Ушли в прошлое семидесятые годы двадцатого столетия, которые, бесспорно, оставили золотой след в истории человечества. Именно в это десятилетие впервые после второй мировой войны были выработаны принципы взаимовыгодного мирного сосуществования государств с различными социальными системами, которые подписали в 1975 году в Хельсинки руководители тридцати трех европейских государств, США и Канады.

Положительные изменения в политическом климате планеты явились результатом — и это теперь общепризнано — ленинской внешней политики КПСС и Советского государства. Программа мира, выработанная XXIV съездом КПСС и развитая на последующих партийных съездах советских коммунистов, нашла горячую поддержку мировой общественности и вынудила правящие круги капиталистических стран считаться с требованиями масс, которым осточертела бесплодная политика «холодной войны».

В политическом лексиконе истекшего десятилетия утвердилось слово «разрядка»; отношения между СССР и странами капиталистического мира начали приобретать отчетливо выраженную позитивную основу, закрепляемую в официальных межгосударственных договорах; ясно обозначилась тенденция к взаимовыгодным экономическим, торговым, научным и культурным связям других стран мира с СССР.

Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. Ю. В. Андропов в речи на ноябрьском (1982 г.) Пленуме ЦК КПСС подчеркивал: «По нашему глубокому убеждению, 70-е годы, прошедшие под знаком разрядки, не были, как утверждают сегодня некоторые империалистические деятели, случайным эпизодом в трудной истории человечества. Нет, политика разрядки — отнюдь не пройденный этап. Ей принадлежит будущее»[1].

Сотни миллионов людей на деле убедились, что именно СССР и страны социалистического содружества выступают подлинными гарантами мира и мирного сосуществования между народами. Миролюбивая ленинская политика Советского государства, КПСС, неустанная деятельность Политбюро ЦК КПСС по претворению в жизнь Программы мира обеспечивают народам уверенность в завтрашнем дне, дают перспективу плодотворного развития всего человечества.

Позитивное в целом развитие межгосударственных отношений создавало благоприятные условия для того, чтобы широкие массы трудящихся многих стран смогли познакомиться с реальной жизнью советского народа и оценить ее преимущества.

Развитие туризма, расширение взаимного обмена художественными ценностями и информацией о различных сторонах жизни народов мира помогали укреплению взаимопонимания стран с различными социальными системами. Правда о социализме, о советском образе жизни благодаря улучшению отношений стала полнее доходить и до населения США, оказывать позитивное воздействие на формирование общественного мнения страны и вызывать растущее доверие к СССР и его народу, к политике КПСС и Советского государства.

Важное значение в этом принадлежит художественной культуре, литературе и искусству Страны Советов.

Непосредственное знакомство людей с искусством и литературой социализма, с высочайшим мастерством советских музыкантов, артистов, певцов, танцоров вдребезги разбивало заскорузлые стереотипы антикоммунистической пропаганды об уровне советской культуры, способствовало росту престижа и авторитета Советского государства на международной арене.

Идеологи империализма забили тревогу. Наиболее показательна в этом отношении озабоченность американских советологов. Так, Морис Фридберг, по мнению которого культурный обмен между странами есть не что иное, как «продолжение «холодной войны» другими средствами», испуганно писал: «После смерти Сталина советско-западные отношения отличаются все расширяющимся «культурным обменом»… Главные города Западной Европы и Америки были наводнены знаменитыми советскими танцорами, музыкантами, актерами… Концерты советских исполнителей не несли в себе прямой политической пропаганды, но цели организаторов подобных выступлений были достаточно очевидны…»[2].

Другой американский советолог, Деминг Браун, призывал к энергичному отпору наступлению советской культуры, которая, с его точки зрения, представляет собой «…не просто контраст культуре Соединенных Штатов, но является активным вызовом»[3].

Страх пропагандистского аппарата буржуазии перед влиянием советского искусства на умы народов мира объясняется просто. Об этом с предельной выразительностью высказался величайший писатель нашей эпохи М. А. Шолохов, определив советскую литературу как «ведущую литературу мира». Он подчеркнул, что «ведущей она стала не потому, что ею достигнуты какие-то ранее недосягаемые для писателей высоты художественного совершенства, а потому, что все мы, каждый в меру своего таланта, глубинными средствами искусства, проникновенным художественным словом пропагандируем всепобеждающие идеи коммунизма — величайшей надежды человечества. Вот в чем секрет нашего успеха»[4].

Да, именно в глубоком идейном содержании, в художественном мастерстве, в коммунистической правдивости советского искусства и литературы и заключается «секрет» успеха художественной культуры общества развитого социализма, которая оказала существенное воздействие на преодоление многих антисоветских предубеждений и предрассудков среди общественности западных стран и в том числе США.

Правдивая информация о советском образе жизни, его литературе и искусстве, достижениях советской науки и техники, социальных достижениях советского народа, которая содержалась в произведениях литературы и искусства социалистического реализма, опрокидывала замшелые догмы антисоветчиков и пробуждала в сердцах простых тружеников Америки добрые чувства к советскому народу.

Однако именно этого как раз и не хотят допустить определенные круги в США, которым принадлежит реальная политическая и экономическая власть в стране. Они смертельно боятся возникновения и укрепления чувства доверия и дружбы у народов Соединенных Штатов Америки к народам Советского Союза.

Вот почему идеологический аппарат правящих кругов США с таким упорством стремится отгородить «железным занавесом» лжи американский народ от объективной информации о жизни советского общества, старается задушить в зародыше саму мысль о возможности укрепления доверия и дружбы между американским и советским народами. Вот почему буржуазные средства массовой информации со всевозрастающей энергией стараются нагнетать атмосферу подозрительности и даже страха перед СССР, запугивать обывателя несуществующей «советской военной угрозой», якобы нависшей над США и всем капиталистическим миром.

Как отмечалось в личном послании тов. Л. И. Брежнева президенту Рейгану от 25 мая 1981 года, «…еще в то время, когда развитие советско-американских отношений шло по восходящей линии, в США раздавались голоса людей, которым не нравилось такое их развитие, которые упорно стремились затормозить и сорвать этот процесс. И чем дальше, тем активнее становились их усилия, тянувшие назад, к противоборству, усилия, воплотившиеся в целом ряде конкретных шагов, прямо направленных против улучшения отношений между СССР и США, против ослабления международной обстановки. Ничего подобного в Советском Союзе ведь не происходило»[5].

Процесс разрядки и развития отношений с СССР в Америке ныне изо всех сил стараются заморозить, а экономические и особенно культурные связи с Советским государством свели практически к нулю.

На какие только ухищрения ни шли стоявшие у власти в США администрации для того, чтобы сбить нарастающую волну интереса американского народа к различным сторонам жизни советского общества. Напомним, к примеру, провалившуюся попытку президента Картера организовать бойкот XXII Олимпиады в Москве в 1980 году. Этот «бойкот» лишил американских спортсменов возможности участвовать в играх, нанес спортсменам США глубокую травму. Но главная цель бойкота была в другом, и ее, как мне кажется, верно подметил известный советский журналист-международник Виталий Кобыш. Он отметил, что это была не просто блокада спорта, а «информационная блокада» нашей страны, правды о ней — всем американским средствам массовой информации было запрещено вести репортажи из Москвы и из других городов СССР, в которых проходили соревнования.

Таким образом, на телевизионные экраны Америки, на страницы ее прессы была закрыта дорога информации об атмосфере дружбы, царившей на Московских олимпийских играх, о высоких достижениях советских спортсменов, о впечатлениях спортсменов многих стран мира и туристов об Играх, о встречах с советскими людьми.

Недоумение и возмущение вызвало решение администрации Картера запретить показ в Нью-Йорке коллекции картин из ленинградского Эрмитажа. Сенатор Макговерн в июньском номере журнала «Атлантика (1980 г.) с горечью писал: «Санкции против Советского Союза… в области культурных отношений, казалось, были продиктованы злобой и своенравием. Отмена давно планировавшейся экспозиции в Америке произведений искусства из ленинградского Эрмитажа оскорбит Советский Союз, но не причинит ему никакого вреда; урон и издержки падают на долю нас самих».

Вряд ли случайным является и тот факт, что в последние годы в США стала нарастать тенденция к широкому переизданию старых, тенденциозно окрашенных книг о России, об истории большевизма, о Советском государстве и советском образе жизни. Одновременно в США энергично поощряется написание новых клеветнических книг о России Советской.

Активная деятельность по изданию старых книг о России царской и новых, крайне тенденциозных, о России Советской имеет своим назначением одну цель — постараться убедить американского и иного зарубежного читателя в том, что Октябрьская революция и победа социализма в нашей стране не оказали якобы никакого положительного влияния на извечное течение жизни в России. Как была, мол, лапотная, мужицкая Россия невежественной, агрессивной и отсталой, так и осталась. Очень уж хочется антикоммунистам заставить массы поверить в то, что социальные революции насущности человеческого бытия не отражаются. И ни к чему затевать революции, ни к чему пытаться свергать власть капитала. В книге американского советолога Э. Брауна, посвященной творчеству и личности В. Маяковского, так прямо и сказано: «…революция, несмотря на все поверхностные потрясения, ничего не изменила в самой внутренней структуре полубуржуазных масс»[6].

Более пространно об этом писал американский советолог Деминг Браун в книге «Советская русская литература после Сталина» (1979 г.). В специальной главе о мемуарной литературе, вышедшей в СССР после XX съезда КПСС, советолог тщился отыскать подтверждение сработанным в пропагандистских мастерских антикоммунизма концепциям о бесполезности социальных революций, тем более революций социалистических. Ничего, мол, кроме зла, эти революции людям не приносили и положительных перемен в жизни народов за собой не влекли.

Именно подобный предвзятый подход обнаруживается, например, при чтении Д. Брауном «Повести о жизни» К. Паустовского.

Известно, что в этом произведении с необычайной художественной впечатлительностью автор выразил всю силу своей любви к Родине, к ее природе, к ее героической истории. Но с особой гордостью пишет автор о тех колоссальных позитивных переменах, происшедших в жизни трудовой России после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Столетиями трудовой народ России прозябал в нищете, неграмотности. Он был забит и угнетен. Народная власть под руководством ленинской партии большевиков в исторически короткий срок вывела советский народ в число самых просвещенных в мире, совершив промышленную революцию в городе и деревне, совершив культурную революцию. Ликвидировав всякие формы национального угнетения, Советская власть создала невиданное в истории добровольное объединение братских наций и народностей, где все равны, а дух интернационализма не мешает национальному своеобразию.

К. Паустовский в этом своем произведении, подчеркивая необходимость бережного отношения к историческим культурным и нравственным ценностям, накопленным за тысячелетнюю историю народа, со всей яркостью своего таланта воспевает нового советского человека и советский образ жизни. Не случайно именно это произведение стало одним из любимых у советского читателя.

Но Д. Браун ничего подобного, разумеется, у Паустовского «не обнаружил». Советологу нужно было подогнать Паустовского под свою схему, и потому Д. Браун пишет, что Паустовский-де «тонко передал ощущение того, что течение русского образа жизни в основном не зависит от исторических событий»…[7]. То есть, иными словами, Октябрьская социалистическая революция ничего, дескать, не изменила в «течении русского образа жизни».

Эта навязчивая идея вновь проявляется у Д. Брауна в главе о так называемой «деревенской литературе». Советолог утверждает, что в советской деревне писатели обнаружили, мол, «упрямое постоянство крестьянской психологии и культуры, а сам русский характер оказался почти не затронутым революцией»[8].

Да, лучшие черты русского характера, формировавшиеся веками борьбы за свободу и справедливость: свободолюбие, беззаветность в борьбе за народное дело, храбрость, умение стойко переносить трудности, взаимопомощь, честность, доброта и порядочность, классовая солидарность и глубокий интернационализм — помогли русским рабочим и крестьянам свергнуть под руководством ленинской партии самодержавие и власть буржуазии, совершить величайшую в истории человечества революцию и стать подлинными хозяевами своей страны, своей жизни. В ходе революционной борьбы за социализм эти черты русского характера закалились, обрели новые краски, благодаря марксистско-ленинской идеологии обогатились новыми свойствами, что и позволило создать мощное Советское государство, осуществить индустриализацию, коллективизацию, разгромить наголову немецкий фашизм и вот уже четвертый десяток лет обеспечивать мирную жизнь на земле.

Злорадство Брауна по поводу «незатронутости русского характера революцией» по меньшей мере неуместно. Русский характер и цели Октябрьской социалистической революции удивительно гармонично совпали и не противоречат друг другу.

Что же касается утверждения о том, что «течение русского образа жизни» не изменилось и якобы «не зависит от исторических событий», то научная и историческая несостоятельность его очевидна. Еще как зависит! Разве не претерпел радикальные изменения образ жизни, к примеру, бывших русских помещиков и капиталистов? Где он теперь, этот прежний их «образ жизни»? И где они сами?

Возврата к дореволюционному укладу жизни угнетателей русского трудового народа, как ясно каждому, не будет. Следовательно, зависит от «исторических событий» образ жизни? Безусловно, зависит, и спорить здесь не о чем.

А «образ жизни» русских рабочих и крестьян разве остался неизменным после Октябрьской революции? Исчезли угнетение и эксплуатация народа; народ стал хозяином своей жизни и создал советский образ жизни, при котором коллективизм, равенство и братство всех народов стали нормой, законом жизни советского общества. Классовая солидарность, советский патриотизм и глубокий интернационализм являются характерными признаками современного советского общества, целиком возникшими под воздействием, под влиянием Октябрьской социалистической революции. Народ сам совершил революцию, и народ сам строит свою новую жизнь, вдохновляемый идеалами коммунизма.

Воздействие идей Октября и победоносной социалистической революции сказалось не только на перестройке образа жизни советского народа. Оно сказалось и на коренной перестройке мировых отношений, вызвав крах колониальной системы империализма и неостановимое освобождение народов от гнета капитализма почти, на всех континентах земли.

Пропагандистские потуги советологов преуменьшить, развенчать влияние социальных революций на образ жизни того или иного народа продиктованы классовыми целями империализма увековечить свое владычество над миром труда. Цели эти ныне пришли в полное противоречие с ходом человеческой истории. Народы мира рвут цепи капитала то в одной стране, то в другой. Вчера это случилось на Кубе, во Вьетнаме, Лаосе, Камбодже, Эфиопии, Анголе, сегодня — в Никарагуа, Афганистане…

Это объективный процесс, и никакие заклинания советологов остановить ход истории не смогут.

Семидесятые годы — особенно вторая их половина — оказались на редкость «урожайными» по части производства громадной массы различного рода опусов — от романов до кинофильмов — о некоем «коварстве» советских людей, об их неистребимой «приверженности» шпионажу против Америки, о некой вожделенной мечте советского человека, который якобы спит и видит, как бы половчее да повнезапней десантироваться на Американский материк, взорвать Белый дом и установить власть Советов в США… Назовем, к примеру, романы Форсайта «Дьявольская альтернатива», Смита «Парк Горького», книги журналистов Гедрика Смита «Русские», Роберта Кайзера «Россия. Народ и власть», Елизавет Понд «Ярославский вокзал» и другие, сотни страниц которых наполнены враньем и самой оголтелой антикоммунистической и антисоветской пропагандой.

Иными словами, все средства массовой информации Соединенных Штатов Америки слаженно и организованно развернули невиданную по масштабам психологическую обработку людей, с невероятным упорством и энергией внедряя в сознание средних американцев антикоммунизм как линию жизни, как основу бытия.

Американский писатель Гор Видал в интервью «Литературной газете» в октябре 1982 года с горечью говорил: «…Наши средства массовой информации обо всех говорят гадости, и особенно о вашей стране — вот уже 65 лет».

Не осталась в стороне от общего движения антикоммунистической мысли и та часть американской советологии, которая занимается истолкованием советской художественной культуры, и литературы социалистического реализма особенно. Здесь также наметились многозначительные перемены. От некоторой растерянности, свойственной первому периоду разрядки, когда общественность США справедливо усматривала в советологии опасную помеху развитию добрососедских отношений с СССР, до сознательного возвращения «на круги своя» и ускоренного производства сочинений о советской культуре в старом антикоммунистическом духе, вполне отвечающем оголтелому антисоветизму в современной политической жизни страны.

Не случайно именно в семидесятые годы в США отчетливо прослеживается тенденция к активному отбору для переиздания тех книг советологов, которые были написаны во времена «холодной войны» и отличаются крайне предвзятым, недоброжелательным освещением проблем развития, скажем, советской литературы. Например, опубликованная в 1951 году книга Г. Струве «Советская русская литература. 1917—1950 гг.» вновь вышла в 1971 году под названием «Русская литература при Ленине и Сталине. 1917—1953 гг.»; изданная в 1958 году книга Р. Мэтьюсона «Положительный герой в русской литературе» вторично появилась под тем же названием в 1975 году и др. Подобные переиздания сопровождаются тенденциозными предисловиями или послесловиями, добавлением обширных новых глав, нацеленных на дезориентацию читателей относительно реальных процессов развития современной советской литературы.

Знакомясь с этими новыми «добавлениями» к старым, густо пропитанным ядом антисоветизма книгам, явственно ощущаешь оголтелый, ничем не сдерживаемый антикоммунизм их авторов, самоуверенную безапелляционность в суждениях о явлениях советской литературы последнего периода; озадаченно смотришь на гордые позы менторов, красными карандашами выставляющих в своих «классных журналах» неудовлетворительные оценки советским писателям за верность социалистической Родине, идеалам коммунизма, делу КПСС; с удивлением обнаруживаешь нескрываемое желание этих непрошеных «наставников» всерьез поучать советских литераторов, как и о чем им следовало бы писать…

Не случаен, разумеется, и тот факт, что главное внимание в сочинениях советологов семидесятых годов уделяется пространному, напыщенному восхвалению сочинительства различных литературных власовцев и отщепенцев, отвергнутых советским обществом и которых советологи именуют диссидентами.

В предисловии ко второму изданию своей книги «Положительный герой в русской литературе» (1975 г.) Р. Мэтьюсон прямо заявляет, что он решил осовременить свой старый труд за счет добавления новых глав, целиком посвященных «…диссидентской литературе»[9]. Автор не скрывает, что выбрал «диссидентов» именно потому, что, с его точки зрения, они «разрабатывают» тот же «вопрос», над которым бьется он сам всю свою жизнь, а именно: «вопрос о крушении марксистских идей»[10]. Советолог делится с читателем радостным для себя «открытием», что у Солженицына он нашел подтверждение своим рассуждениям о том, что марксизм, мол, является тем главным злом в жизни советских людей, которое, как мерещится Мэтьюсону, чуть ли не привело уже Советское государство «на грань гибели», якобы убив «национальное сознание и воображение»[11].

Никакой другой литературы в Советском Союзе, кроме диссидентской, никаких других писателей для Мэтьюсона в нашей стране не существует.

А в результате американские читатели (а подобные книги читают главным образом студенты) получают крайне искаженное представление о реальных ценностях советской художественной литературы.

Таким образом, объективное освещение культурной жизни в Советской стране подменяется в книгах советологов семидесятых годов конъюнктурно-спекулятивными рассуждениями о судьбе литературных власовцев, взбешенных графоманов, просто уголовников, а также извращенным толкованием некоторых общественно-политических явлений в СССР.

Судя по всему, концепция американского мессианства, претензия на самозваное лидерство в глобальном масштабе, на роль некоего суперарбитра все еще владеет умами советологов и движет их пером. Догмы этой мертворожденной концепции заставляют их начисто игнорировать реальное содержание художественного процесса в СССР, сосредоточиваться лишь на тех отдельных негативных явлениях, которые выгодны советологам с пропагандистской и классовой точек зрения.

Укажем хотя бы на неприглядную историю с так называемым альманахом «Метрополь». Группа московских литераторов и окололитературных обывателей подготовила рукописный вариант сборника с претенциозным названием «Метрополь» под предлогом существующей якобы острой необходимости ознакомить читателя с неким «пластом» литературы, который-де не находит признания в официальных издательствах. 17 января 1979 года организаторы сборника принесли рукопись в Московскую писательскую организацию, а всего через неделю после этого один из американских издателей объявил по «Голосу Америки» о том, что оригинал сборника давно уже получен им от составителей и вскоре выйдет в свет на русском языке.

Как по сигналу, буржуазная западная пресса затеяла очередную пропагандистскую кампанию по поводу «зажима» талантов в СССР. Подключились к этой кампании (по просьбе некоторых составителей сборника) и отдельные американские писатели. Как позже выяснилось, ни один из них не имел возможности объективно оценить содержание сборника из-за незнания русского языка. То есть они поторопились «заступиться» за предмет, о котором не имели ни малейшего представления, поверив на слово организаторам пропагандистской антисоветской кампании.

В то же время в Москве большая группа авторитетных и уважаемых советских писателей ознакомилась в оригинале с содержанием сборника. Секретариат Московской писательской организации устроил специальное совещание, на котором писатели свободно и откровенно выразили свое отношение к прочитанному. Вот что они говорили.

Юрий Бондарев: «…Большая часть прозы альманаха вызывает ощущение стыда, раздражения, горькой неловкости за авторов, ибо отсутствует здесь чувство реальности и сообразности, чувство меры и умения распоряжаться словом. Проза эта натуралистична, неряшлива, грязно замусорена, и говорить всерьез о ее художественной стороне, пожалуй, нет оснований.

Между тем литература слишком серьезная вещь для того, чтобы утверждать себя скандалом».

Сергей Наровчатов: «Откровенно говоря, ожидал от этого альманаха чего угодно, но не такого низкого уровня. Добрую его половину заполняет эдакая приблатненность. Будто уголовникам разрешили без контроля администрации выпустить свой литературный орган. Представление о «воле» чисто блатное — беспрерывные попойки, девицы с задранными юбками и поножовщина для выяснения отношений.

Другая часть материала — отходы производства писателей-профессионалов. То, что заведомо не могло пойти в любые журналы по причинам художественной несостоятельности, отдано многотерпеливым страницам «Метрополя».

Об ответственности перед обществом говорить бессмысленно, раз сама ориентация альманаха антиобщественна. Но здесь нет даже ответственности писателя перед самим собой. Она утеряна полностью».

Григорий Бакланов: «Не могу представить себе американского читателя, который бы по доброй воле прочел весь этот альманах. Я этого сделать не смог, так как художественный уровень большинства произведений оставляет желать лучшего. Я уже не говорю о рассказах, например, Ерофеева, которые вообще не имеют никакого отношения к литературе».

Виктор Розов: «Мы печатать этого не собираемся, потому что это не художественного уровня издание».

Борис Полевой: «Я уверен, что сборник этот адресован не советскому читателю. Это подсказывает мой жизненный опыт. Сборник, судя по стилю его редакционной передовой статьи, был адресован нашим идейным врагам за границей».

Римма Казакова: «…Это мусор, а не литература, что-то близкое к графомании».

Сергей Залыгин: «Я думаю, что целый ряд авторов этого альманаха, которых я прочитал, просто не являются писателями и не могут делать профессиональную литературу… Это не литература, это нечто другое».

Как бы подводя итог мнениям писателей об альманахе, руководитель Московской писательской организации критик Ф. Кузнецов в статье «Конфуз с «Метрополем» отмечал: «Эстетизация уголовщины, вульгарной «блатной» лексики, этот снобизм наизнанку, да, по сути дела, и все содержание альманаха «Метрополь» в принципе противоречит корневой гуманистической традиции русской советской литературы. Весь этот бездуховный «антураж», как и эти слабые подражания Кафке или театру «абсурда», не более чем «задняя» европейской «массовой культуры».

Как говорится, туда всему этому и дорога!

Не надо только при этом превращать Савла в Павла, выдавать отходы писательского ремесла за художественные достижения, бездарность — за литературный талант, беспомощность — за мастерство, аморализм — за нравственность, а пустую и ничтожную затею, не нужную никому, кроме горстки зарубежных политиканов, — за что-то серьезное.

Не надо варить пропагандистский суп из замызганного топора и представлять заурядную политическую провокацию заботой о «расширении творческих возможностей советской литературы» («Московский литератор», 1979, 9 февраля).

Отвечая пяти американским писателям, Ф. Кузнецов писал в «Литературной газете»: «Несостоятельным… в художественном отношении сочинениям, которых так много в «Метрополе», у нас, как, надеюсь, и в любой другой стране, и в самом деле трудно найти издателя, что говорит не об отсутствии «свободы слова», а о наличии художественного вкуса у наших редакторов и издателей. И это не беда, а благо! Отсутствие такого вкуса и требовательности, снижение этических и эстетических критериев ведут к разрушению литературы как художественной ценности, к полной моральной и эстетической вседозволенности и бездуховности… Серьезная большая литература несовместима с политиканством и скандалом, а уж тем более с обслуживанием враждебных пропагандистских спецслужб» («Литературная газета», 1979, 19 сентября, с. 9).

Обсуждение в Московской писательской организации пресловутого «альманаха» показало высокую идейно-политическую зрелость советских литераторов, их требовательную заботу о судьбе отечественной литературы. При всем различии творческих манер, стилей и пристрастий они были едины в основном, в главном.

Недоброе чувство к нашей стране, к ее народу и культуре движет советологами. Они плодят ложь в невиданных размерах. По любому поводу, по любому вопросу.

Вот, например, Э. Браун решился сделать «критический анализ» IV съезда советских писателей в своей книге «Русская литература со времен революции» (издание 2-е, 1973 г.). В главе под названием «Русская литература в 60-е годы» автор использует ссылку на съезд для обоснования своих спекулятивных размышлений об отношении советских писателей к своему профессиональному творческому союзу.

Как известно, IV съезд, состоявшийся в канун 50-летия Октябрьской социалистической революции в России, с особой убедительностью продемонстрировал всему миру верность советских писателей делу ленинизма, их нерушимую сплоченность вокруг Коммунистической партии, их неразрывную связь с народом, строящим коммунизм. Съезд оказал большое консолидирующее воздействие на все отряды советской художественной интеллигенции. Но именно этим съезд и не устраивает Э. Брауна.

Стремясь во что бы то ни стало перечеркнуть значение съезда, он выдвинул гипотезу о некоем «…бойкоте съезда значительным числом писателей»[12]. Этот потрясающий вывод сделан на основании «скрупулезного» подсчета присутствовавших и отсутствовавших на IV съезде делегатов. И вот какие любопытные политические «открытия» сделал Э. Браун из своих арифметических упражнений. «Согласно отчету, — пишет советолог, — опубликованному 26 мая 1967 года в «Правде», на IV съезд было избрано 525 делегатов, а присутствовало 473. Это означало только одно: по той или иной причине 52 делегата не сочли для себя возможным присутствовать на съезде…»[13].

Советолог подсчитывает дальше: 52 делегата — это, мол, десять процентов всех избранных. Отсюда он делает уже слышанный нами ранее вывод о «бойкоте съезда значительным числом писателей».

Что ж, обратимся к первоисточнику и почитаем доклад мандатной комиссии съезда. Вот что говорилось в докладе:

«Писательскими съездами союзных республик было избрано 525 делегатов на IV съезд писателей СССР.

Комиссия с прискорбием извещает о том, что двенадцать делегатов ушли от нас навсегда до начала работы съезда. Смерть не тронет их произведений, вошедших в сокровищницу нашей советской литературы.

Сорок делегатов не смогли прибыть на съезд по уважительным причинам»[14].

Таковы факты. Выходит, что под пером Эдварда Брауна даже безвременно умершие делегаты IV съезда писателей СССР превратились в тех, кто, по его словам, «не счел для себя возможным» присутствовать на писательском форуме, кто «бойкотировал» съезд.

Казалось, в XX веке появление Чичиковых больше невозможно. Верилось, что гоголевская сатира абсолютно исключила вероятность нового появления любителей заниматься спекуляциями на мертвых душах.

Однако — жив Курилка! — пример с Эдвардом Брауном существенно поколебал представление о всемогуществе жанра сатиры…

В стремлении извратить реальные факты нашей советской жизни Э. Браун не одинок. Сфера его интересов в основном замыкается на тенденциозном толковании истории развития советской литературы. Но в США немало готовится специалистов по широкому кругу вопросов, относящихся к жизни советского общества. Их отбирают, щедро оплачивают все расходы, связанные с подготовкой и обучением, а затем посылают в СССР в качестве корреспондентов газет или информационных агентств. Одновременно такой «специалист» получает четкий социальный заказ: написать по заранее сформулированной концепции книгу о советском народе, о советском образе жизни. Написать так, чтобы у непосвященного читателя возникало отрицательное отношение к социалистическому обществу, возникали недоверие и подозрительность к Советскому государству, к политике КПСС, к советскому человеку.

В декабре 1953 года Альберт Эйнштейн с возмущением написал: «Запугивание коммунизмом привело к действиям, выставляющим нашу страну (то есть США. — А. Б.) в смешном и отталкивающем виде… Как долго будет дозволено политикам, алчно стремящимся к власти, извлекать выгоды из этого положения?»[15].

С приходом к власти в США администрации Рейгана идеологическая борьба двух систем стала все явственнее приобретать характер «психологической войны». Тон в этой войне задает сам президент. К примеру, в речи перед студентами и преподавателями в университете Нотр-Дам Р. Рейган хвастливо обещал своим слушателям… списать коммунизм «как печальную неестественную главу в истории человечества»[16].

На фоне подобных истерических кликушеств спокойно и уверенно прозвучали веские слова Генерального секретаря ЦК КПСС тов. Ю. В. Андропова: «КПСС против того, чтобы спор идей превращался в конфронтацию между государствами и народами, чтобы мерилом потенций общественных систем становились оружие и готовность прибегнуть к нему»[17].

Миролюбивая политика КПСС и Советского правительства находит поддержку широких кругов общественности западных стран. Нарастает антиядерное и антивоенное движение в США и в Западной Европе, что, по мнению известного американского дипломата и историка, бывшего посла США в СССР Дж. Кеннана, представляет собой «…наиболее поразительное явление начала 80-х годов». Дж. Кеннан специально подчеркивал стихийность этого движения. Он напрочь отмел неуклюжие попытки увидеть в этом движении «руку Москвы». Дж. Кеннан писал: «Бесполезно пытаться, как это делают некоторые правительства, навешивать на антивоенные выступления ярлык «вдохновляемых коммунистами». В значительной степени это движение является реакцией на негативный и бесперспективный характер политики «холодной войны», проводимой Соединенными Штатами…»[18].

Не так давно в Америке одна за другой вышли в свет две объемистые (почти по пятьсот страниц каждая) книги: «Русские»[19] Г. Смита и «Россия. Народ и власть»[20] Р. Кайзера. И тот и другой провели по три года в Москве в качестве корреспондентов американских газет («Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост»).

Издатели не скупились на щедрые похвалы: «Превосходный и новый портрет русских… представляет Россию такой, какой ее на Западе никогда не представляли» (о книге Г. Смита «Русские»); «Уникальное исследование России и русских» (о книге Р. Кайзера «Россия. Народ и власть»).

Шквал хвалебных рецензий обрушился на читающую американскую публику. «Русские» Г. Смита в течение долгого времени числились «книгой месяца», вышли несколькими изданиями, а автор получил за них Пулитцеровскую премию.

В предисловии к своей книге Г. Смит обещает осветить «частную жизнь русских», а Р. Кайзер грозится раскрыть наконец-то, «кем же на самом деле являются русские и как они живут».

Правда, Г. Смит сразу же поясняет, что имена и фамилии многих лиц, которые давали ему «нужную информацию», он в книге изменил, «закамуфлировал» (по его выражению) с тем, чтобы «не подставлять их под удар»[21]. Уже одно эта сообщение заставляет задуматься о характере «информации», которую отыскивал американский журналист в СССР.

Г. Смит и сам не скрывает, что он искал связей прежде всего с такими людьми, которые «были бы способны видеть свое общество в критическом свете… и жаждали контактов с иностранцами»[22]. В числе «информаторов» Г. Смита, конечно же, оказались различного рода отщепенцы, так называемые «диссиденты» и лица, уже выехавшие или собирающиеся эмигрировать из СССР. «Многие из них, — замечает горделиво Г. Смит, — стали моими очень близкими друзьями»[23].

Почти аналогичный круг «информаторов» и у Кайзера, и он, как и Г. Смит, с безусловным доверием излагает разного рода побасенки об «ужастях» советской жизни, которыми его охотно снабжали осевшие ныне в Израиле и других странах бывшие граждане СССР да разные опустившиеся и озлобившиеся неудачники.

О характере «знакомых», к примеру Р. Кайзера в Москве, можно судить хотя бы по описанию быта и образа жизни одного такого «информатора», о котором Р. Кайзер пишет буквально следующее: «Я часто бывал в одной двухкомнатной квартире, обычной для московской интеллигенции. Деревянные полы никогда не красились и не натирались воском. За пять лет они приобрели ужасный грязно-серый цвет. Постели в квартире никогда не убирались, беспорядок в комнатах был всеобщий — одежда, игрушки, книги, кассеты для магнитофона валялись повсюду, стекла в окнах были разбиты, стены разрисованы углем, обои ободраны… жизнь протекала главным образом на кухне, маленькой комнате, размером, пожалуй, восемь квадратных футов (то есть 2,4 квадратных метра (?). — А. Б.). Тут же на веревках сушилось белье, карликовая раковина всегда забита грязной посудой… Хозяйка дома вечно ходила в джинсах, не снимая их месяцами. Это было чудное место, в котором было приятно провести вечер»[24].

