Когда я вспоминаю многочисленные расследования, в которых мне довелось участвовать вместе с моим другом, сыщиком-консультантом мистером Шерлоком Холмсом, на ум приходят самые разнообразные и самые невероятные эпизоды. Были среди них забавные, были и трагические, иные сопряжены были с риском для жизни, другие требовали напряжения всех душевных сил; но теперь, по прошествии времени, я вспоминаю о них со своего рода ностальгическим умилением. Вернее, обо всех, за одним исключением, — я имею в виду кошмарный эпизод, который по-прежнему является мне в нежданных сновидениях и застит свет, когда я не сплю. Переживания эти были столь сильны, что я вновь и вновь оказываюсь во тьме рядом с жутким чудищем. Я слышу постукивание когтистых лап, ощущаю невыразимо зловонное дыхание. Со страхом и отвращением вспоминаю, какую эта тварь несла в себе угрозу. Вновь вижу широко раскрытые злобные глаза и острые жёлтые зубы. То была крыса. Необычная крыса. Гигантская крыса с острова Суматра.

Впрочем, опять я, похоже, повёл рассказ не с того конца и без всякой связи, а это всегда вызывало критику Шерлока Холмса. Ладно, начнём с начала, а для этого нужно вернуться в 1895 год, в те времена, когда я ещё жил на Бейкер-стрит. Наше с Холмсом знакомство насчитывало уже лет двенадцать. За это время я успел жениться и овдоветь, а Холмс провёл три года за пределами Англии после своей мнимой гибели в пучине Рейхенбахского водопада. Итак, к тому моменту оба мы были холостяками средних лет и успели свыкнуться с характером и привычками друг друга. Экстравагантные выходки моего друга давно перестали меня раздражать, что случалось нередко в ранние времена нашего знакомства, да и Холмс с большей, чем раньше, терпимостью относился к моему укладу. За прошедшие годы он стал внимательнее, заботливее да и общительнее.

Я могу сказать в точности, когда тень крысы упала на нас впервые: было это в тот вечер, когда мы засиделись за ужином в ресторане Симпсона и вновь повстречали Стэмфорда. Перед тем мы посетили театр «Вудгрин эмпориум», где в тот вечер давали довольно легковесное представление. Гвоздём программы был Великий Сальвини, выдающийся гипнотизёр. Меня он очень заинтересовал, ведь гипноз тогда начали использовать в некоторых областях медицины. Незадолго до того в «Ланцете» появилась статья на сей предмет, я был сильно заинтригован тем, какие возможности она открывала. Холмс, напротив, отнёсся к талантам Сальвини с откровенным пренебрежением. «Всё волшебство сводится к тому, что в зале сидят подсадные утки», — заметил он равнодушно, когда мы катили в кэбе обратно в Уэст-Энд. Я решил, что приятель мой заблуждается. Даже поверхностное знакомство с предметом убеждало, что опытный специалист способен, не прибегая к фокусам и обману, подчинить себе, пусть и ненадолго, разум пациента — при условии, что тот не оказывает сопротивления. Последующие события показали, что в своих немудрёных предположениях я сильно недооценивал могущество гипноза.

К тому моменту, как мы добрались до заведения Симпсона, разговор перекинулся с представления на последние расследования Холмса. Он как раз довёл до завершения одно дельце, связанное с завещанием некоего баронета, железными опилками и учебником по садовой архитектуре, и находился в прекрасной форме. Вопреки своей привычке, он заказал вторую бутылку доброго бургундского, и мы долго сидели за столом, куря сигары, в самом приятном настроении. Именно в такие моменты Холмс отбрасывал извечную холодность: на сей раз он заговорил о своём йоркширском детстве. Вспоминал, что однажды они с братом Майкрофтом построили на дереве в саду домик; каждый из братьев владел домиком по очереди, другой же в это время строил коварные планы, как бы выкурить владельца.

— Занятие было не слишком интеллектуальное, — усмехнулся Холмс, явно наслаждаясь детскими воспоминаниями. — Завершалось всё, как правило, потасовкой. Этот домик стоил нам обоим немалого количества синяков под глазом и ссадин на костяшках пальцев.

В этот миг в стол наш врезался проходивший мимо мужчина. Неловко развернувшись, он извинился:

— Прошу прощения, джентльмены. Виноват.

Речь его была невнятной, взгляд затуманен алкоголем. Всмотревшись в одутловатое лицо, я немедленно его признал. То был Стэмфорд, когда-то служивший у меня санитаром в лечебнице Святого Варфоломея. Мне было известно, что он успел окончить университетский курс и теперь работал в должности младшего врача. Однако стоявший передо мной человек мало походил на бодрого юношу со свежим лицом, который много лет назад познакомил меня с Шерлоком Холмсом. Тёмные нечёсаные кудри падали ему на лицо, покрытое нездоровой бледностью и блестевшее от пота, а мясистый покрасневший нос свидетельствовал о склонности к выпивке. Одежда его пребывала в беспорядке, и вообще становилось ясно, что он махнул на себя рукой.

Когда он обернулся, в глазах его промелькнуло узнавание, а потом лицо расплылось в улыбке.

— Уотсон, старина! И Холмс. Какими судьбами? — Он тряхнул головой и захихикал. — А, ну конечно, пришли поужинать. Ну и ну, Холмс и Уотсон. Не возражаете, если я посижу с вами минутку?

Мы не успели ответить, а Стэмфорд уже махнул официанту, чтобы тот принёс ему стул. Едва его просьба была исполнена, наш давний знакомец придвинулся к столу и заказал себе бренди с содовой.

— Ну, ну, ну. — Он усмехнулся, навалившись на стол. — Старые друзья Холмс и Уотсон. Вот это сюрприз! Понятное дело, я всё это время читал ваши восхитительные повестушки, Уотсон.

— Это не повестушки, — ответил я холодно. — Это отчёты о расследованиях Холмса.

Идиотская улыбка сползла с физиономии Стэмфорда. Похоже, он понял, что переборщил.

— Ну, конечно. И написано прекрасно. — Он закурил сигарету, с некоторым трудом удерживая спичку дрожащей рукой. — Кстати, — продолжал он сквозь облако дыма, — мне было очень больно узнать про Мэри. Соболезную.

— Спасибо.

— А как вы поживаете, Стэмфорд? — вмешался Холмс, с явной целью увести разговор в другом направлении.

Наш нетрезвый сотрапезник передёрнул плечами:

— Comme ci, comme çа.[1]

— А я как раз пытался понять — вы сегодня празднуете или пытаетесь утопить горе в вине?

Стэмфорд ещё сильнее навалился на стол и вытянул руку, нацелив сигарету на Холмса.

— Опять вы за свои фокусы, Шерлок Холмс? Да к чему спрашивать-то? Можете мне сами сказать.

— Я могу сказать одно, — вмешался я. — Вы слишком много выпили.

Тут официант принёс бренди с содовой, после чего Стэмфорд выпрямился и поднял бокал.

— Вы не правы, Уотсон. Я не слишком много выпил. Пока. — С этими словами он одним глотком осушил бокал и в ступоре повалился на стол.

— Давайте-ка, Уотсон, отвезём его домой, пока он не ввязался в какую историю, — сказал Холмс, нагнулся вперёд, вытащил из безответной руки Стэмфорда тлеющую сигарету и затушил её в пепельнице.

Осмотр карманов Стэмфорда позволил быстро выяснить его адрес: Чизик, Таннаклиф-роуд, 32. С некоторыми усилиями мы протащили своего обмякшего приятеля через зал — другие посетители либо посмеивались, либо возмущались. Оказавшись на свежем воздухе, Стэмфорд немного воспрял, однако было ясно: один он домой не доберётся. Холмс остановил кэб, и мы отправились в Чизик.

Наш пребывающий под воздействием алкоголя приятель уснул и всю дорогу безмятежно посапывал.

— Как может человек дойти до такого? — поразился я. — Когда мы работали вместе, он был трудолюбивым трезвенником.

— Явно не от отсутствия денег. Пока мы искали адрес, я заметил, что бумажник его набит купюрами. Да и ресторан Симпсона — недешёвое место, особенно для младшего врача. Одно совершенно ясно: что-то его мучает, и он до такой степени напуган, что топит свой страх в бутылке.

— Напуган? Чем же?

— Пока не могу сказать. У меня недостаточно фактов, чтобы построить законченную гипотезу, однако когда я вижу младшего врача с набитым бумажником и пятнами крови на манжетах и он одержим желанием укрыться от реальности, мне не отделаться от подозрений, что он ввязался в нечто беззаконное.

Таннаклиф-роуд оказалась бедной, обсаженной деревьями улочкой, а дом номер тридцать два, как выяснилось, был «пансионом для достойных джентльменов». Стэмфорд слегка очухался, понял, где он находится, и принялся нашаривать в кармане ключ.

— Нельзя, чтобы миссис Сандерсон видела меня таким, — бормотал он глухо и невнятно, — а то она выставит меня за дверь.

— Очевидно, вам не впервой являться в таком состоянии, — заметил Холмс.

— Ещё один блистательный вывод! — язвительно вскричал Стэмфорд и качнулся, чуть не потеряв равновесие.

— Давайте отведём его в комнату и оставим отсыпаться, — вмешался я раздражённо, выхватывая из вялой руки Стэмфорда ключ. Терпение у меня действительно заканчивалось. Я не мог испытывать сострадание к человеку, доведшему себя до такого жалкого положения, какие бы причины его на то ни сподвигли.

— Первая дверь справа на верхнем этаже. Шестой номер, — пробормотал Стэмфорд, когда я открыл входную дверь.

Холмс чуть не на руках отнёс Стэмфорда вверх по лестнице — тот скрёб ботинками по ковру. До верхней площадки мы добрались незамеченными и почти уже втащили нашего приятеля в его комнату, как на первом этаже открылась дверь и на пол коридора упала жёлтая полоса света.

— Это вы, мистер Стэмфорд? — произнёс визгливый голос с выговором кокни.

Стэмфорд собрался с силами и бодро прокричал «Спокойной ночи!», прежде чем ввалиться к себе. Мне не раз случалось жаловаться на неряшливость Холмса, однако спальня, она же гостиная, в которой мы оказались, была в таком состоянии, что мне в первый момент показалось, будто тут побывали грабители. Повсюду была разбросана одежда, из открытых ящиков вываливалось содержимое, повсюду валялись книги и бумаги. Однако, всмотревшись пристальнее, я понял: так Стэмфорд и живёт. Моя неприязнь к нему удвоилась. Между тем он проковылял по комнате и рухнул ничком на постель. Я собрался было выйти, но Холмс остановил меня движением руки.

— Давайте попробуем разобраться, что мучает нашего друга, — сказал он, тихо прикрывая дверь. — Боюсь, он попал в беду и отчаянно нуждается в нашей помощи.

Холмс быстро и ловко снял со Стэмфорда сюртук и закатал рукава его рубашки. Бледная кожа на обоих предплечьях была испещрена тёмно-красными точками. Мой друг удовлетворённо хмыкнул.

— Наркотики, — определил я. — Это объясняет его поведение.

— Его поведение объясняется выпивкой. А нас прежде всего интересует, почему он пьёт. Эти следы оставлены не наркотическими инъекциями. Я знаю, Уотсон, что вы сейчас скажете; да, уж кому в этом разбираться, как не мне. Когда сегодня вечером Стэмфорд зажигал сигарету, я заметил, что он левша. И тот факт, что следы уколов остались на обоих предплечьях, свидетельствует о том, что он не сам их себе делал.

Я смотрел на старого приятеля, на его блёклую кожу в капельках пота, на рот, разинутый в беззвучном храпе, и гадал, какие непостижимые события довели его до столь плачевного состояния. Мне вдруг вспомнился жизнерадостный, старательный медик-новичок, с которым я когда-то общался в Барте. Жалкое невменяемое существо, представшее нам сегодня, было грустной пародией на прежнего Стэмфорда. При мысли о том, что он загубил свою жизнь, на сердце сделалось тяжело.

Видимо, переживания мои явственно отразились на лице, потому что Холмс сочувственно положил руку мне на плечо.

— Сегодня мы уже ничего не сможем для него сделать, старина, но нужно выяснить, что же с ним происходит. Очевидно, что он отчаянно нуждается в помощи.

Единственным (и не слишком приятным) откликом на сострадательные слова моего друга стал прерывистый храп, который вылетел из широко раскрытого рта Стэмфорда. Спящий пошевелился.

— Пойдёмте, — позвал меня Холмс, — пускай отоспится.

Мы пошли было к двери, и тут внимание моего друга привлекла тумбочка у кровати. Он нагнулся, рассматривая столешницу.

— Что там? — спросил я.

Вместо ответа Холмс указал на несколько букв, выведенных на слое пыли. Они напоминали бессмысленные каракули.

— «Барт», — произнёс Холмс негромко — именно это было написано на столешнице.

— Что это может означать? Лечебницу Святого Варфоломея?

Холмс пожал плечами.

Не уверен. От трезвого можно добиться куда больше. Вернёмся сюда завтра. А теперь оставим его смотреть пьяные сны.

Мы катили в кэбе прочь из Чизика, а я даже не подозревал, что нам больше не суждено увидеть Стэмфорда живым. Не знал я и того, что случайная встреча у Симпсона со старым приятелем потянет за собой целую цепочку удивительных и смертельно опасных событий, которые в конце концов навлекут на нас чёрную тень крысы.

Мы вернулись на Бейкер-стрит, и поскольку ни меня, ни Холмса совсем не тянуло на покой, уселись у камина с трубками и бренди с содовой и, глядя на тлеющие угли, погрузились каждый в свои размышления. Лично я думал про Стэмфорда, а какие мысли витали в голове у Холмса, казать не могу. Однако на его тонком, чётко очерченном лице появилось суровое выражение, лоб избороздили глубокие морщины. Я же во всех подробностях перебирал в уме события вечера, пытаясь понять, можно ли из слов и поступков Стэмфорда сделать какие-то выводы о том, что привело его в столь подавленное состояние. Факты плохо стыковались друг с другом: судя по всему, деньги у него водились, при этом он явно был несчастен; как всякий врач, он привык к собранности и аккуратности, однако в комнате у него царил страшный беспорядок. И ещё эти странные следы на руках. Всё это было совершенно непостижимо.

В конце концов Холмс громко вздохнул, потянулся и, ни сказав ни слова, направился в спальню, оставив меня в янтарных отсветах камина наедине с моими невесёлыми мыслями. Поддавшись искушению, я налил себе ещё бренди. Уже и не помню зачем — наверное, чтобы призвать сон, хотя мне и без того хотелось спать, или чтобы изгнать из сознания образ моего приятеля Стэмфорда, пьяного, опухшего, безвольно распростёртого на кровати. Как бы там ни было, спиртное помогло и в том, и в другом. Кончилось тем, что через несколько часов я очнулся от беспокойной дрёмы, с болезненно затёкшей шеей, в том же кресле, в полной темноте — в камине едва светились подёрнутые пеплом угли. С трудом ворочая онемевшими конечностями, я неловко поднялся на ноги, обнаружил, что уже три часа ночи, и отправился в постель.

Утром я поплатился за неумеренность в возлияниях. Когда Холмс разбудил меня, раздёрнув в моей спальне шторы и впустив туда пронзительно-яркий свет утра, я почувствовал, как дьяволята забарабанили молоточками в моём мозгу. Холмс же как назло выглядел бодрым и оживлённым.

— Вставайте, Уотсон! — воскликнул он с преувеличенной жизнерадостностью. — У нас появилась работа, а вы тут лежите и храпите, точно беркширский хряк.

— Появилась работа, — пробормотал я сквозь сон, с трудом садясь в постели и заслоняя глаза от немилосердного света, бившего в окно. — О чём вы. Господи прости? Там что, явился какой клиент?

— Ну, не совсем так, если только не считать клиентом инспектора Джайлса Лестрейда. Нас призывают в Скотленд-Ярд.

Полчаса спустя я оделся, принял порошок от головной боли и выпил несколько чашек кофе; Холмс затолкал меня в поджидавший кэб — те же дьяволята продолжали молотить у меня в голове по своим наковальням. До этого утра я и не подозревал, сколько шума производит наёмный экипаж. Он отвратительно скрипел на каждом ухабе, постоянно громыхал и гудел, точно чайник, катясь по булыжной мостовой. Меня будто бы затягивало в звуковую пучину. Холмс, в своей непереносимой манере, сидел, откинувшись на спинку, с умиротворённой улыбкой на лице, будто бы наслаждаясь моими мучениями.

— Надеюсь, вы захватили свой блокнот. Дело обещает быть занятным, — проговорил он с ухмылкой.

Я мрачно похлопал себя по груди.

— Он всегда со мной. Но в чём там суть? Лестрейд хоть что-то объяснил?

Холмс поднял брови и перебросил мне смятую телеграмму.

— Это всё, что я пока знаю, — сказал он.

Поднеся листок к окну, я прочёл:

— Тут чувствуется определённый драматизм, да и тон настойчивый, что Лестрейду обычно не свойственно, — заметил я, возвращая Холмсу листок.

— Вот именно, — подтвердил Холмс. — Наш приятель из официальной полиции прибегает к гиперболам только в отчётах о своих успехах и, как известно, не склонен признавать, что запутался и нуждается в нашей помощи. Именно это и навело меня на мысль, что поездка будет небезынтересной.

Минут через пятнадцать мы оказались в кабинете Лестрейда в Скотленд-Ярде, и он поднялся нам навстречу с очень мрачным лицом. Круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи, инспектор хмурился и сутулился.

— Не буду ходить вокруг да около, мистер Холмс и доктор Уотсон, — произнёс он устало, небрежно пожав нам руки. Потом жестом пригласил нас сесть, а сам опустился на стул у заваленного бумагами письменного стола. — Вчера вечером из Темзы выловили труп. Горло перерезано, ни одежда, ни содержимое карманов не позволяют установить личность утопленника.

— По моим понятиям, не столь уж уникальное событие, — сухо заметил Холмс.

— Согласен, — кивнул инспектор. — Речная полиция достаёт из воды по два-три трупа в неделю — самоубийства, несчастные случаи, всё такое. Но этот, этот… — Лестрейд мрачно покачал головой. — Я в жизни ничего подобного не видел.

— Что в нём такого необычного? — поинтересовался я.

— Я вижу, вы очень устали и замучались, Лестрейд, — заметил Холмс. — Поэтому и рассказ у вас выходит не слишком связным. Мне представляется, нам полезнее было бы взглянуть на труп.

Лестрейд тут же вскочил:

— Конечно. Я поэтому вас и пригласил.

Засим он без дальнейших промедлений увлёк нас в самые дебри полицейского управления, а именно в морг. Освещение да и отопление там были сведены к минимуму, на стенах поблёскивала влага. Длинный обшарпанный коридор привёл нас к двери, которую охранял молодой дюжий констебль. Он отдал инспектору честь, без единого слова повернул ключ в замке и впустил нас внутрь.

Мы оказались в тесном, тускло освещённом помещении, где имелись каменная раковина и деревянный шкаф. В центре на каменном возвышении лежал труп, прикрытый зелёной простынёй. Лестрейд обошёл комнату, поворачивая вентили на газовых горелках.

— Я хочу, чтобы вы всё рассмотрели как следует, — проговорил он замогильным голосом. — Если вы сумеете мне объяснить, как человека можно довести до такого состояния, я буду вам бесконечно признателен.

Холмс глянул на меня украдкой и приподнял брови — откровенное волнение Лестрейда его явно удивило. Оно настолько не вязалось с обычным прагматизмом этого самого приземлённого из всех полицейских сыщиков. Холмс частенько говорил, что Лестрейд начисто лишён воображения и именно поэтому никогда не поднимется по службе выше своей нынешней должности. А сегодня тот напоминал персонажа из какого-то водевиля.

— Советую вам прикрыть носы и рты платком, джентльмены. Вонь страшная, — добавил Лестрейд.

Мы последовали его совету. Проделав то же самое, он сдёрнул тяжёлый покров, который упал на пол, открыв нашим глазам тело, лежавшее на возвышении. С первого же взгляда нам стало ясно, почему даже бесстрастный Лестрейд впал в такое волнение. Не хотел бы я вновь увидеть подобное.

Тело, вне всяких сомнений, принадлежало мужчине, однако страшные нарывы и волдыри, источавшие зловонный зелёный гной, так сильно уродовали лицо, что оно практически лишилось человеческих черт. Не затронутая кавернами кожа была испещрена багровыми вздутиями. Вонь, исходившая из прорвавшихся гнойников, почти валила с ног.

Руки и ноги страшно распухли, увеличившись почти вдвое, на обоих лодыжках виднелись гангренозные пятна. Половина лица несчастного вспухла, кожа натянулась, образовав твёрдую блестящую поверхность и практически скрыв левый глаз. Одна ладонь, судя по всему, отвалилась, её просто приложили к обрубку запястья.

Холмс оказался смелее меня. Плотно прижав ко рту платок, он осмотрел тело в лупу, хотя и тщательно избегал всяческих прикосновений. Через несколько секунд он отпрянул — лоб в каплях пота, глаза прищурены от отвращения. Было понятно, что он не в состоянии дольше находиться рядом с гниющим трупом.

Некоторое время мы молчали, я лишь почувствовал, что слёзы застилают мне глаза. Мне было от души жаль этого бедолагу, кем бы он там ни был, как бы ни прожил свою жизнь, поскольку ни один человек, ни грешник, ни святой, не заслуживает подобного конца. Можно было подумать, что все адские хвори вселились в тело неизвестного, разрушив его изнутри.

Адские хвори. Слова эти эхом отдались в моём мозгу, по телу мурашками пробежало смутное воспоминание.

Струны памяти задрожали, и вот я перенёсся в аудиторию Лондонского университета: я смотрю в иллюстрированный учебник, а профессор Линдстрем своим пронзительным голосом в мельчайших деталях описывает главную иллюстрацию на странице: «Похоже на дьявольские козни, верно? Воистину адская хворь!»

— Господи всемогущий! — произнёс я негромко, и будто ледяная рука сжала мне сердце. — Господи!

Оба моих спутника встревоженно посмотрели на меня.

— Что такое, Уотсон? — участливо произнёс Холмс.

Я посмотрел на него в упор:

— Это бубонная чума.

— Что? — воскликнул Лестрейд. — Так что… что это такое…

— Заразное бактериальное заболевание, которое принято считать побеждённым, характеризующееся появлением на коже бубонов — воспалённых нарывов, — ответил я, почти дословно цитируя учебник, который штудировал в юные годы.

— Она свирепствовала в Лондоне в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, погубив почти всех жителей. Прекратил эпидемию лишь Великий пожар, разразившийся на следующий год, — добавил Холмс.

Лестрейд уставился на обезображенный труп с ещё большим ужасом и повторил единственное слово, которое ножом врезалось ему в мозг:

— Заразное, — произнёс он. — Вы говорите, оно заразное?

Я мрачно кивнул:

— Да. В меньшей степени здесь, в холодном помещении, но даже и тут опасно длительное время находиться рядом с трупом.

Лестрейд поперхнулся и шагнул назад.

— Вы уверены? — спросил он. Вся краска схлынула с его лица.

Я кивнул:

— Совершенно уверен. Труп необходимо сжечь. Причём немедленно, прежде чем инфекция начнёт распространяться. А если это произойдёт, болезнь уже будет не остановить. Она подобна пожару в австралийском буше: против неё нет средств. Уничтожает всё на своём пути.

Инспектор старательно закивал:

— Поверю вам на слово, доктор. Вы меня убедили. Распоряжусь, чтобы это проделали немедленно. Идёмте, джентльмены, давайте покинем это помещение. У меня и так мурашки бегут по коже.

Через пятнадцать минут мы вновь сидели у Лестрейда в кабинете и пили крепкий горячий чай. Инспектор успел распорядиться, чтобы труп уничтожили, и приказал всем, кто будет этим заниматься, завязать рты и носы платками, а также надеть перчатки. И вот он сидел напротив нас, нервно позвякивая чайной ложкой, бледный как полотно.

— Чума… — проговорил он с недоверием, скорее самому себе, чем нам с Холмсом.

— Откуда, Господи прости, она могла взяться? И кому пришло в голову убивать человека, которого уже почти прикончила болезнь? — недоумевал я.

— Вы это о чём? — не понял Лестрейд.

— У него перерезано, горло, — проговорил Холмс. — Его убили. По всем признакам, труп пролежал в воде недолго, значит, убийство совершено недавно. Кровь на горле едва успела запечься. Скорее всего, убийство произошло прошлой ночью, причём этот несчастный уже был безнадёжно болен. То есть в любом случае стоял на пороге смерти — зачем же было его убивать? Какой тут возможен мотив?

— Избавить его от страданий, — предположил я.

— Не исключено. Но это предполагает, что о нём хотели позаботиться. Зачем же потом бросили труп в воду? Если горло перерезали для того, чтобы положить конец мучениям, почему было не закопать тело? А вместо этого его бросили в Темзу, где труп в любом случае рано или поздно обнаружили бы.

— Возможно, убийца был в состоянии аффекта и не мог мыслить рационально, — сказал я.

Холмс кивнул:

— Возможно, вы и правы, Уотсон.

Я улыбнулся про себя. Когда Холмс с такой лёгкостью соглашался с моими предположениями, это всегда значило, что у него есть собственное, иное объяснение.

— Меня заботит другое, джентльмены, — вступил в разговор Лестрейд. — Закончена на этом история или нет? Одно нераскрытое убийство для Лондона пустяк. Возвращение чумы — другое дело. А что, если убийца одновременно и переносчик заболевания? Как мне надлежит поступить?

Холмс удручённо покачал головой.

— Боюсь, мой совет не вернёт вам душевного спокойствия. В настоящий момент вы ничего не можете сделать. У нас в руках ни улик, ни нитей, так что придётся набраться терпения и ждать развития событий.

Лестрейд взъерошил волосы.

— Я… ощущаю свою полную беспомощность.

Холмс встал и жестом предложил мне последовать его примеру.

— Когда появятся новые факты — а они, скорее всего, появятся, — немедленно сообщите. Я в тот же миг брошу любое своё расследование и поспешу вам на помощь.

На измотанном лице инспектора засветилась грустная улыбка.

— Благодарю вас, мистер Холмс. Хоть какое-то утешение.

Мы оставили инспектора одного в его мрачном кабинете — он в оцепенении уставился на бумаги, которыми был завален стол, да так и застыл. Я почувствовал облегчение, когда мы вышли из здания, подавляющего всей своей атмосферой, и вновь оказались на свежем воздухе, оставив позади жуткое зловоние смерти, которое всё ещё будто бы преследовало нас. В привычной суете и толкотне Лондона, среди цоканья копыт и назойливых криков торговцев, тягостные мысли, порождённые гниющим трупом, постепенно растаяли. Похмелье моё как рукой сняло.

— Давайте-ка пройдёмся вдоль реки. Мне нужно подумать, — негромко предложил Холмс.

Мы перешли через дорогу к набережной Виктории и некоторое время шагали по ней в молчании. Я ощущал, как рядом катит свинцовые воды Темза, неся на своих плечах большие и малые суда — некоторые из них отплывают в заморские страны, другие везут в наши порты самые невероятные грузы. А может, не просто невероятные, но и смертоносные. Я содрогнулся от этой мысли.

Холмс шагал со мной рядом, низко наклонив голову и нахмурив лоб, погруженный в размышления. В воздухе чувствовалось изначальное дыхание осени, первые жертвы ночных холодов уже падали с деревьев, озорной ветерок сбивал их в небольшие кучки. Время от времени Холмс рассеянно взмахивал тростью, создавая у своих ног завихрение из жёлтых и бурых листьев. Через некоторое время мы остановились и облокотились на парапет набережной.

— Очень тёмное дело, — проговорил наконец мой друг. — Если мы не отыщем источник этого страшного заболевания, городу будет грозить страшная опасность.

— Я, как врач, прекрасно сознаю последствия вспышки бубонной чумы, — ответил я без обиняков.

— Ну, разумеется, друг мой. Простите, если мои слова прозвучали высокомерно и чересчур театрально. Это были лишь мысли вслух. Необходимо что-то предпринять.

— Согласен, но что? Вы же сами сказали Лестрейду, пока у нас ни улик, ни нитей. Придётся подождать пока не появится что-либо осязаемое.

Холмс обречённо вздохнул, повернулся спиной к реке и прислонился к парапету, закинув трость за плечо.

— С нашим приятелем Лестрейдом я был не до конца откровенен. Одна тоненькая ниточка у нас есть.

— Что?

— Ну, она действительно очень тоненькая, так что я хотел сначала размотать её, а потом уже подключать к делу официальную полицию. Возможно, нить просто оборвётся, но не исключено, что она приведёт нас к истине. В любом случае тут необходим хладнокровный и продуманный подход. Лестрейд — человек энергичный, но никогда не отличался умением действовать хладнокровно и продуманно.

— Понятно, — ответил я ровным голосом. — А мне будет позволено узнать ваш секрет?

— Разумеется. В этом деле, как и во многих других, ваша помощь будет совершенно неоценимой.

Я ждал продолжения, но мой друг вновь погрузился в собственные мысли, в глазах его появилось отрешённое выражение.

— Ну так, — не выдержал я, выдёргивая его из задумчивости, — что же это за ключ, что за тоненькая ниточка? Где вы её отыскали?

— На трупе, мой дорогой Уотсон. На трупе этого несчастного. Вы ведь обратили внимание, что я осмотрел его внимательнее вас.

Я кивнул и невольно передёрнулся — перед глазами вновь мелькнул образ несчастной жертвы чумы.

— Занятие было не из приятных, но мне удалось увидеть кое-что любопытное. Я заметил, что оба предплечья испещрены тёмными точками, следами уколов — как будто ему что-то вводили. Оба предплечья, заметьте. Очень похоже на то, что мы…

— Стэмфорд! Господи всемогущий!

— Да, Уотсон, очень похоже на то, что мы видели у Стэмфорда.

Ближе к полудню мы с Холмсом вылезли из кэба на углу Таннаклиф-роуд в Чизике. Мой друг рассудил, что Стэмфорд, учитывая вчерашнее его состояние, вряд ли раньше вернётся в мир живых из страны навеянных алкоголем грёз, да и после возвращения голова его будет хрупка настолько, что может отвалиться от любого неожиданного движения или звука. А значит, у нас были все шансы застать Стэмфорда у него на квартире, а не в Барте.

— Если же ему удалось каким-то чудом подняться с утра и дотащиться до больницы, воспользуемся возможностью и повнимательнее осмотрим его жильё, — заключил Холмс, когда мы подходили к дому тридцать два, «пансиону миссис Сандерсон для достойных джентльменов».

В ярком свете дня здание выглядело ещё более обшарпанным, чем накануне вечером. Трудно было предположить, что почтенный врач может квартировать в таком месте.

