— Дай я тебя поцелую. — Вера обняла мужа и, наклонив его черноволосую голову, коснулась жестких, чуть припухлых губ.

— Мы сделали большое дело, милая моя. — Бывший боксер Виктор Быков не смутился сидящих за накрытыми столами приглашенных гостей этим проявлением супружеской нежности.

Ему нечего стесняться. В свои тридцать пять он женат, у него двое детей, его спортивная карьера плавно перешла в тренерскую работу, что вполне логично увенчалось открытием собственной спортивной школы бокса.

Несколько столов составили вместе посреди новенького спортивного зала. Огромное полотно, покрытое белоснежной скатертью, ломилось от деликатесов. Дикая утятина, перепела, запеченные маленькие кабанчики, осетрина, красная рыба, судак в тесте, щучьи котлетки, пирожки с крольчатиной. А к ним — российский сервелат, икра красная и черная, буженина, брынза, кумыс, картошечка фри, селедочка, салатики, водочка, шампанское и несколько бутылок молдавского коллекционного вина.

Гостей было много. Даже слишком. Все восхищались изобилием и хвалили кухню, не забывая время от времени подкидывать в рот очередной кусочек снеди. Виктор рассчитывал на узкий круг знакомых, а набралось почти пятьдесят человек. Он никому не хотел отказывать. Для него как для боксера, как для личности сегодняшнее событие являлось очередным шагом по дороге, которую он выбрал еще в детстве.

В десять лет боксерские перчатки кажутся тяжелыми. Тогда еще невозможно понять, как ребята постарше могут бить так стремительно, что не видно движения руки. Он всю жизнь мечтал иметь сокрушающий удар. Стремительный, резкий, внезапный, опрокидывающий.

Через пять лет его уже называли «крокодилом». Подобно земноводному, он «раздирал» жертву молниеносными боковыми ударами, не оставляя шансов на спасение.

На противоположном конце стола сидит его старый друг и соперник Игорь Кузин. Сухой, жилистый, чуть поуже в плечах, но выше, стройнее. Они дважды сходились в финале России, и оба раза Кузин оказывался в лучшей форме, чем его оппонент. Забыть поражения Быков не мог. Может быть, память о неудачах и толкала его к осуществлению заветной мечты: открытию собственной школы бокса.

Сегодня, спустя восемь лет, они вновь сойдутся на ринге и померятся силами. Конечно, уже не будет фантастических ударов, стремительных серий, инстинктивных уходов от атак, не будет легкого порхания ног, перемены стоек и ощущения огромных волн энергии, вливающихся в тело в перерывах между раундами, но они будут биться. Никаких договоров, никаких подстав. Три раунда по три минуты. Победит сильнейший.

Оба за весь вечер не притронулись к спиртному. Только минералкой смачивают горло да изредка бросают друг на друга суровые взгляды. Над столами висит напряжение приближающегося боя. Все приглашенные слегка возбуждены. Скоро начнется.

Жены боксеров приложили максимум усилий к тому, чтобы ничего не состоялось, но разве можно остановить этих ненормальных!

Вера обняла мужа:

— Может, не стоит разыгрывать весь этот цирк? Ведь не мальчики?

— Перестань. — Быков спокойно смотрел на нее. — Ничего не случится.

— У тебя же травма спины…

— У него тоже, — возразил Виктор и посмотрел на соперника.

Алена держала Игоря за руку.

— Ты уже дважды доказывал, что сильнее. Что тебе еще нужно?

Кузин глотнул водички.

— Он бросил вызов — я не мог не принять его.

— Виктор постоянно тренируется, а ты уже несколько лет не нагружал себя по-настоящему.

— Не забывай о двух месяцах подготовки. Не все так мрачно. К тому же здесь не первенство России.

— И ты хочешь сказать, что будешь драться вполсилы и ляжешь через Десять секунд после гонга, чемпион?

Он не ответил. Зачем? Дуэль будет честной и бескомпромиссной.

— Перестань ворчать. — Он слегка ущипнул жену за мягкое место и не смог скрыть улыбки, когда она вздрогнула от неожиданности.

Подождав, пока гости насытятся и слегка захмелеют, Быков дал знак организатору поединка.

Сергей Мелехов, в прошлом боксер-легковес, пролез через канаты на ринг с микрофоном в руке.

— Дамы и господа! Сейчас вам предстоит увидеть поединок двух боксеров, чье высокое мастерство радовало любителей и знатоков бокса на протяжении многих лет. Бой, посвященный открытию школы, проведут: в красном углу — владелец школы, мастер спорта, двукратный серебряный призер чемпионатов России Виктор Быков! — Раздались аплодисменты, и хозяин зала, встав из-за стола, удалился в раздевалку вместе с женой и массажистом. — В синем углу ринга — почетный гость сегодняшнего праздника, мастер спорта международного класса, двукратный чемпион России, серебряный призер чемпионата Европы Игорь Кузин! — Игорь отвесил поклоны всем присутствующим и вслед за соперником удалился в раздевалку.

Пока бойцы готовились, Мелехов, приглашенный Быковым в качестве второго тренера на постоянную работу, продолжал:

— Два раза наши соперники сходились в финале России, и оба раза Кузин брал верх. Посмотрим, как будут разворачиваться дела сегодня. Сегодняшней встрече предшествовала двухмесячная серьезная подготовка обоих спортсменов. Надо ли говорить, что никто из них не хочет уступать противнику. Эту встречу мы смело можем назвать принципиальной. А определить сильнейшего нам помогут судьи… — Три представительных мужчины поднялись из-за стола и заняли свои места около ринга. — Судья на ринге!.. — Мелехов взял паузу. — Мастер спорта Сергей Мелехов! То есть я! — Раздался дружный хохот.

Ведущему принесли листок бумаги.

— Поступили результаты взвешивания. Виктор Быков — семьдесят семь килограммов триста граммов! Игорь Кузин — восемьдесят один килограмм семьсот граммов!

Лежа на массажном столе, Виктор, как ни старался, не мог прийти в себя после жесткого, но честного поединка.

Первый раунд они оба вели разведку. К чести Кузина, он сумел за несколько недель войти в прекрасную форму и порхал, словно мотылек. Быков, однако, подумал, что он сможет справиться с противником, дав тому возможность выложиться до конца.

Сам Виктор берег силы. В результате первый раунд закончился с моральным перевесом Кузина. Тот удивил зрителей своей прекрасной формой, а его ловкие уходы от несколько стандартных атак Виктора приносили ему аплодисменты. Разогревшиеся спиртным зрители не жалели ладоней. С каждым взрывом оваций Игорь все больше верил в успех.

Быков отправился в свой угол в несколько испорченном настроении. Он не проиграл по ударам, но уступил в технике. Сейчас ему казалось, что он вернулся на восемь лет назад. Теперь преимущество соперника будет расти от раунда к раунду, а его проигрыш будет с каждой секундой все очевиднее. Неужели он не выиграет и теперь?

Второй раунд Кузин начал весьма жестко, в результате чего Быков поплыл. Судья открыл счет.

«Я ведь не пропустил, не пропустил», — старался убедить себя мастер спорта, стоя в углу и чуть покачиваясь.

— Закончим? — поинтересовался Мелехов.

— Ни хрена подобного, — прошептал Быков.

За несколько секунд выгнать из головы туман невозможно. Кузин знал об этом и поспешил закончить бой за явным преимуществом. Он быстренько «прискакал» к заторможенному Быкову, словно бравый гусар на молоденьком жеребце, и с удовольствием провел серию из трех ударов. Виктор вяло переместился вдоль канатов. Двигаться было очень тяжело, но остановиться означало сдаться.

Он гулял по рингу, кое-как отвечая на атаки и думая о гонге. Второй раунд он, похоже, провалил. В тот момент, когда столь отвратительные мысли родились в его тренерском сознании, Виктор уловил крохотное нарушение координации движений у соперника. Сбой в технике — первый признак усталости. Долго ждать не пришлось. Игорь открыл подбородок, и широкоплечий противник отправил по назначению триста килограммов массы, сосредоточенной в небольшой боксерской перчатке.

Гонг возвестил об окончании второго раунда. «Мне не хватило десяти секунд, чтобы сделать дело», — подумал Быков и отправился отдыхать.

Осталась треть пути. Кузин выдохся. Быков мог поклясться, что это так, надо только увеличить давление и воспользоваться парой-тройкой ошибок соперника.

Как и ожидалось, Игорь пошел в атаку. Он устал, и выжидать не имело смысла. Быков сохранил силы и теперь был готов даже не за медаль и не за славу, а лишь за принцип одержать верх. Единственный шанс Кузина был в стремительной атаке секунд в тридцать, дальше — или все, или ничего.

Быков ушел в защиту и, подставляя под удары то корпус, то перчатки, выжидал, когда усталость навалится на атаковавшего его чемпиона. Он чуть было не пожалел об этом, когда его голова затряслась под тяжестью прямого в переносицу, но не стал менять рисунок боя и, собравшись с духом, выжидал. Прошла минута. В запасе еще две… А вот и подарок! Уклоняясь от очередного удара, Виктор заметил просвет между вытянутой и согнутой руками Кузина и, одновременно с отклонением корпуса влево, послал правую руку в белое пятно, затянутое защитным шлемом.

Игорь стоял на ногах около секунды, затем медленно осел на ринг.

Первым, кто бросился к Кузину, был Виктор.

— Ты как?

Мелехов оттащил его в сторону, давая возможность врачу осмотреть спортсмена.

— Доигрались? — Алена со слезами на глазах поднялась на ринг и, бросив обидное слово Виктору, склонилась над мужем.

Виктор ждал.

Наконец чемпион смог подняться и подойти к нему.

— Вот ты и выиграл.

— Пошли отдыхать, Игорек. Нам осталось только молодых учить.

Быков помог другу дойти до раздевалки, где им должен был заняться доктор, после чего сам поспешил принять горизонтальное положение.

Он победил, а большего и желать нельзя.

Нина Тодуа шла по селу к роднику. Стройная высокая девушка, с высокой грудью, семенила босыми ногами по пыльной дороге. Лето выдалось жарким, и родник, вытекающий из-под земли, потихонечку затухал. Но никто не боялся, что он пересохнет. Снега, тающие высоко в горах, питали его, а потому высокие кувшины женщин и девушек, идущих от родника, были наполнены прохладной и вкусной водой.

Село кончилось. Она свернула к лесу, на извилистую тропку. Теперь надо преодолеть небольшой овражек, поросший шиповником, пройти мимо двух огромных ореховых деревьев и слегка углубиться в лес. Там из-под корней вековой сосны бьет родник.

Навстречу ей попалась соседка, которая, поздоровавшись, не забыла справиться о здоровье отца.

Карена Тодуа месяц назад ранили в ногу грузинские боевики. Тогда все мужчины взялись за оружие и не дали бандитам войти в селение. Сейчас рана затянулась, и глава семейства мог уже работать по хозяйству, не забывая раздавать работу всем своим детям. А их у него было четверо. Три сына: старший — Георгий, средний — Сосо, младший — Вано. Между Сосо и Вано родилась у Карена и Зульфии дочка Нина. Сегодня у нее день рождения. Четырнадцать. Возраст вроде и невелик, но в их селе девушек отдавали замуж и в двенадцать. К отцу тоже приходили сваты, но он медлил, понимая, что матери одной будет нелегко.

Нина год от года становилась все краше, и, как следствие, почти каждый месяц Карен принимал в доме гостей, но дальше застолья дело не двигалось.

Чем дольше медлил Тодуа, тем с большей энергией ломились в их дверь сваты.

Только один раз отец поинтересовался у нее, за кого бы она хотела выйти. Пожатие плеч и покорное молчание были ответом. Больше отец не спрашивал дочь об этом.

Нина поставила на плечо кувшин и пошла обратно. Мог ли ей нравиться богатый, но толстый Зураб с его заплывшими в жиру родителями, или длинный и скрюченный в свои сорок бобыль Радик, или широкоплечий, приземистый крестьянский сын Дато? Она честно говорила себе, что ей бы не хотелось жить ни с одним из них.

Вечер. Праздничный стол на редкость богат. Нина не помнила, чтобы на ее дни рождения забивали барашка, доставали очень хорошее вино, да еще и приглашали гостей.

Они с матерью едва успели привести себя в порядок, как на пороге появились гости.

Первым вошел седовласый старик, за ним женщина — ровесница матери, а потом в дом вошел он. Молодой человек. Высокий, стройный. Их глаза встретились. Она отвела взгляд. Протест и желание смешались в ней. Он слишком хорош для их убогой жизни. Парень превосходил всех ее братьев красотой и силой. Он возвышался над ее отцом почти на голову и смиренно молчал, пока старшие обменивались приветствиями.

Все уселись за стол. Вино потекло рекой. Поднимались бокалы, говорились тосты. Далеко не случайно Нину и Гоги, так звали юношу, посадили вместе. Девушка не могла ничего есть и лишь изредка пила вино и с благодарностью смотрела на отца, который тихо говорил о чем-то со старцем.

Наконец отец спросил Нину:

— Пойдешь замуж за Гоги?

Он мог бы и не спрашивать. Но даже формальный вопрос делал отца более цивилизованным в глазах окружающих, и это ему нравилось.

Дочь кивнула и покраснела. Видела бы она своего кавалера. Тот весь залился краской и, чтобы остудить пыл, залпом осушил огромный кубок с вином. Все, кто был за столом, зааплодировали и рассмеялись.

— Через неделю свадьба! — громко сказал старик, отец Гоги.

Мать заплакала, братья заулыбались. Гоги был красив и молод, а ей ничего больше и не было нужно.

Лена Басова пришла на работу на полчаса раньше обычного. Сегодня у нее особенный день. После десяти лет безупречного вождения ей сегодня должны были дать новую машину.

Вчера поступил к ним новый троллейбус, и начальство, недолго думая, отдало его под начало молодого, но весьма опытного водителя.