Ну, как говорится, о вкусах не спорят! Только позвольте сразу же поставить большой знак вопроса на утверждении Кайзера о том, что перед нами «обычное жилье московской интеллигенции». Автор явно путает московскую интеллигенцию с американскими хиппи.

Видимо, не случайно Р. Кайзер оговаривается: «Читателям может показаться, что я умышленно оклеветал СССР в своей книге, что я являюсь еще одним из сторонников «холодной войны», старающимся доказать превосходство западного образа жизни»[25]. Р. Кайзер уверяет, что это не так и сам он вовсе не таков.

Что же, односторонность, тенденциозность в освещении советского образа жизни — явление в западной журналистике не новое, и книги Смита и Кайзера не являются в этом смысле исключением.

Важно отметить признание Р. Кайзера в том, что книга готовилась и писалась по прямому заказу его хозяев. «Я потратил пять лет на подготовку, а затем и на написание книги. С помощью фонда Форда я с женой целый год провел в Колумбийском университете, изучая Россию, прежде чем мы отправились в эту страну. А когда вернулся, то газета «Вашингтон пост» предоставила мне целый год для написания книги»[26].

Известно, что в руководстве так называемых «благотворительных» фондов США альтруистов не держат. И если они выделяют кому-то солидную годовую стипендию да еще и жену зачисляют на «денежное довольствие», значит, знают и верят, что их деньги даром не пропадут.

Итак, перед нами работы, написанные по заказу и финансированные определенной категорией крупного капитала США.

Авторы приехали в СССР с уже сложившейся концепцией о жизни советского общества и с задачей «накопать» побольше фактов, подтверждающих эту концепцию, основанную на стандартных антикоммунистических схемах, кормивших не одно поколение советологов.

На суперобложке книги «Русские» обозначено: «Выводы Г. Смита потрясут благодушие, вызываемое детантом (разрядкой. — А. Б.)».

Видимо, в этом и следует понимать главную задачу книг Смита и Кайзера: потрясти среднего американского обывателя, запугать его и посеять в его душе недоверие и подозрительность к советским людям и Советскому государству.

«Россия — таинственный и мрачный континент… далекий, недоступный пониманию иностранцев, необъяснимый даже для самих русских. Таков миф о России, охотно поддерживаемый самими русскими»[27]. Это написано на первых страницах книги Кайзера, но само суждение принадлежит не ему. Задолго до него о «загадочной» душе русских, о «скрытности» советских людей и их образе жизни много писали предшествующие поколения американских советологов, сочинения которых Р. Кайзер с супругой кропотливо изучали в течение целого года в Русском центре Колумбийского университета на деньги фонда Форда. Р. Кайзер считает, что миф этот «верен лишь отчасти», что его собственный опыт заставляет его сказать о том, что «многое в этом мифе преувеличено»[28].

Г. Смит в своих суждениях более крут и размашист. Он решительно и безапелляционно делит жизнь советского общества на две явно неравные части. Одна часть — это «Россия официальная». А другая — это, мол, повседневная жизнь простого народа, неофициальная, эмоциональная, импульсивная, человечная и… «непредсказуемая».

Впрочем, оба автора изредка признают и кое-какие достижения Советского государства и социалистического строя. Смит более скупо: «Русские переживают сейчас лучшее десятилетие советской истории»[29], Кайзер более щедро: «Советский Союз является государством всеобщего благосостояния. Он обеспечивает дешевое жилье (хотя его еще не хватает), гарантирует работу, бесплатное обучение на всех уровнях, бесплатную медпомощь… Русским не приходится опасаться финансовых последствий в случае серьезного заболевания, или думать о том, на какие деньги учить своих детей, или опасаться безработицы. Государство старается… обеспечить надежность и стабильность главных элементов повседневного существования своих граждан»[30].

Однако подобные признания делаются в книгах походя, скороговоркой и тонут в огромном потоке негативной информации, разных небылиц и анекдотов, почерпнутых авторами из весьма сомнительных источников.

Поскольку в обеих книгах собеседники авторов, как правило, лица «закамуфлированные», задают они американским журналистам порой столь глупые вопросы, что и Смит и Кайзер ощущают себя некими миссионерами, терпеливо разъясняющими туземцам очевидные истины.

Например, некая «пожилая женщина» в гостинице города Ялты спрашивает у Р. Кайзера: «Скажите, а выпускают ли в США, как и у нас в СССР, газеты, в которых печатаются статьи и иллюстрации?»[31]

Такой поистине редкостный вопрос нужен был автору для того, чтобы подчеркнуть: «Русские, которым довелось побывать в США, приходили в ужас от невежества американцев по поводу различных аспектов жизни в СССР, и ужасались они, бесспорно, справедливо. Но, кажется, это невежество существует взаимно»[32].

Вероятно, и в Советском Союзе есть люди, недостаточно полно представляющие себе «различные аспекты» жизни в США, хотя широта информированности советских людей об Америке всегда поражала американцев и они не раз это подчеркивали. Возможности же удовлетворения интересов по всем аспектам жизни американского народа в СССР неизмеримо богаче, нежели в США о Советском Союзе. Приведем только несколько цифр. Если в США за шестьдесят лет существования Советского государства издано всего около 500 названий книг русских и советских авторов, то в СССР за эти же годы издано свыше 6300 книг американских авторов, то есть почти в 13 раз больше только по названиям, не говоря уже о тиражах. Тут разница достигает астрономических цифр не в пользу США. Ежегодно советский зритель видит на киноэкранах страны 20—25 американских фильмов, а в США в последние годы советские фильмы в прокате отсутствовали вовсе. И даже сделанный под руководством Романа Кармена совместно с одной американской фирмой 20-серийный телефильм «Неизвестная война» (у нас он идет под названием «Великая Отечественная») ныне не показывается на американских экранах, а сама фирма, как сообщают, закрыта. На сценах советских театров постоянно идут около 40 пьес американских драматургов, в то время как в США идут 3—4 пьесы русских дореволюционных авторов, а из советских пьес в последние годы вдруг промелькнули лишь «Восхождение на Фудзияму» Айтматова и Мухамеджанова, да «Эшелон» М. Рощина.

И Смит (особенно рьяно) и Кайзер (с некоторыми оговорками) пытаются доказать американскому читателю существование двух непересекающихся, параллельных потоков жизни в советском обществе, двух неравных образов Советской России. Первый, по Смиту, это образ России научных открытий и достижений, рабочей социалистической демократии и государства всеобщего благосостояния. Это, мол, официальный, общественный лик Советской России, в которой любят все грандиозное — высотные дома 50-х годов, отель «Россия», главные проспекты Москвы в 10, 12 и 14 полос шириной, то есть такой ширины, что Пятая авеню в Нью-Йорке кажется окраинной улочкой. Здесь и грандиозные мемориалы в Волгограде, покорителям космоса в Москве, громадные грузовики, металлургические комбинаты, огромные межконтинентальные ракеты… Все это, мол, нужно для того, уверяет Смит, чтобы внушить населению ощущение мощи власти. «Размер олицетворяет силу»[33], — пишет Г. Смит.

В то же время, уверяет Смит, в своей частной, личной жизни советские люди живут той же самой жизнью, какую вели их предки тысячелетиями, то есть в самой сущности русского народа и его образа жизни Советская власть, дескать, ничего изменить не смогла. «Под маской современности, ракет, реактивных самолетов и развитой промышленной технологии скрывается отпечаток веков русской истории, который влияет как на структуру советского общества, так и на привычки и характер советского народа… Груз прошлых веков России давит на современную советскую жизнь»[34], — глубокомысленно подводит туманно-философский итог Г. Смит.

Двойственность — таков, по Смиту, характер советского образа жизни, а отсюда ретивый журналист подводит к мысли о лживости как якобы главной черте характера советских людей.

Может, Г. Смит не очень четко представляет себе назначение мемориалов, крупных промышленных комплексов, тяжелых грузовиков, широких городских проспектов? Почему вдруг размеры предприятий, отелей, широта проспектов стали так противостоять «личной» жизни человека? Разве величественность мемориалов хоть как-то мешает семейной жизни? Смит в данном случае нарочито, как говорится, путает божий дар с яичницей, сознательно противопоставляет одно другому для подтверждения лживой идейки о двойственной жизни советского человека.

И Кайзер и Смит назойливо пытаются внушить читателю мысль о необходимости относиться с подозрением ко всему тому, что видишь воочию в Советском Союзе. И красивые города, и прекрасная работа общественного транспорта, особенно метро, и огромное жилищное строительство, и бесплатная система здравоохранения, и великолепное советское искусство, и заводы, и колхозы — все это, мол, миф, обман, мираж…

И, как всегда, американские журналисты «случайно» встречают в Москве некоего таинственного «старого человека», который, конечно же, обладая глубокой «проницательностью», охотно подтверждает суждения, к примеру, Кайзера. Да, говорит этот «старый человек», мы, русские, любим играть в обман, мы вот, мол, даже «создали три великих мифа, на которых основывается наше новое общество: миф о Ленине, миф об Октябрьской революции и миф о Великой Отечественной войне»[35].

Кайзер весьма эмоционально иллюстрирует эти, по его терминологии, «мифы»». Он описывает свое посещение Горок Ленинских. Если помнит читатель, там есть скульптура: рабочие несут тело вождя. Кайзер вместе с женой Ханной подошел к этой скульптуре, которая, конечно же, по его мнению, «огромна и ужасна». Супруги сели на скамейку около памятника, развернули привезенные свертки и стали закусывать, или, выражаясь по-американски, «устроили пикник» на природе.

В это время к скульптуре подошел отряд пионеров, намереваясь возложить цветы к подножию памятника. Две девочки, пишет Кайзер, осуждающе «посмотрели на нас с женой» и сказали — подумать только! — что Кайзеры «выбрали неподходящее место для пикника»[36]. К мемориалу, сказали девочки, приходят люди почтить память вождя, возложить цветы, а закусывать можно и в другом месте. Разумеется, Кайзеры были шокированы, они усмотрели в этом проявление «тоталитарного» воспитания, они усмотрели в этом чуть ли не посягательство на их «свободу», или, что теперь стало модным, посягательство на их «права человека».

У каждого народа есть священные места, которые он чтит и сохраняет. Есть выработанные временем ритуалы и обычаи. Они могут не нравиться кому-то, но уважать их обязан каждый цивилизованный человек.

Кайзер пытается набросить тень и на память о самом Ленине. Каких только небылиц не наплел ретивый журналист: и что Ленин, мол, не хотел верить в то, что простой народ России окажется способным подняться и свергнуть царизм; и что, став во главе государства, Ленин… «сомневался в том, как надо управлять той Россией, которую завещала ему его же революция… у него не было реального плана превращения отсталой России в социалистическое государство»[37]. По мнению Кайзера, советская пропаганда «превратила Ленина в супермена, который не только понимал каждый аспект жизни, политики, революции и марксизма своего времени, но и отчетливо провидел будущее страны»[38].

Что ж, как известно, злоба и раздражение плохие советчики. О Ленине написано много, в том числе и советологами. Но, пожалуй, до Кайзера никто еще не ставил под сомнение величие Ленина как теоретика, как вождя, как политика. Ибо шесть десятилетий существования основанного Лениным Советского государства, грандиозные успехи советского народа говорят сами за себя и как нельзя лучше подтверждают жизненность и всесильность учения ленинизма, гениальность разработанных Лениным планов построения социалистического общества. Сила и непоколебимость Советского государства, советского общества как раз и заключается в верности ленинской политической стратегии построения нового общества.

О «случайности» Великой Октябрьской социалистической революции, о том, что она не носила якобы народного характера и была навязана народу горсткой «фанатиков-большевиков», советологи назойливо писали многие годы.

В канун 50-летия Великого Октября Дж. Кеннан и Адам Улам словно подвели черту под многолетними лживыми писаниями советологов, дав наконец реалистическую, трезвую оценку характера Октябрьской революции в России.

Дж. Кеннан, например, заявил веско и определенно: «…необходимо признать, что она (Октябрьская революция 1917 года в России. — А. Б.) является величайшим политическим событием нашего века. Она заслуживает этой характеристики в силу того огромного влияния, которое она оказала на обширные территории земного шара; в силу изменений, которые она вызвала во взаимоотношениях России с великими державами Запада, и в силу перемен, которые она внесла в жизнь одной из величайших наций мира»[39].

Еще более решительной была характеристика Великой Октябрьской социалистической революции в России, данная Адамом Уламом: «Революция (Октябрьская. — А. Б.) — это отнюдь не насилие, совершенное меньшинством над целой нацией и в конечном счете над всей европейской цивилизацией. Революция произошла потому, что старый порядок прогнил и не способен был к возрождению. Какой бы ценой ни была совершена революция, она зажгла светоч надежды для всех угнетенных…»[40].

Делать подобные признания советологов заставляют необходимость, реальные успехи социализма, которых добился под руководством ленинской Коммунистической партии советский народ, за короткий исторический срок превратив отсталую Россию в высокоразвитое промышленное государство с высоким уровнем науки и культуры. Твердить и дальше о том, что социализм насильственно «навязан» России маленькой группкой фанатиков-большевиков, становилось опасным и вело к неизбежной компрометации всех оценок советологов.

Казалось бы, вопрос о характере Великой Октябрьской социалистической революции в России прояснен метрами советологии с достаточной ясностью.

Но вот открываем книгу Р. Кайзера и с изумлением читаем в ней давно, казалось бы, похороненные и скомпрометированные суждения. Р. Кайзер пишет буквально следующее: «Большевистская революция выросла из иностранных идей, частично финансировалась немцами и достигла успеха потому, что Россия была вовлечена в мировую войну»[41].

Не знаем, какие отметки были у Кайзера по истории в школе и в колледже. Но историю России, о которой он взялся писать книгу, и особенно историю развития революционного движения и революционной мысли в России он определенно не знает или знает только по сочинениям самых махрово-реакционных советологов. Называть учение марксизма «иностранным» — значит безнадежно путать форму предмета с содержанием, ибо учение марксизма интернационально, оно является общим для всех трудящихся, угнетенных властью капитала, для всех, кто создает своим трудом материальные блага и духовные ценности человечества, для всех, кто борется за экономическую, социальную и политическую свободу, для всех, кто борется за социализм.

А если говорить конкретно о России, то ее путь к марксизму Ленин характеризовал короткой фразой: «Марксизм, как единственно правильную революционную теорию, Россия поистине выстрадала…»[42]. За этой фразой стоит вся история передовой революционной мысли России, боровшейся с гнетом помещиков-крепостников, с гнетом царизма и капитализма. И только соединение передовой общественной мысли России с марксизмом, создание Лениным подлинно революционной пролетарской партии позволило трудовому народу России добиться свержения царизма и буржуазии и взять власть в свои руки, в руки подлинных хозяев земли русской. На базе марксизма в России возникло интернациональное учение ленинизма, являющееся ныне знаменем всех угнетенных народов в борьбе за освобождение от оков капитала.

Во-вторых, миф о «финансировании» немцами Октябрьской социалистической революции не может восприниматься иначе как скверный анекдот. Давно уже ни один из маститых советологов не пытается оживить этот безнадежно скомпрометированный миф антикоммунистов. Однако новички на стезе антисоветизма не гнушаются подбирать даже и такое дурно пахнущее гнилье, мертвечину, давно уже выброшенную за ненадобностью и ввиду своей полной несостоятельности.

В-третьих, даже если бы Россия и не оказалась одним из главных участников первой мировой войны, развитие революционного движения в стране остановить было невозможно, победа партии Ленина неизбежно должна была свершиться, ибо она руководствовалась единственно верной научной теорией общественного развития, за партией Ленина шли массы трудового народа, чьи интересы и чаяния как нельзя лучше выражала именно партия большевиков.

Что же касается более чем странных рассуждений Кайзера о том, что Ленин якобы не знал, что делать после победы революции, за что браться, куда вести народ и страну, то спорить здесь с Кайзером не о чем. Эти суждения со всей очевидностью показывают абсолютное невежество автора в вопросах, о которых он с такой легкомысленностью взялся судить и рядить. Общеизвестны многочисленные статьи Ленина, посвященные вопросам строительства социализма после победоносного восстания пролетариата. Они опровергают лживые суждения американского журналиста.

Не могут не вызвать возмущения развязные разглагольствования Смита и Кайзера о трепетном отношении советских людей к памяти о Великой Отечественной войне 1941—1945 годов.

Г. Смит в издевательских тонах высмеивает традиционные встречи советских фронтовиков в День Победы, с сарказмом пишет об обычае ветеранов в этот день надевать свои боевые ордена. «Для большинства американцев вторая мировая война предстает ныне некой далекой и малозначащей абстракцией, главой из почти уже древней истории»[43], — с малопонятной кокетливостью утверждает Смит.

Р. Кайзер также с нарочитым удивлением пишет о том, что «спустя тридцать лет» после окончания второй мировой войны она, то есть война, все еще постоянно присутствует в мыслях советских людей и составляет часть их эмоциональной атмосферы. «Власти… поощряют живость памяти о войне»[44], — многозначительно подчеркивает Кайзер.

Напрашивается естественный вопрос: кому в Америке выгодно забыть о совместной с советским народом героической борьбе против общего врага — фашизма? Кому выгодно предать забвению и изобразить в качестве «некой далекой и малозначащей абстракции» годы плодотворного военного и иного сотрудничества американского и советского народов? Ответ будет только один: это выгодно врагам мира, это выгодно врагам разрядки, это выгодно силам реакции, всячески препятствующим и саботирующим развитие взаимовыгодных экономических, социальных, культурных и иных отношений между народами наших двух стран.

Да, видимо, в США есть определенные и могущественные силы, желающие напрочь вытравить из памяти людей годы совместной с советским народом борьбы с фашизмом. Видимо, эта память все еще здорово мешает кое-кому в Америке. Ибо советские люди, коммунисты были самыми стойкими и самоотверженными борцами с фашизмом; именно советские люди, именно коммунисты сыграли решающую роль в спасении мира от угрозы фашистского порабощения.

Только на каком основании Смит и Кайзер пытаются представить мнение этих сил в Америке в качестве эталона? На каком основании Смит и Кайзер позволяют себе кощунствовать над трепетным отношением советских людей к памяти о жестокой битве с фашизмом, в которой советские люди понесли самые тяжелые потери? Как можно глумиться над священной памятью народа о двадцати миллионах погибших в Великой Отечественной войне? Одной нравственной и моральной глухотой подобное отношение журналистов к обычаям и традициям народа, гостеприимством которого они пользовались в течение нескольких лет, этого не объяснить, здесь еще и вырисовывается откровенная политическая предвзятость, заранее определенный нигилистический и высокомерный подход ко всему советскому.

Прожив по три года в Советском Союзе, ни Смит, ни Кайзер не нашли в жизни советских людей почти ничего достойного уважения, кроме, разумеется, взглядов тех отдельных индивидуумов, которых оба журналиста туманно именуют «информаторами», да отщепенцев, выдворенных в разное время за пределы СССР.

Все не нравится американским журналистам в Советской России, даже и сама природа России им очень не по душе. Г. Смит, например, заявляет, что природа России его «разочаровала», ибо в ней он не обнаружил «ничего драматического». Он поясняет: «Россия Представляет собой обширное плоское пространство от горизонта до горизонта… Ей не хватает захватывающих перспектив Швейцарии, живописных холмов Баварии или живых изгородей и оград из дикого камня, которые придают особое очарование сельской местности Англии…»[45].

Ну как не вспомнить блаженной памяти Агафью Тихоновну из пьесы Н. В. Гоголя «Женитьба» с ее знаменитыми сентенциями: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича — я бы тогда тотчас бы решилась. А теперь поди подумай! Просто голова даже стала болеть»[46].

Правда, у Н. В. Гоголя это произведение носит подзаголовок «Совершенно невероятное событие…». Смит же на манер купеческой дочки Агафьи Тихоновны излагает американскому читателю свои прожекты относительно того, чего «не хватает» пейзажу России, совершенно серьезно, а по части капризной чванливости американский журналист далеко перещеголял гоголевскую купчиху.

Хулить природу другой страны — занятие в высшей степени неблагодарное и неблагородное. Чарующую красоту России Г. Смиту понять не дано…

Выдающийся советский писатель Константин Паустовский так писал о природе России: «…Я не знаю страны, обладающей такой огромной лирической силой и такой трогательно живописной — со всей своей грустью, спокойствием и простором, — как средняя полоса России. Величину этой любви трудно измерить. Каждый знает это по себе. Любишь каждую травинку, поникшую от росы или согретую солнцем, каждую кружку воды из лесного колодца, каждое деревце над озером, трепещущее в безветрии листьями, каждый крик петуха и каждое облако, плывущее по бледному и высокому небу.

И если мне хочется иногда жить до ста двадцати лет, как предсказывал дед Нечипор, то только потому, что мало одной жизни, чтобы испытать до конца все очарование и всю исцеляющую силу нашей русской природы»[47].

Так отзывался о русской природе признанный мастер художественного слова. И мы бесспорно верим в искренность его чувств, ибо в них выражены и наши чувства, и наше понимание, и наша любовь к природе России. А Смит? Что ж, его забубенное фанфаронство говорит лишь о непомерной гордыне и плохо скрываемой злобе.

Судя по всему, ненависть к коммунизму настолько ослепила Смита, что он изрыгает хулу на все и на вся в СССР. Везде его угрюмый взгляд находит только одни недостатки, и всегда его сравнения идут только в пользу, конечно же, Америки.

Вот что он пишет, например, о системе здравоохранения в СССР, которую «они (русские. — А. Б.) считают… одной из наиболее положительных черт советского социализма»[48].

Оказывается, «многие русские» жаловались ему, Смиту, на низкую квалификацию советских врачей, которая, мол, гораздо ниже квалификации врачей американских. Откуда эти «многие русские» знают уровень квалификации американских врачей, известно одному только Смиту.

Г. Смит иллюстрирует подобные «жалобы» ссылкой на некоего безымянного врача из Нью-Йорка, который будто бы рассказывал Смиту о своем опыте общения с советским коллегой, стажировавшимся в одной из детских клиник Нью-Йорка и не знавшим, как пользоваться отоскопом — инструментом врача-отоларинголога, применяемым для исследования уха. Удивленный американский врач спросил якобы у советского стажера: как же тогда в Советском Союзе определяют, здоровое или больное ухо у ребенка? И услышал он, по словам Смита, поистине потрясающий ответ: «Нас (то есть советских врачей. — А. Б.) учили потянуть за ухо ребенка, и если он заплачет, значит, ухо больное»[49].

Подобную, извините, брехню преподносят широкому американскому читателю сегодня, в последней четверти XX столетия! Преподносят в явном расчете на абсолютную неинформированность американского обывателя о реальной постановке народного здравоохранения в СССР и уровне квалификации советских врачей. Скажем прямо, подобного рода «клюква» встречается в американской прессе разве только в изданиях самого оголтело-реакционного толка.

Много «клюквы» встречается и у Кайзера. Но если Смита питал «информацией» некий врач из Нью-Йорка, то источником информации Кайзера выступают, как это у него принято за правило, выехавшие из СССР в Израиль люди. Вот, к примеру, описывает Р. Кайзер свое посещение Братска. Хорошо и тепло его там принимали жители этого города. И вдруг Р. Кайзер вне всякой связи начинает тут же излагать пространные жалобы некоего Вовы Азбеля, проживающего ныне в государстве Израиль, о том, как тяжело ему, Вове, жилось в городе Иркутске. Оказывается, в студенческие годы его посылали на уборку картофеля в область. «Надо было ехать 24 часа по железной дороге на север от Иркутска», чтобы добраться до колхоза и там выкапывать картофель и морковь из мерзлой земли, ибо, как уверяет Вова, в середине сентября в Иркутской области «начинается мороз, настоящий мороз, который губит весь урожай…».

Р. Кайзер, конечно же, с огромным сочувствием передает жалостный рассказ своего «информатора» и верит его словам безоговорочно.

А зря!

Во-первых, никаких железных дорог на север от Иркутска не было и пока нет. Есть только на запад и на восток. Так что, в какую сторону ездил Вова и ездил ли вообще — не ясно.

Во-вторых, в Иркутской области за последние 15 лет «в середине сентября» не случалось «морозов, настоящих морозов». Согласно официальной справке Иркутского областного управления Гидрометслужбы за последние 15 лет средние температуры в середине сентября, а точнее, от 10 до 20 сентября даже в самых северных районах области — Чумском и Братском были: плюс 15 градусов днем и плюс 1,8 градуса ночью в первом, и плюс 13,8 градуса днем и плюс 4,4 градуса ночью во втором.

Если бы Р. Кайзер потрудился взглянуть на карту железных дорог СССР или почитать о природе и климате Иркутской области, то он легко бы мог убедиться в том, что любезный его сердцу «информатор» Вова просто-напросто наврал, наврал, видимо, заведомо предполагая, какую именно «информацию» ожидал от него американский журналист, разыскавший его в Израиле.

А вот еще такой же «информатор» Р. Кайзера. На этот раз некий Эмануэль Любошич, которого он также отыскал в Израиле. Любошич потребовался журналисту для «разоблачения» советской системы здравоохранения. Любошич с готовностью подтверждает все подозрения Кайзера о ее несовершенстве: да, система здравоохранения в СССР создана вовсе не для заботы о здоровье народа, а для… выполнения предписанных сверху планов! Потому, мол, частенько в советских аптеках ампулы наполнены не пенициллином, а… водой (так именно и написано — «водой, а не пенициллином»[50], хотя каждый имевший дело с подобными инъекциями знает, что в СССР продается в ампулах пенициллин кристаллический, а не жидкий). Делается подобное, конечно же, в погоне за перевыполнением плана.

Или возьмем пилюли разные. Их тоже, мол, в СССР делают неполноценными, в каждую пилюлю недокладывают необходимых ингредиентов. План, таким образом, перевыполняется, а медицинские препараты в СССР оказываются «малоэффективными».

Вот так вот Р. Кайзер легко «подорвал» доверие к советской системе здравоохранения и заодно и к плановой системе социализма.

По логике изложения Смита и Кайзера американские пилюли, американские ампулы, врачи и сама система медицинской помощи в США предстают в качестве недосягаемого образца.

Ну а как быть с тем фактом, что в Америке за лечение надо платить огромные деньги? Скажем, за хирургическую операцию по поводу аппендицита больному надо заплатить 1180 долларов; чтобы родить в условиях больницы, женщина должна заплатить 1150 долларов?..

А как быть с многочисленными примерами массового выпуска фармацевтическими фирмами США различных «модных» лекарств и препаратов, ничего, кроме вреда, здоровью больных не приносящих? Скандальных историй, получивших огласку в прессе, не перечесть.

Нелишне напомнить и о цене лекарств в США. Ведь это же трудно представить советскому человеку, что за одну только капсулу пенициллина в США надо заплатить 21 доллар, эритромицина — 26 долларов… А если надо провести полный курс лечения?

Американские журналисты молчат об этом и критикуют советскую систему здравоохранения. Бесплатную. Доступную равно всем трудящимся страны. Без исключения.

Американские журналисты молчат и о полном произволе владельцев частных клиник в Америке, идущих ради выкачивания денег даже на преступные действия. Недавно американцы с ужасом прочитали в своей прессе разоблачительные материалы о новом виде вымогательства среди медиков США. Оказалось, что десяткам тысяч граждан США хирурги предписали и осуществили заведомо ненужные операции, заработав на страданиях пациентов миллиарды долларов.

Р. Кайзер лицемерно сокрушается и сочувствует советским женщинам, которых на период родов стационируют в специализированные лечебные учреждения — роддома. В эти медицинские учреждения, как известно, не принято допускать посторонних, в них соблюдаются строгие правила гигиены в интересах здоровья ребенка и матери.

Р. Кайзер трагически вздыхает: «Русская женщина должна рожать в одиночестве»[51].

Право, хочется задать вопрос автору: а что, в США американские женщины совершают священный акт деторождения в присутствии толпы зевак?

И Смит и Кайзер пространно пишут о глубоком суеверии, свойственном якобы советской интеллигенции. Если верить Смиту, то русская интеллигенция живет чуть ли еще не во времена язычества — и дольки чеснока носят на шее, «чтобы отпугнуть простуду», и в ночь под Новый год кладут под подушку три листика бумаги с надписями: «Хороший год», «Плохой год», «Средний год», а утром вытаскивают листок и истово верят, что год будет именно таким, каким он обозначен на вытащенном листке, и т. д. и т. п.

Р. Кайзер рассказывает об «одном знакомом интеллигенте в Москве», который, мол, был одержим спиритизмом и безоговорочно верил в способности медиумов вести разговоры с потусторонним миром. Р. Кайзер надменно и назидательно поясняет: «Мой образ жизни не нуждается в… вере в потусторонние силы, я могу прожить и без них. А вот может ли русский интеллигент сказать то же самое?»[52]

Ну зачем же становиться в гордую позу, господин Кайзер, и судить по трусливому и торопливому контакту с «одним знакомым интеллигентом в Москве» о всей русской интеллигенции. Нельзя же, в самом деле, по патологическим аномалиям отдельной личности судить о целом слое населения. Это и ненаучно, и необъективно, и откровенно тенденциозно.

Что ж сказать тогда об американском обществе, в котором, как это явствует из опроса, проведенного в конце 1976 года институтом Гэллапа, девяносто четыре процента американцев считают себя верующими в сверхъестественную, а иными словами, в нечистую силу?

В книге Г. Смита особенно отчетливо бросается в глаза его неприкрытое стремление во что бы то ни стало принизить образ жизни советского народа, представить в искаженном, невыгодном свете житейские и бытовые обычаи и нравы его.

С нескрываемым презрением пишет Г. Смит о некоем «сентиментализме» русских, который почудился ему в особой популярности музыки П. И. Чайковского, его балетов «Лебединое озеро» и «Спящая красавица» с их сказочным, романтическим миром. Однако, высокомерно цедит Г. Смит, «современная интеллектуальная композиция хореографов типа Джерома Робинса оставляет русских холодными»[53].

Не доросли, мол, эти аборигены до понимания высот «интеллектуальной хореографии», и потому балет Дж. Робинса в Москве успеха не имел. Но, может, винить в этом надо отнюдь не московских зрителей? И потом, самая ли это плохая черта в характере народа — быть душевно чутким, отзывчивым на красоту и добро, уметь сострадать чужому горю и разделять его? Когда подобных качеств нет, то на смену им приходят черствость, жестокость, корысть, эгоизм, беспощадность к окружающим, к слабым, больным, обездоленным… Но эти последние качества культивируются и поощряются как раз в обществах, где правит капитал…

Констатируя щедрое гостеприимство советских людей, которым он, кстати, широко пользовался, Г. Смит и это золотое качество нашего народа стремится высмеять и изобразить в отрицательном свете. «Умеренность и бережливость не свойственны русским, — ухмыляется Г. Смит, — они живут сегодняшним днем…»[54]. Откуда Г. Смит сделал такой вывод? Что послужило ему поводом для столь обязывающего обобщения? Оказывается, подобный вывод Г. Смит извлек из посещения в качестве гостя так называемых «вечеринок» или дружеских пирушек, устраиваемых его советскими знакомыми.

Смит считает, что советские люди «выкладываются» на организацию таких вечеринок полностью, «не считаясь с затратами и благоразумием, — укоризненно покачивает головой Г. Смит, — с тем, чтобы этот… вечер безудержного веселья… провести на высоте»[55].

Что ж, советские люди умеют хорошо повеселиться, умеют и щедро угостить своих гостей, словом, умеют «провести на высоте» дружескую пирушку. И при этом хозяева не будут считать, сколько кто из гостей съел или выпил.

Этот житейский обычай советских людей, конечно же, никак не похож на деловую расчетливость американцев. Я вспоминаю, как во время визита в США нашу небольшую группу из Советского Союза пригласили однажды на вечеринку в один богатый дом в Оклахома-сити. Мы, четверо советских гостей, вдруг увидели, как приглашенные на эту же вечеринку американцы входят в дом хозяина и каждый приносит с собой то тепло укутанную кастрюлю, то сковороду с мясом, то картофель, то пирожки, то помидоры… А мы ничего не принесли с собой, ибо не знали, что в Америке принято ходить в гости со своей закуской и со своим питьем. И чувствовали себя в этом доме, скажем прямо, неуютно… Однако нам в голову не приходило смеяться над подобным «благоразумием» или расчетливостью американцев. Так, выходит, у них принято, таков обычай.

