Кто же такой пират?

Слово это — греческое, и его первоначальный смысл — «предприимчивый человек», «охотник за удачей». И, конечно, в открытом море? Утверждение о жизни пиратов как о «морском приключении» в такой же степени является нормальным для древних островитян и жителей изрезанных берегов, окаймляющих тихие бухты, как для современных англичан — назвать сегодня обычный переезд «путешествием».

В Древней Греции, еще до рождения Гомера, «пейратес» — это всего лишь моряк, выходящий за пределы прибрежных вод и не довольствующийся только работой по перевозу товаров или людей из одного греческого порта в другой греческий порт или ловлей рыбы недалеко от берега, в пределах видимости своего дома (ловля рыбы в открытом море еще только в далеком будущем, да и то лишь в небольшом объеме, так как в Средиземном море рыба водится, в основном, вблизи берега).

Что может он предпринять в эту эпоху в дальнем море или хотя бы в прибрежных водах чужих стран?

У греков еще не развита торговля; первыми начинают вести торговые перевозки египтяне, вернее их финикийские наемники, сначала в Красном море, на берегах которого уже существуют более развитые цивилизации, чем на европейском и африканском Средиземноморье, затем постепенно и здесь создаются торговые конторы. Особо надо сказать о положении египтян среди народов Средиземноморья. Их страна, вытянувшаяся вдоль гигантской реки, имеет лишь узкий выход в море с относительно маленькой прибрежной зоной, не представляющий для них интереса (в первых тысячелетиях существования египетской цивилизации), но, тем не менее, этот маленький кусочек берега неуязвим: пираты, которые захотели бы его атаковать, были бы отброшены назад, не достигнув сокровищниц.

Возможно, другие народы, заселяющие в эту эпоху берега Персидского залива, тоже ведут морскую торговлю, но их пути ограничиваются рамками залива с возможным заходом в Аравийское море к берегам Индии. У них нет пока связей с нашими греками. Что же касается Черного моря, Понта Эвксинского, то его берега в эту эпоху заселены свирепыми варварами, возможно даже людоедами; только много позже какой-нибудь пират рискнет заплыть в эти края.

Для греков, живших до Троянской войны, относительно дальнее мореплавание не может иметь целью торговлю за неимением партнеров да, по правде сказать, и самих товаров для обмена: у них только и есть, что морские чайки, гнездящиеся на утесах.

Нищета в родных местах заставляет людей искать другие земли, где можно было бы обосноваться навсегда (в северных странах так же поступят первые викинги, заселяя Исландию и Гренландию) или хотя бы отправить туда наиболее нуждающихся. Для похода в неизвестное требуется смелость. С этой точки зрения «пейратес» являются первооткрывателями и пионерами. Такими первооткрывателями были Ясон и Одиссей, Торвальд, Эйрик Рыжий и Лейф Счастливый, позже — выдающиеся европейские мореплаватели XV и XVI веков. Все эти моряки, эти «предприимчивые люди», эти «пейратес» в изначальном смысле слова точно соответствуют понятию авантюрист, которое имеет два аспекта: с одной стороны, оно несет в себе романтику и просвещение, а с другой — излишества и алчность. По воле случая смелый моряк может стать разбойником. Что, если ему встретится на пути необитаемая страна? Тем лучше: новую землю можно исследовать, прежде чем обратить ее богатства в звонкую монету, а затем ее можно постепенно колонизировать. А если встретится богатая заселенная страна? Ну что ж, если жители ее сильны, то можно наладить с ними будущую торговлю; если же они слабы, то их можно ограбить и затем вернуться, чтобы попытаться подчинить их себе. Люди, разбогатевшие таким простым способом, будут ли они заботиться о процветании такой страны? Да им на все наплевать: они грабят, нагружают доверху корабль сокровищами, то есть колониальными товарами, обладающими исключительной ценностью в их родной стране, и, не пойманные и невиновные, возвращаются к себе, чтобы пожить всласть до новой экспедиции.

Вылазка на берег и грабеж — вот первая ветвь широкого понятия «пиратство» в новом смысле этого термина. Во времена Гомера, если даже это слово приобрело оттенок насилия, то оно не допускает никакого осуждения. Точно так же, как еще в более далекие времена среди негритянских и индейских племен (можно ли с уверенностью сказать, что это не происходило и среди людей белой расы, но только под другим названием?) воины, приносящие добычу, отбитую у «врага» (иногда вполне миролюбивые, «никогда не нападающие первыми»), рассматривались не как бандиты, злоупотребившие оружием, а как наиболее ценные добытчики и самые мужественные люди; подобным образом уважаются и «пейратес» времен Гомера. Нажито ли их богатство в результате сбора плодов или путем обмена, более или менее ловкого, более или менее надувательского (стеклянные бусы да всякие безделушки того времени), либо в результате захвата — это никого не волнует: жертвы нападения — в далекой стране, их никто не знает, и они не могут принести никакой пользы, эти несчастные люди не в счет; и надо обладать воображением на более высоком уровне, то есть мыслить, как в цивилизованном обществе, чтобы осуждать преступления, которых не видишь. Хотя надо задуматься: а наше сострадание современных людей, является ли оно глубоко честным и искренним? Не были ли они менее лицемерными по сравнению с нами, эти древние греки, которые, как свидетельствует Фукидид, иногда открыто спрашивали у мореплавателей, не являются ли те пиратами. И, возможно, вопрос этот уже в то время считался обидным? Подтверждение этой мысли мы находим у Гомера (надо всегда помнить, что поэт доносит до наших дней факты и легенды, которые были древними для него самого): не спрашивает ли Нестор у Телемаха после оказанного ему царского приема (Одиссея, III, 71): «Чужестранцы, кто вы? Дело ли привело вас сюда или вы скитаетесь по морям без цели, как пираты, плывущие в поисках приключений, играя своей жизнью и принося несчастья народам?» Мудрый Нестор осуждает принцип пиратства, заключенный в его последних словах, как философ, опережающий свое время и видящий лучше других, к чему ведет насилие; и это терзает его душу. Его же современники избрали себе царем Менелая, который простодушно похваляется перед Писистратом и Телемахом своим богатством, полученным в результате пиратства (Одиссея, IV, 90). Ремесло пирата, разве оно не является самым почетным из всех, так как требует «больше сил и храбрости, чем ловкости и осторожности»? И к тому же оно совершенно не опасно для жителей своей страны; что же касается своих солдат, то к ним относятся с опаской, причиняя им этим страдания: солдаты могут повернуть оружие против своих же сограждан, да и к тому же их надо кормить и содержать, а пиратам это не требуется. Если пират не возвращается из плавания, то это небольшая потеря; если же он возвращается, то это приносит доход, в первую очередь, ему, но и общество в целом обогащается.

По правде говоря, удивительно, что именно греки, сами страдая от этого, создадут новый образ пирата как грабителя морей, хотя в первых веках Греция, а еще раньше береговые народы, вошедшие позже в ее состав, жили в основном за счет берегового пиратства. В этом заключается историческая ирония: когда хорошо оснащенные флотилии египтян-финикийцев или критян (время правления Миноса еще впереди), уставшие от грабежей, давали грекам отпор в море, закаляли их в морских боях, заставляли их развивать у себя цивилизацию, то единственное, что они получили взамен, это термин «пират» в своем новом смысле. Так же и в наши дни мы называем порой «террористами» людей, оказывающих «гордое сопротивление» противнику, «кровожадными скотами» («свирепые солдаты» в «Марсельезе») — своих «героических защитников», «пиратами» — вольных стрелков или людей, плавающих на каперских судах, иногда на военных кораблях, а между тем все эти понятия очень разные; отсюда происходит путаница в умах людей, несмотря на усилия историков. Мы еще вернемся к этому позднее.

Греческий пират в древности занимается грабежом на берегах, совершая набеги с моря. Мы встретим такой способ пиратства и много позже повсеместно и во всех видах: наиболее простой, налет банды грабителей, существовал и практиковался достаточно долго еще и после высадки Колумба жителями Караибских островов, особенно среди обитателей Пуэрто-Рико, нападающих на очень мирное население Санто-Доминго: «Жители Караиба (Пуэрто-Рико), — пишет Колумб, — о которых ходят слухи, что они свирепые и едят человеческое мясо, обладают многочисленными пирогами, на них они снуют по морям и высаживаются на всех индейских островах, чтобы забрать там все, что найдут. Они используют луки со стрелами из бамбука, заостренными на конце, так как у них нет железа». Вот так выглядят первые пираты до эпохи железа, лодки которых выдолблены с помощью огня. Они привозят к себе, к общей радости и без малейшего осуждения со стороны собратьев, свою добычу, так же как и наши греки, некоторые племена Малайзии, а впоследствии норманны IX и X веков, берберы XVI и XVII веков. Все эти люди, безусловно, являются моряками, совершающими более или менее далекие выходы в море (в общем-то, ограниченные), но моряками, нападающими на берег, грабя его, и возвращающимися на свою землю, где их ждут пристанища и жены, где они в почете, на ту землю, для которой они привезли добычу. Первые пираты способны это сделать по двум, одинаковым для всех, причинам: первая состоит в том, что их жилища неуязвимы с суши и находятся вне досягаемости для военной экспедиции противника или возмездия; второй, серьезной, причиной является тот факт, что они не имеют на море врагов, способных помешать им достигнуть намеченных берегов, уничтожить их в море или явиться для захвата их жилищ.

Опасность возмездия (как и предвидит Нестор) приводит в действительности к первому ослаблению энтузиазма населения по отношению к «своим пиратам». По мере того как берега все больше заселяются, обрабатываются, прибыль от «морских экспедиций» становится меньше, чем ущерб от набегов чужих пиратов. Цивилизованные народы приходят к взаимопониманию и объединяются против всех пиратов, ставя их «вне закона». Увидим в дальнейшем, что из этого получится. Существует, однако, целая группа пиратов, которые абсолютно не обеспокоены этим запретом. Речь идет о народах стран, не присоединившихся к «соглашению» более развитых стран, так как они не боятся возмездия ввиду своей природной защищенности (удаленность, береговые очертания местности) или возведенных на берегу защитных построек, и, как следствие, они не нуждаются в поддержании регулярной торговли, по крайней мере, со странами, принявшими соглашение. Эти народы теперь рассматриваются другими как пираты, подлежащие гонениям. Это обстоятельство заставляет их порой не считаться ни с чем (средневековые скандинавы) либо стоит им независимости (берберы), тем не менее, некоторые из этих стран, находясь даже в состоянии анархии, беспорядка, упадка, но густо заселенные, никому не позволяют управлять собой (Китай прошлого века).

Что касается пиратов этих отвергнутых стран, этих поставленных вне закона «детей моря», отказавшихся от покровительства своей страны, то их первым ответом будет попытка настроить против нее и других моряков. Истинные моряки, уставшие от перетаскивания своих лодок по суше, как это делали с давних времен «перевозчики» с берега на берег, всегда готовы выйти на них в открытое море для того, чтобы преследовать пирата или помочь ему сбежать. Вечный результат прогресса, в основе которого лежит насилие: к тому времени, когда пираты создадут свои первые быстроходные корабли, страх перед их набегами в большой степени будет способствовать строительству крупных судов, крепких, маневренных, хорошо вооруженных. Это не будут «военные корабли»: за очень редким исключением такая узкоспециализированная категория кораблей появляется только в наше время, а в прошлом во всех странах и практически во все времена вооруженный корабль ведет торговлю, а торговое морское судно вооружается, чтобы иметь возможность противостоять пиратам и вооруженным вражеским судам.

Развитие кораблестроения, однако, оказывается не только благом, так как снова приводит в разное время к первоначальной путанице: будучи оснащенным оружием или имея на борту вооруженных людей, «мирное торговое судно» сможет все время прикидываться то волком, то овечкой. Вместо того чтобы купить товар, расплатившись деньгами или собственным товаром, завалившим весь корабль, перевоз которого тягостнее, чем… удар меча, топора или оружейный выстрел, моряки могут не устоять перед соблазном этот корабль захватить. В черной Африке это наблюдалось еще раньше. Точно так же команда хорошо вооруженного корабля, снаряженного вождем, может перейти в стан противника, объединиться с врагами правителя или действовать по своему усмотрению. Защита от пиратов (в военное время от корсаров) приведет к укреплению мощи пиратских судов. Все больше солдат, объявленных бунтовщиками, все больше капитанов и экипажей торговых кораблей поддадутся соблазну пиратской жизни. Другие группы людей для пополнения рядов пиратов — дезертиры или вольные стрелки, которых безуспешно ищут власти. Таков состав будущих флибустьеров, по крайней мере, частично.

По мере того как развиваются цивилизации на морских побережьях, укрепляются береговые поселения жителей: нападению с моря противостоят крепкие стены, иногда они защищают целый город (обычно порт), иногда представляют собой крепостные стены с укреплениями вокруг небольшого поселения, иногда, наконец, это форты с башнями, предназначенные служить точками опоры с целью помешать пиратам проникнуть в эти земли и не быть захваченными с тыла. Берега Европы, а затем и всего мира, покрываются сетью крепостных сооружений, и если нападения разбойных банд на испанцев, высадившихся на побережья Антильских островов и Америки, еще продолжались, то это потому, что такие огромные пространства не могли быть существенно укреплены малочисленными завоевателями. К тому же их окружало непокорное местное население, всегда готовое повернуться к ним спиной, либо их защищали неспособные вояки. Кроме этого факта, устраненного в XVIII веке, и некоторых аналогичных, — но менее значительных, так как не все завоеванные земли были столь богаты (однако, доход от торговли неграми в целом сравним), — а также некоторых полупустынных областей, вот уже несколько веков во всем мире и почти тысячелетие в Европе, как пираты не нападают на жителей побережий.

Однако пираты нашли другой источник богатства, так как параллельно с развитием крепостных береговых сооружений прокладывались все новые морские пути. Отныне пираты из моряков, грабящих на суше, превратятся в моряков, грабящих моряков (при этом и те, и другие могут оказаться флибустьерами). Наилучшая для них добыча — большой неповоротливый корабль, который не может сопротивляться легкому пиратскому судну, экипированный командой, уступающей пиратам в жестокости и умении вести бой, зачастую плохо вооруженной из-за нехватки денег; они получают корабль, на котором отправители имели несчастье собрать, тщательно рассортировать и аккуратно сложить вещи исключительной ценности (так как в те времена перевозка морем менее дорогих товаров только начиналась); немного дешевле стоили богатые пассажиры, за которых можно было взять выкуп.

Но «сокровища», основная часть товаров и пленные имеют цену для захватчика только в том случае, если он сумеет их продать. Иначе говоря, он должен сохранить контакт с портом, с берегом, где с ним согласны вести торговлю: это должен быть цивилизованный порт или хотя бы порт, имеющий связь с цивилизованным портом и согласный служить посредником. Так как речь идет о слоновой кости, золотых подсвечниках, дублонах, дорогих тканях, гвоздике или драгоценных камнях, а также о благородной даме или юноше из богатой семьи, то все это можно обменять на еду, вино, одежду, ткань для парусов, такелаж… и на обещание лучшей жизни (забота каждого человека) только в цивилизованных странах за исключением «пиратских народов» наподобие берберского.

Проблема места сбыта становится существенной. Управляющим портами будет предложено иметь в своем распоряжении большую часть моряков «с пиратской душой» и сделать из них корсаров.

Мы увидим, что в средние века во Франции и Англии происходит перемена в трактовке понятия пиратства. Пират наподобие Гинимера начинает действовать только в своих интересах (и это подводит последнюю черту под определением термина «пират»). Перед ним стоит та же проблема, что и перед современными похитителями, — сбыт награбленного. Он находит себе покровителей; но помогать пирату становится все опаснее, и они все больше требуют с него за услуги. Еще не успел родиться Макиавелли, а какой-нибудь правитель уже высказывает его реалистические идеи и рассуждает следующим образом:

«Что, если сделать так, чтобы „веселые“ пираты служили мне? Можно извлечь тройную пользу: пираты перестанут нападать на моих подданных (будем надеяться), разобьют врага, привезут мне богатства, часть которых я оставлю им. Отдать им всю их долю? Нет, пусть пираты нуждаются во мне. Дать им совсем немного? Тогда они могут покинуть меня; каждый солдат в цене, тем более такой — морская душа, свободный как ветер, или, точнее, обязанный всем только ветру, морю, своей сноровке в управлении кораблем и умению драться. Но, простите, это не совсем так. Возможно, у него есть жена и дети в этой стране; они залог того, что он не перейдет на сторону врага. Кроме того, я удержу его с помощью страха и надежды. Страх быть повешенным вполне обоснован ввиду существования соглашения между принцами на этот счет. Если у пирата нет „разрешения“, то его будут везде разыскивать и однажды поймают и повесят, тогда уж лучше ему „пойти на жертвы“ (что в высшей степени разумно) и попросить у меня это „разрешение“ в виде клейма в ухе, этот знак ограничит его свободу, но спасет ему жизнь. Теперь, если враждебный мне правитель повесит моих „пиратов“ — нет, моих корсаров, — я повешу его пиратов, которых он давно ждет, как и я своих. Цивилизация — это признание равновесия сил, это искусство управлять миром посредством сложения и вычитания цифр, посредством слов, а не числом убитых и стрельбой.

Надежда? Для моего пирата это имеет большое значение. Для чего ему копить богатство, если он не может им воспользоваться? Самый жестокий бандит в глубине души является обычным буржуа, стремящимся уйти на покой. Пока он чувствует себя в силе, он готов получать небольшую „ренту“ не без задней мысли ее последующего увеличения. Если я его заверю в эффективном использовании его сокровищ — вернее, части сокровищ, о чем я не забываю, — и, зная человеческую душу, добавлю что-нибудь вроде будущей почтенной жизни, то я получу себе корсара.

Конечно, я не смогу проконтролировать, как поступает мой корсар в море, каким способом ведет бой. Ведь не изобрели еще прибор, позволяющий передавать сообщения с берега на корабль и с корабля на берег. Корсар может делать в море, что захочет, он ни за что не отвечает. Но со временем цивилизация коснется и его. Вначале корсар будет вести себя, как дикий пират; но постепенно понимание, что тирания приводит к еще большей тирании, общий настрой окружающих его людей, разговоры в порту, пробуждение собственного сознания смягчат его нравы. Он станет таким же подданным, как другие, таким же воином, как другие, только вознагражденным другим способом: возможностью самому снарядить корабль, который будет принадлежать ему или на паях еще с кем-то, кого он сам найдет, а затем получить комиссионные с захваченного груза. Впрочем, можно корсару доверить и собственный „королевский корабль“. Слово „захват“ сродни слову „добыча“; в этом мой человек, нападающий на торговые суда, обычно хуже вооруженные, чем суда, начиненные ядрами, остается пиратом, но пиратом легальным, он — один из моих верных и законных воинов, а иногда я могу произвести его в морские офицеры и даже назначить его командующим эскадрой».

Вот так выглядят корсары, как прекрасная цветущая ветка на грубом пиратском дереве. Красивый поэтический образ! И такими были Рене Дюгэй-Труэн, Жан Бар, Сюркуф и другие многочисленные корсары благородные по своему происхождению или велению души.

Программа действий, высказанная подобным правителем, удалась лишь наполовину, породив флибустьеров, хотя некоторые из них — временами — вели себя как корсары, а другие — при других обстоятельствах — как настоящие пираты.

Эта неудача до недавних времен объединяла корсаров, флибустьеров и пиратов одним словом «пират», которое в современной трактовке этого термина имеет точное его определение: тот, кто грабит в открытом море для своей собственной выгоды.

Мы можем, наконец, классифицировать всевозможные значения термина «пейратес», начиная с Древней Греции и до наших времен; это производные слова «пирата» (латинское) и «пират» (французское), а также сходные с ним по смыслу французское слово «флибустьер» — морской разбойник и голландское «vrij-buiter» — свободный добытчик, переведенное на английский язык как «фрибутер» или впоследствии, в результате путаницы, о которой мы еще поговорим, — «буканьер».

«Пейратес» во времена до рождения Гомера представляет собой рискового моряка, любителя приключений, авантюриста со всеми нюансами этих трех родственных понятий: во время своего рейда, являясь одновременно исследователем, даже первооткрывателем, и «джентльменом удачи» (еще один великолепный образчик термина с двойным смыслом), он использует все способы — торговлю, дипломатию, грабеж, — которые мы называем в разных случаях либо порядочностью, либо бандитизмом, а для него все способы хороши для разрешения сложных ситуаций и достижения успеха, к тому же его действия находят полную поддержку со стороны земляков.

Далее этот термин на греческом, на латинском и на всех современных языках вбирает в себя два достаточно разных вида пиратской деятельности:

а) Так называемое «народное пиратство»: пират является морским эмиссаром с поставленной целью разграбления берега, нанесения ущерба кораблям, какому-нибудь племени, какому-нибудь народу. Когда речь идет о племенах или народах, не соблюдающих «законы войны», то эти племена и страны рассматриваются целиком как пиратские — и нередко они сами о себе так и заявляют (караибы, норманны, еще не завоевавшие будущую Нормандию, в какой-то степени берберы, жители некоторых островов Дальнего Востока). Когда народы устанавливает между собой юридические отношения, то они принимают компромиссные решения и по поводу своего поведения на море; только во время войны (хотя бывали и исключения) пиратам разрешено преследование противника; мы не говорим здесь о корсарах, быстро превратившихся в настоящих военных моряков.

Флибустьеры рождаются из «народного пиратства» как результат взаимного преследования пиратов в море, а также и из следующего вида пиратства.

б) «Индивидуальное пиратство». В этом случае морской воин не служит никакому обществу, даже своему племени. У него нет больше «разрешения», молчаливого или легального, от кого-нибудь; он не отчитывается не перед каким начальством. Его не заботит, идет ли сейчас война в данных местах, равно как и национальность жертвы. Он грабит для своей пользы или ради своих компаньонов. Его корабль — «один во вселенной», и он может рассчитывать только на свои силы.

Как же так?

Разве не нуждается одинокий пират в пристанище? В домашнем очаге? Разве не нужны ему честь и почести? Или надежда на обеспеченную старость?

Что касается домашнего очага, то он ему не нужен. Многие люди прекрасно обходятся без него, именно это присуще их авантюрным характерам. Настоящий морской волк, настоящий пират, и тем более флибустьер, всегда остается холостяком, мы бы сказали «старым мальчишкой». А как же секс? Да не так уж секс необходим пиратам, как об этом принято считать. История безошибочно свидетельствует: изнасилования, даже в наихудшие времена, случались относительно редко, впрочем, их и нельзя рассматривать как сексуальную жизнь. Моряки, особенно те, которые действуют силой, могли бы быть вполне сравнимы с монахами-затворниками. Конечно, не все адаптируются в таких условиях; но большинству это удается (и это, действительно, удача), одни просто привыкают, другие переключаются на борьбу со стихией, на физическую работу. Если на борту случайно оказывается женщина, то команда, мающаяся от безделья, может превратиться в полупомешанных из-за мощного зова плоти. Бывает и так, что пират для развлечения берет с собой в море красивую безотказную девушку, и больше ни о чем не беспокоится, а она тем более. Об этом написано много пошлых и в высшей степени лживых романов для тех, кто всю жизнь провел на берегу. Короче, можно выдвинуть аксиому: в море нет времени на «пустяки». Пусть уж лучше пираты наверстывают упущенное на земле, во время отдыха, но такой вид «передышки» может быть очень редким и очень коротким. Что же касается извращений, то об этом мало известно; но, за исключением некоторых рас, создается впечатление, что у этой легенды крепкое основание, если можно так выразиться.

Честь? У пирата она своя, мы это еще увидим; в чем-то он очень щепетилен, а иногда на удивление набожен.

Почести? Об этом пират тем более не думает. И самое непереносимое для него — на склоне лет скрывать от всех свое прошлое, не иметь возможности похвастаться своими подвигами. В противном случае ему надо было бы специально искать надежных слушателей.

Надежда на обеспеченную старость? Она почти всегда является его далекой целью, хотя бы в мечтах, даже для тех, кто оказывается вне закона. Вечное противоречие: с одной стороны, каждый «удар» пират наносит, надеясь на удачу отвоевать сокровища, которыми он сможет насладиться, только имея контакт с берегом, а с другой стороны, каждый удар, будь он удачным или нет, делает этот контакт все более невозможным. Аналогично пират, объявленный вне закона, если только он не сумасшедший, все чаще отдает себе отчет, что он гоняется за химерой, что он сам приговорил себя к скитаниям по морям до самой смерти, применяя насилие за насилием, без передышки, несмотря на груз прожитых лет, становясь все более невезучим и беспокойным, подвергаясь все чаще угрозам, в том числе и со стороны своей же команды, становясь от всего этого еще более грубым и жестоким, что выпадает на долю каждого главаря банды. Но какой бы он ни был сумасшедший, разделяя со всеми пиратами безумие, называемое надеждой вопреки любой очевидности, он всегда держит в голове могущую подвернуться возможность покончить с бродячей жизнью. Так, в героическую эпоху он вполне может закопать в землю свои пока бесполезные для него сокровища (дав тем самым тему для литературы, позволившую Стивенсону создать свой шедевр), рассчитывая, что в будущем он заживет, как король; во времена более «цивилизованные» пират имеет дело с целой сетью покровителей и посредников, о которых он прекрасно знает, что те заберут себе львиную долю сокровищ, а затем предадут его.

Остается проблема береговой базы, места сбыта. Преследуемый по пятам, где он сможет починить свой корабль? Где он сможет привести себя в порядок, найти необходимые материалы, оружие, порох?

Где же, как не в море! Имея небольшое судно, пират завоевывает большой корабль; на старом суденышке или относительно новом, но требующем тщательной очистки своей подводной части от морской растительности, утяжеляющей и замедляющей его ход, пират атакует с помощью хитрости попавшийся ему на пути корабль, весь такой новенький и чистый. И вот в его распоряжении продовольствие, одежда, он имеет всего вдоволь на борту своей добычи, даже уголь и мазут, остающиеся трудно разрешимой проблемой и в наши дни, позднее мы это увидим на примере «псевдокорсаров-офицеров» двух последних войн. Раньше съестные припасы были сухими, что очень печально; питаясь только ими, можно было заболеть цингой, особенно пирату, совершающему бесконечные перемещения в открытом море, не подходя к пристаням; необходимо было добавлять в пищу мясо, фрукты, свежие овощи; все это могло находиться на кораблях, идущих с островов (около Европы было бы слишком рискованно), все это грабилось либо просто покупалось в маленьких незащищенных портах и гаванях с единственным условием — сделать все быстро, не дожидаясь прихода мощных вооруженных кораблей; вот почему пиратство практиковалось лишь в некоторых районах. Сегодня при наличии на борту ледников и витаминизированных консервов… Но, нет, сегодня родились два врага корсаров: беспроволочный телеграф (радио), который делает слышным на весь мир последний крик жертвы, и авиация, позволяющая пусть не сразу, но рано или поздно найти нападавшего. К сожалению… Именно это «сожаление» звучит часто со страниц книг: писатель часто похож на адвоката и разделяет точку зрения своих героев. К сожалению, для пиратов не существовало эпохи бортовых ледников, но без радио; в общем такой жизни, в какую Жюль Верн поселил своих персонажей — Немо, Робура или героя романа «Равнение на знамя», что принесло ему невероятный успех.

Таким образом, главное заключается в том, что пират и его узаконенный собрат корсар, с точки зрения моряков, абсолютно не нуждаются в базах на берегу. Захват снабжает пиратов сразу всем необходимым: съестными припасами, одеждой (в давние времена порой разношерстной и комичной), топливом, оружием, порохом и даже другим пиратами, новыми членами экипажа, призванными заменить мёртвых, так как среди экипажа захваченного корабля всегда найдутся матросы, соблазненные приключениями, некоторые соглашаются остаться на корабле в силу привычки, а потом вынуждены хранить верность капитану, так как сами уже участвуют в пиратских налетах. Рассматривая крайний случай, можно отметить — и это очевидно, — что пират бороздит моря годами (корсар — до объявления мира, о чем он должен быть сразу информирован во избежание превращения его в пирата), не ступая на землю; и он может продолжать свои морские набеги бесконечно долго, вплоть до несчастного случая. Он — настоящий моряк, единственный настоящий морской волк, в чем он сам не сомневается, тогда как все другие осуществляют просто пересечение морей, пусть даже длительное, но всегда с надеждой увидеть желанный берег. Они именно «пересекают» море, а не живут в нем.

Пусть это звучит парадоксально в наши дни, но попробуем представить себе ежедневный нескончаемый спор в царстве мертвых между тенями «безупречных» моряков.

Пират: И вы называете себя моряками? Вы, которые, подобно кроликам, прыгаете с одного клочка земли на другой?

Рыбак из Нового Света: Лучше уж услышать такое, чем быть вообще глухим! С двенадцати лет, с тех пор как я впервые глотнул морской пены, я провел в море триста месяцев и двадцать два дня…

Пират: В поисках рыбы ты мог находиться в море не более сотни дней; а я провел на волнах семнадцать месяцев и три дня, не ступая на берег! Я участвовал в сорока трех осадах, из которых сорок две были удачными, а в результате сорок третьей я попал сюда… Но мои Братья продолжили бой; и если бы не эта гнусная пуля…

Корсар: А я во время войны, развязанной Аугсбургской лигой, провел двадцать семь месяцев и девять дней в море, перебиваясь с хлеба на воду, вынужденный пересесть с красивого английского корабля в проклятое корыто, которое вскоре с треском развалилось; но Поре нас подобрал, и я остался с ним; это был настоящий черт, иногда он становился хуже дикой кошки, этот «Господин Советник»! И что же! Я провел с ним двадцать два месяца вдали от своей страны. Подсчитай, браток, двадцать два и двадцать семь — сорок девять, это выходит, что более четырех лет я провел, курсируя у мыса Сент-Винсент, у берегов Больших и Малых Антильских островов.

Флибустьер: Антильские острова? (Он с отвращением сплюнул.) Вы думаете, что знаете Антилы? Я провел там семнадцать лет. С чего все началось? С несчастного куска камедного дерева, выдолбленного посередине! Однако мы атаковали на нем большие барки. Вот это была схватка, настоящий штурм и не такой, как ваш, с высоты ваших палуб. Я был среди тех, кто занял остров Тортуга, высадившись на нем из пироги с наветренной стороны, — вы слышите меня? — с наветренной стороны при полном приливе с одним оставшимся матросом, пьянчугой, который стал потом хорошим флибустьером…

Матрос с мыса Горн: Ха! Это все теплые моря. А вот я плавал восемь раз между «тремя мысам» (Горн, Доброй Надежды, на острове Тасмания) и тринадцать раз к мысу Горн. Вот когда канаты были тяжелыми ото льда, что моя ляжка. Однажды мы застряли, три месяца не могли пройти, пришлось огибать с другой стороны, а это еще три месяца на «сорока ветрах», когда паруса рвутся один за другим, а мы, питаясь только тухлым салом да водой с червями, не можем уже пошевелить рукой от слабости…

Охотник на тюленей: Разве это холод? Ты не знаешь, что такое мороз. Две зимовки подряд на льдине…

Современный рыбак: А мы тянем километры веревок с ужасными рыболовными крючками, выводя их из гавани в моря, похожие на кромешный ад, в туман, в непогоду, на наших маленьких кораблях…

Викинг: Маленькие корабли! Да это плавучие дворцы, внутри которых можно согреться, где есть столько разных приборов, позволяющих управлять кораблем, определять свое местонахождение, видеть сквозь снег и дождь. А если бы вы могли видеть наши дракары или, тем более, шнекары! Чуть больше ваших старых парусных суденышек, до краев залитые водой; вы полагаете, что это веселая прогулка — идти на веслах (до чего же они тяжелые!) в северные моря под покровом вечной северной ночи навстречу яростным снежным бурям, туману и ужасным северным сияниям? И, однако, не пользуясь никакими приборами, кроме своих чувств, ориентируясь по волнам (звезд у нас не всегда дождешься), мы плыли против ветра из Норвегии в Исландию, из Исландии в дикую Гренландию, из Гренландии в Винланд к мысу Код…

Пират: Возможно; но ваши пираты шли все время вдоль берегов от стоянки к стоянке, ночуя почти каждую ночь на берегу. Разве это моряки? Вроде сборщиков морских водорослей. Мореплавание среди прибрежных камней. Ограбление монастырей, откуда сбежали монахи, да беззащитных деревень. Пиратство без усилий!

Ахилл и Одиссей в один голос: Пиратство без усилий! Мореплавание среди прибрежных камней! Но это как раз то, что сделано нас бессмертными навсегда.

Все хором:

— Благодаря вашему Гомеру! Писатель слишком вас всех превознес.

— А флибустьеры без Эксквемелина?

— Флибустьеры Тихого океана без Равено де Люссана?

— Английские «буканьеры» без Джонсона?

— Норманны без их саг?

— Смельчаки из Исландии без Пьера Лоти?

— Моряки с мыса Горн без Вилье и капитана Лакруа?

— Пираты, гоняющиеся за сокровищами, без Стивенсона?

Пират: Корсары без Гарнерея; без всех этих благородных сеньоров, имеющих хороший доход, уважаемых благодаря печатному листку бумаги, пишущих свои приукрашенные мемуары от моего имени, засунув ноги в теплые домашние тапочки. Я — это он. Настоящий моряк, и кончим на этом.

Все: Ну уж нет! Потому что если тебе уж и есть, чем гордиться, то это веревкой, а не листком бумаги.

Нептун-Посейдон-Огерран: Все хорошо, все хорошо! Вы все моряки. Но для меня, мало заботящегося о людской морали, пираты стоят выше всех, я могу с уверенностью сказать это, я один это точно знаю. По этой причине им надо все простить. Что делает моряк, когда встречает другого моряка? Он чокается с ним! За здоровье пиратов и всех бесстрашных моряков!

С этими словами на Небе и в Аду, во всех их уголках, поднимаются в знак уважения тяжелого морского ремесла бурдюки, древние сосуды, кубки, чаши, рога, котелки, кувшины, кружки всех размеров, стаканы, бочонки, бутыли и бутылки — и все их содержимое переливается в глотки, и стекают по бородам и усам «безупречных» моряков вино, мед, сидр, шнапс, ром, водка, джин, виски и сотня других напитков, которые «заставляют сердце матроса биться в его желудке».

Потом каждый из них, удобно устроившись во избежание «бортовой качки» после выпитого, слушает очередного моряка-балагура (вот уж общее веселье!), который может поведать много поучительных историй о пиратском ремесле, для кого-то — эти истории касаются последующих поколений пиратов, а для кого-то — они произошли в далеком прошлом.

Где же была моя голова, когда я, описывая историю одиноких мореплавателей, забыл поставить во главе них Улисса? Улисса — Одиссея, который имел веские причины покинуть прекрасную женщину и вернуться к себе на родину, Улисса, который сам соорудил для себя лодку наподобие плота усложненной конструкции, как сделал свой плот Виллис, а Марсель Бардио — свой маленький корабль.

С помощью «топора, по руке ему сделанного, крепкого, медного, с двух сторон изощренного, насаженного плотно, с ловкой, красиво из твердой оливы сработанной ручкой»[1] он срубает и распиливает несколько «тополей черных, и ольх, и высоких, дооблачных сосен, старых, иссохших на солнечном зное, для плаванья легких»:[2]

И вот он совсем один в море, ведет свой плот, ориентируясь не на полярную звезду, а на небесный круг, совершаемый Колесницей (Большой Медведицей):

Такие прекрасные строки так и просятся, чтобы великолепный художник изобразил причаливание великого героя! Да, земля, которая появляется из моря, похожа на щит с вырезанными на нем рельефами гор.

Но Посейдон, бог морей, «земли колебатель могучий», в гневе «великие тучи поднявши, трезубцем воды взбуровил и бурю воздвиг, отовсюду прикликав ветры противные; облако темное вдруг обложило море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь».[5] Что нас удивляет немного, так это то, что поэт уточняет: «Разом и Евр (ветер ост-зюйд-ост), и полуденный Нот (влажный южный ветер), и Зефир (юго-западный ветер), и могучий, светлым рожденный Эфиром, Борей (норд норд-вест) взволновали пучину». При таком «ветре отовсюду» можно с уверенностью ожидать шторма, и, действительно, не просто волнение началось в море, а разбушевались огромные волны:

Богиня Левкотея «нырком легкокрылым… взлетела на твердо сколоченный плот»; она советует Улиссу покинуть плот и достигнуть земли феакиян вплавь с помощью «чудотворного покрывала», одетого на грудь как защита от «в волнах потопленья».

Будучи настоящим моряком, который больше доверяет своему плоту, чем барахтанью среди волн, кому невыносима мысль покинуть верного спутника его многодневного плавания, Улисс колеблется. Но тут:

Улисс является самым подлинным пиратом; вот что он рассказывает, рисуя пророческую картину того, как он потерял своих друзей-пиратов:

Грабеж носит иногда как бы мирный характер; так, во время одной из высадок на берег Улисс подстрелил только несколько диких коз, которым циклопы позволяли свободно пастись на соседнем пустынном острове. Поверим ли мы, если прочтем подобный рассказ о пиратах с «Испаньолы», плавающих где-нибудь вблизи Антильских островов, и сможем ли представить себе моряка, молча сожалеющего о никем не возделанном плодородном острове, представшим перед ним; вряд ли, очень уж часто моряк в душе одновременно и авантюрист, и колонизатор:

Другой отрывок из «Одиссеи» показывает нам вечное противоречие между капитаном и его командой, а также сложность «держать команду в руках», когда люди голодают, когда требуют пристать к берегу, чтобы оправиться от усталости, и когда пиратские души просыпаются в них.

Один из матросов так говорит капитану на правах старого друга:

Но наказание не заставляет себя долго ждать:

Улисса в общем можно рассматривать как пирата по воле случая, посягающего лишь на богатства земли; записи, относящиеся к немного более поздней эпохе, показывают, как вели себя береговые пираты, которые сами вышли из мореплавателей.

В те времена моряки вели свои корабли, не теряя из виду землю, следуя всевозможными путями от одной стоянки до другой. Пираты на своих небольших суденышках, легких, быстрых, таких как «Селес», которые как будто были созданы для этих целей — легко скользя по воде, укрываться в небольших бухтах, куда более солидные корабли не могли проникнуть, — следили за этими кораблями, ожидая, пока те не остановятся на ночь; действительно, моряки в те времена плыли только днем. Пираты, не выдавая себя, быстро подыскивали место на берегу для лагеря. Среди ночи им было легко «нагрянуть» с моря на чужой торговый корабль, вытащенный на сушу и особенно уязвимый, отрезая ему путь к бегству. После того как захваченное судно превращалось в обломки, а матросы его были убиты или обращены в бегство, можно было спокойно заняться грабежом, а затем уйти морем без риска быть преследованными; иногда даже, если торговое судно оставалось на ночь качаться на волнах вблизи берега, пираты захватывали его, но не для плавания на нем (оно было слишком тяжелое), а для того, чтобы превратить его либо в свое логово либо продать, либо сжечь.

Береговые пираты, объединяясь в группы, как позднее флибустьеры, были также выходцами из небольших прибрежных поселений. Но эти земли в целом были бедны, и пиратам приходилось в качестве добычи брать пленников — мужчин, женщин, детей, которых они продавали как рабов на постоянно действующих рынках. Такой рынок на острове Делос в Эгейском море был воистину международным, собирая пленных со всех уголков Средиземноморья; здесь они покупались либо своими же соотечественниками (вроде уплаты выкупа), либо чужеземцами, нуждающимися в рабочей силе. Прибыль была большая; объединения пиратов, специализировавшихся на продаже рабов, все более процветали, становясь столь мощными, что могли «заставить плясать под свою дудку» даже сильные страны, создавая что-то вроде «рэкета», используя который они не подвергались нападению… по крайней мере, со стороны членов своей банды, которые всегда получали свою долю прибыли, угрожая в противном случае передать все «сведения» другой банде, так сказать противнику. Система старая, как мир.

Первыми, кто откликнулись на усиление пиратства, были финикийцы.

Хотя финикийские моряки гораздо чаще других выходили в открытое море и даже плыли ночью, чтобы достичь своих торговых контор, которые они быстро открывали по всему побережью внутреннего моря и куда они везли товары из Азии в обмен на товары с Запада, но и эти опытные мореплаватели были еще привязаны к многочисленным гаваням.

На некоторых пристанях финикийцы строили военные гарнизоны со сторожевыми башнями, на которых они в случае опасности разжигали огонь, дым от огня днем и яркое пламя ночью сигнализировали гаваням о приближении пиратов; именно эта причина послужила появлению в будущем береговых прожекторов в большей степени, чем забота о безопасном мореплавании. Финикийские пристани являлись ядром будущих точек торговых контактов с «пиратским народом», который изначально состоял из греков, эти пристани были источником смешения рас и, наконец, здесь местное население имело возможность внушить пиратскому народу (с некоторым опозданием, увидим почему) настоящие законы мореплавания и побудить их, к примеру, вести честную торговлю; таким образом, финикийцы получали себе цивилизованного врага.

Но и то правда, что финикийцы, движимые идеей возмездия, сами действовали, как пираты, применяя способ, вызывающий у нас наибольшее отвращение: хитрость. Это не был деревянный конь, которого они бы вводили в греческие порты, но это могло быть «мирное торговое судно», груженное восточными тканями, благовониями и… воинами. Они раскладывали свои товары на палубе (наподобие будущих работорговцев и многочисленных исследователей Тихого океана, увы!); когда на борту собиралось много желающих, мужчин и женщин, поглазеть на диковинные вещи и все были заняты торговлей с продавцами, судно тихо выходило в море, и прекрасные дамы сами превращались из покупательниц в товар.[12]

Все это: укрепленные пристани, отмщение врагу — могло служить лишь временными способами борьбы с пиратами. Необходимо было действительно уничтожить греческое пиратство. Честь сделать это выпала финикийскому царю с острова Крит из Минойской династии, который, разумеется, начал сам пиратствовать, что позволило ему лучше разобраться в существе проблемы. Он захватывал и привозил на остров греческих пиратов и «рэкетиров»: легенда о Миносе и Минотавре, доставка молодых людей ужасному Миносу I есть не что иное, как отражение подчинения слабых пиратов более могущественному, опытному моряку, владеющему более совершенным оружием.

Потомки царя Миноса были, однако, очень богаты; у них хватило ума вложить свое богатство в строительство крупных кораблей взамен легких скользящих лодок и мощно вооружить их. Один из них, названный Миносом, как и его предок, предпринял «чистку» бухты за бухтой, острова за островом (и только Бог знает, как это происходило) — и так всех эллинских берегов, — и он призвал все племена к послушанию, одно за другим. Он запретил им строить корабли, на которых можно разместить более пяти человек.

Только для одного корабля было допущено исключение — это знаменитый корабль «Арго» или «Аргос», который греки обязаны были хранить как «береговую охрану» для защиты от иноземных пиратов, но на котором аргонавты отправились в путь на поиски Золотого руна под предводительством Ясона, ведя жизнь во время морского кругового путешествия, очень похожую на пиратскую.

Со времен правления Миноса II (или его династии) воды восточного бассейна Средиземного моря стали достаточно безопасны для нового витка исследований, финикийской колонизации и торговли. Но затем морская мощь Крита быстро ослабела и пиратство вновь стало для греков одним из основных способов существования.

Оно приняло более организованные формы, но не исчезло к началу классической эпохи. В VI веке до н. э. тиран Самоса, Поликрат, владел более чем сотней вооруженных кораблей и устанавливал свои законы на всем Эгейском море, позволяя заплывать в его воды только тем кораблям, которые платили ему дань, да местным разрозненным пиратам. Вскоре, прямо как сегодня между бандами гангстеров и рэкетиров, разразился конфликт между пиратскими группами Милета и Лесбоса. Одержав победу над смутьянами, Поликрат получил контроль над всеми берегами Малой Азии, включая ужасных пиратов Киликии (которых он не оставил без работы, но немного усмирил) и саму Финикию, пришедшую к тому времени в упадок, но навигация которой, благодаря Поликрату, получила новый толчок из-за связей на этот раз с греками, принесшими стране прибыль.

Триумф Поликрата, провозглашение его законным царем не смогло заставить его забыть вкус к пиратской жизни и свои методы; иногда даже на ум приходит выражение «мальчишеская выходка»: Поликрат умудрился захватить корабль своего «друга» Фараона, снаряженный со всей пышностью для передачи в качестве подарков «нагрудного льняного корсета, вышитого золотыми нитями» и великолепной вазы, инкрустированной драгоценными камнями, другому его «другу», знаменитому Крезу. Видимо, Поликрат не утруждал себя соблюдением дипломатических отношений!

Правда, он обладал одним качеством, которое хоть как-то извиняло его поступки, — это любовь к красивым вещам. В Самосе, который Поликрат сумел превратить в самый богатый город своей эпохи, он воздвиг дворец, поставленный в один ряд с «чудесами света» (их к тому времени было уже далеко за семь). Он привлек лучших художников, выплачивая им огромные вознаграждения и обеспечивая им беззаботную жизнь, для украшения дворца и города, лучших поэтов (Анакреонт стал его близким другом), самого лучшего врача того времени, Демокеда, которого он выманил из Афин, посулив ему «золотые горы». Любопытный прообраз эпохи Возрождения, где мы увидим Анжу, который благодаря богатству и морскому могуществу, приобретенным такими же пиратскими методами, создаст блестящий двор настоящего монарха в Дьеппе и Варанжевиле, собирая там художников и поэтов, которые, впрочем, сами когда-то были корсарами.[13] Корсарами, но не пиратами. Разница была довольно незначительная как с нравственной точки зрения, так и с точки зрения закона, раз Франциск I, живя в мире с королем Португалии, только и мог сказать своему «кузену»: «Это не я с вами воюю, это — Анжу!»

Возвращаясь к Древнему миру, отметим, что пиратство уменьшилось на некоторое время после смерти Поликрата, но снова вошло в силу после победы Рима над греками и Карфагеном (середина II века до н. э.), это обычное явление и на земле, и на воде: остатки разгромленных армии или флота, воины, ставшие «безработными» в мирное время, продолжают воевать в своих собственных интересах, что приводит к «Великим кампаниям» или смутному времени флибустьеров.

Чтобы очистить от них моря, Рим, до сих пор ничтожная страна с морской точки зрения, создал первый настоящий военно-морской флот; и, вообще, именно римское право создало современное понятие пиратства: люди, ведущие военные действия в море или с моря, не подпадающие под «Закон», который Рим умело использовал, объявляя своих непокорных противников мятежниками, бандитами, преступниками, — все они назывались пиратами.

Но море принадлежит, в первую очередь, хорошим морякам; и в этом римляне не были на высоте: за спиной их противника оставались тысячелетние традиции и та наследственная приспособленность к морской жизни, называемая «чувством моря». К тому же, многочисленные пиратские корабли, быстрые, легкие, ведомые искусными моряками, лучше всех знающими капризный климат Средиземного моря и его извилистые берега, бросали вызов тяжелым римским галерам, подвергая суровому испытанию Республику, заставляя ее снова и снова снаряжать свой флот, искать новые морские пути, чтобы сохранить свои завоеванные земли и привозить оттуда богатства, ставшие необходимыми для все более требовательного населения метрополии. Пираты создавали в море трудности для римлян: в период между завоеванием Греции и экспедицией Помпея, длившийся, надо отметить, восемьдесят лет. Много раз зерно и всевозможные экзотические продукты не доходили до места своего назначения, чем был вызван голод в Республике.

Самые ужасные пираты, пираты Киликии, оказывали поддержку Митридату, королю Понта (т. е. моря), который доверил свои боевые галеры предводителю пиратов, Селенсусу, и даже, по достоверным сведениям, сам находился на одной из них.

Первой заботой Помпея, как только он получил все полномочия, стало уничтожение пиратов. Для этого побережье было поделено на тринадцать секторов, каждый находился под командованием так называемого «охотника на волков», которому было поручено выманить пиратов из всех извилистых бухт, преследовать их и потопить. Именно Помпей взял на себя командование родосским флотом, который за сорок дней очистил от пиратов Африку, Сардинию и Сицилию, в то время как такого же успеха добились у себя морские офицеры Испании и Галлии.

Оставались воды Греции и Малой Азии. Сопротивлялись только киликийцы, хорошо организованные и имеющие умелого предводителя; они были побеждены только в настоящем морском сражении вблизи Корацесиума. Применив старую как мир тактику «использования бандита как полицейского», Помпей, будучи далек от мысли уничтожить всех моряков Митридата, доверил им охрану Киликии. Известно, что во время сорокадневной кампании 10000 пиратов оказались уничтожены и 20000 взяты в плен. За три месяца море было очищено от пиратов.

Но где-то за двенадцать лет до этой «чистки», в 78 году до н. э., произошел небольшой случай пиратства, который мог бы изменить ход мировой истории: молодой римский «денди» (если мы осмелимся его так назвать) с женственной внешностью («юноша в женском платье», сказал про него Сулла, когда подверг его гонениям за родство с Марием), получив звание, как мы сказали бы сегодня, «адвоката-стажера», отправился на остров Родос, чтобы брать там уроки риторики, и был схвачен без сопротивления пиратами вблизи острова Фармакуссы.

Главарь нападавших острым взглядом окинул добычу, которую он только что присвоил себе, как говорится, не за «спасибо». Увидев молодого римлянина, он направился к нему и спросил его имя. Молодой человек, который продолжал читать, как будто ничего не произошло, на миг поднял глаза, а затем вновь принялся за чтение. Пират сделал угрожающий жест, и сосед юноши, опасаясь за его жизнь, пробормотал его имя: «Гай Юлий Цезарь!»

Известна классическая шутка.

Генерал Гюго объявил о рождении своего сына.

— И как вы его назовете?

— Виктор.

— Виктор Гюго! О! Мои поздравления, мой генерал.

Итак, на карийского пирата это имя не произвело такого впечатления, как сейчас бы на нас. Но одежда молодого человека (который, к тому же, был еще жрецом Юпитера) не могла ввести в заблуждение: на нем можно было больше заработать, потребовав выкуп, чем продав его в рабство, этого умника с вялыми мускулами, ни на что не годного.

— Сколько у тебя денег? — обратился к нему суровый моряк, всем своим видом выражая презрение.

Никакого ответа.

Капитан, как водится, всегда имел под рукой сведущего человека, «второго офицера» (необходимого при торговых сделках), который тут же обыскал юношу, путаясь в дорогой ткани его одеяния и втягивая носом тонкий аромат косметических средств (тогда еще у Цезаря были густые волосы), и протянул пирату солидную сумму:

— Десять талантов.

Опять никакой реакции со стороны юноши.

— Ах, так? — резанул пират. — Тогда я удваиваю сумму. Двадцать талантов или смерть.

Молодой наследник рода Юлиев поднял наконец глаза, рассерженный и полный презрения как никогда, затем он пожал плечами:

— Двадцать талантов? И это тогда, когда я стою по меньшей мере пятьдесят[14]; вы не знаете ваше ремесло.

Представляем оторопевший взгляд капитана: перед ним сумасшедший! Но нельзя было пренебрегать такой удачей. Именно эта сумма была указана посланному за выкупом негоцианту, а пока Цезарь и другие пленники были доставлены в деревню, состоящую из жалких лачуг и служившую пиратам пристанищем.

В этой деревне молодой «сумасшедший» пользовался огромным успехом у пиратов. Весь день он занимался «физической культурой», бегал, прыгал, соревновался в метании камней и копий со своими стражниками, собирая вокруг себя все больше зрителей. Что питает гений великих людей, так это их умение всегда использовать любые обстоятельства, пытаясь извлечь из них что-нибудь полезное для себя: находясь среди людей, для которых ценность составляли только мускулы, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему в совершенствовании своей физической формы.

Но, будучи поэтом (молодой человек считал, что его будущее — литература), он не отказывается с легкостью от своего призвания. Так, в моменты отдыха он сочинял стихи и писал их на дощечках, а вечером… Поэт не отказывал себе также в возможности выступить перед публикой. Вечером «благовоспитанный молодой человек» читал свои произведения невежественным матросам, и одни из них при этом, напрягая извилины, пытались действительно понять смысл стихов, тогда как другие хохотали во весь голос.

Только представим себе такую картину: будущий император, повелитель мира, в изысканной расшитой тоге, правда слегка грязноватой, держа свои дощечки в вытянутой руке, самозабвенно декламирует стихи перед бородатыми весельчаками, хлопающим себя по ляжкам или застывающим с видом отвращения на лице, тогда как на его собственном лице отражается глубокое разочарование, присущее любому автору в подобных обстоятельствах. Жаль, что эти поэмы не сохранились и специалисты не могут судить, был ли у пиратов дурной вкус или стихотворец не стоил будущего прозаика.

Его красноречие, которое молодой оратор пробовал на этой аудитории, не имело никакого успеха. Так же, несмотря на огромную разницу в общественном положении, при которой великие люди с высокой культурой внушают уважение и страх наихудшим бандитам (главарь пиратов дошел до того, что заставлял своих людей молчать, чтобы уважать сон аристократического пленника), пираты не принимали его всерьез, когда Цезарь грозился их распять (тогда казнь на кресте существовала для бандитов всех мастей), как только те попадут в руки Рима. Цезарю могло и не удаться выйти свободным из этого приключения, так как, оценив себя столь высоко, он не знал одного досадного обстоятельства: Сулла захватил все его богатства и богатства его жены; это создало большие трудности при сборе требуемой суммы выкупа. Однако деньги были собраны и сданы на «хранение» самому легату, Валерию Торквату, где пираты могли их забрать, не опасаясь за свою жизнь, что показывает, на каком уровне официальная власть вынуждена была входить в переговоры с разбойниками. После 38 дней плена Цезарь и его спутники были освобождены в обмен на выкуп в Милете, карийском городе в устье реки Меандр.

В Милете, вместо того чтобы продолжить свой путь на Родос, молодой патриций — это была его первая военная экспедиция — одолжил у легата четыре галеры и пятьсот вооруженных людей, с которыми он вернулся на остров Фармакуссы. Здесь он нашел своих старых приятелей, веселых тюремщиков, отмечавших удачную сделку; застигнутые врасплох, они с трудом пытались сопротивляться, некоторым из них удалось скрыться, но 350 пиратов были взяты в плен и все их корабли потоплены. Не теряя чувства реальности, Цезарь также возвратил с лихвой свои деньги.

Он доставил своих пленников в Пергам, где обратился с просьбой к претору Юнию, — которого он отыскал на некотором расстоянии от города, так как тот совершал небольшое путешествие, — казнить бандитов или хотя бы их главарей.

Юний с неудовольствием выслушал просьбу Цезаря: во что вмешивался этот благородный молодой человек, не облеченный официальной властью и даже находящийся в изгнании? Его просьба могла подождать. Кроме того, что представляет для нас наибольший интерес, Юний полагал невозможным нарушить таким образом давние обычаи. Пусть даже торговые суда обеспечивали безопасность своих передвижений, платя дань пиратам, это считалось в порядке вещей, так как тем самым эти суда находились под защитой «своих народных пиратов», осуществляющих в общем охрану берегов от чужеземных пиратов. Если сильно нажать на первых, то некому будет противостоять вторым и результат будет еще хуже. Наконец, возможно, претор имел и свой личный мотив: пираты, будучи достаточно богатыми людьми, обладали убедительными аргументами.

Короче говоря, претор отказал Цезарю в просьбе и продолжил свое путешествие.

Цезарь вернулся в Пергам и от своего имени, напустив на себя важность, повелел казнить 320 пиратов, находящихся в тюрьме; с тридцатью главарями он провел небольшую беседу (удовлетворившись, наконец? сомнительно), поблагодарив их за деликатное с ним обращение и объявив взамен на это свою великую милость — перед тем, как распять их, как им было обещано, им перережут горло.

Никогда не говорите поэту, что его стихи плохи.

Тем временем наш поэт должен был поспешить, чтобы избежать ярости Юния, и он, не теряя ни минуты, погрузился на корабль и поплыл к острову Родос навстречу своей судьбе.

Мы, французы, иногда мечтаем: если бы карийские пираты не были в целом слишком учтивы, если бы их главарь меньше любил деньги и преисполнился ярости против претенциозного стихоплета, то мы не говорили бы, возможно, на этом латинском невнятном языке, похожем на бормотание, каким стал французский язык, а на каком-нибудь вроде бретонского или фламандского, и северная часть Франции, что логически можно представить, явилась бы ядром кельто-германской федерации, где законы обычаев, соответствующих нашему духу, не были бы порушены римским правом.

Еще больше, чем от носа Клеопатры, ход мировой истории зависел от истории пиратов.

Устранение пиратов на всем Средиземном море, предпринятое Помпеем и подхваченное под влиянием сильного импульса Цезарем (который на себе испытал тяготы пиратского плена), обеспечило безопасность передвижения по всем соседним морям, но это длилось недолго: через двадцать лет, после смерти Цезаря (44 год до н. э..), в результате анархии, царившей в Риме, вновь появились ужасные пиратские флотилии, состоящие из людей вне закона.

Идет ли здесь речь о пиратах в настоящем смысле этого слова?

Без всякого сомнения; команды состояли частично из бывших пиратов, обязанных жизнью только известному милосердию Помпея или его сыновей, а их капитаны, их главари были политики или военные, которые, будучи изгнаны или находясь в бегах, вели в море настоящую гражданскую войну, создавая часто альянсы более странные, чем на суше. Например, довольно комичный факт: одним из наиболее могущественных капитанов непокорных эскадр был Секст Помпей, сын Помпея Великого, очистившего когда-то моря от пиратов! Он подыскал среди рабов подходящих людей (с его точки зрения) и, став во главе настоящего флота, приняв за опорную базу Сицилию, подчинил себе все западное побережье Италии. Начинание Секста Помпея вмиг было подхвачено «независимыми ремесленниками», если можно их так назвать, объединившимися на время с другими врагами Рима, нанявшись к ним на службу за большие деньги, или занимающимися разбоем в собственных интересах; в море началось брожение и сложилась ситуация, какая и была до энергичного вмешательства его отца, — снова стало невозможным свободное плавание в Средиземном море.

Рим стремился получить нейтралитет или что-то вроде оплаченного покровительства, аналогичного тому, как в подчинившихся воле пирата странах — Сицилии, Сардинии и других. Но Секст Помпей не сдержал свои обещания, снова начинал грабить и вымогать, и так до тех пор, пока не был побежден в крупном морском сражении Агриппой.

Морские пути снова стали свободными. И когда святой Павел предпримет поездку по морю в Рим, он будет бояться шторма, а не пиратов; и зарождающееся христианство многим будет обязано этой безопасности. В дальнейшем, если подобная ситуация и могла более или менее сохраняться, то в основном потому, что упадок и распад Римской империи, быстрое падение цивилизации постепенно настолько сократили число морских торговых путей, что пираты после нескольких попыток восстановить свое былое могущество исчезли. Им просто стало некого грабить.

Надо было ждать периода морского возрождения, византийского и венецианского, затем крестовых походов, чтобы в Средиземном море вновь возникло «пиратское ремесло» на беду всем мореплавателям. Свою роль в этом сыграли и норманны, пришедшие из дальних стран, и берберы.

В течение нескольких веков северные люди, или норманны, скандинавы, представляли собой пиратствующий народ, или, вернее, скопление пиратских народов. Сначала они грабили друг друга, а затем постепенно «осваивали» с удивительным постоянством и даже с некоторой организованностью все более и более удаленные страны, опустошая их берега, а потом проникая в глубь их территорий, двигаясь против течения рек. Но почему?

Потому что этот плодовитый народ, здоровый, крепкий, защищенный своим климатом против эпидемий, не возделывающий землю, живущий только за счет охоты, рыбной ловли и разведения оленей на севере и лошадей на мясо на юге, не мог на своей родине найти возможность прокормить все возрастающее население. Подобная ситуация сложилась и у других народов, например у германцев; они решали эту проблему, перемещая огромные массы населения вглубь континента, путь для которых расчищали воины, двигаясь пешком или сидя верхом на лошадях. Это было не что иное, как вторжение германцев в чужие земли.

Скандинавы же были людьми моря; и действительно, они жили в островных странах, таких как Дания (которая не была еще сельскохозяйственной), или в районах, как Норвегия, со скалистыми изрезанными берегами, с бесчисленным количеством фиордов, где связи даже между двумя соседними поселениями устанавливались только по воде. И, в отличие от греков, они не боялись выйти в открытое море, потерять из виду землю, предпринимать случайные причаливания в очень опасных местах на каком-нибудь скалистом мысе в условиях бушующего моря и почти нулевой видимости. Но всем известно, что в морском деле трудности и суровый климат не только не умеряют отвагу настоящих моряков, но и приумножают ее. Очень скоро скандинавы, пришедшие, однако, как и германцы, с континента, стали «королями моря».

В действительности это было продиктовано необходимостью: по праву своего рождения (или по воле рока) один из сыновей наследовал все нехитрое богатство своего отца, другие его сыновья должны были покинуть родину и отправиться в поисках лучшей жизни в открытое море.

Получив отпор у соседних скандинавских народов, они искали счастья все дальше и дальше от дома.

Частично они превратились в колонизаторов: острова Шетландские, Гебридские, Оркнейские, Фарерские не были совсем пустынными, когда искатели счастья их достигли, а были незначительно заселены неизвестным народом (возможно, лапландским), цивилизованным и обращенным в христианскую веру ирландскими монахами-отшельниками. Эти места было легко завоевать, но трудно использовать для нормальной жизни.

Исландия, к тому времени освоенная ирландцами, была достигнута скандинавами только в 860 году, Гренландия — в конце X века, а попытка закрепиться в Америке (в Винланде) была предпринята в первых годах XI века, то есть после пиратского периода. В любом случае, эти территории не могли служить выходом из положения, они имели мало мест, пригодных для жилья, по отношению к множеству молодых людей, вынужденных покинуть свою родину.

Таким образом, они были вынуждены нападать на земли, к тому времени плотно заселенные, цивилизованные, но уступавшие им в военной силе, то есть, в первую очередь, на соседние кельтские народы, заселявшие британские острова и Галлию.

Эти земли, вначале более или менее романизированные (подчиненные Риму только в административном плане), обращенные в христианство и, как результат, ослабленные в боевом отношении, были затем подвергнуты в V и VI веках на большой части своих территорий нашествию захватчиков (сухопутных): сильное противостояние франков вновь охватило Галлию, оно проявлялось немного слабее в ее западных районах и было сломлено в Арморике бретонцами, чужеземцами, отличающимися особенной силой. Орды англов и саксов, которые не владели наукой мореплавания, а просто были перевезены через узкий пролив Па-де-Кале или с юга Северного моря, из Нидерландов, заняли всю территорию современной Англии.

Когда в VIII веке возрастающий рост населения в скандинавских странах заставил северных людей искать другие возможности выхода из сложившегося положения, кроме взаимного грабежа или набегов на маленькие островки Шотландии, первые викинги были вынуждены искать места с наименьшим сопротивлением в относительно богатых странах.

Англы, саксы и в какой-то мере шотландцы (пикты и скотты) оказывали им жестокий отпор, но часто, однако, достигалось что-то вроде соглашений, а точнее, создавались небольшие пристани для взаимной торговли, хотя нельзя с уверенностью назвать их торговыми конторами. Нужда гнала викингов дальше.

Непобедимые бретонцы Корнуолла и Галлии внушали им страх; Ирландия же, страна многочисленных монастырей, более набожная, философская и культурная, чем военная, ослабленная чрезвычайной раздробленностью гражданских властей и соперничеством кланов, представляла собой относительно легкую добычу.

Первые экспедиции викингов, пришедших с Шетландских островов на ирландскую землю, имели целью переселение; после сооружения на берегу небольшого защищенного порта некоторые их корабли возвращались в Свои скандинавские страны и привозили женщин, а также все необходимое для колонизации новой обретенной земли. Так викингам удалось обосноваться на берегу Ирландского моря, где они основали несколько городов — в их числе Дублин, — которые никак не могли добиться своего расцвета, пока, начиная с XI века, не произошло полное слияние скандинавских переселенцев с кельтским местным населением.

Но на этом ставим точку и возвращаемся к нашей теме пиратства. Надо сказать, что новые города, порты и разные сооружения на южном берегу Ирландии до этого времени служили викингам опорными базами для молниеносных нападений на другие берега Ирландии, особенно на ее западные земли.

Западный берег был менее богатым с точки зрения земледелия и менее подходящим для строительства здесь жилищ, но он располагал двумя источниками добычи: значительными стадами овец, которые можно наблюдать здесь и сегодня, и сокровищами многочисленных монастырей, которые играли важную роль в христианской цивилизации средних веков именно потому, что эти земли были единственными, не подвергшимися нашествиям варваров.

Метод викингов состоял в следующем: захватить — в целом, довольно легко — несколько скалистых островов, расположенных вдоль ирландского берега, и поставить на них часовых. Некоторые острова до сих пор сохраняют скандинавские названия, например, Викилан (Викингланд) — дикий остров, этакое нагромождение камней, расположенный на краю архипелага, прикрывающего Дингл-бей, и представляющий собой один из форпостов вблизи западного берега, создающий вместе с соседним островом относительно защищенный участок для рейда своих кораблей.

С этих опорных точек викинги выслеживали, как птицы, добычу на континенте[15], атаковали монастыри, где жили «папас» (так называли они христиан), быстро захватывали ценности и овец, закидывая при случае невод на небольшую глубину в широком устье реки, рассчитывая поймать лосося, — к такому виду рыбной ловли они привыкли у себя на родине, она состояла в том, чтобы загнать рыбу на мелководье и здесь перебить ее палками, — а затем быстро возвращались обратно к себе на скалистые острова. Искали ли они возможности поселиться на западном берегу Ирландии или, приплывая разрозненными группами, не могли это сделать, а может быть, встречали все-таки сопротивление со стороны местных ирландцев? Об этом слишком мало известно; ясно только то, что они довольно быстро ограничились подобными набегами, то есть типичными пиратскими методами. Именно в Ирландии викинги освоили это ремесло, довольно почетное в их глазах, с тем чтобы потом применить его на большинстве берегов Европы.

После берегов Ирландии, которые наиболее подходили викингам для быстрых набегов, — захват разом всевозможной добычи — они с начала IX века применяли свою тактику на берегах пришедшей в упадок Франкской империи от Эльбы до Луары и даже спускались намного южнее вдоль западного побережья Европы.

На берегах, опустошенных ими с соседних островов, викинги отыскивали широкие устья судоходных рек и, двигаясь против печения, заплывали на своих кораблях в глубь континента. Можно ли предположить, что местные жители могли бы ждать их возвращения тем же путем и отрезать захватчикам дорогу к морю? Нет, так как в те времена практически нигде не было мостов через реки; стрелковое оружие той эпохи не имело большой дальности действия и, если говорить о стрелах, пущенных с берега реки, гребцы на корабле их не боялись, защищенные своими выставленными вдоль бортов щитами (отсюда родилась идея постройки фальшборта) или самими высокими бортами корабля. В этом кроется причина, по которой в драккарах и снеккарах весло проходило через отверстие (орудийный люк) в самом корпусе судна, что, конечно, делало корабли менее маневренными в море (весло «затягивалось» волной и могло привести к серьезным поломкам), но хорошо защищало команду от нападения неприятеля; таким образом, конструкция кораблей скандинавов была обязана своим видом не только необходимости противостоять высоким морским волнам, но и опасности нападения с тыла со стороны других кораблей и нежеланию оказаться чьей-нибудь добычей; эти причины побудили строителей кораблей надежно защитить гребцов от града стрел. Итак, только укрепленный мост мог служить эффективной защитой от захватчиков, и по этой причине в 862 году парижане приступили к строительству моста Пон-де-л’Арш через Сену.

Подымаясь вверх по реке, викинги искали островок, где они могли бы сделать стоянку на одну ночь или даже основать базу для зимовки, если они уже заплыли достаточно далеко в глубь континента. Таким образом заняли они острова вблизи Руана, определив тем самым его судьбу, а также укрепились на острове Осцель (с 854 года по 861 год) около Жефосса во время своих нападений на Париж.

Нужна была невероятная ловкость, чтобы так далеко продвинуться по территории врага до самого Парижа, — куда эскадра из 120 кораблей только что спокойно привезла под Пасху 846 года сосновые бревна из Сен-Жермен-де-Пре для плотников, а в это же время Карл Лысый не осмелился выйти из аббатства Сен-Дени! — и до Мелена, откуда, идя вверх по реке Луэн и, вероятно, исчерпав все возможности ее судоходства, перетащить по земле часть своего флота до Луары, что представляет собой «перенос» — или, без сомнения, «перевоз» с помощью толстых брусьев — на расстояние более 25 км кораблей, из которых самые небольшие (7 м, но, похоже, такие корабли редко применялись викингами во Франции) весили 3 тонны, а наиболее часто используемые (от 20 до 40 м) — от 12 до 15 тонн. Спустив корабли на воду широкой Луары, команды викингов вновь начали действовать по их излюбленному методу: они заняли для своих баз острова Нижней Луары, что предоставило города Анже, Нант и другие в их полное распоряжение.

Берега современных Пикардии, Нормандии не имеют ни островов, ни точек на берегу, могущих выполнять ту же роль удаленных укреплений, за исключением Hougue (скандинавское слово, означающее «укрепленная высота») или Hague (происхождение слова оспаривалось саксами) вблизи Шербура. Но у берегов Бретани островов великое множество, и там уж викинги могли сполна применить свой ирландский метод: возможно, остров Уесан, безусловно, Нуармутье и бесчисленные маленькие островки или неприступные каменистые участки берега, которым нет числа вблизи мыса Фрель, в дельте Морле (укрепление в Примеле, например) служили им когда временной гаванью, когда постоянной опорной базой. И с этих баз предпринимались набеги, все более и более удачные и прибыльные, на население, которое, доведенное до крайности грабежами, спасалось бегством во главе с духовенством, и можно было сказать про период сначала между 850 и 880 годами, а потом между 907 и 931 годами, что «Бретань не подавала больше признаков жизни», не считая лишь одиночных крестьян, брошенных своими господами на произвол судьбы и покорившихся завоевателям.

Именно в эту эпоху, когда викинги обосновались в Бретани не хуже, чем в их будущей Нормандии, они решили поселиться в этих местах; как известно, они задержались сначала в Арморике, укрепились в Нейстрии, а затем уступили свои завоевания в других районах (Турин, Аквитания) в обмен на Нормандию. Эта история не имеет больше ничего общего с пиратством, а является историей настоящего завоевания с моря, правда, с одной небольшой особенностью, состоящей в том, что завоеватели не привезли с собой жен и не отправились за скандинавскими девушками, а забрали себе женщин побежденного народа, что доказывает тот факт, что их дети говорили на латинском языке франков, а не на нормандском. Такая форма исключительно мужской миграции довольно часто встречается в истории, когда речь идет о воинах, живущих в чужой стране и оказавшихся отрезанными от своей родины; но это довольно удивительно для морского народа, который легко сохранял контакт — морские пути — со своей далекой Скандинавией. Нужно ли из этого сделать вывод, что галло-франкские женщины нравились больше нашим северным богатырям, чем их соотечественницы, красота которых, однако, без конца воспевается в их сагах? Или можно заключить, что, пожив некоторое время на континенте, пересекаемом во всех направлениях реками и дающем много разнообразной пищи, более приятной, чем в их стране, «короли моря» больше не хотели выходить в море, плавать туда и обратно до Балтики? Боялись ли они, что по возвращении на родину найдут свое место занятым? Еще можно добавить: их корабли с единственным прикрытием от непогоды в виде разрисованного страшного паруса не нравились их скандинавским женщинам, которые испытывали отвращение при мысли взойти на эти плавучие «драконы». Обычная для того времени ситуация: как только норманны поселяются в каком-нибудь районе Франции, их связи с родными скандинавскими странами ослабевают очень быстро до уровня простых торговых обменов, да и то весьма ограниченных.

Во время пиратского периода, когда добыча увозилась викингами обратно в родную Скандинавию, на борту их кораблей, действительно, могли находиться и женщины; среди мужского экипажа могли присутствовать прекрасные воительницы, о которых нам рассказывают саги (увы, слишком коротко) очень романтичные и классические приключенческие истории: влюбленная девушка наперекор всем осваивает военное ремесло и, сражаясь против своего возлюбленного, побежденная им (или наоборот), срывает с себя маску и падает в его объятья. Мелодрама не является новым жанром, и скальды наполняют саги историями, которые найдут потом свое место в «Откровениях»; так этот жестокий воинственный народ выращивал голубой цветок, и всем известно, что здесь нет никакого противоречия. И был еще знаменитый корабль принцессы Эльвиды, весь экипаж которого состоял из женщин и который был (по крайней мере так говорят скальды) что-то вроде «флагманского корабля» лучшей пиратской эскадры до тех пор, пока вспыльчивая Эльвида не была побеждена на дуэли своим поклонником, который искал ее по всем морям. Нас не заставляют верить этому роману в духе времен Людовика XIV. Наоборот, больше похоже на правду то, что парижане за своими городскими стенами, осажденными норманнами, слышали голоса женщин, поющих кантилены, похожие на колыбельные песни; но сегодня вроде бы доказано, что это были сестры милосердия или кто-то вроде женского обслуживающего персонала, в задачу которого входили кухня и уход за одеждой, так как в скандинавском обществе было сильно развито разделение труда. Но эта северная цивилизация была столь богатой и имела столько особенностей, что описать ее понадобился бы целый том.

С начала эры «народного пиратства» викинги спустились к югу вдоль западного побережья Европы значительно ниже устья Луары: берега Испании и Португалии, а также, разумеется, и Гаскони подверглись их нашествию, но, похоже, увенчались малым успехом; без сомнения также, что в этих местах необходимо было проделывать длинные пути для доставки добычи из глубины континента на берег.

Доказано, что викинги переплыли напрямую Бискайский залив, что для нас неудивительно, если принять во внимание, как они бесстрашно противостояли стихиям ужасных северных морей, омывающих Гренландию. В любом случае этот факт указывает на очень сложную задачу навигации, которая была ими решена.

Действительно, мы знаем, что викинги плыли на запад или на восток, то есть на одной широте, вдоль одной и той же параллели; для ведения корабля строго по курсу они с самого начала отплытия наблюдали за перемещением яркого пятна на дне лодки, порожденного лучом солнца, проходящим сквозь отверстие в скамье, при этом мачта должна была стоять вертикально; они могли сразу заметить, что поднялись на север (пятно отклонялось от середины днища) или спустились к югу (пятно возвращалось назад). Плыть из Норвегии в Шотландию, к Шетландским или Фарерским островам, в Исландию, в Гренландию — это всегда называлось «идти на запад» или «подправлять» это западное направление по лучу солнца. И, наоборот, пересекать Бискайский залив, не идя вдоль берегов залива (из-за их страшной опасности), означало идти с юга или юго-запада или, при возвращении, с севера или севера-востока, в любом случае приходилось менять широту, сохраняя тот же меридиан или отклоняясь от него, что невозможно было определить с помощью солнечного пятна.

Финикийцы уже давно осуществили пересечение залива с помощью своих таинственных приспособлений, но скорее всего, — и есть серьезные основания так думать — и те, и другие были знакомы с «магнитом», прообразом компаса. Какими бы мы не представляли себе скандинавов, нельзя забывать о том, что они покорили большую часть Руси, перемещаясь по рекам Днепр, Дон и Волга; шведские варяги с IX века и, без сомнения, с более ранних времен часто налаживали связи с Константинополем, иногда это были торговые отношения, а иногда варяги нападали на город; у северных людей были также связи с арабскими торговцами и моряками. А практически точно известно, что арабы к тому времени умели пользоваться намагниченным камнем, вывезенным из Азии (но, возможно, через финикийский канал), вот так все и может проясниться. Добавим еще, что мы сами, французы, в XIII веке найдем компас (буссоль, приспособленную к морскому применению) в Пуйи, который являлся норманнским королевством.

Наши пираты не замедлили войти в воды Средиземного моря. Действительно, они были потрясены Гибралтарским проливом. Если бы кто-нибудь, как я, плывя однажды на корабле таких же размеров, как у викингов, почувствовал здесь на себе силу восточных ветров и был бы буквально вытолкнут в несколько приемов в Атлантический океан, то он прекрасно понял бы сон святого Олафа, увидевшего в этом месте «человека, величественного и прекрасного, который ему приказал вернуться на север».

Мы не можем здесь проследить все пути, по которым шли северные люди, разоряя берега Испании и Прованса, — как первые берберы, — достигнув Сицилии, Пуйи, Калабрии, создавая в этих местах королевства; в действительности, это было похоже больше на военные действия, чем на пиратские, и менее всего это было «народное пиратство», так как они не возвращались более в свою Скандинавию. Именно на французских берегах викинги свирепствовали с наибольшей силой.

До наших дней дошли описания действий северных людей, причем с двух сторон — с их точки зрения и с точки зрения жертв грабежа и насилия, но, к сожалению, в недостаточном объеме, чтобы можно было точно их сопоставить. Скандинавские саги, которые воспевают на большом количестве страниц морские походы (с невероятной поэтичностью), сложены, в основном, на темы любви, соперничества или поединков скандинавов между собой, описывая грабежи чужих земель лишь в нескольких словах: «береговое ремесло»; именно так, в общих чертах, опуская тяжелые подробности, писали свои произведения видные романисты до появления Золя. Описывая повседневную жизнь убийцы скота, писатель никогда бы не стал подробно описывать сам процесс «зарезания» свиньи; он бы сказал так: «Он зарезал свинью, затем…». Примерно так же даются описания событий и в сагах, и мы никогда не узнаем, как все происходило на самом деле.

Такая же история неполного описания событий наблюдается и со стороны жертв. Рассказы о норманнских набегах бесчисленны, и все они отмечены ужасом, чего, впрочем, и добивались нападавшие — так запугать людей, чтобы затем победить их без малейшего сопротивления. Монахи, один за другим, рисуют одну и ту же картину: над спокойным или волнующимся морем внезапно вырастает лес мачт, возвышающийся над смутной массой эскадры черных кораблей с высокими изогнутыми носами, на которых вооруженные люди издают громкие крики: «Норманны! Норманны!».

Все начинали молиться: «От неистовства норманнов избави нас, Господи». Они уже близко! Это Господь послал их в наказание за грехи! Уже слышны их грозные крики, звон кольчуг, стук их боевых топоров, мечей и пик о деревянные щиты и обшивку судов.[16] Носы их кораблей, ярко раскрашенных всеми цветами, представляли собой изогнутые устрашающие головы драконов и больших змей, которые дали кораблям названия: драккары и снеккары. Что касается самих воинов, то их кольчуги и могучие плечи покрыты шкурами тюленей, плохо обработанными, масляными, чудовищными; они носят на косматых головах поверх низких рогатых шлемов кожу моржей, содранную живьем с животных, что придает им еще более кровожадный вид. Стиснутые со всех сторон все прибывающими к берегу новыми кораблями, не обращая внимания на бьющие по ним волны, высаживаясь на берег или прямо в воду прибрежной бухты, оставляя кого-нибудь сторожить корабли или трубить отбой, норманны широким потоком устремляются в глубь берега и бегут с криками и воплями, впереди над головами этого страшного заморского войска реет кроваво-красное полотнище или знамя, выполненное из ворона с распростертыми крыльями, которое создает дополнительный шум. Но при этом надо отметить, что норманны — вовсе не дикий народ и их атаки великолепно продуманы для устрашения людей. Чтобы еще больше в этом преуспеть, норманны перед нападением выпивают изрядную дозу алкоголя.

Все бегут от них, тщетно пытаясь спастись.

А они, убивая на своем пути всех, кто не успел убежать, заставляя их тоже кричать от ужаса и боли, применяя оружие против тех, кто осмеливается защищаться (что случается очень редко), двигаясь всегда к одной цели, методично все грабят и с победным кличем уезжают.

Викинги снискали славу как самые сильные и жестокие воины, Фритьоф так представляется королю:

На борту каждого корабля, впрочем, находится скальд, поэт, который сражается, как и другие, но который, как нам рассказывают саги, «прекращает битву, чтобы спеть одну строфу», делая при этом какое-нибудь поэтическое обобщение или стремясь что-то изменить в происходящем.

Каждый корабль находится в подчинении какого-либо знатного лица, обычно это местный вождь, который предпочел приключения службе при дворе своего короля; он ведет точно такой же образ жизни, как и другие (которые, повествуют саги, часто обсуждают его решения), возможно поэтому он остается сидеть в присутствии посланника короля в то время, как его помощник стоит, вытянувшись, как часовой. Иногда экипаж состоит из двух типов людей: воины, которых мы могли бы назвать рыцарями с достаточной точностью и которые не сидят на веслах во время плавания, и моряки, плебеи по происхождению, которые в принципе не сражаются, а остаются сторожить корабли во время битвы; иногда, наоборот, если корабль небольшой, то не существует никаких различий в положении людей на борту — все моряки, именно так чаще всего и бывает при осуществлении быстрых береговых набегов, а разделение экипажа на рыцарей и плебеев чаще наблюдается при подъеме по течению рек и осадах городов.

Каждый корабль викингов независим. «У нас нет „главного“ корабля, мы сражаемся все вместе», — отвечают они на вопрос одного из франков. Однако, чаще всего требуется разрабатывать план действий и следовать ему; на этот момент выбирается при всеобщем согласии «главный» для руководства битвой или другой кампанией; во время действий ему подчиняются все беспрекословно, но сразу же после окончания кампании — и, особенно, в море — каждый корабль вновь обретает независимость, к которой они все очень ревниво относятся.

Методы ведения боя у викингов похожи на варварские: они идут на штурм разрозненными группами, колют и режут своими длинными тяжелыми мечами, наносят удары топором, бросают копья. Если они подвергаются контратаке, то группируются, прижавшись друг к другу и укрывшись щитами, образуя тем самым «черепаху», неуязвимую для стрел противника. Их хитростям нет числа: симулированные похороны, предпринятые с целью заставить врага приблизиться; запуск птиц, несущих в своих когтях горящую солому; ямы, покрытые наломанными ветками, к которым они бегут, заманивая противника.

Викинги не берут пленных, так как они не смогли бы увезти их с собой, — корабли их для этого не приспособлены; тем более, что в Скандинавии не нужны мужчины, даже рабы, — их, наоборот, экспортируют, а иногда и просто убивают, — не нужны и женщины: и так в стране много своих женщин, вынужденных оставаться старыми девами и, как следствие, становящихся ведьмами, гадалками и в каком-то смысле жрицами, или «девственницами со щитами», служащими богу Одину. Но наши воины все же являются пиратами, так как они, придя с моря, увозят морем к себе свою добычу; их поведение можно так называть, по крайней мере, до их первых постоянных поселений в чужих странах с начала X века.

Викинги не занимаются пиратством в море, нападая на торговые корабли, по той простой причине, что подобных кораблей нет ни в проливе Ла-Манш, ни тем более в Атлантическом океане. Очевидно, что в большой степени причина прекращения морской торговли в этом районе обусловлена страхом перед северными людьми. Великобритания, которая с того времени, как была захвачена саксами, контролировалась только ими, оказалась изолирована от континента. Даже сами бретонцы Арморики, которые на протяжении нескольких веков поддерживали тесные связи через Ла-Манш со своей исконной родиной (полуостров Корнуолл и земли Галлии) не рискуют больше выходить в море и отказываются даже от береговой торговли, монополию на которую они делили на западе Европы с арабами и евреями, наследниками финикийцев; что касается Франкской империи Карла Великого и его наследников, то, кроме Средиземного моря, торговля здесь ведется исключительно на континенте, далеко от моря. И, наконец, ирландцы; их корабли, как и сегодня, у своего западного побережья, груженные каракулем, шкурками, натянутыми на обручи, не могут противостоять легким драккарам.

Итак, море свободно для скандинавов. До XI века, кроме небольших стычек между собой и против малочисленных объединений пиратов, которых Карл попытался им противопоставить, не наблюдалось ни одного значительного морского сражения. И если викинги могли сказать о себе — «короли моря» (в прямом смысле слова), то их королевство не имело ни подданных, ни оппозиции. Также можно с большей точностью назвать их корабли как «перевозчиками войск», чем военными кораблями.

Драккары принято считать возможными потомками тех кораблей, которыми любовался Тацит уже в начале II века, «их изогнутые носы с двух сторон корабля придают им вид всегда готовых к бою», что, однако, ошибочно, так как корабли северных народов не имели двух носовых частей; мы это прекрасно знаем, благодаря тому обстоятельству, что скандинавы использовали свои корабли в качестве усыпальниц и они великолепно сохранились в торфяных болотах Скандинавии.

Мы располагаем, к слову сказать, рассказом о похоронах викинга примерно в 920 году, составленным неким арабом, Ахмедом бен Фосланом (или Ибн Фосланом), который повстречал на Волге «русский корабль», то есть корабль, приведенный против течения реки на русскую землю шведскими варягами.

«Я узнал, — говорит он, — что один из их знатных людей недавно умер. Его переложили в гробницу, покрытую крышкой, он должен был там находиться в течение десяти дней, необходимых для выкраивания и изготовления его последних одежд. Когда речь идет об умершем бедняке, то считается достаточным построить для него небольшой корабль, последнее его пристанище, но когда умирает богатый человек, то все его богатства делят на три части. Первая часть предназначается его семье, вторая идет на оплату похоронных одежд, а третья — на покупку крепких напитков, которые будут выпиты в тот день, когда юная девушка, добровольная жертва, будет сожжена вместе со своим хозяином. Эти „русские“ со всей страстью наслаждаются вином; они пьют без остановки день и ночь. Часто случается, что кто-нибудь из них умирает со стаканом в руке.

Сразу после смерти знатного человека его семья собирает всех его рабов, больше мужчин, чем женщин, и спрашивает у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ — „Я“, — звучит ответ. Тот, кто таким образом себя предложил, немедленно бывает схвачен, связан и лишен свободы навсегда, даже в случае, если бы он захотел взять свои слова обратно. Чаще бывает, что какая-нибудь женщина соглашается добровольно принести себя в жертву, поэтому на этот раз собрали только женщин и спросили у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ Одна из них ответила: „Я“. Она сразу же была взята под стражу двумя другими женщинами-рабынями, которые с этой минуты будут следить за каждым ее шагом, за каждым ее движением, даже мытьем ног. Тем временем, начались приготовления к пышным похоронам и изготовление одежд. Все эти дни молодая девушка гуляла и пела, казалась счастливой и веселой.

В день, назначенный для сжигания умершего господина и девушки, я пришел на берег реки, где качался на воде специально приготовленный корабль, но он был уже вытащен на берег. Перед ним были вкопаны в землю четыре деревянных столба и вокруг них высились большие скульптуры людей, выполненные также из дерева. Корабль был перетащен на костер. А тем временем люди все прибывали и прибывали, произнося слова, которые я не понимал. Но умерший находился пока еще в гробнице. Принесли ложе для отдыха, которое водрузили на корабль и покрыли ватой, сотканной вручную материей, греческими тканями с золотым шитьем и такими же подушками. И вот выступила вперед старая женщина, которую называли „духом смерти“; она разложила аккуратно на ложе все ткани и подушки. Именно она руководила кроем и шитьем похоронных одежд и всеми приготовлениями. Она тоже была рабыней умершего господина. Я хорошо разглядел ее, это была женщина маленького роста с хмурым и злым взглядом.

Затем люди пошли к месту временного погребения своего знатного господина, сгребли в сторону землю, покрывавшую крышку гробницы, приподняли эту крышку и вытащили покойника, облаченного еще в тот костюм, в котором он встретил смерть. „Как почернел он от смерти и холода“, — сказал я себе. В гробницу уложили хмельные напитки, фрукты и лютню; все это унесли. Мертвец еще не разложился, но цвет его уже изменился. Умершего одели как „хазара“: шальвары, сапоги, куртка, кафтан из расшитой золотом ткани, украшенный золотыми пуговицами; на голову ему надели шапку из расшитой золотом плотной материи, отороченную собольим мехом. Затем его отнесли в шатер, установленный на корабле, и усадили на мягкое ватное ложе, обложив подушками. Упоительные напитки, фрукты, благовонные травы были разложены вокруг него, а перед ним лежали мясо, хлеб, лук. Затем привели собаку; разрубили ее пополам и обе половины бросили в корабль. Оружие господина положили с двух его сторон. Два коня, истекающих потом после быстрого бега, были разрублены на части его мечом, и их мясо было брошено в корабль. Наконец, были зарезаны курица и петух и также брошены в корабль.

Все это происходило в пятницу; в полдень рабыню-жертву поставили на что-то вроде носилок, которые специально сделали и с которых, казалось, она могла улететь. Она выпрямилась, стоя на широких досках, опирающихся на ладони мужчин, посмотрела вниз с носилок и произнесла несколько слов на „русском“ языке, после чего мужчины опустили ее на землю. Потом они снова подняли девушку, и она повторила все движения, сделанные в первый раз. Мужчины снова опустили ее на землю и снова, в третий раз, подняли ее, как и два раза до этого. Жертве принесли курицу, которой она свернула голову и которую далеко отбросила от себя, но курицу подобрали и бросили в корабль. Я попросил у переводчика объяснить мне значение всего того, что произошло. Он ответил: „Первый раз девушка сказала: „Смотри, я вижу здесь моего отца и мою мать“; во второй раз: „Смотри, я вижу теперь собравшихся вместе всех умерших моей семьи“; и в третий раз: „Смотри, это мой хозяин, он в раю, как прекрасен цветущий рай! Перед ним — его люди. Он меня зовет, соедините меня с ним“. Между тем, девушка приблизилась к кораблю. Она сняла с себя два браслета и протянула их старухе, которую называли „духом смерти“ и которая должна будет ее убить; затем она сняла два кольца с ног и отдала их двум женщинам, которые везде сопровождали ее и которых называли „дочери духа смерти“. Затем рабыню внесли на корабль, но она не вошла сразу в шатер. Тем временем появились несколько мужчин со щитами и палками в руках; они протянули ей кубок, наполненный игристым вином, она взяла его, спела красивую песню и выпила все до дна. Таким образом сейчас, как объяснил мне переводчик, она прощается со всеми, кто ей дорог. Девушке поднесли второй кубок, она приняла его и затянула длинную песню. Но старуха прервала пение и приказала ей поспешить опорожнить кубок с вином и войти в шатер, где возлежал ее хозяин. Но молодая девушка все не решалась; она хотела войти, но остановилась на полпути, ноги ее уже шагнули за занавес шатра, а лицо было обращено к дорогим ей людям. Внезапно старуха обхватила голову девушки руками, втолкнула бедняжку в шатер и сама вслед за ней скрылась за занавесом. Мужчины при этом принялись стучать палками по своим щитам, заглушая крики жертвы, чтобы они не привели в ужас других молодых девушек, так как такое потрясение не располагало к желанию следовать в могилу за своим господином, если представится такой случай“».

Ибн Фослан рассказывает дальше, что шесть мужчин вошли в шатер и грубо схватили девушку. Ее уложили вдоль тела хозяина, двое мужчин держали ее ноги, а двое других — ее руки. Старая женщина, которую называли «духом смерти», обвила шею молодой девушки веревкой, два конца которой она протянула оставшимся двум мужчинам, которые должны были ее натянуть; после этого она вонзила большой нож с широким лезвием в живот девушки и тотчас же вынула его из раны, а в это время двое мужчин душили жертву до тех пор, пока она не умерла.

«Закончив таким образом обряд, ближайший из участников убиения жертвы, обнаженный, взял кусочек дерева, поджег его и, пятясь, держа одну руку за спиной, а в другой руке неся горящий факел, подошел к костру и поднес огонь к сложенным под кораблем кускам сухого дерева. Затем пришли другие мужчины, каждый нес кусок горящего дерева за его верхний конец и каждый бросил свой факел на костер. Костер разгорался, а с ним вскоре загорелись и корабль, и шатер, и господин, и рабыня, и все, что находилось внутри корабля. Поднялся сильный ветер, огонь разгорался с удвоенной силой, и все выше поднимались языки пламени.

Рядом со мной стоял один из этих „русских“, которого я видел беседующим с переводчиком. Я спросил у последнего, что ему сказал собеседник. „Вы, арабы, — ответил он мне, — бестолковый народ, вы закапываете ваших умерших в землю, где всякие пресмыкающиеся и черви их едят, в то время, как мы их сжигаем, и, таким образом, они прямиком попадают в рай, не томясь в ожидании ни одной минуты“. При этих словах его разобрал сильный хохот, отсмеявшись, он добавил: „Любовь, которую дарует нам наш Бог, побуждает его послать сразу после совершения обряда сильный ветер, который вознесет к нему умершего в мгновение ока“. И действительно, небольшой отрезок времени понадобился, чтобы превратить в пепел костер, корабль, девушку и ее господина.

На месте, где сгорел корабль, насыпали круглый могильный холм и на вершину его водрузили длинный столб, на котором были написаны имя умершего и имя „русского“ короля. После этого все разошлись по сторонам».

Классификация, которую мы обычно используем для описания кораблей викингов, является достаточно условной; в действительности известно, что различные лангскипы, или длинные корабли, созданные для высадки, назывались «drekkis» (все их называют «драккарами»), их высокие изогнутые форштевни были украшены резными головами драконов (отсюда их название) и они составляли основу флота; более маленькие были «snekkja» (угорь), называемые «снеккарами» или «эшнеками», украшенные головами, похожими на змеиные (корабли с ковра из Байе — будущие шнеккеры), или еще «скута», предки нидерландских «skute», используемые, в основном на реках. Грузовое судно, или кнорр, было более широкое, чем лангскип, и лучше держалось на море.

Но классификация кораблей по категориям не так важна. Сам корпус судна несет в себе огромное количество информации.[17] В одной только Норвегии в 1917 году было обнаружено под курганами более 550 кораблей. Очевидно, что не все они представляли собой крупные суда, много среди них было небольших лодок, некоторые едва достигали трех метров в длину. Но рядом с последними были найдены корабли, достигающие в длину почти 24 м. Корабль из Нидама, обнаруженный в 1863 году, имел 23 м 55 см в длину и 3 м 30 см в ширину, он был построен из дуба примитивным способом, насчитывал четырнадцать весел с каждого борта, но не имел мачты. Время постройки корабля — около 400 года н. э.

Корабль Туна в Норвегии, обнаруженный в 1867 году, своими упругими деревянными пластинами и досками обшивки, связанными, а не соединенными заклепками, похож на корабль Нидама. В длину от 16 до 19 м и шириной чуть больше 4 м, имея осадку 1 м 40 см, плавучий дом Туна приводился в движение десятью парами весел. Построенный из дуба и сосны, низкий корабль насчитывал двенадцать досок обшивки с каждой стороны и тринадцать деревянных пластин.

Корабль из Осеберга в Норвегии, найденный в 1903 году, имел на борту гробницу с двумя женщинами, одна умерла в тридцать лет, другая — между сорока и пятьюдесятью годами примерно в 850 году. Построенный из дуба, он имел 21 м 44 см в длину, 5 м 10 см в ширину и осадку в 1 м 60 см. Предназначенный для коротких выходов в море при хорошей погоде, что-то вроде приятной прогулки, он не был таким крепким и устойчивым, как корабль Гокштада, о котором мы поговорим позже. Тем не менее подсчитали, что, неся на борту тридцать пять человек, включая тридцать гребцов с веслами (от 3 м 70 см до 4 м каждое), он имел водоизмещение 11 тонн. Его якорь имел размер около 1 м, руль, расположенный сзади с правой стороны судна, как на всех кораблях того времени, был в длину 3 м 18 см.

Корабль из Гокштада в Норвегии, найденный в 1885 году, к счастью очень хорошо сохранился. Его размеры составляют 23 м 80 см в длину на 5 м 10 см в ширину при осадке 1 м 70 см, при этом его киль достигает длины 20 м 10 см, а украшенный резьбой руль — 3 м 26 см. Построенный из дуба по методу крепления деревянных пластин в накрой, беспалубный, некрашеный, содержащий шестнадцать досок обшивки с каждого борта и семнадцать дубовых пластин, он имел шестнадцать пар весел длиной от 5 м 35 см до 5 м 85 см. Этот лангскип с крепко поставленной мачтой нес экипаж, состоящий, по крайней мере, из шестидесяти четырех человек, защищенных с каждого борта тридцатью двумя круглыми щитами, раскрашеными двумя контрастными цветами. На корабле обнаружили гробницу мужчины примерно пятидесяти лет, высокого роста — 1 м 88 см, умершего около 900 года н. э.

Надо еще особо отметить среди найденных, наиболее значительных, судов корабль Бора, относящийся, вероятно, к началу VIII века и имеющий около 16 м в длину, новые корабли Вендела длиной от 7 м 10 см до 10 м 40 см, корабль Гуннарсхога, имеющий длину 20 м и кажущийся больше, чем корабль Гокштада, и многие Другие. Все эти корабли, особенно предназначенные для военных действий, были построены рабочими двух профессий: плотниками и столярами. Раскопки и литературные произведения позволили установить, что в своей работе они пользовались топорами, ножами, молотками, клещами, наковальнями, напильниками, сверлами, долотами, пилами, рубанками; два последних инструмента мало использовались.

Корпуса судов, построенные из деревянных пластин в накрой, и доски обшивки, связанные между собой или соединенные с помощью заклепок и металлических колец, конопатили шерстью скота; сверлили в них отверстия для весел. Иногда весь корпус целиком смазывался рыбьим жиром.

Корабль не имел палубы, а только капитанский мостик; корабельные канаты были выполнены из конского волоса или шерсти скота; имелись и корабельные шлюпки, которые поднимались на борт при выходе в открытое море.

Корабли, собранные вместе, часто образовывали весьма значительный флот. Объединения из 600–700 парусных судов не было редкостью; например, Кнут Великий имел под своим началом 1440 больших кораблей, парусных и весельных.

Велось много споров о максимальной длине кораблей викингов. Очевидно, что те, которые были найдены, не были в числе самых больших. По рассказам скальдов, существовали гораздо более длинные корабли. Так, установлено, что знаменитый драккар «Большой Змей» Олафа Трюгвассона, должен был иметь киль длиной 34 м 82 см. И по остальным меркам он рассматривался в свое время как гигант, очень широкий и очень высокий. Он имел на борту тридцать четыре отсека, или промежутка между скамьями гребцов, и его экипаж должен быть очень большим, ведь только двести четыре человека приводили в движение шестьдесят восемь весел.

К 1060 году Харальд Грозный построил корабль на семьдесят весел.

Исходя из числа скамей для гребцов дю Шайо попытался ввести единицу измерения длины кораблей, о чем свидетельствует следующий факт. Он определил, что при интервале 3 ступни и 2 больших пальца между веслами могут быть установлены следующие размеры:

14 скамей — длина корабля: 76 ступней, т. е. 23 м,

25 скамей — длина корабля: 110 ступней, т. е. 33 м,

30 скамей — длина корабля: 155 ступней, т. е. 46 м,

34 скамьи — длина корабля: 180 ступней, т. е. 59 м,

60 скамей — длина корабля: 300 ступней, т. е. 100 м,

последний принадлежал Кнуту Великому, хотя, возможно, это только легенда.

Измерение ширины корабля представляет собой более сложную задачу. В этом вопросе приходится пользоваться лишь приблизительными оценками. Тем не менее, как свидетельствует документ, в 1200 году во льдах был пробит канал шириной 7 м 53 см для прохождения самых больших кораблей короля Сверра, что позволяет примерно оценить их ширину как 6 м 30 см.

На корабле Гокштада упругие дубовые пластины высоко поднимались с двух бортов. На планшире с просверленными отверстиями, который проходил по верхнему краю борта, закреплялся низ тента, удерживаемого с другой стороны тремя резными подставками, которые располагались вдоль оси судна и поднимались над полом более чем на два метра. Траверсы, под которыми можно было с легкостью проходить и которые можно было перекрывать съемными деревянными пластинами, служили опорой для реи и паруса, который спускался при ведении боя или при плавании против ветра. Мачта, поддерживаемая вантами и подпорками, несла квадратный парус, примитивно вытканный из шерсти или сделанный из кожи. Руль, расположенный сзади с правой стороны судна, представляющий собой деревянный брус, работающий наподобие длинного тонкого бурава, заставлял широкое судно ввинчиваться на некоторую глубину в воду. Весла, которые не располагались на верхнем краю борта, проходили через отверстия в обшивке на расстоянии 47 см над водой. Механическая система дощечек, скользящих по продольным пазам, закрывала эти отверстия в случае необходимости. На борту находились, по крайней мере, три запасные шлюпки.

Скамьи гребцов располагались на всю ширину длинного нефа и вмещали до восьми человек.

«Украшения» форштевня были съемными, законы языческой религии предписывали убирать безобразные головы и широко раскрытые пасти, могущие напугать титулованных представителей дружественных стран. При переговорах команда часто поднимала щит на верхушку мачты в знак мира.

Названия кораблей (похоже, они не были написаны на корпусах, так как немногие могли их прочесть), иногда, можно сказать, «классические», такие как «Ястреб», «Бизон», «Журавль», «Длинный Змей», «Короткий Змей», иногда удивительные («Железная корзина», «Летящий в Уфа»), метафоры, к которым прибегали скальды, описывая корабли в своих сагах, — все это дополняет информацию о жизни викингов, приукрашивает ее, создает романтический ореол, порой повествуя о ней в стихах:

Прекрасные, как их названия, корабли сияли золотом, и их борта были фантастическим образом украшены. Генри Веатон рассказывает, что «Годвин поверг в изумление Хардакнута королевской галерой, корма которой была покрыта золотыми пластинами, восемьдесят гребцов приводили ее в движение, и на руке у каждого из них сиял золотой браслет весом в шестнадцать унций…».

То обстоятельство, что корабли викингов в последние годы эпохи пиратства были богато украшены, порой удивительным образом, с большей претензией, чем со вкусом, имели парус из красного шелка, такелаж из плетеной кожи, флюгер из золота, серебряные статуи, нас не удивляет, мы знаем, откуда взялись все эти сокровища!

Но викинги все-таки были наилучшими моряками и невероятно энергичными людьми; современные мирные нормандцы имеют полное право гордиться, что они являются потомками… пиратов.

Тот факт, что к середине средних веков на западном берегу Европы, уже после норманнов, существовали настоящие пираты, грабящие только ради личного обогащения и представляющие угрозу для моряков всех стран, не вызывает сомнений; история ничего нам не говорит об этом, но утверждать, что подобные люди были окончательно изгнаны из общества, объявлены «вне закона» (общего закона не существовало), означало бы не полностью знать эпоху, когда каждый сеньор мог вести войну в собственных интересах; очевидно, что в море он встречал противника, равного себе по происхождению, и некоторые острова превратились в великолепные базы «сеньоров наживы», как и их замки, удобно расположенные на материке и снабжающие их всем необходимым.

В общем, рано или поздно, эти хищники моря служили в какой-то мере (сначала, разумеется, удовлетворив свою страсть к наживе) тому или иному коронованному властителю. Это приводило к тому, что в результате всевозможных альянсов или лучших «приглашений на работу» они становились как бы наемными солдатами; капитаны наподобие Бертрана дю Гесклена могли служить то в одном лагере, то в другом, а иногда даже (в случае Бертрана) против своих собственных сограждан, причем никто не трубил об этом как об измене, так как понятие родины еще не существовало.

Что не вызывает сомнений, так это то, что благородные сеньоры, как в море, так и на суше, искали возможности завладеть богатствами, не беспокоясь ни о фамильной чести, своем происхождении, ни даже, и довольно часто, о своих методах.

Именно таким был Гинимер, живший в конце XI века. Его имя, вернее, его прозвище, ясно отражало его характер: тот, кто «выжидает в море» добычу, как морская чайка. Как древние греки, он не стыдился, когда его называли пиратом, а наоборот, гордился этим. Причем настолько, что когда Годфруа де Буйон захотел взять Гинимера на службу, он не нашел ничего лучшего, чем пообещать ему возможность называться «архипиратом».

Архипират! Смачное прозвище. Но крестоносцы использовали все возможности, потому что им надо было пересечь море, и они «крестили» даже наихудших пиратов.

Первый крестовый поход требовал безопасности морей, по крайней мере, Средиземного.

А Гинимер, покинув холодные и, несомненно, бедные воды родного Ла-Манша, уже восемь лет разбойничал в этом богатом Средиземном море только в своих интересах. И когда другой пират забирал себе какую-нибудь стоящую добычу, он, не раздумывая, — опять же, как морская чайка, — отбирал ее силой и расправлялся с побежденным врагом по своим законам.

Нельзя было найти лучшего защитника, чем этот моряк.

Как он был обласкан, произведен в офицеры? Никто не знает. Всегда было так, что приняв участие в крестовом походе, ему удавалось сплотить вокруг себя небольшие группы местных пиратов, в каком-то смысле «рэкетиров». С такими проверенными в море бойцами в 1097 году он участвовал в морском сражении при взятии Тарса в Киликии во главе значительной флотилии. И снова он дал согласие на поддержку крестоносцев при взятии Лаодикеи.

Эта эскадра уж точно не состояла из ангелов, а архипират был, конечно, не архидьякон.

Мы судим о морских обычаях этой эпохи и о людях, которых надо было держать в повиновении, изучая «Морское право» XII века, сформулированное в двадцати четырех статьях Олеронских свитков, отражающих решения судов по торговым морским делам, и введенное в силу повсеместно в Западной Европе вплоть до Амстердама и Балтики:

«Хозяин судна имеет право набирать свою команду по своему усмотрению; никто не может его заставить взять моряка, который ему не нравится. Матросы должны спать одетыми. Те, кто ночуют в порту, а не на судне, считаются вероломными и способными на клятвопреступление. Хозяин должен держать правонарушителей под арестом и передать их в руки правосудия по прибытии на берег. Он не должен вымещать свой гнев на матросе, а должен выждать момент, когда снова обретет хладнокровие…

Моряк должен сносить пощечину или удар кулаком от своего хозяина, но если хозяин его преследует, то он может укрыться за какой-нибудь перегородкой и приготовиться защищаться, призывая в свидетели своих товарищей». Если он ударит своего хозяина или поднимет на него оружие, то «он прикрепляется за руку к мачте с помощью остро заточенного ножа».

«За брань налагается штраф. Вору остригают голову, а затем льют на нее кипящую смолу. Того, кто убил своего товарища на борту судна, привязывают к жертве и обоих бросают в море; если это происходит на суше, то убийцу и жертву вместе зарывают в землю».

И это речь идет о законах регулярной морской торговли… Можно представить, как вели себя пираты, завербованные для крестового похода!

История, приключившаяся сто лет спустя после «подвигов» Гинимера с другим архипиратом, показывает с некоторым юмором, что с союзниками такого типа надо быть начеку. Поступив на службу к Филиппу-Августу, монах Евстафий, сомнительный архипират, зарекомендовал себя как бесспорный хозяин Ла-Манша. На этом участке морских просторов, как когда-то давно римская власть правила миром, царила власть Евстафия. Казалось, его «хозяин», король Франции, мог бы рассчитывать на безопасное передвижение своих друзей через пролив. Увы! Посланнику папы, Вило, который в 1216 году обращается с просьбой предоставить ему охрану для путешествия в Англию, где Людовик Французский, сын короля, на короткое время стал счастливым конкурентом Иоанна Безземельного, Филипп-Август отвечает: «Мы дали бы добровольцев для сопровождения вас на территории нашего королевства, но если вы случайно попадете в руки монаха Евстафия или других людей Людовика, которые охраняют побережье пролива, и случится какое-нибудь несчастье, то пеняйте на себя…»

Монах Евстафий, однако, ведет себя, если от него это требуют, как первый состоящий на постоянной службе корсар, преследуя понемногу одного противника, Алена Траншмера, — красивая фамилия — который, будучи без сомнения норманном, служил лоцманом у Ричарда Львиное Сердце и, возглавив порученный ему флот из семидесяти корсарских кораблей, тоже установил свою бесспорную власть над Ла-Маншем и впадающими в него реками.