Депо еще погружено в полудрему. Рассвет только начался. Казалось, что свет ей совсем не нужен. Она и вслепую найдет 2207. Теперь ей ездить под этим номером. Он не может быть несчастливым, ведь на конце семерка.

Диспетчер Смирнова очень удивилась, увидев Лену.

— Не терпится? — поинтересовалась она.

— Да. В три ночи поднялась. Чувствую, уснуть не могу. Пришла на работу.

— Понимаю.

Басова подошла к машине. Троллейбус не простой, а с гармошкой. Четыре двери. Она вошла в салон. Чистенький, новенький, ни царапинки, ни грязинки. Сиденья обтянуты коричневым кожзаменителем, пол покрыт новыми резиновыми половичками. Она прошлась до конца салона и вернулась к первой двери. Теперь самое торжественное.

Ее рабочее место стало удобнее. Кресло пошире и помягче. Баранка стала более приятной на ощупь, оделась в какой-то синтетический материал и стала толще. Теперь руки будут не так уставать. И где находится этот город Энгельс, где выпускают такие машины? Она не знала. С географией у нее было плохо. Надо будет прийти домой и посмотреть, откуда родом ее 2207.

Она десять лет проработала на видавшем виды 1308 и никогда не бросала его в беде. Все не переставали удивляться, что столь старая, латаная-перелатанная, полусгнившая развалюха все еще на ходу. Бывали дни, когда ей самой приходилось ремонтировать свое чадо, но она не унывала. Она любила 1308, и ей казалось, что он держится только за счет ее чувств к нему.

Что же теперь с ним будет?

Она подошла к отработавшей свое машине и положила руку на переднюю фару, как бы прощаясь с ней. Сзади неслышно подошел один из водителей парка.

— Любуешься? — Он кивнул на троллейбус.

— Привет, Пронин. — Она никогда не называла его по имени. Для друзей он Федор, а для нее Пронин. Высокий, черноволосый, с руками, как клещи, Пронин.

— Заслужила, заслужила Леночка новую машину.

Она несколько удивилась, с чего бы это он вдруг подошел к ней. Они вместе в одном коллективе, но ни разу он не удосужился обратить на нее внимание. Может, она молода для него? Ее же не смущало, что он на десять лет старше. Здоровья у Феди было достаточно. В свои сорок с копейками он был подтянутым, чистеньким и… холостым.

Женщины от него были без ума, чем он, по слухам, охотно пользовался. Правда, данный факт нисколько не подымал его в глазах Лены, но в общем-то она была не против, потому как была по жизни не менее одинока, чем собеседник.

— Я старалась каждый день, — заметила Лена.

— И вот победа! — Может быть, его восторг был и искренним, но ей совсем не хотелось продолжать с ним разговаривать, надо работать.

Без пятнадцати пять она уже на маршруте. Ничего не скрипит, не болтается. Автоматика тихонько пощелкивает. Ей придется первое время быть осторожной. Все-таки ее детище стало на несколько метров длиннее. Зато пассажирам будет посвободнее, а значит, обстановка будет не столь напряженной. Только не в часы пик. Нервозность пассажиров будет передаваться водителю, несмотря на то, что он за металлической перегородкой. И все-таки это лучшее, что может быть в ее карьере водителя. Новая техника! Значит, ей доверяют, ее ценят.

«Наконец-то дождь», — думал Зотов, ступая вдоль прибывшего из дальнего далека поезда. Вещмешок, заброшенный за плечо, не тянет. Там почти ничего нет. Мыльно-рыльные принадлежности да подарок для матери. Огромный пуховый платок.

Три года за воровство. Глупость, детская глупость. Прямо в день восемнадцатилетия. Напились и пошли брать магазин. Напрямую, через витрину. Сдайся он тогда с друзьями на месте, получил бы условно. Теперь кому это интересно? Надо начинать жить заново. Что было, то было.

Он шел по вокзалу и смотрел на прилично одетых, о чем-то беседующих людей, и дышал воздухом свободы. Сколько красивых женщин! Рома Зотов бросал взгляд то на одну, то на другую, порой чувствуя, что у него немеют ноги. Иногда ему казалось, что он может просто рухнуть на асфальт, не выдержав этого обилия женских прелестей.

Накануне, ночью, в плацкартном вагоне он с трудом удержался от желания пощупать длинноногую красавицу, мирно спящую на верхней полке. А сейчас его изголодавшееся воображение рисовало картины, одна заманчивее другой.

Теперь на автобус, пятая остановка его. Сколько же раз ему снилось, что он едет домой?

Неожиданно взгляд уперся в синий мундир, и глаза налились яростью. Мент!

Рома шел и, не мигая, смотрел на мусора. Реакция последовала незамедлительно. Сержант потребовал предъявить документы.

Зотов достал бумажку и едва удержался, чтобы не ткнуть ею в лицо.

— Все в порядке, можете идти, — сообщил блюститель порядка.

Зотов, не ответив, пошел дальше. Теперь от ярости не осталось и следа. Мгновение назад он балансировал, словно на канате, понимая, чем может закончиться сопротивление властям.

В автобусах за время его вынужденного отсутствия свободнее не стало. Но это не испортило ему настроения. Он уже дома.

Во двор вошел, когда солнце клонилось к вечеру. Он поднялся на четвертый этаж панельной девятиэтажки и позвонил в дверь. Никого.

Достал ключи. Замок за три года не меняли, некому. Как загадал. Уходил — взял ключи. Пришел — и открыл ими дверь.

Часы на кухне висят на привычном месте. Вроде и не было трех долгих лет. Без пяти пять. Обычно в пять пятнадцать мама уже дома.

Он вошел в ванную. Большое зеркало, которое он любил, на месте. Вроде подрос. Ромка всю жизнь проходил в малышах, и каждый сантиметр прибавлял в нем уверенности.

Зато в плечах раздался несомненно. Раздался, конечно, было громко сказано, скорее — расправился.

Мать вошла тихо. Замок чуть щелкнул.

— Ромка! — закричала она, увидев обувь, и бросилась в единственную комнату.

Они обнялись, мать заплакала.

— Все будет хорошо, мама, ты не волнуйся. Все кончилось.

Она посмотрела на него глазами, полными слез.

— Ты, наверное, устал с дороги?

— Да, нет. Трое суток спал. — Он еще раз оглядел комнату, будто после материнских объятий она изменилась.

— Иди мойся, пока горячая вода есть, а я на стол соберу.

Ромка усмехнулся: все, как обычно, — в летнее время горячую воду продолжали отключать, как это делалось и до его заключения. Как ни странно, но именно это обстоятельство утвердило его в мысли — он дома.

Когда он вышел, облачившись в чистое белье, то обнаружил на кухонном столе водочку, копченую колбаску, свежие огурцы, картошку, сливочное масло, омлет, пшеничный хлеб и соленые грибы.

— Как я тебя ждала, как ждала. — Мать обняла сына и вновь заревела.

Прежде чем наброситься на еду, он отставил водку и сообщил, что больше пить никогда не будет.

Мать с удивлением и уважением посмотрела на него и убрала со стола бутылку.

Сын был прав: если бы не водка, жить бы ему на свободе, а не маяться в неволе долгих три года.

— Виктор Михайлович! Оторвитесь на минутку! — раздался голос Ольги Аросьевой.

Быков не обращал на нее внимания. Он продолжал держать лапу.

— Сильней правой! Точнее в цель! Заноси локоть! Я сказал тебе — бей сильней! Сильней! — Не было ясно, кто устает больше — он или Андрей Чехов, который молотил по лапе. — Так! Хватит!

Чехов, тяжело дыша, прислонился к канатам. Они провисли под тяжестью его молодого тренированного тела.

— Знаешь, как ты должен бить?! — Виктор приблизил разгоряченное сердитое лицо к лицу молодого боксера. — Так, словно каждый твой удар — самый важный и к тому же последний! Ты понял?! Словно твой удар — единственный, и ты обязан свалить им соперника! Вкладывай в удар всю свою силу. Понял?! Всю!

— Это очень… тяжело. В полную силу.

Быков молча снял тренировочные лапы, отшвырнул их в сторону.

— Можешь идти, — спокойным голосом произнес он.

— Почему?!

— Я не буду тебя тренировать.

— Но почему?! — У Чехова задрожал подбородок.

— Ты не хочешь слушать меня. Иди!

— Виктор… Михайлович, я все понял! — В голосе Чехова была мольба. — Давайте продолжим, Виктор Михайлович.

Быков молчал. Чехов был лучшим из его учеников в возрасте до 20 лет. Самым ценным его качеством было то, что он не боялся соперников. Он легко и без раздумий шел вперед и наносил удары, не боясь боли, которую несли встречные удары противников. В нем не было этого тормоза, который появляется у более опытных боксеров и не дает им биться в полную силу. Оставалось лишь поставить Чехову действительно хорошие удары, обучить умению наносить их так, чтобы посылать противников в нокаут, присоединить к его природному бесстрашию удар завидной силы и резкости.

— Ладно. Но чтобы я больше не слышал таких разговоров. Никогда! — Виктор надел лапы, и Чехов продолжил отработку атакующих серий.

— Вот так — пойдет, — скупо похвалил его тренер. — Отдохни десять минут и начинай спарринг. — Он пошел в другой угол большого зала, который вмещал три ринга, множество тренажеров, зеркал и огромное количество свободного пространства, чтобы заниматься «боем с тенью».

— Виктор Михайлович! — вновь подошла к нему Ольга. Она была главным бухгалтером и заведовала всем хозяйством открывшегося спортивного центра.

Когда-то она успешно занималась плаванием и даже взяла «бронзу» на России. Затем пришла пора подумать о будущем. Закончила бухгалтерские курсы, получила необходимые знания. Она была довольно привлекательна, сумела сохранить стройную гибкую фигуру, у нее была даже нехарактерная для профессиональных пловчих большая грудь, и Быков помнил, как однажды уединился с ней в своем кабинете. Ольга оказалась на удивление покладистой девочкой, она не стала упираться, а совсем наоборот — попыталась получить максимум удовольствия.

После этого Виктор старался воздерживаться от интимных встреч с Ольгой — столь покладистые дамы его не слишком привлекали.

— Что, Оля?

— Вы не хотите посмотреть на новую вывеску?

Старая вывеска уже давно портила Быкову настроение. Конец двадцатого века на дворе, а тут убогая фанерка с облезлыми от дождей буковками. Хотелось чего-то основательного, чтобы взглянешь — и сразу видно: серьезный человек, серьезный бизнес, как и подобает бывшему чемпиону России.

— Уже готова?

— «Школа бокса Виктора Быкова». Только что установили… Красота!

Быков пошел к выходу, подбадривая подопечных: «Веселей, ребята… работайте, работайте… запомните — чем больше вы сделаете сейчас, в этом зале, тем лучше вы будете чувствовать себя на ринге, во время боя…»

Два здоровых парня встретили его у входа в клуб. Начищенные ботинки, брючки, рубашечки, за спинами джип «Чероки».

— Вышел на вывеску взглянуть, тренер? — поинтересовался накачанный молодец весом с центнер.

Быков посмотрел на его коротко стриженную прическу, неширокий лоб, густые брови и квадратный подбородок.

— Хотите заниматься? — спокойно поинтересовался боксер, предполагая, что перед ним местная братва.

— Ага, — двинул мысль более грузный напарник «центнера».

Виктор обошел тяжеловесов и, отойдя от крыльца на несколько метров, оценил работу агентства по изготовлению рекламы.

Надпись, сделанная крупными красными буквами, была обрамлена лампочками и спрятана под стекло.

— Лучше, чем у тренера Микки, — поделился «худощавый» непрошеный собеседник.

— Тренер Микки был беден, разбогател лишь его ученик Рокки Бальбоа, — заметил Быков, зная, что в конечном счете разговор сведется к деньгам.

— Мы будем заниматься здесь, — твердо заявил обладатель жирового пояса на талии, — за это тебя никто не тронет.

— И как много учеников у меня прибавится? — поинтересовался Виктор.

Он давно ждал чего-либо подобного и только после того, как прошел месяц, успокоился. Оказалось — зря. Какие условия ему выдвинут, он не знал.

— Не волнуйся, мы спортсменов уважаем, — заверил «центнер», — желающие пока только Серега и Колян. То есть я и он. — Худой кивнул на толстого.

Перед ним стояла какая-то двадцатилетняя наглая шушера. Надо бы было поговорить с ними поплотнее.

— Пошли записываться в секцию, — пригласил Быков и первым вошел в клуб.

Серега с Коляном вошли в его кабинет.

— Места здесь много, — начал Серега. — Мы дадим денег, ты привезешь сюда тренажеры «Кеттлер», поменяешь сантехнику. У тебя прибавится людей за счет открытия небольшого атлетического зала. Своих боксеров сможешь подкачивать. Взамен мы будем бесплатно заниматься каждый день с девятнадцати до двадцати одного часа. Кроме того, раза два в неделю, вечером, сюда будут приезжать уважаемые люди и разминать кости. — Колян вытащил пачку стодолларовых бумажек. — Времени у тебя неделя.

— Сивый сказал, что ты должен проверить, крепкие ли у него яйца, — напомнил Колян.

— Да, тренер, ты не дрейфь, я тебя не поломаю, — с пафосом заявил Серега. — Мой кумир Майк Тайсон. На ринге бьется, а за его пределами трахает телок, он крутой нигер.

Это был вызов. Быков почувствовал, как адреналин заставил закипеть кровь. Он спокойно пожал плечами и предложил заняться делом, а не разговорами.

Глаза Сереги загорелись.

— Будем боксировать по всем правилам. Я классно занимался боксом и еще ничего не забыл.

Виктор показал, где раздевалка, и пошел готовиться к бою. По пути объявил ребятам, что сейчас у них появится возможность посмотреть поединок с его участием, после чего попросил всех продолжать занятия.

Когда наконец «братки» показались, в зале наступила тишина.

Виктор признался себе, что не ожидал увидеть Серегу в столь отличной форме. Его соперник был на полторы головы выше и тяжелее примерно на двадцать пять килограммов.

