их лицах не было эмоций.
Они делали это просто потому, что не могли иначе: в борьбе заключалась их сущность. Ни ненависти, ни страха, ни разума.
Поезд завертелся.
Эбботт покатился по полу к дальнему концу вагона.
Дверь со стуком захлопнулась, и все вокруг опять погрузилось в сумрак.
Теперь состав развернулся в другую сторону, набрал скорость, практически остановился на путях — если и существовали для него какие-то пути — и вновь рванулся в совершенно противоположном направлении.
Существ разметало по вагону, одно отбросило к боковой стене, а другое уже поднималось на ноги у двери.
Ноги Эбботта заскользили, и он сел.
Зато оба создания поднялись. Они описывали широкие круги, раскинув руки, согнув колени, готовясь к прыжку…
Эбботт полз вдоль боковой стены к выходу, когда поезд опасно накренился и тело одного из противников врезалось в стену прямо рядом с плечом Пола.
Не заметив его, существо развернулось, попыталось ухватить соперника, но состав дернулся вновь, отправив гиганта в дальний конец вагона. Противник уже поднялся, упираясь коленями и руками в пол, но и он от рывка опрокинулся на спину.
Эбботт полуползком добрался до двери.
Позади него гром стих.
Осталась только тишина намерения.
Буря миновала. Сейчас.
Он повернул ручку, выбрался на крохотную площадку и закрыл за собой дверь.
Они ехали по полям.
Море кукурузы волновалось в лучах вечернего солнца.
Небо над головой сверкало чистой синевой.
Эбботт мельком заметил дорожный знак, прежде чем тот улетел на задворки памяти. Пол уже видел его.
Воздух, ударяющий Полу в лицо, отдавал привкусом сахарной ваты.
Эбботт встал на ноги и посмотрел вверх.
И тут в маленькой кабине паровоза старик повернул колесо или нажал на одну из педалей, а может, поезд просто на что-то наткнулся, но Эбботт выпустил поручень из рук.
Он пролетел в воздухе, упал между колес; последний вагон с его вечными противниками пронесся над ним, весь, а Пол все летел…
Огромная, словно плугом вздыбленная волна травы и земли пронеслась позади состава коричневым занавесом с зелеными пятнами. А потом все исчезло, и скорбный вой двигателя затих, подобно отдаленному гулу шторма.
Эбботт ударился о землю боком, громко застонал, перекатился через голову, подскочил и поджал ноги, хрипя, задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух. Ноги коснулись кукурузного поля, и он подскочил вновь и полетел вперед. По лицу хлестали желтые стебли, грудь разрывалась от боли; голова ударилась о выступающий камень, и в глаз, прямо в зрачок, словно воткнули длинную иглу.
Но падение замедлялось.
Пол катился в сторону. Он вывернул правое плечо и услышал — или, скорее, почувствовал, — как в боку что-то хрустнуло.
А потом остановился.
Все болело. Ничего не болело.
Неподвижность обрушилась на него. Не двигаясь, Эбботт внутренне перегруппировался, сконцентрировался, собрал отчет о поломках, как это делали в фантастических фильмах на межгалактическом корабле после метеоритного дождя.
Он медленно оторвал одну руку от земли, согнул пальцы. Вроде все в порядке. Потом другую. Затем правую ногу. Левую.
Он моргнул. Один глаз не очень хорошо видел, но перестал болеть, когда Пол закрыл его.
Пол положил руку на грудь и почувствовал.
Его сердце колотилось так, словно играло на барабанах в рок-группе.
Заставляя себя дышать медленно, Эбботт выпрямился, гримасничая от вспышек боли, прокатившихся по всему телу. Удивительно, но ничего не было сломано.
А может, и не удивительно. Ведь рядом с ним, среди смятых стеблей кукурузы, на вдавленной от удара земле, лежала грязная бейсболка. Она упала у него с головы, лишь когда он остановился.
Эбботт протянул к ней руку, но, как только пальцы коснулись козырька, кепка разлетелась в пыль, и ветер унес ее остатки вдаль — следом за поездом.
Эбботт посмотрел вдаль, прикрыв глаза от солнца, и представил, что видит столб дыма, спиралью уходящий в небо, и старика, что вертит свои колеса и жмет на педали, словно оседлавший торнадо Пекос Билл,
сминая в труху все на своем пути. А в нескольких вагонах позади него воплощения Надежды и Отчаяния смотрят друг на друга в своей бесконечной мучительной борьбе. Возможно, машинист зря тратит время и силы и жребий в этой лотерее уже давно выпал.
А возможно, и нет. Может, борьба ведется не зря.
— Удачи тебе, старик! — крикнул Эбботт, а потом тихо добавил: — Кто бы ни сотворил тебя, он проделал хорошую работу.
И где-то там, далеко-далеко, заголосил гудок.
Пол встал на колени, затем — во весь рост. Его трясло, но в остальном все оказалось в порядке. Все, чему положено было сгибаться, сгибалось, а чему не положено — пребывало на своем месте. Эбботт отряхнул от пыли пальто и огляделся.
С дороги ему загудел пикап. Пол кивнул, увидев руку, машущую ему из окна.
— Там ваша машина стоит? — крикнул голос — «Понтиак-транс-эм»?
— Да, — ответил Пол, приближаясь к автомобилю.
Из автомобиля высунулся молодой человек и кивнул назад, откуда ехал:
— Старик сказал мне, что вам может понадобиться помощь, поэтому я ехал медленно, пока вас не увидел. Прилегли отдохнуть?
— Старик? — нахмурился Эбботт, посмотрел на дорогу и увидел только оседающую пыль.
— Да, очень старый. Я имею в виду — действительно очень. Ему на вид лет сто. Сидел на обочине. — Водитель протянул руку, изогнув пальцы. — У него на руке только два пальца: большой и еще один. Жутковато выглядит. Настоящая лапа с когтями.
Пол вгляделся в мерцающее марево, но ничего не увидел.
— Знаете его? — спросил водитель.
Эбботт отряхнул пыль с брюк.
— Слышал о нем, можно так сказать.
— Да ну? — Казалось, мужчина ждет подробностей, но, ничего не услышав, он продолжил: — А как он себе так руку изувечил? — Водитель вытянул вперед два пальца и подвигал ими вверх-вниз.
Эбботт пожал плечами:
— Вещи всякие делал. Говорят, неплохо.
Водитель кивнул, смерил Пола взглядом, прежде чем посмотреть обратно на дорогу.
— Ну, подбросить вас в город?
— Нет, мне только бензин нужен.
Мужчина жестом показал Эбботту обойти машину:
— Тогда залезайте. Тут есть бензозаправка — милях в двух отсюда.
— В Мадригале?
— Прошу прощения?
Пол сел рядом с водителем:
— Город впереди. Мадригал.
— Нет, сэр. Город впереди называется Хоббс-Корнер. — Мужчина потер подбородок. — Я вообще никогда не слышал о таком месте где-то поблизости. Мадригал…
— Ну, мне любой город сойдет, если только я смогу достать там бензин.
— С этим проблем не будет. Хороший сегодня день.
— Хороший, — согласился Эбботт и кивнул.
Машина тронулась.
Откуда-то из-за горизонта раздался пронзительный гудок, очень похожий на свисток паровоза. Пол посмотрел на водителя, но тот, похоже, ничего не слышал.
Эбботт сел и закрыл глаза, стараясь сосредоточиться, но услышал только хриплое урчание мотора… ветер… и шуршание шин, пожирающих дорогу в лучах вечернего солнца.