Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

С первого взгляда можно было сказать, что весь дом на набережной адмирала Трибуца в три часа ночи мирно спал, лишь изредка сигнализируя о своей жизнедеятельности включенным тусклым светом в некоторых окнах. Но первое впечатление было обманчивым. Подъезд № 1 жил своим распорядком, на правах области или даже автономии. Не важно. Подъезд с зелеными стенами, видно, крашенный уже несколько раз… И его выпуклости и ямочки напоминали лицо прыщавого подростка. Скверного такого мальчика…

— Нет ничего прекраснее на Земле, чем улыбка русской девушки, ее неповторимая красота и широта души… Ее глаза, словно слепой порывистый ветер, окутывают и заставляют содрогаться… — говорил парень, стоявший в углу первого этажа, сжимая в объятиях девушку. Сеня любил таким способом пудрить мозги, его эти сладкие речи вписывались, словно засохший изюм в дешевый пломбир… Эти речи доставляли ему предвкушение кайфа, ибо он точно знал что добьется секса от этой девушки в подъезде. Это место для него было счастливым был, так как именно в этом уголке межквартирного мира ему сопутствовала удача в сфере съема малолетних шлюшек…

Рыжеволосая девушка лишь слегка улыбнулась и коротенько хихикнула, сообщая тем самым о своей податливости и готовности к последующим событиям — слегка нахальным действиям Сени. Он тут же запустил свои юркие руки, работающие ничуть не хуже, чем язык, девушке под кофточку, послышалось чмоканье и чавканье, характерное для одного из ресторанов сети быстрого питания Макдональдс. После недолгих манипуляций руками и языками Сеня опять остановился, чтобы сказать какую-то очередную речь.

— Твои волосы такие густые и нежные, словно шелк, словно, словно… — он взял копну рыжих волос в руки и аккуратно провел по ним да самого затылка. Вскоре они опять начали целоваться…

Да! Именно так девятиклассница и десятиклассник амурничали прямо в подъезде! Что ж, подъезд был не против. Подъезд нуждался в любви. В физиологических ее проявлениях. Он, можно сказать, был для этого и выдуман гомосапиенсами.

Вскоре послышались какие-то глухие, слегка сдавленные завывания с невнятными словами: «Ай… а… Петя… Ой! Сеня… может не… АЙ!!!». Звуки из более тревожных сменялись мягкими и приглушенными. Они то возрастали, то утихали, словно зеленые морские волны с белой пеной… Это длилось несколько десятков минут, потом подъезд опустел, впитав в себя всю энергию подаренной ему любви.

Несколько парней в спортивных штанах с пакетом в сетчатый узор шли по улице вдоль дворов. В пакете отчетливо виднелись две бутылки чего-то неопознанного, явно алкогольсодержащего. Трое молодых людей открыли скрипучую деревянную дверь с синей облупившейся краской и частично заклеенную полусорванными объявлениями различного содержания. Подъезд звал молодых людей. Он притягивал их своим полусумраком пролетов… Они заходят в это другое измерение, и их встречает сырость и обшарпанные бока, исписанные последними и не очень новостями, символами и прочим бредом.

Один из парней достал сигарету и колоритно закурил, глубоко вдыхая никотиновую емкость первой тяги. Затем выпустил из своего рта белый, словно матовое стекло на общественных туалетах, дым. Тут же из пакета появились пластиковые стаканчики и бутылка водки «Комбат» с криво прилепленной этикеткой цвета хаки. Вслед за водкой показалась бутылка грейпфрутового газированного напитка. Эти молодые люди даже не подозревают, каким всепоглощающим является это место…

— Ну что ж, за российскую армию! — сказал один из них хриплым голосом, ногой отшвырнув в сторону использованный презерватив, символ вчерашних событий…

— Давайте! За армию! — поддержали остальные ребята. И они глухо чокнулись пластиковыми стаканами. Подъезд уносил вдаль звуки, произнесенные или сотворенные. Вместе с эхом они поднимались в пустоту пролетов и этажей, исчезая в необъятной пустоте.

— Ну что, куда пойдем? — говорила рыжеволосая девушка своей короткостриженной подружке. Руки у второй тряслись по непонятным причинам.

— П-п-шли в подъезд… — сказала она, запнувшись лишь один раз, — быстрей пошли.

Две девушки зашли в это место, случайно споткнувшись о бутылку водки и сочно хрустнув белым пластиковым стаканчиком. Они зашли за лестницу, и присели на корточки, обнажив руки по локоть. Одна из них взяла шприц с мутной жижей, другая тем временем завязывала черный жгут на руке. И на шее одновременно. Только на руке — моментально, а на шее — постепенно. Обнажились белые вены, подъезд удовлетворенно одарил лица девушек сквозняком, и рыжеволосая опустила шприц в запястье своей подруги. Подъезд принял и их…

Петя со всей дури бежал домой. Нужно сказать, что бежал он странно, слегка скривив ноги, будто ему попали футбольным мечом в пах. Его глаза вот-вот должны были вылезти из орбит от такого перенапряжения. Лицо уже стало красным, как спелый болгарский помидор, слегка треснутый сверху. Петя не знал, что ему делать… До дома было еще слишком далеко, улица почти всюду открытая… Только два варианта: подъезд или штаны. Он выбрал первое. Он тихонько, словно советский разведчик, открыл дверь и зашел в теплый сырой коридор. Он моментально расстегнул ширинку и начал изливать теплую струю мочи на стенку под почтовыми ящиками, из которых обычно бабушки доставали «Комсомольскую правду», такую же желтую, как и образовавшаяся бетонном полу лужа. Они даже и не догадывались, что вся эта правда находится поблизости с газетой, однако не в ней. Петя облегченно вздохнул, застегнулся, заправился и пошел не спеша по каким-то своим, известным только ему делам.

— Пока, Леночка! — произнес солидный мужчина лет пятидесяти с седыми, как осенний снег, волосами и поцеловал женщину в прихожей квартиры. — Пока, маленькая. Я завтра приеду! — слова были адресованы рыжеволосой девушке-подростку, которая, явно, не очень-то грустила о папином отсутствии.

Мужчина открыл металлическую дверь, достал такой же ключ. Повторив то же действие, только в обратном порядке, вышел на площадку своего этажа. Сквозь открытое окно слегка дул ветерок и еще неокрепшая луна с опаской заглядывала во владения подъезда.

Мужчина поправил правую штанину и начал спускаться по лестнице, вероятно, обдумывая какие-то планы на будущее. Вдруг на первом этаже он встретился взглядом с высоковатым лысым парнем в синих спортивных штанах. Мужчина остановился, наверное, осознав за последние доли секунд, что сейчас произойдет.

— Не надо… у меня… — успел сказать он и получил три пули из «макарова». Одна из них попала в голову. Парень спокойно открыл дверь и пошел прочь от этого места. Кровь стекала по ступенькам, оставляя следы, оставляя знаки. Словно летчик, рисующий звезды на своей боевой машине при каждом удачном вылете…

Шустрое утро выдалось в этот светлый весенний денечек. С самого рассвета он нервно бегал по просторной трехкомнатной квартире, глядя то на часы, то на свое взъерошенное отражение в зеркале. Он наспех поставил железный чайник на газовую плиту и закрыл глаза, сморщившись. Потом он начал вожделенно облизывать верхнюю губу языком, посапывая носом.

Резко раздался телефонный звонок. Парень также резко вскочил, опрокинув табуретку и правой рукой задев висящий на стене натюрморт. Все это с грохотом свалилось на пол. Раздалась серия слов не вполне понятного толка. А телефон все продолжал звенеть и звенеть, и без того подливая масла в костер…

— Да! — крикнул в эбонитовую трубку телефона парень.

— Сержант Бабахов? — раздался вопрос командирским голосом.

— Так точно! — повторил Саша.

— Через двадцать минут на пункт сбора! — и раздались короткие гудки…

— Есть!!! — крикнул он в трубку и со всей дури запустил телефон в бетонную стенку, выкрашенную в тускло-зеленый цвет. Черные блестящие осколки рассыпались по полу, словно крупинки бисера.

Саша присел спиной к стенке и истерически стал смеяться, почесывая волосатую ногу в области колена.

— Да! Да!!! Наконец-то! — он резко вскочил и побежал в соседнюю комнату, к шкафу. Резким движением он открыл дверь и тут же начал раскидывать разного рода рубашки и джинсы во все стороны. На самом дне всей этой кучи шмоток лежала аккуратно сложенная черная форма. Она красиво блестела и переливалась в лучах утреннего солнца.

— Весна… пора любви! — сказал Саша, натягивая штаны. — Только бы все было хорошо!

Он надел черную гимнастерку и куртку, заправил штаны в берцы и, громко хлопнув дверью, вышел в подъезд. Там мыла серую площадку седая бабушка в больших круглых очках.

— Здрасьте, тетя Дуся! — бодро сказал Саша и спортивным шагом начал спуск на первый этаж, легко семеня по мрачным бетонным ступенькам. Бабушка в ответ лишь кивнула головой и принялась дальше ворочать старой тряпкой по лестничной площадке.

