Это был май или июнь? Наверное, май, потому что лето в тот год тянулось очень уж долго…

Был май, жена вешала белье на балконе, и в открытую дверь залетал теплый вечерний ветерок. Щебетали, носясь по небу, стрижи; что-то кричали во дворе играющие дети.

Дед Сергей, молодой тогда, пятидесятилетний, включил телевизор, потому что с детских, советских еще лет привык смотреть новости каждый вечер. Он устроился на диване полулежа, подложил под затылок руку и внимательно слушал то, о чем ему рассказывали. Новости были обычными: ничего тревожащего. Главы сверхдержав готовились к экономическому саммиту. Строительство олимпийских объектов приближалось к завершению. В Сибири газифицировали деревни…

Потом случилось что-то странное. Ведущая начала читать подводку к очередному сюжету, запнулась, склонила голову, будто услышала что-то важное в маленьком, невидимом зрителю наушнике, а потом, забыв про камеру, за которой волновалась миллионная аудитория канала, повернулась в сторону. Оттуда послышались отзвуки речи: кто-то пытался докричаться до ведущей через всю студию, и микрофоны улавливали только эхо его голоса. Ведущая махнула руками – то ли удивленно, то ли испуганно – и в этот момент сигнал пропал, экран телевизора утонул в белом шуме. Дед Сергей сел на диване, пытаясь понять, что же произошло, но в следующий момент экран, тихонько хлопнув, погас совсем, и лишь несколько секунд горела в его центре зеленая точка. Буркнув, отключился холодильник на кухне. Дед Сергей пошел к выключателю, щелкнул им: света не было.

Дело казалось обычным, но смутная тревога не отпускала: все вспоминался испуганный, раздраженный взмах ведущей и то, как резко оборвался выпуск новостей, – еще до того, как отрубили свет.

– Что, электричество отключили? – спросила, выйдя из своей комнаты, дочь.

– Да, – ответил он.

– А как же мультики? – расстроилась старшая внучка.

– Дадут свет, и посмотришь, – успокоила ее мама.

Но мультиков его внучки не видели больше никогда. Да и игрушек у них почти не осталось; только сидела в углу избы растрепанная кукла «братц» с кукольной аккуратной культей – где-то в дороге у нее потерялась съемная ступня, – да плюшевая собачка с плюшевым медведем, засаленные детскими ручонками, вечно дежурили на кроватях у подушек.

Воды не было тоже. Кран не шипел и не плевался – просто молчал. От всего этого веяло недобрым. Дед Сергей помрачнел, жена его, чтобы разрядить обстановку, позвала всех ужинать. Даже внучки притихли и послушно съели все, что было в тарелках. Попить чаю не удалось: не было не только электричества, но и газа. К счастью, в холодильнике стоял большой пакет сока.

– Схожу в магазин, принесу бутыль воды, – сказал дед Сергей. Он хотел было взять с собой мобильник, но тот не видел оператора. Дед Сергей вспомнил почему-то, что как раз сегодня залил полный бак бензина, и это показалось ему хорошим знаком.

Пока он переодевался, чтобы выйти на улицу, дочка включила магнитолу, работавшую от батареек. Она щелкала клавишей «TUNE» и прошла всю шкалу, но радиостанции молчали.

– Что? – испуганно спросила жена.

– Тишина, – ответила дочь и прижала к себе ребенка.

– Давайте, я пойду с вами, – предложил деду Сергею зять.

Сначала предложение показалось разумным, но потом дед отказался.

– Оставайся, – сказал он. – С ними. Мало ли.

– Не ходи, Сережа, – взволнованно шепнула жена, а он только отмахнулся и ответил:

– Я скоро приду. А вы пока знаете что? А вы пока собирайте вещи. На всякий случай. И еды возьмите побольше. Мало ли…

Когда Леня регистрировал в мэрии брак, Виталий не пришел. Казалось, он брезговал актерским обществом, недорогим платьем невесты, скромными закусками и свадебным поездом, состоящим из двух взятых в прокат машин и микроавтобуса.

Алина скоро забеременела.

– Не вижу никаких патологий, – осторожно сказала врач. – И по анализам, и по УЗИ все в порядке… Но вы же знаете, что мы диагностируем далеко не все…

– То есть может родиться даун? – спросила Алина, вцепившись в руку мужа.

– Нет, не даун. Болезнь Дауна давно известна и поддается ранней диагностике. Но число отклонений в развитии нервной системы стало столь разнообразно, что мы только разводим руками. – И врач развела руками, иллюстрируя свои слова. Алина оторопело разглядывала страшные плакаты по стенам. На них был изображен красно-синий человеческий мозг в разрезе и лица больных детей: с тупыми, близко посаженными глазами; слюнявыми губами, оттопыренными и припухшими; с узенькими лбами.

– Не бойся, – шепнул ей Леня. – Я знаю, все будет хорошо. Я точно знаю.

Алина отвела глаза от плакатов, посмотрела на мужа и вдруг почему-то поверила ему. Может быть, потому, что очень хотела верить.

– Да, все будет хорошо, – шепнула она, и даже врач, уловив чутким ухом шепот, ободряюще улыбнулась.

Они вышли из клиники, взявшись за руки, как не ходили никогда в жизни, потому что познакомились уже взрослыми, а это выглядело слишком по-детски. С неба падал мягкий тихий снег, было безветренно и не слишком холодно, и деревья казались нарисованными на полотне города осторожными сизыми мазками. Машины бесшумно скользили над дорогой, люди шли по своим делам, из кафе пахло свежими булочками. Жизнь казалась им прекрасной в тот день, а потом начался кошмар.

Нервная система ребенка оказалась неразвитой. Он умер спустя полчаса после рождения, потому что не мог переваривать пищу и неправильно дышал.

Ребенка унесли сразу, как только он родился. Почуяв неладное, Алина стала биться и кричать, требуя к себе малыша, но мощная санитарка, склонившись над ней, прижала ее к кровати и сделала успокоительный укол. Плацента отошла плохо, Алину чистили, а спустя полгода оказалось, что она стала бесплодной.

– Вот и хорошо! Вот и хорошо! – твердила Алина в исступлении. – Не буду уродов рожать, так мне и надо! Так мне и надо!

Она истерила сначала, потом поутихла, стала задумчивой и мрачной, а потом Леня вытащил ее из петли. Она повесилась за секунду до того, как он пришел домой с работы. Попытка не была демонстративной: после смерти ребенка Алина жила только эмоциями, почти не думая, импульсивно принимая большие и маленькие решения, и он понял, что жена вполне могла бы накинуть веревку на крюк в любую другую минуту. Просто сложилось так, что он успел. А удачно сложилось или нет… Он боялся задавать себе этот вопрос.

После больницы Алина плакала, съежившись в объятиях мужа, и Леня почти любил ее снова: такую беззащитную и зависимую.

– Мне стало лучше. Честное словно, стало лучше в тот день. И я подумала: вот будет здорово, если я приготовлю ужин. И на работу – за ужином я хотела поговорить с тобой о том, чтобы снова выйти на работу. Играть в театре, на сцене. Пусть маленькие роли, пусть «кушать подано», но снова приходить в театр, подниматься по лестнице, гримироваться, снимать с плечиков отглаженные платья, проходить по темному коридору и стоять за кулисами, ожидая своего выхода… Я оделась и вышла в подъезд. Я спускалась, пересчитывая деньги в кошельке, мечтала купить вина и сыра, и кусочек мяса, чтобы поджарить на гриле. И тут вдруг из квартиры на втором этаже вышла женщина с ребенком на руках, и он кричал, был красным и кричал! А наш малыш только пискнул, когда родился, тихонечко, жалобно, мне даже не дали его подержать, я даже не смогла утешить его, поцеловать, чтобы ему не было так больно, обнять, чтобы он не боялся умереть, чтобы умер не один!

Она плакала все сильнее и сильнее, корчась на диване, словно гусеница, брошенная в огонь, но сгорала чертовски медленно, отравляя мужу жизнь; он боялся идти домой, а сдать ее в психушку было жалко, но она ныла и ныла, и Леня стал понимать Виталия.

Следующий день был трудным и жарким. Небо к обеду выцвело, стало бледным, как многажды стиранный сарафан, травы склонились к земле и источали удушающие ароматы. Алена с сестрами: старшей, Аграфеной, и средней, Лизаветой, – работали в огороде. Они пропалывали грядки, наполняли сорняками ведра и высыпали их в компостную яму на заднем дворе. Когда на жаре становилось дурно, садились под яблоню в тень, пили прохладный, приготовленный тетушкой квас. Сестры болтали между собой, а Алена им не мешала: слишком мало находилось у них общих тем. Глядя в небо, она гадала, что за птица кружит там, в блеклой вышине? Ей казалось, что это – сокол, и, когда послышался с неба протяжный клекот, Алена обрадовалась, что угадала верно.

Вечером, выйдя из дома, она снова наткнулась на умоляющий, несчастный взгляд Варфоломея. Он сидел на завалинке у соседского дома и, видно, поджидал ее, сгорбившись, стараясь казаться меньше, чем есть на самом деле. Увидев его, Аленка фыркнула и отправилась не туда, где собиралась вечерами вся деревня, а совсем в другую сторону, то ли показывая, что компания ей не нужна, то ли стремясь доказать, что не такая уж она и трусиха.

В полях было темно. Серебрились под луной покрытые росою травы, где-то вдалеке мерцал огонь – там жгли костры маленькие пастушки́. Стрекотали сверчки, тихонько шелестел внизу, у земли, ветер. Алена поежилась, обняла себя за плечи руками: было свежо. Тогда, чтобы согреться, она побежала вперед и бежала, пока не перехватило дыхание. Блеснула впереди река. Алена поняла, что забралась слишком далеко от деревни, и в панике обернулась. Сначала не увидела ничего: только темень и звезды в высоком небе – а потом разглядела родные огни. Возвращаться назад было жутковато: и ноги подкашивались от усталости, и не было уже куража… Алена шла, низко опустив голову, страшась того, кто может выпрыгнуть на нее из высокой травы. Тут еще и ветер дунул сильнее, и она в панике глянула на близкий лес: не покажется ли оттуда дядька-леший, который, как говорили, пугая, старые бабки, высылает вперед себя вихрь.

Но леший не вышел, зато случилось другое чудо: бледный, светло-зеленый огонек, похожий на светляка, только гораздо больший, мелькнул да и погас в траве.

«Папоротников цвет!» – ахнула Аленка, но вспомнила потом, что до Купалы еще далеко. Однако пошла туда, где видела огонек, гадая, что там: клад ли, или другая чудесная вещь? Огонек мелькал далеко и, идя к нему, Алена то и дело теряла направление. Она шла, и страшно ей не было. Только любопытство жгло и жгло, толкало и толкало вперед. Ей казалось, что она давно уже должна добраться до источника мерцания, а его все не было. Алена было расстроилась, что проворонила чудо, как вдруг блеснуло прямо у нее под ногами. Она сперва отпрыгнула, испугавшись близости огня, а потом наклонилась, чтобы рассмотреть.

В траве лежало перышко: довольно длинное и узкое, с окоемкой, которая время от времени вспыхивала десятком зеленых точек. При вспышках было видно, что перо пестренькое, будто и вправду соколиное. Алена потрогала его: осторожно, кончиком пальца. Перо было холодным и слегка влажным от росы. Тогда она взяла его в руки и, немного подумав и полюбовавшись на волшебное сияние, сунула за пазуху – подальше от греха и любопытных сестриных глаз.

Вернувшись домой, она тотчас же заперлась в своей комнате, поставив в скобы крепкую доску, и стала любоваться сокровищем. А потом легла спать, сунув перышко под подушку.

Разбудила ее утром трескотня сорок. Встревоженная, Алена глянула из окна: две птицы сидели на заборе и верещали, расставив крылья в стороны, словно боялись упасть. Тут же вспомнились ей рассказы про ведьм, и, глядя на сорок, Алена начала истово креститься. Те подняли еще больший галдеж, словно разозлились на нее за это, и улетели, продолжая ругаться.

Алена вспомнила о перышке и подняла подушку. Оно лежало там, длинное, узкое, черно-серое, яркое… Его зеленое свечение то ли прекратилось, то ли поблекло в утреннем свете. Протяжно замычала корова в хлеву. Алена, вспомнив, что пора доить, вскочила и принялась наскоро заплетать косу. Она было выбежала из комнаты, но, вспомнив про волшебное перышко, вернулась, завернула его в платок и схоронила за пазухой.

Сороки преследовали ее весь день, и к вечеру Алена уже не знала, видит ли их на самом деле, или черно-белые бока только мерещатся ей. А когда она улеглась в постель и закрыла глаза, темнота под веками была полна границ между черным и белым. Ей снились тревожные сны, гудел в ушах навязчивый стрекот, махали крылья, и Алене все казалось, что кто-то хочет украсть драгоценное перо. Она просыпалась, резко садилась в постели и лихорадочно шарила под подушкой, не сразу отыскивая волшебную вещь. На границе яви и сна ей слышались странные звуки, будто по стенам, скрежеща острыми, твердыми лапками, вверх и вниз бегали жуки-древоточцы.

Утро встретило ее моросящим дождем и головной болью. Плохо было так, что едва получилось приподняться на кровати. К тому же беспокоила правая рука: слушалась плохо и, когда Алена пыталась согнуть ее, болела на сгибе.

Лиза заглянула к ней в комнату:

– Чего разлеглась? Корова не доена!

– Лиз, не могу я, тошно мне, – прошептала Алена и снова повалилась на подушки.

Испуганная Лиза позвала отца, а тот послал за Чмыхало. Знахарка появилась быстро, словно и не шла из соседней деревни, а долетела на помеле. Алена ждала ее, глядя в потолок, слушая, как шуршат, скатываясь по листьям, маленькие капли, как шлепают по лужам ноги прохожих.

– Ну, чего?! – радостно спросила Чмыхало, входя в дверь. Она едва помещалась в светлице, и пол скрипел под ее большими, отечными ногами. – Чего разболелась-то, девка?

– Голова болит, и ломота в костях, – шепнула Алена, едва разлепив губы. – И пить хочется. Очень.

– Сейчас разберемся, – сказала Чмыхало, пристально вглядываясь в Аленино лицо и одновременно отсчитывая на запястье удары пульса.

– Самовар поставили?! – крикнула она в глубь дома, и тут же затопали прочь от двери торопливые шаги.

Появился самовар, знахарка начала раскладывать на столе сушеные травы, отламывать по веточке, с пришептываниями бросать в горячую воду. Запах пошел такой, что Алене сразу стало легче.

