Юрий Давыдович Левитанский
- Белый снег - Береза - В Оружейной палате - Вот приходит замысел рисунка... - Всего и надо, что вглядеться... - Вы помните песню про славное море?.. - Грач над березовой чащей... - Диалог у новогодней елки - Здесь обычай древний... - Как я спал на войне... - Люблю осеннюю Москву... - Мое поколение - Не брести мне сушею... - Памяти ровесника - Пейзаж - Что делать, мой ангел, мы стали спокойней... - Что я знаю про стороны света?..
* * * Что делать, мой ангел, мы стали спокойней,
мы стали смиренней. За дымкой метели так мирно клубится наш милый Парнас. И вот наступает то странное время иных измерений, где прежние мерки уже не годятся - они не про нас.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить
и вновь перевесить и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва. Но ты уже знаешь как мало успеешь
за год или десять, и ты понимаешь, как много ты можешь за день или два.
Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебом единым, на миг удивившись почти незаметному их рубежу. Но ты уже знаешь,
о, как это горестно - быть несудимым, и ты понимаешь при этом, как сладостно - о, не сужу.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,
и вновь перемерить И вывести формулу, коей доступны дела и слова. Но можешь проверить гармонию алгеброй
и не поверить свидетельству формул
ах, милая, алгебра, ты не права. Ты можешь беседовать с тенью Шекспира
1000
и собственной тенью. Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчера и теперь. Но ты уже знаешь,
какие потери ведут к обретенью, и ты понимаешь,
какая удача в иной из потерь. А день наступает такой и такой-то и с крыш уже каплет, и пахнут окрестности чем-то ушедшим, чего не избыть. И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлет, о некоем возрасте, как бы связующем быть и не быть.
Он полон смиренья, хотя понимает, что суть не в смиренье. Он пишет и пишет, себя же на слове поймать норовя. И трепетно светится тонкая веточка майской сирени, как вечный огонь над бессмертной и юной
душой соловья. Юрий Левитанский. "День такой-то". Москва, "Художественная литература", 1976.
МОЕ ПОКОЛЕНИЕ И убивали, и ранили
пули, что были в нас посланы. Были мы в юности ранними,
стали от этого поздними. Вот и живу теперь - поздний.
Лист раскрывается - поздний. Свет разгорается - поздний.
Снег осыпается - поздний. Снег меня будит ночами.
Войны снятся мне ночами. Как я их скину со счета?
Две у меня за плечами. Были ранения ранние.
Было призвание раннее. Трудно давалось прозрение.
Поздно приходит признание. Я все нежней и осознанней
это люблю поколение. Жестокое это каление.
Светлое это горение. Сколько по свету кружили
Вплоть до победы - служили. После победы - служили.
Лучших стихов не сложили. Вот и живу теперь - поздний.
Лист раскрывается - поздний. Свет разгорается - поздний.
Снег осыпается - поздний. Лист мой по ветру не вьется
крепкий, уже не сорвется. Свет мой спокойно струится
ветра уже не боится. Снег мой растет, нарастает
поздний, уже не растает. 60 лет советской поэзии. Собрание стихов в четырех томах. Москва, "Художественная Литература", 1977.
ДИАЛОГ У НОВОГОДНЕЙ ЕЛКИ - Что происходит на свете? - А просто зима. - Просто зима, полагаете вы? - Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю В ваши уснувшие ранней порою дома.
- Что же за всем этим будет? - А будет январь. - Будет январь,вы считаете? - Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю, Этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
- Чем же все это окончится? - Будет апрель. - Будет апрель, вы уверены? - Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, Будто бы в роще сегодня звенела свирель.
- Что же из этого следует? - Следует жить! Шить сарафаны и легкие платья из ситца. - Вы полагаете, все это будет носиться? - Я полагаю,что все это следует шить!
Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить, Недолговечны ее кабала и опала. Так разрешите же в честь новогоднего бала Руку на танец, сударыня, вам предложить.
