Венеция, вторник, 4 января 1407 года.

Позднее лето 1406 года.

Новый, 1407 год.

Когда госпожа Джульетта, радуясь, что больше не нужно стоять на холодном ветру, двинулась прочь от соленых брызг и пляшущей на волнах лодки, капитан Родриго услышал за своей спиной шаги.

— Господин мой…

Он обернулся и увидел кудрявого парня.

— Якопо, не так ли?

Юношу явно обрадовало, что капитан запомнил его имя.

— Да, мой господин. Прошу простить меня. Я полагаю, вы знакомы с госпожой Десдайо?

Родриго кивнул.

— Близко, мой господин?

Капитан яростно оскалился, и Якопо отступил назад.

— У меня нет сомнений в чести госпожи Десдайо! — рявкнул Родриго. — Никто не смеет сомневаться в ее чести. Ты понял меня?

Якопо кивнул и низко поклонился, признавая свой проступок. Потом прикусил губу и замялся, как уличный мальчишка, каковым, возможно, он и являлся. Типичное для Венеции лицо. Изгиб рта и проницательные глаза в обрамлении кудрявых волос. Прямой, несломанный нос встречался гораздо реже. Парень либо избегает драк, либо очень хороший боец.

— Так что ты хотел сказать?

— Она обручена с моим хозяином.

Родриго умел владеть собой.

Он хорошо справлялся со своей работой. Регент и герцогиня прибегали к его услугам, когда им требовался надежный офицер. Он начал службу младшим лейтенантом и добился своего поста главы венецианской таможни тяжким трудом. Но сейчас в его глазах мелькнул мрак. Родриго перевел взгляд на елочку кирпичной кладки, устилающей пьяцетту. Люди на площади, поймавшие его взгляд, быстро отворачивались.

— Когда это случилось?

— Вчера, мой господин… Я узнал сегодня утром, когда готовился к гонке. Господин Атило пришел пожелать мне удачи.

— Я понял, — с трудом выдавил Родриго.

Десдайо Брибанцо, полногрудая, пухленькая и жизнерадостная, являлась его идеалом красоты. Дьявол, она идеал всего города. Единственным ее недостатком был цвет волос: каштановый, а не столь любимый в Венеции золотисто-рыжий.

В отличие от других девушек, она наотрез отказывалась красить волосы.

Десдайо в свои двадцать три года обладала неотразимым сочетанием достоинств: огромные глаза, очаровательное личико, прелестная улыбка и огромное состояние, наследницей которого она являлась. Ее отец импортировал больше перца, корицы и имбиря, чем любой другой дворянин города. И само собой, у нее имелось больше поклонников, чем у любой из ее соперниц. Родриго входил в их число. Они были знакомы с детства, и Родриго думал, что она к нему неравнодушна.

— Почему ты рассказал мне?

— Я слышал… Ваша доброта. Дублет… — Якопо замешкался и вновь принялся переминаться с ноги на ногу.

— Господин Брибанцо дал свое согласие?

— Господин мой, он все еще в Риме.

— В таком случае посмотрим, что он скажет. Она будет не первой, кто отдаст свое сердце одному мужчине, в то время как отец отдаст ее тело другому.

— Сейчас все намного сложнее, — Якопо осторожно выбирал слова, сохраняя нейтральное выражение лица, как будто ожидал вопроса «почему?».

— Скажи мне все, — прорычал Родриго.

— Она переселилась в дом иль Маурос.

— Господи Боже. Ее отец…

— Будет в ярости, господин мой. Тем не менее если она проведет там хотя бы одну ночь без сопровождения, то даже родительский гнев не сможет избавить ее от последствий.

— У нее есть золото, — спокойно ответил Родриго. — Его будет достаточно.

Якопо втянул воздух сквозь сжатые зубы, будто признавая: пути женщин, особенно знатных и богатых, выше его понимания. И кто такой Якопо, чтобы спорить с утверждением храброго капитана?

В здании таможни, знаменитой венецианской крепости Догане, после захода солнца начали собираться люди. Родриго появился последним.

— Хей, старший…

Человек, произнесший эти слова, был ниже своего командира и намного уже в плечах. Широкое лицо, монгольские глаза и сальная кожа достались ему в наследство от отца. Он прожил на земле Господней уже полсотни лет, но все еще разговаривал как его мать, торговка с Риальто.[8]

— Что?

— А вот и ответ пришел.

— Какой еще ответ?

— Да я уж собрался спросить, все ли у тебя в порядке.

Когда Родриго встретил Темучина, тот, в доску пьяный, просил милостыню на улице. За два года Темучин из уборщика поднялся до сержанта. Он предпочитал сражаться без правил, много пил и всегда платил свои долги; отряд уважал его за эти качества или, по крайней мере, держал любые возражения при себе.

— Все здесь?

— Один болен. Я заменил его.

Темучин указал на мужчину с крысиным лицом, одетого в халат. Поверх халата был напялен такой грязный жилет, что в безлунную ночь его владелец будет просто незаметен. За плечом у мужчины висел композитный лук и колчан стрел. Капитан уже много лет не видел стрел такой формы. Взглянув внимательнее, Родриго приметил характерный разрез глаз мужчины.

— Я могу найти кого-нибудь еще.

— Не нужно.

Монголы держали в городе фонтего, торговое представительство, где действовали монгольские законы. И как все остальные народы, они порождали полукровок.

Родриго взял вяленую рыбку и принялся жевать. Ему захотелось вина, смыть послевкусие, но единожды поддавшись соблазну выпить, он не сможет остановиться.

Атило иль Мауросу не меньше шестидесяти пяти. Его имени нет в Золотой книге, перечне благородных, имеющих право восседать в Совете. Более того, он даже родом не из Серениссимы. Он говорит на итальянском с андалузским акцентом.

— Найди мне вина, — распорядился Родриго.

Темучин с сомнением взглянул на него, но все же отправил солдата за новым кувшином.

Родриго наполнил бокал на низкой ножке, на котором поблекшие святые казались призраками, и вернул кувшин:

— Отдай остальным.

— Старший…

— Ладно. Хорошо. Пусти его по кругу. Но если кто-нибудь напьется, я его выпорю. А если кто-нибудь погибнет из-за пьяного дурака, я его повешу. Убедись, что они это понимают.

Мужчины выслушали, но все равно наполнили свои кружки.

— Лодки готовы?

Разумеется, лодки готовы. Лодки всегда готовы. Но Темучин все же удостоверился, прежде чем коротко кивнуть капитану и спросить, не нужно ли чего-то еще.

«Чего-то кроме головы Атило на пике?»

В кабинет наверху, занятый капитаном Доганы, вела пожарная лестница, и сейчас перед ней на коленях стояла полная женщина. Ее, полагал Родриго, можно и уложить без особого труда. Мария была женщиной Темучина и неофициальной служанкой на таможне.

Широкие бедра, большая грудь. Грудь колыхалась, когда женщина двигалась по комнате, зажигая свечи. У нее даже почти все зубы сохранились. Она повернулась, все еще сидя на корточках, и Родриго увидел темное пятно между ее бедер.

— Желаете еще чего-нибудь, мой господин?..

— Нет, — бросил Родриго.

Он желал Десдайо. А кто нет?

В углу стояла пара точильных кругов.

Один грубый, а второй очень тонкий, Родриго еще не доводилось видеть такого. Их общий вес велик, и раскрутить камни непросто, зато потом они крутятся намного дольше, чем одиночный камень. Родриго точил меч с привычной сноровкой, пока кончик и лезвие не стали достаточно острыми, чтобы резать кожу — обычный для моряков доспех.

Темучин постучал в дверь, когда пробило полночь.

— Старший, мы ждем приказа.

Сержант уже проверил оружие своих людей, но капитан Родриго проверил все заново. Если этого не сделать, Темучин здорово удивится.

После душной крепости ночь казалась еще свежее. Капли дождя стучали по листьям. Если повезет, дождь сменится мокрым снегом, летящим в лицо мамлюкам. Тогда людям Родриго будет проще незаметно приблизиться к судну.

От удара стрелы у юноши перехватило дыхание. Боль в плече открыла его сознанию призрачное, затянутое дымкой видение.

Женщина в вуали улыбнулась ему сквозь дымку, потом нахмурилась, возмущенно взмахнула рукой и исчезла.

Когда женщина вновь появилась, она уже сидела на низеньком троне вместе с худощавым молодым мужчиной. Тот, весь в черном, держался за ее колени.

— Присоединяйся к нам.

— Где я? — спросил юноша.

Женщина казалась озадаченной, будто он имел в виду совсем не то, что сказал.

Но мысли юноши уже занимало иное. Он складывал воедино обрывки воспоминаний, старался понять, почему его заперли за фальшивой переборкой на корабле. Огонь и лед, земля и воздух. Все начал огонь. Огонь перепрыгивал со здания на здание. Один мужчина убивал другого. Кислолицая женщина, которая ненавидела его еще сильнее, чем прежде. Юноша мучительно пытался вспомнить, кто она.

Вспомнить, кто он.

Но прежде, чем мутная вода лагуны поглотила юношу, в памяти всплыло только одно слово: Бьорнвин. Смысла в этом слове было не больше, чем в видении женщины под вуалью. Люди, прорубившие юноше свободу, удалялись в одном направлении, а течение несло его совсем в другом.

Интересно, что будет дальше. Наверное, он умрет. Может, стоит прекратить барахтаться?

Юноша перестал бить ногами, и кандалы немедля потянули его вниз.

Он почувствовал соль и погрузился еще глубже. Муть вверху, тьма внизу. Пальцы ног коснулись жидкой грязи на дне канала. В Венеции боковые каналы чистили раз в десять лет, судоходные русла и большие — по мере необходимости. Юноша ничего не знал об этом. Только чувствовал мягкое под ногами.

Он погрузился глубже и ощутил гальку.

Вода хлынула в легкие, но она несла жизнь.

Тело пронзили молнии, в глазах вспыхнуло пламя. Юноша чувствовал, как тело сражается помимо его воли, не имея знания, как выиграть эту схватку за жизнь. Он натолкнулся на обломки корабля, которые рассыпались под рукой, и едва увернулся от падающих досок.

Горящее судно осталось далеко позади, перед юношей выстроились ряды домов. Над ними, среди облаков, мерцало бессчетное множество звезд.

Юноша доплыл до Большого канала, не осознавая, где он и что он. Не осознавая ничего. Перед глазами стояла пелена, его трясло, внутренности пытались извергнуть грязную воду. Юноша обнял прилив и позволил увлечь себя.

Потом желудок скрутил спазм. Небо стало сиреневым, лунный свет больно бил в глаза, рот наполнила горечь.

— А вот и ты…

Он не произносил этих слов.

Они незваными пришли в его разум, а вместе с ними — образ той женщины, которую он видел, когда тонул. Старуха с юной улыбкой. Девушка с глазами старухи. Ее лицо, как вуаль, пересекали тонкие струйки дыма, но едва юноша вгляделся, они исчезли.

— Алекса? — произнес он.

— Кто сказал тебе мое имя?

Он не знал, не помнил и сейчас ощутил, как она старается отыскать разгадку в его разрушенной памяти. Но она не нашла ничего, кроме его прежних имен.

— Беловолосый — слишком описательно. Ты — местоимение. Тадси на старо-норвежском — каламбур с дерьмом, а Тичет означает «идиот». Здесь мы произносим это имя как Тико, — в ее голосе звучало мрачное веселье. — Оставим последнее. Оно тебе подходит.

Тико заставил ее голос исчезнуть.

Лунный свет мерцал на воде Каналассо, изящного канала, разделяющего надвое город — город, в который пылающий корабль доставил Тико. Свет отражался от плавающих листьев. А его блики играли на стенах рыбного рынка на противоположной стороне. Но трое детей, стоящие на скользких ступенях Большого канала, не замечали этой красоты.

Они сосредоточились на зоне прилива у подножия ступеней, где скапливался мусор и обломки. Сегодняшним уловом была девочка-утопленница, ее длинные серебристые волосы покачивались на легкой зыби.

— Давай, доставай ее.

Джош обращается к ней, догадалась Розалин. По крайней мере, смотрел он на нее. Розалин подоткнула платье и вошла в грязную воду.

— Холодно.

— Давай-давай.

Джош говорил, трупы можно продать.

Наверно, некромантам. Розалин не могла представить, кому еще они понадобятся. Она ахнула, когда холодная вода дошла до бедер, но все еще не дотягивалась и шагнула глубже, ухватив утопленницу за волосы.

— Дай руку, — попросила она.

Джош не шелохнулся, но Пьетро, ее брат, влез в воду, чтобы помочь подтащить тело к ступеням.

— Господи, — промолвила Розалин.

Мальчик, его член свисал набок, грудь плоская, пупок идеальной формы. Если бы не пупок, мальчик мог быть ангелом, которому отрезали крылья. Девочка еще никогда не видела подобной красоты.

— Его подстрелили.

— Подумаешь.

Но она все равно выдернула стрелу.

— Мы не сможем это продать, — выпалил Джош. — А что у него на руке?

Розалин нагнулась и увидела блеск металла в лунном свете.

— Наручники. По-моему, там серебро.

— Не будь дурой. Никто не станет…

Розалин придвинулась поближе и одернула платье. Ей не нравилось, как Джош, будто невзначай, посматривает на нее. Спустя секунду она опустилась на колени.

У Джоша всегда был тяжелый нрав. А после той ночи в Каннареджио, когда они прятались от демонов в дубильной яме, его характер стал еще хуже. С каждым днем он все меньше сочувствовал тому, что с ней сделала Стража. Девочка чуть расслабилась: наверное, Джоша обрадует их находка. Мертвый юноша казался бледным и очень-очень мертвым; на руках под наручниками плоть содрана до кости.

— Куда ты пялишься?

Розалин снова сжалась.

— Смотри, — сказала она. Кровь, вытекающая из раны от стрелы, казалась черной, ее истинный цвет неразличим в темноте.

— Он ведь чужестранец. — Джош повернулся к Пьетро. — Дай ей свой нож, а ты кончай трусить и отрежь ему руку.

Розалин знала, это проверка. Джош много раз говорил: она слишком глупа, чтобы жить своим умом. И ее брат скоро ему поверит.

— Я срежу наручник.

Она не прошла проверку. И Джош этого ожидал.

— Розалин…

Сейчас он приказывал ей отрезать кисть, как будто речь шла о разделке украденной свиной ноги. Удивительно, но он всего лишь с отвращением втянул воздух.

— Поторопись.

Она согнула руку трупа и схватила наручник. Твердое дерево, инкрустированное серебряной проволокой. Странно, но замок наручника не закрыт, а запаян. В конце концов она сломала пайку, размышляя, почему же мальчик этого не сделал. Может, у него не было ножа.

«Нужно уходить отсюда», — подумала она.

«Нужно уйти от Джоша».

Розалин замерзла, мокрые лохмотья облепили бедра и ягодицы. Ей было страшно. Мочевой пузырь переполнился, и, похоже, скоро она начнет кровить. Дай-то Бог.

— Почти готово.

— Давно пора.

Розалин, проталкивая лезвие снизу, отковыряла проволоку. Резкое движение, и она распорола себе палец до кости. Боль пришла сразу. Девочка отшатнулась, и кровь брызнула на лицо мертвого юноши.

— Ну что еще? — спросил Джош, когда услышал ее вздох.

Темные, с янтарными крапинками глаза открылись. Мертвый юноша внимательно смотрел прямо на нее. Розалин отшатнулась, ей показалось, что желудок сейчас выскочит наружу. Потом его глаза закрылись.

— Порезалась, — чуть слышно произнесла она.

— Отпихни его подальше.

— Кто-то идет, — ответила Розалин. — Пока нам везло. Давай уйдем побыстрее.

К счастью, Джош согласился.

Уличные дети. Их следовало пожалеть, но у Марии они вызывали только тревогу. Она тщательно прислушалась. Компания, о чем-то споря, удалялась в лабиринт переулков.

Впереди еще одна часовня. Плохо. Пять часовен за несколько минут означают, что в этом приходе опасно и патриарх хочет напомнить людям — Бог следит за ними. Наверное, подумала Мария, Бог был бы потрясен, хорошенько разглядев улицы Серениссимы. Начать хотя бы с обнаженного тела на ступенях у канала.

Еще одно убийство, которое предпочла не заметить Стража.

В Венеции редко душили. Венецианцы верили в проклятье, падающее на убийцу, если его плоть коснется плоти жертвы. А вот зарезать кого-нибудь — обычное дело. К чему рисковать, если известно, что кинжал не подпустит призрака? В проклятье верило так много людей, что зачастую жертву вначале избивали до полусмерти, а потом добивали кинжалом. Разумно, не так ли?

Мария, жена башмачника-кордована,[9] остановившись у статуи Мадонны, прошептала молитву за покойника. Когда она обернулась, обнаженный юноша стоял рядом с ней. Вода стекала с его тела в грязь.

Она просто не могла не завизжать.

Визг замер, когда он одной рукой закрыл ей рот, ухватил за плечо и, развернув, потащил к двери. Только что Мария стояла перед алтарем Богородицы, а в следующую секунду она и юноша, которого она сочла мертвым, смотрели на вход в какую-то таверну. Из двери выбрался пьяница, огляделся по сторонам и нырнул обратно.

Странный юноша не походил на монгола, не те глаза. Для мавра слишком бледен и точно не иудей, хотя Мария и не смогла бы сказать, почему она так решила. Если бы ей пришлось описывать незнакомца, она начала бы со славянских скул, как у пришельцев из Далмации, оседающих в городе. Юноша взял ее за подбородок и развернул лицом к свету часовни. Взгляд Марии встретился со взглядом его глаз в янтарную крапинку.

— Разве тебе не больно? — спросила она, прикоснувшись пальцем к ране на его руке. Неожиданно юноша обнял девушку, уткнулся лицом ей в плечо. Он убрал руку с ее груди в ту самую секунду, когда Мария заплакала.

— Не обижай меня.

— …обижай меня, — его голос эхом повторил ее мольбу.

Мария, у которой не было фамилии — у таких, как она, не бывает фамилий, — родилась пятнадцать с половиной лет назад. Сейчас она находилась в едва знакомом приходе, хотя ей уже давным-давно следовало вернуться домой. А в этом переулке слишком много часовен. Мария задумалась и наконец осознала, где она.

Канал Терра деи Ассасини.[10]

«Мне нужно сосредоточиться», — решила она.

Странный юноша вновь стоял перед ней. Она — замужняя женщина, уже стемнело, а он определенно чужеземец. Когда она попыталась обойти юношу, он напрягся. Мария вспомнила наготу юноши, быстроту его движений и то, как хмурился ее отец, прежде чем выйти из себя.

— Сейчас ты должен дать мне уйти.

Юноша отпустил Марию и смотрел, как она спешит прочь. Она сдерживалась, пока не решила, что уже в безопасности. Потом она громко разрыдалась, и юноша едва не пропустил звук чужих шагов. Кто-то преследовал Марию.

Люди, кравшиеся по переулкам, напоминали призраков — беспомощные, с ввалившимися глазами. Они следят и ждут. Но эта женщина, несомненно, жива, и Тико решил тоже последовать за ней.

— Капитан… сюда.

Молоденькая шлюха, потрясенная дерзкими словами, умолкла.

Родриго узнал мужчину, несмотря на его яркую маску. Судя по проститутке рядом и кувшину в руке, слуга Атило весело праздновал свою победу. Как и большинство венецианских мужчин, Родриго прибегал к услугам шлюх. Эта, по крайней мере, была стройной, полупьяной и приятно улыбалась.

— Якопо.

— Мой господин.

Якопо повернулся и произнес:

— Это капитан Родриго. Он начальник Доганы.

В ответном взгляде шлюхи явственно читалось: «Не говори чепухи». Потом она осознала, что ее клиент серьезен, и склонилась в глубоком поклоне, который выставил на обозрение большую часть груди и несколько улучшил настроение Родриго.

Рива дельи Скьявони лежала на южном берегу Венеции.

Сюда шли капитаны в поисках припасов и материалов для своих судов. Здесь располагались продуктовые лавки, торговцы канатами и тележки с бочонками дождевой воды из городских цистерн. Здесь продавали рабов, нанимали экипажи. И сюда же направлялись моряки в поисках шлюх. Неудивительно, что красавчик-слуга Атило праздновал победу во вчерашней регате на набережной Скьявони.

За минувшую ночь Якопо лишился не только дублета, подаренного ему Родриго, но и шляпы сэра Ричарда. Вместо них он обзавелся подбитым глазом и разукрашенным кинжалом, наверняка нарушающим законы о роскоши. И двумя шлюхами.

Вторая подошла, когда Родриго разглядывал кинжал. Оказалось, Якопо все-таки сохранил дублет. Он был накинут на плечи его подружки, защищая от холода ее обнаженную грудь.

— Мой господин, вы видели тот пожар на судне?

— Да, — ответил Родриго. — Видел.

— Говорят, шпионы мамлюков подожгли корабль с Кипра.

«Уже говорят?» Родриго угрюмо улыбнулся. Он приказал своим людям не трепать языком, но такие слухи ему вполне подходят.

— Зачем?

— Ну… — протянул Якопо. — Госпожа Джульетта выходит замуж за Кипр. — Локоть, на который он опирался, соскользнул, и Якопо едва не свалился на пол. — А Кипр, — с трудом продолжил он, — союзник Византии. А теперь и наш, конечно.

Византия и мамлюки враждовали, что вполне естественно для двух соседствующих империй. А Венеция, теоретически, союзник Византии. Для пьяного достаточно, чтобы придумать целый заговор.

— Почти верно. Но горело судно мамлюков, и я бы поставил на мавров.

Почему бы и нет? Мавры — еще один враг султана мамлюков.

— Я слышал…

— Поверь мне. Это лазутчики мавров.

Якопо уже открыл рот, желая возразить, но одна из шлюх ткнула его локтем под ребро. Он и вправду был сильно пьян.

— Я угощу вас.

— В другой раз…

— Вы идете спать?

Родриго кивнул.

— Тогда вам нужно помочь попасть в рай, верно?

Останавливать декламацию Якопо было уже поздно, а после первой фразы к нему присоединились обе шлюхи.

— Тот, кто хорошо пьет, крепко спит. Кто крепко спит, не замышляет зла. Кто не замышляет зла, не творит зла. Кто не творит зла, попадает в рай. Так выпей же…

— И рай будет твой, — закончил за них Родриго.

Из пятиминутного монолога Родриго узнал, что Якопо служит Атило уже восемь лет. Он хочет повышения. Он заслужил повышение. Иногда — только никому не говорите — он чувствует себя почти рабом. Народ Атило имел рабов. Само собой, капитан это знает.

«Как и все мы», — подумал Родриго. Половина людей, работающих снаружи на погрузке, связана договором с главарями словенских банд, набережная недаром звалась Скьявони. Крестьянам на материке указывали их господа. Неужели Якопо считает, что эти шлюхи работают сами по себе? Родриго отхлебнул из стакана и скривился от горечи.

Он уже уполовинил кувшин, когда понял, почему вино настолько паршивое.

Если бы его мысли не занимала вчерашняя катастрофа, он бы заметил, что мужчины приходят сюда не за выпивкой. Делить таверны — традиция Серениссимы. Публичные дома жили по более сложным правилам. Он, пребывая здесь, нарушал с полдюжины законов.

— Мне нужно идти…

— Вы послали мою подружку за сержантом.

Да, так и есть, вспомнил Родриго.

