1.0 — скан, ОЦР, вёрстка, первичная вычитка
Было четыре часа утра, И утро было туманное. Деревня спала. Даже петухи еще не пропели. Тишина.
И в этой тишине — топот копыт. Как на пожар мчался по деревне всадник. Осадил лошадь у председательского дома.
— Родион Михайлович!
Окно в доме распахнулось.
— Чего? — высунулась голова председателя колхоза.
— На совещание вызывают! В район!
— Ну, а орать-то зачем?
— Вместе с агрономом…
Шишкин захлопнул окно. Всадник вздохнул и шагом поехал обратно.
Родион Михайлович с мокрыми после умывания волосами вышел на крыльцо своего дома, прикрыл осторожно, чтоб не скрипнула, дверь, поставил ногу на ступеньку и зашнуровал ботинок.
— Господи, — сказала сонным голосом жена. — Мужика не вижу. Замучили с этими совещаниями.
Она вышла на крыльцо в ночной рубашке. Статная, молодая.
Шишкин разогнулся, поцеловал жену в щеку.
— Ну, я поехал, Галя, — сказал он, взяв видавший виды портфель.
— Родя! Ты в универмаг зайди. Может, колготки привезли…
Достал из кармана еженедельник и записал туда задание жены.
— Чего еще?
— На рожон не лезь, ладно? — попросила жена.
Шишкин и молодой агроном Михаил Фокин шли по деревне.
У ворот мастерской стояли механизаторы. Уважительно поздоровались с председателем. Он помахал рукой в ответ. Вышли за околицу. Проселочная дорога вела к деревянной будочке, возле которой по нечетным числам приземлялись безотказные «АН-2».
По взлетному полю шел парень лет двадцати семи, курносый и в очках. Тащил какую-то сложную конфигурацию из палок и двух белых полотнищ.
— Ты сколько на костыле-то ковылял? — спросил шагающий рядом Шишкин.
— У меня теперь совершенно другая конструкция, — спокойно ответил парень.
— Толковая у тебя ведь голова. Николай. Не жалко?
— Риску вам не хватает, Родион Михайлович.
— Ты за меня не бойся! Риску…
Николай усмехнулся. Агроном вообще молчал.
— И не уговаривай, Николай! — сердито сказал Шишкин.
Николай пожал плечами, сунул под мышку свою конструкцию и пошел к концу летного поля.
— Я б попробовал… — тихо сказал Шишкин агроному. — Только кто дитё будет на ноги поднимать?
Николай встал на бугор, приладил к рукам два крыла, дождался воздушного потока и медленно воспарил.
— Эх, хорошо! — крикнул он, пролетая над Шишкиным. — Сверху же видать все! Разобраться во всем легче!
— Мне б сначала снизу разобраться… — пробормотал Шишкин, с завистью глядя на парящего Николая.
— Николай! — крикнул агроном. — Там самолета не видать?
— А сегодня его не будет! — крикнул сверху Николай. — Погода нелетная!
— Николай! Лети к конюшне! Скажи, чтоб лошадей седлали! — распорядился Шишкин.
Около конюшни стояли две оседланные лошади. Норовистый председательский жеребец и смирная кобыла — для агронома.
Шишкин натянул кепку, взял повод и одним махом оказался на жеребце.
— Может, на машине все-таки поедем? — спросил агроном.
— Зачем же зря машину гонять? — удивился Шишкин. — Так бензину не напасешься! Да и вообще — на лошади лучше!
И толкнув жеребца в бока, взял с места в карьер. Агроном, неуклюже трясясь, поскакал следом.
Роса на травах висела тяжелыми крупными каплями.
И травы были — загляденье.
Два всадника на рыжих лошадях крупной рысью ехали по луговой дороге вдоль излучины реки.
— «Бродят буренки по белым ромашкам. Щиплют клубнику и красную кашку.
Медом пропахли кусты и ракиты. Вот почему молоко духовито», — читал Шишкин стихи. — Местный поэт написал.
Веселым хозяйским взглядом оглядывал он окрестности.
На лице же молодого агронома было написано страдание. Он клонился то в одну сторону, то в другую, готовый упасть, но молчал, обхватив руками шею лошади.
— Луга-то у нас, луга какие! — восторгался Шишкин. — Скоро косить будем!
Спутник безмолвствовал.
— В Иванов день начнем! Седьмого июля! Как считаешь, Михаил, не поздно? — не оглядываясь, кричал председатель.
Агроном ничего не ответил.
— Не сено будет, а букет! — все восторгался Шишкин. — Представляешь, мне эти луга распахать велели! Хрена я им дал!
Михаил совсем наклонился и упал. Лошадь остановилась.
— Ты облегчайся, облегчайся, — посоветовал Шишкин, не замечая, что спутника нет рядом.
Михаил сидел на траве и смотрел, как председатель колхоза удаляется, разговаривая сам с собой.
— Родион Михайлович! — крикнул он. — Товарищ Шишкин!
Шишкин с удивлением обернулся. И через минуту подскакал к спутнику.
— Ты чего, Миша? Ты же агроном, а верхом ездить не умеешь. А потом — это ж удовольствие какое!
Парень слабо улыбнулся.
— Не вижу я тут удовольствия…
— Садись, — сказал Шишкин. — Поехали.
— Не могу. Чувствую, сбил все в кровь
Шишкин взглянул на его страдальческое лицо и сказал:
— Ладно, иди домой. Скажи жене, чтоб мазью там смазала. Заживет!..
И он, повернув лошадь, поскакал дальше.
Ровно в девять, с седлом в руках, Шишкин вошел в приемную председателя райисполкома.
— Товарищи! — вышла из дверей, обитых черным дерматином, строгая секретарша. — Евгений Федорович велел передать, что совещание переносится на час дня.
Шишкин достал свой еженедельник и посмотрел туда.
— Вы бы еще лошадь сюда привели, товарищ Шишкин, — сделала ему замечание секретарша и пошла в кабинет со стаканом чая.
В приемной толпилось еще семь или восемь председателей колхозов. Шишкин с каждым поздоровался за руку.
— Насчет чего совещание-то?
— Насчет молока, небось.
— Учить будут, как коров доить…
— У тебя-то как с молоком, Родион Михайлович?
— Да у него-то нормально, — ответил кто-то за Шишкина, выходя вслед за остальными из приемной.
Шишкин повесил седло на вешалку.
— Поглядывай, — сказал он секретарше и тоже вышел.
Та только закатила глаза.
Около здания райисполкома стоял десяток машин со скучающими шоферами. К забору был привязан шишкинский жеребец. Шишкин взглянул на лошадь. Жеребец покосил на него глазом. Шишкин не торопясь пересек площадь, украшенную незатейливой наглядной агитацией — колхозник с поросенком в руках в обрамлении цифр. Обошел какие-то огромные ящики, лежащие посредине площади. По ступенькам поднялся в здание районного универмага. В отделе галантереи за прилавком стояла высокая, худая, не очень приветливая продавщица.
— Девушка, у вас колготки есть? — спросил Шишкин.
— У меня есть, — глядя мимо Шишкина, ответила девушка.
— Я имел в виду… в продаже, — растерялся Шишкин.
— Какой размер?
Шишкин посмотрел в еженедельник, никакого указания на этот счет не нашел и, взглянув на продавщицу то с одной стороны, то с другой, неуверенно пробормотал:
— Раза в три пошире вашего…
— Таких французы не делают, — холодно ответила продавщица и положила маленькую коробочку на место. — А наших нет.
…С люстрой в вытянутой руке Шишкин вышел из универмага. Подошел к своему жеребцу, опустил люстру на землю, достал из кармана кусок сахара и угостил лошадь.
— Размеров нет, — пробормотал он. — Самые ходовые, и не завозят.
В 15.00 Шишкин все еще сидел в приемной. Остальные председатели колхозов толпились тут же.
Из кабинета выскочил обозленный человек. Грузин. Сплюнул с досады.
— Не могу с таким человеком говорить! — крикнул грузин и добавил что-то по-грузински. — Дай развернуться — прошу! Боится! Чего боишься, спрашиваю. Того, что люди вкусно кушать будут, да? Сейчас в грязной столовой пьют — не боится! А ресторан открыть — боится! Не для себя ведь хочу, для людей… А… — махнул грузин рукой.
Шишкин ничего не сказал. Грузин снял с вешалки свою кепку, опять что-то в сердцах сказал по-грузински и вышел.
— Кто такой? — спросил Шишкин.
— Рентгенолог. Грузин. Врачиха наша привезла. На курорте познакомились, п через неделю поженились, — усмехнувшись, сообщила секретарша, заходя в кабинет.
— А может, насчет мяса совещание? — 'вслух размышлял кто-то из председателей.
— Может, и насчет мяса.
— У тебя-то как с мясом, Родион Михайлович?
— Да у него нормально, — ответил кто-то за Шишкина.
— Товарищи! — вышла из кабинета секретарша. — Евгений Федорович велел передать, что совещание переносится на завтра, на девять часов утра. Явка всех обязательна.
Председатели стали подниматься со стульев и выходить из приемной. Один Шишкин сидел в задумчивости.
— А вы что, товарищ Шишкин? — спросила секретарша. — Я же сказала: завтра в девять часов утра.
Шишкин встал, достал свой еженедельник, сделал пометку, взял с вешалки седло.
Председатель райисполкома Демьянов вышел в приемную и положил кучу бумаг на стол секретарше.
— Привет, Шишкин, — сказал он рассеянно.
— Зачем вызывали? — спросил Шишкин.
— Уйди, Шишкин, — попросил Демьянов. — И без тебя тошно.
— Я ведь делом занимаюсь!
— А мы не делом? — спросил Демьянов.
— Не знаю!
— Знаешь, какое положение в районе?
— Не знаю. У меня — нормальное.
— Мы и о других, Шишкин, думаем, — сухо сказал Демьянов.
— Чем? — Шишкин ехидно засмеялся. Противным мелким смешком.
Демьянов обиделся. Такое унижение, и еще при секретарше.
— Так… Опять свой характер показываешь? — тихо спросил он. — А ну-ка зайди в кабинет!
Шишкин вошел.
— Да ты с кем разговариваешь, я тебя спрашиваю?!
— А я спрашиваю: зачем вы меня вызывали? — тоже заорал Шишкин.
— Нужен был, вот и вызывал!
— А теперь не нужен?
— Теперь не нужен! Завтра приедешь!
— И не подумаю! И вообще — не тыкай!
— Тоже мне — важная персона!
— Так! — сказал Шишкин. — Если я тебе буду нужен, ты теперь сам ко мне приедешь! А я сюда — ни ногой.
Пауза.
— Давно я мучаюсь с твоим вредным характером, Шишкин. Предупреждаю — лопнет мое терпение!
— Чихал я на твое предупреждение! — И Шишкин хлопнул дверью.
Демьянов выскочил за ним в приемную:
— Ну, все! Готовься сдавать дела!
Комья земли летели из-под копыт. На полном аллюре Шишкин выскочил из райцентра. Миновал старую разрушенную мельницу. Он скакал домой. Лицо его было гневно. В вытянутой левой руке он держал купленную люстру. В такт копытам звякали подвески.
Родион Шишкин и его жена Галина молча пилили дрова на своем дворе.