Выйдя на улицу, Саша первым делом глубоко вдохнул свежий весенний воздух. Он издавал ароматы талой воды и выхлопных газов городского транспорта.

Саша сделал первые шаги по мокрому, совсем недавно расконсервированному от сурового зимнего льда асфальту. Навстречу ему шла соседская девочка с маленькой глупой собачкой, тявкающей на все подряд.

— Здрасьте, дядь Саш! — звонко сказала первоклашка. Парень кивнул в ответ головой, а собака слегка зарычала, но через секунду опять начала что-то вынюхивать в мокрой земле.

А тем временем Саша двигался, набирая обороты. Его ждало сегодня великое дело.

Как раз подъехал нужный автобус к остановке, и слегка пробежавшись, Саша вбежал в последнюю дверь привычного средства передвижения. Металлические двери резко захлопнулись, издав приглушенный скрип, и, дав газу, транспорт двинулся с места. Саша слегка пошатнулся, но вовремя схватился за поручень. Он начал рассматривать людей, заполонивших маленькую площадку движущейся металлической коробки.

Сзади сидели пенсионеры, укутанные в столетние тулупы и державшие в руках матерчатые сумки, набитые доверху продуктами советской действительности в виде молока, хлеба и колбасы. Чуть ближе стояли девочки и о чем-то громко говорили… Еще ближе — молодые люди, и тоже со своими беседами. Ехать было около десяти минут, и поэтому Саша решил послушать людей, их мнения о делах простых и глобальных.

«Работать нужно там, где тебе нравиться, от работы нужно получать удовольствие…» — говорили парни между собой и были совершенно правы. Саша на миг задумался о том, любит ли он свою работу, и тут же дал ответ: конечно же, да! Ничего на свете лучшего для него просто не существовало, и поэтому он был абсолютно счастлив по жизни.

«Боже мой, как ты одета! Это тебе школа, а не дискотека!!!» — с хихиканьем говорила девочка своей подружке о прошедшем школьном дне и конфликтами с учителями. Девочки громко засмеялись и, дав характеристики своим учителям, вышли на следующей остановке. Саша продолжал на них смотреть из окон автобуса. Одна из девочек это заметила и в ответ на его улыбку показала средний палец. Саша улыбнулся еще больше.

Еще несколько остановок, шумных городских улиц, строгих трехцветных светофоров, и Саша был на нужном месте. Он вышел из автобуса и зашел в невзрачное кирпичное здание преклонного для города возраста.

Там, в широком зале с запотевшими стеклами, сидели такие же молодые люди, как и он. Атлетического телосложения, с грубыми ладонями, выбритыми головами и волчьими глазами. Со ртами, выдающими нецензурную брань и неприятный запах. Саша сел на свободную лавочку. Он пришел как раз вовремя. Их инструктаж вот-вот должен был начаться. Так оно и произошло.

В другом конце зала — там, где располагалась доска для писанины, а на стенке висели портреты каких-то людей — появился седоватый дядя с круглым животом и слегка кривым грубым носом.

— Приветствую вас, бойцы! — сказал, а точнее, промычал он гнусавым голосом. — Сегодня у нас очень важный приказ: следует пресечь антигосударственный митинг, который будет проходить на одной из площадей столицы…

Саша не стал дальше дослушивать. Он был настолько рад взяться вновь за любимую работу, что на несколько минут погрузился в мечты о предстоящем задании…

— На экипировку, бойцы! — услышал он последнюю фразу тучного офицера внутренних войск в поношенном берете.

Он поднялся вместе со всеми и побрел со скоростью толпы на экипировочный пункт. Там его ждал жилет из углеводородной нити с несмываемой надписью «ОМОН» на спине, номерная телескопическая дубинка — «гуманизатор» — и, конечно же, шлем образца космических путешественников из золотого периода американской кинофантастики.

За несколько минут Саша экипировался и опустил на свои бегающие тревожные глаза тонированное забрало шлема.

Они все выстроились в очередь, словно получать хлеб по карточкам где-нибудь в умирающей провинции десятилетней давности… Постепенно они наполняли собой черные ревущие машины, рассекающие громом своих моторов привычное щебетание легковушек.

И они поехали… Саша сидел в машине, держа в руках резиновую дубинку и слегка постукивая ей по коленной защите. За стеклом шлема не было видно его глаз и бешеной улыбки человека, заставшего второе пришествие.

Они вышли в одном из дворов. Саша ступил в своем новом обличье на твердую землю, огляделся на пустые гниющие деревянные беседки, покосившиеся двери подъездов и исписанные всякой ересью стены. Затем они все встали в один ряд и строем пошли к тому самому месту, где было очень много общественно-полезной работы. Этим местом оказалась площадь с небольшим скоплением людей, в основном молодежи и отдельными личностями с мегафонами. Эта толпа не сразу заметила, что их окружили солдаты в черном, внушающие страх. Так себя, наверно, чувствовали немцы, взятые в кольцо в холодных руинах Сталинграда. Только у людей на площадях был вполне мирный вид, и цели воевать у них не было. Вероятно, они просто хотели лучшей жизни. А, может, и еще чего-то. Сашу это не волновало. У него были теперь другие цели, сугубо личные. Он крепко сжал в руках дубинку, встав за спиной очередного бойца со щитом, стоящего ровно перед ним. И тут вся их полицейская команда двинулась на людей, отбивая ритм дубинками по щитам. Шаг за шагом, первые визги и крики… Первая кровь. Саша резко поднял руки и бегом ринулся в толпу молодежи, прикрываемый своими товарищами. Он махал дубинкой налево и направо. Он бил по лицам парней и девушек. Ему нравилось, когда рука чувствовала, как в нее переходит энергия боли очередной жертвы. И член его постепенно начал принимать эрегированное состояние, а голосовые связки напрягались при каждом вскрике удовольствия, вызванного систематическими ударами по людям.

Чуть позже в атмосфере всеобщего хаоса Саша выбрал свою последнюю жертву. Возбужденный и в состоянии эйфории он легкими шагами помчался за девушкой, бегущей прочь в глубину дворов в образовавшуюся брешь оцепления.

Когда они забежали за первый дом, Саша резонно метнул в нее дубинку, точно попав между хрупких лопаток. Девушка издала слабенький писк и тут же упала ладонями и лицом вниз на мокрый асфальт. Этот писк Саше сразу же не понравился. Он ожидал чего-то большего. Крика, разрывающего кромешную тьму человеческого страха.

Он подбежал к девушке, по пути подняв дубинку, и со всего размаха ударил ее по ноге. Нога девушки дернулась в болезненной судороге, а на голове показалась гримаса боли. Ее красивое бледное лицо сморщилось, а из зажмуренных глаз покатились слезы.

— Не бейте меня, — прошептала она сквозь боль и отчаяние.

Она обхватила руками место ушиба на ноге — но не тут-то было! — Саша начал со всей силы бить ее по рукам, чувствуя хруст тонких костей и приятное тепло между ног. Чуть позже он ударом ноги перевернул девушку на спину, и начал покрывать ее ударами от живота до лица… И с каждым новым ударом его дыхание становилось все тяжелее, а ощущение дрожи по телу все приятнее…

— Оааах… — произнес он, вдруг остановившись, и поднял вверх дубинку, крепко зажатую в ладонях. Перед ним лежала кровавое месиво, бывшее несколько минут назад прекрасной девушкой. Месиво дергалось в конвульсиях и издавало хриплые звуки. Саша посмотрел на нее уже без интереса, затем пощупал мокрое липкое пятно на униформе у себя между ног и спокойным шагом вернулся к площади. Там уже не было ничего интересного. Он слегка помахал дубинкой, побегал за митингующими и все же вернулся в машину. Когда они все ехали обратно, на лице его читалась удовлетворенность и радость жизни. А еще бесконечная любовь к своей работе и безразличие ко всему остальному. Саша был счастлив. Он это понимал и продолжал улыбаться…

Он был грязный, и пахло от него, точнее выразиться, воняло. Дети, когда видели бродягу, брали камни и кидали ему вслед, выкрикивая ругательства и тут же убегая. А он лишь оборачивался и провожал малолетних паршивцев своим печальным взглядом мокрых голубых глаз. Он собирал пивные бутылки из темного стекла и сдавал их в обмен на деньги в синий ларек с треснувшим стеклом, что находился на окраине города. Он проходил мимо площади Свободы в нижний парк — местечко, в котором по вечерам проводились дискотеки и молодежь оставляла пустые бутылки. И он ходил в одиночестве с фонариком, подбирая бутылку за бутылкой… Многие, кто его видел, мог предположить, что мужик всю свою жизнь пахал на заводе, а после кончины Совка просто-напросто спился, как большинство выгнанных с рабочих мест людей с девятью классами образования.

Бомж сидел в своем подвале, когда деревянная, наспех сколоченная дверь распахнулась и в нее влетел парень, тяжело дышащий и не на шутку напуганный. Он резко закрыл дверь и прижался к ней спиной. Где-то там, на улице, послышалось множество быстрых шагов бегущей толпы. Бомж сидел в темноте, и парень поначалу его не заметил. Ухо парня было прижато к двери, и он явно не хотел, чтобы его обнаружили в его тайном укрытии — в подвале одной многоэтажки без домофона (такое в провинции не редкость, скорее, обычное явление).