Якопо похлопал оставшуюся шлюху по колену. Она пожала плечами. Очевидно, его внимание немного значило.

«Что я здесь делаю?» Стоило вопросу промелькнуть в голове, как Родриго уже знал ответ. Он ведет себя подобно любому венецианскому дворянину, которого пригласил выпить победитель вчерашней гонки.

— Мой господин, кажется, вино вам не по вкусу.

— Так и есть, — спокойно ответил Родриго.

Когда Якопо вернулся, в руке он сжимал новую бутыль.

— Франкское, — пообещал он. — Лучшее из их погреба. Простите, мне следовало догадаться.

— О чем?

— Вино, которое мы пьем, не для желудка дворянина. Я не подумал.

— Оно же не твое, — устыдившись, ответил Родриго. — Вчерашние новости о госпоже Десдайо расстроили меня… — Он чокнулся с Якопо и понял: парень прав. Это вино намного лучше.

Когда Тико проснулся, его мочевой пузырь был полон, член встал, а яички болезненно набухли. Он помочился. Неужели его моча так сильно воняет?

Потом он осознал, что все запахи слишком сильны.

Дым от потушенных на ночь очагов. Ароматы пирогов и жаркого из общественных печей на каждой улице. В этом новом мире роскошь смешивалась с грязью. И люди, тысячи странно одетых людей, живущих своей недоступной для него жизнью.

Плоский горизонт редко проглядывал сквозь туман. Здесь всегда туман. Может, эти острова на краю мира. Или единственные острова в мире. А может, и нет никакого мира, кроме них.

Крыша склада, где он спал, протекала. Половину помещения занимал мусор, остальное пространство — дерево, сложенное для просушки. Боковой канал, на который некогда выходила пристань, обветшал и зарос. Мост в его устье, преграждающий вход, был старым, но полуразрушенный склад еще древнее.

Юноша провел в своем укрытии четыре ночи. Уличные беспорядки продолжались уже шестой день. Но в эту ночь впервые пошел снег, и Тико по крышам направился на юг. Его гнали голод и осознание: город принесет ему что-то более важное, нежели стрела в плечо.

Он научился использовать тени, его дыхание не касалось падающего снега. Мужчины, молодые и старые, не замечали его, как кинжал, занесенный над головой, или тишину в небе. С девушками, кошками и старухами сложнее, но ведь всем известно, они видят суть вещей.

Николетти воевали с Кастеллани.

Если корабелы гордились своей гильдией, то Николетти — своим приходом, Сан-Николо деи Мендиколи, самым трудным и упрямым в городе. Никто в точности не знал, с чего началась вражда, но порожденные ею уличные бои кипели уже четыре сотни лет. Герцоги не поощряли ее явно, но и не запрещали. Стоило подняться приходам с одного берега Каналассо, приходы другого тут же вставали, желая сокрушить их.

А в эту ночь для схватки нашелся повод.

«Красные» Кастеллани обвинили Николетти в убийстве Марии, жены башмачника-кордована. «Черные» Николетти обвинили своих врагов в попытке вытянуть плату за кровь, в которой они неповинны.

И вот в полночь, когда снег падал так густо, что бунтовщики были не в силах разглядеть другой берег канала, начиналось новое сражение. Традиция диктовала время. Она же требовала — перед началом лучшие бойцы должны встретиться на мосту. Они разбрасывали снег и подбрасывали монету, решая, чей удар будет первым.

Последний час перед полуночью люди готовились к схватке. Они искали мужество в спиртном и распаляли гнев разговорами о добродетелях Марии или, напротив, о бесстыдном требовании платы за кровь. В этот час Тико добрался до дымохода на крыше Фонтего деи Тедески, к северу от моста Риальто. Здесь компанию ему составили мертвый голубь и живая кошка. Благодаря голубю кошка сможет протянуть еще несколько дней.

Трубы, не меньше десятка, каждая в два человеческих роста, заканчивались каменными воронками, откуда истекало тепло. Тико притянул сюда шум, который он услышал еще в самую первую ночь в городе. Стук механического сердца.

Мерный шум повлек Тико к дальнему концу крыши Фонтего, потом на холодные плитки двумя этажами ниже, а затем в переулок. Замерзшая грязь, укрытая снегом, резала ноги. Стены отражали звук, и он стал еще громче. Тико, не раздумывая, распахнул дверь и переступил порог. В механической мастерской царил мрак, лишь в дальнем углу горела единственная свеча. Оттуда послышался какой-то вопрос.

Задавший его голос казался старым и горделивым. Он звучал так, будто вторжение чужака вовсе не беспокоит человека. Только потом Тико узнал, о чем его спрашивали, и сожалел о том, как получил это знание.

— Моя печатная машина.

Живот книгодела свидетельствовал о том, что мужчина хорошо питается и мало двигается. Его щеки отвисли, глаза водянистые и бледные. Волосы густые, но совсем седые.

— Единственная печатная машина во всей Серениссиме.

Тико молча смотрел на него.

— Ты не понимаешь?

Он не понимал. Уже выбежав из здания, он воссоздаст разговор из вспышек и осколков памяти. Но будет уже поздно.

— Его изобрели китайцы. А я переделал, и сейчас его приводит в движение вода, — мужчина указал на движущуюся ленту, уходящую в пол и вновь появляющуюся на расстоянии шага.

Лента вращала колесо, которое крутило шестерни, подающие листы бумаги под падающий пресс. Этот звук Тико и слышал с улицы.

— Будущее. Моя машина — шаг в будущее. С приливом мы можем отпечатать пятьдесят страниц Малой Азии, потом сменить пластину и к отливу отпечатать еще пятьдесят копий Китая.

В его голосе звучала гордость. Тико понял ее позже, когда старик уже не мог ничем гордиться. Мастер, увидев, что Тико изо всех сил пытается понять его слова, перешел с венецианского наречия на материковый итальянский, потом попробовал немецкий, греческий и латынь. Наконец он пожал плечами и вернулся к родному языку.

— Выгравирован франками, напечатан на китайском прессе, усовершенствован венецианцем. Основан на фактах, доставленных лучшими мореплавателями Португалии, Венеции и Мавритании. Надеюсь, мой первый атлас приобретет принц Алонцо.

На подставке рядом с прессом лежал титульный лист с ярким рисунком. Больше всего он походил на рыбу. Северный вход в канал был ее ртом, южный выход — жабрами.

— Сан-Поло, — произнес мужчина, указав на ее голову.

Каннареджио стало ее хребтом. Дорсодуро, Сан-Марко и Арзанале — животом. Остров Сан-Пьетро превратился в хвост.

Тико не сразу осознал, что смотрит на тот новый мир, в котором очутился. Сердце затопила надежда, и его лицо смягчилось.

— Бьорнвин?..

Водянистые глаза изучали Тико. Книгодел заставил его повторить название. Потом открыл последние страницы атласа. Их пересекало множество отпечатанных списков, походивших на тюремные решетки. Старик, держа палец на маленьких буковках, повел его вниз…

Тико помотал головой.

— Бьорнвин.

— Хорошо, хорошо… — старик вытащил еще одну книгу, совсем старую, обложка едва не расползлась под его пальцами. Просмотрел другой список, теперь рукописный. И третья книга ничем не смогла помочь. Ответ нашелся только в четвертой.

— Город в Винланде. Его сожгли сотни лет назад.

Старик прочитал запись, перечитал ее вновь и покачал головой.

— Здесь есть записи о найденных руинах, — он переложил несколько свитков и развернул один. — Сэр Джон Мандевиль пишет о встрече с купцом, который их видел. Это было пятьдесят лет назад. Город сожгли дотла.

Его слова ничего не значили для Тико.

— Бьорнвин.

Старик цыкнул зубом.

— С чего бы тебе так интересоваться… — Он остановился, разглядывая Тико, будто лишь сейчас заметил, как странно и чуждо тот выглядит. — Невозможно. Тебе должно быть… Сколько, восемнадцать? И плюс еще сотня.

В голосе старика впервые проявилось беспокойство.

— Купи себе еды, — настойчиво сказал он. — Найди какое-нибудь место, где можно укрыться от холода и выспаться.

Мастер порылся в кармане, нашел несколько мелких монет и вложил их в руку Тико. Старик отскочил, когда Тико швырнул его подарок на пол.

Одна из монет была серебряной.

Когда Тико сломал мэтру Томасу шею, воспоминания старика потоком хлынули в сознание юноши. Вместе с ними в его разум вошли язык и суть Венеции. Ее место на карте. И понимание.

Он увидел то, что сейчас произошло, с другой стороны. Глазами старика.

Снег, лежащий у фондаменто, напоминал мрамор, отполированный десятками ног, и обжигал босые ступни Тико.

Но юноша едва ли замечал холод.

Его разум заполняли воспоминания мэтра Томаса. Рука бессознательно сжимала нож, прихваченный во время бегства из печатной мастерской. И только случай привел юношу к месту уличной драки.

В ту январскую ночь Тико встретил трех женщин, навсегда изменивших его жизнь. Если, конечно, можно считать женщиной рыжую девчонку-стрегу…[11] А вот рабыню-нубийку — определенно. Как и пятнадцатилетнюю Джульетту ди Миллиони. Но эта, последняя, встреча была совсем короткой.

— Без клинков, — возмутился чей-то голос.

На Тико смотрела девушка. Черная, как безлунная ночь, заплетенные в косички волосы увешаны серебряными украшениями. Взгляд хищника. Одна рука на бедре, другая обхватила замерзшее дерево на краю канала. Из ссадины над глазом сочится кровь. Кивок в сторону ножа, который держит Тико, и серебро в волосах танцует с новыми силами.

— Чего уставился? — спросила она. — Никогда не видел нубийцев?

— Никогда.

Хотя даже малейшее касание серебра обжигало кожу Тико, он поднял руку и коснулся пальцем кровавой полоски у нее на лбу. Но когда он потянул палец ко рту, запястье сжала стальная хватка.

— Нет, — произнесла девушка.

Ее косички колыхались, как водоросли в канале, удерживая внимание Тико. В ноздри проник ее запах — смесь вина, чеснока и зловония. Несмотря на грязные ноги и оборванное по колено платье, она выглядела опасной и изысканной. Но в основном — опасной.

Сколько ей лет?

Видимо, достаточно, чтобы участвовать в уличной драке. Она забрала у него нож и швырнула в канал.

— Ты знаешь закон.

Да. Мэтр Томас хорошо знал законы, а сейчас воспоминания книгодела, переданные в миг смерти старика, принадлежали юноше. Хотя многие уже угасали. Когда Тико поднял взгляд, нубийка изучала его, ее глаза сверкали в свете звезд. Она приняла его за Кастеллани из-за украденной туники.

— Который из приходов твой?

Все и ни один. Он живет везде и нигде. Подальше от троп чужаков, Стражи или тех, кто охотится на него. Кажется, ей нужен другой ответ.

— Как тебя зовут? — спросил Тико.

— Амелия, — она ухмыльнулась, когда он сменил тему.

— А где ты живешь?

— Поблизости. Я камеристка. Ну, с тех пор, как госпожа Десдайо переехала.

Девушка не походила на камеристку. Хотя Тико знал о камеристках лишь благодаря осколкам чужой памяти.

— Госпожа?..

— Десдайо, моя хозяйка.

— Какая она?

Амелия глубоко вздохнула:

— Сладкая, чистый мед, да еще добавь ложку сахара. Я бы ее ненавидела, но это просто невозможно.

— Звучит ужасно.

— Должно бы, — ответила Амелия. — Но она вовсе не ужасна. Огромные глаза и большие сиськи. За нее я дам разрезать себя на куски. Вдобавок она ходячий кошелек. Хотя мужчин в ней привлекают не только деньги и тело…

— Она богата? — внезапно спросил Тико.

Амелия закатила глаза.

— А то. Она наследница старика Брибанцо. Шкатулки с драгоценностями, сундуки с монетами, бесконечные бархатные платья, рулоны шелка, картины… Мужчинам больше ничего и не нужно. Знаешь, что случается с девственностью? — вдруг спросила девушка.

— Она исчезает?

— Кто-нибудь крадет ее.

— Так было и с тобой?

— Дерьмо, — ответила она. — Дурацкий вопрос.

Амелия подняла глаза и улыбнулась. Позади Тико в арке пылал факел, и глаза девушки сияли в его свете. На шее пульсировала жилка.

— Ну, поцелуй меня.

Он сбежал. Ее оскорбительные выкрики преследовали Тико, пока он путался в лабиринте улочек, нырял в узкие проходы и выскакивал на широкие аллеи. За это время ночное небо сменило цвет с красного на привычный темно-синий, зарево вокруг домов исчезло, и тяжесть в желудке пошла на убыль.

У него хватило ума, чтобы понять: его гнев и его голод — суть одно и то же, разные способы описать тот кисловатый вкус во рту, когда нубийка запрокинула голову и подставила шею для поцелуя.

Статуи, фрески и мозаики.

Вдоль Каналассо выстроились величайшие дворцы города. Богатые здания, отделанные резьбой и маленькими квадратиками цветного стекла. Многие дворцы раскрашены. Резьба, статуи и картины не походили ни на что виденное им раньше. В обрывках его памяти дома всегда деревянные или земляные.

Стены большого зала сложены из двух слоев бревен, между которыми забита земля. На грубых балках — торфяная крыша. Зимой толстый слой снега помогал хранить тепло. А в Венеции снег совсем неубедительный, Тико едва узнал его.

Как его дом мог сгореть сотни лет назад? Он помнил Бьорнвин. Не идеально, конечно, нет, но в его памяти город был реальным и вовсе не древним.

А затем?..

Он помнил топор, врезающийся в доски судна. Мгновение слепоты, когда в его тюрьме вспыхнул свет. Тико даже не подозревал, как изменились его глаза. А пока он не бросился в воду из лодки, не осознавал, насколько быстро он теперь двигается. Ему казалось, все люди еле ковыляют по переулкам, не в силах разглядеть свой путь во тьме.

Наверное, с этими неуклюжими людьми что-то не так, думал он поначалу. Но сейчас, складывая воедино фрагменты своей памяти и воспоминания мэтра Томаса, Тико задумался, а человек ли он сам.

Тико погладил шею жеребца и соскользнул с его бронзовой спины на край балкона. В лицо дул ветер. Внизу кого-то ждал паланкин, носильщики ежились от холода. Где-то вдали Стража все еще обходила площадь, пока карманники и воры в масках и темных плащах крались вдоль колоннады.

В лагуне хлопали на ветру полусвернутые паруса. Пятеро мужчин, подплывших к площади на низкой и узкой гондоле, заметили стражников и повернули назад. Падающий снег приглушил слабый плеск воды.

Тико прислушался.

Он сконцентрировался и уловил звук, доносившийся откуда-то изнутри базилики. Девушка плакала, и запах ее рыданий притянул Тико. Он ринулся туда прежде, чем осознал свой порыв, надеясь, что сможет проникнуть внутрь.

В глубине балкона он обнаружил запертую дверь. Дверь была крепкой, с надежным замком. Тико, не раздумывая, просунул под нее пальцы и, сняв с петель, прислонил к стене. Потом вошел внутрь.

Каменные ступени перекрывала кованая решетка. Здесь замок и петли оказались лучше. Тогда Тико пошел по коридору, и он привел его к внутреннему балкону, высоко над полом базилики. Крыса замерла на полпути, дожидаясь, когда он пройдет мимо.

На балконе пахло пылью, сырым деревом и благовониями из кадила, висящего над затемненным нефом. Под ним скручивались узоры мозаики, имитировавшей персидский ковер.

С купола смотрели Христос, его мать и апостолы, чьи имена Тико силился вспомнить. Суровые лица, орлиные носы и несомненное сходство с давно умершими римскими императорами. И все они взирали вниз, на девушку, стоящую на коленях.

Тико понял почему.

Она изумительна: рыжеволосая, в огненно-красном платье. Дева Мария, у ног которой незнакомка преклонила колени, молчала, как и все каменные девы. Поза просительницы выражала страдание, ее рыдания поднимались к небесам. Безнадежность на лице девушки свидетельствовала о том, что она сомневается в помощи Марии. Беседа была тихой, настойчивой, но односторонней.

— Моя госпожа, прошу тебя, — молила она. — Если ты не…

Голубые глаза на прелестном лице смотрели в небеса. Тико не знал, что она там ищет, но увидел, как отчаявшаяся девушка достала из-под плаща кинжал. Она сжала рукоять, сложила пальцы на головке, будто кто-то учил ее, и наметила точку на груди.

Когда она опустила кинжал, у Тико замерло сердце.

Сердце снова забилось, когда девушка расстегнула золотую застежку плаща и дала ему сползти с плеч. Потом распахнула платье, обнажив белую рубашку. Развязала бант. Стянула с плеча одежду, обнажив грудь, и вновь взяла кинжал.

Тико не знал, смотреть ли ему на клинок или на девушку, когда она приставила кинжал к сердцу. Он наблюдал за ее колебаниями, следил, как она проткнула кожу и по груди потекла кровь.

— Боже милосердный, — прошептала она.

Чувства Тико вспыхнули, голод заглушило желание, весь мир сконцентрировался на одной только полуобнаженной девушке. В ночном нефе сиял яркий свет, приторно пахло ладаном. Где-то наверху пугающе громко падали капли талой воды. Один прыжок, и он ухватился за цепь. Кадило раскачивалось во все стороны, пока Тико не соскочил на пол.

Девушка заметила его, только когда он повис на цепи.

Какое-то шестое чувство… Она вскинула руку, прикрывая грудь, и уже собиралась крикнуть. Но не успела. Тико в мгновение ока подскочил к ней, схватил кинжал и отбросил в сторону.

— Нет, — прорычал он.

Он хотел… ее, но как?

Клыки болели, рот Тико заполняла сладость. Шея совершенной формы, покрытая веснушками, напрягшийся розовый сосок, маленькая, но уже созревшая грудь. От девушки пахло лепестками роз. Тот самый запах, который притянул его.

Не только нагота. Не только красота.

Сочетание роз и голубых глаз напомнило ему… Кого? Кого-то оно напоминало. Тико вздрогнул и провел пальцем по каплям крови. Палец замер, только когда достиг ее груди.

— Ты знаешь, кто я? — требовательно спросила она.

«Откуда ему знать?» Тико знал только вкус крови, слизанной с пальца. А еще — дрожь, вызванную ее вкусом. Кровь — вот чего он хочет с той самой минуты, когда оказался в этом странном городе.

— Ну? Знаешь?

Она выдернула руку — лицо сердечком и яростные глаза, которые смотрят прямо на него. Тико не удерживал ее. Пока он ошеломленно смотрел на девушку, она натянула рубашку и прикрыла грудь. На белой ткани, словно розы, расцвели кровавые пятна.

— Знаешь, что с тобой сделает мой дядя?

Нет, и его это не беспокоило. Он снова спустил рубашку и поймал ее руку прежде, чем она ударила его. Он хотел причинить ей боль и одновременно защитить ее. Раздеть и овладеть ею, кричащей, на холодном полу. И умереть, храня ее от зла. Один только взгляд на струйку ее крови опьянял Тико.

— Ты слышал меня?

— Как тебя зовут?

Она решила, что он шутит. Но он не шутил. Он хотел узнать ее имя. Хотел сильнее всего на свете.

— Я госпожа Джульетта ди Миллиони.

— Джульетта?

— Мой дядя сдерет с тебя кожу.

Снаружи охранники притоптывали от холода. Повозка, запряженная волами, кряхтела и скрипела по тающему снегу. Скоро наступит рассвет — Тико пора прятаться. Но он остался.

— Я видел, как с человека содрали кожу, — припомнил он.

Госпожа Джульетта яростно оскалилась.

— Тебя ожидает тоже самое. Он прибьет тебя гвоздями к двери. Или сварит в масле, — она смотрела на Тико. — Может, ты видел и это?

— Нет, — ответил он. — А долго ли варят?

Она зашипела.

— Откуда я знаю? Я не видела и как сдирают кожу. Я вообще нечасто выхожу из дворца. — Она замолчала на полуслове. — Какая нелепость. Не понимаю, почему я вообще говорю с тобой.

— Ты не можешь иначе.

— Это…

— Правда, — закончил Тико. Он позволил ей снова натянуть рубашку.

Кровь все еще сочилась из ранки. На алом бархате платья оставались темные пятна. Тико коснулся самого большого. Джульетта не пыталась помешать ему, но застыла, когда он провел пальцем по груди в поисках источника под ее рубашкой. Он дочиста облизал подушечку пальца. Потом снова коснулся пятна и удивился, обнаружив, что кровотечение уже остановилось.

Дверь позади него приоткрылась.

— Иди, — взмолилась Джульетта.

Он ушел, унося с собой запах роз, воспоминания о чертах ее лица и вкус ее крови.

Когда она подняла глаза, юноша уже исчез. Госпожа Джульетта, презирая себя, бросила взгляд на большую мраморную колонну. Там, где она встречалась с балконом, мелькнула тень. Но в базилике Сан-Марко горели только свечи и масляные лампы, и девушка не могла сказать, видела ли она движение или просто игру теней.

— Моя госпожа…

Родриго выглядел усталым. Внешний вид девушки явно обеспокоил капитана, и он отступил назад. Никто не ставил под сомнение его храбрость, поэтому Джульетта решила, что Родриго дает ей время привести в порядок одежду. Капитан молчал, пока она закутывалась в плащ и убирала кинжал в потайные ножны.

— Да? — спросила она.

— У меня для вас послание.

Госпожа Джульетта вздохнула.

— Ну? — равнодушно произнесла она. От такой грубости капитан напрягся. «Ну и плевать».

— Регент интересуется, где вы.

— Что ему ответила моя тетя?

— Госпожа моя, я не…

— Разумеется, знаете, — перебила Джульетта. — Во дворце всем все известно. Они просто притворяются несведущими. Это тюрьма.

Нет, дворец — не тюрьма. Это она узница.

Ребенком ее водили смотреть на беззубого и голого патриция, который ютился в холодной камере, покрытый собственной мочой и испражнениями. В молодости Николо Пасо возглавил восстание. Так называемая Вторая республика протянула три года. В день ее падения обезглавили сотню сенаторов. Пасо пощадили.

Его нынешний вид был наглядным уроком: такова судьба тех, кто бросает вызов династии Миллиони. Джульетте доводилось слышать, что деньги на восстание Пасо получил от византийского императора. Но то же самое говорили о германском императоре. Еще упоминали короля Венгрии и султана мамлюков… Похоже, никому не приходило в голову, что Пасо мог решиться на восстание самостоятельно. Эту мысль Джульетта держала при себе.

— Я видела камеру Пасо, — произнесла она вместо извинения.

Она не могла не грубить. Хотя, наверное, могла, но не знала, с чего начать и зачем…

— Тьфу! — Джульетта наконец отыскала пуговицу.

Все это время Родриго смотрел девушке в лицо и только сейчас обратил внимание на ее дрожащие руки и сражающиеся с пуговицами пальцы.

— Госпожа моя, — произнес он. — Условия у господина Пасо хорошие.

И прежде, чем она смогла возразить, добавил:

— Бывает намного хуже…

— Хуже этого?

— Намного хуже. Особняк Дукале — не тюрьма. В городе есть места, по сравнению с которыми камера господина Пасо — почти дворец.

— Мне бы следовало знать о них. Вдруг мне понадобится настоящая тюрьма.

— Да, моя госпожа.

— Тогда расскажите мне о самой худшей. — Джульетта ненавидела покровительственный тон.

