С наступлением сумерек полк вторично покинул лесок и в быстро надвигавшейся темноте подошел к берегу.

Теперь картина пылающего Сталинграда была еще более величественной и грозной.

Трассирующие пули, словно бесконечные раскаленные струны прорезают небосвод. Вспыхивают осветительные ракеты — «зонтики». Они неподвижно повисают в воздухе. И становится видно, как взлетают фонтанчики земли, как вспухают облачка пыли — то рвутся снаряды и мины… Проходит минута, другая, и ракета, как бы поразмыслив, начинает плавно опускаться, озаряя все окрест равнодушным голубоватым светом. И черные-черные тени, подпрыгивая, разбегаются от молчаливых коробок домов. И снова все тонет во мраке.

На высоком берегу бушевал огонь. Трудно было поверить, что в этом кромешном аду могло оставаться что-либо живое.

Но так лишь казалось. Там, на сталинградском берегу, рядом со смертью шла жестокая борьба. Советские воины отстаивали каждый метр земли.

Переправу начал первый батальон. С ним отправился и комиссар полка Кокушкин. А перед тем как батальон погрузился на баржу, от берега отчалил катер с ротой автоматчиков. На их плечи легла нелегкая задача — очистить берег от врага.

Вслед за первым батальоном на правый берег Волги отплыли полковник Елин и начальник штаба полка майор Федор Филимонович Цвигун. Когда катер приблизился к середине реки, вокруг стали все чаще и чаще рваться снаряды и мины, а у самого причала мина угодила в корму. Около двух десятков раненых сразу же отправили назад. Катер, к счастью, не был поврежден.

Все, кто остался цел, выбрались на берег. Там стояла разбитая пушка без колес. Пользуясь ею как прикрытием, два офицера из части, оборонявшей этот участок, доложили командиру сорок второго полка обстановку в городе, вернее, на той узенькой прибрежной полоске, которую удавалось еще удерживать.

Здесь же у воды, под крутым берегом, в длинной штольне, полковник Елин устроил командный пункт своего полка.

Второй батальон капитана Андриянова переправлялся в более сложной обстановке. Всполошенный начавшейся высадкой, противник бросил к реке автоматчиков, в развалинах домов появились пулеметчики и снайперы. К исходу ночи гитлеровцы, видимо, уже успели наладить связь своей пехоты с авиацией и артиллерией. Огонь на реке, сквозь который двигались бронекатера Волжской флотилии, баржи, лодки и баркасы с бойцами Тринадцатой дивизии, с каждым часом нарастал.

Невзирая на огонь, речники продолжали делать свое дело. Они переправляли на пылающий сталинградский берег катер за катером, баржу за баржой.

До третьего батальона капитана Дронова очередь дошла лишь перед рассветом — всех сразу не перевезешь! Седьмая стрелковая рота, в которую входило отделение Павлова, переправлялась вместе с восьмой ротой и половиной пулеметной.

В пять часов утра командир батальона Дронов отрапортовал Родимцеву, что отряд к погрузке готов.

Командир дивизии, — закутанный в плащ-палатку, он всю ночь простоял на берегу — уточнил задачу:

— Высадитесь в районе городской пристани, удерживайте плацдарм на берегу. Дальнейшие указания получите от командира полка.

Подана команда. Гвардейцы вбегают по сходням и быстро размещаются в просторной барже. Ее тут же зачалил подоспевший катерок и деловито потащил за собой.

А река бурлит! Вон над водой что-то чернеет. Туда спешит юркая моторка: только что затопило какую-то посудину. И те, кто остался в живых, да к тому же умеют плавать, — держатся, пока их не подберут…

Вокруг баржи с бойцами третьего батальона поминутно взлетают вверх водяные столбы. И вскоре осколком мины перебило буксирный трос. Течение подхватило неуклюжую баржу и понесло ее вниз по реке. Как ни хлопотали матросы у огромного весла, нависшего над кормой, поделать ничего не могли. Их стало прибивать к только что покинутому берегу.

Обстрел усилился. Время шло. Уже почти рассвело, и противник стал класть мины и снаряды в шахматном порядке. Каждую секунду возможно прямое попадание… Но тут на помощь подоспел еще один катер, речникам удалось быстро приладить новый трос. Баржа наконец оторвалась от берега и стала удаляться.

Чтоб уйти из-под обстрела, Дронов взял курс туда, где в небо высокой стеной поднимались густые облака черного дыма — это горел нефтесклад. Выпущенная из хранилищ нефть растекалась огненной рекой, собиралась в пылающие лужи, расходилась горящими ручьями. Вот уже один такой ручеек переполз через узенькую песчаную полоску, и волжская вода в этом месте загорелась.

Буксир идет прямо на полыхающий огонь.

По пути оказалась отмель. Заюлив, буксир сумел преодолеть мелководье, и баржа снова стала приближаться к негостеприимному берегу.

Занимался ясный солнечный день. Стояло затишье. Слабого дуновения ветерка было достаточно, чтобы дым непроницаемой пеленой закрыл реку. Подойти вплотную к берегу невозможно. Все же Дронов выбрал для высадки место. Оно оказалось за дымовой завесой. Матрос прощупали дно шестом, и командир принимает решение: высаживаться без швартовки. И вот уже люди прыгают в воду, высматривают свободную от огня сушу и стремительно выбираются на берег.

В ту ночь на пятнадцатое сентября Волжская военная флотилия успела переправить через реку только шесть тысяч человек — из десятитысячного состава дивизии. Но сам Родимцев не стал дожидаться следующей ночи. Он торопился туда, где шел бой. Штаб дивизии во главе с генералом переправлялся, когда уже совсем рассвело. Офицеры разместились на моторном боте типа японского «кавасаки» — на таких плавают в прибрежных водах дальневосточные рыбаки. Утлая посудина уже побывала в переделках — это видно по искореженной рубке и множеству осколков, застрявших в обшивке и на палубе. Теперь катер снова попал под прицельный обстрел. Водяные столбы возникали то за кормой, то у бортов, но прямого попадания не было. И только у самого берега осколками снаряда ранило нескольких человек.

Дивизия вступила на сталинградскую землю.

Вскоре после рассвета бойцы, овладевшие Домом Заболотного, заметили группу солдат в зеленых куртках.

Отправив в роту донесение, Заболотный приготовился. Подпустив врага поближе, он открыл огонь из своих ручных пулеметов. Оставшиеся в живых гитлеровцы откатились. После короткого затишья показались два танка. Их встретил огонь бронебойщиков из дома военторга. Танки стали маневрировать среди развалин.

А потом несколько неприятельских танков с автоматчиками на борту оказались рядом с зеленым домом. Они появились со стороны Пензенской улицы, явно намереваясь прорваться к мельнице и дальше — к Волге.

Заговорили все огневые точки седьмой роты. Пока шел бой, Жуков и Наумов, наблюдавшие с верхней площадки мельницы, хорошо видели, как фашисты входили в зеленый дом. Все это длилось с полчаса. Встретив сильное сопротивление, танки, а с ними и автоматчики, убрались, оставив на мостовой несколько трупов.

Тревожные мысли одолели Жукова. Выходит, что враг его опередил. И тот зеленый дом, который Елин не далее как прошлой ночью категорически приказал занять, уже упущен. Как доложить полковнику, что он, растяпа Жуков, прозевал этот дом, так долго остававшийся ничейным?

