Первую книгу для детей Хейно Вяли выпустил в 1957 г. С тех пор на родном языке и в переводе на русский издано более десяти книг писателя.
Хейно Вяли родился в 1928 г. в Таллине. После службы в армии работал в газете, затем — в сатирическом журнале «Пиккер», «Хейно Вяли в своем творчестве — ярко выраженный «мальчишеский» автор, — пишет В. Бээкман, — в его книгах открывается красочный мир захватывающих приключений, смелых поисков, игр».
Сборник «Колумб Земли Колумба» составлен из произведений, написанных в разные годы.
1.0 — создание файла (com2)
Антсу показалось, что он только едва задремал, когда в изголовье затарахтел будильник. Не раскрывая глаз, Антс накрыл его ладонью. И продолжал спать.
Он спал и не спал. В каком-то полусне, в неясном сновидении звон продолжался, пока мальчик — куда же денешься от назойливого тарахтения — не открыл глаза.
Сквозь верх палатки пробивался свет нового дня. «Цвирк-цвирк-цвирк…» — цвиркала над головой какая-то птица. Антс бросил взгляд на друзей. Март при каждом вдохе и выдохе свистел носом. Юло полураскрылся и говорил во сне. Ночью он был беспокойным соседом.
Антс затяжно зевнул. И сопение Марта, и сонное бормотание Юло не побуждали вылезти из постели. Воздух был прохладным, и тем приятнее было тепло под одеялом. И так ли уж всерьез шел вечером разговор о рыбалке? Разговор разговором, но ведь известно, что предприятие, которое вечером казалось таким заманчивым, утром не обязательно должно выглядеть так же.
«Цвирк-цвирк-цвирк…» — пела птичка свою песенку, и песенка эта звучала, как звон бубенчика. Ее сопровождал разноголосый хор. Антс снова зевнул — наверно, он снова чуть вздремнул — и, поднявшись, сел. Хотя надоедливый звон будильника не помешал ему снова вздремнуть, удовольствие от сна было испорчено; но если немножко подумать, то в такой излучине реки… «В такой излучине люди вытаскивают из воды килограммовых окуней!» — объявил Антс вчера вечером. А это было сказано не просто так, ради красного словца. И напрасно Юло скалил зубы — он ведь сам нигде рыбы не видел, кроме как на столе в кухне.
Раннее пробуждение и подъем чем-то напоминают вхождение в прохладную воду. Сначала пробуешь воду пальцами ноги, долго сомневаешься на берегу, но затем разом бросаешься в воду и получаешь массу удовольствия. Антс решительно отбросил одеяло, схватил сложенную в кучку одежду и вылез из палатки.
Утро было прохладным и светлым, небо ясным, каким-то особенно ярким и воздушным. Антс поискал глазами солнце — его не было. Еще не встало. Росная трава щекотала пятки. Последние остатки сна исчезли из глаз.
— О-хо-хо-хо-хо-хохо-оооо! — воскликнул вдруг Антс, набрав полную грудь воздуха. Из куста с шумом выпорхнула птица. Эха не было! И хотя ничего больше слышно не было, Антсу показалось, что утро звенит, словно хрусталь. Эх, вы, там в палатке, сколько чудес прохрапели мы по утрам!
Одежда отсырела, но не была неприятна. Антс взял приготовленные с вечера удочку и коробочку с червями. От его ног на зеленой росной траве осталась темная полоса.
Край неба засветился желтовато-зеленым. Всходило солнце.
«Из-за леса поднялось пурпурно-красное солнце…» Подобными цветистыми фразами Антс не раз начинал домашние сочинения, хотя и не имел точного представления, какой именно оттенок красного называется пурпурным. И восхода солнца из-за леса Антс никогда еще не видел собственными глазами. Даже зимой не видел, нельзя же считать восходом появление солнца высоко в небе из-за дома напротив.
Солнце всходило. Самого его еще не было видно, но на реке творились чудеса. Только что тусклый и молочно-матовый туман над водой сделался серебристым… золотистым… розовым… Свернув в излучине, река, казалось, текла прямо в солнце. Туман тоже тек и струился и начинал ярче светиться. Антс завороженный стоял в излучине реки и смотрел так, что глазам стало больно. Затем солнечное тепло коснулось его лица.
Антс двинулся дальше по мокрому от росы берегу. Он вспомнил, что много раз читал о радужно поблескивающих бриллиантах росы. Их не было. Не было и в помине. Это изумило его, но еще больше обрадовало. Это ведь было открытие; и утро безо всяких там бриллиантов было неописуемо богатым и красивым…
На прибрежные ирисы опускалась голубокрылая стрекозка. Поплавок весело плюхнулся в воду. «Ни пуха ни пера!» — пожелал ему вслед Антс.
Поплавок долго неподвижно торчал над поверхностью воды. Ну да, ведь большой окунь — это не какой-нибудь плот-веныш, который бросается на каждую крошку. Большой окунь сначала изучит наживку со всех сторон, посмотрит и подумает, но уж затем как клюнет…
Поплавок вздрогнул, вздрогнул и удильщик. Поплавок вздрогнул снова и медленно ушел под воду. Ну ты подумай, так и есть, окунь клюнул! Серебристая рыбка сверкнула в воздухе. На мокрой траве билась плотвичка, чуть побольше пальца.
— Ах ты, шельма, червяка начисто сгрызла! — ворчал Антс, но глаза его смеялись. Зря Юло вечером скалил зубы, совершенно напрасно. Ведь и эта плотвица не безмозглая дура, тут нужен человек, знающий дело. И коль есть плотвичка, и не такая уж крохотная, то будет положен рядом с нею и порядочный окунь!
Вокруг поплавка снова возник маленький водяной круг. И на поплавке, танцующем в центре расходящихся по воде кругов, замкнулся теперь для Антса весь мир, вся неповторимая прелесть утра.
— О-го-го-го-го-о-о-оу! — донеслось со стороны палатки.
Тупицы! Разве может рыбак, сидящий с удочкой на берегу, откликнуться!
Откликаться и не потребовалось. Вскоре оба приятеля были на берегу реки. В плавках, с полотенцами на шее, загорелые, как дачники.
— Проснулся все-таки? — изумился Март.
— Ты хоть поспал немного? — спросил Юло.
Ну и чудаки! Вот сейчас бы и клюнул большой… До чего было бы здорово! Словно по заказу, дрогнул поплавок. Серебристая добыча промелькнула в воздухе.
— Гляди, гляди, какой подходящий парень! — удивился Юло барахтающейся на берегу плотве, хотя это и не был ни какой парень, а вполне обычная малявка. — Ну что ты скажешь, а?
Рыбак только кашлянул.
— Одиннадцать штук. И в том числе четыре окуня, — пересчитал Март лежащий в траве улов. — Приличная рыба для ухи, словно на подбор. Да-да!
Что может ответить на это рыбак? И ведь верно — рыба для ухи не должна быть крупной. Большую рыбу хорошо жарить, а в походе где возьмешь для этого сковороду? Да и нет у жареной рыбы того смаку.
— Нечего рассуждать, разводим огонь, и рыбу в котелок! — взял на себя руководство Март. — Ты, Юло, займись костром, а я схожу за посудой.
Вскорости на берегу реки тянулся к небу дымок.
— Прямо вверх поднимается, будет хороший день, — утверждал Март.
Теперь с удочкой сидел Юло. Ну, да это не так просто — мол, насади червяка на крючок и вытаскивай рыбу. Не так это просто. Но Антс не стал объяснять Юло, лишь заметил:
— Пожалуй, придется сматывать удочки. Время клева уже прошло…
И это, конечно, было правильно.
— Уху можно варить несколькими способами, — поучал Антс Марта и тер спину полотенцем. До чего же все-таки приятно, когда можно вволю побарахтаться в утренней реке. Особенно если с восхода солнца был занят делом, и в результате рыба в котелке, уха уже кипит и самое время снять пену.
— Жаль, укропа нет. Да и два-три перышка лука не помешали бы, ну, да ладно…
Уха действительно получилась добрая, хотя и не было под руками укропа и лука…
— Долго спим, мужики! — говорил Антс, хлебая уху. — А жизнь проходит. Однажды посмотришь и задумаешься, что же познал ты в жизни? Ничего!
Да, они уже вовсе не дети!
— Настоящий путешественник с восходом солнца на ногах, — закончил Антс свою мысль.
Уха была довольно-таки горячей, и приходилось подолгу дуть на ложки. Попробуй при этом еще разговаривать.
— Конечно, утро — вещь красивая! — подтвердил наконец Юлой нацелился глазами на реку, край леса и ясное небо.
— Место для привала мы выбрали удачно, — заметил Март.
Мальчишки дули на ложки и молча хлебали. Это было приятное содержательное молчание. Такое молчание иной раз может сказать больше, чем слова.
Когда ложки заскребли по дну котелка, Юло вздохнул, облизал свою ложку и сказал:
— Такой ухи всегда мало.
запел Юло.
дружно подтянули хором Антс и Март.
Через тропинку шмыгнула ящерица. «Чах!.. Чах-чах…» — поприветствовала их белка с верхушки ели и по-дружески кинула шишку. По узенькой ленточке тропки между стеблей брусники и вереска вереницей тянулись муравьи. Пахло мхом и смолой.
Лес кончился, и тропа пошла через покосы.
Цвели ромашки. Над головами мальчишек кувыркался в воздухе роскошный адмирал. Воздух был наполнен запахами трав и жужжанием букашек.
Они вышли уже на дорогу среди полей. Впереди виднелись прячущиеся за деревьями красные и белые крыши строений фермы.
Из-за поворота выехала лошадь, запряженная в телегу. Вожжи держал мальчишка одного возраста с путниками. Кепка его была лихо сдвинута на затылок, а большой чуб из-под кепки падал на глаза. Мальчишка, голый до пояса, стоял в телеге, расставив ноги, как матрос на палубе.
— Здорово! — заметил Юло.
— Тпруу! — произнес Март, когда лошадь приблизилась к ним. У Марта было озорное настроение.
Лошадь остановилась.
Антс ткнул Марта в бок: что это ты задумал? Возница прищурил глаза и сплюнул на дорогу. Черт побери! Ну как тут настоящему мужчине не выйти из себя! А незнакомцы выглядели весьма растерянно — тот, кто тпрукал, растерялся, видимо, больше других. Возница сплюнул еще раз, посмотрел на трех путников как на пустое место и крикнул:
— Но-о!
Телега заскрипела.
— Эй, послушай, остановись! — К Марту вернулся дар речи. — Здравствуй! Силы в работе!
Заварил кашу, самому придется и расхлебывать! Но пусть этот Антс со своими плотвичками не слишком воображает.
— Тр-р!.. — ответил мальчишка с телеги и натянул вожжи.
— Ты ведь местный, верно? — сразу же спросил Март.
— А то как же, — бросил возница и на всякий случай снова сплюнул.
— Славный у тебя мерин! — похвалил Март и потрогал пальцем шею лошади.
— Это кобыла, — заметил возница и усмехнулся. — А вы вроде бы городские?
— Конечно! — подтвердили все трое. — Путешествуем.
— Удочки тоже с собой?
— Встретились бы утром, угостили бы ухой, — сказал не без сожаления Антс.
— Мы тут больше увлекаемся спиннингом, — без промедления ответил житель деревни.
— Вот что, старик, — повернул Март разговор в другую сторону. — Мы ведь не зря тебя остановили. Как у вас в колхозе… ну, скажем, если бы кое-кто захотел немного поработать?..
— Да-а? — протянул возчик и оценивающе поглядел на троих путников. — Бригадир остался сейчас возле конторы… Распределяет работу. Контора вон, видите, та дальняя крыша. Валяйте поскорее туда…
— Ну, спасибо, что указал, — поблагодарил Март. — Не зря остановили. Будь здоров!
— Но-о, Леди, но-о!
Все тронулись с места, но тут возчик еще раз остановил лошадь и крикнул, полуобернувшись:
— Если станет долго раздумывать, вы скажите, что Эльмар рекомендовал. Сын Тыниса. Именно так и скажите!
— Будь здоров! Скажем, если потребуется!
— Как ты эту работу себе представляешь? — допытывался Юло у Марта, когда телега снова покатилась. — Ты это серьезно?
— «Серьезно»! — передразнил Март и взглянул искоса на Антса. — Интересно, кто это работает в шутку? Да и жизнь состоит не только из того, что вылезешь посреди ночи из палатки и… Надо все-таки открытыми глазами…
Хе-хее! Насчет работы это было чертовски здорово придумано и сказано!
К сожалению, Антс не отреагировал на подначку.
— Неплохая идея, — сказал он. — Знатоки походов говорят, что так всегда делается.
«Задним умом все крепки!» — подумал Март, но не сказал ни слова. Насвистывая, ребята продолжали путь.
— Вот бы попасть куда-нибудь, где сено сгребают, — вдруг принялся рассуждать Юло. — Там, известно, как раз стог не готов. А вдруг с неба как польет… Ну, вот тогда бы броситься на помощь… Вот было бы здорово!
— Небо ясное… — Март поглядел вверх. Добавил обнадеживающе: — Но днем может нагнать грозовых туч, да.
— А может, получим какую-нибудь работу с лошадьми, — рассуждал Антс. — Пустишь рысью, а сам стоишь в телеге…
— «Стоишь в телеге»! — презрительно произнес Март. — Вот когда сидишь на жнейке и трусишь рысью…
Бригадир, сутулый сухопарый мужчина, действительно оказался возле конторы. Нельзя сказать, чтобы он особо обрадовался или изумился появлению трех неожиданных помощников.
— Значит, пришли понюхать, как пахнет хлеб? — подвел он итог словам ребят. — Ну, дело стоящее! — И, прищурившись, задумался.
Из конторы проворно вышла женщина.
— Эй, Анни! — окликнул ее бригадир. — Ты там все жаловалась… Видишь, тут трое мужчин просятся на работу.
Торговались не долго. Три туриста поплелись следом за Анни в сторону тех самых крыш, которые они видели с дороги.
Анни была уже немолода, но шагала прытко, как девчонка. Мальчишкам пришлось поднапрячься, чтобы не отставать. Им не терпелось поподробнее узнать о своей работе, но уста Анни ничуть не уступали в проворстве ее походке. Она говорила, не оставляя просвета, куда можно было бы вставить вопрос.
— Вот тут и есть моя служба и мои владения, — сказала она мальчишкам, вводя их в большой коровник.
— Как зимний теннисный корт! — изумились ребята, из конца в конец осмотрев все помещения коровника.
Анни возилась с молочными бидонами. Молоко было жирное и холодное, и мальчишки могли пить его сколько хотели. Когда молоко перестало интересовать будущих работников, Анни энергично поправила косынку.
— Ну, мужское войско, поговорим по-свойски.
— Полоть? — разочарованно протянули они в поле за коровником.
— Полоть, полоть, — гордо согласилась Анни. — Так и получаются эти большие надои. Все удивляются и хвалят, мол, Анни Анумяэ да Анни Анумяэ… Если есть свободная минута, прихожу сюда полоть, но две руки — это только две руки…
Казалось, это обычная и много раз виденная во время похода кормовая свекла. Здесь ботва ее была большой, мясистой, словно у каких-то странных тропических растений. Из-под одного такого «тропического» пучка выбежал жук-навозник, взобрался на комок земли, лежавший с краю грядки, и вместе с ним покатился вниз. Молниеносными поворотами туловища туда-сюда жучок огляделся, покрутил усами и помчался вдоль канавки между бороздами.
Март лег на живот и взирал на свою борозду снизу. До чего же этот мир выглядит чудно, если смотреть на него так близко от земли!
Юло распрямил горящую спину и растянулся рядом с Мартом. Он тоже прошел свою борозду до конца.
Было хорошо лежать так с натруженной спиной среди зеленых всходов и полевицы.
«Пошел бы теперь дождь, — хмуро, с надеждой подумал Юло, пройдя половину борозды. — Только бы пошел! Может лить хоть до вечера! Как из ведра!..» Он вынашивал такую надежду, но на небе с утра не было даже намека на облачко. «И хорошо, очень хорошо, что теперь дело обстоит именно так», — рассуждал Юло, лежа возле грядки.
Жук-навозник повернулся и засеменил по дну канавки назад.
«Ну и чудак! — усмехнулся Март. — И куда же в самом деле торопиться этому навознику? А ведь кажется, что ему всегда ужасно некогда!»
О проблеме торопливости навозного жука Март размышлял довольно долго, но в результате ничего умного не выдумал, да и сам жук пропал из виду. Но все же какие только мысли не приходят человеку в голову!
— Здорово пахнет! — восхитился Антс, подсаживаясь к приятелям. Март и Юло потянули носами воздух. Антс засмеялся. — Да, запах почувствуешь, когда выдираешь сорняки из земли, под травой почва сырая.
— Почва! Да при чем тут почва… — заспорил Март. — Пахнет потому, что, когда выдергиваешь, повреждаешь стебель. Потому и пахнет.
— Почва пахнет! Земля!
— Земля! Пахнет земля, как же!
— Но, вишь, пахнет все-таки!
— Это ты, парень, где-то вычитал, — вставил Юло. — Ничуть земля не пахнет!
— Да, вычитал, — подтвердил Антс. — И пахнет тоже! Спор кончился тогда, когда мальчики снова принялись за прополку. И — ну что ты скажешь! — Антс был прав. Земля действительно пахла. Густо, усыпляюще, приятно. И трава тоже пахла. Остро и совсем по-иному. Но еще пах и воздух, но уже иначе, по-третьему.
— Ну, нет!.. — начал Юло. Однако сказать было нечего.
Антс разулся. Земля была рыхлой, сырой и прохладной. Приятно щекотала подошвы.
— Жаль, что не сразу догадались! — сожалел Юло, когда он и Март тоже разулись.
Рыхлая земля пахла и щекотала подошвы, но в спине, которой приходилось столько нагибаться, поселилась жгучая боль.
Об этом не говорили. Но испытали совсем особое ощущение, когда позволили себе очередную передышку.
Юло лег на землю и глядел в небо. Оно оставалось по-прежнему ясным, и это, конечно, было хорошо. Только солнце словно бы не двигалось под куполом неба, хотя борозды были довольно длинными. Очень даже длинными. За то время, пока начисто повыдергаешь сорняки с такой борозды, солнце должно бы продвинуться на добрый шаг вперед. Но выходит, что… Вот так история!
К тому же, как казалось Антсу, борозды были проведены тут немного неправильно. Если бы это зависело от него, он велел бы сделать борозды поперек. Так бы они были гораздо короче. Для прополки совершенно безразлично, как они проведены, и тем более надо было бы их провести именно поперек.
«Погоди-ка, братец! — усмехнулся Март про себя, когда они в очередной раз сделали передышку и задумчивые глаза Антса бродили по бороздам. — Я этого так не оставлю, еще по одной борозде назначу каждому!»
Но Антс смотрел на борозды и молчал как рыба.
— Что ты их рассматриваешь? — спросил Март.
— Смотрю, — ответил Антс. — Довольно большой участок пропололи.
— Ну и что?
— А что должно быть? Да просто приятно посмотреть, вот и все!
Это было верно сказано. И прополотые борозды рядом с другими действительно смотрелись славно.
— Ну, спина-то, наверно, горит? — немного погодя догадался спросить Март у Юло.
— Да ты и по себе знаешь.
— Ну конечно! — огрызнулся бригадир. — Давайте шевелите руками!
Солнце висело уже довольно низко над горизонтом. Ребята пололи последнюю борозду. Правда, Анни сказала, что проходить ее до конца не стоит, потому что уже почти вечер и еда у нее готова, пусть оставят как есть.
— Работа должна выглядеть красиво! — ответил бригадир Март.
Бесконечно длинной была эта последняя борозда. Но пололи ее с таким весельем и азартом, какого, пожалуй, не было, когда они приступали к первой борозде. И прополотые борозды — а их набралось все-таки довольно много — рядом с другими выглядели отменно.
«Работа должна выглядеть красиво!» — мысленно повторил Март. Это было удачное выражение. Да что там, все получилось прекрасно, словно по расписанию! А ребята, настоящие мужчины, не сдались, не сказали, что… Хотя спины у них, наверно, разламывает.
В огород пришел Эльмар. Сын Тыниса.
— Ну, горожане! — крикнул он уже издалека. — Вишь, бригадир сказал… Вот я и пришел посмотреть. Это что, вы всё пропололи?
— Да вроде бы! — бросил Антс не совсем уверенно.
— Гляди-ка, гляди!
Чертовски много можно сказать таким простым словом!
Горожане побросали последнюю выдернутую траву в кучу. Затем, отдуваясь, распрямили спины. Приятно было теперь распрямлять спину, пожалуй, ничуть не менее приятно, чем когда держишь в руках вожжи и стоишь, расставив ноги, в телеге или убираешь жнейкой…
Следует признать: закуску перед ужином умяли с аппетитом.
— Если доведется мимо идти, заходите, — сказала Анни мальчикам на прощанье. — Обязательно приходите, лучше осенью, когда яблоки уже созреют… Вы ведь теперь тут почти свои люди.
— Да уж зайдем, если случится, — благодарили раскрасневшиеся мальчишки. Подобным образом их приглашали впервые. Но такое приглашение заслуживает, чтобы и в одиннадцатый раз испытать доброе волнение!
— Ночевать идемте к нам, — настаивал Эльмар. — Пойдем спать на сеновал. У нас уже воз сена на чердаке.
Свежее сено — это, конечно, очень приятно, но настоящий путешественник всегда проводит ночь в излучине реки или в лесу.
— Ну, тогда я, по крайней мере, проведу вас до сарая, где уже есть свежее сено, — не уступал Эльмар.
затянули песню ребята. Эльмар, хотя и не очень попадал в мелодию, храбро подтягивал. Славно было идти.
— Отсюда дальше очень просто, — сказал Эльмар, выведя ребят на тропинку и объясняя, куда идти. Затем добавил: — Удачно получилось, что вы оказались в наших краях. Во всех смыслах удачно. А теперь — ни пуха вам, ни пера! Я поверну назад.
Вскоре в лагере путешественников уже пылал костер. На бледном небе блеснули первые звезды.
— Ох-ох-ох-ох-хо-о-о!.. — радостно крикнул Антс.
«Ох-хоо-оо…хооо-о-о!» — ответило эхо.
— Долгий был день! — похвалил Юло. — Утро вспоминается как что-то далекое-далекое!
— Ну, вполне обычный день, — считал Март.
— Обычный летний день, — согласился Антс. — Но хороший, очень хороший!
Мальчишки подбрасывали в костер хворостины. Приятно было сидеть возле огня, в руках кружка с дымящимся чаем, в глазах и на лице отблески пламени. Хорошо, очень хорошо!
В костре сверкали угли. А под боком у ребят шуршало пахучее сено. И где-то на краю покоса закричал коростель.
— «О Родина, любовь моя!..» — попробовал, как звучит голос, Юло.
— Большая Медведица… Полярная звезда… Малая Медведица… — Март целился пальцем в небо. — А Рак? Где же созвездие Рака?
— Рак? — поймал слово Антс. — Рак, да-а. Что вы думаете, мужики, а не отправиться ли завтра вечером на ловлю раков?
Сначала строил мост один дядя Юхан.
— Чудак! И охота была тебе с ним возиться! — смеялся на берегу отец.
Но дядя Юхан, хотя и улыбался в ответ, продолжал возиться. И тогда отец тоже разделся — на нем остались только маленькие трусики. Дальше отец и дядя Юхан возились в реке вместе.
Кирсти сидела на берегу на корточках и смотрела. Раньше ей не приходилось видеть, как строят мост. Пожалуй, и не всем взрослым доводилось видеть такое, потому что на другом берегу, где был лагерь, появилось довольно много зевак. И не только зевак, но и насмешников. И головокачателей. И указчиков. И ворчунов. И еще всяких.
Но дядя Юхан и отец все равно делали мост. Что с того, что река широкая! И глубокая тоже. И вода в ней была еще холодной. И вообще оказалось, что строительство моста — дело долгое и невеселое. Потому что много-много раз оба — и отец и дядя Юхан — вылезали, кряхтя, на берег и грели на солнышке покрытые гусиной кожей ноги и спины.
— Через реку должен быть мост, — сказал дядя Юхан.
— Должен. В этом ты прав, — подтвердил отец.
— Но ведь мост через реку уже есть! — воскликнула Кирсти.
Ей не ответили. И виду не подали, что слыхали ее.
Один мост через реку был. Широкий мост из досок, и с обеих сторон высокие перила. Правда, он находился немного ниже лагеря по течению, и все им пользовались, и никто не ворчал, что, дескать, далеко ходить. Даже дядя Юхан и отец не ворчали.
А сейчас оба строили новый мост. Прямо напротив лагеря.
Строительство моста было трудным и сложным делом. Это Кирсти поняла, сидя на берегу на корточках.
— Так, стало быть… — сказал дядя Юхан и вылез на берег.
— Пожалуй, стало быть, так, — согласился отец.
— И мост готов? — изумилась Кирсти.
Дядя Юхан взошел на мост. Посреди моста он остановился и попытался раскачать мост.
Мост не качался. А если и качался, то не очень.
— Выдерживает? — спросил отец с берега.
— Выдерживает! — подтвердил дядя Юхан и перешел на другой берег.
И тогда отец тоже перешел по мосту на другой берег. Потом они оба вернулись по мосту назад и сели рядом с Кирсти. Чтобы погреться на солнышке. Потому что они совсем посинели от холода и покрылись гусиной кожей.
На другом берегу возле моста собрались зеваки.
— И это мост? — усмехнулась тетенька, которая уже и раньше усмехалась.
— Два тоненьких бревнышка рядом, и больше ничегошеньки! — покачала головой тетенька, которая качала головой и раньше.
— Но все-таки ходить будет теперь ловчее, — заметил на это дяденька, который помогал строителям своими поучениями. И он взошел на мост, чтобы подтвердить сказанное делом.
На середине моста дядя потерял равновесие и плюхнулся в воду. Стоявшие на берегу весело рассмеялись. Но дяденька выбрался на берег и сказал:
— С одного раза мало что получается. Повторим.
После того как поучавший дядя четырежды шлепнулся в воду, он отказался от затеи перейти на другой берег по новому мосту. Теперь на мост взошла тетя, которая качала головой. Но она тоже свалилась в воду. Выглядело это довольно смешно, и все смеялись.
Но постепенно у собравшихся возле моста пропало желание смеяться. И Кирсти поглядела озабоченно.
— Что-то не так? — спросила она вполголоса. — Ничего, детка, — ответил ей отец.
— Но они же не могут перейти.
Отец чиркнул спичкой по коробку и закурил новую сигарету.
— Тогда они могут пойти по старому мосту, — нашла выход Кирсти.
— Конечно, — сказал отец, — кто не перейдет тут, может пойти через другой мост.
— А чего же они лезут сюда? — удивилась Кирсти.
Дядя Юхан усмехнулся.
— Как тебе сказать… — Он искал слова. — Видишь ли, дело в том, что… человек должен перейти мост. Именно так. Человек должен перейти мост.
— Даже тогда, когда есть другой мост и люди уже переходили по нему?
— Даже тогда! — подтвердил дядя Юхан. — Ведь по тому, первому, все переходят, а человек так устроен, что он хочет пройти там, где другие еще не ходили. Поняла?
Кирсти кивнула. Иной раз гораздо разумнее в ответ только кивнуть. Неопределенно. И затем они сидели в молчании, и это было молчаливое раздумье, пока горн не протрубил, что обеденный перерыв кончился.
Почему через новый мост ходить будет удобнее, этого Кирсти до конца не поняла. Когда она ходила по мосту, тому, старому, через который ходили все и не ворчали, ей было вполне удобно. Более того, ей очень нравилось еще взбираться на перила и глядеть в воду, где иной раз шныряла стайка маленьких рыбешек. Само собой, перевешиваться через перила можно было только тогда, когда ни отец, ни дядя Юхан, ни другие взрослые не видели. И еще здесь у моста цвели купальницы. Большие, масляно-желтые, совсем не такие, какие мама купила у торговки и поставила в вазу.
Кирсти присела на корточки возле цветков купальницы и долго любовалась ими. Наконец сорвала один цветок и взошла на мост. Но тут она вдруг задумалась. Казалось бы, самое время влезть на перила, но Кирсти повернулась и сошла с моста. Сосредоточенная, она брела по берегу к тому мосту, который построили отец и дядя Юхан.
И вот он перед нею, этот мост, — два бревна через реку. Причем бревно, которое потолще, вовсе и не такое уж толстое. Но оба бревна были достаточно длинными, так что дядя Юхан и папа вкопали их концы в берега. И закрепили бревна кольями, чтобы они крепко держались и течение, если вода поднимется, не унесло их.
Это был во всех смыслах надежно и аккуратно построенный мост. Но по нему не всякий может пройти. «И Кирсти нельзя, — сказал отец, — потому что она еще слишком мала». «Очень плохо, когда ты еще совсем маленькая», — рассуждала про себя Кирсти и ступила на конец бревна, вкопанный в берег.
запела Кирсти. Песня была красивая и умная, хотя и с немного грустным мотивом. Да и слова были не самые веселые.
Река текла лениво, над водой кружилась стрекоза с голубыми крылышками. Присев на мгновение на мост, стрекоза дала передышку крыльям, а затем снова закружилась над водой. Кирсти запела новую песню, где рассказывалось о стрекозке, которая летает над водой, и ей не нужен мост, чтобы перебраться с одного берега на другой, и о человеке рассказывала песня, о человеке, который должен пройти по мосту.
Так с песней она двинулась дальше по вкопанному в землю концу бревна. Это было не слишком трудно. И совсем не трудными были те два-три шага, которые она еще сделала по мосту и оказалась над водой.
Прямо под ногами текла река. Медленно и тягуче. Было и жутковато стоять вот так на мосту, и хорошо тоже.
Конечно, отец не разрешил ей всходить на новый мост, но на вкопанном в берег конце она наверняка могла стоять или ходить сколько угодно, это уж во всяком случае. А сейчас она лишь немного продвинулась вперед над водой. Такая малость, ясно, не в счет. Она осторожно огляделась. Никого не было видно.
— Ну, — сказала себе Кирсти, — я все-таки ходила по этому мосту, и переходить по нему на другой берег мне нельзя, я еще маленькая.
Так утешив себя, она сочла, что уже достаточно долго была на мосту и может вернуться на берег. Но прежде чем возвращаться, почему бы не пройти еще чуть-чуть вперед. Самую чуточку.
И она двинулась вперед. Осторожно-осторожно. И вовсе было не страшно, и берег позади был тут же, близехонько за спиной.
Посреди реки плыл кряжистый ствол ольхи. Наверное, он плыл очень долго и проделал длинный путь, потому что кора на нем была сильно ободрана и многие ветки обломаны, и, хотя вокруг было полно воды, листья на сохранившихся ветках обвисли и увяли. Но одну ветку ствол высунул высоко из воды, и она гордо поднималась, как зеленый парус.
Ольха доплыла до моста и тут ее гордый парус зацепился за бревна. Ольха вертелась на месте, но это не помогало. Ветка еще крепче зацепилась за бревно, и ее увядшие листья теперь щекотали поцарапанные икры Кирсти, которая стояла на четвереньках посреди моста и с ужасом глядела в воду.
По правде говоря, она даже немножко всплакнула. Но сразу же перестала. Да и какой смысл хныкать, если поблизости никого нет и никто не увидит и не услышит.
Река текла, и ветка щекотала икры Кирсти. Но как бы там ни было, эта ветка составляла Кирсти компанию.
Настоящую компанию.
— Тебе тоже плохо, — сказала Кирсти ветке. — Потому что ты хочешь плыть дальше, я же опять…
Ветка ничего не ответила, она только дрожала, потому что течение тянуло ольху с собой.
— Ты не бойся, — сказала Кирсти, — я тоже не… — и посмотрела на берег позади себя.
Берег за спиной был не слишком близко. Кирсти глянула вперед. Но и до другого берега было далеко. И она снова посмотрела назад.
Течение изо всех сил тянуло ольху вперед, и ветка, упершаяся в бревно моста, дрожала от напряжения и совсем изогнулась.
— Ты тоже не бойся! — сказала Кирсти ветке. — Я помогу тебе.
Помочь ветке было совсем не просто: ведь течение тащило ольху что есть силы, и ствол ольхи был не маленький, он был гораздо больше самой Кирсти, а ветка была очень негибкой и упрямой.
— Ты не будь такой непослушной! — сердилась Кирсти на ветку и грозилась вообще не помочь ей, если она такая упрямая. И хотя ветка не стала менее строптивой, Кирсти все-таки помогала ей.
После довольно долгой возни ольха была наконец выпущена из плена. Ствол поворачивался то на один, то на другой бок, радуясь свободе.
— Ты можешь теперь плыть себе дальше сколько хочешь, — улыбнулась Кирсти. — Ведь я помогла тебе!
Казалось, ольха прислушалась к ее совету. Она снова повернула обломанный конец ствола вперед, как форштевень, и опять гордо подняла ветку, словно парус.
— Счастливого пути, ветка! — крикнула Кирсти ей вслед и засмеялась. — Счастливого пути!
Потом Кирсти снова посмотрела на берег. Но уже не назад, а вперед.
— Ну, а мне теперь уже идти недалеко, — сказала Кирсти. — Совсем недалеко…
И она двинулась вперед. Правда, на четвереньках, но все-таки вперед. Потому что хотя Кирсти и маленькая, но она человек и должна перейти мост.
— Но де-точ-ка, почему тебе сегодня не нравится эта жареная рыба? — озабоченно спросила мама за обедом.
Вообще-то не могло быть и речи, чтобы рыба не нравилась Тойво, каким бы образом она ни была приготовлена. Но сегодня он рассеянно возил вилкой по тарелке лишь потому, что, во-первых, был страшно сердит на эту старую вредину Усталь, а во-вторых, он все время размышлял. Голову Тойво занимали мысли, разбегавшиеся в двух направлениях: одно — как бы это «показать» старухе Усталь, а другое — как бы не показывать матери свой школьный дневник. Потому что в дневнике красовалась очередная двойка по истории. И именно из-за того, что учительница Усталь решила доводить Тойво.
«Культурный человек должен знать, каким был процесс развития человечества, — говорит отец. — Зная и понимая историю человечества, мы можем лучше понять и оценить процессы и тенденции, которые происходят и проявляются в наше время». Несмотря на такое исчерпывающее объяснение, смысл и необходимость зубрежки истории не стали для Тойво более ясными и приятными. Наоборот, всякие там цари и князья с их сегодня возникающими и завтра заканчивающими свое существование государствами и бесконечными разбойными набегами сделались почти личными его врагами, которых он терпеть не мог и о которых ничего не желал знать.
И хотя отцу в истории все было ясно, и он знает ее вдоль и поперек, эти знания не помогают ему в достаточной мере понимать и хотя бы немного глубже объяснять Тойво «тенденции и процессы», которые «происходят в нашей современности и проявляются» в атомных лабораториях наших физиков. А уж если папаша сам возьмется, например, хотя бы за починку своей настольной лампы, то еле сдерживаешься, чтобы не засмеяться вслух. Вот Тойво, безусловно, станет физиком и исследователем атома, и к этой области знаний ни Рюрик, ни его величество Павел I не имеют ни малейшего отношения. Они и им подобные вовсе не нужны исследователю атома.
Без основательного образования к атому и его ядру не подступишься. Это Тойво понимает. Математикой и физикой он занимается с таким усердием, что в классе никто не может с ним сравниться. И с другими предметами дело обстоит не так уж плохо, хотя могло бы быть и получше. Только по этой окаянной истории он постоянно держался на грани тройки с двумя минусами до тех пор, пока историчка Усталь не прочла ему на уроке очередную нотацию и, словно бы в компенсацию за свои муки, не влепила в дневник Тойво двойку.
Будучи школьником опытным, Тойво выслушал нотацию вполуха, а на двойку лишь усмехнулся. Правда, мать дома не усмехнулась, однако с матерью можно договориться. Но когда учительница Усталь и на следующем уроке опять вызвала Тойво к карте и, само собой разумеется, влепила ему новую двойку, Тойво стало не до усмешек.
Эта история уже попахивала издевательством! На третьем уроке истории он шел к карте, как Джордано Бруно на костер. Правда, его жертвенную самоуверенность на мгновение поколебала мысль, что можно было бы все-таки вызубрить урок и хронологическую таблицу, но запоздалые мысли слишком бесплодны, чтобы из-за них долго огорчаться. И в конце концов, говорят: бог (которого нет) троицу любит. И если мучительница-историчка получает удовольствие, пусть!
Тойво почувствовал, что теряет почву под ногами, когда учительница и на следующем уроке вызвала его. В четвертый раз подряд! Это было неслыханно, и по всему классу прошел шорох. Тойво был нем и неподвижен, как один из тех несчастных фараонов, забальзамированных пять тысяч лет назад. Он стоял даже не моргая, но внутри него все бушевало. И вот теперь плата за игру в мумию красовалась у него в дневнике. Тойво положил вилку на тарелку и поднялся из-за стола.
— Спасибо, — сказал он. — Я больше не хочу.
— Но почему, деточка?
Момент был подходящий. Тойво достал из портфеля дневник.
— Что это? Опять? — Мать повысила голос.
— Она надо мною издевается! — воскликнул Тойво намеренно трагическим тоном.
— Как это издевается? — Мать не давала просто так сбить себя с толку. — Разве может учительница ставить двойки, лишь бы поиздеваться над учеником, который знает предмет в предусмотренном объеме?
— Она спрашивает меня уже четвертый раз подряд! — объяснял Тойво, возмущаясь. — Понимаешь, четыре урока подряд: «Тойво, встань, пожалуйста…», и требует от меня какой-то ерунды, какой-то глупой, бессмысленной, противной…
— Какой у тебя тон, Тойво?
— Эта вредина меня измучила, она… пытает, будто сейчас темное средневековье… С ума можно сойти!
— Но… но! — сказала мама и закрыла дневник. — Я опасаюсь, что насчет темного средневековья у тебя с папой будет не слишком приятный разговор.
— Да я-то в чем виноват, мам! В чем я виноват? Она надо мной измывается, и я же еще виноват!
— В чем ты виноват, мы обсудим, когда папа вернется домой. А теперь, пожалуйста, садись за стол и поешь как следует.
— А вот и не сяду. И есть не буду! — объявил Тойво.
Мать посмотрела на сына долгим взглядом. Потом сказала тихим, слишком тихим и низким голосом, словно бы спрашивая у себя самой:
— А не кажется ли тебе, Тойво, что… а вдруг мы воспитывали тебя недостаточно хорошо и строго? И с твоей классной руководительницей я уже давно не разговаривала…
Лицо Тойво покраснело. Даже зубрежка распроклятой истории была ему менее неприятна, чем мамина манера как бы советоваться с ним в подобных случаях по так называемым вопросам его воспитания. И уж если дело доходило до этого, он считал за лучшее выказать вынужденное послушание, чтобы избежать еще более основательного развития темы воспитания в присутствии отца и при его участии. Но сегодня Тойво слишком взвинтил себя, чтобы мудро отступить.
— Не стану я есть! — заявил он с возрастающей воинственностью. — У меня кусок в горло не лезет, стоит мне подумать об издевательствах Устальши. Ты думаешь, мам, что этим она ограничится? Как же, жди! Теперь еще всех на меня натравит. Начнутся классные собрания, и пионерские сборы, и советы отряда… и… и из физического кружка выгонят, и на теннисе поставят крест, и… Ах!.. — Тойво шмыгнул носом. Так подумав обо всем этом, он был весьма недалек от слез. — И все из-за чего? Все только из-за каприза исторички Усталь!
— Ну, ладно, Тойвокене, — смягчилась мама. — Хорошо. А теперь — ешь. На сей раз я еще подпишу… Но ты же сам понимаешь: придется все старательно выучить, ты ведь уже большой и самостоятельный!
— Но она же опять спросит меня на следующем уроке! И снова влепит двойку!
— Тойво, пусть эта двойка будет у тебя последней. Так что больше ни одной двойки! Обещаешь? Иначе нам не миновать разговора с отцом.
— А если она поставит?
— Тойво, ты уже большой мальчик, должен понимать, что если мы с отцом позволяем тебе иной раз вести себя более свободно, чем уместно в твоем возрасте, то лишь исходя из предположения, что ты не будешь злоупотреблять нашим доверием. Так мы считали. Но сейчас я сомневаюсь не переоценили ли мы твоей, так сказать, врожденной интеллигентности?..
Тойво повернулся к матери спиной и зашагал вон из столовой. Дверь за собой он захлопнул не так, как подобает интеллигентному человеку.
— Ну, что это такое, Тойвокене? — ласково выговаривала мать. — Вбиваешь себе в голову какую-то глупость и упорствуешь!
Следовало признать, что мать в известной мере вышла из себя.
Отец, как обычно во время ужина, спрятался за газетой. Будь хоть землетрясение или наводнение — сейчас он читает газеты и все остальное его не касается.
— Деточка, ну будь разумен, садись за стол, — упрашивала мать.
«Деточка» не садился. Он подпирал спиной стену, а лицо его выражало предчувствие неотвратимости трагедии, как у первых христиан на арене римского амфитеатра перед львами и императором Нероном.
— Кхе-хе-кхым! — послышалось из-за газеты покашливание.
«Кашляй, кашляй!» — внутренне злорадно усмехнулся Тойво. Мать предала его. В дневнике под той проклятой двойкой стояла папина сложная подпись. Затем его «повоспитывали» то по очереди, то хором в два голоса. Это было как осада и захват Трои, и, само собой разумеется, Трою сровняли с землей. Трою можно захватить и сровнять с землей, и все же Троя не покорится.
— Ну, Той-во-ке-не! — Мама заламывала руки.
Троя отвечала хмурым молчанием.
Отец отложил газету.
— Стало быть, голодовка? — Он прищурил близорукие глаза за стеклами очков.
— Голодовка, — ответил Тойво, не поднимая головы.
— Если уж встал на такой путь, будь мужчиной, иди до конца. Правила голодовки предусматривают, что тот, кто объявил голодовку, оставляет пищу не тронутой и ждет, пока ее не унесут. В данной ситуации это означает, что надо сидеть за столом, пока ужин не кончится. — И отец снова взялся за газету.
Такое требование было для Тойво несколько неожиданным. Но он быстро взял; себя в руки и сел за стол.
— Вот и хорошо. Что тебе положить? — Мать упрашивающе глядела Тойво в глаза. — Картофельного салата? Или хочешь котлету? Бутерброд с ветчиной или сыром?
— Мать! — с упреком послышалось из-за газеты. — Надо все-таки уважать волю человека!
У Тойво пылал затылок. Он не имел бы ничего против, если бы отец немного меньше уважал его волю и принялся бы увещевать. Но отец прятался за своей газетой, словно ничего особенного не произошло.
Тойво тайком глотал слюну, но до вилки и ножа не дотрагивался. А отец все читал газету. Но мамина рука, державшая вилку, задрожала. Мать искоса, озабоченно посматривала на сына.
— Ну действительно! — сказала мама и положила вилку. — Эти школьные программы действительно перегружены. Господи, никак не могут их пересмотреть!
Отец, скрывшись за газетой, отхлебывал чай.
Тойво сидел неподвижно, уставившись прямо перед собой.
Отец перевернул газету на другую сторону.
— Что ты уставился в газету! С ума можно сойти! Каждый вечер год за годом одно и то же — газета под носом, газета под носом, газета под носом!..
Газета в руках отца даже не шелохнулась.
— Да что же это, в конце концов, такое — человека спрашивают четвертый урок подряд! И притом еще всякие пионерские сборы, всякие кружки и сбор макулатуры — просто разрывают ребенка на части…
Отец резким движением положил газету.
— Видишь ли… — Он выдержал длинную паузу и вокруг его глаз и губ появились глубокие морщины. Он поднялся возбужденный и ссутулившийся и, заложив руки за спину, заходил по комнате. — Видишь ли, мать, что я скажу… — Отец сделал остановку и снова принялся ходить. — Ты говоришь о программах… Сборы, и кружки, и экскурсии, и соревнования, и все остальное… Но об одном ты не сказала — о торфоразработках! О торфоразработках ты не говоришь! Думаешь, мальчишка этого не знает? Знает! Но он не понимает, да и не может понять, что значит одно лето за другим, день за днем стоять по щиколотку в ледяной воде и швырять на край канавы торф, торф, торф и торф! Швырять для того, чтобы можно было зимой хотя бы по взятому взаймы учебнику зубрить именно историю!
Таким взволнованным Тойво не видел отца уже бог знает сколько времени.
— Да, — вздохнула мама, — действительно были трудные времена.
— Но на экзаменах в гимназии на аттестат зрелости тебя провалят. И им не стыдно смеяться тебе прямо в лицо, дескать, пардон, молодой человек, для аттестата зрелости вы вроде бы слишком красноваты!
Все это действительно не было для Тойво новостью. Он уже не раз слышал отцовскую легенду. Ну да!.. Но и в нынешние времена у школьника свои заботы и трудности! Стоит подумать об одной только Усталь…
А отец продолжал шагать по комнате.
— Взрослым мужчиной, человеком, прошедшим войну, сел я на школьную скамью рядом с мальчишками!
— Да и университет!.. — напомнила мать.
— Еще бы — послевоенное время! Есть нечего, одежды, топлива нет…
— Когда ты меня впервые увидел, помнишь, я была в кирзовых сапогах. Тогда была такая мода.
— Мода! У кого что нашлось одеть или обуть, то и считалось модой…
Гнев отца улегся. Правда, он все еще ходил по комнате, но уже спокойнее, и в голосе матери ощущался какой-то грустный топ, словно она сожалела о том, что суровые времена, когда кирзовые сапоги на ногах девушек были «модой», а конспекты приходилось писать на оберточной бумаге, остались теперь далеко позади.
Тойво сидел и хмурился. Нашли, однако, самое подходящее время разматывать клубок воспоминаний! Сидеть здесь вот так и глядеть на накрытый стол — настоящая мука. А слюна все накапливалась и накапливалась во рту. Тойво то и дело сглатывал ее, но не поддавался искушению.
Мать и отец плескались в воспоминаниях о далеких днях своего прошлого, а Тойво пребывал в долгом и неловком молчании трагического настоящего, пока отец не сказал:
— Пора убирать со стола.
Мама принялась неуверенно возиться с посудой.
— Ты не передумал? — спросила она у Тойво.
Тойво молчал.
— Я всегда желал, чтобы мой сын был мужчиной, а не какой-нибудь тряпкой, — одобрительно сказал отец и взял со стола газету. — Прежде чем ложиться спать, зайди ко мне.