Месяц - серебряный шар со свечою внутри, И карнавальные маски - по кругу, по кругу. Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, И - раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три! Сергей Никитин. Времена не выбирают. Москва, "Аргус", 1994.
* * * Всего и надо, что вглядеться,- боже мой, Всего и дела, что внимательно вглядеться,И не уйдешь, и некуда уже не деться От этих глаз, от их внезапной глубины.
Всего и надо, что вчитаться,- боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть.
Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка - она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней.
Но вот глаза - они уходят навсегда, Как некий мир, который так и не открыли, Как некий Рим, который так и не отрыли, И не отрыть уже, и в этом вся беда.
Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, За 1000 то, что суетно так жили, так спешили, Что и не знаете, чего себя лишили, И не узнаете, и в этом вся печаль.
А впрочем, я вам не судья. Я жил как все. Вначале слово безраздельно мной владело. А дело было после, после было дело, И в этом дело все, и в этом вся печаль.
Мне тем и горек мой сегодняшний удел Покуда мнил себя судьей, в пророки метил, Каких сокровищ под ногами не заметил, Каких созвездий в небесах не разглядел! Москва: Художественная литература, 1977. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
* * * Вот приходит замысел рисунка. Поединок сердца и рассудка.
Иногда рассудок побеждает: он довольно трезво рассуждает,
здравые высказывает мысли ну, и побеждает в этом смысле...
Сердце бьется, сердце не сдается, ибо сердце сердцем остается.
Пусть оно почаще побеждает! Это как-то больше убеждает. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Здесь обычай древний не нарушат. В деревянный ставень постучи чай заварят, валенки просушат, теплых щей достанут из печи.
В этих избах, в этой снежной шири, белыми морозами дыша, издавна живет она Сибири щедро хлебосольная душа.
Если кто и есть еще, быть может, что шаги заслыша у ворот, на задвижку дверь свою заложит, ковшика воды не поднесет,
и влечет его неудержимо встреча с каждым новым пятаком пусть себе трясется эта жила над своим железным сундуком!
Сколько раз меня в крестьянской хате приглашали к скромному столу! Клали на ночь только на кровати, сами ночевали на полу.
Провожая утром до ограды, говорили, раскурив табак,дескать, чем богаты, тем и рады. Извиняйте, если что не так!..
В дом к себе распахивая двери, не тая ни помыслов, ни чувств, быть достойным, хоть в какой-то мере, этой высшей щедрости учусь.
Чтоб делить в сочувственной тревоге все, что за душой имею сам, с человеком, сбившимся с дороги, путником, плутавшим по лесам.
Чтобы, с ним прощаясь у ограды, раскурив по-дружески табак, молвить: - Чем богаты, тем и рады. Извиняйте, если что не так! Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Что я знаю про стороны света? Вот опять, с наступлением дня, недоступные стороны света, как леса, обступают меня. Нет, не те недоступные земли, где дожди не такие, как тут, где живут носороги и зебры и тюльпаны зимою цветут, где лежат на волнах кашалоты, где на ветках сидят какаду... Я сегодня иные широты и долготы имею в виду.
Вот в распахнутой раме рассвета открываются стороны света. Сколько их? Их никто не считал. Открывается Детство, и Старость. И высокие горы Усталость. И Любви голубая дорога. И глухие низины Порока. И в тумане багровом Война есть такая еще сторона с небесами багрового цвета. Мы закроем вас, темные стороны света!
Сколько есть неоткрытых сторон! Все они обступают меня, проступают во мне, как узоры на зимнем окне, очень медленно тают, и вновь открываются в раме рассвета неоткрытые стороны света. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Как я спал на войне,
в трескотне
и в полночной возне, на войне,
посреди ее грозных
и шумных владений! Чуть приваливался к сосне
и проваливался.
Во сне никаких не видал сновидений. Впрочем, нет, я видал.