Проходит час после боя. И еще один час. Зорко следят наблюдатели. Но в доме полнейшая тишина. Не понять, что это означает: в самом ли деле гитлеровцы, получив отпор, покинули его или это лишь хитрая западня?

Командир батальона принимает решение: с наступлением темноты послать разведку.

Жуков отдал Наумову приказ, а сам отправился к полковнику в штольню: ведь Елин обещал «подбросить огоньку». Свое обещание он подтвердил по телефону, когда сказал, что «в случае чего — закурим». Об этом комбат и решил просить сейчас командира полка.

Тем временем Наумов вызвал сержанта Павлова. За эту сталинградскую неделю командир роты в полной мере оценил сержанта. Павлов действовал смело и решительно, он был напорист, но осмотрителен, не подвергал людей ненужному риску, ни шагу не делал зря, наобум. Сержант вполне заслужил, чтоб именно ему, а не кому-нибудь другому в роте, поручали самые сложные и опасные боевые задания.

Сильно поредела за эти дни седьмая рота. Почти никого не осталось в строю и от стрелкового отделения, которым командовал Павлов. Товарищи называли его в шутку «генералом без армии».

— Как, Павлов, надоело без дела ходить? — подмигнул Наумов. — Работенка есть…

Павлов сразу почувствовал, что предвидится новое, «настоящее дело» — так в роте называли рискованные боевые задания. Недаром шутит командир, недаром улыбается — всем хорошо знакома хитрая усмешка политрука, который вот уже неделя как стал у них за командира. Не многие умели так находить дорогу к солдатской душе, как этот небольшого роста коренастый человек с грубоватыми чертами лица. Наумов узнавал бойцов по голосу, по манере ходить, по каким-то одному ему запоминающимся признакам. Бывало, придет к солдату на боевое место и всегда найдет нужное слово. А то и просто присядет рядом, покурит молчком и — на душе светлее становится…

Вот и сейчас. Шутит Наумов, улыбается, а дело, видать, серьезное предстоит. И Павлов ответил в тон командиру:

— Готов, товарищ командир роты, потрудиться. Оплата как будет: сдельная или повременная?

— Пожалуй, повременная. А может случиться, что и аккордная — раз и навсегда. Там видно будет… — сказал Наумов и уже серьезно добавил: — Придется еще раз сходить к старым знакомым, в тот зеленый дом. Ведь вы там уже бывали. Помните?

Как не помнить! Ведь он тогда же рассказывал и про подвал, и даже про того старичка, что спрашивал, когда, мол, прогонят ирода.

— Непонятное там происходит, — продолжал Наумов. — Своими глазами видел, заходили туда гады, а после боя тихо стало… Комбат приказал занять. Дело для тебя, Павлов, самое подходящее, — в голосе у него прозвучали мягкие нотки. — Бери людей, сколько надо, и ступай. Не впервой!.. Да поторопись, чтоб поспеть, пока луны нет…

Так вот она «работенка»! Выходит, и впрямь аккордная…

Павлов попросил себе в помощь только троих. Прежде всего Александрова и Черноголова. Здорово они действовали в тылу у врага. И еще — Глущенко, с которым Павлов подружился уже давно.

Обычная подготовка: вычищен автомат, все лишнее из карманов — долой. Вот только табаку и спичек не забыть. И уж конечно, дисков, гранат побольше…

Согласованы с артиллеристами цели, остается только ждать темноты, когда по сигналу — серия красных ракет — должны заговорить пушки.

Осенние сумерки наступают быстро. Только что огненный шар спускался к горизонту, и вот он уполз за тучку, где-то там, на вражеской стороне; потом погас последний луч. А вот уже и мгла окутывает землю.

Одна за другой взвиваются четыре красные ракеты. В неумолкающий ни на минуту артиллерийский гул вливаются новые раскаты. Под его прикрытием разведчики отправляются в неведомое.

Жуков лежал у наблюдательного пункта и жадно вглядывался в темноту.

Как всегда, с комбатом его связной, старшина Формусатов — кряжистый парень с добродушным лицом в рябинках.

Николай Формусатов стал связным командира батальона после той горестной весны, когда втроем с Вадчиком Авагимовым и Яковом Павловым они долго блуждали в Сальских степях, пока не добрались наконец до своей дивизии. За время скитаний Формусатов полюбил Павлова, колхозного паренька с характерным новгородским говорком. Бывало, долгими солнечными днями отсиживаясь до темноты в каком-нибудь заброшенной сарае, они не спеша рассказывали друг другу о себе, о мирной жизни. Яков вспоминал родной Валдай — разве есть где озера красивее?

В небе прогудит самолет. И всплывают новые воспоминания.

— Летать! Вот о чем мечтали все наши деревенские мальчишки, — говорил Яков.

И он рассказывал, как однажды в помещении правления колхоза повесили плакат Осоавиахима об авиации. Ребята подолгу глядели на плакат, и в их воображении рисовались волнующие картины… Вот они совершают героические перелеты, куда-нибудь далеко-далеко — на край света, вот они спасают затерявшихся в северных льдах участников полярных экспедиций… Слава о героях разносится по всей стране… Но они скромны, они готовятся к новым, еще более удивительным перелетам… И лишь выбрав свободный денек, навещают своих односельчан. Серебристая машина, распластав огромные крылья, делает над Крестовой несколько приветственных кругов. К восхищению ребятишек, самолет садится прямо на выгоне, и летчики виртуозно подруливают прямо к двери своей старой школы…

Как-то по деревне прокатился слух, что в Валдае появился самолет — трудно поверить: нет мотора, а летает! Ребята постарше и порасторопней растолковали «недомеркам», что это планер. И Якову страстно захотелось взглянуть хоть одним глазом на диковинный самолет. Чтоб попасть в город, пришлось уговаривать мать, надо было упрашивать соседа, ехавшего на базар, и потом всю долгую дорогу слушать поросячий визг. Жертвы оказались напрасными: в тот день дул сильный ветер, планер заперли в сарае, а самих планеристов словно тем же ветром и сдуло… Все же поездка была не совсем неудачной. В городе продавалась книжка про самолеты с картинками, и сосед, спасибо ему, не поскупился. Эта книжка и была последним толчком. Парень «заболел» авиацией окончательно…

Когда пришла пора идти в армию, призывная комиссия уважила просьбу Павлова. И вот новобранец прибыл в летную часть. На аэродроме выстроены истребители. Сказочные самолеты бороздят небо… Казалось, сбылась мечта! Его определили в школу младших авиаспециалистов. Это, конечно, не то, что пилоты, но все же еще одна ступенька к заветной цели. Он уже видел себя за штурвалом боевой машины. И тут произошел нелепый случай, из-за которого все пошло вверх тормашками; он попал в хозяйственный взвод.