Родриго обдумал просьбу, потом пожал плечами и ответил:

— Яма Черных крестоносцев. Каждый прилив ее заполняет вода. Чтобы вычерпать воду, нужен не один час. Заключенные работают посменно, иначе им не успеть до следующего прилива.

— А если они не успеют?

— Они утонут.

— Ну, — ответила она, застегивая последнюю пуговицу, — я бы скорее предпочла качать воду, чем разговаривать с вами.

Казалось, Родриго еле сдерживается, чтобы не отшлепать ее. Ну и прекрасно — ей часто хотелось самой отшлепать себя.

Джульетта подавила дрожь и приказала капитану сопроводить себя во дворец. Там она выяснила, что тетя Алекса и дядя уже легли спать, и вернулась в свои комнаты. Элеонора собиралась помочь ей раздеться, но Джульетта отослала фрейлину и сама избавилась от платья с пятнами крови. Потом стянула с себя белье и надела свежее. Окровавленная рубашка отправилась под матрац. Джульетта упала в постель и укрылась тяжелыми мехами. Ей снились снега и горящие деревянные дома.

На следующее утро она проснулась, помочилась в ночной горшок и оделась настолько быстро, насколько позволяли все ее завязки, пуговицы и медлительность госпожи Элеоноры.

— Элеонора.

— У меня пальцы замерзли.

Фрейлина возилась с лентами на рукаве платья, но вдруг замерла, так и не затянув ленту. Она оттянула рукав. Под ним на запястье Джульетты красовался синяк.

— Госпожа моя…

— Да?

— Он похож… — Элеонора колебалась.

— Ну? — сердито произнесла Джульетта. — На что он похож?

— На отпечатки пальцев.

Госпожа Джульетта ударила девушку.

Джульетта отослала фрейлину прочь и сама завязала ленты. Получилось слишком туго и криво. Она подумала, не стоит ли ей вызвать фрейлину и сообщить, что девушка уволена, причем навсегда. Но Джульетта не решилась затеять разговор. Вдобавок Элеонора наверняка не хочет ехать на Кипр и только обрадуется таким новостям.

Так что она промолчала и, отправившись в зал с картами, надолго углубилась в изучение фрески, изображающей Кипр. На фреске во всех направлениях спешили крошечные парусники. Художник изобразил ее будущий дом скалистым и бесплодным: несколько селений, еще меньше городов. Наблюдения обрадовали ее не больше, чем ссора с Элеонорой.

Это смешно и нелепо, будто она девица из песен трубадуров. Но Джульетта не могла избавиться от ощущения, что тот юноша в базилике одним прикосновением похитил часть ее души, а взамен оставил часть своей. И она так горька, что о ней невозможно забыть.

Тетя Алекса слишком занята, ее нельзя беспокоить.

В результате Джульетта провела остаток дня, с пугающей энергией практикуясь в игре на клавесине, пока стража у дверей не начала вздрагивать от каждого аккорда. Девушки заговорили друг с другом лишь на следующее утро и только через три дня окончательно помирились. О синяках больше никто не упоминал.

— Где моя тетя?

Родриго взглянул на встревоженное лицо госпожи Джульетты и уже собирался сказать, что не знает.

— Вы не знаете, верно?

— Да, госпожа моя.

— Идиот, — сердито бросила она. — Сегодня вечером все идиоты. Я знаю, она не с герцогом, потому что он в своей комнате.

Родриго не рискнул спросить, откуда она знает. Даже Джульетте требовалось разрешение для посещения Марко после заката.

— А вы спрашивали у регента? — поинтересовался он.

Джульетта развернулась на каблуках.

Очевидно, предложение оказалось неудачным.

— Госпожа моя, — сказал Родриго в спину уходящей девушки, — если я встречу герцогиню, следует ли мне упомянуть о вашем желании увидеть ее?

— Да, — бросила она на ходу. Не обернулась, не поблагодарила его.

Да и зачем? — подумал он. Она — Миллиони. Принадлежит к богатейшей семье Европы. А он?.. Бедный дворянин, который занимает одну комнату в десятикомнатном дворце, поскольку остальные девять еще холоднее, пустыннее и отвратительнее.

В полдень он встречался с ее дядей. Очень неприятная встреча. Что-то недоговаривали, что-то не произносили вслух. Принц Алонцо разрывался между яростью и беспокойством, практически такой же была и реакция посла мамлюков. Оба вели нервную перепалку. Родриго чувствовал бы себя намного лучше, да и спокойнее, если бы знал, о чем они умалчивают.

Посол мамлюков потребовал от Десяти расследовать обстоятельства пожара на судне своего хозяина. Он наотрез отказался считать происшествие несчастным случаем.

— Мамлюки не пьют вина, — сердито заявил он, когда герцогиня Алекса предположила: пьяный матрос мог перевернуть лампу и вызвать пожар. В тавернах вдоль набережной Скьявони можно отыскать достаточно пьяных мамлюков, арабов и мавров, чтобы счесть эти слова ложью. Но в целом они были правдой.

Посол твердо стоял на своем.

Султану не нравится, когда сжигают его суда. И тем более ему не понравится отказ Десяти провести расследование.

Герцогиня выразила надежду, что это не угроза. Посол с холодной гордостью ответил: нет, всего лишь предупреждение. Хотя он советует Венеции отнестись к предупреждению серьезно.

— Вам хорошо известно, — заявил Алонцо, — как я уважаю вашего повелителя.

— В прошлом султан был вашим другом.

Возможно, только Родриго услышал в словах мамлюка «но сейчас наша дружба закончена».

— Мне не хотелось бы разочароваться, — заметил принц Алонцо, — увидев, как отвергают мое предложение дружбы.

— Разочарования — часть нашей жизни.

Принц Алонцо изумленно уставился на посла:

— Обе страны много потеряют, если нам не удастся разрешить это затруднение.

— На все воля Божья, — ответил посол.

Принц Алонцо сумел взять себя в руки. Он еще раз заявил: пожар на судне мамлюков — несчастный случай. Капитан Родриго в этом уверен.

— Разумеется, — подтвердил Родриго.

Джульетта, спотыкаясь, выбралась из зала и услышала чьи-то шаги. Она пошла быстрее, но в животе плескалась вода, подол платья вонял мочой, а к горлу подступала тошнота. Девушка отказывалась верить, что тетя Алекса знает о случившемся. Но если так, тогда почему же тетя не желает ее видеть?

Ее внутренности готовы исторгнуть содержимое, не с одного конца, так с другого. Это всего лишь вопрос времени. И когда это произойдет, Джульетта хотела бы оказаться где угодно, но только не на холодных ступенях и не под взглядами чертей с гобеленов.

— Подождите, — позвал доктор Кроу.

Джульетта ускорила шаги.

Он догнал ее в конце лестницы, ведущей на террасу. Это было несложно: она уже стояла на коленях у выхода из зала деи Ченсои и извергала свой ужин. От доктора Кроу потребовалось только подойти поближе и подождать.

— У вас шок, — заметил он.

Джульетта медленно поднялась и изо всех сил отвесила ему пощечину.

— Ты ничего не видел, — доктор Кроу обратился к приближающемуся стражнику. Мужчина держал алебарду и кутался в толстый плащ, как и подобает человеку, чьи обязанности включают неторопливые прогулки по открытому с двух сторон коридору среди зимы.

— Чего, господин?

— Молодец. Сходи, принеси мне воды для питья.

Доставка воды не входит в его обязанности, собирался заявить стражник. И это правда, его дело — патрулировать террасы. Однако доктор Кроу однажды превратил своего врага в черного кота и утопил его. Вдобавок он присматривал за новым герцогом во время приступов безумия. О которых никто не должен знать…

— Госпожа.

Джульетта приняла чашку у стражника и медленно отпила воду. Спустя секунду она сообразила и кивнула мужчине, отпуская его. Стражник повернулся и пошел против ветра, его плащ развевался как саван. Во дворце слишком много тайн. Наверняка он и не такое видел.

— Госпожа, прожуйте это.

Она взглянула на липкую таблетку, предложенную доктором Кроу.

— Она успокоит ваш желудок и уравновесит ваши соки.

Алхимик уронил таблетку в ее ладонь и накрыл рукой:

— Вам нужно спать, завтра силы вернутся к вам.

— Я не могу. Пока не могу.

У мага были глаза старика, затуманенные и водянистые. Но Джульетте, как и раньше, показалось, что он может читать ее мысли. Знает, что она скажет, прежде чем прозвучат слова. Но если так, он должен понимать, в какой она ярости. В каком негодовании. И уж подавно должен знать, чего от нее хотят.

— Мне нужно поставить свечку матери.

— Утром, госпожа моя.

— Утром я не успею, — горько ответила она. — Я, сэр Ричард и госпожа Элеонора к полудню будем на борту и отплывем с приливом. Утром нас ожидают прощания. Официальный завтрак в зале. Мне нужно сказать моей…

Она боролась со слезами.

— Попрощаться с ней?

Госпожа Джульетта порывисто кивнула.

— Госпожа моя, еще не…

— Не смейте! — выкрикнула она. — Не смейте говорить, что я еще увижу Венецию. Что все делается ради общего блага. И то, что вы со мной…

Ее голос заглушили рыдания.

— А если это правда?

— Всеобщее благо? — выговорила сквозь слезы Джульетта.

— Нет. Вы покинете город, и вы вернетесь. И то и другое нелегко, но вернуться будет труднее… А сейчас задумайтесь о постели. Ваш дядя откажется предоставить вам стражников для ночной прогулки. Вы же знаете, они не двинутся с места без подписанного приказа.

— Я собираюсь не на прогулку, — возразила она. — Там всего сотня шагов. И стражники не его, а Марко.

— Однако вы все равно нуждаетесь в них.

— Нет, не нуждаюсь.

Алхимик уже открыл рот для возражений, но Джульетта продолжила:

— Я воспользуюсь проходом в часовню Девы.

Доктор Кроу казался потрясенным.

«Он не предполагал, что я знаю о проходе», — сообразила Джульетта. Очевидно, сам доктор знает о нем. А вот ей — не следовало.

— Дверь будет заперта.

— Вы сможете ее открыть.

— Госпожа моя…

— Или мне следует поведать всему Кипру, что вы режете трупы?

Джульетта не забыла, как алхимик лишил ее дара речи. Но если не считать того раза, сейчас девушка впервые видела его колдовство. Не принимать же за магию огонь, выпущенный из пальца? На такое способен любой фокусник на площади Сан-Марко.

Дверь находилась за гобеленом, в стене, примыкающей к базилике. Пока Джульетта следила за стражей, старый алхимик опустился на колени и потер руки. Потом приложил пальцы к пластине замка.

— Поторопитесь, — сердито прошептала она.

Послышался резкий щелчок, пружина освободила язычок, и он отошел назад. Доктор Кроу открыл дверь, прикоснулся к замку с противоположной стороны и что-то пробормотал.

— Захлопните ее, когда уйдете, — сказал он. — Замок запрется сам.

С этими словами он исчез. Шаркающие шаги, серый бархат и затхлый запах старика, которому некому стирать одежду.

Когда маленькая нищенка впервые кивнула Тико, он счел это случайностью, но второй кивок явно был намеренным. Она посмотрела на юношу из-под длинных волос, наклонила голову и пошла дальше.

Ночные улицы заполоняли люди, которые ловили чужие взгляды и отворачивались. Взглянуть мельком, чуть кивнуть. Тико вступил в клан тех, кто не хотел большего. Никто не пытался, никто не желал заговорить. Кивок говорил: я тебе не враг. Тико посмотрел на нее и понял — она не опасна. Она слишком слаба духом, она враг только самой себе.

Интересно только, почему девочка не считает врагом его.

Когда они встретились в третий раз, она улыбнулась. Еле заметной, хрупкой улыбкой. Нищенка хотела, чтобы он утешил, успокоил ее, хотя бы просто улыбнулся в ответ. Дни для него слишком яркие, свет опасен для глаз. Интересно, почему она тоже бродит по ночам. Этот город полон и в то же время пуст. Он принимает разные формы.

В городе живых за людными главными улицами тянулись другие, пустые. Толпы заполняли центр, но их не хватало на окраины. Однако там скрывался совсем другой город. Совершенно пустой. С такими же улицами и вымощенными кирпичом площадями, с такими же храмами и приземистыми башнями. Когда Тико вошел в него, все живое исчезло, а небо стало серебристым. Все в этом пустом городе вблизи казалось основательным и прочным, но стоило отдалиться, как оно истончалось, становилось полупрозрачным. Те, кто проходили по городу живых, на улицах пустого города казались тенями.

Есть ли здесь какой-то глубинный смысл, гадал Тико, или же мир просто устроен так, и никак иначе. Несколько дней за ним следовали мертвые дети, выкрикивая неслышные мольбы. А потом, в одну из ночей, они исчезли. Другое воспоминание относилось к нубийке с серебряными украшениями на кончиках косичек. Если только она не одна из призрачных детей. А сейчас исчезла и большая часть этих воспоминаний.

Нищенка на ночной улице выглядела совсем юной, в грязном платье, с голыми ногами, обмотанными тряпками. Вокруг лодыжек завязаны веревочки. Иногда Тико встречал ее одну, иногда — с сердитым мальчиком постарше. Изредка с ними вместе шел совсем маленький мальчик.

Она улыбалась, только когда была одна.

За время с новолуния до почти полной луны Тико научился входить в пустой город, прятаться в тенях и красть продукты, в которых нуждался. Все бы ничего, если бы он мог радоваться своим успехам.

Но еда на вкус не отличалось от пепла.

Юноша пил воду по привычке, ел, когда вспоминал о еде. Но его моча почернела, а кишечник не работал уже несколько дней. Тико должен умирать от истощения. Однако он просто голоден. Понять бы только, чего требует его желудок…

— Ты, — произнес Тико.

Она остановилась, повернулась к нему и улыбнулась.

— Ты меня знаешь? — спросил он. Улыбка сползла с грязного личика. Девочка, даже не осознавая этого, огляделась. Ищет, куда сбежать. Переулок позади рыбного рынка длинный и узкий, большая часть толпы идет им навстречу. Девочка попыталась сбросить его руку с плеча, но потом позволила затащить себя в дверной проем.

— Ну? Знаешь?

— Да… — должно быть, выражение его лица напугало девочку, поскольку она тут же начала отрицательно мотать головой. — Я хочу сказать, нет. Я приняла тебя за другого.

— Откуда ты меня знаешь?

Нищенка смотрела на него, обдумывая ответ. Потом все же сказала правду, скорее из страха. Она боялась Тико. Боялась того, что он может с ней сделать.

— Я вытащила тебя из канала.

Тико уставился на нее.

— Ты не помнишь? Я думала, ты умер. А потом ты открыл глаза и посмотрел прямо на меня… — она покраснела. Вряд ли кто-то, кроме него, мог заметить, как изменился цвет ее щек. Но рядом все равно никого не было.

— Ты вытащила меня из канала? В ту ночь, когда я…

Тико повернул ее лицо к лунному свету и посмотрел прямо в глаза. Девочка покраснела сильнее. От нее пахло соленой смесью страха и возбуждения. Когда он принюхался, она стала совсем пунцовой. Сейчас только его руки удерживали ее от бегства.

Под тонким халатом виднелись маленькие грудки. Короткий подол открывал больше, чем принято для девушки ее возраста. Тико попытался представить ее обнаженной. Или полуобнаженной — одна грудь открыта, и под ней видна струйка крови.

— Мне больно.

Нет. Если бы он хотел сделать ей больно, она сразу бы это почувствовала.

— Как тебя зовут?

Девочка колебалась. Поморщилась, когда его пальцы впились глубже.

— Розалин, — ответила она. — И прости за свой наручник… Джош его продал, — добавила она. — Я украла, но продал Джош. Извини.

— Какой наручник?

Она действительно его видела.

Тико смутно припомнил цепи. Его схватили во тьме и быстро сковали. Огонь, потом цепи.

— Наручники, которые ранят…

Розалин взяла его запястье и подняла к лунному свету. Вместо глубоких шрамов на руке была гладкая кожа. Тико увидел, насколько она потрясена, и вспомнил: там и вправду должны быть шрамы. Он уже почти согласился, но девочка вырвалась из его хватки и метнулась в толпу, опустив голову и не оглядываясь.

Тико позволил ей уйти.

Масло в лампе уже почти закончилось, когда Джульетта услышала шаги. Может, здесь и самое теплое место в базилике, но она уже замерзла и устала ждать. Пальцы совсем заледенели, и ей пришлось спрятать руки под мышками.

— Вам удалось поговорить с дядей Алонцо?

Она не ожидала, что миссия патриарха окажется успешной. Патриарх мог войти в Сан-Марко в любой момент, его неофициальный палаццо позади базилики делил небольшой сад с герцогским дворцом. Однако все это уступки Марко Поло, сделанные ради признания законности его семьи. Сан-Пьетро ди Кастелло, кафедральный собор Венеции и официальная резиденция патриарха, не зря находился на окраине города.

Обычно дядя Алонцо получал желаемое. Если, конечно, не возражала тетя Алекса. Но тогда бы она уже вмешалась. К такому выводу пришла Джульетта, пока грела руки и переминалась с ноги на ногу. Прежде чем прийти сюда, надо было хорошенько подумать.

Сейчас войдет Теодор и сообщит ей плохие новости. Однако в дверях появился не патриарх, а какая-то фигура, закутанная в плащ с капюшоном. На секунду Джульетте почудилось, что вернулся юноша с серебристыми волосами. Но он не такой высокий…

За первой фигурой появились другие.

«Волчьи братья», — с ужасом подумала она. Потом мужчина повернулся. Джульетта услышала, как рукоять кинжала зацепилась за дверной косяк, и поняла свою ошибку. Кригсхунды не носили оружия. По крайней мере, те, которые до сих пор возвращались к ней в ночных кошмарах. Когда мужчина вытащил кинжал, Джульетта, прося прощения у Господа, схватила алтарный крест.

Мужчина рассмеялся.

Девушка изо всех сил ударила его крестом. Мужчина закрылся рукой, на наруче появилась глубокая вмятина. Кинжал зазвенел по полу.

— Ну, посмейся еще, — сказала она.

Мужчина отступил, и Джульетта разглядела его лицо в свете лампы. Крючковатый нос, острая бородка и жестокая улыбка. Девушка вздрогнула.

— Вы сожгли наш корабль, — громко произнес мужчина. — Сейчас мы убьем тебя. Или ты пойдешь с нами…

Его спутник поднял арбалет.

— Я должна оставить крест, — ответила Джульетта.

Джульетта положила на место серебряный крест, взяла потир и поцеловала его, как будто совершала какой-то непонятный обряд. Потом поставила чашу обратно на сундук и незаметно вытащила из него обручальное кольцо.

— Ты уверен, что нам нужна именно она?

Вожак подтащил девушку поближе и повернул ее голову к свету. Она чуть не упала, но сильная рука удержала ее. Взгляд Джульетты притягивала золотая серьга в ухе мужчины.

— Да, — ответил он. — Это она.

— Ну? — ярость регента прорывалась даже сквозь дверь зала Скарлатти. Ее было слышно и в дальнем конце коридора. А поскольку коридор выходил на внутренний двор, его голос доносился до стражников, слуг на кухне и кота, крадущегося по заснеженным булыжникам двора.

Кот раздраженно зашипел. Стражники и слуги лучше чувствовали обстановку. Они ничего не слышали и ничего не видели.

— Ну так что? — сейчас Алонцо ревел чуть тише.

— Мой господин… Мы ищем.

— Ищите лучше.

Капитан Родриго вышел и, только затворив за собой дверь, рискнул выдохнуть. Могло быть и хуже. Он остался в живых, в чем сомневался, когда входил в зал. Принц приказал обыскивать корабли быстрее, словно от этого будет какой-то толк. Люди Родриго и так действуют на пределе возможностей.

В Сан-Николо и Кастелло Стража обшаривала приходы, в которых не появлялась уже полсотни лет. Притоны разбегались, детские бордели захлопывали двери, шулеры выбрасывали утяжеленные кости в каналы. Безумие продолжалось до тех пор, пока содержатели притонов и короли нищих не поняли: дело не в них.

Весь город, сверху донизу, знал: Стража что-то ищет. Но лишь немногие знали истинную цель поисков. Десять получили новые сведения о пропавшем стеклодуве, утверждали одни. Нет, где-то в городе спрятан философский камень, настаивали другие. Некий монах вызвал беспорядки, когда заявил — дело в докторе Кроу. Якобы тот потратил все сокровища города в попытках создать эликсир бессмертия. Более разумные люди считали, что Стража охотится на шпиона.

Многие интересовались, почему Стража ведет свою охоту именно здесь, в кварталах иноземцев — среди мамлюков, сельджуков, мавров и иудеев, среди тех, чьи женщины скрывали свои лица, а матери, сестры или дочери прятались за закрытыми дверями. Капитан Родриго знал ответ на этот вопрос, но хранил его в тайне, надеясь тем самым сохранить свою жизнь.

Известие о вражде Брибанцо и Атило отошло на задний план перед другими слухами. Мамлюки похитили госпожу Джульетту ди Миллиони, чтобы не допустить ее брака с королем Кипра, поскольку союз с Кипром откроет Венеции устье Нила. По мере того, как дни превращались в недели, вместо «похищена» стали говорить «похищена и, наверное, изнасилована», а потом — «похищена, изнасилована и, скорее всего, убита».

Посол Кипра попрощался.

Сэр Ричард Гленвил, полный сочувствия, но непреклонный, сел на свой корабль, поднял цвета своего короля и своего Ордена, прошел через отмели у входа в лагуну и исчез в Адриатике.

Его судно было единственным, которому разрешили отплыть.

Корабль, тайком ускользнувший из лагуны, преследовали, остановили и взяли на абордаж. Он действительно принадлежал мамлюкам, но госпожи Джульетты на борту не оказалось. Никто не сходил на берег в Венеции, клялась команда. Капитан умер под пытками, продолжая утверждать, что ничего не знает о похищении. Он был обычным контрабандистом.

Торговля в лагуне замерла впервые с тех пор, как пятьдесят лет назад Марко Жестокий уничтожил Мятежную Республику. Только чайки качались на волнах и бакланы ныряли за рыбой. Все остальное замерло. На материке скапливалось продовольствие. Никто не забирал ночные отходы. Горожане отправили депутацию, заявляя о потерянных доходах. Делегаты вернулись, возмущенные презрением, с которым принц Алонцо отнесся к их заботам.

Городские рыбачьи сети, известные не менее, чем Сан-Марко, сохли на козлах. Лодочки, обычно встречавшие рассвет в море, лежали на илистых берегах. Суда стояли на якоре. Те, кто хотел войти в лагуну, ожидали снаружи или искали другой порт. Баржам с солью запретили отплывать на материк. У причалов на материке стояли другие баржи. Их груз, вяленая рыба, солонина и сухофрукты, уже начинал портиться.

— Ты должен показаться, — сказала герцогиня Алекса регенту. — Пусть люди тебя увидят. Убеди их.

— Покажись сама.

— Я в трауре.

— Уже три года, — сердито ответил он. — Хватит прятаться в темных комнатах и отказываться появляться на публике. Возьми Марко и выйди с ним.

— Это невозможно, — сказала герцогиня. — Ты знаешь…

— Что его нельзя показывать людям?

— Алонцо…

— А разве нет? И, по правде говоря, уж не ты ли стоишь за этой историей?

— Какой?

— За похищением Джульетты.

— С чего бы мне ее похищать?

— Ответь мне.