Из окна их дома на всю деревню разносилась песня «Начни сначала», весьма приблизительно исполняемая на аккордеоне.
За забором мужики-механизаторы тиха переговаривались.
— Могут без головы назначить… Все хозяйство развалит…
— У нас хозяйство уже отлаженное — трудно развалить…
— Да нет, можно и отлаженное развалить… Смотря какой специалист.
Лес был покупной, бракованный. Шишкин долго примеривался, укладывая в козлы очередное кривое бревно и делая вид, что не замечает мужиков.
— Черт, — выругался он, когда винтообразной лесиной едва не сбил с ног жену. — А дерут, как за корабельные сосны!
— Михалыч! — окликнул его механизатор постарше.
— Ну? — обернулся Шишкин.
— Так что — снимают тебя?
— Не знаю! — сказал Шишкин и снова принялся пилить.
— В случае чего в обиду не дадим, Михалыч! Мы тебя сами выбирали, сами, если надо будет, и снимем. Без советчиков!
— Снимут, если захотят, — смахнула слезу Галина. — И вас не спросят.
Мужики промолчали. Что правда, то правда…
— А сколько он сил в колхоз вложил! — сказал кто-то.
— Да что вы меня раньше времени отпеваете? — рассердился Шишкин. — Заладили: снимут, не снимут! Идите по домам, мужики!
Механизаторы вздохнули и пошли. Один, который постарше, вернулся.
— Михалыч! — сказал он. — Ты там… это… не спорь… Лучше тихо… это.
— Если что, Михаила председателем выбирайте. Он хоть и молодой/ но перспективный… — сказал Шишкин.
Механизатор кивнул и ушел.
Шишкин и Галина молча пилили дрова.
— Может, напрасно пилим, Родя? — вздохнула Галина. — Может, и дрова нам тут не понадобятся?
— С собой возьмем!
Галина с жалостью посмотрела на мужа.
Шишкин дернул пилу, и та, взвизгнув, застряла.
— Сколько раз себе слово давал — молчать в тряпку! — яростно сказал Шишкин. — И кто за язык тянет! Черт бы меня побрал!
Галина тоже бросила пилу, обошла козлы и ласково погладила мужа по плечу:
— Родя! А может, еще и обойдется?
— Да ничего не обойдется!
Песня забралась под облака и смолкла.
— Валя! — ласково крикнул Шишкин. — Тебе еще двадцать минут осталось!
Снова зазвучал аккордеон. И снова за-вторила ему пила.
— Нет, а почему я, собственно, должен молчать? — спросил Родион, налегая на пилу.
— Правильно!
— Да что правильно? Я о семье должен был думать или нет? Сколько уже можно переезжать?
— Везде люди живут.
— Сына жалко, — помолчав, сказал Шишкин. — У него же способности! Ему бы в музыкальную школу ходить…
Окно дома распахнулось, и оттуда показалась вихрастая голова шишкинского двенадцатилетнего наследника Вальки, позднего ребенка.
— Эй! — крикнул он. — Вы мне мешаете. И пилите быстрее, а то я с такта сбиваюсь!
— Поняли, сынок, — хором ответили родители и запилили быстрее.
Шло заседание. За длинным полированным столом светлого дерева сидело двенадцать человек. Четверо из них были женщины. Во главе сидел хозяин кабинета — полный мужчина с усталым лицом. Ему было лет пятьдесят. Около него бесшумно поворачивал лопасти японский вентилятор «Йошика». На тумбочке теснились разноцветные телефоны. Возле вентилятора в красивой обертке лежало лекарство «Но-шпа».
— Иван Сергеевич… — наклонился к председательствующему сидящий рядом с ним человек и что-то сказал на ухо.
— Ракитин! — нахмурился тот. — Что у вас там?
Около двери, у конца длинного стола, сидели Демьянов^ Шишкин и секретарь райкома Ракитин.
— Конфликт у нас, Иван Сергеевич. Между председателем райисполкома Демьяновым и товарищем Шишкиным. Колхоз «Волна революции». Не могут вместе никак работать.
— В чем дело, товарищ Демьянов?
— Район наш находится сейчас, как известно, в тяжелом положении, — стал объяснять Демьянов. — Большая напряженность с выполнением всех планов. А товарищ Шишкин просто вставляет нам палки в колеса! Постоянно саботирует совещания, грубит.
Сидящий рядом с Иваном Сергеевичем помощник опять наклонился к нему и что-то прошептал на ухо. Тот кивнул.
— Объяснитесь, товарищ Шишкин.
Шишкин вытер лоб, встал и, волнуясь, сказал:
— Вину свою признаю. Обязуюсь искупить ее честным трудом. Характер несдержанный. Прошу учесть стаж работы в сельском хозяйстве и чистосердечное признание.
Шишкин сел.
— Ракитин! Как там, в «Волне революции», дела?
— Крепкий стал колхоз. И председатель — хозяин.
Помощник опять наклонился к Ивану Сергеевичу.
— Надо, Шишкин, все-таки соображать… Тем более, что район ваш действительно находится в тяжелом положении… — устало сказал Иван Сергеевич. — Помогать надо товарищам…
— Мы ведь сидим, не знаем, как сейчас выкрутиться! — вставил Демьянов.
— Да не надо выкручиваться… — пробормотал Шишкин. — Завалили всю работу, а теперь выкручиваются…
— Тебе никто слова не давал, — тихо сделал ему замечание Ракитин.
— Опять за свое! — разволновался Демьянов.
— Товарищ Шишкин! Что вы там бормочете? Скажите вслух!
— Могу и вслух! — не выдержал Шишкин. — Чего, говорю, выкручиваться, когда дело делать надо! У меня в колхозе забот по горло, а они каждый день совещания устраивают. Из пустого в порожнее переливают!
— Вот видите! — радостно сказал Демьянов.
— Погодите, пусть выскажется… — сказал Иван Сергеевич.
— Спасибо. Ну ведь невозможно больше! Это ведь зуд какой-то — указания давать. То паши немедля, то чуть погодя, то сей рожь, то пшеницу, то кур разводи, то уток… Житья ж нет! Скоро будут учить, как ширинку застегивать! Честное слово! Так ведь последнюю охоту можно отбить! Извините, конечно…
— Ничего, — кивнул Иван Сергеевич.
Зазвонил телефон.
— Занят. Позвоните позже, — сказал Иван Сергеевич. — Продолжайте, пожалуйста.
— Да я уж все сказал… — устало вздохнул Шишкин. — Вы с меня за хлеб спрашивайте! За мясо. За молоко. Я уж сам соображу, как мне быть. У меня ведь тоже голова на плечах есть…
Все помолчали.
— Ну, так что же мы будем решать? — вдруг повеселев, спросил Иван Сергеевич, с интересом оглядывая присутствующих. — А, товарищи?
В ресторане было в этот дневной час малолюдно. Шишкин остановился около дверей, соображая, куда ему сесть. Был он оживлен, взбудоражен, весел.
Возле окна сидела молодая женщина.
— Не занято? — спросил Шишкин.
— Нет, — сказала женщина, мельком взглянув на него.
— Тогда я тут и расположусь. Не возражаете?
— Пожалуйста.
— А чем здесь кормят? — спросил Шишкин, придвигая к себе меню. — Грибы? — спросил он, посмотрев на женщину.
Та покачала головой.
— Салат из помидоров?
Женщина опять покачала головой.
— Клюкву в сахаре?
— Нет.
— А чего мы будем есть? — спросил тогда Шишкин.
— Зразы рыбные, — раздался из-за спины голос официантки.
— И это все?
— Все.
— Ну, давайте зразы, — пожал плечами Шишкин.
— Пить что будете? — спросила официантка.
— Я лимонад. А вы? — спросил он женщину.
— Я тоже.
Официантка ушла.
— Ресторан называется, — сказал Шишкин. — А ведь кругом грибов, ягод, овощей — навалом! Вы здешняя?
— Нет. Москвичка.
— А я здешний. И знаю. Потрать летом копейки, сделай запасы — зимой рубли соберешь. И народ будет доволен. Верно? Нет, никто не хочет палец о палец ударить. А это ведь областной центр, — разгорячился Шишкин. Помолчав, спросил: — Может, я не о том?
— Почему? Интересно, — улыбнулась женщина.
— А как вы в нашу область попали?
— По распределению. Окончила училище и вот — приехала…
— Какое училище?
— Музыкальное.
— Так вы учительница музыки?
— Да.
— Дефицитная специальность, — с завистью сказал Шишкин.
— Дефицитная. Только я здесь никому не нужна.
— Слуха ни у кого нет? — улыбнулся Шишкин.
— Слух есть. А вот школы музыкальной нет. Кружок организовывать не хотят. Квартиры тоже не дают… Сижу, думаю, что делать…
— Эх! Да что ж тут думать? Поедемте со мной!
— Зачем? — удивилась учительница.
— Да вы мне вот как нужны! — показал Шишкин на горло. — Я ведь только и мечтал об этом — об учительнице музыки! Вас как зовут?
— Ира.
— Переезжайте ко мне, Ира! — горячо говорил Шишкин. — Не пожалеете! Я вам замечательную, интересную жизнь обещаю! Вот увидите! Рыбалка, охота, верховая езда, ягоды, грибы! Природа необыкновенная! Я ведь сам музыку очень люблю, пою иногда. Как я сразу обратил на вас внимание, а? Дай, думаю, сяду за этот столик. Понравились вы мне, Ира.
— Да… — сказала Ира. — Как-то это неожиданно… Надо, наверное, все взвесить… подумать…
— Чего-то вы много думаете, Ира. Я мужик хоть и вредный, но хороший. Сам не обижу и никому не дам.
— А вас-то как зовут? — улыбнулась Ира.
— Родион. Родя.
— Задали вы мне задачу, Родион. А может, я замужем?
— А какое это имеет значение?
— Вообще-то верно, — сказала Ира. — Знаете, Родя, вы мне тоже нравитесь.
— Ну вот и поладили! — весело сказал Шишкин. — Шампанского! — крикнул он официантке.
— А вы сами кто такой? — улыбнулась Ира.
— Я-то? Очень важная персона…
— Надо же… — улыбаясь, покачала головой Ира.
И тут заиграл оркестр, Шишкин пригласил Иру на танец, и совсем очаровал, и закружил голову…
Машина, доверху груженная вещами нового предисполкома, свернула с центральной улицы и остановилась перед только что повешенным «кирпичом».
Переулок, где находился предназначенный для Шишкина коттедж, утюжили два катка. Свежий гудрон отливал на солнце вороновым крылом.
За шумом моторов ничего не было слышно.
Шишкин, сидевший в кузове на мягком диване и державший новую люстру в вытянутой руке, встал, отдал люстру сыну и перемахнул через борт.
Водитель катка свесился вниз и заорал на подходившего Шишкина:
— Куда прешь? Не видишь, асфальт ло-жим! Давай в обход!
Шишкин послушно повернул назад.
— Прислушались к голосу общественности! — радовался стоящий тут же интеллигентный пенсионер в соломенной шляпе. — Пять лет. писали — замостите улицу! Всё средства не находились! Нашлись вот!