— А как же домохозяйка, миссис Сандерсон? Вряд ли она обрадуется, если двое незнакомцев примутся осматривать его жильё.

Холмс вздохнул.

— В своих повествованиях о наших расследованиях вы забываете упомянуть о моей неподражаемой способности располагать к себе людей. Кстати, для сыщика она не менее полезна, чем лупа в кармане и познания в области ядов.

— Я всего лишь описываю факты. И ничего не выдумываю. Ваша неподражаемая способность располагать к себе как-то не слишком заметна. Возможно, она существует лишь в вашем воображении.

Лицо моего друга просветлело, и впервые с тех пор, как мы увидели жуткий труп, на нём показалась улыбка.

— А вы с годами становитесь всё язвительнее, дружище. Придётся мне поучиться давать отпор вашему острому языку.

Мы как раз подошли к тридцать второму номеру, и Холмс без колебаний громко постучал в потёртую дверь. Прошло немного времени, и нам отворила молодая особа лет двадцати с небольшим. У неё было простоватое, но довольно приятное лицо — оно выглядело бы ещё привлекательнее без густого слоя румян, ярко-красной помады на губах и голубой краски на веках. Можно было подумать, что его гримировали для сцены, в утреннем свете всё это смотрелось вульгарно и довольно нелепо. Дешёвая блузка и юбка из грубой ткани усугубляли общее, довольно жалкое впечатление. Прежде чем заговорить, девица некоторое время тупо таращилась на нас.

— Простите, джентльмены, — произнесла она наконец. Выговор выдавал в ней уроженку бедной восточной части Лондона. Похожее на маску лицо оставалось совершенно бесстрастным. — У нас все комнаты заняты. Попробуйте справиться у миссис Турпин, в доме пятьдесят семь.

Холмс снял шляпу и улыбнулся девице.

— Доброе утро, мисс Сандерсон. А мы не по поводу жилья. Мы пришли навестить своего приятеля доктора Стэмфорда.

— Кого? — это был скорее упрёк, чем вопрос.

— Доктора Стэмфорда. Роберта Стэмфорда. Он у вас проживает.

— Нет такого. Вы ошиблись адресом, мистер.

Девица собиралась было захлопнуть дверь, но Холмс твёрдой рукой взялся за ручку снаружи.

— Мы не ошиблись адресом, — проговорил он, и в голосе зазвенела сталь. — Доктор Стэмфорд проживает по этому адресу. Ошибки быть не может. Вчера вечером мы лично доставили его домой.

Тут лицо юной особы вдруг гневно перекосилось. Жутко накрашенные веки раздражённо задёргались.

— Я знать не хочу, в какие там игры вы играете, только нет тут никакого доктора и вообще никакого Стэмфорда. Так что ступайте-ка вон, или я позову полицию.

Холмс саркастически улыбнулся:

— А вот это уже будет лишнее. Мы сами из полиции. Я инспектор Холмс из Скотленд-Ярда, а это мой помощник сержант Уотсон.

Вот вам и способность располагать к себе, подумал я.

Когда Холмс огласил наши вымышленные звания, поведение юной особы почти не изменилось, хотя в глазах мелькнуло некоторое смущение. Потом она передёрнула плечами.

— Да будь вы хоть сам мистер Шерлок Холмс, — отрубила она, — дело от того не меняется. Нет у нас тут никого такого.

— Он живёт в шестом номере, — проговорил я из-за плеча Холмса.

— В шестом? Так нету там теперь никого. Последним там жил тип по имени Верди Эванс, выступал на сцене, показывал дрессированных канареек. Как-то подарил нам с мамой билеты в «Чизикский эмпориум». Скукотища оказалась. Так он уже неделю как съехал.

— Вы хотите сказать, что шестой номер пустует? — спросил Холмс.

— Так сами слышали.

— Но вы же только что сказали, что все комнаты у вас заняты.

— Так правду сказала. Сейчас шестой номер пустует, а на ночь его заказал мистер Дадридж, один из наших постоянных клиентов. Ну, ежели у вас всё…

Холмс покачал головой:

— Боюсь, нам с сержантом придётся осмотреть комнату — для очистки совести.

— Ну, это уж я не знаю, — с подозрением произнесла девица. — Мамы-то дома нет. Ежели она узнает, что я впустила копов, устроит мне взбучку.

— Уверяю вас, мы всего на минуту, — проговорил Холмс, аккуратно огибая воинственную девицу. — И вам ведь, наверное, не надо напоминать, что, чиня полицейским препятствия в исполнении их обязанностей, вы нарушаете закон.

— Ладно, только поживее. Не на что там смотреть.

Холмс остановился на первой ступеньке лестницы, повернулся лицом к нелюбезной хозяйке и протянул руку:

— Дабы мы могли побыстрее обследовать помещение, нам необходим ключ.

Девица поморщилась, нетерпеливо фыркнула, скрылась в передней комнате и почти сразу вернулась с ключом, который передала Холмсу.

— От верхней площадки по кругу, там и увидите. На двери большая шестёрка. И учтите: пять минут, не больше, — рявкнула она. — Да смотрите: ничего не трогать и не брать никаких «вещественных доказательств» — знаю я вас, потом всё заложите в ломбарде у Коулса.

— Судя по её поведению, она, несомненно, и раньше имела дело с полицией, — негромко проговорил Холмс, когда мы поднялись на лестничную площадку. — У меня с самого начала возникли сомнения в добропорядочности этого заведения. Среди преступной братии тоже встречаются «достойные джентльмены».

Через несколько секунд мы уже стояли в шестом номере: там нас ждал колоссальный сюрприз. Вне всякого сомнения, это была та самая комната, где мы оставили накануне нашего приятеля, те же замызганные бурые обои, выцветшие бежевые занавески, тот же колченогий комод, шкаф, железная кровать; вот только мы не заметили ни следа того, что комната эта совсем недавно была обитаема. Кровать чисто и аккуратно застелена; ящики комода и шкаф пусты. Ни одежды, ни багажа, вообще никаких личных вещей.

Холмс вытащил лупу и принялся досконально обследовать комнату. Некоторое время он ползал по полу, осматривая ковёр, потом переключился на шкаф и комод. Я тоже оглядел комод в надежде отыскать там хоть какую-нибудь улику, однако, за исключением старой газеты, смотреть было не на что.

— Но не приснилось же нам всё это? Мы были здесь, у Стэмфорда, вчера вечером… что же такое творится? — озадаченно проговорил я.

Холмс, который как раз придирчиво изучал крошечную раковину, резко повернулся ко мне, и лицо его озарилось улыбкой:

— Занятная загадка, а? Я, разумеется, с готовностью подтверждаю, что вчерашний визит сюда нам не приснился и что в этой комнате до самого недавнего времени жил черноволосый человек — я обнаружил у сливного отверстия несколько волосков. Кроме того, газета вчерашняя, а мисс Сандерсон утверждает, что комната стоит пустой уже неделю. Вряд ли кто, кроме жильца, мог оставить в комнате, тем более в ящике комода, газету.

— Почему же они отрицают, что Стэмфорд здесь жил?

— Им заплатили. Ничего не объясняя. Таково моё предположение. Миссис Сандерсон и её милейшая дочь — особы слишком недалёкие, чтобы придумать всё это самостоятельно. Они лишь послушные марионетки, которыми управляет искусный кукловод. За всем этим стоит какая-то умная голова, Уотсон, какая-то сила, которой необходимо было, чтобы Стэмфорд молчал, потому что для неё он представлял угрозу.

— Какую именно?

Холмс пожал плечами.

— Не знаю, но теперь ясно, что нашего друга вовлекли в незаконные махинации. Помните, бумажник у него был набит купюрами? В больнице таких денег не заработаешь. Его кто-то нанял для грязной работы, которая по прошествии времени сделалась ему в тягость. Неумеренное употребление спиртного и непредсказуемое поведение представляли опасность для его нанимателя: у Стэмфорда мог в любой момент развязаться язык. Видимо, он знал какие-то тайны.

— Вы полагаете, его убили?

Холмс помрачнел.

— Нельзя полностью исключать эту возможность. Уотсон. У меня есть предчувствие, что исчезновение Стэмфорда — лишь крошечный фрагмент сложной головоломки, таящей в себе большую угрозу и как-то связанной с обезображенным трупом, который выловили из Темзы.

— Тогда необходимо допросить девушку и её мать. Они явно причастны ко всему этому, — сказал я.

Мой друг покачал головой.

— Это бессмысленно. Они ничего не знают. Если бы знали, их бы тут уже не было. Нет, им заплатили за то, чтобы они помалкивали о пребывании Стэмфорда в их пансионе, вот и всё. В ответ на все вопросы им совали деньги. Для меня совершенно очевидно, что в этой комнате сегодня побывали трое мужчин и здесь происходила некая борьба. Об этом, а также о том, что Стэмфорда увели силой, свидетельствуют вмятины на полу и надрывы на ковре рядом с кроватью. Он даже оставил нам улику. В одной из щелей в спинке кровати я отыскал вот это.

Он протянул мне спичечный коробок из ресторана Симпсона. В нём лежало несколько сломанных спичек.

Кроме зацепок, уже открывшихся моему другу, в комнате искать было нечего, и мы без промедления покинули её. Девица оставалась такой же неразговорчивой, однако я почувствовал, что наш уход принёс ей немалое облегчение. Дверь за нами захлопнулась с громким стуком. Когда мы дошли до конца Таннаклиф-роуд, Холмс внезапно потянул меня за рукав, и, шагнув с тротуара, мы укрылись за одним из росших вдоль улицы развесистых платанов.

— Смотрите! — хрипло прошептал мой друг; глаза его возбуждённо вспыхнули.

Я заметил, что возле тридцать второго номера остановился кэб, из него вылезла пухлая белокурая дама.

— Миссис Сандерсон, — шепнул Холмс. — Похоже, деньги так и жгли ей карман.

Мой друг явно имел в виду груду пакетов, завёрнутых в яркую бумагу, которые кучер передал даме. После этого она скрылась в доме.

— Тратит неправедно нажитое, — заметил я.

— Похоже, — кивнул мой друг. — Спешит воспользоваться деньгами, прежде чем их отберут. Её преступление — ерунда в сравнении с остальным, всего-то обычная ложь, однако это подтверждает, что наш друг Стэмфорд замешан в каком-то серьёзном и опасном деле, и если, как я подозреваю, оно тем или иным образом связано с убийством больного чумой, необходимо прояснить всё как можно быстрее — в интересах всех и каждого.

Нетрудно догадаться, что после этого мы отправились в Барт. Проходя через грандиозный портал знаменитой лечебницы, я невольно припомнил те времена, когда работал здесь, хотя многие подробности уже успели стереться из памяти. С тех пор как я покинул лечебницу и уехал в Индию, произошло столько разных событий, что воспоминания о моих первых шагах в медицине давно потускнели под спудом более ярких впечатлений о войне и прочих приключениях.

И всё же кое-что связанное с этой лечебницей навеки сохранится в реестре самых дорогих моих воспоминаний. Я имею в виду тот день, когда Стэмфорд привёл меня сюда и представил своему диковинному знакомцу, который искал компаньона, чтобы снять совместно удобную квартиру на Бейкер-стрит. Так я и познакомился с Шерлоком Холмсом, ставшим с тех пор неотъемлемой частью моей жизни. А значит, именно благодаря Стэмфорду мне выпала честь участвовать в удивительных приключениях этого замечательного человека, которого я с гордостью называю своим ближайшим другом. Хотя с тех пор прошло много лет, день нашей встречи я по-прежнему помню так, будто это было вчера.

Холмс осведомился у дежурного клерка о предполагаемом местонахождении Стэмфорда, и вскоре мы уже шагали по мрачным коридорам с рядами выкрашенных серой краской дверей, направляясь в хирургическое отделение. Возле распашной двери нам встретилась старшая сиделка, посмотревшая на нас не без подозрения. То была дама средних лет, довольно корпулентная; впрочем, её круглое лицо в обрамлении светлых шелковистых прядей, выбившихся из-под чепчика, ещё не утратило привлекательности, а яркие голубые глаза излучали смекалку и обаяние. Она была раза в два старше девицы Сандерсон, однако молодой жизнерадостности в её повадке угадывалось куда больше, чем у несчастного существа, с которым случай свёл нас в пансионе. Мой друг в простых словах объяснил цель нашего прихода. Сиделка смерила нас проницательным взглядом.

— А вы кто будете? — осведомилась она приятным голосом, выдававшим шотландское происхождение.

— Я — Шерлок Холмс, а это…

— Доктор Уотсон. — Сиделка опередила Холмса и порывисто шагнула ко мне — лицо её озаряла широкая улыбка. — Доктор Джон Хемиш Уотсон, раньше служили в Пятом Нортумберлендском стрелковом полку, в своё время курили корабельный табак и любили выпить бокал-другой бургундского за обедом, — объявила она, слегка постукивая меня пальцем по груди.

— Совершенно верно… — пробормотал я, ошарашенный такими познаниями.

— Вот я всё это выложила, а ты так меня и не признал, Джон. Знаю, больше двадцати лет прошло и я маленько располнела, но вряд ли так-то уж переменилась.

Я уставился на неё в изумлении, и с памяти точно слетела тонкая вуаль.

— Сестра Меллор! — воскликнул я. — Элис!

Улыбка её сделалась ещё шире.

— Она самая. Теперь в старших сиделках, — произнесла она не без гордости, а потом потянулась ко мне и чмокнула в щёку. — Славно опять повидаться после стольких-то лет. Я всегда сожалела, что мы потеряли друг друга из виду, когда ты уехал в Афганистан, на эту ужасную войну.

Холмс стоял рядом, в полном восторге от этой неожиданной встречи. Мы с Элис дружили, когда, окончив университет, я работал в Барте младшим врачом. Она была рядом, когда я делал первые шаги в медицине. Одного врачебного диплома маловато, когда имеешь дело с больными и умирающими. Путь от знания, приобретённого в аудиториях, к практическим навыкам всегда тяжёл. Сестра Элис Меллор помогла мне пройти обряд посвящения. Собственно говоря, многие наши тогдашние знакомцы полагали — или надеялись, — что между нами возникнут романтические отношения, однако я тогда был ещё робок, а за Элис ухаживал другой врач. Алек Каллахан — впоследствии я узнал, что они поженились.

Я взял и тепло пожал её руку.

— Понятия не имел, что ты по-прежнему тут работаешь. Думал, ты вернулась в Эдинбург.

— Мы так поначалу-то и решили, но Алеку предложили в Лондоне место консультанта, мы и остались. Я ушла с работы, когда родилась наша дочь Белла, а после смерти Алека опять вернулась в Барт. Прямо как домой возвратилась.

Я грустно покачал головой:

— Соболезную. Я не знал, что ты овдовела, Элис. Это, наверное, тяжело.

Она повела плечами; сияние её глаз на миг поугасло.

— Это случилось пять лет назад. У него развилась опухоль мозга. Он тяжело умирал, Джон, но вот время прошло, я свыклась и смирилась. У меня есть Белла, есть воспоминания, а у многих и того нет.

Я открыл было рот, чтобы рассказать о своей утрате, но как-то упустил момент.

Сделав шаг назад, она осмотрела меня с ног до головы.

— Ну, если не считать лёгкой седины, выглядишь ты почти так же, как когда ходил по этим палатам и трепетал от ужаса перед сэром Рэндольфом Доусоном, — проговорила она игриво. — Да перед ним трепетал весь младший персонал. Помнишь?

— Ещё бы. Грозный был человек. Блестящий, но грозный.

— Ну и, разумеется, о всех твоих приключениях я знаю из рассказов о ваших с Шерлоком Холмсом подвигах.

Когда она упомянула имя моего друга, мы оба внезапно вспомнили, что он тоже здесь. Пока мы говорили, восстанавливая связи с прошлым, Холмс хранил молчание, и на лице у него застыло отрешённое, отчасти даже зачарованное выражение. Теперь же он шагнул ближе и коротко поклонился.

— Я всегда рад встрече с любым из старых друзей Уотсона, — учтиво проговорил он.

— А уж я как рада с вами познакомиться, мистер Холмс.

Они пожали друг другу руки.

— А теперь я всё же перейду к цели нашего визита. Дело в том, что мы ведём одно расследование, и оно не терпит отлагательств.

— Расследование? Как интересно!

Холмс не ответил.

— Вам нужен доктор Стэмфорд?

Мы дружно кивнули.

Элис покачала головой.

— Он, сколько я помню, сегодня не дежурит. Однако, сказать по совести, джентльмены, мы тут в последнее время сильно о нём тревожимся.

— Почему? — спросил я.

Элис помолчала, будто её вынуждали сказать то, чего ей говорить не хотелось. Наморщила нос.

— Ничего конкретного, просто ведёт себя как-то странно.

— А в каком смысле странно? Я попрошу вас не упускать никаких подробностей, — мрачно проговорил Холмс.

Элис откровенно смутилась.

— Да уж не мне бы обо всём этом говорить, особенно здесь, в больнице. Я, наверное, и так уже слишком много сказала. Я ведь не знаю, почему именно вы спрашиваете, и уж всяко не хочу сказать ничего такого, что может навредить доктору Стэмфорду. Мы ведь с ним коллеги, да и работает он на моём отделении. Может быть, вам лучше переговорить с начальником доктора Стэмфорда?

— Хорошо, — согласился Холмс. — Мне понятны ваши сомнения.

— Благодарю. Пойдёмте со мной, я вас представлю доктору Карсуэлу. — Элис посмотрела на часы. — Он, верно, уже закончил утренний обход; вы, скорее всего, застанете его в кабинете.

Она привела нас к двери, располагавшейся в середине тускло освещённого коридора, на которой не было никакой таблички. Жестом попросила оставаться снаружи.

— Позвольте уж мне, — сказала она негромко. — Я войду первая, объясню, кто вы такие. Доктор Карсуэл бывает по временам… слегка несдержан.

Холмс с пониманием кивнул, и тогда Элис громко постучала по стеклу на двери. Последовала пауза, потом ей ответили.

— Войдите! — донёсся изнутри повелительный возглас.

Заговорщицки улыбнувшись нам, Элис вошла. Через некоторое время она появилась снова — её милое лицо слегка покраснело.

— Доктор Карсуэл чрезвычайно занят, однако обещал уделить вам несколько минут своего бесценного времени, — проговорила она, слегка задыхаясь и явно слово в слово цитируя доктора.

— Благодарю вас, — сказал Холмс, открывая дверь.

Я хотел было войти следом, но Элис чуть задержала меня и кое-что прошептала на ухо.

Кабинет доктора Карсуэла представлял собой типичную захламлённую, неопрятную берлогу, в каких обычно обретаются старшие врачи. Мне показалось, что в определённом смысле мало что изменилось, а уж тем паче улучшилось, с тех пор, как я здесь работал. Сам доктор сидел к нам спиною за крошечным письменным столом, заваленным грудой медицинских карточек. Когда я затворил за собой дверь, доктор поздоровался; лицо его озарилось улыбкой. Был он бледным человечком лет сорока, с лысой головой и тёмной, ухоженной бородкой. Сквозь очки в золотой оправе ярко блестели тёмные глаза, взгляд был прямым и пристальным.

— Шерлок Холмс, детектив? — поинтересовался он глубоким, ласковым голосом.

Мой друг отрывисто кивнул.

— Я доктор Саймон Карсуэл. Как я понял, вы ищете доктора Стэмфорда? Вероятно, вам уже сообщили, что сегодня и завтра у него выходные дни, а посему не могу вам сказать, где он может находиться. Надо думать, вы пытались отыскать его на квартире?

— Пытались. Он съехал, не оставив нового адреса.

Карсуэл, похоже, опешил.

— Понятно. Надо же как! Очень странно. — Он снял очки, провёл рукою по лбу. — Видите ли, Стэмфорд в последнее время вёл себя… несколько необычно. Вот что… мне известна ваша репутация, мистер Холмс, я знаю вас как порядочного человека, умеющего хранить тайны, так что вам, пожалуй, я могу сказать… Уже несколько месяцев доктор Стэмфорд вёл довольно рассеянную жизнь. У меня возникли подозрения, что он связался с дурной компанией. До меня доходили слухи о его походах в сомнительные клубы, пристрастии к азартным играм и к спиртному…

— Можете ли вы сказать, как он оплачивал это разгульное существование?

Карсуэл покачал головой.

— Пожалуй, нет… хотя… возможно, он распространял наркотики. У него имеется свободный доступ к больничным медикаментам, и, говоря по правде, я уже начал подозревать, что он и сам пристрастился к наркотикам.

— Но человек, которого вы описываете, совсем не похож на того Стэмфорда, которого я знал! — воскликнул я, хотя до меня тут же дошло, что сам я в последний раз видел своего друга распростёртым на постели и погруженным в пьяное бесчувствие.

— Наркотики, как известно, быстро изменяют личность. Это пристрастие способно погубить самый мощный интеллект. Однако, как я уже сказал, то были не более чем подозрения. Тем не менее я волновался как за Стэмфорда, так и за вверенных ему пациентов. А узнав от вас, что он съехал от миссис Сандерсон, я начинаю думать, не подвергается ли он опасности. Боюсь, он способен на самые необдуманные поступки.

— У вас есть какие-то доказательства его пристрастия к наркотикам? — осведомился Холмс.

Карсуэл покачал головой.

— Нет, разве что я замечал у него обычные признаки летаргии: расширенные зрачки, резкие перемены настроения…

— Но это равным образом может быть вызвано избытком спиртного или депрессией, — предположил я.

— Вы правы, доктор Уотсон. Простите, что выражаюсь столь туманно, но вам не хуже моего известно, что в нашем деле при постановке диагноза зачастую приходится опираться только на прошлый опыт и голые предположения.

— А в моём деле нужны неопровержимые факты, — решительно заявил Холмс. — Вы можете сообщить мне имена кого-то из тех, кто принадлежал к — «дурной компании», с которой, по вашим словам, связался Стэмфорд?

Карсуэл вновь покачал головой.

— Никаких имён Стэмфорд не упоминал. Собственно, он вообще редко заговаривал о своей жизни за пределами лечебницы. Я всего лишь сопоставил собственные наблюдения и сплетни, которые гуляют в ординаторской. — Он смолк и прищурился, как будто его внезапно осенило. — Я припоминаю… да… однажды, когда мы вместе находились в палате, ему принесли какую-то срочную записку. Прочитав её, он побелел как полотно и на несколько минут вышел. Я успел бросить взгляд на записку — она была накарябана крупными, кривыми прописными буквами.

— Вы не заметили подпись? — тут же спросил я.

— Нет, увы. Но я разглядел слова «мост мечтаний». Не знаю, усматриваете ли вы в них какой-либо смысл, мистер Холмс.

— Боюсь, что да, — отозвался мой друг. — Боюсь, что да.

— «Мост мечтаний» — это своеобразный клуб, созданный специально для тех членов нашего общества, которые предпочитают не самые достойные удовольствия: наркотики, продажных женщин и азартные игры.

В принципе, ни одно из них не возбраняется законом, однако все они лежат на грани с преступлением.

Сумерки успели сгуститься, на Бейкер-стрит зажгли газовые фонари, да и наши рожки уже светились, заливая гостиную тёплым желтоватым светом. Холмс занял своё любимое кресло у камина, завернулся в пурпурный халат и протянул длинные ноги к огню; упираясь носками в каминную решётку, он попыхивал старой, видавшей виды вересковой трубкой. Я сидел за обеденным столом, доедая ужин, — как раз настало время чашки чая и кекса с изюмом, который испекла по шотландскому рецепту миссис Хадсон.

— Если мысленно вернуться в прошлую ночь, — неспешно продолжал мой друг, — когда мы оставили Стэмфорда отсыпаться, я, как вы помните, заметил буквы, выведенные в пыли на тумбочке у кровати.

— Да, а я и забыл. «Барт».

— Вы решили, что речь идёт о лечебнице.

— Разумеется, — ответил я, поколебавшись. Было ясно: сейчас Холмс опровергнет моё предположение.

— Совершенно здравое предположение, — проговорил он. — Вчера вечером у меня не было ни малейших оснований думать что-то иное, вот только…

— Вот только… Всегда у вас эти «вот только», Холмс. Ну, и что на сей раз?

— Мне показалось, что слово, которое наш приятель явно нацарапал во хмелю или в помрачении, недописано. За буквой «т» тянулся хвост, из чего следовало, что он собирался написать что-то ещё.

— Вам впору взяться за новую монографию: «Анализ надписей в пыли».

— Не надо сарказма, Уотсон.

Я ухмыльнулся.

— Выходит, он хотел написать более длинное слово, и вы теперь знаете какое.

— Вот именно. После того, как я оставил вас в лечебнице наедине с вашей очаровательной приятельницей, я кое-что успел разузнать.

— Холмс…

— …Я выяснил, что «Мостом мечтаний» в настоящий момент заправляет некий Джосайя Бартон.

— Возможно, это совпадение.

— Возможно, но довольно странное совпадение, Уотсон. Вдумайтесь: Стэмфорд начинает вести разгульную жизнь. Его имя как-то связано с «Мостом мечтаний». Тамошнего управляющего зовут Бартон, и именно это имя наш друг в задумчивости пишет на слое пыли в своей комнате — выходит, оно постоянно крутится у него в голове. Не забудьте также, что Стэмфорд может быть косвенным образом связан с человеком, заражённым бубонной чумой. А теперь скажите: кто является переносчиком этого страшного заболевания?

— Крысы?

— А в «Мосте мечтаний», с лёгкой руки управляющего, в последнее время появилась новая забава — крысиные бои.

Волосы у меня на загривке встали дыбом от ужаса.

— Господи всемогущий! — воскликнул я.

Холмс бросил на меня суровый взгляд:

— Из отдельных нитей постепенно сплетается очень мрачный узор.

Проволочную клетку, где сидели чудовищные крысы, снова накрыли парусиной и унесли прочь. Когда узилище и его страшные обитатели скрылись из глаз, по залу прошла явственная волна облегчения. По выражению лиц присутствовавших, даже собачников с их грубыми, жестокими чертами, я понял, что страшное, кровавое зрелище подействовало на всех. Было ясно, что столь ужасной бойни здесь ещё не видели.

Джосайя Бартон, сверкая безволосой головой, вышел на арену и обратился к залу:

— Джентльмены, сегодняшнее спортивное состязание завершается небольшим дивертисментом. Напоминаю, что бар будет открыт и после него и, как всем известно, в других залах вы можете найти иные развлечения. О подробностях прошу справляться у официантов. Желаю вам приятного вечера.

— Ха! — прошипел я в негодовании. — Он называет это варварство спортом!

— Спокойно, старина. Какие бы чувства мы ни испытывали по поводу этой бесчеловечной затеи, придётся их попридержать, особенно если мы хотим уйти отсюда целыми и невредимыми.

— Именно поэтому, — проговорил я натянуто, — я считаю, что уходить нужно немедленно.

— Нет, вовсе нет, Уотсон. Мне нужно перекинуться парой слов с Джосаей Бартоном. Это важнейшая из сегодняшних задач. Посмотрите, он как раз стоит один в баре. Самое время действовать.

— Что вы собираетесь ему сказать?

— Придётся прибегнуть к незамысловатой уловке. Пойдёмте со мной, однако не раскрывайте рта, если к вам не обратятся напрямую.

После обращения Бартона зал довольно быстро опустел. Теперь здесь оставалось человек десять — кто-то выпивал, прислонившись к барной стойке, другие играли в карты. Все собачники ушли. Джосайя Бартон стоял в дальнем конце бара, с бокалом в руке и широкой улыбкой на физиономии. Был он высок и широкоплеч, одет в крикливый вечерний костюм с кружевными манжетами и пунцовой шёлковой жилеткой. Когда Холмс подошёл ближе, улыбка Бартона потускнела. Мой друг слегка поклонился и протянул руку. А потом, к моему изумлению, заговорил с американским акцентом.

— Отменное вы устроили шоу, сэр, — сказал он. — Сроду не видал ничего поразительнее. Хочу поздравить вас с успехом, мистер…

Поток славословий заставил улыбку засиять с прежней силой, негр потряс руку моего друга.

— Благодарю, сэр, — ответил он учтиво. — Меня зовут Джосайя Бартон, я здешний управляющий.

— Очень, очень приятно познакомиться. А я буду Хеннеси, Клод Хеннеси. Вот что, мне бы такого парня, как вы, в одно из моих заведений. Держу парочку на Пиратском берегу во Фриско[2] — ну, слыхали небось: «Хеннеси-палас» и «Золотой медведь». Иль не слыхали?

Бартон покачал головой:

— Не припоминаю таких названий, сэр, хотя по Соединённым Штатам поездил немало.

— Ну, ежели окажетесь в наших краях, заглядывайте.

Бартон кивнул без всякого интереса и хотел уже было отвернуться, но тут Холмс шагнул ближе и, понизив голос, продолжал:

— Вообще-то я пришёл поговорить про крыс, сэр. Про этих, здоровущих. Потрясающие зверюги! Украсят любое шоу. Я вот подумал, не сведёте ли вы меня с поставщиком этих тварей. Я бы с удовольствием прикупил таких в Штаты и показал у себя в «Паласе». Клиент-то на них, надо думать, так и прёт.

Глаза Бартона полыхнули тёмным огнём.

— Этих крыс выращивают специально для нас, они не продаются.

Холмс ухмыльнулся.

— Да ладно, сэр, за деньги всё продаётся. Я же не собираюсь отбирать у вас здешний кусок; я бы прикупил для своего заведения в Штатах. А вам — никакой конкуренции. Как, пойдёт?

— Я уже сказал, они не продаются.

— Ну, как знаете, я не из жадных. Дайте парочку на развод — я их сам у себя настряпаю.

Холмс снова ухмыльнулся.

Бартон ответил ему улыбкой, от каких кровь стынет в жилах.

— Выпейте ещё стаканчик, сэр, за счёт заведения, а потом предлагаю вам его покинуть и больше не возвращаться. А если вернётесь, как бы это не повредило вашему здоровью.

Прозвучавшая в его словах явственная угроза, похоже, не произвела на Холмса никакого впечатления, он опять осклабился.

— Похоже, сэр, я вас задел за живое. Ну, примите мои извинения, не стану на вас наседать. Но папаша мой, бывало, говорил что кролика-то можно поймать и так, и этак. Доброй вам ночи, мистер Бартон.

Потом, с тем же издевательским оскалом, Холмс повернулся ко мне.

— Пошли, Джонни, — сказал он, взяв меня за рукав и выпроваживая из зала.

От входа я ещё раз мельком увидел Бартона. Улыбки на его лице не было.