Парень по-прежнему не замечал Бомжа. Он повернул голову вперед и опустил ее, вытирая кровь из-под носа. Бомж привстал. Парень с обостренными после драки ощущениями вскочил и выпучил глаза во тьму: перепуганный и загнанный, он был готов на самые отчаянные поступки, случайно забредавшие в его помутненный алкоголем разум.

— Кто здесь? — спросил парень слабым голосом, немного сдавленным из-за руки, прижатой к кровоточащему носу.

— Я не причиню тебе зла. Я Бомж, — представился собеседник. — А ты откуда в этом подвале?

— Бомж, значит? — переспросил парень и кивнул головой. — А я вот тут убегал от пацанов каких-то. Я их не знаю. Едва ноги унес. А чего Бомж-то? Зовут тебя как, мужик?

Из диалога можно было сделать вывод, что парень неплохой, и за что его побили, было неясным. Не походил он на человека, способного затеять драку или совершить преступление.

— А меня так и зовут, — ответил бродяга, переставив сумки с пустыми бутылками из одного угла в другой, — бомж — имя мое. Чем плохое имя?

— А я Костя, — парень привстал и, сделав пару шагов, протянул Бомжу правую руку. Бомж недоуменно, в слабом свете маленького окошка близ потолка, оглядел его и неуклюже подал ему свою руку. Они поздоровались.

— Ты уж извини, что я в твоем подвале сейчас: просто подождать нужно, пока ребята эти утихомирятся, а то вечно понажираются, суки, а потом им башню сносит и на приключения всякие тянет. А ты-то сам тут как очутился?

Бомж лишь кивнул головой, а потом взял еще несколько мешков с бутылками и приставил их ближе к двери из подвала.

— Слушай, помоги бутылки в одно укрытие перенести… — произнес Бомж твердо и грамотно. Если не видеть его неряшливой внешности, то вполне могло создаться впечатление, что перед Костей вовсе не бродяга, а обычный человек, что-то перетягивающий и абсолютно трезво просящий о небольшой помощи. Костя чувствовал, что человек не пьет, а просто что-то случилось в жизни, что заставило его уйти жить на улицу и заниматься подобными, не очень достойными делами.

— А куда бутылки понесем? Далеко? — спросил Костя, взяв синий мешок поменьше, пробуя его на вес.

— На окраину. К ларьку синему. Сам знаешь, где это. Там укрытие у меня есть недалеко: бутылки я там прячу — только ты не говори никому, — сказал Бомж, пока Костя думал, кому могут понадобиться его бутылки.

— Да не скажу, конечно, только кому все это нужно? — произнес Костя, и, взяв мешки, они вышли из подвала, распахнув деревянную, наскоро сбитую дверь.

Ночью, особенно после двух часов, в городе отключалось электричество, и он был похож на мертвую долину, оставленную всеми живыми душами. Но они вернуться к утру. Одинокие собаки шастали по округе и что-то вынюхивали, иногда во дворах орали коты. У них тоже были свои, местные разборки.

Костя всматривался в спину Бомжа, который резво шел по закоулкам города, зная здесь каждый укромный уголок. Парню казалось, что в этом человеке было что-то не совсем обычное. Что этот бродяга не такой, как все. Когда они проходили мимо кирпичных домов, в одном из которых жил Костин учитель русской литературы, парня осенило. Бомж говорил слегка неправильно, словно эмигрировал из какой-нибудь европейской страны, например, Германии. Однако, подумав несколько секунд, Костя сделал логический вывод, что, вероятнее всего, бомжом в наших краях будет человек из разбившегося Совка, чем эмигрант из Германии.

— Слушай… — Костя слегка замялся, но продолжил: — бомж… — уже смелее обратился он к своему спутнику. — А ты сам из каких краев будешь?

Костя специально сделал несколько шагов вперед, чтобы поравняться с бродягой и внимательно его выслушать. Он мог себе это позволить, так как с рождения был лишен обоняния и не чувствовал шмона, которым несло от бродяги.

— Не знаешь, ты, где это, все равно…

Бомж довольно странно строил свои предложения. Костя вспомнил мастера Йоду из «Звездных войн». Тот тоже говорил загадочным метафорическим языком, который чаще всего был присущ мудрым и повидавшим свет людям.

— Ну почему вы так думаете? У меня по географии самые лучшие оценки в школе… — произнес доверчивый Костя и почесал свой высокий лоб, в который его только что укусил комар.

Бомж лишь усмехнулся и тяжело вздохнул. Он явно сейчас находился на грани и был готов рассказать мальчику о себе, но какая-то планка — то ли недоверия, то ли, наоборот, уверенности в себе — сдерживала его.

— Не знать тебе, Костя, место это, не знать. И не в географии, землянин, тут дело вовсе… — еще загадочнее проговорил Бомж и достал из рваного кармана мятую папиросу, из которой сыпался непонятного цвета табак.

Между тем Костя задумался, называл ли Бомжу он свое имя, и почему его нарекли «землянином», а не человеком. Костя вспоминал различные фильмы, которые любил смотреть, и вскоре по его коже пробежали мурашки.

«Нет, уже окончательно бредовая мысль…» — подумал Костя и пошел дальше, рассуждая. Он никак не решался на провокационный вопрос. Но, набравшись мужества, находясь почти у самой цели их похода, он тихим голосом спросил:

— Бомж, ты что, с другой планеты прилетел что ли? — он не смотрел ему в лицо, потому что считал, что все происходящее вокруг него напоминает фантастический рассказ, но никак не реальную жизнь с ее сухостью и неверием.

Бомж остановился на месте и с грохотом опустил мешки с бутылками, звякнувшими и прогнавшими нескольких ленивых голубей, сидевших на ветках старой рябины. Он повернул свою голову на Костю, и на его небритой физиономии с ясными глазами читалось негодование. Но потом черты лица значительно смягчились. Вероятно, он решил, что пацана не в чем винить.

— Сказать так можно, но неточно это будет… — произнес Бомж и призадумался. — Смотрел мультик «Черепашки Ниндзя»?

Вопрос сбил Костю с толка. Сначала он не понимал, как бомж мог видеть этот мультик, но потом вспомнил, что тот не от мира сего, и кивнул головой.

— Там идет речь про измерение Икс, где все постоянно воюют с детства самого, с рождения на свет. Считай, что я оттуда, Костя.

Они сделали еще несколько шагов. И с каждым шагом по узенькой темной улице любопытство Кости все больше и больше переливалось через край.

— Так как ты здесь оказался? — задал вопрос Костя, уставившись на Бомжа и ступая по грязной песчаной дороге. — А? Бомж?

— Я от войны убежал, чтобы вернуться опять, — ответил Бомж.

Они прошли мимо синего ларька, за решеткой которого была витрина с выставленными на нее банками и копеечными ценниками.

— Я вот бутылки сдаю, деньги получаю, а на них закупаю аппаратуру для моего агрегата для перемещений в пространстве.

Они вышли за черту города, войдя в небольшой жиденький лесок, до которого городское хозяйство еще не добралось. Костя был абсолютно спокоен, так как знал хорошо местность, в которой жил уже долгое время. Он абсолютно не боялся, ведь городок был тихий, и преступлений в нем наблюдалось не особенно много, тем более, связанных с убийствами.

— А какое оно, твое измерение Икс? — спросил любопытный Костя.

— Там всегда туман из-за войны, и земля желтая, от огня оплавленная. А раньше там был мир, Костя, и я попытаюсь его вернуть, когда вернусь.

После этих слов Костя задумался. Он представил свою собственную планету и страну. В ней ведь тоже идет война, только не такая как в туманном измерении Икс. Но наша планета тоже ждет мессию, хотя многие уже не верят в него. И в другом далеком от нас измерении такая же ситуация… Несмотря на разделявшие нас галактики, у нас было нечто общее.

— А ты в Бога веришь? — спросил просто так Костя.

— Верую. Костя, только Бога нашего давно казнили, — сказал Бомж, когда они подошли к яме, аккуратно замаскированной лапником и мохом под обычную землю в лесу. Бомж рукой приподнял ветви можжевельника и положил мешок с бутылками в яму. Потом он взял еще один из рук Кости и сделал с ним то же самое.

— Спасибо за помощь, землянин. Я тебя не забуду, — сказал Бомж и сделал деликатный жест руками, означающий, что Костя мог быть свободен.

Парень кивнул головой и через несколько минут уже, выйдя из леса, шагал по улице. Через пять минут он будет дома, а еще через десять — лежать под одеялом, периодически поглядывая в окно и любуясь мерцающими звездами. На следующий день он долго размышлял, правду ли ему сказал Бомж или это просто жулик, который сочиняет байки и сдает собранные бутылки, чтобы купить дешевого вина?

Он думал об этом, оставлял записи в недавно заведенном дневнике. Изредка днем он видел Бомжа, который собирал бутылки, оглядывая каждый мусорный бак и закоулок.

