Заснув девочкой и очнувшись немолодой дамой, героиня пытается выяснить, кто украл ее лучшие годы.
1.0 — создание файла — Function400, 1.1 — выделение произведения, замена ID-a — Isais.
Мэгги было восемь лет, когда она уснула. Проснулась она в пятьдесят пять.
И первым делом заметила странную вещь — потолок в спальне сделался из голубого белым, а крупные, нарисованные на нем светящейся краской звезды, луна и кометы, невесть сколько ночей смотревшие на нее сверху, куда-то исчезли. Интересно, подумала она.
Потом она попыталась согнуть ноги в коленях, но тоже почувствовала себя как-то не так. Скажем… другой. Какой-то… тяжелой? И когда она подумала об этом, сердце ее заторопилось. Она постаралась не шевелиться: лежать все-таки было не так плохо.
Мэгги осторожно обвела взглядом комнату. Чужая комната. И лежала она не в собственной постельке с ананасами, вырезанными на стойках. Одеяло с белыми и зелеными кругами не было заткнуто за изножье. У кровати этой такового не имелось. Как и изголовья. К тому же она была такая большая — как у взрослого или та, которую делили на двоих ее кузены-близнецы.
«Что же это такое?» — тихо удивилась она.
В комнату осторожно вошел странный мужчина. Он чуточку напоминал ее дедушку: примерно такого же роста, с лысинкой на макушке и круглым животом, пусть и не столь объемистым, как те «запасы на черный день», на которые все время жаловался дед. Все свое внимание мужчина этот уделял чашке, что была у него в руках, и Мэгги проводила его взглядом. Приблизившись к кровати, он заметил, что она смотрит на него, и улыбнулся.
— Привет, — проговорил он. — Ты проснулась. Вот кофе.
Голос его звучал непринужденно, словно он подавал ей кофе в постель каждый день.
Мэгги была осторожным и застенчивым, пожалуй, даже скрытным ребенком, привыкшим иметь дело с целой кучей шумных дядюшек, тетушек, кузин и кузенов, всегда готовых пренебрежительно фыркнуть на каждую ее ошибку, на каждое неправильно произнесенное слово. Мама сказала: это потому, что она умница, а им завидно, и что не следует обращать на них внимания. Однако Мэгги любила своих родственников, и насмешки были ей обидны. Она уже давно усвоила, что когда ты ничего не знаешь, то и вопросов не задаешь. Сперва ты просто наблюдаешь за происходящим, а потом спрашиваешь, постаравшись сделать свой вопрос по возможности разумным и точным. Таким только образом можно добиться, чтобы тебя не дразнили. Поэтому она тоже улыбнулась мужчине и села в постели.
Ничего себе, вот это да! Мэгги поглядела на себя и увидела, что голубая ночная рубашка покрывает взрослое тело.
— С тобой все в порядке? — спросил мужчина. — Ты, кажется, разволновалась.
«Мне нужно время», — решила она и неторопливо сказала:
— Я чувствую себя как-то не так.
Голос ее оказался ниже, чем она ожидала, ниже и глуше.
Поставив чашку на столик возле нее, мужчина присел на край кровати. Опустив руку на ее колено, он нагнулся вперед, поцеловал ее в щеку, снова выпрямился и улыбнулся:
— Ты хочешь снова уснуть?
Мэгги отрицательно качнула головой.
— Тогда принесу тебе газету. — Направившись к двери, он остановился возле окна и отодвинул краешек шторы. — Ах, Мэгги, какое великолепное утро! Жаль, что мне нужно идти на работу, однако я и так опаздываю на двадцать минут.
Итак, ему известно ее имя. Или ее зовут так же, как и это тело. Мэгги попыталась сообразить, что могла бы сказать в таком случае взрослая женщина, однако ничего не придумала. Одарив ее белозубой улыбкой, на которую Мэгги ответила вялой гримасой, мужчина оставил комнату.
Когда он исчез за дверью, Мэгги принялась изучать принадлежащие теперь ей руки. Они вполне могли оказаться руками немолодой женщины… прямо как у бабуси Жаннины, с синими жилками на тыльной стороне и морщинистой кожей на костяшках. Тем не менее они принадлежали самой Мэгги: жилки остались такими же, какими были всегда, а на тыльной стороне левой руки виднелся шрам, в прошлом году заработанный при общении с битым стеклом, только теперь он был белым, а не розовым. Точки, оставленные нитью хирурга, серебрились на коже. Никуда не делся и маленький шрамчик, оставленный картофелечисткой, которую нельзя держать в левой руке, не изменилась и форма ногтей, а косточки запястья выступали так, как и прежде. На левой ее руке желтели два золотых кольца: узкое и парное с ним, украшенное красивым бриллиантом. Обручальное и венчальное. Неужели этот странный мужчина — ее муж?
Эта мысль заставила ее поежиться, и Мэгги взяла чашечку кофе. Ей уже случалось пить кофе, однако прежде его, скорее, можно было назвать молоком, в которое мама добавляла для запаха пару ложек крепкого напитка из своей чашки. Теперь все стало наоборот: в чашку настоящего кофе для цвета добавили пару ложек молока, однако горьковатое питье нельзя было назвать неприятным. И Мэгги вдруг поняла, что язык ее в большей степени привык к этому вкусу, чем она сама.