О подробностях говорить было неохота, но Формусатов прилип как смола, и Павлов в конце концов рассказал:

— Спервоначала, когда мы, будущие специалисты, проходили карантин, нас учили ходить строем. Впереди меня шагал один верзила. Он только и делал, что ступал не в ногу. Я говорю ему негромко: смени, мол, ногу. Раз говорю, другой раз, а он — ни в какую. Мне же за разговоры в строю сыплются замечания. Ну, а потом — я даже сам не заметил — наступил ему на задник. А он, словно зарезанный, как завопит: «Павлов бодается!» И так сильно заковылял, что пришлось удалить его из строя. А меня за недисциплинированность отчислили из школы и направили на склад вещевого снабжения…

Этот рассказ сильно развеселил тогда Авагимова и Формусатова. Впоследствии они не упускали случая, чтоб не подтрунить.

И теперь, провожая друга в опасную разведку, Формусатову по какой-то странной ассоциации вспомнилось рассказанное — тогда в степи. Его вдруг охватила тревога за товарища. Захотелось оказаться рядом с Павловым, захотелось уберечь его так же, как он оберегает капитана Жукова, который лежит вот тут рядом.

Оберегает? А Дронова-то не уберег. Ведь ни на шаг не отходил от своего комбата, а пуля все же настигла… В этом Формусатов винил чуть ли не себя! С тем большим рвением он ходил теперь за Жуковым, своим новым комбатом, пока Дронов лечит рану в медсанбате.

…Прошли уже долгие тридцать минут. Противник, потревоженный внезапным артиллерийским налетом, тоже усиливает огонь. Теперь пулеметные очереди уже не смолкают. Чаще рвутся мины. Такой грохот стоит, что трудно разобраться — откуда стрельба.

И уж совсем непонятно, что творится в том зеленом доме, как там те четверо?

Проходит еще полчаса томительного ожидания. Беспокойство, овладевшее Формусатовым, нарастает.

— Разрешите, товарищ капитан, мне… — возбужденно произносит он.

— Только тебя там и недоставало, — хмурится Жуков.

В небе вспыхивает ракета-«парашютик». Не спеша, она опускается над площадью. И тогда Жукову в его бинокль хорошо видны темные глазницы окон, видны двери дома. Они раскрыты настежь, как бы приглашая войти… Но где они сейчас, Павлов и его люди? Почему так долго нет связного? Ведь должен же он появиться! Он обязательно появится, если только…

Но Жуков отбросил от себя тревожную мысль. Он решил выждать, пока обстановка прояснится. Хоть немного.

А Павлов тем временем действовал, как было задумано. Разведчики двинулись в путь, лишь только взвились послужившие сигналом четыре красные ракеты.

Первым пополз Александров. Небольшой, плотный, он как бы вдавился в землю, слился с нею. Метрах в десяти за ним ползли Павлов и Черноголов. Замыкающим был Глущенко. Самый старший из всех, он не уступал товарищам в проворстве и выносливости.

Вот и разрушенный сарай — бывший мельничный склад. Павлов приказал Черноголову укрыться здесь, в развалинах, и прислушиваться: сейчас они, втроем, поползут дальше. Может случиться, фашисты их заметят…

— Тогда дуй в роту за подкреплением. Понятно?

Но их не заметили. Дом черной громадой одиноко высился над площадью, пугая своим подозрительным безмолвием. Стреляли, казалось, со всех сторон, но только не оттуда.

Стоял теплый сухой вечер. Привычно посвистывали пули, заставляя теснее прижиматься к земле, а то и вовсе замирать, когда в темном небе повисала осветительная ракета.

К первому подъезду все трое добрались благополучно. Вскоре к ним присоединился Глущенко.

Теперь — не медлить! Полагаться на безмолвие в таких случаях опасно.

Павлов разделил свой маленький отряд пополам: Александрова с Глущенко он оставил на лестничной клетке. Одного — чтоб наблюдал за входами и площадью, а другому приказал быть наготове — вдруг противник появился сверху. Сам же он вместе с Черноголовым проскользнул в раскрытые настежь двери.

Зашли в одну квартиру, заглянули в другую — картина повсюду, примерно, одинаковая. Здесь, видать, уже похозяйничали, но теперь фашистов пока нет.

Стараясь не греметь, разведчики стали спускаться в подвал. Павлову помнилось, что где-то в конце узкого коридора должна быть дверь.

Кромешная тьма. Спертый, отдающий гнилью воздух.

А вот и дверь. Она приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается полоска света. Слышатся детские голоса.

Павлов припал глазом к щели. В глубине подвала — длинный стол. Вокруг него на стульях, на скамейках, едва освещенные тусклым светом, неподвижные фигуры с землистыми лицами.

Дверь скрипнула, и люди испуганно поднялись. В потемках не разобрать, кто вошел. Видно только, что вооруженные.

«Вот оно», — оборвалось сердце… С того момента как Лида принесла страшную весть, никто не находил себе места. Гитлеровцы, правда, в подвале не появлялись, но их с ужасом ждали каждую минуту.

— Здравствуйте, граждане! — бодро сказал Павлов.

Все в подвале облегченно вздохнули. Раздались удивленные и радостные вопросы:

— Яша-автоматчик! — воскликнула Зина Макарова. Голос вошедшего показался ей знакомым.

— Он самый, — подтвердил сержант.

— Небось пришел сказать, что ирода прогнали, — съязвил Матвеич.

— Все в свое время, папаша. — Сейчас Павлову было не до разговоров. — Вы лучше скажите: фашисты в доме есть?

— Никак не найдешь их, сынок? — продолжал своим скрипучим голосом старик. — Ты их вон там поищи, за стенкой, их там полно. А здесь пока не было…

Тетя Паша и тетя Нюра закивали головами:

— Они все в тех подъездах, там их полно… Лида вот сама видела, — кивнули они в сторону стоявшей тут девочки.

Лида подтвердила свой рассказ про гитлеровцев, подымавшихся давеча по лестнице.

Павлов с Черноголовым переглянулись:

— Ну что ж, друзья, спасибо вам и на этом…

Увидев, что Павлов с Черноголовым собираются уходить, обитатели подвала встревожились. Все эти люди с такой надеждой и любовью глядели на солдат в перепачканных гимнастерках, что Павлов почувствовал: он для них сейчас самый родной, и нет у них другой защиты.

— Больше не уйдете? — раздались голоса. В этих словах были и вопрос, и мольба.

Пришлось успокаивать:

— Как только управимся — вернемся… Чайку попьем, потолкуем…

Разведчики собрались на совет. Надо обдумать положение. Действительно ли в остальных подъездах полно врагов? Сомнительно. Если б противник тут закрепился, то не прошел бы мимо целой секции. Уж кто-нибудь да заглянул бы и в этот подвал. Но куда девались те, с которыми седьмая рота нынче вела бой? Ведь видели, как фашисты входят в этот дом.

Да что гадать! Надо продолжать разведку. И Павлов скомандовал:

— Айда, ребята, во второй подъезд!

Расстояние — всего метров пятнадцать. Но луна уже взошла, и ползком, когда на дворе такой «концерт», не проберешься. Подстрелят, как перепелку. Остается одно — бросок.

Для хорошего бегуна пятнадцать метров — дела на две секунды, но тут не гаревая дорожка!.. Все же управились быстро. Несколько перебежек из воронки в воронку, и вот все четверо уже у новой цели.

Действовали в прежнем порядке. Александров и Глущенко наблюдают на лестничной клетке, а Павлов и Черноголов разведывают квартиры первого этажа.