Так проходили целые дни, а потом, ближе к концу осени, бомж пропал. Просто исчез из города. Никто, в общем-то, на это внимания не обратил. И только Костя, возвращаясь домой после второй смены в школе, смотрел на звезды и улыбался, представляя себе крестокрылые истребители, космические станции, далекие планеты, аппараты для телепортации и PR-бластеры на руках у андроидов… Он знал, что где-то в далеком измерении Икс вернулся борец за мир, чтобы восстановить равновесие…

В летнем лагере «Звездочка», что недалеко от города Молодечно в Минской области, дети как всегда резвились после тихого часа. Мальчишки играли в футбол и баскетбол, обдуваемые теплым летним ветерком, стуком мяча и веселыми вскриками создавая веселую и живую атмосферу на островке цивилизации среди густого елового леса. Девочки сидели на лавочках и рассматривали мальчиков, изредка хихикая, прикрывая лица ладошками и секретничая между собой.

Другие дети сидели в самом пансионате и занимались кто чем. Толстый Коля Колбаскин держал в руках книжку о Гарри Потере, вчитываясь в каждую строчку этого фантастического произведения — очередного «шедевра» английской литературы. С ним в комнате жил высокий и худой Костя Татаринов, темненький мальчуган двенадцати лет. Костя, положив белый лист на старую серую табуретку, рисовал загадочные рисунки красным фломастером, изредка похрюкивая от удовольствия.

Колбаскин почему-то нервно поворачивался и периодически вглядывался в серьезное лицо Кости. Тот вскоре надел очки в дешевой оправе, и его зеленые глаза в поцарапанных линзах стали непропорционально огромными. Татаринов уже синим фломастером продолжал вырисовывать линии, прикусив нижнюю губу.

— Я пойду схожу за мячиком, поиграю! — произнес Коля и, заложив книгу обрывком листа в клеточку, неуклюжей походкой вышел на коридор. Костя не слушал его, а продолжал вырисовывать свои пока что непонятные никому схемы. Коля с первого своего дня жизни в детском лагере заметил, что Костя постоянно рисует какие-то схемы, будто совсем он и не ребенок, а взрослый дядя-инженер с завода.

Коля прошел мимо нескольких выкрашенных в белый цвет дверей из ДВП и тихо постучался в комнату 506, в которой жила их вожатая, студентка второго факультета русской филологии педагогического университета в Минске.

За дверью послышалось быстрое мешканье и даже грохот. Явно разбилось что-то стеклянное.

— Да! — услышал Коля почти пронзительный крик вожатой.

Костя надавил на старомодную железную ручку, и дверь перед ним распахнулась, и комната с двумя кроватями для вожатых предстала взору мальчугана.

— Елена Андреевна, можно взять мячик? — он посмотрел на белокурое лицо вожатой, рядом с которой сидел парень лет восемнадцати и застегивал пояс. Черты лица девушки были искажены, вернее сказать, она была просто злая или жутко недовольная. Вероятно, Коля отвлек их от какого-то очень важного и кропотливого дела. Парень тем временем уже встал и начал руками подбирать осколки разбившегося граненого стакана, украденного или взятого на время в столовой.

— Никаких мячиков, Колбаскин! А ну в свою комнату, ты наказан! — крикнула Елена Андреевна и взмахом руки, словно римский легионер, указала на дверь.

— Ну, Елена Андреевна, я же вчера был наказан, а сегодня я ничего не делал! — заскулил Коля и тихонько топнул ногой, выражая свой протест и недовольстве против происходящего.

— Не понимаешь меня, Коля! — зло сказала она и вместо мячика сняла с грубо прибитого гвоздя розовую скакалку с пластиковыми желтыми ручками. Колбаскин, вероятно подумал, что его сейчас будут бить, и тотчас его толстое тело неуклюже понеслось по коридору, и жиры, словно волны, сотрясались на нем. Елена Андреевна пошла за ним следом — в его комнату, ничем не отличавшуюся от сотни других комнат в здании детского пансионата.

Она зашла туда, и, не обратив внимания на рисующего Татаринова, взяла подушки с кровати Коли, который лежал на ней, словно солдат во время артиллерийского обстрела. Вожатая перевернула на спину Колю и, положив подушку ему на живот, несколькими движениями привязала ее скакалкой.

— Будешь сегодня целый день в комнате! — прошипела она напоследок. И, довольная собой, вернулась в комнату к своему парню, который, вопреки всем распорядкам, приехал к ней и планировал остаться ночевать.

Коля не спешил отвязывать от себя подушку. Он, сжав губы и кулаки, почти готовый заплакать, смотрел в потолок со слегка осыпавшейся побелкой.

Ваня и Лиза находились на территории лагеря, на самой его окраине, там, где перед железным забором росли небольшие деревья. Ваня сидел на пеньке, а Лиза у него на коленях. Он перебирал ее русые волосы, а она положила ему голову на плечо.

— Как ты экзамены сдала? — спросил Ваня, глянув на секунду в небесную пучину облаков и солнечного света.

— Нормально. Почти все девятки. А ты как? Какой профиль в школе выбрать хочешь? — Лиза слегка приподнялась и глубоко вдохнула пропитанный сосновым ароматом воздух.

— А я в физмат пойду. Два года в нем, а потом поступать на программиста буду. А ты кем хочешь стать?

— А еще не знаю, потом решу… — они оба закончили девятый класс и познакомились в лагере на дискотеке, проходившей каждый вечер под некачественную музыку шипящих советских колонок.

Сейчас они сидели, обнявшись, а вечером снова будут кружиться в медленных танцах под попсовые ритмы…

Лагерь всегда был замечательным местом для образования молодых парочек. Местом, где уже не дети и еще не взрослые люди говорят друг другу первые слова любви, отдаваясь порывам чувств… Это то место, где сбываются детские, еще не повзрослевшие мечты. Такие мечты сейчас сбылись у Лизы и Вани. Они были счастливы.

Сергей Давыдов, невысокого роста, но крепкого телосложения парень, шел со своим товарищем Степой, зажав кровоточащее левое плечо ладонью. Они любили играть в футбол, и в один из очередных матчей Сергей упал на бегу и поцарапал плечо о маленький камешек, что затаился в серо-желтом песочке футбольного поля. Сейчас они шли в медпункт к молоденькой медсестре, дабы та перевязала руку Сергея на всякий случай.

Они прошли мимо столовой, которая ждала их в семь часов вечера на ужин. Воздух возле столовой был уже пропитан пряным ароматом жареного мяса. Вдалеке находился маленький домик из белого кирпича — он-то и являлся медпунктом. Медсестра обычно читала бульварные газеты, которые периодически завозил ей сюда ее младший брат. Он часто ездил на работу по трассе, что проходила мимо лагеря. Свернув на нужный поворот, через несколько минут езды он уже был у металлической ограды лагеря, выкрашенной в яркий оранжевый цвет.

Степа сильной и твердой рукой постучал в дверь и услышал фразу: «Да-да, войдите». Медсестра была всегда готова их принять. Они зашли оба.

Медсестра отложила на стол очередную газету с похабным заголовком и посмотрела на ясные лица парней.

— Что случилось, мальчики? — спросила она, уже замечая кровь на левом плече у Сергея.

— Да вот, в футбол играл, упал… — еще не окрепшим басом произнес Сергей и убрал красную от крови ладонь с плеча. Медсестра надела очки и, слегка прищурившись, открыла шкафчик, достав салфетки, банку зеленки и бинт. Весь процесс занял не более десяти минут, и вскоре Сергей и Степа стояли возле дверей на улице.

— Который час? — спросил Степа.

— Почти пять, — ответил Сергей и продолжил: — в шесть часов надо к Татарину зайти, он там чего-то мутит насчет завтрашней ночи…

— Да, да… — согласился Степа. — Только не забудь, что в полшестого у нас еще собрание в клубе со Старшаком… — так ребята называли старшего вожатого Олега Сергеевича, учителя с черной биографией. Он закончил географический факультет и пошел работать в школу, где был уличен в связях со старшеклассницей… Дело замяли, однако в школу его больше не брали (да и сам он не очень этого хотел), и по знакомству Олег Сергеевич каждое лето работал в этом лагере.

— Помню я. Там, типа, про самоуправление говорить будут, — сказал Сергей, и они двинулись к корпусу. Нужно было успеть отмыться от песка и переодеться.

Карина и Лада подружились с самого первого дня летней смены. Сейчас они зашли в кладовую, где обычно курили.

— Главное, чтобы вожатка не запасла, — каждый раз говорила Карина, собрав копну черных волнистых волос в кулак.

— Да. А то предкам доложат, потом проблемы будут! — отвечала Лада, вспоминая строгое выражения лица вожатой, учительницы математики в старших классах.

Карина первая зашла в ветхое деревянное здание, от которого всегда исходил запах сырости и гнилой соломы. Свет, исходивший из открытой двери, тут же разогнал по углам всех насекомых, в обилие проживавших в четырех стенах постройки ушедшего тысячелетия.

Карина взяла в зубы ароматную сигарету и, чиркнув зажигалкой, глубоко затянулась. Спустя минуту это же сделала Лада, смахнув каштановые кучерявые волосы, упавшие на лицо. Они курили обычно молча, лишь изредка обмениваясь парой-тройкой фраз.