«Это тебе не бухгалтершу втайне от жены загибать, — подумал Быков. — А впрочем, бегает он, наверное, плохо. Собью дыхание и разделаюсь без особых проблем».

— Что это за цирк? — поинтересовался Мелехов.

— Братва, — спокойно ответил хозяин клуба. — Они сделали мне предложение, от которого я не мог отказаться.

— Ты будешь биться с этим парнем? — усмехнулся Мелехов. — Тебя не смущают его рычаги?

— Длинные, сильные рычаги. Нормально развитый мальчик. Но бегает он плохо, поверь мне.

Мелехов справлялся одновременно и с ролью судьи на ринге, и с ролью счетчика времени.

Второй тренер щелкнул секундомером, и бой начался.

С первых секунд Быков понял, что эта комедия ненадолго. У него не было никакого желания играть с неуклюжим противником.

Все закончилось через сорок две секунды. Поиграв с детиной на средней дистанции, Быков не упустил возможности зарядить в подбородок, чего ему уже давно не удавалось, так как соперники попадались опытные и не такие рослые. А здесь все шансы и себя показать и засранцев притушить.

— Серега, ты че! — Колян вскарабкался на ринг и бросился к неподвижно лежащему на ринге товарищу.

Мелехов оттолкнул в сторону рыхлого юношу и, склонившись над Серегой, поднял веко.

Пока мочили ватку в нашатырном спирте, Серега уже пришел в себя и, сфокусировав взгляд на Быкове, уважительно сообщил, так, что было слышно всем присутствующим:

— А ты мастер.

— Мастер, мастер. — Мелехов похлопал шефа по плечу.

— Мастер сегодня проводит тренировку по сокращенному графику. Не забывай, сегодня у меня годовщина свадьбы. — Это Виктор сказал уже Мелехову.

— Помню, помню.

Уже жестяная. Шутка ли, восемь лет вместе.

— Закончи за меня, — он подозвал помощника, — а мне пора. — И поспешил к выходу.

«Ну и денек: и наезд, и поединок, и праздник по случаю годовщины. Лучше не придумаешь».

Нина Тодуа сидела во дворе на лавке и держала на руках маленького братика Вано. На улице было уже темно, жара спадала. Приближалась ночь. Можно сидеть около дома еще полчасика, пока не станет очень холодно. Потом надо идти спать, потому что завтра новый день, и ей потребуется немало сил, чтобы его прожить.

Вано смотрел на сестру и хитро улыбался. Ему было три года, и он пользовался всеми привилегиями, положенными маленькому ребенку, но при этом был большим шалуном. Пока ему все прощалось, все сходило с рук.

Деревянная лошадка, вырезанная отцом на радостях в первые недели после рождения сына, была уже изрядно потрепана, но все равно оставалась любимой игрушкой маленького Тодуа. Он вертел ее в руках и время от времени старался запихать себе в рот. Нина то и дело освобождала голову лошади от крепкой хватки молочных зубов.

— Вано, так делать нельзя. Зачем ты грызешь? Папа делал тебе игрушку, он так старался.

Мальчик внимательно выслушивал замечания сестры, после чего все начиналось сначала.

Нина сидела и смотрела то на небо, тускнеющее после захода солнца, то на теряющий четкие очертания коровник, то на дорогу, по которой уже почти целый час как никто не прошел.

Нина опомнилась только тогда, когда братик неожиданно замахал ручками и напрягся.

Она посмотрела на него и обмерла. Детская ладошка судорожно сжимала безголовую лошадку.

— Вано, где голова?

Вано не отвечал. Он вцепился в сестру и хрипел. Нина схватила брата и, перепуганная, с плачем побежала в дом.

Мать, сообразив, в чем дело, взяв ребенка за ноги, несколько раз тряхнула его.

Отец вышел из комнаты, когда все закончилось. Он посмотрел на женщин, затем на хватающего воздух Вано и на валяющуюся на полу отгрызенную голову.

— Нина, — серьезно сказал он, — сегодня ты будешь ночевать в хлеву вместе с коровами.

Он ушел в комнату.

Ребенок, наполнив кровеносную систему кислородом, заревел. Нина выбежала из дому и, усевшись во дворе на ступеньки, тихо зарыдала.

Страшно было подумать, что по ее вине мог погибнуть младший брат.

Конец смены выдался напряженным. Так всегда бывало, когда окончание ее работы приходилось на часы пик. Транспорт ходил нерегулярно, на остановках скапливалось множество людей, и все пытались штурмом взять именно ее троллейбус, как будто он был последним и единственным в этот час. Лена всегда удивлялась этой безудержной напористости горожан, но тем не менее она уже давно научилась переносить эти неблагоприятные часы. Просто надо больше внимания проявлять при посадке и высадке пассажиров. Иногда ей было жалко машину. За что же ей достается такое?.. Троллейбус не виноват в том, что в городе не хватает транспорта.

Надо терпеть. Народу у рынка набилось под завязку. Правда, дальше — легче, а к концу рейса народ совсем рассосется.

Басова стала думать, чем ей заняться после работы. Пойти на пляж и посидеть теплым сентябрьским вечером на берегу моря или набраться сил и навести порядок в квартире после вчерашней вечеринки. Лена и еще три дамы с их предприятия решили тихонько посплетничать после рабочего дня. Но как-то само собой получилось, что у каждой появился кавалер. К Лене, словно листик в бане, прилип Федор Пронин. Она не старалась его отодрать по той простой причине, что была рада кавалеру.

Вместо планируемого чаепития получились неплохие танцульки-посиделки с легкими поглаживаниями.

Федор ушел вместе с другими, чем несколько разочаровал. Главное, что они договорились встретиться в восемь вечера и побродить по берегу моря.

«Кто я для Федора? Девушка месяца или нечто большее?» — думала Лена, одновременно следя за дорогой.

«Если он хотел переспать со мной, тогда почему не остался на ночь? Постеснялся гостей? Мог бы вернуться позже. Неужели и мужчине хочется романтики?»

Затормозив на остановке, она посмотрела в зеркало заднего вида. Вышло человек семь. Желающих прокатиться больше не было.

— Едем дальше, — одними губами произнесла Лена и несколько раньше, чем двери полностью сомкнулись, перевела взгляд на дорогу.

— Руку, руку прижали! — закричал кто-то.

Лена вздрогнула. Посмотрев в зеркало, она увидела, что кому-то пришлось весьма несладко: мужчина невысокого роста, отчаянно жестикулируя, пытался выдернуть другую руку из тисков закрывшихся дверей. Открыла двери. Мужичок выскочил на улицу и, продолжая размахивать руками, угрожающе что-то кричал ей вслед.

Приехав в депо, она уже забыла о случившемся, но бабоньки в диспетчерской не преминули обрадовать:

— На тебя жалоба. Готовься потерять премию. — Смирнова сочувственно взяла ее за руку. — Кому ты там руку отдавила?

— Не знаю, — призналась Лена бледнея.

— А я тебе скажу. Мужика ты прижала, а он какой-то там то ли художник, то ли музыкант. В общем, руки ему обе нужны. Говнюк номер троллейбуса запомнил и накатал бумагу.

— Пойду я домой, — тихо сообщила Лена.

Премия — вещь неплохая, но завтра у нее более важное мероприятие — свидание с Федором. Да пропади они пропадом, эти деньги!

Рома пришел домой в седьмом часу вечера. Мать поставила на стол картошку, политую постным маслом, черный хлеб и стакан чуть сладкого чая.

Сын накинулся на еду. Он весь день, как и вчера, как и неделю, как и месяц назад, мотался по городу в поисках стабильного заработка. Его никоим образом не устраивали предложения его бывших дружков, которые, получив сроки поменьше, давно освободились и зарабатывали на жизнь весьма неблаговидными делами. Кто торговал наркотиками около дискотек, кто воровал магнитолы из автомашин. Зотов понимал, что это не дело и рано или поздно можно попасться.

Стучась в дверь к потенциальному работодателю, он говорил себе, что должен быть честным. В результате ему то не хватало образования, то не было опыта работы, то возраст был не тот, то комплекция не могучая. Но главной проблемой была его судимость. Как только дело доходило до заполнения анкеты, а в ней — до пункта о судимости, сразу находилась масса поводов для отказа в приеме на работу. Брать бывшего уголовника никто не хотел. И хотя отказывали под благовидными предлогами, Ромка ясно видел настоящую причину. Ни шатко ни валко прошло два месяца, за которые денег в доме не прибавилось, и Ромкой начало овладевать отчаяние. Надежды на честную жизнь таяли.

Сегодня все было по-другому. Он проснулся необычно рано — около восьми — и, наскоро перекусив, выкатился на улицу. Решив посетить частную фирму, где требовались столяры, он оделся попроще, состроил деловое выражение на физиономии и отправился по указанному в объявлении адресу.

Предприятие располагалось в небольшой пристройке девятиэтажного панельного дома. Как только он открыл дверь, запах столярки забрался в нос, и Зотов вспомнил, как на зоне изо дня в день ему приходилось собирать оконные рамы. Он ненавидел эту работу и вот сам пришел просить хозяина дать возможность заработать денег именно тем, чему научился в неволе.

В просторном зале трудилось человек восемь. Буквально на глазах Зотова на свет появлялись диваны и кресла. Он не стал долго стоять, разинув рот.

— Вон дверь, видишь? Тебе туда, — сообщил ему сухонький мужичонка в очках, облаченный в черный халат.

Коричневый прямоугольник, расположенный в конце небольшого цеха, манил неизвестностью.

Аккуратно обходя рабочих, Ромка примечал, кто чем занимается, и мысленно ставил себе плюсики. Здесь не было работы, с которой он не мог бы справиться.

Он открыл дверь почти машинально, совсем позабыв, зачем он здесь.

Когда же его взгляд уперся в обладателя небольшого кабинета, было поздно отступать. Он где-то уже видел этого человека. Только где?

— Освободился? — Сидящий за столом мужчина поднялся, подошел и пожал руку.

— Я запомнил тебя. Ты после того, как я вышел, еще два года барабанил. Как тебя зовут?

— Роман.

Он не хотел больше встречаться с людьми, с которыми отбывал наказание. Но теперь-то никуда не денешься. Как Зотов ни напрягался, он не мог вспомнить, при каких обстоятельствах встречался с нынешним директором крохотной мебельной фабрики.

— Работу ищешь?

Зотов молча кивнул.

Он старался забыть о лагере, но лагерная жизнь вновь и вновь напоминала о себе. И вот этот человек оттуда. Ромка не ждал ничего хорошего.

А Юра Мамин, по кличке Мама, смотрел на пришедшего к нему пацана и не мог нарадоваться. Кандидатура устраивала его по всем статьям.

— Ты три года сидел. В зоне научился чему-нибудь?

Зотов понял, что его спрашивают о приобретенных навыках. Но собеседник смотрел тяжелым взглядом, и Ромка почувствовал вдруг острое желание вообще уйти отсюда, но мысль о том, что придется Бог знает сколько времени обивать пороги в поисках работы, а вечером встречать вопросительный взгляд матери, заставила его подавить в себе это желание.

— Столярничал, — скупо выдавил Рома.

— Ты не зажимайся. Хочешь начать новую жизнь? Похвально. Мне, как видишь, это удалось.

Зотов кивнул в знак согласия.

— Ну что, не вспомнил, где мы с тобой пересеклись?

— Нет.

— Ты мне чемодан нес, дружок. Когда я на свободу выходил. Я — Юра Мамин.

Упоминание о том, что он совсем недавно был «шестеркой», подавило волю. Рома не принадлежал Маме, но когда его попросили выполнить столь «почетную» работу, он не смог отказать.

— Ну, ты не волнуйся, все забыто. Завтра к восьми утра приходи на работу, тебе все покажут. А сейчас, будь добр, отнеси вот эту сумку.

Зотов чувствовал, что и сейчас не сможет отказаться.

Мама вытащил из-под стола обычную кожаную сумку.

— Вот адрес. Отдашь лично в руки кавказцу без больших пальцев.

Зотов сделал все, как просили. Когда он снова вошел в кабинет к Мамину, то получил вознаграждение в двадцать долларов.

— Надеюсь, ты не открывал сумку?

— Нет, — соврал Ромка. Вид упаковки с белым порошком и две пачки долларов до сих пор стояли у него перед глазами. Но он справился с искушением кинуть всех и спокойно донес груз до получателя.

— Отлично, мне подтвердили факт доставки. Завтра на работу. И мой тебе совет, не задавай много вопросов. Чем меньше любопытства, тем лучше для здоровья.

Зотов вышел на улицу. Главное — у него на руках появились деньги. Может, не все так плохо. Жизнь ведь только начинается.

— Ты чего задумался? — Мать заботливо посмотрела на сына.

Он встрепенулся, порылся в кармане и выложил на стол российский эквивалент двадцати баксам.

— Я нашел работу, мама.

Екатерина Ивановна расцвела. Услышав о мебели, она и вовсе воспряла духом.

— Я слышала, они неплохо зарабатывают.

— Я тоже, — ответил сын.

Быков подошел к скамейке, снял полотенце, вытер пот. Тренировка перевалила за середину, можно и дух перевести.

— Тренер! — окликнул его Сергей Петров. — Не хочешь со мной поспарринговаться?

Быков искоса посмотрел на Петрова. Короткая стрижка, высокий, с мускулами, ставшими за эти два месяца еще сильнее и неутомимее. У него была толстая бычья шея, зычный голос, грубоватые повадки деревенского паренька, попавшего в город, но нисколько не стушевавшегося, а наоборот, задиравшегося при любом удобном случае. Быкову не доставляло удовольствия заниматься с ним — он слишком часто спорил и продолжал по-своему делать многие вещи даже после замечаний Быкова. Петров — представитель долгопрудненской братвы, приезжал на тренировки на подержанном джипе и постоянно стремился подчеркнуть: «Я — не один. За мной — организация, организованная сила, к тому же вооруженная и не ведающая никаких барьеров. Так что имейте это в виду!»