— Итак, голодовка! — сказал отец Тойво у себя в комнате и принялся вышагивать взад-вперед.
Тойво сидел на диване, держа колени вместе.
— Итак, голодовка… — протянул отец. — Голодовка как тактика борьбы имеет долгую историю. Ладно, оставим историю… Но все же кое-что надо уточнить. А именно — цель!
Цель! Какова цель?
Отец остановился перед Тойво и вопросительно посмотрел ему в лицо. Тойво сжал губы и принялся изучать ноготь на большом пальце руки.
— Мхм, чтобы было яснее, проанализируем один-два случая из недавнего прошлого, — продолжал отец. — Например, лет двенадцать назад во французских тюрьмах объявили голодовку несколько тысяч политических заключенных — алжирцев. Какую цель преследовали они? Что ты думаешь? — Поскольку Тойво ничего не думал, отец продолжал сам: — А вот какую — заставить французских колониалистов признать алжирское народное правительство, судить брошенных в тюрьму французами алжирских патриотов не как уголовных преступников, а как политических заключенных.
Некоторое время спустя там же, во Франции, начали голодовку восемнадцать шахтеров Деказвиля. Находясь целый месяц непрерывно под землей, эти отважные люди начали голодовку. Зачем? С какой целью? Они решили бороться до конца за то, чтобы правительство не закрывало шахту, где они работали, чтобы их дети не остались без хлеба и крова. Таковы были благородные цели этих двух голодовок.
Отец расхаживал по комнате. Тойво сидел и кусал губы.
— А теперь о твоих целях? Чего ты добиваешься?
У Тойво было достаточно времени для того, чтобы основательно продумать свою цель.
— Я хочу, чтобы учительница Усталь перестала меня доводить!
— Ага-а… — протянул отец. — Так-так… Какие же условия ты ей ставишь?
— Но ведь я уже сказал! — ответил Тойво.
— Так-то оно так, но конкретнее?
Тойво казалось, что он высказался достаточно конкретно, поэтому он теперь лишь пожал плечами.
— Вопрос имеет несколько решений, — объяснил отец. — Первое: добиваться, чтобы историю, как учебный предмет, вообще исключили из школьной программы. Второе: пусть история остается в школьной программе, но тебя освобождают от ее изучения. Третье: учительница не спрашивает у тебя заданного. Четвертое: спрашивает, но не ставит тебе двоек…
Перед такой конкретностью Тойво почувствовал себя несколько неуютно. Особенно плохо было, что отец так основательно стал разбирать цель голодовки, — основательность вообще была одним из недостатков отца. Тойво надеялся, что своим молчанием он затормозит рассуждения отца, но, увы, отца так захватило выяснение конкретной цели голодовки Тойво, что он даже снял галстук и расстегнул ворот рубашки.
— Итак, конкретно: какова, так сказать, программа?
Черт бы побрал эти программы! Чего тут еще программировать, ведь дело предельно ясное и простое: взволнованная мама отправляется в школу и беседует с учительницей Усталь с глазу на глаз. О чем? Ну, уж мама сумеет найти самые верные слова! А после этого учительница… В конце концов, отец Тойво ведь человек известный в городе, а может быть, и во всей республике!
Такова была программа Тойво. Но поскольку отец в своей схеме не сумел оставить места для такой простой возможности, Тойво счел за лучшее не конкретизировать. Он пожевал губами и промычал в ответ что-то неопределенное.
— Ну, хорошо, мы еще вернемся к этому, — любезно предложил отец. — А теперь возьмем на учет твои резервы.
— Резервы?
— Именно! — подтвердил отец. — Возьмем на учет массы, которые солидарны с тобой.
— А разве нужны массы? — заерзал Тойво.
— А как же? — удивился в свою очередь отец. — Алжирские патриоты выиграли свою голодовку только потому, что с ними были солидарны алжирский народ и прогрессивные силы Франции и всего мира. Шахтеров Деказвиля поддерживали трудящиеся Франции и всего мира. И они победили. В одиночку, без поддержки единомышленников голодовку не выиграешь.
Вначале такое простое и ясное дело — голодовка — после слов отца стало казаться Тойво совсем неясным и запутанным. Да и мало удовольствия анализировать все возможные аспекты голодовки под аккомпанемент собственных кишок. С помощью собственного желудка Тойво уже успел исчерпывающе познать некоторые особенности голодовки. Отец же щурил глаза за стеклами очков и снова пускался в рассуждения:
— Звено знает о твоей голодовке? А совет отряда? Тойво покачал головой.
— Плохо, — констатировал отец. — Надо сообщить им.
У Тойво перехватило дух. Только этого еще не хватало!
— Они прежде всего должны поддержать тебя.
— Нет! — заторопился объяснять Тойво. — Они не должны. Это вообще не их дело. Им вообще не следует и знать об этом!
— Ка-ак? — удивился отец. — Что это за разговор? Они ведь твои ближайшие товарищи, соратники, так сказать. Или нет?
— Да! — подтвердил Тойво. — Они вполне достойные товарищи и соратники, но к этому делу они не имеют ни малейшего отношения.
— Но кто же тогда поддерживает тебя? Класс?
Вот еще вздумал! В классе об этой голодовке и заикнуться невозможно. Никому вообще даже пикнуть нельзя.
— Я не желаю поддержки класса, — с достоинством объявил Тойво. — И вообще я не желаю никакой поддержки и солидарности.
— Та-ак?! — Отец вздернул брови и смотрел на сына, странно усмехаясь. — Чего же ты тогда вообще желаешь? — Ирония в отцовском голосе не прошла мимо слуха Тойво.
— Я желаю, чтобы меня оставили в покое! — гордо сказал он.
— Та-ак! — констатировал отец с оскорбительной иронией.
— Конечно, очень жаль, что… — начал Тойво со злой решительностью, но оставил фразу незаконченной.
— Продолжай, продолжай, пожалуйста, — подбадривал отец. На лице его все еще сохранилась та самая, способная разозлить кого угодно, самоуверенная ухмылка.
И Тойво, выведенный из себя, несколько секунд набирался смелости, пока не выпалил единым духом:
— Это, конечно, личное дело каждого, но я бы уж точно не позволил так над своим сыном… Уж я бы его сам поддержал, если кто-нибудь думает, что может… над моим сыном…
— Смотри-ка, смотри!.. — бросил отец после долгой паузы и снял очки. От ухмылки на его лице не осталось и следа. — Значит, ты бы поддержал своего сына, когда он делает глупости… Ну да, и мой отец меня поддерживал. И знаешь чем? Березовыми розгами.
— Что же давай, высеки меня! — Тойво вскочил с места.
— Не такой уж плохой совет… — заметил отец. — Только, пожалуй, не годится. По правилам, к тем, кто объявил голодовку, нельзя применять наказания. Или как ты сам считаешь?
От обиды и чувства бессилия у Тойво слезы навернулись на глаза.
Отец поднялся. Он подошел к окошку и отодвинул гардины. Словно в комнате не было никого, кроме него одного, он молча стоял у окна и смотрел в ночную тьму. Тойво в свою очередь не отрываясь смотрел на широкую, чуть ссутулившуюся спину отца и чувствовал, что недавний злой задор начал смешиваться в нем с какой-то плаксивой жалостью к самому себе, отцу и всему миру. Он шмыгнул носом.
— Иди спать, глупый мальчик! — сказал отец, не поворачивая головы.
Тойво лежал под одеялом с открытыми глазами и примерял на свое обиженное «я» терновый венок мученика. Сладко было отдаваться этим мыслям, и они вытеснили из головы все сомнения, которые возникли у него в отношении своей правоты, пока он глядел на отцовскую спину. Жаловаться, что у Тойво не хватает фантазии, не приходилось, теперь же фантазия его обрела достаточно пищи. Урчание в животе было для его грустноватых, но, несмотря на это, задорных мыслей подходящим аккомпанементом.
Утром, когда Тойво проснулся, вчерашние мысли показались ему весьма наивными. Было неловко глядеть в глаза домашним. Но дома все шло, как обычно по утрам: в кухне горела газовая плита, на сковороде шипела яичница, а отец брился и придирался к материнской привычке начинать сразу десяток дел и заниматься одиннадцатым.
— Доброе утро! — сказал Тойво, не поднимая глаз, по дороге в ванную комнату.
Ему ответили, как обычно по утрам.
Тойво хорошенько обдал себя холодной водой. Запахи, распространявшиеся из кухни, щекотали в носу, напоминая, что он мужественно упорствует со вчерашнего обеда. Это придало бодрости.
В конце концов, долго ли ему позволят голодать?! Нет, его Ватерлоо еще впереди и начнется довольно скоро, если не сейчас. Теперь надо будет выдержать!
— Мужчины, кушать! — как обычно, крикнула мама. Ни отец, ни Тойво не заставили повторять себе дважды. Только…
Тойво хотя и сел за стол, но с пылающим лицом уставился в тарелку, скрестив руки на груди. Ничего не спрашивая, мать положила Тойво еду на тарелку. Тойво не пошевелился. Уголком глаза заметил он, как отец и мать обменялись взглядом.
Так, значит, теперь!..
Но ничего не случилось. Ни отец, ни мать не стали возражать против голодовки. Наоборот, они словно бы и не замечали его и самым будничным, скучным тоном обсуждали преимущества новых блочных жилых домов по сравнению с прежней архитектурой.
Тойво сидел, как на угольях, но не осмеливался пошевелиться. Только подбородок его сделался малиново-красным, все тело источало жар, а нос опускался все ниже.
— Спасибо! — поблагодарил отец, поднимаясь из-за стола.
— Спасибо! — сказал и Тойво. Он тоже поднялся.
— Так, — сказал ему отец. — Ты, естественно, сегодня останешься дома, поскольку правила голодовки предусматривают отказ от выхода на работу, а твоя работа — учеба. Зато можешь заниматься своей коллекцией марок, можешь читать или просто так лежать в постели… Кстати, а ты выставил свои условия учительнице Усталь?
Тойво смотрел в пол и молчал.
— Тогда тебе надо сделать это сегодня.
Больше ничего сказано не было.
Отец ушел на работу.
Тойво сидел у себя в комнате. Пытался о чем-нибудь думать, но мысли рассыпались. Было ощущение грусти и пустоты — хоть плачь.
Затем он ухватился за вечерние размышления о мученичестве. Почувствовал, как веки начинает щипать. Но и это не принесло успокоения.
Наконец, Тойво пошел в кухню напиться. Мать звенела посудой. Тойво пил долго, маленькими глотками. И ждал. Но мать напевала себе под нос «Дорогую Мари» и не сказала ему ни слова. Вся посуда у нее уже была насухо вытерта, а Тойво все пил, и мать принялась мокрой тряпкой протирать пол.
— Я тебе помогу, — сказал Тойво и ухватился за тряпку.
— Иди уж, — отказала ему мать и добавила, как отец: — Правилами голодовки это не предусмотрено.
— Дай я помогу! — клянчил Тойво.
Но мать была неумолима.
— Тебе надо беречь силы, — объясняла она. — Иначе ты долго не продержишься.
Тойво побрел назад в свою комнату. Он чувствовал себя Наполеоном Бонапартом на острове Эльба. Только у Наполеона впереди были еще сто дней, а Тойво с тоской думал, что произойдет, если он выставит свои условия учительнице Усталь.
Мать ушла, и тишина в доме сделалась еще более грустной. Несколько раз в порыве задора Тойво был готов позвонить учительнице Усталь. Ну действительно, что они ему могут сделать! Наверное, отцу самому в конце концов придется расхлебать эту кашу. Но тут же закрались сомнения, и вся его голодовка показалась ему самой глупой и безобразной затеей в мире. Стало так стыдно, что в груди он ощутил боль. Но тут же снова подняло голову упрямство…
Впервые в жизни марки не принесли Тойво ни малейшего удовлетворения. И когда мать пришла звать его обедать, он лежал на кровати, уставясь в потолок, и не шевелился.
С сильным сердцебиением Тойво ждал, что будет дальше. Минуты тянулись, как часы. Тойво показалось, что минули целые сутки, пока мать пришла снова. Она поставила у кровати Тойво накрытый для еды табурет.
— Приносят на табурете, прямо как в тюрьме! — отчаялся Тойво.
Запахи еды хищно впивались в нос. Тойво повернулся к табурету спиной и спрятал голову под подушками. Сжав зубы, он глотал слюну. Он должен, должен выдержать! Ведь невозможно, чтобы мать не уступила.
Казалось, минула целая вечность, пока не пришла мать. Молча унесла табурет из комнаты.
А ведь есть такая сердечная песня про родной дом, единственное местечко на этом свете, где живут верность, любовь и счастье!.. Тойво грыз уголок подушки и безнадежно боролся с приступом плача.
Вечером вся семья снова сидела за столом. Словно дома ничего особенного не произошло, отец прятался за газетой. Словно действительно ничего не происходило, мать хвалила малиновое варенье. И поскольку в доме действительно ничего особого не случилось, Тойво положил на свой бутерброд вместо двух ломтиков колбасы целых четыре. Честно говоря, этот мальчик никогда не жаловался на отсутствие аппетита.
Лишь не совсем обычным, пожалуй, был вечерний час в отцовском кабинете. Прежде чем лечь спать, Тойво зашел туда, заложив палец на нужную страницу своего школьного дневника. Отец был столь сосредоточенно занят какими-то бумагами, что Тойво пришлось несколько раз покашлять.
— Ну? — спросил отец, поднимая глаза от письменного стола.
— Да вот… может быть, ты подпишешь? — пробормотал Тойво.
— А что тут у тебя? — спросил отец, протягивая руку. — Ага-а… Так-так… Значит, ты сегодня пропустил школу?
— Случилось… — признался Тойво, глядя в сторону.
— Так-так… — протянул отец. — Как же это… Ах да, верно, у тебя же была…
— Я тут вечером сильно подучил историю, — заторопился объяснять Тойво.
— Ах вот как… — пробормотал отец.
И затем надолго воцарилась тишина. Пока оба вдруг не взглянули друг другу в глаза.
— Такая, значит, история… — Отец погладил на затылке свои густые с проседью волосы. — Так что же мы сюда?..
— Хорошо бы поставить… может быть… «по домашним причинам»? — с готовностью предложил Тойво.
— Ах, значит, «домашние причины»? — рассуждал вслух отец. — Раньше у нас таких вроде бы не было… И что еще хуже, один раз найдешь подобные причины и потом только и будешь на них ссылаться…
— Нет, папа, не буду. Честное слово! Только один раз.
Отец и сын посмотрели друг на друга. Тойво с тревогой и умоляюще. Отец задумчиво и пристально. И затем был весьма долгий разговор. Может быть, первый настоящий мужской разговор в этой комнате.
— Ну ладно, пусть это будет один лишь раз, — сказал отец в конце концов, и его сильная рука вывела сложную подпись под словами «по домашним причинам».
Океан бушевал. Волны, высокие, как горы, перекатывались через палубу. В трюмах хлюпала вода. Порыв шторма смыл за борт дюжину людей, взобравшихся на реи. Остальные матросы, обезумев от шторма и морской болезни, с криком метались по палубе. Капитан стоял у штурвала, надвинув на глаза зюйдвестку, с которой стекала вода, и орлиным взором вглядывался в горизонт. Где-то там, за бушующими горами воды, была земля. Корабль с поднятыми парусами, пренебрегая смертельной опасностью, мчался к далекой родной гавани…
И не было никого, кто мог бы наблюдать за этим трагическим рейсом. Если бы сыскался такой сторонний свидетель, он бы увидел старый, заросший осокой и тростником пруд бывшей господской усадьбы, плот, сколоченный из нескольких бревнышек, и на плоту мальчишку. У мальчишки брючины закатаны до колен, обтрепанная кепка надвинута на глаза, в руках шест, которым он отталкивается от дна.
К голым ногам мальчишки жался щенок. Вода проступала между бревен плота и лизала мокрые лапы щенка, дрожавшего всем телом. Щенок сделал несколько беспомощных шажков, но вынужден был снова прижаться к мальчишке и жалобно заскулил.
Ветер трепал камыши и гнал по воде рябь. Моросил дождь. Время от времени мальчишка прекращал отталкиваться шестом, застывал, неподвижно ссутулившись, внимательно и напряженно всматриваясь во все вокруг.
Колумб плыл к стране Колумба.
История цивилизации страны Колумба была не слишком долгой. Да и сам Колумб не родился Колумбом.
Существование этого острова и других таких же — а их было с десяток здесь, среди огромного, частично уже заболоченного и заросшего приусадебного пруда, — ни для кого не было новостью, особенно для мальчишек. Но ребят гораздо больше интересовали бурелом или сорочье гнездо далеко в лесу, а островов в приусадебном пруду они словно бы и не замечали. Так часто случается и с более значительными достопримечательностями, если не наткнешься на них буквально носом.
Остров, ставший теперь страной Колумба, привлек к себе внимание Ильмара Калликука и его звена. Произошло это совершенно случайно. Мальчишкам просто нечего было делать. В воскресенье после обеда они долго придумывали себе какое-нибудь интересное занятие, чтобы убить время, но не пришли к согласию ни по одному предложению. Лениво препираясь, брели они по берегу пруда, так, куда ноги выведут. И вышли к острову.
Остров находился почти у берега. От материка его отделяли четыре-пять метров воды. Остров почти соединял с берегом ствол старой березы, очевидно сломленной бурей, — верхняя часть ствола тонула в воде, нижняя лежала на суше.
Ильмар Калликук не без интереса разглядывал ствол, а мальчишки с безразличным видом стояли вокруг него.
— А что, если попробовать? — сказал вдруг Ильмар.
Он разулся и взошел на ствол. Мальчишки следили за ним с любопытством. Ильмар двинулся по стволу и, когда вода достигла ему до щиколоток, остановился и принялся размышлять. Ствол березы уходил все глубже под воду. Ильмар немного помедлил, но все-таки пошел вперед. Когда вода была ему уже выше колеи, до острова осталось около метра. Ильмар прыгнул и оказался на острове.
Тогда, не раздумывая дольше, все разулись и пошли по стволу на вновь открытый остров. Последним из мальчишек шел будущий Колумб.
Остров мальчишкам понравился. Прежде чем покинуть его, они натаскали к берегу жердей и хвороста, чтобы соорудить между Большой землей и островом мост.
— Завтра, ребята, завтра!.. — сказал Ильмар Калликук многозначительно.
У ребят возникли кое-какие планы относительно острова и дальнейших мальчишеских дел.
В тот же вечер будущий Колумб вернулся к острову. Он пришел один и долго стоял возле «моста», погрузившись в раздумья. Затем разделся и перешел на остров. Он вытащил из воды все, принесенное мальчишками для строительства моста, и вообще расчистил весь этот участок на берегу острова. После этого, войдя в воду и убедившись, что вброд на остров перейти нельзя, он вернулся на Большую землю. Здесь он попробовал сдвинуть ствол с места, но тот был тяжел и неподвижен.
Колумб немного подумал, поискал и нашел подходящую для рычага жердь. Долго раскачивал и поддевал он рычагом ствол, пока не добился своего. Пропитавшееся водой тяжелое березовое бревно беззвучно съехало в воду. Мальчишка оглянулся, облегченно вздохнул, ополоснул прохладной водой потное лицо и шею, оделся, оттащил подальше в сторону свои «инструменты» и в предвечерних сумерках зашагал домой.
На следующий день к месту, где лежала береза, явился Ильмар Калликук со своим звеном, и ребята не поверили собственным глазам: березовый ствол, служивший мостом между Большой землей и островом, исчез. Его словно вообще никогда и не было. Лишь глубокая вмятина, оставшаяся в земле, свидетельствовала о том, что вчерашнее открытие им не привиделось. Долго галдели ребята на берегу пруда. Среди них, сжав губы, стоял будущий Колумб. Он не произнес ни слова. В конце концов ребята махнули рукой на свои строительные планы, и все происшедшее дало лишь повод для различных, самых неправдоподобных предположений.
А будущий Колумб начал тайком строить плот. В одиночку, подальше от всех глаз. Однажды лунным вечером он столкнул только что законченный плот на воду и взял курс на остров.
От каждого толчка шестом отражение луны в воде разламывалось на тысячи осколков. Впереди по курсу лежал одинокий остров — молчаливый, высокий и черный. Словно это был уже не тот, прежний остров, да он и не должен был быть тем самым.
Луна разламывалась и снова сливалась из осколков в цельную луну. У камышей всплескивала рыба, и лунный свет дробился в дрожащей поверхности пруда тысячами серебристых искр. Они ярко сверкали, пока не гасли в черной воде. Беззвучно, как тени, трепетали над водой ширококрылые летучие мыши. Был час привидений. Но у морехода было отважное сердце и четкая цель. Он смеялся, смеялся беззвучно, не нарушая таинственного безмолвия лунной ночи, и его зубы в улыбке тускло поблескивали. Он отталкивался шестом, гнал вперед свой плот и широко раскрытыми глазами вглядывался в остров.
Он пришвартовался, прикрепив веревку за ствол ивы, победно глянул через искрящийся осколками лунного света пруд, повернулся и, по-хозяйски раздвинув руками кусты малины, исчез в зарослях.
Остров был почти круглым — сотня шагов и вдоль и поперек. На мысу высился небольшой ельник, еще на острове росли можжевельник и березы. Попадались и клены. Один край острова был окаймлен густым ольшаником, другой — кустами малины. Здесь росло даже четыре больших орешины. Вокруг разрослись черные папоротники, они поднимались выше головы мальчишки. И еще здесь была крохотная полянка с мягкой, как ковер, травой.
Он обошел остров из края в край. Лунная ночь придавала всему свою форму и цвет. Где кончалась действительность, где начиналась сказка? Или наоборот. Потому что разве не загорается каменным цветком огромная люстра папоротника? Не обернется ли вдруг огнедышащим драконом мечущаяся, как привидение, летучая мышь? И может быть, это ведьмы, а не слетевшиеся на ночевку вороны каркают в чернильной темноте ельника?
Разве он бывал здесь раньше? Разве на этом острове вообще кто-нибудь бывал? Нет, на этом острове не бывал никто! Этот остров открыл он! Этот остров заслуживает великого первооткрывателя, и потому, стоя тут под папоротниками, он назвал себя Колумбом. А остров — Землей Колумба…
Теперь Колумб снова плыл в свою страну.
Океан ревел и бушевал, но шторм не устрашил отважное капитанское сердце. Наоборот, завывание шторма доставляло ему радость и удовлетворение. Смертельная опасность подстерегала его с другой стороны — «Санта-Марию» выслеживали конкистадоры жадного короля. Никогда не узнать заранее, где притаились лазутчики конкистадоров, могущие проникнуть в тайну капитана, вторгнуться по его следам на остров и поднять над страной Колумба флаг короля.
Сейчас Колумбу предстояло преодолеть самую опасную часть рейса. Возле последнего бамбукового острова — а для глаза непосвященного это был лишь кустик камышей — мореход лег на палубу ничком и стал зорко всматриваться в горизонт. Среди бамбуковых зарослей прятаться было легко, но впереди лежала добрая миля — метров сто — чистой воды… Щенок поскуливал, хватал Колумба мокрыми лапами и пытался лизнуть в лицо.
— Не подлизывайся, матрос! — шепнул Колумб с горечью и оттолкнул щенка. Сердце Колумба грызла досада.
В сухопутных условиях Клык выказывал себя славным и понятливым щенком, однако на плот пришлось затаскивать его насильно, а в море Клык стал абсолютной размазней.
— Не скули! — велел Колумб и ударил щенка. Колумб любил отвагу и ненавидел хныканье. Сейчас он всей душой презирал щенка, Клык разочаровал его. Щенок охотно делил с Колумбом радость, но делить с ним трудности Клык отказался. Жалкий, трусливый щенок!
Колумб следил за горизонтом — в душе гнев вперемешку с жалостью к дрожащему щенку. Ах, зря он его ударил, это жалкое существо. Напрасно и глупо!
По тропке вдоль берега пруда шли двое мужчин — Сандер Алтвелья и Михкель Пылд. Ни одному из них не было дела до Колумба и его рейса. Но Колумб, покусывая губы, неподвижно застыл на плоту. Иди знай, где или когда из уст мужчин может вырваться слово о нем, если они увидят его сейчас. Колумб, наконец, собрался уже подняться, но в этот миг увидел, что по берегу пруда торопливо шагает Маннь Лийв. Маннь вот-вот должна была скрыться за деревьями, но навстречу ей вышла Лийде Лаане. Лийде опустила на землю ношу, которую держала в руках, и обе женщины долго судачили, не двигаясь с места.
— Не скули! — прошипел Колумб щенку сквозь зубы.
Лийде Лаане доводилась матерью Вестасу Лаане, а Вестас был в одном звене с Колумбом…
Но вообще-то во всем этом не было ничего нового для Колумба. Он не в первый раз плыл к своей стране. Если сравнить путешествия знаменитых мореплавателей с его плаванием, то эти пучки тростника были для нашего Колумба его мысом Доброй Надежды.
Колумб покусывал губы и ждал. Чудно, ни в одном жизнеописании героев никогда не говорится о таком подвиге, как ожидание. А ведь это, пожалуй, один из труднейших и мучительнейших подвигов в хронике великих деяний.
Наконец настал момент, когда Колумб смог снова взяться за шест. Оставляя за собою след на воде, плот вырвался из-за камышей. Вперед, капитаны! На чашу весов успеха были брошены скорость и удача!
Колумбу повезло. Ему удалось преодолеть опасную часть пути, оставшись никем не замеченным. Тяжело дыша от возбуждения, он причалил за склонившейся над водой ивой. Сюда уже не мог проникнуть чужой взгляд, чтобы разоблачить его тайну. Колумб был в стране Колумба.
— Ну, матрос! — сказал Колумб и дружески потрепал щенка по загривку. В его голосе были гордость и радость победы и расслабление. Вновь обретя твердую почву под свои ми мокрыми лапами, щенок прыгал от радости и вилял хвостом. Он понял, что шлепок, отпущенный ему по непонятной причине, позабыт хозяином, и последовавший затем столь же незаслуженный период недовольства его поведением миновал. Щенок не был скуп на выражение благодарности.
— Это страна Колумба, понимаешь? — объяснил Колумб щенку и снова потрепал его по загривку. — Только мы с тобой населяем эту страну, понимаешь? Тут у тебя начнется захватывающая жизнь, братец!
Щенок радостно завизжал, словно действительно понял, что ему говорили, и прошмыгнул под кустами. Колумб в улыбке обнажил зубы. Он смеялся, смеялся беззвучным колумбийским смехом.
С той лунной ночи, когда Колумб впервые ступил на землю своей страны, на острове кое-что изменилось. На необитаемый остров пришла цивилизация. Первооткрыватель построил столицу своей страны. Столица состояла из дворца, который назывался Хижина Колумба, ели, носившей теперь название Капитанская башня, Парка Папоротников и Площади Первооткрывателей.
Колумб вошел во дворец. Это было просторное сооружение из досок. Дворец имел дверь, два окна и плоскую, покрытую толем крышу. Во дворце стоял стол на одной ножке, две длинные скамьи были пристроены к стенам, еще тут имелись лестница, полочка с книгами и шкатулка. В шкатулке хранился судовой журнал «Санта-Марии».
— Ну, Клык! — сказал Колумб щенку. — Приветствую тебя, мореход! На этой земле ты должен найти себе новый дом. По старинному обычаю этой страны… — Колумб держал речь, но щенок, не слушая его, обнюхал стены, обнаружил в одном углу кучку мха, улегся на нее и сосредоточенно принялся искать блох.
— Клык! — крикнул Колумб, прервав торжественную речь, и обиженно замолчал. В душе его снова поднялась слепая досада. — Чешись дальше, салага! — презрительно бросил он щенку, который в ответ виновато завилял хвостом. Хотя, по обычаям страны, Колумб должен был торжественно вручить новому поселенцу традиционные хлеб-соль, это осталось не выполненным. И свою торжественную речь он так и не закончил. Хмурый Колумб достал из шкатулки судовой журнал — толстую общую тетрадь и уселся за стол.
Долго сидел он грустя, подперев щеку рукой. Затем принялся рассеянно перелистывать исписанные страницы судового журнала, служившего одновременно и летописью страны Колумба, где пространно описывались переживания, приключения и деяния Колумба. Был здесь даже набросок карты острова — песчаные дорожки, площадь для игр, заповедники, заливы, потайная гавань… Здесь, пожалуй, был записан целый эпос новой страны. Колумб, приносящий доски с Большой земли… Строительство города, при котором не было слышно ударов топора… Вынужденная ложь кровельщику… Но сейчас его глаза безучастно скользили по страничкам, он не прочел ни единой строчки, не взглянул на карту. Он написал на чистой страничке новую дату и стал грызть карандаш.
Щенок на кучке мха зевнул и оставил блох в покое. Колумб грыз карандаш. Затем написал: «В страну Колумба прибыл Клык». Подумал, нахмурил брови, зачеркнул слова «прибыл Клык» и написал: «…доставили собаку». Бросив судовой журнал и шкатулку, он вспомнил о чем-то и горько усмехнулся.
— Вставай, пес! — скомандовал он. — Охраняй!
Ступив на стремянку, Колумб открыл сделанный в крыше люк, вылез на крышу, а оттуда взобрался на Капитанскую башню. Такое название ели оправдывала маленькая площадка, устроенная на вершине.
С Капитанской башни страна Колумба была видна как на ладони. Смотровая площадка была самым любимым местом капитана. Среди густых ветвей иногда шумел ветер, а порой гнездилась бессильная тишина. Верхушка ели покачивалась, и это качание казалось то плаванием по бурному морю, то скольжением птицей в облаках. И еще это покачивание помогало ему парить на крыльях мечты. Далеко в чужие страны и моря уносили отсюда Колумба его мечты… Но тут же, внизу, перед глазами, была его деревня. Он мог наблюдать, как на родном дворе мать достает воду из колодца, как Маннь Лийв колотит собаку (хотя яйца из-под кур таскает Самми Лийв), как Ильмар Калликук с ребятами играет в парке бывшей господской усадьбы в городки, как по полям большими ворчащими жуками ползают тракторы… Многое отсюда было видно, но его самого не видел никто…
Капитанская башня покачивалась, ветер шелестел в ветвях. Дождик прекратился, и в предвечернем небе сквозь тоненькие клочки облаков слабо светило солнце. С противоположной стороны в небе полосатой свечкой высился кусочек радуги. Колумб смотрел на радугу, на чистый, как слеза, лучезарный горизонт, но в глазах его все сливалось в неясное дрожание. Он ничего не видел, да и не хотел видеть.
Капитанская башня покачивалась, и ветер шелестел в ветвях. Но радость мечтаний сложила крылья. В Парке Папоротников вдруг словно зажглись прожекторы — сквозь ветви елей пробились лучи солнца, и капельки дождя на листьях папоротника начали причудливую игру красок. Это было так красиво, что могло исторгнуть восторженное восклицание. Но Колумб хмуро глядел на парк, плотно сжав губы.
И все же у Колумба была его страна. И Капитанская башня. И вера в то, что он самый счастливый человек на свете.
Колумб спустился с Капитанской башни. Щенок встал со своей мховой подстилки и подошел, радостно виляя хвостом. Колумб, казалось, не замечал его. Неторопливо осматривал он свои владения: Хижину Колумба, молчаливую собеседницу в долгие, проведенные им на острове часы; Парк Папоротников, под немыми люстрами которого в лунном свете душа Колумба пережила величайшую радость открытия; Площадь Первооткрывателей, посреди которой высилась, как памятник несбывшимся надеждам, костерная пирамида, напрасно ожидавшая своего часа. Не разжимая губ, Колумб обошел весь остров, и щенок, обнюхивая кусты, тащился следом за ним.
На берегу, где когда-то под любопытными взглядами мальчишек стоял босиком и размышлял Ильмар Калликук, Колумб остановился. Вмятина, оставленная стволом березы в земле по другую сторону пролива, успела уже зарасти травой. Да, все это было уже давно. Очень даже давно.
Спрятавшись за кустами, Колумб не отрываясь глядел на воду, куда однажды в сумеречный, вечерний час безвозвратно канул ствол березы. Немного погодя Колумб принялся за работу.
Были уже глубокие сумерки, когда он натаскал сюда, к самому берегу, и спрятал в кустах все годное для строительства, что нашлось на острове.
В вечернем небе алело зарево заката. Над прудом начала собираться легкая дымка тумана. В ельник страны Колумба слетались на ночлег вороны. Они уже привыкли к Колумбу и к тому, что он вечерами трудится, и поэтому каркали и ворчали лишь по привычке, не обращая внимания на мальчика и его возню.
Лицо и руки Колумба были в каплях пота. Сосредоточенно носил он хворост охапку за охапкой.
Когда встала луна, между островом и Большой землей возникла пружинящая дамба. К этой дамбе Колумб привел свою «Санта-Марию». Неподвижно, хмуро стоял он на палубе своего судна. Затем снял кепку и поднял топор…
Обрубки бревен он старательно уложил на дамбу. Получился прочный мост, и Колумб, это можно было понять по его виду, остался доволен своей работой.
Со старым, зазубренным топором на плече, держа под мышкой связку книг и судовой журнал «Санта-Марии», взошел Колумб на мост, который еще не имел названия. Перейдя на Большую землю, Колумб смотрел широко раскрытыми глазами на погруженную в молчание страну Колумба. Потом повернулся и, высоко подняв голову, зашагал через освещенный луной покос.
Изредка повизгивая, плелся по пятам за ним рыжий щенок Клык.
В приложении к детскому журналу отец нашел чертеж корабля, разложил его на столе и изучал внимательно и долго. При этом он напевал себе под нос свою любимую песенку, а Кирсти наблюдала за ним, стоя коленками на стуле, опершись локтями о стол и подперев подбородок ладонями.
Так на отцовском письменном столе началось строительство корабля.
— Стрингеры… стрингеры… — бормотал отец. — Стрингеры… тридцать четыре сантиметра… Хм… А кормовой обвод?.. Черт побери, тут словно бы что-то не сходится!
Но на следующий вечер рядом с чертежом корабля на отцовском письменном столе лежала линейка, молоток, коробочка с гвоздиками, нож, которым мама режет хлеб, шило, проволока, бечевки и много других вещей, которых раньше никогда не бывало на этом столе, и в придачу еще лобзик дяди Оскара и струбцины дяди Юхана.
— Ай-ай-ай-аа… Ай-ай-ай-аа… — бормотал отец свою песенку.
Это был очень тихий вечер, поскольку Кирсти смотрела и помалкивала, а мама не говорила отцу ни слова. Потому что отец распиливал на тонкие планки лобзиком дяди Оскара гладко оструганную доску, которая до того служила полочкой кухонного шкафа.
Планками, которые напилил вечером отец, мама утром разожгла огонь в плите. Отец пил кофе и даже Кирсти не сказал ни слова. Впрочем, Кирсти уже знала, что стрингеры для корпуса судна выпиливаются только из таких досок, волокно которых прямослойное.
Только из таких досок выпиливают стрингеры для судов.
И целый день до позднего вечера отец не возвращался домой, но когда он вернулся, под мышкой у него была доска.
У этой доски волокна уже не шли вкось.
На отцовском письменном столе шло строительство корабля.
Кирсти стояла на берегу моря, и ветер играл завязками ее фартучка. Но море было спокойным и гладким, похожим на оливково-коричневое зеркало, и в нем отражались красные гроздья рябины. Высокая стена сосняка затеняла целую четверть отражающегося в воде голубого неба, и по границе зеленой тени и голубого отражения чайками покачивались белые парусники. Они были далеко, очень далеко были эти парусники, и за ними оставался дрожащий след.
И ветер подбрасывал завязки фартучка Кирсти, и в воде отражались красные гроздья рябины, и на море покачивались белые паруса.
И тут Кирсти заметила возле себя мальчика. Мальчик был ростом выше ее. У него были светлые брови. И ноги у него были в цыпках. Он был острижен наголо, и уши у него оттопыривались. Но у него были руки рабочего человека. И он смело посмотрел в глаза Кирсти.
А Кирсти поглядела в море.
— Разве у тебя нет корабля? — спросила Кирсти.
— Нет, — ответил мальчик. И тоже поглядел на море.
— А у тебя есть?
— Нет, — сказала девочка. И оба поглядели на море.
…А на отцовском письменном столе шло строительство корабля.
Здесь пахло смолой, здесь были и киль, и кормовой обвод, и шпангоуты, и стрингеры.
И были тут щепки, и опилки, и стук молотка, и пропавшие вещи.
И еще тут раздавались свист и ворчание, тут бубнили под нос песню, и рассуждали, и держали совет.
Так из киля, кормового покрытия, шпангоутов и стрингеров получился светлый некрашеный деревянный корпус корабля. Грациозный и горделивый, пахнущий пропаренным деревом и смолой.
— Папа, разве корабли строят так? — спросила Кирсти.
— Только так, детка! — сказал отец.
— И так долго?!
— Так долго! И еще дольше!
Потому что корабль должен устойчиво держаться на воде.
Корабль должен быть стройным и легким, чтобы идти под парусами даже при слабом ветре.
Корабль не должен давать течь, он должен хорошо слушаться руля, чтобы штормовой порыв ветра не сбил его с курса.
И чтобы всегда достигать гавани, корабль должен обходить мели и рифы и идти по фарватеру.
Обо всем этом следует думать, когда строишь корабль. И когда хочешь выйти в море.
Кирсти не знала этого. Но теперь она смогла об этом узнать.
Так на отцовском письменном столе шло строительство корабля.
А Кирсти стояла на берегу у самой воды и смотрела на оливково-коричневое зеркало моря, где поблескивало отражение голубого неба и искрились красные гроздья рябины. Море было гладким и спокойным. Лишь изредка на поверхности возникали разбегающиеся в стороны и замирающие круги: когда тритон высовывался подышать или мошка на мгновение касалась воды лапками.
В море не было ни одного паруса. А за отражающимся в воде зеленым сосняком лежала далекая отсюда и недоступная земля.
Это была не та земля, куда можно было попасть, идя просто вдоль берега.
Кирсти смотрела туда, и тревожное беспокойство поселилось у нее в душе.
Но тут ее тронули за плечо.
— Я соорудил корабль, — сказал мальчик.
Это была лодочка, вырезанная из щепки. У нее не было ни киля, ни руля, а в дно было воткнуто бритвенное лезвие. Но у нее была мачта, а на мачте парус. Парус был бумажный из листа тетради в клеточку, и на нем было написано синими чернилами: 3–1=2.
— Я построил его для тебя, — сказал мальчик. — Хочешь?
— Хочу! — сказала девочка, и глаза ее стали как оливково-зеленое море, в котором отражались обрызганные солнечным светом гроздья рябины. Потому что у нее был корабль. И имелся капитан. И море. И далекая земля.
За кораблем тянулся дрожащий след. А парус казался белым, как чайка.
Это был крохотный парус.
И море в сравнении с ним казалось еще более огромным.
Нужна отчаянная храбрость, чтобы с таким крохотным парусом пуститься в такое огромное море.
А на отцовском письменном столе шло строительство корабля.
А на море Кирсти до боли сжала руку мальчика. Для их кораблика не было проложенного пути. Лишь далекая земля была впереди. Земля, куда они решили доплыть. Но корабль сел на мель.
Кирсти сжала руку мальчика. Ветер напрягал парус, но кораблик бессильно покачивался, уперевшись носом в травинку.
— Авось ветер повернет, — сказал мальчик, — или поднимется шторм.
Но ветер не повернул и шторм не поднялся. И корабль стоял на мели.
— Мы не можем ждать, — сказала Кирсти. — Смотри, сколько нам еще плыть!
— Мы должны что-то предпринять, — сказал мальчик. — Потому что нам действительно некогда ждать.
Очень трудно предпринять что-либо, если ты едва только вышел в море и до берега далеко, а корабль на мели. Очень трудно предпринять что-либо.
— Мы должны бросать туда что-нибудь, — сказал мальчик. — Чтобы поднялись волны.
— А если мы попадем в корабль и повредим его? — спросила девочка.
— Все равно, — сказал мальчик. — Потому что, если на весы поставлено так много, щадить себя не приходится.
Мальчик кидал в воду камешки. Он бросал их осторожно и не слишком близко к кораблю. И камни, падая в воду, поднимали волны, но они не достигали мели. Потому что в тяжелую годину можешь быть готов ко многому, но все же это не шутка — такой ценой снимать с мели корабль, который сам же построил.
— Но может быть, все-таки поднимется ветер? — сказал мальчик.
— Нет, — сказала девочка. — Лучше уж перевернемся, но мы не можем сидеть на мели и ждать.
И они оба теперь начали бросать камни в корабль. Чтобы или перевернуться, или чтобы поднялись волны, которые сняли бы их с мели.
Они не перевернулись. Но корабль получил повреждение и лег в дрейф.
Это было лучше, чем сидеть на мели. Но не хорошо, потому что на дрейфующем корабле можно никогда не доплыть туда, куда плывешь.
Мальчик и девочка стояли озабоченные, плотно сжав губы. Накренившись, словно чайка с подбитым крылом, дрейфовал в море маленький белый парус. Они смотрели на него не отрываясь, еще не понимая до конца, что когда сам спас свой корабль — снял его с мели — и после этого можешь дрейфовать, то это значит, что твой корабль не погиб. И что на таком корабле можно продолжать плавание по намеченному курсу.
— Смотри! — сказала Кирсти мальчику и положила свою маленькую руку в его большую ладонь рабочего человека.
Парус на море снова поднялся. Медленно поворачивал корабль нос в сторону далекой земли.
Они держали друг друга за руки, два счастливых маленьких человека. В глазах отражалось голубое небо, и оливково-коричневое море, и красные гроздья рябины, и далекий берег в пятнах солнечного света, и белый парус.
Парус казался крохотным и далеким и белел, как чайка в морском просторе. И он все удалялся и удалялся, а веселый волнистый хвост устремлялся за ним вдогонку.
А на отцовском письменном столе строили корабль.
Зря строили.
Потому что тем, кто вышел в море на лодке, сделанной собственными руками, не нужен корабль, построенный другими.
Уже четвертый день Тийа Тийдус, Мадис Муйст и Роби Рибулас не знали, что делать с этой козой. В первый день Роби просто ухватился за поводок — обрывок старой веревки длиной метров в пять, волочившийся за козой по земле, — вывел бородатую бродягу из парка и велел ей немедленно убираться прочь. Коза пошевелила ушами, ущипнула травы раз-другой, прожевала, почесала задней ногой у себя под подбородком и… гордо зашагала обратно в парк. Ребята снова выволокли ее из парка подальше. Подняв палец перед пучеглазой, жующей козьей мордой, Тийа Тийдус провела воспитательную беседу, и пионеры вернулись в парк. Просвещенная лекцией, коза вышагивала вслед за ними. Упрямое животное вывели из парка в третий раз, а Роби Рибулас сказал, что воспитывать козу надо с помощью недоуздка, и как следует протянул козу по ляжке. Коза драпанула, но, немного погодя, вернулась в парк с другой стороны…
Сегодня коза опять явилась и заставила пионеров целый час гоняться за собой, но затем задышала тяжело, вздрагивая всем телом, и Мадис Муйст успел наступить ногой на конец поводка. Роби Рибулас, сам дышавший не легче, чем коза, решил как следует выдрать ее, наказав за прошлое и настоящее, а заодно и впредь на будущее.
Но не успел Роби всыпать козе даже то, что причиталось ей за первый день, а уж Мадис, начавший почему-то оглядываться, вдруг сказал, что, хотя эта бородатая напасть и заслужила хорошую баню, все же неудобно: человек в пионерском галстуке бьет животное, да еще в публичном месте. И Тийа его поддержала. Но Роби ответил, что не сочтет за труд отойти с козой куда-нибудь в сторонку, где чужой глаз не увидит, а ухо не услышит, как он будет ее воспитывать. Но Тийа и Мадис решительно воспротивились, и вышло так, что подлая скотина, отделавшись легким испугом, затрусила по знакомой дороге в парк.
Трое пионеров сели на землю и стали держать военный совет. Три дня они пытались выяснить, кто хозяин козы, но все, у кого только они ни спрашивали, лишь пожимали плечами. Сама же коза по вечерам незаметно исчезала. Куда? Поди знай!
И тут у Тийи вдруг возникла прекрасная идея: козу надо отвести в милицию! Существо без определенного местожительства и нарушает общественный порядок! Пусть милиция и разберется!
Улица Пикапыллу — длинная и узкая — считалась в пригороде самой богатой садами. Царили здесь Аннус Раазуке, Яак Тильбути и Тынис Ассаку.
Эта троица мечтала о геройских подвигах и называла себя мушкетерами, а пока что на Пикапыллу не было ни одного лаза в сад или тайника во дворах, не разведанного ими, и не было ни одного дерева или ягодного куста в садах, с которого они не сняли бы пробу по своему желанию и усмотрению.
Капитаном мушкетеров считался Аннус Раазуке, и его рота из двух человек всегда была готова к тревогам и сражениям.
Сейчас рота готовилась к боевым действиям против Юхана Ласилы, владельца большого сада, где красовались краснощекие осенние яблоки. В последнее время старик Юхан с утра до вечера торчал в саду. Старый жмот разнюхал все четыре хитроумно подготовленных ротой потайных лаза в сад, ловко замаскированных кустами, и даже пятый, самый секретный — отодвигающуюся доску забора в углу сада. Старик безжалостно выкорчевал большие кусты у забора, забросал подкопы землей, проверил одну за другой все доски забора и, не экономя гвоздей, приколотил их. В придачу ко всему этот собственник натянул поверху еще два ряда колючей проволоки.
По мнению роты, подобные действия были наглым посягательством на привилегии мушкетеров Раазуке. Это был вызов — прямой и публичный. И теперь в ответ на него мушкетеры разведали шаг за шагом все четыре стороны крепости Ласилы. После длительного обсуждения вариант нападения из соседних садов был отклонен. Во-первых, Ласила эти три стороны укрепил более всего. Во-вторых, имелась угроза оказаться между двух огней. В-третьих, «атака с открытых позиций», как назвал свой план капитан, требовала отваги, а это приятно щекотало нервы. К тому же и подготовленная Ласилой оборона свидетельствовала, что возможность нападения с улицы старик считал нереальной.
Однажды рота уже произвела «разведку боем». Капитан взобрался на забор и даже занес одну ногу над колючей проволокой. Но именно в тот момент, когда он занимался на заборе акробатикой, ища, куда бы поставить ногу, из-за деревьев со злым рычанием выскочил пес Юхана, полунемецкая овчарка Пойс, и капитан так стремительно покинул свою позицию, что выдрал клок из штанов и поцарапался. Вся троица пустилась наутек.