— Сегодня к толстому малышу зайти нужно будет, — сказала Лада и посмотрела на дымящуюся сигарету, зажатую между двух пальцев.

— На х…? — грубо спросила Карина и, наморщив прекрасное лицо, добавила. — Подожди, к какому толстому, к Татарину что ли? Толстый же с ним в одной комнате живет…

В ответ Лада кивнула головой и присела на корточки. Подняв голову вверх, она демонстративно выпустила дым изо рта, закатив глаза.

— А нахера нам этот малолетка? — спросила Карина, доставая из сумочки флакон дорогих духов, которыми она обычно брызгала на пальцы, чтобы они не воняли табаком.

— А они там что-то прикольное придумали на День самоуправления… — произнесла Лада. Они затушили окурки о влажный пол сарая и аккуратно покинули строение.

Девушки вышли на тропинку, вымощенную гравием, и пошли как ни в чем не бывало к корпусу, обсуждая косметику, парней, дискотеки и будущее.

Внезапно их окрикнула вожатая.

Обе девочки остановились и замерли на месте.

— П…ец нам, — произнесла Карина перед тем, как Ольга Юрьевна подошла к ним и попросила дыхнуть…

Спустя пять минут нервные восьмиклассницы сидели в комнате и думали, что сказать родителям, но все это было до собрания у Татаринова…

В клубе, где пол был уставлен сплошь деревянными лавками, вожатые проверяли микрофоны. Они били по ним щелбанами, не переставая при этом говорить «раз-раз-раз», дергали разные тумблеры на старом и раздолбанном микшерном пульте. Постепенно помещение наполнялось детьми. Заходили по двое, сразу после того, как уходили из комнаты Татаринова, потому что каждой паре было назначено особое время, с разбежкой в минут пять. Дети молча садились на один из рядов и тихо, что им было несвойственно, ожидали, когда начнут свои речи вожатые, которые сидели на передних рядах и что-то обсуждали. Во всеобщей суматохе никто не замечал, что с детьми творится нечто неладное. Они сидят слишком уж тихие.

Вскоре весь зал собрался, и начались первые концертные номера. Из детей отсутствовал только Татаринов.

Пока шла торжественная часть, Татаринов взламывал дряхлую дверь медпункта. Весь потный, он, наконец, проник внутрь и кинулся к белому шкафчику, что висел на стенке справа от окна. Приоткрыв дверцу, что-то нашептывая себе под нос, взял нужные ампулы и шприц.

Спустя минуты он уже кинулся к комнате, где вожатые сегодня должны были отмечать конец смены. Он бегом влетел в пустынный пансионат, так как все были на концерте. Поднялся на третий этаж, и, к его радости, дверь по неосмотрительности была открыта.

Он сию же секунду нашел под одной из кроватей напиток, которым вожатые должны будут запивать водку, и аккуратно шприцом ввел сильное снотворное.

— Да! Да! Да! — произнес он радостно, отведя взгляд в правую сторону и устремив его на один из карманов красной кофты. — Скоро наш план осуществится! — В кармане у Татаринова находилось нечто, светящееся серо-голубым, словно мобильный телефон или неоновый фонарик…

Пока в актовом зале торжественно объявляли, что День самоуправления открыт, Татаринов уже сидел у себя в комнате на плохо застланной красным покрывалом кровати, и если посмотреть со стороны, то можно было подумать, что разговаривал сам с собой…

Однако в ладони у него лежала пирамидка, наполненная голубым свечением и напоминающая детскую игрушку…

И когда Татаринов смотрел на это свечение, глаза его каменели… Он произносил слова будто бы про себя, но знал, что пирамидка слышит его и отвечает понятными только ему сигналами…

Вожатые собрались в комнате: главный из них, Олег Сергеевич, уже открывал бутылку водки «Добрый вечер», а его коллега по работе, стройная голубоглазая студентка Галина Владимировна, наливала напиток в пластиковые стаканчики. Физрук одной из районных школ, тоже подрабатывающий вожатым, тонко нарезал хлеб и колбасу. Собрался весь воспитательный персонал, и, обсуждая детей и погоду, политику и обыденную жизнь, они начинали отмечать День самоуправления в лагере…

— Ну, за коллектив наш! — произнес первый тост Олег Сергеевич, и они выпили первый стопарь водки, запив его напитком… Кто-то пошел курить на балкон, разговоры тем временем продолжались… Затем ушел второй стопарь. За ним — третий и четвертый… Позже всех пришла Елена Андреевна, так как она задержалась на тридцать минут, разговаривая с подругой по телефону.

Когда она зашла в комнату, во взгляде ее застыл ужас. Вожатые, накачанные огромной дозой снотворного, все уснувшие или полусонные, лежали кто как, будто их умертвили смертоносным газом…

— Простите, Елена Андреевна, но кристалл требует новых душ… — Елена Андреевна не сразу узнала голос Татаринова. Она медленно повернулась и увидела смуглого мальчика, завернутого в белую простыню. За ним стоял спортсмен Давыдов Сергей, тоже в белой простыне и с топором в руках.

Вожатая вскрикнула, но после нескольких точных ударов ее кровь захлестнула коридор, застеленный старым линолеумом, с развешенными на стенках рисунками.

Ваня сидел над изуродованным трупом своей вожатой, держа перед ее лицом пирамиду, уже отдающую красным оттенком… Вскоре начали приходить другие дети. Они брали под руки спящих вожатых и выносили их на улицу, прямо на стадион, где каждый день мальчики играли в футбол…

Вожатые с дикой болью в голове начали открывать глаза. Они не могли понять, где находятся и что происходит вокруг…

Они лежали связанные, в виде круга, а по центру стоял огромный чан, украденный, скорее всего, из кухни возле столовой и наполненный за ночь водой и. Под чаном горел костер, и в нем уже почти кипела мутная вода, которую дети носили ведрами из пруда за лагерем. Чуть поодаль колонной выстроились воспитанники, завернутые в белые простыни. А прямо перед строем стоял Ваня Татаринов с кристаллом в руке, переливающимся разными цветами и завораживающим юные умы.

— Пора принести в жертву неугодных, давивших волю нашу и туманивших разум… — не своим, почти монотонным голосом громко произносил Татаринов.

— Оно требует крови! — воскликнул Татаринов и поднял одну руку вверх. Дети молча кивнули головами, и из простыней показались их руки, сжимавшие острые предметы: вилки, ножи, ножницы, остро заточенные спицы. Тела вожатых были исписаны черными маркерами — Татаринов отметил, куда лучше бить, чтобы кровь хлестала сильнее и наступала смерть…

Детские крики, которые раньше были слышны на этой площадке, сменились воплями ужаса взрослых людей. Простынки, в которые были закутаны дети, покрылись обильными красными пятнами…

— А теперь время сварить поваров! — произнес Татаринов и указал рукой на корпус столовой, в которой были привязаны к столам работники…

Часть детей с каменными лицами двинулась колонной к кирпичному одноэтажному зданию.

Витя подрабатывал почтальоном и был занят каждое утро в течение всей недели, кроме выходных.

Как обычно, он проснулся в половину седьмого, на скорую руку приготовил себе завтрак и стал одеваться.

Обув туфли и накинув куртку, он посмотрел в зеркало на сонное лицо, которому спустя несколько секунд земного времени кивнул в знак приветствия. Затем он открыл входную дверь и галопом понесся по грубым неотесанным ступенькам подъезда одной из панельных девятиэтажек, так удачно вписавшихся во внешний облик наших сумбурных городов.

Оказавшись на улице, он вдохнул носом сырой сентябрьский воздух и с приятным ароматом ранней осенней прохлады пошел на почту за большой пачкой газет.

На улицах, как это и полагалось для раннего утра, было совершенно пусто. Изредка проезжали машины такси, а во дворах иногда гуляли сонные жители со своими собаками. Однозначно, город спал.

Через несколько минут Витя оказался на автобусной остановке в виде разбитой желтой лавочки, над которой вместо крыши нависал ржавый кусок жести.

На лавочке в одиночестве сидела бабушка, поставив под ноги красное ведерко. Пенсионеры сейчас часто в такое время выезжали за грибами в лес. Она внимательно рассматривала Витю, когда он — с портфелем, в кепке и ветровке — изучал стенд с расписанием движения транспорта…

Вскоре подъехал один из нужных ему автобусов, и Витя вошел в его почти пустое пространство.

Сев на заднее сиденье, он уставился в запотевшее от ночной прохлады окно, в котором пролетали здания и тротуары, машины и дороги.

Через минут десять Витя вышел на остановке прямо возле здания почты и сладко потянулся руками и всем телом. Сделав несколько шагов, он оказался прямо у тяжелой белой двери, за которой и скрывалась нехитрая система городской почты.

Витя открыл дверь, пожелал доброго утра уборщице в сером халате и вошел в зал, где такие же, как и он, работники разбирали пачки газет и отправлялись в путешествие по утреннему городу.

— Здравствуйте, тетя Дуся! — сказал Витя своей седой заведующей, разбирающей на столе какие-то письма. В зале было только что убрано, поэтому оставался легкий запах пыли и мокрой бумаги.

