Наше село Заречье расположено у Волги. Стоит оно на возвышенности, меж двух мрачных оврагов, уходящих на много верст в глубь жигулевских лесов. Ему насчитывается ни много ни мало — около четырех веков. Вдалеке виднеется синяя гряда гор со множеством больших и малых пещер. Каждая гора имеет свое название: Лбище, Белая, Семь Братьев… Мимо этих гор когда-то проплывали снаряженные челны покорителя Сибири Ермака Тимофеевича и волжского атамана Стеньки Разина. Немало сложено об этих горах сказок и песен. По преданию, у подножий гор и в пещерах таятся драгоценные клады.

Многие зареченские мужики уходили в горы «пытать счастье», жили там неделями, рыли глубокие ямы по ночам, при свете фонаря, ползком пролезали в узкое, обвалившееся отверстие самой большой пещеры, прозванной Разинской, но так и не находили никакого клада.

В давние времена мимо Заречья, по бечевнику — каменистому берегу, мимо синей гряды гор, палимые солнцем, тяжело шагали бурлаки и с низовьев Волги тянули груженные товарами купеческие посудины. Так много прошло здесь бурлацких ног, что проторенная ими тропа и поныне еще не заросла травой!

За селом, с востока на северо-запад, начиная от Михеевой околицы, виднелись ржаные и яровые всходы. Черными извилистыми лентами, похожими на змей, уползали в разные стороны дороги, на перекрестках которых стояли ветхие деревянные часовни с полинявшими иконками. То тут, то там сиротливо торчали одинокие березки или крепкие кряжистые вязы. И казалось, что они заблудились и никак не могут выбраться из этого степного простора.

Зато в луговой стороне, в поймах, густо разрослись ветлы, осокори, вербы, а на гривах — целые рощи низких коренастых дубков, кусты крушины, шиповника. Весной полая вода заливает луга и подходит к самым избам. Широкий, буйный разлив — точно море! Дикие утки косяками прилетали прямо к баням. А когда спадала вода, луга покрывались густым сочным разнотравьем: лисохвостом, ползучим пыреем, канареечником, плакун-травой. В это время в лугах видимо-невидимо разных птичек, мотыльков, стрекоз. Будто со всего белого света слетелись они сюда.

В лугах много глубоких и мелких рыбных озер, ериков, баклуш. Они точно зеркала разных форм: круглые, овальные, продолговатые. У берегов растут камыш и осока, водолюб и стрелолист, поручейник и частуха. А на воде, среди крупных, как зеленые тарелки, листьев, будто кем нарочно разбросанные, плавают белоснежные лилии и ярко-желтые кувшинки.

Над озерами стоят могучие вековые ивы. Их ветви опускаются прямо в воду, и как раз здесь стаями кружат язи. Лучших мест для рыбалки трудно найти. И нам, зареченцам, завидовали не только ребятишки из соседних деревень, но и взрослые.

Село наше большое — часом не обойдешь. В нем пятьсот дворов. Каждая улица и слободка имели свое никому не понятное название: Кукарка, Бурдовка, Жареный Бугор… Ни у одного двора не было даже какого-нибудь захудалого кустика. Только около огородных плетней стояла высокая, в рост человека, злая недотрога — крапива да по соседству с ней росла дремучая лебеда.

Посреди села, на площади, возвышалась кирпичная церковь. Возле узких зарешеченных окон вместо наличников выделялись белые обводы. На зеленых куполах тускло поблескивали кресты. Церковь обнесена деревянной оградой, за которой покачивались жидкие кусты акаций. Ограду украшали разноцветные стеклянные шары, посаженные на столбики. Шары эти пяти цветов: малиновые, зеленые, лиловые, желтые, голубые. Близ церкви, на отшибе, возвышаясь на каменном фундаменте, стоял голубой пятистенный дом богатея Табунова. В палисаднике росли кусты сирени и бузины, цвели глазастые яркие мальвы. Конюшня, коровник, овчарня, птичник — под тесовыми крышами. За домом — фруктовый сад, пасека. Табунов — известный богатей во всей округе. У него одной только пахотной земли насчитывалось около ста десятин, два хлебных амбара на пять тысяч пудов, табуны разного скота, несколько постоянных батраков.

Семья у Табунова большая: два женатых сына с кучей ребятишек, придурковатая дочка Аленка, престарелые близкие родственники, богомольная приживалка — старая дева Софьюшка да недавно просватанные две дочери.

Из всей полтысячи дворов только немногие стояли под железными и тесовыми крышами, а остальные покрыты соломой.

— В хоромах живут только боговы племянники, — сказал однажды к слову Роман Сахаров, мужик умный и справедливый. — А мы кто такие? С какого боку родня? Нам сулят райскую жизнь на том свете, а я, грешный человек, первый не соглашаюсь на это.

— Почему так? — улыбаясь, спрашивал Максим Иванович, первый на селе охотник и рыболов.

— Тот свет, — взглянул Роман на небо, — для нас дело темное. Там уж кому как придется. Нам сподручнее было бы на земле пожить под железной-то крышей.

— А боговых племянников куда бы ты дел? — смеялся Максим Иванович.

— Послал бы я их к богу в рай, вот и все.

— Да-а, Роман Сахаров… Фамиль у тебя сладкая, а жизнь — а-яй горькая!

— Доживем и до сладкой жизни, Максим Иваныч, не тужи.

— Ну! Ай сон видал?

— Во сне я всю жизнь дворцы-палаты вижу, а живу в избушке на курьих лапах.

— Оно эдак, — протянул Максим Иванович.

Роман Сахаров со своей женой Ульяной жил в маленькой хибарке с тремя окошками, всегда заткнутыми тряпьем. У них был сын Гурьян, по прозвищу Орлик. Ушел он из дому семнадцатилетним пареньком неизвестно куда.

— Пойду искать счастье, — сказал Гурьян перед уходом. — Не только для себя, но и для Григория Полынина, и для Яшки Сироткина с матерью.

— Ну что ж, сынок, дело хорошее, — одобрил Роман. — Ступай поищи. Только вот что скажу: счастье — не лапоть, не обуешь на скорую руку. Тут, брат, и голову сложить можно.

— Ежели надо будет, сложу и голову.

Годов пять прошло с тех пор, как ушел Гурьян, а от него не было ни слуху ни духу: как в воду канул.

По соседству с Романом Сахаровым, в землянке, точно крот, жил мой задушевный товарищ Яшка Сироткин с матерью и дедушкой. Отца у Яшки нет. Его придавило деревом, и он погиб тут же, в лесу, на делянке лесоторговца Шагарова.

На другом порядке, в ложбине, стояла изба моего отца. Приземистая, с запрокинутым коньком, изба стояла косо, до смешного взъерошив соломенный чуб.

— У Гриньки Полынина изба-то с форсом. Того и гляди, плясать пойдет, — часто балагурили мужики.

С виду изба хотя и неказиста, но внутри было все на своем месте: глинобитная печь, подтопок, полати, половицы со скрипом и, как полагается, стаи тараканов в укромных уголках. В этой избе «с форсом» нас жило семь человек: отец с матерью, бабушка и мы, ребятишки. Самым старшим был я, средним — братишка Симка, двухлетняя сестренка и совсем еще маленький братишка, названный по настоянию матери Иваном, в память ее отца.

За Бурдовской слободкой стояли три мельницы-ветрянки, а от них вправо и влево виднелись гумна, сенницы, амбары. Под горой, возле Сухой речки, возвышались одноногие колодезные журавли с тяжелыми дубовыми бадейками, опоясанными железными обручами. В мелкой речке плавали гуси, в лужах, зарывшись по уши в грязь и сопя от удовольствия, лежали свиньи. Поодаль, на зеленой лужайке, помахивая хвостами, паслись телята. По дорогам ветер поднимал легкую, как зола, пыль, во дворах перекликались на разные голоса петухи, озабоченно кудахтали куры…

И все это — до боли родное. Нет ничего дороже той сторонки, где прошло твое детство. А все виденное и слышанное — от выжженных зноем полей до жалобного скрипа ставней и вечной нужды — запомнилось на всю жизнь.

Мы с Яшкой — ровесники и даже ростом одинаковы. Только Яшка — черноволосый, смуглолицый, застенчивый, а я — белоголовый, скуластый, непоседливый. Меня побаивались мальчишки, уважали мужики за смелость и находчивость и называли почему-то «отпетым», а над Яшкой при каждом случае насмехались, дразнили «вареным». Зато бабы умилялись Яшкиной застенчивостью, тихой, грустной задумчивостью и с нежностью говорили:

— Ангел, а не мальчишка! Тише воды, ниже травы…

А меня, напротив, костерили на чем свет стоит: и провалиться бы мне в преисподнюю, и чтобы меня сатана в пекло уволок!.. И все это из-за того, будто бы я сманивал ихних ребятишек куда-нибудь в лес, откуда они возвращались в изодранных рубашках и штанах. А я вовсе и не сманивал — они сами липли, не давали проходу, напрашивались. А мне что, жалко что ли? Иди! Но этого никто не хотел понимать. Даже моя родная мать, и та под натиском рассерженных баб вставала на их сторону. Желая доказать им, что и она не дает своему сыну потачки, мать иной раз утюжила меня так, что только «пух летел».

Самым надежным и честным товарищем был Яшка. Что бы ни произошло, он никогда не плакал, не жаловался матери и не сваливал свою вину на других, а всегда открыто признавался в том или ином проступке. Правда, Яшка был тихий, нерасторопный, боязливый, однако он умел постоять в нужный момент за товарища, не давал маху. Вот это-то нас и сблизило, и сдружило.

Мы с Яшкой никогда не дрались. Ну, бывали случаи — посердимся немного, поспорим, и снова как ни в чем не бывало. Многие диву давались: почему мы друг с другом не полыщемся? И только дядя Максим, как ему казалось, правильно угадывал секрет нашей мирной жизни.

— У них один с огнем, другой — с водой, — говорил он про нас. — Тут, брат, пожар никогда не вспыхнет…

Где бы мы с Яшкой ни были, что бы ни делали, на уме было одно: чем-нибудь да помочь родителям, что-нибудь да принести в дом.

Однажды мы пошли на Волгу разорять стрижиные гнезда. Там, в крутых, обрывистых ярах, — сотни глубоких норок. Это и есть гнезда стрижей.

«Яйца стрижей, если поджарить их на сковородке, вкусные», — сказывал нам Яшкин дедушка.

Придя на Волгу, мы не сразу принялись за гнезда. Сверху показался большой пассажирский пароход. Мы стали гадать, какое у него название. Яшка первый крикнул:

— Чур, мой пароход!

Мне стало обидно, что товарищ опередил меня, и я решил: прочту название парохода раньше, чем он. Пока Яшка прищуривал глаза и старательно вытягивал губы, читая по складам название, я громко выкрикнул, подпрыгнув от радости:

— «Владимир Мономах»!

Проводив пароход и помахав ему вслед рукой, мы принялись обшаривать гнезда.

Стрижи с криком кружились над Волгой, поминутно залетали в свои норки и тут же снова вылетали из них.

Яшка набрал десятка два еще не насиженных яиц. А мне хотелось захватить стрижа в гнезде.

Сунув руку в одну из норок и нащупав в ней что-то мягкое, я закричал:

— Стрижата! Голенькие!

Яшка насторожился и замер в ожидании, когда я выну стрижат.

Вытащив из норы гнездо, свитое из сухих травинок, я чуть не выронил его из рук, потом быстро бросил к Яшкиным ногам. Яшка от испуга высыпал яйца из подола рубашки.

Каково же было наше удивление! Вместо стрижат в гнезде, свернувшись клубком, лежал уж. Подняв головку с желтым венчиком, он собрался было удрать, но я придержал его.

Яшка нашел здоровенную суковатую палку и кричал издали:

— Давай, Вась, убьем его!

— Убивать не надо, — сказал я. — Дома посадим его куда-нибудь и будем держать до тех пор, пока он не сбросит с себя старую кожу.

Ужиная или змеиная выползина в деревне считалась лучшим лекарством от нарывов. Яшка согласился со мной и, вспомнив, что у его дедушки сильно нарывает рука, бросил палку.

Домой я нес ужа сначала за хвост, вниз головой, потом повесил на руку.

Уж присмирел и висел, точно ременная плеть. Яшка заискивающе спросил:

— Дедушке нашему дадим маленько выползины?

— Дадим, дадим, — ответил я.

Дома мы нашли старое ведро без дна. В самом дальнем углу огорода, в чаще высокой лебеды и крапивы, пропололи небольшую полянку и чуть углубили ведро в землю. Потом посадили в него ужа.

А вот чем кормить его, мы не знали. Решили наловить кузнечиков. Яшка отправился охотиться за ними, а я остался за караульщика.

Яшка скоро принес кузнечиков. Мы оторвали им ножки и крылья и положили в ведро, покрыв молочаем. Уж не шевелился, и нам казалось, что он захотел спать, а когда выспится, съест всех кузнечиков.

Так мы провозились до вечера. А когда пошли домой, плотно закрыли ведро обломком доски, а сверху положили тяжелый камень.

На другой день, рано утром, Яшка прибежал ко мне с наловленными кузнечиками, и мы понесли ужу завтрак.

Яшку больше всего волновал вопрос, скоро ли уж сбросит старую кожу, потому что у дедушки все сильнее болела рука.

— Сейчас бы открыть, а там — выползина!.. — сказал он, когда я начал снимать с ведра камень.

Открыв ведро, я выбрал оттуда молочай и от изумления раскрыл рот. Ужа в ведре не было.

Я чуть не заплакал с досады. Мы заметили на дне след, просверленный в мягкой земле точно буравом. Уж сделал подкоп и удрал.

У нас с Яшкой на Большом озере были свои излюбленные места для рыбалки. Я всегда садился с удочками около огромного талового куста. Куст был очень стар, и листья росли на нем только на вершинке.

Яшка сидел недалеко от меня. Его место было чистое, только у самого берега поднималась густая осока.

Один раз Яшка поймал такого окуня, что удивил даже старых рыболовов. Окунь весил больше двух фунтов. Дорофеич — Яшкин дедушка — бодрый высокий старик в дырявой холщовой рубахе, долго любовался окунем.

— Какой здоровый, а! Я сколько годов рыбачил, а таких не лавливал. Это, пожалуй, самый большой окунь на свете. Копеек пять лавочник за него даст. Обязательно даст. Надо снести. Вот так Яшка-рыбак! Молодец, добытчик!

Ссутулившись и шаркая по траве босыми пыльными ногами, он понес окуня как нечто драгоценное.

У меня же было особенное желание — поймать линя. А линь любит возиться в траве и коряжнике. Вот почему я и выбрал место у талового куста. Правда, оно было менее спокойным: частые задёвы страшно сердили меня, а иной раз приходилось расставаться с крючком и леской. В таких случаях я чувствовал себя до того обиженным, что готов был расплакаться. В самом деле, легко ли в разгар лова остаться с пустыми руками!

Лини клевали редко, и мне приходилось довольствоваться сорожкой, язиками, густеркой.

Мы с Яшкой однажды спросили Дорофеича, почему линь редко клюет, а вот окунь, например, или сорожка всегда ловятся хорошо? Дорофеич погладил реденькую седую бородку и с видом знатока важно ответил:

— Потому что линь — рыба редкая, и ее бывает мало, а окуня и сорожки в каждом водоеме — несметное число. И еще скажу, что линь — несусветный лентяй, лежебока. На прогулку и на кормежку выходит больше всего ночью. Прогуливается и днем в тихую солнечную погоду. Вот почему, мои милые, и трудно его изловить. А рыбка бо-ольно вкусна, что твоя курица!

Однако и я сумел удивить соседей своим уловом. Вскоре после того, как Яшке попался на крючок окунь-великан, я поймал здоровенного линя.

Ох уж мне этот линь! Сколько я с ним мучения принял! Попался он мне на самую тонкую леску — в четыре волоса. Наживка была закинута рядом с кустом. Клева не было долго. Потом смотрю: поплавок тихо-тихо повело в самый коряжник. «Наверно, задёв?» — подумал я и потянул леску. Леска натянулась туго, как струна, а удилище выгнулось в дугу. «Так и есть — задёв», — решил я и уже намерен был раздеваться и лезть в воду, чтобы отцепить крючок. Вдруг неожиданно леска на секунду ослабла и на поверхности воды показались круги. Я понял, что на крючок попалась хорошая рыбина. Но как быть? Ведь одним махом ее не выбросишь на берег. В таких случаях рыбу выволакивают к берегу поводком, — рассказывал нам как-то Дорофеич. Причем нужно иметь сноровку: когда рыба начинает сопротивляться, надо леску отпускать, а когда утихает — осторожно подводить к себе.

Когда я наконец вытащил линя и стал снимать с крючка, он вырвался у меня из рук и едва не ушел в воду. Я так перепугался, что грудью упал на землю, накрыл его подолом рубахи и, тяжело дыша, лежал без движения до тех пор, пока линь окончательно не притих.

…Домой возвращались на закате солнца. В этот раз на своем кукане я нес богатый улов.

С утра и перед вечером, как известно, бывает особенно хороший клев. Рыба подходит к берегу, отыскивая корм. Поэтому мы с Яшкой каждый раз уходили на рыбалку рано, до восхода солнца, а нередко отправлялись с вечера и ночевали в лугах, у берега озера, засыпая под всплески неугомонных окуней, под тихий шелест листьев тальника. Здесь, у дымящегося костра, приходилось встречаться и со старыми рыболовами, которые охотно открывали нам все «секреты» рыбной ловли.

…Один раз нам с Яшкой пришлось наблюдать, как большие косяки окуней совершали путешествие вдоль озера. Случилось это так.

Ходили мы в лес за новыми удилищами. И когда возвращались, завернули на Мочальное озеро.

Шли мы вдоль крутого берега, пристально посматривали в воду и глазам не верили: окуни плыли стаей, важно, сосредоточенно, хватая на ходу добычу. Затаив дыхание, мы не отрываясь смотрели в прозрачную воду, точно в огромное увеличительное стекло, и окуни в наших глазах становились все крупнее и крупнее.

На самом деле, какой рыболов может равнодушно пройти мимо такого зрелища?

Но вся беда в том, что на Мочальном озере нельзя рыбачить. Здесь когда-то мочили лубки. Дно озера, особенно у берегов, сплошь было завалено корягами.

Посмотрели мы на окуней, этих «пресноводных тигров», как их называют рыболовы, да и пошли домой, досадуя на то, что здесь нельзя рыбачить. Лески нам не так было жалко, мы их сами сучили из конских волос, но вот крючки! Крючки — вещь покупная. Пара их стоила у деревенского лавочника Афанасьича копейку. А копейку где было взять? Родители разве дадут. Да и крючков не напасешься — задёвы мучают. Поэтому мы всегда рыбачили только на Большом озере.

Однажды пришли мы туда ранним утром и, как всегда, расселись по своим местам. Сидим, будто немые, не разговариваем, боясь отпугнуть рыбу.

До обеда я наловил столько, сколько иной раз не лавливал и за весь день. На моем кукане плескались в воде радужные окуни, язи, красноперки. И вот, когда не было клева, из густой осоки выползла большая серая змея. Она метнулась к моему кукану с рыбой, заглотнула самого крупного язика и быстро поплыла в глубь озера, утянув вместе с колышком и мой кукан.

Я закричал изо всей силы:

— Я-ашка!

Но Яшка, узнав в чем дело, перепугался больше, чем я. Ведь он ужей и то боялся, а это змея! Когда он все-таки подбежал ко мне, змея вынырнула еще раз, а потом совсем скрылась в водяных лилиях.

Это был единственный случай за все время нашей рыбалки.

Мне стало обидно: Яшка пойдет домой с рыбой, а я ни с чем.

А дома еще, чего доброго, мать трепку задаст, скажет: «Яшка вон с уловом пришел, а ты без толку шатаешься, непутевый!».

Когда шли домой, Яшка посматривал то на меня, то на свой кукан с рыбой. Он, будто угадав мои грустные размышления, неожиданно сказал:

— Вась… Давай разделим мою рыбу: половину мне, половину тебе.

Ну что тут можно сказать в ответ? Отказаться, показать свою гордость, наговорить Яшке обидных слов за то, что он навязывается со своей рыбешкой? Нет, этого я не мог сделать, потому что чувствовал — Яшка предложил поделить свою рыбу из самых благородных чувств ко мне.

— Ладно, разделим, — согласился я.

И мы весело зашагали к дому.

Ему шел седьмой десяток, но был он такой бодрый, энергичный, что все просто диву давались.

— Ты, Максим Иваныч, ровно как вьюнош, — говорили ему мужики. — За тобой ни в каком деле не угонишься.

Его никто и не называл дедушкой. Даже ребятишки и те звали дядей Максимом. Да и как назовешь дедушкой, когда у него ни одной сединки в голове, а зубы — точно сахар, белые, и все целехоньки.

А когда дядя Максим был помоложе, то успевал летним днем сходить в Сызрань и вернуться домой. Туда и обратно — сто двадцать верст, а ему хоть бы что! Ходок был — что конь лихой. И силу имел большую. Рассказывали, будто вывозил он в гору телегу с пшеницей в тридцать пудов.

Веселый, разговорчивый, добрый старик. Дружба у нас с ним была большая. Это он Яшку научил глушить рыбу на озерах по тонкому осеннему льду, плести из прутьев корзины, ловить зимой петлями зайцев. Сам он был отменным рыболовом и охотником. Рыбачил во все времена года. И больше всего любил ловить рыбу на удочку. Зимой ходил на волков, лис, зайцев, ставил капканы. Ружья никогда не брал в руки.

Осенью, после листопада, хороша охота с собаками на зайцев. У дяди Максима было три отличных борзых — Лыска, Стрелка и Беркут. Они никогда не упускали косого бегуна.

Однажды мы попросили его взять нас с собой на охоту с собаками.

— Ну что ж, пойдемте, — немного подумав, сказал он. — Кого другого ни за что бы не взял — канители не оберешься: то устал, скажет, то ноги натер. А вы молодцы. Утречком завтра отправимся. Приходите.

Дружбу нашу давно все заметили. И, бывало, как только мы куда-нибудь пойдем вместе, мужики, здороваясь с дядей Максимом, всегда подшучивали:

— С товарищами пошел, Максим Иваныч?..

Дядя Максим добродушно улыбался:

— А то как же! Мне ведь только двенадцать годков… с полсотней.

Дядя Максим всегда и во всем любил точность и аккуратность. Мы с Яшкой пришли к его двору рано утром. Нас встретили три высокие поджарые собаки с длинными, узкими мордами. Они ласково увивались около наших ног. Немного спустя из калитки вышел дядя Максим. Взглянув на небо и поправив за плечами котомку, он сказал:

— Как бы дождя, ребятишки, не было.

— Не размокнем, — с задором проговорил Яшка.

— Размокнуть не размокнем, а в дождик охота плохая, — разглаживая черную бороду, заметил старик.

— Ну вот, дядя Максим! Значит, не пойдем сегодня? — сказал я.

Старик покачал головой:

— Не-ет, брат, раз собрались, то пойдем. — И, свистнув, поманил собак: — За мной!..

До Большой дубравы насчитывалось более четырех верст, но за разговорами мы и не заметили, как прошли этот путь. Слева рос невысокий осинник, сбегая по косогору вниз, к лугам, где виднелись тихие озера, обрамленные густым тальником; справа зеленели озими. Дядя Максим прикрикнул на собак, забегавших вперед нас, потом сказал, причмокнув губами:

— К осени всякая дичь жирком покрывается. И заяц тоже. Жареный он вку-усный!.. Знал я одного чуваша — Иван Иванычем его звали. Беда как любил зайцев! Если бы, говорит, я был богатым, то всегда бы ел зайчика.

Подошли к осиннику. Дядя Максим огляделся, снял шапку, вытер рукавом вспотевший лоб.

— Ну, ребятушки, за дело. Мы с тобой, Яшуня, пойдем в осинник, а ты, Васярка, с Беркутом ступай к концу рощи и стой на опушке. Как только вспугнутый заяц выбежит из леска, Беркут тут же его и встретит, не даст ему уйти.

Я стоял на том месте, на которое мне указал дядя Максим. По телу пробегала нервная дрожь. Беркут беспокойно водил по сторонам узкой мордой и готов был в любую секунду броситься за добычей.

Вдруг послышался голос дяди Максима:

— Лыска, у-лю-лю!..

Я понял, что старик вспугнул зайца и своим улюлюканьем подзадоривает Лыску. Потом послышалось какое-то досадное взвизгивание собаки. Такое взвизгивание обычно бывает в тех случаях, когда заяц обманывает настигающую его собаку, неожиданно делая двух- или трехаршинный прыжок в сторону.

Беркут забеспокоился еще больше. Потом мгновенно рванулся в сторону. И не успел я глазом моргнуть, как он уже настигал русака, выскочившего неподалеку от меня. Я растерялся и не знал, что делать: стоять ли на месте или бежать в ту сторону, куда бросился Беркут. Пока я раздумывал, Беркут уже гнал зайца на меня. От радости я замахал руками и, подражая старику, громко закричал:

— У-лю-лю!..

Беркут усилил бег, еще больше вытянулся, ниже пригнул голову и в нескольких шагах от меня настиг зайца, схватил его «за шиворот», как говорил дядя Максим, и, придерживая его лапами, лег, устало дыша. Я побежал к нему. Из осинника вышел дядя Максим, неся на плече еще одного зайца.

— А-а, и у вас с Беркутом тоже добыча! — усмехнулся он. — Я так и знал…

Вынув из кармана перочинный ножик, дядя Максим взял из лап Беркута зайца, прирезал его, выпустил кровь и сказал, глядя на меня:

— Собака, она, брат, умное животное. Поймает зайца — душить не станет, живым отдаст хозяину.

Послышался Яшкин голос:

— Дядя Максим, иди скорее сю-да-а!..

— Значит, Стрелка тоже с добычей, — сказал старик и пошел к Яшке.

— А мне тут оставаться? — спросил я старика.

— Покуда оставайся здесь.

Немного спустя стал накрапывать дождь. И все сильнее и сильнее. Ко мне на опушку вышли дядя Максим и Яшка. Они несли двух зайцев.

— Ну, вот и мы, — подойдя, сказал дядя Максим. — Хорошо, что до дождя успели четырех поймать… Теперь, ребятки, пойдем вниз, в луга. Отдохнем, а тем временем и дождик, глядишь, перестанет. Домой легче будет идти.

Мы расположились под стогом сена, около озера. Дядя Максим не торопясь вынимал из котомки хлеб, варенную в мундире картошку, соленые огурцы, а мы с Яшкой уже ели ржаные лепешки, взятые из дому. Дядя Максим дал нам по картофелине и по огурцу.

— Ну вот, сейчас мы с медком поедим, — сказал он. — Когда проголодаешься, все кажется сладким да вкусным.

…Поели, отдохнули, а дождь не унимался. Дядя Максим, разгладив бороду, сказал:

— Как бы нам, дружки мои, ночевать здесь не пришлось.

Мы с Яшкой тревожно переглянулись.

— Нет, дядя Максим, ночевать нам нельзя, — проговорил Яшка. — Дома побьют за это… Как-нибудь дойдем.

— Да ведь я пошутил, — улыбнулся дядя Максим. — Вот подождем еще немного и пойдем.

Старик помолчал, потом, усевшись поудобнее под стогом, глубоко и шумно вздохнул.

— Смотрю я на вас, ребятишки, и думаю: может, доживете вы когда-нибудь до хорошей жизни. А я вот весь век свой прожил без радости. И сила была, и работал как лошадь, а умирать в лаптях придется. Ежели доживете, помяните дядю Максима добрым словом да не забудьте…

Нам не совсем понятны были рассуждения дяди Максима. Мы грустно смотрели на него, молчали, не зная, что ответить. Заметив это, дядя Максим вдруг переменил разговор:

— Капканы с петлями готовить пора, — сказал он и покосился на небо, — а то и не увидишь, как зима подкрадется…

— А вот медведей чем ловят? — неожиданно спросил Яшка.

Дядя Максим, глядя на Яшку, заговорил:

— Медведя, брат, не ловят, а бьют рогатиной… Жил у нас в Заречье лет двадцать назад безродный пастух Антип. Левой руки у него по самое плечо не было…

— Как у Матвея Лизуна? — перебив, спросил Яшка.

— Да, как у него, — недовольно крякнул дядя Максим, не любивший, когда его перебивали. — Ну вот, значит, тот самый Антип и рассказывал, как ему иной раз доводилось охотиться на медведя в жигулевских лесах, встречаться один на один с косолапым Михайло Потапычем. По его рассказам, охотники примечали медвежью берлогу поздней осенью, а зимой, по снегу, шли к логову, выпугивали оттуда заснувшего Потапыча и схватывались с ним не на живот, а на смерть. В это время медведь бывает злой, сердитый. Страсть как не по душе ему, когда его с теплой постели спугнут… Был такой случай, сказывал Антип: промахнулся его товарищ своей рогатиной, а медведь разъярился, встал на задние лапы, заревел во все горло — и на охотника!.. Но тут, не моргнув глазом, подскочил на выручку Антип. Смельчак был да в силе. Затолкал он в медвежью пасть одну руку прямо с шубной рукавицей, а другой, сжимая крепко-накрепко острый ножик, располыснул зверю брюхо. Без руки на всю жизнь остался, зато товарища от смерти сберег. Вот он какой был, Антип! Ну, а сейчас в наших местах не стало медведей, давно все повывелись.

…Дождик перестал, и мы пошли домой. По дороге нарвали ягод шиповника, которые, как говорил нам дядя Максим, от всех болезней помогают.

Идти было тяжело, на ноги налипала суглинистая земля, но мы с Яшкой были довольны охотой. А дядя Максим, видя, что мы держимся бодро, не отстаем от него, говорил с нами как с равными:

— Колотушки надо будет новые вырубать. Скоро озера замерзнут, рыбу пойдем глушить по тонкому льду.

А когда пришли в деревню, к его избенке, он дал нам одного зайца:

— Вы, дружки мои, тоже трудились, и за это вот получайте свою долю.

Получить целого зайца не шутка. Мы так обрадовались подарку, что даже растерялись, а дядя Максим тихонько посмеивался и приговаривал:

— Берите, берите, это ваша доля, вы ее заработали. Тушку разделите поровну, поджарите, а шкуру продадите Ахмету. Вот и будете с прибытком.

Мы поблагодарили дядю Максима и пошли домой.

Завалинка — любимое место, куда иногда вечерами сходились мужики покалякать о том о сем. А где-нибудь сбоку, на бревнышке, точно куры на насесте, рядком усаживались бабы. Мальчишки, наигравшись, подходили к мужикам и садились на земле, поджав ноги калачиком. А девчонки жались к бабам. Собирались обычно возле избы Романа Сахарова. Завалинка у него лучше, чем изба, — все сидел бы и сидел!

— К твоей завалинке, Роман, мужики ровно мухи к меду липнут, — сказал однажды дядя Максим. — Посидишь тут, потолкуешь, оно как-то и полегчает на душе, светлее станет.

Дядя Максим — человек бывалый, не как другие. Он бывал не только в своем уездном городе Сызрани, но и в Самаре.

Приходилось ездить и по железной дороге. А в Самаре у дяди Максима жил брательник с семьей. О нем слух пустили, что он там как сыр в масле катается. Но дяде Максиму подробно было известно о житье-бытье брата.

Один раз как-то особенно людно было на завалинке. Роман Сахаров причмокнул толстыми вишневыми губами и громко сказал:

— Ты, Максим Иваныч, у нас в долгу: давно ничего не рассказывал. Давай расскажи нам быль какую ай небылицу, все едино… Только позанятнее чтобы.

Разгладив бороду, дядя Максим кашлянул для порядка, потом предупредил:

— Только уговор: не перебивайте, а то могу сбиться с толку.

— А ежели, к примеру, что непонятно будет, тогда как? — спросил Иван Верста, поднося к носу щепотку нюхательного табаку.

— Тогда можно и переспросить, — улыбнулся дядя Максим и начал свой рассказ:

— Так вот, мужики, и вы, ребятки, слушайте. Расскажу я вам не сказку, не побаску, а сущую быль. Про моего среднего брательника Андрея, который в Самаре жил, да про его старшего сынка Илюшку.

Работал Андрей бондарем у таких хозяев, что по всей Волге, а может, и по всей Рассее свои баки с мазутом имеют. Хозяева в деньгах с головой зарылись, счета им не знали, а вот брательник-то мой придет, бывало, с работы, а на столе вместо сыра да масла только хлебец с водицей. И то не вдоволь. А перед хозяином каждый спину гнул, шапку снимал, не то последнего куска можно лишиться. Вот они, дела-то какие!

А когда Илюшка подрос — было ему в ту пору годков двенадцать, — Андрей подозвал его как-то вечером и говорит: «Вот что, сынок: работать тебе пора. Семья у нас большая — шесть человек, а добытчик я один». И стал Илюшка ходить с отцом в бондарку.

Но бондарное рукомесло ему плохо давалось. Тогда Андрей определил его учеником в слесарню. И начал Илюшка отхлебывать горе из полной чаши. Частенько я наезжал к брательнику и видел — мальчишка приходил домой в слезах и жаловался: «Бьют там больно». А отец ласково гладил его по белой головенке и утешал: «Ну что поделаешь, сынок, всех бьют. Меня тоже били, когда учился бондарному делу. Терпеть надо, куда же деваться?».

Вот так и жили, нужду с горем делили. Андрей не выдюжил — зачах. Покашлял года три и помер. А в это время Илюшка уже научился слесарить, зарабатывал кое-какие деньжонки. Забота о семье легла на его плечи.

Илюшке все время сулили какой-то разряд, по которому платят за работу побольше, но он так и не дождался такого разряда. Осенью, это было в девятьсот пятом году, Илюшку забрили в солдаты, на действительную службу. Служил Илюшка в дорожной части…

— В железнодорожном батальоне, — поправил Иван Верста. — У меня зять тоже служил в такой части.

— Ну, может, и в нем, — согласился дядя Максим. — Так вот. В то время на железной дороге забастовали рабочие. Дорожную часть спешно вызвали в Ташкент, потому что в ней служили одни мастеровые. Солдат призывали с божьей помощью встать за станки вместо забастовавших рабочих. И вот, как мне рассказывал Илюшка, солдаты пришли в пустые мастерские. Но к работе никто не притрагивался. Каждый солдат оттягивал время, чего-то ждал. Вдруг приходят человек пять забастовщиков и говорят солдатам:

«Не подводите нас, не приступайте к работе». И кто-то из солдат тут же крикнул:

«Братцы, не будем работать!»

К этому выкрику присоединились еще несколько голосов:

«Не будем!.. Не будем!..»

Один за другим солдаты покинули мастерские и вышли на просторный двор, где их как родных братьев встретили забастовщики.

А вскорости батальон этот, в котором служил Илюшка, был расформирован как неблагонадежный. И дали тогда Илюшке такую грамотку, по которой он нигде не имел права поступить на работу. И мастерству научился, и сила была, а вот руки приложить к делу не мог. Гнали его, куда бы ни пришел, как неблагонадежного.

Ходил Илюшка по Самаре сам не свой, глядел на богатеев, выходивших из магазинов с покупками, видел гладких рысаков на Дворянской улице и качал головой, приговаривая: «Кто выдумал такую несправедливую жизнь?»

Ему становилось душно. Он сворачивал на самую безлюдную улицу и торопился домой. А когда подходил к рабочему поселку, с облегчением вздыхал: «Здесь вроде лучше!».

По воскресеньям Илюшка ходил в свою поселковую деревянную церковь. Здесь он слышал одну и ту же песню: «Радуйся и веселися, яко жизнь твоя на небеси…»

Но не было ни радости, ни веселья. Куда пойти, кому высказать свою нужду, где найти справедливый закон жизни? Илюшка не знал, куда идти и где отыскать такой закон. Он садился на сломанный забор возле своего двора, закрывал лицо руками и говорил вслух:

«Взойдешь ли ты, солнышко, с нашей стороны?.. Обогреешь ли теплом своим бедный люд?»

Так и пришлось. Илюшке покинуть Самару. Уехал он куда-то далеко, кажись, в тайгу сибирскую. И с тех пор от него ни слуху ни духу…

Дорофеич, Яшкин дедушка, постучал клюкой о землю и тихо спросил:

— А Прасковья, мать-то, с другими ребятишками куда девалась? Она ведь мне сродни приходится…

— Прасковья вскорости померла. А мальчишка с девчонкой на спичечную фабрику определились.

— Кажись, четверо у нее осталось после Андрея-то? — спросил опять Дорофеич.

— Четверо, — ответил дядя Максим. — Меньшой-то, Евсейкой звали, тот в Волге утоп.

— Вот те и жизня!.. Раскололась, ровно горшок глиняный, на мелкие черепки, — шумно вздохнув, сказал Иван Верста. — А болтали — Андрей вольготно живет, пиво с медом пьет.

Роман Сахаров выпустил изо рта облако лилового махорочного дыма и, покрутив головой, сказал:

— Да, пил крепко. Но, видать, только по усам текло, а в рот никогда не попадало…

— Вот они какие дела-то! — продолжал дядя Максим. — Рассказывал я про это же самое как-то давно анновскому учителю Константину Сергеевичу. Душевный был человек. Всегда обласкает, добрым словом утешит. Но только недолго он там прослужил. Признали его смутьяном, нашли у него какие-то недозволенные книжки, и с тех пор исчез человек. Ну вот. Выслушал он меня тогда и говорит: «Погоди, Максим Иваныч. Соберутся тучи грозовые, ударит гром, пройдет проливной дождик и очистит нашу землю от всякой скверны. Станет хозяином новой жизни трудовой народ».

Над Заречьем незаметно опустился черный полог ночи. За Волгой, где, казалось, осокори упирались вершинками в самое небо, играла зарница. Мужики с тяжелыми думами расходились по домам.

В один из праздничных дней под веселую руку дядя Максим рассказал еще о том, что он ездил в Самару лечиться от простуды. Случай этот для того времени был совершенно необычным, поэтому каждый навострил уши и боялся пропустить слово.

— В такой я, братцы мои, переплет угодил, что век не забуду, — начал дядя Максим. — Случилось это со мной давно, по молодости, когда я в Анновке батрачил… Помню, праздник престольный был. Хлебнули мы тогда, признаться, через край. По пьяному-то делу я и не знаю, как угодил в канаву и проспал в ней до утра. А было холодновато… И привяжись ко мне после этого кашель. Да такой, что страх! Думал, пройдет скоро, а он не унимается да и только.

Встретились мы как-то с тамошним учителем Константином Сергеевичем, стоим и беседуем. А я все кхе да кхе… Щекочет в горле — и шабаш! Посмотрел учитель на меня и говорит:

— Кашель у тебя, Максим, нехороший… Давно, — слышь, — кашляешь?

— Два месяца, — говорю, — бьюсь. Измучился весь.

— У тебя, наверно, туберкулез…

— Это еще что за оказия такая? — спрашиваю.

— Ну, попросту сказать, — чахотка.

— Кто ее знает, — говорю, — может, и она.

— Дело, — слышь, — это сурьезное. Обязательно поезжай в Самару. У меня там в лечебнице врач знакомый есть… Напишу я бумажку ему, по этой бумажке прямо и валяй.

Ну, думаю, раз человек мне добра желает, надо ехать. Собрался — и на пароход! Приехал в город чуть свет. Хожу по улицам и бумажку свою каждому в нос тычу: где, мол, мне тут найти вот эту самую лечебницу?.. Долго плутал…

— А как нашел-то — перебил Иван Верста. — Там, говорят, такая круговерть, что враз себя потеряешь и в полицию угодишь…

— Ишь какой любопытный! — засмеялись мужики.

— Вот так и нашел, — продолжал дядя Максим. — Спасибо тетке одной — она меня довела до самой лечебницы… Вхожу и вижу: народишко сидит. Не особо много, а все-таки порядком.

— Сюда, что ли, спрашиваю, попал я?

Посмотрел на мою бумажку какой-то старичок почтенный и ответил:

— Сюда, сюда… Но только, уважаемый, черед здесь установлен. По череду принимают.

А когда подошел мой черед, я встал и пошел туда, где записывают. Отворил дверь, гляжу: за столом сидит чернявенькая такая — не то дохторша, не то еще кто. Я к ней. Приезжий, говорю, из деревни… Два месяца кашель мучает — из сил выбился. Вот вам и бумажка от Константина Сергеича… Нельзя ли поскорее?

— Садись, — слышь, — вот здесь, — указала мне чернявая на табуретку возле стола, а сама куда-то вильнула.

А я рад — хоть до места добрался. Как сел, меня тут же в сон клонить стало. Вот как умаялся!

Ну, входит эта самая чернявая и опять к столу. Вынула из стакана какую-то стеклянную штуковину и ко мне:

— Расстегни рубашку.

Расстегнул я рубашку, а она мне эту самую штуковину под мышку пихает.

— Прижми тихонько и посиди спокойно минут десять…

— Горячая была эта штучка али нет? — снова перебил Иван. — Слыхал я, что в городе электричеством лечат…

— Да погоди ты, Иван, не мешай, — ворчали мужики.

И вот сижу я, братцы мои, не ворочаюсь. Дыхнуть боюсь: как бы вред какой, думаю, не наделать. А тут, как на грех, спина промежду лопаток зачесалась. Скоро, что ли? — спрашиваю.

— Две минуты, — слышь, — осталось.

Батюшки мои родные, какие минуты-то длинные!..

Потом начала меня выспрашивать и на бумажку записывать: как звать и какой губернии, чем занимаюсь, сколько лет, живы али померли родители, ежели померли, то от какой болезни, вовремя ли родился али недоношенным, грудями кормила мать али как, какими болезнями хворал и когда, как сплю да как ем — хорошо али плохо, прошибает ли пот, плюю как — с кровью али без нее? Что-то еще спрашивала, но у меня прямо-таки башка кругом пошла. Дьявол ее знает: вовремя я родился али нет? И чем кормила меня мать: грудями али соском резиновым — убей не помню!..