Начали с той, что направо. И в первой же квартире — сюрприз…

Узенькая передняя. Глаза еле привыкают к темноте. Ступать надо мелкими шажками — иначе, чего доброго, и загремит.

Из-за двери доносится чужая речь. Вот оно, мгновение, когда решает смелость и только смелость!

Павлов легонько отстранил Черноголова. Сильный толчок ногой — дверь распахивается настежь, и в комнату летят две гранаты.

В грохоте взрыва тонут крики, стоны. Сквозняком потянуло едкий дым. Послав для верности длинную очередь из автомата, Павлов врывается в комнату, Черноголов — за ним.

У окна — развороченный станковый пулемет. Повсюду — бумаги, осколки посуды, обломки мебели… Груда книг, сброшенных с полки. Из-под книг выглядывает большая кукла.

И тут же на полу — неподвижные, два убитых фашиста.

Здесь недавно жили мирные люди, работали, учились, им были дороги эти книги, заключенная в них человеческая мысль, они мечтали о том, чтобы маленькая хозяйка этой большой куклы росла спокойно и счастливо…

Враг разрушил мир и счастье советских людей. И вот она — справедливая кара!

Эти двое, сраженные гранатой советского воина, поплатились головой. А по площади удирают уцелевшие гитлеровцы. Через открытые окна их хорошо видно при луне и даже можно пересчитать: один, другой, третий, четвертый…

Как же они уцелели? Должно быть, сидели в соседней комнате я, застигнутые врасплох взрывами гранат, выскочили из окон.

Павлов и Черноголов послали им вслед очередь из автоматов, другую, третью — скосили еще нескольких. А оставшиеся в живых припустились бежать из всех сил. И через минуту скрылись из виду.

Разведчики продолжали обследовать дом. Они побывали в других квартирах первого этажа — там никого не оказалось. Пусто и в квартирах верхних этажей. И повсюду — следы поспешности, с какой люди покидали насиженные места… Вот накрытый стол. В тарелках еда.

…Прошло уже минут двадцать, как Павлов и его товарищи находятся в этом доме, а противник ничем не дает о себе знать. Но рано успокаиваться. Засада может притаиться за каждым углом.

Павлов и Черноголов, все также стараясь не шуметь, стали пускаться во второй подвал. На лестничной клетке их страхуют Олущенко и Александров.

Здесь тоже едва мерцает коптилка. Настороженная тишина.

Едва успел Павлов проговорить свое обычное «здравствуйте, товарищи!», как из глубины раздался знакомый голое:

— Павлов, ты? И тебя застукало? — Голос тревожный, приглушенный; это санинструктор Калинин.

— Как так «застукало»? Не пойму, про что ты говоришь.

— Тут же фашисты! — с отчаянием воскликнул Калинин.

— Нет их тут больше, — успокоил Павлов. — Были, да все вышли. Правда, не все поутекали: двое там лежат, да им уж не встать, — показал он наверх. — Скажи-ка лучше, как сюда попал ты?

— Раненый тут…

— Так вот что, — строго приказал сержант. — Вылезай-ка ты из подвала и давай с нами. Работы по горло. А за раненым народ приглядит.

— Приглядим, конечно. Не сомневайтесь, — живо сказала Ольга Николаевна. Ее поддержал нестройный хор голосов.

Теперь уже впятером, разведчики отправились в оставшиеся две секции. Квартиры этой части здания неплохо сохранились, хотя, судя но валявшимся возле окон стреляным гильзам, тут уже добывали «гости».

Спускался Павлов и в подвалы. Он обшарил все закоулки. «Индивидуалка» забилась в свою каморку, но, конечно, не осталась незамеченной, как и те трое, обросшие щетиной, которые тоже полагали, что притаились. Но сержант не стал тратить времени на долгие разговоры, он только еще раз коротко расспросил про «гитлеровцев.

Итак, картина ясна. Противника в доме больше нет. Управились быстро, пожалуй меньше чем за час.

Зато какого огромного напряжения потребовал этот час! Во всяком случае, устали больше, чем после боя…

Выбрав удобные для наблюдения места, Павлов расставил людей. Глущенко и Александров будет следить за площадью, Черноголов — за частью двора, примыкающего к подъездам. Передышки быть не может — атаку следует ждать каждую минуту.

А теперь надо послать донесение и приготовиться к обороне.

Вырвав из блокнота листок, Павлов нацарапал огрызком карандаша:

— Давай, Калинин, неси быстрее комбату.

Калинин скрылся за дверью, и тотчас же совсем близко поднялась сильнейшая стрельба. Она шла где-то рядом, и пули еще чаще стали шлепаться о стены дома.

Сжалось сердце. Неужели Калинин погиб? А ведь все шло так хорошо!

Кто же доставит в батальон донесение? Послать второго человека? И весь этот дом-громаду оборонять втроем?..

Но долго раздумывать не пришлось.

— Идут! — раздался тревожный голос Александрова, наблюдавшего из окон второго этажа.

На площади появились темные фигуры. Их из окна хорошо видно.

Это ползли, плотно прижимаясь к земле, фашисты. Наконец-то они разобрались, что упустили ничейный дом, и теперь решили возместить утрату. Вражеские солдаты подползают медленно, с длительными передышками. При свете луны их даже можно пересчитать — десятка полтора, не меньше.

Александров и Глущенко заняли позиции на первом этаже у окон, выходивших на площадь. Оконные проемы быстро превращены в подобие амбразур. Для этого пригодилось все, что попало под руку: и батарея центрального отопления, валявшаяся посреди комнаты, и книги — их здесь много.

Не с легким сердцем два бойца закладывали окна томами Большой Советской Энциклопедии и собраниями сочинений Горького.

Не с легким сердцем смотрел на эту амбразуру и помогавший им сержант Павлов. Правда, не так уж много книг прочел он на своем веку. Но (все прочитанное даже в детстве крепко засело у него в голове. Уж если он что запоминал, так на всю жизнь! Случалось, в часы отдыха глядел он в выцветшее от летней жары высокое небо, где виднелось только одинокое облачко, и ему вспоминались стихи, заученные в давнюю школьную пору:

А когда дивизия стояла еще на левом берегу Волги, усталый после учения, задумывался он иногда, глядя на выжженную, вытоптанную солдатскими сапогами, прибитую колесами машин и орудий заволжскую степь, и припоминалась ему другая степь — цветущая и тихая, о которой такими необыкновенными словами рассказал душевный писатель Чехов.

Да, хороша родная земля и хорошие книги написаны о ней, но сейчас недосуг их читать. Сейчас — ничего не поделаешь — надо укрываться за ними, чтобы вести смертный бой с врагом…

Оставляя двух бойцов у импровизированных амбразур, Павлов распорядился:

— Мы будем на втором этаже. Как услышите, что открываем огонь, так сразу и начинайте…

Черноголова, охранявшего вход, Павлов на время снял с поста. Правда, тут тоже неспокойно. И хотя оставлять вход без охраны опасно, все же пришлось рискнуть. На втором этаже боец нужнее.

Времени на то, чтоб превратить в амбразуры еще одно окно, больше нет. Со второго этажа хорошо видно, как вражеские солдаты приближаются. Они медленно ползут по площади.

Вот они отрываются от земли. Пригнувшись, с автоматами наперевес, ускоряя шаг, подходят все ближе…

Пора! Заговорили автоматы со второго этажа. Моментально подали свой голос и два остальных.