Рота долго бранилась и смачивала слюной окровавленную икру капитана. Затем мушкетеры, прихватив с собой полбуханки хлеба, вернулись для переговоров с Пойсом. Отламывая куски хлеба, они бросали их через забор, сопровождая свои действия дружескими и льстивыми возгласами. Пойс за забором ловил пастью дары и иногда то помахивал хвостом, то рычал. Когда таким образом полбуханки было скормлено, выяснилось, что затаенные опасения капитана сбылись: общего языка стороны не нашли.
— Чертова псина! — подытожил капитан результаты переговоров и сплюнул. Его хмурый взгляд скользнул вдоль по Пикапыллу и остановился на странной группе в конце улицы.
Пришельцы были еще так далеко, что капитану пришлось прищуриться. Взгляд его стал настороженным. Глаза капитана даже округлились и он, словно ужаленный, обернулся к роте. Но и подчиненные капитана Раазуке уже узнали идущую под конвоем Нети — козу своего высокочтимого командира.
То ли Нети в такой незавидной роли не хотелось встречаться со своим законным пастухом Аннусом Раазуке, то ли у нее имелись другие причины, но, как бы там ни было, она решительно уперлась копытами в землю и стояла, как козлы для пилки дров.
Строптивость козы вызвала замешательство среди конвоиров. Они поочередно дергали за поводок, но коза не сдвинулась ни на шаг. После этого они, яростно жестикулируя, принялись наперебой объяснять что-то друг другу. Наконец мальчишка, который держал поводок, махнул рукой и пустил веревку в дело.
— Как это вам нравится, мушкетеры? — хмуро спросил капитан и мрачно сдвинул кепку со сломанным козырьком на затылок.
Мушкетеры усмехались, но помалкивали, пока Яак Тильбути не бросил:
— Довольно забавно!
— Дурак! — сказал ему капитан.
За это время группа с козой сильно приблизилась, потому что поводок, прогулявшись по козьим бокам, заставил Нети шагать.
Аннус Раазуке скрестил руки на груди, расставил ноги, и вся рота последовала примеру своего капитана. Когда же пришельцы, за которыми мушкетеры следили искоса, почти поравнялись с ними, рота Раазуке вдруг перестроилась и загородила пионерам дорогу.
Несколько мгновений царило напряженное молчание. Затем на круглых щеках Рибуласа возникли розоватые, пока едва заметные пятна. Исподлобья смерив всех троих взглядом, он бросил:
— Ну… пропустите-ка.
— Но-о? — снисходительно протянул капитан Раазуке, не двигаясь с места. Рота помалкивала.
— Мы и рядом можем пройти, — заметила Тийа Тийдус.
— Но-о? — снова протянул капитан Раазуке, а когда пионеры попытались обойти роту, мушкетеры снова оказались у них на дороге.
Пятна на щеках Рибуласа были уже светло-красными.
— Освободите вы наконец дорогу или нет?
— Нет!
Капитан хранил спокойствие. Яак Тильбути усмехнулся. Пионеры обменялись тревожно-растерянными взглядами.
— Значит… украли козу? — Капитан взял на себя инициативу в разговоре.
— Но-о? — передразнил Роби Рибулас капитана.
— А ну давай поводок сюда!
— Но-о?
На большеротом лице капитана Раазуке возникло нечто вроде оторопи. Он подозрительно надул губы и неуверенным жестом попытался закинуть кепку на затылок, но, обнаружив, что она и так уже на самом затылке, дернул за кургузый козырек и натянул ее глубоко на глаза.
— Слышь, ты, — сказал он, — давай сюда поводок.
Вместо ответа Роби раза два-три обкрутил конец поводка вокруг кисти.
— Это моя коза, — заявил капитан. — Давай поводок!
— Но-о? — протянул Роби Рибулас.
— Слышь… ну ты! — Капитан повысил голос и глянул на своих подчиненных, как бы ища легкой поддержки. Но подчиненные выглядели не слишком умно. Подобное сопротивление роте видели на улице Пикапыллу впервые.
— Так это твоя коза? — спросил Мадис Муйст.
— Моя, — подтвердил Аннус Раазуке. — Давай, парень, поводок!
— Козу ты получишь в милиции! — заявил Роби Рибулас.
Весь личный состав роты разинул рты. Затем капитан недоверчиво засмеялся, а за ним и вся его команда.
— Нечего кудахтать, — заметил Рибулас решительно. — Ну, пошли дальше. Освободите дорогу!
— Знаете что? — сказал капитан серьезно. — Вы идите отсюда подальше и побыстрее. А коза останется здесь!
— Ладно! — подала голос молчавшая до сих пор Тийа Тийдус. — Коза может остаться и здесь. Но вы дайте слово, что больше не пустите ее бесчинствовать в парке.
— А тебе какое дело, где гуляет моя коза? — огрызнулся капитан Раазуке, на что Тийа принялась пространно объяснять ему, что творит коза и чем озабочены пионеры.
Капитан и его рота сначала слушали с явным интересом, но к концу речи Тийи Раазуке и его рота выглядели не слишком дружелюбно.
— До моей козы и нашего парка вам нет никакого дела! — заявил капитан Раазуке торжественно. — Прав я?
— Прав! — дружным хором отозвалась рота. — Эта улица наша, и парк наш. Посторонние, не вмешивайтесь!
— Значит, козу все-таки придется отвести в милицию, — мрачно сказал Роби Рибулас. — Ладно, пошли.
Дальше события развернулись стремительно. Ухмыляясь во весь рот, капитан Раазуке подал знак своей роте. Мушкетер Яак Тильбути вдруг скорчился, словно от колик в животе. Рибулас не успел ничего сообразить, как уже летел на землю. Освободившаяся коза дала деру. Прежде чем Роби поднялся на ноги, Мадис Муйст тоже получил подзатыльник от Тыниса Ассаку. Капитан сдернул с головы Тийи Тийдус шапку, и рота со смехом и гиканьем умчалась вслед за своим командиром.
Через несколько секунд на улице Пикапыллу не осталось никого, кроме трех оторопевших пионеров.
Инцидент с незнакомыми пионерами на следующий же день был начисто забыт. Капитану и его мушкетерам было не до этого — рота усердно готовилась к нападению на сад Юхана Ласилы. После всестороннего обсуждения деталей плана стало ясно, что успех операции в конечном счете зависит все-таки от взаимоотношений роты с Пойсом. И капитан и его мушкетеры горько досадовали на самих себя: еще совсем недавно Пойс находился в унизительном положении сидящей на цепи собаки, которую можно безнаказанно дразнить, чем они попользовались всласть, теперь же требовалось любой ценой исправить допущенные тогда ошибки.
Два дня мальчишки кормили пса хлебом. Пойс жадно заглатывал угощение и, хотя время от времени повиливал хвостом, скалил зубы на потчевателей.
— Болван неблагодарный! — бранился капитан, но не отчаивался.
На третий день Тынис Ассаку принес из дому кость. Это была славная телячья кость, и Яак Тильбути сказал, что она такая жирная и мягкая, хоть грызи сам.
— Сюда, сюда, Пойс! — подозвали мушкетеры пса к забору и дали ему понюхать кость, сунув ее между штакетин, Пойс потянул носом воздух и начал повизгивать.
— Эй, ты, садись, Пойс! Садись, ну, садись! — скомандовал вдруг Тынис Ассаку и погрозил Пойсу пальцем.
И гляди-ка! Пойс послушно сел на задние лапы и взволнованно стучал хвостом о землю.
— Молодец, Пойс! Возьми! — похвалил Тынис и просунул кость между штакетинами.
Пес осторожно схватил ее зубами и затрусил в кусты.
— Скоро созреет! — обрадовался Тынис Ассаку.
— Скоро созреет! — подтвердили Аннус Раазуке и Яак Тильбути.
Мушкетеры помчались домой и обшарили все — от кухни до мусорного ящика. В тот же день найденные кости, приправленные обильной лестью, были отданы Пойсу.
На следующий день была мобилизована целая армада маленьких мальчишек и девчонок. Началось одно из грандиознейших в истории улицы Пикапыллу мероприятие по сбору костей. Правда, эта затея обошлась ротной казне в шесть палочек апельсиновых леденцов, две резинки для рогатки, один поплавок, метр шестьдесят два сантиметра лески, рукоятку от пугача, водяной насос из бузины, двадцать семь бракованных почтовых марок и двадцатисентовую монету буржуазной Эстонской республики, но, как и следовало надеяться, уже к вечеру выяснилось, что доход намного превзошел расход.
У полунемецкой овчарки Юхана Ласилы началась такая жизнь, какой не было никогда ни у одного пса на улице Пикапыллу. Ему теперь и в голову не приходило рычать на мушкетеров, а уж скалить зубы и подавно. Наоборот, если с утра мальчиков не было видно, он беспокойно бегал взад-вперед вдоль забора и даже разок-другой взвизгивал от тоски. И когда появлялась рота, Пойс начинал лаять, но уже от чистой радости. Потому что он был еще совсем молодым псом и к тому же любил компанию. Ради косточки он сколько угодно раз готов был исполнять команду «сидеть» и, получив кость, прятал ее под кустом, приходил за новой и благодарно лизал мальчишкам руки.
Вскоре у Пойса под каждым кустом было зарыто по нескольку костей на «черный день», и для роты настала пора действовать. Однажды под вечер у мушкетеров в руках оказались не только кости, но и клещи. Осторожно, не упуская из виду улицу, начали они отдирать доски забора от поперечных планок, и тот же самый Пойс, который неделю назад сильно напугал капитана, теперь радостно повизгивал и вилял хвостом.
Когда отодрали от нижней планки две доски, Пойс вне себя от радости, выпрыгнул через образовавшийся лаз на улицу. С неописуемым пылом пес лизал мушкетерам носы. А они снова установили доски на место и, весело галдя, побежали с Пойсом по улице. Все были бесконечно довольны: рота — удачным началом предприятия, пес — возможностью резвиться на свободе. И в азарте игры Пойс не заметил, как у него остался лишь один компаньон. Но и одного оказалось достаточно — позабыв обо всем на свете, Пойс весело бегал за палкой, которую бросал Яак Тильбути. А в это время Аннус Раазуке и Тынис Ассаку проникли в сад Юхана Ласилы. Они желали доказать, что мушкетеры всесильные повелители в, этих местах, но то, что они натворили под прикрытием сумерек, было черным злодейством…
Своим чередом шла работа в парке, который на самом деле не был еще настоящим парком, хотя все его так называли. Пока это был большой неухоженный участок с молоденькими деревцами. И многие жители округи помнили, что года два-три назад весной здесь несколько дней собирались пионеры. Они приходили с лопатами в руках и с громкой песней, и вот тогда-то на пустыре и были посажены молодые деревца. Посадили их и забыли. Наверно, думали: чего же больше, сами вырастут! Но мало только посадить деревцо — оно требует ухода. А никакого ухода не было. Зато козы, которые пощипывали на пустыре траву, теперь с удовольствием обгрызали и молодые веточки. Теперь сюда снова пришли пионеры, правда, уже не те, которые когда-то заложили парк.
На другой день после столкновения на улице Пикапыллу Нети снова разгуливала по парку, но веревка за нею больше не волочилась, и поймать козу стало практически невозможно. Впрочем, ловить ее не было необходимости: умудренная жизненным опытом коза, очевидно, сделала из случившегося некоторые выводы. Стоило ей заметить пионеров, как она вскинула голову и удалилась из парка. Посмеиваясь, пионеры занялись своим делом.
Трудиться тут нужно было по-взрослому предстояло разбить настоящий парк с усыпанными песком дорожками, гладко подстриженной травой и цветочными клумбами, с песочницами для малышей. Здесь должны были появиться площадка для игр и две волейбольно-баскетбольные площадки для ребят постарше, а к следующей весне шефы обещали сколотить десяток садовых скамеек. Так было задумано. Но пока, кроме мусора и поврежденных деревьев, тут ничего не было.
Для столь трудоемких работ трех пионеров было явно недостаточно. Роби Рибулас понял это в первый же день. Но бесполезно было выпрашивать подмогу у начальника штаба 147 Ясся Ильматсалу. Во-первых, мероприятия, проводимые штабом, так разрослись, что пионеры едва справлялись; во-вторых, начальник штаба терпеть не мог жалоб и просьб о помощи. Трудолюбие и находчивость! Таков был девиз штаба.
Наверняка можно было бы навербовать помощников из числа мальчишек и девчонок, живущих возле парка. Но сама мысль о посторонней помощи была Роби Рибуласу не по нутру. Именно ему принадлежала идея разбить парк; и, переубеждая сомневающихся, он сам возглавил работу теперь и не намерен был делить будущие почести с пионерами другой школы.
Выход из затруднения нашла Тийа Тийдус. Ее план был вполне приемлем. И вот акция по сбору костей еще не успела закончиться, а окрестных дошкольников вовлекли в еще более захватывающее предприятие. Каждый мальчик и девочка могли теперь вволю орудовать железными граблями, а некоторые — постарше и посильнее — даже лопатой. И что самое главное: это была не какая-то там игра, а настоящая взрослая работа!
— Наше дело движется успешно! — скупо докладывал Роби Рибулас начальнику штаба Яссю Ильматсалу.
Наутро после успешной операции против сада Юхана Ласилы Пойс оказался посаженным на цепь и, воя от огорчения, натягивал ее так, что она едва не лопалась, а мушкетеры слонялись по парку, и то, что происходило здесь, им сразу же не понравилось.
Они считали, что парк, бесспорно, был, есть и будет собственностью роты. Ибо где капитан Раазуке пас свою козу? В парке. Где проводила рота свои соревнования по метанию камней? В парке. Где срезала рота весной хорошие прямые ясеневые палки для луков? В парке. Где могла рота без особого труда найти подходящие рогульки для рогаток? Все в том же парке. Парк укрывал и поддерживал роту еще во многих других жизненных ситуациях. Конечно, ребята со всей округи приходили в парк побегать и поиграть, но они никогда не вмешивались в дела роты и даже в мыслях не имели что-нибудь устраивать и переделывать на свой лад. Зато эта троица пионеров…
Большая часть парка была уже расчищена, и в разных концах высились кучи еще не сожженного мусора. Деревья, зачахшие или совсем обглоданные, были выкопаны. Давно заросшие дорожки были обозначены колышками, а главную аллею даже начали снова раскапывать, чтобы потом замостить.
— Черт знает что такое! — подытожил увиденное капитан.
— Этим троим надо разбить носы! — решил Тынис Ассаку. Он мог бы и не высказывать своего мнения вслух, поскольку иного от него никто все равно не ожидал.
Яак Тильбути, как и всегда во время важных совещаний, глубокомысленно молчал. Да и капитан был немногословен. Но по тому, как он сдвигал свою кепку то на затылок, то на глаза, то снова на затылок, можно было понять, что у него зреет какой-то план. Так оно и было.
Поскольку у них не оказалось с собой бумаги, капитан раскидал одну кучу мусора и нашел смятую обертку от шоколада. Он разгладил ее на колене и, положив на спину Яака Тильбути, принялся писать:
ПРИКАС
Эта площатка здесь учебный болигон роты. Здесь на площатке начинаются большие маневры и учения.
Все каждый день держитес отсюдова подальше, а то в них могут попасть. Работать и капать здесь на болигони запрещаетца!
А. РААЗУКЕ, капитан и
командир роты.
И мы не отвечаем, если в кого пападет. Так что берегитес и не приходите.
А. РААЗУКЕ, капитан.
«Прикас» капитан наколол тут же на ветку.
— Капитан, — сказал Яак Тильбути, — слово «приказ» кончается буквой «з». А «болигон» должен начинаться с…
— Я сам знаю, что с чего начинается и чем кончается! — перебил капитан. Его чин не допускал снисхождения к замечаниям подчиненных. — Если они грамотные, поймут, а если не поймут, значит, дураки. А дураки меня не волнуют!
— Да чего тут еще писать! — ворчал Тынис Ассаку. — В нос — и дело с концом!
Выведенный из себя капитан прикрикнул и на другого мушкетера. Таким образом порядок и дисциплина в роте были восстановлены.
Рота сидела в кустах на подступах к парку и играла в «орел-решку». Она должна была вести наблюдение за «передовой линией тыла». Сначала распоряжение командира старательно выполнялось, однако в парке не было ни души, кроме козы Нети, а игра, шедшая до того с переменным успехом, стала решительно склоняться в пользу Яака Тильбути. Это обстоятельство разгорячило обоих партнеров Яака, да и сам он хотел отыграть четырнадцать копеек прежнего проигрыша.
Когда Яаку оставалось отыграть лишь четыре копейки, удача снова начала поворачиваться к нему спиной. Азарт от этого только нарастал. Когда половина недавнего выигрыша Яака опять вернулась в карманы партнеров, а у проигрывающего зачесался от горького сожаления уголок глаза, счастье вновь избрало его своим подшефным. Ладони игроков становились все более потными, и у всех троих давно выветрилось из памяти, зачем они вообще пришли сюда. Вот тут-то капитан и уловил какие-то неясные голоса и рассеянно принялся оглядываться. Другие тоже словно бы проснулись, а Тынис Ассаку торопливо шмыгнул в кусты и приглушенно свистнул оттуда. Мгновение спустя из кустов на парк глазела вся рота.
Коза из парка исчезла, не было видно ее и поблизости. Зато в парке были пионеры. Все трое — два мальчика и девчонка. Но что сильнее всего изумило капитана и его роту — в парке работало не меньше дюжины маленьких мальчишек и девчонок с Пикапыллу и других улиц. Кто старательно копал, кто орудовал граблями, кто вбивал в землю колышки. Будто никто и не читал приказ капитана, а ведь капитан ясно видел, как «прикас» исчез с ветки деревца.
— Вот шельмы, наших огольцов к себе переманили! — изумился Яак Тильбути.
— Об этом они еще пожалеют! — заявил Тынис Ассаку. — У всех будут разбиты носы!
Капитан Раазуке не произнес ни слова, он поглядывал из кустов и теребил кепку на голове. Затем скомандовал:
— Распоряжение: действуем при полном послушании и без разговоров, по команде капитана. Второе распоряжение: действовать так, словно в парке, кроме нас, нет ни души. Они там для нас пустое место. Рота, ползком!
И первым бросился ничком на землю.
Когда рота выползла из-за кустов, капитан отдал новый приказ.
— Рота, рогатки!
В парке уже заметили действия роты. Малыши прервали работу, да и пионеры с любопытством следили за начавшимися маневрами.
— Рота, перебежками! — скомандовал капитан. Его подчиненные и он сам запрыгали к пионерам, будто три больших лягушки. Малыши радостно завопили.
— Рота, ползком! — подал капитан новый приказ, когда они уже достаточно приблизились к пионерам. — Стой! Замаскироваться!
Мушкетеры раскидали кучу мусора и вроде бы замаскировались.
На щеках Роби Рибуласа возникли легкие розовые пятна, но он промолчал.
— Рота, заряжай! — командовал капитан.
Мушкетеры и командир привели рогатки в боевую готовность.
— Рота! С колена! Прицел по направлению руки капитана! Огонь!
Малыши сбились вокруг пионеров. Они знали, что такое рогатки.
Знакомство было не из приятных. Но рука капитана указывала мимо них.
— Рота! Прицел по направлению руки капитана. Пять градусов влево. Огонь!
Пущенные из рогаток камешки просвистели совсем близко от пионеров.
— Рота! Круговая оборона! Линия огня на градус левее!
— Прекратите ваш цирк! — сердито крикнул Рибулас, когда «огненная лавина» начала приближаться к пионерам.
Рота, казалось, не слышала ничего, и Роби пришлось, по примеру других, отойти в сторону. Капитан усмехался.
— Послушайте, детишки, не надоела ли вам эта забава? — уже не на шутку рассердился Рибулас.
Хотя и тон и слова были обидными, капитан сохранял усмешку на лице. Он сделал вид, что не слышит Роби, и спросил:
— Мушкетер Тильбути, не слышал ли ты какого-нибудь вопля?
— Нет, капитан! — ответил мушкетер Тильбути.
— А ты, мушкетер Ассаку?
— Нет, капитан. У нас на полигоне никогда не было слышно никаких воплей.
— Ты прав, мушкетер. Я тоже ничего не слышал. Рота, беглый огонь!
Мадис Муйст, коренастый и медлительный, успел за время маневров роты распалиться. Он бросил на Роби хмурый взгляд и решительно направился к капитану. Роби велел ему вернуться.
Не обращая внимания на роту Раазуке, пионеры и их помощники перешли на другой конец парка. Маневры роты потеряли интерес новизны даже в глазах малышей, и они снова взялись за грабли. Пионеры принялись расчищать конец парковой дорожки.
Однако рота последовала за ними. Мушкетеры лежали между раскопанных кочек, и капитан командовал:
— Рота, картечью!
Роби Рибуласу едва удалось удержать Мадиса от драки. Было уже не до работы. Оставив роту разбрасывать куски дерна, пионеры со своими помощниками удалились. Еще долго гремело им вслед мушкетерское «ура!».
На следующее утро в разных концах парка появились таблички со следующим текстом:
СООБЩЕНИЕ ЗВЕНА ОХРАНЫ РАСТЕНИЙ
На участке обнаружено зловредное парковое насекомое (Capiteenicus Raasucustus Assakus — Tilbutis). С сегодняшнего дня в парке начинаются дезинфекционные работы. Парк объявляется карантинным районом, в котором пребывание животных, а также несовершеннолетних без особого разрешения нашего штаба опасно. Для дезинфекции используются ядовитые вещества, которые могут вредно подействовать на позвоночных.
По распоряжению начальника штаба 147
Р. Рибулас,
начальник дезинфекционного звена.
Прочитав сообщение, рота в первый миг растерялась. Но Яак Тильбути очень верно «перевел» латинское название паркового насекомого, и капитан снова принялся угрожать пионерам.
— Просто пугают! — утверждал Яак Тильбути. — Но объявление они здорово придумали.
— Тоже мне объявление! — злился капитан. — Ты лучше скажи, Яак, что ты думаешь об этом штабе с номером? Это тоже выдумка или у них в самом деле есть такой штаб?
Относительно существования штаба мнения разделились.
После обеда в парке снова собрались и пионеры и малыши. Рота долго следила за ними из-за кустов. Ничего необычного в парке не происходило, все работали, как и вчера.
Необычное началось с того момента, когда рота, приступившая к очередным маневрам, достигла линии огня и принялась упражняться в уже известном варианте круговой обороны. Рибулас велел малышам отойти в сторонку, вынул из портфеля нечто похожее на тот инструмент, которым парикмахеры пользуются для разбрызгивания одеколона. Мадис Муйст и Тийа Тийдус достали длинные картонные коробки. Не обращая внимания на учения роты, они принялись за дезинфекцию: Роби опрыскивал некоторые кустики травы из пульверизатора, а Мадис и Тийа посыпали белым порошком из коробок. Сосредоточенно глядя под ноги, они с обеих боков подходили к роте.
— Пять градусов левее — огонь! — командовал капитан, а сам искоса поглядывал на дезинфекторов.
Рота беспрекословно выполнила приказ, но бдительно следила за приближающимися пионерами.
Роби подошел вплотную к капитану. Он внимательно рассматривал кустик травы перед носом капитана. Капитан, в свою очередь, смотрел снизу вверх и не мог так вдруг ни на что решиться. И тут Роби неожиданно нагнулся и принялся усердно сжимать в руке резиновую грушу.
Душа у капитана мгновенно застряла где-то в горле. Он хватал ртом воздух, и ему казалось, что глаза вот-вот выпрыгнут из орбит.
— Мадис, иди сюда, посыпь после усыпляющего еще и ядом! — раздался ровный голос Рибуласа.
И лишь тогда из груди капитана, сотрясая все его внутренности, вырвался кашель. Капитан Раазуке не стал дожидаться, пока подойдет со своим ядом Мадис Муйст.
— Рота! — испуганно скомандовал он, не переставая кашлять. — Пере… ох!.. бежками!..
Рота не заставила повторять команду и бросилась вон из парка. Капитан, почти бездыханный от кашля и чихания, бежал позади всех.
— Капита-ан! Промой носоглотку холодной водой, — советовал ему вдогонку Роби. — Набери воды в рот и пропусти через ноздри. А то еще околеешь!..
Капитан послушался. Рота свернула в первый попавшийся двор, и мушкетеры испуганно глядели на суровую лечебную процедуру, которую проделал у колодца их капитан.
Вечером капитан четыре раза ставил себе градусник и чувствовал некоторое недомогание, хотя и старался успокоиться рассуждением, что запросто разгуливать с сильным ядом эти ненормальные не могли. Он так рано залез в постель, что мать в свою очередь — в пятый раз! — сунула градусник ему под мышку. Ночью командир роты спал беспокойно: ему снились кошмары.
Утро не принесло капитану облегчения. Правда, ни малейших признаков отравления не появилось, и вскоре выяснилось, что и ждать их нечего. Но обстоятельства, которые избавили его от опасений, были, по мнению капитана, пожалуй, хуже самого отравления. Мушкетер Тильбути разведал и доложил, что усыпляющее средство было просто нашатырным спиртом и ядовитый порошок, которого они так испугались, — обыкновенный крахмал.
Новость лишила капитана дара речи. Впервые в жизни он очутился в столь постыдно смехотворном положении.
Учения роты были прерваны. Видимо, капитану не хотелось так опрометчиво вновь попасть на глаза пионерам. Рота вынашивала планы отмщения.
— Но, ребята, так ли уж нужен нам этот парк? — сказал вдруг Яак Тильбути. — Пусть себе копошатся там, если им нравится. Нам и без парка места хватает!
Подобное безразличие к правам и доброму имени роты равнялось, с точки зрения капитана и другого мушкетера, почти предательству. Яаку Тильбути следовало немедленно взять свои слова обратно и, как сказал капитан, пошевелить мозгами.
— Начинать надо с огольцов! — объявил капитан на военном совете.
— Верно, мальцам надо дать по носу! — поддержал Тынис Ассаку.
— Надо не носы им разбить, — уточнил капитан, — а отбить малышей от этих трех.
— Но как? — спросил Яак Тильбути. Этого капитан не знал. Однако Тильбути сам начал пылко развивать идею: — Надо… создать общественное мнение, понимаешь? Так, мол, и так, малыши, мол, хотят играть в парке, а там какие-то чужие копаются и травят ядом. И тогда эти малыши попросят у нас защиты и помощи…
— Это ты здорово придумал: общественное мнение! — похвалил капитан.
— «Общественное мнение»! — презрительно заметил Тынис Ассаку, который никогда особенно не считался с общественным мнением. — Поколотим их, вот и будет мнение. Чего еще слова тратить.
— У тебя не башка, а топор на плечах! — обрезал Ассаку капитан. — Только трах да трах! Головой думать надо!
— Придумал! — воскликнул Тильбути. — Надо сделать так же, как тогда, когда мы организовали сбор костей. Сложимся и пустим ротную казну в дело.
— Охламон! — возмутился Тынис. — Уже и то было глупо, что мои резинки для рогаток, и приклад, и двадцатисентовик были выброшены за эти кости. Достаточно было прикрикнуть, и получили бы те же самые кости, а может быть, даже еще больше. И теперь тоже… это мы еще увидим, у кого вместо головы топор!
— Пустим в дело казну роты! — решил капитан.
— Ну, чтобы переманить это стадо сопляков, нужна не ротная, а полковая касса! — завопил Тынис Ассаку. Он был действительно обижен и рассержен. — Только я больше не вложу в дело ни копейки!
— Тогда шагай отсюда! — хладнокровно объявил капитан. — Тогда ты больше не мушкетер моей роты.
— Тоже мне, велика честь быть в такой роте! — не остался в долгу Тынис и оскорблено уставился в землю. Но уходить не собирался.
На следующее утро рота все же занялась формированием общественного мнения на улице Пикапыллу.
Из ворот старого многоквартирного дома вышел на улицу мальчишка с загорелым лицом и исцарапанными икрами. На плече мальчишка нес железные грабли с короткой рукояткой и неумело пытался что-то насвистывать.
Скрипнула садовая калитка дома напротив, и в одно мгновение пацана окружили мушкетеры.
— Ну, здравствуй, Юрис-Юрнас, — начал капитан.
Юри обвел глазами каждого по очереди, но на приветствие не ответил.
— Что, идет большой сбор металлолома? — насмешливо спросил Тынис Ассаку и выразительно глянул на грабли.
— Это не металлолом, а грабли, — важно сообщил Юри. — И они совсем целые.
— Та-ак, — протянул капитан. — Чего же тогда ты тащишь целые грабли? У тебя что, своя индивидуальная капустная грядка завелась? И требует ухода и так далее?
Юри хотя и был еще мал, но уже умел различать тон разговора. Тон капитана Юри счел оскорбительным.
— Я иду в парк! — гордо сказал Юри. — Работать. Убирать.
— А кто тебе позволил?
— Мама.
Столь исчерпывающий ответ привел роту в легкое замешательство, и Юри было двинулся дальше. Но Тынис Ассаку поймал его за грабли и спросил:
— Разве это парк твоей матери?
Теперь растерялся Юри.
— В парке всякая работа запрещена! — объявил Тынис Ассаку.
Юри сделал большие глаза и спросил:
— Кто запретил?
— Я! — скупо сообщил капитан.
Яак Тильбути представлял себе кампанию по созданию общественного мнения совсем иначе. До сих пор он молчал, но сейчас срочно вмешался.
— Видишь ли, Юри, — начал объяснять он. — Ты знаешь, что такое общественное мнение? Не знаешь! А это вещь очень важная. И общественное мнение сейчас против того, чтобы какие-то чужие пионеры захватывали наш парк, орудовали там, копали и травили людей. Общественное мнение…
— Хи-хи-хи… — захихикал Юри. — Да это же вовсе не был яд. Это был просто крахмал. И нашатырный спирт.
Капитан помрачнел.
— Ты не знаешь и половины дела. Это был типичный яд.
— А вот и не был!
— Эй, ты! — Тынис Ассаку подошел к Юри. — Не вякай, а то нос разобью, понял?
— Ну бей, бей! — повысил голос Юри. — Сами вы ничего не знаете, только врете все. — Он не терпел лжи, и, хотя подбородок у него немного дрожал, он смотрел опасности прямо в глаза.
— Общественное мнение… — попытался Яак Тильбути повернуть ход разговора, но дерзкий взгляд Юри ужасно раздражал Тыниса Ассаку.
— Ты, сопляк!.. — процедил Тынис сквозь зубы и толкнул малыша. Тот пролетел несколько шагов и упал на четвереньки, выронив грабли. Тынис недолго раздумывая зашвырнул их через забор в чей-то сад.
Капитан опомнился прежде всех.
— Мушкетер Ассаку! — сказал он с грозным спокойствием. — Принеси грабли.
— А больше ты ничего не хочешь? — огрызнулся Тынис. И закричал на Юри: — А ну, уматывай! Чего ждешь?
Впервые в истории роты приказ капитана не был выполнен. Это неслыханное нарушение требовало безжалостной кары.
— А не дать ли тебе самому по шее? — сказал капитан своему мушкетеру. — Следовало бы врезать!
Мушкетер Ассаку лишь усмехнулся, пожал плечами и, словно невзначай, повернулся спиной к капитану.
За это время Юри успел подняться с земли и вытереть мокрые глаза. Он исподлобья глянул на всех по очереди и зашагал прочь.
— Погоди! Эй, Юри, остановись! Погоди! — крикнул ему вдогонку мушкетер Тильбути. Он проворно перемахнул через забор и спустя несколько секунд появился с граблями. Юри уходил не оглядываясь. Яак побежал за ним.
— Возьми свои грабли! — Он нашел в кармане два апельсиновых леденца и сунул их мальчугану. — Общественное мнение… — принялся торопливо объяснять он, но Юри не взял конфеты, и они просто упали на землю. Не останавливаясь и не оборачиваясь, Юри шел вперед. Его осанка выражала и гордость, и обиду, и дерзость. А мушкетер Яак Тильбути стоял и смотрел ему вслед.
— Лучше двинул бы ему по шее! — Мушкетер Ассаку сплюнул, когда Тильбути вернулся к своим приятелям.
— Конфеты придется подобрать, — сказал капитан. — Мы не можем ими швыряться.
— Не о конфетах сейчас забота, капитан, — ответил Яак Тильбути. — Плохо, что рота бьет маленьких. Мне стыдно!
— Бьет? Кто их бил? — откликнулся Тынис. Но на сей раз капитан строго призвал его к порядку. И в дальнейшем Ассаку помалкивал, только усмехался.
С другими малышами, идущими на работу, Яак Тильбути говорил очень убедительно и красиво. Его слушали с большим интересом. Но когда мушкетер Тильбути счел, что уже объяснил суть дела, малыши чистосердечно признались, что общественное мнение им не нужно и что во всем мире нет дела лучше, чем работать в парке.
При этом малыши слопали все шесть палочек леденцов, приобретенных ротой.
— А теперь мы должны идти в парк, — сказали просвещенные насчет общественного мнения малыши. — Потому что, если мы будем хорошо работать, парк скоро станет красивым и там будет славно всем играть и отдыхать.
Тынис Ассаку смеялся нагло. Капитан был сильно не в духе. Мушкетер Тильбути был погружен в раздумья. Когда наконец он обнародовал свои мысли, его приятели долго остолбенело молчали. Яак Тильбути сказал:
— Выходит, общественное мнение уже создано. Оно на стороне вторгнувшихся к нам чужих и против нас.
— Разве я не говорил этого? — злорадствовал Тынис. — Я же сказал, что вашим способом у нас ничего не выйдет!
На следующий день после обеда пионеры застали в парке полный разгром. На деревце висела записка, которую Яак Тильбути считал своим шедевром. Его радовало, что в новом приказе действия роты обретают благородную цель. Капитан же счел это несущественным, его заворожили лишь призывы в конце приказа.
— Мощно! — похвалил он.
— Двух слов «Убирайтесь вон!» было бы вполне достаточно. — Мушкетер Ассаку сморщил нос. — Но это будет им объяснено и без бумажек.
Яак Тильбути подошел к деревцу и еще раз внимательно перечел написанное.
ПРИКАЗ № 2
В этом парке обнаружены вредители, которые отравляют и роют землю и заставляют маленьких детей делать тяжелую работу. Пусть знают эти вредители, что это никакой не парк, а учебный полигон отважной роты с улицы Пикапыллу. Рота не позволит ни одному вредителю рыть, копать и отравлять здесь, и рота стоит на страже того, чтобы маленьких детей не заставляли делать тяжелую работу и не порабощали.
Долой поработителей! Вредители, убирайтесь домой!
Капитан А. Раазуке,
командир роты.
Тынис Ассаку отошел в сторону. Деловито сопя, он стал выдергивать вбитые в землю колышки, по которым подрезали и подравнивали дорожки.
— Псих! Что ты делаешь? — воскликнул Яак Тильбути.
Мушкетер Ассаку не потрудился ответить.
— Слушай, прекрати! — уговаривал Яак Тильбути. Ассаку не прекращал. — Чего ты ждешь, капитан? — крикнул Тильбути. — Разве ты не видишь, что он делает?
Капитан, понятное дело, видел. Он следил за Ассаку внимательно, и в уголках его рта возникла легкая усмешка. Черт побери, Тынис начал с верного конца!
— Заткнись! Они сами захватчики! — сказал Тынис Ассаку мушкетеру Тильбути. — Кто их сюда звал? А что бы они сказали, если бы мы пошли к ним… в сад… или во двор, или… и перевернули все на свой манер? Известно, что бы они сказали…
— Но это же общий парк! — возразил Яак Тильбути. — Это не чей-то собственный сад или двор…
— Значит, это парк? — зло засмеялся капитан. — Но ты же сам написал… — Он подошел к «Приказу» и прочитал: — «…это никакой не парк, а учебный полигон роты…» Твои слова? Или ты уже считаешь, что мы не имеем никаких прав на свой полигон? Ну и балда же ты все-таки! — Капитан вскинул голову и с презрением отвернулся.
Яак Тильбути сник. Он был в некотором замешательстве. Потом подошел к «Приказу», перечел его, подумал и сорвал с ветки.
— Что ты делаешь? — закричал капитан.
Тильбути, раскрасневшись, смял бумажку в руке и бросил на землю.
— Ты соображаешь? — возмутился капитан. — Кто тебе разрешал срывать?
— Это все глупо… и противно!.. — взорвался Яак.
— Так! — констатировал капитан. — А теперь подними мой приказ и повесь туда, откуда ты его сорвал.
— Это я написал, — возразил мушкетер Тильбути.
— Но я подписал его, и теперь это мой приказ. Повесь его на место!
Яак Тильбути не пошевелился. Капитан подождал немного, сам поднял с земли смятую бумажку, разгладил ее о колено и снова повесил на ветку. Глянув из-под нахмуренных бровей на плаксивое лицо Яака, он презрительно бросил:
— Девчонка!
Присоединившись к мушкетеру Ассаку, капитан яростно набросился на кучи мусора. Но вскоре сообразил, что их действия наносят слишком мало вреда. Поэтому он распорядился засыпать ямы, приготовленные для посадки деревьев. Но делать это лишь с помощью своих десяти пальцев оказалось слишком трудно.
— Эй, ты, там! — крикнул Тынис Ассаку. — Сбегай, принеси лопату!
Тильбути будто и не слыхал.
— Мушкетер Тильбути, лопату! — скомандовал в свою очередь капитан.
Яак Тильбути уходил не оглядываясь.
— Плакса чертова! — злорадствовал мушкетер Ассаку ему вслед. — Долго ты будешь беречь свои ноготки?
— Эй, живо-живо! — крикнул капитан, но Яак Тильбути не ускорил шага. Понурившись, брел он прочь из парка.
Мушкетер Ассаку собрал выдернутые из земли колышки, сложил в кучу и поджег. Посмеиваясь, оба уселись у костра. Они были довольны собой.
Прошло четверть часа. Яак Тильбути не возвращался.
Он так и не появился.
Капитан поднялся, отошел от костра и, не оборачиваясь, бросил мушкетеру короткое «Пошли!».
Угли в костре еще дымились. Роби Рибулас смял «Приказ», бросил его на угли. Бумага побурела и вспыхнула. Пионеры смотрели, как огненная полоска еще раз прогрызла уже обуглившийся комок бумаги. Пепел посерел, рассыпался, и порыв ветра развеял его.
— У тебя есть рогатка? — спросил Роби Рибулас.
— Есть. Но вообще-то я рогатку не слишком уважаю, — пояснил Мадис Муйст. И добавил с нарастающей яростью: — Другое дело — кулак или дерн. Уж если дерном влепишь… Костей не сломает, а с ног сбить может…
Тийа Тийдус слушала, широко раскрыв глаза.
— Ты прав, — согласился Роби Рибулас. — Дерн — это по-мужски. Только дерн не всегда есть под рукой!
— Зато кулак всегда под рукой.
— Верно.
Они не отрываясь смотрели на поднимающийся дымок.
— Что вы задумали? — вскочила Тийа.
— Ты останешься здесь, — объяснил ей Роби. — Видишь, дошкольники уже идут. Раздобудьте новые колья… и…
— А вы?
— Мы? Нам предстоит уладить другое дело.
— Никуда вы не пойдете! Ишь драчуны какие! А у самих еще пионерские галстуки!
— Вот именно! — согласился Роби Рибулас. — Не знаю, с чего это взяли, что пионерский галстук должны носить лишь какие-то пай-мальчики. Нет, эти прохвосты еще почувствуют на своей шкуре, что значит безобразничать там, где пионеры приложили свои руки и труд.
Мадис тоже был полон воинственности, и Тийе с трудом удалось утихомирить мальчиков. Им пришлось все же согласиться с Тийей, что если они теперь затеют драку и даже победят мушкетеров — в чем не следовало быть слишком уверенным, — те непременно захотят отомстить. А на что они способны, ребята убедились сегодня.
— Но… надо же что-то предпринять.
— И предпримем. Вы с Мадисом поищите новые колья.
— Но ведь…
— Идите-идите, а остальное предоставьте мне. — Девочка расправила подол платья и зашагала. Немного погодя обернулась, остановилась на миг и прикрикнула рассерженно: — Поймите же наконец! Не плетитесь за мной хвостом.
— Чушь, а? — Роби нерешительно остановился и принялся чесать затылок.
— Полная чушь! — согласился Мадис. И оба глянули с сомнением туда, где мелькнуло и скрылось за деревьями платье Тийи.
Встреча с неприятелем произошла быстрее и проще, чем представляла себе Тийа. Из-за угла вдруг выбежал капитан со своим мушкетером. Встреча была неожиданной, и минуту-две противные стороны стояли и помалкивали.
— Здравствуйте! — первой нашлась девочка и вызывающе посмотрела на капитана.
— Те-ре! — протянул капитан, опуская глаза.
Тийа, не отводя глаз, смотрела на мушкетера Ассаку. У того на смуглом лице держалась наглая усмешка. Заметив ее пристальный взгляд, мушкетер достал из кармана яблоко, разом откусил половину и крикнул с набитым ртом:
— Чего уставилась? Не видала раньше человека, что ли?
— Я хотела бы поговорить с тобой с глазу на глаз, — обратилась девочка к капитану.
— Давай выкладывай, и я заодно увижу, как это можно говорить не на ухо, а на глаз! — сострил Ассаку и посмотрел на капитана, ожидая похвалы. Капитан нахмурился и кивком головы подал Ассаку знак удалиться. Тот удивленно вздернул брови, пожал плечами, но отошел на два-три шага.
— Уйди подальше! — прикрикнул капитан, и поскольку Ассаку всем видом своим выражал недовольство, быстро добавил строгим тоном: — Немедленно найди мушкетера Тильбути и приведи ко мне.
— Ну ладно, — неохотно пробормотал Ассаку. Прежде чем уйти, он выпустил длинную словесную очередь, но капитан не слушал, ему было не до мушкетера.
Капитан и девочка изучали друг друга исподлобья.
— Послушай, почему вы называете себя мушкетерами? — спросила Тийа.
Вместо ответа капитан вынул из кармана большое краснощекое яблоко и протянул девочке.
— На!
Секунду поколебавшись, Тийа приняла подарок. Первоначальная неловкость вроде начала проходить.
— А знаешь, — сказал вдруг капитан, — у меня твоя шапка.
— Ты сорвал ее у меня с головы.
— Но-о? — Капитан широко раскрыл глаза и воспользовался моментом, чтобы без стеснения посмотреть девочке в лицо.
— У меня уже есть новая, — сказала девочка.
— Новая?.. — разочарованно протянул капитан.
Красивая девчонка! Это Аннус Раазуке заметил еще тогда, когда увидел ее в первый раз. На маневрах в парке капитан докомандовался до хрипоты: само собой разумеется, не щадить голоса вынуждала его трудная должность военачальника. Но когда он понял, как мало впечатления все это производит на девочку, он был разочарован, сердит и раздосадован гораздо больше, чем позволял себе в том признаться.
— Я все же опасаюсь, что нашел твою шапку на земле, — объяснил капитан Тийе, глядя ей в лицо. — Однако… В сражении все могло случиться… Во всяком случае, я верну тебе шапку, только как-нибудь в другой раз, ладно?
Тийа не ответила. Они тихо шли по улице. Капитан протянул девочке новое яблоко. Вид у Аннуса был сияющий. Но если кто-нибудь попадался им навстречу, капитан розовел, стыдливо отворачивался и отставал от Тийи шага на два.
Следует сказать, что капитан Раазуке хотя и был командиром, любил время от времени уединение. В такие моменты он валялся за сараем врастяжку и смотрел в небо. Ясные, бесконечные, сияющие небеса вызывали у него всякие мысли и освобождали душу от бремени каждодневных дел — хотя, может быть, и важных, но почему-то бескрылых. По правде говоря, даже глядя в небо, он мысленно продолжал трудную жизнь командира роты и совершал в эти моменты подвиги, которые влияли не только на жизнь улицы Пикапыллу, но и на ход всей мировой истории.
В последнее время за деяниями капитана следила пара внимательных девчачьих глаз.
— Как вы можете так гадко вести себя? — услыхал капитан голос девочки. — Вы называете себя мушкетерами, а они — я читала «Три мушкетера» — вели себя благородно, боролись за правду и справедливость… защищали слабых…
Капитан никогда не задумывался над тем, какой у кого голос. Сейчас он вдруг решил бесповоротно, что такой низкий голос, как у Тийи, красивей всех голосов всех девчонок.
Еще четверть часа назад смыслом жизни капитана было то, о чем сейчас говорила Тийа. Но теперь бои и победы казались военачальнику мелкими и ничтожными. У него не было ни малейшего желания вообще думать о парке.
Низкий голос Тийи ласкал слух капитана. Девочка говорила страстно. Время от времени она вопросительно взглядывала на капитана, ожидая от него согласия. Но капитан был молчалив.
Капитан раздумывал над своими проблемами. Он хотел бы что-нибудь сделать. Что-нибудь великое, героическое, небывалое, достойное мушкетера. Что-нибудь отважное, от чего у Тийи захватит дух. Пытаясь понять, что бы это могло быть, он размечтался, как это бывало тогда, когда он глядел на небеса, и мечты его покинули границы реальности. Но так ничего и не придумав, капитан вернулся на землю, тяжело вздохнул и понурился.
Тийа истолковала этот вздох по-своему и с еще большим усердием принялась убеждать капитана. Уж если Тийа Тийдус взялась за дело, то результат должен получиться отличный!
Капитан Раазуке еще раз вздохнул и решил на время отложить совершение великого подвига. На половине какой-то фразы Тийи он вдруг схватил девочку за руку.
— Послушай, а как тебя зовут?
— Что? — остолбенела девочка.
— Скажи, ну! — упрашивал капитан.
— Тийа. Тийа Тийдус.
— Тийа! — повторил капитан. — Тийа Тийдус. — И снова вздохнул: — Красивое имя!
Тийа фыркнула, и лицо ее вдруг запылало. Она хотела бросить что-то сердитое и кусачее, но не нашла верного слова. И неожиданно для себя вдруг улыбнулась, покраснела еще сильнее и отвела глаза в сторону.
Некоторое время они шли молча. Наконец девочка справилась со смущением. Даже рассердилась. Ну, погоди… такой… Она еще и половины того не сказала, что собиралась сказать о Раазуке и его роте! Пылая от негодования, она продолжила с той самой фразы, на которой он ее перебил.
Капитан слушал с глуповатой улыбкой, словно девочка говорила ему комплименты. Потом снова взял ее за руку.