Я, конечно, забыл
я видал. Я бросался в траву
между пушками и тягачами, засыпал,
и во сне я летал над землею,
витал над усталой землей
фронтовыми ночами. Это было легко:
взмах рукой,
и другой, и уже я лечу
(взмах рукой!)
над лугами некошеными, над болотной ку 1000 гой
(взмах рукой!),
над речною дугой тихо-тихо скриплю
сапогами солдатскими
кожаными. Это было легко.
Вышина мне была не страшна. Взмах рукой, и другой
и уже в вышине этой таешь. А наутро мой сон
растолковывал мне старшина. - Молодой,- говорил,
ты растешь,- говорил,
оттого и летаешь... Сны сменяются снами,
изменяются с нами. В белом кресле с откинутой
спинкой,
в мягком кресле с чехлом я дремлю в самолете,
смущаемый взрослыми снами об устойчивой, прочной земле
с ежевикой, дождем и щеглом. С каждым годом
сильнее влечет
все устойчиво прочное. Так зачем у костра-дымокура,
у лесного огня, не забытое мною,
но как бы забытое, прошлое голосами другими
опять окликает меня? Загорелые парни в ковбойках
и в кепках, упрямо заломленных, да с глазами,
в которых лесные костры горят, спят на влажной траве и на жестких матрацах соломенных, как убитые спят
и во сне над землею парят. Как летают они!
Залетают за облако,
тают. Это очень легко
вышина им ничуть не страшна. Ты был прав, старшина:
молодые растут,
оттого и летают. Лишь теперь мне понятна
вся горечь тех слов,
старшина! Что ж я в споры вступаю?
Я парням табаку отсыпаю. Торопливо ломаю сушняк,
у лесного огня хлопочу. А потом я бросаюсь в траву
и в траве молодой засыпаю. Взмах рукой, и другой!
Поднимаюсь опять
и лечу. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Грач над березовой чащей.
Света и сумрака заговор. Вечно о чем-то молчащий,
неразговорчивый загород. Лес меня ветками хлещет
в сумраке спутанной зелени. Лес меня бережно лечит
древними мудрыми зельями. Мятой травою врачует
век исцеленному здравствовать, посох дорожный вручает
с посохом по лесу странствовать... Корни замшелого клена
сучьями трогаю голыми, и откликается крона
дальними строгими гулами. Резко сгущаются тени,
перемещаются линии. Тихо шевелятся в тине
странные желтые лилии. Гром осыпается близко,
будит округу уснувшую. Щурюсь от быстрого блеска.
Слушаю.
Слушаю.
Слушаю. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Вы помните песню про славное море? О парус, летящий под гул баргузина! ...Осенние звезды стояли над логом, осенним туманом клубилась низина.
Потом начинало светать понемногу. Пронзительно пахли цветы полевые... Я с песнею тою пускался в дорогу, Байкал для себя открывая впервые.
Вернее, он сам открывал себя. Медленно машина взбиралась на грань перевала. За петлями тракта, за листьями медными тянуло прохладой и синь проступала.
И вдруг он открылся. Открылась граница меж небом и морем. Зарей освещенный, казалось, он вышел, желая сравниться с той самою песней, ему посвященной.
И враз пробежали мурашки по коже, сжимало дыханье все туже и туже. Он знал себе цену. Он спрашивал: - Что же, похоже на песню? А может, похуже?
Наполнен до края дыханьем соленым горячей смолы, чешуи омулиной, он был голубым, синеватым, зеленым, горел ежевикой и дикой малиной.
Вскипала на гальке волна ветровая, крикливые чайки к воде припадали, и как ни старался я, рот открывая, но в море, но в море слова пропадали.