Машина с вещами стояла все на том же месте. Изо всех сил прижимаясь к заборам, минуя все еще не остывший асфальт, тянулась процессия. Впереди шагал Валька, держа крепко увязанную в клетчатый платок кошку. Рядом с ним тревожно бежала шишкинская дворовая собака Тузик. За Валькой шла Галина, тащила два тяжелых чемодана. Целая ватага ребятишек валькиного возраста несла узлы полегче. Шишкин и водитель, выбиваясь из сил, волокли на ремнях далеко не новый, но тяжелый семейный шкаф. В зеркале проплывали окрестности.
Катки все утюжили асфальт.
Население, прилипнув к заборам, оценивающим взглядом провожало имущество нового соседа. Кто-то вышел, стал помогать. И так, постепенно, перетаскали все имущество. Хотя было и неудобно из-за неожиданного благоустройства улицы.
— Заживем, — мечтательно вздохнул Родион Михайлович, обнимая жену. — Люстру повесим. И больше ни с места!
Они отдыхали на поставленном пока посредине двора мягком диване.
Галина вздохнула.
— Слушай, Родя. А это ведь для тебя стараются, — показала вдруг она на асфальт.
— Да брось ты! — не поверил Шишкин. Но все же встал и вышел за калитку.
— Чего это вы в выходной работаете? — весело окликнул он водителя катка.
— Шишку ждут. Новую, — лениво ответил водитель. — Ну и велели… Чтоб не трясло…
Тяжелый каток проехал мимо.
А Родион Михайлович так и остался стоять с застывшей улыбкой.
Секретарша Света с непроницаемым лицом печатала на машинке. Рядом, на столике, закипал электрический самовар.
Кабинет председателя райисполкома был полон. Присутствовало все руководство района. Культура, здравоохранение, милиция, председатели колхозов. Народ опытный, все повидавший.
— Как вам уже известно, — улыбаясь, сказал секретарь райкома Ракитин, — внеочередная сессия районного совета народных депутатов избрала нового председателя райисполкома… — показал секретарь на Шишкина, сидевшего за председательским столом. — Что о нем рассказывать? Ведь мы его знаем…
И все тоже заулыбались. Один Шишкин был серьезен.
Зазвонил телефон.
— Да, — новый председатель снял трубку. — Пожар? А мне-то ты зачем звонишь? Что делать, спрашиваешь? Тушить! — сказал Шишкин и положил трубку. — Пожарник звонит, — весело объяснил он присутствующим. — У них горит, а они спрашивают, что делать.
Присутствующие, наоборот, посерьезнели.
— А что горит? — спросил секретарь.
— Да ребятня сарай подожгла…
— Райком партии поддержал кандидатуру» — помолчав, продолжал секретарь. — И впредь будет оказывать нужную помощь. Работай, Родион Михайлович!
Ракитин пожал Шишкину руку и вышел.
— Поздравляем, Родион Михайлович! — сказал завотделом культуры Петряков, и все зааплодировали.
— Не надо, — остановил аплодисменты Шишкин и надел очки. — Перейдем к делам.
Все замолчали,
— К делам, товарищи! — нетерпеливо повторил Шишкин, давая понять, что все свободны, и стал перебирать бумаги на столе.
Все поднялись.
— Да! — вспомнил Шишкин. — Свою квартиру, к которой проложили асфальт, я сдал под музыкальную школу. Себе купил дом на окраине и переезжаю туда. Прошу никаких благоустройств рядом не производить. Чтоб не было разговоров.
— А еще указания будут? — неуверенно спросил кто-то.
— Указаний не будет. Будет просьба. Каждому постараться думать своей головой. Как можно больше. Кормить страну надо, товарищи, — сказал Родион Михайлович, перебирая бумаги.
Присутствующие встали и, переглядываясь, стали выходить из кабинета.
— Погодите!
Все остановились.
— Слушай, — с недоумением спросил Шишкин у большого, уверенного вида мужчины. — Это по твоей птицефабрике сводка?
— Точно, — басом ответил директор птицефабрики. — По моей.
— Так. Все свободны, товарищи, — сказал Шишкин. — А ты задержись, Алексеич.
Все ушли. Директор птицефабрики остался.
— Садись. Слушай, почему у тебя птица все дохнет и дохнет? — вроде даже с лаской спросил Шишкин.
— Не говори, Михалыч. Уж больно нежная тварь. Чуть что не так — сразу лапы вверх. Я когда на кроликах сидел, и то легче было… — пожаловался директор.
— А на птице ты сколько сидишь? — помолчав, спросил Шишкин.
— Лет двенадцать, — подумав, ответил директор.
— Долго… Может, ты не на том месте сидишь, Алексеич? — задушевно спросил Шишкин.
— Да уж привык! — махнул рукой директор.
— Я тебя понимаю, — вздохнул Шишкин. — Давай мы с тобой так решим. Сдавай-ка ты, милый, дела…
— Как сдавать? Кому?
— Сдавать — как обычно. Кому — найдем.
— А на чем же мне теперь сидеть, Михайлыч? — растерянно сказал бывший директор птицефабрики, стоя уже у дверей.
— На… — хотел объяснить Шишкин, но тут дверь открылась, и вошла Света со стаканом чая.
— Что, Света? — сразу взяв себя в руки, вымученно улыбаясь, спросил Шишкин.
— Чай, — хладнокровно сказала Света и прошествовала к столу со стаканом чая.
— Я вроде не просил? — удивился Шишкин.
Света пожала плечами, повернулась и пошла обратно.
Бывший директор птицефабрики вздохнул и вышел следом.
В кабинет заглянул завотделом культуры Петряков:
— Еще раз хочу поздравить, Родион Михайлович! От души!
Шишкин удивленно посмотрел.
Петряков понятливо кивнул и молча закрыл дверь.
— Родион Михайлович! — раздался по селектору голос секретарши. — К вам делегация работников народного образования.
За дверью раздался барабанный бой и звук горна.
— Света, — нажал селектор новый председатель. — Если по делу — пожалуйста. С поздравлениями — не пускать!
Никто не вошел. Барабан затих.
Шишкину стало неудобно. Он встал из-за стола и вышел все-таки в приемную.
Через минуту он вернулся с повязанным на шее пионерским галстуком и цветами в руках. Подошел к окну. Задумался.
О чем он думал, Родион Михайлович Шишкин, сорока лет от роду, русский, происхождением из крестьян, член партии, образование высшее, умный мужик и дельный хозяин? Да, непростые, видно, были у него мысли…
На следующий день утром Шишкин вошел в свою приемную. Тут уже сидел знакомый нам Николай — любитель-дельтапланерист из колхоза «Волна революции».
— Здрасьте, Родион Михайлович, — растерянно сказал Николай. — Вызывали?
— Заходи, — сказал Шишкин. — Нормально долетел?
— Нормально.
Они вошли в кабинет.
— Ну, как там в колхозе? — ревниво спросил Шишкин.
— Нормально, — пожал плечами Николай.
— Михаил-то ничего, справляется?
— А чего там не справляться?
Шишкину стало немного обидно — без него, стало быть, вполне обходились.
— Сенокос начали?
— Косим.
Шишкин помолчал.
— Чего теперь не справляться — хозяйство налаженное, — сказал он, успокаивая себя.
— Ну, — согласился Николай.
Шишкин внимательно посмотрел на Николая.
— Ты у нас на каком курсе?
— На четвертом.
— Учишься хорошо?
— Нормально, — пожал плечами Николай.
— А ты чего без вещей прилетел? — неожиданно спросил Шишкин.
Николай удивленно развел руками.
— Надо было с вещами… — сказал Шишкин.
— Зачем?
— Затем, что с сегодняшнего дня примешь руководство птицефабрикой.
— Почему птицефабрикой? — ошарашенно спросил Николай.
— Мне там человек с полетом нужен. И с головой. Строительство большое возглавишь. Полную реконструкцию. Цыплят бройлерных будешь выращивать.
— Нет, я не могу, — отказался Николай.
— Чудак! Перспективы какие! Коллектив сто человек, техника, миллион рублей в твоем распоряжении! Да там можно комплекс по последнему слову техники отгрохать!
— Боюсь…
— Риска тебе не хватает! Это ж необходимейшее дело — цыплята!
— Подумать надо, взвесить как-то всё…
— Взвешивать некогда, Коля, — вздохнул Шишкин и вышел из-за стола. — Нам работать надо…
И, обняв Николая, вывел его из кабинета.
Секретарша нажала на столе кнопку селектора:
— Машину директора птицефабрики — к подъезду! — громко сказал Шишкин.
Николай вышел из здания райисполкома. Вид у него был ошарашенный.
К подъезду подъехал «газик».
Николай вздохнул, посмотрел на окно второго этажа.
— Ни пуха! — крикнул ему сверху Шишкин.
— К черту! — ответил Николай и уже с уверенным видом распахнул дверцу машины.
— Света! — спросил Шишкин у своей секретарши. — Ты рентгенолога, грузина, вызывала ко мне?
— Вызывала, — невозмутимо сказала Света.
— Ну и что?
— Вы же видите.
— Понятно, — подумав, кивнул Шишкин, надел кепку и вышел из приемной.
Шишкин, завотделом культуры Петряков и начальник милиции майор Недугов шли по городской площади.
— Наглядная агитация — смотреть страшно! — показал Шишкин на плакаты, изображавшие коров и поросят.
Петряков понимающе кивнул.
— Скучно у нас. Развлечений никаких. Особенно для молодежи. Фильмы, и те старые показываете!
— Такие присылают…
— Теперь будут новые присылать. Музыкальная школа почему до сих пор не открыта?
— Кадров нет… Никто ехать не хочет…
— Заботы мало проявляем.
— А мы карусель заказали. Для молодежи! — радостно сказал Петряков, показывая на брошенные ящики посреди площади. — Скоро будем собирать!
— Что ж, карусель — это хорошо! — одобрил Шишкин. — Собирайте!
Петряков бодрым шагом удалился.
— Да, — вздохнул Недугов. — Район у нас — не подарочек.
— А это мы еще посмотрим, — сказал Шишкин. — Что у тебя?
— Тоже насчет молодежи.
— А именно?
— Именно — выпивают. А по пьяному делу — драки. Выражения через каждое слово. Много случаев и другого мелкого хулиганства.
— Причины?
— Безделье. Недостаток культуры.
— С культурой у нас туго, сам знаю. Думаешь, я одним махом решу сейчас всё?
— Махом, конечно, трудно, — согласился Недугов. — Но кроме карусели молодежь чем-то еще занять надо…
— Ну?
— Вот и хочу… Посоветоваться.
— Дзюдо! — воскликнул Шишкин. — Что, если секцию организовать?
— Опасное это дело… — поморщился Недугов. — Тогда вообще в клуб не войдешь…
— Так под твоим же началом. Ты дружинников воспитывай, а не хулиганов!
— Я с дзюдо плохо знаком, Родион Михайлович…
— Ознакомься. Недельный срок тебе даю, Недугов. Сам знаешь — больше некому!..
— Есть ознакомиться! — козырнув, четко ответил Недугов.
— А мы еще конноспортивную секцию организуем! — загорелся Шишкин. — И дельтапланеризм! Вот увидишь — гораздо меньше пить будут! — вслед ему крикнул Шишкин, потом постоял, подумал и пошел в другую сторону.