Мужчина вернулся назад с газетой. Он снова что-то сказал о том, что опаздывает, присел на постель с другой стороны, поцеловал ее прямо в губы и встал.
— Позвоню попозже, — сказал он. Мэгги ответила ему неуверенной улыбкой. — Доброго тебе дня.
Как странно!
— Спасибо, — проговорила Мэгги. — И тебе тоже.
Мужчина посмотрел на нее пристальным взором, замер в нерешительности, а потом улыбнулся и вышел. Услышав, что дверь за ним закрылась и щелкнул замок, Мэгги развернула оставленную им на постели газету.
В заголовке упоминался Персидский залив. Мэгги могла отыскать Персидский залив на глобусе в школьной библиотеке: когда папа в последний раз приезжал домой на побывку, он был как раз на Суэцком канале. Он сказал, что ему нравится тамошняя погода. В тех краях всегда жарко. Папа рассказывал ей об экипаже на его корабле, о том, что все они там стриглись наголо и натирали головы маслом, чтобы было прохладнее; только потом, когда они уже плыли назад по волнам холодной Атлантики и снова растили шевелюры, у одного из его знакомых новые волосы оказались совсем другого цвета, чем были прежде. Мэгги решила, что это совсем не забавно, однако все ее дядюшки и тетушки — и даже мама — смеялись и смеялись…
Она решила прочитать дату на газете. Цифра заставила ее в полнейшем недоумении открыть рот, и Мэгги даже заглянула на внутренние листы, чтобы проверить, не вышло ли опечатки. Однако она не ошиблась. Девяностый год! Ну вот, грудь Мэгги наполнило горькое и мучительное разочарование: получается, он проворонила возвращение кометы Галлея. Когда-то пятьдесят один год казался ей таким внушительным возрастом, и она не была уверена в том, что сумеет дожить до нового явления кометы. А теперь она была даже старше! Но как это случилось? И почему?
Подобрав под себя ноги, она развернула газету. В ней оказалась карта, но какая-то неправильная. На месте Палестины было написано библейское название — Израиль, Трансиордания превратилась просто в Иорданию. Неужели сами страны стали другими? Какая забавная мысль. Это как та немецкая карта, которую показывал им учитель во втором классе: все захваченные Гитлером страны были окрашены здесь в розовый цвет, как и сама Германия.
Весь следующий час Мэгги со всем вниманием штудировала первую страницу газеты. И когда закончила это дело, поняла, что после 1943-го мир существенным образом переменился. Однако что же произошло с ней самой?
Но сначала нужно отыскать ванную.
Она с облегчением обнаружила, что хотя бы туалеты не переменились.
На стене напротив двери в ванную комнату висели четыре большие рамки, в каждую из которых была вставлена уйма небольших снимков. Все фото оказались цветными, хотя во всем остальном они были похожи на самые обыкновенные снимки. Прибавив эту подробность к списку из сотни уже замеченных ею за это утро нововведений, Мэгги принялась разглядывать фотографии.
Эти люди не были ей знакомы. Или же…
В нижнем уголке второй рамки приютился снимок задней двери того дома, в котором ей надлежало бы проснуться. Рядом стоял мальчишка-подросток, явным образом похожий на нее. Хмурясь, она попыталась свести факты воедино. Может быть, это ее младший брат? На других снимках он постепенно становился старше — вот он за рулем сверкающего нового автомобиля, вот он с младенцем на руках, вот возле какой-то машины. Но втором снимке справа был изображен дедушка. Приглядевшись внимательнее, она ощутила, как радость узнавания поблекла. Это был не дедуся, а просто очень похожий на него мужчина, только чуть более толстый и лысый. Он сидел за складным столиком на морском берегу и курил сигарету. Дедуся-то не курил.
Поглядев на снимок еще несколько минут, Мэгги наконец решила, что видит своего отца.
Незнакомец, подавший ей кофе в постель, также присутствовал на нескольких фотографиях. На некоторых у него еще была шевелюра, на некоторых — уже нет. Изучая снимки, Мэгги все время вертела на пальце свое бриллиантовое кольцо, и тут ее осенило, что раз она замужем, то, наверное, у нее могли родиться дети. Таковых на снимках было несколько. Один из младенцев восседал на коленях молодой женщины, похожей на саму Мэгги, и она подумала, что это, наверное, и есть ее ребенок. Однако на снимках насчитывалось еще семеро детей, все они обнаруживали явное сходство с семейством Торнли, и сказать, кем и кому они приходятся, было просто невозможно.
Наконец где-то в доме часы пробили десять. Пора и одеваться. Мэгги принялась рыться в ящиках длинного и низкого комода, стоявшего в той спальне, где она проснулась, и нашла одежду, показавшуюся ей детской: яркие вязаные свитера и синие рабочие брюки. Наверное, мужские, подумала она. Однако на воротнике одной из рубашек остался ярлычок с размером М 10–12… женским размером. Она надела рубашку, а потом сообразила, что если она взрослая, то должна носить лифчик. Мэгги нашла его в другом ящике того же комода, сложенным рядом со штанишками так, как это делала мама, укладывая вещи в шкаф. Надев белье, она почувствовала себя удобнее и в верхней одежде, которая оказалась ей впору.