— Если ты помнишь, — сквозь зубы промолвила Алекса, — ее брак с Янусом был моей идеей. Нам нужен Кипр, нужно защитить торговые пути. От них зависит наше благосостояние. А ты, кажется, в дружеских отношениях с послом султана. Не следует ли мне задать тот же вопрос?

— Поверь, ситуация уже изменилась…

Алонцо подошел к балкону и посмотрел сквозь резные ставни на толпу, собравшуюся на Моло, водной террасе дворца. Левее не меньшая толпа заполняла набережную Скьявони. Большинство из них — Арсеналотти.

— Венеции нужен герцог, который в состоянии управлять ею, — произнес Алонцо.

— Ты говоришь о себе?

— Ты не можешь занять трон.

— Потому что я женщина?

— И монголка. Ты знаешь, как они к этому относятся.

Сделка, которую Марко Поло заключил с Кублай-ханом ради товаров из Китая, принесла Венеции огромные доходы. Признательность богатеющих купцов укрепила трон Марко. Дож превратился в герцога, вместе с титулом пришла власть. А Совет из хозяина стал его слугой.

Кублай-хан извлек из соглашения две выгоды: торговое представительство — фонтего хана рядом с Риальто, и гарантии, что ко всем монголам Венеции будет применяться закон хана, независимо от места и тяжести преступления. Брак Марко III подсластил сделку для обеих сторон. Но Марко правил железной рукой в бархатной перчатке.

— Им нужен настоящий герцог, — сказал Алонцо.

— У них уже есть один.

— Люди видят его раз в год, после того как его с трудом успокаивают. Набелят, как шлюху, дадут опиума, и он дергает руками, как сломанная марионетка.

— Мой сын никогда не отречется от престола.

— Хочешь сказать, — бросил Алонцо, — ты никогда не позволишь ему отречься.

Регента приводило в бешенство отсутствие племянницы, а вовсе не само похищение. Все его планы, его прекрасные замыслы просто испарились. Он бы не стал возражать, если бы эту маленькую сучку похитили с какой-то пользой…

Джульетта повернулась на кровати, сдернула с себя одеяло и встала. Маленькая комната закружилась перед глазами, и девушка села обратно. Желудок сводило от голода, потому она и проснулась. Сегодня она должна заставить себя поесть.

В камине уже горел огонь, на подставке стояла большая миска с теплой водой для умывания. Миска поменьше, для мытья рук, будет ждать ее на столе с завтраком. Еще одну поставят к обеду. Не таким она представляла себе плен.

В первый день девушка отказалась от помощи при одевании.

Но пожилая женщина в дверях выглядела такой несчастной, что вчера Джульетта смягчилась и позволила ей немножко помочь. Конечно, у Джульетты по-прежнему всего одно платье. Уже потрепанное, хотя все же чище, чем в ту ночь в базилике. Сейчас на платье не было ее крови.

Кровь на платье… Она вспомнила, как странный седой юноша спрыгнул с потолка базилики и застал ее полуголой. Возможно, подумала Джульетта, он позволил бы ей убить себя, если бы знал о планах дяди Алонцо.

Джульетта яростно потерла глаза. Только бы не заплакать.

Этот зал в особняке Дукале назван очень удачно. То, что сотворили над ней в зале делла Тортура, иначе как пыткой и не назовешь. При одной только мысли о силой раздвинутых коленях ее охватило чувство беспомощности.

Она боялась думать и в то же время не могла избавиться от воспоминаний. И всякий раз, вспоминая, чувствовала тошноту. Магия доктора Кроу работала: Джульетта не могла говорить о той ужасной сцене даже сама с собой.

По крайней мере, вслух.

Но это не имело никакого значения: старуха, которая ухаживала за Джульеттой, была глуха и нема. Ее муж — тоже. Сложно сказать, сколько им лет. Джульетта считала старыми всех людей старше ее самой.

Старуха бережно отерла слезы Джульетты, умыла ей лицо влажной тканью и помогла одеться, завязывая ленты трясущимися руками. Пуговицы Джульетта застегнула сама. Иначе еда совсем остынет.

Сегодня на завтрак был свежий хлеб, сыр, сушеное яблоко, кусок пирога с цукатами и горячее вино с мускатом, чтобы отогнать прохладу. Вино сильно разбавлено водой. Для пожилой пары она, очевидно, еще ребенок. Яблоко уже очищено, пирог порезан. Ножа сегодня нет.

— Я хочу прогуляться, — заявила Джульетта.

Мужчина посмотрел на женщину: все решения принимала она. Старуха задумчиво склонила голову.

Джульетта подошла ближе, встала перед ней и сказала: «Пожалуйста».

Они оба читали по губам, а значит, понимали по-итальянски. Наверное, раньше они говорили или слышали, а может, и то и другое. Интересно, кто же они? Она — пленница, тут нет никаких сомнений.

Пленница в теплой, богато украшенной тюрьме посреди…

На этом знания госпожи Джульетты заканчивались. Очевидно, она в каком-то месте. Однако она не выходила на улицу, ставни заперты, а в слуховое окно видны лишь облака. Как она может сбежать, если даже не знает откуда?

— Пожалуйста, — попросила она. — Позвольте мне погулять.

Вдруг «пожалуйста» поможет?

Должно быть, они знали: это не то слово, которым легко бросается принцесса Миллиони. Старик обменялся взглядом со старухой. Женщина кивнула, и старик принес плащ из белоснежного меха. Плащ озадачил Джульетту еще больше. Такая редкая вещь стоит целое состояние.

Ее тюрьма состояла только из спальни и маленькой комнаты, где они ели. Но сейчас женщина достала из кармана ключ, взглянула на старика, ища поддержки, и открыла выход во внешний мир.

Небольшой зал был заставлен мебелью, и Джульетте пришлось протискиваться боком между деревянным стулом и сундуком. Мужчина снял с гвоздя тяжелый ключ, отпер входную дверь и отступил назад.

Ее держали в небольшом храме.

Деревянный храм посреди сада, окруженного стеной. Пятна снега, голые ветви. Часть деревьев сильно запущена, остальные кажутся засохшими. Ни одного знакомого Джульетте. Стена, окружавшая это запустение, была выше ее роста. Намного выше.

— Где я?

Старик посмотрел на нее.

— Скажите мне. — Поскольку старик нем, Джульетта не знала, какого ответа она ждет. Потом заметила его взгляд, брошенный на стойку ворот.

Видимо, это и есть ответ. Со стойки, утопающей в снегу, свисали пучки травы. Серебро на стойке почернело, и Джульетта предположила, что они висят там уже давно. Небо казалось знакомым, воздух, как и положено, пах солью.

— Я еще в Венеции?

Когда старик отвернулся, она зашла к нему с другой стороны. Мужчина вздохнул. Прямой вопрос будет лучше, решила Джульетта.

— Я в Венеции, верно?

Он покачал головой, потом кивнул.

— И что это должно значить? — спросила она.

Старик улыбнулся. Улыбка была доброй, но такой же бессмысленной, как и противоречащие друг другу отрицание и согласие. Тогда она направилась к стене, слыша, как он торопится, пытаясь не отстать. Всего одна дверца, и, само собой, заперта.

— Открой ее.

Старик покачал головой.

— Пожалуйста, — попросила Джульетта. — Я только выгляну туда.

Она не сможет сбежать, если не будет точно знать, где находится. Поэтому ей просто необходимо, чтобы он отпер дверцу. Но старик вновь покачал головой. Госпожа Джульетта быстро поняла, он будет качать головой на все ее просьбы. И не важно, станет ли она умолять, визжать или приказывать, как принцесса Миллиони. Он просто не готов отпереть ворота.

— Кто-то приказал тебе не отпирать?

Он кивнул.

— Кто приказал? — потребовала она.

Похоже, он одинаково хорошо тряс головой при каждом произнесенном имени. И ей никак не узнать, называет она неверные имена или он просто не собирается отвечать. День близился к концу, а девушку не оставляло чувство, будто она поймана в волшебной сказке. После ужина Джульетта решила: ей нужна еще одна прогулка.

— Пожалуйста, — сказала она.

Старик посмотрел на женщину, та покачала головой.

— Тогда я смогу поспать подольше, — упорствовала Джульетта. — Вы же хотите, чтобы я хорошо спала?

Старуха вздохнула, мужчина улыбнулся.

Он снял со стены ключ, а женщина принесла плащ. Они укутали Джульетту, и старик отпер дверь в темноту.

А вместе с темнотой в дом вошел демон.

Когда регент в сумерках вышел на улицы, желая показаться людям, у него было отвратительное настроение. Родриго вновь начал опасаться за свое будущее. Принц Алонцо винил капитана в промедлении с поисками Джульетты. Если бы Родриго хорошо выполнил свою работу, судно мамлюков не ускользнуло бы из порта. Несколько дней потеряно впустую. Серьезные поиски Джульетты могли бы начаться раньше. Как эти упреки могли прозвучать, при том что стража уже перевернула бедные приходы города сверху донизу, оставалось для Родриго загадкой.

Настроение в тавернах было угрожающим. Кастеллани помогли мамлюкам похитить госпожу Джульетту, заявляли Николетти. Они скорее полягут до последнего человека, чем позволят подонкам Николетти обвинить себя в измене, объявили Кастеллани.

В устьях каналов натягивали цепи, отгораживая один приход от другого. Возводили баррикады. Из мостовых выковыривали кирпичи — уличные банды запасались боеприпасами.

— Итак, — произнес регент. — Как вы предлагаете справиться со сложившейся ситуацией?

— Мой господин, вызовите Стражу.

— Родриго, скоро начнутся бунты. Ты считаешь, Стражи достаточно? — Алонцо, насупившись, смотрел на него. — Капитан, я задал вопрос. Думаешь ли ты, что Стражи будет достаточно?

— Нет, господин.

— Стража плюс твои люди?

В Догане немного людей. Но они хорошо вооружены, дисциплинированы, а городская беднота их побаивается. Хороший хребет, но даже если нарастить на нем мышцы Стражи, он все равно может сломаться. И вряд ли регент согласится оставить особняк Дукале без охраны.

— Можно позвать наемников, мой господин.

— Они дорого берут, Родриго. И поиски стоящих вояк займут слишком много времени.

— Господин, так что же нам следует делать?

Хороший вопрос. Алонцо выпрямился и расправил плечи, будто стоял на поле боя, глядя на вражеские ряды.

— Мы продемонстрируем крайнюю жестокость.

— Но, мой господин?..

У венецианских приходов была долгая память. А память бередила открытые раны этого города во вполне венецианском духе. Деньги могли бы купить симпатию горожан: и ненависть Кастеллани к Николетти, и ненависть Николетти ко всем остальным, и бедные приходы, державшие друг друга за горло. Но акт жестокости со стороны Миллиони запомнят все. Не один патриций умер за грехи своих предшественников.

— Дурак, не приходам.

Отец, дед, брат и сестра Алонцо пали от кинжала. Обе Республики начались с убийств и закончились ими. Как шутили в Риме, в Венеции больше убийц, чем каналов. Регент не имел ни малейшего желания вдохновить город на Третью республику. Наметившееся было хорошее настроение бесследно исчезло.

— Вы обыскивали фонтего деи Мамлюк?

— Вчера, мой господин.

— Мы обыщем его снова. Прямо сейчас.

Родриго поклонился. К чему повторять, что они тщательно проделали свою работу. Если принц Алонцо хочет заново обыскать склады мамлюков, это его дело.

Неподалеку от ла Вольта, на левом берегу Большого канала, опасно углубившись на территорию Николетти, они встретили вооруженную группу Кастеллани, смешавшихся с Арсеналотти.

— Вы, — приказал принц Алонцо. — Со мной.

Когда люди узнали этого широкогрудого человека в кирасе, толпа притихла. Некоторые с мечами, большинство с кинжалами, у одного — тесло корабельного плотника. Навстречу вышла группа Николетти, но никто не думал о драке. Присутствие регента ошеломило черные шапки, заставило заключить угрюмое перемирие.

В толпе нарастало возбуждение. Никто не знал, чего ждать. Но все чувствовали — сейчас что-то произойдет. Родриго начал догадываться: Алонцо собирался не просто обыскать фонтего мамлюков. Его подозрения подтвердились, когда толпа остановилась перед зданием.

— Ломайте дверь, — приказал регент.

Половина черношапочников Николетти бросилась к причалу фонтего: никто не должен ускользнуть по малым каналам. Арсеналотти в красных шапках развернулись веером рядом с регентом. Если регент хотел быть замеченным, у него получилось. Когда к двери двинулся каменщик с кувалдой, улицы начали заполняться зрителями.

— Мой господин, не следует ли нам назваться?

— Если люди султана не хотят вести себя по-дружески, то и я им не друг. Родриго, если бы они хотели поприветствовать меня, — заявил регент, — они бы уже открывали дверь.

«Только если хотели бы умереть», — подумал Родриго.

Купцы-мамлюки, вероятно, надеялись остаться в стороне, пока волнение в городе не уляжется. Вчера у них хватило мужества открыть двери Родриго и его людям. Но они знали Родриго и имели дела с Доганой. Прибытие принца Алонцо с толпой означало только одно.

Госпожу Джульетту не нашли.

Сейчас толпа жаждала мести. Сам Родриго сомневался в вине мамлюков. Султан способен на жестокость — в конце концов, он задушил старшего и младшего братьев, — но все знают, он блестящий стратег. Ему было бы стыдно за такую неумелую интригу. Что он приобретет, превратив Венецию в своего врага?

Фондак султана, как мамлюки называли фонтего, был обширен. Здание с трех сторон обхватывало центральный двор, четвертая сторона открывалась на Большой канал. Там, на маленькой набережной, мамлюки разгружали баржи с товарами. Часть толпы, вероятно Николетти, уже готовила люггеры. Люди заявляли, что люггеры не позволят баржам сбежать, хотя, скорее всего, на них собирались вывозить награбленное.

Фасад фонтего облегчали бесконечные округлые арки, облицованные истрийским камнем. Обычно в Венеции для уменьшения веса здания использовали колоннады. Иначе деревянные сваи фундамента просто тонули в грязи и иле.

Мастера ревностно хранили тайны своего дела, поэтому патриции и горожане, рискнувшие пренебречь советами гильдии каменщиков, быстро становились владельцами груды дорогих руин. И вот сейчас к окованным железом дверям фонтего подошел крупный человек в кожаном фартуке каменщика и поднял молот.

Принц Алонцо кивнул Родриго, тот, в свою очередь, кивнул сержанту. Кожа и костяные пластины панциря Темучина скрывали недолеченное плечо. Судя по бисеринкам пота на лбу, каждое движение причиняло ему боль.

— Давай! — приказал Темучин.

Каменщик сплюнул, давая понять, что он думает о приказах каких-то полумонголов, а потом ударил молотом в каменную арку, примерно в трех четвертях высоты от земли.

— Бей в дверь! — зарычал Темучин.

— Нет, — тихо ответил Родриго, — он знает свое дело.

После третьего удара камень треснул.

Каменщик ударил снова, и блок развалился. Из обломков показался железный штырь. Он выглядел почти новым, будто его установили только вчера. Удар молота загнал штырь внутрь, расщепляя дверь.

— Стрелы готовь!

По приказу Темучина восемь стражников Доганы взвели арбалеты, уложили болты и без лишних слов разошлись по сторонам, обеспечивая прикрытие.

— Сейчас, — заметил Родриго, — он сломает замок.

Каменщик, будто услышав эти слова, ударил молотом в пластину замка. Зазвенел металл, дверь вздрогнула. Второй удар вмял пластину, изнутри донесся чей-то крик.

— Раньше нужно было открывать! — бросил Алонцо.

Толпа вокруг закивала, как будто принцу требовалось их согласие. В голосе Алонцо звучали азарт, ярость и возмущение пропажей племянницы. Но взгляд его был ледяным. Когда принц посмотрел на капитана, тот отвел глаза.

— Будьте наготове, — прошипел Родриго.

В следующую секунду его приказ передал сержант, в основном упирая на то, что он сделает со стражниками, если те не справятся. Каменщик ударил молотом в последний раз, и замок не выдержал. Еще мгновение дверь держалась на оставшейся петле, а затем рухнула на землю.

Первая стрела, вылетевшая из здания, ударила в каменщика.

«Я бы сделал то же самое», — подумал Родриго.

Каменщик выронил молот и неуверенно потрогал стрелу, будто не решаясь вытащить ее из горла. Мамлюки умрут. А теперь у них есть шанс умереть быстро. По крайней мере, Родриго надеялся на это. После осады Луки он видел, как разъяренные солдаты убивают медленно. Но тогда он был среди толпы и луканцы ничего для него не значили.

— Захватите здание! — приказал Алонцо.

Собравшуюся толпу не требовалось упрашивать. Они сгрудились позади регента, готовясь броситься в арку. Темучин поймал кивок капитана и пропустил их. Троица, которая первой добралась до арки, вывалилась обратно со стрелами в груди.

Похоже, о них позаботился один лучник.

Луки мамлюков вполовину короче английских, их изготавливали из прочного дерева и рога. Стрелы летели далеко, а зазубренные наконечники оставляли ужасные раны.

— Старший, хочешь, я разберусь с их лучником?

Родриго покачал головой. Пусть с этим справится толпа. Люди вновь рванулись вперед, но дело было не в храбрости. Задние напирали с такой силой, что у тех, кто шел впереди, не оставалось иного выбора.

— Мы охраняем регента.

Темучин кивнул.

Принц Алонцо вряд ли подвергался большой опасности. Грудь прикрывала кираса, горло — латный обод, голову — шлем с гребнем. На предплечьях — тяжелые наручи. На одном боку висит меч, на другом — кинжал. Бородка и доспехи делали принца похожим на кондотьера.

Наверняка намеренно.

Приземистый мужчина схватил рыбачью острогу, взвесил ее в руке и метнул с привычным умением старого солдата. Импровизированное копье пронеслось над головами и нашло свою цель.

Темучин одобрительно крякнул.

— Теперь войдем мы!

Регент уже передвинул перевязь и высвободил кинжал, так что сержант не ошибся.

— Пропустите меня, — прорычал Алонцо.

Один из Кастеллани толкался, пока не обернулся и не узнал принца. Регент схватил красную повязку мужчины и повязал на руку, ухмыляясь оторопевшему человеку и реву толпы. «Я один из вас», — говорил его жест.

Разумеется, если забыть о дворце. И богатствах Миллиони. И слепоте закона, когда соперники регента внезапно исчезали.

— Старший…

— Ничего, — ответил Родриго.

Им преградил путь купец в полосатом халате.

За его спиной стояло полдюжины солдат-мамлюков. Ровно столько, сколько имел право держать их фонтего для защиты от воров. Шесть для чужеземного фонтего. Одиннадцать для венецианского. Тринадцать — для патриция. Закон был ясен и неукоснительно соблюдался.

— Собираешься выстрелить и в меня? — спросил Алонцо.

— Господин мой… — Купец поклонился, но тут же счел приветствие недостаточно уважительным и исправился: — Ваше высочество.

Глаза регента полыхнули пугающей страстью. На секунду Родриго подумал, что этими словами мамлюк купил себе жизнь, а может, и свободу. Но его следующая фраза оказалась ошибкой:

— Возможно, ваша племянница просто сбежала?

По мере того как люди пересказывали друг другу его слова, в толпе зарождался гневный рев. Джульетта была принцессой Миллиони и собиралась стать королевой. Неужели мамлюки так глупы? Или это вовсе не глупость?

Регент, сочтя слова личным оскорблением, выхватил меч и шагнул вперед. Купец взмолился о пощаде, но Алонцо с размаху нанес удар.

— Давай! — приказал Темучин, и его солдаты принялись резать мамлюков, пока те еще не опомнились. Родриго, взглянув наверх, увидел на балконе двух мальчишек, тянущих денежный сундук. Сейчас они столкнут сундук с балюстрады.

— Господин…

Родриго бросился вперед и с такой силой толкнул регента плечом, что тот пошатнулся и выронил окровавленный меч. Сзади послышался глухой удар, в стороны полетели куски булыжника. Сундук упал в точности туда, где секунду назад стоял Алонцо. Вся толпа, как один, бросилась на раскатывающиеся монеты, набивая карманы серебряными дирхамами. Сундук с деньгами был самым тяжелым предметом, который удалось найти мальчишкам.

— Ты спас мне жизнь, — произнес Алонцо.

Возможно, Родриго только почудилось, что в голосе принца звучит удивление. Но в следующую минуту кондотьерская бородка оказалась совсем близко, а плечи капитана стиснули крепкие руки.

— Назови награду, — потребовал Алонцо.

— Мой господин, госпожа Джульетта… То судно мамлюков…

— Ради Бога, дружище, забудь о нем. — Они с регентом говорили о разных кораблях. — Твой особняк разваливается, верно?

— В нем нет ни одной сухой комнаты.

— Тогда решено. Две тысячи дукатов. Скажешь казначеям, я приказал выдать эту сумму. У тебя есть титул?

— Армигер,[14] мой господин.

— Я сделаю тебя бароном. Разумеется, после одобрения Марко.

Толпа подбирала дирхамы, мальчишки-мамлюки замерли на балконе, слишком испуганные, чтобы бежать. А Родриго низко поклонился. Так низко, чтобы принц Алонцо не видел его лица.

Родриго поднимался по ступенькам следом за регентом и просчитывал последствия случайного выбора стороны во вражде Алексы и Алонцо. Теперь у него хватит денег на ремонт крыши. И еще титул. Первое заметно улучшит его шансы на удачную женитьбу. А вместе со вторым шансы превратятся в реальность. Хотя Десдайо все равно для него недоступна. Родриго не планировал примкнуть к той или иной стороне. Но герцогиня вряд ли поверит в случайность.

— В тебе кровь мамлюков?

Тико отрицательно покачал головой.

— Говорил же вам, — гордо заявил Пьетро. Он отбросил с лица черные волосы, еще сильнее размазав по физиономии грязь.

— Они убивают мамлюков, — пояснил он. — Розалин думала…

Мальчик говорил, не прекращая озираться по сторонам.

— Ну, Стража-то тебя ищет. И еще черная девушка с косичками. Вот Розалин и подумала, ты, наверно, мамлюк…

— А если нет, — сказала Розалин, — тогда он должен быть рабом.

— Так и есть, — кивнул Джош. — А твой хозяин такой важный, что обратился к Страже… Но он же не из Десяти? — вдруг забеспокоился мальчик.

Розалин вскочила на ноги.

Тико остановил ее, и девочка оскалила зубы. За ее спиной Пьетро подобрал обломок кирпича:

— Ты делаешь больно моей сестре…

— Я не стану, — Тико положил руку на голову Розалин. Джош помрачнел и прищурился.

— Я об этом, — сказал Пьетро.

Тико кивнул, но его рука лежала на прежнем месте.

«Я могу, — сказал он себе. — Если у меня получилось случайно, то получится и намеренно». Он дал вопросу ручейком протечь по всему телу и просочиться сквозь пальцы в ее мысли. Черная девушка, о которой говорила Розалин, та самая нубийка. Стражи выглядели как обычные головорезы.

— Колдовство, — выдохнула Розалин, отступая на шаг.

Пьетро поднял кирпич, Джош потянулся к кинжалу на поясе.

Возможно, Тико пришлось бы драться с ними, возможно — убить одного, но их остановила луна. Она вышла из-за тучи, и на полуразрушенный склад пролился мягкий свет. Он озарил лицо Тико, и Розалин, почти неосознанно, встала между Тико и Джошем.

— Подождите.