– Все нормально у вас! – убеждала Чмыхало отца после того, как Алена напилась отвара и тут же попросила есть. – Мало чего бывает! Вон смотрю: и глазки уже заблестели.

Отец юлил перед знахаркой, сулил золотые горы, лишь бы она осталась, но та решительно отказалась.

– Больных много – я одна, – сказала Чмыхало и ушла.

Алене работать не разрешили. Она в тоске побродила по дому, чувствуя себя совершенно здоровой и немного лишней. Дом был по деревенским меркам огромный. Говорили, дед Аленки, влюбившись в бабку, построил хоромы на манер купеческих, чтобы добиться ее благосклонности. Теперь у каждой из девушек была своя комнатка: небольшая, но шкаф с одеждой, кровать да сундук вполне туда помещались.

Потом Алена вышла на крыльцо, пошла по деревне. Ноги в ладных лапотках сами несли ее к дому тетки Вари. Та хлопотала по хозяйству, месила тесто.

– Можно зайду, теть Варь? – спросила Алена, открывая дверь в темную, с одним крохотным окошком, избу.

– Заходи, – удивилась тетка. – Чего бездельничаешь?

– Заболела я, теть Варь. Сейчас уж все хорошо, а работать мне не велят. Вот и шатаюсь без дела.

– Ну, рассказывай тогда, чего нового у тебя? – Тетя Варя с усилием опускала ладони, проминая тесто до самого стола, потом ловко подхватывала край, заворачивала его к середине и вновь опускала руки. Алена смотрела, словно зачарованная, как поднимаются при каждом нажатии крохотные облака муки, как тесто меняет форму, видела на пальце у тети Вари двухдневный порез, глубокий, с остатками запекшейся крови.

– Теть Варь, вы на днях про сорок рассказывали…

– Ну и говорила. А чего тебе сороки сдались?

– А сорока – это всегда ведьма?

– Отчего ж – всегда? Бывает, что и просто сорока.

– А как отделить, которая сорока – ведьма?

– Так что ж… Которая сорока обычная – та посидит да улетит. А ведьма – она сидит, трескочет, высматривает все, высматривает… Знать, надо ей чего. А почему спрашиваешь?

– Ах, теть Варь… – И Алена принялась рассказывать все: и про птиц, и про странную ночь, и про свою болезнь, которая так внезапно напала и так быстро прошла.

Тетя Варя слушала ее, присев за стол и подперев щеку рукой: даже о тесте забыла. Обычно все странности и непонятности происходили далеко, в чужих деревнях, и узнавала она о них через вторые, а то и третьи руки, а тут слушала рассказ человека, с которым, по искренним ее убеждениям, должно было вскорости случиться что-то очень плохое.

– Сколько сорок-то было? – спросила она.

– Две, – поколебавшись, ответила Алена.

– Вот! – И Варя подняла вверх палец с налипшими на него кусочками теста. – Две!

– А что?

– И то! А сестер у тебя сколько?

– Две…

– Понимаешь? – Соседка прищурилась, уставилась на гостью.

– Да вы что, теть Варь! Они не могли! – Аленины щеки запылали румянцем от возмущения.

– А кому еще? Ну кому еще?! – настаивала тетя Варя.

– А им-то зачем? Да и не ведьмы они! – Алена уже и не рада была, что начала весь этот разговор.

– Ведьмы или не ведьмы – то не тебе судить, – тетя Варя снова напустила на себя важный вид. – На это проверка должна быть знающим человеком. Нам-то с тобой только гадать. Зато сама посуди: любят ли тебя сестры-то?

– Ой, конечно любят! Как иначе? – Алена совсем расстроилась.

– А за что им тебя любить, когда отец перед ними тебя всегда выделяет? Неужели, думаешь, им не обидно? – Тетя Варя укоризненно качала головой, осуждая сестер за черствость, а Алену – за слепоту.

Та промолчала, не найдя что ответить.

– Вот скажи, – гнула свое Варя, – заболей другая, не погнал бы отец ее, скажешь, на работу?

Алена вздохнула:

– Погнал бы. Он и погнал – в прошлом году, когда у Лизки зуб схватило так, что она на стенку от боли лезла.

– А с чего он тебя так любит?

– Да ни с чего, наверное…

– А вот и с чего! Последняя ты у него, да на мамку вашу, покойницу, больше всех похожа. Память ты его о ней. А сестры небось думают наоборот: мол, Аленку рожая, мать умерла, да еще и отец ее любит больше нас. – Тетя Варя вскочила и ударила рукой по тесту.

– Но это же… Это же неправильно! Я же не виновата! – Алена готова была плакать, а разошедшаяся было тетя Варя, казалось, напротив, успокоилась.

– А то! А ты говоришь – не ведьмы, – сказала она.

Алена вышла из Вариной избы, одурманенная полутьмой, запахом свежего теста и жаром сильно натопленной печи, а больше всего – словами, смысл которых то казался предельно ясным, то ускользал, темный и дурнопахнущий, похожий на дым из щербатой Вариной трубы.

В глубокой задумчивости Алена шла и шла вперед, пока не очнулась на пригорке далеко от деревни. Ей показалось, что именно здесь она и нашла свое волшебное перышко.

И только Алена подумала о пере, как послышался с неба знакомый клекот. Она подняла глаза и увидела темный силуэт: тот самый, не раз уже виденный сокол покачивал раскрытыми крыльями, ловя воздушные струи.

Алена достала из-за пазухи перо и помахала им птице – словно из озорства хотела доказать свое с ней родство. А та вдруг отрывисто вскрикнула и начала снижаться. Птица опускалась все ниже и ниже, с каждой секундой становилась все больше и больше и уже закрыла собою полнеба… Алена сначала замерла, прижав к груди перышко, а потом ойкнула и присела, будто стараясь отдалить миг, когда громада опустится на нее и раздавит.

Воздух потемнел, ударил сильный теплый ветер, что-то стукнуло, зашуршало, заклацало слегка, еле слышно. Алена приподняла голову и увидела носы мягких кожаных сапог и коричневые брюки…

– Испугалась, красавица? Не бойся. Не обижу.

Голос, звучавший ласково и немного насмешливо, напугал Алену еще сильнее, и она снова нагнула голову, так что видела теперь только примятую траву да носки собственных лапотков. По легкому шелесту одежды Алена поняла, что незнакомец присел на корточки, и в следующую секунду вздрогнула: его пальцы коснулись ее подбородка. Прикосновение было решительным, но нежным, пальцы – теплыми, человеческими, и она решила взглянуть, хоть сердце и билось так, что перехватывало дыхание и теснило грудь.

На нее смотрел человек – вроде бы обычный, только гораздо красивее обычных людей. Его волосы цвета пшеницы лежали на голове пышными волнами, серые глаза смеялись и были окружены сетью добрых морщинок, а губы, растянутые в широкой улыбке, открывали зубы такой белизны, что больно было смотреть. Никогда еще Алена не видела таких зубов. И, вдобавок, тянулась от незнакомца ниточка сладкого запаха: не медового, не цветочного; ей почему-то подумалось, что так должна пахнуть вечерами, отдавая ночи накопленный пар, земля волшебного сада-Ирия.

– Ой, красивая какая! Не знал, что такие красивые девушки бывают! – И незнакомец улыбнулся так нежно, что поднялась в сердце Алены волна сладкого страха.

– А ты кто? – спросила она, осмелев. – Ангел?

– Нет! – захохотал он, вставая и поднимая ее за плечи. – Не ангел, красавица.

– А крылья к чему ж? – Алена нахмурила брови, делая вид, что серьезно раздумывает, и стараясь не показать, как беспокоят ее прикосновения сильных мужских рук. – Птица ты, что ли?

– Ну хочешь, считай, что птица!

– Сокол?! – спросила Алена, вспомнив давешний, паривший в небе, силуэт.

– Сокол, сокол. Финист, ясное дело! – Человек засмеялся, уперев руки в бока.

– Финист, ясный сокол. – Алена ощущала каждый толчок своего сердца: каждый отдавался в голове темнотой, путал мысли… А так хотелось казаться серьезной и умной, да и не попасть впросак: ведь страх не ушел совсем, он жил где-то внутри нее, но неясно, смутной тенью. – Что ж ты, просто так к нам прилетел?

– Нет, не просто так. Узнал, что девушка тут живет. Самая красивая в мире!

– Откуда ж узнал?

– А у меня зеркальце есть, волшебное. В него и увидел. И знаешь, что?

– Что? – Алена боялась дышать, чтобы не пропустить то, что хотела услышать.

– Ты эта девушка.

Голова закружилась сильно, да так, что Алена упала бы, если б незнакомец не подхватил ее. А когда подхватил, да прижал к своей пахнущей чудесным садом груди, да стал покачивать, утешая, как маленького ребенка, исчезли недоверие и страх, и мир тоже исчез.

От полузабытья она очнулась через несколько минут и первым делом схватилась рукой за грудь: вдруг вспомнилось почему-то, как тетя Варя рассказывала о девушке, которая свалилась вот так же и над которой поглумились, пользуясь случаем, парни. Но сарафан был цел, и шнурочек на груди все так же завязан был бантом.

– Да не пугайся, говорю тебе! – улыбнулся Финист. Он сидел рядом, опершись локтем о колено, и изо рта его торчала травинка с зеленой шишечкой на конце. – Нет у меня привычки девушек обижать. Да еще таких красавиц. Не веришь мне?

– Верю, – сказала Алена. Раз уж не тронул ее, беззащитную, так и вправду, наверное, не злой человек, подумала она. И глаза не врали: смотрели ласково, любовались… От мысли этой Аленино лицо ожгло огнем, и она стала украдкой прижимать к щекам прохладные ладони, чтобы остудить навязчивое пламя.

Финист вынул травинку изо рта и стукнул Алену по носу ее мягкой шишечкой.

– Алена, – сказал он. – А далеко ли до речки? Умыться хочу.

– А недалеко, – радостно отозвалась она, счастливая, что может помочь. – Во-он там речка. И мостки там есть.

Речка была маленькой, неширокой. Развесистая ива, росшая на том берегу, куполом покрывала мостки – две недлинные, нависающие над водой дощечки. Здесь всегда было прохладно: от тени дерева да от реки, со дна которой били холодные ключи. Алена всегда вызывалась стирать, когда было надо, и, выполаскивая белье, смотрела на тонкие листья, плывущие по течению и изогнутые, как лодочки, на прозрачное дно с темным узором редких камней, на водоросли, колышущиеся в такт неслышной колыбельной, на синюю мозаику неба, вклеенную в зелень ивовой кроны.

Теперь она привела сюда Финиста. Сбегая на мостки поближе к воде, он радостно фыркнул и, кинув на берег рюкзак, принялся стаскивать плотную рубашку.

Стоявшая поодаль Алена вздрогнула. Она видела без рубахи разве только отца и думала, что все мужики такие. Краснолицый, красношеий от того, что все дни проводил в поле, под рубахой отец был молочно-бел, словно водянистый глазок картофеля. Его живот был большим, а руки хоть и сильными, но словно немного оплывшими, и жирок нарос на холке и спине по бокам.

Финист оказался совсем другим: кожа его была золотистой и гладкой, а тело – ровным и крепким, будто вырезанным из дерева. Алене показалось даже, что он светится изнутри ровным солнечным светом, а может быть, был покрыт пыльцой неведомых райских цветов.

Рубаха полетела на берег, рукав ее опустился на рюкзак, словно решил панибратски обнять приятеля. Финист присел на корточки и наклонился к воде.

– Осторожно, – предупредила Алена. – Конский волос тут бывает.

– Это кто ж? – улыбнулся Финист.

– Червяк такой, – сказала Алена серьезно. – По воде плывет, словно волосинка, в кольца знай себе свивается, а в палец вбуравится, так и до сердца до самого дойдет. А там и помереть недолго.

– Гляди: не он вот это? – Финист показал пальцем на воду. Алена, встревожившись, сошла на мостки. И тут вдруг целый фонтан холодных брызг полетел ей в лицо. Финист смеялся, и Алена улыбнулась, смахивая с носа каплю. Вторая повисла у нее на ресницах.

– На твоих ресницах – радуга, – сказал Финист и приблизился. Он сразу посерьезнел, и взгляд его, внимательный и нежный, не пугал больше. – Всегда хотел попробовать, какая радуга на вкус.

Финист вдруг наклонился и прикоснулся губами к ее ресницам. Алена почувствовала себя пойманной бабочкой: реснички бились о его щеку, как бьются крылья о плотную кожу человеческих ладоней.

Она еще стояла на мостках и смотрела на зеленый ивовый купол, а Финист уже натягивал рубаху на берегу. Потом он набросил на плечи рюкзак, махнул, прощаясь, рукой, и вдруг, с хлопками и шорохом, раскрылись у него за спиной широкие темные крылья, голова превратилась в птичью, и вытянулось, закостенело, стало странно-неподвижным тело… Финист разбежался в несколько шагов по полю, подпрыгнул и взлетел.

Через несколько мгновений он был уже тонкой черточкой в высоком синем небе. Алена смотрела, пока не заболели глаза, а потом смахнула набежавшие – наверное, от напряжения – слезы.

Травы на поле купались в оранжевых отблесках заходящего солнца. Листва деревьев казалась прозрачной и горела изнутри ровным теплым светом. Птицы, приветствуя вечернюю прохладу – не явную еще, но предвкушаемую, – загомонили с удвоенной силой. Алена возвращалась домой.

Увидев ее, отец спросил:

– Как ты?

– Хорошо, – ответила она, боясь поднять глаза. Ей казалось, что стоит кому-то бросить на нее внимательный взгляд, как все сразу станет ясно. Но отец ничего не почувствовал. Алену это удивило и даже, как она сама с изумлением осознала, немного обидело.

– Поешь сходи, – заботливо сказал отец, – да и спать пораньше. Ладно?

– Конечно, пап. Я работать завтра выйду. Я и не болею совсем.

Сиреневый вечер был прозрачен и наполнен тихими звуками: вдалеке лениво лаяли собаки, передавая новости из деревни в деревню; кто-то тихонько пел, наигрывая на гитаре; смеялись девушки за селом. Варфоломей проплыл по улице большим белым облаком. Его широкая рубашка слегка колыхалась от легкого ветерка. Увидев в окне Алену, он остановился и нерешительно махнул рукой, но та отпрянула в глубь комнаты и, задернув занавески, бросилась на кровать.