— Все, что ли? — спрашиваю.

— Нет, — говорит, — еще не все. Пойдем, я тебя взвешу да под мерку поставлю.

«Эх, — думаю себе, — ну и угодил же я в переплет!.. Так, пожалуй, до смерти замаешься тут».

После всего этого мученья чернявая мне говорит:

— Ну вот, а сейчас иди к дохтору.

Вот те на! А я думал: она и есть дохторша. И вот очутился я у дохтора — сухонького, с мохнатыми бровями старичка. Долго он меня вертел, а потом говорит:

— Болезнь твоя еще не особо запущена, поправить дело можно. Брось только табак курить и водку не пей. А вот, — говорит, — тебе рецепт… Порошки я тебе тут выписал. Пей три раза в день. Легче не будет — опять заявись.

«Ладно, мол, — думаю себе, — заявлюсь я к тебе на тот год об эту пору, дожидайся. Дураков нету». Попрощался я с дохтором и вышел. Иду, а сам все назад нет-нет да и погляжу: как бы не воротили еще зачем…

Тут не утерпел и Роман Сахаров, на что мужик жесткий, любит во всем порядок. Покачав головой, он проговорил:

— Эх и темный же мы народ! И смех и грех. Вот от Сурчихи никто не бежит. Сами приглашают да последнюю курицу суют в руки. А ей что? Дают — бери, бьют — беги…

Мужики загалдели:

— Ты, Роман, обожди со своей темнотой, не мешай… Пускай дальше говорит.

Максим Иванович потеребил бородку и шумно вздохнул:

— Да, братцы мои… Всякое бывает в жизни. Морщился, а пил эти самые порошки: не пропадать же, думаю, им. Старичок из лечебницы меня так припугнул, что я сразу и про табак, и про водку забыл. С той поры и по сию пору в рот не беру. Так и доживаю век без всякого удовольствия. Ну, вот и все…

— Нет, брат, не все! — неожиданно и громко крикнул Иван Верста, вставая с завалинки. — А кашель-то у тебя прошел в ту пору, аль Сурчиха долечивала?

— Ну, Сурчиха! — отмахнулся дядя Максим будто от осы. — Порошки помогли. Как рукой сняло!

— Чудеса! — удивлялись мужики.

Стояла поздняя осень. Снегу еще не было. Обычно в такое время рыбаки-любители ходили на озера глушить рыбу. Сквозь тонкий и прозрачный лед рыбу видно, как через стекло. В ясный морозный день мы с Яшкой отправились в луга, побывали на каждом озере, но рыбы не наглушили: наши колотушки были легки, а лед сравнительно толстый. Рыба от наших ударов не взвертывалась, а только пугалась и уходила вглубь.

— Домой пойдем, — безнадежно сказал Яшка.

В это время я выслеживал щуренка и, выбрав удобный момент, так сильно стукнул по льду, что даже переломил черенок колотушки.

— Есть? — обрадованно спросил Яшка.

— Нет… Ушла.

— Сорожка?

— Ну, сорожка… Щука!

— Большая?

Мне было неудобно сознаваться, что из-за маленькой рыбешки сломал колотушку, и я преувеличил этого щуренка раз в сорок:

— Фунтов на десять, а то и на пятнадцать, не меньше.

Яшка удивленно глядел на меня:

— Вот это да! Таких щук только дядя Максим глушит, а нам не осилить.

— Конечно, не осилить, — согласился я.

По пути к дому мы завернули на Кругленькое озеро. Здесь в летнюю пору женщины полощут белье, купаются маленькие ребятишки. Нам посчастливилось. Только мы ступили на лед, как сразу увидели два круглых золотистых пятна величиной с ладонь. Это были караси. Я взял у Яшки колотушку, одним ударом пробил лед и вынул карасей из проруби.

— Живые! — восторженно крикнул Яшка. — Давай их завернем потеплее, а дома в воду пустим. Они плавать будут и вырастут большие. Дядя Максим говорил, что караси живучие.

Так мы и сделали. О настоящем аквариуме мы тогда, конечно, и понятия не имели. Решили посадить их в кадку с водой, что стояла у нас в избе, у порога. Поскольку мы это делали тайком, то всю затею с карасями можно было бы проще и успешнее завершить у Яшки, потому что он жил только с матерью и дедушкой, а у нас семья семь человек. Но Яшка жил в землянке, и вода у них хранилась в ведрах.

Дома, кроме моего среднего братишки, никого не оказалось. Это было для нас как нельзя более кстати. Наказав братишке молчать, мы быстро пустили карасей в воду. Кадка была до краев полна. Несколько секунд караси чуть заметно шевелили жабрами, а потом медленно опустились на дно.

— Не бойся, Вась, — шепотом проговорил Яшка. — Это они устали… Вот отдохнут немного — и плавать будут.

Мы покрыли кадку и пошли на улицу.

Школа наша стояла на отшибе, в конце села, и в зимнюю пору добраться до нее было нелегко. А зимы стояли суровые, снежные. С горной стороны, сквозь лесные заслоны, постоянно прорывались метели. Они налетали на ветхие избы, ударялись в окна, сшибали гончарные трубы с соломенных крыш. В студеные дни нас, ребятишек, живших на другом конце села, подвозили в школу на розвальнях. То дядя Максим отвезет на чьей-нибудь лошади, то Матвейка Лизун.

Мы с Яшкой долгое время сидели вместе за одной партой, но потом учитель рассадил нас. Алексей Петрович — так звали нашего учителя — давно присматривался к нам, часто делал замечания, иногда наказывал, ставя в угол то одного, то другого, а случалось, и обоих сразу вместе, и наконец решил разъединить нас.

Однажды во время урока он незаметно подошел к нашей парте и увидел, как Яшка списывал у меня решение задачи.

— Ах, ты вон что! — воскликнул учитель. — Вот я тебя сейчас…

Он взял Яшку за руку, отвел к задним партам и усадил там.

Виноват во всем был Яшка. Он постоянно лез с вопросами, заглядывал в мою тетрадь, разговаривал во время уроков. Как лучшему товарищу, я охотно подсказывал ему, давал списывать решения задач, но помощь только портила его. Яшка учился плохо. Надеясь на меня, он совершенно не думал ни над задачами, ни над правилами грамматики.

И вдруг такой неожиданный случай! Для Яшки это большая неприятность. Он готов был ежедневно получать от учителя замечания, но только не сидеть за другой партой.

…В воскресенье Яшка пришел ко мне. Вид у него был озабоченный. Сняв шапку, он стоял у порога и переминался с ноги на ногу. Видно, что-то хотел сказать, но не решался: в избе у нас сидели приехавшие из другого села родственники.

— Раздевайся, — сказал я. — Будем книжку читать про Соловья-разбойника.

Яшка загадочно проговорил:

— Читать после будем, а сейчас айда со мной…

— Куда? — спросил я.

— Пойдем — узнаешь.

Я быстро оделся, и мы вышли.

— Бери лыжи, — сказал Яшка, — я тоже возьму.

— Куда мы пойдем, зачем? — спрашивал я.

Яшка поправил на голове шапку, зачем-то посмотрел на заснеженную крышу сарая и заговорил, понизив голос:

— Знаешь что, Вась… В Евдокимовой сеннице сова большая живет.

— Ну и что же? — сказал я.

— Поймать ее нужно.

— Зачем?

— Надо… Снесем учителю, он из нее чучелу сделает. Алексей Петрович говорил попу, что у него дятел есть, сорока, утка, а вот совы нет… Он обрадуется.

Яшкино предложение удивило меня. Взяв длинные хворостины, мы стали на самодельные кленовые лыжи и отправились за село, к Евдокимовой сеннице. Было солнечно и морозно. Чем ближе подходили к сеннице, тем больше охватывало нас волнение.

— А тебе кто говорил, что там сова живет? — спросил я.

— Сам видал.

— Когда?

— Недавно. С дядей Максимом вечером проходили, а сова из сенницы вылетела.

— А может, она сейчас еще где-нибудь сидит.

— Нет. Дядя Максим сказывал, что сова всегда здесь живет. Днем она слепая, а ночью видит.

Когда мы подошли к сеннице, Яшка зашептал:

— Я буду хворостиной в застрехах щупать, а ты иди за мной. Как только спугну сову, тут же бей в нее шапкой.

— Ладно, — согласился я и, сняв малахай, осторожно пошел за товарищем.

Едва он успел поднять хворостину и ткнуть в два-три места, как из-под соломенного навеса вылетела большая птица. Это получилось так неожиданно, что мы оба растерялись и стояли точно вкопанные. А сова, долетев до соседнего гумна, ткнулась в омет соломы и, беспомощно махая крыльями, упала в снег. Мы стали на лыжи и помчались к гумну. У Яшки что-то не ладилось с креплением, и он отстал. А я, добежав до омета, со всего размаху бросился на притаившуюся птицу и накрыл ее шапкой. Яшка, задыхаясь, кричал издали:

— Только за хвост не бери — вырвется!..

Увязая по пояс в снегу, он подошел ко мне.

— Не бойся, теперь не вырвется. Давай лезь рукой под шапку, — взволнованно сказал я.

Насмотревшись вдоволь на пойманную сову, мы пошли к учителю. Во дворе нам встретился сторож Елизарыч.

— Эге! Это что за зверь такой у вас? — прищуривая глаза, шутливо спросил он.

— Это сова, — ответили мы.

— Со-ва-а! — протянул Елизарыч и покрутил головой.

— Дома Алексей Петрович?

— Дома, дома, ступайте… Ах, дошлые!

Войдя в кухню, мы остановились перед дверью комнаты учителя и в один голос громко отчеканили:

— Алексей Петрович!..

Дверь открылась, и вышел учитель — в очках, с книжкой.

— Здравствуйте, — сказали мы.

— Здравствуйте, друзья-приятели, — ответил учитель. — Зачем пожаловали?

— Вот вам для чучелы принесли, — протягивая учителю сову, сказал Яшка.

Алексей Петрович положил на стол книжку, поправил на носу очки.

— Ой-ой-ой! Какая красавица! — беря сову, сказал он… — И ни одно перышко не повреждено… Это совсем хорошо.

— А мы ее не за хвост ловили, а шапкой, — объяснил Яшка.

Алексей Петрович велел нам немного обождать, а сам, любуясь птицей, ушел в комнату. Вернувшись, он дал нам с Яшкой по медному пятаку и сказал:

— Молодцы!

Попрощавшись с учителем, мы пошли домой, чувствуя себя на седьмом небе.

Мы с Яшкой умели плести корзины из прутьев. За зиму, бывало, наплетем много разных корзин. Которые поменьше — с ними можно ходить по ягоды, а побольше — для грибов. Это ремесло нам очень нравилось, и мы в совершенстве овладели им. Корзины у нас выходили красивые, прочные, и нашу работу хвалили даже опытные мастера. Однажды Яшка сказал:

— Знаешь что, Вась? Давай сплетем себе по одному садку для рыбы.

— Давай, — согласился я. — Только сумеем ли?

— Сумеем! — уверенно сказал Яшка. — Вот с крышкой, правда, повозиться придется, а остальное нетрудно.

И мы вскоре же взялись за работу. Тут у нас был особенный интерес, особая любовь к делу. Мы представляли себе, как в летний день на озере будут опущены у берега наши садки, в которых станут плескаться окуни. Ну разве можно сравнить такой садок с куканом! На кукане рыба быстро засыпает, а в садке, если ее сильно не поранишь крючком, будет плавать целый день.

Плетение садков нам пришлось осваивать несколько дней. Много помучились, много испортили прутьев, но все-таки добились своего. Садки получились хорошие, и мы были очень довольны.

Потом неожиданно мы получили заказ на две корзины. Пришел лавочник Афанасьич и сказал:

— Мне нужны две большие корзины. Вот такие! — широко раскинул он руки. — Каждая должна быть с двумя ручками. Сумеете сплести?

— Попробуем, — ответил Яшка. — Мы садки и то сумели.

— Знаю, что вы мастера хорошие, поэтому и заказ даю, — улыбнулся Афанасьич. — За работу крючками рыболовными заплачу. Все равно вам покупать их придется.

В разговор вмешалась Яшкина мать, тетка Ольга.

— У моего вон пузо голое, рубашка с плеч сваливается, — показала она рукой на Яшку, — а ты — крючки. Деньгами сколько-нибудь заплати…

— Крючки у нас есть, — сказал я.

Афанасьич помолчал немного, потом протянул:

— Та-ак… Ну что же, не хотите крючками брать, деньгами заплачу. Полтину за две корзины.

— Мужики рубль за одну такую корзину берут, а ты полтинник даешь за обе, — заметила тетка Ольга.

— Ну, то мужики, а я ведь не к мужикам пришел, — проговорил Афанасьич.

А когда мы с Яшкой отказались плести корзины за предложенную цену, Афанасьич, уходя, сказал:

— Ладно, еще гривенник прибавлю. Теперь как хотите.

Мы согласились.

Получив с Афанасьича за корзины шестьдесят копеек, мы из них взяли себе по гривеннику, а остальные деньги отдали родителям. Двадцать копеек нам были нужны на покупку тонкой проволоки, из которой делали петли для ловли зайцев.

В наших местах много разных зверьков и зверей. Но для нас, ребятишек, сподручнее всего было охотиться на зайцев, потому что способ лова самый простой и дешевый. Да и повадки заячьи нам были хорошо известны. Мы знали, что русак избегает глухих лесов, а больше всего живет в открытой степи, в мелких кустарниках или на лесных опушках. А беляк, наоборот, любит жить в лесу. На кормежку зайцы убегают больше всего ранним утром или поздним вечером. Русаки крупнее беляков и ценятся дороже. За русачиную шкурку скупщик Ахмет платил нам двадцать копеек, а за беляковую — на пятак дешевле.

— Все надо знать, все уметь с малых лет. Нельзя браться за дело, которое не знаешь или знаешь плохо… А охота на зверя или, скажем, рыбалка требуют еще и большой выносливости, смекалки, терпения, — часто давал нам наставления дядя Максим.

И мы с Яшкой надолго запомнили это.

Как только были готовы петли, мы на второй же день с утра пошли на лыжах ставить их. Петли ставят на лесных постоянных тропах, возле молодых кустарников, где зайцы чаще всего жируют. Каждая петля ставится на небольшом друг от друга расстоянии и привязывается к надежному, крепкому кусту.

У меня было двадцать петель, из них пять — давнишние, медные, остальные — из черной проволоки. А у Яшки только пятнадцать.

— Если бы мама дала мне еще пятак, у меня тоже двадцать было бы, — сказал Яшка. И, помедлив, заметил: — А в медные петли, говорят, зайцы не попадаются…

— Это кто сказал? — спросил я.

— Кто-то говорил, я не помню…

— Ну и врешь. Зайца любая петля затянет, если он в нее попадет.

— И веревочная? — удивился Яшка.

— Да, и веревочная, если заяц попадется беззубый.

— А беззубые зайцы бывают?

— Может, и бывают, если старые…

Утро было тихое, хмурое. Недавно выпал обильный пушистый снег, и лыжи наши вязли глубоко. Мы радовались, что след, по которому нам придется через несколько дней отыскивать и проверять расставленные петли, не сразу занесет снегом. Деревья и кустарники стояли в инее. Где-то постукивал молоточком дятел. В грустной, точно завороженной тишине этот однообразный и настойчивый стук слышался далеко. Всюду виднелись заячьи тропы, одиночные следы, утоптанные места возле молодых осинок.

Мы расставили петли каждый на своем участке и пустились в обратный трехверстный путь.

Около дома нас встретил мой отец.

— Вот и охотники, — сдвинув на затылок шапку, сказал он. — Поставили?

— Все до одного поставили! — ответили мы.

— Молодцы!.. А тут Ахмет заезжал. Спрашивал, нет ли зайчиков… Дня через три-четыре опять хотел заглянуть.

…В устойчивую погоду проверять петли мы ходили самое меньшее через неделю, а на этот раз пришлось идти раньше. Произошло то, чего мы больше всего боялись: на третий день, как были поставлены петли, подул такой буран, что света вольного не видно. Дул день и ночь и только под утро стих.

Нам не терпелось. Чуть свет мы отправились на лыжах в лес. Шли молча, торопливо. Нас мучил один вопрос: найдем ли мы свои петли или их занесло снегом?

— Эх, и не везет же нам, — первый заговорил Яшка. — Вон Микитка Табунов на гумне и то русака запетлял.

— Ты на Микитку не показывай, — сказал я. — Богатым во всем счастье. Он, если и не поймает, так у другого стащит.

Но вот и лес. Мы смотрим и не узнаем тех мест, где ставили петли. Перед нами — снежные холмы и гребни. Низкие кустарники исчезли — они были занесены снегом. Теперь вопрос ясен: петли наши пропали. Какая обида, кто бы только знал, какое горе!.. Мы долго ходили по глубоким сугробам, щупали вокруг палками, но бесполезно. Теплившийся до сих пор маленький огонек надежды потух совсем. Но вот Яшка вдруг закричал:

— Ва-ась, один русачок попался!.. Эх и здоровый!

Я стоял на опушке возле старого вяза, до боли кусал нижнюю губу, проглатывал горьковато-соленые комочки и как-то нехотя, безразлично отозвался:

— Ладно, иди скорее!

Яшка приволок замерзшего, скрюченного русака и положил на снег. Меня ничто не радовало. Немного отдохнув, мы заторопились к дому.

Яшка не меньше моего переживал, но горе его скрашивалось русаком, которого он сейчас нес за плечами. Ахмет заплатит за него двадцать копеек. На гривенник Яшка купит проволоки, наделает новых петель — и все в порядке. А каково мне? Яшка это понимал и все это время порывался чем-то утешить меня, но я и слушать не хотел, обрывал его:

— Перестань, ничего я не хочу слушать!..

Молча разошлись по домам. У нас в избе сидел за столом Ахмет и пил крепкий чай. Он часто заезжал к нам, иногда жил суток двое-трое. Мать ставила для него жестяной, с помятым боком самовар, варила или жарила баранину. Ахмет любил вкусно поесть и «пошаргать» крепкого, душистого чая. Уезжая, он платил матери за труды — когда четвертак, а когда и полтинник.

Ахмет Закиров не был хозяином, а служил у мелкого сызранского купца, имевшего заведение по выделке мехов. Он ездил по всему нашему округу, скупал шкурки пушных зверей, зверьков и павших ягнят.

Мужики уважали его за простоту, общительность и за доброе сердце. Понимая толк в лошадях, Ахмет часто помогал мужикам при покупке выбрать хорошую, без норова и не беззубую лошадь. У бедного мужика на лошади все хозяйство держится. А купи он, по незнанию, какую-нибудь, господи прости, шаромыгу — значит, кричи караул! Встанет она посреди дороги — и ни взад ни вперед. Часто маркитаны[1] продавали доверчивым мужикам никудышных лошадей. Зато купленные по выбору или по совету Ахмета лошади были, что называется, работяги. И за это благодарные мужики обещали помнить Ахмета Закирова до гробовой доски.

Я поздоровался с Ахметом, разделся, снял с ног тяжелые подшитые валенки и залез на полати. Отец сразу догадался, что меня постигло горе.

— Неужто, сынок, все петли завалило? — спросил он мягко, ласково.

— Все, до единой, — ответил я сквозь слезы.

— А у Яшки?

— И у него тоже. Но Яшка одного зайца все-таки принес, а я нет.

— Русака? — оживленно спросил отец.

— Да.

— И то хорошо… все не в убытке.

В разговор вступил Ахмет. Утирая рукавом рубашки пот со лба, он протянул:

— Э-э, мала́й, мала́й!.. Плахой твоя дела, сапсем плахой. Заиц юк и акча юк…

Мать отошла от печи и, стукнув о пол кочергой, стала меня пробирать:

— Я вот ему сейчас такой бы юк задала, у меня бы век помнить стал! Только деньги зря переводит на эти самые петли…

Отец взглянул на мать, махнул рукой и ничего не сказал. Он знал, что мать хотя и кричит, ругается, но без озлобления. Такой уж у нее характер — вспылит и тут же остынет.

А бабушка с печи подала голос в мою защиту:

— Понапрасну, Дунярка, кричишь на мальчишку… Не виноват он. У нас вон весь хлевушок с головкой занесло, а где тут устоять петлям. А зайчишек он частенько приносил, ай ты забыла?

Мать ничего не сказала.

Утром, когда мы все позавтракали, я увидел Яшку в окно: он шел к нам и нес русака. Войдя в избу, Яшка отряхнул ноги, снял варежки и шапку, потом решительно подошел ко мне:

— На, Вась, возьми русака, это…

Ахмет перебил:

— Меня давай, — протянул он руку, — Васяк не покупает…

Яшка отдернул русака от Ахмета и продолжал совать его мне:

— Да бери же, твой это!

— Как так мой? — удивленно спросил я.

— А вот так. — И Яшка вынул из кармана небольшой обрывок медной проволоки. — Видишь?

— Ну, вижу, — все еще не понимая, в чем дело, ответил я.

— Твоя или не твоя проволока? Повертев обрывок в руках, я сказал:

— Моя.

— Значит и русак твой… Э-э, бестолковый! — улыбнулся Яшка. — На, бери…

Я взял русака и тут же передал его Ахмету. Ахмет шевелил редкими, точно у кота, усами и не мигая одобрительно смотрел на Яшку, раскрасневшегося и довольного тем, что доставил мне радость. Потом вынул из кармана засаленный кисет, долго рылся в звенящей мелочи и, отыскав две серебряные монеты по двадцать копеек, дал одну мне, вторую — Яшке.

Уезжая, Ахмет наказывал нам с Яшкой: «Зайца ловить больше нада. Вам особый плата будет — за каждый штука пятак прибавляем».

Мой отец потеребил свою рыжеватую бородку и, глядя на меня и на Яшку немного грустными, с каринкой глазами, как всегда тихо и ласково, проговорил:

— Вон как вас уважает дядя Ахмет… А вы что стоите разиня рот? Благодарствие нужно сказать.

— Спасибо, дядя Ахмет! — спохватились мы.

— Якши, якши, — сказал Ахмет. — Таскай зайчик побольше, тогда сапсем будет хараша!..

Как только уехал Ахмет, мы тут же купили проволоки и стали делать новые петли.

— А зачем мне дал Ахмет двадцать копеек? — шлифуя опущенную в жаркой печке проволоку, обратился ко мне с вопросом Яшка.

Но я не знал, что ответить ему, и только пожал плечами.

— За твою честность дал, — неожиданно проговорил отец.

Наделав петель, мы опять пошли в лес и поставили их на прежних местах.

Вскоре мы придумали, всем на удивление, новый способ истребления тараканов и назвали его «птички-синички». Синичек мы стали ловить силками и продавать любому, кто заказывал, по две и по три копейки за синичку. А у кого денег не было, отдавали без всякой платы.

Присмотрелись мы к птичкам-синичкам и увидели, что они — самые непоседливые, самые ненасытные и пронырливые. Это тебе не воробей — забьется под застреху и сидит, будто неживой. А синичек ни пурга, ни мороз не останавливают. Потинькивая, они смело залетают куда угодно, обшаривают все уголки и щели. Так и вертятся всю зиму возле человеческого жилья.

Синичка легко переносит неволю, быстро привыкает к человеку, делается ручной, любит насекомых, в том числе и тараканов. От ее зорких глаз ни один таракан не спрячется — она его из любой щели вытащит.

У нас испокон веков было принято истреблять тараканов только по зимам — вымораживали. Сначала одни хозяева не топят свою избу целую неделю и живут в это время у соседей, потом другие, третьи. Но этот способ слишком канительный и не совсем верный. Избу после надо долго отогревать, в ней становится сыро, угарно. А тараканы не все вымерзают. В глубоких запечных трещинах они только «засыпают», а когда почувствуют тепло, вновь появляются на свет божий.

Придуманный нами способ самый надежный, он не требовал никаких хлопот. Только немножко опасались за стекла: пустишь синичку в избу, а она со всего размаху в окно стукается, того и гляди разобьет. Да еще кошка одолевает: мечется как угорелая за птичкой, норовит сцапать. Но кошку можно быстро отучить от этих нападений: стоит только разочка два-три выпороть ее ремешком, и вся охота бросаться на синичек у нее пропадет. А когда синичка долго живет в избе, привыкает, садится во время обеда на стол, собирает крошки, чувствует себя свободно, независимо, кошка на нее уже не обращает внимания, а если и взглянет, то нехотя, безразлично.

Свой способ мы испытали сначала в нашей избе, впустив сразу трех синичек. Действовать они стали не вдруг, а только на второй день, когда немного огляделись, осмелели да и проголодались, наверно. Мы с Яшкой забрались на полати и стали наблюдать за ними. Работа шла полным ходом. Синички с налету хватали тараканов и, примостившись где-нибудь поудобнее, уничтожали их беспощадно. Но тараканов было такое множество, что нам казалось, они нисколько не убавлялись.

А через недельку тараканы уже не разгуливали где попало, как прежде, — птички-синички «прибрали их к рукам». Оставались они только в глубоких щелях, но синички и оттуда вытаскивали их. Испытание показало отличные результаты. И с тех пор о нашем способе стало известно всему селу. Заказы на синичек нам поступали со всех концов. Нашему примеру последовали многие ребятишки. Но почему-то покупали синичек больше у нас, чем у других.

— Слава тебе, господи! — облегченно вздохнула моя мать, завязывая в тряпочку три медные гривны. — На керосин да на спички пригодятся…

Вечером к нам пришел посумерничать Роман Сахаров. Мы с Яшкой делали два новых силка. Еще не прихлопнув за собой дверь, он шутливо, нараспев протянул:

— Дома, что ли, тараканьи-то разбойники? — И, сняв шапку, поклонился: — С праздничком вас!

— С каким? — удивленно посмотрела мать на Романа.

— С будущим… Придет он, светлый-то денек, и к нам когда-нибудь…

— Ох, да ну тебя, Роман! Опять ты со своими притчами!.. От Гурьяна ничего не получили?

— Ничего. Как ровно в облака поднялся.

— Горе-то какое! — всплеснула руками мать. — Жив ли?

— А мне вот почему-то и горя мало, — сказал Роман, расстегивая вытертый полушубок и садясь на лавку. — Чую родительским сердцем, что Гурьян жив-здоров и на правильной дороге стоит…

— Кабы так — плохо ли! А то вон люди болтают, что Гурьян в городе с архаровцами связался — с нехорошими людьми.

— Знаю, Авдотья… Говорят, что Орлик мой шайку воров сколотил, атаманом стал да на большой дороге проезжих грабит…

В разговор вмешался отец.

— А ты, Роман, не верь этому, — сказал он. — Мало ли злых языков.

— Да я и не верю. Пускай болтают. У нас с изъяном ни одного человека в роду не было. Жили все хотя и бедно, но честно.

Немного помолчав и оглядев меня и Яшку с ног до головы, Роман проговорил громче обычного:

— Ну, дружки-приятели, как хотите, а мне двух синичек давайте… Чтоб завтра же у меня в избе летали.

— У вас с теткой Ульяной изба маленькая, одной синички хватит, — сказал Яшка.

— Избенка, оно верно, хотя и махонькая, а этих чертей, прусаков, уйма! Одной тут никак не совладать с ними. Давайте двух, а то, пожалуй, и троечку. Сколько вам за них?

Яшка взглянул на Романа, потом на меня, но помолчал.

— Которые самые бедные, мы с них ни копейки не берем, — ответил я.

— Это, по-вашему, я самый бедный?

— Да, — сказали мы в один голос.

— Ну, как бы вы меня ни считали бедным, а я все же в состоянии уплатить вам за труды. Нате вот три копейки, а ежели не возьмете, то рассержусь, и синичек мне ваших тогда не надо.

…Только было мы с Яшкой приладились ловить синичек, как незаметно подкралась весна. Стало припекать солнце, таял снег, чернели дороги. Прекратилась охота на зайцев, улетели синички в лес до глубокой осени. Наступило самое трудное время: и хлеб весь к концу подходит, и копейку заработать негде — живи как знаешь!..

Весной с первым пароходом к нам в Заречье из Самары приехал низенький толстенький старичок, весь бритый, с розовыми пухлыми щеками. Юркий, подвижной, в белой панамке и в коротком пиджачке, он казался не настоящим, а игрушечным.

Остановился старичок у Карпа Ильича Табунова, имевшего связь с крупными самарскими хлебопромышленниками. Но вот какие дела у него были с приезжим старичком, при каких обстоятельствах и когда у них произошло знакомство, никто не знал. Всех мучил вопрос: кто это такой приехал к Табунову, по каким делам? Одни предполагали, что это приехал какой-нибудь новый хлебопромышленник, может быть, даже «мериканец», другие утверждали, что старичок в белой панамке и с тростью с металлическим набалдашником не иначе как «телячий дохтур».

Однако бритый старичок не был ни хлебопромышленником, ни ветеринаром. Он, ко всеобщему удивлению, оказался аптекарем. Случай этот был редкий, поэтому у каждого возникло недоумение: «Зачем приехал этот игрушечный старичок? Что ему здесь понадобилось? Уж не оказию ли какую задумали, а бедный мужик опять отдувайся?..»

Но, как выяснилось, аптекарь приехал затем, чтобы с помощью населения произвести здесь заготовку ландышей, из которых, как он объяснил, вырабатываются «сердечные капли».

— За каждый фунт собранных ландышей буду платить три рубля, — сказал аптекарь окружившим его мужикам, женщинам, ребятишкам.

— А ежели я, к примеру, пудов пять их надергаю, тогда как? — неожиданно проговорил безрукий Матвейка Лизун. — Неужели, ваше степенство, вы мне за эти самые цветочки такие большие деньги заплатите? Смешно!..

— Ландыши принимаются только в сушеном виде, без листьев, — поправляя очки, сказал аптекарь. — Поэтому тут можно рассчитывать самое большее на один-два фунта.

— Э-э, а я думал, что сразу догоню Карпа Табунова, — засмеялся Матвейка и, махнув рукой, зашагал к дому.

Конечно, аптекарь меньше всего рассчитывал на взрослых. Вся надежда у него была на ребятишек: сбор ландышей — самое подходящее для них дело.

Эта необычная новость до того обрадовала и взволновала меня и Яшку, что мы даже задыхались от счастья. Ведь собирать цветы гораздо легче, чем ходить за прутьями или ловить зайцев петлями. Нам и во сне никогда не снилось, что за фунт ландышей можно получить три рубля!

У моей матери лицо загорелось румянцем.

— Господи, неужто это правда? — всплеснув руками, промолвила она. — Поезжай, сынок… может, дадут сколько, не обманут. А то у нас мука к концу подходит, еще только на одну затёвку хватит. Что будем делать?..

Ландыши росли в лугах, на гривах, в тени дубовых рощиц. Полая вода успела уже затопить все низины и зашла к нам в Сухую речку. Ехать туда нужно на лодке, а у нас ее нет. Вот беда! Лодку нам мог бы дать дядя Максим, но в это время он обычно ловит рыбу вентерями и уезжает из дому дня на два, а то и больше. Пришлось идти с поклоном к скуповатой вдове Христинье. Покойный дядя Аким оставил ей в наследство одноглазую пегую лошаденку, похожую на зебру, да самодельную лодку — долбленку.

Тетка Христинья встретила меня и Яшку неприветливо и, не дав объяснить, для чего нам потребовалась лодка, сердито закричала:

— Я вот вам дам лодку, будете знать! Ишь, неугомонные — опять чего-нибудь придумали!..

А когда мы подробно рассказали тетке Христинье о том, что из Самары приехал розовый старичок и покупает ландыши по три рубля за фунт, то она тут же подобрела и, наклонившись к нам, почти прошептала:

— А не врете?

— Да нет, тетя Христя, не врем. Хоть кого спроси.

— Ой, беда с вами!.. Что-то мне не верится.

— Вот накажи нас бог! — наперебой божились мы.

— Типун вам на язык! — огрызнулась тетка Христинья. — Хватит, и так уж наказаны. Куда еще…

И, немного поразмыслив, сказала:

— Ну, если такое дело — берите лодку. Только с уговором: Аграфенку и Федюньку моих возьмите с собой.

Это нас не совсем устраивало, потому что Федюнька нам не товарищ — ему шел только седьмой год. А его сестренка Аграфенка хотя и наша ровня, но девчонка пугливая, кричит, ровно маленькая, из-за всякого пустяка. Но ничего не поделаешь — пришлось согласиться.

На следующий день, рано утром, взяв по куску хлеба и по большому мешку, мы вчетвером поехали за кукушкиными слезками — так у нас в Заречье называли ландыши.

— А почему кукушкины слезки? Кукушка плакать умеет, что ли? — дознавался я у своей бабушки.

— А то как же. Вестимо, умеет, — сказала бабушка. — Кукушка — самая несчастная птица на белом свете, бездомница. В чужие гнезда яички кладет, а своего-то гнездышка не знает, как свить. Не дал ей бог на это уменья. Ну, вот она и плачет весь век, жалуется на свою судьбу горемычную, кукует. А где упадет ее слезка, там и цветочек вырастет…

По тихой мутноватой воде лодка шла легко, ровно, оставляя за собой след. За веслами сидел Яшка, а я работал кормовиком. Мы так и договорились, что туда будет грести Яшка, а оттуда — я.

Где-то совсем близко надрывно кричала красная утка-огарь. Крик ее напоминал плач грудного ребенка, и нам, ребятишкам, не нравились утки-огари. В густых ветловых зарослях неумолчно пели соловьи, перекликались кукушки, а над гривами, забавно кувыркаясь в воздухе, кружили чибисы и кого-то спрашивали: «Чьи вы, чьи вы?» Чибисов мы очень любили, потому что они смешные, и каждый раз с готовностью отвечали на их вопросы. Вот и сейчас, только что они прокричали «чьи вы», как послышался наш дружный ответ:

— Мы зареченские!

Лодку мы причалили к берегу самой дальней гривы и тут же, не теряя ни минуты, стали собирать ландыши. Собирали прямо с листьями в надежде, что аптекарь смилуется и купит не только одни цветы, но и листья, хотя бы по пятаку за фунт. И дело у нас шло ходко. К обеду мы туго набили наши мешки ландышами, только у Федюньки было маловато. Пришлось нам помогать ему… А в это время нежданно-негаданно с западной стороны надвинулась черная туча. Сразу стало как-то хмуро, неприветливо. Порывистый ветерок путал тонкие ветви ивняка, рябил воду. Мы уложили мешки в лодку, наскоро поели и собрались ехать домой. Но Аграфенка не хотела ехать.

— Обождать надо, а то как бы шторма не поднялась — потонем.

— Не тужи, Аграфенка, не потонем, — с задором выкрикнул Яшка и посмотрел на меня.

Я одобрительно кивнул головой. А Федюнька, доедая кусок хлеба, припрыгивал и повторял:

— И я тоже не боюсь, и я тоже не боюсь!..

Долго упиралась Аграфенка, но потом все-таки согласилась ехать, потому что мы с Яшкой настойчиво требовали, чтобы она не оттягивала время, а то аптекарь может уехать раньше, и тогда пропадут все наши ландыши.

Ветер дул попутный. Мы срезали кудрявый куст вербы и воткнули его вместо паруса. Я изо всей силы работал веслами, Яшка помогал кормовиком, а ветер с визгом зло нагибал вербовый куст, и лодка неслась так, что дух захватывало!

Порывы ветра с каждой минутой становились все сильнее и сильнее. По всему разливу бойко запрыгали белые барашки. Лодку начинало бросать то вверх, то вниз. Аграфенка держалась одной рукой за борт, а другой придерживала братишку. Вдруг лодка метнулась в сторону, окатив брызгами Аграфенку и Федюньку.

— Яшка, правь хорошенько! — командовал я. — Крепче налегай на кормовик, держи лодку ровнее…

Аграфенка потеряла всякое терпение и заревела:

— Ай, мамынька моя родима! И зачем только ты меня послала с Васькой да с Яшкой! Потопят они нас с братиком… А тому аптекарю чтобы света не воз-видать!

Яшка выправил лодку и, как ни в чем не бывало, бросил шутку:

— Не плачь, Аграфенка, а то мы тебя сейчас вон туда, за борт, маханем, как персидскую княжну! Помнишь, твой тятька пел про Стеньку Разина:

Слыхала?.. Федюнька маленький и то не плачет. А еще у матери просишь, чтобы она тебе платье сшила небесного цвета. Вот продашь кукушкины слезки, тогда и платье будет…

Мы подъехали к последней гриве — это как раз на полпути к дому. Туча закрыла все небо, стало темно. Ветер, как дикий конь, рванулся с такой силой, что под самый корень сломал наш «парус». Лодка провалилась как будто в бездну и чуть не захлебнулась. Я кричу Яшке:

— Правь на гриву!

Аграфенка заревела еще пуще, а на нее глядя, точно поросенок, завизжал и Федюнька. Лодка все больше и больше наполнялась водой. Мы с Яшкой тоже струхнули, но виду не показывали, а напрягали последние силы, чтобы лодку подогнать ближе к берегу.

— Мамынька, тону-у!.. — надрывалась Аграфенка.

Яшка смерил кормовиком глубину и обрадованно, изо всей мочи крикнул:

— Не слушай ее, тетка Христинья, Аграфенка врет! Тут и воды-то всего по пояс.

Не доплыв несколько шагов до берега, лодка стала медленно погружаться на дно. Яшка и я прыгнули в воду и первым делом отволокли Федюньку на гриву. Аграфенка, вся мокрая, ухватившись за мешок, не решалась прыгнуть. Но ветер сшиб ее с ног, и она вместе с мешком шлепнулась в воду.

— Эх ты, княжна персидская! — засмеялся Яшка, подходя к ней. — И прыгнуть-то как следует не умеешь. Пойдем.

Яшка взял Аграфенку за руку и проводил до берега. А я придерживал мешок, угоняемый волнами.

Мы с Яшкой выбились из сил, но бросать мешки с ландышами нам было жалко — они для нас дороже жизни… И вот, к нашему удивлению, расхрабрилась Аграфенка. Сердито поправляя то и дело свисающие на глаза льняные пряди волос, она молча и усердно помогала нам с Яшкой вытаскивать мешки на берег.

…Пока мы сушили одежонку и мешки, туча ушла на восток. И там, где-то далеко, изредка и глухо, будто сытый зверь, ворчал гром. Дождя не было — над нами пронеслась только буря.

Вскоре стало совсем тихо, но взбаламученная вода все еще продолжала колыхаться, точно в огромной чаше, которую будто кто слегка покачивал. Отчерпали лодку, подтянули ее ближе к берегу, а потом погрузили мешки с ландышами и поехали. Мы плыли домой, полные гордости и радости. Даже Аграфенка, всегда нахмуренная, сейчас улыбалась, поглаживая Федюньку по лохматой голове. А выглянувшее солнышко скатывалось к западу. Оно было теплое и ласковое.

На второй день высушенные ландыши мы с Яшкой сложили в один маленький мешочек и отнесли аптекарю. Их оказалось всего-навсего около фунта, а у Аграфенки — и того меньше.

Ну, а за листья аптекарь не то что по пятаку за фунт, как мы надеялись, но и по копейке не дал.

Июль шел к концу. Дни стояли знойные, тихие. В один из таких дней мы с Яшкой собрались в лес. Собирались давно, но как-то все не могли окончательно договориться. К тому же задуманное нами дело было довольно трудным. А собрались мы идти на Барский пчельник. Неподалеку от нашего села когда-то была небольшая рощица, а в ней — барская пасека. С годами рощица разрослась до того, что стала непроходимой. Овраги густо затянуло дремучим орешником, крапивой, вьющимся хмелем. По дну их бежали студеные родниковые ручьи.

Как рассказывали старики, ульи с пчелами много лет назад были вывезены с пасеки, но за рощицей укрепилось название Барский пчельник.

Никто бы, может быть, никогда и не узнал, что в этой рощице осталось несколько семей пчел, если бы не пастух дед Трофим. Однажды он удивил все село: принес из рощи два больших конных ведра, до краев наполненных душистым липовым медом. Старик случайно напал на дикую семью пчел, гнездившуюся в огромном дупле старого вяза.

— Вот это медок! — хвалился он. — Всю жизнь прожил, а такого не доводилось пробовать.

— Да как же это ты, Трофим Данилыч, напал на мед-то? — спрашивали любопытные.

— Эдак, — уклончиво отвечал старик. — В лесу, милочки мои, все есть, только не каждому дается…

— А пчелы тебя не покусали?

— Зачем кусать? Они меня знают. Я лесной бирюк, — шутил дед Трофим.

Так и повелось: кто бывал в Барском пчельнике, тот считал необходимым побродить по лесу и поискать, не попадется ли где-нибудь дупло с медом. Некоторые безнадежно махали руками и говорили:

— Шут с ним и с медом-то! Это деду Трофиму сподручно, а нам некогда.

Обычно мы с Яшкой везде ходили вдвоем, но на этот раз с нами увязался Петька Марьин. Пока я в сенях искал ведерко, Яшка рассказал Петьке о нашей затее. Петьке тоже захотелось пойти с нами в Барский пчельник. Когда я вышел на улицу, он, уминая за обе щеки пирог, спросил:

— Вась, я пойду с вами?

Яшка взглянул на меня, потом перевел взгляд на Петьку. Я понял: Яшке хотелось, чтобы мы взяли Петьку с собой.

— Ну что ж, втроем лучше будет, — ответил я.

Петька подпрыгнул от радости, рассыпал начинку из пирога.

— Только чтоб нам по пирогу, — показал Яшка на себя и на меня и, облизнув губы, спросил: — А с чем пирожки-то?

— С печенкой да с легкой, — ответил Петька.

— Принесешь?

— Принесу, — пообещал Петька.

— Ну тогда беги скорее, да смотри, чтоб мать не увидела, а то не пустит.

Мне не очень хотелось брать с собой Петьку, но я не желал обидеть Яшку. Петька был плохим товарищем: ябеда, плакса, недотрога. Чуть что — бежит жаловаться матери или отцу и ревет во весь голос. А мать у него скандальная. Ее все боялись. Петькин отец, Алеша Воронок, прозванный так за то, что был черный, как ворон, — человек тихий, но имел свои недостатки: часто пил запоем. Воронок мало работал в поле, занимался больше барышничеством: менял лошадей, резал скот, а мясо возил продавать в город.