Они остались стоять: Пьетро со своим кирпичом, оскалившийся Джош и сам Тико. Розалин смотрела в его мрачные глаза.

— Ты раб? — требовательно спросила она. — Поэтому за тобой охотятся?

— Я был рабом, — признался он. — Но не здесь.

— А твоя мать, конечно, была принцессой? — злобно выплюнул Джош. — А твоего отца пленили в бою? И уж, конечно, твой дед жил во дворце. — Он насмешливо закатил глаза. — Еще ни разу не встречал беглого раба, который не называл себя принцем.

Тико задумался, со многими ли рабами говорил Джош. И сколько же беглых рабов в Венеции? Десятки, сотни или еще больше? И что случалось, когда их ловили?

— Так ты был принцем?

— Розалин… — раздраженно протянул Джош.

— Я просто спрашиваю. У тебя был дворец? И твоя мать принцесса?

— Моя мать-рабыня умерла, когда я родился. Не знаю, была ли она когда-то принцессой. Женщина, которая вырастила меня, называла ее госпожой…

Розалин склонила голову набок:

— Может, это правда. Иначе он стал бы рассказывать про огромный дворец.

— Или он просто лукавит, — отрезал Джош. — На вид умный. Может, он иудей. У него странные волосы.

— Иудеи не рабы.

— А зря, — сплюнул Джош.

Розалин покраснела, прикусила губу и обхватила себя руками. Этот жест приподнял ее маленькую грудь. Джош ухмыльнулся. Что-то странное было в отношениях детей. Холодный ночной ветерок донес до Тико запахи, и он хотел найти их источник, даже если Розалин решит сбежать.

— Ты голоден? — спросила она.

Тико покачал головой.

— Розалин.

— Чего? — девушка опасливо посмотрела на…

«Кого? — подумал Тико. — Любовника? Брата?»

Одиночки, которых свел вместе случай? Он присмотрелся внимательнее. Наверное, брат и сестра. Определенное сходство есть. Или все дело в голодных взглядах и грязи?

Розалин, как будто подслушав его мысли, сказала:

— Джош — мой вожак. Пьетро — мой брат. Мы идем в Сан-Микеле. Можешь тоже пойти.

— Это остров, — добавил Пьетро.

— Он знает…

— Откуда? — спросил Джош. — Он чужак. Он ничего не знает. И я говорю, мы оставим его здесь.

Тико мог сказать, что ему больно пересекать текущую воду, даже по мосту. Но он не хотел делиться знанием и просто смотрел им вслед. Розалин обернулась, Джош зарычал на нее.

Разграбление фондака султана продолжалось до рассвета. Речь идет об обычной междоусобице, мог бы подумать чужестранец. Но пространство внутри стен принадлежало мамлюкам. Другая страна, как Франция или Византия. Только грабить легче и добычу тащить ближе.

Крики подсказывали, что Тико уже совсем близко.

Он заметил молнию и прислушался, ожидая громового раската. Грома не было, в небе висела луна, и Тико неожиданно задумался.

Из его жизни исчез голод.

Венецианцы чавкали украденными гранатами и удовлетворенно облизывались. Нищие отпихивали друг друга от сушеных фиг, будто скряги над грудой золота. Собаки дрались за печенье, надкушенное мародерами и выброшенное из-за непривычного вкуса. И это зрелище подсказало Тико, чего же он лишился.

Он больше не чувствовал вкуса. Ел он или нет, разницы никакой. Теперь ему не требовалась пища. Однако он солгал Розалин, сказав, что не голоден. Но его голод не утолить даже самым роскошным пиршеством. Он тянулся за Тико как тень, неясный и едва заметный миру живых.

Мертвецы ушли. Либо они покинули его, либо он их. Тико старался не посещать больше тот, пустой город, слишком чужой, слишком одинокий, слишком похожий на него самого. Бродящие в нем чудовища пугали Тико. Он боялся встретиться со своими страхами в этом кривом зеркале.

Конечно, пустой город призывал его.

Но слабее, чем женские крики впереди. Тико уже почти добрался до их источника, когда его остановила нубийка с серебряными украшениями.

— Ты и сейчас не собираешься поцеловать меня? — улыбнулась она. — Похоже, нет.

Она потянулась к нему, и Тико вздрогнул, отшатнулся от серебряных колпачков, сверкающих в лунном свете.

— Не показывай свою слабость, — промолвила она. — Только силу. А если до сих пор не знаешь, в чем она, молчи.

«Молчание — мой самый близкий друг», — хотел сказать Тико, но она еще не договорила.

— Изменения болезненны. Но не меняться…

— Смерть?

— Такого выбора у тебя нет. Чем дольше ты борешься с собой, тем труднее идет превращение. Поверь мне, — сказала она. — Мы настолько разные, что даже похожи.

Чем ближе она подходила, тем больше запахов узнавал Тико. Пот, нечистоты, чеснок, гвоздика и…

Нубийка мягко рассмеялась:

— Что движет твоим голодом?

— Не знаю.

— Большинство парней желают этого, — она скользнула рукой под юбку, потом провела пальцем по его лицу и рассмеялась. — Но ты совсем другой.

— Нет, я не другой, — солгал он.

— Ты хочешь… Чего? — она посмотрела на луну. — Не Богиню. Хотя твой голод прирастает вместе с ней. Но ее кровавые приливы — не та кровь, которая нужна тебе, — казалось, эти слова произносит не молодая женщина.

Тико вздрогнул.

— Ты будешь кормиться, — сказала она.

— Я пробовал есть…

Он дернулся от пощечины.

— Слушай меня, — прошипела девушка. — Второй раз я помогаю тебе. Первый — по дружбе, сейчас — нет. Когда мы встретимся снова, мы будем чужими друг другу. Ты понял меня?

Если бы не снег и неудачное расположение фонтего, его защитники продержались бы дольше. Но сторона, открытая на Каналассо, делала здание доступным для нападения не только с земли, но и с воды. Три люггера, набитые Кастеллани, покачивались у берега, не позволяя баржам мамлюков спастись бегством. Баржи уже пылали, а крики свидетельствовали о том, что их подожгли вместе с командами. Из-за снега никто не беспокоился о пожаре, который может случайно перекинуться на соседние дома. Искры падали в воду или шипели в размокшем снегу.

Само здание осталось целым. Разграбленное, растерзанное, загаженное. Но его не жгли. Город сможет дорого продать его, а покупатель наймет работников и приведет все в порядок.

Во внутреннем дворе, с трех сторон окруженном колоннадой, зарево от горящих барж высветило молодую женщину. Тико показалось, что она ровесница той девушки из базилики, но на этом сходство заканчивалось. Эта — темнокожая, с водопадом иссиня-черных прямых волос. Та девушка тоненькая, а эта — широкобедрая и полногрудая. И с яростью смотрит на людей.

— Маленькая сучка, — произнес мужчина. Он стер плевок со щеки и стряхнул его на землю. — Родриго, пусть твои люди держат ее. И пусть нагнут как следует. Посмотрим, как ей это понравится.

Двое стражников схватили девушку. Она содрогнулась, когда мужчина в стальной кирасе начал развязывать шнурки на своем гульфике.

— Сорвите с нее одежду.

Приземистый мужик шагнул вперед.

Тико помнил его. Он освободил юношу на корабле, но потом собирался вновь сделать узником. Тико натянул шапку пониже, обернул вокруг шеи грязный шарф и смешался с толпой.

— Быстрее…

Капитан схватил девушку за ворот и дернул с такой силой, что стражники на мгновение выпустили ее из рук. Пока стражники пытались вновь схватить ее, она повернулась и плюнула в лицо человеку в кирасе. На этот раз плевок попал ему в губы. Мужчина неторопливо отер губу тыльной стороной ладони. В его глазах пылала ненависть.

— Прибейте ее к дереву. И сдерите кожу, — прорычал он, обращаясь к Родриго.

— Мой господин?

— Ты слышал меня, Родриго.

— Мой господин, она почти ребенок. И дом уже ваш. Перережем ей горло и покончим с этим. Если желаете, вначале возьмите ее.

— Доброта — это слабость. Скажи своему человеку содрать с нее кожу, и поживее. Через час я должен быть на богослужении. Пойдешь со мной.

Один стражник отправился за молотком и гвоздями, другой исчез в поисках подходящего ножа и точила. Стражник заметно успокоился, когда Родриго приказал ему передать оба предмета Темучину.

Сержант выругался.

— Что он говорит?

Родриго казался смущенным.

— Что там бормочет твой человек?

— Я поручил это дело монголу, мой господин. Он рад служить.

Вряд ли слова сержанта были переданы верно. Хозяин Родриго скривился, видно, тоже не поверил. Он мельком взглянул на сержанта и, обернувшись к толпе, принялся всматриваться в лица. Взгляд мужчины остановился на Тико.

— Ты, — приказал он, — подойди сюда.

Люди начали выталкивать Тико вперед.

— Я принц Алонцо, регент этого города. Ты слышишь меня?

Тико медленно кивнул.

— Типичный деревенский дурачок, — пробормотал регент. — Дайте ему нож и объясните, что делать. И побыстрее.

Тогда, на судне, было темно. Вдобавок сейчас у Тико испачкано лицо, на голове украденная шапка, а волосы жирные и спутанные. И все же сержант почти узнал его.

— Бонасера,[15] — сказал Тико. Он говорил как Николетти, как сын покойного книгодела. Темучин дернул плечом.

— Порежь ее немножко. А потом поскорее убей. Только не слишком быстро…

Он мотнул головой в сторону принца Алонцо и добавил:

— Хочет послушать крики. Такие, как он, это любят. Ладно, вы двое, привяжите ее за руки к дереву.

Темучин приставил к кисти девушки гвоздь и стиснул молоток, так что побелели костяшки пальцев. Звук удара показался едва ли не громче крика жертвы. Другая рука, второй гвоздь и новый вопль. Тико двинулся к ней с ножом.

Девушка корчилась от боли.

— Пожалуйста, — взмолилась она. Тико едва разбирал слова. — Не надо.

Она знала — он идет мучить ее.

В памяти Тико неожиданно всплыли картинки. Кровавый сапог снимают с лодыжек, красные рукавицы — с рук, ободранное седло — с…

— Давай, делай, — прошипел Темучин.

Тико быстро надрезал кожу вдоль позвоночника, потом сделал второй разрез, еще один — сверху, и дернул. Все заняло не больше секунды. Когда он рванул кожу, девушка закричала с такой силой, что сорвала голос.

За спиной у Тико кого-то вытошнило.

«Пожалуйста…» — слово билось в его голове.

Детский шепот, заглушаемый звериным воем. От ее тела хлынула боль, как свет ангельских крыльев. Ярче, чем могли вынести его глаза.

«Пожалуйста, — молила она. — Пусть все закончится…».

Тико сделал, как она просила, и принял свет в себя. Почувствовал ее потрясение, когда разум покинул окровавленное тело, прибитое к дереву. Сейчас она была двумя людьми. Один молча скрылся в Тико. Второй выл как зверь.

Перед Тико легла вся жизнь девушки. Вкус пищи, которую он никогда не пробовал, шумный дом в Египте, увиденный глазами ребенка. Обрывки ее языка. Воспоминания о счастливом детстве, потом — тревога, когда любящий отец превратился в вечно раздраженного. И фонтего, ее мир и тюрьма.

Тико чувствовал, как растут его клыки.

Львиная морда между двух крыльев украшала замковый камень арки над дверью старого дворца. Сейчас этот дворец, лежащий на левом берегу Каналассо, ниже ла Вольты и слева от Сан-Грегал, восстанавливали. Почти напротив него располагался разграбленный фонтего мамлюков. Всего лишь случайность, не более.

Лев и крылья летучей мыши, заключенные в круг.

Патера. В Венеции их было несколько тысяч, составленных из сотен эмблем. Каждый житель города знал льва, читающего книгу. Лев — Венеция, книга — Евангелие от Марка. Святой Марко являлся покровителем города. Патера символизировала Венецию и потому присутствовала повсеместно.

Она увенчала Догану ди Мар, дворец Реале с одной стороны площади Сан-Марко, где собирались городские власти, и больницу Орсеоло — с другой. Патера украшала Зекку, где чеканили дукаты, и Кампаниле, колокольню, которая служила не только маяком, но и местом, где вывешивали тела предателей.

Патеры практически душили букинторо, церемониальную барку Марко IV. Неповоротливое и неустойчивое, судно еле-еле плавало по Большому каналу, а в открытом море немедля пошло бы ко дну.

Дворцы носили символы своих хозяев.

Богадельни и школы гильдий имели собственные знаки. Их имели и Арсеналотти, и даже Николетти и Кастеллани, чьи патеры признавали просто в силу повсеместного использования. В мире, где читать умели единицы, а храмы пользовались фресками, чтобы лучше донести свои учения, большинство венецианцев могли опознать по меньшей мере десяток патер. Кое-кто знал два-три десятка. Горстка ученых без особых усилий могла назвать шестьдесят и даже больше.

На улице Писцов, где иудеи-переписчики смешивали чернила, точили перья и хранили тайны букв, которые могли прочитать шепотом за один гроссо, жил раввин, знающий две сотни патер. Но встречались патеры-загадки, источенные ветрами, изъеденные солью и дождем; последние ученые, знавшие ответ, давным-давно обратились в прах.

Маска с крыльями летучей мыши была одной из таких загадок.

Атило знал ответ и радовался, что прочим он не известен. Он купил дворец поблизости от Доганы, поскольку на особняке, ныне зовущемся иль Маурос, красовалась одна из двух сохранившихся патер Ассасини. По крайней мере, горожане могли видеть только две. Мастер Ассасини, приказавший вырезать эту патеру, давным-давно умер, а поколения его наследников так и не узнали, что она символизирует. Они нехотя продали особняк, когда ремонт стал им не по карману.

— С тобой все будет хорошо?

— Дорогая… — Атило подобрал складки халата, поцеловал любимую в обе щеки и улыбнулся. — Все будет хорошо.

Десдайо подняла голову, он на мгновение коснулся ее губ своими и отступил на шаг.

— Я собираюсь во дворец на пару часов. Ничего важного.

— Ты теперь один из Десяти…

Атило считал свою победу над германским флотом намного важнее любых бесед, которые он может вести вместе с остальными девятью советниками. Однако мы в Венеции. Хотя герцогу Марко IV принадлежало истрийское побережье от Австрии до Византии, его двор больше интересовался собственными, внутренними делами. Один лишь взгляд на любовников, освещенных пламенем свечей в небольшой комнате с видом на Каналассо, вызывал больший интерес, нежели чужеземный принц, убитый по приказу Венеции в сотнях миль отсюда. Внешний мир воспринимался как место, откуда в город текут деньги. Если сделка удалась, значит, все в порядке. А ее обстоятельства в лучшем случае вызывали лишь легкое любопытство.

— Я вернусь к вечерне.

— Ты будешь есть?

Атило вздохнул. Если он проголодается, в особняке Дукале найдется еда, но Десдайо явно хотела поужинать вместе.

— Что-нибудь легкое.

— Я приготовлю.

— Десдайо. У нас есть кухарка.

— Это совсем другое… — дочь господина Брибанцо открыла для себя радости одевания без чужой помощи, расчесывания волос, умывания и приготовления пищи. Работа по дому сгубила мать Атило, которой не повезло оказаться женой поэта-звездочета. Он тратил все деньги на инструменты, пока дети носились по грязи, а хозяйство приходило в упадок.

Атило находил заботу Десдайо непривычной и странно трогательной.

— Тогда яйца.

Несмотря на холодный январь, она осталась стоять на ступенях; туфли мокли от брызг. Атило уселся на скамью. Якопо низко поклонился Десдайо, обшаривая ее глазами. Потом взял весло, отвязал веревку и оттолкнулся. Гондола взлетела на одну из волн, из-за которых устье Большого канала считалось нелегким для гондольеров. Казалось, юноша сосредоточенно ведет лодку по неспокойной воде, но Десдайо не могла отделаться от мысли, что он по-прежнему смотрит на нее.

Если Якопо будет и дальше смущать ее, она попросит Атило подыскать ему другую работу. Или совсем от него избавиться. А вот Амелия ей нравилась. Не красавица, но привлекает взор. Чернокожая, худощавая, волосы заплетены в косички и украшены серебром. Интересно, Атило… Внутри все скрутилось в тугой ком, и Десдайо не стала заканчивать мысль. Ее будущий муж жил как монах, прежде чем начал ухаживать за ней. Это всем известно. И она тоже в это верила.

Уже второй раз за несколько дней Джульетту душил персидский ковер. Еще ни разу она не чувствовала себя такой беспомощной. Даже когда аббатиса держала ее за руки, доктор Кроу заморозил язык, а синьора Скарлет раздвигала колени…

К горлу подступили горячие слезы. Теперь дышать стало еще труднее. Хотя под ковром и так душно. Джульетта старалась сосредоточиться на звуках, доносившихся снаружи. Видимо, она на каком-то судне. Но была ли это маленькая лодочка или же большая галера…

Откуда ей знать?

Киль судна проскрежетал по гальке. Они достигли земли, поняла Джульетта. Вот и ответ. Маленькая лодка и короткое путешествие. Ее вытащили на берег; душную тюрьму опустили на землю, но тут же вновь подняли.

— Он персидский. Я плачу не за то, чтобы вы его засрали, — прошипел злобный голос.

Кто-то ответил, похоже, словенец.

Ковер закинули на плечи и двинулись вверх по небольшому склону. Джульетта, с кляпом во рту и руками, плотно прижатыми к телу в завернутом ковре, слышала проклятия мужчин, которые спотыкались на илистой земле. Путешествие оказалось таким коротким, что девушка заподозрила, что она вернулась обратно — в Венецию или же во владения Венеции на материке. Нет, похоже, она неподалеку от набережной Скьявони.

Дядя Алонцо? Тетя Алекса? Патриарх Теодор?

Кто же сотворил с ней такое и зачем?

Кто привез ее в тот маленький храм с садом? Те же люди, что похитили ее из базилики? И если да, то кто же они? И почему они в союзе с кригсхундами? Всю жизнь госпожа Джульетта мечтала о приключениях: во время уроков отца Диомеда, на воскресных службах в Сан-Марко, официальных семейных обедах. Ей нужна подлинная жизнь, а не этикет и сплетни. И сейчас, получив желаемое, она мечтала только об одном: вернуть свою прежнюю скучную жизнь назад.

Где-то позади… Среди старой мебели прихожей маленького храма, на кожаном диване зала делла Тортура и на вонючей дороге через Каннареджо. В мимоходом брошенных словах, приказе убить мужа, если уж она не в силах убить саму себя. Где-то там лежали осколки ее разбитого детства.

Джульетта, не в силах сдержать себя, разрыдалась.

Старик умер сразу. Чудовище в дверях одним махом вырвало ему горло. Второй снес мужчине голову. В ушах Джульетты до сих пор стоял хлюпающий звук, с которым голова упала на пол. Старуха в ужасе зажала рукой рот. Потом резко повернулась к девушке.

— Прячься… — шептали губы. Джульетта замерла, и старуха толкнула ее к спальне.

«Ты можешь пережить насилие».

«Но ты не сможешь пережить то, что с тобой сотворят кригсхунды».

Смерть старика, жестокие слова Атило и собственный страх заставили Джульетту двигаться. Она выхватила ключ из замка, захлопнула за собой дверь и задвинула внутренний засов. Подтащила к двери сундук, потом подперла его кроватью. И, наконец, огляделась.

У нее есть кровать, одеяла, матрас. Миска с водой для умывания — воду можно пить. Ночной горшок. Толстая дверь, отделяющая ее от чудовищ. И никакого оружия.

В дверь начали колотить.

— Уходите! — закричала Джульетта. — Убирайтесь!

Но к этому времени ее крики слышало только чудовище за дверью.

— Жди здесь, — приказал Атило.

Якопо поклонился, проверил, крепко ли привязана гондола, и с тоской посмотрел на ряды лотков, выстроившихся вдоль набережной Скьявони.

Зимой темнело рано. Но город ел допоздна.

Набережная была запружена народом: моряки искали подходящую работу, а капитаны новые команды. Десятую часть платили вперед, и деньги немедленно исчезали в руках шлюх, курсирующих вдоль набережной. Пятую часть платили на борту, а остальное — по окончании плавания.

— Я не шучу, — заметил Атило.

Якопо удивленно взглянул на него.

— Жди здесь. Если хочешь, купи себе пирог, — Атило бросил монету и с интересом наблюдал, как Якопо проверяет, бронза это или серебро. — Но никаких таверн или борделей. Когда вернусь, ты должен быть здесь.

Якопо поклонился еще ниже.

Атило оставил слугу у черной гондолы и протиснулся между каким-то капитаном и арабом; араб утверждал, что знает каждую песчаную отмель в устье Нила. Когда Атило обернулся, Якопо с тоской смотрел на трех монахинь из монастыря, в котором, как известно, все послушницы симпатичны и дружелюбны.

Атило цыкнул, но вовсе не сердито, и двинулся дальше.

Прозвучал ночной пароль, и стражник у дверей отступил в сторону. Мавр перешагнул порог, сразу повернул направо и прошел вдоль скамей пустого зала для приемов. Точнее, его вестибюля. Сам зал сегодня заперт. Атило убедился, что коридор пуст, и скользнул за гобелен. Дворец герцога пронизывали потайные ходы и ниши для подслушивания, скрытые панелями или стенами. Большинство потайных дверей вели с одного этажа на другой: прятать винтовые лестницы проще, чем строить проходы.

Однако проходы здесь тоже были.

И сейчас Атило шагал по одному из них, вытянув пальцы и сметая ими паутину с кирпичной кладки. Прикосновения подсказывали, насколько далеко он ушел: через каждые десять шагов на стене была вырезана патера с крыльями летучей мыши. Во всей Венеции можно увидеть лишь две такие патеры, но в одном только этом коридоре их было десять.

Атило являлся носителем пятивековой истории, имен двадцати семи предыдущих мастеров Ассасини, и боялся, что не сможет назвать следующего. Каждый мастер предлагал своего преемника. Окончательный выбор делал герцог, но за пятьсот лет не отклонили ни одной рекомендации.

Якопо умел скрывать амбиции за улыбкой. Многие мастера считали это одним из важнейших качеств. Улыбка открывает двери, которые захлопнутся перед хмурым лицом. Атило не открыл бы никому. В его глазах — таких же немолодых, как и он сам, — не было ничего важнее способности держать в тайне свое занятие.

Этим вечером на Каналассо соберутся патриции старых родов, украсивших Золотую книгу за пять веков до постройки особняка Дольфини. Они будут льстить хозяину дома, чей дед подкупом проложил путь в их общество. Одной из причин их признания являлось состояние Дольфини. Другая причина заключалась в правильно выбранной стратегии поведения — многозначительные подмигивания, продуманное бахвальство и своевременное молчание, в то же время туманные намеки на то, что он якобы является Клинком герцога. Его сын Николо уложил в постель немало девственниц из семей, попавших в беду. Они надеялись на помощь Ассасини.

Поскольку новый герцог не мог отдавать распоряжений, истинный Клинок получал указания как от Алексы, так и от Алонцо. Основные правила были просты. Эти двое не отдают приказы убивать друг друга или же кого-то из их ближайшего окружения. Приказ одного хранится в тайне от другого. Долг Атило — сообщать о нарушениях соглашения. Обязанность, которая тяготила его.

Он старел. Ну, по крайней мере, становился все старше.