«Надо было поговорить с этим мужчиной, — подумала Мэгги, застилая постель. — Возможно, он не стал бы смеяться надо мной. Надо было сказать ему о том, что здесь что-то не так. Ведь теперь я не знаю, что мне делать».
Она вышла в холл и увидела на другом его конце арку. Войдя в нее, Мэгги оказалась в столовой. Этот обеденный стол когда-то принадлежал ее бабушке. Но дом-то был вовсе не бабушкиным! Разволновавшись, Мэгги заторопилась в гостиную. Пол покрывал симпатичный восточный ковер, которого ей еще не приходилось видеть. Красивые и простые кресла и диван, простые крашеные стены. Над камином на противоположной стороне комнаты висело зеркало.
В ванной, умываясь, Мэгги старалась глядеть только на руки. Но теперь она осмелилась взглянуть в зеркало. В нем отражалась верхняя часть окна, сквозь жалюзи и синие занавески просвечивали зеленые листья. Набрав воздуха в грудь, она пересекла комнату и посмотрела на свое отражение.
Лицо оказалось ее собственным, но все-таки не совсем. Такие же глаза, только чуть покрасневшие, более четкие черты лица. Коротко остриженные темные волосы, но седины в них даже больше, чем было у мамы, и бородавка на щеке как будто подросла, к тому же теперь из нее торчали два волоска.
Будь она старше, чем когда отправилась спать в ту давнюю ночь, Мэгги заплакала бы, однако она еще толком не понимала, что означает старость и каким образом следует ее воспринимать. Ведь по сути своей она еще оставалась восьмилетней девочкой, наделенной излишним для нее количеством любопытства, чем нередко корил ее дедуся. Поэтому, нахмурившись собственному угрюмому лицу в зеркале, она приняла внешность как факт и отправилась на поиски съестного.
Кухню эту когда-то расширили: они заметила оштукатуренную балку, отмечавшую прежнее положение стены и делившую потолок пополам. Стоявшая на столе штуковина наверняка была той самой микроволновой печью, о которой повествовала реклама в газете. Мэгги внимательно осмотрела ручки, которые ничего не сказали ей о тех функциях, которые должна выполнять эта вещь. Мэгги решила не трогать ее. Большой прямоугольный шкаф явно был рефрижератором. И его можно было без всяких опасений открыть.
Внутри она обнаружила яйца, — однако ветчины не было, — масло, молоко и несколько груш. Порывшись в ящиках и шкафах, она наконец обнаружила сковородку. С плитой пришлось повозиться подольше. Газ был погашен, и она не видела нигде ни одного коробка спичек. Но когда Мэгги повернула ручку не в ту сторону, чтобы выключить газ, плита фыркнула и конфорка зажглась. Она приготовила себе на завтрак несколько яиц. Ей было несколько неловко есть в чужом доме, не спросив на это разрешения… впрочем, напомнила она себе за мытьем посуды, дом отчасти принадлежал и ей самой, иначе она не проснулась бы в этой постели и незнакомый мужчина удивился бы, обнаружив ее здесь.
Что же теперь делать?
Надо записать приснившийся вчера сон, решила она. В этом сне она увидела нечто особенно важное для себя, о чем не следовало бы забыть.
В гостиной располагался небольшой альков, где стоял невысокий столик, совсем такой же, как у ее тети Сьюзен… нет, этот стол, конечно, никогда не принадлежал тете Сьюзен! По неведомой для нее причине мысль эта показалась Мэгги совершенно возмутительной. Заставив себя встряхнуться, она открыла крышку, чтобы найти бумагу и что-нибудь, чем можно писать. Под самыми гнездами находилась стопка линованных листов — именно таких, какие были нужны ей. Вещица, внешне похожая на авторучку, заканчивалась странным острием, однако оно писало, поэтому Мэгги села и принялась за письмо:
Прошлой ночью мне приснился странный сон. О той леди, которая проводила все эти тесты. Но сперва надо написать о самих тестах. Моя новая учительница, мисс Кобл, рекомендовала мне пройти их. Тесты эти придуманы в Институте исследования человеческого интеллекта в городе Нью-Йорке. Я сказала, что я еще не человек, а ребенок, но мисс Кобл ответила, что все в порядке и тесты предназначены не для одних взрослых, а для всех. Поэтому в школу пришла мисс Бреннан и провела со мной эти испытания. Мне пришлось спуститься в кафетерий (он пустовал, потому что есть было еще рано). У мисс Бреннан нашлась для меня уйма вопросов, и все они были забавными, но чуточку глуповатыми, ну, приходилось повторять за ней числа, решать задачки, которые сумел бы решить всякий дурак, и запоминать длинный-длинный-длинный перечень слов. Я должна была сказать ей, что все они означают. Она на каждом моем слове удивленно поднимала брови и казалась очень глупой, но я постаралась не смеяться. А потом настало время ланча, однако я еще не освободилась.