— Здравствуй Витька! Твоя пачка лежит вон там, — тетя Дуся привстала и указала рукой на большую пачку писем и газет на самом краю длинного деревянного стола, пожелтевшего от старости и активной эксплуатации.

Витя кивнул головой и обеими руками взял толстую пачку бумаги, которая вскоре уже станет макулатурой и, в лучшем случае, будет использована в качестве подстилки для мусора или для распала костра на пикнике.

Кроме того, сверху лежал довольно больших размеров серый конверт с грубо тисненными буквами. Витя раньше никогда такого не встречал. На конверте было указано, что он является заказным с уведомлением, поэтому следовало вручить его адресату в руки.

Он вышел на улицу и продолжил свой поход по дворам с их исписанными стенами и поломанными детскими площадками.

Он заходил в каждый из подъездов и аккуратно засовывал газету в нужный почтовый ящик. Работа шла, как обычно, быстро, и он планировал к девяти часам уже освободиться и спокойно пойти на учебу с честно заработанными деньгами на карманные расходы, так необходимые студентам всего мира.

Через час пачка с газетами опустела, и Витя в руках держал одно лишь письмо в толстом и грубом сером конверте с криво налепленными марками, изображающими портреты советских космонавтов.

«Георгию Васильевичу Орлову», — указывала надпись рядом со словом «кому». Снизу находился адрес.

— Дзержинского восемь, квартира два… — прочитал про себя Витя. — Ну ладно! — добавил он вслух и вышел из очередного подъезда искать нужное здание, а затем и получателя заказного письма.

Для удобства он закинул письмо на дно своего портфеля. Почесав нос и поправив круглые очки, студент двинулся в путь по паучьей сетке своего города.

Шагая по мостовым и тротуарам, он наконец-то вышел на улицу Дзержинского, пестрящую старыми кирпичными зданиями и обветшалыми частными деревянными домами.

По улице часто пробегали что-то вечно выискивающие бездомные животные…

— Извините, а вы не подскажите, где Дзержинского 8? — спросил Витя у случайного прохожего — крепкого дедка, на вид лет шестидесяти, не более.

Дед, перед тем как ответить, взял в зубы папиросу.

— Иди дальше, сынок: пропустишь два поворота, на третьем завернешь налево. Через два дома будет нужный, — дед прикурил, и затянулся ароматной папиросой, и, махнув рукой, добавил: — Плохое место там, сынок. Долго не сиди! — он развернулся и хотел было уже идти, как Витя его окликнул:

— Да мне бы только письмо отдать… — из любопытства Вите интересно было узнать, что там такого страшного в этом здании.

— Людей там забили много: НКВД было в этом здании. А сейчас там вроде и не живет уже никого…

— Понятно, — буркнул Витя и пошел дальше. Он не особо доверял суевериям и всяким фантастическим россказням, но в этот раз почувствовал себя слегка подавлено. Но потом решил, что всего лишь отдаст это письмо и забудет обо всем, тем более через несколько часов в институте начнутся занятия.

Дом на самом деле выглядел мрачным и напоминал площадку для съемок фильма в жанре хоррора. Стены были из крупного кирпича, с массивными окнами, закованными в черные гнилые рамы с мутными, почти матовыми стеклами. Этот дом показался Вите неким далеким отголоском советской империи образца тридцатых годов. Конструкция в стиле сталинского ампира хранила в себе весь пафос и мощь павшего государства и внушала страх, подобный страху перед дьяволом или, просто напросто, дорогой в ад.

Витя подошел к большой, намного выше его роста, двери. Звонка поблизости не было, поэтому он решил постучаться, как это обычно полагалось по этикету. Сделав несколько глухих ударов кулаком, он услышал глухое отдаленное эхо и противный режущий скрежет несмазанных ржавых засовов.

Дверь слегка приоткрылась, будто бы и не запиралась, а ждала его все эти неясные десятилетия.

Витя приоткрыл дверь и оказался в небольшом коридорчике с тремя дверями перед ним. Как ни странно, с потолка свисала лампочка и окрашивала своим свечением слегка осыпавшиеся стены в непонятный цвет с грязным желтоватым оттенком.

Нигде не было видно ни звонков, ни почтовых ящиков, а письмо Вите нужно было доставить лично в руки, исполнив тем самым долг почтальона.

А на трех черных монолитных дверях не было никаких указателей. При слабом освещении и на фоне обветшавших стен они вообще казались одинаковыми, будто отраженные в зеркале времени…

Витя подошел к центральной двери и дернул за ручку, почувствовав странную вибрацию. Перед ним открылось пространство комнаты с белыми обоями, украшенными треугольниками и квадратиками. Он сделал несколько шагов вперед, не услышав, как дверь за ним тихо закрылась. Он стоял удивленно и смотрел на стол у правой стены, за которым на старой и массивной деревянной табуретке сидел мальчик лет десяти. Аккуратно причесанный и умытый, он вслух читал стихи…

Витя стал оглядываться вокруг и поразился открывшемуся его глазам… На потолке висела старомодная люстра на три лампочки с плафонами в виде колокольчиков. Прямо напротив мальчика висел портрет Сталина, а на самом столе лежали учебники и тетрадки…

Мальчик повторял эти строки по нескольку раз, словно заучивал наизусть, выполняя домашнее задание. Так оно, по всей вероятности, и было. Витя сделал несколько шагов назад по скрипучему полу к двери, но мальчик не обратил на него ни малейшего внимания. Он продолжал всматриваться в книжку и произносить рифмованные строчки себе под нос.

Витя повернулся лицом к двери, дернул за грубую металлическую ручку и выйдя из комнаты, ахнул от удивления.

Никакого коридора не было. Перед ним предстала комната размером побольше, в центре которой на светлого тона деревянном паркете стояла двуспальная кровать и большой красивый платяной шкаф, явно из дуба. В комнате два человека в синих кителях и фуражках скручивали руки красивой средних лет женщине. Онемевший Витя наблюдал, как на одного из них бросился мальчик — да, все тот же мальчик, только выглядел он уже значительно старше…

— Не трогайте маму! — успел крикнуть он, как тут же получил удар по лицу…

Кровь струйкой потекла по светящемуся юному лицу и большими каплями падала на пол…

Отчаянно сопротивлявшаяся женщина, кроме воплей и бессвязных фраз, часто повторяла имя «Жора», явно, принадлежавшее мальчику. Мужчины в синей форме все же скрутили женщину и повели прямо к двери. Они прошли мимо Вити с каменным выражением на суровых лицах, не обратив на него ни малейшего взгляда…

Энкавэдешники вышли из комнаты, захлопнув дверь.

Почтальон не знал, что ему делать: мальчик продолжал лежать и плакать, а он держал в руках письмо, суть которого уже была не столь важна. Сейчас Витя думал, скорее, о том, как выбраться из того места, в которое он попал. Он вошел в дверь вслед за советскими палачами…

Зайдя туда, он оказался в мрачной комнате, похожей больше на бункер. Витя удивился, когда увидел подростка, показавшегося ему знакомым. Да, это тот же мальчик. Только в этой комнате он выглядел еще взрослее. Он как раз снимал с себя красный галстук и белую рубашку. Окон не было, но Вите казалось, что снаружи этого замкнутого пространства темно. Мальчик снял верхнюю одежду и положил ее в шкаф, стоявший перед диваном. Пол был устлан простым зеленым ковром. Впереди была еще одна дверь, только уже деревянная, выкрашенная некогда в белый цвет. Сейчас краска изрядна пооблупилась… Витя прошел мимо ничего не замечающего подростка и вошел в эту дверь…

Перед ним, повернувшись лицом, стоял молодой парень. Вите хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть его густые брови и ясные, но в данный момент чем-то омраченные голубые глаза. Почтальон пробежался по нему взглядом и заметил, что тот был одет в тесную синюю форму, а, кроме него, в помещении находилась девушка в юбке и простом черненьком свитерке. По ее нарумяненным щекам стекали слезы… Парень в форме НКВД отвернулся и сделал несколько шагов по направлению к девушке.

Его каблуки четко отбивали звук на сером бетонном полу. Девушка сидела на металлическом стуле, вероятно, прикрученном болтами, и читала какой-то лежащий перед ней протокол.

— Я ни в чем не виновата. Честно! — дрожащим голосом твердила она. — Я не виновата! Это не правда!

Молодой сотрудник НКВД молча ударил ее по лицу. Девушка взвизгнула и упала лицом на железный стол. Затем, одной рукой держа ушибленную щеку, второй она взяла ручку и поставила подпись на одной из бумажек…

— 58-ая статья, — со злобой и шипением проговорил офицер, и в этот момент Витя.