Он был достаточно стар, чтобы знать: ангел смерти наблюдает за ним и запишет в свои скрижали сегодняшнее дело Атило. Мавр часто задумывался, будут ли сосчитаны и взвешены те, кого он убил в бою. Или только убитые по приказу его хозяина? Иногда он задавался вопросом, за который сам же себя презирал, — взял ли на себя часть этого греха старый герцог?

Мавры, мамлюки и сельджуки возглашали первый призыв к утренней молитве в тот миг, когда в предрассветной тьме можно уже различить одну черную нить. Лишь немногие венецианцы знали название этого времени. Любой из них, выглянув из окна в предпоследнее воскресенье января четвертого года правления Марко IV, решил бы, что еще ночь. Однако именно тогда ночь уступала свои права дню. И хотя почти полную луну скрывали тучи, а солнце только поднималось, природа темноты изменилась.

В этот миг черной нити произошли сразу три события.

Наименее значимое — седовласый юноша избавился от туники и шапки Арсеналотти и обмотался лохмотьями, как прокаженный. Защита от города, прочих нищих и от наступающего солнца. Если бы он лучше понимал происходящее с ним, то защищал бы себя от Луны. Именно она пробудила его голод и заставила следовать на запах, принесенный ветром. Запах привел его в квартал к югу от Сан-Поло, где переулки вели в никуда, а единственный выход — тот путь, которым он пришел.

Второе было более важным. Атило с трудом поднялся с колен, всю ночь молившись за архиепископа Теодора. Его убийство потрясло весь город. Сегодня, после пяти дней месс и траура, патриарха похоронят в нефе Сан-Пьетро. Атило, недавно ставший членом Совета Десяти, поскольку никто не осмелился спорить с выбором герцогини Алексы, должен там присутствовать. Хотя он, как старинный друг патриарха, в любом случае пришел бы на похороны.

Якопо и Амелия прочесывали город в поисках юноши, которого Атило встретил в саду патриарха. Последнее испытание Амелии, завершающее ученичество. И вот она бродила по безымянным улицам, одетая как Арсеналотти, Николетти, а то и как словенка из Далмации — в любой одежде, позволявшей войти в тот или иной район города. Еще шестерым бывшим ученикам Атило, сиротам, ныне нашедшим безопасную работу в качестве поваров, торговцев-лоточников или рыбаков, было приказано сообщать обо всем увиденном.

Один из них, Юно, который рыбачил в делла Мизерикордия, почти квадратном заливе на северном берегу, прислал сообщение о третьем, самом важном событии этого утра. Зятю Юно повезло с ночной рыбалкой. Точнее, он так считал, пока не вытянул всю сеть и не обнаружил в ней человека.

Один выловленный раздувшийся труп — неудача. Два — уже жестокость жизни. Зять Юно не мог просто вернуть тела приливу. По крайней мере, после того, как увидел под одеждами мамлюков кольчужные безрукавки. Хотя знай он, что кольчуги миланские, то выбросил бы тела обратно.

И вот он вытащил тела на берег, послал весточку Страже, и ее капитан в то же утро отправился на поклон к герцогине. Архиепископа Теодора похоронили к полудню следующего дня. Тико вернулся в свой подвал, благополучно пережив еще один приступ возбуждения. Зять Юно под пытками признался в убийстве двух солдат и попытке скрыть тела в море, и вскоре его казнили. А капитану Стражи, который был полезен городу, просто приказали обо всем забыть.

Никакой рыбак не находил миланских наемников в одеждах мамлюков, возможно похожих на одежды похитителей госпожи Джульетты. И, разумеется, за ее исчезновением не может стоять никто, кроме мамлюков.

Капитан Стражи донес эти слова до подчиненных. Просто ошибка, сказал он своим людям. Они ценили свои жизни и потому согласно кивали.

Весь дворец, за исключением ночной стражи, спал; те же, кто не ночевал в своей постели, тихо расползались, чтобы изобразить предутреннюю дрему. Алекса была одна, за спиной — пустая постель. Казалось, герцогиня не слишком рассержена. Может, она заметила, как у Атило трясутся руки.

— Итак, вы нашли его?

— Да, госпожа моя.

Герцогиня Алекса поставила свой чай и отодвинула крошечную фарфоровую чашечку подальше. Потом откинулась назад:

— Мне не понравятся твои слова, не так ли?

— Мы его упустили.

— И ради этого ты меня разбудил? — весело спросила она, будто потрясение стражника и возмущение фрейлины, вызванное появлением Атило, были изящной шуткой.

— Дело в природе нашего упущения.

— Природа упущения, — она улыбнулась. — Тебе следовало бы стать поэтом. Говорят, Магриб — страна поэтов, фонтанов и дворцов, высоких гор и пышных апельсиновых рощ…

— Нищих, — продолжил Атило, — и хвастунов, братьев, которые на людях обнимают друг друга, а втайне ненавидят. Все как и везде. Но, — он поколебался, — эта страна прекраснее многих.

— Зачем же ты ушел?

— У меня не было выбора, — Атило ожидал ее кивка, но понял — она не знает его истории. — Я всегда считал…

— Мой муж отличался скрытностью. Иногда я подозреваю, что никто в его Совете не знал всего. Он сам так устроил дела.

Похоже, обсуждение побега мальчишки временно отложено. Алекса немногое делает по случаю. Значит, на то есть причины. Ей нужно расстроить планы деверя и защитить сына. Во многих случаях это одно и то же. Ей нужно усилить собственное влияние, привязать Атило к своему лагерю, в качестве ответа на решение Родриго поддержать регента. Тяжелый удар: капитан Доганы, хоть и теоретически, контролирует денежные потоки, поступающие в Венецию. Очевидно, Атило уже на стороне герцогини, ведь она выдвинула его кандидатуру в Совет. Так или иначе, все сводится к одному. Алекса перевернет небо и землю ради молодого герцога, раз он не может защищаться сам.

— Что же заставило тебя покинуть родину?

Атило принял предложенную чашечку и пригубил напиток из заваренных листьев. Герцогиня пила этот настой по нескольку раз в день. Тончайший фарфор просвечивал насквозь. Часть ее приданого. Как и первый ящик черного чая. Когда ящик наполовину опустел, Марко III послал за новым.

Герцогиня Алекса плакала от умиления добротой мужа. Во всяком случае, так говорили.

— Ну же! Неудачный роман? Азартные игры? Желание исследовать мир? Или властная жена?..

Атило сдался и осторожно поставил чашку на столик.

— Это венецианские причины, — пренебрежительно ответил он.

— Тогда вопросы чести?

Атило улыбнулся. Герцогиня, не произнося вслух, признавала: чужеземцы считают Венецию городом, лишенным морали. Однако приходится выбирать — быть образцом морали или богатейшим городом Средиземного моря.

— Мой отец женился повторно.

— И ты ненавидел мачеху?

— Мне нравилась первая. Но я не доверял второй.

— Второй?

— Первая умерла вскоре после того, как вторая стала ее фрейлиной. Мы жили в блистательном убожестве, пока мой отец разыскивал в небесах новые звезды. Эмиры приходили, чтобы узнать свое будущее. Принцы посылали дары из франкских земель. Лучше бы они отправляли нам еду.

— Он был ученым?

— Собирателем знаний. Возможно, это одно и то же.

Герцогиня кивнула. Пламя свечей сглаживало очертания ее халата. Ночной ветер играл им, но лицо Алексы скрывала вуаль. Атило догадывался о ее мыслях исключительно по языку тела. Вот она чуть склонила голову набок, значит, внимательно слушает.

— Ты испугался?

Атило задумался.

— Да, — наконец признал он. — Мне было тринадцать. Озлобленный, непослушный ребенок. Моему сводному брату — одиннадцать. Вскоре после того, как она стала моей новой мачехой, в зернохранилище начали дохнуть крысы. Потом — кошки. За ними — мой охотничий пес. В ту зиму я заболел, и она настояла, что будет ухаживать за мной. Я понял — пришло время бежать. Выполз из кровати и до наступления ночи прятался в водоводе.

— Яд, жестокость, предательство. По мне, вполне венецианский набор.

— Наверное, вы правы.

— Так почему же ты разбудил меня?

— Вы приказали сообщить, если удастся схватить убийцу патриарха.

Алекса внезапно напряглась. Почувствовала недосказанное?

— Но ты не схватил его.

— Нет, госпожа моя. Я оплошал.

— Ах… — герцогиня хлопнула в ладоши, вызывая девушку с серебряным кувшином кипятка и прогретым железным чайником. Атило наблюдал, как герцогиня насыпает в чайник листья и заливает их водой.

— Тебе не нравится мой чай?

— Я пил его раз пять, и всегда в вашем обществе. Уверен, однажды я смогу его оценить.

— Принеси господину Атило вина.

Атило с признательностью кивнул.

— Итак, — сказала она, когда служанка ушла. — Меня интересует, как он сбежал.

— Госпожа…

— Атило, я тебя знаю. Большинство людей скрывают свои промахи. Ты поднял меня с постели ради сообщения о своей неудаче. Мне следовало бы рассердиться. Но что-то подсказывает мне — ты считаешь его побег важнее своей оплошности. Я права?

— Как всегда, госпожа моя.

— Не пытайся льстить, — резко ответила она, атмосфера в комнате стала заметно напряженней.

— Хорошо, — безыскусно ответил Атило. — Но мне нужен ваш совет.

— Какой?

— Кем легче управлять? Ангелом, упавшим на землю? Или демоном, сбежавшим из ада? Этот парень — не человек.

— Кригсхунд?

— Не кригсхунд и не ночной ходок, — покачал головой Атило. Он допил вино и откинулся на спинку стула, ощущая бремя каждого года из прожитых лет. — Госпожа моя, кто же он?

Чашечка замерла у губ герцогини. Алекса обдумывала свой ответ так же тщательно, как Атило обдумывал свой.

— Почему ты спрашиваешь меня?

— У капитана Родриго из Доганы ди Мар, — Атило, извиняясь, пожал плечами, — есть сержант-полумонгол. Он был с нами, когда то существо убегало. Он пустил стрелу…

— И она чудесным образом упала на землю?

— Нет, госпожа моя. Существо поймало стрелу в воздухе и метнуло ее обратно.

— А сержант?

— Стрела ударила в грудь. Он бы погиб, но его спасла туника из вареной кожи с роговыми пластинами.

— У отца была такая, — задумчиво сказала герцогиня. — Он сделал еще одну для моего брата. Хотя к тому времени повсеместно пользовались клепаными кольчугами. Тунику и композитный лук. А какой у него лук?

Атило описал оружие Темучина.

— Он самый, — подтвердила она. — Итак, это существо поймало стрелу и бросило ее с такой силой, что стрела расколола роговую пластину? Пластина ведь раскололась?

— Да, госпожа моя.

— Расскажи мне еще… Нет, — она сердито покачала головой. — Расскажи мне все. Особенно подробности, которые кажутся несущественными.

Атило рассказал ей все, с начала и до самого конца. Напоследок он добавил: этот мальчишка или существо, чем бы оно ни было, мог и не убивать патриарха. Возможно, он только видел убийцу. И потому, заметила Алекса, она прекрасно понимает, как сильно Атило хочет отыскать его. Атило не нашелся что ответить.

— И оно убило нищего, который привел вас туда?

— Сломало ему шею. И чуть не сломало мою.

Герцогиня задумчиво смотрела в пустоту.

— Убить, не проливая крови, тем более при полной луне, и пощадить нищенку и ее брата. Это говорит…

— О чем, госпожа моя?

— О самообладании.

— Оно практически открутило мальчишке голову.

— Поверь, если бы оно захотело, то оторвало бы ему голову напрочь.

— Вы знаете, кто он? — дурацкое замечание, подумал Атило. Конечно, знает.

— Наш ответ кригсхундам.

Алекса рассмеялась, глядя на потрясенного Атило.

— Мы слишком долго проигрывали в тайной войне. Пришло время, когда мы можем нанести ответный удар. Думаешь, я не заметила, как ты заменил «убил архиепископа Теодора» на «возможно, видел убийство»? Ты ненавидишь моего деверя… Не отрицай, не трать время. Однако ты позволил его капитану помочь в поисках. Всем известно, Теодор был твоим другом. Но ты не сентиментален. И определенно не стал бы ради него охотиться за этим мальчишкой. Сомневаюсь, что ты вообще когда-либо руководствуешься чувствами. Не считая, возможно, той девчонки, на которой ты собираешься жениться.

Атило вспомнил угрозу парня и вздрогнул.

— Тогда зачем ты на него охотишься? Ответ прост — ты считаешь это существо полезным. Я права?

— Он мой преемник.

Герцогиня Алекса замерла.

— Все вожделеют древней магии. Но никто не знает, что она принесет. Хватай, попробуй. Мы обсудим эту возможность позже. А тем временем я напишу племяннику… — она имела в виду Тимура, нынешнего Великого Хана Ханов и завоевателя Китая. — Я спрошу о таких существах его библиотекарей. Пока мое письмо доставят, проведут изыскания и пришлют ответ, пройдет год.

Алекса задумалась. Атило не знал, какие сомнения мучают ее, но за это время успел наполнить стакан и неторопливо выпить вино. Он пил и разглядывал ее небольшую комнату, картины, статуи и гобелены. За них можно купить целый город. И все они, осознал Атило, принадлежали ее покойному мужу.

Герцогиня приняла решение и подалась вперед.

— Некогда, — начала она, — бились в небесах ангелы. И битвы их шли в пустоте, среди звезд. Было это давным-давно. Когда по земле открыто бродили боги, а среди людей правили старейшие из древних королей. Страшные дела происходят, когда сила встречается с силой. Умирали боги, умирали короли и ангелы… Целые леса сгорали в мгновение ока.

Атило вытаращился на нее.

— Сказание из моего детства. Как боги стали единым богом, который следит за всем, но редко вмешивается. Горстка ангелов в горечи сбежала, чтобы одиноко бродить в пустыне. Они двигались быстрее молнии. Убивали не задумываясь. Относились к людям, как мы относимся к животным.

— Как к пище?

— Среди прочего. Но последний из них умер в те времена, когда родился Кублай-хан. Библиотекари моего племянника должны знать правду. Вот почему я напишу ему. У тебя есть год.

— Чтобы поймать это существо?

— Нет, господин Атило. Поймать, сломить его дух и сделать из него наш ответ кригсхундам. А если не получится, убить его. Однако я сочту его смерть неудачей.

Герцогиня заглянула в кувшин с водой и обнаружила, что он опустел. Она потянулась к колокольчику, собираясь вызвать служанку, но передумала.

— Марко, мой муж, верил, разговоры о демонах приносят несчастье. Зло приходит, когда слышит свое имя. Он ошибался. Злу требуется приглашение. И вот вопрос… Кто пригласил его?

Атило еще никогда не слышал от нее таких речей.

Она никогда не называла прежнего герцога просто по имени, никогда не говорила «мой муж». И ни разу еще, на людях или в личной беседе, она не заговаривала о своем детстве, о жизни монголки, чужестранки. Его это тревожило.

— Иди сюда, — сказала она, похлопав по сиденью.

Он должен подчиниться или найти повод уйти. Если он согласится, то однажды она может стать его врагом. Если уйдет, то оставит ее в одиночестве. Когда герцогиня Алекса подняла вуаль, она улыбалась. Атило замер. Ее лицо было столь прекрасно, что у него перехватило дыхание. «Слова поэта, — сердито упрекнул он себя. — Я не один из них». Однако лицо могло принадлежать девушке едва ли четверти настоящего возраста Алексы. Ясноглазое и невинное, понимающее и зовущее. Атило вздрогнул.

— Иди ко мне, — приказала она.

Так он и сделал.

Бархат пачкается. Джульетта никогда раньше не осознавала, насколько он легко пачкается. Ей никогда не доводилось надевать одну и ту же одежду два дня подряд. На ней, запертой на холодном чердаке, по-прежнему был тот же красный упленд[16] и тонкая шерстяная сорочка, что и в ночь перед похищением. А значит, и в тот день, когда она встретилась в базилике со странным юношей.

Там, где она приставила к груди кинжал, на платье осталась маленькая дырочка. Джульетта до сих пор помнила, как дрожащими руками расстегивала перламутровые пуговицы и стягивала сорочку, собираясь приставить острие к коже. Девушка покраснела.

Она не могла избавиться от воспоминаний о юноше с серебристыми волосами. В глубине души Джульетта верила, что он разыскивает ее. Конечно, были и другие привязанности. Другие увлечения. Изящный лютнист с каштановыми волосами и пленительным взглядом карих глаз. Он обнимал ее за плечи и целовал прямо в губы. Сладкий грех. Если бы кто-нибудь узнал, их обоих непременно выпороли бы. Но Джульетта не рассказывала никому, кроме Элеонор, а та умеет хранить секреты.

Но сейчас она думала совсем о других глазах. Их владелец вовсе не изящен. Скорее, жилист. Джульетта представила, как его руки ложатся ей на плечи. И не только на плечи…

Всего один взгляд, и такие обжигающие воспоминания.

Джульетта сердито одернула себя. Трудно придумать более дурацкую тему для размышлений. Вместо этого она подумала о матери. Еще хуже. По лицу потекли слезы. Джульетта приказала себе не плакать, но слезы все равно текли еще очень, очень долго. Мать ничем не может ей помочь.

«Исполненные желания убивают», — прошептала однажды мать.

Джульетта свернулась калачиком на полу и попыталась уснуть, но воспоминания не желали уходить. Мать убили через три дня после того, как она прошептала эти слова, в возрасте тридцати шести лет. Ее брак с Висконти был неудачен.

Смерть оказалась избавлением.

Тико ждали. Группы стражников Доганы сменялись каждые пару часов. Стражники были счастливы, когда сдавали посты следующей группе. Кто знает, что сказал им капитан? Наверно, предупредил о демоне.

Ветер нес запах, на который он охотился.

Такой слабый, такой неуловимый. Тико ощущал его как совершенный аккорд, как колокольчик, звенящий в тишине. Он не в силах пренебречь им. Не в силах остаться в стороне. Ничто в жизни не наполняло Тико таким чувством. Пустота и голод точили его, подводили к самой грани отчаяния.

Полная луна едва проглядывала сквозь пелену туч. Тико с признательностью думал о них. Солнечный свет обжигал, но луна тоже причиняла боль, хотя и другую. Тико стоял в убогой комнате на втором этаже и разглядывал кампо через сломанные ставни. Он старался овладеть собой, отыскать запах, за которым следовал.

Рыжие волосы, голубые глаза и вызывающий взгляд. Тико чувствовал ее аромат, но прекрасно понимал — запах в его памяти не в силах соперничать с запахами мира.

Из-под гнилых половиц на него уставились чьи-то глаза. Тико поймал взгляд.

Кот моргнул первым. Тико не единственный хищник в развалинах, зато самый крупный. Кот песочного цвета, худющий, кожа да кости. Египетский пустынный, сбежавший с корабля.

Местные коты игнорировали их обоих. А мелкие животные старались держаться подальше. Мышиная суета внизу всегда предупреждала Тико о приближении людей.

Немногие настолько глупы, чтобы случайно забрести в эти руины. Еще меньше приходило сюда по собственной воле. Тико, заслышав осторожные шаги, знал: у человека нет выбора.

Юноша обострил свои чувства и, отпустив запах, который привел его сюда, сосредоточился на приближающихся людях, инстинктивно, неосознанно. Прогнившие двери и сломанные ставни, выходящие на кампо, стали совсем близкими, он мог разглядеть снующих по ним жучков. А прерывистое дыхание девушки, ступившей на площадь, казалось громким, как волны на галечном берегу.

Обнаженная. Между бедер клок черных волос.

Дрожащая от страха Розалин. Тико мгновенно почувствовал ее ужас, как влажный воздух перед грозой.

«Прямо здесь, наверху», — подумал Тико, выйдя из теней.

Розалин увидела его, и какой-то предмет выскользнул из ее пальцев на землю. Она всхлипнула и упала на колени, в отчаянии шаря по земле руками.

«В темноте она слепа».

Ну конечно. Как он мог забыть, что люди не видят в темноте? Когда-то и он был таким. Сейчас он с трудом отличал обычное от странного.

«Позволь мне помочь».

Тико в три прыжка достиг груды щебня, скользнул на землю и остановился в десятке шагов от девушки. Она уже рыдала, плечи вздрагивали, лицо сморщилось.

— Я не причиню тебе боли.

«Причинишь». Слова звучали в его разуме. Тико пытался понять, откуда они берутся, но тут девушка наконец-то нащупала кинжал. Она поднялась, лицом к нему, и в эту минуту луна вышла из-за туч.

— Не надо, — сказал он.

Но она не послушалась.

Розалин подняла клинок и приставила кончик к плечу. Тико не успел остановить девушку. Она рубанула себя кинжалом по диагонали, от ключицы до бедра, глубоко разрезав грудь. По гладкой коже потекла кровь.

Приступ голода.

Такой сильный, что Тико еле удержался на ногах.

Он прищурил глаза, спасаясь от яркой луны, и одним прыжком оказался на коленях перед Розалин. Все мысли об управлении голодом мгновенно исчезли. Тико впился клыками в ее рану, девушка содрогнулась от боли. Он обхватил ее за бедра, удерживая на месте. Она стонала, а он кормился. По лицу текла кровь, пока двор не скрылся в красном тумане, а небо не стало бледно-розовым.

Тико поднял голову. Ее губы не кривились от сдерживаемой боли, а были плотно сжаты.

Он с трудом встал. Ноготь, возникший из ничего, разомкнул ей губы, не поранив.

— Сзади, — прошептала Розалин.

Каждая нить сетки обжигала кожу. Серебряные грузики, привязанные к углам, поймали его в мучительное объятие. Вопли Тико всполошили всех крыс, голуби взлетали с окрестных крыш и метались в воздухе. Он боролся с сетью, обжигаясь при каждом рывке, пытался найти, где заканчивается ядовитое серебро, чтобы избавиться от боли. Наверное, он сделал ошибку. Ему следовало броситься бежать. Но кровь во рту прокисла, розовое небо закружилось. Он падал, горя в огне и продолжая кричать.

Через минуту его крики превратились в хныканье, а вскоре и оно затихло. Ни один Николетти не пришел взглянуть, что происходит. Кампо разрушен и небезопасен, к тому же там никто не живет. Некоторые наблюдали из окон, как стражники вынесли накрытое кресло. У остальных было больше здравого смысла, и они ничего не видели.

Тысячи событий происходили в городе следующим утром. Рыбачьи лодки швартовались на северной окраине Венеции и развешивали сети. Сегодняшний улов предназначался городу, поскольку тот, кто ест мясо в пятницу, мостит себе дорогу прямо в геенну огненную.

Три покойника, чьи тела попали в сети, при жизни ничего не значили, поэтому никого из рыбаков больше не трогали.

Мастера-корабелы ворочались на своих матрасах и подстраивались под бочок к супругам, чтобы урвать еще минутку тепла, пока не зазвонили колокола Арзанале. Ученики и подмастерья скатывались со своих женщин и уходили, практически пообещав жениться и, вполне возможно, уже заделав им ребенка.

Переходы и мостики, сухие доки и верфи Арзанале были источником могущества Венеции. Старики все еще называли все это Дарсиной, от арабского Дар-аль-Сина, а кое-кто и сейчас произносил название на арабский манер. По всему городу чужестранцы, в том числе и арабы, заканчивали молитвы и принимались устанавливать лотки, разгружать лодки или развозить товары по переулкам, запутанностью не уступавшим лабиринту Минотавра. Белые мужчины, черные, желтые. Десяток очертаний лиц и два десятка разных языков. Их законы не предписывали поститься по пятницам, однако большинство соблюдало этот обычай. Так было выгоднее, хотя вслух ссылались на вежливость.