Она провалилась в тяжелый сон, в котором видела свою комнату, наполненную золотистым свечением. Алена точно знала, что свет идет от сказочного райского гостя, вот только тот стоял за спиной, и как она ни оборачивалась – не могла увидеть его. Потом Финист заговорил, говорил он много, быстро, непонятно, и речь его превращалась в дробь мелких камешков по стеклу… Алена вздрогнула, вскочила с кровати. Стук! Стук! Легонько, почти неслышно стучали камешки по стеклу и по раме. Она распахнула окно.

В деревне было темно, лишь на горизонте мерцало пламя далекого костра. Воздух звенел тишиной, и луна вплетала свои тусклые лучи в этот серебряный звон.

А внизу под окном неясно светились Финистовы волосы: так светится клад, увиденный в купальскую ночь.

– Пустишь к себе? – шепнул низкий голос, теплый, как парное молоко или ночная река.

Алена засомневалась, страх тонкой ниточкой стянул горло.

– Тут останусь, если не пустишь! – прозвучало из полумрака. – Говорить с тобой буду до рассвета!

Алена беспомощно оглянулась по сторонам, и вдруг ей показалось, что мелькнуло за забором что-то белое, большое… Она испуганно охнула, припомнив фигуру Варфоломея, и отчаянно замахала руками, подзывая Финиста к себе. Прогнать его Алена не могла, боялась, что улетит и никогда не вернется.

Тот, не медля ни секунды, подпрыгнул и, оттолкнувшись от козел для распилки, взобрался на крышу дровяного навеса, зацепился руками за подоконник, подтянулся, перелез в комнату. Трясясь от страха и какого-то другого, незнакомого чувства, Алена быстро захлопнула окно, задернула занавески, но перед тем глянула на улицу, чтобы убедиться: Варфоломей только померещился ей. И правда, никого на улице не было.

Финист прошелся по комнате хозяином: засветил керосиновую лампу, озарившую все неярким светом, провел рукой по ребру старого, почерневшего от времени сундука, взял и, посмотревшись, положил обратно зеркальце с Аленкиного маленького комода. Она стояла возле кровати, глядя на него с восхищением и радостью, словно каждую ночь он приходил сюда, как к себе домой, словно от рождения имел право вести себя так по-хозяйски. Его сила и уверенность завораживали и подчиняли. Алена боролась с собой, не желая сдаваться так сразу.

– Так кто ж ты есть? – спросила она, сглотнув вставший в горле противный и липкий комок.

Он пожал плечами и ласково улыбнулся:

– Человек.

– Но не такой, как все?

– Наверное, не такой.

– А откуда ты взялся?

– Оттуда, – и Финист махнул рукой куда-то в неопределенную сторону.

– Это из Ирия-сада? Тетки-сплетницы говорят, что есть такой Ирий-сад и что оттуда прилетают волшебные птицы.

– Выходит, и я оттуда прилетел.

– И что ж, много вас там – с крыльями?

– Нет, с крыльями немного. Смелость, Алена, нужна, чтобы на крыльях летать. Не все решаются.

– И обратно улетишь?

– Улечу. Вот светать станет – и улечу.

– А если не пущу?

– У! Не пустишь, так злой Кощей найдет меня и съест. – Финист засмеялся, но не слишком весело, и Алена сразу поверила в существовании Кощея. Она испуганно прижала руки к груди. Финист заметил ее жест, подошел, взял одной рукой обе ее маленькие ладошки.

– Не бойся за меня. Не надо, – шепнул он.

Губы его приблизились, мерцание золотистой кожи стало ярче, и едва уловимый запах райской земли окутал Алену туманом. Сердце испуганно забилось, подбородок прижался к груди: так страшно было взглянуть на Финиста… А он прикоснулся губами к ее волосам – нежно и сильно, поцеловал висок, и губы его были восхитительно прохладны… А потом Алена сама вдруг подняла голову и, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног, как меркнет свет, слыша звон нездешних колокольчиков, поцеловала его. Она хотела лишь на миг прижаться губами к губам, но он не пустил, продолжил, раздразнил ее медленными, сводящими с ума касаниями, обхватил руками ее голову; волосы заструились меж пальцами… Сладость поцелуя была непереносимой. Алена застонала, а затем коснулась рукой его шеи, его золотистой светящейся кожи и твердой косточки ключицы. И стоило только ощутить под пальцами его тепло, и бархат кожи, и размытый ритм дыхания, как захотелось прижаться всем телом. Тонкая ткань сорочки показалась грубой и жгучей, словно сплетена была из крапивных стеблей…

Он раздел ее осторожно и мягко, не переставая целовать; уложил на постель, убаюкивая прикосновениями, не давая опомниться; потом прижался свободным от одежды телом, Алена подалась вперед и вверх… Стало горячо, и немного больно, и чуть-чуть обидно, и она, опомнившись, хотела просить пощады, но он был словно не с ней, двигался мощно и страшно, и она притихла, замерла – а потом вдруг увидела его глаза, серые, смеющиеся, совсем близко.

– Люблю тебя, милая. Люблю, – шепнул он, проведя рукой по ее щеке, и ей снова стало спокойно и радостно.

– Правда ли? – спросила Алена, прижимаясь к его теплому боку.

– Правда…

– И я тебя – больше жизни. Сразу, как увидела, полюбила…

Финист быстро уснул, а Алена не спала, лежала рядом. Лампа погасла, и она могла лишь угадывать в темноте очертания его тела да слышать дыхание. Алене хотелось дождаться рассвета и проводить Финиста поцелуем, взглянуть в его глаза, убедиться, что любит, что не забудет, прилетит снова.

Мерно тикали в бревнах жучки-древоточцы, постукивали жесткие лапки еще какого-то ползущего по стене насекомого. Алена раздраженно смахивала со щеки прилипшую паутинку, но стряхнуть все никак не могла. А потом, незаметно для себя, погрузилась в глубокий сон.

Проснулась Алена на заре. Финиста рядом уже не было, да и ничто в комнате не напоминало о том, что ночью она была не одна.

За дверью Алена столкнулась с сестрой, и вид у Лизаветы был такой, словно она специально стояла здесь и ждала.

– Что за шум у тебя ночью был? – спросила сестра, хитро прищурив глаз. – Возня какая-то… А?

– Ничего не было, – храбро ответила Алена. – Спала я. Может, ворочалась; неудивительно – после болезни-то.

– А чего Варфоломей под окнами ходил?

– Лиза, да он ведь всегда ходит…

– А я давеча видела, как вы у забора обжимались.

– Не обжимались мы!

– Ох, гляди, Аленка: все отцу скажу. Вот он Варфоломею покажет, как девок портить!

– Да говори! Говори! – Алена развеселилась. – Не было тут его. И никого не было. А тебя трепушкой назовут. Вот хочешь позориться – позорься!

– Да отец только на простыни твои посмотрит – все и ясно станет ему.

– Да пусть смотрит! – фыркнула Алена. – И ты смотри, если хочешь.

Лиза не побрезговала – пошла смотреть, откинула лоскутное одеяльце и даже подушку приподняла. Простыни были чистые и свежие и хранили разве что смутный запах молодого девичьего тела.

Лариса вышла из салона, и летний зной моментально уничтожил прохладу и свежесть, которыми дышала кожа после расслабляющих процедур. Выйдя из тени, чтобы перейти дорогу, она случайно поймала солнечный зайчик, и перед глазами стали плясать черные пятна, похожие на медленно делящиеся клетки зародыша.

Состояние было мучительным. Мысли о ребенке не отпускали, ситуация казалась безвыходной. Лариса пыталась представить себя на Танином месте: или голой русалкой на камне, или болотной девой, или райской птицей, или кем-то еще – и не могла. Ей было страшно и противно, и даже подумать о том, что будут ее касаться руки чужого, непредсказуемого мужчины, она не могла. Живо нарисовалась картинка, как он, бородатый, с блуждающим взглядом, стоит, нацелив на нее острые зубцы вил, – и Лариса едва не заплакала, поняв, что у нее не хватит присутствия духа даже просто вспомнить о приклеенном за ухом автомороке. Но ребенка хотелось: своего, выстраданного, выношенного, рожденного в муках, – ребенка, которого помнит каждая клеточка тела, которого чувствует сердце.

Дома царила приятная прохлада, заполненная тихими грустными звуками Моцарта.

– Андрей, – позвала Лариса, скидывая туфли. Муж не отозвался, и тогда она пошла по квартире, заглядывая в комнаты. Его одежда валялась на диване, носки – на полу в проходе между комнатами, словно спрыгивали с ног на ходу. Сам же Андрей лежал в ванне. Его голова была откинута назад, глаза закрыты, а в руке он держал бокал с коньяком и, насколько Лариса его знала, едва ли отпил глоток, больше наслаждаясь ароматом.

– Устал? – спросила она, присаживаясь на край.

– Очень, – ответил он, не открывая глаз.

– Отчего?

– Испытывал орнитоптер. Лично испытывал.

– Лично? – Лариса в испуге прикрыла рот рукой. – Зачем?

– Хочется, Лара, очень хочется… Полет, ветер в лицо… Дух захватывает – прямо как от тебя. Разве я мог бы отказаться от тебя? Нет… Вот и от этого – тоже.

Андрей поднял руку, всю в хлопьях пены, и дотронулся до ее лица. По щеке потекли крупные капли. Лариса улыбнулась: ей нравились его вот такие, неуклюжие, но искренние жесты.

– Андрей… – протянула она просительно. Он, уловив боль в ее голосе, открыл глаза:

– Что?

– Андрей, тебе тридцать пять, мне тридцать. Стоит ли тянуть?..

– Ты о чем? – Он понял, но не сразу: – О ребенке? Ты хочешь ребенка?

Лариса кивнула, опустив глаза. Ей почему-то было стыдно говорить об этом напрямую. Андрей поймал ее руку, принялся целовать:

– Ларка, ты что?! Конечно, я тоже хочу ребенка. Конечно! Ты только скажи, что… Скажи, как… И я все…

– Андрюш, я не знаю, как. Я не знаю. Понимаешь, мне просто хочется чувствовать его, как он растет, как он шевелится. Чтобы он был мой. И твой. Но нам нельзя так.

– Ларка, никому нельзя… Ларка, все ищут доноров. Или усыновляют. Хочешь, усыновим?

– Но он тогда не будет совсем нашим. Мне бы так хотелось, чтобы ребенок хоть кому-то из нас был родным.

– Ну… Тогда… Что ты предлагаешь?

– Я не знаю, Андрей.

– Ты хотела бы родить его сама?

– Да… Хотела бы.

– Ну… и… ты… пойдешь? – Каждое слово давалось Андрею с трудом, а Лариса, вдруг испугавшись такого предположения, сильно и часто затрясла головой, зашептала:

– Нет. Нет-нет-нет-нет. Я хочу только ЭКО. Слышишь, хочу ЭКО.

Он вздохнул с видимым облегчением:

– Слава богу! Ты бы знала, как не нравятся мне эти игры… Опасно это все. Да для дураков. Ох, Ларка, умная ты у меня женщина! – И Андрей обнял ее мокрыми руками.

Алена растерянно оглянулась. Вокруг были только поля, леса, да поблескивала за спиной речка. Помочь было некому. И тогда, сев на маленький холмик на краю поля, Алена начала думать, потирая пальцами виски.

Ей пришло в голову, что надо бы посоветоваться с кем-нибудь знающим. А самыми сведущими в окрестных деревнях были Чмыхало. Алена поднялась и пошла в сторону Проскурина. Слева вдалеке высились на фоне неба высокие терема и купола церквей превратившегося в город Маслово.

Идти было не так уж далеко, но Алена все равно спешила: налетевший ветер приволок откуда-то и развесил по небу серые облака. Сразу стало немного зябко, к тому же из-за горизонта выползала свинцовая туча.

Проскурина Алена достигла с первыми каплями дождя. Время не подошло еще и к обеду, а день померк, и даже смотреть стало неприятно, таким серым казалось все вокруг.

В избе Чмыхало странно пахло: и не травами, и не едой, а вообще не поймешь чем, резким и сбивающим с толку.

Старшая Чмыхало сидела за столом напротив входа и перебирала гречку. Средняя развешивала на веревке возле печи длинные стебли трав на просушку. Маленькой не было видно.

Женщины были похожи: обе высокие, крупные, с тонкими штрихами черных усов под крупными носами, с узкими плечами и массивными задами. Их ноги в разрезанных спереди коротких валенках были толстыми и отечными.

– Болеет кто? – со вздохом спросила Алену старшая Чмыхало.

– Нет, тетенька, – ответила Алена. – Я просто… Можно дождь у вас переждать?

– Дождь? Ну пережди, – Чмыхало нахмурила брови. – А идешь-то куда? Да еще одна.

– Ирий-сад ищу.

Женщины переглянулись и прыснули от смеха.

– Ирий-сад? А зачем же тебе Ирий-сад?

– Жених у меня там, тетенька, – от смущения Алена заговорила совсем тихо.

– Жених?! – Чмыхало посмотрела на Алену с сомнением. – Дай-ка лоб твой пощупаю… Бредишь ты, девка.

– Вот те крест – не брежу! – Алена вскочила и истово перекрестилась, ища глазами красный угол. Однако икон в избе не было.

Чмыхало слушала с неодобрением, облокотившись о стол. Дочь ее стояла у печки, сложив на груди руки, и не сводила с Алены внимательного взгляда. Даже младшая вынырнула откуда-то из глубины дома, узенькая, рыжая, похожая на ласку.

– Прилетал, говоришь? – переспросила Чмыхало.

– Прилетал.

– Значит, порча на тебе должна быть. Скальпель мне и водки.

Алена немного испугалась.

– Не надо водки! – попросила она. – Откуда порча?

– Ох, девка, – вздохнула Чмыхало, протирая водкой принесенный внучкой узкий длинный нож, – все вы с порчею, к кому гости с Ирия являлись. Давай-ка, голову наклони.

Замирая от страха, Алена наклонила голову. Чмыхало провела пальцами за ее ушами, и вдруг в одном месте Алена почувствовала укол, словно нажали на засевшую под кожей занозу.

– Вот же оно! – Чмыхало удовлетворенно хмыкнула и быстро взмахнула ножом, надрезая кожу. Аленину голову словно ожгло огнем. А вслед за этим Алена почувствовала тупую, тянущую боль, которую едва смогла вынести. Она тихонечко заскулила и потянулась головой вслед за болью, словно подчиняясь ей.

– Ну все, все… – зашептала Чмыхало. – Сейчас пройдет. В руках ее появилась чашка с пахучим отваром и чистая тряпочка. Чмыхало промыла ранку, и боль унялась, лишь временами давая знать о себе толчками, похожими на биение сердца.