После секундного замешательства фашисты залегли. Прошло еще не» много времени — и они (повернули назад, оттаскивая убитых.

Наступило затишье. Правда, стрельба в ту сталинградскую ночь — артиллерийская, минометная, пулеметная — не стихала ни на миг. Но на площади, перед домом, враг больше не появлялся, а это и есть «затишье»…

На рассвете Павлов — в который раз — обходил этажи. Внизу его встретил озабоченный Глущенко.

— Товарищ сержант, там хтось стенку ломае та й клыче…

Действительно, за стеной раздавались сильные удары и слышен был приглушенный голос. Похоже, кто-то звал: «Павлов! Павлов!» Больше ничего в этом кромешном аду не разобрать.

— Никак там Калинин? — догадался Глущенко.

Высунуться наружу — неразумно. Ни за что ни про что подстрелят. Стали перекликаться. Глущенко не ошибся: там, в соседнем первом подъезде и в самом деле был Калинин. Он долбил ломом капитальную стену, разделявшую две секции дома. Долбил упорно, бея передышки добрый час, пока наконец ему не удалось пролезть через пролом к своим.

А произошло вот что. Получив листок с донесением, Калинин выбрался на улицу, стал ползти к мельнице, но сразу же попал под сильнейший обстрел. А при такой перепалке полтораста метров живым не доползешь. Решив переждать, пока огонь хоть немного утихнет, Калинин укрылся в подъезде. Но всю ночь стрельба не прекращалась, а утром и вовсе нельзя было выйти наружу. И вот он нашел такой способ присоединиться к своим — проломил стену. Лом ему в один момент отыскал Тимка, старый знакомый из подвала.

Павлов решил задержать отправку донесения до наступления темноты, а пока что, не теряя времени, укрепляться и укрепляться. Никаких сомнений не было в том, что противник не оставит свои намерения отобрать упущенный дом. Об этом говорило все, и в первую очередь усилившийся артиллерийский и минометный обстрел. Сейчас может последовать и штурм.

Бойцы стали готовиться к обороне.

Прежде всего надо завершить то, что так удачно начал Калинин, — пробить отверстия в каменных стенах, разделяющих секции, чтобы можно было пройти по всему дому, не выходя наружу.

Нужно соорудить хотя бы две амбразуры в подвалах. Все это требовало времени. И как ни торопились, а дело подвигалось медленно. Ведь работать одновременно могли только трое: остальные двое зорко наблюдали за всем, что происходило снаружи — и на площади, и во дворе дома.

Нашлись, правда, добровольные помощники. Но, к сожалению, не во всяком деле они могли быть полезными. Зато, когда в подвале устраивали амбразуру, Тимка и Ленька все время вертелись, тут же. Они подносили кирпичи и пошедшее в дело старое железо: знали, где что можно найти.

А когда бойцы собрались уходить из подвала, мальчики стали упрашивать сержанта взять их с собой.

— Мы, дяденька, в тир ходили и знаете как стрелять умеем!

Павлов согласился, что тир, конечно, дело хорошее, но война — не тир и мальчуганам тут делать нечего. По правде говоря, Тимка и сам немного сомневался: управиться ли ему с автоматом? Пришлось пойти на уступку.

— Ну, если не стрелять, то мы вам иначе будем помогать. Подносить или что другое делать… Все, что надо… Как скажете…

Ленька застенчиво хлопал глазами, безмолвно присоединяясь к каждому слову старшего брата.

«Хитрые, чертенята!» — подумал Павлов.

— А мать отпустит? — спросил он не столько ребят, сколько тетю Пашу, которая во время этого разговора подошла к ним из темного угла подвала. Она куталась в теплый платок, усталые глаза на исхудалом лице пытливо изучали этого неказистого, но такого уверенного и, видать, положительного солдата.

— Позволит, позволит! — в один голос воскликнули мальчики. — Вот спросите сами.

Тетя Паша, ласково обняв обоих за плечи, еще с минуту тревожно вглядывалась в спокойное лицо Павлова. Она, видно, почувствовала, что этому человеку можно доверить ребят, и наконец решилась:

— Пусть идут, хоть немного пособят.

Павлов условился с ребятами: их берут связными. Только, чур, договор — строго выполнять каждый его приказ.

— Раз уж взялись, то по-военному! — заключил он.

Тимка и Ленька едва верили своему счастью. Тотчас оба посерьезнели, высвободились из рук матери и вытянулись перед сержантом.

— Мой первый приказ, — строго сказал Павлов, подавляя улыбку, — не подыматься на верхние этажи, не показываться у окон, делать только то, что будет велено, ходить там, где я разрешу. Понятно?

— Понятно, товарищ сержант!

Так у разведчиков появились помощники. И это было очень кстати. Теперь ни Александрову, ни Глущенко не нужно будет отлучаться от своих постов: у них есть связные.

Обстрел почти те затихал. А когда в дом попадал снаряд или мина — все вокруг сотрясалось и с потолка валилась последняя штукатурка.

Изредка гитлеровцы делали небольшой перерыв — его называли «антракт». Это создавало еще большее напряжение: именно теперь жди штурма!

Но на штурм они пока не шли. Им, видно, и в голову не приходило, что дом обороняют всего лишь четверо смельчаков!

Время тянулось бесконечно.

Между тем надо подумать и о еде. Ведь разведчики приползли налегке и ничего съестного с собой не взяли.

В какой-то квартире нашлась мука. В банке на кухонном столике — соль. Но где достать воду? Из кранов вода уже давно не течет. Прадеда, недалеко Волга — всего метров триста-четыреста. Но, говорят, близок локоть…

Вода, оказывается, пока еще осталась в котле центрального отопления.

«Котлом надо будет заняться», — решил про себя Павлов.

И вот уже готово кушанье: клецки из муки — «сталинградские галушки», как их кто-то окрестил. Черного лову и Александрову, дежурившим у окон второго этажа, связные отнесли еду наверх.

Поели сытно и с аппетитом. Это признали все, в том числе и Тима с Ленькой. Их, теперь уже в качестве полноправных участников обороны, Павлов принял на военное довольствие.

А с наступлением темноты Калинин во второй раз отправился с донесением, хотя пробираться было не легче, чем вчера: все так же не умолкая трещали автоматные очереди, рвались мины. Фашисты беспорядочно обстреливали все вокруг и в том числе полосу, через которую Калинину предстояло пробраться во что бы го ни стало — живым.

В ту памятную сентябрьскую ночь, когда полк преодолевал пылающую Волгу, в саперном взводе, которым командовал старший лейтенант Петр Керов, был сорок один человек. Они переправлялись одними из первых вместе с разведчиками и петеэровцами. Авангард полка создавал плацдарм для всей Тринадцатой дивизии. На прибрежных улицах Сталинграда — на Пензенской, Нижегородской и Пермской, на Ташкентской и Солнечной, — саперы, отложив на время шанцевый инструмент, взялись за автоматы и карабины, а то и за гранаты — выкуривали из руин засевшего там противника.

И лишь потом, спустя примерно неделю, полковые саперы приступили к своей прямой работе.