Не успели мы с Яшкой дойти до Табунова амбара, как Петька уже догнал нас. Запыхавшись, он передал Яшке пирог и громко шмыгнул носом. Яшка удивленно спросил:

— Почему только один?

— Да… у нас у самих мало… Я боялся, как бы мать не узнала, — путаясь, ответил Петька.

— Ну ладно, — сказал я, — пойдемте.

Яшка поделился со мной пирогом, и мы отправились в путь. Шли быстро. За околицей Петька неуверенно проговорил:

— Не знай найдем меду, не знай нет… Как бы не заплутаться…

— Не заплутаемся, — сказал я. — А меду не найдем — веников наломаем.

— Каких, Вась? Чилижных? — спросил Яшка, забегая вперед.

— Маленько чилижных, маленько березовых.

— У нас веники есть, — самодовольно заметил Петька. — Хмелю бы нарвать.

— Хмелю? — переспросил я Петьку. — А мешок взял?

— Нет.

— За хмелем с мешками ходят. Другой раз пойдем — мешки захватим. Нам тоже хмелю надо.

— А за калиной сходим, когда поспеет? — спросил Яшка и, не дождавшись ответа, продолжал: — Хорошо бы ее на зиму запасти.

— И за калиной сходим, — пообещал я.

— Тогда надо примечать, где она больше растет.

— Приметим.

Петька прогнусавил:

— Я не пойду за калиной, она больно горькая. У нас изюм есть.

Палило солнце, дул легкий ветерок. Мы шли по ровной пыльной дороге и без умолку тараторили. Разговор облегчал наш путь, и мы незаметно прошли старую, покосившуюся часовню с полинявшей деревянной иконой. Эта часовня стояла на перекрестке двух дорог — как раз на полпути от села до Барского пчельника.

Ближе к роще Яшка мечтательно проговорил:

— Найти бы нам такое дупло, в котором много-много меду!

— А сколько бы ты хотел? — поинтересовался я.

— Вот таких три ведерка, — не задумываясь, ответил Яшка, показывая на мой рыбацкий котелок, который я нес в руках.

— Ну и много! На троих это совсем пустяки.

— Как — на троих? — недоумевающе спросил Яшка. — Петька с нами только так просто идет. Искать мед мы вдвоем будем, а он не умеет.

— Нет, умею! — крикнул Петька. — Искать все трое будем. Сколько найдем — поровну разделим.

— Это правильно, — сказал я. — Только уговор: что мы с Яшкой будем делать, то и ты делай. Нужно на дерево залезать — залезай, и я полезу, и Яшка. А будешь лениться, доли тебе не дадим.

Дорога пошла под уклон. И мы разом побежали под гору, обгоняя друг друга. А на подъеме пошли тихим шагом. Яшка снова возвратился к своей мысли.

— А если мы и вправду много найдем меду, — говорил он, — то, пожалуй, и не унесем?

— Я сбегаю за лошадью, — сказал Петька.

Вид у него был такой, как будто мед уже найден и дело оставалось только за подводой. Яшка взглянул на свою рубашку:

— Мы с мамой не будем весь мед есть, оставим маленько, а остальной продадим. У меня рубахи нет новой и шапки.

— А мы себе весь оставим, — похвалился Петька.

— Нечего заранее загадывать, — сказал я. — Когда найдем, тогда видно будет.

Скоро мы дошли и до Барского пчельника. Шесть верст остались позади. От радости запели шуточную частушку:

Мы уже много часов ходили по лесу. Побывали на дне самого глубокого оврага, отдохнули там, попили родниковой воды. Каждое дупло осмотрели, взбирались на деревья, ощупывали их со всех сторон. Много приметили кудрявых кустов доспевающей калины, много видели вьющегося, остро пахнущего хмеля, но дикого улья с медом нам так и не попадалось. Петька первый высказал недовольство нашей затеей:

— Все равно меду не найдем. Идемте домой, а то скоро вечер будет.

Яшка насмешливо спросил:

— Что, испугался?

— Ничуть не испугался, а так — идти пора.

Решили дойти до поляны, около которой стояло много высоких старых деревьев, а если там ничего не будет, наломать веников и отправиться домой.

Шли по отдельности, неподалеку друг от друга. Немного не дойдя до поляны, Петька крикнул:

— Сюда, скорее сюда!

С затаенным дыханием мы бросились к нему.

— Смотрите, это, наверно, здесь гнездится дикий рой, — показал Петька на довольно большую ноздреватую «горку», искусно расположенную в развилине старого дерева.

«Горка» была темно-желтого цвета, на ней ярко обозначались ячейки, густо опутанные нитями тенет. Дерево было тонкое и от корня гладкое: взобраться по нему было трудно. Тогда Яшка быстро срезал ореховую палку, очистил ее и, чтобы узнать, есть ли в этой «горке» мед, ткнул в нее палкой… Он ткнул сначала в одно место, потом в другое, третье. И… о ужас! Это было осиное гнездо. Потревоженные осы мгновенно вылетели и огромной стаей набросились на нас.

Растерявшись, мы стояли на месте, не зная, что делать. Но первые укусы так обожгли нас, что мы не могли больше стоять и раздумывать и начали яростно отбиваться, размахивая руками.

— Бежим! — крикнул я.

Петька заторопился, споткнулся о пень и упал. Осы тучей налетели на него, впились в тело. Петька отчаянно закричал:

— А-ай!

Мы бежали и отбивались, а осы гнались за нами и жалили руки, лицо, шею. И только когда мы выбежали из лесу и очутились на чистом месте, они перестали преследовать нас.

Выйдя на дорогу, решили передохнуть. Неподалеку виднелась старая часовня. Оказалось, что мы пробежали почти половину пути.

Однако нам было не до отдыха. Искусанные места жгло, как огнем. Петька сидел в стороне и извивался от боли. Мне и Яшке тоже было нелегко, но мы терпели. Яшка упрекнул Петьку:

— Все из-за тебя! — сердито сказал он. — «Рой тут!» А сам и не знаешь.

— А если ты знал, зачем палкой тыкал? — всхлипывая, отвечал Петька.

Яшка сморщил свой птичий нос и с тоской посмотрел в сторону села.

Чем ближе мы подходили к дому, тем сильнее болели искусанные места. На выгоне, около гумен, присели, переглянулись и не узнали друг друга. Лица вспухли, перекосились, глаза заплыли. Мы страшно перепугались. Петька, ощупав у себя вспухшую верхнюю губу, с плачем побежал от нас. Я сказал Яшке:

— Ну, теперь наябедничает!..

Так и получилось. Петька свалил все на меня и Яшку, сказал, что это мы его уговорили идти в Барский пчельник. Петькина мать, по обыкновению, устроила скандал на всю улицу. Она стояла около нашей избы, грозила, требовала, чтобы меня при ней же выпороли. То же самое требовала она и от Яшкиной матери.

Чувствуя, что дело может кончиться плохо для нас, мы убежали к Яшкиному дедушке на бахчи. Дорофеич встретил нас приветливо. Яшку и меня он любил и называл затейниками.

— А, дружки-затейники! Что это вы на ночь глядя?

Мы объяснили ему.

— Ах она атаман-баба! — рассердился Дорофеич. — Требует, чтобы выпороли? На-ка тебе. За что?.. Ну ладно, ребятки, — уже более спокойно заговорил он, — отдохните маленько, а потом дровец наберите. К ужину будем варить похлебку. А с Петькой больше не водитесь. Ябеда он ябеда и есть.

Когда мы уходили за дровами в ближний овраг, на бахчи, возвращаясь с поля, забежала тетка Фрося, Яшкина крестная, и передала Дорофеичу большую горбушку хлеба и два печеных яйца. Старик рассказал ей про нас, просил сообщить домашним, чтобы они не беспокоились.

…На следующий день, к вечеру, на бахчи пришел мой отец. Поздоровавшись с Дорофеичем, он спросил:

— Ну, как живут тут у тебя наши беглецы?

— Ничего, живут. Вон в овраге краску какую-то раскопали. Говорят, что ею можно избы красить.

— А где они? — поинтересовался отец.

— За дровами пошли. Вот-вот должны подойти.

Возвращаясь с дровами, Яшка первый заметил отца и испуганно зашептал:

— Смотри, Вась, дядя Гриша пришел…

Но я не испугался. Если бы это пришла мать, дело другое. Я знал, что отец меня не тронет, и шел смело.

— Ага, вот где я вас, голубчиков, поймал! — нарочно строгим голосом сказал отец, когда мы подошли к шалашу. — Собирайтесь-ка. Домой пойдем.

— Я боюсь, меня мама побьет! — заплакал Яшка.

— Не бойся, мать не тронет, — успокоил его отец.

Когда мы с отцом вошли к себе в избу, мать всплеснула руками и запричитала:

— Владычица, за какие грехи ты послала мне такого дитятку! Терпенья моего больше нет, хоть руки на себя накладывай! Отвези ты его, Григорий, в Самару, — обратилась она к отцу, — отдай куда-нибудь в ученье или на работу определи. Ох, господи, долго ли мне с ним придется маяться? Отвези, говорю, все одним ртом меньше будет.

— Ладно тебе, мать. Поставила бы лучше самоварчик нам. Чайку что-то хочется, — миролюбиво проговорил отец.

— Да ты что, ополоумел? — еще громче закричала мать. — Какой тебе чаек? Все лето сахару не покупали, а ему — самоварчик!

— Эх, не понимаешь ты, мать, — засмеялся отец. — Мы с медком попьем. Сынок наш за медом ходил, а ты о сахаре разговор ведешь…

— Взять бы ремень да всыпать хорошенько, вот тогда и был бы ему медок, — ужасно спокойно сказала мать.

— Ну, как бы не так! — возразил отец. — Им и без того досталось горячего до слез. А ну-ка, расскажи, сынок, как вас там осы-то жалили.

Я начал рассказывать.

Моя мать жала рожь на самой ближней полоске — за Артамоновым колодцем. Уходила она из дому чуть свет, как и все другие жницы. По холодку дело шло куда спорее, чем в самую жару. И спина меньше болела, да и жаворонки пели задорнее.

Мать жалела меня, не будила и уходила одна. Она говорила бабушке, чтобы я принес ей позавтракать. Бабушка пекла пресные лепешки, отдельно завязывала в узелок три яйца, а я бежал в огород, чтобы сорвать несколько штук рябоватых темно-зеленых огурцов.

— Садись, Васярка, поешь да беги к матери, — говорила бабушка. — А то у неё маковой росинки во рту не было…

Наспех позавтракав, я бежал к матери в поле. Солнце уже было высоко, но капельки росы еще весело поблескивали на листочках вьюнка, который чуть ли не до самого колоса обвивал спелую рожь. Смотришь с бугра на ржаное поле, и кажется, что нет ему ни конца ни края. Каждый копошился на своей полоске не разгибая спины. Уже всюду виднелись первые суслоны сжатой ржи. На межах и возле дороги буйно цвели голубые, как небо, васильки. Они почему-то всегда радовали меня и заставляли улыбаться. Поэтому васильки мне были дороже любых цветов, пусть даже самых лучших. Я шел и, машинально срывая головки цветов, подносил их ко рту, долго держал в губах, потом мял в руке, бросал на дорогу и снова срывал.

И в этот раз, пройдя небольшой овражек, где с незапамятных времен был вырыт полевой узкий колодец, я сразу же узнал свой загон. И от самой дороги громко закричал:

— Ма-а-ма-а!..

Мать услыхала, выпрямилась во весь рост и, молча улыбаясь, с минуту поглядела в мою сторону, махнула мне серпом и опять стала жать. А когда я подошел к ней ближе, она поцеловала меня жесткими, обгоревшими на солнце губами и сказала:

— Помощничек ты мой золотой! Иди вон туда, в холодок, за снопы, посиди.

— Мне тоже хочется жать, — сказал я.

— Ох уж ты мне жнец, горе! — вздохнула мать. — Ты, сынок, еще не умеешь.

— Нет, умею! — настойчиво говорю я.

— Ну ладно, — согласилась мать. — Вот в полдник я лягу отдыхать, а ты жать будешь. Поди принеси пока из колодца водички холодненькой…

И вот серп — в моих руках… Мать стояла около меня и наблюдала, как я неумело подрезал рожь, вытеребливал ее с корнем, излишне суетился, хватал по полной горсти, подражая взрослым, опытным жницам. Мать подсказывала, объясняла, советовала:

— Не торопись, сынок. Горсть забирай поменьше, а когда заберешь — приклони ее немножко, прижми поплотнее к серпу и сильным рывком режь. Тогда и выдергивать с корнем не будешь. Да смотри колоски не теряй. Ну, жни с богом, а я пойду отдохну. Может, ползагончика и выжнешь, — шутливо проговорила она.

Мать легла в холодке и тут же заснула, а я стал работать. Мне было приятно, что она доверила мне свой серп.

Но все советы матери у меня сразу же вылетели из головы, как только она ушла. Я торопился, стараясь как можно дальше уйти от того места, откуда начал жать, но дело подвигалось плохо. От неумения и спешки я быстро умаялся и был весь как искупанный. Вдруг мизинец левой руки обожгло точно крутым кипятком. Серп упал в жнивье, а я, зажав палец правой рукой, присел на корточки. Боль нарастала с каждой секундой. Кровь сочилась сквозь сжатые пальцы правой руки и непрерывно, густыми каплями, падала на землю. Я понял, что рана немаленькая. От испуга и от боли у меня глаза тонули в слезах, однако я не ревел, а только тихо всхлипывал — боялся разбудить мать. Но разве материнское сердце проведешь? Разве оно останется глухо к беде? Никогда! Я увидел, как мать вдруг приподнялась, поглядела в мою сторону и, встав, молча, со всех ног кинулась ко мне.

— Руку порезал? — спросила она, еле переводя дух от волнения. — Ба-атюшки мои, да никак напрочь отсадил! Ох, владычица, лучше бы ты и не приходил! — заголосила мать и побежала за кувшином с водой. Я, натерпевшись, тоже дал волю слезам, и мы теперь плакали оба…

— Ну будет, будет, сынок! — отмывая запекшуюся кровь, уговаривала меня мать. — Я тихонько, тихонько… Вон ведь как глубоко рассадил. Сейчас я промою и завяжу тряпочкой. Не плачь, дома шутовкиного пальца[2] наскоблим и засыпем — заживет и не увидишь как.

Оттого ли, что палец был промыт и перевязан тряпкой, оторванной от фартука, или от теплых материнских слов, боль стала понемногу затихать.

— Как только приду домой, тут же на Сухую речку сбегаю и найду самый большой шутовкин палец, — сказал я, утирая глаза рукавом рубашки.

— У нас есть, куда их много-то, — проговорила мать, отпив из кувшина несколько глотков потеплевшей воды.

— Да те маленькие…

— Ну ладно, найди еще, не в пропажу. На вот попей, а то заморился, поди.

— Не надо мне такой… я сейчас принесу холодной.

— Хорошо бы, сынок, холодненькой-то. Только смотри у меня — тихонько, не разбереди палец, — строго сказала мать.

Я принес из колодца холодной воды и сел на межу, рядом со своими любимыми васильками. Мне было как-то не по себе. Мать заметила это и сказала:

— Беги, сынок, домой. Беги, ягодка!

Мать приласкала меня, дала на дорогу огурец, и я пошел домой.

Но наперекор всем несчастьям этим летом я все же овладел серпом и стал жать не хуже, чем Яшка и другие мои сверстники.

Пришел как-то вечером к нам Яшка невеселый, глаза кулаком трет.

— Ты что, ай кто отлупил тебя? — спросила моя мать.

— Маврунька помирает, — сквозь слезы проговорил Яшка.

— Ба-атюшки мои родимые! — заголосила мать. — Да что это с ней такое стряслось?

Яшка больше ничего не сказал. Он молча разделся и полез ко мне на полати.

…Маврунька — Яшкина двоюродная сестра. Она была добрая, жалостливая и считалась самой красивой девкой в Заречье. Стройная, глаза большие, веселые, коса черная, будто смоляная. Жила она с отцом и матерью. Этой весной пошел ей уже восемнадцатый год. Жили они бедно, одевалась Маврунька кое-как, не в пример другим девкам из богатых семей. Но ее и в ситцевой юбчонке да в котах без скрипа издали примечали.

И вот приглянулась Маврунька Петрухе, сыну мельника Разливаннова из соседней деревни. Мало ли было девок, да на тех Петруха смотрел почему-то равнодушно, с холодком. А тут — на тебе: нежданно-негаданно вспыхнул Петруха, ровно соломенный сноп. Вспыхнул и горит, а потушить никто не может.

Пришлось мельнику Разливаннову посылать в Заречье сватов. Думал он взять к себе в дом сноху с большим достатком, но ничего не получилось: Петруха так и заявил, что ему, кроме Мавруньки, никто не по душе.

Маврунькины отец и мать обрадовались такому богатому жениху. Они, польстившись на дорогой, щедрый выкуп, предложенный за невесту, не посмотрели на решительный протест дочери, пошли против ее желания и дали сватам свое согласие.

Маврунька ревела и день и ночь, потом слегла.

— Руки на себя наложу! — обливаясь слезами, скорбно говорила она. — Лучше помереть, чем идти замуж за этого идола губатого! Зверь зверем да такой несуразный, что с души воротит!

Мать увивалась около Мавруньки и уговаривала ее:

— Доченька ты моя разлюбезная! Да зачем ты так убиваешься, свет мой вольный? Добра мы тебе желаем, а не лиха. Будешь жить в довольстве, цвести, как цветочек лазоревый…

— Не расцвету, а скорее зачахну, — не унималась Маврунька. — Все равно не пойду за Петруху, что хотите, то и делайте со мной!

Маврунькина мать всплескивала руками:

— Да что это за горе такое, господи!.. А какая с того прибыль, ежели мы тебя за Анашку Дядькина выдадим? Из его форсу шубу не сошьешь. Семья у них большая, а сам Ефим вон какой: выпить да похвастать любит. Все хозяйство рассыпается. И Анашка весь в него, такой же баламутный…

Маврунька закрывала лицо руками, чуть приподнималась и тут же падала на деревянную кровать, покрытую домотканой дерюжкой. Ей не особенно по душе был и Анашка Дядькин, но она против него почему-то так отчаянно не возражала.

Маврунька хворала всю зиму. Досужие люди судачили, что Анашка из мести «порчу подпустил» Мавруньке.

Петрухе было отказано. А когда Маврунька поправилась, забыла о своей беде, когда глаза ее стали по-прежнему веселые, к ним в дом пришли другие сваты.

…В декабре Мавруньку просватали за озорного рыжеватого Анашку, старшего сына Ефима Дядькина. Ефим считался средним крестьянином, имел двух лошадей, корову с подтелком, голов десять овец да свинью курносой породы. Семья у него была большая — со стариками десять человек. Своего хлеба редкий год хватало до нового. Приходилось влезать в долги, работать на стороне. Говорили, что Ефим жить экономно не умеет, любит шикнуть, похвастаться. Из кожи вылезет, а обновку какую-нибудь да купит. Частенько Ефим выпивал, а пьяненький куражился и кричал на всю улицу:

— Это кто идет, знаете? Ефим Дядькин идет!.. Чихал я на Табунова! Я, может, получше, чем у него, дом себе сбрякаю. У меня, может, птица заморская будет сидеть в клетке и Карпа Табунова живоглотом обзывать… Ха-ха!.. С красными перьями будет эта птица, с кривым носом да хохолком… С одной лошадью останусь, а заморскую птицу себе заведу. Вот я какой, видали?!

Мужики подсмеивались над трезвым Ефимом:

— Это ты, голова, какую заморскую диковину намедни собирался покупать? Смотри, как бы тебя за эту красную птицу к уряднику не пригласили.

Ефим смущенно крутил рыжей косматой головой и оправдывался, как маленький:

— Хмельной был. Убей — ничего не помню!..

— Нет, брат, шалишь. Что у тверезого на уме, то у пьяного на языке.

— Ну, может, и сболтнул чего зря, шут ее знает, — соглашался Ефим и порывался уйти.

Великий пост тянется целых семь недель — до пасхи. Самое тоскливое время года! В этот пост обычно каждый говел: всю неделю изо дня в день ходил в церковь, молился, а потом исповедовался и причащался. Люди постились, не ели ничего скоромного — ни мяса, ни молока, ни даже рыбы. Есть скоромное разрешалось только маленьким ребятишкам да больным.

— А почему Ахмет в великий пост баранину ест? — спросил я как-то мою мать.

— Ему можно — он другому богу верует.

— Какому другому?

— Вот пристал! Ну, не нашему, и все…

— А их бог добрее нашего. Он ездит на башкирском коне в лисьей шапке и бедным помогает.

— Это кто тебе сказал? — посмотрела на меня мать.

— Дядя Роман, — ответил я.

— Ну, его только слушай! Он, пожалуй, наговорит с три короба.

— А что, неправда?

— Отвяжись, не знаю я!…

Великий пост хотя и был тягостным, скучным, однако мы, ребятишки, ждали его не без интереса. Каждый год он приносит с собой два радостных дня, в которые нам пекли кресты и жаворонки. Кто пек из пшеничной сейки, а у кого ее не было — из ржаной муки. В середине поста мастерили кресты, а неделей позже, ближе к теплу, — жаворонки.

К крестам ребятишки проявляли особенный интерес, потому что в каждый крест что-нибудь да запекалось: медная монета или щепка, игла или стальное перо, кусочек кожи или тряпка.

Нам пекла мать всегда только ржаные кресты. Но это нисколько не смущало нас. Тут важно было другое: что в них запекла мать? Каждому хотелось, чтобы попался «счастливый» крест — с копейкой. Это означало, что весь век свой будешь жить без нужды. Неплохо, если крест попадется с иглой или тряпочкой: «Ну, портным станешь!» — говорила мать, участливо следившая за тем, как мы разламывали кресты. А когда крест попадался с кусочком кожи, мать тоже радовалась: «Свой сапожник будет».

И копейка, и тряпочка с иглой, и кусочек кожи, и перо, сулившее стать писарем, — все это радовало до бесконечности. Шутка ли! С ремеслом в руках не пропадешь, всегда на хлеб можно заработать. А отец говорил, что и на квасок останется. Но вот когда крест попадался с запеченной в него щепкой, то уж тут радости мало, потому что щепка означала гроб и раннюю смерть.

Один крест мать пекла на Яшкину долю. Мне чаще всего попадались кресты с иглой или с тряпочкой и очень редко с копейкой.

А Яшке, как нарочно, все со щепкой да со щепкой. Зато Симке почти каждый раз попадался крест с медной монетой или с пером и ни разу со щепкой.

Весна действительно оказалась ранней. Снег с полей сошел дружно. Талые воды быстро, не задерживаясь, ручейками сбежали в овраги, а оттуда большим мутным потоком скатились в Сухую речку. Это не радовало мужиков. Вся надежда оставалась теперь только на своевременные дожди. Раньше обычного отсеялись нынче зареченцы.

Трудились, как всегда, от темна до темна, а на дальних полях сеяли с ночевкой. Один вставал рано, другой еще раньше. Каждый старался опередить своего соседа, посеять быстрее и добротнее.

Дни летели незаметно. Вот и май прошел — самый веселый месяц, пора птичьих свадеб. Но ни белый кипень черемухи, ни разноцветье, разостланное по степной целине, ни ласковые прохладные тени приречных ветел — ничто не могло умилить душу. Май был жаркий, и только в середине месяца выпал один небольшой дождик. С каждым новым днем росла тревога за судьбу урожая.

Июнь тоже не радовал. С первых же дней месяца наступило такое пекло, что по пыльной дороге нельзя было пройти босиком — ноги жгло будто раскаленным железом. Из далеких прикаспийских степей, точно дикие, необузданные кони, прискакали суховейные ветры. Они слизывали своим огненным языком травы, бахчевые всходы, перескакивали через плетни и забирались на огороды, с остервенением набрасывались на хлеба. Мужики были в смятении. Что делать? Огороды, к примеру, можно полить, а ведь хлебные поля из ведра не польешь. Выход был только один — молить бога о послании дождя.

Больше всего переживали малоземельные мужики. Богатею, у которого сотня десятин, недород не страшен. У него и прошлогоднего хлеба невпроворот. Мужики выбирали ходатаев и посылали их к попу — просить о всеобщем молебствии.

— Отец Митрофаний! — сняв картузы, просили мужики попа. — Надо бы иконы поднять да идти всем миром в поле с молебствием. Может, смилуется царь небесный, пошлет нам на землю благодать свою…

Отец Митрофаний хорошо знал, что в ближайшие дни никак не могло быть дождя, поэтому молебствие окажется бесполезным. Более того: некоторые мужики, вроде Романа Сахарова, после могут вести среди народа неугодные разговоры, подтачивающие веру в «дела господни». Но поскольку мужики просили от всего общества и просили не за спасибо, а за известную мзду, то уж тут ничего не поделаешь — приходилось давать согласие, но с оговоркой, что на обязательный дождь в скором времени надежды мало, потому что поп видел — барометр показывал сушь.

Ходил в этот раз к попу и дядя Максим. Вечером на завалинке у избы Романа Сахарова он рассказывал:

— Долго мялся отец Митрофаний, не говорил нам ни да, ни нет. А потом, подумав, сказал: «Прогневался на нас всевышний создатель, посылает одну беду за другой… Не услышит господь нашу молитву сразу-то, придется молебствовать раза три-четыре».

Иван Верста старательно набил в свои ноздри нюхательного табака и, обводя всех покрасневшими глазами, безнадежно махнул рукой:

— Эх, ну и жизня — полынь, горькая трава!..

— Это, брат, кому как, — заметил Роман Сахаров. — Одни живут — полынь жуют, а другие в меду купаются… А когда решили молебствие начинать? — неожиданно спросил Роман дядю Максима.

— В четверг, с утра, — ответил тот.

— Так, так, — протянул Роман. — Ну что же, это хорошо. Одно молебствие не поможет, можно сходить в поле раза три-четыре. Не знаю, как насчет того — брызнет или нет благодать божия с небес, но что касаемо отца Митрофания, то ему обязательно капнет в карман. И как следует.

— За труды, Роман, полагается, — чихнул дядя Максим и заворчал на Ивана Версту: — Задушил ты, Иван, своим табаком! В носу так и вертит.

— Чудно! Я нюхаю — мне хоть бы что, а у него в носу вертит! — постукивая крючковатым пальцем по табакерке, проговорил Иван. — А вот насчет того, что за труды полагается, это ты верно сказал. Только у нас шиворот-навыворот выходит…

— Это как же так? — перебивая, спрашивает дядя Максим.

— Эдак. Кому полагается, тот век из нужды, как из трясины, не может вылезти. А те, которые на горбах наших едут, в три горла едят.

Ранним утром в четверг зазвонили в большой, двухсотпудовый колокол. Был хотя и будний день, но настроение было праздничным.

Колокол гудел строго и торжественно. Проснувшийся ветер, еще не такой горячий и сердитый, уносил медное густое гудение далеко, за Волгу. К церкви со всех сторон села шли люди.

Мы с Яшкой прибежали раньше других ребятишек и, пока церковь была еще закрыта, любовались разноцветными шарами на столбиках ограды. Вскоре пришла моя мать вместе с Яшкиной матерью, теткой Ольгой. Моя мать среднего роста, а тетка Ольга высокая, сухощавая. И, когда смотришь на них, становится почему-то смешно. Обе они были одеты в чистые ситцевые юбки и кофты, повязаны цветными легкими полушалками, которые вынимали из сундука только на пасху. Тетка Ольга поглядела на своего Яшку, но ничего не сказала: мы с ним стояли смирно. Но моя мать подошла к нам и, погрозив пальцем, предупредила:

— У меня не озоруйте, а то живо домой отошлю!

Но вот пришел отец Митрофаний, в тонком полотняном подряснике и соломенной шляпе. Черная длинная борода его отливала серебром. Церковь была уже битком набита. Поп сказал что-то дьячку, стоявшему на правом клиросе, а потом вошел в алтарь. Облачившись в старенькую «походную» ризу, он приступил к служению.

Служба шла всего несколько минут. После этого люди снимали со стен иконы, выносили их наружу и выстраивались в одну огромную колонну. Последними из церкви вышли поп с дьячком и несколько доморощенных певчих. Отец Митрофаний мотнул раза три пустым, без ладана, кадилом и что-то промычал. Ему вразнобой ответили дьячок и певчие. После этого колонна заколыхалась и тронулась в путь — сначала на ржаное поле, потом на яровое.

Впереди шли мужики поздоровее и помоложе. Они несли хоругви и большие деревянные кресты с изображением распятого Христа. Тяжелые иконы несли по два человека. В пути люди часто сменяли друг друга. Моя мать и тетка Ольга несли огромную, как дверь, «богородицу». Они постарались первыми захватить эту икону, потому что считали себя самыми обиженными, самыми несчастными. Им, как никогда, хотелось сейчас поведать ей о своем житье-бытье, слезно попросить о том, чтобы она, «пречистая», сжалилась над ними.

Мы с Яшкой видели, как наши матери беззвучно шевелили пересохшими губами и роняли в горячую дорожную пыль крупные слезы.

На ржаном поле, в тени небольшого леска, молельщики остановились на отдых. Пройти около десяти верст по такому пеклу, когда, казалось, от каждого пахло паленым, — это не шутка.

В устье овражка, под кривой березкой, выбивал родник. Чистая студеная вода лилась через край оградки и далеко бежала журчащим ручейком. Бережно приставив иконы к деревьям, каждый подходил к ручью, жадно пил пригоршнями, потом умывался и снова пил.

Мы с Яшкой тут же убежали в лес и там, на полянке, стали собирать и есть чуть порозовевшую землянику. А с собой принесли прямо с ветками — я для своей матери, Яшка — для своей. Но они есть не стали. Мать погладила меня по выгоревшей вихрастой голове и сказала:

— Иди умойся. Смотри, как испекся.

— А почему вы с теткой Ольгой не едите ягоды? — спросил я. — Или потому, что зеленые?

— Нельзя, вот и не едим, — нахмурив брови, ответила мать. — На молебствии только пить можно, а есть грешно.

Угрюмые старики мочили в ручье бороды, обливали свои лысины.

— Эх, вот где благодать-то божья! — восклицали они. — Эту бы водичку да к нам на поля пустить — рай!..

Десятки глаз шарили по небу. Мужики смотрели из-под руки на все четыре стороны: не покажется ли откуда-нибудь дождевая тучка? Но в небе ни облачка. Оно было какое-то особенно нежно-голубое, чистое, но это вызывало не восхищение его красотой, а страх.

Передохнув, молельщики направились к часовне, стоявшей в конце ярового поля, на раздорожье. От нее видны купола нашей церкви, крылья ветряных мельниц, зеленый островок кладбища, расположенного за околицей. Возле часовни отец Митрофаний совершил богослужение, а после этого — прямой дорогой ко дворам.

Солнце ползло к западу, но палило так же нещадно, как и в полдень. Шли тихо, еле волоча ноги, — голодные, пропыленные.

…А дождя так и не было — ни после первого молебствия, ни после второго и третьего. Травы на открытых местах погорели. Хлеба стояли жалкие, без времени пожелтевшие. Только полынь не сдавалась. Сопротивляясь солнцу и суховеям, она, будто нарочно, держалась на открытых солончаковых припеках и от этого становилась еще ядреней и пахучей. Она стояла свинцово-седая, крепко вцепившись корнями в плотную, сухую землю, и была живым, страшным сравнением с нашей мученической жизнью.

Моего среднего братишку поп окрестил Семеном, а пока он был еще маленький, мы все звали его Симкой. Мальчишка послушный, никогда не гонялся за нами. Бабушка любила его больше всех, потому что он не причинял ей больших хлопот в летнее время, когда она домовничала с малыми ребятишками.

Но вот в одну из весен Симка внезапно заболел. На теле у него появилась сыпь, горло ему сжимало, дышал он тяжело, метался распаленный.

О больнице никто и не напоминал: до нее более двадцати верст. А на чем поедешь? Своей лошади не было, а нанимать подводу для мальчишки считалось большой роскошью. Если бы заболел взрослый, необходимый в хозяйстве человек, тогда можно бы подумать и о больнице. А в малыше какой толк? Обуза одна! Жив — хорошо, а умер — еще лучше.

Однако бабушка настаивала — пригласить хотя бы знахарку Арину Сурчиху. А тут, кстати, вечером пришла к нам бабушкина подружка — сухонькая, болтливая старушка Гусиха. Она со всеми подробностями рассказала о том, как одной женщине из соседнего села когда-то «помогла» Сурчиха.

— Ну, милые мои, — начала Гусиха, — хотите верьте, хотите нет, — ваше дело. Наперед скажу: за что купила, за то и продаю, что мои ушеньки слышали да что видели глазоньки, о том и говорю. Ох, любезные вы мои! Как только вспомню о том времечке, когда головушка у той бабоньки на четыре части раскалывалась, ни дня, ни ноченьки спокою ей не давала, так в озноб бросает. Вот как мучилась, страсть! Бывало, болит у нее головушка неделю, болит две — перестанет. Потом опять примется болеть. Над бровями шишки вскочат, в глазах искры… А во лбу ровно кошки корябают. До рвоты доходило, вот как!

Эту болесть определяли у нее по-разному. Кто говорил — чемер, кто — от сглаза. А больше всего на Куприяна Рогаткина грешили: «Это он, колдун нечистый, такую штучку ей подстроил, беспременно он».

Ох, цветики лазоревы! Два года маялась бедная бабочка. И кто бы какое средствие ни посоветовал, все принимала, но отрады не видела. В питье, в еде себе отказывала, а все норовила снести за лечение. Одному попу перетаскала масла да яиц видимо-невидимо. Две юбки кашемировые да полушалок подвенечный заложила… Молился батюшка Стратифилату-мученику, замаливал порчу в ее головушке, а она не переставала ныть, болела, болью несусветной.

Бабка Силиха присоветовала бабочке двенадцать раз изо дня в день, в самую полночь, выходить под куриный насест и за каждый выход по двенадцать раз читать воскресную молитву. Средствие, говорит, от порчи самое надежное — все как рукой сымет.

Делала и это, но легче так и не было.

Спиридониха лечила бабку от сглаза. По утрам, на зорьке, брызгала она ее наговорной водой. Этой же воды давала по три глотка пить и велела за каждым глотком приговаривать:

Ох, родненькие вы мои! Так и не прилетел никакой черный ворон и не унес болесть из ее головушки. Тогда Спиридониха начала лечить бабочку от чемера. Ой, картинные вы мои, вспоминать страшно! И теребила же она, ведьма кривая, ей волосы, могуты нет. «Чемер, слышь, застарелый. Корни пустил глубоко, лечить долго придется». Ну и лечила. Навернет на руку прядь волос, да и почнет драть, и почнет драть. Теребит, теребит рукой, потом зубами вцепится. До тех пор дергает, пока на голове чтой-то не треснет, ровно ореховая скорлупа под ногой. Тогда Спиридониха и выпускала руки из ее волос. После такой потасовки бедная бабочка как нахлыстанная бежала домой. А дома места себе не находила. Головушка у нее горела, ровно котел со смолой. До этого боль держалась во лбу, а тут и определить невозможно: и затылок горит, и виски стучат… Батюшки мои родимые! Святители-угодники! — Гусиха шумно вздохнула и заключила: — Но вот бабочку эту самую господь бог натолкнул на Арину Сурчиху. И принялась она лечить ее от злой немочи.

— Ну и как, помогла? — хмуро посмотрев на Гусиху, спросил отец.

Гусиха как-то сразу осеклась и развела руками:

— Может, и помогла бы, да только бабочка эта богу душу отдала… Ну, а мальчишку она подымет на ноги.

Мать посоветовалась с отцом и на второй же день пригласила Сурчиху. Та пришла точно в обещанное время. Войдя в избу, она долго и размашисто крестилась на деревянные иконы в закоптелом переднем углу, потом басовитым голосом проговорила:

— Мир вашему дому!

— Добро пожаловать, Арина Корниловна, — приветствовала мать Сурчиху.

Раздевшись, Сурчиха подошла к тяжело дышавшему Симке и погладила его по белесой пылающей головке. Затем вынула из кармана узенькую короткую трубочку и что-то завернутое в тряпицу. Развернув узелок, она взяла из него щепотку какого-то сероватого порошка, вложила его в трубочку и с помощью матери вдунула в Симкино горло. Симка застонал и, захлебываясь от приступа кашля, судорожно корчился. Сурчиха попросила кружку с водой. Она положила в нее что-то из другого узелка, потом стала на колени перед иконами, поднесла кружку ко рту и долго шепотом наговаривала. После этого стала наговорной водой смачивать Симкину голову, руки, ноги, грудь. Смачивала и приговаривала:

Совершив все то, что полагалось, Сурчиха посидела немного, поговорила с бабушкой, потом начала собираться домой. Этим временем мать сходила в хлевушок, поймала одну курицу из шести, которые у нас имелись, связала ей ноги и, отдавая ее Сурчихе, спросила:

— Ну что, Корниловна, полегчает мальчишке или нет?

— Должно полегчать, — беря от матери хохлатую курицу, ответила Сурчиха.

К вечеру Симке стало хуже. Всю ночь у нас в избе горела убавленным светом лампа. Мать и бабушка не смыкали глаз, то и дело вскакивал с постели и отец. Он склонял над Симкой голову со спутанными каштановыми волосами и тихо говорил:

— Сынушка… ненаглядный ты наш… Труднехонько тебе… Потерпи маленько — завтра опять Сурчиху позовем…

Яшка ночевал у нас. Мы с ними легли на полатях, но долго не спали, перешептывались. Бабушка заметила это:

— И вы, рябятишки, не спите?

— Не спим, — ответили мы. — Нам Симку жалко.

— А вы молитву творите, попросите царя небесного, чтобы он избавил от недуга Симушку. Ваша-то молитва скорее дойдет до господа-бога.

Мы с Яшкой тут же принялись шептать все молитвы, какие только знали, и беседовали с богом так, будто он лежал с нами на полатях:

— Господи, помоги Симке подняться на ноги. Сжалься над ним — он маленький. Нынче летом он пойдет с нами по ягоды…

Немного спустя Яшка сказал:

— Зайца поймаем, продадим, тогда в церковь сходим и свечку толстую купим, которая с золотым перевивом.

— Она дорогая, — говорю я. — Одного зайца не хватит.

— А мы двух зайцев продадим — твоего и моего, ладно?

— Ладно, — согласился я засыпая.

…Спали мы с Яшкой долго — никто нас нынче не будил, никто не беспокоил. А перед дождем или перед несчастьем, как говорят старые люди, всегда крепко спится. Проснувшись, мы увидали: Симка лежал, вытянувшись, на лавке, в переднем углу, покрытый холстиной. Его правый глаз, немного приоткрытый, будто укорял меня и Яшку: «Эх вы, молельщики! Не смогли как следует попросить боженьку… Посулили бы ему две толстые свечки, вот он тогда и не дал бы мне помереть…»

С тех пор мы с Яшкой задумались: почему бог такой недобрый, ни в чем нам не хочет помочь? Значит, надежда на него плохая.

Мой отец метался от нужды в разные стороны. То уедет на заработки в заволжские степные имения самарских богатеев, то пойдет в анновские леса на дровозаготовки к лесопромышленнику Шагарову, а то и в город махнет. Он бегал от нужды, а она никак не хотела отставать от него, следовала за ним по пятам.

Однажды, возвратясь из отходничества, отец рассказывал мужикам:

— Работал со мной один на молотьбе, Грицаем звали, а по фамилии — Дударь, из Полтавской губернии. Так вот он говорил, что у них многие мужики в заморскую землю уехали. Распродали все, у кого что было, и — поминай как звали!

— Это в какую же заморскую землю? — с любопытством спросил Иван Верста.

— Америкой называется, — ответил отец. — Там, говорит, жизня повольготнее.

— Так чего же он туда не поехал, ежели там вольготно? — поинтересовался Иван Верста.

Отец глубоко вздохнул:

— Э-эх, Иван! Ехать в такую даль — надо иметь деньги, а у Грицая, как он говорил, есть только одна душа да денег три гроша. И продать нечего. Вот они дела-то какие.

В разговор вступил дядя Максим. Он покрутил головой и сказал:

— Чудно! Ехать неведомо куда, это все едино, что лезть к черту в пекло. Кто нашему брату там рад? Да взять и такое дело, к примеру: мы по-ихнему калякать не умеем, а они — по нашему ни мур-мур. Будут на нас посвистывать, как на собак: «Фью, пиль!..» Тут, брат, от всего откажешься.

Угрюмо молчавший Роман Сахаров неожиданно спросил отца:

— Этот Дударь, случаем, не слыхал о том, есть в той заморской земле вот такие тузы, как наш Табунов, или нет?

— Слыхал, — ответил отец. — Там, рассказывал Грицай, всяких тузов много.

— Тогда и разговору не может быть о вольготной жизни, — безнадежно махнул рукой Роман. — Ежели мы здесь, у себя, нуждой умываемся да горем утираемся, то у тех заморских басурманов и совсем пропадем, как мухи в студеный день. Надо вольготной-то жизни на своей земле добиваться, вот что.

Отцу нравилось, когда Роман говорил вот так складно и дельно. Но легко сказать: «Надо вольготной жизни на своей земле добиваться!» А как ее добиваться? Никто толком не знал.

К сорока годам своей жизни отец стал все больше и больше подумывать о том, есть ли на свете правда. Эта мысль засела ему в голову с тех пор, как однажды Табунов обманул его при расчете за работу.

По характеру своему отец был человеком смирным, доверчивым, мечтательным и вдобавок суеверным. Он легко поддавался на всякие уговоры, верил на слово каждому. И вот, зная его слабый характер, к нему давно «подбирала ключи» кулугурка тетка Прасковья. Она уговаривала его перейти в их веру, и тогда бог обязательно поможет ему: избавит от нужды. Тетка Прасковья расхваливала свою веру, что она самая справедливая, и хаяла церковников. Она говорила о скором приезде в Заречье старообрядческого начетчика, который с самим богом запросто толкует. Уж он-то про все знает!..