Золотари грузили свою вонючую добычу на баржи, отплывающие на материк. Мясники резали свиней, укрываясь от мороси под парусиновыми навесами. Церковь могла запрещать свинину по пятницам, но ничего не имела против разделки туш и заготовки мяса на следующий день. Была ли парусина или нет, но земля под ногами у мясников все равно очень скоро превращалась в жидкую кашу из крови, кишок и помета, покидающих свиней вместе с жизнью.

Шлюхи ругались, брызгая водой меж зудящих бедер. Бордели закрывались или ждали свежую смену. Неудачники вываливались из игорных домов, заложив свои уже перезаложенные поместья. Шулеры вытряхивали карты из рукавов или кидали утяжеленные кости на удачу, просто из удовольствия.

Чистили очаги. Готовили растопку.

В предрассветные часы Венеция преображалась, как игрок, который надевает маску, чтобы ускользнуть от кредиторов, и стремится в очередное злачное место.

Холодное и бледное солнце вставало над краем лагуны, где некогда стояли первые хижины. Жалкая насмешка над прежним, летним солнцем, сиявшим, как расплавленный металл. А вдоль набережной Скьявони, стараясь не думать о теплом лете, шла девушка в полумаске.

Порванная маска была подобрана среди мусора пару минут назад. Грязные туфли и испачканный бархатный упленд заставляли заподозрить, что девушка зарабатывает себе на жизнь, лежа на спине. Госпожа Джульетта ди Миллиони привыкла любоваться Венецией с каналов. Ее Венеция, разукрашенная и позолоченная, мелькала за алыми шторками гондолы. А в те редкие случаи, когда Джульетта пешком покидала особняк Дукале, она всегда направлялась на площадь Сан-Марко.

Эта Венеция, вонючая, странная и бедно одетая, была ей совершенно незнакома. Не помогал и слишком низкий вырез на платье. Пока Джульетта шла от Риальто до начала набережной, не меньше десятка мужчин приняли ее за шлюху. Она уворачивалась от повозок, а моряки-мавры кричали ей, предлагая свою цену. Моряки сторожили скованных за лодыжки женщин. «Преступницы», — подумала Джульетта, но потом заметила их скулы и темные волосы. Похоже, их захватили где-то в диких землях за Далмацией и сейчас везли на невольничьи рынки Леванта.

Рядом с берегом, между Понта делла Палья, почти у особняка Дукале, и мостом перед Арзанале, стояли полтора десятка кораблей. Французские, германские, византийские, андалузские, английские… Джульетта узнавала орлов, львов, лилии и леопардов. Не увлекись она прикладной геральдикой, она бы, возможно, не столкнулась с французским офицером, занятым десятком больших бочек с пресной водой.

Офицер развернулся, положив руку на меч.

Джульетта отскочила назад, и словенцы дружно рассмеялись. Лицо офицера потемнело, он решил, что девушка дразнит его. Во всяком случае, торговцы занимались именно этим. Словенцы были самой большой, не считая венецианцев, группой в городе. Когда Серениссима заявила свои права на побережье Далмации, она дала торговые права местным жителям. Новый каменный причал, который тянулся вдоль южной окраины города, стал пристанищем для множества словенских купцов. Они строили церкви, скуолы и больницы, основывали богадельни и поддерживали десятиной монастыри. Кроме того, они построили самую большую в городе водяную цистерну. Как заявляли их конкуренты, цистерна дала словенцам нечестное преимущество. Впрочем, венецианцы считали, что у всякого, кто перехватил у них хорошую прибыль, есть нечестное преимущество.

— Смотри, куда идешь…

Госпожа Джульетта оглянулась. Ухмылка молодого француза ширилась. Девушка попыталась обойти его, но француз вытянул руку, загораживая ей дорогу. Джульетта замахнулась, но мужчина перехватил ее руку и отвесил девушке хороший шлепок по заднице.

— Хорошая подливочка для гусятинки, — заметил он.

— Да как ты посмел?

— Посмел противиться пощечине? — ухмылялся мужчина. — Или не позволить тебе уйти без извинений? — в этот момент он осознал, что все еще держит девушку за руку.

Офицер отступил назад и покосился на группу словенцев. Только сейчас до Джульетты дошло: он просто желает восстановить ущемленное достоинство.

Первая мысль, пришедшая ей в голову: «О, эти мужчины». И лишь потом она подумала, что стоит извиниться. Так она и сделала, едва ли не первый раз в жизни. «Неужели я и вправду извиняюсь?» Джульетта припомнила, как она шла, не глядя перед собой, и налетела на мужчину.

— Да, — добавила она. — Мне очень жаль.

Оторопевший офицер не нашелся что ответить и повернулся к словенскому торговцу:

— Так мы договорились?

Он вытащил пять гроссо и пару дукатов из поясного кармашка, дважды пересчитал деньги и вложил монеты в подставленную руку торговца.

— Доставьте их туда, — он указал на потрепанный люггер.

Откуда ему знать, все ли бочонки полны? Неужели он и правда собирается уйти, даже не проверив, сколько бочонков торговцы погрузят в лодку? Откуда Джульетта, ни разу в жизни ничего не купив, знала, что ему следует делать, когда он сам этого не знал? Она — венецианка, а он — нет, вот и все. Торговцы водой тоже не были венецианцами, но сотня лет под рукой Венеции накладывает отпечаток. О словенцах даже ходила шутка. Как заработать на словенце? Заплати за него столько, сколько он стоит. Продай за столько, во сколько он себя оценивает. На разницу купи дом.

— Эй, ты, — сказала Джульетта.

Словенец странно посмотрел на нее.

— Отправь верное число бочонков. И убедись, что все они полны. — Судя по хмурому лицу, торговец не собирался делать ни то ни другое.

Джульетта двинулась дальше, подняв голову, расправив плечи и изо всех сил стараясь не поддаться отчаянию. Девушка, лавируя между повозками со свиньями, прошла под лебедкой, поднимающей свинью на судно, и ее едва не окатило. Кто-то засмеялся. Джульетта отвернулась, скрывая слезы, и смех стал громче.

По ту сторону набережной Скьявони и ворот Арзанале лежал остров Сан-Пьетро ди Кастелло, где стоял главный кафедральный собор Венеции. Именно туда сейчас направлялась Джульетта. Когда она собрала все мужество и попыталась зайти в маленький дворец около Сан-Марко, назвавшись другом патриарха, ее обозвали пронырливой шлюшкой и прокляли за дерзость. Джульетта настаивала на том, что ей необходимо встретиться с патриархом, и услышала в ответ насмешливое предложение попытать счастья в Сан-Пьетро.

На это ей потребовалось около двух часов. Она еще ни разу столько не ходила пешком, тем более в одиночку, по незнакомому городу, занявшему место родного. В Сан-Пьетро она узнала, что ее духовник мертв, а тело его лежит посреди великолепия собора и будет погребено под нефом. Кислолицая монахиня, слишком похожая на ту, другую, только закатила глаза при виде внезапно разрыдавшейся Джульетты и отослала ее прочь, угрожая выпороть. Но все это оказалось далеко не самой важной частью дня.

Самое важное событие последовало немного позже.

Она пошла от Сан-Пьетро ди Кастелло обычной дорогой. У илистого берега перед Арзанале приткнулись два судна. Одно конопатили просмоленным канатом, у другого в борту виднелась дыра, в которую могла пройти лошадь. Поодаль ругались двое мужчин.

Джульетта обошла ворота верфи, надеясь уклониться от новых насмешек. Она счастливо избежала лебедок со свиньями, но все равно забрызгалась дерьмом, утопая по щиколотку в мягком рыжеватом иле.

— Госпожа моя…

Она изумленно обернулась.

Ее поклонником оказался крепкий мужчина, бородатый и скуластый. На нем красовался алый дублет, черные облегающие рейтузы и мягкая шляпа, а его гульфик был исключительно выдающимся и богато разукрашенным. Мужчина перехватил взгляды моряков и лениво осклабился в улыбке.

— Голубю не место в вороньей стае, — заметил он.

— Вы меня знаете?

— Я узнаю породу.

Джульетта, почувствовав насмешку, опустила глаза.

— Поверьте, — промолвил он, — это не оскорбление.

Странно, но он нагнулся ближе и вдохнул ее запах, как будто от нее пахло свежим сеном или изысканными духами. Потом взял за руку и отогнул пальцы, чтобы увидеть кольцо, повернутое камнем внутрь. Камень был бесценным. Его вставили в очень давние времена, оправа сильно истерлась.

Мужчина улыбнулся и пожал плечами. Улыбка оказалась приятной, пожатие плечами изящным.

— У меня есть… определенная способность предсказывать места. Ваша красота привлекла мой взор. Еще один взгляд, и я знал…

— Знали что? — потребовала ответа Джульетта.

Он указал на суматошную пристань. На загоны со свиньями и на сумрачных рабов, на шлюх, выглядывающих из дверей, на словенцев, мамлюков, греков.

— Ваше место не здесь. Оно во дворце.

Вполне возможно, расплакаться — не самая разумная реакция. Но Джульетте стало легче. Мужчина обнял ее и прижимал к своей груди, пока слезы не улеглись.

— Принц Леопольд цум Бас Фридланд, — представился он. — Посланник германского императора в Серениссиме.

— Сигизмундов…

— Да, — ответил мужчина. — Бастард императора.

Он наклонился и осторожно поцеловал Джульетту в бровь. Она вздрогнула. Но что-то внутри нее не просто дрогнуло, а, казалось, растаяло.

— Я госпожа Джульетта Сан-Феличе ди Миллиони.

— Я знаю, — ответил он. — На ловца и зверь бежит.

Дворец Атило располагался в Дорсодуро, между Большим каналом на севере и каналом Гвидекка на юге. Некогда здесь лежала небольшая илистая отмель. Потом мелкое русло углубили и сделали полноценным каналом. Края укрепили дубовыми столбами, заложили камнем и превратили в фондаменто, внутренние стенки, идущие вдоль большинства каналов. Кирпичный дом был облицован камнем. Изящные открытые галереи выходили на фонтан из красного мрамора, господствующий в центральном кортиле, дворике, столь любимом патрицианскими семействами. Балконы скрывали от мира наружные окна.

Кортиль окружали мраморные колонны. Они поддерживали арки, украшенные искусно вырезанными цветами, листьями и звериными мордами. Узкие столбики переходили в трилистные окна этажом выше. Все вместе напоминало ажурное каменное кружево.

В особняке было два порте д'аква. Один, богато украшенный, на Большом канале, и второй, не такой помпезный и чаще используемый, — на набережной Форначе. Двери на нижнем этаже выходили на Догану, так что до нее не более нескольких минут ходьбы. Хотя само собой, из любого места в городе можно попасть пешком в любое другое.

Атило не занимался торговлей, что большая редкость для Венеции, и окруженный колоннадой кортиль был пуст, а слуги немногочисленны. Атило принимал гостей в пиано нобиле, отделанной деревянными панелями гостиной на первом этаже. Пол в комнате был выложен в шахматном порядке черной и белой плиткой, у стены — огромный камин, а узкие окна тянулись от пола до высокого потолка. Мебели в гостиной было немного, но на стенах висели муранские зеркала и картина авторства Жентиле де Фабриано, на которой молодой адмирал Атило занимал почетное место среди круглолицых мадонн и страдающих святых.

Большую часть пола скрывал огромный персидский ковер. Прямо над гостиной находились две небольшие раздельные спальни, принадлежавшие Атило и Десдайо. Кладовая для ценностей и комнаты для гостей занимали оставшуюся часть этажа. В одной из них все еще стояли нераспакованными вещи Десдайо.

Выше располагалась кухня с железной плитой, дым от которой уходил в небо. Кроме нее, на этом этаже были комнаты слуг, кладовые и лестница на чердак — им пользовались только голуби, крысы и мыши. Несколько недель назад Атило, сильно озадачив Десдайо, вызвал работников, чтобы выкопать подвал. Ни у кого нет подвала. В таком городе, как Венеция, подвал — просто нелепость.

Но к концу весны работники прибыли.

Они выкопали подвал там, где приказал Атило. Крепкий молодой сицилиец, который цыкал зубом и разговаривал сам с собой, набросал план, потом несколько раз перечеркивал и чертил снова. И хотя мужчины втихомолку посмеивались над его привычками и акцентом, они рыли там, где он указывал. В конце концов они соорудили подвал с двойными стенками и без окон. Пространство под полом первого этажа и полости между первой, кирпичной стенкой и обшивкой заполнили плотно утрамбованной глиной, чтобы не дать воде просочиться внутрь.

И в «Грифоне», и в «Крылатом льве», и в «Бедрах блудницы», которую часто называли Афродитой, мужчины пили, ссорились и толковали о странной кладовой Атило иль Мауроса. Сошлись на том, что она предназначена для сокровищ госпожи Десдайо, раз уж Атило не строил ее для собственных. Присмотрись работники как следует к той глине, которую утрамбовывали босыми ногами, они могли заметить в ней тонко истертое серебро. Его вполне хватило бы несколько раз заплатить им за труды. А когда они сделали дело и ушли, в конце коротенькой лестницы, ведущей из кортиля в подвал, поставили тяжелую дверь с серебряной ручкой, запорами и петлями.

— С какой стати держать его в погребе? — спросила Десдайо.

— Ради его же блага.

— В темноте? Взаперти?

Атило глубоко вздохнул, подбирая убедительную причину. Он мог сказать, что новый раб слишком опасен. Но тогда она захочет узнать, зачем Атило вообще привел его в их дом.

— Только на время. Пока он не перестанет бояться дневного света.

— Это не наказание? — засомневалась Десдайо.

— Нет, это помощь, — уверенно сказал Атило. В определенном смысле так оно и было. Либо обучение у Атило, либо смерть. Герцогиня Алекса ясно обозначила свою позицию. Атило нужен мальчишка, как ученик и как преемник. И только от Атило зависит, удастся ли подготовить его и к тому, и к другому.

У него есть год.

Скорее всего, срок она выбрала произвольно. Просто способ напомнить: он может делить с Алексой кровать, но его жизнь по-прежнему в ее руках. Редко удается понять, что на самом деле в голове у Алексы.

— О чем ты задумался? — немедленно поинтересовалась Десдайо.

— Ни о чем, — заверил Атило. Хотел бы он думать о чем-нибудь другом. До нее доходили слухи. До всего города доходили слухи.

Каждый раз, когда он отказывался от разговора, между ними росло отчуждение. Он уже заметил, какими несчастными глазами смотрит на него Десдайо. Вот почему он так долго отказывался от повторного брака, ложась в постель только с женщинами, которых не любил. А сейчас любовница охотится за его снами, а невеста — за дневными размышлениями.

— Отец часто запирал меня в темноте.

Атило заинтересованно посмотрел на нее. Он слышал только, как она избалована, как окружена слугами, игрушками и няньками…

— Ты его совсем не знаешь, — сказала Десдайо. — Он тщеславен, амбициозен и труслив…

Опасная смесь. Эти ее слова заставили Атило по-другому посмотреть на девушку, которую просил стать его женой. Ясноглазая, внимательная, нежная. Но, кажется, ее ум намного острее, чем можно предположить с первого взгляда.

— Мы живем в опасные времена.

Они стояли в пиано нобиле, глядя в окно на кортиль. Мастер закончил устанавливать дверь и собирал инструменты. Десдайо кивнула, показывая, что слушает.

— Иногда приходится заключать непростые союзы.

Атило краешком глаза следил, как медленно движется ее рука. Вот пальцы, будто случайно, коснулись его руки и замерли. На лице Десдайо не отразилось ничего.

— Союзы, которые ты не стал бы заключать в другое время?

— Да, — ответил Атило.

— Понимаю, — промолвила она. — Наверное.

Атило достал небольшую деревянную шкатулку и открыл ее. Он наблюдал, как Десдайо достает из шкатулки богатое ожерелье и встряхивает, чтобы последние лучи солнца заиграли на серебряных чешуйках с золотой чеканкой. Ниже чешуек спускалась грушевидная подвеска, украшенная рубинами, жемчужинами и квадратиками нефрита.

— Серебро? — удивленно спросила Десдайо.

— У меня тоже, — Атило распахнул плащ и показал новую цепь, висящую на месте обычной, золотой. — Я знаю, как здесь относятся к серебру, но у меня на родине считается, что оно приносит удачу. К тому же оно идет тебе больше, чем золото. Серебро оттеняет твои глаза и волосы.

— Я уберу все свое золото, — улыбнулась Десдайо.

— Нет-нет, носи его. Но носи и это.

В глазах Десдайо блеснули слезы, подбородок задрожал. Атило взял ее руку и нежно поцеловал. Увидел, как у нее по щекам потекли слезы. Десдайо отвернулась. Шелест ткани, щелчок дверной ручки, и девушка молча исчезла в своей комнате.

Она определенно умнее, чем думают. Сразу поняла его слова о союзах, признала их необходимость. Вопрос только в одном: верит ли в это сам Атило?

Судно, на котором Атило в тот вечер приплыл домой, было больше виперы, но меньше сандолино. Мастер-корабел с учениками сделали его по чертежам доктора Кроу за половину дня. Мастер получил указания лично от герцогини Алексы, и мужчины работали не покладая рук и не задавая лишних вопросов.

Судно оснастили маленькой каютой без окон.

Атило не сообщили, какие указания дал мастерам доктор Кроу. Член Совета Десяти мог это выяснить. Глава Ассасини уже должен знать. Сказать, что Атило разрывался между двумя ролями, значило сильно упростить дело. Его слава старого лорда-адмирала Венеции, новый пост в Совете Десяти и обязанности главы Ассасини напоминали три побега ядовитого плюща, которые душили друг друга. А сейчас к ним добавился новый — любовник герцогини Алексы, и Атило не представлял, как ему теперь быть.

— Приготовь веревку.

Судно мага двигалось само. Хотя доктор Кроу заявлял, что карлик, спрятанный в заднем отсеке, крутит рукоятку, а вращение по сложной цепочке шестеренок передается на винт и он толкает судно по волнам.

Атило слабо верил в такое объяснение.

Якопо размахнулся, накинул петлю на кнехт, удерживая свободный конец веревки, и осторожно подтянул странное судно к причалу.

— Отлично сработано.

Довольная улыбка Якопо исчезла, когда дверь каюты со скрипом отворилась. Внутри было темно.

В узкой щели на мгновение появились глаза, защищенные закопченным стеклом, и тут же исчезли. Хайтаун Кроу сообщил Тико, что кратковременное пребывание на солнечном свете сейчас безопасно. Но Тико явно сомневался. Даже его волосы, заплетенные в косички, густо покрывало масло. Сейчас Атило не видел ничего, кроме косичек — юноша закрывал лицо руками, пытаясь защититься от дня.

— Здесь безопасно, — раздраженно заметил Атило. — Давай быстрее.

Он просил за это существо, как за своего преемника. Теперь его нужно обучать. Тико не должен стать его разочарованием. Ему следовало быть осторожнее в своих желаниях. Нельзя выказывать сомнения, точащие душу Атило, и тем более в присутствии герцогини Алексы.

Очарованные луной поэты часто встречались в разных историях.

Но очарованный луной убийца? Неужели герцогиня и вправду верит, что он — падший ангел? Если, конечно, Атило уловил суть иносказаний ее легенды. Протеже герцогини Алексы, едва ступив на землю, принюхался, и в следующую секунду его плечи поникли. Здесь запаха не было.

Поверх шелкового дублета юноша натянул кожаный плащ — оба одеяния черные и пропитаны маслом. Рейтузы тоже шелковые и тоже промасленные. Сапоги и перчатки из тончайшей марокканской кожи. Безумно дорогой наряд для раба.

Выбор Хайтауна Кроу.

На поясе Тико висел мешочек. Внутри пурпурный дракон обвился вокруг горшочка с мазью, составленной лично доктором Кроу. Герцогиня объяснила, что требуется сделать. Доктор выбрал для снадобья цинковые белила, камфару, толченый кварц и виноградное масло. Смесь должна была защищать кожу Тико в течение часа. Алхимик гордился своим творением. Он дважды рассказал Атило, из чего состоит смесь. Кожаный плащ и промасленный шелк прикрывали тело юноши, перчатки — его руки.

Но мазь защищала лицо Тико.

— Следует ли мне сообщить госпоже Десдайо о новом домочадце? — спросил Якопо и отступил на шаг, услышав рык Атило.

— Он раб.

Якопо низко поклонился и направился к порта д'аква особняка иль Маурос, оставив своего хозяина с новичком, который все еще вглядывался в призрачное солнце, скрытое далекими тучами.

— Я владею тобой, — сказал Атило. — Понимаешь? Сейчас неважно, кто ты и откуда. Твоя жизнь и смерть принадлежат мне.

Тико пожал плечами.

— Ты понял меня?

Плечи юноши выпрямились. «Ему уже приказывали, — подумал Атило. — Это хорошо». И плохо. Те, кто проходил через особняк иль Маурос, чаще всего попадали в него совсем юными и еще не сформировавшимися. Десяти-двенадцати лет, бездомные, голодные и беззащитные.

Признательность помогала им пройти через первые, самые тяжелые, недели обучения. Благодаря этому девочки, менее склонные к жестокости, преодолевали свои опасения. Большинство девушек, приведенных с улицы во дворец странного, но определенно богатого патриция, знали, чего следует ожидать. Но когда понимали ошибку, то накрепко привязывались к Атило. Мальчишки меньше боялись судьбы. Атило приписывал это недостатку воображения.

— Ну?

— Я понял.

Какая-то нотка в голосе юноши обеспокоила его нового хозяина.

— И что же ты понял?

— Вы верите в свои слова.

Атило уставился на него.

— Завтра утром мы начнем обучение, — наконец произнес старый воин. — Оно будет жестоким. Если будешь ошибаться, тебя накажут.

Мавр говорил простыми предложениями, не зная, насколько его слова понятны Тико. Он ждал, что юноша согласно кивнет и выразит какую-то признательность. Признательность и уважение. Еще лучше признательность, уважение и страх — узы, связывающие ученика с его мастером.

Но Тико покачал головой:

— Лучше ночью.

— Почему?

— Я лучше вижу в темноте, — мальчишка коснулся своих очков. Он задумался и явно решил, что сказанного недостаточно. — Наверно, и убиваю тоже. Если дело в этом.

— Он странный, — заметила Десдайо.

Атило взял еще запеченной оленины и скорее почувствовал, чем увидел, улыбку девушки. Она собственноручно разделала мясо, нарубила корнеплоды, размолола индийский перец и нарезала черствый хлеб — его подкладывали снизу вместо тарелки. Все это могла сделать кухарка. А служанка стояла бы сзади и наполняла стакан, в который Десдайо сейчас подливала вино из кувшина.

Атило сидел во главе длинного дубового стола в пиано нобиле, Десдайо — справа от него. Свет канделябра сверкал на его стакане, однако не достигал высоких балок потолка. Они сидели в ярком круге, но за его пределами двигались тени. Оба во время еды пользовались вилками. Такую привычку Византия переняла у сарацинов, своих врагов. В Венеции она появилась вместе с принцессой, вышедшей замуж за дожа, около двух столетий назад.

— Возможно, трех, — допустил Атило.

Десдайо кивнула, показывая, что слушает его.