После завтрака мисс Бреннан первым делом попросила меня нарисовать человечка. Она сказала, чтобы я постаралась, и я так и поступила. Она вся извелась, дожидаясь, пока я закончу, но ведь когда ты вырисовываешь рукав на согнутой руке, нужно потратить много времени, чтобы изобразить всю мелкую сетку складок. Еще она сказала, чтобы я не выписывала во всех подробностях дырочки, складывающиеся в узор на ботинках моего человечка, но я тем не менее постаралась. А потом пришло время идти домой.
Это было в понедельник. Во вторник я выполняла другие тесты, а вчера она пришла и сказала, что я так хорошо поработала над всеми ними, что она решила провести еще один. Теперь речь пошла о том, что я думаю об окружающем мире. О Гитлере, о Хирохито и Муссолини, но я сказала ей, что теперь, после того, как мы заняли Цецилию, Муссолини долго не продержится.
Тут Мэгги остановилась. Цецилия, как женское имя, бесспорно, не смотрелась в строке. Чуть подумав, она зачеркнула слово и написала — Сицилия, одобрительно кивнула самой себе и уже с легкой душой продолжила свое письмо.
Потом мисс Бреннан стала расспрашивать меня обо всем, о чем я когда-либо думала. Наконец она достала небольшой фонарик и велела мне смотреть на его свет, пока не захочется спать. Я спросила, не новый ли это тест, она сказала мне — да, самый важный из всех, поэтому, как сказала мне мама, я не Шала сопротивляться и уснула.
Теперь о самом сне. (Это случилось не в школе, потому что мисс Бреннан разбудила меня до того, как мне успело что-то присниться.) Похоже было, что я уснула на время и вдруг проснулась, потому что открылась дверь моей комнаты. Свет в коридоре не горел, значит, это была не мама: она всегда включает ночник. Но мне казалось, что кто-то стоит в дверях и смотрит на меня.
Я не стала вставать. И не спросила, кто там, потому что думала, что сплю, а разговаривать во сне не имеет смысла. Однако скоро кто-то подошел к моей постели и присел на нее.
— Ты не спишь, Маргарет? — спросила она.
— Не сплю, — ответила я.
— О, это хорошо. Я мисс Бреннан. Надеюсь, ты меня не забыла?
— Конечно, не забыла, — согласилась я. Я не сказала, каким глупым был этот вопрос, потому что это было бы невежливо, однако он был просто дурацким. Как я могу забыть ее за один вечер, после того как мы с ней друг против друга просидели в кафетерии три дня кряду?
— Я просмотрела твои тесты, — сообщила она. — Ты выполнила их очень хорошо. Лучше, чем кто-либо до тебя.
— Ого, — сказала я. Мне было приятно. Люблю тесты.
— А теперь мне бы хотелось попросить тебя сделать одну небольшую вещь. Дело в том, что ее может сделать только такая умная-умная восьмилетняя девочка, как ты. Поэтому я и прошу об этом тебя. — Она замолчала, пока я не пробормотала: «Мм-гмм». Тогда она сказала: — Редьки едки. — Я естественным образом отозвалась: «Так ведь, детки». — Очень хорошо, Маргарет. Теперь слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты пошла со мной — это ненадолго, — и мы сделаем то, чего я хочу от тебя. Мы управимся быстро.
Поэтому я выбралась из постели, мисс Бреннан взяла мой купальный халат и шлепанцы, и мы спустились по лестнице и вышли из дома так тихо, что никого не разбудили. Перед домом нас ждал крытый грузовичок. Я сказала, что, прежде чем уйти из дома, должна предупредить маму, поэтому мисс Бреннан позволила мне написать записку, сама отнесла ее в дом и оставила на кухонном столе, пока я ждала ее у грузовика. Потом мы забрались в кузов. Там было много всяких странностей, то есть приборов, похожих на радио дяди Джорджа, только я не могла заметить среди них ничего знакомого — ни наушников, ни катушек, ни радиоламп. Тогда мисс Бреннан сказала:
— А теперь, Маргарет, я хочу ненадолго позаимствовать твое тело. Тебе не будет больно. — И она надела мне на голову небольшую металлическую шапочку, из которой торчали всякие проводки. Они уткнулись мне в голову, но больно не было — как она и сказала. А потом я уснула.
Проснулась я сегодня утром, но это было совсем не следующее утро. Она говорила, что ненадолго, однако сейчас 1990 год, а был 1943-й, а значит, прошло 47 лет. По-моему, это не честно.
Мэгги моргнула. Две слезинки выкатились на ее щеки и скользнули вниз. Она стерла их тыльной стороной ладони, надела колпачок на ручку, которую вернула в тот самый ящик, где и нашла ее, после чего поместила исписанный листок в центральный ящик стола.
Возможно, это снова сон, однако Мэгги так не думала. А еще она начинала понимать, что и ночная встреча с мисс Бреннан — то есть середина ее — сном тоже не была.
Оставшуюся часть утра и начало дня Мэгги посвятила обследованию дома. Иногда какой-то предмет рождал некий намек на воспоминание, которое нужно было еще призвать, однако оно так и не приходило. Неужели она провела в полузабытьи большую часть собственной жизни? Но как в таком случае могло получиться, что она помнит себя только до начала занятий в третьем классе и ничего не знает о себе потом?