— Тийа, — сказал он, — послушай, Тийа, а ты любишь кроликов? — И кротко посмотрел на нее долгим взглядом.
— Кроликов? Каких кроликов?
— Ну, кроликов. Обыкновенных!
— При чем тут кролики? — рассердилась девочка.
— Нет ты ответь, Тийа. Любишь, ну?
— Ну, люблю! Но ты лучше скажи…
— Знаешь, Тийа, — капитан положил руку на плечо девочки, — я подарю тебе крольчат. Честное слово. У меня четыре крольчонка. Ангорские. Копченые носы.
Девочка остановилась и поглядела на Аннуса, как на призрак.
— Если бы ты только знала, какие они красивые! — продолжал с восхищением капитан. — Белые! Пушистые! Глаза блестят, как…
Они посмотрели друг другу в глаза. Аннус — с нетерпеливой готовностью, Тийа — словно увидала его впервые.
— Тийа, я подарю их тебе!
— И это весь твой ответ на мои слова? — взволнованно спросила девочка. — А еще капитан мушкетеров!
— Ах! — Аннус нетерпеливо махнул рукой. — Ты только скажи, что хочешь их. Скажи, Тийа, ну?
Тийа смотрела на него широко раскрытыми глазами. И капитан Раазуке увидел, как по щеке Тийи вдруг покатилась большая слеза.
— Послушай, Тийа… — испуганно начал он.
Не слушая его, девочка резко повернулась на пятках кругом и убежала.
Капитан сделал два-три шага, словно намеревался догнать ее, но тут же остановился и растерянно смотрел ей вслед. Он ничего не понял.
На условный стук в дверь штаба ответа не последовало. Тийа Тийдус призадумалась, повернулась и заторопилась на будущую спортивную площадку.
Десяток загорелых мальчишек — среди них были и не знакомые Тийе — старательно работали. Громче всех звучал голос звеньевого Лео Сийзике. Хотя работы здесь было еще много, площадка начинала приобретать запланированный вид.
Высунув кончик языка и напрягая мышцы на загорелой худой спине, начальник штаба что было сил налегал на ручки тачки. Узенькое колесико тачки, наполненной щебенкой, глубоко вдавливалось в рыхлую почву. Доставив груз по назначению, он, вполне удовлетворенный, тут же присел на перевернутую тачку перевести дух. Начальник штаба любил такую работу: она позволяла размяться и не мешала думать.
В должности начальника штаба Яссь Ильматсалу состоял с прошлой осени. У второй школы тогда не было старшего пионервожатого, а совет дружины ждал перевыборов и относился к своим обязанностям спустя рукава. Пионерская работа во второй школе вообще никогда не была на большой высоте, потому-то осенью без вожатого она и вовсе зачахла. Правда, вскоре прислали новую старшую вожатую, и поначалу она действительно пыталась что-то сделать, но энтузиазма ей хватило ненадолго, и месяц спустя дружина снова осталась без вожатого. И тогда-то вновь избранный председатель совета отряда Яссь Ильматсалу обнародовал свой план, который придумал еще будучи членом совета. Этот план не шел ни в какое сравнение со всеми прошлыми и был дружно принят всем отрядом.
И вот на одной из дверей подвального этажа школы появилась фанерная табличка «Штаб 147», а над ней нарисованная на кусочке фанеры эмблема: над двумя поленьями танцующее красное пламя с пятиконечной звездой посредине. Вся школа бегала поглядеть на дверь штаба. Целую неделю не говорили ни о чем другом, как только о том, что это за таинственный штаб? Почему именно 147? Почему не 146 или 148? Дергали за дверную ручку, стучали и барабанили в дверь.
Однажды любопытным удалось увидеть Ясся Ильматсалу, выходящего из-за таинственной двери с большим ключом в руках. Любопытствующие издали громкий радостный вопль, но Яссь так быстро захлопнул дверь, что никому не удалось заглянуть внутрь. Прежде чем собравшиеся пришли в себя от неожиданности, ключ, дважды повернувшись в замочной скважине, оказался в кармане пиджака Ильматсалу, и Яссь стал бочком пробираться между толпившимися у двери мальчишками и девчонками.
— Будь мужчиной, Ильматсалу! — кричала ватага. — Впусти нас, ну! Будь человеком!
Ильматсалу, как всегда угловатый и немногословный, только пыхтел и упорно пробивался к выходу. С таким же успехом он мог пробиваться сквозь каменную стену подвала.
— Ребята, — крикнул кто-то сзади, — отнимем у него ключ!
Но Ильматсалу продолжал пыхтеть и еще энергичнее орудовал плечами. Кто-то ухватил Ильматсалу за пиджак. Но тут и у Ясся нервы не выдержали. Он выхватил из кармана ключ, сжимая его в руке так сильно, что пальцы побелели.
— Кто полезет — получит! — процедил он сквозь зубы и поднял готовый для удара кулак с зажатым в нем ключом. Это подействовало. Ильматсалу удалось пробиться сквозь ряды любопытных.
— Мы и без тебя туда попадем! — кричали они ему вдогонку, когда он поднимался по лестнице из подвала.
Но они не попали туда. Вскоре ту же эмблему, что была на двери, стали носить на рукаве блузы все пионеры четвертого отряда. Только они имели доступ в помещение штаба, а кроме них, лишь директор школы, пионервожатый и председатель совета дружины, да и то с разрешения начальника штаба.
Правда, судьба штаба весной висела на волоске — нашлись люди, утверждающие, что «штабничанье» — пустая затея, что штаб — «организация в организации», а это недопустимо. Однако новый старший пионервожатый с львиной отвагой отстаивал начинание лучшего отряда дружины и вышел победителем. А пионеры четвертого отряда — теперь все они были на год старше, и общая сумма возраста пионеров отряда стала гораздо больше 147 — делами защищали до начала учебного года доброе имя своего штаба.
После короткой передышки Яссь Ильматсалу снова взялся за ручки тачки, но тут он увидел Тийю Тийдус. Вид у нее был ужасно обиженный.
Капитан вчера оскорбил Тийю до глубины души, предложив в ответ на все ее доводы только своих крольчат. И все же она втайне надеялась, что Раазуке возьмется за ум. Но сегодня, придя в парк, пионеры увидели, что половина ямок, подготовленных к посадке деревьев, снова засыпана, дерн раскидан, а от колышков, которыми отмечали границы дорожек, остались одни угольки. Мадис и Роби разразились каскадом насмешек по поводу вчерашних переговоров Тийи и забрались в кусты держать военный совет.
— Чего же ты теперь хочешь? — строго спросил начальник штаба, выслушав Тийю.
— Чтобы ты сам взялся за эту роту.
— Ладно, завтра возьмусь, — согласился Яссь Ильматсалу, а пока что взялся за ручки тачки.
— А сейчас напиши им письмо, — потребовала Тийа, — что завтра в такое-то время приглашаешь их на переговоры.
— Обойдемся и без бюрократии, — махнул рукой начальник штаба и снова взялся за тачку.
Но Тийа загородила ему путь.
— Нет, нет, напиши! У нас там все идет путем приказов, ультиматумов и тому подобной бюрократии. — Авторучку и бумагу девочка принесла с собой. — И напиши этому капитану, что у него самого нос в копоти, десять раз в копоти, сто раз. Он такой противный…
— Но из-за этого не топчись на моей ноге, — сказал Яссь, разложив бумагу на тачке. С гораздо большим удовольствием он вез бы сейчас щебень.
Прочитав написанное, Тийа неодобрительно сморщила нос.
— Плоховато! «Прошу» да «прошу»! И подпишись поважнее, со всеми титулами, чтобы этот закопченный нос знал, с кем имеет дело.
— Ну, ладно, — уступил начальник штаба, вздохнул и принялся писать снова.
Новым вариантом письма Тийа осталась довольна, взяла его и пустилась в обратный путь.
Ей пришлось довольно долго патрулировать по Пикапыллу, прежде чем удалось встретиться с ротой. Когда она подошла и упрямо утвердила свой взгляд на лице капитана, его большой рот растянулся в неуклюжей улыбке.
— Тебе письмо, — сказала Тийа как можно пренебрежительнее.
Капитан Раазуке протянул руку, взял письмо, движением плеч отогнал придвинувшуюся к нему сзади роту и с улыбкой на губах принялся читать.
Он перечел письмо несколько раз подряд, небрежно сунул его в карман и поглядел на девочку, все еще улыбаясь.
— Понял? — заносчиво спросила она.
— Да уж наверное.
— С условиями согласен?
— Можно и так, — протянул капитан.
Ничего больше не говоря, Тийа повернулась, жеманным движением головы откинула волосы и легко заспешила прочь.
Ассаку безмолвно выхватил рогатку из-за пояса и прицелился в спину Тийи. Так же безмолвно капитан больно ударил его по руке и дал бы ему еще подзатыльник, но Тынис успел отскочить в сторону.
Как было условлено, рота ждала своего капитана на углу. Ассаку по такому случаю даже нацепил на руку часы и со значительным видом то и дело поглядывал на них.
Капитан был в парадных брюках. Согласно офицерской форме, от брючного ремня через плечо поверх блузы шел брезентовый ремень портупеи, а из заднего кармана штанов торчала можжевеловая рукоятка пугача, к которой одним концом был привязан шнурок, болтавшийся у капитана пониже спины и уходивший другим концом за пояс. Раазуке был хмур и несловоохотлив, как и положено командиру при исполнении столь ответственных обязанностей. Его настроение передалось всему подразделению.
Начальник штаба 147 заметил роту капитана Раазуке, выходящую на улицу Сааре, в тот момент, когда часы мушкетера Ассаку показывали, что до назначенного времени осталось еще полторы минуты. Мушкетер Тильбути позволил себе замечание насчет точности. По знаку капитана вся рота отступила за угол.
Когда Яссь Ильматсалу вместе с Тийей пришел на условленное место, рота была уже выстроена. Подтянув животы и вздернув носы, мушкетеры стояли по стойке «смирно» и только помаргивали; Аннус Раазуке топтался перед своим войском на негнущихся ногах, словно петух.
Оба начальника застыли на месте и сверлили друг друга глазами. Капитан Раазуке заметил красный пионерский галстук, синий шнурок свистка и эмблему штаба на кармане стыдливо белоснежной блузы начальника штаба, две красные нашивки, четыре инструкторских значка и белого почтового голубя на красном квадрате, украшавших рукав блузы начальника штаба и сглотнул слюну. Начальник штаба в свою очередь оглядел украшенную звездочками фуражку капитана, брезентовый ремень через плечо, и уголки его губ чуть-чуть приподнялись. Это не осталось незамеченным капитаном, он кашлянул и бросил беглый взгляд на Тийю Тийдус. Лицо девочки было презрительно-равнодушным, но ее глаза — капитану казалось, что он это увидел, — таили волнение и смешливость, и капитан тут же напустил на себя важный вид.
— Кажется, капитан Раазуке?
— Кажется, начальник штаба Ильматсалу? — спросил Раазуке в свою очередь, сделал несколько шагов вразвалку и высокомерно протянул руку. Он где-то вычитал, что переговоры следует начинать так.
Начальник штаба Ильматсалу явно не читал об этом, потому что он вроде бы и не заметил руки, протянутой с надменной любезностью. Он как бы невзначай заложил руки за спину и посмотрел прямо в глаза капитану.
— Пожалуй, обойдемся без вступления. Причины переговоров одинаково известны обеим сторонам.
Они стояли лицом к лицу. Капитан не знал, куда спрятать свою непринятую руку. Он смутился, пожевал губами, неловко попятился к своему подразделению и счел разумным выслушать противную сторону не перебивая.
Начальник штаба сохранял вежливо-равнодушный вид. Он ждал ответа. Поскольку такового не последовало, он пожал плечами, глядя на Тийю Тийдус, и добавил:
— Может быть, все-таки сказать несколько слов в качестве вступления? Я не считаю нужным информировать вас обо всей деятельности моего штаба. Приведение в порядок парка — лишь часть нашей работы. Как вы и сами, возможно, знаете, в нашем городе парков немного. Поэтому наш штаб считает уход за этим парком, — тут начальник штаба солидно кашлянул, — заданием государственной важности.
Капитан Раазуке подрагивал коленками и глядел в землю. Не без зависти слушал он торжественные фразы начальника штаба и перебирал в памяти запас слышанного и прочитанного, чтобы и со своей стороны ответить достойно.
— Я полагаю, вы в какой-то степени знакомы с Конституцией СССР, — продолжал начальник штаба Ильматсалу с легкой иронией. — Там, между прочим, сказано, что земля, реки, озера — естественно, парки тоже — являются общим достоянием граждан Советского Союза, и, как всякое общее достояние, парки надо защищать и беречь. — Начальник штаба выдержал короткую паузу. — По этому пункту наш штаб и уполномочил меня переговорить с вами.
— Я и моя рота, — капитан старался подражать тону начальника штаба, но смотрел почему-то все время на Тийю, — знаем Конституцию насколько нужно. Один из мушкетеров моей роты, — он указал взглядом на Яака Тильбути, — ежедневно читает «Пионерскую правду» и докладывает мне оттуда все, что надо. — Обратившись взглядом к начальнику штаба, капитан счел необходимым подчеркнуть: — «Пионерская правда» издается на русском языке, о чем ты… хм… — тон капитана сделался ироническим, — естественно, слыхал.
— Извините, я не перешел с вами на «ты», — холодно вставил начальник штаба, и уголки его губ опять поднялись чуть-чуть кверху.
Капитану стало жарко. Он потоптался с ноги на ногу и продолжал уже без художественного выражения:
— Кому принадлежат парки, это мне известно. В парке каждый может ходить сколько душе угодно. Только ваш штаб, как видно, этого не знает, потому что ваши хотели увести нашу козу. Но парк принадлежит всем, и каждая коза, если захочет, может там наедаться досыта.
— Вопрос не в козе, — вставил начальник штаба Ильматсалу, подчеркивая легким жестом никчемность высказанных капитаном мыслей. — Как вы сами знаете, выпас коз и другой скотины в городских парках запрещен постановлением исполкома.
Начальник штаба выставил свой довод как нечто само собой разумеющееся, и капитан оказался в растерянности. Он мог бы сказать, что не слышал об этом постановлении — и он действительно не слышал, — но такое невежество унизило бы его командирское достоинство. Здесь требовался ответ потоньше и посолиднее, но ничего подходящего в данный момент не приходило капитану в голову.
Оба мушкетера стояли навытяжку согласно уставу. На лице Яака Тильбути нельзя было ничего прочесть, а лицо Тыниса Ассаку выражало беспокойство. Ход переговоров ему совсем не нравился, а слишком взрослое поведение начальника штаба раздражало его. И еще больше злила его неуверенность капитана.
— Какой тут парк? Это никакой не парк, а просто участок, наш участок, — резко объявил он. — Этот с галстуком несет тут всякую ахинею. Пусть скажет прямо, что ему нужно на нашем участке, а еще лучше, если вся его шайка смоется с нашего участка. Все равно мы выбьем их оттуда.
— Простите, я веду переговоры не с вами, а с вашим капитаном, — попытался поставить на место воинственного мушкетера начальник штаба Ильматсалу, но Ассаку не дал заткнуть себе рот.
— Что ты тут извиняешься то и дело? Кому нужны твои извинения! Тоже мне — министр иностранных дел! Нацепил на себя всяких шнурков и значков и теперь думает, что…
— Капитан, призовите своего мушкетера к порядку, — возмущенно посоветовал Аннусу начальник штаба. — В конце концов, тут идут переговоры, а переговоры и препирательство — разные вещи.
Капитан Раазуке, пожалуй, и призвал бы своего мушкетера к порядку, но он достаточно хорошо знал упрямый характер Тыниса Ассаку. Если Тынису что взбредет в голову, он никого и ничего не слушает. И как раз сейчас, похоже, готов на все. В последнее время мушкетер вообще отбился от рук. Это Аннус отчетливо понял вчера в парке, когда Тынис зарывал лопатой приготовленные для посадки деревьев ямы, а рядом пылал костер из шестов. Это делалось несмотря на приказ капитана ничего в парке не трогать до особого распоряжения. И когда капитан строго спросил с нарушителя приказа, то услышал в ответ отнюдь не комплименты! Капитану с большим трудом удалось заставить своего мушкетера подчиниться.
Нет, сейчас было не время задевать мушкетера Ассаку. Это во-первых. Во-вторых, капитану бросилось в глаза, что хриплый голос Тыниса Ассаку и его наглый тон поколебали оскорбительную самоуверенность начальника штаба. Как назло, капитан все еще не нашел необходимых слов. Поэтому он изобразил улыбку и заметил:
— В нашей роте такой порядок, что каждый в любое время может высказать свое мнение.
С этого момента переговоры приняли другое направление, и Яссю Ильматсалу досталось тяжко. Заявления мушкетера Ассаку не блистали красотой стиля, но в них таилась своя безжалостно разящая логика.
— Хорошенькое дело! — возмущался тот. — Разве мы их хотя бы пальцем тронули? Мы всех предупредили о своих маневрах, и ни один человек не оказался задетым. Мы же ни в кого не стреляли. Зато они там в парке… — Он вкратце пересказал «дезинфекционный инцидент». — Так было дело? Было так или я все придумал? Ну, скажи ему ты, девчонка!
В другой ситуации такое обращение заставило бы Тийю Тийдус лишь отвернуться презрительно, сейчас она не обратила внимания на тон, как на обстоятельство несущественное, и, опустив глаза, согласилась, что дело было так.
— Но вы же зарыли ямы, выкопанные для посадки деревьев, сожгли колья и разбросали дерн, и… По крайней мере, от этого вы не отказываетесь? — настаивал начальник штаба Ильматсалу.
— Я закопал ямы! — заявил мушкетер Ассаку. — И сжег шесты. И дерн разбросал! — Он напустил на себя важный вид, какой только смог. — Есть вопросы?
По мнению начальника штаба, это был верх наглости.
— Конечно, если вы не знаете такого понятия, как общественная работа…
— Но-о, — не дал ему закончить мушкетер Ассаку, — все то, что я делал, как раз и есть общественная работа. Я делал это в свое свободное время и бесплатно. Вот так!
Такого оборота никто не ожидал. Капитан Раазуке прыснул. Начальник штаба покраснел. Глаза Тийи Тийдус засверкали, она пробормотала что-то негодующе. Только Яак Тильбути сохранял невозмутимое выражение.
— Что эта девчонка там бормочет? — спросил мушкетер Ассаку. — Пусть говорит в открытую, сегодня не будет никаких закулисных и секретных переговоров! — Он бросил на капитана такой ядовитый взгляд, что тот в свою очередь покраснел. Но мушкетера Ассаку это не волновало.
— Ты самый подлый человек, какого я только видела! — объявила Тийа чуть не плача.
— Извините! — осклабился мушкетер Ассаку. — Я с вами на «вы»! — Его смуглое лицо сияло.
— Хватит шуток! — мрачно сказал начальник штаба. — В конце концов пора понять, что парк — общественное достояние и его надо беречь…
— Вот-вот, об этом мы теперь и поговорим, — снова взял инициативу в свои руки мушкетер Ассаку. — Допустим, это парк. Его посадили тут три года назад. Так было, капитан?
Капитан подтвердил, что это было так.
— Тех, кто теперь там в парке возится, тогда тут и в помине не было. А мы, рота, мы были при этом. В общественном порядке, вот так. И мы этот парк берегли и охраняли. А что они делают? — Голос мушкетера обрел буквально прокурорские интонации. — Они, видите ли, явились сюда в парк работать! Целую кучу деревьев выкопали, а у некоторых были бы уже, глядишь, новые ростки, но им-то что, это же не их парк! Просишь вежливо: «Уходите отсюда, не портите общественный парк!» — не уходят. Да еще подбивают маленьких детей безобразничать вместе с ними. Так? Так! Но мы, рота, этого больше не потерпим! — Мушкетер выразительно плюнул. — Нечего тут права качать!
Все остальные участники переговоров были потрясены.
Капитан пришел в себя первым.
— Понятно? — спросил он. Теперь настал его черед быть холодным и солидным.
— Мы взяли на себя заботу об этом парке! — воскликнул начальник штаба. — Мы осенью посадим тут новые деревья…
— «Мы взяли»… — передразнил мушкетер Ассаку. — Это вовсе не так: кто захотел, тот и взял. А кто вам разрешил? Есть у вас такой документ?
— Да, предъявите нам такую бумагу! — как эхо вторил мушкетеру Раазуке.
Такой бумаги у Ясся Ильматсалу не было.
— Хе-хее, — захихикал капитан. — Тогда делать нечего. — Он притворно вздохнул. — Жаль, конечно. Да-а.
Начальник штаба Ильматсалу нахмурился. Он понял, что начало переговоров проиграно. Крикливый мушкетер так ловко запутал все, что в данную минуту нет никакой возможности распутать дело, взывая к правде и справедливости. И бессмысленно сейчас пытаться сделать это. Начальник штаба попытался было сыграть на великодушии противника, но мушкетер Ассаку важно поднес руку с часами на запястье себе под нос и сказал капитану, что рота уже слишком много потратила на них времени зря. Но в новой ситуации капитан вовсе не торопился заканчивать переговоры. Слушая других, он оказывал любезность, ибо у него возникла прочная уверенность в своих силах и возможности в любое время поступить по собственному желанию.
Мушкетер Ассаку не уловил настроения капитана и не желал ждать. Он тоже чувствовал свою силу и превосходство и выражал это по-своему.
— Хватит трепаться! — бесцеремонно перебил он начальника штаба. — Мы свое сказали, и больше говорить нам с вами не о чем. Давайте мотайте отсюда! Кого из вас завтра увидим в парке — разобьем нос, и дело с концом! — Он сунул руки в карманы, выпятил живот и демонстративно отвернулся.
— Мне противно просить и принимать услуги от людей, которые не имеют даже примитивного понятия о манерах! — съязвил начальник штаба. Он был глубоко оскорблен, и это вернуло ему уверенность в своей правоте.
Ильматсалу снова стал таким, каким капитан видел его в начале переговоров. И перед этим прежним Ильматсалу только что было выросший капитан как бы съежился почти до прежних размеров. Но и он научился кое-чему от Ясся Ильматсалу.
— Мушкетер Ассаку! — произнес капитан строго. — Мне стыдно за тебя. Предупреждаю тебя и делаю замечание!
— Спасибо, капитан, — сказал Яссь Ильматсалу, не догадываясь, что этими двумя словами капитан Раазуке в собственных глазах поднят на равную с начальником штаба высоту. Но и капитан не догадывался, что эти два слова прибавили ему веса в глазах еще кого-то из присутствовавших.
— Не стоит благодарности, — улыбнулся капитан, испытывая добрую гордость. Улыбка шла ему. И он был непоколебимо готов к великодушию. Он даже намекнул об этом начальнику штаба.
Но Яссь холодно ответил:
— Запрошенные документы представлю вам для ознакомления в ближайшее время через связного своего штаба. Если у вас по этому поводу возникнут претензии, сообщите о них моему связному. Всего доброго!
Начальник штаба четко повернулся кругом, и вместе с ним повернулась Тийа Тийдус, успев перед тем легонько кивнуть капитану.
— Всего доброго! — догадался крикнуть капитан, когда они отошли уже на десяток шагов.
— Трам-та-ра-рам нам войну объявили, двое дураков нас посетили… — заревел мушкетер Ассаку вслед удаляющимся.
— Отставить! — процедил капитан сквозь зубы.
— Можно и отставить! — согласился мушкетер и умолк.
Капитан молчал, он испытывал великое желание остаться сейчас в одиночестве.
Переговоры, казалось, завершились для роты самым благоприятным образом: она пока осталась единственной хозяйкой парка. Но в результате переговоров капитан вдруг обнаружил, что его борьба не имеет серьезной цели. Это открытие усилило в нем чувство досады.
На следующий день после переговоров мушкетер Ассаку казался самому себе пупом земли! Наверное, этим и объяснялся его важный, хмурый вид.
Пришел мушкетер Тильбути, маленький, тихий и серьезный, как обычно в последние дни.
Все трое молча сидели за сараем Раазуке. «Как три обессилевших ворона!» — вспомнилось капитану услышанное где-то выражение, и он горько усмехнулся. Разговаривать не хотелось. Подперев рукой щеку, капитан грыз травинку и рассеянно поглядывал на свою роту.
Мушкетер Ассаку кашлянул. Как показалось капитану, вызывающе. Выговор, который капитан вчера сделал мушкетеру, явно ухудшил их отношения. И это беспокоило Аннуса.
«Надо бы что-нибудь сказать, — подумал капитан. — Вернее, надо бы что-то предпринять».
— Те трое в парке! — сообщил мушкетер Ассаку скупо и с нажимом. — Слышишь, капитан?
В памяти Аннуса мгновенно промелькнули различные картины: Роби Рибулас в парке командует, вытянув руку… Роби Рибулас, нагнувшийся и сжимающий баллон пульверизатора… И словно бы снова зазвучал резкий голос Роби: «Капитан, набери в рот воды и выпусти через нос…» Воспоминание об этой процедуре заставило капитана Раазуке содрогнуться. Ну нет, с Рибуласом надо сегодня же свести счеты.
Аннус вскочил на ноги. Провел ладонями разок-другой по штанам, натянул фуражку на глаза.
— Пошли! — сказал он.
— Пошли! — поддержал мушкетер Ассаку.
Мушкетер Тильбути ничего не сказал. Но когда рота вымаршировала на улицу, Яак Тильбути, не говоря ни слова, зашагал в противоположную сторону.
— Эй, ты куда? — окликнул его капитан.
— Домой, — ответил мушкетер Тильбути.
— Домой?! — изумился мушкетер Ассаку. — Но ведь сейчас начнется наступление!
— Без меня!
Капитан и Ассаку обменялись удивленными взглядами и, раскрыв рты, уставились на Тильбути. Исподлобья глядя на них, он сказал:
— Я выхожу из роты.
Рота молчала, словно набрав в рот воды. Яак Тильбути двинулся прочь.
— Погоди-ка, остановись! — К капитану вернулась жизнь. — Надо поговорить.
— Тут не о чем говорить! — Глаза Яака Тильбути засверкали, голос его дрожал от волнения. — Тут все ясно. Когда организовали роту, было славно. Проводили военные игры и… А теперь это никакая не рота, а компания громил. А я не подлец, и не буду им!
— Слышь, малый, ты, видно, захотел в нос! — угрожающе прорычал мушкетер Ассаку.
— Ты предатель, Яак Тильбути! — выпалил капитан.
У Яака Тильбути покраснели скулы.
— Я не предатель, потому что говорю вам прямо в лицо, что выхожу из роты. Я останусь, если только рота оставит парк в покое!
— Ах вот как! — с презрением сказал мушкетер Ассаку. — Ты подкупленный подлец, вот ты кто! Теперь я знаю, почему ты вчера дергал меня за рукав, когда я высказывал наши требования. Ты — Иуда!
— Я не Иуда, но я и не хулиган! — отрубил Яак Тильбути. — Когда наш шалаш в парке разрушили, то вы сами говорили, что это сделали хулиганы. А теперь мы сами в десять раз больше хулиганы — громим парк и чужой труд! Я тоже за то, чтобы этот парк привести в порядок.
— Я тебе нос разобью, Иуда Тильбути! — Мушкетер Ассаку наступал на Яака.
Тильбути принял боксерскую стойку.
— Подойди, ну подойди… — хрипло шептал он. — Подойди, ну подойди, если осмелишься… — В его позе было такое напряжение и готовность ко всему, что мушкетер Ассаку, хотя и был гораздо плечистее и вообще сильнее, заколебался.
— Прекратите! — прикрикнул капитан. И когда оба мушкетера расслабили мускулы, спросил с деланной беззаботностью: — Ну, так как же будет, Яак? Ты ведь не какой-нибудь мерзкий предатель? Пойдешь с нами?
— Не пойду! И я не предатель!
— Предатель ты, Яак Тильбути! — сопел капитан и горько усмехался. Он задумчиво помолчал, посмотрел прямо в глаза Яаку Тильбути и продолжал с горечью: — Как ни крути, все равно ты предатель, Яак. Ты скажи свое последнее слово, мушкетер Тильбути. Подумай как следует, а потом скажешь!
Яак Тильбути шмыгнул носом, глаза его подозрительно покраснели. Он долго молчал и глядел в землю. И когда он снова поднял глаза, блестела в них большая ясная слеза. Презрительно пробурчав, мушкетер Ассаку отвернулся, а капитан сглотнул слюну, неловко усмехнулся и принялся носком туфли выковыривать из земли камешек.
— Ребята, — сказал Яак Тильбути, — оставим парк в покое. Ведь неправильно мы поступаем. Честное слово. Что нам, места мало? Вчера мой отец прошел через парк и дома похвалил: вот, мол, хорошо, наконец-то кто-то занялся этим парком. А мне было так стыдно, что из комнаты выбежал. И тогда я стал думать, и за все стало стыдно, за сады и… и почему нам самим не пришло в голову заняться парком? Но когда еще…
— Оставь свою ахинею, презренный предатель! — резко перебил мушкетер Ассаку. — Глаза мокрые, как у девчонки! Испугался, что получит дома от отца взбучку, и теперь выкручивается. Но ты получишь и от нас…
— Это мы еще посмотрим! — вскинул голову Яак Тильбути. Он быстро провел тыльной стороной ладони по глазам, и в его взгляде засветился задор. — С сегодняшнего дня создана новая рота, — объявил он. — И я капитан ее. Все, кто начнет разорять парк или мешать работе там, будет иметь дело с ротой Яака Тильбути. Это предупреждение! И это все!
— Роту Тильбути завтра же расколотим! — заверил мушкетер Ассаку. — И парк сровняем с землей! А этот Тильбути — последний прохвост, и мы плюем на него! — И Тынис Ассаку плюнул вслед капитану Тильбути и крикнул: — А теперь в парк! Идем, Аннус!
— В роте капитана Раазуке пока что распоряжается капитан Раазуке! — съязвил капитан и скомандовал: — Рота, за мной!
Крайне взвинченный и рассерженный мушкетер Ассаку хмуро последовал за своим капитаном. Однако вместо того, чтобы идти в парк, капитан свернул в первый же переулок.
— Что, уже сдрейфил перед Тильбути? — набросился мушкетер.
— Молчать! — обрезал его капитан не оборачиваясь и еще долго таскал за собой мушкетера по улицам.
Капитан был огорчен и грустил. Если бы ему пришлось выбирать когда-нибудь одного из двух своих мушкетеров, он без долгих колебаний выбрал бы того, второго, с тонкими руками, девчоночьим ясным лицом и длинными ресницами — Яака Тильбути. Потому что Яак хотя и устраивал иногда сцены из-за пустяков и даже иной раз лил воду из глаз, но обладал большой душой, и пусть руки его были тонкими, как спички, смелости у него хватало на троих. Но теперь выбор сделал Яак Тильбути сам.
— Я пойду домой дрова колоть, — сказал вдруг капитан.
— А нападение?
— Какое нападение? Кто говорил о нападении? Я не говорил. — И Раазуке пожал плечами.
— Слышь, Аннус, может, и ты вдруг тоже… предатель? — Мушкетер подошел к нему вплотную.
— Интересно, кого же я предаю? Тебя, что ли? Или, может, себя?
Тынис Ассаку хотел бросить в лицо капитану суровое обвинение, высказать мрачное предчувствие, для которого никак не мог найти точного определения. Впрочем, и сам капитан пытался найти ответ на бездумно вырвавшийся из его собственных уст нелепый, казалось бы, вопрос.
— Мысль о нападении оставлять не стоит, — сказал капитан, отворачиваясь. — Зайди потом ко мне.
Мушкетер Ассаку рассеянно смотрел вслед капитану. Когда тот скрылся из виду, Ассаку резким жестом как бы подчеркнул принятое им самим решение и двинулся в путь.
Пионеры уже ушли из парка. Сегодня они поставили подпорки слабым деревьям. Это сразу бросилось в глаза мушкетеру Ассаку. Он не стал долго рассуждать.
Деловито выдергивал из земли подпорочные шесты мушкетер Ассаку, и не менее деловито вышел из-за кустов капитан Тильбути, вынул из кармана рогатку и заложил желудь в кожицу. Лишь плотно сжатые губы выдавали напряжение. Но рука Тильбути не дрогнула, когда он, прищурясь, целился в туго натянутые на ягодицах штаны мушкетера, выдергивающего подпорочный шест.
Мушкетер Ассаку вскрикнул и подскочил. Но еще прежде чем он успел подскочить, рука нашла пораженное место. Мушкетер пыхтел и прыгал на одной ноге, как потерявший равновесие волчок. Шагах в десяти от мушкетера стоял капитан Тильбути и вкладывал новый желудь в рогатку. Мушкетер Ассаку бросился на врага, но капитан Тильбути хладнокровно прицелился. Ассаку с полпути свернул в сторону и все же был вынужден снова схватиться за ягодицу — капитан Тильбути стрелял метко.
Мушкетер Ассаку тоже вытащил из-за пояса рогатку, однако он был слишком разозлен и взбешен. А Яак Тильбути, быстрый, но спокойный, не зря расходовал заряды.
Недостаток меткости в стрельбе Тынис Ассаку возмещал бранью. Капитан Тильбути не ответил ни словом. Он следил за противником, как сокол за своей добычей — холодно, рассудительно, предугадывая каждое движение жертвы. И пожалуй, это жуткое молчание подействовало на мушкетера Ассаку более всего. Он отступил так же безмолвно.
На следующий день, когда Роби Рибулас со своими пионерами, как обычно, пришел в парк, там все было так, как они вчера оставили. Только на веточке висела записка:
ДЛЯ ПЕРЕДАЧИ НАЧАЛЬНИКУ ШТАБА Я. ИЛЬМАТСАЛУ
От штаба роты Я. Т.
Штаб роты Я. Т. сообщает, что рота Я. Т. признает право штаба 147 вести работы в парке и приводить его в порядок. Рота Я. Т. взяла парк под свою защиту и поддерживает вашу работу, как поддерживает ее общественное мнение. Штаб роты Я. Т. не признает приказы капитана Раазуке относительно этого парка. Штаб роты Я. Т. поддерживает всех, кто живет тут поблизости и хочет работать в парке, и всё.
Начальник штаба роты Я. Т.
капитан Я. Т.
Рота Я. Т. и ее штаб состояли из одного-единственного человека — капитана Яака Тильбути. Сначала Яак хотел было навербовать в свою роту маленьких мальчишек с окрестных улиц, но, поразмыслив немного, отказался от этого решения. Ведь такая рота, хотя и многочисленная, была бы слабой, и в пучину вражды невольно оказались бы втянутыми малыши. Но что самое важное, капитан Тильбути видел теперь совсем другими глазами все разорительные набеги роты. Раньше он гордился ими, а теперь испытывал чувство вины и стыд за все прошлое.
Пионерам капитан Тильбути себя не выдал. Он не мог даже себе объяснить, помешал ли ему стыд, или чувство вины, или гордость. Но защиту работы пионеров в парке он считал для себя долгом чести.
Однажды утром в воротах двора капитана Раазуке возник капитан Тильбути. Спокойно и уверенно смотрел он на своего бывшего командира.
— От роты Я. Т. тебе сообщение, — сказал Яак.
— Ну?
— Если твоя рота еще хоть пальцем тронет малышей, которые ходят работать в парк и находятся под защитой роты Я. Т., то…
— Что ты городишь, кто их трогал!
— Мушкетер твоей роты Ассаку.
— Тынис? — Капитан Раазуке вскинул брови. — Откуда мне знать, что творит Тынис. Обращайся к нему. Какое мне до этого дело?
— Именно дело капитана отвечать за то, что творят его мушкетеры! — сурово сказал Яак Тильбути. И спустя мгновение добавил торжествующе: — Капитан Аннус Раазуке, может быть, и того не знает, что рота Я. Т. уже дважды с боем и несколько раз без боя изгоняла его мушкетера из парка, не дав ему ничего разграбить!
Капитан Раазуке не ответил. Он действительно не знал об этом.
— Итак, если твоя рота еще посмеет тронуть малышей, рота Я. Т. вынуждена будет принять строгие меры, — словно читал по книге капитан Тильбути.
— Интересно, какие же?
— Решительные! — заверил капитан Тильбути. — Будет сообщено куда надо, кто разграбил сад Юхана Ласилы.
Уголок рта капитана Раазуке дернулся. Капитан быстро огляделся вокруг. После безобразия, которое они учинили в саду Юхана Ласилы, в округе было много шума. Юхан угрожал расследовать дело с помощью милиции. Дома у Аннуса за столом уже не раз заходила об этом речь. Отец грозно утверждал, что за такое хулиганство следовало бы без долгих разговоров сажать в тюрьму. Услыхав слова отца, Аннус даже обжегся супом. Он до сих пор еще со страхом ждал, что милиция может докопаться до истины.
— За такие делишки, — весомо добавил капитан Тильбути, — я думаю, по головке не погладят, могут и в колонию отправить.
Хотя капитан Раазуке и сказал, что какая-то там колония для него ничего не значит, вид у него сделался довольно жалким.
— Итак, я предупредил, — сказал капитан Тильбути.
— А не подло ли это? — спросил капитан Раазуке взволнованно.
— А разве бить маленьких не подло? — в свою очередь поинтересовался капитан Тильбути. И добавил: — Для себя я ничего не выторговываю. За себя я буду отвечать сам.
В тот же день после обеда к капитану Раазуке пришел связной штаба 147. Связной был почти на голову выше капитана, с живыми манерами и не по возрасту большими руками. На нем был зеленый тренировочный костюм, на рукаве красовалась эмблема штаба.
— Всего хорошего, мужички, — отечески похлопал он по плечу пришедших с ним в качестве проводников Юри и маленького Ханнеса. — Тысяча благодарностей и тому подобное.
А теперь возвращайтесь к своим делам. Теперь я уже и сам справлюсь. — И дружелюбно, но твердо вытолкав раскрасневшихся от любопытства малышей за калитку, пошел, широко улыбаясь, к появившемуся из дровяного сарая капитану. Без долгих слов связной протянул свою широкую ладонь и полол капитану руку. Сильно, по-мужски. — От Яшман-паши с посланием к гетману! Ээди Синирааг — так меня величают, а тебя, кажется, зовут Аннусом Раазуке?
Широкая улыбка пришельца и его свободное обхождение явно озадачили капитана Раазуке. Но похоже было, Ээди Синирааг совсем не обратил на это внимания. Не ожидая ответа, он огляделся и сказал без церемоний:
— А не найдется ли у тебя тут уютненького местечка, где бы можно было ненадолго присесть? Когда у тебя есть лишь собственные ноги и ты то и дело скачешь на них, как ковбой на коне, начинаешь ценить особенности портновской работы.
У капитана Раазуке было уютненькое местечко. За сараем.
— Ну, капитан, что за войну вы развели? — спросил, усаживаясь, Ээди Синирааг и посмотрел в лицо собеседнику.
Капитан вяло улыбнулся и молча пожал плечами.
— Вот так история! — осуждающе покачал головой Синирааг.
За сарай пришел мушкетер Ассаку.
— Мушкетер Ассаку! — по-военному четко представился он и этим неожиданным вступлением удивил и посланца и своего командира. Последнего, пожалуй, сильнее.
— Да-а, капитан, как бы мне пригодилась еще парочка таких молодцов. — Замечание Синираага не пролетело мимо ушей роты. И капитан и мушкетер, словно по команде, уставились на связного штаба. И Ээди охотно рассказал им, чем он и его звено занимаются в Каштановом парке. В звене четыре парня, и главное их задание — охранять деревья от повреждения и вредителей. — Разве плодов каштана кому-нибудь жалко? — пояснил Синирааг. — Собирайте! Они и сами сыплются сверху — бымс да бымс! Но нет, приперлись деятели с шестами, и обломки веток летят во все стороны, когда они начинают сбивать каштаны. И до чего же мы так дойдем? — Ээди Синирааг разгорячился от собственных слов. — Да и вообще разве это мужчины? Портить деревья — тут они храбрецы, но как только нас завидят, удирают, словно блохи!
Мушкетер Ассаку симпатизировал «блохам», и, хотя он ничего не сказал, его ухмылка не осталась не замеченной Ээди Синираагом.
— Ничего, у нас сил достаточно! — сказал Ээди. — Если надо, заставим кого требуется ходить на задних лапках.
Но не в том наша цель. Важно, чтобы человек понял, сам понял, что хорошо и что плохо. — Глядя на мушкетера Ассаку, он постучал пальцем себе по лбу: — Собственный разум должен быть в черепушке!
— М-да-а!.. — неопределенно протянул мушкетер Ассаку.
Капитан щепочкой чертил землю.
Ээди Синирааг не относился к числу людей хвастливых.
— Добро, капитан, — сказал он. — Наш начальник штаба прислал тебе письмо с печатью. — Он вытащил из-за пазухи конверт. — Будь любезен.
Письмо на бланке исполкома было снабжено печатью коммунального отдела. Десяток строк, напечатанных на машинке, подтверждали, что пионеры 2-й школы взяли шефство над так называемым Детским парком и могут сажать там деревья, разбивать цветочные клумбы, прокладывать дорожки и вести другие необходимые работы.
Прочитав, капитан молча вернул бумагу связному. Тот положил ее в конверт и сунул назад за пазуху.
— Что передать начальнику штаба? — спросил он.
— Ничего, — сказал капитан и снова принялся ковырять землю. — Честно говоря, насчет этой бумаги речь шла не всерьез, так что она и не нужна была.
— Вот тебе и на! Словом, не поняли друг друга?
— Как не поняли? — запротестовал мушкетер Ассаку. — Парк наш, и все это поняли.
— Пусть ваш штаб ведет в парке свою работу, а мы будем заниматься своими делами, мы вам мешать не будем, и пусть ваши нам тоже не мешают.
— Золотые слова, капитан! — согласился Ээди Синирааг.
— Это еще что за разговор: «Мы вам не мешаем и вы нам не мешайте!» — разволновался мушкетер Ассаку. — Так дело не пойдет. Когда шли переговоры, было ясно сказано…
— Не вмешивайся, мушкетер! — приказал капитан.
— В нашей роте такой порядок, что каждый может высказать свое мнение в любой момент! — напомнил мушкетер капитану его собственные слова.
— Мушкетер Ассаку, — сказал капитан, не повышая голоса. — Нет больше такого порядка в моей роте! — И его выразительный взгляд заставил мушкетера умолкнуть.
— Ну, так что же, капитан… — Ээди Синирааг поднялся. Широко улыбнулся, протянул капитану руку. — Слово мужчины! Ну до свидания! И тебе тоже, мушкетер.
Капитан проводил его до калитки. Дойдя до угла улицы, Синирааг обернулся, увидел, что капитан все еще стоит у калитки, и по-свойски помахал ему рукой. Капитан невольно ответил ему тем же.
Хотя за сараем его ждал мушкетер, капитан зашел в сарай и принялся колоть дрова. То был испытанный способ, помогавший в минуты душевного расстройства. Капитан выбирал поленья покоряжистее. Их уже не так-то легко было найти…
Мушкетер Ассаку подошел к двери сарая и долго глядел, как работает капитан. Капитан вроде бы не замечал его.
— Значит, сдрейфил… — начал мушкетер.
Капитан колол дрова.
— Или рота уже распущена? — спросил мушкетер насмешливо.
— И следовало бы распустить! — Капитан бросил топор. — Мушкетер… ходит бить карапузов! Да как ты вообще осмеливаешься показываться мне на глаза?
— А ты, капитан, ведешь двойную игру!
— Уходи, Тынис, — сказал капитан мрачно. — Не лезь сегодня мне под руку!
Виновницей дальнейших злоключений капитана Раазуке была коза Нети. Не осмеливаясь больше появляться в парке, она бродила по округе и вскоре изучила лазы во всех заборах на ближних и дальних улицах не хуже, чем сам капитан. Наглая, но при этом осторожная коза сделалась сущим наказанием садов и огородов. Она так бы и прожила, занимаясь свободным разбоем, если бы не стала жертвой собственной жадности. В одном огороде Нети увидела заманчивые кочаны капусты, но ограда оказалась неприступной. И все же коза ухитрилась найти в заборе тесную лазейку. Нети лакомилась сочной капустой и при этом не забывала бдительно коситься по сторонам. Появление хозяина огорода она заметила сразу. Торопливо набив рот, она на предельной скорости поскакала к ограде. Но увы! Брюхо у нее так раздулось, что протиснуться сквозь лазейку она уже не смогла.
Глупый просчет козы обернулся для капитана Раазуке основательной неприятностью. Потому что сторожить козу было его обязанностью. Пройдя унизительную процедуру порки, капитан в свою очередь тем же «лекарством» принялся лечить козу от страсти к приключениям. При этом сам капитан ни на миг не верил в исправительно-воспитательное воздействие такого лечения. Вспомнив сумму, взысканную хозяином капусты, и лицо отца, когда он платил деньги, капитан тяжело вздохнул. Теперь пасти козу надо было внимательно.
Всячески посокрушавшись над своей горестной судьбой, капитан стал придумывать, как наименее хлопотно и без скуки выполнять надоедливую повинность. В голове его пустила ростки соблазнительная идея — отвести козу в парк! Ведь какой был уговор? «Вы нам не мешаете, а мы не будем мешать вам!» Трава в парке ничейная, и если коза будет там питаться, это никому не повредит.
Впрочем, мысли капитана обращались к парку не только по этой причине. Там можно было встретить Тийю.
Насвистывая, Аннус взял козу на буксир и отправился в парк. Здесь не было ни души. Капитан привязал козу к молодому деревцу, достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша и написал:
КОЗУ НЕ ТРОГАТЬ. ЭТОТ ПАРК
ОБЩЕЕ ДАСТОЯНИЕ И КОЗА
МОЖЕТ ТУТ ПЕТАТЬСЯ.
Влоделиц.
Записку он прицепил к ветке того же деревца, к которому привязал козу. Сам же неподалеку опрокинулся на спину.
Когда пионеры пришли в парк, они сначала не поверили своим глазам. Зато Нети не сомневалась. Пытаясь удрать, она несколько раз обежала вокруг деревца, но, осознав тщетность попытки к бегству, покорно стала дожидаться наказания.
Впрочем, она боялась напрасно. Роби просто отвязал козу от деревца, и она пустилась наутек. Капитан бросился за ней вдогонку. Вскоре он водворил ее на прежнее место, а сам улегся на траве, согнул одну ногу в колене, закинул другую на согнутое колено и беззаботно, как отдыхающий, уставился в небо.
Конечно, уголком глаза капитан старательно следил, что будет дальше. Пионеры что-то яростно обсуждали. Потом вернулись к своим делам, а Тийа направилась к капитану.