Поведение Элис указывало, что состояние её близко к шоковому. Я помог ей сесть в кресло и почувствовал, что она дрожит всем телом; на глаза её навёртывались слёзы. Несмотря на ранний час, я налил в бокал бренди и заставил её выпить. О чём бы там ни собиралась поведать моя приятельница, это неведомое пока событие успело наложить отпечаток на её черты. Под глазами у неё залегли тени, вчерашнюю нежную белизну кожи сменила нездоровая серость.

— Ах, Джон! — всхлипнула она, склоняя голову, и слёзы хлынули у неё из глаз.

Я сел с ней рядом и сжал её руку.

— Ну, будет, дорогая, вряд ли дела так уж плохи. А кроме того, я сделаю всё, чтобы поправить дело.

Выговорив эти слова, я вдруг осознал их полную бессмысленность. Вот я сижу и бормочу пустые утешения, хотя сам совершенно запутался в кошмарной истории, а единственный человек, способный пролить свет на события, мой друг мистер Шерлок Холмс, исчез без следа.

Проявив всю силу воли, Элис утёрла слёзы и смущённо улыбнулась.

— Ты не утратил умения утешать страждущих, Джон.

Я улыбнулся в ответ. Приятно было видеть, как прояснились её глаза.

— Давай-ка я всё-таки расскажу, почему явилась сюда и намочила слезами твой ковёр. — Только теперь она, кажется, заметила, где находится. — А мистер Холмс дома? Я уверена, он тоже захочет выслушать мой рассказ.

— Безусловно, — ответил я с некоторой неловкостью, — только, боюсь, он сейчас очень занят в другом месте.

Она с пониманием кивнула.

— Ладно, тогда стану рассказывать тебе одному.

— Рассказывай во всех подробностях.

— Вчера, после вашего посещения, доктор Карсуэл вызвал меня к себе в кабинет и стал допытываться, чем именно вызваны ваши расспросы. Я ответила, что знаю не больше, чем он. Говорил он крайне раздражённо. «С какой радости Шерлок Холмс станет совать сюда нос? Это лечебница, не тюрьма», — рявкнул доктор. Вообще-то на него это не похоже. Кажется, он мне не поверил. А когда я уходила, бросил на меня очень странный взгляд.

— В каком смысле странный?

— Трудно объяснить, но мне от него стало не по себе. Я бы сказала, угрожающий. Однако сегодня к утру я почти забыла об этой истории. И вот я собралась отнести чистое бельё в старый морг — помнишь старый морг внизу, в подвале?

Ещё бы. Мрачное место — и в моё время оно было таким. Собственно морг представлял собой сводчатый подвал, туда уносили тела пациентов, скончавшихся от заразных болезней, там они дожидались кремации в огромной печи Барта — мы называли её «Прожорливым драконом».

Я кивнул, и Элис продолжила:

— Я как раз подходила к дверям морга, когда они распахнулись и оттуда вышел доктор Карсуэл. Увидев меня, он вздрогнул.

«Что вы здесь делаете? — спросил он сердито. — Почему не занимаетесь своими делами?»

«Я именно ими и занимаюсь, — ответила я. — Вот, принесла в морг чистое бельё».

Он посмотрел на простыни, которые я перекинула через руку, и буквально вырвал их у меня.

«Сам отнесу, — проворчал он. — А вы ступайте обратно в палату».

С этими словами он резко развернулся и пошёл обратно в морг. Никогда раньше он так со мной не обращался. Его будто бы подменили — это был другой человек. Дойдя до конца коридора, я оглянулась и заметила, что доктор Карсуэл опять вышел из морга. Прежде чем отойти, он как-то опасливо осмотрелся.

Элис глотнула ещё бренди, прежде чем продолжить рассказ. На лицо её постепенно возвращались румянец и оживление.

— Я подождала несколько минут, убедилась, что доктор Карсуэл ушёл, а потом прокралась по коридору и попробовала открыть дверь морга. Дело тут было не только в любопытстве, у меня возникло ощущение, что в лечебнице, которую я так люблю, творится что-то нечистое. Поскольку «обслуживание» этого мрачного места входит в мои обязанности, у меня есть свой ключ. Я без малейших колебаний отперла дверь, а потом затворила её за собой. Не знаю, насколько ты хорошо помнишь это место, Джон. Это небольшое помещение со сводчатым потолком, освещают его два малосильных газовых рожка. И ещё там холодно, ужасно холодно. — При этих последних словах лицо её чуть не озарилось улыбкой и она съёжилась, поясняя свои слова.

Рассказ Элис подстегнул мои собственные воспоминания об этом пристанище мёртвых, где они дожидались огненного погребения. Тела раскладывали на каменных постаментах и накрывали простынёй — пока не придёт их черёд отправиться в пасть к «Прожорливому дракону». В молодости мы с коллегами, помню, разыгрывали в карты обязанность участвовать в малоприятной процедуре кремации. В те дни больничные власти считали, что при ней обязательно должен присутствовать кто-то из медицинского персонала. В карты я играл ловко, и потому мне редко выпадала эта повинность, однако случалось и мне получить дурную талью, и тогда меня всякий раз мутило, когда таящий в себе заразу труп соскальзывал в адское пекло.

— В морге находилось всего одно тело, накрытое, как всегда, зелёной простынёй. В остальном же всё было как обычно. «Что же доктор Карсуэл пытается утаить от моих глаз?» — недоумевала я. А ведь он пытался утаить, потому и не пустил меня за дверь, а потом ещё и запер её. Я сообразила, что ответ следует искать под простынёй. Отдёрнула её в тусклом свете — да так и ахнула от ужаса.

Черты Элис напряглись, глаза испуганно расширились. Очевидно, она во всех подробностях заново переживала тот страшный миг. Бедняжка помолчала, полуоткрыв рот: казалось, она не в силах продолжать рассказ.

— Что же ты там увидела, дорогая? — решил я ей помочь.

— Там… там лежал доктор Стэмфорд. Под простынёй. Это был доктор Стэмфорд.

— Что?!

— Я в этом уверена. Лицо его распухло и было покрыто синяками — так, будто бы его избили, но я признала его без труда.

— Какой кошмар! — воскликнул я. От этого известия у меня у самого заледенела кровь. — Как же он умер?

— Вот это-то и есть самое страшное, Джон. Он был жив.

— Ты… ты в этом уверена? — спросил я хриплым шёпотом, и мысли мои спутались от ужаса.

— Я инстинктивно нащупала пульс. Он был слабым, неровным, но всё-таки был. Как ты сам понимаешь, я страшно растерялась. Я не знала, что мне делать. Почему он здесь оказался? Что с ним собираются сотворить? Мне даже страшно было искать ответы на эти вопросы. А ты-то знаешь ответы, Джон?

Я грустно покачал головой:

— Далеко не всё. И что ты сделала дальше?

— Я подумала про тебя и про мистера Холмса. Если уж и доктору Карсуэлу нельзя доверять, то остальным в лечебнице и подавно. Там явно происходит какое-то злодейство. Я поняла: нужно искать помощи. И сразу же приехала сюда.

— Тогда нельзя терять ни минуты. Нужно как можно скорее вернуться в Барт. Бог даст, мы не опоздаем.

Мы с Элис с тяжким грузом на сердце вышли из Барта тем же путём, которым и вошли, всё так же стараясь оставаться незамеченными. Редко когда я столь отчаянно нуждался в помощи моего друга Шерлока Холмса, как в тот час. Я был подавлен и растерян, будто заблудился на тёмной дороге, без единой путеводной нити. Я понятия не имел, что делать дальше.

Едва за нами затворились ворота лечебницы, я остановил кэб, и мы в молчании покатили обратно на Бейкер-стрит, обуреваемые каждый своими печальными мыслями. В мозгу моём со всё нарастающей скоростью крутились бесконечные вопросы. Почему Стэмфорда убили? В том, что это убийство, сомнений не оставалось. Какую страшную тайну поглотил вместе с ним огонь? Как его смерть связана с похищением моего друга? Какую роль сыграл в этой мрачной истории Джосайя Бартон? И где же, где Шерлок Холмс? Я горячо молился об одном: чтобы он не разделил судьбу Стэмфорда. При этой мысли в груди у меня похолодело, а желудок скрутила какая-то глубинная, гложущая боль. Я никогда не был так озадачен и выбит из колеи.

— Я понимаю, что ты хотел бы узнать мнение мистера Холмса по этому делу, Джон, но при нынешних обстоятельствах нам, разумеется, нужно обратиться в полицию.

Мы вернулись в нашу гостиную на Бейкер-стрит, и то были первые слова, которые Элис произнесла после выхода из Барта.

Я медленно покачал головой:

— Я не уверен, что полиция в состоянии нам помочь. Нам нужно собрать больше сведений, улик, доказательств, а уж там идти к ним. Что не меняет одного факта: я не знаю, что делать.

— У мистера Холмса, надо думать, есть какое-то объяснение.

— Надо думать, — согласился я уныло.

Я знал, что и дальше скрывать от неё исчезновение Холмса просто глупо. Да и не мог я больше обманывать Элис. Она имела полное право знать правду. И вот, неловко, с запинками, я сообщил ей, что друг мой пропал. Я вкратце пересказал все события предыдущей ночи, закончив на том, как обнаружил исчезновение Холмса.

Черты её затуманились от изумления и ужаса.

— Какой кошмар! В это даже поверить трудно. Вот уже сутки вокруг происходят события, которые мне по-прежнему кажутся совершенно нереальными. — Она вздрогнула и крепко взяла меня за руки. — Мне вдруг стало очень страшно, — прошептала она осипшим голосом.

Я обнял её, пытаясь утешить, поцеловал в щёку. Слов для успокоения у меня не было. На несколько секунд я прижал её к себе, и она не сопротивлялась; потом, смутившись, мы разомкнули объятие. Она улыбнулась ласковой, понимающей улыбкой.

— Прости, — сказала она. — Обычно я не даю воли чувствам. На работе я бываю даже слишком сурова, но в очень уж странное плаванье мы нынче пустились.

Её слова подействовали на меня как удар электрическим током. Будто бы чистый воздух хлынул мне в мозг.

— Ну конечно! — воскликнул я, вскакивая. — Я же забыл, что у меня есть как минимум один ключ, одна зацепка: судно «Матильда Бригс», пришвартовавшееся у причала Христофора.

Элис озадаченно нахмурилась, и я выложил ей все подробности, до того выпущенные из рассказа о предыдущей ночи.

— И что ты намереваешься делать? — спросила она, когда я закончил.

— Разбираться.

— Один?

— Разумеется! — воскликнул я, не скрывая возбуждения. В голове у меня начал складываться план. — Воспользуюсь методом Холмса, переоденусь матросом — так на меня не обратят внимания. И обязательно выясню, что за тёмные дела творятся на этом причале.

— А если и тебя схватят, как мистера Холмса? Джон, по-моему, тебе нельзя идти одному!

Впервые за этот день я усмехнулся.

— Ты же не собираешься идти со мной?

Судя по выражению её лица, именно эта мысль и пришла ей в голову, однако я со всей горячностью стал доказывать ей, что с практической точки зрения это совершенно бессмысленно.

— Кроме всего прочего, — сказал я, — затея может оказаться опасной, и если со мной что-то случится, ты останешься единственным человеком, способным изложить все факты полиции. Я должен идти один.

Ей хватило здравого смысла принять мои доводы без возражений.

Мы решили, что она вернётся к себе. По моим представлениям, так было безопаснее.

— Пока никто не знает, что ты как-то связана с этим делом. Если наши противники решат избавиться от всех, в ком видят соратников Холмса, они прежде всего явятся сюда. Покончив с этим делом, я приду к тебе. Если я не появлюсь завтра до рассвета, обратись к инспектору Джайлсу Лестрейду из Скотленд-Ярда и расскажи ему всё, что знаешь.

Элис без особой охоты кивнула и снова схватила меня за руки.

— Ты ведь будешь осторожен, да, Джон? — проговорила она.

Даже ещё не раскрыв глаза, я почувствовал лёгкое покачивание; тело моё двигалось в некоем довольно ровном ритме. Потом в нос ударил запах крепкого табака, знакомой корабельной смеси, которую курил Шерлок Холмс. Сознание постепенно вернулось ко мне, и в мозгу начала складываться хрупкая конструкция из мыслей, логических построений и воспоминаний; тут я почувствовал пульсирующую боль в затылке, там, где меня ударили. Боль будто бы подстегнула память, я заново пережил последние секунды перед тем, как погрузился в беспамятство. От этих ярких воспоминаний я резко выпрямился и широко открыл глаза.

Тут меня ждало новое потрясение. Я сидел в карете, шторы на окнах были опущены, она мчалась с большой скоростью. А напротив, куря старую вересковую трубку, расположился Шерлок Холмс. Он улыбнулся мне с самым что ни на есть беззаботным видом.

— С возвращением, Уотсон. Вы довольно много времени провели в стране грёз, — сказал он, с наслаждением затягиваясь.

Рука моя инстинктивно потянулась к затылку, я попытался нащупать рану. Похоже, открытой не было, а вот шишку я обнаружил, размером с перепелиное яйцо, — она выступала под волосами.

— Как вы, старина?

— Не знаю, — ответил я нетвёрдым голосом, усаживаясь попрямее. — Наверное, выживу, хотя сейчас мне кажется, что в мозгу скачет стадо бизонов. У вас фляжка при себе? Глоток бренди…

— Разумеется, дорогой Уотсон.

Холмс откинул полу пальто, запустил руку в боковой карман сюртука и вытащил серебряную фляжку; свинтив пробку, он передал фляжку мне. Я, не стесняясь, отхлебнул бренди и скоро почувствовал, как бодрящая жидкость начала делать своё дело.

— Что происходит? — осведомился я, отхлебнув ещё раз и вернув фляжку Холмсу. — Куда мы едем?

Я и сам понимал, что задаю глупые вопросы, но мне пока так и не удалось собрать фрагменты воспоминаний в последовательную цепь событий, после чего можно было бы перейти к вопросам и поумнее. Собственно говоря, ритмичное покачивание экипажа, согревающее действие бренди и пульсация в затылке склоняли меня к тому, чтобы снова откинуться на подушки и уснуть. Холмс, как всегда, сумел оценить ситуацию.

— Вы уверены, что в своём нынешнем состоянии сможете продолжать это в высшей степени непростое расследование? — спросил он с сомнением.

— Может, и не смогу, — откликнулся я запальчиво, — но мне очень хочется знать, кто стукнул меня по голове, а главное — как вы сумели организовать наш побег.

Холмс широко улыбнулся.

— Огрел вас на «Матильде Бригс» некий моряк по имени Фрезер, но он не заслуживает никакого внимания. И никак не относится к делу.

— Моя голова с этим не согласна. Я бы с радостью отвесил ему ответный комплимент, — проворчал я.

Холмс продолжал улыбаться, не обращая внимания на мою воинственность.

— Что же до побега… видите ли, старина, вы никуда и не сбежали.

— Это вы о чём?

— Вы мой пленник.

Я тряхнул головой — что оказалось болезненно, — пытаясь понять, правильно ли я его расслышал.

— Пожалуйста, не говорите загадками, Холмс. У меня сейчас попросту нет сил гоняться за вами по очередному лабиринту.

— Да вам никогда было за мной не угнаться, Уотсон, даже на здоровую голову. А кроме того, даже когда вам суют под нос очевидные факты, вы не в состоянии их осмыслить. — Произнося эти слова, мой спутник продолжал улыбаться, но в голосе зазвучала безжалостная, ледяная нотка, напомнившая острое лезвие бритвы.

— Это бред какой-то. Как я могу быть вашим пленником? Я ничего не понимаю.

— Может, теперь поймёте. — С этими словами Холмс вытащил из кармана пальто револьвер и нацелил его мне в сердце. — Одно лишнее движение, и я вас убью. Вот так всё просто.

— Это шутка? — Ещё не договорив, я понял по ледяному блеску в глазах Холмса, что он серьёзен как никогда.

— Не будьте наивны.

— Значит, вы нездоровы, — заключил я. — У вас что-то не в порядке с головой. С какой радости вам меня убивать? Я ваш друг. Мы вместе пережили столько опасностей. И вместе начали расследовать это проклятое дело.

— Обстоятельства изменились.

— Господи, да какие обстоятельства!

— Ах, Уотсон, Уотсон, вы всегда отличались недалёкостью. Вы видите только ожидаемое и предсказуемое. А я всегда гордился гибкостью своего мышления и своих нравственных принципов, я даже признавал в ряде случаев, что ошибался. И вот теперь я готов признать, что вся моя предыдущая жизнь была грубой ошибкой. Я осознал, что сражался не на той стороне.

Всё это было откровенным бредом, и говорил он так, будто выучил текст наизусть. Я подался вперёд, Холмс тут же напрягся и придвинул револьвер ещё ближе ко мне.

— Вот только без всяких глупых проявлений отваги, — сказал он.

Я заглянул ему в глаза. Зрачки мутные, расширенные. То не было лицо сыщика Шерлока Холмса, живое и насторожённое; то было лицо Холмса-наркомана. Я увидел на нём мечтательное, отрешённое выражение, которое наблюдал, когда, борясь со скукой и бездействием, он искал спасения в кокаине. Вот только имелось одно серьёзное отличие. Я ещё никогда не наблюдал у своего друга в такие моменты ни агрессии, ни помрачения рассудка. Он делался сонным, медлительным, порой — говорливым, но всегда сохранял добродушие. А на сей раз в поведении его угадывалось нечто необычное и даже зловещее.

— О чём вы думаете, Уотсон? — поинтересовался он.

— Обычно вы сами мне об этом говорите. О чём я думаю, нет нужды объяснять, — ответил я, стараясь казаться беспечным. Надо подольше поиграть в эту странную шараду, понял я, чтобы уразуметь, что же на самом деле происходит, и отыскать способ вернуть друга к реальности.

Он беспощадно усмехнулся.

— Вы думаете, что я не в себе, что мне нужно как следует отдохнуть, чтобы вернуться к нормальному состоянию, так?

— В таком роде.

— Так вот, вы не правы, доктор. Как раз это и есть моё истинное лицо. Я долго блуждал во тьме и наконец прозрел.

— Понятно. То есть вы ввязались в эту дьявольскую историю с крысами и решили перейти на сторону противника.

Холмс издал дребезжащий смех.

— Да, уж вы-то умеете описывать события с чувством и выражением. Хотя, по сути, вы правы.

При этих словах сердце моё упало. Как, каким образом произошла эта перемена в поведении, да и в самой природе моего друга, было непостижимо, я лишь догадывался, что здесь так или иначе замешаны наркотики, но сильнее всего меня испугало то, насколько легко наш противник добился успеха. Я стал обдумывать, что будет, если Шерлок Холмс поставит свой талант на службу злу и превратится в моего врага.

Тут экипаж дёрнулся и остановился. Холмс приподнял штору, опустил окно, выглянул наружу.

— Ага, вот мы и приехали.

Я заметил, что уже смеркается, — выходит, я оставался в забытьи часов пять или больше. Мне послышалось, что снаружи раскрылись большие железные ворота, экипаж снова тронулся. Мы миновали большой каменный столб и въехали, как мне казалось, на широкую подъездную дорогу, после этого окно было поднято, а шторы опущены.

— Не напрягайте попусту глаза, Уотсон. Я вам и так скажу, где мы. Мы только что въехали в парк Кресент-лодж, дома моей новой приятельницы.

Через несколько секунд карета остановилась. На сей раз Холмс распахнул дверцу и повёл дулом револьвера, приказывая мне выйти. Я повиновался, он последовал за мной. Я оказался перед великолепным старинным домом, чей сложенный из светлого камня фасад местами был затемнён плющом, свисавшим странным, болезненным образом. Четыре обелиска в стиле Палладио высились, точно стражи, по сторонам каменной лестницы, которая вела к приоткрытой входной двери. В дверном проёме, выделяясь чётким силуэтом на фоне яркого света, лившегося из вестибюля, стоял высокий, статный мужчина. Мне показалось, что я признал его даже в вечернем полумраке. Он спустился по ступеням поприветствовать нас.

— Дорогой мой Холмс! — воскликнул он с энтузиазмом. — Как я рад вас видеть! Смотрю, вы явились с подарком. — Он кивнул в моём направлении.

Да, он действительно был мне знаком. Это был Джосайя Бартон.

Холмс шагнул вперёд и пожал ему руку.

— Дурака, который не в состоянии вовремя отойти в сторону, лучше вывести из игры.

— Ну разумеется. Вы поступили совершенно правильно. Уверен, баронессе будет небезынтересно с ним познакомиться. Прошу.

Холмс ткнул мне в спину дулом пистолета и тем самым заставил подняться по ступеням в дом, а потом массивные двери Кресент-лодж с громким стуком захлопнулись у меня за спиной. Мы оказались в просторном вестибюле, освещённом единственной, но очень яркой люстрой. Слева от нас по спирали уходила вверх мраморная лестница — она вела на верхние этажи дома; а справа тянулся длинный коридор, тускло освещённый — он уводил во внутренние помещения. Попросив нас подождать, Бартон исчез в этом длинном коридоре — ещё до того, как он полностью скрылся из виду, фигура его слилась с тенями.

— Холмс, я вас прошу, — прошептал я, оборачиваясь к другу, — если это часть вашего плана проникновения в логово врага, посвятите меня в него, ради Бога.

Черты Холмса просветлели, он нагнулся к моему уху:

— Аккуратнее, старина. Одно необдуманное движение — и я вас пристрелю.

Я резко развернулся к нему лицом, и он вновь приставил револьвер к моей груди. В глазах его не оказалось ничего, кроме ледяной пустоты. Никогда в жизни мне ещё не было так скверно.

Бартон возвратился, сияя.

— Баронесса примет вас прямо сейчас, — сообщил он.

Меня повели по коридору в дальние комнаты, и скоро мы оказались в роскошной, жарко натопленной оранжерее. Едва мы с Холмсом вошли туда, Бартон удалился, прикрыв за собой дверь. Помещение заполняли огромные веерные пальмы и экзотические растения, усеянные красочными цветами. Всё это один в один напоминало искусственные джунгли. В тёплом и влажном воздухе порхали разноцветные бабочки, а слева от двери негромко журчал фонтан; в самом центре оранжереи, на бамбуковой кушетке, усыпанной подушками, полулежала женщина. Одета она была в длинную чёрную хламиду и, когда мы вошли, читала сквозь лорнет какой-то документ — в руках у неё была целая кипа бумаг. Она подняла глаза, по лицу скользнула быстрая полуулыбка. Когда она опустила лорнет, я увидел, что она хороша собой, белокожа, с высокими скулами и тёмными кошачьими глазами. Да и вообще, как внешностью, так и движениями эта женщина напоминала кошку.

— А, Шерлок, ты привёз своего друга! — По-английски она говорила с акцентом, хотя, с каким именно, я уловить не смог.

Она отложила бумаги в сторону и, согнув длинный указательный палец, поманила нас ближе. Холмс, всё ещё державший в руке револьвер, ткнул меня в спину, заставляя придвинуться.

Да, она была воистину великолепна. Блестящие, чёрные как вороново крыло волосы обрамляли лицо с чертами пусть и неправильными, но при этом гипнотически прекрасными и странно жестокими. Она протянула мне руку.

— Как я рада, что вы удостоили нас своим посещением, доктор Уотсон.

— У меня не было особого выбора, — отвечал я отрывисто, не пожимая руки. — Не потрудитесь ли вы объяснить, что за шарады здесь разыгрывают и почему мой друг ведёт себя так, будто стал другим?

В ответ она не то усмехнулась, не то мурлыкнула, прикрыв при этом глаза, а потом вновь распахнула их и бросила на меня выразительный взгляд.

— Будто стал другим, — повторила она негромко, на губах всё играла улыбка. — Что вы имеете в виду? — Она откинулась на кушетке, глядя на меня как на нечто забавное. — По-вашему, ваш друг переменился? Вот ведь странно.

Было понятно, что дама решила поиграть со мной, будто кошка с мышью. Терпение моё лопнуло.

— Это невыносимо, я требую объяснения.

Я в ярости сделал шаг вперёд, и тут же услышал щелчок взведённого курка.

— Хватит, Уотсон. Ещё шаг — и я стреляю.

При этих словах я похолодел, ведь они были правдой. Я уже понял, что Холмс ничего не разыгрывает, что он не замедлит подкрепить слова делом. То есть убить меня. С этим внезапным озарением на меня накатила новая волна отчаяния, потом она схлынула и унесла с собой остатки душевных сил. Господи, он теперь действительно на их стороне! Он один из них!

— Прошу присесть, джентльмены, а потом, Шерлок, ты, может, объяснишь доктору правила игры?

Холмс подтащил поближе два плетёных кресла и поставил их футах в четырёх-пяти от кушетки. Можно было подумать, что женщину эту окружал незримый барьер, переступать который не дозволялось. Холмс знаком приказал мне сесть. Я сел, он тоже; я снова увидел у него на лбу тонкую плёнку пота. Да, в комнате было довольно жарко, но раньше я никогда не замечал у него ничего подобного. Очень хотелось понять, что всё-таки случилось с моим другом и какие именно мысли проносятся сейчас у него в мозгу.

— Начнём с официальных представлений, — проговорил Холмс, причём ни в голосе, ни на лице не отразилось никаких эмоций. — Позвольте представить вам баронессу Эммуску Дюбейк.

Баронесса приветственно кивнула.

— Это вам принадлежит та гигантская крыса? — осведомился я без обиняков.

— Сколь же любознателен ваш друг, — проговорила она негромко, приподняв бровь. — А я-то всегда считала, что вы, англичане, мастера изощрённых иносказаний. На деле же оказалось, что вы не терпеливее голодных терьеров, завидевших кость. — Она обернулась ко мне. Улыбка исчезла, и её глаза, изумительные чёрные глаза, холодно поблёскивали. — Ладно, хотите получить ответ — извольте. Да, доктор, гигантская крыса принадлежит мне. Гигантская крыса — моё оружие. Я… как бы выразиться поточнее? Я способствовала её созданию. Родилась я в Венгрии, однако много лет провела на Суматре и там наблюдала за этими странными, злобными тварями. Размером они со щенка, но, сбившись в стаю, в состоянии одолеть человека и за несколько минут изувечить его до смерти. Вот я и задумалась: а ведь они могут стать настоящей угрозой, если вырастить их покрупнее и заразить смертоносной бациллой. Какую же это дарует власть! Я многое изучала в своей жизни, у меня большие способности к освоению, запоминанию и развитию чужих мыслей. Продвинуться в познании хоть на шаг дальше, подсветить хотя бы краешек тени — такова неизменно была моя цель. Медицина, естествознание, оккультизм — я испробовала всё. И всё освоила.

— Оккультизм! — вырвалось у меня невольно.

— Рядовой разум не смеет заглянуть за пределы изведанного. Нет, нужно идти дальше, чтобы… подчинить других.

— Значит, вот к чему всё это — подчинить других?

— Разумеется. В этом и состоит смысл жизни. Подчинять — значит властвовать, властвовать — значит быть свободной. Вот я подчинила себе Шерлока Холмса и положила конец его вмешательству в мои планы.

Я посмотрел на своего друга. Лицо его было безучастно. Глаза остекленели, и хотя дуло пистолета всё ещё угрожало мне, он, казалось, вовсе меня не видел. Он слышал, но, по всей видимости, не воспринимал. Сладкоречие баронессы, похоже, ввергло его в оцепенение.

— А скоро я подчиню себе и вас, доктор Уотсон, — продолжала баронесса. — Не протестуйте и не надейтесь, что сможете вырваться. Вы теперь муха, что беспомощно бьётся в паутине, и спастись вам не дано. Вы качаете головой, но это лишь отчаянная… и бессмысленная бравада. Сейчас я продемонстрирую вам свою силу.

Тут она внезапно распрямилась на кушетке, блеснул металл, и я увидел, что нога её закована в металлическую колодку. Баронесса была хромой. Природа, даровавшая этой женщине несравненную красоту и замечательный ум, отомстила ей, наделив увечным телом. Похоже, баронесса не успела перехватить мой взгляд или просто проигнорировала моё открытие. Ведь в противном случае ей пришлось бы признать реальность своего единственного изъяна. Да, она была умна и претендовала на то, что обладает познаниями, выходящими за пределы современной медицинской науки, но это не могло излечить её от хромоты. Полагаю, мысль эта сильно её терзала.

Теперь она сидела на краю кушетки, прижав пальцы к вискам. Потом на миг закрыла глаза и прошептала единственное слово:

— Бабашка. — Глаза распахнулись, на губах появилась улыбка. — Она идёт.

В дальнем конце оранжереи зашуршали листья, потом послышались тяжёлые шаги. Мне показалось, что я слышу клацанье когтей по мраморному полу. Звук делался всё громче, и вот из-под кроны низко растущей пальмы появилось животное — что-то вроде крупного чёрного кота. Однако когда оно приблизилось, я понял, что размерами эта тварь превосходит любого домашнего питомца. Оказалось, это взрослая чёрная пантера. Была она гибкой, блестящей, двигалась с кошачьей грацией, под гладкой шкурой перекатывались мускулы. Время от времени она слегка щерилась, обнажая смертоносные белые зубы.

Я замер от изумления и почувствовал, что покрываюсь потом: по шее побежали струйки. Если эта зверюга бросится на меня, шансов нет. Грозные зубы разорвут меня на клочки за несколько мгновений.

Пантера приблизилась и села у ног хозяйки, будто выдрессированный ручной зверь. Баронесса погладила её по чёрной голове, пантера замурлыкала и потёрлась о её ногу.

— Один из самых диких обитателей джунглей, доктор Уотсон, убийца по природе своей, а рядом со мной она делается ручной, как котёнок. — С этими словами баронесса разжала челюсти пантеры и просунула между ними руку, шаловливо подёргав зверюгу за огромные клыки.

Пантера рыкнула, глаза её дико завращались, однако она не тронулась с места, всё так же ластясь к хозяйке.

— Полагаю, доктор Уотсон, вы уловили суть моей природы. Если я способна подчинить себе зверя, сможете ли вы сопротивляться моей воле?

Она подалась вперёд, приблизив лицо к морде огромной кошки, и что-то зашептала ей по-венгерски — так ребёнок разговаривает с пушистым котёнком.

Холмс безучастно наблюдал за этой странной сценой. Я заметил, что его рука, державшая револьвер, разжалась, дуло уже не смотрело мне в грудь. Похоже, он впал в оцепенение. Если уж действовать, если хотя бы попробовать вырваться из этой безвыходной ситуации, делать это нужно сейчас, пока баронесса поглощена своей смертоносной питомицей, а Холмс на меня не смотрит. Да, повторил я себе, прямо сейчас. Вот только что, чёрт возьми, делать?