В самых недрах глубокого шкафа Мэгги обнаружила несколько прекрасно знакомых ей вещей: книжку репродукций знаменитых картин — в изношенном переплете и с пожелтевшими страницами, хотя помнила ее новой и свежей; свою лучшую куклу, носившую имя Саллиджейн; причудливый цветочный горшок, в котором в гостиной ее бабушки обыкновенно росла аспидистра, и портрет прадеда, который только вчера висел внизу лестницы в ее собственном доме. Саллиджейн оказалась в совершенно запущенном состоянии. Мэгги осторожно обняла куклу и понесла ее в ванную — чтобы умыть и причесать растрепанные волосы.
В полной книг комнате нашлась энциклопедия. Мэгги научилась читать задолго до того, как пошла в школу. Справочниками она научилась пользоваться, по меньшей мере, четыре года назад, а об указателе не знают разве что только младенцы! И все же, усевшись на пол, чтобы установить, как могло такое случиться, она не сумела обнаружить абсолютно ничего, что могло бы объяснить ей, каким образом только вчера — ну, во всяком случае, с собственной точки зрения — она была восьмилетней девочкой и вдруг сделалась пятидесятипятилетней женщиной. Она принялась разыскивать Институт исследования человеческого интеллекта, раз уж ей говорили о нем. В этом ей повезло больше, хотя и не намного. Институт был создан в 1934 году для проведения продольных исследований[1] человеческого интеллекта путем выявления очень одаренных детей и прослеживания их жизненного пути. Хотя обследование более 4000 детей позволило получить огромный объем предположительно ценной информации, никаких результатов так и не было опубликовано. Инвестировавшийся из частного источника институт закрылся в 1962 году.
Вздохнув, Мэгги потянулась к словарю, нашла слово — «продольный», а потом — «инвестирование», но ясности не ощутила.
Чуть погодя ее испугал донесшийся из передней шум. Спустя мгновение она определила его источник: в этом доме возле двери располагался ящик, и вызвавший ее недоумение звук произвели опущенные в щель конверты. Достав почту, она просмотрела конверты. На них значилось имя Фрэнка Моргана. Нет, одно из писем было адресовано мистеру и миссис Морган. Мэгги торопливо вскрыла конверт, даже не задумавшись, имеет ли на это право. Находившееся внутри конверта письмо было отправлено Мэгги и Фрэнку какой-то Джоан. Та просила Мэгги и Фрэнка передать привет Сьюзен. Но Мэгги не знала никого, кто носил бы это имя, за исключением собственной тетки.
Оставалось надеяться, что эта Сьюзен не приходится ей дочерью.
Позвонил тот приятный мужчина, чтобы проверить, как она себя чувствует. Мэгги сказала, что ей не совсем хорошо, однако доктора вызывать не стоит. Упоминание о письме от Джоан доставило ему удовольствие, и Мэгги прочла его вслух. Но, вешая трубку, Мэгги осталась в неведении относительно того, кем же ей приходится Джоан, однако приятный мужчина оказался Фрэнком: она называла его этим именем, и он не возражал.
Потом она пыталась сообразить, когда готовить обед и стоит ли это делать вообще, и тут зазвонил телефон. Женский голос спросил, кто у телефона.
— Мэгги, — поторопилась она с ответом.
— Ах, да. — Женщина вздохнула и воскликнула: — Редьки едки.
«Забавно, — подумала Мэгги. — Эти же самые слова мисс Бреннан произнесла в том моем сне. Зачем ей понадобилось повторять пустые, сказанные во сне слова!»
— Редьки едки, — повторила женщина.
— Что?
В трубке послышался шорох, словно бы на микрофон легла ладонь, и Мэгги услышала женский голос:
— Она не реагирует. Что делать? — После недолгой паузы женщина переспросила: — Реконструкция памяти? А это не…
Трубка на другом конце линии стукнула, и собеседница надолго умолкла. Устав дожидаться ответа, Мэгги положила трубку на рычаг.
Буквально через секунду снова зазвонил телефон.
— Мэгги? — спросил тот же самый женский голос. — Никуда не уходи, хорошо? Возникла небольшая э-э… проблема, и тебе может понадобиться помощь. К тебе кто-нибудь придет.
Мэгги опустила трубку и, щурясь, задумалась.
Перед домом остановился автомобиль. Приглядевшись, Мэгги прочитала надпись на дверце: «Ассоциация потенциальных возможностей человека». Опять нечто вроде Института исследования человеческого интеллекта? Из машины вышли двое. Мужчина был ей совершенно незнаком, однако мисс Бреннан осталась почти такой, какой Мэгги видела ее в последний раз. Прическа ее, конечно, переменилась: завитая челка вышла из моды, и голову мисс Бреннан венчала короткая стрижка, как у манекенщиц, которых Мэгги видела в газете. Вместо синего габардинового костюма и накрахмаленной блузки на ней были свитер и брюки. Двигалась она как молодая женщина да и выглядела она молодо, тем не менее оставаясь той же самой мисс Бреннан, которая тестировала Мэгги почти полстолетия назад. «Тогда что же случилось со мной? — подумала Мэгги. — Почему я выгляжу настолько старше?» Зазвонил дверной звонок, и она выждала пятнадцать секунд, прежде чем открыть дверь.