– Ты придержи, не отнимай сразу, – посоветовала она Алене, и та прижала тряпочку рукой. – Вот, смотри.

Чмыхало протянула Алене на раскрытой ладони окровавленную плоскую железку, овальную, темную, с желтыми прожилочками.

– Вот она, порча. А ты говорила: нет.

– А теперь-то что? – спросила Алена. – Не найти мне его?

– Может, и найдешь. Только плохого с тобой теперь не случится. Нету теперь у навьев над тобой власти. В душу к тебе они залезть не смогут.

Чмыхало завернула пластинку в тряпочку и изо всей силы стукнула по ней маленьким молотком, которым отбивали мясо. Послышался легкий хруст. Откинув верхний слой, Чмыхало убедилась, что пластинка погнулась и дала трещину.

– Ну вот и хорошо, – довольно сказала она.

За стенами избы бушевала буря. Крупные капли разбивались об оконное стекло, ветер пригибал к земле деревья.

– Выпей-ка вот это да ложись на печку отдохни, – сказала Чмыхало, протягивая Алене чашку с обычной на вид водой. Она глотнула раз и другой, потом допила, чуть морщась от кисловатого вкуса, а когда вставала, чтобы идти к печке, подкосились ставшие вдруг ватными ноги. И знахаркина изба, пугающая отсутствием икон, странными запахами да непривычной утварью, показалась вдруг светлой и такой огромной, что тут же захотелось пойти в пляс по широкому полу, и Алена даже уперла руки в боки. Стены вдруг запестрели разными цветами, словно на них развесили лоскутные половички. Потом все поплыло, потемнело, и Алена провалилась в глубокий сон, не поняв даже, успела ли дойти до печи.

Проснувшись поздно ночью, она услышала скрип и шепот и увидела, как свет мечется по стенам, освещая то один, то другой угол. Средняя Чмыхало держала свечу в руке. Старшая стояла у стола, зажигая другие свечи. Двое крепких мужиков тащили третьего: один держал за ноги, другой – за подмышки. Мужик был растрепан, голова его запрокидывалась назад, безвольно болтаясь, и недлинная, углом остриженная борода указывала в потолок. Товарищи положили его на лавку и ушли, не сказав Чмыхало ни слова. Человек лежал неподвижно и не дышал – он был мертв.

Алене стало страшно. Она притворилась спящей, и вовремя – знахарка подошла к печи и задернула тонкую занавеску. Вслед за тем звякнуло тонкое железо, запахло в воздухе чем-то резким. Алена нашла щелочку меж печкой и занавеской и прильнула к ней глазом. Чмыхало стояла у стола и держала в руках что-то небольшое, похожее на гладко обтесанную рукоятку для ножа, но прозрачное, как стекло. Из рукоятки торчала длинная игла. Чмыхало подошла к мертвяку и, завернув рукав рубахи, воткнула иголку прямо в его руку. Алена вздрогнула. Она видела, как убывает в стеклянной баночке вода. Потом мужчина вздрогнул и открыл глаза. Кадык на его шее судорожно задергался. Средняя Чмыхало подошла, неся в руках чашку. Мужику подняли голову и принялись вливать в рот воду, которая тонкими струйками стекала по густой бороде.

– Ы-мыы… ы-мыыы… – промычал он, и глаза его, ожив, принялись осматривать все кругом.

«То была вода живящая, а эта – говорящая», – подумала Алена и испуганно зажмурилась. В деревнях давно болтали, что Чмыхало – ведьмы, а теперь она убедилась в этом сама.

– Как он? – шепнула средняя Чмыхало, и Алена снова открыла глаза.

– Нормально, – ответила старшая. – Думаю, выкарабкается. Мужик крепкий, молодой.

Она встала, подошла к печи и вдруг резко отдернула занавеску.

– Не спишь? – резко спросила Чмыхало, и Алена вжалась от страха в лежанку. – Давно не спишь?

Алена кивнула.

– А чего испуганная такая?

Алена пожала одним плечом.

– Надо же! И снотворное тебя не берет! Крепкая ты, девка. Правда, что ли, помочь тебе? Тем более что и видела ты много. Шприц видела?

Алена помотала головой и пожала плечами: не поняла, о чем идет речь.

– Иголку? – уточнила Чмыхало.

– Видела… – шепнула Алена.

– Чего думаешь?

– Ничего не думаю. Испугалась.

– Не бойся. Это лекарство. От ведьмы одной или от Бабы-яги – можно и так назвать. Сердце у мужика прихватило. Так бы помер, а с лекарством жив будет. Ты только не говори никому. А то мне Баба-яга больше ни капельки не даст.

– Хорошо! – Алена, еще больше испугавшись, затрясла головой.

– Понимаешь, Алена, – Чмыхало придвинула свое лицо совсем близко. – Где Ирий-сад, у меня не спрашивай. Не знаю. Но что место такое есть, откуда все эти навьи берутся, – это уж точно. А у кого же спрашивать, как не у них? Пойдешь к Бабе-Яге?

– Пойду, – замирая, шепнула Алена.

– Не испугаешься?

– Не испугаюсь.

– А она попугать-то любит. Но зато и узнаешь: сильно тебе твой Финист нужен или так, не очень.

– А чем же пугает?

– Да я толком и не знаю. Мы с ней в лесу познакомились, далеко от ее дома. Я травки собирала, она тоже чего-то там… Она мне не докладывает, что у нее в нашем лесу за интерес. Мальчишка маленький тогда у Захарьиных помирал, вот мы разговорились, да она мне лекарство и дала. Чудесное! Утром помирал, к вечеру уж чуть не прыгал: пригрозила, что веревками к лавке привяжу! Так вот мы на той полянке раз в неделю и встречаемся. Мне Маргарита Петровна лекарства носит: то сердечные, то от лихорадки, то от поноса. А я ей новости рассказываю. Скучно ей одной в лесу. Так что я тебе ту полянку покажу, а найдешь – не найдешь…

– Ой, тетенька! А может быть, вы проводите, поможете? – Алена молитвенно сложила руки.

– Нет уж. Ноги болят ходить, а больных не убавляется. Так что ты уж сама. А боишься – домой иди. Тебя там папка заждался.

Алена обиделась. Она и правда испугалась, но не хотела, чтобы Чмыхало считала ее маленькой трусихой.

– А вот и пойду! – проворчала Алена в подушку и отвернулась к стене, спать.

Помещение под крышей было просторным и светлым, украшенным лубками, резьбой и яркими лоскутными половиками. Старшие братья, войдя, тут же улеглись по лавкам, на которые брошены были мягкие перины. Иван же сел на сундук у окна и принялся смотреть на двор и холмы сразу за городской стеной. Между небом и землей скользили изменчивые облака: то собранные в тугие, сероватые снизу комья, то тонкие, словно выпавшие из аистиных крыльев перья. Воздух казался так прозрачен, что город, и холмы, и трава на холмах – все будто парило и растворялось в нем. Хотелось свободы – так вольно и просторно было за окном.

А за спиной его лениво переговаривались, причмокивая слипающимися губами и с трудом сглатывая вязкую слюну, братья. Он не злился на них за вынужденное заточение, скорее, немного даже жалел их. Иван был совсем не похож на Никиту и Данилу. Он вообще сильно отличался от любого из членов своей семьи, так сильно, что отец было заподозрил мать в измене. Спасла положение только Иванова родинка. Сидящая возле большого пальца левой руки, она была похожа на отцовскую один в один: и местом, и размером, и формой.

– Че, попали мы? – пробасил Никита, взъерошив коротко остриженные волосы цвета пыльного льна.

– Ага, – сонно протянул в ответ Данила.

– Эх, жалко…

– Чего жалеть-то? Ну?

– Таньку, жалко, не увижу, – Никита ткнул пальцем в лубок, на котором была изображена деревенская баба, покупающая лук на базаре. Девица озорно смотрела с картинки, и под сарафаном ее угадывалась пышная объемистая грудь.

– Тю! Чего не увидеть? – посмеиваясь над братом, Данила приподнялся на локте.

– Так жена ж будет у меня. Разве ж дозволит, чтоб к Таньке шлялся?

– Это да. Это пиши пропало. Бабы – они въедливые, стервы. А че, хороша Танька? – и, склонив голову на собачий манер, Данила принялся изучать рисованную девицу.

– А че, нехороша? Жопа – во! Не сразу ухватишь. И сиськи… Не то что у этой, с картинки. А станут искать жену, так вдруг найдут какую тощую? И смысла мне в ней? Ну скажи, Данил! Тоска одна на всю жизнь.

– Смысла – согласен – нет. Вот если б повыбирать… – Данила задумчиво поскреб широкий розовый шрам на подбородке, который раздвигал темную жесткую щетину, как просека раздвигает лесную дремучую чащу.

– Ну и кого б ты выбрал? – спросил его брат.

– А я бы Аньку выбрал, – Данила мечтательно откинулся на подушке, заложив за голову мясистые руки. – Васьки-торговца дочку. Вот косища у ней! Искусительный змей, а не коса.

– Тьфу! Нашел на че смотреть!

– А вот нравится мне.

– А еще-то чего в твоей Аньке хорошего?

– Да кто его знает? Кочевряжится она. Ни пощупать не дает, ни чего поболе. Вот стала б мне женой, сразу б перестала корчить из себя. Узнала б! Только о том я, Никит, и мечтаю, вот те крест!

– Это она от царского сына морду воротит? Ты гляди, какая! Это да. Это дело, брат, так оставлять никак нельзя… Или ж ты не мужик? Или ж ты не царевич? К ногтю ее, брат! К ногтю! – Данила поддержал брата, но как-то лениво, сонно.

– Да… А то говорит: женись… – это Анька-то. А без женитьбы, говорит, фигу… – сказал Данила, широко зевнул и мелким, суетливым движением перекрестил рот.

Братья задумчиво замолчали, мечтательно прикрыв глаза. А может, просто задремали с похмелья.

Мимо окна пролетела, мелькнув пестрыми боками, сорока. Тонкий длинный хвост ее был похож на пущенную из лука стрелу.

Глядя на птицу, Иван подумал: «Эх! Мне бы туда, на волю, скользить с облаками по ветру. Между землей и небом…» Захотелось свободы немедленно. И тут в голову ему пришла идея.

– Слушайте, – сказал он, оборачиваясь к братьям. Те открыли глаза и принялись моргать и таращится, отгоняя сон. – Думаю, выходить отсюда надо. Ну не сидеть же, в самом деле, пока невест привезут! Это же пока гонцы их найдут, пока батюшка выберет… Так и месяц пройдет или, того пуще, – два. Даже три.

– А че ж делать-то? – лениво пробубнил Никита.

– Дурак ты, Вань, кто ж нас выпустит? – буркнул Данила.

– Отец и выпустит. Если пообещаем, что женимся. Дня через три.

– И обманем? – Данила аж подскочил. – А сами? Сами – в кабак?

– Нет. Зачем обманывать? Но ты, Данила, любую возьмешь. Вот хоть, к примеру, Аньку.

– Ну?! – Данила встрепенулся и вскочил, да так резво, что едва не перевернул лавку. – А как? Че делать-то?

Привстал и Никита, бессмысленным взглядом уставился в окно, но ухо – Иван видел – повернул в его сторону.

– А давайте уговорим его судьбу пытать, – выпалил он и замер, ожидая ответа.

– Это как? Ты, Ванька, не тяни. Ты говори, – Данила подошел и угрожающе навис над братом. Иван встал, чтобы чувствовать себя поувереннее.

– Ну, видите холм тот, а за холмом – лесок?

– Ну, вижу, – Данила глянул в окно.

– Скажем отцу, что станем из лука стрелять. Мол, куда стрела упадет, там и жену искать. Вы же знаете, отец такие развлечения любит: чтобы таинственно да со значением. Привяжем на одну стрелу синюю нитку, на другую – красную, на третью – зеленую. Это чтобы различить было можно, где чья стрела. А Татьяне с Анной дадите такие же точно стрелы с такими же нитками. Стреляете вы оба хорошо, стрелы летят далеко. Батюшка и не увидит, куда они упали. А потом ваши невесты находки предъявят. И все.

– Смотри-ка, – хмыкнул Данила, – дурак-дурак, а хитрый! Ну а сам-то? Кому стрелу отдашь?

– А я, – осторожно начал Иван, – в лесок пущу. Вон в тот, что с другой стороны, за холмиком. Потеряется там стрела, да и бог с ней. Пусть мне батюшка на стороне невесту ищет. Только я думаю, что после ваших-то выстрелов он поостынет и запирать меня не будет.

– От хитрюга! – Данила сипло расхохотался и так сильно хлопнул брата по спине, что Ваня стукнулся головой о стену. – Ладно! Давай! Зови отца.

Она шла по деревне медленно, словно пыталась найти дом, который чем-то походил бы на ее мать. Но дома были одинаковые: некоторые поновее, некоторые – темнее и старше, с растрескавшимися ступеньками, с покосившимися опорами крыльца.

Возле одного из домов сидела на лавочке пожилая женщина. Пряди седых волос выбивались из-под ее серого, захватанного немытыми руками платка. Она подслеповато щурилась и то и дело вздыхала, хватаясь за сердце.

– Здравствуйте, бабушка, – сказала Василиса.

– Ну здравствуй, – ответила та, в очередной раз охнув и подозрительно прищурившись.

– Не скажете ли, где живет Маруся?

– Это какая Маруся? – Старуха еще раз сжала дряблую, обвисшую грудь и поморщилась. – Маленькая Маруська? Или кривая? Или та, что Маруська-Безотказная? Или пасечникова? Или…

– Ой, бабушка, – Василиса махнула рукой, спеша прервать беспрерывный поток Марусек, – я прозвища ее не знаю. Только знаю, что давно-давно где-то вот примерно тут дом ее стоял.

– Ох! – Бабка снова охнула и снова стиснула грудь, но Василисе показалось, что на этот раз ей и в самом деле стало плохо.

– Что, бабушка? – взволнованно спросила она.

– Да ты никак про Маруську-страдалицу, про банникову невесту? Эвона, – бабка с трудом поднялась со скамьи и доползла до калитки. Вытянутый ее указательный палец дрожал, как стрелка компаса, указывая куда-то Василисе за спину. Она обернулась и вздрогнула, когда старуха схватила ее за рукав. Старуха держала цепко, словно боялась, что Василиса сбежит, не дослушав.