Капитанское сердце тревожно затрепыхалось.
Когда Тийа подошла совсем близко, капитану почудилось, что ему не хватает воздуха, и он судорожно закрыл глаза.
— Тере! — прозвучал возле него низкий голос девочки.
Капитан удивленно, широко раскрыл глаза и сел. Потом улыбнулся во все лицо и тоже поздоровался.
Тийа собиралась с духом и не сводила глаз с Нети. Та тоже уставилась на девочку. Однако сообразив, что опасаться нечего, коза затрусила к деревцу и, продолжая все же коситься на девочку, принялась с воодушевлением тереть бока о ствол. Пожелтевшие листья так и посыпались.
— Смотри, что делает! — воскликнула Тийа. — Дерево сломает!
— Ничего она не сломает! — Капитан успокоительно махнул рукой. — Просто почешется маленько.
— Не смей, прекрати! — Девочка пригрозила козе прутом.
Капитан Раазуке усмехнулся и спросил:
— Разве козы теперь не имеют права чесаться?
Лицо Тийи порозовело. Аннус улыбнулся.
— Ты привязываешь веревку к дереву, а коза дергает веревку и обдирает кору, — все сильнее негодовала Тийа. — Так дерево зачахнет. Отвяжи козу.
— Были бы у меня ноги казенные, может быть, и отвязал бы.
В таком духе беседа продолжалась еще некоторое время. Тийа уже всерьез рассердилась, а капитан язвил, высмеивал ее и смотрел на нее с издевкой.
— Я бы мог отвязать эту козу, если придешь и поможешь пасти ее, — предложил он наконец.
— Дурак! — рассердилась Тийа и ушла.
Капитан счастливо захихикал и снова опрокинулся на спину. Он смотрел в небо и чувствовал себя прекрасно. Из этого блаженного состояния его вывел громкий крик пионеров:
— Эй, капитан, смотри, что творит твоя коза! Эй! Эй!
Нети стояла на задних ногах и, опершись о деревцо, обгладывала ветки.
— Будешь ты вести себя, бя-бя-бя!.. — Капитан вскочил с притворной услужливостью и погнал козу, бросая в нее куски дерна.
Бородатая так мчалась по кругу, что едва не выворотила деревцо из земли.
Когда почти обессилевший капитан оставил козу в покое и присматривал себе новое место, где бы можно было улечься, он, к своему изумлению, увидел, что девочка вновь подошла к нему. На лицо капитана вернулась широкая улыбка. Но Тийа была серьезна и грустна.
— Аннус, — сказала она, впервые назвав его по имени, — ты же сам видишь… От деревьев так ничего не останется.
— Но… — он тоже принял серьезный вид, — а что я могу поделать?
— Уведи козу из парка!
— Хорошо тебе говорить. А ты попробуй объяснить моей матери!
— Разве твоя мать?..
— Конечно! — соврал капитан не моргнув глазом. — Она говорит, что тут хорошая, сочная трава, и пусть коза пасется в парке на привязи.
Оба некоторое время молчали. Лицо Тийи было таким озабоченным, что капитан на мгновение заколебался.
— Послушай, Тийа, — утешал он ее, — у меня появилась идея: козу можно привязать к колу! — И он тут же осуществил это, но коза все равно доставала до деревьев и то и дело обматывала веревку вокруг стволов и подпорных шестов.
Как только пионеры ушли из парка, капитан отвязал козу и, насвистывая, отправился домой. После долгого периода недовольства собой он был полностью удовлетворен прошедшим днем.
Вечером, когда капитан, готовясь к переэкзаменовке, мучился в задней комнате над исправлением сделанных в диктанте ошибок, в кухонную дверь постучали. Сам стук не вызвал у капитана интереса, но голос, произнесший: «Добрый вечер!», заставил капитана вздрогнуть и прислушаться.
— Очень прошу извинить меня, что беспокою вас, но я пришла по одному ужасно важному делу… — послышалось из кухни.
У капитана запылали уши. Это был голос Тийи Тийдус.
— Наш отряд приводит в порядок молодой парк, который находится в конце улицы Пикапыллу.
— Ах, значит, вы занимаетесь этим? — В вопросе мамы звучало одобрение, смешанное с удивлением. — Гляди какие молодцы… Да, идут тут разговоры, что парк стали приводить в порядок. А то было бросили его, прямо стыдно… И вы, значит, сами так все и делаете?..
По спине капитана Раазуке поползли мурашки.
— У нас к вам очень большая просьба… — продолжала Тийа Тийдус.
— Та-ак, прямо сразу и просьба?.. Ну, слушаю тебя…
— Ваша коза пасется в парке на привязи…
— Наша коза в парке на привязи?
Мурашки уже не ползали, а бегали по спине капитана. Он осторожно оглянулся. Отец, лежа на кровати, опустил газету и хмуро прислушивался к разговору в кухне. Аннус ссутулился над столом, но тут мать распахнула дверь и позвала сына.
Лицо у Тийи было несколько смущенное и встревоженное. Она почувствовала: тут что-то не так, но изменить что-либо было уже поздно. Тийа смотрела на капитана сочувственно, а он уставился в пол.
— Послушай, Аннус, что это мне говорят? — принялась допрашивать мать. — Ты пасешь нашу козу в парке? Портишь молодые деревца?
Капитан смотрел в пол и молчал.
— Отвечай, когда тебя спрашивают! Есть у тебя язык? — требовала мать.
В дверях появился отец, большой, угловатый, с сердитыми кустистыми бровями.
— Что? О чем эта девочка говорит? — спросил он в свою очередь. Теперь уже Тийа смотрела в пол и молчала. — Ну? Правда то, что девочка говорила?
— Да уж наверное, если она пришла сюда! — вздохнула мать.
И Аннус и Тийа виновато молчали.
— Поди-ка сюда, парень! — скомандовал отец и расстегнул пряжку ремня. — Поди сюда! — повторил он и сложил ремень вдвое.
Капитан покраснел словно маков цвет и подошел на полшага…
Крепко выпоров сына, Раазуке-старший молча ушел в заднюю комнату, а капитан молнией вылетел во двор мимо застывшей на месте Тийи. С дрожью в голосе Тийа пожелала всего доброго огорченно ссутулившейся матери Аннуса и с мокрыми глазами заспешила прочь.
Наказание капитана потрясло Тийю едва ли не больше, чем самого виновника. Она отдала бы что угодно, лишь бы не было всего, что случилось. Но уже ничего нельзя было исправить.
Сойдя с крыльца, девочка остановилась и внимательно прислушалась. Над головой безмолвно сверкали бесчисленные звезды. На темном фоне неба вырисовывался угольно-черный силуэт крыши сарая. Из сарая доносились приглушенные рыдания.
Девочка тихонько подошла к открытой двери сарая.
— Капитан Раазуке!.. Аннус!..
Ответа не последовало. Ее глаза уже привыкли к темноте, и возле поленницы она различила фигуру мальчика. Она вошла в сарай и тронула капитана за рукав.
— Аннус, — шепнула она, — ты очень на меня сердишься?
Мальчик немного попыхтел, потом сказал храбрясь:
— Нет. — Помолчал и тихо добавил: — Мне и раньше влетало, только никто…
— Не бойся, я никому не расскажу! — шепнула она. Капитан молчал, кажется, он что-то обдумывал. Тийа отпустила рукав капитана и сказала:
— Я, значит… я пойду.
— Я провожу тебя на улицу. Тут темно.
Тропка была узкой, но они пошли рядом. Возле калитки остановились.
— Что же, спокойной ночи, — сказала девочка, глядя в землю.
— Спокойной ночи!
Но едва Тийа сделала несколько шагов, капитан догнал ее.
— Я провожу тебя до конца улицы, тут иной раз…
Прошло больше часа, капитан Раазуке, подпрыгивая и громко насвистывая, возвращался домой. Прежде чем войти в дом, он встал на руки прямо посреди грядки с луком. Он был готов выдержать еще десять порок.
В штабе 147 висели плакаты, схемы и план города. План был весь утыкан разноцветными пронумерованными флажками. Каждый флажок указывал, где тот или иной пионер отряда выполняет задание. Обилие крохотных дырочек на плане свидетельствовало о том, что флажки переставляли много раз. Это напоминало штабные карты во время войны, когда флажки обозначали линию фронта, а дырочки от булавок — места отгремевших сражений.
Перед начальником штаба Яссем Ильматсалу стоял Ээди Синирааг, командир звена, патрулировавшего в Каштановом парке. Звено выполнило свою задачу, патрулировать в парке больше не требовалось, с собирателями каштанов был заключен мирный договор. Более того, мальчишки, жившие поблизости, взялись охранять парк от случайных нарушителей. Об этом сейчас и докладывал начальнику штаба Ээди Синирааг.
Яссь Ильматсалу сел за стол и написал в отрядный альбом славы приказ о вынесении благодарности всем членам патрульного звена.
— С завтрашнего дня ваше оперативное звено расформировывается и поступает под команду Лео Сийзике, — сказал Яссь.
— А сегодня? — спросил Синирааг.
— Сегодня еще ты командир! — улыбнулся начальник штаба.
Оперативное звено под командованием Ээди Синираага было создано на короткое время. Выполнив срочное задание, пионеры вновь вливались в постоянно действующие звенья. Так бывало уже не раз. Ээди Синирааг знал это, но все же немного огорчился. У него в звене были славные ребята, и работали они дружно. Завтра он уже не соберет свое звено, а послезавтра у каждого из них, возможно, будут разные задания…
— Сегодня сходите в новый парк и посмотрите, как идут дела у Рибуласа, — сказал начальник штаба. — В помощь Роби следовало бы передать из твоего звена двух человек. Потолкуй с ним и, если окажется необходимым, можешь сам назначить двоих. Но лучше только одного. И лишь в случае крайней необходимости!
Как раз в это время во двор капитана Раазуке следом за Тынисом Ассаку ввалилась ватага незнакомых мальчишек. Мушкетер чуть не лопался от важности. Он молча и победно смотрел на капитана.
— Ну, Аннус Раазуке, — сказал он, — здравствуй, что ли!
Капитан скрестил руки на груди и рассматривал всю компанию. Чужих было шестеро. Четверых из них капитан видел раньше — то были известные всей школе драчуны и забияки. Капитан Раазуке насупил брови и спросил:
— А эти тут зачем?
— Это отважные мушкетеры! — важно сообщил Тынис Ассаку. — Со штабом 147 и ротой Я. Т. Тильбути сегодня будет покончено. На вечные времена — трах и аминь!
От самоуверенной похвальбы мушкетера капитан покраснел.
— Чужие пусть убираются туда, откуда пришли! Я их не приглашал.
— Я их пригласил!
— Ты?
— Именно я! — засмеялся Тынис Ассаку. — Потому что кто же будет собирать людей в роту Тыниса Ассаку, если не капитан роты Тынис Ассаку.
— Ах вот как!.. — насмешливо протянул Аннус Раазуке.
— Да, именно так! — подтвердил Ассаку и нагло рассмеялся Аннусу прямо в лицо. — Давай вставай в строй, мушкетер Раазуке.
— Капитан Раазуке не мушкетер у Тыниса Ассаку, — отрезал капитан Раазуке. — Убирайся с моего двора со всей своей шайкой! И живо!
— Ну, тогда ты враг моей роты! — объявил капитан Ассаку. — Я давно понял, что ты трус, тряпка и предатель. Но мы свернем тебе нос набок. Ребята!..
Капитан Ассаку приблизился вплотную к капитану Раазуке. Но ватага мальчишек, которые, не вмешиваясь, с интересом наблюдали за перепалкой капитанов, не разделяла воодушевления своего предводителя. Новобранцы принялись наперебой утверждать, что не имеют ничего против Раазуке, и советовали Ассаку не слишком задираться: как-никак они находятся на чужом дворе. А самый плечистый из ребят резко заявил, что если Ассаку надеется с чужой помощью сводить свои сугубо личные счеты, то тогда он нарвался не на тех людей.
Разговор пришелся сильно не по нраву капитану Ассаку, но он вынужден был уступить. Бросив капитану Раазуке еще несколько угроз, следом за своим, отрядом он вышел вон со двора. «Плевать мне на этого Раазуке! — рассуждал он. — С сегодняшнего дня единственный всесильный повелитель улицы Пикапыллу — капитан Тынис Ассаку!»
Подойдя к парку, ватага остановилась. Мальчишки с любопытством осматривались вокруг.
— Вот они! — И генеральским жестом Тынис Ассаку указал на трех пионеров и на их маленьких помощников, спокойно работавших в парке. — Рота, рогатки!
Он сам выхватил рогатку из-за пояса и, подняв руку, как стартер на стадионе, скомандовал:
— Рота, в атаку! Бегом!
Рота будто и не слышала команды капитана.
— Поглядите, ребята, там же какие-то малыши! — с удивлением сказал кто-то из новобранцев. — Только трое постарше, и то одна из них девчонка, разве вы не видите?
— Ассаку, с ума ты, что ли, сошел? — накинулась новоявленная рота на капитана. — О каких захватчиках ты нам болтал? Эти же мирно работают в парке!
— Что за базар, если был приказ «в атаку»? — рассердился капитан Ассаку. — Рота! Вперед!
— С какой стати мне нападать, если они меня даже словом не задели? — возмутился один из мальчишек.
— Дело должно быть ясным! — шумели остальные. — Эй, ребята, пойдем поближе, посмотрим, как они там выглядят!
Неслыханно вялое отношение роты к боевым действиям и неуважение к приказу возмутили Тыниса до глубины души, но он был не в силах настоять на своем. Раздраженный и хмурый, брел он рядом с остальными в парк.
Пионеры прервали работу и вопросительно глядели на Тыниса Ассаку. Они еще не знали, что это свежеиспеченный капитан новой роты. Только Роби Рибулас снова воткнул лопату в землю. Ему не было дела до всяких там посетителей парка. Он копал. На щеках розовые пятна, губы бескровны.
Момент был напряженный, и капитан Ассаку чувствовал свою значимость. Подчеркнуто медленно сунул он руки по локоть в карманы штанов, выпятил живот и, подражая усмешке Аннуса Раазуке, скривил рот. Так усмехаясь, он некоторое время молча глядел на Рибуласа, потом ловко плюнул на лопату звеньевого и выпалил:
— Проваливай отсюда!
Роби Рибулас снова воткнул лопату в землю.
— Проваливай отсюда, тебе сказано!
Роби словно оглох. Но Тынис Ассаку, как известно, не был сторонником долгих предисловий. В тот момент, когда звеньевой начал выворачивать лопату, капитан нагло усмехнулся и нажал на лопату ногой.
Роби Рибулас выпрямился. Щеки его пылали.
— Убери ногу!
— Убирайся отсюда!
— Убери ногу!
— Сам убирайся!
Звеньевой резким движением вывернул лопату из-под ноги капитана. Тот пошатнулся и вцепился в Роби Рибуласа.
Рота Я. Т., как всегда, находилась в состоянии полной боевой готовности. Замаскировавшись в кустах, капитан Тильбути с тревогой следил за ходом событий в парке. Превосходство нападающих было явным. Тийа вместе с малышами отступила к кустам, а Роби Рибулас и Мадис Муйст были окружены. Их попытки мирно выйти из окружения не увенчались успехом.
Как разгневанный тигр, набросился капитан Тильбути на ватагу Ассаку. Пионеры выскользнули из кольца врагов. В этот момент в парке появился и капитан Раазуке.
Чуть погодя Роби Рибулас, Аннус Раазуке, Яак Тильбути и Мадис Муйст стояли в одном ряду бок о бок. Сейчас было не время для долгих объяснений, но взгляд и улыбка, которыми они успели обменяться, свидетельствовали, что мысли их во многом идут одной тропой.
Пионеры и оба их союзника боролись мужественно, но и противник был не из хилых. К тому же врагов было больше.
Первым выбыл из строя Яак Тильбути. Ему в спину попал ком дерна, и он как подкошенный рухнул на землю. Бой на мгновение остановился. Но Яак все же поднялся на ноги, он был бледен и не в силах даже защищаться.
Сражение возобновилось, но вскоре повредил правую руку Мадис Муйст. Он кое-как продолжал кидать во врагов дерн левой рукой, но, осознав бесплодность этого, сел посреди поля боя и сжал голову обеими руками.
Тут-то и подоспел Ээди Синирааг со своим звеном. Сразу поняв, что происходит, оперативное звено бросилось в атаку.
Как и все наемные солдаты, мушкетеры Ассаку не выстояли против равного, а может быть, и чуть более сильного противника. Их строй вдруг рассыпался, и они разбежались в разные стороны. И прежде чем в пылу схватки капитан Ассаку понял, что случилось, покинутый своими мушкетерами, он уже одиноко стоял в окружении врагов. Мгновение спустя Аннус Раазуке заломил ему руки за спину.
В парке сразу воцарилась глубокая тишина. Потные, исцарапанные и перепачканные победители изумленно глядели на пленника. Они еще были разгорячены боем, тяжело дышали, жадно глотая воздух, но не было в них больше ни злобы, ни азарта. Они просто стояли и смотрели на бывшего капитана Ассаку. Даже было чудно, что этот коренастый парнишка с низко опущенной головой несколько минут назад казался им могучим противником, которого они побаивались.
— Роби Рибулас! — мрачно сказал Аннус Раазуке. — Если кто из нас и имеет право плюнуть в лицо негодяю, так только ты.
— Нет! — Роби махнул рукой. — Пусть бежит.
— Слово победителя — закон! — сказал Аннус Раазуке. — Тебе разрешили бежать, Тынис. Давай беги!
Тынис Ассаку был готов ко всему, только не к этому. В нем что-то надломилось. Расслабленно опустив руки, стоял он и молчал. Затем, не поднимая глаз, не говоря никому ни слова, медленно пошел прочь.
Победители безмолвно смотрели ему вслед…
Осень наступила как-то неожиданно. Ночью с бурей пришла она на убранные поля и в пожелтевшие леса, принесла лужи и грязь на ухабистые улицы пригорода. Солнце вставало и садилось за туманом и бесконечно моросящей пеленой туч. Дни сделались короткими, серыми и безрадостными. Казалось, ветру и дождям не будет конца.
Но однажды утром снова зажглась заря в безоблачном небе, а ветер отряхнул с веток осенние листья и капли дождя. Прохладный задумчивый диск солнца выкатился на небосвод, засиял, предвещая погожий день, а к вечеру, широко и дружелюбно улыбаясь, опустился за горизонт, чтобы утром снова подняться поздно вместе с лентяями.
Вот таким лучезарным осенним днем в молодом парке появилось много мальчишек и девчонок с красными галстуками, с октябрятскими звездочками на груди и даже таких, у которых не было ни галстуков, ни звездочек. И все они пришли сюда не на прогулку и не для игры. Один за другим выстраивались в парке все новые ряды саженцев, все больше торчало подпорных шестов.
Аннус Раазуке, Яак Тильбути и маленький Юри дружно работали на краю парка, как раз неподалеку от тех кустов, из которых в недавнюю эпоху рот и капитанов поднимались то в атаку, то на маневры, то для оборонительных сражении воинственные мушкетеры. Отклонившись назад, как художник работающий над картиной, Аннус Раазуке держал в вытянутых руках тоненький ствол деревца и смотрел, прямо ли. Затем командовал коротко: «Землю!», и тотчас принимались за дело лопата Яака Тильбути и испачканные землей руки Юри. Затем Аннус утаптывал вокруг саженца землю, отходил на несколько шагов и придирчиво осматривал сделанное. Убедившись, что все как надо, он глубоко вбивал рядом с деревцем два шеста. И сразу появлялась Тийа Тийдус, обматывала вокруг ствола бинт, концы его привязывала к обоим шестам и, улыбнувшись Аннусу, проворно убегала дальше.
— Когда-нибудь наши саженцы вырастут и станут такими же большими, как старые липы Липовой аллеи, — мечтательно сказал Яак Тильбути. — И люди, которые тогда будут отдыхать в их тени, может быть, подумают: «Интересно, кто посадил здесь все эти прекрасные деревья?»
— Этого они никогда не узнают! — улыбнулся Аннус Раазуке.
— Ну и пусть! — согласился Яак. — Но все равно они будут благодарны тем, кто сажал деревья.
— Аннус! — взволнованно сказал Юри. — Послушай, Аннус! Я тоже хочу посадить свое дерево!
Аннус Раазуке приветливо улыбнулся. С улыбкой на лице он медленно и торжественно подошел к очередной ямке, рядом с которой новое оперативное звено Ээди Синираага положило молодой клен. Аннус поднял его осторожно, и лицо его стало серьезным.
— Возьми, Юри! — Он протянул мальчику деревцо. Оно было почти на две головы выше Юри. — Возьми и посади собственными руками. Это будет твое дерево. Ведь недаром старая пословица гласит, что человек не зря прожил жизнь, если он посадил дерево, построил дом и вырастил сына или дочку. Так пусть у каждого из нас будет свое дерево!
В этот миг из другого конца парка донеслись торжественные звуки фанфары, словно возвещая о благородной цели, во имя которой трудились здесь ребята.
Когда-нибудь Юри станет отличным работником, товарищем Кивисякком, таким отличным, что в тот день, когда ему вручат награду, целый оркестр сыграет в его честь туш. Но и тогда он не будет столь возвышенно взволнован, как сейчас, когда в парке звучит лишь одна фанфара. Потому что казалось, фанфара поет лишь о нем, только что посадившем свое первое дерево.
И рядом с Юри и вокруг него стояли его друзья и товарищи — Яак Тильбути, Тийа Тийдус, Аннус Раазуке…
И каждый думал о своем дереве…
Как известно, Эстония вошла в семью советских социалистических республик менее чем за 11 месяцев до начала Великой Отечественной войны. Поэтому острая классовая борьба продолжалась в нашей республике еще и после окончания войны. В некоторых районах Эстонии, где имеются леса, скрывались националистические банды, убивавшие активистов, грабившие и уничтожавшие народное достояние. Эти банды были ликвидированы в основном лишь в 1951 году.
Когда я был начинающим писателем и работал в редакции эстонской пионерской газеты, мою фантазию сильно взбудоражили сотрудники госбезопасности, рассказавшие мне, что где-то в Южной Эстонии все еще скрывается маленькая группа бандитов. При доброжелательной консультации тех самых сотрудников КГБ я начал писать «Тропы через болото».
Хотя у действующих лиц этой истории есть свои прототипы, ее нельзя назвать документальным произведением. И все же повесть является своеобразным документом времени, ибо в какой-то мере отражает частичку жизни послевоенной Эстонии.
Возможно, вам будет небезынтересно узнать, что стало с группой бандитов, рассказ о которых послужил в свое время толчком к написанию «Троп». Всего их было пятеро. Одного убили в перестрелке. Двоих арестовали. А двое оставшихся (они были братьями) еще много лет скрывались в бункере на одном болотном острове. Лишь в 1963 году они набрались мужества и явились с повинной. И поскольку руки их не были обагрены кровью наших людей, Родина простила их.
Что же касается образов пионеров четвертого звена, то это образы собирательные. В их характерах и поведении объединены черты многих славных ребят-пионеров, которых я видел и знал лично, а имена пионеров — плод авторской фантазии.
Беззвучно ползет туман. Под высокими березами в серой дымке притулились друг к другу сонные палатки.
На лагерном плацу, возле флагштока, огненные язычки костра лижут кряжистый пень. У костра сидят дежурные, глядят на огонь и изредка переговариваются вполголоса.
В колхозном пионерском лагере «Лембиту» царит ночной покой.
Подрагивая плечами, один из дежурных подносит к глазам запястье с часами на широком ремешке. Четыре часа двадцать восемь минут. В тот же миг со стороны штабных палаток раздаются короткие, нервные трели свистка.
Дежурные секунду тревожно переглядываются. Подносят свистки к губам и бросаются бежать к палаткам. Мгновение спустя в почти непрерывно раздающиеся свистки врываются звонкие мальчишеские голоса:
— Тревога! Подъем! Тревога! Лагерь, подъем!
Некоторое время в крайней палатке все тихо. Затем палатка начинает шататься.
— Урмас, ну! Вставай, ну! — командует кто-то в палатке среди сонных вздохов и ворчания. — Да поднимайся же наконец! Тревога, Урмас, тревога!
— Этого соню, Ааду, тебе придется будить из пушки, — хрипло замечает другой голос, но вдруг сердито вскрикивает: — Пеэтер, отдай сапог! Сапог сюда, парень!.. Вот сумасшедший, сует мой левый в свой правый!
— Урмас, ну!.. Вставай же, ну!.. — твердит свое первый голос.
— Урмас, клюет, уже клюет! — кричит хриплый. — Вытаскивай! Тащи удочку, вытаскивай!
Пятясь и волоча за ремни рюкзак, вылезает из палатки плечистый парень. Согнувшись, сонно плетется к месту построения отряда, опирается там плечом о ствол дерева, сует в рот кусок хлеба и жует, закрыв глаза.
Вскоре из палатки появляется следующий парнишка. Этот, фыркая, подрагивает, с деловым видом топчется возле палатки и командует:
— Ну, ребята, чего вы копаетесь! Строиться, строиться! Ну, быстро! Торопитесь!..
— «Потому что утром рано заниматься мне гимнастикой не лень…» — слышится из палатки хриплое пение. Певец — его зовут Яан — высовывает из палатки голову, смачно потягивается и принимается махать руками — это действительно похоже на зарядку.
— Ну куда ты в таком виде, Урмас! Босиком! — сердится звеньевой Ааду. Это он покрикивает на парнишку, вылезшего из палатки последним.
Ниже других ростом, толстощекий мальчишка долго рассматривает, ничего не понимая, свои босые ноги и затем с ворчанием лезет назад в палатку.
— Ну что ты скажешь! — Хриплоголосый гимнаст останавливается перед парнишкой, вылезшим из палатки первым.
Тот все еще с закрытыми глазами опирается о дерево и медленно жует хлеб. — Ну что ты скажешь! Пеэтер-Ботаник начал жевать вечером и до сих пор продолжает в том же духе!
Пеэтер только мычит, звеньевой хихикает, но тут же тычет самого остряка в спину — Яан без рюкзака.
К палатке бежит широкоплечий, мальчишеского вида молодой человек с красным галстуком, смотрит на часы и объявляет:
— Звену взять с собой походное снаряжение и провиант на один день. До построения осталось двенадцать минут!
— Так точно, товарищ председатель совета отряда! — салютует звеньевой Ааду. — Звено, внимание…
Точно через двенадцать минут перед последней палаткой выстраиваются четыре мальчика и одна девочка. Звеньевой командует: «Смирно!» — и делает несколько шагов вперед.
— Внимание! — объявляет принявший рапорт председатель совета отряда Хиллар. — Задача и конечный пункт броска будут сообщены в пути. При передвижении следить за указателями маршрута, стараться не слишком шуметь. Звено, шагом… марш!
Одно за другим отправляются в путь звенья. Каждое в особом направлении. Снова на лагерь опускается тишина. Слышно, как в деревне кричат петухи. Тоскливо вздохнув, дежурный подбрасывает в костер охапку сухих веток и следит долгим завистливым взглядом за сумеречным подлеском, где в последний раз мелькают, словно бесплотные привидения в тумане, пионеры четвертого звена третьего отряда: Ааду, Яан, Урмас, Пеэтер и Сальме.
Вместе с ним» идет председатель совета отряда Хиллар. Он старше других и должен следить за соблюдением правил игры.
Восходящее солнце красит высокие кроны сосен ржаво-красной краской. «Цвирк-щелк, цвирк-щелк!..» — поет странную песенку птица на вершине сосны. А под сосной яростно спорят пионеры четвертого звена. Немного в стороне от них сидит на камне сосредоточенно серьезный Хиллар.
— Задача из задач… — жалуется Яан, когда выясняется, что у всех кончились разумные идеи, и на долгие минуты наступает молчание.
— «Ищи там, где нет жизни», «Ищи там, где нет жизни», — бормоча, повторяет про себя содержание записки Ааду. — «Ищи там, где нет жизни…»
— Ищи да ищи! — Урмас растягивает губы. — Хотя бы так было спрятано, чтобы где-нибудь чуточку виднелось…
— Примерно так, как ты оставил сзади не заправленный в штаны хвост рубашки! — ехидничает Яан.
Сердито сопя, Урмас засовывает рубашку в штаны и задорно поворачивается к остальным спиной.
— Черт побери! «Ищи там, где нет жизни», — повторяет звеньевой.
— С биологической точки зрения, на земном шаре вообще нет таких мест, где бы не было жизни, — заявляет Пеэтер, достает из нагрудного кармана очечник и отходит в сторону.
— Благодарим за научно-теоретическую справку, — бросает Яан. — Ждем теперь практических указаний.
— Вот ты и поделись опытом, как ты поступал в подобных случаях, когда еще был китайским императором, — огрызается Пеэтер.
Пока мальчишки препираются, девочка с длинными косами — единственная в группе — сестра Яана, Сальме, еще раз старательно оглядывает все вокруг. На краю узкой поляны взгляд ее отмечает первых представительниц болота — хилые, с искривленными стволами березы. Словно случайно, в этом жалком обществе оказалась высокая разлапистая сосна и в стороне от нее, на самом краю болота, древняя береза с верхушкой, разбитой молнией. На другом, высоком конце поляны плотный строй словно подстриженного под одну гребенку ольшаника, среди которого довольно далеко одна от другой торчат юношеского возраста ели. На опушке ольшаника лежит невысокий, покрытый мхом валун.
Девочка задерживает взгляд на высохшей ели, торчащей в дальнем конце поляны. Тут она замечает, что и звеньевой смотрит в раздумье туда же. Закинув косу за спину, девочка легконого устремляется к ели.
С высохшего ствола местами уже осыпалась кора, а сам ствол изъеден вдоль и поперек. Внимательно изучает девочка мох возле ели. Обнаружить какие-либо следы тут трудно. Все же она поднимает с земли маленький кусочек коры. Он отвалился недавно. Может быть, кто-то нечаянно задел ствол? В волнении и с надеждой Сальме начинает копаться во мхе вокруг ствола.
— Правильно, смелая инициатива — половина победы! — хвалит звеньевой, обращаясь к собравшимся у засохшей ели мальчишкам.
— Пустые хлопоты! — сухо замечает Пеэтер. — В этой ели мириады жизней, как в смысле флоры, так и в смысле фауны.
— Слушай, ты, ботаник!.. — набрасывается Яан.
Но Пеэтер, не удостаивает его даже взглядом.
— Правдоподобнее всего, — добавляет Пеэтер безразлично, — что бутылка спрятана, видите, возле того валуна. Он хотя и покрыт по меньшей мере двумя видами мха и десятком сортов лишайника, но элементы фауны в данном случае в счет не идут.
Не ожидая ответа, он поворачивается и направляется в сторону валуна.
По мере того как вокруг ели растет гора поднятого мха, у пионеров гаснет надежда, и они становятся хмурыми.
— Нету! — разочарованно качает головой Сальме. И председатель совета отряда хмурит брови. Он еще раз собственными глазами оглядывает ствол и всё вокруг него. Осматривают и мальчишки, но… чего нет, того нет.
— Ноги насквозь мокрые, одежда насквозь мокрая… — жалуется Урмас.
— Ах, закрыл бы ты хотя раз свою бибикалку! — разъярился Ааду. — Пеэтер все-таки прав: на всей поляне нет такого места, где не было бы жизни.
Сам Пеэтер возле большого валуна, присев на корточки, возится с чем-то.
— Неужели нашел? — кричит Ааду. Ему приходится повторить свой вопрос.
— Нашел!.. Жирянку!.. — кричит наконец в ответ Пеэтер и достает коробку для сбора растений.
Яану достаточно.
— Это дело пора кончать, — говорит он. — Если поход, так пусть будет поход, а не какое-то бесконечное копание в жирянках.
В этот критический момент из уст Сальме вырывается победный крик:
— Есть! Есть, ребята! Нашла! — Она поднимает над головой маленькую бутылку, облепленную комками земли. Внутри белеет бумажка. — До чего же все-таки было хитро спрятано! — рассказывает раскрасневшаяся от радости девочка и показывает мальчикам на выступающий метрах в трех от ствола корень. — Бутылка была рядом с корнем. И так ловко закопана, что, казалось, никто к земле и пальцем не прикасался. Только лак пробки поблескивал на солнце.
— Н-да, — протягивает Яан и щурит глаз. — Когда я был индийским магараджей, то премировал таких востроглазых девчонок. Если был в плохом настроении — бочкой драгоценных камней, если в хорошем — плиткой шоколада. Всегда.
— Пусть будет так, Сальме, — улыбается Хиллар. — Хотя мы и не магараджи, но шоколад получишь. Сегодня же вечером съезжу в поселок и вручу перед строем всего отряда.
— Ну и запечатано, — ворчит Ааду, выковыривая пробку. — Словно на десять лет прятали. Больше лака, чем пробки.
— Разбей бутылку! — не терпится Яану. — Мы и так уже потратили на поиски безумно много времени.
Ааду принимает совет и бьет по бутылке рукояткой ножа. Урмас быстро хватает упавшую на траву бумажку и разворачивает ее. У всех вытягиваются лица. Вместо ожидаемого письма в бутылке спрятана карта.
— Ну и выдумали же! — Это все, что Ааду может сказать. Карта переходит из рук в руки.
— И никакого письма вместе с бутылкой ты не нашла? — допытывается Хиллар у девочки.
Она трясет головой:
— Нет!
Все вместе снова подходят к засохшему дереву. Только Пеэтер сосредоточенно трет переносицу и продолжает изучать карту. Насмотревшись на нее, он снимает очки и начинает механически протирать стекла. Так он поступает всегда, когда находит какое-нибудь незнакомое растение или оказывается в трудном положении во время шахматной партии.
— Ну, гроссмейстер ботаники, какой ход ты теперь сделаешь? — ехидничает Яан, когда они отходят от дерева.
Лучший шахматист школы водружает очки на переносицу, но тут же снова снимает их. Он ничего не отвечает.
— Вот ведь выдумали! — снова качает головой Ааду.
— Да, это вам не «айпрыайгай айтри айшаайга айна ай-одайной айноайге…» — соглашается Яан. — Это явно придумали более умные головы, чем те, с которыми я имел дело, когда еще был пионером в звене у Ааду Весмеса.
— Единица, деленная на два, плюс семьдесят, минус восемьдесят равняется двум иксам, — читает Сальме. — Таких уравнений мы точно не проходили.
— Конечно, нет! — подтверждает Урмас. — Да таких уравнений и не бывает… Это просто глупая шутка…
— А ты что скажешь, Хиллар? — спрашивает Ааду.
— Надо пошевелить мозгами, — говорит Хиллар. — Что касается уравнения, то… то такого типа уравнений действительно нет… Но это безусловно ключ к разгадке карты.
— Вот именно! — сухо подтверждает Пеэтер и складывает очки. — В этом «уравнении» столько же математики, сколько, скажем, остроумия в болтовне Яана. А ключ к карте имеется. Так что попробуем отпереть замок…
Вздев снова очки на нос, Пеэтер старательно складывает платок и сует в нагрудный карман. Взгляды всех устремлены на него, но когда дело идет о серьезных вещах, Пеэтер не торопится. Наконец, когда терпение остальных уже на исходе, он говорит:
— Итак, прежде всего: где место, на котором мы сейчас находимся?
— Как это — где?
Ребята с ходу не улавливают мысль Пеэтера. А Яан огрызается:
— Сними очки, сам увидишь, и спрашивать не придется.
— Наше местонахождение — здесь, — продолжает Пеэтер, не обращая внимания на задиристое настроение остальных, и тычет пальцем в верхний левый угол карты. — Иначе говоря, мы находимся на границе болота.
— Подумать только, какое потрясающее открытие! — иронизирует Яан.
— Итак, на границе болота, — продолжает Пеэтер. — Но напротив болота стоят, видите, хвойные и лиственные деревья.
— Обычное обозначение смешанного леса, — сдержанно замечает Яан.
— А вот и нет! — Пеэтер поднимает палец. — Не обычное, и это надо иметь в виду! Обычно на картах деревья ставят не рядышком, а по диагонали. Здесь же, по-моему, имелись в виду конкретные деревья, допустим, вот эта сосна и береза с разбитой молнией верхушкой. Обе они находятся на краю болота, почти на одной линии — сосна слева, береза справа, как и на карте. Погодите, я вам нарисую… — Пеэтер достает из кармана листок бумаги и набрасывает на нем схему поляны. Дополняя схему деталями, он продолжает рассуждения: — Ель расположена слева от сосны, и к тому же слишком далеко, поэтому ее можно не принимать во внимание. Вот так…
— Очень правдоподобное предположение, — кивает Хиллар заинтересованно. — А дальше?
— А дальше возьмем так называемое уравнение. Какое здесь первое действие? Единица, деленная на два. Но что нам тут делить? Естественно, расстояние между деревьями.
— Верно! — одобряет Ааду.
— Дальше следующее действие. Семьдесят минус восемьдесят. Я сказал минус. Но почему минус? Может быть, вовсе тире! До! От семидесяти до восьмидесяти, скажем, шагов. Вот так.
Пионеры потрясенно молчат.
— Дальше: равняется двум иксам. Хе-хе, но почему иксам? Может быть, вовсе… — и он рисует на своей карте, — два креста! Вот эти самые, тут, внизу карты, где начинается пунктир. Пунктиром, само собой, обозначен маршрут.
— Черт возьми, ведь он прав! — восхищается Ааду.
— Да что там — настоящий следопыт! — Яан покровительственно похлопывает Пеэтера по плечу.
— Итак, отмеряем правильное место, — решает звеньевой.
Пеэтер измеряет шагами расстояние от сосны до березы.
Получилось четыреста двадцать семь шагов.
— Значит, половина… двести… тринадцать с половиной шагов, — высчитывает Ааду. — Но к какой половине прибавить эти семьдесят — восемьдесят шагов?
— Да, наверное… Поскольку бутылка была на поляне, следовательно, надо начинать отсчет от сосны, — считает Пеэтер. И вдруг разражается смехом: — Знаете, ребята, а все-таки это почти уравнение… Короче, двести тринадцать плюс примерно семьдесят пять, получается… двести восемьдесят восемь… А четыреста двадцать семь минус двести восемьдесят восемь, получается…
— Сто тридцать пять! — выкрикивает Урмас.
— Итак, примерно в ста тридцати пяти шагах от березы к сосне и должно находиться искомое неизвестное, — подводит итог Пеэтер.
Считая шаги, снова начинают двигаться от березы. Сделав сто тридцать пятый шаг, все останавливаются. Вокруг березняк, поднимающийся выше головы.
— Ну? — спрашивает Яан.
И чего тут спрашивать? Пользоваться картой в березняке невозможно. Ничего не меняется и тогда, когда ребята, на всякий случай, продвигаются на двадцать — тридцать шагов в сторону сосны. Вокруг одинаковый густой березняк.
— Странная, очень странная история… — бормочет Пеэтер себе под нос. — Действительно, странно…
— Знаете что, ребята? Попробуем эти сто тридцать пять шагов отсчитать от ели, — предлагает Хиллар.
— Это же не логично! — Пеэтер качает головой. Он не идет вместе со всеми остальными, а движется прямо перпендикулярно воображаемой линии между сосной и березой.
Попытка ребят сориентироваться по карте возле сосны тоже не дает результата. И здесь край кустарника остается между болотом и пионерами. Но в это время с болота слышится зов Пеэтера.
Березняк остается позади. Впереди чахлое болото, на котором растут отдельные хилые сосны.
— Дайте карту! — просит Пеэтер Он бросает на нее беглый взгляд. — Видите? Крестики на карте расположены по отношению к нашему местонахождению под небольшим углом. Если теперь взглянуть на местность, то… — Он указывает рукой на болото. — Видите те две ели, они выше других. И если смотреть отсюда, стоят не рядом, а под тем же углом, что и крестики на карте. Значит…
— Ну да, — присоединяется Ааду. — Если двигаться к этим елям и если они находятся на… указанной линии… указанной другими ориентирами…
— Да чего там «попробуем»! — не терпится Яану. — Вообще это крайне захватывающая история. Прямо-таки настоящая ориентировка на местности, а не то что «записка тут, там, в лесу и на горе»…
Хиллар сравнивает местность с картой и помалкивает. Молчит так долго, что пионеры становятся сосредоточенными и в свою очередь молча, внимательно наблюдают за ним.
— Ну, что ты выдумал? — спрашивает Ааду.
— Что ты тут выдумаешь… Давно известно, что такое болото… Попробуй тут найди…
— Болото?.. Болото — это болото, — замечает Яан. — Тетки каждую весну ходят сюда клюкву собирать…
— Во время войны на этом болоте прятались партизаны, — напоминает Сальме.
Хиллар искоса поглядывает на всех поочередно. Пионеры оживились. Только Урмас сел на свой рюкзак и ни на кого не смотрит.
— Ну чего там!.. Это ведь недалеко. Проверим гипотезу Пеэтера, — решает Хиллар.
Звено торопливо пускается в путь. Под ногами кочковатая топь, заросшая багульником и кустиками голубики. Между кочками разных размеров гладкие заплаты мха. Их покрывают густой сетью черные нити стеблей клюквы.
Бросок через болото удается. Оказавшись уже довольно близко от двух сосен, Пеэтер, несмотря на увещевания руководителя отряда, бросается бежать по пружинящей болотной почве. Возле сосен он останавливается и стоит, словно столб, боком к приближающимся ребятам. Когда остальные подходят к нему, он без слов вытягивает вперед руку. На некотором расстоянии за одиноко стоящей сосной виднеется такая же одинокая, ярко-зеленая, тонкая и длинная береза — карта точна.
Пионеры радостны и взволнованы.
Только Хиллар помалкивает.
— Видите? Посмотрите туда, немного правее, — объясняет Пеэтер. — Там виднеется какой-то остров среди болота.
Точно, как на карте. Справа от него должна быть какая-то возвышенность с одинокой сосной, хотя сейчас она не слишком видна.
Пионеры глядят на горизонт. Болото и небо сливаются на горизонте в широкую грязную полосу. Но наличие отмеченного на карте островка все же угадывается без труда. И наверное, действительно где-то там и возвышенность с сосной.
— М-да-а… — протяжно произносит Хиллар.
— В конце концов, мудрить нечего, — говорит Ааду, словно угадывая мысли других. — Карта нам дана, ориентиры проверены — надо идти. Ведь надо?
— В этом ты, конечно, прав, — констатирует Хиллар как-то неохотно. — Придется идти…
И они пускаются в путь.
Через болото движется чудная колонна. Впереди всех, словно охотничья собака, учуявшая дичь, идет Хиллар. Он нащупывает глазами тропу и то и дело оборачивается назад, к ребятам.
За Хилларом шагает звеньевой Ааду. На голове у него вместо шапки носовой платок с завязанными уголками, большие пальцы рук просунуты под ремни рюкзака. Вскинув голову, он, как на параде, уставился в затылок впереди идущего. И весь он — воплощенная готовность шагать хоть на край света. Следом за Ааду семенит Сальме. Глаза ее ненасытно вглядываются в однообразное, но при этом необъяснимо чарующее болото.
Шапка за поясом штанов, рубашка на груди расстегнута, руки в карманах, Яан, насвистывая, ступает широко и уверенно.
То водружая очки на нос, то снова снимая их, оглядываясь налево-направо, назад, старается не отставать от Яана Пеэтер.
Пыхтя, вздыхая и поправляя на каждом шагу рюкзак, замыкает шествие Урмас. Он горбится, спотыкается, и выражение лица у него такое, словно его подстерегает тысяча и одна опасность.
— Ребята, остановитесь! — кричит вдруг Пеэтер.
Урмас бросается назад, будто под ногами у него разверзлась земля. Звено испуганно поворачивается.
Пеэтер стоит на коленях во мху, близоруко уткнувшись носом в землю. Он похож теперь на молящегося магометанина. Чуть погодя Пеэтер торжественно поднимает палец.
— Ребята! Она у меня в руках!
— Что?.. Что ты нашел?
— Ее, длиннолистную росянку, или росянку английскую!.. Сама Drosera anglica! — выкрикивает Пеэтер, и на его длинноносом лице сияет святое благоговение. — Гром и молния! Я сразу догадался, что это она.
— Ну что ты скажешь! Сумасшедший! — сплевывает Яан и облегченно вздыхает. — А у меня чуть сердце в пятки не ушло. Тьфу!
— И собирает же всякую чушь!.. — жалуется дрожащими губами Урмас.
Сальме звонко смеется. И улыбается Хиллар.
— Ты, Ботаник, на всякий случай, веди себя посдержанней, — велит звеньевой. — И не бросайся где попало на четвереньки. А то как бы ядовитозубая гадюка не вцепилась в твой длинный нос… Эти англики извиваются тут через каждые два шага.
— Что? — переспрашивает Пеэтер спустя несколько минут.
Зубоскаля в адрес «ученого», ребята шагают дальше.
— Теперь мы находимся рядом со вторым болотным островом, — озабоченно говорит Хиллар, когда звено достигло очередного ориентира. — «Три пальца» не говорят нам тут больше ни о чем. Без компаса, руководствуясь только этими указаниями, мы бы давно потеряли направление.
— Компас здесь, естественно, учитывался, — замечает Пеэтер. — Но что означают восклицательные знаки внутри круга — об этом говорить рано. Во всяком случае, на горизонте впереди голо.
— Явно следует держаться направления, в котором мы шли до сих пор, пока ось ориентиров, обозначенных на карте стрелками, не пересечется с направлением нашего движения, — высказывает предположение звеньевой.
Предположение логичное, и, немного отдохнув и подкрепившись бутербродами, звено продолжает путь.
Едва различимой, неясной линией голубеет позади них полоска родного леса. Островки, заросшие кустиками черники и чахлыми болотными березками, попадаются все реже. Все чаще начинает хлюпать под ногами вода.
Сосны, отмеченные на карте, все яснее выделяются на окружающем фоне. Они будто медленно подвинулись одна к другой. А болото вдруг сделалось мягким и скрытным. Предостерегая друг друга, петляя и пускаясь в обход, пионеры нестройной колонной упрямо движутся вперед.
Кочка под ногами пружинит. То тут, то там поблескивают под лучами солнца болотные «глаза». Путь с каждым шагом все опаснее. Но идти надо. Обе сосны почти рядом.
И наконец обе сосны совершенно рядом. Под ногами бурчит и чавкает зыбкая почва. А впереди ничего, кроме голого болота.