Новый председатель райисполкома шагал по поселку. Если Магомет не идет к горе, гора пойдет к Магомету. И ничего в этом зазорного нет, считал Шишкин. С людьми надо уметь работать. Потому что кадры в конечном счете действительно решают всё.
Шишкин шагал и смотрел по сторонам. Его уже знали. Здоровались. И он здоровался — приветливо и весело, широко улыбаясь.
В полутемном коридоре, над дверью в рентгеновский кабинет, горела красная надпись «Не входить!».
Через полуоткрытую дверь было видно, как врач-рентгенолог, знакомый уже нам грузин, протирал шваброй пол.
— Можно? — спросил Шишкин.
— Читать умеешь? — спросил врач-.
Шишкин кивнул и сел на стул. Стал терпеливо ждать.
Надпись погасла.
— Войдите! — раздался голос.
Шишкин вошел и оказался в темноте.
— Раздевайся!
— Я по другому делу…
— Флюорографию делал?
— Нет!
— Снимай рубашку!
Председатель райисполкома послушно снял рубаху.
Над дверью опять горела красная надпись: «Не входить!»
— На что жалуетесь? — спросил врач, просвечивая грудную клетку председателя райисполкома.
— Пьют у нас много… В столовых кормят безобразно. Прямо перед людьми стыдно, — с сожалением сказал Шишкин.
Из-за аппарата торчала только его голова.
Врач, насупившись, промолчал. Потом выключил аппарат, взял ручку.
— Фамилия?
— Шишкин.
Врач стал заполнять карточку.
— Кем работаете?
— Председателем райисполкома, — сказал Шишкин. — Помоги, Георгий. Возьмись за это дело. А мы тебя поддержим.
Грузин вскочил.
— Два года просил, уговаривал — не хотели. Теперь я не хочу! Все! Буду тут в темноте сидеть! У меня день укороченный!
Шишкин и Георгий сидели у старой разрушенной мельницы на берегу заросшего пруда.
Кругом радовало глаз и цвело разнотравье. Дымку розовых васильков сменяли желтые скатерти ромашек, куртины белой кашки, пятна синих колокольчиков и разливы дикой мальвы…
Георгий жарил на маленьком мангале шашлыки и угощал Шишкина. На расстеленной скатерти стояла бутылка «Кинзмараули». Лук, укроп, петрушка, кинза украшали натюрморт.
Неподалеку, около стожков сена, стоял высокий человек с этюдником. Художник.
Шишкин и Георгий сделали приглашающий жест.
Художник улыбнулся и отказался.
— Понимаешь, люблю людей кормить, — объяснял Георгий. — Готовить люблю. От дедушки научился. Десять тысяч рецептов знаю. Давно бы в Грузию уехал — жена не хочет. Она русская.
— За твое здоровье, — чокнулся Шишкин.
— Почему у нас алкоголиков нет? Все вино пьют.
— Хорошее вино.
— Твое здоровье!
Потом они встали и подошли к художнику.
— Не помешаем? — деликатно спросил Шишкин.
Тот покачал головой.
Шишкин посмотрел на набросок. Потом оглянулся.
Гудели шмели и пчелы, желтые трясогузки качались на верхушках конного щавеля, из далекого леса доносилось тонкое пение иволги. Красивей места нельзя придумать.
— Как я тут людей буду кормить! Каким вином поить! — шепотом сказал Георгии. — Культурный центр возникнет. Душа у всех будет радоваться… Всесоюзная достопримечательность получится, вот увидишь…
И Георгий от счастья тихо запел.
— Смотри, чтоб не посадили… — задумчиво сказал Шишкин.
Валька Шишкин с новым приятелем, Максимом, ловили тритонов. Валька сачком выгребал тину, а Максим раскапывал ее палочкой.
— Тебе… мне… — считал Валька, вытаскивая тритонов за хвосты и рассаживая по банкам.
— Этого мне не клади, он дохлый.
— Сам ты дохлый! У него просто шок, — объяснил Валька.
Солнце еще только встало. Над райцентром звучали позывные радиостанции «Маяк», разносился ладный стук топоров. Несколько плотников, раздетых по пояс, поднимали стропила разрушенной мельницы. Свежеструганные крылья белели и были видны далеко окрест. Работа спорилась, шла к концу.
Начальник милиции Недугов шел к пруду со спиннингом.
— Слушай, а чего у тебя отец такой? — спросил Максим.
— Какой?
— Ну, такой… Не похож на начальника.
— В кепке ходит, на лошади ездит и вообще…
— Чего вообще? — весь подобрался Валька.
— По магазинам сам ходит. Моя мать только завуч, а нам все на дом носят,
— Подумаешь, — облегченно вздохнул Валька. — Папка скажет, и нам все на дом принесут. Эй, — вдруг забеспокоился он, — ты жулишь, ты в тот раз себе положил и опять…
— Сам ты жулишь, ты мне одной дохлятины насовал!
— Это тебе дохлятина, да? — Валька зашелся от возмущения. — Дохлятина, да? — Он схватил Максимову банку и сунул ее в нос владельцу.
Через секунду они катались по траве в опасной близости от воды.
Недугов, бережно насаживающий живца, услышал громкий всплеск.
— Ай-я-яй, — нежно приговаривал он, вытаскивая мальчишек из воды. — Кто же так дерется? Вот приходите сегодня в спортзал, я вас научу.
— А вы не врете? — спросил Максим.
Родион Михайлович шел на работу. На площади медленно крутилась только что собранная карусель.
Шишкин остановился. На карусели сидел завотделом культуры Петряков.
— Все в порядке, Родион Михайлович! — радостно сообщил он, проплывая мимо Шишкина. — Крутится!
Шишкин довольно кивнул. Около железной решетки, огораживающей карусель, плотники ставили будочку с надписью: «Касса». Механики возились с электрощитом. Тут же толпились ребятишки, случайные прохожие, любопытные. Карусель была новостью в райцентре.
— Счет надо подписать! За карусель! — крикнул Петряков, вытаскивая из папки бумагу и передавая ее на ходу Шишкину,
Шишкин взял бумагу, надел очки, достал ручку и собрался расписаться. Вдруг лицо его изменилось.
— Сколько? — шепотом спросил он, мелкой трусцой пустившись бежать рядом с каруселью. — За эту бандуру!
Петряков понял, в чем дело, и скорбно кивнул.
— Но это ж трехгодичные ассигнования. На всю районную культуру!
Петряков согласился.
— Разобрать и отослать обратно к чертовой бабушке! — стараясь не привлекать внимания, распорядился Шишкин.
— Не имеем права! — тихо ответил Петряков. — Раз заказали — обязаны брать.
— Кто заказал? — кровожадным шепотом спросил Шишкин, все труся за медленно крутящейся каруселью.
— Думали — для культурного отдыха трудящихся хорошо будет… Полезно… — виновато сказал Петряков.
Карусель резко, со скрипом остановилась.
— Сломалась, — сказал кто-то из механиков.
— Починишь и вот здесь будешь сидеть, — ткнул Шишкин в окошечко кассы. — Пока она у тебя не окупится.
Петряков вздохнул.
Хмурый Шишкин сидел у себя в кабинете. Напротив — молодой председатель правления райпотребкооперации. Районный бог торговли.
— Теперь о водке, — сказал Шишкин. — В прошлом году ты ее продал на девятьсот тысяч рублей. На каждого жителя района пришлось по десять литров. Это вместе с больными, стариками, беременными и грудными младенцами. Всем хватило?
Бог торговли кивнул.
— А что ж ты планируешь в этом году — уже миллион?
— Так от достигнутого планируем…
— Да куда уж больше-то достигать! Хватит!
— Так берут же…
— Конечно, будут брать, если больше нечего. Хорошего-то вина не сыщешь. Пьянству теперь будет у нас бой. Понял?
— Понял, — кивнул председатель райпо.
— В прошлом году у нас был урожай яблок. Вы этот урожай проспали.
— Да ведь… — начал оправдываться бог торговли.
— Свиньям все яблоки скормили, — перебил его Шишкин. — Ты не оправдывайся. Не надо — про тару, про транспорт. Я все знаю. Только если и в этом году урожай проспите, пеняйте на себя. Понял?
— Понял.
— Ну, иди работай. Соображай, — уже ласково сказал Шишкин. — Ты же у нас еще молодой, недавно институт окончил. Должен хорошо соображать.
— Я же инструкциями опутан с ног до головы. То нельзя, это нельзя… А гниёт добро — это можно.
— Нет, нельзя! Мы тут все-таки власть. Так что разрешаю проявлять самостоятельность.
— Я, может быть, сейчас хочу лягушек ловить!
— Зачем?
— А отсылать во Францию! Менять там на обувь, колготки, костюмы, шампанское!
— Меняй! Только бери размеры ходовые.
Когда председатель райпо вышел, в кабинет вошла секретарша Света с бумагами для подписи.
Шишкин, быстро проглядывая, подписывал бумаги. Наткнулся на телеграмму.
— «Решилась встречайте двадцатого Ира», — прочел Шишкин и с недоумением посмотрел на секретаршу.
Секретарша пожала плечами.
— Ошибка какая-то, — сказал Шишкин и продолжал подписывать бумаги.
— Директор дома культуры от жены ушел. К библиотекарше. Завтра будет подавать на развод, — как бы невзначай сообщила Света.
— А вот это меня не интересует, — жестко сказал Шишкин.
— Извините, — секретарша с оскорбленным видом направилась к дверям.
— Постой! А с кем же дети остаются?
— Не знаю! — холодно обронила Света, закрывая за собой дверь.
Шишкин задумался, а потом вздохнул. Рассеянно перевел взгляд на телеграмму. И хлопнул себя по лбу.
— Так это же Ира! Учительница музыки!
Зазвонил телефон.
— Слушаю, — радостно сказал Шишкин, держа в руках телеграмму.
Потом он слушал, и настроение у него портилось.
— Завтра приеду…
И Шишкин опять нахмурился, помрачнел. Встал, подошел к окну, стал глядеть вдаль.
В большом и светлом физкультурном зале, на голом полу, в жутко неудобной позе сидели человек двадцать парней самого разного возраста. Одеты в женские халаты, ноги босы.
Посреди зала стоял Недугов в настоящем японском кимоно из желтого сатина. Недугов тоже был босиком. На стене висела его форма.
В конце ряда сидели Максим и Валька, в одних трусах.
— Каратэ начинается с поклонов, — сказал Недугов. — Это первое, чему вы должны научиться.
Все встали.
Недугов низко, очень вежливо поклонился парням. Те вразнобой, неумело ответили.
— Плохо, — сказал Недугов. — Нужна длительная тренировка.
Все сели.
— Звонков и Крапивин, покажите товарищам прием.
Недугов отошел в сторону, раскрыл толстый том, испещренный иероглифами, и погрузился в чтение.
На середину зала вышли два взрослых парня. Они поклонились друг другу, потом тот, что повыше, ударил босой пяткой противника в щеку. Противник ответил ударом ноги в низ живота…
Валька крепко зажмурил глаза.
Ночью Шишкин беспокойно ворочался на новой деревядной кровати от чешского гарнитура «Марица». Стонал во сне.