В одном из номеров журнала «Америка» рассказывалось о том, что и подобная манера приема гостей в США уже устарела. Теперь американцы выезжают в гости (так они это называют) с прицепленным трейлером. «Приехав на место, — с упоением рассказывает автор, — мы ужинаем в своем трейлере и затем идем… в гости. Им (хозяевам. — А. Б.) не нужно думать, чем нас накормить… И нам и им приятно — сплошное удовольствие».

И это «в гости»? Нет уж, увольте от подобного гостевания, в основе которого лежит голый расчет. Советское гостеприимство, к счастью, лишено мелочной меркантильности, столь свойственной «американскому образу жизни». Для нас, советских людей, принять гостей — это всегда радость: хозяева постараются и вкусно угостить, и завязать душевный разговор, и вместе песен попеть, и посмеяться, и потанцевать.

Как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Можно не любить тот или иной обычай в быте народа, но уважать чужие порядки положено каждому цивилизованному человеку, находящемуся к тому же в гостях. Уважать, а не заниматься высокомерным зубоскальством и пытаться нивелировать обычаи и нравы быта и жизни народов, возводя в эталон, в высший абсолют один-единственный «американский образ жизни». Он очень многим может прийтись не по душе.

Г. Смит отводит немало страниц подробным размышлениям, а точнее сказать, измышлениям о «тяжелом» пьянстве советских людей. Смит пускается в псевдоисторические экскурсы, вылавливая из книг разного рода зарубежных «визитеров», посещавших в разное время Россию, доказательства якобы издревле свойственной русскому народу склонности к беспробудному пьянству.

Г. Смит лицемерно жалуется: «За три года, что я провел в России, я употребил, алкоголя больше, чем за всю свою жизнь»[56].

Похоже, что Г. Смит действительно увлекался спиртными напитками. Он подробно, с особым смаком описывает свои многочисленные попойки в различных городах СССР и признается, что часто напивался, как говорится, «до положения риз» или, что Смиту, видимо, более импонирует, «до посинения пупа». Но, пардон, с какой же стати русские должны нести ответственность за недуг Смита?

Что же касается масштабов потребления спиртных напитков, то американским журналистам, сочиняющим книги ужасов о России, хорошо бы обратить свой сарказм и гнев против гигантского организованного механизма одурманивания американского народа алкоголем и наркотиками. Как признает газета «Крисчен сайенс монитор», к категории хронических алкоголиков в США можно отнести более 5 процентов населения США. «Белая книга» о наркомании отмечает, что свыше ста тысяч американцев-наркоманов уже находятся на стационарном лечении в больницах, а всего в США «несколько сот тысяч человек ежедневно употребляют героин и избегают лечения». Плюс к тому почти пять миллионов человек помещены в психиатрические больницы на стационарное лечение… Подсчитаем: 5 процентов населения США — это более 11 миллионов человек (алкоголики), плюс 5 миллионов находящихся на стационарном лечении в психиатрических больницах (душевнобольные), плюс около миллиона наркотиками увлекаются… Получается свыше 17 миллионов американцев… Частная медицинская служба заинтересована в том, чтобы их было больше, ибо прибыли врачей тогда возрастут.

Бывший посол США в Италии госпожа Клэр Бут Люс, никогда не отличавшаяся передовыми взглядами, признавала: «Если нынешний рост преступности, алкоголизма, наркомании и коммерческого секса (то есть проституции? — А. Б.) сохранится до 1996 года, Америка будет к тому времени самым пьяным, самым одурманенным наркотиками, одержимым сексом и преступным обществом на земле…»[57]

А самое страшное — это постоянно давящий на психику людей страх потерять работу. Первое и священное право человека на труд хозяевами общества высокоразвитого капитализма попирается бесцеремонно, систематически и, видимо, сознательно. Когда в США свыше 12 миллионов здоровых, в полном расцвете сил мужчин и женщин лишены возможности осуществить свое право на труд и превращены в униженных просителей, которым разные благотворительные общества от щедрот своих дают раз в день тарелку супу или пакет продовольствия для семьи, становится как-то не по себе от морали подобного общества, заставляющего значительную часть своих граждан получать подаяния. Различные американские журналисты и радиоголоса с упоением расписывают эту раздачу подаяния безработным как некое социальное достижение: вот, мол, они не работают, а их даром кормят.

Не могу не привести здесь размышлений на этот счет, которые встретились мне в мемуарах Мариэтты Шагинян «Человек и время». Вот что писала известная советская писательница: «Есть что-то унизительное в понятии «даром», поскольку оно, как пощечина, идет к человеку без ничего обратного, кроме чувства собственного унижения… даже собаке даровая кормежка — без ничего, без дела, без лая, без охраны дома — противоестественна. И по-другому показалось слово, такое частое в газетах, — безработица… Бесконечная человеческая очередь с котелком для супа в руках — в Америке, Лондоне, Риме, Париже, Японии… Раньше казалось: слава богу, что хоть кормят! А сейчас оборачивается ужасом: нет работы, не дают работы, вымирает сущность человеческая, костенеет без выхода энергия — в руках, ногах, мускулах, в коре головного мозга, это очень страшная вещь, хуже гильотины, — безработица.

Мудрейшим образом, по наивысшему закону справедливости составлена формула человеческого бытия при коммунизме — ОТ КАЖДОГО ПО СПОСОБНОСТЯМ, КАЖДОМУ ПО ПОТРЕБНОСТЯМ, где уравновешиваются отдача и получение не механически, не поровну, а той математикой справедливости, что выше высшего и что действует, я не побоялась бы сказать, как народ говорит: по-божески»[58].

Безработица есть самый худший вид издевательства над человеком; систематическая безработица миллионов трудящихся в США, то есть безработица, возведенная в принцип жизни общества, есть жестокое попрание самого понятия «права человека».

Действительно, «страшная вещь, хуже гильотины — безработица». Она безусловно является одной из самых веских социальных причин широкого алкоголизма, наркомании, психических аномалий и преступности в американском обществе. Откровенное и циничное нарушение права человека на труд в США не может, естественно, не тревожить советских людей. И эту тревогу сумела волнующе и точно выразить старейшая советская писательница Мариэтта Шагинян.

Впрочем, для Смита и Кайзера мнение прославленной писательницы ровно ничего не значит. Оба этих журналиста вообще стараются «не замечать» голоса подлинной советской интеллигенции, в том числе и художественной, творчество которой вдохновляется идеалами социализма и которая вместе со всем советским народом отдает свои силы и талант благородной цели строительства коммунизма в СССР.

Для Смита и Кайзера это все представители «официальной культуры». Американские журналисты отыскивают себе «информаторов» из числа тех весьма немногих лиц, которые, по мнению Кайзера, «разделяли наши (то есть американские, буржуазные. — А. Б.) ценности»[59]. Ссылаясь на «информацию» нескольких таких отщепенцев, Смит и Кайзер строят размашистые, хлесткие выводы о жизни советского общества вообще и о развитии советской культуры, в частности.

Может, в их книгах прозвучали какие-либо новые мотивы в оценке советской художественной культуры?

Увы, и Смит и Кайзер показывают себя весьма прилежными и послушными учениками старших поколений советологов. Мы встречаем все тот же набор клише и штампов, которые призваны удостоверить антикоммунистическую благонадежность авторов.

Штамп первый: культурная жизнь в СССР в 70-е годы «деградирует», в ней иссякли «жизненные силы и таланты»[60].

О «деградации» советской литературы и искусства 20-х годов писали М. Истмен и Д. Биллингтон; о «деградации» советской литературы и искусства 30-х годов писали М. Слоним, Дж. Гибиан, Г. Ермолаев и другие; о «деградации» советской литературы и искусства 40-х и 50-х годов писали Г. Струве, Х. Маклин, У. Викери и другие… Теперь вот Смит бубнит о «деградации» уже в 70-е годы…

Седьмой десяток лет существует советская художественная культура и, оказывается, все эти десятилетия только и делала, что «деградировала». С тупым упрямством советологи «хоронят» советскую культуру, а она живет, развивается и процветает! И вот это-то и выводит из себя антикоммунистов.

Особенно гневается Г. Смит на творческую молодежь СССР 70-х годов, не «выдвинувшую», к великой печали Смита, «ни одного выдающегося таланта, который мог бы заменить диссидентов прежних поколений»[61].

Что ж, посочувствуем смитам — молодая и немолодая генерации советской творческой интеллигенции, в том числе писатели, глубоко преданы делу партии и идеалам коммунизма, их идейная убежденность и политическая зрелость крепнут, их сплоченность растет.

Господин Смит может тосковать сколько угодно по поводу отсутствия в среде творческой интеллигенции СССР литературных власовцев. Еще на V съезде советских писателей в 1971 году Е. Евтушенко в своем выступлении как бы подвел черту под диверсионными надеждами советологов. «Да, — сказал поэт, — в нашем поколении были и «стиляги», и «плесень», но они не могли представлять собой лицо нашего поколения в целом, как сегодня его не может представить жалкое, заискивающее, липкое лицо диккенсовского Уриа Гипа под псевдонимом мсье Анатоль… Пусть не надеются опекуны этого профессионального предателя и доносчика — господ «Анатолей» не будет ни в нашем поколении, ни в будущих поколениях нашей страны!»[62]

Штамп второй: советскую художественную литературу в Советском Союзе не читают, а молодежь в СССР «жадно рыщет в поисках любого произведения западной литературы, невзирая на качество»[63].

Так и написано: «невзирая на качество».

Задолго до Смита над разрешением «загадки» о том, какую художественную литературу читают советские люди, ломал себе голову советолог М. Фридберг. Книга Фридберга «Русские классики в советских обложках» и послужила, видимо, Смиту главным источником штампа номер два. Непонятно только, зачем надо было три года жить в Советском Союзе и заниматься изобретением велосипеда, если можно было, и сидя в Америке, спокойно переписывать подходящие для задуманной схемы аргументы и оценки из уже написанных и изданных книг своих коллег. Ей-ей, так и приходит на ум мысль о затасканной шпаргалке, по которой отрабатывают заданный урок все советологи. Только ведь в школе за пользование шпаргалками ставят ученику двойку в классном журнале и даже могут вызвать родителей к директору.

Так поступают в обычной школе, а в США, как видим, Смиту за применение подобной методы премию Пулитцера дали и сделали книгу бестселлером, щедрой рукой оплатив старание автора.

«Не читают», — угрюмо бубнят советологи от М. Фридберга до Г. Смита, а в СССР между тем выходят огромными тиражами романы, повести, рассказы, стихотворения современных советских писателей и тут же раскупаются.

Неужели Г. Смит всерьез думает, что советские люди искупают произведения советских писателей для того, чтобы топить ими печки?

Штамп третий: не читают современную советскую художественную литературу в СССР потому, что, по Смиту, она якобы представляет собой часть «фальсифицированной культуры», которая, мол, ничего не значит в эстетическом отношении. «Подлинная культура», по Смиту, существует только в «частном порядке», в неких салонах и будуарах, кокетливо именуемых Смитом «островками», на которых только, мол, и сберегается «богатство предреволюционного серебряного века… и блестящего абстрактного искусства раннего советского периода»[64].

Смит толкует о «богатстве предреволюционного серебряного века» в русской литературе. Похоже, что он вычитал этот термин в сочинениях Г. Струве, или М. Слонима, или В. Александровой…

Вычитал и запомнил. И теперь, как ему кажется, удачно пустил в оборот в своей книге. Однако в чем эта «серебряность» проявилась в русской предреволюционной литературе?

У Смита нет и намека хоть на какую-то аргументацию своих определений и оценок. Есть лишь голая декларация, преподнесенная с апломбом человека, чья девственная невежественность в вопросах русской культуры видна невооруженным глазом.

Давнее и особое пристрастие советологов к пышным оценкам предреволюционной русской литературы становится понятным, если вспомнить характеристику этого периода, данную М. Горьким в речи на I съезде советских писателей. Великий пролетарский писатель сказал тогда: «Время от 1907 до 1917 года было временем полного своеволия безответственной мысли, полной «свободы творчества» литераторов русских. Свобода эта выразилась в пропаганде всех консервативных идей западной буржуазии… В общем, десятилетие 1907—1917 годов вполне заслуживает имени самого позорного и бесстыдного десятилетия истории русской интеллигенции»[65].

Вероятно, именно в «пропаганде всех консервативных идей западной буржуазии» советологам чудятся звуки «серебряной трубы», то бишь серебряный век русской литературы тех лет. Ну и, естественно, все, что противоречит подобным идеям, что победило эти западные идеи и развилось в могучую литературу социалистического реализма, органически связанную с борьбой трудового народа за победу идеалов социализма, изображается советологами вообще, и Смитом в частности, как нечто «от лукавого», как «фальсифицированная культура», как «официальная», и т. д. и т. п.

Классовая предвзятость, политическая тенденциозность и антиисторизм суждений Смита проявились и в данном случае со всей очевидностью.

Что же касается «блистательности» абстрактного искусства, в котором, как уверяет нас Г. Смит, он видит едва ли не единственную форму плодотворного развития художественной мысли человечества, то, право, спорить здесь не о чем.

Возможно, Смиту и в самом деле нравится абстрактное искусство, это дело, как говорится, сугубо личного вкуса и уровня понимания искусства. Но только почему и с каких пор личные вкусы господина Смита должны определять эстетические критерии советских людей? Вот ведь какое странное у Смита понимание демократии: или думайте так, как мне нравится, или я объявляю вас ретроградами! Третьего не дано.

Ничего не скажешь, очень «широкий» демократ господин Смит!

Суждения Р. Кайзера о советской культуре мало чем, по существу, отличаются от суждений Смита, хотя следует отметить, что Кайзер чаще делает оговорки об отдельных достижениях «русских». Он даже заявляет: «Русские… утвердили себя как одну из великих творческих наций современной эпохи»[66].

Однако когда он начинает судить о конкретных явлениях советской литературы и искусства или оценивать художественный процесс в СССР, то следуют пассажи один другого удивительнее.

Вот, к примеру, Кайзер рассуждает о роли творческих союзов в жизни советской художественной интеллигенции. Конечно, он считает союзы «всемогущими» органами, вкладывая в понятие «всемогущие» прежде всего ограничительные, запретительные, карательные функции. По мнению Кайзера, литератор или живописец, нечлен соответствующего творческого союза, обычно «не сможет опубликовать свое произведение или принять участие в выставке»[67].

Так утверждает Кайзер.

Но приглашаем любого читателя ознакомиться с уставом того же Союза писателей СССР: в нем черным по белому написано, что в члены союза может быть принят человек, опубликовавший две-три книги стихотворений, рассказов, повестей или критических статей, имеющих самостоятельное художественное значение.

Получается, если верить Кайзеру, некий заколдованный круг: не членов Союза писателей в СССР не печатают, а устав союза требует обязательной публикации до вступления в союз!

Впрочем, вполне возможно, что Р. Кайзер даже и не знает об этом обязательном требовании устава, не знает, потому что никогда в жизни этого устава не читал, но откуда же тогда у него родился столь невероятный вывод о том, что нечленов творческих союзов в СССР «не печатают»?

А все оттуда же, из прилежного чтения сочинений советологов старшего поколения. Это они — Глеб Струве, Марк Слоним и иже с ними — широко распространили подобную ложь. Легковерный журналист, как видим, принял эту ложь за должное и преподнес ее своим читателям уже в качестве собственных, так сказать, наблюдений.

Интересно, что скажет Р. Кайзер, когда узнает, что известный советский писатель Владимир Богомолов, автор популярных рассказов, повестей и особенно романа «В августе сорок четвертого…», произведений, которые широко изданы в нашей стране и за рубежом, никогда не был и не является членом Союза советских писателей? А вот поди ж ты, печатают! Да еще как охотно!

Да и не только он один. Вступление в союз — дело сугубо добровольное, никто туда никого за руки не тянет, наоборот, существуют строгие критерии приема в члены творческого союза, выдержать которые не так-то просто. Однако для публикации добротного художественного произведения членство в творческом союзе вовсе не обязательно. Попытайтесь запомнить это наконец, господа советологи.

В книге Кайзера встречается немало забавных небылиц и домыслов, выдаваемых за чистую правду. Вот, например, Кайзер сообщает, что творческими союзами в СССР руководят, «как мне докладывал мой информатор», только пожилые люди. Со слов безымянного информатора Кайзер утверждает: «Они не выбирают в руководство союзами лиц моложе пятидесяти лет»[68].

Что ж, и эту ложь опровергнуть совсем нетрудно. Достаточно посмотреть список секретариата хотя бы Союза писателей СССР, чтобы убедиться во лжи кайзеровского «информатора». В составе секретариата Союза писателей СССР всегда были и есть люди и старшего поколения, но немало и писателей «моложе пятидесяти лет».

Прямо скажем, никудышные у вас были «информаторы», мистер Кайзер.

А вот собственная информация Кайзера о том, как платят советским писателям за романы. По-разному, говорит Кайзер. За политическую тему платят больше, за общегуманистическую — меньше.

Постойте, постойте!

Эта песня нам уже знакома. Мы слышали ее в исполнении Э. Брауна гораздо раньше Кайзера. Еще в 1953 году в книге «Пролетарский эпизод в русской литературе. 1928—1932 гг.» Э. Браун писал об этом.

Но, помнится, Браун тогда высказывал подобную мысль лишь в качестве гипотезы («разумно предположить, что за роман о Днепрогэсе могли бы заплатить больше, чем за роман о душевных переживаниях интеллигенции, находившейся не в ладах… с эпохой»[69]. Теперь же Кайзер, плодотворно освоив гипотезу Брауна, трансформировал ее в непререкаемую истину и подтверждает свою «истину» ссылкой на «одного советского сценариста», который якобы рассказал Кайзеру о том, как осуществляется гонорарная политика в СССР на практике. Однако вранье «одного сценариста» оказалось, видимо, столь беспардонным и очевидным, что даже Кайзер посчитал необходимым смущенно оговориться в сноске: «Я не могу утверждать с полной определенностью, что подобные рассказы правдивы. Но если даже они и недостоверны, в них все же широко верят»[70].

И этот прием неоригинален! И ненов. Р. Кайзер, видимо, не зря целый год штудировал в Русском центре Колумбийского университета многочисленные сочинения советологов. Постигал, так сказать, их богатый опыт по части фальсификации и лжи. И постиг. Ведь это он у Д. Маркхема из книги «Голоса красных гигантов» почти буквально заимствовал подобную методологию стыдливых оговорок в сносках по поводу слишком очевидных завиральных примеров.

Именно Маркхем любил широко ссылаться на разного рода сплетни и слухи, выдавал клевету за истину, а в конце книги мелким шрифтом в сноске оговаривался: «На Западе нет точных сведений о том, действительно ли такие явления имели место в Советской России, но, кажется, нет оснований не верить в то, что именно так обстояло дело»[71].

Поздравим Роберта Кайзера с этими удивительными совпадениями…

Они подтверждают, что методика обучения советологов, выработанная еще в самые первые годы «холодной войны», продолжает верно служить антикоммунистам и по сей день. Неукоснительно и жестко. Отсюда и такое совпадение в суждениях у разных поколений советологов, которое порой напоминает клишированный, то есть унифицированный, стандартный, раз и навсегда заданный образ антикоммунистического мышления.

В вопросах советской культуры, советской художественной литературы, искусства социализма Смит и Кайзер проявили редкостную глухоту и слепоту — в их книгах вы не встретите рассказов ни о советском искусстве, ни о советской литературе.

А что же есть, спросите вы? Есть длиннющие разглагольствования о некоторых литературных власовцах и о самом главном из них — Солженицыне. Смит посчитал теперь возможным, после того как этого господина выдворили за пределы СССР, рассказать о целой системе конспирации, об использовании кодированного языка и связных для осуществления тайных контактов этого власовца со своими западными хозяевами.

Ах, как горько сожалеют оба американских журналиста по поводу выдворения Солженицына из СССР! Он так был им нужен именно в СССР, а не в США, где подобных ему антисоветчиков пруд пруди.

Смит глухо ропщет на то, что Солженицын «перебрал» лишку со своими бредовыми прожектами «очищения» России от марксизма. Даже Смиту ясно, что подобные идеи «непопулярны». Смит скорбит: «Для Москвы высылка Солженицына была чрезвычайно успешной акцией. Запад оказался не в состоянии помешать этому»[72].

Роберт Кайзер с тоской констатирует: «Он (Солженицын) уже никогда больше не будет политической силой и тем символом, которым он был в течение десяти лет…»[73].

С этим суждением спорить, пожалуй, не будем. Хотя, конечно же, не приходится говорить ни о «политической силе» — какая уж тут «сила», если все эти годы прошли, в сущности, в подполье, в судорожном страхе, в абсолютной политической и моральной изоляции; тем более не приходится вспоминать о «символе».

Заметьте: пойманного за руку платного агента, работавшего на враждебные СССР зарубежные идеологические центры, Советское государство, проявив гуманность, выслало к своим хозяевам, которые столь слезливо описывали тяготы жизни своего подопечного в советском обществе. И вместо благодарности за великодушие — упреки: зачем, мол, вы нам его прислали?

«Недемократично!» — вопят в негодовании американские журналисты по поводу гуманных действий Советского государства…

В «демократической» Америке поступают иначе. Что случилось, к примеру, с Мередитом, протестовавшим против расовой дискриминации в Америке? Его пристрелили без суда и следствия. И концы в воду. И полная демократия. Его права человека на весах американского правопорядка потянули ровно столько, сколько весит пуля от карабина.

А что случилось с Мартином Лютером Кингом, пытавшимся ненасильственными действиями добиться равных с белыми прав для негров в Америке? Его тоже убили из-за угла. И похоронили с почестями.

А что случилось с журналистом Дональдом Боллсом, решившим разоблачить в своих статьях злоупотребления и коррупцию власть имущих? Его взорвали адской машиной у собственного дома, в собственном автомобиле. Вполне, как видим, тоже «демократически», с применением новейшей электронной техники. И концы тоже в воду.

А как поступили в Америке с Верноном Джорданом, одним из руководителей негритянского движения в США, последователем Мартина Лютера Кинга? Подобно своему учителю, Вернон Джордан призывал к миру и взаимопониманию между неграми и белыми в Америке. Да, видимо, слишком активно призывал и получил за это тяжелое пулевое ранение от «неизвестного лица». За то, что посмел мыслить иначе, чем власть имущие в США, и доставил им тем самым лишние волнения и неприятности.

Можно не сомневаться, что, появись в США тип, подобный Солженицыну, его давно бы «убрали», но, разумеется, вполне демократически — на публике, с показом по национальному телевидению, с подробными статьями в газетах о том, из какой системы оружия стреляли, в каком магазине его купили, сколько стоит это оружие, его убойная сила и кучность стрельбы…

И среди потока подобной «информации» как-то сам собой теряется один простой вопрос: за что в Америке без суда и следствия убивают людей?

Зверские расправы с людьми, неугодными властям и оголтелым шовинистическим организациям, стали бытовым явлением, нормой «американского образа жизни».

Когда в Советском Союзе кого-то привлекают к ответственности за нарушения законов или за уголовные преступления и судят преступника обычной судейской процедурой, с обвинением, с защитой, то на Западе, и прежде всего в США, определенные пропагандистские центры немедленно поднимают истерический визг: смотрите, там нарушают права, там тоталитаризм!

В Америке попросту убивают неугодных людей пулей ли, бомбой ли, убивают без суда и следствия, руками наемных убийц. Или бесцеремонно бросают в тюрьму, как бросили в 1972 году знаменитую ныне «уилмингтонскую десятку», вся вина которых заключалась в цвете кожи; как приговорили к пожизненному заключению за политические убеждения поэтессу и историка Ассату Шакур; как позорно и неотступно преследуют на основе явно сфабрикованных обвинений писателя Делберта Тиббса…

И никакого нарушения прав человека «не обнаруживается». Наоборот, внешнему миру все происходящее в Америке преподносится в качестве «образца» демократизма.

Нет уж, как говорится, упаси нас бог от подобной «демократии».

Лицемерие и фальшь американских ревнителей справедливости особенно очевидны в случае с бандитами Бразинскасами, этими воздушными пиратами, угнавшими советский самолет, убившими советскую девушку Надю Курченко, тяжело ранившими пилотов. Из Турции эти преступные элементы, эти бандиты и убийцы, неведомо какими путями вдруг оказались в… США, где кто-то позаботился об условиях их существования.

А в это же время высокий государственный деятель Америки с трибуны ООН обличал воздушный бандитизм: «Жестокое убийство и надругательство над невинными не могут прощаться или оправдываться провозглашением высоких целей. Преступные акты против человечности — какой бы ни была провозглашенная при этом цель — не могут оправдываться никакой цивилизованной страной».

Как же понимать эти слова в случае с Бразинскасами? Ведь американец, выступавший в ООН, был очень непреклонен: «Сейчас необходимо принять более жесткие меры для того, чтобы отказывать лицам, угоняющим самолеты… в предоставлении безопасного убежища»[74].

Или эти призывы и рекомендации адресованы другим странам, но только не США?

И что на этот счет думают ревнители справедливости Г. Смит и Р. Кайзер? Их совесть спокойна? Или, занятые слепым обличением советского образа жизни, они просто не желают замечать грубого и циничного попрания элементарных понятий справедливости у себя на родине? Их молчание в этом вопросе тоже ведь есть поддержка тех сил, которые выступают в защиту кровавых бандитов, за продолжение воздушного разбоя.

Требования советских властей и общественности о выдаче в руки советского правосудия воздушных убийц и бандитов американские журналисты старательно не заметили.

И не заметят. Потому что ответить им нечего, потому что попрана сама идея справедливости, потому что справедливость откровенно и нагло принесена в угоду корыстным политическим интересам.

Много места в обеих книгах уделено рассуждениям о справедливости общественного устройства, о правах человека, о правдивости информации, об общественных и личных идеалах…

И как-то уж так получается у американских журналистов, что в той Америке, которую они постоянно противопоставляют Советскому Союзу и советскому образу жизни, в той пригрезившейся авторам мифической Америке все обстоит идеально, все красиво, справедливо, честно, демократично.

Словом, воображаемая Смитом и Кайзером Америка есть тот образец общественного устройства, который должен служить эталоном для всего мира, при котором у населения нет более важных забот, кроме забот о том, где лучше провести свой отдых — на Гавайских островах или в Майами, в игорных и иных злачных местах Лас-Вегаса или, может быть, на европейских курортах…

В этой пригрезившейся журналистам Америке, конечно же, нет проблем массовой безработицы (то есть она признается как таковая, но толкуется в очень умилительных тонах); нет жестокой расовой дискриминации и подавления прав национальных меньшинств; нет полицейского произвола и политических убийств, нет разгула преступности; нет «порнографической чумы», нет наркоманов, алкоголиков, проституции, гангстерских банд, нет жесткого контроля над мыслями, нет досье в ФБР на десятки миллионов граждан страны, нет гонения на прогрессивные организации и их лидеров, нет преступной коррупции правящего класса (вспомним только дело Локхида или Уотергейт).

Или, может, это следует считать признаком «демократии»? А может, подобные порядки скорее характерны для государства, где закон перед долларом ровно ничего не значит?

Ведь выкупил же за свои миллионы Херст свою дочь, участвовавшую в бандитских вооруженных ограблениях и приговоренную к семи годам каторжной тюрьмы. Выкупил, и она теперь наслаждается свободой и комфортом на папины миллионы. А закон? Как же быть с законом? С приверженностью к справедливости и демократии?

Доллары оказались сильнее.

Как тут не вспомнить едкие рассуждения великого русского писателя Федора Достоевского о свободе в классовом обществе: «Какая свобода? — Одинаковая свобода всем делать все, что угодно, в пределах закона. Когда можно делать все, что угодно? Когда имеешь миллионы. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все, что угодно, а тот, с которым делают все, что угодно…»

Известная советская писательница, ныне покойная, Мариэтта Шагинян в путевых записках о путешествии в Англию рассказывала о своих встречах и беседах с английскими учительницами обычных английских школ. Их рассказ о своей жизни потряс советскую писательницу: «…картину вопиющего бесправия личности при капитализме они показали мне ярко, доказательно, реально. Нет права на труд, отнят труд — потеряна его оплата, нет оплаты — нечем платить за жилье, и хозяин имеет право тотчас выгнать вас на улицу. Государству нет дела до вас, государство охраняет право собственника, личность хозяина, до человеческой личности («права человека»!) ему нет никакого дела, для него существует лишь право частной собственности и личность собственника. Подобно капле воды, отразившей весь солнечный спектр, открылась для меня в этой встрече огромная пропасть, отделяющая капитализм от социализма»[75].

Образу идеализированной Америки Смит и Кайзер противопоставляют нарисованный ими мрачный и гнетущий образ Советского Союза.

Прожив по три года в нашей стране, они ухитрились не заметить почти ничего доброго в жизни советского общества, ничего хорошего, один мрак, и туман, и тоскливое казарменное существование.

С точки зрения Смита, о демократии советского общества не приходится, мол, и говорить, ибо Смит убежден, что «русские не доросли до подлинного понимания этой самой демократии. Более того, по мнению Смита, многие русские интеллектуалы «не хотят демократии для России»[76].

Близорукость Г. Смита носит вполне определенный политический характер. Для Смита демократ только тот, кто безоглядно верит буржуазной пропаганде, безоговорочно восхищается порядками в Америке и в пылу раболепия готов оплевать и предать самые справедливые и демократичные нормы жизни в своей собственной стране.

А поскольку в СССР Смит обнаружил лишь считанные единицы отщепенцев, то в пылу озлобления он не останавливается перед охаиванием всего советского народа. Смит изображает советских людей циничными, ни во что не верящими, обуреваемыми одной только жаждой наживы и приобретательства на фоне общей деградации морали и нравственности общества, низкого жизненного уровня, явившихся следствием закоснелых, со времен царизма доставшихся в наследство форм управления жизнью страны.

Охотно ссылаясь на суждения многих американских советологов, Смит проявляет в своей книге крайнюю односторонность — у советологов его привлекают только откровенно антисоветские суждения. Иных он не замечает и не принимает во внимание. Добавим к тому же — не замечает совершенно сознательно. Иначе при рассуждениях о том, что нового принесла с собой Октябрьская социалистическая революция и Советская власть для жизни народов СССР, Смит не мог бы пройти мимо знаменательных выводов известного американского профессора — специалиста в области международных отношений Фр. Шумана, который в своей книге «Холодная война. Взгляд на прошлое и будущее» настойчиво подчеркивал: «Современная Россия — сильная, преуспевающая держава, с хорошо развитой промышленностью и высоким уровнем урбанизации, с чрезвычайно высокообразованным населением», что все эти достижения явились результатом «радикальных преобразований внутри русского общества» после победы Октябрьской социалистической революции.

Фр. Шуман призывал своих коллег к объективности в оценках положения дел в Советском Союзе, в том числе в оценке жизненного уровня. Он писал: «Говоря о жизненном уровне советских людей, важно… принять во внимание ряд весьма существенных обстоятельств, которые не отражаются в зарплате и уровне цен». Он называл эти обстоятельства: бесплатная медицинская помощь, отпуска за счет государства от двух до четырех недель, низкая квартплата, бесплатное образование, в том числе высшее…

Г. Смит игнорировал резонные призывы Шумана.

Кстати, далеко не один Фр. Шуман высказывает здравые суждения об уровне жизни советских людей. Известный американский ученый-экономист Ганс Апель опубликовал в 1976 году свои впечатления о Советском Союзе после 30-дневной поездки по СССР. Он опросил свыше 200 человек в РСФСР, Белоруссии, Эстонии, на Украине. На основе бесед и личных наблюдений Ганс Апель пришел к выводу о том, что на Западе оперируют устаревшими сравнительными данными об уровне жизни советских людей. Сопоставляя реальную стоимость товаров и услуг с учетом низкого уровня квартплаты и значительных общественных фондов потребления в СССР, ученый пишет, что покупательная способность одного рубля ныне равна 2,6 американского доллара, а среднемесячная зарплата советского гражданина в 156 рублей эквивалентна среднегодовому доходу американца в пять тысяч долларов. Американский ученый заявил, что общественное мнение на Западе обманывают, когда за основу сравнения берут номинальную зарплату в обеих странах. Ганс Апель пришел к выводу о том, что «нет смысла прятать голову в песок и убеждать себя в том, что социалистический общественный строй не в состоянии создать или обеспечить населению общий уровень благосостояния, сходный с западным стандартом». Он призвал «окончательно похоронить красивый, но устаревший миф о несостоятельности социалистической плановой экономики»[77].

И Смит и Кайзер в своих книгах затронули почти все сферы жизни советского человека, коснулись положения в обществе всех категорий трудящихся.

Вот, к примеру, как освещается в их книгах положение женщины в советском обществе. Г. Смит описывает свое посещение рыбокомбината в городе Мурманске. Директором этого огромного современного предприятия, на котором трудятся тысячи рабочих, работала Мария Федоровна Макшеева. Судя по всему, Мария Федоровна произвела на Г. Смита большое впечатление своим умом, компетентностью, воспитанностью и женственностью. Смит скупо признает: «…в СССР женщины добились наибольшего равноправия в мире»[78].