Это, действительно, тот случай, когда слово «корсар», примененное к кораблю, появляется в данном тексте. Слово это латинское; Гийом Бретонец в своей «Филиппиде» так выражает свое мнение по поводу многообразия значений этого слова:

Этот текст, написанный до 1226 года, показывает, что термин существовал уже на общераспространенном французском языке. Этимологи уточняют нам, что он произошел от итальянского слова «корсарио» — «тот, кто добывает средства в результате морских набегов, в результате преследования врага». Без сомнения, в начале XIII века это слово означало скорее корабль, чем человека (любой быстроходный корабль, любого «преследователя»), потому что монах Евстафий еще получал удовольствие, играя роль архипирата. А между тем он мог считаться корсаром, так как мы находим, и уже не в первый раз[18], но, наконец, абсолютно точно, подписанный документ (25 мая 1206 года), который с полным правом можно считать корсарским патентом, «разрешением». Конечно, он не имеет еще строгой формы, которая будет фиксирована много позже, но он обеспечивает Евстафию безнаказанность всех военных действий против врагов короля.[19]

С другой стороны, корабли, которыми пользуется Евстафий, принадлежат ему, что открывает для него широкое поле деятельности даже при соблюдении условий, которые для корсара довольно многочисленны — не нападать на своих сограждан, на их союзников, на «нейтральных» (термин достаточно расплывчатый).

Здесь мы можем рассматривать его как пирата, и его история стоит того, чтобы ее поведать.

Через шестнадцать лет после смерти Евстафия легенда о его жизни была у всех на устах; французская поэма неизвестного автора в двух тысячах трехсот стихах «Монах Вистасий» и британские хроники сделали из Евстафия, или Вистасия, колдуна, грозного чародея и, в то же время, шутника, плохого и хорошего, в лучших пикардо-фламандских традициях, развлекающегося тем, что с помощью магии заставлял бегать бочки, а девушек — плясать, высоко задрав юбки, или тем, что придумывал кулинарные хитрости, например, подавал гостям пирог со смолой. Уленшпигель и корсар уживались в одном человеке.

Но его настоящая история для нас представляется еще более живописной.

Вистас, Евстафий, как мы его называем, был дворянином по своему происхождению и даже именитым сеньором, сыном Бодуэна Бюска, пэра Булони, хозяином многочисленных феодальных владений. Тем не менее он действительно ушел в монахи, что любопытно, так как дальнейшая история показывает, что он не был в семье младшим сыном.

Евстафий мирно жил в монастыре бенедиктинцев в Сен-Вильмере в Пикардии, когда его отец был убит неким сеньором Гамфруа де Герсингеном, который оспаривал у него один из феодов. Евстафий, не имея брата, должен был покинуть монастырь, чтобы преследовать убийцу. Сначала он абсолютно не помышляет о том, чтобы ответить насилием на насилие, но потом все же нарушает установленный порядок той эпохи, который отдает всех на «суд Господа».

Будучи верующим, Евстафий не может сам брать в руки оружие, поэтому он находит себе представителя из военных; когда же этот последний терпит поражение со стороны убийцы отца, Евстафий смиряется и восстанавливает отобранное владение через суд.

Но теперь он является единственным наследником всех титулов, земель и высокой должности отца, и он решает сбросить монашескую рясу и становится сенешалем при доме графа Булонского, Рено де Дамартена, заклятого врага Филиппа-Августа. Должность сенешаля такого титулованного вассала в то время считается блестящей: управление графским домом и его финансами, место возле графа как его хоругвеносца, принятие судебных решений от имени графа и выполнение поручений, направленных на укрепление его владений особенно, плотины в Ньюпорте. Евстафий женится на девушке из благородной семьи, которая дарит ему прекрасную дочь.

Жизнь Евстафия протекает в заботах благородного сеньора и счастливого отца, о которой, будь это так, мы бы здесь, конечно, не рассказывали.

Но Гамфруа де Герсинген, без сомнения завистливый, не сложил оружия. Убив отца, он принимается за сына, обвинив того в использовании богатств графа в своих целях. Аргументы Гамфруа должны были быть очень весомыми, так как граф выгоняет Евстафия, отбирает у него все владения и доходит даже до того, что сжигает «его» урожаи (бедные крестьяне!).

Клевета или справедливый донос? Ярость Евстафия вполне объяснима в этих обстоятельствах, как и ранее, после убийства отца; в гневе он сжигает две мельницы своего сюзерена. И вот он объявлен вне закона.

Удалившись в леса, Евстафий становится бандитом с большой дороги. Схваченный во время одной из переделок, он должен быть казнен, но он успел приобрести столько друзей среди простого народа, его «лесных братьев», и среди сеньоров, что граф, испугавшись бунта, отправляет Евстафия на суд королевских сенешалей и пэров.

Тем временем, — а это были времена Робина, лесных разбойников, — старые приятели-грабители Евстафия освобождают его. Как только Евстафий воссоединяется со своей женой и дочерью, они вместе бегут в Англию. Там, надеясь снова вести жизнь знатного сеньора, он находит короля Иоанна Безземельного и предлагает ему сразу и свои услуги, и свою дочь.

Иоанн Безземельный, находящийся в крайне тяжелом положении, так как только что потерял все свои провинции на континенте, с радостью соглашается на это подкрепление. Он посылает Евстафия к архидьякону Таунтону, охраняющему знаменитые Пять портов (Гастингс, Нью-Ромни, Ист, Дувр и Сэндвич), которые тогда служили главными морскими базами королевского флота. Архидьякон немедленно доверяет Евстафию командование своим дивизионом из семнадцати галер.

Но почему корабли? Знал ли он море?

Легенда, более заботящаяся о логике, чем история, повествует о том, что Евстафий прежде, чем уйти в монастырь, предпринял путешествие в Италию и там обучался методам ведения морского боя, которые потом он с успехом применил в водах Ла-Манша. Очевидно, это не может быть невозможным, но серьезные документы об этом ничего не говорят. Более правдоподобно то, что Евстафий был направлен на морскую службу, потому что знатный сеньор в то время считался способным возглавить любое подразделение, а также еще потому, что только там, в море, он мог встретить тех, кого ненавидел.

Впрочем, сначала он не выполнял работу моряка; он успешно занимался высадкой военных на разные острова, называемые сегодня Нормандскими, захватил Гернси, разграбил Джерси, затем, обогнув полуостров Котанген (что позволило ему изучить науку навигации, начав с самого трудного), подошел к дельте Сены. Здесь, в его первом настоящем морском бое, судьба противопоставила ему… Кадока, жителя Уэльса, еще более далекого от морской жизни, чем Евстафий, и которого, тем не менее, Филипп-Август назначил командующим своего флота. Такие казусы часто случаются в эту эпоху.

Евстафий или его лоцманы перехитрили Кадока и с легкостью прошли мимо него. Находясь в обычной лодке и имея команду всего из девятнадцати человек, наводящий страх монах-сеньор-бандит-адмирал поднялся против течения Сены до Понт-Одемар, как делали это норманны много веков назад.

Кадок ждал его на выходе. Евстафий вновь сыграл с ним шутку, сбежал от противника и вернулся на свои базы.

В 1206 году, как мы уже сказали, Иоанн Безземельный сделал из Евстафия не просто главного смотрителя за погрузкой и разгрузкой кораблей, а настоящего корсара. Повсеместно признанный как сеньор всего архипелага Ла-Манша, Евстафий создан здесь свой личный флот, состоящий из пяти галер и трех парусных нефов.

Здесь дадим некоторые уточнения по поводу кораблей.

Галеры этой эпохи имеют длину до 40 м при ширине всего 6 м и даже менее, а высота их от киля составляет 2 м 70 см, что дает осадку около 1 м 50 см. Такая сильно вытянутая форма корпуса удобна в тех случаях, когда требуется развить большую скорость — при атаке или при бегстве. Высота над уровнем воды небольшая; гребцы и воины защищены своими щитами, расположенными вокруг наподобие фальшборта. Передняя часть галеры продолжена страшным тараном. В качестве стрелкового оружия применяются арбалеты.

«Галерные гребцы», выполняющие каторжную работу, представляют собой пока добровольцев, а не приговоренных к каторге. Они сгруппированы по пять человек на одно огромное весло длиною пятнадцать метров.

Парус может использоваться только при попутном ветре. Когда ветер встречный или вообще отсутствует, галера прекрасно идет на веслах (при условии, что море не слишком штормит, особенно при поперечных волнах), что дает ей огромное преимущество перед парусными нефами. Ее скорость может достигать пятнадцати римских миль в час в спокойной воде, то есть двенадцать узлов (цифра удивительная, но, кажется, доказана).

Парусные нефы, очень тяжелые, представляют собой, как их порой называют, «круглые корабли», они очень широкие при небольшой длине. Их единственный квадратный парус с рифами не позволяет, конечно, идти против ветра, тем более, что корпус корабля приподнят и спереди, и сзади, это «замки» для использования во время военных действий; на борту имеются и весла, но в небольшом количестве. Эти корабли, маломаневренные, ждали благоприятных ветров. Галеры могли их буксировать во время штиля.

Что касается Евстафия, то историки утверждают, что он обосновал свою главную базу на острове Сарк. Этот маленький островок с очень высокими скатами, на который можно попасть только через проход, пробитый непосредственно сквозь одну из них, подходил наилучшим образом для естественного укрепленного замка; но на нем нет порта; флот вынужден был, без сомнения, искать пристанище и «техническую помощь», то есть килевание, ремонт корпуса и т. д., в Сент-Питере на острове Гернси, расположенном неподалеку. Просто переплыть с одного острова на другой через мощные течения Малый Рюсель и Большой Рюсель, разделяющие острова, и течение, омывающее Сарк, было сродни «спортивному упражнению», дававшему возможность за короткое время научиться противостоять всем трудностям открытого моря.

Не обошел эти «тренировки» и Евстафий. Сначала он нападает не на корабли, а по примеру викингов на прибрежные поселения, причаливая в каком-нибудь пустынном месте и внезапно атакуя города, которые он грабит, и увозит добычу. Однако, когда Кадок ищет и находит Евстафия, чтобы помериться с ним силой, архипират одерживает победу и забирает у противника шесть галер. Итак, монах Евстафий становится бесспорным королем северной части Ла-Манша, от своих островов до Па-де-Кале. Он подчиняет своим законам, как когда-то Гинимер, пиратов более мелкого масштаба и бросает их против Фекама, Дьеппа и других городов.

Но в 1212 году произошли события, подтвердившие еще раз, что «весь мир — театр».

Наш «архипират» благородного происхождения не уважает никого, кроме Бога и его римского викария — папы. И вот происходит непредвиденное — папа отлучает от церкви Иоанна Безземельного! Мгновенно Евстафий отрекается от него. Его старые друзья, жители Пяти портов, становятся его жертвами, хотя позже он захватит соседний Винчестер. Однако он «не меняет свой курс» на противоположный: чтобы свести счеты с отлученным от церкви, он выступает посредником перед Рено де Дамартеном (с которым он, выходит, заключил мир? это ненадолго) и уговаривает его возглавить английскую коалицию против Филиппа-Августа. Нравы средневековья часто напоминают восточные. Но Евстафий имеет и личные интересы, желая навредить Иоанну Безземельному: этот последний присвоил себе богатства архипирата, которые были в его распоряжении, и позволил старому врагу Евстафия, Филиппу д’Обинье, организовать морскую экспедицию из Джерси, которая разграбила Сарк и увезла с собой дочь Евстафия и его «брата», неизвестно откуда взявшегося, по крайней мере, речь не идет о шурине. Затем, не задумываясь о нормах морали, отдав Сарк в залог, Евстафий, как и все другие корсары, предлагает свои услуги королю Франции, победителю на этот момент.

Французский король, используя благоприятный момент отлучения от церкви своего врага, занят подготовкой «Булонского лагеря» для нового завоевания Англии. Он уже собрал тысячу семьсот кораблей. Иоанн Безземельный — не похожий на Иоанна Бесстрашного — решает, что самым умным будет сдаться.

А что делать с подготовленной армадой? Филипп-Август бросает ее против Брюгге и порта Дама с целью призвать к порядку своего мятежного вассала Феррана Фландрского. Многочисленные пираты, или корсары типа Евстафия, принимают участие в этой кампании и грабят все на своем пути с легким сердцем. Но дело принимает плохой оборот: Гийом — Длинный меч, граф Солсбери, и Рено Булонский нападают на французский флот с тыла и уничтожают или захватывают четыреста крупных кораблей, остальные же, блокированные неприятелем, сжигаются на месте.

«Французы плохо разбираются в морских делах», — заключает с горечью Филипп-Август, который так верно формулирует урок французской истории и предостережение своим потомкам, но, увы, будущие века его не услышат.

Он сожалеет, что не согласился принять услуги Евстафия, и призывает его к себе.

Евстафий начинает с того, что сводит личные счеты со своими врагами, отдав на разграбление Фолкстон. Затем он откликается на призыв разбитого короля.

В Англии ситуация снова меняется: английские бароны поднимают мятеж против своего короля, труса, неверного своему слову, расточителя, и призывают на трон Людовика Французского, сына Филиппа-Августа и супруга Бланш Кастильской. Людовик дает согласие.

Но надо привезти его в Англию. Кто может это сделать? Евстафий.

На борту восьмисот кораблей — сделанных плохо и наспех, но достаточных в качестве «шлюпок для высадки на берег», — сгрудились двенадцать сотен рыцарей, их оруженосцев и их воинов. На борту большого судна Евстафия заняли место Людовик со свитой и архиепископ из Йорка.

Какая слава! Монах, затем первый сеньор именитого пикардийского барона, затем лесной разбойник, затем командующий английской эскадрой, пират, корсар, находящийся на постоянной службе против Франции, посол, вновь пират против своих старых приятелей из Пяти портов, а теперь как бы главный адмирал Франции, сопровождающий нового Вильгельма-Завоевателя во главе своей армады! Какая судьба! Какой триумф!

Море… О море надо сказать особо. На первый взгляд оно не благоприятно: плохая погода рассеивает по всему Па-де-Кале стройные ряды огромной флотилии. По окончании пересечения пролива адмиральский корабль остается в окружении всего семи крупных кораблей. Опять катастрофа? Нет, так как та же погода раскидывает по морю и английский флот, предупрежденный о прибытии французской армады и спешащий на всех парусах ей навстречу из Дувра в Кале. Людовик высаживается без труда; он принят в Лондоне с энтузиазмом, в то время, как Иоанн Безземельный и не думает о сопротивлении, а просто сбегает.

Евстафий на своем корабле вновь отправляется в плавание по проливу, чтобы собрать разбросанную флотилию и обеспечить ей беспрепятственное достижение английского берега. Он с этим успешно справляется. Затем, переложив заботы о королевском флоте на своих лейтенантов, он сначала отправляется отвоевывать Сарк и Гернси, перевозит туда свою семью, захватывает неф Рено де Дамартена (какая жалость, что его самого не оказывается на борту!), а потом возвращается блокировать с моря Дувр, который Людовик осаждает с суши.

Худшие противники Евстафия — его старые друзья из Пяти портов, которые, впрочем оказываются его соседями, так как он установил морские верфи в Винчестере. И, действительно, необходимо как можно быстрее строить большие и крепкие корабли. Для себя самого Евстафий приказывает построить превосходный корабль с деревянным «замком» на борту, превышающим корпус плавучего чуда и превосходящим по высоте все вражеские корабли; тактика ведения морского боя в ту эпоху такая же, как у стен крепости: нависать над противником и сверху бросать в него камни и лить кипящую смолу. Кроме того, можно, подойдя близко к противнику, рубить его мачты, то есть перерезать канаты серпами, насаженными на рукоятки. Все это снаряжение еще дополнялось огромным стенобитным камнем, способным сломать перекрытия кораблей.

В самом деле, Евстафий оказывается запертым в своем порту. Должен ли он без промедления ввести в действие все свои силы, чтобы пробить себе дорогу в открытое море? Нет, так как две сотни нефов, пришедшие из Франции, заставляют врага снять осаду.

Но Иоанн Безземельный умирает; английские сторонники принца Людовика сразу же отрекаются от него: они его поддерживали при плохом короле, а не при законном наследнике. Двор Людовика, его окружение становятся армией оккупантов, которую надо снабжать оружием, деньгами, людьми. Филипп д’Обинье беспрестанно нападает на торговый флот Людовика; Евстафий защищает французского принца, охраняет его и препровождает в безопасный порт. Как сторожевой пес при стаде!

Случившееся поражение еще больше увеличивает опасность. Необходимо любой ценой выслать Людовику значительное подкрепление. Бланш Кастильская вооружает семьдесят небольших кораблей, собранных со всех берегов, и отправляет их в море из Кале под охраной Евстафия. Подувший юго-восточной ветер — для них самый благоприятный, о таком можно только мечтать. Но вот навстречу им движется флот Филиппа д’Обинье и Хьюберта де Бурга. Будет бой! Но нет. Англичане продолжают бороться с ветром и приближаться к континенту. На борту французских кораблей моряки таращат глаза, ничего не понимают, они волнуются о судьбе Кале. Кале? Это хороший вопрос! Д’Обинье начинает маневр, который подхватывают сразу все его корсары и корабли, более быстроходные, чем у их противника, и постепенно разворачивается по ветру. Когда вся небольшая французская эскадра оказывается перед ним в направлении ветра, он разворачивает по ветру свои остальные корабли один за другим, после чего весь его флот устремляется за французами на всех парусах.

Евстафий мог бы помешать этому маневру, так как находился в выигрышном положении, двигаясь по ветру, но он об этом не думал, он думал только о том, чтобы побыстрее привести свое стадо в устье Темзы.

Подобно молнии налетают англичане на маленькие французские корабли. Затем четыре больших английских нефа сходятся около корабля Евстафия, оставшегося позади, и берут его на абордаж. Знаменитый стенобитный камень не может быть использован и только занимает место на корабле, мешаясь под ногами. Разумеется, во главе атакующих — «предатель», бывший вассал Евстафия с острова Гернси.

Тридцать шесть французских рыцарей, находящихся на борту корабля, защищаются, как львы. Евстафий нашел в качестве оружия только весло, которым он пользуется, как дубиной. Но они не выдерживают натиска превосходящего числом противника.

Рыцари захвачены с целью получения выкупа, их слуги и матросы зарезаны. Евстафий пытается спрятаться в нижней части судна, но он схвачен и узнан.

Он предлагает за себя королевский выкуп; разве он не дворянин и очень богатый человек? Он клянется также в «…нерушимой верности королю Англии»!

Это, похоже, был не самый умный ход. Ричард, внебрачный сын Иоанна Безземельного, приходит в ярость и кричит ему в лицо:

— Никогда больше, подлый предатель, ты никого не соблазнишь своими лживыми клятвами!

И своей собственной рукой отрубает Евстафию голову, которую позже он провезет вдоль улиц Кентербери, чтобы никто больше не трясся при мысли увидеть появляющегося на горизонте ужасного архипирата.

Духовенство в церковном облачении предстало с благодарностью перед Филиппом д’Обинье, победителем дьявольского француза; а тем временем Людовик Французский отказался от английского трона.

Но простой народ не был удовлетворен: такая смерть — не для такого человека. И такой человек не мог так долго держать всех в страхе без помощи потусторонних сил.

Так почти сразу родилась легенда о «Монахе-колдуне»: если Евстафий смог победить столько мощных эскадр, так это потому, что он заколдовал свой корабль — сделал его невидимым, а затем внезапно появлялся около противника и брал его на абордаж. Но однажды один из его бывших приятелей, более сведущий в колдовстве, сумел увидеть корабль-невидимку и запрыгнуть в него, к ужасу своих товарищей, наблюдавших, как он ходит и с кем-то дерется над водой. После продолжительного боя этот «приятель» отрубил голову архипирату-чародею; и тогда расколдованный корабль появился на какое-то время, прежде чем навсегда погрузиться в морскую пучину.

Перенесемся в XV век.

Некто Жильбер де Фретон, дом которого был сожжен в Артуа, потому что он отказался принести клятву королю Англии, снаряжает два корабля и полностью опустошает Олдерни, самый северный среди Нормандских островов, маленький островок, но удобный порт посреди стремительных течений; Жильбер здесь берет в плен несколько сотен человек, которых он «перепродает» в Кротуа; речь не идет о работорговле, но, несомненно, о предоставлении работников по найму за деньги. Цена на моряков, захваченных у неприятеля, установлена почти постоянная: шесть экю за матроса, шестьдесят экю за капитана или боцмана. Жители островов вынуждены подчиниться своей судьбе и установленным ценам в зависимости от их социального положения. Таким образом, месть Жильбера обернулась для него прибыльным делом. Но несколько месяцев спустя он встречает в море английскую эскадру; спасаясь бегством, он налетает на скалу и погибает.

А вот история о еще одном дворянине, который тоже вышел в море, ничего о нем не ведая, и стал пиратом ради возмездия.

Валеран, граф де Сен-Поль, приходился шурином Ричарду II, королю Англии, будучи женатым на его сестре. Когда герцог Херифорд лишил короля трона и казнил его, Валеран рассматривал Генриха IV не иначе, как узурпатора, наложившего руку на имущество его жены.

Он посылает королю прошение рассмотреть этот имущественный вопрос, но остается без ответа. Тогда Валеран вооружает «корсаров», которые, выйдя из Гравелина, неотступно преследуют английские корабли, обеспечивающие связь с Кале. Никакой пощады: любому человеку, находящемуся на борту судна этих «английских собак», любому, попавшему ему в руки, перерезают горло. Жаль: весь во власти своей ярости, Валеран не уважает даже морской закон, старый, как морская профессия, который требует сначала спасти тонущих, а затем думать, что с ними делать, но граф топит всех, оказавшихся за бортом, ударами копья или багра.

Мирная жизнь его больше не интересует; законы теперь не для него — так полагает именитый сеньор (и с полным правом, так как кто их ему смог бы предъявить?). Воспользовавшись передышкой, он вооружает в Аббевиле и Онфлере двадцать девять барж[20], которые он превратил в пиратские корабли, и высаживается на острове Уайт. Но здесь наш воин, слишком изнеженный бывшей придворной жизнью, позволяет усыпить себя на три дня старому священнику, который после этого бесследно исчезает. Далекий от каких-либо подозрений, Валеран использует очаровательный холмистый остров для отдыха и приведения в порядок обмундирования рыцарей и починки кораблей. Рыцари, рыцарство, рыцарские… Отряды англичан тем временем высаживаются на острове, и у Валерана есть время только на то, чтобы погрузиться на корабль и бежать.

На следующий год король Англии Генрих IV, воспитанный в лучших королевских традициях, направляет несколько солдат оказать ему услугу и разорить графство Сен-Поль.

Но не все моряки его флота законопослушны, хотя у них нет ни жестокой беспощадности Фретона, ни наивного любительства Валерана. Разночинцы и моряки, они уходят вперед, имея свои личные цели обогащения; в Онфлере они называются звучными именами и прозвищами: Битва, Капитан — далее следуют фамилии прославленных военных: Гектор, Гюртибилио, Самсон Барт (один Барт уже есть), прозванный Пинта; в Трепорте появляется Жан Тюен. Их корабли имеют названия «Обезьяна», «Медведь», «Журавль», «Сирена», «Орел» и др.

Эти авантюристы преследуют английские корабли в проливе и отряды на дорогах, которые проложены с юга, здесь они захватывают богатые товары, особенно вино из Бордо. Они так хорошо выполняют свою «работу», что главный адмирал Франции даже снабжает их оружием и всем необходимым. Каждый нечаянно встретившийся им корабль должен немедленно по их приказу спустить парус, иначе он рассматривается как враг и подлежит разграблению; но если он повинуется, то не исключено, что он тоже будет разграблен!

Пираты? Корсары? Грядущий век окончательно классифицирует всех по категориям и представит их нам на тщательное рассмотрение в данной книге.

Если и нормально для этой эпохи, что Гинимер, монах Евстафий демонстрируют некоторую жестокость, что даже находящийся на постоянной службе корсар Маран, хотя и был благородным сеньором (Шарль Дискудер де Маран), стал ужасным дикарем, перерезая горло всем побежденным врагам, то все же удивительно увидеть купающуюся в крови, стекающей с ее собственных рук, молодую женщину, мать двоих сыновей, супругу одного из лучших дворян Бретани, Оливье де Клиссона, урожденную де Бельвиль.

Сначала она действует на суше: в каждом соседнем с бретонской границей районе она с бандой верных людей врывается в замки, которые без труда открываются перед ее сподвижниками, половина из которых имеет на щитах прославленные гербы, и убивает, убивает, убивает.

Она сошла с ума? Да, от ненависти.

Ибо ее муж, принадлежащий к партии Монфора, выступающей за независимость Бретани и опирающейся на поддержку Англии, отправился в Париж в надежде заключить перемирие с Малеструа, союзником противника Блуа. Здесь он был арестован по обвинению в измене и в этом же 1343 году повешен на виселице в Монфоконе; затем его голова была отправлена в Нант — город партии Блуа, — чтобы там быть «выставленной на всеобщее рассмотрение на воротах Сов-Ту как голова изменника».

Изменник! Он изменник?! Это французы — настоящие предатели, да еще их союзники Блуа, решила для себя Жанна, объятая гневом и жаждой мести.

От замка к замку несет она смерть и пожар.

Но против нее в скором времени будет брошена вся армия, она это знает. И тогда, продав свои драгоценности, она на эти деньги вооружает три английских корабля, берет на себя командование эскадрой, забирая с собой своих двух сыновей, еще совсем мальчиков, которых заставляет (Оливье-младшему в ту пору только семь лет) принести клятву мести перед головой своего отца. Жанна нападает на любой французский корабль, будь то военный или торговый. Можно ли считать ее корсаром? Пожалуй, так как у нее есть «разрешение» от Эдуарда.

Но она не делит ни с кем добычу; она сохраняет ее, чтобы вести свою войну, войну ненависти, все более и более беспощадную. Пират, корсар, командующий военными действиями, — ей все равно, как ее называют. Жанна грабит и топит корабли, даже стоящие в порту, нападает на замки нормандского берега и вновь уходит в открытое море, и всегда с ней ее сыновья. Перед ними под их возгласы энтузиазма, возможно, она сама бросается на врага и идет на абордаж — всегда победительница и не дающая никому пощады.

Филипп де Валуа бросает против Жанны несколько своих лучших кораблей, но она их захватывает и разбивает один за другим. Тогда король выставляет против нее настоящий флот, который окружает корабль «трагической вдовы». Спастись невозможно. Вдова будет схвачена.

Ничего подобного. Жанна покидает свое судно, сбегает с сыновьями в маленькой шлюпке, никем не замеченная.

В течение шести ужасных дней она находится в море за пределами видимости с земли, затерянная среди волн, без еды и, что страшнее всего, без воды. У наиболее слабого мальчика начинается агония, и он умирает у матери на руках. Могилой его будет море, а Жанна изо всех сил цепляется за жизнь ради другого сына…

Этот другой ее сын станет суровым (после такого детства!), ужасным, всемогущим, великодушным, блестящим коннетаблем Оливье де Клиссоном.

А вдова-пират по воле случая выносится волнами на родной берег Бретани, благодаря морским богам. Она вновь становится благородной дамой, такой же, как все, и ведет обычную жизнь супруги Готье де Бентлея.

Цветок ненависти увял.

Можно ли их назвать пиратами? С точки зрения испанцев — безусловно. С точки зрения принца Вильгельма Оранского — конечно нет; для него и для всех мятежных жителей Нидерландов они являются корсарами, немного дикими корсарами, но верными; за неимением официальных патентов они могут считаться вольными стрелками, морской фракцией освободителей угнетенной родины, первыми предвестниками свободолюбивой мысли, направленной против власти инквизиции, которой король Испании хотел подчинить свои северные владения.

Вся благородная знать Нидерландов восстает против испанцев. Но у нее нет средств для борьбы. С презрением окружение Маргариты Пармской, или Австрийской, незаконной дочери Карла, представляет перед ней бедных сеньоров как «безвредных нищих» (гезов).

Это прозвище пристало к ним, а их символом стали сума и посох нищих. И в дальнейшем вся страна поделилась на «городских гезов», буржуа, и «лесных гезов», крестьян.

Но те мятежники, которые взяли в руки оружие, были казнены; другие ушли в «маки»; в Голландии «маки» — это вода: реки, бесчисленные каналы, проливы между островами, море. К ним устремляются многочисленные изгнанники, которые не имеют другого пристанища, кроме корабля или лодки, и которые, чтобы выжить, вынуждены грабить — увы! — своих собственных береговых сограждан, когда никакой добычи не удается отнять у позорных оккупантов или их сообщников. Они сами называют себя «морскими гезами» — «zeegeuzen». Враги называют их «zeeganzen» — «морскими гусями», этими большими перелетными птицами, которые иногда дерутся между собой на польдере и здесь же и пасутся в ущерб домашним гусям… Подводя итог, можно сказать, что такая жизнь вполне устраивала мятежников.

Когда Вильгельм Оранский, терпя поражение за поражением, спрашивал сам себя, как ему продолжать борьбу, то как раз в это время его французский единоверец, адмирал де Колиньи, дал ему совет: собрать морских гезов, сформировать из них эскадру, захватить какой-нибудь большой порт, который будет служить ей базой, как Ла-Рошель во Франции.

Принц Оранский мог бы в то время раздобыть денег, разделив захваченные корсарами богатства, и это позволило бы ему предпринять войну на континенте.

Принц ясно осознавал трудности, которые его ожидали при попытке собрать воедино разрозненные банды морских гезов. Но он надеялся, что главари банд подчинятся его приказам и натренируют солдат.

Вот какими были[21] в конце 1569 года — в тот момент, когда Вильгельм предпринял попытку организовать их под своим командованием, — наиболее известные капитаны голландских «пиратов»: Жан Абель из Доккюма во Фрисландии, который еще до всех этих беспорядков служил во флоте; в 1568 году капитан оказался в Делфзейле с двумя или тремя кораблями, на борту которых насчитывалось по 40 человек команды, и с этой «эскадрой» он сумел противостоять всей вражеской флотилии. При одном упоминании его имени буржуа тряслись, судовладельцы приостанавливали экипировку своих судов, испанские солдаты в страхе крестились.

Тьерри Соной (или Сной, или Сноэй), родившийся в Клеве, но женившийся и обосновавшийся в Голландии. В молодости он служил, как всякий дворянин, при доме Максимиллиана Бургундского, маркиза де Веера. Его лицо с подвижными, правильными, чертами украшали огромные, закрученные вверх усы. Суровая натура морского геза смягчалась глубоко засевшими привычками к милосердию, человечности и терпимости, что не раз было им доказано по отношению к пленникам и католическому духовенству.

Фок Абель, сын Жана Абеля. Молодой Фок представлял собой наиболее великолепный тип морского геза, ярого противника папы: низкорослый, с плотной фигурой, волосы рыжие, глаза серо-зеленые, нос курносый, неутомимый борец против католических священников, ненасытный грабитель церквей, монастырей и священных сокровищ. Что он особенно любил, так это хорошее вино, которое святые отцы используют для алтаря и которое он пил из золотой чаши. Каждый член его экипажа также имел чашу, присвоенную при разграблении церквей. На самом верху мачты своего ужасного корабля под названием «Галера» Фок Абель прибивал драгоценную католическую святыню. Когда ему доводилось захватывать в плен священника, он показывал тому великолепный шедевр, вырезанный из дерева:

— Знаете ли вы, — спрашивал он у испуганного служителя церкви, — почему мы поместили «святая святых» на самое видное место на нашем корабле?..

— Нет, — каждый раз отвечал священник.

— Итак, я вам скажу. Это, чтобы показать, что у нас почитание веры значительно выше, чем у католиков.

После этой шутки его рот раскрывался во всю ширь и из горла вырывался раскат смеха, который можно было принять за грозное рычание:

— А теперь, — продолжал пират, — ты отслужишь мессу перед этим святым изображением.

Священник пытался сопротивляться, но ему напяливали ритуальную одежду и он вынужден был под страхом смерти выполнять церемонии, предписанные его верой, среди гиканья, насмешек и взрывов хохота всех членов экипажа, которые повторяли, кривляясь, его жесты, коленопреклонения и религиозные песнопения.

Итак, к концу августа 1569 года принц Оранский, следуя советам Колиньи, принял решение организовать этих не ведающих порядка пиратов и заставить их служить во славу родины.

Он назначил главнокомандующим флота гезов одного из авторов компромиссного решения — Адриена де Берга, сеньора де Долхейн и де Кохем, но сеньора без замка и без средств с тех пор, как гонения заставили его бежать из своих владений.

Выбор принца Оранского оказался не из лучших. Адмирал, которого он поставил над морскими гезами, был бравым солдатом и хорошо служил принцу, но он ничего не смыслил в морских делах. Маленького роста, худой, некрасивый, с редкими волосинками на подбородке, одетый в бедный зеленый плащ, он сразу не понравился морякам, не расположенным вообще к какой-либо дисциплине. Валлон по рождению, он сначала окружил себя валлонами, великолепными солдатами, но неспособными с полной отдачей служить во флоте и не выносящие моря. Позже возникла необходимость заменить их на фламандцев, хороших моряков, но на языке которых адмирал изъяснялся с большим трудом.

Тогда незадачливому офицеру с малым морским опытом был прислан вице-адмирал Ланселот де Бредероде, брат знаменитого Генриха де Бредероде и самый красивый мужчина Нидерландов. Такой же горячий, как его брат, но более фанатичный, он ничего так не страшился как отдыха. Фрибутьеры[23], как это звучит по-французски, любили служить под его началом, потому что с ним они никогда ни в чем не нуждались. Он умел обеспечить их в избытке вином и едой. За неимением кораблей он нападал на суше на маленькие поселения и забирал выкуп натурой. У одного торговца он брал 200 локтей драпа, у другого — 40 бочек вина, у булочника — хлеба, у мельника — муки; и так красавец-фрибутьер у каждого забирал то, что можно было с него взять. В тот момент, когда ему доложили о назначении его на должность вице-адмирала, он как раз развлекался тем, что пил вино со своими друзьями-пиратами, вино, которое он «взял» у торговца из Девентера.

Ланселот сам подобрал себе блестящий экипаж из пиратов, выбрав среди них наименее развратных и распущенных; впрочем, все они были хорошими моряками, готовыми умереть по знаку своего капитана, смелыми парнями, предпочитавшими смерть жизни в ссылке.

Под началом Долхейна с его многочисленными приказами оказались сначала Альбер д’Эгмонт, Крепин ван Сальтбрюгге, Бертод Энтес де Ментада, Жиль Эльсима, Мейнерт Фриз, все изгнанные и собравшиеся вместе, чтобы свергнуть испанскую тиранию и поделить с принцем Оранским всю добычу, отобранную у врага.

В ту пору разыгрывались настоящие сражения демонов, раздраженных до крайности, с одной стороны, своей невозможностью подчинить себе весь мир, а с другой стороны, безуспешной местью; это был чисто пиратский период истории Нидерландов.

Горячая натура и авантюрная душа отважных гезов, а также их малочисленные небольшие корабли заставляли пиратов предпочитать, как правило, стратегические комбинации, стремительные действия с использованием быстрых маневров, которые они умели делать мастерски.

Мирные дворяне и буржуа, а также крестьяне, ставшие волею судьбы капитанами флота, действовали каждый в силу своей отваги и фантазии, по своему усмотрению, объединяясь для успешного нападения с другими такими же изгнанниками и гоняясь без разбора за всеми испанскими парусниками.

Поднявшись на борт своих маленьких суденышек, эти морские ястребы носились по морю перед носом противника, выводили его из себя своим легким бегом по волнам и провоцировали пускаться за ними в погоню, а затем вдруг исчезали перед превосходящими силами испанцев; после предпринятого маневра пираты дожидались шторма или глухой ночи, чтобы атаковать вражеские корабли, разбросанные по морю или плохо управляемые.

Морские гезы укрывали свои лодки за рифами, в глубоководных бухтах, в местах с дурной славой; они подстерегали проходящий мимо одинокий корабль и внезапно бросались на него. Пираты действовали таким образом у берегов Голландии и Зеландии, в устьях Эмса и Эльбы, а так же около Ла-Рошели, их пристанища, такого же, как Дувр, Лондон и Эмден.

Боевые операции, проводимые без какого-либо общего плана, не могли привести к желаемому результату.

Хотя морские гезы, как и лесные их братья, взяли в руки оружие ради освобождения родины, многие, однако, искали облегчения страданий ссылки только в звоне стаканов; другие дрались просто, чтобы драться, чтобы выплеснуть всю накипевшую ярость и успокоить страсти, пожиравшие их изнутри.

Все поклялись вести войну до истребления инквизиторов, членов кровавого трибунала, их соучастников и единомышленников. Среди борющихся против тирании папы было много иностранцев: англичан, шотландцев, датчан, французов, льежцев. Преследуемые герцогом Альбой, они отвечали на его нападения своими действиями, такими же кровавыми и, часто, еще более омерзительными, и, можно сказать, что убийства и преступления со стороны борцов за свободу были равны по своей жестокости преступлениям тиранов. Два народа и две религии насчитывали одинаковое число жертв и палачей.

Поставив адмирала, сеньора Долхейна, во главе недисциплинированных капитанов, принц Оранский надеялся объединить их в могучий флот, способный на великие дела. Но Долхейн не знал для начала, как поставить эту задачу перед капитанами. Каждый из них признавал его за командующего, это верно, но он был для них только номинальным шефом. Адмирал не умел командовать, и его никогда не слушались. Чтобы укротить гезов нужен был человек другой закалки.

То ли адмирал ничего не понимал в ведении войны объединенными силами, то ли он везде встречал одно непослушание, но ему не удалось собрать флот. Капитаны по-прежнему действовали изолированно друг от друга; один из них сжег замок Жана де Мепша, лейтенанта короля, в Дронгене; одна из банд разграбила и сожгла аббатство Феер во Фрисландии; другая, возглавляемая бывшим католическим священником, разрушила замок графа д’Аренберга в Терсхеллинге.

Некоторые, менее удачливые, главари были схвачены и обезглавлены.

В это время Долхейн удалился в Англию, где в спешном порядке снаряжал эскадру. Наконец, 15 сентября, он появился у берегов Нидерландов. Пять или шесть капитанов были всего под его началом. Корабль, на который он поднялся, насчитывал только 150 солдат, плохо одетых, плохо вооруженных аркебузами и мало дисциплинированных.

Ланселот де Бредероде, вице-адмирал гезов, командовал другим кораблем; Гийом д’Эмбиз — третьим. Эскадра насчитывала только 6 кораблей с экипажем менее чем 600 человек.

16 сентября эта небольшая армада подошла к острову Влиланд, где гезы захватили богатую добычу, ограбив два торговых флота, состоящих каждый из 100 парусников и пришедших из Балтийского моря. Затем они разрушили две церкви, единственные на острове.

Флотилия их получила некоторое подкрепление. Многочисленные фрисландцы, изгнанные из своей страны, присоединились к гезам. Они перемешались с валлонами, которые до сих пор составляли экипажи Долхейна.

Вскоре по всем берегам Нидерландов разнеслась новость, приведшая морских гезов в неописуемую ярость. Один из их капитанов по имени Жан Броек был схвачен гамбуржцами, рассматриваемыми до сих пор в качестве союзников. Ему сломали шею. Голова его была насажена на кол, а тело зарыто в землю.

Эта экзекуция вопияла о мести. Морские гезы в ответ немедленно принялись грабить гамбургские суда, находившиеся в водах Голландии.

Буржуа из Гамбурга, не имея военного флота, способного отстоять их торговые корабли, отправили к адмиралу гезов своего депутата для переговоров. Тогда все разъяснилось. Жан Броек был виновен в нападении с целью грабежа на многие гамбургские суда вопреки договоренности, по которой гезам запрещалось вредить городам, землям и жителям Империи, Англии, Дании, Швеции и Франции.

Однако, и после таких объяснений враждебные настроения гезов полностью не утихли, несмотря на приказы Долхейна, не желающего иметь еще одного врага, кроме герцога Альбы.

К концу месяца адмирал гезов находился во главе флота из 29 кораблей, из которых 9 были крупные, а 20 остальных — мелкие. Он получил приказ захватить какой-нибудь участок земли на берегу моря, чтобы устроить там пиратское логово. С этой целью он подошел к Делфзейлу! Но управляющий провинцией Гронинг заботился об охране своих владений; город был укреплен. Можно было, конечно, напасть неожиданно и захватить город, что называется, одним движением руки. К сожалению, Долхейн не обладал необходимой сноровкой для применения партизанских методов военных действий. Поэтому он удовлетворился грабежом нескольких близ лежащих деревень, где он вдоволь напился вина из украденных церковных чаш. Затем он отправился на зимние квартиры в Несселанд. Бедные жители графства Восточная Фрисландия в Германии приняли адмирала с распростертыми объятиями, потому что его гезы несли им доходы своими невероятными тратами на сытную и веселую жизнь. Сеньоры, приглашенные разделить кутежи адмирала, заверяли его в своей дружбе. Единственно только, чтобы не скомпрометировать себя перед лицом герцога Альбы, граф Эдцер не разрешил гезам остановиться в их столице Эмдене.

В то же самое время другие гезы обосновались на Зюйдерзее. В основном это были ларошельцы, завербованные королем Наваррским для графа Гийома ле Таситюрна. Прибывшие в Англию слишком поздно, они не смогли присоединиться к флоту Долхейна. Тогда они объединились с единомышленниками, англичанами и шотландцами. В течение многих месяцев гезы наводили ужас на берега Зюйдерзее и особенно отличались тем ожесточением, с которым они грабили и жгли церкви и монастыри.

Герцог Альба, непобедимый на суше, начал обращать серьезное внимание на действия пиратов, к которым он сначала относился с презрением. Он снарядил флот в Доккюме, который охранял берега, но не чувствовал себя достаточно сильным для преследования гезов в открытом море.

Граф де Меген, Карл де Бримен написал герцогу Альбе о горестном положении, сложившемся в морских провинциях. По его сведениям, армия морских гезов состояла из 5000 человек. Граф рассчитывал на 60 рвущихся в бой кораблей, на необходимость всего одной военной кампании, на жителей, оставшихся верными своему королю.

В ответ на непрекращающиеся разбои гезов Амстердам вооружил один корабль и несколько лодок. Три пирата были схвачены и казнены.

Испанский офицер по прозвищу Билли привел свою флотилию, чтобы курсировать у острова Влиланд в надежде поймать нескольких пиратов.

В начале 1570 года 5 из его кораблей были рассеяны по морю в результате шторма. Только одному испанскому кораблю удалось встретить пиратское судно.

Испанцы смело пошли в атаку, надеясь на легкую победу. Но достаточно крепкий пиратский корабль под командованием неустрашимого капитана Спееринка успешно оборонялся, отвечал ударом на удар и «сделал котлету» из королевских моряков.

Удивленный таким сопротивлением, испанский капитан решил отступить. Его трусость вызвала негодование королевского экипажа. Капитана заставили возобновить бой, который стал вопросом чести, ибо его корабль превосходил пиратский по своему оснащению.

Стрельба пиратов начала стихать; вскоре весь запас их оружейных средств истощился. Спееринк, которому предложили сдаться, ответил решительным отказом. Он выбрасывает в море мешки с деньгами, чтобы они не достались испанцам; затем приказывает одному из солдат проткнуть ему сердце шпагой. Солдат повинуется. Все его оставшиеся в живых товарищи прыгают за борт, пытаясь спастись. Но испанцы преследуют их на шлюпках и вылавливают из воды одного за другим. Почти все пираты были обезглавлены, и их головы, просоленные в морской воде, перевезены на испанский корабль. С триумфом входя в Гронинген, Билли заставил пленников, которых он пока пощадил, нести перед собой эти кровавые трофеи и поклясться ему в верности; после чего он подверг их мученической смерти.

Спустя несколько дней Жан Рол, бургомистр Хоорна, принял командование одной из флотилий и пустился в погоню за гезами, сбежавшими к берегам Англии. Буря уничтожила несколько их кораблей; пираты потеряли адмиральский корабль и еще три крупных судна.

Такое количество неудач пошатнуло положение Долхейна.

В это время он полностью доверился Роберту де Бейлилю, фламандцу, и Ландасу, валлону. Как всегда, он окружил себя 5 кораблями и 2 барками под командованием другого валлона по имени Плике, а также благородного Антуана Антенхова, «маленького и рыженького». Еще несколько кораблей находились под командованием Жана Луи (Ганса Лодвика), другого фламандца, обосновавшегося в Англии. Корабли эти имели малочисленные команды, но были снабжены великолепной артиллерией. Матросы и солдаты часто сходили на землю, чтобы выпить вина; обычно это происходило в Дувре или на острове Уайт. Корабельные пушки небольшой флотилии весом от тринадцати до четырнадцати фунтов изрыгали железные ядра, снабженные длинными цепями и предназначенные для сокрушения мачт вражеских кораблей.

Малочисленные, но крепкие, молодые, коренастые, быстрые и смелые гезы абсолютно не боялись королевских галер, по которым они стреляли горящими снарядами.

Адмирал имел в своем распоряжении еще 3 корабля и «яхту», то есть разведчика, с которыми он подкарауливал суда, идущие из Данцига. Он нашел существенную помощь в оснащении своей скромной флотилии а Англии, где жена мечтательного Габриэля Монтгомери, невольного убийцы короля Франции Генриха II, снарядила для гезов большой великолепный корабль, известный под именем «Графиня».

Когда добровольных участников войны за освобождение от испанской тирании уже не хватало, гезы вербовали простых людей на морскую службу, зазывая их в кабаки, накачивая вином и перетаскивая их затем на корабль, метод, который практиковался во все времена и который мы называем «шэнгаяж»; примененный к вербовке «патриотов», этот термин выглядит достаточно смешным.

Герцог Альба, обеспокоенный растущей мощью гезов, поручил Максимилиану де Геннину, графу де Бусс и правителю Голландии, вооружить 12 кораблей в Амстердаме, в то время как Билли подготовит десяток таких же у себя. Бусс и Билли вскоре подняли паруса и вышли в открытое море; они захватили в плен 3 больших корабля гезов и сожгли 8 или 10 кораблей поменьше.

Чтобы отомстить за себя, Долхейн продумывает вместе с Ланселотом де Бредероде нападение на аббатство Олденклоостер. В апреле гезы разграбили этот богатый монастырь. Аббат клятвенно обещал целый поток индульгенций для вассалов-крестьян, которые придут ему на помощь, но никто даже не шевельнулся.

Почти в этот же момент пират Жан Тройен, сын лодочника из Роттердама, наводил ужас на жителей голландских берегов. Находясь на борту обычного барка с командой из 35 человек, он захватил корабль, совершавший рейсы между Амстердамом и Энвером. Объединившись с Адриеном Меннинком и Никола Рихове из Хаарлема, он решил атаковать Бусса, находившегося на Влиланде. 14 июня 1570 года они встретились лицом к лицу с испанским адмиралом.

Девиз пиратов был: «Бог помогает Оранскому»! Их флаг: желто-красное полотнище; их отличительный знак: белый платок, обернутый вокруг правой руки.

15 июня пираты набросились на врага. Но в результате ошибочного маневра корабль Жана Тройена, отбившийся от двух других кораблей гезов, оказался окруженным со всех сторон.

Тройен понял, что это конец, и быстро прыгнул в море; вплавь он добрался до бросившего неподалеку якорь торгового судна, где попросил убежища. Но был выдан Буссу и препровожден с еще тремя гезами в тюрьму Амстердама.

Потеря такого капитана вывела из себя морских гезов. Они угрожают Буссу возможностью полностью разграбить Энкхейзен и Амстердам и «поджечь» Голландию с четырех углов, если их капитан будет казнен.

Бусс пугается таких угроз, судьи, которым поручено приговорить морских гезов к смерти, чувствуют угрызения совести; дело затягивается; Тройен остается в тюрьме до октября. Наконец, герцог Альба, не могущий больше терпеть бесконечных отсрочек, отдает приказ повесить пленника.

Узнав о казни капитана ван Тройена, гезы дают выход своей ярости. Они начинают с того, что подвешивают на бушприте одного из своих кораблей испанского лоцмана, захваченного в плен, а затем используют этого несчастного как мишень. После этого они топят всех пленников. Гезы предпринимают бесчисленные высадки на берег и подвергают пыткам богатых буржуа[24], которые имеют несчастье попасться им под руку.

Будучи ответственным в глазах цивилизованного мира за действия, которые позволяли себе гезы, Вильгельм Оранский решил заменить адмирала Долхейна, который не сумел найти общий язык с капитанами. Кроме того, принц, нуждающийся в деньгах для выплаты вознаграждений за службу — достаточно постоянных теперь, так как некоторые государства признавали его как представителя воюющей стороны, — надеялся использовать часть добычи; но Долхейн показал такую невероятную небрежность в части взыскивания награбленного, что грабежи «корсаров» не приносили абсолютно никакого дохода; вызванный в Дилленбург, где находился Гийом ле Таситюрн, Долхейн вместо того, чтобы выплатить сумму, на которую предводитель революционеров был вправе рассчитывать, наоборот, потребовал с него 5000 экю, которые адмирал собирался потратить.

После этого случая произошел полный разрыв отношений между принцем и адмиралом. Долхейн, впавший в немилость, бежит в Англию, где гезам удается его схватить. Выпущенный на свободу по приказу принца, он был отстранен от своей должности. Ему предложили командование двумя или тремя кораблями, но он отказался и уехал во Францию. В 1572 году Долхейн вновь сражался за свою родину и пал смертью храбрых.

Вильгельм Оранский одно время думал заменить Долхейна его братом Луи де Бергом, который командовал восемью кораблями, стоящими на рейде в Лондоне. Но его окончательный выбор пал на Гюислена де Файена, сеньора де Ломбре, человека энергичного, разбирающегося в дипломатии, настоящего солдата, который до этого времени был ему чрезвычайно полезен. Посланный в Ла-Рошель, он сумел уговорить французских протестантов выступить на стороне Нидерландов. Успех, с которым он выполнил эту миссию, дал возможность Гийому ле Таситюрну составить высокое мнение об уме де Файена. Он подумал, что такой крепкий главнокомандующий, наделенный диктаторской властью, сумеет привести всех капитанов к повиновению. 10 августа 1570 года Гюислен де Файен был назначен адмиралом морских гезов. В будущем он один имел право выплачивать вознаграждение своим морякам, которые, тем самым, окончательно становились корсарами на постоянной службе; все назначения, сделанные его предшественником, были аннулированы и взамен них сделаны новые. Гюислен де Файен получил приказ поступать так, чтобы на борту кораблей царило «чистое слово Божье», прогнать всех преступников, которые наводняли флот гезов, поместить на каждом корабле пастора и, наконец, главное условие — делить добычу на три части: первая — в пользу принца, вторая — для капитанов, третья — для экипажей, а десятая доля всей добычи предназначалась адмиралу.

Самозащита требовала от гезов атаковать любого противника, не только герцога Альбу или его сподвижников.

Ниже представлена копия патента, выданного Гюисленом де Файеном:

Вильгельм Оранский надеялся, что гезы захватят какой-нибудь город на море, где устроят свой плацдарм. Но новый адмирал с самого начала не мог ничего предпринять, потому что граф Эдцер, который до этого времени покровительствовал пиратам, захватил все их крупные корабли, находящиеся в водах Эмдена. Он сослался на то, что гезы разграбили большое количество его кораблей, но на самом деле он выполнял приказ императора Германии, который хотел сохранить хорошие отношения с Испанией.

Уже по распоряжению Карла IX порты Франции были закрыты для всех революционно настроенных кораблей. Для патриотов оставалось только одно пристанище — Ла-Рошель, которая была слишком удалена, да еще английские порты, которые не замедлили тоже закрыться перед гезами.

Отвергнутые Германией и Францией, бунтовщики сошлись в большом количестве у берегов своей родины. Все города оказались под угрозой морских гезов одновременно. В Энкхейзене люди дрожали от страха, в Девентере уже готовы были увидеть гезов в стенах города. Корабль, который курсировал между Энвером и Буа-ле-Дюк, стал добычей одного из мятежных капитанов; этот корабль вез богатый груз и 4500 риксдаллеров, по тем временам большие деньги.

Гезы готовили неожиданную атаку с целью завоевания города, расположенного на Зюйдерзее, когда неожиданное бедствие перечеркнуло их замыслы.

В ночь с 31 октября на 1 ноября 1570 года разразился ужасающей силы ураган и гигантские океанические волны обрушились сверху на голландские молы и разбили их на тысячу кусков. Страна буквально скрылась под водой, 100 000 человек стали жертвами этой катастрофы. Во Фрисландии и Голландии тела людей, трупы животных, мебель, обломки плавали вперемешку на затопленных полях, и уже нельзя было различить, где земля и где море.

Страна была опустошена. Только те гезы избежали смерти, кто успел удалиться от берега.

Когда, наконец, успокоилась эта страшная буря, католические священники воспользовались общим состоянием ужаса населения, чтобы обвинить мятежников в ниспослании беды на их страну разгневанными святыми, изображения которых богохульники громят ежедневно. Религиозные преследования усилились. Однако гезы, находясь какое-то время в тяжелом положении, вскоре вновь собрались с силами.

Им удалось хитростью захватить Филиппа Абю, шпиона Билли. Его под горячую руку приговорили к отсечению головы и расчленению несчастного ка четыре части, чтобы потом выставить их на всеобщее обозрение в четырех местах северной Голландии.

Но затем капитан гезов Энтес сам председательствовал на военном совете, перед которым предстал Филипп Абю. Сей капитан начал свою речь такими словами:

— Мы, дворяне, судьи и капитаны военных кораблей, принадлежащих великому и могущественному сеньору, принцу Оранскому, который предписал нам и выдал соответствующий патент помогать хорошим людям, наказывать злых и прощать тех, кто этого заслуживает; мы, как истинные сторонники христианской веры, обещаем тебе сохранить жизнь, если ты скажешь правду; иначе, ты умрешь в страшных мучениях.

Энтес держал подобную речь, чтобы позволить пленнику найти какой-нибудь предлог, который мог спасти ему жизнь. Но его напыщенные слова вместо того, чтобы запугать обвиняемого, вызвали у того непроизвольный взрыв смеха. Выйдя из себя от ярости, Энтес приказал немедленно вздернуть весельчака. Когда веревка уже сдавила шею несчастного, его вновь сняли с реи; ему дали немного отдышаться, чтобы спросить, как он находит службу у испанского короля. Наконец, его отпустили при условии уплаты выкупа в 395 флоринов.

К концу ноября отряд гезов, промышляя вдоль берегов Фрисландии, разграбил церкви и 60 домов Воркюма. В том же месяце, внезапно напав на Ставерен, пираты подняли с постели аббата Никола ван Ландена, которого они увели с собой в компании труппы комедиантов и женщин легкого поведения.

Они угрожали аббату повесить его на мачте, если тот не согласится в течение 15 дней уплатить выкуп в размере 6000 экю; а чтобы церковник имел представление о процедуре повешения, пираты на его глазах вздернули двух пленников, захваченных ими несколько дней ранее (таким методом позже будут пользоваться флибустьеры).

Аббат написал своим монахам в аббатство, находящееся в Хемелуне, вблизи Ставерена. Монахи сумели отправить требуемую сумму, когда император Германии уже вмешался и освободил ван Ландена без выкупа.

Гезы утешились тем, что переманили на свою сторону многих бельгийских и голландских капитанов, до сих пор остававшихся верными королю Испании Филиппу II. Так, они заполучили в пиратский лагерь отважного Зегера Жансена из Меденблика, который дезертировал со всем своим экипажем. Его лейтенант, Элой Рюдам из Лилля, принял участие во всех славных битвах за независимость и умер в 1587 году как капитан гезов в Мидделбурге.

Ужасы, творимые герцогом Альбой, все более разжигали горячие головы людей. Посланцы разъезжали по всей стране в поисках денег. Народные поэты распространяли повсюду тысячи сатирических песенок, подогревающих углы, призывали к мятежу и предсказывали успех национальному восстанию.

«В вышине над дюнами и молами Зеландии и Голландии, — напишет лирический прозаик, — издалека был виден трепещущий на ветру флаг гезов; и раскаты грома их пушек возвещали угнетенным братьям, что пробил час освобождения. Эти пираты, жестокие и развращенные, более беспутные, чем сарацины, становились, вопреки всем их преступным действиям, спасителями Нидерландов и основателями славной республики».

Между тем поэт Тьерри Волкертсен Коорнхерт склонял Эдцера вернуть гезам их имущество, на которое этот сеньор Эмдена наложил руку. Граф Эдцер, род которого происходил от императора Германии, не осмеливался навлечь на себя гнев своего сюзерена, фактически запретившего ему способствовать пиратам; но он любил этих «морских гусей», которые приплывали в его столицу, чтобы растратить все награбленное богатство. И он вернул все-таки пиратам их корабли.

Но некоторое время спустя, не осмеливаясь более себя компрометировать, Эдцер приказал арестовать одного из самых блистательных капитанов гезов Гийома де Блуа де Треслона. Род капитана, обосновавшийся в Нидерландах в XIV веке, происходил от Жана де Блуа, родного сына графа Жана де Блуа. Гийом де Блуа де Треслон отличился ранее во время кампаний Карла V против французов и турок; будучи сначала другом Бредероде, он покинул ряды патриотов при появлении герцога Альбы, но затем снова вернулся, чтобы предложить свои услуги принцу Оранскому для ведения морской войны.

Пробыв в заключении 14 недель, Треслон был выпущен на свободу под залог и с обещанием не покидать город. Едва освободившись, он сбегает на небольшом корабле и присоединяется к гезам.

Ночью 2 марта 1571 года отряд гезов направился к Монникендаму на Зюйдерзее, название которого означает «монах» (monnik) и выразительный герб которого был сделан из серебра и представлял собой румяного монаха, одетого в песочного цвета длинную рясу с капюшоном, придерживающего правой рукой дубину из темно-красного кварца, лежащую на его плече.

Около 10 часов несколько пиратов стучатся в северные ворота города, прикинувшись запоздалыми горожанинами. Жена привратника отпирает ворота; они накидываются на нее, связывают по рукам и ногам и удерживают до прихода 300 других гезов, которые бросаются на улицы города. Все немедленно подлежит разграблению: городская гостиница, церковь, богатые дома. Пленники, томящиеся в тюрьме по обвинению в ереси, освобождаются. И уже до наступления дня наши пираты садятся на корабли под победные звуки флейты и барабана. Они увозят с собой церковные чаши, серебро и все драгоценные предметы, которые только сумели обнаружить. Они увозят с собой также и капеллана.

В конце этого же месяца тот же отряд пиратов напал внезапно на остров Тексел, сжег изображения святых, поджег многие дома и монастырь августинцев. Избавиться от этой банды можно было, только уплатив огромную сумму денег.

29 марта отряд из 700 морских гезов подошел к деревне Петген, опустошил церковь и потребовал контрибуцию в 80 флоринов.

Многие другие приморские деревни, третируемые таким же способом, не оказывали больше никакого сопротивления, так как крестьяне не двигались с места то ли потому, что были очень запуганы, то ли из-за тайных связей с бунтовщиками.

Дела зашли уже так далеко, что все боялись нападения на Ла-Хайе. Жители этого города бежали из своих домов, захватив все, что они могли унести с собой.

Успехи гезов заставляли герцога Альбу все чаще задумываться о тактике войны с пиратами; не имея возможности преследовать их в море, он искал другие пути, например закрытие для них портов Германии. Император этой страны, союзник Испании, приказал более жестко, чем обычно, графу Эдцеру не допускать ни единого корабля гезов в воды Восточной Фрисландии. Эдцер, вынужденный подчиниться, но тайно разделяющий идеи принца Оранского, сделал вид, что серьезно настроен изгнать всех пиратов из своих владений; он снарядил корабли и принялся за их поиски. Но графу «не удалось» найти ни одного пирата. Если же ему действительно доводилось повесить кого-нибудь, то это были преступники, приговоренные к смерти более по обвинению в других грехах, нежели в пиратстве. Граф умел ловко извлекать прибыль из любых обстоятельств. Он выдавал сопроводительное письмо всем тем, кто хотел пройти здоровым и невредимым сквозь флот гезов. За каждое такое письмо он взимал всего одно экю, но так как он мог выдать подобную бумагу только жителям своего графства, то многочисленные иностранные торговцы становились его подданными, уплатив за это по 3 флорина.

Несмотря на рост своих сил, гезы еще не были в состоянии вести серьезную войну, войну длительную и упорную.

Их флот не имел баз, а главное был построен в таких условиях (отсутствие нормальных мощных верфей), которые не позволяли гезам нести большие потери. Корабли гезов представляли собой торговые суда, снабженные малым количеством артиллерийских орудий. Этот флот, скорее торговый, чем военный, вначале в основном состоял из двухмачтовых суденышек — флейтов. Позднее он включал в себя уже многочисленные галеры с низкими и высокими бортами, затем барки, яхты, бойеры, брандеры, каравеллы, хольки.

Но среди кораблей, снаряженных в Ла-Рошели, были и еще более крупные, так как в водах Франции и Фландрии удавалось захватить, в основном, большие испанские корабли типа каракки, большинство из которых были очень неудобны для военных действий.

Начиная с 1571 года, Вильгельм Оранский устанавливал тайные связи с каким-нибудь важным городом своей страны; наиболее отличившиеся капитаны морских гезов тоже последовали его примеру: они видели в этом единственный способ держать в узде свои отряды, одичавшие от бродячей жизни, которую он вели; ибо какими бы ни были суровыми правила дисциплины, установленные на флоте, даже во время военных действий недисциплинированность была в порядке вещей. Каждый рассчитывал только на себя, и все большее количество кораблей отделялось от общей массы, чтобы промышлять самостоятельно.

Очевидно, что этот беспорядок должен был бы прекратиться, по крайней мере частично, если бы удалось устранить его причину: иначе говоря, авантюрную жизнь гезов, что станет возможным только, если у них появится пристанище, база, в одном из городов Голландии или Зеландии.

Принц Оранский предпринял все, чтобы добиться такого результата, но его попытки не увенчались успехом к большому сожалению жителей, особенно города Утрехта.

Их отвращение к герцогу Альбе было настолько велико, что фанатики, говорят, предлагали Оранскому расположить в их домах зажженные фитили, чтобы иметь возможность поджечь город, если не будет сил противостоять представшему перед ними герцогу.

В перерыве между выходами в море гезы вели веселую жизнь, пили смеха ради из церковных чаш и других украденных ваз, превращали различные украшения церквей в объекты своих пьяных насмешек.

В проливах промышляли 50 их кораблей, грабя все, что попадалось им на пути. Другие корабли курсировали между Дувром и Кале, чтобы нападать на торговые суда, которые должны были идти из Зеландии в Англию, и даже неожиданно нагрянуть на Зеландию, чтобы прибрать ее к рукам.

Герцог Альба, встревоженный непрекращающимся ростом мощи морских гезов, решил направить в Ла-Бриль и другие небольшие местечки 250 солдат, чтобы помочь Ла-Хайе в случае необходимости. Он немного приободрился, узнав, что между Дувром и Кале находятся только 3 холька и 18 маленьких суденышек гезов, большинство из которых плохо экипировано и имеют на борту команды, погрязшие в анархии и мало опасные. Ла-Бриль представлял собой городок, настолько бедный и находящийся в таком упадке, что солдаты не смогли бы здесь удержаться без денег.

25 мая 1571 года солидный флот, экипированный в Амстердаме, подвергся нападению и был разбит гезами вблизи Ла-Бриля, твердо решившими победить или погибнуть, затем они высадились в Катвейке, где полностью разграбили церкви.

3 июня торговый флот из 28 кораблей, груженных солью, был атакован пиратами. С двух дерущихся сторон раздавалась несмолкаемая канонада и было много раненых.

18 июня флот из 16 кораблей гезов взял курс на Эмден, чтобы продать там награбленное добро. Испанский вице-адмирал Бошайсен пустился за ним в погоню во главе эскадры из 11 боевых кораблей.

Накануне праздника Святого Иоанна, в три часа пополудни, они неожиданно появились перед своими врагами, застав врасплох гезов, которые бросили якорь вблизи устья Эмса. Сразу же завязался бой. После третьего залпа гезы обратились в бегство. Испанцы устроили ужасающую резню: только четырем пиратским кораблям удалось прорваться в открытое море. Остальные укрылись в порту Эмдена. Бошайсен, не боясь нарушить нейтралитет этого германского порта, захватил их и по приказу герцога Альбы повесил всех пленников на реях своего корабля. Капитаны гезов были подвергнуты пыткам, в результате чего вице-адмирал смог доставить герцогу сведения, вырванные из несчастных, не выдержавших страшных мучений.

С высоты своих крепостных стен жители Эмдена видели эту ужасную экзекуцию. Они были настолько разгневаны происходящим, что поспешили на мол и стали угрожать испанским морякам перерезать всем им горло, если те осмелятся приблизиться к стенам города. Граф Эдцер тщетно пытался протестовать против нарушения его нейтралитета. Бошайсен только смеялся над ним.

Окрыленный этим первым успехом, испанский вице-адмирал повел свой триумфальный флот к берегам Англии, где он разбил 17 кораблей морских гезов, стоящих на рейде вблизи Дувра.

Но сразу же после того, как испанский флот удалился на зимние квартиры, пираты вновь появились в северных водах и полностью уничтожили весь торговый флот Нидерландов.

Жалобы буржуа стали столь многочисленны, что герцог Альба, чтобы хоть как-то уменьшить их поток, направил испанских солдат в основные приморские города. Это была странная идея. Солдаты не только не могли защитить вассалов герцога, но стали для них невыносимыми своим фанатизмом и огромными денежными запросами.

Это было настолько накладно, что умные буржуа начали серьезно спрашивать себя, не было бы более выгодно встать на сторону мятежников, чем кормить два правительства; ибо надо заметить, что буржуазия платила слишком много герцогу Альбе за то, чтобы он защищал их от пиратов, а сами пираты обходились им еще дороже из-за ошибок герцога Альбы, который показал себя беспомощным в деле прекращения гражданской войны.

Нищета достигла такого предела, что население уже могло прокормиться только разбоем.

Вновь появились лесные гезы, о существовании которых все уже давно забыли. Вооруженные аркебузами, пистолетами, палками и ловко изготовленными орудиями взлома, они вновь начали войну, разрушая церкви и монастыри. Опираясь на помощь гугенотов, бежавших из Франции, они вторгались в города Фландрии, Артуа, Гент и Турне. Лесных гезов не могли победить из-за нехватки денег, которые надо было платить солдатам; а горожане, радуясь возможности избавиться от испанской солдатни, объединялись с гезами, как только те появлялись у их городских стен.

Герцог Альба имел и другие причины с беспокойством смотреть в будущее. Ересь свирепствовала повсюду. Тщетно святые из рая низвергали на землю поток удивительных чудес; никто, казалось, им не верил.

С другой стороны, отношения с императором Максимилианом II Габсбургом становились все более натянутыми; император высказывал справедливые претензии по поводу того, что испанские отряды так широко рассеялись по территории Восточной Фрисландии, не имея на это права. Граф Эдцер отказался прогнать из своих владений беженцев, если те были не из числа военных. Он заявил, что Эмден, свободный торговый город, должен быть открытым для всех иностранцев. Его столица продолжала оставаться приютом бельгийских и голландских мятежников.

Две указанных причины беспокойства герцога привели его к мысли снять с себя ответственность за исход войны с мятежниками. Но Филипп II полагал, что только Альба сможет одержать победу над морскими гезами, один из капитанов которых, Гийом, граф де Ла Марк, барон де Люмей, Серен, Борее и т. д., в это время набирал новые отряды пиратов в Веселе и Эмдене.

Этот ужасный пират, один из отцов голландской независимости, был правнуком знаменитого Арденнского вепря, который в конце XV века убил епископа из Льежа и, казалось, передал по наследству своему потомку застарелую ненависть к священникам.

Гийом напоминал Яна Жижку, грозного предводителя гуситов, пепел которого и по прошествии ста пятидесяти лет приводил в трепет императора Фердинанда I: он сравнивал его с бароном из Адре, «это разъяренный бык, который своими рогами переворачивает церкви и целые батальоны католиков и которого боятся больше, чем урагана, проносящегося над широкими засеянными полями».

Люмей был льежцем по своему отцу Жану, графу де Ла Марк, но гордился своим голландским происхождением по линии матери, Маргариты де Вассенер, а также своим дядей Генрихом де Бредероде. Он находился в родственных связях также с графом Эгмонтом, который был казнен герцогом Альбой после вынесения судебного приговора.

В компании с Бредероде Люмей принимал участие во всех революционных выступлениях; один из первых он переоделся в серый костюм гезов, за что был удостоен прозвища Капитан лисьих хвостов. Обвиненный «советом возмущенных» в ношении в Брюсселе одежды мятежников, он вынужден был в спешке бежать; сначала он скрывался среди лесных гезов, а после их поражения присоединился к морским гезам.

Жестокий от природы, Гийом де Ла Марк становился диким и кровожадным в драке с не менее лютым врагом. Он поклялся не стричь волосы, бороду и ногти, пока не отомстит за смерть графа Эгмонта. Его заросшее лицо казалось воплощением ненависти.

Гийом взял на себя роль исполнителя божьего гнева. Он объединил нескольких авантюристов и снарядил корабль, над которым развевался флаг с изображением десяти кусков монеты как намек на налог, десятую часть выручки, установленный герцогом Альбой на каждую сделку по продаже предметов мебели. После его первых успешных боев он был замечен де Файеном, адмиралом гезов, который предложил Гийому командование частью всего флота морских гезов и титул вице-адмирала.

Его сильный характер, невероятная энергия, безграничное самопожертвование были столь притягательны, что принц Оранский не мог препятствовать этому новому назначению. Кроме того, 20 июня 1572 года он произвел Гийома де Ла Марка в ранг правителя Голландии: титул абсолютно номинальный, так как принцу Оранскому не принадлежал даже кусочек голландских земель. Но номинальный правитель обещал завоевать свои владения. Ожидая подходящего момента, Гийом продолжал командовать флотом, адмиралом которого был де Файен, а Бредероде и Меннинк в сентябре были официально назначены вице-адмиралами.

К концу 1571 года де Ла Марк находился возле Эмдена, где он начал вербовать солдат для своей армии, дело довольно сложное из-за нехватки денег. Ему удалось обойти эту вечную военную трудность, заполучив нужную сумму путем удачного грабежа.

28 декабря он покинул Эмден. Его флот состоял из 18 кораблей, из которых 14 держали курс на Влиланд, захватывая все, что попадалось им по дороге.

Зима и сковавший море лед остановили так хорошо начавшуюся кампанию: 2 корабля были раздавлены, остальные встали, не имея возможности двигаться дальше. Многие гезы оказались захваченными испанскими отрядами. Только нескольким одиночным кораблям удалось достичь берегов Англии.

Но здесь патриоты были поражены ошеломляющей новостью. Королева Англии Елизавета, ведя двойную игру и желая задобрить короля Филиппа II, приказала гезам покинуть ее земли. Ее подданным было запрещено снабжать гезов продовольствием и предоставлять им какое-либо жилье. Такой удар вызвал растерянность в рядах пиратского флота. Одни поговаривали, что пора расстаться с ремеслом морских разбойников, другие хотели идти войной к берегам Испании.

Как раз в это время богатый торговец из Амстердама Гийом ван Рик, который в течение долгого времени служил патриотам банкиром и который только что снарядил для них корабль, прибыл на английские земли с отрядом смельчаков.

Он собрал капитанов на борту судна, управляемого Ла Марком, и обратился к ним с горячими словами, подымая их смелый дух и возвращая им веру в себя:

— Граждане, — сказал он, — этот указ об изгнании, подписанный английской королевой, безусловно, даст новый поворот нашим делам. Теперь вы сможете бросить все силы на осуществление плана принца Оранского. Вместо того чтобы распылять свои силы, вы объедините ваши усилия. Вы разобьете корабли герцога Альбы у Влиланда; вы захватите Энкхейзен; вы спасете вашу родину. Этот указ делает для вас необходимым занять любой ценой некоторые порты в Нидерландах и там удержаться.

«Ничто больше не остановит успех нашего святого дела. Угнетенный народ ждет вас с нетерпением, чтобы сбросить ярмо ненавистного хозяина. Введение новых налогов довело до крайности общее недовольство. Буржуазия получила удар по своим интересам; любовь к деньгам сделает то, что не смогли сделать потоки крови, пролитые герцогом Альбой. Буржуа восстанут, как только они почувствуют нашу поддержку. Уже сейчас их противостояние становится опасным. Торговцы закрывают свои лавки, чтобы не платить налоги. В Брюсселе люди питаются одной рыбой, так как остался только один мясник, не прекративший свою торговлю. Герцог Альба вынужден был покинуть свою столицу, чтобы избежать ярости торговцев и промышленников.

Повсюду булочники перестают печь хлеб. Герцог обращается за помощью к бездельникам судьям своей страны, но они не хотят быть инструментом в его руках, творящих насилие.

Вот почему я пришел к вам, к главной силе патриотов, и я вас умоляю принять окончательное решение, согласующееся с интересами родины. Все предвещает грядущую революцию, которая окончится победой, если вы ее поддержите. Испанцы не представляют большой опасности: они заняты безнадежным поиском денег на содержание армии. Одно ваше присутствие будет, что огонь для пороха: прогремит взрыв. Прислушайтесь к моему голосу, и пойдем все вместе к освобождению».

Эти слова были встречены аплодисментами. Капитаны клянутся сделать все, чтобы создать себе родину. Среди них особенно выделяется своей восторженностью Ла Марк.

Вице-адмирал запевает патриотическую песню о Вильгельме Нассау, принце Оранском, которой суждено стать национальной и которую первый раз спели на борту корабля гезов:

«Я всегда стремлюсь жить в страхе перед Богом; я изгнан и нахожусь вдали от моей страны и моих близких, но Бог поведет меня, как послушное свое орудие, и приведет вновь к кормилу власти.

Вы, люди с преданным сердцем, удрученные вашей безрадостной жизнью, Бог не покинет вас; вы, которые хотите жить с верой в душе, молите Его день и ночь, чтобы Он дал мне силы вам помочь.

Я не пощажу ради вас ни моей жизни, ни богатств; и мои братья, также носящие громкие имена, доказали вам такое же самопожертвование. Граф Адольф остался лежать на поле боя во Фрисландии; его душа, отлетевшая в вечную жизнь, ждет последнего суда.

Вы мой щит и моя сила, о Боже, о мой Сеньор! На Вас я полагаюсь; не покидайте меня никогда, пока я могу оставаться Вашим преданным слугой и уничтожить тиранию, которая разъедает мне сердце.

Как Давид, вынужденный скрываться от тирана Саула, так и я должен был бежать с моими верными и благородными рыцарями; но Бог вытащил Давида из глубины бездны и в Израиле дал ему большое царство.

Если мой Сеньор пожелает, то мое желание принца — умереть с честью на поле боя и завоевать вечное царство, как царственный герой.

Ничто не вызывает во мне такой жалости в моем бедственном положении, как видеть обедневшей прекрасную мою страну и испанцев, мучающих ее народ. Когда я думаю об этом, о милая и благородная страна Нидерланды, мое сердце истекает кровью.

Заручившись силой моего оружия, я поднялся на борьбу, как подобает принцу; я принял бой со спесивым тираном. Те, кто лежат в земле при Маастрихте, почувствовали мою мощь. Видны были мои дерзкие смельчаки, преследующие врага по всей долине.

И если бы такова была воля Сеньора, я бы отвел далеко от вас эту бурю; но Сеньор с высоты небес, который правит всеми нашими делами и которого мы не устанем восхвалять, он не пожелал этого».[26]

Капитаны хором повторяют каждую строфу этого гимна, все слова которого созвучны чувствам и стремлениям гезов.

Под крики «Да здравствуют гезы!», «Да здравствует свобода!», «Да здравствует принц Оранский!» капитаны расстались, чтобы вернуться каждый на свой корабль.

В одно мгновение флот покидает негостеприимные берега Англии. Он состоит из 24 кораблей разной величины. Флот выходит из Дувра в последние дни марта и движется к берегам Голландии с одной только целью: достать продовольствие, так как гезы уже полумертвы от голода. Корабли разворачиваются в сторону Энкхейзена, богатого морского порта, где принц насчитывал большое количество тайных приверженцев.

В вербное воскресенье, когда флот только-только потерял из виду британские острова, поступил сигнал о появлении на горизонте парусников. Это была флотилия богатых испанских кораблей, которые тотчас обратились в бегство, как только заметили гезов. Пираты погнались за ними, и им удалось захватить в плен два парусника (30 марта 1572 года).

Эти два больших корабля были тут же переделаны в военные. Командование одним кораблем было доверено капитану Адаму ван Херену, бывшему лейтенанту Рюйтера. Другой корабль перешел под командование Маринуса Бранда, прославленного офицера, окончившего свою кровавую карьеру в 1574 году.

Гезы продолжили свой путь к северу, но почти сразу же ветер сменил свое направление на противоположное; стало невозможным обогнуть Гельдер или Тексел, чтобы попасть на Зюйдерзее.

Не имея времени на ожидание смены направления ветра, гезы повернули к югу, полные решимости напасть на любое поселение, если только там можно будет разжиться продовольствием. Они спустились к берегам Зеландии и вошли в широкую дельту Мааса. В направлении устья этой реки, в трех лье от Делфта и в четырех лье к северу от Роттердама, находится на острове Воорн красивый маленький городок Ла-Бриль, или Бриель, который станет первой вехой в борьбе за независимость.

В мае прошлого года название Ла-Бриль впервые было произнесено за столом Ланселота де Бредероде молодым человеком двадцати лет Фредериком Хендриксоном, который сменил свою профессию портного из Амстердама на службу юнгой на корабле вице-адмирала. С этого дня Бредероде лелеял мечту захватить Ла-Бриль врасплох ночью, когда горожане погружены в сладкий сон. Он поручил Фредерику Хендриксону с еще тремя гезами разузнать о силах испанцев в городе. К несчастью, Фредерик был предан. Католики подвергли его пыткам перед тем, как повесить. Нестерпимая боль вырвала из него признания. Через него герцог Альба оказался в курсе нападения, задуманного Бредероде. Он направил в Ла-Бриль маленький гарнизон, и гезы были вынуждены моментально отказаться от своих смелых замыслов.

Но по странной непредвиденной причине герцог Альба в ноябре 1571 года вывел из Ла-Бриля испанский гарнизон, который за несколько месяцев до этого с умом разместил в городе. Предупрежденный об ошибке, допущенной правителем, флот гезов встал около этого маленького городка. Ла Марк не мог найти лучшего случая, чтобы провозгласить себя его хозяином; им двигало не столько желание утвердиться в городе, сколько надежда раздобыть еду. Гезы голодали.

Во вторник 1 апреля 1572 года, около 4 часов после полудня, два корабля-разведчика бросили якорь перед Ла-Брилем. Это были корабли испанской конструкции. Один находился под командованием ван Херена, другой — под командованием Бранда.

Как только якоря были брошены, Маринус Бранд окликнул своего товарища:

— Есть ли у вас что-нибудь из еды? — спросил он его.

— Есть, — лаконично ответил ван Херен.

— Много?

— Мало.

— Что у вас есть?

— Сыр.

— Можете дать нам половину? Мы умрем с голоду. Мы не доживем до вечера, все упадем от истощения.

Ван Херен сразу же послал на борт корабля своего товарища половину своей единственной головки сыра. Когда некоторые гезы из его команды ужаснулись подобной щедрости в такой ситуации, он показал им рукой на Ла-Бриль:

— Там полно сыра, — просто сказал он.

В это время другие корабли в количестве 24 подошли, чтобы бросить якорь около городка.

В тот же момент лодочник из Ла-Бриля Пьер Коппелсток, приверженец принца Оранского, покинул Мааслюс, деревню, расположенную в одном лье от города. Его барк был полон пассажиров, направляющихся в Ла-Бриль.

Вид огромного флота привел пассажиров в ужас.

— Что это за корабли, которые спускают свои паруса? — спросили они.

— Это корабли морских гезов, — ответил Коппелсток.

Взволнованные путешественники упросили его повернуть назад и отвезти их снова в Мааслюс, что он и сделал. Затем он вернулся, очень веселый, чтобы встретиться с гезами.

Коппелсток просит разрешить ему поговорить со своим земляком Треслоном, сыном старого бальи из Ла-Бриля. Треслон узнает его и проводит к Ла Марку.

Коппелсток рассказывает двум командующим, что город может оказать сопротивление, но он лично в силах устроить так, что город сдастся без сопротивления, если только капитаны удостоят его своим доверием.

Треслон, который знает Пьера с давних времен, дает тому все полномочия и отпускает его, вручив свой перстень с печатью вместо доверительного письма.

Отважный лодочник вскоре прибывает в Ла-Бриль. Ворота города заперты, правители города собрались на совет, горожане вооружились. Коппелстока проводят к зданию муниципалитета. От имени морских гезов он призывает город встать на сторону принца Оранского; он показывает перстень как доказательство его полномочий вести переговоры; он уверяет, что жителям города нечего бояться, так как гезы хотят освободить страну, а не поработить.

Старый бургомистр Жан-Пьер Неккер перебивает посланника, чтобы спросить у него:

— Сколько моряков во флоте гезов?

— Не менее пяти тысяч, — невозмутимо отвечает Коппелсток.

— Пять тысяч! — повторяют в волнении магистраты, впечатленные этим ложным утверждением.

— У нас нет возможности сопротивляться, — проворчал один из них. — Надо отправить двух делегатов, чтобы обсудить условия капитуляции. Но кто захочет войти в состав этой делегации?

Ни один магистрат не чувствует в себе смелости подняться на борт пиратского корабля. Наконец, два городских старшины поднимаются с места и предлагают себя в роли депутатов.

Представшие перед Ла Марком, уже спустившимся с корабля на землю, депутаты смиренно склоняются перед ним и спрашивают, какие будут условия капитуляции. Вице-адмирал голодного флота требует немедленно открыть ворота. Он показывает делегатам отряды гезов, которые под дробь барабанов и с развернутыми знаменами приближаются к стенам города.

Депутаты возвращаются в Ла-Бриль, чтобы объявить о необходимости немедленно сдаться во избежание осады города. Горожане, скомпрометированные поддержкой герцога Альбы, сбегают через южные ворота, в то время как Люмей собирается атаковать северные.

Магистраты совещаются. Неккер первый голосует за сдачу города; своим голосом он показывает пример и другим своим коллегам.

Решение о капитуляции было подписано вовремя. Уже Треслон в сопровождении одного отряда добрался до южных ворот и арестовал беглецов. Рооболл, один из самых свирепых капитанов, уже разложил горящие предметы около северных ворот. Считая, что огонь разгорается слишком медленно, он начал долбить ворота старой мачтой вместо тарана; наконец, видя, что этот способ тоже не подходит, он прибегнул к мине. Ворота как раз соскочили с петель, когда горожане объявили, что магистраты проголосовали за сдачу города.

Уже спустилась ночь, когда гезы смогли войти в Ла-Бриль. Их насчитывалось всего 600 человек, 300 из которых составляли французы и валлоны, вооруженные аркебузами, а 300 других включали в себя голландцев, англичан и шотландцев.

Так город Ла-Бриль был завоеван без единой пролитой капли крови. Первой заботой гезов стала забота о еде. Ла Марк забрал казенные доходы, находившиеся в руках Неккера и сборщика ренты острова Воорн. На следующий день, 2 апреля, гезы приступили к разграблению церквей и монастырей города и всего острова. Они разрушали и уничтожали все попадавшиеся им под руку предметы католической веры. Они не пощадили даже изображение Христа, которого, войдя в раж, называли Великим Ваалом. Из деревянных святых они жгли костры. Они со смехом рядились в церковные облачения и расшитые ризы духовных отцов. Священники, монахи и монахини были изгнаны с острова. Но ни один из них не был убит, ни к одному из них не была применена сила.

Капитаны гезов заняли дома, покинутые сбежавшими богатыми горожанами, и предались радости опустошать их подвалы и уничтожать их съестные припасы.

Не чувствуя себя в безопасности в Ла-Бриле, вице-адмирал велел перевезти добычу на корабли. Но его капитаны дали ему понять, что лучше было бы удержаться в этом маленьком городе, чем плыть к Энкхейзену, который, возможно, не удастся так легко захватить.

Люмей прислушался к их умным советам, и все единогласно поклялись превратить этот мирный городок во вторую Ла-Рошель.

Немедленно все принялись за работу, чтобы привести город в такое состояние, при котором возможна его эффективная защита от врагов; были построены крепостные сооружения; на стены города втащили артиллерийские орудия; в пригородах снесли дома и хижины, в которых могли бы укрываться солдаты осаждающей армии; выгрузили с кораблей все военное снаряжение, имеющееся во флоте.

Жители города, мужчины и женщины, соревновались в усердии, помогая гезам в их работах.

Угнетенный народ с энтузиазмом и восторгом принял известие, что морские гезы, наконец, закончили строительство крепости. Каждый чувствовал, что надвигается революция. В ожидании момента, когда можно будет взяться за оружие, горожане повторяли двустишие:

Здесь заканчивается история про морских гезов, рассматриваемых как пираты; взятие Ла-Бриля дало им родину, которая вскоре окрепнет и превратится в Голландию. Гезы еще надолго сохранят свое название, которое они прославили; но они станут воюющей стороной, признанной другими народами. Впрочем, лучше дисциплинированные, они утратят свой независимый характер, который к данному моменту нашей истории превратил их из разбойников в борцов за свободу своей родины.

Начиная с времен позднего средневековья, пиратство в чистом виде практически исчезло с европейских берегов то ли из-за того, что пираты настойчиво преследовались всеми морскими силами цивилизованных народов, не оставлявшими им никакой надежды на успех, то ли они постепенно перешли на службу: вопрос, можно ли термин «корсар» со всеми привилегиями, согласованными с постоянно воюющей стороной, применить к берберам или морским гезам, был в целом лишь словесной уловкой международного права, спором о законности действий правительства. В любом случае корсары находились в руках властей, хотя бы по причине необходимости пополнять свои запасы еды, военного снаряжения, корабельных снастей и т. д., а в Европе к этому времени уже не существовало берегов, не доступных морским или наземным силам упомянутых властей.

Когда открытия Христофора Колумба и его последователей показали миру тысячи километров девственных (с нашей точки зрения) берегов, контроль над которыми будет устанавливаться еще в течение длительного времени, то ситуация изменилась: бесчисленное количество авантюристов ринулось в эти далекие моря, чтобы там грабить либо воздвигнутые к тому времени постройки на суше, либо транспортные суда, везущие сказочные сокровища из Центральной Америки.

Заслуга Франции, благодаря беспрестанной войне, которую она вела вплоть до конца XVII века против Испании (по крайней мере у Антильских островов), а также созданию настоящей военной колонии на маленьком острове Тортуга, напротив Санто-Доминго или Эспаньола (ныне Гаити), состояла в привлечении этих авантюристов на службу, с тем чтобы сделать из них солдат постоянной армии и флота… или почти. Так появились флибустьеры, официальное название колониальных корсаров. Очень похожие на пиратов, пока их деятельность слабо контролировалась или когда театр военных действий удалялся, оставляя «актеров» вне досягаемости, или когда наступало перемирие, почти так же хорошо организованное, как военные действия метрополии в течение нескольких лет XVII века. Флибустьеры использовались французскими властями в своей колониальной политике, потому что эти авантюристы реально существовали, могли пополнить колониальные войска и лучше было их иметь на своей стороне, чем против себя; потом на деятельность флибустьеров наложили запрет, когда стало возможным заменить их более мощными военными отрядами и когда были найдены способы ввести в силу этот запрет.

В другой ситуации находилась Англия: ведя гораздо чаще мирную жизнь, она не чувствовала себя способной покорять другие земли, становиться метрополией, заниматься мирными или военными проблемами в колониях, разбираться со своими «свободными добытчиками». Последних власти объявили вне закона, повесили всех (или почти всех), кого сумели схватить, а с ними заодно и всех других «десперадос», в общем, всех пиратов. Термин «свободный добытчик» воспринимался как синоним слов: разбойник, мародер, пират.

Итак, надо поделить историю авантюристов Антильских островов на две части, начинающиеся почти одинаково, но затем расходящиеся все больше и больше.

Первые французские владения на Антильских островах, Больших и Малых, существовали вначале только фактически, оспариваемые не только главным противником, но и всеми остальными. Эти владения или зоны влияния позволяли эмигрантам (в основном, морякам, так как добраться сюда можно было только морем) прокормиться на новой земле, построить себе жилища или иногда отнять их у врага.

Здесь кроется объяснение двойного смысла, одновременно наземного (буканьеры и колонисты, называемые тогда «обитателями», занимающиеся добычей пищи и вербовкой солдат) и морского (проще говоря, флибустьеры, или, в более широком смысле, «авантюристы»), такого понятия, как «береговые братья», о жизни которых повествует нам Оливье Эксквемелин.[28]

В действительности об этих чудесных приключениях мы не узнали бы ничего (официальные рапорты губернаторов Тортуги были очень сухие и набрасывали на все, что нас интересует, стыдливое покрывало: это не предназначалось для королевского двора…) без протестанта из Онфлера, родившегося в 1646 году, который, выучившись на хирурга, внезапно оказался в год получения диплома сражен новостью о запрете врачебной практики для сторонников реформации католической веры и который в результате такого рода гонений ринулся искать счастье в «Индию», как многие с похожей судьбой, и здесь стал «хирургом флибустьеров». К счастью для нас, он оказался прирожденным наблюдателем и великолепным писателем.

Мы не можем воспроизвести в данной книге все то, что он рассказывает о буканьерах, этих колонистах, которые, несмотря на запрет испанцев, обосновались на огромных незаселенных пространствах Санто-Доминго и здесь жили, охотясь на буйволов (быков и коров) и «одичалых» свиней, то есть свиней, сбежавших в леса из загонов испанцев; они коптили на кострах туши быков, насаженные на вертела (место коптильни называлось буканом), а продавали только шкуры, так как остальное было нетранспортабельно, они также засаливали и продавали мясо свиней. Заметим только, что такая торговля — обмен на соль, на несколько кусков ткани и необходимое оружие — осуществлялась их «морскими братьями», флибустьерами; затем, когда испанцы вздумали их прогнать, бросив против них ужасных «кровожадных псов», обитатели лесов сами стали флибустьерами, представляющими отныне для испанцев более опасного врага, чем будучи раньше мирными охотниками.

Оставим также историю острова Тортуга, которая уведет слишком далеко, и даже историю ее губернаторов[29], от которых происходят, однако, все превратности судьбы флибустьеров, плохие и хорошие, и посмотрим, как Эксквемелин нам их представляет:

«Они собираются вместе, пятнадцать или двадцать человек, все хорошо вооруженные, с одноствольной пушкой на четырех опорах, выстреливающей от одного до шестнадцати ядер подряд, и обычно с одним или двумя поясными пистолетами, стреляющими очередью от двадцати до двадцати четырех пуль; кроме того, у них есть острая сабля и тесак. Сформировав команду, они выбирают себе вожака, грузятся на каноэ, маленькую беспалубную лодку, сделанную из ствола дерева, которую они покупают в складчику, если только их вожак не покупает ее для себя лично при условии, что первый захваченный ими корабль будет принадлежать ему. Они набирают с собой немного провизии на то время, что будут добираться от данного места отплытия до места назначения, где, они знают, смогут раздобыть пищу, а также запасные матросские штаны и пару рубашек на всех. Экипировавшись таким образом, они приближаются к какой-нибудь речке или испанскому порту, откуда они предвидят появление барков[30], и, завидев один из них, бросаются на него и побеждают, присваивая барк себе. И всегда на корабле оказываются продовольствие и товары, которыми испанцы обмениваются между собой, и, воспользовавшись ими, они остаются сытыми и довольными, а также получают себе новую одежду.

Если барк находится в плохом состоянии, то его препровождают на какой-нибудь маленький островок, который они называют Кай, и здесь пользуются услугами захваченных в плен испанцев, чтобы починить корабль, так как сами они мало что в этом понимают. В то время, пока испанцы приводят в порядок барк, флибустьеры наслаждаются всем тем, что им повезло захватить, поделив добычу поровну. Когда корабль готов, они отпускают своих пленников, оставляя себе только рабов, если таковые имеются на борту. Если же их нет, то они оставляют одного испанца для работы на кухне; после чего приступают к вербовке команды, чтобы отправиться на новое дело. Когда их насчитывается тридцать или сорок человек, число, соразмерное по всеобщему согласию с размерами барка, то они начинают готовиться в путь, не тратя при этом ни монеты. Для этого они отправляются на поиски испанцев, у которых есть много корралей или загонов для свиней, и, если им удается поймать нескольких зазевавшихся пастухов, напав неожиданно из засады, то их заставляют пригнать две или три сотни жирных свиней, чуть больше или чуть меньше, в зависимости от сиюминутной потребности в мясе; если испанцы отказываются, то они вешают их, предварительно изрядно помучив.

Пока одни флибустьеры заняты засолкой свинины, другие собирают дрова и раздобывают воду для морского путешествия; решив на общем собрании, куда они поплывут, они заключают договор, который между собой называют „шасс-парти“ (по аналогии с половинной хартией, то есть „разделенной картой“, листком бумаги, разорванным на две половины; приложив друг к другу две части документа, можно восстановить оригинал), чтобы узаконить, какая часть добычи причитается капитану, хирургу и калекам, в зависимости от степени их увечий. Команда выбирает пять или шесть наиболее авторитетных матросов, включая вожака или капитана, для составления этого договора, который содержит следующие статьи:

1. В случае, когда корабль принадлежит всему экипажу, устанавливается, что они отдадут капитану первый корабль, который будет захвачен, а его доля будет равна долям других членов экипажа; если корабль изначально принадлежит капитану, то предусматривается, что он забирает себе первый захваченный корабль и две доли добычи и что он обязан сжечь худший из них, либо тот, который он возглавлял при атаке, либо захваченный у врага; в случае, когда корабль, принадлежащий капитану, потерпит крушение, экипаж обязан не покидать своего капитана до тех пор, пока он не приобретет другой корабль.

2. Хирургу полагается двести экю для покупки сумки с медикаментами, не зависимо от того, будет ли захвачена добыча или нет, и сверх того он имеет такую же долю добычи, как и другие, в случае, когда будет захвачен корабль. Если причитающихся ему денег нет, то он получает двух рабов.

3. Все остальные офицеры получают поровну, если только кто-нибудь не отличился в бою; в этом случае с общего согласия ему выдается вознаграждение.

4. Тому, кто первый увидит вражеский корабль, полагается сто экю.

5. За потерю глаза полагается сто экю или один раб.

6. За потерю двух глаз полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.

7. За потерю правой кисти или правой руки полагаются двести экю или два раба.

8. За потерю двух рук полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.

9. За потерю пальца или уха полагается сто экю или один раб.

10. За потерю ступни или ноги полагаются двести экю или два раба.

11. За потерю двух ног полагаются шесть сотен экю или шесть рабов.[31]

12. Если флибустьер имеет рану на теле ему дают двести экю или два раба.

13. Если кто-нибудь потерял не полностью часть тела, но лишен возможности ее движения (парализованная рука), он тем не менее получает компенсацию, как если бы он потерял ее полностью».

Иные историки и исследователи пиратства дают другие цифры, хотя во многом и совпадающие с данными Эксквемелина.

«Составленный таким образом „шасс-парти“ подписывается капитаном и уважаемыми членами команды, которые его сочинили. Затем все члены экипажа разбиваются на пары, чтобы заботиться друг о друге в случае ранения или болезни одного из них. Они заключают об этом письменное соглашение, что-то вроде клятвы, под которой оба ставят свои подписи; в частности, по этому соглашению, если случится так, что один умрет, то другой имеет право забрать все его имущество. Иногда такие договоры между матросами длятся всю жизнь, а иногда только в течение одного плавания.[32]

Покончив со всеми приготовлениями, они отправляются в путь; берега, на которые они обычно наведываются, это берега Кампече, Картахены, Никарагуа и другие, на которых есть много портов, часто посещаемых испанскими кораблями. Они выжидают подходящий случай близ портов Каракаса и Маракайбо. В губернаторстве Картахена они ждут корабли близ портов Ранчериа, Санта-Марта, Порто-Бельо (ныне Порто-белло). А на побережье Никарагуа — у входа в лагуну с тем же названием. На острове Куба испанские корабли часто заходят в города Сантьяго, Сент-Кристофер, Гавана. Что касается Гондураса, то есть только один сезон в году, когда можно достичь этих мест, но так как нет полной уверенности в успехе, то флибустьеры редко туда заплывают. Самую богатую добычу представляют собой большие корабли, идущие из Новой Испании через Маракайбо, которые перевозят по проложенному в этих местах морскому пути зерна какао для приготовления шоколада. Когда флибустьеры нападают на корабли, плывущие за какао, то они забирают себе все деньги, а когда они их подстерегают на обратном пути, то забирают какао. Для этого они поджидают суда у выхода в море у Каймановых островов между мысами Сан-Антонио и Каточе или у мыса Корриентес, где они должны проходить всегда.

Что касается добычи, забираемой у берегов Антильских островов, то это корабли, везущие из Испании всякого рода кружева и другую мануфактуру.

Те суда, которые они захватывают на выходе из Гаваны, нагружены золотом, серебром и товарами для Испании, такими как кожа, сандаловое дерево, какао и табак. Те же суда, которые идут из Картахены, обычно осуществляют торговлю в многочисленных небольших местечках, куда королевский испанский флот и не заглядывает.

Пока авантюристы[33] находятся в открытом море, они все живут душа в душу, называя друг друга „береговыми братьями“.

Чтобы ни случилось, они обходятся друг с другом гуманно, никто не ворчит и не говорит „я выполняю больше работы, чем он“. Утром, часов в десять, кок ставит на огонь котел, чтобы сварить засоленное мясо в пресной воде, а за неимением таковой, иногда и в морской. Одновременно он варит просо, измельченное до размеров вареного риса, затем берет немного жира из котла с мясом и добавляет в котел с кипящим просом, как только кушанье готово, он раскладывает все по блюдам. Экипаж собирается около дымящихся блюд по семь человек на каждое. Капитан и кок подчиняются на корабле общему закону, то есть, если случится, что их блюдо покажется кому-нибудь лучше, чем у других, то каждый имеет право поменять его на свое, то же правило касается и офицеров. Тем не менее, несмотря на это, капитан авантюристов пользуется авторитетом среди своей команды, как никакой другой военный капитан на королевском корабле.

Ибо авантюристы подчиняются ему безоговорочно с того момента, как сами его выбрали. Но случается, что он им чем-нибудь не нравится, тогда они сговариваются между собой высадить капитана на необитаемом острове, оставив ему его пистолеты и саблю; а затем через семь или восемь месяцев, если возникнет такая необходимость, приплывают посмотреть, жив ли он еще.

Обычно флибустьеры готовят еду на корабле два раза, когда у них вдоволь провизии; в другом случае только один раз. Перед тем как сесть за стол, они горячо молятся. Французы как католики читают главы из книги пророка Захарии, англичане как реформисты читают главы из Библии или Нового завета и произносят наизусть псалмы.

Когда авантюристы замечают на горизонте какой-нибудь корабль, они моментально бросаются за ним в погоню, разворачивают в нужном направлении пушку, каждый готовит свое оружие и порох, за которыми он сам следит в течение всего времени плавания. Что касается пороха для пушки, то он покупается для пользования всего экипажа; иногда капитан ссужает им свою команду, и тогда, если удается взять порох среди прочей добычи при захвате вражеского корабля, экипаж освобождается от уплаты за него. Если вдруг они обнаруживают в море испанский корабль, то они неистово молятся, как будто речь идет о настоящей мировой войне, и просят Бога послать им победу над ненавистными испанцами и побольше денег; после этого все занимают боевую позицию, опершись животом о борт верхней палубы и приготовив оружие; только рулевой по-прежнему стоит на своем посту, ведет корабль в сторону врага и управляет парусами с помощью двух или трех матросов. Изготовившись таким образом, они при сближении с испанским кораблем берут его на абордаж, молниеносно перебираются на него, не обращая внимания на стрельбу, и где-то меньше чем через час корабль обретает себе нового хозяина.

После приведения в порядок захваченного судна приходится думать о раненых с двух сторон и о том, чтобы высадить врагов на землю, и если судно богатое и стоит того, чтобы его сохранили, то они берут курс на обычное место своего убежища, которым для англичан служит остров Ямайка, а для французов — остров Тортуга. На захваченном корабле располагается треть экипажа флибустьеров, и никто не имеет никаких привилегий решать, кому идти на новый корабль. И тем более никто не может назначить себя его капитаном. Для решения таких вопросов тянется жребий, и тот, на которого он выпадает, уже не может отказаться от выбора судьбы, даже если ему это отвратительно, кроме тех случаев, когда он болен или испытывает недомогание; тогда больного должен заменить его матрос или компаньон.

Когда все благополучно добираются до места своего пристанища, то в первую очередь (и это важно отметить) платят оговоренную сумму вознаграждения губернатору, затем выплачивают причитающиеся суммы хирургу, калекам и капитану, если тот покупал что-нибудь для команды за свои деньги. После чего перед тем, как поделить все остальное, члены экипажа обязаны принести все, что им удалось добыть, включая мелкие вещицы стоимостью в пять солей; затем их заставляют положить руку на Новый завет и поклясться в том, что они ничего не украли. Если кто-нибудь бывал уличен в ложной клятве, то он лишался своей доли добычи в пользу остальной команды или ее отдавали в виде дара какой-нибудь часовне. Наконец каждый получает свои деньги, а если удавалось захватить на этот раз драгоценности, то их продают на аукционе по самой большой цене, а вырученные от продажи деньги также поровну делятся на всех. Что касается всякого добытого скарба и товаров, то для их дележа команда разбивается на несколько групп по шесть или десять человек в зависимости от ее численности. После чего из этих товаров делается столько лотов, на сколько групп разбился экипаж; и каждая группа дает какую-нибудь свою метку некоторому выбранному всеми распорядителю, причем он не знает, какая метка принадлежит какой группе его товарищей; затем распорядитель в произвольном порядке раскидывает метки по разным лотам. Каждый лот затем делится уже своей группой между собой, используя аналогичный способ деления „большого лота“ на более мелкие по числу человек в группе.

Когда, наконец, вся добыча полностью поделена, капитан может оставаться сторожить свой корабль, если хочет, но никто не возвращается на корабль, пока не потратит все деньги; для этого не требуется много времени, так как в играх, женщинах и кутежах не бывает недостатка.

Так авантюристы прожигают свою жизнь; когда же деньги кончаются, они вновь принимаются за поиски добычи, и иногда с трудом наскребают средства на покупку свинца и пороха. Среди них многие остаются должны хозяевам кабаков. Когда на остров прибывают корабли из Франции и среди них какой-нибудь корабль искателя приключений, то кабатчики пользуются этим случаем, чтобы покрыть свои расходы за счет очередного авантюриста, швыряющего деньги направо и налево без счету, пока он не оказывается и без денег, и без кредита; тогда он снова грузится на корабль, заботясь только о том, где бы ему почистить подводную часть своего плавучего жилища и, вообще, привести его в порядок.

Местами, которые флибустьеры облюбовали себе для этих целей, служат маленькие острова под названием Южные Кайкос, расположенные вдоль вытянутого берега острова Куба. Они вытаскивают корабль на берег и развлекаются охотой на черепах; питаясь исключительно нежным черепашьим мясом; они поправляют свое здоровье, подточенное бесконечными кутежами. Если они не останавливаются на этих островах, то плывут дальше к островам близ Гондураса, где могут найти все, что пожелают, и среди прочего — множество прекрасных туземных женщин. Они плывут также на остров Бока-дель-Тауро, к берегам Кастиллии-дель-Оро или Золотого острова, Картахены, Санто-Доминго и сотне других мест, которые можно еще долго перечислять.

После поправки своего здоровья, приведения в надлежащий вид своего корабля, отдохнув и развлекшись, они начинают подумывать о новом путешествии в открытое море за добычей и приключениями и осуществляют его так, как я описал выше».

По рассказам Эксквемелина мы можем представить себе, как жили наиболее известные капитаны флибустьеров.[34]

Уроженец Дьеппа, этот моряк прибыл в «Индию», чтобы заняться торговлей; но он быстро понял, что в здешних морях торговля ведется с помощью пушечных выстрелов. Тогда он оборудовал свой корабль — почти каноэ, похожий на будущие люгеры, — четырьмя небольшими артиллерийскими орудиями и экипажем в двадцать восемь человек и, имея на руках или нет, никто этого не знает, патент корсара, отправился на поиски удачи в многочисленные проливы между сотнями островов.

Проходили дни, но никакая добыча не плыла к ним в руки: единственным результатом выбившего их из сил курсирования между островами явилось истощение запасов продовольствия; воды, конечно, было вдоволь, но это была морская вода, со всех сторон окружавшая бедное старое «корыто».

Наконец около мыса Тибурон, у самой западной точки острова Санто-Доминго, показалось несколько испанских галионов. Но они были слишком хорошо вооружены, полуголодный экипаж «корыта» не решался напасть на них.

Пока моряки совещались между собой, сигнальщик оповестил их о появлении на горизонте еще одного корабля, который не уступал в размерах предыдущим, а даже наоборот.

— Тем лучше, — воскликнули хвастуны, — тем больше будет наша добыча.

И окрыленные надеждой они бросились за ним в погоню.

Но их отвага, бьющая через край вдали от противника, начала стихать так же быстро, как сокращалось расстояние между кораблями. Пьер из Дьеппа, — который уже к тому времени получил прозвище Большой, — заявил всем, что принятое решение о нападении на испанский корабль будет выполнено и что он уверен в успехе:

— Единственная наша трудность будет взобраться на борт этого высокого галиона; испанцам не придет в голову, что такое маленькое суденышко, как наше, осмелится атаковать их плавучую крепость; они даже не подумают принять меры предосторожности; мы захватим каюту капитана и зарядный погреб с порохом, который подожжем, если не найдем другого способа овладеть вражеским кораблем.

Ободренная словами своего капитана команда поклялась всеми святыми следовать за ним и беспрекословно выполнять его приказы. Но Пьер не очень-то верил этим клятвам и поручил корабельному хирургу, единственному, кому он полностью доверял, не «сжигать корабли», а потопить их собственную посудину; он должен будет последним взойти на борт испанского корабля, предварительно пробив дыру в боковой обшивке корсарского суденышка.

Тем временем на борту галиона несколько матросов заметили приближающийся маленький корабль и предупредили об этом капитана. Капитан, который был чрезвычайно занят игрою в карты, вышел на палубу, бросил взгляд на море и с презрительной ухмылкой вернулся к прерванной партии.

В скором времени ему опять сообщили, что приближающийся корабль похож на корсарский; не нужно ли приготовить на всякий случай хотя бы два артиллерийских орудия?

— Нет, — отмахнулся идальго. И добавил, пошутив: — Пусть приготовят только тали, мы втащим этого корсара на борт, как шлюпку или тяжелый тюк!

Корабль флибустьеров, однако, уже подошел близко к испанскому кораблю; море было спокойное, дул легкий бриз, и маленький корабль без труда встал своим бортом вплотную вдоль высокого борта галиона, скрытый от глаз испанцев. Несмотря на высоту этого борта, все флибустьеры, один за другим, вооруженные каждый двумя пистолетами и острым тесаком, смогли быстро и ловко взобраться на испанский корабль. Стоящие вдоль перил испанские часовые, не верящие своим глазам, смотрели на их действия с безразличием и иронией.

Как только все флибустьеры оказались на борту галиона, Пьер Большой помчался со своей бандой в заднюю часть корабля; он вломился в каюту капитана и приставил ему к голове пистолет, в то время как его люди захватили ключи и все военные припасы, после чего они заставили весь испанский экипаж спуститься в трюм.

Кроме часовых, быстро пришедших в себя, никто из членов этого экипажа не принял никаких мер самозащиты и даже не успел увидеть корсарский корабль, так как проломленный в нескольких местах верным врачом, как было им условленно с Пьером, старенький корабль быстро затонул. Напуганные до смерти испанцы с ужасом взирали на страшных пиратов, «упавших с облаков» на их корабль; вместо того чтобы защищаться, они начали неистово креститься и вопить: «Иисус! Это дьяволы!»