— Ты чего, Родя? — спросила Галина.
— Кадров не хватает! — рывком сел на кровати Шишкин, откинув одеяло.
Подошел к столу, выпил квасу.
— Вон ты куда у нас взлетел… — улыбнулась жена.
— Не знаю, хватит ли сил.
— Хватит, — ласково сказала Галина, провела рукой по мужнину затылку.
— Эй вы, чего не спите и мне не даете? — раздался из-за стены сердитый голос Вальки.
— Извини, сынок, — виновато сказал в стену родитель. — Спи…
Утром Галина на скорую руку готовила завтрак. Валька уже сидел за столом и потихоньку сплавлял куски вниз, коту и собаке. В окно было видно, как Родион Михайлович чистил во дворе своего жеребца — вместо зарядки.
— Родя! Стынет! — крикнула Галина.
— Иду!
Работало радио. Передавали последние известия.
Семья уже в полном составе сидела за столом. Глава семейства рассеянно жевал, уткнувшись в газету.
Галина заметила, что Валькина котлета отправилась под стол, и хлопнула сына по руке.
— Жалко, что ли? — обиделся Валька.
— Ты вот побегай по магазинам да постой у плиты!
— А ты не бегай. И так над нами все смеются. Вон Копанцовым все домой носят. Пап, — обратился Валька к отцу, — ты прикажи, чтоб нам тоже домой носили.
— Чего носили? — не понял отец, уткнувшийся в газету.
— Продукты из магазина — ты ж больше всех начальник. И шляпу себе купи. А то неудобно за тебя…
Тут до Шишкина наконец дошло, о чем толкует его сын. Родион Михайлович вскочил и торопливо стал снимать с себя ремень.
— Держи его, мать! — заорал он на всю квартиру. Собака и кошка порхнули из-под стола. — Держи, я ему сейчас покажу!
На белой скатерти расплылось пятно от пролитого чая.
Валька со всех ног кинулся в свою комнату, запер дверь на задвижку.
— Полюбуйся, мать, кого вырастила! — гремел Родион Михайлович, налегая плечом на хлипкую дверь. — Прихлебатель! Я тебе покажу большого начальника, сукин ты сын! Я счас тебе растолкую, что такое демократия! Счас тебе будет неудобно на одном месте сидеть!
«Прихлебатель», уткнувшись в полотенце, заливался горькими слезами.
Валька уже ушел в школу, Галина застирывала во дворе скатерть, а Родион Михайлович вое еще смотрел на себя в зеркало.
— Может, и вправду, шляпу надо купить, а, Галя? — спросил он, выходя во двор.
— Конечно надо, Родя, — ответила жена.
Шишкин вставил ногу в стремя, легко вскочил в седло и разобрал поводья. Жеребец блестел и лоснился на солнце.
— Ну, я на работу поехал, — Шишкин нагнулся, поцеловал жену и выехал за калитку.
Вечером, после рабочего дня, Родион Михайлович сидел у себя дома, в своем кабинете, за письменным столом, обложенный справочниками, книгами, бумагами, графиками, докладными и счетами. Что-то шептал, откладывал на счетах, записывал в тетрадку и делал отметку на графике.
— Родя! — крикнула из соседней комнаты жена. — По телевизору передача интересная!
— Про что? — отозвался Шишкин, отрываясь от цифр.
— Оперу «Дон Карлос» из Ла Скалы транслируют!
— Сделай погромче! — сказал Шишкин и опять уткнулся в цифры.
Галина и Валентин сидели около телевизора и внимательно слушали оперу. На самом интересном месте, когда король Филипп собирался казнить Дон Карлоса, свет в доме погас.
— Что такое? — испуганно спросила Галина.
— Не знаю, — раздался в темноте голос мужа. — Во всем поселке не горит…
Шишкин ругнулся, в коридоре что-то загрохотало, и Родион Михайлович выбежал на улицу.
Среди полной темноты, на площади, сверкая иллюминацией, крутилась карусель.
Около нее стоял электрик и вытирал замазанные маслом руки.
— Во зараза! — с восхищением говорил он, глядя на карусель.
— Что стряслось-то? — спросил запыхавшийся Шишкин.
— Починил! — сказал довольный электрик.
— Ну, а света-то почему нет? — раздраженно спросил Шишкин.
— Правильно! Ее, если на полную катушку врубить, она нашу энергию всю на себя берет! Сразу все гаснет, — объяснил с воодушевлением электрик. — Мощный аттракцион!
Шишкин молча смотрел на крутившуюся карусель. Медленно проплывали перед ним медведи, жирафы, зебры, верблюды и другие животные.
— Где ее отключают?
Электрик показал на рубильник на открытом электрощите.
Шишкин дернул за рубильник. Карусель остановилась.
— Замок где?
Электрик протянул огромный амбарный замок. Шишкин повесил замок на электрощит, повернул два раза ключ, вытащил его, размахнулся и со злостью швырнул ключ куда-то далеко в темноту.
Молча пошел с площади.
— Родион Михайлович! — крикнул ему вдогонку после некоторого молчания электрик. — Сейчас… это… темно. А утром я найду. Ладно?
— Ладно, — буркнул Шишкин.
Семья продолжала смотреть телевизор. Дон Карлос пел прощальную арию. Галина молча взглянула на вошедшего мужа.
Тот постоял, послушал оперу, погладил сына по голове и пошел к себе в кабинет.
День был прохладный, пасмурный. Шишкин — в шляпе, новом костюме, в новых ботинках и с букетом цветов в руках — стоял на вокзале. Рядом с ним находился Петряков, тоже с цветами.
Поезд уже подходил к перрону.
— Кого встречаем-то, Родион Михайлович? — недоумевал завотделом культуры.
— Ценный специалист приезжает. Учительница музыки.
Дверь тамбура- открылась, и на перрон вышла Ирина.
Пока Шишкин неловко целовал ее в щеку, вручал цветы и представлял ей Петрякова, носильщики выгрузили чемоданы — шесть штук.
— Ого! — удивился Шишкин, с трудом приподнимая один. — Что у вас тут?
— Книги. Ноты, — улыбнулась Ирина. — А рояль вот не привезла.
— Сейчас по пути купим, — пообещал Шишкин.
В машине Ирина сидела сзади, рядом с Шишкиным, а завотделом культуры впереди с шофером.
— Вот это собор четырнадцатого века, — показывал Шишкин в окно. — Памятник старины. Взят под охрану. Правильно?
Ирина кивнула, оглядываясь на собор.
— А куда вы меня везете?
— У меня для вас квартира подготовлена, — с довольным видом сказал Шишкин.
— Вы просто волшебник, Родя!
— А как же! — засиял Шишкин. — Умеем кадры ценить.
— Нет квартиры, Родион Михайлович, — смущенно сказал Петряков.
— Куда ж она делась? — удивился Шишкин.
— Вчера молодые врачи приехали. Муж с женой. Их и вселили. Вы не предупреждали, Родион Михайлович!
Шофер притормозил.
— Куда теперь? — спросил он.
— Ко мне домой.
Родион Михайлович открыл ключом дверь, и Петряков с шофером внесли с прихожую Ирины чемоданы.
— Располагайтесь, пожалуйста, как дома, — сказал Шишкин. — Хозяйничайте. Вечером увидимся.
— Приходи скорей, — сказала Ира и погладила Шишкина по щеке.
Тот довольно улыбнулся.
И все, кроме Ирины, ушли.
Учительница музыки распахнула застекленную дверь в столовую, вошла, огляделась по-хозяйски. Кругом было чисто, уютно.
Ирина поправила стул, передвинула безделушки на серванте, одну повертела в руках и спрятала в ящик.
Принесла из прихожей чемодан, вытащила из него кипу книг и стала расставлять на свободные места в книжном шкафу.
Вдруг дверь в столовую открылась и вошла Галина.
— Здравствуйте, — в недоумении сказала она. — Вы как сюда попали?
— Я к Родиону Михайловичу приехала, — сказала учительница музыки. — А вы кто такая?
— Я его жена.
— Жена? — упавшим голосом сказала Ира. — А что же он мне не сказал?.. А как же я?..
Совещания, которые устраивал Шишкин, были необычные. Во-первых, короткие, во-вторых, прямо на месте событий, где требовалось в данную минуту принимать решение.
Шишкин сидел на бревне около длинного нового свинарника в колхозе «Буревестник». Колхоз был не то что передовой, но крепкий. Порядок здесь был. И Шишкин цепким глазом оглядывая постройки, не мог ни к чему придраться. Вот он и сидел, покусывая травинку, слушал больше, чем говорил.
Рядом, на бревнах, примостились председатели соседних колхозов. Все те, кто сидел когда-то вместе с Шишкиным по разным заседаниям, совещаниям, приемным. Друг друга все знали. Новичок здесь был только один — бывший молодой агроном колхоза «Волна революции», а теперь председатель этого колхоза, Михаил Фокин. Он держался пока в тени, скромничал.
Перед мужиками валялось несколько корыт. Ничего сложного в них не было — обыкновенные корыта, сваренные из труб. Корыта — свиней кормить.
Но из-за них-то и разгорелся сыр-бор.
— Цена материала — два с полтиной за погонный метр, — объяснял председатель «Буревестника» Захаров. — Ну, за работу сколько тут можно взять?
— Какая тут работа? — сказал кто-то из председателей. — Копейки…
— Ну, накидываю еще столько же! — сказал Захаров. — Хотя уже грабеж!
— Грабеж…
— А с нас они берут по полета рублей! Посчитали — в семь с половиной тысяч нам эти корыта обошлись!
Кто-то присвистнул.
— Наглецы, — сказал Шишкин, выплевывая травинку. — Другого слова нет.
— И ведь это не шабашники какие-нибудь! А государственная организация! Спецмехколонна! Ну, что делать? Родион Михайлович?
— Судиться надо, — подал голос молодой председатель Михаил Фокин.
Шишкин с интересом взглянул на него.
— Как же ты с ними будешь судиться? Ты же сам бывший председатель, Михалыч! — жалобно сказал Захаров. — В следующий раз они вообще фигу покажут. А у нас никаких материалов. Мы ж от них в полной зависимости…
— Вот они и обдирают нас как липку..» И попробуй пикнуть!
Шишкин смотрел вдаль, только поигрывал желваками. На косогоре, за околицей стоял художник с этюдником, писал картину.
— Кто такой? — спросил Шишкин у Захарова.
— Студент. Живописец. Приехал тут к родне погостить. Как встанет, так и стоит до вечера, — махнул рукой Захаров. — Только непохоже рисует.
Шишкин поднялся и пошел к художнику. Подошел, посмотрел на картину. Картина ему понравилась, хотя и была необычна. Смелое сочетание красок, уверенные линии, сочный мазок. Ничего похожего на то, что было изображено на картине, кругом не было. Хотя Шишкин и посмотрел по сторонам несколько раз. Однако в картине настроение было. Красота была. Любовь к этим местам — тоже.
— Здравствуйте. Не помешал?
Художник покачал головой.
— Непохоже. Но вещь интересная, — сказал с уважением Шишкин. Он уважал в людях талант.
Художник только хмыкнул.
— У меня есть к вам предложение, — начал Шишкин.