– Вон там, – продолжила она, показывая на пышно разросшийся сад за высоким забором чуть поодаль, – дом ее был. А как померла она, так Михал Кузьмич себе хоромы и отгрохал. Одинокая была Маруська-то, да не в себе, да и землица ее, и домик никому и остались.

– Померла? – Василисин подбородок задрожал. Она крепилась, едва сдерживая слезы и уговаривая себя, что нельзя искренне оплакивать человека, которого и не знал никогда. Но, наверное, стоило плакать по несбывшимся надеждам, по забытой маминой ласке, по возможности утешить и искупить, замолить невольное злодеяние, быть прощенной.

– Померла – не сомневайся. Да-авно померла!

– А может, уехала? Может, жива еще?

– Какое там! Ты, девка, пойми: мы с ею, покойницей, с малолетства вместе игрались да дружили – по-соседски. А как померла она, мне и схоронить пришлось. А кому же еще? Одинокая она была, – и бабка запричитала, подвывая, закрыв ладонями обветренное лицо, и будто бы даже запела: – Сама-то я ее обмывала, сама-то бедняжку-сиротинку обряжала да в гроб клала, сама-то глазыньки ей, страдалице, закрывала, сама попа-батюшку звала…

Василиса заплакала. Живо представилась ей темная изба, и гроб посредине, и бледная, одетая в длинную рубаху покойница со сложенными на груди руками, и поп, басящий заунывную молитву. А потом она вдруг подумала с ужасом, что, не умри ее мать, она выглядела бы сейчас так же, как эта старуха, ее ровесница: усталой, измученной, морщинистой и грязной, и это всего в сорок с небольшим лет. Потом Василисе стало стыдно таких мыслей, она убеждала себя, что приняла бы мать любой, и от злости на свой снобизм, на свою наносную, показную культурность она зарыдала еще сильнее.

– Ты, девка, молочка хочешь? – Василиса подняла глаза и увидела, что старуха, исполнив ритуальные причитания, успокоилась и смотрит на нее с состраданием.

– Хочу, – всхлипнув, ответила она.

– Ну пойдем в дом тогда. Тебя звать-то как?

– Василиса.

– Красивое имя.

– А вас, бабушка, как зовут?

– Нюркой меня зовут. Баба Нюра – так и зови.

Они вошли в избу, где пахло кисловатым и прелым. Взяв пузатую кринку, Нюра налила в чашку, выдолбленную из деревянной чурочки, молока. Василиса взяла чашку в руки и почувствовала, что чашка липкая, захватанная – плохо мытая.

Молоко было теплым, парным, и остро пахло коровой. Но Василиса твердо решила, что отныне не будет брезгливой, и сделала глоток. Живое, животное, материнское – хоть и коровье – тепло потекло по ее горлу, разошлось по венам. И слезы высохли сами собой.

– А ты Маруське кто? – спросила Нюра.

– Я? Баба Нюра, я, выходит, дочка ее…

Василиса осеклась: баба Нюра отскочила от нее, сгорбилась и начала пятиться в красный угол: туда, где светилась перед иконами лампада. Ее узловатые пальцы сложились в щепоть, и она принялась крестить свою гостью, плюя в нее словами:

– Сгинь, навья, сгинь! Чур меня, чур! Сгинь!

Растерянная, стояла Василиса у двери, сжимая в ладонях деревянную чашку. Чашка накренилась, и остатки молока принялись вытекать из нее тонкой струйкой, густой и теплой, словно кровь. А баба Нюра, поняв, что крестное знамение не оберегает, перестала крестить ее и настороженно выпрямилась:

– Ишь, сильная какая кикимора! И крест ее не берет православный, христьянский! У! Навья! Сила нечистая! Ишь – смотрит, глазьми хлопает! Чтоб тебе провалиться к чертям, к своим товарищам!

– Да я обычная! – крикнула Василиса. – Я же человек!

– Знаем мы вас! – Оглядевшись, баба Нюра проворно схватила ухват и пошла на Василису, угрожая толкнуть ее в живот черными от копоти рогами. – Наведут мороку, голову закружат, обманут, чтоб дела свои бесовские проворачивать! У! Я тебя щас!

– Стойте, тетя Нюра! Стойте! Ну поверьте мне, ну пожалуйста! – Ноги Василисины от страха подогнулись, и она против воли рухнула на колени. Взгляд ее метался по комнате, ища спасения, и наконец упал на иконы.

– Ну хотите, – вскрикнула Василиса, – я сама перекрещусь? Вот те крест – не нечисть я! Вот те крест!

И она, сложив пальцы, принялась креститься, молясь только об одном: чтобы не перепутать порядка.

Баба Нюра опешила. Опустив ухват, она встала, опершись на него, как на посох.

– И кто ж ты тогда выходишь, коли не навья? Может, обманываешь меня, бабке голову дуришь?

– Не дурю, баба Нюра! Меня от мамы забрали – я еще маленькая совсем была. Вот узнала сейчас, повидать хотела – а ее уже и нет.

Баба Нюра задумалась и думала долго, опустив голову и прислушиваясь к чему-то в себе, а потом сказала:

– Значит, вот какая история получается…

А Василиса, поднявшись с колен и подойдя к ней, тихонько попросила:

– Расскажите мне, пожалуйста, про маму.

– Тихая она была, незлобивая, – начала баба Нюра, когда они подсели к столу. Из маленького окна на потемневшие доски падал тусклый свет, и словно сквозь туман Василиса видела бабы-Нюрины обветренные руки, которые, не останавливаясь ни на минуту, теребили лежащую на столе салфетку: то разглаживали, то сворачивали вышитый ее уголок. – Одна она осталась, когда мор у нас прошел. Родители померли, тетка, да и братец тож. Братец малолетка был, а она ничего уже, взрослая. Стала сама хозяйство вести, корова у ей была, курочек несколько. И слова про нее худого никто никогда не говорил: соблюдала себя девка – как есть соблюдала. Я-то тогда тоже молодая была. Все, помню, бывало, с парнями хохочу, да семучку лузгаю – а зубы у меня белые были, загляденье, отчего не показать? А она к нам за околицу даже и не ходила, и парням поводу не подавала – ну вот никакого. Только стали все вдруг подмечать, будто толстеет наша Маруся. И, главное, день ото дня, будто опара для блинов поднимается. И живот-то плотный. Стали спрашивать ее – плачет, говорит: не знаю, мол, от кого. Никого, мол, и не было. Ну наши – хохотать. Знаем мы, говорим, этого никого. Уж никак Святой Дух сам к тебе снизошел – даром что Мария. А она не отвечает, только глазищами зыркает да пузо свое рукой прикрывает – будто дело кому есть до той пузы. Мы ж не изверги: так, позубоскальничаем да и все, а с того – какой вред? Потом родила она. И ребятеночек у нее такой симпатичный да складный получился, что любо-дорого! Девчоночка. А уж как она в ей души не чаяла! И прижмет, и покачает, и песенку споет. Сама работу по дому делает, а все к люльке бегает: как там ейная драгоценность. А она что? Сопит себе в две дырки да чмокает. А обоссытся – орет пуще резаной. Только вот ведь беда какая приключилась: поп наш заболел. Лежит, стонет, встать не может. Ни крестин тебе, ничего. А другие попы не едут: весна, распутица страшенная, да у самих приходы немаленькие. Так и не покрестили ребеночка-то! Вот от того все и приключилось: душу некрещеную забрать – что плюнуть! Понесла она девочку в баньку – тут банник ее и подменил! Мне Маруся сама рассказывала: стала она воду из бочки черпать – а ребенок позади на лавке лежал – и голова у нее кружанулась, туман глаза застил, и вроде как и из памяти ее вышибло. Очнулась она: перед бочкой стоит, и ковшик в руке у ей – с водой уже, наполненный. Обернулась: дитя на лавке. Только дитя-то уж и не то! Банник дочку себе забрал, подменыша оставил. Тут все и поняли, что греха-то не было на ней, что банник ее заморочил да ребеночка ей заделал. Ой, подменыш был страшненький! Глазами лупает да смотрит безотрывно, точно сова. Руками-ногами машет, орет не по-нашему, лопочет сердито. Есть – не ест, а сам живет. Вот те крест – живет! Уж Маруся-страдалица билась с ним, билась: и обнимала-целовала, и ворковала, и кормила, и качала. Все идея у нее была: окрестить. Мол, как окрестит, так наваждение и спадет. А только ни наш поп, ни остальные попы не брались. Говорили: нечисть, бесова дочь. Как такого окрестишь? Уж она просила-молила, рыдала – без толку. И сдавать стала Маруся наша. В голове у ней помутнение началось. Уж не ела она и избу не прибирала. Так, собирала что где придется – помогали наши-то бабы, у всех о ней сердце болело. А немного времени прошло, рассыпался тот ребеночек гнилью. Лежал, говорят, в люльке, а потом и не стало его: ни кожицы, ни косточек, ни волосиков – и похоронить-то нечего. Только пеленки остались, дрянью перепачканные, да густо! Не станешь же пеленки хоронить. С горя болезнь сделалась с Маруськой. Стала она в падучей биться. Бывало, прям на дороге и повалится, и пена у ей у губ клоками. Наши по первости пугались, а потом привычные стали: веточку ей в зубы воткнут, да голову повернут, чтоб не захлебнулась. Да и говорить она стала, что, мол, слышит, как дух ее ребеночка некрещеного вокруг дома вьется и все просит, просит: «Мама, покрести меня, мама!» И все стонет, и плачет… Говорили ей: «Не жалей игошу, не ходи на крик, сама сгинешь!» Не послушалась. Говорила: «Хоть и игоша, хоть дух нечистый, некрещеный – а все одно кровиночка моя». А по весне, аккурат на рождение дочери своей – лед на реке уж тонкий был – утонула. Пошли мужики на речку, а там ленточка ееная на кусту трепещет. Синяя такая ленточка, приметная. А в проруби сама, бедолага-покойница. Дохой за льдинку зацепилась – вот и мотало ее подо льдом. Так бы унесло – а так похоронили хоть по обряду. Наши-то многие говорили, что сама она бросилась, что нельзя ее, мол, в ограде хоронить, но тут уж батюшка настоял, сказал: слабоумная была, недалекая, вот и ступила, может, нескладно. А коли есть на ней грех, так за то на Страшном суде будет перед Господом отвечать. А мы, мол, безвинного человека не можем погребения христианского лишать – чай, не собака. Так и похоронили. И могилка есть. Только в толк я не возьму: как же ты, девка, можешь ребенком-то ее быть, а? Или ты у банника жила?

– Нет, не у банника. Меня… разбойники украли.

– Разбойники? Не было у нас отродясь разбойников. Врешь ты все.

– А может, и не та это была Маруся? Может, ошиблась я, баба Нюра? Я же маленькая была. Да и матери не помню.

– Ошиблась ты, девка. Не твоя это мамка. Ты дальше ищи: мож, найдешь. Мож, твоя живая еще…

Качая головой, баба Нюра подошла к Василисе и, взяв чашку из ее рук, принялась тихонько подталкивать гостью к выходу.

Пошатываясь, словно одурманенная, вышла Василиса из Нюриного дома. Она не чувствовала ничего: ни боли, ни страха, ни сожаления. Грудь ее распирала пустота. Она чувствовала себя игошей: пустым, бессмысленным, несчастным духом. Ей хотелось подняться в воздух, к птицам, быть подхваченной безжалостным холодным ветром и застонать от боли, начать просить и звать: «Люди! Люди! Простите меня! Окрестите меня! Спасите!»

Она долго брела по тропинке, глядя вокруг себя бессмысленным взором, как вдруг на взгорке мелькнул силуэт деревянной церкви. Рука Василисина потянулась к груди, на которой не было креста.

– Мамочка моя, мамочка, – шепнула она себе, небу, лесу и одинокому прозрачному облаку. А потом, словно очнувшись, зашагала к церкви. Там оказалось темно и пусто: лишь десятки тонких свечей горели перед иконами. Заслышав ее шаги, вышел откуда-то пузатый батюшка с вьющейся рыжеватой бородой и, склонив голову, приготовился ее выслушать. Сбиваясь и путаясь, рассказала ему Василиса историю, что будто бы украли ее в младенчестве разбойники, и что теперь вырвалась она из плена, а не знает, была ли крещена. Нехристем же оставаться не хочет. Батюшка окрестил ее, щедро окропив святой водой, измазав маслом лоб и запястья, и подарил ей крохотный оловянный крестик, который она тут же прижала к сердцу. Выходя, Василиса положила денежку в ящик для пожертвований и почувствовала вдруг, что грусть ее становится не такой плотной. Она вышла из церкви и перекрестилась, повернувшись лицом к храму.

Уже вечерело, когда она вернулась в село. Церковь здесь была не в пример внушительнее, чем та, в полях. Белые высокие стены матово сияли в сгущающемся сумраке, темнели за церковью кладбищенские кресты.

– Сивка-Бурка, вещая каурка, – шептала Василиса, идя по тропинке вдоль стены. Она так и не сменила стандартный шутливо-сказочный пароль на оригинальный. Она стеснялась этих детских слов, своего бормотания и – в первую очередь – того, что ей нравилось сказочное заклинание. Василиса не услышала топота копыт и вздрогнула, когда теплое дыхание коснулась ее шеи.

– Я здесь, – шепнул конь.

– Привет, – шепнула она в ответ и погладила его по морде, как обычно гладят коней. – Поможешь найти? Могилу. Мамину. Поможешь?

– Конечно.

Василиса стояла, беспомощно оглядывая кладбище. Ухоженные могилы сияли свежими досками крестов. Старые, заброшенные, чернели подгнившим деревом и зарослями темных, неопрятных репейников. Она старалась не смотреть на коня: из груди его змеились черные змейки заряженных зондами щупов, они впивались в землю, уходили вглубь. Конь проводил эксгумацию. Василиса заставляла себя не думать о том, что черные металлические черви взрыхляют землю, откалывают щепы от подгнивших гробов, впиваются острыми жальцами в кости, в остатки истлевающих тканей, берут пробы, и что крохотные частицы трупов бегут по черным жилам в тело черного коня.

– Она там, – шепнул он наконец.

Могила оказалась старой, заброшенной. Покосившийся крест был сер и порист, как бумага осиного гнезда. Конь окружил могилу темной завесой и включил автоподсветку. Василиса смотрела на могилу как на что-то обретенное, но все еще потерянное: будто нашла пустоту. Она не знала, что следует делать, но, опустившись на колени, принялась выпалывать грубые сорняки. От их стеблей на ладонях оставались кровоточащие ссадины.