Когда все враги, если можно так сказать, были закованы в цепи, Пьер Большой и его люди смогли с криками безудержного восторга и радости наконец установить размеры своего триумфа: захваченный ими корабль был флагманом «серебряного флота», везущим на своем борту вице-адмирала испанских галионов! Он был набит доверху сокровищами и продовольствием, и, что особенно вселяло надежду на будущее, он был вооружен пятьюдесятью четырьмя пушками, в основном бронзовыми, с огромным количеством боеприпасов.

Именно с этого места данная история становится наиболее удивительной.

Высадив на пустынном берегу Санто-Доминго своих пленников, оставив при себе, однако, нескольких испанских матросов для ведения корабля (отдавших предпочтение новым хозяевам по сравнению со старыми), что, казалось бы, должны были сделать флибустьеры?

Может быть, имея в руках такой мощный вооруженный корабль, они начали наводить ужас на все близлежащие берега? Или, возможно, они накапливали где-нибудь захваченные сокровища, как поступило бы большинство корсаров?

Но нет!

Они преспокойно вернулись в Европу, где, окончательно покончив с поисками приключений после единственного нападения, зажили спокойной жизнью добропорядочных буржуа, обеспеченные добытым за морем богатством.

Пьер из Дьеппа, который несколько мгновений был Большим, а скорее, хорошим психологом, ловким и «везучим», заслуживал все-таки прозвище Пьер Мудрец.

По рассказам Эксквемелина пример его единственного удачного штурма явился надолго движущей силой, толкающей других флибустьеров на поиски объектов испытания судьбы и применения их невероятной ловкости.

Другой известный Пьер был родом из Дюнкерка. Вооружив небольшую бригантину со своими двадцатью шестью товарищами, он также прибыл в далекие моря, чтобы попытать счастья в местах, где проходили морские пути торговых кораблей; но он также добился лишь того, что провизия вся закончилась, а корабль пришел в полную негодность и держался на плаву только потому, что матросы постоянно работали насосами для откачивания воды.

Пьер решил, что пора сменить и корабль, и способ поймать удачу.

Он хорошо знал, что в устье реки Ачи, на близлежащих отмелях, испанцы организовали добычу жемчуга. Несчастные туземцы использовались ими как ныряльщики — иногда они умирали, нырнув на большую глубину, — с дюжины лодок, сгруппированных около более солидного барка «Капитан»; вся эта группа защищалась военным кораблем «Армадилла», вооруженным двадцатью четырьмя пушками и двумя сотнями людей.

Приняв невинный вид молодого волчонка, бригантина Пьера Француза подошла к маленькой эскадре. Понимая, что имеют дело с грабителями морей, лодки подтянулись ближе к своему «Капитану», переправив на него своих лучших людей, в то время как их «сторожевой пес» медленно приближался к ним, с трудом преодолевая сильный бриз.

Ночью Пьер Француз без труда захватил «Капитана», пятьдесят членов экипажа которого никогда не держали оружия в руках. И, надо сказать, вовремя, так как бригантина, считая, что уже достаточно послужила на своем веку, воспользовалась этим моментом и пошла ко дну, без сомнения рассерженная тем, что ее насосы были на мгновение оставлены бойцами.

Но военный корабль «Армадилла» был уже близко. Что делать?

Пьер Француз заставил всех испанцев спуститься внутрь корабля и, приставив к ним вооруженных и решительных стражников, приказал им молчать. Когда глубокой ночью при свежем ветре военный корабль наконец подошел совсем близко к захваченному «Капитан», Пьер начал кричать на чистом испанском языке:

— Победа! Победа! Старая развалина, которая хотела нас захватить, сама попалась! Посмотрите на ее обломки крушения, плавающие в воде!

Затем он заставил своих товарищей горланить «Победа!», стараясь четко произносить окончание слова на испанский манер.

Военные с «Армадиллы», услышав такие радостные крики, поверили, что каким-то образом «Капитан» взял верх над корсарским судном, что было безусловно удивительной победой для барка, занимающегося исключительно добычей жемчуга. Но национальная гордость взыграла и усыпила их подозрения. При нестихающем ветре операция по пересадке людей с одного борта на другой представлялась весьма сложной. Поэтому решено было заняться пленниками завтра утром.

На превосходном кастильском наречии Пьер Француз, а скорее Пьер Обманщик, отвечал, что ничего не случится с пленниками за одну ночь, тем более, что большинство «грабителей» было убито при нападении.

Как только военный корабль мирно расположился неподалеку, Пьер велел поднять паруса и под покровом черной ночи выйти в открытое море.

Но, увы! Ветер начал стихать и совсем прекратился. Экс-«Капитан» жемчужной флотилии застыл в объятьях полного штиля в нескольких милях от вооруженного до зубов корабля и в таком положении встретил рассвет; утром, разумеется, он был замечен, обман раскрылся и началась погоня. Весь день два корабля кружились друг около друга среди абсолютно спокойного моря, так и не сумев ни сблизиться, ни, увы, разойтись. К вечеру долгожданный бриз дал преимущество испанцам, и Пьер Француз, надеясь больше на свой разум, чем на свой новый корабль, велел спустить паруса.

Партия была проиграна, но не жизнь. Он запер испанских пленников в трюм и вступил в переговоры с капитаном военного корабля: либо он пустит ко дну захваченный барк, при этом он погибнет сам, а с ним и пленники, и добытый жемчуг, либо он сдастся при условии, что ему и всем его товарищам будет сохранена жизнь и их не отправят, как этот часто случалось, работать каменщиками на строительстве какой-нибудь крепости. Ибо, как свидетельствует Эксквемелин, флибустьеры не уважали ручной труд.

Военные соглашаются на второе предложение и препровождают флибустьеров в Картахену, где губернатор, полагая, что и так к ним была проявлена высочайшая милость в том, что им сохранили жизнь после того, как они убили многих испанцев, в том числе Альвареца, заставил их работать на строительстве бастиона. Но, надо сказать, сей губернатор оказался столь любезен, что по прошествии двух лет отправил пленных флибустьеров в Испанию, откуда, уже свободными, они перебрались во Францию, а потом снова в Америку, чтобы «возместить убытки за счет испанцев, которые заставили их работать два года бесплатно»!

Эта небольшая история, которая, в общем, более комичная, чем прославленная боями, показывает с одной стороны изобретательный ум флибустьеров, а с другой — поведение испанцев, которые неплохо относились к своим противникам и даже отпускали их на свободу, точно так же, как это делалось в Европе по отношению к корсарам, не заботясь ни в том, ни в другом случае о риске когда-нибудь встретить их среди своих врагов. Подобные нравы, несмотря на некоторую дикость, имевшую место, все-таки были менее безжалостные, чем современные.

Он был родом из Португалии и на Ямайке, базе английских корсаров, снарядил для морских боев плохонький барк, оседающий под тяжестью четырех огнестрельных орудий, выстреливающих подряд по три ядра, и тридцати человек команды.

Недалеко от мыса Корриентес (на юго-западе Кубы) Бартоломью атаковал испанский корабль и, подойдя к нему вплотную, умудрился взять его на абордаж. Сплотившись на корме своего барка, флибустьеры во главе со своим капитаном подняли бешеную стрельбу, причем с такой меткостью, что каждый выстрел укладывал одного противника. Преувеличение? Нет. Флибустьеры были великолепными стрелками.

Короче, через пять часов, они стали хозяевами испанского корабля; флибустьеры потеряли при атаке десять человек и, посадив своих побежденных противников в лодки вместе с провизией, чтобы те сумели добраться до своих, остались только в количестве пятнадцати человек на борту захваченной громадины. Могли ли они противостоять трем испанским вооруженным торговым кораблям, которые им повстречались некоторое время спустя?

Бартоломью, однако, был хорошо принят испанским капитаном, но губернатор Сан-Франциско и Кампече (Мексика), раздраженный жалобами торговцев, уверявшими его, что Бартоломью «совершил больше злодеяний, чем все остальные авантюристы вместе взятые», велел заковать его в цепи по рукам и ногам на борту одного из рейсовых кораблей в ожидании казни через повешение.

Однако Бартоломью нашел способ освободиться от цепей; затем он отыскал два глиняных кувшина, которые тщательно закупорил и прикрепил на спине наподобие спасательного жилета, после чего убил часового и бесшумно погрузился в море. Ему пришлось плыть несколько часов среди черной ночи, стараясь не сбиться с пути, пока он не выплыл на берег, где недалеко от кромки прибоя высился лес; в этом лесу он и спрятался. Но он не чувствовал себя в безопасности на суше, где знаменитые «кровожадные псы» не замедлили бы его выследить. Тогда Бартоломью решил пойти по воде вдоль реки и шел так три дня и три ночи, не выходя ни на шаг из воды, правда теплой, благодаря здешнему климату.

Наконец, решив, что все считают его утонувшим, он снова вышел на берег моря и пошел в сторону залива Тристе (Юкатан), до которого надо было преодолеть расстояние порядка 175 км и где, как он знал, в любое время года можно было найти «береговых братьев». На суше эта дорога представляла собой нелегкий путь из-за большого количества диких животных и наличия многочисленных рек и их рукавов, кишащих кайманами, аллигаторами и акулами. Перед тем как войти в реку, наш путешественник должен был бросить в воду камни, чтобы разогнать этих чудовищ и идти вперед, полагаясь на удачу, которая, надо заметить, его не покидала. Пройдя половину пути, он оказался в мангровом лесу, настолько заросшем, что ему пришлось пробираться сквозь него около тридцати километров, не касаясь ногами земли. Наконец, только через двенадцать дней, питаясь исключительно моллюсками из раковин, Бартоломью прибыл на берег залива Трист, где нашел своих старых знакомых, французов и англичан, из которых сразу сколотил команду, горя желанием вновь заняться морским разбоем.

В распоряжении Бартоломью и его новой команды были лишь каноэ, выдолбленные в кусках дерева. Но они надеялись применить свой проверенный способ для получения в свою собственность настоящего корабля.

На одной из лодок Бартоломью с дюжиной друзей, смешавшись с лодками рыбаков, достигли Кампече и ночью подплыли к испанскому кораблю.

— Кто здесь? — окликнул их часовой.

Бартоломью, который тоже превосходно говорил на кастильском наречии (это было обычное явление для тех мест), ответил, что они испанцы и им поручено доставить на борт корабля кое-какой товар, минуя таможню. Поэтому, продолжат он, надо действовать бесшумно!

Любой моряк любит «надуть таможенника»; часовой позволил им подняться на борт, где флибустьеры, действительно бесшумно, убили его, как и всех его товарищей, затем перерубили канаты и вышли в море. Днем они были уже за пределами видимости из Кампече. Зайдя в Тристе, чтобы забрать остальных своих товарищей, они взяли курс на Ямайку, намереваясь там оснастить свой новый корабль, который был чисто торговым, подходящим оружием. Но вблизи южной части Кубы их корабль попал в шторм и налетел у острова Пинос на рифы Хардинес.

Потерян корабль, потерян огромный груз какао.

Тем хуже для испанцев. Надо начинать все заново. Наши незадачливые флибустьеры кое-как добрались до Ямайки, откуда Бартоломью еще не раз отправится, как пишет Эксквемелин, на поиски многочисленных приключений, которых хватило бы на множество романов, прежде чем, будучи менее удачливым, чем Пьер Большой, и более упрямым в своих действиях, окончит свои дни в нищете, но в своей кровати — или убогом ложе, — а не в бою.

Уроженец Гронингена, сын голландского торговца, он получил, однако, прозвище Бразилец, так как, будучи юношей, в сопровождении родителей прибыл в эту страну, где к тому времени жило уже довольно много его соотечественников. Когда в 1641 году португальцы снова стали хозяевами этих земель, Рок, уже достигший возраста молодого мужчины, занялся торговлей на Антильских островах, принадлежащих Франции, где он выучил французский язык так же великолепно, как до этого португальский и диалект бразильских индейцев.

Но здесь он не сумел договориться со своими соотечественниками и переправился на Ямайку, где с присущей ему легкостью выучил и английский язык. Рок со своими новыми английскими друзьями участвовал в трех морских набегах в должности простого матроса, прежде чем ему доверили командование бригантиной, с которой ему удалось захватить большой красивый галион и привести его в качестве трофея на Ямайку.

Эксквемелин, который знал Рока в то время, так рисует нам его ужасный портрет:

«У него мужественный вид и крепкое телосложение, рост средний, но выглядит он солидно, лицо в ширину больше, чем в длину, глаза и брови достаточно большие, взгляд гордый и всегда смеющийся.

Он ловко обращается со всеми видами оружия, которыми пользуются индейцы и европейцы; он такой же хороший лоцман, как и бравый солдат, но в драке бывает ужасен, ничего не видя от ярости. Он ходит всегда с обнаженной саблей в руке, и горе тому, кто позволит себе хоть малейшее замечание в его адрес: Року не составляет ни малейшего труда разрубить обидчика пополам или снести ему голову. Он наводит страх на всю Ямайку, но, однако, можно сказать, что его любят больше, когда он пребывает натощак, чем боятся, когда он изрядно выпил.

К испанцам Рок относится с крайним отвращением и поступает с ними настолько жестоко, что, когда он берет в плен некоторых из них и те отказываются говорить, где прячут деньги, или отвести к своим загонам, где пасут кабанов, то он заставляет их умирать мученической смертью. Иногда он применяет даже варварские методы, привязывая некоторых несчастных к вертелу и жаря их над огнем. Многие из его жертв считают, что он испанец, так как он великолепно говорит на их языке. Они называют его злодеем, позорящим свой народ».

Однажды, когда корабль Рока был выброшен штормом на берег и разрушен в районе испанского побережья Кампече, капитан с тридцатью товарищами тоже направился в сторону залива Тристе, но не прячась, а шагая по проторенной дороге.

Более сотни испанцев бросились за ним в погоню и вскоре настигли небольшой отряд, но все они были перебиты безжалостными флибустьерами, которые потеряли в бою только двух человек, да двое были ранены; они забрали себе лошадей поверженного противника, а также всю провизию, вино и тростниковую водку. Два дня спустя, достигнув берега моря, Рок и его спутники увидели барк, хозяева которого были заняты рубкой сандалового дерева; один, без товарищей, Рок тихо подошел к самому берегу и спрятался в кустарнике, где просидел всю ночь, а рано утром, когда рубщики снова принялись за свою работу, он завладел судном.

К несчастью, на судне не оказалось никаких съестных припасов, кроме соли. Соль? Флибустьеры быстро забили нескольких лошадей, засолили их мясо, чтобы оно могло сохраниться под тропическим солнцем. Рок милостиво оставил испанским дровосекам других лошадей (отнятых у солдат) и обратился к ним с такими словами: «Я вас вовсе не надуваю, эти лошади стоят больше, чем ваш барк, к тому же вы не рискуете утонуть!»

Барк доставил Рока и его оставшихся двадцать шесть товарищей к Кампече, где они надеялись захватить более крупный корабль. Но они оказались менее счастливыми, чем Пьер Француз, и их затея не удалась. Взятые в плен, флибустьеры были извещены, что их ожидает виселица.

Тогда Року пришла в голову чудесная мысль. Он собственноручно написал письмо на испанском языке от имени грозного, мощно вооруженного флибустьера. Если, писал этот мифический, но ужасный персонаж, Рок и его спутники не будут содержаться как военнопленные и не будут отправлены в Европу, то он и его люди атакуют Кампече, перекроют все выходы и убьют всех испанцев, которые им попадутся.

Подобная угроза не казалась абсурдной: город уже один раз был захвачен отрядом флибустьеров, и это вполне могло повториться и во второй раз. К тому же, письмо было доставлено губернатору рабом, выдавшим себя за пленника ужасного неизвестного капитана (и которому Рок обещал даровать свободу за удачно выполненное задание); этот губернатор решил проявить осторожность, никого не повесил, а отправил Рока с его людьми в Испанию с первой королевской флотилией.

На борту галиона, который нес пленников к берегам Испании, Рок сумел так расположить к себе капитана, что ему предложили перейти на службу к испанскому королю. Он отказался. Но, пользуясь хорошим к себе отношением команды, он на борту корабля занимался тем, что с помощью гарпуна или стрел, пущенных из лука, с невероятной ловкостью поражал рыб, которых богатые испанцы не отнимали у него, а покупали! За время пересечения океана Рок заработал таким нехитрым образом 500 экю.

По прибытии в Испанию это небольшое денежное пособие позволило ему перебраться в Англию, затем… на Ямайку, где он снова начал свою войну против испанцев, объединившись с двумя французами, один из которых, Трибитор, имел славу опытного и доблестного флибустьера.

Трое закаленных в боях мужчин решили больше не нападать на торговые корабли в море, которые проходили в этих местах все реже и реже, а защищены были все лучше и лучше, а напасть на порт — такая тактика после данного случая стала применяться повсеместно. Они выбрали Мериду на Юкатане. Выданные туземцем, флибустьеры потерпели страшное поражение, но Рок, хотя и вел в атаку своих людей в первых рядах, сумел скрыться, в то время как Трибитор расстался с жизнью. Рок же еще долго продолжал вести жизнь флибустьера, полную удач и поражений.

Нападения флибустьеров на города участились. Одна из первых удачных попыток захватить порт была предпринята Льюсом Шотландцем, который ворвался в Сан-Франциско в Кампече, разграбил город и, погрузив добычу на свой корабль, беспрепятственно ушел в море. Мансфельд тоже сделал несколько удачных вылазок на том же побережье, но потерпел неудачу у Картахены из-за раздоров между французскими и английскими матросами своей команды, не поделивших между собой съестные припасы.

Жан Давид был родом из Голландии. Прибыв с Ямайки, он «специализировался» на нападениях на корабли, идущие в Никарагуа.

Когда одна из его боевых кампаний не принесла желаемого результата, он с невероятной ловкостью проник в огромное озеро в Никарагуа, расположенное примерно в 300 км от берега моря, плывя против течения в глубь страны на корабле, управляемом индейцем, сначала вдоль узкой речки Сент-Жан, а потом и по самому озеру. Здесь он спрятал свой корабль под большими, нависающими над водой деревьями, оставил десять человек на борту, а остальных восемьдесят пересадил в три лодки; затем ночью лодки поплыли к городу Гранада, расположенному в самом дальнем конце озера и находящемуся, однако, под защитой гарнизона из 800 хорошо вооруженных солдат.

Подплыв в полночь к городу, Давид ответил часовому, что он вернулся с рыбалки. Два его человека, выпрыгнув из лодки на берег, бесшумно убили доверчивого часового. Проводник-индеец провел большую часть отряда флибустьеров к городу, в то время, как другой туземец отвел лодки в условленное место, где остальные члены отряда должны были ждать своих товарищей, чтобы быстро погрузить добычу.

Как только флибустьеры подошли к городу, они разделились; индеец начал стучать в двери горожан; те открывали и их сразу хватали за горло; под страхом смерти испуганные люди отдавали бандитам все, что у них было. Затем были подняты с постелей ключники самых больших церквей, у которых отобрали ключи, а затем вынесли из божьих обителей всю золотую и серебряную утварь, которую только смогли унести.

Этот тихий грабеж длился уже два часа, когда несколько слуг смогли вырваться из рук авантюристов и известить всех жителей, что в город проник враг, они звонили в колокола и призывали всех к оружию. Авантюристы проворно перенесли всю добычу в поджидавшие их лодки и уплыли, не помышляя о продолжении грабежа. Испанцы бросились было за ними в погоню, но не смогли им помешать уйти. Наоборот, флибустьеры привезли на свой корабль нескольких пленных, которые получили обратно свободу только за выкуп в 500 коров; такое стадо было необходимо флибустьерам для пополнения своих съестных запасов для обратного пути. Испанцы предприняли атаку на флибустьерский корабль, но были вынуждены отойти.

Добыча составила, больше за счет серебра, чем за счет драгоценностей, примерно 40 000 экю, не считая мебели, которую грабители, хватая все на своем пути, побросали в лодки. Экспедиция в целом длилась всего восемь дней; добычи хватило на время, не намного большее, так как флибустьеры вдоволь выпили и съели, вернувшись на Ямайку!

Жан Давид еще раз дал о себе знать, захватив с горсткой людей Сент-Огастен во Флориде, порт, защищенный крепостью. Но жители города были столь бедны, что добычи хватило лишь на два дня загула.

Чтобы дать понять, что такое «загул», расскажем коротко историю одного флибустьера с острова Тортуга, который был награжден данным прозвищем, немного смешным, так как для моряков это корабль может дрейфовать (остановленный принудительным образом, не взирая на рвущийся из рук парус) на ветру, а не сам ветер, разве только при полном штиле. Прозвище появилось, безусловно, после какой-нибудь авантюры, достойной этого шумного хвастливого человека.

Итак, Дрейфующий Ветер вернулся на Тортугу, получив деньги за свою корсарскую службу в размере 500 экю.

Он не собирался пропить все деньги, а хотел сыграть. На борту корабля игра была запрещена; игроки отыгрывались Только на берегу, хотя многие компании флибустьеров в своем кругу договаривались о запрете игры даже в порту.

Дрейфующий Ветер быстро все просадил. Он одолжил у своих товарищей сто пистолей (около 25 000 франков 1956 года), которые он с таким же успехом проиграл. Его компаньоны были в ярости и заставили его работать в порту, пока он не получит нужную сумму денег. Он быстро заработал требуемую сумму, расплатился с долгами, но как только у него на руках оказалось чуть больше, чем пятьдесят пиастров, он их все поставил на игру. На этот раз его ожидал триумф: он выиграл 12 000 экю.

Это была большая удача, которая требовала бережного к себе отношения: необходимо было сохранить свалившееся с неба сокровище. Дрейфующий Ветер покупает корабль и отправляется со своим огромным состоянием к месту своей «службы», в Англию, через Барбадос. Но здесь он встречает еврея, у которого выигрывает 12 экю серебром, затем целый груз сахара, мельницу для сахара и в придачу еще двадцать рабов.

Дальнейшее можно предугадать: Дрейфующий Ветер снова все это проигрывает, а кроме того и собственное состояние, и даже свою одежду.

Ему оставалось только снова вернуться на Тортугу и оттуда провести несколько морских набегов. В течение ряда месяцев Дрейфующий Ветер «заработал» 6000 или 7000 экю, которые собирался частью пропить, а часть поставить на игру. Но вмешался губернатор господин д’Ожерон, который заставил его отдать ему деньги в обмен на кредитный чек на большую сумму, подлежащий оплате во Франции, и на хороший совет ехать лечить свой ревматизм в свою родную страну, где бывший игрок заживет по-королевски, как когда-то Пьер Большой.

Так и было им сделано? Сначала Дрейфующий Ветер так и поступил. Но потом он стал изнывать от скуки, сожалея о покинутых жарких тропиках, и, не выдержав французской жизни, отправился в путь к дальним островам на борту большой каравеллы с латинскими парусами, груженной всякими товарами, в которые он вложил все свои деньги. К несчастью, каравелла была захвачена в бою двумя голландскими судами из Остенде, управляемыми испанцами, но лишь после того, как Дрейфующий Ветер был убит.

Можно сказать, что он умер «при исполнении».

Флибустьеры, в целом, безусловно не являлись образцом хорошего воспитания. Но случались исключения, хотя эти исключения не приводили к появлению менее жестоких грабителей морей.

Монбар, лангедокский дворянин, был по натуре пылкий и благородный молодой человек. В хорошем колледже, где Монбар получил образование, он изучил неприглядную историю завоевания «Индии» испанцами, прочитал рассказ доброго «индейского епископа» Лас Касаса, ставшего на защиту несчастных туземцев и заклеймившего позором своих братьев по вере. В результате Монбар затаил жгучую ненависть к иберийцам.

Рассказывают, что во время праздника в колледже, принимая участие в постановке комедии, он играл роль французского дворянина, с которым некий идальго должен был вести «блистательную» дискуссию. Во время репетиций Монбар вел себя сдержанно, но когда наступило время представления спектакля, он, разгорячившись от своих амбиций в споре с «испанцем», заменил свою очередную реплику ударом кулака с последующей попыткой задушить партнера.

Узнав, что разразилась война, Монбар сбежал из родительского дома и предстал перед одним из своих дядей, офицером морского флота, стоящего в Гавре, с просьбой взять его на корабль. Дядя зачислил юношу в команду корсарского корабля, которым сам командовал.[35]

Про каждый парус, появлявшийся на горизонте в море, Монбар спрашивал всех, не испанский ли это корабль. Наконец он дождался: далеко в море показались паруса ненавистного врага. Молодой человек был так возбужден предстоящей встречей, что дядя, полагая опасным такое повышенное проявление эмоций, запер племянника на ключ в своей каюте.

Как? Абордажная схватка, шум которой отчетливо был слышан Монбару, пройдет без него?

Он выламывает дверь, прыгает на борт вражеского корабля со шпагой в руке. Он наносит удары во все стороны, колет, рубит, больше похожий на демона, чем на фехтовальщика, как «ангел-губитель». Потом Монбар должен будет всю жизнь подтверждать это прозвище.

Эксквемелин, который знал его и ухаживал за ним, так рисует его портрет:

«Монбар был живой, возбужденный и горячий юноша, настоящий гасконец. Высокого роста, широкоплечий, ладно скроенный, он имел благородный и бравурный вид, доказывая преимущество сильной расы во время битвы. Это был смуглый черноволосый красавец; что же касается его глаз, то только любимая женщина могла бы увидеть их на близком расстоянии и разглядеть их форму и цвет, так как густые лохматые брови нависали арками над глазами и выдавались вперед так далеко, что глаза исчезали под ними, как под темными сводами. Одно только его появление, его угрожающий вид вселял в противника ужас. Говорят, в схватке он сначала обеспечивал себе победу своей выправкой и всем своим поведением, деморализуя врага, завершая в конце свой триумф ударами сильной руки».

Вернемся к первой битве — и к первой победе — Монбара, трофеи оказались богатыми: 30 000 тюков хлопковых тканей, великолепные ковры, 2000 тюков шелковых тканей, сотни бочонков с бесценным фимиамом и другие не менее ценные вещи, такие как пряности, огромные бриллианты. (Монбар говорил про них: «Как пуговицы для одежды».) Дядя был очарован сокровищами. Монбара радовал только вид крови многочисленных убитых испанцев.

На Тортуге буканьеры принесли на борт корабля копченую свинину в обмен на водку и пожаловались на свою жизнь, на то, что больше не смогут снабжать флибустьеров мясом, так как испанцы разрушили их буканы.

— А почему вы терпите это? — прервал их жалобы молодой Монбар.

Буканьеры утихомирили пылкого юношу и ответили с яростью:

— Мы, молодой человек, не терпим их действий, но испанцы пользуются моментами для своих злодеяний, когда мы уходим на охоту. Ну, ничего, вот мы соберем отряд и…

— И, — перебил снова с горячностью молодости Монбар, — если вы позволите, я возглавлю ваш отряд…

— Возглавишь наш отряд?

— Послушайте меня! Я это сделаю не для того, чтобы командовать вами, а для того, чтобы испанцы увидели меня в первых рядах!

Этот прямой и гордый ответ почти подростка пришелся по душе суровым буканьерам, которые сразу почувствовали в нем эту смесь высокого ума и отваги, развиваемых в молодых дворянах системой воспитания того времени. Конечно, буканьеры обладали опытом, выносливостью и недюжинной силой, но этот мальчик обладал «сердцем», как тогда говорили, и умом. Несмотря на его юный возраст и белые руки, они согласились считать его своим главарем.

Но что скажет на это дядя? Он не может отпустить молодого человека в такую авантюру.

Монбар дает дяде слово, что вернется до начала подготовки кораблей к отплытию.

Затем он садится в лодку буканьеров и плывет с ними к берегу Санто-Доминго.

Удача улыбается ему: он сразу замечает на берегу отряд испанских кавалеристов. Монбар рвется в бой, как сумасшедший.

— Подождите, капитан, — обращается к нему старый буканьер, подмигнув одним глазом, — мы возьмем всех этих людей, и ни один не сбежит.

Тогда, как будто не заметив врага, благородный капитан велел поставить палатки для ночлега на большом расстоянии друг от друга, после чего буканьеры пустили по кругу бутылочные тыквы с водкой, делая вид, что напиваются.

Испанцы, завидев небольшой отряд буканьеров, спрятались за деревьями, ожидая, пока охотники опьянеют, чтобы потом напасть на них и всех перебить.

А в это время посланцы устремились в лес, чтобы вызвать на подмогу соседних буканьеров. Как только наступила ночь, хозяева палаток тихо покинули свои временные жилища и рассредоточились в кустах вокруг лагеря.

На рассвете произошло то, что и предвидел хитрый старый охотник. Испанцы, полагая, что все буканьеры напились и спят, в открытую направились к их лагерю, выпустив впереди себя индейских рабов.

Как только они подъехали к палаткам, буканьеры с криками бросились на испанцев, которые из-за большого расстояния между палатками оказались разделенными на маленькие группы, мгновенно окруженные нападавшими.

Монбару удается завладеть лошадью, он бросается на пытающихся сбежать врагов и истребляет их всех одного за другим, оставляя открытым путь для индейцев, которым он кричит «amigo, amigo» и обещает свободу. Эти несчастные приветствуют его, сплачиваются вокруг него и поливают стрелами своих бывших хозяев. И среди этих индейцев, выполняя клятву мести, которую еще в колледже он дал перед душой умершего Лас Касаса, Монбар добивается обещанной блестящей и полной победы: ни один испанец не спасся.

Страшная битва как раз закончилась, когда вдалеке раздался гром пушечного выстрела: дядя начинал готовить корабли к отплытию. Монбар спешит к морю, рассаживает по лодкам своих новых товарищей, а также и индейцев, которые не хотят с ним расставаться, и в назначенный час возвращается на Тортугу.

Дядя решил доверить своему отважному племяннику испанский трофей — великолепный корабль, а также несколько матросов для поддержания его в надлежащем порядке и лейтенанта, опытного в навигации, чтобы восполнить невежество молодого человека в науке управления кораблем, которую нельзя заменить отвагой и горячим нравом. Буканьеры и индейцы, проверенные в бою, получили должности «военных» на борту корабля.

Два корабля, оборудованные всем необходимым, вышли в море на поиски врага.

Вскоре они встретили четыре мощно вооруженных испанских корабля, по два на каждый корсарский корабль.

Можно лишь догадываться, что произошло дальше. Скорее всего, дядя Монбара слишком сильно послал свой корабль навстречу противнику: произошло страшное столкновение, корсарский корабль со всего размаху врезался в одного из своих врагов, отбросив его на второе испанское судно; в результате, все три корабля, получив огромные пробоины, пошли ко дну со всеми, кто был на борту.

Монбар в это время потопил первого своего противника, затем после абордажной схватки завладел вторым испанским судном, сбросив в море весь его экипаж.[36]

Во главе двух новых кораблей, быстроходных и мощно вооруженных, — и не забыв произнести надгробную речь о своем дяде, «великом человеке на море и на земле», который, несмотря на свою подагру, всегда неотступно преследовал врага, — Монбар стал королем этих вод, выходящих из пролива вблизи Санто-Доминго, окруженный верной командой индейцев, которые его боготворили.

В отличие от других флибустьеров Монбара не интересовали сокровища, размеры добычи, загулы, азартные игры и даже женщины. То, что он хотел больше всего, была пролитая кровь испанцев.

Однако Монбар никогда не прибегал к пыткам; он удовлетворялся даже тем, что испанцы просто сдавались в плен, и хорошо обходился с пленниками.

Добавим с сожалением: Монбар всегда продолжал вести бой как можно дольше, чтобы убить больше врагов, отомстить за индейцев и как можно дольше получать наслаждение от пролитой крови.

Никто не знает, как он окончил свои дни.

Жан-Давид Нау, родившийся в 1630 году в местечке Сабль-д’Олоннэ в Пуату, был одним из самых знаменитых флибустьеров и, без сомнения, тем, кто «больше других послужил идее показать испанцам в Америке величие французского оружия и укрепить наши зарождающиеся колонии в самом начале их создания».

В возрасте двадцати лет Жан-Давид взошел на корабль в Ла-Рошели как нанятый на службу к одному плантатору Антильских островов, заключив с ним обычный контракт: три года практически рабской работы на плантации, бесплатной, но оплачивался переезд и по истечении срока можно было самостоятельно обосноваться в колонии.

Когда прошли эти тяжелые три года, Олоннэ примкнул к буканьерам на Санто-Доминго, где сразу выделился в непрекращающихся схватках с испанцами. Но, как повествует Эксквемелин, он «заскучал» от такой жизни и проникся желанием вести морские набеги вместе с флибустьерами острова Тортуга; после первых же рейсов он показал себя одним из лучших бойцов; очень быстро его товарищи выбрали Олоннэ своим капитаном; господин дю Россе выдал ему постоянный патент о корсарской службе.

Но после нескольких добытых вражеских судов неудачный выход в море молодого корсара привел его к потере своего корабля. Господин де Ла Плас, который с 1663 по 1665 годы управлял Тортугой, сам лично доверил Олоннэ новый корабль, который тот тоже разбил. Решительно, новая служба начиналась плохо. К тому же, его команда, потерпевшая кораблекрушение, едва добравшись до берега, безоружная, была схвачена испанцами, которые убили почти всех; самого Нау, раненного в короткой схватке, и несколько его товарищей было решено доставить как пленников в Кампече. Но по дороге им удалось обезоружить некоторых конвоиров и освободиться. Вновь завязалась жестокая драка. Но, чудом оставшийся невредимым, не считая неглубокой раны, Олоннэ вымазался кровью убитых и лег на землю между ними. Когда испанцы удалились, оставив многих своих солдат лежать на земле и даже не позаботившись об их захоронении, Нау поднялся, снял одежду с одной из своих кастильских жертв, надел ее на себя и добрался до ближайшего города; здесь он собрал нескольких индейских рабов, которым обещал, как это было принято, свободу; маленький новый отряд похитил лодку, на которой они могли бы достичь берегов Тортуги. Сначала они пересекли Юкатанский пролив, имеющий ширину 200 км и очень опасный, это морское путешествие еще более удивительно, чем подобное, предпринятое Диего Мендесом[37], но которое, кажется, было обычным делом для флибустьеров, и особенно, в сторону Ямайки, что похоже на чудо. Затем надо было пройти 1200 км вдоль берегов острова Куба, что таило другие опасности, так как здесь хозяйничали испанцы, особенно в районе Сантьяго. Наконец оставалось преодолеть, если повезет обойтись без неприятных встреч, пролив, который сегодня называется Наветренный, между Кубой и Санто-Доминго, имеющий ширину 80 км и мало судоходный для каноэ.

Завершив этот удивительный морской переход, Нау, освободив индейцев, больше ни о чем не думал, кроме мести за себя и за своих товарищей, погибших от руки испанских варваров, позволивших себе убивать безоружных, потерпевших бедствие людей; он рвался в бой отомстить испанцам и, одновременно, разбогатеть за их счет.

С командой в двадцать одного человека и с одним врачом-хирургом Олоннэ снарядил небольшой корсарский корабль, который через некоторое время вместе с еще одним завоеванным рыбачьим барком подошли сообща к Кубе.

Но они были обнаружены с острова; добыча ускользала из рук флибустьеров; да еще туземцы объявили о приближении легкого испанского фрегата, вооруженного десятью пушками и с экипажем в восемьдесят человек, спешащего для защиты берега от пиратов.

Не ведая страха, Олоннэ вскричал:

— Отлично, братья мои! Мы скоро пересядем на этот прекрасный корабль!

Военный корабль уже появился близко от берега и встал на якорь в очень маленькой бухточке, зажатый между береговыми косами, на которых росли раскидистые деревья, склонив над водой свои густые ветви. Ночью в полной тишине флибустьеры проскользнули на своих каноэ под деревья и устроили засады на двух выдающихся в море береговых косах при выходе из бухты, пользуясь своими лодками, вытащенными на сушу, как прикрытием. На рассвете они предприняли беспорядочную стрельбу по фрегату. Испанцы моментально дали отпор, но они не видели противника и поэтому, несмотря на частые ружейные залпы, не могли его поразить, при этом сами они несли тяжелые потери. Слишком поздно они догадались выйти в море. Только к полудню флибустьеры увидели, что фрегат начал маневрировать в сторону выхода из бухты, но «завидев кровь, льющуюся из щелей» военного корабля, они решили, что враг сломлен, и, столкнув свои лодки в воду (никто не говорит, сколько они сами при этом получили пуль), без труда взяли испанский фрегат на абордаж с двух сторон; это большое судно как раз в это время начинало отходить от берега, и поредевший экипаж не мог успеть одновременно проводить маневр (корабль все время запутывался в ветках деревьев) и защищаться от нападавших флибустьеров.

Олоннэ, по-прежнему полный ненависти и злобы, приказал прикончить всех раненых.

Один из рабов бросился на колени перед Нау и стал молить о пощаде: он «расскажет всю правду». — Правду? Какую правду?

Заинтригованный, Нау обещал этому человеку жизнь и даже свободу. Тогда раб признался, что он был взят на корабль в качестве палача: «Я должен был повесить всех пленников, которых взял бы мой капитан, чтобы устрашить ваш народ (Францию) и чтобы отныне вы не смели подходить к этому берегу».

Только колоссальное усилие воли и уважение к данному слову не позволили разъяренному Нау убить палача прямо на месте. Но он с лихвой отыгрался на его хозяевах и товарищах по команде: Нау заставил их по одному подниматься по трапу на палубу и, когда они постепенно появлялись над палубой, он собственноручно ударом сабли отсекал им головы.

Это ужасное обезглавливание — так любимое Монбаром — длилось, пока все пленники не были убиты, кроме одного последнего. Этот последний был отправлен с письмом к губернатору Гаваны. Нау писал ему, что выполнил его указания, проделав с его людьми то, что он сам хотел сделать с флибустьерами. Олоннэ добавил еще, что ему было очень приятно получить такие указания именно от него и что губернатор может быть уверен в том, что все испанцы, которые будут взяты в плен, будут подвергнуты той же процедуре. В конце письма Олоннэ пожелал губернатору самому оказаться в их числе, но что касается самого Нау, то он скорее покончит с собой, чем попадет в руки к испанцам.

Разумеется, губернатор захотел ответить на такое издевательское письмо еще большими жестокостями: он решил отправить посланцев во все порты «Индии» с приказами повесить всех французских пленных, которые находились в заключении, ожидая отправки в. Испанию.

Но члены его правления знали, к чему приводит война с пиратами, жаждущими возмездия, и заметили ему, что каждый месяц число испанцев, плененных англичанами или французами, было в сто раз больше, чем выходцев из этих стран, которых удалось схватить испанцам, и что реакция противника, которая незамедлительно последует после подобных официальных мер, как предлагает губернатор, будет иметь гибельные последствия для Испании. В результате, пока только один Олоннэ был объявлен вне закона.

Его это абсолютно не волновало. Он имел уже то, что ему было нужно: хороший корабль. В 1666 году на Тортуге Олоннэ повстречал другого известного флибустьера Мигеля Баска, который только что «поднялся» на корабль таким же способом, то есть взяв штурмом, под дулами пушек гавани Порто-Бельо, галион эскадры Тьерра Фирма с миллионом пиастров на борту. По указанию французских властей, которые примкнули к испанским и знали хорошо восточный берег Южной Америки (где они всего лишились), было решено сформировать небольшую эскадру. Олоннэ стал ее адмиралом, Баск возглавил «сухопутный отряд». После вербовки в матросы флибустьеров и буканьеров на Тортуге и на Санто-Доминго эскадра насчитывала почти 400 человек, находящихся на борту пяти небольших кораблей.

С самого начала выхода в море эскадре удалось захватить два корабля, из которых один был доверху нагружен какао, а другой начинен оружием, и оба трофейных корабля были значительно крупнее любого из эскадры.

Выгрузив какао на Тортуге для магазинов господина д’Ожерона, бывшее торговое судно, получившее новое название «Какаовая плантация», присоединилось к эскадре, имея на своем борту большую шумную команду молодых людей, включая двух племянников губернатора. Таким образом, эскадра уже насчитывала семь боевых единиц: Нау, возглавлявшего трофейный военный корабль, фрегат с 16 пушками и 120 членами экипажа; Муи Вокелена, вице-адмирала, находившегося на борту другого фрегата с 10 пушками и 90 членами команды; А. Дюпюи, командовавшего «Пороховницей», набитой боеприпасами и везущей также деньги для выплаты жалованья (видимо, практиковался уже не только дележ добычи в соответствии с долей каждого; это жалованье, несомненно, предназначалось «военным»), с 10 пушками и тоже 90 членами команды; Пьера Пикардийца, хозяина бригантины, с 40 матросами; Муизе, имевшего в своем распоряжении такую же бригантину; и, наконец, еще два небольших барка, имевших на борту по 30 человек каждый. Всего эскадра насчитывала 440 человек, наиболее многочисленное объединение флибустьеров за все время с начала открытия Америки.

Договор с флибустьерами заключался особенно строгий: не выполнивший приказ лишался своей доли добычи; кроме того, капитаны, проводники (отвечающие за неудачу своей жизнью), возможные раненые, должны были получать дополнительное вознаграждение.

Итак, эскадра взяла курс на Маракайбо (город в современной Венесуэле), находившийся в глубине огромного залива с тем же названием (200 км) около узкого входа в большую лагуну, вдававшуюся также на расстояние 200 км к югу в материк, на берегу которой располагался крупный по тем временам город Гибралтар.

Вход в лагуну был перекрыт многочисленными песчаными мелями, которые надо было проходить очень осторожно, делая все время замеры глубины, но кроме этого он был защищен фортом, который надо было разрушить, чтобы попасть в лагуну. Маракайбо был быстро захвачен эскадрой. Правда, богатые жители города успели сбежать в лучше защищенный Гибралтар. Но и этот город был захвачен. Данная экспедиция стоила эскадре жизней 100 человек, но испанский гарнизон был уничтожен почти полностью и добыча, увеличенная еще за счет выкупа, оказалась ошеломляющей: более 360 000 экю, не считая корабля, груженного табаком, уведенного эскадрой как боевой трофей. Возможно, самое сложное было «сложить воедино» все ценности, которые удалось захватить при грабеже города каждому матросу, солдату и даже юнге. Нау Олоннэ справился с этой задачей, и добыча была поделена по справедливости согласно принятому договору.

Ущерб, нанесенный флибустьерами в результате данной кампании, превысил сумму в миллион экю.

Вернувшись на Тортугу, все предались безудержному веселью. Заключение, сделанное Эксквемелином из предпринятой авантюры, стоит того, чтобы быть здесь приведенным:

«Пока не иссякли деньги, наши авантюристы были со всеми любезны; между ними происходили сплошные пирушки, танцы, веселье, клятвы в вечной дружбе. Некоторые из них, которым повезло в игре, заработали еще новые значительные суммы денег и уплыли со всем своим состоянием во Францию с намерением купить кое-какие товары, а потом по возвращении торговать ими здесь, как многие другие, разбогатевшие на торговле вином и водкой, а особенно ликером, который флибустьеры любили с такой страстью, что готовы были отдать за него все, что имели самого ценного. Это было на руку хозяевам кабаков и женщинам, так как большая часть денег разгульных авантюристов оседала в их кошельках. Губернатор тоже получил свою выгоду от этой кампании, так как он купил у Олоннэ груз какао вместе с захваченным кораблем, который он велел привести в порядок и отправил затем во Францию с тем же товаром; на этом он заработал 120 000 новеньких ливров. Он заслуживал этого барыша больше, чем кто-либо другой, ибо он рисковал своим положением и всем своим имуществом, а также нес существенные траты на содержание колонии. Впрочем, он любил честных парней, бесконечно оказывал им разные услуги и всегда следил, чтобы они ни в чем не нуждались».

Известно, что от всей этой удачной операции в действительности, господин д’Ожерон не получил ничего.

Олоннэ не был таким разумным, как Пьер Большой: он спустил всю свою долю и наделал долгов. В 1667 году он был вынужден снова отправиться в море на поиски добычи. Ему не составило особого труда найти себе множество компаньонов, которые почти все находились в таком же бедственном положении; к этим испытанным морякам примкнули также многочисленные «обитатели» острова, табачные плантаторы, которые даже «забросили карточный пикет, чтобы заняться морскими набегами».

Несмотря на отступничество Мигеля Баска, — который отплыл один и с 40 членами команды сумел снова завладеть Маракайбо, — Олоннэ с легкостью воссоединил шесть кораблей и 600 человек в свою эскадру. Закончив оснастку кораблей, он повел свою парусную флотилию на этот раз к озеру в Никарагуа, где мы уже видели чудесный успех Жана Давида.

Но Олоннэ, как он уже успел это продемонстрировать, потеряв ранее в борьбе с морской стихией два корабля, был куда более худшим моряком, чем воином: он не справился с течением, которое сносит всех к западу в сторону Гондураса, где его большой тяжелый корабль не смог лавировать и встать по ветру. Наши авантюристы вынуждены были задержаться вблизи этого скудного берега, не представляющего для них никакого интереса, на долгие месяцы, вынужденные грабить нищих индейцев, чтобы хоть как-то продержаться.

Наконец они прибыли к маленькому городку Сан-Педро, который был ими захвачен, несмотря на густую ограду из терновника с длинными иглами — ужасное испытание для людей с босыми ногами и имеющими на теле только рваные рубахи и матросские штаны. Во время этой операции по дороге к городу имела место страшная сцена — Нау заколол одного взятого в плен испанца, вырвал из груди несчастного сердце и съел его, еще трепещущее, для устрашения других пленных. Он совершил это варварское злодеяние, придя в отчаяние от невозможности выпытать у пойманных местных жителей секретную дорогу к городу, которой не существовало, а у пойманных жителей города узнать под страхом смерти расположение тайников, где спрятаны сокровища, которых тем более не существовало. Конечно, в городе было много разных товаров, но изможденные флибустьеры не взяли на себя труд их перетаскивать на корабль; они просто разрушили город и подожгли его. Эта история, очень жестокая, не имеющая никакого отношения к военным действиям, дошла до Франции в числе многих аналогичных, что привело в дальнейшем к осуждению вообще всех флибустьеров.

А пока наши герои, если можно так выразиться, не много преуспели: они все также находились у «негостеприимного» берега и все также нуждались во всем необходимом. Чтобы прокормиться, они были вынуждены соорудить из фибры и шильной травы сети и с помощью такого примитивного приспособления ловить черепах, надо сказать, любимое кушанье всех жителей островов.

Олоннэ поджидал какое-нибудь испанское грузовое судно; наконец одно появилось на горизонте. Судно было вооружено 56 пушками и всякой пиротехникой: гранатами, факелами, порохом в оболочках, зажигательной смесью, что было для него более полезно, чем артиллерия, чтобы защищаться от стаи маленьких флибустьерских кораблей. Первая атака пиратами испанского корабля была отбита. Но вторая, проведенная под покровом утреннего тумана, оказалась удачной: мощный корабль был взят на абордаж.

Увы! Он был нагружен писчей бумагой, товаром, с которым наши бравые парни не знали, что делать.

Покинутый своими лейтенантами Муи Вокеленом и Пьером Пикардийцем, которые увезли с собой значительную часть отряда флибустьеров, Нау снова начал курсировать в поисках объектов нападения перед заливом Гондураса, но снова потерпел аварию: налетел на рифы в Панамском заливе вблизи острова Перл.

Единственным выходом из положения было построить новый корабль. Но эта операция требовала много времени. Чтобы не умереть с голоду, пока будет идти строительство, флибустьеры охотились на обезьян, собирали крабов и даже выращивали овощи, в первую очередь, горошек, который созревал за шесть недель. В таких условиях могло возродиться людоедство, но, к счастью, ни один из потерпевших кораблекрушение не был съеден своими товарищами. Такая жизнь «Робинзонов» длилась почти год.

Наконец корабль был готов и Нау спустил его на воду реки Сент-Жан, чтобы попытаться достичь озера в Никарагуа. Но испанцы с помощью местных индейцев отбросили их; флибустьеры понесли при этом большие потери.

В начале 1671 года Олоннэ с горсткой людей, еле живых от голода, причалил на своем полуразрушенном корабле к берегу самого маленького из островов Бару в заливе Дарьен недалеко от Картахены.

Этот остров был населен индейцами племени «бравос», свирепыми и непримиримыми воинами, они-то, действительно, были настоящими людоедами.

Взяв в плен Олоннэ, они не стали его мучить, а просто убили, разорвали на части и часть жертвы изжарили на костре, а часть закоптили на своем букане, как знаменитый пират сам когда-то коптил «одичалых» свиней со своими друзьями буканьерами; изобретение такого способа заготовления мяса впрок, вообще, было придумано очень давно этими дикими туземцами, и теперь такой страшной ценой знаменитый флибустьер как бы оплатил им авторские права.

Нау Олоннэ было в момент смерти сорок один год.

В течение какого-то времени он был «многообещающим» флибустьером, и губернаторы Тортуги, господа де Ла Плас и д’Ожерон, в нем тогда ошиблись. Но затем с того момента, как он подменил морские сражения осадой городов, он превратился в простого пирата, бандита, дикое животное.

Кавалер де Граммон, урожденный парижанин, кажется, был сыном одного из офицеров гвардии Людовика XIII. В четырнадцать лет, возмущенный некоторым обстоятельством, задевающим честь его сестры, он убил на дуэли офицера. Это случилось в самый разгар кампании по запрещению дуэлей; если мальчик будет замешан в таком неприглядном деле, то… В общем ему было необходимо незаметно скрыться, и его определили юнгой на корабль, отплывающий к далеким заманчивым берегам Антильских островов.

Сын офицера, он быстро завоевывал чины и в двадцать один год уже командовал королевским фрегатом, вооруженным для морских набегов с острова Мартиника. Великолепная добыча принесла Граммону при его доле в двадцать процентов сущую безделицу в 80 000 ливров. Красивая сумма. Однако ему удалось растратить практически все деньги почти за восемь дней на пирушки и на азартные игры. Такое мотовство и сопутствующие ему разгулы казались властям мало соответствующими погонам королевского офицера. Граммон не заставил себя долго просить: он вышел в отставку, полагая, что выгоднее будет продолжить совершенствование в своей профессии на борту собственного корабля. Поставив на игру все, что у него еще оставалось, он выиграл, купил на эти деньги большой корабль с пятьюдесятью пушками, который снарядил на Тортуге.

Хотя Граммон был по своему рождению дворянином (но школа юнги — это не колледж в Клермоне), он обладал вульгарными манерами, простецким неряшливым видом и частенько позволял себе грязно выражаться. Маленького роста, смуглый, черноволосый, с живым взглядом, он походил на испанцев, с которыми собирался воевать; обожаемый своими людьми, он умел, тем не менее, заставить их подчиняться его приказам «без роптаний и колебаний». Любя больше удовольствия и деньги, чем славу, он был почти единственным среди известных флибустьеров[38] «распутником», то есть безбожником, заявляющим, что пусть ему покажут ангелов и демонов, иначе он не поверит в их существование; такие взгляды в тот период истории способствовали его изгнанию из королевского морского флота намного больше, чем даже его дебоши.

Его прозвали «генерал» де Граммон; в то время этот титул применялся к главе эскадры, так же как к главе армии, и обычно обозначал командующего флотилией. Именно такую должность занимал Граммон, стоя во главе своих флибустьеров, но он не претендовал, конечно, на высшие офицерские погоны ни в армии, ни в королевском флоте и не делал на них ставку.

В начале своей самостоятельной деятельности «генерал» отличился взятием (еще раз!) многострадальных городов Маракайбо и Гибралтар, к которым он еще добавил их соседа, город Торилья; эти события происходили в 1678 году, у Граммона был корсарский патент, выданный господином де Пуанси, так как еще не было подписано в Нимвегене соглашение о мире.

В 1680 году Граммон атаковал берег Терра Фирме (Венесуэла) выбрав для начала южный берег острова Маргарита.

1680 год! Мир в Нимвегене был ратифицирован 15 сентября 1678 года. Мог ли господин де Пуанси покрывать Граммона? Да, с помощью уловки, которая ясно показывает молчаливое согласие между губернатором и флибустьерами в предвестии подписания мира, его желание всячески противостоять приказам из Версаля: корсарские патенты подписывались на короткое время, например, на одну экспедицию, прямо как современные разрешения на навигацию. При подготовке очередной экспедиции такой патент уже был выдан Граммону, когда господин де Пуанси получил из Франции извещение, что подписание мирного договора состоялось. Отнять официальную бумагу у генерала… Это потребовало бы применения власти, что могло привести к конфликту. Задержать отправку кораблей под предлогом нехватки пороха? Но не было уверенности, что Граммон не отправится за порохом на Ямайку. В результате сложились такие отношения между флибустьером и губернатором, при которых последний позволял Граммону производить морские набеги, но имел свои десять процентов от захваченной добычи у новых испанских друзей, часть этих средств предназначалась королевскому дому.

Итак, Граммон отправляется в новую экспедицию в июне 1680 года. Он атакует среди бела дня форт Ла-Гуайра (город Каракас), настоящую крепость, с развевающимися на ветру знаменами и под бой барабанов, как регулярная армия (без применения бесчеловечной практики пускать впереди солдат священников и женщин). Флибустьеры овладели небольшим укреплением и с таким воодушевлением голосили «Да здравствует король»(!), что остальные защитники крепости сами сдались.

Отступление с добычей к морю оказалось гораздо труднее, так как приходилось сдерживать напор 2000 человек, которых выслали испанцы в качестве подкрепления; Граммон был тяжело ранен в голову. Добыча оказалась довольно скудной, но флибустьеры привезли с собой 150 пленников, за которых получили выкуп (и это при подписанном мире), существенно увеличив добытую в боях сумму, поделенную с королем.

Вернувшись на Тортугу в 1682 году, Граммон вместе со своими соратниками начал вынашивать идею атаки Веракруса, находящегося в глубине залива Кампече, одного из самых значительных, богатых и хорошо укрепленных городов Мексики, а также новой стоянки военно-морского флота Новой Испании.

Похоже, что для этой экспедиции губернатор Тортуги господин де Пуанси еще раз должен был выдать корсарские патенты, несмотря на состояние мира с Испанией.

Но когда в 1685 году Граммон захотел подготовить новую экспедицию, на этот раз в Кампече, то новый губернатор Тортуги господин де Кюсси, назначенный после смерти де Пуанси, как раз прибыл из Франции с жесткими инструкциями: остановить деятельность флибустьеров, которая в мирное время рассматривается не как свободная добыча в пользу воюющей страны, а как разбой; завербовать тех флибустьеров, которые не захотят «осесть на земле», в королевский флот, задача которого свелась к роли наблюдателя и гарнизона.

Однако у флибустьеров были доводы в свою защиту: испанцы продолжали по-прежнему считать французов и буканьеров с острова Санто-Доминго своими врагами.

Граммон отправился сначала на остров Васкес (в пиратских источниках — Коровий остров), расположенный у самой западной точки Санто-Доминго, где он должен был встретиться с другими капитанами. Отсюда он полагал направить посланцев с просьбой о выдаче патентов, когда увидел господина де Кюсси, самого спешащего причалить к острову. Он опередил флибустьера, чтобы по приказу короля помешать любому выходу в море.

Граммон весело заметил ему:

— Господин губернатор, как Его величество могло узнать о наших намерениях, когда наибольшая часть нашего флота еще об этом не знает? Невозможно, чтобы Его величество дало вам знать о своем мнении на этот счет. Что касается жестокостей, которые мы якобы применяем по отношению к испанцам, то я вам гарантирую, что их не будет: мы постараемся так тщательно хранить в секрете наши планы о внезапном нападении на город, что не прозвучит ни одного выстрела и жители не успеют даже заметить, что их ограбили, и тем более не успеют вызвать подмогу. Как говорится, с овцы состригут шерсть, не сдирая шкуры, и она не успеет издать даже слабого блеяния!

Господин де Кюсси вышел из себя, заявив, что сейчас не время для шуток. Губернатор призвал Граммона отказаться от своей затеи, а он тем временем попросит у Двора выгодные должности для каждого флибустьера исходя из его заслуг и умения.

Граммон сделал вид, что согласен на это предложение, но он должен, следуя обычаю, узнать мнение своих товарищей, которых к тому времени уже набралось 1200 человек. Можно только представить, какой в ответ ему поднялся гвалт, прерываемый всевозможной бранью и криками.

Наконец один из «братьев» сумел перекричать других и высказал общее мнение:

— Уже много сделано, чтобы теперь все бросить. Если губернатор не желает давать нам патенты, разрешающие нападать на испанцев, то обойдемся и без них. Воспользуемся разрешением, какое у нас есть для охоты и рыбной ловли. Братья знают, что нам и его достаточно.

Эти слова, загадочные для нас, но имевшие абсолютно точное значение для жителей островов, обезоружили господина де Кюсси и давали шанс флибустьерам, так как, несмотря на рыболовные патенты, испанцы сами мгновенно начнут нападать на этих «мирных рыбаков». А что произойдет дальше, можно будет назвать законной самозащитой…

Господин де Кюсси вынужден был отплыть ни с чем, сопровождая свой отъезд пустыми угрозами типа «использования силы, чтобы заставить вас выполнять свой долг перед королем», которые были достаточно смешны: флибустьеров насчитывалось 1200 человек (и каких!), а корабль губернатора имел на борту несколько сотен бойцов, которые вряд ли могли бы победить пиратов в «честном бою».

Таким образом, все осталось по-прежнему до появления санкции о неподчинении приказам, о которой речь пойдет впереди.

Флибустьер голландской национальности (его фамилия вовсе не дворянского происхождения и не должна писаться с частицей «де»), Лоренс Графф служил сначала испанцам, а позднее стал мужем известной бретонской охотницы-буканьера Марии Богоугодной, вдовы Пьера Длинного, основателя Порт-Франсе (очевидно Порт-о-Пренс) на Санто-Доминго. Вот как описывает этого бравого флибустьера Эксквемелин:

«Капитан Лоренс — высокого роста, но не сутулящийся, лицо его красиво, но без всякой женственности, волосы — светло-золотистые, но не рыжие, и главная его гордость — усы испанского вида, которые ему идут более, чем кому-либо в мире. Никогда мы не знали лучшего канонира; при наведении дула пушки на цель он всегда точно рассчитывает точку, куда должно ударить его ядро, равно как и его пуля при стрельбе из ружья. Капитан — человек смелый, быстрый и решительный. Задумать дело, организовать его и выполнить — это для него три обязательных пункта любой операции. Опасности его не страшат, но он всегда слишком нетерпелив и горяч. В остальном он прекрасно владеет техникой ведения боя с испанцами, он их хорошо понимает, так как в молодости долго находился среди них.

Лоренс всегда возит с собой в море скрипки и трубы, игрой на которых он любит развлечь себя и других, кто предпочтет такой способ отдыха в перерывах между драками. Он явно выделяется среди других флибустьеров своей воспитанностью и хорошим вкусом. В конце концов он так прославился, что как только становится известным о его прибытии в какой-нибудь порт, то сразу со всех сторон сбегаются люди, чтобы увидеть собственными глазами, что он такой же обычный человек, как и они.

Что отличает его все-таки от других, так это то, что он довольно долго служил испанцам на море, даже сражаясь против самих флибустьеров, к которым сам теперь относится. Если бы он и дальше продолжал им служить, то избавил бы их от многих неприятностей и потерь, а о дальнейших событиях, вообще, нельзя что-либо предугадать. На самом деле Лоренс успел побывать на островах Санто-Доминго, Тортуга и Ямайка и после многочисленных боев, принесших ему большое количество пленников, он был схвачен сам. Оказавшись среди людей, цену которым он прекрасно знал, не раз испытав на себе их боевые качества, Лоренс принял решение остаться у них и отныне бороться с испанцами еще более яростнее, чем французы, которых он ранее сам брал в плен. У него было много времени, чтобы узнать коварство и жестокость своих бывших начальников, и теперь он страстно желал найти возможность их наказать».

Самой блистательной операцией, проведенной Лоренсом, — не считая его участия в экспедициях к Кампече и Веракрусу, о которых мы еще поговорим, — считается его спасение от двух мощнейших испанских кораблей, имеющих на борту по 60 пушек и 1500 человек, один из которых был адмиральским галионом, а другой — вице-адмиральским.

Увидев слишком поздно, с кем он имеет дело, капитан Лоренс уже не мог спастись бегством. Отдав приказ взорвать свой корабль, если полностью будет ясно, что дело проиграно, он рискнул пройти между двумя галионами под вражеским обстрелом из 60 орудий, беспорядочно стреляя по испанцам из ружей и пушек с двух бортов таким образом, что вражеский расчет никак не мог точно прицелиться.

В результате бешеной перестрелки сам Лоренс был сбит с ног ударом ядра, задевшим его на излете, но со словами «Ничего страшного» быстро поднялся и направился к пушке, которую сам навел на цель. С первого залпа он сбил большую мачту адмиральского корабля; испуганный капитан вице-адмиральского корабля не осмелился идти на абордаж, несмотря на огромный перевес в силах.

Испанский двор не мог допустить, что 1500 человек спасовали перед какой-то несчастной посудиной флибустьера, за голову которого, тем более, была назначена награда. И тогда голова нерешительного офицера легла под топор палача.

Лоренс же, напротив, после этого удачного маневра снискал себе большую известность и громкое имя.

Другой раз, когда он попал в засаду около Картахены с капитанами Мигелем, Жонке, Лесажем и Бруажем, он был окружен тремя испанскими военными кораблями, имеющими на судах более 800 человек и 80 орудий; Лоренс захватил адмиральский корабль с 38 пушками, а Жонке завладел вице-адмиральским.

После этого приключения, имея прекрасные корабли, Лоренс, Мигель и Бруаж объединили свои силы. Однажды Лоренс без единого выстрела завладел кораблем с 14 пушками, груженным хиной и 47 фунтами (примерно 23 кг) чистого золота. Приведем здесь интересное уточнение по поводу корсарского патента:

«Прежде чем что-нибудь предпринять, — пишет хроникер, — он отбыл в сопровождении лишь сотни человек на берег Санто-Доминго (в Порт-де-Пэ, без сомнения), чтобы заставить губернатора оставить такую прекрасную добычу в полное распоряжение флибустьеров и обновить свой патент, срок которого уже истек (патент был выдан на определенное время, а не для авантюр)».

Далее хроникер добавляет:

«Между прочим надо здесь отметить, что хотя флибустьеры и отправились в путь с целью уговорить губернатора оставить за ними захваченное золото, но это было сделано лишь для соблюдения формальностей, так как частенько они распоряжались добычей сразу же после ее захвата. Они анализируют, насколько ценны для них все боевые трофеи; после проведения оценки ценностей они оставляют, в лучшем случае, часть добычи дня губернатора, как если бы он сам присутствовал среди них, а затем делят между собой все остальное. Если же так случается, что флибустьеры не занимались дележом до прибытия на место их базы, то их капитан сходит с корабля и отправляется к губернатору с донесением о проведенной операции и размерах захваченной добычи. Он рассказывает ему, что все захваченные ценности являются боевыми трофеями, добытыми во время корсарской экспедиции согласно выданному патенту. После выполнения таких цивилизованных формальностей губернатор анализирует ситуацию и лично забирает себе примерно десятую часть стоимости всей добычи».

Два этих человека известны нам лишь в связи с совместными действиями с Лоренсом де Граффом и после следующего случая, который проливает свет на одно важное обстоятельство: трудность отличить, как и при современных войнах, настоящих «нейтралов» от фальшивых, занимающихся военной контрабандой.

Итак, Мигель и Бруаж проводят осмотр двух кораблей, экипаж которых выдает себя за голландцев — соотечественников Лоренса де Граффа. Капитаны уже собираются покинуть корабли. Но маленький раб, обнаруженный ими в трюме, кричит, что расскажет правду и выдает заговор: два корабля везут из Картахены груз — 200 000 экю золотом и серебром, который они должны доставить этим путем в Испанию, так же как и одного епископа.

Мигель приказывает доставить груз и епископа (за которого можно взять выкуп в 50 000 экю) на борт его корабля. Заметим, что он поступает весьма благородно, не забирая себе корабли «нейтралов», что в Европе было (да и сейчас есть) обычным делом. Но все равно голландские капитаны высказывают недовольство.

— Действительно? — отвечает им на это Мигель. — Ну ладно! Я согласен драться один против вас двоих.

Капитан Бруаж будет наблюдать за нашим боем. Но если я выйду победителем, то я стану хозяином не только испанских денег, но и двух ваших кораблей.

Два разумных голландца предпочли оставить флибустьерам деньги и прелата и поспешно удалились.

Но случилось так, что Бруаж, потеряв мачты в неравной борьбе с ветром, вынужден был сделать остановку на острове Сент-Томас. На этом острове — деталь, которая показывает, какая путаница царила на «Индийских островах», — проживали датчане, но их король только что стал членом электората Бранденбурга. Германский губернатор сразу освободил прелата без всякого выкупа, а Бруажу продал необходимые материалы для строительства новых мачт за все золото, какое было у того на корабле, золото, о существовании которого он прекрасно был осведомлен!

Другой голландец, служивший французскому королю, был маленького роста, «сложен ни хорошо, ни плохо», как писал о нем с неудовольствием Эксквемелин, ценивший красивых мужчин.

Еще больше он сожалел о том, что Ван Доорн «носил на шее нитку жемчуга (колье) с бесценными жемчужинами огромной величины и рубином удивительной красоты». Безусловно, эта шейная цепочка больше бы подошла красавцу Лоренсу де Граффу! Но Эксквемелин с важностью добавляет: «Мужчин ценят не за внешность, а за ум». А Ван Доорн был не только хорошим лоцманом, но и умным и отважным капитаном. Мы еще увидим его в Веракрусе. Но надо добавить: чрезмерно независимым.

Ван Доорн начинал простым матросом в Голландии. Скопив немного денег, он прибыл со своим товарищем во Францию, и оба записались в «каперы», то есть в корсары, на службу к французскому королю. Их небольшой корабль с тридцатью хорошо вооруженными людьми на борту, замаскированный под рыбачье судно (часто применявшаяся хитрость), так же как и патент на рыбную ловлю, был записан на имя Ван Доорна. Последний без всякого стыда нападал на своих бывших соотечественников, как и многие товарищи Жана Бара, который сам был французом по воле случая в результате того, что многие семьи породнились с двух сторон новой границы.

Проведя несколько удачных захватнических операций, Ван Доорн смог купить (в Остенде!) военный корабль и занялся вновь морскими набегами, да с таким успехом, что через несколько лет он уже находился во главе небольшого флота, с которым достиг берегов Вест-Индских островов.

«Непомерно возгордившийся», он уже не давал себе труда разбираться, какому народу принадлежал встречный корабль — врагу, «нейтралу» или союзнику, приказывая принести ему флаг поверженного противника; единственное исключение для него были корабли Франции. Он «забывался до такой степени», что, если запаздывало вознаграждение за его службу, «он наносил оскорбление и самой Франции». Ван Доорн делал это чисто пиратскими методами; в конце концов господин д’Эстре получил ордер на его арест и бросил за ним в погоню корабль, который нагнал пирата в открытом море. Не имея возможности уйти от погони, Ван Доорн пересел в шлюпку и сам предстал перед капитаном губернаторского корабля, утверждая, что он атаковал корабли под французским флагом, так как ему стало известно о некоторых людях, которые под прикрытием этого флага хотели от него спастись.

Но его оправдания никто не слушал; видя, что его хотят взять под стражу, Ван Доорн пришел в сильную ярость и поднял голос на командующего:

«Что вы собираетесь сделать? Неужели вы думаете, что мои люди позволят вам увести меня на их глазах, без борьбы? Знайте же, что все мои флибустьеры знают свое дело и быстры на расправу, они безоговорочно подчиняются моему лейтенанту, они встречали и не такие опасности и не боятся смерти».

Что же сделал королевский офицер?

«По решительному виду флибустьеров он понял, что Ван Доорн говорит правду; а так как у него не было приказа рисковать королевскими военными силами против таких воинов, то он принял решение отпустить пирата, руководствуясь больше политическими мотивами, чем какими-либо другими. А Ван Доорн, узнавший в то время, что группа галионов короля Испании дожидалась в Пуэрто-Рико благоприятного случая в виде военного эскорта, чтобы выйти в море, на всех парусах устремился туда и, войдя в порт под звуки труб, дал знать местному губернатору, что пришел предложить свой флот в качестве эскорта галионов на всем их пути следования в далекую Испанию».

Так Ван Доорн второй раз переходит на другую воюющую сторону.

Испанцы согласились. На свою беду. Кто предал один раз, предаст снова: сторожевой пес набросился на охраняемых им баранов; он потопил несколько галионов, присвоил себе самые богатые грузы и погнался за другими! Контрабандисты не всегда оказываются хорошими жандармами…

Вероятно, что после этого случая, «ненавидимому в равной степени французами, испанцами и голландцами», не говоря об англичанах, Ван Доорну было бы трудно раздобыть для себя корсарский патент на постоянную службу. Так случилось, что он принял участие в экспедиции к Веракрусу в качестве члена экипажа, а не капитана.

Смерть вспыльчивого пирата в результате глупой ссоры с Лоренсом де Граффом поставила точку в его шараханье от одного народа к другому…

Богатая вдова Ван Доорна (ни одно из преданных им государств не наложило руку на его имущество) перебралась в Остенде, где жила счастливо до самой смерти.

Объединение флибустьеров для этой экспедиции включало в себя Граммона и Ван Доорна, находившихся вместе на борту настоящего военного корабля с 50 пушками, а также Лоренса де Граффа, Годфруа, Жонке и других, командующих шестью менее значительными кораблями. Маленькая эскадра насчитывала 1200 человек.

Значительное количество для объединения флибустьеров. Но они замахнулись на самые сильные позиции испанцев, на центральный «редут» защитных укреплений Мексиканского залива с гарнизоном в 3000 солдат, который еще мог быть усилен за несколько дней подкреплением от 15 000 до 16 000 человек, не считая 600 защитников цитадели Сен-Жан де Улуа, вооруженной 60 пушками и держащей оборону города и порта. Это было, пишет автор «Истории Америки» (1770), такое же безрассудно смелое предприятие, как если бы 1200 басков, сидя в десяти утлых лодках, осмелились бы атаковать Бордо.

Однако именно это попытались сделать наши флибустьеры и добились успеха.

Они высадились ночью в нескольких лье от города, к которому подошли уже на заре. И тогда было реализовано предсказание Граммона, которое он выскажет позже по поводу предстоящей операции в Кампече: напуганные до полусмерти защитники города открыли ворота без малейшего сопротивления.

Флибустьеры растеклись по улицам, заняли все укрепления, перекрыв жителям все дороги к бегству из города, затем заперли знатных горожан в соборе. Окружив здание бочками с порохом, они объявили, что взорвут его, если им не выплатят выкуп в размере двух миллионов пиастров.

Один миллион им принесли сразу. Остальная сумма должна была быть собрана за три дня. Все эти три дня банда флибустьеров методично грабила город.

Второй миллион, — а скорее третий или четвертый, так как грабеж принес колоссальную прибыль, — еще не был собран, когда дозорные возвестили о появлении в море семнадцати испанских кораблей, а со стороны берега — облака пыли, что означало приближение к городу отряда испанских солдат.

Три пушечных залпа пробили сигнал тревоги с первыми лучами солнца.

К счастью, добыча и 1500 рабов были уже погружены на четыре самых больших корабля. Со всех ног бросились флибустьеры к своим кораблям, таща на себе последнее, что удалось украсть, и толкая перед собой пленников и заложников.

По легенде, а надо помнить, что это только легенда, именно в этот момент произошла драка между Ван Доорном и Лоренсом де Граффом. Момент был явно неподходящим. В действительности ссора, в результате которой де Графф нанес смертельную рану Ван Доорну, возникла несколькими днями раньше (видимо, до осады города) в двух лье от Веракруса на Кайе дю Сакрифис.[39] Ничтожным мотивом ссоры явилась возможная клевета, простая болтовня одного англичанина о никем не виденном «кожаном кофре, украшенном арабесками», куда Ван Доорн якобы складывал свою персональную добычу, права на которую оспаривались Лоренсом де Граффом.

На этом закончим с легендой и вернемся к нашим флибустьерам. Спешный отъезд их из Веракруса произошел без какого-либо значительного инцидента, что можно считать просто чудом. И когда прибыл в город вооруженный отряд испанцев и достиг порта испанский флот, грабители в полном составе были уже далеко и возвращались домой на свою базу с победой, притом на кораблях, оседающих под тяжестью сокровищ.

В действительности только одна удача позволила пиратам вернуться домой: флибустьеры оказались в плену у полного штиля и их провизия была уже на исходе, когда течение чудесным образом пригнало буквально им в руки галион с мукой, который при такой погоде они никак не смогли бы догнать.

Спустя некоторое время Лоренс де Графф и Граммон расстались с довольно резкими выражениями (похоже, что Граммон обвинял Лоренса в убийстве Ван Доорна), а потом после нескольких самостоятельных удачных набегов оба вновь оказались на Ямайке. Почему на Ямайке? Для Лоренса де Граффа, очевидно, потому что после его драки с Ван Доорном он не посмел вернуться на Санто-Доминго, куда он отправится только много позже.

Вот как рисует Эксквемелин картину загулов вернувшихся с победой на Ямайку флибустьеров:

«Когда они прибыли на Ямайку, одежда их была рваная и грязная, лица худые и бледные. Но никто не замечал беспорядка их внешнего вида, все смотрели только на сокровища, которые они несли.

Все с восхищением и удивлением глазели, как одни из них тащили большие мешки с серебром на своих плечах и головах, другие несли в руках все, что только человек может унести. Каждый радовался их приезду и принимал участие в общем веселье согласно своей профессии и таланту, ожидая возможности поживиться и поделить добычу флибустьеров между собой, особенно это касалось торговцев и хозяев кабаков, женщин и игроков.

Сначала победители отправились в кабаре, где все было к их услугам: из запасников доставалась любая еда и вино, которые они хотели съесть и выпить для поправки своего расшатанного здоровья, но довольно быстро они восстановили свои силы и перешли от необходимого рациона к излишествам. На столах появились только изысканные блюда и отменное вино. Обилие съеденного и выпитого ударило им в голову: они подбрасывали вверх стаканы, переворачивали горшки и блюда; на столах и под ногами валялись осколки стаканов, смешанные с остатками еды и пролитым вином; пир превращался в отвратительную оргию, в результате которой за ущерб приходилось платить больше, чем за удовольствие.

Некоторые, утомленные такой жизнью, шли к торговцам, выбирали красивые ткани и шили себе изумительные одежды. В таком виде они предстали перед дамами, затем засели за игру и в скором времени спустили все, что имели. Тогда они отбыли с Ямайки в таком же виде, как и прибыли сюда накануне, практически без денег, такие же утомленные и побитые в результате загулов, как ранее от голода и трудностей скитания по морям.

Когда спрашиваешь у флибустьеров, какое удовольствие они получают, спуская так бездумно все свое богатство, добытое с таким трудом, они простодушно отвечают: „Мы ежеминутно подвергаемся бесчисленным опасностям, поэтому наша судьба не похожа на судьбы простых людей. Сегодня мы живы, а завтра можем умереть, зачем нам копить богатства и заводить хозяйство? Мы живем только сегодняшним днем и не думаем о завтрашнем. Наша единственная забота — жить в удовольствие, а не отказывать себе во всем ради непонятного будущего“».

Чем заняться после такого успеха? Начать все заново.

Но не стоящее на месте время многое изменило. Версаль все настойчивее требовал уважения к его испанскому «другу», даже если последний сам не менял своей позиции на островах «Индии». Господин де Кюсси стремился исполнить приказы короля как можно лучше. Он сам предстал перед Граммоном, чтобы попытаться его остановить. Но губернатор вынужден был прикрывать свою неудачу в этих переговорах, бросая в лицо строптивым флибустьерам страшные, но невыполнимые угрозы. Однако появилось новое существенное обстоятельство: корсарская деятельность на «Индийских островах» была запрещена.

Между тем в 1685 году Граммон вместе с Лоренсом де Граффом вновь выступил против испанцев и без французских патентов.[40] Их это мало заботило, так как царило всеобщее неподчинение приказам.

Эскадра насчитывала один большой корабль, три корабля поменьше, двадцать две лодки и 1100 человек.

Высадка на берегу Кампече прошла гладко.

Но на этот раз предсказание Граммона, которое он высказал непосредственно перед данной экспедицией, не сбылось: завязался бой, и бой беспощадный. Жители города возвели баррикады на всех перекрестках. Однако город был взят после того, как 800 неприятельских солдат обратились в беспорядочное бегство.

Добыча оказалась значительно меньше, чем в Веракрусе, и Граммон послал несколько отрядов флибустьеров прочесать окрестности с целью ее пополнения.

Один из отрядов попал в засаду.

Чтобы освободить своих людей, Граммон предложил губернатору провинции обмен: коррехидор и офицеры городского совета против пленных флибустьеров. В случае отказа Кампече будет сожжен.

На это «честное» предложение, более сообразное военному времени (а надо не забывать, что уже подписан мир), губернатор ответил, что у него нет недостатка в деньгах, чтобы восстановить город после разрушений, а также в людях, чтобы его потом заселить, и что он не будет ничего обсуждать с бандитами. Гордый ответ, но только не с точки зрения заложников и имущих жителей города.

Граммон, в свою очередь, велел передать, что поджигает город, и в присутствии посланника губернатора приказал отрубить головы пяти знатным горожанам. Посланник (неприятная роль!), стремясь защитить свою голову, обязался добиться обмена пленными. И обмен состоялся.

Перед тем как уйти из города, Флибустьеры захотели отпраздновать день Святого Людовика. Они разожгли костер из ценного кампешевого (сандалового) дерева, и в огне сгорело «дров» на кругленькую сумму в 200 000 экю.

По возвращении Граммон и Лоренс де Графф разделились. Лоренс подвергся нападению со стороны трех кораблей с 50 пушками на борту, его собственный корабль был захвачен вместе со всей добычей, а ему самому, тяжело раненному, удалось скрыться. Вернувшись в Санто-Доминго, он начал восстанавливать свои силы, когда к нему присоединился и Граммон, который сумел сохранить свой богатый груз.

Здесь, кажется, их должен был бы настичь карающий меч Архангела…

Но нет!

Кавалер де Граммон, дуэлянт, блестящий офицер морского флота, ставший флибустьером, а по существу пиратом, был назначен королевской грамотой от 30 сентября 1686 года лейтенантом короля в южной части острова Санто-Доминго. Но, отправившись в свою последнюю экспедицию, он погиб в море в одном из боев.

Лоренс де Графф получил свидетельство о прощении ему убийства Ван Доорна (однако после строгого расследования) и назначение «майором» острова Санто-Доминго с поручением наладить на острове полицейскую службу; позднее он тоже был назначен лейтенантом короля.

В те времена и в тех местах было разрешено не подчиняться приказам, но при условии успешной операции.

Морские набеги и береговые грабежи были теперь действительно запрещены на Антильских островах; губернатор заявлял об этом со всей убежденностью.

Некоторые флибустьеры ему поверили и отправились в «Южные моря», то есть на американские берега Тихого океана, где уже Равено де Люссан, принимавший участие в экспедиции, описал для нас их приключения. В действительности эти приключения не имеют ничего общего с морем: они свелись к грабежам на суше, к ужасным жестокостям, внутренним войнам (экипажи представляли собой сборища людей всех национальностей) и к более устрашающим действиям в содружестве с местными главарями самих испанцев. Морские набеги? Возможно, существовали патенты, но они не были подписаны, что их полностью обесценивало; и отсутствовал главный элемент постоянной колониальной корсарской деятельности (флибустьерской): ни один капитан не имел полномочий — ни военных, ни финансовых.

Так что скорее речь идет о пиратстве, что соответствует нашей теме, но о пиратстве мрачном и жестоком. Здесь, до того как приведем отрывки из книги Равено де Люссана (чьи писательские качества значительно ниже, чем у Эксквемелина), дадим в качестве вступления и примера повседневной жизни пиратов Тихого океана фрагменты из «судового журнала» Борделе Массерти. Мы увидим, что приключение потеряло всю свою дикую поэзию.

Но еще раньше скажем несколько слов о том, кем стали флибустьеры, оставшиеся на Антильских островах.

Некоторые из них все же не подчинились запрету и продолжали свои экспедиции: в 1685 году они атаковали город Мерида, находящийся на территории многострадальной провинции Кампече, так часто подвергающейся нападениям. В 1686 году флибустьеры разграбили пригороды Картахены, захватив здесь такую существенную добычу, что в первый раз они не смогли договориться между собой о ее дележе и прибегли к помощи арбитра, в качестве которого выступил губернатор, запрещающий морские набеги и грабежи.

И что же произошло дальше?

Господин де Кюсси провел такое необычное судейство с большим умом, что дало ему в руки «рычаг управления» этими людьми, которые иначе все стали бы обычными пиратами. Большинство из флибустьеров ему удалось (невероятный успех!) переделать в плантаторов.

Так постепенно морские набеги и грабежи в здешних морях совсем исчезли.[41]

Но деятельность флибустьеров возродилась во времена войны Аугсбургской лиги с Францией[42], хотя в другом виде: знаменитая военная кампания, проводимая против Картахены бароном де Пуанти, капитаном королевских кораблей, главнокомандующим эскадрой, прибывшей из Франции, задействовала в качестве вспомогательного подразделения флотилию из 1200 флибустьеров, объединенных под личным командованием Ж.-Б. дю Касса, губернатора уже не Тортуги, а Санто-Доминго.

Эта кампания имела успех. Но флибустьеры, которые, между прочим, являлись главной силой при высадке не берег из своих пирог в тех местах, куда не могли причалить корабли, и которые затем пробирались первыми сквозь лес и первыми шли на штурм города, эти флибустьеры посчитали себя обманутыми, когда узнали о смехотворной доле, причитающейся им от полученного огромного выкупа за город. Разъяренные несправедливостью, они отделились от регулярных отрядов и начали сжигать дома в городе, убивать и мучить несчастных мирных жителей, нарушая своими действиями договор о капитуляции и «слово короля».

Эти пиратские действия флибустьеров вызвали негодование в рядах флота метрополии и привели на этот раз к окончательному запрету всей флибустьерской деятельности.

Удачей Франции можно считать то обстоятельство, что только очень незначительное число флибустьеров превратилось в пиратов, по крайней мере на Антильских островах. Некоторые пираты подались на Мадагаскар.

В основном же флибустьеры стали плантаторами или торговыми моряками. Когда позже разразилась Семилетняя война, которую назвали «флибустьерской» как пережиток прошлого, то просто существовала база французских морских сил на Мартинике, что-то вроде «преемников» корсаров.

Настоящие судовые журналы корсаров были очень редки; что касается флибустьеров, то известен только один, — не считая упорядоченных рассказов Эксквемелина и Монтобана, — журнал на французском языке: тот, записи из которого мы приводим ниже.

Массерти, который, как другие флибустьеры, участвовал во многих операциях на Антильских островах, был единственным, кто обогнул Америку (через Магелланов пролив) на маленьком корабле, чтобы сражаться на берегу Тихого океана, который в те времена называли «Южные моря», даже ту его часть, которая лежит в северном полушарии.

Его судовой журнал написан кратко и сухо, как все подобные записи. Но он один может поведать правдивую историю, без литературных приемов, о нищенской жизни флибустьеров на суше. Все, что мы знаем о приключениях других флибустьеров, особенно на ужасном «москитовом берегу» на востоке Мексики, подтверждают полностью его описание: страх, голод, нищета, преступления от страха и голода были «долей» этих людей, которых легенды нам рисуют обладателями сокровищ и прожигателями жизни в вечных пирушках.

Итак, приводим журнал Массерти:

«4 января 1688 года, утром, мы подняли якорь, чтобы двигаться вдоль берегов от Новой Испании к Калифорнии».

«14 января, в полдень, мы бросили якорь перед полосой суши, отделяющей от моря большую лагуну, которую мы назвали Лавиель. Без промедления мы пересели в лодки и поплыли к узкому проливу, чтобы войти в лагуну. Я шел впереди на моем каноэ, очень удобном для плавания на мелководье. Лодку, которая следовала за мной, разыгравшееся море перевернуло. Один человек утонул. Другие спаслись, добравшись до лодок, шедших сзади и не решающихся войти в лагуну. Я, который уже был далеко впереди, не понимал причину, по которой они не хотят входить в лагуну, так как не видел опрокинувшуюся лодку. Мои товарищи отправили ко мне вплавь матроса, который рассказал о потере и об общем решении остальных переждать, пока успокоится море, а затем причалить к берегу как можно быстрее. Мне с моим экипажем необходимо было решить проблему ночлега посреди лагуны в ожидании остальных. Было очень холодно».

«15 января другие лодки тоже вошли в вышеупомянутую лагуну, по которой мы двинулись вглубь к берегу, высадились и пошли по широкой тропе, приведшей нас к эстансии — большому поместью, где мы провели ночь, голодные, потому что здесь ничего не было».

«Утром мы снова пошли по тропе. В полдень наткнулись на городок, в котором не нашли ни одного человека. Но мы нашли достаточное количество сушеной рыбы. Здесь мы переночевали и раздобыли лошадей.

17 января, на рассвете, мы погрузили на лошадей рыбу и немного испанского зерна (маиса), найденного в городке. Вечером мы прибыли к месту, где оставили наши лодки. 18 января мы погрузили в одну из больших лодок всю рыбу и убили всех лошадей, чтобы перевезти их туши в этой же лодке на борт корабля и там засолить. Вечером лодка возвратилась. 19 января мы вошли в другой рукав все той же лагуны, проплыли 5 или 6 лье, пристали к берегу и пошли опять по широкой тропе, показавшейся нам более исхоженной. Мы шли весь день, ничего не обнаружив, и заночевали прямо в лесу, где думали, что умрем от холода».

«20 января, на заре, мы снова зашагали по дороге, потому что не могли больше выносить страшный холод, а разжечь костер не осмеливались; холод заставлял нас быстрее двигаться. Мы шли до полудня и вышли к городку. Здесь мы взяли в плен две или три семьи, мужчин, женщин и детей, которых увели на берег лагуны, где договорились с одним из мужчин об их выкупе, состоящем только из провизии. За пленных мы потребовали приносить нам по две туши буйволов каждый день. Мы отпустили его, чтобы он начал „выплачивать“ выкуп один за всех. Он нам приносил в течение трех или четырех дней то, что мы потребовали, но в день, когда должен был быть выплаченным весь выкуп, никто не пришел, что вселило в нас подозрение и заставило насторожиться».

«25 января, когда мы уже были начеку, в наш лагерь прибыл кавалерист, вселив в нас кратковременную надежду, что он прибыл поговорить с нами о выкупе. Но он сразу же развернулся и ускакал, что нас сильно удивило и заставило подозревать, что в лесу расположился отряд, который ждет ночи, чтобы напасть на нас. Мы приняли решение немедленно выяснить, прячутся ли за деревьями люди, чтобы иметь возможность провести спокойно ночь. Разбившись по 20 человек, мы углубились в лес, где никого не нашли. Еще одну ночь провели мы на берегу. На следующий день наш отряд погрузился в лодки со всеми пленниками и поплыл к выходу из лагуны. Здесь мы обнаружили, что наш барк снесло течением. Тогда мы пристали к маленькому острову и отсюда отправили лодку с приказом кораблю отправляться искать барк. 26 января, вечером, мы снова поплыли вглубь лагуны и высадились на островке, расположенном недалеко от знакомой широкой тропы».

«27 января 1688 года мы направили к испанцам гонца с письмом, требуя, чтобы кто-нибудь принес нам выкуп либо пришел переговорить с нами. Иначе мы отрубим головы всем пленникам; мы будем вынуждены это сделать, так как у нас совсем не осталось провизии».

«28 января было решено проверить, получили ли испанцы наше письмо. Наш гонец нашел мужчину, сестра которого была среди пленников. Тот нам рассказал, что губернатор, руководствуясь приказом короля, запретил давать какой-нибудь выкуп, особенно продовольствие. Но в том случае, продолжал он, если мы отпустим его сестру, он постарается сделать все, что сможет. Ему было обещано отпустить сестру и ее семью, если он доставит тележку с испанским зерном, запряженную пятью лошадьми».

«30 января, в день, когда он должен был привезти зерно, он предстал перед нами ни с чем. Он рассказал нам, что в городе находится губернатор провинции со своими 700 людьми, которые помешали ему привезти нам обещанный выкуп. Мы отпустили его, не сказав ни слова. Когда же мы собрались вместе и рассказали о губернаторе, то все пришли в ярость и стали кричать, что надо навестить этих господ, надо драться с ними, надо их победить, или пусть они победят, но надо сделать последнее усилие, прежде чем совершить казнь над пленными. Если и после этого испанцы не захотят их выкупить, то тогда мы будем вынуждены применить к ним крайние меры. Хотя население городка хотело бы дать нам провизии, но губернаторы им не позволяли это сделать, потому что сами они всегда находятся на таких позициях, где их не могут ни взять в плен, ни убить наши храбрецы, которых они заставляют выполнять приказы короля. Но если им случится спасаться бегством, то здесь они всегда впереди своих людей, как хорошие командиры».

«Вечером мы высадились на берегу, нас было 35 человек; мы шли всю ночь, прежде чем достигли вышеупомянутого города, в котором расположились 700 солдат губернатора провинции. Мы пришли к городу за час до рассвета, очень уставшие, так как пришлось пройти 7 длинных лье. Подойдя к подножию холма, на котором стоял город, мы остановились отдохнуть на четверть часа, и каждый подготовил свое оружие. Затем без промедления, стремясь скорее покончить с этим делом, мы бесшумно взобрались на холм. Здесь были видны горящие огни лагеря солдат. Мы сделали так, чтобы они заметили нас и это заставило бы их уйти из лагеря. Наш отряд оставался здесь до полудня. В полдень, поев немного, шесть человек отправились в разведку на берег небольшой реки».

«Так как матросы были опечалены, а с ними и другие члены нашего отряда, тем, что ничего не удалось достать из еды, то они с грустным видом сидели на берегу реки и смотрели на тех, кто решил искупаться. И тут они услышали топот копыт лошадей. Они мгновенно вскочили, схватили свое оружие и в ожидании стали смотреть на дорогу, которая как раз проходила вдоль берега реки. На дороге показался Отец Иезуит, который тут же был взят в плен. Переполненные радостью, со смехом и песнями наши товарищи возвращались к городу, где мы их поджидали. Утомленные не столько длительным переходом, сколько отсутствием еды, мы были удивлены их радостным пением, слышным издалека. Мы спросили у нашего часового, что там происходит. Он ответил с радостным криком, что, похоже, наши люди ведут Отца Иезуита, и в этот момент они сами прокричали нам об этом. Все сразу поднялись. И даже те, кто до этого не могли и рукой пошевельнуть, теперь прыгали от радости чуть ли не четверть часа и благодарили Бога за его милость, как будто они взяли в плен самого короля Испании. Через некоторое время все успокоились и отошли от бедного пленника, который в страхе гадал, что с ним сделают — то ли съедят, то ли еще что-нибудь ужасное».

«Как только все остыли, мы сказали Отцу Иезуиту, что он должен заставить своих дать нам провизию. Он ответил, принимая нас за бедных дикарей, что нам надо только сказать ему, что нам нужно. Он заверил нас, что даст за себя 400 мешков с пшеничной мукой и испанским зерном (маисом), 400 засоленных туш буйволов и сало, табак и 50 000 экю. Он все это нам клятвенно обещал, но я видел по его словам, что у него есть свой расчет, так как он хотел сам идти за своим выкупом; я сказал ему: „Отец мой, я думаю, вы ждете, что вас отпустят, с тем чтобы вы принесли нам выкуп?“ Он ответил утвердительно и сказал, что только он сам сможет достать все и что нам ничего не остается, как довериться ему. Отец Иезуит стал клясться всеми святыми, что вернется. Пришлось ему сухо объяснить, что если он принимает нас за дикарей, то сильно ошибается, и что ему надо только молиться, чтобы принесли выкуп, иначе ему отрубят голову; такие слова сильно удивили и испугали святого отца. Остаток дня и ночь мы провели без еды, если не считать нескольких зерен испанского зерна, найденных в лагере солдат».

«1 февраля 1688 года, на рассвете, мы двинулись в обратный путь к нашим лодкам. Отец Иезуит вынужден был идти с нами, причем так же быстро, как мы. Особые страдания ему доставляло то, что к нему на короткое время приставили мулата, который должен был присматривать за пленником во время похода. Когда я увидел его таким грустным, то спросил, в чем дело. Он пожаловался, что очень странно, что такого человека, как он, сопровождает мулат и что, если бы это был белый человек, то дорога не показалась бы ему такой тяжелой. Я ответил ему, что он должен считать себя счастливым, так как попал к нам в руки, и что я сочту за честь позаботиться о нем. Тогда Отец Иезуит почувствовал себя спокойнее и бодро продолжал свой путь. На полпути мы увидели в лесу несколько коров. Мы остановились, чтобы попытаться подстрелить хоть одну. В это время Отец Иезуит спросил у мулата, который его сопровождал: „Ты же испанец, как тебе не стыдно развлекаться с этими презренными людьми? Положись на меня, убежим вместе, и я заверяю тебя, что ты будешь жить прекрасно“. Мулат сразу же нам передал эти слова, что нас немного развеселило. Тем не менее, так как люди этой расы не обладают большим умом, мы ему сказали: „Он обязательно обманул бы тебя“. Затем мы подозвали 5 или 6 человек и приставили их к святому отцу, а сами занялись подстреленными тремя или четырьмя коровами; после этого все продолжили путь. К вечеру, вернее уже к часу ночи, наш отряд вышел на берег лагуны, где находились наши лодки с другими пленными. Здесь мы, наконец, поели и переночевали».

«2 февраля мы отправились к тому месту, где было оставлено письмо Отца Иезуита. Там мы встретили испанца, который был послан своим губернатором и которого мы препроводили на остров. Когда он оказался на острове, то так перенервничал, что не мог сказать нам ни слова. Ему предложили поговорить сначала с Отцом Иезуитом и другими пленниками, чтобы он удостоверился, что все они живы. Все, что он смог сделать, это поцеловать руку и подол рясы Отца. Взволнованного парламентера заставили войти во временное жилище Отца вместе с ним, чтобы он пришел в себя. Но все, что он смог, наконец, сказать, было следующее: он послан от имени своего губернатора, чтобы узнать, что мы собираемся делать с Отцом Иезуитом. В ответ на это мы написали письмо, в котором просили губернатора прислать нам более решительного человека для переговоров. После этого мы перевезли парламентера на берег и сказали ему, что он может и сам вернуться для переговоров, но только с большим доверием к нам и с большей решимостью, и что если мы даем слово, то держим его, как честные люди. Он обещал нам вернуться. Прошло четыре дня, а ответа все не было, и это нас сильно огорчало. А в это же время наш корабль, который отыскал уплывший барк, вынужден был его сжечь, что очень порадовало испанцев, полагающих, что сгорел наш большой корабль».

«7 февраля мы отправились к тому месту, где высаживали на берег парламентера. Здесь мы нашли письмо от губернатора, в котором он уведомлял, что, если мы отпустим Отца Иезуита и остальных пленников, то он пришлет нам 20 мешков с испанским зерном. Мы послали ему ответное письмо такого содержания: что касается Отца Иезуита, то мы не собираемся возвращать его за такой выкуп, а что до остальных пленников, то губернатору ничего не остается, как доставить нам 20 тележек с испанским зерном, после чего все они будут высажены на берег, иначе он может быть уверен, что мы отрубим заложникам головы. Ответа губернатора мы ждали очень долго».

«Отец Иезуит, видя, что ответа все нет, начал опасаться за свою жизнь. И так как он располагал даже большей свободой, чем мы сами, то однажды мы обнаружили наши лодки в плачевном состоянии: одна имела вид изъеденной червями, была перевернута кверху днищем, в котором зияла дыра величиной с большую монету, другая лежала на боку, а третья затонула вблизи берега. В это время Отец Иезуит, имея разрешение прогуливаться по всему острову в сопровождении стража с саблей, воспользовался общей суматохой вокруг лодок. Он незаметно оказался на другой стороне острова и, сделав вид, что у него развязался шнурок, внезапно одним движением стянул с себя рясу и скинул башмаки, после чего изо всех сил бросился к морю. Страж быстро спохватился и прибежал на мыс с криками: „Отец Иезуит убегает!“ Нас это сильно удивило. Мы бросились затыкать дыру в лодке и толкать ее к морю. Не теряя времени, некоторые из нас легли на землю и из этого положения начали стрелять по беглецу; после трех или четырех нажатий на курок им удалось ранить его. С другой стороны к Отцу уже подплывала лодка. Она успела вовремя подплыть, так как беглец уже начал тонуть. Его погрузили в лодку совсем голого, как он был, без единой нижней одежды, и привезли в лагерь. Ему сразу дали рубашку, затем повалили на землю и несколько раз ударили, чтобы выместить на нем свое негодование. Я спросил у него, как пришло ему в голову бежать, когда ему жилось даже лучше, чем нам. Он ответил мне, что сегодня как раз тот день, когда Господь принял мучения ради него, и поэтому он тоже захотел рискнуть своей жизнью. Я же ответил ему, что он должен страдать, доказывая этим свою любовь к Богу. Итак, его заперли в его временном жилище, запретив выходить, и поставили у двери часового, а также предупредили, что если он опять вздумает сбежать, ему отрубят голову».

«15 февраля мы опять поплыли на большую землю к условленному месту. Здесь мы нашли письмо губернатора, в котором он извещал нас, что ему запрещено приказом вице-короля Мексики под страхом смерти давать нам продовольствие или другие богатства этой земли, что повергло нас в большую печаль, так как мы находились на ограниченном кусочке земли, не имея возможности добыть себе еду и не зная тех мест, где ее искать. В сердцах мы собрались написать губернатору, что отрубим головы всем пленникам; но так как необходимо держать слово с людьми такого сорта, то мы ответили, что, если в течение двух дней он пришлет нам два мешка с испанским зерном, то мы отпустим всех пленных, но если он ничего нам не пришлет, то пусть присылает кого-нибудь забрать тела своих людей. Губернатор прислал ответ, что мы можем поступать, как нам вздумается, его это не волнует».

«Этот ответ нас сильно задел. Он поверг нас в отчаяние, так как мы были обязаны сдержать слово, которое дали против веления сердца; но мы удовлетворились казнью лишь двух пленников, а остальных отправили домой с письмом к губернатору, в котором писали ему, что это вовсе не мы виноваты в смерти его людей, а он, не захотевший в обмен на безделицу спасти их жизни, и раз он принял такое жестокое решение, то отныне он может быть уверен, что всех испанцев, которые нам попадутся, мы будем беспощадно убивать, а также он может быть уверен, что мы сделаем все возможное, чтобы захватить кого-нибудь из губернаторов, и тот заплатит за все мучения казненных. И еще, добавляли мы в письме, хотя губернаторы окружены охраной, но будь это хоть вся армия Испании, все равно они не могут быть уверены, что не попадутся к нам в руки».

«16 февраля мы погрузились в лодки, чтобы спуститься ко входу в лагуну. Здесь, у самого выхода в море, мы провели ночь, чтобы утром выйти из лагуны через узкий пролив, который таил в себе много опасностей».

«С первыми лучами солнца мы сели в лодки вместе с Отцом Иезуитом, чтобы выйти из лагуны в открытое море. Когда мы оказались в коварном проливе, то сразу почувствовали, что море здесь неспокойно и мы можем погибнуть. Полагаясь на Бога и Деву, мы вошли в пролив на наших лодках, вмиг наполнившихся водой; волны перекатывались над лодками и удары их были столь сильны, что мы могли погибнуть в любой момент; ко всем прочим несчастьям сломался руль моей лодки. Наконец Бог смилостивился над нами и помог моей лодке проскочить между двумя огромными волнами, 40 человек были спасены и с нами Отец Иезуит, который впервые в жизни попал под такой душ. Все, кто смотрели на нас с палубы корабля, были в отчаянии от невозможности помочь нам, видя, что мы можем погибнуть на их глазах. Какое-то время мы долго не появлялись, скрытые от них волнами. Но Бог, я верю, послал ангелов, чтобы помочь нам выскочить из пролива в море, не потеряв ни одного человека», хотя удары волн бросали нас из одного конца лодки в другой и друг на друга, но не выбросили никого за борт, где смерть была бы неминуема. Бог явил милость, сделав так, что мы не потеряли управление при выходе из пролива, иначе при малейшем отклонении в сторону мы потерпели бы крушение. Наконец мы прибыли на борт корабля в абсолютно плачевном виде, где мы сразу возблагодарили Бога за все его милости. На следующий день мы пустились в обратный путь вдоль берега в надежде раздобыть какой-нибудь еды или вернуться на старое место, где мы солили мясо; может быть удастся еще засолить немного.

«19 февраля, ночью, мы высадились на берег в количестве 40 человек, чтобы идти в глубь берега через горы в городок, расположенный в 7 лье от моря. 20 февраля, в полдень, мы подошли к вышеупомянутому городу, названному нами Алузи; здесь мы не нашли никакой провизии. Мы обыскали всю округу, но собрали только несколько испанских зерен да еще какую-то мелочь, которые послужили нам пищей. Мы слишком дорого заплатили за то немногое, что нашли, так как один из нас решился пойти на поиски еды в город, но был замечен испанцем. Испанец, видя, что наш человек идет один, спрятался за деревьями, чтобы неожиданно напасть на флибустьера, что он и сделал. Испанец выскочил из засады, качалась драка, на шум прибежали другие испанцы, обезоружили флибустьера и нанесли ему множество ударов саблей и камнями. Но так как некоторые наши люди были неподалеку и прибежали на помощь своему товарищу, то испанцы испугались и бросились бежать. Раненого смельчака, потерявшего сознание, перенесли на место временной стоянки, где наши хирурги его быстро привели в норму, сказав, что ничего страшного с ним не случилось. 21 февраля мы ушли от этого города, ведя за собой пленников, которых удалось поймать, и к вечеру вышли на берег моря, где нам предстояло провести ночь».

«22 февраля мы отправили женщину с письмом к губернатору, чтобы сообщить ему, что за пленных, взятых в его городе, мы просим выкуп в виде продовольствия, после чего мы сразу отчалим от берега и увезем все на наш корабль».

«23 февраля мы снялись с якоря, чтобы войти в порт, называемый Горный и находящийся на расстоянии одного лье от места нашей прежней стоянки, и здесь попытаться раздобыть немного мяса. Около большого луга, где паслись животные, мы провели восемь дней, ожидая ответа на наше письмо, который все не приходил. В конце концов мы были вынуждены покинуть эти места вместе с пленниками, не имея никакой еды, кроме небольшого количества мяса, и плыть туда, где можно было его засолить».

«2 марта 1688 года мы подняли якорь, чтобы посетить заброшенные поселения, где можно было раздобыть немного бананов для подкрепления наших сил. В полдень мы причалили к берегу, где находились эти старые жилища и здесь нашли очень мало бананов, еще не созревших, но жестокая необходимость заставляла нас собрать их и такими. Вечером этого же дня мы снялись с якоря, чтобы плыть к дельте Бандерес, где мы когда-то засаливали мясо, и там идти в город, который нам указал один из пленников, сказав, что там можно будет раздобыть продовольствие».

«3 марта мы бросили якорь в вышеупомянутой дельте и вечером высадились на берегу в количестве 35 человек. Мы прошагали всю ночь, потому что наш пленный проводник не хотел показывать нам дорогу в город. Всю ночь мы провели в поисках. С рассветом мы отыскали ее. Тогда наш проводник заверил нас, что эта дорога ведет в город, где мы обязательно найдем еду. Отшагав 5 лье, мы еще при свете дня пришли в городок, который был покинут жителями уже более шести лет назад. Тогда мы спросили у проводника, тот ли это город, о котором он нам говорил. Он ответил утвердительно. Все были очень рассержены тем, что он нас обманул таким образом. Так как все очень устали от долгого перехода и несносной жары, то всех мучила жажда. Но в городке не было ни капли воды. Мы были вынуждены, не отдохнув ни минуты, идти искать воду. Чтобы, казалось, разъярить нас еще больше, проводник отказался опять куда-то идти, надеясь, что мы его оставим здесь. Так как мы знали, что находимся в 3 или 4 лье от большого города, столицы Новой Бискайи, то мы сказали проводнику, что если он не пойдет с нами, он будет повешен на дереве. Он ответил, что это его не пугает. Из боязни, что этот упрямый проводник навредит нам, так как мы успели разглядеть несколько испанских кавалеристов в окрестном лесу, мы повесили его с помощью одного негра, выбрав для этого большое дерево у дороги. Мы прошагали 3 лье и к часу ночи вышли к месту, где паслись одинокие коровы, а люди давно все ушли. Остались только стены. Мы немедленно убили несколько коров и унесли их туши в лес. Каждый наконец наелся, так как с того момента, как мы покинули борт корабля, ни у кого не было и кусочка во рту, да и на корабле мы, прямо сказать, не объедались. Здесь мы заночевали…

4 марта, съев еще по куску мяса, так как больше у нас ничего не было, мы пошли обратно к берегу моря. Перед отходом мы подожгли остатки построек вблизи нашей последней стоянки и уже к двум часам пополудни вышли на берег моря, принеся немного мяса для других наших товарищей, которые сторожили корабль и тоже не имели вдоволь еды».

«5 марта, на рассвете, мы подняли якорь, чтобы бросить его в час пополудни в глубине бухты перед речкой с прозрачной водой, впадающей в море. Мы сразу высадились на берегу, чтобы убить нескольких коров, которые здесь пасутся в большом количестве. В этой бухте мы оставались до 15 апреля, чтобы засолить побольше мяса, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Мы должны были найти большую реку, чтобы сделать себе новые лодки, так как наши уже пришли в полную негодность».

«В это же время Отец Иезуит, видя, что мы доведены до крайности, и будучи сам не в лучшем положении, предложил нам, если мы согласны, достать выкуп в виде 100 мешков с испанским зерном, 100 засоленных туш коров и немного табаку. Что же касается денег, то их у него нет. Мы, которые испытывали острую нужду в продовольствии, тем более, что приближалась зима и надо было ставить корабль в безопасное место, согласились на его предложение, хотя все-таки потребовали прибавить к этому 2000 экю. Договорившись с ним, что все обещанное он даст нам в порту Горный, куда мы должны были отправиться за новыми лодками, мы решили выйти в море раньше, чем когда-либо. Итак, 15 апреля мы снялись с якоря в дельте Бандерес, чтобы идти в порт Горный. 20 апреля мы отправили большую лодку на берег, чтобы раздобыть мяса. Когда к вечеру на море наступило затишье, они вернулись с двумя коровами. Пересекая узкий пролив вблизи берега, они чуть не погибли».

«25 апреля мы бросили якорь в порту Горный, который был определен как место получения выкупа, и сразу послали женщину с письмом от Отца Иезуита, которое тот писал настоятелю монастыря, расположенного в 14 лье от моря, с просьбой послать ему указанный в письме выкуп и как можно скорее, так как он уже три долгих месяца соблюдает вынужденный строжайший пост».

«26 апреля 30 человек поплыли вверх по реке под названием Сантьяго.[43] Они плыли примерно 4 лье вверх по течению и здесь нашли пригодные большие деревья. Были сделаны две лодки, одна — на 24 весла, другая — на десять весел…

Мы получили ответ настоятеля монастыря на наше письмо, в котором он сообщал нам, что, видя наше бедственное положение и оторванность от своего народа, он предлагает нам, если мы сумеем поверить ему, прийти в монастырь без оружия, откуда он сможет переправить всех по суше в Белль-а-Крус[44], а там он посадит нас на галионы, отправляющиеся в Испанию. Он даст каждому по 50 экю, чтобы мы могли добраться каждый до своих, и даст клятву духовного лица, что нам не сделают ничего плохого. В знак верности своему слову он послал нам приспособления для подъема в горы, полагая, что их у нас нет…

Мы сразу послали ему ответ, поблагодарили за его доброту, но добавили, что на этом его миссия по нашему наставлению на путь истинный заканчивается, а если он не побоится взойти на борт нашего корабля, то мы можем сами перевезти его во Францию и это избавит его от многих мучений путешествия верхом на муле, так как дорога по суше намного тяжелее, чем по морю. Мы написали также, что премного ему обязаны, но это не то, что мы у него просили, и пусть лучше поторопится с выкупом, потому что мы собираемся идти к берегам Перу и хотим попасть туда до зимы. 30 апреля настоятель опять прислал нам ответ: что касается провизии, то он пришлет нам ее, чтобы мы поскорее отбыли из этих краев, но что касается денег, то их у него нет, так как монастырь сам находится в бедственном положении. Отец Иезуит, который с нетерпением ждал момента уйти от нас, хотя мы заботились о нем лучше, чем о самих себе, немедленно ответил, чтобы присылали выкуп как можно скорее. И если вице-король или какой-нибудь офицер в любом чине захочет этому воспрепятствовать, то пусть настоятель воспользуется своими привилегиями и авторитетом».