Но… и тут уж Смит размахивается во всю ширь своей отравленной антикоммунизмом американской души. Все равно, мол, несмотря на все достижения, советская женщина, утверждает Смит, остается «второстепенной личностью» в обществе. Он обрушивается с бранью на тех своих соотечественников и соотечественниц, которые, побывав в Советском Союзе, с восхищением оценивали высокое положение женщин в СССР и даже «говорили об этом с завистью»[79].

Восхищение американок легко понять — ведь в их родной стране женщина лишена многих политических, социальных и материальных прав. Зарплата женщин в США в среднем составляет лишь 57 процентов той, что получают мужчины за ту же работу. О каком равноправии можно говорить, если женщин стремятся не допускать в выборные органы страны (женщин в них лишь 5 процентов), в научные учреждения, на государственную службу?

Смит тщится противопоставить позитивным суждениям своих соотечественников собственные свидетельства, а точнее, лжесвидетельства.

Делается это по весьма примитивной схеме, апробированной еще сорок с лишним лет назад его коллегой Юджином Лайонсом: некая неизвестная, «одна русская женщина», жаловалась, мол, «одной американской женщине» (где? когда?), с которой Смит, естественно, «случайно» оказался знаком, на тяжесть женской доли в советском обществе. Горько жаловалась. И всесторонне. Как по заказу.

Или вот еще образчик аргументации. И Смит и Кайзер пересказывают в своих книгах один весьма известный и популярный скетч, остроумно исполняемый Театром миниатюр. Помните? На сцене за столом сидят женщины, играют в преферанс, пьют водку, курят, а бедный, затюканный муж очумело бегает на кухню, поднося загулявшим «игрокам» закуски, покорно перенося при этом бесчисленные насмешки со стороны захмелевших «дам»…

Эта блестящая пародия всегда встречается зрителями неистовым хохотом. Гиперболизированная сатирическая сценка разила беспощадным смехом элементы семейно-бытового иждивенчества, свойственные еще некоторым мужчинам.

Смит и Кайзер превратили эту сатирическую сценку в «неопровержимое» доказательство своих предвзятых политических выводов о бесправном положении женщины в советском обществе и в семье. Впрочем, Р. Кайзер так и пишет: «В жизни советской семьи все еще очевидны следы домостроя»[80].

Похоже, что на время пребывания в СССР оба журналиста начисто лишились чувства юмора. А если это у них от рождения? Тогда это очень надолго, и можно лишь по-человечески посочувствовать людям, которых природа обделила чувством юмора.

А может, это профессиональное заболевание? Александр Кривицкий, делясь своими многолетними наблюдениями за поведением и психологией антикоммунистов, пришел к очень определенному выводу. «Я давно подозревал, — писал он однажды, — что большинство антисоветчиков лишено чувства юмора. Злоба действует на юмор, как уксус на жемчужину, — растворяет без остатка»[81].

Важное место в книгах Смита и Кайзера занимают рассуждения о политической разрядке в отношениях между США и СССР. В этом вопросе, который, бесспорно, является главным для судеб мира, у американских журналистов обнаруживаются весьма заметные различия как в оценках исторического прошлого в отношениях СССР — США, так и в определении перспектив.

Р. Кайзер констатирует, что «Запад систематически переоценивал угрозу советской военной мощи»[82] и весьма впечатляюще сетует на многочисленные пропагандистские кампании, умело развязываемые военно-промышленным комплексом США для того, чтобы добиться все новых и новых миллиардов на вооружение, а следовательно, и на новое обогащение монополий и трестов, связанных с производством оружия.

«Я не думаю, — пишет Р. Кайзер, — что слова «агрессивный» и «экспансионистский» верно применялись при описании поведения Советского Союза в международных делах после второй мировой войны… Будущие историки, я думаю, неминуемо придут к заключению, что в этот период не Советский Союз, а именно Соединенные Штаты были более всего склонны… идти на сомнительный риск применения военной силы в спорных международных вопросах»[83].

У Р. Кайзера не хватило, как говорится, духу, чтобы расшифровать туманную фразу «спорные международные вопросы». А можно было бы задать вопрос: в чем была «спорность», да еще и «международная», в Гватемале, где американская военщина предприняла откровенную и грубую вооруженную интервенцию, совершила подлую агрессию и свергла законное правительство Арбенса? Что было «спорного» в законном правительстве Ирана во главе с Моссадыком, который был свергнут благодаря заговору ЦРУ? А циничная многолетняя агрессия США во Вьетнаме? В Лаосе? Известна достаточно хорошо и зловещая роль США в свержении законного Народного правительства Альенде в Чили…

Р. Кайзер признает, что курс на разрядку со стороны Советского Союза есть «фундаментальное решение», рассчитанное на десятилетия. Он призывает американцев «осознать наши прошлые ошибки в оценках Советского Союза. Враждебность Советского Союза, которую мы усиленно пропагандировали в течение последних тридцати лет, слишком далека от реальной действительности. Мне даже кажется, что мы часто создавали в своем воображении тот вид врага, который мы сами желали и, пожалуй, подсознательно даже в котором нуждались, совершенно не считаясь при этом с подлинным характером советского общества»[84].

Эти признания примечательны. Хотя в целом книга Р. Кайзера отнюдь не помогает американскому читателю лучше понять «подлинный характер советского общества», мнение Р. Кайзера об отсутствии агрессивности в политике СССР, несомненно, отражает растущее в США понимание необходимости мирного сосуществования. Хотя, подчеркнем это специально, в определенных правящих кругах Америки такого рода суждения ныне перестают быть популярными.

Организованная администрациями Картера и Рейгана неистовая пропагандистская антисоветская истерия вокруг событий в Афганистане и Польше способствует разжиганию шовинистических настроений в Америке, ориентирует массы на неизбежность якобы противостояния наших стран, не исключая и военной конфронтации. Американскому народу пытаются ныне с оголтелой агрессивностью и угрюмой назойливостью внушить слепую ненависть к Советскому государству и советскому народу. Однако американский народ, надо полагать, заинтересован в мире не меньше советского. Вот почему понимание необходимости мирного сосуществования наших государств зависит в немалой степени и от того, насколько американские буржуазные журналисты будут способны отказаться от использования клеветы на советский образ жизни, на идеалы коммунизма и политику КПСС.

В самом начале 60-х годов в США вышла небольшая по объему книжка американского журналиста Уильяма Ледерера под названием «Нация баранов». Отнюдь не отличающийся прогрессивными взглядами, Ледерер взялся показать Америке, что и как надо делать для восстановления престижа США в странах Азии, где Америка терпела провал за провалом, один позорнее другого.

Ледерер обрушился на американскую прессу, которая систематически дезинформировала общественное мнение страны. «Наши официальные представители славятся на весь мир неточностью своих личных наблюдений. Эту свою репутацию они вполне заслужили». Так писал Ледерер, имея в виду прежде всего корреспондентов американских буржуазных газет.

В качестве примера Ледерер рассказал в книге о документальном фильме, сделанном во время американской военной интервенции во Вьетнаме двумя известными американскими фотокорреспондентами. Цель фильма заключалась в том, чтобы убедить американцев в необходимости участия США в грязной колониальной войне с восставшим народом Вьетнама. «Документальный фильм получился внушительным. Его показывали в телевизионных передачах, охватывающих всю страну, и я нашел его весьма убедительным», — пишет Ледерер. Он подчеркивает, что этот фильм использовался как официальный материал при инструктаже американцев, направляемых во Вьетнам. Нечего говорить, что фильм этот был откровенно антикоммунистическим.

Но случилось так, что через какое-то время этот фильм доказали приехавшему в США вьетнамцу, хорошо владевшему английским языком. «По мере просмотра фильма, — пишет Ледерер, — гость приходил во все большее возбуждение. Когда фильм окончился, гость сказал: «Вы, конечно, знаете, что это фальшивка».

Оказалось, что «достоверный» фильм был грубой, топорной работой, рассчитанной на то, что в США никто не знает вьетнамского языка. В фильме американские корреспонденты задавали вопросы старостам южновьетнамских деревень и выслушивали их ответы через переводчика. Обнаружилось, что переводчик ничего не переводил. Он просто заставлял старост считать вслух по-вьетнамски до десяти, а сам бойко наговаривал по-английски заранее подготовленные «ответы» в нужном американцам духе.

Ложность информации о Вьетнаме была обнаружена случайно.

Ложность информации Смита и Кайзера о Советской России обнаружится американской общественностью рано или поздно с неизбежностью.

Ибо информация о жизни советского общества, содержащаяся в книгах Смита и Кайзера, недостоверна. Она крайне тенденциозна, источником ее в основном являлась ничтожная кучка откровенных политических спекулянтов, отщепенцев, готовых оболгать и оплевать народ и страну, если только на этом можно «погреть руки». Не случайно эти «информаторы» сплошь и рядом оказывались на тайном содержании у различных зарубежных спецслужб. Разоблачений и саморазоблачений на этот счет публиковалось в советской прессе немало. Вспомним хотя бы письмо в «Литературную газету» под названием «Лжецы и фарисеи»[85], опубликованное Александрам Петровым (Агатовым), бывшим членом Союза писателей СССР. Письмо, в котором обнажается весь механизм антисоветского бизнеса, организуемого различного рода отщепенцами и рассчитанного, как убедился на собственном опыте автор письма, на умение «продать Западу гнилой товар и выколотить за это побольше денег».

Или «Открытое письмо Президиуму Верховного Совета СССР, Конгрессу США и Организации Объединенных Наций» гражданина СССР, кандидата медицинских наук С. Л. Липавского, опубликованное в газете «Известия»[86], в котором раскрыта неблаговидная деятельность некоторых американских «официальных представителей» в СССР, направленная на «уловление» путем подкупа отдельных нестойких душ с целью превращения их в «информаторов» определенного толка.

Отметим, что отношения американских спецслужб и буржуазных журналистов к подобного рода «информаторам», или, говоря проще, к своим платным агентам в СССР, всегда носит цинично-утилитарный и беспощадный характер. До тех пор, пока эти немногие отщепенцы в социалистических странах соглашаются на роль марионеток и пляшут под дудочку своих заокеанских хозяев (разумеется, за плату), все средства массовой информации США превозносят до небес высокие морально-нравственные качества каждого из них.

Но стоит только кому-то из заблудившихся осознать пагубность и преступность роли идеологического диверсанта в своей стране, решительно порвать с заокеанскими хозяевами и осудить свои ошибки, тут уж пропагандисты антикоммунизма не церемонятся.

Не моргнув глазом они радикально меняют оценки и на все «голоса» стремятся опорочить и дискредитировать своего бывшего агента, напрочь забывая свои же собственные недавние восхваления. Так сказать, без сожаления всаживают нож в спину недавних своих любимцев… Подобная тактика отчетливо проявилась и в книгах Смита и Кайзера.

Например, стоило только одному из бывших «информаторов» Смита и Кайзера осознать свои заблуждения, понять, что он оказался игрушкой в грязных руках антисоветчиков, и выступить на пресс-конференции с разоблачениями подрывной деятельности своих зарубежных хозяев, как все вдруг переменилось. И вот уже Кайзер лихо поливает этого человека самой отборной руганью и в выражениях себя не стесняет. Оказывается, этот бывший их агент «был алкоголиком… Это дикий человек, поведение которого нельзя было предугадать. Поэтому неудивительно, что он… признал себя виновным на суде и дал пресс-конференцию… в ходе которой признал также, что был игрушкой в руках иностранных агентов. Это признание было потрясающим и произвело глубокое впечатление на многих»[87]. А до признания своих заблуждений этот человек выдавался западной пропагандой за образец бескорыстия, высокой нравственности, чистоты помыслов…

В словах, пущенных Кайзером как бы вдогонку человеку, нашедшему в себе силы разоблачить неблаговидную деятельность в СССР своих зарубежных хозяев, звучит злобная досада и раздражение в связи с крупным провалом идеологической диверсионной операции, которая давала повод буржуазным журналистам проливать на виду у всего мира фарисейские слезы по поводу «преследования» так называемых «инакомыслящих» в СССР.

Признания А. Петрова (Агатова), С. Липавского и некоторых других, нашедших в себе силы вырваться из цепких лап западных спецслужб, обнажают механизм идеологических диверсий, разоблачают все лицемерие и пропагандистскую фальшь американских ревнителей «прав человека» в социалистических странах.

Информация Смита и Кайзера неперспективна. Вот уже свыше 65 лет американские буржуазные журналисты лгут американскому читателю о советском народе, о советском образе жизни, о планах и намерениях Советского государства; вот уже свыше 65 лет морочат голову американскому обывателю «ужастями» и «тяготами» жизни человека в социалистическом обществе.

А что оказывается на поверку? А на поверку оказывается, что советское общество под руководством ленинской Коммунистической партии превратило страну в могущественное и процветающее государство развитого социализма, в котором созданы все условия для непрерывного роста благосостояния каждого трудящегося; в котором не бывает экономических кризисов и вот уже полвека нет безработицы; в котором равенство каждого обеспечено законодательно и на практике; в котором обеспечено каждому бесплатное образование, бесплатная медицинская помощь, пенсия по старости не за счет многолетних и многопроцентных отчислений от зарплаты рабочего, а за счет государства; общество, в котором вот уже многие десятилетия стабильны цены на основные продукты питания и обихода и самая низкая в мире квартплата…

Книги Г. Смита и Р. Кайзера, написанные в худших традициях «холодной войны», вновь подняли уровень того моря дезинформации, в котором уже много лет дрейфует американский народ, и берега правды о Советском Союзе и советском образе жизни отодвинулись вновь к далекому горизонту. Наполненные фальсификациями и подтасовками, книги эти, если употребить терминологию У. Ледерера, представляют собой типичное «нынешнее пропагандистское жульничество».

Морис Фридберг преподает русскую литературу и возглавляет факультет славянских языков и литератур в университете штата Иллинойс. Он — выученик матерого американского антикоммуниста Эрнста Симмонса. Под его руководством М. Фридберг готовил в русском центре Колумбийского университета диссертацию, которая впоследствии легла в основу его книги «Русские классики в советской обложке» (1962 г.). Книга эта отличалась крайней предвзятостью суждений о культурной политике КПСС, более чем странными выводами из фактов публикации в СССР тех или иных конкретных произведений русской классики, а теоретический уровень книги иначе как убогим назвать было нельзя. Вот как объяснял, например, своим читателям Морис Фридберг издание в СССР в 1938 и 1939 годах басен Крылова «Стрекоза и Муравей» и «Слон и Моська». «Кажется совершенно очевидным, — со всей серьезностью утверждал советолог, — что эти басни весьма перекликались с текущими событиями дня. Первая предупреждала советских граждан о необходимости готовиться к превратностям войны. Вторая басня давала понять советским гражданам, что положение не безнадежно и причин для отчаяния нет»[88].

В той же книге М. Фридберг сделал, так сказать, первый подступ к новой для себя теме о том, кого из иностранных писателей и как издают в СССР. Этому вопросу была посвящена седьмая глава под названием «Буржуазная» литература в «социалистическом» обществе». Последующие пятнадцать лет советолог, видимо, целиком посвятил разработке этой темы и выпустил в 1977 году увесистый том под названием «Десятилетие эйфории. Издание западной литературы в России после смерти Сталина, 1954—1964 гг.»[89]. В предисловии отмечается, что проблема издания западных авторов в СССР давно привлекает пристальное внимание американских советологов. В качестве примера М. Фридберг ссылается на книжку своего соотечественника Д. Брауна «Советское отношение к американской литературе» (1962 г.). Эта клеветническая книжка Д. Брауна в свое время получила должную оценку в советском литературоведении. Но если Д. Браун вел речь об изданиях в СССР литературы только американской, то М. Фридберг в своей новой книге ведет речь об издании в СССР «всей западной литературы», или, как уточняет сам автор, об «…издании книг в СССР, переведенных с 15 языков»[90].

Советолог признает, что западная литература в Советской России «широко и большими тиражами издавалась… в первые послереволюционные годы. Два теоретических соображения объяснили подобную политику. Советское государство было связано обещанием сделать доступными массам те сокровища мировой культуры, которые при старом режиме были недоступны народу из-за бедности и неграмотности. В результате советские читатели получили возможность читать большинство произведений западной литературной классики и… большое количество современной западно-европейской литературы»[91].

Подобная политика издания зарубежной литературы в СССР продолжалась до второй мировой войны, а «в определенной мере», пишет Фридберг, осуществлялась и в послевоенный период.

Прямо скажем, констатация довольно скупая. Более маститые коллеги Фридберга были куда смелее в оценке издательской политики молодого Советского государства. Так, Фредерик Баргхорн в книге «Советское культурное наступление» (1960 г.) подчеркивал, что Советская власть в трудные после победы революции годы «потратила много сил и средств на сбережение произведений классиков и ознакомление с ними широких масс народа»[92].

Еще более откровенно заслуги Советской власти в этом вопросе признавал советолог Исаак Дейчер: «Пожалуй, ни в одной стране молодежи не прививали такого большого уважения и любви к классической литературе и искусству других народов, как в Советской России»[93].

А задолго до американских советологов объективную оценку работе по изданию зарубежной литературы в послереволюционной России дал всемирно известный английский писатель Герберт Уэллс в своей книге «Россия во мгле». Он восхищенно писал тогда: «В этой удивительной России, измученной войной, холодом, голодом и тяжкими невзгодами, всерьез делается большое литературное дело, которое немыслимо сейчас ни в богатой Англии, ни в богатой Америке… Духовная пища английских и американских народных масс оскудевает, становится все низкопробнее, и никому из власть имущих нет до этого дела. Здесь большевистское правительство… оказалось на высоте. В голодающей России сотни людей работают над переводами, их переводы набираются и печатаются, и, быть может, благодаря этому новая Россия так глубоко ознакомится с сокровищницей мировой мысли, что оставит позади все другие народы»[94].

А что же таит в себе загадочная фраза Фридберга о том, что широкая политика издания зарубежной литературы в СССР «в определенной мере» продолжалась и после второй мировой войны? Что это за «мера» и кто ее определял»? И зачем?

А вот зачем. Антикоммунист Фридберг явно не желает соглашаться с тем, что «новая Россия так глубоко ознакомится с сокровищницей мировой мысли, что оставит позади все другие народы» (Г. Уэллс), и потому предпринимает весьма хитроумные ходы, чтобы в глазах американских читателей своей книги приуменьшить, а то и свести на нет успехи Советской власти в этом вопросе.

Он не без ехидства заявляет, что после второй мировой войны в СССР издавали из зарубежной литературы только, мол, «почтенных классиков» да тех, чьи «просоветские симпатии компенсировали их иностранное подданство»[95]. Он недоволен Всемирным Советом Мира, который, видите ли, «периодически объявляет юбилейные даты знаменитых писателей прошлого, что позволяет советской пропаганде истолковывать творчество классиков… в свою пользу»[96]. А после 1954 года эти русские и вовсе, по Фридбергу, «распоясались» и стали все более часто «использовать западную литературу» как некий инструмент в целях навязывания политики мирного сосуществования и разрядки[97].

В специальной сноске советолог счел нужным пояснить, что вообще Советский Союз умело использует культуру в качестве «оружия» для пропаганды. Более того, русские, мол, являются «единственной великой державой», которая энергично использует культуру других стран в своих целях. Вот вам «пример, знакомый миллионам на Западе». Что же это за «страшный» пример, обнаруженный Фридбергом? Оказывается, «советские ансамбли песни и танца всегда включают в свой репертуар одну или две песни, один или два танца страны, в которой они гастролируют. Механизм срабатывает отлично: это неизменно вызывает бурные аплодисменты…»[98].

Ах, эти коварные русские! Вот ведь до чего додумались! Песни и танцы народов других стран «используют», чтобы… вызвать аплодисменты.

Как видим, даже простой факт уважительного отношения советских артистов к культуре страны, в которой они гастролируют, Морис Фридберг склонен истолковывать в привычных для него пропагандистских клише времен «холодной войны». Подозрительность советолога поистине смехотворна.

М. Фридберг отмечает значительное расширение изданий в СССР произведений западных писателей в обозначенное десятилетие 1954—1964 годов: «Статистика… свидетельствует, что… общее количество произведений западных писателей, ставших доступными советскому читателю… было более чем щедрым»[99].

Но этот факт, оказывается, не удовлетворяет советолога. Почему? М. Фридберг констатирует: «Количественные перемены, перефразируя марксистскую формулу, были недостаточны, чтобы перейти в качественные»[100].

Вот в чем дело! Советолог, оказывается, всерьез рассчитывал на то, что «…распространение… современных западных литературы и искусства» приведет, может быть, к тому, что «некоторые советские литераторы и художники изберут их в качестве образцов для подражания». Вот тогда-то, мол, и могли бы произойти «качественные перемены»[101].

Кого же намечал в «образец для подражания», к примеру, советским литераторам М. Фридберг? Какой роман американского автора пригрезился ему в качестве высшего, так сказать, эталона? Оказывается, это роман писателя из числа бывших битников Джека Керуака «На дороге» (1957 г.). «Это была подлинная литература из нового мира»[102], — горделиво восклицает Фридберг. Оставим на его совести отнесение этого весьма заурядного произведения американской художественной литературы «к подлинной литературе». Увы, если бы это было так… Как писал известный советский исследователь и знаток современной американской литературы профессор М. О. Мендельсон, «…у Керуака человеку на его стремительных путях почти все представляется грустным, тоскливым, заброшенным, мерзким, пришибленным, трагическим, бесприютным, бесцельным… жизненным «принципам» американского буржуа герои Керуака противопоставляют «философию» и практику того же индивидуализма»[103].

Как мы помним, напечатанный в СССР роман Керуака не привлек особого внимания читающей публики. Эстетические и философские критерии этого романа оказались ниже всякой критики. Никаких «подлинных художественных открытий» в этом сочинении обнаружить нельзя было даже при самом благоприятном к нему отношении. Так что надежды М. Фридберга на то, что «советские литераторы» изберут подобные сочинения «в качестве образцов для подражания», совершенно лишены каких-либо оснований и потому абсолютно несбыточны. Да и сам советолог грустно признал: «Эрозии советских ценностей не наступило»[104]. Не помог и Керуак.

М. Фридберг ломает себе голову над вопросом, почему это русские не отказываются от «политики широкого распространения западных культурных ценностей»?[105]

И вновь ответ ему видится в коварстве русских, которые используют политику культурного сотрудничества для достижения якобы совсем иных, далеких от культуры целей. Он так прямо и пишет: «Издания в СССР произведений западных авторов широко рекламировались за рубежом как свидетельство доброй воли Советов, что, в свою очередь, вполне резонно должно было вести к созданию более благоприятной атмосферы на переговорах по вопросам, не имеющим отношения к культуре, например, по вопросам внешней торговли»[106].

Отравленное антикоммунизмом мышление советолога, по-видимому, не в состоянии понять и принять простую и ясную политику Советского государства, направленную на создание всех необходимых условий для роста культурного уровня советского народа. Эта политика неконъюнктурна, она долговременна, основана на принципах учения ленинизма и четко сформулирована в Конституции СССР: «Граждане СССР имеют право на пользование достижениями культуры. Это право обеспечивается общедоступностью ценностей отечественной и мировой культуры, находящихся в государственных и общественных фондах… расширением культурного обмена с зарубежными государствами» (М., 1977, статья 46, с. 21—22).

И если расширение культурного обмена с зарубежными странами содействует взаимопониманию народов, укреплению доверия между государствами, а в конечном счете сохранению мира на земле, то что же в этом плохого? Можно лишь гордиться тем, что деятели советского искусства своим творчеством активно поддерживают генеральную линию своей партии и своего правительства, направленную на мирное сотрудничество государств и народов, что они энергично выступают против конфронтации, которую пытаются навязать миру хозяева М. Фридберга. В этом, и только в этом заключается ответ на вопрос советолога, почему русские не отказываются «от политики широкого распространения западных культурных ценностей».

Советолог глубоко убежден, что чаще всего у нас в стране издаются не те писатели, которых, как ему кажется, следовало бы издавать для советских людей, так как «…советские издатели и литературные критики руководствуются (при отборе произведений западных писателей для перевода. — А. Б.) политическими соображениями» в такой степени, которая, мол, «совершенно неведома на Западе»[107].

Ах, этот наивный мистер Фридберг! «Неведома на Западе»… Вот что говорят его же коллеги по поводу «политических соображений» при отборе и издании в США произведений советской литературы. Небезызвестная в США советолог Присцилла Мейер однажды прямо заявила, что отбор советских литературных материалов в сборники и антологии, выпускаемые время от времени в США, «определяется сугубо политическими соображениями». Она назвала подобную практику «плачевными последствиями «холодной войны»[108]. Хочется только добавить, что в практике американских издателей конца этим «плачевным последствиям «холодной войны» пока еще не видно.

Особо волнует Фридберга вопрос популярности западной литературы среди советских читателей. С этой целью он проводит изучение опубликованных в СССР специальных данных социологических опросов, из коих следует, что в СССР читать любят и читают много, как советских, так и зарубежных авторов. Читают во много раз больше, чем на Западе. Однако М. Фридберг не верит ни в данные статистических исследований, ни в строгие финансовые отчеты о проданных населению советских и зарубежных книгах, ни в цифры подписки на периодические советские издания.

Советолог угрюмо твердит: «Наш (!) скептицизм в отношении высокого процента, как утверждают, «постоянных читателей» литературы не рассеялся»[109] даже и при виде строгих и весьма внушительных цифр подписчиков на литературные ежемесячники, которые приводились в социологическом исследовании по городу с населением менее пятидесяти тысяч (имелся в виду город Острогожск. — А. Б.).

Ну, тут уж как в той русской пословице — ему хоть кол на голове теши, а он все свое будет твердить!

М. Фридберг с апломбом заявляет о «ненасытной жажде» советских читателей к зарубежной литературе, «включая переводную поэзию, что бросается в глаза при очевидном (!) отсутствии интереса к поэзии русской»[110].

Ну, насчет «отсутствия интереса к поэзии русской» советских читателей лучше бы советолог помолчал — тиражи книг русских советских поэтов говорят сами за себя. Приведем только несколько примеров: собрание сочинений В. Маяковского (6 томов) вышло в 1973 году тиражом 375 тысяч экземпляров, а 12-томное в 1978 году — 600 тысяч экземпляров; 5-томное собрание сочинений А. Твардовского выходило в 1966—1971 годах тиражом 150 тысяч экземпляров, повторенное через 10 лет, оно вышло тиражом еще 150 тысяч экземпляров; два собрания сочинений С. Есенина в 5-ти и 6-ти томах выходили в 1968 и 1977 годах оба тиражами по 500 тысяч экземпляров; 2-томники избранных стихов и поэм О. Берггольц и Е. Евтушенко, однотомники Е. Винокурова, А. Вознесенского — по 100 тысяч экземпляров; 2-томники М. Луконина и Р. Рождественского — по 75 тысяч экземпляров; 3-томное собрание сочинений поэта Е. Долматовского — 75 тысяч экземпляров…

А в источнике, на который ссылается М. Фридберг, между прочим, приведена специальная таблица опроса! Вот она: «Больше всего читают и любят поэзию советскую (в % к числу опрошенных): С. Есенина — 37 %, Е. Евтушенко — 28 %, В. Маяковского — 20 %, Р. Рождественского — 18 %. — Из зарубежных авторов симпатии многих отданы поэтам прошлого — Шекспиру (15 %), Байрону (7 %), Гёте (4 %), Бернсу (2 %)»[111].

Вот вам и «очевидное отсутствие»… Послушайте, господин советолог, врите, коль уж не можете не врать, да знайте же меру!

М. Фридбергу, видимо, очень хочется доказать, что советские люди мало интересуются своей отечественной советской литературой, предпочитая ей любую зарубежную. Нимало не смущаясь, он пишет в своей книге о том, что советскую литературу в СССР в основном читают якобы «малообразованные» люди да школьники, для которых «советская литература… является любимым чтением»[112].

Более того, ловко оперируя данными социологических исследований о том, что читали различные категории советских людей в конце 50-х и в начале 60-х годов, советолог обнаруживает ни мало ни много как… «почти демонстративный бойкот основной массы произведений советских авторов юношами и девушками…»[113].

Однако откроем источник, на который ссылается советолог. Называется он «Книга и чтение в жизни небольших городов» и выпущен издательством «Книга» в 1973 году в Москве. На странице 133 в ней есть глава под названием «Художественная литература в чтении юношества». Вот что в ней дословно говорится: «Произведения художественной литературы занимают ведущее место в чтении юношей и девушек… Учащиеся стремятся читать самые различные книги… но предпочитают произведения советских авторов» (выделено мной. — А. Б.). И приведены статистические данные опросов юношества, из которых следует, что современную советскую литературу предпочитают читать 75 процентов опрошенных, а современную зарубежную — 4 процента.

Казалось бы, не нужно большого ума, чтобы прийти к выводу о том, какие книги предпочитает читать молодежь небольших городов. Да ведь там так и написано: «Предпочитают произведения советских авторов». А М. Фридберг «переводит» эту ясную фразу как «почти демонстративный бойкот основной массы произведений советских авторов юношами и девушками».

Ну чем не достославный господин Ноздрев, известный в русской литературе тип забубенного враля, о котором его создатель, великий сатирик Н. В. Гоголь, говаривал: что Ноздрев всегда «или нарежется в буфете так, что только смеется, или проврется самым жестоким образом… Ноздрев врал немилосердно»[114].

В той же книге, на которую ссылается М. Фридберг, на странице 78 приведены данные опросов в целом по всем группам населения (а не только по молодежи). Вот что они показали:

«предпочитают читать:

Дореволюционную отечественную — 10

Советскую русскую — 65

Других народов СССР — 9

Зарубежную — 11

Зарубежную современную — 5»

И социологи делают ясный вывод из этих цифр, показывающих «преобладающий интерес к советской литературе».

Бесцеремонное обращение М. Фридберга с источниками, на которые он смело ссылается, можно опять же сравнить только с беспардонным враньем гоголевского Ноздрева!

В свое время в статье «Советская литература и буржуазные фальсификаторы», опубликованной в журнале «Коммунист» (1965, № 12), мне уже доводилось писать о нечестных приемах, к которым прибегал М. Фридберг в книге «Русские классики в советских обложках» — по поводу тиражей книг советских писателей. М. Фридберг прибег тогда к прямой подтасовке и извращению данных советского источника. Ссылаясь на речь покойного ныне директора издательства «Советский писатель» Н. В. Лесючевского, произнесенную на III съезде писателей СССР, М. Фридберг утверждал, что «…типичный советский роман публиковался в 1955—1958 годах приблизительно тиражом в тридцать тысяч экземпляров».

Однако Н. В. Лесючевский говорил на съезде писателей СССР об изданиях только одного своего издательства, включая и роман, и поэзию, и критику, и публицистику. Он ровно ничего не говорил о «типичном советском романе». А ведь, кроме «Советского писателя», в СССР издают художественную литературу многие другие издательства. Так что судить о «приблизительных тиражах» романа по речи только одного Н. В. Лесючевского было по крайней мере опрометчиво.

И вот теперь в своей новой книге М. Фридберг язвительно замечает: «Приношу мистеру Беляеву свои извинения. Моя цифра в 30 тысяч экземпляров для обычной книги советского писателя (к которой я пришел после некоторых сложных расчетов) была, оказывается, очень великодушной. Она должна быть цифрой 22 тысячи экземпляров, что, конечно, усилило бы мой тезис» (цит. изд., с. 332).

Что ж, придется повторить. Это никакие не «сложные расчеты», а элементарная фальсификация. В официальном сборнике ЦСУ СССР «Народное образование, наука и культура в СССР» (М., 1977) на странице 408 указывается, что в 1960 году в СССР было издано 8034 названия художественной литературы (включая детскую) тиражом 385928 тысяч экземпляров. Не требуется никаких «сложных расчетов», чтобы понять, что в среднем каждая книга выходила тиражом почти в 50 тысяч экземпляров. В 1950 году (указано там же) тираж у каждой книги советских писателей в среднем был около 40 тысяч экземпляров.

А в 1975 году уже свыше 85 тысяч был тираж у «обычной книги советского писателя». Художественной (включая детскую).

Так что, увы, ернические извинения Мориса Фридберга принять никак невозможно. Статистика не позволяет!

А недавно в США появилось еще одно «исследование», опубликованное в июне 1981 года в США под названием «Чтение для масс. Популярная советская литература 1976—1980 гг.». В этом «исследовании» черным по белому написано: «По-видимому, советская литературная продукция последних лет пользуется завидной степенью популярности среди советских читателей. Так, исследование, проведенное в 1974 году среди читателей индустриального Урала, показало, что от 70 до 75 % опрошенных предпочитают читать произведения современных советских писателей. Еще более высокие показатели дало исследование, проведенное десятилетием раньше: оно подтвердило, что современная советская литература — любимое чтение 88 % учащихся старших классов и профтехучилищ, 77 % рабочих и 72 % инженерно-технических работников» (выделено мной. — А. Б.).