Растерянные пионеры хмуро стоят на месте. Но долго стоять на одном месте нельзя. Земля под ногами начинает оседать и трещит…
Невольно все вопрошающие, озабоченные взоры останавливаются на Хилларе и Пеэтере. Сосредоточенное выражение их лиц отнюдь не придает остальным смелости. Пеэтер внимательно изучает карту, хотя на ней уже давно не должно быть ничего такого, что осталось бы незамеченным.
— Меня беспокоит этот чертовски неопределенный круг с восклицательными знаками внутри! — озабоченно сетует Хиллар.
— Пожалуй, тут-то и зарыта собака! — подхватывает Пеэтер. — Может быть, где-то здесь поблизости какой-нибудь указатель пути… шест какой-нибудь или межевой знак или веха… Тот прежний тоже было нелегко найти.
Поскольку никто не может высказать более правдоподобное предположение, пионеры, каждый по-своему, осматриваются вокруг.
— Честное слово, тут можно утонуть, — соглашается звеньевой с Урмасом, который едва не плачет. — И эта карта… Черт ее знает!..
— Земля! Прочная земля, ребята! — звучит счастливый и изумленный голос Яана. — Такая прочная земля, ребята, что… Такую прочную землю я чувствовал под ногами в последний раз в Атлантике, когда был капитаном норвежского судна на ловле селедки.
С трепетным сердцем стоят пионеры на узкой, но неколебимой и твердой почве. Пеэтер молча снимает с пояса нож и копает ржавую почву. Ямка сразу же наполняется водой, но наконец лезвие ножа врезается во что-то плотное и вязкое.
— Дерево! — удостоверяется Пеэтер и снимает очки с носа…
— Все соответствует карте, — говорит Ааду.
Таинственная, местами разбитая и глубоко ушедшая в болото тропа кажется бесконечной. Следуя ее извивам, поворотам и зигзагам, шагают взволнованные и окрыленные успехом пионеры. Солнце в небе поднимается все выше, и становится все жарче. Впереди голое болото. Жадно впивается в чью-то шею овод.
К обеду таинственная тропа вдруг кончается, словно отрезанная ножом. Но и сама почва вроде бы становится плотнее. Сквозь дрожащий, нагретый воздух впереди видны три сосны.
Сосны растут на низком, длиной в полсотни шагов, узком островке. Шурша в сухом мхе, удирают испуганные вторжением гревшиеся тут на солнышке ящерицы. Мелькает в зарослях вереска узорчатая спинка змеи. Все же место достаточно удобное, чтобы расположиться на обед. Убедившись, что неприятные хозяева островка удрали, пионеры бросаются на мох. И кажется, им больше не встать. Хотя они и голодны, но развязывают шнурки рюкзаков медленно, словно предвкушая наслаждение, которое сулит им еда. Только рот Пеэтера уже набит битком.
— Так. Распоряжение насчет меню, — строго говорит Хиллар. — Банка консервов на двоих, каждому — по яйцу, на все звено — буханка хлеба. Ветчину, Пеэтер, оставь до вечера, как и все остальное…
Пеэтер беспрекословно заворачивает кусок грудинки в бумагу. Над обедающими царит хмурая тишина. Неожиданно тишину нарушает Урмас.
— Это никакая не игра в ориентировку! — выпаливает он в порыве негодования. — Это… утонем все в болоте, и никто ничего знать не будет. Уже время обеда, других звеньев нигде не видно, а впереди только болото!
— Не роняй хлеб, это продукт нормированный! — сурово прикрикивает Пеэтер.
— Может, бросишь нас и повернешь назад? — ехидно спрашивает Яан.
— Ты хотя бы иногда уважал товарищей! — укоряет Ааду.
— Да уж хорошее настроение у товарищей! — усмехается Сальме. — У самих лица, как у собачонок, лающих на ежа.
Пионеры смеются. Это разряжает обстановку.
— Делать нечего, люди добрые, — разводит руками Хиллар. — Я и сам вижу, что еды маловато и меню вам не по вкусу, но… сам довольствуюсь тем же и не ворчу. С провизией мы должны обходиться экономно. Другое дело, если… Собственно, Урмас по-своему все же прав: надо решить, что дальше.
— Дальше надо идти, дальше! — говорит Ааду.
— Когда мы кончаем маршрут? — допытывается Пеэтер.
— Когда кончаем? — Хиллар в замешательстве. — Естественно, в свое время. Но дело в том, что… Мы утром потратили очень много времени и, вероятно, продолжая маршрут так, не только не сумеем наверстать хотя бы часть упущенного, но скорее, отстанем еще больше.
— Ну и что? — куражится Яан. — Разве где-нибудь пожар?
— Надо подумать, выдержим ли мы? Еды мало, вода на исходе. Может быть, все же самое верное — отдохнуть и повернуть обратно. Как раз успеем к вечеру. Кроме того, для Сальме поход все равно сверх нормы.
— Я не слабее других! — возмущается Сальме.
Все избегают смотреть друг другу в глаза.
— Пусть уйдет столько времени, сколько уйдет, и пусть путь будет какой угодно длины — мы пойдем до конца, — решает Ааду. — Больше нечего думать и обсуждать.
С ним никто не спорит. Даже Урмас.
Кто как может, пионеры прикрывают себя от солнца и комаров. Будь что будет, но теперь надо немного отдохнуть.
Жара становится невыносимой, кажется, даже для оводов. Они оставляют пионеров в покое.
— Когда вернемся в лагерь, нарисуем большую карту нашего похода, — сонно бормочет звеньевой, спрятав голову в рюкзак. — Потому что все же чертовски интересный поход! Это место можно было бы назвать Горкой Трех Сосен.
— Остров Ящериц — интереснее, — предлагает Яан.
— А тропу можно было бы назвать Пеэтерова Гать.
— Почему моя, ты же сам открыл… — возражает тот и мгновение спустя сопит во сне.
— Но кто же построил гать среди болота? И для чего, и когда? — рассуждает вслух Сальме.
Ответа она не получает. На Горке Трех Сосен, или на Острове Ящериц, слышится сопение сладко спящих путников.
Убедившись, что все спят, Хиллар осторожно поднимается и ищет глазами самое высокое место. Медленно и долго водит он биноклем по дрожащему от солнечного жара горизонту. Озабоченно покачав головой, достает из нагрудного кармана карту и вновь исследует обозначенный на ней маршрут.
Куда ни глянь, вокруг только болото. Неподвижно стоят карликовые березы, усыпляюще пахнет болотный багульник, пышно разрослись подбел и хамедафне. Слева, справа, впереди — всюду поблескивают окруженные рогозом или мхом коричневые или зеленые болотные «глазки». Беззвучно удирают от путников немногочисленные болотные птицы, на кочке поднимает голову и зло шипит грязно-коричневая сытая гадюка. Оводы безжалостно жалят лицо, шею, руки, ноги.
Солнце палит. На лицах путников выступает пот, ремни рюкзаков врезаются в плечи. Не свистит беззаботно Яан, не щебечет Сальме, Пеэтер шагает вперед не останавливаясь, будь под ногами меч-трава, плакун-трава, болотница болотная, бадьян или даже более редкостное болотное растение. Кажется, что сначала похода прошла целая вечность. Отупело ищет уставший командир отряда дорогу в обход топи, устало шагает за ним весь строй.
Последним идет Урмас. Опустив голову, смотрит он на искусанные оводами икры Пеэтера и, волоча ноги, старается изо всех сил не отставать. Рюкзак сполз низко на спину, он перестал поправлять его: все равно опять сползет. Губы его растрескались, из-под набухших век выкатывается горячая слеза.
— Внимание! Снова гать! — с облегчением сообщает идущий впереди всех Хиллар. И тут же предупреждает: — По обе стороны гати подо мхом топь! Будьте осторожны!
Урмас тихонько всхлипывает. Сколько раз уже слышал он сегодня: «Будьте осторожны! Один шаг в сторону и…» Воображение рисует Урмасу страшные картины жуткой смерти в трясине. Потная спина покрывается мурашками от страха.
— Внимание, змея!
Змеи больше не пугают Урмаса. Если их не дразнить — а путникам уже давно не до того, — они только шипят и уползают прочь. Но не перестает мучить Урмаса безумная жажда. Ему кажется, что горло пересохло и трескается.
Мальчишка откручивает алюминиевую крышку висящей на поясе фляжки. Тихонько, миллиметр за миллиметром… Словно вор, подносит он фляжку к губам и вытряхивает на язык капельку безвкусной, противно теплой, но все же такой желанной воды. Пробка выскальзывает из дрожащих пальцев и звякает о фляжку. Мгновенно оборачивается Пеэтер и вырывает фляжку из рук Урмаса.
Оба мальчика смотрят друг на друга: у меньшего взгляд злой, у большего — строгий и в то же время сочувственный.
— Закрути! — Пеэтер протягивает фляжку Урмасу.
Виновато отведя глаза, Урмас вешает фляжку обратно на пояс.
— Пеэтер и Урмас, поменяйтесь местами! — командует звеньевой.
Урмас не трогается с места.
— Поменяйтесь местами!
— Оставь, Ааду, не надо, — говорит Пеэтер.
— Поменяйтесь местами! — кричит звеньевой. — Он подлец!
— Суровое обвинение, звеньевой! — бросает Яан.
— Ты его оправдываешь?
— Нет. Не оправдываю. Но я его понимаю.
— А я нет. И не хочу понимать. Если носишь пионерский галстук, должен быть честным и отважным!
— Ох! Должен, должен… — вздыхает Сальме. — А ты, Урмас, не распускай нюни! Лучше стисни зубы и действительно будь упорным!
— Стиснуть зубы и, невзирая на трудности, идти дальше вперед — это и есть отвага, — говорит Хиллар. — Отвага — не врожденное свойство. Надо воспитывать ее в себе. Затем мы и вступили в пионеры. И для этого мы сейчас в походе. Тяжко нам, но постараемся выдержать. Ну, как? Пить очень хочется? Может быть, сделаем все по два-три глотка?
Никто не отвечает.
— А ты как, Урмас?
— Я… я уже… пил.
— Ясно. Остаешься замыкающим. Продолжим поход. Вперед, пионеры!
Они идут дальше. Но теперь их шаг бодрее.
— Ребята! Растение с интересным именем: дремлик.
— Дремлик болотный! — сообщает Пеэтер, указывая на растение с белыми цветочками и запахом ванили. — Странное имя, верно?
Сальме начинает бубнить под нос какую-то песню. Сначала несмело, но затем увереннее и звонче. Мелодию подхватывают, она обретает слова, и песня взлетает высоко над болотом, как птица на сильных крыльях:
Урмас вскидывает повыше рюкзак и подтягивает вполголоса. А небо дышит солнечным зноем, и вокруг простирается таинственное болото, и мучают пионеров усталость, жажда и злые оводы. Вопреки всему пионеры продолжают путь.
Низко на краю неба висит солнце. Словно порожденные белесым туманом, покрывшим топи, парят над болотом комариные стаи. Их беспрерывное голодное жужжание сопровождает путников.
Казалось, давно позади осталась одинокая ель, видневшаяся на горизонте сбоку. Но теперь эта самая ель появилась прямо перед ними и на фоне светлого неба становится все стройнее и выше.
Последняя опасная топь. И вот почва под ногами делается кочковатой и более надежной, карликовые березки повыше и погуще. Пионеры достигли цели. Но…
— Здесь… здесь же никого нет!
Да, здесь нет ни души. На небольшой возвышенности среди болота немое безлюдье, оживляемое лишь тонкоголосым жужжанием комаров.
Взоры всех останавливаются на сосредоточенном лице Хиллара. Он не дает им времени на расспросы.
— Внимание! Сообщаю программу на вечер. Несмотря на то, что поход тяжелый — отдыхать не время. Достаточно одной минуты уныния, и нам не хватит сил. Это не по-пионерски. Верно?
— Верно! — подхватывают пионеры. — Но где же остальные?
— Итак, — продолжает Хиллар, — разводим костер, готовим горячую пищу, строим шалаш для ночлега, выясняем, как обстоят на острове дела с водой. Действуйте!
Родника не нашлось, но Пеэтер вырыл ямки, которые быстро наполнились темной горьковатой водой. Когда она перекипит, каждый сможет напиться от пуза. Должность коков исполняют Сальме и Яан. Хотя у Яана при виде еды слюнки текут, он беспощаден и к себе и к другим. Каждому бутерброд — и пусть успокоится, пока не будет готов ужин. Только для Пеэтера — его ненасытный аппетит всем известен — делает послабление: ломоть хлеба для Пеэтера толщиной в добрых три пальца.
На острове воцаряется деловитое настроение обычного лагерного вечера. Вот только если бы у каждого не вертелись в голове остающиеся без ответа вопросы: где остальные звенья? Почему нас послали сюда? Что будет дальше?
Хиллар вместе с Ааду, Пеэтером и Урмасом сооружают низкий и плоский шалаш для ночлега. После долгих поисков они нашли для шестов несколько березок подлиннее. Своего рода искусство — вплести между этими хилыми палками болотные березы и вереск.
— Черт побери, ребята! — сокрушается Ааду. — Это же бессмысленная работа. Не остается ничего другого, как напасть на елку.
Ребята оценивающе осматривают ель. Это настоящий великан.
— Делай что хочешь, но просто рука не поднимается такую красоту портить, — качает головой Пеэтер.
— Две ветки этой красоты — и шалаш готов, — соглашается Ааду с Хилларом. — Иди, Пеэтер, сюда, сделай мне «лестницу».
— Пусть сделает кто-нибудь другой, — вздыхает Пеэтер и не двигается с места.
С помощью Ааду и Урмаса Хиллару удается ухватиться за нижние ветки ели. Он подтягивается, взбирается на ветку, переводит дух и лезет выше.
— Но ты все-таки посмотри, что да как, — поучает снизу Пеэтер, — прежде чем возьмешься за топор.
— Уж будь спокоен, — обещает сверху Хиллар. — Уж я посмотрю, где рубить.
Вскоре слышатся удары топора и вниз шлепается первая ветка. Затем наверху все смолкает.
— Случилось что? — начинают беспокоиться ожидающие внизу.
— Да! Я вижу… — слышится с ели встревоженный голос.
Но тут Хиллар словно прикусывает язык и после небольшой паузы продолжает безразличным тоном: — Вижу, что придется повозиться. Нога соскользнула, и я чуть не свалился. — И снова в непроницаемых сумерках начинают раздаваться сверху гулкие удары топора.
Над болотом неслышно плывет туман. Словно какое-то бестелесное чудовище, ползет он к возвышенности, окутывает на своем пути все в белую вуаль и несет с собой дыхание болота, вызывающее дрожь.
Пионеры усаживаются вокруг костра.
— Ну, главный повар, на завтра тоже что-нибудь оставила? — спрашивает Хиллар.
Сальме кивает.
— На завтрак утром хватит, а вот что дальше…
— Что будет дальше, об этом узнаем тогда, когда придет время, — отвечает Хиллар, как кажется, беззаботно и равнодушно. — Помните, я сказал вам это еще утром? И еще одно чисто личное замечание: в игре подобное излишнее любопытство неуместно и недостойно пионеров. Достаточно или надо прочитать лекцию подлиннее?
— Достаточно! — нехотя соглашаются пионеры.
— У кипяченой болотной воды весьма пикантный вкус, верно? — переводит Хиллар разговор на другую тему. — Я вижу, Урмас клюет носом, и хотя, конечно, чертовски здорово сидеть тут у костра, но Сальме и Урмас сейчас лягут спать, Пеэтер и Яан еще принесут по котелку воды, Ааду будет дежурить первым. Действуйте!
Уже полночь. Звено, плотно прижавшись друг к другу и кое-как прикрывшись вереском, спит глубоким сном. Но Хиллар и Ааду еще сидят у костра, уставившись на огонь.
— И где у человека мозги! — бранит Хиллар себя. — Словно какой-то мальчишка! По крайней мере мог же я в штабе спросить хотя бы конечную цель похода, но куда там — так неинтересно! Вот и получил приключений столько, хоть кричи караул!
— Но может быть, все-таки карта правильная? Может быть, поход и рассчитан на два дня?
Хмуро усмехаясь, Хиллар качает головой.
— Один против ста — в такой поход нас бы не пустили, даже если бы каждого сопровождало по два учителя. Уж я-то знаю, такие маршруты не разрешают даже взрослым группам. И еще… — Хиллар задерживает на Ааду изучающий взгляд, затем вытаскивает из кармана бутылочку, горлышко которой еще запечатано лаком. — Это то, что отмечено на карте восклицательным знаком возле ели. Она была спрятана в земле возле корня, точно как и та, первая, на краю болота. Только… — он впивается взглядом в Ааду, — только эта, по-моему, очень давно засунута в землю. Вокруг нее успел обвиться толстый корень вереска…
Изумленный и одновременно испуганный, звеньевой присвистывает. Хиллар разбивает бутылочку. Затаив дыхание следит Ааду за тем, как Хиллар разворачивает отсыревший листок бумаги. Танцующее пламя освещает… новую карту!
Оба долго не произносят ни слова. Затем Ааду спохватывается:
— Может быть, на этой карте обозначен маршрут к другому берегу болота?
— Допустим, что обозначен. Но тогда я не понимаю, зачем вообще нужен был такой поход? И к тому же ты сам прекрасно знаешь, что представляет собой болото со стороны Оленьей поляны!
Да, Ааду знает. С той стороны болото считается непроходимым, там находится полное тайн, местами еще не заросшее озеро, берега которого никому не известны. Года два назад несколько отчаянных голов предприняли попытку штурмовать болото со стороны Оленьей поляны, но прошли лишь несколько сот метров и, едва не погибнув, вынуждены были вернуться назад.
— И все же я заметил вечером чуть видную полоску над горизонтом, — продолжает Хиллар. — В бинокль казалось, что там лес. Но прежде чем я успел в этом удостовериться, поднялся туман…
— Но тогда мы почти на другой стороне болота! — восклицает Ааду.
Хиллар молчит. Потом добавляет:
— Когда я был на ели, видел там, будто… Знаешь, Ааду, попробуем снова взобраться на ель.
Стоя на ветках почти у верхушки ели, оба всматриваются в темную даль, куда указывает протянутая рука Хиллара. Там, над воображаемой линией горизонта, виднеется слабенький отблеск огня.
— Все ясно! — горячо объясняет Ааду. — Другие звенья, очевидно, пошли в обход болота, достигли предусмотренного для бивуака места, сидят теперь вокруг костра и ждут нас.
— Допустим, что так, — соглашается Хиллар немного погодя. — Тогда скажи мне еще: почему нам указали на карте маршрут только до ели?
— Но… но ведь возле ели на карте был поставлен восклицательный знак. Был? Ну вот. Новую карту нашел? Нашел. Все как и полагается в игре на ориентирование. Просто мы сами утром потеряли много времени зря.
— Хорошо. Но скажи мне теперь: разве мог за ночь или даже за два дня корень вереска обвиться вокруг бутылки?
— Случай! Просто такой корень там уже был раньше.
— Великолепно! Но теперь скажи: кто составил первую карту? Кто нанес на нее эту погрузившуюся в болото гать из бревен, о которой никто никогда и не слыхал? Кто ходил и прятал здесь для нас под елью еще одну карту? И какой смысл во всем этом?
— Вот теперь тут нужен Пеэтер! — вздыхает Ааду после некоторого раздумья.
— Пеэтер нам не поможет, — утверждает Хиллар. — Уж мне-то следовало давно сообразить, что с нашей лагерной игрой вся эта история не имеет ничего общего. И самая большая глупость в том, что мы как дурачки отправились шагать по указанному на карте маршруту вместо того, чтобы вернуться на поляну и еще раз как следует обыскать ее. Я уверен, что предназначенная для нас записка до сих пор еще там, а весь лагерь из-за нас в панике.
— Но этот костер там… — замечает Ааду.
— Не знаю. Не знаю, что и думать… И что предпринять утром. Как старший среди вас, я не вправе здесь даже рассуждать — следовало бы повернуть назад. И все. Только…
— Что «только»?
— Скажи, что бы ты сделал на моем месте?
— Я? Что бы я сделал? — Голос Ааду дрожит от волнения. — Проделать такой путь и вернуться назад ни с чем? А впереди какой-то лес и там таинственный костер! А что, если потом выяснится, что мы просто струсили? Всегда будет вспоминаться, что мы не выдержали до конца, потому что не знали, чем все может кончиться…
— «Не знали»! — перебивает его Хиллар: он чувствует себя задетым. — Думаешь, будь я один, стал бы долго раздумывать? Но вести все звено… Вот в чем дело!
— А я бы все же рискнул. Поверь, Хиллар, я бы рискнул! — уверяет Ааду.
Хиллар молчит. Потом решает:
— Ладно, утром посмотрим, какое настроение у звена.
Но… советоваться с ребятами или вообще болтать о нашем с тобой разговоре не стоит. Понимаешь? Вся ответственность должна лечь на меня. Такой наивный дурачок! Ни с кем не посоветовался, ни о чем не подумал, маршировал себе вперед…
— Понимаю! — говорит Ааду и пожимает запястье Хиллара.
На мгновение отсвет костра словно бы пропадает, но затем быстро становится ярче и больше. Жадными глазами наблюдают двое мальчишек с высокой ели, их сердца трепещут от волнения и жажды приключений.
Хотя над головами полыхает полуденное солнце, хотя оводы так же злы, как вчера, хотя во фляжках осталось лишь по капле горьковатой болотной воды и хотя пионеры уже сильно устали и еще больше проголодались, они смело глядят вперед.
Чем меньше становится оставшаяся позади них одинокая ель, тем четче делается зубчатая линия леса впереди. И какими бы трудными ни были последние усилия, с каждым шагом приближается волнующая цель — прочная земля. Даже шаг Урмаса сегодня гораздо увереннее, и гораздо лучше держится у него на спине сильно отощавший рюкзак.
— Внимательнее глядеть под ноги! — строго командует Хиллар, когда Яак, оступившись, погружается одной ногой в вонючее болото. Правда, он без чьей-либо помощи выбирается на тропу и шагает дальше с видом человека, избежавшего смертельной опасности.
— Ребята, песню! — лихо командует он и, молодецки шлепая грязными ногами по зыбкой почве, сам же запевает.
— Отставить песню! И вообще прекратить всякий шум. И не валяйте дурака! — Хиллар суров.
И это перед концом похода!
— Когда я был родовым барабаном в Банту, я тоже считался весьма важным братцем! — бросил Яан через плечо Пеэтеру.
Но тот строго смотрит в спину говорящего и произносит сухо:
— Сказано, кажется, что надо помалкивать!
Позади остаются карликовые березки и голый горизонт. С обеих сторон шуршат и становятся все выше и гуще камыши.
Тропа делает все более коварные повороты. И хотя ни у кого больше нет охоты болтать, командир отряда то и дело призывает их к тишине и осторожности.
Земля под ногами становится выше и плотнее. Среди камышей топорщатся кусты болотного сена. Таинственная гать из бревен кончается. Прыгая с кочки на кочку, пионеры торопятся дальше. Впереди начинается кустарник, за ним поднимается лес. Хиллар дает знак остановиться.
— Ааду и Пеэтер — на разведку. Двигаться скрытно. Слышите — в лесу синицы! Для поддержания связи и подачи сигналов будем имитировать голоса синиц. Ааду — «тий-тий-тий-тий», Пеэтер — «тюй-тюй-тюй-тюй». Попробуйте, как у вас получится.
Ребята пробуют.
Хиллар остается доволен.
— И все же пользуйтесь этим лишь в случае крайней необходимости… Так. Задача: найти подходящее место для привала, разведать, нет ли в лесу следов присутствия человека.
Обнаружив воду, пригодную для питья, постарайтесь запомнить ее местонахождение. Ясно? Можете идти!
Разведчики бесшумно исчезают в кустарнике. А Хиллар уводит звено на полсотни метров в сторону. Здесь они неожиданно наталкиваются на родник, бьющий из-под камня. Путешественники напиваются до отвала и наполняют водой фляжки. Взволнованно глядя друг на друга и изредка перешептываясь, они остаются ждать разведчиков.
Внимательно следят они за движением тени от воткнутой в землю палки. Тень уже продвинулась на добрую пядь, но вот наконец слышится условный сигнал: «Тий-тий-тий-тий!», «Тюй-тюй-тюй-тюй!»
Командир отряда отвечает. И чуть погодя из кустов выходят взволнованные разведчики:
— Докладываем: на разведанной местности нет ни одного признака обитателей. Родников обнаружено два. Найден подземный… бункер! Требует ремонта, но для привала пригоден. Все!
— И нет следов присутствия человека? — переспрашивает Хиллар.
Ааду слегка пожимает плечами и подтверждает ранее сказанное, а Пеэтер взволнованно вертит очки и объясняет:
— Дело ясное. Мы находимся на том острове, где во время войны жили партизаны. Они-то и выстроили бункер. И после них никто на острове не бывал, хотя и поговаривали, что такой остров существует. Теперь мы хозяева этого острова.
— И околеем тут с голоду! — вздыхает Урмас убито.
— Чепуха! — лихо отмахивается Яан. — Когда я вместе с Ермаком покорял Сибирь и у нас кончались съестные припасы, мы брали луки и отправлялись на охоту… Когда нам ничего другого не попадалось, мы ловили синиц и питались ими.
А что касается названия острова, у меня есть мощное предложение: Партизанский остров! Здорово, а, ребята?
— Двигаться бесшумно! — командует Хиллар. — Разведка, вперед.
Сторожко, гуськом движется по лесу звено. Под ногой треснула ветка. В тишине это кажется выстрелом из ружья. Невольно нахохлившись, пионеры останавливаются и, переждав секунду, двигаются дальше.
В десятке метров впереди других осторожно шагают Ааду и Пеэтер. Звеньевой с нарастающим беспокойством смотрит по сторонам, потом придерживает Пеэтера за рукав и шепчет ему на ухо:
— Послушай, не следовало бы нам уже принять больше вправо?
Пеэтер, старательно изучавший подлесок, вскидывает очки на лоб, снова опускает их на нос и опять поднимает на лоб. Оглядевшись вокруг, он неуверенно кивает. Следом за разведчиками звено сворачивает резко вправо. Но неуверенность Пеэтера все растет, он снимает очки и говорит:
— Поверь, Ааду, мы идем неправильно. Нам, пожалуй, следовало держаться левее и свернуть раньше.
— Дьявольщина какая-то! — сетует Ааду. Они действительно потеряли верное направление.
— Тоже мне разведчики! — неодобрительно говорит Хиллар.
Посовещавшись, весь отряд движется гуськом дальше. Тому, кто увидел бы их напряженные лица и услышал бы приглушенное дыхание, могло показаться, что за каждым кустом их подстерегает страшный враг. Но врага нет. Впереди взлетает пара испуганных птиц да из-под низкой густой елки выскакивает заяц и со страху поднимается на задних лапах. Но заметив столь же испуганно остановившегося Урмаса, длинноухий трусишка снова оживляется и опрометью бросается в кусты.
— Обед удрал в лес! — вопит Яан. — В погоню, ребята, в погоню!
— Молчать! — командует покрасневший Хиллар. — На привале определю тебе наказание!
Но дыхание ребят стало более свободным, спины распрямились. Кого должны они бояться на этом необитаемом острове? Птиц и зайцев? Пионеры прибавляют шагу и больше не очень-то обращают внимание на потрескивающие под ногами ветки. Только на переносице у Ааду по-прежнему сердитая складка, а Хиллар впереди всех словно ступает голыми пятками по крапиве.
Вдруг Хиллар отпрянул назад и быстро опустился на четвереньки. Мгновенно все звено следует его примеру. Хиллар предостерегающе машет рукой. Пионеры осторожно подползают к нему поближе.
Из-за кустов виднеется поляна. На противоположной стороне ее заросший березками холмик. Угрюмо чернеет в нем отверстие с обвалившимися краями, словно вход в берлогу.
Ааду издает тихий свист и на вопросы Хиллара уверенно отвечает:
— Этого мы с Пеэтером не видели. Можно пойти на разведку?
Ааду впереди, Пеэтер следом пробираются по краю поляны к берлоге. На некоторое время кусты скрывают их от глаз спутников. Но вот разведчики высовывают из кустов головы рядом со входом в берлогу. Оба прислушиваются, внимательно осматривают все вокруг и, очевидно, не находят ничего подозрительного. Ааду проскальзывает в черное отверстие, а Пеэтер остается караулить, спрятавшись за деревом.
Пионеры на краю поляны нервничают. Берлога проглотила Ааду. Пеэтер выползает из-за дерева и внимательно прислушивается. Мгновение спустя он тоже исчезает в пещере. Нервы у всех натягиваются до предела, но тут появляется Ааду и зазывно машет рукой. Пригнувшись, пионеры спешат напрямик через поляну.
— Докладываю: обнаружен партизанский продовольственный склад! — рапортует Ааду и с жаром продолжает: — Ребята, ну и заживем же мы! Еды… ешь пока не лопнешь. Доставайте ножи!
— Здорово закопчено! — слышится из пещеры одобрительный голос Пеэтера. В одной руке нож, в другой порядочный кусок бекона, — разведчик выходит из сумерек пещеры на дневной свет. Не только подбородок, но даже его шелушащийся нос измазан салом, он жует с яростным удовольствием.
— Прекрати жевать! — Хиллар выхватывает у Пеэтера бекон. — Отравишься, и конец! Выплюнь все!
— По крайней мере, умру на сытый желудок! — ворчит Пеэтер в ответ и шныряет обратно в пещеру. Толкаясь, следует за ним все звено.
Вспыхивают карманные фонарики. Длинный, узкий коридор заканчивается большим прохладным помещением. Пионеры вслух выражают свое изумление. Перекрещивающиеся лучи освещают устроенные вдоль стен полки из шестов, переплетенных ветками. На полках аккуратные штабеля консервов, головки сыра, большие бумажные мешки. Пеэтер полосует один мешок ножом. Многослойная бумага трещит, и из мешка вываливаются на пол сухари. Под потолком на железных крюках висят, как в магазине, два больших окорока и несколько кусков копченой грудинки.
Запахи обостряют чувство голода до тошноты. В конце концов голод берет верх. И Хиллар, внимательно осмотрев и обнюхав грудинку, разрешает Пеэтеру отрезать каждому по хорошему ломтю.
— Ешьте грудинку с сухарями. Они достаточно мягкие.
— Ценные люди эти партизаны, — хвалит Яан, с аппетитом жуя. — Наконец можно как следует наесться. Хоть устраивай здесь привал.
— Одного я все же не понимаю, — замечает звеньевой с набитым ртом. — Как могли продукты не испортиться за столько лет?
— Что тут непонятного! — объясняет Пеэтер. — Это же отличный погреб. И дверь была плотно закрыта. Мы сколько провозились, пока взломали. И вообще, помнишь, Ааду, когда мы в позапрошлом году были в районном лагере, у нас осталось две банки рассольника. И мы в шутку закопали их с ребятами под одним кустом, помнишь?
— Да. Ну и что?
— Раймонд Куллас написал мне, что в нынешнем году лагерь на том же самом месте, и он отыскал эти банки.
— И что?
— С рассольником ничего не случилось! Ребята хотели его сварить, только врач не разрешила. Так, на всякий случай.
— Известное дело! — подтверждает Яан. — Когда я в тайге охотился на соболей, то часто случалось мне ночевать в таких, знаете ли, охотничьих хижинах. В них всегда оставляют провизию и сухие дрова про запас. Иной раз проходит несколько лет, пока какой-нибудь охотник снова забредет в хижину. Ну, медвежий окорок всегда там можно было найти. Ничуть не заплесневевший. Разводил я огонь в очаге и жил по нескольку дней. Никаких забот. Но прежде чем уйти, сваливал медведя и, естественно, вешал в хижине новые медвежьи окорока сушиться!
Пионеры понимающе смеются. Об этом и они читали. Только Хиллар долго не произносит ни слова.
По полкам партизанского склада снова начинают бегать лучики карманных фонариков. Вдруг Хиллар нагибается.
— Посветите-ка сюда! — коротко приказывает он.
Взоры всех обращаются к утрамбованному полу подземного склада. Здесь, почти у самой стены, чей-то большой сапог оставил глубокий след.
— Так! — произносит Хиллар и выпрямляется. — Ааду, а у входа следов не было?
— Пожалуй… не было, — отвечает звеньевой. В темноте никто не может заметить, как он краснеет.
— Прекратите базар! — командует Хиллар. В голове его беспокойство. — Набить рюкзаки провизией, разрезанный мешок с сухарями спрятать за другими мешками, на полках ничего не переставлять. Все должно остаться точно так, как было до нас. Яан, подежурь снаружи.
Всех охватывает деловой азарт. А Яан старательно исследует землю у входа в склад. Результаты осмотра заставляют его боязливо и встревожено оглядываться.
Солнце прибавило несколько пядей к полуденным теням. Сгибаясь под тяжелыми рюкзаками и беспокойно посматривая по сторонам, пионеры торопятся вслед за разведчиками.
— Стой! — командует звеньевой.
Пеэтер освобождается от рюкзака и исчезает со звеньевым в кустарнике.
Немного времени спустя они возвращаются, и звеньевой коротко рапортует:
— Порядок!
Через несколько минут звено останавливается перед бункером, найденным во время первой разведки. Здесь густо разрослись молодые березки, гораздо гуще, чем вокруг продовольственного склада.
Командир отряда старательно изучает землю у входа в бункер, но не находит ничего, кроме знакомых отпечатков подошв разведчиков. Под выжидательными взглядами пионеров он осторожно входит в укрытие.
В небольшом помещении, потолок и стены которого выложены тонкими еловыми бревнами, пахнет прелью. Бревна местами трухлявые и покрыты грибком, но все-таки еще достаточно прочные. Когда-то тут жили люди: об этом свидетельствуют нары, устроенные в стене напротив входа. Над ними воткнут в стену поржавевший штык, а на нем висит зеленый от плесени патронташ и длинная пулеметная лента с патронами. Остановившись перед ними на несколько долгих мгновений, командир отряда склоняет голову.
— Так. Здесь будет наш штаб! — говорит он резко, выйдя наружу. — Уберем, покроем пол ветками и устроимся. — Вы держав небольшую паузу, добавляет: — Штык, патронташ и пулеметную ленту трогать запрещаю. Нет сомнений: их повесили партизаны. Находясь на этом острове, мы, я надеюсь, не посрамим памяти партизан, не растеряемся, не захнычем, не забудем о бдительности и дисциплине.
Пионеры начинают бесшумно действовать. Ремонтируют обветшавшие нары, приносят охапки березовых и ольховых веток. Сальме хочет укрыть и стены бункера березками. Но в то же время тихо обсуждают и самые волнующие вопросы: след чьих сапог был в складе провизии? Когда этот след появился там? Почему их послали на этот таинственный остров? Где остальные звенья отряда? Почему Хиллар так резок и суров? Почему он запретил расспрашивать, что будет дальше? Когда удастся вернуться назад?..
Хиллар приказывает выложить провизию из рюкзаков.
— Надо принести еще съестных припасов со склада. Со мною пойдут Ааду и Яан. Пеэтер и Сальме отправятся за водой. Дежурным по штабу назначаю Урмаса.
— Я тут не останусь! — Урмас капризно вытягивает губы. — Я хочу идти по воду!
— Выполняй приказ.
— Я не хочу оставаться один, — плаксиво продолжает Урмас. — Будто другие не могут…
— Я ведь могу… — соглашается Сальме, но, увидев строгое выражение лица Хиллара, замолкает. И командир отряда не произносит ни слова. Урмас поворачивает голову в ту сторону, куда направлен взгляд Хиллара. Он видит висящий на штыке патронташ и произносит:
— Ладно, я останусь охранять штаб…
Хиллар молча поворачивается и кивком дает звену знак двигаться. Покусывая губы, Урмас с порога смотрит им вслед.
Не слышно ни звука. Прямо перед бункером начинается густой кустарник, а за ним стеной поднимается лес. Вокруг безветренно и душно.
Урмас вздыхает и боязливо осматривается. Все спокойно, но спокойствие кажется ему зловещим. Он судорожно прислушивается. Сердце мальчика начинает колотиться. Чтобы разогнать давящую тишину, Урмас кашляет. Покашливание получается сдавленным и хриплым, это лишь увеличивает чувство одиночества. Вдруг близко в зарослях раздается треск ветки! Дежурный по штабу покрывается мурашками, тяжело дыша прижимается к земляному покрытию бункера. И тут… ему слышатся чьи-то крадущиеся шаги. Спрятаться в укрытие? Нет, там он сразу же окажется в ловушке. Спастись бегством! Сейчас же бежать! Но он не в силах сдвинуться с места. В ушах гудит, и сквозь гуд мальчишка слышит, как нога подкрадывающегося спотыкается в кустах.
«Конец!» — мелькает в голове дежурного по штабу, и его охватывает слабость. Сейчас! Он не знает и сам, что может произойти сейчас, но нечто ужасное непременно! Он еще больше сжимается, и крик испуга застревает в непослушном горле. И тут… из-под молодой елочки выскакивает маленькая серая птичка, делает два-три прыгающих шажка, склоняет голову набок, любопытно моргает глазками-пуговками и шумно взлетает.
Гудение в ушах дежурного прекращается. Медленно возвращается в ноги сила. Все еще тяжело дыша, он отталкивается от стенки убежища. С громким жужжанием летит у него перед носом жук. На том же месте, откуда только что взлетела в воздух серая пичуга, мелькает с металлическим блеском хвост ящерицы. В лесу начинает скрипеть иволга…
Сгорбившись, входит дежурный в убежище. Досуха вытирает платком вспотевшую шею. Взгляд его упирается в патронташ, висящий на штыке. Дежурный отводит глаза. Но вскоре опять обнаруживает, что смотрит на патронташ. И сердце в груди снова начинает колотиться. Но теперь уже как-то не так, как раньше.
Урмас покашливает. Кашляет много раз, пока не исчезает противный комок в горле, вызывающий хрипоту. Затем он выходит из бункера. Здесь все по-прежнему, и все-таки иначе, чем прежде. Он срезает себе крепкую палку в зарослях, куда еще совсем недавно смотрел с чувством ужаса. Его лицо принимает особое выражение. Теперь это лицо человека, одержавшего победу.
— Чудаки! Еды нам хватает, недостатка воды бояться не приходится, крыша над головой тоже есть — чего же вы еще хотите? — Ааду разводит руками.
Сальме теребит хвостик косички и мельком бросает взгляд на члена совета отряда. Не обращая ни на кого внимания, Хиллар складывает запас провизии в углу. Яан свистит сквозь зубы. Пеэтер следит за Хилларом, скосив глаза.
— Я хочу знать, какое задание нам дали и зачем нас вообще послали сюда? — требует Сальме.
Хиллар сердито оборачивается.
— «Я хочу» да «я хочу»… А я хочу, чтобы в звене соблюдалась дисциплина. Ей-богу, детский сад! Утром я же предлагал: вернемся в лагерь. Тогда вы были против, обещали проделать весь поход без нытья, были согласны, что цель каждого задания сообщается в свое время. А теперь сами: «Хочу, хочу!»
Ребята виновато молчат. Действительно, утром был такой уговор. Но кто же мог предполагать, что вся эта таинственность не окончится тут, на острове, а, по сути дела, лишь начнется.
— Честное слово, мне просто стыдно за вас, — продолжает Хиллар спокойнее. — Разве так пионерское звено выполняет свое задание? С гвалтом и базаря? А задание у нас, может быть, ответственное, просто так не маршируют полтора дня через болотные топи. И если председатель совета отряда не оглашает кое-какие сведения, стало быть, у него имеется причина и иначе нельзя. Даже самая чепуховая игра в ориентировку теряет смысл, если не сохранишь тайну. Так или нет? — Не получив ответа, Хиллар вносит предложение: — Как хотите — еще не поздно. Воды и провизии у нас сколько угодно, дорога знакома — пошли обратно. К вечеру дойдем до острова Большой Ели, наш шалаш там сохранился…
Это предложение пионеры считают оскорбительным. Сальме едва не плачет, ей стыдно и неловко.
— Подбадривай ребят, — говорит Хиллар звеньевому, выйдя из бункера, и крепко сжимает его предплечье. — Мораль читать легко, но и напускать таинственность, правда, противно. А что поделаешь? Эта история мне вовсе не нравится. И до тех пор, пока мы не получим разгадки, любая предосторожность не будет лишней, понимаешь?
— Более чем, — кивает Ааду. — Что делать дальше?
— Посвящу и Пеэтера в дело, и вместе с ним мы внимательно осмотрим все вокруг. Так что тебе придется отдуваться за нас двоих. Пусть ребята займутся делом, пусть хоть маты плетут из веток: работа — лучшее лекарство против плохого настроения. И никуда не уходите. И… ну, что касается всего остального, мне, кажется, не надо тебя учить?
— Пожалуй! — соглашается Ааду.
— Начальником штаба назначаю Ааду, — говорит Хиллар, вернувшись в убежище. — Его приказы во время моего отсутствия — закон для каждого, обсуждению не подлежат. Удаляться из расположения штаба категорически запрещаю. Всем понятно? Пеэтер пойдет со мной!
Провожаемые завистливыми взглядами, Хиллар и Пеэтер отправляются в путь. Они молча шагают между молодыми березками, временами останавливаются, прислушиваются и трогаются дальше.
Вот они уже в лесу. Незаметно для самих себя они начинают двигаться крадучись. Хиллар подает знак остановиться; озабоченно нахмурив лоб, достает из-за пазухи карту, изучает.
— Карта никуда не годится! — качает головой Пеэтер. — Весь остров обозначен на ней слишком схематично.
— Все же чудно: одно дерево нарисовано размером гораздо больше других.
— Поди разберись, в чем тут дело. Разве же здесь мало деревьев? И важно ли какое-то дерево, если бункеры вовсе никак не отмечены на карте? Ни склад, ни другой…
Хиллар сует руки в карманы, делает несколько шагов взад-вперед, затем останавливается перед Пеэтером и спрашивает:
— Пытался ты разгадать, кто хозяева этого склада провизии?
— Думать можно по-всякому, но… — Пеэтер пожимает плечами. — Не от чего оттолкнуться! След. Это еще ни о чем не говорит. Он может быть и очень давним. И продукты — Яан прав, — при известных условиях продукты могут сохраняться свежими очень долго. Все это еще ни о чем не говорит.
— А это? — Хиллар достает из кармана пустую смятую пачку из-под сигарет. На пальцы изумленного Пеэтера сыплются крошки табака.
— Обрати внимание: «Прима»! И пачка довольно новая, совсем мало выгорела. Я нашел ее снаружи, возле погреба.
Пеэтер долго не произносит ни слова. Наконец говорит:
— Это да, это уже зацепка. — Он медленно снимает очки. — Ведь никто из нас не курит. Даже тайком. Старший пионервожатый, если бы он вдруг оказался здесь, курит только «Беломор», начальник лагеря курит, но редко и тоже папиросы. Впрочем, он бы вряд ли пришел вместе с ребятами…
Позавчера весь день моросил дождь, а эта пачка ни капельки не намокла… Следовательно…
Свой вывод Пеэтер оставляет все-таки про себя. Хиллар не пристает. Теперь они приглядываются ко всему вокруг с особым вниманием. Но, кроме синиц, они не встречают на своем пути ни одного живого существа. Над их головами таинственно шепчутся кроны деревьев.
Перед ребятами открывается крохотная полянка. На одном краю ее растет с десяток черемух, а на другом краю выше елей поднимается раздвоенная крона старой кудрявой березы. И — они не верят собственным глазам — под березой растет раскидистая сирень.
Возле куста сирени оба испуганно останавливаются. Под сиренью на земле лежит пробитая пулями, поржавевшая красноармейская каска. Теперь они замечают между кудрявых веток сирени столбик с обтесанными гранями. В горле першит.
— «Бесстрашный ко-мандир Андрес Ви…релайд… павший… мужественно за-щищая ро-дину», — медленно читает Хиллар вырезанные на дереве слова.
Закусив губу, Пеэтер осторожно поднимает каску и водружает ее на столбик. Взгляды мальчиков встречаются. Оба выпрямляются и отдают пионерский салют. Едва ощутимый ветерок тихо шевелит листья сирени и восьми черемух, посаженных в ряд…
Молча уходят ребята с полянки. «Тий-тий-тий! Тий-тий-тий!» — грустно звучит им вслед песенка синиц.
Вдруг Хиллар раздувает ноздри. И принюхивается. То же повторяет и Пеэтер. В воздухе едва заметно пахнет дымом!
Волнение обоих нарастает. Больше сомнений нет: где-то что-то горит. Запах дыма становится все более ощутимым. Ребята чувствуют, как колотится в груди сердце. Вперед! Высокий лес неожиданно кончается, словно край его был выровнен под ниточку. Впереди еловая чаща. И теперь уже ясно видно: над чащей лениво поднимается голубоватый хвост дыма.
— Ползком! — тихо командует Хиллар и трогает Пеэтера за плечо, чтобы придать ему смелость. Медленно, с неожиданным спокойствием Пеэтер снимает очки и старательно прячет их в карман.
День жаркий, но человек, сидящий перед входом в бункер на деревянной колоде, видимо, не страдает от жары. На нем глубоко надвинутая засаленная ушанка, заношенный шерстяной свитер. Из-под шапки на шею и уши свисают длинные волосы с проседью. На лице, заросшем чуть ли не до глаз длинной, но жидкой бородой, торчит короткий, мясистый нос, обожженный солнцем.
Человек старательно высмаркивается, делает маленький глоток из фляжки, оглаживает левой рукой усы и снова берет лежащий на коленях нож. Это финка с выточенной из карельской березы рукояткой и длинным, тонким лезвием. Человек раздраженно ковыряется ножом в котелке, который он держит на коленях, и наконец, подцепив кусок шпика, оправляет его в необыкновенно толстый, красногубый рот и жует, быстро двигая челюстями. Сунув в рот в придачу к шпику размоченный в соусе кусок сухаря, человек поднимает от котелка глаза. Он словно бы и не смотрит ни на что, но в то же время как бы видит все.
Он вытирает жирные пальцы о свитер, проводит два-три раза лезвием о штанину и поднимается. Ссутулившись, скрывается в чернеющем отверстии входа.
В бункере на нарах развалился грузный, неопределенного возраста большерослый мужчина. На груди его лежит затрепанная книга без обложки. На бородатом лице отупение и усталость. Он хмуро смотрит в потолок. Из нескольких узких бойниц под потолком проникает в бункер слабый свет.
— Мог бы иногда привести в порядок свое гнездо, тюрбанфюрер! — говорит, входя, тот, что давеча закусывал, и шарит взглядом по неприбранному помещению. — Вонища тут у тебя, аж дыхание захватывает… И давай вставай. Скоро выходить на связь, сейчас Старик придет!