Конь лазером подновил стершееся уже с креста имя: Мария Кузнецова. «Я – Кузнецова», – подумала Василиса, и в обретенной пустоте зажглись искорки далеких, холодных пока еще звезд.

Покосившийся крест они подправили и подперли камнем. Теперь могила стала могилой, а не забытым воспоминанием.

– Я вернусь, мама, – пообещала Василиса и отмахнулась от коня: в минуты, когда она, словно исступленная, выдергивала сорняки и сгребала ладонями слежавшуюся землю, он все пытался ей что-то сказать.

– Ну чего тебе?! – возмущенно спросила она наконец.

– У вас температура, – смущенно сказал конь. – Пульс учащен. Налицо признаки стресса и, возможно, инфекции. Разрешите, я подключу диагност?

– Не надо, – Василиса махнула рукой. – Я просто устала. Я… пере… пере… перенервничала, наверное.

Странно, но теперь, когда конь сказал о температуре, она поняла, что и вправду чувствует себя не слишком хорошо. Кружилась голова, и вдоль позвоночника пробегал нехороший холодок. Крупные капли пота выступили на висках.

– Диагност? – спросил конь.

– Нет, – ответила она. – Поспать. Тут недалеко наш лаборант… Маргарита Петр… образцы собирала… мне собирала… Поспать, – закружилась голова, мир поплыл, сжался в яркую, окруженную серым точку, и Василиса упала в обморок.

Утром, наговорившись всласть и вздремнув часа два, они отправились в путь, то и дело сверяясь с волшебным блюдом. Идти стало гораздо веселее и, главное, не так страшно. У Алены появилась надежда: раньше она просто шла, совсем не думая о цели и конце пути. Теперь же посерьезнела и много размышляла, пытаясь представить, что ждет их впереди. Впрочем, ответа так и не нашла. Только мерцали у Алены перед глазами холодные звезды и теплые оранжевые искры. Они кружились хороводом, то складываясь в высоченные терема, то очерчивая причудливо изогнутые стволы деревьев Ирия-сада. Потом все погружалось в сумрак, и перед глазами снова была дорога.

На второй день Алена почувствовала, что от напряженных мыслей у нее сильно болит голова. Даже горизонт, украшенный нежной пеной облаков, зарябил черными точками. Алена зажмурилась и тряхнула головой, но точки так и кружили перед ее глазами, пока Иван, тронув ее за плечо, не спросил:

– Что это там? Не вороны?

И тогда Алена поняла, что это именно вороны кружат медленно и размеренно, не нарушая странного, неряшливого порядка. Черная шаль с синими дырами.

– А чего это они, а, Вань?

– Не знаю, – он пожал плечами. – Подойдем – увидим.

– А мне страшно как-то… – Алена сказала это шепотом, еле слышно, и пошла чуть сзади, словно хотела спрятаться за его широким плечом. Никогда еще не видела она столько ворон разом, и ей было страшно даже представить, к чему они собрались.

Ветер гнул к земле траву, по лугу расходились серебристо-зеленые волны, и в лицо бил сладковатый аромат. Сначала он был тонок – так пахнет рука, когда разотрешь стебель лекарственной ромашки, – потом сгустился, наполнился дымом сгоревшего дерева. А затем они увидели и первый сгоревший сруб. Он возвышался на четыре неполных венца, сожженная оконная рама торчала из него буквой Г, словно поднятая и застывшая в отчаянном жесте рука. Все остальное пылью, черным прахом покрыло землю кругом, осыпалось небольшими курганами, и ветер шевелил серый, будто поседевший от горя, пепел над остывшими углями. Алена прикрыла глаза, но Иван заметил: там, среди мягких волн пепла, среди черного блестящего на солнце угля, было и другое: округлое, плотное, пахнущее сладко и страшно.

Он обнял Алену за плечи, развернул лицом к полю, и деревню, погибшую, сожженную, они обошли стороной – как оказалось, только для того, чтобы через час по той же самой дороге прийти к другой такой же деревне. И эта тоже сожжена была подчистую. А вороны кружились и кружились, покрывая воровским прохудившимся одеялом небо до самого горизонта.

– И дальше? – спросила Алена. – И так будет дальше?

– Помоги нам Бог, – ответил Иван и перекрестился. – И упокой, Господи, души их грешные.

Третья деревня издали показалась им целой. Не было ни дыма, ни остовов сгоревших домов. Издалека они услышали, как корова мычит в хлеву, призывая хозяйку к вечерней дойке. В лучах заходящего солнца деревня выглядела так мирно и обычно, что, если бы не вороний грай, Алена могла бы поклясться, что вот сейчас из дверей, громыхая пустым подойником, выскочит замешкавшаяся хозяйка. Но не было никого. Только маленький котенок брел по забору и резко мяукал, широко открывая крохотный алый рот.

Алена схватила его и спрятала под платок, опасаясь, как бы не склюнули вороны. Котенок завозился там и, вонзив в Аленину грудь острые, как еловые иголки, коготки, благодарно замурлыкал. Впрочем, воронам все равно было не до котенка. Они отъедались: многие еще кружились в небе, словно не в силах поверить в собственное счастье, иные сидели на заборах и крышах, на ветках вековых лип, прочие жрали, отрывая куски от трупов.

Мертвецы были повсюду. Из сарая торчали ноги в полосатых штанах. На левой остался лапоть, правая, босая, была в запекшейся крови. Толстая тетка в распоротом на спине сарафане лежала ничком, и волосы ее смешались с темной водой лужи. Там молоденький совсем еще паренек смотрел в небо зеркалами остановившихся глаз… Всюду, всюду были мертвецы, и тяжкий дух стоял над деревней.

Истово крестясь, прикрывая глаза, цепляясь за Ивана, бежала Алена через деревню прочь. «Отче наш…» – шептала она, но захлебывалась, теряла дыхание, забывала, на чем остановилась, и начинала снова: «Отче наш, иже еси на небесех, хлеб наш насущный даждь…» От слова «хлеб» приходила в ужас: при чем же тут хлеб? Какой хлеб? Но другой молитвы, как ни силилась, вспомнить не могла и начинала снова: «Отче наш… Отче…»

Котенок, прижатый ее в конвульсии согнутой рукой, слабо попискивал. Полузадушенный, он сделал наконец одно верное, отчаянное движение, вывернулся из-под Алениной руки, свалился ей под ноги и метнулся прочь. Она даже и не заметила, где и когда котенок исчез, – только потом, опомнившись, подумала о нем и пожалела.

– Спаси и помилуй, Господи! – шептал рядом Иван. – Спаси и помилуй!

Миновали деревню, вбежали в лесок – длинный и узкий, словно забор, разделяющий два поля. Тут вздохнули наконец свободно: ветер по-прежнему дул в лицо, и пахло сыростью, вечерней росой и осинником. Осмелев, Алена открыла глаза. В первые минуты ей все казалось, что где-то сбоку и чуть позади нее стоят серые, из земли выползшие мертвяки, но потом страх стал уходить. Да и Иван сказал:

– Ничего, не бойся: мы-то ведь живы, – и она подумала: «А и в самом деле – живы ведь».

Потом Алена споткнулась: раз и другой, – и поняла вдруг, что посреди дороги – огромная узкая канава, словно кто-то полз по ней огромным тяжелым брюхом. Другую такую канаву она углядела левее, в осиннике: там тонкие стволы наклонились в разные стороны.

Но тут они вышли на поле. Дорога шла вперед, к горизонту, да и волшебное блюдо звало туда: желтый колобок подпрыгивал и ойкал от нетерпения, но тут вдруг Иван остановился и сказал:

– Ален, пойдем-ка вон туда сходим.

Он указал на лесок справа от них, куда через поле вела отделявшаяся от основной дороги хорошо утоптанная тропка.

– Зачем? – Алена посмотрела на Ивана, желая понять, отчего ему не хочется скорее уйти от проклятого места, от воронья и пугающих длинных следов.

– Разобраться хочу, – ответил он. – Понять, что случилось. А там – видишь вон, какая тропка утоптанная? – тоже люди могут быть. Мож, живых найдем.

– А если – мертвые? – Алена снова зажмурилась и вцепилась в его рукав.

– Нет. Не должно быть. Нет там воронья, – и Иван, развернувшись, зашагал по тропинке. Алена побежала следом.

Нет, конечно, это была не река – Алена прекрасно видела разницу. Но и общее видела тоже, а слова другого, чтобы выразить различие и общность, не знала.

Тут было русло и было течение. Впрочем, течение было не всегда: за то время, что они с Иваном наблюдали за рекой, лежа за камнем на пригорке, нечто черное, покрытое сполохами огня, протекло по ней всего два раза: протекло бешено, мощно, быстро, как не несется и в испуге молодой норовистый конь. При этом адский свист, постепенно нарастая, заполнял все кругом, заставляя дрожать небо и землю, и Алене казалось тогда, что даже звезды падают с неба. Она зажимала ладонями уши, прижималась к земле и, не в силах отвести глаз, смотрела, смотрела, смотрела…

По бокам русла серебряной, блестящей, застывшей двумя струями воды росли на длинных столбах мертвые огни, похожие на болотные, зазывающие в топь, но только большие. Когда надвигалось со свистом темное течение, они, казалось Алене, начинали подпрыгивать словно бы в нетерпении, а потом, уцепившись за огни на темном свистящем теле, неслись вслед за ним, трясясь и мерцая, и сливались в один сверкающий огненный поток.

Смолкал свист, унималась пляска, замирала река. И огни – замирали.

Алена думала: пойдешь за огнем болотным, провалишься в трясину глубоко-глубоко – попадешь в другой мир, где все не так, все навыворот, станешь русалкой или болотницей, навью. И было ей страшно: хотелось в погоне за любовью остаться собой, привязанной к этому, домашнему, привычному миру. Она глядела на Ивана и видела: он боится того же.

– Дошли? – спросила она и закашлялась: сухой, дерущий горло кашель не давал ей покоя весь вечер.

– Кто знает… – ответил он, – может, и дошли.

И тогда она села, открыла сумку и достала волшебное блюдо. Блюдо показало ей ночной лес – одною темной громадой – и их с Иваном, два светлых пятнышка. Огненная река была тут тонкой мерцающей полоской, словно по ней и вправду тек живой огонь. Колобок прыгал возле обрыва, приглашая спуститься.

– И как мы перейдем? – спросил Иван.

– Не знаю, – Алена прохрипела в ответ. Она постаралась откашляться, но это не помогло: голос так и не появился. Алена чувствовала, как пылают щеки; дышать было тяжело, словно ее заперли летом в жарко натопленной комнате, где наглухо закрыты окна и двери. Ныли зубы, и такая же противная тянущая боль разливалась внизу живота.

Иван посмотрел на нее серьезно и пристально, словно пытаясь оценить, насколько еще хватит у его спутницы сил, и сказал:

– Колобок, гляди, пляшет. Значит, должна быть дорога. Вставай, пошли.

И они спустились с обрыва вниз. Колобок звал прямо туда, к холодным огням, в самую трясину.

Они подошли к двум застывшим серебряным струям. Ступить прямо на них было страшно, и Иван долго колебался, прежде чем занес ногу. Однако едва он это сделал, как колобок на Аленином блюде покраснел и заверещал, да так резко, что Иван отшатнулся. Вдали послышался нарастающий гул, и темная полоса, огромная, как давешний змей, пронеслась мимо них. Теплый вонючий ветер ударил в лицо, Алена едва удержалась на ногах и прикрыла лицо локтем. Как только скрылось вдали темное тело и стих вой, она решительно шагнула вперед. Перепрыгнула одну блестящую струю, попала ногой в какую-то расщелину, подвернула лодыжку и едва не упала. Затем, морщась от боли, перепрыгнула вторую. Услышала, как мелкие камешки, насыпанные между серебряными струями, захрустели под ногой Ивана. Он шел следом.

За рекой был пустырь. Он был черен и гол, словно оплавлен огнем. Как будто огненные потоки, пройдя здесь, утекли потом прочь, по тому странному руслу. Под ногой шуршал каменеющий уголь, по бокам высились черные остовы деревьев.

– Словно ад остывший, – шепнула Алена.

Иван не успел согласиться: снова засвистело вдали. Алена обернулась; она и рада была бы не видеть летящую мимо громаду, но не могла не смотреть на нее. Гул был пока далеким и слабым, огни вдоль застывшего русла оставались неподвижны, а под ними кто-то стоял. Алена даже вздрогнула, не сразу узнав в плотно-коричневой фигуре оленя. Олень уже слышал гул и повернул голову в направлении звука. Рога отбросили на землю четкую ажурную тень. Алена видела, как напряглись готовые к прыжку ноги, олень присел, чтобы прыгнуть – и прыгнул, но не успел. Приблизился звук, охватил все пространство, сгустился, воплотился в темное тело, и тупая морда, выстрелив словно бы ниоткуда, ударила оленя, попала по блестящему крупу, швырнула на выгоревшую землю. Алена видела, как тот, слабо шевеля передними ногами, пытается подняться, видела, как умоляюще блестят, отражая холодные болотные огни, крупные его глаза. Она шагнула было к умирающему зверю, но вдруг услышала у себя за спиной топот ног и шорох крошащегося угля. Алена оглянулась, Иван вынул из ножен меч. Кто-то приближался. Кто-то бежал к ним там, в темноте, безжалостно освещенным огнями адской реки. Эхо раздавалось по пустырю, Иван поворачивался то туда, то сюда, не в силах понять, откуда ждать нападения.

Они вылетели из темноты неожиданно: Алена отшатнулась и едва не упала, когда перед нею мелькнула страшная морда. Она наступила на больную ногу и, почувствовав резкую боль, вскрикнула. Морда оскалила зубы – человеческие, плоские – и злобно захрипела в ответ. Алена с ужасом поняла, что это и есть человек: заросший, ссутулившийся, запаршивевший. Иван взмахнул мечом, и человек, продолжая скалиться, отскочил. Его собратья уже копошились возле умирающего оленя и рычали, поглядывая на Ивана и Алену, как рычат, отгоняя врагов от добычи, дикие, сбившиеся в стаю собаки.

Иван потянул Алену прочь от них, и та пошла, прихрамывая, то и дело оглядываясь назад. Она видела, как олень дернулся в последний раз и затих, как странные люди подняли его и потащили: прочь от дороги, в темноту.

– Кто это? – спросил ее Иван, когда стихли топот и звериное ворчание.

– Не знаю, – хрипло ответила она и со свистом выдохнула воздух. – Кажется, черти.