Бывают в жизни моменты, когда понимаешь: надо брать быка за рога, а там — будь что будет. Я сообразил, что именно такой момент и настал. В моих спутанных мыслях не сложилось никакого плана, было одно желание — вырваться из этого зловещего места. Я понимал, что, действуя, могу запросто погибнуть, но сразу решил, что альтернатива ничем не лучше. Холмс часто называл меня человеком действия, однако армейская выучка приучила меня к мысли, что непродуманные поступки грозят повлечь за собой катастрофу: тем не менее я собирался действовать — не понимая как.

Баронесса продолжала ворковать над своей свирепой кошечкой, поглаживая длинными пальцами шерсть у неё на голове. Пантера мурлыкала, ласкаясь. Да, похоже, судьба даровала мне подходящий случай. Сердце гулко стучало в груди, и вот я решился. Ибо, по всей видимости, то был мой единственный шанс.

На взгляд стороннего наблюдателя, появление пантеры заставило меня оцепенеть от страха. Теперь же я резко вскочил и, не дав Холмсу опомниться, ударил его прямо в челюсть. Он заметил это движение лишь за секунду перед тем, как мой кулак звучно въехал ему по подбородку. Холмс моргнул, глаза его закатились, обнажив белки, стул качнулся назад, и он рухнул на пол. В тот же миг я ухватил револьвер и выдернул его из безвольных пальцев. Теперь всё оказались в моей власти — в чём-то баронесса была права. Оружие в руках — самый простой и действенный инструмент подчинения, хотя в данных обстоятельствах вряд ли подчинение было безоговорочным.

Увидев, что я вытворяю, баронесса прошептала пантере на ухо несколько слов на родном языке. Они немедленно возымели действие. Зверюга вскочила и подалась мне навстречу, свесив розовый язык на страшные белые зубы. Зелёные глаза смотрели на меня в упор. Я отступил, увидев, что она приготовилась к прыжку. В голове щёлкнуло, мысли пустились вскачь. Страх и отчаяние породили безумный план. Нужно действовать — и немедленно!

Не раздумывая, я выстрелил в пантеру — впрочем, без намерения попасть. Увидев револьвер в моей вытянутой руке, хищница замешкалась на долю секунды, будто сознавала опасность. Потом оглушительно прогремел выстрел. Пуля отскочила от мраморного пола и попала в огромное стекло оранжереи. Отвлекающий манёвр позволил мне добежать до двойной двери, находившейся за моей спиной, и распахнуть её. До меня сразу же донеслись голоса из других концов дома — видимо, там тоже услышали выстрел. Я понимал: ещё несколько секунд — и чёрная тварь меня настигнет. Я бросился в вестибюль, а затем стремительно рванулся обратно, распластавшись на закрытой двойной двери. В то же самое мгновение произошли сразу две вещи. В дальнем конце коридора появилась мужская фигура, а пантера выскочила из оранжереи. Заметив вдали человеческий силуэт — я уже успел признать Джосайю Бартона, — огромная кошка кровожадно взревела и кинулась к нему. Ожидать дальнейшего развития событий мне было некогда. Я проскользнул обратно в оранжерею, захлопнул дверь и заложил засов. Поморщился, когда из вестибюля донеслись отчаянные крики нестерпимой боли, к которым примешивался рык дикого зверя, рвущего добычу.

Итак, я оказался в замкнутом пространстве вместе со своим помутившимся рассудком другом и баронессой. Она так и сидела на бамбуковой кушетке, явно потрясённая: по выражению её лица было ясно, что она не вполне осознаёт происшедшее. Я бросился мимо неё в дальний конец оранжереи и, схватив стул, разнёс вдребезги одно из огромных стёкол. На меня тут же пахнуло ночной прохладой, рассеявшей душную, влажную атмосферу. Оставалось надеяться, что путь к побегу я выбрал верно.

В доме уже поднялась страшная суета. Крики, вопли, даже выстрелы. Видимо, главной причиной переполоха была кровожадная питомица баронессы. Потом кто-то забарабанил в дверь оранжереи. Когда я вернулся, баронесса пыталась встать на ноги. Я повторил тот же трюк с револьвером: выстрелил в неё, но намеренно промахнулся. Пуля вошла в одну из подушек на кушетке.

— Хотите жить — ни с места, — рявкнул я, рывком поднимая Шерлока Холмса на ноги.

Он слегка опамятовался, хотя и не до конца. Баронесса пронзила меня испепеляющим взглядом, руки её тряслись в бессильной ярости, однако ей хватило ума повиноваться и остаться сидеть. Я улыбнулся про себя. На миг она лишилась власти — возможности подчинять.

Я доволок Холмса до бреши в стекле, открывавшей путь к отступлению, и не без труда вытолкал наружу. Он рухнул в кустарник, росший в скрытом сумерками саду. Стук в дверь становился всё громче, и я понимал: её того и гляди выломают. В качестве предупреждения я сделал ещё один выстрел, а потом выскользнул наружу. В темноте Холмс пытался встать на ноги.

— Вам это с рук не сойдёт, — пробормотал он заплетающимся языком, всё ещё не придя в себя.

Было ясно, что, несмотря ни на что, он пока остаётся моим врагом. В таких обстоятельствах мне оставалось лишь одно, ради нашего общего блага: в противном случае мы бы снова попали в плен. Я стукнул его по затылку рукоятью револьвера. С тихим стоном Холмс погрузился в беспамятство. Сунув револьвер в карман, я перебросил своего друга, точно мешок, через плечо. Никогда ещё я так не радовался тому, что Холмс всегда проявлял умеренность в еде и отличался редкостной худобой. Свет, падавший из дома, помог мне разобрать, что мы находимся в обширном саду, среди деревьев, кустарников и розовых куп, и разглядеть в дальнем его конце ограду, за которой, по всей видимости, расстилались луга.

Я без колебаний устремился в гущу кустарника и постарался как можно дальше забраться в чащу. Без всяких церемоний сбросил Шерлока Холмса в куст рододендрона и убедился, что он надёжно скрыт от глаз. Затем вернулся на лужайку, бегом бросился к ограде и перелез через неё, старательно отпечатывая следы подошв на досках. После этого я намеренно зацепился пиджаком за торчащий гвоздь, оставив на его ржавой шляпке клок материи. А потом со всех ног — насколько позволяло молотом стучащее сердце — помчался обратно и рухнул рядом с неподвижным телом друга в зарослях кустарника. Теперь оставалось только ждать.

Из дома по-прежнему раздавался шум. Я сообразил, что дверь оранжереи, по всей видимости, выломали. Раздался полный отчаянья женский крик. Без сомнения, баронесса рыдала над трупом своей любимицы — кому-то из слуг пришлось пристрелить пантеру. Баронесса сама разожгла в животном жажду крови, и хотя изначально в жертвы пантере предназначался я, за неимением иной добычи она растерзала бы всякого, кто встал на её пути.

Через несколько минут сквозь разбитое стекло в сад вылезли шестеро мужчин с пылающими факелами.

Преследователи обшаривали сад, выискивая нас. Несколько раз огонь подносили прямо к скрывавшему нас кустарнику, но, по счастью, лезть в гущу никто не надумал. В конце концов один из людей баронессы добрался до ограды и обнаружил мои следы.

— Сюда! — закричал он. — Вот они как ушли!

Судя по всему, руководил поисками приземистый крепко сложенный злодей с хриплым голосом — один из сотоварищей назвал его в разговоре Паркером. Джосайи Бартона нигде не было видно, оставалось только гадать, насколько сильно его изувечила хищница. Возможно, одними укусами не ограничилось.

Тут я разглядел в мерцающем жёлтом свете факелов лицо Паркера: лоб нахмурен, немигающие глаза суровы. Он отрядил троих своих подручных искать нас на пустоши, двух других послал к фасаду здания. Что удивительно, похоже, мой план сработал. Негодяи и не подозревали, что я по-прежнему тут, в сотне ярдов от дома. Преследователи всегда исходят из того, что жертва стремится убежать как можно дальше и как можно быстрее. Однако в большинстве случаев именно это стремление и оказывается гибельным для этой самой жертвы, обрекая её на неудачу. Я решил, что мы с Холмсом, по крайней мере пока, в безопасности.

Около трёх часов я выжидал, лёжа на холодной мокрой земле. Слава Богу, Холмс так и не пришёл в себя. Собственно, он погрузился в глубокий сон. Не только удар по затылку, но и напряжение последних дней — а оно-то и было причиной столь странного поведения, — видимо, заставили его ускользнуть из реальности туда, где никто не побеспокоит и ни к чему не принудит.

Преследователи, явно понурые, возвратились в дом уже некоторое время назад. След им взять не удалось. Я напряг слух, пытаясь уловить обрывки их разговора. Из него вытекало, что, по их представлениям, мы были уже далеко. Разбитое стекло заменили фанерой, огни в доме погасли. А потом, когда я уже было решил, что обитатели Кресент-лодж отошли ко сну, мне довелось стать свидетелем совершенно невообразимой церемонии.

Дело шло к полуночи. Луна стояла высоко, заливая дом неярким белёсым светом. И тут в сад вышла группа мужчин. У некоторых в руках были факелы — горящие палки, которые отбрасывали длинные резкие тени, пустившиеся в причудливую пляску по стенам дома. Возглавлял процессию доктор Саймон Карсуэл — узнать его оказалось несложно. Я замер, невольно стиснув кулаки. Всё обстояло именно так, как мы с Элис и подозревали. Карсуэл не только был замешан в этом тёмном деле — напрямую или косвенно он стал виновником гибели моего старого друга Стэмфорда. Врач, нарушивший клятву, — нет на свете ничего омерзительнее. Совершивший такое недостоин называться человеком. Карсуэл оказался выродком! Я проклинал его мысленно, сожалея, что пока должен этим ограничиться, — иначе нас бы немедленно отыскали и схватили вновь. Но в тот самый момент я дал обет, что не успокоюсь, пока Карсуэл не предстанет перед судом и не заплатит за своё клятвопреступление по всей строгости закона.

Четверо мужчин вынесли на сооружённых наспех носилках тело пантеры. Страшные когтистые лапы безжизненно свешивались вниз, мёртвые черты зверя казались невинными, почти кукольными. Несколько поотстав, по влажной лужайке нетвёрдым шагом ступала баронесса — лицо напряжено, залито слезами, но совершенно неподвижно в свете луны.

Паркер и двое его подручных взялись за рытьё могилы. Пока они трудились, все стояли в молчании. Наконец тело хищницы опустили в неглубокую яму. Баронесса упала рядом на колени, прошептала по-венгерски несколько слов — они отчётливо прозвучали в тихом ночном воздухе. Её стройное тело содрогалось от рыданий, хотя она и пыталась их подавить. Через некоторое время она затихла, а потом при поддержке Карсуэла поднялась с колен и дала знак закапывать могилу.

Яму стали закидывать землёй, а баронесса, жестом отодвинув Карсуэла, воздела руки к небесам — крепко сжатые тёмные кулаки обрисовались на фоне тёмной синевы. Она что-то выкрикнула на родном языке. Я не понял её слов, но то явно была клятва отмщения, а не вопль скорби. В голосе её звучали ярость и неистовство, и когда он прозвенел в полночной тиши, волосы у меня на голове встали дыбом. Я понимал: теперь мне лучше умереть самой страшной смертью, чем вновь попасть в когти к этой даме.

А потом траурная процессия, в том числе и баронесса, вернулась в дом. Примерно через полчаса он погрузился в непроглядную тьму. Пора двигаться, сказал я себе, и лучше бы в этом преуспеть. Второго шанса нам никто не даст. Холмс всё ещё пребывал в забытьи. Время от времени он негромко всхрапывал, но слышно это было лишь вблизи. Настало время действовать. После всех событий этого вечера я уже понял, что риск оправдывает себя. Я оставил Холмса лежать под рододендроном и отправился искать конюшню.

Пригибаясь к земле, я перебежал через лужайку и обошёл дом с задней стороны. Луна по-прежнему сияла в безоблачном небе, что было мне на руку — как, впрочем, и любому, кто мог следить за мной изнутри. Поняв это, я постарался по возможности держаться в тени. Наконец я оказался у шестифутовой стены, в центре которой находилась деревянная решётчатая дверь. Сквозь ромбовидные отверстия я разглядел двор. Там стоял экипаж, в котором накануне вечером Холмс привёз меня в Кресент-лодж. Он был распряжён, однако я сообразил, что стойло должно находиться неподалёку. Удача, похоже, продолжала мне сопутствовать: вот и средство для побега. Однако я понимал: где конюшня, там и конюхи. Я не мог знать, приказали ли кому-то из них сторожить лошадей ночью, но одна эта мысль удвоила мою бдительность.

При первом же прикосновении дверь, к моей радости, распахнулась. Прикрыв её за собой, я крадучись пересёк двор и осмотрел с расстояния окружавшие его постройки. Ни одна из них не походила на конюшню. Я подобрался поближе, вслушался. Воздух был неподвижен, ни звука. А потом где-то вдалеке, в деревне, пробили часы: два удара. Я не двигался, пока тоскливый звук окончательно не умолк. Стоя в тени, я бросил взгляд на самую дальнюю постройку и вроде как разглядел там проблеск света. Здание было приземистое, с низко нависшей крышей и одиноким грязным окном.

Скорчившись, я подобрался к этому окну и, приподняв голову чуть выше уровня подоконника, заглянул сквозь перепачканное стекло внутрь. Действительно, в комнате горел свет. С крюка на стене свисала масляная лампа, отбрасывая круг тусклого света. Я будто бы смотрел сквозь желтоватый туман. Под лампой сидел на табуретке какой-то тип. Он курил глиняную трубку, свисавшую изо рта, и лениво читал газету. У ног его валялись четыре пустые бутылки из-под эля. За спиной у него, во мраке, переминались с ноги на ногу и пофыркивали две лошади, каждая в своём стойле.

Я вспомнил, сколь многое уже преодолел за счёт бесшабашности и решительности. Если я хочу выбраться из этого кошмарного места и вытащить Холмса, нужно продолжать в том же духе. Я осмотрелся в поисках оружия и тут же его отыскал. Рядом стояла пустая полусгнившая бочка. Я без труда вырвал из неё одну доску и взмахнул ею на пробу. Доска была мягкой и гибкой, однако годилась для того, чтобы оглушить человека ударом по макушке. Набрав горсть гальки, я швырнул её в стену конюшни, а потом прижался к стене и стал ждать.

Через миг я услышал, как конюх протирает стекло. Он явно решил выглянуть наружу и отыскать источник звука.

— Робин, это ты, гад? Ты, Робин? — проскрипел он.

Я пробормотал нечто неразборчивое. Дверь медленно отворилась, конюх вывалился во двор.

— Где ты, подлюка? — осведомился он, язык его заплетался от выпитого.

Когда он обернулся к экипажу, я огрел его доской, не вкладывая в удар особой силы: мне всего лишь нужно было его оглушить. Сдавленно вскрикнув, он упал на колени, а потом пробормотал:

— Ты чего это, Робин?

А после рухнул ничком на булыжник. Быстренько проверив пульс, я убедился, что он жив.

Больше тратить времени на пьянчужку я не стал — вывел лошадь из стойла и как можно быстрее впряг в экипаж. А потом помчался обратно в сад, туда, где по-прежнему спал Холмс. Снова взвалив его на плечи, я доковылял до экипажа и отчаянным усилием закинул Холмса внутрь, на сиденье. Он пошевелился и приоткрыл глаза, зрачки его завращались — того и гляди очухается. Но этого не случилось, веки вновь смежились, а дыхание сделалось сонным, размеренным.

Я опустил шторки, запер дверцу экипажа и не без трепета повёл лошадь к фасаду здания. С булыжника мы ступили на гравий, каждый скрип и потрескивание, каждый шорох гравия под колёсами отзывались у меня в мозгу. Я положил руку на морду лошади, чтобы она не заржала, и посмотрел на здание, ярко освещённое луной: тёмные блестящие окна таращились на меня, точно злобные глаза соглядатаев. Я остро ощущал свою уязвимость, пока вёл лошадь мимо ступеней, поднимающихся к входной двери, а потом — к широкой подъездной дорожке, в конце которой заметил мощные железные ворота. Через них я проезжал всего несколько часов назад. А казалось, минула целая жизнь.

Ворота мерцали в белёсом свете, точно мираж. Они вели к свободе. Стоит миновать этот рубеж, переплетение железных прутьев, и шансы на успех возрастут многократно. Но не ранее.

Приблизившись к воротам, я оглянулся на дом. Его окружали благословенная тьма и тишина. Пока что нас не обнаружили. А потом сердце моё упало. Я увидел, что центральная часть ворот опутана толстой железной цепью, а на ней висит мощный замок. Ворота заперты. Что теперь делать?

Я лихорадочно перебирал все возможности. Если не удастся выехать за ворота, бежать придётся пешком. А какие ещё есть варианты? Распрячь лошадь, привести сюда через сад, попробовать забросить на неё Холмса и заставить её перескочить через ограду, как вьючного мула, обременённого поклажей? Этот путь казался равно опасным и абсурдным. Кроме того, он требовал времени, которое стремительно утекало сквозь пальцы. Я понятия не имел, скоро ли конюх очнётся и поднимет тревогу. Ещё я понимал, что искать другие ворота бессмысленно, это тоже дело небыстрое и вряд ли сулящее успех.

Просто не верилось, что, преодолев столько препятствий, я спасую перед последним. Мы должны бежать. На кону не только моя не слишком-то ценная жизнь. Я ещё раз глянул на высокие ворота, непреодолимый железный барьер, закрывавший путь к свободе. Казалось, всё потеряно. И тут меня озарило. Пистолет Холмса всё ещё был при мне. Я вытащил его из-за пояса и стиснул в руке — металлическая рукоять вдавилась в кожу. Можно перебить цепь пулей. Возможно, сработает. Должно сработать. Да, выстрел перебудит весь дом, форы у меня окажется всего ничего — но какая-то всё-таки будет. Стоит рискнуть? Тут решение приняли за меня. Одно из окон в нижнем этаже дома внезапно осветилось, и я услышал вдали приглушённые голоса. Видимо, конюх всё-таки поднял тревогу, а возможно, Робин пришёл сменить товарища и обнаружил, что тот валяется без чувств, а экипаж и одна из лошадей пропали. Времени на размышления не осталось. Слуг явно поднимали на ноги, мне грозил полный провал.

Цепь и замок я разнёс двумя выстрелами. По счастью, обломки замка с тяжёлым стуком рухнули на землю, освободив створки ворот. Я не без труда развёл их в стороны, вскочил на козлы и, яростно щёлкая кнутом, помчался в ночь. Экипаж вылетел за ограду, я ударил лошадь поводьями, понуждая её перейти в галоп. Чем дальше мы уносились от Кресент-лодж, тем легче становилось у меня на душе. Оглядываться я не стал. Не хотелось увидеть, что по пятам за мною гонится сам дьявол.

Эта скачка в ночи была похожа на жуткую галлюцинацию. Всё вокруг утратило реальность. Я мчался по озарённым луной петлистым дорогам, над которыми нависали ветви деревьев, — казалось, они тянутся ко мне, чтобы схватить или сбросить с козел. Экипаж кренился и раскачивался, а я всё подгонял лошадь. Время от времени я оглядывался на серую ленту дороги — не покажутся ли там преследователи. Как ни странно, я вроде как был один посреди тёмного ландшафта. Ни стука копыт, ни яростных криков в отдалении — лишь призрачный, безликий пейзаж. Ещё большее сходство со сном или безумием скачке придавало то, что я понятия не имел, где нахожусь и в каком направлении двигаюсь. Холодный ночной ветер бил в лицо, глаза застилало слезами, и в конце концов я сообразил, что эти узкие просёлки, возможно, уводят меня прочь от Лондона, а значит, и прочь от какой-никакой безопасности.

И вот наконец, примерно полчаса спустя, я оказался в деревушке Баддингтон и, к своему восторгу, увидел указатель на столицу. Дух мой воспрял. До Лондона было каких-то двадцать миль. Чутьё меня не подвело, я двигался в правильном направлении. Однако было видно, что лошадь притомилась: её гладкие бока потемнели от пота. Не оставалось сомнений, что прежнего темпа ей долго не выдержать, а ещё я понимал, что рано или поздно люди баронессы меня нагонят. Выходило, что двигаться дальше — значит быть пойманными. А потому я решил временно спрятаться, скрыться в надежде, что преследователи меня не заметят, а уж потом, когда опасность минует, продолжить путь в Лондон.

Я остановил экипаж на заднем дворе трактира «Перекрещенные ключи» — окна его были темны — и стал ждать. Я надеялся, что здесь, во мраке, в стороне от дороги, меня не настигнут. Ждать пришлось недолго. Минут через пять-десять вдали раздался топот копыт, гулко разносившийся в ночном воздухе. Он делался всё громче. Погоня приближалась.

И вот по пустым улицам галопом пронеслись мои недруги. Стук копыт выбивал эхо из мостовой, но недвижные, безглазые здания никак не ответили на внезапную смуту. Всадники исчезли так же быстро, как и появились, и деревня вновь погрузилась в благословенную тишину. Похоже, уловка сработала, однако я понимал: этот небольшой успех ещё не повод терять бдительность. Нужно убедиться, что нас с пособниками дьявола разделяют многие мили, а уж там делать следующий шаг. Нервы мои были на пределе, терпение — на исходе, но я прождал ещё полчаса и только потом двинулся дальше.

Скоро небо начало светлеть, на востоке появились первые красноватые сполохи. Тёмные силуэты деревьев и изгородей обретали цвет, прорисовывались чётче. Я не знал, что на уме у моих преследователей, но прекрасно понимал, что, добравшись до городских окраин, где дорога начинала ветвиться, они либо прекратят погоню, либо разобьются на группы. И в том и в другом случае шансы на благополучный исход возрастали. Я понял, что, возможно, мы и вовсе разминёмся. Даже позволил себе улыбнуться — впервые за эти долгие часы.

Мои надежды оправдались. Больше я в то утро не видел подручных баронессы. По счастью, остаток пути прошёл без происшествий и, честно говоря, практически не отразился в моей памяти. После всех ужасов и трудов минувшей ночи я был измучен и нравственно, и физически, поэтому ехал по улицам пробуждающегося города как автомат, с притуплёнными, заторможенными чувствами. Разнокалиберные, разномастные здания проплывали мимо будто в тумане, глаза отказывались фокусироваться.

Я понимал: преследователи ждут, что я вернусь на Бейкер-стрит, понимал и то, что сейчас во всем Лондоне для меня и моего одурманенного спутника нет адреса опаснее. Вернуться в дом 221-b — значит немедленно попасть в ловушку. У меня оставалась только одна альтернатива.

Открыв мне дверь, Элис Меллор так и ахнула, глаза её расширились от ужаса. От усталости я не сразу сообразил, что перед ней предстал не почтенный Джон Уотсон, давний её приятель, а перепачканный, оборванный и вконец опустившийся матрос, заросший дневной щетиной. По счастью, через несколько секунд она узнала меня в этом странном обличии, хотя с лица её не сошло изумлённое выражение, которое, как мне показалось, подсветила ласковая улыбка. А потом из неё водопадом полились вопросы.

— После, — ответил я резче, чем хотелось, и обернулся на стоявший снаружи экипаж. — Я приехал не один.

С помощью Элис я перенёс бесчувственного Шерлока Холмса с заднего сиденья экипажа в опрятную, уютную гостиную и уложил в большое откидное кресло-лонгшез. С помощью чашки крепкого чая попытался прочистить голову, чтобы связно рассказать о наших приключениях. Элис села напротив, и я начал рассказ. Он захватил её полностью, и по мере развития сюжета на лице её отражалось всё большее изумление. Когда я закончил, она несколько секунд помолчала, потом поднялась, подошла к окну и выглянула на улицу.

— Как всё это странно, Джон, — проговорила она наконец. Я понял, что напугал и смутил её своим рассказом. — Если уж они сумели одолеть мистера Холмса… — Она покачала головой. — Что бы это могло значить?

— Не знаю. Какой-то дьявольский замысел. Некоторые его фрагменты мне ясны, но общая картина не складывается. Только Шерлок Холмс и может поведать нам истину.

— Холмс? — переспросила Элис, поворачиваясь к моему другу, лежавшему без движения. — Да что он нам сейчас поведает? В нём жизнь едва теплится. Да, ты сказал, что эти люди промыли ему мозги. И он перешёл на их сторону…

— Вот только не добровольно. В этом я убеждён. Лишь нечто совершенно противоестественное может заставить Холмса так поступить.

— Противоестественное? Но что?

Я встал на колени рядом со своим другом и оттянул ему веки — на меня, а точнее, мимо меня глянули затуманенные, неподвижные серые глаза.

— Кажется, я знаю, в чём дело, и даже знаю, кто может нам помочь.

— Ты бы пояснил, что имеешь в виду, Джон.

Шерлок Холмс резко сел и с явной тревогой принялся оглядываться в незнакомом месте. Двигался он как марионетка в руках у неумелого кукловода: руки и ноги неловко, нелепо дёргались, будто их ему только что прикрепили заново. Он явно ничего не понимал. Беспомощно сморщившись, он повернулся ко мне и посмотрел на меня пустым взглядом, не узнавая. Было ясно: он не просто не сознаёт, где находится, но плохо понимает, кто он такой. Сальвини мягко опустил руки Холмсу на плечи и снова заставил его лечь.

— Шерлок Холмс, Шерлок Холмс, Шерлок Холмс, — выпевал Сальвини, глядя в непонимающие глаза сыщика. — Пора возвращаться, Шерлок Холмс, пора возвращаться из тьмы к свету. Доверьтесь мне, и вы вновь станете самим собой. Посмотрите мне в глаза, вслушайтесь в мой голос. Не двигайтесь. Не сопротивляйтесь. Расслабьтесь, Шерлок Холмс. Вы понимаете меня?

Холмс неуверенно кивнул.

— Сейчас вы закроете глаза и немного поспите. Пока вы спите, к вам вернётся сознание того, кто вы такой. Шерлок Холмс, сыщик. Шерлок Холмс с Бейкер-стрит. Шерлок Холмс, друг доктора Уотсона. Шерлок Холмс, враг злодеев и преступников. А теперь спать. Спать.

Холмс послушно и незамедлительно закрыл глаза.

Сальвини поднялся.

— Пусть передохнет полчаса, а потом я попытаюсь распутать его мысли.

— Но он и так уже проспал восемь с лишним часов, — запротестовал я.

Гипнотизёр высокомерно улыбнулся.

— Разумеется. Вот только, доктор Уотсон, то был злокозненный сон. Он спал, оставаясь под воздействием наркотиков и внушения, сделанного нашим врагом. Сознание его должно пройти через чистилище, прежде чем я заставлю его вернуться обратно. Во сне он должен освободиться от внушения, исказившего образ его мыслей и действий. Нам предстоит поединок, и я неминуемо проиграю, если не дам Холмсу возможности отбросить всё, что ему внушили.

— Простите, — покаялся я. — Я вовсе не собирался ставить под вопрос вашу компетентность. Просто мне так не терпится, чтобы мой друг снова стал собой.

— Я понимаю. Знаете, доктор, мне кажется, что вам и самому не вредно было бы поспать. Вы совершенно измотаны.

— Да, верно. Я со всеми этими тревогами об этом забыл, — сознался я, и на меня вдруг навалилась непомерная усталость.

— Мистер Сальвини прав, Джон, — вмешалась Элис, подходя и опуская руку мне на рукав. — Ты сейчас просто упадёшь от усталости. Пойдём, я уложу тебя в гостевой спальне. Тебе надо отдохнуть, а то какая от тебя помощь мистеру Холмсу.

Она повела меня прочь, послушного, как ягнёнок. Сил сопротивляться не осталось. Через пять минут я уже лежал на мягкой перине, и мир потихоньку уплывал прочь.

Шерлок Холмс когда-то назвал клуб «Диоген» самым чудным в Лондоне. В этом заведении с удобством проводили время самые необщительные и «антиклубные» жители нашей столицы. Членам клуба строжайшим образом воспрещалось обращать друг на друга какое-либо внимание. Для внешнего мира то было отделанное дубовыми панелями пристанище для состоятельных городских отшельников, которые искали в его тихих стенах спасения от суеты. Это, по большому счёту, было правдой. Одним из завсегдатаев клуба был брат моего друга Майкрофт Холмс, который занимал столь видное положение в правительственных кругах, что, полагаю, в критических обстоятельствах суждения его значили даже больше, чем мнение премьер-министра. Майкрофт обладал феноменальным интеллектом, и, оглядываясь на прошедшие годы, я готов признать, что в конце девятнадцатого столетия Британская империя не достигла бы столь удивительных высот, лишись она его влияния и руководства. А значит, клуб «Диоген» был местом куда более важным и значительным, чем обычное пристанище коротающих досуг вне дома джентльменов. В некотором смысле он являлся придатком кабинета министров.

В это необычайное заведение мы и отправились, покинув Куртфилд-Гарденс. Осенний день уже угасал, на Лондон опускались сумерки. Зажглись газовые рожки, жители огромного города спешили по своим делам, даже и не подозревая о том, какая страшная тень нависла над их существованием.

Холмс проигнорировал два первых встретившихся нам кэба и остановил только третий.

— На самом деле я полагаю, что наши противники понятия не имеют, где мы находимся, — пробормотал он, залезая в экипаж, — но лучше уж перестраховаться. Это мой давний принцип, Уотсон: никогда не следует недооценивать соперника. При таком отношении к делу вас если и ждут сюрпризы, то исключительно приятные.

Эти слова он произнёс своим привычным, внушительным и твёрдым тоном, и всё же у меня не было твёрдой уверенности, что друг мой полностью оправился. Его недомолвки, его колебания сильно меня тревожили.

Тем не менее во время поездки в кэбе он вёл себя вполне спокойно и вновь заговорил о странной истории, в которую нас всех затянуло:

— Во время своего плена я собрал довольно много отрывочных сведений, Уотсон, — какие-то напрямую, какие-то косвенно. Так, например, я выяснил, как Стэмфорда залучили в прислужники баронессы. Он, увы, пил и пристрастился к азартным играм. Врачебная деятельность не оправдала его надежд, от расстройства он приналёг на спиртное и играл в карты на большие деньги, в результате запутался в долгах. Выручил его Карсуэл. Он предложил Стэмфорду финансовую помощь — в обмен на всевозможные услуги.

— Какого рода?

— Не будем вдаваться в неприятные подробности. Скажу лишь, что Стэмфорд добровольно сдавал кровь, которую использовали для опытов на крысах.

— Следы на руках! — воскликнул я, вспомнив красные отметины у Стэмфорда на предплечьях.

— Вот именно. Он исполнял и другие поручения баронессы, что свидетельствует о глубине его падения. Воистину, был «гордый ум сражён».

Я мрачно кивнул, глубокое уныние заползало мне в душу. Стэмфорд был человеком далеко не выдающимся, но славным и порядочным, а ведь именно это, в конечном счёте, и требуется от каждого из нас.