«1 мая 1688 года пришел ответ, что настоятель уже отправил нам кое-какую провизию, которую ему удалось найти в городе, он велел также передать на словах, что будет искать по всей провинции остальную часть требуемого нами выкупа. Он обязался каждый день присылать нам по две незасоленные коровьи туши. Мы его особо не торопили, так как нам нужно было время, чтобы спокойно сделать лодки. Мы оставались здесь до конца месяца, и, наконец, 4 июня получили полностью весь выкуп. Тогда мы высадили всех пленников на берег вместе с Отцом Иезуитом. Потребовалось еще четыре дня, чтобы закончить работу с нашими новыми лодками. 8 июня 1688 года мы подняли якорь в порту Горный, чтобы выйти на поиски какого-нибудь удобного для зимовки порта на острове Калифорния[45], потому что зимой наступает плохая погода с сильным южным ветром и проливными дождями; в это время очень опасно идти к берегам Перу».

Как мы уже знаем, на Антильских островах существовали и настоящие британские флибустьеры, может быть, не опирающиеся на поддержку английских властей, но, по крайней мере, известные в далекой Англии.

Самый знаменитый среди них был Морган, который действовал в содружестве с французскими флибустьерами.

Сын валийского земледельца, соратник Мансфельда, с которым он принимал участие в нападениях на Кампече, Морган специализировался в проведении береговых атак: вместе с экипажами кораблей, сформированными главным образом из французов, он разграбил часть Кубы, захватил остров Провиденс, разорил Гренаду и берега Коста-Рики.

В 1669 году он набрал еще один отряд бравых французов, которых он привлек для создания флота из восьми кораблей. С этим флотом Морган захватил Порто-Бельо, основной испанский рынок товаров на Антильских островах.

Его поведение никогда не отличалось галантностью — чтобы войти в этот город, не подвергаясь пушечному обстрелу, он пустил впереди своих головорезов женщин и монахов. Но тем не менее, именно эта победа, — несмотря на грабежи и последующие за ними оргии, — породила довольно удивительный эпизод «войны в кружевах», который скрашивает немного картину привычных ужасов.

Узнав о сдаче важнейшего торгового центра, дон Хуан Перес де Гусман, президент Панамы, прибыл к воротам города под видом негоцианта. На самом деле это была ловушка: отвлечь внимание Моргана от спешащего в Порто-Бельо картахенского флота. Но эта уловка была шита белыми нитками, если можно так выразиться, так как Морган был немедленно предупрежден о подходе эскадры. Дальнейшие события были достойны пера Александра Дюма: испанский гранд послал Моргану великолепный изумруд и свои поздравления, осведомляясь при этом, каким образом ему удалось захватить такой сильно укрепленный город, который ранее сумел противостоять лучшим армиям Европы. Морган в качестве ответа послал «негоцианту» свое лучшее ружье (под названием «Буканьер»), добавив при этом, что готов нанести ответный визит в Панаму, чтобы научить пользоваться его подарком.

Исполнив красивый жест, Морган, разумеется, не стал дожидаться прибытия испанской эскадры, а, получив миллион пиастров в качестве выкупа за город, убрался восвояси.

С тем же сборным экипажем он, в свою очередь, атаковал Маракайбо, стоящий на берегу большого озера (лагуны). Несчастные жители города, которые уже привыкли к набегам такого сорта, успели сбежать в соседний Гибралтар, а Морган оказался в ловушке испанской эскадры, которая, идя за ним по пятам, блокировала узкий выход из лагуны. Тогда Морган пошел на хитрость: приказал «вооружить» брандер деревянными пушками и колодами с напяленными на них одеждой и шляпами флибустьеров, на главной мачте подняли черный флаг с черепом[46] и пустили подожженный корабль по ветру на неприятельский флот. Три испанских корабля окружили брандер; в этот момент он взорвался, огонь перекинулся на соседние корабли, которые затонули со всем своим имуществом. Удалось спастись только адмиралу дону Альфонсо дель Кампо, который организовал мощную защиту крепости у выхода из лагуны, приготовясь к атаке флибустьеров. А флибустьеры бесшумно среди ночи вышли из лагуны через небольшой проливчик на своих кораблях, груженых богатой добычей.

Авторитет Моргана был в те времена огромным на всех Антильских островах и на всем побережье Центральной Америки; он считался великолепным моряком, а также честным и великодушным военным командиром.

Черный флаг с черепом является отличительным знаком пиратов — водрузить на мачте такой флаг означало приблизиться к виселице. В данном эпизоде Морган использует этот символ пиратов точно по смыслу, так как деревянные моряки, управляющие брандером, конечно не страшатся никакой кары!

Совершенно неизвестно, какие флаги использовали флибустьеры; они были, безусловно, весьма разнообразные. Среди корсаров практиковалось применение флагов, которые могли ввести в заблуждение противника, и только в последнюю минуту они поднимали флаги своих воюющих стран. Флибустьеры, без сомнения, использовали ту же хитрость, только не вывешивали никаких национальных флагов. Это нас не удивляет — сам королевский флот в XVII веке не имел на этот счет никакого закона. В проекте такого закона от 1669 года говорится: «Королевские корабли не имеют никаких строго установленных отличительных знаков для ведения боя. Во время войн с Испанией наши корабли использовали красный флаг, чтобы отличаться от испанских, которые выступали под белым флагом, а в последней войне наши корабли шли под белым флагом, чтобы отличаться от англичан, воюющих под красным флагом».

В 1670 году Морган вооружил двадцать четыре корабля с 1600 членами экипажей, в основном французами с островов Тортуга и Санто-Доминго, так как договор, заключенный между Англией и Испанией, угрожал виселицей английским «пиратам».

Морган планировал не больше, не меньше, как сдержать данное обещание дону Хуану Пересу де Гусману — разграбить Панаму, главный центр сосредоточения сокровищ Перу. Этот город, однако, стоял на берегу Тихого океана (называемого в те времена «Южным морем»), поэтому необходимо было пересечь по суше перешеек, называемый тогда Дарьенским.

Предпринятая экспедиция, которую мы не будем описывать в данной книге, имела грандиозный успех. 1200 испанцев, из которых 400 были на лошадях, в сопровождении 600 индейцев в стройном порядке предстали перед флибустьерами, «одетые, как на бал», — пишет хроникер «Истории Америки». Флибустьеры же, наоборот, «контрастировали с этим великолепным обмундированием испанских воинов своим жалким видом; вся их одежда состояла из окровавленных рубашки и штанов, и ремня через плечо, на котором болтался кусок сырого мяса».

Морган бросил 200 добровольцев «пропавших людей», то есть вольных стрелков, составивших отряд против кавалеристов, которых они рассредоточили по всему полю боя своими точными выстрелами. Оставшиеся в живых благородные испанцы с криками и стонами спасались бегством. В этом сражении погибли 600 испанцев, в то время как флибустьеры понесли потери двумя убитыми и двумя ранеными.

Панама, оставшаяся без защиты, сдалась без сопротивления и была полностью разграблена. Сокровища в большом количестве были спрятаны в спешке жителями города в колодцах, подвалах, лесах, откуда были без труда изъяты флибустьерами. Испанские грузовые корабли, вынесенные на сушу во время прилива, были также полностью опустошены.

Пытки, применяемые к несговорчивым жителям города, помогли найти все остальное.

Флибустьеры закатили невиданный пир. Но Морган в этой блестящей операции повел себя сначала как безнадежно влюбленный, затем как трус и даже предатель. Невероятно, но это так.

Красота молодой креолки, мужа которой убили разбойники Моргана, тронула его сердце. Далекий от мысли быть с нею грубым, «тронутый ее болью, которой он явился причиной, он желал только угождать ей со всей любовью, вымаливая себе ее прощение».

Мы цитируем здесь хроникера, так как не хотели бы, чтобы нам приписали подобные строки до появления жанра романтической литературы, так не свойственной той жестокой эпохе, тем местам и тем людям, о которых ведется наш рассказ. В действительности же наш валиец (бретонское имя которого означает сирену, морскую фею), был по происхождению кельтом. Можно считать его предшественником Шатобриана…

Но в один прекрасный вечер Морган отбросил свою напускную учтивость и вломился в комнату молодой женщины. Красавица выхватила кинжал и стала им угрожать Моргану, который, превратившись вмиг из льва в ягненка, не рассердился, а, обезоружив добродетельную вдову, стал уверять ее в своем обожании, смешанном с отчаянием…

Время проходило в наслаждениях лишь платонической любви. Разбойники Моргана, которые сначала подсмеивались над его чувствами, начали выражать ему свое презрение.

Мог ли бесстрашный флибустьер вынести такое отношение? Вместо того чтобы взять себя в руки, наказать дерзких насмешников, поступить, наконец, по-мужски, как от него и ждали, он пересек перешеек под предлогом необходимости проследить, как ведется погрузка добычи в устье реки Чагрес, впадающей в Атлантический океан. И здесь…

Здесь он подтвердил жестокую поговорку, которую англичане применяют по отношению к валийцам (возможно, родственникам наших бретонцев, которые «никогда не совершают предательство»): «Кто предает Бога, тот предает своего короля». Ночью Морган уплыл на своем лучшем корабле, увозя с собой все сокровища! (Впрочем, сей факт маловероятен.)

Для того, кто знает, какое уважение и поклонение вызывало для флибустьеров данное слово, какое равенство и братство царили среди них, даже среди самых падших, самых диких, такой поступок главаря выглядит неслыханным.

Морган тем временем прибыл на Ямайку, где, разумеется, к губернатору стали постепенно просачиваться сведения о нарушении прославленным героем морей священных законов флибустьерской «корпорации». Но его престиж был настолько велик, что никто не осмелился усомниться в его честности, и он даже женился на дочери одного из влиятельных офицеров колонии (история ничего не говорит о том, рассыпался ли он в любезностях перед своей будущей женой, как перед креолкой).

Однако над Морганом нависла другая опасность: в силу договора, о котором мы говорили выше, испанский двор высказал претензии лондонскому двору. Морган намеривался установить свое собственное правление на острове Санта-Каталина. Однако не дошел до реализации этой своей безумной идеи, и, когда пришел приказ короля Англии о его препровождении в Лондон, он счел за лучшее подчиниться.

И хорошо сделал. Так как, применив свою природную ловкость, он вновь обрел авторитет и с триумфом вернулся на Ямайку с назначением на должность вице-губернатора острова! Умер Морган в 1688 году.

Что касается его французских компаньонов, то они возвратились на Тортугу, немного охладевшие по отношению к британцам. Но военный и морской урок, преподанный им Морганом, не пропал для них даром; они сформировали наиболее сильные объединения Французских флибустьеров, начиная с 1672 года.

Как мы уже говорили, британское Адмиралтейство не пошло по пути французов: за исключением нескольких редких случаев оно не использовало в своих целях «фрибутеров», не пыталось делать из них офицеров королевского флота, а рассматривало их как пиратов, объявив их вне закона.

Эти британские грабители морей и берегов были, однако, многочисленны. Капитан Чарльз Джонсон, неизвестный моряк, который плавал с пиратами в 1720 году и благодаря которому мы знаем их историю (английский Эксквемелин, но меньшего литературного таланта, что весьма печально), так дает объяснение разрастанию английского пиратства:

1. Первая причина состоит в том, что Антильские острова включают в себя множество маленьких необитаемых островков с удобными бухточками, где можно починить корабли и где вдоволь всякой еды. Действительно, здесь водятся в неограниченном количестве птицы, черепахи, устрицы и множество разной рыбы; и привезя с собой только крепкие напитки, пираты могут здесь отдыхать перед очередной экспедицией сколько угодно, пока им никто не мешает.

2. Вторая причина, по которой пираты облюбовали эти моря, — оживленная торговля, которую здесь ведут испанцы, французы, голландцы и, особенно, англичане. Они уверены, что часто смогут захватить здесь добычу, раздобыть одежду и провизию для долгого плавания, а кроме того и деньги, которые в виде огромных сумм везутся в Англию на обратном пути, а также деньги вырученные от продажи рабов в Вест-Индии; не считая к тому же, что через эти острова везутся все богатства серебряных рудников Потоси (Перу).

3. Третья причина вытекает из трудностей преследования пиратов на военных кораблях в этом районе со множеством узких проливов и одиноких островков, которые служат грабителям одновременно портом и пристанищем и укрывают их от всех нападок со стороны властей.

Именно из таких мест пираты обычно начинают производить свои морские набеги. Они отправляются в путь сначала с небольшими силами, затем они разоряют ближайшие моря и моря Северной Америки; если им повезет, то они набирают столько богатств, что скоро оказываются в состоянии предпринять более значимые экспедиции. Тогда они берут курс на Гвинею, идя вдоль Азорских островов и островов Зеленого Мыса, затем плывут в Бразилию и, наконец, в Ост-Индию. Если их путешествия оказываются удачными, они удаляются на остров Мадагаскар или на соседние с ним острова, где наслаждаются жизнью в кругу своих верных товарищей, растрачивая приобретенные богатства.

Невозможно привести здесь красочное описание всех значительных представителей человеческого рода пиратов, которое предоставляет в наше распоряжение Джонсон. Среди них были и насильники, и дилетанты, и сентиментальные фантазеры.

Был среди них Эдуард Лоу, настоящий садист, который развлекался тем, что изощренно убивал пленников и искал все новые жертвы для пыток: он заставлял пленников убегать от него, чтобы добавить к удовольствию убить их еще и удовольствие поохотиться, иногда эта охота перемещалась в море, причем охота на земле и в воде проводилась одинаковым оружием наподобие гарпуна для китов. Когда Лоу находился в хорошем настроении, он ограничивался мелкими уродованиями пленников, а именно, рассеченными губами, отрезанными ушами, обрубленными носами, иссеченными телами — по крайней мере, хоть не вспарывал жертве живот и не вытаскивал из него внутренности. Однажды он заставил одного пленника съесть собственные уши наподобие «стейка с перцем», приказав ему проделать это в полном молчании под страхом смерти. Даже его собственная команда была страшно напугана этим варварским действом и бросила его одного в лодке посреди открытого моря без весел и еды. Подобранный французами, Лоу был повешен на Мартинике.

Были среди пиратов и абсолютно противоположные представители сурового ремесла, такие как Хоуэлл Дэвис и Робертс: оба, желая произвести впечатление на своих людей, соревновались в хороших манерах и в галантном обхождении с дамами. Дэвис добился таким способом приглашения на обед к британскому губернатору Гамбии… и по окончании приема нацелил на него пистолет, дав возможность своим людям разграбить форт. На острове Принсипи в сопровождении своих пиратов, одетых в костюмы лордов, водрузив на голову шляпу с султаном, он предстал перед португальским губернатором, но на этот раз тот, кто хотел обмануть других, попался сам и всем «благородным» сеньорам по-простому перерезали горло.

Что касается Робертса, то он очень любил покуражиться и покрасоваться: в тех случаях, когда другие пираты прибегали к хитрости, он выбирал метод запугивания «плащом и шпагой» — он появлялся перед вражеским портом «с черным флагом, по ветру летящим, под бой барабанов средь труб звенящих». Для предстоящей битвы «он надевал костюм из малиновой дамасской ткани с золотыми цветами и шляпу с красным пером; золотая цепь с крестом, украшенным брильянтами, висела на его шее; шелковая перевязь для поддерживания пистолетов и сабли, на эфесе которой покоилась его рука, придавали ему вид более ужасающий, чем величественный». Робертс был убит пулей в горло в тот момент, когда, считая себя побежденным, подносил горящий факел к бочке с порохом; его товарищи сбросили тело убитого командира в море, в большую могилу, как он их просил.

Еще один пират, Льюис, был очень молод и любил окутывать себя тайнами. Однажды пойманный, он был принят за подростка и не был повешен со всеми; воспользовавшись случаем, он сбежал. Никто никогда не знал его происхождения; он одинаково превосходно говорил на английском, французском, испанском языках, а также на языках индейцев. Несмотря на свое нежное девичье лицо, Льюис был одним из самых ужасных пиратов, его часто принимали за падшего ангела, за демона.

Можно было бы еще рассказать, опираясь на Джонсона, о Чарлзе Вейне, Мартеле, Анстисе, Уорли, Лоутере, Эвансе, Филиппсе, Спригсе, Роше, Беллами; удовольствуемся тем, что дадим ему слово поведать (с пуританской стыдливостью, увы!) истории о самых знаменитых пиратах, таких как Тич, удивительный майор Стид Бонне, этот Дон Кихот, чуть ли не робкий и застенчивый (и очень скверный моряк), и женщины — подруги Джона Рекхэма, или Ситцевого Джека, этого красавца!

Эдуард Тич был родом из Бристоля. Он предпринял множество морских набегов с корсарами Ямайки во время последней войны против французов. И хотя он всегда выделялся своей неустрашимостью в боях, ему никогда не удавалось получить командную должность вплоть до конца 1716 года, когда, став уже пиратом, он получил от капитана Хорниголда командование захваченным шлюпом.

В начале 1717 года Тич и Хорниголд отбыли с острова Нью-Провиденс, держа курс на американский материк. По дороге они захватили барк со ста двадцатью бочонками с мукой и с корабельной шлюпкой, который плыл с Бермудских островов под началом капитана Тюрбара; пираты взяли с него только вино и отпустили. Затем им удалось захватить корабль, нагруженный в Мадере для Южной Каролины, с этого корабля они забрали богатую добычу. После приведения в порядок своих плавучих средств на побережье Виргинии, пираты пустились в обратный путь к Вест-Индским островам. Севернее 24-х градусной широты они присвоили себе французский корабль, шедший из Гвинеи на Мартинику.

Тич стал капитаном этого корабля с согласия Хорниголда, который вернулся на остров Нью-Провиденс, где с прибытием губернатора Роджерса подчинился властям и не был казнен в соответствии с королевским указом о помиловании.

Тич вооружил свой новый французский корабль сорока пушками и назвал его «Реванш королевы Анны». На нем он отправился курсировать в окрестностях острова Сент-Винсент, где захватил большой торговый корабль, находившийся под командованием Кристофа Тейлора. Пираты сняли с этого корабля все, что могло им понадобиться, и после того, как высадили экипаж на острове Сент-Винсент, подожгли его. Через несколько дней Тич встретил «Скарборо», военный корабль с сорока пушками на борту, с которым он вступил в бой. Бой длился несколько часов; военный корабль, почувствовав силу пиратов, вышел из игры и повернул на Барбадос, к месту своей стоянки. Тич, направив свой корабль в сторону испанской Америки, наткнулся на пиратский шлюп с десятью орудиями под командованием майора Бонне, этого джентльмена с отличной репутацией и даже владеющего небольшим имуществом на Бермудах. Тич нагнал шлюп и, убедившись через некоторое время в неопытности Бонне в морском деле, поручил командование судном некоему Ричардсу. В то же время он взял майора на борт своего корабля, сказав ему, «что тот не предназначен для трудностей и забот такого ремесла и что будет лучше расстаться с ним и жить в свое удовольствие на таком корабле, как этот, где майор сможет всегда следовать своим привычкам, не нагружая себя излишними заботами».

Пираты вошли в воды Гондурасского залива и встали на якорь вблизи низменных берегов. Пока они стояли здесь на якоре, в море появился барк. Ричардс быстро перерубил канаты на своем шлюпе, названном Бонне «Реванш», и бросился за ним в погоню. Но барк, заметив черный флаг Ричардса, спустил паруса и подплыл прямо под корму корабля капитана Тича. Барк назывался «Приключение», принадлежал Дэвиду Харриоту и прибыл в эти воды с Ямайки. Весь его экипаж был взят на борт большого корабля, а Израэль Хэндс, старший офицер с корабля Тича, был назначен с несколькими своими товарищами командующим нового трофея. 9 апреля пираты подняли якорь и покинули Гондурасский залив, где они удачно провели почти неделю. Теперь они направили свои паруса в сторону одной из бухт, где обнаружили корабль и четыре шлюпа, три из которых принадлежали Джонатану Бернарду с Ямайки, а другой — капитану Джеймсу. Корабль был из Бостона, назывался «Протестант Цезарь» и находился под командованием капитана Виара. Тич поднял свои черные флаги и дал один залп из пушки; в ответ на это капитан Виар и весь его экипаж быстро покинули судно и на ялике добрались до берега. Тич и его люди подожгли «Протестанта Цезаря», предварительно полностью его разграбив. Они поступили так, потому что судно пришло из Бостона, где многие их товарищи были повешены за пиратство; между тем, три шлюпа, принадлежавшие Бернарду, были ему возвращены.

Отсюда пираты взяли курс на Большой Кайман, отнюдь не большой остров примерно в тридцати лье к западу от Ямайки, где они захватили маленький барк; отсюда их путь лежал на Багамские острова, а затем, наконец, они отправились к Каролине, прихватив по дороге бригантину и два шлюпа. Тич со своей уже разросшейся флотилией оставался пять или шесть дней у выхода пролива Чарлстон, захватив сразу по прибытии корабль под командованием Роберта Кларка, везущий в Лондон богатый груз и несколько пассажиров. На следующий день пираты захватили еще один корабль, выходящий из Чарлстона, а также две длинные лодки, которые хотели войти в пролив, и бригантину, имеющую на борту четырнадцать негров. Все эти захватнические операции, проходящие на виду у города, нагнали такой страх на мирных жителей и повергли их в еще большее отчаяние, чем другой знаменитый пират Вейн, который нанес им недавно похожий визит. В порту стояли восемь кораблей, готовые поднять паруса, но никто не осмеливался выйти навстречу пиратам из страха попасть к ним в руки. Торговые суда находились в таком же положении, опасаясь за свой груз; можно сказать, что торговля в этих местах была полностью остановлена. Дополнительное несчастье доставляло жителям города то обстоятельство, что они были вынуждены претерпеть уже одну войну против местного населения, от которой они все обессилели, и теперь, когда та война только что с трудом была закончена, появились новые враги — грабители, пришедшие разорить их моря.

Перед тем как отправиться вновь на поиски приключений, Тич женился на молоденькой девушке шестнадцати лет или около того. По английскому обычаю заключение браков проводится в присутствии священников, но в этих краях функцию церкви берет на себя магистрат: поэтому церемония бракосочетания пирата и его избранницы была проведена губернатором. Нам известно наверняка, что это была четырнадцатая жена Тича и что у него их будет еще двенадцать. Жизнь, которую он вел со своей новой женой, была в высшей степени необыкновенной. Пока его шлюп стоял на якоре у острова Окракок, он шел на плантацию навестить свою жену, где и оставался с нею всю ночь. На следующее утро он имел ужасную привычку приглашать к себе пять или шесть своих компаньонов и в его присутствии заставлял бедную девочку удовлетворить их всех по очереди.

В июне 1718 года Тич предпринял новую морскую экспедицию, направив свои паруса к Бермудским островам. По дороге он встретил два или три английских корабля, с которых забрал только провизию и некоторые другие необходимые ему вещи. Но когда он оказался вблизи островов, о которых я только что упоминал, он встретил два французских корабля, плывущих на Мартинику, один из которых был нагружен сахаром и какао, а другой — пустой. Тич приказал экипажу первого сдаться и перейти на борт второго, после чего он привел корабль с грузом в Северную Каролину, где губернатор и пираты поделили между собой всю добычу.

Как только они прибыли на место, Тич и четверо разбойников из его отряда пошли навестить губернатора; они все поклялись, что обнаружили в море этот корабль, на котором не было ни единого человека; в ответ на эти заявления было вынесено решение считать данный корабль удачной добычей. Губернатор получил свою долю в виде шестидесяти ящиков сахара, а некий мистер Найт, который был его секретарем и сборщиком налогов в провинции, получил двадцать ящиков; остальное было поделено между пиратами.

Тич опасался не без основания, что обман рано или поздно раскроется; корабль мог быть узнан кем-нибудь, кто причалит к этому берегу. Поэтому он обратился к губернатору, сказав ему, что этот большой корабль имеет пробоины в нескольких местах и что он в любое время может пойти ко дну, причем есть опасность, что, затонув, он перекроет выход из бухты. Под этим вымышленным предлогом Тич получил разрешение губернатора отвести корабль к реке и там сжечь его, что и было немедленно проделано. Верхняя часть корабля пылала над водой, как яркий цветок, а киль тем временем погружался в воду: так пираты избавились от страха быть преданными суду за обман.

Капитан Тич, или иначе Черная Борода, провел три или четыре месяца на реке: иногда он стоял на якоре в бухтах, иногда он выходил в море, чтобы курсировать от одного острова к другому и торговать со встречными шлюпами, которым он отдавал часть добычи с борта своего корабля в обмен на продовольствие, разумеется, если он был в хорошем настроении; чаще случалось, что он забирал себе все, что попадалось ему на пути, не спрашивая на то разрешения, совершенно уверенный в том, что никто не осмелится попросить с него плату. Несколько раз он отправлялся в глубь берега, где день и ночь развлекался с хозяевами плантаций. Тич был достаточно хорошо принят среди них; случались дни, когда он был с ними очень любезен, дарил им ром и сахар в обмен на то, что мог получить с их плантации; но что касается вольностей, которые он и его друзья позволяли себе по отношению к их женам и дочерям, то я не могу быть уверен, что пираты платили за это настоящую цену.

Хозяева шлюпов, которые плавали туда и обратно по этой реке, так часто становились жертвами ограблений со стороны Черной Бороды, что начали искать способы прекратить эти беспорядки. Они были убеждены, что губернатор Северной Каролины, который должен был по их мнению наладить порядок в данном районе, не обратит никакого внимания на их жалобы и что пока они не найдут помощь в другом месте, Черная Борода будет безнаказанно продолжать свои грабежи. Тогда правдоискатели тайно обратились к губернатору Виргинии с настойчивыми просьбами выслать значительные военные силы, чтобы схватить или уничтожить пиратов. Губернатор повел переговоры с капитанами двух военных кораблей «Жемчужина» и «Лима», которые в течение десяти месяцев стояли в порту, но не договорился. Тогда было решено, что губернатор наймет два небольших шлюпа, чтобы укомплектовать их членами экипажей военных кораблей, и предоставит командование ими Роберту Мейнарду, первому офицеру «Жемчужины», командиру опытному, отважному и решительному, как мы сможем убедиться по его поведению во время предстоящей экспедиции. Шлюпы были снабжены в большом количестве всевозможными боеприпасами и мелким оружием, но не пушками.

Губернатор также собрал совет, на котором было решено опубликовать прокламацию, которая предусматривала выплату наград тому, кто сможет в течение года схватить или убить пирата. Ниже приводим ее содержание.

17 ноября 1718 года лейтенант Роберт Мейнард вышел в плавание, и 21 ноября вечером прибыл к маленькому острову Окракок, где и застал пиратов. Эта экспедиция держалась в строгом секрете и проводилась военным офицером со всей необходимой для этого осторожностью; он арестовывал все корабли, которые встречал на своем пути, чтобы помешать Тичу получить от них предупреждение и одновременно самому получить сведения о месте нахождения скрывающегося пирата. Но несмотря на все предосторожности, Черная Борода был извещен самим губернатором провинции о планах, замышляемых против него.

Черная Борода часто выслушивал подобные угрозы, но никогда не видел, чтобы они выполнялись, поэтому и на этот раз он не придал значения предупреждениям губернатора, пока сам не увидел шлюпы, с решительным видом подходящие к его островку. Как только он понял реальность нависшей над ним опасности, он привел свой корабль в состояние боевой готовности, и хотя его экипаж насчитывал только двадцать пять человек, он распространил везде весть, что у него на борту находятся сорок отпетых разбойников. Отдав все необходимые указания для боя, он провел ночь, распивая вино с хозяином торгового шлюпа. Тем временем лейтенант Мейнард встал на якорь, так как в данном месте было много мелей и он не мог ночью ближе подойти к Тичу; но на следующий день он поднял якорь и, пустив впереди шлюпов ялик для промеров глубины, прибыл наконец на расстояние выстрела из пиратской пушки, который не заставил себя долго ждать. В ответ на это Мейнард поднял королевский флаг и приказал поднять все паруса и приналечь на весла, чтобы устремиться вперед к острову. Черная Борода в свою очередь обрубил канаты и сделал все возможное, чтобы избежать абордажа, ведя продолжительную пальбу из пушек. Мейнард, у которого на борту не было пушек, стрелял не переставая из своего мушкета, в то время как большинство его людей изо всех сил налегали на весла. Шлюп Тича вскоре сел на мель; но, так как корабль Мейнарда имел большую осадку, чем пиратский корабль, лейтенант не мог к нему подойти. Поэтому ему ничего не оставалось, как бросить якорь на расстоянии, меньшем, чем расстояние выстрела из вражеской пушки, с намерением облегчить свой корабль, чтобы иметь возможность идти на абордаж. С этой целью он приказал выбросить в море весь балласт и откачать всю воду, которая могла залиться в трюм, после чего он устремился на всех парусах к пиратскому кораблю. Тич, увидев, что враг уже на подходе, с яростью спросил у него, кто он и откуда взялся. На что лейтенант ответил: «Вы можете видеть по нашим флагам, что мы не пираты». Черная Борода приказал ему пересесть в свой ялик и подплыть к нему, чтобы он смог поближе рассмотреть, с кем имеет дело. Мейнард добавил, что не может полагаться на ялик, но прибудет сам на борту своего шлюпа как можно быстрее. На что Черная Борода, приняв стакан ликера, прокричал в ответ, «что пусть дьявол заберет его к себе, если он пощадит врага или сам попросит пощады». Мейнард ответил: «Я не жду от тебя пощады, и ты тоже не дождешься ее от меня».

Пока шли эти «дружеские» переговоры, сильная волна сняла шлюп Черной Бороды с мели и он вновь помчался в открытое море, стремясь уйти от преследователя. Королевский корабль из-за всех сил пытался догнать пиратов. Когда он подошел уже близко, пиратский корабль выстрелил по нему из всех своих орудий; что привело к наибольшим потерям среди экипажа лейтенанта, так как выпалила заряженная картечью пушка. Мейнард имел на своем борту двадцать человек убитых и раненых и девять человек — на другом шлюпе. И так как на море наступило затишье, то он был вынужден пользоваться только веслами, чтобы помешать пиратскому кораблю скрыться.

Лейтенант заставил всех своих людей спуститься в трюм из боязни, как бы еще один такой залп не положил конец всей экспедиции и не разрушил полностью его корабль. Он остался один на верхней палубе, кроме рулевого, который постарался по возможности укрыться. Те, кто находились в трюме, получили приказ держать наготове ружья и сабли и подняться на палубу при первой команде. У палубных люков приготовили лестницы. Как только шлюп лейтенанта взял на абордаж шлюп капитана Тича, пираты бросили на его палубу несколько гранат новой модели: бутылки, наполненные порохом, кусками железа, свинцом и другими составляющими, которые произвели невероятные разрушения на корабле, повергнув экипаж в крайнее замешательство; к счастью, гранаты не причинили большого вреда. Основная часть команды лейтенанта находилась, как было сказано, в трюме, поэтому Черная Борода, не видя никого на палубе, окутанной дымом, обратился к своим людям: «Все наши враги погибли за исключением, возможно, трех или четырех. Разрубим их на куски и сбросим их трупы в море».

Сразу после такой короткой речи, под покровом густого дыма от одной из бутылок, он с четырнадцатью своими разбойниками прыгнул на палубу шлюпа лейтенанта Мейнарда, который заметил непрошеных гостей только тогда, когда дым немного рассеялся. Тем не менее он успел подать сигнал тем, кто находились в трюме, и они разом выскочили на палубу и напали на пиратов со всей отвагой, какую можно было от них ожидать в подобной ситуации. Черная Борода и лейтенант выстрелили друг в друга из пистолетов, и пират был ранен. Затем они начали драться на саблях; к несчастью, сабля Мейнарда сломалась, он отступил немного, чтобы перезарядить свой пистолет, и в это время непременно был бы проткнут огромным палашом Тича, если бы один из людей лейтенанта не успел вовремя разрядить свой пистолет в шею пирата; это спасло Мейнарда, который отделался лишь легкой царапиной на кисти руки.

Схватка была жаркой, и море покраснело от крови вокруг сцепившихся кораблей. Мейнард, который имел вокруг себя только двенадцать человек, дрался, как лев, против Тича, окруженного четырнадцатью пиратами. Черная Борода получил еще одну пулю из пистолета лейтенанта. Тем не менее, он продолжал драться с бешеной яростью, несмотря на свои двадцать пять ран, пять из которых были получены от огнестрельного оружия, до тех пор, пока не упал замертво в тот момент, когда перезаряжал свой пистолет. Большинство пиратов тоже были убиты; оставшиеся в живых, почти все раненные, попросили пощады, что продлило их жизни лишь на короткое время. Второй королевский шлюп в то же самое время атаковал пиратов, оставшихся на борту корабля Тича, и те тоже попросили пощады.

Так погиб несчастный капитан Тич, который при своей силе и отваге мог бы стать героем, если бы применил их для справедливой и законной борьбы. Своей смертью, имевшей большую важность для местных плантаторов, он был обязан только высочайшим боевым качествам лейтенанта Мейнарда и его людей, которые понесли бы меньшие потери, если бы находились на борту военного корабля, оснащенного пушками. Но они были вынуждены воспользоваться скромными шлюпами со скромным вооружением, так как было невозможно подойти на больших кораблях к тому месту, где скрывались пираты.

Лейтенант приказал отрубить голову Черной Бороды и поместить ее на конец бушприта своего шлюпа, после чего он направился в Бат-таун, где хотел вылечить своих раненых. На шлюпе Черной Бороды были найдены письма и другие бумаги, которые открыли всем договор, заключенный между пиратом, губернатором Иденом, его секретарем и некоторыми торговцами из Нью-Йорка. Можно с уверенностью полагать, что капитан Тич в случае потери всякой надежды на спасение сжег бы все эти бумаги, чтобы они не попали в руки его врагов, если бы ему не вздумалось отправиться на небо.

Как только лейтенант Мейнард прибыл в Бат-таун, он забрал из магазинов губернатора шестьдесят ящиков сахара и двадцать ящиков — из магазинов Найта, его секретаря, которые были частью добычи с французского корабля, захваченного пиратами. Этот секретарь не прожил долго после такого позорного разоблачения, так как страх предстать перед судом и ответить по закону за свой поступок свалил его в постель в ужасной лихорадке, от которой он через некоторое время скончался.

Когда все раны были залечены, лейтенант подставил ветру паруса, чтобы вновь присоединиться к военным кораблям, стоявшим на реке Сент-Жак в Виргинии; на бушприте его шлюпа по-прежнему торчала голова Черной Бороды, а на борту находились пятнадцать пленников, тринадцать из которых были потом повешены. Похоже, что один из пленников по имени Самюэль Оделл был схвачен ночью, предшествовавшей бою, на борту торгового шлюпа. Этот несчастный человек слишком дорого заплатил за свое новое место пребывания, так как во время описанной жестокой схватки он получил около семидесяти ран. Второй пленник, избежавший виселицы, был уже известный нам Израэль Хэндс, старший офицер с корабля Тича и одно время капитан захваченного барка, пока большой корабль «Реванш королевы Анны» не потерпел крушение вблизи маленького острова Топсел.

Хэндс не принимал никакого участия в бое, но был схвачен в Бат-тауне. Он был незадолго до этого покалечен Тичем, что произошло следующим образом: ночью, когда Черная Борода пьянствовал в компании с Хэндсом, лоцманом и еще одним пиратом, он незаметно вытащил из кармана два пистолета, зарядил их и положил около себя. Пират заметил эти действия капитана и посчитал за лучшее покинуть веселую компанию; он поднялся на верхнюю палубу, оставив Хэндса и лоцмана с капитаном. В этот момент Черная Борода, потушив свечу, выстрелил из двух пистолетов, хотя никто не дал ему ни малейшего повода для такого поступка. Хэндс был ранен в колено и остался калекой на всю жизнь; лоцман отделался просто испугом. Когда у Черной Бороды спросили, какова причина этого его поступка, он ответил, что «если он не будет убивать время от времени кого-нибудь из своих людей, они забудут, кто он есть на самом деле».

Хэндс был схвачен, как я только что сказал, и приговорен тоже к виселице; но в то время, когда казнь должны были привести в исполнение, прибыл корабль с королевским указом, который гарантировал помилование тем пиратам, которые подчинятся приказам властей и прекратят разбойничать. Хэндс получил помилование.

Я думаю, что читатель не рассердится, если прежде, чем закончить историю капитана Тича, я скажу пару слов о его бороде и его страшном лице, которые сыграли не последнюю роль в том, что капитана считали одним из самых ужасных злодеев в этих местах. Плутарх и другие историки давно заметили, что многие великие римляне получили свои прозвища от некоторых особенных примет на своих лицах. Так Марк Туллий получил имя Цицерон от латинского слова «cicer», бородавки, которая украшала нос знаменитого оратора. Вот и наш герой получил прозвище Черная Борода из-за своей пышной бороды, которая почти полностью покрывала его лицо. Эта борода была иссиня-черной; хозяин позволял ей расти, где вздумается; она закрывала всю его грудь и поднималась на лице до самых глаз. У капитана была привычка заплетать бороду в косички с лентами и оборачивать их вокруг ушей. В дни сражений он обычно носил что-то вроде шарфа, который был накинут на плечи с тремя парами пистолетов в футлярах наподобие портупей. Он привязывал под своей шляпой два зажженных фитиля, которые свешивались справа и слева от его лица. Все это вкупе с его глазами, взгляд которых от природы был диким и жестоким, делало его таким страшным, что невозможно было себе представить, что в аду проживают еще более ужасные фурии.

Его нрав и привычки были под стать его варварскому виду; дадим здесь два или три примера его экстравагантного поведения, которые покажут, до какой злобы может дойти человеческое существо, если даст волю своим страстям.

Среди пиратского общества тот, кто совершил наибольшее число преступлений, рассматривался с некоторой завистью как человек выдающийся, необыкновенный; если к тому же он выделялся среди других каким-нибудь умением и был полон отваги, то, безусловно, это был большой человек. Наш герой по всем пиратским законам подходил на роль главаря; у него были, правда, некоторые капризы, столь экстравагантные, что он порой казался всем сущим дьяволом. Однажды в море, будучи немного пьяным, он предложил: «Давайте здесь сейчас устроим себе сами ад и посмотрим, кто дольше выдержит». После этих диких слов он спустился в трюм с двумя или тремя пиратами, закрыл все люки и выходы на верхнюю палубу и поджег несколько стоявших здесь бочонков с серой и другими воспламеняющимися материалами. Он молча сносил мучения, подвергая опасности свою жизнь и жизни других людей, до тех пор, пока пираты в один голос не стали кричать, чтобы их выпустили из этого «ада», после чего он был признан самым смелым.

Накануне дня своей смерти Черная Борода пировал со многими друзьями и хозяином торгового корабля, а так как все знали, что завтра будут атакованы вражескими шлюпами, то кто-то спросил у капитана, знает ли его жена, где спрятаны его деньги, потому что всякое может случиться во время боя; капитан ответил, «что только он и дьявол знают это место и что последний, кто останется в живых, заберет себе все». Те пираты из его отряда, которые были схвачены в результате памятного боя, рассказывали историю, совершенно невероятную, но так как я узнал ее из их собственных уст, то привожу рассказ здесь.

При выходе в море с целью заняться морским разбоем они заметили среди экипажа необычного человека, который в течение нескольких дней то прогуливался по палубе, то спускался в трюм, и никто не знал, откуда он появился; затем незнакомец исчез незадолго до того, как корабль потерпел крушение. Пираты верили, что это был дьявол.

Майор Стид Бонне был дворянином, который пользовался очень хорошей репутацией на острове Барбадос, где он проживал. Ему часто улыбалась удача, и, кроме того, он имел преимущество перед другими благодаря своему хорошему образованию. Никто его не подбивал стать пиратом, принимая во внимание занимаемое им высокое положение; более того, на острове все были чрезвычайно удивлены, когда начались разговоры о странном поведении майора. Так как он пользовался всеобщим уважением, то его скорее жалели, чем осуждали, особенно те, кто часто посещали его гостеприимный дом. Общество было уверено, что мания сделаться пиратом появилась у майора в результате умственного помешательства, которое замечалось за ним и до этого. Поговаривали даже, что мозговое расстройство у него произошло из-за бесконечных переживаний, которые он претерпел в результате своей неудачной женитьбы. Как бы там ни было, но майор был мало приспособлен к пиратской жизни, потому что абсолютно ничего не знал о навигации.

Экипировав на свои собственные сбережения шлюп с десятью пушками и семьюдесятью членами команды на борту, который он назвал «Реванш», майор под покровом ночи отплыл с острова Барбадос. Его первым делом на новом поприще была экспедиция к мысам Виргинии, где он захватил несколько кораблей, с которых забрал продовольствие, одежду, деньги, боеприпасы и др. Отсюда он на всех парусах направился в сторону Нью-Йорка. Когда майор прибыл на восточный берег Лонг-Айленда, ему удалось захватить еще один шлюп, державший курс в Вест-Индию, после чего он сделал остановку на острове Гарднера, где высадил несколько человек и закупил провизию для своего экипажа, причем за все заплатил; затем продолжил путь, не причинив вреда ни одному человеку.

Через некоторое время, то есть в августе 1717 года, Бонне подошел ко входу в бухту Северной Каролины. Здесь он присвоил себе шлюп, принадлежавший острову Барбадос, нагруженный сахаром, ромом и несколькими неграми, хозяином которого был Жозеф Палмер; он захватил также бригантину, шедшую из Новой Англии и принадлежавшую Томасу Портеру, которую он отпустил после того, как полностью разграбил; но шлюп майор увел с собой на маленький остров Северной Каролины, где занялся чисткой днища своего корабля; позднее он сжег захваченный шлюп.

Подремонтировав свой корабль, Бонне снова вышел в море; но, не зная, какое выбрать направление, команда разделилась во мнениях на этот счет.

Майор был очень плохим лоцманом и поэтому был вынужден уважать мнение своей команды и согласовывать с ней все свои действия.

Наконец случилось так, что эти начинающие пираты встретились со знаменитым Эдуардом Тичем по прозвищу Черная Борода. Капитан Тич был искусный моряк, но жестокий бандит, смелый до безрассудства, которому ничего не стоило совершить любое преступление. Он был главарь этого отвратительного сборища головорезов и справедливо занимал эту должность, так как превосходил всех в гнусностях и жестокостях.

Отряд майора присоединился к другим пиратам, и некий Ричардс взял под свое командование шлюп Бонне, хотя он принадлежал лично майору, а сам майор вынужден был подняться на борт корабля Черной Бороды, где оставался до тех пор, пока этот большой корабль не потерпел крушение около маленького острова Топсел. У него было много времени подумать о той глупости, которую он сделал, связавшись с пиратами; теперь он раскаивался, но слишком поздно; все эти безрадостные мысли привели майора в состояние глубокой меланхолии. Когда он думал о своей прошлой жизни и нынешних условиях существования, то покрывался краской стыда и проклинал тот день, когда ему пришла сумасшедшая мысль сделаться пиратом. Он доверился некоторым друзьям, которым высказывал свое желание найти возможность покончить с такой жизнью, которая вызывала у него теперь только отвращение, добавляя при этом, что не осмелится более показаться на глаза какому-нибудь англичанину и что его единственное желание — удалиться в какую-нибудь провинцию Испании или Португалии, чтобы провести там остаток дней, забытым всем миром; а иначе лучше уж оставаться среди пиратов, чем возвращаться в свою страну.

И действительно, он туда не вернулся, так как, когда Черная Борода потерпел крушение вблизи острова Топсел, майор принял решение подчиниться условиям королевского указа о помиловании; он снова взял на себя командование своим шлюпом и прибыл в Бат-таун в Северной Каролине, где также объявил о своей готовности выполнять волю короля. Когда разразилась война между конфедератами Тройного союза и Испанией, Бонне вознамерился добиться разрешения главнокомандующего атаковать испанцев. С этой целью он покинул Северную Каролину и взял курс на остров Сент-Томас. Когда он вновь оказался на острове Топсел, то обнаружил, что Тич и его отряд уже уплыли отсюда на небольшом корабле и что они увезли с собой все деньги, оружие и другие вещи, которые представляли собой хоть какую-нибудь ценность, с борта своего разбитого гиганта и, как следствие, высадили семнадцать человек из своего экипажа на песчаном острове, находившемся на расстоянии примерно мили от обжитой земли. Так как остров был пустынный, и к тому же на нем нельзя было раздобыть никакой пищи, чтобы хоть как-то поддержать свои силы, а также никаких материалов, чтобы самим построить корабль или хотя бы шлюпку, то похоже, что Тич оставил бедняг на этом островке на верную погибель от голода. Они провели здесь уже два дня и две ночи без еды, потерявшие всякую надежду на помощь и охваченные страхом неминуемой голодной смерти, когда вопреки всем ожиданиям оказались спасены следующим образом. Майор, узнав от двух пиратов, которые укрылись в деревне недалеко от порта, чтобы избежать жестокостей Тича, об этих несчастных, отправил к ним шлюп, чтобы проверить, живы ли они еще.

Как только изголодавшиеся пираты увидели со своего пустынного островка паруса шлюпа, они тот час подали знак; шлюп подошел к острову и взял бедняг на борт. Майор объявил всему отряду о своем намерении идти на Сент-Томас, чтобы получить разрешение воевать с испанцами, и заявил, что те пираты, которые хотят попытать счастья вместе с ним, будут хорошо приняты на борту его корабля; все с радостью согласились на его предложение. Но когда шлюп уже был готов к отплытию, на остров прибыл барк, груженный яблоками и сидром, от команды которого майор узнал, что капитан Тич с всего лишь восемнадцатью или двадцатью людьми находится на острове Окракок. Бонне, который испытывал к Тичу смертельную ненависть за ряд нанесенных ему оскорблений, решил сначала плыть к месту убежища капитана, но упустил его; после безрезультатного курсирования в течение четырех дней в районе Окракока, не имея никаких сведений о своем враге, он взял курс на Виргинию.

Вскоре майор избавился от всякого рода угрызений совести, а так как совсем недавно он получил помилование короля под именем Стид Бонне, то он принялся за старое под именем капитана Томаса и стал настоящим пиратом, захватывая и грабя все встречные корабли. Он захватил у мыса Генри два больших корабля, державших курс из Виргинии в Глазго, на котором обнаружил сто фунтов табака. На следующий день пираты завладели маленьким шлюпом, с которого забрали двадцать бочонков свинины и свиного сала, а в обмен дали две бочки риса и одну бочку сахарного сиропа.

Все это была мелкая добыча; казалось, что единственная их цель была запастись продовольствием, пока они не прибыли на остров Сент-Томас. До сих пор они благосклонно относились к тем, кто имели несчастье попасть к ним в руки; но потом изменили свое поведение. Севернее 32-го градуса широты, недалеко от Филадельфии, пираты захватили два крупных судна, шедших в Бристоль, на которых они забрали немного денег сверх товаров, цена которых достигала 150 фунтов стерлингов; в то же время они захватили еще и шлюп водоизмещением в шестьдесят тонн, плывший из Филадельфии на Барбадос, который они опустошили и отпустили плыть дальше, так же как и два других судна.

Пиратский шлюп, который майор назвал «Король Жак», дал течь, вследствие чего пираты были вынуждены сделать остановку у мыса Жан на целых два месяца, чтобы заняться ремонтом. На реке они завладели небольшим шлюпом, который пришлось сломать, чтобы использовать его материалы для починки своего шлюпа.

В это время Совет Южной Каролины узнал, что какой-то пират стоит на реке у мыса Страха с захваченными товарами, занятый починкой своего корабля. Полковник Гийом Рет, проживавший в данной провинции, милостиво согласился лично возглавить два шлюпа, чтобы идти к мысу и напасть на пиратов, пока они не причинили вреда колонии. Губернатор немедленно согласился на данное предложение Совета и выдал полковнику разрешение со всеми полномочиями по использованию двух предлагаемых кораблей, которые представлялись ему наиболее подходящими для этой экспедиции.

Два шлюпа были снаряжены за два дня; один с названием «Генри» был отдан под командование капитану Жану Мастерсу и экипирован восемью пушками и семьюдесятью членами команды; второй, «Морская нимфа», — капитану Фейреру Холлу с таким же количеством пушек на борту и экипажем в шестьдесят человек. Оба шлюпа были в подчинении полковника Рета, который 14 сентября на борту «Генри» вышел из Чарлстона со своей очень маленькой эскадрой и взял курс на остров Суилливантс с намерением отсюда начать операцию против неизвестного пирата. В то же самое время сюда прибыл небольшой корабль из Антигуа; хозяин корабля Кок рассказал, что он был захвачен и ограблен пиратом по имени Чарльз Вейн, капитаном бригантины с двенадцатью пушками на борту и экипажем в девяносто человек, и что этот пират еще раньше захватил два корабля, из которых один, небольшой шлюп, был под командованием капитана Дилла Мэтра, а второй, бригантина, находился под командованием капитана Топсона Мэтра и вез из Гвинеи 90 негров, которые были пересажены в другой пиратский шлюп под командованием некого Йетса, компаньона Чарльза Вейна, с командой в двадцать человек. Далее история по словам Кока развивалась следующим образом. Такое перераспределение добычи между пиратскими кораблями оказалось на руку владельцам корабля из Гвинеи, так как Йетс, делавший уже несколько попыток покончить с опасным ремеслом морского разбойника, воспользовался темнотой ночи, чтобы тихо покинуть Вейна; он добрался до реки Эдисто на юге Чарлстона, где подчинился условиям королевского указа о помиловании. Таким образом, владельцы корабля из Гвинеи вернули назад своих негров, а Йетс со своими компаньонами получили правительственные сертификаты.

Вейну потребовалось некоторое время, чтобы подойти к отмели, отделяющей небольшую лагуну от моря, где он надеялся отыскать Йетса. Два корабля, вышедшие на свое несчастье из лагуны в открытое море, держа курс на Лондон, были тут же захвачены; в то время, пока пленники находились на борту пиратской бригантины, несколько пиратов проговорились о своем намерении направиться к одной из рек, впадающих в лагуну с юга. Один из пленников позже поведал об этом Коку.

Узнав такую длинную и интересную историю, полковник Рет решил своим долгом проучить Вейна и 15 сентября, пройдя через узкий пролив в упомянутую лагуну со своими двумя шлюпами, погнался при попутном северном ветре за пиратским судном. Он обследовал все речки и маленькие островки на юге лагуны, но, не получив никаких известий о Вейне, вернулся к своему первому заданию, а именно взял курс на мыс Страха. 26 сентября к вечеру он вошел в воды реки у мыса Страха со своей маленькой эскадрой и сразу обнаружил здесь три корабля, стоящих на якоре: один принадлежал майору Бонне, а два других были им захвачены. Но случилось так, что лоцман шлюпа полковника, поднимаясь вдоль течения реки, врезался в берег; пришлось ждать добрую половину ночи, чтобы вновь оказаться на плаву, а нападать на пиратов в темноте полковник не решился. Пираты тем временем тоже увидели приближающиеся шлюпы и немедленно вооружили три ялика, которые они направили им навстречу с приказом захватить непрошеных гостей. Но посланные быстро поняли, что в воздухе пахнет большой битвой, и вернулись к своим компаньонам как можно быстрее, чтобы передать им эту тревожную новость. Всю ночь майор отдавал приказы по подготовке к предстоящему бою. С рассветом пираты подняли паруса и спустились на воду реки с намерением вести бой издалека. Полковник Рет также поднял паруса и устремился вперед на врагов с целью взять их корабль на абордаж; пираты прижались к берегу и здесь застряли. Шлюпы из Каролины оказались в таком же положении из-за малой глубины реки и тоже застряли, сев на мель; при этом «Генри», на борту которого находился полковник Рет, стоял без движения на расстоянии пистолетного выстрела от пиратов, а другой его шлюп — на расстоянии, превышающем расстояние пушечного выстрела, это означало, что он ничем не мог помочь полковнику.

Пираты имели существенное преимущество, так как их шлюп, застряв у самого берега, развернулся таким образом, что оказался под прикрытием береговой растительности, в то время как экипаж полковника Рета был полностью на виду. Тем не менее полковник и его люди вели непрекращающийся огонь все то время, пока сидели на мели, что продлилось примерно пять часов. Пираты, считая себя в безопасности, выписывали в воздухе всякие знаки своими шляпами, насмехаясь над командой шлюпа, и в шутку приглашали противника навестить их корабль, а те с решительным видом отвечали, что они действительно жаждут прийти к ним и познакомиться поближе. Что и произошло в скором времени, так как шлюп полковника первый сошел с мели; желая восполнить неудачное начало боя, Рет устремился к пиратскому кораблю, все так же намереваясь взять его на абордаж. Но пираты предвидели этот маневр и быстро подняли белый флаг, сдавшись в плен. Полковник забрал в свое ведение пиратский корабль и был рад узнать, что капитан Томас оказался не кто иной, как майор Стид Бонне, которого он неоднократно встречал в Каролине.

На борту «Генри» оказалось десять человек убитых и четырнадцать раненых, а на борту «Морской нимфы» потери составили только двое убитых и четверо раненых. Пираты потеряли в перестрелке семь человек, и пятеро были ранены, из которых двое почти сразу скончались. Офицеры и матросы полковника вели себя во время этой операции с достойной отвагой, и, конечно, они бы завладели пиратским кораблем с меньшими потерями, если бы не сели на мель. Полковник Рет поднял якорь 30 сентября и прибыл в Чарлстон 3 октября с пленниками на борту, что наполнило радостью сердца жителей провинции Каролина.

Спустя два дня Бонне и его отряд были высажены на берег; пиратов заперли в помещении охраны города за неимением тюрьмы; сержант как тюремный смотритель получил приказ сторожить Бонне в своем доме, куда отослали также старшего офицера Девида Херриота и мастера Игнасия Пелла, которые были отделены от остальных пиратов с целью добиться от последних свидетельских показаний против своих главарей. Для большей надежности перед домом каждую ночь дежурили два часовых. Тем не менее, то ли охранники были подкуплены, то ли с небрежностью отнеслись к порученному делу, майор и Херриот сбежали; мастер Пелл отказался следовать за ними. Этот побег наделал много шума в провинции: население открыто обвиняло губернатора и других членов правления в пособничестве преступникам. Оскорбления в адрес властей были следствием страха, который жители Каролины испытывали перед Бонне, опасаясь, что он сколотит новый отряд и станет нападать на них, чтобы отомстить за то зло, которое власти причинили ему в последнем бою. Но этот страх не продлился долго, потому что как только губернатор узнал о побеге майора, он опубликовал воззвание, обещая вознаграждение в 700 фунтов стерлингов тому, кто сможет поймать его, и направил несколько вооруженных барков на север и на юг провинции на поиски беглецов.

Бонне нанял маленький корабль и взял курс на север, но нехватка продовольствия и плохая погода вынудили его причалить к берегу. Он высадился на острове Суилливантс около Чарлстона, чтобы раздобыть здесь провизию. Узнав об этом, губернатор послал полковника Рета схватить беглеца. Полковник в ту же ночь отбыл на остров Суилливантс и после недолгих поисков обнаружил майора Бонне, а вместе с ним и Херриота. Люди полковника открыли по ним огонь, убив Херриота на месте и ранив одного негра и одного индейца. Бонне сдался и был препровожден на следующий день в Чарлстон, где по приказу губернатора его поместили под строжайшую охрану в ожидании судебного процесса над ним.

28 октября 1718 года открылся процесс, возбужденный против пиратов, захваченных на шлюпе с первоначальным названием «Реванш», а в дальнейшем названным «Королем Жаком», под председательством судьи вице-адмиралтейства и верховного судьи Николаса Трота и в присутствии других членов суда.

Королевский патент судьи Трота был зачитан, присяжные заседатели принесли клятву бесстрастно разобраться в обвинениях, и верховный судья произнес перед ними ученую речь, по форме напоминавшую инструкцию, в которой он утверждал следующее:

I. «Хотя Бог создал море для использования его всеми людьми, но оно тоже подчиняется разделу на области, находящиеся в чьем-то подчинении, как и земля».

II. Особенно он подчеркнул, «что король Англии является суверенным правителем всех британских морей».

III. Далее судья рассмотрел вопрос о том, «что торговля и навигация не могут развиваться без поддержки законов и что всегда существовали особые законы для регулирования морских дел». Он привел историческую деталь принятия таких законов и причин, их породивших.

IV. Он довел до их сведения, «что уже давно существуют судьи и трибуналы для разбора криминальных и гражданских дел».

V. Особенно долго он распространялся о «конституции и юрисдикции адмиралтейского ведомства».

VI. В конце речи судья поговорил о «преступлениях, которые попадают под юрисдикцию адмиралтейства» и указал, что полномочия этого органа специально распространяются на «дела о пиратах», одно из которых и предстоит разобрать на данном процессе.

Обвинения были сформулированы, судьи принесли клятву, и перед судом предстали для вынесения решения майор Стид Бонне и еще тридцать пиратов; все они за исключением четверых: Томаса Николаса, Ролана Шарпа, Джонатана Кларка и Томаса Жерарда — были объявлены виновными и приговорены к смерти.

Перед нами два главных обвинительных заключения, на основании которых пираты были осуждены. Первое составлено в таких выражениях:

«Судьи, именем короля, нашего суверена, находясь под клятвой, доводят до сведения суда, что 2 августа в пятый год правления короля Георга Стид Бонне, проживавший последнее время на Барбадосе, моряк Роберт Такер и т. д., будучи в открытом море, держа курс на некий мыс Жак, иначе мыс Энлопен, расположенный примерно в двух лье от материка на 39-ом градусе широты и находящийся под юрисдикцией короля, или вице-адмиралтейства Южной Каролины, подвергли вооруженному пиратскому нападению торговый шлюп под командованием Пьера Мэнуэринга. Против законов божьих и людских пираты схватили Пьера Мэнуэринга и остальных членов экипажа, подвергая их жизни опасности. Присвоив себе вышеупомянутый шлюп, пираты забрани его с собой со всем грузом, что абсолютно противозаконно, и этим оказали неподчинение королю, нашему суверену, и нанесли оскорбление его короне и достоинству».

Такова форма обвинительного заключения, по которому пираты предстали перед судом; и хотя было множество других фактов, которые доказывали их вику, но суд почему-то предъявил им только два. Второе обвинение касалось захвата другого шлюпа под названием «Фортуна» и под командованием Томаса Рида и было составлено в таких же выражениях, что и первое.

Пленники заявили в суде о своем несогласии с этими двумя главными обвинительными заключениями, кроме Жака Вилсона и Жана Леви, которые с самого начата признали себя виновными в обоих преступлениях, и Даниэля Пери, который признался в совершении одного из них. Пираты выдвинули очень слабые аргументы в свою защиту, а именно: находясь на корабле майора, направлявшегося к острову Сент-Томас, они оказались в тяжелом положении из-за нехватки продовольствия, а так как при этом они находились в открытом море, то вынуждены были поступить, как все другие на их месте. Майор также поддержал своих товарищей, высказав в суде, что у них была суровая необходимость поступить таким образом. Но факты, будучи полностью доказаны, привели пиратов к осуждению, кроме четверых, о которых упоминалось выше.

Верховный судья выступил с патетической речью, представив перед глазами осужденных «глубину их преступлений, печальную ситуацию, в которой они оказались, и необходимость принятия решения о чистосердечном раскаянии». С этими словами он передал их в руки церковников провинции для подготовки заблудших к смерти, так как, заключил он, «губы священников хранят божественные знания и вы вновь обретете истину из их уст, так как они есть вестники Бога и посланники Христа и им даны слова примирения». Затем он огласил смертный приговор и через некоторое время, 8 ноября, двадцать два человека были казнены. Бегство капитана отсрочило его смерть на несколько дней, но в конце концов он был осужден 10 ноября и, будучи признан виновным, получил тот же смертный приговор. Судья Трот опять произнес речь, и хотя она немного длинновата, но представляет собой ценный документ.

«Майор Стид Бонне, вам предъявляются два обвинения в пиратстве; первое со стороны судейской коллегии, второе — с вашего собственного согласия.

Хотя вы обвиняетесь только в двух преступлениях, вам, тем не менее, известно, что с тех пор, как вы ходите под парусом в водах Северной Каролины, вы захватили и ограбили не менее тринадцати кораблей.

Таким образом, вам можно было бы выставить еще одиннадцать обвинений в преступлениях, которые вы совершили, начиная с того времени, как получили прощение короля и обещали покончить с позорной жизнью пирата.

Я не касаюсь здесь всех тех преступлений, которые вы совершили до этого времени и за которые будете отвечать перед Богом, хотя они направлены против людей, живущих на земле.

Вам должно быть известно, что все ваши преступления, будучи гнусны сами по себе, противоречат не только жизненным законам, но и божьему закону, который гласит: „Не укради“. А апостол Святой Павел говорит, что „воры никогда не попадут после смерти в царство божье“.

Вы виновны не только в мелких кражах, к ним вы добавили грех убийства. Сколько невинной крови пролили вы, убив тех, кто оказывал сопротивление вашему несправедливому насилию? Этого мы никогда не узнаем, но нам известно, что, кроме раненых, за вами числится смерть восемнадцати человек из тех, кто были направлены против вас, чтобы покончить с грабежами, совершаемыми вами изо дня в день.

Возможно, вы скажете, что это произошло во время боя, но на каком законном основании вы обнажили вашу шпагу против кого бы то ни было? Все, кто погибли во время боя, выполняли свой долг перед королем и страной; они убиты, и их кровь вопиет о мести и справедливом наказании виновника, то есть вас; эти человеческие чувства подтверждаются законом божьим, что „прольется кровь того, кто прольет кровь ближнего“.

Смерть является не единственным наказанием убийцам, еще им угрожает „оказаться в кипящем котле среди огня и страданий, что означает вторую смерть“.

Вот ужасные слова, которые должны заставить вас дрожать от страха, чтобы вы хоть на миг задумались о всех ваших злодеяниях, ибо „найдется ли тот, кто сможет пребывать в вечных муках?“.

Угрызения совести должны терзать вас за все прегрешения перед Богом, и огромное число ваших преступлений может вызвать у него только презрение и справедливую месть. Я полагаю, вы и сами знаете, что единственный путь получить у Бога прощение и отпущение грехов — это чистосердечное раскаяние и глубокая вера в Иисуса Христа; только если он решит, что вы достойны его любви и смерти, он простит вас.

Так как вы дворянин и получили хорошее образование, причем имеете репутацию сочинителя, то я не стану вам объяснять, что такое раскаяние и вера в Иисуса Христа. Без сомнения, вам это известно, я даже слишком долго говорил с вами на эту тему; ко когда я окидываю взглядом вашу жизнь, у меня есть все основания полагать, что принципы религии, которые вам преподали в юности, сильно разрушены, если не сказать, что вообще стерты, в вашей душе неправедной жизнью и увлечением современной литературой и пустой философией, которые не дали вам серьезно изучить волю и законы Божьи, приведенные в Священном писании, ибо „только тот познает радость жизни по законам вечности, кто размышляет об этом день и ночь“. Изучив Священное писание, вы бы поняли, что „слово Господа было светильником на ваших ногах, освещающим вам дорогу“ и что все другие науки есть только суета по сравнению с „превосходным знанием Иисуса Христа, нашего Господа“, которое „для тех, кто познал его, дает силу Бога“ и скрытую мудрость, „которую он несет в себе с незапамятных времен“.

Вы узнали бы случайно для себя, что в писания есть истинные небесные хартии, что они дают нам наилучшие правила жизни и что они показывают нам способы получить от Бога прощение за грехи наши, так как только в них заключена тайна обращения грешника, при котором „ангелы жаждут заглянуть в самую глубину души“.

Они бы просветили вас, что грех — это обесценивание человеческой души, так как уводит человека в сторону от справедливости, правды и святости, в которой Бог нас создал, и что добродетель и религия — вот пути, которыми надо следовать, живя по закону божьему, а не вставать на пути греха и Сатаны, ибо „пути добродетели доставляют радость и все дороги ведут к благоденствию“.

Я надеюсь, что божественное провидение и настоящая скорбь, которую оно послало вам, выведут вас из заблуждений, в которые вы впали из-за вашей небрежности в изучении святых слов или их поверхностного прочтения; и хотя до этого вы процветали, совершая тяжкие грехи, теперь вы узнаете, что рука Господа опустилась над вами и что она привела вас на публичный суд. Я надеюсь, что эти тяжелые обстоятельства заставят вас прийти в себя и что после серьезных раздумий над своими действиями в недавнем прошлом вы почувствуете всю тяжесть ваших грехов и их непереносимый груз.

По этой причине вы оцените как самые истинные знания те, которые откроют вам способ примирения с Богом, которого вы так оскорбили, и поведают вам о том, кто является не только могущественным защитником нашим „перед Отцом“, но кто заплатил собственной смертью на кресте долги грешников и этим удовлетворил сполна Божий суд.

Но истинные знания можно почерпнуть только в Священном писании, которое учит нас, что „агнец Божий, который отпускает грехи человечеству“, это Иисус Христос, сын Бога; так что знайте и будьте уверены, что „нет под небом другого имени, данного людям, которое могло бы спасти нас“, кроме единственного имени — Иисус.

Вслушайтесь в то, что он приглашает всех грешников придти к нему.

Так как он уверяет нас, „что он пришел, чтобы спасти заблудших“. И он обещал, „что он не прогонит никого, кто придет к нему“.

Таким образом, если вы хотите вернуться к нему, хотя и поздно, как одиннадцатичасовые рабочие в иносказании про виноградарей, он еще сможет вас принять.

Нет необходимости повторять вам, что способы получить его прощение — это вера и раскаяние.

Но помните, что смысл раскаяния не только в простом сожалении о своих злодеяниях и готовности понести наказание сейчас, но это сожаление должно происходить от глубокого раскаяния в том, что вы нанесли своим поведением оскорбление Богу, такому безобидному и милосердному.

Я не претендую давать вам пространные советы о сущности раскаяния; я вижу, что говорю с человеком, оскорбительное поведение которого скорее вызвано презрительным и небрежным отношением к своему долгую, чем невежеством. Тем более, что давать вам подобные разъяснения не входит в сферу моей профессии.

Вы узнаете гораздо больше об этом вопросе у тех, кто специально изучат божественную науку и кто в силу своих глубоких знаний и по должности, будучи „посланниками Иисуса Христа“, призваны вас просветить.

Мое самое горячее желание видеть, что все мои разговоры не прошли даром для вас и что в такой гибельной ситуации вы вновь обретете утраченную веру и найдете в своей душе силы на чистосердечное раскаяние.

Вот почему, выполняя мой долг христианина и дав вам лучшие советы, какие я только способен подобрать для спасения вашей души, я должен теперь выполнить мой долг председателя суда.

Приговор, который вынесен за ваши преступления и который закон обязывает меня зачитать, — следующий:

Вы, Стид Бонне, пойдете отсюда к тому месту, откуда вас привели, и оттуда будете препровождены к месту казни, где будете повешены; приговор считать исполненным в момент наступления смерти.

И пусть бесконечно милосердный бог сжалится над вашей душой!»

Перед нами история, полная невероятных событий и приключений, которая для многих может показаться романом, написанным для развлечения читающей публики, если бы реальность ее не была подтверждена тысячью свидетелей, выступавшими на процессе против пиратов Мери Рид и Энн Бонни, двух женщин, о которых я хочу рассказать.

Только на этом процессе они раскрыли свою принадлежность к слабому полу; на этом же процессе жители Ямайки узнали все особенности этой истории, такой правдоподобной, и то, что в мире действительно существовали такие люди, как пираты Черная Борода и Стид Бонне.

Мери Рид родилась в Англии. Ее мать очень рано вышла замуж за моряка, который вскоре ее покинул, чтобы пуститься в путешествие, оставив свою жену беременной; спустя несколько месяцев она родила сына. То ли ее муж умер в дороге, то ли потерпел кораблекрушение, но молодая мать не имела от него никаких новостей. Так как она была молода и легкомысленна, то вскоре вдовство наскучило ей и в один прекрасный момент она вновь оказалась беременной. Она пользовалась хорошей репутацией среди соседей и, чтобы сохранить ее, решила распрощаться со всеми родственниками мужа под предлогом, что хочет удалиться в деревню и жить там среди простого народа. Она действительно уехала со своим маленьким сыном, которому не было еще и года. Вскоре после ее переезда мальчик умер. Тем временем наступило время родов, и молодая мать произвела на свет второго ребенка: девочку, Мери Рид.

Мать Мери прожила вдали от всех четыре года до того момента, пока не кончились деньги; тогда она решила вернуться в Лондон и, зная, что ее свекровь готова помочь ей, решила выдать свою дочь за мальчика и представить свекрови как внука. Хотя это было достаточно трудно и существовала неприятная необходимость обманывать старую женщину, но мать Мери рискнула; и ее затея более, чем удалась, так как бабушка захотела оставить «внука» у себя и воспитывать его. Но невестка не соглашалась, объясняя это тем, что не может расстаться со своим обожаемым «сыном». Тогда они договорились, что ребенок останется при матери, а бабушка будет выдавать им по одному экю в неделю для поддержания их скромного существования.

Мать Мери, добившись таким способом небольшой ренты, продолжала воспитывать дочь как мальчика. Когда девочка достигла некоторого возраста, мать воспользовалась подходящим случаем, чтобы раскрыть ей секрет рождения и посоветовала держать в тайне ее принадлежность к женскому полу. Через некоторое время бабушка умерла, и мать с дочерью оказались на краю нищеты. Тогда мать решила пристроить свою дочь, которой в то время было уже тринадцать лет, в дом богатой дамы в качестве выездного лакея. На этой должности Мери долго не задержалась; становясь все более сильной и смелой и чувствуя склонность к жизни с оружием в руках, она нанялась на военный корабль, где прослужила некоторое время. Затем она покинула эту службу и уехала во Фландрию, где была зачислена в пехотный полк в должности кадета; и хотя везде демонстрировала отчаянную смелость в боях, она все-таки никак не смогла добиться продвижения по службе. Тогда она распрощалась с пехотой и пошла служить в кавалерию, где провела несколько таких блестящих операций, что заслужила уважение со стороны всех офицеров. В то время, когда она добилась таких больших успехов в военной школе бога Марса, богиня Венера нанесла ей неожиданный визит: Мери влюбилась без памяти в одного фламандца, красивого юношу, который был ее товарищем. С этого момента Мери уже не так волновали прелести войны, она стала небрежно относиться к своему оружию, которое раньше всегда содержала в безукоризненной чистоте, она не неслась сломя голову выполнять поручения, если только не требовалось сопровождать объект ее любви, а уж в этом случае она часто подвергалась опасности погибнуть только ради того, чтобы быть рядом с ним. Члены отряда были далеки от понимания причины такого поведения «молодого кавалериста», ее товарищ сам не мог понять этих странных знаков внимания; но любовь всегда изобретательна, и в один прекрасный день, когда два товарища оказались в одной палатке, Мери нашла способ как бы случайно раскрыть свою тайну.

Юноша был крайне изумлен этим открытием и поздравил себя с обретением возлюбленной, которая будет принадлежать только ему, что было необычно в армейской среде. Но скоро он понял, что ошибся в своих планах: Мери так заботилась о сохранении своей девственности, что несмотря на все его попытки, он ничего не смог от нее добиться. Она сопротивлялась его атакам с такой силой и в то же время осыпала его словами такой горячей любви, что он решил сделать ее своей женой вместо того, чтобы пытаться сделать любовницей.

Именно к этому она стремилась всем сердцем. Они наконец договорились, и когда полк отошел на зимние квартиры, Мери купила себе женскую одежду и они открыто поженились.

Свадьба этих двух кавалеристов наделала много шума, большинство офицеров из любопытства устремились поздравить новобрачных, договорившись между собой, что каждый подарит новой семье что-нибудь полезное для хозяйства, так как всех связывали с женихом и невестой узы крепкой военной дружбы. Молодые супруги вышли в отставку, чтобы заняться каким-нибудь более выгодным делом: они сняли дом около замка в Бреда и оборудовали его под корчму. Их необычная любовь, овеянная духом приключений и романтики, притягивала многих клиентов, а большинство офицеров гарнизона постоянно ходили к ним обедать.

Но это счастье не продлилось долго. Муж Мери вскоре умер; неожиданно заключенный мир в Рисвике привел к тому, что армейские гарнизоны в Бреда были уже не столь многочисленны; как следствие, число клиентов ее заведения резко сократилось. Таким образом, вдова осталась практически без работы.

Небольшая сумма денег, которую ей удалось скопить, скоро иссякла, что заставило вдову расстаться с профессией хозяйки корчмы. Мери вновь переоделась в мужское платье и отправилась в Голландию, где поступила в пехотный полк, стоящий в гарнизоне у границы. Но обстановка мира не давала никакой возможности надеяться на продвижение по военной службе, и Мери приняла решение покинуть этот полк и попытаться найти удачу в другом месте. Так она оказалась на корабле, отправляющемся в Вест-Индию.

Случилось так, что этот корабль был захвачен английскими пиратами, которые его отпустили плыть дальше после того, как разграбили, но Мери Рид, «единственный англичанин» на борту невезучего корабля, была ими оставлена на пиратском шлюпе.

Через некоторое время был опубликован повсеместно в Вест-Индии указ короля, который прощал всех пиратов, которые подчинятся королю в сроки, указанные в этом воззвании. Все пираты отряда, среди которых была Мери Рид, решили покончить с разбоями и получили прощение короля, после чего удалились в одно тихое местечко, чтобы жить там спокойно. Но вскоре у них кончились деньги, и, когда они узнали, что Вудс, губернатор острова Нью-Провиденс, снаряжает суда для выступления против испанцев, Мери Рид и многие другие отправились к этому острову, полные решимости добиться удачи тем или иным способом.

Не успели вооруженные суда губернатора поднять паруса, как экипажи некоторых из них восстали против капитанов и вновь вернулись к старому ремеслу пиратов; в их числе оказалась и Мери Рид. Правда, она часто заявляла, что была в ужасе от такой жизни и что ее силой заставляли принимать участие в разбойничьих налетах. Однако, когда она предстала перед судом, два человека засвидетельствовали под клятвой, что в каждом пиратском деле ни один пират не был так решительно настроен идти на абордаж или навстречу опасности, как Мери Рид и Энн Бонни.

Данные показания были лишь частью обвинения, выдвинутого на процессе против Мери Рид, но она все отрицала. Как бы там ни было, безусловно она не испытывала недостатка в смелости и не отличалась особой скромностью, так как никто никогда не усомнился в том, что перед ним мужчина, до тех пор, пока Энн Бонни не влюбилась в нее, приняв за красивого юношу. Мери Рид была вынуждена рассказать ей, что она тоже женщина, как и Энн, и, как следствие, не может ответить на ее любовь. Большая дружба, установившаяся между двумя женщинами, дала повод к ревности со стороны капитана Рекхэма, любовницей которого была Энн Бонни, и он пригрозил даже перерезать горло ее новому возлюбленному, но Энн Бонни, чтобы предотвратить несчастье, открыла ему секрет Мери Рид, взяв с него клятву свято хранить все в тайне.

Капитан Рекхэм сдержал слово и так хорошо хранил доверенный ему секрет, что ни один из членов его команды никогда ни о чем не подозревал. Но несмотря на все предосторожности, опять любовь нашла Мери Рид под ее мужской одеждой и дала ей вскоре почувствовать, что она женщина, как мы уже видели это. Пираты, вновь принявшиеся за свое ремесло, во время морских набегов захватили большое количество кораблей, принадлежащих Ямайке и другим торговым центрам островов Вест-Индии. Когда они встречали на своем пути ремесленника или какого-нибудь другого человека нужной им профессии, который был бы им полезен в их нелегкой жизни, то они волей-неволей обходились с ним вежливо и охраняли его. Среди подобных людей на пиратском корабле оказался молодой человек, красивый и хорошо сложенный, по крайней мере, он казался таким Мери Рид, которая так страстно влюбилась в него, что по ночам не могла сомкнуть глаз. Так как нет никого более изобретательного, чем влюбленная женщина, то Мери решила сначала сблизиться с ним, предложив ему свою «мужскую» дружбу. Она постепенно приближала его к себе нескончаемыми разговорами о проклятой пиратской жизни, которая, она знала, была ему отвратительна; таким образом, через некоторое время они стали неразлучны. Как только она уверилась, что он испытывает к ней истинную дружбу, она решила, что наступил момент открыть любимому свой секрет, что она и сделала, продемонстрировав ему в качестве доказательства свою шею необыкновенной белизны.

Это зрелище, которого молодой человек совершенно не ожидал, сильно возбудило его любопытство. Он так настойчиво начал требовать объяснений, что, наконец побежденная его нескончаемыми просьбами, она во всем призналась. Тогда он сразу влюбился в нее со всей страстью; любовь Мери Рид была не менее сильной, и она предоставила молодому человеку ощутимые доказательства своей любви и даже больше… Случилось так, что в то время, пока их корабль стоял на якоре около одного из островов, этот молодой человек поссорился с пиратом из команды. Они назначили время поединка на берегу, следуя старому обычаю пиратов. Эта новость потрясла бедную Мери Рид, она была страшно взволнована, но нельзя сказать, что она хотела, чтобы ее возлюбленный отказался от вызова; она сама была слишком смелой и страдала бы от малейшего проявления трусости с его стороны. Тем не менее она боялась, что сильная рука может сразить ее любимого человека, без которого она уже не могла жить. Когда любовь овладевает благородным сердцем, то оно заставляет человека совершать самые достойные поступки; Мери Рид предпочла подвергнуть опасности свою жизнь, чем отдать на волю случая жизнь своего возлюбленного. Приняв такое решение, она подстроила крупную ссору с тем же пиратом и вызвала его на поединок. Пират принял вызов и они встретились на берегу за два часа до назначенного срока другого поединка этого же пирата с возлюбленным Мери Рид. Драка происходила на саблях и пистолетах, и Мери Рид выпало счастье стать победительницей: она убила на месте их общего врага.

Молодой человек был тронут до глубины души ее поступком, его признательность еще больше усилила его чувства к смелой красавице, которые он давно бережно нес в своем сердце. Наконец, они дали друг другу слово, что с данного момента они — муж и жена; для Мери Рид это слово было таким же законным, как если бы оно было сказано в присутствии священника в церкви; кроме того, другого способа пожениться не было. Через некоторое время Мери Рид уже ждала ребенка.

Она заявила на процессе, что никогда не совершала плотского греха с другим мужчиной, что любила только мужа, и попросила суд с величайшей точностью разобраться в ее преступлениях. Когда ее муж (она именно так его называла) был оправдан вместе с некоторыми другими ремесленниками, ее спрашивали, кем он был, но она не захотела его признать, удовлетворившись ответом, что это был честный человек и они с ним вместе решили покончить с пиратством при первом подходящем случае и вести более достойную жизнь.

Безусловно, судьи испытывали сочувствие к Мери Рид, но это не могло помешать им вынести суровый приговор, так как среди прочих показаний, данных против нее, было засвидетельствовано, что однажды в споре с капитаном Рекхэмом последний, принимая Мери Рид за молодого человека, спросил у нее, какое удовольствие «он» может получать, находясь среди пиратов, жизнь которых не только бесконечные опасности, но и позорная смерть, если случится быть захваченным. На что Мери Рид ответила, что виселица ее не страшит, что люди с благородным сердцем не должны бояться смерти. Если бы пираты, говорила она, не наказывались смертной казнью и страх не удерживал бы многих трусов, то тысячи мошенников, которые кажутся честными людьми и которые, тем не менее, не гнушаются обкрадывать вдов и сирот, тоже устремились бы в море, чтобы там безнаказанно грабить, и океан оказался бы во власти каналий, что явилось бы причиной полного прекращения торговли.

Выше мы говорили, что Мери Рид была беременна. В связи с этим суд отсрочил ее казнь, и, безусловно, позже она получила бы помилование, но через некоторое время после суда она стала жертвой сильной лихорадки, от которой умерла в тюрьме.

Энн Бонни родилась в маленьком городке недалеко от Корка в Ирландии, где ее отец служил адвокатом, но она не была его законной дочерью, что, похоже, опровергает старинную английскую поговорку, гласящую, что «незаконнорожденные дети — самые счастливые». Она была ребенком, подаренным ее отцу служанкой, связь с которой он, впрочем, ни от кого не скрывал.

Вместе с этой служанкой и дочерью он сел на корабль, отправлявшийся в Каролину.

Сначала он зарабатывал на жизнь, работая адвокатом, но, занявшись вскоре торговлей, добился в этом новом для себя деле таких больших успехов, что смог приобрести весьма обширную плантацию. Его служанка, которую он продолжал выдавать за жену, умерла, и вдовец переложил все заботы о хозяйстве на плечи своей дочери Энн Бонни.

Надо сказать, что девушка имела крутой нрав и была очень смелой. Когда впоследствии ее осудили, пираты выложили на процессе множество историй, большинство которых было не в ее пользу. Рассказывали среди прочих фактов, что однажды, занимаясь хозяйством своего отца, она так сильно рассердилась на одну английскую служанку, что убила бедняжку прямо на месте кухонным ножом; или еще одна некрасивая история: молодого человека, осмелившегося подойти к Энн Бонни слишком близко против ее желания, она искусала так жестоко, что он еще долго не мог оправиться от ран.

Пока Энн Бонни жила в доме своего отца, она считалась хорошей партией, и он уже подыскивал ей выгодного жениха. Но она сделала его несчастным, выйдя замуж за простого матроса, не имевшего в кармане ни одного су. Отец был настолько взбешен поступком дочери, что выгнал ее из дома навсегда. Молодой человек, который полагал, что провернул выгодное дело, женившись на богатой девушке, был сильно разочарован. Ему ничего не оставалось, как вместе со своей молодой женой сесть на корабль, отправлявшийся на остров Нью-Провиденс, где он намеривался найти работу.

Прибыв на место, Энн Бонни вскоре познакомилась с пиратом Рекхэмом, который начал оказывать ей постоянные знаки внимания; он был очень любезен с ней и постепенно убеждал ее покинуть своего мужа, что она и сделала в конце концов. Энн Бонни переоделась в мужскую одежду и последовала за Рекхэмом, который взял ее с собой в море. Через некоторое время она обнаружила, что ждет ребенка, и, когда подошел срок, Рекхэм высадил ее на Кубе, поручив нескольким своим друзьям позаботиться о своей подруге. Наконец Энн Бонни разрешилась от бремени, и, как только она оправилась после родов, Рекхэм вновь увез ее с собой в море.

Когда везде был опубликован указ короля, в котором он прощал тех пиратов, которые прекратят разбойничать, Рекхэм подчинился его условиям и расстался с пиратским ремеслом. Но через некоторое время, нанявшись к губернатору Роджерсу, чтобы выйти в море против испанцев, он и его товарищи взбунтовались, захватили губернаторский корабль и опять принялись за старое. Энн Бонни, как всегда, сопровождала его и не раз доказывала своему другу, что никому не уступит в смелости и умении драться; в тот день, когда их пиратский шлюп был схвачен, она, Мери Рид и капитан Рекхэм были единственными, кто осмелились остаться на верхней палубе.

Отец Энн Бонни был известен как честный человек в кругу благородных людей, имевших свои плантации на Ямайке. В связи с этим многие, вспоминая Энн Бонни в его доме, старались оказать ему какие-нибудь услуги. Но непростительная ошибка, которую она совершила, бросив своего мужа и последовав за пиратом, еще более усугубила ее преступление против общества. Когда Рекхэм был приговорен к казни, ему разрешили в виде величайшей милости увидеться с Энн Бонни, но вместо утешения перед смертью она сказала своему другу, что он вызывает у нее негодование таким жалким видом. «Если бы вы дрались, как мужчина, — добавила она, — вас бы не повесили, как собаку».

Энн Бонни находилась в тюрьме до наступления срока очередных родов. Ее казнь все время откладывалась, и, в конце концов, приговор так и не был приведен в исполнение.

Англичане, как это видно из вышесказанного, особо не церемонились с пиратами. Ниже мы приводим текст одного из документов, на которые в начале XVIII века опирались судьи при вынесении смертных приговоров:

«Пират — враг человеческого рода, перед которым согласно Цицерону нет необходимости держать слово или клятву. Принцы и государства отвечают за свою оплошность, если они не потрудились вовремя применить необходимые меры по пресечению этого вида разбоя. Хотя пираты и названы врагами человеческого рода, но такое прозвище заслуживают, если строго следовать словам Цицерона, только те объединения людей, которые имеют республику, суд, казну, граждан и кому разрешено при случае посылать депутатов, чтобы заключать союзы, или которые объявили себя свободными государствами, такие как Алжир, Триполи, Тунис и другие подобные, имеющие право направлять послов; с подданными таких стран обходятся по военным законам, как с врагами.

Если торговец, опираясь на полученную лицензию, снаряжает корабль, наняв капитана и матросов, а затем с этим кораблем, нарушая договор, атакует корабли союзников, то это — пиратство. Если данный корабль войдет в порт Его величества, то он будет схвачен и его владельцы лишатся своего корабля, не получив, однако, никакой компенсации.

Если корабль захвачен пиратами и его командир взят в плен, то заинтересованные в этом корабле по умолчанию обязаны, следуя морским законам, выкупить на паях этого командира; но если потеря корабля произошла из-за небрежности самого командира, то в этом случае владельцы корабля освобождаются от обязанности его выкупать.

Если подданные государства, находящегося в состоянии войны с короной Англии, находятся на борту английского корабля, занимающегося пиратством, и при этом данный корабль будет захвачен английскими властями, то англичане будут преследованы по закону за измену, а подданные врага будут рассматриваться как военнопленные.

Если подданные государства, находящегося в состоянии войны с короной Англии, совершают пиратские действия в британских морях, то они подлежат наказанию со стороны короны Англии, которой одной дано право вершить законы в своих владениях в числе других проявлений ее могущества.

Если пираты совершают нападения в океане и схвачены властями на месте преступления, то победители имеют право повесить их на мачте без суда. Если пленники препровождены в какой-нибудь соседний порт, а судья отказывается вести процесс или победители опасаются долгого ожидания начала процесса, то они сами имеют право судить пленников и вынести им приговор.

Если командир корабля, груженого товарами, предназначенными для одного порта, отвозит их в другой порт, где продает их или распоряжается ими по своему усмотрению, то это не измена. Но если, выгрузив товары в первом порту, он их потом отнимает, то это — пиратство.

Если пират нападает на корабль и при этом командиру, чтобы выкупить свой корабль, предлагается заплатить некоторую сумму денег, то это — пиратство, даже если при этом пираты ничего не забрали себе с корабля.

Если пират нападает на корабль, стоящий на якоре, и грабит его, пока матросы находятся на берегу, то это — пиратство.

Если кто-то совершит пиратские действия по отношению к подданным какого-нибудь правителя или республики, находящихся в мире с Англией, и при этом захваченные товары будут проданы в общественном месте, то они останутся у тех, кто их купили, и владельцы понесут убытки.

Если пират войдет в порт Великобритании и при этом захватит корабль, стоящий на якоре, то это не пиратство, так как это действие не совершено super altum mare (не в открытом море); но это рассматривается как воровство по уголовным законам, так как это intra corpus comitatus (в соответствии с существующим законом). Общее прощение не распространяется на таких пиратов, разве что они будут названы специально.

Убийства и ограбления, совершенные в морях и реках, которые адмирал считает подпадающими под его юрисдикцию, будут проанализированы, выслушаны и по ним будут приняты решения в судах на местах, то есть перед теми представителями королевской власти, которые получили патенты на ведение судебных процессов; таким же образом будут рассматриваться преступления, совершенные на суше. Подобные патенты, скрепленные большой печатью, будут выданы самому адмиралу или его лейтенанту и трем или четырем другим представителям власти, которых назовет канцлер.

Упомянутые уполномоченные короля, или три из них, имеют право рассматривать подобные преступления в присутствии двенадцати присяжных заседателей, назначенных законным образом, действуя в рамках своих патентов, как если бы преступления были совершены на земле под их юрисдикцией; и эти рассмотрения дел будут считаться соответствующими закону, а приговор и казнь, которые последуют за этим, будут иметь такую же силу, как если бы преступления были совершены на земле. Если преступления отрицаются пиратами, то они подлежат рассмотрению в присутствии двенадцати присяжных заседателей без предоставления возможности обвиняемым обратиться к членам суда; и все те, кто будут признаны виновными, будут казнены без присутствия священника и их имущество будет конфисковано, как это практикуется в отношении убийц и воров, совершивших свои злодеяния на земле.

Такие действия не будут применены к тем, кто были вынуждены забрать с других кораблей провизию, снасти, якоря или паруса в том случае, если они забрали не последнее и заплатили за все деньгами, товарами или выдали письменные обязательства об оплате в течение четырех месяцев, если это произошло в морях, расположенных от королевства до Гибралтарского пролива, и в течение двенадцати месяцев, — если в более удаленных морях.

Если патенты направлены в какой-нибудь уголок, входящий под юрисдикцию Пяти портов, то они будут выданы начальнику охраны упомянутых портов, или его лейтенанту, имеющему себе в помощь трех или четырех судей, которые будут указаны главным канцлером, и дела будут расследованы жителями Пяти портов.

Книга законов, гласит: если подданный, родившийся в Англии или получивший английское гражданство, совершит пиратское действие или какой-нибудь другой враждебный акт на море в отношении подданных Его величества под флагом или под прикрытием какого-нибудь государства, то он без всяких исключений будет считаться пиратом.

Если какой-нибудь командир корабля или матрос отдаст свой корабль пиратам или будет участвовать в заговоре с пиратами, или дезертирует на корабле, или нападет на своего командира, или будет подговаривать экипаж к бунту против командира, то он будет считаться пиратом.

Все те, кто с 29 сентября 1720 года будут заодно с каким-нибудь пиратом или те, кто окажет какую-либо помощь пиратам, будь это на море или на земле, будут расцениваться как соучастники пиратов и наказаны с такой же строгостью.

Закон гласит: все те, кто совершили или совершат преступления, за которые они будут судимы как пираты, будут лишены права обратиться к церкви.

Данный акт не будет совершен в отношении людей, пораженных и побежденных в Шотландии. Но он будет иметь место во всех владениях Его величества в Америке и будет рассматриваться как публичный акт».

Французские власти уже не прикрывают их морские экспедиции, и за очень редким исключением флибустьеры не поднимают больше головы.

Англичане же с давних времен отказались от понятия корсар и признания правомочности такого рода деятельности, так что этот термин для них стал синонимом пирата. И военные корабли охотятся по всем морям вблизи Антильских островов за пиратами, объявленными вне закона, с такой энергией, что жизнь их в этих местах стала совершенно невыносимой.

Тогда они отправляются «снимать сливки» в другие места.

Мы видели некоторых французов, голландцев, англичан, занимающихся грабежом на американском побережье Тихого океана. Другие подались в моря Азии и сделали своей базой «Большой остров», Мадагаскар.

По правде, говоря, пиратство, практикуемое белыми людьми в водах Индийского океана, не явилось чем-то новым.

До того времени, как Васко да Гама открыл путь мимо мыса Доброй Надежды (1498 год), этим старым, как мир, ремеслом занимались только азиаты, нападая на своих же азиатов. Но в кильватере первых европейских торговых кораблей, достигших по новому морскому пути островов Ост-Индии, следовали бандиты всех мастей. И всех национальностей? В основном — французы. В начале 1508 года португалец Тристан да Кунха захвачен французами в Мозамбикском проливе; в 1528 году три корабля из Дьеппа отправляются к островам Индийского океана — Суматра, Мадагаскар, — чтобы заняться здесь «корсарскими» набегами (без настоящего «разрешения», так как папа оставлял эти воды за португальцами под страхом отлучения от церкви). В 1530 году Рошеле Будар повешен португальцами в Мозамбике.

В XVIII веке французы больше не являются монополистами в области пиратства около островов Ост-Индии, но продолжают еще свои действия, в основном, задерживая для «осмотра» — чаще всего, без боя, — индийские торговые корабли, забирая себе товары (однако не задерживая членов экипажей в качестве пленников); такие случаи происходили так часто, что Франсуа Мартен, будущий основатель Пондишери, пишет в 1660 году, что француз на арабском языке является синонимом пирата.

Но именно к 1685 году, когда флибустьеры (во французском и английском смыслах этого слова) покинули Антильские острова, зло достигло наибольших размеров. Сам Великий Могол был вынужден написать в Пондишери в 1705 году:

«Вот уже двадцать лет корсары, носящие шляпы, не перестают устраивать набеги на морских дорогах, создавая беспорядки и занимаясь непрекращающимся пиратством, грабя и разрушая торговые корабли Индийских островов и перекрывая даже дороги паломникам, которые стремятся посетить святые места Мекки и Медины, откуда берут начало слава и святость нашего Бога; подобные действия опозорили носящих шляпы, проживающих в наших местах…

Мы ходатайствовали перед Троном, величие которого сравнимо с величием Неба, за директоров торговых контор трех народов, носящих шляпы, которые подверглись упрекам со стороны населения. Мы выдали им пропуска для поездки к месту вершения суда, вознесенного над нами так же высоко, как Сатурн, чтобы получить его прощение, и мы организовали эскорт из людей в шляпах для торговых кораблей, чтобы корабли могли спокойно отправиться в путешествие.

Хотя хорошие намерения и справедливые методы ведения дел представителей вашего народа нам прекрасно известны, однако… из-за того, что беспорядки, причиненные корсарами в шляпах, привели к падению кредита, доверия и уважения по отношению к торговым конторам людей, носящих шляпы, мы, как следствие, обращаемся в письме к Вашему превосходительству, чтобы в силу вашей мудрости и обычного умения предвидеть события вы возьмете на себя труд поставить в известность о наших делах Его величество короля Франции, чтобы он проявил к нам внимание и использовал свое могущество и мудрость в нахождении способов прекратить пиратство, и тогда на морских дорогах вновь установится безопасное плавание».

В Средиземном море именно пираты в тюрбанах грабят и разоряют корабли, а здесь, в Индийском океане, — реванш пиратов в шляпах. Здесь нет ничего, чем можно было бы гордиться, ни тем более тем, что шляпы эти украшены лентами по моде Версаля.

Правда и то, что на Индийских островах «белый» переводится как «француз», даже если это и не так. Истории, которые мы коротко здесь расскажем, показывают, что в действительности подданные других европейских государств чаще ведут свою игру в этих местах.

Первым предстает на наш суд англичанин Мьюс, прибывший с Антильских островов в 1685 году, впрочем, возможно невиновный. Второй — это датчанин Уилкен в сопровождении англичанина; он провел много успешных операций вблизи порта Сурата. Третий корабль — английский: Сван, бунтарь с Антильских островов на своем корабле «Лебедь» (очевидно) прибыл в компании знаменитых Рида, Найта и Тейта для обустройства на Мадагаскаре; они купались в деньгах настолько, что даже паруса и канаты их корабля были из шелка!

Они покупали французские вина по любой цене, и жизнь их протекала в довольстве и сытости. Но им недоставало существенного «товара», которого на Антильских островах было вдоволь, а здесь не было вообще: кораблей для замены или частичного ремонта своего судна, которые можно захватить; азиатские корабли им не подходили; в результате несчастный «Лебедь» пришел в негодность и затонул. Что стало с экипажем? Никто не знает.

Дэвид Уильямс, уроженец Галлии, отстал от корабля и оказался со своим компаньоном, который вскоре скончался, на Большом острове вблизи источника с пресной водой. После долгих недель полуголодного существования Уильямсу удалось вступить в контакт с местными обитателями, успешно помогая разным племенам вести войну друг с другом и заставляя их к тому же постоянно драться с помощью мушкетов, к восхищению малагасийцев, несмотря на полное неумение их использования. Его репутация от этого не пострадала, и в один прекрасный день он оказался высокой персоной при дворе местного короля с бесконечным именем, каким оно и должно было быть, Андрианампоина. Но жизнь малагасийского сеньора, сытая и ленивая, ему быстро наскучила, и когда в море показался английский пиратский корабль «Бедфорд» под командованием Эшена Джонса, он сбросил с себя свою красивую полосатую тогу и ушел с пиратами в море.

Находясь на борту «Мока» из Каллифорта, он вначале делил успехи и добычу с экипажем корабля, место стоянки которого находилось на острове Сент-Мари — первой постоянной базе белых пиратов.

Уильямс, который знал почти всех местных королей, так как оказывал им услуги (и заставлял драться), решил теперь торговать с ними. После чего начались его несчастья.

Напав на «мирное» голландское поселение, он попался, как лисица, пробравшаяся в курятник, и его «упросили» с помощью ударов портупеей поработать на ферме. Сбежав с гостеприимной фермы, он сумел вернуться на Сент-Мари. Но солнце тропиков сделало его слишком нервным; он поссорился с одним королем, вынужден был сесть на корабль, чтобы покинуть остров, но был пойман одним из арабских губернаторов этого короля, который приказал вылить на голову беглеца кипящую смолу, затем убил его ударами копья и забрал себе его корабль.

Первый «злодей» был наказан; второй вскоре тоже: надеясь поправить свои дела, губернатор уведомил об этой блестящей операции своего короля. Увы! Упомянутый король даже слышать не хотел о ссоре с оставшимися в живых пиратами; пришла очередь губернатора быть проколотым копьями, а корабль с фруктами, награбленными Уильямсом (у подданных короля), был возвращен его уважаемым компаньонам.

Есть все-таки справедливость, не правда ли?

Что надо еще рассказать здесь? Легенду, или историю, — можно ли этим вторым словом назвать рассказ Джонсона только лишь потому, что он не слишком романтичен?

Легенда имеет два источника: маленькую книжицу, появившуюся в 1709 году и подписанную неким Ван Броеком, который, как он утверждал, был сначала пленником, а потом посланником в Мадрас упомянутого Эйвери, и черновые наброски Даниеля Дефо, которые лишний раз доказывают богатейшее воображение автора «Робинзона Крузо».

По книге Ван Броека, а его сведения на этот счет не вызывают сомнений, Эйвери был английским морским офицером, который, лишившись своего имущества из-за неверности опекуна и будучи обманут женой, отправился на Антильские острова, где в течение длительного времени гонялся за пиратами, пока однажды не перешел на их сторону. Он мощно оснастил для морских сражений военный корабль, доверенный ему Англией (шла война Аугсбургской лиги, 1688–1697 года), но вместо того, чтобы нападать на французов, он быстро достиг Ямайки и начал действовать исключительно в своих интересах, атакуя корабли все равно какой страны, что уже было чистым пиратством. Перебравшись в Индийский океан, он поймал удачу: с помощью двух шлюпов, обнаруженных в бухте на северо-востоке малагасийского берега, Эйвери захватил великолепный корабль самого Великого Могола Ауренгзеба, который вез в Мекку многих высоких персон Индии, среди них была и дочь суверена; кроме того, на корабле находилось множество их драгоценностей, подарков, роскошных одеяний и звонких монет, которые были необходимы важным персонам, чтобы гостить у арабов в соответствии со своим рангом; возможно даже, принцесса направлялась на свою свадьбу (с шахом Персии!) и захваченный корабль вез ее приданое.

Согласно Джонсону и Гамильтону это пленение знатных особ и огромная добыча являются единственными событиями данной истории, которые можно считать подлинными. Захваченная денежная сумма была оценена одними как миллион фунтов стерлингов, а другими — как два с половиной миллиона рупий, что в любом случае является астрономической суммой.

Но затем рассказы расходятся.

Если верить Ван Броеку, Эйвери, плененный красотой дочери Великого Могола, тотчас женился на ней «по восточным обрядам», так как среди пленников не было недостатка в жрецах; его люди бросили жребий и разыграли между собой других женщин, благородных дам и служанок, и тоже женились на них. Правда то, что этот «дьявольский балласт» не принес им удовлетворение, рассказывает Ван Броек, «когда они подошли на расстояние видимости к острову Мадагаскар, их любовь успела уже остыть».

Эйвери показал себя более постоянным. Он воспользовался своей долей добычи, чтобы купить у одного из королей Большого острова участок земли для создания здесь «поселения», при этом не уточняя образ жизни его будущих обитателей, так что суверен мог посчитать, что здесь будет новый центр торговли. Место было выбрано очень поэтическое — остров Нуси-Бе (Великолепный), который стал самой лучшей базой пиратов, обосновавшихся под прикрытием красивой мощной крепости с пушками, снятыми с кораблей Ост-Индской компании.

Французы из банды пиратов сыграли неприглядную роль в данной истории по книге Ван Броека: один из них начал ухаживать за принцессой и, получив отказ (или, возможно, добродетельная и чистая молодая женщина даже не заметила его авансов), решил с помощью своих соотечественников завладеть разом и островом, и красавицей во время отсутствия Эйвери, после чего все они могли бы вернуться во Францию с сокровищами, покрытые славой как победители известного англичанина.

Увы! Преданные своим же товарищем, заговорщики оказались в тюрьме, где их и нашел Эйвери, вернувшись после непродолжительной отлучки. Казнь французов сделала его еще богаче, так как он забрал себе их доли добычи, и он стал бесспорным главой колонии.

Разбогатевший дьявол решил «отойти от дел»; Эйвери отправил эмиссара (самого Ван Броека) к губернатору форта Сент-Жорж в Мадрасе на одном из кораблей Ост-Индской компании. Он предлагал свои услуги в деле служения родине после того, как исправит все зло, которому явился причиной.

Никакого ответа.

Пусть так. Эйвери больше ничем не занимался, кроме укрепления своего личного могущества и преумножения собственного богатства. Нападая на соседних королей и отбирая у них «не за спасибо» их сокровища, — включая и того короля, который продал ему остров Нуси-Бе, — разрушая колонии французов, он вскоре оказался хозяином всего Большого острова, покрыл его сетью крепостей, в каждом порту поставил торговые и военные корабли, создал свою армию. После чего, оставаясь всегда верным подданным Его величества, Эйвери подарил английской короне новую колонию.

Прекрасно, не правда ли?

Даниель Дефо — псевдоним которого, возможно, и был Ван Броек, ибо литературный прием спора с самим собой на страницах книг является таким же старым, как и весьма изобретательным, — живо выступает против этой легенды. По его описаниям Эйвери проявил уважение к принцессе, освободил ее, приобрел свой островок и зажил на нем, как Крез, но оставаясь холостяком. Он не мог держать в руках своих компаньонов, многие из которых разбежались, поэтому он отправил в Мадрас посланника с просьбой о прощении. Но получив в ответ только молчание и все более разражаясь от этого, Эйвери на борту простой лодки форсировал очень опасный участок моря, чтобы достичь дельты Сент-Августен, где, как он знал, британские корабли заправляются пресной водой.

Как раз один корабль стоял здесь. Выдав себя за компаньона Эйвери, он стал расспрашивать матросов, чтобы выяснить окольными путями мнение о себе, которое сложилось в метрополии, и узнать о судьбе, которая его ожидает, если он туда вернется. И вот тогда…

И вот тогда Даниель Дефо демонстрирует высокий класс писателя приключенческого жанра:

— Эйвери? — отвечает один матрос. — Это не тот ли Эйвери, который является королем Большого острова?

И матрос ему рассказал… книгу Ван Броека.

Красиво, не правда ли? Заставить своего персонажа услышать рассказ о себе и своей роли в истории Англии…

И какой роли!

Эйвери, сначала немного раздосадованный этим рассказом, затем пишет новое послание, где уже слегка преувеличивает свою значимость: конечно, Эйвери — король острова, его могущество нескончаемо, Англия должна простить ему все и признать его, то есть наладить с ним торговлю.

Но опять молчание. Ему не присылают послов, но и не присылают против него корветов, которые использовались для уничтожения пиратов во всех морях. Его боятся.

И напрасно. Так как Эйвери продолжает терять своих людей, которые сбегают от него один за другим.

Положение становится опасным, так как малагасийцы об этом знают в отличие от англичан. С горсткой преданных пиратов, забрав с собой свое сокровище (64 бочонка пиастров), Эйвери добирается до Басры в Персидском заливе, подымается по реке до Багдада, переодевается в армянского торговца, достигает Константинополя, откуда пишет Даниелю Дефо, — и теряется в тумане, закончив, без сомнения, свои дни среди мягких шелков богатого турка. Не так уж плохо.

Джонсон, — а надо помнить, что он выдавал себя за «торгового капитана» и не был склонен приукрашать факты, — подтверждая захват корабля Великого Могола, показывает далее в своих записях, что Эйвери отпустил корабль с женщинами, благородными сеньорами и жрецами, удовлетворившись лишь их богатствами.

Часть этих богатств должна была быть поделена между пиратами двух шлюпов, участвовавших в операции захвата плавучей сокровищницы. Но Эйвери предложил их капитанам перенести всю добычу на борт его корабля; он сказал им, что так будет надежней и что они поделят все, когда прибудут на назначенное место, подальше от этого берега. Все сокровища были запечатаны и переписаны и… И читатель может легко угадать, что произошло дальше: корабль Эйвери был более быстроходным, и его коварный капитан воспользовался темнотой ночи, чтобы обмануть своих компаньонов и изменить курс.

Король Мадагаскара? По записям Джонсона он и ногой не ступал на эту землю; обогнув мыс Доброй Надежды, он достиг Антильских островов, продал свой корабль пиратам с острова Нью-Провиденс, который еще оставался их прибежищем, купил обычный торговый шлюп, бросил своих компаньонов, спустив их доли добычи (кроме брильянтов, цену которых он не знал, так как они были не обработаны!) в разных портах Америки, и на свой страх и риск вернулся в Англию.

На родине он все-таки не был повешен. Но посредники, к которым он обратился за помощью в деле продажи брильянтов, его жестоко обманули и привели к полному разорению. Эйвери умер в нищете, скрываясь от всех, как загнанное животное.

Опять не так уж плохо, в духе «черного» жанра, и очень поучительно. Но так как стиль Джонсона заключается всегда в придании рассказам о жизни своих героев поучительной развязки, даже жалостливой, то мы с легким сердцем можем полагать, что эта история является не более правдивой, чем другие, — и выбрать ту, которая нам нравится.

Перед нами два пирата, абсолютно не похожие на других, про которых можно сказать, что «они вознесли пиратство на высоту идеала», и назвать их «пиратами-философами», но про которых можно было бы также сказать, что только в них нашла отражение человеческая утопия, — Миссон и его лейтенант Караччиоли.

Первый из них, настоящее имя которого неизвестно, был из Прованса, из семьи Форбен. Сев на корабль «Виктория» в качестве помощника лоцмана, он в 1690 году познакомился в Риме с доминиканским священником, «либералом», как говорили в то время, то есть революционером и «распутником», — Караччиоли. Умные речи монаха произвели впечатление на молодого человека, а запах моря, исходивший от юноши, оказал такое сильное влияние на святого отца, что он сбросил с себя рясу и последовал за Миссоном на борт корабля.

Но дьявол был начеку: их корабль подвергся нападению со стороны двух берберских пиратских судов, что позволило нашим героям проявить большое мужество в абордажной схватке. Это мужское занятие так понравилось Миссону, что пока его корабль приводился в порядок, он нанялся на корсарское судно, на борту которого участвовал в захвате «Майского цветка», после чего он вернулся на «Викторию» к своему другу. Курс был взят на Антильские острова, друзья продолжали осваивать морское и военное ремесло, а также много разговаривали. Для Караччиоли, прежде всего энциклопедиста и знатока литературы, Бог отрицал королей, священников, неравенство, страх смерти и, особенно, дисциплину. Он не восклицал «Да здравствует анархия!» только потому, что это выражение еще не употреблялось в то время. Что касается Миссона, то он мечтал о «жизни, полной одних приключений».