– Выходит, в ад мы с тобой, Алена, попали?

– Выходит, в ад.

– Что ж, как ты думаешь, живы ли мы еще? Или все, нет назад дороги?

Алена задумалась. Потом, осененная идеей, перекрестилась да прочитала «Отче наш». И рука поднялась, и слова не забылись – Алена вздохнула с облегчением.

– Живы, Вань, живы. Значит, выйдем, – и снова охнула, неудачно наступив на дважды подвернутую ногу.

– Что же, – не унимался ее спутник, – выходит, Ирий-сад – за адом?

– Может, и так, Вань, – ответила она. – Увидим.

Они оба устали и хотели спать, но остановиться на ночлег было негде. Алена едва передвигала ноги. Наконец она сказала:

– Дураки мы с тобой, Вань. Надо было утром через огненную реку идти.

– Точно: дураки, – согласился тот. – Только, наверное, испугался я. А когда боишься, хочется, чтобы скорее кончилось. Увидел, что навьи близко, – вот и заторопился.

– Так и есть, – подтвердила Алена.

Вскоре воздух, и без того темный, сгустился еще сильнее: будто горы встали на горизонте. У их подножий замелькали искорками далекие огни.

– Какие странные холмы, – проговорил Иван и снова достал меч. – Ненормальные. И огни эти… Эх, зря мы с тобой, Алена, утра не дождались.

Они подходили все ближе. Уголь под ногами больше не хрустел. Справа и слева простирался пустырь, заросший чахлой травой, а по большей части – репейником. Под ногами было что-то твердое, незнакомое, растрескавшееся и покрытое утоптанной землей. Потом слева и справа началось то, что издали казалось холмами. Алена с изумлением обнаружила, что это – полуразрушенные, неизвестно из чего построенные дома. Где-то виделся ей камень, где-то – остатки стекла. У одного дома валялась буква И, такая огромная, словно ее сделал великан. Рядом врастал в землю такой же гигантский полусгнивший стул. В одном месте прямо над головами Ивана и Алены возник разрушенный мост. Мост напомнил о реке, и Алена подумала: то твердое, что сейчас у них под ногами, может быть застывшей адской рекой.

Меж домами горели костры. Черти – черные, грязные, друг от друга почти неотличимые – собирались у этих костров, визжали, ссорились, дрались, сплетаясь клубками. С их тел, изогнутых, словно они каждую минуту собирались по-собачьи встать на четвереньки, свисала изодранная в лохмотья одежда. Длинные волосы их сбились в колтуны.

– Я слышал, – шепнул Иван, – давно уже, нам из купцов один рассказывал, будто есть деревни, на которые черти нападают. Мол, уводят коров, погреба грабят. Я еще не верил тогда, а оно – вон как.

Алена молча кивнула: она старалась не шуметь, идти как можно тише и все пряталась за Ивановым плечом, словно надеялась уберечься там от злобных внимательных взглядов. А на них смотрели. Отрываясь от своих дел, отворачиваясь от костров, прекращая драки, черти глядели на них, втягивали воздух, раздувая ноздри, словно в надежде уловить запах, двигались вперед, на полшага, на шаг, не решаясь подойти ближе.

– Я боюсь, – шепнула Алена.

– Не бойся, – ответил Иван и, угрожая, махнул мечом в сторону одного, самого крупного черта. Тот отшатнулся в испуге и осклабился, обнажая остатки почерневших зубов. Шагая дальше, Алена с ужасом чувствовала, как они идут следом, стягиваются за спиной в плотную, недовольно ворчащую толпу. Она ускорила шаг, но Иван сдержал ее, грубо и сильно схватив за руку.

– Нельзя бежать, Аленка, – шепнул он. – Понимаешь, нельзя. Как только побежим, так они все и кинутся.

– Я боюсь, – шепнула она снова. – Очень боюсь.

– Не бойся, – ответил Иван, и в этот момент черти бросились на них.

Сначала Алена почувствовала резкий рывок: когтистая лапа вцепилась в рубашку и дернула ее назад. Алена обернулась, взмахивая рукой в тщетной попытке ударить обидчика, и увидела грязную человеческую морду, рваную губу, рыжие, в колтунах, патлы и бельмо на глазу. За ним колыхалась рычащая толпа. Алена в ужасе попятилась. Черт не отпускал. Из-за его спины к Алене тянулись десятки рук. Вот дотянулась одна, за ней – другая. Ороговевший ноготь скользнул по ее щеке. Алена содрогнулась от омерзения. А черти уже облепили ее всю, их лапы скользили по ее спине, хватали, отпихивая друг друга, за грудь и за зад, лезли между ног. Алена кричала. Рыжий кривой черт, оттесненный было в сторону, пробрался к Алене снова и, боясь упустить ее, схватил за горло. Грубые пальцы немилосердно царапали нежную кожу, ворот окрасился кровью. Рыжий черт осклабился, и вдруг руки его взметнулись вверх, зрачок здорового глаза уплыл под веко, и черт упал. Тело его мгновенно погребла под собой толпа. Другой черт ринулся занять его место, но тоже дернулся, пораженный мощный ударом неизвестно откуда и кем брошенного камня. Тем временем справа к Алене пробивался Иван. Его меч сильно и страшно опускался на чертей, они с визгом разлетались от него, по большей части раненые. Но были и те, кто уже не поднимался.

Вдруг Алена поняла, что ее никто больше не касается. Вот один ринулся было подойти ближе, но тяжелый камень, упавший откуда-то сверху, поразил его в голову. Алене показалось: она услышала, как хрустнули кости черепа.

Вот еще одному камень ушиб руку, и черт уполз в свое логово, бережно прижимая ее к себе. Иван без устали махал мечом, камни летели, карая и пугая, черти стали отступать, и Алена оказалась вдруг вне их кольца, освободилась от вони и от тянущихся липких рук… Но когда она решила помочь Ивану и наклонилась, чтобы поднять камень с земли, то почувствовала, как кто-то с силой дернул ее за косу. Алена упала, сильно ударившись затылком. Слезы брызнули из ее глаз. Боль, острая, резкая, страшная, лишала ее силы воли: кто-то тащил ее за волосы, и, чтобы не было так больно, Алена сама помогала ему, отталкиваясь от земли ногами и руками.

Потом вдруг возникло над ней растерянное лицо Ивана. В руке его был окровавленный меч. Меч раскачивался прямо над ее лицом, свежая капля крови упала с него Алене на щеку. Она подумала, что царевич пришел добить ее, избавить от мучений, – и улыбнулась. Потом меч вдруг исчез, боль стала резче, острее, и вдруг наступило нежданное освобождение. Никто не тянул ее больше, и Иван обтирал меч большим листом лопуха.

– Вставай, – сказал царевич, протягивая ей руку. – И прости меня, ладно?

– За что? – спросила Алена, вставая, и тут вдруг почувствовала, как предрассветный ветер непривычно холодит ее затылок. Она поднесла к голове руку и обнаружила под ладонью остренький ершик коротко срезанных волос. Косы у нее больше не было, лишь слева торчал одинокий, чудом уцелевший длинный клок.

Иван обнял ее, утешая:

– Не успевал я везде. Только разогнал – хорошо, трусливые оказались, сволочи, от любой царапины сразу в кусты – смотрю, а тебя парочка бугаев за волосы тянет. Я бегом, а они – раз, да и в дыру спрыгнули. Думаю: тебя туда утянут, так сгинешь ты там; как я тебя под землей найду? Ну я и рубанул тебе косу. Ты уж прости меня, ладно?

– Ладно, – Алена всхлипнула – скорее от недостатка воздуха, чем от желания заплакать.

Они огляделись. Начинался рассвет. Площадь была пуста, лишь валялись тут и там клоки одежды да всякий мусор. Аленина сумка с чудо-блюдом оказалась прямо у их ног, распоротая по шву, с порванной лямкой. Блюдо, донельзя исцарапанное, все еще было внутри; яблоко, отколовшись от него, сиротливо лежало на земле. Теперь оно казалось откушенным уже с двух сторон.

Алена разломила блюдо: по отражавшемуся в нем городу все так же весело прыгал неугомонный колобок.

– Пойдем? – спросила она и снова почувствовала, как саднит простуженное горло. Да и дышать было тяжело – то ли от пережитого испуга, то ли от того, что начиналась у нее лихорадка.

– Пойдем, – согласился Иван.

Она шла, прижимая к себе исцарапанное блюдо и рассматривая в свете начинающегося дня развалины странных и, похоже, очень старых зданий. Меж ними громоздились обломки: и крупные, и растоптанные чертями в мелкую крошку. Легкий ветерок доносил густую вонь из щелей и подвалов: пахло испражнениями и гнилью. Алена старалась идти осторожно, чтобы не вступить в какую-нибудь дрянь, и поменьше смотреть по сторонам – после того как увидела в одном из переулков полуразложившийся труп.

– Прими, Господи, душу его грешную, – прошептала она, не уверенная до конца, можно ли молиться о нечисти. – Вань, – сказала она чуть погодя, – это что же получается, они и мертвяков своих не хоронят? Как же так?

– Что с них взять, с нечистых? – пожал плечами тот.

Черти не растворились с рассветом и не сгинули в аду – хотя, возможно, здесь и был ад. Только почему-то и в этом городе было синее небо, и солнце, и облака, и ветер. Однако после рассвета нечистые вели себя куда как более осторожно.

Алена с Иваном приободрились и совсем перестали бояться, как вдруг из одного из проулков послышался дикий рев, а потом – грохот и топот ног. Почти сразу из-за ближайшего дома на них вылетела странная, всего о двух колесах, телега. В телеге стоял черт, страшный, голый, с ног до головы покрытый волосами, коростой и бляшками налипшей грязи, что болтались на нем, как болтаются колокольчики под дугой. В руках его была острая палка, которой он тыкал в спины других чертей, запряженных в телегу. Они визжали и плакали от каждого тычка и словно бы даже ругались на грубом, непохожем на человечью речь, языке.

Телега вылетела на самую середину улицы, встала на одно колесо, словно раздумывая, не упасть ли ей, а потом помчалась прямо на Ивана с Аленой. Они застыли от изумления. Иван опомнился первым, опомнился в ту минуту, когда мог бы, протянув руку, дотронуться до морды черта, что был запряжен впереди. Он толкнул Алену в сторону, отскочил сам, но черт, что стоял в телеге, завизжал вдруг на них, попытался остановить своих лошадей и, не сумев этого сделать, ткнул в Ивана палкой. Острие ее угодило в бок, что-то хрустнуло там, и струйкой потекла кровь. Алена охнула, ринулась, чтобы закрыть собой царевича, но было уже незачем: адская повозка, громыхая, удалялась от них по улице.

– Пошли. – Алена потянула Ивана за собой, как тянут мамки маленьких детей. Она зашагала деловито и быстро, прижимая к груди блюдо, что все время норовило выскользнуть, забыв и о ноге, в которой каждый шаг отдавался острой болью, и о животе, в который, как показалось ей, кто-то стукнул, и о затылке, который все еще горел огнем, и о том, что каждый вздох давался ей с трудом и хрипом вырывался из груди.

Иван трусил сзади, едва переставляя ставшие ватными ноги. Меч его со скрежетом волочился по земле: руку поднять он уже не мог. А когда Алена случайно дернула его слишком сильно, Иван, не сдержавшись, глухо застонал.

– Что, Вань, что? – спросила она, не замедляя шага.

– Ничего. Ты иди, иди, – ответил он, но голоса его слышно почти не было.

И вот, когда впереди между развалинами виднелась уже свежая зелень поля и черти почти перестали попадаться Алене на глаза – вот тогда ей опять стало страшно. Она как раз оглянулась, чтобы посмотреть на Ивана да подбодрить его, как вдруг увидела их: огромных, наглых чертей, что шли за ними по самой середине улицы и смотрели такими глазами, которыми стервятник смотрит на подыхающую и беззащитную уже добычу. В руках у одного из них Алена разглядела свою косу: он вертел ею, как дети вертят привязанной на веревочке игрушкой, и скалил зубы в жутком подобии улыбки.

Иван взглянул туда, куда смотрела его спутница, попытался взмахнуть мечом, но тут же схватился левой рукой за кровоточащий, раненый бок. Черт начал со свистом выдыхать воздух, и это жуткое подобие человеческого смеха лишило Алену последних сил. Она, поддерживая Ивана, просто стояла и ждала, когда черти подойдут поближе. А царевич, опершись на меч, казалось, копил силы для единственного спасительного удара, но Алена почти уже не верила в то, что удастся спастись.

И вдруг страшная ворчливая ругань послышалась из проулка. Два сгорбленных существа – две женщины, как поняла Алена, увидев в прорехах сморщенные, обвислые груди, – выползли на улицу и устремились к чертям. Те стушевались, сгорбились и начали что-то ворчливо бормотать, а женщины, наседая, осыпали их тумаками, отгоняя прочь от людей. Они распалялись все больше и больше, и наконец черти вынуждены были бежать, бросив косу. Подруги их отправились следом. Одна из них подобрала трофей и набросила себе на плечи, закинув один конец себе за спину, как деревенские бабы закидывают обычно угол праздничной расписной шали.

У Алены ноги затряслись от облегчения, но она быстро нашла в себе силы, чтобы пойти вперед. Ивана Алена тянула за руку. Чтобы подбодрить его, она говорила:

– От ведь я что скажу: баба – она везде баба. Хоть она женщина, а хоть бы и чертовка. Ведь никому своего мужика не уступит!

И Иван у нее за спиной тихонько засмеялся.

Город скоро закончился. Они вышли в поле и пошли, путаясь в стеблях высокой травы: дороги тут не было. Солнце поднялось высоко и нещадно пекло, а вокруг не росло ни кустика, ни деревца. Наконец, поняв, что чертей нет и что силы уже на исходе, Алена и Иван повалились в траву. Чтобы спастись от солнечных лучей, Алена сплела над их головами по травяному шалашику. Пытаясь обмануть голод и жажду, она стала срывать травинки и надкусывать их сладкие сочные стебли, как делала ребенком. Иван же просто лежал, стараясь не шевелиться, и сквозь переплетение зеленых стеблей смотрел в небо страшным, почти остановившимся взглядом.

Алена глядела на него с состраданием и горечью. Рубаха Ивана была изодрана в клочья, и никто не поверил бы, пожалуй, что раньше она была чистого белого цвета. Один его бок был ободран о камни еще при падении с моста. На другом разливался мрачной синевой огромный, треснувший посередине, сочащийся кровью синяк. Ребра ходили вверх-вниз мелко и часто. Потом движение их замедлилось, успокоилось. Алена подняла глаза: Иван смотрел на нее как обычно, внимательно и ласково, словно и не был ранен, словно и не было ему больно.