Ездил этот начетчик по приглашению и без приглашения, повсюду проповедовал «свою веру». В Заречье он приехал зимой и пробыл здесь три дня. И все эти три дня в старообрядческой молельне проходили жаркие беседы. Народу — битком. Приходили и старый, и малый. Каждому хотелось не только послушать «душеспасительные» слова начетчика, но и взглянуть на него хотя бы одним глазом.

Начетчик был одет в черную добротную поддевку. Борода у него густая, кургузая и тоже черная. Лицо смуглое, изрытое оспой. На остром длинном носу — темно-синие очки. Говорил он мягким бархатным баском, вкрадчиво, не торопясь. Каждое слово чеканил так, что оно ложилось плотно и запоминалось надолго.

Мой отец не пропустил ни одной беседы. Не отставал и я от него, все три дня гонялся за ним. Сидел на беседах смирно, слушал внимательно, хотя ровным счетом не понимал что к чему.

А слепой начетчик начинал издалека, говорил о патриархе Никоне, при котором несколько веков назад произошел раскол среди русского православного люда. Это он, Никон, перетряхнул слово божье, наложил на него антихристову печать искажения, заставил молиться людей «щепотью», а не двумя пальцами, как молились исстари.

Рассказав о Никоне, начетчик заговорил о значении молитвы для православного человека:

— Перед силою молитвы, — гудел он, — отступает искушение, она побеждает страдание, воскрешает мертвых, передвигает горы, останавливает бури, помогает в нужде и горе…

От этих слов меня вдруг всего перекоробило. Я хотел крикнуть: «Неправда это!.. Почему же мы с Яшкой всю ночь молились, а Симка наш все равно умер?..» Сколько зареченские мужики и бабы молили бога, чтобы он остановил суховеи, послал на поля дождичка, но бог так и не сжалился над зареченцами… Как же это так молитва может воскрешать мертвых и передвигать горы? А сколько моя мать и тетка Ольга плакали и молились о помощи? Несчетно раз! А толку никакого…»

Будто угадав мои мысли и желая возразить мне, начетчик высоко поднял указательный палец и заговорил, понизив голос:

— Однако многие люди только о том и молятся, чтобы бог сделал их богатыми, устранил все препятствия с их пути. Такая молитва греховна, и она не дойдет до бога. Прошение о хлебе насущном и о прочих нуждах должно следовать позже. Прежде надо заботиться о загробной жизни, потому что она вечна, а земная — миг.

С места неожиданно поднялся Роман Сахаров и громко сказал:

— Всю эту побаску я по-своему понимаю: бедным рай обещают на небе, а богатым подай его на земле…

— Погоди, Роман, не перебивай, — вежливо попросил кулугурский наставник Кузьма Ложкин. — После покалякаешь.

А начетчик, пропустив мимо ушей слова Романа Сахарова, продолжал:

— Христиане прежде всего должны считать себя слугами господа бога и жить для неба, а не для земли.

От этих слов у Романа «сильно закололо в животе». Он взяв шапку в охапку, поспешно вышел на улицу.

…После отъезда начетчика с отцом произошла перемена. Он невзлюбил этого чернобородого таинственного слепца. А сказанные им слова: «Жить для неба, а не для земли, и считать себя слугами господа бога» казались ему не совсем убедительными.

Решив жить для себя, а не для неба, отец захотел узнать, что думает теперь мать, наслушавшись всех этих проповедей. Он как-то сказал ей в шутку:

— Я, Дуня, в другую веру хочу перейти. Послушал я начетчика и понял, что правда, выходит, на их стороне. Да и Прасковья давно советует: «Переходи, говорит, Григорий, к нам… Жить полегче станет».

Лицо матери, до того спокойное, густо покраснело и передернулось в судороге.

— Ты что это, ополоумел? — проговорила она после некоторого молчания, в упор глядя на отца широко открытыми глазами.

— Будто нет, — улыбнулся отец. — Чего ты так испугалась, чай я не волк.

— То-то вот и оно, что не волк, а овца безрогая, — возбужденно говорила мать. — Тебе не начетчиков надо слушать и не Прасковью, а поближе к Роману липнуть. Он хоть словом живым утешит, а эти только и тычут пальцами в небо…

— Так что же, по-твоему, их вера хуже нашей? — засмеялся отец и предусмотрительно пересел на другой конец скамейки.

— Я не знаю, чья лучше, чья хуже, а только прямо скажу: не люблю я кулугуров. Ежели в их веру перейдешь, то меня только и видел…

— А куда ты денешься? — спокойно спросил отец.

Мать точно кипятком обдало.

— Куда денусь? — вскочила она со скамьи и подбежала к отцу. — Пойду вон на Волгу и утоплюсь.

Мать села к столу, уронила на руки голову и заголосила на всю избу. Отец спохватился и, подойдя к матери, ласково сказал:

— Да я пошутил это… Ну их всех ко псам! — махнул он рукой.

Больше отец никогда не заводил разговора об этом.

Не для всех приносила масленица веселье и радость. Не каждый ел блины из пшеничной сейки да яичницы. Кому была масленица, а кому — великий пост. В конце нашей улицы, точно напоказ, сгрудились все безлошадные и бескоровные — одна «голь-шмоль», как называл безлошадников Табунов. Взять первого Романа Сахарова: кроме пятка кур да глухого дымчатого кота никакой животины не имелось. Рядом с ним можно поставить Яшкину мать — тетку Ольгу, дядю Максима, Ивана Версту, моего отца и многих других.

Моего отца масленица раздражала больше, чем кого-либо.

— Расстройство одно! — хмуро говорил он каждый раз. — Вот Табуновы да Цыганковы блинами объедаются, а тут, дьявол ее возьми, спину гнешь не разгибаючи, а испечешь кое-как один разок, облизнешься и зубы на полку. Никогда досыта блинов не поешь!..

— А ты, Григорий, в блин-то завертывай ломоть хлеба, вот тогда и блинами наешься, — советовал дядя Роман. — Покойный Архип, дедушка Матвейки Лизуна, всю жизнь, говорят, так делал, да еще хвалился: «Меня старуха закормила блинами!..»

— У тебя, Роман, одни побаски на уме! — сердился отец. — Я всурьез говорю. Тут, можно сказать, жена всю шею перепилила: у добрых людей, говорит, масленица, веселье, а у нас все нет ничего. Какая это жизнь?..

— Жена у тебя, известно, горластая, словами будто крапивой обжигает. Карахтер у нее беспокойный, но баба справедливо говорит: жизнь у нас никудышная. Моя баба тоже мне уши прожужжала, во все чины произвела меня: уж я и такой и сякой, сухой и немазаный!.. А я говорю ей: «Постой, голубица, не кричи. Надо спешить не языком, а делом».

— Твои притчи, Роман, мне не по зубам, — со вздохом говорит отец. — А мы сложа руки сидим и ничего не делаем, что ли? Ты объясни вот что: почему одни полной грудью дышат, а другие задыхаются?

— Справедливости на земле нет, вот поэтому, — спокойно ответил Роман.

— А как же добиться этой самой справедливости?

— Ну, брат, это дело мудреное и нелегкое, — покачал головой Роман. — Об этом мы Орлика спросим. Он, я думаю, лучше знает.

— Неужели Орлик приедет? — сразу оживился отец. — Уж и не верится что-то…

— Пишет: «Ждите, нынешним летом обязательно приеду в гости…»

Отец, казалось, обрадовался предстоящему приезду Орлика больше, чем сам Роман. Стал он веселый, довольный, будто Орлик рассказал ему, что справедливости на земле добиться не так уж трудно.

…А масленица шла своим чередом. Внимание всех привлекали два табуновских зятя, приехавших из соседних сел на блины к теще и тестю. Они катались по улицам Заречья со своими молодыми женами на рысаках и, развалившись, сидели в санях городского фасона. Хмельные и сытые, они пели какие-то незнакомые песни. А когда сворачивали в наш курмыш, то каждый из них кричал своему кучеру:

— Придержи!..

И рысаки, все в мыле, дымясь паром, переходили на шаг. В это время забавы ради табуновские зятья брали из кульков, заранее приготовленных, горсти дешевой карамели и на обе стороны бросали в снег. Толпы ребятишек, в том числе и мы с Яшкой, глазевшие на катающихся, стремглав, точно на ученье легавые щенки за поноской, вперегонки бросались в снег и, барахтаясь, отыскивали в нем брошенные карамельки. Но мы не столько находили их, сколько втаптывали в снег. А пока ползали, шарили озябшими руками в одном месте, горсти конфет летели в другое место. И мы, вывалявшись в снегу, спотыкаясь и падая, бросались туда.

А вечером, когда в избах начинали зажигать огни, на всех улицах села завязывались кулачные бои. Подготовку к ним обычно вели ребятишки. Они собирались толпами, продвигались до середины улицы и, потрясая в воздухе кулаками, кричали:

— Давай, давай!..

На этот выкрик прибегали мальчишки с другого конца улицы и, подпрыгивая, как петухи, наскакивали на противников.

Мы с Яшкой норовили бить до сшиба только тех мальчишек, отцы которых живут богато. И больше всего нам всегда хотелось намять бока Микитке Табунову — широколицему, с узкими щелками глаз, коренастому и неповоротливому.

Дрались «по-честному»: без подножки, гирьки или свинчатки в варежки и рукавицы никто не прятал, лежачего не били. Яшка стремительно налетал на Микитку, ударял его кулаком в грудь, но тот держался крепко. Он неуклюже замахивался на Яшку, но я тут же подлетал на выручку и сильным ударом сбивал Микитку с ног.

Потом «стена на стену» дрались парни и мужики, оттеснив нас, ребятишек, на задний план. Дрались беззлобно. Только безлошадники, вроде Романа Сахарова, налетая коршунами на богатеев, скрипели зубами и били их с таким остервенением, что страшно было смотреть. «Самый удобный случай отвести душу, — говорили они. — А то поди тронь их, чертей, в другое-то время — со света сживут».

Дрались все, кроме попа, учителя и самых дряхлых стариков. Но и старики, которые еще крепко держались на ногах, выходили на улицу в качестве болельщиков, и каждый переживал за судьбу своей «стены».

Наша «стена» дралась отчаянно. Без лошадников считали отъявленными драчунами. И когда наша «стена» начинала отбрасывать противника, на выручку приходил сам Табунов Карп Ильич. Невысокий, плотный, лет пятидесяти двух, с огромными кулачищами, он был свиреп, волосат. От одного его взгляда нас, ребятишек, бросало в дрожь. Табунов приходил в тулупе черной дубки, в кухмарских валенках с мушками, без шапки. Молча снимал тулуп, бросал его на снег и, засучив рукава, кричал:

— А ну, братцы, за мной!.. Неужели уступим этой гольтепе? Не бывать этому! — И, выбирая мужиков послабее, сшибал их одним ударом с ног.

Неожиданно, точно из-под земли, вырастал однорукий Матвейка Лизун. Он хотя и не принадлежал к безлошадным, потому что у него был пузатый меринок мышиной масти, но поскольку этому меринку чуть ли не столько же лет, сколько и его хозяину, то Матвейку причисляли тоже к безлошадным. Сломав себе правую руку еще в детстве, он орудовал левой так, что другому и с двумя за ним не угнаться. Рука у Матвейки, как все говорили, тяжелая, бил он ею хлестко. И только, бывало, разойдется Карп Ильич, начнет валить слабых мужиков, точно пустые, обмолоченные снопы, как на него наскочит Матвейка и так ловко заедет с левши, что Табунов даже крякнет. Матвейкин удар злил Табунова. Он, как раненый зверь, страшно и разъяренно набрасывался теперь на каждого, кто попадался под руку. Слабые мужики уклонялись от него, налетали на других. Вторым ударом Матвейка сшибал Табунова с ног, и тогда «стена» противника начинала отступать. Табунов дрался только до сшиба, а поднявшись на ноги, долго растирал снегом лицо, шею и руки. Потом набрасывал на плечи тулуп и мрачный, с измятой бородой, уходил домой.

Но вот и последний день масленицы — так называемое прощеное воскресенье. В этот день заговлялись молочной пищей на целых семь недель.

Щедро подавали в канун прощеного воскресенья «потайную» милостыню. Потайной она называлась потому, что ее подавали ночью, тайком от всех. И тот, кто получал такую милостыню, считал ее «боговым посланием».

Милостыню подавали обычно старушкам и клали в специальные ящички, прибитые снаружи, у входа в избу. Моя бабушка, Домна Ильинична, редко ходила в церковь — один раз в три года, не больше. На это у нее было две причины: во-первых — далеко, во-вторых — угорала от ладана. Была еще третья причина: бабушка просто-напросто ленилась, но об этой причине она умалчивала, никому из посторонних не говорила, потому что и у нее был ящичек для «боговых посланий».

Бабушкин «волшебный» ящичек в этот день приносил нашей семье большую радость. Мы имели возможность вдоволь поесть и вместе с другими справить заговенье. Но заговлялись мы не на семь недель, как другие, а на целый год, до следующего прощеного воскресенья.

Оставшаяся от ужина стряпня складывалась в одну чашку. На завтра ее оставлять было никак нельзя, потому что с понедельника начинался великий пост. А в этот понедельник, называемый «чистым», не ели с утра и до вечерней звезды. И если только хлеб с водой или с квасом.

Убирая со стола, мать показывала на блюдо с оставшейся стряпней и говорила:

— Возьми, сынок, отнеси Яшке. Пусть тоже заговеются, а то, поди, не евши спать улягутся.

Быстро одевшись, я во весь дух бежал к товарищу…

…Широкая, с погремками масленица сменялась кротким смирением и заунывным великопостным колокольным перезвоном.

На Волге, в двух верстах от Заречья, стояла небольшая баржонка. С крутого берега в нее грузили на тачках швырковые дрова — разнолесье. Погрузка производилась спешным порядком, потому что полая вода день ото дня поднималась все выше и выше и широко разливалась по лугам, грозя затопить шагаровские дрова. Хозяин предупредил мужиков:

— Дрова должны быть погружены в три дня.

Это было в первой половине мая. Из нашего курмыша работали почти все мужики, кроме однорукого Матвейки Лизуна и дяди Максима, который в это время обычно ставил верши и вентери. Работали круглосуточно, делая передышку только во время обеда и ужина.

Мой отец наказал с дядей Максимом, чтобы я принес ему хлеба и пшена кружки три-четыре — варить кашицу. А когда мать приготовила харчи и уложила их в корзину, я тут же побежал к отцу. Через два глубоких ерика, залитых студеной мутной водой, меня перевез дядя Максим, собравшийся ехать на рыбалку, а там по высоким гривам я побежал к месту погрузки дров.

Проходя мимо Мочального озера, я заметил, что оно помутнело — полая вода лезла, напирала с Волги, проникла во все низины. Перешеек озера тянулся далеко и преграждал путь. Обходить его мне не хотелось, решил перебраться вброд. Выбрав место помельче, я благополучно перешел через узкий перешеек, потому что воды в нем оказалось всего только по колено.

Выйдя на берег, я вытер ноги о молодую, ярко-зеленую и шелковистую траву, потом, громко крикнув и пульнув вверх небольшой камень, спугнул ворону, сидевшую на самой вершинке толстой ветлы. Вдруг перед самым моим носом из дупла ветлы с шумом вылетела кряковая утка. От неожиданности я перепугался и чуть не выронил корзинку из рук. Но испуг тут же сменился непередаваемой радостью. Хорошо зная, что дикая утка вылетела из своего гнезда и что в нем обязательно лежат яйца, я со всех ног бросился к ветле и тут же запустил руку в дупло. Я не ошибся… вот оно, счастьице-то, — в моих руках, подвалило нежданно-негаданно! А ведь мы с Яшкой немало охотились за утиными гнездами, но безуспешно. Впрочем, два гнезда находили, но яйца в них были насиженные, и мы их не трогали. А тут — на тебе, свеженькие! Ой, да, кажется, много их! Ну-ка, пересчитаем: раз, два, три… целых восемь штук! Все, как одно, ровные, зеленоватые…

Бережно уложив яйца в корзину, я присвистнул и пустился рысью. А когда добежал до места, мужики собирались уже обедать. Отец спросил:

— Ты что, сынок, как долго? Совсем заморил меня.

— Утиное гнездо нашел! — ответил я громко, чтобы все слышали. — Вот они — свеженькие, восемь штук!

Отец заглянул в корзинку и проговорил:

— Да и вправду утиные яйца!.. Где это ты нашел их?

— Там, у перешейка Мочального озера, в дупле, — махнул я рукой.

Мужики окружили корзинку, глядели на мою находку, будто на диковину, и каждый хвалил меня.

А Роман Сахаров, подмигнув моему отцу, сказал:

— Ну, вот и хорошо. Сейчас мы их в котел, да и сварим, попробуем утиных-то…

— Как бы не так! — сказал я и уцепился за корзинку. — Варить ни одного яичка не дам.

— А куда ты их денешь? — спросил дядя Роман.

— Домой все отнесу.

— И один съешь?

— Не подумаю даже.

— Афанасьичу на крючки променяешь?

— Да нет! — сказал я. — Подбавим столько же куриных и посадим наседку. У нас пеструшка уже квохчет…

— Ну-у! — громко протянул дядя Роман. — Глядите-ка, мужики, на него — дело ведь придумал, а?

Мужики улыбались…

Когда я принес утиные яйца домой и посоветовал матери добавить столько же куриных и посадить на них пеструшку, она и слушать не хотела.

— Еще чего выдумал! — сердито сказала мать. — Где это видано, чтобы курица на утиных яйцах сидела?

Да, дело это, конечно, не совсем обычное. Но я не отчаивался, а настойчиво упрашивал мать, чтобы она согласилась посадить пеструшку. Целых два дня увивался около нее, старался ничем не огорчить, ничем не расстроить.

— Когда утятки вырастут, — загадывал я, — двух уток и одного селезня себе оставим, а остальных продадим…

Наконец мать начала сдаваться. Голос ее стал мягче, глаза повеселели.

— Больно рано загадываешь, сынок, — промолвила она. — Надо по осени считать. Да утиные-то яйца, может, дольше куриных высиживать надо?

— Совсем и не дольше, а тоже три недели.

— Откуда ты знаешь?

— Дядя Максим сказывал.

— Беда с тобой! — вздохнула мать. — Иди, устраивай гнездо пеструшке…

Ну вот, одно дело сделано. Теперь другая забота выплыла: корыто надо мастерить для утят. В этом деле мне помог Яшка. Корыто задумано мелкое, но широкое, похожее на бельевое. Мы долбили его почти столько же, сколько сидела пеструшка на гнезде. Потом вырыли яму и вровень с землей поставили туда корыто. Для пробы налили в него воды — вместилось чуть ли не целое ведро!

Когда вылупились цыплята и утята, мы их сначала немножко подержали в избе, в старых шапках, а как только они окрепли, выпустили вместе с квочкой ко двору. Их было тринадцать: шесть цыплят и семь утят. Три яйца оказались «болтунами».

Ну и потеха началась! Хоть смейся, хоть плачь… Цыплята бегали быстро, а утята еле-еле ковыляли, спотыкались. Одни послушно бежали за пеструшкой, рылись в земле, другие, ничего не признавая, тянулись к воде, пушистыми комочками скатывались в корыто с водой и блаженствовали там, как в маленьком озерце. А пеструшка вся взъерошенная, квохчет, беспокоится, бегает от цыплят к утятам и понять никак не может: что же это такое за оказия?

Так изо дня в день и металась пеструшка то туда, то сюда, до хрипоты квохтала, старалась свести утят вместе с цыплятами, но бесполезно. Утята не понимали куриного языка и продолжали преспокойно плавать в корыте. Зато спали под крыльями пеструшки.

Вся забота об утятах легла на мои плечи. Это цыплятам хорошо — за ними квочка ухаживает: то червячка отыщет, то букашку какую поймает. Да и сами цыплята не ленятся, целый день роются да что-то все клюют. А утята сами ничего не могут добыть. Они только и знают, что цедят воду да тычутся в края корыта своими широкими темно-зелеными носиками. Их надо накормить, сменить им воду, присмотреть за ними…

Прошел месяц. Квочка забыли не только утят, но и цыплят. Она рано бросила их и начала снова нестись. Утята росли быстрее, чем цыплята. Им уже тесно стало плескаться в корыте, и я решил проводить их на Сухую речку. Там им очень понравилось, и они целыми днями плавали в заросших травой баклушах, а вечером приходили домой — и прямо к корыту; это я их привадил — каждый раз подбрасывал им горстку пшена или мелкие кусочки хлеба.

Утята росли, кажется, не по дням, а по часам. Они уже давно оперились, и теперь стало заметно, что среди них три селезня и четыре утки. Маленьких утят никто не замечал, а если кто и видел, то безразлично махал рукой: «Баловство одно, ребячья забава!» Но сейчас каждый смотрел на утиный табунок с завистью, каждый расхваливал меня на все лады за предприимчивость:

— Ну и дошлый! Смотри, чего придумал, а! Целых семь голов вырастил! А наши галманы никогда ничего не смекнут.

А как-то вечером мать посоветовалась со мной.

— Которых, сынок, на племя-то оставим? — спросила она ласково. — По-моему, вот этих двух уточек — они малость покрупнее. А селезня — вон того, у которого грудка посветлее.

— Ну что же, — согласился я, — этих и оставим. Только селезню и уткам я другие названия придумаю.

— Это какие еще другие, сынок?

— Селезня Красавчиком будем звать, а уток… не знаю как, не придумал еще.

— Ладно, сынок, придумаешь. Чай, не к спеху.

Не скрывал своей зависти и Яшка. Моя находка с первых же дней взбудоражила его так, что он спал и видел утиные яйца. С обидой в голосе Яшка сказал мне однажды:

— Почему не взял меня с собой?

— Тебя нигде не видно было, — ответил я.

— Я дома сидел — пришел бы…

— Ну да, «пришел бы»!.. Надо было бежать скорее.

…А в конце сентября, когда по утрам на земле серебрился иней, а над водоемами клубился густой и белый, как вата, туман, наш утиный табунок пропал. Ушел, как всегда утром, на Сухую речку, и не вернулся ни к вечеру, ни на другой день, ни через месяц… Как будто его и на свете не было! Мать до того расстроилась, что даже захворала — дня три ходила согнувшись, будто иголку искала на полу, и стонала на всю избу:

— Ой, поясница ломит, моченьки моей нету!..

А Роман Сахаров подшучивал надо мной:

— Вот тебе и Красавчик!.. Говорил я тогда: давай сварим яйца, не послушался, ну и поминай теперь, как звали, твоих уточек.

Отец высказал предположение о том, как мог исчезнуть наш утиный табунок:

— Подсела, наверно, к нему стайка пролетных крякуш, побалакала и утянула его за собой в теплые края… Дичь она и есть дичь. Крылья надо было подрезать.

От последних слов отца у матери вдруг появилась дрожь во всем теле.

— «Крылья подрезать!» — протянула она нараспев, гневно сверкнув глазами. — Почему же ты раньше об этом не сказал?.. Эх ты, горе луковое, а не мужик!

Отец задумчиво глядел в окно и молчал. Послышался бабушкин голос:

— Э-э-хехе-хехе! — вздохнула она. — Так уж завсегда бывает: где тонко, там и обрывается.

Я изнемогал от обиды. Как это мне не пришло в голову подрезать крылья? Эх, дурья башка! Забившись в темный угол сарайчика, чтобы меня никто не увидел, я со злостью трепал себя за длинные вихры и приговаривал: «Вот тебе, вот, растяпа!.. Другой раз умнее будешь». А вот где находятся эти самые теплые края, куда улетают на зиму дикие утки, мне было совсем неизвестно. И я решил спросить об этом у Алексея Петровича: он учитель, про все знает.

На второй же день в большую перемену я обратился к учителю со своим наболевшим вопросом. Алексей Петрович пытливо посмотрел на меня и, подкручивая пожелтевший от табачного дыма ус, промолвил:

— Ладно, скажу, но только в классе, после перемены.

Перед началом урока учитель объявил всему классу:

— Ученик Полынин спрашивал меня, куда на зиму улетают от нас дикие утки. Может быть, кто знает, а?

Все молчали.

— А кто хотел бы знать об этом, кроме Полынина?

Класс зашумел потревоженным ульем. Все до единого подняли руки.

— Хорошо, — сказал учитель, покручивая ус. — Но пусть сначала Полынин объяснит нам, почему его заинтересовали дикие утки, а не другие какие-либо перелетные птицы.

Я вкратце рассказал обо всем: как весной нашел в дупле гнездо кряквы, как вырастил утят и как они осенью пропали.

— Отец мой после времени надоумил, — сказал я под конец, — что надо было бы крылья подрезать дикаркам, тогда они не улетели бы в теплые края.

— Понятно, — сказал учитель и велел мне садиться на место. — А теперь слушайте, — продолжал он. — Утки, как и все другие перелетные птицы, — наши гости. Они прилетают к нам весной: одни в конце марта, другие в апреле, третьи в начале мая. Прилетят, порадуют нас, выведут деток, вырастят их, а осенью — марш в теплые края. Куда же улетают кряковые утки? Улетают они от нас в октябре и зимние месяцы проводят в районах Черного и Каспийского морей, а многие из них улетают далеко-далеко — в Индию и Африку. Понятно?

— Понятно! — хором ответил класс.

Яшка, краснея от волнения, поднял руку. Учитель спросил:

— Тебе непонятно, Сироткин?

— Я про перепелку хочу спросить, Алексей Петрович: куда она улетает на зимовку?

— Перепелки улетают тоже далеко: в Индию и тропическую Африку. Небольшая часть их зимует в Закавказье.

— А серая куропатушка тоже в Индии зимует? — подняв руку, пропищал толстощекий Петька Марьин.

По классу прокатилось хихиканье. Смеялись не над тем, что Петька оседлую куропатку причислил к перелетной птице — этого многие не знали, — а над его изменившимся, каким-то особенно тонким, как у маленького котенка, голоском. Улыбнулся и Алексей Петрович. Он прошелся, окинул взглядом весь класс и, подойдя к Яшке, сидевшему на самой задней парте, спросил:

— Скажи, Сироткин, где, по-твоему, зимуют серые куропатки?

Яшка от неожиданности съежился, но веселые глаза его горели уверенностью.

— Зимуют у нас, у Крутого оврага, в бурьяне, — ответил Яшка. — Мы с Васяркой Полыниным много раз видели куропаток, когда петли ходили ставить.

— Молодец, Сироткин, садись, — сказал Алексей Петрович и продолжал: — Серые куропатки не перелетные птицы. Живут они в степях, на залежных полях, вблизи кустарников и бурьяна, и никуда не улетают. А зимой даже на гумнах в мякине роются да зерна хлебные отыскивают… А теперь скажу я вам вот что: любите природу, пристальнее приглядывайтесь ко всему, наблюдайте. — Учитель поправил очки, посмотрел в Яшкину сторону, потом в мою. — Вон у Сироткина с Полыниным какие глаза острые, — заключил он и начал диктант.

…С того дня у Алексея Петровича изменилось отношение к Яшке, и он пересадил его с задней парты на переднюю. Теперь мы снова сидели с ним вместе.

Это тот самый Орлик, сын Романа Сахарова, а по-настоящему — Гурьян, который несколько лет назад скрылся из дому неизвестно куда. Он ушел, как говорил Роман, «искать счастья». Кличка прилипла к Гурьяну еще в детстве, и так крепко, что осталась, видимо, на всю жизнь. И, надо сказать, очень ему была кстати. В нем чувствовалось что-то действительно орлиное: он был сильным, ловким, смелым и решительным. И сейчас, когда стал взрослым, возмужал, его с полным правом можно было назвать орлом.

Орлик был среднего роста, плечист, с мягкими белесыми и вьющимися волосами. Глаза крупные, бирюзовые, проницательные. Парень вдумчивый, рассуждал дельно, любил помечтать. Редко ходил на гулянки, предпочитал оставаться дома, посидеть за книжками, которые ему давал анновский учитель Константин Сергеевич. И все поэтому говорили о нем с сочувствием:

— Парень какой, а?.. Картина, портрет писаный, а только вот поди ты — прячется от всех, сидит, как домовой…

А Орлик, затаив в глубине души мысль о какой-то неизвестной, но, как ему казалось; прекрасной жизни, отращивал крылья, чтобы потом взмахнуть ими и улететь. Так он и сделал. И возвратился в свое гнездо только спустя несколько лет.

Приехал Орлик душной июньской ночью на местном пароходе. А утром об этом уже было известно всему Заречью. Люди говорили кто во что горазд:

— Орлик воротился!..

— Когда?

— Нынче ночью.

— Целый?

— Говорят, хромой и бородой оброс.

— А болтали — в живых нет…

— С деньгами, наверно, приехал?

— Уж не без этого!.. Поди, хапнул как следует.

За эти пять лет Орлик резко изменился. Он отрастил небольшую окладистую бородку, которая очень шла ему и придавала солидный вид. А прихрамывал он оттого, что правый сапог сильно жал ногу. Денег же лишних у него не было.

Изменился Орлик не только внешне, но и внутренне: стал каким-то другим, не зареченским мужиком, а больше смахивал на того учителя, который давал ему читать книжки, хорошо сведущим человеком во всех житейских делах и, как говорил в шутку дядя Роман, «на три версты дальше своего носа стал видеть».

На завалинке у Романа Сахарова вечерами стало теперь еще многолюднее. Мужики с затаенным вниманием слушали рассказы Орлика о том, где он побывал, что поделывал и чего видел. Иван Верста с любопытством спрашивал:

— Ну, а как, Орлик, довелось тебе увидеть, в чем ходит счастье, или нет?

— Как же, довелось, — отвечал Орлик, улыбаясь. — Счастье, дядя Ваня, одевается богато, ест, пьет вдоволь, чего только душе угодно.

— Вон как! А пымать ты его не пробовал? — громко восклицал Иван и лез в карман за табакеркой.

— Пробовал, а то как же.

— Не обратал?

— Лягается, — шутил Орлик. — Одному трудно, а если взяться всем, то зануздать можно крепко…

Орлик, как он рассказывал, побывал во многих, поволжских городах. Из дому ушел в Сызрань, а оттуда, по чьему-то совету, махнул на пароходе в Ярославль. Здесь впервые на его плечи легла жесткая «подушка» — стал он крючником, приобрел широкие шаровары и красный кушак, научился ходить по пристанским мостикам вразвалку, широко расставляя ноги, обутые в легкие мордовские лапти-однорядки. А когда порядком натер плечи, потянуло поближе к родным местам.

И вот он приехал в Самару — тележную, пропахшую деревянным маслом. Два года таскал тюки и ящики на пристани у купца Мешкова, потом перешел к подрядчику Антонову. Но и у Антонова было не слаще. Подрядчик переманивал крючников водкой и обещаниями. А когда обманутые крючники подступали к нему и просили прибавки, Антонов смеялся:

— Прибавит бог веку доброму человеку. Работать надо, работать! А за мной не пропадет…

О чем бы Орлик ни рассказывал, все было для нас новым, никогда не слышанным. Да и рассказывал он увлекательно, интересно, смешил нас, ребятишек, пел разные веселые припевки, которые, дескать, помогают крючникам таскать тяжелые грузы. Рассказывая, он притопывал ногой:

Тянули по мосткам жернова, машины, колокола и всякие другие тяжести. Малосильные, изнуренные, замертво падали на мостки, захлебывались кровью. Оборвется у него что-то внутри, он и упадет. Его оттащат в сторону, подальше от глаз, покроют рогожей, а ночью увезут в черном гробу далеко за город, схоронят где-нибудь на скотских кладбищах… А купцы и подрядчики все подгоняют да поторапливают… Идут товары вниз и вверх по Волге, прибывают из Астрахани и Саратова, из Нижнего Новгорода и Казани. Поступают товары из Сибири, из Ташкента да из Бухары… Грузчик тюки таскает, а купец барыши наживает. Покрикивает да словами подхлестывает:

— А ну, ходи живее — хозяину веселее! Товар лежит — у купца душа болит…

И ходят день-деньской грузчики в широких шароварах, похожих на бабьи юбки, меряют лаптями мордовскими мостки хозяйские, натирают спины тюками многопудовыми, подбадривают себя припевками да прибаутками. А Волга течет, не останавливается. Плывут по ней баржи груженые, плоты и беляны. Идут вверх и вниз пароходы пассажирские и пароходы буксирные разных хозяев. У каждого хозяина свои конторы, свои управляющие и приказчики, свои грузчики и свои порядки. Даже красят они пароходы каждый по-своему, чтобы по цвету знали, чей пароход идет… Все разное, только каторга одна и та же.

Сидят мужики тесным рядком на Романовой завалинке и шумно вздыхают. Здесь они все свои, все одного покроя. У каждого на уме одно: придет ли когда то светлое времечко, чтобы об этой нужде проклятой и помину не было? Слушают мужики Орлика, а потом, смотришь, и сами нет-нет да ввернут какое-нибудь словечко.

— Везде, похоже, не сладко, — болтая пустым рукавом, говорит Матвейка Лизун. — У каждого хозяина свои конторы, свои порядки… Ну, и карманы тоже свои, да широкие. В них, ой-ой, сколько полезет!.. А рабочему-то человеку — кукиш с маслом.

В разговор вступал дядя Максим. Но прежде чем заговорить, он оглядывался вокруг и, наклонившись близко к Орлику, негромко спрашивал:

— Ужели так никто и не делает им, толстосумам, никакого укорота?

— Сейчас укорот делается, — отвечал Орлик. — В революцию-то их как следует припугнули…

— А то, гляди-ка ты, — продолжал дядя Максим, — человек еле на ногах держится, в помощи нуждается, а его с ног сшибают, а потом увозят и зарывают рядом со скотом? Какой это порядок?

— Самый никудышный, — поддакивает Орлик. — Есть теперь такие люди — за рабочего человека горой стоят, в обиду не дают.

От его слов становилось легче, будто с плеч сваливалась тяжелая ноша. Но было непонятно, кто эти люди. А Орлик так и сказал: «Есть теперь такие люди». И только Роман понимал все. Глаза его горели огоньками радости и гордости за сына: «Молодец, Орлик, так и надо!» — будто говорили они.

Роман знал, что и Орлик принадлежит к тем людям, что «за рабочего человека горой стоят, в обиду не дают», но молчал, не говорил об этом даже своей Ульяне. Он слышал о сыне от прохожих людей, иногда останавливавшихся у него на ночлег. Они рассказывали ему, как Орлик стал старшим артели грузчиков, как перешел с Волги на механической завод Бенке, как участвовал в забастовках вместе с передовыми рабочими.

Завод, куда Орлик перешел из артели волжских грузчиков и где постиг сложное литейное дело, очень старый. Он был открыт задолго до революции пятого года. Завод небольшой, смрадный, душный. Работало здесь около трехсот человек. Много было подростков. От этой даровой силы хозяин имел немалую выгоду. Подростки учились ремеслу вприглядку, толком им никто ничего не объяснял, денег они ни копейки не получали. Мастера били учеников за каждую малость, а то и просто ни за что ни про что. Работа на заводе начиналась с шести часов утра и кончалась в восемь вечера… А если кто опаздывал на работу, того штрафовали на десять, а то и на двадцать копеек, тогда как самый высокий заработок рабочего был не более шестидесяти копеек в день.

Мы с Яшкой смотрели на Орлика во все глаза и думали: «Его, наверно, все рабочие в Самаре уважают и любят, потому что он, вишь, какой добрый да смелый, каждому может помочь, в обиду не даст!»

Приехал Орлик погостить, повидаться с родителями, поглядеть, как живут зареченцы. Много прошло времени с тех пор, как он покинул свое родное село, и увидел, что живут они все также, как жили в прежнее время. Только вот избы безлошадников еще больше покосились и хозяева их заметно постарели, а ребятишки подросли и не узнаешь, да у Карпа Ильича Табунова еще один амбар хлебный прибавился и новые хлебоуборочные машины появились с американской маркой «Мак-Кормик». А у маломощных крестьян нужды стало больше — на воз не покладешь.

Орлик часто беседовал и в более широком кругу, но только за Волгой, в островном лесу.

Мужики брали сети, бредень, провизию и поодиночке или по двое уходили в луга. Там, у реки, мы с Яшкой сидели в лодке, то и дело взмахивали удочками, ловили остробрюхих чехоней и с минуты на минуту ждали Орлика. А когда он приходил, ехали за Волгу.

…После вечерней ухи все усаживались вокруг затухающего костра на траве и беседовали до рассвета. Мы с Яшкой тоже не спали. Нам очень хотелось послушать о том, как добивается Орлик для всех бедных счастливой жизни. Роман затянулся крепким самосадом и промолвил, обращаясь к моему отцу:

— Ну, Григорий-богослов, сейчас вот спрашивай Орлика, как добиваться справедливости на земле… А то ты все меня одолевал…

Отец завозился, кашлянул и, поправляя в костре головешки, проговорил:

— Оно, знамо, справедливости нет никакой. Где ее найдешь? Это не пряник, в лавочке не купишь.

Орлик одобрительно сказал:

— Правильно рассуждаешь, дядя Гриша! Справедливости у нас нет, и ее нельзя купить, как пряник. А она должна быть. Вот они, — показал Орлик на меня и на Яшку, — обязательно доживут до того светлого дня, когда радость войдет в каждый наш дом…

Иван Верста, не расставаясь со своей табакеркой, причмокнул губами:

— М-да!.. Ребятишки, выходит, доживут, а мы-то Орлик, как? Может, хоть краешком захватим, взглянем на ту новую-то жизнь?

Дядя Максим заворчал:

— Ты, Иван, завсегда любишь перебивать. Дай человеку все высказать обстоятельно. После спросишь…

— Ну, после! — с обидой в голосе сказал Иван. — Тогда я и забыть могу.

— Это ничего, Максим Иванович, — сказал Орлик. — Пусть перебивает.

Иван Верста будто этого только и ждал.

— Башки бы им, мучителям, посшибать чертям на рукомойники! — крикнул он, тыча в нос щепотку табаку. — Вот и нашего Табунова тоже послать бы туда, где Макар телят не пас. Тогда и дышать стало бы легче.

— Так-то, дядя Ваня, настоящего счастья не добьешься, — сказал Орлик. — Табунову или кому другому голову свернешь, а на их место, как грибы-поганки, вылезут вдвое больше. Чертям тогда рукомойники некуда будет девать, — улыбнулся Орлик. — Тут надо глубже брать, под самый корень. А если мы начнем у дерева только ветви срезать да подравнивать его, оно гуще и шире разрастаться станет.

— Вот это верно! — ухватив себя за бороду, одобрительно воскликнул дядя Максим. — Волка, к примеру, завсегда надо старого вперед прихлопнуть, а выводок и голыми руками в мешок можно покласть.

Ивану Версте хотелось пожаловаться на свою собственную горькую долю, на то, что нужда измотала его, вытянула, сделала как будто еще длиннее. И вот, улучив момент, он начал исподволь:

— Надолго прибыл, Орлик?

— Да недельки две думаю пожить, — ответил Орлик, перебирая что-то в дорожном мешке.

— Эх, жалко! — покрутил головой Иван. — Ежели бы погостил еще немного, то как раз бы дыни с арбузами поспели. На бахчах а-яй как хорошо можно было бы покалякать!.. Там я полный хозяин. У меня, брат, сейчас два рукомесла: зимой церковь сторожу, чтобы святые угодники не разбежались, а летом вместе с Дорофеичем на бахчи перехожу, в шалаш… Куда же деваться? Землицу свою пришлось задарма хуторянам в вечность продать. Из силов выбился, хоть караул кричи. Да-а, — протянул Иван, — живем мы ровно кутяты слепые, тычемся туда-сюда, а ни с места. Народу надо открыть глаза, подбодрить его, направить на путь истинный…

— Вот-вот, — подхватил Орлик. — Именно открыть глаза надо каждому… А дорога у нас одна — к революции: царя по шапке, заводчиков, фабрикантов, помещиков и всех других богатеев — туда, как ты давеча сказал, — где Макар телят не пас. Ну, а фабрики и заводы — рабочим, землицу — крестьянам. Вот таким, как ты, Максим Иванович, Григорий Полынин, как вот Яшкина мать…

Мы с Яшкой встали и пошли на гриву за сухим хворостом, который после половодья лежал всюду большими кучами. В темноте Яшка дернул меня за рукав и спросил:

— Слыхал, что Орлик говорит?

— А то не слыхал! — ответил я, вытаскивая из кучи длинную хворостину. — Он в Самаре главным…

— А ты знаешь, что ли?

Я ничего не знал, но заключил только по тому, что раз Орлик говорит «царя по шапке», то, конечно, он не из простых.

— Тут и знать нечего, — сказал я. — И так видно.

— Эх, вот бы у Табунова всю землю отобрали! Тогда Микитка не стал бы нас дразнить кусошниками, — проговорил Яшка и, споткнувшись, грохнулся на кучу хрусткого хвороста.

— Гляди ты, тихонько — глаз выколешь, — сказал я. — А Микитке мы тогда за все бы отплатили: и за то, что дразнил нас, и за отнятый у тебя лосевый биток — помнишь, когда у Лизунова двора в бабки играли?

— Помню, — сказал Яшка. — И за то отплатим, как он тебе, Вась, прошлым летом репьи в волосы закатал…

Мы принесли по охапке хворосту, посидели еще маленько. Веки наши стали тяжелыми, будто оловянными, глаза начинали слипаться, и мы, свернувшись калачиком, заснули.

Ни одной поездки за Волгу не пропустили мы с Яшкой. Орлик похвалил нас за это и подарил книжку про гуттаперчевого мальчика.

— А купаться пойдем на Воробьиный мыс? — спросил нас как-то Орлик.

— Пойдем, — обрадовались мы.

— Плавать умеете хорошо?