Под «исследованием» стоит подпись… того же М. Фридберга! И ссылается он на тот же самый источник, которым пользовался и при написании своей книги.

Загадка? Какому Фридбергу верить?

А никакой загадки-то и нет.

Книгу советолог писал для широкого использования в вузах США и выполнял определенный социальный классовый заказ своих работодателей: воспитывать у американской молодежи слепую ненависть к коммунизму, не гнушаясь ничем. Он и не гнушался, как видим.

А «исследование» он выполнял по заказу и по поручению УМС — Управления по международным связям (ныне ЮСИА), главного пропагандистского внешнеполитического центра США для выработки практических мер по усилению антикоммунистической пропаганды. Это исследование не предназначалось для широкого использования. В нем названы десятки романов, повестей, поэм, опубликованных в семи толстых литературно-художественных советских журналах и «Роман-газете» за пятилетие 1976—1980 годов.

В «исследовании» М. Фридберг пытается как-то обосновать ответ на вопрос, почему «у подлинных представителей советской литературы мало шансов увидеть свет в Америке». Советолог лицемерно отвергает саму возможность существования в США «черного антисоветского заговора вокруг советской литературы» и оскорбленно называет подобные обвинения «инсинуациями».

Но, увы, тут же вынужден признать: «…остается фактом, что многие советские писатели, популярные у себя в стране и даже создавшие немало бестселлеров, практически неизвестны у нас по самым разным причинам».

Годом ранее, в 1980 году, в докладе «Опыт Хельсинки: доступность советской литературы в США», подготовленном Фридбергом по заданию спецслужб к Мадридскому совещанию, советолог прямолинейно и без обиняков заявлял, что произведения советских писателей, которые «получили государственные премии… вряд ли найдут западного издателя».

М. Фридберг успокаивает главную антикоммунистическую пропагандистскую службу США: «Как не без оснований считается здесь (кем? Где и когда это доказано? — А. Б.), большинство из них (то есть из книг советских писателей. — А. Б.) мало интересны для американских читателей». Ибо, упрямо твердит советолог, современная советская проза — «дешевая», поэзия — «незамысловатая», драматургия — «стандартная». Кроме того, оказывается, он обнаружил еще и «невыразительность художественной манеры», и «непомерную стыдливость в трактовке секса», а главное — ни в одном из названных им произведений ему не удалось обнаружить того «политического звучания», которое антикоммунистическая пропаганда могла бы использовать в своих целях.

В книге «Десятилетие эйфории» М. Фридберг утверждает, что в СССР нет ни одного магазина, где можно было бы купить в оригинале книгу, изданную на Западе. Он повторил и усилил эту мысль в пропагандистском докладе «Опыт Хельсинки» в 1980 году, в котором прямо сказано: «Американские книги не разрешают продавать в СССР населению. Правда, таких классиков американской литературы, как Гекльбери Финн (так в тексте. — А. Б.) или рассказы О’Генри, можно купить в СССР на языке оригинала, но в советском исполнении» (с. 20—21).

И опять, увы, советолог врет. И знает, что врет. По крайней мере не может не знать, если следит за советской прессой. Уже многие годы существует в СССР практика закупки у зарубежных издательских фирм книг для продажи населению СССР. Ныне, как отмечал Председатель Госкомиздата СССР, «литература зарубежных стран продается в двухстах магазинах. Московский магазин «Дружба», например, предлагает читателю двенадцать тысяч названий книг из социалистических стран. А в Московском Доме книги сегодня насчитывается около четырех тысяч названий изданий, выпущенных в капиталистических и развивающихся странах»[115].

В числе этих четырех тысяч немало и произведений американских авторов, изданных в США. Кроме того, в Москве на улице Веснина есть магазин, где торгуют в основном книгами, изданными зарубежными издательствами. Или, например, широко известен букинистический магазин иностранной книги на улице А. Толстого…

О принципах отбора иностранной литературы для продажи населению СССР рассказал недавно еженедельник «Книжное обозрение». В нем писалось: «Книги закупаются на основе изучения читательского спроса. В разных городах страны проводятся выставки отдельных издательских фирм капиталистических стран. Читатели оставляют открытки на заинтересовавшую их литературу. Эти открытки собирают книготорги, а в Москве — представители «Москниги». Заказы обобщают и передают в «Союзкнигу». Регулярно все страны и фирмы присылают в «Союзкнигу» каталоги, на основе которых также производится отбор литературы»[116].

Конечно же, выбор книг осуществляется в строгом соответствии с советскими законами, которые запрещают распространять печатные издания, пропагандирующие антикоммунизм, войну, милитаризм, расовую ненависть, насилие, порнографию. Ремесленными, низкопробными поделками на подобные темы завалены книжные рынки Америки. Они выполняют там свою классовую задачу, отвлекая внимание населения от острых социальных вопросов безработицы, бесправия трудящихся, они направлены на разжигание вражды между расами и нациями, на то, чтобы разъединить, расчленить общество, превратить его в скопище запуганных индивидов, боящихся хозяина, соседа, улицы, а более всего и прежде всего — советских русских, представляемых в этих пошлых, с позволения сказать, сочинениях самыми страшными, алчными и жестокими врагами Америки. Все это не что иное, как примитивная в чистом виде пропаганда антикоммунизма и антисоветизма. И напрасно М. Фридберг становится в позу защитника порносочинений Г. Миллера или антисоветских опусов Аллана Друри. Это фальшивая и лицемерная поза.

Как справедливо отмечал Бертрам Гросс в своей книге «Дружелюбный» фашизм. Новый облик власти в Америке» — «сексуальная революция», увлечение сопряженными с насилием спортивными зрелищами и наркомания служат «выпускными клапанами» для накопившейся энергии. Они отвлекают людей от любых целеустремленных усилий и лишают их способности бороться против олигархии, империи и лжедемократии. Дружелюбный фашизм американского типа можно определить как общество наркоманов, движимое сексом, где господствует увлечение психотерапией и сексом»[117].

Специальную главу посвятил М. Фридберг западноевропейским и американским писателям, которых широко и часто издавали и издают в СССР. Глава эта напоминает скорее донос мелкого тайного агента в местное отделение ФБР о честных писателях Запада, которые мужественно и смело выступают против капитализма и звериного антикоммунизма, о тех писателях, которые открыто заявляют о необходимости положить предел капиталистической алчности, толкающей мир к фашизму, на грань термоядерной катастрофы. М. Фридберг убежден, что широкий перевод в СССР произведений Л. Арагона, П. Неруды, Ж. Амаду, Генриха Манна, Р. Альберти, И. Бехера, А. Цвейга, Б. Брехта, Х. Лакснеса, Леонгарда Франка, Б. Шоу, Бернгарда Келлермана, К. С. Причард, Д. Родари, Д. Лессинг, Д. Линдсея, Д. Олдриджа, М. Дрюона и многих других выдающихся писателей Запада объясняется их «симпатиями к коммунизму и дружеским расположением к СССР»[118], «просоветскими взглядами»[119], а издание их в нашей стране «косвенно направлено на поддержку их престижа за рубежом»[120].

Особенно подробны у М. Фридберга «досье» на писателей американских, чьи книги выходили или выходят в нашей стране. По его мнению, все эти авторы настроены «прокоммунистически»: Теодор Драйзер, Марта Додд, Рокуэл Кент, Эрнест Хемингуэй, знаменитый певец Поль Робсон…

Недобро говорит он и о знаменитом финском писателе Вайно Линне, его романе «Здесь под полярной звездой», изданном в СССР. М. Фридбергу решительно не по нраву его правдивое повествование о «жестокостях белых, жертвами которых были красные»[121] в Финляндии в первые годы после получения Финляндией по декрету Ленина независимости.

М. Фридберг делает вид, что ему ничего не известно о тысячах финских рабочих и крестьян, которые без суда и следствия были расстреляны озверевшими маннергеймовцами. А ведь он мог бы прочитать об этом, например, в книге своего соотечественника, известного американского историка Ф. Фонера, вышедшей в 1967 году в Нью-Йорке под названием «Большевистская революция. Ее влияние на американских радикалов». В этой книге, на страницах 202—203 Морис Фридберг мог бы прочитать следующее: «…при белом терроре в одной только южной Финляндии… согласно официальным данным генерал Маннергейм расстрелял без суда и следствия двенадцать тысяч рабочих и женщин».

Впрочем, это общая установка антикоммунистов-советологов: ни под каким видом не популяризировать, не поддерживать произведений тех западных писателей, в которых правдиво и объективно раскрывается вся жестокая сущность власти капитала, пулями и штыками беспощадно расправляющегося с теми, кто посмел подняться на борьбу за свою свободу от угнетения и бесправия. Злобное поношение М. Фридбергом талантливой книги Вайно Линна, снискавшей широкую любовь читателей не только у себя на родине, но и далеко за ее рубежами, очевидное тому подтверждение.

Не жалует М. Фридберг и широко известного гватемальского писателя Мигеля Астуриаса, который «покинул свою страну после заговора, свергнувшего левый режим президента Арбенса»[122].

А между тем в Америке, как и во всем мире, очень хорошо известно, что в Гватемале президент Арбенс был свергнут в результате прямой военной интервенции американских войск. Иными словами, была осуществлена оккупация Гватемалы армией США, которая и свергла Арбенса, то есть был совершен неприкрытый акт агрессии империализма США. И теперь вот Фридбергу приходится прибегать к разного рода уловкам, чтобы как-то маскировать эту агрессию под видом неких внутренних «заговоров».

Впрочем, удивляться этому не приходится. Ведь М. Фридберг даже позорную военную интервенцию Соединенных Штатов Америки во Вьетнаме ухитряется облечь в этакую нейтральную и эластичную формулу: «Американское присутствие во Вьетнаме»[123]. Напомним для ясности, что это «американское присутствие» стоило вьетнамскому народу два миллиона убитых американскими пулями, бомбами, снарядами, сожженных американским напалмом, отравленных американскими отравляющими газами, потерей почти половины всех лесов и полей Вьетнама под воздействием дефолиантов и другого химического оружия, дождем лившегося долгие годы на землю многострадального Вьетнама. За годы «присутствия» американский империализм сбросил на эту страну в два раза больше бомб, чем было сброшено на все страны за все годы второй мировой войны!

Вот, оказывается, что скрывается за изобретенной М. Фридбергом индифферентной фразой «американское присутствие во Вьетнаме».

М. Фридберг склонен поставить под подозрение почти всех латиноамериканских писателей. Он информирует, что «большинство авторов из Латинской Америки, изданных в СССР… являются марксистами или по крайней мере противниками империализма янки… Картина, вырисовывающаяся из их сочинений, представляет собой континент, замученный язвами капитализма»[124].

Впрочем, список «подозреваемых», составленный М. Фридбергом, касается не только писателей Латинской Америки. Скажем, издавали в СССР знаменитого английского писателя Герберта Уэллса. Советолог тут же клеймит его: «Преданный друг СССР»[125]. Французский писатель Морис Дрюон — «…член прокоммунистического Национального Комитета французских писателей»[126]. Итальянский детский писатель Джанни Родари — «коммунист». Огульному поношению подвергает М. Фридберг известных английских писателей Дорис Лессинг, Джека Линдсея и Джеймса Олдриджа за их прогрессивные взгляды и остросоциальное творчество.

Фридберг твердит, что переводят и издают в СССР только те произведения западных авторов, которые «прямо или косвенно поддерживают создаваемое советскими средствами массовой информации и советской школой впечатление о несоветской жизни»[127].

Фридберг не без ехидства добавляет, что в число издаваемых в СССР зарубежных книг «также включаются и те, которые отображают широкий спектр зол, свойственных капитализму, — от экономической несправедливости (угнетения) до религиозного фанатизма, от расовых гонений до чувства отчужденности и пассивности, от безработицы до войны. Некоторые из этих книг были написаны друзьями Советского Союза и теми, кто симпатизирует делу коммунизма…»[128].

Ну раз на эти темы пишут «друзья Советского Союза», а также «симпатизирующие делу коммунизма», то, по Фридбергу, этими писателями давно пора бы заняться ФБР и различным «комиссиям по расследованию антиамериканской деятельности», или как там они теперь в США называются… Ибо из рассуждений М. Фридберга вытекает один очень простенький вывод: опираясь на книги изданных в СССР зарубежных писателей, советская школа и советские средства массовой информации внушают, дескать, советским людям неверный взгляд на жизнь буржуазного общества, приписывая ему «беды», которые «в соответствии с официальной коммунистической догмой присущи несоветским обществам»[129].

Впрочем, он так и формулирует: «Американские книги, издаваемые в СССР в 1950-х и 1960-х годах, помогали внедрить в умы советских читателей образ Америки как страны расового угнетения, экономической несправедливости и духовной пустоты»[130].

Особенно, дескать, «высоко котируются в советском перечне болезней капиталистического мира темы расовой несправедливости, и иностранные романы, поэмы и пьесы на эту тему встречают благоприятный прием у советских критиков и издателей. Многие из таких книг написаны авторами, настроенными откровенно просоветски…»[131].

Более того, «обычно советские читатели (так же как критики и издатели) не упускают возможности критиковать расовые проблемы в Америке»[132].

Дескать, и вопрос-то, по Фридбергу, плевый. Ну подумаешь, линчевали сколько-то там сотен черных, ну, лидера негров Мартина Лютера Кинга убили; ну, вот еще в Майями расстреляли недавно демонстрацию черных, было много убитых и раненых; да вот в Атланте кто-то уже второй год систематически убивает черных детей (уже двадцать восемь черных детей погибли!) и трупы бросает в реку, а найти душителя — ну как его найдешь? Прячется очень уж искусно… Полицейские опять же то там, то тут без причины убивают частенько негров, и, как всегда, «в порядке самообороны». А если безработица среди негритянского населения более чем вдвое превышает безработицу среди белых — то что тут такого? Обычное это дело в Америке… А эти русские, видите ли, «не упускают возможности…» и ловко используют в своих целях книги, «написанные авторами, настроенными откровенно просоветски».

Что можно сказать в ответ на подобные казуистические ухищрения советолога? Напрасно он пытается валить с больной головы на здоровую. В бедах Америки — а они реально существуют — не «коммунистические догмы» виноваты, эти беды существуют в полном «соответствии» с системой капитализма, жестокой и безнравственной системой, разъединяющей людей для того, чтобы легче могла властвовать над ними маленькая кучка капиталистов, наживающая свои миллионы и миллиарды путем бесчеловечной эксплуатации трудящихся. Пропаганда антикоммунизма и антисоветизма, запугивание несуществующей «советской военной угрозой», разжигание расизма, полная свобода порнографии и проституции, аморализма, наркомании и алкоголизма, воспитание религиозного фанатизма, постоянная гигантская армия безработных в 10—12 миллионов человек — все это мощные и эффективные средства разъединения людей, воспитания в них тупой покорности власти капитала, в конечном счете — обесчеловечивания человека.

Что же касается расовой проблемы в Америке, то вот что сказал недавно новый президент Национальной городской лиги США Джекоб: «Сегодня, как никогда ранее, широка пропасть между негритянским меньшинством и Белым домом»[133]. Напомним, что предшественник Джекоба, известный негритянский деятель Вернон Джордан — преемник Мартина Л. Кинга на этом посту, получил тяжелое огнестрельное ранение за свою деятельность в защиту прав черного населения Америки.

Может, М. Фридберг считает, что и Джекоб «настроен откровенно просоветски»?

М. Фридберг огульно обвиняет писателей, «симпатизирующих Советскому Союзу»[134], в преднамеренной предвзятости творчества, поскольку в своих книгах они так, мол, изображают жизнь буржуазного общества, что советский читатель может «решить, что жизнь на Западе действительно невыносима…»[135].

Правда, признает М. Фридберг, в Советском Союзе издают немало книг и таких западных писателей, в том числе американских, чьи политические взгляды никак не назовешь лояльными по отношению к учению коммунизма, к идеям коллективизма, к советскому образу жизни. Почему бы это? — ломает себе голову советолог. И высказывает предположение, что подобные книги предоставляют якобы советскому читателю «широкий выбор добротной прозы и, можно добавить, приносят советским издателям существенную прибыль»[136].

Действительно, в СССР издаются книги и тех авторов, которые мало что понимают в принципах общественного устройства СССР. Но это доказывает лишь одно: политические взгляды авторов играют не самую главную роль при решений вопроса о переводе произведений в СССР. Хотя, разумеется, откровенные фашисты или явные антикоммунисты не имели и не будут иметь никаких шансов быть переведенными и изданными в нашей стране.

Американского писателя Трумена Капоте не назовешь приверженцем коммунизма, однако его документальная повесть «Обыкновенное убийство» о зверском и хладнокровном убийстве канзасского фермера и всех членов его семьи, напечатанная в журнале «Иностранная литература» в 1966 году, производит потрясающее впечатление обнаженным показом нравов современной Америки, где жизнь человека обществом и законом не защищена, а убийства людей без суда и следствия становятся чуть ли не нормой жизни.

Достаточно вспомнить также историю зверского убийства голливудской кинозвезды Шарон Тэйт, или профсоюзного деятеля Яблонски, или президента Кеннеди и его брата Роберта, или Летельера, бывшего министра иностранных дел Чили в правительстве Альенде, надеявшегося спастись от террора Пиночета в США и павшего в Америке от рук наемных убийц… Впрочем, известны примеры сотен других убийств в Америке, совершенных просто так, ради «развлечения», от скуки.

М. Фридберг как раз и опасается, что произведения писателей-реалистов Америки и, в частности, Трумена Капоте могут создать впечатление о том, что «убийства в США стали обычным делом»[137].

Увы, стали, и давно уже стали привычным и обычным делом. И писатели видят это, это их тревожит, и об этом они пишут. А Морис Фридберг кричит: «Неправда! Я этого не вижу и видеть не желаю». Что ж, это его, можно сказать, служебная обязанность отрицать факты, которые обличают бесчеловечную систему жизни в условиях империалистической Америки. За это Фридбергу платят деньги, и, надо полагать, немалые, ибо работа советологов-антикоммунистов неблагодарная и морально грязная.

М. Фридберг напыщенно и гневно толкует о том, что издательское дело в СССР является государственной монополией. И как бы, мол, «законным» это ни выглядело, все равно переводные издания подвергаются контролю, что, по Фридбергу, «ограничивает»[138] выбор книг для перевода, от чего, естественно, страдает советский читатель.

К слову сказать, в докладе «Опыт Хельсинки: доступность советской литературы в США», подготовленном по заданию американских спецслужб М. Фридбергом к Мадридскому совещанию в 1980 году, эта тема получила неожиданное и, можно сказать даже, дерзкое развитие. Пожалуй, чересчур дерзкое. Ибо советолог вздумал доказать недоказуемое. А именно: М. Фридберг попытался объяснить, почему американские издатели не торопятся выполнять Хельсинкское соглашение об обмене идеями и не публикуют книг советских писателей.

В «докладе» М. Фридберга утверждается, что произведения советской художественной литературы не издаются в США исключительно по причинам эстетическим. «Нет ни одного советского писателя, чьи произведения были бы запрещены в Соединенных Штатах»[139], — патетически восклицает советолог. Американские издатели, продолжает М. Фридберг, публикуют то, что им нравится, то, что им хочется публиковать, а чего не хочется — то и не публикуют. А вот, мол, в СССР издатели выпускают в свет лишь те произведения иностранной художественной литературы, которые прошли придирчивый правительственный (!) контроль.

Итак, наличие «придирчивого правительственного контроля» позволило выпустить в СССР, как об этом свидетельствуют строгие цифры статистики, свыше семи тысяч названий произведений американских авторов. А «полная свобода» американских издателей едва-едва обеспечила выпуск всего лишь около пятисот названий советских авторов за все годы существования советской литературы…

Любому непредвзятому человеку ясна суть политической демагогии М. Фридберга, тщетно старающегося прикрыть фиговым листком словесной эквилибристики постыдную ситуацию с изданием советской художественной литературы в США.

Патетическое заявление о том, что «нет ни одного советского писателя, чьи произведения были бы запрещены в Соединенных Штатах», есть пустая фраза, не более того. Цифры говорят, что на каждое изданное в СССР произведение американского писателя в США «подвергаются запрету» тринадцать советских.

И совсем уж нелепым выглядит утверждение М. Фридберга о том, что основная масса произведений советской литературы не издается в Соединенных Штатах якобы потому, что американские читатели находят «санкционированные» якобы сверху художественные произведения советских писателей «назидательными, ханжескими и, как это ни парадоксально, в общем, старомодными»[140].

Любопытно, каким же это сверхсекретным способом рядовые американские читатели априорно определяют художественную ценность «основной массы произведений советской литературы»? Ведь среди «американских читателей» лишь считанные единицы владеют русским языком, а «основная масса произведений советской литературы», как это признает и сам Фридберг, в США не переводится и не издается!

Пожалуй, напрасно М. Фридберг уподобляет американских читателей той знаменитой гоголевской Хивре (или Хавронье Никифоровне, как вежливо именовал ее дружок сердца попович Афанасий Иванович), которая, распаляясь, вопила на честного парубка в белой свитке: «Я не видела твоей матери, но знаю, что дрянь! И отец дрянь! И тетка дрянь!»[141]

М. Фридберг в этом своем так называемом «Докладе» назидательно поясняет: «Обычно они (американцы. — А. Б.) знакомятся с советской литературой, обращаясь к одной из многих антологий русской прозы различных периодов. Эти антологии всегда можно найти на полках американских книжных магазинов». Советолог уточняет, что между 1975 и 1979 годами американские книжные магазины продавали «по меньшей мере двадцать антологий русского рассказа».

О качестве подобных «антологий» мы выше приводили уничтожающее свидетельство советолога Присциллы Мейер. Советский писатель Юрий Нагибин, побывавший не так давно в США, имел возможность убедиться воочию, какого рода «антологии» предлагают американские издатели своим читателям. Юрий Нагибин пишет: «То, что мне показывали на кафедрах под видом «курса советской литературы», вызывало порой глубокое недоумение. Однажды, не выдержав, я прямо сказал: «По-моему, это курс не советской, а антисоветской литературы». Старый профессор-славист посмотрел на меня с видом крайнего изумления, огорчения и растерянности: «А что бы вы посоветовали?» Я стал называть авторов, он старательно записывал, но свет узнавания не вспыхивал в его темных опечаленных глазах. Он не был злоумышленником, лишь жертвой крайней и труднообъяснимой неосведомленности»[142].

И естественно, столь тенденциозные «антологии», похоже, не вызывают интереса у читателей Америки, которые понимают, что им подсовывают гнилой товарец. А назойливое утверждение М. Фридберга о том, что «в силу ряда естественных причин основная масса советской литературы мало привлекает внимание американских читателей» и потому, мол, незачем ее переводить и издавать в Америке, — все это есть не что иное, как выражение классовой, четко определенной политической точки зрения правящих кругов США, разжигающих истерию антикоммунизма в своей стране. В этом заключается причина тотального замалчивания современной советской литературы в Америке. Эстетика тут поминается для отвода глаз.

Чтобы судить о советской литературе, американский читатель должен ее знать из первых, как говорится, рук, а не в предвзятом пересказе советологов.

Как известно, Хельсинкские соглашения предполагают среди других договоренностей, направленных на закрепление добрососедских отношений между странами и народами, также и постоянный обмен культурными ценностями.

Наиболее показательным в этом плане является перевод и издания зарубежной литературы в каждой стране, подписавшей соглашение. И когда мы сравниваем цифры переводов, то видим, кто на самом деле обеспечивает своим народам возможность приобщения к мировой литературе, а кто только пустословит об этом и занимается выдумываниями демагогических доводов в оправдание своего нежелания дать народам возможность читать литературу социалистических стран, и прежде всего советскую литературу.

В СССР задумано издание «Библиотеки литературы США». Уже вышли в свет первые книги 45-томного издания 60 американских авторов. Вся история американской литературы от ее зарождения и до наших дней предстанет перед советским читателем в произведениях, ставших заметными вехами ее развития. В составе уникальной 200-томной Библиотеки всемирной литературы, изданной в СССР, 12 томов были отданы американским писателям. А что может противопоставить этим добрым начинаниям М. Фридберг? Ровным счетом ничего. Разве лишь маловразумительное брюзжание относительно «эстетических» ценностей, которых он лично по причине политической слепоты своей не может, дескать, усмотреть в литературе советской. Но брюзжание не может заменить аргументов.

«В целом народы социалистических стран значительно лучше осведомлены о жизни на Западе, чем трудящиеся массы капиталистических стран о социалистической действительности. В чем причина этого явления? Самая глубокая состоит в том, что правящий класс в буржуазных странах явно не заинтересован в том, чтобы трудящиеся этих стран из первоисточников узнали правду о странах социализма, их общественном и культурном развитии, о политических и нравственных устоях граждан социалистического общества»[143], — отмечалось на Конференции коммунистических и рабочих партий Европы летом 1976 года в Берлине. Именно в этом заключена вся правда о причинах, заставляющих буржуазных издателей сознательно игнорировать великую литературу современности — литературу советскую, а советологов типа Мориса Фридберга изощряться в словоблудии, в попытках оправдывать то, что оправдать невозможно.

Не может не удивить чванливое высокомерие советолога, с которым он берется обличать в своей книге советских читателей в отсталости их художественных вкусов. По мнению М. Фридберга, в этом смысле «сегодня многие люди на Западе нашли бы советские семьи и школы все еще живущими в далекую викторианскую эпоху». Да почему же столь строго-то? А потому, что, дескать, и «…в 1970-х годах советских юношей и девушек продолжали воспитывать в духе любви к труду, послушания властям, патриотизма и верности общему делу»[144].

Выходит, не угодили мистеру Фридбергу: не так воспитывают молодежь в СССР… Впрочем, не следует удивляться — для человека, ослепленного ненавистью к коммунизму, совершенно неприемлемо само понятие воспитания сознательного отношения к труду как высшего мерила общественной и личной морали. Неприемлемо и воспитание любви к своему социалистическому Отечеству, высокого патриотизма, который сплачивает общество на единой платформе Советской власти и верности делу КПСС, идеалам коммунизма. Советологам хотелось бы все это расшатать, разбить на мелкие осколки, разъединить, лишить коллективистского начала основы нашей жизни. Не получается. Отсюда и злобное змеиное шипение…

Почему это в Советском Союзе, удивляется Фридберг, подростки увлекаются чтением «Овода», «Как закалялась сталь» и «Графа Монте-Кристо»? Вероятно, потому, саркастически усмехается советолог, что главные герои этих книг — борцы за справедливость, со священной ненавистью к угнетателям, выше всего ставящие общие, а не личные интересы.

А разве это плохие качества — любовь к справедливости, ненависть к угнетателям, умение подчинить свое личное общему? В мире капитала эти качества в людях труда опасны, и потому их там стремятся подавить и уничтожить.

В мире социализма эти качества воспитывают в каждом человеке всем строем жизни, в том числе художественной литературой. В этом вся суть той яростной борьбы, которую ни на минуту не прекращают против советской литературы пропагандистские центры антикоммунизма, нередко под прикрытием «научных» изысков, в которых науки нет и на грош.

М. Фридберг брюзжит: «Твен, Лондон и Драйзер долгое время остаются наиболее широко издаваемыми американскими авторами в СССР»[145]. Советолога вовсе не интересует художественная сторона вопроса, ибо, по его мнению, издают этих почтенных авторов у нас только потому, что их произведения, дескать, помогают видеть Америку «глазами мальчиков с Миссури, авантюристов и золотоискателей с Аляски и жадных капиталистических боссов»[146]. Подходит советолог к творчеству своих соотечественников, как видим, однобоко политически, никакой эстетикой тут и не пахнет!

А почему Майн Рид столь популярен в СССР? Да потому, отвечает Фридберг, что «советские критики… уверяют советских читателей в том, что приключенческие романы этого автора тематически связаны со страданиями и борьбой угнетенного народа Америки», что многие книги Рида «с симпатией показывают борьбу индейцев с белыми колонизаторами»[147].

Вот и Майн Рид получил выговор от советолога. А не показывай в своих книгах «борьбу индейцев с белыми колонизаторами». Может, не было бесчеловечного и безжалостного истребления коренного народа Америки «белыми колонизаторами»? Разве не загнаны сегодня остатки индейцев в Америке в резервации, где они влачат жалкое существование, словно скот, а не люди? «Американские индейцы стали жертвой настоящего геноцида, — говорит вождь племени тускарора Паттерсон. — До прихода колонизаторов из Старого Света ирокезов насчитывался миллион, а то и полтора миллиона. К 1930 году их осталось менее 90 тысяч. Ирокезам еще повезло: другие индейцы племен вообще бесследно исчезли»[148].

Для Фридберга остается загадкой, почему это у русских «Голсуорси… стал одним из наиболее широкоиздаваемых западных авторов». Несмотря, дескать, на его «идейную ограниченность», советские критики «высоко оценили «Сагу о Форсайтах»[149].

Не понять также, видимо, никогда советологу, почему в советских школах глубоко изучается творчество Байрона, почему в СССР «упрямо считают его величайшим английским поэтом, чьи произведения регулярно переиздаются…»[150].

Так же, как не понять, почему Бальзак «все еще издается чрезвычайно широко»[151], почему пьесы Фридриха Шиллера «все еще идут в театрах СССР»[152].

Фридберг патетически восклицает: «Много ли американской молодежи все еще читает Джека Лондона, много ли английских парней все еще обожают Майн Рида?.. А миллионы русских читают»[153].

Подобный довод страшен своим цинизмом. Это беда американских и английских парней и девушек, что у них отбивают интерес и вкус не только к зарубежной, но даже и к своей классической литературе, что является причиной весьма, к сожалению, распространенной эстетической и этической глухоты и невежества этих самых парней и девушек. Об этом можно только сожалеть. Гордиться здесь, право же, нечем. Совсем нечем.

В 1901 году известный американский публицист и критик Э. Хабборд после посещения Европы писал в журнале «Филлистайн»: «Единственные враги, угрожающие Америке, — это ее внутренние враги: невежество, предрассудки и некомпетентность»[154]. И сегодня невежество и предрассудки остаются главными врагами Америки. Это невежество и предрассудки культивируют и насаждают сознательно. Безудержное и безграничное восхваление «американского образа жизни» средствами массовой информации, находящимися в руках гигантской пропагандистской машины правящего класса капиталистов, направлено на воспитание бездумного и слепого чувства превосходства у каждого американского гражданина над народами других стран.

Пропагандистская трескотня о некоем «особом» пути Америки, о «народном» капитализме, о демократизме и законности, на которых якобы зиждется общественное устройство страны, призвана замаскировать, отвлечь внимание трудового народа страны от реально существующих в этом обществе кричащих и непримиримых противоречий, от безжалостной эксплуатации трудящихся, безработицы, расового угнетения, неравноправия и многих других бед буржуазного общества.

Шовинистический угар подогревается оголтелой антикоммунистической пропагандой, которая в последние годы приобрела характер открытой психологической войны, объявленной миру реального социализма. Она призвана оболгать и извратить идеи социализма, она призвана воспитывать у каждого американца с пеленок слепую ненависть ко всему советскому, она призвана насмерть запугать американца несуществующей «военной угрозой» Америке со стороны Советского Союза.

Подобная лживая пропаганда может достигать цели, конечно же, лишь в условиях полного незнания основной массы населения о реальной жизни народов стран социалистического содружества, о советском образе жизни. Глухая стена дезинформации отгородила ныне народ великой державы мира — Соединенных Штатов Америки — от правды, от знания подлинной истины о мире Социализма, его целях, надеждах и чаяниях.

Так легче власть имущим в Америке держать народ в узде повиновения и страхе. А сочинения советологов, полные безудержного вранья и чванливой спеси, помогают им в этом.

Читать книгу М. Фридберга — труд тяжкий. Право, даже бухгалтерские отчеты пишут порой интереснее. Требуется большое терпение, чтобы «продраться» сквозь дремучие заросли арифметической эквилибристики, стандартных антикоммунистических сентенций, откровенных подтасовок и беззастенчивого вранья.

Да, прав, прав был великий классик русской литературы, когда прозорливо предупреждал: «Ноздрев еще долго не выведется из мира»[155].

В самом деле, не вывелся и до сих пор! Пример с Морисом Фридбергом — убедительное тому подтверждение.

В 1979 году одновременно в Англии и в США была опубликована книга Рональда Хинли под названием «Русские писатели и советское общество. 1917—1978»[156].

Советолог живет и работает в Англии, в Оксфордском университете. Его предыдущие сочинения о русских писателях, о «загадочном русском характере», как и его статьи в различных пропагандистских изданиях типа «Проблемз оф коммьюнизм», создали ему репутацию закоренелого антикоммуниста.

Книга Рональда Хинли свидетельствует о вполне уже определившихся тенденциях перехода на пропагандистские и откровенно антикоммунистические позиции той части международной советологии, в сфере внимания которой находятся по преимуществу вопросы художественной культуры общества развитого социализма, и в особенности вопросы литературы.