Примерно через полчаса мы свернули на Пэлл-Мэлл и подкатили к неприметному парадному входу в клуб «Диоген». Привратник знал Шерлока Холмса в лицо, и нас тут же пропустили внутрь. Мой друг сообщил о нашем приходе служителю за стойкой и попросил провести нас к его брату.

— У мистера Холмса в данный момент другой посетитель, — известил служитель свистящим шёпотом. — Я должен уточнить, готов ли он вас принять.

После чего он беззвучно удалился в подобные склепу недра клуба. Вернулся он менее чем через минуту, бегло улыбнулся нам и, кивнув, велел следовать за собой. Мы миновали просторную залу, где сидели, укрывшись за вечерними газетами, несколько членов клуба; другие покойно дремали. Потом нас провели по тускло освещённой лестнице в комнату для посетителей.

Оповестив о нашем приходе, служитель незаметно удалился. Шагнув в комнату, я ахнул от удивления; посетителем был ни кто иной, как инспектор Джайлс Лестрейд из Скотленд-Ярда. Едва он увидел моего друга, как на лице его отразилось оживление.

— А, мистер Холмс, легки на помине! А я уж решил, что вы исчезли с лица земли. Мои люди весь город прочесали, разыскивая вас — и вас тоже, доктор Уотсон.

Холмс театральным жестом вскинул руки.

— Вот я, к вашим услугам. Вернулся из небытия.

Майкрофт шагнул вперёд и стиснул руку брата.

— Надеюсь, всё у тебя хорошо, Шерлок.

— Всё хорошо.

— Я рад, поскольку по тебе сразу видно, что ты в последнее время порядком намучился, да ещё вдобавок и поменял портного. — Майкрофт тепло улыбнулся, но взгляд остался серьёзным и озабоченным. — А вы, Уотсон, — добавил он, поворачиваясь всем своим крупным телом, — тоже, похоже, только что из боя.

— Цел и невредим, — ответил я как можно беспечнее.

— Вот и хорошо. Вы пришли в самый подходящий момент.

— В самый подходящий, — подтвердил Лестрейд странным, самодовольным тоном.

— Так вы получили письмо с требованием заплатить? — спокойно осведомился Холмс.

Эти слова вызвали неодинаковую реакцию у наших собеседников. У Лестрейда от изумления отвалилась челюсть, а глаза распахнулись; Майкрофт саркастически улыбнулся и взял понюшку табаку.

— Мало что может укрыться от моего брата, инспектор, — пояснил Майкрофт, жестом приглашая нас сесть.

Обшитая дубовыми панелями комната была меблирована большим прямоугольным столом, вокруг которого стояли шесть стульев. Мы с Холмсом пристроили на вешалку свои пальто и сели рядом с Майкрофтом и Лестрейдом к столу.

— Так вам уже всё известно о поступивших требованиях? — осведомился Лестрейд; в голосе его звучало удивление.

Холмс покачал головой.

— Далеко не всё. Подозреваю, что каждый из присутствующих располагает фрагментами этой страшной головоломки, которые неизвестны остальным. Самое время обменяться сведениями.

— Отличная мысль! — воскликнул Майкрофт, вставая. — Я попрошу принести бутерброды и напитки, после чего мы сведём воедино то, что нам известно, и попробуем продвинуться к решению.

И вот десять минут спустя мы расселись вокруг стола, на который водрузили серебряное блюдо с бутербродами, поставив перед каждым из нас по бокалу кларета. Начался военный совет. Первым выступил Холмс. Он точно и подробно рассказал о наших приключениях, в том числе о роли Стэмфорда в загадочном происшествии, о нашем посещении «Моста мечтаний», о том, как попал в плен к баронессе. Лицо Лестрейда становилось всё бледнее от ужаса и отчаяния, Майкрофт же сидел неподвижно, будто вырезанная из дерева фигура индейца, какими украшают обыкновенно вход в табачную лавку, и лицо его оставалось непроницаемым. Шерлок время от времени прерывался и просил меня что-то добавить — там, где в его воспоминаниях имелись лакуны. Когда я дошёл до рассказа о встрече с гигантской крысой, в комнате повисло странное молчание. Когда же мы закончили рассказ, повисла долгая пауза. Наконец её прервал Майкрофт:

— Всё это похоже на причудливый вымысел, но я знаю наверное, что это правда, поскольку все детали вписываются в ту картину, которая сложилась в моём мозгу; более того, освещают её с самой неожиданной стороны.

— Может, дорогой мой брат, ты всё-таки направишь свет и в нашу сторону?

Майкрофт отхлебнул вина.

— Разумеется. Что касается первого трупа, который выловили в Темзе, то вам уже известно — милейший Уотсон был совершенно прав, — что этот человек умер от бубонной чумы. А второй труп дежурный констебль обнаружил сегодня рано утром в одном из переулков Лаймхауса.

Он взглядом предложил инспектору продолжить.

— Разложение в этом случае оказалось не столь значительным, — проговорил Лестрейд, — однако труп сильно изуродован. Скорее всего, человек этот был моряком.

— Почему?

— Матросские татуировки, да и одежда соответствующая.

— Его убили?

Лестрейд кивнул.

— В точности так же, как и первого: располосовали горло от уха до уха. Судя по всему, убийство произошло в другом месте, а потом труп подбросили в Лаймхаус. Главное отличие заключается в том, что на трупе обнаружили письмо. Адресовано оно премьер-министру.

При этих словах на лице Холмса не отразилось и тени удивления. Он лишь откинулся на спинку стула и стряхнул с сюртука воображаемую крошку.

— И что там говорилось?

— Уверен, что ты можешь догадаться, Шерлок.

Мой друг нахмурился.

— Я никогда не гадаю. И ты это прекрасно знаешь. Кроме того, приблизительное содержание ничем нам не поможет, скорее наоборот. Мне нужно знать точно, слово в слово.

Майкрофт осушил свой бокал, вздохнул с напускной обречённостью, пошарил в кармане сюртука и, вытащив мятый листок бумаги, передал его брату.

— Это копия. Оригинал уничтожили: он мог нести на себе бациллы.

Холмс пробежал письмо глазами и передал мне. Вот что там говорилось:

— Пять миллионов фунтов! — воскликнул я, роняя записку на стол. — Но это же немыслимо! Только не говорите, что собираетесь платить! — Последняя реплика была адресована Майкрофту.

— Совершенно немыслимо, — ответил он, не повышая голоса. — И, разумеется, платить нет никакого смысла: если мы заплатим, кто даст гарантию, что они не выступят с новыми требованиями и не приведут свою угрозу в исполнение? — Он тяжело вздохнул и продолжал: — Но при всём том, доктор Уотсон, не заплатить мы тоже не можем. Нельзя подвергать граждан нашей страны такой опасности.

— Их необходимо остановить. Эту баронессу и её гнусных сообщников нужно остановить! — воскликнул я, и мой отчаянный вопль эхом отразился от стен.

Майкрофт медленно кивнул.

— Мы ведь сделаем всё, что в наших силах, да, Шерлок?

Друг мой, похоже, погрузился в собственные мысли: только звук собственного имени вывел его из оцепенения.

— Скажи, что тебе известно про баронессу, — проговорил он, обращаясь к брату.

Майкрофт пожал плечами.

— Немногим более, чем тебе. Наши тайные агенты знают про неё одно: иностранка с сомнительной репутацией. Родилась в Венгрии, в аристократической семье. Ребёнком была необычайно умна, в учёбе блистала. В возрасте двадцати с небольшим лет упала с лошади и стала калекой — это положило конец её весьма многообещающей сценической карьере. Тогда она обратилась к изучению медицины, в особенности генетики. Вышла замуж за плантатора с Суматры, прожила там несколько лет, а потом он скончался при загадочных обстоятельствах. Она и без того была богата, а тут ещё унаследовала деньги и поместья мужа. Их она после его смерти продала и три года назад переехала в Англию, прихватив с собой огромное состояние. С тех пор весьма успешно играет на бирже, арендовала несколько больших сельских особняков, однако ни в одном надолго не задерживается. Имеет пристрастие к экзотическим животным, а кроме того, пригрела некоторых выдающихся представителей нашего криминального сообщества, однако сама, насколько нам известно, не замечена ни в чём противозаконном.

— Пока, — вставил Лестрейд. — Вот когда я до неё доберусь…

— Вы, Лестрейд, как всегда, смотрите в самый корень. Да, если арестовать баронессу, всем нашим тревогам придёт конец, ибо я убеждён: в её отсутствие вся эта шайка превратится в обезглавленную курицу, которая бегает кругами без всякого смысла. Однако у нас нет ни малейшего понятия, где сейчас находится эта добропорядочная дама. Она успела оборвать все концы. Обыщите причал Христофора, «Мост мечтаний», Кресент-лодж — вы не найдёте ни следа, ни отголоска, ни легчайшего запаха баронессы — да и её подручных тоже.

Лестрейд устало кивнул.

— Да, знаю. Кстати, «Мост мечтаний» сегодня утром сгорел дотла.

— И что нам тогда остаётся?

— Пока лишь блуждать в потёмках, доктор, — грустно констатировал Лестрейд.

— Отчаиваться рано, — возразил Холмс. — У нас есть несколько дней, чтобы добраться до нового логова этого чудища, и ещё мы располагаем кое-какими сведениями, которые, возможно, помогут нам достигнуть цели.

— Какими сведениями? — спросил сыщик.

— Этого я пока не могу вам сообщить. Мне нужно всё обдумать. Типичная проблема на три трубки.

Майкрофт негромко кашлянул.

— Должен добавить, что задача наша не сводится к поискам баронессы. Необходимо также обнаружить гнездо этих гигантских крыс и уничтожить их. Пока они существуют, мы не можем чувствовать себя в безопасности.

— Мне нужно подумать, но сначала как следует выспаться, — произнёс Холмс усталым голосом. — Вот только не знаю, где нам с Уотсоном найти пристанище на ночь. Возвращаться сейчас на Бейкер-стрит — полное безумие.

— Я договорюсь, чтобы вам приготовили здесь комнаты для гостей. Это совсем несложно, а кроме того, остановившись здесь, вы сможете сообщать мне все новости без промедления. И хочу подчеркнуть одну вещь, Шерлок. Это не какое-нибудь твоё частное расследование, речь идёт о деле государственной важности. Клиент твой в данном случае — британское правительство, и нас нужно постоянно держать в курсе всех событий. И пожалуйста, откажись на время от своей привычки ставить остальных в известность только тогда, когда тебе вздумается. Ты меня понял?

К концу этой речи Майкрофт разве что не грозил брату пальцем.

В ответ на лице Холмса мелькнула улыбка.

— Уверяю тебя, что бы тебе ни понадобилось и в какой бы форме ты об этом ни попросил, всё получишь немедленно, если то будет в человеческих возможностях.

— Я готов заявить то же самое от лица Скотленд-Ярда, — добавил Лестрейд. — Мои сотрудники к вашим услугам в любой час дня и ночи.

— Благодарю вас, джентльмены. Я ценю ваши предложения и, разумеется, буду иметь их в виду. Однако мне представляется, что одержать победу в этом деле — если только мы сможем её одержать — нам позволят разум и хитроумие, а не сила. А сейчас, Майкрофт, будь любезен, проводи нас на ночлег, ибо я твёрдо убеждён, что крепкий сон всегда благотворно влияет на остроту интеллекта.

Гостевые комнаты в клубе «Диоген» были обставлены по-спартански, однако чистое свежее постельное бельё и мягкая перьевая подушка быстро перенесли меня в объятия Морфея — я погрузился в крепкий сон, по счастью без сновидений. Однако около пяти часов утра, когда небо начало постепенно светлеть и непроглядную тьму сменили предрассветные сумерки, меня внезапно разбудили. Из соседней комнаты, где спал Шерлок Холмс, долетел короткий нечленораздельный крик. Я накинул халат поверх ночной сорочки и бросился к своему другу.

Глазам моим предстало странное зрелище. Холмс лежал на постели, откинув в сторону одеяло, глаза его были закрыты, при этом он что-то бормотал и отчаянно тряс головой. Лоб его блестел от пота. Внезапно он резко сел, лицо исказила странная гримаса, а потом глаза распахнулись. Он вновь вскрикнул, лихорадочно и приглушённо.

Казалось, его мучает страшный кошмар, но он не в силах проснуться.

Я шагнул ближе и потряс его за плечи. Это не произвело никакого эффекта: Холмс продолжал неразборчиво бормотать и дрожал, будто от страха. Я позвал его, похлопал по щекам в надежде вывести из забытья. Будто ныряльщик, вырвавшийся на поверхность воды, он открыл рот, ловя воздух; а потом я наконец увидел, что в остановившихся глазах вспыхнуло сознание.

— Холмс! — воскликнул я. — Холмс, с вами всё в порядке?

Некоторое время он мотал головой, будто пытаясь вытряхнуть дурные мысли.

— Уотсон, — прошептал он наконец, вновь обретя дар речи. — Слава Богу, Уотсон. Она пыталась до меня дотянуться. Дотянуться до моего спящего мозга.

Он явно нёс какой-то вздор. Обескураженное выражение моего лица остановило его. Холмс тяжело вздохнул и утёр лоб.

— Простите, Уотсон, я понимаю, что с такими высказываниями самое место в Бедламе. — На его измождённом лице показалась улыбка. — Зажгите мне сигарету, старина, а я пока очухаюсь и попытаюсь объяснить, что к чему.

Я выполнил его просьбу, а он тем временем, пошатываясь, выбрался из постели и завернулся в халат. Потом жадно закурил, набирая полные лёгкие дыма, будто сигарета эта была последней в его жизни. Никотин, видимо, благотворно подействовал на его нервы, он обернулся ко мне всё с той же слабой улыбкой.

— Спасибо. У вас в последнее время выработалась новая привычка — спасать меня из всяких передряг.

В последний раз затянувшись, он бросил окурок в камин.

— А в чём именно состоят эти «передряги»? — спросил я озадаченно.

— Я пока не до конца вырвался от неё. Она по-прежнему здесь. — Длинным пальцем он постучал себя по лбу.

— Вы про баронессу?

Холмс кивнул.

— Ей удалось подчинить себе мой разум и мою волю. Похоже, когда мозг мой отдыхает, то есть когда я сплю, она по-прежнему сохраняет надо мной некоторую власть. Как будто у неё есть собственный телеграфный провод, по которому она шлёт сообщения мне прямо в мозг. Она взывала ко мне в моих снах. Я видел её лицо, её глаза.

Он дрожащей рукой потянулся за новой сигаретой.

— И чего она хочет от вас теперь?

Лицо его на миг скрылось в облаке табачного дыма.

— Она хочет знать, где я нахожусь и что мы собираемся делать.

— Выходит, здесь мы в опасности?

Холмс покачал головой.

— Пока в безопасности. Я вступил в борьбу с нею, с этими тёмными, пронзительными, настойчивыми глазами. Она ничего от меня не узнала — пока. Однако нужно как-то противостоять этому. Сила её внушения столь велика, что она, возможно, способна воздействовать на меня, даже когда я бодрствую.

— Должен быть какой-то способ разорвать эту связь.

Холмс вдруг замер на месте, не донеся сигарету до губ.

А потом тихо повторил:

— Связь. Да, связь. — А после внезапно вскочил и хлопнул меня по спине: — Уотсон, вы, как всегда, мой светоч во тьме. Высвечиваете очевидные вещи, которых сам я зачастую не замечаю.

Я не удержался от улыбки, услышав эту откровенную похвалу, и одновременно покачал головой.

— Связь. Вы употребили это слово. Связь, — попытался объяснить Холмс.

— Всё равно не понимаю.

— Связь — это ведь вещь двухсторонняя, верно? Передача идей, слов, мыслей от одного к другому, предполагающая отклик. Если баронесса располагает этим, как я его назвал, «телеграфным проводом», ведущим в мой мозг, то, значит, сообщения можно посылать и в обратную сторону. Так, может, мы таким образом узнаем, где она и что замышляет?

— Но как? Она обладает гипнотическим даром. А вы — нет.

— Верно, хотя я убеждён, что, будь у меня время и дельный наставник, я бы без труда развил в себе эту способность. Однако времени у нас нет — зато есть возможность прибегнуть к помощи виртуоза.

— Сальвини?

— Он самый. Он уже оказал нам неоценимую услугу, и я убеждён, что при его содействии смогу пробраться в сознание баронессы Эммуски Дюбейк и добыть там необходимые нам сведения.

Идея эта казалась диковатой, но я вдруг ощутил странную уверенность, что она сработает.

— Тогда нужно, не теряя ни минуты, связаться с ним! — воскликнул я.

— Вот и я так думаю, — откликнулся Холмс, с энтузиазмом потирая руки. Потом он глянул на часы и сбросил халат. — Уже почти шесть утра. Увидимся в вестибюле через полчаса и нанесём ранний визит в отель, где проживает синьор Сальвини.

Гипнотизёр возвёл глаза к небу, осенил себя крёстным знамением и только после этого склонился над Шерлоком Холмсом и тихо прошептал ему на ухо:

— Пора в путь, друг мой. Освободите свой разум, откройте своё подсознание, и в путь.

Веки Холмса дрогнули, язык прошёлся по пересохшим губам.

— Я хочу, чтобы вы мысленно дотянулись до баронессы. Зовите её. Тянитесь к ней всеми чувствами. Ступайте по тёмному коридору, который она создала. Проникните в её мысли. Увидьте то, что видит она. Услышьте то, что она слышит. Зовите! Мысленно зовите её.

Лицо моего друга отразило величайшую сосредоточенность, губы вытянулись, лоб нахмурился. Всё его тело напряглось от волевого усилия.

— Дышите глубже, дышите глубже, — мягко подсказывал Сальвини. — А теперь скажите мне, что видите.

Холмс покачал головой.

— Ничего. — Голос его был хриплым и чуть слышным. — Тьма… тьма.

— Попытайтесь ещё раз, друг мой, нужно приложить усилие. Сильнее напрягите чувства. Сильнее толкните дверь.

Холмс покачал головой.

— Слишком темно.

Сальвини мрачно глянул на меня.

— Слишком она сильна. Слишком могущественна.

Но тут Холмс вдруг зашевелился. Приподняв голову на подушке — шейные мускулы напряглись, точно натянутые канаты, — он сел на кровати и заговорил. Голос его звучал всё громче и настойчивее.

— Башня… там башня. Я вижу…

— Какая башня?

— Не знаю. Слишком темно…

— Попытайтесь разглядеть. Пытайтесь!

— Стёртые ступени… вода… белые буквы на стенах.

— Какие буквы?

— Какие буквы? — Последовала долгая пауза. — Большое «е» и большое «эль».

— Расскажите подробнее.

— Не могу. Слишком темно. Цепь, звенья ржавые. Птица… хищная птица.

Тут мой друг внезапно умолк. Голова его упала на подушку, руки безвольно вытянулись.

— Расскажите ещё. Пожалуйста, подробнее, — требовал Сальвини, ниже наклоняясь к пациенту.

— Становится темнее. Становится… темнее…

Лоб моего друга был мокрым от испарины, костяшки пальцев побелели — пытаясь справиться с волнением, он сжимал и разжимал кулаки. Потом он вдруг отчаянно вскрикнул, по телу прошла судорога, лицо исказилось от боли.

— Господи! — не сдержавшись, вскрикнул я. — Что случилось?

— Доктор Уотсон! — зашипел Сальвини, жестом приказывая мне молчать.

— Она заметила меня, — пробормотал Холмс. — Она знает, что рядом кто-то есть.

— Она не должна узнать, что это вы. Отойдите подальше. Отойдите подальше.

Сальвини склонился над моим другом и стал нашёптывать что-то ему на ухо, что именно — я не мог разобрать, но было ясно, что он помогает Холмсу постепенно вернуться в сознание. Наконец тело Холмса расслабилось, дыхание стало ровнее. Гипнотизёр успокаивающе провёл ладонью по мокрому лбу Холмса, потом обернулся ко мне:

— Простите за резкость, доктор Уотсон, но я ведь предупредил вас: ни звука.

Я покаянно покачал головой.

— Виноват, — сказал я. — Надеюсь, моя реплика не нанесла особого вреда.

— И я надеюсь. Я успел вытащить его прежде, чем баронессе удалось полностью его подчинить. — Он посмотрел на Холмса, лицо которого теперь сделалось совершенно безмятежным, и слегка улыбнулся. — Скоро наш друг вновь будет с нами. Он сейчас в пути, к нему постепенно возвращаются его обычные чувства. Вот только боюсь, мы немногое узнали от баронессы и больше не выведаем ничего. Она очень сильный противник. Ей удалось прорвать мой защитный барьер и причинить Холмсу боль. Именно поэтому я и отозвал его обратно. Если бы он остался, она могла бы нанести непоправимый урон его рассудку.

При этой мысли я невольно содрогнулся.

— Эта женщина — пособница самого дьявола.

— Когда бы всё было так просто, доктор. Да, она развила свои мыслительные и гипнотические способности до степени необычайной, но это само по себе ещё не зло. А вот то, для чего она использует свою великую силу, уже от дьявола. Да, она так сильна, что, похоже, заранее подготовилась, отточила свои возможности, чтобы противостоять воздействию вроде того, которое мы к ней сегодня применили. Баронесса обнесла свой мозг незримым барьером, проникнуть за который не в силах никто. Хотя мистер Холмс показал себя с самой лучшей стороны.

Я глянул на свои записи.

— Увы, ваши совместные усилия принесли скудный урожай. Какая-то чёрная башня, вода, ржавая цепь, хищная птица и две большие белые буквы на кирпичной стене — всё это совершенно невнятно. Боюсь, даже Шерлок Холмс вряд ли выстроит стройную гипотезу из этих фрагментов.

Сальвини пожал плечами.

— Мы оба сделали всё, что могли. Кто знает, может, у него в результате и родятся какие-то мысли? — Он обернулся к своему пациенту и вновь заговорил с ним: — Вы сейчас отдыхаете после странствия, мистер Холмс. Через несколько секунд я верну вас в сознание. Вы меня поняли?

Холмс устало кивнул, не открывая глаз.

Сальвини тяжело вздохнул. Отойдя от кровати, он вскинул руки и потянулся всем телом, снимая накопившееся напряжение. Потом двумя отточенными движениями распахнул шторы, впустив в комнату неяркий дневной свет.

— Доктор, будьте так любезны, позовите горничную, пусть принесёт чаю. Нашему другу нужно подкрепиться после изнурительного странствия.

Через двадцать минут мы с Холмсом и Сальвини сидели возле уютного камина в гостиной гипнотизёра и попивали чай, будто трое друзей, встретившихся после долгой разлуки. На деле же всё, разумеется, было куда серьёзнее. По счастью, сеанс гипноза вроде бы не оставил никаких заметных следов, однако Холмс почти ничего не мог вспомнить.

— Смутно припоминаю какую-то чёрную башню. Тонкий чёрный силуэт до самого неба, — произнёс он медленно, глядя перед собой, будто видение всё ещё стояло перед глазами. — Я помню, что никогда раньше её не видел, однако если увижу, обязательно узнаю.

— А при чём тут вода, ржавая цепь и большие белые буквы «е» и «эль» на стене? — спросил я.

— И вы ещё упомянули какую-то хищную птицу, — напомнил Сальвини.

Холмс безнадёжно передёрнул плечами.

— Пока я понятия не имею. И уж всяко не помню, в чём их особая важность.

— Скажите, Холмс, — обратился к нему Сальвини, подавшись вперёд, — а у вас остались какие-то периферические воспоминания, например запах?

Сыщик задумался, взгляд его потускнел, потом он наморщил нос.

— Запах горького миндаля, — выговорил он наконец. — И… да, ещё застоявшейся воды. Вернее, мне так кажется. — Он поднёс руки к вискам. — У меня мысли путаются. Ужасно болит голова. Будто в мозгу разразилось второе сражение при Майванде.

Он глянул на меня с хмурой улыбкой.

— Это было совершенно необычайное переживание, — напомнил Сальвини. — Вы измотаны, как телесно, так и умственно. Мой диван в вашем распоряжении, вам надо бы несколько часов поспать без всякого гипноза, тогда вы вновь станете самим собой.

— Я не привык отдыхать среди дня, но вы, похоже, правы. Если вы считаете, что для меня это не опасно.

— Не опасно. Мы останемся здесь, и если заметим, что вам плохо или вас что-то мучает, мы вас разбудим.

— Отлично. Тогда прошу прощения, я действительно прилягу и несколько часов отдохну.

Пока Холмс спал, Сальвини расспрашивал меня о сути нашего расследования. Его, понятно, заинтересовала баронесса Эммуска Дюбейк, а также то, какую угрозу она представляет для Холмса и всех остальных. Я понял, что после их, так сказать, умственного поединка Сальвини проникся большим уважением к этой женщине и её таланту — а может, то была обычная зависть. Я знал, что не могу рассказать ему всю правду, однако плести лживые небылицы перед человеком, оказавшим нам столь неоценимую помощь, мне тоже не хотелось. Я объяснил, что дело носит чрезвычайно деликатный и конфиденциальный характер, однако сообщил все немногие известные мне подробности, касавшиеся баронессы, добавил, что нам совершенно необходимо в ближайшие же дни установить, где она находится. Мой рассказ совершенно заворожил гипнотизёра, и хотя я видел, что ему страшно хочется узнать и всё остальное, он из природной деликатности не стал больше ничего из меня вытягивать.

Вскоре после полудня Холмс пробудился от крепкого, непрерывного сна. Явно отдохнувший, с просветлевшим, оживлённым лицом, он потребовал, чтобы я ещё раз во всех подробностях пересказал ему, что произошло во время его гипнотического транса, а главное — чтобы я в точности повторил его слова. Пыхтя старой вересковой трубкой, он слушал мой рассказ — я сверялся со своими заметками, воспроизводя всё дословно.

— Смутные, мелкие детали общей картины, — заметил он, когда я закончил. — На первой взгляд, между ними нет никакой связи, однако связь должна быть. Чёрная башня, стёртые ступени, вода, ржавая цепь, большие буквы «е» и «эль».

— У нас нет никакого доказательства, что всё это связано с баронессой. Возможно, это просто мысли и образы, промелькнувшие в вашем мозгу, — предположил я.

Сальвини покачал головой.

— Нет, доктор. Мистер Холмс шёл по коридору, который ведёт к этой тёмной даме. То, что он увидел, напрямую связано с баронессой и с тем местом, где она сейчас находится. На этот счёт у меня нет никаких сомнений.

— Для начала, — проговорил Холмс, вставая с дивана и принимаясь ходить по комнате с низко опущенной в задумчивости головой, — нужно выдвинуть некоторые обоснованные предположения и посмотреть, куда они нас приведут. Вряд ли баронесса уехала далеко. Она должна находиться неподалёку от места событий и от гигантской крысы.

При упоминании «гигантской крысы» Сальвини удивлённо поднял брови, на языке у него так и вертелся вопрос, однако я бросил на него строгий взгляд, и вопрос остался невысказанным.

— Кроме того, она должна была оставить себе пути к отступлению.

— То есть к воде! — воскликнул я.

— Возможно.

— Итак, нужно искать большой дом, напоминающий чёрную башню, неподалёку от Лондона, скорее всего на побережье.

— Вроде как всё логично, — медленно проговорил мой друг, — однако вода — это не обязательно море, да и чёрная башня не обязательно жилой дом.

— Ей нужно большое помещение, чтобы вместить всю шайку, и…

— Ну конечно! — воскликнул Холмс, хлопнув в ладоши. — Конечно!

Мысль, пронёсшаяся в мозгу, мгновенно его преобразила. Он весь напрягся, как гончая, готовая броситься по следу, глаза засияли ещё ярче.

— Нужно возвращаться в Лондон, Уотсон, — проговорил он настойчиво, берясь за пальто и шляпу. — Необходимо проверить одну теорию.

Я не успел ничего ответить, а он уже подскочил к миниатюрному гипнотизёру, схватил его руку и горячо пожал.

— Я чрезвычайно вам благодарен, дорогой сэр, за вашу неоценимую помощь. Вы меня просто спасли, и я этого никогда не забуду.

— Мистер Холмс, — произнёс, запинаясь, Сальвини, явно поражённый горячностью Холмса.

— Только, пожалуйста, больше ни слова. Умоляю вас. Если мне удастся довести это дело до успешного завершения, уверяю, благодарить вас будут из самых высших сфер, а не с какой-то там Бейкер-стрит. А сейчас, сэр, дорог каждый миг. Идёмте, Уотсон, дичь на крыле.

Мы с Холмсом устроились в экипаже, и он понёс нас обратно к центру города. Тогда Холмс и растолковал мне, какая мысль внезапно парализовала его действия:

— Вы наверняка думаете про себя, что в этом деле я отказался от своего гордого принципа никогда не гадать. Полагаю, вы правы, но в свою защиту могу сказать, что некоторые догадки скорее подходят под определение обоснованных предположений, а при том, что фактов у нас совсем мало, волей-неволей приходится прибегать и к ним. Соберите воедино обрывки знания и свяжите их при помощи опыта и интуиции в правдоподобное целое. Подобные игры с отдельными элементами вполне могут привести вас к истине.

— И каковы ваши предположения?

— Так я их только что изложил. Баронесса должна оставаться неподалёку от Лондона и вблизи путей отступления, при этом логово её должно быть хорошо защищённым, тайным и скрытым от глаз. На ум немедленно приходит какой-нибудь большой дом между городом и побережьем, что-то вроде Кресент-лодж.

— Безусловно. И ведь Майкрофт сказал, что за последние пять лет она сменила несколько подобных домов.

Холмс кивнул.

— Однако логика мне подсказывает: узнав, что полиция начала на неё охоту, она сменит привычный стиль. Привычное всегда проще отследить. Я представляю себе ход её мысли и совершенно убеждён, что у неё было заранее подготовлено укрытие на случай всяких неожиданных осложнений — вроде нашего с вами побега. Так что мы всего лишь заставили её поторопиться с тем, что она в любом случае собиралась совершить.

— Вы хотите сказать: уйти в подполье?

— Вот именно, Уотсон. Наша дама прекрасно знала, что как только замысленный ею коварный план начнёт осуществляться, её положение станет опасным. Знала, что вся мощь Скотленд-Ярда и британского правительства будет направлена на то, чтобы обнаружить её местопребывание, а следовательно, ей будет грозить серьёзная опасность.

— Итак, она не в большом пригородном особняке. Тогда где?

— Точно не знаю, но, как говорится в детской игре, становится всё теплее. Уж точно теплее, чем было сегодня утром, — и всё благодаря нашему приятелю Сальвини.

Я покачал головой.

— Всё равно не понимаю.