– Чего ты так смотришь? – спросил он и подавил кашель.

– Так, – Алена пожала плечами. – Худой ты, смотрю. Вроде и высокий, и в плечах широк, а мяса на тебе не наросло совсем. Ребра вон торчат. У нас-то в деревне все сильные мужики не такие. Отца моего хоть взять или Варфоломея: как холмы на ногах. Издалека видать – могучие. Да и Финист. Батюшка у меня круглый, гладкий, а Финист – ровно точеный. Мяса на костях много, а твердое оно, как из дерева вырезанное, вот как дядька Тимофей из дерева для красоты фигурки всякие режет. А ты? Откуда только силу берешь?

– Значит, некрасив я для тебя? – спросил Иван, и Алена обрадовалась, что не молчит он и не стонет, а вот – говорит. Значит, помирать еще не собрался.

– А мне что? – сказала она со смешком (так ей казалось, будто они заигрывают друг с другом у деревенской околицы, и нет ни ран, ни усталости, ни чертей у них за спинами). – Детей-то мне с тобой не крестить!

– Нет, ты постой! – Иван резко сел, тонкий полог травяного шалашика с треском разорвался, и жалкие обрывки одних травинок, трепеща, повисли на других, крепко с ними связанные. – Ты скажи, совсем ли я нехорош?

– Что ты? Почему ж – нехорош?

– Ты вот скажи, – допытывался Иван, наклонившись к Алене, почти прижав ее к земле, – могла ли красавица влюбиться в такого как я, а? Или просто шутила? Знаю, что не таков, что на братьев своих не похож, что худ, да думаю много, и все не о том. И что силы во мне не много – знаю. Так что ж, посмеялась она надо мною, так?

– Нет, Вань. – Алену всю захлестнуло чувство жалости и любви к этому нескладному человеку, которого в мыслях она иначе как братом уже и не называла. – Не таков ты, как о себе думаешь. Вон, кудри у тебя шелковые, – и она провела рукой по его грязным, в сосульки слипшимся волосам, – руки сильные, да глаза красивущие и добрые. А что худ ты – не страх. Зато жилист, да как батюшка мой говорит: «Такой характером возьмет». Про Василису твою не скажу: ее не знаю да тебе врать не буду. Но тут ты сам чувствовать должен: смеялась она или нет…

И Алена затихла, вглядываясь в Ивановы глаза. А он вдруг поднялся – с трудом, но не поморщившись, словно боли и не чувствовал вовсе, словно что-то более важное поселилось в его душе, вытеснило боль, – он поднялся и пошел вперед.

Алена поспешила за ним, и вскоре они увидели на горизонте одинокое дерево, а за ним… За ним клубился, мерцая искрами, волшебный туман. Словно бы метель опустилась стеной на сочное летнее поле. В белом ее сиянии то и дело вспыхивали синие пронзительные искры снежинок, отражающих лунный свет и темень зимней ночи.

А за волшебной дымкой, за плывущими, как показалось Алене, в облаках раскидистыми деревьями райского сада вставала хрустальная гора: блестящая, мерцающая, расщепленная на десятки и сотни кристаллов, каждый из которых доставал до самого неба.

– Вишь ты! – проговорила Алена, задрав голову и прикрывая макушку рукой, словно была на ней шапка, которая могла свалиться. А потом, наглядевшись вдоволь на открывшееся глазам чудо, взглянула она и на Ивана. Тот стоял рядом, пошатываясь, опираясь на меч, который то и дело уходил острием в землю; он был грязен и страшен, и щеки его ввалились, и дыхание было хриплым, но на губах его и в глазах играло улыбкой счастье.

И Алена вдруг поняла, что ровно такая же улыбка и на ее губах и что сама она перед райскими вратами такая же счастливая и такая же страшная и грязная. Украдкой плюнула она на краешек рукава и протерла лицо, мало веря, что грязь сотрется. Потом заправила за ухо единственную длинную прядь, оставшуюся от косы, пригладила неровно обрубленные волосы, что топорщились на затылке, и сказала:

– Ну вот, Вань, а ты спрашивал, почему навьи разные. Там, – и она указала себе за спину, где и видно уже не было адского, населенного чертями города, – дрянь да нелюди. А тут, – и рука ее взметнулась перед собой, – тут люди, духом чистые. А что выйти они оттуда не могут да к нам с тобой прийти, значит, колдовство наложил на них Кощей из адского города. Значит, не могут они его пройти. Но мы-то прошли. Мы и их уведем. Верно ведь, Вань?

– Верно, – ответил он.

В это время странная темная птица поднялась над молочной белизной волшебной стены: у нее было толстое, будто бурдюк с водой, брюхо и тонкий стрекозиный хвост, а крыльев не было вовсе. Пронеслась она быстро и бесшумно и почти сразу растаяла в небе темной точкой.

Алене стало не по себе.

– Пойдем скорее! – Она дернула Ивана за рукав, и кусок тонкой материи, с треском оторвавшись, остался у нее в руке.

– Туда? – спросил он, глядя на стену.

– Нет! Яга говорила, что нельзя вот прямо так идти. Говорила, что смерть от того облака православному человеку.

– Отчего же тут смерть? – спросил Иван, завороженно глядя на снежное сияние.

– А Бог его знает, – ответила Алена. – Может, только на вид город тот райский с садом близко. А на самом деле, может, он высоко в небесах. А ступишь на то облако, и сорвешься в пропасть, и падать будешь три дня и три ночи.

– А ты откуда это знаешь?

– Да люди говорят, что есть такая пропасть. Я вот и думаю: где же быть ей, как не здесь?

– Так нам-то куда?

– Яга говорила, что к дубу надо идти. Что через дуб, мол, проход в тот мир.

– Ох ты! – Иван задрал голову, вглядываясь в густую крону. – Да сможем ли?

– А как не смочь? – Алена склонила голову и, загибая пальцы, принялась отсчитывать что-то, шепча так тихо, что Ивану не было и слышно.

– Смотри, – сказала она, закончив, – по всему выходит – Троицын день сегодня. И духи-то в наш мир пойдут… А души-то где лучше всего любят? Вот правильно: в ветках березовых да дубовых. Они – оттуда, мы – туда. Да и блюдо есть путеводное. Яга сказала: блюдо надо дубу поднести. Видать, в подарочек. А дуб красавец. Знаешь, что я думаю, Вань?

– Чего?

– Трудно, думаю, Финиста будет отсюда вывести. Ну кто я ему? Что жена – только он знает да я, а больше – никто. А дуб – дерево особое. Священное дерево, Вань. Говорят, кто руки соединит да три раза вокруг ствола обойдет, считается венчанным так же верно, словно в церковь сходил. Вот я думаю так сделать, пожалуй, так оно вернее будет.

Иван кивнул, с серьезным видом взглянув на толстый и старый, покрытый наростами, разделенный надвое ствол.

Алена разломила блюдо. Они переглянулись: лица их были сосредоточенны и серьезны, и жил в глазах страх сбывающегося предназначения.

Колобок на блюде подпрыгнул в последний раз и рассыпался прахом. Зелень поля покрылась белесым налетом, после исчезла вовсе, и зеленые быстрые цифры запрыгали у Алены перед глазами. Потом бег их замедлился, блюдо пискнуло и погасло, словно умерло, отжив недолгую волшебную жизнь, а ствол дуба разверзся, и белый свет ударил Алене в глаза.

Она зажмурилась сперва, а после, судорожно втянув воздух сквозь крепко сжатые зубы, наклонилась и опустила туда блюдо. По рукам ее скользнула прохлада, и… – ничего не произошло. Дерево стояло открытым, блюдо лежало на полу.

– Ну, идем? – спросила Алена.

– Идем, – ответил Иван.

Она шагнула первой, хотя вроде он и пытался ее отстранить. Шагнула, и белый пол под ней качнулся, как болотная кочка. Она обернулась взглянуть на Ивана и наткнулась сперва на его изумленный, испуганный взгляд, потом увидала руку, что зажала ему рот и потянула назад, а потом трещина в коре захлопнулась: с легким «пшшшш…», словно кто-то выдохнул. Алена осталась одна. Она ткнулась вперед, назад, заметалась, но ни в одну сторону не могла сделать более шага. Пол, стены, потолок – все здесь было белым, холодный свет лился отовсюду, и могильный холодок оглаживал то по спине, то по груди. Алена металась, металась, потом начала кричать, плакать, молиться, а потом перестала различать уже, где верх, а где низ… Тошнота поднялась к горлу, содрогнулся пустой желудок, заставляя отплевываться слюной, потемнело в глазах, темнота взорвалась золотыми звездами, а после Алена не помнила уже совсем ничего.

– Она здесь. Я видел ее. Она нашлась. – Андрей объявил новость с порога, едва успев войти.

– Кто? – намеренно равнодушно и холодно спросила Лариса. Она не объявляла мужу бойкота, но общалась с ним так, чтобы он все время помнил, кто здесь виноват.

– Суррогатная мать.

Сейчас, при жене, Андрей не посмел назвать Алену «матерью нашего ребенка», или «Аленой», или как-нибудь еще в этом роде. Он предпочел мертвое медицинское слово, как будто говорил о чем-то неодушевленном. Так было легче.

Про себя же, едва узнав, что, как снег на голову, в лабораторию института биологии свалилась Алена – его Алена! – он начал называть ее не иначе как «моя». Поступок ее, отчаянный, небывалый, кружил голову. Он и не думал, что кто-то ради него способен на такое.

Сразу и живо вспомнилось то, что было у него с этой девушкой так недавно, легкая мечтательная улыбка поселилась у Андрея на лице. Но он все еще не мог решить, как выбраться из любовного треугольника, и при виде жены улыбка испарилась.

Он объяснял Ларисе, как Алена появилась в Москве, и внимательно вглядывался в глаза жены, стараясь угадать, что она чувствует. Но ее глаза лишь поблескивали холодно, как тонированные стекла начальственной машины.

– Был у нее? Видел? – спросила она, как только уяснила, что же произошло.

– Нет, – поспешно открестился Андрей. – Не был, не видел.

Это была правда. Он полетел в больницу, как только ему сообщили, но к Алене не попал: ее поместили в отдельный бокс, чтобы она не стала разносчиком инфекций, бушевавших за Кольцом и не свойственных москвичам. Он хотел глянуть на нее хоть через объектив камеры наблюдения, но все время, пока он был в больнице, Алена спала, укрывшись одеялом с головой, и от камеры не было никакого толка.

– Что с ней? Что с ребенком? – требовала Лариса.

– С ребенком все нормально. Врачи говорят, что угроза выкидыша была, но в больницу Але… девушка пришла вовремя. С ней самой все чуть похуже. У нее начиналась двусторонняя пневмония, нога была сильно ушиблена… Потом, она стукнулась головой. Ну и стресс, конечно, пережила, хотя тех, кто за Кольцом, никакие стрессы не берут, они и не знают, что это такое. Ребенку это не повредит. Врачи ручаются.

– Так. И что нам теперь делать? – Лариса принялась ходить по комнате, рассуждая и разговаривая сама с собой. – Насколько я понимаю, прецедентов еще не было, все дети рождались там…

– А наш ребенок родится здесь, – уверенно и твердо заявил Андрей. – Не было прецедента – так будет. В конце концов, я в этом городе не последний человек.

Он говорил, уверенный в том, что делает это только ради жены. Но где-то глубоко в его мозгу копошилась мысль, что это отличный способ отложить принятие решения на долгий срок. Впрочем, жена уловила его сомнения.

– Обещай, что не будешь с ней видеться, – сказала она.

Сердце Андрея гулко и влажно шлепнуло по груди изнутри. Он испугался, что пойман, и, чтобы не быть загнанным в угол, ответил:

– Обещаю.

– Лариса!

Андрей торопился домой. Он взбежал по лестнице, наплевав на лифт, в руках у него был огромный букет цветов. После разговора с Аленой ему вдруг стало легко и хорошо: появилась так необходимая прежде ясность, и заботы уплыли в прошлое, как уплывает в небо после праздника воздушный шарик.

Но в квартире царил сумрак. Света не было ни в прихожей, ни в комнатах – хотя Лариса терпеть не могла полутьму. Андрей опешил, остановился в дверях, почему-то так и не зажигая света, и только несколько минут спустя вдруг увидел ее, лежащую на диване.

«Спит», – была его первая мысль. Андрей подошел к жене, на ходу решая, укрыть ли ее тихонько пледом, а самому присесть на полу у изголовья, или отнести на руках в спальню? Однако тусклый свет, падающий из окна, блеснул, отразившись в ее зрачках, и Андрей понял, что глаза открыты.

– Лариса? Ты что? – Он позвал и прислушался, отчего-то уверенный в том, что ответа не будет. Но она ответила:

– Я просто лежу.

– Устала?

– Да. Очень.

– Вот, – не зная, что сказать, Андрей положил букет на диван возле ее лица.

– Красивые, – ответила она.

– Как ты можешь их видеть в темноте?

– Они хорошо пахнут. Приятно. Значит, красивые. Спасибо.

– Я хотел сказать тебе…

– Говори.

– Только ты мне нужна, Ларка. Понимаешь? Только ты. Ты прости меня, но я был сегодня у нее. Я ее видел. Она не нужна мне, совсем не нужна. И даже к лучшему, что она пришла, да? Мы можем теперь ясно видеть, как идут дела. За развитием ребенка следят лучшие врачи. А потом мы усыпим ее и отправим домой, к отцу, как будто ничего и не было. И никто в деревне ничего не узнает. Пропала девушка – потом нашлась. Бывает же такое. Может быть, ее леший украл! Или что они там придумывают в таких случаях?

Лариса кивала, мелко вздрагивали бутоны цветов, более темные, чем комнатный сумрак.

Андрей отодвинул бутоны в сторону, наклонился, коснулся губами губ. Она ответила: слабо, еле заметно, будто, замерзнув, только-только начала отогреваться.

«Это хорошо», – сказал себе Андрей. Он взял жену на руки и понес в спальню. Раздевшись, так и не включая света, они забрались под теплое одеяло, прижались друг к другу и лежали, обнявшись, пока не уснули.

После этой ночи Лариса снова стала прежней: улыбалась, шутила, радостно встречала мужа с работы. Впрочем, где-то в глубине ее души, под нежными улыбками, пряталась грусть, а Андрей пытался себя убедить, что это ему только кажется.