— Большое озеро переплываем, — похвалились мы.

А Яшка добавил:

— И на спине умеем плавать.

— Во-он что! — тряхнул Орлик завитушками волос. — Тогда все в порядке.

…На другой день мы собрались на Воробьиный мыс. Это — самое излюбленное место для купанья. Тут, с мыска, больно хорошо было прыгать прямо в Волгу, а на береговом желтом вязком песке — лежать, валяться и поджариваться, как на сковородке. Но купались здесь только те, кто умел плавать, потому что течение быстрое и глубина большая — около самого берега с головкой!

Мы с Яшкой поджидали Орлика за нашим огородом и от нечего делать бросали мелкие камешки под горку, стараясь попасть в дубовую колодезную бадейку. Из Афанасьичева проулка вышла целая артель ребятишек. Было далековато, и мы узнали только Микитку Табунова, Сережку Мельникова и Тимошку Мухомора. Они спустились по узкой тропинке к Сухой речке и направились в луга. А из-за угла своей рубленой бани неожиданно вывернулся Петька Марьин с большущим ломтем пирога в руке. Увидев нас, он отбежал немного и злорадно провизжал:

— Кусо-ошники!

Яшка пульнул в него камнем и крикнул в ответ:

— Обжора, подавиться бы тебе!

— Ябеда! — не утерпел и я.

Петька издали обозвал Яшку «вареным», а меня — «отпетым» и прибавил ходу.

Когда мы с Орликом пришли на Воробьиный мыс, то увидели, что Микитка, Сережка, Тимошка и Петька Марьин жарились уже на горячем песке. Не будь с нами Орлика, не миновать бы кровопролития. Как бы мы ни храбрились, а вдвоем разве можно справиться с такой оравой? Пришлось бы нам с Яшкой идти домой с помятыми боками. Но сейчас все наши враги были тише воды, ниже травы. Они предусмотрительно перекочевали со своего места чуть подальше и с любопытством, во все глаза смотрели, как Орлик с разбегу нырял в воду и делал далекие заплывы. С волнением следили за Орликом и мы с Яшкой. Однако нам хотелось щегольнуть перед мальчишками, а особенно перед Орликом, показать свою удаль, свое умение. И, прежде чем прыгнуть в воду, мы вытягивались в струнку и громко кричали в один голос:

— Орлик, смотри!.. — И со счетом: раз, два, три — бросались в воду.

— Молодцы! — махал нам рукой издали Орлик и, шумно отфыркиваясь, плыл к берегу.

После нескольких прыжков и заплывов мы сделали передышку и улеглись на песок. Вдруг послышались истошные голоса ребятишек, среди которых резче всех выделялся голос Микитки:

— Петька Марьин то-о-не-ет!.. В суводь попа-ал!..

Орлика будто ветром сдуло. Он мигом очутился возле ребятишек и со всего размаха бросился в воду. Мы с Яшкой побежали вслед за Орликом и с крутого яра глядели, как Петька крутился в суводи и никак не мог из нее выбраться.

— А, дразнила, попался! — тихо проговорил Яшка. — Это тебя бог наказал…

Сначала Петька кричал, а потом смолк, стал захлебываться и с головой погружаться в воду. В это время подоспел Орлик и крепко ухватил Петьку за волосы. Сильным движением правой руки и ног Орлик разорвал воронку суводи и, сделав несколько толчков вперед, очутился на берегу. Но Петька был без движения.

— Мертвый он! — кричали Петькины товарищи.

— Нет, не мертвый, — спокойно сказал Орлик. — Хлебнул водички немного и перепугался. Сейчас мы его откачаем, он и оживет…

А когда Петька пришел в себя, то сперва стал дрожать, как в лихорадке, а потом плакать.

— Ну, брат, теперь не плакать надо, а радоваться, — сказал Орлик. — Одевайся и беги домой… Да смотри в суводь больше не попадай.

О происшествии на Воробьином мысе было известно всему Заречью в этот же день. Каждый говорил, что если бы не Орлик, то Петьку поминай как звали!

…А дня через три к нам в Заречье приехал урядник в своем плетеном тарантасе на рессорах. Он приехал по доносу старосты о том, что-де заявился Гурьян Сахаров, а по прозвищу Орлик, о котором нехорошие слухи идут как о смутьяне. Урядник приехал для того, чтобы на месте все выяснить и принять самые решительные меры. Но Орлика в Заречье уже не было.

Орлик уехал внезапно. Надежный человек предупредил его о том, что староста заявил на него уряднику. Уезжая, Орлик оставил «гостинец», как сказал нам с Яшкой Роман Сахаров, и попросил во что бы то ни стало отнести его дяде Игнату из графского имения. Имение графа Орлова-Давыдова находилось в четырех верстах от Заречья, в северо-западной стороне. Это было одно из самых древних и крупных графских имений, которым когда-то владели монахи московского Саввинского монастыря.

В имении работало много сезонных и постоянных батраков. Трудились они от зари до зари, а получали копейки, жили в нечеловеческих условиях, впроголодь. Женщины-работницы, получавшие за стрижку овец по три копейки с овцы, пытались однажды просить прибавить хоть еще по копейке, но им было отказано. В имении держали стражников, которые и спали с нагайками в руках.

Роман Сахаров советовался с дядей Максимом, Иваном Верстой и моим отцом, как лучше и удобнее передать «гостинец» Игнату. Идти в графское имение кому-нибудь из мужиков — никакого повода не было, да и у стражников они были на плохом счету. Долго кумекали, гадали, а потом решили послать нас с Яшкой.

В воскресенье утром дядя Роман позвал меня и Яшку к себе в избу, усадил за стол и, как с большими, завел разговор. В избе никого не было, и мы насторожились.

— Вот что, ребятки, — сказал дядя Роман, глядя нам прямо в глаза, — дельце есть одно важное. Для вас оно самое подходящее. Согласны ли будете?

Чувствуя на себе пристальный взгляд, мы, не подумав, тут же ответили:

— Согласны!

Дядя Роман добродушно улыбнулся:

— Вон как вы торопитесь. А если я вас пошлю в полночь на кладбище, пойдете?

Идти в полночь на кладбище считалось у нас самым страшным делом, и туда в это время никто не пойдет ни за какие деньги. Мы с Яшкой переглянулись, а потом, горя как в огне, решительно ответили:

— Вдвоем и на кладбище сходим, если надо.

— Ну, я так и знал, что вы молодцы… Теперь слушайте: пойдете в имение Орлова, увидите там дядю Игната зареченского и передадите ему «гостинец», оставленный Орликом. Только передайте не открыто, а как будто кузовки с ягодами.

— А как это? — спросили мы.

— Хитрость небольшая, — ответил дядя Роман. — Вот вам кузовки, в них на самое дно мы сейчас уложим вот эти «цветочки», а сверху будут лежать ягоды. Но пока вместо ягод положим кусочек хлебца и огурчики… А ягод по пути наберете. Клубничка сейчас еще не совсем спелая, но ничего, сойдет. Наберите побольше, с верхом, и передайте дяде Игнату. Скажите так: «Гостинец от Орлика». Понятно?

— Понятно, — ответили мы. — А кузовки ему тоже оставить?

— Да, ему, — ответил дядя Роман. И, подойдя к нам ближе, предупредил: — Если кто посторонний спросит, зачем пришли, то скажите, что попить захотели, зашли к земляку, к дяде Игнату. Он, мол, батрачит здесь…

Мы взяли кузовки и пошли сначала к нам. Мои родители были дома; сидела у нас и тетка Ольга. Моя мать, будто ничего не зная, проговорила:

— Ну, ступайте, может, и на спелые ягоды нападете.

А тетка Ольга посоветовала:

— На Долгую поляну зайдите, там всегда рано поспевают.

— Ну, а ежели домой без ягод вернетесь, не беда. Это даже лучше будет, — подмигнул нам мой отец. — Валяйте!..

Когда мы с Яшкой подходили к лесу, из ложбины наизволок неожиданно нам навстречу поднялся графский стражник. Ехал он на вороном коне во всем облачении — с ружьем за плечами и с нагайкой в руке. Яшка забеспокоился.

— Бежим, Вась, в лес! — шепнул он.

— Не надо, — возразил я. — А то подумает — украли чего-нибудь, припустит вороного и догонит.

— А чего же будем делать? — растерянно спросил Яшка.

— Будем спокойно идти навстречу, помахивать кузовками. А как поравняемся, то поздороваемся с ним.

Так мы и сделали. Но стражник не ответил на наш поклон. Вместо ответа он остановил своего тонконогого беспокойного коня, подкрутил пышные черные усы, прищурил левый глаз и строго спросил:

— Это вы куда направились, хлопцы?

— По ягоды, дяденька, — громко ответили мы.

— Почему так далеко забрели?

— А близко их нет… Мы на Долгую поляну, там завсегда крупные бывают ягоды.

Стражник глядел на нас нехорошими, колючими глазами так, будто хотел насквозь проколоть ими. И, подобрав поводья, проговорил:

— На Широкий дол не ходить, траву не мять, слышали? — погрозил он нам нагайкой.

— Нет, мы туда не пойдем! — облегченно передохнув, сказали мы.

— Ну, то-то же, — промолвил стражник, тронув коня, и, как нам показалось, подозрительно поглядел на наши кузовки.

Проводив взглядом стражника, мы с Яшкой так припустились бежать под уклон, что только пятки засверкали. Мы боялись, как бы стражник не воротился и не спросил нас: «А ну-ка, друзья, покажите, что тут у вас есть в кузовках?.. Где это вы взяли такие бумажки и газету, в которых против царя и графа написано?..»

Мы бежали рысью до самого леса и только там, на Долгой поляне, собирая чуть порозовевшую клубнику, успокоились. Ягод было много, и мы быстро наполнили ими наши кузовки. А потом поели и направились в имение.

Нам повезло. Дядя Игнат как раз был на месте. Искать его не пришлось — мы тут же на него наткнулись. Он так обрадовался «гостинцу», что обнял нас и расцеловал. А когда мы уходили домой, проводил с полверсты.

— Ну, бегите, — сказал он, прощаясь с нами. — Да поклон от меня большущий передайте Роману, Григорию с дядей Максимом и всем остальным мужикам…

Домой мы с Яшкой возвратились еще засветло. И возвратились без кузовков и без ягод.

Сбыла полая вода, смолкли в приречных вербах соловьи. Теперь им не до песен — они выкармливают своих птенцов, только что появившихся на свет. Дядя Максим как-то рассказывал нам с Яшкой, что соловейка — большой мастер петь и нет на всем белом свете другой такой птицы, которая бы пела лучше. Да только это не наша птица, не мужицкая.

— А чья же? — спросили мы.

— Барская, — ответил дядя Максим. — Все больше по ночам распевает, для господ. Да и песни соловейкины не совсем понятны нам. Они не радуют, не веселят душу. Вот жаворонки и ласточки — эти роднее и ближе нашему брату. Одни под синим небушком, над полями широкими день-деньской поют, заливаются, другие все лето возле наших дворов живут, под крышами сараев гнезда себе свивают. Всегда их видишь, всегда они у тебя на глазах, резвятся, щебечут — сердце не нарадуется!..

И вот, когда перестают петь соловьи, наступает сенокос.

Дозревают густые высокие травы на дальних заливных лугах, резко, надтреснуто кричат коростели. В низких, сырых местах кружится и звенит комариная пурга. В оставшихся от половодья баклушах — маленьких пересыхающих озерках, — не подозревая скорой своей гибели, спокойно разгуливают пучеглазые щурята весеннего вывода, успевшие вырасти с палец, а некоторые и больше.

Дальние луга принадлежали Карпу Ильичу Табунову. Купил он их за бесценок у разорившихся вконец поселковых мужиков. Сена каждый год накашивали здесь много. Одни табуновские работники не справлялись с делом, не успевали вовремя закончить сеноуборку, и Табунову приходилось нанимать косцов — тех же поселковцев, у которых были куплены луга. Но когда поселковцев выгнала из своих насиженных углов злая мачеха-нужда — кого батрачить в город, кого в графское имение, — Табунову пришлось нанимать зареченцев или мужиков из соседних деревень.

В один из воскресных дней, после обеда, Табунов пожаловал в наш конец. У избы Романа Сахарова собрались почти все безлошадники. Карп Ильич разгладил бороду, прищурил маленькие, немного с раскосом плутоватые глаза и степенно сказал:

— На дальних лугах дня через три косить можно. И я так решил: чем нанимать чужих, лучше своих подрядить. Как вы, мужики, согласны?

Мужики переглянулись и ответили:

— Почему же не согласиться? От работы мы никогда не отказывались. — Потом кивнули в сторону Романа Сахарова, молча сидевшего на завалинке: — Давай, Роман, будь за старшего, договаривайся.

Роман встал и, заложив за спину руки, проговорил:

— Что ж, договариваться так договариваться. Косить только или вместе с уборкой? — спросил он Табунова.

— И косить и убирать — все честь по чести, — ответил Карп Ильич. — А стога метать круче, каждый стог огородить плетешком. Наперед скажи: косить чисто, около кустов траву не оставлять, работать по-божески, честно.

— Та-ак, — протянул Роман. — Ну что ж, мы согласны. Только и за работу платить нам по-божески, честно.

— Как другим, так и вам, — сказал Табунов, прищуро косясь на Романа. — Тридцать копеек на день и мои харчи. В обед и ужин мясной приварок будет.

— Харч добрый, — сказал Роман. — Но вот плата не совсем подходящая. За лошадиную работу — тридцать копеек на день! А день — год целый. Это уж совсем не по-божески.

Табунов сдвинул картуз на затылок и долго вытирал вспотевший лоб большущим клетчатым платком.

— Поселковские мужики завсегда оставались довольны моей платой, — сказал Карп Ильич после минутного молчания.

Роман помрачнел и, окинув Табунова колючим взглядом, проговорил:

— А почему же поселковцы от твоего-то довольства без лугов остались да ушли из своих углов куда глаза глядят?

Табунов часто заморгал раскосыми глазками и неопределенно ответил:

— Может, жить не умеют, а может, счастье захотели искать, как твой Гурьян. Судьба человеческая от бога зависит…

— Не от бога, а от нас самих, — горячился Роман. — Силы у нас много — любую гору можем столкнуть, ежели навалимся все дружно.

Табунов махнул рукой:

— Ну, ты, Роман, почнешь свои притчи рассказывать, тебя не переслушаешь! Давай ближе к делу. Время не ждет, каждый час дорог. Перестойная трава все равно что солома.

— Вот это справедливо, — свертывая цигарку, проговорил Роман. — Вовремя-то убранное сено — малина, а без время — горькая калина. Ну, а за тридцать копеек мы тебе не работники. Так, что ли, мужики, или кто-нибудь из вас и за эту плату согласен?

— Нет, не согласны! — гудели мужики.

А Матвейка Лизун, болтая пустым рукавом, подошел к Табунову и, как глухому, прокричал на ухо:

— Такая плата, какую ты, Карп Ильич, назначил, — это вот нам, одноруким, подходит, а которые с двумя руками — им обидно.

Табунов потеребил себя за ухо и покрутил головой.

— Ты, Матвей, работяга, я знаю. За тобой и с двумя руками не каждый угонится. Ну, а сколько бы вы хотели? — спросил Карп Ильич, обращаясь к Роману.

— Шесть гривен на день с хозяйскими харчами. Ребятишкам, вот таким, как они, — кивнул Роман на меня и на Яшку, — по двадцать копеек — они мастера копны подвозить; бабам, которые будут только сгребать сено, — по сорок копеек. И хоть завтра же в луга можно ехать.

— Нет, я вижу, мужики, вы работать не хотите, ежели такую цену заломили, — недовольно проговорил Карп Ильич и весь как-то взъерошился, стал еще шире, волосатее.

— Нужды у нас по самое горло, — сказал Роман, — и без работы нам, как без воздуха, жить нельзя. Степные травы куда легче косить, и то, бывало, дороже за них брали. А в дальних лугах трава по пояс — ой как солоно будет!

— Так сколько же вы делом возьмете? — спросил Табунов.

— Мы делом сказали, — спокойно ответил Роман. — Меньше ни одной копейки.

— Ну, вот что: ни вашим, ни нашим — сорок пять копеек на день мужикам, тридцать — бабам и пятнадцать ребятишкам. Согласны?

— Нет, — решительно покачал головой Роман и сел на завалинку.

— Тогда как хотите. Найму других.

Карп Ильич нахлобучил картуз на самые глаза, круто повернулся и ушел. Мой отец высказал предложение:

— Может, мужики, согласимся? А то пойдет да наймет других, вот мы и останемся, как раки на мели.

Роман твердо заявил:

— Соглашаться не будем. Заплатит столько, как мы запросили, никуда не денется. А других сейчас не найдет, потому что все работают. Это я хорошо знаю.

— А вы думаете, мужики, он по-первому к нам пришел? — сказал дядя Максим. — Как бы не так! Мы у него поперек горла стоим. Посовался везде, видит — никого нет, давай нас обхаживать. Ну и хитрец, псовая душа!

После этого дня Карп Ильич приходил в наш конец еще раза два, рядился с мужиками, набавлял по пятаку и снова уходил ни с чем. Мужики стояли на своем и никак не хотели уступать Табунову. А время шло. Наступила пора сенокоса. И вот на четвертый день, рано утром, Карп Ильич подъехал к Романовой избе на буланом жеребце, запряженном в двухколесную рессорную таратайку. Роман издали увидел Табунова и вышел ко двору. Карп Ильич встретил его притворно добродушными словами:

— Придется уважить вас, уж больно косцы вы хорошие. Быть по-вашему. Собирай, Роман, людей и нынче же в луга.

Из переулка вышел Дорофеич, Яшкин дедушка. Он приблизился к таратайке и низко, до земли, поклонился Табунову.

— Христом-богом прошу тебя, Карп Ильич, возьми и меня в луга! Из-за харчей пойду…

— В лугах для тебя работы нет, — буркнул Табунов. — Твое дело — на бахчах в шалаше сидеть да ворон пугать.

— До бахчей-то, Карп Ильич, еще недели три ждать. А я из сил выбился, на кусок хлеба негде добыть. Сделай божескую милость, возьми. Я там кашеварить буду, дровишки собирать. Делов, чай, и для меня найдется…

— Мне косцы нужны, а не кашевары. Много вас тут найдется на дармовые-то харчи.

— Так что же, не возьмешь, значит? — спросил Дорофеич дрогнувшим голосом.

В его тусклых, слезящихся глазах вспыхнул гнев. Он выпрямился и, часто дыша, ожидал ответа. Но Табунов молча отвернулся и чуть натянул вожжи. Жеребец звучно фыркнул, озорно притопнул передним копытом, обдав Дорофеича мелкими комьями земли, потом сильно рванулся вперед. Таратайка припрыгнула и мгновенно скрылась в облаке пыли.

Первое «чудо» произошло весной, на самую пасху. Одна из улиц на Жареном бугре, вдоль оврага, стала оседать. Домишки опустились сначала на пол-аршина, а потом и больше. Раньше всех заметила это происшествие Арина Сурчиха, потому что изба ее ниже других присела на корточки и вот-вот свалится в овраг.

— Спасители-угодники! Светопреставление наступило! — кричала она на всю улицу. — Поглядите-ка, люди добрые, улица наша в преисподнюю проваливается!..

Весь народ поднялся на ноги: конец света начинается!.. Тут провалится не только одна улица на Жареном бугре, но может ухнуть в тартарары все Заречье.

Молился и старый и малый. Двое суток по всей улице на Жареном бугре ходили с иконами, кропили землю «святой» водой и слезами, просили бога смиловаться над зареченцами, отвести от них страшную беду и направить ее на каких-нибудь басурманов.

И что же? Бог, видимо, «пожалел» зареченцев, отвел от них «страшную беду»: ни один домишко на Жареном бугре больше уже нисколько не оседал.

Совершившимся «чудом» заинтересовались в уездном городе Сызрани. Вскоре оттуда к нам в Заречье приехали три ученых человека, как сказывал мне и Яшке дядя Максим. Эти люди прощупали, исследовали весь склон, по которому лепились домишки, и определили, что тут много десятков лет назад была свалка. От уплотнения навоза произошла осадка почвы, а вместе с ней осели и старые, покрывшиеся мхом избы.

Ученые люди сделали свое дело и уехали. А зареченцы после этого долго смеялись над Ариной Сурчихой и над «светопреставлением».

Но вот пришел конец нашему детству. Осенью Яшку мать отдала в работники к зажиточному мужику Семену Гавриловичу Сухову, а меня, по настоянию матери, отец решил отвезти в город. В день расставания — это было в воскресенье — Яшка все время сидел у нас в избе. Мать с утра нарядила меня в чистую рубаху. Она была необыкновенно ласкова со мной, без умолку говорила, наставляла меня, чтобы я в чужих людях не баловался, слушался старших и доходил до дела. Мать суетилась у печки, и я видел, что она часто прикладывает к глазам конец фартука и тихонько плачет.

Мы с Яшкой то уходили во двор, то опять входили в избу. Пришла Яшкина мать, тетка Ольга, и, поздоровавшись, спросила:

— Здесь, что ли, мой-то?

— Здесь, Ивановна, здесь, — ответила моя мать. — Последний денек вместе, не наглядятся друг на дружку.

— В Самару, значит, решили? — усаживаясь на лавку, спросила тетка Ольга. — Нынче?

— Да, вечером, — тяжело вздохнув, ответила мать. — Может, и до дела дойдет.

— А то как же, — сказала тетка Ольга и начала рассказывать о том, на каких условиях она отдала Яшку в работники.

Мы с Яшкой опять вышли из избы и направились за огороды, к речке.

День стоял солнечный, тихий. Вдали, за выгоном, виднелись деревья с чуть пожелтевшими листьями. Над нами пролетела огромная стая воробьев и скрылась. Тоскливо и грустно было кругом.

Мы долго стояли молча, смотрели вдаль, на широкие просторы лугов, на Волгу. Все родное, близкое теперь казалось таким далеким, неприветливым.

Яшка вдруг отвернулся от меня и стал беспощадно срывать пересохшие метелки воробьиного проса. Он мял их в руках, потом безразлично бросал под ноги и втаптывал в рыхлую серую пыль.

— Взял да и не ехал бы в Самару! — промолвил Яшка после некоторого молчания. — Одному там пропасть можно.

— Да, «не ехал бы»! — сказал я. — Как тут не поедешь, когда и рубаха уже новая надета!

— А ты бы не соглашался.

Но тут я ничего не мог сказать Яшке, потому что мне и самому вдруг захотелось уехать в город. Будто угадав мое желание, Яшка сердито швырнул в сторону вырванную с корнем метелку воробьиного проса и дрогнувшим голосом сказал:

— Ну и поезжай, не больно жалко!

— И поеду, а тебе что! — любуясь новой рубахой, проговорил я.

Яшка тер ладошкой глаза и морщил свой маленький носик. Узкие, острые плечи его тихонько вздрагивали. Мне стало нестерпимо больно, точно меня кто уколол острой иглой. Я подошел к товарищу и, заглядывая ему в лицо, спросил:

— Зачем ты, Яш?.. Не надо.

— Это я так просто… глаза чешутся.

— А ты не чеши — болеть будут, — сказал я.

Но и у самого вдруг «зачесались» глаза, и я тоже стал тереть их ладошкой.

Послышался голос моей матери:

— Васярка, домой иди, а то на пристань скоро!

Яшка пошарил в кармане и, взглянув на меня, сказал:

— Вась, на, возьми себе этот ножичек. Мне мама другой купит… Может, и не увидимся больше никогда…

Это был тот самый маленький складной ножик с костяной ручкой, которым Яшка всегда хвалился и дорожил больше всего на свете.

А когда мы вернулись в избу, я подарил Яшке три свои удочки: одна из них была с крашеным поплавком, «самая счастливая».

На закате солнца мы с отцом отправились на пристань. Пристанщик Филипп Захарыч, большой любитель поговорить, поздоровался с отцом и спросил:

— В Самару, Григорьич?

— Да. Хочу сынка определить куда-нибудь.

— Ну, на ваканцию, значит!.. Дело хорошее. А сколько ему годков-то?

Отец помедлил с ответом, потом сказал:

— Васярке? Тринадцать годов скоро будет.

— Так, так… — И Филипп Захарыч завел с отцом длинный разговор.

Пароход пришел с большим опозданием — за полночь. Быстро подали трап.

Филипп Захарыч, погладив маленькую курчавую бородку, важно объявил:

— Кто до Самары, пожалте…

Отец взял меня за руку. Яркие электрические огни парохода до боли резали мне глаза. Я шел и засматривался на каждый предмет. Пароход казался мне необыкновенным, сказочным, хотя ничего сказочного в нем не было — грязный купеческий пароходик местной линии.

Не успели мы усесться в четвертом классе, на корме, как послышался первый гудок, за ним — второй и третий.

— Отходит, — сказал отец и сел на свернутый канат.

Корпус парохода дрогнул. Тяжело проскрипели кранцы, захлопали плицы колес по быстрой черной воде.

Отец встал и подошел к борту. Указывая на берег, он сказал мне:

— Смотри, сынок, смотри… — и крепко-крепко прижал меня к себе.

Я стоял и не мигая смотрел на родной берег, на удалявшийся дебаркадер, на догоравший костер, оставленный пассажирами.

В Самару приехали утром. Было еще рано, однако набережная кишела людьми. Тут были грузчики, кочегары, плотовщики, механики. В рваной одежде, небритые и непричесанные, они искали работу — поденную, рейсовую, постоянную, встречали пароходы, предлагали пассажирам свои услуги — за пятачок снести багаж. От Успенского спуска до Струковского сада по берегу тянулись лабазы, склады и пристани хозяев-пароходчиков. По одной стороне набережной лепились друг к другу ветхие тесовые харчевни, «обжорки», бакалейные и хлебные лавки. Толстые горластые торговки наперебой зазывали прохожих «откушать горячих щей», сваренных из мясных отбросов. В калачных рядах и за трактирными стойками — пузатые, при часах хозяйчики, стриженные под «горшок», с широкими, как лопата, бородами, — апостолы и царьки Двадцатого квартала. Возле трактира Парашина монотонно завывала шарманка, дремал в клетке желтобрюхий облезлый попугай, предсказывающий беды и счастье. Фокусники собирали вокруг себя большие толпы зевак, глотали аршинные шпаги, совали себе в нос кривые иглы, сопровождая свои «номера» неизменными выкриками: «Алле!» Под шарманку, под гремучий бубен пела осипшим голосом молодая женщина с восковым лицом, увешанная разноцветными стеклышками бус. Пела протяжно, заунывно:

Слышались гудки привальные, гудки отвальные. Над пристанскими воротами по всему берегу приколочены большие и малые вывески с надписями: «Буксирное пароходство Мешкова» или «Товаро-пассажирское пароходство сенгилеевского купца Флегонта Баукина, линия Самара — Казань». От спуска Заводской улицы шли конторы крупных пароходств: «Кавказ и Меркурий», «Русь», «Самолет».

Мы с отцом шли по пыльной, в ямах, улице, и мне становилось как-то жутко.

— Не останусь здесь! — плача, крикнул я и крепко ухватился за отцовский пиджак.

Отец забеспокоился и ласково сказал:

— Ну что ты, сынок, чего испугался? Это тут, на набережной, плохо, а там, в городе, хорошо. В воскресенье на Ильинку сходим. Там по праздникам бо-ольшущие базары бывают. Лимонаду из стеклянного кувшина попьем, на карусели покатаемся, петрушку-кловуна в балагане посмотрим… А сейчас вот в трактир зайдем, чайку попьем, позавтракаем и к дяде Егору на квартиру подадимся.

Желая задобрить меня, отец купил фунт ситного и полфунта колбасных обрезков. В трактире сидели долго. Отец любил чаевничать и с маленьким кусочком сахару выпивал по нескольку стаканов чая.

— Будешь при месте, сынок, смотри слушайся старших, уважай их да старайся скорее до дела дойти… С ремеслом в руках не пропадешь, — отхлебывая из блюдечка чай, говорил он.

— Боязно мне оставаться здесь одному, — сказал я.

— Ничего, привыкнешь, — уговаривал отец. — А ты думаешь, нам с матерью легко отдавать тебя в чужие люди? Нелегко.

Отец смотрел на меня грустными немигающими глазами. Я перестал плакать. Низенький сухощавый половой с желтыми от табачного дыма усами поставил на стол вновь наполненный кипятком чайник и спросил отца:

— Это твой сынишка?

— Да, мой, — почтительно ответил отец. — К месту куда-нибудь хочу определить.

— Ну что же, это неплохо, — сказал половой, взглянув на меня. — Только вот что скажу, паренек: город не любит растяп и плакс. Город, что боров — хрюкнет и съест. Уши не вешай, держись бодрее. Так-то вот.

Отец молча улыбался. А минутку спустя спросил:

— Сколько с нас, почтенный, за чаек?

Заплатив за чай, мы с отцом пошли в город к нашему земляку, мастеру по строительному делу Егору Фомичу.

Афимья Милёхина — женщина работящая и умная. Восьмой год уже вдовой, а хозяйство у нее не хуже, чем у любого мужика. Сорок лет стукнуло Афимье, а она — конь конем! Никакая работа не тяжела. С работы вернется, ведро холодной воды на себя выльет, вытрется сухо — и за ужин сядет. Оттого-то, должно быть, и похожа Афимья на двадцатилетнюю девку. Румяная, телом упругая, словно налитая свежим соком береза. Голос у Афимьи звонкий, задорный.

Как бы ни устала в поле Афимья, а выписанную из области газету просмотреть всегда хватало сил и времени.

За грамотность, за активную работу на селе и за то, что знает Афимья всякие порядки, прозвали ее Дошлой. Своими дельными советами не раз выручала Афимья баб из беды. «Словно аблакат» — говорили о ней в селе. Мужики же посматривали на Афимью косо: любила она вмешиваться в семейную жизнь, заступаясь за побитых жен да разъясняя бабам их права.

Много ругани получала от мужиков Афимья и в глаза и за глаза. Зато бабы горой стояли за свою защитницу. Некоторым она дороже матери родной была.

Изба у Афимьи крепкая, просторная и для всяких собраний очень удобная.

Тихие мартовские сумерки занавесили окна синим сарафаном. Легкий морозец развесил по скатам крыш ледяные длинные сосульки — последнее свое украшение в этом году. К тетке Афимье со всех улиц села шли женщины. Лица были серьезные, озабоченные. Многие ушли, не сказавшись мужьям.

Через полчаса изба была битком набита.

— Начинать бы пора! — крикнула одна из женщин.

Афимья проворно накрыла стол праздничной скатеркой, поставила пузырек с чернилами, а вместо председательского звонка положила самоварную крышку.

— Ну что ж, бабоньки, давайте выбирать президиум, — деловито обратилась она к собравшимся.

— Чего тут выбирать. Садись ты, Афимья, за председателя, Парашка Миколаева за секлетаря сойдет. Вы у нас только и грамотные во всем селе! Кому же больше? — в один голос закричали женщины.

— Значит нас с Парашкой? Ладно!

Афимья обвела всех ласковыми глазами.

— Ну а теперь, бабоньки, давайте еще выберем двух членов в президиум, чтоб все по порядку было.

Горохом посыпались имена:

— Дуню Куропатку! Пущай посидит, она в положенье!

— Лукерью Савоськину!

— Митревну! Она впереди стоит, ей ближе!

Когда президиум в полном своем составе уселся за стол, Афимья постучала ножом о самоварную крышку и, выпрямившись во весь рост, объявила:

— Собранье считаю открытым! — А потом добавила: — Хотя вы, бабоньки, и знаете, о чем будет речь на нонешнем собрании, но для порядку секретарь вам прочтет сейчас повестку дня. Читай, Параша!

Параша громко прочитала:

— «О закрытии винной лавки в нашем селе».

Афимья обратилась к собранию:

— У кого, бабоньки, наболело на душе, выкладывайте всё наружу!

И словно по команде раздались со всех концов жалобы:

— Наболело, вот как наболело, инда моченьки нету! Самогонку изничтожили, думали, перестанут наши мужики теперь пьянствовать, ан нет! Лавка винная открылась. Только мы больше терпеть не хотим! Кто самогонные аппараты громил? Мы! Кто у Фильки Косого целое заведенье открыл? Опять же всё мы, бабы! И теперь мы тебя, Афимья, сообща просим: запиши наши слова, чтобы лавку эту самую у нас поскорей прикрыли. От нее нам, бабам, мука одна!

С порога избы, стараясь всех перекричать, жаловалась Марья Емелькина:

— Афимьюшка, ягодка! Мой-то Игнашка, рябой черт, штоб ему ни дна ни покрышки, другой месяц пьет! Три овцы пропил! Шерсти поярковой пятнадцать фунтов пропил! Все, говорит, пропью! Што я с нем теперь поделаю? Измучилась я вся. Сил моих нет! Ты, ягодка, запиши все это в бумагу-то!

В избе стояла духота, словно в только что вытопленной бане. Семилинейная лампа подмигивала и коптила. Женщины поминутно вытирали градом катившийся с лиц пот. Раскрасневшаяся Парашка, задорно приподняв голову, отчетливо, без запинки читала постановление:

— «Ввиду того, что наши мужики пьют без разбору — в будни и в праздники, а еще потому, что есть у нас такие, как Игнашка Емелькин, и много других, которые пропивают скотину и вообще крестьянский инвентарь, а пьяные мудруют над своими женами, устраивают драки и всякое озорство, поэтому мы, бабы, а по советским законам — гражданки села Лосевки, на своем общем собрании единогласно постановили просить районный центр прикрыть в нашем селе винную лавку. Афимью Милёхину единогласно избираем, чтобы безотлагательно ехала в район, хлопотать о нашем решении».

— Ну, бабоньки, все ли понятно? Может, еще что добавите? — обратилась к собранию Афимья.

Женщины, сияющие и довольные, дружно закричали:

— Все до капельки понятно, ягодка! Все хорошо, и добавлять больше нечего.

— Тогда, бабоньки, собранье наше объявляю закрытым!

На второй день после собрания тетку Афимью провожали в город. От села до железнодорожной станции двадцать километров. Брат Парашки Миколаевой Матвейка изъявил согласие подвезти Афимью до станции.

В городе Афимья первым долгом пошла в исполком.

Там она — прямиком к секретарю Шурыгиной. Худощавая смуглая женщина с черными, как деготь, волосами внимательно выслушала Афимью. Потом ласково хлопнула ее по плечу:

— Ладно. Постараемся сделать все, что можно. А ты пока поезжай домой, чего тебе в городе зря проживаться. Решение получите по почте.

Распрощавшись с Шурыгиной, Афимья поехала в Лосевку. В сердце она везла радостную надежду.

И действительно, через две недели пришла в Лосевку бумага с печатью. Получив эту бумагу, Афимья сейчас же послала оповестить село насчет собрания.

По одной стороне села бегал Степка Разуваев, курносый мужик в вытертом полушубке, по другой стороне — долговязый Спирька Шугай. Они стучали в ставни палками и что было мочи кричали:

— Екстренно на собранье!

Если кто-нибудь спрашивал, что за собрание, они, не останавливаясь, отвечали:

— Придешь — узнаешь!

На собрание пришли все — и мужики, и бабы, и ребятишки.

Сборная изба не смогла вместить в себя всех собравшихся. Запоздавшие стояли во дворе.

Собрание открыл председатель сельсовета Семен Пыхтов. Поднявшись со скамейки и оперевшись обеими ладонями о край стола, он громко сказал:

— Граждане! На основании коллективного ходатайства всех женщин нашего села о закрытии существующей у нас винной лавки сегодня мы получили постановленье. Насчет этого постановленья сельсовет и решил срочно собрать всех вас. Иван Спиридонович сейчас зачтет вам бумагу.

Кончив говорить, он выпятил грудь и повел по сторонам остриженной «под ерша» головой.

Секретарь сельсовета Иван Спиридонович откашлялся и, поправив на носу связанные ниткой очки, начал читать:

— «Лосевскому сельсовету. Копия Буровскому рику и отделению Центроспирта, — вычитывал слово за словом секретарь. — Рассмотрев ходатайство лосевского женского актива о закрытии винной лавки в Лосеве, Сыровской районный исполком постановил просьбу эту удовлетворить. Винную лавку закрыть с момента получения данного постановления».

Кончив читать, Иван Спиридонович перевел дух и осторожно опустился на лавку. Сняв очки, он вытер потную лысину.

В избе стояла тишина.

Общее молчание нарушила Марья Емелькина. Возбужденно сорвав с головы платок и махая им, она закричала:

— Молодец, Афимьюшка, что надоумила нас! Не ждали мы, что наша бабья просьба так скоро будет исполнена. А мой-то Игнашка, мой-то пьяница разнесчастный, опять было собрался овцу продать. А теперь вот на — выкуси. Как раз перед праздником, вовремя пришла эта бумага.

Марью поддержали все бабы. Раздались десятки голосов:

— Как раз вовремя. Председатель, действуй по постановленью. Айда все вместе закрывать лавку. Чтобы при нас и все печати положили.

Кто-то из мужиков с досады хлопнул об пол шапкой. Но когда мужик трезвый, храбрости у него наполовину меньше. Это пьяному море по колено. А трезвый понимает, что против собрания не пойдешь.

Афимья, не замечая враждебных взглядов мужиков, цвела общей бабьей радостью.

Хотя у нее не было пьяницы-мужа, ее никто не бил и не пропивал ее трудов, однако бабьи слезы были горьки и ей. Бабьи синяки были больны и ей. Подбодренные, улыбающиеся женщины окружили ее тесным кольцом и наперебой говорили:

— Спасибо тебе, что научила. А то бы мучились по-прежнему.

Председатель искал в шкафу сургуч и прятал в карман аккуратно завернутую печать.

Постановление нужно было выполнить немедленно.

В субботу, перед вечером, ко двору Никодима Шапкина на гладком буланом жеребце, в тарантасе, с грохотом подкатил запыленный, бородатый человек в поддевке. Пока седок не торопясь вылезал из тарантаса, буланый беспокойно бил о землю копытом и, всхрипывая, тряс косматой гривой. Из калитки навстречу выбежал хозяин, Никодим Силыч.

— А… Стратонт Иваныч! Добро пожаловать. Нежданно-негаданно. Милости просим, дорогой гостюшка…

Приятели любезно трясли друг другу руки и улыбались в широкие бороды. Через полчаса они сидели в горнице за накрытым праздничной скатертью столом и пили чай с сотовым медом.

Хозяйка, Глафира Мироновна, усердно потчевала гостя и, не давая ему толком отдышаться, наливала стакан за стаканом густо заваренного «любительского» чая. Разговор за чаем был оживленный… Говорили о трудной жизни, о скоте, о пасеках, о продналоге; подсчитывали барыши. И казалось, что этому разговору не будет конца… Стратонт Иваныч шумно крякнул и, вытирая вспотевшую лысину большим грязноватым платком, решил приступить к делу.

— А я к тебе, Никодим Силыч, с агромадной просьбой… Сделай божеску милость, помоги оборудовать махонькое дельце. Деньжонок хочу попросить в кредитном товариществе, сот пяток… Позарез нужно. Из-за этого все дело стоит. А у тебя, я слыхал, в кредитке сподручный человек имеется, не просто так себе, какой ни на то, а самый наглавный. Так вот — нельзя ли как-нибудь это дело мне смозговать… Уж я бы в долгу не остался. А не то прямо зарез.

Никодим Силыч опрокинул кверху донышком допитый стакан и, отодвигаясь от стола, визгливо чихнул. Собрав рыжую бороду в кулик, он как-то нерешительно заговорил:

— С моей стороны, Стратонт Иваныч, препон никаких не будет. Я, как говорится, для дружка и сережку из ушка. Председатель нашей кредитки, верно, человек, сподручный мне. Выручал он меня, можно сказать, из беды не раз. За это ему спасибо большое. Хошь и коммунист, а мужик, можно сказать, обеими ногами на нашей точке. Человек он компанейский, любит поговорить и выпить. Таких людей поискать… Но… дело вот в чем. Нынче у нас что?.. Суббота. Так. Завтра, значит, воскресенье христово. Вот завтра как раз и удобно бы было заманить его в гости. А там уж говори — дело сделано… Но вот немножко не того. Дело-то, говорю, не того, Стратонт Иваныч. Комиссия будто какая-то приехала из уезда… Вроде чтой-то проверять или еще зачем. Шут их разберет… Ну вот, наш председатель кредитки (Савелием Кузьмичом он обзывается) и ходит теперь, как ровно чумной. Встретил я его как-то, а он туча тучей. Я картуз приподнял, а он мне ни здорово, ни прощай. Уж не с ума ли спятил, дьявол голоштанный, пра. Вот тут и выходит, вроде как запятая. Хошь и сподручный человек он, этот самый Савелька, сукин кот, а перед начальством все же, видать, не хочет уронить себя лицом в грязь… Этак, пожалуй, завтра не придется нам заманить его, шельму, в гости-то. Вот ведь дело-то в чем.

— Ну, хватился… Комиссия твоя чуть свет уехала… Своими глазами видела, — перетирая чайную посуду, нараспев протянула Глафира Мироновна.

Приятели враз повеселели и переглянулись.

— Значит, дело, говори, сделано, — уверенно проговорил Никодим Силыч и в такт шлепнул по столу крупной, волосатой пятерней.

После обедни Никодим Силыч с гостем сидели в горнице за столом. Глафира Мироновна возилась на кухне и раскладывала по тарелкам закуски. Приятели поминутно приподнимались с мест и пристально всматривались в окна, нетерпеливо ожидая «сподручного человека», — председателя кредитки Савелия Кузьмича, который обещал непременно зайти. Никодим Силыч рано утром, до солнышка, чтобы никто не заметил, сходил на дом к Савелию Кузьмичу и пригласил его к себе в гости. Савелий Кузьмич охотно согласился и дал слово.