— Привет, Мэгги, ты помнишь меня? — спросила мисс Бреннан. За ее левым плечом остановился мужчина с большим чемоданом в руках.
Мэгги застенчивая, Мэгги осторожная почуяла беду.
— Простите, нет. — Она надеялась, что ее голос звучит по-взрослому. — Боюсь, что нет.
— Кора Бреннан. А это мой друг, мистер Пальмер. — Мисс Бреннан улыбнулась вежливо и вопросительно. — Могу ли я войти?
Мэгги отступила назад, стараясь не слишком пристально смотреть на гостью.
— Ах, редьки едки, — произнесла мисс Бреннан с тревожной усмешкой в голосе.
— Простите?
— Просто шутка, — сказала мисс Бреннан. — Мэгги, ты знаешь меня. Ты уверена, что не можешь вспомнить?
Мэгги кивнула. Мисс Бреннан опустилась на кушетку; полный незнакомец, мистер Пальмер, плюхнулся рядом, поставив чемодан возле ног. Мэгги присела на ручку кресла.
— Скажи мне, что ты помнишь, — предложила мисс Бреннан. Ее улыбка осталась такой же милой, какой была вчера — нет, столько лет назад, — и она склонилась вперед с таким участием, что Мэгги ощутила, как в глазах ее вскипели слезы. И она немедленно призналась в том, что почти ничего не помнит. Просто она проснулась сегодня и почувствовала себя самым странным образом… однако осторожность, боязнь показаться смешной овладели ею: Мэгги не проговорилась о том, что помнит произведенное в восемь лет тестирование, но сказала, что «забыла» имя своей новой учительницы и собственной матери, и «признала», что сумела определить свое собственное имя из разговоров и по адресу на конверте.
— Я думаю, что нам удастся помочь тебе, Мэгги, — негромко проговорила мисс Бреннан.
Прибор оказался тем же самым или же казался похожим на него: металлический шлем, тонкие проводки. Мисс Бреннан надела его на Мэгги и принялась прилаживать проводки к ее голове. При этом она напевала тихую мелодию, не колыбельную, но тем не менее утешающую, наводящую сон и какую-то странную — как эти самые редьки. Мэгги старалась не поддаваться сну и следить за всем, что происходило с ней. На коленях мистера Пальмера поместилась небольшая коробочка, в которой исчезали все отходившие от шлема проводки. Закончив с шапкой, мисс Бреннан взяла у него коробку и села.
— Итак, начнем, — проговорила она негромко. Наверху коробочки располагалось круглое окошко. По нему бежали извилистые зеленые линии. Под окошком располагались какие-то циферблаты, отметила Мэгги, все еще сопротивляясь сну, и еще… еще…
Моргнул зеленый огонек.
— Она отключилась, — проговорила мисс Бреннан в тот самый миг, когда Мэгги подумала, что не может больше сопротивляться накатывавшей на нее темноте. Гостья открыла дверцу в своей коробочке. Небольшая дверца прикрыла огонек от глаз Мэгги.
— Постарайся не перепутать кассеты, — заметил мистер Пальмер. — А то вставишь в ее голову не ту запись и тогда уже не расплатишься.
— Я взяла ту, что нужно.
— А ты уверена, что она отреагирует на сигнал? На тот же самый сигнал?
Мисс Бреннан коротко посмотрела на него и заявила:
— Я не дура.
— Это еще следует доказать. — Наклонившись вперед, мужчина посмотрел на небольшой прямоугольный предмет, который мисс Бреннан держала в руке, кивнул и откинулся назад.
Рот мисс Бреннан напрягся. Она вставила прямоугольную вещицу в ту часть аппарата, которая оставалась в чемоданчике.
— Едва ли дело настолько плохо, как подумал Фрэнк, — заметила она.
Тело Мэгги наполнилось странным тревожным ощущением, напомнив ей о туманах, окутывающих по утрам осенние долины, о стеклах, усыпанных капельками дождя, о краске, замазавшей великолепное дерево. Солнце прогоняло туман, «дворники» стирали капли с ветрового стекла, кто-то соскребал краску, из-под которой медленно-медленно проступали очертания. Очертания жизни. Ее собственной жизни. Понимание того, кем была она, где была она и как ей вернуться туда. Однако Мэгги не спала, в полном сознании она прислушивалась и наблюдала из-под полуприкрытых глаз за тем, что будут делать эти двое, пока память о прошедших годах вновь вливалась в ее ум, обращенный теперь к воспоминаниям о холодной осенней ночи, оставшейся в 1943 году.
— Какая несуразица, — проговорил мистер Пальмер. — Не знаю, каким именно образом, Кора, тебе удалось так запутать дело с этой особой. Не имею об этом даже малейшего представления, но постарайся ограничиться одной ошибкой. Еще несколько подобных ей, и мы потеряем контроль над этим столетием.
Мисс Бреннан пожала плечами.
— Ты знаешь, на что могла бы оказаться способной эта женщина, — мистер Пальмер уже едва ли не скулил. — Если решить на несколько лет раньше эти социоэкологические проблемы, где, по-твоему, окажется твой «Эколоклинз» или мой «Популятруль»? Во всяком случае, не в биржевых списках. Нас вышибут из дела вместе со всем остальным консорциумом.