Однако если раньше метры советологии свои многочисленные сочинения на эти темы называли определенно и недвусмысленно «Русская советская литература…», то Р. Хинли уже самим заголовком своей книги как бы разделяет это понятие на два обособленных, с намеком на их противостояние. С одной стороны, мол, существует русская литература, а с другой — советское общество. Он так прямо и пишет, что вместо того, чтобы употреблять выражение «советская литература», он предпочитает говорить «о современных русских писателях, проживающих в СССР», или «о русской литературе в советский период»[157].

Советолог считает, что «в литературном отношении» слово «советский» носит двусмысленный характер. Вот, дескать, Солженицын называет себя «русским», но он же не считает себя «советским писателем…»[158].

Поистине подобный аргумент может вызвать лишь ироническую усмешку.

Хинли намерен решительно покончить и с бытующим в литературоведении Запада разделением русской литературы на советскую и эмигрантскую. Он готов даже Глеба Струве приструнить за выпуск специальной книги о русской литературе в эмиграции.

Словом, эпитеты «советский», «советская» применительно к литературе оказываются, по Хинли, неуместными. Стремясь возвести преграду между советскими писателями и их социалистическим Отечеством, он совершает этакую ловкую подмену термина «советские писатели» понятием «писатели, проживающие в СССР», не потому ли, что термин этот имеет в виду прежде всего идеологическую окраску?

Что ж, в истории уже были попытки объявить СССР «географическим понятием». Теперь вот Хинли демонстрирует нам тот же трюк с советской литературой и одновременно — нагловатое желание объединить под одной крышей, в одном понятии писателей советских и тех, кто утратил право называть себя таковым, стал безродным эмигрантом. «Я смело называю этих писателей и их литературу, — заносчиво восклицает Хинли, — русской… независимо от места их проживания и идеологических взглядов»[159].

Как говорится, вольному воля. Но от подобной «смелости» очень уж попахивает пропагандистским маневром, преследующим иные цели, нежели литературные.

Р. Хинли с похвалой отзывается о книгах своих коллег-советологов от Глеба Струве до Эдварда Брауна, которые, по его мнению, создали «великолепные книги по истории русской советской литературы». Но, как выясняется, все это тем не менее было не совсем то… «У нас все еще нет, — сокрушается Хинли, — единой работы, в которой адекватно и сжато трактовалась бы литература всего периода, взятая в ее социальном контексте, не хронологически, но проблемно, тема за темой»[160].

Хинли самоуверенно добавляет, что именно эта его книга и призвана заполнить зияющий пробел в советологии. При этом бросаются в глаза необоснованные претензии Хинли (впрочем, такие претензии встречаются и у других советологов, особенно у американских) изображать дело таким образом, словно подлинную историю развития советской литературы могут изложить только «западные специалисты», обладающие якобы большей информацией о жизни советского общества, нежели специалисты советские, от которых, по уверениям Хинли, эту информацию «старательно скрывают».

Оригинальное суждение? Да вовсе нет! В этом суждении нет ничего оригинального, нет ничего своего. Хинли лишь повторил высказанную за тринадцать лет до него в журнале «Проблемз оф коммьюнизм» сентенцию американского советолога Виктора Франка, который утверждал: «…так как русские ученые… не в состоянии дать должное истолкование фактам родной истории и цивилизации на подлинно научном уровне, то эту задачу должны взять на себя ученые за пределами Советского Союза… как бы ни казалось странным, но западные эксперты на самом деле больше знают о фактах современной жизни в Советском Союзе… Западные ученые являются более объективными, чем их советские коллеги»[161].

Как видим, западные советологи дисциплинированно подстраиваются под инструктивные суждения ориентирующего мысль всех отрядов антикоммунистов официального органа американской внешнеполитической пропаганды журнала «Проблемз оф коммьюнизм».

Впрочем, тезис В. Франка британский подданный Хинли в чем-то пытается обосновать и по-своему. Он, например, объясняет, что западный специалист может «гораздо легче» достать, раздобыть нужный ему источник. Он может, указывает Хинли, «…купить, взять во временное пользование… или (я могу это предположить) украсть с меньшим риском в Лондоне, Париже или Нью-Йорке… чем это возможно в Москве или Ленинграде…»[162].

Что ж, где легче красть источники, где в этом узком смысле меньший риск — не будем спорить. Целиком положимся на компетентность автора. Это суждение, вполне вероятно, может основываться и на личном опыте. Автору, как говорят в таких случаях, виднее…

Книга Р. Хинли, которую автор предлагает рассматривать как дополняющую его предыдущие работы, посвященные русским писателям, состоит из трех больших разделов, или частей. Первая часть посвящена исторической и литературной обстановке в дореволюционной и послереволюционной России в широком плане; во второй автор дает истолкование роли и значения литературы в общественной и политической жизни советского общества, и, наконец, часть третья целиком и полностью «сфокусирована» собственно на литературе, на литературных проблемах и на отдельных литераторах. В этой главе излагается история возникновения советской литературы, дается оценка литературным течениям, теориям, группам, возникавшим и исчезавшим в ходе развития советской литературы.

Подход Р. Хинли к советской литературе ничем, собственно, не отличается от традиционно советологического: как и его предшественники, он склонен рассматривать советскую художественную литературу прежде всего как источник, или, по выспреннему выражению Хинли, как «окошко, через которое мы сможем рассматривать — в верном или искаженном свете — Россию»[163] (вспомним американских советологов: Вера Александрова рассматривала произведения советских писателей именно в качестве источника «социальной и политической информации», а Эрнст Симмонс — в качестве носителей «специальных данных» о жизни советского общества).

Казалось бы, Хинли косвенно свидетельствует о правдивости советской литературы, однако весьма примечательна оговорка насчет «искаженного рассматривания» России. Она, конечно, не случайна и выдает намерения автора использовать почерпнутые из литературы сведения о советской действительности с неблаговидными целями: слишком часто ловили советологов с поличным за руку, слишком часто уличали их в преднамеренной лжи и клевете. И потому Хинли кокетничает: «…как ни парадоксальным это покажется… искажение… часто… способствует наиболее глубокому проникновению в суть вещей»[164].

Таким нехитрым способом Р. Хинли сам себе выдал индульгенцию и отпустил все грехи. Если, мол, он и искажает картину жизни в Советской России и в советской литературе, то это делается, оказывается, для того, чтобы добиться… «проникновения в суть вещей»!

«Метод парадоксов», изобретенный Рональдом Хинли, открывает поистине безграничные возможности перед советологами. Наконец-то найдена «теоретическая» база их непреодолимой склонности к фальсифицированному, клеветническому, извращенному изображению реальной советской действительности.

Оказывается, все это делается ради «глубочайшей проницательности»! Браво, мистер Хинли! Подобный «метод», несомненно, скажется на повышении производительности труда советологов, и в результате можно ожидать значительного увеличения объема вранья и лжи о советском обществе и о советской литературе.

Действенность своего метода Рональд Хинли демонстрирует с первых же страниц своей объемистой книги. Пожалуй, никто из советологов до Хинли не рисковал опровергать тот факт, что 1917 год в России знаменателен двумя революциями: Февральской, в результате которой к власти в России пришла буржуазия, и Октябрьской социалистической, в результате которой власть в стране перешла в руки рабочих и крестьян, в руки народа. Хинли же утверждает, что не было никаких революций в России в 1917 году ни в феврале (ибо, по Хинли, царский режим «рухнул» сам по себе), ни в октябре (ибо в стране, по Хинли, некому было сопротивляться большевикам, и они просто «прибрали» беспризорную власть к рукам).

А чтобы похлестче уязвить и опорочить этих самых большевиков, Хинли не гнушается вновь пустить в ход расхожую и давно уже скомпрометировавшую себя версию о «секретной финансовой помощи кайзеровской Германии»[165] русским революционерам.

К сожалению, грустит Хинли, до сих пор в Советском Союзе существует неколебимое и устойчивое отношение к революции в октябре 1917 года как к «благородному и достойному восхваления деянию»[166]. И это потому, уверяет Хинли, что большевикам удалось внушить всем и каждому простую и ясную мысль о том, что любую попытку свергнуть Советскую власть следует рассматривать как контрреволюцию. Под влияние этих внушений подпали, дескать, и писатели. Хинли пишет: «…абстрактная концепция революции зачаровывала словно гипнозом русских писателей»[167].

Судя по всему, Рональд Хинли очень бы хотел «разочаровать» советских писателей в идеалах Октябрьской революции и в отношении к Советской власти…

По мнению Хинли, после событий в России в октябре 1917 года (он ведь не считает их революцией!) в России вдруг возникла ни с того ни с сего «гражданская война между красными (большевиками) и белыми (антибольшевиками)». Ну а так как, утверждает советолог, действия белых представляли собой «плохо скоординированные, разрозненные попытки оппонентов (!) Ленина свергнуть его правительство, то, в сущности, эти их действия следует именовать революционной борьбой»[168].

Итак, перед нами «парадокс» Хинли во всей своей наготе: восстание рабочих и крестьянских масс России под руководством ленинской партии большевиков, приведшее к свержению власти помещиков и капиталистов и к установлению в стране власти трудового народа, власти Советов, читателю предлагается революцией не считать, а вот вооруженную борьбу свергнутых народом классов угнетателей и их наемников за возврат своих привилегий и власти предлагают именовать «революционной борьбой»!

Суждения Хинли о причинах победы большевиков в гражданской войне в России по меньшей мере вторичны. Он пишет: «Победа большевиков объясняется рядом причин. У них была лучшая координация действий в силу того, что они занимали стратегические позиции в центре; их политическая программа звучала более позитивно по сравнению с белыми, которых объединяла лишь одна ненависть к большевизму; крестьяне опасались, что победа белых приведет к реставрации помещиков; и, наконец, ненависть к белым вызывалась широкой и неэффективной иностранной военной интервенцией на стороне белых, в которой участвовали войска Англии, Франции, Японии, США и других стран»[169].

Напрасно Р. Хинли умалчивает о первоисточниках подобных умозаключений и делает вид, что они являются плодом его собственных размышлений. На самом же деле Хинли лишь добросовестно изложил задолго до него пущенные в оборот формулы, относящиеся к оценкам Октябрьской революции в России и объясняющие причины победы большевиков в гражданской войне. Если уж быть совсем точным, то о «лучших стратегических позициях» большевиков писал, к примеру, еще в 1956 году американский советолог Уильям Харкинс; а о «более позитивном звучании» политической программы большевиков Р. Хинли вычитал, несомненно, у своих заокеанских коллег — у Джеймса Биллингтона в его книге «Икона и топор» (1967) и у Дэвида Маркхэма в книге «Голоса красных гигантов» (1967).

Нет, не блещет свежестью мысль Р. Хинли. Он лишь ученически повторяет и пересказывает своих американских наставников, жесткой рукой направляющих в одно-единственное, а именно — антикоммунистическое русло поток советологических «исследований».

Из своей прошлой книги «Русский характер» (1977) Р. Хинли целиком перенес примитивные и пошлые суждения о «загадочной» русской душе с ее якобы непредсказуемым поведением и извечными подозрительностью, склонностью к жестокости, к непостоянству, к некоему «раболепию»… Право, от подобных косных суждений так и веет духом маркиза де Кюстина, книга которого «Россия в 1839 году» вдруг оказалась вновь — спустя более чем сто лет! — переизданной в США. Некоторые оскорбительные суждения Р. Хинли о русском народе кажутся впрямую заимствованными у маркиза…

Полны грубой клеветы и откровенной лжи разглагольствования советолога о внешней политике СССР после победы в Великой Отечественной войне. В духе пропагандистских установок идеологов антикоммунизма тех лет трактуется советологом вопрос создания государств народной демократии в Восточной Европе.

Международное движение борцов за мир Р. Хинли приписывает «коварным проискам» Советского государства, которое, мол, не случайно подключило к этому движению советских писателей. По мнению советолога, это было сделано для того, чтобы активнее влиять на легковерных иностранцев в нужном Советскому правительству духе и убеждать их в том, что интересы движения борцов за мир и цели советской внешней политики совпадают.

Более того, Хинли обрушивается с гневными филиппиками, например, на известного советского писателя Илью Эренбурга за его активную роль в движении сторонников мира и поддержку мирной внешней политики Советского правительства. Заодно достается и советскому поэту Евгению Евтушенко, который, по мнению Хинли, своими выступлениями перед зарубежной аудиторией «создает в умах иностранных слушателей ошибочное впечатление»[170] о советском образе жизни и особенно о развитии социалистической демократии. Вот, значит, что не устраивает господина Хинли.

Р. Хинли, похоже, и в самом деле считает себя эдакой классной дамой, которой позволено не только выставлять оценки за поведение советским писателям, но и оберегать «умы иностранных слушателей» от возможного воздействия правдивых рассказов советских писателей о социализме и советском образе жизни. Похоже, Р. Хинли и прочие наставники от советологии желают сохранить ум «иностранных слушателей» в девственной чистоте от влияния идей социализма для того, чтобы более легковерно усваивалась антикоммунистическая пропаганда советологов.

Пространные рассуждения Хинли о марксистско-ленинской теории или о сущности диктатуры пролетариата носят откровенно пропагандистский характер в стандартном антикоммунистическом духе: все положения марксистско-ленинской теории и идеологии марксизма-ленинизма заведомо окарикатуриваются, доводятся до абсурда, и читатель приглашается поиронизировать вместе с автором над уродливо представленным изображением философского учения, перевернувшего мир и открывшего для человечества эру социализма.

Особенно смехотворны наскоки советолога на В. И. Ленина. С петушиным задором новоявленный «специалист» по марксизму рьяно упрекает вождя первой в мире победоносной социалистической революции в… отступлении от канонов «марксистской теории»[171]. Хинли назидательно разъясняет, что «Маркс верил»: успешная пролетарская революция может иметь место лишь в промышленно развитой стране мира и только тогда, когда она будет поддержана революциями в других промышленно развитых странах. А Россия, назидательно разъясняет советолог, не была в то время промышленно развитой страной, и, следовательно, не имел права товарищ Ленин и его соратники-большевики устраивать в России революцию. А за «отступление от строгого марксизма» извольте теперь получить строгий выговор от классной дамы — Рональда Хинли.

Право, столь самоотверженная борьба советолога за чистоту «марксистской теории» комична. Но что делать — если нет хоть сколько-нибудь убедительных аргументов в борьбе с марксистско-ленинской идеологией, антикоммунисты способны выступать и в роли эдаких ревнителей чистоты марксизма.

Но дело-то все в том, что марксизм никогда не был догмой, застывшим учением. И Маркс и Ленин учили подходить к теориям не догматически, а творчески. Революции вершат не догматики, а революционеры в подлинном смысле этого слова, то есть люди, способные творчески применять положения теории к реальным ситуациям и обстоятельствам жизни.

Немало «парадоксов» встречается и в информации, которую дает Хинли по разнообразным аспектам жизни советского общества, начиная от географии страны и вплоть до состава населения и «частной жизни» советских граждан. Он, например, самоуверенно лишил народ одной из советских социалистических республик своего родного языка, произвольно заменив его языком сопредельной страны. Таких политических провокаций в книге Хинли немало.

Жизнь советского общества подается советологом по преимуществу в негативном плане. Когда же автору не удается избежать позитивной информации о достижениях социалистического государства, то вслед за ней обязательно следует комментарий, имеющий целью если не дезавуировать, то хотя бы принизить значение положительного факта советской действительности.

Скажем, дается информация о воздушном транспорте в СССР. Сообщается, что он «дешевый». И тут же следует маленькое «пояснение»: «…но подвержен особенно частым и непредсказуемым переменам расписания»[172]. Как известно, расписания рейсов Аэрофлота стабильны. «Непредсказуемо» могут изменяться конкретные рейсы по метеорологическим условиям. Но такое случается и в аэропортах Англии, не так ли?

Или, к примеру, информация о положении женщин в Советском государстве. Автор, разумеется, не может умолчать о том, что «эмансипация женщин, как утверждают (!), является одним из главных достижений современной России. Обладая равными правами по закону, получая равную зарплату, женщины играют большую роль в экономике СССР, чем в любой другой развитой стране мира»[173].

Объективно изложил Рональд Хинли? Да, если не обращать внимания на безличное «утверждают». Кто? Неизвестно. Но ясно одно: автор этим безличным «утверждают» как бы отъединил себя от истинности информации и внес сомнение в ее достоверность.

Однако Хинли идет дальше. Он делает многозначительный исторический экскурс: большевики, мол, в первые послереволюционные годы стремились «… разрушить семью как институт»[174]. А чтобы легче достичь этой своей коварной цели, большевики, мол, разрешили аборт и объявили регистрацию брака необязательной формальностью. Хинли иллюстрирует эту «зловредную политику большевиков» некоторыми художественными произведениями советской литературы тех лет. Он приводит в качестве примеров повесть Коллонтай «Любовь трех поколений» (1923 г.), роман Малашкина «Луна справа» (1926 г.), роман Богданова «Первая девушка» (1928 г.)… Да вот, мол, и у Шолохова в «Тихом Доне» уделяется «много внимания… бурным внесупружеским любовным отношениям Григория и Аксиньи»[175].

Действительно, все названные произведения в советской литературе 20-х годов «имели место». Но надо совсем не знать историю советского общества и государства, чтобы приписывать большевикам стремление «разрушить семью как институт». Просто удивительно, как это еще Хинли удержался от соблазна привести «классический» пример из истории антисоветской пропаганды о так называемом обобществлении женщин в молодом Советском государстве, о пресловутом «общем одеяле»…

После победы Октябрьской социалистической революции в России некоторым горячим молодым умам казалось, что надо буквально все отношения в обществе (включая семейные) радикальным образом перестроить. Кое-кому, вероятно, и в самом деле чудился крах семьи, и подобные настроения нашли отражение в некоторых произведениях молодой советской литературы. Но нельзя путать отдельные умонастроения в обществе с политикой КПСС и Советского государства. Глубокая неправда заключается в попытках Хинли приписать большевикам стремление «разрушить семью».

Основное место в книге Хинли занимают его рассуждения о советской литературе. Впрочем, вряд ли правомерно называть то, что преподносится в книге, рассуждениями Рональда Хинли. Это скорее добросовестный ученический пересказ и даже откровенное заимствование (разумеется, без ссылок на источники) концепций и воззрений американских советологов. Жесткий регламент антикоммунистических требований в оценках советской литературы не терпит никакого своеволия, не говоря уже о многообразии точек зрения. Стандартная униформа антикоммунистических постулатов нивелирует умственный кругозор советологов, делает их суждений неотличимыми друг от друга, заставляет сплошь и рядом прибегать к подтасовкам, фальсификациям, к откровенной клевете и лжи.

Например, вслед за американскими советологами Г. Струве и М. Слонимом Хинли покорно повторяет изрядно стершиеся штампы советологии об этапах развития русской дореволюционной литературы и советской литературы и о наиболее выдающихся явлениях, характерных для каждой определенной поры. Хинли тоже твердит о некоем «расцвете» русской литературы, имея в виду годы в начале XX века, когда на какой-то период в литературе возобладало течение символизма. Почти дословно повторяя Макса Истмена и Бориса Гуерни, Рональд Хинли считает это течение частью «европейского движения символистов», хотя русские символисты были, как известно, различны по своим истокам. Были и эпигоны западного декаданса, но были и воинствующие противники Запада. Повторяя зады американской советологии, Р. Хинли стремится придать значение как раз тем незначительным в истории русской словесности фигурам, творчество которых не оставило в ней сколько-нибудь заметного следа. Но зато хорошо известна их оголтелая враждебность к революции, к социализму, к Советской власти…

Ничем не отличается интерпретация Р. Хинли литературного движения в Советской России 20-х годов от интерпретации американских советологов. «Период до 30-х годов был периодом относительной свободы для писателей… Они были… свободны писать о том, о чем им хотелось, и тем стилем, который они сами предпочитали… десятилетие 20-х годов обычно считают «золотым веком»[176] — так пишет Р. Хинли. Вернее, списывает. Списывает без зазрения совести из книг М. Истмена «Художники в мундире» (1934 г.), Г. Борланд «Советская литературная теория и практика в годы первой пятилетки, 1928—1932 гг.» (1950 г.), Э. Брауна «Пролетарский эпизод в советской литературе, 1928—1932 гг.» (1954 г.) или, наконец, из уже упоминавшейся книги Д. Биллингтона «Икона и топор» (1967 г.).

Подобно своим американским коллегам-антикоммунистам, Р. Хинли также считает, что в годы после революции «…у большевиков отсутствовала какая-либо официально принятая литературная теория», ибо ни у Маркса, ни у Ленина не было, мол, ясных позиций на этот счет. Да к тому же большевики были слишком заняты «срочными, нелитературными проблемами, чтобы еще докучать себе художественной литературой»[177].

Все эти сентенции в дословном или почти дословном виде можно прочитать в называвшихся выше книгах американских советологов (подробный анализ концепций американских советологов дан в моей книге «Идеологическая борьба и литература. Критический анализ американской советологии». М., «Советский писатель», 1982, и чтобы не повторяться, я отсылаю интересующихся к этой работе).

Столь поразительные совпадения суждений Хинли с суждениями советологов США говорят прежде всего о том, что Р. Хинли изучал, похоже, не самое советскую литературу, а писания о ней своих американских коллег, писания крайне тенденциозные, наполненные фальсификациями и нескрываемой ненавистью к советской литературе, к советскому народу.

Собственные высказывания Р. Хинли об отдельных советских поэтах отличаются развязностью оценок и отсутствием элементарного такта. Однако за чванливым высокомерием автора ясно обнаруживается его неспособность объективно судить о подлинном значении и месте творчества того или иного советского поэта. Так, по Хинли, В. Маяковский, который «среди писателей был наиболее близок к революции…», вошел, оказывается, в историю советской литературы в качестве ее классика не потому, что обладал выдающимся поэтическим даром, что его творчество признано и любимо народом. Все это произошло, утверждает советолог, «по приказу». Он заявляет, что в середине 30-х годов Маяковский был якобы «посмертно назначен Сталиным певцом советского строя»[178]. А до «приказа», стало быть, не был Маяковский «певцом советского строя»? Да, выходит, что и поэтом-то он не считался… Клеветнический и злобный характер этого выпада Хинли против великана мировой поэзии, против певца первой в мире победоносной революции угнетенных Владимира Маяковского вполне очевиден и не нуждается в опровержении.

Сергей Есенин у Хинли представлен «великим пьяницей, бабником и саморекламным хулиганом»[179]… Александра Твардовского советолог объявляет «официально признанным автором стихов», которые-де… «воспринимались» только «неинтеллигентным читателем»[180]…

Зато с большой назойливостью Хинли пытается навязать читателям в качестве якобы «широко признанного» в СССР некоего Бродского, хотя стихи рекламируемого им сочинителя, как отмечает сам же советолог, едва ли печатались в СССР, так как он покинул пределы страны еще в 1972 году.

Рассуждения Хинли о литературной жизни в Советском Союзе весьма путаны и противоречивы. С одной стороны, следуя устоявшимся жестким канонам антикоммунистической пропаганды, он твердит о существовании неких строгих политических ограничений, которые сковывают художественное воображение советских писателей и ведут к унылому конформизму и гладкописи; с другой — признает наличие высокохудожественных талантливых произведений в советской литературе. Выясняется, что и «власти» в СССР поощряют литературу высокого художественного достоинства. Хинли готов даже признать, что в СССР высокое художественное качество литературных произведений «не встречает возражений» (!)[181].

Высказывания Хинли о Союзе писателей СССР пронизаны нескрываемой ненавистью и раздражением. Он пишет, что после «внезапной и неожиданной ликвидации РАППа в 1932 году[182] (фраза списана из книги М. Истмана «Художники в мундире», вот только про «топор Ассаргадона» опущено. — А. Б.) в Советском Союзе был создан единый Союз писателей, по глубокому убеждению Хинли, якобы «…в высшей степени бюрократическая… почти военизированная организация» (!)[183]. Из его рассуждений западный читатель может, пожалуй, сделать вывод, что членов Союза писателей чуть ли не заставляют «брить бороды» и носить только «строгие черные костюмы с галстуком»![184]

Хинли запугивает существующими только в его распаленном воображении «ужасами» неких «предписаний» социалистического реализма, которые якобы обрекают всех советских писателей на «безликий, плоский, однородный стиль»[185].

Советолог утверждает, что, исходя из «требований» метода социалистического реализма, советских писателей «обязывали» писать якобы только о политике. Тех же литераторов, которые считали, что политика необязательно должна присутствовать в произведении, «власти» безжалостно, дескать, «подавляли».

Возникает закономерный вопрос: как же быть тогда с большим отрядом советских литераторов, которые писали и пишут, например, о природе, о детях, о животном мире, наконец, о родной земле? Куда отнести, скажем, таких известных советских писателей, как А. Грин, М. Пришвин, С. Маршак, К. Чуковский? Оказывается, Хинли предусмотрел подобные вопросы: Грин, конечно же, «эскапист», Пришвин — тоже «форма литературного эскапизма», детская литература в целом — «еще одно прибежище, в котором укрывались писатели от политического нажима…»[186].

Похоже, Хинли всех известных советских писателей готов причислить к «эскапистам». Даже писателей, в чьем творчестве находят отражение преимущественно проблемы развития советского села, Хинли тоже зачисляет по разряду… эскапистов! Он так и пишет: «Политически нейтральной областью стала… так называемая деревенская проза…»[187].

Вот уж действительно весьма своеобразное понимание и применение термина «эскапизм» демонстрирует в своей книге Хинли. Ведь широко известно, что так называемая деревенская проза в советской литературе отличается злободневностью проблем, неразрывной связью с жизнью общества, а следовательно, с политикой. Пустота и бессмысленность досужих разговоров об «аполитичности» литературы и искусства давно уже очевидны широким массам художников. Все дело в том, с какой политикой связано их творчество. Если политика исходит из интересов народа, преследует благо народа, направлена на укрепление мира и взаимопонимания — тогда она может оказывать лишь благотворное влияние на творчество художников, тогда она может оказывать большое вдохновляющее воздействие на художественное воображение писателя или деятеля искусства.

Странны и необъяснимы толкования, даваемые Р. Хинли понятиям партийности и народности. Народность, утверждает Хинли, требует якобы от советского писателя «политического и национального шовинизма». Иностранцы, мол, в произведениях советских писателей должны изображаться негодяями и подлецами, а советский человек непременно должен быть здоровым, сильным, уверенным в себе и положительным.

Партийность же, по Хинли, требует от писателя изображать в произведениях не ту жизнь, которую он видит вокруг себя, а некую «высшую правду». Отсюда, мол, социалистический реализм требует от писателя не жизненной правды в литературе, не исторической конкретности, а «ложного, исторически неверного изображения действительности». И потому, дескать, в советской литературе существует «принудительный оптимизм»[188].

Стоп! Да ведь это тоже почти дословно списано Рональдом Хинли из книги американского советолога М. Клименко «Мир молодого Шолохова», вышедшей в США в 1972 году. Это М. Клименко утверждал, что социалистический реалист обязан-де «воспринимать реальность не такой, какой она предстает перед нами в действительности, но какой она должна стать в перспективе»[189], какой она должна стать, по мысли теоретиков партии, в будущем…

Ничего не скажешь: школа антикоммунизма эффективно внедрила в среду советологов безликий, однородный и плоский, униформированный стиль мышления вне зависимости от их подданства и от места проживания — на Гавайских островах, как Клименко, или в Англии, как Хинли.

Упражняясь в домыслах о неких «строгих регламентациях» социалистического реализма, с упорством, достойным лучшего применения, настаивая на давно отошедшей в прошлое догматической и вульгаризаторской трактовке эстетики социалистического реализма, Хинли вместе с тем лукаво замечает, что эти регламентации кое-кому в советской литературе удавалось обходить. Вот, например, М. Горький после революции писал «главным образом на дореволюционные темы», что позволяло ему, так сказать, сохранять «иммунитет» от строгих предписаний социалистического реализма.

Да и Шолохов, злорадно пишет Хинли, сохранил в своем творчестве собственную индивидуальность писателя гораздо в большей степени, чем это дозволялось «нормами социалистического реализма». Более того, Хинли утверждает, что «в сущности, он (то есть Шолохов. — А. Б.) грубо нарушил дух доктрины в романе «Тихий Дон», в котором не только нет счастливого конца, но и сохраняется беспристрастное отношение автора к белым и красным… Утверждая первенствующее значение частной жизни над политикой… Шолохов подрывает самый главный канон социалистического реализма»[190].

Четверть века назад аналогичными рассуждениями «отлучал» Шолохова от социалистического реализма американский советолог Уильям Харкинс. В своей книге «Словарь русской литературы» (1956 г.) он во всеуслышание объявил о том, что роман Шолохова «Тихий Дон» якобы «сокрушает дух и букву социалистического реализма».

За четверть века ни на йоту не продвинулась вперед мысль советологов в истолковании величайшего романа XX века, она уныло топчется в болоте раз и навсегда сформулированных оценок и положений антикоммунистической пропаганды. На фоне этого разве не смешными выглядят попытки Рональда Хинли объявить советской критике «выговор» за то, что она, по его мнению, недостаточно строго блюдет «чистоту норм» социалистического реализма! Он так и пишет: «Во имя того, чтобы объявить Горького, Маяковского и Шолохова приверженцами метода, было выгодно не заметить многих их отклонений от строгих правил, которым обязаны были следовать менее крупные, неканонизированные писатели»[191].

Подводя итог своим «теоретическим» мудрствованиям насчет метода социалистического реализма, Р. Хинли с тоской признает, что социалистический реализм «все еще остается» обязательным, терминология и концепция метода продолжают оставаться «священными» и часто, мол, используются в качестве «кнута для стегания идеологически непокорных писателей»[192].

А кнут этот, по уверениям Хинли, держит в руках с 1934 года Союз писателей СССР. Изобретательность Хинли по части подыскания язвительных терминов, которыми он старается «наградить» руководителей Союза писателей СССР, поистине безгранична. То он называет их «набобами», то «префектами», то «наставниками», то «опекунами»[193]… И раздраженно добавляет: «Все они (то есть руководители Союза писателей СССР. — А. Б.) были или являются членами партии и занимают в ней определенное положение, видя свою главную литературную функцию в том, чтобы осуществлять партийный контроль над писателями»[194].

Советолог клевещет на многих советских литераторов. Очень не по душе ему, к примеру, пришелся всемирно известный писатель Константин Федин за верность своему народу, Родине, партии.

Не жалует советолог и Михаила Шолохова. Очень уж не нравятся Хинли ясные и четкие политические позиции писателя, о которых М. Шолохов не раз заявлял с трибуны писательских и партийных съездов, а также в своих статьях и в целом в своем творчестве.

Кто же пришелся «по сердцу» советологу среди советских литераторов? Есть ли такие? Оказывается, есть. И этим милым его сердцу персонажам Хинли посвящает целый раздел главы, который называется «Диссиденты». Хинли определяет их как людей, желающих, мол, всего лишь «реформировать это (то есть советское. — А. Б.) общество изнутри, в основном легальными средствами»[195] (значит, не исключаются и нелегальные? — А. Б.).

Хинли с тоской пишет о том, что эти так называемые «диссиденты» неуютно себя чувствуют в советском обществе, которое относится к ним с презрением. Хинли констатирует, что, как правило, «диссидентство» заканчивается эмиграцией. «Сначала либерал, затем диссидент и, наконец, эмигрант»[196], — пишет с горечью Хинли о милых его сердцу отщепенцах, которых советские люди справедливо называют предателями.

Хинли, судя по всему, вообще считает, что профессия литератора и любого «творческого работника» представляет собой некую «аномалию» в советском обществе. Они, дескать, «трудятся индивидуально, а не в составе коллектива… они трудятся, где они хотят и когда хотят, заключая договоры с периодическими изданиями и издательствами. Таким образом, — изрекает Хинли, — они принадлежат к профессии, которая… по самой своей природе противится обобществлению, и выступают в качестве производителей индивидуальных коттеджей в век производства массовой продукции…»[197].

Так вот, одним росчерком пера советолог лишил коллективистское общество развитого социализма привилегии иметь своих писателей и вообще «творческих работников». Он объявил несовместимым одно с другим, он противопоставил социализм и творческую личность, противопоставил социализм художнику. Старая, давно слышанная песенка. Подобный предвзятый и примитивный подход к толкованию коллективистских начал жизни социалистического общества можно объяснить лишь заскорузлыми пропагандистскими установками антикоммунистов, преследующих цели дискредитации идей и практики социализма любыми путями и средствами, не исключая и откровенной лжи.

Рассуждает Р. Хинли и о литературно-художественных журналах, и об издательской практике в Советском Союзе. Он пытается представить литературно-издательское дело в нашей стране в чрезвычайно узком утилитарно-политическом контексте. Он утверждает, что тиражи литературных журналов и книг определяются исключительно на базе «политических решений», а спрос читателей якобы «во внимание не принимается»[198].