И начал уговаривать художника. Что он ему там говорил, председатели не слышали. Художник сначала не соглашался. Но Шишкину трудно было отказать. Во всяком случае, вернулся повеселевший. Но взглянул на корыта и снова расстроился.
— Ладно, Захаров. Мы тебя в обиду не дадим, — твердо сказал Шишкин. — Пора кончать с этой практикой.
— Родион Михайлович! — начал жаловаться другой председатель. — Облэнерго меня замучило. У меня коровник новый стоит, сплошной железобетон. Зимой, естественно, холодина. Ну, я поставил дополнительные рефлекторы для обогрева. Приезжает ихний представитель, орет, ногами топает — кто, мол, посмел тратить лишнюю энергию, когда идет борьба за экономию? Я говорю, у меня телята подохнут от такой экономии. А он: меня ваши телята не касаются, я отвечаю только за электричество. Грозит отключить…
— Поговорю, — поморщился, как от зубной боли, Шишкин.
Посмотрел на своего преемника Фокина.
— Как там у тебя?
— Да у него нормально! — ответил кто-то за Фокина.
— Опять луга пришло предписание распахать, — усмехнулся Михаил. — Хрена я им дам. Там сено такое накосил — букет!
В небе показался летящий человек. Это летел на дельтоплане новый директор птицефабрики.
— Николай! — задрав голову, крикнул Шишкин. — Вентиляторы-то как?
— Достал! — крикнул сверху директор.
— Приземлиться можешь?
— Лететь надо, пока ветер попутный!
— Ладно. Отчет не затягивай!
Николай сверху помахал рукой.
Шишкин довольно хмыкнул, опять повеселел, поднялся с бревна, и все мужики пошли гурьбой обедать. Председатель райисполкома обернулся и помахал рукой художнику. Дескать, помни о разговоре.
И веселый, с загоревшимися глазами, уверенно ступая по земле, шел в толпе председателей — крепких, много повидавших мужиков. И по всему было видно, что хорошо ему с ними и готов он драться за них до конца. То ли силы давала ему земля, то ли что еще.
А дома у Шишкиных обе женщины сидели в саду, в беседке, за накрытым столом, пили вишневку домашнего приготовления.
— Ох, дура я, дура, — сказала учительница музыки. — И как же это я не поняла? Это первый раз со мной такое. Сорвалась — приехала — нате вам!
— Ничего, — утешала ее Галина. — Ты еще молоденькая, у тебя вся жизнь впереди!
— Я тебе честно скажу, Галя, — учительница музыки решительно налила себе еще вишневки. — Он мне сразу понравился. Надежностью, что ли, от него веет. Мне вот в Москве надежности и не хватало. Как будто влюбилась я в него! Уж ты прости, пожалуйста!
Галина улыбнулась:
— Я тебя понимаю! Я вот двадцать лет замужем, а все в него влюблена.
— Счастливая ты!
— Мне все бабы завидуют. Хотя спокойной жизни у нас и не было. Куда только его не кидали! Только обживемся — переводят. Характер у него…
— Ох, какая я дура, — сказала Ирина, допивая вишневку. — Где ж мне жить теперь? У вас-то нельзя. Разговоры ведь всякие пойдут.
— Пойдут, — согласилась Галина. — Да ты не волнуйся. Пару дней побудешь, а там квартиру подыщут…
— Не сердись на меня, — попросила Ирина. Она сорвала веточку дикого хмеля. — Хорошо у вас тут…
Галина оперлась на руку и тихонько завела, прикрыв глаза:
— «Кари глазки, куда скрылись, куда скрылись от меня…»
— «Куда вы скрылись, где запропали, страдать заставили меня», — подхватила учительница музыки.
И женщины, обнявшись, протяжно пели, глядя на первые звезды, мигающие сквозь листья.
Несмотря на свое семейное положение и загруженность на работе, Родион Михайлович не бросил опеку над ценными, как он считал, кадрами. Поэтому ранним воскресным утром он и Ирина совершали верховую прогулку но живописным окрестностям.
И сцена эта была как из английской жизни. Мужчина и женщина верхом на породистых лошадях, и сами красивые и оживленные, и перелески, луга, рощи — тоже чудо как хороши. И воздух, был уже по-осеннему свеж, и краски ярки, и птицы сбивались в перелетные стаи. За спиной Шишкина висело охотничье ружье. Но он так и не снял его ни разу. И все это происходило у нас, в Нечерноземной полосе, и в общем-то, если задуматься, ничего не было в этом удивительного.
В отреставрированной мельнице уже работал трактир «У мельника». В воскресенье там шумела свадьба. Бывший рентгенолог Георгий, а теперь шеф-повар и главный распорядитель трактира, носился между гостями с подносами, на которых лежали цыплята-табака. На лице его было написано блаженство.
В открытом очаге на вертеле жарилось мясо, трое цыган играли на скрипках.
Молодые были счастливы. Гостей было много. Некоторые были с медалями и орденами. Отец жениха, маленький, щуплый комбайнер с загорелым лицом, застенчиво улыбался. На пиджаке у него висела звезда Героя Социалистического Труда.
— Заходи, заходи, — уговаривал он Шишкина. — Понимаешь, сына женю!
— Да я не знал… — улыбался Шишкин. — Не при параде… Ехали вот мимо.
Но Шишкина затащили к столу. Он поднял бокал с шампанским:
— За здоровье молодых! Горько!
Молодые встали, с удовольствием поцеловались. Шишкин выпил, налил еще один бокал:
— За здоровье родителей! Мы ими гордимся! Хочу, чтобы и они за вас не краснели! Горько!
И тут встали родители и, смахивая слезы, поцеловались.
— Я хочу сказать! — звонким голосом сказала невеста. — Я предлагаю тост за Родиона Михаиловича! Потому что жизнь у нас в районе стала гораздо интереснее! Вот у нас свадьба — а ни одного пьяного нету! Спасибо, Родион Михайлович!
Шишкин засмущался. Гости захлопали. Ирина заулыбалась.
— Да ладно… Чего там… — покраснел Шишкин и сел. — Что, на самом деле ни одного пьяного? — тихо спросил он у соседа. Тот кивнул.
Шишкин и Ира еще посидели на свадьбе, поговорили с людьми, послушали музыку, а потом незаметно, не прощаясь, по-английски, ушли
Ракитин и Шишкин стояли с удочками в руках на берегу реки.
— В общем кадрами сейчас мы обеспечены! — с воодушевлением делился своими радостями Шишкин.
— А рентгенолог где?
— Да рентгенологов я тебе десяток найду! А тут у человека талант! Что же ему в темноте сидеть!
Ни у кого не клевало.
— Сколько там у тебя на этой мельнице штата?
— Пять человек! — с гордостью ответил Шишкин.
— А полагается-то двадцать…
— Зачем же двадцать, если пять управляются?
— Ну, так ведь штатное расписание есть… Инструкция…
— А мы ее изменили, инструкцию, — спокойно сказал Шишкин.
— А зарплату они какую получают?
— Большую, — согласился Шишкин. — Так ведь работают люди. И население довольно!
Ракитин помолчал.
— Я вот в Венгрии был, — задумчиво сказал он. — В мотеле останавливался. Тут же закусочная и мастерская. И все это одна семья обслуживает. Тоже справляются…
— Вот видишь!
— А учительница музыки — что, все у тебя живет?
— Да нет, квартиру уже нашли, — беспечно ответил Шишкин.
— Больно долго искали.
— С жильем — проблема, — согласился Шишкин. — Искупаться, что ли?
— Холодно…
— Да вроде тепло…
— Это сверху тепло, а внизу холодно. Ты, Родион, подводные течения не учитываешь!
— Ты о чем? Не понимаю…
— Жалоба на тебя пришла.
— Какая?
— На пятнадцати листах!
Шишкина стукнуло как обухом по голове.
— Это кто же написал? — поразился он.
— Анонимная, — тихо сказал Ракитин. — Там и про ресторан, и про учительницу, и про то, что на лошади ездишь. Как помещик.
— Так это ж экономнее — на лошади-то… — растерянным шепотом сказал Шишкин. — И вообще я их с детства люблю, лошадей!..
— Вот и люби, а ездить не надо. Не раздражай людей, — шепотом ответил Ракитин.
— Да я ведь для людей стараюсь… — убитым голосом пролепетал Шишкин.
— А почему я тебя поддерживаю? Если б ты не для людей старался, ты бы уже на этом месте не сидел. После таких жалоб.
Шишкин промолчал.
— Не руби с плеча, — тихо попросил секретарь. — Похитрей будь. Подипломатичней. Это ж тебе не колхоз. Ты теперь представитель власти. Это политика, брат…
Мимо рыбаков ехал мальчишка на велосипеде.
— Зря вы тут ловите! — крикнул он. — Тут сроду не клевало! Надо к запруде идти!
Рыбаки смотали удочки и пошли вниз по течению.
Шишкин сидел у себя в кабинете. В какой-то странной и неудобной позе. Старался не шевелиться. И в этой позе он разговаривал со своим заместителем Матвеевым.
— Ты смотри, что у них получается, — тихо сказал Шишкин, ткнув в развернутые на столе два графика. — Кривая роста по нашему району идет вверх? — показал он на красивый график, выполненный чертежником.
— Вверх, — согласился Матвее», смотря на график.
— А на самом-то деле она вверх не идет? — показал' он на свой самодельный график.
— Не идет, — согласился Матвеев.
— Исходя из своей кривой, они и планируют нам свое задание?
— Планируют, — согласился Матвеев.
— А у нас-то возможности совсем другие! — сказал Шишкин. — Нам-то при нынешнем положении не до жиру, быть бы живу.
— Это верно… — сказал Матвеев.
— Как до причины докопался — гора с плеч! — с облегчением тихо сказал Шишкин.
— А чего ты радуешься, Родион Михайлович? — спросил Матвеев.
— Ну, теперь же все понятно! Не выполним мы их задание!
— Не выполним? — помолчав, спросил Матвеев.
Шишкин тоже помолчал, посмотрел на инструктора и спросил:
— Ты чего ваньку валяешь, Матвеев?
— А ты чего? — спросил Матвеев.
— Что-то я не понимаю… — сказал Шишкин.
— Коли не понимаешь, так — спрашивай. А то объяснять сразу взялся! Откуда у у них эта кривая взялась? — ткнул пальцем Матвеев в график.
— Откуда?
Сколько у нас по мясу в самом деле вышло? — спросил Матвеев.
— Семьдесят четыре процента, — ответил Шишкин, посмотрев на свой график.
— А отрапортовали?
— Сто и восемь, — ответил Шишкин, взглянув на кривую, идущую вверх.
— А по молоку?
— Восемьдесят девять.
— А доложили?
— Сто один и шесть, — ответил Шишкин.
— Вот и получается — кривая вверх прет!
— Это же недоразумение! — сказал Шишкин. — Надо срочно ввести в курс область!
— Не надо, — сказал Матвеев. — Она в курсе.
— Выходит, я один не в курсе? — помолчав, спросил Шишкин.
— Ты не расстраивайся, Родион Михайлович, — сказал Матвеев. — У тебя колхоз был отдаленный. Тебя и не стали в курс вводить. Чтобы не нервничал, значит.