— А тебе что, не хватает нагрузки? Два месяца назад все закончилось очень даже нехорошо.

Виктор вспомнил, как не на шутку испугался за здоровье стокилограммового выскочки.

— Я хочу попробовать еще раз. Хочется оценить, чего я достиг… тренируясь под твоим руководством! Ну, давай, тренер! — Петров несколько раз ударил перчатками одну о другую, приглашая Быкова на ринг.

— Слишком мало прошло времени.

Быков сам развил способности своего подопечного, научил сохранять форму во время поединка долгое время. Он заставлял его бегать каждое утро, прыгать через скакалку, непрерывно находиться в движении на тренировках. Теперь у Сереги появилась реальная перспектива боксировать на профессиональном уровне. Сейчас это модно. Пусть лучше зарабатывает деньги на ринге, чем где-то в офисах, наезжая на перепуганных бизнесменов.

Быков действительно поставил новенькие тренажеры на деньги, полученные от Петрова. Как и договаривались, он в понедельник и четверг предоставлял зал каким-то толстопузым дядькам, которые чихать на него хотели, но на вознаграждение не скупились. Доходы центра возросли за счет организации секции атлетизма, и это приходилось учитывать. Пока с него не требовали денег, но кто знает, кто знает…

Для Быкова этот неопытный мальчик был дорогим «пациентом».

— Я согласен, — сообщил он, думая о том, что обойдется с мальчиком понежнее и позволит ему проскакать все три раунда не проиграв, но и не выиграв.

С самого первого дня, когда долгопрудненский Петров пришел в спортцентр, между ними возникло нечто вроде противостояния. Петров пытался доказать превосходство своей молодости, своей силы. Похоже, его бесило, что Быков, будучи на пятнадцать лет старше, был таким же сильным, как и он, — если не сильнее. Петрова выводило из себя и то, что Быков превосходил его интеллектуально. У самого Сергея не было ничего, кроме малоуспешного школьного образования и энергичного нагловатого напора, основанного на убежденности, что он сильнее большинства окружающих его людей. А за плечами Быкова был институт физкультуры и неоднократные поездки по всему миру. Когда Петров пытался грубовато поддразнить его, Быков отвечал ему так, что весь тренировочный зал взрывался хохотом. Петров краснел, у него внутри все начинало кипеть, и Быков не мог не смеяться, наблюдая его раздражение.

Быков подошел к ученику и спонсору. Петров, на голову выше Быкова, как обычно держал руки слегка разведенными в стороны — словно мышц было так много, что они не позволяли прижать руки к телу. Типичная поза качков. Быков устал объяснять Сергею, что бокс и то, чем занимаются атлеты-качки, — разные вещи. Если ты — великолепный качок, это еще не значит, что ты хороший боксер. Груда мышц и сильный, хлесткий, валящий с ног удар — отнюдь не одно и то же. Отлично тренированные мышцы нужны боксеру как воздух… Но искусство бокса не ограничивается этим. Однако разъяснить это Петрову — хоть грубовато, хоть тактично — было невозможно.

— Сереж, ты бы лучше нашел себе кого-нибудь в собственной весовой категории…

— Так нет никого, с кем бы мне было интересно биться…

Быков поморщился: действительно, в секции не было хороших тяжеловесов, это и позволило Петрову столь нагло вести себя.

— Ну что? — напирал Петров. — Тебе, тренер, слабо самому? Стар стал, курилка… — Он ухмыльнулся.

Быков напрягся. Соглашаться на поединок было опасно, но и оставить открытый вызов Петрова без ответа — значило спасовать, а этого Виктор допустить никак не мог.

— Завяжи, — бросил он одному из учеников, протягивая руки в перчатках. — До шестидесяти лет все — пацаны, верно? — повторил Быков старую поговорку.

— Так только говорят, — губы Петрова раздвинула улыбка сытого волка, — на самом деле возраст сказывается, и очень сильно…

Они перелезли через канаты. Петров запрыгал в своем углу, разминаясь. Пол ринга подрагивал под тяжестью его тела. Он нанес несколько резких и хлестких ударов по воздуху.

Не слишком технично, но уже много лучше, чем несколько недель назад. Надо отдать должное Сереге — тренируется с полной отдачей, правда, не всегда слушает, что ему говорят, значит, пойдет более трудной дорогой.

— Ну что, готов, тренер? — воинственно осведомился Петров.

Быков махнул рукой — отсчет времени пошел.

Петров сразу бросился вперед. Сделав ложное движение, Быков увернулся. Удары Сергея пришлись в пустое пространство.

Быков видел злобный блеск в его глазах, ощущал фанатичную решимость Петрова расправиться с ним. Сломить, сокрушить, растерзать. Для него это был бой, в котором он собирался одержать победу, доказать свое превосходство. В Петрове было то, чего так остро не хватало перспективному Андрею Чехову, — он действительно вкладывал всю силу в каждый удар. Тяжело дыша, тяжеловес гонялся за порхающим Быковым по всему рингу.

Быков не понимал, откуда у Петрова столько глухой и безграничной злобы против него. И почему он вдруг возненавидел его и хочет уничтожить. Похоже, у этого Петрова было много комплексов — он был упертый, как животное. Его невозможно было ни остановить, ни обуздать. Время от времени точные удары Быкова на мгновение останавливали его, но после этого Петров пуще прежнего пер вперед.

— Ты сильно разошелся! — крикнул Быков. — Это же спарринг!

— Это — бокс! — с вызовом ответил Петров, и его правый кулак просвистел в воздухе над присевшим Быковым. Петров попытался тут же достать его левой, но Виктор был начеку и парировал удар, выставив вперед перчатку. А Петров все лез и лез на него… Ученики, почуяв, что это не обычный спарринг, что на ринге происходит нечто экстраординарное, столпились вокруг канатов. Их присутствие еще больше раззадорило Петрова.

«Он носит имя животного, от которого пошла моя фамилия, — пронеслось в голове Быкова. — Но он — не бык, а гибрид быка с человеком. От человека у него — безграничная злоба, мстительность, нетерпимость, коварство, жестокость». Он пятился к углу ринга, отступал… Надо было заканчивать этот спарринг и остановить Петрова!

А Петров словно ощутил запах крови, рвался вперед, ему казалось, что еще немного — и он сокрушит Быкова, растопчет его. Его лицо было перекошено, глаза стали почти безумными… Он был готов разорвать Быкова на куски и, похоже, жалел, что на его руках толстые, неуклюжие перчатки — без перчаток сделать это было бы сподручнее. Петров проводил серию за серией, его кулаки колотили то воздух, то перчатки, то плечи Быкова, а Виктор выжидал, когда противник откроется для встречного удара. И когда Петров на мгновение зазевался, Быков хлестко и точно поразил его правым боковым в челюсть. Петров замер… Он стал похож на механизм, внутри которого что-то сломалось…

Быков мог бы добавить Сергею и левой. Но он не стал этого делать. Одного удара было вполне достаточно. Он послал Петрова в нокдаун.

Тяжеловес постоял немного, унимая мелькание «звездочек» в глазах, тем временем ученики аплодировали своему тренеру.

— Хватит? — поинтересовался Виктор.

Отрицая поражение, атлет помахал рукой. По понятным причинам мотать головой у него не было никакого желания, лучше уж ручкой взмахнуть.

К чести Петрова, надо сказать, он восстановился за положенные десять секунд.

Оценив состояние подопечного, Быков решил, что для его соперника не все потеряно. Но только с менее опытным противником.

Он должен был не только победить, но и научить Серегу думать. Если он после нокдауна кинется вперед, не дав себе несколько секунд на восстановление, то с мозгами, можно считать, совсем плохо. Если постарается сменить нахрап на более продуманную тактику — будет толк.

Петров оказался умным мальчиком и не бросился отыгрываться. Это тренеру понравилось. Но последовавшая за этим атака оказалась затяжной и очень мощной.

Петров теперь не забывал о защите и не раскрывался. Он, словно заводная игрушка, отрабатывал на тренере серию за серией. Быков уже пожалел, что успел серьезно нагрузиться до боя. Его соперник тем временем наращивал темп и не думал останавливаться.

«Только бы продержаться до конца раунда, только бы…»

Словно тяжеленный молот опустился на правое полушарие. В глазах стало темно. Виктор не чувствовал, как падает вниз…

— С воскрешением, Виктор Михайлович.

Мелехов стоял над Быковым с полотенцем в руках.

— Долго меня не было? — поинтересовался боксер.

— Минут пять. Тебе не кажется, что пора заканчивать подставлять свою голову под удары здоровенных парней?

— Старость — не радость.

Быков попробовал подняться, но помощник остановил его.

— Лежи пока. Тебе сегодня торопиться уже некуда.

Мать мыла посуду, отец смотрел телевизор.

— Нина, сходи-ка в хлев, посмотри, что там с коровами. Чего-то они размычались.

Нина прислушалась. Похоже, отцу просто хотелось, чтобы кто-то продолжал заниматься делом даже после того, как он сам уселся перед телеэкраном. Чтобы мать мыла посуду, Георгий, самый старший из братьев, вытачивал новые балясины на токарном станке, Сосо выпиливал детали для ремонта водопровода… И ее он тоже решил чем-то загрузить. Отец полагал, что его хозяйство будет крепким лишь до тех пор, пока никто из родственников и членов его семьи не будет лодырничать. Он старался каждому найти работу и проследить, чтобы она выполнялась тщательно.

Нина поплелась в коровник. Ей не хотелось возиться с большими грузными коровами, которые постоянно хотели то есть, то пить. Она не понимала свою мать, которая так радовалась, когда поголовье увеличилось на восемь новых животных, — отец дешево купил их в соседнем селении, где в результате осетино-грузинского конфликта коров осталось больше, чем людей.

Хлев встретил ее теплом.

— Здравствуйте, коровы! — серьезно произнесла Нина. Она частенько разговаривала с этими глупыми животными, и, казалось, они начинали слушать ее, когда она говорила им, какие они толстые и бестолковые.

— Ну что вы раскричались?! — Нина с упреком посмотрела на коров. — У вас же все есть — и еда, и питье… спите лучше, набирайтесь сил!

Коровы ответили ей сонным мычанием.

— Ну вот… я так и знала… — Нина топнула ногой по пропахшему навозом полу. — Вы слишком много едите, и оттого вам не спится!

Неожиданно она услышала звон разбиваемого стекла и несколько вскриков. Потом рядом разорвалась граната. Этот звук нельзя было перепутать ни с каким другим.

«Неужели осетины?!» — похолодела Нина.

Она приоткрыла дверь и увидела темные фигуры, метнувшиеся к дому. Нина хотела крикнуть, хотела предупредить о надвигающейся опасности — может, отец успеет схватить ружье и защитить себя и домочадцев… но крик застрял у нее в горле.

Через минуту дверь коровника скрипнула.

— Ест здэс кто? Выходытэ, нэ бойтэс… опасность миновала… выходытэ, всэ бандыты разогнаны, вашей жизни ничто нэ угрожаэт. — Незнакомец говорил по-русски с заметным акцентом, но с каким — Нина не могла разобрать. — Выходытэ, нэ бойтэс!

Нина подняла голову, но в это время раздались автоматные очереди. Несколько коров стали оседать на пол. Смерть носилась в воздухе в каких-то сантиметрах от Нины. Она, затаив дыхание, переползла к яме, где парился навоз, и медленно погрузилась в нее. Навозная жидкость накрыла ее с головой, она оставила лишь губы на поверхности, чтобы дышать. «Что же они сделали с папой… с мамой… и с братиками?!» — пронеслось в ее голове.

Похоже, дома ее ждали мертвецы…

«Нет, нет, нет…» — беззвучно шептала Нина, думая о родных. Но ее мозг монотонно и зловеще повторял: «Да, да, да».

Кто был тот человек, который обещал не стрелять, а сам устроил бойню? Провокатор, который хотел стравить осетин с грузинами? У Нины не было ответов на эти вопросы.

Навоз начал жечь кожу.

«Сколько прошло времени? — терялась в догадках Нина. — Десять минут, пятнадцать?»

Ей казалось, что прошла вечность… Ей было трудно дышать, но она боялась вылезти из жгучей, зловонной, теплой, липкой ямы.

Наконец терпеть жжение она уже не могла. Зацепившись за доску деревянного загона, выбралась из ямы и осторожно двинулась к выходу.

Свежий воздух, мысли о родных, страх за собственную жизнь, жижа, текущая по ногам…

Все селение, казалось, вымерло.

Дрожа, Нина приблизилась к большому бетонному резервуару, в котором хранилась дождевая вода, перелезла через невысокий бортик. Навоз, пропитавший ее одежду, мало-помалу удалось смыть. Вылезла на траву и заревела.

Надо было войти в дом и посмотреть. Слезы лились из ее глаз. Она дрожала при мысли, что она там увидит.

— Папа…

Отец лежал в кресле перед телевизором, на лбу она увидела небольшую черную дырочку с засохшей струйкой крови.

Мать лежала на Вано. Она погибла, пытаясь закрыть его своим телом. Но мальчик тоже был мертв.

Нина обежала весь дом. Она тормошила тела родных, пытаясь пробудить их к жизни… Бесполезно. Все были мертвы.

Девочка завыла в голос. Спотыкаясь о тела близких, она выбежала на улицу.

Слепо глядя перед собой, она побрела к соседям. К Табидзе. Она надеялась… Впрочем, она и сама не знала, на что надеялась. Она шла к Табидзе только потому, что ей некуда было идти.

В доме Табидзе гулял ветер. В гостиной стоял телевизор с померкшим простреленным экраном. На лестнице лежал старый Давид. Нина бросилась в спальню. Жена Давида, тоже Нина, спала вечным сном на кровати.

По другим домам она уже не пошла. Ни в одном из домов не горел свет. Никто не плакал и не звал на помощь.