Он оказался на огромной плохо освещенной площадке с каменными стенами. Сырой воздух сквозняком гулял по просторному помещению. Справа от Вити лицом к стене стояло несколько солдат, слегка согнувшись и держа руки за поясом. Напротив них со взведенным оружием стояли другие солдаты во главе со знакомым нам парнем, только растолстевшим и отпустившим усы. Китель на нем был такой же — только, может, больше не несколько размеров…

Как только Витя услышал выстрелы, то машинально зашел обратно в дверь…

Помещение, в котором он оказался на этот раз, ничем не отличалось от обычной жилой комнаты. Около задней стенки находился старомодный стеллаж с книгами. Рядом с окном, за которым Витя разглядел улицу, стоял черно-белый телевизор. Посередине, упершись в стену, размещался стеклянный столик, окруженный по бокам креслами. Правее был разложен диван, на котором, укрывшись синим солдатским одеялом, лежал дедушка и со включенной лампой читал газету.

Что-то подсказывало Вите, что на этот раз его все-таки услышат.

— Георгий Васильевич Орлов — это вы? — не оправившимся от страха голосом спросил парень. Он сразу же протянул письмо, чтобы стало понятно, зачем он пришел.

— Я, — немногословно ответил дед.

— Вам письмо, распишитесь в ведомости, — он стремительно вынул письмо и вручил в трясущиеся руки карандаш, которым дед намалевал свою подпись.

Покончив с этим, Витя пулей вылетел за дверь и, к своему счастью, оказался на улице Дзержинского. Только вот было уже почти девять утра, и, как могло пройти так быстро два часа, он не догадывался…

Елена открыла глаза и тут же посмотрела на летнее небо, скрытое за стеклом ее окна со старыми белыми рамками, в квартире дома сталинской застройки.

По небу летели кометы и падали метеориты. Она тут же закрыла глаза опять и поднялась с кровати. Эту операцию она всегда выполняла с закрытыми глазами, по неизвестной ей причине.

Потом она снова открыла глаза и все же произнесла свою заветную фразу, к которой готовилась вот уже ни один год.

— Мне восемнадцать лет!!! — на часах тем временем было двенадцать часов и одна минута. Довольно странное время: если сложить часы и минуты, то получиться тринадцать. Кроме того, была пятница и как раз тринадцатое число.

— Ровно восемь дней с того момента, как меня изнасиловали, — она открыла окна и отправилась на балкон, выходящий в небольшой дворик. В самом центре дворика красовалась сказочная яблоня, цветущая как раз в это время, и под серебристыми лучами Луны она казалось похожей на ангела. Через пару секунд внимание Елены привлекла маленькая девочка с грязными белыми бантами на голове и в мятом праздничном платье, которая походкой пионервожатого ходила по диагонали двора и что-то пела.

Потом девочка резко остановилась и прекратила свою песню, уставившись на Лену. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом девочка оскалилась, словно напуганная рысь, и побежала куда-то за угол, криком читая еще какие-то стихотворения инфернального толка. А звезды тем временем все падали и падали, сгорая в земной атмосфере. И весь этот подарок был посвящен восемнадцатилетней Лене.

Она подняла руки вверх и, очертив ладонями круг в воздухе, сделала пару шагов назад. Дар Бога был принят, теперь нужно было отдать должное. Только уже не Богу. Лена пошла в дальний угол комнаты, где стоял черный деревянный телевизор «Горизонт» с архаичными тумблерами для переключения каналов. Она усилием обеих рук повернула один из них, и тут же экран наполнился различными сияниями и красками. Вокруг Лены играли какие-то непонятные звуки, будоражащие воображение и пробуждающие животные инстинкты…

Она села в позе лотоса перед экраном и стала всматриваться в происходящее.

Там, в далеком мире за экраном, она видела, как идет красивая черноглазая девушка восточных кровей. И такая же — по-восточному — грациозная. Девушка на экране повернула свою голову к Лене и подмигнула ей правым глазом, небрежно намазанным тушью, и исчезла в то же мгновение. И экран покрылся красной краской. Изображения не было, но из старых трещащих динамиков едва слышный голос диктора читал что-то. Чтобы услышать отчетливо эти почти немые слова, Лене пришлось приставить ухо к месту, откуда этот звук исходил.

«Сегодня секта „Убийцы невест“ совершила массовое нападение на ЗАГСы Москвы, распыляя за собой иприт — смертельно опасный газ… Мотивы данного теракта неизвестны…» Должно было говориться что-то еще, но передача резко оборвалась, перекрываемая злым шипением, и снова появилось изображение. Это была все та же девушка восточных кровей.

Теперь она смотрела в камеру своими задумчивыми глазами. Потом достала большой тесак, каким обычно орудуют мясники, одетые в передники, вымазанные кровью животных на скотобойне. И медленно, сантиметр за сантиметром начала отрезать себе голову, улыбаясь при этом и распевая патриотические гимны, слова которых было тяжело разобрать, равно как и определить то, что они были патриотическими. Потом лезвие прошлось по голосовым связкам, и голос сперва охрип, а потом и пропал вовсе.

— Очень жаль… — сказала Лена и выключила телевизор. Она прошлась в коридор и, сплюнув на пол, надела легкие парусиновые тапочки.

Звякнул замок, и дверь выпустила ее на улицу. Как ни странно, уже высоко стояло солнце, и за одну ночь дворик превратился в некое смутное подобие закусочной из сети ресторанов быстрого питания. В центре, между пустынными столиками, покрытыми пылью, стоял черный рояль, и за ним сидела девочка с грязными бантами. Она с ошибками играла собачий вальс, и, вновь заметив Лену, прекратила. Встав из-за стула, она на цыпочках, чтобы не нарушать всеобщую тишину, подошла к Лене вплотную, упершись в нее головой. Девочка была настолько маленькой, что едва доставала ей до груди.

— Тебе еще рано сюда! — сказала девочка шепотом, чтобы их не дай Бог кто-нибудь не услышал. — Уходи туда, там тебя ждут, а здесь — пока нет.

— Как тебя?.. — Лена не успела договорить «зовут», как девочка тут же ответила:

— Ангелина. Хотя и нет тут ни одного ангела. А тот, кто есть, хочет забрать тебя с того места, из которого ты к нам пришла. Тут на самом деле только ты есть, поверь мне, пожалуйста! — Девочка осмотрелась по сторонам и добавила: — Только никому не говори, что видела меня тут, хорошо?

Лена кивнула головой и осмотрелась вокруг — по сторонам пустынной закусочной, недоумевая от того, кто же может их подслушивать. Разве что старый пластмассовый клоун с разведенными руками, чьи глаза были такие же мертвые, как и атмосфера этого потерянного во времени места.

— Что ты тут делаешь, Ангелина? — спросила Лена и присела на перевернутую ржавую мусорку, стоявшую вверх дном на прозрачных осколках битого стекла. Она внимательно смотрела на девочку, которая, по всей видимости, не спешила давать ответ на поставленный вопрос. Девочка сложила руки на поясе и нетвердым голосом произнесла.

— А я не знаю, что я тут делаю, — потом девочка взялась руками за юбочку и глубоко вздохнула: — Никакого «тут», где ты сейчас, не существует. Понимаешь? И меня — нет. А ты существуешь!

— Я не понимаю, — сказала Лена и посмотрела направо. Там, в призме красочного стекла, шла колонна людей в белых рубашках и красных галстуках. Лена отвлеклась на звук их шагов.

— Они все равно нас не увидят… — сказала Ангелина, успокоив испугавшуюся чужого присутствия девушку.

Пионеры шли колонной по двое в ряд, и самый первый из них нес в руке нечто квадратное белого цвета. Лена напрягла зрения и поняла, что в руке у ведущего колонны довольно большой кусок сала.

Через несколько секунд пионеры вошли в одну из стен, и вновь установилась гробовая тишина…

— Их мир отстает от твоего ровно на восемь минут. Ровно на столько, сколько ты здесь находишься. Иди, Лена, ты не успеешь догнать свое время.

— Где же я? — спросила Лена, совершенно не понимая взрослые слова маленькой Ангелины.

— Между мирами, — ответила раздраженная девочка и, повысив свой детский голос, продолжила: — А теперь, уходи, я тебе сказала! Тебя ждут там, а не здесь… — в словах Ангелины звучало непринужденное отчаяние. — Уходи, Лена, там тебя ждут.

И в этот момент Лена очень сильно испугалась и сделала два шага назад. Ей стало казаться, что место это ей ничего хорошего не несет, что нужно бежать отсюда как можно быстрей. Куда угодно — только бы не оставаться здесь.

Она сделала еще два шага, потом резко развернулась и попыталась бежать. Но не смогла. Она лежала, и ее глаза резал яркий свет. Потом она почувствовала какой-то поток, даже спазм, поднимающийся от живота к груди и выше… И тут же из ее рта потекли рвотные массы, нежно покрывающие ее лицо выше подбородка и по краям губ в цвета блевотины. Ее держали за руки, разговаривать она не могла, так как что-то во рту мешало сомкнуть зубы. Она закричала, испугавшись каких-то мечущихся голов и звуков над нею.

— Откачали? — спросила одна голова, повернувшись куда-то назад.

— Да. Жить будет, по-видимому, если опять не нажрется таблеток, — он продолжал еще о чем-то говорить, но Лена их не слушала.

Она откинула назад свою тяжелую голову. Тяжелую из-за тех мыслей, которые погружали ее в состояние, близкое к душевной агонии. На фоне этого белого яркого света проносилась вся боль жизни, которая выплескивалась из нее в виде рвоты и еще чего-то.