— Спасибо. С вами из отдаленного колхоза можно в отдаленные места попасть, — сказал Шишкин. — Объясни: кому эта липа нужна?
— А кому охота строгача за невыполнение планов получать? Поэтому расчет у прежнего руководства был такой: до конца года, мол, поднатужимся и ликвидируем отставание… Тем более, что область обещала помочь. А сейчас — отрапортуем авансом.
— Авансом?
— Авансом.
— Авансы давать — дело нехитрое. Наобещать с три короба можно, — взъярился было Шишкин, но потом опомнился. — А вот кто теперь эту кашу будет расхлебывать, а? — сказал он.
— Тебе придется. Больше некому. — Вздохнув, Матвеев вышел.
Шишкин молча сидел в прежней неудобной позе. В углу кабинета, около окна, за большим мольбертом стоял молодой художник. И писал портрет Шишкина.
— Неудобно как:то… — кашлянув, сказал Шишкин.
— Голова затекает?
— Да нет. Неловко… Тут люди ходят. А я — в позе…
— Это с непривычки.
— Может, вы все-таки сначала наглядной агитацией займетесь?
— А мы как договорились? Сначала портрет, а потом наглядная агитация, — пробормотал художник, всматриваясь в Шишкина.
— А нельзя вместо себя заместителя посадить?
— Нельзя.
— Почему?
— У вас лицо колоритное, — пробормотал художник. — На флибустьера похожи.
— Понятно, — вздохнул Шишкин, нажал на селектор и сказал: — Света! Соедини меня с областью.
И опять каждый занялся своим делом.
На дверях класса висело объявление: «Прием в музыкальную школу. Прослушивание в 10 часов утра»,
— Ох, Галина Андреевна, — сказала мать Максима Копанцова. — Я так волнуюсь. Вы не можете себе представить. Говорят, она у вас останавливалась, эта пианистка. Вы уж замолвите за нас словечко. Знаете, этот столичный снобизм…
— Конечно, скажу, — великодушно пообещала Галина Андреевна. — Я-то и ни чуточки не сомневаюсь.
Все матери столпились перед дверью, за которой шло прослушивание.
— Мы Валю уже второй год по самоучителю на аккордеоне учим, — объяснила Галина.
— Аккордеон — это хорошо, — вздохнула Копанцова. — А вот пианино — проблема: куда его ставить?
Дверь открылась, и вышли Валька с Максимом.
— Ну, как?! — бросились к ним матери.
— Порядок, — коротко ответил Максим и стал раздеваться.
— Порядок, — так же коротко ответил Валька и тоже стал раздеваться.
— Вы куда? — заволновались матери.
— На секцию опаздываем.
И мальчишки, сунув одежду матерям, скрылись за соседней дверью, откуда доносились звуки ударов и японские выкрики.
В этот момент вошла Ирина с небольшим списком в руках.
— Авдеева Маша, Борисов Юра, Синицына Анжела, Копанцов Максим… — и она прочла еще с десяток фамилий. Шишкина среди них не было.
— Вот! — сказала Копанцова в восторге. — Куда теперь ставить пиаиино?
— Галина Андреевна! — Ирина подошла к Шишкиной. — Не нашла я у него слуха. Искала, искала — нету. Ну, нисколечко, абсолютно, поверьте мне…
— Жалко. Родя расстроится, — сухо сказала Галя, повернулась и пошла прочь.
Художник продолжал писать портрет.
В кабинете у Шишкина сидела теперь высокая старуха в очках.
— Вот они и говорят мне: продавай, мать, дом, будешь при нас жить. Я и продала, дура старая, а деньги им с Лапшиными девками переслала, а они теперь отрекаются, дескать, не получили.
— А может, эти Лапшины и не передавали ничего?
— Как не передавали! Племянницы они мне, девки совестливые. Дак я книжку видела сберегательную: все три тыщи как одну копеечку прикарманил, черт длинноносый!
— К прокурору надо идти. Эго подсудное дело… — мрачно сказал Шишкин.
— Батюшки мои, да нетто я с родной дочерью судиться буду? Срам-то какой! Нет, ты уж сам, родимый, разберись. Зачем ты тут поставленный? Тебе власть дадена — нас защищать, — упрямо сказала старуха.
Родион Михайлович поднялся и сказал старухе:
— Посиди тут, Матрена Ивановна.
И вышел. Старуха с подозрением посмотрела на художника.
В кабинет вошла секретарша, держа поднос с чаем и сахаром, поставила его перед старухой.
…Шишкин стоял в соседнем кабинете у своего заместителя Матвеева.
— Не советую тебе, Родион Михайлович, в это влезать. Семья, сам знаешь, — дело темное. Поди тут разбери, кто прав, кто виноват. А старуха и соврет — недорого возьмет. А не врет — на это органы юстиции есть. Это их дело, а не наше с тобой.
— Наше дело спокойно смотреть, как старого человека обирают? Не хочет она судиться, пойми! — Шишкин направился к двери.
Матвеев усмехнулся.
— Ты кто, Родион Михайлович, председатель райисполкома или всех скорбящих утешитель? В чем твоя работа?
— Чтоб людей не обижали — это тоже моя работа, — твердо ответил Шишкин. — И, может быть, самая главная…
Вернувшись в свой кабинет, Шишкин обнаружил там неожиданных гостей. Кроме художника и старухи, здесь сидели еще пять человек. Трое были хорошо одеты. Все улыбались.
— Люди из Рима! — радостно сообщил Петряков. — Вот, к нам в гости!
— Шишкин, — натянуто улыбаясь, протянул руку Шишкин. — Почему раньше не сообщили? — тихо спросил он завотделом культуры.
— Да они как снег на голову, — шепотом ответил Петряков. — На волков приехали охотиться.
— На волков?
— Джузеппе Гарди, — представил парень-переводчик молодого блондина. — Вице-президент фирмы «Везуччи».
Шишкин пожал руку вице-президенту.
— Франческо Пикколи. Депутат парламента.
Депутат был брюнет с хитрыми живыми глазками.
— Эдуардо Фарони. Мэр города Феминаморта.
Мэр оказался скромно одетым бородачом.
В это время в кабинет ворвалась Галина Шишкина.
— Родя! Вальку в музыкальную школу не приняли. Сказали, что слуха нет!
— Кто сказал?
— Твоя учительница!
— Супруга, — представил жену Шишкин.
Три итальянца по очереди поцеловали
Галине руку. Та опешила.
— Извини, Родя, — шепотом сказала она. — Я не знала…
— Дамы и господа! Друзья! Товарищи! — сказал Шишкин. — Мы, конечно, рады приветствовать на нашей родной земле представителей солнечной Италии!
Итальянцы заулыбались, когда переводчик перевел им этот текст.
— Они как — сыты?
Итальянцы покачали головами.
— Они с дороги, — объяснил переводчик.
— Понятно. Петряков! Займись гостями.
Я отлучусь. Ненадолго… Пойдем, Матрена Ивановна.
Надвинув кепку на лоб, Шишкин быстро шагал по главной улице райцентра.
— Зять-то дома?
— Дома, дома, — кивала Матрена Ивановна, еле поспевая за ним.
Свернули в переулок. Открыли калитку. Шишкин быстро взбежал по ступенькам, передвинул кепку на затылок, огляделся.
— Стой тут, Матрена Ивановна. И никого не пускай.
Старуха испуганно кивнула.
Шишкин вошел в дом. Сначала была тишина, потом раздался крик, звон посуды, шум. Потом опять наступила тишина.
Поправляя пиджак, Шишкин появился на крыльце. Надвинул снова кепку на лоб и направился к калитке. За ним выскочил испуганный, злой, тяжело дышащий зять.
— Мамаша! — сказал он. — Я пошутил! Ну, у меня ваши деньги. У меня! На сберкнижке лежат!
— Вот и отдай, — сказала старуха.
— Да отдам! Отдам! Куда я денусь! А вам, товарищ председатель, вообще-то руки распускать не положено! — осмелев, крикнул он вдогонку Шишкину.
Охота на волка была очень похожа на ту, которую прекрасно описал Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире». Помните?
«Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю… Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островами посреди ярко-зеленых озимей… лисьи выводки начали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время.
…Как по пушному ковру, шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно».
Охотников ехало восемь человек: Шишкин, итальянцы, учительница музыки Ирина, Матвеев, Недугов, Петряков. Собак было около двадцати. Борзые и гончие.
Охотники разъехались в разные стороны и пропали в тумане…
Послышался звук горна. Залаяли собаки, раздалось улюлюканье.
Шишкин стоял на своем месте, ожидая зверя. Напрягая слух и зрение, он прислушивался к оттенкам звуков горна. Потом он взглянул влево и увидел, что по пустынному полю навстречу ему бежит волк. Это был старый зверь, с седой спиной, красным брюхом.
— Улюлю, — шепотом, не дыша, проговорил Шишкин и оглянулся на собак.
Собаки насторожили уши.
— Улюлю! — еще раз не своим голосом закричал Шишкин и пустил лошадь.
Еще быстрее понеслись собаки.
— Улюлю! — кричал Шишкин.
Собаки стремительно приближались к волку. Но тот приседал, щелкал зубами, и собаки испуганно отскакивали в сторону. А волк опять поднимался и бежал вперед.
Наперерез волку неслись другие охотники. Свора собак догнала зверя, и все смешалось в кучу. Потом волк опять отделился от собак и, поджав хвост, двинулся вперед. Собаки опять остановили зверя.
Тут подскакали остальные охотники и окружили свору. Итальянцы кричали что-то по-итальянски, а Недугов спрыгнул с лошади, бросился в самую кучу, навалился на волка и схватил его за уши. Потом, переменив положение, наступил ногой ему на шею. В пасть волку заложили палку, связали ноги…
Со счастливыми лицами охотники взвалили живого матерого волка на шарахавшуюся лошадь и поехали под визг собак.
…Потом все сидели в трактире на мельнице за накрытым столом. На нем стояли бутылки, разнообразные закуски, всякие наливки, грибки, пироги, лепешки, орехи, яблоки, сотовый мед и жареные куры. Георгий опять угощал гостей.
Горел очаг, играла музыка.
— Давай нож! — скомандовал Шишкин. — Подлиннее!
Матвеев и еще несколько человек стояли во дворе вокруг связанного волка. Шишкин нагнулся и исчез за спинами. Вороной жеребец испуганно захрипел.
— Отходи! — крикнул Шишкин.
Что он собирался делать — было непонятно. Итальянцы ничего этого не видели.
В ресторане слышалась шумная разноязыкая речь. Больше всех шумел Франческо Пикколи, гладко выбритый итальянец с хитрыми глазами. Он шумел, а Ирина переводила:
— Он хочет показать… он хочет пострелять с кем-нибудь на спор…
Недугов встал из-за стола, взял фуражку.
— Пойдем, — предложил он итальянцу. Над мельницей летел директор птицефабрики. Крылья дельтаплана слегка покачивались.
Шишкин задрал вверх голову.
— Николай! Ты чего отчет не несешь? — крикнул он.
— Да у нас все в порядке! — крикнул директор. — Не волнуйтесь!
— Да я знаю. Но отчетность нужна! Итальянцы ошалело смотрели в небо.