Пройдя мимо двух десятков домов, Нина застыла посреди улицы. До нее наконец дошло, что во всем их небольшом селении в живых осталась только она одна.

Лена Басова отталкивала Федора Пронина:

— Ну чего ты привязался? Не видишь — я на маршруте!

— Я сам только что слез с маршрута! — Федор наклонился и поцеловал Лену в шею. Обе ее руки лежали на руле, и она не смогла ему помешать. — Лучше выпей пивка! У тебя небось в горле пересохло!

— Не нужно мне никакого пива! Не приставай! А то пассажиры заметят!

— Ну и что?! — беззаботно отмахнулся Пронин.

— Пожалуются! На кабине написан телефон троллейбусного парка. Позвонят и скажут, что водитель троллейбуса нисколько не заботится о безопасности пассажиров. И будут правы. Из-за тебя меня снова лишат премии.

— А что, я уже был однажды виноват?

— Я задумалась о тебе и прищемила мальчишке руку.

— Так это было почти два месяца назад.

— Перед первым нашим свиданием.

— Ты хочешь сказать: перед первым нашим актом?

— Прекрати, — громким шепотом приказала Басова.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — Федор жарко дышал над ее ухом. — Оказаться с тобой в комнате с большой кроватью! Куда мы поедем — к тебе или ко мне? Или поедем к морю?

Лена улыбнулась.

Он поднес ко рту бутылку и приказал:

— Пей.

Лена мотнула головой.

— Что ты со мной делаешь? Я же на маршруте! Не мешай!

Глядя на дорогу, ухажер сделал глоток и зажмурился от удовольствия.

— Холодненькое, свежее, без консервантов, — поддразнил он.

— Давай съездим в горы. Помнишь, как в прошлый раз? — предложила Лена.

Федор пристально и нежно смотрел на нее.

— Конечно… — Его голос дрогнул.

Он отлично помнил, что произошло дней десять назад. Захватили с собой вино, фрукты, мясо. Долго бродили по горам, устали, вкусно поели, выпили… А потом Лена расстелила надувной матрасик, предусмотрительно положенный в рюкзак, и Федор понял, что такое блаженство. Они спустились с гор через несколько часов, когда уже стала сгущаться темнота…

— А еще пиво у тебя есть?

— Конечно! — Федор протянул женщине бутылочку.

— Не сейчас! Кончится моя смена, вот тогда и побалуемся.

Лена повернула голову и на несколько мгновений задержала взгляд на Федоре. Какая она счастливая! Федор давно нравился ей, с того самого дня, когда впервые заметила его. Он был высоким, сильным и самым привлекательным водителем в их парке. Лена, как и все девчонки, сразу попала в плен его обаяния, но она и не мечтала, что он обратит на нее внимание — без каких-то особых усилий с ее стороны. Однако чудо случилось. Они случайно разговорились в то самое утро, когда Лена получила новую машину, встретились в столовой… Потом она с удивлением и гордостью почувствовала, что нравится Федору. Они стали встречаться. Это было как в сказке.

— Лена, я люблю тебя. — Пронин прижался щекой к ее щеке.

— Федя, ты мешаешь мне вести троллейбус, — ровным голосом произнесла она, хотя внутри у нее все трепетало.

— Леночка, я хотел тебя спросить… ты согласна стать моей женой?!

— Федя… ты выбрал странное место и время, чтобы спрашивать меня об этом… — Ее щеки покрыл густой румянец.

— Так ты согласна стать моей женой? — Пронин был бледен, и во всем его облике ощущалось напряжение.

Лена растерялась. В глубине души она хотела этого, но ей казалось, что произойдет все не так, более романтично, что ли. Неясная тревога вдруг охватила ее, но глаза Федора смотрели столь страстно, столь умоляюще…

«Господи, я и не подозревала, что он может так волноваться», — подумала она.

— Да, я согласна! — Она бросилась словно в омут головой.

— Отлично. — Лицо Пронина просияло. — Тогда мы отпразднуем нашу помолвку…

Лена не поняла, как Федор умудрился так красиво накрыть маленький столик в вагончике-диспетчерской буквально за несколько минут ее технического перерыва. Здесь были фрукты, шампанское и даже икра.

— Вы все знаете, по какому поводу накрыт стол. Я не буду долго говорить — Леночка на маршруте, и времени у нас в обрез. Просто хочу услышать ваши пожелания! — проговорил Федор.

— Это даже не обсуждается, — пробасил высокий и несколько погрузневший, поскольку перевалил на пятый десяток, диспетчер Леонид Трутнев. — Горько!

— Горько! — поддержали остальные.

Лена и Федор поцеловались.

— Еще раз — горько… и счастья вам! Такого же большого, как троллейбусы, на которых вы ездите! — провозгласил Трутнев.

Лена почувствовала губы Федора на своих губах, и у нее закружилась от счастья голова.

— Леночка, тебе пора на маршрут, — озабоченно покосился на нее через 20 минут Трутнев. — График… сама знаешь. — Он вручил ей путевой лист.

«Старый хрен, — подумал Пронин, — и горько — и работай…»

— Спасибо, Леня…

— Это тебе спасибо, Леночка. И тебе, Федя. Скажу честно, — Трутнев стукнул себя по широкой груди кулаком, — я не встречал еще такой красивой пары, как ваша! От всего сердца желаю вам самого лучшего, самого светлого!

…Лена уселась за руль машины. Ее голос подрагивал, когда она объявляла очередную остановку.

— Ты просто не представляешь себе, как я безгранично рад. — Федор покрутил головой. — Ты — моя жена, Лена. Мое счастье и все самое лучшее, что было, есть и будет в жизни. — Он обнял невесту и, никого не стесняясь — ни пассажиров, обступивших водительскую кабину, ни возможных билетных контролеров, — принялся осыпать затылок, шею и волосы нежными поцелуями.

…Лена слишком поздно заметила помеху справа. Мальчик бросился за резиновым мячиком прямо под колеса троллейбуса. Ему на вид было не больше пяти лет.

«А может, еще не поздно?» — с отчаянием подумала Басова. Ее ноги ударили по тормозам. Федора бросило вперед, он инстинктивно ухватился за нее, и в позвоночнике Лены что-то хрустнуло…

Екатерина Ивановна волновалась, сидя перед новеньким телевизором «Панасоник», купленным сыном месяц назад.

По первому каналу шли «Новости», но она их толком не слушала. Да, конечно, ее Ромка нашел себе работу. Он уходил в восемь утра и приходил в восемь вечера. Его глаза горели, когда раз в неделю он выкладывал на стол столько же, сколько мать не могла заработать и за три месяца. Впервые за долгое время они смогли позволить себе нормально питаться, купить новую одежду и даже импортную технику.

Мать видела, что сын действительно работает. Приходит грязный, голодный, но счастливый.

Так было до вчерашнего дня. Вчера ее сын, переступив через порог, с некоторым волнением сообщил, что едет в командировку дня на три в Москву на выставку. Смотреть новые образцы западной мебели, чтобы уже здесь из отечественного материала создать что-либо подобное.

— Тебе уже доверяют столь серьезные вещи? — удивилась мать.

— Ничего серьезного, — возразил Ромка. — Пройтись с фотоаппаратом по выставке и нащелкать три-четыре катушки — не такая уж и сложная задача.

Ромка, расставшись с «маман», так он частенько называл свою мамочку, отправился в аэропорт, где благополучно сел на рейс до столицы.

Развалившись в кресле самолета, он размышлял над тем, что ему предстояло сделать.

Ступив на московскую землю, Зотов первым делом купил себе эскимо. Было тепло, и облитое шоколадом сливочно-сахарное произведение стимулировало мозговую деятельность. Слухи о столичном мороженом, как выяснилось, ходят неспроста. Было вкусно.

Среднего износа «Икарус» подошел к Внуковскому аэропорту.

Людская толпа легко занесла Зотова внутрь и определила где-то в середине салона. Соотечественники толкались и куда-то лезли, но Зотов воспринимал это спокойно. Главное — выполнить поручение.

Три дня назад Мама вызвал его и спокойно сформулировал суть работы:

— Поедешь в Москву, найдешь мужика. — Он произнес это с такой интонацией, будто среди пятнадцати миллионов человек можно найти только одного, кто представлял бы мужской пол. — Он сидит на Арбате и рисует портреты. Зовут — Андрей Артемьевич. Лысый, старый черт с огромными серыми глазами и темными кругами под ними. Отдашь ему эту кассету с фотопленкой.

Ромка протянул руку.

— Но обращаться аккуратно! Все ясно?

— Арбат. Андрей Артемьевич. Старый. Лысый. Художник. С кругами… обращаться аккуратно, — повторил Зотов.

— Найдешь старика, скажешь: «Привет от Мамы». Отдашь кассету, отправишься в ВВЦ и отснимешь там весь импорт, наберешь проспектов, чтобы мы здесь были в курсе последних новинок. — Шеф выложил аппарат «Кодак» и десяток катушек пленки. — Там проявишь. Сюда привезешь негативы. Все ясно?

Зотов воспринимал работу посыльного весьма осторожно. Он понимал, что его подставляют и в случае задержания он снова отправится туда, откуда недавно приехал, но что делать?

Размышляя о сумме вознаграждения, маминский посланник вышел на Арбат.

Андрея Артемьевича он засек через пятнадцать минут.

Порывшись в кармане, он нащупал кассету и, сжав ее вспотевшей от волнения ладонью, подошел к старику, шустро рисовавшему портрет красивой молодой женщины.

— Андрей Артемьевич? — осведомился Зотов. — Вам привет от Мамы.

Старик повернулся к Ромке.

— Мои круги под глазами лучше всякого пароля, правда?

У художника действительно были серые глаза и огромные темные круги под ними.

Зотов достал кассету, отдал ее старику и пошел прочь. Старик не остановил его. Вот и отлично. Сделал дело — гуляй смело, и Зотов отправился в ВВЦ снимать мебель.

Фотоаппарат жужжал, почти беспрерывно отматывая кадр за кадром, когда же пришла пора вставлять последнюю пленку, Зотов, стоя перед итальянской кухней, выделанной из сибирского леса, обомлел: в руке у него была кассета, которую надо было отдать художнику. Он не мог понять, как такое могло случиться.

Он бросился к выходу, расталкивая посетителей выставки.

На Арбате старика не было. Прослонявшись до вечера, он с дрожью в коленках отправился в гостиницу.

Ночью не спалось. Он вспоминал Маму, его угрожающий голос и почти физически ощущал кару, которая не заставит себя ждать. Как же он так?

Дома он снял с кассет красивые коробочки, а пластмассовые матовые баночки, в которых находились чистые пленки, поместил в один карман сумки. Он был уверен, что ничего не напутает, а тут такое!

«Если я сегодня не найду старика, то домой не вернусь», — решил Зотов, натягивая джинсы.

Но ему повезло. Дед сидел на том же месте и зарабатывал себе на жизнь.

Ромка почти подбежал к нему.

— Извините, я перепутал. — Он протянул художнику кассету.

Тот спокойно забрал ее, не говоря в ответ ни слова, а Зотов пошел прочь, подумывая о том, как бы побыстрее оказаться в самолете.

Появившись на следующий день на работе в двенадцать, как и было условлено, Ромка пошел к шефу.

— Заходи, — пригласил Мамин и показал на стул. — Как съездил? — говорил он спокойно, по-деловому, но чуть более вежливо, чем обычно, и это настораживало.

— Без накладок не обошлось, — признался Ромка, — но вроде все успел.

Шеф кивал головой. Затем снял трубку телефона.

— Валя? Зайди ко мне… Да, работа есть.

Он отключился и предложил Зотову посмотреть кино. Вставив кассету в видеомагнитофон, директор вышел, велев Зотову никуда не уходить.

Оставшись один, Ромка почувствовал себя лучше. На экране появилась элегантная молодая совокупляющаяся пара. Юноша расслабился, наблюдая за любовным действием. Кино с монотонным сюжетом набирало обороты. В кадре появлялись то собаки, то лесбиянки, то педерасты, то женщины с несколькими мужчинами, то мужчины, справляющие нужду на женщин. В общем, стандартный набор.

Через полчаса, когда ему уже наскучило все это, дверь открылась, и на пороге появился директор с мужчиной, которого до этого Ромка не видел.

— Ну, как кино? — поинтересовался Мама.

— Надоело, — признался Ромка.

— Познакомься, режиссер-постановщик Валя Боков.

У Зотова глаза широко раскрылись.

— Это у нас делают?

— У нас, у нас, — подтвердил Боков. — Пожалуй, пойдет, — выдал он фразу Маме.

Мамин подошел к столу и вынул из верхнего ящика шприц, наполненный мутным раствором.

— Что ж ты, сука, путаешься? — Он приблизился к Зотову.

Тот медленно встал со стула, смотря на директора.

— Я же исправился, — попытался оправдаться он.

— Не-е-т, — возразил Мама. — Стой и не рыпайся.

Зотов не внял совету и дернулся к выходу. Ловко подставленная нога Бокова — и вот он уже скользит по паркету, вытирая лицом тонкий слой пыли.

— Не можешь быть нормальным человеком, станешь звездой.

Мамин воткнул шприц в плечо Зотову и надавил на поршень.

Виктор построил группу новичков — мальчишки лет по двенадцать — и начал им рассказывать о том виде спорта, которым они пришли заниматься.

Он считал своим долгом знакомить начинающих не только с принципами боя или правилами, но также и с историей возникновения и развития бокса во всем мире.

Каждую тренировку по пять минут, и глядишь — через год смогут два слова связать. Многие из его подопечных не слишком проявляли себя в школе, поэтому Быков считал своим долгом хоть как-то содействовать не только физическому развитию ребенка, но и умственному. Деньги, которые Быков собирал с пацанов, он честно отрабатывал и угрызений совести по поводу некачественно проведенной тренировки никогда не испытывал. Не потому что у него не было совести, а потому что выкладывался он на каждом занятии от и до.

Мелехов даже иногда советовал ему умерить пыл.