Как ни суров и опасен ратный труд пехотинца, но во много крат тяжелей и рискованней дело сапера. Это он, сапер, на виду у врага ставит мины и проволочные заграждения, это он роет траншеи и ведет взрывные работы, это он, сапер, делает проходы в минных полях, указывает одному ему известную безопасную узенькую тропинку среди ловко замаскированных мин. Когда разведчик отправляется в тыл врага, именно он, сапер, идет впереди. Он же первым встречает на минном поле возвращающегося разведчика. И всякий раз смерть подстерегает его на каждом неверно сделанном шагу.

Старший сержант Василий Гусев, крепко сколоченный, весь в веснушках сибиряк, стал командиром взвода после того как Керова назначили полковым инженером. И вот они, обычно втроем — Керов, Гусев и кто-нибудь из сержантов, — ползают по переднему краю при свете дня. Надо наметить места, где потом, уже ночью, будут устанавливать мины и заграждения.

Несколько тысяч мин поставили саперы перед фронтом полка и в глубине его обороны. То был доблестный подвиг и стоил он немало жизней. Остался спать вечным сном на волжском берегу и старший сержант Василий Гусев. Он отважно и мастерски действовал все дни боев в Сталинграде. Редко какая рискованная операция проходила без его участия. Погиб он трагически уже после разгрома гитлеровцев, когда разминировал площадь Девятого января.

…Сразу же после того как комбат Жуков передал приказ Елина о создании внешней линии обороны, в Доме Павлова появился Василий Гусев со своими помощниками. Пришли сержанты Виктор Паршиков и Михаил Часовских. И конечно же, Лука Власенко: предстоит строить дзоты, а Власенко по таким делам первейший мастер. Этот умудренный жизненным опытом высокий худощавый человек плотничал уже семнадцать лет — еще с тех пор, как служил на афганской границе, и потом, когда строил казармы, и в предвоенные годы, когда в Крыму, под Керчью, в Бешуйских копях мастерил геологам затейливые ящики для их бесконечных кернов. По мобилизации его взяли в пехоту. Понадобился год войны, чтоб попасться на глаза взявшему его к себе во взвод Керову. Разглядев в солдате природного умельца, он не ошибся. Власенко стал заправским сапером. Минировал и подрывал, делал проходы в минных полях, резал вражескую проволоку. Но лучше всего получался блиндаж или амбразура. Уж очень ловок был плотничий топор в этих натруженных крестьянских руках.

Два сапера — солдат и офицер — прошли бок о бок всю войну и закончили ее в Праге. А спустя десятилетия два пенсионера — садовый рабочий крымского совхоза «Лучистое» Лука Власенко и офицер запаса из Минска Петр Керов — шлют друг другу праздничные поздравления. Временами кто-нибудь из них получает письмо и из далекого Алейского района, что на Алтае: это напоминает о себе еще один из немногих оставшихся в живых гусевских саперов — колхозный пенсионер Михаил Часовских…

Придя в Дом Павлова, саперы без промедления взялись за дело. Власенко занялся своим плотничаньем. Он по-хозяйски обошел этажи, слазил на чердак, мерил, прикидывал, и вот уже в подвал стали таскать половицы, балки, дверные косяки…

И пока размечали места будущих дзотов, пока копали землю, он уже орудовал топором. И быстро, на глазах у вертевшихся тут же Тимки и ребят из его «молодежной бригады», росла в углу подвала горка рам, щитов, подпорок.

Места для дзотов выбрали с таким расчетом, чтоб они не сразу бросались в глаза. Это было разрушенное овощехранилище, остатки бензоколонки и большая воронка от снаряда. К этим местам в стали незаметно вести подземные ходы. Рыли по всем правилам. На глубине двух метров под каменной одеждой площади были выкопаны укрепленные подпорками тоннели. Ширина — метр. Высота — немного поменьше, но достаточная, чтоб быстро проползти.

Всю вынутую землю, так же как и в прошлый раз, когда копали ход сообщения, втаскивали в дом. Но теперь ее было куда больше, и очень скоро несколько комнат на первом этаже оказались засыпанными под самый потолок.

— Строим метро, — шутил Илья Воронов. Он распоряжался в штольне, которую Копали пулеметчики, сооружавшие для себя отдельный дзот.

С балагуром Вороновым состязался не менее острый на язык круглолицый большеглазый солдат Свирин. По возрасту он был старше всех — ему уже стукнуло сорок, имел два ранения еще в гражданскую войну и величали его не иначе как по имени и отчеству: Иван Тимофеевич. Ухмыляясь в свою острую рыжеватую бородку, которую он отпустил на фронте, пулеметчик, бывало, выговаривал Воронову:

— Что же получается, товарищ командир? Не иначе, медные котелки, как ты говоришь. У меня сын твоих лет, а ты мной командуешь…

Бессмысленное выражение «медные котелки» Свирин позаимствовал у Воронова же, который употреблял эти слова по каждому поводу. Никто не понимал, при чем тут медные котелки, но тем не менее прибаутка нравилась.

— Зато, Иван Тимофеевич, окончится война, вы поедете в Астрахань, домой к бабке, а нам, молодым, еще, дай господи, пахать и пахать, как медные котелки…

Помимо трех подземных ходов, прокопанных к дзотам, еще один тоннель — четвертый — провели к остову подбитого танка, прочно застрявшему на ничейной земле между Домом Павлова и вражескими позициями. Впоследствии этот танк, считавшийся мертвым, нанес противнику немалый урон.

Для временного укрытия была использована и проходившая вдоль дома канализационная труба. К ней прорыли два хода сообщения. Когда начинался сильный обстрел, туда перебирались все, кто мог, а на своих местах оставались только те, чьи огневые точки были в подвале — пулеметчики, минометчики, расчет бронебойщиков. Разумеется, не уходили и дежурные. Они патрулировали по всему дому и, если попадал зажигательный снаряд, не давали распространиться пожару.

Дзоты, тоннели, ходы сообщения… Защитники дома и в самом деле превратились в шахтеров. С легкой руки Воронова они стали именовать себя метростроевцами.

Как водится, не обошлось и без археологических находок. Пулеметчики наткнулись на сундук, в котором оказался футляр со скрипкой. Ее отнесли Пацеловскому. Музыка — это по его части. Ведь в прошлом он горнист эскадрона и даже, говорят, играл в духовом оркестре.

— Принимай подарок, — обратился к нему пулеметчик. — Тут и смычок есть, так что играй в полное свое удовольствие!

Пацеловский осторожно взял протянутый ему инструмент, слегка прикоснулся к струнам, ослабил волос на смычке и стал укладывать скрипку в футляр.

— Э-э! Да ты, видать, мастер лишь на дуде дудеть, — оскалил зубы пулеметчик. — А еще музыкант! Тебе бы только «Бери ложку, бери бак…»

— «А не хочешь, иди так!» — закончил известную погудку бывший горнист. Он не на шутку рассердился. — Это ж скрипка, нежнейший инструмент… Что ты понимаешь в ней, голова твоя садовая! — И Пацеловский аккуратно застегнул ремни футляра. — Пусть отдохнет. Придет и на нее время…

Скрипка, водворенная в «штаб», недолго находилась в одиночестве. В том же сундуке оказался и баян. А затем притащили с верхнего этажа вниз пианино. Чем не оркестр, хоть и обреченный на бездействие — Пацеловский категорически отказывался играть на инструменте, которым не владел. Правда, Воронов, улучив момент, когда связист отсутствовал, попытался было извлечь из скрипки звуки, но все в один голос признали, что с «максимом» он управляется лучше, и пришлось бросить.