На столе появились окорок, три бутылки с белой головкой и пироги со всевозможной начинкой. Жареного поросенка хозяйка придерживала пока на шестке, чтобы не остыл. Но вот дверь в заднюю половину избы проскрипела ржавыми навесами, и в кухню вошел Савелий Кузьмич. Приятели вскочили, побежали навстречу.

Ухватив под руки дорогого гостя, они увлекли его к накрытому столу, в горницу, и усадили на заранее приготовленное место.

Хозяин суетился вокруг стола, смахивал ладонью невидимую пыль со скатерти и виновато бормотал:

— В четыре глаза смотрели тебя, Савелий Кузьмич, и все-таки не углядели, как ты прошел мимо окон… А уж Стратонт Иваныч у меня и нос повесил: думал, что ты не придешь.

— Отчего не прийти… По гостям я ходить люблю. По мне хоть каждый день компания, и то не прочь, — посматривая на окорок и на белые головки, сказал Савелий Кузьмич и придвинулся ближе к столу.

Глафира Мироновна, выпятив важно грудь, выплывала из кухни с жареным поросенком.

Гости выпили по второму стакану, разговор оживился. Савелий Кузьмич после каждого стакана водки без особого потчевания наваливался на окорок, уничтожал кусок за куском вкусно подрумяненного поросенка, аппетитно похрустывая молоденькими, хрящеватыми косточками…

Никодим Силыч пододвинулся ближе к Савелию Кузьмичу и решил закинуть словечко относительно денег. Он хлопнул Савелия Кузьмича по плечу и лукаво подмигнул приятелю. Затем громко заговорил:

— Эх, мил человек, Савель Кузьмич. Мужик ты, можно сказать, душа… Весь в покойного родителя (царство небесное Кузьме Лексеичу). Простяк тоже был, у-ух простяк!.. — Никодим Силыч притворно сощурился и покрутил головой. Наполнив стаканы водкой, он заговорил вкрадчиво:

— Просьба к тебе есть, Савелий Кузьмич… Приятелю моему, Стратонту Иванычу, деньжонок требуется… сот пяток. Уж не откажи, устрой. В долгу не останется.

Савелий Кузьмич поднял кверху руку:

— Понимаю, Никодим Силыч, все понимаю. Разве я когда-нибудь отказывал в просьбе. Никогда. Но… теперь не могу. Не могу, Никодим Силыч… В церковь — богу молиться — теперь я могу ходить, безо всяких; с попом здороваться — тоже без стеснения могу; опять же вот — в гости к вам ходить завсегда могу, даже с превеликим моим удовольствием, а насчет денег — крышка…

Приятели недоумевали. Они настороженно слушали Савелия Кузьмича и решили, что он «переложил лишнего», не соображает, что говорит. Но Савелий Кузьмич говорил вполне нормально и серьезно. Выпив залпом вновь налитый ему стакан, он, не закусывая, сочно сплюнул под стол и вновь продолжил заплетающимся языком:

— Не в моей власти теперь кредиты выдавать, друзья мои… Был я для вас Савелий Кузьмич, а теперь стал опять Савелька, пропащая голова. Потому как я был, так сказать, с вами в близких прикосновениях и так далее, то меня признали врагом советской общественности и, как говорится, врагом государства, а посему и вычистили из партии. И, так сказать, отстранили от занимаемой должности. Эх, друзья мои… Никодим Силыч… Горе у меня большое: ни вином залить, ни сном богатырским заспать. Через кого пострадал?.. Сам себе петлю накинул на шею. Что буду делать с семейством… Выручай, Никодим Силыч. Помоги хозяйство на ноги мало-мало поставить… Больше у меня выхода нет…

Приятели взметнули бороды, словно густые березовые веники, и в упор вывалили покрасневшие глаза на Савелия Кузьмича. Никодим Силыч приподнялся со стула и, выпрямившись во весь рост, бросил Савелию Кузьмичу:

— Значит, взаправду говоришь это?..

— И-истинная правда, Никодим Силыч, — простонал Савелий Кузьмич и уронил пьяную голову на край стола.

— Вон што!.. — комкая широкую бороду крепкой пятерней, прошипел Никодим Силыч и раздраженно громыхнул кулаком по столу. — Выходит, ты есть негодный елемент, а в честный дом зашел пить-есть… Пользы от тебя теперь никакой, што от козла молока… А гостей нам таких не нужно. Много вас найдется таких обжор… Вон из мово дому, пес голодраный! Штоб и духом твоим не пахло.

Никодим Силыч топал по полу тяжелыми опойковыми сапогами, как разъяренный жеребец, и продолжал неистово кричать:

— Вон, говорю, из мово дому!.. Ноги твоей штоб больше не было у меня в дому, сво-лочь…

Вставая неуклюже на ноги и опираясь о стол, Савелий Кузьмич с трудом приподнялся с места. Он, видимо, хотел дать отпор Никодиму Силычу действием или словом, но у него ничего не вышло. Пол под ним закачался и полез к потолку. Голову будто нахлобучил какой-то звенящий котел, а в широко раскрытых глазах рябила зеленая, беспросветная муть. Сделав шаг вперед, он, словно подрезанный дубовый кряж, изо всей силы грохнулся на пол.

В церковной ограде готовились к снятию колоколов: разматывали веревки, тесали жерди, налаживали старый заржавленный блок. День был праздничный. В овчинных тулупах и полушубках люди шли на церковную площадь, тая небывалое любопытство.

Тимошка Пузан, юркий черномазый мужик, к тому же страшный балагур, стоял на колокольне и, свесившись вниз, кричал в толпу:

— Эй, вы! Православные во Христе, куды до звону прете! Ха-ха-ха! — И, высморкавшись, закричал еще громче: — Граждане, клад нашел!

— Штаны, что ля, поповские?! — кричали из толпы.

— Нет, окромя шуток…

— Чего же ты там разнюхал, шут гороховый?

— Дерьма птичьего пудов десять, вот чего!

— Это нам пригодится для удобрения…

Дядя Юмат, запрокинув голову, кричал Тимошке надрывным, бабьим голосом:

— А ну, Тимош, напоследок-то стрезвонь!

Тимошка не был звонарем, а трезвонил почище любого звонаря. Подхватив слова дяди Юмата, со свойственной ему веселостью, ответил:

— Есть такое дело! — И, забрав в руки узловатые веревки от колоколов, натянув их словно вожжи впряженной тройки, гулко прорезал утреннюю морозную тишину, весело и в такт выговаривая:

Около ограды задавали трепака собравшиеся мальчишки, обращая на себя внимание всей толпы. Мужики весело разговаривали, и смеялись над расплясавшимися ребятишками, и хвалили Тимошку за его искусное мастерство трезвонить под пляску.

Иначе ко всему относилась Филатова бабка Арина. Она смотрела на все происходившее как на богохульство. И, желая с кем-нибудь отвести душу, озабоченно искала в толпе собеседника. Не найдя никого, она взглянула на колокольню и на весело пляшущих мальчишек, жалостливо простонала:

— Антихристы!..

А в то время у кулака Лариона Дериглазова сидел бывший церковный староста Семиперстов и странник, «божий человек», лет около пятидесяти, здоровенный дядя, с длинными путаными волосами. Компания сидела за чаем и вела затаенный разговор…

— Так вот и сделаешь, мил человек, — опрокидывая набок допитый стакан, проговорил Дериглазов, обращаясь к «божьему человеку». — Вот тебе пока пять целковых, а ежели дело выгорит, озолочу! Понял? А теперь на-ка вот, выпей на дорожку для храбрости стакашек, оно развяжет язык-то лучше. Пей, добрый человек, пей. Все мы не без греха, — увивался Дериглазов.

«Божий человек», не поморщившись, осушил чайный стакан водки и, закусив моченым яблоком, стал одеваться.

Когда странник оделся и, закинув за плечи холщовую замасленную котомку, взял в руки свой посох, Дериглазов сделал последнее напутствие:

— Иди, «божий человек», в задние ворота, через огород, а там гумнами да амбарьями выйдешь на большую дорогу и так незаметно повернешь к церкви, будто бы из другого села. Понял? Ну вот, станешь подходить, раскланяйся всем низко, а потом постепенно переходи к нужному разговору. Ну, ступай с богом. Мы с Семиперстовым тоже придем немного погодя.

«Божий человек» низко поклонился и, попрощавшись, вышел.

Только что ушел странник из дому, хозяйка, Степанида Гордеевна, пухлая, неповоротливая баба, поджавши щеку тыльной стороной ладони, проговорила нараспев:

— Зря это все ты, Ларион Митрич, канитель заводишь, пра, зря. Может ли что остановить теперь, когда уже всем селом постановили… В расход себя только понапрасну вводишь.

— Расход тут не ахти какой, — барабаня волосатыми пальцами по столу, сказал Дериглазов. — За такие дела сотню не жалко…

— Если бы толк был виден, — вставила Степанида Гордеевна.

— Тебе бы все — толк!.. — огрызнулся Ларион Митрич. — Выйдет не выйдет, а попробовать не мешает. Чем черт не шутит, как говорится. Можа, и на самом деле выгорит?

Семиперстов встал со стула:

— Пойдем, Митрич… Посмотрим.

Ларион Митрич спохватился.

— Пойдем, Кузьмич, сходим. — И начал торопливо одеваться.

Странник стоял около церкви, окруженный плотным кольцом толпы, и красноречиво, «апостольски», говорил не сбиваясь:

— Православные христиане! Настают страшные дни, сбывается писание Христово: «И будет гонение на церковь божию, и пастырей ея. Народ подвергнется диявольскому искушению, и будет неведомо что творить. Каждый хозяин не будет иметь права над своим добром. И придет время, будут у каждого кучи денег, станет серебро и злато валяться под ногами, а купить на него будет нечего. Народ будет умирать от голода, яко насекомые в предзимье. И напрасны будут тогда наши мольбы ко всевышнему о ниспослании благодати на землю, и о прощении грехов наших». Господь, наш царь небесный, долготерпелив и многомилостив. Но всему бывает предел. Еще не поздно, православные, покаяться во грехах своих… Смилуется бог и простит всякие беззакония, как вольные, так и невольные.

Толпа слушала внимательно. Мужики топтались на одном месте, тяжело переступая огромными ступнями валенок; кряхтели и украдкой посматривали друг на дружку, не решаясь что-либо возразить. Некоторые из баб утирали глаза, затаенно шептали молитвы.

Филатова бабка Арина, стоявшая почти рядом с «божьим человеком», выдвинулась на середину круга и, широко размахивая перстом, перекрестилась на церковь:

— Помяни мя господи во царствии твоем!

Толпа притихла. Дериглазов ткнул тихонько приятеля в бок:

— Действует…

«Божий человек» продолжал свою беседу.

— А вот, православные, вам живой фактик… В одном селении эдак же вот снимали колокола… И что же? Жестоко наказал господь тех, которые прикасались к колоколам божьим. Через три дня у кого руки отнялись, у кого — ноги, а кто зрения лишился…

Толпа завздыхала.

С колокольни неожиданно и резко крикнул Тимошка Пузан:

— Минька!.. Игнашка!.. Куды вы там провалились… Тут дело, а они, шут их дери, дурака валяют.

На окрик Тимошки никто не откликнулся. Тогда Пузан бросил сердито на пол молоток и быстро направился вниз.

— Какое здесь такое собранье, хрен вам в бороды?!. А это что за святой монах в дырявых штанах? Что ему здесь надо?..

— Цыц ты, аспид! — Погрозилась палкой на Тимошку бабка Арина. — Ай не видишь, что странник божий.

— Ну ты, бабка, короче! Знаем мы этих «божьих странников».

Пузан решил действовать сразу. Подойдя вплотную к страннику, он строго стал задавать ему вопрос за вопросом:

— В Телегино к нам вчера вечером пришел?

— Сегодня, сын мой, сегодня.

— Не ври! Видел я… У кулака Дериглазова ночевал?

— Не-не знаю… У доброго человека ночевал я…

— Э, да от него «мерзавкой» прет!.. Здорово его Дериглазов-то угостил, — кричал в толпу Тимошка. И тут же начал опять «исповедовать» странника: — Говори, за сколько тебя нанял наш кулак провокацию распущать, а? Говори, что молчишь?

— Признаюсь, православные… Соблазнился, — изрыгал пьяным заплетающимся языком «божий человек». — Никогда в жизни не врал, а это и не знай как поддался искушению такому… И всего за пятерку только…

— За пятерку? Маловато, друг! — шутливо заметил Пузан, и тут же к толпе: — Слыхали, мужики, что наш Дериглазов придумал? На всякие хитрости, стерва, пускается… Все хочет как-нибудь помешать нам во всяком деле. Но нет! Трудно поймать нас на такие штуки. Мы, чай, тоже не лыком шиты, понимаем что и как. Верно, что ли, «божий человек», я говорю?.. Ты, отец, держись бодрее. Не в тебе самая-то соль. Знаем мы… Но за провинность и тебя не мешает немножко того… Эй, Миколька! Принеси самую что ни на есть здоровую хворостину…

Дериглазов с Семиперстовым, закрывшись овчинными воротниками и нахлобучив на глаза шапки, незаметно выбрались из толпы.

Миколька, спотыкаясь, притащил хворостину и положил около Пузана. Толпа в недоумении следила за Тимошкой и за его действиями, теряясь в догадках: А что же именно он хочет сделать со странником?» Пузан поднял хворостину:

— Ну вот что, брат… Христа распяли на кресте, а мы тебя на хворостине… Вот тебе деревянный конь, а вот погонялка. Садись верхом на хворостину и галопом шпарь по главной улице, взад и вперед. Понял? Только не молчком, а чтобы у меня кричать по-жеребячьему! И больше с тебя ничего.

Странник вылупил на Тимошку пьяные покрасневшие глаза и отрицательно закачал головой.

— Как, не хочешь? Тогда вот вздыбим тебя по блоку на колокольню и будешь там болтаться заместо колокола, слышишь, я с тобой не шучу!

Странник поддернул штаны и, просунув промежду ног длинную хворостину, тронулся с места. Ребятишки табуном, с гиком и визгом прыснули вдогонку, сшибая друг дружку с ног.

Толпа от неожиданности, поджав животы, хохотала надрывно и дружно. А «божий человек», свернув на главную улицу, пустился во всю прыть по наезженной дороге и на все село заорал нечеловеческим голосом:

— Го-го-го-о-о-о!..

Мимо колхозного клуба, через площадь, во всю прыть бежал беловолосый мальчик лет двенадцати. Было заметно, что он сильно устал: ноги заплетались, капельки пота стекали с висков и скатывались за воротник. Мальчик бежал, часто утирая лицо суконной кепкой, которую все время держал в руках.

Добежав до правления колхоза, он взобрался по крутым ступенькам на крыльцо и направился прямо к председателю.

Председатель колхоза сидел за столом и рассматривал какие-то списки. Мальчик подошел к двери, взглянул на председателя, передохнул — и к столу.

— Иван Сергеич! — торопливо проговорил он. — Грачи… Уйма грачей летит!

— Ну и что же, — не отрываясь от списков, спокойно отозвался председатель. — На то у них и крылья, чтобы летать.

Мальчик забеспокоился еще больше и заговорил внушительно:

— А ты, Иван Сергеич, слушай хорошенько. Брось свои бумаги. Гляди сюда.

Председатель оторвался от списков и внимательно посмотрел на собеседника.

— Ты, парень, чей? — спросил он мальчика.

— Кривцов, — быстро ответил тот.

— Которого Кривцова — Ивана или Кузьмы?

— Ивана.

— То-то я смотрю — вострый больно. Как звать-то?

— Михаил.

— Ну, слушаю, Михаил Иваныч. Да что это у тебя, брат, губы-то как трясутся? — вглядываясь в лицо мальчика, улыбался Иван Сергеевич и лез в карман за табаком.

— А ты не смейся, Иван Сергеич. Тут не до смеху, — утирая лицо кепкой, сказал Миша. — Грачи на посевы к нам летят. Ту-учи их! Прямо несметное число. Они проросшие зерна пшеницы выдергивают. Я пугал, пугал их, а они отлетят немножко и опять на посевы садятся. И все летят, летят, как из прорвы.

Иван Сергеич вскочил со стула и рассыпал из папироски табак.

— Проросшие зерна, говоришь, выдергивают? — переспросил он Мишу.

— Ну да, выдергивают… Да еще как!..

— А ты как туда попал?

— За линями в Широкий пруд ходил.

— В такую даль за линями! — удивился председатель.

Председатель колхоза позвал полевода, сидевшего в соседней комнате, и они быстро вышли.

Возле правления колхоза стояла большая толпа. Тут были взрослые и ребята. Дедушка Лопатин и тот пришел, захватив с собой трещотку, которую отыскал на чердаке.

Дедушке Лопатину шел восьмой десяток, но он был крепкий и расторопный. Только один недостаток у него — глуховат, и глуховат порядком. Когда внучек его, Ванюшка, вбежал в избу и крикнул изо всей мочи: «Ма-ама, грачи на посевах зерна клюют! Мишка Кривцов видел!» — дедушка в это время лежал на кровати и, услыша обеспокоенный крик внучонка, встал.

— Это кого, говоришь, там бьют?

Ванюшка подошел к дедушке и в самое ухо прокричал:

— Никого не бьют!.. Грачи на яровом поле зерна выклевывают. Много грачей налетело… В поле едем, пугать их.

Дедушка всплеснул руками.

— Это что еще за оказия! — И начал проворно одеваться.

Мать прикрикнула на Ванюшку:

— Ребятишкам там делать нечего! Дедушка один поедет.

— И мы поедем, — не унимался Ванюшка, — сам председатель сказал и учитель, Сергей Григорьич… Мишка Кривцов давно уже там, на подводе, сидит… Шурка, Коля, Сережа Краснов — тоже там.

Все были в сборе. Поджидали только кузнеца Якова Семеновича и лесничего Фирсова с ружьями.

Но вот подошли и они. Подводы тронулись и быстро скрылись из виду.

Яровое поле стелилось ровно, и только кое-где попадались небольшие овражки и ложбинки. Начиналось оно от Березовой рощи и кончалось около самой околицы. Люди разбились на три группы. Одна группа пошла от Березовой рощи до середины, а две — по краям. Так и решили: пройти сквозь, до самой околицы, с тем расчетом, чтобы грачей совсем выгнать с поля, не дав им улететь в рощу.

Дедушка Лопатин крикнул кузнецу:

— Яшарка, тряхни из двустволки-то прямо в кучу, может, с пяток кувырнешь… Я их тогда к хворостинкам подвяжу и расставлю вон там. Мы, бывало, на бахчах все так: убьем вороны две или три, подвесим их на хворостинки, небось другие боялись, не летали. А то прямо беда, самые хорошие арбузы и дыни портили.

Неожиданно тишину прорезал один выстрел, затем второй, третий… Выстрелы были холостые, для острастки. Ребята бежали впереди, кричали громко и дружно:

— Кши, кши!.. Аа-а-а!.. У-у-у!..

Сначала грачи поднимались с большой неохотой. Немного отлетев, они снова садились на пашню и, важно расхаживая, пускали в ход свои огромные клювы, жадно отыскивая в еще не просохшей земле набухшие зерна. Но шум и выстрелы становились все настойчивее и слышней, и тогда грачи настороженно поднимали головы, с испугом снимались с мест и взмывали на горизонте черными тучами. Они взлетали и бестолково кружились на одном месте. Затем порывались лететь к Березовой роще, но, чувствуя препятствия, поворачивали обратно и, набирая высоту, стремительно уносились по направлению к селу, туда, где протекает небольшая речка Суходол, по берегам которой стоят огромные старые ветлы.

Дедушка Лопатин на минутку переставал вертеть трещоткой и удивленно смотрел на улетающие стаи грачей.

— Ай-ай! И откуда их столько взялось? Никогда такой оказии не было. — И тут же снова пускал в действие свою трещотку.

…В этот день люди возвращались с поля затемно. Грачей хотя и спугнули, однако никто не был уверен в том, что они снова не прилетят на посевы. Поэтому отряд дозорников решил назавтра опять поехать в поле.

Иван Кривцов сидел в правлении колхоза. Председатель подошел к нему и сказал:

— Ну, Кривцов, и сын у тебя растет молодчина… За такое радение к колхозному урожаю и за бдительность мы его в «Артек» должны послать. Обязательно во всесоюзный «Артек»! — И крепко пожал руку Мишиному отцу.

Под крутыми крышами сараев, всхлопывая крыльями, во второй раз пели петухи. На улице в бешеном танце кружилась метель.

Конюх второй бригады Минай Кукушкин, надев полушубок, глубоко надвинул на голову красноармейский шлем и вышел из избы.

С высокого крыльца его обдало густым снежным вихрем. Он еле устоял на ногах.

Увязая выше колен в сугробе, Минай пробрался к большому сараю, где стояли десять порученных ему колхозных лошадей. В ворота яростно бился ветер. Минай выждал момент, когда порывы ветра на секунду стихли, проворно вынул железный засов и, чуть приоткрыв ворота, боком полез в темноту.

Лошади стояли каждая в своем стойле. Двор был оборудован хорошо. Осенью заново перекрыта крыша, подновлены стены. В этом немалую заботу проявил и Минай. Он еще летом, после молотьбы, поставил на общем собрании вопрос о ремонте.

Почуяв Миная, кони смотрели большими лиловыми глазами на желтый пучок света, льющегося из фонаря «летучая мышь».

Минай вешал над кормушками фонарь, выбирал из них объедки и, похлопывая коней по крупам и шеям, ласково разговаривал:

— Ну как, Васёк? Не замерз?.. То-то!.. Обманули мы зиму, никак ей не попасть во двор — каждая дырка залатана.

А когда дошел до мухортой, низкорослой кобылки, задержался. Осмотрел ее заметно округлые бока, старательно поправил на ней попону и проговорил:

— Машка, хожу за тобой, мерзавкой, вон как. Смотри у меня, коняшку принеси хорошего.

Разложив корм, он вынул из кармана склянку и подошел к понуро стоявшему Чалому.

— Ну, Чалко… ветеринар мази прописал… давай полечим. Пройдет, говорит, скоро.

Чалко вздрагивал, переступая ногами.

— Стой, милок, стой, — уговаривал Минай, — знаю, что больно… Потерпи маленько… Федька все виноват, чертила этакий, разгильдяй… Дисциплину надо ввести, как в армии, вот что. Да!..

…Это было три дня назад. Федор Козырев на Чалке возил в школу дрова и не заметил, как войлок из-под седелки сбился и оголенным железом Чалку натерло холку.

Когда Минай после работы принимал от Федора Чалка, он заметил, что холка стерта и из свежей раны сочится густая кровь. Сжав в руке снятую седелку, он подошел к Федору и зло кивнул в сторону Чалка:

— Видишь?

Козырев усмехнулся и хитро повел тараканьими усиками.

— Ну, вижу… что ты, леший, буркалы-то на меня выпятил? Эк, енерал какой, подумаешь…

— Чей это конь? — наступал Минай. Федор недоуменно смотрел маленькими щелками глаз то на Миная, то на Чалка.

— Кажись, Спирьки Дыннова был…

— Сейчас чей?

— Сейчас… — Федька не торопясь свертывал цигарку, — известно чей — колхозный.

— А колхоз чей?

Табак высыпался. Федор бросил в снег обмусоленный клок бумаги и раздраженно замахал большущими рукавицами:

— Ты, Минай, отстань!.. Я к тебе что, на екзамен пришел? Молодой еще учить меня… Тут тебе не в солдатах…

— В Красной Армии, а не «в солдатах», — поправил Минай. — Вот и я говорю: дисциплину нам нужно ввести, как в армии, тогда этого безобразия не было бы.

— Ха! Я ли не я — солдат Минашка, медная пряжка… Медаль хочешь выслужить, значок? Уда-ар-ник! Беги скорее с жалобой: Федор, мол, холку стер у Чалка… Старатель!

Громко хлопнув калиткой, Козырев быстро вышел.

Минай отвел Чалка во двор. Прибирая сбрую, тихо разговаривал сам с собою:

— Ну и чудак. Видишь, какое у него понятие об ударниках, как будто в том и дело, что выслуживаться да ябедничать.

…Смазав Чалому рану, Минай поднял фонарь на уровень холки и пристально посмотрел.

«Кажись, затягивать начинает», — подумал он и, еще раз окинув коней заботливым взглядом, направился в избу.

Вернувшись со двора, он улегся на печь и долго ворочался на горячих кирпичах. Подготовка коней к весне беспокоила его так же, как и боевая подготовка в армии.

Ему не спалось. Подстелив под себя полушубок, Минай сел на край печи и, достав кисет, стал свертывать цигарку.

С тех пор как началось соревнование на лучшую подготовку к весенней посевной с колхозом «Комбайн», на душе у Миная стало и беспокойно, и радостно. Крепко затянувшись, он вместе с дымом выдохнул вслух:

— Эх, кабы упитать лошадей, да так, чтобы они играли!

Минай кормил лошадей, сообразуясь с упитанностью и с тем, работала лошадь или нет. Он изучал норов и особенности каждой лошади. Он не выдавал лошадь, пока не узнавал, для какой работы она требуется. Если работа предстояла тяжелая, он давал лошадь покрепче, а если легкая — послабее.

— Это очень важно, — убеждал Минай каждого.

Еще до призыва в армию Минай считался примерным колхозником. В летнюю пору на лугах, в поле, ездил на сенокосилке или на жнейке-самосброске, управляя парой лошадей. В этом против него никто не мог устоять. И скосит он больше, и лошадей не измучит, как другие. Бригадир Количкин восхищался им при всех:

— Вот дак Минайка!.. Землю роет…

Минай гладил широкой ладонью вспотевшую, пропыленную свою грудь и молча улыбался.

Осенью Минай покинул колхоз. Отец на прощанье в десятый раз советовал:

— Смотри, сынок, старайся… Не отставай от других… В военной службе расторопность нужна и сметка… Может, в машинную часть какую угодишь, рукомесло будет… Попросись.

Но Минай попал в артиллерию. Кстати, это его очень радовало. Еще будучи мальчишкой, он много наслышался диковинных историй от старого артиллериста Романа Новичкова, который, бывало, сидя с мужиками на завалинке, рассказывал о своей службе в германскую, о конях, и о том, как военному человеку ухаживать за ними, и, наконец, о пушках разных систем, называя каждую своим именем.

Минай старался запомнить каждое название пушки, но на второй же день забывал: мудрены были для него эти названия, непривычны.

С первых дней призыва в Красную Армию он долго не мог привыкнуть и к казарменной обстановке, и к плотно облегающей его широкую спину шинели.

Минай был несколько неповоротлив, угловат в движениях и всегда немного пасмурный, словно его только что подняли с постели.

И неизвестно — то ли от перемены условий, то ли с непривычки, Миная в первые дни постоянно одолевал сон. При всяком удобном случае, едва только стоило ему приткнуть куда-нибудь голову, как он тотчас же засыпал.

Однажды он заснул на политчасе. Политрук, назвав его фамилию, задал такой вопрос:

— Товарищ Кукушкин, расшифруйте вот эти четыре буквы: РККА. Что они означают?

Миная толкнули в бок. Он вскочил и, повертывая маленькой головой, глупо смотрел по сторонам сонными глазами. Получилось неудобно и смешно. На первый раз ему было сделано замечание…

Потом над Минаем долго трунили:

— Кукушкин у нас «бессонницей» страдает…

— Верно… Ночью спит, днем досыпает…

— И вдобавок на ходу дремлет… Замучился парень…

А в «Ильичевке» появился рисунок с заголовком: «Кукушкин занимается», на котором Минай был изображен спящим во время политчаса.

Миная это задело. Ему стало не по себе, обидно. «Ну что особенного, — думал он, — ну заснул… Важность какая… Я ведь не лошадей проспал к молотьбе». Он то вставал и ходил, то опять садился и думал: «А что если бы узнали об этом в колхозе да увидели, как меня здесь пропечатали, вот была бы стыдобушка!.. Сказали бы: «Ну и Минай, достукался»…»

На второй день Минай написал в редакцию «Ильичевки» письмо.

С тех пор над Минаем товарищи больше не трунили. Но на голову его свалилась новая «беда». К нему прикрепили коня Беркута. Что бы, казалось, тут хитрого? Ведь он, Минай, не из тех, кто лошадей только издали видел. Он всю жизнь с лошадьми. А оказалось не так-то просто. Тут тебе точный распорядок времени кормления и уборки, отдельный ящик у каждого со щетками, чистота в стойле и кормушках… Когда Минай узнал все эти правила, они показались ему удивительными и непонятными.

Первые дни он заходил в стойло с нахмуренными бровями, нехотя брал ящик с чистильными принадлежностями и, когда подходил к смирному Беркуту, тыкал его в бок щеткой и без нужды прикрикивал:

— Стой ты! Я те вот пофыркаю… Ишь, лощеный… Может, в баню тебя сводить?..

Минай неуклюже изгибался, приседал на корточки и незаметно для самого себя входил в азарт. Пыхтя и отдуваясь, он нажимал на щетку, старательно скреб тугие бока Беркута. Беркут покачивался, переступал ногами и настороженно косил глаз на Миная.

…Как-то после уборки, когда Минай был дневальным, в конюшню зашел командир батареи. Он внимательно оглядел каждого коня. Проходя мимо Беркута, неожиданно остановился.

— Товарищ дневальный, кто убирает этого коня? — спросил он. Минай вздрогнул, но не от испуга, а от прилива радости. Он твердо был уверен, что коня он чистит не хуже других.

— Я, товарищ лейтенант, убираю…

— Конь у вас хороший, это верно, но вы, товарищ Кукушкин, плохо за ним ухаживаете. Посмотрите, — указал лейтенант на правую сторону подбрюшья, где цепко прилип к вороной шерсти помет, смешанный с черноземом.

Минай почувствовал, как лицо его вдруг вспыхнуло и зарделось. Он думал, что командир его сейчас похвалит, а вышло наоборот.

— Конь балованный, товарищ лейтенант… Передним копытом бьет… Не иначе брыкнул, а ошметок и прилип, — оправдывался он.

— Нет, тут не то. Вы просто невнимательно смотрели во время чистки… Приказываю вам, товарищ Кукушкин, привести коня в полный порядок, — проговорил лейтенант, уходя из конюшни.

День ото дня Минай все глубже и отчетливее сознавал, что уход за конями — дело большой важности. И оттого, что он, Минай, начинал понимать серьезное значение этого дела, у него стали пробуждаться беспокойные мысли о колхозных лошадях. Ему только теперь стало понятно, почему прошлой зимой у них в колхозе пало шесть лошадей. Они оказались жертвой исключительно безобразного ухода.

…И вот теперь, когда Минай вернулся из Красной Армии, он принес с собой навык в уходе за лошадьми. Он принес дисциплину, любовь к делу, бережное и внимательное отношение к каждой мелочи.

С гор, булькая и звеня, бежали мутные, студеные ручьи. По увалам, на чуть появившихся проталинах, заметно начала пробиваться робкая щетинистая трава. На ветлах, у колхозного клуба, суматошно горланили грачи. Земля на полях набухала. В воздухе пахло спелым расколотым арбузом. Небо бледно-голубое и чистое. По утрам резво заливался жаворонок. Шла весна, близился сев.

Ивановских колхозников она не застала врасплох. К севу они начали готовиться еще с первозимья: произвели полную очистку и сортировку семян, отремонтировали весь сельхозинвентарь, машины и сбрую.

После того как была проведена проверка конюшен, прошел смотр и испытание всему конскому поголовью, председатель колхоза Сорокин выступил на общем собрании с докладом об итогах подготовки к севу. Он не без гордости произносил имя молодого и знатного конюха:

— Так нужно ухаживать за конями, как ухаживает товарищ Кукушкин. Почему в его бригаде лошади по упитанности выше? А надо сказать, что у него кони в годах, следовательно, поправить их было гораздо труднее…

— Это потому, — закричал Федор Козырев, перебивая докладчика, — что у Минайки дисциплина… Он из Эр-ка-ка принес ее… Он меня знаешь как мурыжил за Чалого, даже взопрел я!.. Сперва я думал, что Минай просто-напросто форсит, думал, языком только умеет балабонить, а он не тут-то было…

— Постой, ты, дядя Федор, обожди… В прениях слово возьмешь, — призвали к порядку Козырева.

— Серчал я на Минайку, — не унимался Федор, — зеленый, мол, ты учить меня… Поживи с мое… а все напрасно. Без этой самой дисциплины нам не обойтись. Дело тут, верно, не в годах… Прямо скажу. У Минайки, хотя он и молодой, учиться надо порядку.

По скамейкам заметно прошло движение.

— Это хорошо, товарищи, — продолжал Сорокин, — хорошо тем, что мы открыто признаем свои ошибки… Вот дядя Федор — он откровенно признался. И если он действительно последует примеру товарища Кукушкина, то я опять скажу, что это больно хорошо. Конечно, у Кукушкина выработалась определенная дисциплина, но, товарищи, скажите, кому не знакомы правила ухода за конем? Все отлично знают эти правила, но беда в том, что не каждый полностью выполняет их на деле. Каждый конюх может и должен работать так же, как работает товарищ Кукушкин. Этого мы будем требовать от каждого.

Собрание кончилось далеко за полночь…

Наступал сев. Горячее солнце беспощадно расплавляло почерневшие, тяжело осевшие сугробы.

Минай, гоняя лошадей на водопой, любовно смотрел на их гладкие бока и крутые крупы.

С водопоя, раздувая розоватые ноздри, кони высоко вскидывали задние ноги и, круто подгибая головы, вихрем неслись до самых ворот конюшни.

Минай, закрывая ворота, еще раз заботливо оглядывал лошадей, и, уходя, радостно вздыхал, и говорил вслух:

— Вот теперь, пожалуй, можно и написать…

В один из вечеров, поджидая кольцевого почтаря, он сидел за столом и усердно выводил чернилами на конверте адрес командира батареи, в которой служил.

Минай крепко хранил свое обещание держать постоянную письменную связь со своей частью. В письме он подробно описал подготовку колхоза к севу, а также и свою работу. Вложив письмо в конверт, он на минутку задумался, быстро вынул его обратно и в самом конце, сбоку, приписал:

Есть в нашем крае, на Самарской Луке, речка Уса. Свое начало она берет в Сызранском районе, а около Молодецкого кургана впадает в Волгу.

Веками вилась речка Уса узкой лентой, текла мимо полей, лугов и огородов, мимо высоких гор. В летние жаркие дни мелела, и ее можно было свободно перейти вброд.

И вот тихими шажками беда подкралась: речка до того обмелела, что жить в ней рыбам год от года становилось все труднее и труднее. Ерши хотя и махонькие рыбки, а любят места глубокие, с чистой проточной водой. Плотвицы не так разборчивы, но и те стали часто жаловаться на трудное житье.

— Что делать, как быть? — вздыхали они при встрече с голавлями и красноперками. — Куда деваться?

Но никто из них не мог придумать — что делать, как быть, куда деваться. И решили рыбы, которые постарше, плыть к Ершу Ершовичу за советом.

— Мы к тебе, наш добрый и храбрый Ерш Ершович, — кланялись плотвицы-сестрицы, голавли лобатые, окуни полосатые, красноперки-увертки и прочие рыбы. — Речка наша пересыхает, простора нет, кормиться нечем, как дальше жить?

Выслушал Ерш Ершович жалобы рыб и сказал:

— Мне тоже здесь не сладко живется. А выход из трудного положения один: придется менять местожительство, уходить в глубокий водоем.

— А где он, этот глубокий водоем? — обрадовались рыбы.

— Может быть, близко, а может, и далеко, — неопределенно ответил Ерш Ершович. — Искать надо.

— Придется искать, — в один голос проговорили рыбы. — Выручай, Ерш Ершович! Ты все ходы-выходы знаешь. Да и смелости и выносливости у тебя хоть отбавляй. И умом бог не обидел — никто сравниться с тобой не может.

— Ну что же, — согласился Ерш Ершович. — Ежели так, то надо плыть.

Собрался Ерш Ершович скоро-наскоро, простился со своей Ершовной да с ершатами — малыми ребятами, поклонился плотвицам-сестрицам, голавлям лобатым, окуням полосатым, красноперкам-уверткам и прочим рыбам и отправился в путь-дорогу.

Плывет мимо густых таловых кустов, перебирается через узкие мелкие ручьи и перешейки, где воробью по колено. Плывет, торопится.

Много прошло времени с тех пор, как Ерш Ершович покинул речку Усу. Плывет он днем и ночью — поесть некогда. Схватит на ходу личинку-другую, комара-толкуна или ручейника и — дальше. Теперь он плывет уже вниз по течению Волги, заглядывает в каждый залив, в каждую воложку и затон, облюбовывает глубокий водоем.

Но вот Ершу Ершовичу попадается небольшая воложка с чистой проточной водой. Плывет он ранним утром вдоль крутого берега и никак не налюбуется: тут и омуты глубоченные есть, и заводники, и перекаты. Берега густо поросли кустарником, а у самой воды трава-осока стеной стоит, от ветерка чуть-чуть покачивается, к воде льнет, пригибается. А над осокой-травой стрекозы да бабочки всех цветов кружатся, резвятся, на травинки отдохнуть присаживаются и по неосторожности в воду срываются, а их тут же, с налету, голавли да язи подхватывают. И решил Ерш Ершович твердо-натвердо переселиться на жительство в эту воложку. «Лучшего и желать нечего, — рассуждал он. — Только вот сейчас позавтракать надо хорошенько да отдохнуть, а потом и возвращаться можно».

Опустился Ерш Ершович на самое дно и стал там отыскивать себе пищу. Потом он поднялся немножко кверху. И вот на тебе: откуда ни возьмись — червяки. Стоят себе на одном месте да извиваются, сами в рот так и просятся. Чудно! Смотрит Ерш Ершович на одного, другого, третьего — глаза разбежались, не знает, которого прежде проглотить. Выбрал самого крупного и — цап… Но проглотить червяка он не успел. Какая-то невидимая сила мигом выбросила его на берег, и он тут же потерял сознание.

Попался, Ерш Ершович на крючок рыболову дедушке Петровичу и угодил в рыбацкое ведерко. Собрав последние силы, с шумом взметнулся ерш да и выпрыгнул. Но упал не в воду, а рядом, в траву. Дедушка Петрович осторожно, чтобы не уколоть пальцы, взял Ерша Ершовича и опять положил в ведерко.

— Ишь ты, какой шустрый! — улыбнулся старик. — Нет, брат, не уйдешь…

И тут Ерш Ершович взмолился:

— Не губи меня, добрый человек, дай мне возможность довести дело свое до конца…

Выслушал Петрович Ерша Ершовича внимательно. Погладил бородку, поджег трубочку и сказал:

— Ну, брат, ежели у тебя такое большое дело, то в ведре тебе не место. — И опрокинул ведерко. — Плыви, не поминай лихом.

Очутившись на воле, Ерш Ершович обрадовался:

— Спасибо тебе, добрый человек! Скажи, как тебя зовут — мы скоро снова встретимся.

— Зовут меня дедушкой Петровичем, — ответил рыбак, — а встретиться нам больше не придется.

— Это почему же?

— Потому что жить станешь в своей речке Усе.

— Да ведь я же говорил, что жить в ней невозможно…

— А теперь там вольготно стало. Глубина и широта несусветные.

— Сказку ты мне говоришь, дедушка Петрович, — обиделся Ерш Ершович…

— А ты, брат, уразумей, что нынче сказки былью оборачиваются, — улыбнулся рыбак.

— Кто же это творит такие чудеса? — удивился Ерш Ершович.

— Люди, народ, — весело дымил трубочкой старик. — Плыви, Ерш Ершович, торопись. Ждут тебя дома с нетерпением.

— Ну, тогда прощай, — сказал напоследок Ерш и скрылся под водой…

Много дней и ночей плыл он и доплыл до гор Жигулевских, где по ночам светло, будто в ясный день. Смотрит, а перед ним полые воды плещутся, конца-краю не видно.

— Вот так чудо! — воскликнул Ерш Ершович. — Значит, правду мне поведал добрый человек. — И прибавил ходу.

С трудом отыскал свою Усу. Обрадовалась Ершовна, обрадовались ершата — малые ребята. Узнали друзья-приятели.

— Здравствуй, Ерш Ершович! — низко кланялась плотвица-сестрица. — Счастье-то какое к нам привалило…

— Не ждали, не гадали, — перебил плотвицу голавль лобатый. — Корму стало много…

— И во сне не снилось такое! — сказал в свою очередь окунь полосатый.

— Раздолье-то, раздолье какое, куда хочешь, туда и плыви! — вильнула хвостом красноперка-увертка.

Потом Ерш Ершович сказал свое слово:

— Искал я глубокий водоем, а он сам к нам пришел. Вот мы теперь и будем все по-хорошему жить-поживать, а худое забывать.

…Много лет прошло с тех пор. Теперь это — история. А знать историю всегда полезно.

Рыболовы обычно называют друг друга коротко и любезно: Петрович, Сергеич, а то просто — Саша, Миша, хотя иному Саше или Мише далеко за шестьдесят. Любят давать и разные меткие прозвища некоторым хвальбишкам, которые на словах всегда ловят больше всех и обязательно крупную рыбу. А самая что ни на есть крупнущая — «вот такая» — протягивают они руку — обязательно срывается: то, скажут, крючок разогнула, то леску оборвала.

Но есть рыбаки, как вот, к примеру, мой давний знакомый Иван Платоныч, который не имеет привычки «привирать», а наоборот, каждый раз жалуется:

— Плохие дела, очень плохие, — шумно вздыхает он, — никуда не годятся.

— Это в каком же смысле? — спрашиваю я.

— Во всех смыслах нехорошо. Ну, куда это годится — рыбаков стало больше, чем рыбы. Ходил я в прошлую субботу на Волгу возле Коровьего острова и диву дался. Рыбаков, точно стая грачей перед отлетом, видимо-невидимо. Больше полтыщи будет. А ведь это не только здесь, но и в других местах не меньше!