— А не пошел бы ты, Левша, к черту! — отвечает лежащий, но все же поднимается и набрасывает заменяющий одеяло коврик на соломенный матрац. — К чертям эту противную нору! Все равно сгниешь тут заживо, в этой болотной трущобе.
— Это ты лучше скажи ему, — ворчит Левша и отворачивается.
Человек, названный тюрбанфюрером, сплевывает, почесывается и садится к столу, сколоченному из необструганных досок. Небрежно сдвинув на край стола тарелку, ложку и остатки еды, он закуривает сигарету. Раздраженно затянувшись несколько раз, он бросает на дверь мрачный взгляд.
Опустив руку в карман пиджака, в дверях стоит высокий тощий мужчина. У него плешивая голова, под носом тонкой полоской чернеют старательно подстриженные усики, улыбка обнажает крепкие зубы. Он улыбается, но в то же время его жестокие, холодные глаза бдительно сверлят лицо сидящего у стола мужчины. Мрачность того сменяется под взглядом пришедшего растерянностью.
— Опять плохое настроение, господин штурмбанфюрер? — спрашивает Старик с иронией.
— Да-а, тюрбанфюрер Хусс сопит уже неделю подряд… — хихикает Левша злорадно. — Сопреет совсем на своем матраце, хотя бы проветривал себя иногда, навозная душа.
— Чего же ты хочешь, танцевать я перед тобой должен, что ли? — рычит Хусс и смотрит Старику в глаза. — Тут даже забудешь, какая разница между летом и зимой. Болота да топи, топи да болота. Как волк в лесу.
— Если ты солдат — выполняй приказ и не брюзжи! — резко прерывает его Старик, но тут же меняет тон и прибавляет с усиленным пафосом. — И не забывай святую нашу присягу до последней капли крови бороться против красной чумы! Мы великие борцы…
— К чертям болтовню! — прерывает его Хусс и цинично улыбается.
— Поумнел, ой как ты за это время поумнел, господин штурмбанфюрер! Уж не хочешь ли ты переметнуться к большевикам? Твоя рожа им наверняка не понравится, сразу поднимут тебя высоко… за шею!
— Пугаешь?! — спрашивает Хусс и зло смеется. — Что тут заживо сгнию, что там повесят, один черт! Тьфу, испугал ты меня, точно!
Оба меряют один другого взглядами. Резким движением Старик выхватывает из кармана портсигар. Закурив, выпускает несколько колец дыма и холодно замечает:
— Не мудри, Хусс! Стисни челюсти покрепче, чтобы мне действительно не требовалось напоминать тебе о судьбе парней, у которых нервы не выдержали. Давай радио граммы.
Безмолвно достает Хусс из тайника под столом несколько исписанных листков бумаги и протягивает Старику. Тот быстро скользит глазами по строчкам.
— Хм, они там ропщут, свиньи! Пусть явятся сюда роптать. Что? Это что? Почему сразу не доложил!
— А когда? Вцепился мне сразу в горло! — зло огрызается Хусс.
— Двадцать восьмого… Это же… завтра ночью! — восклицает Старик. — Ну, парни, наконец-то! Не зря мы мучались! Эти шельмы прибудут оттуда не с пустым карманом, тысяча чертей! — Старик энергично потирает руки. — Пора, Хусс, вызывай «Скорпиона»!
Хусс молча надевает наушники. Зажигается лиловато-розовая контрольная лампочка. С удивительной быстротой неуклюжая рука радиста подрагивает на ключе, отбивая знаки морзянки — затверженный сигнал. «Гадюка» ищет в эфире своего таинственного ядовитого партнера…
— Есть связь! — сообщает Хусс через несколько минут.
Старик кивает и закуривает новую сигарету. Медленно диктует он с листка бумаги зашифрованный текст. Отрывисто стучит ключ. Левша, присевший на край нар, с почтительным любопытством сначала следит за их работой, потом тихонько выходит из бункера.
— Чертово отродье! — шепчет Хусс и поднимает испуганный взгляд. — Связь оборвалась, «Скорпион» нас не слышит. — Он снова включает контрольную лампу. Она мигает нормально.
Покусывая от волнения губы, следит Старик, как радист торопливо и нервно копается в аппарате. От этого нет проку — в наушниках по-прежнему бьется тревожащий слух сигнал: «Вас не слышим! Вас не слышим!» Хусс в растерянности. Его сообщник комкает сигарету и нервно барабанит пальцами по столу. И вдруг оба резко поворачиваются. В руках у Старика направленный на дверь револьвер, радист — в лице ни кровинки — тянется к висящему на стене автомату.
В дверях возня. Левша, чертыхаясь, вталкивает в бункер двух мальчишек в красных пионерских галстуках.
— Вот эти щенки, — объясняет Левша громко и сипло, — свернули антенну. Сопляки, чуть было не удрали!
Старик, к которому вернулось равновесие, быстро подходит поближе и резко задирает подбородок одного из мальчишек. На лице у того испуганное изумление.
— Товарищ… товарищ Хансен?
— Вы… ты тут?! — Старик ошеломлен. — Как ты сюда попал? Кто тебя провел? — кричит он.
Отгоняя руками злые комариные стаи, сидят пионеры, прижавшись друг к другу у бункера и напряженно ждут. Перед ними густой кустарник, а дальше на фоне розовеющего неба становится все черней зубчатый силуэт леса.
«Тий-тий-тий! Тий-тий-тий!» — через короткие промежутки подает условный сигнал звеньевой. На лицах ребят волнение и растерянность, смешанная с надеждой, они прислушиваются и затем снова озабоченно сутулятся. Лес молчит, и незаметно гаснет за зубчатым краем леса розовый отсвет. Над головой невидимая рука зажигает первую поблескивающую лампочку-звезду.
— Они заблудились! — вздыхает Сальме и заламывает пальцы так, что они начинают трещать. — Стемнеет и…
Ааду решительно поднимается.
— В конце концов, я отвечаю, ясно? Ребят надо найти. Ты, Сальме, пойдешь со мной, а ты, Яан, останешься тут старшим.
И только попробуй удрать из штаба!.. Ну, пошли!
Осторожно ускользают они в чащу. Остающиеся провожают их долгим взглядом. Нижняя губа Урмаса вот-вот задрожит, светлые ресницы Яана взволнованно мигают. Сунув руки глубоко в карманы штанов, он мгновение спустя вытаскивает их оттуда, кашляет, бросает исподлобья взгляд на своего товарища, выпячивает грудь и командует:
— Звено, на месте!
— Звено, на месте! — командует он снова, но Урмас не двигается. — За мной шагом марш! Ну скорее же!
— Куда ты идешь? — Испуганный Урмас хватает его за рукав.
Яан сбрасывает его руку и повторяет:
— Был приказ: звено, шагом марш! Ну!
— Ааду не велел уходить отсюда! — сопротивляется звено, состоящее теперь из одного человека.
— Сейчас приказываю я! — объявляет начальник тоном, не допускающим возражения.
В позе человека, готового к бою — голова втянута в плечи, корпус наклонен вперед, — Яан шагает впереди, высоко поднимая ноги. Боязливо озираясь, идет за ним по пятам Урмас.
— Наша задача — не терять их из виду. И обрати внимание: они не должны ни видеть нас, ни слышать!
— Но и их не видно больше!
— Это не важно! — машет Яан рукой. — Мы пойдем по следу… Видишь, здесь стебли затоптаны.
Урмас шмыгает носом и плетется следом за Яаном. Однако шаг следопыта становится все неувереннее.
— Очень быстро темнеет, — сообщает Яан спутнику. — Но это неважно… Даже хорошо, что темнеет, звезды будут ярче. Потому что я передумал: мы лучше будем двигаться по азимуту. Это гораздо надежнее, верно?
— У нас же нет ни карты, ни компаса! — сетует Урмас.
— «Карты и компасы»! — презрительно передразнивает Яан. — Карта и компас для беспомощных… У нас есть звезды. Смотри, вон та, самая яркая… м-м-м… Я сейчас не могу вспомнить. Но это и не важно: А мы будем держаться от нее на два пальца влево, и это еще надежнее, чем по компасу!
Противные заросли сменяются сумрачным подлеском. Среди веток ели копошатся какие-то птицы. И снова тишина вокруг, которую нарушают лишь приглушенное дыхание мальчишек и потрескивание веток, вдавливаемых подошвами в мягкий мох. Время от времени между вершинами елей сверкает яркая звезда, и Яан протягивает к небу два пальца.
— Все в порядке! — шепчет он на ухо своему спутнику. — Мы идем точно!
— Но куда? — шепотом спрашивает Урмас.
— Куда? — задумывается Яан. — Ну, во всяком случае, вперед!
Неожиданно из ближайшего куста слышится яростный шорох.
— Ложись! — хрипит Яан и бросается на землю, затаив дыхание.
Топ-топтон, топ-топтон, топ-топтон… — удаляются чьи-то бегущие шаги.
— Это… я думаю… Кажется, был заяц? — с одышкой говорит Урмас, когда все снова стихает.
— Да, конечно, зайчишка, да! — быстро соглашается Яан. Словно немного стыдясь чего-то, оба встают.
— А ты не струхнул, а? — неуклюже спрашивает Яан.
— Но на тебя тоже будто… страх напал, верно?
— Иногда лучше быть немножко боязливым, чем слишком смелым! — ловко уклоняется Яан от прямого ответа. — Ну, двинемся дальше!
Левша подбрасывает дрова в затухающий костер. На мгновение все вокруг погружается в густой полумрак. Но затем из горького дыма выпрыгивает шустрый язычок пламени. Осторожно, словно нащупывая, он лижет сухие поленья, сжимается, чтобы взять разгон и, разбрызгивая искры, снова вырваться вверх. Пламя становится большим и ярким и рисует дьявольские пляшущие тени на вертикальных стенах напоминающего окоп укрытия.
Мужчины расположились возле костра на обгоревшем дерне. Приложившись к бутылке, безмолвно передают ее из рук в руки. По очереди отрезают они ломтики запеченного на углях куска бекона и мутными глазами глядят в огонь.
— Эти проклятые щенки, попомни мои слова. Старик, накличут на нас беду! — предсказывает Левша.
Старик нервно попыхивает папиросой.
— Немыслимо, — хмуро рассуждает Хусс, — чтобы мальчишек не начали искать. А следы приведут сюда.
— Без карты никто дорогу к нам не найдет, — говорит Старик. — Карты мальчишек у меня. Но предосторожность не помешает. Завтра соберем один из пулеметов и на всякий случай оборудуем на болоте позицию. Из правильно расположенной огневой точки на этом проклятом богом болоте можно в одиночку скосить целую роту. Хотя я никак не верю, что нам представится такая возможность. Мальчишки пошли бродить по болоту и утонули — так объяснят их исчезновение. Такие случаи здесь и раньше бывали.
— Что делать со щенками? — спрашивает Левша.
— Посмотрим, — кратко отвечает Старик. — Очевидно, придется…
Левша многозначительно жестикулирует ножом. Старик кивает.
— Чего долго канителиться? — хрипит Левша, делает большой глоток из бутылки и хочет встать. — Пойду, покончу с этим делом…
— Сиди, глупая башка! Успеешь завтра выпустить им кишки. Надо сперва как следует допросить их. Завтра они у меня заговорят!
— «Завтра»! — не унимается Левша. — На завтра других дел хватит. Не нравится мне эта история!
— «Не нравится»! — передразнивает Левшу Старик. — Мало ли что тебе не нравится… Пей, Хусс, не дуйся… Тут нужны крепкие нервы. Я не спорю — сидим все время, как на мине с заказным взрывателем, и не знаем, когда она взорвется. Но взлететь на воздух мы не должны и… не хотим! Эти мальчишки сами по себе — ерунда! Все дело в том, что с каждым днем наше положение становится опаснее. И в одном Хусс прав: не стоит надеяться, что наши шефы так уж дорожат нашими головами. Но мы и сами знаем себе цену! Слишком долго мы засиделись в одной норе, господа, это не разумно! Вот примем этих типов и тогда… подадимся отсюда!
— Куда? — спрашивает Хусс недоверчиво.
— Место уже более-менее присмотрено. — Старик понижает голос почти до шепота.
— Мне удалось завербовать одного человека, — объясняет Старик. — Он запустил руку в государственную кассу и засыпался. Я покрыл недостачу, взял с него расписку. Он у меня в руках.
Словно выстрел — треск ветки. Старик прижимает обоих своих сообщников, которые хотели вскочить, и молча, жестами велит им действовать бесшумно. Все трое оглядываются. Вокруг непроницаемая темнота и могильная тишина. Старик взмахивает рукой. Левша и Хусс умело и осторожно ползут в разные стороны. На лбу у Старика появляются крохотные капельки пота. Он выхватывает из заднего кармана штанов пистолет и напряженно прислушивается. Отползает от костра, прижимается к стенке окопа и, держа пистолет наготове, бдительно глядит вверх и громко продолжает сам с собой прерванный разговор:
— Вот так, ребята… покрыл я его недостачу… Друга всегда надо выручать… как и полагается…
Тонкая, как волос, полоска света в двери становится все бледнее. Еще лишь несколько секунд сохраняется, скорее угадываемый, чем различимый глазом, отсвет и… гаснет…
В блиндаж не доносится ни звука. Тишина такая, что, кажется, слышен стук сердца в груди. Да время от времени нарушает тишину шорох осыпающихся с потолка комочков земли.
Связанные ноги мальчиков болят, связанные за спиной запястья начинают набухать и вызывают адские мучения. Сырость скользкого земляного пола проникает сквозь одежду. За пазухой у Хиллара щекотно барахтается шустрая букашка. Лоб Пеэтера жалит комар. Безнаказанно бесчинствует целую вечность и улетает.
Мальчики уже давно молчат. Да и о чем разговаривать? Жаловаться стыдно, радоваться нечему. Уже обсуждены всевозможные варианты побега, но у всех один недостаток — они почти неосуществимы.
— Если бы этот бородатый бандит не отнял хотя бы ножи! — бормочет Пеэтер. — Мы бы разрезали веревки…
— Руки у нас связаны… «Если бы да кабы» в беде мало помогают, — напоминает ему Хиллар.
— Ребята придут нас искать, помяни мое слово! — убежденно говорит Пеэтер. — Я уверен, Ааду не будет сидеть сложа руки.
— Придут, и их также поймают, — беспокоится Хиллар.
— Ну!.. — протяжно произносит Пеэтер. — Если бы мы не стали так глупо дергать эту проклятую антенну, были бы сейчас на свободе. Уже завтра сообщили бы куда следует…
—
— Что эти гады смогут с нами сделать? — рассуждает Пеэтер. — Подержат в плену, но в конце-то концов должны будут отпустить. А, Хиллар?
Хиллар не отвечает.
— Ну да, от них всего можно ожидать, — грустно заканчивает Пеэтер свои размышления.
И снова воцаряется тишина.
— Надеяться на других — хорошее дело, но прежде всего мы должны сами что-то придумать, — говорит Хиллар после долгого молчания. — Давай-ка пошевелим мозгами, Пеэтер.
— Если бы у нас…
— Нет, Пеэтер, будем рассчитывать на то, что у нас есть.
Кто-то начинает возиться у входа. Тяжелый дощатый люк со стуком откидывается. Сквозь проем виднеется теплый красноватый отсвет. Мгновение спустя пленников ослепляет яркий луч света.
— Это тебе за вранье, щенок! — раздается над головой Хиллара хриплый голос Левши. Хиллар инстинктивно закрывает глаза в ожидании удара. Снаружи слышен запрещающий голос Старика. Левша неохотно отступает. И через минуту он уже тащит в бункер связанного по рукам и ногам Ааду. Сальме вталкивают вслед за ним. С глухим грохотом захлопывается люк, и с потолка бункера дождем сыплется земля. Слышно, как люк подпирают шестом.
Сумрачный подлесок кончается. Впереди окутанная туманом равнина, на которой привидениями высятся силуэты редких березок. За ними, то усиливаясь, то слабея, красноватый отблеск огня. А вокруг распростерлась густая темнота молчаливо-глубокой ночи конца лета.
Урмас до боли в пальцах сжимает предплечье спутника. На лицах испуганно-изумленное выражение. Мальчишки секунду глядят друг на друга и снова обращают взоры к зареву загадочного костра.
— Дело ясное — это костер других звеньев. Вот увидишь — весь наш лагерь собрался на острове! — шепчет Яан.
— Но… почему же они не позвали нас? — недоумевает Урмас.
— Балда! — усмехается Яан и сует руки в карманы. — Они, известное дело, ищут нас сейчас в штабе. Вот так шутка! Но мы с тобой, Урмас, сами разыграем их!
— А что ты сделаешь?
— А это узнаешь, когда придет время, — говорит Яан, совсем как Хиллар.
Беззвучно крадутся мальчики среди берез. Яан вновь энергичен. Его энергия заражает Урмаса. И разве же он какой-нибудь недотепа! Пусть попробует кто-нибудь пройти через лес в такой темноте, да еще на таком таинственном острове. Или взять хотя бы зарево впереди: кое у кого задрожали бы коленки… Эти рассуждения вызывают улыбку на лице Урмаса — выражение приятной взволнованности, уважения к самому себе.
Яан предостерегающе поднимает руку. Урмас останавливается на половине шага. Оба напрягают слух.
— Звено, тихо! Замаскироваться! — шепчет Яан и ложится на мокрую от росы овсяницу. Урмас следует его примеру. — Звено, ползком вперед! Огонь из виду не упускать!
Штаны на коленях и рукава быстро намокают. Несмотря на это, мальчики тихо, по-мышиному продвигаются вперед, не отводя взгляда от зарева костра. Оно становится ярче.
И тут… На фоне отсвета костра поднимается, словно из-под земли, дьявольский силуэт с растопыренными руками. Поднимается, замирает на секунду и затем как коршун бросается на землю. Тишину разрывает звонкий вскрик. И не успело еще заглохнуть в лесу пугающее эхо, первый силуэт поднимается. Неподалеку от него поднимается на колени еще одна маленькая детская фигура. Но тут возникает вторая колдовская фигура и бросается на детскую. Раздается новый короткий крик. На несколько секунд все смолкает. Можно различить четыре барахтающиеся человеческие фигуры. Короткая борьба заканчивается победой больших фигур. Побежденных держат за руки и зажимают им рты, победители на миг застывают на месте, прислушиваются, и затем внезапно всех четверых проглатывает ночь.
На лбу у мальчиков выступает испарина. От страха Урмас клацает зубами. Он хочет что-то сказать, но страх сковал его и лишил голоса.
— Они… Это были наши, которых поймали, — шепчет Яан. — На острове живут бандиты!
Ребята потрясены случившимся.
— Урмас… Мы не можем их так оставить… Мы должны их вызволить! — шепчет Яан.
Посоветовавшись, они медленно и осторожно ползут к костру. Зарево становится светлее и начинает освещать все вокруг. До слуха ребят долетает приглушенный разговор. Подбираться ближе опасно. Ребята словно срослись с землей и молча терпят уколы бесчисленных комаров.
С колотящимися сердцами следят мальчишки, как их товарищей тащат в бункер неподалеку от костра. Мальчикам кажется, что проходят долгие часы. Наконец трое мужчин уходят от бункера и снова исчезают в темноте. Яан не сдерживается и охает. Немного успокоившись, он выдыхает на ухо товарищу:
— Не боишься?
В глазах Урмаса слабо поблескивает отсвет костра. Он беспомощно улыбается, опускает толстощекое лицо в прохладную от росы траву. Когда Урмас снова поднимает голову, на лице его выражение решимости и уверенности. Он кивает.
— Наше счастье, что их не караулят, — шепчет Яан. — Следуй за мной!
Не спуская глаз с виднеющейся верхушки пламени костра, они пятятся к лесу.
— Будем рассчитывать на то, что у нас есть… — сказал Хиллар.
Что же у них есть?
Зубы!
По очереди пленники грызут веревку, которой крепко-накрепко связаны руки Сальме. Это тяжелое, долгое и утомительное занятие, но и время у них есть и упорства тоже достаточно.
Когда остается перегрызть еще совсем немного, за дверью слышится тихая возня. Затаив дыхание, пленники прислушиваются. У них просыпается тревожная надежда — может быть, это Яан и Урмас? Люк тихонько открывается, и по бункеру начинает медленно шарить луч карманного фонарика. Кто-то разочарованно вздыхает.
Вошедший останавливается у входа и гасит фонарик. В темноте бункера напряженная тишина. Кажется, проходит целая вечность.
Вошедший закуривает сигарету. В неверном свете спички пленники узнают Хусса.
— Какого черта понесло вас в эти проклятые болота?
Пионеры молчат, и Хусс делает несколько нервных затяжек.
— Стало быть, вы с той стороны болота? — спрашивает он после паузы. — Ну как там теперь? Коммунисты не всех переморили? — Ответа нет, и он добавляет: — Да вы не бойтесь. Кроме меня, никто вас не слышит. Я-то не коммунист.
— Это мы знаем, — с вызовом говорит Хиллар. — Вы — бандит.
— Уж лучше быть бандитом, чем дать вздернуть себя, как Йоозеп Одраныука! — говорит Хусс и закуривает новую сигарету.
— Йоозеп Одраныука?! — восклицает Сальме. — Наш колхозный конюх!
— Конюх? — переспрашивает Хусс. — С каких это пор он стал конюхом?
— Да с тех, как вышел из леса и превратился в честного человека! — вставляет Пеэтер.
— Хм! Стало быть, вышел из лесу и превратился в честного человека? — Хусс вызывающе смеется. — Ишь, мозги мне пудрят. Да ведь его повесили, когда он вышел из лесу. Точно. Так же, как Арни Пихельгу и Мати Тынса!
— Расскажите эти глупости кому-нибудь другому! — возмущается звеньевой. — А мы точно знаем, что Арни Пихельга тоже, с тех пор как из лесу вышел, работает трактористом в МТС, и младший сын Тынсов работает на лесопилке…
— Ребята, да он же ничего не знает! Даже того не знает, что уже давно была амнистия всем, кто во время оккупации служил в фашистской армии и потом прятался в лесу! — зло смеется Ааду. — Судили только убийц. И вас будут судить, если вы сейчас же не отпустите нас!
— Вы не имеете права задерживать нас здесь! — свирепеет Хиллар. — Я требую категорически, чтобы нас сейчас же освободили!
Хусс не отвечает ни слова. После долгой паузы он вдруг зло кричит:
— Молчать, дураки! Что вы на меня набросились, я, что ли, приглашал вас сюда в гости? — И секунду спустя снова спрашивает: — А как там все-таки… за болотом? Не голодаете в колхозе, а?
— Голодаем, как же! — ехидно отвечает Пеэтер. — Соломенные крыши уже все съели, люди ходят на поля валуны грызть. А теперь, прежде чем вы нас не освободите, ни слова больше не скажем!
И хотя Хусс пытается еще расспрашивать, пионеры молчат. Замолкает и Хусс и закуривает уже четвертую сигарету.
— Амнистия… Знаем мы эту амнистию… — ворчит себе под нос Хусс и встает. Ничего больше не добавив, он покидает бункер. Закрывает дверь-люк и подпирает ее шестом.
Пеэтер снова принимается грызть веревку, которой связаны руки Сальме…
Мальчиков отделяет от бункера всего каких-то полсотни шагов. Они прячутся за широко разросшийся куст, чтобы перед решительным броском перевести дух, успокоить взвинченные нервы и в последний раз уточнить план действий. Но именно в этот момент мужчины у костра поднимаются. О чем-то споря, двое из них исчезают в темноте, а третий, с автоматом на груди, подходит к бункеру, превращенному в тюремную камеру. Закурив, он неторопливо прохаживается вокруг бункера.
— Охрану выставили, — шепчет Яан огорченно.
Урмас разочарованно молчит. А часовой все шагает и шагает, потом бросает окурок, затаптывает его и тихо входит в бункер.
Надо подождать — это единственное решение, которое может принять Яан.
Часовой выходит из бункера. Он долго возится с пачкой сигарет, прежде чем в темноте вспыхивает огонек спички. Отплевываясь, он быстро шагает к костру. Выбрасывая искры, пламя поднимается выше стен укрытия. Вскоре пламя снова опускается, а часовой медленно возвращается на свой пост.
Тишину ночи нарушает лишь жужжание комаров. Слабый порыв ветра приносит волну теплого, пахнущего лесом воздуха. Мокрая одежда становится не такой холодной и неприятной, а по всему телу потихоньку растекается дремотная слабость. Незаметно для самого Урмаса его щека опускается на ладонь. В глазах у Яана огонь костра и часовой сливаются в какое-то забавное, неясное пятно. Оно становится все бледнее и бледнее, только едва уловимое свечение отделяет его от распростершейся вокруг темноты. В то же мгновение он чувствует, словно проваливается куда-то в бездонную глубину, и вздрагивает.
Слышится усталый голос Урмаса:
— Что случилось?
— Сторожи! Не засыпай! — сердито шепчет Яан и трет слипающиеся глаза.
Урмас просыпается от болезненного тычка в ребра и оторопело озирается. В небе светится первый слабенький зачаток зари. Рука приятеля закрывает ему рот. Урмас просыпается окончательно.
Перед бункером стоят двое мужчин. Один из них покачивается с ноги на ногу, кашляет и сипло бранится:
— Щенки проклятые! Не тронь их! Даже в аду помощникам дьявола положено время на сон, а тут стереги их, торчи всю ночь под открытым небом! Что ты на меня уставился, тюрбанфюрер, пошел спать! — Сквозь ночь далеко слышен звук глубокого, нескончаемого зевка. Огрызнувшись в ответ, бывший часовой оставляет своего сменщика в одиночестве.
— Не трогай их, — ворчит оставшийся вслед уходящему. — И этот тоже фюрер. Командует! Уж я тебе, гад, однажды покомандую!
С карабином наперевес, покашливая, бранясь и беспрестанно чиркая спичками о коробок, чтобы раскурить сигарету, новый часовой топчется между костром и бункером. Время от времени он тупо машет кулаком и громко честит землю, небеса и всю жизнь, а между делом подносит к губам фляжку и каждый раз после этого отфыркивается долго и с удовольствием. Две пары внимательных глаз тревожно следят за ним из-под куста.
Круги, которые вышагивает часовой, становятся все меньше и меньше. Через некоторое время он уже опирается спиной о вход в бункер, поправляет ружье, и в отсвете костра видно, как он вскидывает голову. Но вскоре она низко опускается на грудь. Медленно опускается и выставленный вперед ствол ружья. Неожиданно часовой отталкивается от бункера, напряженно прислушивается, делает несколько нетвердых шагов, бормочет что-то и затем тяжело садится у входа в бункер на землю.
Мальчишки напрягают зрение, но место, где сидит часовой, в тени. Ночь безмолвна, малейший шорох кажется наблюдающим грохотом. Но вот будто бы слышится храп спящего человека. Они смотрят друг на друга тревожно, выжидательно. И тут Яан кивком головы подает знак. Прижимаясь к земле, мальчишки ползут по мокрой траве к бункеру.
Шагах в десяти от часового замирают. До них ясно доносится хриплое дыхание. Скрючившийся часовой блаженно спит. У ног его лежит выскользнувший из рук карабин.
Мальчики чуть слышно держат совет, и Яан ползет к часовому. С отчаянием смертника протягивает он руку. Его пальцы судорожно сжимают холодный ствол. Миллиметр за миллиметром оружие придвигается к Яану.
Дыхание часового прерывается. Яан чувствует, как его тело мгновенно охватывает жар, возникает неодолимое желание вскочить и броситься со всех ног наутек. Но он не делает этого. Наоборот, он еще плотнее прижимается к земле. В груди пойманной птицей бьется сердце. Часовой делает глубокий выдох, стонет во сне и вытягивает ногу. Держа ружье над землей, Яан пятится назад и, уткнувшись в сырую блузу своего друга, заглушает глубокий вздох облегчения.
Ободренные первым успехом, ребята ползут к задней стене бункера. Боязливо взяв карабин, Урмас охраняет Яана, который складным ножом начинает осторожно вырезать дерн из стенки. Чуть позже он берет ружье из рук товарища и кладет его на землю рядом с собой. И они принимаются за работу вдвоем.
Небо над лесом медленно светлеет. В слабом свете ясно различима глубокая дыра в задней стене бункера. Позабыв обо всем, ребята горстями выгребают из нее землю. И вдруг они слышат долгий, громкий кашель и затем ругательство, произнесенное испуганным голосом.
— Ползком! — Яан опомнился первым. Он хватает ружье, и под прикрытием стены бункера оба отступают к спасительному лесу.
— Бежим! — Урмас поднимается и бросается к лесу. Яан следует его примеру.
Почти протрезвевший с перепугу, Левша выскакивает из-за бункера. На опушке леса мелькают какие-то фигуры. Левша вытаскивает из заднего кармана штанов пистолет. Раздается один, другой, третий выстрел. Он выпускает в беглецов весь магазин.
На поляну к костру выбегает с автоматом в руках Хусс.
Разъяренный часовой выхватывает у него оружие и посылает в сторону леса очередь за очередью.
К этому времени появляется и сам Старик.
— Кто-то… крался тут! Убежал в лес! Сатана! — с жаром объясняет Левша и виновато опускает голову, когда Старик спрашивает, где его карабин.
— Еще двое мальчишек! — говорит Старик, выпрямляясь, после того как бегло осмотрел землю позади бункера.
Освещая фонариками следы, оставленные мальчишками, мужчины идут к лесу.
— Бросились бежать, — сухо отмечает Старик, когда широкие следы обрываются.
На опушке трава сильно затоптана и валяется карабин. Приклад его слегка испачкан кровью. Трое мужчин принимаются старательно осматривать траву. И там они находят следы крови.
Затем следы пропадают.
На лбу у Старика надулись синие жилки. Это дурной признак.
— Спал, пьяная собака, вот что! — кричит он на часового. — Притащи их мне, живых или мертвых! Твое счастье, что они ранены. Чего уши развесил? Иди догоняй их последу!
Вернувшись к бункеру, Старик открывает люк. Грязные, с окровавленными руками, стоят у задней стены бункера в ряд освободившиеся от веревок пленники. Они задорно смотрят в слепящие лучи фонариков. На полу валяются выдранные из стены куски трухлявого дерева.
— Связать! — кричит Старик. — Связать так, чтобы завыли!
Яан ощущает резкий удар в предплечье. Он не чувствует боли, но пальцы больше не слушаются его. Ружье выпадает из рук. Стена леса странно вздыбилась, на мгновение остановилась и затем в сумасшедшем порыве помчалась куда-то. Он не ощущает своих ног, словно их и нет у него. Он чувствует неизъяснимую пьянящую легкость. Только на шею словно набросил кто-то холодную мокрую простыню.
Все это длится почти целую вечность. В действительности он лежит на земле лишь несколько секунд.
— Яан! Яан! — слышит он голос Урмаса.
Горячая рука поднимает его. Наконец Яан уже на ногах. Он бежит как во сне. Ветки хлещут по лицу, но он не обращает на это внимания. Позади тарахтит автоматная очередь. Свистят и со стуком впиваются в стволы деревьев пули. Падают с деревьев отсеченные пулями веточки. Мальчики лежат, уткнувшись лицом в мох.
Град пуль прекращается. Далеко позади кто-то перекликается. Руку Яана жжет тупая боль. Ребята поднимаются и бегут, пока почти бездыханные не валятся на прохладный мох. Заря стирает с небосвода последние звезды.
В рассеянном свете раннего утра лицо Яана необычно бледное. Урмас замечает только сейчас, что рукав друга и весь бок блузы в крови, и становится таким же бледным, как и его раненый товарищ. При виде крови ему всегда делалось дурно. Так и теперь. Урмас на миг закрывает глаза, но тут же виновато встает. Внимательно разглядывает рукав лежащего на земле Яана, затем осторожно закатывает окровавленный рукав.
Предплечье прострелено. Из раны сочится кровь. Урмас понимает, что надо оказать первую помощь. Он смахивает набежавшую слезу жалости, недолго раздумывая отрывает от подола рубахи полосу, перевязывает рану.
— Тебе очень больно?
Яан не отвечает. На его бледном лице появились розовые пятна, в глазах непривычный блеск. С гримасой боли он поднимается на ноги.
— Надо вернуться… Надо пойти назад, Урмас!
— Нет, нельзя! Сейчас нельзя! Нас поймают и… — Урмас удерживает его.
— Отпусти, трус… Я пойду один!
Обижаться Урмасу некогда, он преграждает Яану дорогу.
— Нельзя идти. Нельзя, понимаешь. Ты все-таки подумай сначала. И не называй меня трусом, если ты не понимаешь.
На глазах Урмаса слезы.
Яан опускает голову. Урмас прав: идти нельзя. Но что же делать?
— Ах, и это ружье… — вспоминает он огорченно. Но даже если бы ружье было теперь при них, что с того? Идти с ружьем наперевес против бандитов? Нет, это было бы бессмысленно.
Что же делать? Урмас тянет его за рукав. Они продолжают идти вперед. Яан чувствует, какая тяжелая у него голова, а колени дрожат.
— Мы должны сразу же уйти с острова, быстро, как только сможем, — шепчет Урмас тревожно, но убежденно. — Мы должны привести подмогу. Иначе никто и не узнает… Мы единственная их надежда. Мы не имеем права ничего делать опрометчиво…
— Ты, кажется, прав, — соглашается Яан. — Только вот… Ты сумеешь… вернуться?
— Разве ты не сумеешь?
Яан качает головой. Нет! Во-первых, он сейчас не в состоянии сориентироваться на острове, во-вторых, едва ли он сможет найти место, откуда начинается гать. Ведь он шел сюда и видел только таинственный остров впереди — больше ничего!
Урмас едва не плачет. Полтора тяжких дня в походе он следил лишь за ногами Пеэтера, шедшего впереди, и старался попадать в его следы, точно след в след.
Древний лес над ковром мхов стал ниже и теплее. То тут, то там они бредут в мокрой болотной траве. Среди кустов находят родник. Жадно смачивает Яан ледяной водой свое пылающее лицо. По настоянию Урмаса промывают рану. Предплечье распухло, рана пугает, но оба делают вид, что ничего особенного нет, хотя у Урмаса дрожат губы, а Яан жадно подносит ладонью воду ко рту. Молча отрывает Урмас новую полосу от подола рубашки.
— Такая рана быстро зарастает! — заявляет он не слишком уверенно.
— Чепуха! — неестественно громко говорит Яан, и оба растерянно умолкают.
Утро ясное и прохладное. Мальчикам зябко. Взгляд Яана рассеянно блуждает по следам, которые они оставили на росной траве.
— Слушай! — спохватывается он. — Они же погонятся за нами. А наши следы отчетливо видны.
Оба вскакивают на ноги и, прислушиваясь, зорко всматриваются в окружающий их лес. Ничего не слышно, но Урмас чувствует то же самое, что и вчера, на посту возле бункера, штаба группы: вот сейчас, сейчас же!.. Только теперь причин для опасений более чем достаточно.
«Надо действовать! — велит себе Яан. — Надо действовать, действовать…»
— Следуй за мной! — велит он товарищу. Голова тяжелая. Он еще почти не отдает себе отчета, почему подходит все ближе к болоту, но чувствует, что начинает вызревать какой-то хитрый план.
— Скорее! — тяжело дыша, твердит он.
Они почти бегут.
Ребята на краю болота. Уже несколько раз они пересекли чавкающие под ногами поляны. Завеса тумана на болоте розовеет. Из-за горизонта высовывается морковно-красный край солнца.
— Скорее, дальше вперед! — приказывает Яан. — Ты вправо, я влево.
За мальчишками тащутся по болоту в разные стороны глубокие следы.
— Возвращаться будем осторожно по старым следам, — поучает Яан. — Чтобы осталось впечатление, что мы не вернулись… Понимаешь?
Мальчишки торопятся словно заведенные. Успеют ли?.. Или встретятся носом к носу с преследователями? Им невдомек, что на сухой земле в сумеречном подлеске они не оставили никаких следов.
Между канавами разрослись густые кусты ивняка. Это естественные шалаши с подстилкой из слежавшейся листвы. Осторожно сходят мальчики с тропы и, раздвинув ветки, залезают в кусты. С трудом, перебегая от куста к кусту, они спешат в сторону от своего прежнего пути к опушке леса. Осторожно, как дикие звери, они забираются в кажущиеся непроходимыми заросли и, тяжело дыша, ложатся.
Яана начинает трясти озноб. По всему телу распространилась слабость. Руку грызет острая боль.
— Отдохнем и… пойдем назад… — говорит Яан. — Спрячемся поблизости от блиндажа… Проведем разведку, тогда видно будет, что делать…
Это смелый и разумный план, и Урмас беспрекословно соглашается. Долго лежат они на земле среди зарослей.
— Если бы сейчас… глоток воды… — шепчет Яан. Его губы стали сухими и толстыми. Заметив, что Урмас встревоженно следит за ним, Яан болезненно улыбается и поднимается на ноги.
— Тебе плохо? — озабоченно спрашивает Урмас.
Все так же улыбаясь, Яан качает головой и произносит одно-единственное слово:
— Пошли!
Яану кажется, что он ступает по воздуху. Временами все расплывается у него перед глазами, и ему начинает мерещиться, что он сидит в цирке: на погруженной в сумерки арене жонглер бросает бесчисленные черные, желтые, красные кольца. Кольца летят сверкающими молниями к Яану и лопаются, оставляя дождь искр. Но затем сквозь арену снова проступает лес, и фейерверк рассеивается.
— Послушай, мы все-таки идем неправильно, — шепчет Урмас. — Мы идем совсем в другую сторону.
Яан тщетно пытается сориентироваться. Вместо головы у него на плечах словно бы тяжеленная чугунная гиря. Гиря гулко гудит и норовит свалиться то в одну, то в другую сторону. Все силы мальчика уходят на то, чтобы поддерживать равновесие.
— Иди… ты иди вперед, — шепчет он Урмасу. — Иди вперед!
— Осторожнее, Яан, осторожнее! — умоляет Урмас. — Нас могут услышать.
Яан кивает, но тут же спотыкается на ровном месте и с шумом валится на куст. Урмас подхватывает его под руку.
— Потерпи, Яан, — подбадривает его Урмас. — Потерпи…
Но Яану ненадолго хватает выдержки. Урмас чувствует, как тело товарища становится все тяжелее.
— Тебе очень плохо? — допытывается озабоченный, испуганный Урмас. — Ведь не очень, правда? Ведь не…
Яан не отвечает…
В это время Левша наклоняется над окровавленной повязкой возле родника. Удовлетворенно усмехаясь, он внимательно изучает истоптанную траву и направляется по следам к болоту.
Незаметно загорается и становится все ярче тоненькая ниточка щели в дверном проеме. Она сообщает пленникам о том, что ночь миновала и занялся новый день. Что-то он им принесет?
Веревки, которыми их связали, больно впиваются в кожу, и измученные пленники застыли в каком-то странном состоянии. Это и не сон, и не бодрствование.
Руки Ааду стали почти бесчувственными. Но он все же ощущает, как по его голой руке ползет вниз что-то горячее. Рядом с его ухом прерывистое дыхание.
— Не плачь, — пытается он успокоить девочку. — Это не поможет. И… я не верю, что их застрелили.
Девочка всхлипывает и не отвечает.
— Пеэтер, спишь? — спрашивает Ааду.
— Нет, — слышится в темноте.
— О чем ты думаешь?
— «Думаешь»? О чем тут думать?! Хорошенькое место для раздумий.
— Все равно. Человек всегда думает. Я вот думаю о том, что когда-то читал. В книжках все казалось иначе. Например, «Молодая гвардия». Все там было ясно и просто, когда читал, думал: сам бы поступил точно так же. И если будут издеваться, или свяжут, или… плюнул бы им в лицо, зубами бы вцепился. И как умер бы — гордо! А теперь… — Ааду вздыхает и через некоторое время грустно добавляет: — Хочется спастись.
— И хныкать перед ними будешь? — допытывается Пеэтер.
— Не знаю… Нет, не стану… пожалуй…
— То-то и оно. А Урмасу сказал по дороге… Помнишь?
— Сердце болит поэтому, — отвечает Ааду. — Но ведь тогда я не знал, что все так просто.
— То-то и оно… — протяжно повторяет Пеэтер. — Но до тех пор, пока душа в теле, нельзя терять надежду. — Помолчав, продолжает: — Только бы ребятам повезло… было бы уже не так плохо. — И тут же замечает с иронией: — Тоже мне герой, заботится о товарищах, а сам в беде.
— Эх, черт побери все! — ругается Хиллар. — Но жалеть поздно. Надо…
— Надо что-то предпринять, так нельзя! — подхватывает Пеэтер, которого раздражают недомолвки. — Сами мы тоже дураки хорошие! Грызли веревку — аж все морды пораспухали. Можно было посмотреть, у кого самая толстая веревка, и развязать узел зубами. Сколько времени выиграли бы.
— Их, кажется, всего трое, а нас четверо, — рассуждает Ааду. — И они не все время втроем приходят… Если мы руки развяжем, а спрячем их за спиной, словно они у нас по-прежнему связаны… В полумраке этого не заметят. И если войдет, предположим, один, надо будет сразу напасть. Вырвать винтовку и… прикладом по башке, чтобы не пикнул.
— Надо ногу подставить, чтобы полетел носом в землю, — подхватывает Пеэтер. — И тогда… прикладом? А если у него автомат на груди висит?
— Действительно, риск большой, но ничего невозможного нет, — воодушевляется Хиллар. — Когда упадет, надо первым делом загнуть ему руки за спину.
— И сразу связать ноги, а потом руки, — уверенно говорит Ааду. — Ребята, у меня веревка толстая, может, попробуем?
Попробовать не удается. С шумом убирают запор у входа. Широкая полоса света заливает бункер и безжалостно обнажает всю безнадежность положения. Но пленникам не долго удается разглядывать себя. Ничего не говоря, Хусс наклоняется над Сальме и пытается развязать ее путы. Узлы затянуты крепко-накрепко, а Хуссу неохота возиться долго. Он выхватывает из ножен финку и освобождает девочке руки и ноги.
— Вставай! — сухо командует он.
Одеревеневшие ноги не хотят слушаться. Нетерпеливо Хусс следит, как медленно поднимается Сальме, наконец подхватывает ее и ставит на ноги. Потом толкает пошатывающуюся девочку к двери.
— Куда вы ее ведете? — спрашивают три мальчишеских голоса хором. В ответ только глухо стукает захлопывающийся люк.
Сальме впереди, Хусс за нею с автоматом, идут они через поляну. Жадным взором девочка смотрит на свежую, омытую росой зелень вокруг. Дух перехватывает от неудержимого желания свободы.
— Направо! Прямо! — сурово командует конвоир. — Иди, дурочка! — коротко прикрикивает Хусс, когда Сальме останавливается перед входом в другой бункер. Упершийся под лопатку ствол автомата заставляет ее войти в сумеречный проход.
Через бойницы под потолком проникает в бункер дневной свет, кроме того, тут горит еще и яркая газовая лампа. Одна половина ее прикрыта куском картона, чтобы свет не бил в глаза сидящим за столом. А за столом сидит Старик и барабанит пальцами.
Старик долго смотрит на девочку, не произнося ни слова.
— Сколько вас пришло сюда? — начинает он допрашивать девочку.
Сальме не отвечает.
— Сколько вас пришло сюда? — повышает голос Старик.
В своей коротенькой жизни Сальме несколько раз приходилось испытывать парализующий страх. Она боится мышей. Каждый раз, когда она видит эту маленькую серенькую зверюшку, все ее тело охватывает жар, она вскрикивает и колени начинают дрожать.
Сейчас она не вскрикивает, но колени ее пронизывает предательская дрожь.
Старик поднимается, берет со стола листок бумаги и тычет девочке под нос. Это отнятая у Хиллара карта.
— Где вы это взяли?
Колени у Сальме дрожат, словно она едет на подножке дряхлого грузовика. Широко раскрытыми глазами она уставилась на Старика. Перепуганная, она едва дышит.
— Отвечай! Где вы взяли карты?
Никакого ответа. Разъяренный Старик замахивается и дает девочке пощечину. Девочка падает. Поднявшись на ноги, она беззвучно всхлипывает.
— Молчать! — вопит Старик и добавляет ругательство.
Походив взад-вперед от стола к девочке и обратно, он садится за стол.
— Сколько вас пришло?
Пальцы Старика снова начинают барабанить по столу.
— Ах, по-доброму не говоришь? Ну как будет барышне угодно! Хусс, прижми-ка ее!
Хусс, хмуро стоящий за спиной Сальме, уставился в землю и не двигается.
— Прижми ее, Хусс! — командует Старик. — Легонько, но сладко.
Хусс по-прежнему стоит неподвижно. Наконец бросает Сальме:
— Отвечай, девчонка, что у тебя спрашивают. Говори, не действуй людям на нервы.
Сальме молчит. Но уже больше не от страха, а из упрямства. С ужасом в душе она внутренне готовится к тому, о чем Старик сказал «прижми».
Старик переводит взгляд с девочки на уставившегося в пол Хусса и раздумывает. Настроение штурмбанфюрера ему не по нраву! Тряпка! Но и не в этом дело. Штурмбанфюрер Хуго Миккал не выполнил приказ! Хорошо! Придет время, это ему зачтется!
Молчание становится долгим. Девочка тяжело дышит от страха.
— Так, девчонка, даю тебе время подумать. Уведи ее, Хусс, и возвращайся сюда, — велит Старик.
Хусс поднимает удивленные глаза и иронически улыбается. Выходит, он и Старик думали об одном и том же: чего не сделает Хусс, то с радостью выполнит Левша.
После неожиданного распоряжения Старика Сальме чувствует, что ноги совсем плохо слушаются ее. Держась за стену, она с трудом выходит из бункера. А в голове уже начинает стучать молотком тревожная мысль о том, что должно наступить позже.
Хусс отпирает «арестантскую». Не дожидаясь принуждения, Сальме входит туда. Ее руки остаются развязанными.
Заложив руки за спину, Старик ждет Левшу перед входом в свой бункер. Кажется, что он вышел полюбоваться ясным, безветренным утром. Посмотрев на небо, он скользит взглядом по краю поляны и поднимающемуся за ней лесу и легким тоном дачника замечает:
— Красивое утро, а?
— Красивое, — хмуро соглашается Хусс.
— Не слишком ли у тебя вялая рожа для такого красивого утра, а? — зло спрашивает Старик.
— Ты звал меня, — холодно напоминает Хусс.