Конечно, дьявол не спал, так как нашим героям опять представился невероятный случай показать себя: атакованная английским кораблем, «Виктория» потеряла значительную часть своего экипажа и всех офицеров, а сам английский корабль взлетел на воздух, не оставив в живых ни одной души. И остался на море один потрепанный корабль, лишившийся всех командиров. Опыт показывает, что такая ситуация сразу приводит к анархии, а дальнейшие события опровергают наивные тезисы анархистов о чистой свободе.

Караччиоли заявил членам экипажа: те, кто хотят вести вместе с ним «свободную жизнь», пусть остаются на корабле, другие будут высажены. Все остались.

Миссон, как наиболее знающий морское дело, стал капитаном корабля, а монах — его лейтенантом.

И здесь начинается история, очень похожая на историю будущей Французской революции: во имя гуманных идей люди вынуждены применять силу, и эта сила не знает границ.

На корабле были установлены законы для экипажа, очень напоминающие законы флибустьеров, действительно свободных людей. Оставалось выбрать флаг.

Один простой матрос, баск по национальности, который хорошо знал, что «свободная жизнь» в море, отрицающая подчинение законам, невозможна без грабежей, предложил использовать черный флаг с черепом и скрещенными костями, который английские пираты уже некоторое время не поднимали на своих мачтах; по крайней мере, это было честно.

«Ужасно! — вскричал расстрига. — Мы не пираты, мы честные люди, решившие вести свободную жизнь, которую Бог и Природа дали нам (о будущий Жан-Жак!); пираты ведут распутную жизнь, мы должны презирать их цвета и символы». Он предложил в свою очередь… белый флаг (который еще не был обязательным для французских кораблей) с изображением «фигуры Свободы» (о какой фигуре шла речь? Сведения об этом до нас не дошли) и девизом: «А Deo, a Libertate», то есть «за Бога, за свободу».

Во имя свободы… они нападали. Были ли это козни дьявола, издевающегося над ними? Первый захваченный корабль оказался пустым, анархисты обнаружили на нем только бочонки с ромом. Они не стали грабить корабль, не забрали себе вещи и сундуки; они отпустили его плыть дальше, заставив поклясться всех, кто были на его борту, что те ничего никому не расскажут (о наивность!) в ближайшие шесть месяцев.

Но это было единственное чистое приключение наивных поборников свободы, так как во время уже второй встречи пришлось драться и напавший корабль противника пошел ко дну. Третий встретившийся им корабль вез драгоценные ткани, которые были прекрасным образом захвачены и проданы в Картахене. И так далее.

Более благородным выглядело поведение Миссона по отношению к черным рабам, поведение абсолютно новое и удивительное для той эпохи. Обнаружив первый раз подобный груз на борту захваченного голландского судна, он воспротивился обычной практике перепродажи рабов:

«Это невозможно, — обратился он к экипажу, — чтобы продажа людей, по облику таких же, как мы, считалась позволительной в глазах Божьего Суда. Так как ни один человек не может посягнуть на свободу другого человека… Мы не можем сбросить с себя ярмо ненавистного рабства и гарантировать себе свободу, заключая в рабство других. Без сомнения, эти люди отличаются от европейцев цветом кожи, обычаями и религиозными ритуалами, но они, тем не менее, являются такими же человеческими созданиями всемогущего Бога и наделены разумом. Таким образом, я желаю, чтобы к ним отнеслись, как к свободным людям, и чтобы они занялись различной работой на корабле и смогли в скором времени выучить наш язык. Они будут отдавать себе отчет в обязательствах перед нами и станут с возрастающим умением и усердием защищать ту свободу, которой они обязаны нашей справедливости и гуманности».

Сказав так, Миссон освободил негров; часть их, так же как некоторые голландцы, захотела остаться на борту его корабля, что привело к созданию довольно необычного экипажа, особенно если считать, что к тому времени он состоял в основном из англичан. Миссону удалось сплотить таких разных людей в одну команду (в действительности, нас это не удивляет: равенство рас, невозможное тогда на суше, было частым явлением в море). Особого труда составило препятствовать кому-нибудь вершить самосуд на борту; успех в таком трудном деле воистину приводит в восхищение, когда думаешь о полном невежестве и простоте всех матросов той эпохи.

Два корабля — так как трофейный английский корабль с 32-мя пушками был отдан под командование Караччиоли (неисповедимы пути Господни) — обогнули мыс Бурь и достигли Мадагаскара, а затем Коморских островов.

Здесь разыгрались события, еще раз предвосхитившие учение Руссо: братанье с добрыми дикарями, или, вернее, с дикарками, так как Миссон женился на сестре королевы Анжуана, а Караччиоли — на принцессе. Правда, королеве за невест был внесен «свадебный оброк» в виде 30 ружей, 30 пистолетов, пороха и пуль, что увеличило королевский арсенал более чем в десять раз! И, разумеется, вслед за этим разыгралась война в виде битв с соседним островом Мохели. Данная история была бы совершенно обычной, если бы Миссон не продемонстрировал снова удивительное благородство: пленники были отпущены обратно к их домашним очагам. Гуманизм? Джонсон, менее наивный, предполагает, что Миссон хотел таким образом утвердить свое могущество в этих местах, сыграв классическую игру маятника между суверенными правителями архипелага.

Миссона довольно быстро утомила такая жизнь, особенно, то обстоятельство, что здесь женщины играли немного более значительные роли в жизни островов, чем мужчины. Он решил снова отправиться в экспедицию. Но когда корабль был готов к отплытию, молодые жены решительно отказались сойти с его палубы, куда мужья имели неосторожность их пригласить для последнего осмотра.

Итак, они оказались участницами — в роли зрительниц, безусловно, но без жалоб, — боя против португальского «торговца скоропостижной смертью», вооруженного, как вам это нравится, 60-ю пушками и везущего на своем борту небольшой груз золотого песка стоимостью «всего лишь» в 6 миллионов ливров. Караччиоли, который все-таки в первую очередь был монахом, а уж потом воином, потерял в этом бою ногу.

Но все это было не в счет. Друзья намеривались создать прекрасную республику.

Для этой цели была выбрана широкая бухта Диего-Суареш, одно из лучших мест на Мадагаскаре. Здесь они обосновались со своими сподвижниками, представлявшими собой странное сборище людей, состоящее из французских, английских и португальских пиратов вместе с итальянским монахом, а также малагасийцев, освобожденных черных рабов, жителей Коморских островов, христиан (если можно их так назвать), мусульман, язычников. В одной французской песне есть такие слова: «И все они были добрейшими французами»; по аналогии можно сказать, что такой была Либерталия, где все жили, как братья, отвергая любое насилие (разумеется, это не касалось кораблей, которые они продолжали грабить). Миссон не был ни королем, ни президентом этой удивительной республики, а выбранным на три года «Его высоким превосходительством, блюстителем законов, которому было поручено награждать за смелые и добродетельные поступки и наказывать пороки в соответствии с законами, которые будут установлены» (это неслыханно! они опередили историю почти на сто лет). Англичанин Тью стал адмиралом республики; Караччиоли — председателем государственного совета, включившего в себя «наиболее способных людей, не взирая на их национальность и цвет кожи», который должен был разрабатывать законы. Законы? В анархическом государстве? Безусловно: «Без законов самые слабые граждане будут всегда угнетаться, а это может привести к беспорядкам». Боссюэ при дворе Великого короля «божественного происхождения» выражал свои мысли именно так.

Все так же опережая свое время на сто лет, было положено начало традиции: законы, которых насчитывалось большое количество (что тоже характерно только для следующего столетия), печатались, так как удалось собрать для этого все необходимые материалы, шрифты и пресс и найти человека, умеющего всем этим пользоваться, Царство бумаги у пиратов!

Так как пираты составляли основную часть жителей Либерталии, то их морские экспедиции являлись основным источником средств существования республики и было вполне разумно сформировать что-то вроде кордона вдоль берега с целью добычи продовольствия и других необходимых вещей. И бог мой, как широко было поле их деятельности: торговые суда, корсарские корабли, напичканные отобранными у других богатствами, даже пакетботы — один как-то раз вез на своем борту 1600 пассажиров, которых они отпустили, кроме молодых девушек в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, так как им было необходимо думать о дальнейшем росте населения республики (конечно, девушки были увезены во имя свободы); даже одна эскадра из пяти португальских кораблей, брошенных против пиратского гнезда, была ими быстро разбита и захвачена.

Либерталия считала себя владычицей мира. «Империи» были бессильны против нее.

Но нет. Она погибла от рук «добрых дикарей», которые напали со всех сторон на колонию, первый принцип которой был предоставить им равенство с другими людьми.

Они ее захватили по-пиратски, бандитским способом. Это был тяжелый удар.

Разбушевавшееся море поглотило Миссона.

К счастью для нас, он доверил англичанину Тью рукопись, написанную, без сомнения, им самим: она вся была испещрена словами, а слова, как устрицы среди камней, всегда ищут бумагу, чтобы на ней закрепиться. Джонсон нашел это неразборчивое сочинение в сундуке одного из своих товарищей в Ла-Рошели; и большое количество доказанных фактов показывает, что эта история не выдумана.

В целом это была пиратская республика.

Сын пастора, Кидд к своему пятидесятилетию в 1696 году, после продолжительных морских путешествий, обрел спокойную жизнь судовладельца: красивый дом в Нью-Йорке, жена и дети, многочисленные собственные корабли, бороздящие моря во всех направлениях, большая цепь от часов, пересекающая начинающий расти живот (сегодня к его облику добавился бы еще орден Почетного легиона).

Но слишком хорошее положение в обществе может сыграть неожиданную роль в судьбе: чтобы урезонить пиратов в Индийском океане, понадобился капитан с безупречной репутацией; единодушное общественное мнение вытащило Кидда из расшитых домашних тапочек, и по приказу короля он должен был отправиться на поимку этих людей, объявленных вне закона, имея на руках контракт, очень похожий на корсарский; случай очень необычный, ибо бандитов нельзя было рассматривать ни как воюющую сторону, ни как граждан воюющей страны, потому что они не выходили в море ни под каким флагом.

Вблизи Мадагаскара Кидд не добился больших успехов в новом для себя деле: пиратские корабли, более быстроходные, убегали у него из-под носа. Крупные торговые суда, которые он должен был защищать от пиратов, наоборот, представляли для него легкую добычу, если бы он захотел… Ну а по возвращении… «тому, кто вернется издалека, поверят на слово». Одним словом, наш Кидд переметнулся в другой лагерь, начал «работать» в содружестве с пиратами и скоро зарекомендовал себя как настоящий профессионал в нелегком деле грабежа.

Он вел такую беспутную жизнь вплоть до того дня, когда, уже достаточно разбогатев, решил вернуться домой. На его счету было несколько «накладных» с французских кораблей, и он наивно считал, что это может послужить ему алиби перед английским командованием.

Увы! Его «подмоченная» репутация опередила его возвращение на британскую землю. Причем, репутация была настолько прочной (решительно везде он значился как «важная персона» в пиратских кругах), что амнистия, объявленная пиратам в 1699 году, исключала только двоих: Эйвери и капитана Кидда.

Кидд надеялся на свои высокие связи на Антильских островах.

Но могущественные люди часто бывают наивными: они верят, что могут рассчитывать на старые связи, на тех людей, которые им чем-нибудь были обязаны в прошлом. Но именно эти люди всегда самые безжалостные, так как они, безусловно, боятся себя скомпрометировать перед властью.

Наш Кидд был повешен в Лондоне.

Хроника того времени утверждает, что тело его было «пришвартовано» к берегу Темзы, где оно оставалось у всех на виду в течение нескольких лет. Однако на английских берегах водится много морских чаек. Не были ли останки пирата-буржуа их любимой пищей?

Мы не имеем возможности рассказать здесь о большом числе менее знаменитых пиратов, осевших вокруг Большого острова, таких как, в основном, англичане Томас Уайт, Боуен, Хоуард, Норт, Инглэнд, Тейлор, Кондент или голландец Орт ван Тиль, или француз Ле Вассер, прозванный Глупцом. Многие из них, если не умерли насильственной смертью, то осели на острове, женились и зажили счастливо — редко надолго, — и их истории больше похожи на те, которые можно озаглавить «Белый человек становится королем туземцев», а не на пиратские. С точки зрения морских сил пиратство полностью прекратилось к 1726 году, когда установившийся мир позволил военным морским флотам переключиться на борьбу с пиратами, которые больше не могли пытаться сойти за корсаров, находящихся на постоянной службе, или вспомогательных корсаров, если можно так выразиться.

В целом, пиратство как ремесло белых людей имело на Востоке четыре периода активности: несколько первых попыток во время мира, царившего с момента заключения Вестфальского договора (1648 год) до начала войн Людовика XIV; затем с 1685 года по 1701 год, «большая эпоха», когда «прославились» Эйвери, Миссон, Кидд; время разбросанных по всему океану мелких авантюристов, закончившееся к 1705 году; и, наконец, новый прилив сил в период между 1718 и 1726 годами.

Берберские моряки, то есть мусульмане «Берберии», Северной Африки, были ли они пиратами или корсарами? Во время первых веков речь, по-видимому, шла, как и везде, о пиратстве, что было вполне объяснимо, так как правила регулярной корсарской службы еще не существовали и разница между пиратами и корсарами не была установлена. Так же как Гинимер считается «архипиратом», как монах Евстафий никогда не может, несмотря на совершенно новый для того времени «патент», рассматриваться как воин на манер Дюгэ-Труэна или Жана Бара, так и первые африканские грабители морей просто являются пиратами.

Их традиции, без всякого сомнения, уходят корнями в далекое прошлое — к карфагенцам. В любом случае, нельзя не вспомнить Гейзериха, этого вандала, завоевателя Северной Африки, которому удалось то, что не смог сделать Ганнибал, так как Гейзерих понял, что вместо того, чтобы предпринимать длинный переход по земле, лучше атаковать Италию с моря.

Но для этого прежде всего были нужны корабли. Будущий Магриб не мог предложить подходящего леса Для постройки кораблей; Гейзерих для начала завоевал Корсику, покрытую в то время камедными деревьями. Как только были построены большие корабли, знаменитые дромоны, обладающие прекрасной скоростью, достигаемой при помощи парусов и весел, Гейзерих собрал со всего света опытных моряков — иберийцев и греков, а также непревзойденных воинов — вандалов и карфагенцев. С ними он начал все сначала: уничтожать торговые римские корабли, грабить берега, блокировать порты, вытеснять римский флот вообще из всех морей. Наконец, в 455 году Рим полностью признал свое поражение на Средиземном море.

Методы, которые применял Гейзерих, чтобы добиться успеха на морских полях сражений, были чисто пиратскими: не закрепляться на новых местах, не устанавливать здесь свои законы, а просто грабить захваченные территории. Нам кажется, что опустошения, приписываемые его бандам разбойников, это просто легенды; как раз наоборот, с гораздо меньшей дикостью, чем наши будущие флибустьеры, без жестокостей, с продуманной организованностью они выбирали из хозяйственной утвари все то, что имело ценность (иногда, конечно, они ошибались, приняв за золото позолоченную бронзу), тщательно все упаковывали и переносили на борт своих кораблей. Даже рабов они сортировали с особой тщательностью. В одну группу отбирались «люди с положением», то есть способные заплатить за себя богатый выкуп, в другую — «квалифицированные рабочие», в особую группу отбирались те, кто знали толк в оружии и морском строительстве. И все рабы, вместе с продовольствием и одеждой, грузились на корабли и привозились в Карфаген. А уж отсюда, в точности как будущие берберы, пираты посылали в Европу христианского священника — обычно карфагенского архиепископа — с просьбами о выкупе.

Несколько веков спустя, сразу после завоевания Северной Африки мусульманами, эта часть Африки стала базой наиболее значительных пиратских флотилий. Начиная с конца VII века, некий Абен-Шапелла привел 70 галер и несколько небольших кораблей к берегам Магриба и Мавритании, грабя по дороге все, что ему попадалось под руку на суше и на море, и обращая всех встречных жителей в веру Магомета.

Как пишет об этом отец Дан, который в 1636 году стал первым и очень значительным историком берберского «пиратства», проживший два года в Алжире и изучивший на месте этот вопрос, «начиная с этого момента, можно было видеть многочисленных христиан, привезенных из всех областей Европы и томящихся в тесных мусульманских тюрьмах в Алжире, Тунисе, Триполи, Марокко, Фесе, Сале, Тетуане, одним словом, во всех городах на побережье до Сент-Мор на Адриатическом море и в других местах».

«Бороздя во всех направлениях моря, пираты находили на захваченных иностранных кораблях все, что только им было нужно для жизни: зерно, вино, легкие ткани, прочный драп, которые транспортировались из Франции, Италии или Испании, слитки золота и серебра, снадобья, драгоценные камни, которые везлись из Индии через Каир, Александрию, Смирну или другие города Ближнего Востока; таким образом, можно сказать, что торговцы всех стран, которые ради небольшой прибыли отдавали на волю случая в далекой стране свои товары и свою жизнь, работали не покладая рук только ради этих безжалостных грабителей, которые, не испытав на себе тяготы и опасности длительного морского пересечения морей, обогащались с легкостью всеми сокровищами Европы и Азии».

Участники крестовых походов в своих плаваньях по Средиземному морю должны были считаться с пиратами, которые оставались весьма могущественными, хотя мы и мало знаем об этом, вплоть до начала XVI века. Несмотря на ослабление могущества «сарацинов», начавшееся в Галлии в VIII веке (Пуатье) и продолжившееся в Испании в течение всех последующих веков, в конце XIV века турки и «берберы» (уже появилось это слово) оставались с этой точки зрения хозяевами Средиземного моря, так что большая франко-генуэзская экспедиция при поддержке фламандцев и англичан, включающая в себя триста галер и сто иных кораблей (1390 год), не добилась успеха в борьбе с пиратами Средиземноморья.

Можно ли продолжать называть их пиратами в XVI веке? Два брата, которых французы называют Барбаросса, Арудж (Рыжая Борода, откуда пошло французское прозвище) и Хайраддин, сыновья горшечника, христианина с Митилены (острова, принадлежащего генуэзцам и рыцарям Родоса), были подлинными пиратами, а также и, начиная новую традицию на многие годы, ренегатами. Добившись успеха, они стали «королями Алжира», хозяевами почти всего Магриба (1510–1530 годы); номинально они были подданными султана Константинополя, но реально имели полную независимость. Основанное пиратами, а потом поддерживаемое корсарами как Великолепные ворота на западе африканского континента, это королевство должно было процветать с помощью морских разбоев. Итак, речь идет, как когда-то давно в случае со скандинавами, о «пиратском народе».

Но обычаи со временем менялись, появились корсары; и нельзя было не признавать этих корсаров, имевших на руках мандаты морских военных моряков, находившихся на регулярной службе у своих суверенов. Записи отца Дана (как очевидца) в 1634 году ясно показывают это:

«Капитаны корсарских кораблей, называемые раисами, снаряжают сами свои корабли за свои деньги, если у них есть такая возможность, в противном случае они объединяются на паях с другими капитанами; каждый несет часть издержек, более или менее большую, и имеет соответствующую долю прибыли от экспедиции. Приготовив в дорогу всю необходимую провизию, они берут на корабль столько янычар или солдат, сколько им нужно; их отдают под командование одного капитана, или ага, которому поручено следить за порядком на корабле, и его авторитет распространяется даже на раиса.

Перед отплытием они идут к какому-нибудь известному марабуту (святому человеку), чтобы заручиться его молитвами, что он охотно обещает им и, в свою очередь, дает им барана, которого они увезут с собой, чтобы принести его в жертву в открытом море, если возникнет необходимость просить Бога о попутном ветре; по возвращении они обычно преподносят марабуту множество подарков и богатые дары.

Закончив все приготовления, корсары грузятся на корабль и выходят из порта, сопровождаемые салютом из многих пушечных стволов одного из главных марабутов по имени Сиди Батьен, к которому все они испытывают глубокое уважение; сейчас могила его находится на высоком мысе рядом с городом.

Как только корабль удаляется за пределы видимости из Алжира, корсары сворачивают знамя, сшитое из дорогой ткани, и одновременно убирают все знаки отличия, по которым можно определить, что это корсарский корабль. С этого момента они поднимают флаг Франции или другой могущественной страны Европы, чтобы их принимали за христиан и не опасались; но как бы хорошо они не рядились в шкуру ягненка, те, кто уже имел несчастье встречаться с ними, сразу узнают их при сближении с „христианским“ кораблем».

Эта хитрость со сменой флагов не имеет ничего общего с методами пиратов, а наоборот, является классической именно для корсаров.

Отец Дан продолжает:

«Что дает этим корсарам большое преимущество в море, так это то, что их корабли обычно многочисленны и сильны, в то время как христианские, главным образом из Прованса, — малы и недостаточно вооружены; довольно часто случается, что эти европейские корабли плывут в одиночку, а если они и собираются в небольшую флотилию, чтобы защищать друг друга, то штормы частенько раскидывают их по морю.

К тому же, надо иметь в виду, что европейцы так нагружают свои корабли всякого рода товарами, что они становятся настолько тяжелыми и заставленными всевозможными сундуками и бочками, что не могут взять на борт достаточное число людей для защиты всего этого добра, в то время как корсары, загрузив свои корабли лишь необходимым количеством еды и вина, берут с собой много солдат, артиллерии и боеприпасов. Если корабль, который они атаковали и обстреляли из пушек, все-таки не собирается сдаваться, то скорее они его подожгут или потопят вместе со всем грузом ка борту, чем дадут ему уйти.

Надо сказать, что нет ничего более ужасного, чем видеть, в какую ярость приходят корсары, когда они нападают на вражеский корабль. Сначала они появляются на палубе с засученными до локтей рукавами их одежд, с кривыми саблями в руках, с раздирающими криками и воплями, чтобы сразу устрашить тех, с кем им предстоит драться, но противник часто отвечает им голосом пушек, что быстро приводит нападающих в чувство.

Эти турки и берберы обычно плохо разбираются в морском деле и вынуждены прибегать к помощи христиан, рабов или ренегатов, которые служат им моряками и канонирами. Но, опасаясь предательства со стороны этих членов экипажа, они перед самой битвой запирают их и сковывают по рукам и ногам, чтобы помешать христианам восстать против корсаров во время схватки; и если после более или менее ожесточенной битвы против вражеского корабля им удается завладеть им, что происходит весьма часто, то они в первую очередь забирают с него христиан, которых как пленников увозят в свои города и заменяют их турками.

До начала XVI века пираты Берберии в своих морских набегах пользовались только весельными и малопарусными галерами, но с приходом нового столетия они научились управлять иными кораблями: полакрами, барками, тартанами, более быстроходными, чем первые. Один фламандский корсар Симон Дансер, имел неосторожность научить их пользоваться новыми кораблями».

«После длительного плаванья по всем морям и многочисленных выдающихся пиратских нападений Симон в 1606 году поступил на службу к алжирцам и приобрел огромное влияние в регентстве, благодаря своему большому опыту в морском деле. Он занимался морскими набегами с берберами в течение двух или трех лет, сжег и пустил ко дну более 40 кораблей; в Алжире его прозвали Дали Капитан, что означает капитан Дьявол. Несмотря на ошибку, которую он совершил, обучив врагов христианства искусству вести более успешные морские сражения, благодаря замене их весельных галер на парусные корабли, он никогда не расставался с мыслью вернуться в Европу, и однажды он сбежал в Марсель, предварительно заручившись обещанием амнистии за свое дезертирство. Еще долго после его отъезда можно было видеть в порту Алжира четыре корабля, оставленных здесь Симоном Дансером.

Приобретя больше навыков в науке управления новыми кораблями, пираты Берберии расширили свое поле деятельности до Гибралтарского пролива. Выйдя из Алжира 15 июля 1617 года с эскадрой их восьми хорошо вооруженных кораблей, они причалили к острову Мадейра, принадлежавшему испанской короне. Высадив здесь 800 турок, пираты опустошили весь остров, забрали все украшения и сокровища церквей, утащили колокола и взяли в плен 1200 человек всех возрастов и общественных положений.

Год 1627, три алжирских корабля под командованием германского ренегата, прозванного Карамора, проникли даже к берегам Дании, где пираты разграбили множество хозяйств, далеко разбросанных друг от друга, и взяли в плен 400 человек. В 1631 году фламандский ренегат по имени Мора-раис решился высадиться в Балтиморе, в Ирландии, откуда он привез 237 человек — мужчин, женщин и детей, которых силой заставил следовать за ним в Алжир, где они были проданы как рабы. На них было жалко смотреть, когда их всех выставили на рынке для продажи. Я узнал об этом от многих свидетелей этой страшной и жалкой сцены, и все они уверяли меня, что не было ни одного христианина на рынке, который бы не заливался слезами и не испытывал крайней жалости к этим честным женщинам и девушкам, видя их во власти диких варваров.

Что касается количества берберских кораблей, то число их достигает 120; я могу уверенно утверждать это, потому что часть их видел собственными глазами, а о других мне рассказывали мои знакомые моряки. В Алжире их насчитывается 70, в основном это небольшие корабли, которые все принадлежат корсарам и имеют на борту 25, 35 и даже 40 пушек. Все эти корабли были отобраны в боях у европейских торговцев, и корсары пользуются ими уже давно, так как не умеют сделать себе новые, но тем не менее они ломают и разбивают те из них, которые не обладают хорошей парусностью, то есть не полностью надуваются ветром или медленно продвигаются вперед с точки зрения берберов.

7 августа 1634 года я был свидетелем отплытия из Алжира флота из 28 этих кораблей, самых красивых и мощно вооруженных, какие мне приходилось здесь видеть. Они взяли курс к берегам Гибралтара, чтобы там ожидать прихода бретонских, нормандских и английских судов, которые обычно в это время спешат в Испанию за вином, маслом и бакалейными товарами. Примерно через восемь дней из порта вышла еще одна эскадра из 5 кораблей, которые направились в сторону Ближнего Востока. Все остальные корабли уже давно находились в море.

В Тунисе флот состоит только из 14 полакр, готовых выйти за добычей на поля морских сражений.

Корсары Сале в настоящее время имеют 30 кораблей, очень легких, таких как плоскодонные парусники и португальские каравеллы; они не могут держать здесь более тяжелые корабли из-за небольшой глубины моря в этом порту.

В Триполи когда-то находилось до 25 корсарских судов, но сейчас их осталось только 7 или 8; остальные были разбиты бурями или захвачены в море рыцарями Мальты. Раньше корсары использовали только бригантины или галеры, но греческий ренегат Мами-раис, усилил их флот современными кораблями.

В сумме число кораблей, стоящих в берберских портах, достигает 122, причем речь идет о больших парусных кораблях, сюда не входят галеры, которых насчитывается примерно двадцать пять».

Аргументы, которые выдвигают христиане, не признавая за берберами статус корсаров на постоянной службе, можно разделить на три части.

— Прежде всего они нападают на корабли любой страны, даже если нет никакой войны. Но это просто смешно: для мусульман в то время любой «руми» (христианин) уже был врагом, а «священная война» велась постоянно. Но если быть точными, то самое любопытное это то, что они все-таки делали различие между флагами: Франциск I, заключив союз с Сулейманом (что само по себе нам кажется странным), обеспечил французским кораблям с этого момента и на достаточно длительное время относительную неприкосновенность со стороны берберских корсаров.

— Затем, капитаны в своем большинстве являются не арабами, а европейскими ренегатами. Это позволяет, безусловно, повесить или сжечь на костре этих отступников веры, если они будут схвачены; но эти печальные обстоятельства никак не влияют на вопрос принадлежности к корсарам остальных членов экипажа: во всех государствах давно существует практика вербовать иностранных моряков и капитанов.

Тем не менее мы еще раз поговорим позже об этих ренегатах, которые действительно составляли в XVII веке чуть ли не весь командный состав мусульманского флота.

— Наконец, берберы превращали в рабов своих пленников.

Это самое серьезное обвинение. Корсары всех европейских стран требуют выкуп за захваченных пленных, большой выкуп — за знатного человека, совсем маленький (несколько солей) — за простого матроса; очень часто последнего освобождают, чтобы не тратить на него еду, а чаще всего ему предлагают службу на корабле страны противника: ведь для матроса нет другой родины, кроме моря. Но никогда во время корсарских морских набегов стран-метрополий (мы видели, что испанцы на Антильских островах поступали по-другому) никто никого не брал в рабство; пленников убивали (все меньше и меньше по мере того, как проходили века, кроме случаев бунтов) или держали в тюрьме, но никому не было позволено заставлять их работать на себя, по крайней мере, это касалось белых людей.

Но это отличие не является особенностью именно корсаров: христиане отменили рабство по отношению к представителям своей веры и даже фактически (в том числе и на галерах) в отношении изменников; мусульмане, наоборот, ввели его, опираясь на Коран.

Эти противоположные мировоззрения, в основе которых лежат разные религии, станут глубокой причиной разногласий между христианами и мусульманами в частном случае ведения войны на море; они не позволят применять в войне что-то вроде «джентльменского соглашения», характерного для настоящих законных корсаров, а именно: уважать флаги обеих воюющих сторон и рассматривать пленников как военнопленных, которых нельзя повесить без суда.

Итак, подводя итог, можно сказать, что братья Барбаросса, Драгут, Хамид, моряки Сале, раисы-ренегаты — грек Ибрагим-паша, мальтиец Амурат-раис, сицилиец Сципион Сигал-паша, калабриец Лючиали, родосец Антуан Милигаби, грек Юсуф, англичане Вард и Джордж-раис, корсиканец Эли, фламандец Симон Данскер, или Дансер, знаменитый «капитан Дьявол», который впоследствии снова принял христианскую веру, и сотни других действительно являлись корсарами и никогда не теряли связи со своими доверителями, иначе их можно было бы считать просто пиратами.

Вот почему, вместо того, чтобы рассказывать об их подвигах, которые выходят за рамки данной книги, нам кажется более интересным воспроизвести здесь малоизвестные сведения, предоставленные отцом Даном, о том, как мусульмане обращались со своими пленниками и заставляли их отречься от христианства и принять веру Магомета.

«Мучения наших христиан начинаются с того момента, как они попадают в руки своих захватчиков; и нет такой хитрости, такого лицемерия, такого обмана, к каким бы не прибегали пираты, чтобы узнать имущественное положение своих новых рабов; это могло бы помочь при назначении цены на каждого раба в случае его продажи или перекупки. Они хорошо знают, что их жертвы, желая быть проданными по самой низкой цене, обычно прикидываются бедными и принадлежащими к низшим слоям общества, больными и не способными выполнять какую-либо работу; если им удастся хорошо сыграть свою роль и им поверят на слово, то у них появится надежда попасть в больницу или, вообще, быть освобожденными вместо того, чтобы быть выставленными на публичном рынке.

Ясное понимание того, что их ожидает в рабстве, делает их порой настолько ловкими и красноречивыми, что их слова и поведение могут тронуть сердца людей, менее затвердевшие, чем сердца их новых хозяев. Некоторые рабы даже доходят до того, что прикидываются калеками, в качестве подтверждения возьмем раба, уроженца Тулона, названного Таксилом, которого я сам перекупил. В течение двух лет, которые он провел в Берберии, он так ловко прикидывался хромым, передвигаясь с помощью палки в полусогнутом состоянии, что его хозяин ему верил и не так нагружал работой, как других своих рабов; в конце концов, он его продал дешевле, чем обычно, по причине его хромоты, но когда позднее упомянутый раб ступил на землю в марсельском порту, он шел твердо и прямо, как ни один из его товарищей.

Другой раб так искусно притворялся буйным, что хозяин, который намеривался отправить его в Константинополь, посчитал за лучшее поскорей избавиться от него и продал „буйного“ за бесценок в руки отцов-искупителей. Но кроме одного или двух рабов, которые преуспели в своих притворствах, сколько других несчастных дорого заплатили за попытку обмануть своих хозяев!

Обычно, при первом осмотре рабов на захваченном корабле, хитрые турки ведут себя с ними вежливо и любезно, обещают им хорошее обхождение, чтобы заслужить их доверие и вытянуть из них правду об их положении, богатстве и умении что-либо делать; но если по их ответам они предполагают, что рабы скрывают от них истинное положение вещей, то тут же, сменив улыбку на страшный оскал, они уже обращаются к пленникам не с медовыми словами, а только с руганью. Они стараются их запугать с помощью страшных угроз и оскорблений, называя их не иначе, как собаками, предателями, ничтожествами, у которых нет ни Бога, ни веры.

И что самое худшее, так это то, что, заставив рабов лечь на палубу корабля, турки бьют их палками по спинам и животам, приговаривая: „Ты нас обманул; у тебя есть много денег; ты гораздо богаче и занимаешь более видное положение здесь, чем ты нам сказал; признавайся в этом, иначе мы выбьем это из тебя сами и ты испустишь дух в наших руках“. Все эти слова варвары выкрикивают с такой злостью, что наши бедные христиане, не выдерживая сильных ударов и страшных угроз, часто обещают больше, чем смогут выполнить, только чтобы уйти от побоев.

Но это еще не все. Варвары вовсе не собираются отстать от своих жертв, пока не выяснят до конца, кто является лоцманом на захваченном корабле, кто — капитаном, кто — перевозчиком, и так обо всех членах экипажа, так как обычно именно на корабле можно встретить наиболее нужных людей, которые могут принести наибольшую прибыль.

Наконец, с помощью разных пыток им удается узнать истинное положение каждого пленного на корабле. Прибыв затем в город, они предоставляют все сведения о рабах правителю и другим офицерам, чтобы решить вслед за этим, сколько им причитается за каждого пленного. И вот настает день публичной распродажи бедных пленников. С палками в руках турки ведут несчастных на свои базары, где после всевозможных оскорблений уступают их тому, кто предложит последнюю наибольшую цену при торговле.

В Алжире место, где обычно проводится эта гнусная торговля, находится в самой середине города; оно называется Бати стан и представляет собой квадратную площадь, окруженную галереями, куда все стекаются для купли, продажи и обмена товарами. Примерно такая же площадь есть в Тунисе, в Триполи и других городах Берберии, а также на Ближнем Востоке.

Именно на таких больших площадях устраиваются базары и происходит продажа пленников наподобие животных, и происходит это следующим образом. Смотритель тюремных камер приводит своих подопечных на базар в сопровождении раисов, или капитанов, которые захватили в плен эту партию рабов, а теперь хотят посмотреть, за сколько каждый раб будет продан. Несчастных перепоручают посредникам, которые привычным для них образом проводят вереницы скованных между собой рабов вдоль рынка, громко расхваливая свой „товар“ и выкрикивая цены.

Надо заметить, что посредники обычно представляют рабов более сильными и умелыми, чем они есть на самом деле, чтобы попытаться их подороже продать; но покупатели, чтобы не быть обманутыми, тщательно рассматривают со всех сторон этих страдальцев, заставляя их даже раздеться догола, чему те должны немедленно подчиниться, если не хотят получить серию палочных ударов, на которые здесь никто не скупится.

Покупатели же спокойно выясняют у посредников, сильные или слабые эти рабы, здоровы или больны, какую пользу могут они принести своим новым хозяевам; для проверки они заставляют рабов, подгоняя их ударами палок, шагать, прыгать, скакать на месте, чтобы точно знать, нет ли у них подагры. Затем они рассматривают их зубы, лезут им в глаза и даже тщательно изучают их лица, стремясь увидеть в них хорошие или плохие признаки.

Особенно тщательно покупатели изучают руки рабов, чему имеются две причины: во-первых, увидеть кожу на руках и по ней понять, занимался ли раб ручным трудом, а во-вторых, по линиям ладоней определить, долго ли проживет этот раб, не склонен ли он к организации побега и т. д. И вот после всех собранных воедино результатов обследования они решаются отдать за подходящего для них раба более или менее высокую цену».

«Начиная с того момента, как берберы купили своих рабов, они их уводят к себе, где стараются заставить их поверить, что за них заплачено слишком дорого. Вслед за этим они спрашивают своих новых рабов, могут ли те что-нибудь предложить, чтобы купить свою свободу, и какой может быть цена. Ну а чтобы получить на этот счет точный и благоприятный для их жадных натур ответ, они не прекращают мучить и осыпать палочными ударами беззащитных рабов, особенно, если догадываются, что имеют дело с людьми богатыми и из благородных семей. Но среди последних находятся люди, которые предпочитают выносить все эти мучения, чем произнести хоть одно слово, не переставая надеяться, что могут быть выкуплены по меньшей цене, чем та, на какую надеются берберы. Но жестокости, применяемые этими варварами с единственной целью вырвать обещание высокой цены выкупа, действительно невообразимые. Одним рабам они дают цепи, которые весят более 100 фунтов, принуждая тех носить их повсюду, на улицах и в других местах.

Я сам видел в Алжире мирского священника по имени Пьер Инфантин, сицилийца по происхождению, тащившего настолько тяжелую цепь, так утомившую этого силача поневоле, что он был вынужден иметь при себе христианского раба, который из милосердия нес часть цепи, в то время как выбившийся из сил священник тащил другую ее часть. Он мог служить мессу только в таком виде, что внушало жалость всем тем, кто видел его в таком состоянии, потому что ему невозможно было без невероятных страданий повернуться к народу для исполнения этого обожаемого таинства.

Я знал здесь также другого пленника из Марселя по имени Гаспар Дукэнь, который имел на ноге две цепи, но такие массивные, что он был вынужден одну из них носить на плече в тростниковой корзине, а другую тащить за собой, когда шел через город.

Другие рабы вместо того, чтобы таскать цепи, носят четыре кольца, каждый весом от 10 до 15 фунтов. Среди них есть также такие, у кого ноги закованы в цепи, и они могут ступать вперед не более, чем на длину стопы, поэтому они с трудом передвигаются. Мы могли бы добавить к этому перечню нескончаемое число других мучений, с помощью которых эти бесчеловечные существа развлекались, ломая части тела бедных христиан.

Те, кто в первые дни своего плена еще не расстались с замашками гордецов, кто пытаются сохранить достоинство свободных людей с хорошим положением в обществе, которое они занимали до несчастья попасть сюда, быстро узнают на собственной шкуре, что пренебрежительное отношение к другим — это как раз то, что турки больше всего не выносят в своих жертвах. По правде говоря, в этой стране обучаешься послушанию и смирению за один день, тогда как на это порой уходит целый год в своей семье и на своей родине.

Прибыв на свои места жительства с новыми рабами, варвары немедленно запирают их в небольшие подвалы, называемые матаморами и используемые как тюрьмы, надевают им цепи на шею, руки и ноги и дают в качестве скудной еды только немного заплесневелого хлеба и застоявшейся воды. И они оставляют рабов в таком состоянии на четыре или пять месяцев, а иногда и дольше, до того момента, когда смогут узнать, что им скоро вышлют сумму выкупа.

Невозможно представить себе все страдания рабов в этих подземельях, которые действительно являются убежищами скорби и смерти. Когда они выходят оттуда, то их можно принять скорее за скелетов, чем за живых людей, настолько у них запали глаза, кожа обтянула кости и приобрела трупный оттенок, волосы торчат колючками, одежда в лохмотьях и покрыта плесенью. От их тел исходит такое зловоние, что оно распространяется на всю округу.

Чтобы сделать эти мучения еще более нестерпимыми для своих жертв, бесчеловечные хозяева, толкаемые алчностью и злобой, не позволяют даже тонкому лучу солнца проникнуть в их камеры, чтобы несчастные пленники могли хоть немного заняться чтением; если из-за нехватки места нескольких рабов помещают в один подвал, то им запрещают общаться друг с другом из боязни, что их мучения будут хоть как-то облегчены взаимными жалобами. Это побуждает тюремщиков часто подслушивать за дверями камер, и, если их приказ не выполняется, они неожиданно врываются в подвал, полные ярости, и начинают раздавать направо и налево удары палками и ногами или вставляют в рот узникам какие-нибудь затычки, чтобы те не могли выговорить ни слова.

Все это может показаться невероятным, но я видел это своими собственными глазами, обливаясь слезами над судьбой несчастных людей. Но не только в домах своих гонителей и в местах под названием матаморы, рабы подвергаются такому бесчеловечному обхождению, а даже на улицах, по которым они направляются на работы. Они вынуждены терпеть здесь нескончаемые выпады против них со стороны многочисленных прохожих и даже от маленьких детей, которые осыпают их оскорблениями, мажут их грязью и иногда кидают им вслед камни.

Шагая по улицам, рабы должны стараться не задеть какого-нибудь из варваров, иначе они сразу получат пощечину, а то и будут нещадно избиты. Так же, когда они нагружены тяжелой ношей, они должны постоянно кричать: „Осторожно, господин! Балек, Сиди!“ Но самое плохое время для христианских рабов, которые вынуждены ходить по городу, наступает вечером, когда они встречают на улицах большое количество подвыпивших турок и ренегатов, выходящих из питейных заведений. Возбужденные до крайности, эти пьянчуги охотно вымещают свое настроение на бедных рабах, не скупясь на недостойные оскорбления, удары ногами, кулаками, палками и даже ножами».

«Случается ли в городе какой-нибудь беспорядок или пожар? В этом немедленно обвиняют христиан без малейшего доказательства, только чтобы иметь удобный случай подвергнуть их еще большим мучениям. Одному такому случаю я был свидетелем.

15 апреля 1634 года, после трех часов вечера, в Алжире неожиданно распространился слух, что христиане подожгли в порту корсарские корабли; эта весть сразу всполошила варваров. Поднявшись на террасу нашего дома, я увидел взволнованных турецких женщин, спешащих взобраться на крыши домов и вопящих во весь голос, что это, конечно, христиане устроили поджог и необходимо тут же их всех убить. Тем временем, выяснилось, что это была ложная тревога и что сильный порыв ветра разорвал канаты некоторых кораблей, и если не принять немедленных мер, то корабли могут разбиться друг о друга.

8 июля 1629 года была пятница, день отдыха и молитв у турок, когда к половине первого пополудни, именно к часу их публичной молитвы в мечети, разнесся по Алжиру слух: христиане взбунтовались и с оружием в руках идут по улицам города. Тревога охватила все мечети, турки немедленно выскочили на улицы с кривыми саблями в руках; они рубили всех, кто попадались им на пути, а так как у христиан не было другого оружия, кроме их невиновности, то они разбегались при виде турок во все стороны. Турки же бросались вслед за ними в полной уверенности, что бегство рабов подтверждает их заговор.

Потом были предприняты поиски авторов этих слухов; некоторые приписывали их евреям, а другие — неким туркам, которые хотели воспользоваться общей суматохой и ограбить богатые дома. Никогда не находилось хоть малейшее доказательство вины христиан в городских беспорядках, но и на этот раз все были склонны тем более считать их виновными, что существовало старое предсказание, угрожающее им в один подобный день оказаться жертвами общего восстания христианских пленных, которые станут хозяевами всего города.[47]

С этого дня навсегда было запрещено христианам, рабам и свободным людям находиться на улицах в пятницу в те часы, когда мусульмане собираются на молитву, то есть с полудня до двух часов дня, и палач следит за выполнением этого запрета.

Турки заставляют своих пленников выполнять самую тяжелую и нескончаемую работу, которая для некоторых кажется еще тяжелее, потому что они не привыкли вообще к физической работе при том положении, какое они занимали раньше. Среди таких людей можно увидеть священников, монахов, дворян, торговцев, солдат, моряков и представителей разных других профессий, одних сильных, других слабых, одних молодых и здоровых, других старых и больных, которые скорее сами требовали ухода, чем могли за кем-то ухаживать; никто из этих людей не привык к тяжелому физическому труду, непосильному для бедных страдальцев, и, конечно, если хозяева не боялись бы потерять своих рабов в результате излишней усталости от работы, то они еще больше требовали бы сил от несчастных, но огромные скупость и жадность заставляли все-таки хозяев давать небольшой отдых своим рабам.

Священники и монахи не освобождаются полностью от тяжелых работ, но так как они ежемесячно выплачивают своим хозяевам оговоренную сумму денег, то последние разрешают им каждый день служить мессу и духовно поддерживать своих плененных братьев. Деньги эти складываются из небольших подаяний, которые вносят сами рабы, несмотря на крайнюю бедность, или христиане, прибывшие в Алжир и другие города Берберии, чтобы закупить товар.

Мы не можем здесь детально описывать все работы, где использовались рабы, но нам достаточно знать, что они выполняли самые грязные и оскорбительные дела, до того, что их видели часто в сельской местности, запряженных вместе с лошадью и ослом в плуг, который они тащили из последних сил, вспахивая землю. Рабов использовали и в качестве палачей при казни какого-нибудь турка, приговоренного к смерти. Бедственное положение турецких узников не идет ни в какое сравнение с положением рабов и даже вполне выносимо, если бы частенько разъяренные корсары не калечили их по малейшему поводу.

Мы знаем уже, что турки используют рабов в качестве гребцов на своих кораблях; если вдруг случается, что варвары замечают преследующие их христианские галеры и вынуждены увеличить скорость движения своего судна, то они ударами палок заставляют бедных рабов грести из-за всех сил, чтобы избежать встречи с противником. С кривой саблей в руке турки угрожают смертью тем, кто им покажется недостаточно старательными, и часто выполняют свою угрозу, одним отсекая головы, другим — руки, чтобы устрашить всех, кто в их понимании плохо выполняют свой долг; если же случайно им покажется, что рабы обменялись какими-то знаками, то варвары, опасаясь заговора, немедленно выхватывают свои мечи и безжалостно погружают их в кровь невинных жертв.

И это еще не все, так как на этих проклятых галерах рабы иногда умирают от жажды после многих дней ужасных страданий.

В 1630 году, в конце июля, четыре алжирские галеры, выйдя в море для привычного разбоя, принялись обследовать с этой целью все берега Испании, но тут поднялась буря, да такая яростная, что морские грабители из опасения кораблекрушения укрылись в местечке под названием Три острова, надеясь, что стихия не будет бушевать слишком долго; но они были вынуждены провести здесь целых тяжелых тринадцать дней, что привело из-за нехватки пресной воды к смерти 45 рабов и 14 турок. По правде говоря, эти мучительные дни нельзя вменять в вину командирам галер, так как они сами жестоко страдали вместе со всеми, но, тем не менее, наши христиане были первыми жертвами голода и жажды из-за своего беспомощного существования, брошенные, как обычно, на произвол судьбы с первого дня вынужденной остановки.

Кроме матаморов, или специальных подвалов, существуют также камеры, публичные тюрьмы для заточения бедных рабов; они представляют собой достаточно большие дома с многочисленными мрачными маленькими комнатами с низкими сводчатыми потолками. В каждой комнате содержатся 15 или 16 рабов, лежащих прямо на голом полу, куда всякие паразиты, скорпионы, змеи и другие рептилии любят наведываться и тем самым усугубляют мучения узников. Того, кто следит за камерами, называют баши, под его началом находится бессчетное число слуг, которые помогают ему в его тяжкой работе днем и ночью, так как он отвечает головой за любую попытку к бегству отчаявшихся рабов.

В Алжире есть шесть таких тюрем, одна из которых, наиболее вместительная, является тюрьмой вице-короля, или Бея. Девять таких тюрем находятся в Тунисе и одна — в Триполи, но очень большая, а также есть тюрьмы и в других городах, даже в Константинополе, где рабы скованы за ноги по двое день и ночь».

«Мучения бедных рабов, о которых мы говорили до сих пор, есть следствие, как бы необходимое и неизбежное, их положения под властью врагов христианства, это их горький каждодневный хлеб. Конечно, эти мученья ужасны, но как описать невыносимые муки, которым их подвергают непреклонные хозяева, желающие наказать их за реальный или вымышленный проступок? Эти терзания невероятны, и, однако, это бесспорный факт. Перед нами неполный перечень разнообразных казней, применяемых в этих местах.

1. Большие железные крючья наподобие языка змеи закрепляются вдоль крепостных стен и, особенно, на воротах города, и на них подвешиваются те рабы, которые должны умереть; подняв обнаженных жертв со связанными за спиной руками на вершину стен, турки сбрасывают их на торчащие крючья, которые протыкают им живот или грудь, или другие части тела, и они остаются висеть в таком положении, пока не испустят дух среди ужасных страданий.

2. В другой раз турки привязывают бедного раба за ноги и за руки к четырем кораблям, и те, начиная двигаться в разных направлениях, разрывают мученика на части.

3. Им приходит также в голову привязать пленника к мачте корабля и убивать его постепенно стрелами из луков.

4. Часто турки помещают приговоренных к смерти в тщательно зашитый мешок, который они бросают в море, где несчастные задыхаются и тонут.

5. Иногда, привязав страдальца, абсолютно голого, к столбу железной цепью, они обкладывают столб со всех сторон дровами и поджигают их таким образом, что нестерпимый жар вкупе с едким дымом приводят несчастную жертву к смерти от удушья или всепожирающего огня.

6. Других рабов они обрекают на мучительную смерть на кресте, используя два вида казни: в первом случае страдальца прибивают гвоздями за руки и за ноги к двум ступенькам одной лестницы и оставляют его так дожидаться своей кончины, во втором случае раба привязывают к кресту Святого Андрея и выставляют у входа в город в качестве объекта презрения и надругательств для всех мусульман.

7. Другая их казнь состоит в том, что мученику делают надрезы в местах плечевых суставов, вставляют в них зажженные восковые факелы и оставляют их сгорать до конца, в то время как их жертва не могла сделать ни одного движения и в конце концов умирала от голода и боли.

8. Иных рабов турки замуровывали во весь рост между четырьмя невысокими стенами, доходящими им до плеч, или в яме с землей, где оставляли их умирать медленной смертью.

9. Одним из наказаний было заключить виновного, действительного или предполагаемого, в бочку, наполненную острыми иглами и катить ее, пока жертва не расстанется с жизнью.

10. Сажание на кол — наиболее обычная в этих местах казнь, но от этого она не менее жестокая. Она состоит в том, что несчастного сажают на острие, которое протыкает его насквозь и выходит наружу через горло или плечи.

11. Жестокость турок доходит до того, что они закапывают людей в землю живьем.

12. Иногда они привязывают страдальца к хвосту лошади лицом к земле и в этом положении провозят его по всему городу, по самым ухабистым районам, пока он не превратится в окровавленный обрубок.

13. Иногда они назначают тому, кого решили наказать, 500 или 600 ударов палками, и даже больше, и для этого палач с успехом использует своих слуг, которые усердно выполняют порученную им работу, пока несчастный страдалец не испустит дух.

14. Удушение тоже часто используется в качестве наказания, но применяется только по отношению к приговоренным туркам; их обвязывают вокруг шеи веревкой и затягивают ее с помощью палки до тех пор, пока жертвы не задохнутся.

15. Некоторые рабы приговариваются к страшной казни — быть разрубленным живьем; для этого палач кладет несчастных на землю и отрубает им ноги и руки железным топором, после чего оставляет их умирать в таком виде.

16. Турки порой прибегают просто к камням и булыжникам, чтобы выместить свою ярость на бедных рабах.

17. Иногда они, ослепленные яростью, подвешивают рабов за ноги к потолку, затем выдирают ему ногти и льют расплавленный воск на его голые ступни.

18. Что для них является вообще обычным делом, так это, напившись вина, вымещать свою бьющую через край злобу на рабах, нанося им удары ножом.

19. Некоторых приговоренных к смерти они привязывают к дулам пушек, а потом производят выстрел и несчастных разрывает на части.

20. Иногда, чтобы сделать неузнаваемыми жертвы своего варварства, турки отрезают им носы и уши.

21. Еще одна пытка, мокрая дыба, состоит в подвешивании раба за подмышки на длинной веревке, перекинутой через блок, укрепленный на рее корабля; раба на веревке опускают в море и вытаскивают обратно столько раз, сколько его мучителям захочется, что для них является любимым развлечением и времяпрепровождением.

22. Жестокость турок к своим пленникам приводит и к тому, что часто они обрекают рабов на голодную смерть в подвалах тюрем.

23. Наконец, хотя мы не могли бы пронумеровать здесь все виды казней, используемые турками в этих местах, но скажем еще о том, что своей изощренной жестокостью они вынуждают любого из пленников, если есть такая возможность, нанести удар топором или другим оружием своему товарищу, чтобы тот быстро умер, по крайней мере, от руки братьев по вере».

«Что касается национальностей рабов мужского и женского пола, которые находятся сегодня в Берберии, то среди них присутствуют представители всех христианских стран: Франции, Италии, Испании, Англии, Германии, Голландии, Греции, Венгрии, Польши, России и других. Число бедных пленников достигает почти 36 000 исходя из моих собственных подсчетов на месте и записей, сделанных в других местах и направленных мне по моей просьбе христианскими консулами, находящимися в корсарских городах.

Я узнал от многих христиан, а также от некоторых турок и ренегатов, хорошо осведомленных в делах страны, что только в одном королевстве Алжир, включающем в себя кроме города окрестные деревни в радиусе 25 лье, находилось почти 25 000 христианских пленных и среди них 1500 французов и 200 женщин, большинство из которых составляли испанки, ирландки, итальянки, гречанки, но в меньшей степени француженки, которые были взяты в плен на пассажирских кораблях, державших путь в Италию и Испанию, где и попались в руки корсарам.

Приведу здесь способ, как можно подсчитать примерно число пленников. В любой стране, отстоящей от Алжира на двадцать или двадцать пять лье, насчитывается 1500 садов или земельных хозяйств, среди которых трудно найти хоть одно, где бы не трудились, по крайней мере, два или три раба, а иногда и по семь или восемь рабов, которых держат здесь для возделывания земли под виноградники, ухаживания за скотом и других домашних дел, потому что турки и мавры, хозяева садов и земельных угодий, являются людьми ленивыми и лишенными какой-либо сельскохозяйственной техники и восполняющими свою крайнюю лень бесконечной работой своих рабов, к которой они принуждают их ударами палок, позволяя им отдыхать значительно меньше, чем лошадям.

Кроме того, в городских тюрьмах томятся обычно более двух или трех тысяч рабов. К тому же, нет ни одного богатого человека и даже человека со средним достатком, который не имел бы одного или двух рабов либо для работы по дому, либо для выполнения другой каждодневной работы на своего хозяина, имеющего какое-либо прибыльное дело в городе; а если случается так, что у рабов нет на какой-то момент никакого занятия, то их заставляют самих найти себе дело, потому что они обязаны приносить своему хозяину каждый день какую-нибудь прибыль, а иначе они подвергаются мучениям и суровым наказаниям.

В Тунисе и подчиненным ему деревням, включая сады и земельные хозяйства, насчитывается до 7000 рабов разных христианских национальностей. В городе Сале сейчас (1634 год) находятся только 1500 рабов или чуть больше, из которых, возможно, 430 — французы. По правде говоря, рабов здесь было бы больше, если бы торговцы Сале не продавали их часто в Тетуане, где наши испанские отцы-искупители ввели обычай выкупать несчастных. Триполи в Берберии — это место, где в настоящее время насчитывается наименьшее количество рабов, примерно от четырех до пяти сотен.

Небольшое количество пленников, которое может быть на Сент-Море, я даже не беру в расчет; да и то правда, что здесь корсары больше не пользуются славой. Тем более я не говорю о других пленниках, изнывающих на галерах Родоса и Константинополя; в мое намерение входит лишь рассказать только о тех несчастных христианах, которые были взяты в плен корсарами Берберии и которые здесь сейчас томятся под властью безжалостных хозяев.

Надо заметить, что в течение довольно длительного времени и, особенно, после союза, заключенного между Францией и Великим султаном в 1534 году при правлении короля Франциска I, было проведено достаточно мало морских операций против французов со стороны этих гнусных пиратов. Когда в 1539 году четверо наших французских священников уехали в Алжир, где выкупили 54 раба, они обнаружили здесь мало французских пленных, хотя представителей других народов было очень много; так священники начали выкупать пленников других государств, за неимением среди рабов своих соотечественников.

Если и было мало французских рабов в этих местах, то происходило это, по моему мнению, из-за того, что французские пленные в Алжире и Тунисе были полностью под властью султана, который призвал местных корсаров к послушанию с помощью своих наместников-паша и беев. Но с того момента, как его господство здесь ослабло из-за восстания янычар и армии, что привело к нарушению неверными договора между Францией и их сувереном, он вынужден был заткнуть уши, чтобы не слышать претензий с французской стороны, и закрыть глаза на то печальное обстоятельство, что отныне пленные французы рассматривались наравне с другими христианами.

Такой поворот событий был на руку корсарам, так как французские захваченные в море корабли приносили больше прибыли, чем корабли всех других народов по причине хорошо развитой торговли Франции со странами Ближнего Востока; особенно это касалось Марселя и всего Прованса, где искусство мореплаванья по Средиземному морю настолько славилось, что даже превосходило славу бретонцев и нормандцев, самых опытных лоцманов на океане».

«Что касается общего числа захваченных корсарами кораблей и товаров, то это я не смог узнать, равно как и их общую стоимость, которая так огромна, что я с трудом могу ее себе представить. Я приведу здесь два примера, чтобы можно было по ним судить о всех остальных эпизодах корсарской деятельности.

Вне всякого сомнения, морские трофеи корсаров Алжира за период с 1625 по 1630 годы составили, включая сюда 600 кораблей, более 20 000 000 ливров, и эта цифра, хотя и невероятная сама по себе, была бы еще значительно увеличена, если к ней добавить стоимость трофеев корсаров других городов, таких как Тунис, Сале, Триполи, которые тоже успешно выходили в море.

С начала избрания кардинала Хименеса корсары Алжира уже захватили такую существенную добычу в Средиземном море, что этот влиятельный человек в государстве высказал претензию королю Фердинанду с тем, чтобы побудить короля к проведению настоящих мероприятий по отношению к варварскому городу, объяснив ему, какое благополучие принесет эта акция всем его владениям и всему христианскому миру; один из самых мощных доводов, которые он использовал для убеждения монарха, явилось предоставление последнему очевидных доказательств, что этот пиратский город так разбогател на грабежах христианских торговцев, что там он бы мог найти миллионные запасы золота и серебра, которых ему хватило бы на завоевание всего оставшегося мира.

Так как я был в Алжире в 1634 году, то к этому моменту уже настало время захватов корсарами французских кораблей. Подтверждено также отчетами капитанов и хозяев кораблей, что, начиная с октября 1628 года, когда господином Самсоном Наполлоном был подписан мир с армией Алжира, и до августа 1634 года, варвары захватили 80 больших и малых кораблей, полакр, барков и тартанов, из которых 52 были из Атлантики, то есть из морей и с берегов Британии, Нормандии и Пикардии, а 28 — с Ближнего Востока, а также из Лангедока и Прованса.

Все эти трофеи, корабли и товары, были строго оценены, и согласно отчетам общая их стоимость достигала 4 752 000 ливров; кроме того, на этих кораблях были взяты в плен 1331 человек, пленники были доставлены в Алжир и проданы здесь как рабы. Конечно можно предположить, что другие христианские народы, особенно, итальянцы, англичане и голландцы, которые имели торговые пути в Средиземном море, понесли не меньшие потери, чем вышеприведенные жертвы корсарских набегов, но я не смог найти соответствующих записей с цифрами.

С давнего времени казалось, что именно голландцы понесли в Средиземном море наибольшие потери, так как сегодня можно видеть, что почти все алжирские корабли раньше принадлежали им; эти корабли такие мощные и крепкие, что корсары охотно используют их на море для своих разбоев. Таким образом, голландцы более других народов снабдили пиратов флотом; это произошло потому, что когда-то, слишком надеясь на свои хорошо снаряженные корабли с множеством пушек, они держали на борту немногочисленный экипаж, который был не в состоянии противостоять корсарам в абордажной схватке; но в настоящее время, снаряжая корабль в дорогу, они учитывают тяжелые уроки, преподнесенные им пиратами».

«Рабы могут спастись и морем, и по суше. Если они пытаются бежать морем, то, когда они доберутся уже до Алжира или других берберских городов, им будет очень трудно осуществить свою мечту, потому что сразу по прибытии кораблей в порт с них снимают руль и паруса, которые сторож порта оставляет у себя, предварительно уверившись, что на корабле нет запасных снастей; это правило распространяется и на христианские корабли, которые прибыли в города для торговли. И ни руль, ни паруса не будут возвращены, пока корабль не поднимет якорь и не ляжет на курс и пока стража не обыщет все уголки корабля из опасения, что где-нибудь спрятался беглый раб. Рабам нет также никакой возможности сбежать на маленьких барках и галерах, стоящих в порту, так как существует обычай вытаскивать их на сушу, где за ними наблюдает день и ночь специально приставленная для этой цели стража.

Им остается с меньшими трудностями пытаться спастись бегством по суше, хотя они находятся на большом расстоянии от любого христианского города, если только этот побег не из Сале. На дорогах, которые им предстоит преодолеть, они рискуют встретить мавров или арабов, которые не упустят возможности привести беглых рабов обратно к их хозяевам, так как в этом случае последние обязаны заплатить зорким путникам десять серебряных монет, в то время как беглецы по прибытии обратно получат 200 ударов палками.

К этой опасности в пути добавляется еще одна, а именно: попасть в когти тигров, львов и других хищных животных, которые рыщут по округе. Некоторые, тем не менее, предпочитают рискнуть встретить двойную опасность, чем влачить длительное жалкое существование на дне подвалов.

Когда рабам удается все же спастись морем из Берберии, они добираются до соседних христианских земель, из Алжира — до Балеарских островов, из Туниса — до Мальты или Сардинии, из Триполи — до Сицилии или Италии. Вот как это происходит.

На всех этих землях и островах Средиземного моря находится много восьми- или десятивесельных шлюпов. Когда какой-нибудь раб решается на побег, он должен заранее договориться напрямую или через посредников с хозяевами этих маленьких кораблей, которые, бесчисленное количество раз наведываясь в Берберию, хорошо знали ее города и побережья. После того, как согласована плата за освобождение, хозяева суденышек принимаются за осуществление смелого плана, по крайней мере, за попытку его осуществления.

Сначала для этого они переодеваются в одежду турок, водрузив на голову тюрбаны, затем вместе с их экипажем они причаливают к берегу вблизи Алжира, или Туниса, или еще какого-нибудь города на побережье, но на расстоянии примерно в полмили от города. Здесь высаживается на берег тот, кто лучше всех знает язык и обычаи этой страны, в то время как другие находятся в открытом море, чтобы не быть замеченными. Сошедший на берег тайно пробирается к тому или тем, с кем был заключен договор о бегстве, и назначает им свидание в условленном месте и в условленное время, когда их будет ждать корабль; обычно бегство происходит вечером, потому что рабы в это время суток более свободно ходят по городам.

Стоит ли говорить, что, если только не случится непредвиденное обстоятельство, раб будет точно в назначенном месте в назначенный час и как только он ступит на христианскую землю, то никогда не забудет передать требуемую сумму денег своему спасителю. Надо признать, что хозяева таких суденышек честно заработали эти деньги, так как организаторы таких смелых побегов подвергаются смертельной опасности. Они рискуют своей жизнью, потому что если их неожиданно схватят в городе или в момент отчаливания корабля от берега с беглецами на борту, или уже в открытом море, то их немедленно препровождают к палачу, который сжигает их живьем на медленном огне.

Турки и мавры, охотно присутствующие на подобных казнях, имеют привычку бросать в бедных христиан камни в знак глубокого презрения. Огонь, которым они пользуются в таких случаях при небольшом количестве дров, не может полностью сжечь тело казненного, и его останки достаются собакам.

Мы сказали, что беглые рабы наказывались двумя или тремя сотнями палочных ударов, но некоторые хозяева, не довольствуясь только этим наказанием, ставят рабам клеймо на лица в виде какого-нибудь символа; для этого они вырезают им кусок кожи и насыпают на рану черный порошок, который обеспечивает им пожизненное клеймо; другие безжалостные хозяева идут еще дальше, в приступе чрезмерной жестокости они отрезают своим осмелившемся бежать пленникам нос или уши, как это произошло в 1634 году с одним беднягой из Бретани.

Его звали Гийом де Порник; решив бежать с четырьмя своими товарищами, он вышел вместе с ними на дорогу, ведущую в Мамур; трое его спутников благополучно добрались до цели, а Гийом, то ли из-за слабых ног, то ли из-за недостатка смелости идти вперед, не сворачивая, но факт тот, что он был схвачен и доставлен обратно к своему хозяину, который сначала приказал избить беглеца палками, а потом, не удовлетворившись этим, повелел отрезать несчастному уши. Он даже заставил бедного раба носить эти связанные уши перед собой как символ позора, а потом приказал рабу их съесть.

Иногда находились рабы, используемые на галерах, которые, находясь в открытом море вблизи какой-либо христианской земли, бросались в море и достигали вплавь желанного берега. Были и такие смельчаки, которые, используя только шкуры и палки наподобие маленькой лодки, подставляли себя опасностям моря и чаще погибали, чем спасались. Видели и таких отчаявшихся рабов, которые связывали между собой несколько кусков дерева наподобие плота, устанавливали на нем две длинные палки с привязанными к ним кусками ткани, слабо напоминающими паруса, и пускались в плаванье, отдавая себя на волю случая, чтобы вырваться из ужасов плена, что некоторым иногда удавалось.

К концу января 1633 года несколько алжирских корсаров, встретив в море французский корабль, погнались за ним и, наконец, захватили желанную добычу после длительной и жестокой битвы; присвоив себе новый корабль, они оставили на нем только четырех французских матросов, а всех других погрузили на свои корабли, заменив их семнадцатью турками, получившими приказ доставить захваченное судно в Алжир, тогда как сами они собирались продолжить морскую охоту. Тем временем, один из четырех французов, матрос столь же ловкий, как и отважный, видя презрение, с которым турки относятся к нему и его компаньонам, принимает твердое решение напасть на турецкий экипаж, хотя силы были не равны. Он сговаривается с друзьями, и, когда турки, уверенные в своей безопасности, не принимают никаких мер предосторожности, наши моряки пользуются случаем и неожиданно обезоруживают их, забрав себе кривые сабли; они с криками набрасываются на врагов так стремительно и согласованно, что те не успевают прийти в себя, как французы отсекают головы четырем из них, рубят руки и ноги другим и с легкостью подчиняют себе оставшихся безоружных турок. Победители связывают турок по рукам и ногам и меняют курс корабля; вместо того, чтобы плыть в Алжир, они направляются в Малагу, к берегам Испании.

Одному фламандскому рабу тоже удалось захватить алжирский корсарский корабль следующим образом. Жанше, весьма искусный моряк, был взят лоцманом на один из корсарских кораблей; выйдя из Алжира, он успешно провел через пролив корабль своих хозяев, которые, устав безрезультатно блуждать по морю, велели лоцману держать курс на португальский берег, где, как они знали, обычно можно было встретить много торговых судов. Наш лоцман, который изнывал под тяжестью рабства, уже несколько раз пытался бежать, но это ему никак не удавалось; наконец, черная ночь и свежий благоприятный ветер предоставили ему еще одну возможность. Видя, что корсары спят в нижних помещениях корабля, он поделился своим намерением с рулевым, таким же христианским рабом.

Итак, вдвоем, не поставив в известность других своих товарищей по несчастью из-за боязни испортить все дело, они так ловко развернули корабль и взяли курс на расположенный недалеко Лиссабон, столицу Португалии, что причалили к берегу до того момента, как корсары проснулись. Жанше быстро разбудил восемь других рабов, спавших на палубе, которые тут же заперли всех турок в нижней части корабля, в то время как сам Жанше, чтобы позвать на помощь охранников порта, принялся громко кричать: „Свобода!“ От этого шума корсары наконец-то проснулись и собрались защищаться, но, увидев, что заперты, сдались подоспевшим охранникам и сами в свою очередь стали пленниками и рабами.

Тем временем сбежалась толпа жителей города, желающих своими глазами посмотреть на удачно захваченный корсарский корабль; каждый благодарил Бога и прославлял изобретательность лоцмана Жанше, который, продав турок вместе с их кораблем, уехал в свою страну. Это случилось в конце 1629 года».

«Как только мусульмане захватывают с боем христианский корабль, они внимательно рассматривают всех новых рабов и выбирают из них детей, юношей, одним словом, тех, кто кажутся им наиболее подходящими, наиболее сильными и ловкими. После этого, чтобы обратить отобранных людей в неправильную веру Магомета, мусульмане начинают одурманивать их красивыми словами и твердыми обещаниями хорошего обхождения, но, если они не могут ничего добиться своими лживыми и хитрыми увещеваниями, меняют свою притворную ласковость на чрезмерную суровость и прибегают к разного рода пыткам, какие только может им подсказать ярость и изощренная фантазия.

Одни из них, потеряв терпение, пользуются палками или стропами, заставляя бедного раба раздеться и лечь на землю, предоставив четверым своим спутникам держать беднягу за руки и за ноги или кому-нибудь из них держать его за плечи, в то время как хозяин наносит рабу две или три сотни ударов палкой по спине и животу.

Другие, не менее безжалостные, заставляют рабов согнуться так, чтобы достать ногами до плеч, потом они подвешивают их на большой палке к потолку и наносят им сто или двести ударов палкой по подошвам ног. Находятся и такие, кто еще более жестоко обращаются с бедными пленниками, чтобы заставить их отречься от своей веры; они безжалостно выдирают христианам ногти на ногах и руках и подвергают их многим другим пыткам, которые скорее можно назвать изобретением дьявола, чем человека. Правда то, что те, кто выносят такие страшные пытки, еще более укрепляются в непоколебимой верности Христу, и мусульмане здесь бессильны.

В 1633 году пираты во время обычной разбойничьей операции на море встретили корабль из Сан-Тропеза, морского города Прованса, погнались за ним и захватили после непродолжительного боя. Они доставили его в Алжир, где выставили на продажу всех людей, которые были на этом корабле, и среди них — юношу по имени Гийом Совер 15-ти или 16-ти лет, родом из Сан-Тропеза, служившего на корабле юнгой. Тот, кто купил его, не собирался сначала запугивать юношу, он хорошо обходился с ним в течение нескольких дней, не прибегая ни к каким уловкам, чтобы обратить его в свою веру, но все его усилия оказались тщетны, так глубоко в душу ребенка пустила корни вера в Христа.

Теперь хозяин изменил свое поведение, но чем больше он угрожает юному пленнику пытками, тем тверже тот становится в своем решении не принимать мусульманство; хозяин описывает рабу страшные мучения, а раб готовится терпеливо сносить их. Наконец варвар, переполненный яростью, хватает молодого раба и подвешивает его за ноги к балке потолка, затем бьет его палками, но, видя, что так он ничего не добьется, он прибегает к другому мучению и вырывает несчастному ногти на больших пальцах ног. Поняв, что и вторая пытка, хотя и более жестокая, не дает результата, как и первая, он берет горящий восковой факел и по каплям льет расплавленный воск на голые подошвы ног бедного страдальца, но и эта пытка оказывается бесполезной, так как раб остается непоколебимым в своей вере. Видя всю тщетность своих усилий обратить юношу в мусульманство, а с другой стороны, боясь потерять уплаченные за раба деньги, так как тот уже полумертв от боли да, к тому же, может остаться калекой, жадный хозяин даже прибегает к помощи лекарств, чтобы попытаться вылечить раба и заставить его работать. И, действительно, он возвращает юноше здоровье и никогда больше не предлагает стойкому христианину стать ренегатом.

Добавлю по этому поводу, что иногда встречаются рабы, так хорошо знающие предстоящие мучения и готовые любой ценой избежать пыток, которыми хозяин пугает их, если они не отрекутся от христианской веры, что им легче покончить с собой, чем позволить хозяину издеваться над ними. Жестокие гонители из боязни их потерять не осмеливаются сильнее давить на них и разрешают им отныне соблюдать обряды нашей святой религии.

Некоторые рабы, действительно, предпочли умереть, чем выносить осквернение, которому гнусные турки, хотели их подвергнуть. Тем не менее надо засвидетельствовать, что не все христиане обладают таким твердым характером и многим из них недостает веры, смелости и упорства, но их отступничество часто кажущееся, чем настоящее. Боязнь пыток заставляет их сказать громко то, что они ненавидят в глубине своей души, а именно: что они согласны стать турками. Они дают это согласие только затем, чтобы смягчить непреклонных гонителей. Впоследствии их совершенно не заботит лживая религия, которую они приняли из страха перед мучениями, и они соблюдают ее для видимости, довольствуясь лишь тем, что носят турецкую одежду, но не посещают мечети, как настоящие турки.

Я видел многих таких людей, откровенно говоривших со мной о своих крайних сожалениях, с которыми им приходилось носить на голове тюрбаны, и заверявших меня в том, что за все десять лет, как они стали ренегатами, они ни разу не были в мечети и что при первом удобном случае они готовы рискнуть своей жизнью, чтобы сбежать на христианскую землю; чтобы подтвердить, что христианство не угасло в их душах, они охотно помогали бедным пленникам чем только могли.

Но не все ренегаты одинаковы, особенно те, кто по их собственному побуждению и без всякого запугивания покинули алтарь истинного Бога и стали, следуя своим склонностям, такими ярыми врагами христианства, что превзошли в своей жестокости самих турок, столько усердия они проявляют в делах проклятой секты. Нет такого варварства, которое они бы не применяли к христианам, и это приводит к мысли, что они потеряли все человеческие чувства, потеряв веру в Бога и нарушив клятву, данную ему над святыми мощами».

«Но кроме обещаний, угроз и мучений фанатизм турок приводит их к использованию по отношению к христианам, которых они хотят заставить отречься от своей веры, всевозможных хитростей, или, проще говоря, унизительных обманов. Среди них различают три основные хитрости.

Первая состоит в том, чтобы подговорить нескольких человек, которые уверяют, что пленники или другие христиане, которых они хотят сделать ренегатами, плохо отзывались о законах их пророка и за это они заслужили смерть на костре, если только они не предпочтут одеть тюрбан и отречься от своей религии; в результате многие отрекаются из-за страшного наказания, которым им грозят хитрые турки.

Вторая хитрость состоит в том, чтобы пригласить на обед того, кого они хотят сделать ренегатом; за обедом они без устали поят бедного христианина вином и как только видят его в достаточно хорошем состоянии, сразу надевают ему на голову тюрбан, заставляют поднять палец к небу и произносить те же слова, что и они сами обычно произносят по законам своей религии. Проделав это, они продолжают пировать, пока ночь и сон не заставят их отойти ко сну.

Каково же бывает удивление христианина, с которым приключилось это несчастье, когда на следующее утро, проснувшись, он обнаруживает на голове тюрбан и видит варваров, пришедших поздравить его и засвидетельствовать ему свою радость, узнав, что он получил небесное знамение вступить в ряды мусульман, настоящих правоверных! Он защищается от варваров всеми способами, протестует и заявляет, что никогда не имел ни малейшего намерения сделаться турком, что, если во время кутежа он и произнес какие-то слова, то он их совершенно не помнит и что никогда не собирался менять религию, но, не обращая внимания на его доводы, беднягу тут же ведут к муфтию, высшему духовному лицу, и зовут в свидетели тех, кто накануне пировал с ним.

Эти предатели сначала прикидываются удивленными и лживо уверяют, что никогда не склоняли данного христианина к смене религии, что они очень рассержены таким обвинением, но им известно, что он сам хотел стать ренегатом, что он проделал для этого все подобающие церемонии, позволил постричь себя, как турка, и, чтобы отметить это событие, пригласил их вместе поужинать. Выслушав „свидетелей“, муфтий приговаривает христианина к смерти на костре за то, что тот позволил насмехаться над законом мусульман, если только он не пожелает объявить себя ренегатом, и многие соглашаются принять религию Магомета, страшась расстаться с жизнью.

Третья хитрость, используемая турками по отношению к христианам, на которых они хотят надеть тюрбан, — это ловко ввести в их общество мусульманскую женщину, а потом при свидетелях застают ее с каким-нибудь христианином наедине. По их закону каждый христианин в этом случае приговаривается к смерти, а женщину зашивают в мешок и бросают в море, если только обвиняемый не захочет отречься от своей религии. Несчастная магометанка, которую использовали в этом обмане, заливается более притворными слезами, чем крокодиловы; она не перестает причитать, что из-за бедного христианина ее хотят утопить, бросив в море, если он не сжалится над ней и самим собой, согласившись следовать законам Пророка, чтобы освободить себя и ее от неминуемой смерти, и что это единственная возможность остаться живыми.

В 1632 году жил в Алжире один молодой раб 20-ти лет, уроженец местечка Сабль-д’Олоннэ, по имени Ноэль. Этот бедный пленник, скорее случайно, чем умышленно, поддерживал знакомство с некоторыми ренегатами, которые благоволили к нему и старались красивыми словами заставить его отказаться от твердого решения не менять религию. Они в течение длительного времени склоняли его к этой мысли, но тщетно; тогда они задумали пригласить его повеселиться в их компании. Молодой раб не подозревал об их хитрых планах, он не знал еще, как пагубно водить дружбу с врагами Господа. Пока он ужинал с ренегатами, неожиданно наступила ночь, и Ноэль был вынужден провести ее под крышей этих коварных отступников; обилие выпитого вина свалило его на постель, и он заснул непробудным сном. Пока он спал, ренегаты привели в его комнату турецкую женщину, которая с наступлением утра начала громко звать на помощь.

Все прибежали, схватили раба и уже хотели вести его к муфтию, чтобы приговорить к смерти, но ренегаты, выступающие в роли „друзей“, объяснили юноше, что его жизнь зависит теперь только от него самого и, чтобы избежать смерти, надо объявить себя турком. Как целомудренный Иосиф, Ноэль убеждал „друзей“ в своей невиновности перед варварами, но все они в один голос заявили ему, что закон требует его смерти, и запуганный юноша, в конце концов, дал себя уговорить и, надев тюрбан, принял мусульманство».

Приведем здесь примерное число ренегатов, проживающих в городах Берберии в то время, как отец Дан находился в Алжире:

«По слухам в Алжире и его окрестностях можно насчитать среди представителей всех христианских народов примерно 8000 ренегатов, из которых большое число составляют янычары турецкой армии, имеющей обычно до 20 000 человек. Другие используются в морских набегах на торговые суда или в разных службах города и других мест.

Число женщин-отступниц колеблется от 1000 до 1200, среди них, в основном, — испанки, португалки, итальянки, гречанки, англичанки и, особенно, русские, которых увозят в Константинополь, где алжирцы их продают. Что касается француженок, то их можно насчитать всего три или четыре, которые все почти замужем, потому что турки и мавры их берут в жены более охотно, чем женщин своих стран.

В Тунисе проживают 3 или 4 тысячи ренегатов и 600 или 700 женщин. В Сале их число не превышает 300, а женщин совсем мало. В Триполи можно насчитать не более 100 отступников, но на Ближнем Востоке число ренегатов очень велико».

«Мы уже примерно знаем, как проходит церемония принятия мусульманства христианином, насильно или по своей воле; он должен поднять палец к небу в знак того, что он верит в существование в небесах только одного Бога, и произнести в то же время слова: „Лаилла Магомет, рассаил Алла“, что означает „Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его“. Затем ему бреют голову, оставив только клок волос на макушке, выбрасывают его шляпу и заменяют ее тюрбаном, заставляют поменять свою одежду на сшитую по турецкой моде. После этого устраивается банкет в честь новообращенного, после которого ему делают обрезание и не забывают при этом лишить его имени, данного ему при крещении, и фамилии его семьи, чтобы взамен предложить ему новое имя, употребляемое мусульманами.

По этому поводу надо знать, что у турок нет фамилии; они удовольствуются тем, что прибавляют к своему имени имя своего отца; иногда их различают между собой по ремеслу, которым занимаются они или их отцы, а также по их качествам, недостаткам или каким-нибудь отметинам, вроде как кривой, хромой, рыжий, черный и т. д.

Когда-то устраивались большие празднества и множество церемоний по случаю принятия каким-либо христианином мусульманской веры, но сегодня, когда христиан слишком много в Берберии, это делается редко, только в честь влиятельного христианина, пожелавшего надеть тюрбан.

В таких случаях, надев на ренегата парадный кафтан и водрузив на его голову великолепный тюрбан, его сажают на арабского скакуна, покрытого богато расшитой попоной. В таком виде он проезжает по улицам города, держа двумя пальцами стрелу в знак того, что отныне он обязан сражаться за свою новую веру. Стражи сопровождают его помпезный выезд, держа в руках обнаженные турецкие сабли; если случайно ренегат выронит стрелу из пальцев, то сразу они кидаются на него и забивают его на месте палками, потому что рассматривают эту акцию как злонамеренную, как насмешку над их законом.

Во время этого пышного праздника специальные люди обходят с большими блюдами всех присутствующих на церемонии, прося делать подарки новому мусульманину, и трудно представить себе, какую огромную сумму денег они соберут, ибо магометане, хотя обычно скупые и жадные, не отказываются сделать денежный взнос при подобных обстоятельствах, где они надеются быть замеченными. Сам паша обязан на таких праздниках сделать подарок новообращенному в виде кафтана.

Когда еврей хочет отказаться от своего религиозного закона и следовать закону Корана, он обязан сначала принять христианство, что он и делает, съев мясо свиньи и произнеся громко слова: „Иссаи хак“, что означает „Я признаю, что Иисус есть истинный Мессия“. После этого он указывает пальцем на небо и со словами, приведенными выше, объявляет себя перед всеми мусульманином. Причина, по которой магометане заставляют евреев принять сначала христианство, заключается по их словам в том, что закон Моисея, суровый и грубый, был немного облагорожен законом Иисуса Христа, но достиг совершенства только в виде закона Магомета.

Бог, добавляют фанатики, видя, что закон, проповедуемый Иисусом Христом, хотя и более мягкий по сравнению с законом Моисея, смог, тем не менее, завоевать души не всех людей, видя многие сердца ожесточенными, решил, страстно желая действительно помочь всем людям, послать на землю пророка Магомета, дав ему в одну руку милостивый и справедливый закон, а в другую руку — суровый меч, чтобы он мог истребить всех, кто откажется принять его веру.

Не только в наши дни, к несчастью, христианские рабы позволяют уговорить себя принять чужую веру в надежде на проходящие ценности; история показывает, что с давних времен они поступали также, как замечает это сир Жуанвиль в книге „Жизнь Святого Людовика“; здесь к месту будет привести отрывок из его книги:

Вот одна история. В то время, как король ждал на реке своего подданного, графа де Пуатье, пришел к королю один сарацин, хорошо одетый и на вид красивый мужчина; и он преподнес королю благовония в сосудах и цветы всех видов, источающие дивные запахи, и сказал ему, что дети убитого Назара дю Соулдана из Вавилона посылают эти подарки. Когда король услышал, что сарацин говорит по-французски, он спросил, кто его научил; и тот ответил королю, что он сам христианин, обращенный в чужую веру; и рассерженный король сказан ему, чтобы тот убирался подальше от него, и что он не будет больше с ним разговаривать.

Когда я выпросил для него пощады и поинтересовался, как он перешел в другую веру и откуда он родом, сарацин сказал мне, что родился в Провансе и прибыл из Египта с покойным королем Иоанном, что женился в Египте и обладает там многими богатствами. И я сказал ему: „Разве вы не знаете, что если умрете в этой вере, то прямо попадете в ад и будете прокляты навсегда?“ И он мне ответил утвердительно и сказал, что знает о превосходстве христианского закона над всеми другими. „Но, — добавил он, — я боюсь, что, если я вернусь к вам, я буду жить в бедности и терпеть позорные упреки, которые будут преследовать меня всю жизнь, потому что я отступник. Уж лучше я уеду и буду жить в свое удовольствие, как богатый человек, чем стану нищим и отринутым“. И я объяснил ему, что больше всего надо бояться стыда перед Господом и всем миром, когда на последнем суде каждому будут предъявлены все обвинения и отрекшиеся от веры будут прокляты; но мои доводы ни к чему не привели, он уехал от меня, и больше его никто никогда не видел».

«Не подлежит сомнению тот факт, что многие ренегаты не раскаиваются в своем отречении и не готовы к раскаянию, разве только перед самой смертью, желая умереть христианами.

Многие терзаются угрызениями совести; без устали ищут они способы сбежать на христианскую землю и там искупить свое огромное преступление, и, если им не удается дожить до такого счастья, то, по крайней мере, они уходят из этого мира с христианскими чувствами, хотя из страха перед пытками не осмеливались заявлять об этом открыто.

Мы говорили ранее о невозможных или, по крайней мере, о чрезвычайно трудных условиях жизни христианских пленных, отрекшихся и других, под гнетом мусульманских хозяев. На море и на суше им одинаково перекрыты пути к свободе, и любая их неудачная попытка к бегству приводит к невероятным мучениям и, даже, к расставанию с жизнью.

Действительно, ренегаты-корсары имеют в своем распоряжении корабли, но как только они выходят в море на поиски добычи, то перестают быть их полными хозяевами с точки зрения возможности причаливания по своему усмотрению к какой-нибудь христианской земле, где они уверены в хорошем приеме, так как на этих кораблях всегда присутствуют несколько офицеров Дивана — представителей турецкого султана, бульбаши или подобные, которые командуют солдатами в должности ага, принимают различные решения и без согласия которых раисы, или капитаны, не могут менять курс. На корабле находятся и другие турки, которые зорко следят за всеми действиями капитанов-ренегатов, потому что никогда не доверяют им.

Самое лучшее, что капитаны могут сделать, это повести корабль в сторону Ближнего Востока, когда им дадут на то согласие, и здесь воспользоваться подходящим случаем укрыться на торговых кораблях, которые ходят за товарами в Александрию, Алеппо, Смирну и другие города, в которых корабли не обыскиваются, как в Берберии и Константинополе, где ни один корабль не может ни причалить, ни отчалить, пока офицер Дивана и портовая охрана не проверят со всей тщательностью все его помещения, чтобы удостовериться в отсутствии на его борту беглого раба или ренегата.

Иногда кое-кому удается сбежать, когда корсарские суда, использовав всю воду и все дрова на борту, удаляются на безлюдные острова вблизи испанского берега, где много сломанных деревьев и скал, в пещерах которых рабы могут спрятаться. Здесь они пережидают несколько дней, пока не убедятся, что их не ищут, а потом, зная, что находятся недалеко от Испании, подают сигналы испанским рыбакам, которые тотчас подплывают к острову и забирают их с собой, заручившись обещанием хорошего вознаграждения.

Есть и такие ренегаты, которые рискуют своей жизнью, выйдя в море на маленьких захваченных шлюпах, но чаще всего они тонут. Потому что их кораблики слишком малы, путь слишком долог и налетевший шторм мгновенно их топит. Если их настигнет погоня, то они будут сожжены заживо или преданы другой страшной смерти; можем привести здесь пример бесчеловечных казней беглецов.

В 1630 году, 15 января, двадцать ренегатов, среди которых были итальянцы, испанцы, англичане, фламандцы и французы, все рабы главного капитана алжирских галер по имени Кулшелуби, решили разорвать свои цепи рабства и сбежать, но, опасаясь, что при первом же известии об их побеге капитан бросится за ними в погоню, они решили убить его. Потратив день на подготовку к побегу, в одиннадцать часов вечера они проникли в комнату капитана, спавшего глубоким сном, перерезали ему горло и оставили его в таком состоянии, захлебнувшегося собственной кровью. Немедленно схватив все, что им могло бы понадобиться в пути, они выбежали из этого дома и побежали прямо к городской стене, откуда спустились по веревкам и под прикрытием ночи захватили несколько маленьких барков.

Однако двенадцать солдат, стоявших на часах для охраны порта, обнаружили беглецов и сделали все возможное, чтобы их задержать, но, видя, что их силы малы, они подняли тревогу в городе. В это время ренегаты пытались спастись на маленьких барках, из-за всех сил налегая на весла. По сигналу тревоги подоспевшие солдаты погрузились на несколько кораблей и догнали беглецов, которые отчаянно защищались против нападения турок, почти все они были ранены выстрелами из мушкетов или ударами турецких сабель, у некоторых были отрублены руки или ноги; не находя в себе больше сил сопротивляться, несчастные бросались в море и шли ко дну среди волн, покрасневших от крови.

Оставшиеся в живых были схвачены и доставлены в Алжир, где они закончили свои дни в страшных мучениях. Некоторых сожгли заживо, некоторых подвесили за живот к деревянным перекладинам или железным крючьям, других, покрытых множеством ран, выставили в порту, где они громко объявили, что умрут христианами и что они ненавидят мерзкую секту Магомета; всем рабам было запрещено с ними разговаривать или утешать их под страхом считаться соучастниками побега. Некоторые беглецы были замурованы до пояса между четырьмя стенами таким образом, что не могли пошевелиться. Острой бритвой им делали надрезы в плечевых суставах и вставляли в раны горящие восковые факелы, затем оставляли их умирать в таком положении медленной смертью.

Один из этих несчастных, которого замуровали до уровня плеч, простоял так семь дней, а потом ему была дарована жизнь. Это произошло при следующих обстоятельствах. Одна турецкая женщина, желая спасти беднягу, узнала по секрету, что его только поместят между четырьмя стенами, не вскрывая ему бритвой плечи, как другим; тогда она заплатила палачу за то, чтобы он каждую ночь тайно кормил страдальца. В то время, как многие удивлялись, что замурованный еще жив, находясь в таком жалком состоянии, эта женщина подкупила некоторых турчанок, которые должны были казаться восхищенными при виде несчастного еще живым и уверять всех, что тут не обошлось без чуда. Замурованный, со своей стороны, рассказывал им, что, действительно, пророк Магомет все время приходит к нему, после чего они разнесли по всему городу весть о чуде; затем, обратившись к Дивану, они стали просить о прощении для этого ренегата, к которому так милостив пророк; прошение было дано, и таким образом он был помилован и объявлен невиновным. Он и сейчас еще полон жизни и живет в Алжире, где я его часто встречаю».

«Что касается упомянутого выше Кулшелуби, капитана галер, то это был самый безжалостный человек, какого можно было увидеть в здешних местах, особенно, когда он бывал пьян. За малейшую провинность он убивал раба или самолично отрезал ему нос и уши. Иногда, чтобы доказать, насколько он почитает закон пророка Магомета и ненавидит христиан, он брал в руку турецкие четки, состоявшие обычно из девяносто девяти бусин, и звал одного из своих рабов, которому приказывал лечь на землю; затем он начинал перебирать четки, сопровождая сдвиг каждой бусины ударом палки по бедному рабу, что продолжалось до тех пор, пока все бусины не проходили через его руки. На этом капитан не останавливался; после короткого отдыха он приказывал другому рабу взять палку и, начав вновь перебирать проклятые четки, он заставлял вновь бить несчастного пленника по мере продвижения бусин в его руках. Случалось, что таким образом рабы получали до 1200 ударов, от которых некоторые умирали; это можно назвать неслыханной жестокостью, но есть и другие примеры бесчеловечного обхождения, еще более убедительные.

Вот история, которая произошла во время моего пребывания в Алжире. Молодой человек из города Лантриге по имени Ивон был вынужден стать ренегатом из-за настойчивых преследований и угроз со стороны своего хозяина; но, будучи из хорошей семьи и воспитанный родителями в глубоком уважении христианской религии и в страхе перед Богом, он соблюдал лишь для видимости мусульманские обычаи и, хотя и носил на голове тюрбан, в душе так сожалел о допущенной ошибке и горел желанием ее исправить, сбежав из этой проклятой страны на родину и искупив любой ценой свое преступление, что не успокоился, пока не осуществил смелое намерение.

Хозяина юноши, которого я знал, звали Салифика; это был турок по национальности, весьма жестокий человек, очень богатый, один из главных пиратов Алжира. В одну из своих морских экспедиций он взял с собой Ивона. Они в течение длительного времени бороздили море вдоль испанского берега, и, решив устроить взбучку своему экипажу за плохое управление кораблем в открытом море, Салифика сделал остановку вместе с еще четырьмя корсарскими кораблями на пустынном острове, находящемся совсем близко от Испании и имеющем название Байон де Галис. Так как этот живописный уголок имеет множество небольших рощиц и высоких скал и расположен совсем близко от христианской земли, то бедный наш раб и его несколько товарищей по несчастью с этих кораблей решили воспользоваться такой неожиданной возможностью и спрятаться на острове, чтобы попытаться спастись.

И, действительно, они так хорошо спрятались, что в течение трех дней их никто не мог найти; уже даже корсары решили поднять якоря, чтобы возвращаться к себе, как тут, к несчастью, посланные на поиски беглецов нашли в одной пещере в скале нашего бретонца, который находился немного в отдалении от других спрятавшихся рабов. Тотчас он был доставлен на корабль своего хозяина, где ага, офицер Дивана, одев пленнику на ноги цепи, назначил беглецу столько ударов палкой, что ему переломали почти все части тела, что было еще только началом мучений, потому что ага хотел по приезде в Алжир передать беглеца на суд Дивана, чтобы преступника приговорили к сожжению на медленном огне.

Салифика был крайне рассержен неблагодарностью своего раба, которого он очень любил за его послушание и ловкость, и он принял решение спасти юношу от казни на огне. Вернувшись в Алжир, он ночью пустил бедняге кровь, и тот умер от потери крови достаточно безболезненно, после чего он похоронил любимого раба на христианском кладбище. Вскоре Диван прислал палача, чтобы объявить молодому ренегату о том, что он будет сожжен на площади. Посланцу ответили, что приговоренный умер от болезни и уже похоронен. В ответ на это Диван приказал немедленно вытащить покойника из могилы и сжечь его на площади Бабалуа, находящейся за пределами города, на которой варвары привыкли проводить жестокие казни над христианами; приказание было сразу исполнено, и турки закончили эту жестокую трагедию, извергая всевозможные оскорбления против умершего и христианской религии.

Я узнал от двух его товарищей, тоже рабов Салифика, что молодой Ивон до последнего вздоха уверял всех в своем глубоком желании умереть христианином и не переставал взывать к милосердию Божьему, и все его слова свидетельствовали о полном и искреннем раскаянии. Он умер 22 июля 1634 года.

А вот другая история, приключившаяся в мае 1634 года.

Юноша по имени Жак, совсем мальчик 12-ти или 13-ти лет, уроженец Булони в Пикардии, из семьи не богатой, но заслужившей почтение своей набожностью, был вынужден в раннем возрасте избрать профессию моряка и поступить на корабль в должности юнги, где он работал на кухне. Едва он был взят на морскую службу, как его корабль распустил паруса и ушел в дальнее плаванье. И вот он уже давно находится в открытом море, где каждый корабль рискует наткнуться на пиратов и наш не явился исключением. Пираты сначала гонятся за ним, потом атакуют с обычной для них яростью и заканчивают свою операцию полной победой. Захватив корабль, они приводят его в Гулет, порт города Туниса, где все бедные христиане в качестве рабов препровождаются на базар для публичного торга.

Юноша, о котором идет речь, был самым хорошим „товаром“, потому что турки особенно предпочитают брать в свое хозяйство детей. Хозяин, купивший мальчика, думал, что ему будет легко ввиду молодости раба завлечь того в свою секту неверных, но он столкнулся с обратным: чем больше он склонял мальчика к перемене религии, тем тверже тот становился в своей вере; тогда хозяин решил поменять свои методы и на время прекратил давить на ребенка.

Как-то раз ночью, когда молодой раб спал, он заставил снять с него шляпу и одежду христианина и заменить их на турецкие с очень красивым тюрбаном. На следующее утро молодой пленник, не найдя своей одежды, оказался в большом затруднении и, не желая ни под каким видом надевать новое платье, оставался в постели до полудня, но, в конце концов, страх перед своим хозяином и голод, плохой советчик, привели его к принятию решения одеть эти мусульманские одежды с намерением, однако, не объявлять себя ренегатом ни в коем случае или сделать это только для видимости; надо сказать, что принимая подобное взрослое решение, он заливался слезами.

Сразу же знакомые турки, друзья его хозяина, пришли с поздравлениями, но юноша, чтобы сразу охладить их пыл, рассказал о подлоге, который был ему сделан, и заявил, что не принимает их веру, и, чтобы лучше доказать им это, он стащил с головы тюрбан и начал топтать его ногами с выражением крайнего презрения, что является огромным преступлением в глазах турок, которые, однако, простили его из-за юного возраста. Жак продолжал отстаивать свою позицию в течение нескольких месяцев, но, в конце концов, вынужден был согласиться под страхом пыток стать ренегатом. Согласившись на это, как он сам мне говорил, Жак верил, что не нанес обиды Богу, потому что его заставили силой перейти в другую религию, но в душе он всегда хранил желание сбежать на христианскую землю при первом удобном случае.

Отступничество юноши сделало его любимым рабом хозяина, он доверял ему и содержал в хороших условиях; Жак пользовался этим для поддержки бедных христианских рабов, которых он тайно посещал и помогал им чем только мог. Так же тайно, чтобы получить утешение своей душе, он приходил к доброму монаху ордена Святого Августина отцу Эспри, капеллану господина Бурели, французского консула, с просьбой отслужить мессу, чтобы Бог указал ему способ спастись на христианской земле; благочестивый монах рассказывал мне много раз об этом в Марселе. Бедный юноша провел в рабстве тринадцать лет, не имея никакой возможности сбежать, но, наконец, Бог освободил его удивительным способом, который можно рассматривать только как чудо.

Когда Жак достиг возраста 25-ти лет, его хозяин, очень любивший своего раба, послал юношу на своем корабле в корсарскую экспедицию, назначив его на командную должность, правда, не раисом, а главным по кухне. Корабль шел к берегам Испании, но в двух лье от острова Майорка вынужден был остановиться на некоторое время в ожидании ветра, так как на море наступил полный штиль. Во время вынужденного ожидания турки увидели вдруг плавающий в море какой-то кусок дерева, по форме напоминавший сундук, и, обуреваемые жадностью, быстро спустили на воду свой ялик, чтобы с него попытаться притянуть к кораблю таинственный сундук, но так как они никак не могли зацепить его, то ни с чем вернулись все на корабль, кроме нашего молодого раба, который остался один в ялике.

И тут внезапно поднялся сильный ветер, дующий с Майорки; он вмиг наполнил паруса корабля, заставив его рвануться вперед с наибольшей скоростью, а Жак, положившись на Бога, улучил момент, чтобы обрезать канаты, привязывавшие ялик к кораблю, и начал из-за всех сил грести в сторону Майорки. Как только турки заметили случившееся, они начали громко кричать, призывая своего повара вернуться обратно, но он оставался глух к их крикам и угрозам; у турок не было другого ялика для погони за беглецом, а из-за встречного ветра они никак не могли развернуть корабль в сторону острова. В отчаянии они начали стрелять по удаляющемуся ялику из мушкетов и даже из пушки, но Жак был уже слишком далеко от них и ни пули, ни ядра не могли достать его.

Отважный раб причалил наконец к берегу Майорки, где он быстро высадился и оставил свой ялик. Затем он вошел в город и обратился в суд Инквизиции, где рассказал, что его силой заставили в юном возрасте стать ренегатом, и попросил принять его обратно в лоно христианской церкви. С радостью он был прощен и принят братьями по вере, после чего он сел на корабль, державший курс во Францию, сошел на берег в Марселе и пришел в наш монастырь, где был принят со всем радушием, так как имел свидетельство о прощении от Инквизиции острова Майорка; через несколько дней мы дали Жаку средства, чтобы он смог вернуться в свои края».

Многие именитые люди были рабами берберов: Сервантес, захваченный в 1575 году и выкупленный в 1580 году монахами из Трините; драматург Реньяр, захваченный в октябре 1678 года на английском корабле, проданный в Батистане, перевезенный в Константинополь и выкупленный своей семьей двумя годами позже; святой Винсент де Поль, сокращенный рассказ о рабстве которого мы приводим ниже.

«Когда я уже собрался отбыть из Марселя по суше, мой товарищ, с которым я делил кров, дворянин, уговорил меня совершить вместе с ним путешествие по морю до Нарбона, потому что стояла прекрасная погода; я согласился, так как при этом я выигрывал время. Ветер дул попутный, и мы рассчитывали прибыть в этот же день в Нарбон, до которого было не более пятидесяти лье, если бы Бог не позволил трем турецким бригантинам, которые рыскали вдоль берега Лионского залива с целью захвата барков, шедших из Бокэра, где обычно проводились самые значительные ярмарки христиан, погнаться за нами и так стремительно напасть на наш корабль, что двое или трое из наших были убиты, а все остальные ранены, так я получил удар стрелой, ноющая рана от которой мне потом всю жизнь служила часами в моем теле; мы, конечно, сдались этим разбойникам, диким, как тигры.

Первое, что они сделали, ослепленные яростью, это разрубили топором на мелкие кусочки нашего лоцмана, потому что сами потеряли одного из своих главных офицеров и еще пять или шесть воинов, которых нашим защитникам удалось убить в коротком бою. Покончив с этим, они надели на нас цепи, предварительно грубо перевязав наши раны и отобрав все наши ценности, сопровождая свои действия всякими хитрыми словами; однако тем, кто сдались без борьбы, они оставили свободу, после того как полностью обчистили их. Наконец через семь или восемь дней, нагруженные доверху товарами, пираты взяли курс на Берберию, которая является гнездом грабителей без „разрешения“ и подчиняется Великому султану. Как только мы прибыли на место, злодеи выставили нас на продажу, представив на словах дело так, что мы были взяты ими в плен на испанском корабле, потому что без этой лжи мы бы были освобождены французским консулом, который присутствовал в Берберии, обеспечивая свободную торговлю с Францией.

Процедура продажи началась после того, как нас полностью раздели, каждому дали по паре башмаков, льняную куртку с капюшоном, и в таком виде мы прогуливались по городу Тунису, где должен был состояться позорный торг. Когда мы проделали пять или шесть кругов по городу с цепью на шее, нас снова привели на корабль, чтобы местные торговцы пришли посмотреть, кто как себя чувствует, не являются ли наши раны смертельными. После этого нас привели на городскую площадь, где торговцы начали рассматривать нас, как лошадей или быков, заставляя нас открывать рот и показывать зубы, щупая наши бока, тщательно обследуя наши раны, заставляя нас ходить, скакать, бегать, поднимать тяжести, а потом еще и бороться друг с другом, чтобы выяснить силу каждого, и придумывая много других насилий над беззащитными людьми.

Я был продан одному рыбаку, который в скором времени был вынужден расстаться со мной, потому что с той поры нет ничего более противного моей натуре, чем море. Рыбак продал меня старому медику, искателю самой сути всех явлений, человеку гуманному и с хорошим обхождением, который, как он сам поведал мне, уже пятьдесят лет работал над поисками философского камня, пусть тщетно для камня, но зато успешно для науки превращения металлов, так как я своими глазами видел, как он сплавлял вместе золото и серебро, золота чуть больше, делал из сплава маленькие пластинки, затем сыпал какой-то порошок в тигель или плавильную чашу, какую используют золотых дел мастера, и держал этот сплав на огне в течение 24-х часов, потом открывал тигель и обнаруживал в нем серебро, превратившееся в золото; чаще всего он превращал природное серебро в чистое серебро, которое продавал, чтобы помочь бедным.

В мою работу входило поддерживать огонь в десяти или двенадцати печах, и, слава Богу, я находил в этом занятии больше удовольствия, чем трудностей. Хозяин очень любил меня, ему нравилось говорить со мной об алхимии и, кроме того, о своей религии, к которой он из-за всех сил старался привлечь меня, обещая передать мне все богатство и свои знания. Бог всегда поддерживал во мне веру в освобождение, я неустанно молил об этом его и Деву Марию, прося ее о заступничестве, я твердо верил, что придет час свободы. Я пробыл у ученого старика с сентября 1605 года по август следующего года, когда его призвал к себе Великий султан для работы при высочайшем дворе, но по дороге к султану медик умер от тоски и сожалений по поводу оставленной работы всей его жизни. После отъезда хозяина я оставался у его племянника, который перепродал меня, как только пришло известие о смерти дяди, так как он услышал, что господин де Брев, посол короля в Турции, прибыл с ясными и решительными указаниями Великого султана забрать христианских рабов.

Ренегат из Ниццы в Савойе, настоящий враг христиан, купил меня и отвез в свой темат, так называется здесь поместье, арендуемое у Великого султана: согласно поговорке у народа нет ничего, все принадлежит султану. Темат моего нового хозяина располагался в горах, краю жарком и пустынном. Одна из его трех жен, гречанка по рождению, но шиитка по убеждениям, была наделена большим умом и очень нравилась мне, но больше пользы я получил от другой, настоящей турчанки, которая служила орудием милосердия Бога, пытаясь вырвать своего мужа из секты неверных и вернуть его в лоно христианской церкви, а меня спасти от рабства.

Интересны некоторые подробности моей жизни в новых условиях. Турчанка, жена моего хозяина, приходила каждый день навестить меня в полях, где я усердно ковырялся в земле, и однажды она попросила меня исполнить гимны моему Богу. Воспоминание о „Quomodo cantabimus in terra aliena“, о пленных детях Израиля в Вавилоне, заставило меня со слезами на глазах запеть псалом „Super flumina Babylonis“, затем „Salve Regina“ и многие другие, которые доставили ей столько удовольствия, что это было просто удивительно. Вечером она не преминула сказать своему мужу, что тот совершил ошибку, отрекшись от своей истинной религии, к которой она прониклась большим уважением после моих рассказов о нашем Боге и нескольких гимнов, исполненных мною в ее присутствии и звучавших так божественно, что она больше не верит в то, что рай, где пребывают души ее предков и куда, она надеется, попадет ее душа после смерти, может быть столь блистательным и доставлять столько радости, сколько она испытала, когда я восхвалял моего Бога, и она услышала в этих песнопениях божественное чудо.

Эта вторая Кайфа, или Валаамова ослица, подобными разговорами добилась того, что ее муж на следующий день сказал мне, что он давно ждал удобного случая, чтобы нам обоим сбежать во Францию, и через некоторое время придумает для этой цели какой-нибудь способ, удовлетворяющий Господа. Это некоторое время продлилось десять месяцев, мы жили в тщетных надеждах, которые, тем не менее, все-таки реализовались, и мы сбежали в маленьком ялике, который удалось достать; 28 июня мы прибыли в Эг-Морт, а вскоре в Авиньон, где епископ публично принял ренегата в церкви Сен-Пьер со слезами на глазах и рыданьями в горле, воздав хвалу Богу и предоставив наглядный пример триумфа христианства всем присутствующим».

Святой Винсент де Поль провел в плену почти два года, с 26 или 27 июля 1605 года по 28 июня 1607 года. Этот служитель Господа мало рассказывал о своем рабстве в тунисских землях. Ему посчастливилось, что на чужбине с ним обходились хорошо, не подвергая унижениям, но он никогда не забывал, какие страдания терпели другие христианские рабы. Его постоянной мыслью было помочь этим несчастным.

Действия берберских корсаров, взятие в плен людей, превращение их в рабов и освобождение некоторых за выкуп длились вплоть до XIX века и происходили так часто, что даже молодой американский флот успел понести потери наравне с торговыми флотилиями других стран. В списке зарегистрированных трофеев Алжира за 1805 год находим следующую запись:

«Фрегат Хамиду-раиса и шебека под его же командованием захватили американскую шхуну, груженную фасолью, на которой находились 58 неверных».

За 1807 год:

«Бог распорядился так, чтобы Хамиду-раис по дороге в Смирну взял в плен 10 неверных (не уточняется их национальность: любой христианин, очевидно, годился на роль раба) и отвез их на рынок».

Последний бой Хамиду датируется 1815 годом.

В эти времена, наконец, деятельность берберских корсаров пришла в упадок. Если взятие Алжира не остановило бы немедленно корсарские морские набеги, которые практиковались еще в Тунисе и Марокко, то они все равно остались бы только в небольшом масштабе. Арсенала Гулета в 1850 году уже не хватало для строительства кораблей, за отсутствием ренегатов прекратился приток моряков, и можно было сказать, что «тунисский флот держался на воде, но не умел плавать». Судебное решение, принятое против капитана, виновного в крушении корабля, воспроизводит следующее удивительное свидетельское показание, причем рифмованное, которое в достаточной мере характеризует состояние данного флота на тот момент:

«Экипаж спал, лоцман не знал, капитан не понимал и корабль потерял».