И думалось мне под прямым его взглядом, что, как ни была бы ты, песня, красива, ты меркнешь, когда открывается рядом живая, земная, всесильная сила. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Не брести мне сушею,
а по северным рекам плыть! Я люблю присущую
этим с 1000 еверным рекам прыть. Мне на палубе слышно,
как плещет внизу Витим, как ревет Витим,
в двух шагах почти невидим. Я щекою небритой
ощущаю мешок вещевой, мой дорожный мешок,
перемытый водой дождевой. От него пахнет пастой зубною
и ягодным мылом, позабытой страною
детством лагерным милым. И от этого снится мне детство
с певучими горнами и с вершинами горными,
неприступными, гордыми. К тем вершинам горным,
чтоб увидеть их наяву, от детства самого
по высокой воде плыву. У безлюдного берега
опускаю скрипучие трапы на песчаные отмели,
на лесные пахучие трааы. И огни золотого прииска
в темноте за бортом начинаются, словно присказка
(сказка будет потом!). Ну, а в присказке ходит Золушка
в сапогах кирзовых. Полыхают вовсю два солнышка
в глазах бирюзовых. Засыпает она, усталая,
на подушке колкой, и стоят босоножки старые
под железной койкой. А за окнами зорька-зорюшка
сладко сны навевает. Золотые туфельки Золушка
не спеша надевает. Золотыми, росой обрызганными,
по мосткам застучала... Только это уже не присказка
это сказки начало. Это сказка моя правдивая,
где ни лжи, ни обмана, где и вправду вершины горные
поднимаются из тумана. Ах, вершины гордые!
Чтоб увидеть вас наяву, я от детства самого
по высокой воде плыву. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
ПЕЙЗАЖ Горящей осени упорство! Сжигая рощи за собой, она ведет единоборство, хотя проигрывает бой.
Идет бесшумный поединок, но в нем схлестнулись не шутя тугие нити паутинок с тугими каплями дождя.
И ветер, в этой потасовке с утра осинник всполошив, швыряет листья, как листовки,сдавайся, мол, покуда жив.
И сдачи первая примета белесый иней на лугу. Ах, птицы, ваша песня спета, и я помочь вам не могу.. .
Таков пейзаж. И если даже его озвучить вы могли б чего-то главного в пейзаже недостает, и он погиб.
И все не то, все не годится и эта синь, и эта даль, и даже птица, ибо птица второстепенная деталь.
Но, как бы радуясь заминке, пока я с вами говорю, проходит женщина в косынке по золотому сентябрю.
Она высматривает грузди, она выслушивает тишь, и отраженья этой грусти в ее глазах не разглядишь.
Она в бору, как в заселенном во всю длину и глубину прозрачном озере зеленом, где тропка стелется по дну,
где, издалёка залетая, лучи скользят наискосок и, словно рыбка золотая, летит березовый листок...
Опять по листьям застучало, но так же медленна, тиха, она идет,
и здесь начало картины, музыки, стиха.
А предыдущая страница, где разноцветье по лесам,затем, чтоб было с чем сравниться ее губам, ее глазам. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
БЕРЕЗА За стеною голоса
и звон посуды. Доводящие до умопомраченья разговоры за стеною,
пересуды и дебаты философского значенья.
Видно, за полночь.
Разбужен поневоле, я выскакиваю из-под одеяла. Что мне снилось?
Мне приснилось чисто поле, где-то во поле березонька стояла.
Я кричу за эту стену:
- Погодите! Ветер во поле березу пригибает. Одевайтесь,- говорю,
и выходите, где-то во поле береза погибает.
Пять минут,- кричу,
достаточно на сборы. Станем разом против ветра и мороза...Пересуды за стеною,
разговоры. Замерзает где-то во поле береза. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
ПАМЯТИ РОВЕСНИКА
Мы не от старости умрем
От старых ран умрем...
С. Гудзенко
Опоздало письмо.
Опоздало письмо.
Опоздало. Ты его не получишь,
не вскроешь
и мне не напишешь. Одеяло откинул.
К стене повернулся устало. И упала рука.
И не видишь.
Не слышишь.
Не дышишь. Вот и кончено все.