Иван Платоныч стал загибать пальцы на левой руке и называть водоемы:

— Грязный затон, Рождественская воложка, Гатной ерик, Татьянка… А многие ездят на Куйбышевское водохранилище, рыбачат на Соку… Да мало ли у нас водоемов, и везде уйма рыбаков. И уже если ружейных охотников насчитывается тысяч восемнадцать, то рыбаков-любителей раза в два или в три больше. Только охотники все на учете, все имеют членские билеты, потому что без билета им не продадут никакие охотничьи припасы. А рыбакам просто — заходи в спортивный магазин, бери свободно крючки и лески, поплавки и грузила, мормышки и блесны, удилища и спиннинги, плати денежки и отправляйся на любой водоем.

— А разве это плохо? — спрашиваю я.

— Да как тебе сказать, будто и не плохо, но и хорошего мало, — как-то не совсем твердо отвечает Платоныч. — Если бы у нас для рыболовов-любителей были созданы все необходимые условия, то каждый бы стал членом общества охотников и рыболовов. А у нас в зоомагазине даже приманок никаких не бывает — ими торгуют одни спекулянты. А взять такой вопрос — сколько у нас развелось нарушителей правил любительского рыболовства? Уйма! — Немного помолчав, Платоныч продолжал: — И никто с этим злом не ведет никакой борьбы. Некоторые, с позволения сказать, рыболовы-спортсмены ловят удочками с резиновых лодок и налавливают по двадцать и более килограммов вместо пяти по установленной норме (надо бы запретить рыбалку с лодок, потому что настоящие природолюбы, удильщики-аксаковцы, рыбачат только с берега). Встретил я одного рыболова-лодочника в июне прошлого года на малом островном озере, который, не стесняясь, хвалился своим уловом:

«Вот, погляди, больше пуда одних карасей наловил», — показывая на огромную корзину, сказал этот хапуга.

«И не стыдно тебе, — упрекнул я хапугу. — Смотри-ка, сколько ты загубил мелких карасиков, чуть ли не с пятачок величиной. А ведь они через год-два могли бы стать крупными карасями».

«А мне под водой не видно — крупный карась берет или мелкий».

«Зато снаружи видно: попадается мелочь — пускай ее обратно в озеро. Нельзя же обкрадывать природу…»

«Ну, ты, браток, покороче насчет обкрадывания», — огрызнулся не любитель, а губитель-рыболов. Таких хапуг встречается много, — продолжал Платоныч. — Конечно, за всеми нарушителями лова инспекция рыбоохраны не может уследить. Тут, по-моему, надо самой общественности, всем, кому дорога наша природа и ее богатства, активнее включиться в борьбу за сохранение и умножение рыбных запасов во всех водоемах.

Тут, конечно, я ничего не мог возразить Ивану Платонычу. Что верно, то верно.

Платоныч человек рассудительный, любит поговорить о рыбалке. Но вот в чем беда — никак он не хочет признавать новые способы спортивного рыболовства. Ни мормышки, ни кивки, ни новые приманки — ничего не признает, летом и зимой рыбачит по старинке, дедовскими способами.

В летнюю пору в стоячих водоемах рыбачит без всяких грузил — этот способ он называет деревенским, а приманку смачивает пахучим одеколоном «Шипр». Однако хороших уловов у него почти не бывает. Над ним часто подтрунивают:

— Ты, Платоныч, червячок-то спрыскивал бы не «Шипром», а «Подарочными» духами — от них дух-то рыба за километр учует.

Иван Платоныч улыбался, но на шутку отвечал мечтательно и серьезно:

— Лет сорок тому назад — вот это была рыбалка! Рыба клевала в любом водоеме так, что поспевай только вытаскивать. И без всяких новых способов. А теперь смотри что: вместо зимней поплавочной удочки, например, пошли донки с катушками и кивками да мормышки разной формы — «капельки», «клопики», «дробинки». Раньше только и рыбачили круглый год на червя и кой-когда, изредка, на хлеб или на тесто. А мотыля с опарышем и разные там мормышки с катушками да с кивками никто никогда и не знал.

Большой консерватор в рыбацком деле, тяготея к устаревшим способам лова, Иван Платоныч, между прочим, был отлично осведомлен о всех новинках, знал много разных историй из жизни удильщиков.

— Знал я состоятельных заядлых рыбаков-блесневщиков, — поведал он мне однажды. — Так вот, чтобы клев всегда был обеспечен, они придумали такое, что во сне не приснится: отлили себе серебряные и золотые блесны. И, наверное, подумали: «Ну, теперь держитесь судаки, щуки да окуни!» Приехали на водоем, пробурили лунки. В одном месте тряхнут блеснами — нет ничего, в другом, третьем — опять никаких признаков. Сели на свои складные стульчики — так я себе представляю, — покуривают и думку думают: «Отчего же на такие шикарные блесны рыба не ловится? » Смотрят, на лед бабка с мешком и с удильником идет. И прямо к ним:

«Нельзя ли, сыночки, — спрашивает, — вон в энтих лунках поблеснить? Мой старик сам рыбак, да приболел чтой-то, ушицы ему хочется. Вот и послал меня…»

Рыбаки с шикарными блеснами смотрят на бабку, на ее самодельную, неуклюжую блесну и улыбаются:

«Давай, бабуся, блесни в любой лунке… Только всю не вылавливай, немножко нам оставь», — уже вслух смеялись они над бабкой.

А бабуся опустила блесну в первую приглянувшуюся лунку, подергала минут пять и вот тебе на — вытащила щуку кило на два. Потом сунула блесну в другую лунку. И вот ведь чудо какое — опять вытянула такую же щуку, если не больше. Тут у заправдовских рыбаков сразу и смех пропал. Подбегают они к бабке, смотрят на трепыхающихся щук и глазам не верят. А бабка недовольно так говорит:

«Не хотелось бы щук-то… Старик мой судачка любит. Да уж ладно. Зимняя щука тоже вкус хороший имеет… Пойду, хватит. Некогда мне…»

Иван Платоныч торжествующе причмокнул губами:

— Слыхал? Вот тебе и бабка! Как она утерла нос рыбакам с шикарными-то блеснами!

— Сказка это, — говорю я.

— Сказка, конечно, но в ней есть намек…

— Чувствую, Платоныч. Намекаешь на старинный примитивный способ лова… А между прочим, ты мастер рассказывать занятные побаски. Откуда они только берутся у тебя?

— Земля слухом полнится, — уклончиво ответил Платоныч.

— Ну а когда же будешь осваивать мормышку с кивком? — спрашиваю я.

Мой неожиданный вопрос застал Платоныча врасплох. Немного подумав, он сказал:

— Уметь хорошо действовать мормышкой не так-то просто. Тут особое дрожание в руке нужно иметь, как с похмелья, — смеется он. — А дергать просто так, как попало, толку мало. Да ведь я хожу на рыбалку не для того, чтобы как можно больше наловить рыбы. Природу я люблю, вот в чем суть…

— Настоящий рыбак не может не любить природу. А вот мне думается, что тебе, Платоныч, надоедят все-таки дедовские способы лова и ты обзаведешься новыми рыболовными снастями.

— Ну что же, поживем — увидим, — неопределенно сказал Платоныч. — Сын зовет к себе на Урал. Скоро перееду к нему жить — вот там порыбачу, отведу душу!..

Уехал Иван Платоныч и как в воду канул. Долго от него не было ни слуху ни духу. И только года через два получил я от него письмо. Теперь он стал заядлым «мормышечником», но очень скучает о Волге, о красоте заволжских лугов и озер… Я часто вспоминаю Платоныча, этого приятного собеседника, душевного человека и большого любителя природы.

У каждого рыбака есть свой излюбленный способ лова. Один — к спиннингу неравнодушен, другой — в проводку влюблен, третий — кроме поплавочной удочки, ничего не признает: самый, говорит, что ни на есть благородный способ. Настоящий, аксаковский. Покой, тишина. Сиди и наслаждайся природой.

А вот Евсей Наумыч ловит только на донки, с берега. Или, точнее, на закидушки. И охотится главным образом на сома, за что его и прозвали Сомятником.

— Сызмальства я на него, черта, зуб имею, — высказывал свою обиду Евсей Наумыч каждому, с кем встречался впервые. — Он мне, леший лобатый, чуть было ногу напрочь не оттяпал, когда я в речке купался.

Евсей Наумыч не по книжкам, а по своему большому опыту знал, чем надо угощать сома, и при случае охотно рассказывал об этом:

— Поджарку из дичины сильно уважает. Подпали ему, к примеру сказать, воробьишку — издалека дух учует, подойдет и хапнет. От живого язика или, скажем, от плотицы тоже не откажется. Да и квакушек ему только давай — глотает за милую душу!

Когда Евсей Наумыч был помоложе, то готовил разнообразную приманку. А теперь ограничивается одними лягушками.

— И ничего, — говорит он, — не обижаются сомы, берут.

Минувшим летом мне довелось побывать в родных колхозных местах и встретиться с Евсеем Наумычем.

— Вот в самый кон попал! — сказал он мне и лукаво прищурил левый глаз. — Дикая розочка[3] зацвела — самый клев сома. Собирайся, нынче вечером пойдем на Дальний омут.

Закидушки — это не мой способ лова. Я предпочитаю ловить только на поплавочные удочки. Но мне давно хотелось порыбачить с прославленным Сомятником и понаблюдать за ним, за его методами. Тем более что о нем разные фантастические слухи ходили, будто бы он «колдун», знает «петушиное слово», а перед тем как идти на рыбалку, ловит черного таракана, завертывает его в тряпочку и прячет в карман. И будто бы, прежде чем забросить приманку в воду, кладет ее на ладонь, подносит ко рту и шепчет какой-то наговор.

Часов в шесть вечера мы с Евсеем Наумычем были на Дальнем омуте. Я поспешно размотал удочки и забросил их между кустов. А Евсей Наумыч, взяв сачок и корзинку, пошел на соседнее озеро за лягушками.

— Не стоило бы ходить туда, — заметил я. — Их и здесь уйма.

— Эта лягушка мелковата и не так сдобна́, как озерная, — сказал Евсей Наумыч. — Нынче мне хочется посадить на крючок приманку крупную и показать тебе, какие тут лешие водятся — страх!

Пока Евсей Наумыч ходил за приманкой, я успел поймать на добрую уху.

— Ты что-то запропал там, Наумыч, — спросил я.

— И не толкуй, голова! — утирая со лба обильный пот рукавом выгоревшей гимнастерки, ответил он. — Насилу забагрил, каких мне хотелось. Крупную лягушку, брат, изловить не так-то легко. Последняя, можно сказать, тварь, а тоже хитрость имеет.

Смеркалось. Евсей Наумыч стал разматывать закидушки, а я занялся подготовкой костра. Делаю свое дело, а с Наумыча глаз не спускаю. Думаю, какое же он сейчас «колдовство» будет применять? Однако ничего подобного не произошло. Все делалось обычным порядком. Наумыч насаживал на крючок приманку и спокойно, без суетни, твердой и умелой рукой забрасывал в воду одну удочку за другой. Удачнее всех забросив последнюю, он от удовольствия крякнул, а потом умылся и подошел к костру.

— Ну вот и вся работа, — вынимая из кармана жестяную коробочку с махоркой, сказал Евсей Наумыч. — Теперь до утра. А с поплавочной удочкой сиди как прикованный.

— Зато спортивного интереса больше, — говорю я. — Видать, как рыба поплавок топит.

— Особливо ерш, — смеется Наумыч. — Хотя, надо правду сказать, ерш в ухе — первейшая рыба. Особенный вкус придает. Но больно уж муторно ловить эту мелюзгу. То ли дело сом! Как ввалится на полпуда, а то и на пуд, вот тебе тут и спортивный интерес — аж поджилки задрожат!

— И часто попадаются такие крупные?

— Часто не часто, а как пойду — так и есть. У меня, брат, как по заказу. Погоди, утром вот сам увидишь.

После ужина Евсей Наумыч, позевывая, сказал:

— Ну, теперь и уснуть не грех.

— А не проспим?

— Кого, сомов?

— Да.

— Никуда они, голубчики, не денутся. Снасть у меня крепкая, быка удержит. Спать можно спокойно.

Мы спрятались от комаров под марлевый полог и заснули.

А на рассвете, когда прибрежные тополя-великаны зашептались с бодрым, приятным ветерком, Евсей Наумыч заворочался. Он вылез из-под полога и, закуривая, проговорил:

— Экая благодать кругом! Никак не могу наглядеться. Вон иволга тоже пробудилась, в дудочку заиграла, шельма…

Вылез и я на свет божий. Евсей Наумыч сказал:

— Ну, брат, пойдем. Поглядишь, как я леших из омута буду выуживать. Да подмогнёшь, ежели часом неустойка случится.

Евсей Наумыч говорил уверенно и совершенно серьезно, будто бы сомы сидели в каком-то загоне и ждали поединка.

Вот и берег омута. Наумыч пристально смотрит на закидушки и шепчет:

— На всех трех есть, по шнурам вижу. — И стал тащить первую закидушку. Вдруг он сердито заворчал: — Что за оказия такая, понять никак не могу. Хоть задом наперед становись.

А когда мы, действительно, повернулись спиной к воде, то без труда увидели эту «оказию». Огромные, по ладони, лягушки, насаженные на крючки, самым спокойным образом сидели на песчаном бережке и благополучно встречали доброе июньское утро. Произошло это потому, что Наумыч, желая удивить меня редким уловом, постарался добыть самых крупных квакуш. А грузила оказались легковатые. Лягушки и выбрались из омута. Я с трудом удерживал себя от смеха. А Евсей Наумыч, взъерошенный и злой, молча сматывал закидушки. И только по дороге к дому он неожиданно заговорил:

— Подумать только, осечка произошла! Это, брат, небывалый случай в моей рыбацкой практике!.. Извольте радоваться — вылезли, шельмы, и сидят вылупя зенки. Умора, ей-богу! — Наумыч покачал головой и закатился молодым, неудержимым смехом.

Теперь мы смеялись оба.

Был конец июня. Под выходной день я решил поехать на рыбалку с ночевкой. Но получилось так, что меня задержали дела и я отстал от своих приятелей. Сижу на пристани и, глядя на удаляющийся паром с рыболовами-ночевщиками, думаю, что же теперь делать? Смотрю, к мосткам подходят два паренька — одному лет четырнадцать, второму лет двенадцать. И, как говорится, рыбак рыбака видит издалека — прямо ко мне.

— Здравствуйте, дядя! — проговорили они враз. — Вы не заметили тут троих ребят с удочками и с овчаркой?

— Нет, не заметил. Наверное, уехали вон с тем паромом.

Матрос в расстегнутой рубашке подметал пол. Он посмотрел на ребят и улыбнулся.

— Придется вам, рыбаки, обратно домой идти. Ваши друзья-приятели, которые с овчаркой, часа полтора как переправились за Волгу. Так-то вот. Не надо запаздывать.

Ребята переглянулись, однако обратно уходить не собирались. Они положили аккуратно связанные длинные бамбуковые удилища, поставили корзинку, в которой виднелся плетеный садок для рыбы, сняли с плеч рюкзаки. По виду ребят, по их снасти нетрудно было догадаться, что это не уклейщики, а довольно опытные рыболовы. Говорю им:

— Я тоже вот один остался, опоздал к парому. Вам, видно, не хочется домой возвращаться?

— Не хочется, — проговорил один из мальчиков.

— Тогда давайте возьмем лодку и поедем вместе. Втроем веселее будет.

Мы познакомились поближе. Одного из них, повзрослев, звали Сашей, второго — Гришей. Они, как оказалось, были родными братьями.

Когда переехали Волгу, я предложил:

— Ну, друзья, пойдемте на Мякотное озеро. Знаете такое?

— Знаем! — в один голос ответили ребята. — Там и Банное озеро рядом, — добавил Саша, — и Студеное недалеко. Мы туда с дедушкой много раз ходили. В Мякотном и Банном линь крупный клюет.

Вечер стоял теплый, тихий. По всем признакам завтра должен быть клевный день. Путь был не ближний, но мы, оживленно разговаривая, не заметили, как дошли до места.

Солнце медленно склонялось к горизонту. В озере, как в огромном зеркале, отражались прибрежные деревья и кустарники. Из камышей вылетела кряква, немного покружилась над водой, потом опять опустилась в камыши, к утятам.

Мы облюбовали место, положили на берег наше снаряжение.

— Вот что, ребята, — сказал я. — Дотемна остается два часа. За это время мы должны наловить рыбы на уху, набрать дров, подготовить место для костра и ночлега. Успеем?

— Успеем, — уверенно сказал Гриша, вынимая из корзины маленький топорик. — Я у них с дедушкой, — показал он на Сашу, — всегда за кострового. Вы рыбачьте, а я дрова пойду собирать и место буду готовить к ночлегу.

— А может быть, тебе на вечерней зорьке порыбачить хочется? — спросил я. Но Гриша ничего не ответил, махнул рукой и побежал в кустарник.

— Он любит рыбачить только по утрам, — сказал Саша, разматывая удочки. — А потом купается, делает зарисовки. Он у нас художник.

Я сидел метрах в десяти от Саши. Однако видеть друг друга мы не могли, потому что нас разделял кудрявый куст тальника, росший у самого берега. Мне интересно было знать, как Саша забрасывает лесу с насадкой — по-настоящему или с шумом. И я все время прислушивался. Шума не было слышно.

Прошло около часа. У меня в садке плескались три окуня и один карась. Однако хотелось поймать линя, а он, как нарочно, не попадался.

Но вот на крайней удочке поплавок дрогнул, лег набок, потом немного покачался и пошел в сторону. «Наверное, линь», — подумал я и сделал подсечку. Леса натянулась, удилище пружинило. Недалеко от берега рыба еще раз попробовала избавиться от крючка, сильно взметнулась вверх, подняв брызги, но тут же угодила в подставленный мною сачок. Это был действительно линь. Саша, конечно, слышал всплески рыбы, и я думал, что он сейчас же прибежит ко мне и станет восторгаться. Но он не пришел, и тут я окончательно убедился, что Саша — настоящий рыболов.

Настала пора готовить уху. Кончив рыбачить, я поднялся на высокий берег и сказал Саше:

— Время ужинать… Всю не переловишь.

— Да, надо кончать, — согласился со мной Саша и добавил, улыбаясь: — А то утром нечего будет ловить.

Он вынул из воды свой садок и тоже поднялся наверх. В садке бились две плотвы, окунь и небольшой линек. Гриша похвалил наш улов и сказал, что должна получиться хорошая уха. Он уже наносил дров и свежего сена, приготовил место для костра, набрал кружку ежевики к чаю и даже успел выкупаться.

Ели мы с большим аппетитом. Да и уха, надо сказать, была очень вкусная! А когда поужинали, попили чаю — улеглись спать.

Летняя ночь, как говорят, короче воробьиного носа. Не успеешь лечь — и уже занимается зорька. Пожелав мне спокойной ночи, мои юные приятели тут же крепко заснули на душистом сене.

Костер догорел и погас, а я лежал и не спал. Была чудесная ночь, где-то совсем близко шелестела недокошенная трава, перешептывались листья осокоря, резко кричал коростель. А рядом — озеро, отражающее в спокойной прозрачной воде золотую россыпь звезд. Ночью озеро кажется безбрежным, таинственно-сказочным и бездонным. Разве заснешь в такую ночь! Я встал, прошелся вдоль озера. Легкий ветерок приятным холодком обдавал лицо, доносил запахи луговых цветов. Полной грудью вдыхал я предутреннюю свежесть.

Ребята хотя и крепко спали, однако на зорьке проснулись как по команде.

— Молодцы, не проспали зорьки, — похвалил я их.

— Раньше мы просыпали и дедушка нас всегда будил, — сказал Гриша. — А когда однажды попробовали ловить на зорьке, то потом сами стали просыпаться.

Умывшись, мы доели оставшуюся с вечера уху и пошли к удочкам — на свои «рабочие места».

— Ну, как у нас дедушка всегда говорит, ни пуха, ни пера, ни рыбьего хвоста! — сказал Саша, осторожно спускаясь вниз.

— Такие рыболовы, как мы с вами, без рыбы домой не приходят, — шутливо заметил я.

Все было под руками: и приманка, и садок, и запасные лесы. Насадив на крючки свежих червяков, я закинул три удочки, положив веером удилища на рогульки. Усевшись поудобнее, закурил. Над озером низко-низко пролетели два кулика и скрылись за камышами. У берегов было тихо. Но вот на самой середине водоема появилась еле заметная предрассветная рябь. Ранее плохо видимые поплавки начали обозначаться на воде. Зорька! Это самые напряженные, самые торжественные минуты ожидания клева.

Опытный рыболов наперед знает, какая рыба первой будет брать — крупная или мелкая. Если около поплавков на поверхности начинает «закипать» вода и появляются небольшие круги — значит, насадку будет беспрестанно теребить мелочь, и зорька тогда пропала. Однако по всему было видно, что сегодня лов начнется с крупной рыбы.

Так оно и получилось. Первой пойманной мной рыбой оказался матерый полосатый окунь. Он взял насадку с налету, и поплавок мгновенно скрылся под водой. А вслед за окунем на мякиш ржаного хлеба я подсек одну за другой двух крупных сорожек.

У ребят, наверное, дело обстояло тоже неплохо. Но вот неожиданно я услышал тревожный негромкий голос Саши:

— Гриша, быстрей давай мне сачок!

Ответа не последовало. Саша крикнул громче и требовательнее:

— Сачок давай, сачок!..

Однако Гриша опять не отозвался. Пришлось мне взять свой сачок и бежать к Саше на выручку. Он с трудом удерживал в руках удилище: наверное, попалась крупная рыбина.

— Кто тут кого водит — рыбак рыбку или рыбка рыбака? — подойдя к Саше, пошутил я. — Держись, а то утащит в воду! Потяни лесу немного на себя. Смелее, смелее… Так. Ну, вот и все!

Бронзовый, с темным отливом линь — в сачке. Да какой линь — около килограмма весом!

Когда Саша снимал рыбу с крючка, руки у него дрожали, но он улыбался и говорил:

— Глубоко забрал. Если бы зацепил за губу, ушел бы. Спасибо вам, что помогли!

— А что с Гришей случилось? — вспомнил я. — Ну-ка, пойдем посмотрим.

Место у Гриши было недалеко от нас, за бугорком. Он рыбачил на две удочки, но когда мы подошли, то обнаружили только одну. Саша негромко окликнул брата:

— Где ты, рыбак?!

Но вокруг было тихо. Тогда Саша крикнул изо всей силы:

— Гри-и-ша!..

Прошло несколько секунд, однако по-прежнему было тихо. Отсутствие Гриши нас начинало тревожить. Саша еще хотел крикнуть, но вдруг послышалось издалека:

— Здесь я, на новом месте!

Мы направились к Грише. Каково же было наше удивление, когда мы увидели, что он выходит из воды, держа в руках сачок и удочку. Глаза у него были полны слез.

— Это ты что — в воду за рыбой нырял? — спросил я.

— Линя упустил. Эх и крупный! — с досадой проговорил он.

— Как же это ты так сплоховал?

— Сделал подсечку, потянул, а леса за куст зацепилась. Я и туда и сюда — никак. И сачком не достану — далеко. Пришлось прямо в тапочках в воду лезть… А линь ка-ак рванется и ушел. Губу прорвал…

— Ну, не тужи. До вечера еще долго, поймаешь другого, — успокоил я Гришу. — Пошли на свои места, а то самое хорошее время упускаем…

Это был исключительно удачный день! Хотя мы и делали трехчасовой перерыв — варили уху, обедали, пили чай, отдыхали, купались, — все же наши садки оказались доверху набитыми рыбой. Саша и Гриша одних только крупных линей четыре штуки поймали, не считая окуней и сорожек. Саша посмотрел на мой садок и спросил:

— У вас сколько линей?

— Шесть и три карася, — ответил я.

— А окуней и сорожек?

— Этих не считал, но более десятка будет.

— У нас наполовину меньше… Ну и то хорошо. Такого улова я еще ни разу не видел.

Мы вычистили рыбу и уложили ее в корзины, чуть-чуть присыпав солью и переложив мокрой травой.

На переправу шли знакомой луговой тропинкой. Было часов семь вечера. По пути я и Саша подшучивали над Гришей, вспоминая, как его затащил в воду линь. Гриша обещал никогда больше не уходить далеко от брата.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Если рыбачите вдвоем, то всегда садитесь неподалеку, чтобы при случае можно было помочь друг другу.

В городе зажигались первые огни, когда мы на пароме подъезжали к пристани. Паром был переполнен возвращающимися с пляжа людьми. На корме загорелые юноши и девушки пели хорошую, задушевную песню:

Выйдя на берег, я сказал:

— Если надумаете ехать на рыбалку в следующую субботу, приходите на переправу часа в четыре дня. Поедем опять втроем. Хорошо?

— Хорошо! — ответили ребята.

Прощаясь со мной, Гриша протянул мне листок бумаги.

— Возьмите, — сказал он.

Это был карандашный рисунок. Гриша нарисовал меня сидящим на берегу озера с удочками и подарил рисунок на память в знак нашего знакомства.

На действительную военную службу Петр Тимофеев уходил с механического завода, где работал слесарем… Незаметно прошли два года службы. После увольнения из армии в запас Петр решил поехать домой, в свой колхоз, где жили его мать и сестренка Надя.

Петр, конечно, снова бы вернулся на завод, если бы мать настойчиво не просила в своих письмах о том, чтобы он возвратился домой, где его с нетерпением ждет девушка — Орехова Маринка, которую мать прочит ему в невесты. Девушка знатная, самая лучшая доярка на ферме, недавно награжденная орденом «Знак Почета». И собой ладная. Многие парни заглядываются на нее, да она ни с кем всерьез не заводит дружбу, ждет Петра, который ей по душе, по сердцу.

Веселее и голосистее Маринки никого нет в Ветлянке. В самодеятельном хоре участвует. Местный баянист сочинил специально для нее песню, которую она исполняет весело, с задором:

— Итак, друзья, еду в деревню, в свою милую Ветлянку! — сказал Петр, когда прощался с товарищами по службе. — Поля у нас просторные, конца-краю не видно. Есть где развернуться, показать себя в труде… Хочешь — на трактор садись, хочешь — на комбайн.

Служил Петр Тимофеев в артиллерии в звании ефрейтора. А этого звания не так-то легко добиться. Оно присваивается только лучшим солдатам, отличившимся прилежностью к учебе и высокой дисциплинированностью. И Петр гордился тем, что на его гимнастерке поблескивает нагрудный знак «Отличный артиллерист».

И вот сейчас Петр тепло вспоминал службу в армии, свою воинскую часть, командиров, которые обучали и воспитывали его. Петр стал совсем другим человеком. Он хотя и молод, но прошел немалый жизненный путь. Профессионально-техническое училище, завод, армия — это серьезная подготовка к большой самостоятельной жизни. И все же будущее у Петра впереди. Размышляя об этом, он вспоминал слова из одной армейской песни:

Только слово «боевые» он заменял словом «трудовые».

Петр любил свое дело, работал с душой. Поручили ему отремонтировать потрепанный трактор. Новичок, как с первых дней называли Петра, беспрекословно взялся за дело… Председатель колхоза Киреев как-то на одном из собраний заявил:

— Наш артиллерист, Петр Тимофеев, товарищи, чудеса творит. Прицел взял точный — две нормы в день и ничуть не меньше! Вот если все так будем работать, то обязательно выйдем на первое место в соревновании по району.

…По выходным дням Петр уходил на охоту. Он успел уже оформить членство в спортивном обществе охотников. Давнишняя тульская двустволка досталась ему в наследство от отца, геройски погибшего под Сталинградом в боях с фашистами.

Ни пурга, ни морозы — ничто не останавливало Петра. Охота, как говорят, пуще неволи. Смотрела на сына Анна Ивановна, подносила уголок головного платка к влажным глазам и мысленно говорила: «Вылитый отец…» А Петр, позавтракав, отправился в Заречье.

В самом конце оврага, где стоял одинокий старый вяз, Петр увидел свежий след. «Да ведь это лиса спозаранку на добычу пошла», — решил охотник и быстро зашагал на лыжах по лисьему следу.

Шел долго. За бугром — Студеная речка, по берегам которой стоят высокие осокори. След лисы пролегал через реку и частый тальник, поднимался на высокую гриву, поросшую непролазным колючим шиповником, а потом сворачивал в сторону, на равнину, к Лебяжьему озеру.

— Ах ты, рыжая хитрюга, в какую даль меня завела! — с досадой проговорил Петр. — А вдруг не подпустит на выстрел? Расскажешь об этом походе ребятам, могут и не поверить. Особенно Кириллов. Тот определенно скажет: «Мазила ты, а не охотник». Ну, ничего! Посмотрим, чья возьмет…

Петр посмотрел на широкую, кипенно-белую равнину. Посмотрел и замер: лиса была на озере. Она что-то выкапывала, крутила головой, подпрыгивала, ложилась и снова вставала. Одним словом, лиса была занята каким-то важным делом. Петр приложил ружье к плечу и спустил курок. Раздался выстрел. Лиса, как бы играя с пойманной мышью, подпрыгнула и ткнулась острой мордочкой в снег.

— Долго ты меня, Патрикеевна, водила за нос! — улыбаясь, проговорил Петр, подойдя к лисе. — Чем же ты тут хотела полакомиться? Ах, вон что!.. — Петр посмотрел на заснеженный котец, поставленный кем-то недалеко от берега. — Рыбки захотела, да ледок толстоват, ничего не вышло…

Увесистой палкой Петр пробил лед в котце, очистил его и от неожиданности вскрикнул:

— Что такое?.. Лебяжье загорелось… Вот тебе на!..

От недостатка кислорода, тесня друг друга и медленно шевеля жабрами, рыбы лезли наверх. Тут были крупные щуки, окуни, подлещики… Петр хорошо понимал, что рыбу надо во что бы то ни стало спасти, не дать ей погибнуть. Но как это сделать? Ведь одному такое дело не под силу. Да и новые лунки вскрывать нечем. Подумав, Петр решил бежать на откормочную животноводческую базу совхоза, находившуюся километрах в двух от озера, и позвать на помощь людей. Он быстро зашагал по направлению к базе. Вдруг из-за кустов показалась вторая лиса. Петр остановился. Он хотел было пуститься за вторым трофеем, но одумался. Отвернувшись от лисы, ускорил шаг. И только стал доходить до большой дороги, как наизволок, ему навстречу, поднимались две порожние подводы. Горя нетерпением, еще издали Петр крикнул:

— Стой, дело серьезное есть!..

На передней подводе сидел коренастый старик в шубняке и заячьем малахае. Он остановил лошадь и, нахмурив брови, спросил:

— Какое такое дело?

— Лебяжье озеро загорелось! — ответил Петр. — Рыбу надо спасать.

— Вон тут что! — удивился старик. — Диковина какая, а! Давно такого не случалось на Лебяжьем… Это действительно серьезное дело… Ванюшка! — крикнул старик подростку, сидевшему на задней подводе. — А ну-ка давай езжай живым манером обратно на базу. Скажи там дяде Сергею, чтобы собрал народ и ехал на Лебяжье. Да пусть захватят с собой ломы, пешни, лопаты. Понял?

— Понял! — шмыгнув покрасневшим носом, ответил Ванюшка. Он повернул обратно гнедого пузатого меринка с коротким хвостом, натянул вожжи и, как взрослый, прикрикнул:

— Э-э, Красавчик, торопись, дело серьезное!..

Петр сел к старику в сани, и они поехали на озеро.

— Мы с Ванюшкой за сеном было собрались, а тут на-ка вот тебе — «пожар тушить» приходится, — шутил старик.

Когда подъехали к проруби, старик развел руками:

— Эх, мать честная!.. Щуки-то, щуки-то какие большущие, ровно осетры… Сами в руки так и просятся. Придется на артельную ушицу «наудить» щучек да окуньков, а то поздно будет, когда лед вскроем, уйдет вся рыбка, скроется…

А Петра беспокоила мысль о том, приедут ли люди с базы и удастся ли спасти рыбу. Но вот наконец вдали показались две подводы. Петр, припрыгнув по-ребячьи, крикнул:

— Едут, едут!..

Прискакал дядя Сергей, а с ним еще человек пять. Подходя к старику, Сергей спросил:

— Откуда будем начинать, Спиридон Ильич?

— Рубить майны придется в разных местах, — ответил Спиридон Ильич и, молодецки хлопнув рукавицами, взял пешню.

Дело шло ходко. Тут и там, по всему озеру, голубели проруби, будто чаши, до краев наполненные студеной водой. Спиридон Ильич подбадривал людей шутками да прибаутками:

— А ну, молодчики, руби ледок как сахарок: откроем все «форточки», чтобы рыбка дышать вольготнее могла…

К вечеру рыбы не было видно ни в одной проруби. Спиридон Ильич, взглянув на Петра, подмигнул:

— Рыбка, сынок, тю-тю. Вильнула хвостом — и поминай как звали. А ежели бы не твоя забота — каюк! Ни одной бы рыбки в живых не осталось, вся бы камнем на дно легла… Завтра мы привезем снопы прямой соломы и расставим их по майнам. Через соломинки пойдет воздух в воду, и нашим щучкам и окунькам дышать станет вольготно… Ну, по домам пора, — спохватился старик. — Вы поезжайте на базу, — сказал он дяде Сергею, — а я парня до Ветлянки подвезу.

…Выбрались на большую дорогу. Спиридон Ильич, попыхивая самокруткой, спросил Петра:

— Совсем решил остаться в колхозе или так себе, временно?

— Совсем, — ответил Петр.

— Это хорошо. В колхозе нужны умелые руки… Не женился?

— Пока нет, но скоро женюсь.

— Невест в колхозе много… Которая же тебе приглянулась? — полюбопытствовал Спиридон Ильич.

— Орехова Маринка, — немного смутившись, ответил Петр.

— О, брат! — воскликнул Спиридон Ильич. — Знатную девку ты избрал. Работница золотая… Кандидатом в депутаты Верховной власти ее выдвинули, вот какая эта Маринка!.. Счастливый ты, парень. А теперь, сынок, скажи-ка мне, откуда тебя привела лиса на Лебяжье озеро?

— От Бирючьего оврага.

— Неужели от Бирючьего? — удивился Спиридон Ильич. — Да ведь это, ежели даже напрямик считать, и то километров пятнадцать будет! Ну и напористый же ты. Характер у тебя, видать, отцовский. И бьешь метко. Поглядел я давеча на твою лису — заряд угодил куда следует. Молодой, да ранний — настоящий охотник!..

А невдалеке, по косогору, в синеватых морозных сумерках зажигались яркие электрические огоньки. Это была Ветлянка.

Я и мой приятель Сергеич рыбачили на поплавочные удочки в пойме правого берега Волги. Было это в начале мая, в самое половодье. Погода стояла теплая, солнечная. По ерикам из Волги вода заходила в луга, затопляла низины, до краев наполняла чаши озер. А вместе с полой водой шла косяками на нерест рыба: лещ, язь, сазан, окунь, плотва. В это время на мелких заливных местах с травянистым дном особенно хорошо берет плотва, язь, а иногда линь. Мы с приятелем сидели на берегу озера Зелененького, забрасывали удочки между затопленных по пояс таловых кустов. Места́ выбрали на редкость хорошие, но клев был неважный. Мы уже устали смотреть на неподвижно торчавшие кукишами поплавки и никак не могли понять, почему же клев совершенно прекратился. В моем садке плескались всего лишь три небольшие плотвицы и подъязик, не больше было и у Сергеича. Приятель сладко зевнул, прищурясь взглянул на солнце и сказал:

— Возможно, к вечеру будет хороший клев.

Сидим, любуемся природой. Деревья еще голые, но уже пробуждались к жизни, бродили соками. Набухшие почки начинали лопаться, воздух напоен тонкими запахами разнолесья. На солнечных припеках зеленела низкая изумрудная трава, желтели звездочки гусиного лука. Слышался птичий гомон, пробовали свои голоса дрозды, пеночки-теньковки. Высоко над тихими разливами планировал коршун, а над самой водой с криком проносились кулики. Я говорю приятелю:

— Пойду поищу новое место.

— Сходи поищи, — равнодушно отозвался Сергеич.

Недалеко от наших мест было второе озеро — Песчаное. Оно так же, как и Зелененькое, вышло из берегов. Пошел я без удочек. Шел по гриве, заросшей вербовником и вязами. Пройдя метров сорок по диагонали, я вдруг остановился: в метре от меня с шумом вылетела кряковая утка. Она летела низко и села неподалеку, в разливе Песчаного озера. Я подошел к высокому, с множеством отростков, вербовому кусту и увидел гнездо кряквы. Оно было на самой земле, тонко устланное сухими листьями. В гнезде лежало семь зеленоватых яиц.

К гнезду уже подступала вода. Что делать? Оставить его на месте — через день-два оно очутится под водой, а взять яйца — это значит разорить гнездо, совершить недостойный поступок. Но что же, в конце концов, оставалось делать с гнездом? После некоторого раздумья я решил приподнять гнездо на метр выше. Нарезал ивовых прутьев и сплел в развилке вербового куста нечто вроде корзины. Затем набрал охапку сухих листьев, устелил ими «корзину», бережно перенес с земли гнездо, положил в него яйца и ушел.

Приятель встретил меня недоуменным вопросом:

— Где ты ходишь так долго? Клев стал такой, что поспевай только вытаскивать.

Я все рассказал Сергеичу. Он покрутил головой и усмехнулся:

— Чудак-рыбак!.. Так тебе кряква и найдет твое гнездо, дожидайся. Где-нибудь другую кладку сделает.

Я ничего не мог возразить приятелю, потому что и сам не знал, найдет кряква сделанное мною гнездо или не найдет. Но про себя решил, что непременно приду сюда и проверю.

На второй же день, вечером, я специально поехал туда, где было гнездо кряквы. Я был озабочен, торопился. Меня пугала мысль о том — неужели кряква не догадается подняться на один метр выше и не обнаружит гнездо? Мне казалось, что я иду очень долго, и все прибавлял шагу.

Но вот и знакомая грива. Останавливаюсь. Смотрю вдаль, ищу глазами вербовый куст. Затаив дыхание, тихо крадусь к гнезду. Под ногами, как на грех, звонко хрустнула сухая ветка. И почти одновременно испуганно выпорхнула из гнезда вчерашняя утка.

— Отлично! — радостно воскликнул я. — Нашла все-таки, умница.

Заглядываю в гнездо, считаю яйца: их стало восемь. Значит, все в порядке. Уходя домой, я заметил, что на место, где кряква смастерила себе гнездо, уже просачивалась вода. Ну а к новому гнезду, я был твердо уверен, полая вода не доберется. Выйдя из-за кустов на чистый берег разлива, я увидел: кряква плавала неподалеку. Она кружилась на одном месте и, видимо, тревожилась за судьбу своего гнезда. Кряква увидела меня, но не улетела, а только юркнула в заросли. Я помахал рукой и проговорил:

— Не бойся, серенькая! Желаю тебе полного выводка. До свидания!

…Во второй половине июня мы действительно встретились. Кряква мирно плавала со своим выводком возле камышей сказочно красивого озера. Затаившись в кустах, я любовался резвыми пушистыми утятами. Их было десять, и все они как один похожи друг на друга — темные, с желтинкой, с маленькими черными носиками, которые то и дело окунали в воду. Я смотрел на эти крошечные пушистые комочки, на их заботливую, бдительную мамашу и радовался.

Людям издавна хорошо знакомы домашние голуби, а также почтовые и особенно полудомашние сизые, которых, кстати сказать, развелось сейчас в городах и селах великое множество. Зимой и летом они живут на элеваторах, мельницах и просто на крышах домов, ютятся на выступах и карнизах зданий, чердаках, наличниках, а деревьев избегают. Сидят и терпеливо ждут, когда их кто-нибудь покормит.

Но есть в нашем крае голуби лесные, дикие, которых мало кто видел и еще меньше о них знает. Это — сизари, горлицы, вяхири и клинтухи. Встречаются бурые голуби, степные и египетские горлицы, но очень редко.

Лесные голуби, в общем, похожи на наших полудомашних, только дикие гораздо энергичнее, бдительнее, стройнее. И воркуют они особенно, немного жалобно. Мне с юных лет знакомо это воркование. Бывало, пойдешь в лес по ягоды, и вдруг с вершины высокого дуба или березы послышатся эти чудесные звуки, западающие в душу.

Лесные голуби — птицы перелетные. Питаются они зернами культурных и диких растений, а также молодыми побегами. Живут парами. Вместе высиживают и вскармливают птенцов. Как правило, откладывают не более двух яиц, из которых через семнадцать суток выходят голые, слепые и беспомощные голубята. Вскармливаются птенцы точно так же, как и домашние и полудомашние, — особым «молочком» (творожистая масса), отрыгиваемым родителями из зоба. За лето голуби делают два-три выводка.

Мясо лесных голубей очень вкусно, особенно в конце лета, когда они откармливаются на хлебных полях. Однако никогда на лесных голубей специально не охотились.

Виды лесных голубей отличаются друг от друга некоторыми особенностями в повадках, в оперении. Клинтух, например, больше похож на домашнего голубя — сизаря, но чуть поменьше его и не имеет белого подхвостка. Гнездится в дуплах деревьев. Прилетает к нам в первой половине апреля, а улетает в теплые края в сентябре. Вяхирь, или, по-другому, витютень, — самый крупный из всех голубей. Оперение его отличается от других белыми пятнами на боках, шее и более светлой серо-голубой окраской. На лету вяхиря легко можно узнать по светлым краям крыльев. Гнездо устраивает на ветвях деревьев, а прилетает в наши леса несколько позднее клинтуха.

Меньше, но стройнее других диких голубей горлицы обыкновенные, или, по-другому, горлинки. Удивительно красивы, изящны. Шея и голова у горлицы сизые, спина и крылья рыжевато-бурые. Грудь нежно-розовая, брюшко беловатое, по бокам шеи — темные пятна, вокруг глаза — красное кольцо. Прилетают к нам горлицы в мае.