Нет ничего более далекого от истины, чем подобные рассуждения Хинли. Ибо политика КПСС как раз и направлена на наиболее полное удовлетворение запросов советских граждан, в том числе и в области художественной литературы. Не случайно в последние 10—15 лет тиражи литературно-художественных журналов Союза писателей СССР и книг с произведениями художественной литературы в нашей стране выросли в десятки и сотни раз, и, несомненно, они будут расти и впредь, вплоть до полного удовлетворения спроса советских читателей.

К статусу советских литературно-художественных журналов Хинли пытается эдак незаметно причислить и различные жалкие периодические издания, которые осуществляются различными группками отщепенцев за рубежами СССР. При этом советолог пытается выдавать их за якобы «независимые» и «самостоятельные» издания, хотя давно уже не является секретом тот факт, что источники финансирования подобной антисоветской зарубежной периодики вытекают из недр американского ЦРУ и других аналогичных западных спецслужб.

Заканчивает свою книгу Рональд Хинли заявлением о том, что «…современная русская литература… имеет свои взлеты и свои несчастья. В своей книге я старался представить объективный отчет о том и о другом»[199].

Увы, если бы это было так! «Отчет» Р. Хинли о «современной советской литературе» на деле оказался исключительно тенденциозным, крайне односторонним.

Тенденциозность Р. Хинли носит отчетливо выраженный классовый характер, односторонность его суждений и оценок основывается на открытом неприятии советской социалистической культуры вообще и литературы социалистического реализма в особенности.

Нет, никак не желают идеологи империализма и их учено-литературные лакеи мириться с тем неоспоримым и очевидным историческим фактом, что им нечего противопоставить идеям социализма и коммунизма, все шире и глубже овладевающим сознанием сотен и сотен миллионов трудящихся; что на смену многовековому угнетению и эксплуатации трудового народа, на смену несправедливому буржуазному жизнеустройству неумолимо идет новый порядок жизни, рожденный в октябре 1917 года в России, вступает властно в свои права мир социализма, мир народовластия, мир равенства и братства всех народов. Вся история человечества после октября 1917 года ясно показывает, что общественный прогресс неразрывно связан с учением марксизма-ленинизма, что будущее за коммунизмом.

Непрекращающиеся атаки идеологов империализма на социализм приобретают ныне все более агрессивный и безрассудный характер. Своей положительной программы развития общества у них нет, идеям коммунизма они противопоставить ничего не могут. И в бессильной злобе они врут и клевещут на мир социализма, они готовы даже схватиться за термоядерное оружие как за свой последний аргумент. Дальше, как говорится, капитализму ехать уже некуда. Он в тупике.

Знакомство с книгой Р. Хинли показывает, что неприязнь автора ко всему советскому стала органической частью его мышления, лишила способности судить объективно и превратила в подобие известного в русской литературе градоначальника города Глупова господина Брудастого Дементия Варламовича по прозвищу Органчик, от которого ежеминутно следует ожидать истошного вопля: «Не потерплю!»

На самом деле Рональд Хинли выпустил очередную пропагандистскую книгу, в которой ученически-покорно повторил все стереотипы американской советологии и тем самым подтвердил униформизм и тенденциозную заданность мышления всех отрядов международной антикоммунистической советологии.

Уроки истории ничему не научили заправил империализма. Казалось бы, не так уж и давно, в 1946 году, один английский политический деятель, оставшийся не у дел, выступил в американском городке Фултон с печально известным призывом объявить «крестовый поход» против мира социализма. Тогдашний президент США Гарри Трумэн горячо аплодировал оратору.

Последовали годы «холодной войны». Изнурительной для народов. Выгодной для военно-промышленного комплекса США, вовсю раскрутившего маховик гонки вооружений, нажившего на этом миллиарды сверхприбылей за счет ограбления трудящихся, за счет налогоплательщиков.

Под влиянием объективных факторов возросшей мощи социализма, под давлением миролюбивых народов в конце шестидесятых — начале семидесятых годов руководящие круги США вынуждены были трезво оценить сложившуюся обстановку примерного равенства сил и искать путей перехода от конфронтации к деловому взаимовыгодному сотрудничеству с СССР и другими странами социализма. К этому их вынуждали и требования экономии, и борьба здоровых сил нации за самосохранение.

Вершиной позитивного развития отношений стран с различным социальным строем, как известно, явился Заключительный акт Хельсинкского совещания. Народы мира вздохнули с надеждой и облегчением. Существенно расширялись разнообразные взаимовыгодные связи между СССР и США, в том числе в области культуры.

Именно в десятилетия шестидесятых и семидесятых годов советская художественная культура получила некоторые возможности (разумеется, на взаимной основе) выйти впрямую к народам западных стран и в том числе к народу Америки. Высокий уровень советского искусства способствовал преодолению многих антисоветских предубеждений и предрассудков среди общественности западных стран.

Очень показательной в этом отношении была реакция американских читателей на специальный номер журнала «Атлантик», который вышел в 1961 году в Америке и впервые широко и довольно объективно представил американскому читателю современную советскую литературу и искусство. Житель Калифорнии Губерт Филлипс написал тогда редактору журнала: «Сэр! Спасибо Вам за июньский номер «Атлантика», в котором столько места отведено русскому искусству. На меня как бы повеяло свежим ветром. Этот номер служит залогом того, что оковы, державшие в тисках наши умы, шоры, мешавшие нам видеть все, что касается новой России, будут убраны»[200].

Однако надеждам честных американцев не суждено было сбыться. Правдивая информация о советском образе жизни, его литературе и искусстве, достижениях советской науки и техники, социальных достижениях советского народа опрокидывала замшелые догмы антисоветчиков, пробуждала в сердцах простых тружеников Америки добрые чувства к советскому народу. Пропагандистский аппарат крупной буржуазии США был напуган перспективой потери жесткого контроля над умами американского народа.

Противодействие взаимовыгодному сотрудничеству проявлялось в экономической, политической, научной сферах. Особенно нервически и шумно вели себя антикоммунисты-советологи, профессией которых является извращение, искажение и фальсификация советской художественной культуры, ее ценностей и устремлений.

Не успели еще высохнуть под Заключительным актом подписи государственных деятелей, а американский советолог Фр. Баргхорн поторопился выпустить книгу, предупреждающую Запад «об опасности разрядки». Фр. Баргхорн истошно призывал своих соотечественников «…осознать угрозу, которую несет американским национальным интересам и демократическим ценностям во всем мире советская внешняя политика, провозглашающая задачу «снижения международной напряженности»…[201].

Нарастание пропагандистской обработки населения Америки в антикоммунистическом и антисоветском духе сопровождалось завинчиванием гаек во всех сферах внутренней жизни страны, вплоть до жестких административных и репрессивных мер по отношению к несогласным с политикой тотального антикоммунизма с ее подавлением гражданских свобод и прав человека, с политикой, ведущей в конечном счете к открытой конфронтации с миром социализма, к термоядерной катастрофе.

Тюрьмы США наполнились тысячами политических заключенных, прогрессивно настроенные американцы подвергались преследованиям и репрессиям — вспомним судьбу и страдания, через которые прошла несгибаемая Анджела Дэвис, вспомним расстрелы национальными гвардейцами непокорных студентов в кемпингах Кентского и Джексоновского университетов Америки или кровавую бойню, учиненную полицией над неграми в Майями с сотнями убитых и раненых американских граждан с черной кожей, вспомним долгие-долгие годы тюремных мытарств «уилмингтонской десятки» и судьбы сотен других прогрессивно настроенных американцев…

Обстановка в США ужесточилась с появлением на политической сцене США президента Рональда Рейгана, ставленника самых воинственных кругов Америки. И самых антикоммунистических. Менее чем за два года своего правления Рейган сумел разорвать почти все связи между СССР и США — культурные, научные, экономические, торговые.

И, наконец, подобно Черчиллю, перелетев Атлантический океан на этот раз с запада на восток, выступил в британском парламенте в июне 1982 года с истерической речью, призвав все к тому же черчиллевскому «крестовому походу» против идей коммунизма и стран социалистического содружества.

С беспримерным цинизмом и лицемерием Рейган патетически восклицал в этой своей речи: «Оглядываясь на наше время, историки отметят постоянную сдержанность и мирные намерения Запада…»

…Сдержанность и мирные намерения Запада…

Пятьсот тысяч вооруженных до зубов американских солдат, тысячи самолетов, танков, орудий, военных кораблей в течение десяти лет изо дня в день демонстрировали эти «сдержанность и мирные намерения Запада» во Вьетнаме, залив маленькую страну морем напалма, химических отравляющих веществ, забросав ее миллионами тонн бомб, снарядов, мин…

Весь мир содрогнулся в наши дни в ужасе от чудовищных зверств израильского фашизма на многострадальной земле Ливана, от хладнокровного, заранее спланированного и безжалостного истребления целого народа Палестины американским оружием. Кровь десятков тысяч убитых палестинцев и ливанцев, она также и на совести Рейгана и его администрации. Им никогда не отмыть эту кровь.

Список кровавых злодеяний американского империализма против человечества, совершенных в наше время, этими примерами не исчерпывается. На фоне подобных преступлений фарисейские заверения Рейгана о «сдержанности» и «мирных намерениях» Запада звучат бесстыдной издевкой над человеческой совестью и разумом.

Курс, взятый администрацией Рейгана во внешней политике на конфронтацию с миром социализма, на ужесточение отношений и свертывание контактов, сопровождается разнузданной антикоммунистической и антисоветской пропагандой внутри страны. Правители Америки хотели бы вколотить намертво в сознание каждого американца нерассуждающую ненависть к идеям коммунизма, запугать его насмерть несуществующей «советской военной угрозой», заставить бояться даже самих слов «социализм», «коммунизм», «советский человек».

Завинчивание идеологических гаек внутри страны идет по всем линиям. Вновь возрождена так называемая подкомиссия сената США «по безопасности и терроризму», которая, в сущности, является точной копией комиссии по расследованию антиамериканской деятельности начала пятидесятых годов, созданной бесноватым сенатором Маккарти. В Белом доме все государственные служащие проходят проверку на политическую благонадежность. Средства массовой информации создают нервическую обстановку шпиономании, запугивают народ будто бы нависшей над США угрозой советского нападения…

Запрещаются книги американских писателей, в которых содержится хоть какая-то критика американского образа жизни. По данным Американской библиотечной ассоциации, только за период с сентября 1980 года по август 1981 года в США зарегистрировано в различных штатах страны около тысячи (!) таких запретов на «предосудительные» книги. Так, запрещены и изъяты из школ и библиотек книги Скота Фитцджеральда «Великий Гетсби», Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!», Пьера Сэлинджера «Над пропастью во ржи», запрещен Марк Твен с его незабываемыми Томом Сойером и Гекльбери Финном…[202].

Жесткая пропагандистская риторика пропагандистских служб Рейгана действует и на умы некоторых деятелей американской литературы и искусства. Буржуазные писатели Америки, любящие хвастать своей якобы «свободой» и «независимостью», на этот раз словно воды в рот набрали, они испуганно молчат.

Рейган бесцеремонно уволил со службы всех диспетчеров гражданских авиалиний страны за то, что они посмели объявить забастовку в борьбе за свои права. Рейган добился запрета этого профсоюза, оштрафовав его лидеров на громадные суммы.

И ни один из именитых писателей Америки не посмел и пикнуть в защиту попираемых прав трудящихся Америки. Совсем недавно президент Рейган запретил проводить забастовку железнодорожных машинистов страны. И опять же не слышно было голосов протеста американских писателей. О пресловутой «свободе» американской забыто напрочь.

И в то же время средства массовой информации США публикуют немало различного рода «заявлений» и «писем протеста» в защиту прав человека, которые якобы нарушаются в СССР и странах социалистического содружества. Подписываются эти заявления и протесты часто именами различных американских ученых, писателей, деятелей искусства. И как не раз уже обнаруживалось, люди, подписывающие подготовленные спецслужбами США клеветнические тексты, подчас ничего не знали о существе дела, против которого их понуждали протестовать. Отчего и попадали впросак, компрометируя свои имена и подрывая доверие к своему авторитету.

Более того, некоторые американские литераторы поспешили угодливо поддакнуть разнузданной антисоветской риторике Рейгана и его пропагандистских служб. Делается это по-разному. Скажем, полупорнографический журнал «Плейбой», имеющий очень большой тираж, задает престарелому американскому литератору Миченеру вопрос в лоб: «Вы, несомненно, убежденный антикоммунист. Что Вы думаете о поведении (!) Советов в восьмидесятых годах и о будущем этого общества?»

Ответ Миченера очень похож на многочисленные высказывания по этому поводу самого Рейгана: «…Поведение советского государства чудовищно… Я думаю, что Россия продержится лет сорок, а потом постепенно начнет распадаться»[203]. (Сравните хотя бы с предвыборными кликушествами Рейгана: «Проблема состоит в том, что русские — чудовища, что они не питают такого уважения к жизни человека, как мы, и поэтому они могут примириться с потерей 20—30 или 40 миллионов человек»[204], или с его же хвастливыми утверждениями: «Советский эксперимент переживает упадок. Наш противник начинает выдыхаться»[205].)

Право, становится неловко за человека, называющего себя писателем, политическое мышление которого не подымается выше крикливой демагогии нынешней администрации Америки и который буквально пресмыкается перед самыми реакционными силами американского общества, захватившими ныне власть в стране.

Да, поистине история ничему их не учит. Сколько уже было этих пророков, подобных Рейгану и Миченеру! После победы Великой Октябрьской социалистической революции в России посол США в Петрограде Френсис уверял свое правительство: «Большевики продержатся несколько дней».

Душили Советскую Россию голодом, тотальной блокадой, прямой военной интервенцией, в том числе и американских войск. Ничего не получилось. Власть большевиков, власть трудового народа окрепла, выросла и успешно развивается вот уже шестьдесят пять лет.

В июне 1941 года после вероломного нападения гитлеровских фашистских полчищ на СССР военный министр США Г. Стимсон заявил, что минимум через месяц, а максимум через три месяца Советская Россия будет разгромлена.

Разгромленным оказался немецкий фашизм.

Теперь вот Рейган и Миченер «отмеряют» срок жизни советскому обществу. Но еще в далекие годы гражданской войны в России вождь революции В. И. Ленин твердо и уверенно сказал: «Никогда не победят того народа, в котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть — власть трудящихся, что отстаивают то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда»[206].

Другой американский писатель Уильям Стайрон в своем выступлении в Дьюкском университете поспешил словно бы присягнуть в лояльности рейгановекой антинародной политике и бубнил что-то маловразумительное о том, что, «как я понимаю, мы должны… ненавидеть коммунизм… Ненависть к коммунизму должна быть… необходимой потребностью…»[207].

И в то же время по тексту его выступления чувствуется, что Стайрон, похоже, понимает, куда могут завести страну подобные человеконенавистнические проповеди. Времена сенатора Маккарти еще у многих американцев на памяти, и Стайрон опасается, как бы в США вновь не началась «охота на демонов и ведьм».

Увы, выступления напуганных американских литераторов показывают, что охота там уже началась и первыми ее жертвами стали они сами, ибо страх уже ослепил их разум и они старательно исполняют свои лакейские обязанности перед денежным мешком крупной буржуазии, танцуя под дудочку Рейгана и его оголтело-антикоммунистической команды.

Да, похоже, и в самом деле близко придвинулась в Америке опасность того, что линию поведения определенных слоев ее населения все больше и больше будет определять страх, парализующий здравый смысл. Писатели, любящие называть себя «независимыми» и «свободными», покорно идут на поводу антикоммунистических пропагандистских служб, выступают пособниками мракобесия и вражды между народами, позволяют использовать свой авторитет и имя для подкрепления имперских амбиций правящих кругов США, выступают пособниками политики конфронтации, чреватой войной, в которой победителей не будет…

Известный советский писатель Виталий Коротич, вернувшись в конце 1982 года из США, где он провел несколько месяцев, с горечью рассказывает «о нацеленной против нас школе ненависти, о ее бесчеловечности и разрушающем действии на множество человеческих душ», с которой ему пришлось встретиться в Америке, о повседневном и ежечасном нагнетании там духа агрессивности по отношению к советскому государству и советскому человеку. Для этого используются все каналы воздействия на умы и психику человека — телевидение, радио, кинофильмы, статьи, книги. «И не за себя мне стало обидно, когда я листал размножившиеся за последнее время издания, стремящиеся нас оскорбить, — пишет В. Коротич. — Это позор Америки, а не мой позор — литература такого рода. Не стану перечислять огромное количество книг, где мы, советские, представлены полулюдьми, существами необразованными и неразвитыми; не стану цитировать статей американских авторов, где ненависть к нам обосновывается теоретически… Складывается впечатление, что страна «сошла с колес»… В очень уж крутое антисоветское пике вошли нынешние правители Америки…» («Правда», 28 февраля 1983 г., статья «Шрамы на душе»).

Подал свой голос в журнале «Нью Рипаблик» (14.02.1981 г.) и завзятый антикоммунист — советолог Карл Проффер, который служит официально в Мичиганском университете в качестве профессора славянских языков и литератур, подвизается на страницах антикоммунистического журнала «Проблемз оф коммьюнизм» и на радиостанции «Голос Америки», этих главных инструментах психологической войны с миром социализма. Кроме того, является, ну конечно же, «совершенно независимым» издателем диссидентской литературы на русском языке в Америке. На чьи деньги существует подобное издательство, явно не имеющее никаких шансов на прибыльность, полагаю, догадаться нетрудно.

Что касается знания и понимания советской литературы, то прямо скажем: Профферу здесь похвастаться нечем. Суждения его о советской литературе односторонни, убоги и невежественны, и об этом уже писалось в «Литературной газете» (статья А. Мулярчика в № 29 от 21 июля 1982 года). А вот самонадеянности и чванливости Профферу занимать не требуется.

Главный же удар в статье направлен Проффером против ставших традиционными творческих встреч советских и американских писателей. Их состоялось начиная с 1977 года уже пять: три на советской земле и две — на американской. Эти двусторонние встречи возникли по инициативе некоторых американских писателей и Союза писателей СССР как раз в тот момент, когда правые силы в США повели активную атаку на разрядку и стали свертывать все связи и контакты с СССР.

Писатели Америки, которым дороги взаимопонимание и профессиональное сотрудничество со своими советскими коллегами, преодолевая огромные трудности, подчас подвергаясь травле в американских средствах массовой информации, мужественно продолжают поддерживать эти контакты. Вот это-то и не нравится Карлу Профферу. Как так, гневается самозваный наставник американских писателей, как это можно позволять себе регулярно встречаться с советскими писателями? Ведь это же — страшно подумать! — может создать впечатление о том, что хельсинкские договоренности все еще проводятся в жизнь! Ну, сами понимаете, подобная практика идет в совершеннейшем разрезе с политикой рейгановской администрации, которой верно и преданно старается служить литературный политикан Карл Проффер.

Он раздраженно поучает известную американскую писательницу Джойс Кэрол Оутс, которая после встречи с советскими писателями в Нью-Йорке отправила Профферу письмо. В этом письме американская писательница спрашивала «знатока» советской литературы: почему «эти славные серьезные наши коллеги — писатели из Советского Союза, не известны у нас, в США»?[208]

Проффер спешит разубедить писательницу. Откуда, мол, могло возникнуть у нее такое благоприятное впечатление о советских писателях? «Американские писатели введены в заблуждение», — бьет тревогу советолог. Эти «коварные» русские, по мнению Проффера, «используют» имена американских писателей. Для чего и как, спросите вы. Проффер поясняет: русским-де эти встречи нужны для того, чтобы… создать у своих читателей впечатление равноправного партнерства. «Когда имена американских писателей появляются в официальных советских газетах наряду с именами писателей советских… то тем самым предполагается, что советский читатель подумает: ну вот, все нормально, наши писатели едут туда, их писатели — едут к нам, они разговаривают на равных»[209]. А этого-то разговора на равных больше всего и не желает Проффер!

Он опасается: «Средний советский читатель может воспринимать подобные отчеты о встречах американских и советских писателей как подтверждение справедливости оценок текущих политических событий, даваемых советской прессой. То есть что именно Америка стремится разжечь мировой военный психоз…, а советская политика направлена на мир и подтверждает, что мы, русские, стремимся к миру. И даже хорошо известные американские писатели согласны с нашей точкой зрения»[210].

Что ж, в отличие от Проффера многие «хорошо известные американские писатели» на самом деле хорошо видят и понимают все безумие развязанной Рейганом гонки вооружений, взятого им курса на глобальную конфронтацию с миром социализма, допускающую возможность термоядерной катастрофы. Эта возможность действительно исходит только от одной стороны — от Соединенных Штатов Америки. Советское правительство перед всем миром торжественно заявило о том, что оно не применит первым ядерного оружия. Американское же правительство сделать подобное заявление наотрез отказалось. И каждый честный человек на земле, будь он писателем или простым рабочим, не может не видеть и не понимать, кто на самом деле стремится к миру, борется за мир, предлагает конструктивные решения для этого, а кто, наоборот, всю свою политику строит на имперских амбициях и ради достижения мирового господства готов пойти на риск термоядерной войны.

И если встречи советских и американских писателей вызывают раздражение у Проффера и у прочих «услужающих» буржуазии США — значит, подобные встречи на самом деле служат делу взаимного понимания и укрепления мира, значит, такие встречи подтверждают правоту и жизненность хельсинкских соглашений и принципов мирного сосуществования государств с различными социальными системами.

Проффер беззастенчиво и нагло делает выговор сопредседателю подобных встреч с американской стороны — почтенному литератору и многолетнему редактору журнала «Сатердей ревью» Норману Казенсу. Советолог презрительно называет Казенса легковерным, которого-де эти коварные русские обводят вокруг пальца.

Проффер гневается на Нормана Казенса потому, что редактируемый Казенсом журнал категорически отверг беспочвенные притязания Проффера напечатать на страницах этого журнала некое «опровержение», сочиненное лично Проффером по поводу публикации отчета Нормана Казенса о встрече американских и советских писателей в Пицунде в 1980 году. Среди прочего Казенс в своем отчете счел уместным разъяснить своим читателям истинную историю с пресловутым «альманахом» под названием «Метрополь». (Кстати сказать, не последнюю роль, похоже, сыграл в этом грязном деле лично Проффер. Именно у него в Америке оказался один экземпляр этого «альманаха» задолго до того, как о его существовании стало известно московским писателям. Именно Проффер выпустил вскоре этот так называемый «альманах» на русском языке в «своем», как он уверяет, издательстве. Тем самым стало очевидным, что вся эта затея с «альманахом» носила чисто политический спекулятивный характер, к тому же инспирированный из-за океана. Художественный уровень напечатанных Проффером материалов оказался настолько убогим и низким, что не осталось никаких сомнений в дурных художественных вкусах издателя.)

Проффер обвиняет Нормана Казенса в «наивности», в том, что почтенный редактор был «удовлетворен»[211] теми разъяснениями и материалами по этому вопросу, с которыми его любезно познакомили московские писатели.

До смерти огорченный отказом журнала «Сатердей ревью» напечатать его «опровержение», Проффер рвет и мечет: «Можно только гадать, чье влияние убило истину… Люди, подобные Казенсу, скорее предпочитают говорить о разоружении, чем задуматься над своим легковерием»[212].

Только напрасно Карл Проффер разыгрывает эдакого простачка и изображает скорбную мину по поводу своего якобы неведения о том, кто же в Америке убивает истину о Советском Союзе и о советской литературе. Ежедневно и ежечасно ее убивают там профферы и прочие советологи, чьей профессией и смыслом жизни являются клевета и ложь о социализме, о процессах в советской литературе.

Это они, профферы и им подобные, всеми силами стараются преградить доступ к американскому читателю любой объективной информации о советском образе жизни, которую несет в себе и каждое талантливое произведение советской литературы. С беспримерным чванством и высокомерием они рядят и судят, врут и клевещут на советскую литературу, стремятся опорочить творчество выдающихся ее мастеров.

Это они, американские советологи, вот уже много десятилетий воздвигают своего рода бумажный занавес вокруг литературы социалистического реализма, ожесточенно внушают школьникам и студентам Америки клеветническую мысль о том, что советская проза «дешевая», поэзия — «незамысловатая», драматургия — «стандартная» (М. Фридберг). Или «…подавляющая часть советской литературы простодушна, провинциальна, адресована в основном детям», а «…деревенская проза провинциальна, однообразна и сентиментальна» (К. Проффер)[213].

Голословные оценки советологов американский читатель проверить не в состоянии — по-русски он не читает, а советская литература в переводе на английский язык в США практически не издается. И за этим — чтобы советскую литературу не издавали на английском языке — бдительно следят советологи и другие спецслужбы США.

В последние годы в писаниях советологов начинают проскальзывать псевдотеоретические рассуждения на тему: а существует ли на самом деле советская литература? Нужно ли употреблять этот термин — советская?

Вот, к примеру, Деминг Браун в своей книге «Советская русская литература после Сталина» (1979 г.) как само собой разумеющееся утверждает: «В последние годы (? — А. Б.) термин «советская литература» становится все более непригодным». Принимая позу некоего судьи, он объявляет приговор: «…Термин «советская литература» стал, в сущности, бессмысленным»[214].

Вот так-то. Ни больше ни меньше — «стал бессмысленным». Нет ее, оказывается, для Брауна, этой советской литературы, и советолог желает, мало того, он требует, чтобы ее не существовало и для других. И выдает, как видим, лично им желаемое за якобы общепризнанное, свершившееся, не требующее никаких доказательств.

Аргументация этого «закрытия» советской литературы носит у Д. Брауна сугубо спекулятивный характер. Разыгрывая наивного простачка, советолог вопрошает: а что, мол, разве не являются сочинения Солженицына или некоего Амальрика «советской литературой»? Ах, не являются? Ну тогда, мол, от современной советской литературы в СССР ничего и не осталось, и таким образом она прекратила, по Брауну, свое существование. Подобно другим своим коллегам-советологам, он бубнит все то же: все публикуемые в Советском Союзе в журналах и в виде книг сочинения советских писателей представляют, по его «просвещенному» мнению, лишь «претензию на литературу». Он обвиняет советских писателей в некой «бесчестности» и «поверхностности», все их творчество он перечеркивает, объявляет «скучным, заданным и лишенным художественного воображения».

Войдя в обличительный раж, Д. Браун заявляет, что советским писателям вообще, мол, присущ «недостаток образования и эрудиции» (!), и обвиняет в этом Советскую власть, которая, дескать, «не разрешает им (то есть советским писателям. — А. Б.) стать просвещенными»[215].

Как видим, Деминг Браун вкупе со своим коллегой Рональдом Хинли торопятся «закрыть» советскую литературу.

Согласно Д. Брауну и Р. Хинли, литературы советской больше не существует. Отделяя советских писателей от своего социалистического Отечества, оба советолога пытаются совершить ловкую подмену ясного и идейно определенного понятия «советские писатели» абстрактным «писателем» вообще, который сегодня может «проживать» в СССР, а завтра оказаться совсем в ином, не связанном с СССР, месте.

Свою лепту в эту «дискуссию» внес и Морис Фридберг. В статье, опубликованной в антикоммунистическом журнале «Проблемз оф коммьюнизм» (V—VI, 1980 г.), он с упоением говорил о наличии «эмигрантской русской литературы», которая, мол, «создается сегодня в Западной Европе, Израиле (!), США». Не в меру распаленному воображению советолога уже грезятся дивные видения, и он, подобно своему коллеге Профферу, заявляет, что именно эта «эмиграционная» русская литература обещает-де создать произведения, не менее существенные, «чем наследство старых эмигрантов, появившихся в Париже, Берлине, Варшаве и Праге в 20-е годы»[216].

Право, смешно читать подобные гадания. Об эмигрантах двадцатых годов и их творчестве писал еще князь Д. Мирский в книге «Современная русская литература: 1881—1925», вышедшей в 1926 году в Лондоне и Нью-Йорке. Писал с горечью: «В целом видные писатели, оказавшиеся вне советских пределов, не сохранили своих творческих возможностей. Потеря связи с родной землей есть тяжелое испытание для писателя… русские писатели за пределами России мало что создали… Ни одного поэта или прозаика, хоть сколько-нибудь значимого… за пределами России не появилось»[217].

Еще ранее, в 1919 году, парижский журнал «Новая Европа» заметил по поводу эмигрировавших из Советской России писателей: «Писатели-беглецы потеряли всякий контакт с родной страной, и, оторванные от ее почвы, они потеряли свою силу и свой гений… Русская литература жива, но не будем искать ее здесь, за границей, на чужбине…»[218].

Это говорилось о Бунине, о Куприне, то есть о писателях признанных, творчество которых было уже известно не только у себя на родине… Так что Морису Фридбергу надеяться ныне просто не на кого.

«…в эмиграции была собачья тоска… Ни одного нового имени в литературе эмиграция не дала»[219] — так оценивал положение и перспективы русской литературной эмиграции 20-х годов Алексей Толстой, вернувшись на Родину.

Не так давно американский журнал «Ньюсуик» напечатал статью о нынешних эмигрантах — бывших советских писателях с многозначительно звучащим заголовком: «Голоса в пустыне». Вот что в ней говорилось: «Всецело занятые проблемами приспособления к новым условиям жизни… они… не создали в эмиграции ни одного заметного произведения, а то немногое, что они написали на Западе, оказалось низкого качества и не прозвучало… отрезанные от своих корней, они, похоже, не способны что-либо создать… Вместо того чтобы продолжать писать… они сидят во французских кафе, болтая по-русски и строя планы освобождения своей старой родины (ну чем не «союз меча и орала» с блаженной памяти Остапом Бендером! — А. Б.)… Пока они были в Советском Союзе, они считали себя страдальцами. Но здесь они потерялись. Их голоса — это голоса в пустыне»[220].

Похоже, что и американцы не очень-то жалуют потерявших родину сочинителей. Недаром один из таковых пожаловался как-то в еженедельнике «Нью-Йорк таймс бук ревью» (1980, 7 сентября): «Я в Ленинграде встречался с бо́льшим количеством американцев, чем здесь, в Америке».

В своей статье М. Фридберг взялся также доказать, что в советской литературе 60-х — 70-х годов произошло якобы «падение романа». Он считает, что «…вся послесталинская советская литература, ныне уже насчитывающая четверть века, дала мало новых романистов». А если, мол, и появилось «несколько интересных русских романов», то все они «были написаны диссидентами и опубликованы за пределами официальных советских каналов»[221].

Чем же было вызвано обнаруженное Фридбергом «падение» советского романа? Оказывается, желанием советских писателей «обойти политические вопросы». Именно это, считает советолог, и способствовало тому, что советские писатели отвернулись от романа «во имя короткой прозы»[222].

Степень понимания Фридбергом отличия романа от рассказа видна хотя бы в том, что он объявляет «небольшими рассказами»… весьма объемистые романы Ф. Абрамова «Две зимы и три лета» и роман Ю. Трифонова «Дом на набережной»!

Чуть ли не единственным романом, достойным внимания, он признает «Доктора Живаго» Б. Пастернака. Фридберг объявляет это сочинение «поэтическим романом», который, мол, «обходил открытые политические проблемы»[223].

«Поэтический роман»… «обходил открытые политические проблемы». Ложь и фальшь словесных ухищрений советолога применительно к этому роману становятся особенно очевидными на фоне вполне конкретных и определенных оценок произведения Б. Пастернака, которые давались тем же журналом «Проблемз оф коммьюнизм» в 1964 году: «…роман… несет в себе нечто большее, чем просто антисоветскую… полемику… каждая его строчка пронизана антиреволюционным зарядом»[224].

Несколько позже другой американский советолог — Эдвард Браун — цинично признавал, что роман Б. Пастернака «…использовался в качестве психологического оружия в «холодной войне»[225].

25 октября 1958 года «Литературная газета» напечатала письмо К. Симонова, К. Федина, Б. Лавренева, А. Кривицкого и Б. Агапова, которое они направили Б. Пастернаку еще в сентябре 1956 года. Авторы письма дали четкий анализ этому роману и объяснили мотивы отказа редколлегии журнала «Новый мир» печатать его на своих страницах. В письме говорилось: «Вы написали роман сугубо и прежде всего политический, роман-проповедь. Вы построили его как произведение, вполне откровенно и целиком поставленное на службу определенным политическим целям… Ваш роман… глубоко антидемократичен и чужд какого бы то ни было понимания интересов народа. Все это, вместе взятое, проистекает из Вашей позиции человека, который в своем романе стремится доказать, что Октябрьская социалистическая революция не только не имела положительного значения в истории нашего народа и человечества, но, наоборот, не принесла ничего, кроме зла и несчастья.

Как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала «Новый мир» не может быть и речи».

И вот теперь, спустя десятилетия, М. Фридберг лепечет: «поэтический роман»… «обходит политические проблемы»… Советолог прекрасно понимает политическую суть романа Б. Пастернака. И она его вполне устраивает с классово-буржуазной точки зрения. «Поэзия» и «обходы» тут ни при чем, они служат как бы дымовой завесой, призванной скрыть подлинные намерения антикоммунистов. Очень уж им хочется «поруководить» советской литературой, дать ей направление, желаемое советологами, разъяснить, на чем, на каких проблемах следовало бы сосредоточить внимание советских писателей, чтобы их произведения получали одобрение с «того берега».