— Давайте вернёмся к нашим обоснованным предположениям. Фактов у нас немного, и всё же нужно пустить в ход те фрагменты, которые я извлёк из гипнотического транса. Попробуем придать им смысл. Итак, вода, причём вода застойная, а также ржавые цепи наводят на мысль о причале или некоем канале. Я склоняюсь к каналу.

— Почему?

— Потому что, по моим представлениям, речь идёт о складском или фабричном здании прямо в Лондоне.

— О фабричном здании?

— Разумеется, заброшенном. Принадлежащем некоей обанкротившейся фирме.

— А почему именно фабричном?

Холмс подался вперёд, в тусклом свете фонаря, освещавшего салон кэба, глаза его засверкали от возбуждения.

— Сами подумайте, Уотсон: чёрная башня до самого неба, круглая чёрная башня. — Он поднял вверх палец затянутой в перчатку руки и поднёс к моему лицу. — Представьте себе силуэт, друг мой.

— Господи помилуй, Холмс! Я, кажется, понял: труба, фабричная труба.

Холмс негромко фыркнул от удовольствия и откинулся на спинку сиденья.

— И фабрика эта принадлежит некоей фирме, название которой начинается на буквы «е» и «эль». Или, возможно, это аббревиатура названия.

— Великолепно! — воскликнул я, не сдержав восторга.

— Скажем так: великолепное предположение. Не исключено, что мы строим замок на зыбучем песке. Но другого нам пока в любом случае не дано. И я ещё не понял, как включить в эту зыбкую картину хищную птицу.

— Что мы будем делать дальше?

— Вернёмся на временную базу, в клуб «Диоген», проверим, нет ли каких новостей от Майкрофта или Лестрейда. После этого предлагаю пообедать. Утро выдалось долгим, а позавтракать мы не успели.

Он улыбнулся и выглянул в окно экипажа.

— Холмс, не раздражайте меня. А что потом?

Улыбка его сделалась ещё шире.

— А потом предпримем некоторые разыскания в Реестре компаний.

Нас ждали сообщения и от Майкрофта, и от Лестрейда. Послание Майкрофта было кратким: премьер-министр проинформирован о нашем участии в расследовании и выразил своё одобрение. Кроме того, Майкрофт напоминал брату о необходимости регулярно докладывать о развитии событий.

— Буду, — буркнул мой друг себе под нос. — Как появится что доложить, сразу и доложу.

Послание Лестрейда было более содержательным. Полицейские на рассвете ворвались в Кресент-лодж и не обнаружили там никого, кроме мёртвого негра, которого, судя по всему, «разорвал какой-то хищник». Элис обеспечили полицейскую защиту, а доктор Карсуэл исчез.

Холмс молча прочитал оба сообщения, а потом передал их мне.

— Этот разорванный хищником, вне всякого сомнения, Джосайя Бартон, — заметил я.

Холмс кивнул.

— Заслуженный конец для того, кто наживался и получал удовольствие, мучая животных. В мире и так достаточно варварства, незачем умножать его на потеху ущербным представителям человеческого рода.

На миг перед глазами у меня встала арена, залитая крысиной кровью.

— Впрочем, вряд ли его смерть стала для баронессы тяжкой утратой, — продолжал Холмс. — Она в нём больше не нуждалась. Всё, что от него требовалось, — предоставлять полигон для изучения новой породы крыс, которые с каждым поколением становились всё крупнее и свирепее. Но исследования завершены, и теперь самый опасный человек — Карсуэл. Это он обладает обширными познаниями о свойствах чумной бациллы, которой и будут заражены крысы перед тем, как их выпустят на свободу.

— И сколько там этих тварей?

— Не знаю. Наверняка среди них гигантская матка, та, которую вы видели на «Матильде Бригс». Очевидно, через несколько дней она принесёт своё чудовищное потомство. У обычной крысы, как правило, рождается пять-шесть детёнышей, но с этим видом всё может быть иначе. А уже через несколько дней после рождения они будут готовы разбежаться по улицам Лондона, неся в себе смерть.

— А сейчас они находятся на том складе, где укрылась баронесса?

— Будем надеяться, что так.

— Вы вот предлагали пообедать, но этот разговор совсем лишил меня аппетита, — пожаловался я уныло. Сердце сжималось от тяжких предчувствий.

Холмс усмехнулся:

— Пустое, друг мой. До дверей «Марцини» я вас как-нибудь дотащу, а там, как только вы унюхаете их восхитительные спагетти по-болонски, голод вернётся с удвоенной силой. Уж вы мне поверьте.

Я, как всегда, поверил Холмсу, хотя в мозгу моём по-прежнему теснились мрачные предчувствия. Впрочем, едва мы уселись в ресторане за столик и предварили трапезу бокалом шерри, настроение у меня поднялось, как и предсказывал мой друг. Холмс же приходил в себя прямо на глазах. Следы перенапряжения и тёмные круги под глазами почти исчезли, он непринуждённо и оживлённо болтал на самые разные темы, ни разу не упомянув о страшном деле, расследованием которого мы занимались.

Под конец обеда, по ходу которого мы выпили полбутылки кьянти, я почувствовал прилив бодрости, но тут мне пришло в голову, что жизнерадостное настроение Холмса, скорее всего, искусно разыграно им, причём разыграно ради меня. Он пытался поднять мой дух, чтобы отвлечь от мыслей о той безнадёжной задаче, которая стояла перед нами, — и почти преуспел. Когда официант принёс нам кофе, я улыбнулся и похлопал Холмса по руке.

— Как замечательно, что вы опять стали самим собой, — произнёс я от всей души.

Мой друг закурил сигарету и улыбнулся в ответ.

— Я и сам рад, что вернулся. — А потом лицо его вдруг посерьёзнело, и он заглянул мне в глаза: — Положение тяжёлое, Уотсон. Тяжелее некуда. Но мы прорвёмся, не сомневайтесь. Сумеем выкарабкаться. А что нам ещё остаётся?

Отобедав, мы сели в кэб и доехали до Сити-роуд в районе Мургейта, где располагался Реестр компаний. То был один из мрачных районов Лондона, где и экипажи, и пешеходы попадались нечасто, а на улицах царило странное уныние. Войдя в обшарпанную контору, мы запросили сведения о фирмах, которые обанкротились за последние двадцать лет. Бодрый, против ожидания, молодой клерк отвёл нас в мрачную комнатушку и снял с провисшей полки огромную конторскую книгу. Сдув пыль, клерк водрузил её на стол у полуслепого окошка — за исключением слабосильного одинокого газового рожка, оно было единственным источником света.

— Здесь отчёты с тысяча восемьсот пятидесятого по пятьдесят девятый год, — произнёс клерк негромко, будто мы находились в церкви или ином святилище. — Материалы за другие годы — в следующих томах на той же полке. — Он указал пальцем. — Попрошу по окончании работы аккуратно поставить их на место. Удачной охоты, джентльмены.

Сверкнув механической улыбкой, он оставил нас наедине.

Мы подтащили к столу пару колченогих стульев, приготовившись к поискам.

— Запомните, — сказал Холмс, — нужно искать фирму, чьё название либо начинается на «ел», либо сокращается до такой аббревиатуры. Две пары глаз лучше одной, Уотсон, особенно в этаком полумраке. Так что все тома будем просматривать вместе. Вряд ли это займёт так уж много времени.

Он раскрыл первую книгу и застонал. Всмотревшись в убористый почерк на первой странице, я понял причину его отчаяния. Список был составлен не в алфавитном, а в хронологическом порядке — по датам, когда фирмы прекратили свою деятельность. Сократить поиски не удастся. Холмс поставил указательный палец на верхнюю строку первой страницы и медленно повёл его вниз: «Новая молодость вашей обуви» Пейджа; «Каретная компания Тейлора»; «Эмброз из Хаундсдитча, поставщик медикаментов»; «Королевская пуговица»; «Фруктовые соли Сэквилла»; «Джеркинс, производитель короткоствольного и длинноствольного оружия». Так список и тянулся. Все названия были выведены одинаковым крючковатым почерком.

— Мы тут ослепнем, прежде чем что-то найдём, — проворчал я.

— Nil desperandum,[3] Уотсон, — откликнулся мой друг, победоносным жестом переворачивая страницу.

За ней обнаружилась следующая, очень похожая: «Шинная мастерская Конноли»; «Мыловарня Баррингтона»; «Колдикот, поставщик пеньки и джута»; «Ислингтонская керамика Харви». Названий были сотни — список фирм, которые по тем или иным причинам оказались на обочине широкого пути успеха и извлечения прибыли, — но нигде нам не попадались заветные буквы «е» и «эль». Через час мы покончили с первым томом и перешли ко второму. Почерк переменился, и, на наше счастье, клерк писал названия фирм с заглавной буквы. Это нам помогло, мы несколько приноровились и стали читать быстрее, так что минут через сорок добрались до семидесятых годов.

И двинулись дальше, строка за строкой, страница за страницей. Почерк сменялся примерно каждые семь лет, список жертв становился всё разнообразнее; однако среди них не было ни одной фирмы с необходимыми нам «е» и «эль». Через три часа мы подобрались к концу последнего тома; тяжело вздохнув, я перевернул последнюю страницу. Дневной свет почти полностью угас, и мы продолжали поиск при тусклом неверном свете газового рожка. Примерно на середине страницы список обрывался — последней в нём стояла «Компания по производству матрасов Бенсона (Клэпем)».

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку стула.

— Видимо, мы что-то перепутали. Либо «е» и «эль» не часть аббревиатуры, либо склад у них находится не у канала и не у пристани.

Холмс не ответил. Будто загипнотизированный, он смотрел на пламя газового рожка.

— Тот факт, что буквы были выведены краской на кирпичной стене, вроде как поддерживает эту гипотезу. Всё дело в том, что нам не хватает какого-то звена, — произнёс он негромко. — Единственного звена. Причём оно где-то совсем рядом.

— Может, оттолкнёмся от хищной птицы? — предложил я. — Что это была за птица? Ястреб, орёл, может, сокол?

Холмс покачал головой.

— Картинка была расплывчатой, один только силуэт. Однако постойте… — Голос его внезапно зазвенел от волнения. — Конечно же, это был орёл!

— Откуда такая уверенность?

— Потому что истина была у меня перед глазами, а я смотрел и не видел! Орёл. Ну разумеется! Две последних буквы слова — «е» и «эль». Мы ищем фирму, в названии которой есть слово «орёл». Господи, Уотсон, какой же я идиот. Почему я вбил себе в голову, что «е» и «эль» — это первые буквы названия? А на деле они последние!

Я посмотрел на стопку томов.

— Значит, всё сначала?

— Всё сначала.

По счастью, на сей раз поиск не затянулся. Мы решили пойти в обратном направлении и начали с самого последнего тома. Склад наш обнаружился в 1876 году.

— Вот оно, дружище, вот оно! — победоносно воскликнул Холмс. Он провёл длинным указательным пальцем по строчке: «Типографская компания „Орёл“, причал Соломона, Соломон-роуд, Дептфорд».

— Это неподалёку от Ротерхита, рядом с Дептфорд-Рич.

— Прямо на Темзе, в нескольких милях от причала Христофора. — Холмс отрывисто засмеялся. — Ха! Ума нашей противнице не занимать. Она, считайте, перебралась в дом по соседству, тогда как полиция ищет её по всей стране, даже и не заподозрив, что она могла остаться поблизости.

Тут открылась дверь и вошёл молодой клерк. Негромко кашлянул, привлекая наше внимание.

— Боюсь, джентльмены, что вынужден попросить вас на выход. Мы закрываемся.

— Разумеется! — сказал я, вставая.

— Надеюсь, вы нашли всю необходимую информацию.

— Нашли, — подтвердил Холмс, театральным жестом возвращая книгу на полку. — Да, безусловно, нашли.

Я был уверен, что друг мой направится прямо в Скотленд-Ярд — сообщить новые сведения касательно баронессы, но я, видимо, забыл, что от Холмса можно ожидать только неожиданного. Тем не менее даже я, с моей давней привычкой к сюрпризам, изумился, когда, остановив кэб, Холмс чётко и звонко сообщил кэбмену адрес:

— Бейкер-стрит, двести двадцать один «бэ», и давайте-ка поживее!

— Вы с ума сошли? — воскликнул я. — Уж куда-куда, а туда нам точно не надо!

— Знаете, Уотсон, я устал от бродячей жизни, и носить чужую одежду мне тоже надоело. Потянуло к домашнему очагу.

— А если возле этого самого очага вас пристрелят? И меня за компанию.

— Не исключено, — согласился он с самоуверенностью, которая привела меня в ярость. — Однако мне представляется, что вы слишком драматизируете ситуацию. Баронесса, видимо, убедилась, что дома меня нет — что я не решаюсь вернуться домой именно в силу названной вами причины, — и, скорее всего, отозвала большинство, а может, и всех своих громил, которые держали дом под наблюдением. В любом случае я намерен сыграть с ней в её же собственную игру. Уж если где наша тёмная леди меня не ждёт, так это на Бейкер-стрит, а значит, там-то мне самое место. Словом, дома безопаснее всего.

— Вы меня не убедили.

— Что же, дабы умерить ваши страхи и обеспечить нашу неприкосновенность, не станем заходить в дом открыто.

Холмс велел кэбмену высадить нас на углу Бейкер-стрит и Мэрилебоун-роуд. Мы шагнули на запруженный пешеходами тротуар, и Холмс шепнул мне на ухо:

— А теперь, Уотсон, ступайте пешком к нашему дому. Идите как можно беспечнее. Никакой скрытности: посвистывайте, помахивайте тростью — и всё в том же роде. Постарайтесь привлечь к себе внимание. А я пойду следом и погляжу, не окажется ли вокруг подозрительных личностей, которых заинтересует ваша персона. А потом, если всё в порядке, я скоро вас догоню. — С этими словами он подтолкнул меня вперёд, а сам смешался с толпой прохожих и исчез из виду.

Я сделал так, как мне было сказано. Я шёл, насвистывая мотив из «Иоланты», помахивая тростью и поглядывая по сторонам с беспечной улыбкой. При этом я пристально вглядывался в лица всех прохожих. Ни одно из них не показалось мне подозрительным или опасным. Да и ко мне никто не проявил особого интереса. Возможно, подумалось мне, я переоценил опасность нашего возвращения на Бейкер-стрит, а Холмс затеял эту шараду, чтобы наглядно продемонстрировать этот факт.

Я подошёл к дому номер 221-b, и на душе у меня потеплело, когда я коснулся рукой молотка у знакомой двери. Да, тепло было признаком сентиментальности, и всё же оно согрело меня и подняло мой дух. Через несколько секунд взволнованная миссис Хадсон впустила меня в дом.

— Уж как я рада вас видеть, доктор Уотсон, — запричитала она, захлопывая дверь и тем самым заглушая уличный шум. — Господи, а какие глаза-то у вас красные! — Она ласково усмехнулась. — Никогда я не привыкну к тому, как вы с мистером Холмсом исчезаете на Бог весть сколько дней, когда ведёте расследование, а я сиди тут и думай, скоро ли увижу вас снова, — если вообще увижу. А уж как я надеялась, что мистер Холмс вернётся вместе с вами.

— Он очень скоро вернётся, — заверил я нашу домохозяйку.

— Вот и слава Богу. Тут в последнее время прямо какой-то цирк. От посетителей отбою нет. То полиция, то брат мистера Холмса, то клиенты один за другим, то какие-то странные типы, которые не хотели сказать, зачем пришли, — и всем им нужен мистер Холмс.

— Не надо больше волноваться. Мы вернулись.

— Да, вернулись, — подтвердил голос с верхней площадки лестницы.

Мы с миссис Хадсон разом обернулись: там, прямо перед нами, частично скрытый в тени, стоял Шерлок Холмс. Потом он спустился к нам — на лице улыбка от уха до уха.

— Ох, уж вечно вы с вашими выкрутасами, мистер Холмс. Да как же вы туда попали?

— Через чёрный ход. — В глазах Холмса блеснул озорной огонёк.

— У нас нет чёрного хода, — заметила наша домохозяйка.

— Ну, скажем так: я использовал своё умение лазать по водосточным трубам и открывать запертые окна.

— Господи, мистер Холмс. Вы там ничего не попортили?

— Ничего существенного.

Миссис Хадсон неодобрительно щёлкнула языком, однако на лице её играла счастливая улыбка.

— Оно, надо думать, потому, что вы опять что-то расследуете.

— Да, как обычно. А теперь, миссис Хадсон, возвращайтесь, пожалуйста, к себе, потому что к нам в любой момент может явиться довольно неприятный посетитель — и мы с Уотсоном вынуждены будем обойтись с ним не слишком любезно. А, вот, видимо, и он.

Холмса оборвал громкий стук.

— Ступайте, ступайте, — проговорил мой друг, мягко выпроваживая миссис Хадсон в её гостиную.

— Делайте что хотите, только фарфор мой не перебейте, — попросила она в слабой надежде и скрылась за своей дверью.

Стук повторился, отскакивая от высоких стен прихожей.

— Экий он нетерпеливый, — томно проговорил Холмс, а потом ловким, выверенным движением обернулся ко мне — ласковое выражение стремительно истаивало. — Так, Уотсон, — проговорил он хриплым шёпотом, — если не ошибаюсь, к нам пожаловал Гансон, один из приспешников баронессы, и ему не терпится выяснить, почему вы здесь и где нахожусь я. Впустите его, а я спрячусь с револьвером за дверью.

Настойчивый стук раздался вновь, громче и грубее прежнего.

Я кивнул в знак того, что понял, и крикнул нашему нетерпеливому посетителю:

— Входите!

Холмс проскользнул в угол и распластался у стены, а я отворил дверь. Передо мной стоял высокий светловолосый здоровяк в моряцкой одежде. Я его уже видел. Это был тот самый матрос с причала Христофора.

— Здравствуйте, доктор Уотсон, — произнёс он с холодным высокомерием. Голубые глаза смотрели на меня не мигая.

— Что вам угодно?

— Для начала мне угодно войти.

— С какой целью?

— Я не собираюсь ничего обсуждать через порог, — рявкнул он, выхватывая из-за пояса пистолет и приставляя его к моему животу. — Как, пройдём?

Я шагнул в сторону, пропуская его в дом. Он захлопнул за собой дверь и прислонился к ней. В тот же миг Холмс шагнул ближе и приставил револьвер к голове негодяя.

— Бросьте пистолет, и попрошу без лишних движений. Спусковой крючок у меня чувствительный, да и сам я сегодня на взводе.

Негодяй без лишних слов разжал пальцы.

— А теперь ступайте вслед за Уотсоном в нашу гостиную, и там поболтаем, как вы и просили — только на моих, не на ваших условиях.

Очень было приятно вернуться в нашу гостиную. После жутких событий последних сорока восьми часов обтёрханная, но уютная комнатка показалась мне королевским дворцом. Причём впечатление было такое, будто мы её и не покидали. Всё на своих местах, и даже в камине тихо потрескивает огонь.

Холмс толкнул нашего пленника за порог и приказал сесть у огня, сам же он остался стоять.

— Мне нужно знать ответы на некоторые крайне важные вопросы, Гансон. Где находится ваша хозяйка, баронесса Дюбейк? И где гигантская крыса?

— Вы действительно думаете, что я прямо так вам всё и выложу? — невыразительно откликнулся наш пленник. Голос его звучал будто голос какого-то автомата.

— Мне почему-то кажется, что нам удастся вас переубедить, — ответил Холмс, наводя на него револьвер.

Пленник безрадостно рассмеялся.

— Хотите — стреляйте. Если посмеете.

Я заметил во взгляде Холмса проблеск неуверенности. Я знал, что он не сможет, не станет хладнокровно стрелять в человека — ни чтобы убить, ни чтобы даже ранить. Это противоречило его нравственным принципам, в какой бы отчаянной ситуации мы ни находились.

— Не скажете добровольно, придётся прибегнуть к иным средствам. Например, к гипнозу.

При этих словах нахальную улыбку будто стёрло с физиономии Гансона. Он заёрзал в кресле.

— Да что вы понимаете в гипнозе? — проговорил он, пытаясь придать словам издевательский оттенок.

— Достаточно.

— Тогда вам должно быть известно, что загипнотизированный никогда не откроет вам того, чего открывать не хочет.

— Разумеется. Если не ослабить его волю наркотиками.

— Наркотиками?

— Наркотиками.

Вид у моряка сделался совсем затравленный. Кто бы мог подумать, что Холмс с такой точностью отыщет его ахиллесову пяту — гипноз. Видимо, будучи приближённым баронессы, он знал о силе гипнотического воздействия. Тут до меня вдруг дошло: расширенные зрачки и монотонная речь, а также совершенно безразличное отношение к револьверу Холмса, возможно, свидетельствуют о том, что он уже находится под гипнотическим воздействием и в голову ему вложен приказ не сотрудничать с врагом. Я сразу же понял, что догадка моя верна. Гансон, собственно, был марионеткой в руках баронессы, она управляла им на расстоянии, точно автоматом.

— Не думаете же вы, что я поддамся на ваш шантаж? — рявкнул моряк с неожиданной, но явно напускной бравадой, я же заметил, что из-под его бакенбард по щекам побежали струйки пота. Ему было страшно.

Холмс равнодушно пожал плечами и передал револьвер мне.

— Присмотрите за нашим гостем, Уотсон, а я сделаю необходимые приготовления к «шантажу».

Он шагнул к столику с химикалиями, сбросил сюртук и склонился над батареей пузырьков, каждый из которых был снабжён ярлычком с надписью, сделанной его собственным чётким почерком. На лице его читалась крайняя сосредоточенность.

— Концентрацию возьмём побольше, — пробормотал он себе под нос, доставая шприц для подкожных инъекций. — Это ускорит развитие событий и быстро сломит нежелание нашего друга откровенничать с нами.

Взяв пузырёк с кокаином, он поднял повыше шприц — тонкая игла поблёскивала в газовом свете — и встретился взглядом с нашим пленником.

— Как видите, это не просто шантаж. Скоро мы вытянем из вас всю правду.

При виде шприца моряк в отчаянии застонал, вцепившись в подлокотники кресла. А потом, без всякого предупреждения, вскочил, отбросив кресло назад. Глаза расширились от ужаса, будто у загнанного в ловушку животного.

— Осторожнее, Уотсон, — предупредил Холмс, ставя пузырёк на стол и делая шаг вперёд.

Будто в пьяном угаре, моряк отскочил к камину, а потом развернулся к нам лицом. Глядя на нас застывшими, немигающими глазами, он заговорил:

— Вы ничего не узнаете. От меня вы ничего не узнаете. — С этими словами он сунул руку в карман бушлата.

Мне показалось, что он сейчас выхватит спрятанное оружие, поэтому я выстрелил — пуля попала ему в плечо. На грубой ткани бушлата расплылось красное пятно, указывая на пулевое отверстие. Вскрикнув от боли, Гансон пошатнулся и взмахнул левой рукой, чтобы восстановить равновесие. Рука его задела каминную полку, с которой посыпались листы бумаги и мелкие предметы. В правой руке моряка оказалось не оружие, а белая таблетка. Метнув победоносный взгляд в мою сторону, он бросил её в рот.

— Остановите его! — вскричал Холмс.

Он кинулся к пленнику и резким захватом, как в регби, повалил его на ковёр. Потянулся к челюсти, раскрыл рот, лихорадочно пытаясь извлечь таблетку, но опоздал. Крупное тело Гансона уже билось в предсмертных конвульсиях. Через минуту он затих, жизнь покинула его.

Холмс в ярости вскрикнул и поднялся с пола. Лицо его побелело от гнева — он злился на самого себя.

— Я должен был это заподозрить заранее!

— Он покончил с собой? — спросил я. Растерянность и непонимание окончательно спутали мои мысли.

Вместо ответа Холмс встал на колени рядом с телом и вытащил из кармана бушлата ещё одну таблетку. Потом протянул мне её на ладони для осмотра.

— На крайний случай, — сказал он голосом, исполненным чувства. — А с виду совсем безобидная, верно? Скорее всего, это цианистый калий. Вот какова власть этой женщины.

— Вы хотите сказать, страх перед ней так велик, что он предпочёл умереть, только бы не раскрыть её тайну?

— Страх вызван искусственным путём. Эту мысль внедрили ему в голову.

— Посредством гипноза?

— Да.

Холмса прервал частый отрывистый стук в дверь, а потом — приглушённый горестный вопль, который издала наша домохозяйка: её, видимо, всполошил звук выстрела.

— Мистер Холмс, доктор Уотсон, вы целы? Что у вас, Господи прости, происходит?

Друг мой подошёл к двери и, не открывая её, ответил:

— Вам не о чём тревожиться, миссис Хадсон. Мы с Уотсоном просто проводим небольшой эксперимент.

— Эксперимент! — Волнение в голосе сменилось негодованием. — Я же слышала выстрел! Могли бы сказать заранее!

— Мы просим прощения. И рады сообщить, что эксперимент успешно завершился.

— Очень надеюсь, что вы уберёте за собой, — ответствовала миссис Хадсон, а потом я услышал на лестнице звук её удаляющихся шагов — она шествовала в свои покои.

Холмс смущённо улыбнулся, однако потом взгляд его упал на мёртвое тело на ковре перед камином, и лицо потемнело.

— Из-за моей нерасторопности мы упустили великолепную возможность не только подтвердить свои догадки касательно местонахождения баронессы и выведенного ею мерзкого создания, но и узнать побольше о её планах.

— Вам не в чем себя винить. Мы стали свидетелями удивительной силы страха и гипнотического воздействия. Полагаю, в анналах преступлений такого ещё нет.

Холмс кивнул:

— Кажется, нет. Но я должен был предвидеть подобное развитие событий. Я же на себе испытал невероятное могущество этой женщины. Мог бы получше оценить мощь её гипнотического воздействия. — Он тяжело вздохнул и потёр висок длинными тонкими пальцами. Казалось, он пытается прояснить мысли, стереть угрызения совести, забыть об упущенных возможностях. — Остаётся надеяться, говоря словами Теннисона, что «мы в скорби мудрость обретаем».

— И что дальше?

Холмс взглянул на труп.

— С похоронами придётся повременить. Сейчас у нас есть дела поважнее.

— Согласен, но не оставлять же его здесь. А если миссис Хадсон войдёт?

Холмс неуверенно усмехнулся.

— Да уж. Нам в любом случае придётся поискать другое пристанище. Так что он пока может полежать в моей спальне. Уж мне-то она нынче ночью точно не понадобится. Ладно, давайте «оттащим подальше потроха».

Мы перенесли труп в спальню Холмса, после чего я налил нам по бокалу бренди. Выпили мы его быстро и в молчании.

— А теперь составим план на вечер, — проговорил наконец Холмс. — Я должен убедиться, что мы взяли верный след и что наш противник действительно расположился в пустующем помещении типографской компании «Орёл». Так что придётся посетить Ротерхит.

— Одному вам нельзя. Слишком опасно, да и времени у нас мало.

— Я рад, что вы это предложили, Уотсон. Лишняя пара глаз и второй пистолет не помешают. Конечно, пойдём вместе. Я не стал сам вам этого предлагать, потому что затея обещает быть чрезвычайно опасной, а вы и так уже столько раз рисковали жизнью по ходу этого расследования. Однако, говоря по правде, ваша помощь сегодня вечером может оказаться неоценимой.

— А я не о себе говорил. Вы должны поставить в известность Лестрейда. Он отрядит своих людей, чтобы они окружили их логово. Вдвоём же мы слишком уязвимы.

— А если я ошибся и мы никого не обнаружим на этой фабрике?

Я покачал головой.

— Но вы сам-то не верите, что могли ошибиться?

Холмс чуть помедлил, однако я слишком хорошо его знал, чтобы сомневаться в ответе.

— Разумеется, не верите, — продолжал я торопливо. — Сейчас не время для схватки один на один, Холмс. А если вас снова возьмут в плен, а если убьют? Что тогда? Нужно задействовать официальную полицию. Вы же обещали держать инспектора в курсе всех новостей.

Холмс покачал головой.

— Я ничего не обещал. Я просто кивнул, когда Лестрейд озвучил свою просьбу — или приказ.

Его ребячливый ответ вызвал у меня приступ гнева:

— Сейчас не до копания в словах. Холмс. Я понимаю, вы хотите действовать самостоятельно, но дело слишком серьёзное, и слишком многое поставлено на кон, сейчас не до ваших капризов.

— Уотсон, вы просто не понимаете, что сейчас главное — скрытность. Если к дому явится толпа констеблей, воспоследуют хаос и сумятица — и за этой дымовой завесой наша главная противница обязательно сбежит. Один лазутчик — или два, если вы согласитесь, — могут достичь куда большего. Скрытность и осмотрительность — вот залог успеха, а не грубая сила, помноженная на невежество.

Я понимал разумность доводов Холмса, но мне было совершенно ясно, что, собираясь действовать в одиночестве, он идёт на огромный риск. Я осторожно объяснил ему это, указав на опасность того, что баронесса, возможно, ещё имеет над ним некую гипнотическую власть, которая усилится при сближении в пространстве. Я понял, что этот довод произвёл впечатление. Сам Холмс об этом явно не подумал. Он прикрыл глаза, опустил подбородок на грудь и минут пять пребывал в глубокой задумчивости. Потом наконец встал, дошёл до окна, выглянул на улицу. А затем посмотрел на карманные часы.

— Холмс? — окликнул его я.

Он бросил на меня резкий взгляд, будто успел забыть о моём присутствии.

— Некоторые ваши соображения, Уотсон, безусловно, очень ценны, — заметил он, не повышая тона, — но я всё-таки глубоко убеждён, что пока не нужно подключать полицию. И всё же… — Он вытянул руку, останавливая мою попытку перебить его. — И всё же, мне представляется, тут будет нелишним компромисс.

— Компромисс? Что вы имеете в виду?

— Вот что: в Ротерхит я поеду один, а вы останетесь здесь, однако в оговорённое время свяжетесь с Лестрейдом. Вы расскажете ему всё, от начала до конца, отойдёте на безопасное расстояние, пока он не перестанет изрыгать пламя, а потом сопроводите его и его войско констеблей на причал Соломона в Ротерхите.

— Я по-прежнему считаю, что одному вам идти нельзя. Слишком опасно.

— Опасность — часть моего ремесла, — резко парировал Холмс. — Ну как, устраивает вас такой компромисс?

— Да уж, похоже, выбора у меня нет.

Холмс приподнял бровь:

— Похоже?

Поколебавшись, я кивнул:

— Хорошо.

— Вот и умница, — похвалил мой друг, хлопнув меня по плечу. — Я знал, что смогу на вас положиться. Ну, время к восьми. Мне нужно переодеться и доехать до Ротерхита, то есть в цеху типографской компании «Орёл» я окажусь вскоре после девяти. Свяжитесь с Лестрейдом около десяти — тогда у меня будет пара часов до вашего прибытия вместе с подкреплением.