На атлантическом берегу Марокко, в Мавритании, дела обстояли иначе и пиратство (возобновившееся в чистом виде за неимением постоянных доверителей, снабжающих патентами), продлилось здесь до начала войны 1914 года. Можно даже сказать, что оно до сих пор не прекратилось в Красном море; но речь вдет, конечно, о редких нападениях на беззащитные корабли, небольшие каботажные парусники или на яхтсменов, неосторожных в своих желаниях обойти вокруг света, включив в маршрут данное море: для них было бы безопаснее обогнуть мыс Доброй Надежды.[48]

Чтобы подвести черту под историей берберов, надо воспроизвести здесь выводы, к которым пришел Пьер Юбак в конце своей любопытной книги.[49]

«Ни берберы, ни арабы, ни одна из этнических или исторических групп, населявшие Магриб с давних мрачных времен, не сыграли свои роли в эпопеи жизни берберских пиратов. Даже мавры, преследовавшиеся в Испании, спасенные Барбароссой и доставленные им в Тунис и Алжир, на которых он надеялся опереться и которые были искусными ремесленниками, тонкими ценителями литературы и великолепными садоводами, но людьми мирными и сентиментальными, оплакивающими потерянный рай, благоговейно сохранившими титулы, присущие им в андалузских и гренадских землях, вместе с ключами от их бывших дверей и ностальгией о прошлом».

Все морские офицеры, раисы, матросы, гребцы были европейцами.

Все солдаты, янычары Оджака, армейские офицеры, охранники были из европейской части Турции, Азии, островов греко-оттоманского Архипелага.

Хозяева мастерских, судовладельцы, плотники, изготовители парусов были выходцами из Западной Европы — испанцы, лигурийцы, сицилийцы. Именно они строили и ремонтировали шебеки, галеры, бриги и тартаны, выкраивали паруса и плели пеньковые канаты.

Каменщики, архитекторы дворцов и тюрем, фортов и публичных домов также были испанцами, лигурийцами, итальянцами. На каменоломнях трудились жители Сардинии. Мавры украшали дворы и сады, вылепливали арочные своды и покрывали их глазурью. Искусство Испании и Италии в равной степени просматривается в росписи и украшении интерьеров берберских дворцов; обычно испанские творения были выполнены с большим вкусом, чем все другие.

Пушечнолитейные заводы располагались вдали от Алжира, в Европе и в стране Золотого Полумесяца (Турции). Даже домашние слуги прибыли издалека.

И пусть некоторые европейцы приехали по доброй воле служить могущественному султану или в поисках приключений, а некоторые были завезены как рабы, но в те времена представители всех профессий были выходцами из заморских стран. Иногда они приезжали с выгодными контрактами на работу, получив хороший задаток, чтобы основать здесь верфи, построить арсенал, экипировать и оснастить флотилию, обучить молодых матросов. Некоторые, даже захваченные силой в море, достигли здесь завидного положения и стали уважаемыми людьми. Другие торговали вином в портовых магазинах и сколотили себе неплохое состояние. Были и такие — рабы и отпущенные на свободу, — которые работали в административных структурах государства, медицине и даже занимались археологией. Менее удачливые европейцы, на обладающие никакой профессией, в большинстве своем проливали пот на галерах в качестве гребцов, иные трудились в полях или работали слугами в городских и загородных домах.

Подводя итог, можно сказать, что существовали классы, касты, градации, привилегии с одной стороны и угнетенный народ с другой в зависимости от выпавшей удачи; но все работавшее население, все те люди, которые создавали полезную продукцию для берберского общества, добровольно или насильно, хорошо или плохо оплачиваемые за свой труд, все они были европейцами, азиатами или островитянами. И ни одного африканца не было видно среди работавших на благо берберского пиратского государства.

Вся торговля также находилась в руках христианских негоциантов, которые одни только торговали с Европой.

Они держали в руках и всю контрабанду, в которую входило дерево для строительства, блоки, весла, канаты, парусная ткань, различное оружие, боеприпасы.

Известно, что израильтяне были специалистами в области скупки и черного рынка, в сложных денежных операциях и в получении больших прибылей, и эти заведенные порядки, достойные сожаления, на долгое время испортили репутацию методов торговли Магриба в глазах Европы.

Наконец, миссионеры вели дипломатические переговоры о выкупе рабов и трофеев и установлении связей с христианским миром.

«Простой люд берберских городов был мертвым грузом этой страны. Разинув рот в ожидании пищи, прибывающей с моря или из городских ворот в виде обоза с натуральным налогом, он жил так же, как когда-то простой городской люд Рима, за счет подачек властей. Сброд негодующих, грабителей, интриганов и заговорщиков, готовый отобрать себе все самое наилучшее, эти люди были для испанцев и для всех состоятельных хозяев источником бесконечных стычек, кончающихся иногда кровавыми разделами нескольких мешков с манной крупой».

Таким предстает перед нами «пиратский народ».

И если сегодня на месте Магриба существует развитая страна, то неопровержимо доказано, что именно «ужасным колонизаторам», этим французам, которые обосновались здесь, привезли все необходимое, работали и обучали работе других, она обязана своим процветанием.

Можно ли рассматривать как пиратство торговлю неграми?

Нет. Одно время такая торговля была всем дозволена. Затем она велась как контрабанда. Но ее история так плохо известна и часто так напоминает по своим нравам историю пиратства, что нам кажется интересным сделать ее короткий обзор.[50]

В 1441 году Антуан Гонзалес, португальский мореплаватель, вернулся в Лиссабон после морского путешествия, во время которого он первым дважды обогнул мыс Кап-Блан. Он привез с собой несколько африканских вождей, захваченных на далеком берегу и которых он преподнес в подарок инфанту дону Генриху. Черные люди вызвали большое удивление у жителей Лиссабона, но принц не захотел оставить их у себя. Он приказал отвезти их обратно в дикую страну. Гонзалес вновь взял курс к берегам Африки с пленными африканцами на борту; прибыв в те же места, где он взял их в плен, он получил за вождей выкуп в виде золотого песка и нескольких черных рабов.

В этот день родилась торговля неграми.

Гонзалес не побоялся опять привезти африканцев в Лиссабон, где сумел продать их с большой выгодой. Вскоре мода иметь в домах черных рабов быстро распространилась среди жителей города. Португальский мореплаватель разбогател в результате своих нескольких путешествий в Африку; за ним и другие мореплаватели устремились к далеким берегам за чернокожими людьми. В 1444 году была создана компания в Лагосе, чтобы развернуть в полном масштабе торговлю неграми. Острова Гвинейского залива стали центром нового вида торговли. Португальцы организовали здесь факторию, откуда отправляли каждый год от 700 до 800 рабов в Португалию и несколько сотен рабов на Сицилию и в Тунис.

Через некоторое время после открытия Америки испанцы превратили в рабов и местных индейцев. Мы не можем не вспомнить здесь, что жестокое обхождение с индейцами привело к практически полному истреблению завоеванной нации за несколько лет; тут победители обнаружили свою неспособность возделывать землю, оставшуюся в их руках; им необходимы были рабы. Священник Лас Касас поднял голос в защиту рабов; от имени Бога всех христиан он потребовал запретить в испанских колониях использовать негров-рабов, оторванных от берегов Африки. Но именно в те времена торговля неграми стала отличительной чертой колонизации и понемногу была принята всеми правительствами, претендующими на звание цивилизованных.

Работорговля неграми была признана легальной сначала в Испании при правлении Карла V в 1517 году и одобрена папой Львом X, затем во времена правления королевы Елизаветы в Англии и, наконец, при Людовике XIII во Франции. Все эти сиятельные принцы признали правомерность такой торговли под предлогом, что негры, не будучи христианами, не могли считаться свободными людьми. Который раз религия того, кто умер во имя гуманности, послужила предлогом к ужасной череде преступлений и беззаконий.

Торговля неграми вскоре принесла баснословный доход королям Испании; они сделали ее объектом своей монополии.

Карл V в 1517 году даровал своим соотечественникам фламандским торговцам, контракты, дававшие им исключительное право поставлять черных рабов в свои внутренние владения, получая при этом неплохой доход, часть из которого они должны были отдавать испанскому королю, своему покровителю и ревностному католику. Так как этот товар имел много гарантий и к доходу от монополии на продажу негров добавлялась прибыль от попутной контрабандной торговли другими товарами, то фламандцы быстро разбогатели; но эти высокие прибыли привели к дестабилизации обстановки: контрабандисты пренебрегали распоряжениями властей, продавцы рабов заламывали такие высокие цены на свой печальный товар, что колонисты приходили в негодование.

Так велика была отвага фламандцев, что они сформировали армию для защиты своих привилегий; эта армия вместе с испанцами прибыла в Санто-Доминго, фламандцы убили губернатора острова и осадили форт.

Жалобы становились все настойчивее, и Карл V был вынужден вмешаться и удовлетворить претензии своих добрых соотечественников.

Его наследник Филипп II, занятый исключительно борьбой с Реформацией, видел во фламандцах только революционеров. Он уменьшил их привилегии, ограничил их торговые льготы и даже совсем отменил их в 1580 году, когда народная революция была уже практически свершившимся фактом.

Но вскоре Филиппу понадобились деньги; необходимо было возместить генуэзцам огромные суммы, одолженные у них королем для снаряжения экспедиции Непобедимой Армады. Филипп, ревностный католик, восстановил привилегию и торговые льготы, пожалованные им на пять лет (с 1595 года по 1600 год) Гомесу Ренелу. Деньги, добытые с помощью порабощения черных людей, служили, чтобы отвоевывать свободу для белых; именно так устанавливаются и упрочиваются тирании. В 1600 году монополия перешла к португальцу Жану-Родригесу Континхо, губернатору Анголы. Этот дворянин должен был по договору поставлять в колонии 4250 рабов в год и ежегодно выплачивать королю ренту в размере 162 000 дукатов. Он умер в 1603 году и его брат Гонзалес-Ваец Континхо унаследовал его контракт. 26 сентября 1615 года концессия перешла в руки другого португальца по имени Антонио-Фернандес Делвас, который обязался ежегодно поставлять по 3500 рабов и выплачивать ренту в 115 000 дукатов. По истечении через 8 лет срока договора еще один португалец Мануэль-Родригес Ламего стал новым концессионером в этих местах. Он в свою очередь ежегодно поставлял 3500 рабов в колонии и платил 120 000 дукатов в королевскую казну. Этот контракт, безусловно, не обогатил его, так как мы видим его приемников, португальцев Кристобаля-Мендеса де Соса и Мелхиора-Гомеса Анхела, заключивших договоры на других условиях. Они должны были поставлять только 2500 рабов и выплачивать 95 000 дукатов в год.

Но к тому времени уже появились флибустьеры; немногие негры, купленные в Африке, прибывали в пункты своего назначения; работорговля стала менее выгодной, даже невозможной в таких условиях; никто не хотел обладать монополией, при которой больше теряешь, чем зарабатываешь. Никто уже не имел торговых льгот вплоть до 1662 года.

В эту новую для работорговли эпоху Доминго Фулло и Амбросио Ломелин взяли концессию на девять лет, в течение которых они должны были ежегодно поставлять 24 500 негров и платить королю 2 100 000 пиастров.

В 1674 году предприятие перешло на пять лет в руки Антонио Гарсиа и дона Себастьена де Силикас, поручившихся за 4000 рабов и 450 000 пиастров; но данному контракту было суждено продлиться только два года. А так как король нуждался в деньгах, то он заключил другой договор с консулатом Севильи, который принес ему за пять лет 1 125 000 пиастров и 1 200 000 рабов; затем 27 января 1682 года другой договор был пожалован в пользу Хуана Бароззо дель Пазо и дона Николаса Порсио из Кадиса, принесший 1 125 000 пиастров. После этих двух предприятий монополию выкупили голландцы; затем в 1692 году дон Бернардо-Франсиско Марин де Гусман, наместник Венесуэлы, получил прибыль от торговых льгот в размере 2 125 000 экю за пять лет.

Португальская гвинейская компания унаследовала его дело с 1696 по 1701 год. Она обязалась по ее собственным словам поставить в колонии «10 000 тонн негров». Но данный контракт породил столько скандалов и трудностей, что по обоюдному соглашению он должен был быть аннулирован при встрече в Лиссабоне 18 июля 1701 года между королем Испании Филиппом V и доном Педро II, ведущим торговлю, как обычно, от имени Сент-Трините.

В глубине души Филипп V мало заботился о прекращении скандалов; что ему действительно хотелось, так это передать привилегию на торговлю в руки французов. Вот почему 27 августа 1701 года этот король, истинный католик, и король Людовик XIV, истинный христианин, условились, что в течение ближайших десяти лет (1702–1712 годы) монополия поставки негров в американские колонии будет принадлежать королевской компании Гвинеи, представленной господином дю Кас, командующим эскадрой и губернатором Санто-Доминго. Данной компании было поручено направлять в течение десяти лет необходимое число негров для нужд колонистов, чтобы таким способом обеспечить «похвальную, чистую и взаимную выгоду» их величествам и их подданным. Уже с начала своего существования компания разбогатела, пользуясь привилегией единственного поставщика рабов во французские колонии Америки. Договор 1702 года обязал ее перевозить в Вест-Индию каждый год 4800 негров обоих полов и всех возрастов из различных мест Африки, кроме островов Зеленого Мыса в виду того, что негры здесь не являлись собственностью вышеупомянутой компании. За каждого негра компания должна была выплачивать королям 33 экю с трех ливров дохода, то есть в год она платила 475 500 ливров. Ввиду растущих аппетитов испанской короны компания выплатила ей аванс в размере 600 000 ливров сверх 4 755 000, выплаченных за десять лет; в счет возврата данного аванса компании были предоставлены полные права на 800 негров в год. Корабли должны были быть французские или испанские; экипажи могли состоять из людей любой национальности, лишь бы только все они были католиками. Кораблям разрешалось входить во все порты по пути следования, где есть испанские офицеры. Негры не могли быть проданы дороже, чем за 300 пиастров каждый на Антильских островах, в Санта-Марте, Кумане и Маракайбо; но во всех других местах компания могла продавать свой «товар» по любым ценам. Его католическое величество поместило работорговлю и все денежные операции компании под защиту всех представителей власти в испанских владениях. Испания предоставляла «свою веру и свое королевское слово упомянутой компании, рассматривая торговлю рабами как приносящую выгоду короне и оставляя только за собой контроль над всеми случаями, которые могут произойти при осуществлении торговли».

В течение десяти лет офицеры королевского морского флота Франции превратились в работорговцев. Данный товар приносил такие прибыли, что Англия начала ревновать; и самыми знаменитыми работорговцами всех стран и времен безоговорочно стали два англичанина — Уильям и Джон Хоукинсы.

Первый, Уильям Хоукинс, жил во времена короля Генриха VIII, который в течение всей жизни осыпал благодеяниями своего подданного и официально присвоил ему весьма почетный титул Навигатора. Ни один англичанин еще не торговал людьми вместе с испанцами и португальцами. Хоукинс, более ловкий, чем его соотечественники, нашел способ нарушить без опасности для себя папские грамоты и приказы королей: он привез в Америку, разумеется контрабандой, негритянских рабов и преподнес их влиятельным людям, с этого момента он стал среди колонистов необходимым торговым человеком. С 1530 по 1532 год он проделал три путешествия в Бразилию и нажил себе существенное состояние. Сжатый рассказ о его различных экспедициях был составлен Хаклуитом.

Его сын, Джон Хоукинс, тоже награжденный титулом Навигатор английскими писателями, унаследовал от отца призвание к торговле. С ранней юности он посещал Испанию, Португалию и Канарские острова. Детальные знания жизни испанских поселений в Америке, полученные им на собственном опыте, и плюс знания, которые дал ему отец, породили в нем желание быстрого обогащения за счет продажи негров. В 1562 году, когда ему не исполнилось еще 40 лет, Джон предпринял первое самостоятельное путешествие. До этого негров покупали на африканских берегах, но Хоукинс решил усовершенствовать методы работорговли и с помощью грубой силы захватил в плен несчастных людей, предназначенных им для длительной перевозки.

Причалив к берегу, он сошел с корабля и вступил в переговоры с вождем туземцев на предмет покупки рабов; затем неожиданно он со своими людьми взял в плен самого короля, его подданных и его рабов и заковал всех в одинаковые цепи. Таким образом, товар ему ничего не стоил, и он мог быстро обогатиться, продав всех негров не очень дорого.

Три экспедиции, предпринятые им за период с 1562 года по 1568 год, принесли огромные доходы, несмотря на некоторые неудобства, которые иногда он испытывал при разговорах с испанскими губернаторами; но Джон всегда умел обойти эти трудности, вовремя открыв свой кошелек; надо даже заметить, что магистраты, наиболее горячо обвинявшие его в ереси, были не последними в списке его должников.

Несмотря на щедрость, какую он проявлял по отношению к испанским офицерам, он все-таки был атакован ими 23 сентября 1568 года. Джон командовал тогда флотилией из шести кораблей. Испанцы сожгли три из них в порту Сан-Хуан де Улуа. Другие корабли в спешке покинули порт, оставив на берегу большое количество пленных, которые вынуждены были выносить ужасное обхождение.

Хоукинсу удалось найти спасение в Англии, но его дела пришли в полный упадок. Королева назначила его казначеем морского флота и позволила ему, согласно выданному патенту, украсить гребень шлема на его гербовом щите фигурой негра, выполненной до пояса, раскрашенной в натуральный цвет и привязанной веревкой.

Контр-адмирал и вице-адмирал, навигатор-работорговец, Джон Хоукинс успешно сражался с испанцами в любых обстоятельствах. Мы уже упомянули, как он умер, в разговоре о Дрейке. Описания его путешествий были включены в сборники рассказов Хаклуита.

Во время правления Стюартов торговля неграми не уменьшилась, но несколько раз делались попытки монополизировать ее в руках нескольких особенно богатых англичан, объединявшихся в компании. Добрый король Карл II и его наследник, набожный Яков II, не гнушались участвовать в четвертой и последней из этих компаний. Яков II был даже одним из основных акционеров компании. Прибыли, которые он зарабатывал этой честной торговлей, святой человек использовал для интриг против своего народа.

После его свержения компания, принесшая ему баснословный доход, была ликвидирована; новый король Вильгельм решил, что в будущем любой англичанин сможет стать работорговцем. Он, так же как и все остальные короли до него, брал Бога в свидетели чистоты своих намерений.

При поддержке короля в обществе носились идеи развития морской торговли и, особенно, торговли неграми. Англия вынашивала проект монополизировать в своих руках эту торговлю, которую до сих пор делили между собой все народы. С этой целью она вела затяжные войны против Испании и Франции, и, наконец, мирный договор, заключенный в Утрехте (1713 год), вознаградил ее ожидания: Англия получила на 30 лет привилегию доставлять негров в колонии двух Америк; и она занималась этим так добросовестно, что за весь оговоренный период перевезла не менее 144 тысяч рабов.

По упомянутому торговому договору, подписанному 26 марта 1713 года, Его британское величество обязано было поставлять в колонии каждый год 4800 негров обоих полов и всех возрастов, имея при этом ежегодный доход в 33 пиастра в пересчете на экю и 3/3 пиастра с головы. На нужды испанской короны Его британское величество выплатил Испании аванс в размере 200 000 пиастров в пересчете на эскудо, заработав полные права на 800 негров в год в счет погашения аванса.

Итак, Его британское величество возглавило работорговлю; Англия так рьяно взялась за дело, что, благодаря отчасти контрабанде, получила огромные прибыли, превысившие доходы от торговли опиумом. В те времена Англия сочетала ряд других привилегий с привилегией на работорговлю. Она получила на 25 лет право на поставку 4800 негров в год, причем за это дополнительное их количество она должна была платить только 16 и 2/3 пиастров. Она получила земли, чтобы основать на них свои фактории, в местах, пригодных для погрузки и разгрузки основного «товара». Страх перед смертью, который помогал держать в руках контрабандистов, сменился на страх перед штрафом. Наконец, дополнительным пунктом договора, чтобы засвидетельствовать Его британскому величеству «желание ему понравиться», Его католическое величество одобрило право ежегодной отправки 500-тонного корабля с европейскими товарами, чтобы вести торговлю с Америкой при условии продажи товаров только во время ярмарок и не раньше, чем прибудут флотилии и галионы из Испании.

Такова суть этого знаменитого договора, который Испания и Франция были вынуждены включить в мирный договор, подписанный в Утрехте 13 июля 1713 года.

Начиная с этого дня, Англия установила свое господство на море не только как мощная метрополия, но и как ведущая торговая держава.

Англия с такой скоростью устремилась в Африку, что некоторые берега черного континента вскоре обезлюдели; здесь можно было встретить только стариков да детей. Речь идет не обо всех африканских районах, а только о тех странах, которые не могли предложить качественный «товар» и куда работорговцы редко наведывались.

Было замечено, что мандинго отличались своей покорностью, ихо — глупостью, негры Золотого Берега — силой, что повышало их стоимость и привлекало наибольшее число торговцев. У королей африканского побережья англичане покупали их рабов, пленников, преступников. Это обстоятельство породило тысячи мелких войн между местными деспотами, жаждавшими нажиться на пленниках. Когда война не могла обеспечить черных королей достаточным количеством пленных противников, а преступников под рукой не было, то они хватали крепких мужчин и женщин, забредших в их владения, и продавали их работорговцам за несколько бутылок водки или несколько стеклянных побрякушек, не представлявших собой никакой ценности.

Матери душили своих детей, чтобы малютки не были проданы в рабство. В Конго же отцы продавали детей, мужья — жен, братья — братьев. Во многих местах негры получали в качестве монет маленькие раковины, выловленные у Мальдивских островов и названные cauri (каури). В те времена негры предпочитали получить за свой «товар» набедренные повязки, изделия из железа, посуду, хлопковые ткани, крепкие напитки. Кроме подобных хозяйственных предметов, вожди желали получить от белых людей оружие и порох. Как только была организована работорговля, европейские торговые конторы потребовали выполнения нескольких обязательных правил: люди, занимающиеся такого рода деятельностью, должны купить патент, все короли Европы должны иметь свою часть прибыли от торговли невольниками. Были установлены регламенты, права и обязанности, которые рассматривались как своего рода хартия между государствами. Некоторые негры стали посредниками, разделившимися на три класса. Посредники первого класса находились на берегу, ожидая прибытия белых людей; их земляки второго класса отправлялись в глубь континента на поиски «товара»; третий класс выполнял самую трудную работу — договариваться непосредственно с работорговцами.

В 1740 году английские работорговцы бороздили все моря: в год насчитывалось 200 невольничьих вооруженных кораблей, которые выходили из портов Лондона, Ланкастера, Бристоля и Ливерпуля. Работорговля прогрессировала такими же темпами и среди других морских держав Европы, кроме Дании, которая мало принимала участия в этом прибыльном деле.

Вскоре привилегии, которые были оговорены для Англии в вышеупомянутом договоре, англичан уже не устраивали.

По контракту, согласно договору, Филипп V разрешил им не только доставлять негров в испанские колонии, но и предоставил им навсегда право ежегодно отправлять в Порто-Бельо 500-тонный торговый корабль с товарами из Европы.

Англичане воспользовались этой дополнительной привилегией, чтобы заняться контрабандой в широких масштабах. Вместо 500-тонного корабля они снаряжали в дорогу 600-тонный, при этом несколько других кораблей такого же тоннажа сопровождали его к берегам Америки и останавливались на некотором расстоянии от Порто-Бельо с тем, чтобы подвозить товар по мере ведения торговли с основного корабля. Затем эта группа контрабандных кораблей отбывала к берегам Мексики.

Испания, как мы уже говорили, оставляла за собой торговлю с Америкой; она присвоила себе право запрета другим странам торговать в ее колониях. Такое претенциозное поведение, не согласующееся с законами общественной экономики, породило, разумеется, множество столкновений. Великобритания не хотела подчиняться требованиям Испании в отношении колоний; она открыто поддерживала контрабанду. Поведение англичан, в свою очередь, сильно разозлило испанцев; они грубо обращались с капитанами контрабандных судов, застигнутыми на месте преступления.

Испания пошла даже дальше; она объявила во всеуслышание, что по истечении срока контракта в 1743 году не возобновит договор. Это уже была страшная угроза для всей торговой деятельности Англии; англичане приготовились сохранить силой все то, чего они добились в послевоенные тридцать лет.

Дело капитана Дженкинса послужило желанным поводом к ссоре двух мощных держав. Капитан явился в Зал заседаний, чтобы рассказать всем об испанских береговых охранниках, которые обыскали его корабль и, не найдя на нем никаких контрабандных товаров, начали его оскорблять, мучить, угрожать смертью. Один из них даже отрезал капитану ухо со словами:

— Отнеси его твоему хозяину королю и передай ему, что с ним мы поступим так же, если представится такая возможность.

Дженкинс забыл при этом добавить, что такое жестокое поведение охранников было лишь возмездием за случаи подобного поведения, сотни раз повторенные английскими контрабандистами. Он не привел пример, касавшийся английского капитана, который силой затащил на борт своего корабля двух испанских дворян, отрезал им уши и подверг пыткам, чтобы вытрясти из них выкуп за их жизнь.

Дженкинс так ловко сумел пожаловаться на свое несчастье, что его рассказ всколыхнул умы англичан.

Несколько эскадр были отправлены в Америку и Средиземное море; затем, когда все главные позиции были заняты, Англия объявила Испании войну. Франция была вынуждена поддержать своего союзника, и во всех странах света полилась кровь из-за привилегий нескольких работорговцев.

В 1748 году Англия получила то, что она так страстно желала, к чему стремилась с оружием в руках, то есть к возобновлению договора в ее пользу; опять она получила монополию на торговлю невольниками, но сумела сохранить ее только на два года. Необузданная контрабандная деятельность англичан привела к тому, что в 1750 году Англия лишилась этой привилегии.

Начиная с этого дня, каждая нация имела право наравне с другими заниматься работорговлей. И с этого же дня Англия начала выступать против такого вида торговли, который больше не обогащал королевскую казну, и, в конце концов, объявила ее преступной.

В течение трех с половиной веков, пока длилась официальная работорговля (с 1442 года по 1815 год), сколько несчастных негров было вывезено из Африки! Думаем, без преувеличения можно сказать, что число их приближается к 32 миллионам. Уже в 1777 году аббат Рейнал подсчитал, что к тому времени 9 миллионов негров были переправлены как рабы в европейские колонии, но результат его расчетов был далек от истинного, так как он изучил лишь немногие английские документы.

Только в 1768 году число рабов, доставленных из Африки в Америку, приближалось к невероятному значению — 104 100 человек. В 1786 году английские писатели известили всех, что число морских перевозок в год составили 100 000, из которых 42 000 приходилось на 130 невольничьих кораблей, которые Англия в те времена использовала только для торговли черными рабами.

Кроме приведения печальных цифр, остановимся на действиях работорговцев в Западной Африке по отношению к местному черному населению. Приведем отрывки из произведений их современников:

«Побережье этой огромной страны света тянется от южной границы королевства Марокко до мыса Доброй Надежды и вдоль всей своей длины принимает в разных местах разные названия в зависимости от природы страны, ее продуктов и проживающих здесь племен. Европейцам наиболее известны нравы негров, занимающихся рыбной ловлей вдоль всего побережья; их обычно используют как гребцов; это добросовестные труженики, но они требуют, чтобы им хорошо и своевременно платили. Негры, занимающиеся сельским хозяйством в глубине континента, не имеют столько пороков и не столь жадны, как их береговые соплеменники.

Работорговля, или право брать в рабство, которое одни люди присвоили себе по отношению к другим, существовало на территории Гвинеи уже очень давно. Несмотря на запреты, обнародованные некоторыми мощными державами Европы, эта отвратительная торговля все еще продолжается с не меньшей активностью, чем раньше, но только тайно. Продажа рабов обычно происходит на всем западном побережье, за исключением нескольких маленьких кантонов, приютов свободы. Вожди племен, привлеченные блеском золота и иностранными товарами, затевают между собой бесконечное число войн, чтобы иметь рабов для продажи. Они применяют продажу людей в рабство как наказание не только по отношению к провинившимся соплеменникам, но также к тем, кто не смог вовремя отдать долги. В некоторых местах, удаленных от берегов океана, есть и такие вожди племен, которые к моменту прибытия корабля работорговца повелевают схватить вокруг деревни всех встречных людей любого племени. Детей засовывают в мешки, мужчинам и женщинам вставляют в рот кляпы, чтобы заглушить их крики. Если похитители попадаются на месте преступления, то возмущенные жители деревни отводят их к вождю, который всегда отказывается признать, что незадачливые преступники действовали по его поручению, и под предлогом вершения правосудия немедленно продает самих же своих агентов подоспевшему негоцианту, с которым он уже давно договорился о поставке рабов.

Продавцы людей, доставляющие свой товар из глубины континента на берег океана, объединяются в группы и, сформировав что-то наподобие каравана, ведут через пространства в двести или триста лье, несколько цепочек рабов по тридцать или сорок человек в каждой, нагруженных водой и пищей, необходимой им, чтобы поддерживать свои силы во время перехода через бесплодную пустыню. Способ удержать при себе рабов и обеспечить покорность этих несчастных, не причиняя им неудобств при передвижении на большие расстояния, придуман весьма ловко. На шею каждого раба надевается деревянный ошейник на длинной деревянной палке, длина которой составляет восемь или девять ступней. Железный штырь накрепко соединяет сзади две половины ошейника, чтобы страдалец не мог высвободить голову. Палка под своей тяжестью опускается вниз перед рабом и из-за своей непомерной длины так мешает двигаться несчастному, что, хотя у него свободны и руки, и ноги, он не может ни сбежать, ни снять с себя это ярмо. Чтобы начать движение, рабов выстраивают вдоль одной линии; конец каждой длинной палки закрепляется на плече впереди идущего раба, таким образом все рабы встают по очереди друг за другом; палка ошейника первого раба в цепочке поддерживается одним из проводников. Чтобы ночью спокойно спать и не волноваться за своих рабов, продавцы привязывают руки каждого раба к длинной ручке его ошейника. В таком положении жертва не может ни сбежать, ни сопротивляться плохому обхождению со стороны жестокого хозяина. Подобные предосторожности кажутся не лишними, так как по африканским законам, если рабу удалось порвать свои цепи, то он становится свободным. Гнусные взаимоотношения между работорговцем и рабом, при которых раб находится в полном распоряжении своего продавца и может быть им публично продан на любом невольничьем рынке, немедленно прекращаются в пользу раба, если отчаянный негр по воле случая или благодаря своей дерзости сумеет сбежать в дороге.

Главарь воровской банды, сидящий под деревом в глуши леса, рассчитывающий прибыль и убытки своего ограбления, долю своих компаньонов, разрабатывающий вместе с ними правила справедливого дележа добычи, разве сильно он отличается от судовладельца, который, сгорбившись над конторкой, с пером в руке рассчитывает необходимое число посягательств на свободу человека для получения прибыли на берегах Гвинеи, который считает на досуге, сколько надо отдать ружей за каждого негра для поддержки местных войн, приносящие еще рабов, сколько купить железных цепей, чтобы заковать рабов по рукам и ногам на корабле, сколько кнутов, чтобы заставить их работать? Так ли он отличается от креола, прикидывающего, сколько ему будет стоить каждая капля пота и крови, которыми негр оросит его поля, и будет ли больше выгоды от негритянки, работающей на земле или занимающейся детьми?

Что вы думаете о таких параллелях? Грабитель нападает и забирает деньги; судовладелец и колонист забирают самого человека и низводят его до состояния вещи. Первый нарушает общественные законы, двое других наносят оскорбление самой природе человека. И это наблюдается во французских колониях даже в XIX веке! У нации, совершившей две революции во имя прав и свободы людей!» (П. Христиан, 1847 год).

А вот что пишет Ван Тенак в своей «Общей истории морского флота»:

«Европейцы занимаются работорговлей на реках Сенегала и Гамбии, двигаясь на своих кораблях против течения и заплывая в глубь континента до подходящего места, где можно бросить якорь. Здесь они снаряжают лодки и направляют их к берегу, к негритянским деревням; когда лодки достигают берега, сидящие в них дают залп из ружей или бьют в барабаны. Это сигнал предупреждения неграм о стоящем на рейде корабле и о том, что его хозяевам нужны рабы. Негры разжигают на берегу большие костры, чтобы дать понять европейцам, что у них есть рабы для продажи, но они отдают обычно за один раз не более трех или четырех рабов.

Работорговцы и посредники торгуют людьми, как мы продаем и покупаем обычные товары. Эта постыдная и кровавая торговля ведется еще и контрабандным способом, но так как это незаконно, то работорговцы чаще применяют в этих случаях силу и хитрость (1840 год).

Рабы делятся на несколько категорий: попавшие в рабство силой или хитростью; проданные своим собственным королем как пленники, добытые в результате облавы на его землях; африканцы, обвиненные в преступлениях; военнопленные. Война, развязанная европейцами на берегах Африки, не имела никакой причины и велась с исключительной целью обрести побольше рабов.

Негры, родившиеся в неволе, составляют пятую категорию рабов. На побережье можно увидеть торговцев, обосновавших здесь магазины по продаже негритянских детей. Матери никогда не продаются со своими детьми. И, наконец, категория рабов, потерявших свою свободу в результате азартных игр. Страсть к игре так сильна у африканцев, что когда они все проигрывают, то играют на свободу своих жен и рабов. Один африканец, мандинго по национальности, все проиграл во время игры, у него оставались только три раба; он сыграл на них и тоже проиграл. Но одному из рабов удалось сбежать, и хозяину-игроку пришлось занять его место.

Проданные работорговцу негры заковываются в цепи, отводятся на борт корабля и помещаются в трюм. Здесь они часто умирают от недостатка воздуха и пищи. Обычно, треть негров погибает от эпидемий, плохого обхождения, тяжелых условий жизни, от отчаяния и бунта, во время которого их убивают. На корабле, бросившем якорь недалеко от Бонни, однажды вывели на палубу негра подышать свежим воздухом. Этот несчастный замечает рядом с собой нож; в ту же секунду, хотя он скован одной цепью со своим товарищем, он прыгает в сторону, хватает нож и убивает матроса, сторожившего рабов; затем, заставляя своего товарища следовать за ним, он убивает еще троих матросов. Но, замечая, что негр, к которому взбесившийся раб прикован цепью, не хочет последовать его примеру, он начинает избивать его, выражая взглядом и кулаками свое полное презрение к несчастному. Удовлетворив свою ярость, он устремляется на поиски капитана, чтобы отомстить тому за все свои страдания; и когда он уже с большим трудом добегает до порога капитанской каюты, таща за собой труп бывшего товарища, пуля из ружья настигает его.

На другом невольничьем корабле рабы решили освободиться или умереть. Двоим из них удается порвать цепи, и они смело кидаются вперед на матросов, сопровождаемые своими отчаянными товарищами, которые идут за ними, хотя скованы друг с другом тяжелыми цепями. Рабы вырывают саблю из рук часового, разбивают кандалы, преследуют матросов и затевают с ними яростный и беспощадный бой, в результате чего матросы вынуждены укрыться на марсах. Негры, не имея при себе никакого оружия, кроме кусков дерева, найденных ими в трюме, направляются к капитанской каюте. Но капитан, предупрежденный матросами, хватает ружье, и под его выстрелами каждый противник, пытающийся проникнуть в его каюту по узкой лестнице, падает мертвым или раненым».

«Матросы воспользовались этим моментом, чтобы спуститься с марсов, и вскоре бунт негров был подавлен. Сразу же после усмирения рабов были оценены потери, которые потерпел работорговец в результате всех беспорядков. Наибольшая часть негров были покрыты ранами; им приказали прыгать в море. Некоторые из них все равно остались бы калеками, а на лечение рабов ушло бы больше денег, чем можно было на них заработать, поэтому от них избавлялись, как от ненужного груза. Негры повиновались с радостью. Те, у кого не было на корабле родственников, бросились в море немедленно; те, у кого они были, задержались лишь на мгновение, чтобы обнять их, и исчезли в волнах.

К помпе! Качать воду! Этот крик несется с брига работорговца, стоящего на рейде вблизи Бурбона. Бушующее море грохотало в двух милях от берега, и выстрел из пушки на берегу требовал от кораблей, стоящих на рейде, травить канаты, чтобы не наскочить на берег. Невольничий бриг дал течь, и, несмотря на усилия восьми крепких рук, вода прибывала. После тщательных поисков удалось найти участок корабля, куда вода нашла себе доступ; порвавшаяся обшивка предоставляла широкое отверстие волне, которая врывалась через него в корабль с силой и шипением. Члены экипажа понимали, что если со всем усердием немедленно не взяться за работу, то опасность усилится и дело может принять скверный оборот. В одно мгновение весь экипаж занял свои места и ему удалось отойти подальше от злополучного берега, рядом с которым гибель казалась еще более неминуемой. Благодаря стараниям каждого матроса, команда почувствовала надежду. Покончив с одним делом, все начали откачивать воду. Но здесь их ждали непреодолимые обстоятельства: на палубу корабля, почти забитую водой, каждую секунду обрушивались высокие волны, сводя на нет эффект от помпы. Необходимо было решиться на отчаянный шаг: сбросить в море груз. Но такая попытка спастись тоже была весьма опасной и могла благополучно окончиться только чудом или в результате применения специальных мер предосторожности. Негры, которых надлежало сбросить в воду и которые никак не могли избежать такой печальной судьбы, должны были принести хоть какую-нибудь победу экипажу тонущего корабля в борьбе со стихией, дорого заплатив за это своей жизнью.

В спешке собрали всех членов экипажа и объявили им об этом плане действий, необходимость которого с каждой секундой становилась все ощутимее. Отвергнутый сначала некоторыми членами команды, он затем единогласно был принят тонущими моряками; и сразу все принялись за его выполнение. Несчастных негров выводили по двое из трюма под предлогом использования их как рабочей силы, и как только рабы оказывались на палубе, им связывали руки, привязывали к цепям на ногах ядра и бросали в море.

Как только капитан невольничьего корабля прибывает на африканское побережье, местные посредники сразу спешат ему навстречу. Рабы к этому времени уже доставлены на берег. Капитан сходит с корабля. Негры, отобранные для продажи, бредут по берегу длинной цепочкой, сгорбившись от усталости и страха, у каждого на шее надет длинный деревянный ошейник, ручка которого составляет в длину не менее шести ступней, а две его половины скрепляются у затылка деревянным штырем. После заключения сделки несчастных запихивают в трюм корабля, и страшно смотреть, сколько людей оказываются запертыми в душном помещении. Жестокость работорговцев и их жадность заставляют их заботиться, чтобы даже маленькое местечко не пропало даром. Здесь же покупаются и железные приспособления, которые служат для удержания рабов на цепи. В первую очередь, это приспособление в виде штанги, называемое рычагом правосудия, снабженное ножными кандалами. Каждая такая штанга имеет примерно длину в шесть ступней; она снабжена восемью парами кандалов для восьми рабов. Затем идет железный ошейник, закрепляемый с помощью болта; в нем есть два небольших отверстия, предназначенные для продевания в них колец цепи и фиксирования их наподобие висячего замка; ошейник служит для прикрепления рабов к длинной цепи либо на борту корабля, либо перед их отгрузкой на берег. Наконец, ручные кандалы на запястьях рук и специальные наручники, которые по желанию можно сжать с помощью винта и гайки таким образом, что пойдет кровь. Вот так обходятся с рабами во время их прекрасного путешествия по океану.

Когда корабль прибывает в порт, где должна проходить продажа рабов, негров быстро приводят в чувство, после чего на борт корабля поднимаются агенты, которые покупают партию рабов для третьих лиц, или же негров отводят на публичную площадь и там выставляют на продажу с молотка, как скотину. Покупатели их разглядывают со всех сторон, щупают и торгуются.

Сколько новых мучений, сколько тяжелой работы обрушивается на этих несчастных негров, как только они попадают в новые руки! Почти два года уходит у них на акклиматизацию в другой части света, в течение которых треть рабов умирает. Их не убивают, потому что за них заплачено золотом, но их бичуют и избивают, после чего несчастные негры все-таки выздоравливают и снова принимаются за изнурительную работу. Рабов не оставляют жить вместе со своими родственниками, потому что вид страданий близких мог бы возбудить в них бунтарские мысли. Когда негр выбирает себе подругу, то ее вырывают из его рук, потому что она носит в своем чреве ребенка, который стоит золота».

Мы только что видели, как добывали рабов на западном берегу в странах черной Африки. Но Гарнерей показывает нам, что вожди восточного побережья применяли и другие способы, чтобы достать тот же «товар»:

«Ничто нас более не удерживало в Оиве, и на следующее утро мы должны были поднять паруса, когда офицер гвардии навестил господина Лиара и предложил ему великолепный товар, то есть партию чернокожих, так нужных ему.

— Не знаю, — обратился ко мне капитан, так как именно в этот момент я оказался поблизости, — должен ли я следовать за этим интриганом. Я не удивлюсь, если он заведет меня в ловушку! Однако, с другой стороны, если моя подозрительность приведет к тому, что я упущу выгодное дело…

— Капитан, если вы опасаетесь чего-либо, не хотите ли, чтобы я сопровождал вас?

— Я с благодарностью принимаю ваше предложение, мой дорогой Гарнерей. Отправляемся сейчас же.

Гвардейский офицер долго водил нас по узким тропинкам между живыми изгородями, земляными насыпями и кокосовыми пальмами, пока наконец не остановился перед обширным загоном, в котором свободно бегали несколько здоровенных догов.

— Входите и ничего не бойтесь, — сказал он, проходя первым в загон. — Эти собаки не нападут на вас, пока я рядом. Вот если бы вы были одни, то все было бы иначе… они бы вас разорвали на части больше из желания выслужиться, чем ради удовольствия.

— При условии, что мы позволим им это сделать, сеньор, — ответил я ему, — так как я и мой капитан, имеем при себе по паре великолепных заряженных пистолетов и по достаточно острому кинжалу, так что есть вероятность, что собакам не удастся попробовать наше нежное мясо.

— А! Вы имеете при себе оружие! — вскричал португалец. — Но знаете ли вы, господа, что вы нарушаете правила, установленные полицией?

— Достаточно пустых слов, — сухо прервал его капитан. — Посмотрим сначала товар.

Мне показалось, и я до сих пор не знаю, были ли мое впечатление верно, что гвардейский офицер, узнав, что мы готовы в случае чего защищаться, не выказывал более такого усердия, как накануне, заставляя нас идти на базар, где господина Лиара ожидал его товар. Как бы то ни было, после непродолжительного колебания он направился к полуразрушенной соломенной хижине, которая находилась в дальнем углу загона, с трудом открыл что-то вроде ставней, державшихся до этого запертыми с помощью тонких жердей; это был единственный вход в это жалкое, изолированное от всего мира жилище. Офицер повернулся к нам и пригласил нас проследовать за ним внутрь хижины.

Перешагнув через порог убогого жилища, мы на какое-то время остановились, не в силах различить окружавшие нас предметы; наконец наши глаза немного привыкли к густому мраку, царившему в этой мерзкой клоаке, и мы обнаружили, что находимся в окружении дюжины красивых африканок, самой младшей из которых можно было дать тринадцать лет, а самой старшей — восемнадцать. Все эти рабыни кормили грудью или качали на руках детей, которые при виде нас принялись кричать, как сущие дьяволята.

Ничто не могло быть печальнее того зрелища, которое предстало перед нашими глазами: весь пол был покрыт рваным тряпьем и старыми подстилками из тростника, на которых сидели на корточках или лежали юные африканки, вся одежда несчастных женщин состояла из нищенских лохмотьев, с трудом прикрывавших, как образно выражаются испанцы, их стыд.

Что касается хозяйской утвари, то она была более, чем скромной; на полу мы различили в полумраке большой котел, несколько блюд, кокосовые чашки и дюжину бутылочных тыкв.

Стена в глубине хижины была полностью прикрыта большим соломенным ковром.

Наш приход и присутствие гвардейского офицера произвели, как мне показалось, тяжкое впечатление на юных африканок: они немедленно поднялись с пола, неуклюже приветствовали его и выстроились перед ним прямые, неподвижные, с опущенными глазами.

Что до господина Лиара, то он, преследуемый навязчивой идеей заключить выгодную сделку, сосредоточил свое внимание только на рабынях; он их рассматривал одну за другой со всех сторон, как конский барышник рассматривает лошадей.

— Признаю, что эти женщины достаточно здоровы, — проговорил он наконец, обращаясь к офицеру, стоявшему, сжав губы и с безразличным рассеянным взглядом, и, казалось, делавшему вид, что его мало интересует сделка, которую он собирался заключить с моим капитаном. — Они достаточно здоровы, но что, как вы думаете, я буду делать всего лишь с двенадцатью особями? Кроме того, заметьте, что, погрузив их на корабль сейчас, то есть когда мне еще надо пополнить свой груз, риск подвергнуть их жизни опасности во время длительной перевозки больше, чем если бы я сразу взял курс на Бурбон. Тем не менее, если вы уступите мне рабынь по низкой цене, то, возможно, я соглашусь избавить вас от них.

При этом предложении, высказанном капитаном Лиаром на языке, а точнее, на местном наречии, смешанном с итальянским, португальским, арабским языками и понятным всему населению побережий Индийских островов, я заметил, что африканки, вовсе не напуганные мыслью о новом рабстве, которое их ожидает, устремили на господина Лиара свои взгляды, в которых ясно читалась радость и надежда, пробудившаяся в них от его предложения.

— Эти женщины не продаются, господин капитан, — холодно ответил гвардейский офицер.

— Ба! Так как я вижу, что все эти женщины имеют детей, то, вероятно, вы заставили меня придти сюда, чтобы предложить мне их мужей?

— Их мужей! — повторил со смехом португалец. — Я их продал не так давно последнему работорговцу, который посетил Оиву.

— Но тогда, зачем вы оторвали меня от дел и заставили придти сюда? — вскричал капитан, начинавший терять терпение, тем более, что он уже не раз, как я говорил, становился жертвой мистификаций посредников.

— Чтобы вы посмотрели, не смогут ли некоторые дети этих африканок подойти вам. Среди них найдутся трое или четверо, которые уже достаточно взрослые, чтобы погрузить их на корабль.

— Не стоило отвлекать меня от дел ради такой малости! Но так как я все равно уже здесь, то давайте посмотрим этих крошек.

Пока господин Лиар занимался изучением нового „товара“, я оглядывал жалкое помещение, и вдруг мне послышались тихие голоса, раздававшиеся из-за соломенного ковра, скрывавшего, читатель должен это помнить, стену в глубине хижины.

Слабо веря в лояльность офицера гвардии и ожидая возможное предательство с его стороны, я тихонько приподнял край плетеного ковра, откуда доносились приглушенные голоса. Моим глазам предстали пять или шесть португальцев, одетых в лохмотья и вооруженных ножами, которые сидели на корточках на полу и, устремив взгляды в нашем направлении, тихо беседовали между собой. Это открытие, понятно, еще больше усилило мои подозрения.

Я сделал несколько шагов в сторону офицера.

— Сеньор, — обратился я к нему, засунув руку в карман моих широких брюк и делая вид, что нащупываю оружие, — не будете ли вы столь любезны отослать этих крикунов, которые находятся в соседнем помещении и болтовня которых странно действует мне на нервы?

Португалец, заметив мой жест, побледнел.

— С большим удовольствием, сеньор, — ответил он мне, сопровождая свои слова улыбкой, которую он тщетно пытался выдавить из себя, — эти люди являются моими солдатами, которые… ожидают меня.

— Не могут ли они подождать вас с таким же успехом на улице, а не здесь?

— Конечно, я сейчас же их выпровожу.

Офицер, приподняв ковер, скрывавший вход в другую не менее жалкую комнату, приказал португальским оборванцам немедленно выйти из хижины; они повиновались с ухмылками на лицах.

— Итак, капитан, — обратился я к господину Лиару, который прекрасно понял смысл происшедшей маленькой сцены, — вы закончили ваши покупки?

— Нет, черт побери, — в сердцах ответил мне он, — и я отказываюсь от этой сделки. За каким дьяволом нужны мне на борту два или три мальчугана?! И потом, посмотрите на минуту на этих детей, которых мне хотят продать. Их волосы почти шелковистые, носы — почти орлиные, а кожа имеет цвет меди. Нельзя с уверенностью сказать, что это негры. Никто не захочет купить их у меня.

— Действительно, капитан, эти несчастные крошки больше напоминают португальцев. Но что особенно интересно… не находите ли вы, капитан, что они похожи! И при том очень, очень похожи…

— На гвардейского офицера! — вскричал, прерывая меня, господин Лиар.

— Абсолютно точно, капитан. Но тогда… о нет, это было бы слишком ужасно!

— Что вы хотите этим сказать, Гарнерей?

— Я хочу сказать, что страшное подозрение пришло мне в голову! Все эти африканки, юные и прекрасные, которые имеют на руках всех этих детей, причем, детей португальского типа! Смежные помещения, мужья, которых продали последнему работорговцу, заехавшему в Оиву! Вы понимаете меня, капитан?

— Что именно? А! Я понял… Точно, Гарнерей, вы правильно угадали! Плодовитость этих несчастных африканок приносит доход презренному офицеру! Дети, которых он собирался продать мне, это его собственные дети! Но, надо отдать должное этому мерзавцу, он придумал выгодное дело: каждый год оно должно приносить ему неплохую прибыль.

— Давайте побыстрей уйдем отсюда, капитан, прошу вас. От вида этих несчастных женщин мне становится не по себе!

Офицер все то время, в течение которого я говорил с капитаном по-французски, чувствовал себя не в своей тарелке, так как наблюдал из угла за выражениями наших лиц. Он не мог скрыть улыбку удовлетворения, вызванную нашим объявлением об уходе.

Африканки, увидев, что мы удаляемся, не заключив никакой торговой сделки, подняли к небу влажные глаза в знак благодарности и прижали с любовью к груди своих бедных малюток.

— Сеньор, — обратился я к офицеру, приподнимая соломенный ковер в глубине хижины, — не могли бы мы выйти на улицу здесь?

Мысль опять оказаться среди свирепых догов, которые рычали в загоне, не доставляла мне удовольствия. И не дожидаясь ответа, я быстро пересек сумрачное помещение, находившееся за этим плетеным ковром и вышел на улицу через небольшую дверь. Капитан Лиар поспешил за мной.

Каково же было наше удивление, когда мы, оказавшись на улице, увидели прямо перед собой наше собственное жилище! Однако офицер заставил нас ходить добрые четверть часа, прежде чем привел на свой мерзкий базар: видимо, он хотел все-таки подстроить нам западню.

Что меня еще более уверило во мнении на его счет, так это принужденная улыбка, с которой офицер обратился к нам при расставании, сопровождая свои слова смешно-преувеличенными заверениями в дружбе и преданности. Он пообещал также капитану, что если тому будет угодно задержать отплытие „Дорис“ всего дней на пять, то он достанет ему по самой низкой цене, почти даром, большую партию негров.

Господин Лиар после некоторого колебания, хорошо им сымитированного, согласился на отсрочку дня отплытия своего корабля.

— Гарнерей, — сказал мне капитан, как только гвардейский офицер покинул нас, — этот каналья в настоящее время обдумывает способ, как взять реванш, поэтому мы поднимем паруса завтра на рассвете!

— Черт возьми, капитан, я считаю, это самое лучшее, что мы можем сделать!

24 января, поднявшись вверх по Мозамбикскому проливу с юга на север и идя вдоль восточного побережья Африки, мы подошли к острову Занзибар. Это доставило мне гораздо больше удовольствия, тогда как мое отвращение к жизни работорговца с тех пор, как я увидел ее вблизи, только, естественно, увеличилось».

Попробуем теперь представить себе, как выглядел невольничий корабль. Обратимся к А. Мишиелю («Торговля неграми»):

«Во времена, предшествовавшие принятию акта от 1788 года, по которому Англия постаралась как-то урегулировать работорговлю, но еще не видела возможности ее вообще отменить, невольничье судно представляло собой довольно любопытное зрелище. Так как не было принято осматривать и обыскивать корабли, перевозящие негров, то судовладельцы могли строить их по своему усмотрению; они вовсе не стремились скрыть использование своего строения для перевозки живого „товара“, и им не надо было стремиться, чтобы невольничий корабль был максимально похож на обычный торговый. Поэтому подобные корабли имели особую конструкцию и их предназначение угадывалось с первого взгляда.

Невысокая перегородка, что-то вроде деревянной крепостной стены, протянувшаяся от одного борта до другого, делила верхнюю палубу на две части. В задней половине располагался экипаж; по кругу лепились друг к другу каюты офицеров и матросов. Эту часть корабля называли фортом, и такое название было вполне оправдано. Вход на половину экипажа был снабжен железными воротами; две амбразуры, проделанные насквозь в деревянной стене, позволяли разместить в них дула двух пушек. Обычно пушки заряжались лишь сухим горохом с целью успокоить негров, если придется стрелять по ним; никто не хотел разрушить или попортить корабль и свой „товар“. И только в случае чрезвычайной ситуации, если назревало крупное восстание рабов на корабле, могли быть применены крайние меры, в результате которых палуба расчищалась картечью. В течение нескольких минут она покрывалась трупами, что представляло существенные убытки для торговцев.

Открытое пространство верхней палубы второй половины корабля было свободно и предназначалось для построения и ежедневной прогулки негров в те короткие промежутки времени, когда их выводили на воздух.

В обеих частях корабля находились многочисленные люки; все они, за исключением двух, заканчивались железными решетчатыми настилами, цель которых была проветривать нижние помещения корабля; другие два, снабженные лестницами, позволяли спуститься вглубь корабля, где помещались негры. Первый, в носовой части корабля, вел в помещения для мужчин; второй, в задней части корабля, позволял европейцам наблюдать за чернокожими женщинами и детьми.

Не только пол двух межпалубных помещений был покрыт несчастными рабами, находящимися практически все время в неподвижном состоянии из-за тяжелых цепей на руках и ногах, но и на разных площадках также сидели и лежали рабы, тоже скованные и лишенные возможности двигаться. Эти площадки представляли собой боковые полки шириной в восемь или девять ступней, которые шли по кругу всего корабля и находились в пространстве между палубами на расстоянии в две или три ступни от каждой. Рабы, размещенные на них под палубой и над палубой головой к центру корабля, могли, таким образом, только лежать или с трудом сидеть, согнувшись в три погибели. Ноги верхнего ряда мужчин касались голов негров нижнего ряда. В промежутке, который оставался свободным от „верхних полок“, в середине межпалубного пространства, несколько негров лежали вдоль корабля на всевозможных горизонтальных площадках в зависимости от своего роста. Некоторые рабы, которые завершали эти длинные вереницы полок с „товаром“, имели возможность стоять. Женщины и дети были размещены таким же образом, но на них не было такого количества цепей, которые усугубляли страдания и унижения рабского положения их мужчин.

Проходит немного времени после того, как африканцев запихнули в глубину этого плавучего ада, как их дыхание становится затрудненным. Могучие груди жителей черного континента, привыкшие к чистому свежему воздуху, испытывают болезненное удушье. Тяжелый воздух почти совсем не обновляется: страшная жара быстро распространяется по всем нижним помещениям корабля. Особенно страдают негры, находящиеся во втором ярусе; приток свежего воздуха доходит до них только через единственный люк, тот, который снабжен лестницей. Стоны исходят из внутренностей корабля, как из чрева чудовища, поглотившего живых существ.

А когда волны начинают раскачивать корабль, то жалобные стоны усиливаются по мере усиления боковой качки. Во время длительного плавания бушующее море наибольшие страдания приносит несчастным неграм, которые испытывают качку в первую очередь на себе.

Тем временем тропическое солнце безжалостно заливало корвет своими лучами: палуба и боковые части корабля постепенно нагревались и сверкающая поверхность моря тоже частично принимала в этом участие. Внутри корабля температура воздуха становилась невыносимой. „Габриель“ плыла по волнам, как раскаленная печка. С каждым новым наклоном корабля трещало и ломалось иссохшее дерево деревянных покрытий, гвозди и другие железные приспособления разогревались так, что до них нельзя было дотронуться рукой. Бедные негры испытывали муки ада. На верхней палубе матросы, по крайней мере, обдувались бризом, дующим с моря, и их легкие вбирали в себя этот свежий морской воздух. Но рабы чувствовали, что задыхаются в этих межпалубных помещениях, где тяжелый, неподвижный, раскаленный воздух давил на них; некоторые из них после плавания в таких условиях зарабатывали себе неизлечимые болезни. Удушье и жара приводили к тому, что дюжина мужчин и женщин падали в обморок.

Когда корабль уже освещался косыми лучами солнца, потерявшими немного свою резкость, половине негров позволялось выйти из их горячих клеток. Они сразу начинали шумно дышать, как будто их вытащили из пневматической машины. Их грудь поднималась и опускалась резкими рывками. Их выстраивали на палубе, и командир в сопровождении Марникса, появлялся у входа в форт. Каждый из них держал в руке длинный кнут и имел за поясом два заряженных пистолета. Сначала они осматривали рабов, а затем руководили их прогулкой и зорко наблюдали за ними. Они обходили три линии этих несчастных и внимательно их разглядывали. Особенно внимательно капитан вглядывался в их бороды и волосы. Продавцы рабов обманывают работорговцев так же, как конные барышники своих клиентов: с помощью разных приемов они скрывают недостатки своего товара. Главный прием этих жадных мошенников — скрыть возраст своих объектов торговли. Так как зачастую негр имеет хорошие крепкие зубы, независимо от своего возраста, то продавец рабов часто выдает старика за молодого человека. С этой целью он натирает тело негра пальмовым маслом в несколько приемов, пока его кожа не станет блестящей и здоровой на вид. С помощью угольной пыли и сока трав они красят им волосы и бороду. После таких процедур негр выглядит, как юноша, встречающий весну своей жизни; но эта приятная иллюзия быстро рассеивается. Борода и волосы понемногу отрастают, и становятся видны их белые корни, как будто деревья покрылись за ночь выпавшим снегом. Случается и так, что окраска волос была произведена плохо, тогда в скором времени борода и волосы приобретают свой прежний цвет по всей длине. Капитаны, конечно приходят в негодование, обнаружив, что им подсунули старого негра вместо молодого.

Рано утром неграм начинали раздавать их первую за день пищу. Это был густой навар из маисовой муки такой консистенции, что его можно было резать на куски, что очень облегчало деление его на порции. Полпинты воды дополняли этот пир Лукулла. После полудня негры получали еще одну порцию бульона с куском соленой говядины и еще полпинты такой же жидкости. На следующий день они получали то же самое, и так все время, потому что еда никогда не менялась в течение перевозки их в Америку. Иногда, правда, маисовая мука заменялась на зерновую муку из Индии; густая похлебка в этом случае получалась с другим вкусом и немного нежнее. Чтобы сэкономить даже на такой примитивной еде, капитаны кораблей покупали провизию прямо в Африке; они засаливали говядину во время длинных скучных дней, проходивших в ожидании своего человеческого груза».

Несколько следующих строк, заимствованных у Гарнерея, дают нам представление об облике невольничьего судна в те времена, когда за капитанами уже велось наблюдение властей, то есть после подписания акта в 1788 году:

«Я прочитал с вниманием и не меньшим удивлением все вышедшие в свет до сегодняшнего дня морские романы и я не могу не заявить, что в большинстве из них я обнаружил чудовищное незнание морской жизни.

Романист, бросающий свой невольничий корабль в безбрежные воды океана, никогда не упустит случая замаскировать его под торговый в целях избежать инспекции со стороны властей, а я утверждаю, что такая маскировка невозможна. Я согласен, что в какой-то мере и в каких-то деталях работорговец может изменить внешний вид своего корабля, но никогда ему не удастся так скрыть истинное его предназначение, чтобы он стал неузнаваем в глазах опытных в этом деле людей.

Предназначение судна для торговли неграми становится заметным уже на строительной площадке благодаря усовершенствованию своей конструкции. Построенное для этой цели, то есть с учетом возможности уйти от крейсеров и необходимости создать благоприятные условия перевозки рабов для прибыльной торговли, невольничье судно имеет двойную медную обшивку и пробитые в ней орудийные люки для установки батареи. Кроме того, сохранены пропорции, так его верхняя палуба приподнята над ватерлинией по крайней мере на одну треть выше, чем на корветах и корсарских кораблях. Такая конструкция применяется, чтобы, прежде всего, расположить повыше помещения для негров, построенные на ложной палубе, во-вторых, чтобы запастись большим количеством воды и продовольствия и, наконец, чтобы обеспечить кораблю существенное качество не заливаться водой во время бури на море, так как нет ничего более вредного для здоровья негров, чем морская вода, что можно легко объяснить, если вспомнить, что в жарких помещениях рабов влажный воздух насыщен заразными испарениями, могущими привести к смертельным эпидемиям.

Но даже если невольничий корабль и не был бы специально сконструирован для работорговли, то все равно его предназначение можно было бы узнать по тысяче изобличающих признаков: по экипажу, состоящему из уважаемых людей, по посуде и котлам, по большим лодкам, иногда имеющим палубы и содержащимися в полном порядке, так как они вынуждены часто совершать длительные морские переезды, а также по его артиллерии, оружию и перегородкам. И если бы даже удалось убрать и эти обвинительные признаки, то на борту осталась бы еще масса доказательств, выдающих истинное предназначение корабля, таких как перекладины для поддержки ложных подвижных мостков, доски для изготовления ложной палубы, вид помещений, предназначенных для негров, бревна для строительства поперечного ограждения на верхней палубе и, наконец, огромное количество просмоленной ткани, которая годилась на все.

Прошу прощения у господ писателей-маринистов, которые часто посвящали целые главы для описания способов маскировки невольничьего корабля, но хочу еще раз заявить, что в действительности это невозможно».

Попросим еще раз Гарнерея дать нам правдивое описание «путешествия эбенового дерева»:

«На следующий день после нашего прибытия на Занзибар, то есть 27 января, мы приступили, не теряя времени, к приготовлениям, необходимым для приема на борт 250 рабов.

После восьмидневной работы „Дорис“ стала неузнаваемой. Полностью выкрашенная в черный цвет, укрытая огромным тентом, защищенная бортовым ограждением, с 12-ю пушками на борту, из которых только две были настоящими, она превратилась снаружи и изнутри в плавучую крепость, способную противостоять внешним и внутренним врагам, она могла теперь внушить уважение и нашим неграм, и возможным береговым бандитам. Я не мог отделаться от чувства глубокой грусти, которое внушал мне вид нашего корабля, когда все последние приготовления были завершены.

Однажды, когда нам очередной раз доставили товар, капитан пошел на хитрость. Служащие таможни каждый день на закате солнца привозили на борт нашего корабля негров, зарегистрированных в их бумагах; они заставляли рабов подняться на корабль, при этом пропускали цепочку негров впереди себя, а затем, поднявшись сами на борт, тщательно запирали висячий замок цепи, которая удерживала нашу лодку позади корабля, и шли спать со спокойной душой в палатку, временно расставленную для них на юте „Дорис“. Можно не добавлять, что командир таможенного эскорта перед тем, как удалиться на покой, с большой тщательностью в нашем присутствии прикручивал к своему ремню ключ от замка на цепи нашей лодки.

Господин Лиар как-то приказал Финьоле поставить рядом с мусульманами посуду, которую повар „Дорис“ использовал на ужин, и „забыть“ среди этих мисок несколько бутылок с аракой и ликером. Эксперимент удался как нельзя лучше. Через два часа все таможенники Занзибара были во власти сильного опьянения.

— А теперь, друзья мои, — сказал нам капитан, уверившись, что наши сторожа храпят вовсю, — за работу! Разберем на две части нашу лодку!

И, действительно, лодка, так тщательно привязанная и так плохо охраняемая, была построена как двойная, то есть она содержала в себе вторую лодку, которую мы легко вытащили по частям из первой, а затем быстро собрали. Покончив с этим, мы привязали нашу новую лодку к канату, который держал наш якорь, таким образом, что она ушла под воду на расстояние нескольких ступней до поверхности моря; теперь заметить ее было невозможно.

Общее мнение, согласно которому арабов представляют как хитрых и изворотливых людей в делах торговли, достаточно справедливо, но оно будет абсолютно верным, если слово араб заменить на работорговец.

Иметь способ ночью тайно добраться до берега — это еще не все; надо было еще, по крайней мере, найти на берегу рабов, чтобы посадить их в нашу новую лодку. Ибо посредники торговцев рабами, несмотря на все предложения нашего капитана, единогласно отказались участвовать в обмане властей. Однако один их них, более любезный, чем его коллеги, научил капитана одной арабской фразе: „Приведите ваших рабов к устью реки в полночь, мы вам заплатим за них наличными“.

Господин Лиар после трех или четырех дней усиленного изучения этой магической фразы произносил арабские слова уже вполне сносно и возлагал на них большие надежды. Вскоре он применил свои знания арабского языка на практике.

Договариваясь днем с хозяевами рабов, он посылал нас каждую ночь к устью реки, впадающей в Занзибарский пролив в трех четвертях лье к северу от города, перевезти на корабль тех бедняг, которые нас там поджидали.

Эти частые тайные операции, понятное дело, намного уменьшали торговые пошлины, которые мы должны были бы заплатить таможне; только вот это мошенничество должно будет выйти наружу при нашем отплытии; я предвидел, какая разразится гроза, когда арабские власти придут осматривать наш корабль. Господин Лиар, счастливый от мысли получения в будущем солидной прибыли в результате сегодняшней большой экономии, мало заботился об этой несущественной детали, оставив на последний момент все заботы об урегулировании дел с таможней».

«На Занзибаре не существует продажи африканцев с торгов; жители, которые избавляются от своих рабов, делают это только из-за крайней нужды в деньгах; часто они прибегают также к продаже своих рабов, если недовольны их службой или характером.

Негры Занзибара доставляются в данный порт в виде укомплектованного груза либо с близлежащих островов, либо с побережья Африки. Команды кораблей, занимающиеся их перевозкой, обычно немногочисленны и состоят из арабов и африканцев, обращенных в ислам, и все же, несмотря на близость родной земли, малое количество охранников и перевес в силе, не известно ни одного примера, чтобы когда-нибудь рабы восстали на этих транспортных кораблях.

Обычно в Европе бытует мнение, что негры воюют между собой с единственной целью обменять впоследствии своих пленников на порох, оружие, стекляшки и араку, которые предлагают им работорговцы, но это мнение ошибочно.

Несчастные, попавшие в рабство, не являются военнопленными; иногда, действительно, такой факт имеет место, но обычно существуют тысячи других разных причин, по которым африканцы теряют свою свободу.

Для начала, я продолжаю рассказывать об африканском береге, всякий жалобщик, проигравший процесс против себе подобного, становится рабом, но не выигравшего дело, а короля. Таким образом, маленькие короли побережья по понятным причинам подбивают своих подданных жаловаться друг на друга, победивший в споре обычно получает от своего сюзерена меру ликера или и того меньше.

Любовницы негритянских королей, эти несчастные, обучены притягивать взгляды какого-нибудь мужчины, за которым устанавливают наблюдение, и, когда воздыхателя застают в момент обращения к предмету своей любви, он становится рабом. Того, кто пытается сопротивляться чарам красавиц, подозревая судьбу, которая его ждет в результате подобной провокации, негритянки обвиняют перед своим королем как соблазнителя, и его приговаривают к тому же наказанию, Как если бы он и правда был виновен в этом приятном преступлении.

Адюльтер одного из супругов приводит их обоих, и виновного и жертву, к потере свободы. Азартная игра тоже приводит к рабству; каждый день можно увидеть двух противников, которые играют между собой на свою свободу.

Или такой случай: хозяин ставит на игру своего раба и проигрывает его; раб сбегает; хозяин обязан сам стать рабом вместо него.

Во что верится с трудом и что я никогда не принял бы за правду, если бы сам несколько раз не был тому свидетелем, так это тот факт, что глава семьи может продать своих жену и детей, когда ему вздумается; что касается жены, то она может отделаться только от своих детей, а к мужу ей запрещается применять подобную нежность».

«Если я немного остановился на нравах африканцев, то только потому, что в Европе обычно они мало известны; теперь я попрошу разрешения описать как можно короче условия, в которых содержались рабы на борту невольничьего корабля, чтобы дополнить мои сведения о работорговле в целом.

Прежде всего, моряки уделяют много внимания чистоте на корабле, что существенно влияет на здоровье как пленников, так и всего экипажа.

Негры находятся под ложной палубой от заката до рассвета. Люки все время держатся открытыми, если только штормовое море не заставит настоятельно их закрыть; но даже в этом последнем случае они никогда не бывают закрыты полностью.

Негры, которых купили и провели через таможню, отводятся на борт корабля на закате; по прибытии, так как обычно они бывают голыми, им выдают по куску материи.

Мужчины от двадцати лет и старше разбиваются на пары, им надевают на ноги кандалы, которые сковывают между собой цепями. В дальнейшем после скрытого наблюдения за рабами, те из них, чье поведение и слова не призывают к мести или бунту, освобождаются от этих унизительных цепей.

Выше я уже описал месторасположение помещений для негров; что касается негритянок и детей, то они укладываются посередине большой комнаты между каютами повара. Как только все рабы прибыли на корабль, каждому негру указывают его место, которое он должен занимать ночью в течение всего времени переезда. Днем, когда негры находятся на палубе, им указывают другие места.

Взрослые и наиболее сильные негры, а также те, кто представляют собой опасность непослушания, занимают переднюю часть корабля; самые молодые находятся также недалеко от поперечного ограждения, отделяющего помещения негров от кают экипажа; дети и женщины располагаются в задней части корабля вместе с экипажем.

Каждое утро, через полчаса после восхода солнца, негров выводят на палубу по четыре человека и обследуют их внешний вид; они обязаны умыться в чане с морской водой и прополоскать рот уксусом, чтобы предотвратить заболевание цингой. После завершения всех утренних процедур начинается осмотр цепей и кандалов, после чего рабов отсылают на их места на палубе, указанные им накануне, которые они обязаны сохранять в течение всего дня.

Первую еду неграм подают в десять часов; каждая порция состоит из шести унций риса, проса или маисовой муки, сваренных в воде; время от времени им добавляют к этому ежедневному рациону соль, сахар, соленые мясо или рыбу, но всегда в очень маленьких количествах. Каждый котелок содержит еду на шесть человек.

Нет ничего более грустного и одновременно любопытного, чем раздача завтрака. Незадолго до того момента, как пробьет десять часов, негры, сосредоточив свои жадные взгляды на окошке в поперечном ограждении, которое служит для подачи котелков с пищей, буквально перестают дышать; на палубе наступает полная тишина, можно было бы услышать даже звук падающего с дерева на землю листа. Эти несчастные, скорее в силу своей природной прожорливости, нежели от голода, забывают на мгновение и будущее рабство, которое их ожидает в далекой стране, и муки кандалов и цепей: сейчас им дадут еду! Только одна эта мысль занимает все их воображение и весь их ум.

Удар половой щетки о палубу говорит об окончании завтрака; после того, как все убрано и приведено в порядок, каждому рабу поручается какая-нибудь работа на весь день.

Одна из мер предосторожности требует максимально загрузить негров работой, чтобы отвлечь их мысли от бунта; одним поручается плести небольшие канаты для использования их на борту; другие перебирают и веют овощи и колосья, предназначенные для их ежедневной пищи; третьи скребут и чистят с помощью кирпича полки под ложной палубой, которые ночью им служат постелью.

Когда рабы заканчивают все тяжелые работы, переводчики разучивают с ними песни, немного нравоучительные и столь же поэтичные, рассказывают им красивые истории, цель которых внушить рабам, что их купили, чтобы освободить от злых хозяев, плохо с ними обращавшихся, и что, как только они прибудут в колонии, для них наступит радостная жизнь.

После подобных сказок, когда видно, что рабы слушают их уже с меньшим удовольствием, на палубе начинаются состязания в силе и жонглировании среди наиболее ловких матросов. Негры, не зная наши маленькие хитрости, постепенно признают, что мы намного превосходим их в физической силе.

Как только пробивают четыре часа, рабам выдают новую порцию еды, абсолютно похожей на утреннюю, которую они встречают с такой же неописуемой радостью. После еды, если стоит хорошая погода, негры часто танцуют, ибо для них нет более приятного занятия, чем танцы, хотя, разумеется, на первом месте у них стоит еда.

Хореографические экзерсисы африканцев абсолютно не похожи на наши европейские танцы. Негру в танце не нужны ни грация, ни специальные приемы; все, что ему нужно, это сила, гибкость и страсть, даже исступленный восторг.

Оркестр непременно состоит из пустых бутылочной тыквы или бамбука, на которых натянуты тонкие канаты, издающие звуки, или, например, там-тама. В то время, как эта дикая музыка, представляющая собой набор беспорядочных звуков, поднимается к небу, помощники оркестра выстраиваются в круг и что есть силы хлопают в ладоши, издавая при этом странные возгласы.

Наконец, негр и негритянка выходят из рядов зрителей и встают в центре круга лицом к лицу, причем так близко, что буквально касаются друг друга. И тут разворачивается целое действие.

Два танцора, сначала холодные и безучастные, стремящиеся только лишь продемонстрировать свою грацию, изображают какие-то непонятные кривляния, которые они сопровождают движениями головы, рук, плеч и преувеличенными гримасами; но это только прелюдия танца, подъем, если можно так выразиться, занавеса.

Вскоре, разогревшись от огня взглядов партнеров, они меняют темп. Теперь перед нами не человеческие существа, теперь они превратились в рычащих от избытка любви тигров! Описать их безудержное возбуждение, их безмолвную экзальтацию, их безобразно выспренние крики было бы для меня невозможным, как невозможность прикрыть наготу газовой накидкой.

Наконец запыхавшаяся, изможденная, выбившаяся из сил от возбуждения и усталости хореографическая пара заканчивает свое выступление тем, что обессиленные партнеры падают на палубу, а другие танцоры занимают их место в центре круга.

Перед тем, как солнце вот-вот скроется за горизонтом моря, раздается сигнал отбоя; остается только одна забота перед тем, как развести рабов на ночлег, а именно: тщательно обыскать их, чтобы увериться, что во время пребывания днем на палубе они не припрятали какую-нибудь вещь, с помощью которой можно было бы разбить кандалы.

С наступлением ночи, после приведения корабля в порядок, экипаж укрепляется за невысоким ограждением, приготовив под рукой на всякий случай оружие. Покончив с ужином, половина матросов заступает на вахту или на охрану корабля до полуночи, то есть до того момента, когда те матросы, которые уже успели отдохнуть, приходят их сменить и несут службу до четырех часов утра. В шесть часов утра вся команда уже в сборе на палубе, которую они не покидают до ночи, так как во время трудного путешествия по морям с рабами на борту, нет отдыха никому, пока сияет над горизонтом солнце».

«Прошло полтора месяца с того момента, как мы прибыли на остров Занзибар, и вот, наконец, „Дорис“ была полностью укомплектована грузом. Груз этот состоял из 250 негров: 100 из них прошли через таможню, а другие 150 рабов были доставлены на корабль тайно под покровом многих африканских ночей.

Здесь я должен привести единственное наблюдение, которое я сделал во время растянувшейся погрузки негров на борт нашего корабля. Я обратил внимание, что эти негры, хотя уже и так бывшие рабами на Занзибаре, выказывали отчаяние и невыразимый ужас, когда хозяева передавали их нам. Они обычно следовали за нами только после длительного прощания со своими друзьями, прерываемого стенаньями и рыданьями всех; можно было подумать, что их ведут на казнь.

И вот один раз то ли из-за моего располагающего вида, то ли из-за моего вежливого обхождения, а скорее всего, после предложенной араки мне удалось разговорить одного негра, ибо меня не оставляла мысль пролить свет на это необъяснимое отчаяние.

— По какой все же причине, — спросил я у него, — испытываешь ты такие страдания, расставаясь со своими друзьями? Неужели ты так любишь их, что разлука с ними представляется тебе столь ужасной?

— Хозяин, — ответил он мне, — я так печален, потому что знаю, что вы мне перережете горло.

— Ты сошел с ума? Кто мог тебе рассказать такую невероятную ложь? Да над тобой просто посмеялись!

— О! Я точно знаю, что это правда! — ответил печальный негр, качая головой и всем своим видом показывая недоверие к моим словам. — Мой хозяин Сиди-Али предупредил меня о судьбе, которая мне уготована.

— Подумай немного, несчастный, и ты поймешь, что мы не стали бы тратить столько денег на покупку рабов, если бы затем собирались убить вас. Какая же нам польза от такого варварского поступка?

— Пить нашу кровь! Сиди-Али рассказал мне, что это питье доставляет вам огромное наслаждение! О! Я хорошо знаю, что мне не спастись.

Я совершенно обессилел, пытаясь вразумить моего собеседника, но ничего не добился, а только зря потратил на него запасы моей араки и логики. Возвращаюсь к моему рассказу.

Наш корабль был полностью укомплектован грузом, и нам оставалось только поднять паруса.

В течение нескольких дней, прошедших после нашего счастливого отплытия из порта Занзибара, не произошло ни одного случая, достойного моего описания. Однако, хотя все вроде бы благоприятствовало нашему плаванью и давало нам уверенность в скором прибытии в Бурбон, беспокойство не оставляло нас: наши негры иногда выказывали непослушание, и это нас весьма тревожило.

Мы всячески старались придумать для них развлечения, быть с ними любезными, но африканцы, не обращая внимания на наши старания, принимали в нашем присутствии надменный вид, почти враждебный. Пренебрегая работами, которые мы поручали им, слушая с безучастным и рассеянным видом истории, рассказываемые переводчиками, не желая более предаваться танцам и отвечая дерзости на наши предложения рассмотреть их волосы или кандалы, наши негры, выведенные утром на палубу, весь день пребывали в апатии, оживляясь только, чтобы украдкой пошептаться друг с другом, но сразу стихали при нашем приближении.

Утром 13 марта, когда мы находились примерно в тридцати лье от берега, бриз стих и наступило затишье. По всему небу, насколько хватало глаз, застыли облачка; „Дорис“ потеряла управление. Казалось, глубокое уныние охватило весь экипаж.

Прозвенело десять часов, и рабам подали завтрак. Странная вещь! Наши негры, обычно столь прожорливые, уже несколько дней нехотя жевали свою скудную еду, как будто выполняли тяжелую повинность.

Четверо членов нашей команды в это утро, как обычно, раздавали неграм котелки с едой. Не успели матросы, молодой Флери, Пранту, Перен и Дюкас, закрыть за собой двери ограждения и ступить на половину рабов, как душераздирающий вопль, похожий на рычание нескольких тигров, разорвал тишину.

При этом объявлении войны, этой прелюдии к восстанию, так как к несчастью мы больше в этом не сомневались, горестное предчувствие сжало наши сердца и мы поняли, что проявление минутной слабости с нашей стороны может стоить нам жизней.

Надо сказать, что ничего, даже пожар, не пугает так работорговца, как восстание рабов. Он знает, что борьба будет кровавой, безжалостной и беспощадной, но не это приводит его в ужас. И пусть он падет с проломленным черепом, это мало его волнует, не смерть страшит капитана, ибо моряк каждый день готов умереть; но то, от чего стынет кровь в жилах и холодный пот выступает на лбу, — это мысль, что, если он будет побежден и злая судьба оставит его в живых в руках врагов, он будет подвергнут таким мучительным пыткам, которым еще не придумали названия! Действительно, ни что не сравнится в жестокости с теми муками, на которые победившие негры обрекают экипажи кораблей, если те оказываются в их власти. Нет такой изощренной пытки, которую дикари не придумали бы и не применили на несчастных матросах, оставшихся в живых».

«Сразу же после призывного клича, о котором я говорил выше, мы услышали крики: „На помощь! На помощь!“ Это кричали наши несчастные товарищи, на которых набросились негры, у них не было при себе оружия, чтобы защищаться и они взывали к нашей помощи. Но как добраться до них? Большая часть африканцев, не ведомо каким способом, избавились от кандалов и представляли собой живой барьер, сквозь который мы не могли прорваться; Вооруженные различными предметами, попавшимися им под руку, — веслами, гандшпугами, совками для перемешивания риса, поленьями и т. д., — они приготовились к наступлению.

Яростная, вопящая с пеной у рта толпа негров надвигалась, все увеличиваясь, и напирала на наше ограждение; самые молодые из них, вероятно, действуя по ранее разработанному плану, подставляли свои спины старшим товарищам, более опытным в драках, которые взбирались по ним, как по лестницам. И вот поток наспех вооруженных бандитов, взобравшихся на вершину нашей „крепостной стены“, устремился на нас, предоставив нам защищаться на очень ограниченном пространстве, так как все новые потоки негров переливались через край стены и поджимали дерущихся впереди.

Мы допустили большую ошибку: мы попытались вступить с неграми в переговоры и не предприняли в самом начале решительных действий. А теперь мы были вынуждены отступать на ют корабля. И что же! Даже теперь, обороняясь при отступлении, экипаж не пользовался оружием, стараясь не причинить вреда своим врагам. Ах! Это была вовсе не жалость, будем справедливы, которая удерживала их руку, а жадность и эгоизм! Люди, которые нас атаковали, не были для нас людьми, это были животные, представляющие собой довольно высокую цену: жизнь любого из них стоила тысячу франков!

Как только мы, отбиваясь, добрались до юта, нашей первой безусловной заботой стало убрать лестницу, по которой можно было сюда залезть.

— Капитан, — проговорил запыхавшийся Франсуа, тащивший за собой мешок из грубой ткани, — я принес „голубей“…

— Отлично, мой бравый Франсуа! Бросай их быстрей, заполни ими всю палубу!

То, что называют „голубями“ на борту невольничьего корабля, представляет собой предмет, похожий на несколько скрепленных между собой гвоздей с четырьмя острыми концами, один из которых всегда торчит вверх. Такой вид холодного оружия часто выручает работорговцев.

При виде этих страшных колючек, вмиг покрывших палубу, наши агрессоры, ошеломленные и раздраженные, ибо для них это препятствие оказалось абсолютно неожиданным, остановились в самом разгаре своего порывистого наступления. В ярости, полные отчаяния от несбывшихся надежд они удвоили свои крики и стали швырять в нас всеми предметами, которыми смогли завладеть: котелками, кусками гандшпугов и другими, падающими с грохотом на палубу. Тем временем последние ряды негров поднимались на стену ограждения.

— Вперед, друзья мои, — сказал нам капитан, — жизнь дороже всех богатств. Мы не можем и дальше оставаться бездействующими, иначе мы погибнем, надо стрелять! И хотя каждый наш выстрел, возможно, будет стоить нам тысячу франков, все же для нашего блага лучше будет открыть стрельбу немедленно.

Не успел капитан отдать нам этот приказ, как наши ружья и пистолеты принялись за свою смертоносную работу: каждая пуля находила свою мишень и кровь пролилась по всей палубе.

На какое-то мгновение после наших первых залпов нападавшие замерли в оцепенении; но неистовая злоба, охватившая восставших рабов, была так велика, что они вскоре пришли в себя и снова пошли в наступление.

Первые ряды врагов, толкаемые сзади, как я уже сказал, плотной рычащей массой своих товарищей, не замедлили упасть с криками и воплями от боли на многочисленных ужасных „голубей“, разбросанных по всей палубе; тела товарищей, распростертые до самого юта, служили мостом для новых сражающихся рабов, которые могли теперь, передвигаясь по ним, броситься на нас, не опасаясь пораниться о торчащие концы колючек.

Наш прицельный огонь, конечно, был смертельным для нападавших, это правда, но требовалось много времени, чтобы перезаряжать ружья и пистолеты, поэтому вскоре мы их отбросили в сторону и заменили на холодное оружие.

Наши длинные пики погружались в ряды атакующих и выходили обратно, окрашенные кровью; наши сабли рубили с частотой двадцать раз за полминуты. Это была страшная резня».

«Очевидно, что наше оружие и наша позиция давали нам огромное преимущество над врагами; но, тем не менее, врагов было так много, что опасность все время угрожала нам, и, кроме того, как долго мы смогли бы еще защищаться, не имея возможности сделать передышку?

Два печальных происшествия, казалось, попытались приблизить нас к поражению. Капитан Лиар, который, я должен справедливо заметить, демонстрировал чудеса храбрости, получил сильный удар бутылкой по голове и упал нам под ноги на переднюю часть юта. Почти в тот же миг Комбало, всегда готовый всем помочь, захваченный жаром сражения, проскользнул на фронтон и тут попал в руки негров, которые стянули его вниз на палубу. Финьоле первый бросился ему на помощь и прыгнул вниз, оказавшись со всех сторон окруженным неграми. Что касается нас, то мы не могли бросить на верную погибель наших двух товарищей и поэтому, не раздумывая ни секунды, обрушились с высоты юта на толпу бунтарей.

Теперь мы уже не пользовались более топорами, саблями или пиками, мы схватились за ножи. Сдавленные со всех сторон, избитые, задыхающиеся, отбивающиеся от нескончаемого, все увеличивающегося полчища негров, мы прокладывали среди них дорогу обратно к юту, поливая ее кровью; не ощущая больше в своей душе ничего, кроме ярости, доведенной до исступления, мы не пытались больше победить, мы не думали о мести, мы хотели только одного: убивать, и мы убивали любого, до кого могли дотянуться, сопровождая наши удары громкими рычаниями, достойными диких животных.

Все остальное нас уже не волновало, мы не надеялись выйти победителями в этой борьбе, спасти нас могло только чудо!

Обессиленные скорее напором негров, чем их атаками, мы постепенно теряли свободу действий; нам уже с трудом хватало места, чтобы поднять руку и нанести удар, когда крики от боли и ужаса, вырвавшиеся из глоток нападавших, и последующее за ними падение тех, кто подступали к нам уже вплотную, придали нам надежды и отваги. Чудо, которое только и могло спасти нас, свершилось! Каково же были наши удивление и радость, когда мы увидели молодого Флери, Перена и Дюкаса, поднявшихся на ют и с этой позиции наносящих удары длинными пиками по африканцам, которые нас окружали.

Эти три матроса были первыми схвачены неграми в самом начале восстания, и мы считали их погибшими.

Ужас бунтарей при появлении новых врагов был таким, что они в беспорядке начали отступать; мы же поспешили взобраться снова на ют: здесь нам ничего не угрожало.

Подкрепление из трех человек позволило нам опять применить огнестрельное оружие. В то время, как половина нашего маленького отряда держала врагов на дистанции с помощью длинных пик, остальные стреляли по ним пулями и крупной дробью. Палуба покрылась трупами. Однако восставшие рабы не сдавались.

— Друзья мои, надо с этим кончать, — воскликнул помощник капитана. — Поменяемся ролями и сами станем нападающими! Вперед!

Прижавшись друг к другу, плотной группой мы спрыгнули на палубу; бунтари в ужасе бросились бежать, но слишком поздно для них. Возбужденные битвой и новой вспышкой мести, наши люди уже не помнили себя: они убивали безжалостно любое человеческое существо на своем пути. Эта ужасная бойня, так можно было назвать последние минуты восстания рабов, длилась более четверти часа».

«Мы не остановили наш натиск, пока все восставшие не прекратили сопротивляться. Оставшиеся в живых негры, с ужасом ожидавшие мучительного наказания, перешли от состояния крайней ярости к полному упадку духа. Загнанные, образно говоря, на шканцы между широкими бортами палубы, ютом и поручнями, они прикладывали все усилия, чтобы пробиться в переднюю часть корабля; можно не уточнять, что, не имея намерения противостоять им в этом, мы приветствовали возвращение рабов на свои места и дали им возможность беспрепятственно осуществить их желание. Устав от резни, команда корабля хотела только одного: покончить с этой ужасной трагедией.

Увы! Мы не могли представить себе истинной паники, во власти которой находились эти несчастные; и наша запоздалая благосклонность сыграла в их судьбе более фатальную роль, чем наше озлобление. Доведенные до крайности, в состоянии неописуемой паники негры, издавая вопли диких животных, стали прыгать в море одновременно с двух бортов корабля.

Как описать эту сцену отчаяния? Ошарашенные этим зрелищем, мы на какое-то мгновение остановились как вкопанные, не зная, как помешать коллективному самоубийству. Придя в себя, мы тщетно пытались остановить этих бедняг от свершения их отчаянных прыжков за борт: наши призывы оказались бесполезны, а так как мы были слишком малочисленны, чтобы помешать им силой, то самоубийства продолжались.

Однако мы не могли позволить всем человеческим существам погибнуть в волнах, надо было попытаться что-то предпринять. Несколько матросов спрыгнули в лодку и поплыли спасать несчастных, которые уже начали тонуть. Африканцы, уже не имея сил отказываться от предложенной им помощи, поспешно залезли в лодку и позволили вернуть их на борт! Таким образом нам удалось спасти более сотни негров! Но сколько их, уже почти достигших нашей спасательной лодки, издавали дикие крики и исчезали, утащенные острыми зубами акулы, под воду, вмиг окрашенную их кровью!

Прошло без малого полчаса, прежде чем мы закончили операцию по спасению наших оставшихся рабов. Прежде всего негров развели по их местам, затем вымыли палубу и сбросили все трупы в море. Несколько наших людей, сильно задетых в бою, занялись лечением своих ран. Какую грустную картину представляла в этот момент палуба „Дорис“!

Капитан, которого мы считали убитым, медленно приходил в себя.

— Друзья мои, — с трудом обратился он к нам, — есть ли на корабле убитые, которых нам надлежит оплакивать?

Мы были так возбуждены, мысли путались, нам никак не удавалось привести в порядок нашу память, и такой простой вопрос капитана застал нас врасплох.

— Господин Буден, — вновь заговорил капитан, обращаясь к своему помощнику, — я вас прошу, сделайте перекличку…

Господин Буден немедленно повиновался, и все наши люди откликнулись, когда он произносил их имена, кроме одного, прозванного Пранту.

После этого приступили к перекличке негров. Увы! Девяносто рабов погибли, часть во время боя, часть в волнах моря; кроме того, двадцать рабов были тяжело ранены и находились на грани смерти.

При этом открытии господин Лиар побледнел и схватился за сердце.

— Мы потеряли не менее ста тысяч франков! — с болью в голосе проговорил он.

Утром 14 марта мы занялись похоронами несчастного Пранту; капитан Лиар захотел воспользоваться этим случаем, чтобы обратиться к бунтарям с суровой и одновременно прощающей речью, которая должна была вернуть неграм душевное равновесие. Чтобы придать своим словам больше весомости, он решил заставить рабов присутствовать при последних почестях, которые мы собирались отдать их жертве.

Сразу после завтрака в присутствии остатков наших рабов мы открыто зарядили две пушки, направив их в сторону негров, чтобы иметь возможность поразить мятежников при первых признаках восстания. По бокам обоих орудий поставили матросов с запалами в руках; затем построили негров вдоль борта от одного конца корабля до другого, и церемония началась.

Катафалк, покрытый разноцветным флагом, был помещен горизонтально на барьер широкого борта палубы с подветренной стороны; в это похоронное ложе поместили завернутое в белый саван тело несчастного Пранту.

Капитан Лиар вышел вперед и, обращаясь к африканцам, произнес речь, которая, как он полагал, не могла не произвести на них впечатление. Он сказал, что мы купили их у хозяев Занзибара с единственным намерением спасти от тяжелого рабства. К тому же, они не должны подозревать нас в жестокости по отношению к ним, ибо наш милосердный Бог, который желал, чтобы все на земле стали братьями, приказал нам выкупить их и хорошо с ними обходиться. Наконец, после красочного и вдохновенного рассказа о Боге, который, казалось, впечатлил его аудиторию, капитан Лиар закончил свою речь и упал на колени вместе со всем экипажем.

В этот момент боцман Флери немного наклонил основание катафалка, и тело Пранту тихо соскользнуло в море».

«На следующий день, 15 марта, все вошло в свою колею на борту „Дорис“; урок, полученный нашими африканцами, был из тех уроков, которые быстро не забываются!

Господин Лиар с карандашом в руке с самого утра погрузился в расчеты; выводы, к которым он пришел, придали ему немного спокойствия, так как если никакой непредвиденный случай не омрачит наше возвращение в Бурбон, то сто сорок оставшихся негров покроют расходы, затраченные на наше путешествие. Он даже предвидел получение небольшой прибыли, если никакая эпидемия не разразится на его корабле.

Было одиннадцать часов утра; чистое небо, кое-где покрытое легкими облачками, предвещало нам великолепный день; наши повисшие паруса ожидали ветра. Делать было нечего и капитан Лиар, ослабевший после ранения, отправился в свою каюту немного отдохнуть.

Господин Буден, его помощник, не очень сведущий в морских делах, попросил меня спуститься в камбуз, так как он не понимал ничего в распределении нагрузки на судне, а сам заступил на вахту вместо меня. Франсуа Комбало находился в то время у руля. Я был в камбузе уже примерно двадцать минут, когда внезапная свежесть, неожиданно пахнувшая с палубы, привлекла мое внимание. Я почувствовал, что корабль сильно накренился, все предметы с грохотом покатились в одну сторону. Матросы на палубе в волнении что-то кричали, сквозь их крики я услышал голоса помощника капитана, а потом и самого господина Лиара, которые громко отдавали команды:

— Руль по ветру! Убрать паруса! Ослабить большой марсель!

Не медля ни секунды, я бросился к юту. Поток воды сбил меня с ног. Я быстро вскочил и не без труда все же взобрался на ту часть корабля, которая еще не была залита водой. Мне сказали, что внезапно налетел северный шквалистый ветер, который накренил судно, переставшее слушаться руля. Это казалось совершенно невозможным.

Матросы, взобравшиеся на мачты и видевшие подводную часть корабля, которая теперь частично оказалась над водой, смотрели глазами загнанных животных на волны, с размаха налетающие на палубу, обдавая их брызгами и пеной и, казалось, пытаясь утащить их с собой в пучину моря.

Так как я никогда не слышал хоть одного случая о том, чтобы опрокинутый на бок корабль не пошел немедленно ко дну, то я приготовился к тому, что в любую секунду море поглотит „Дорис“. При каждом новом ударе огромной волны я инстинктивно закрывал глаза. Настроение экипажа можно было выразить в двух словах: покорность судьбе. Они ни о чем не думали, ничего не предпринимали, а пассивно ждали своего конца.

Однако, когда все мы увидели, что прошло уже две или три минуты с тех пор, как наш бриг завалился на правый борт, а мы еще не погрузились в море, надежда вернулась к нам. Многие матросы принялись лить слезы от радости и истово благодарить Бога за это чудо.

— Гарнерей, — обратился ко мне капитан, — прыгайте в лодку вместе с боцманом Флери и немедленно займитесь добыванием разбросанного материала, досок и тому подобных вещей, которые сгодились бы для строительства плота.

Слово „плот“ удвоило нашу надежду, ибо мы находились всего лишь в сорока лье от побережья и могли бы надеяться достичь земли с помощью нехитрого сооружения.

Наш корабль лежал на боку таким образом, что каждый новый вал с силой обрушивался на мачты, что очень затрудняло нашу работу. Тем не менее, нам удалось оторвать нижние реи, которые должны были служить основой для конструкции плота. Особенно много сил у нас уходило на борьбу с неграми, укрывшимися среди корабельного такелажа и пытающимися каждую минуту завладеть нашей единственной лодкой.

Тщетно пытались мы их успокоить и заверить, что работаем для их же спасения, они все равно продолжали свои попытки, осыпая нас проклятиями и угрожая убить. Они уже были так близки к тому, чтобы захватить эту спасательную шлюпку, что мы были вынуждены спустить ее на воду и самим выйти на ней в открытое море.

В душах матросов надежда сменилась отчаянием. Действительно, строительство плота, нашего единственного средства спасения, становилось из-за тупости негров невозможным. Лодка качалась на волнах в нескольких саженях позади „Дорис“; по приказу господина Лиара мы внезапно приблизилась к корме, прежде чем негры разгадали наше намерение.

Господин Лиар, Буден и брат Флери, находившиеся на самом краю кормы, быстро прыгнули в лодку, и мы все пустились в открытое море. Работорговец, как видно, не считал себя обязанным соблюдать морской закон чести, предписывающий капитану покидать тонущее судно последним.

Не успели мы отплыть на несколько метров от „Дорис“, как негры попрыгали с корабля в море и пустились вдогонку за нами. Наш малочисленный экипаж приналег на весла, и лодка помчалась вперед, насколько это было возможным, в разыгравшемся море.

Постепенно число наших преследователей уменьшалось. Некоторые не рассчитали свои силы, другие оказались добычей акул. Наиболее сильные негры догнали нашу лодку, но она и так с трудом выдерживала шесть человек. Работорговец и его помощник вооружились веслами и отталкивали негров с яростью, которую мое перо отказывается описывать…»

Если не хватало черных рабочих рук рабов, то многие сельскохозяйственные страны должны были найти себе другие руки.

Такова причина появления «торговли кули».

На языке Индостана «кули» означает работник на день. В основном так называли пахарей.

Англичане считали возможным нанимать работников такого профиля, чтобы доставлять их в свои южные колонии.

Уже в 1838 году один из кораблей перевез укомплектованный груз чернорабочих из Калькутты в Гайану.

Это создало прецедент.

Через четыре года английское правительство официально признало такой вид эмиграции; в то же время оно регулировало перевозку рабочих и установило жесткий контроль над методами вербовки; власти следили, чтобы найм на работу проводился на добровольных началах, чтобы эмигрантов не запихивали в большом количестве на корабль, чтобы их хорошо кормили и т. д.

Прежде чем взойти на корабль, эмигранты соглашались на службу в колонии на пять лет, зарабатывая при этом небольшое вознаграждение; по истечении срока они могли начать работать для себя; такая же система существовала и у буканьеров, но теперь все было взято под контроль правительства. К тому же, телесные наказания были запрещены для кули, нарушивших по каким-либо причинам свои договора. Единственным легальным наказанием для них считалась тюрьма.

Англия взяла на себя массовый вывоз индусов в свои колонии; о масштабах этого вида эмиграции можно судить по следующим статистическим данным, собранным за тридцать лет (1843–1873 года).

Из этого общего числа кули надо вычесть 137 000 человек, вернувшихся обратно в их страну в течение того же периода.

Начинание Англии было подхвачено португальскими предпринимателями, которые вместо индийских кули начали вербовать китайцев для работы в странах Южной Америки. Первый подобный груз прибыл в Перу в 1847 году; за ним последовали и многочисленные другие, так как сначала не было недостатка в желающих отправиться на заработки за два океана.

Но вскоре число людей, решивших покинуть свою родину, стало уменьшаться и, в конце концов, источник дешевой рабочей силы совсем иссяк; именно тогда и началась настоящая торговля желтыми рабами.

Когда заключение договоров с азиатами стало невозможным, судовладельцы в 1850 году изменили тактику. Они вооружали банды, которые внезапно нападали на китайские деревни и силой грузили в лодки крепких мужчин. Пиратские флотилии под португальским флагом постоянно бороздили китайские моря, заплывали в широкие дельты рек, поднимались вверх по течению рек, грабя и захватывая все и всех на своем пути. Жители деревень, находившиеся в постоянном страхе, обратились за помощью к своему правительству, заявившему в ответ о своей невозможности выделить средства на их защиту; провинция Кантона, которой надоело платить налоги властям, не желавшим ее защищать от набегов пиратов, восстала в 1853 году; во многих районах страны вспыхнула гражданская война.

В последующие годы зло продолжало разрастаться, потому что многочисленные французские, испанские, английские и германские пираты присоединились к португальским.

Несчастными китайцами, вырванными силой из родных мест, набивали трюмы кораблей, как когда-то черными рабами. Во время перевозки по морям и океанам они получали лишь скудную несъедобную пищу. Наконец, по прибытии в обжитые испанские колонии они попадали в бесконтрольное, беззаконное и безграничное рабство.

Англия, усмотрев в этих фактах насилия возрождение работорговли, первая высказала свой протест. В 1854 году она приняла меры, направленные на прекращение подобной торговли с Гонконгом. Она запретила своим гражданам заниматься работорговлей людьми желтой расы; почти сразу же за ней германское правительство сделало такое же заявление о запрещении подобной деятельности своим морякам, плавающим в азиатских морях.

Императорский двор Франции пока никак не высказывал свое отношение к данной проблеме, но, чувствуя себя неудобно из-за жестких мер, принятых другими мощными державами, включая Португалию, он прислушался к словам некоего капитана Режи, предложившего снабжать французские колонии негритянскими кули.

Капитан Режи вызвался провести такую операцию на африканском берегу. Он прибыл на своем корабле «Шарль и Жорж» к побережью черного континента, в страны, где процветало рабство. Здесь Режи набрал «живой» груз, заплатив недорого за него местным королям, и взял на себя труд переправить во французские колонии несчастных рабов, которых он всех тщательно записал в бортовой журнал как работников, завербованных на добровольных началах.

К несчастью для этого будущего миллионера, португальский военный корабль, капитану которого «Шарль и Жорж» показался подозрительным, погнался за ним и настиг французский корабль недалеко от островов Зеленого мыса 29 ноября 1857 года.

Бумаги «Шарля и Жоржа» были в порядке, но условия, в которых находились эмигранты, заполнившие собой все межпалубные пространства, не оставляли никаких сомнений в их принадлежности к рабам.

Режи являлся работорговцем в прямом смысле этого слова; капитана арестовали, чтобы вместе с его невольничьим кораблем препроводить в Лиссабон. Прибыв в португальскую столицу, французский капитан был помещен под стражу; против него возбудили судебный процесс, по форме напоминающий обычный процесс над пиратами.

Тогда вмешалось французское правительство; оно вступилось за капитана, обвинявшегося в преступлении. Два военных корабля были направлены в устье реки Тежу с целью добиться возвращения «Шарля и Жоржа».

Португалия, уверенная в своей правоте, сначала решительно выступала за пресечение работорговли и осуждение Режи, но против силы не повоюешь. Англия, находившаяся в тесных отношениях с Наполеоном III, не поддержала Португалию в этих обстоятельствах; она сделала вид, что поверила в версию о якобы обнаруженных на борту французского судна чернокожих работниках, добровольно заключивших договора о работе в колониях, хотя, все это понимали, они были вывезены насильно. Португалия отказалась признать такие слабые доводы и, возвращая владельцам корабль, заявила, что делает это только под давлением силы.

Данный процесс наделал много шума в Европе. В течение нескольких месяцев газеты свободомыслящих стран с удовольствием обливали грязью императорское правительство. Францию оскорбляли, унижали, предсказывали, что пятясь назад, она обязательно упадет и потеряет уважение народов Европы.

Ни один отголосок этой шумихи не достиг французских ушей. Правительственные газеты воздерживались от публикации хотя бы единого слова по данному делу. Что касается нескольких мелких газетенок, имевших право представлять официальную оппозицию, то им раздали награды и они сразу замолчали. Если бы только Франция знала о том, что ей надо было знать в первую очередь, то есть о методах, которыми пользовалось ее правительство, чтобы сохранить достоинство в отношениях с другими державами.

Большое количество подобных дел хранилось в таком молчании, что непонятно, в какой степени на данном историческом отрезке времени можно считать народ ответственным за преступления своего правительства; так, вероятно, если бы Наполеон сказал своим избирателям: «Голосуя за меня, вы голосуете за восстановление рабства и торговли неграми», то он не смог бы получить 7 или 8 миллионов голосов.

Французское правительство, наконец, должно было сказать свое последнее слово; оно выпуталось из этого позорного дела с видимостью победы, но при встрече с глазу на глаз с Англией подписало договор по всей форме о немедленном прекращении торговли «добровольными рабочими», договор этот должен был соблюдаться, как и все другие открытые договора между державами.

Начиная с этого дня, торговля неграми больше не поддерживалась официальными властями Франции; но торговля желтыми людьми, китайскими кули, получила одобрение французским министром морского флота. По требованию Англии подобный род деятельности был строго регламентирован.

Торговля людьми желтой расы была разрешена только в некоторых портах, кроме того, она претерпела ряд внешних изменений и называлась теперь эмиграцией. Вербовка эмигрантов проводилась открыто, при свете дня и без применения силы.

Капитаны прибывали в китайские порты, например, в Гонконг, Шаньтоу, Кантон, Аомынь. Здесь они объявляли, что ищут свободных работников для Америки и Австралии.

Собиралась толпа несчастных, вынужденных покинуть свою родину из-за крайней бедности и невозможности прокормиться; в толпе были и те, кто нарушили закон.

Первый вопрос к желающему выехать был всегда один и тот же:

— Есть ли у тебя деньги, чтобы оплатить переезд?

Ответ тоже не отличался оригинальностью:

— У меня нет ничего.

— Ну хорошо, мой друг! Это не беда. Садись на корабль, я отвезу тебя бесплатно в страну, где ты найдешь себе работу… Но сначала ты должен подписать вот этот договор… Это твое обязательство в течение некоторого времени работать на меня, чтобы возвратить мне расходы по твоей перевозке и кормлению во время дальней дороги.

Китаец подписывал бумагу, практически никогда не читая ее.

Начиная с этого момента он становился настоящим рабом; он сам себя продал, так как согласился быть должным сумму в несколько тысяч франков торговцу, который будет содержать его, не обременяя себя большими затратами на обеспечение пищей своего наемного работника.

Как только кули оказывался на борту корабля, он сразу понимал, что его обманули.

Есть ему практически не давали под предлогом, что на судне нет места хранить продовольствие для нескольких сотен эмигрантов.

Китаец жил на судне, как потерпевший кораблекрушение, оказавшийся на плоту среди безбрежных волн; в конце путешествия торговец продавал его какому-нибудь богатому колонисту.

Любое заявление или требование с его стороны было бесполезным. Разве кули не подписал собственной рукой договор? Разве не должен он выплатить 3000 франков, которые великодушный капитан широким жестом как бы выплатил ему авансом на переезд в сказочную страну?

3000 франков! Подсчитаем.

500 человек были плотно загружены на корабль, который с трудом вмещал 40 пассажиров, заплативших бы за это путешествие по 200 франков. Общая сумма всего переезда, составлявшая 8000 франков (40 х 200), поделенная на 500 кули, представляла весьма скромную цифру в 16 франков на одного китайца.

Что касается пищи, было бы смешно говорить об этом, потому что во время переезда они питались рыбой, моллюсками, какими-нибудь птицами, в общем всем тем, что можно было бы достать бесплатно.

Если округлить, то каждый кули должен был бы заплатить за весь свой переезд всего лишь 20 франков.

Таким образом, капитан имел прибыль по 2980 франков с человека, что составляло от 500 кули уже очень круглую сумму в 149 000 франков за одно путешествие.

Но это не была единственная форма эксплуатации, жертвами которой стали китайцы.

Колонист тоже хотел поживиться. К сошедшему с корабля новому эмигранту он обращался с такими словами:

— Друг мой, ты должен 3000 франков этому достойному капитану; я одолжу тебе такую сумму, но ты мне ее возместишь. Итак, вот мои условия. Ты будешь работать на меня весь день; твоя религия не предусматривает воскресений. Я буду платить тебе по 30 су в день, которые пойдут тебе на еду, на жилье и на постепенную выплату мне твоего долга. Как только ты мне выплатишь весь долг, ты будешь свободен в выборе другого хозяина, который будет платить тебе больше.

При этом колонист забывал лишь одно существенное обстоятельство: прожить в Америке на 30 су было невозможно. И обычно происходило следующее: кули работал от зари до зари, ничего почти не ел и никогда не мог отдать «долг» своему хозяину. Его рабство продлилось бы еще долго, если бы практически во всех колониях не вмешался закон, сделавший положение бесправных эмигрантов более сносным.

Несмотря на смиренность, на вековую привычку безропотно подчиняться безграничной власти, китайцы, доведенные до крайности, иногда поднимали восстание на корабле, где их обрекали на голодную смерть.

По этому поводу приведем некоторые сведения господина де ла Ланделя («Кораблекрушения и спасения»):

«8 марта 1866 года из Макао вышел „Наполеон-Камереро“, итальянский корабль, нагруженный 663-мя кули и 8000 ящиками с пиротехникой, предназначенными для Кальяо (Перу). Это было преступление — держать на борту взрывчатые вещества, они требовали неусыпной охраны, а весь экипаж насчитывал 40 человек.