— Да, звал. — Старик щурится и глазами ощупывает собеседника. Затем, глядя в сторону, говорит тихо, но повелительно: — Нервы у тебя не в порядке, Хусс. Это во-первых. Во-вторых, терпеть не могу бесполезной возни и промедления там, где нечего медлить. Тебе ясно, что я имею в виду? Пусть выроют в бункере яму и… Сделаешь все тихо, без шума. И чтобы следов не осталось. Ясно?
Глаза Хусса начинают возбужденно поблескивать.
— Ты же обещал их этому садисту… Левше! Эта скотина способна, пожалуй, собственную мать удушить!
Старик ехидно усмехается:
— Обещал, а теперь передумал. Ясно?
— Я еще не пал так низко, чтобы убивать детей! — взрывается Хусс. — Не забывай, что я солдат.
— И выполнишь приказ как солдат. Иди!
Оба меряют друг друга взглядами.
— Любишь чужими руками жар загребать, господин Хансен! — не унимается Хусс. — Черную работу ты всегда оставлял другим!
— Не умничай, — поучает Старик. — Не умничай! Видно, я слишком долго смотрел на твое умничанье сквозь пальцы. Выполняй приказ. И вот еще что: девчонку отдашь Левше. Иди!
Хусс не отвечает, высоко вскидывает голову, резко поворачивается и уходит. Старик зло глядит ему в спину, рука его непроизвольно скользит в задний карман брюк, пальцы сжимают холодную сталь оружия, такую же холодную, как и его глаза…
Хусс бросает лопаты на землю у входа в бункер и закуривает. Сделав несколько затяжек, с грохотом открывает дверь. Входя, он спотыкается о ноги Сальме, но не падает. Худенькие мальчишки хватают его за рукава. Хусс отталкивает Ааду и Пеэтера к противоположной стене, Хиллар, бросившийся ему под ноги, получает приличный удар в ребра. Молниеносно Хусс поворачивается и хватает Сальме за подол, так что платье трещит. И тут до него доходит весь смысл происшедшего.
— Ишь ты… ишь, щенки! — рокочет Хусс скорее удивленно, чем зло. Резким движением он швыряет Сальме к мальчишкам. — Ну и щенки!.. И кто же вас, чертенят, снова развязал?
Пионеры подавленно молчат. Хусс, стоя у входа, закуривает потухшую сигарету, затягивается и тоже помалкивает, занятый какой-то своей мыслью. Сигарета плохо тянется.
— Черт! — машинально бормочет он и вдавливает окурок каблуком в землю. Пионеры готовятся к сопротивлению. Но Хусс шарит по карманам и бросает им сухари. Протягивает фляжку с водой. Ребята делят сухари поровну и, утолив жажду, жуют безо всякого аппетита.
— Когда нас отпустят? — спрашивает Пеэтер.
— Не ваше дело!
— А в кого тут ночью стреляли? — интересуется Сальме.
— Не ваше дело! В волка!
Они беспокойно обмениваются взглядами.
— Ну и как… поймали? — осторожно спрашивает Ааду.
— Не ваше дело! — огрызается бандит. Достает новую сигарету и добавляет: — Кажется, удалось убежать.
Пионеры переглядываются и облегченно вздыхают. Некоторое время в бункере тихо. Хусс исподлобья смотрит на пленников и затем спрашивает:
— Сколько же вас было?
Пленники молчат, упрямо уставившись в землю.
— Дурачки! — ворчит Хусс. — Берите лопаты, начинайте копать. Ну, убирайтесь от входа подальше! — Он идет на середину бункера и чертит на полу лопатой прямоугольник — примерно метр на полтора метра. — Вот здесь копайте.
— А что это будет? — интересуется Пеэтер.
— Не ваше дело! — отвечает бандит нетерпеливо. Немного погодя добавляет: — Погреб будет… Ну, начинайте!
— Для погреба тут место неподходящее. Слишком сырая земля! — возражает Хиллар.
— Заткнись! — нервно кричит Хусс. — Начинайте копать и не тявкайте. И запомните: кто высунет свой нос из бункера, того… — Он многозначительно показывает на автомат. — Ясно?
— Ясно! — тихо отвечают пленники.
Хусс выходит из блиндажа и усаживается шагах в десяти на солнышке. На его лице отвращение.
— Врет он! — шепчет Пеэтер товарищам. — Яма не для погреба, а для нас… Это всегда так заставляют самим для себя копать… И никаких следов не останется…
…Сальме прижимает руку ко рту. В глазах ее ужас. Хиллар медленно кивает головой.
— И я так думаю, — шепчет Ааду. — Что же предпринять? Кажется, есть только один путь к спасению, но для этого надо выиграть время… — И он кричит в дверь бодро, с едва уловимой дрожью в голосе: — Дядя, а можно копать погреб побольше?
Хусс поднимается на ноги, делает два-три шага к бункеру, но машет рукой, снова садится и отвечает:
— Ах, копайте какой хотите!
— Вы, Хиллар и Пеэтер, ломайте стену бункера, — командует Ааду шепотом. — Но осторожно! Ничего не должно быть заметно. А ты, Сальме, карауль. Я же буду копать яму и землю стану отбрасывать только к входу, чтобы было потемнее.
— И, ребята, все время громкий рабочий разговор, — наставляет Хиллар. — Чтобы не вызвать подозрений.
Начинают позвякивать лопаты.
— До чего же тугая земля! — слышит Хусс голос девочки.
— А ты копай, не хнычь! — отвечает ей кто-то из мальчишек.
Хусс обхватывает голову руками. Нервы? Или это беспокоит совесть? Разве безжалостная волчья жизнь на этом болоте еще сохранила у него совесть?
Хиллар и Пеэтер выдирают из стены истлевшие брусья, пыхтя от волнения и напряжения. Горячим взглядом следит Сальме за Хуссом и тревожным шепотом напоминает товарищам:
— Разговаривайте, мальчики! Веселее!
Хусс нервно закуривает новую сигарету и встает.
По пояс мокрый, в тине, нетвердой походкой появляется из зарослей за бункером Левша. Глядя на приближающегося Левшу, Хусс прищуривает глаза и не пытается скрыть насмешливой улыбки.
— Ну, по каким топям ты ползал?
— Проныры окаянные! — бранится Левша и дрожащими пальцами откручивает крышку фляги. — Чудом выбрался из трясины. Будь они сто раз прокляты! — Он делает большой глоток из фляжки.
— И куда же эти «проклятые» делись? — насмешливо спрашивает Хусс.
Левша испытующе смотрит на него и бормочет неуверенно:
— Куда делись? Пустил в расход…
— Выстрелов что-то не было слышно…
— Хэ-э, дурак я, что ли, стрелять! — неуклюже объясняет Левша. — Я утопил их. Как котят. — И вдруг вопит: — Что ты скалишься, морда!
— Небось упал спьяну в трясину, а когда выбрался, больше и смотреть в сторону болота боялся, — спокойно говорит Хусс, — И не морочь мне голову.
— Ты смотри, Хусс! — угрожает Левша, сдерживая злобу. — А то я могу кое о чем рассказать, ха-ха! Ты знаешь, Старик тебе не доверяет, а он вспыльчив. Держи язык за зубами, Хусс, а то худо будет! Понял?
— Иди, доложись Старику, да ври половчее, — отвечает Хусс холодно. — Более уверенно, ясно? Чтобы твоя жалкая трусость не сразу была видна!.. Пошел прочь, подлец!
Хусс с ненавистью глядит ему вслед, выплевывает окурок, подходит к бункеру.
— Ну, копаете? — спрашивает он и вдруг продолжает совершенно неожиданно: — А если вас отпустить, вы же не знаете дороги назад? Утонете в болоте, как эта скотина недавно чуть не утонула.
— Не утонем! — уверенно отвечают ребята. А Хиллар добавляет: — В самых труднопроходимых местах мы оставили свои знаки.
— Знаки? — пугается Хусс. И срывается на крик: — Что вы уставились? Копайте!
Пионеры слышат, как он отходит от бункера.
— Ну и топает! — шепчет Сальме. — Об этом типе не знаешь, что и думать.
— А Яан и Урмас, кажется, спаслись, — взволнованно шепчет Ааду. — Слыхали, наш сторож не поверил этому бородатому. Верно?
— Конечно, они убежали! — утверждает Сальме. Выглянув в дверной проем, она испуганно шепчет: — Бородатый идет!
Левша подходит к Хуссу и говорит вполголоса:
— Щенков разделим пополам — приказ Старика. А мне давай девчонку. Не говорит, пусть не говорит… Я эту кошечку скручу, будет болтать, как попугай. Я таких знаю, хе-хе!
— Назад! — Хусс преграждает Левше путь. — Без меня ты не уведешь отсюда ни девчонку, ни мальчишек. — Они стоят друг против друга, лицом к лицу. — Ну, ясно тебе?
— Это приказ Старика! — повышает голос и Левша. — Или ты вдруг стал начальником?
— Пусть Старик сам придет сюда! — свирепо настаивает Хусс. — Тебя, Левша, я знать не желаю. Пошел, пошел прочь!
— Закрой пасть, тюрбанфюрер! — кричит Левша и пытается силой пройти вперед. Хусс кладет палец на спусковой крючок автомата.
— Пошел подальше, тебе сказано! Подальше от этого бункера.
— Ах так… — В голосе Левши ярость и испуг. — Сам ищешь неприятностей на свою голову, Хусс. Что же, придет Старик и…
Бранясь и угрожая, Левша снова уходит, а Хусс подбегает к входу в бункер и взволнованно спрашивает:
— Сумеете вы уйти через болото?
— Сумеем! — утверждают не менее, чем он, взволнованные пионеры.
— Тогда скорее! Бежим!
Через несколько секунд они скрываются в том же кустарнике, который прятал на рассвете Яана и Урмаса.
— Знайте же, что я никого не убил, я был радистом в немецкой армии, — объясняет Хусс на бегу. — А потом как волк убегал от своей совести, не осмеливался оторваться от мерзавцев, вернуться назад в общество людей. Теперь этому конец. Посадят? Пусть сажают! Отбуду наказание и начну жить. Мои руки не запятнаны кровью. Что, сбились с пути?
— Сейчас выясним! — тяжело дышит Пеэтер. — Ааду, сверни правее!
Густой кустарник мешает двигаться, ветки секут беглецам лица.
— Но вы замолвите за меня словечко? — Хусс хватает Сальме за плечо. — Скажете, что я заступился за вас?
— Сюда! Здесь верная дорога. Идите сюда! — зовет Хиллар.
— Проклятье! — бормочет Хусс. — Зря я так затянул… — Он прислушивается и меняется в лице. — Они нас догоняют… Проклятье, опоздал я. Скорее! Да не трещите ветками! Разве вы дороги не знаете?
— Сюда, сюда! — кричит Пеэтер впереди.
— Стой, Хусс! — доносится издалека голос Старика. — Стой или буду стрелять!
— Вперед! Вперед! Скорее! — подгоняет Хусс беглецов.
— Стой, Хусс! — раздается снова. — Стой! Стреляю!
— Ох, проклятые… — бормочет Хусс и, когда раздается первый выстрел, командует пионерам: — Бегите! Разбегайтесь в разные стороны! Ползите, спасайтесь! Хусс, Хусс, опоздал ты со своим решением! — Он ожесточенно трясет головой. — Эх!
Он останавливается на миг и видит, как мелькает вдали между кустами чей-то красный пионерский галстук. Хусс чутко прислушивается к звукам за спиной.
— Стой, Хусс, стой! — раздается уже довольно близко скрипучий голос Старика.
Хусс закусывает губу, размышляя, поглядывает туда, где несколько секунд назад еще виднелись беглецы, и, сцепив зубы, принимает решение.
— Левша! Старик! Стойте! — кричит он. — Назад! Поворачивайте назад!
На несколько секунд наступает полная тишина. Затем тарахтит автоматная очередь. В нескольких шагах от Хусса пули пробивают листву и тоненькие стволы деревьев.
— Проклятые, проклятые… — Хусс бросается на землю, упирает приклад автомата в плечо и посылает очередь туда, откуда раздались выстрелы.
В ответ ему раздаются новые очереди, но Хусс уже успел сменить место. Некоторое время царит тишина. Ее нарушает крик Левши:
— Сдавайся, Хусс!
Хусс стреляет на крик.
Минуты кажутся бесконечно длинными. Охота друг за другом продолжается в коварном кустарнике. Очереди стали короткими и стелются низко над землей.
На лбу Хусса жемчужинами выступили крупные капли пота. В магазине осталось лишь восемь патронов. Он старательно прислушивается — что делает противник? Левша и Старик долго не подают признаков жизни.
Хусс прижимает лицо к сырому мху, размышляет и решает снова сменить место. Осторожно, сантиметр за сантиметром двигается он. У него появляется страшная жажда жизни. Подальше отсюда, прочь с этого проклятого острова!
С треском ломается у него под локтем незаметная во мху веточка. И тут же по нему в упор бьет автоматная очередь. Последняя очередь неравного сражения…
— Готов! Не шевелится больше, тряпка! — говорит Левша, переворачивая его ногой на спину.
— Такова судьба предателя! — не скрывая досады, замечает Старик. — С нашей дороги возвращаться трудно. Пойдем!
— А щенки? — гнусавит Левша. — Их оставлять нельзя!
— Ты прав, надо прикончить щенков!
И они идут искать следы беглецов.
Первое, что делает Урмас возле потерявшего сознание товарища, — плачет. Выплакавшись, вытирает глаза досуха и прислушивается. Вокруг слабо шумит лес. «Тий-тий-тий-тий…» — голосят синицы.
Солнце уже поднялось высоко и бросает сквозь ветви деревьев яркие пятна света. Но все же в лесу сумеречно. Немного жутко стоять одному возле бледного, потерявшего сознание товарища. С кем посоветоваться? На чью помощь надеяться? Он сам должен помочь другим, Яану и остальным там, в темном бункере. Какую же помощь сможет оказать им Урмас? Слезы выплаканы. И хотя положение теперь, пожалуй, стало еще труднее и безнадежнее, Урмас чувствует уверенность и волю к действию.
После долгих поисков Урмас находит для своего товарища надежное укрытие в густом ельнике. С большим трудом взваливает себе на спину обмякшее тело Яана. В ельнике он озабоченно смотрит на бледное лицо товарища. Загара на щеках и лбу Яана как не бывало, его веки в густой сетке синих прожилок и, кажется, просвечивают насквозь, под глазами легли тени. Словно это другой Яан, а не прежний — розовощекий, сильный и насмешливый. Беспомощность друга пробуждает в душе Урмаса необъяснимое чувство жалости. Но жалость жалостью, а надо что-то предпринимать для спасения товарищей, и он освобождает в своей голове место для более деловых мыслей.
Сейчас Урмас горько сожалеет, что не занимался в школьном санитарном кружке. О первой помощи он знает совсем немного. Но одно ему ясно: Яана надо привести в сознание. Нужна вода! Он решает найти источник, намочить свою рубашку и таким образом доставить воду Яану. Но сначала надо обозначить укрытие Яана. Установив лишь одному ему понятные ориентиры, Урмас осторожно пускается в путь к источнику.
Все так же легонько шумит лес. В гуще зарослей попискивают синицы. Урмас пробирается вперед.
Неожиданно лес кончается, и он попадает в радостный мир солнечного сияния и голубого неба. И сразу же слышит поблизости чужие, злые голоса. На мгновение горло Урмаса сжимает знакомая судорога ужаса. Он превозмогает ее и торопливо начинает пробираться на звук голосов.
Между кустами уже проглядывает поляна. Урмас, словно змея, ползет вперед. Лишь позже он замечает, что лежит под тем же самым кустом, под которым они с Яаном ночью так долго выжидали подходящий момент.
Люк, закрывающий вход в бункер, откинут. Возле него стоят друг против друга двое мужчин, которых они с Яаном уже видели ночью.
— Тебя, Левша, я знать не желаю, — зло говорит мужчина с автоматом и преграждает другому путь. — Пошел, пошел прочь!
— Закрой пасть, тюрбанфюрер! — кричит тот, у которого они ночью утащили ружье, и пытается пройти вперед. Мужчина с автоматом кладет палец на спусковой крючок и целится другому в живот.
— Пошел подальше, тебе сказано! Подальше от этого бункера!
Широко раскрытыми глазами следит Урмас за ссорой мужчин. Он не понимает причины ее. Но когда бородатый с проклятиями скрывается в зарослях на другом краю поляны, а часовой, словно ужаленный, бросается в дверь бункера, сердце Урмаса едва не разрывается от волнения.
Волнение тут же переходит в захватывающее дух изумление. Из блиндажа вырываются его товарищи по звену. Все четверо! Какой-то миг они растерянно озираются, а затем бросаются бежать следом за Хилларом прямо к засаде Урмаса. Последним, подгоняя ребят, бежит часовой.
Все же до Урмаса они не добегают, а сворачивают в сторону, правее, и через несколько мгновений скрываются в кустах. Растерявшийся Урмас не может сразу сообразить, что предпринять. Подняться и бежать за ними вслед? Если рвануть прямо через поляну, то, пожалуй, можно и догнать. Он приподымается, но в этот момент замечает двух мужчин, торопливо выходящих из кустов.
Урмас не верит собственным глазам — мужчина, идущий впереди, это… это ведь поселковый парикмахер Хансен!
За ним по пятам идет бородатый бандит. В нескольких шагах от бункера они останавливаются. Прислушиваются. Хансен отскакивает в сторону от входа, то же самое делает и бородатый. Рука парикмахера проворно скользит в задний карман брюк. Через секунду в ней поблескивает револьвер. И бородатый берет автомат наизготовку.
— Хусс! — кричит Хансен в бункер. — Штурмбанфюрер Миккал! — кричит он снова, но ответа нет.
Парикмахер делает знак бородатому подойти к бункеру. Тот отказывается. Тогда Хансен целится пистолетом уже в бородатого. Судорожно прижимая автомат к животу, бородатый неохотно плетется к бункеру.
— Хусс! — кричит он и осторожно заглядывает внутрь. Он исчезает в чернеющем отверстии, но тут же выскакивает оттуда и испуганно сообщает:
— Нет их там!.. Нету!.. Удрали! Все удрали!..
Хансен странно горбится, отводит руки в стороны и левую сжимает в кулак. Он не произносит ни слова, но его поза и выражение лица вызывают у мальчика ужас.
— Там! — кричит вдруг Хансен и показывает рукой в сторону леса, где скрылись беглецы. — Они там!
Словно гончие, взявшие след, оба пускаются бегом через поляну. Вскоре они исчезают в лесу.
Урмас испуган. События разворачивались у него перед глазами с головокружительной быстротой.
Его уши улавливают далекие, неясные крики. Затем слышится выстрел. Начинает строчить автомат.
Спина мальчика покрывается потом.
Но для отчаяния и горестных рассуждений нет времени. Неожиданно для самого Урмаса у него в голове возник неясный, но безумно смелый план. Он выскакивает из-под куста и бежит прямо через поляну на другую сторону. Где-то там, в зарослях, должно находиться логово бандитов!
На поиски уходит совсем немного времени. У двери бункера мальчик нерешительно останавливается. В лесу стреляют. Скрепя сердце Урмас открывает тяжелую бревенчатую дверь. Сердце в груди стучит молотом.
Первое, что Урмас замечает, — карты пионеров на столе. Он прячет их в карман. Тут его взгляд останавливается на недопитой бутылке. Он тычется носом в горлышко. Водка! До чего же противно пахнет. Он сворачивает из бумаги пробку и затыкает бутылку. Затем осматривается по сторонам.
Хотя он и не знает этого точно, но предполагает, что аппарат в углу — радиопередатчик. Возникает сильное желание познакомиться с ним поближе: такую вещь не каждый день увидишь. Но это желание тут же отступает. Мелькает в голове мысль трахнуть чем-нибудь по аппарату, но, с одной стороны, ему жаль дорогой аппарат, с другой, он не считает такой поступок разумным. К тому же он обнаруживает манерку из-под килек с какой-то жидкостью. Нюхает. Кажется, вода. Отхлебнув оттуда глоток, он остается удовлетворенным как формой, так и содержанием своей находки. Секунду подумав, он сует бутылку с водкой в манерку.
Под потолком на полочке лежат обоймы с патронами, на нарах бинокль и нож Хиллара. Бинокль Урмас вешает себе на шею, а нож складывает и сует в карман. Еще он запихивает в карманы консервы и за пазуху насыпает сухарей.
В углу возле входа стоит ружье. То самое, которое они ночью утащили у бородатого. Сейчас его можно взять без помех, но Урмас проходит мимо. Выйдя из бункера, он слышит в лесу короткую автоматную очередь.
Сделав несколько шагов, Урмас останавливается и поворачивает назад. Вернувшись в бункер, он вынимает из одного кармана консервы и кладет на нары. Карман он набивает патронами и вешает карабин на плечо.
Вот так — бинокль на шее, ружье на плече, манерка в руке — Урмас скрывается в чаще.
Как и положено беглецам, они бегут, а сзади слышны отдельные выстрелы и автоматные очереди. Ребята не знают этого леса и мчатся, надеясь на удачу. Запыхавшись, останавливаются они на краю болота. Место незнакомое.
— Вперед! — решает Хиллар. — По краю болота. Они проходит совсем немного, и Пеэтер кричит:
— Ребята, мы здесь были!
Действительно, где-то здесь они входили на остров. Перестрелка смолкла.
— Оставаться на острове нам нельзя, — решает Хиллар. — Неизвестно, чем закончился у них этот бой. Надо быть готовыми к самому худшему. А в таком случае они, наверное, снова бросились за нами в погоню. Старайтесь не оставлять следов.
— Все-таки в отношении Хусса не совсем честно, если мы уйдем без него, — замечает Ааду.
— Лучше не теряйте времени! — торопит остальных Пеэтер. — Если Хусс остался жив, он сам нас догонит. Ведь карты у них. Если же Хуссу не повезло, наше ожидание ему не поможет.
— Но погодите, — требует Сальме, — а Яан и Урмас? Как же мы уйдем без них?
— Яан и Урмас? Но, может быть, они уже ждут нас на острове Большой Ели! — высказывает предположение Пеэтер. Такая возможность не исключается, но остальные не спешат согласиться. Однако медлить больше нельзя. Держать совет можно ведь и на ходу.
Пионеры продолжают бегство. Без карты трудно найти ту тропу, по которой они пришли на остров. И все же они отважно движутся дальше. Погони не слышно, но пионеры уже знают, что тишине не всегда следует доверять. Заросли тростника остаются позади. Под ногами становится все более хлябко.
Ребята внимательно осматривают все вокруг. Где-то здесь должна начаться гать.
— Мальчики! — кричит Сальме, позабыв об осторожности. — Следы! Здесь следы!
Они сбиваются в кучу возле Сальме. На мягкой почве видны следы, оставленные ими по пути на остров. Вскоре они оказываются у межевого знака. Еще немного вперед, и под ногами знакомая гать.
Покинуть остров им удалось неожиданно легко. И от погони они явно оторвались.
Однако пионеры спешат изо всех сил. Волнение, охватившее их в начале побега, стихает, но на смену приходят новые тревожные мысли. Их мучает жажда. Впереди еще долгий путь. Солнце жарит вовсю. А у них нет с собой ни капли воды, ни кусочка хлеба. Ничегошеньки.
— А если Яана и Урмаса нет на острове Большой Ели, тогда что? — высказывает Сальме то, что тревожит всех.
— Подумаем, — отвечает Хиллар, помедлив. — Подумаем, но прежде поглядим, как сложатся обстоятельства.
Но обстоятельства вскоре складываются совершенно неожиданно.
— У кого острое зрение? — спрашивает Хиллар. Он указывает рукой вперед. — Посмотрите, не кажется ли вам, что там, далеко, будто… кто-то есть?
Приставив ладони козырьком над глазами, пионеры всматриваются в туманный горизонт.
— Конечно, это Яан и Урмас! — восклицает Сальме.
— Там не двое, а больше… — сомневается Пеэтер.
Ааду утверждает то же самое.
Четыре пары глаз с возрастающим волнением вглядываются в движущиеся вдали силуэты.
— Их много, и они идут сюда, — сообщает Пеэтер. В этом уже не сомневаются и остальные. — Кто бы это мог быть?
Вопрос довольно глупый, но неизбежный.
— На всякий случай… — говорит Хиллар и трет лоб, — на всякий случай нам надо спрятаться. Располземся в разные стороны и посмотрим, что это за люди.
Так они и делают. По двое с каждой стороны гати прячутся они за кустиками болотного багульника, за карельскими березками. Ааду и Сальме получают приказ не спускать глаз с пути, ведущего от острова. Хиллар и Пеэтер берут под наблюдение приближающуюся группу.
Мучительное ожидание длится долго. Но постепенно идущие навстречу вырисовываются все яснее. Их уже можно пересчитать. Восемь человек. Идут гуськом. И, судя по всему, торопятся.
Немного погодя выясняется еще одна деталь: трое пришельцев ведут собак.
В душе пионеров возникает волнующая, невероятная из-за своей неожиданности надежда. И она не обманывает их. Пришельцы одеты в военную форму, а вскоре глаз различает синий цвет их фуражек. Хиллар выходит из своего укрытия. Его примеру следуют остальные.
— Осторожность — мать мудрости! — улыбается загорелый лейтенант войск КГБ. — Мы заметили вас давно. Но ведь вас должно быть шестеро. Где же еще двое?
Радость пионеров сменяется болью тревоги.
— У Большой Ели мы нашли ваш шалаш и сразу же пустились дальше, — говорит офицер с капитанскими погонами. — Но мальчиков там не было. И никаких свежих следов тоже не обнаружено.
Хиллар коротко рассказывает, что случилось с ними на острове.
— Значит, их трое? — уточняет капитан.
— Было трое, — подтверждают пионеры. — Но между ними шла перестрелка. Чем она кончилась, мы не знаем.
— Ладно, ребята, не беспокойтесь, — говорит капитан, — все выяснится. А сейчас мы должны идти вперед.
— А мы?
— Вы пока располагайтесь на привал. Хотя бы где-нибудь здесь. Найдите только место посуше, — советует лейтенант. — Если на острове все в порядке, дадим одну белую и две красные ракеты. Тогда возвращайтесь на остров, дорогу-то вы теперь знаете. Когда увидите наш сигнал, отвечайте. — Он велит одному из солдат дать Хиллару ракетницу и несколько зарядов.
— Разрешите, я пойду с вами! — предлагает Хиллар. — Я буду у вас проводником.
Но это предложение отвергается.
— Вы же знаете, как оно бывает в лагере, — улыбается капитан. — Полезете, например, без спросу в воду, а тут придет врач и спросит: кто разрешил? Кто отвечает? Так ведь? Вот и с нас спросят. А нам предстоит, — он становится серьезным, — не в воду лезть…
Собаки нетерпеливо натягивают поводки. Свежие следы пионеров влекут их вперед. Солдаты снова строятся в боевой порядок. Капитан отдает приказ двигаться.
— Но будьте осторожны!.. — кричат пионеры им вслед.
Солдаты прибавляют шагу и вскоре скрываются из виду.
— Та-ак!.. — вздыхает Пеэтер. — Теперь есть два вопроса: как пойдут дела у солдат и куда делись Яан с Урмасом?
Они устало сидят вокруг пакета с едой, оставленной им военными, и молчат. И даже у Пеэтера, кажется, пропал аппетит.
С острова слышится выстрел, заставляющий их всех вскочить на ноги. За выстрелом следует автоматная очередь. Еще очередь, еще и еще…
— Началось!.. — вздыхает Ааду.
— Значит, они все-таки гнались за нами! — волнуется Пеэтер.
— Но мы оторвались от них довольно-таки далеко, — уточняет Хиллар.
Пионеры с тревогой смотрят в сторону острова.
Перестрелка стихает. Но еще неизвестно, кто кого. И вот наконец — ожидающим кажется, что прошла вечность, — на светлом небе возникают три сверкающих маленьких пятнышка: белое… красное… красное… Чуть погодя слышатся и глухие хлопки ракетниц.
Хиллар поднимает ракетницу над головой. Под крики товарищей «ура!» выпускает он все отданные ему ракеты. Ему жаль, что сейчас не ночь — получился бы роскошный салют!
Когда Урмас возвращается в укрытие к Яану, тот уже пришел в себя. Видимо, заслышав шаги Урмаса, он перевернулся на живот и смотрит теперь на товарища горячечными глазами. На его бледном лице выражение глубокого изумления.
Урмас важно кашляет и гордо снимает карабин с плеча.
Вместе с карабином Урмас как бы снимает с себя важность. Он рад, что приступ слабости у Яана прошел. Урмас принес кучу новостей.
— Только бы ребята не попали под пули, — с трудом говорит Яан.
— Как ты теперь себя чувствуешь? — спрашивает Урмас.
— Да… ничего… Устал… очень…
— Рану промоем водкой, — решает Урмас. — Это больно, по себе знаю, но ты потерпи.
Яан не спорит. Сжав зубы, он терпит и все же один разок охает. Но еда, когда он принимается жевать, не лезет в горло.
— Это хорошо, что у нас теперь есть ружье! — радуется Урмас. — Ты стрелять умеешь?
Яан отрицательно качает головой. Но Урмас не вешает носа.
— Кажется, это не сложно, — убежденно говорит Урмас и повторяет. — Хорошо, что у нас теперь есть ружье.
— Что же будет дальше? — беспокоится Яан.
— Я скоро пойду в разведку, тогда увижу, сколько их еще осталось, — отвечает Урмас и быстро добавляет: — Ружье я оставлю тебе, тогда не так страшно. — Подумав секунду, он продолжает: — Тебе надо отдыхать. А я осмотрю другую часть острова тоже. Может быть, наши ребята там. Или, может, остались следы. А если нет, то нам придется уходить, потому что, значит, тогда они ушли… У нас теперь и карта есть. Ты идти сможешь?
— Как-нибудь смогу. Вот отдохну…
— Постарайся заснуть, — советует Урмас. — Я пока осмотрю ружье.
Яан кладет подбородок на руки. Голова по-прежнему тяжелая, тело охватывает временами холодная дрожь. Но спать не хочется. Рука побаливает, и он тревожно думает: только бы не загноилась! Не одна эта мысль тревожит его.
Урмас поглощен исследованием карабина. Открыв секрет пользования замком, вынуть из магазина патроны не составляет труда. После этого Урмас осмеливается нажать на спуск. Громко щелкает освободившийся ударник. Затем Урмас снова закладывает патроны в магазин, снова вынимает и снова закладывает.
Вдалеке слышится выстрел. Ребята переглядываются: может, им только показалось? Но следом за выстрелом тарахтит автомат.
С широко раскрытыми глазами и приоткрыв рот, прислушиваются мальчики к перестрелке. И молча думают об одном: бандиты стреляют в их убегающих товарищей.
Урмас отворачивается от Яана и пытается скрыть набегающие слезы. Яан опускает голову на руки.
О чем тут говорить?
— Яан! — немного погодя вдруг хрипло говорит Урмас. — Ты попробуй немножко соснуть, а я все-таки пойду в разведку. Я ненадолго…
Яан ничего не отвечает.
— Ты ведь… не боишься один? Я бы взял и ружье… с собой.
— Но будь осторожен, — отвечает Яан. — Будь очень осторожен! Дай мне слово…
— Я буду осторожен, — отвечает Урмас, не глядя Яану в глаза.
Он берет карабин, деловито, безо всякой рисовки вешает его на плечо и пускается в путь.
Возле бункера, где бандиты держали в заточении пионеров, Урмас поднимает толстый шест, которым подпирали люк, и смело шагает через поляну к кустарнику, скрывающему жилье бандитов. Перед дверью жилого бункера он выдалбливает ямку, втыкает в нее острый конец шеста. Выпущенный из рук шест, падая, упирается в дверь. Урмас проделывает это несколько раз и, убедившись, что все получается точно и быстро и что шест прочно запирает дверь, кладет его возле бункера под молодыми елочками. Найдя укромное место, откуда ему видны и поляна и дверь блиндажа, он прячется.
Медленно идет время. Урмас притаился под кустом. Карабин лежит рядом, ствол его направлен на дверь бункера.
И вдруг поляна наполняется людьми. Мужчинами в военной форме, и… среди них Ааду… Пеэтер… Сальме… Хиллар. Они громко разговаривают.
— Пусти собак по следу, это самое верное!.. — кричит высокий офицер.
Перед глазами Урмаса все расплывается. Он опускает лицо в траву, начинает всхлипывать. Вот таким — лежащим ничком, со вздрагивающими плечами — находят его пионеры.
Впервые за всю историю существования Партизанского острова пылает здесь пионерский костер. Хотя время еще не совсем «пионерское» — солнечный диск не опустился даже за вершины деревьев, — все звено сидит вокруг полыхающей пирамиды. Позади тяжелый и богатый событиями день.
— Тебе повезло, — сказал Яану фельдшер, перевязывая рану. — Пуля прошла сквозь мышцы, только крови ты потерял многовато… Но эту беду мы одолеем.
— Одолеем! — бодро соглашается с фельдшером Яан.
Он лежит у костра, и рядом с ним сидит уже «демобилизованный» Урмас. А Пеэтер знай себе работает челюстями. Пеэтер заявил, что с того момента, как увидел Урмаса и Яана живыми, готов съесть если не целого быка, то уж половину безусловно. Ааду слушает болтовню друзей с улыбкой на лице и мечтательно смотрит на огонь. До чего же хорошо после всего, что было, беспечно сидеть у костра! Хиллара здесь нет, капитан взял его с собой для оформления каких-то дел.
За последние часы упало покрывало тайны со многих таинственных до того событий. Частые отъезды поселкового парикмахера, рьяного фотографа-любителя Хансена, перестали теперь быть загадкой для сотрудников органов госбезопасности, которые с недавнего времени заинтересовались Хансеном. И уже приняла земля простреленное тело бывшего штурмбанфюрера Хуго Миккаля, сына местного кулака, пропавшего без вести в конце войны.
Левша лежит на носилках, сооруженных из веток, и глядит перед собою горячечным взором. Порой взгляд его яснеет, и тогда он хриплым голосом проклинает предавшего его Старика — Хансена, клянется беспощадно отомстить. Но тут же лицо его становится по-собачьи услужливым: торопливо шепчет он все новые и новые места тайников и протягивает молящие руки к тем, от кого он уже давно не вправе ждать милости.
— Я много знаю, я все скажу!.. А меня вылечат, а? Я не хочу умирать, не хочу!.. — В глазах его жадное желание жить.
Ему не отвечают. Смертельно раненному в перестрелке бандиту осталось жить лишь несколько часов.
Еще не прошло и суток с той минуты, когда Яан, желая вызволить из плена своих товарищей, протянул дрожащую руку к ружью спящего Левши. Теперь роли переменились — в бункер посажен связанный Старик — злая болотная гадюка.
Охотясь за Хуссом, Старик и Левша израсходовали почти все захваченные с собой патроны. И когда появились солдаты, у Хансена не нашлось мужества оставить для себя последнюю пулю. Надеясь еще спасти свою жизнь, он решил сдаться и поднял дрожащие руки…
Партизанский остров раскрывает свои секреты. Из замаскированных бункеров и тайников извлечено на свет оружие и боеприпасы и различное добро, похищенное из окружных магазинов. Обнаружено несколько землянок, приспособленных для жилья, и еще одна секретная дорога к поселку, проложенная между кажущимися непроходимыми трясинами… В этот тяжелый день у сотрудников Комитета госбезопасности много срочной работы.
На заходе солнца Левша прокричал свое последнее проклятие. Подавленные смертью, представшей их глазам, пионеры молча идут к штабному бункеру — спать. Они и не догадываются, что в то время, когда они спят спокойным сном людей, заслуживших отдых, на Партизанском острове загорается несколько костров и происходят кое-какие события.
— Эй-гей! Партизаны! Подъем!
Это веселый голос лейтенанта. Пионеры отгоняют сон. На острове яркий, светлый день.
— Умываться! — командует Хиллар.
Словно нет позади суровых испытаний. Есть только ясное небо, солнце, лес и птичье пение. Обычный лагерный день.
Холодная вода родника смывает последние остатки сна. По дороге на площадь Костров — это название сегодня получила поляна, казавшаяся вчера пионерам самым жутким местом на острове, — они все вместе сворачивают на Поляну Мужества. Долго стоят пионеры возле сирени и восьми черемух. Теперь они лучше понимают цепу, которой оплачены сегодняшнее ясное небо, солнечный свет и птичье пение в родных лесах.
«Тий-тий-тий-тий… Тий-тий-тий-тий…» — долго сопровождает их тихая и немного грустная песенка синиц.
— Налетай, ребята, налетай!.. — улыбаются на площади Костров уже приступившие к еде военные.
Здесь царит хорошее настроение, деловая торопливость и дружеская готовность прийти на помощь.
— Ну, ребята, как спалось? — спрашивает капитан. — Ночью ваш храп был даже здесь слышен. Я уже опасался, что вы своим львиным урчанием испугаете визитеров!
— Визитеров? — Пионеры не понимают. Но это именно так, и вскоре они собственными глазами видят троих незваных гостей.
— Нам было известно, — рассказывает капитан, — что среди болота скрывается маленькая банда. Их радиопередатчик на острове мы давно запеленговали и расшифровали их код. Так мы позавчера узнали, что сюда должны сбросить на парашютах трех шпионов. Они так поспешили с этим делом, что нам уже почти не осталось времени для подготовки к соответствующему приему. Важно было, чтобы наше появление здесь оказалось для них неожиданным и чтобы внезапность нашего появления не позволила им снова выйти на связь. Кстати, наши работники весьма досадовали, когда тут что-то случилось с антенной. В худшем случае из-за этого могла провалиться вся операция, но, к нашему и, как теперь ясно, вашему счастью, Хансен нервничал. Он не сообщил истинную причину нарушения связи, а передал, что была пустяковая поломка.
Когда мы пустились в путь, стало известно о вашем исчезновении, и начальник вашего лагеря предупредил нас, что, возможно, вы заблудились и попали в болото. Овчарки вывели нас на ваш след…
Ваши следы на болоте и острове сильно облегчили нам всю операцию… Операция, как вы знаете, прошла успешно. Вот и вся история.
— Но карты? Кто нарисовал и спрятал эти карты? Капитан разводит руками.
— Об этом мы пока знаем столько же, сколько и вы. Наступает время пускаться в обратный путь.
— Товарищ капитан, могу я понести бандитское ружье? — нервничает Урмас.
— Если силы есть — неси! — соглашается капитан. — Карабин — твой и Яана трофей.
— Товарищ капитан, — вскоре снова обращается к нему Урмас и просительно смотрит в глаза, — товарищ капитан, я вас очень прошу… нельзя ли мне разок выстрелить?
— Хм?.. — Лицо у капитана строгое, но глаза веселые. — Действительно, ружье несешь, а стрелять нельзя! Ну что ты скажешь? Ладно, давай стреляй! Выпусти целую обойму! Пусть будет вместо салюта, и еще… Пусть знают, что у нас даже мальчишка защищает, как настоящий мужчина, свою страну! Вот так, пионер, давай стреляй! — На загорелом лице капитана обнажаются в улыбке белые зубы.
И на том месте, где пионеры два дня назад вступили на Партизанский остров, счастливый Урмас впервые стреляет из настоящего карабина. Он не жадничает и распределяет патроны поровну между всеми. Только Яан на носилках не участвует в радостной суете друзей.
Погода безветренная и жаркая, а голое болото вокруг такое же недружелюбное, как тогда, когда они шли сюда. Но на лицах пионеров, в их глазах и осанке появилось что-то новое, чего не было до встречи с Партизанским островом. Они возмужали.
Сначала лишь в бинокль, а вскоре и невооруженным глазом видна синеющая полоска леса. За этим лесом лагерь, дом, друзья и близкие… Может ли кто-нибудь отнять все это у них? Нет, не может!
Когда утомленные путешественники прибыли наконец в лагерь, их закидали десятками, сотнями вопросов. Но они не в состоянии отвечать, они забираются в свою славную, родную палатку и не проходит минуты, как погружаются в глубокий сон.
А в штабе лагеря вытянулся по стойке «смирно» Хиллар. Начальник лагеря гасит папиросу и протягивает ему руку.
— Я еще не знаю всего, но знаю — вы вели себя мужественно, так, как требует того ваш комсомольский билет и пионерский галстук. Благодарю как коммунист! И как коммунист я должен потребовать, чтобы тебе вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку. Думаю, ты понимаешь почему? — Он достает из ящика стола записку.
Хиллар расшифровывает ее:
«Двигаться скрытно вдоль края болота полтора километра вправо, найти там засаду союзников и ждать сигнала».
— Где… где это было спрятано?
Старший пионервожатый смеется.
— Там, где не было жизни, — возле большого валуна.
— Но, с биологической точки зрения, на земном шаре вообще нет таких мест, где бы не было жизни, — вспоминает Хиллар слова Пеэтера, — а ведь валун страшно зарос мхом!
Лица смеющихся становятся неловко серьезными: до этого штаб не додумался.
Начальник лагеря хмурит брови.
— Тебе наказания не будет, — говорит он Хиллару. — А штабу игры следует всыпать. В качестве премии за такую… нелогичную выдумку!
Хиллар коротко докладывает о походе на Партизанский остров.
— Что касается гатей через болото, — замечает начальник лагеря, — то в народе говорят, что они проложены в далеком прошлом, когда наши предки поднялись против господ. Среди непроходимых болот будто бы находился лагерь повстанцев. Ни одному врагу, говорят, не удалось пробраться в это убежище. Так рассказывают старики. Теперь, стало быть, доказано, что легенда не выдумка.
— Но кто нарисовал карты? Кому они были предназначены? Когда их туда спрятали? Кто мог нанести на карты потайные тропы?
Вопросы Хиллара остаются без ответа.
Хиллар получает разрешение идти спать. Начальник лагеря снова закуривает — ой сколько папирос выкурил он за эти два дня! — и отдает распоряжение:
— Завтра вечером костер! Начинайте подготовку! Материала для костра не жалеть — четвертое звено третьего отряда заслужило такую честь!
Из-под высоких берез давно уже исчезли белые палатки. Мятежный ветер гонит через площадку для костра опавшие листья. С укором протягивают к серому небу свои оголенные ветви клены и липы. По ночной изморози бродит пасмурная поздняя осень в обнаженном лесу и по убранным полям и лугам.
Летний загар еще не сошел с лиц ребят, но летние захватывающие приключения отступили уже далеко, их заслонили новые задачи учебного года. Много новых забот у члена совета дружины Ааду. А Сальме теперь звеньевая в своем четвертом звене. Время от времени почтальон приносит в школу адресованные четвертому звену письма от учащегося одного из сельскохозяйственных техникумов Хиллара Пыльдмаа, и тогда собираются у пионеров четвертого звена их сотоварищи по отряду и дружине. Жадно слушают ребята рассказы о том, почему правое предплечье члена совета отряда Яана ноет перед большими дождями, почему председатель совета третьего отряда Урмас больше не боится собак и ночной темноты, как важно умение разгадывать шахматные комбинации, которым владеет Пеэтер, и как поймали бандитов на Партизанском острове. И еще не случалось, чтобы кому-нибудь не хватило такта, если в устах рассказчика какой-нибудь эпизод, ранее выглядевший более скромно, приобретал новую волнующую деталь…
В один из дней, когда дождь незаметно переходит в широко расправивший крылья мокрый снегопад, перед школьным зданием останавливается вездеход с брезентовым верхом. Десятки пар глаз с нарастающим интересом следят, как из машины высаживается высокий мужчина в военной форме и входит в дверь школы.
— Ребята, настоящий генерал идет к нам в школу! — кричит взволнованно на весь коридор какой-то малыш-первоклассник, с восхищением уставившись на золотые погоны. — Идите скорее смотреть!
Гость в высокой папахе дружелюбно кивает глазеющим на него со всех сторон мальчишкам и девчонкам. Внимательно, словно пытаясь кого-то узнать, бегло вглядывается во все лица. Затем стучит в дверь учительской.
— Стало быть, вы и есть те отважные? — спрашивает седой военный у пятерых пионеров, приглашенных в учительскую. — Разрешите представиться — гвардии полковник в отставке Вийрелайд!
В маленьком зале школы собрались все учащиеся. На почетном месте сидели пионеры четвертого звена. Все внимательно слушали рассказ полковника.
— …Итак, когда я познакомился с материалами следствия по делу о бандитах, пойманных на Партизанском острове, я не мог отказать себе в удовольствии увидеть тех, кто самоотверженно продолжил традиции нашей партизанской борьбы. Так я оказался среди вас…
— Значит, вы — бывший партизан? — Ааду в восхищении.
Но глаза полковника почему-то невеселы. Он выдерживает долгую паузу.
— Да, я тоже сражался в том партизанском отряде. Вместе… со своим братом…
Пионерам вспоминается сирень под высокой березой, пробитая пулями каска, замшелый столбик с простыми словами: «Бесстрашный командир Андрес Вийрелайд…», восемь посаженных в ряд черемух, грустное посвистывание синиц…
Тихим голосом, подыскивая слова, рассказывает полковник. Перед мысленным взором слушателей оживают суровые дни былых сражений…
— …Старый лесник погиб, так и не успев показать сыну гати через болото — тайну, доставшуюся ему в наследство от отца. Но вместе с командиром старик перед смертью успел нанести все тропы на карту. Эту карту командир берег пуще зеницы ока в специальном тайнике на острове. О месте тайника знали только два человека — командир и начальник штаба. Они оба погибли в одном бою…
Потом мы ждали пополнения. Я по памяти нарисовал две эти условные схемы. Кто-то из наших спрятал их в местах, заранее условленных с руководителем спешившего к нам на помощь отряда. Но мы ждали напрасно. Отряд, шедший к нам на помощь, погиб, не дойдя до места, где были спрятаны карты. Карты остались…
— Но как смогли пробраться на остров бандиты? — не терпится узнать Пеэтеру.
— В поисках убежища они случайно наткнулись на одну из троп. Как выяснилось на следствии, для окончательного уточнения сложной тропы, нанесения ее на карту и открытия острова им потребовалось почти целое лето. Но вплоть до последних событий преступники считали, что им известна единственная дорога на остров, и чувствовали себя в безопасности. Кроме того, некоторые участки этого пути Хансен заминировал.
Так проясняются последние детали этой истории. Наконец приходит время полковнику уезжать. Да и школьников ждут дома. Полковник пожимает на прощание руки пионерам, прошедшим по партизанским тропам, и говорит:
— Я рад, что карты, нарисованные партизанами, попали в достойные руки и даже теперь, много лет спустя, помогли бить врага. От старого партизана большое вам спасибо, пионеры!