— Ты так до лета не дотянешь.

— Ничего подобного, — не соглашался Быков, — все будет в норме. Пока здоровье позволяет, надо вкалывать. Кстати, ты не больно-то на лето рассчитывай. Две недели отпуска, а потом собственными силами будем делать небольшой ремонт.

Группа из десяти человек переминалась с ноги на ногу, слушая тренера.

— …И напоминаю вам основной принцип наших занятий: никогда не применять знания, полученные здесь, на улице, кроме двух случаев: когда надо постоять за себя и когда надо защитить слабого. Все. Десять кругов, бегом марш!

Колонна отправилась разогреваться, а Быков решил прокачать пресс.

— Здорово у вас получается. — Ольга Аросьева подошла к монотонно сгибающемуся на наклонной доске шефу.

— Да, потому что каждый день тренируюсь.

— Нет, я о детях. Они и слушают, и даже что-то пытаются запомнить.

— Здесь не школа, много не повыступаешь. В любом случае мои занятия им на пользу, это точно.

— Что-то вы совсем забыли обо мне, Виктор Михайлович.

Действительно, они не занимались любовью уже больше месяца. Усталость овладела Быковым — слишком много сил уходило на спортивный комплекс. Возвращаясь домой, он подчас засыпал за ужином, чем немало огорчал супругу.

— Ты хороша, но сейчас не время, поверь мне, — попытался он оправдаться. — Как-нибудь потом… Разберусь с делами…

Аросьева резко развернулась и пошла прочь, бросив напоследок:

— Незаменимых людей нет.

Виктор выбросил это из головы и приступил к занятиям.

Когда тренировка подошла к концу, он отправился к себе в кабинет, где обнаружил Аросьеву и Серегу Петрова.

— Не мешай, тренер. — Ученик-спонсор отмахнулся от Виктора, а бывшая пловчиха, не стесняясь происходящего, лишь повернула голову и мило улыбнулась.

— Ну-ка, слезайте со стола, — спокойно порекомендовал Быков.

Петров нехотя стал натягивать штаны.

— Ты че, тренер, забыл, кто тебя кормит? — с угрожающим видом Петров направился к Быкову. Тренер подсел, уходя от удара, и провел серию в голову. Здоровый детина со стоном осел на пол.

— Оля, иди к себе, — распорядился директор, садясь на свое место.

Женщина быстро вышла.

— Проблема в том, — начал лекцию Быков, — что, как только ты оказываешься в бытовой ситуации, а не на ринге, часть приобретенных навыков бесследно улетучивается. Это одна из проблем профессионализма. К тому же в уличной драке нет судьи и перчаток никто не раздает. Мне пришлось довольно долго ограничивать себя после неплохого, надо сказать, нокаута, который ты мне устроил, но там не было бытовой ситуации и ярости. Скажи мне, кому из вас пришла в голову столь оригинальная идея — потрахаться у меня на столе?

— Это она. Я только вошел в зал. Все равно, как мужик, ты козел, тренер. Не дал закончить. — Петров не скрывал обиды.

— У тебя еще будет время. Иди переодевайся, начнем занятия.

«Я больше никогда не притронусь к этой длинноногой сучке». Быков сам испугался собственных мыслей. А вдруг захочется?

Виктор вошел в зал с одним-единственным намерением: выжать из Петрова и всех тех, кто приходил в это же время, все соки.

«Ну, сегодня вам будет не до баб. Это я вам гарантирую точно», — мысленно пообещал Быков и принялся за работу.

Тренировка продолжалась два часа. Люди были вымотаны, а Виктор все гонял и гонял их.

— Так, хорошо, — сказал он, после того как вся группа выполнила приседания. — Теперь двадцать отжиманий и два круга бегом.

Петров подошел к тренеру.

— Михалыч, кончай срывать зло на людях. У тебя могут быть вопросы только ко мне.

Быков напрягся.

— Упор лежа принять, — сквозь зубы процедил он. — Ты хочешь дальше выигрывать бои или теперь готов стать грушей для битья?

Хотя Петров уже одержал несколько побед, он понимал, что тренер прав: основные противники еще впереди.

«Делегат от измученных» вернулся на свое место, работа возобновилась.

— Всем спасибо! — объявил Виктор еще через полчаса. — Жду всех на следующей тренировке.

— Да, сегодня ты выжал из них все. — Михалыч смотрел на вымотанных до предела учеников.

— Ничего, меньше баб будут трахать, — хмыкнул Быков.

— Приберись в столовой. Вытри полки и картинные рамы. И переходи в спальню! Там тебе придется хорошенько поработать — ты ее подзапустила. Поняла, Нина?

Девочка покорно кивнула. Дядя Лео был слишком строг и требователен. В его доме в Тбилиси она не знала отдыха. Он все время заставлял ее работать, и она постоянно что-то убирала, стирала, вышивала. К работе она была привычна, но здесь, в доме дяди Лео, она чувствовала себя прислугой, а не родственницей, и это угнетало ее.

Слезы навернулись на глаза Нины, когда она протирала хрусталь в шкафчике. У нее никого не осталось, ее родители и братья были убиты, и последний родственник, к кому она обратилась, дядя Лео, был холоден и неласков. Кроме того, он забрал у нее все деньги и документы.

— Нам надо будет похоронить твоих родителей и братьев и, кроме того, заботиться о тебе, поэтому ты должна отдать все деньги мне.

Дядя не постеснялся обыскать всю ее одежду, пока она была в ванной и, обнаружив сбережения родственников, присвоил их. Забрал он и свидетельство о рождении. Что она могла поделать?

Кое-как справившись со слезами, она продолжала работу. Самым трудным было вычистить шторы — потолки в квартире дяди Лео были высокими. Нине несколько раз казалось, что она вот-вот упадет со стремянки.

Закончив со шторами, Нина позволила себе коротенькую передышку. Она присела на корточки. Перед ее глазами проходили сцены жизни на родине. Отец собирает виноград… мать кормит свиней… она сама занимается с гусями. Обычно крикливые и сварливые, в ее руках они превращаются в послушных и мирных птиц… В деревне начинается праздник, и все жители подтягиваются к главной площади. У всех светлые, радостные лица… все живут предвкушением веселья.

Нина сглотнула комок, застрявший у нее в горле. Все это осталось в прошлом — во вчерашнем и позавчерашнем днях. Всего этого не вернуть. Но надо было как-то жить и привыкнуть к мысли, что хорошее позади… Вот только сможет ли она…

Она перешла в спальню и занялась большими шкафами. Здесь было столько одежды и белья, сколько невозможно было собрать и в пяти домах в ее родном селе. Если перевезти туда всю эту одежду и показать людям, тбилисских Тодуа непременно приняли бы за миллионеров, за очень больших и значительных людей. «У меня никогда не будет столько одежды и белья, — с грустью подумала Нина. — Никогда!»

Она разобралась с зеркалами — они заблестели первозданной чистотой и яркостью — и принялась стирать пыль с деревянных спинок кровати. Кровать была огромная, резная и походила на ковчег, предназначенный для плавания по морям. Нина тщательно полировала резьбу, добиваясь зеркального блеска на гроздьях винограда и лицах херувимов.

Оставалось заправить простыни. Нина легла, чтобы дотянуться до края и уложить покрывало. Звучный хлопок по ягодице заставил ее вздрогнуть.

— Да успокойся ты! Это я… — Дядя Лео широко улыбался. Занятая работой, она не расслышала, как он вошел.

— Я уже заканчиваю, дядя. Наверное, я немного задержалась?

— Как обычно, — усмехнулся Нинин родственник. — Но это ничего… — Он наклонился над Ниной и оперся о кровать так, что она оказалась между его рук. Его лицо было теперь совсем близко от ее лица. — Я готов простить тебя, девочка. Я всегда иду тебе навстречу, забочусь о тебе, хотя ты не всегда меня слушаешься и не делаешь то, что нужно.

— Спасибо, дядя…

Лицо дяди приблизилось к ее лицу. Нина чувствовала себя неуютно. Она старалась вжаться в матрас, уменьшиться в размерах. Но дядя опускался все ниже и ниже. Казалось, руки не выдержат тяжести тела и он упадет на племянницу. Его широкая грудь легла на грудь девочки, и внезапно она почувствовала его губы на своих губах. Ощущение было омерзительным.

— Дядя, что вы делаете?! — Нина попыталась выползти из-под Лео. Но он не пускал ее. Он вновь всосался в ее губы.

— Будь хорошей девочкой, Нина. И слушайся дядю. Слушайся его во всем! — Лео жарко дышал, его руки сорвали платьице с Нины, и она почувствовала, как его широкие ладони жадно сжимают ее груди. Нина застонала от боли.

— Ниночка… — прохрипел Лео. Его руки продолжали тискать ее груди. Потом Нина почувствовала их на своих бедрах.

— Дядя, дядя! — кричала она.

Он зажал ей рот ладонью.

— Ты не должна кричать, — укоризненно покачал головой Лео. — И огорчать своего дядю! Мы же договорились: ты будешь вести себя хорошо и делать все, о чем я тебя буду просить. Чтобы я был доволен тобой! Ты поняла меня? — Он улыбнулся. В его улыбке сквозило нетерпение. — Смотри, что я подарю тебе, если ты не будешь огорчать меня… — В его пальцах появилась серебряная цепочка. — Нравится? — Он повертел цепочкой перед носом девочки. — Нравится? — спросил он громче.

— Да, — дрожащим голосом произнесла она.

— Ну вот… видишь! — Лео привстал.

«Неужели все кончилось…» — Нина не могла поверить в свое счастье. Ей, сельской жительнице, часто приходилось видеть, как этим занимаются животные в их хозяйстве.

Лео плотоядно посмотрел на нее, и его руки вновь прикоснулись к бедрам Нины. Нина дернулась, но было уже поздно — руки проникли под ее трусики и все сильнее сдавливали и гладили ее тело…

Ей было больно и стыдно. Ее голова начала кружиться от прикосновений толстых пальцев дяди.

— Ты… очень аппетитная! Ты можешь быть хорошей девочкой, стоит только захотеть! — Лео принялся сбрасывать с себя одежду.

— Не надо, дядя… — дрожащим голосом проговорила девочка. — На кухне гора посуды.

— Нет. На кухню пойдешь попозже. А сейчас ты мне нужна здесь. Ты поняла меня?! — Он стоял перед ней обнаженный.

Глаза Нины округлились, когда она увидела то, о чем девушки ее возраста даже и не разговаривают.

— Нет… не надо… — прошептала она.

Дядя Лео налег на нее всей массой своего тела и придавил.

Ей было больно.

— Не надо! — закричала Нина громко. Слезы покатились у нее из глаз.

Дядя Лео тяжело дышал, хрипел и весь покрылся потом. То, чем он занимался, явно доставляло ему огромное удовольствие… Нина не испытывала ничего, кроме боли и безграничного отвращения. То, что происходило с ней сейчас, казалось ей даже более ужасным, чем то, что случилось в деревне… или таким же ужасным. И ей хотелось, чтобы все это быстрее закончилось.

Лена Басова сидела в инвалидном кресле перед подъездом дома и щурилась от ярких лучей солнца.

Дышать свежим воздухом, радоваться солнечному свету, смотреть, как здоровые люди ходят по улице, ведут своих детей, улыбаются, — вот и все, что ей осталось.

Федя больше и не появлялся. Сначала Лена возненавидела его… в ее голове мелькнула безумная мысль нанять киллера, чтобы он расправился с Прониным. Но потом все как-то сошло на нет, и в душе Лены не осталось ничего, кроме равнодушного сожаления. Она влачила жалкое существование, на пенсию по инвалидности не развернешься, и тем не менее она каждый день занималась физическими упражнениями. Это помогало ей справиться с бедой и вселяло надежду. За несколько недель упорного труда она смогла значительно развить подвижность правой руки. Доктор Сизин, работавший над докторской диссертацией, изредка навещал ее и подбадривал.

— Гуляете? — Претендент на высокую научную степень обнял за плечи Лену.

Она повернулась к нему и улыбнулась.

— Пришли меня проведать? — Она не знала истинной причины, по которой к ней зачастил доктор, и всякий раз встречала его улыбкой.

Он, в свою очередь, и не думал раскрывать свои истинные намерения.

«Пусть мое внимание согревает ее, — думал он. — Главное, чтобы она не прекращала тренировки».

— Занимаетесь?

— Да, каждый день, только, кажется, усталость накапливается. — Она несколько смутилась от собственной жалобы.

— Вы чувствуете, что ваше тело окрепло?

— Только верхняя часть, доктор.

— Это не так мало.

— Это правда, — живо согласилась она. — Ведь все восстановится, правда?

— Да, — согласился он. — Вам понадобятся сильные руки, прежде чем вы начнете развивающие упражнения нижних конечностей и спины. Вот, возьмите, — он протянул ей несколько упаковок, — здесь витамины.

— Спасибо. Чем мне отблагодарить вас?

— Лучший подарок — это положительный результат.

— Мой жених бросил меня, — пожаловалась Лена.

— Найдете себе лучше, — уверенно заявил Сизин. — Перестаньте терзаться. Вы всю свою энергию должны направить на выздоровление, а не на воспоминания о бесследно исчезнувшем ухажере.

— Я стараюсь выполнять все, что вы мне говорите, — заверила доктора Лена. — Вы считаете, что мои дела идут в гору?

— Несомненно. Тренируйтесь, пейте витамины, варите себе каши и не забывайте хорошо спать.

— Я сделаю все, что требуется.

— Вот и молодцом.

Сизин попрощался и пошел прочь.

Лена провожала его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

— Эй, голубенький, подымайся, мать звонит. — Валя Боков пнул ногой по дужке кровати. — Скажи ей, что задержишься еще на неделю.

Зотов покорно поднялся с тонкого матраса, прикрывающего железную сетку, и взял протянутую ему трубку.

— Да, я… Все хорошо… Нет, ничего не надо… Здоровье? Не жалуюсь. Мне надо еще поработать… Приеду… Обещаю, приеду через неделю.