М. Фридберг считает, что для советской литературы «нет необходимости заниматься социальными проблемами»[226]. Вот если бы советские писатели отошли возможно подальше от «больших общественных проблем», а социальные вопросы оставались бы «на заднем плане», да если бы сюжеты касались исключительно «земных событий в жизни негероического (!) народа», если бы писатели целиком сосредоточились на «индивидуальных, зачастую интимных отношениях мужчин и женщин…»[227] — вот тогда бы и советологи сменили свой гнев на милость и, может быть, даже признали бы без оговорок существование советской литературы.

Стратегические цели антикоммунистов заключаются не только в том, чтобы внедрять в сознание своих соотечественников априорно негативное отношение к литературе социалистического реализма, представлять ее в искаженном, клеветническом плане, но и попытаться косвенно повлиять на умонастроения советской художественной интеллигенции. Оторвать творческие интересы советских писателей от жизни своего народа, от партии, от задач коммунистического строительства, замкнуть эти интересы на «индивидуальных, зачастую интимных отношениях мужчин и женщин» — вот о чем вожделеют фридберги, профферы и иже с ними.

Они прекрасно понимают громадную и незаменимую роль и значение советской литературы и искусства в формировании коммунистического мировоззрения, высоких нравственных и моральных качеств строителей нового общества, в укреплении основ социализма, советского образа жизни. И потому ищут исторические параллели, которые можно было бы хоть как-то использовать в качестве аргументов в попытках скомпрометировать партийность и народность литературы социалистического реализма.

К примеру, М. Фридберг противопоставляет, конечно со знаком «минус», современную советскую литературу русской дореволюционной литературе. Он пишет: «Чтобы завоевать симпатии читателей к своим героям, дореволюционные русские писатели считали необходимым хотя бы отчасти поставить под сомнение разумность общества или правосудия государства…»[228]

Почти двадцать лет назад подобное спекулятивное противопоставление русской дореволюционной литературы современной советской литературе было сделано советологом Марком Слонимом, который писал: «…в течение полутора веков русская литература была «подрывной», она противостояла власти и выступала против государства и его представителей. Теперь же коммунисты требовали от литературы поддержки власти, службы государству и покорности правительству. Порывая с долгой традицией бунтарства, писатели должны были превратиться в защитников закона и порядка. А это означало большее, чем просто перемена психологии и политической позиции, ибо встает коренной вопрос: может ли литература существовать без конфликтов, несогласия, трагедий? Не нанесет ли непоправимого вреда художественному творчеству согласие писателей стать постоянными проводниками оптимизма и утилитарного рационализма?»[229].

Разумеется, М. Слоним и М. Фридберг предпочитают не уточнять, против какого государственного устройства и против какой власти боролась передовая русская литература «в течение полутора веков»; М. Слоним и М. Фридберг делают вид, будто им неизвестно, какая власть и какое государство возникли в России в результате победы социалистической революции в октябре 1917 года. А ведь в этом-то и вся суть!

Да, творчество великих русских дореволюционных писателей-реалистов было антибуржуазным по самой своей сути. Эту благородную традицию хранят и энергично развивают советские писатели. Их творчество также насквозь антибуржуазно. В этом господа советологи могут не сомневаться!

Приемы М. Слонима и М. Фридберга заключаются в абстрактном толковании таких конкретно-исторических понятий, как «власть», «государство»; в абстрактном противопоставлении литературы власти и государству вообще. Авось, мол, не разберутся и поверят.

Все дело именно в точке зрения. И когда М. Слоним и М. Фридберг пытаются подставить на место пролетарской свою, буржуазную, антикоммунистическую точку зрения и выдать ее за всеобщую и обязательную для всех времен и социальных устройств, то это попытка с негодными средствами. Она рассчитана на людей с примитивным уровнем политического сознания.

Однако надежды советологов противопоставить советских писателей своему советскому обществу, партии, социалистическому государству несбыточны, и это понимают и некоторые советологи. Как писал в 1976 году Фр. Баргхорн: «К сожалению (!), подавляющее большинство советской интеллигенции поддерживает социализм…» и «…готово работать в рамках коммунистической политической системы, соблюдать ее правила…»[230]

Надо сказать, что и раньше отдельные советологи были вынуждены признавать, что расчеты на «оппозиционность» российских писателей Советской власти не имели под собой никакой основы. «Из преданности Советскому Союзу выросла преданность Коммунистической партии, которая руководит страной. Было бы ошибкой сомневаться в лояльности старшего поколения писателей». Такое признание мы можем встретить, к примеру, у Эрнеста Симмонса. Более того, Симмонс пришел к выводу, что и «…новое поколение писателей, не исключая и так называемых «сердитых молодых людей», выражает такую же преданность своей стране и партии»[231].

«…Бесполезно искать свидетельства… отрицания коммунизма или даже основных форм советского общества»[232], — меланхолически констатировал в конце шестидесятых — начале семидесятых годов Эдвард Браун.

Нелишне напомнить, что наиболее дальновидные буржуазные политологи Америки предупреждали своих коллег: «Рассчитывать на падение Советской власти… конечно, не приходится. Продолжать подобную политику и дальше означало бы иметь дело не с реальностью, а с фантазией и химерами, которые и так уже играли слишком большую роль в американо-русских отношениях после 1917 года»[233].

Эти слова были сказаны еще в 1928 году американским буржуазным историком Фредериком Шуманом. Как показывает опыт, история и тут ничему не научила антикоммунистов.

Стремясь подорвать доверие, снизить интерес западного читателя к советской литературе, советологи не останавливаются ни перед чем. В ход идет все: подтасовки, фальсификации, искажение реальных фактов советского литературного развития, клевета и вранье не только по поводу творчества советских писателей, но и по поводу отношения советских читателей к произведениям своих писателей.

Вот, например, тот же Морис Фридберг. Он давно и упорно пытается внушить общественному мнению Америки отрицательное отношение к советской литературе, заклинает не проявлять к ней интереса. Фридберг утверждает, что современную советскую литературу даже и в Советском Союзе почти не читают, предпочитая ей любую западную, любого качества.

В статье, опубликованной в Журнале «Проблемз оф коммьюнизм» (1980 г.), М. Фридберг вновь, хотя и в сноске, а все же не преминул еще раз подчеркнуть: «Предпочтение публики к русским переводам западноевропейской и американской прозы, поэзии и драмы в послесталинскую эпоху в общем было зеркальным отражением отношения и к советской литературе»[234].

Опровергнуть и это клеветническое утверждение Фридберга не составит большого труда, так как в СССР систематически публикуются данные многочисленных социологических исследований по этому вопросу.

Сошлемся хотя бы на статью известного исследователя данной проблемы Ю. Андреева «Массовая культура и культура масс», опубликованную в журнале «Звезда» (1982, № 7). На основании тщательного изучения социологических трудов, изданных в СССР за последнее десятилетие, Ю. Андреев сделал важные и неопровержимые выводы по вопросу о том, что и как читают из художественной литературы в городах и селах нашей страны. Вот эти выводы: «…наибольший интерес читатели проявляют прежде всего к литературным новинкам, а если говорить шире, к современной советской литературе. До 70—75 процентов читаемой литературы составляет советская литература (выделено мной. — А. Б.). Около 20 процентов читаемой литературы — это книги зарубежных авторов».

Фридберговское «зеркальное отражение» отношения советских читателей к современной советской литературе, как видим, разбивается вдребезги при первой же проверке фактами социологических исследований.

Идеологическая война против мира социализма, пресловутый «крестовый поход», объявленный Рейганом против стран социалистического содружества, далеко выходит за рамки борьбы идей и принимает характер тотальной психологической войны, основным оружием в которой являются запугивание, подтасовка фактов, фальсификация, ложь и клевета.

«Россия под руководством рабоче-крестьянского правительства не такая, какой ее рисуют в Америке буржуазные журналисты, дипломаты и бизнесмены»[235], — писал в 1918 году Джон Рид.

«99 процентов печатающихся в России материалов либо абсолютно лживы, либо пристрастны»[236], — в октябре 1919 года писал американский художник Роберт Майнор, побывавший в те годы в революционной России.

В 1930 году в США вышла книга «Голоса Октября. Искусство и литература в Советском Союзе». Авторы ее с горечью отмечали, что в США продолжает «…существовать своего рода интеллектуальная блокада, извращающая культурные достижения революции». В результате этой блокады, отмечали авторы книги, в респектабельных журналах Америки «даже сегодня возможно появление… таких заявлений о советском искусстве, которые они отвергли бы как незрелые, если бы это касалось советской политики или экономики. Не далее как в прошлом году, спустя двенадцать лет после революции, либеральный нью-йоркский еженедельник напечатал статью, оплакивающую «трагедию современной русской литературы», в которой темы творчества «ограничены узким официальным коммунистическим взглядом», а писатели должны «отказаться от всех индивидуальных или психологических проблем»…

Один из авторов книги, Джозеф Фримен, призывал непредвзято посмотреть на произведения советской литературы и искусства для того, чтобы убедиться в существовании «богатой и многоцветной литературы и искусства Советского Союза»[237].

Джозеф Фримен ужаснулся: как это можно было в 1929 году, «спустя двенадцать лет после революции», обманывать американский народ, пичкая его чудовищными небылицами о советской культуре!

Увы, Джозеф Фримен не мог даже и предположить, что кампания лжи и клеветы на советскую художественную культуру только начиналась в те годы, что спустя и двенадцать, и тридцать, и шестьдесят лет после Октябрьской революции в России американский народ будет во всевозрастающих масштабах получать невероятно искаженную, откровенно предвзятую и враждебную информацию о культуре реального социализма.

Идут годы, меняется жизнь, меняется политическое лицо планеты. А слова Джона Рида, Роберта Майнора, Джозефа Фримена ничуть не устарели для оценки сегодняшней деятельности профессиональных антикоммунистов, набивших руку на изощренной фальсификации фактов советской действительности и клевете на мир социализма.

Обманывать американский народ им помогает воспитанный в годы «холодной войны» большой отряд советологов, специально занятый дискредитацией советской литературы и искусства. Ничего, кроме вреда, деятельность эта народу Америки, разумеется, не приносит.

Мы уже упоминали книгу американского буржуазного журналиста Уильяма Ледерера под названием «Нация баранов». Автор был обеспокоен крупными провалами американской внешней политики, в результате чего «…большие районы мира, районы, в которых всего лишь пятнадцать лет назад нами (то есть американцами. — А. Б.) восхищались и на которые мы имели преобладающее влияние», вдруг стали относиться к Америке и американцам с отвращением, враждебно. Ледерер задался целью отыскать причину падения авторитета Америки и пришел к выводу: «…главной… причиной является невежество во всем том, что касается фактов, относящихся к остальному миру. Нация или индивидуум не могут выполнять своих функций, если правда им недоступна и непонятна…. Мы… должны стать информированными», но сделать это в Америке, отмечает автор, необычайно трудно, если не невозможно, ибо «…в Соединенных Штатах сегодня… правда в основном недоступна…».

Сказано сильно. Может, даже с перебором. Но верно и точно в основном: американский народ сознательно лишают правдивой информации о внешнем мире, и особенно о мире социализма.

Ледерер с горечью подчеркивал: «Если нынешнее пропагандистское жульничество (и тупое баранье восприятие всего происходящего нашими гражданами) будет продолжаться, я предсказываю, что Соединенным Штатам предстоят трудные времена. Великое государство не сможет долго просуществовать, если оно основано на ненадежном и скользком фундаменте в виде самообмана и дезинформации».

Советологи стремятся сдержать интерес американской общественности к литературе и искусству СССР. Отнюдь не случайно рейгановская администрация начала свою антисоветскую деятельность с того, что порвала все договоры о культурном обмене между нашими странами. Американский народ ныне лишен возможности знакомиться с достижениями советской художественной культуры.

Советологи ставят целью привить каждому американцу слепую, нерассуждающую ненависть к идеям коммунизма, открытую вражду к советскому человеку и советскому государству. И плодят предрассудки, развивают чванливое высокомерие, спесь и шовинизм в глобальном масштабе. Так легче правящему классу Америки держать народ в узде, под железной пятой капитала.

Но, как говорил еще президент Авраам Линкольн: «Можно какое-то время обманывать весь народ, можно даже обманывать какую-то часть народа все время, но нельзя весь народ обманывать все время»[238].

Да, уроки истории ничему не научили чернильных кули американского империализма, погрязших во лжи.

Человечество вступило в 80-е годы XX столетия. И с первых же дней нового десятилетия американский империализм начал подвергать серьезным испытаниям достижения разрядки, да и саму разрядку они, кажется, были бы не прочь забыть. Воспользовавшись событиями в Иране, в Афганистане и в Польше как формальным предлогом, американский военно-промышленный комплекс настойчиво толкает своих политиков на путь превращения Америки в мирового жандарма. Самозванно присваивая себе право на так называемое мировое лидерство, правящие круги США рискуют привести мир на грань мировой войны.

Характеризуя особенности переживаемого человечеством исторического момента, Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР товарищ Ю. В. Андропов в речи на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС подчеркнул, что период этот «…отмечен небывалым за весь послевоенный период по своей интенсивности и остроте противоборством двух полярно противоположных мировоззрений, двух политических курсов — социализма и империализма. Идет борьба за умы и сердца миллиардов людей на планете. И будущее человечества зависит в немалой степени от исхода этой идеологической борьбы. Отсюда понятно, как исключительно важно уметь донести в доходчивой и убедительной форме правду о социалистическом обществе него преимуществах, о его мирной политике до широчайших народных масс во всем мире. Не менее важно умело разоблачать лживую, подрывную империалистическую пропаганду…»[239].

Пленум ЦК КПСС наметил пути всесторонней активизации контрпропагандистской деятельности во всей идеологической работе партии. «Активный отпор антисоветизму и антикоммунизму — это постоянное направление деятельности партийных комитетов, средств массовой информации»[240], — записано в решении июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС.

Истеричный призыв Рейгана к «крестовому походу» против коммунизма, организация трескучих пропагандистских кампаний, направленных против СССР и стран социалистического содружества, создание различных «комиссий» и «конференций» под фальшивым предлогом заботы о «демократизации» советского общества — все эти меры призваны отвлечь внимание американского народа от обострившихся до предела внутренних социальных проблем, вызванных затяжным и глубоким экономическим кризисом в США. Обозреватель газеты «Вашингтон пост» Джозеф Шафт с тревогой констатировал: «…В 70-е годы США утратили свое положение страны с самым высоким уровнем жизни на земном шире… Темпы экономического роста в Соединенных Штатах сократились в 70-е годы на 25 процентов»[241].

Издающийся в ФРГ журнал «Шпигель» не без злорадства подметил: «Явно несолидно выглядят Соединенные Штаты, когда речь заходит о показателях, определяющих качество жизни. Так, в 12 государствах мира детская смертность ниже, чем в этой могущественной промышленной державе с колоссальным научным потенциалом.

С медицинским обслуживанием населения дело обстоит еще хуже. По числу врачей на каждые 100 тысяч человек Соединенные Штаты занимают 20-е место в мире, по числу учителей — 11-е».

Почему это происходит? По каким причинам так стремительно катятся вниз все показатели, характеризующие жизненный уровень Америки? Почему товары, произведенные в Америке, все чаще оказываются неконкурентоспособными и не находят сбыта на внешних рынках? Эти вопросы начинают всерьез тревожить многих в самой Америке. Газета «Интернэшнл геральд трибюн» (Париж) в сентябре 1982 года писала: «Администрация Рейгана ввергает Соединенные Штаты в безумные траты на приобретение вооружений, чтобы ответить на мнимый вызов Советского Союза… Они могут довести Америку до полного банкротства… Гигантский военный бюджет Соединенных Штатов… ставит их в невыгодное положение в конкурентной борьбе… особенно с Японией и Западной Германией… Стратегия Рейгана на усиление гонки вооружений основана на том, что напряжение, вызываемое в Советской экономике, доведет ее до развала. Беда в том, что экономика США развалится первой».

В докладе на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС секретарь ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС тов. К. У. Черненко отмечал: «Потерпев в 60—70-е годы ряд крупных поражений на мировой арене, империализм, прежде всего американский, предпринимает все более массированные, беспрецедентные по своему размаху атаки на наш общественный строй, марксистско-ленинскую идеологию, стремится отравить сознание советских людей, извратить цели нашей внешней политики, блокировать растущее влияние реального социализма — главного оплота дела мира и свободы народов»…[242]

Имперские амбиции администрации Рейгана нуждаются в идеологическом прикрытии. Оно создается путем разжигания антикоммунистической истерии в стране, беззастенчивого и циничного запугивания населения Америки несуществующей военной угрозой со стороны СССР.

Иными словами, на место разрядки и поисков путей плодотворного сотрудничества вашингтонские правители ныне откровенно стараются подставить конфронтацию и «холодную войну», пропаганду вражды и ненависти к народам социалистических стран, и прежде всего к советскому народу. Похоже, классовая ненависть нынешних правителей Америки к социализму затмила их разум и здравый смысл и толкает на безрассудные действия, которые грозят миру термоядерной катастрофой.

Но, как подчеркивал Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Ю. В. Андропов в докладе «Шестьдесят лет СССР»: «Никому не дано повернуть вспять ход исторического развития. Попытки «удушить» социализм срывались даже в то время, когда Советское государство только становилось на ноги и было единственной социалистической страной в мире. И уж тем более из этого ничего не выйдет теперь»[243].

Политический консультативный комитет государств — участников Варшавского Договора на совещании в мае 1980 года в городе Варшаве записал в принятом документе: «В восьмидесятые годы необходимо не только сберечь все то положительное, что накоплено в минувшее десятилетие, но и приумножить плоды разрядки, еще шире развернуть борьбу за мир, свободу, национальную независимость и социальный прогресс. Это будет отвечать чаяниям всего человечества»[244].

Альтернативы разрядке нет. Ибо, как говорил в речи на июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС товарищ Ю. В. Андропов: «…Произошло небывалое обострение борьбы двух мировых общественных систем… попытка решить исторический спор между этими системами путем военного столкновения была бы гибельной для человечества…»

Коммунистическая партия Советского Союза и Советское правительство выдвинули в последнее время целый ряд принципиально важных мирных инициатив. В числе этих предложений обязательство, принятое на себя Советским государством в одностороннем порядке, о неприменении первым ядерного оружия; предложение о «замораживании» стратегических арсеналов ядерного вооружения СССР и США; о резком взаимном снижении (примерно в три раза) количества ядерных средств средней дальности в Европе; заявление Советского Союза об отказе размещать первым противоспутниковое оружие в космосе, сделанное также в одностороннем порядке; предложение о полном запрете испытаний и развертывания любого оружия космического базирования для поражения объектов на земле, в воздушном и космическом пространстве и целый ряд других инициатив.

Словом, Советский Союз на деле демонстрирует свою приверженность делу мира, активно и последовательно борется за сохранение мира, в целом человеческой цивилизации, за право человека на жизнь.

Эта целенаправленная и ясная миролюбивая политика КПСС и Советского правительства находит полную, безраздельную поддержку у всего советского народа, она завоевывает симпатии и находит поддержку у сотен миллионов людей на разных континентах.

Этого-то как раз и боятся смертельно идеологи империализма, и прежде всего американского.

Этим-то как раз прежде всего и объясняются те разнузданность и небывалая интенсивность, доходящие порой до истеричности, антисоветской и антикоммунистической пропаганды, их поистине вселенский охват, отвечающий, видимо, целям и интересам Рейгана и других заправил НАТО в последние годы. Все средства буржуазной массовой пропаганды включены ими в эту подрывную и грязную работу. Вовлеченными в нее оказываются не только буржуазные журналисты, но и некоторые литераторы и ученые. А в первых рядах этой необъятной «чернильной рати» шагают в одинаковых мундирах советологи разных мастей.

Книги и статьи Г. Смита, Р. Кайзера, Р. Хинли, Д. Брауна, М. Фридберга, К. Проффера и многих других западных советологов отравляют международную обстановку и направлены на разрушение «климата доверия» между странами на то, чтобы оболгать жизненные силы реального социализма.

Эти силы в ленинской политике нашей партии, которую разделяет и поддерживает весь наш народ, они в подлинном демократизме советского общества, в котором реальные права человека реально гарантированы законом и всем авторитетом Советской власти.

Книги и статьи Смита, Кайзера, Хинли, Брауна, Фридберга, Проффера направлены на разжигание ненависти к советскому народу, на дискредитацию общественного устройства Советского государства.

Но как никому не удавалось ладошкой прикрыть солнце и погрузить мир во мрак, так никому не удастся преградить дорогу правде о реальном социализме, о советском человеке и его образе жизни.

«Правда», 1983, 23 ноября.

Friedberg M. Russian Classics in Soviet Jackets. N. Y., 1962, p. XIII.

Brown D. Soviet Attitudes toward the American Writing. N. Y., 1962, p. 3.

Шолохов М. Собр. соч. в 8-ми томах. Т. 8. М., 1960, с. 319.

Советская программа мира на 80-е годы. М., Политиздат, 1982, с. 91.

Brown E. Mayakovsky. A Poet in the Revolution. Princeton, 1973, p. 213.

Brown D. Soviet Literature since Stalin, 1979, p. 255.

Ibid., p. 220.

Mathewson R. The Positive Hero in Russian Literature. Stanford (Calif.), 1975, p. 18.

Ibid., p. 11.

Mathewson R. The Positive Hero in Russian Literature. Stanford (Calif.), 1975, p. 17.

Brown E. Russian Literature since the Revolution. N. Y., 1973. p. 297.

Brown E. Russian Literature since the Revolution, N. Y., 1973, p. 297.

Четвертый съезд писателей СССР. Стенографический отчет. М., 1968, с. 85.

Цит. по: Кобыш В. Отзвуки стремительных перемен. М., Политиздат, 1982, с. 122.

Цит. по: Кобыш В. Отзвуки стремительных перемен. М., Политиздат, 1982, с. 190.

«Правда», 1982, 23 ноября.

См.: «Звезда», 1982, № 6, с. 185.

Smith H. The Russians. The New York Times Co., 1976.

Kaiser R. Russia. The People and the Power. N. Y., 1976.

Smith H. Op. cit., p. 10.

Smith H. The Russians. The New York Times Co., 1976, p. 18.

Ibid., p. 19.

Kaiser R. Op. cit., p. 395.

Kaiser R. Op. cit., p. 12.

Ibid., p. 483.

Kaiser R. Op. cit., p. 9.

Ibidem.

Smith H. Op. cit., p. 492.

Kaiser R. Op. cit., p. 195.

Ibid., p. 278.

Kaiser R. Op. cit., p. 279.

Smith H. Op. cit., p. 107.

Ibid., p. 8.

Kaiser R. Op. cit., p. 249.

Kaiser R. Op. cit., p. 251.

Ibidem.

Ibid., p. 252.

«Foreign Affairs». An American Quarterly Review. 1967, October, Vol. 46, N 1, p. 10.

Цит. по: Якушевский И. Ленинизм и советология. Л., 1970, с. 156—157.

Kaiser R. Op. cit., p. 139.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 8.

Smith H. Op. cit., p. 315.

Kaiser R. Op. cit., p. 253.

Smith H. Op. cit., p. 116.

Гоголь Н. В. Собр. соч. в 7-ми томах. Т. 4. М., 1977, с. 125.

Паустовский К. Собр. соч. в 6-ти томах. Т. 3. М., 1958, с. 84.

Smith H. Op. cit., p. 75.

Ibid., p. 73.

Kaiser R. Op. cit., p. 18.

Kaiser R. Op. cit., p. 25.

Ibid., p. 391.

Smith H. Op. cit., p. 112.

Ibid., p. 119.

Smith H. Op. cit., p. 119.

Smith H. Op. cit., p. 122.

«Коммунист», 1976, № 15, с. 124.

«Новый мир», 1977, № 1, с. 101.

Kaiser R. Op. cit., p. 442.

Smith H. Op. cit., p. 394.

Ibidem.

Пятый съезд писателей СССР. Стенографический отчет. М., 1972, с. 120—121.

Smith H. Op. cit., p. 396.

Smith H. Op. cit., p. 397.

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет. М., 1934, с. 12.

Kaiser R. Op. cit., p. 358.

Ibid., p. 360.

Kaiser R. Op. cit., p. 362.

Brown E. The Proletarian Episode in Russian Literature, 1928—1932, p. 93.

Kaiser R. Op. cit., p. 376.

Markham J. Voices of the Red Giants, p. 158.

Smith H. Op. cit., p. 461.

Kaiser R. Op. cit., p. 439.

«Литературная газета», 1976, 20 октября, с. 9.

«Новый мир», 1981, № 6, с. 26.

Smith H. Op. cit., p. 507.

«Правда», 1976, 7 ноября.

Smith H. Op. cit., p. 126.

Ibid., p. 127.

Kaiser R. Op. cit., p. 57.

«Октябрь», 1977, № 2, с. 159.

Kaiser R. Op. cit., p. 453.

Ibid., p. 463.

Kaiser R. Op. cit., p. 482.

«Литературная газета», 1977, 2 февраля, с. 14.

«Известия», 1977, 4 марта.

Kaiser R. Op. cit., p. 439.

Friedberg M. Russian Classics in Soviet Jackets. N. Y., 1962, p. 36.

Friedberg M. A Decade of Euphoria. Western Literature in Post-Stalin Russia, 1954—1964. Indiana University Press, Bloomington, 1977.

Ibid., p. 1, 11.

Ibid., p. 4.

Barghoorn Fr. The Soviet Cultural Offensive. 1960, p. 3.

Deutscher I. Stalin. A Political Biography. N. Y., 1967, p. 568.

Уэллс Г. Россия во мгле. М, «Прогресс», 1970, с. 46.

Friedberg M. A Decade of Euphoria, p. 5.

Ibid., p. 6.

Ibid., p. 6.

Friedberg M. A Decade of Euphoria, p. 6—7.

Ibid., р. 287.

Ibid., p. 325.

Friedberg M. A Decade of Euphoria, p. 315.

Ibid., p. 104.

Мендельсон М. О. Современный американский романтизм. M., «Наука», 1969, с. 420.

Friedberg M. Op. cit., p. 327.

Friedberg M. Op. cit., p. 333.

Ibid., p. 334.

Friedberg M. Op. cit., p. 99.

«Russian Literary Triquarterly», 1972, № 1, p. 421.

Friedberg M. Op. cit., p. 62.

Ibid., p. 72.

Советский читатель. М, «Книга», 1968, с. 260.

Friedberg M. Op. cit., p. 80.

Ibid., p. 74.

Гоголь Н. В. Собр. соч., т. 5. М., «Художественная литература», 1978, с. 68, 163.

«Правда», 1981, 28 августа.

«Книжное обозрение», 1981, 14 августа.

Цит по: «США — идеология, политика, экономика», 1982, № 3, с. 87.

Friedberg M. Op. cit., p. 206.

Ibid., p. 207.

Ibid., p. 210.

Friedberg M. Op. cit., p. 149.

Ibid., p. 175.

Friedberg M. Op. cit., p. 296.

Ibid., p. 170.

Friedberg M. Op. cit., p. 130.

Ibid., p. 180.

Ibid., p. 14.

Ibidem.

Friedberg M. Op. cit., p. 155.

Ibid., p. 187—188.

Ibid., p. 143.

Ibid., p. 112.

«Комсомольская правда», 1982, 7 февраля.

Friedberg M. Op. cit., p. 172.

Ibid., p. 80—81.

Ibid., p. 172.

Friedberg M. Op. cit., p. 28.

Friedberg M. Op. cit., p. 20.

«Иностранная литература», 1981, № 2, с. 203.

«Иностранная литература», 1981, № 2, с. 203.

Гоголь Н. В. Собр. соч., т. 1. М., 1976, с. 17.

«Наш современник», 1980, № 2, с. 140.

За мир, безопасность, сотрудничество и социальный прогресс в Европе. К итогам Конференции коммунистических и рабочих партий Европы. Берлин, 29—30 июня 1976 г. М., Политиздат, 1976, с. 12.

Friedberg M. Op. cit., p. 108.

Friedberg M. Op. cit., p. 222.

Ibid., p. 223.

Ibid., p. 118, 119.

«Комсомольская правда», 1982, 7 марта.

Friedberg M. Op. cit., p. 163.

Ibid., p. 92.

Ibid., p. 167.

Ibid., p. 92.

Ibid., p. 83.

Олдридж Дж. Враги культуры у нашего порога. — «Коммунист», 1982, № 3, с. 104.

Гоголь Н. В. Собр. соч., т. 5. М., 1978, с. 69.

Hingley R. Russian Writers and Soviet Society, 1917—1918, N. Y., 1979.

Ibid., p. 15.

Hingley R. Op. cit., p. 17.

Ibid., p. 19.

Hingley R. Op. cit., p. 14.

«Problems of communism», 1966, N 3, p. 46—47.

Hingley R. Op. cit., p. 14.

Hingley R. Op. cit., p. 11.

Ibidem.

Hingley R. Op. cit., p. 7.

Ibid., p. 8.

Hingley R. Op. cit., p. 8.

Ibidem.

Hingley R. Op. cit., p. 34.

Hingley R. Op. cit., p. 233.

Hingley R. Op. cit., p. 127.

Hingley R. Op. cit., p. 22.

Ibid., p. 170.

Ibid., p. 172.

Ibid., p. 172, 173.

Hingley R. Op. cit., p. 37.

Hingley R. Op. cit., p. 189.

Hingley R. Op. cit., p. 7.

Ibid., p. 69.

Ibid., p. 70.

Hingley R. Op. cit., p. 16.

Ibid., p. 192.

Ibid., p. 196, 197.

Ibid., p. 235.

Ibid., p. 81.

Hingley R. Op. cit., p. 81.

Ibid., p. 32.

Hingley R. Op. cit., p. 199—200.

Klimenko M. The World of Young Sholokhov. Mass., 1972, p. 2.

Hingley R. Op. cit., p. 201.

Ibid., p. 201.

Hingley R. Op. cit., p. 204.

Ibid., p. 227.

Ibidem.

Hingley R. Op. cit., p. 237.

Ibid., p. 238.

Ibid., p. 205.

Hingley R. Op. cit., p. 244.

Ibid., p. 257.

См.: Технология неправды. М., «Художественная литература», 1968, с. 81.

Barghoorn Fr. Détente and the Democratic Movement in the USSR, N. Y., Free Press, 1976, p. 146.

См.: «Известия», 1982, 6 мая.

«Playboy», 1981, September, p. 82.

См.: «Литературная газета», 1982, 17 ноября, с. 14.

См.: «Правда», 1982, 8 сентября.

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 38, с. 315.

«International Gerald Tribune», 18.06.1981.

«New Republic», 14.02.1981, p. 32.

Ibid., p. 32—33.

«New Republic», 14.02.1981, p. 33.

«New Republic», 14.02.1981, p. 33.

«New Republic», 14.02.1981, p. 33.

«New Republic», 14.02.1981, p. 28, 30.

Brown D. Soviet Literature since Stalin. 1979, p. 1.

Brown D. Soviet Literature since Stalin. 1979, p. 376.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 20.

Mirsky D. Contemporary Russian Literature: 1881—1925. N. Y., 1926, p. 246.

См.: История русской советской литературы, т. 1, с. 738.

Толстой А. Собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, с. 39.

«Newsweek», 1977, April, 4, p. 45, 46.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 57.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 58.

Ibid., p. 56.

«Problems of Communism», 1964, № 3, p. 70.

Brown E. Russian Literature since the Revolution. N. Y., 1973, p. 273.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 54.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 60.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 54.

Slоnim M. Russian Soviet Literature. Writers and Problems. 1964, p. 162.

Barghoorn Fr. Détente and the Democratic Movement in the USSR. N. Y., 1976, p. 166.

Simmons E. Introduction to Russian Realism, 1965, p. 259, 260.

Brown E. Russian Literature since the Revolution, 1973, p. 259.

Shuman Fr. American Policy toward Russia since 1917. N. Y., 1928, p. 334.

«Problems of Communism», 1980, May — June, p. 53.

Великий Октябрь и прогрессивная Америка. М., 1967, с. 237.

Там же, с. 277.

Voices of October. N. Y., 1930, p. 5, 7.

Цит. по: «США — идеология, политика, экономика», 1982, № 3, с. 84.

Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 14—15 июня 1983 г. М., 1983, с. 7.

Там же, с. 74.

Цит. по: «Правда», 1980, 21 августа.

Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 14—15 июня 1983 г. М., 1983, с. 29.

Андропов Ю. В. Шестьдесят лет СССР. М., Политиздат, 1982, с. 21.

Четверть века совместной борьбы за дело мира, социализма и коммунизма. Совещание Политического консультативного комитета государств — участников Варшавского Договора. М., 1980, с. 37.