Горлицы больше селятся на опушках лесов, иногда встречаются и в степных районах, но гнезда устраивают обязательно на ветвях деревьев и кустарников, в оврагах, на берегах тихих глухих рек. Нравятся им места, богатые влагой. В жаркие дни горлиц часто можно видеть на берегах озер и около ручьев, куда они прилетают на желанный водопой.

Между прочим, воду любят все лесные голуби. От недостатка воды они страдают больше, чем от недостатка корма. Поэтому голуби по нескольку раз в день принимают «водные процедуры», а после этого летят обратно в лес, усаживаются на высокое, с оголенной вершиной дерево и сладко дремлют. Птицы предусмотрительны. Дерево с оголенной вершинкой они выбирают специально для того, чтобы предостеречь себя от какой-либо неожиданной опасности.

Любят воду и наши полудомашние голуби. Это и понятно, ведь все породы домашних и полудомашних голубей произошли от дикого, лесного сизаря, который водится и поныне в Крыму, на Кавказе, в районах Волги и Дона.

Голуби — самые древние и благородные птицы, подлинные символы мира. За многие века выведено множество культурных пород, как, например, красно-пегие и черно-пегие, турманы, родиной которых является Индия. Эта порода голубей культивируется в течение тысячелетий и образует самую богатую разновидностями группу.

Во внешности, поведении, нравах голубей — лесных и домашних — очень много подкупающего. За красоту и нежность, за разнообразную окраску и стремительный полет голуби стали любимыми птицами народов всех стран.

Огари, или, по-другому, красные утки, — редкие птицы в Среднем Поволжье, особенно в поймах Куйбышевской области, и охота на них запрещена. У нас, кроме охотников, мало кто знаком с этими птицами. А между тем это довольно интересные утки, имеющие большое отличие от многих своих сородичей. Они, например, гораздо крупнее кряковых уток, «одежда» у них, говоря в шутку, стиляжья: ярко-рыжая, с черными и зелено-стальными перьями и перышками. А селезень носит черный ошейник и только этим отличается от утки.

Крик огарей совершенно необычный: гортанный, стонущий, и поэтому не совсем приятный. Полет не быстрый, плавный. Посадку делают не вдруг, не с лета, как многие другие утки, а постепенно, долго при этом парят, кружат, приглядываются — где лучше и удобнее сесть. Другие утки обычно ковыляют по суше, а огари умеют не только хорошо ходить, но и быстро бегают. Прилетают они ранней весной, когда еще кругом белеют снега, а реки и озера скованы льдом.

Я не знал биологических особенностей огарей и полагал, что они всегда спокойны, флегматичны, а селезни только тем и отличаются, что носят черный ошейник. Но, оказалось, это совсем не так. Селезни весной, например, бывают очень свирепы и при случае затевают кровопролитные драки. Дерутся отчаянно, до изнеможения, точно так же, как домашние петухи. Такую схватку огарей мне однажды пришлось наблюдать.

Было это в конце марта. Рыбачил я в Глухой воложке на подледные снасти. С утра был крепкий мороз, а в полдень солнце пригревало так, хоть раздевайся. На заснеженном острове цвела верба, на прибрежных суглинистых проталинах виднелись стебельки мать-и-мачехи, а в чистом голубом небе слышалась милая сердцу песенка жаворонка. И невольно в это время вспоминается великий Глинка, положивший на ноты эту чудесную мелодию.

Вдруг я услышал отдаленный крик огарей — такой жалобный, но родной, и был рад ему так же, как мартовскому солнечному дню и первой песенке жаворонка. Крик повторился. Огари летели на небольшой высоте в мою сторону. Долетев до полыньи в конце воложки, они стали снижаться и делать круги. Обычно огарей я встречал парами, а тут была тройка. Кружились они довольно долго, а потом сели на воду. Мне их было видно хорошо, но огари, наверное, меня не замечали, потому что я, по рыбацкому обычаю, сидел не шевелясь да и расстояние до полыньи было не такое уж близкое.

Сижу, наблюдаю. То взгляну на уток, то на поплавки — ловлю двух зайцев. Но вот поклевка. Поплавок крайней удочки качнулся и пошел под лед. Проворно делаю подсечку, и на снегу, топорща бледно-оранжевые плавники, отчаянно бьется крупная сорожка. Опустив леску в воду с новой наживкой, я взглянул на огарей. Взглянул и ахнул: селезни успели уже схватиться и дрались, что называется, не на живот, а на смерть. Ведь и прошло-то всего не более двух-трех минут, как они сели в воду, — и на тебе, будто для того только и сделали посадку, чтобы подраться. Я встал и направился к полынье в надежде, что драчуны заметят меня и улетят. Но не тут-то было. Они продолжали остервенело щипать друг друга, бить крыльями и ничего и никого не замечали. А утка спокойно плавала поодаль, кокетливо пощипывала перышки, прихорашивалась и лукаво поглядывала на обезумевших селезней. Но вот я уже совсем близко от полыньи. Утка заметила меня, вытянула шею и беспокойно завертела головой. Потом издала короткий звук и тяжело поднялась в воздух. А селезни остались. Они продолжали потасовку даже в то время, когда я стоял рядом с полыньей. Образумил, привел их в чувство мой громкий окрик: «Да вы перестанете или нет, разбойники?! Вот я вас сейчас!..» Соперники ошалело метнулись в разные стороны, захлопав по воде крыльями, и с протяжным стонущим криком взмыли над полыньей.

Вскоре один из селезней, который, видимо, роднее, настиг утку и они полетели рядком. А второй селезень, неизвестно где потерявший свою подругу, летел в том же направлении, к Жигулям, но на большом от них расстоянии. Как плохо быть одинокому!

Я долго смотрел вслед улетающим огарям. Но вот они исчезли, скрылись из виду. И только в голубой полынье, точно крошечные кораблики под парусами, прытко и задорно скользили рыжеватые пушинки.

Чибис — интересная, забавная птица. Это про него поэт А. Пришелец и композитор М. Иорданский написали хорошую песенку:

Чибиса называют также пиголицей, пивиком. Брюшко, подхвостье, горло у него белые, спинка, зоб черные, на голове длинный хохолок, ноги ярко-малинового цвета, крылья тупые, широкие. Это довольно крупный кулик и один из тех «счастливцев», которого охотники не трогают, хотя мясо чибиса вполне съедобное. Как-то уже испокон веков не принято охотиться за ним. Поэтому, видимо, чибисы и не проявляют особой осторожности.

Где есть реки, озера, пруды, болота, там наверняка можно встретить чибисов. В поймы правого и левого берегов Волги близ города Куйбышева они прилетали обычно ранней весной, как только в лугах появлялись проталины и вода. Тишина, приютившаяся здесь на зиму, сразу же нарушалась, и в поймах наступало оживление. Чибисы, радуясь весне, затевали игру, взлетая то вверх, то вниз, кружились, падали, перевертывались с боку на бок и громко, пронзительно кричали: «Кыбы-кууыб!»

А во время гнездования, заметив человека, чибис обязательно полетит ему навстречу и вежливо спросит: «Чьи вы, чьи вы?»

Гнезда чибисы устраивали на кочках, в травяных зарослях или даже на голом месте, но хорошо устланном сухой травой.

Чибисы не только забавные птицы, но в то же время и очень полезные. Они поедали в наших местах огромное количество листогрызов, проволочных червей, кобылок и многих других вредных насекомых.

К началу августа подрастали выводки. И молодые, и старые чибисы, собравшись в небольшие стайки, кричали в лугах, возле водоемов. Особенно много их было в районах Гатного и Лещевого озер. А в сентябре чибисы улетали на зимовку: одни — в Закавказье, другие — в Северную Африку, третьи — на побережье Средиземного моря. Подумать только — какая даль!

Я с детства полюбил чибисов и каждый год с нетерпением ожидал их прилета из дальних стран. Однако вот уже третью весну чибисов в наших местах, под Куйбышевом, не стало. И никто даже не заметил исчезновения этих птиц. Мне приходилось заводить разговор на эту тему со многими охотниками и рыболовами, но каждый из них оставался равнодушным, считая этот разговор несерьезным, отделывался шуткой: «Зачем тужить о чибисах, когда у нас воробьев достаточно».

А ведь следовало бы каждому охотнику, каждому рыболову-спортсмену уметь не только метко стрелять или ловко делать подсечки, но также и уметь любить природу, хорошо знать свой край, вести наблюдения, записи, быть хотя бы в какой-то мере натуралистом, орнитологом или фенологом.

Долго мучил меня вопрос — куда девались наши «куйбышевские» чибисы? И вот, наконец, мне совершенно случайно удалось узнать об этом. В июне минувшего года я побывал в двух колхозах Ставропольского района. Там, где широко разлилось Куйбышевское море, в низинах, стеной стояли травы, а в них тут и там сверкали под солнцем небольшие, мелкие заливчики. Вот здесь, в неоглядных колхозных просторах, в приморской низменности, я увидел своих любимых чибисов, услышал их знакомые выкрики. Но хохлатые друзья мои в эту пору были не так активны и забавны, как они бывают ранней весной, потому что заботливо охраняли свои гнезда, в которых сидели и просили есть маленькие чибисята.

В тихие раздольные места перекочевали чибисы. Конечно, на новых местах, в преображенной человеком природе, им вольготнее. А здесь, в пригородной полосе, уже слишком стало многолюдно и шумно. Я радуюсь новоселью чибисов, но в то же время и скучаю по ним: хорошие друзья не забываются так скоро.

Перепелки — одни из самых близких и любимых птиц сельских жителей. Да и горожанам они хорошо знакомы, а охотникам — в особенности. Если жаворонок — певец полей — волнует душу своей чудесной песенкой, льющейся звонким серебряным ручейком из голубого поднебесья, то перепелки доставляют не меньшую радость людям своими забавными выкриками, хотя и живут на земле, искусно затаиваясь в густых травах и хлебах.

Вспоминая детство, приходит на память песенка, неизвестно когда и кем придуманная, которую мы, ребятишки, бывая в лугах или в поле и слушая неумолчный перепелиный крик, напевали:

Увидеть перепелку действительно почти невозможно. Разве только случайно можно набрести и спугнуть ее с гнезда. Но в этом случае она не поднимается в воздух, а быстро скрывается в траве.

Кричат, или, как говорят охотники, «бьют», только петушки (самцы) в тот период, когда перепелки (самки) сидят на гнездах. Забавные выкрики петушков вызывают добродушную улыбку. В одном случае они будто напоминают о том, что «спать пора, спать пора, спать пора!». В другом — приглашают на прополку: «Подь полоть, подь полоть, подь полоть!»

Перепелки — самые мелкие птицы из отряда куриных. Вес каждой не более 150 граммов. Но, как говорится, мал золотник, да дорог. В жареном виде они являются редким изысканным блюдом — их вкусовые качества выше рябчиков, куропаток и другой дичи.

Какие же они на вид, эти «вкусные» перепелки? Оперение у них довольно скромное — пестрое, верхняя сторона буроватая с черными и светлыми поперечными полосками и пятнами, а нижняя — кремовато-белая; на боках рыжеватые и черные продольные полоски. Самец отличается от самки только тем, что у него вдоль горла имеется черно-бурая полоса.

Перепелки — обитатели наших степей, лугов и хлебных полей. Это единственные птицы из семейства куриных, которые являются перелетными.

В наши места перепелки прилетают довольно поздно, в начале мая. Это при условии благоприятной погоды, а холода обычно задерживают прилет птиц.

Вскоре после прилета у перепелов начинается брачная пора. Самцы не участвуют в высиживании яиц и выкармливании птенцов. Гнездовый период у перепелов растянут и длится до июля.

Перепелки хотя и предпочитают селиться на открытых полях, лугах и степях, но иногда встречаются и на лесных опушках, и в кустарниках. Подобно коростелям, отлично бегают, прячутся в зарослях травы. На крыло поднимаются неохотно — взлетают только в крайних случаях. Летают быстро, низко над землей и обычно по прямой линии.

Перепелки очень плодовиты. В гнезде, устроенном на земле и выстланном пухом, самка откладывает от 12 до 20 сравнительно крупных яичек оливкового цвета с бурыми и черными пятнышками. Насиживание продолжается около трех недель. Птенцы сразу, после вывода, покидают гнездо и следуют за матерью. Крылья у перепелят отрастают примерно недели через полторы, и малыши могут уже перепархивать на небольшое расстояние.

Основным кормом перепелов являются семена диких и культурных растений. Из диких они особенно любят семена тимофеевки, а из культурных — проса и гречихи. Но, кроме растительной пищи, истребляют большое количество различных насекомых и их личинок. Кормятся обычно утром и вечером. А когда начинают поспевать хлеба, перебираются на посевы и блаженствуют там, как на курорте.

Охота на перепелов у нас не запрещена, но за последние годы интерес к добыче этих птиц у охотников почти совсем пропал. И прежде всего потому, что охота на перепелов очень сложная. Без отличной, с тонким чутьем легавой собаки охотнику трудно рассчитывать на успех.

В конце августа начинается постепенный отлет перепелов и продолжается до начала октября. На зимовку они улетают частично в Закавказье, а главным образом в Индию и тропическую Африку. В средиземноморских странах и Египте, через которые проходят пути массовых перелетов, перепелки хищнически истребляются, поэтому численность их сильно сократилась.

Эта птица часто встречается на глухих водоемах нашего края. Она немного неуклюжа, «чудна́я», как называли ее в давние времена охотники, резко отличается от других водоплавающих птиц. Красотой оперения не блещет — черно-дымчатая, хвост очень короткий, из мягких перьев. Самка от самца почти не отличается. Вес лысухи от пятисот граммов до одного килограмма. И, что удивительно, клюв у нее куриный, а белая кожистая пластинка на лбу является продолжением основания надклювья и похожа на лысину. Поэтому, наверное, и назвали ее когда-то лысухой.

Лысуха избегает открытых и глубоких водоемов, выбирает для гнездования мелкие озера и старицы с густыми зарослями тростника, камыша, ситника и многих других водорослей, где находит благоприятные условия для будущего потомства, добычи пищи и чтобы чувствовать себя в безопасности.

Многие охотники в шутку называли лысуху «болотным пингвином, только без белого нагрудника», потому что ноги у нее расположены близко к концу туловища, и поэтому она вертикально держит свое тело и очень неуклюже передвигается по суше, но зато очень ловко, красиво плавает и ныряет. Больше всего держится на воде. Взлетает неохотно, тяжело, долго при этом разбегается, работая ногами и крыльями, но летит быстро и уверенно.

Питается лысуха плодами различных водяных растений, мелкой рыбой, насекомыми, червями и другими животными, обитателями болот.

Прилетают к нам лысухи позднее, чем утки, когда растает снег. Эти обычно очень угрюмые, флегматичные птицы в брачный период, который наступает вскоре после прилета, становятся оживленными. На озере поднимается неугомонный крик, хлопанье крыльев. Поодиночке и стайками они то взлетают, то снова садятся на воду, проявляя крайнее возбуждение.

В густых зарослях тростника и камыша лысуха строит свое гнездо, предварительно смастерив плавающий плотик из стеблей сухих растений. В гнездо откладывается от семи до пятнадцати белых с черно-бурыми крапинками яиц, несколько меньше куриных.

В высиживании принимают участие самец и самка. Птенцы появляются на свет в середине июня, покрытые черным пухом, а голова — оранжевым. Обсохнув, пуховички спускаются на воду, однако на ночлег забираются в гнездо.

Улетают от нас лысухи поздно, когда начинаются уже заморозки. К осени они сильно жиреют, но мясо их по вкусу значительно уступает утиному, поэтому специально на лысух не охотятся.

С давних времен этот куличок-малютка, весом всего-навсего сто пятьдесят граммов, пользуется широкой популярностью и является кумиром охотников, потому что вкусовые качества его просто отменные.

Прилетают бекасы в наши места в середине апреля, и вскоре над пойменными лугами начинается токовый полет. Самец с криком «такэ-таку» поднимается с земли примерно на стометровую высоту, затем, сложив крылья, стремительно летит вниз, распустив твердые хвостовые перья, которые, вибрируя, издают громкий, напоминающий блеяние ягненка звук.

Пестро-бурый сверху и беловатый снизу, бекас — завсегдатай наших травянистых, кочковатых болот и приозерных зарослей осоки. Недаром говорится, что «каждый кулик свое болото хвалит».

Но вот кончились брачные игры, пора и за дело браться — дорог каждый день и час. Гнездо, похожее на небольшой лоточек, устраивается в зарослях травы, на сухой кочке. Обычная кладка — четыре сравнительно крупных яйца, которые высиживает только самка. Однако в охране гнезда и воспитании выводка участвуют оба родителя.

Питаются бекасы главным образом различными насекомыми и слизняками. В сентябре покидают наш край, постепенно отлетают на зимовку в Закавказье, Среднюю Азию, Крым и к Средиземному морю.

Охотиться на бекаса очень трудно. Он ловко увертывается, летит зигзагообразно, бросаясь то вправо, то влево. Удачником может стать только первоклассный охотник. Хоть и мал бекас, да удал, считается весьма почетной дичью.

Это такой же куличок-лилипутик, как и бекас, только не имеет популярности и почета. Но очень забавный, при полетах умеет «выговаривать» такие слова, как «по-пу-рр-и, по-пу-рр-и», «иди-иди-иди», «везу-везу-везу». За «слово», похожее на «везу», куличка и назвали перевозчиком.

Будучи когда-то заядлым охотником и бродя по разливам или отмелям наших рек, стариц и озер, я часто встречал перевозчиков, бегающих вдоль уреза воды, быстро перебирая ножками, тонкими, как спички. До того быстро, что они становятся совершенно незаметны. И кажется, что не куличок, а пушистый шарик катится. Вдруг неожиданно, блеснув белой полоской на крыле, перевозчик поднимается в воздух с криком «иди-иди-иди» будто бы приглашает охотника следовать за собой на другую сторону реки.

Прилетают перевозчики к нам в конце апреля. Брачный период тянется долго. Только на исходе мая самка, устроив гнездо-ямку где-нибудь в укромном месте — возле берега или в кустарнике, откладывает четыре зеленоватых яйца. А в августе перевозчики начинают уже собираться в небольшие стайки и держатся по отмелям Волги и других открытых водоемов.

Покидают наши места рано. К середине сентября начинается отлет в теплые края. Зимуют перевозчики далеко — в Африке, Южной Азии и Австралии.

Первый месяц весны в народе называют капельником, протальником, утром года. Трудно найти более точные сравнения. Раньше наступают рассветы, позднее уходит за горизонт солнце, потому что:

Март крепко дружит и с холодом, и с теплом. В тени смело можно пройти иногда в валенках, а на солнечной стороне сверкают лужи и звенят ручейки. Недаром народ сложил поговорку: «В мартовский день ни жарко, ни холодно».

В городе и далеко за его чертой: в заснеженных полях и лесах — всюду чувствуется дыхание весны. Снег чернеет, набухает талой водой. Щедро пригревает ласковое солнце, режет глаза.

Однако по ночам потрескивают слабые морозы, сковывают лужи, разукрашивают скаты крыш частоколом длинных сосулек, а деревья — серебряным инеем. Но все эти усилия напрасны. Уже отлютовали крепкие морозы, утихомирились метели, отбуранили, и поэтому:

Природа постепенно пробуждается. Начинается сокодвижение у березы, ива покрывается белыми барашками. На суглинистых проталинах, по косогорам, обычно возле речных берегов, появляются стебельки лопухов мать-и-мачехи.

Прилетают грачи, красные утки (огари). А как приятно услышать где-нибудь в заснеженном Заволжье высоко над проталиной первую чудесную песенку жаворонка!

Разбиваются на пары серые куропатки. Токует глухарь. А ворониха и воробьиха сидят уже на гнездах. Синицы и полевые воробьи откочевали из населенных пунктов в лес до глубокой осени.

В конце марта, а если тепло отодвигается, то в первых числах апреля, возвращаются к нам из дальних стран скворцы и чибисы. Скворцов мы видим, приветствуем их, а вот чибисы скрылись с наших глаз. Вблизи города, в поймах рек, стало невероятно шумно и людно, поэтому чибисы давно уже переселились в тихие мелководные разливы Жигулевского моря. Там им вольготно.

Если весеннее тепло и половодье наступают рано, в небе можно услышать крик пролетающих на восток диких гусей, курлыкание журавлей, а в наших местах появляются чайки и белые трясогузки.

С гордо поднятой головой встречает весну красавец наших лесов — лось, у него появляются новые рога. У зайца-белячка — первый помет. Зайчата родятся прямо на снегу, зрячими. После появления на свет тут же пушистыми комочками разбегаются в разные стороны.

Рады наступлению весны и рыбы. Надоело им находиться под тяжестью ледового панциря. Они выходят из глубины на мелководье, готовятся к нересту. В это время обычно бывает хороший клев.

Тихо пока на волжских плесах. Молчит великая река, скованная льдом. Но

Недалеко то время, когда полые воды широко разольются по луговым просторам, запоют пароходные гудки, а на бескрайних заволжских полях зарокочут тракторы и сеялки. Скоро, очень скоро,

В пойме правого берега Волги, километрах в шести от города Куйбышева, есть глубокий овраг. Свое начало он берет от Рождественской воложки и уходит далеко за поселок Ольговка. В весенний паводок овраг до краев наполняется водой, а в низком месте, близ озера Утоплого, образует пролив, по которому в луговые ложбины идет на икромет рыба.

Вдоль оврага, по обеим его сторонам, стоят и неумолчно перешептываются высоченные, толщиною в несколько обхватов, осокори. Все они, как близнецы, похожи друг на друга, а в каждом из них — по одному, по два круглых отверстия, будто нарочно просверленных. Это — естественные дуплянки, привлекающие стаи скворцов во время их гнездования.

В этот уютный, веселый уголок я заглянул в один из погожих майских дней, когда весь птичий «сводный» хор был уже в полном составе и в перелесках слышались звонкие песни пернатых исполнителей. Приехал я сюда за тем, чтобы разведать новые рыбачьи места, а более всего узнать: образовался ли пролив возле озера Утоплого и можно ли в нем рыбачить. Оказалось, в проливе уже можно было рыбачить, и я очень пожалел о том, что не захватил с собой ни одной удочки.

Домой возвращаться не хотелось, и я, большой охотник до пения птиц, решил остаться на их «концерт». Подойдя к устью пролива, расстелил на молодую, до прозрачности зеленую траву плащ и прилег под тенью старого, ворчливого осокоря, к которому уже подступала полая вода. И тут же заметил, что в дупле этого осокоря — скворчиное гнездо, а в нем — маленькие скворчата. Соседство для меня приятное, но я подумал, что мое присутствие напугает пернатого воспитателя потомства, принесет ему много беспокойства за судьбу гнезда, нарушит порядок кормления птенцов. Не успел я подумать об этом, как прилетел скворец, держа в клюве какое-то насекомое. Скворец заметил меня и сел на сучок вдали от гнезда. Ероша перья и нервничая, он издал продолжительный хриплый звук и спустился пониже. Послышался писк скворчат. Скворец мгновенно юркнул в дупло. Скворчата запищали еще пуще. Но скворец, покидая гнездо, издал внушительный и, по всей вероятности, предостерегающий звук: «Пхы-ы-ы!» Это, видимо, он строго-настрого прицыкнул на скворчат, чтобы они сейчас же замолчали.

Мне захотелось подольше понаблюдать за скворцом. Через несколько минут он снова прилетел, но был уже менее осторожен, не проявлял особого беспокойства и только искоса посмотрел в мою сторону. А когда прилетел в третий раз, то совсем не обратил на меня внимания — тут же, с лета, нырнул в гнездо. Мое присутствие больше уже не пугало скворца. Любовь к детям сильнее всякого страха.

Наблюдал я за скворцом ровно пять часов. За это время он сделал 120 рейсов — 60 к гнезду и столько же в луга, за насекомыми. Скворец перелетал через пролив, скрывался за мелким кустарником. Расстояние туда и обратно — метров двести — покрывал за пять минут, налетав в общей сложности 12 километров, и все время трудился усердно, что называется, не покладая крыльев. Принося детям корм, он иногда задерживался в гнезде дольше обычного, тратил секунду или две на очистку гнезда. Улетая, скворец выбрасывал из клюва помет не рядом, а в нескольких метрах от гнезда. Вот ведь какой молодчина!

Нетрудно подсчитать, сколько рейсов сделает скворец за целый день — скажем, за 16 часов или за весь период выкармливания птенцов, сколько налетает километров и, что особенно важно, сколько истребит вредных насекомых. А если взять во внимание многие десятки скворчиных гнезд, свитых в дуплах старых приовражных осокорей? Тогда подсчет усложнится и результаты получатся весьма внушительные.

Мне не хотелось покидать этот прекрасный уголок и возвращаться в город, под крышу многоэтажного дома, где только и видишь одних изнуренных горячим солнцем воробьев, которые против своих собратьев — полевых воробьев-щеголей кажутся замухрышками. Однако надо было уже торопиться к переправе.

Уходя, я не утерпел, чтобы не взглянуть на скворчат и узнать — сколько их? Рука с трудом пролезла в гнездо, и я осторожно, по одному, вынул из него четырех желторотых птенцов, едва покрывшихся редким пушком. Глазастые, с большими ртами, они сидели на моей ладони смирно, не издавая ни единого звука. Крошечные, беззащитные птенцы, вынутые из темного дупла в отсутствии скворца на вольный свет, жмурились, боязливо жались друг к другу. Я минутку подержал скворчат, дал немного обдуть их свежим приятным ветерком, потом положил в гнездо и долго ощущал на ладони их трепет и теплоту.

…Солнце близилось уже к закату, когда я шел к переправе, а скворцы все продолжали усердно трудиться — стремительно летали взад и вперед: одни к гнездам, другие из гнезд; заботливо отыскивали корм для своих желторотых малышей, аппетиту которых можно только позавидовать…

Июнь — самый радостный, шумный, какой-то праздничный месяц. Все цветет, все благоухает. И неспроста народ прозвал его разноцветом. Все рады первому летнему месяцу — и люди, и птицы, и все живое на земле. Деревья перешептываются густой темно-изумрудной листвой, молодые сочные травы колышет легкий ветер, а в заволжской пойме неумолчно поют на разные голоса птицы.

В июне созревает земляника, колосится рожь, синеют ласковые васильки. На лесных опушках цветет малина. У животных — период развития потомства, у многих птиц появляются на свет и растут птенцы. В полях перепела-самцы приглашают «на прополку»: «подь-полоть, подь-полоть», — а самки плотно сидят на гнездах. Всю ночь в лугах, на гривах, трескуче кричат коростели.

У некоторых птиц (бекасы, дупеля, вальдшнепы) кладки бывают запоздалые, иногда в начале июля. А вот скворцы, синицы, корольки, лесные жаворонки делают уже вторую кладку. Появились птенцы клинтуха, утки-кряквы, ястреба-тетеревятника, глухаря. Жаль, что год от года все меньше и меньше становится соловьев, кукушек и многих других певчих птиц, особенно за Волгой, в районе Зеленой рощи. Объясняется это тем, что в этой зоне стало шумно — построены базы отдыха, в выходные дни сюда, на природу, приезжают тысячи горожан. А птицы боятся шума, им нужна тишина.

В лугах и в лесу тучи комаров, много стрекоз и разноцветных бабочек. Начинается роение пчел. После всех рыб мечут икру лини, сазаны, карпы, караси. Начинается клев леща. В июне хорошая рыбалка бывает только в половодье на заливных местах и во время спада воды — в ериках, по которым рыба уходит из лугов в глубокие водоемы.

Лето вступило в свои права, радует изумительной красотой. Наступили самые длинные дни и самые короткие ночи. Не успеет погаснуть вечерняя заря, как начинает загораться утренняя. Отцвела королева лесов — душистая черемуха и наливается плодами, отполыхала сирень, потускнели белые фонарики ландышей — любимых цветов Петра Ильича Чайковского, о которых он написал даже стихи:

Началась тополиная метель. Замело луговые низины мягким пухом, будто первым снежком. Идешь как по первопутку, а пушинки, гонимые легким дуновением ветерка, всё летят и летят, унося в разные стороны семена будущих новых тополей. И невольно приходит на память задушевная песня:

Тропинка, запорошенная тополиным пухом, ведет меня все дальше и дальше — туда, где на гриве шумят крепкими листьями многолетние дубы-долгожители. Кругом тихо, солнечно, деревья и кустарники охвачены буйным зеленым пламенем. Слышится серебряная трель зяблика, флейтовая песенка красавицы иволги, а издалека доносится немного грустноватое: ку-ку, ку-ку. Наплывает радостное чувство, хочется громко крикнуть: «Здравствуй, лето красное!»

Чудесная пора перволетья. На степных просторах начался сенокос. А в заливных лугах, после половодья, травы пошли в рост. Буйно обрамляются берега озер, заливов, речных заводей осокой и камышом.

Цветет шиповник — предок царицы цветов розы. По приметам старых рыболовов, в это время начинается клев сома. Эта чумазая, большеголовая, но довольно вкусная рыба ловится преимущественно ночью, поэтому заядлые удильщики-сомятники отправляются на рыбалку не с утра, а с вечера — с ночевкой.

В июне плохо клюют такие рыбы, как плотва, окунь, ерш, язь-«стрелок», ширман. Опытные рыболовы по этому случаю говорят: «Июнь — на рыбу плюнь, сыта она». Подмечено правильно. Во время нерестового периода рыба нагуляла жирок в луговых просторах и теперь отдыхает. И все же рыболовам не терпится. Готовят разнообразную приманку — навозных и земляных червей, опарышей, распаренную пшеницу, перловку, иногда сдабривая все это подсолнечным маслом, валерианкой и даже одеколоном. «Неправда, — говорят они, — на что-нибудь да клюнет». И ранним утром отправляются на излюбленные водоемы. Об этом мне хочется сказать стихами:

В июле кончаются песенки почти всех певчих птиц, а соловей в приволжских местах поет только до половины июня. Певчие птицы, за исключением немногих, радуют человека своими песнями только в мае и в июне, пока гнездятся. А когда выведут птенцов — перестают. Тут им уже не до песен. Надо детей воспитывать, обучать, как добывать себе корм, да готовиться к большому перелету.

В июльские дни можно услышать в лесу иволгу — она играет будто на флейте: «Фи-ули-ули!» Ох и нарядная птичка иволга, просто глаз не оторвешь от нее! Да еще маленькая, с воробья, зеленушка частенько выводит трель, будто канарейка. Начнет бойко, весело, а под конец сходит на низкое вжиканье: «Вжжжжиц, вжиц».

Рано прилетают к нам зеленушки, и, пожалуй, одни из первых приветствуют весну. Они птички лесные, питаются больше всего растительной пищей и насекомыми. К первой половине мая у зеленушки уже появляются птенцы. Их бывает от четырех до шести. За лето она выводит детишек дважды.

Хорошенькая птичка зеленушка, но очень неряшлива. Все птицы содержат свои гнезда в чистоте и порядке, а у зеленушки оно всегда загрязненное, неуютное. Такая уж она грязнулька.

Пестренькая, с длинным хвостиком овсянка поет звонко: «Зинь-зинь-зинь!» Питается семенами трав, но очень любит хлебные зерна. Поэтому, наверное, ее и прозвали овсянкой. С августа и всю осень, собравшись в стайки, овсянки живут на полях. Они не улетают от нас на зиму, а остаются в наших местах. В морозные дни овсянки переселяются ближе к деревням и живут в дружбе с воробьями.

В июле я часто хожу на рыбалку с ребятишками. Они любят не только рыбачить, но и собирать разных букашек, жуков, интересуются цветами, птицами. С ними можно уйти хоть на край света, и они, мне кажется, никогда бы не пожаловались на усталость. Однажды мы отправились на речку Глухую воложку. Переехали через Волгу на водном трамвайчике и пошли по луговой дорожке. Утро было тихое. Только на верхушках высоченных осокорей чуть заметно покачивались тонкие ветви. Вдали виднелись застывшие в тишине голубые озера.

Когда мы подошли к Глухой воложке, маленький Гриша немного отстал от нас. Его прельстила ракушка-перловица, и он никак не мог с ней расстаться. И вдруг неожиданно крикнул:

— Подождите!.. Идите скорее сюда!..

Мы вернулись.

— Тише, тише! — почти шепотом просил он, не глядя на нас.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Да тише!.. Посмотрите вон на тот куст. Что за птица сидит на нем? А как интересно: такую большую птицу кормит маленькая трясогузка. Сейчас она принесла червячка или бабочку, положила птенцу в рот и улетела… Вот увидите, скоро, наверное, опять прилетит…

Гриша посмотрел на пищавшего, уже оперившегося большеротого птенца, все время взмахивающего крыльями, и сказал:

— Это вроде кобчик… а может быть, чибис?..

— И не кобчик, и не чибис, — сказал я. — Чибисы не садятся на деревья. Это кукушонок…

— Кукушонок? А почему его трясогузка кормит? — спросили ребятишки.

— Потому и кормит, что считает его своим детенышем.

— Да как же так?

— А вот так. Кукушка сама никогда не вьет своего гнезда, а кладет яички в гнезда других птиц. Значит, и на трясогузкину долю досталось кукушкино яичко…

Мы насмотрелись на кукушонка и пошли дальше, к месту рыбалки.

Недалеко от Куйбышева есть речка с ласковым девчоночьим названием — Татьянка. Она небольшая, но красивая. По ее берегам растут высокие осокори, ветлы, мелкие таловые кусты. Близко друг к другу жмутся маленькие домишки приречного поселка, сарайчики с важными голосистыми петухами, огороды.

Начинается Татьянка от Сухой Самарки (рукав реки Самары, впадающий в Волгу). Здесь она ныряет под мост, по которому беспрестанно мчатся автомашины в поселки и обратно в Куйбышев.

Течет Татьянка мимо поселка того же названия, мимо дубовых ериков и, описав полукруг, сворачивает к левому берегу Волги, и где-то там, в низовьях, кончает свой путь.

В давние годы, после половодья, Татьянка разделялась на небольшие омутки, соединяемые узкими протоками и ручьями, по которым стаями разгуливали мальки весеннего вывода. Здесь за мальками охотились небольшие прожорливые окуни и, как тигрята, набрасывались на ошалевших рыбешек.

Самый знаменитый омут в Татьянке назывался Назарова Яма — большой, глубокий, с крутыми берегами. А вот почему именно Назарова Яма — точно никто не знал. Одни говорили, что когда-то в старину заядлый рыбак Назаров первый «открыл» в этом омуте крупных сазанов, а другие уверяли, что Назаров однажды ранней весной, ночью, рыбачил здесь крыгой. Берег подмыло, рыбак свалился в воду и утонул.

Но так или иначе, а память о Назарове среди старых рыболовов хранилась очень долго, потому что в «его» яме водились не только сазаны, но и крупные язи и щуки.

Татьянка с давних пор считалась одним из любимых водоемов многих удильщиков. Главное, близко и места уловные. К этому числу рыболовов-любителей, прежде всего, надо отнести Петра Бунакова, когда-то известного в Куйбышеве художника-карикатуриста.

Я близко знал Бунакова, и все мы, молодые журналисты, звали Бунакова тогда дружески — дядей Петей. Знал я его как хорошего художника и остроумного собеседника, но, что он заядлый удильщик, мне никогда и в голову не приходило. Да и разговора о рыбалке он никогда не заводил. Может быть, стеснялся? Я знал одного заядлого удильщика, который страстно любил рыбачить, а вот с удилищами по городу идти стеснялся. Кончив рыбалку, он отвязывал лески, сматывал их и клал в рюкзак, а палки (бамбуковых удилищ он не покупал) прятал где-нибудь в дремучих кустах. Домой каждый раз возвращался только с рюкзаком за плечами и с букетом луговых цветов.

И вот неожиданная встреча. Это было в сороковых годах. Шел я однажды с рыбалки береговой тропинкой и увидел — сидит, как буддийский божок, в третьем омутке Татьянки дядя Петя в черной широкополой засаленной шляпе. Сидит как зачарованный, дымит папиросой и неотрывно смотрит на поплавки. Подхожу ближе. Позабыв даже поздороваться, с удивлением спрашиваю:

— Дядя Петя, ты ли это?

Бунаков немного заикался, но тут он ответил отчетливо, без запинки:

— Да, это я самый — рыбак с многолетним стажем! — И, улыбнувшись, добавил: — Король сорожки.

— А никогда не говорил об этом.

— Я больше люблю рыбачить, а не говорить.

Вдруг поплавок на удочке справа пошел в сторону и скрылся под водой. Дядя Петя выхватил удочку, и на берегу затрепетала крупная сорожка. Он приподнял из воды туго набитый сорожками и подъязиками садок и положил в него пойманную рыбину.

— Хорошо! — сказал я, показывая на садок.

— У меня не бывает плохо, — смеется дядя Петя.

— На что ловишь? — спросил я.

— У меня всегда одна приманка — хлеб. Терпеть не могу возиться с червяками. — И, помолчав, спросил: — А у тебя как дела? В Назаркину Яму, наверное, ходил?

— Дальше, — ответил я. — Поймал пару крупных язей да десятка два окуней.

— Ну что же, улов неплохой. Разматывай удочки и садись рядом со мной — у меня тут рыба прикормлена — поймаешь сорожек. Больно уж хороша она жареная. Не уступит карасю, это точно.

Но у меня не было времени — я торопился домой, а дядя Петя остался на вечернюю зорьку…

На много лет Татьянка была вычеркнута из списка рыбных водоемов. Год от года все гуще и гуще зарастали к ней стежки-дорожки удильщиков. В ее чистые и тихие воды спускали с нефтеперерабатывающего завода губительные отходы. Вода из Татьянки не годилась не только для питья, но даже для поливки огородов — она была цвета ржавчины, издавала дурманящий запах.

Речка была мертвая. И я даже не мечтал (да не только я), что в ней когда-либо придется вновь рыбачить, отдыхать и любоваться картинами природы.

Однако Татьянка воскресла из мертвых. Об этом я узнал от одного рыболова возле зоомагазина, где удильщики приобретают различную приманку. Спрашиваю его:

— Где рыбачите?

— В Татьянке, — спокойно ответил собеседник. — Я там живу, а мой терем стоит у самого берега — удочки можно с крыльца закидывать.

— Неужели в Татьянке? — удивился я. — Ведь она пропала…

— Пропадала, а теперь нашлась, — улыбается мой собеседник. — Сейчас ведь отходы сбрасывают чистые, а не пополам с нефтью, как раньше. Да и Саратовская ГЭС помогла — воды прибавила, русло-то Татьянки и прочистилось. Вот и рыба появилась всякая. А язищи — ужас какие крупные, как поросята. Недавно мой сынишка зацепил такого, что не мог вытащить. Кричит изо всей мочи: «Папа, сом, наверное, попался — никак не осилю». Вытащил я, а это язь килограмма на полтора.

— Неужели правда? — продолжая удивляться и не верить, спросил я.

— Ну вот еще, что я, врать вам буду. Не верите, так сходите и убедитесь…

На другой же день, с утра, я налегке — взял авоську, две удочки и насадку — поехал на Татьянку. Сошел с автобуса, иду, волнуюсь, будто меня ждет встреча с близким, родным человеком после многолетней разлуки. Ветра нет, вода как зеркало. Спускаюсь к самому берегу, пристально всматриваюсь в тихую гладь в надежде увидеть мальков. Жду на поверхности рыбьего всплеска, но ни того, ни другого не замечаю.

Иду левым берегом дальше. Поселок остался далеко позади. Я смотрю на Татьянку и не узнаю ее. Это не прежняя речка, состоящая из небольших омутков, соединявшихся мелкими протоками и ручьями. Новая Татьянка — сплошная, полноводная, глубокая. В ее широких разливах потерялись многие перекаты и знаменитая Назарова Яма.

Иду тихо, любуюсь полноводьем любимой речки и думаю: Неужели рыбачок в шутку сболтнул, что в Татьянке снова появилась рыба?» Потом вспомнил прогноз погоды: во второй половине дня обещали грозу и кратковременный ливневый дождь. Это меня успокоило, потому что рыба, чувствуя такую погоду, не поднимается на поверхность, а держится на глубине.

Но вот попадается хорошее место с наклонившимися в воду таловыми кустами. Чутье подсказывает, что оно клевное. Смотрю на разлив и взволнованно говорю:

— Здравствуй, Татьянка, здравствуй!

Потом размотал удочки, наживил крючки червячками и забросил. Глубина недалеко от берега метра три. Разбросал подкормку, рассыпчатую пшенную кашу, закурил. Целых двадцать пять лет я не был на Татьянке, потому что она была мертвой. Сижу и не верю, что снова, как в давние годы, рыбачу здесь. Терпеливо жду клева. А у заядлых рыболовов, как известно, терпение железное. Вдруг один поплавок дрогнул и пошел в сторону. Вижу по поклевке — взял язь. И все же не верится. Быстро делаю подсечку. Удилище сгибается и пружинит. Чувствую, что навымах рыбину не выбросишь — надо ее осторожно подводить к берегу. Это был действительно язь. А вот вытащить его без сачка было трудно. Очутившись на мелком месте, язь изо всей силы рванул леску, оборвал поводок и ушел вглубь.

Вскоре и вторую леску постигла такая же участь. Я был, что называется, обезоружен. А запасных лесок и крючков не захватил, потому что собрался на скорую руку и пошел только на разведку. Но я не возмущался и не ахал, как это бывает у рыбаков в таких случаях. Я радовался большой радостью тому, что Татьянка снова стала живой, вернулась к жизни и что в ней есть такая крупная рыба, которая, видимо, по старой памяти, заходит сюда вместе с полой водой и обживает обновленные места.

Неожиданно налетел шквальный ветер. Небо заволокло черными тучами. Блеснула раскаленным клинком молния, и ударил оглушительный гром…

Возвращался я домой по дождю. Он был теплый, освежающий. Дождь шел недолго. Вскоре небо стало чистое и светлое. Тучи уплыли далеко на восток, и оттуда изредка доносилось глуховатое ворчание грома.

Небо опоясала радуга и огромным разноцветным коромыслом отражалась в новой Татьянке, близкой сердцу каждому, кто дорожит нашей русской природой.