Мать волновалась, не зная, куда это он запропастился. Уже вторую неделю не ночует дома. Сейчас она во второй раз пришла в сборочный цех. Сына там не было, зато присутствовал начальник по фамилии Мамин.

Мама протянул женщине номер телефона.

— Заказ срочный, парень работает днем и ночью, ему лучше сейчас не тратить время на дорогу домой и обратно. Вот деньги, которые ваш сын честно зарабатывает. — Он протянул несколько крупных купюр. — Можете забрать.

— Нет, вы уж отдайте все ему. Я просто беспокоюсь, понимаете. Уже третьи сутки не ночует дома, и это уже не в первый раз.

— Но он должен был предупредить.

— Это он сделал, — отмахнулась мать, — только надоели мне его отлучки.

— Ничего страшного. Прогнется немного больше, чем прежде. — Мамин улыбнулся.

Екатерина Ивановна закивала и даже слегка повеселела, от сердца отлегло.

— Можно я позвоню от вас?

— Конечно.

Мамин придвинул к ней аппарат.

Она узнала родной голос и успокоилась. Что она могла? Лишь задавать банальные вопросы и слушать успокаивающие ответы.

— Ты хоть в городе?

— Да, на другом конце. Работаем вовсю. Мать, не волнуйся.

— Хорошо, хорошо, не буду.

Ромка тепло попрощался с матерью и отключился.

— Хорошо поешь, птенчик, — похвалил Боков. — Готовь попку для очередного дубля.

Подвал девятиэтажного дома был превращен в небольшую студию, где дни напролет шли съемки порносюжетов, которые тут же распространялись по всему городу.

— Хочешь, отправим пару кассет мамочке? — ухмыльнулся режиссер. — Ты же у нас звезда. Тебя и так берут, и эдак.

Стоявший за спиной Бокова качок, один из главных активных героев местных картин, заржал.

— Пусть маманя к нам приходит, — пробасил он.

Зотов кинулся на него с кулаками.

— Только не по лицу! — закричал Боков, зная, что сейчас юный герой наткнется на кулак.

Но было поздно. Прямой удар в лицо опрокинул Ромку на спину.

— Идиот. — Валя хлестанул мускулистую машину по щеке. — Я же не могу все время снимать только твой член и его задницу. Мне нужны образы! Образы!

— С-с-сука, — прошипел Зотов, поднимаясь.

— Готовься к акту, девочка, — отозвался детина и открыл бутылку минеральной воды.

Быков, благодаря финансовым вливаниям братвы, преодолел последствия поджога за неделю. Стало даже лучше, чем прежде. Только вот преступников не нашли, и это, надо сказать, не слишком радовало.

Теперь есть противопожарная сигнализация, сторож из молодых ветеранов кавказских войн и страховка. Но тот, кто бросил его в долговую яму, остался безнаказанным. Кандидатур на поджог было хоть отбавляй.

Петров. Если он хотел загнать тренера в финансовую кабалу и, как следствие, подмять под себя, то лучшего способа не найти.

Аросьева. Что может быть страшнее брошенной оскорбленной женщины!

Мелехов. Помощник изредка намекал, что сидит на зарплате, в то время как сам Быков гребет деньги.

Может, он жестким тренерским словом задел какого-нибудь пацана, и тот устроил поджог.

Оставалась, правда, еще одна версия. Поджог мог быть следствием разборки между теми, кто приходил к нему вечером в зал, и их соперниками.

Пришлось продать машину и гараж, чтобы возместить часть потерь. Он поднял плату, и, слава Богу, народ не ушел, но собственные расходы пришлось сократить до минимума.

Мартовским субботним вечером Быков с бухгалтером стали заниматься вычислениями. Очень скоро выяснилось, что уже в июле они отдадут все долги.

— Выкрутимся, Виктор Михайлович, — подытожила Аросьева.

Следующим утром Петров на пару с Коляном ввалились в его кабинет.

— В общем, так, тренер. — Петров сел на стул. — Боссу нужны деньги. Тот маленький толстый мужичонка, который тискал здесь простенькие тренажеры, помнишь?

Быков помнил.

— …Так вот, он и есть мой шеф. До этого тебе об этом было знать не обязательно, а теперь — необходимо. Он хочет, чтобы ты ему лично, завтра, во время его занятий физкультурой, подал в конверте десять тысяч долларов.

— А если я этого не сделаю? — поинтересовался Быков.

— Придется хоронить родных и близких, — тихим голосом сообщил рэкетир.

— Я понял. — Быков скрестил пальцы рук над столом. — Еще что-нибудь?

— До вечера, тренер. — Серега поднялся. — У тебя своя работа, у нас своя.

Быков пораньше поехал домой, поймав на трассе «жигуленок».

Дома он застал Веру в слезах.

— Что случилось? — встревоженно спросил Виктор с порога.

— Звонили твои кредиторы и сказали, чтобы я нашла десять тысяч до завтрашнего вечера, иначе они тебя убьют.

— Я все знаю. Не волнуйся. У меня отложено на черный день именно столько, сколько надо. В конце концов, мы не заплатим ничего лишнего.

Лицо ее стало серьезным:

— Но почему я ничего не знала об этих деньгах?

Быков поцеловал жену.

— Разве тебе не приятно осознавать, что твой суженый готов к любым неожиданностям?

— Наверное, ты лучше разбираешься во всех этих делах, — согласилась она. — Они больше не будут звонить?

— Нет. Я действительно должен и расплачусь.

Быков дождался, когда толстячок закончит упражнения, и подошел к нему с конвертом.

— Здесь не все.

— Мне сказали, что я должен десять тысяч.

— Это проценты, теперь надо отдать долг.

Быкову стало ясно, что по-хорошему не получится.

— Сколько?

— Еще столько же. — Толстячок повернулся и пошел к станку, имитирующему приседания с весом, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Возвращаясь домой, Виктор молил Господа о том, чтобы все были живы и здоровы.

Он уже всерьез стал думать о продаже зала, но вспомнил о Кузине, обосновавшемся в Сочи.

Входя в квартиру, он услышал телефонный звонок:

— Привет, тренер. — Так его приветствовал только Петров. — Ты что же, считать разучился? Десять тысяч с тебя, еще десять с жены и детей.

— Деньги будут.

Услышав ответ мужа, Вера заплакала.

— Завтра вечером я заберу деньги. Мой хозяин несет убытки, надо подпитывать систему, извини.

«Даже „извини“… Почти по-человечески», — подумал Виктор, вешая трубку.

— Сколько им еще нужно? — Глаза жены были полны слез и страха.

— Еще столько же, — признался он, но тут же попытался успокоить ее: — Не волнуйся, я позвоню Кузину, он поможет.

Быков порылся в записной книжке.

— Здорово, Витька. Как жизнь?

— Привет, Игорек. Хреново.

— Что так?

— Подожгли меня зимой. Отремонтировался. Но пришлось залезть в долги.

— Деньги, я так понимаю, ты не в банке брал?

— Нет, у братвы.

— Ну, знаешь…

— Они тренировались в этом зале. Я думал, что ссуда будет беспроцентной.

— Сколько?

— Десять тысяч.

— Не волнуйся, это не проблема. Куда тебе скинуть?

— На счет клуба. — Быков назвал банк и номер счета.

— Послезавтра придут.

— Спасибо, Игорь.

— Нет проблем. Приезжай с женой летом. Отдохнете, в море покупаетесь.

— Приглашение заманчивое, но не обещаю. С этой школой столько забот…

— Ладно, Виктор Михайлович, ориентируйся по обстановке. Не забывай, звони.

— Ты что здесь делаешь? — Марико подозрительно смотрела на нее.

— Убираю. — Нина вздрогнула, она не слышала, как вошла тетя.

— Зачем?

— Дядя Лео… приказал, — еле слышно произнесла девочка.

— Ну ладно, продолжай… потом подмети в прихожей — там очень грязно. — Тряся тройным подбородком, тетя удалилась на кухню.

Нина не слишком разбиралась в женской красоте, но она видела, насколько непривлекательна ее тетя. Неудивительно, что у дяди Лео были еще две любовницы — соседка и директриса небольшого магазинчика через дорогу. И вот еще и она…

Наводя порядок в прихожей, Нина прислушивалась, как затихли звуки в квартире. Из спальни доносилось бурчание тети — она что-то сердито выговаривала дяде Лео, он не отвечал. Нина слышала, как скрипнула кровать под тяжестью тела, и все стихло.

Она остановилась перед зеркалом с тряпкой в руке. На нее смотрела бледная, тоненькая девочка.

«В этом доме мне никогда не будет хорошо», — подумала Нина, с трудом сдерживая рыдания.

Тряпка выпала из рук. Ей представилось, как дядя в очередной раз властно призывает ее, раскладывает ее, как механическую игрушку, и занимается с ней своей противной, изнурительной любовью. Она зябко поежилась.

«Я не могу здесь больше находиться, — пронеслось в ее голове. — Надо бежать… в любом другом месте мне все равно не будет хуже… Хуже, чем здесь, просто не может быть…» Она вновь посмотрела на свое отражение, и ее губы сомкнулись плотно и решительно. Да, убежать от дяди, от его липких рук… никогда больше их не видеть, попытаться забыть этот кошмар. Уйти и забыть.

— Убираешься? Еще не кончила? — Лео стоял и сонно хлопал глазами. — Какая же ты ленивая… ты все делаешь медленно! — Его глаза постепенно прояснились, он придвинулся к Нине и шлепнул ее ниже спины: — Вот тебе, маленькая негодница! — Он полагал, что шлепок приведет ее в хорошее настроение.

— Почему у вас нет детей, дядя Лео? — спросила Нина. Ей было трудно сдержать свою ненависть.

Лео побагровел.

— Какое твое дело, дура?! Иди, почисти туалет! Иди, иди… Тебя тут кормят, одевают, обувают… приходится отрывать от себя, чтобы тебя согреть и сделать так, чтобы ты ни в чем не нуждалась… Ты живешь, как в раю, и знаешь, что без нас ты бы пропала… сдохла бы на улице, в какой-нибудь грязной канаве, как тысячи беженцев… Мы тебя приласкали, отнеслись к тебе, как к собственной дочери, может быть, даже лучше… А ты, похоже, этого не ценишь. Иди и чисти туалет… Нечего на меня глазеть! А я пойду проверю, как ты это будешь делать…

Через некоторое время дядя Лео появился в ванной комнате. Он смотрел в зеркало на отражение Нины, безропотно сновавшей с тряпками и шваброй. Вот она наклонилась, и платье туго обтянуло ее. Лео облизнул губы. Сонливость пропала. Он подскочил к девочке и спустил трусы.

— Бери в рот! — приказал он, похотливо ухмыляясь.

…Нина чувствовала, как в ней подымается волна ненависти.

«Хватит! — Ярость захлестнула ее. — Пора кончать с этим… Любой ценой!»

Ее зубы сами сжались. Лео завизжал.

Нина отпрянула. Лео корчился от боли. Его лицо было искажено.

— Сука-а-а!!! — хрипел он. — Сука!

Нина схватила флакон одеколона и ударила дядю по голове с такой силой, что сосуд из толстого стекла превратился в мелкое крошево. Лео рухнул на кафельный пол.

Схватив швабру, она молотила по дяде так, как молотят зерно на току, без пауз, без перерыва… Яростно и непримиримо, вымещая всю боль, всю ненависть, все скопившееся в ней отчаяние. Сначала он пытался увертываться, а затем обмяк. Нина отбросила швабру и стала пинать Лео ногами. Ее отчаянная энергия казалась неиссякаемой.

Лео затих. Нина подхватила вантуз, которым чистила раковины. Сейчас она могла отплатить дяде, и Нина резким движением всадила вантуз в зад Лео. Он громко взвыл.

В дверь заколотили.

— Что здесь происходит?! — закричала тетя. — Откройте немедленно!!!

— Спаси меня! — взвизгнул Лео.

Тетя барабанила в дверь кулаками:

— Откройте! Иначе будет хуже!

Нина застыла, не зная, что предпринять.

Стук усилился.

— Открывай, тварь! Я знаю, что вы там! Открывай! — орала тетя.

— Спаси меня! Спаси! — хрипел Лео.

Пнув дядю ногой, Нина откинула щеколду. Дверь распахнулась.

Увидев распростертого на полу Лео, тетя побледнела.

— Что ты натворила, мерзавка?!

Она кинулась на Нину, та увернулась и, подхватив швабру, ударила тетю по голове. Тетя рухнула рядом с мужем.

Девушка выскочила из ванной, захлопнула дверь и просунула швабру сквозь дверную ручку. Ее сердце учащенно билось. Она истерически рассмеялась. Дядя и тетя были заперты в ванной комнате. Если их как-то можно было наказать, то ей это удалось. Она с каким-то болезненным удовольствием прислушалась к воплям, доносившимся из ванной комнаты. Вот вам, получите! И пусть ее горе не стало от этого меньше, но все-таки, все-таки… Она представила, как тетя с мужем, воя, ползают по кафельному полу, и настроение у нее улучшилось.

А вот из квартиры надо было бежать. Куда угодно. И из Тбилиси, видимо, тоже…

Прежде чем уйти, она оглянулась. Прощай, ненавистная квартира. Она почувствовала облегчение. Она свободна.

Нина весь день бродила по Сочи. Как она там оказалась, она помнила смутно. Автовокзал, автобус… Сочи показался ей городом из сказки. Она смотрела на улыбающихся людей, подходила к ресторанам и прижималась лбом к их стеклам, видела богатых людей, рассеянно поглощавших дорогую еду и вина. «Когда-нибудь я стану одной из них. У меня будет своя семья, родственники, которые будут любить и уважать меня, а также деньги, дом и, возможно, машина. У меня будет все необходимое, и я буду беззаботной, как эти люди». Она вспомнила своих родителей и братьев. Ее губы дрогнули. Нет, конечно, она никогда не сможет стать такой же счастливой, это невозможно, но все же какое-то счастье и в ее жизни должно быть… И Нина собиралась бороться за него.