— Она ничего не сделала. Во всяком случае, в нашей временной последовательности, — голос мисс Бреннан оставался холодным и ровным.
— Которая еще не установилась как следует, — отрезал мистер Пальмер. — История, как ты сама знаешь, растет кустами. И мы должны лишить все эти заросли корней — таких, как эта особа. Дай ей только волю, и мы с тобой лишимся работы, и не мы одни. Работы! — повторил он пронзительным голосом, проведя обеими руками по голове. — Послушай меня! А скольких людей тогда просто не будет. Возможно, не станет даже тебя или меня. Она может обойтись нам в половину клиентуры…
— Зачем эти разговоры? — спросила мисс Бреннан.
Мистер Пальмер пожал плечами:
— Она же в забытьи. — Мэгги покрепче сжала глаза, зная, что он обязательно посмотрит на нее. — К тому же теперь она ничего не поймет из того, что я сказал, теперь, когда мы вернули ее туда, где ей и надлежит быть.
— Проснись!
Мэгги постаралась ответить: «Так ведь, детки» — на реплику мисс Бреннан относительно редек. Она не проявила никакого удивления, обнаружив на низком столике перед диваном блюдо с печеньями и три недопитые чашки кофе: она превосходно помнила, как мисс Бреннан устраивала эту инсценировку, зная при этом, что подружка ее дочери Кора забежала к ним с женихом, рассчитывая застать Сьюзен дома. Или точнее говоря, знала, что именно это ей и приказали запомнить.
Проводив взглядом обоих гостей из будущего до машины, Мэгги прикусила губу в волнении за Сьюзен, ее брата и сестру…
Кто-то и как-то должен разобраться с этой парой и их консорциумом, что бы он ни представлял собой, разобраться и прекратить его вмешательство в жизнь людей. Ее сложенные на груди руки напряглись, надо сделать так, чтобы проклятая компания лишилась всех акций до самого конца вечности. Боже милосердный! Неужели эти… эти… пиявки присосались и к ее детям? Мэгги заморгала, хмурясь и пытаясь припомнить, предлагал ли ей кто-нибудь особое тестирование, программы для одаренных детей… любую ситуацию, которая могла что-либо принести Коре Бреннан или подобным ей… и ради чего? Чтобы притупить разум людей, чтобы не дать им приступить к проблемам, которые эти компании не хотели решать, пока не выкачают из них все свои грязные доходы…
Ключ Фрэнка повернулся в замке задней двери. Звук заставил Мэгги отвернуться от окна. Когда дверь отворилась, она отправилась в кухню, чтобы приветствовать мужа привычным быстрым поцелуем.
Мэгги Морган сгребает листья во дворе своего дома. Кончается осень 1993 года, она — самая обыкновенная домашняя хозяйка, 1935 года рождения. Подобно многим своим ровесникам, Мэгги готова признать, что в жизни своей всегда предпочитала наиболее легкие варианты. В восемнадцать лет она окончила школу, получив полный набор необходимых познаний: умение печатать на машинке, работать стенографисткой и учитывать расходы. Оценки Мэгги были несколько ниже средних — к разочарованию тех, кто знал ее в детстве, — однако они вполне соответствовали стандартной шкале тестирования. Спустя два года после окончания школы она вышла замуж за человека, которому теперь не вполне доверяет, и оставила место секретаря. На работу она так и не вернулась: трое детей — две дочери и сын — занимали все ее время. Теперь, когда они уже встали на ноги, она увлеченно вышивает гладью и охотно участвует в общественной жизни квартала. Феминизм и освобождение женщины от оков домашнего рабства миновали ее. Память Мэгги менее надежна, чем ей хотелось бы, кроме того, она как бы обрывочна.
Как и у большинства женщин, у Мэгги есть свои секреты: она строит теории, касающиеся природы будущего, силы исторических тенденций и людей, которые поправляют прошлое ради собственной выгоды, не считаясь с интересами человечества или потребностями своей планеты. Иногда ее будят кошмары, связанные с бесконечно умножающимися вариантами будущего и прошлого.
У нее есть еще один секрет, который она делит только со своей дочерью Пегги — номер социальной страховки, которой Мэгги пользуется как своей собственной.
Мэгги Морган давно уже откладывала деньги, которые, как говаривала ее мать, полагались ей на конфеты, и в конце прошлого июля, когда, по ее мнению, пришла пора опробовать план, собранная сумма достигла почти трех тысяч долларов.
— Наверное, схожу сегодня за покупками, — промолвила она ленивым тоном в то утро.
Фрэнк, попивавший кофе за раскрытой газетой, согласно буркнул.
— Съезжу в город, — продолжила Мэгги. — У Карсона распродажа.
— Конечно, — откликнулся Фрэнк. — Покупай, что хочешь.
Мэгги улыбнулась, хотя Фрэнк не мог видеть ее лица.