С той поры ты не стар и не молод, и не будет ни весен,
ни лет,
ни дождя,
ни восхода. Остается навеки
один нескончаемый холод продолженье
далекой зимы
сорок первого года. Смерть летала над нами,
витала, почта ощутима. Были вьюгою белой
оплаканы мы и отпеты. Но война,
только пулей отметив,
тебя пощадила, чтоб убить
через несколько лет
после нашей победы. Вот еще один холмик
под этим большим небосклоном. Обелиски, фанерные звездочки
нет им предела. Эта снежная полночь
стоит на земле
Пантеоном, где без края могилы
погибших за правое дело. Колоннадой тяжелой
застыли вдали водопады. Млечный Путь перекинут над ними,
как вечная арка. И рядами гранитных ступеней
уходят Карпаты под торжественный купол,
где звезды мерцают неярко. Сколько в мире холмов! Как надгробные надписи скупы. Это скорбные вехи
пути моего поколенья. Я иду между ними.
До крови закушены губы. Я на миг
у могилы твоей
становлюсь на колени. И теряю тебя.
Бесполезны слова утешенья. Что мне делать с печалью!
Мое поколенье на марше. Но годам не подвластен
железный закон притяженья к неостывшей земле,
где зарыты ровесники наши. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
* * * Люблю осеннюю Москву
в ее убранстве светлом, когда утрами жгут листву,
опавшую под ветром. Огромный медленный костер
над облетевшим садом похож на стрельчатый костел
с обугленным фасадом. А старый клен совсем поник,
стоит, печально горбясь... Мне кажется, своя у них,
своя у листьев гордость. Ну что с того, ну что с того,
что смяты и побиты! В них есть немое торжество
предчувствия победы. Они полягут в чернозем,
собой его удобрят, но через много лет и зим
потомки их одобрят, Слезу ненужную утрут,
и в юном трепетанье вся неоправданность утрат
получит оправданье... Парит, парит гусиный клин,
за тучей гуси стонут. Горит, горит осенний клен,
золою листья станут. Ветрами старый сад продут,
он расстается с летом.. А листья новые придут,
придут за теми следом. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
В ОРУЖЕЙНОЙ ПАЛАТЕ Не березы, не рябины
и не черная изба всё топазы, всё рубины,
всё узорная резьба. В размышленья погруженный
средь музейного добра, вдруг я замер,
отраженный
в личном зеркале Петра. Это вправду поражало:
сколько лет ни утекло, все исправно отражало
беспристрастное стекло серебро щитов и сабель,
и чугунное литье, и моей рубахи штапель,
и обличие мое... Шел я улицей ночною,
раздавался гул шагов, и мерцало надо мною
небо тысячи веков, И под этим вечным кровом
думал я, спеша домой, не о зеркале Петровом
об истории самой, о путях ее негладких,
о суде ее крутом, без опаски,
без оглядки
перед плахой и кнутом. Это помнить не мешает,
сколько б лет ни утекло,все исправно отражает
неподкупное стекло! Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.
БЕЛЫЙ СНЕГ В ожидании дел невиданных из чужой страны в сапогах, под Берлином выданных, я пришел с войны.
Огляделся. Над белым бережком бегут облака. Горожанки проносят бережно куски молока.
И скользят, на гла 43b за на самые натянув платок. И скрежещут полозья санные, и звенит ледок.
Очень белое все и светлое ах, как снег слепит! Начинаю житье оседлое позабытый быт.
Пыль очищена, грязь соскоблена и конец войне. Ничего у меня не скоплено, все мое - на мне.
Я себя в этом мире пробую, я вхожу в права то с ведерком стою над прорубью, то колю дрова.
Растолку картофель отваренный и обед готов. Скудно карточки отоварены хлебом тех годов.
Но шинелка на мне починена, нигде ни пятна. Ребятишки глядят почтительно на мои ордена.
И пока я гремлю, орудуя кочергой в печи, все им чудится: бьют орудия, трубят трубачи.
Но снежинок ночных кружение, заоконный свет словно полное отрешение от прошедших лет.
Ходят ходики полусонные, и стоят у стены сапоги мои, привезенные из чужой страны. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.