У «Европейской» Нину окликнули. Рядом с ней остановились белые «Жигули», и из них выглянул чернявый субъект лет тридцати:

— Тебя надо подвезти, девочка?

— Нет.

— Почему?!

Она шла вдоль тротуара, машина ехала рядом, и мужчина продолжал разговаривать с ней.

— Мне некуда идти!

— У тебя нет дома?!!

— Нет. Я беженка из Абхазии.

— Вот что, беженка… — Мужчина вышел из машины. — У тебя нет дома, надо полагать, нет работы… и у тебя нет денег. А ты знаешь, я могу предоставить тебе работу и жилье… Сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — прибавила себе два года Нина.

— Это мне подходит! Я директор фирмы, которая объединяет половину химчисток Сочи… Могу предложить место оператора заказов. Сиди на телефоне, собирай заказы и решай, куда в первую очередь отправятся курьеры. Под твоим началом будет около двадцати курьеров… Я расширяю бизнес, и мне нужны новые работники… Если согласишься работать у меня — позабочусь и о твоем жилье.

Было в нем что-то скользкое. Но предложение, которое он ей сделал, было привлекательно, и Нина была потрясена до глубины своей скорчившейся от горя души. Неужели у нее будет свой дом? И она сможет начать новую жизнь, и весь этот кошмар останется в прошлом? Перед ней словно открывались ворота в рай.

— Вот, держи мою визитную карточку. — Он протянул девочке кусочек белого картона. — Хочешь работать у меня? Принимаешь мое предложение?

Она вцепилась в него обеими руками.

— Да… — Ее глаза сияли.

— Тогда садись. — Незнакомец широким жестом распахнул дверцу автомобиля.

В салоне играла негромкая музыка. Она вытянула ноги и впервые почувствовала, что начинает немного приходить в себя.

— Ты очень красивая.

— Вы смеетесь, — грустно заметила она.

— Нет, правда, ты очень красивая… тебе надо подобрать другую одежду. Я это сделаю, и ты будешь выглядеть лучше всех! — Мужчина внимательно наблюдал за Ниной. — Тебе не кажется, что ты должна сделать маленький знак внимания за все то, что я буду делать для тебя?

— Да, конечно… а что я должна сделать?

— Ну… поцеловать меня — для начала! — «Жигули» плавно катились вдоль обочины.

Нина поцеловала и покраснела. Мужчина положил руки ей на грудь.

— Ты мне очень нравишься. — Он улыбнулся. — Я буду быстро продвигать тебя по служебной лестнице. Ты скоро станешь получать хорошие деньги…

Нина поняла, чего хочет ее новый знакомый. Какое-то тоскливое чувство поднялось в ней и сжало ее сердце, но она постаралась изгнать его.

«Он молодой, симпатичный и обещает работу. Если я позволю ему…»

— Так нам будет удобнее… — хрипло произнес мужчина. Он опустил сиденья, достал толстый плед и расстелил его. — Ложись… расслабься… доверься мне!

Все произошло очень быстро. Его дыхание обожгло ее лицо…

Нина смущенно улыбнулась. По крайней мере, ей удалось доставить удовольствие мужчине, который собирался сделать для нее так много, который собирался изменить ее скорбную жизнь, показать ей свет надежды, повернуть лицом к счастью.

— Ты была прекрасна… — Он подождал, пока она приведет себя в порядок, и поставил сиденья в обычное положение.

Через несколько минут они снова были перед «Европейской».

— Подожди меня здесь минут двадцать. Я сейчас выясню, в какую из квартир тебя лучше поселить, и подъеду за тобой.

Нина выбралась из машины. Она почувствовала себя плохо, видимо, у нее был жар, но все это перекрывало несравненное чувство того, что счастье все-таки улыбнулось ей. Ей так хотелось потрогать его руками, это счастье. Улыбаясь, она глядела вслед удаляющимся белым «Жигулям». Через 20 минут, ну через полчаса, у нее появится крыша над головой, она ляжет в свою постель, у нее будет холодильник, в котором она поместит продукты, а потом обзаведется и телевизором… И она не будет зависеть ни от Лео, ни от других подобных мерзавцев… У нее будет работа, свой участок, за который она будет отвечать… У нее, пожалуй, неплохие перспективы.

— Где гвозди?! — Мастер Никитич носился по цеху, используя ненормативную лексику. — У кого коробка, так вас растак? Через два часа придет машина.

Ромка огляделся. Гвоздей не было. Они еще не обтянули два кресла и диван. Это так, но время ведь еще есть. Чего нервничать?

После того как он отработал на порноиндустрию, его оставили в покое. Никаких поручений больше не было. А как следствие, не было и больших денег. Он прокололся всего один раз и поплатился за это, но наказание было более суровым, нежели проступок, поэтому он мечтал вернуть должок и только ждал случая.

— Каждый получит премию и дополнительный выходной! — торопил Никитич, пробегая из одного конца цеха в другой. — Работаем, работаем!

Коренастый дядька с саженными плечами и стальной хваткой подошел к Зотову.

— Ну, чего ты телишься, Роман? С этим седалищем надо было закончить полчаса назад.

— Успею, — тихо ответил Ромка. — А на какую сумму заказ?

— Двадцать тысяч, парень, двадцать. Мы делаем большое дело!

— Неужели наличными расплатятся?

— Занимайся своим делом, — одернул Никитич. — И только попробуй напороть.

Так мастер подходил то к одному, то к другому и весь день гнал, гнал, гнал. Обеда не было. Люди сосредоточились и вкалывали, зная, что получат за свой труд.

Ромка оценил собственную работу и остался доволен. Он уже подумывал о том, чтобы открыть собственное дело — перетягивать мягкую мебель, например.

Машины пришли на двадцать минут раньше, а погрузка, как и водится в России, закончилась на двадцать минут позже намеченного.

Пока работяги, в том числе и Зотов, горбатились, один владелец прошел в кабинет к другому владельцу, где и пребывал до окончания отпуска товара.

Все закончилось в девятом часу вечера, и покупатель покинул кабинет Мамина явно навеселе.

Никто не спешил домой, все пятнадцать человек, включая мастера, ждали, когда Мама будет приглашать их за зарплатой.

По лицу первого счастливчика Зотов понял, что сумма неплохая.

— Зотов! — выкрикнул директор.

Ромка поднялся с лавки и направился в кабинет. Мужики собирались отметить это дело и скидывались на выпивку, поэтому все ждали, когда последний внесет свой вклад в общее дело.

Зотов не пил, но копейку отдавал исправно, за это его в коллективе уважали.

— Распишись. — Директор ткнул ухоженным пальцем в разлинованную бумажку.

Зотов вытер руки о фартук и взял ручку. У всех, кроме мастера, была одна и та же сумма.

Мама протянул купюры:

— Зарплата в долларах. Возражения есть?

Юноша молча взял деньги и вышел. Кинув бакс в общий котел, он взял курс домой.

Пройдя около квартала, он развернулся на сто восемьдесят и вернулся к цеху.

Уборщица уже возила тряпкой по полу.

— Мамин здесь? — поинтересовался Зотов.

— Здесь, — не смотря на него, буркнула техничка, продолжая возиться с тряпкой.

Ромка подошел к шкафчику, где хранились инструменты, и выбрал средних размеров увесистый молоток. Спрятав его в рукав ветровки, он подошел к двери кабинета и тихо постучал.

— Да, — отозвался директор.

Ромка вошел.

— Не доволен получкой?

— Доволен, — пробормотал Ромка, переступая с ноги на ногу.

— А в чем дело? Хочешь снова подставить кому-нибудь свою попку?

Зотов рванулся вперед и, выхватив из рукава молоток, нанес им удар Мамину по голове.

Ухмылка в глазах директора сменилась полным безразличием.

Ромка успел подхватить падающее тело и плавно опустил его на пол.

Долго искать деньги не пришлось.

Несколько тугих пачек лежали в ящике стола. Он распихал их по карманам и вышел из кабинета как ни в чем не бывало.

— Сильно ругался-то? — сочувственно спросила уборщица.

— Не очень, — спокойно ответил Зотов. — Зато резко поднял зарплату.

— Какой молодец.

Так и не поняв, кому была адресована эта похвала, Зотов вышел на улицу и, поймав тачку, велел ехать к дому.

Мать встретила его пирогами.

— Устал? — Она склонилась над новенькой плитой, приобретенной сыном не больше месяца назад.

— Да так себе. Снова в командировку посылают.

— Что-то больно часто. — Мать вышла в коридор и смотрела, как сын снимает с себя одежду. — Что-то ты бледный. — Она сочувственно посмотрела на него.

— Весь день работал. Вот премия, — он выложил на стол деньги, — положи в шкатулку.

— А тебе?

— Мне суточные сполна выдали, не волнуйся.

Он наскоро собрался, взял все документы и, попрощавшись с матерью, вышел на улицу.

На все у него ушло десять минут. Теперь надо быстро добраться до вокзала и сесть на любую электричку. Если Мама очухался, то его уже ищут и скоро наведаются к матери.

«Только бы ее не тронули, только бы ее не тронули», — как заклинание произносил он, быстро удаляясь от дома.

Чудо случилось. Быков выплатил еще десять тысяч долларов, и от него отстали.

Дела шли неплохо, народ поспешил в тренажерные залы сгонять жирок — на носу открытие пляжного сезона. Не уменьшалось и число желающих в секции бокса: постоять за себя — в наше время не последнее дело.

Так что вскоре Виктор собрал сумму, которую задолжал Кузину, и в один прекрасный день набрал номер его телефона.

— Алло, — нежный девичий голосок лизнул ушко.

— Из Москвы беспокоят, Игоря можно?

— Минуточку.

— Да?!

Быков узнал голос.

— Игорь, привет. Я готов вернуть тебе деньги.

— Виктор, можешь не торопиться. Если есть еще необходимость…

— Нет, спасибо, — перебил Быков, — я справился. И когда Никому не должен — чувствую себя лучше.

— Ну, как знаешь. — Кузин помолчал. — Ты безналом хочешь перевести?

— Да.

— А ты не мог бы обналичить у себя и привезти мне живые деньги? У меня тут как раз через пару дней народ подъедет и потребуется наличность, чтобы быстро расплачиваться за продукты… и прочее. Да и сам от столичного дурдома отдохнешь на побережье.

— Я смогу вырваться только на один день.

— Подходит.

В аэропорту Виктора и Олю ждал Ираклий, приятель Кузина, бывший штангист. Теперь он самоутверждался не на помосте, а на ниве торговли сухофруктами.

— Класс! — Быков покосился на белый «Шевроле».

Они сели в автомобиль, и Ираклий понесся в сторону моря.

У Игоря Кузина после ухода из спорта образовались обширные интересы в сфере бизнеса. Он занимался торговлей автомобилями, автосервисом, туризмом, отчасти даже металлургической промышленностью и транспортом. Под его началом находилась крепкая группировка, составленная из бывших спортсменов — боксеров, борцов и штангистов. И у него были хорошие знакомые практически во всех городах России — такие же бывшие спортсмены, готовые оказать услуги. В свою очередь, и они обращались к Кузину за содействием, и он не отказывал. Если надо — прибегал к силе. Кузина и его людей боялись, с ними считались. Все их начинания в бизнесе оканчивались успехом — они были словно заговорены от неудач. Преступная братва уважала группировки спортсменов, их мощь и влияние и стремилась к сотрудничеству. Профессиональные преступники понимали, что спортсмены, не имевшие в прошлом конфликтов с законом, находились на лучшем счету у официальных властей. Представители братвы могли удивлять жестокостью и матерщиной, пугать пистолетами и автоматами, вызывать оторопь и восхищение дорогими машинами, роскошными квартирами и фантастическими пирушками в ресторанах. Но блатные знали, что по сравнению со спортсменами их вес при решении важных проблем невелик и что крупные дела можно было делать, пользуясь хорошей репутацией у властей, а здесь они не могли конкурировать с организованными и легальными группировками спортсменов.

В свое время Игорь Кузин звал к себе Виктора, но тот отклонил приглашение. Он захотел заниматься своим делом. Он прекрасно понимал, что членство в группировке Кузина может дать многое, но одновременно это влекло бы за собой ответственность, серьезные обязательства. Это означало бы постоянную готовность нестись куда-то по сигналу Кузина — дисциплина и повиновение должны быть железными, непререкаемыми… И Виктор не слишком жалел, что отказался от предложения друга. Если когда-нибудь жизнь припрет, он всегда сможет прийти к Игорю и за деньгами, и за защитой. Их схватки на ринге связали их крепкой нитью… Виктор уже не раз отмечал этот парадокс: молотят друг друга на ринге, не чувствуя ни жалости, ни сострадания, лишь бы вырвать победу в борьбе за «золото».. Но вот бой закончен — и они снова друзья-соперники. Видно, это и называется настоящей дружбой двух сильных мужчин.

«Шевроле» подкатил к высокому каменному забору, выкрашенному в нежно-желтый цвет. Шофер просигналил, и железные ворота медленно распахнулись. Машина проехала по узкой асфальтированной дорожке мимо цветущих мандаринов и кустов роз и остановилась перед трехэтажным домом. Широкие окна свидетельствовали о том, что хозяин любит солнечный свет.

Виктор помог Ольге выйти из машины. Они поднялись по ступенькам и очутились в нарядной прихожей. Паркетный пол, зеркала, антикварная мебель, старинные ковры и картины на стенах. Игорь Кузин был неприхотлив и беспощаден к соперникам и к самому себе на ринге, но с той поры, как бросил бокс, любил окружать себя комфортом. Его дача в Сочи смахивала на настоящий музей… чего уж говорить о квартире в Москве, на Рублевском шоссе, и о даче в Переделкине, превращенной Кузиным в дворец.

— Игорь! — Виктор Быков вышел из машины. — Привет! Мы приехали!