Она находилась в палате реанимации и, по всей видимости, не умерла, как хотела.

— Год Рождения?

— 1988. Ей сегодня восемнадцать.

— Ни фига себе… Чего это она так…

— Изнасилование. Психологический шок. В отчете так и напишем…

Потом голоса врачей за дверью палаты утихли, и Лена погрузилась в состояние прострации и забвенческого сна.

Мясной павильон, как всегда, пестрил красным цветом, блестящими лицами продавцов и цветными авоськами придирчивых покупателей. Тут и там раздавались голоса: «Свинина!.. Говядина!..Чистые вырезки!..»

Макар шел медленным шагом, подолгу осматривая каждую торговую точку, вглядываясь в лицо каждого продавца. Он подходил к прилавку, брал кроваво-красный кусок и, поднеся к лицу, глубоко вдыхал в себя его сырой запах, создающий впечатление смеси крови и металла. Потом он клал кусок обратно, скрываясь от недоумевающих глаз торговца в толпе таких же, как и он, покупателей. Хотя не совсем таких же… Эти люди просто ходили туда-сюда, выбирая какой попало кусок. Но Макар знал особый, сакральный толк во всем этом…

Он подходил к самому крайнему лотку, наполненному салом: копченым, соленым, вяленым и, конечно же, сырым… За прилавком стояла молоденькая пухленькая девочка с бледным неприметным личиком и обкусанными матовыми ногтями. Она писала дешевой пластмассовой ручкой что-то у себя в тетрадке, запачканной мясными соками и жирными пятнами.

Макар нагибается над сырым салом, закрывает глаза, и, когда кончик его веснушчатого носа чуть ли не касается белой жирной массы, он глубоко, даже жадно втягивает носом аромат. И тут же ртом произносит сладострастное: «О-о-о!» — ноги его подкашиваются, глаза закатываются, плоский лоб тут же покрывается легкой испариной. Но парень все же удерживает равновесие.

— Ну чаво, хлопец? Не ходи далече, покупай тут! — с улыбкой на лице сказала девица, ничуть не удивившаяся странному поведению Макара. — Лепшия шматки: будешь кушать, а я тубе пальчики облизывать! — неумело и как-то натянуто продекламировала она.

Макар судорожно закивал головой, свободной рукой убирая с лица мешающие черные волосы…

— Дайте мне пять килограммов сала! Только сырого! — жадно, с тревогой в голосе произнес он и трясущейся рукой подал плетеную авоську. Стоящие вокруг люди искоса посмотрели на Макара, но ему не было до них дела. Люди пройдут, забыв о нем, а вот сало будет ждать того момента, когда Макар заберет его с собой.

Продавщица что-то высчитала на калькуляторе, взвесила товар на старых синих весах, собранных где-то в шестидесятых годах двадцатого столетия. Макар молча протянул ей несколько крупных купюр в обмен на долгожданные куски свинины.

Он резко выхватил авоську и, прижав ее обеими руками к своей груди, понесся прочь с этого мясного павильона. Он сшиб по дороге одну женщину и едва не задавил мальчика в дешевой болоньевой куртке.

Выбежав за дверь, он резко остановился и внимательно осмотрелся по сторонам. Затем его ноги незамедлительно стали двигаться и понеслись в глубину дворов, полных раздолбанных детских площадок и высоких бесформенных панельных домов, знавших когда-то лучшие времена.

Макар буквально влетел в один из темных подъездов. Пот заливал глаза, но Макар терпел, сильнее прижимая куски сала к своей груди. Вскоре он забежал на какой-то из этажей и четыре раза постучал в дверь, обитую коричневым в заплатках дермантином с заклепками. Послышалось мешканье и быстрое топанье босых ног по деревянному полу. Лязгнул железом механизм замка, и в дверном проеме показалась тощая фигура девушки лет девятнадцати с большими выпученными глазами. Она спросила абсолютно сухим голосом:

— Ты принес его?

В ответ Макар тут же забежал и, споткнувшись о старый кожаный ботинок, валяющийся в прихожей, расстелился на полу. Куски сала вывалились из авоськи и заскользили по грязному почерневшему ковровому покрытию. Макар задергался в конвульсиях, будто бы ему отрубили конечность, издавая хриплые звуки. Девушка нагнулась, взяла один из кусков, приложила к лицу и с закрытыми глазами стала потихоньку, словно кошка, обнюхивать.

— Прекрасно… — произнесла она шепотом, — прекрасно!!! — уже вскрикнула, забегая вприпрыжку в одну из комнат, оформленную на типичный советский манер, как и вся квартира: пол из коричневого дерева, пожелтевшие обои и простенькая люстра, свет которой поглощался квадратным платяным шкафом производства ГДР.

Макар поднялся, собрал лежащие на полу сочные куски сала. Сильно болело колено, и он, прихрамывая, зашел на кухню. Там его ждали еще несколько человек: всего — три девушки и два парня. Их едкие взгляды были устремлены на Макара, точнее, на то, что он держал в руках.

— Сало!.. — сказал один из парней, протягивая руки.

— Сало!!! — подхватили хором все остальные и тоже потянулись к Макару. Они встали на четвереньки и, облизываясь алыми языками, принялись разбирать каждый по куску. Девушка, впустившая в квартиру Макара, вскоре принесла большую алюминиевую кастрюлю и полотняный мешок, доверху набитый салом.

— Теперь у нас достаточно первоначальной материи, — сказал Макар, раздавая куски сырого сала людям в комнате, — пора начинать!

И он, отдав последний кусок, снял с себя испачканную майку, обнажив торс с умеренным волосяным покровом. Тут же все стали медленно снимать с себя одежду и усаживаться на белые табуретки.

— Сначала была Библия, написанная на шкурах толстеньких телят! — произнес Макар. — А еще раньше было мирообразующее сало!

Все в ответ закивали головами.

— Начинай церемонию, Надежда! — сказал голый Макар одной из девушек с темными прямыми волосами и румяной кожей. Она покорно встала, склонив голову вниз, и, присев на колени, с одной спички подожгла газовую горелку под кастрюлей. Туда же она закинула несколько кусков белого, как январский снег, сала и залила какой-то мутной жидкостью из мятой пластиковой бутылки. Все остальные встали за ней на колени и склонили головы перед кастрюлей, потом синхронно поднялись и, взяв по куску, начали натирать свои тела. Кожа нежно скрипела и приобретала зеркальный блеск. Внезапно сало в кастрюле стало клубиться, превращаясь в растопленный жир. От него исходил тяжелый запах паленой свиньи вместе с дымом, обволакивающим тела посвященных…

— Кто падет жертвой первозданного? — баритоном, отдававшим эхо, произнес один из парней. И тут же девушка, открывшая Макару дверь, поднялась на ноги. Она уселась на металлический стол, и ее тут же приковали к нему наручниками и стали натирать кожу жирными кусками.

— Приди и владей нами! — прошипел Макар, с силой натирая кожу.

— Приди и владей нами!!! — подхватили остальные почти в один голос, произнося заветные слова.

— Приди и владей нами, материя первозданного! — повторил Макар уже громче и взял трехлитровую банку, наполненную топленым жиром. Он снял пластиковую крышку и столовой ложкой зачерпнул грязно-белое желе… И полная ложка жира отправилась в рот избраннице. Она с трудом проглотила его, мягко поперхнувшись, но за первой почти сразу же последовала другая, потом еще одна… Она давилась жиром, но все же проглатывала. Потом спина ее резко вытянулась, и ее вытошнило жиром на пол. Он медленно растекался по старому выцветшему дереву. Затем пятеро оставшихся подняли кастрюлю с закипевшей жидкостью и, наклонив ее, облили лицо и волосы избранницы. Она взвизгнула, и из горла начали исходить воеподобные звуки. Сквозь толстую жировую пленку виделись обезумевшие голубые глаза.

— Приди и возьми жертву нашу, творящий материю! — взревел Макар и затем поставил аккуратно вырезанную пирамиду из сала перед самым стулом…

Все моментально бросились на колени и, склоняя голову, лихорадочно начали шептать:

— Приди и владей нами! Приди и владей, приди и владей!..

Спустя минуту дымящийся жир на полу внезапно начал собираться вокруг пирамиды, образуя некое подобие спирали. Пирамида стала расти и трястись, как дряблые мышцы полуживого старика-боксера…

Девушка на стуле громко дышала, опустив голову. И вдруг пирамида, словно морская волна, поглотила ее с громким хлюпающим звуком. А затем превратилась в обычную вязкую жидкость, равномерно растекающуюся по полу. Девушки на стуле больше не было.

— Оно забрало ее! — произнес Макар. — Теперь нас только пятеро! Да пребудет с нами вселенский жир, мои сальные братья и сестры!

— Да пребудет с нами вселенский жир, несущий существование смертным и счастье избранным! — проговорили братья и сестры. Они встали все тесным кругом около маленькой пирамидки, которая вновь собралась из жирной лужи…

Через неделю их должно было остаться четверо, ибо велики аппетиты животворящего…