Через день после отплытия переводчик обнаружил, что эмигранты сговариваются захватить корабль. Капитан приказал немедленно поместить половину китайцев в трюм; нехватка места помешала ему взять под стражу всех эмигрантов. Но разве не мог он связать их всех по рукам и ногам и отправить обратно в Макао? Зачем оставлять свободу передвижений примерно трем сотням недовольных, когда в твоем распоряжении только 40 охранников?

Этих охранников, вооруженных, как было принято, ружьями и револьверами, тем не менее хватало, чтобы поддерживать порядок в начале пути, когда китайцев было даже в два раза больше, но теперь им пришлось разделиться.

Капитан допустил самую большую неосторожность. Действительно, на следующий день кули, оставленные на палубе, восстали. В течение всей ночи они были практически предоставлены сами себе. Чья в этом вина? Как могло произойти, что после раскрытия заговора была обезврежена только половина врагов, и это при всем при том, что корабль представлял собой пороховую бочку!

Слабость и неумелость здесь выступают в паре с предательством.

Китайцы вооружились всем, что сумели найти под покровом ночи, — досками, канатами, палками, лопатами, ножами — и хлынули с криками на охранников, которые сгрудились на корме и защищались, стреляя из своих ружей, но эффект от этой стрельбы был весьма незначителен. К чему такие церемонии? С самого начала беспорядков не надо было прекращать огонь до тех пор, пока мятежники не сдались бы на волю победителя. Возбужденные кули отступили на нос корабля. Капитан и экипаж должны были продолжать преследовать их выстрелами из револьверов и ударами штыков. Вместо этого им любезно предоставили возможность устроить пожар, который станет сигналом к позорному бегству.

„Мятежники представляли себе, — говорится в донесениях, — что матросы тут же бросятся к помпам, а они воспользуются этим обстоятельством, чтобы освободить пленников и разделаться со всеми моряками“.

С необдуманной снисходительностью донесение воздает хвалу проницательности капитана, который, „разгадав планы бунтовщиков, приказал спустить лодки на воду и в спешке покинул корабль вместе с частью экипажа“.

В действительности капитан, помня все время о восьми тысячах ящиках с пиротехникой, был охвачен паническим ужасом. Даже не потратив время на то, чтобы собрать всех своих людей, — дело, возможно, трудное, но вполне посильное, и он обязан был попытаться это сделать, хоть и рискуя погибнуть, — капитан нарушил священный долг, предписывавший ему покинуть корабль последним, и прыгнул в лодку одним из первых.

Часовые, поставленные охранять пленников в трюме, моряки, которые еще продолжали сражаться с мятежниками, корабельный доктор, кладовщик и верный переводчик, предупреждения которого в адрес китайцев могли бы в течение 24 часов помочь предотвратить катастрофу, — единственные люди на корабле, поведение которых было безупречно, — оказались покинутыми на произвол судьбы.

Тот, кто знаком с конструкцией корабля, знает, что огонь не перекидывается в мгновение ока с передней части палубы в трюм. Если капитан все-таки посчитал бы себя в состоянии подавить бунт, а затем заставить китайцев тушить вместе со всеми пожар, то у него, безусловно, было бы время помочь всем несчастным пассажирам корабля, но он поступил наоборот, оставив всех без средств спасения перед лицом отчаявшихся мятежников и разгорающегося огня.

Заметка, перепечатанная почти всеми газетами в марте 1866 года, заканчивалась следующими словами:

„Несколько матросов, оставшихся на борту корабля вместе с доктором, кладовщиком и переводчиком, не смогли помешать пожару добраться до ящиков с пиротехникой, и корабль взлетел на воздух, разбрасывая части тел матросов на глазах у спасшихся членов экипажа“.

Это гнусно! В действительности несчастные итальянцы, трусливо брошенные своим капитаном, попытались остановить огонь. Китайцы, в свою очередь, тоже испугались до ужаса. Переводчик объяснил им, наконец, какой смертоносный груз находился на борту корабля. После этого все уже работали вместе, тщетно пытаясь погасить пожар.

Отважный, стойкий и умелый капитан даже после начала пожара мог бы предотвратить бедствие. Но командир „Наполеона-Камереро“ предпочел дезертировать с вверенного ему судна.

И в дальнейшем не было проведено никакого расследования, и подобные поступки могут и впредь оставаться безнаказанными! И дезертир, насколько мы знаем, не был подвергнут публичному осуждению. Многочисленные газеты, поместившие рассказ о катастрофе, не сделали никаких выводов. И в данной книге, которая найдет сравнительно небольшое количество читателей, я — если не ошибаюсь — являюсь первым, кто громко высказывает свое справедливое негодование по этому поводу».

Как противопоставление поведению капитана «Наполеона-Камереро» здесь было бы разумно вспомнить добрым словом капитана Обри, командира трехмачтового судна «Людовик» из Дюнкерка, зафрахтованного негоциантами Бордо. В марте 1865 года судно было загружено в Гонконге 267-ю кули, предназначенными для Гаваны.

В газете «Эвенман» от 21 февраля 1866 года господин Ломон великолепно описал погрузку китайских эмигрантов:

«Эти работники с радостью принимаются в колониях. Воздержанные, покорные, трудолюбивые, они выгодно заменяют негров, которые не хотели работать до их эмансипации и которые вовсе перестали работать после эмансипации. Китайский кули получает ничтожную зарплату, он одет и накормлен своим хозяином. Есть существенная разница между его зарплатой и реальной ценой его работы.

Но необходимо, чтобы работник оплатил стоимость своей перевозки и еду, которую ему давали на борту корабля. Это аванс, как бы выданный ему сначала судовладельцем. Затем хозяин возмещает расходы судовладельцу; китаец может отдать свой долг с помощью единственного капитала, которым он располагает: его руки. В подобных условиях хорошо, если хозяину достанется здоровый и умелый работник. Китайцы, которых нищета гонит в Аомынь или Шанхай, не всегда являются таковыми.

Задача капитана и корабельного доктора — отобрать при вербовке подходящих работников и разгадать хитрости, к которым могут прибегнуть отчаявшиеся китайцы. Необходимо различить больных, скрывающих свои недомогания, отделить курильщиков опиума, не пригодных к никакой работе из-за своей страсти, отказать ворам и преступникам, которые буквально наводнили восточные страны и, особенно, Китай.

Несмотря на все предосторожности, все же допускаются ошибки. Груз кули всегда имеет небольшой дефект. Не успеет корабль выйти в открытое море, как можно услышать: „Пок по теак“ (я не могу принимать пищу). Это произносит кули, казавшийся крепким и сильным, а теперь его надо было отправлять в лазарет. „Бо хо хо!“ (у меня болит живот), кричит его сосед. Это курильщик опиума, предавшийся своей обычной страсти, испытывает нервные боли и общее возбуждение.

Третий кули сумел пронести на корабль некоторое количество опиума. Курить он Не осмеливается. Он скатывает пальцами маленький зеленоватый шарик и проглатывает его. Если таким образом ему удается обмануть бдительность охраняющих матросов, то потом его можно застать кидающимся на людей с ножом в руке, не отдающим себе отчет в своих действиях. Это уже не человек, а бешеное животное».

Вот такие пассажиры находились на борту «Людовика».

«Первые же часы путешествия были омрачены. Ссоры и акты насилия среди кули не прекращались ни на минуту. Капитан Обри благодаря своей энергии и бдительности справился с трудностями, которые преподнесли ему его эмигранты. Все возмущения были подавлены, заговоры обезврежены. Но не было возможности постоянно следить за одурманенными китайцами или переполненными чувством ностальгии, которые бросались в море; многих удалось спасти, и потом за ними установили неусыпное наблюдение. Для этого не хватало людей, и неожиданно возникли новые трудности. Изнуренный экипаж потребовал списания на берег. Господин Обри нанял тогда английских матросов вместо покинувшего корабль экипажа. Новая команда выдержала несколько дней и отказалась продолжать тяжелое путешествие. Наконец, третий экипаж, составленный из испанцев, достойно помог упорному капитану Обри завершить операцию, отягощенную неизбежными расходами при смене экипажей, но в остальном закончившуюся благополучно.

Шестьдесят пять кули, правда, погибли в дороге из-за своей собственной большой ошибки, но двести два эмигранта прибыли в Гавану и корабль остался невредимым благодаря бравому капитану».

Какая большая разница между описанной благополучной развязкой и чудовищным концом путешествия одного французского торгового корабля «Гонконг», который в феврале 1865 года был покинут на произвол судьбы некоторыми членами команды после того, как он превратился в театр жестоких действий!

Кули, тщательно охранявшиеся в межпалубных помещениях и трюме, казались все такими немощными и больными, что из чувства сострадания к несчастным им было позволено подышать свежим воздухом на палубе. Тотчас же эти «несчастные» набросились на капитана Дюваля и его помощника Сербе, которые в окружении лишь четырех матросов храбро отбивались от многочисленных китайцев.

И здесь тоже произошло позорное бегство, достойное самого сурового порицания: двенадцать моряков в страхе сбежали с корабля в единственной лодке, бросив своего капитана и своих товарищей на растерзание двум сотням мятежников.

Итак, шесть отважных человек, покинутых дюжиной трусов, сопротивлялись натиску толпы китайцев в течение двух часов; они убили тридцать человек, сотню ранили и сдались только тогда, когда уже еле держались на ногах от множества ран и поняли, что смерть неминуема. Экипаж в полном составе мог бы урезонить восставших, так как «Гонконг» имел на борту несколько пушек и одной из них, направленной вовремя на толпу мятежников, хватило бы, чтобы заставить их просить пощады. Если бы вместо того, чтобы прыгнуть в лодку, беглецы пробились бы к одному из орудий, расположенных на корме, то они спасли бы корабль и его неустрашимых защитников.

Китайцы это понимали. Пока большинство из них нападали на часовых, капитана и его помощника, другие заклепывали пушки, которые в скором времени им бы понадобились самим.

Завладев кораблем, кули развернули его в сторону берега, предварительно посадив под замок в помещении юта шесть несчастных французов. Капитан Дюваль находился на грани смерти; его помощник, раненный в правую руку ударом топора, под конец боя уже с большими мучениями отбивался от врагов; один из матросов был смертельно ранен; помощник боцмана Арман, который демонстрировал чудеса храбрости, был сбит с ног ударом дубины, но вмиг вскочил и продолжал бой так отважно, что получил еще несколько ран; последние два матроса были обессилены от усталости и истекали кровью.

Тем временем, «Гонконг», плохо управляемый своей новой «командой», сел на мель. Кули начали опасаться, что их пленники могут быть спасены и превратятся в грозных обвинителей; они быстро приговорили французов к смерти, но предоставили им некоторое время для последней молитвы. Собравшись вокруг умирающего капитана, отважные моряки воспользовались этой кратковременной отсрочкой чтобы покаяться, они обнялись, призвали друг друга к стойкости в последний момент жизни и вместе помолились Богу.

Они были готовы к смерти. Они ждали. Но китайские палачи не спешили, и капитан молча указал пальцем на ящик, находившийся здесь в углу среди его личных вещей.

Честные моряки, которые с чистой совестью выполнили все свои обязательства перед богом и людьми, верные товарищи, они воздали хвалу своему капитану и вскрыли ящик.

— Вперед! Прощальный кубок! За наше прощание! Чокнемся последний раз бутылками с французским вином!

Пробки вылетают из бутылок с шампанским; все чокаются, как братья.

— Выпьем… не за здоровье, а за наше мужество!

— Если уж здоровья у нас совсем не осталось, то пусть мужество нас не оставляет!

— Капитан! Так как эти собаки кули забыли про нас, все ваши запасы вина мы унесем в себе на тот свет, тем хуже для них!

Внезапно снаружи заговорила пушка; раздались истошные крики китайцев, затем стало слышно, как одни их них прыгают в море, другие укрываются в трюме. Они сами заклепали орудия «Гонконга», как теперь противостоять пиратам, своим соотечественникам, которые полны решимости завладеть кораблем? Теперь уже есть дела поважнее, чем перерезать горло пленникам. Вот уже разбойники пошли на абордаж, они рубят саблями направо и налево, убивают, грабят, но не трогают моряков.

Захватчики у захватчиков отобрали корабль.

Вторые грабители прибыли к тому же на новеньких джонках. Снова начались бои, снова резня. Опять стреляют из пушек, из ружей, рубят топорами. В течение всей ночи в барки грузится добыча с сидящего на мели судна, окровавленного и иссеченного, палуба которого от носа до кормы покрыта трупами.

Наконец, как нежданное счастье, на рассвете появился в море английский корвет, который несколькими залпами раскидал все джонки, забрал раненых французов и 26 февраля доставил их в Макао.

Неожиданная помощь прибыла благодаря светлому разуму исполняющего обязанности французского консула в Макао, господина Пете. Двенадцать дезертиров, прибывших накануне, рассказали, что их офицеры и товарищи все погибли. Господину Пете хватило ума не поверить им, и он заручился согласием капитана английского корвета немедленно отправиться на поиски «Гонконга».

На этом примере видно, как важно иметь морские посты, которые, к несчастью, пока не столь могущественны, чтобы уничтожить пиратство — бедствие, возрастающее ото дня ко дню и представляющее наибольшую опасность в азиатских морях.

Иногда восставшие кули есть ни кто другие, как переодетые бандиты, которые нанимаются на корабль с намерением завладеть им, чтобы потом использовать для занятия пиратским ремеслом.

Случаи восстаний кули множились с чудовищной быстротой. В октябре 1866 года трехмачтовое судно «Эжен и Адель», выйдя из Макао в Гавану с 466-ю эмигрантами на борту, также было залито кровью из-за мощного мятежа. Капитан, господин Жиро, был смертельно ранен; его помощник получил опасные травмы; лейтенант, господин Мазьер, приказал произвести залп из орудий по восставшим китайцам, из которых 13 были убиты, после чего он восстановил порядок на судне с помощью весьма энергичных мер и предпринял вынужденную остановку в порту Сайгона.

Транспортировка человеческого груза требует неусыпного наблюдения за эмигрантами и крайней твердости духа, чувства справедливости и образцовой веры. Важно понять, что все катастрофы, аналогичные тем, что произошли с «Наполеоном-Камереро», «Людовиком», «Гонконгом» и «Эженом и Аделью», требуют проведения глубокого расследования. Важно наконец понять, что любые члены экипажа должны нести наказания, пропорциональные тяжести преступлений, за предательство, пренебрежение осторожностью, нехватку экипировки или оружия на корабле, несправедливость и акты насилия, которые могут спровоцировать восстание, за слабость и трусость.

Опасности моря почти всегда осложняются человеческими просчетами, а иногда и преступлениями; в данном случае наказать значит предупредить несчастье; вынести публичное строгое порицание означает провести акт спасения; закрыть глаза, проявить снисходительность к виновным означает обречь на кораблекрушение и крушение надежд.

В последние годы XIX века торговля неграми чуть было не возобновилась вслед за торговлей желтыми людьми. Речь шла опять о кули. Но на этот раз вместо китайцев и африканских негров торговцы перевозили дикарей с группы островов Королевы Шарлотты (Меланезия).

Многочисленные английские корабли прибывали на эти острова, захватывали местных жителей и грузили их на корабли, чтобы затем продать колонистам Куинсленда и островов Фиджи.

И это происходило в 1871 году, перед лицом просветительской религии, которую Англия насаждала в неразвитых странах.

Англиканский епископ Меланезии, обвиненный то ли справедливо, то ли ошибочно в получении прибылей от работорговли, был зарезан взбунтовавшимися местными жителями. Многие миссионеры погибли такой же смертью в сентябре 1871 года. Англия вмешалась, чтобы одновременно защитить и принципы, и религию. Было признано, что виноваты все, кроме миссионеров.

Виновными объявили работорговцев; Англия посчитала также, что туземцы не имели никаких причин восставать; но так как Англия является парламентским государством, то вместо того, чтобы массово расстрелять мятежников с целью заставить все население уважать епископов, дело передали в парламент, который ограничится несколькими наказаниями и восстановил добрую память прелата.

В то время как парламент замял это дело (гнусное, потому что миссионеры были все-таки в нем замешены), произошло новое преступление, и теперь судьи обошлись уже без подобных церемоний.

Один судовладелец, доктор Джеймс Ф. Мюррей, прибыл на своем корабле «Карл», находившемся под командованием капитана Жозефа Армстронга, на острова Южного моря. Он удачно посетил Соломоновы острова, Макололо и Бугенвиль, обращая в рабство всех туземцев, которых он встречал на своем пути. Эти несчастные, брошенные в трюм корабля, были записаны в бортовом журнале как добровольные наемные работники, отправлявшиеся на заработки на остров Фиджи. В дороге туземцы восстали и попытались поджечь корабль. Завязалась жестокая битва, во время которой 51 дикарь были убиты, другие 19 были тяжело ранены и сброшены еще живыми в море.

Данная варварская экзекуция получила широкую огласку. Мюррей и Армстронг были арестованы; их судили в Мельбурне и приговорили к виселице в ноябре 1872 года.

В начале XIX века флибустьеры исчезли, но остались, затерявшись среди беспорядочно разбросанных островов, одиночные пираты. Они были достаточно вежливыми со своими жертвами: не убивали их, по крайней мере, если те не сопротивлялись.

Перед нами история, взятая из произведения неизвестного писателя, история типичная и очень похожая на подлинную с точки зрения описания морской жизни, что встречается довольно редко.

Родригес, капитан «Альбатроса», высокий и сильный мексиканский пират, только что упрочил свой авторитет с помощью одной из своих жестоких мер, а именно, единоличного суда и скорой кровавой расправы с непокорными, которая одна только могла поддерживать его абсолютную власть главаря разбойников. Однако, несмотря на доказательства своего умения и своей храбрости, которые он уже неоднократно демонстрировал, ему было важно после этого проявления репрессий дать экипажу возможность еще раз убедиться в его способностях правильно руководить своими людьми; удобный случай не замедлил представиться.

В пяти или шести лье от острова Маргариты был замечен шлюп, под двумя парусами. «Альбатрос» пустился за ним в погоню. Небольшое судно, увидев внушительный черный корабль, несшийся на него на всех парусах со скоростью, явно превышающей его собственную, немедленно развернулся и попытался уйти от пирата. Родригес погнался за ним, настиг и взял на абордаж. Шестнадцать человек, вооруженные саблями и карабинами, находились на борту захваченного судна; метатель камней, установленный на носу шлюпа составлял всю их артиллерию.

— Кто вы такие? — обратился Родригес к одному из членов захваченной команды, который по внешнему виду был похож на хозяина этого судна.

— Кто мы такие, командир? Да мы, в общем, никто: мы зарабатываем на жизнь рыбной ловлей в открытом море недалеко от острова Маргариты, иногда находим несколько жемчужин, которые водятся здесь, как вам это известно.

— Вы ищете жемчуг с помощью карабинов и сабель? Похоже, это новый способ ловить рыбу и драгоценности.

— Да, это наш новый способ, и мы не очень преуспели в делах. Вы же видите, как мы бедны.

— Ваша манера ловить рыбу меня не устраивает: и если вы не скажете мне в течение пяти минут, засекаю время, что вы искали здесь, я прикажу вас всех повесить, всех шестнадцать человек, на реях моего корабля как пиратов, занимающихся этим ремеслом таким образом, чтобы скомпрометировать порядочных разбойников, то есть нас.

— А! Великие боги! Командир, неужели вы пираты, посланные нам божьей милостью? Благодарю небо! Вы можете помочь нам, а добычу мы потом разделим.

— Посмотрим, что ты хочешь этим сказать. Пришвартовывай свое судно к моему кораблю, и если ты будешь вести себя хорошо, то мы сможем проворачивать дела вместе. Прикрепить передний швартов к лодке и пропустить на борт нашего корабля только хозяина, — отдал команду Родригес.

Поднявшись на палубу «Альбатроса», хозяин лодки Рафаэль после того, как трижды поприветствовал Родригеса и пожелал ему благословения божьего, обратился к капитану со следующими словами:

— Необходимо, чтобы вы знали, командир, что большое трехмачтовое испанское судно сделало остановку на острове Маргариты, чтобы пополнить запасы пресной воды и произвести мелкий ремонт. Его команде пришлось перенести весь груз на сушу, чтобы иметь возможность почистить подводную часть судна. Как только с этим делом было покончено, нас наняли вновь загрузить корабль, равномерно распределив груз по всему корпусу, так как все мы являемся бедными грузчиками, работающими за одну бутылочную тыкву в день. В настоящее время, когда корабль готов к отплытию, мы все объединились, чтобы нанять этот шлюп и ждать испанцев в море. Мы вооружились карабинами и собираемся ограбить корабль. На его борту находятся бочонки с пиастрами, и мы знаем, где они расположены, поэтому нам не составит большого труда их найти.

— Куда шел этот корабль? Сколько человек насчитывает его экипаж?

— Он направляется в Кампече. На борту двадцать человек, но все они слабаки, которые так и просятся, чтобы их захватили. Смотрите, сейчас, когда мы уже подходим к острову, вы можете разглядеть мачты в расселине береговых скал, там, на северо-востоке.

— Ну хорошо! Знаешь ли ты, Рафаэль, что нам нужно предпринять для того, чтобы не вызвать никаких подозрений у капитана этого испанского судна, который, возможно, испугался бы выйти в плавание, завидев мой пиратский бриг?

— Нет, командир, но я полагаюсь на вас, я выслушаю ваши советы, как если бы сама Дева Мария говорила со мной вашими благородными и чистыми устами. In nomine patris, filii et spiritus sancti, amen!

— Избавь меня от твоих молитв и слушай внимательно.

— Я слушаю вас, сиятельный командир.

— Я спущу все паруса; ты поплывешь к берегу, таща за собой на тросе мой корабль, как будто мой бриг нуждается в помощи и хочет бросить якорь вблизи острова, чтобы ликвидировать неполадки.

— Отлично придумано, командир; я прекрасно вас понял; как только вы бросите якорь, я пойду в порт и скажу испанскому капитану, что прибыл английский военный корабль, чтобы запастись пресной водой, что я оказал ему помощь, так как на корабле случилась небольшая авария, и что…

— Лучше прыгай быстрей в свою лодку. Потом ты скажешь капитану трехмачтового судна все, что сочтешь нужным. Тебе достаточно знать, что если дело выгорит, то ты получишь свою долю вознаграждения, пропорциональную услугам, которые ты нам окажешь.

Паруса «Альбатроса» были спущены и прикреплены к мачтам; шлюп Рафаэля плыл перед бригом против ветра, другие лодки пиратского судна помогали шлюпу тащить бриг. За несколько часов «Альбатрос» достиг удобного места, где можно было встать на якорь и находиться на виду у испанского корабля. Большой английский флаг развивался на корме пиратского брига. Рафаэль прибыл в порт и возвестил повсюду, что военный бриг, который его шлюп привел на буксире, бросил якорь в этих местах только для того, чтобы починить некоторые участки обшивки корпуса чуть выше ватерлинии и взять немного пресной воды; а потом он снова уйдет, чтобы продолжить свою борьбу с морскими разбойниками. Он придумал английское название бригу для капитана «Кинтаниллы», так называлось испанское трехмачтовое судно, и даже имя английского командира. «Хвала Святому Антонию, — воскликнул испанский капитан, — обстоятельства благоприятствуют мне. Пока этот английский крейсер будет стоять на якоре вблизи острова, я смогу отправиться в путь, не страшась пиратов, которые всегда снуют среди этих островов. Разбойники боятся военных кораблей, как воры боятся веревки: они чувствуют их за двадцать лье. Я снимаюсь с якоря завтра же».

Рафаэль под покровом ночи приплыл в пироге к капитану Родригесу, чтобы отчитаться перед ним в своих действиях и рассказать о намерениях испанского капитана. Родригес сделал ряд распоряжений, чтобы обмануть доверчивого испанца. Он приказал убрать реи грот-мачты «Альбатроса»; якорь забросить подальше в сторону от корпуса корабля и прикрепить к якорной цепи, а также к цепи второго якоря, два троса, с помощью которых зацепить вершины нижних мачт и накренить бриг таким образом, чтобы его подводная часть наполовину вышла бы из воды. Вскоре «Альбатрос», лежащий на правом боку, предоставлял противоположный борт матросам, которые, находясь в корабельных лодках и на шлюпе Рафаэля, делали вид, что ремонтируют разошедшиеся швы обшивки.

В неясном свете рождающегося дня разыгрывалась эта комедия среди спокойного моря, а пираты были актерами на этой сцене.

Бедная «Кинтанилла» подняла паруса при первых проблесках зари. Далекий от подозрений, которые ему должен был внушить внешний вид «Альбатроса», легковерный испанский капитан, наоборот, рассчитывал на присутствие брига, принятого им за английский. «Кинтанилла» покинула порт со спущенными нижними парусами, натянутыми марселями и гордо вздымающимися на мачтах верхними парусами. Утренний бриз надувал паруса и забавлялся, приводя в движение легкую оснастку корабля, принося с берега, покрытого ковром роз, чарующий запах цветов, который матросы глубоко вдыхали, выполняя привычные обязанности. Выкрики команд людей, занимающихся своим делом на палубе, будили звонкое эхо в прибрежных скалах, которое заглушалось шумом волн, рождавшихся позади корабля, быстро рассекавшего еще коричневатую в последнем сумраке ночи воду. Солнце уже позолотило горизонт; все предметы вокруг корабля приняли свои естественные очертания с приходом долгожданного дня; теперь все заметили впереди бриг, принятый накануне за английский, его наклоненную мачту и накрененный корпус. По мере того как испанский корабль приближался к бригу, удивление испанцев возрастало.

— Это хороший корабль, и он должен обладать высокой скоростью, — сказал, наконец, испанский капитан своему помощнику. — Смотрите, издалека видны его ясные очертания, заостренная форма, его конструкция!

— Действительно, капитан, это корабль, который должен быть хорошо оснащен, но, вместе с тем, он должен быть легким; мне даже кажется, что он более мелкий, чем большинство английских кораблей. До чего он красив! Они чинят обшивку; вы слышите удары деревянных молотков?

— Слышу, они сейчас находятся в том же положении, в каком находились и мы пятнадцать дней назад, когда прибыли сюда за пресной водой. Но на борту военного корабля обычно такие большие запасы воды! Правда, экипаж у них тоже многочисленный, что верно, то верно. Возьмем к примеру этот бриг. Вот он лежит на боку, почти вверх дном, прямо в открытом море. Они смогли накренить корабль. А попробуйте провести такую смелую операцию с торговым кораблем водоизмещением в четыре сотни тонн, как наш, к примеру, да еще имея на борту только 20 человек!

— Сейчас мы с ним поравняемся, капитан. Приказать поднять наш флаг?

— Безусловно; покажите ему наши цвета и поприветствуйте бриг тройным поднятием и спуском нашего национального флага. Мы обязаны ему возможностью выйти в море, не опасаясь, что пираты плывут за нами по пятам, поэтому будет справедливо, если мы отдадим ему таким образом честь.

Во время этой мирной беседы между капитаном и старшим офицером «Кинтаниллы» совсем другая сцена разыгрывалась на борту «Альбатроса». Несколько человек, находясь в лодках, делали вид, что стучат деревянными молотками по обшивке, но на палубе часть экипажа была готова травить тросы, чтобы снова поставить корабль на воду, а другие матросы заняли свои места и ждали команду поднять паруса. Родригес, сидя на самом краю кормы, спрятавшись за защитные заслоны, наблюдал издалека за приближавшимся трехмачтовым судном. Это была легкая добыча, которая сама плыла в его руки и которую он страстно хотел сжать в своих объятьях. Испанский капитан приветствовал бриг залпом из орудий; «Альбатрос» в ответ на этот салют спустил и поднял три раза на своей наклонной мачте английский флаг, с помощью которого он продолжал обманывать доверчивого врага. «Ну что ж, поприветствуем его, — сказал вполголоса Родригес. — Скоро, когда он будет в открытом море, мы поприветствуем его по-другому, а не этой жалкой тряпицей».

А испанский корабль продолжал плыть дальше; он прошел мимо пиратского брига и уже достаточно удалился от берега, когда этот бриг… Именно тогда, матросы постепенно ослабили тросы удерживавшие «Альбатрос» на боку, и бриг гордо выпрямился на волнах; и, как по мановению волшебной палочки, так быстро и уверенно все было проделано, расслабленные реи жестко пересекли мачты под прямыми углами, марсели медленно поднялись на свои места, брамсели поползли вверх на самые вершины мачт, все паруса были мгновенно закреплены.

— Вы только посмотрите, — заметил испанский капитан своему помощнику, — кажется, этот английский корабль выпрямился!

— Он развернулся, капитан. Когда мы проходили мимо, он лежал под другим углом.

— Черт возьми, я не могу ошибиться — его марсели поднимаются на своих канатах, а верхние паруса уже наполнились ветром! А! Великий Боже, а если это пираты? Теперь, когда мы уже в открытом море! Развернемся и попробуем вернуться на берег, пока этот чертов бриг не отрезал нас от земли.

Но время было уже потеряно: «Альбатрос», подняв все паруса, мчался вперед, как дельфин, и благодаря тому, что он распустил все марсели и все нижние паруса, он мог бы и без верхних брамселей догнать «Кинтаниллу», как проворная дорада настигает летающую рыбу, пытающуюся спастись под волнами и рассекающую воду своими плавниковыми перьями. Как же ты, неосторожный испанец, не мог разгадать корсарский корабль по черному цвету корпуса судна, по слишком вытянутой форме, по этим высоким мачтам, смещенным к корме, и, наконец, по множеству матросов, сновавших туда и сюда по широкой палубе, обнесенной защитными заслонами и ощетинившейся стволами орудий! Теперь трепещи при приближении этих коричневых парусов, которые ветер толкает в твою сторону с таким напором; особенно дрожи при виде зловещих фигур, которые скопились на носу пиратского судна. Английский флаг, жестоко обманувший тебя, сейчас будет спущен, а его место на флагштоке займет колумбийский. Теперь уже ты можешь ясно понять причину твоей ужасной ошибки, разглядев в кильватере корсарского корабля шлюп Рафаэля. Это он привел твоего врага по твоим следам. Спасайся, если еще не поздно, но подумай хорошо, как дорого ты заплатишь за бесполезные усилия уйти от ужасного «Альбатроса»!

«Кинтанилла» повернулась другим бортом; «Альбатрос» повторил ее маневр; испанский корабль, без сомнения, хотел попытаться достичь побережья, прежде чем бриг сумеет забросить на его палубу абордажные крючья. «Альбатрос» неотступно преследовал добычу, стремящуюся ускользнуть от него. Каждый раз, когда испанец уже думал причалить к берегу, колумбиец шел ему наперерез между «Кинтаниллой» и желанной землей, заставляя невезучий корабль вновь идти в открытое море. Не выстрелами из пушек хотел бриг завладеть трехмачтовым судном, а мирно взять его на абордаж, чтобы случайно не привлечь к себе внимание военных кораблей, которые могли оказаться поблизости в открытом море. «Кинтанилла», безостановочно преследуемая пиратами, теряла свое преимущество при каждом маневре, безуспешно лавируя вблизи берега. При каждом изменении курса она смещалась в сторону неутомимого врага, и как птичка теряет свои силы, пытаясь уйти от быстрого ястреба, так и она в конце концов сдалась на милость прожорливого корсара. Тогда раздался этот ужасный крик: «На абордаж! На абордаж!», несущийся с палубы колумбийца, который плыл вплотную к испанскому кораблю, словно намереваясь его проглотить. Все испанцы бросились на колени, и Родригес, увидев их в такой униженной позе, умирающих от страха перед ножами своих пиратов, рассмеялся с презрением, показывая жестом, что не собирается связываться с такими жалкими жертвами.

— Пусть приведут ко мне капитана, я хочу поговорить с ним.

Испанский капитан выступил несмело вперед, простирая трясущиеся от страха руки в сторону своего победителя.

— Что у тебя есть ценного на борту?

— Весь ценный груз в моем дорожном сундуке.

— И больше ничего?

— Ничего, сиятельный командир, клянусь Святым Антонием и нашими святыми великомучениками.

— Подумай хорошенько, прежде чем отвечать на мой вопрос. Я располагаю сведениями о твоем грузе. Если ты признаешься мне во всем, то я подарю тебе жизнь; если ты солжешь, то этот гордень на рее моей грот-мачты накажет тебя за скрытность.

— У меня есть три бочонка с пиастрами в моей каюте. Рафаэль должен был вам рассказать об этом, это он нас предал.

— Завяжи ему вокруг шеи канат, Гуфье, потому что у него, к сожаленью, есть только три бочонка пиастров.

— Сиятельный командир, я забыл вам сказать, так я взволнован всеми этими событиями, что есть еще пять бочонков, но совсем маленьких, прямо малюсеньких, в тайнике за доской в стене моей каюты.

— Этого недостаточно. Не убирай канат, Гуфье.

— О! Пощадите меня, благородный и отважный командир, дайте мне немного прийти в себя и вспомнить, что еще у меня может быть. Я, я… спрятал в щели, под обшивкой моей каюты, два мешочка с дублонами, два маленьких мешочка, которые ничего не стоят и вряд ли могут представлять для вас большую ценность. Но я хочу честно во всем признаться.

— Ну вот, это уже немного похоже на правду. Впрочем, мои люди все равно обыщут весь корабль, и если они найдут что-нибудь из того, что ты забыл со страху сказать мне, то я освежу твою память, повесив тебя на рее, чтобы, во-первых, дать урок другим, а во-вторых, иметь свежее мясо.

Весь испанский корабль был тщательно обыскан. Все золото и серебро были найдены и перенесены на борт корсарского корабля. Испанский экипаж остался на борту «Кинтаниллы», которая покинула своего друга «Альбатроса» и взяла курс на Картахену. Родригес вместе со всеми бочонками пиастров и мешками дублонов направил паруса в сторону Сент-Томаса, голландского острова, пристанища пиратов, где он мог предложить своим людям окунуться в разгульную жизнь, а потом снова пуститься в плавание, раздобыв сведения о торговых кораблях, на которых можно будет поживиться.

Мы уже видели итальянского монаха-расстригу, который прибыл на Мадагаскар и здесь стал пиратом. Теперь перед нами история колумбийского священника, кюре из Кито, Доминго Муньоса, произошедшая примерно в 1820 году.

Самое невероятное в этой истории то, что если данный священник чем и заслужил хорошую репутацию, так это своей застенчивостью; его прихожане даже подсмеивались над ним: когда он читал проповедь, бормоча себе под нос, то малейшее слово, обращенное к нему, заставляло его краснеть, как девица, и запинаться, как блаженный.

Но однажды среди его многочисленных желающих покаяться в грехах неожиданно появилась девушка, русская красавица с длинными золотистыми волосами по имени Ванда, вынужденная жить в притворной любви к своему мужу. То, что она доверила ему на исповеди, сначала вызвало тихое негодование священника, затем его желание исполнить священный долг и спасти красавицу от проклятой жизни, а затем и вовсе простое желание. Муж красавицы, некий Морель, был любезным человеком, но не любимым; и вот наш святой отец, сбившийся с пути, замешанный в невероятных драках, обвиненный в убийстве мужа, взят в Каракасе под стражу, а с ним и Ванда.

Красавица быстро оказалась на свободе, применив для этого способ, старый, как мир. Муньосу, чтобы выйти из тюрьмы, потребовалась невероятная удача, хотя, по правде говоря, и не такая уж редкая в этих местах: революция. По крайней мере, в данном районе мятежи и революции не заставляли себя долго ждать. На этот раз сам Боливар вовремя подоспел к городу, богатые горожане и полицейские разбежались, ворота тюрьмы распахнулись, и все заключенные разбрелись в разные стороны.

Муньос ни о чем не думал, кроме как найти свою красавицу. Наконец, он нашел ее в доме начальника полиции в компании с Морелем, которому раньше, по ее словам, она была отдана силой. Муньос осадил дом, поджег его и принял на руки свою красавицу, выпрыгнувшую к нему из окна. Красивый вестерн! Но не с точки зрения морали, так как хоть дама его сердца принадлежала каждому, кто встречался ей на пути, и подсмеивалась над бывшим священником, но это мало его заботило; она была красива, он сжимал ее в своих объятьях, и это было для него важнее всего.

А для нас важно то, что произошло дальше.

Генерал Паес от имени Боливара решил навести в городе порядок и для начала расстрелять всех преступников, обвинявшихся в грабежах и убийствах. Муньосу надо было бежать, а лучшая дорога для этого всегда море.

Европейские флибустьеры уже к тому времени не бороздили моря Антильских островов, но большое количество одиночных местных пиратов, колумбийских и перуанских, пришли им на смену и нападали на все без разбору торговые корабли. Муньос, в сопровождении своей белокурой славянки, сделал неплохую карьеру на этом поприще и заслужил репутацию, которая могла сравниться только с репутацией его бывшего соперника Мореля. Мир тесен! Они искали друг друга, но не могли найти, и это занимало их мысли. Перед нами тексты той эпохи, которые обнаружил Морис Магр и воспроизвел в своем значительном произведении «Пираты, флибустьеры, работорговцы».[51]

Сначала приведем отрывки из «Географических архивов» от 1822 года:

«Газеты Ямайки от 4 августа поместили статью о случае пиратства, отличившемся особой жестокостью. Невозможно поверить, что мыслящее человеческое существо может дойти до такого чудовищного варварства. Обстоятельства этого волнующего события были доведены до сведения адмирала Фергюссона, командующего морским постом Ямайки, он был потрясен до глубины души и пообещал приложить все силы, чтобы безотлагательно исполнить справедливое возмездие. Приводим здесь факт пиратства, вызвавшего всеобщее возмущение.

Моряк Хьюго Гамильтон доложил адмиралу, поклявшись в подлинности своего рассказа, что он завербовался в должности мастера на шлюп „Благословение“ под командованием Вильяма Смита, что проделал три рейса от порта Орабесса до острова Сантъяго-де-Куба и что во время возвращения из четвертого путешествия на упомянутом шлюпе в начале июля 1822 года он вместе со всем экипажем угодил в руки к пиратам, плывшим под черным флагом на широкой шхуне с названием „Эммануэль“, написанном на ее корме. Командовал шхуной белый капитан, а ее экипаж состоял из людей разного цвета кожи, в том числе и белых, среди которых были англичане и американцы. Завладев шлюпом, главарь пиратов взял в плен капитана Смита и его сына, а также весь экипаж, отдал их под стражу своим людям и потребовал от капитана выкуп в обмен на их жизни. Капитан шлюпа, сказав, что у него нет личных денег, предложил в качестве выкупа груз своего корабля, состоявший из ста бочек отборной пшеницы и пятидесяти мешков с мукой. На следующий день, поняв, что его пленник не собирается доставать деньги, капитан шхуны положил на правый борт доску и заставил капитана Смита идти по ней; когда капитан дошел почти до конца шаткого сооружения, пират внезапно убрал доску и несчастный Смит упал в море. Пока он предпринимал все усилия, чтобы доплыть обратно до корабля и взобраться на него, капитан шхуны потребовал принести ему мушкет и выстрелил в пловца сверху в упор таким образом, что тот исчез под водой и море поглотило его.

Остальные члены экипажа шлюпа были закованы в наручники и брошены в трюм, за исключением сына несчастного капитана Смита, юноши четырнадцати лет, который был свидетелем гибели своего отца. Устав от плача и криков мальчишки, озверевший капитан нанес ему удар по голове прикладом своего мушкета, ухватил его за ноги и сбросил в море. На следующий день он забрал весь груз и все снасти шлюпа, а сам шлюп поджег. Каждому пленнику он выдал на день только кувшин воды и сухарь, заставил их пересесть в плоскодонку и оставил в море на милость всем ветрам без буссоли и компаса, сказав им, что будет стрелять и отправит всех в ад, если они не подчинятся его воле. Эти бедняги остались одни в открытом море, но, к счастью, в этот же день после полудня они были замечены со шхуны „Мария-Анна“, лавировавшей неподалеку в устье Черной реки, которая забрала их на борт и высадила их в Порт-Моране 18 июля 1822 года. Жестокий пират, о котором шла речь, был высокого роста, крепкого телосложения, с римским носом, вытянутым лицом и, примерно, сорока пяти лет».

Кто же этот человек с вытянутым лицом?

Англичанин по имени Хоустон рассказал французскому путешественнику Мольену следующую историю, которую тот в 1825 году привел в своем произведении «Путешествие в республику Колумбия»:

«Я ловил рыбу в открытом море недалеко от острова Маргариты, куда закинула меня ненависть к людям; перед тем, как покинуть мою хижину на берегу и выйти в море, я набросил на голову огромную соломенную шляпу, бросавшую густую тень на мое лицо. После дня, проведенного в море, течение пригоняло нас в небольшую бухту, откуда мы выходили по утрам. Лежа на носу лодки, я почти целый день не двигался, изредка развлекаясь лишь тем, что вычерпывал старым деревянным ящиком воду со дна нашей посудины, когда она доходила до моих ног.

Индеец, сопровождавший меня, наоборот, как все представители его расы, был настоящий болтун, но моя немногословность в конце концов остановила поток его слов. Я не прислушался к тому, что он говорил мне по поводу корабля, подходившего к нам и обратил на него внимание, только когда он уже поравнялся с нами. Мне послышался голос приятного тембра, почти музыкальный, который напевно спрашивал у моего спутника, как идет рыбалка и не продадим ли мы ему немного рыбы.

Я был поражен его хорошим испанским акцентом и поднял голову, скрывавшуюся под моей широкополой шляпой. Только тогда моему взору предстал черный флаг, развевавшийся на ветру, и очень белое лицо, похожее на лицо служителя церкви, мужчины, склонившегося над нашей рыбацкой лодкой. Он держал в своей руке длинную пику с крюком на конце, чтобы, без сомнения, притянуть нашу лодку к своему кораблю, если мы не договоримся по-хорошему. В то время, как мой индеец наполнял рыбой корзину, спущенную ему на веревке, я бросил еще один взгляд на корабль, все время помня о том, что встреча с пиратом — это всегда опасная встреча. На палубе я увидел нечто, что меня весьма поразило.

У подножия грот-мачты сидела женщина, наполовину обнаженная, с гибким телом, черты лица которой я не мог разглядеть. У нее были золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и она издавала звуки, похожие на рычанье зверей. Она была прикована цепью за ногу к мачте и, пытаясь освободиться, дергалась на цепи, как привязанное животное. У меня было время заметить, что у ее ног находился котелок, а пища из него была разбросана по палубе.

Корзина с рыбой была поднята на корабль, и я услышал звон нескольких пиастров, упавших в лодку. В это же время я почувствовал прикосновение какого-то предмета к полям моей шляпы. Я рискнул бросить еще один взгляд, и увидел, что человек с лицом священника концом своей пики, на которую минуту назад он опирался, пытался скинуть мою шляпу, чтобы увидеть мое лицо. В этот же миг индеец со словами благодарности сильно взмахнул веслом и мы быстро отплыли от корабля. Мысль, что наш покупатель был сам Доминго Муньос, о котором много говорили в Картахене, пронзила мой мозг. Я с облегчением понял, что он отказался от намерения увидеть мое лицо, и подумал о моей соломенной шляпе, которая не позволила пирату узнать во мне англичанина, сбежавшего в эти места от забот и неприятностей, и, возможно, спасла мне жизнь».

Репутация бывшего кюре становилась все более и более наводящей ужас и, в конце концов, породила легенду. Говорят, что Доминго Муньос прятал свои сокровища среди скал Сьерра-Колорадо; сюда он привозил пленников, особенно часто французов, ибо по непонятным причинам представители этой национальности заслужили особую привилегию его наибольшей ненависти. Несчастные подвешивались за руки к виселице, стоявшей на вершине скалы, чтобы ее было хорошо видно с моря и чтобы люди, проплывавшие мимо, не упустили ничего из зрелища казни; огонь, разжигаемый под ногами жертв поджаривал их, и их судороги и крики от боли оживляли любовный пыл, немного потухший за годы совместной жизни, ужасных любовников. Говорили также, что рядом с виселицей были сложены холмики из костей, а тропа к ней была выложена черепами; что касается Ванды, то ее можно было увидеть прикованную за лодыжку к столбу, имеющую в качестве одежды только свои роскошные длинные волосы и скачущую, как лошадь на манеже, под кнутом хромого негра — верного Конго, настоящего преданного друга Муньоса еще с тех времен, когда он имел церковный приход в Кито.

Властями была организована экспедиция под командованием негритянского адмирала, самого Падиллы. Он не обнаружил никаких черепов, но на вершине «они нашли потухшие остатки костра, обрывки парусов, куски ящиков, некоторые брошенные инструменты, следы лагеря многочисленного отряда; офицер, командовавший этими поисками, принес длинную цепь, которая была привязана к столбу и заканчивалась открытым кольцом, запирающемся на ключ».

Муньос, имевший и другие базы, ушел в открытое море.

Один путешественник (Магр не приводит его имени) однажды увидел в тумане устрашающий корабль. «Наш курс, — рассказывал путешественник, — лежал на север от острова Куба. Когда я поднялся на палубу, туман уже немного рассеялся: я мог разглядеть всю оснастку корабля. Матросы занялись приготовлениями к бою. Палуба была заставлена всем, что только могло служить нам защитой.

Капитан распределил между матросами все огнестрельное оружие, которое нашлось у пассажиров. Казалось, они не знали, что с ним делать то ли из-за его малого калибра, то ли из-за тонкой работы его рукоятей. Этим крепким мужчинам атлетического сложения, нужно оружие, отвечающее их сильным рукам; они должны плотно держать его всей ладонью и отдавать себе отчет по поводу ран, которые они могут нанести противнику. Топор, длинная абордажная сабля, длинные пики — вот их любимое оружие, потому что они хорошо понимают, что сильный удар топора разрубает череп на две части, что удар кинжалом в грудь делает в ней большую рану, что удар саблей отсекает руку, вспарывает живот и что все эти раны выводят человека из боя.

Наша защита была организована с умом, учитывая наши слабые возможности. Глухой шум, который мы слышали, исходил от приближающегося пиратского корабля и шел со стороны левого борта; именно с этой стороны мы ждали нападения и сюда мы переместили все наши силы. Малуэрн с зажженным факелом стоял около своей батареи и приоткрытого орудийного люка, ожидая только благоприятного момента, чтобы дать залп.

Наши матросы, вооруженные топорами, саблями, пистолетами и длинными баграми, выстроились по обеим его сторонам, готовые убить всех, кто попытаются взобраться на борт или повиснуть на нем. Сзади в укрытии находились вольные стрелки; они должны были вести прицельный огонь только по команде своего человека. Каждый был на своем посту, ожидая команды от капитана выполнять свое задание согласно разработанной системе защиты корабля.

Мы смотрели во все стороны с беспокойством, опасаясь внезапной атаки; но не видя приближения врага, мы уже начали думать, что отделались лишь демонстрацией нашей готовности защищаться и что нам больше ничего не остается, как поблагодарить друг друга за мужество и волю, проявленные каждым в критический момент.

Тем временем, как только рассеялся туман, матрос, отправленный капитаном в качестве наблюдателя на марс грот-мачты, подал нам условный сигнал. Мы не могли еще разглядеть пиратский корабль, но слышали глухой шум весел, проворачивающихся в бортовых уключинах. Вскоре мы заметили размытый в тумане молочный силуэт; это был широкий прямой парус. Капитан приказал, чтобы все легли на палубу лицом вниз, готовые вскочить по первой команде и стрелять в упор по врагу. Во время этого томительного ожидания бретонец бесшумно открыл орудийные люки, просунул в них стволы орудий таким образом, чтобы иметь возможность прицеливаться и поджечь запал. В руке он держал зажженный факел. Капитан, одетый в форменную куртку и с матросской фуражкой на голове, сжимал в руке штурвал руля и управлял кораблем с таким безучастным видом, как будто единственной его мыслью было не сбиться с курса. Он занял данную позицию, чтобы особо тщательно проследить за ходом нашего корабля и обмануть бдительность пиратов, не дав им знать о наших приготовлениях. Вахтенный матрос лежал на палубе около него, готовый немедленно сменить капитана, если близкая опасность вынудит его покинуть показной пост и возглавить наши морские и военные силы».

«Смертельная тишина царила на палубе; каждая грудь вздымалась от бешено колотящегося сердца, которое даже самый бесстрашный человек не в силах сдержать в минуту опасности. Некоторые пытались разглядеть приближающийся парусник сквозь щели в обшивке бортов; другие примеривались к своему оружию, положив палец на спусковой крючок; я еще раз убедился, что мои пистолеты заряжены. Каждый удар весла, к которому мы молча прислушивались, отдавался в нашей груди, как сильный удар кулака. Капитан покинул руль и присоединился к нам.

Чтобы почувствовать удивление, которое мы испытали, увидев после долгого ожидания ужасный пиратский корабль, представший перед нами яркой кометой, нужно представить себе потрясение человека, который, лежа на спине, задыхаясь от кошмара, думая, что перед ним крылатое чудовище, дракон с мерцающей чешуей, свернувшийся на его груди, чувствуя ветер от машущих крыльев дракона и прикосновение его кровавых когтей, вдруг просыпается от ужаса, открывает глаза и видит… муху, жужжащую и летающую над его головой.

Действительно, когда мы увидели хрупкий кораблик пиратов, нам всем стало стыдно лежать на животе на палубе, как приказал капитан; мы сделали движение, чтобы подняться и, опершись локтями о широкий борт палубы, полюбоваться на безобидное судно и приветствовать его. Капитан топнул ногой от ярости и сделал энергичный жест, приказывая нам не двигаться. Признаюсь, мне было трудно понять, какую опасность представлял собой барк, плывший нам навстречу. Он был во всем похож на крепкие барки, которые обычно использовались нашими рыбаками у берегов Британии. Однако при ближайшем рассмотрении его внешний вид являл собой довольно зловещее зрелище: толстые слои смолы покрывали его борта и придавали кораблю мрачный вид, делая его похожим на похоронные дрожки бедняка; его оснастка состояла из двух целиковых мачт; две длинные реи, расположенные крест-накрест, поддерживали паруса разных размеров; палуба корабля занимала носовую часть и составляла три четверти его длины; большие железные наконечники торчали на некотором расстоянии друг от друга на широких бортах палубы; серединная часть барка содержала, по крайней мере так казалось, нагромождение каких-то предметов, покрытых парусиновой тканью; вдоль всей кормы шла широкая скамья-сундук; еще мокрые весла и багры были сложены у левого борта. Мужчина в широкополой соломенной шляпе, под которой едва можно было различить его лицо, держал в руках румпель руля и вел себя, как человек, которому все безразлично: он курил сигару и, опершись на левый локоть, казалось, был очень занят рассматриванием парусов и флюгера на своей мачте. Когда он поднял голову, мне показалось, что он украдкой бросил в нашу сторону испытующий взгляд. Лицо моряка выдавало его хорошее происхождение; правильные черты лица были вытянутыми и типичными для испанца; на нем была надета короткая полосатая куртка; красный пояс, небрежно обернутый вокруг пояса, прекрасным образом подчеркивал его гибкую и стройную талию. Его пристальный и проникающий взгляд был, как у тигра, завораживающего свою добычу; его руки и ноги были ухожены, как и вся его статная фигура. Этот человек абсолютно не был предназначен для грубого морского ремесла. Два матроса с обнаженными торсами, один из которых лежал на передней палубе в позе спящего, а другой занимался развешиванием сетей на борту барка, мне напомнили „приятелей-кочегаров“, известных под названием разжигателей интереса, роль которых долго торговаться и ничего не покупать, чтобы привлечь настоящих любителей».

Никто не мог схватить Муньоса, и снова легенда обрела силу, очень похожая на аналогичную легенду, гулявшую по свету шесть веков назад про другого святого отца, монаха Евстафия: он тоже имел дар быть невидимым! Один из его товарищей, бывший узник, утверждал этот факт абсолютно серьезно; он добавлял, что Муньос, облачившись в церковную одежду, служил мессу в своей каюте или в пещере на острове Оруба и что он полагал при этом стать миссионером божьим. Бывший пленник рассказывал повсюду еще и не такие вещи. Под конец он договорился до того, что эти мессы, где прислуживал негр, были черными, что алтарь был украшен черепом буйвола с рогами, что во время демонических церемоний, и это истинная правда, поджаривались пленники. Но Ванда вовсе не была низведена до положения животного, наоборот, она играла весьма активную роль во время жертвоприношения, держа в руках фитиль на длинной палке, или сама публично выступала в роли жертвы, пока негры пиратской банды входили в транс. Именно тогда подругу святого отца приковывали цепью к столбу, согласно ритуалу жертвоприношений животных, в чем легко можно узнать культ Вуду.

Муньос и Ванда никогда не были пойманы. Их можно было встретить, только став их жертвами. Ходили слухи, что они нажили огромное богатство, уехали в Европу и дожили здесь спокойно до глубокой старости.

Всем известен Луи Гарнерей, выходец из благородной семьи (его отец был, как говорится, «придворным художником»), который стал матросом, затем корсарским офицером, другом Сюркуфа и Лафита, но кроме того, редкая удача для нас, прекрасным художником и рисовальщиком, а также талантливым писателем. Благодаря ему мы имеем возможность проникнуть в личную жизнь великих моряков Первой Империи, увидеть в красках морскую жизнь той эпохи, более или менее авантюрную, так же как зловещие английские плавучие тюрьмы, которые он описал не с чужих слов, а опираясь на собственные впечатления от этого мрачного места, куда он был заточен.

Итак, Гарнерей рассказывает нам историю в присущих ему смачных тонах, показывая, как жили индийские и малайские пираты, занимавшиеся своим ремеслом в течение практически всего XIX века среди бесчисленных островов вблизи Индии и Малайзии.

«Малой Каролине» под командованием Лафита было поручено португальским губернатором Гоа доставить на Цейлон большую сумму золота и одного знатного португальца, нажившего здесь свое состояние. Экипаж с самого начала пути вызывал беспокойство у офицеров. Пять матросов не французской национальности, которые казались не знакомыми друг с другом до посадки на корабль, — два индуса, Киду и Кортишат, генуэзец Малари, испанец Саларио и португалец из Макао Антонио — удивительно быстро сговорились и организовали тайное сообщество.

Однако ничего не происходило вплоть до того дня, когда офицеры заметили, что за их кораблем следует «прао», или лучше сказать «praw», одна из необычных больших лодок с Малабара, способных развить огромную скорость и «утереть нос» любому европейскому судну. Лодка эта все время держалась сзади на определенном расстоянии и занимала позицию между солнцем и «Малой Каролиной» таким образом, чтобы с корабля можно было увидеть только лишь ее силуэт.

Рядом был берег скалистого острова, и «Малая Каролина» сбавила скорость, чтобы течение случайно не выбросило ее на прибрежные рифы. Прао исчезла из поля зрения.

Но вдруг она появилась на выходе из пролива между берегом и скрывавшей ее скалой и поплыла наперерез французскому паруснику.

«Экипаж индийской лодки, — пишет Гарнерей, — на первый взгляд показался нам малочисленным, но, приглядевшись повнимательнее, мы вскоре заметили довольно много людей, лежащих на дне лодки, старавшихся укрыться от наших взглядов.

— Если бы не эти проклятые течения, которые пригнали нас ночью к берегу, и не этот слабый бриз, — обратился капитан ко мне и своему помощнику Пронику, — то мы могли бы уйти в открытое море и не оказаться в данной опасной ситуации.

— Это правда, капитан, — ответил я. — Но раз уж дело приняло такой оборот, я полагаю, что самое лучшее будет оставить в стороне жалобы и приготовиться к бою.

— Это и мое мнение, — сказал боцман Дюваль, по привычке бесцеремонно вмешиваясь в разговор. — Если вы мне позволите, капитан, приказать от вашего имени принять некоторые меры предосторожности, о которых вам, возможно, некогда было подумать, то я это сделаю с большим удовольствием.

Господин Лафит, высоко ценивший предусмотрительность, осторожность и предприимчивость своего подчиненного, не колеблясь дал ему все полномочия, и бравый боцман бросился немедленно отдавать указания команде.

— Что касается вас, Гарнерей, — добавил Лафит, — то я попрошу вас заняться раздачей оружия».

«Пока я был занят вооружением экипажа, боцман Дюваль спустился в кормовую каюту и приказал плотнику Мартену просверлить четыре бойницы в передней стенке юта, две у правого борта и две у левого; затем, забаррикадировав люк, который соединял каюту с трюмом, он положил сверху на него доску.

Эти и другие непонятные приготовления проводились настоящим „мэтром Хладнокровие“, не снисходившим до ответа на вопросы плотника по поводу необходимости и предназначения некоторых вещей; боцман спустил в кормовую каюту бочку с пресной водой и приказал молодому матросу Мишо переложить в зарядные ящики половину пороха из самой нижней зарядной камеры, также как ядра, пули, заряды, пистолеты и ружья.

Возвратившись на палубу, Дюваль приказал соорудить с помощью канатов что-то наподобие абордажной сетки, тянущейся от выдающегося вперед бушприта до высокого конца кормы и приподнятой на высоту четыре ступни над защитными заслонами.

Наконец, чтобы окончательно завершить эти необъяснимые меры предосторожности, он вместе со своим помощником Маре обвязал шесть ядер наших орудий крепкой сетью и подвесил этот боеприпас нового вида на рее фок-мачты с левого борта.

Я приступил уже к тому времени к вооружению экипажа и раздал каждому по топору, мушкетону, пике и кинжалу, когда передо мной в свою очередь предстали пять иностранных матросов. При их виде, признаюсь, я оказался в замешательстве. Притворившись, что мне необходимо перекинуться парой слов с капитаном, я сделал им знак, что сейчас вернусь, и поспешил присоединиться к господам Лафиту и Пронику.

— Нужно ли выдавать оружие иностранцам, которые, возможно, задумали предательство, — быстро спросил я, — не лучше ли их запереть?

— Я нисколько не сомневаюсь в предательстве этих людей, — ответил мне капитан, — и уверен, что в их намерение входит завладеть „Малой Каролиной“, но из того, что они хотят украсть богатства, находящиеся на нашем борту, еще не следует, что они находятся в сговоре с индийскими пиратами. Это даже к лучшему, что если мы попадем в руки к бандитам, наши иностранцы могут быть убиты ими, так же как, возможно, и мы. Я полагаю, что в настоящее время их интересы совпадают с нашими, и мы можем выдать им оружие. Что вы об этом думаете, Проник?

— Я думаю, что действительно, капитан, исключив из команды пять человек, мы существенно ослабим наши силы! Вооружите этих негодяев!

— Ну нет! Так дело не пойдет! — вскричал боцман Дюваль, который никогда не упускал случая приблизиться к нам, завидев, что мы совещаемся по какому-либо поводу, и смело высказать свое мнение, хотя его никто и не спрашивал. — Господа, вы сошли с ума, желая вооружить наших врагов, так как эти матросы, безусловно, являются врагами! Знаю, что вы сейчас мне ответите, я слышал вашу беседу. Ах, черт возьми, неужели вы забыли слова, которыми обменялись вчера вечером наш малаец Киду и аборигены, проплывавшие в пироге вдоль нашего брига?

— Дюваль прав! — сказал мне капитан. — Не давайте им оружия!

Было почти девять часов утра; подул морской бриз, и мы хотели развернуться правым бортом, но каково же было наше разочарование и горестное изумление, когда мы обнаружили, что наш прекрасно оснащенный парусник практически не продвигается вперед.

— Это злая судьба! — сказал нам капитан. — Я ничего не понимаю. Как могло случиться, что „Малая Каролина“, которая вчера шла полным ходом, сейчас стоит на месте, как тяжелый голландский галиот?

Факт внезапного превращения легкого брига в неподвижную громаду мог поразить страхом и более стойкие и смелые умы. Сам боцман Дюваль казался озабоченным и, возможно, первый раз в жизни тщетно вопрошал свой разум, такой всегда изобретательный, в поисках решения.

Что касается пиратского судна, то оно как будто только и ждало нашей беспомощности, так как вскоре мы увидели, что над ним взвились паруса и оно начало неминуемо приближаться к нам.

Через час оно уже находилось на половине расстояния орудийного выстрела от нашего корабля.

— Бог мой! — обратился к нам Лафит. — По крайней мере, попробуем драться, раз уж не можем двигаться. Вперед, друзья мои, к орудиям, приступим к делу!»

«Я поспешил к орудиям левого борта, которыми должен был командовать; тщательно прицелившись в прао, я дал залп. Но когда туман рассеялся, я не заметил, чтобы враг потерпел сильный урон.

Тогда я приказал своим людям перезарядить пушки, и тут в носовой части корабля раздались крики, привлекшие мое внимание. Я быстро обернулся и увидел капитана, топающего в ярости ногами по палубе; я немедленно бросился к нему.

— Что случилось? — крикнул я ему на бегу.

— Посмотрите! Предатели! — вскричал он, указывая пальцем в сторону пушек. — Они заклепали орудие!

Это открытие поразило нас, как громом, но наш шок не длился слишком долго; инстинкт самосохранения и жажда мести быстро привели нас в чувство.

— Все на корму! — приказал Лафит, побледневший от ярости.

— Друзья мои, — продолжал он, обращаясь к экипажу, готовому исполнить любое его приказание, — я предпочту взорвать корабль, чем оказаться в руках пиратов; лучше уж сразу покончить с жизнью, чем подвергнуться длинной агонии, приготовленной нам презренными негодяями. Но прежде чем прибегнуть к этой крайней мере, которую, я уверен, можно избежать, если вы поддержите мои усилия, нам надо успеть еще заставить предателей дорого заплатить за наше поражение и их триумф. Могу ли я рассчитывать на вас?

— Да, капитан! — в едином порыве ответили члены экипажа, и эта безоговорочная поддержка всей команды тронула мое сердце и вселила слабую надежду.

— Отлично! Тогда схватите предателей, которые находятся среди вас и уже вывели из строя это орудие, — энергичным голосом приказал капитан.

— Это уже не требуется, капитан! — сказал в ответ генуэзец Малари, выходя из толпы. — Здесь есть только один предатель, я давно наблюдаю за ним и сам накажу его. Это он!

Произнеся эти слова, генуэзец быстрым театральным движением бросил к ногам Лафита матроса Жозе Саларио.

Испанец, совершенно не ожидая такого агрессивного поступка со стороны Малари, на какое-то мгновение застыл у ног капитана, не смея от ужаса произнести ни единого слова.

— Отвечай, негодяй! — обратился к нему Малари, не давая бедняге опомниться. — Ведь это ты заклепал орудие?

При этом обвинении Жозе Саларио побледнел, как мертвец, но вскоре вспышка негодования озарила его лицо; он стремительно вскочил и, глядя в упор на генуэзца, прокричал:

— Да, подлый доносчик, это я, действительно, вывел из строя пушку, но почему я это сделал? Потому что…

— Потому что ты бешеный пес и заслуживаешь смерти, — закончил за него Малари, приставив к виску испанца дуло пистолета, внезапно вытащенного из-за пазухи.

Прежде чем кто-нибудь успел броситься между Саларио и Малари, последний выстрелил в испанца, и бедняга упал замертво.

— Видите, капитан, мы не все предатели! — проговорил с мрачной усмешкой генуэзец. — Поверьте мне, когда придет время битвы, вы сможете положиться на нас!

Поступок генуэзца поверг нас в шоковое состояние, и мы уже собрались поблагодарить его за усердие и верность, как слова боцмана Дюваля холодным дождем сразу же погасили наш энтузиазм.

— Твой пистолетный выстрел доказывает только одно, Малари, — ледяным тоном произнес он, — это то, что Саларио был твоим сообщником и что ты боялся его болтливости или слабости. Поверьте, капитан, и прикажите связать всех проклятых иностранцев, и пусть их спустят в трюм. Как только мы победим пиратов, у нас будет время заняться этими мерзавцами!

— Связать меня! Меня! Ну уж нет! Ко мне, Киду… Ко мне, Кортишат… Антонио! — вскричал Малари, устремившись сильным рывком из круга матросов, которые обходили его, и выхватывая из кармана штанов второй пистолет. Ничего не бойтесь, наши индийские друзья уже на подходе… „Малая Каролина“ будет нашей!

Капитан Лафит первый пришел в себя от потрясения, какое произвела на нас всех дерзость генуэзца, и бросился на него с саблей в руке. Малари, обернувшись, прицелился и быстро выстрелил в капитана.

— Черт возьми! — раздался крик бедняги Проника. — Этот мазила не знает, куда стреляет!

И, действительно, пуля, предназначавшаяся Лафиту, угодила в руку его помощника.

Малари, не дожидаясь помощи своих соучастников, которые, видимо, не слышали его призыва, уже перелезал через защитные заслоны, намереваясь прыгнуть в море, когда Дюваль сбил его с ног, бросив вдогонку негодяю свой абордажный топор.

Прежде чем генуэзец успел подняться, боцман прыгнул на него, схватил беглеца за руки и уперся своим мощным коленом ему в грудь, ибо Дюваль обладал геркулесовой силой.

Через несколько секунд подлый предатель, здорово поцарапанный, для пущей безопасности был помещен в трюм.

Выполнив этот акт предосторожности, мы бросились искать сообщников генуэзца, но нашли только индуса Кортишата, которого, так же туго связанного, отправили в трюм вслед за Малари. Что касается Антонио и Киду, то они исчезли.

Мы собирались продолжить наши поиски, чтобы найти этих двух предателей, когда крики пиратов вернули нас к необходимости продолжить бой.

Прао находилась уже на расстоянии в несколько кабельтовых от „Малой Каролины“: пули и стрелы начали поливать дождем нашу палубу.

Что до нас, то мы, укрывшись как можно лучше, спрятавшись за защитные заслоны, поспешили ответить нападавшим ружейной стрельбой, стараясь вести прицельный огонь. Каждый наш выстрел достигал цели, насколько мы могли судить по крикам боли и ярости, раздававшимся со стороны противника. Особенно отличался своей меткостью молодой матрос Лабурдоне. Он брал на мушку местных жителей, которые ему казались важными персонами в команде прао, и каждый раз, когда слышен был звук выстрела его ружья, можно было с уверенностью сказать, что один из главарей пиратов получил пулю в голову.

— Смелей, друзья мои! — призывал нас капитан. — Ветер свежеет, и все говорит за то, что он усилится. Тогда мы смогли бы поднять все паруса, выйти в открытое море и оторваться от врагов, так как они не осмелятся потерять из вида землю и преследовать нас.

Прежде чем уйти в открытое море, нам было необходимо сначала обогнуть мыс большого острова, поэтому Лафит приказал выполнить маневр. Но, увы! Корабль не слушался руля. Наши паруса фок-мачты повисли!

— Тысяча чертей! — вскричал боцман Дюваль, выходя из себя, что было очень необычно для его хладнокровной натуры. — Что все это значит? Может быть корабль заколдован?

Дюваль бегом устремился на передние шканцы; но мы были так заняты пиратами, что не подумали ни спросить боцмана о его подозрениях, ни проследить за ним взглядом, пока ужасный крик, заглушивший шум стрельбы и вопли индусов, не привлек наше внимание к бушприту».

«Дюваль, свесив одну руку с борта корабля, другой рукой делал нам знак поспешить ему на помощь; я бросился со всех ног вперед, матрос Аврио за мной, и мы первые перегнулись через борт рядом с боцманом. Кошмарное зрелище предстало перед нашими глазами! Боцман загарпунил индуса Киду, который украдкой поднялся на корабль снаружи, где он прятался все это время, успев перерезать подъемные канаты парусов фок-мачты; этот факт сразу объяснил нам, почему „Малая Каролина“, несмотря на поворот руля отказывалась выполнять маневр.

— Прошу вас, помогите мне поднять этого человека на борт, — спокойным голосом проговорил Дюваль, подавая нам веревку, которой была привязана ручка гарпуна, железное острие которого пересекало насквозь грудь индуса, — чтобы вытащить из его тела это оружие.

— Как же я неловок! — снова заговорил он через несколько секунд после того, как мы положили окровавленный труп Киду на шканцы. — Я проткнул этого подлеца, не рассчитав силы… И вот он мертв! Теперь уже невозможно получить от него хоть какие-нибудь сведения.

Оставив мертвого индуса, мы в спешке вернулись к прерванному бою и как раз вовремя, так как прао подошла вплотную к „Малой Каролине“ и индийские гости пошли на абордаж!

Экипаж прао оказался более многочисленным, чем мы предполагали; он включал в себя примерно 80 пиратов. Было бы трудно описать этих разбойников одной фразой, ибо все они были так смешно и причудливо одеты, что для полноты картины надо бы обрисовать каждого из них в отдельности.

Одни были одеты в черные одежды различных покроев, напоминавшие о разных течениях в моде; другие вырядились в морские куртки и формы солдат всех национальностей; я видел даже некоторых, одетых в что-то вроде пальто и женское платье. Тот, кто по всему казался их главарем, облачился в красную форму английского капитана, а на голове у него гордо красовалась кавалерийская каска! Сколько крови было пролито, чтобы раздобыть эти красивые вещи!

Прао качалась на волнах бок о бок с „Малой Каролиной“, и, поднявшись на защитные заслоны, мы отбивались ударами пик и выстрелами из ружей от разношерстных пиратов, не давая им подняться на палубу нашего брига. И тут к нам подоспел Дюваль в сопровождении трех матросов, Кадруса, Ребула и Морвана; все четверо несли котелки с кипящей водой.

— Осторожней, дайте пройти, — спокойно сказал „мэтр Хладнокровие“. — Позвольте нам окрестить некоторых неверных, чтобы, если мы их убьем, они умерли бы, по крайней мере, христианами.

С этими словами Дюваль и три матроса вылили содержимое своих котлов на головы пиратов. Эффект от такого душа нового вида был воистину огромным; оглушительный концерт диких завываний заглушил шум стрельбы. Дюваль скромно улыбнулся с чувством удовлетворения. Те, кто был окрещен Дювалем, катались с воплями по дну лодки; мы воспользовались этой сумятицей, чтобы нанести удары дюжине осаждавших нас пиратов.

Наши люди, подгоняемые мыслью о судьбе, которая их ждет, если они попадутся в руки разбойников, в таком едином порыве устремились на защитные заслоны с целью не дать врагам проникнуть на корабль, что рычаг руля оказался предоставленным самому себе. К счастью, капитан Лафит вовремя заметил эту оплошность, которая могла бы повлечь за собой катастрофические последствия, и, подозвав бретонца Ивона, нашего лучшего рулевого, приказал ему немедленно встать за руль.

Стрельба и удары пик тем временем продолжались, и нам требовалось много усилий, чтобы отталкивать пиратов, карабкавшихся, как тигры, вверх по всему борту нашего брига, как вдруг над нашими головами пронесся какой-то свист, а за ним мгновенно последовал звук падения очень тяжелого предмета; это наш боцман Дюваль продолжал применять свои эксцентричные методы ведения боя, давая нам возможность немного остановиться и передохнуть. Действительно, изобретательный уроженец города Бордо с помощью своего помощника ослабил гордень, державший сетку с ядрами, подвешенную на рее фок-мачты.

Результат от падения груза такой тяжести был ошеломляющим: кроме множества убитых и раненых индийских пиратов, ядра, к тому же, пробили дно прао.

— Да здравствует боцман Дюваль! — с энтузиазмом вскричал я.

Весь экипаж присоединился к моему возгласу.

Прежде чем пираты успели опомниться, боцман Дюваль подтянул обратно свой ужасный и оригинальный боеприпас, который примерно через десять минут вновь упал в прао с не меньшим успехом, чем в первый раз».

«Потоки крови залили прао, которая уже погружалась в море. Но увы! Мы дорого заплатили за наше достигнутое преимущество. Я обнаружил распростертого на палубе, мертвого беднягу Проника, который, несмотря на рану, полученную им от генуэзца Малари, считал своим долгом оставаться на палубе во время боя, но индийская стрела попала ему прямо в глаз.

Матрос Бастьен Марсо был тяжело ранен и не мог продолжать бой. К тому же, наш неустрашимый знаток всех парусов Маглуар, который с самого начала всех действий сражался со смелостью льва, стал жертвой ужасного случая. Он нанес такой сильный удар топором по голове одного пирата, и железное острие оружия так глубоко застряло в черепе врага, что он никак не мог его вытащить; а так как с другой стороны его топор был привязан к запястью руки стропом, то он сам себя поймал в ловушку; пираты схватили несчастного Маглуара, изрешетили его ударами своих кинжалов и сбросили его труп в море.

— Вперед, друзья мои, еще немного смелости и упорства, — сказал нам капитан, который недостаток инициативы с лихвой покрывал отвагой, с честью исполняя свой долг. — Прао в мгновение ока наполнится водой и пойдет ко дну вместе с нашими врагами. Смелей!

Эта мысль, удвоившая наши силы и поддержавшая нас, в равной степени привела в неистовство и пиратов; они чувствовали, что их лодка идет ко дну, и от отчаяния превратились в настоящих дикарей. Это были уже не люди, а смертельно раненые тигры, которые жаждали мести, прежде чем им суждено умереть.

Многие из них, цепляясь с невообразимой силой за борта „Малой Каролины“, все-таки умудрялись, все покрытые ранами, взобраться и ухватиться за наши абордажные сети, которые они резали своими кинжалами.

— Ола! Капитан… друзья! — крикнул нам вдруг бравый Ивон. — Смените меня у руля… Я покидаю вас…

Я подбежал к Ивону, которого нашел истекающего кровью, но стоящего прямо на ногах, застывшего в одной позе, старающегося не выпустить из рук руль корабля. Я рванулся к стойкому рулевому, чтобы поддержать его, но он мягко оттолкнул меня.

— Возьмите руль, — тихо сказал он мне, — обо мне не беспокойтесь. Лейтенант, эти мерзавцы специально хотели вывести меня из строя… стрелы пронзили мое тело в стольких местах, пули застряли во мне… Передайте прощальный привет моим друзьям… и крепче держите руль.

В тот момент, когда я взял из его рук руль, бретонец улыбнулся мне с благодарностью и упал к моим ногам, прошептав: „Добрый вечер“. Я склонился к нему, но он был уже мертв. Только чувство долга давало ему силы оставаться на посту все это время, так как тело его, образно выражаясь, представляло одну большую рану. Теперь, когда он убедился, что его заменили у руля, он мог спокойно умереть! И он умер, как герой!

Я подозвал матроса, который, в свою очередь, заменил меня на посту рулевого, и поспешил присоединиться к капитану, сражавшемуся без устали с озверевшими пиратами.

— Ах, мой дорогой Гарнерей, — сказал он мне, перезаряжая ружье, — мы погибли; чтобы спастись, нам нужен хотя бы час хода при попутном ветре, нам надо обогнуть мыс, который сейчас остается у нас под ветром и на который мы, безусловно, наскочим. Постарайтесь провести подобный маневр. Ветер действительно свежеет.

— Невозможно, капитан… Руль расположен по ветру уже длительное время, и корабль больше не управляется. Нас сносит на скалы. У нас нет больше парусов, ориентированных на фок-мачте, и мы не успели бы их сориентировать, не подвергая опасности корабль и наши жизни.

— Вперед, мой бедный Гарнерей, тогда умрем с честью!

Мы возобновили бой, но увы! Абордажная сетка, так предусмотрительно придуманная Дювалем еще до начала схватки, была, как я уже сказал, перерезана во многих местах пиратами; вскоре они доберутся до наших передних шканцев! Но где же наш „мэтр Хладнокровие“?

В этот критический момент, неужели его изобретательность изменила ему? Но нет; я увидел Дюваля, занятого сооружением крепостной стены из бочек с водой рядом с нашими орудиями, которые он расположил с той стороны, откуда ждал нападения врагов. Видимо, боцман Дюваль серьезно рассчитывал на свое новое средство защиты, раз он задействовал трех матросов себе в помощь, ослабив наш отряд сражающихся.

Но вот он направился к нам и как раз вовремя, так как через несколько секунд пираты уже будут на борту.

— Друзья мои, — быстро сказал он нам, — пусть четверо из вас, Аврио, Гид, Лабурдоне и Ребул, заберутся на марсы, чтобы оттуда стрелять по врагам. Все другие пусть укроются в кормовой каюте с заряженными ружьями; как только пираты окажутся на палубе, мы будем стрелять по ним сквозь те бойницы, которые я велел просверлить.

— Но, Дюваль! — воскликнул капитан.

— А! Капитан, извините… мы не можем терять время… что до остального, то ничего не бойтесь, маневр, который я провожу, это тот, о котором вы мне говорили накануне… ну, вы знаете!

Капитан, наоборот, очень хорошо знал, что он ни о чем не договаривался с боцманом, но он оценил благородную ложь, к которой прибегнул его подчиненный, чтобы спасти достоинство командира.

— Ах, да! Это так, — ответил он, — ну что ж, Дюваль, пусть будет так, мы сейчас же спрячемся в кормовой каюте.

— Секунду, капитан, одну секунду! Мы скроемся только после того, как сильно напугаем врагов, чтобы они не смогли нас догнать, прежде чем мы все займем свои боевые посты… Ждите меня здесь… Рустан и Кадрус, подсобите мне немного, ребятки…

Прошло не более нескольких секунд, как „мэтр Хладнокровие“ вернулся, неся с помощью двух матросов бочку, до краев наполненную водой; они поднесли ее к защитным заслонам.

— Это холодная вода, — сказал он нам, — но вы знаете пословицу: ошпаренная кошка и т. д. Так что бочка с водой произведет ужас на этих каналий, как если бы это был кипяток… Внимание… Когда я скажу „три“, пусть все разбегаются по своим указанным постам! Четыре матроса — Аврио, Гид, Лабурдоне и Ребул — на марсы, остальные — в каюту… Все понятно? Договорились… Так… Раз, два, три!»

«Наше доверие к боцману было настолько безгранично, а положение настолько отчаянное, что мы слепо подчинились ему и поспешили на свои места. Как только он произнес слово „три!“, защитные заслоны лишились своих бойцов и пираты могли теперь подняться на палубу!

Жуткий вопль испустили индийцы, когда они увидели боцмана с новой бочкой воды, уверенные, что это кипяток. Все отступили назад, чтобы смертоносная жидкость не попала на них, и хитрый уроженец Бордо, чтобы дать нам время укрыться в наших убежищах, начал медленно выливать на палубу содержимое бочки.

Вскоре матросы Рустан и Кадрус присоединились к нам на юте и рассказали, что Дюваль из боязни быть пораженным градом стрел и пуль, предназначенными озверевшими от страха пиратами исключительно ему одному, швырнул в конце концов еще полную бочку в прао, что, вероятно, послужило последним ударом для бедной посудины, и она пошла ко дну.

— А где сам боцман? — спросили мы.

На этот вопрос они не могли дать никакого ответа, сами они успели спастись, а что стало с их командиром, они не знали. Мы сделали предположение, что он, возможно, присоединился к матросам на марсах.

Но что это! Раздался оглушительный вопль, который извещал нас о каком-то важном событии. И действительно, пираты вторглись на палубу брига.

Наши мушкетоны, заряженные шестью пулями, обрушили на них через бойницы в стене каюты такое количество свинца, что более десяти человек упали замертво или были ранены; прицельный огонь сверху, с марсов, поддерживал наши старания.

Малайцы, придя в ужас от такой бешеной стрельбы почти в упор, на секунду остановились, но вскоре их главарь, абориген в форме английского офицера и с кавалерийской каской на голове, о котором я уже говорил в начале рассказа, вывел своих головорезов из оцепенения и придал им смелости, возглавив оставшихся в живых пиратов и поведя их в атаку.

Отряд пиратов, поредевший от наших пуль, не имея пути назад, ибо прао затонула, с громким рычанием диких зверей приготовились идти в последнюю атаку за своим командиром, как вдруг раздался страшный взрыв: столб огня и облако дыма, возникшие перед нашими бойницами, ослепили нас на несколько секунд. Когда дым рассеялся и снова солнечный свет залил палубу, мы с облегчением увидели боцмана Дюваля, который вышел из-за укрытия, составленного из бочек с водой, и с самым невозмутимым видом холодно рассматривал груды трупов, лежащие в беспорядке перед ним.

— Еще кто-нибудь остался? — спросил он спокойным голосом.

Как выяснилось, он дал залп из двух задних орудий.

Мгновенно мы выбежали наружу из нашего убежища; мы безжалостно прикончили всех раненых пиратов и убили тех, кто случайно уцелели после орудийного залпа Дюваля.

Теперь мы одержали окончательную победу! На борту „Малой Каролины“ не осталось ни одного живого индуса! Было уже около двух часов дня: бой продлился довольно долго.

Описывать все поздравления, которыми мы осыпали боцмана Дюваля, можно было бы бесконечно долго. Славный житель Бордо, исполненный скромности, не походил своей оригинальностью на своих соотечественников; он удовольствовался ответом:

— Позвольте, зачем же так кричать… Я лишь исполнял приказы капитана!

Огромная радость, которую мы испытывали по поводу нашего освобождения от пиратов, увы, не была слишком долгой; вскоре сильный удар потряс с низу до верху „Малую Каролину“. Корабль врезался в прибрежную скалу».

Далее Гарнерей рассказывает, как французы и их гости были вынуждены покинуть корабль, получивший трещину и заполнявшийся водой, выгрузив — к счастью, море было спокойно — в первую очередь золото, а потом как можно больше провизии.

Когда попытались отбуксировать бриг с помощью якорей, то сделали открытие, объясняющее неожиданную медлительность корабля и его не менее удивительную неспособность слушаться руля, что послужило причиной кораблекрушения: привязанные в носовой части корабля, на уровне форштевня, были подвешены под водой мешки с песком и ядрами!

Офицеры отправили на берег связанного по рукам и ногам Кортишата, но «забыли» в трюме, быстро заполнявшемся водой, генуэзца Малари… Они разбили лагерь на вершине скалы, которую превратили в свою цитадель.

«Прошло уже три дня с тех пор, как мы устроили лагерь на скале, когда утром третьего дня мы заметили на восходе солнца две большие прао, направлявшиеся в нашу сторону.

Это открытие, хотя мы были готовы к такому повороту судьбы, все же повергло нас в глубокое уныние.

— Друзья мои, — обратился к нам Дюваль, — почему мы должны отчаиваться? Это глупо — думать о тех бедах, которые могут наступить аж послезавтра: умный человек должен думать только о настоящем моменте. Итак, мы располагаем достаточным количеством еды на сегодня, скромным количеством боеприпасов, и я вам гарантирую, что одних наших укреплений достаточно, чтобы остановить противника на двадцать четыре часа! Разве этого вам не достаточно? Так что оставим на будущее наши жалобы и сетования!

Через три часа две индийские прао причалили к берегу и высадили сотню человек; что касается наших сил, то, не считая португальского пассажира и юнги, нас было семнадцать способных драться человек.

Как только индусы ступили на землю, они направились к нам, подгоняя себя воинственными криками, но вид наших укреплений поверг их в глубокое разочарование и быстро охладил их пыл; они остановились в недоуменье.

После короткого совещания между собой, пираты в беспорядке отступили; однако прежде чем уйти, они отсалютовали в нашу сторону целым градом стрел и выстрелами из ружей, но стрелы и пули расшибались о скалу, служившую надежным прикрытием, и не причинили нам никакого вреда.

— Передайте мне несколько обломков скалы и произведите несколько выстрелов из мушкетов по этим крикунам, — сказал боцман Дюваль, — это их немного успокоит!

Приказ жителя Бордо был немедленно исполнен, и это стоило жизни пяти или шести пиратам; остальные в ужасе бежали.

Я не стану утомлять читателя описанием осад нашей „крепости“, более многочисленных, чем опасных, которые мы выдержали в течение четырех дней, прошедших с момента высадки индийских пиратов; для нас было очевидно, что наши укрепления им не по зубам; единственной заботой в лагере была нехватка продовольствия; мы уже были вынуждены урезать наполовину наш рацион. Каждый день все новые прао причаливали к берегу, подвозя подкрепления осаждающим; я могу твердо заверить читателя, не боясь обвинения в преувеличении, что теперь на острове число пиратов доходило до тысячи. Люди начали уже терять надежду, несмотря на призывы боцмана Дюваля, когда на пятый день осады, утром, мы увидели на горизонте европейский парус.

Как описать наши чувства при мысли о возможном спасении!

Мы поспешили привязать к концам весел, которые мы предусмотрительно вытащили на берег вместе с нашими лодками, паруса и подать сигнал далекому кораблю, пользуясь этими приспособлениями за неимением сигнальных флажков; затем мы дали несколько выстрелов. Тщетные усилия! Корабль продолжал свой путь.

— По моему мнению, — сказал нам Дюваль, — этот корабль — военный крейсер, который патрулирует берега в центре архипелага, чтобы выслеживать пиратов. В таком случае он не удалится далеко от нас в течение какого-то времени… Возможно, мы успеем нагнать его.

— Нагнать его? — воскликнул я, — Дюваль, как вам пришла такая мысль в голову? Каким же образом?

— Да в наших же лодках, лейтенант! — ответил он мне. — Неужели вы думаете, что капитан приказал нам затащить их сюда наверх только для того, чтобы сделать из них жилища? Конечно нет! Капитан, спасая наши лодки, определенно думал, что настанет такой день, а мне кажется, что он уже настал, когда они послужат нам, чтобы добраться до какого-нибудь судна в открытом море. Не правда ли, капитан, что именно такая была у вас задумка?

— Да, Дюваль, — ответил капитан, слегка покраснев.

— Но, Дюваль, — снова вмешался я, — как вы полагаете, что мы сможем погрузиться в лодки, когда целая флотилия прао стоит у берега?

— Именно потому, что это кажется невозможным, нет ничего более легкого. Как, спрашиваю я вас в свою очередь, эти оборванцы пираты, которые тем более не знают ничего о наших лодках, смогут догадаться об этом? Они предполагают, что мы не такие сумасшедшие, чтобы покинуть наши укрепления, и, как следствие, не наблюдают за берегом. Этой ночью мы спустим со скалы одну лодку на воду… И да поможет ей бог! Решено?»

«Мое звание лейтенанта требовало от меня возглавить операцию; я и не думал противиться этому, боясь, как бы в моем отказе не увидели какое-нибудь личное соображение, и план Дюваля был принят единогласно.

Оставалось только отобрать людей, которые будут меня сопровождать. Капитан Лафит предложил кинуть жребий, но Гид и Аврио сами вызвались участвовать в опасной операции, и тем самым все трудности были сняты.

С наступлением ночи мы обняли на прощание своих друзей и все трое, Аврио, Гид и я, устроились в ялике, который наши товарищи спустили с вершины скалы в море. Держа в руке по веслу, мы старались не наткнуться в темноте на острые выступы скал, которые могли пробить нашу люльку; через некоторое время, показавшееся нам бесконечным, мы без происшествий завершили наш опасный спуск благодаря тщательным мерам предосторожности, предпринятыми заранее нашим предусмотрительным Дювалем.

Добравшись до моря, мы отвязали канаты, удерживавшие наш ялик во время спуска; затем, работая бесшумно веслами, стали удаляться от берега, никем не замеченные, как и предсказывал наш боцман.

Более трех часов мы с силой налегали на весла, не осмеливаясь произнести хоть одно слово; к тому же, наше положение было настолько критическим, что нам не хватало смелости делиться своими безысходными мыслями друг с другом.

Конечно, наши товарищи, оставшиеся с надеждой на вершине скалы, находились не в лучшей ситуации, чем мы; однако она не была такой безнадежной: с минуты на минуту корабль мог увидеть их сигналы и придти им на помощь или пираты, утомившись от их долгого сопротивления, откажутся от мысли продолжать осаду, тогда как мы, брошенные судьбой в открытое море в хрупкой лодке, могли стать добычей первой прао, которая нас заметит! И потом, что делать, если мы не встретим корабль, который ищем? Как вернуться на остров и добраться до неприступного жилища наших товарищей? Мы успешно смогли, обойдя подстерегавшие опасности, спуститься с вершины скалы к морю, но как подняться с моря на вершину, пусть хоть днем, а тем более ночью?

Мы были погружены в эти грустные размышления, когда Гид легко похлопал меня по руке.

— Взгляните, лейтенант, — сказал он тихо, — туда, в сторону правого борта. Мне кажется, я вижу свет.

— Правда, — с живостью ответил я. — Вперед, смелей, друзья мои, поплывем в ту сторону. Да, действительно, это свет; он похож на свет фонаря или сигнальные огни. Смелее!.. Мне кажется, он мигает.

Ветер посвежел, мы подняли наш парус и быстро устремились вперед.

В тот момент я так пал духом, что, наверное, даже прао, полная пиратов, не произвела бы на меня никакого впечатления; так и свет в морской дали, напоминавший Божественный свет, который, казалось, явился, чтобы указать нам дорогу в темноте, принес мне лишь слабую надежду.

— Что, если мы сделаем несколько выстрелов из ружья? — обратился ко мне с вопросом Аврио, взволнованный, как и я.

— Я тоже об этом подумал; рискнем, — ответил я.

Несколькими секундами позже гром выстрелов наших ружей разорвал тишину над морем, но увы! Тщетная надежда! Никакой ответный звук не достиг наших ушей.

Так прошел еще час, мы плыли вперед в полной неясности нашего положения. По истечении этого времени я заметил над поверхностью воды другой свет, менее яркий и от меньшего источника, чем первый, который быстро приближался к нам. Я немедленно указал на него своим двум матросам.

— А вдруг это прао? — сказал Аврио. — Впрочем, какое это имеет значение? Разве у нас нет пистолетов? У нас всегда будет время, чтобы взорвать нашу посудину.

Не успел матрос договорить эти слова, как выстрел из ружья потревожил тишину ночи и мы услышали свист пули, пронесшейся над нашей лодкой.

— Это пираты, лейтенант, — взволнованным голосом произнес Гид.

Я не ответил, так как заряжал свои пистолеты.

Не прошло и пяти минут, как голос, тембр которого мне показался песней, окликнул нас по-английски, приказывая нам остановиться.

Нет, никогда в моей жизни я не испытывал такого сильного счастья, как при этих нескольких словах, произнесенных на языке тех, кто когда-то были нашими врагами, а сейчас стали нашими спасителями.

И действительно, сомнений больше не оставалось; мы встретили, ведомые Провидением, лодку с корабля, на поиски которого наш маленький отряд отправился этой темной ночью.

Я должен отдать себе справедливость, что в этот момент безумной радости я не остался неблагодарным за помощь, которую послало нам Провидение; моя первая мысль была направлена Богу, которого я глубоко поблагодарил от всего сердца.

А теперь представьте мое удивление, когда мичман, управлявший английским куттером, поравнявшимся с нашей лодкой, объявил нам, что его прислали с корвета „Победа“!»

«Капитан корвета приказал, чтобы нам, Гиду, Аврио и мне, подали обильную еду, которой мы все трое оказали должное, затем он поспешил направить свой корабль в сторону несчастной „Малой Каролины“.

Береговой бриз, как будто он был в сговоре с нашим нетерпением, быстро подталкивал нас к месту нашего назначения; никогда я не был в таком приподнятом настроении. Благодаря моим точным указаниям корвет управлялся таким образом, что, когда двумя часами позже поднялось солнце, мы увидели перед собой не только остров, но даже вершину скалы, служившую убежищем нашим друзьям.

К девяти часам утра подул морской бриз, который затруднил нам лавирование вблизи острова; английский капитан воспользовался этой задержкой движения для того, чтобы замаскировать корвет под корабль угнетенных. В мгновение ока матросы накрыли черным брезентом высокие защитные заслоны; тюрбаны украсили головы английских моряков, которые для пущей маскировки закатали свои брюки до колен.

Теперь при ловком и умелом маневре в сочетании с предпринятой метаморфозой корабля можно ставить сто к одному, что пираты попадут в расставленную ловушку и наши друзья Проник, Ивон и Маглуар будут отмщены.

Капитан Кольерс, подозвав меня, поинтересовался о качестве дна перед рифами, идущими вдоль берега мыса острова. Я ответил, что проходил здесь во время бегства с острова и не заметил никакой опасности.

— Очень хорошо! Мой план остается в силе, и если он удастся, на что я надеюсь, то я преподам пиратам урок, который они еще долго будут помнить.

По распоряжению капитана Кольерса один якорь был брошен в указанном месте позади „Победы“, замедлив движение корвета; теперь он еле полз вдоль острова.

Пираты, введенные в заблуждение кораблем, который своим внешним видом и своим поведением еще раз подтверждал их впечатление, не сомневались, что это дружественный им корабль, и высыпали на узкую песчаную полосу берега, чтобы вдоволь полюбоваться на него.

В этот момент „Победа“, демаскировав внезапно все орудия, заряженные по самое горло картечью, дала залп!

Душераздирающий крик пронесся над утренним морем, и черный бордюр из тел несчастных убитых индийцев и малайцев покрыл песчаный берег, ясно продемонстрировав нам, что план командира „Победы“ удался.

Через пять минут после залпового огня три лодки с шестьюдесятью матросами и солдатами причалили к берегу острова и освободили наших бедных друзей.

Я не буду подробно останавливаться на всплесках радости и счастья, которые мы все испытали, собравшись наконец вместе и избавившись от опасности: читатель сам догадается, как все это происходило. Единственный человек, боцман Дюваль, которого не могло сломить никакое несчастье, сохранял свое стойкое хладнокровие и перед лицом счастья».

«На следующее утро, подойдя на расстояние нескольких лье к месту крушения „Малой Каролины“, корвет бросил якорь; две лодки с „Малой Каролины“ и корабельная шлюпка с „Победы“, с солдатами военно-морского флота на борту и снабженные всем необходимым для проведения десанта, были направлены в сторону удаленной бухточки, где были замечены несколько прао, наполовину спрятанные под деревьями. Командовал этой операцией лейтенант Кроуфорт.

Экипаж, поднявшись на защитные заслоны, следил за маленькой экспедицией до тех пор, пока она не скрылась за скалами, которые, как острые иглы, окружали берег. В любой момент мы ожидали услышать выстрелы, но вскоре нас обуял страх: над нами по-прежнему царила полная тишина.

Наконец наступила ночь, а мы так и не дождались возвращения лодок; нами овладело беспокойство.

Никто в эту ночь не спал, и на следующее утро, еще до восхода солнца, весь экипаж „Победы“ уже был на палубе. Пиратские прао не сдвинулись с места из своего убежища, а наша флотилия бесследно исчезла!

— Итак, лейтенант, — сказал мне боцман Дюваль, — неужели я догадался? Лишь бы только капитан Кольерс не уперся! Но они упрямы, как дьявол, эти англичане, и никогда не ошибаются! Вы увидите, чтобы вернуть первый заброшенный шар, он сделает новую глупость…

Действительно, через полчаса мы узнали, что капитан Кольерс держал совет со своими офицерами и было решено направить еще одну экспедицию.

— Я был уверен в этом, — вновь обратился ко мне Дюваль. — В конце концов, пусть англичанина толкает на повторную авантюру его искренние намерения сделать все как лучше, но я все же спрошу у него, не позволит ли он мне участвовать в новой экспедиции. Я хорошо знаю эти моря и смог бы иногда дать им хороший совет.

Боцман Дюваль, сопровождая свои слова делом, немедленно отыскал капитана и изложил ему свою просьбу.

— Мне неприятно вам отказывать, мой друг, — ответил Кольерс, — но я не имею права использовать иностранцев на службе Его британского величества.

— Тем хуже для Его британского величества! — пробормотал Дюваль, не настаивая.

На борту „Победы“ оставались еще четыре лодки: шлюп и три корабельные шлюпки; так как нельзя было подвергать опасности шлюп, то капитан отдал распоряжение вооружить две шлюпки. Капитан рекомендовал офицеру принять самые тщательные меры предосторожности и дал ему точные и подробные инструкции.

Экспедиция отправилась в путь и скоро скрылась за скалами. День прошел в страхах и предположениях и не принес никакого результата. Наступила вторая ночь: никаких известий!

Мы уже начали верить, что здесь не обошлось без таинственных сил; тревога и беспокойство царили на борту „Победы“!

На следующий день было решено отправить последнюю шлюпку на поиски предыдущих, но с приказом не приставать к берегу.

Однако, несмотря на этот запрет, намного уменьшавший опасность, воображение английского экипажа разыгралось до такой степени, что с трудом нашлись желающие сесть в эту ненадежную шлюпку.

Уже прошел час с тех пор, как шлюпка скрылась в свою очередь за скалами, как береговое эхо донесло до нас шум сильной стрельбы. Наконец, пусть мы окажемся победителями или побежденными, но мистические страхи, висевшие тяжким грузом над судьбой экспедиций развеются!

Тщетная надежда! Звуки стрельбы из мушкетонов постепенно стихли, и на их место пришла гнетущая тишина! Шлюпка не возвращалась; прао врагов по-прежнему оставались неподвижными в своей бухточке и под своим прикрытием.

Я не смогу передать отчаяние, охватившее капитана Кольерса при мысли, что из ста восьмидесяти человек, составлявших экипаж корвета, он потерял шестьдесят, причем без пользы для службы своему королю, то есть немного больше, чем ему стоил бы упорный бой против корабля такой же мощности, как „Победа“. К этим потерям надо было еще добавить лейтенанта Кроуфорта, четырех мичманов и двух мастеров мачт.

Прежде чем уйти от этих злосчастных берегов, капитан объявил, что будет ждать еще три дня, положенных по закону, чтобы считать пропавших людей погибшими за своего сюзерена.

Время истекло, но, увы, ожидания наши были тщетны; капитан приказал сниматься с якоря».

«Теперь ветер дул таким образом, что корвет, выйдя в открытое море, должен был легко обогнуть мыс ближайшего к нам острова. Матросы повернули кабестан, и множество марсовых поднялись на мачты, чтобы отдать паруса, когда внезапно град пуль, вылетевших из-за невысоких камней, находящихся у нас по правому борту, убил и ранил нескольких человек; двое из последних упали в море; мы хотели бросить им веревки, но не смогли: все те, кто показывались над защитными заслонами, становились мишенью для засевших в засаде пиратов и были тяжело ранены.

Капитан, безусловно испытывая безотчетный страх перед необъяснимым нападением, как и весь его экипаж, отказался от мысли послать людей отдать паруса. „Победа“ застыла на волнах мрачной громадой.

Что делать? Этот вопрос каждый задавал сам себе и мог ответить только одно: ничего, ждать!

Действительно, чтобы выбраться из нашей необычной ситуации, надо было ждать, пока ветер толкнет нас прямо с места стоянки в открытое море, это был единственный способ, который нам оставался, чтобы покинуть бухту со спущенными парусами, так как ни береговой бриз, ни морской не предоставляли нам такой возможности без наличия парусов.

Луна, как будто желая усугубить нашу беду, сияла полным кругом на небе, и ночь таила для нас те же опасности, что и день.

— Послушайте, лейтенант, — обратился ко мне на третий день боцман Дюваль. — Мы что, останемся здесь сходить с ума до конца наших дней? Можно подумать, что мы находимся на плавучей английской тюрьме…

— Ради Бога, Дюваль, хотел бы я знать, как бы вы выпутались из создавшегося положения, если бы были в настоящий момент капитаном „Победы“?

— Я, лейтенант, я бы просто увел корабль отсюда!

— Не отдав паруса?

— Напротив: приказав отдать все паруса!

— Да, но только в том случае, если бы экипаж повиновался вам… Но ужас, который царит на борту корвета, так силен, что ни один матрос не согласился бы даже высунуть голову за высоту защитных заслонов.

— Потому что это очень опасно, лейтенант!

— А вы могли бы снять эту опасность?

— Конечно! Это совсем не трудно.

— Черт возьми! — воскликнул я, пораженный внезапным озарением. — Именно это нам и нужно. Я все организую.

Не раскрывая моего намерения боцману Дювалю, я немедленно отправился искать капитана Кольерса; затем, рассказав ему в двух словах о неоценимых услугах, оказанных нам в сложных ситуациях предприимчивым жителем Бордо, я поделился с ним содержанием моей беседы с боцманом.

— Благодарю вас, лейтенант, за ваше доброе намерение, но разве подобает капитану королевского корабля держать совет с боцманом?

— Видимо, — добавил он, грустно улыбаясь, после минутного молчания, — командующий Кольерс выглядит таким смирившемся и достойным жалости, что я понимаю вашего Дюваля, как вы его называете, который хочет помочь незадачливому капитану.

— Ах, капитан, не говорите так, заклинаю вас, — вскричал я с чувством. — Я хорошо знаю, будучи сам морским офицером, знаки уважения, которые требует от нас иерархия, чтобы осмелиться хоть на минуту подумать о нарушении субординации! Безусловно, я плохо объяснил вам мое намерение!.. Я хотел вам сказать…

— Я ошибался, рассердившись на вас, лейтенант, — прервал меня англичанин. — Провидение иногда посылает своих посредников… И потом, в нашем положении нельзя пренебрегать ничьим мнением… Прошу вас, приведите ко мне вашего человека».

«Я поспешил на поиски „мэтра Хладнокровие“; отыскав его, я поведал боцману о нашем разговоре с капитаном.

— Не знаю, должен ли я откликнуться на это приглашение, — ответил он. — Разве уже один раз командир не заявил мне, когда я просил его разрешения принять участие во второй экспедиции, отправленной против пиратов, что он не имеет права использовать иностранцев на службе Его британского величества?

— Пойдемте, Дюваль, оставьте ваше злопамятство и следуйте за мной!

— Несмотря ни на что, я подчиняюсь вам, лейтенант.

Командующий Кольерс, несомненно желая встретиться с нашим боцманом без свидетелей, спустился с палубы и скрылся от всех в своей каюте.

— Ах! Так это вы? — сказал он вошедшему Дювалю. — Я вас узнал, мой друг! Итак, говорите, не бойтесь… Похоже, что вы человек умный и изобретательный!.. Как, если бы вы были на моем месте, вы смогли бы сняться с якоря? Ваш лейтенант сказал мне, что вы нашли способ…

— Этот способ настолько прост, что вы будете смеяться надо мной, капитан. Что вы хотите, у меня не достает образования, поэтому я не офицер.

— Это неважно, зато, говорят, у вас хорошая голова; так что объясните вашу мысль.

— Ну что ж, даже если вы посмеетесь надо мной, я от этого не умру, — продолжал Дюваль. — Вот моя хитрость в двух словах. Итак, договорились, я — капитан? Хорошо. Ну так, я поднимаюсь на палубу; так как пираты могут стрелять по нашему кораблю только со стороны камней, я приказываю моим марсовым подняться на марсы и на нижние реи с другой, безопасной, стороны под прикрытием нижних мачт, чтобы пули не задели их, и быть наготове; я приказываю также зарядить все орудия по самое горлышко, выжидаю, чтобы все стихло, и приказываю открыть продолжительный адский огонь…

— Против кого, — прервал его англичанин, улыбаясь, — против камней?

— Против все равно кого! Если вам больше нравится, то из соображений экономии можно и не заряжать пушки ядрами… Итак, как я уже сказал, я приказываю дать мощный залп, в результате чего корвет весь окутается дымом и станет невидимым для пиратов! Тогда, конечно, матросы, которых я спрятал за мачтами, быстро отдают паруса, не подвергаясь никакой опасности, и мы убираемся отсюда.

Хитрость, придуманная Дювалем, была настолько проста, как он сам сказал нам об этом, что я не мог понять, почему эта идея до сих пор никому не пришла в голову; к тому же она показалась мне непогрешимой.

— Друг мой, — ответил ему холодно капитан Кольерс после минутного молчания, сопровождая свои слова чуть насмешливой улыбкой, — я рад встретиться с вами, так как эта идея, которую вы только что изложили мне, уже была мною продумана! Единственная причина, по которой я ее пока не осуществил, это то, что я не мог решиться навсегда оставить здесь экипажи пропавших лодок и я воспользовался ситуацией, чтобы подождать их еще три дня. Поэтому нет необходимости рассказывать кому-нибудь о нашем разговоре.

— Теперь, мой друг, — продолжал капитан, вытаскивая из своего жилетного кармана часы с репетиром, — я должен как то вознаградить вашу забывчивость; я решил вам преподнести подарок в знак моего уважения к вашим заслугам на борту „Малой Каролины“ в нелегком деле борьбы с пиратами, нашими врагами. Прошу вас, примите на память о нашей дружбе эти часы.

Боцман Дюваль принял часы, покраснев от радости, с важным видом поблагодарил капитана и удалился, не добавив ни слова. Только на палубе он позволил себе один раз высказаться, повернувшись ко мне:

— Вот уже двадцать лет я мечтал иметь часы с боем, спасибо вам, лейтенант! Этот капитан — неплохая бестия!

— Но, — добавил „мэтр Хладнокровие“, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает, и наклоняясь к самому моему уху, — он законченный хвастун… Моя идея вовсе не приходила ему в голову.

Часом позже, благодаря совету Дюваля, пушки „Победы“ и всевозможные скопления пороха устроили облако пламени и дыма над кораблем, марсовые отдали паруса и мы снялись с якоря без происшествий.

Через несколько дней английский корвет выгрузил два мешка рупий, предназначавшихся губернатору, и высадил нашего португальского пассажира в Коломбо на Цейлоне, а нас — в Тринкомали, единственном порту острова, где можно было пополнить наш экипаж».

Хотите узнать еще одну историю о малайских пиратах, произошедшую в начале XIX века?

Она перед вами в изложении капитана Мак-Леода, офицера корабля «Альцеста», который вез из Китая посла Великобритании в феврале 1817 года.

«Выйдя из Манилы, мы осторожно вели наш корабль, стараясь не наткнуться на многочисленные и еще мало известные подводные камни, которые могли скрываться в этой части Китайского моря, то есть к западу от Филиппин и северо-западу от Борнео. Оказавшись 14 числа за пределами опасного прибрежного района, мы взяли обычный курс, намереваясь пройти по проливам Банка или Гаспар (пролив Келаса). Было решено, что мы поплывем вторым проливом, так как он более прямой и менее подвержен штилям, чем первый. Оба эти пролива мы считали надежными для нашего плаванья. Рано утром 18 числа, точно в рассчитанное время, мы увидели остров Гаспар; обогнув его мы вошли в пролив, приняв все меры предосторожности, которые всегда применяются в таких случаях, особенно, если не достаточно хорошо знаешь рельеф дна. Капитан, так же как и все офицеры и боцманы, провел ночь на палубе и здесь же встретил утро. Замеры зондов дали результаты, совпадавшие с указанными на картах, и мы строго следовали по указанному на карте маршруту, чтобы не подвергнуться опасности. Внезапно, около семи часов утра, корабль со страшным треском наткнулся на риф, скрытый под водой, и замер.

Мы сразу поняли, что любая попытка высвободить „Альцесту“ будет иметь роковые последствия, так как с двух сторон от злосчастного подводного камня, на который мы наскочили, море имело от десяти до семнадцати саженей глубины и полученные повреждения корабля должны были бы привести к тому, что если корабль поплывет вперед, то через нескольких минут он пойдет ко дну. Тогда мы бросили самый надежный якорь и прекратили работать помпами, помощь которых была бесполезной.

Наши лодки были спущены на воду. Лейтенант Гопнер получил приказ пересадить в куттер и шлюп посла с его свитой, а также тех, чье присутствие на корабле не было необходимым, и переправить всех на остров, находившийся в трех с половиной милях от нас. Тем временем капитан и оставшиеся на борту корабля офицеры занимались спасением продовольствия, до которого они могли добраться, что было нелегко, так как вода поднялась уже до второй палубы; после полудня ее уровень опустился и мы смогли даже вытащить много необходимых вещей на верхнюю палубу. Мы сконструировали плот, на который погрузили самые увесистые предметы и некоторый багаж, и все это переправили на землю.

По возвращении лодок, которые перевозили посла, мы узнали, что высадка на остров была очень трудной. Мангровые заросли покрывали берег, и пришлось плыть вдоль острова почти три мили, чтобы найти открытое место; затем, чтобы достичь берега, надо было карабкаться с одного камня на другой. Остров весь утопал в зелени; удалось немного расчистить довольно большое пространство у подножия высокой скалы и разбить здесь лагерь под густыми деревьями.

На борту „Альцесты“ мы продолжали заниматься спасением всего, что могло бы нам понадобиться; но при новом приливе волны приподняли наш корабль и с такой силой обрушили его на камни, что ближе к полночи уже настала необходимость всем покинуть тонущее судно. 19 числа я отправился в сторону острова вместе с двумя членами экипажа, тяжело раненными в результате падения мачт. Большинство людей, которых я нашел на острове, и даже сам посол, не имели из одежды ничего, кроме надетых на них рубашек и брюк.