Выручали гости. Немного играл на фортепьяно политрук Авагимов, часто бывавший в доме, да еще капитан Розенман, начальник полковой разведки. Тот был заправский пианист. И хотя появлялся он обычно в горячий час, когда было не до музицирования, враг давал концерты совсем другого рода — вое же ухитрялся исполнить начало своей любимой Лунной сонаты.

Пока глубоко под мостовой прокладывались тоннели, гусевские саперы самоотверженно трудились на поверхности. За две-три ночи перед домом создали широкий минный пояс, заложили противопехотные, противотанковые и фугасные мины. Впереди минного поля выросли три ряда заграждений из спиралей колючей проволоки.

Луна теперь всходила позднее, но не давали покоя осветительные ракеты — фашисты на них не скупились. Приходилось хитрить, таиться, пользоваться короткими перерывами между двумя вспышками. В наиболее тяжелом положении оказались те, кто строили заграждения вдоль фасада, выходящего к противнику. Здесь погибли два сапера, да еще двое были ранены.

Еще в сентябре, когда, направляясь в девятую роту, чтоб вести ее на штурм дома военторга, командир третьего батальона Дронов выходил из своего командного пункта, его настигла пуля. Связной Формусатов тут же втащил комбата в укрытие, а Маруся ловко перевязала руку и плечо. Ослабевший от большой потери крови, Дронов пролежал весь день на пункте сбора раненых — это была щель, наспех вырытая саперами в косогоре.

Отправить раненых через Волгу можно только глубокой ночью. Правда, и в такую пору огонь на переправе не ослабевает, но все же в темноте он бесприцельный, так что быстрый катер, на который поминутно обрушиваются водяные столбы, имеет больше шансов благополучно добраться до левого, «тихого» берега реки.

То и дело приносили людей в окровавленных бинтах. И сколько Дронов ни допытывался, так толком и не удалось узнать, что же там происходит в его третьем батальоне. Теперь командует, конечно, Жуков. На него вполне можно положиться. Но как там все обернулось?

Почти перед самым отходом катера в тесной щели появился Кокуров. Протискивая свою огромную фигуру среди тех, кто лежал и сидел на сдвинутых вплотную носилках, комиссар батальона с трудом отыскал Дронова. Если б не оклик: «Николай Сергеевич!» — хоть и слабым, но таким знакомым голосом, Кокуров ни за что не узнал бы в этом мертвенно-бледном человеке с глубокими впадинами глаз Виктора Дронова, с которым он, несмотря на разницу в возрасте, так искренне дружил.

— Где же ты, Виктор, за поганую пулю ухватился? — мягко укорил его Кокуров.

— На самом пороге КП, будь оно трижды неладно, — с досадой в голосе тихо отозвался комбат.

От комиссара Дронов узнал свежие новости. А потом, за Волгой он продолжал получать «политдонесения» — так именовал он те короткие записки, которые комиссар посылал ему в медсанбат при каждой оказии. Писали и другие, так что все это время Виктор Иванович был в курсе жизни батальона.

Непростым делом оказалось избежать отправки в тыловой госпиталь. Рана серьезная, потеря крови ослабила организм. Но мог ли Дронов оставить свой батальон, с которым он прошел длинный тяжелый путь из-под Харькова!

Хирург, оперировавший развороченную у самого плеча руку, понимал это.

— Чижик перевязывала? — спросил доктор. — Вижу, ее работа! Вернетесь — подарите ей пуд шоколаду. За спасенную руку, право, не дорогая цена…

Все в медсанбате знали пристрастие Марии Ульяновой — свои фронтовые сто граммов она постоянно меняла на сахар. Она действительно спасла комбату руку, но все же пролежать в медсанбате пришлось целый месяц.

Выписавшись, Дронов в сумерках переправился через реку. Когда он появился на сталинградском берегу, уже совсем стемнело. За месяц здесь многое переменилось. Появилась густая сеть ходов сообщения. С непривычки, да еще в темноте, нелегко было ориентироваться.

— Веди в полк, — коротко приказал Дронов сопровождавшему его Формусатову.

Верный ординарец не мог допустить, чтобы выздоравливающий комбат возвращался из госпиталя один. Разузнав точно, когда это будет, он выхлопотал у Жукова небезопасную командировку через беспрестанно обстреливаемую реку и теперь уверенно вел Дронова на командный пункт батальона. Но капитан, видимо, не спешил «домой». Формусатов растерянно посмотрел на Дронова и нехотя свернул влево, по траншее, ведущей к штабу полка.

— Залатали? — приветливо встретил Дронова командир полка. — Очень кстати вернулись, Виктор Иванович, очень кстати.

С места в карьер полковник стал объяснять обстановку. Враг усиливает нажим. Сильнейшие бои в районе заводов. Тракторный пришлось отдать… Противник прорвался к Волге…

Об этом Дронов слышал еще на том берегу. Пламя пожарищ в заводском районе было видно и в медсанбате…

— Жмет он и на участке полка, — продолжал Елин. — На днях с трудом отбились у Дома Павлова… Слышали, завелся у нас такой домовладелец? — лукаво сощурился Елин.

О сержанте-«домовладельце» Дронов, конечно, знал. И из записок Кокурова, да и во фронтовой газете о Доме Павлова писали. И конечно, приятно читать, когда хвалят твоих людей…

— А ребята там подобрались молодцы, — продолжал полковник. — Крепко держатся. Только, надо полагать, противник их в покое не оставит… Это у него кость в горле.

И командир полка подробно обрисовал предстоящие третьему батальону задачи.

— А теперь попьем чайку, Виктор Иванович? — пригласил Елин в заключение. — Надо же отметить возвращение!

Дронов смущенно поблагодарил, но отказался — он торопился к своим. Полковник не стал задерживать.

Наконец ординарец повел Дронова «домой» — на КП батальона.

— Все еще в тюрьме сидите! — хмуро пошутил командир батальона, следуя к своему командному пункту. О, это место ему запомнилось. Ведь именно здесь, на пороге своего КП, он, как это определил комиссар батальона Кокуров, ухватился за поганую пулю…

Формусатов промолчал. Он гордо вел своего командира, предвкушая эффект от маленького сюрприза, приготовленного ко дню возвращения капитана из медсанбата.

В батальоне их уже ждали.

— Богато живете, — одобрительно оглядываясь, заметил комбат.

Это замечание Формусатов воспринял как похвалу себе. Ведь именно его стараниями просторный подвал разрушенной тюрьмы принял и вправду комфортабельный вид. В глубине стояли две кровати, покрытые ватными одеялами. Стены у кроватей завешаны огромными коврами; коврики поменьше устилали пол. Были здесь и письменный стол, и диван с высокой спинкой, и даже обеденный стол со стульями вокруг. Правда, несколько нарушала уют снятая с петель и покоившаяся на пустых ящиках дверь. Но такое нарушение стиля, видно, не смущало Формусатова, Тем более что сооружение предназначалось для телефонистов. Помещение хорошо освещалось лампами, сделанными из снарядных гильз.