Когда он ушел на работу, она прибрала в кухне, приняла душ и оделась к выходу. Волосы она причесывала дрожащими руками, а подводить губы помадой пришлось с особым вниманием. «Получится ли»? — спросила она у зеркала. Получив ожидаемый ответ — точнее, никакого, — она промокнула губы салфеткой и выбросила умиротворяющий розовый поцелуй в корзинку для бумаг. Прежде чем выйти к автобусу, она открыла газету. Ежедневный гороскоп, не вселяя в нее особых надежд, тем не менее кое-что обещал. Она обратилась к биржевой котировке, которую впервые заметила месяц назад: «Эколоклинз» шел вчера за шесть тридцать восемь. «Популятруль» пока отсутствовал…
Мэгги выбрала брокера, не связанного с фирмой Фрэнка. На открытие счета — приятный сюрприз — почти не потребовалось времени, хотя, как она подозревала заранее, молодой человек, явно способный наделить ее бездной полезных советов, не сумел найти даже одного аргумента в пользу приобретения ею двух сотен акций «Эколок-линза». Уговорить его на совершение этой покупки было нелегко, однако Мэгги за последние два года научилась тихому упрямству. И она оставила брокера, получив от него квитанцию на покупку двухсот акций за шесть двадцать пять, аккуратно уложив ее в закрывающийся на молнию карман сумочки. На пути домой она заглянула к Карсону и в полной рассеянности приобрела белое платье с разбросанными по материи красными, величиной в яйцо, цветами — первое, которое померила — и красные керамические бусы.
Ничто не переменилось.
Фрэнк свозил ее на обед — чтобы Мэгги блеснула новым нарядом. Так прошел уик-энд; Мэгги шла по заведенному маршруту, ходила за покупками к бакалейщику, убирала в ванной. Пошли дожди — и только. Она не видела никаких других изменений.
Утром в среду она достала из ящика почту, заметила письмо, присланное ее биржевым маклером, и вскрыла его — чтобы обнаружить себя владелицей двух сотен простых акций «Эколоклинз Инк.».
«Ganz gut»[2], — подумала она, улыбнувшись.
Ganz gut? Мэгги медленно осела в ближайшее кресло. Конечно, немецкое выражение. Она ведь изучала немецкий язык в старших классах…
Нет. Мэгги Торнли в старшей школе не занималась немецким языком. Во всяком случае, данная Мэгги. Но та Мэгги, Мэгги уже одиннадцатилетняя, таившаяся в ее памяти, та Мэгги бесспорно занялась бы немецким, чтобы освоить химию, физику и математику за пределами обыкновенных бухгалтерских расчетов. Геометрию… да, а еще тригонометрию и алгебру…
— Получается, — прошептала она. — Получается.
Прошлое преобразовывалось или же она перемещалась в другое будущее, у которого было и иное прошлое. Мэгги приподняла полоску жалюзи и посмотрела на косой дождь, такой же, как и прежде, совсем такой.
Почти такой.
Мир неторопливо преобразуется вокруг Мэгги Морган. Теперь у нее уже пятьсот акций «Эколоклинза», — милый молодой брокер полностью сдался, хотя акции упали почти на пункт с тех пор, когда Мэгги сделала первую покупку… а она каждый день читает выписываемый мужем «Уолл-стрит Джорнел». Однажды на его страницах появится и название «Популятруль», тогда она приобретет акции и этой компании. Мэгги понимает, что такое акции. И она не станет подписывать отчеты правления вслепую. Она сумеет попасть на собрание акционеров. Легко ей не будет, она это знает, но разве этот тип, как его там, Пальмер, не говорил, что наша временная последовательность еще не установилась? Не означает ли это, что изменения внести трудно? Однако он считал ее способной на это. И если она просто привлечет на свою сторону других людей… «zum Beispiel, meine Kinder»[3], — думает Мэгги и улыбается.
Но как трудно разобраться в собственной памяти! Старая Мэгги, новая Мэгги, та Мэгги, которая прожила все эти мутные годы…
Всегда тихая Мэгги редко разговаривает о прошлом. Когда приходят мгновения, полные сомнений, она перечитывает несколько рукописных страничек, которые держит в ящике стола, оставленного ей тетей Сьюзен, страничек, которые, возможно, остались от ее собственной тетрадки третьего класса; страничек, которые она никогда не показывала собственному мужу. Пару лет назад она посадила на свой комод любимую с детских лет куклу. Ни один из знакомых не видит в этом ничего особенного; а муж усматривает забавный побочный эффект тех перемен, которые происходят со всякой женщиной лет в Пятьдесят пять.
Однако в душе Маргарет Торнли Морган еще жива одиннадцатилетняя девчонка: бойкая, чуточку испуганная, очень сердитая и очень-очень умная. Располагая, по меньшей мере, двумя десятками лет, она знает, что сумеет исправить дело. Она не одна такая, думает Мэгги, глядя на грабли, сгребающие листву с зеленой лужайки. Институт подвергал своим исследованиям и других детей. Их было четыре тысячи, и, возможно, у некоторых из них также неприятности с памятью. Может, стоит дать объявление в газету. Только вчера в вечерние новости угодила четырнадцатидюймовая рыбина, выловленная в озере, считавшемся стерильным, потому что всю живность в нем уморили уже давно. Обратите внимание на то, что история Мэгги еще не закончена.
Продольные исследования — отслеживание изменения разных функциональных показателей на протяжении жизни одного и того же организма, с момента его рождения до момента смерти. (Прим. ред.)
Отлично, нем. (Здесь и далее прим. перев.)
Например, своих детей (нем.).