— Не подведу.

— Спасибо.

Через десять минут я пожимал руку Холмса — он стоял в дверях нашей гостиной, готовый к отбытию.

— Только заклинаю, будьте сегодня особенно осторожны, — попросил я, крепче стискивая его ладонь.

Он кивнул.

— Буду. Буду.

На лице его промелькнула хмурая улыбка, а потом он исчез.

Я вернулся в кресло у камина, и меня объяло чувство всепоглощающей тоски. В дальнем уголке мозга зашевелилась мысль: напрасно я отпустил Холмса в эту опасную экспедицию, согласиться на компромисс было с моей стороны глупостью и слабостью. Я завёл часы, глянул на них. Четверть девятого. Может, плюнуть на все слова Холмса, сесть в кэб и отправиться прямиком в Скотленд-Ярд? Побуждение было едва преодолимым, но я знал, что не поддамся ему. Я дал Холмсу слово, а за все годы нашей дружбы я ещё ни разу не нарушил обещания. И не время сейчас начинать.

Я попытался отвлечься — полистал роман, но слова стояли перед глазами, отказываясь складываться во что-то осмысленное. Мысли мои то и дело возвращались к баронессе и к гигантской крысе. Все попытки возвести стену и огородить мозг от этих безрадостных мыслей заканчивались тем, что стена рушилась. Я в раздражении отбросил книгу. Рука потянулась к графину, но я тут же её отдёрнул. Сегодня мне как никогда понадобится ясная голова.

Я принялся расхаживать по комнате, время от времени выглядывая в окно. На Бейкер-стрит зажглись фонари, лужицы неяркого янтарного света растеклись по тротуарам. Я ещё раз посмотрел на часы. Стрелка едва переползла за половину девятого. Возникло искушение их потрясти — а вдруг остановились? — однако тут я заметил, как секундная стрелка неустанно движется по кругу. Итак, Холмс ушёл всего каких-то четверть часа назад!

Я снова сел — нервы так и трепетали — и стал ждать.

Через некоторое время усталость всё-таки взяла своё, да и тепло от камина оказало ей содействие: я задремал. К реальности и к полной ясности мыслей меня вернул внезапно раздавшийся за дверью стук тяжёлых шагов — кто-то стремительно поднимался по ступеням. Я едва успел встать, как дверь распахнулась и вошёл Майкрофт Холмс. Лицо его было красным и мокрым от пота, грудь вздымалась как кузнечные мехи. В левой руке он сжимал газету. Лишь через несколько секунд он отдышался и смог заговорить.

— Где он? — воскликнул Майкрофт, бухнувшись в ближайшее кресло. — Господи, Твоя воля, где?

Майкрофт Холмс устремил на меня взгляд проницательных голубоватых глаз.

— Ну же, Уотсон, я задал вам очень простой вопрос, — проговорил он ворчливо, всё ещё отдуваясь.

— Отправился на поиски баронессы, — ответил я напрямую, тем не менее всё ещё не понимая, что открыть, а что сохранить в тайне.

Майкрофт гневно вытаращил глаза.

— Я знал! Я так и знал! Мой братец вечно играет по одним правилам — своим собственным. Я же просил его сообщать обо всех новостях, связанных с этим делом. — Он в отчаянии воздел руки. — И что? Ничего он мне не сообщил. А вместо этого отправился неизвестно куда, рискуя жизнью и ставя под удар всю страну, — и всё лишь потому, что он закоренелый индивидуалист.

— Он хотел как лучше.

— Ну ещё бы! Как лучше для него. Знаете, Уотсон, вы тоже в этом виноваты. Вы его ближайший друг. Вы могли его переупрямить, убедить в его неправоте…

— Я, честное слово, пытался… — начал я смущённо.

Никогда ещё не видел Майкрофта в состоянии подобной ажитации. Обычно-то он был уравновешенным, собранным человеком, источавшим спокойную уверенность в себе, сейчас же было видно, как он потрясён и растерян.

Несколько секунд он не спускал с меня пристального взгляда; потом черты его смягчились, к нему, по крайней мере частично, вернулось прежнее самообладание.

— Ну конечно же пытались, Уотсон. Примите мои извинения. Уж кто-кто, а я должен знать: если Шерлоку что взбрело в голову, его не переупрямит и всемогущий Иегова. И я совершенно уверен: сам-то он считает, что действует во всеобщих интересах. Я всего лишь сожалею о том, что он не сообщил мне о последних событиях. Вместо этого я вынужден узнавать от одного из наших агентов, что «мистер Холмс вернулся домой». Дело в том, что у нас есть новость. — Он протянул мне газету, которую с самого прихода так и сжимал в руке. — Она вышла на связь.

При этих словах я похолодел, в сердце заполз липкий, мучительный страх.

— Можно взглянуть?

Майкрофт развернул газету и протянул её мне.

— В середине колонки объявлений, за подписью Крысолова, — сказал он без всяких эмоций, голос его успел вернуться к обычному тону и тембру.

Нужное объявление я отыскал почти сразу. Оно гласило:

— Она приковала нас цепью к столбу, будто медведя, Уотсон. Теперь любая попытка перечить ей приведёт к катастрофе.

— То есть вы всё-таки решили платить?

Майкрофт провёл большим платком по влажному лбу.

— Я только что провёл два часа на Даунинг-стрит, обсуждая ситуацию с премьер-министром и некоторыми членами кабинета. Отмахнуться от её требований — слишком большой риск. Мы пока не сумели установить её местонахождение, мы ничего не слышали от Шерлока. При сложившихся обстоятельствах правительство не видит иного выхода.

— Но это же чудовищно! У вас нет никаких гарантий, что, получив выкуп, баронесса откажется от мысли осуществить свою угрозу.

Майкрофт мрачно кивнул.

— Знаю. Если бы у Шерлока появилась хоть одна реальная зацепка…

— Она появилась.

— Как?!

— Он выяснил, где находится её штаб-квартира.

— Тогда пусть великие боги попытаются ответить, почему он молчит. — Майкрофт сардонически усмехнулся и ответил сам: — Понятно почему. Собрался действовать самостоятельно.

Я кивнул.

— Но в десять часов я должен уведомить обо всем Лестрейда.

— Знаете что, доктор, расскажите-ка мне всё от начала до конца.

Сдерживая дыхание, Шерлок Холмс соскользнул по короткой деревянной лесенке и ловко приземлился на шаткой металлической галерее, не слишком надёжно прикреплённой к стенам фабрики: галерея шла по периметру главного помещения примерно в двадцати пяти футах над землёй. В углу, справа от Холмса, виднелась узкая лестница, которая вела на первый этаж.

Перевесившись через перила, Холмс увидел прямо под собой огромный заржавевший паровой двигатель — когда-то именно он приводил в движение огромные печатные станки. Станков уже не было, лишь тёмные отметины на каменном полу указывали, где они раньше стояли. Толстый шланг отходил от основания двигателя и исчезал в дальней стене — по всей видимости, он соединялся с фабричной трубой. Освещал эту тёмную каверну ряд электрических лампочек, привешенных на самодельных крюках к балкам, проходившим крест-накрест чуть пониже галереи. В тени, у входной двери, тихо урчал небольшой генератор. Если не считать электрического освещения, выглядело помещение полуразрушенным и заброшенным. Однако внимание Шерлока Холмса сразу же приковал большой прямоугольный предмет в самом центре бывшего цеха. Сердце забилось сильнее. Он уже видел этот предмет. То была большая, футов шесть в высоту и восемь в длину, клетка, накрытая куском парусины, явно чтобы утаить содержимое. Однако Холмс знал с безжалостной точностью, что находится под неприметным куском грубой ткани — крыса, гигантская крыса с острова Суматра.

Итак, свершилось. Выходит, он не ошибся в своих выводах. Искусственно выведенная тварь, чьё существование ставит под угрозу тысячи жизней, да и покой во всем этом городе, находилась всего в нескольких футах от него. Так невероятно близко и всё же так далеко. Клетку охраняли двое мужчин — они сидели на деревянном ящике, баюкая на коленях винтовки. Оба курили сигареты и болтали вполголоса, не обращая никакого внимания на вверенную им ценность. Холмс знал, что, прежде чем двинуться дальше, придётся так или иначе разобраться с обоими. Если ему удастся беспрепятственно добраться до клетки, он всадит пулю в лоб чудовищному грызуну. Сначала нужно уничтожить крысу, а уж там разбираться со стражами.

Холмс перебрал все варианты, внимательно осмотрелся. Уже через несколько секунд в голове у него сложился план действий. Замысел его был дерзок и опасен, но всё же выполним — если только судьба окажется благосклонна. В конце концов, рисковать — в том числе и собственной жизнью — рутинная часть работы сыщика-консультанта. Сбросив пальто, Холмс прокрался по галерее. Ржавая конструкция шаталась и скрипела, готовая подломиться под его весом. Каждый раз, когда металлические балки протестующе стонали, он останавливался и прижимался к стене — на случай, если звук привлечёт внимание стражей; однако они, судя по всему, и понятия не имели о том, что в тени у них над головами затаился незваный гость.

Оказавшись под балкой, которая, пересекая помещение с севера на юг, проходила в одной точке футах в двенадцати над клеткой, Холмс испытал облегчение. Он снял башмаки, засунул их в карманы сюртука, перелез через перила и осторожно распластался на балке. От этого движения взметнулся столб пыли и частиц ржавчины, выпавший безмолвным дождём на пол. Холмс замер, затаив дыхание и не спуская глаз с лиц стражей, однако те по-прежнему были увлечены беседой и явно не подозревали о его присутствии.

Шириной балка была чуть меньше фута. Скорчившись, будто шимпанзе, впечатывая в дерево пальцы ног, чтобы удержать равновесие, и крепко цепляясь пальцами рук за шершавые края балки, Холмс осторожно пополз вперёд, медленно и бесшумно, не отрывая глаз от стражей. На то, чтобы оказаться прямо над клеткой, у него ушло не меньше пяти минут. И тут один из стражей неожиданно встал. Раскинув руки, он шумно зевнул. И при этом запрокинул голову — рот разинут, глаза подняты к потолку. Произошло это так внезапно, что Холмс не успел отреагировать. Поздно было бросаться на балку ничком: внезапное движение наверняка привлекло бы внимание стража. Вместо этого Холмс замер, обездвижив каждый мускул, уповая на то, что сможет слиться с тенями.

Завершив зевок, страж ещё раз потянулся, взъерошил волосы. Судя по реакции, он ничего не заметил. А через некоторое время сел обратно и вытащил из кармана плоскую фляжку. Щедро отхлебнув, передал её своему товарищу. Холмс выждал несколько минут, пока оба вновь не погрузились в беседу, а потом двинулся дальше. Задержав дыхание, дабы успокоились нервы, он соскользнул с балки и повис на ней, будто акробат в цирке. Он крепко вцепился в верхний край балки, однако чувствовал, что пальцы постепенно соскальзывают с пыльной поверхности. На лицо ему посыпались хлопья ржавчины. Теперь он был уязвим как никогда: он висел в воздухе над клеткой, на верхнюю часть тела падал свет электрических ламп. Он прекрасно понимал, что представляет собой до смешного удобную мишень. Стоит одному из стражей поднять глаза — и его обнаружат. А после этого достаточно будет вскинуть к плечу винтовку и нажать на спусковой крючок. Даже самый скверный стрелок не промахнётся по такой цели, на таком расстоянии. По лицу сыщика ручейками бежал пот. Он чувствовал, что тело его постепенно сковывает парализующий страх. Действовать нужно было быстро — иначе нервы не выдержат.

И тут один из стражей зашёлся пронзительным хохотом, который гулким эхом заскакал по огромному цеху. Холмс понял: пора. Отпустив балку, он спрыгнул с высоты футов в шесть на крышу клетки. Хотя на ногах у него были только носки, звук падения глухо разнёсся по помещению, будто далёкий удар большого барабана. В тот же миг оба стража вскочили на ноги, взяв винтовки наизготовку. От их расслабленности не осталось и следа; оба подобрались и заозирались в тревоге, но было ясно, что они не могут обнаружить источник звука.

— Что за чертовщина, Джордж? — воскликнул один.

— Без понятия. А где стукнуло-то? — отозвался второй.

— Да вроде где-то там, у двери.

— Может, и так. Пошли посмотрим.

Холмс лежал ничком на клетке, и тут его подстерегала новая опасность. От удара подгнившее дерево стало проминаться и трескаться. Холмс давил на него своим телом, крышка клетки начала разламываться и в конце концов раскололась. Холмс неудержимо заскользил внутрь — его будто бы засасывало в зыбучие пески. Через несколько секунд он рухнул в клетку. Слегка оглушённый, но невредимый, он приземлился на устланный соломой пол. Рядом, в темноте, находилось что-то живое, но неподвижное. Холмс рефлекторным движением выхватил из внутреннего кармана револьвер.

Снаружи, за пределами поля его зрения, стражи заслышали шум и бросились обратно к клетке. Несколько секунд спустя тот, что был повыше, сорвал парусину. Внутрь хлынул свет. Увидев Холмса, скорчившегося в углу, будто загнанный зверь, страж расхохотался:

— Ты глянь-ка, Джордж. Эк нам привалило: ещё один экспонат! — воскликнул он радостно.

А потом улыбка разом исчезла с его лица, её сменило выражение крайнего недоумения. Лицо перекосилось от боли, глаза завращались. Придушенно вскрикнув, он схватился рукой за грудь, за то место, куда вошла выпущенная Холмсом пуля. Секунду он раскачивался как пьяный, в тускнеющих глазах отражалась смесь недоумения и недоверия, а потом рухнул на пол, винтовка с лязгом покатилась по каменным плитам.

Его товарищ упал на колени, однако вскинуть винтовку не успел — Холмс выстрелил снова. Второго противника он только задел, однако тот сдавленно застонал, крутанулся и в глубоком обмороке рухнул ничком к ногам своего приятеля.

С сильно бьющимся сердцем Холмс посмотрел в дальний угол клетки, где лежал гигантский грызун. Зрелище было отталкивающее: тучное тело, покрытое спутанной рыжеватой шерстью; пасть широко раскрыта; огромные зловещие жёлтые зубы торчат наружу в молчаливом оскале. Да и вообще крысу окутывало странное безмолвие; злобные красноватые глаза навыкате таращились на Холмса пустым, невидящим взглядом. Крыса не шевелилась. Мощные бока были неподвижны. Сердце в огромном теле уже не билось. Шерлок Холмс придвинулся ближе, и ему стало ясно, что гигантская крыса с острова Суматра мертва.

— Как это похоже на Шерлока Холмса! А мы-то дураки, взяли да позволили ему самостоятельно заниматься этим делом!

Лицо инспектора Джайлса Лестрейда было бледным и угрюмым, глаза же горели праведным гневом.

Все мы на огромной скорости неслись по тёмным городским улицам, направляясь на Соломон-роуд в Ротерхите. Кэб наш был головным в длинной веренице, в которой имелось также два полицейских фургона, набитых констеблями и агентами в штатском. Помимо Лестрейда, Майкрофта и меня в нашем кэбе сидел четвёртый, молодой инспектор по фамилии Лэньон. Он всю дорогу молчал, однако по лицу было совсем нетрудно прочесть его чувства.

— Я знаю, что с моим братом бывает непросто, — заметил Майкрофт виноватым голосом, — однако интересы дела для него всегда превыше всего.

— Если они совпадают с его собственными, — буркнул Лестрейд.

Напряжение последних дней давало о себе знать — куда девались его природные вежливость и почтительность. Было ясно: искать смягчающие обстоятельства, которые оправдывали бы действия Шерлока Холмса, бессмысленно. Лестрейд разбушевался, как только мы с Майкрофтом прибыли в Скотленд-Ярд и доложили ему о последних событиях, и гнев его не остывал. Я взял на себя обязанность растолковать, что именно толкнуло моего друга на партизанскую вылазку, но ответом мне стал лишь новый взрыв ярости. Голосом, который так и отскакивал от стен кабинета, Лестрейд поведал, что, по его личному мнению, «всемогущий задавака мистер Холмс» предал его и вообще поступил с ним крайне подло. Честно говоря, мне нечего было сказать в защиту своего друга. Потом Лестрейд выскочил из кабинета, чтобы собрать подчинённых и подготовиться к рейду. И с тех пор, видимо боясь сорваться, он не обращался ко мне напрямую, а когда я заговаривал с ним, упорно избегал моего взгляда. Я понял, что мудрее всего будет просто сидеть тихо в надежде, что, когда мы доберёмся до цели, чувство долга всё-таки умерит гнев инспектора. Глядя на Майкрофта, который сидел поджав губы и глядя в одну точку, я понял, что он решил придерживаться той же тактики.

Экипаж с головокружительной скоростью мчался по мокрым магистралям южного Лондона, и до места мы добрались быстрее, чем то, по моим понятиям, было мыслимо. Лестрейд велел кучеру остановиться, мы вышли.

Я глянул на часы. Чуть больше одиннадцати. Холмс уже два часа как проник в логово врага. Оставалось только надеяться, что всё прошло успешно, что он цел и невредим.

— Лэньон, — рявкнул на коллегу Лестрейд, — прикажите остальным дожидаться моего сигнала — трёх коротких свистков. Как услышат, пусть бегут с оружием наготове.

Лэньон без лишних слов бросился к переднему фургону, который стоял ярдах в шести за нами, и передал распоряжение начальника.

Как только он удалился, Лестрейд обернулся к нам:

— Что же, прогуляемся по Соломон-роуд, разнюхаем, что тут и как?

Мы с Майкрофтом что-то промычали в знак согласия и вместе с инспектором зашагали по тёмной и мрачной Соломон-роуд. На всём её протяжении горели два-три фонаря, но тусклые конусы света едва рассеивали мглу возле самых столбов. Мы продвигались вперёд размеренным шагом и вдруг заметили какую-то фигуру — человек стоял, прислонившись к фонарному столбу немного впереди, и вроде как курил сигарету. Красный кончик ярко выделялся в полутьме. Хотя виден нам был один лишь силуэт, сама поза и неподвижность выказывали, что настроен незнакомец вполне беспечно и совершенно не взволнован нашим приближением.

— Следите за этим типом, — прошептал Лестрейд. — Возможно, это западня.

Мы подошли поближе, и я уже начал подозревать, что догадка инспектора верна. Мне даже показалось, что незнакомец — а теперь было отчётливо видно, что это мужчина, — дожидается нас. Когда мы приблизились, он закурил новую сигарету. Спичка вспыхнула у самого лица, и я сумел его разглядеть. Средних лет, скорее даже пожилой, с седыми моржовыми усами, густыми бровями того же цвета, нездоровой кожей и острым, проницательным взглядом. Засаленная фуражка низко надвинута на лоб. Он смотрел на нас со смесью презрения и иронии.

— Вечер добрый, джентльмены, — каркнул он хрипло, поворачиваясь к нам лицом. Судя по акценту, типичный кокни.

— Добрый вечер, сэр, — насторожённо откликнулся Лестрейд.

— А я тут вас поджидаю — это ежели вы пытаетесь понять, чего я торчу один-одинёшенек на пустой улице.

— Поджидаете нас? — Лестрейд не смог скрыть удивления.

— Мистер Холмс мне сказал…

— Холмс! — вскричал полицейский. — Ну разумеется, без Холмса тут не обошлось. И что он вам сказал?

— А велел показать вам, как пробраться в цех. Решил, без провожатого-то вам туго придётся. Вот я и есть провожатый.

Он вроде как даже поклонился.

— Где Шерлок Холмс? — спросил я.

Незнакомец задрал голову повыше и, прежде чем ответить, смерил меня взглядом.

— Хотите — обыщите меня, авось отыщете. Хотя, пожалуй, лучше не стоит. — Он засмеялся отрывистым, похожим на кашель смехом. — Вот что, господа хорошие, я тут по делу. Мне соверен уплачен, так что обещанное выполню, но только допрашивать меня не надо. С этим самым Холмсом я познакомился в «Ангеле», он меня и попросил встретить вас да проводить. Ну как, идёте со мной, джентльмены?

Лестрейд обернулся к Майкрофту, на лице которого отражались сложные чувства.

— Пожалуй, стоит пойти с ним, — решил полицейский.

— Выбора у нас особого нет, — прозвучало в ответ.

— Вот оно и славно, — прокаркал незнакомец. — Тогда за дело.

С этими словами он прошаркал к забору, тяжело навалился на него плечом, подтолкнул. Часть забора качнулась в сторону, образовался проём фута в три.

— Ну вот. Ступайте. Мистер Холмс ждёт там, в здании.

— Кто вы такой? — подступился к нему я. Не нравилась мне эта затея.

— Так я вам уже всё сказал, — откликнулся он с ухмылкой. — Я своё дело сделал, так что добренькой вам всем ночи, джентльмены. Мистер Холмс обещал, что от меня сразу отстанет, а уж он человек слова.

— Отпустим его, — негромко проговорил Майкрофт, кладя руку Лестрейду на плечо.

— Ну, пожалуй, — решил инспектор и добавил не без сарказма: — Ради вашего разлюбезного братца.

Странный проводник уже шагал по улице, заметно прихрамывая.

— Не похож он на злодея, — заметил я, глядя, как он удаляется во тьму.

— Меня не удивит, если окажется, что это был сам Холмс в очередном маскарадном обличье, — пробормотал Лестрейд, которого по-прежнему распирал сдерживаемый гнев.

— Вряд ли, — откликнулся Майкрофт, зажигая фонарик.

Мы с полицейским последовали его примеру, а потом без лишних слов шагнули через проём в заборе и оказались во владениях типографской компании «Орёл». Там стояла непроглядная тьма, тишина будто придавливала к земле. Однако её почти сразу разорвал жалобный вой сирены, долетевший со стороны реки.

Мы зашагали по захламлённому двору и вскоре добрались до главного входа на мёртвую фабрику. В глубоком арочном проёме находилась большая двустворчатая дверь, украшенная названием компании. Как выяснилось, она была закрыта и заперта на засов.

— Как это Холмс ждёт нас внутри, если дверь заперта? — подозрительно осведомился Лестрейд.

— Видимо, здесь есть другой вход, — заметил Майкрофт. — Возможно, боковой.

— Может, и есть, — сказал Лестрейд, — только некогда нам полночи выискивать его в потёмках. Думаю, пора вызывать сюда моих людей. Полдюжины крепких констеблей быстро разнесут эту дверь в щепки. Подождите здесь, джентльмены, а я кликну подмогу.

Майкрофт кивнул, а потом предупреждающе поднял руку:

— Осмелюсь предложить, инспектор, чтобы вы воздержались от использования полицейского свистка, который сейчас нашариваете в кармане. Если в здании затаились преступники, то чем позднее мы обнаружим своё присутствие, тем лучше.

Лестрейд ничего не сказал, просто вытащил руку из кармана — она свободно повисла вдоль тела. Коротко кивнув Майкрофту, он зашагал вдоль забора обратно на Соломон-роуд за своими подчинёнными.

— Господи, как же Холмс проник в это здание — если он туда всё-таки проник?

— Вы не хуже моего знаете, что смётки и изобретательности ему не занимать. Проникать в расположение врага через главные ворота вообще не рекомендуется — если, конечно, за спиной у вас не стоит целый взвод дюжих констеблей. Я уверен, здесь есть боковая дверь или чёрный ход, а может, окно с непрочной рамой; впрочем, я бы, скорее, сделал ставку на пожарную лестницу, которую заметил, пока мы обходили здание. Полагаю, именно этот ход и предпочёл мой братец.

— А нам не стоит попробовать?

Майкрофт усмехнулся.

— Вообразите, как взбесится Лестрейд, если вернётся и обнаружит, что мы исчезли. Нет-нет. Придётся нам воевать в составе Лестрейдовой бригады. Преуспел ли Шерлок со своей затеей — это мы скоро выясним, но в одном уверен: карабкаться в одиночестве по шаткой и ржавой пожарной лестнице не лучший выход из положения, каким бы это положение ни было.

— Да, вы совершенно правы. Но, полагаю, будет нелишне держать револьвер наготове.

— А я и держу с того самого момента, как мы вышли из кэба. Вот только не путайте меня с моим братом, Уотсон. В том, что касается умственных способностей, я готов с ним помериться, и ещё неизвестно, кто победит. Но я, в отличие от него, человек созерцательный и не наделён его безрассудной храбростью. Мне не стыдно сознаться, что в данный момент я испытываю сильнейший страх.

Я глянул на своего спутника, и хотя его широкое лицо наполовину оставалось в тени, по морщинам на лбу и частому морганию я понял, что он сказал правду: ему действительно было страшно. Я так и не придумал, какими словами его подбодрить. Мы оказались в ситуации, в которой ничего нельзя было сказать наверняка. Собственно, испытывать в такой момент страх — признак развитого интеллекта.

Повисло молчание.

Впрочем, тишина длилась недолго — мы услышали топот ног констеблей. Лестрейд и Лэньон согнали в круг тусклого света дюжину молодых полицейских в форме.

— Разберитесь-ка с этой дверью, ребята, — распорядился Лестрейд.

Человек шесть вышли вперёд и, образовав нечто вроде живого тарана, ринулись на дверь. С первого раза она не поддалась.

— Давай ещё! — крикнул их старший, краснолицый здоровяк с сильным валлийским акцентом и сержантскими нашивками на мундире.

Констебли снова обрушились на дверь, с ещё большим усердием, и на сей раз дерево затрещало и застонало в ответ.

— Пошло дело! — заявил сержант и возглавил силы атакующих.

Каждый следующий приступ оказывался всё успешнее, и вот наконец, после пятого удара, раздался оглушительный треск и дверь свободно качнулась внутрь, повергнув констеблей в такое изумление, что они чуть не попадали, а сержант-валлиец рухнул-таки на пол в самом основании кучи-малы.

Лестрейд обернулся к нам с Майкрофтом:

— Вам, джентльмены, нет никакого смысла идти дальше. В конце концов, это дело полиции, так что если вы соблаговолите подождать здесь…

— Ну уж нет, Лестрейд, — воспротивился я. — Я такой же участник этого расследования, как и вы, а то и в большей степени. Так что лично я намерен идти до конца.

Майкрофт ответил в том же духе:

— Вряд ли мне нужно напоминать вам, инспектор, что я представляю здесь британское правительство. И не намерен уклоняться от выполнения своего долга.

Тут, впервые за этот вечер, напряжённые черты Лестрейда внезапно смягчились, на губах промелькнула улыбка.

— Ну что же, джентльмены, посмотрим, что там.

И он картинным жестом указал на дверь.

Мы двинулись вперёд, Лестрейд отдал новые распоряжения Лэньону:

— Прикройте нас сзади, ведите остальных следом. Оружие всем держать наготове. Но в ход его не пускать — только если нам будет грозить серьёзная опасность.

Мы прошли через арочный проём, осторожно перешагнули обломки двери и оказались в главном помещении — просторном цеху, освещённом электрическими лампочками, которые цепью свисали с балок. Я замер на месте, когда увидел в центре цеха большую деревянную клетку. Я признал её в тот же миг — именно её я в своё время обнаружил на «Матильде Бригс». Шагнув чуть ближе, я заглянул сквозь прутья. И сердце у меня чуть не остановилось. Да, то была гигантская крыса. Мы добрались до её логова. Холмс оказался прав.

А внимание Лестрейда было сосредоточено на двух неподвижных фигурах, распростёртых ничком неподалёку от клетки.

— А это ещё что такое? — пробормотал он, скорее самому себе, чем нам. Потом стремительно обернулся к своему коллеге: — Лэньон, осмотрите эти два тела, только к клетке не приближайтесь.

Молодой сыщик бросился к лежащим, держа в руке пистолет, и опустился на колени, проверяя пульс. При этом он то и дело бросал взгляды в сторону клетки и её содержимого. Мрачное выражение лица выдавало его чувства.

— Вот этот ещё жив, сэр, — доложил он, склонившись над ближним телом. — А второй мёртв. У обоих пулевые ранения.

Я оглядел пустой цех в поисках хоть каких-то признаков жизни, но не обнаружил их. Успел ли Холмс побывать здесь? Его ли рукой выпущены эти пули? И что с крысой?

Пока я над этим раздумывал, Лестрейд обратился к подчинённым:

— Так, джентльмены, рассредоточиться. Прочесать все здание. Работаем парами, как только что-то заметите, немедленно докладывать.

Повторять констеблям не пришлось. Они тут же разбежались и взялись за работу. Удовлетворённо вздохнув, Лестрейд вновь обратился к нам:

— Ну что же, мистер Холмс, доктор Уотсон, заглянем в клетку, да?

Зрелище было устрашающее: гигантская тварь лежала в углу клетки, крошечные красные глазки посверкивали в темноте, острые жёлтые резцы торчали в застывшем оскале. Я не сразу сообразил, что чудище мертво. Я подумал, может, она спит или находится под действием наркотиков. Однако, осмотрев зверюгу целиком, я понял: она неподвижна. Она не дышит.

— Что это такое? Господи прости! — выдохнул Лэньон, который успел тоже подойти к клетке.

Я ответил на его вопрос:

— Это гигантская крыса с острова Суматра. Но она мертва.

— За что остаётся лишь возблагодарить Господа, — заметил Майкрофт. — Я успел внутренне подготовиться к этому зрелищу, но, должен сказать, монстр превзошёл все потуги моего воображения.

— Интересно, что стало причиной смерти? — спросил Лестрейд. — Я не вижу на теле никаких повреждений.

— Когда мы здесь закончим, нужно будет опечатать здание и прислать сюда правительственную медицинскую комиссию, чтобы произвели вскрытие, — сказал Майкрофт, поворачиваясь спиной к клетке.

Тут я заметил, что черты его исказил внезапный ужас, он лихорадочным движением попытался выхватить из кармана револьвер. Я резко развернулся и понял, в чём причина его замешательства. Раненый, о котором мы попросту забыли, пришёл в себя и целился в нас из винтовки. Майкрофт выпростал из кармана револьвер, но оружие тут же выпало из его неловких пальцев. Страж радостно ухмыльнулся и взвёл курок. На наше счастье, рана замедлила его движения.

— Ложитесь! — крикнул я своим спутникам, прицелился и выстрелил.

Моя пуля вошла раненому в плечо, заставив его вскрикнуть и вскинуть руки. Он в свою очередь выстрелил, пуля отскочила от клетки и разбила одну из электрических лампочек; на пол дождём посыпались осколки стекла.

— Великолепно сработано, Уотсон! — воскликнул Майкрофт, поднимая с пола свой револьвер. — Вы спасли нас от верной смерти.

— И правда, доктор, — проговорил Лестрейд, — отличная реакция. А я и понятия не имел, что вы так замечательно стреляете.