— Это он все мастерит, — кивнул Жуков на ординарца, уже хлопотавшего вокруг банок с консервами.

Тем временем в штабе начал собираться народ. Первым пришел комиссар Кокуров, а когда весть о возвращении комбата распространилась, появились все, кто мог отлучиться, — пришли командиры рот Наумов и Дорохов, пришел политрук Авагимов, и, конечно же, поспешила Чижик — санинструктор Маруся Ульянова, оказывавшая Дронову первую помощь.

Вернись командир батальона после ранения в другое время, разговор затянулся бы до утра. Но теперь противник жмет. С часу на час может повториться вылазка.

Командиры рот коротко доложили обстановку. И хотя все было в порядке, Дронов решил немедленно осмотреть оборону трех опорных пунктов батальона: мельницы, Дома Заболотного и Дома Павлова.

Начали с мельницы. Седьмая рота Наумова, занимавшая здесь оборону, сильно поредела. А мельница стоит, как скала.

До чего ж крепко сложены эти старые мельничные стены! Сколько снарядов на них обрушилось, а им все нипочем…

В сопровождении Авагимова и Наумова комбат прежде всего обошел три вынесенных вперед пулеметных гнезда. Их огонь держит под контролем всю площадь Девятого января и достигает «молочного дома» — вражеского опорного пункта по ту сторону площади.

Стояла холодная ночь. Начались осенние дожди, и хотя уже несколько дней как перестало лить, раскисший грунт не просыхал. В тяжелых тучах, обложивших небосвод, отражалось зарево пожара. Грохотала канонада — это в районе заводов продолжался бой.

— А тут братья Карнаухи, — сказал Наумов, проводя Дронова по боковой траншейке в очередной окоп. — Земляки того самого Глущенка, что вместе с Павловым занял дом.

Капитан хорошо помнил этих уже немолодых солдат. Шестеро «старичков», земляков-ставропольцев, прибыли в батальон одновременно. Все попросились в одну роту.

В просторном окопе поеживался у ручного пулемета Тимофей Карнаухов. Его двоюродный брат, потягивая самокрутку, прикорнул. Увидев начальство, солдаты подтянулись.

Ну как, дружки-землячки, вышибаем из Гитлера дух? — спросил Дронов.

— Вышибаем, товарищ капитан, — ответил за обоих Тимофей. — Только дух в Гитлере дюже тяжелый, никак не вышибешь…

— Правильно говоришь, дружок, сильно тяжелый. А вышибать все же придется нам, никому другому…

Слабый свет ракеты, медленно опускавшейся где-то вдали, заглянул и сюда. Наметанный глаз Дронова отметил здесь полный порядок… Проверив пулемет, комбат отправился дальше.

В подвале мельницы, как и месяц назад, рассыпана пшеница. Груда заметно уменьшилась.

— Малость подъели? — кивнув на зерно, сказал Дронов.

— Что б мы делали без нее! — ответил Авагимов.

— Даже «трубочиста пустили», — вставил Формусатов.

— Какого такого «трубочиста»? — удивился капитан.

Пришлось объяснить. Когда случались перебои с доставкой продуктов, единственной едой была эта пшеница. Ее варили и пропускали через мясорубки.

Однажды на мельничном складе под грудой щебня нашли бочонок растительного масла. Какой-то «знаток» определил: прованское! Обрадовались и нажарили из крутой каши котлет. Прошло несколько часов, и все, кто лакомился, заболели животами. Начался переполох: шутка ли — массовое отравление! Но вскоре тревога сменилась общим весельем. Просто масло в бочонке оказалось не прованским, а касторовым… Тут и родилась прибаутка «пустили трубочиста» — мол, при грубой пище даже полезно разок принять слабительного… Тем не менее охотников до жареных на касторке котлет что-то не находилось больше. А кашу из зерна продолжали варить, и гора пшеницы помаленьку таяла…

На мельнице осмотрено все. Наумов проводил комбата по огневым точкам, поднялись и на разрушенный чердак, где устроили свой наблюдательный пункт минометчики. Всем, что он увидел, Дронов остался доволен. Молодец Жуков, управился. Видать, хлебнули тут, пока он отлеживался на чистых простынях.

Сколько времени пробыл без памяти командир пулеметного взвода лейтенант Афанасьев, он и сам не знает. А когда пришел в себя — обрадовался: жив! Стал ощупывать руки, ноги — целы! Но попытался подать голос — не может. И язык словно не ворочается. Рядом — Алексей Аникин, тоже контуженный…

А внизу под площадкой лежал убитый пулеметчик Идель Хаит. Тогда, перед разрывом снаряда, когда Афанасьев дернул его за шинель и, удерживая на месте, крикнул: «Хаит, куда ты? Ложись, убьет!» — он опоздал на какую-то долю секунды…

Афанасьев и Аникин тоже услышали приказ Кокурова — отходить. Патронов больше нет. Подобрали автомат Хаита, но и там пустой диск. Так, вдвоем, контуженные и безоружные, они стали выбираться из дома. Чтоб вылезть на площадь через окно, надо миновать длинный коридор. Вот в нем-то Афанасьев и столкнулся с гитлеровцем — лоб в лоб! Уже потом Аникин рассказал, что произошло в темном коридоре: сам Афанасьев действовал машинально и ничего не запомнил.

Два врага встретились внезапно и от неожиданности оторопели оба. Но Афанасьев успел первым стукнуть прикладом по голове. А когда гитлеровец упал, перескочил через него. Аникин перескочил следом. Фашист уже лежа словчился и дал очередь из автомата. Но, к счастью, промахнулся…

К вечеру раненые собрались в Доме Павлова. Туда же пришел и замполит полка Дворецкий.

Батальонный комиссар приказал, чтоб всех раненых отправили в госпиталь без задержки. На прощанье он крепко обнял, сержанта.

Бои за «молочный дом» продолжались еще два дня. На смену третьему дроновскому батальону, понесшему большие потери, Елин ввел в действие второй батальон капитана Андриянова.

После схватки у дома железнодорожников, после штурма Г-образного дома, мало бойцов оставалось и во втором батальоне, чьи позиции находились правее мельницы. Теперь на его плечи легла тяжесть еще одного боя.

Людей повел старший лейтенант Драган, один из немногих, оставшихся в живых участников сентябрьского боя за вокзал.

Предстояло выделить группу для разведки боем.

Разведка удалась. Группа обнаружила Шесть вражеских огневых точек — потом их подавили. А главное — противник еще раз почувствовал, что покоя ему нет и не будет, что инициатива больше не в его руках.

Из этой разведки не вернулся возглавивший ее лейтенант Кубати Туков, комсомолец из Нальчика: на обратном пути он был убит в пятидесяти метрах от Дома Павлова. Он похоронен в братской могиле на той же площади, где погиб.

А там, где были зажаты в железные тиски двадцать две вражеские дивизии, шли тяжелые бои.

Блестяще задуманный советским командованием план «Уран» успешно выполнялся.

По этому же плану развертывались боевые действия шестьдесят второй армии, ее дивизий, ее полков и батальонов. Надо было не давать и часа передышки врагу, не позволить ему перебросить ни одного солдата к внешнему кольцу окружения.

Сорок второй гвардейский стрелковый полк с честью выполнил свою задачу.