— Кто это? — спросили они у Ирины.
— Директор птицефабрики, — ответила Ирина. — По делам полетел.
…На заборе Недугов и Пикколи повесили две консервные банки, взяли ружья, отошли на сорок шагов. Пикколи повернулся спиной к цели, потом, не глядя, вскинул ружье и выстрелил. Банка зазвенела и упала.
Недугов повернулся спиной к цели, потом так же, не глядя, вскинул ружье и выстрелил. Вторая банка также зазвенела и свалилась с забора.
Итальянец засмеялся и хлопнул Недугова по плечу. Недугов хлопнул итальянца.
— Ты мне адрес оставь! — сказал он. — Буду в Италии — зайду.
Итальянец сделал широкий жест, вытащил визитную карточку и сунул Недугову. Мол, всегда пожалуйста, буду очень рад. Потом они, обнявшись, вошли в трактир. Шишкин разговаривал с мэром города.
— Недавно мы тут из Ла Скала оперу слушали. «Дон Карлос». Интересная вещь.
— А вы умеете это… на балалайке? — спросил Шишкина улыбчивый молодой вице-президент.
— Васильич, сыграй товарищам, — попросил Шишкин.
Матвеев взял в руки балалайку и заиграл «Калинка-малинка моя…»
Ира встала и прошлась по избе, взмахнув платком.
Шишкин не выдержал, встал и сделал выходку перед пляской. И они заплясали…
— Что, совсем у моего слуха нет? — пританцовывая, невзначай спросил Шишкин.
— Нет, — вздохнула Ирина, обходя вокруг Шишкина.
— Жалко… — вздохнул Шишкин.
Итальянцы тоже пустились в пляс.
— Слушай, Эдуард, а кем этот товарищ работает? — улыбаясь, спросил Недугов, кивая на своего недавнего соперника по стрельбе, вынимая из нагрудного кармана его визитную карточку.
— Мафиозо, — коротко ответил мэр. — Самый главный у нас в городе.
Улыбка сошла с лица начальника милиции.
— А что ж он у вас на свободе?
— Доказательств нет… — развел руками мэр города.
Недугов хмуро взял визитную карточку и переложил ее в задний карман. На всякий случай.
…А Шишкин и Матвеев стояли на ступеньках ресторана. Ели арбуз.
К ограде были привязаны расседланные лошади. Шишкинский вороной жеребец покосил глазом на хозяина.
— Вроде хорошо встретили, как считаешь? — спросил довольный Шишкин, выплевывая косточки.
Матвеев кивнул, откусил кусок.
— Слушай, а на какие деньги мы их кормим? — поинтересовался председатель райисполкома.
— Изыскали… — нечленораздельно ответил Матвеев, жуя арбуз.
— А конкретнее?
— Ты с луны, что ли, свалился, Родион Михайлович? — удивился Матвеев. — Ну, гости к тебе всякие приезжали, комиссии, была у тебя такая графа — «на обеды»?
— Не было.
— И у нас нет! А ты их кормил?
— Конечно, кормил… — пожал плечами Шишкин.
— За свой счет? — не поверил Матвеев.
— А за чей же?
Матвеев молчал, пристально посмотрел на Шишкина.
— А что же делать, если графы нет… — сказал тот, перестав есть.
На ступеньки с куском арбуза вышел довольный вице-президент фирмы. Осмотрел двор. И не увидел волка. Валялась только палка, к которой он был прикручен.
— Я хочу спросить… Родион… А где волк? — изобразил он хищника.
— Опустили, — рассеянно объяснил Шишкин.
Итальянец не понял.
— Гостей много, а волков — мало, — сказал Шишкин, думая о чем-то своем.
Вечером Шишкин стоял в очереди в сберкассу. Четвертым. Кассирша подняла голову, увидела председателя райисполкома, поздоровалась и предложила:
— Проходите без очереди, Родион Михаилович!
— Ничего, подожду, — ответил Шишкин. — Ведь люди, наверное, тоже торопятся.
— Проходите, проходите, товарищ Шишкин, — посторонились люди.
— Спасибо. Дай мне, Люда, сто пятьдесят рублей, — попросил Шишкин, — гости приехали… — объяснил он.
— Родня? — спросила кассирша, пересчитывая деньги.
— Дальняя, — пошутил Шишкин.
Вдруг в кассе погас свет.
— Что случилось? — заволновались в сберкассе.
— Не волнуйтесь, граждане, — раздался в темноте голос Шишкина. — Все в порядке. Это мы тут товарищей на карусели катаем…
Ночью Шишкин лежал без сна на деревянной кровати. Галина спокойно спала.
Шишкин взглянул на нее и позавидовал. Попробовал тоже уснуть.
— Родя… — тихо сказала Галина, не открывая глаз. — А ты зачем деньги брал с книжки?
— А ты откуда знаешь? — тихо спросил Шишкин.
Галина промолчала.
— Гостей угощал, — объяснил Шишкин.
— Брось врать… Люди-то все видят,
— Что видят?
— Ты вот на нее тратишься, а она с художником встречается.
— Кто?
— Учительница твоя.
Шишкин не выдержал, вскочил и зажег настольную, лампу.
— Постыдился бы… У нас ребенок. Все уже понимает.
— Галя! Как ты могла такое подумать? Я ж работаю круглые сутки! У меня и времени-то нет!
Галя всхлипнула:
— Я ж тебя люблю!
— Я тоже тебя люблю!
Шишкин выключил свет.
— Не щекотись… — раздался в темноте уже счастливый женский шепот.
Опять было лето. Главная площадь райцентра разительно изменилась в лучшую сторону. Наглядную агитацию теперь было просто приятно смотреть. Заметны были сдвиги и с благоустройством, озеленением.
Валька Шишкин торопился домой. Сегодня был последний день школьных занятий. На углу его догнал Максим Копанцов.
— Эй, ты! А твоего отца с работы снимают!
Валька положил портфель на траву и молча по-японски поклонился Максиму. Тот положил портфель и тоже поклонился.
Валька развернулся и врезал сопернику в ухо. По-русски.
— Это не по правилам! — закричал соперник.
Родион Михайлович Шишкин стоял у окна в своем кабинете в глубокой задумчивости. Раздавались раскаты грома. Прошел год, как он стал председателем райисполкома. Время пролетело так, что никто не успел и оглянуться. Правда, этот год все-таки наложил свой отпечаток на Шишкина. И осунулся он немного, постарел как-то, и морщин прибавилось. Работа, что ни говорите, была сложная и ответственная.
Моросил дождь. Шлепая по лужам, через площадь рысью проехала кавалькада всадников. Ехавший впереди лейтенант милиции отдал честь Шишкину. Десять ребят школьного возраста тоже посмотрели на окно второго этажа. Шли занятия конноспортивной секции. Но и это не обрадовало Шишкина.
Дождь кончился. И в небе появились два парящих на дельтапланах человека.
— Кто это? — спросил Шишкин.
— Учительница музыки. С художником, — тихо ответил директор птицефабрики.
Шишкин помолчал.
— Собрались уже все, Родион Михайлович, — кашлянул сзади Ракитин.
Шишкин повернулся. В кабинете у него сидело все районное руководство. Председатели колхозов, милиция, культура, торговля и образование. Соратники, друзья.
— Извините, товарищи, — сказал Шишкин и сел за стол. На столе лежало лекарство в красивой обертке.
Все помолчали.
— Ты вот что, Родион, — сказал Ракитин. — Район, несмотря ни на что, все планы выполнил… Идем сейчас на втором месте. Хочется с тобой нам и дальше работать… Ты не лезь там на рожон-то…
— Да что вы меня раньше времени отпеваете? — пошутил Шишкин.
— Родя! — ворвалась в кабинет Галина. — Я вот тебе все приготовила, — протянув старый портфель, сказала она дрожащим голосом.
Все встали и потихоньку стали выходить.
— Не волнуйся, — сказал Шишкин жене.
— Как не волноваться, — покачала она головой. — Это ведь куда вызывают!
И, уткнувшись в плечо мужа, всхлипнула:
— Ты обещай мне, Родя… Себя поберечь… Ты ведь нам всем нужен.
— Ладно, ладно, — успокаивал жену Шишкин, — Постараюсь.
На ступеньках райисполкома Шишкин заложил три пальца в рот и пронзительно свистнул.
К крыльцу подскакал оседланный вороной жеребец.
И, по-видимому, ничего не вышло у Шишкина: не смог молчать он и окончилось все скандалом.
Из кабинета в приемную, куда доносились звуки и шум большого города, выскочили два разгневанных человека. Один из них был Шишкин, другой — хозяин кабинета.
— Дутые цифры! — кричал Шишкин.
Его собеседник молча кивнул.
— Охоту отбили работать! — крикнул опять Шишкин.
Собеседник снова молча кивнул, показывая на дверь.
— Дурная голова — она ведь рукам покоя не дает!
Собеседник согласился и опять показал рукой на дверь.
— Я с вами совершенно согласен, — ласково улыбнулся он и даже обнял Шишкина. — И скандалить — это мы здорово научились. Только вы забыли, где вы находитесь и с кем разговариваете. Пойдемте — сейчас вам все объяснят. Прошу!
Шишкин сбросил руку собеседника со своего плеча.
— Пойдем! — решительно сказал он. — Послушаем!
Секретарша, которая поливала цветы на подоконнике, прижалась к стене. Такого она еще не видела.
А Шишкин вместе с распаленным хозяином кабинета мчались по длинным коридорам, переругиваясь на ходу и перепрыгивая через ступеньки, поднимались вверх по лестнице. Все выше и выше…
На оживленной городской магистрали усилилось движение. Через раскрытые окна в приемную доносился страшный гул и шум. На подоконнике стояли кактусы.
Шишкин вошел в ту же приемную, один. Секретарша испуганно на него посмотрела. Вид у него был растерянный. Шишкин подошел к столу, взял телефон и начал набирать номер.
— Галя! — крикнул он. — Это я… Собирай вещи… Я не хотел, честное слово. Понизили? Нет, повысили… Прямо сюда… Корову? Наверное, продавать надо… Лошадь? Нет, с собой возьму… Галя! Тут шумно, ничего не слышно! — крикнул Шишкин.
…Пять раз в неделю, по рабочим дням, ровно без пятнадцати девять, на оживленной городской магистрали начинают переговариваться по рациям постовые ГАИ:
— Выезжает?
— Выезжает.
— Долго что-то… Я уж пять минут держу…
— Едет.
— Понял…
Включается «зеленая волна». Верхом на своем жеребце едет Родион Михаилович Шишкин. Он в новой шляпе. Едет на работу. Цокают об асфальт копыта. Лицо у него серьезное, задумчивое…
СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ БОДРОВ (родился в 1948 году) окончил сценарный факультет ВГИКа. Автор нескольких сборников юмористических рассказов. По литературным сценариям С. Бодрова поставлены фильмы «Баламут», «Моя Анфиса», «Любимая женщина механика Гаврилова».
Фильм по литературному сценарию С. Бодрова «Очень важная персона», удостоенному поощрительной премии на Всесоюзном конкурсе комедийных сценариев Госкино СССР, снимает на киностудии им. М. Горького режиссер Е. Герасимов.