Ответить на этот комплимент я не успел — к нам подбежал сержант-валлиец.

— Сэр, мы открыли двери в задней стене здания — тем же манером. Выбрались на причал. Там стоит судно, и, похоже, на борту пожар. Один из членов экипажа прыгнул в воду.

— Если не ошибаюсь, это «Матильда Бригс», — сказал я.

— Разделяю ваше предположение, Уотсон. Скорее, сержант, ведите нас туда! — воскликнул Лестрейд.

Мы вновь вдохнули холодный ночной воздух; тёмно-синее небо окрасилось в оранжевые тона. У дальнего конца причала кучкой стояли полицейские — их силуэты вырисовывались на изменчивом фоне пляшущих языков пламени; там же я увидел судно, которое признал немедленно: то была «Матильда Бригс». Пламя уже охватило его, заливая причал и окружающие постройки розоватым светом. Подойдя ближе, мы почувствовали, как на нас накатывает волна жара. Несколько матросов, спрыгнувших с борта, плыли по тёмной воде к причалу — их вылавливали полицейские. Матросы без лишних слов позволяли надеть на себя наручники, и на их блестящих лицах отражалось большее или меньшее облегчение — ведь им удалось спастись с горящего судна.

Мы протолкались к краю причала и встали футах в пятнадцати от судна баронессы, которое начало понемногу крениться, — огонь, видимо, добрался до просмолённой обшивки. Я гадал, на борту ли его владелица — возможно, она где-то в трюме, отданная на милость бушующего пламени. Если это так, стоит ли её жалеть? У меня не было ответа на этот вопрос.

Раздался громкий треск, сноп искр взмыл в воздух — подобно гигантскому пылающему кресту, грот-мачта надломилась и рухнула в воду. Облако пара смешалось со столбом дыма, который начало относить в нашу сторону. Палуба почти полностью была объята огнём. Точно зачарованные, мы следили, как ненасытное пламя постепенно охватывает всё судно.

А потом я вдруг увидел, что из плотной стены огня выскочил человек и начал пробираться к носу. Часто спотыкаясь, он продвигался вперёд, отчаянно лавируя между ярыми жёлтыми языками огня, которые так и норовили лизнуть его. Он замахал руками и что-то крикнул, но крик потонул в треске и глухом рёве пожара. Однако я узнал этого безумца, который тщетно пытался обогнать ревущее пламя. Это был Шерлок Холмс.

Холмс поспешно надел башмаки и, воспользовавшись трупом гигантской крысы как чудовищной ступенькой, дотянулся до крыши клетки и выбрался наверх по сломанным прутьям. Легко соскочил на пол. Всё это он проделал механически — мозг был занят мыслями, вопросами, переживаниями.

Да, тот факт, что гигантская крыса мертва, вызвал у него понятное облегчение, однако к облегчению примешивались новые тревоги. Как погибла эта тварь? Произошло это случайно или то была часть плана баронессы? И где теперь её выводок, который, по сути, представляет собой большую опасность, чем матка? А кроме того, Холмс так и не приучился убивать не терзаясь, даже если убивал в целях самозащиты. Он предпочитал, чтобы преступников настигало естественное правосудие, и верил, что в итоге оно настигает каждого.

Сыщик осмотрел оба тела. Один страж был мёртв. По расположению раны Холмс заключил, что пуля попала в сердце и смерть наступила мгновенно. Второй был ранен в живот, лежал без чувств, однако дыхание его было ровным. Придётся ему положиться на милость судьбы и на крепость своего организма. У Холмса не было времени залечивать раны врагов.

В первый момент он удивился тому, что на звуки выстрелов не сбежались другие приспешники баронессы, однако, поразмыслив, сообразил, что толстые стены и заколоченные досками окна просто заглушили шум. Второй вывод заключался в том, что, помимо двух стражей, других людей в здании не было. Остальные, по всей видимости, находились на борту «Матильды Бригс». Холмс понимал: чтобы подобраться к сердцу тайны, ему придётся попасть на это проклятое судно. Обыскав стражей, он обнаружил на поясе убитого кольцо с двумя крупными ржавыми ключами.

Потом он сунул в карман револьвер, подобрал откатившуюся в сторону винтовку и направился в дальнюю часть помещения. Ему довольно скоро удалось отыскать дверь, которая вела на пристань. Как Холмс и предполагал, она оказалась заперта, но один из ключей помог ему вновь выбраться во внешний мир. Выскользнув за дверь, Холмс запер её за собой.

Немного постоял неподвижно, вдыхая ночную прохладу, свежий, почти не загрязнённый воздух. Это помогло вернуть бодрость телу и изгнать из мыслей мрак, навеянный последними событиями в фабричном цеху. А потом, держась в тени, он прокрался до края причала, где на серых волнах Темзы покачивалась «Матильда Бригс», переименованная в «Цыганскую душу». Сперва ему показалось, что единственными источниками света являются два фонаря на главной палубе, однако, присмотревшись, Холмс заметил, что иллюминатор одной из кают светится тусклым янтарным светом.

По-прежнему держась в тени, Холмс добрался по причалу до борта. Приметил могучего стража. Тот стоял, привалившись к трапу, и курил трубку; весь его вид говорил о скуке и рассеянности. Холмс бесшумно скользнул ему за спину и опустил приклад винтовки на затылок. С тихим, жалобным стоном оглушённый моряк осел на палубу — трубка выпала из пальцев и скатилась с пристани в воду. Когда она коснулась поверхности, раздался тихий всплеск. Холмс оттащил тело подальше от круга света, набросил сверху брезент, чтобы скрыть его от глаз. Через несколько секунд он уже стоял на палубе «Матильды Бригс». Сильно было искушение начать с каюты, где горел свет, однако сперва требовалось осмотреть другую часть судна: трюм, где когда-то держали гигантскую крысу. Молодняк, скорее всего, находился именно там.

Планировку «Матильды Бригс» он изучил довольно неплохо — ведь именно здесь, на борту, он впервые увидел баронессу Дюбейк; было это после того, как его похитили. На судно он попал, находясь под воздействием наркотиков, а потом его загипнотизировали. Он помнил, как сидел напротив баронессы в каюте, ум туманили изнеможение, боль, а потом ещё и наркотики; тогда-то он и оказался в её власти. Её мелодичный голос и завораживающие тёмные глаза лишили его способности к сопротивлению. Она погрузила его в глубокий гипнотический транс. Отчуждённость всегда была барьером, которым он отгораживался от мира чувств и человеческих взаимосвязей, и барьер этот пал под мощным натиском этой женщины. Он поддался её наущениям — наущениям, которые стали его убеждениями. Привычная система ценностей пала. Его будто бы подвели к окну, открытому в мир, и показали новый дивный вид, исполненный свежих и ярких красок. Даже сейчас он содрогался, вспоминая об этом. Эта женщина одержала над ним победу, и не приди Уотсон с синьором Сальвини ему на помощь, он бы и по сей день оставался в её власти. От одной этой мысли на лбу выступил холодный липкий пот. На миг голова поплыла, в мозгу закружились опасные, неоформленные мысли. Он чувствовал себя выздоравливающим, к которому внезапно вернулась прежняя болезнь. Неужели причина неожиданной слабости — то, что она опять где-то поблизости? Немыслимо! Он этого не позволит. Холмс нетвёрдым шагом подошёл к лееру и принялся отчаянно хватать ртом холодный ночной воздух, изгоняя из головы все мысли о баронессе и о своей неудаче.

Потом он решительным шагом направился к трюму. Люк был зазывно открыт. Может, его уже ждут? Холмс крадучись спустился по узкому трапу и через двойную дверь вошёл в трюм. Внутреннее пространство было освещено единственным фонарём, свисавшим с потолочной балки в дальнем конце тесного, неуютного помещения. В свете фонаря ему удалось разглядеть клетку. Он подошёл ближе, задыхаясь от исходившей оттуда вони. Увидел и обитателей клетки, помёт гигантской крысы. Клетка была набита крысятами, каждый размером с небольшую собаку. Они были крупнее крыс, которых он наблюдал в «Мосту мечтаний», — те, по всей видимости, были первым, пробным выводком. Этот же выводок оказался, так сказать, полновесным. Всего в клетке находилось с полдюжины зверьков, однако, всмотревшись, Холмс понял, что по большей части они лежат неподвижно, раззявив пасти в беззвучном крике. Те крысы, что ещё оставались в сознании, корчились и повизгивали, медленно агонизируя, из глаз их сочилась слизь, а мерзкие тела были покрыты пустулами. Холмс понял: чума набросилась на её переносчиков. Природа совершила очередной кульбит, и болезнь теперь уничтожала тех, кто её распространял.

Несколько секунд Холмс стоял, заворожённый этой сценой, будто сошедшей с полотна Иеронима Босха. Он в полной мере сознавал горькую иронию случившегося. Вмешательства не потребовалось — естественные силы разрушили планы баронессы, а вернее, пути её пересеклись с потайными путями природы, которая, если жизни на Земле грозит уничтожение, всегда вступает в игру, дабы не дать живому исчезнуть. Гигантская крыса больше не грозит Лондону чумой; бедствие обрушилось на ту, что вынашивала чудовищный план. На ту или на тех — ведь и отвратительные твари, и страшная болезнь, переносчиками которой они являлись, были созданы искусственным путём, чтобы осуществить дерзкое преступное намерение. Однако творение преступников вышло из-под их контроля.

Шерлок Холмс стоял у клетки, в голове лихорадочно проносились все эти озарения, и он вдруг заметил, что смеётся. Тело сотрясалось от внезапного приступа веселья. Он знал, что причина тому — усталость, звон в голове и внезапное облегчение, но другим источником этого смеха было острое сознание горького комизма ситуации.

Отрывистый, пронзительный смех отскакивал от стен трюма.

— Я был бы премного обязан, если бы вы поделились со мной причиной вашего веселья.

Резкий настойчивый голос раздался из угла трюма, оттуда, где висела масляная лампа. Услышав его, Холмс немедленно смолк, палец сам собою лёг на спусковой крючок винтовки. Он узнал этот голос, хотя с обладателем его виделся лишь однажды.

— Да полно, будет вам стесняться. Поделитесь. — Голос прозвучал снова, приглушённый и равнодушный, можно было подумать, что обладатель его пьян или смертельно устал.

Холмс медленно повернулся лицом к говорившему: теперь он различал его силуэт в густой тени за масляной лампой. Тот, похоже, сидел на высоком табурете.

— Полагаю, вы вполне в состоянии постигнуть причины моей радости, Карсуэл. Несмотря на все уловки — ваши и вашей повелительницы, — силы, что превосходят вас своим могуществом, расстроили все козни, — проговорил Холмс спокойно, делая шаг в сторону скрытой тенью фигуры доктора Саймона Карсуэла.

Тот, в свою очередь, тоже рассмеялся. То был высокий, дребезжащий, безрадостный звук.

— Как возвышенно, — хмыкнул он саркастически. — Силы, что превосходят нас своим могуществом? Не надо втягивать в это Господа Бога, Холмс. Он ни при чём. Он там посиживает у себя на облаке и наблюдает, как мы, смертные, творим всяческие безобразия. Нет-нет. Не нужно поминать силы, что превосходят… что бы они там ни превосходили. Нас — и баронессу, и меня — сгубили невежество и профессиональная некомпетентность. Есть добрая старая поговорка: не играй с огнём… — Он хрипло, горько расхохотался. — Да, уж я-то точно обжёгся.

Карсуэл подался вперёд, свет лампы упал ему на лицо.

Увидев его черты, Холмс резко втянул воздух. Кожу покрывали тёмные волдыри, некоторые уже лопнули. Рот расширился за счёт распухших дёсен — именно поэтому голос и звучал так странно. В глазах доктора стояли слёзы.

— Вам не понадобится оружие, мистер сыщик. Через восемь часов я и так умру. Моих познаний достаточно, чтобы поставить диагноз. У меня, видите ли, чума. Я заражён чумой. — Он издал странный, диковатый смешок, говоривший об умственном расстройстве. — Боюсь, я утратил осторожность, — продолжал он. — Подошёл слишком близко, и одна из этих тварей меня укусила. А я-то думал, она уже сдохла. Так нет, издыхая, набралась сил и отомстила. Я тут же принял меры, однако было уже поздно. — Он прикрыл глаза, слёзы хлынули по исковерканному лицу. — Слишком поздно.

Холмс не находил слов. Он знал, что этот человек поставил свои знания и опыт на службу баронессе и её дьявольским планам, но подобной напасти нельзя было пожелать даже ему.

— Вы, надо думать, назовёте это божественным вмешательством. А на мой взгляд, виной всем чертовская неосторожность! Так что всем нам конец: и мне, и гигантской крысе, и её многочисленному потомству.

— А баронессе?

— А вот на это даже не надейтесь, мистер Холмс. Я-то думал, что вы, с вашим умом, уже догадались, что баронесса у нас неуязвима, как заколдованная. Она вышла из переделки, даже не запачкав платья.

— Вы были соратниками?

Карсуэл качнул головой.

— Я был для неё мелкой сошкой. Я понадобился ей, потому что обладал необходимыми познаниями. Я хорошо разбираюсь в инфекционных болезнях, а кроме того, у меня была слабость — азартные игры. Заманить меня в ловушку, не оставив иного выхода, кроме как выполнять все её указания, не составило ни малейшего труда.

— Вам поручили вывести этих чудовищных тварей и заразить их чумной бациллой.

— Умеете вы выражать свои мысли, мистер Холмс. Да, это сжатая, хотя довольно грубая и упрощённая версия истины.

— Но вы же могли отказаться. Финансовый крах — пустяк рядом с уничтожением тысяч ни в чём не повинных людей. И, небо свидетель, вы же врач. Вы дали клятву Гиппократа. Ваш нравственный долг — спасать жизни, а не губить.

— Мог ли я отказаться? А сами-то вы смогли ей отказать?

Холмсу нечем было ответить на этот выпад. Уж кому-кому, а ему следовало понимать, что любой, кто попадал в орбиту влияния баронессы, переставал быть себе хозяином. Все эти несчастные делались марионетками в её руках. Он подумал о Стэмфорде, как тот изменился, как мало в нём осталось человеческого. Карсуэл завербовал его в качестве помощника для экспериментов над крысами, пообещав, что погасит все его долги и станет щедро платить за услуги. Стэмфорд, плохо понимая, во что ввязывается, согласился. А потом познакомился с баронессой, и воля его больше ему не принадлежала. По сути, в этой истории не было ни единого злоумышленника, кроме самой баронессы. Остальные же были её рабами — включая, на некоторое время, и самого Холмса.

Мысли его прервал Карсуэл: попытавшись встать на ноги, он вскрикнул от боли. Холмс инстинктивно рванулся к нему.

— Не приближайтесь! — вскричал умирающий. — Я несу смерть, как и эти крысы! — Он снова усмехнулся, звук вышел булькающий, со всхлипом, он сотряс всю грудную клетку. — Я теперь последняя угроза, Холмс. Гигантская крыса и её отпрыски мертвы, из всей когорты ваших врагов остался я один. Так что особо вам тревожиться не о чем: всего лишь заражённый, умирающий человек. Вот, взгляните.

С этими словами Карсуэл качнулся вперёд и схватил масляную лампу, чтобы поднести к лицу, однако рука соскользнула, лампа упала на пол. Она тут же разлетелась вдребезги у его ног, масло и пламя вырвались на свободу, разбежались по полу, пожирая всё на своём пути. Сухие балки стали лёгкой добычей огня, и через несколько секунд всё вокруг запылало. В самом сердце ревущего пламени стоял Карсуэл. Холмс увидел его застывший силуэт в обрамлении трепещущих жёлтых языков. Затем, издав последний булькающий звук, Карсуэл рухнул на пол и исчез в снопе искр, его скрыла оранжевая завеса жара.

Холмс не успел заметить, как пламя окружило его. Дверь, ведущая наружу, уже пылала. Холмс понимал: действовать нужно быстро, иначе он разделит судьбу Карсуэла. Бросив винтовку и обмотав голову пальто, Холмс помчался по огненному туннелю и выкарабкался на палубу. Хватив ртом воздуха, сыщик почувствовал, что за спиной кто-то есть. Он быстро обернулся и едва успел разглядеть кулак моряка, летевший ему навстречу. Отреагировать было уже невозможно. Кулак въехал ему в подбородок, в голове вспыхнул яркий свет. Покачнувшись назад, Холмс упал на палубу и ударился головой обо что-то твёрдое. Виски сжала тупая боль, перед глазами всё поплыло. А потом Шерлок Холмс потерял сознание. Огонь же уже выбирался из трюма, дабы полностью завладеть «Матильдой Бригс».

Когда через несколько секунд Холмс пришёл в себя, судно пылало. Языки пламени не успели добраться лишь до носа. По возможности обороняя от огня открытые участки кожи, Холмс отчаянными зигзагами помчался по палубе к своей цели. Стремительность бега позволяла ему прорываться сквозь обжигающие языки пламени. Взмыв по уже занявшимся ступеням, он достиг носа — и тут же перед ним встала огненная стена. Ни на миг не заколебавшись, он прыгнул сквозь неё, как прыгают, прорывая завесу.

Оказавшись у леера на самом носу, Холмс увидел внизу, на причале, какие-то смутные фигуры. Может, это ему кажется? Кто это? Уотсон? Майкрофт? Лестрейд? Жар застил зрение. Холмс крикнул, помахал им. Потом за спиной с грохотом рухнула горящая балка, напоминая, что медлить нельзя. И тогда он прыгнул с носа судна в тёмные речные воды.

— Дорогой Уотсон, я, право же, цел и невредим. Не переживайте вы так. Да, я промок и слегка обжёг ладони. Всего-то. Сухая одежда, добрая порция спиртного — и я буду в полном порядке. — С этими словами Шерлок Холмс развернулся и направился к себе в спальню. — Я скоро вернусь! — крикнул он через плечо. — А вы, Уотсон, тем временем предложите нашим гостям что-нибудь подкрепляющее, а мне налейте бренди, да побольше, очень вас прошу.

После того как мы вытащили Холмса из воды и «Матильда Бригс» прямо у нас на глазах, всё ещё пылая, бесславно пошла ко дну, мы вместе с Майкрофтом и Лестрейдом вернулись на Бейкер-стрит — инспектор оставил Лэньона руководить завершающей стадией операции. Холмс наотрез отказался рассказывать о своих приключениях до того, как он «сядет у собственного камина и переоденется в сухое».

Когда за моим другом захлопнулась дверь, Лестрейд — куда менее гневливый, чем в начале нашей экспедиции, — позволил себе суховато усмехнуться.

— Удивительный он человек! — воскликнул инспектор, недоуменно покачивая головой. — Не буду скрывать, иногда его поведение доводит меня до полного бешенства, однако он всё-таки изумителен.

Майкрофт исподтишка заговорщицки подмигнул мне, отмечая эту внезапную перемену взглядов.

— Кажется, кто-то тут говорил про бренди, — произнёс он бодро, чтобы прервать неловкое молчание, которое повисло после внезапного панегирика Лестрейда.

— Да-да, конечно, — сказал я, доставая графин и бокалы.

Холмс вернулся минут через десять. Волосы его были аккуратно зачёсаны назад, лицо спокойно, и вообще у него был вид человека, у которого нет никаких забот. Он завернулся в свой старый халат мышиного цвета, взял бокал с бренди, который я поставил для него на стол, и, удовлетворённо вздохнув, опустился в кресло у камина. Мы ждали, когда он заговорит.

— Как вы, наверное, уже поняли, джентльмены, — начал он наконец, но не раньше, чем зажёг свою трубку, — угрозы, которую представляла собой гигантская крыса, более не существует. Опасность Лондону более не грозит.

— Аминь, — откликнулся Лестрейд.

— Мне кажется, Шерлок, пора бы тебе нам рассказать, что приключилось нынешней ночью, — сказал Майкрофт.

— Разумеется. История странная, но рассказывать её легко. Уотсон, а вы бы записали подробности, пока они ещё свежи в моей памяти.

Я кивнул и потянулся за карандашом и записной книжкой.

— Полагаю, Уотсон уже поведал вам, как нам удалось обнаружить, где прячут гигантскую крысу.

Наши посетители согласно кивнули.

— Тогда я начну с того момента, когда сегодня вечером добрался до Соломон-роуд.

Примерно полчаса мы сидели с открытыми ртами, пока друг мой пересказывал свои приключения — с момента, когда он обнаружил тайный вход во владения типографской компании «Орёл», до своего разговора с Саймоном Карсуэлом и спасения с горящего судна.

Закончив рассказ, Холмс заново наполнил свой бокал, а мы же остались сидеть, переваривая услышанное и пытаясь понять, какие последствия из него проистекают.

— Ты уверен, что это был единственный выводок гигантских крыс в столице? — спросил Майкрофт.

Холмс кивнул.

— Уверен. Нет ничего, что свидетельствовало бы об обратном. И убеждён: в противном случае Карсуэл бы обязательно про них упомянул. Да если они и существуют, всё равно уже погибли.

— Так опасность миновала?

— Да.

Когда Холмс произнёс это слово, на лице его брата засияла улыбка.

— А баронесса? Нам что, смириться с тем, что она ушла от наказания?

Этот нелицеприятный вопрос задал Лестрейд.

Прежде чем ответить, Холмс несколько секунд смотрел в огонь.

— Можете, конечно, расставить посты в портах, однако я полагаю, что она уже покинула страну. В Англии у неё теперь земля горит под ногами. Полагаю, она перекочевала на новые пастбища.

— Выходит, мы её упустили!

— Боюсь, что пока да.

— Ну так для меня получается, что пряник-то несладкий, мистер Холмс. Знать, что эта женщина остаётся на свободе, пусть даже и где-то далеко, что она станет по-прежнему строить свои дьявольские козни… — Инспектор уныло покачал головой.

— Да, было бы куда приятнее, если бы она попалась в наши сети. Такой финал был бы куда предпочтительнее. Но увы, — ответил Холмс.

— Попадись она мне в руки…

— Так нынче вечером она, почитай, и попалась, Лестрейд, а вы её отпустили.

— Это вы о чём?

На губах Холмса показалась лёгкая улыбка.

— Когда мы возвращались на Бейкер-стрит, вы упомянули старика, которого я послал показать вам, где находится потайной вход в типографию.

— Ну, верно.

Холмс наклонился к Лестрейду:

— А я никого не посылал.

Лицо Лестрейда озадаченно сморщилось, а потом челюсть буквально отвалилась от изумления.

— Вы хотите сказать, что этот старикан…

— Был баронессой. Вот именно. Не забывайте, она когда-то подвизалась на сцене. Бежать, переодевшись в мужское платье, — что может быть удобнее? Она знала, что я напал на её след и что рано или поздно явится и полиция.

— Но что заставило её помочь нам? — удивился я.

— Полагаю, она просто решила позабавиться, а кроме того, выгадала бесценное время. Пока вы с констеблями штурмовали типографию, она сумела ускользнуть.

— Чтоб я провалился! Мне стоило только руку протянуть и защёлкнуть наручники на этом… на ней.

— Она женщина умная и находчивая, однако, по счастью, нашими усилиями и стараниями матушки-природы все её махинации завершились ничем.

— Да, тут есть за что быть благодарными, — заметил Майкрофт, поднимая своё грузное тело из кресла и потягиваясь. — Ну, лично я более чем готов отойти ко сну. День выдался долгим и суетным, однако, по счастью — и по большей части благодаря тебе, Шерлок, — всё кончилось как нельзя более удачно. — Он схватил руку брата и горячо её пожал.

Потом своё слово сказал и Лестрейд:

— В начале сегодняшнего вечера я какими только словами вас не поминал, мистер Холмс. А вы, надо же, опять вышли победителем.

Холмс улыбнулся Лестрейду, тепло и дружественно.

Через несколько минут мы с Холмсом остались вдвоём в своей квартире на Бейкер-стрит. Он выколотил трубку в камин, положил на каминную полку. Отодвинув занавеску, выглянул на улицу, поднял глаза к небу.

— Заря занимается, Уотсон. На востоке проглянул свет. Вы как, обойдётесь без сна ещё несколько часов? Прежде чем закрывать это дело, осталось дописать последнюю главу.

Минут через пятнадцать мы вышли из дома на объятую тишиной Бейкер-стрит. По небу уже разливался румянец зари.

— Кэбы в такую рань редкость. Боюсь, придётся прогуляться до Оксфорд-стрит, там нам, может, и повезёт, — сказал Холмс, беря меня под руку.

Его предсказание сбылось. Мы почти дошагали до Мраморной арки, и только там нам попался свободный экипаж.

— Поездка предстоит дальняя и выгодная, — заявил Холмс сонному кэбмену, доставая из кармана пригоршню соверенов.

Завидев золотые монеты, возница встрепенулся. Одной рукой учтиво дотронулся до своего потёртого цилиндра.

— Куда едем, сэр?

— В Кент, в окрестности Бекнема.

— Ого!

— Согласны?

Кэбмен покосился на монеты, которые Холмс по-прежнему держал на виду.

— Поехали, сэр.

— Это нельзя назвать неопровержимым дедуктивным выводом, — объяснил Холмс, когда мы тронулись в путь. — Однако теория моя основана на всех тех уликах, которые имеются в моём распоряжении, а также на том немногом, что я знаю о характере баронессы. Я много раз говорил вам, что никогда не гадаю, и в данном случае это тоже не догадка. Однако очень на неё похоже. — Он сухо усмехнулся.

— Так вы знаете, где находится баронесса?

Холмс пожал плечами.

— Поживём — увидим.

— А куда мы едем?

— За время моего краткого, но поучительного знакомства с баронессой я успел понять, что она холодная женщина, не способная к любви. В её ледяном сердце нет места для сострадания, дружбы, симпатии, привязанности. Люди для неё пешки, которые она перемещает по доске, повинуясь единственно своей прихоти. Этот шантаж при помощи гигантской крысы доставлял ей удовольствие прежде всего тем, что давал возможность подчинить себе не просто группу людей, но всё британское правительство и всё население огромного города. Деньги, которые можно было из этого извлечь, не так уж много для неё значили. И всё же, всё же… даже в самом каменном сердце есть слабое место. Было одно существо, которое она любила, даже обожала, верно, Уотсон?

— Пантера!

— Пантера, её любимая ручная пантера, которую она похоронила с любовью и со всеми почестями, с какими погребла бы собственное дитя. Пантера была диким опасным существом — как и сама баронесса. И её баронесса любила.

— Так мы возвращаемся в Кресент-лодж.

— В Суррее.

Оказалось, что двери Кресент-лодж не заперты. Сжимая в руках револьверы, мы вошли в дом — шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

— Кто-то здесь недавно побывал, — прошептал Холмс, указывая на следы влажной грязи на полу коридора. — И уж полиция бы точно не оставила дверь открытой после вчерашнего налёта.

Мы продвигались по дому. Было ясно, что Холмс направляется в оранжерею. В здании стояла жутковатая тишина. Казалось, сам дом затаил дыхание. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум наших шагов и шорох одежды. Когда мы дошли до дверей оранжереи, я заметил, что Холмс замялся — раньше с ним такого никогда не случалось. И я догадывался, в чём дело. Он прекрасно понимал, что, если баронесса там, ему снова придётся сопротивляться её непреодолимой силе, и даже сейчас у него не было уверенности, что он выйдет победителем.

Потом, с мрачной решимостью на лице, он отворил дверь, и мы вошли.

В дальнем конце оранжереи, у окна, выходившего на лужайку, где была похоронена пантера, спиной к нам сидела женщина. При нашем появлении она не двинулась с места. Не пошевелилась и когда мы приблизились, продолжая смотреть на могилу огромной кошки.

Холмс мягко положил руку ей на плечо, и она медленно обернулась. Мы оба опешили: то была не баронесса. Собственно, я никогда раньше не видел эту женщину. Она была молода, лет двадцати пяти, со свежим цветом лица. В глазах Холмса мелькнули удивление и разочарование, но он сразу же овладел собой.

— Мистер Холмс? — произнесла юная дама нежнейшим голосом.

— Да, это я, — ответил мой друг.

— У меня для вас письмо.

Она достала из складок платья длинный белый конверт, на котором стояло имя Шерлока Холмса.

Холмс взял конверт, вскрыл, прочитал записку. У него вырвался странный полувздох-полустон. Дочитав, он ещё долго держал письмо в пальцах, разглядывая чёткий почерк, — будто ожидал узнать по нему что-то ещё. Потом передал письмо мне. Я прочёл:

— Какая поразительная женщина! — пробормотал я, подходя к своему другу, который стоял у окна, устремив взгляд на могилу пантеры.

На могиле лежал огромный букет красных роз, на нежных лепестках всё ещё блестела утренняя роса.

— Согласен. Могу лишь повторить её слова: «Какая жалость, что мы — игроки противных сторон».

— Какое невероятное дело, Холмс.

Несмотря на все усилия Скотленд-Ярда, который привлёк к расследованию своих коллег на континенте, обнаружить следы баронессы так и не удалось. Можно подумать, она просто растаяла в воздухе.

Через неделю после нашего последнего визита в Кресент-лодж нас с Холмсом пригласили отужинать на Даунинг-стрит, где премьер-министр лично выразил нам благодарность за ту роль, которую мы сыграли в расследовании. К этому моменту Холмс уже был занят другим делом и весь вечер вёл себя чрезвычайно рассеянно.

С Элис Меллор мы виделись ещё лишь один раз. После этой истории она взяла месячный отпуск, а потом вернулась на работу в Барт. И вот однажды мы встретились в кафе неподалёку от лечебницы выпить по чашке чая. Элис по-прежнему казалась усталой и нервной — было ясно, что участие в нашем расследовании стало тяжёлым испытанием для её нервов. Ей, похоже, было со мной неловко, а я чувствовал свою вину — ведь я, пусть и косвенно, стал причиной того, что на её жизнь упала страшная тень. Элис сказала, что подумывает оставить работу и перебраться к дочери. Впоследствии я узнал, что она всё же осталась в лечебнице и продолжала с прежней добросовестностью и беззаветностью выполнять свои обязанности.

Я, как мог, пытался вытеснить эту историю на периферию сознания. Однако я знал, что рано или поздно всё-таки изложу её на бумаге, хотя бы даже для того, чтобы изгнать из сердца тёмные страхи, которые время от времени всё ещё посещают меня по ночам. И в этих кошмарах я вновь оказываюсь в жарком, тёмном, душном трюме; я слышу клацанье когтей, ощущаю зловонное дыхание; вновь и вновь я оказываюсь один на один с гигантской крысой с острова Суматра.

Так себе, понемножку (фр.).

Пиратский берег — портовый район Сан-Франциско, обязанный своим названием буйным нравам его обитателей.

Никогда не отчаивайтесь (лат.).