Лорд Амхерст, узнав, что еще не привезли на остров пресную воду и не было большой вероятности, что удастся вытащить бочки из трюма, собрал тех, кто находились около него и приказал распределить среди всех, не делая никаких различий, по стакану воды, которую он захватил с собой накануне; он добавил к ней еще по стакану рома и, выпив свою порцию, показал пример бодрости духа; поведение лорда произвело на всех положительное впечатление, так как люди увидели, что человек такого высокого ранга готов вынести с ними на равных все превратности судьбы.

Многие бочки, отправленные на остров, оказались треснутыми в различных местах, и в них обнаружили соленую воду, возможно, потому что они долго находились в морской воде. Человеческий скелет, найденный на острове, вселил в головы людей ужасную мысль, что этот человек умер от жажды. Те, кто осмеливались углубиться в лес, были вынуждены делать зарубки на деревьях, чтобы потом найти обратную дорогу».

«После полудня капитан вызвал на совет лорда Амхерста, чтобы обсудить с ним, что можно предпринять при таком критическом стечениях обстоятельств. Лодки могли вместить в себя лишь половину всех людей, а так как было абсолютно необходимо, чтобы кто-нибудь добрался до ближайшего порта и вызвал подмогу, то капитан предложил послу с его свитой отправиться в Батавию или другой порт Явы, откуда он смог бы отправить корабли на помощь остальным членам экипажа.

Как раз в это время подул северо-западный муссон, и все говорило за то, что при благоприятных ветре и течении лодки прибудут на Яву через три дня. Посол отбыл около пяти часов вечера в сопровождении своей свиты, господина Гопнера, нескольких других офицеров и охраны, чтобы иметь возможность защищаться от малайских пиратов, которых можно было часто встретить среди здешних многочисленных островов. На куттере и шлюпе насчитывалось сорок семь пассажиров; они везли с собой провизии на четыре или пять дней, срок по нашим предположениям достаточный, чтобы добраться до соседнего порта. После их отплытия на острове остались двести человек, включая несколько юнг и одну женщину.

Перво-наперво капитан выделил рабочих, чтобы они выкопали колодец в том месте, где мы надеялись найти воду. Затем он перенес наш бивуак на вершину холма; здесь мы вдохнули более чистый и свежий воздух; кроме того, отсюда будет легче защищаться в случае нападения. Пришлось применить огонь, чтобы расчистить вершину холма; эта операция взбудоражила тучи насекомых, которых в этих местах неслыханное множество. Наш небольшой запас продовольствия был помещен под охрану в импровизированный магазин, выполненный самой природой под нависающим куском скалы. Два раза в день мы отправлялись к нашему несчастному кораблю, чтобы попытаться спасти еще что-нибудь.

Вот уже два дня все обитатели острова страшно мучались от жажды, ибо каждый получил за это время только по пинте воды. Со все возрастающим беспокойством люди следили, как продвигаются работы по рытью колодца. Это была их последняя надежда. Наконец, незадолго до полуночи, землекопы принесли капитану бутылку с мутной водой. Как только разнеслась весть, что найдена пресная вода, каждый поспешил к колодцу и рабочие были вынуждены приостановить рытье. Пришлось поставить около колодца часовых. К счастью, сильный дождь позволил растянуть одеяла, скатерти и другие, оказавшиеся под рукой, куски материи, которые потом мы выжимали с большой осторожностью.

Рано утром 20 числа капитан приказал всему экипажу собраться и заявил нам, что по морским законам каждый должен так же беспрекословно выполнять все распоряжения старших по званию, как на корабле, что отныне он будет даже более строго следить за дисциплиной, так как от этого зависит общее благополучие; он заверил, что с удовольствием наградит тех, кто отличатся своим правильным поведением в нашей критической ситуации, и объявил, что продовольствие будет распределяться экономно, но в равных количествах для всех, пока не придет помощь, которую не замедлит прислать лорд Амхерст.

Колодец предоставил нам еще по пинте воды каждому; ее вкус напоминал вкус кокосового молока. Поездки в лодках к нашему полузатопленному кораблю приносили нам мало полезных вещей, самые ценные поглотила вода».

«21 февраля наш откомандированный отряд, который провел ночь на корабле, обнаружил на восходе солнца, что находится в окружении довольно большого числа пиратов, которые казались хорошо вооруженными и экипированными. Наши товарищи, не имея никакого оружия для защиты, были вынуждены быстро прыгнуть в лодки и попытаться вернуться к нам на остров. Несколько пиратов погнались за ними, но, увидев две другие лодки, отошедшие от берега острова на помощь тем, кого они преследовали, развернулись и поплыли обратно на наш корабль, где уже вовсю хозяйничали непрошеные ночные гости.

Через некоторое время с высоты скалы, где мы организовали наблюдательный пост, нам сообщили, что заметили пиратов, высадившихся на острове примерно в двух милях от нас. Капитан немедленно отдал приказ вооружиться всем, что есть под рукой; этот приказ был выполнен с поразительной быстротой. Люди бросились делать пики из срубленных молодых деревьев, концы которых они увенчали лезвиями кинжалов и ножей, всякими заостренными инструментами, вплоть до больших острых гвоздей; те, кто не смогли достать ничего металлического и острого, заострили деревянный конец своей самодельной пики и подержали его над огнем; все эти средства защиты были весьма посредственными. В нашем распоряжении также была дюжина сабель; солдаты имели тридцать ружей и еще несколько штыков, но только семьдесят пять патронов на всех. К счастью, мы успели забрать порох, предназначавшийся для пушек; он как раз находился на палубе, когда произошло кораблекрушение. Плотники срубили большие деревья и сделали из них что-то вроде укрепления, которое немного скрывало нас и могло приостановить атаку врага, не имеющего артиллерии. Капитан приказал стрелять только в том случае, если будет уверенность, что выстрел достигнет цели.

Отряд, который мы послали на разведку, доложил нам, что малайцы не стали высаживаться на острове, а обосновались на соседних скалах, куда они свозили все, что еще можно было украсть на бедной „Альцесте“.

Вечером капитан сделал общий обзор наших приготовлений, сформировал отряды, расставил посты, отдал все необходимые распоряжения. Лодки были подтянуты к самому берегу; взводу солдат во главе с офицером было поручено их охранять. Тревога, поднятая ночью, показала мудрость всех распоряжений капитана: часовой услышал какой-то шум в кустах. По первому сигналу каждый немедленно, без паники, занял свое место.

22 февраля несколько малайских лодок подошли к месту, где была пришвартована наша маленькая флотилия. Офицер и четверо солдат сразу же отплыли от берега в одной из наших шлюпок навстречу малайцам, в руке он держал покрытую листьями ветку дерева, символ дружбы и желания вести мирные переговоры. Но все оказалось напрасным: малайцы, желавшие только выяснить для себя нашу позицию, быстро развернулись обратно к своим скалам. Тогда капитан отдал приказ господину Гею, старшему лейтенанту и своему помощнику, хорошо вооружить, насколько это было возможным, наши три лодки, отправиться на них в сторону корабля и отобрать его у пиратов, если не по доброму, так силой; по всем наблюдениям разбойники насчитывали не более 80 человек. Как только малайцы из своего убежища на скалах увидели наши вооруженные лодки, они вмиг сложили всю добычу в барки и вышли в открытое море. Рядом с „Альцестой“ находились еще два пиратских шлюпа, на которые разбойники грузили какие-то вещи, но при виде нашей приближавшейся флотилии и своих компаньонов, покинувших скалы, оставшиеся пираты прыгнули в лодки и отправились вслед за ними в открытое море, успев перед отплытием поджечь наш многострадальный корабль. В одно мгновение пламя охватило торчавшую из воды палубу; наши лодки, не имея возможности подойти близко к кораблю, вернулись на остров.

Так рассеялась всякая надежда договориться с этими малайцами. Те, кто разоряли соседние побережья Борнео, Белитунга и менее населенные берега Суматры, возможно были самыми злыми и дикими пиратами на всем свете. Пожар на нашем корабле дал нам недвусмысленное доказательство их отношения к нам; но, несмотря на их злобные намерения, они сослужили нам службу, так как мы сами собирались сжечь верхнюю часть „Альцесты“, чтобы предметы, находившиеся под водой, могли бы всплыть и принести нам какую-либо пользу.

В воскресенье, 23 числа, капитан отправил лодки к еще дымившемуся кораблю. Они привезли нам два ящика вина, небольшие бочки с мукой и бочку с пивом, которые плавали в волнах. Этот последний подарок небес был принят как Божий дар. Каждый получил сразу по пинте пива, что было встречено троекратными возгласами ликования. Весь день все были заняты приведением в порядок защитных укреплений. Наши враги укрылись за маленьким островом под названием Поуло-Чалака (Остров несчастий), находившийся примерно в двух милях от нас. Казалось, они ожидали подкрепление, так как несколько их шлюпов отправились на Белитунг».

«24 февраля наши лодки привезли нам с корабля еще бочки с мукой, которая только частично было пригодна к употреблению, ящики вина, сорок пик и восемнадцать ружей. Канонир сделал патроны из небольшого количества пороха, который нам удалось спасти; у нас также было немного свинца и разная оловянная посуда: мы выплавили пули, сделав литейные формы из земли. В этот же день мы закончили рыть второй колодец у подножия холма; он снабжал нас более чистой водой и в большем количестве, что было для нас единственным утешением.

25 февраля на борту корабля отыскали еще несколько ящиков с вином и пики. Наши люди продолжали работу по прокладыванию тропинок к колодцам и срубили несколько деревьев, закрывавших вид на море. На следующий день, на рассвете, мы заметили два пиратских корабля, каждый из которых тащил на буксире пирогу; они направлялись в бухту, где качались вблизи берега наши пришвартованные лодки. Лейтенант Гей дежурил этой ночью на борту нашей флотилии; он немедленно бросился навстречу пиратам, которые поспешили уплыть от него подальше в море на всех парусах, бросив свои пироги. Лодка с господином Геем на борту догнала малайцев; они приняли угрожающий вид и открыли стрельбу по нашим людям. Лейтенант ответил им выстрелами из своего единственного ружья. Малайцы бросили копья и ассегаи, некоторые из них попали в лодку, но, к счастью, никого не задев. Лейтенант бросил абордажный крюк и взобрался на корабль, он убил четырех малайцев, пятеро пиратов сами бросились в море, троих взяли в плен, один из которых был ранен.

Пираты заранее приняли меры, чтобы их корабль нам не достался, так как практически в тот момент, когда он перешел в наше владение, он начал тонуть. Ничто не сравнится с дикой злобой этих пиратов. Малаец, раненный пулей навылет и пересаженный в нашу лодку в последний момент, когда корабль уже пошел ко дну, вдруг с жутким воплем схватил саблю, и нам с большим трудом удалось вырвать ее у него из рук; через несколько минут после приступа ярости он испустил дух. Второй пиратский корабль обстрелял наших смельчаков из мушкетов, взял курс в открытое море и скрылся, обогнув северную оконечность острова. Мы нашли в двух брошенных пирогах разные вещи, украденные с нашего корабля. Мрачный вид пленников, доставленных на берег, говорил о том, что они считали себя уже мертвецами. Один из них был уже преклонного возраста, а другой еще совсем юный. Когда же они увидели, что их развязали и занялись лечением ран юноши, что им принесли еду и приняли по-доброму, то пленники немного приободрились. Особенно на них произвело впечатление, что мы похоронили по всем правилам их мертвого товарища, пытавшегося нас убить.

У молодого малайца было прострелено колено, пуля раздробила кости, и ему была необходима ампутация. Однако, мы думали, что будет трудно уговорить пациента подвергнуться болезненной операции для его же блага, так как он мог принять это за разновидность пытки, и, если случится, что кто-то из нас попадет в руки его друзей, то им тоже может придти в голову применить к нам ампутацию; поэтому мы ограничились простым лечением, а об остальном пусть позаботится природа. Мы соорудили для больного небольшую хижину, дали ему одеяло и другие необходимые вещи; его товарищу было поручено наблюдать за раненым. Сначала оба они отказывались есть пищу, которую мы им предлагали, но, когда им принесли сваренный по их правилам рис, то они съели его с большим аппетитом.

После полудня мы увидели в море 14 больших кораблей и несколько маленьких, шедших со стороны Явы; они собирались бросить якорь за островом Поуло-Чалака. Несколько человек сошли на берег и углубились в лес, неся на плечах большие мешки; потом они вернулись налегке за следующими. Зная, с какой стороны приплыли корабли и какое выбрали место для стоянки, а именно это место было оговорено с лордом Амхерстом перед его отъездом, мы имели все основания надеяться, что эти корабли прибыли из Батавии нам на помощь.

Маленький флажок посольства сразу же взвился на вершине нашего холма; вновь прибывшие в тот же миг подняли свой флаг на вершину одной из грот-мачт. Тогда капитан направил к ним отряд; незнакомцы тоже снарядили небольшую флотилию, которая вышла навстречу со знаменем на борту. Малайцы, ибо мы их сразу теперь узнали, остановились; только лодка-знаменосец продолжала свое движение; наша делегация предприняла те же действия; два депутата медленно сближались; после многочисленных приветствий и церемоний они пожали друг другу руки. Наконец, обе делегации соединились и дружно поплыли к тому месту, где их уже ждали капитан Мак-Леод и его офицеры. Наши матросы, решив, что эти малайцы наши друзья и посланы нам на помощь, приветствовали их радостными криками, но мы вскоре узнали, что малайцы принадлежали к странствующему племени, которое занималось поисками съедобных водорослей, водившихся в большом количестве у берегов здешних островов. Водоросли являлись одним из объектов торговли с Китаем; гурманы этой страны любили полакомиться ими, также как птичьими гнездами. Все эти подробности мы узнали с помощью знаков и нескольких малайских слов, известных нашим людям.

Лейтенант Гей, другие офицеры и вооруженный отряд взошли на борт корабля раджи, возглавлявшего малайцев, который выказал большое желание увидеть нашего капитана; он послал ему в подарок немного рыбы и кокосового молока. Ночью мы провели совещание, обсудив возможности сторговаться с этими иностранными моряками. Некоторые из нас высказывали предположение, что за вознаграждение они могли бы доставить нас на Яву и их кораблей вместе с нашими лодками как раз хватило бы, чтобы захватить всех наших людей. Другие, зная вероломный характер малайцев, опасались, как бы те не убили нас всех, едва только мы окажемся в их власти, чтобы забрать себе все оставшиеся наши вещи, которые для них представляли большую ценность; эти пессимисты придерживались мнения, что самое лучшее было бы разоружить малайцев и заставить их силой отвезти нас в Батавию, а уж потом оплатить им издержки перевоза и потерянное на нас время.

Утро 27 февраля избавило нас от дальнейшего обсуждения этого вопроса: обнаружив каркас нашей „Альцесты“, все малайские корабли собрались около него и начали забирать с него все, что еще можно было забрать. Вероятно, накануне они не знали нашего истинного положения и вообразили, что мы принадлежали к новому поселению, обосновавшемуся на острове. Именно такова, возможно, была причина их любезного обращения с нами, ибо после того, как они обнаружили каркас нашего корабля, ни о каких подарках речь уже не шла».

«Мы считали не без оснований, что было бы неумно посылать наши лодки атаковать грабителей; подобные действия с нашей стороны на короткое время отвлекут их внимание от каркаса „Альцесты“ и заставят принять меры против ночного нападения, если, конечно, мы решимся напасть еще раз; к тому же, железо и медь, которые они искали на нашем корабле, не так уж были нам нужны в нашей ситуации.

Накануне мы отвели наши лодки в самую удаленную бухту, практически спрятанную под ветвями больших деревьев; здесь они были в большей безопасности в случае нападения, потому что находились под защитой скал, где можно было ночью выставить пикет под командованием офицера. Мы проложили извилистую тропку, которая соединяла бухту с нашим лагерем.

28 февраля малайцы были еще заняты каркасом „Альцесты“; один из их кораблей после полудня направился к нашему острову. Наша вооруженная лодка вышла ему навстречу, но малайцы развернулись в сторону своего флота. Никакая помощь не спешила к нам из Батавии; мы привели в порядок всю имевшуюся в нашем распоряжении флотилию и принялись конструировать плот, чтобы не пренебрегать никаким средством, могущим помочь нам покинуть остров, прежде чем у нас полностью кончится продовольствие.

1 марта четырнадцать новых кораблей, приплывших с севера, присоединились к нашим малайским „друзьям“. Они тотчас включились в кипевшую работу по расчленению нашего корабля. Ночью еще многочисленное подкрепление прибыло на помощь малайцам. В воскресенье, 2 марта, пираты оставили пироги продолжать грабеж, а свои двадцать самых больших кораблей направили к месту высадки на наш остров; они стреляли из пушек, били в барабаны и бросили якоря, растянувшись в линию на расстоянии кабельтова от нашей бухты. Мы вмиг приняли защитные меры: усилили отряды наших лодок, а так как несколько пиратских кораблей обогнули бухту и оказались сзади наших позиций, то мы выставили часовых для наблюдения за их маневрами; кроме того, мы направили патрули в разные стороны от лагеря, опасаясь засад на суше.

Старый пленный малаец был помещен под стражу часовых, охранявших колодец, которые имели неосторожность поручить ему нарубить деревьев для костра. Услышав крики соотечественников и барабанный бой, он бросил своего юного раненого товарища на произвол судьбы и сбежал в лес, прихватив с собой топор.

Покончив со всеми приготовлениями, мы заметили, что противник не предпринимает никакой попытки высадиться на берег. Наш офицер вывел лодку из бухты и просигналил им о наших дружеских намерениях. После нескольких минут совещания один из их кораблей с отрядом, вооруженным крисами (кинжалами с изогнутыми лезвиями), подошел к лодке; но эта встреча явилась лишь новым подтверждением воровской сущности малайцев. Некоторые из них так страстно просили отдать им рубашку и брюки юнги, что только твердый отказ помешал им раздеть юношу, ибо применить силу они не решились.

Мы написали письмо главе английского поселения в Минто, находившемся на северо-западной окраине острова Банка; мы изложили ему нашу ситуацию и умоляли его прислать нам, если он сможет, один или два небольших корабля с хлебом, солониной и боеприпасами. Тот же офицер в своей лодке снова направился к малайцам; тот же корабль вышел ему навстречу. Офицер передал письмо на борт корабля и много раз произнес слово „Минто“, которое, как ему показалось, они поняли; вместе с тем он указал им, в какой стороне находилось это поселение, и несколько раз повторил, что, если они привезут нам ответ, мы дадим им много пиастров; он показал им в качестве образца одну монету. Но вид денег явился суровым испытанием для их воровских душ. Один из их кораблей в тот же момент направился к Поуло-Чалака, где, видимо, находился их глава, и ни один не взял курс на Банка.

Тем временем силы пиратов быстро увеличивались, теперь уже можно было насчитать не менее пятидесяти кораблей разных размеров; самые большие из них имели на борту от шестнадцати до двадцати человек; самые маленькие — от семи до восьми; таким образом, мы имели дело примерно с пятью сотнями малайцев. Грабеж остатков нашего корабля казался законченным; разбойники полагали, что самое ценное мы забрали с собой в лагерь. Они взяли в кольцо наш остров и полностью блокировали бухту, особенно тщательно они следили за ней во время высокого прилива, боясь, как бы наши лодки не улизнули.

После полудня люди из окружения раджи, которых мы вначале рассматривали как друзей, приблизились к нам, показывая своим видом, что желают вести переговоры. Мы выслали им навстречу свою делегацию. Они дали нам понять частично знаками, частично словами, смысл которых мы угадывали, что, кроме них, остальные малайцы имели дурные намерения в наш адрес и разрабатывали в настоящее время план ночного нападения на наш лагерь; как следствие они предложили направить часть своего отряда на холм, чтобы помочь защитить наших людей от грабителей. Их предшествовавшее поведение и неразрывные связи с другими малайцами так явно говорили о коварстве их предложения, что мы его отклонили и объяснили им знаками, что сумеем сами постоять за себя. Они вернулись обратно к своему флоту, который в тот же миг принял угрожающий вид».

«Вечером, около восьми часов, когда все мы вооружились и заняли свои обычные посты, капитан МакЛеод обратился к нам с короткой бодрой речью, призвав быть на страже в случае, если врагу вздумается атаковать ночью наш лагерь. На этот призыв мы ответили троекратными громкими приветствиями, которые, долетев до ушей малайцев, произвели, пожалуй, некоторое впечатление на их умы, так как мы заметили, что с помощью огней они подавали сигналы некоторым своим кораблям, оставшимся позади острова. После скудного ужина мы легли спать, положив рядом с собой, как обычно, оружие, а капитан остался бодрствовать рядом с охраной.

3 марта на восходе солнца мы увидели малайцев на тех же позициях, что и накануне, но усиленных еще десятью кораблями. Их заговор против нас был налицо; наша ситуация с каждым мгновением становилась все более критической, так как силы врага быстро прибывали, а наши запасы продовольствия стремительно таяли, и этот факт толкал нас на отчаянный шаг. Мы все были сильно возбуждены и уже готовы были сами решиться напасть на пиратов, победить их или погибнуть, но попытаться отделаться от них любой ценой, чтобы обрести свободу.

К полудню, в то время, как мы строили всевозможные проекты осуществления решительных мер по нашему спасению, один офицер, залезший на самое высокое дерево, служившее нам наблюдательным пунктом, заметил вдалеке корабль, который он посчитал слишком большим для малайского. Немедленно все взгляды сосредоточились на дереве, откуда мы ждали подтверждения наших надежд. Кто-то вскарабкался на вершину дерева с биноклем, но густое облако скрыло корабль на двадцать минут. Когда он снова появился, наблюдатель сообщил нам, что по виду это европейский корабль и что он направляется к острову на всех парусах. Проще представить себе, чем описать словами ту радость, которая охватила нас при этом известии; мы привязали на вершине дерева флаг, чтобы привлечь внимание корабля в случае, если данный корабль был иностранный, заплывший в эти места.

Пираты не замедлили сделать то же открытие по сигналам, посланным им со стороны их кораблей, стоявших за Поуло-Чалака. Прилив нам благоприятствовал; мы полагали, что обогнув внезапно риф, мы могли бы подвергнуть некоторые пиратские корабли огню и захватить их; но они имели все основания поставить под сомнение наш проект, так как когда наши люди появились под низкими мангровыми деревьями, окружавшими остров, ближайший малайский корабль дал выстрел из пушки, и наши люди оставили пока свою затею. Мы открыли стрельбу по врагу издалека. Прорвав блокаду, одна из наших лодок поплыла навстречу большому кораблю, чтобы узнать, чей он; это был „Тернат“, один из судов Индийской компании, отправленный нам на помощь лордом Амхерстом с двумя нашими товарищами на борту».

В течение всего XIX века и даже в начале XX века пиратство оставалось важной ветвью деятельности китайцев; они скрывались в устьях рек, перемешавшись с этими удивительными плавучими городами, сформированными из тысяч более или менее пригодных для навигации судов, чаще всего это были простые плавучие хижины на джонках, которые группировались вокруг какого-нибудь корабля. Они окружали судно зашедшее в их воды и пытались взять его на абордаж. Или могло быть так, и это встречалось среди россыпи островов в районах Малайзии и Филиппин, что экипажи, подготовленные и завербованные на европейский корабль, захватывали его «изнутри», как червь яблоко.

Речь шла не о об одиночных «ремесленниках», если можно употребить здесь это слово, а о настоящей и очень мощной организации. И, невероятный факт, к 1810 году во главе данной организации стояла женщина: госпожа Шинг, вдова знаменитого главаря банды (в несколько тысяч моряков) и очень энергичная его преемница, адмиральша «ладронов» (воров), как прозвали ее португальцы Макао. Будучи справедливой правительницей, она установила в банде законы, очень схожие с законами флибустьеров (в подобных делах трудно принять другое решение), но по одному вопросу она установила свои законы, продиктованные ей ее принадлежностью к женскому полу. Если раздел добычи был строго регламентирован и нарушение правил наказывалось смертью, как и везде, то изнасилование требовало также применения самых строгих мер, но весьма оригинальных, даже в чем-то целомудренных:

«Строжайше запрещено удовлетворять свои желания с пленницами прямо на местах, где они были взяты в плен. Как только пленницы оказываются на борту корабля, необходимо спросить разрешение у боцмана и подождать, пока в трюме не будет отведено для этого определенное место.

Кроме того, в случае отвращения к претенденту, ясно высказанного женщиной, пленница имеет право покончить с собой. Любая пленница, грубо изнасилованная вопреки данным инструкциям, имеет право на денежную компенсацию, а насильник будет наказан смертью».

Мы знаем о жизни китайских пиратов из рассказа одного англичанина, Ричарда Глэсспула, офицера с торгового корабля «Маркиз-оф-Ели».

Когда корабль подошел к берегу, его экипаж, отправившийся в большой шлюпке в порт, был по дороге схвачен ладронами.

Последние заставили Глэсспула написать письмо, в котором они требовали выкуп. Никакого ответа не последовало по той простой причине, что письмо не было передано по назначению: госпожа Шинг не желала портить отношения с британским флотом и предпочла скрыть похищение англичан, которое явилось нарушением ее приказов.

Таким образом, Глэсспул провел долгие недели среди пиратов, деля с ними их нелегкую жизнь, в самом сердце пиратской эскадры, насчитывавшей более пятисот парусников.

Вот некоторые его записи.

«Среда, 26 сентября 1809 года

На заре нашим глазам предстало зрелище, которое заставило сильно биться мое сердце. Английские корабли стояли на якоре вблизи острова Хун-По.

Главный вызвал меня и указал мне на корабли.

— Хорошенько посмотрите на них, — сказал он мне с ненавистью в голосе, — так как больше вы их никогда не увидите!

Реальная угроза или попытка запугать? С этими бандитами никогда нельзя быть уверенным в завтрашнем дне.

Сейчас около полудня. Мы подходим к устью реки на востоке от Боге и начинаем идти вверх по течению. Через три или четыре мили мы проплываем мимо большой деревни, спускающейся ступенями по склону красивого холма. Без всякого сомнения население деревни составляют ладроны, так как жители приветствовали нас разными возгласами и песнями…

…Среди пиратов царит большое оживление. Они собрались напасть на город и подтягивали сюда значительные силы. Я наблюдаю за их снующими лодками, которые без остановки высаживают людей на берегу. Посланец был направлен в город с предложением сохранить жизнь жителям в обмен на ежегодную дань в размере десяти тысяч долларов; в противном случае ладроны нападут на город, сожгут все дома и перережут всех людей.

На мой взгляд, положение города, находящегося за пределами пушечного выстрела, позволяет ему защищаться. Для ладронов было бы неплохо договориться с береговыми бандитами, иначе они потеряют много людей.

Словопрения продлились довольно долго. Наконец, пришли к соглашению, что город будет ежегодно выплачивать пиратам шесть тысяч долларов. Первый взнос будет внесен по нашему возвращению, так как — утверждают жители — им требуется время, чтобы собрать такую сумму.

Я считал ладронов менее простодушными; лучше было остаться и подождать, чем сниматься с якоря. Вернувшись, мы обнаружили многочисленные костры по всей долине, и вместо долларов заработали пушечные ядра!

«17 октября

Мы продолжаем подниматься вверх по реке и проплываем мимо многочисленных руин, результата деятельности проходившей здесь ранее Черной эскадры. Погода портится. Густой туман от жарких испарений все чаще прорывается сильными дождями.

Флот бросает якорь перед новым городом. Здесь я замечаю наличие четырех батарей. Я не могу понять, зачем здесь нужен этот город, он еще более окружен густыми лесами, чем предыдущий.

Пираты уже два дня пребывают в полном спокойствии. Я не понимаю, что они ждут. На заре третьего дня я проснулся от оглушительной канонады, которая затем продлилась еще несколько часов. Но это стреляют не ладроны!

Ну, наконец-то! Здесь люди решили защищаться. Что меня удивляет, так это то, что бандиты ничем не отвечают на этот град ядер. Ладроны подняли ночью якорь и теперь просто дрейфовали. Я ищу объяснение их загадочного поведения и наконец-то мне рассказали, в чем дело.

Ладроны не стали ничего предпринимать, потому что их верховный командующий (госпожа Шинг) обратилась с вопросом, как перед каждой операцией, к своим богами, чтобы узнать, будет ли исход дела благоприятным. Ну а бог Джос не обещал успех в данной вылазке на берег. Невероятно, но это так. Эти бандиты нападут на самого защищенного противника, если их идол им посоветует это сделать, но отступят перед ничтожным укреплением, если не получат на то разрешения от божественных сил.

В результате мы снова оказываемся около разграбленного накануне города. Ладроны пользуются этой ситуацией, чтобы вновь вступить в переговоры с запуганными жителями о выкупе их пленных родственников. Это продлилось пять или шесть дней и закончилось выдачей ста женщин. Остальные были распроданы среди экипажа по цене сорок долларов за каждую.

Как только пират получает в свое распоряжение „покупку“, он рассматривается как ее законный супруг и — примечательная подробность — обязан хорошо относиться к ней под страхом быть убитым по приказу свыше как за неподчинение правилам, установленным госпожой адмиральшей. Хотя, впрочем, если женщина отказывается от притязаний выбравшего ее мужчины и хозяина, ей предоставляется возможность покончить с собой. Я видел несколько женщин, которые бросились в море и утонули, только чтобы не принадлежать пиратам.

Одна из них даже утащила с собой в объятья моря своего соблазнителя. Это была красавица Мей Инг, супруга богача Ке Шуянга, зарезанного во время грабежа. Пират, купивший ее, хотел увести женщину к себе, но она отбивалась и смогла вырваться из его рук. Он, как дикий зверь, бросился на нее и вывихнул ей руку. Так как она продолжала сопротивляться, пират нанес ей сильный удар кулаком по лицу и сломал бедняжке два зуба. Рот несчастной наполнился кровью, но она не переставала бороться. Внезапно женщина обвила мужчину руками и ногами. Застигнутый врасплох, он покатился вместе с ней по палубе. Тогда, собрав все свои силы, она бросилась с победным криком через борт в море, увлекая бандита за собой. Вместе они исчезли под водой.

Флот продолжал спускаться по течению реки и мы прибыли к городу, который должен был платить нам ежегодную дань. Здесь нас ждал неприятный сюрприз и плохой прием. О котором я уже писал. Пираты поспешили убраться подальше от вероломного города и встали на якорь немного ниже по течению. Чтобы удовлетворить свою бессильную ярость, каждая джонка высадила на берегу отряд с поручением разрушить все культурные посадки и, особенно, апельсиновые рощи. Варвары опустошили берег на несколько миль в глубь холмов, а затем направились к маленькой бухточке, откуда лазутчики принесли весть о стоящих там девяти лодках, груженных товарами.

Это была слабая компенсация, но ладроны не стали ею пренебрегать и захватили лодки. На борту лодок оказались двенадцать человек, которые не оказали никакого сопротивления. Главарь бандитов предложил им присоединиться к его отрядам, принеся клятву подчиняться пиратским законам перед всемогущим Джосом, изображение которого вез каждый их корабль.

Большинство из них сразу согласились, так как пленники хорошо знали, что их ждет в случае отказа. Однако три или четыре человека не захотели подчиниться, предпочитая смерть, как сказали они, позорному ремеслу разбойника.

— Смерть — это еще слишком мягкое наказание за такую дерзость! — прорычал капитан моей джонки.

Я до сих пор дрожу при воспоминании об этой пытке, при которой я обязан был присутствовать вопреки моему желанию.

Несчастным связали за спиной руки, затем подвесили их за подмышки на грот-мачте. Члены экипажа вооружились гибкими прутьями, заплетенными в косу, и каждый пират по очереди начал стегать из-за всех сил болтающиеся тела пленников, отбивая их своим ударом в сторону своего товарища. Эта пытка длилась до тех пор, пока жертвы не перестали подавать признаков жизни. Снятые с мачты, их безжизненные тела были брошены кучей на палубу. Время от времени кто-нибудь ударом ноги проверял, дышат ли они еще. Когда палачам показалось, что пленники с трудом приходят в себя, они их снова подвесили на самый верх мачты, чтобы скидывать их оттуда и удерживать в последний момент, выворачивая им руки при каждом толчке.

И это длилось до тех пор, пока жертвы не попросили пощады, согласясь стать ладронами. Тем не менее двое из них умерли в страшных мучениях.

«1 ноября

Двигаясь какое-то время вдоль берегов континента, мы опять вошли в воды реки и ночью встали на якорь в двух милях от городка под названием Маленький Вампоа. Я могу разглядеть впереди небольшой форт, возвышающийся на холме над местом для рейда кораблей. Несколько императорских джонок находятся под его прикрытием в порту.

Я должен описать здесь важное событие, которое может иметь большое влияние на мое будущее. Капитан ладронов прислал ко мне переводчика со странными инструкциями. Такими странными, что я даже переспросил его, чтобы быть уверенным, что не ослышался.

— Необходимо дать указания вашим компаньонам, — повторил он, — изготовить патроны и прочистить свои ружья, которые им раздадут обратно.

— Но для чего? — спросил я у него, исполненный удивления.

— Потому что завтра утром они высадятся на берег.

Я понял, что наш главарь ладронов, который не чурается ничем, решил использовать нас в своей бандитской вылазке. Ну, уж нет!

Разумеется, я ответил переводчику, что никогда не соглашусь на подобное предложение и что бесполезно рассчитывать на какое-либо участие с нашей стороны в грабежах и разбоях. Ну уж извините, это слишком!

Главарь не замедлил сам придти ко мне. Он был вне себя от ярости и, по обыкновению, пригрозил нам самыми страшными пытками, если я не перестану противиться его распоряжениям. Я стоял на своем и утверждал, что не имею ни малейшего желания становиться пиратом.

Он ушел, без остановки извергая ругательства и бросая кругом гневные взгляды. Я пожал плечами и принялся спокойно расхаживать по палубе.

Через несколько часов опять пришел переводчик.

— Начальник говорит, — обратился он ко мне, — что если вы и ваш младший унтер-офицер согласитесь обслужить большие орудия, а остальные англичане сойдут на землю вместе с отрядами ладронов, то он заключит полюбовную сделку с вашим капитаном, согласившись на предложенный вами выкуп.

А! Это уже становилось интересным. Он продолжал:

— И ваши люди получат по двадцать долларов за отрезанную голову китайца!

Все лучше и лучше. Я попросил время на размышление. В конце концов, меня заставляли вести войну не против европейцев, а против желтых псов. Я ответил, что согласен.

Мы открыли огонь по джонкам мандаринов, которые дали нам мощный отпор и провели маневр, заблокировав вход в порт. Такое коварство противника ожесточило ладронов.

Три сотни человек бросились на берег, вооруженные двумя саблями, болтающимися в чехлах под мышками. Они помчались бегом к тому месту, где стояли вражеские джонки и, прыгнув в воду, поплыли к ним, чтобы взобраться таким образом на борт противника. Это было похоже на нашествие крыс. Моряки императора, охваченные паникой, начали прыгать через противоположный борт, чтобы попытаться вплавь достичь берега порта. Но ладроны, великолепные пловцы, не дали им далеко уйти.

Такого боя я еще никогда не видел. Пираты, ощутив под ногами крепкую палубу, выхватили из чехлов обе сабли и начали рубить двумя руками по очереди во все стороны, отсекая руки и ноги противникам, некоторых доставая прямо в воде!

Джонки были быстро захвачены, и пираты приступили к осаде города. Сопротивление жителей продлилось не более четверти часа. Они отступили под натиском озверевших бандитов, но те нагнали их на вершине холма, где продолжилась безжалостная резня (если она хоть когда-нибудь останавливалась).

Грабеж города проводился по милым сердцу ладронов правилам. Добыча, груженая в лодки, доставлялась на борт корабля, после чего пустая лодка возвращалась за следующей партией ценностей. Но ладроны, полагавшие, что покончили со своими жертвами, были очень удивлены внезапным ответным нападением. Город снова перешел в руки законных хозяев, и эта операция стоила жизни двум сотням пиратов. Я, со своей стороны, тоже был вынужден, увы, оплакивать потерю одного из моих товарищей.

Ладроны не могли смириться, что последнее слово осталось не за ними, и пошли в контратаку. Безусловно, бог Джос дал понять, что желает этой резни. Неудержимым потоком китайцы хлынули на город во второй раз, сжигая все на своем пути. Город был объят пламенем. Любой пленник, независимо от возраста и пола, был с ненавистью изрублен на месте. Они не забывали отрезать головы, так как главарь ладронов платил своим людям по десять долларов за штуку. Как мы видим, цена за голову врага, предложенная моим компаньонам, была удвоена.

Один из них мне рассказал, что столкнулся во время оголтелой беготни по улицам города с одним пиратом, дравшимся с местным жителем за его голову. Этот пират, зарезавший к тому времени уже двух человек, не нашел ничего лучшего, как хранить вещественные доказательства своей „работы“, связав головы друг с другом за косы и повесив эту связку на шею.

Я сам присутствовал при разделе установленных премий за страшные трофеи, и некоторые бандиты приносили по пять и даже по шесть голов; как им удавалось их дотащить?

«8 ноября

Четыре больших европейских корабля, один бриг и одна шхуна появились у входа в бухту. Пираты сильно возбуждены, так как вообразили, что это прибыли британские корабли, чтобы освободить меня и моих спутников. Они уже поговаривают о том, чтобы повесить моих товарищей — и меня вместе с ними — на грот-мачте как мишень для врагов.

Мне стоило большого труда отговорить ладронов от их ненавистнических идей и убедить их, что прибывшие корабли принадлежат португальским морским силам Макао. Момент для боя был неудачным для пиратов, так как нам не хватало большей части флота, идущей вслед за нашей джонкой, и в настоящее время всего в бухте насчитывалось семь кораблей, способных сражаться.

Ладроны расставили корабли вдоль входа в бухту, а тем временем были спущены поспешно на воду лодки с джонок, чтобы попытаться при необходимости общими усилиями провести захват корабля противника.

Португальцы, заметив подобные маневры, начали совещаться между собой, какую им выбрать линию поведения. Они приняли прекрасное решение удалиться, дав перед своим отходом по залпу из пушек с каждого борта. Это было все равно, что выбросить порох морским чайкам, так как не надо было обладать хорошим зрением, чтобы увидеть, что мы были на слишком большом расстоянии от них.

Ладроны громко смеялись и кричали им вслед. Они подняли на мачту свой флаг, они стреляли в воздух, жестикулировали руками, одним словом, давали понять трусам, что вызывают их на рукопашный бой, но тщетно. Я вспомнил, какие слышал разговоры о португальском флоте, и они полностью подтвердились сегодняшним поведением их кораблей. Они полагали, что не могут атаковать ладронов из-за своей большой осадки. Но глубина воды в бухте достигала четырех саженей и более, что казалось мне вполне достаточным.

Те же места сто лет спустя.

Сначала приведем рапорт с парохода «Саннинг»:

«Пиратский захват парохода „С.С. Саннинг“, принадлежащего агентству „Баттерфилд и Свайр“, 15 ноября 1926 года.

Пароход покинул Шанхай в пятницу 12 ноября и взял курс на Гонконг с остановками в портах побережья. Пассажиры: 100 китайцев и два европейца. Первая остановка: Амой.

Покинул Амой 15 ноября в девять часов тридцать минут утра.

Вблизи мыса Шиланг (южнее Амоя), около четырех часов по полудни, произошла атака пиратов. Последние, в количестве около двадцати пяти человек, взошли на борт корабля как пассажиры.

В первые же минуты они завладели люком, дающим доступ на верхнюю палубу, капитанский мостик и в машинное отделение. Застав врасплох охрану в момент смены вахты, они бросились бежать вдоль парохода, захватывая по дороге всех офицеров, которые не успели вооружиться. Два караула, которые не находились в данный момент на вахте, были взяты в плен в их каютах.

Как только корабль оказался в их власти, пираты собрали все оружие и приказали капитану взять курс на мыс Шиланг. А пока они приступили к грабежам.

Бандиты рассчитывали завладеть десятью ящиками с деньгами на общую сумму в пятьсот тысяч долларов. Но по счастливой случайности в последний момент драгоценный груз не был погружен на борт парохода. Ярость пиратов была неописуемой. Их главарь не мог удержаться от восклицания, что проведение данной операции ему обошлось в три тысячи долларов.

За неимением лучшего, разбойники обратили свое внимание на кассу казначея и личные вещи пассажиров.

Все офицеры были собраны на капитанском мостике и представляли собой легкую мишень для пиратов, державших их на мушке. В машинном отделении такая же судьба постигла механиков. Так как никто из экипажа не говорил по-китайски, так же как никто из бандитов не знал английского, роль переводчика выпала мистеру Лапслею (которого позднее убили), представителю Восточного отделения телеграфной компании.

Два инженера, укрывшиеся в своей каюте, решили отбить корабль у пиратов. Вооруженные револьверами, которые желтолицые забыли у них отобрать, они прикончили двух часовых; третий часовой поднял тревогу.

Но уже коллеги отважных офицеров, которые предприняли это отчаянное наступление, воспряли духом и смогли завладеть оружием раненых. Они выпустили наверх через люк пассажиров, остававшихся запертыми внизу.

Пираты пошли в атаку, толкая перед собой главного инженера Джорджа Комака, используя его как прикрытие. Они надеялись, что осажденные моряки не осмелятся стрелять. Вторая группа бандитов наступала с другой стороны, прикрываясь живым щитом из уборщиков кают.

Но пираты были встречены беглым огнем. Несчастные заложники оказались задетыми выстрелами. Некоторым из них пули угодили в руки, другим — в грудь и ноги. Пираты вынуждены были бежать в беспорядке.

Около трех часов утра — новая тревога.

Клубясь поднимался дым. С поразительной наглостью огонь был разведен прямо под капитанским мостиком, чтобы создать здесь невыносимую обстановку. Ответ офицеров был великолепен. Они развернули корабль так, что он оказался под ветром, и весь дым немедленно переместился на корму, где укрылись пираты; в результате, поджигатели начали сами задыхаться!

Это была окончательная победа. Желтолицые решили покинуть корабль, владельцы которого показали себя такими отважными и изобретательными. Они погрузились в две большие лодки. Вероятно, они прихватили с собой беднягу мистера Лапслея, которого мы больше не видели с того самого момента, как офицеры отвоевали капитанский мостик.

Часом позже, когда пожар бушевал вовсю, обнаружились еще несколько вооруженных бандитов, оставшихся на пароходе, но они поспешили убраться, прыгнув в море. „Саннинг“ был полностью очищен от агрессоров. Теперь надо было сражаться с огнем.

Пока одни тушили, огонь, другие занялись спасательной лодкой, которая находилась на корабле и тоже горела. В тот самый момент, когда она была спущена в море, лодка отделилась от корабля и осталась дрейфовать на волнах. Стихия поглотила все канаты, соединявшие ее с корпусом парохода. На ее борту находились русская пассажирка, радист, инженер и старший офицер. Добавим, что после девяти часов страданий потерпевшие кораблекрушение были замечены с норвежского парохода.

Как только весть об этом акте бандитизма достигла Гонконга, несколько военных кораблей были направлены в сторону Амоя. „Блюбелл“ отправился первым и по дороге встретил одну из лодок парохода „Саннинг“, наполненную пиратами. Все они были взяты в плен, кроме одного человека, который перемахнул через борт в море и утонул на глазах своих товарищей. Капитан „Блюбелла“ заявил по возвращении, что ясно видел, как желтолицые бандиты в спешке освобождались от своего оружия, бросая все подряд в море.

Около пяти часов утра два торговых корабля заметили пламя над несчастным пароходом. Это был факел посреди бескрайней глади воды. Корабль „Ка Йинг“ отправил спасательную лодку в сторону „Саннинга“, и узнал, что было бы не лишним иметь на борту вооруженный пикет для наблюдения за тринадцатью субъектами, найденными наполовину задохнувшимися на корме корабля».

Подобные факты нападений не были редкостью, и, думаем, волновали общественное мнение белых народов, которые считали себя к тому времени властелинами мира. Поведение желтолицых было гнусным и недостойным, но вызывало любопытство. Людям хотелось узнать о жизни желтых пиратов.

В 1809 году один свидетель, попавший к китайским пиратам не по своей воле, оказался еще и хорошим писателем. На этот раз профессиональный писатель решился стать добровольным свидетелем пиратской жизни; им оказался американский журналист Алекс Е. Лилус.

Надо сказать, его книга «Как я плавал с китайскими пиратами», появившаяся в 1930 году, вызвала легкое разочарование: хозяева отважного юноши не продемонстрировали ему ничего «серьезного». Тем не менее, в книге мы находим подлинное описание жизни китайских пиратов на борту своих кораблей.

Лилус начал с того, что сделал таблицу, куда поместил данные о недавних пиратских нападениях; эта статистика, хоть и неполная, потому что учитывает только корабли, торгующие с Европой, и исключает многочисленные каботажные китайские суда, все же достаточно красноречива. Охватывая только промежуток времени в восемь лет (пиратство, безусловно, существовало и позже; оно продлится до установления японского господства в этих морях и вплоть до войны 1941 года), Лилус приводит следующие данные:

Разумеется, Лилусу стоило большого труда проникнуть на борт пиратского судна, и, как мы догадываемся, он должен был щедро оплатить услуги многочисленных посредников. Но когда уже он собрался отказаться от своей затеи, один из них ему сообщил, что отведет журналиста к «хозяину номер один»; и вот Лилус предстал перед… женщиной, одетой в белое платье и мягкие белые туфли из шелка с нефритовыми пуговицами, изысканной и ухоженной. Великолепные булавки сияли в черных, как смоль, волосах, собранных в замысловатую прическу, ее серьги и браслеты были из зеленого нефрита, как и пуговицы на туфлях. На левой руке поблескивали очень скромные золотые кольца, на правой руке колец не было вовсе.

Лилус дал ей на вид лет сорок; ее черные глаза смотрели жестко, но в них светился ум. Ее звали Лай-шо-сан, что означало в переводе с китайского «гора богатств». Удивительная маленькая гора!

Генри Мусник[53], посчитал себя в праве дополнить некоторые сведения, приведенные Лилусом. «Истории и легенды, — пишет он, — которые рассказывали о ней в те времена, были многочисленны, и очень трудно понять, где кончается правда и начинается вымысел об удивительной женщине. В Макао и ее окрестностях о ней говорят, как о „лесном Робине“ в женском обличье. Она — бесспорная королева пиратов в тех водах.

Говорят, ее отец был шефом банды, тайно поддерживаемый португальскими властями Макао, чтобы иметь возможность следить за своими рыбаками и охранять их от других пиратов, а так же отгонять всех пришлых бандитов за пределы своей территории, под предлогом ненужной конкуренции. Другими словами, похоже, что отец Лай-шо-сан действовал точно так же, как американские гангстеры, отстегивающие деньги своим покровителям.

Однажды этот отважный бандит отдал богу душу во время ожесточенного боя с врагами. Он оставил шесть вооруженных джонок. Его дочь унаследовала отцовскую флотилию и отцовские прерогативы власти. Она так искусно вела дела, что число джонок увеличилось до двенадцати. Глава пиратов очень богата, уверяют многие, и продолжает оказывать покровительство бедным рыбакам, не упуская случая объявить войну всем чужим бандам на своей территории, как только поступает сигнал об их появлении. Разумеется, официально Лай-шо-сан живет в согласии с законом, но кто может знать, только ли ее соперники из других банд ответственны за грабежи, кралей, похищения и требования выкупа, которые им приписывают.

Лай-шо-сан располагает дюжиной вооруженных джонок и огромным состоянием. Не будем забывать об этом».

Лилус поклонился, но она небрежно ответила на его поклон и забросала его вопросами, используя в качестве переводчика Муна (слугу Лилуса), который с трудом успевал следить за ее речью.

«Она извинилась в ходе беседы, что не могла принять молодого американца раньше, так как была очень занята своими „делами“, и сожалела о проволочках, которые ему пришлось вынести.

— Мой капитан, — продолжала она, грациозным жестом ухоженной руки указывая на китайца, — не имеет право делать что-либо без моего разрешения.

Она собирается поднять паруса завтра в пять часов утра. Я могу сесть на ее корабль. Это будет стоить мне сорок три доллара в день. Откуда взялась эта цифра — сорок три? Я этого так никогда и не узнал. Но одно было ясно: все предыдущие мои предложения аннулированы.

— Я должна идти в бухту Биас, — добавила она, — и я вас туда доставлю. Я же привезу вас обратно. Однако может получиться и так, что придется там задержаться. О! Незначительная задержка…

Внезапно, после небольшой паузы, она вновь обратилась ко мне:

— Знаете ли вы, что это путешествие может быть опасным?

— Опасным? Почему?

Она улыбнулась, но не ответила».

Рано утром Лилус прибыл на берег со своим верным слугой Муном и оба они взошли на корабль.

Джонка имела на борту 14 пушек, из которых только две могли стрелять боевыми снарядами, а остальные лишь создавали шум, но страха от грома пушек иногда вполне оказывалось достаточно при встрече с врагами.

Пираты были низкорослые, но мускулистые и немного зловещие. В этом жарком климате они ничего не носили из одежды, кроме коротких штанов, и отсюда, безусловно, пошла раздражающая привычка иллюстраторов показывать пиратов, корсаров и даже весьма уважаемых моряков с европейских парусников полуодетыми, что никогда не практиковалось: на море либо холодно, либо жжет солнце и соленый ветер дубит кожу, в любом случае, необходимо прикрывать тело; только азиаты могут выдерживать любой климат.

Лай-шо-сан не явилась на берег; отплытие прошло без нее. Лилус был немного разочарован. Но тут с земли раздался удар гонга. Джонка легла в дрейф. Подошла лодка вплотную к корпусу джонки, и три женщины поднялись на борт.

Это была Лай-шо-сан в сопровождении двух служанок, все трое в мужских одеждах, похожие на подростков.[54]

Спрыгнув на палубу, женщина-пират освободилась от своих туфель, скинув их движением гусеницы. Одна из служанок собрала их и положила в стороне. Во время всего предстоящего путешествия Лай-шо-сан должна будет ходить босой.

Ее каюта находилась на корме. По мнению Лилуса размер каюты не превышал внутреннего размера рояля. Человек обычного роста, даже сгорбившись, должен был нагнуть голову, входя в это жилище. Но украшения стен — раскрашенных в нежные тона и окаймленных тонкой резьбой — свидетельствовали о безусловной утонченности хозяйки. Здесь также можно было увидеть изображение богини моряков А-Ma, повешенное на стену возле деревянной таблички, на которой было вырезано имя отца любительницы приключений.

Лай-шо-сан взяла палочку благовоний, зажгла ее, положила в сосуд перед табличкой и вышла; ее две служанки следовали за ней по пятам.

Она взобралась на самый верх, примостившись на небольшой площадке на корме, возвышавшейся над всем кораблем. Здесь стояло ее излюбленное сиденье — пустой ящик. Две служанки пристроились рядом, усевшись на корточки. Они служили посланницами приказов своей госпожи капитану джонки. Никогда Лай-шо-сан не разговаривала с другими членами экипажа. Две служанки — тем более.

Будучи профессиональным журналистом, Лилус не упустил случая захватить с собой свой фотоаппарат. К тому же, без снимков невозможно было сделать хороший репортаж. Солнце стояло высоко, но на горизонте появилось скопление облаков. На своем насесте женщина-пират и сидящие по бокам госпожи неотлучные спутницы представляли собой необычную и весьма экзотичную группу. Лилус поднес к глазам черную коробку фотоаппарата.

Это вызвало целую бурю чувств.

— Нет, нет! Никаких фотографий! — вскричала Лай-шо-сан визгливым голосом.

Никаких фотографий? Тогда можно сразу возвращаться на землю! Журналист попытался объяснить ей это через своего слугу-переводчика. Но хозяйка продолжала упорствовать. Одним из первых требований Лай-шо-сан было строгое соблюдение ее тайны. Пришлось подчиниться. Нельзя было забывать, что находится среди пиратов.

После получаса дипломатических усилий американец, тем не менее, получил разрешение фотографировать саму Лай-шо-сан. Женское кокетство сыграло ему на руку. Мысль фигурировать на страницах большого американского журнала оказалась для женщины-пирата неотразимой.

Но при этом было условлено, что Лилус воздержится от фиксирования на пленку любой сцены, «компрометирующей» тех, чьим пассажиром он являлся.

В этот же день репортер получил возможность описывать в свое удовольствие весьма примечательный инцидент. Джонка провела любопытный маневр. На горизонте показалось легкое облако парусов, возвещавшее о приближении рыбацкой флотилии. Джонка укрылась за островком и выжидала момент, когда мимо пройдет большой черный корабль с рыбаками. Вот показались три его желтых паруса, светившиеся на солнце. Все опоясались лентами с патронами и держали оружие наготове.

Приказы Лай-шо-сан были коротки и беспрекословны. Раздался гром пушечного выстрела, и Лилус бросился искать какое-нибудь укрытие, так как он был уверен, что сейчас начнется перестрелка.

Но ничего подобного не произошло. При повторном оповещении черная джонка, похоже, поняла, что от нее требовалось, и спустила паруса. Пираты подошли к ней ближе и встали борт о борт. На черном корабле появился человек, он перебрался на палубу пиратской джонки, где его ждал капитан. По приказу Лай-шо-сан капитан сразу провел «гостя» в ее каюту.

О чем они говорили, очевидно, останется их секретом.

Но Лилус успел заметить возбужденное состояние вновь прибывшего и прочитать по его лицу чувства, которые он испытывал от вида вооруженных до зубов людей, окружавших Лай-шо-сан.

Когда визитер вернулся на борт своего корабля, у всех, и у него в том числе, на лицах читалась радость. Было достигнуто взаимное согласие, удовлетворившее запросы обеих сторон. Не было никакого сомнения, что черная джонка заплатила денежный налог. Американский журналист набрался смелости и попытался выудить что-нибудь из капитана, который на его осторожные вопросы ответил весьма лаконично, но при этом с лукавым видом сощурил глаза:

— Дела есть хорошие… Да, да…

Видимо, именно таким способом Лай-шо-сан оказывала покровительство рыбакам.

Лилус стал вскоре свидетелем еще двух подобных тревожных событий. Вновь выстрелила пушка, но на этот раз рыбацкие джонки рискнули воспользоваться попутным ветром и уйти от пиратов, вместо того, чтобы сразу подчиниться. Взгляд Лай-шо-сан помрачнел, и можно было не сомневаться, что ее приказы содержали страшные угрозы в адрес строптивых рыбаков.

Первую ночь Лилус провел вместе с пиратами на корабле, недалеко от одного из многочисленных островов. Матросы, бросив якорь, сразу занялись рыбной ловлей при свете огней и привезли несколько больших рыбин. Но Лилус не собирался есть рыбу; в своем рассказе он с готовностью подробно описывает свой изысканный ужин, так как успел захватить с собой из Макао курицу. Он нам также описывает, как Лай-шо-сан показала себя настоящим пиратом, набросившись на его курицу и присвоив себе лучшие кусочки. Надо сказать, что это была ошибка со стороны Лилуса. Он не должен был ее провоцировать своим неосторожным поведением!

Следующее утро прошло без происшествий.

Но к трем часам пополудни джонка, которая уже в течение некоторого времени медленно и осторожно продвигалась вдоль острова, — как кошка подкрадывается к птичке, припав к земле, — выскочила из-за мыса и понеслась по направлению к трем рыбацким кораблям, стоящим на якоре.

На кораблях началось смятение, вызванное внезапным появлением джонки Лай-шо-сан. Лилус без труда понял причину возбужденного поведения рыбаков и, так как, казалось, никому не было до него дела, он попытался вытащить свой фотоаппарат. Угрожающее ворчание раздалось над его ухом:

— Вы спускаться… Немедленно…

— Но…

— Вы спускаться немедленно! — повторил человек, скрипнув зубами.

Все приказы здесь исходили от Лай-шо-сан. Но на палубе никого не было! Ни одного свидетеля его действий.

У журналиста не было времени дискутировать. Полдюжины мускулистых парней окружили его и, не очень-то церемонясь с иностранцем, толкали Лилуса в сторону люка, куда он вынужден был безропотно проскользнуть. Через двадцать секунд к нему в темный трюм присоединился его слуга-переводчик.

Крышку люка закрыли. К счастью, сквозь узкие щели между досками проникали жидкие полоски света и немного воздуха, а иначе журналист и его спутник неминуемо задохнулись бы. Внутренности китайской джонки уж точно не поливали розовой водой…

Наверху были слышны только топанье ног бегающих людей и гортанные окрики. Вскоре началась непрекращающаяся канонада, настоящая бомбардировка. Едкий запах пороха проник в ноздри Лилуса, который был вне себя от ярости. Что не мог присутствовать при таком волнующем эпизоде.

Враг (но существовал ли в действительности этот враг?), похоже, не отвечал. Все звуки оружейных залпов доносились только с джонки Лай-шо-сан. Теперь вот раздались сухие щелчки выстрелов из ружей.

Что же все-таки происходило наверху?

Репортер спрашивал себя, не наступил ли конец его карьере. Запертый в трюме, он точно пойдет прямиком ко дну, если джонка получит повреждение. У него перехватило горло, и он заерзал на месте, почувствовав себя не в своей тарелке от этой мысли. Лилус застыл, с трудом дыша и пытаясь выстроить в своем воображении различные эпизоды атаки, которые в беспорядке следовали один за другим.

Но ничего… Ничего, кроме невыносимой жары, спазм в горле и… неудержимого желания выкурить сигарету на свежем воздухе.

Через полчаса Лилус вновь находился на палубе.

Первое, что он увидел на палубе, было новое лицо. Затем еще одно. Это, безусловно, были пленные. Они были связаны, руки скручены за спиной; бедняги не могли даже пошевелиться.

Лилусу удалось узнать, что это были капитаны джонок. Но при попытке расспросить, почему они находились здесь, журналист понял, что лучше держать свои вопросы при себе.

Наверху, на своем насесте, Лай-шо-сан, с двумя служанками по бокам, — все трое вооружены с головы до ног, включая патронташ вокруг талии, — поглядывали на репортера с насмешливой улыбкой.

Вдали, вздрогнув в последний раз всем корпусом, большой корабль скрылся под водой и пошел ко дну.

Драма завершилась. Осталось сыграть лишь эпилог, то есть вернуть пленников заинтересованным лицам за выкуп. Пираты знали, куда надо доставить капитанов, и были практически уверены в успехе сделки, так как на вопросы Лилуса помощник Лай-шо-сан ответил с уверенным видом, что речь не идет о каком-нибудь чрезвычайном событии, а только лишь о заслуженном наказании. «Пусть называют это, как хотят, — подумал репортер, — главное, чтобы мне разрешили сфотографировать пленных!»

Лай-шо-сан была в великолепном настроении. Она позволила Лилусу делать все, что он захочет. Обрадованный репортер, поворачиваясь во все стороны и не отнимая фотоаппарат от глаз, начал снимать все подряд, включая женщину-пирата и ее спутниц «в загородной одежде».

Пленники были по очереди препровождены к хозяйке ее капитаном. Отсутствие второго длилось два часа. Когда он вернулся, на его лице читалось полное удовлетворение исходом дела.

Лилус утверждает, что видел, как он предъявлял Лай-шо-сан толстую связку банкнот.

Остаток путешествия прошел без происшествий.

Американский журналист, как он и рассчитывал, высадился в бухте Биас. Здесь его встретили враждебно. Кто-то даже показал кулак. Глухие угрозы сопровождали его сзади, пока он шел по берегу. Вероятно, местные жители, у которых что-то было на совести, приняли белого человека за какого-нибудь эмиссара или инспектора, направленного сюда, чтобы принять предварительные меры против новых беспорядков.

Лилусу очень повезло, что его сопровождали пять пиратов из банды Лай-шо-сан, вооруженные до зубов; иначе никто не знает, чем закончился бы этот несвоевременный визит. Когда он возвращался обратно на берег, чтобы снова занять свое место на корабле, привезшим его в эти негостеприимные места, то внезапно в него полетели камни.

Но журналист воздержался от каких-либо проявлений чувств. В конце концов, разве он не искал приключений в далекой загадочной стране!

Обратный путь лежал не в Макао, а в Гонконг. Лай-шо-сан высадила своего пассажира на южном берегу острова, предоставив ему случай совершить длинную пешую прогулку в город.

Появление на рейде около Гонконга было ей «противопоказано», и для нее было бы лучше, объяснил слуга-переводчик, остаться в открытом море. Англичане, которые обосновались здесь, не имеют оснований закрывать глаза на ее деятельность, как это делают португальцы в Макао. К тому же, англичане принимают очень жесткие меры против пиратов.

Когда Лилус расстался с Лай-шо-сан, урегулировав все денежные обязательства, у него возникло ощущение, что он прошел мимо тайны, так и не проникнув в нее. Что он, собственно, узнал о жизни пиратов, которую прибыл изучить и которую хотел разделить с этими людьми любой ценой?

Он пытался получить какие-либо сведения на этот счет у «капитанши». Но никаких признаний от нее он так и не добился; переводчик все время повторял один ответ:

— Она говорить: ты не надо знать.

Взгляд желтолицей женщины становился тогда непроницаемым, и наступавшее вслед за этим молчание было таким же непроходимым, как сама Великая стена.

Тем не менее мало-помалу американец узнал, что отец Лай-шо-сан начал свою «карьеру» с самых низов. Он оказывал всевозможные услуги главарю бандитов, который проворачивал свои дела как на земле, так и в водах Западной реки, или Сицзян, впадающей в море на территории Макао.

Короче, отец женщины-пирата кончил тем, что стал доверенным лицом шефа, затем его первым помощником и так преуспел в этой должности, что, когда главарь был убит, — а именно так умирают здесь почти все пираты — он возглавил банду.

Новый шеф взял дело в свои руки, если можно так сказать, а так как он умел еще и хорошо управлять джонкой, то вскоре его имя внушало уважение, смешанное со страхом, всем, с кем ему приходилось встречаться.

Разумеется, он знал и взлеты, и падения в течение своей нелегкой жизни. Одни года приносили ему удачи, другие — несчастья. Конкуренция в его «ремесле» была большая. Тогда ему пришла в голову известная идея договориться с властью о покровительстве некоторым рыбакам, которых вполне удовлетворяло такое положение вещей, так как они готовы были платить налог в обмен на уверенность в относительном спокойствии.

А затем, отец Лай-шо-сан, в свою очередь, был отправлен кем-то в лучший мир. Не было уже и четырех сыновей. Дочь унаследовала джонки и сразу же показала всем, что, несмотря на свое хрупкое сложение, она обладает сильной мужской рукой.

— Я владею большим домом в Макао, но бываю там редко. Мой настоящий дом находится в деревне, на берегу реки.

— Где? — необдуманно вырвалось у Лилуса.

Слуге-переводчику даже не потребовалось переводить это восклицание. Лай-шо-сан уже поняла, и нескромный журналист услышал еще раз надоевшую ему фразу:

— Она говорить: ты не надо знать.

Лилус повернул беседу в другую сторону, боясь, как бы она не иссякла вовсе. Ему удалось узнать, что женщина-пират была замужем и уже овдовела и что ее второй муж «не был настоящим мужем».

У нее было двое детей. Старший, взрослый парень двадцати лет, учился или, скорее всего, уже закончил учебу, и собирался вступить в брак с дочерью богатого торговца из Шекки, соседнего с Макао города.

— О! Это будет богатая свадьба… С процессией, с большим драконом и проездом через весь город. Будут петарды и фейерверки…

Настоящая китайская свадьба. Лай-шо-сан уважала обычаи предков, кроме принадлежащих просветителю и ученому Пан-хой-пану.

У нее не было намерения оставлять свой флот из двенадцати джонок своему старшему сыну, хотя многие думали, что она поступит именно так. По ее решению флот перейдет к младшему сыну, которому тогда было только пять лет, но он уже проходил «обучение ремеслу» на другой семейной джонке и уже курил трубку, как мужчина (дословно).

Старший сын, вероятно, уедет в Америку, где займется торговлей рисом с белыми людьми, и купит себе один из огромных домов, которые она видела на картинке (небоскреб). В воображении Лай-шо-сан весь Новый континент был покрыт гигантскими зданиями с бесчисленным количеством этажей.

Или, если ему там не понравится, он вернется в Макао и купит здесь большой игорный дом.

Вот такими были мечты Лай-шо-сан, женщины-пирата XX века с берегов Китая.

В течение двух последних войн термин «пират», или «корсар» (эти понятия уже не различались и одинаково осуждались), применялся к немецким военным кораблям: с 1914 года по 1918 год — к паруснику «Си-Адлер», «вспомогательным крейсерам» «Мове», «Гебен», «Бреслау», «Эмден»; с 1940 года по 1941 год — к «Ориону». Немцы также применяли аналогичную оценку к британским и французским «кораблям-ловушкам» (Q-ships).

Последние, действительно, имели много общего с пиратами, они пользовались унаследованным от них методом: представлялись как безобидные, безоружные торговые суда, а в последний момент «демаскировали свои батареи» и действовали в самом прямом смысле древнего слова. Здесь кроется военная хитрость, о которой можно сказать, что она возвращает нас к давно минувшим временам, что ее «незаконность» мало соответствует понятию «законы войны», и которую XIX век попытался возродить, а наше современное варварство слегка видоизменило. В основном роль корабля-ловушки отведена теперь подводной лодке, невидимой, нападающей внезапно, что для моряков, так гордящихся своими приборами, качеством наблюдения, умением распознать врага, явилось печальным новшеством. В любом случае, корабли-ловушки не имеют ничего общего с пиратами, потому что они действуют по приказам одного из воюющих правительств, и ничего общего с корсарами, так как они не берут трофеев.

Вспомогательные крейсеры и даже некоторые подводные лодки иногда захватывали корабли, перегружали с их борта на свой запасы угля, продовольствия, видимо, некоторые товары, а иногда отводили захваченный корабль вместе с экипажем в указанный порт. Все это не имело никакого отношения к пиратству, так как речь идет о военных операциях, о людях, выполнявших точные приказы, часто полученных по радио; точнее было бы назвать их корсарами, если бы не отсутствие одной важной для этого понятия детали: личного интереса, желания капитана и экипажа рисковать своей жизнью ради «обещанного вознаграждения». Так что эти крейсеры нельзя причислить к вольным подразделениям, но и к корсарским тоже, ибо корсаров больше не существует; и невозможно сказать, что это акты пиратства — было бы достаточно иметь хоть один плохо охраняемый берег для его возрождения, — пока корабли принадлежат военным морякам. Если бы какой-нибудь из них взбунтовался и продолжил войну уже в своих интересах, то тогда это можно было бы назвать пиратством; но современные корабли слишком сложны, требуют слишком много топлива и продовольствия, а воды морей и океанов бороздит слишком много военных эскадр, могущественных и многочисленных, чтобы искатели приключений могли долго продержаться или хотя бы предпринять такую попытку. Время от времени можно услышать, что где-то строго наказали «пирата» подобного типа; в действительности, либо речь идет о беспочвенной шумихе и никогда мы не получаем серьезного отчета об этом деле, либо предполагаемые «пираты» оказываются «партизанами» революционно настроенных народов, правительства которых о них ничего не знали или отказались от них, что приводит к одному и тому же. Пираты? Ну, если строго следовать положениям международного права, то да. Факт ведения боевых действий под непризнанным флагом приравнивается к войне без флага, что бесспорно классифицирует корабль как «пиратский». Именно поэтому любое революционное выступление или любое «сопротивление» сразу ищет возможность быть признанным как можно быстрее каким-нибудь народом: надо поменять статус восставших на статус воюющей стороны. В принципе взбунтовавшийся моряк является пиратом, которого надо бы повесить или сдать неугодным ему властям. Но на практике… На практике с того момента, как третьи лица признают отсутствие акта пиратства с их точки зрения (мятежники делают для этого все возможное), то они удовольствуются разоружением и заключением под стражу революционеров, либо предоставляют им убежище, либо вербуют их «добровольцами» для проведения боевых операций. Это уже проблемы международного права и дипломатии, которые выходят за рамки нашей книги.

Так, значит, пиратство больше не существует? По крайней мере, как ремесло белых людей? Если оно не может практиковаться мощными кораблями из-за невозможности снабжать себя углем или нефтепродуктами (действительно, похищенный корабль с автоматическим управлением, не мог ли он превратиться в пиратский? можно ли это себе представить? «Наутилус» Жюля Верна и его капитан Немо, или Робур, были ли они утопическими героями?), если, как следствие, большие грузовые суда ничем теперь не рискуют с этой стороны, то, возможно, пиратство может практиковаться маленькими кораблями против других маленьких кораблей или затерянных островов, не имеющих охраны?

Приведем такой случай, последний из тех, что нам известны.

Два человека, которые присвоили себе это имя, были действительно двумя сыновьями с одиннадцатилетней разницей в возрасте, но невероятно близкими друг к другу, из знатной морской семьи Остенде. Старший, Леон де Граев родился в 1854 году, младший, Эжен, — в 1865 году.

Их начальное жизнеописание («curriculum vitae») дано в приведенном ниже официальном документе, принадлежавшем бельгийским властям (1893 год):

«Леон де Граев, старший писарь 7-го бельгийского линейного полка, был удостоен похвалы в приказе и произведен в унтер-офицеры за то, что 30 января 1871 года при лютом холоде и в полной темноте, рискуя собственной жизнью, спас солдата, упавшего в канал Эспьер. Ему была пожалована серебряная медаль по королевскому распоряжению в сентябре 1871 года.

В 1874 году город Льеж вручил ему серебряную медаль по случаю еще одного спасения, предпринятого им с риском для жизни.

Леон де Граев покинул армию до истечения срока своего контракта ввиду увольнения, милостиво предоставленного ему за смелость и самопожертвование, и поступил на государственную службу в Энвере в качестве ученика лоцмана.

Во время своего пребывания в этом городе он спас моряка с английского парохода „Рыцарь-тамплиер“, упавшего в бассейн порта, и ему вручили медаль за спасение распоряжением короля в сентябре 1883 года.

В октябре 1885 года Леон де Граев, капитан, и Эжен де Граев, его помощник, находясь на борту собственного парохода, при чрезвычайных обстоятельствах спасли вдвоем капитана и двенадцать членов экипажа норвежского трехмачтового судна („Питер“), который потерпел бедствие во время шторма недалеко от бельгийского побережья. Его величество король Швеции пожаловал каждому их них за блестяще проведенную операцию по золотой медали.

В тот же период времени Леон и Эжен де Граев спасли капитана и двух членов экипажа другого норвежского судна и по распоряжению от 14 августа 1886 года Его величество король Бельгии вручил им наградный крест».

Перед нами достаточно примечательные эпизоды военной службы, двойная морская карьера обещает быть удачной. Это не просто карьера, это — призвание. Сам Эжен напишет позднее:

«Моя семья со стороны матери состояла, в основном, из моряков. Нас было четверо братьев, и мы все испытывали эту притягательную силу, которая действует на множество людей, это большое, жестокое и пленительное море. Мой старший брат и я, мы особенно оказались подвержены этой болезни и мы спешили оказаться на своем жизненном пути, на своем месте, тем более, что этим местом была палуба корабля. Наша мать не хотела, чтобы мы стали моряками, но обаяние моря было сильнее нас».

Что касается спасения «Питера», то оно заслуживает более детального описания.

Маленький рыбацкий пароходик, которому братья дали свою собственное имя «Де Граев», был для них самой дорогой вещью, они берегли его как зеницу ока: «С каким нетерпением следили мы за его постройкой. Нам казалось, что это наш третий брат, которого мы пестовали с любовью, чтобы у него были силы поддерживать нас в обожаемом сине-зеленом море, куда ему предстоит отправиться вместе с нами».

Тем не менее они, не колеблясь, рискнули им, равно как и своей жизнью, чтобы прийти на помощь двум норвежским судам, попавшим в беду в такую мерзкую погоду, что экипаж «Де Граев» оба раза отказался участвовать в этой авантюре. Тогда только вдвоем, Леон и Эжен покинули борт парохода в лодке и попытались провести первую спасательную операцию. Их лодка была такой маленькой, что для того, чтобы перевезти на борт своего рыбацкого парохода тринадцать человек тонущего трехмачтового судна, потребовалось совершить четыре ездки; во время одной из них Леону раздробило два пальца на левой руке, когда он пытался удержать шлюпку вдоль борта парусника, чтобы дать время брату пересадить в нее больного капитана, которого он сам нашел, прикованного к постели. Только норвежский офицер был аккуратно перенесен в лодку, как корабль пошел ко дну прямо из-под ног Леона: у него оставалась только секунда, чтобы успеть прыгнуть в спасательную лодку самому. И наконец, потеряв и так день для рыбной ловли, братья де Граев оплатили из собственного кошелька возвращение норвежцев на родину.

Через несколько дней, хотя пальцы Леонса были еще далеки от выздоровления и он с трудом мог управляться с веслом, братья опять только вдвоем предприняли второе спасение норвежцев при аналогичных обстоятельствах.

Официальные высокие награды не приносят средств к существованию. И вот судьба, которая до этого была так благосклонна к бесстрашным героям, озлобилась на них; «Де Граев» сгорел у них на глазах, и Эжену с трудом удалось удержать Леона, который хотел броситься в пылающий костер спасать свой любимый пароход.

Они купили небольшой рыбацкий парусник «Тиб Доиг»; но сломался их большой эхолот как раз тогда, когда они оказались вблизи скал одного из Шетландских островов, и парусник налетел на них.

Разорившись, братья нанимались на разные суда, обошли вокруг света, получили патенты капитанов дальнего плавания; вот они занимают должности помощника капитана и лейтенанта на судне «Джеймс Таунсенд», затем — капитана и помощника капитана на «Минерве».

В целом им удалось поднять голову над бедствиями судьбы и не дать унести себя течению; их образ жизни можно было бы приводить как пример молодому поколению.

И тут внезапно…

Внезапно не стало больше капитанов дальнего плавания, ни даже людей с фамилией де Граев. Мы находим их простыми матросами на борту британского торгового судна «Умлази» под именами, подтверждаемыми двумя документами, Александр (старший брат) и Жозеф Рорик, британскими гражданами (они великолепно говорят по-английски).

Почему? Тайна. Потому что они захотели порвать с законом? Или потому что решили скрыть какой-нибудь тяжкий проступок?

Они плавают по морям.

Затем снова пропадают из видимости.

25 декабря 1890 года они высаживаются на Пенрине, или Тонгареве, затерянном атолле британских Спорад, прибыв сюда на борту трехмачтового судна «Вагабон», пришедшего из Сиднея через острова Феникс. Это была высадка «через борт»: действительно, в 300 милях от Самоа капитан Робинсон и весь экипаж чуть не умерли от отравления «за исключением двух людей, представившихся братьями», которых позднее признали как братьев Рорик. Помещенные под стражу на борту корабля, они сбежали, прихватив с собой бортовой журнал, чтобы скрыть… что? Никто не знает.

И уж тем более никто не знает, как они попали на этот корабль. Нет никаких сведений о братьях на отрезке времени между их высадкой с «Умлази» и посадкой на борт «Вагабона», кроме одного странного факта: на атолле Джалуит, входящем в группу Маршалловых островов, в 1889 году они продали куттер, на котором приплыли только вдвоем; когда делалась попытка определить происхождение парусника, то она не увенчалась успехом. Неужели уже тогда они занимались пиратством? Откуда взяли они новое имя?

Надо сказать, что это имя похоже на название островов в составе Маршалловых, но во французском написании; под именем Рорик они и представились на Раротонге, южном острове в архипелаге Кука.

Прибыв сюда в июне (с Самоа, что не такой уж короткий путь) на спасательной шлюпке, купленной или украденной на Пенрине или в его окрестностях, они выдают себя за французов, потерпевших кораблекрушение. Они представляются капитаном и помощником капитана с судна «Генерал Баг» (которое никогда не существовало), якобы они одни остались в живых после кораблекрушения в районе Джалуита на Маршалловых островах. Оттуда они достигли Пенрина (на этот раз, это действительно дальний путь), а затем Раротонги.

В действительности понятно, почему братья выбрали этот остров: он принадлежит Англии и вся власть на нем представлена единственным гражданским должностным лицом, абсолютно безразличным к тому, что происходит за пределами вверенного ему острова, изнеженным неторопливой жизнью в Полинезии. Никакого курьера, только время от времени приходит шхуна, занимающаяся обменом товаров.

Самозванцы были приняты туземцами как сыновья, братья или… мужья. Прибыв на остров без единого су, — по крайней мере, по их словам, — они быстро нашли работу в местной торговой канторе. Потекла вялая колониальная жизнь. Но такое положение вещей не могло удовлетворить их деятельные натуры.

Шхуна отвозит их время от времени — как раз началась серия нескончаемых июльских праздников — в Папеэте, где они развлекаются среди франко-таитянского общества. Губернатор Лакаскад признавал их «образованными, бегло говорящими на пяти языках, обладающими безупречными манерами». Отличные парни, вне конкуренции: «Александр Рорик» (то есть Леон), 37 лет, великолепный мужчина ростом 1 м 85 см, немного худой, но с широкой грудью, с продолговатым и властным лицом; «Жозеф» (то есть Эжен), 26 лет, ростом пониже, немного сутулящийся, практически безбородый, с глазами, налитыми кровью, и с «волчьими зубами» верхней челюсти (возможно, это результат сильного удара), которые придавали ему устрашающий вид. Они очень похожи друг на друга, особенно, пухлыми чувствительными губами и мощным голосом. В общем, настоящие главари.

Им предлагается пост европейских представителей, содержащих торговую контору, на атолле Каукура. Сначала дела идут хорошо. Но здесь мало работы для двоих (по крайней мере, они так скажут). Жозеф-Эжен возвращается на Таити. Здесь он находит себе должность помощника капитана, но только на время коротких выходов судна в море. Затем один англичанин Гибсон доверяет ему фактическое командование шхуной «Ниуораити», на которую Жозеф-Эжен может наняться только в младшей командной должности, потому что не является гражданином Франции, и номинальное командование которой по той же причине поручено туземцу Техахе, абсолютно не способному выполнять свои обязанности. Четыре канакских матроса, вялые и инфантильные, и кок, метис Мирей, составляют весь экипаж. При выходе в море к ним еще добавили пассажира по имени Тетериа.

Шхуна, которая принадлежит принцу Помаре, племяннику Помаре V, и была бы унаследована королевским домом, если бы Франция не лишила династию трона, шхуна эта представляет собой добротный корабль американской конструкции, водоизмещением 50 тонн и в хорошем состоянии. Это именно то, что требуется для местных перевозок груза или… для пиратства.

Жозеф-Эжен прибывает на шхуну с дорожной сумкой, в которой он хранит три револьвера, секстант и лаг, инструмент новый в те времена, позволяющий в каждый момент знать расстояние, пройденное кораблем. Секстант и лаг? Что с ними делать? Шхуна обходится без них, она плавает по одним и тем же путям вот уже много лет. Эти приборы не входят в список испытанных морских вещей, которые таскают за собой многие капитаны. Секстант должен был стоить не менее 150 золотых франков, весьма значительная сумма для потерпевшего кораблекрушение, которая должна была вынудить его, бывшего капитана, выполнять в течение шести месяцев небольшие плохо оплачиваемые работы, и при этом еще он вел в Папеэте веселую жизнь, сопровождавшуюся относительно большими расходами. В упомянутой дорожной сумке хранится еще и американский флаг.

Шхуна снимается с якоря 15 декабря 1891 года и берет курс на атолл Каукура, где Жозеф-Эжен убедил Гибсона сделать остановку, чтобы продать ему груз перламутра.

Они прибыли на место 20 декабря; Александр-Леон притворяется удивленным встречей с братом, но тотчас просит взять его на борт пассажиром до Факаревы; затем под предлогом, что боится упустить курьера с Таити, просит разрешения остаться на ночь на борту шхуны. Вечер проходит в веселье, братья играют на гармонике и развлекают всех собравшихся. По обычаю этих мест туземцы приводят им женщин. Александр-Леон выбирает себе одну «до прибытия курьера», хотя он знает, что должен завтра сняться с якоря вместе с «Ниуораити». Жозеф… провел много времени на мокрой траве со своей туземкой. А на следующее утро он сказался больным и слег в лихорадке. «Какая удача, — сказал ему Гибсон, — что ваш брат может вас заменить!»

21 декабря шхуна снимается с якоря. Корабельная касса насчитывает 3000 пиастров, кроме того, на борту находится груз перламутра и копры на 500 пиастров; в целом, неплохое состояние.

Жена Гибсона получила от него последнее письмо, датированное 27-м декабря.

Затем прошли недели, месяцы. Никаких вестей.

Обеспокоенный принц Помаре фрахтует корабль «Сити оф Ароренжи», который опрашивает все встречные суда, но никто не видел пропавшую шхуну. Обшарили все атоллы, ничего.

За это время не было ни одного шторма.

Может быть, на борту шхуны произошел бунт? Маловероятно: Гибсона все любили, Техахе не в счет, он не причинит зла даже мухе, канаки казались довольны своей судьбой.

4 марта — через два с половиной месяца — в испанском порту Понапе, главном порту Каролинских островов, появилась шхуна под флагом Раротонги, то есть двумя красными полосами, разделенными белой полосой, украшенной тремя синими звездами; она называлась «Пои Раротонги». Шхуна бросила якорь около крейсера «Дона Мария де Молина». Капитан сошел на землю и предъявил свои бумаги, оформленные в порту Аварна на острове Раротонга и скрепленные каучуковой печатью (которую позже обнаружат на борту!), на которой можно было прочитать «Порт Аварна, коллектор Кустом». Факт достаточно смешной, так как на Раротонге не было никакой власти, но испанцы (и безусловно, весь мир) ничего об этом не знали. Капитан показал также санитарный патент, подписанный на многочисленных островах. Затем он вернулся на берег, где прохаживались многочисленные зеваки, испанские офицеры, привлеченные незнакомым флагом, торговцы, женщины… которые останутся здесь на весь вечер. Шхуна привезла на своем борту двух белых людей, капитана Жоржа де Вернье, «родившегося в Джерси, католика, 35-ти лет», и его помощника Луи Туссена, «27-и лет, родившегося в Сент-Полме, Нью-Брансуик, Канала», кока-метиса по имени Полидор Десар, по-простому Пори, и туземных матросов с острова Перу. Все они вели веселую жизнь.

В воскресенье два капитана обедали в кафе. Их сопровождал кок, избавленный в этот день от приготовления пищи, это был его «отпуск». Господа много пили, и к десерту уже так опьянели, что вынуждены были выйти на какое-то время на свежий воздух.

Женщина обратилась к коку на таитянском наречии: «Вы приплыли не с Таити?» Метис, возбужденный действием алкоголя, выглянул в окно, чтобы увериться в отсутствии капитана. Под окном никого не было. Тогда он быстро заговорил, попросив отвести его к испанскому губернатору, так как он должен сделать очень важное заявление.

Его слова долетели до ушей Луи Туссена, который перемахнул с улицы через окно и прорычал:

— Пори, вставай! Мы возвращаемся на корабль.

Но кок отказался идти. Капитан де Вернье и Луи Туссен попытались вытащить его из-за стола силой; пьяные, они без труда были брошены на пол дюжим хозяином кабака, немцем по имени Наррух. После чего хозяин запер кока в своей комнате и побежал предупредить губернатора.

Во время его отсутствия, придя немного в себя, оба капитана уверили всех собравшихся, что их кок сумасшедший и что они хотели увести его на борт корабля; но своими словами они добились только того, что два карабинера взяли «сумасшедшего» под стражу.

Посланец губернатора принес распоряжение властей доставить им метиса; ночь кок провел в государственном учреждении. «Капитан де Вернье» и «лоцман Луи Туссен» вернулись на борт шхуны, наполненные вином сверх меры. Когда в четыре часа утра пришли их арестовать и препроводить на борт крейсера, сонными и полураздетыми, то они были не в состоянии оказать хоть малейшее сопротивление.

Кок все рассказал.

На основании рассказа кока испанцы провели расследование и установили правду о «двух капитанах».

Жорж де Вернье и Луи Туссен в действительности являются братьями Рорик, по крайней мере, они так представлялись раньше. Кок — Ипполит Мирей, с Таити. Их мы уже знаем.

Шхуна (первоначальное ее название «Ниуораити» прочли под свежей краской нового названия) прибыла на Факарева под своим настоящим именем 28 декабря (откуда было послано последнее письмо), затем она отправилась на атолл Кауехи, что лежит на пути к острову Гао.

Вечером братья Рорик остаются одни на палубе, Жозеф-Эжен — у руля. Техахе, Гибсон, Мирей спустились к себе, чтобы лечь спать. Пассажир, заболевший во время пути, лежит в своей каюте. Четыре матроса спят.

Техахе, которому слишком жарко внизу, поднимается вскоре на палубу, чтобы поспать на воздухе.

В 20 часов Гибсон и Мирей разбужены двумя револьверными выстрелами.

Гибсон поднимается на палубу посмотреть, что происходит.

Александр-Леон бросается к нему с криком: «Вот то, что я хотел сделать!» Он выпускает в беднягу пулю, затем приканчивает его еще тремя выстрелами.

Мирей высовывает голову из люка: он видит труп Техахе рядом с решеткой. Оба брата держат в руках револьверы.

— Если ты поднимешься сюда, я тебя убью! — кричит ему Жозеф-Эжен.

Мирей прячет голову в свою нору, но все же видит, как братья сбрасывают в море два трупа и моют затем палубу водой из двух больших ведер.

— Подымайся! — кричит через некоторое время Александр-Леон.

Дрожа от страха, Мирей сквозь рыдания клянется следовать за братьями повсюду и сохранить все в тайне.

Жозеф-Эжен смягчается:

— Пощадим его.

— Пусть так, — соглашается Александр-Леон, — но, возможно, мы совершаем ошибку.

Он отсылает Мирея к матросам с предупреждением, чтобы никто из них не появлялся на палубе, иначе все они будут убиты. Мирей отправляется спать.

Утром Александр-Леон приказывает всем подняться на палубу, раздает всем по порции табаку и обращается к матросам:

— Я вас доставлю на пустынный остров вместе с едой, одеждой и вашим багажом.

Он отдает распоряжение отнести больному пассажиру «лекарство». Через час бедняга умирает. Белые люди немедленно опускают покойника в море, так как «его болезнь заразна». При этом они соблюдают традиции: трехцветный флаг, заупокойные молитвы.

Теперь надо заняться матросами. Может быть, Мирей хочет сойти вместе с ними на появившийся вдали берег? Нет. Очень хорошо. На прощание братья предлагают матросам ром. Двое из них не осмеливаются отказаться и… умирают после страшной агонии.

Двое других никогда не употребляют алкоголь. В каком-то смысле это даже лучше: братья проведут небольшой маневр до тех пор, пока…

Для белых людей ожидание кажется долгим. Наконец, потеряв из виду землю, Жозеф-Эжен наводит свой револьвер. Но ему нет необходимости стрелять: оба оставшихся матроса-туземца бросаются в море. Александр-Леон, стоявший у руля, даже не шелохнулся. Корабль продолжал свой путь.

На борту остались только два брата и кок Мирей (какая неосторожность!). Ценою семи убийств они присвоили шхуну себе.

Снова начинается морская жизнь. Мирей готовит еду, два брата несут вахту по очереди.

Надо бы набрать экипаж. Но сначала предстоит сфабриковать бумаги. Это было предвидено, были заранее украдены таможенные печати, французские и немецкие; братья прихватили даже «печатный станок» из каучука, флаконы со специальными чернилами (все это будет найдено). С помощью кисеи они изготовляют флаг.

А как быть со звездным стягом?

Пока было опасно его использовать. Однако его водрузили на флагшток, дав салют из револьверов, чтобы произвести впечатление на Пори, то есть Мирея, с которого при такой помпезной церемонии потребовали снова дать клятву молчания. В этом сказывается наивность выходцев из благородной семьи; хорошее воспитание порождает в душе жалость и заставляет верить слову незнакомца, данному даже под страхом смерти; это худший из недостатков образованных пиратов. Пираты угрожают смертью за малейшую провинность, как будто страх в душах простых людей должен длиться вечно!

Свинцовые буквы первого названия шхуны были переделаны так, чтобы составить из них новое название на корпусе судна; недостающие буквы дополнили белым металлом. Следы от букв закрасили. Как же так! Эти испытанные моряки разве не знали, что надпись всегда проступает, как бы она ни была тщательно закрашена?

Почему братья украли шхуну? Потому что они хотели иметь свой собственный корабль, как когда-то в юности? Возможно. Страстную любовь могут вызывать и вещи, а не только живые существа; а корабль для них был не просто вещью.

Пора начинать зарабатывать на жизнь. Шхуна курсирует вблизи островов Жильбер, но это британская территория, а английская полиция хорошо знает свое дело. «Пои» пристает к «нецивилизованному» острову Перу.

Здесь братья рассказывают новую историю о том, как они потеряли весь экипаж. Они просят дать им матросов; их просьба удовлетворяется при условии, что они завезут местных жителей на родной остров на обратном пути. Единственный европеец на Перу — коммерсант, который не дал себе труда разбираться в документах, предъявленных ему капитаном шхуны. Это был их первый успех.

Но братья Рорик пережили страшное волнение, их нервы натянуты до предела. Как только они оказываются в открытом море, они вымещают свое настроение на беднягах матросах ударами кнута.

На маленьком островке Апамама им наносит визит сам король, а затем два европейца: шотландский торговец и его помощник. Братьев хорошо принимают, заключается удачная торговая сделка.

Шхуна снимается с якоря (немного поспешно, так как пробегает неприятный шумок в порту), захватив с собой пассажиров, среди которых присутствует прекрасная креолка… оплачивающая проезд натурой.

Остановка на острове Пингела. Здесь происходит забавная история:

«На Пингеле, — пишет Александр-Леон, — я высадил пассажиров. Так как местный король и миссионеры предложили мне купить у них копры, то я пришвартовал корабль к торчащему из воды камню, закинув за него якорь. На палубе сновало много народу, и я наказал своему брату следить, чтобы у нас ничего не украли, пока я буду заключать сделку с королем».

Но кража все-таки произошла.

Тогда Александр-Леон поворачивается к королю:

«Я сказал ему, что оставляю его на борту шхуны как заложника, и пригрозил ему моим винчестером. Он немедленно отправил на берег миссионера, который вскоре вернулся с украденными вещами. Я принял извинения короля, и дело тем и закончилось. Правда, я потребовал прогнать с палубы всех набежавших сюда людей».

Но хорошая жизнь авантюристов уже заканчивалась. На Понапе их поджидала катастрофа: донос и неопровержимые улики.

Несмотря на очевидные улики, братья Рорик пытаются все отрицать. Единственное, что им удается, это скрыть их настоящее происхождение: они не хотят, и это прекрасно, чтобы их бесчестие легло пятном на их бельгийскую семью, на их мать. Они сказались уроженцами Трансвааля.

Сначала арестованных доставили в Манилу. Но украденная шхуна была «офранцужена», то есть выдавалась за французскую территорию, и они должны предстать перед французским военно-морским трибуналом, применявшим для расследования подобных дел международный морской кодекс. Они оказываются на скамье подсудимых в Сайгоне. Затем их переправляют в Тулон и, наконец, в Брест, где и должен состояться суд.

Здесь они перестают отрицать, что они — «братья Рорик», и признают факт подделки документов на шхуну. Но они решительно отвергают обвинения в убийствах. Братья предоставляют суду бортовой журнал, который теперь перед нами.

«Первая жертва: капитан Техахе. 4 января мы стояли на якоре с наветренной стороны пустынного острова. Господин Гибсон приказал экипажу заготовить дров. Техахе, который должен был сопровождать своих людей, взял с собой на берег револьвер „бульдог“, чтобы подстрелить нескольких птичек. Экипаж вернулся через пару часов, и мы возобновили наш путь. На следующий день в полдень я сверил наше расположение по карте. Я рассчитывал увидеть остров ночью. В восемь часов вечера Техахе уселся на крыше кормовой каюты и во весь голос начал кричать своим матросам, находившимся на носу корабля: „Туа, туа те атуа“, созывая их на корму для вечерней молитвы. До сих пор молитвы проходили на палубе. Этим вечером Техахе устроился на лестнице, ведущей в каюту. Я только что заступил на вахту. Мне пришлось прервать молитву и сказать Техахе, что это не очень любезно с его стороны так вести себя и орать во все горло рядом с кроватью моего брата, который тяжело болен. Я запретил ему впредь устраивать такой шум, разве что вдали от каюты. Господин Гибсон поддержал мои слова и признал вину Техахе.

Чуть позже я развернул корабль на некоторый угол правым бортом по ветру и остался один на палубе с двумя вахтенными матросами. Руль был поднят в десять вечера. Я сверился с показаниями лага и, боясь слишком близко подойти к земле, удвоил бдительность. Вести шхуну было очень легко. Корабль обладал способностью самому управлять своим движением, без человека, поворачивающего румпель в зависимости от натянутости парусов.

Я пошел на нос шхуны, откуда заметил землю на расстоянии примерно трех миль от нас. Я сразу вернулся назад, чтобы сверить координаты земли по компасу, и тут заметил, что человек у руля по имени Манеики спит глубоким сном. Я схватил швабру, которая свешивалась через борт рядом с отхожим местом, и стукнул ею матроса по лицу. Мгновенно проснувшись и подскочив от испуга, он убежал и почти тотчас же вернулся в сопровождении всего экипажа. По их внешнему виду я мог заключить, что они имели дурные намерения на мой счет, так как успели вооружиться стойками от тента. Я бросил руль, который только что взял из рук заснувшего человека, и, открыв иллюминатор каюты брата, схватил мой револьвер, который лежал в известном мне месте.

Я выстрелил в воздух, крикнув приближавшимся матросам:

— Eeha?

Они остановились перед кухней. В этот момент я увидел Техахе, поднимающегося на корму, перешагивая край крыши каюты. Он не сказал мне ни слова, находясь, безусловно, под впечатлением, произведенным на него нашей жесткой беседой по поводу его молитвы.

Он поговорил со своими людьми несколько секунд; я мог только уловить слова „папа, поупоу“. Повернувшись ко мне, он поднял руку и нацелил на меня свой револьвер. Пуля пролетела мимо, я отчетливо услышал щелчок спускового курка. Я поспешил на крышу кормовой каюты, стараясь по возможности быстрее сдвинуть крышку верхнего люка, когда мой противник, спохватившись, ударил меня по руке, в которой я держал револьвер, что явилось причиной второго выстрела, к счастью, никого не задевшего.

Я прокричал внутрь каюты через люк:

— Gibson, come on deck! There is mutiny on board! (Гибсон, скорей на палубу! Бунт на корабле!)

Не успел я произнести эти слова, как услышал новый щелчок взвода курка „бульдога“, направленного Техахе в мою сторону. Чтобы напугать его и заставить отказаться от своего намерения, я нацелил на туземца мой револьвер, готовый выстрелить в любую секунду, и прокричал:

— Stop that game or I’ll shoot you! (Прекрати эти игры, иначе я убью тебя!)

Он бросил свой пистолет мне в голову. Я вовремя пригнулся, и оружие упало на вахтенную скамью. Матросы убежали и скрылись в трюме, а Техахе перемахнул через борт как раз в тот момент, когда на палубе появился Гибсон».

«Вторая жертва: Гибсон. Я бросился к рулю, чтобы повернуть корабль до конца вправо, подставив его ветру, и попытаться выловить Техахе из воды. Господин Гибсон спросил меня, что произошло. Я в двух словах рассказал ему о нападении Техахе, и все, что он мне ответил, было:

— The bloody fool! (Проклятый мерзавец!)

Он поднялся на ют, чтобы попытаться увидеть в море Техахе. Корабль разворачивался другим бортом без изменения положения парусов. Так как тали, удерживающие тросы и канаты парусов грот-мачты, были закреплены на левом борту, то все эти паруса перекосились. Я побежал на левый борт ослабить натяжение канатов. Гибсон прокричал мне:

— That’s right, that’s right! (Все нормально, все нормально!)

Но внезапно один из стропов, удерживавших паруса грот-мачты, порвался, паруса вместе со своим бом-реем рванулись со страшной силой, вырвав на мгновение из моих рук канат, который мне удалось все-таки снова кое-как закрепить. Бедняга Гибсон получил сильный удар бом-реем. Его выбросило в море на расстояние несколько метров от корабля, и он исчез под водой так быстро, что я даже не услышал никакого крика. Я подбежал к защитному заслону, надеясь успеть помочь ему, но он больше не появился над водой.

Что касается Техахе, то его я тоже больше не видел. Я предположил, что корабль прошел над его телом. В течение всего этого времени ни экипаж, ни кок не появились на палубе. Я оставил руль и паруса в том положении, в каком они находились, и приказал коку подняться на палубу. Я обвинил его в трусости, сказав ему, что если бы он поднялся на палубу вместе с господином Гибсоном, то последний был бы жив. Вероятно даже, нам удалось бы вытащить из воды Техахе, так как все вместе мы успели бы вовремя ослабить канаты парусов. Трус ответил мне:

— Я так испугался, капитан! Да и никто меня не звал!

Корабль, подчиняясь рулю, окончательно развернулся другим бортом, И мы оказались против ветра; тогда я вновь вернул руль в прежнее направление. Я велел коку предупредить меня, если матросы вновь покажутся на корме и внимательно прислушиваться, не раздастся ли крик в море с какой-нибудь стороны корабля.

Третья жертва: пассажир. 7 января, после утреннего кофе, мой брат сказал мне, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы нести вахту, и поднялся на палубу к семи часам. Я уже засыпал, когда он позвал меня. Он сказал, что один из наших людей только что ему доложил о смерти пассажира. „Умер? Но почему?“ — удивился я. Так как я сразу собрался идти на нос корабля, брат посоветовал мне сначала вооружиться, опасаясь очередного сюрприза. Я взял револьвер и приказал вынести на палубу умершего, завернув его в простыни. Я велел положить его в тень на решетку люка и отправил кока на поиски зеркала, чтобы проверить, дышит ли еще наш несчастный пассажир. После того, как я констатировал смерть, я приказал накрыть покойника французским флагом. Я поинтересовался о причине его неожиданной смерти. Мне ответили, что он уже долго болел; лично я этого не замечал, так как пассажир никогда не выходил на палубу.

Ветер стих настолько, что шхуна почти не продвигалась вперед; так как мы находились еще на большом расстоянии от Таити, то было решено похоронить пассажира в море. В полдень мы приспустили флаг в знак траура и я поручил одному матросу прочитать отрывок из канакской библии; весь персонал корабля присутствовал на церемонии, кроме моего брата, который был у руля. Привязав балласт к ногам усопшего, мы аккуратно опустили его тело в море.

Последние жертвы: четыре матроса. Чтобы немного взбодрить людей, я попросил кока налить всем по стаканчику. Он принес ром; я налил себе первый стакан, а второй протянул Жозефу, который отказался пить; тогда кок сам залпом выпил его стакан. Матрос у руля с жадностью выпил свой стакан рома, и кок направился предложить выпить трем другим членам команды. Двое из них отказались от рома, и налитый стакан был отдан пожилому матросу. Брат сказал мне, что, действительно, эти два туземца никогда не пьют алкогольные напитки, что меня очень удивило.

На следующий день брат заявил мне, что способен выполнять все свои постоянные обязанности на корабле. Он практически выздоровел. Этим вечером я заступил на вахту с восьми часов до полуночи: я рассчитывал ночью увидеть Таити. Около одиннадцати с половиной часов я действительно увидел остров перед нами по правому борту и немедленно лег в дрейф. Я не узнавал остров, но был уверен, что это не Таити. Я возвратил на место лаг и так как оставалась еще добрая четверть часа до заступления на вахту моего брата, я ждал до полуночи, прежде чем разбудить его. В полночь я спустился и сказал ему, что вижу землю, но это не Таити. Мы поднялись на палубу в сопровождении кока. Мы поменяли угол разворота руля, и я прокричал команду: „Draw away“, чтобы вахтенный матрос отдал канаты. Но никакого ответа я не получил.

Тогда я отправил кока на пост, чтобы разбудить горе-моряков, но он вернулся со словами:

— На носу никого нет, капитан.

— Как? — воскликнул я. — Никого нет на носу корабля! Где же люди?

Я крикнул в сторону вахтенного поста, но по-прежнему никто не отвечал. Так как было темно, я зажег фонарь, спустился на пост и удостоверился, что здесь нет ни души. Я вновь поднялся на палубу, заглянул в кормовую каюту, в камбуз, потом во все закоулки, но никого не нашел. Я обшарил трюмы, но безрезультатно. Это было очень странно. Когда я опять поднялся на палубу, кок доложил мне:

— Черт возьми, капитан, не хватает двух весел. Люди, видимо, спрыгнули за борт и уплыли к этому острову.

Я был сражен; экипаж сбежал. Что делать?»

Первое возражение, представленное морским комиссаром-докладчиком, было следующее: «Почему же вы не вернулись сразу в Папеэте, чтобы доложить обо всем Морскому ведомству?»

Ответ Александра:

«Когда мы остались одни на борту с нашим коком после дезертирства четырех членов экипажа, мой брат Жозеф сказал мне: „Суд во всем разберется, когда мы доберемся до Таити“. При этих словах я взглянул на реальность с другой точки зрения. Я подумал о трагической смерти Гибсона, о внезапной кончине пассажира, о бегстве четырех туземцев. Я больше не видел для себя будущего на Таити. Все мои воздушные замки рухнули. Я боялся возвращаться в Папеэте без экипажа.

С другой стороны, так как я не был официально назначенным лицом на корабле, то я упросил моего брата высадить меня на каком-нибудь острове, откуда я мог бы добраться до цивилизованной страны, чтобы проконсультироваться со служителем закона. Я бы сдался затем в руки правосудия Таити, куда, тем временем, приплыл бы и мой брат на своей шхуне».

Все другие ответы подсудимого также соответствовали записям в его бортовом журнале, но были абсолютно не правдоподобными. Сверх того, обнаружили письмо, написанное по-фламандски и адресованное 5 августа 1891 года (через 20 дней после их приезда на Папеэте) Жозефом-Эженом своему брату; письмо было явно не в пользу обвиняемых. Вот перевод его содержания:

8 декабря 1893 года «Александр и Жозеф Рорик» были приговорены к смерти, а Ипполит Мирей был единодушно оправдан.

Но дело на этом не закончилось.

13 декабря военно-морской трибунал получил анонимное письмо следующего содержания:

«Убийцы и пираты, два брата Рорик, вовсе не являются уроженцами Трансвааля. Они родились в Остенде (Бельгия), старший — Леон де Граев, а второй — его младший брат.

Почти четыре года назад они поднялись на борт американского или английского корабля в Энвере, который направлялся в Австралию. Они сказались уроженцами Трансвааля, потому что там говорят по-голландски и они могли бы сойти за местных граждан, объясняясь на фламандском или остендском языках, которые очень похожи на голландский. Я не удивляюсь, что суд не смог получить о них никаких сведений, ни актов гражданства из Претории или Наталя».

Немедленно было затребовано подтверждение у бельгийских властей. В ответ прислали документ, исключительно хвалебный, который мы привели в начале этой истории.

Это был шок! Пираты-убийцы начинали свою морскую карьеру как герои!

Братья де Граев больше не отрицали свое происхождение, но продолжали утверждать свою невиновность в убийствах. Их прошение о помиловании содержит следующие строки:

«Наш обвинитель заявил, что капитан Техахе был убит на левой стороне юта (или правой, если смотреть в направлении носа корабля). Ют построен из дерева сосны или кедра. Эти две породы дерева являются пористыми и обязательно должны были бы впитать кровь, если бы Техахе был убит в этом месте из револьвера. Простое мытье палубы морской водой среди ночи не могло смыть все следы крови.

Мирей сказал перед трибуналом, что Гибсон якобы упал на мешки с перламутром, лежащие сзади руля. Прежде он не говорил об этом факте. Очевидно, что если убийство было совершено так близко от него, то первой заботой кока было сказать в суде: „Рассмотрите перламутр, на этих раковинах должны быть следы крови, так как кровь легко просачивается сквозь мешковину“.

Лоцман Андре скажет вам, господин прокурор, что я день и ночь носил рубашку из голубой шерсти, какую носят моряки государственного флота, но только более тонкую. Вы найдете на борту три такие рубашки. Невозможно, чтобы я касался руками двух окровавленных трупов, как утверждает обвинитель, и на моей одежде не остались бы следы крови. Проверьте, прошу вас, под микроскопом мои тонкие шерстяные рубашки, вы не найдете на них даже малейшего пятнышка крови.

В любом случае, прошу вас, дайте распоряжение проверить, есть ли следы крови на палубе и на перламутровых раковинах, а если они есть на перламутре, то должны быть и в трюме. Проверьте, если найдете следы крови, является ли она человеческой. Я полагаю, что наука достаточно уже продвинулась вперед. Чтобы отличить человеческую кровь и сказать, как она была пролита и кому принадлежит.

Господин адмирал! Обвинение этого мерзавца Мирея приведет к ужасным последствиям. Если глава государства не сжалится над нами, то речь будет идти не только о двух казненных братьях! У нас есть две сестры и бедная мать, которые страдают в результате нашего бесчестия. Мы никогда не боялись смерти, но теперь она страшит нас. Мы хотели бы умереть в мире, под именем братьев Рорик. Мы узнали, какие письма пришли к вам из Остенде, чтобы открыть всем наше истинное происхождение, мы узнали, что наша несчастная мать, обезумев от горя, бежала из Остенде вместе с нашими бедными сестрами. Ради них мы умоляем вас сжалиться над нами. Просим вас, господин адмирал, употребить все ваше влияние, чтобы нам сохранили жизнь. Два честных гражданина, два невинных человека умоляют вас об их спасении, верните сыновей матери, верните бедной вдове первого и последнего из ее детей, и Бог не оставит этот благородный поступок незамеченным.

Но это не значит, господин префект, что мы умоляем вас о замене казни на постыдную жизнь на каторге, нет и тысячу раз нет, это было бы недостойно благородного человека; мы хотим однажды получить возможность утешить нашу бедную мать и сказать ей: „Мы были приговорены по ошибке, мы доказали свою невиновность, и вот мы снова свободны и наша честь незапятнанна“».

Но докладчик Морского трибунала придерживается другого мнения:

«Анализ досье и обсуждений представленного дела настолько ясно показали виновность приговоренных, что даже если кок был с ними за одно, я не минуты не колебался бы поддержать обвинение против них с полной убежденностью в своей правоте. В делах о пиратах, известных на сегодняшний день, алкоголь всегда играл немаловажную роль. В этом деле мы не находим ничего подобного. Приговоренные являются пиратами, как иные являются докторами. Они вынашивают свои планы и приводят их в действие, не заботясь о нормах морали и отвергая любую мысль о милосердии. И если степень ответственности за содеянное должна соответствовать интеллекту приговоренного, то братья Рорик несут полную ответственность за свои поступки, ибо они доказали свои поистине выдающиеся способности.

Приведя все эти доводы, я надеюсь, что в данном деле правосудие должно следовать по намеченному пути».

В Бельгии были организованы «комитеты по защите». Основное их действие состояло в том, чтобы собрать сведения, позволявшие скомпрометировать единственного свидетеля обвинения Мирея; но, с другой стороны, они примешали к данному делу политику — братья «Рорик» выступали против «буржуазной цивилизации», — что только ухудшило положение обвиняемых. Бельгийское правительство не могло предпринять слишком решительных мер в защиту своих сограждан.

Братья де Граев были приговорены к тяжелым каторжным работам пожизненно. Их отправили на каторгу. Здесь Леон умер. Эжен был помилован 24 августа 1899 года.

Но, удивительная вещь, он сумел внушить такое глубокое доверие принцу Монако, выдающемуся моряку, этому бесспорно честнейшему человеку, что тот поручил Эжену командование своей яхтой. Через некоторое время Эжен был назначен… шефом полиции порта в Тринидаде!

Здесь можно вспомнить о мятежных флибустьерах, которые становились лейтенантами короля.