Вся остальная Италия по-прежнему ела с ножей и пальцами. Там двузубые вилки рассматривали как доказательство порочности Венеции, вызванной ее связью с Левантом. Как издевался Джан Мария Миланский: «Зачем человеку нужна вилка, когда Господь дал ему руки?» Варварское происхождение этого прибора только усиливало дурное впечатление.

— Попозже мне придется уйти, — произнес Атило, откладывая серебряную вилку и вытирая рот. Десдайо расстроилась. Она отыскала арфиста из Бретани. Наверняка сбежал от чего-нибудь, предположил Атило. Сегодня вечером музыкант собирался играть для них. Его выступление должно было стать сюрпризом.

— Это не может подождать?

— Вряд ли, — сказал Атило. — Дела Совета.

Десдайо, дочь венецианского дворянина и правнучка богатого горожанина, сникла. Десять — превыше всего.

— Ты возьмешь Якопо?

— Тико, — ответил Атило. — Я возьму Тико.

— Он странный, — сказала Десдайо. Атило, как и раньше, промолчал, дав ей возможность собраться с мыслями. Люди считали Десдайо очаровательной простушкой. Она не была простушкой. Просто медленно думала.

— Он меня пугает, — наконец призналась она.

— Чем? — заинтересовался Атило.

— Чем-то внутри него, — Десдайо прикусила губу. Она помолчала, подбирая слова. — Он похож на принца. Когда не сидит в углу, как нищий. Я не говорю, что он принц. Но иногда, когда он на нас смотрит…

— Он кажется… величественным?

— Не смейся надо мной. Он ест кастрадину[17] руками, но встает, когда я захожу в комнату. И он всегда наблюдает. Я встречаю его в комнатах и не знаю, как он туда попал. Он как тень. Если он есть, то всегда рядом.

— А Якопо тебя не пугает?

— Это совсем другое дело.

— В каком смысле?

Десдайо покраснела и уставилась в камин, будто ее внимание внезапно привлекли упавшие поленья. «Все мужчины смотрят на меня». Вот что она имела в виду. Якопо — просто один из многих.

— А он должен меня пугать? — спросила она.

«Он убил десяток мужчин, по моему приказу без колебаний перерезал горло ребенку. Он чаще избивает шлюх, чем просто уходит, не заплатив. Если он думает, что я его не вижу, он пялится на тебя так, будто готов раздвинуть тебе ноги прямо здесь.

И не дай Господь, чтобы мне пришлось приказать убить тебя. Едва Якопо услышит приказ, он зарежет тебя, набьет мешок с телом камнями и сбросит в Гвидекку, а потом спокойно пойдет завтракать».

— Нет, это только пример.

— Тико странный, — повторила Десдайо.

— Он жил на улицах, — заметил Атило. — Откуда нам знать, что там с ним сделали.

— Меня больше беспокоит, что он сделал с другими. Нет, я ничего не знаю. Просто… Он почти не говорит.

— Дай мне месяц, — сказал Атило. — Если он все еще будет беспокоить тебя, я отдам его Черным крестоносцам.

Разумеется, Атило солгал. Он не мог отдать мальчишку Черным, равно как не мог сообщить герцогине: «Я передумал и решил отказаться». Но и это неправда. Атило нужен мальчишка, но только на своих условиях.

— И ты позволишь Крестоносцам замучить его?

— Дорогая, — начал было Атило, но передумал. Пусть лучше она поймет его так. Сам он имел в виду, что характер Тико вполне позволит ему вступить в Орден.

Скорее всего, она позволит Тико остаться, если альтернативой окажется служение Ордену. Десдайо ненавидела Черных, не понимая, какой цели они служат. Белый орден защищал Кипр и охранял караваны на Ближнем Востоке. Черный вытягивал пытками каждый грех, прежде чем отпустить все скопом. Черный орден не позволит ни одному заключенному предстать перед Богом с нечистой совестью.

Тико сразу узнал это место. Маленький сад патриарха, прилегающий к саду герцогского дворца. Особняк Дукале был ярко освещен. Однако дворец патриарха скрывала тьма. По мнению Атило, новый Папа Римский Григорий XII слишком занят попытками договориться о союзе папств со своим соперником, анти-Папой Бенедиктом XIII. Папе не до назначения нового архиепископа Венеции. Вдобавок он, как и большинство людей на материке, не слишком жалует Венецию и считает, что она может подождать…

Слабый ветерок шевелил ветви тополей; сад казался заброшенным. Однако кто-то взял на себя труд убрать все следы убийства архиепископа Теодора. Если, конечно, о них не позаботились дождь и мокрый снег, шедшие попеременно последние недели.

Под единственным в саду дубом стояли девушка, мальчик и мужчина с глазами мертвеца. Руки связаны за спиной, на шее у каждого — петля. Веревки, перекинутые через нижнюю ветвь дуба, привязаны к земле. Двое из троих были знакомы Тико. Розалин и Пьетро; в последний раз он видел их в ту ночь, когда его схватили. Третий, с изуродованным лицом, следил за приближением Атило взглядом человека, хорошо знакомого с насилием. Он кипел от злости.

Знают ли остальные, как он опасен, задумался Тико. Должны знать. Юноша шагнул вперед, но почувствовал на своем плече хватку, заставившую замереть. Атило надавил на какую-то точку, лишив Тико способности двигаться.

— Посмотри по сторонам. Всегда смотри по сторонам.

Под соседним деревом стоял лучник. Стрела наложена, лук поднят, пальцы на тетиве.

— Наконечник отравлен, — предупредил Атило.

Если руки Розалин стягивала одна веревка, то руки мужчины — две. Вдобавок к его лодыжкам толстой цепью был прикован железный шар. Если он попытается бежать, что кажется неразумным, второй лучник, стоящий неподалеку, не даст ему далеко уйти.

— Сад охраняется?

— Да, мой господин, — кивнул сержант.

— Тогда дай мне ключ, — приказал Атило. — И уходи.

Если взгляд сержанта и задержался на ученике Атило, то лишь по причине его непривычного вида. Судя по скорости, с которой мужчина поспешил убраться отсюда, для предстоящего зрелища у него недостаточно крепкие нервы.

— Урок первый, — произнес Атило, отпустив Тико. — У тебя нет друзей. Ударь ее, — он кивнул на Розалин.

— Не буду, — сказал Тико.

— Ты отказываешься ударить ее?

— Да, отказываюсь.

Атило вытащил из-за пояса кинжал и перехватил его острием к себе.

— Тогда порежь ей лицо, — сказал он. — Если не захочешь, тогда вырежешь ей глаз. Не захочешь глаз, тогда оба уха и нос. Если откажешься и от этого, лучник пристрелит тебя…

— Пожалуйста, — попросила Розалин, — сделай, как он сказал.

— Нет, — Тико помотал головой.

— Какой дурак, — прошептал доктор Кроу.

Атило небрежно полоснул кинжалом, и веревки на запястьях изуродованного мужчины упали. Второй взмах, и петля повисла на шее, как шарф. Атило бросил ему ключ.

— Освободи ноги… Хорошо, теперь меняемся.

Он поймал ключ и перебросил мужчине кинжал.

— Ты знаешь, что делать?

Взгляд мужчины скользнул к Розалин. И в этот миг Тико увидел за ее лицом голый череп. Из пустых глазниц безнадежно смотрели ее глаза.

— Не надо! — закричал он. Но когда юноша бросился на Атило, что-то ударило его сбоку по голове. Тико обернулся и увидел Хайтауна Кроу, поднимающего свою трость. Второй удар оказался еще сильнее, и юноша упал. Когда он попытался встать, доктор Кроу ударил его в третий раз.

— Оставайся там, черт бы тебя побрал.

— Сделай все быстро, — сказал Атило освобожденному пленнику.

Мужчина не нуждался в понуканиях. Он схватил Розалин за горло и воткнул ей под ребра кинжал Атило. Ее младший брат закричал, но Атило ударил его в живот, и мальчик умолк.

— Медленно было бы лучше, — заметил мужчина.

— И сколько теперь женщин?

— Восемь, господин мой.

— Наш друг мучил ту, которую убил последней. Вскрыл ее от паха до горла. Капитан Стражи сказал, она умирала не меньше часа.

— Дольше, — возразил мужчина. — Намного дольше.

Атило, стоя над Тико, произнес:

— Ты мог ударить ее и спасти. Мог порезать и спасти. Ты мог спасти ее. Но не сделал этого. Учись на своих ошибках.

Тико, не обращая на него внимания, подполз к умирающей Розалин.

Кровь, как слезы, капала на ее лицо со ссадины на голове Тико. А он смотрел, как из глаз девушки уходит жизнь. Рот наполнился желчью. От запаха ее крови челюсти разболелись так, будто его ударили с двух сторон сразу.

Луна покраснела. Между Тико, его яростью и всем остальным миром легла кроваво-красная пелена. И что-то еще… Впервые Тико ощутил, как его тело начинает изменяться. Что-то черное скользило внутри него, укрепляя мышцы, улучшая чувства.

Атило поднял Тико на ноги.

— Ты слушаешь?

— Нет, — ответил Тико.

Весь его гнев слился в одном ударе, раздавившем гортань убийцы Розалин. Тико воткнул большие пальцы в глаза мужчине и давил, пока глаза не вытекли. Когда Атило потянулся за кинжалом, Тико бросился, теперь уже целясь ему в глаза. Он промахнулся. Атило с невероятной для его возраста скоростью блокировал удар.

— Прекрати, — приказал Хайтаун Кроу.

Шею Тико обжег кончик меча. Он казался холоднее самого холодного льда. Меч держал доктор Кроу, достав его из своей трости.

— Серебро, — произнес он. — От двора Хана.

Он говорил о мече.

— Не чистое, конечно. Чистое серебро слишком мягкое.

— Доктор Кроу.

— Он должен учиться, — заявил доктор, опуская оружие.

— Металлургии?

— Всему. Таков приказ Алексы. Иное она сочтет неудачей. Вашей неудачей, — на всякий случай уточнил алхимик. — А теперь, когда вы так ловко убили единственного человека, которому он доверял, я предлагаю вам подумать над другими способами повлиять на нашего юного друга.

Только Десдайо удалось отчасти приручить его. Она неуверенно попросила Атило не называть Тико «существом». Она единственная предположила: раз дневной свет пугает Тико, ему следует поручать только те обязанности, которые можно выполнять в ночные часы, и неважно, помогает ли мазь или нет.

Атило всегда обдумывал каждое слово. Он судил других по замыслам, а не по речам. Атило взвесил слова Десдайо и осознал: она имеет в виду именно то, что говорит. Поразительно, насколько это его тронуло.

Сентиментальность и безжалостность — прерогатива старости. Иногда он задавался вопросом, осталось ли у него что-то еще.

Десдайо не стала бы отпирать дверь Тико, если бы знала, что он намеревался убить ее в отместку за смерть Розалин. А Тико, получив возможность, неожиданно понял, что не имеет желания.

Его война — война Тико с Атило, который куда-то уехал, заперев юношу в погребе и оставив Десдайо наедине с гобеленом.

— Мой господин Атило говорит, я должна остерегаться тебя…

— Меня? — переспросил Тико, с поклоном войдя в просторную пиано нобиле. В зале не было никого, кроме хозяйки. Одна, беззащитная, в платье, едва прикрывающем грудь, Десдайо сидела у огромного камина, держа на коленях вышивку. Столик рядом с креслом занимали вино, стаканы, хлеб и сыр. Ее лицо покраснело от близости огня и выпитого вина.

— И я немного боюсь, — продолжила она. — Глупо, правда?

Тико ждал, рассчитывая понять, чего она хочет. Похоже, ей хотелось подружиться с ним. Он — раб, она — беспредельно богата. Неужели только он видит, насколько это дурацкая идея?

— Чем ты занимался сегодня утром?

«Кромсал трупы в морге, пока нож не затупился, а от тел не остались одни ошметки… Может, стоит рассказать ей. Хотя бы посмотреть на реакцию». Он часами изучал, куда следует наносить удар, практикуясь на телах нищих, преступников и чужестранцев. Людей без друзей.

— Ну же? — спросила она.

— Я обучался у господина Атило.

— Это я знаю, — вздохнула Десдайо. — Чему ты учился?

— Госпожа моя, спросите его.

— Я спрашиваю тебя, — она нахмурилась, большая редкость. Она почти никогда не хмурилась, и сейчас казалось, с ее лицом что-то случилось — ноздри раздуваются, губы плотно сжаты, в углах рта залегли морщинки.

— Госпожа моя, — осторожно сказал Тико, — мне не позволено говорить вам.

— Так сказал господин Атило?

— Да, госпожа моя. — Атило в красках описал Тико его судьбу, если благодаря юноше Десдайо узнает об Ассасини. Но был и какой-то другой, внутренний, запрет.

— Зачем ты здесь? — спросила Десдайо.

Тико уже хотел ответить «Вы приказали мне прийти», но тут сообразил: она спрашивает о другом.

— Я не могу уйти.

— Ты мог бы сбежать, — небрежно сказала она, будто обсуждая какую-то игру. — Украсть лодку и доплыть до материка. Или улизнуть на корабль, — она взглянула в окно. — Здесь всегда много кораблей.

— Вода ранит меня.

— Ранит?

— Однажды она едва не убила меня. Но есть и другие причины…

— Правда? Какие же?

— Я ищу девушку…

Десдайо рассмеялась и потянулась к столу. Она нарезала сыр и разломила хлеб на куски. Когда она наполнила вином два стакана, Тико понял: она собирается накормить его.

— Госпожа моя, я не голоден.

— Амелия говорит, ты не ел, — резко отозвалась Десдайо.

Ах да, Амелия с серебряными косичками и двойной жизнью. Сейчас они были друг другу чужими, как и предупреждала девушка.

— Госпожа моя, я поел с господином Атило.

— Тогда выпей. Пей и рассказывай о своей жизни. Кто твоя семья? Где ты жил раньше? Я все хочу знать…

— Госпожа моя, я раб. — Интересно, знает ли она, что Тико использовал почти пятую часть драгоценного содержимого горшочка для защиты от последних лучей закатного солнца, пробивающихся в ее окно. Конечно, нет. Она ничего не знала ни о жизни своего будущего мужа, ни тем более о его методах обучения.

Хозяева бьют слуг, подмастерья — учеников, такова природа обучения. Атило показал ему плетку, которой наказывал Амелию и Якопо. А потом продемонстрировал плетку для самого Тико. В нее вплели серебряную проволоку. Один удар по голой спине, и Тико обмочился от боли.

— Об Амелии я знаю все, — легко сказала Десдайо.

Что она узнала? И насколько близко подобралась к правде? Он рассеянно потянулся к стакану и случайно поднял голову. Десдайо улыбалась. Она похлопала по своему двойному креслу.

— Садись сюда. И рассказывай.

Простое правило: не показывай своих чувств; оно помогало остаться в живых. Но сейчас, рядом с Десдайо, он испытывал огромное искушение рассказать, как очутился здесь. А вдруг Десдайо поможет узнать, кто же та девушка из базилики?

Это было бы стоящее открытие.

— Я не знаю своего имени, — начал Тико. — Настоящего имени. И воспоминания путаются. Я родился в прогнившем городе. Летом еды мало, зимой — еще меньше. За стенами жили демоны. А внутри — господин-калека, его пьяный брат, их стражники, их женщины и мы. Их рабы.

— Ты был рабом?

— Мне так кажется… Я был свободен, но недолго. Пока герцогиня Алекса не поймала меня.

— И что Алекса собирается делать? — внезапно помрачнела Десдайо.

— Я родился рабом, — быстро сказал Тико. — И стал псом. Вот сколько я уже вспомнил.

Его слова сделали свое дело. Из глаз девушки исчезла озабоченность. Она улыбнулась, рассмеялась, удивилась его серьезному лицу и вновь улыбнулась.

— Псом?

— Волкодавом. Волкодав убивает волков.

Десдайо наклонилась ближе. От жара камина она совсем раскраснелась. Движение сильнее обнажило грудь, желающую выскользнуть из выреза платья.

— И сколько волков ты убил?

— Трудно вспомнить… Я в прямом смысле, — добавил он, увидев, как Десдайо закатывает глаза. — Я был… болен, когда приехал сюда. Плохо помню.

— Может, ты просто хочешь забыть?

— Возможно.

Атило ушел по делам Совета, Якопо с ним. Амелия? Кто знает, где она. Наверное, воюет с Николетти. Кухарка на кухне, рада, что ей никто не мешает. Во всем особняке иль Маурос только три человека, один из которых месит тесто на верхнем этаже.

— Расскажи мне о волках, — нетерпеливо сказала Десдайо.

У старого волкодава господина Эрика был непредсказуемый нрав, помнил Тико. А потом он вспомнил и многое другое…

Когда овец не осталось, владеть волкодавами стало бессмысленно. Однако господа Бьорнвина приплыли с собаками и овцами, не говоря уже о рогатом скоте, лошадях, рабах и их ребятне — все необходимое для освоения новых земель. Они извлекли уроки из опыта прежних колоний. Исландия научила их: если хочешь, чтобы семьи стремились сюда, не называй страну холодной. Так Гренландия, которая напоминала ледяную страну намного сильнее, получила более приветливое имя.

В Винланде было вино, а еще зеленые поля, чистые ручьи и мягкие зимы. Намного мягче, чем в Гренландии или Исландии, где они становились все суровее с каждым годом. Но после Гренландии никто уже не доверял слухам от поселенцев. Викинги и их семьи так и не приплыли. Основатели колонии год за годом теряли земли и проигрывали в борьбе с дикой природой. Бьорнвин остался последним городом. И когда он падет, а в этом не сомневался никто, кроме господина Эрика и его двоюродного брата Лейфа, Винланд исчезнет.

Так шептались рабы-трэли.

Тихий и осторожный, беловолосый с детства, Тико рос среди истин, о которых нельзя говорить. Господин Эрик уже не мог зачать ребенка, но его скальд пел о будущих славных поколениях. Господин Лейф сражался пьяным, потому что трезвого его тошнило от страха. Но стихи прославляли его битвы со скелингами…

— Волки, — потребовала Десдайо.

— Вначале — волкодав. Старый, с непредсказуемым нравом… — Тико остановился: наверное, начинать следует с чего-то другого. — Нет, вначале — я, трэль. До семи лет я бегал голым. Мать ненавидела меня и не желала даже одевать. По крайней мере, я считал ее своей матерью. Может, она надеялась, что холод убьет меня.

Это едва не случилось. В одну из зим его спас пьяный мужик, который вывалился из большого дома. Он заметил ребенка, свернувшегося в снегу перед запертой дверью нужника, и решил смеха ради помочиться на него. С десяток его приятелей решили присоединиться к веселью. Мальчик проснулся, покрытый желтой ледяной коркой и лежа в глубоком снегу. Его спасло презрение других людей.

Тогда ему было три года.

Сейчас, когда он знал, что Сухорукая ему не мать, воспоминания не так ранили. Но тогда Тико верил: в ее ненависти виноват только он. Его братья следовали ее примеру. Но только не Африор. Она спасла ему жизнь.

Вечно голодный, с торчащими ребрами и грязными волосами. Его перестали называть беловолосым. Теперь к нему обращались «ты», «придурок» или «дерьмоголовый». Он раскапывал мусорные кучи в поисках чего-нибудь съедобного, еды было еще меньше, чем раньше. И тут Африор выкрикнула его имя. Тико поднял глаза и увидел своих братьев. Они ухмылялись.

Цепь волкодава крепилась к столбу. Ошейник — к цепи. Вот только ошейник оказался пуст. Тико мгновенно смекнул, чему радуются его братья. Он упал. Зверь, бросившийся сзади, промахнулся и только забрызгал мальчика слюной. Тико вскочил на ноги и побежал. Хитрость и ненависть заставили его устремиться прямо к братьям. Те бросились врассыпную. И волкодав, оставив Тико, помчался за одним из них.

Тико схватил Африор и толкнул ее в ворота.

Ворота были огромными, по крайней мере, для него. Но Тико, упершись пятками в землю, изо всех сил пытался закрыть створки, каждую секунду ожидая, что челюсти пса сомкнутся на бедре. Когда он обернулся, пес загнал его старшего брата в угол поленницы. Все случилось быстро. Зверь прыгнул, сомкнул зубы на шее мальчишки и, повалив его, вырвал горло.

Кидать в пса камни — глупо. Братья уже швырялись ими, и все без толку.

Наверняка волкодав убил бы еще кого-нибудь. Но Тико — голый, семилетний — подобрал глиняный осколок и перехватил зверя. Мальчик не пытался спасти своих братьев. Просто господин Эрик возвращался с охоты, а за спиной, за воротами, стояла Африор.

Тико воткнул осколок между челюстями зверя и вталкивал его все глубже, пока он не распер кости. Пес пытался укусить, но мышцы были порваны, а осколок не позволял челюстям сомкнуться.

— Эй ты, назад! — крик господина Эрика разом перекрыл весь шум.

Ему следовало повиноваться. Следовало выпустить осколок, оставить его между челюстей пса и отступить назад. Но вместо этого он выдернул осколок и полоснул волкодава по горлу. Слепая удача, но он попал в артерию, и теперь пес истекал кровью.

Господин Эрик выхватил у Тико осколок и посмотрел на него.

Четвертушка разбитой чаши; округлый край служил ручкой, а кромка с остатками глазури — острым лезвием. Там, где край встретился с собачьими костями, виднелись мелкие щербинки. Несколько секунд мальчику казалось, что сейчас господин Эрик перережет ему горло осколком. Но он указал на ошейник, валяющийся в грязи.

— Принеси его, — приказал Эрик.

Тико послушался.

— Кто расстегнул его? — требовательно спросил Эрик, жестко глядя на мальчика. Африор взглянула на среднего брата, но тот заметил предупреждение Тико.

— Мой брат, — сказал мальчик, указывая на тело рядом с поленницей.

Господин Эрик хмыкнул.

Сухорукая, подбежав, принялась причитать над старшим сыном, но когда хозяин уставился на нее, проглотила рыдания с икотой и умолкла.

— Твой мальчишка? — спросил господин Эрик, указывая на него.

Она молчала, но викинг схватил ее и развернул лицом к себе.

— Когда я спрашиваю, надо отвечать, — его голос был опасно тих. — Это твой сын?

— Да, господин.

Взгляд господина Эрика парализовал. Едва он выпустил женщину, Сухорукая уставилась в землю.

— Ладно, — сказал Эрик, примеряя ошейник к шее Тико, — теперь он мой волкодав…

В Венеции были десятки свинобоен. На одну из них жаркой летней ночью Амелия привела Тико. Эта бойня располагалась на северной окраине города, в десяти минутах к западу от делла Мизерикордия и почти напротив острова Сан-Микеле. Ее постарались убрать подальше от людского жилья. Иными словами, убрать от богатых кварталов.

Свинобойня стояла на берегу лагуны. Полы имели небольшой наклон, так что всю грязь можно было смывать в море. Хотя после разделки оставалось мало отходов. Снаружи, в вонючем загоне, свиньи толкались, хрюкали, сопели по колено в отходах, своих или предыдущей партии. После убоя мясо разделывали. В соответствии с правилами Гильдии его не продавали в первые сутки после убоя или позже десяти дней. Кровь, кишки и внутренности шли на сосиски. Кожу дубили и выделывали, из копыт и длинных костей варили клей.

Даже отдельные позвонки шли в суп. Метод мастера Робусты включал два разреза, по обе стороны от позвоночника, в то время как более распространенный метод предлагал один разрез вдоль него.

Большую часть свинины солили и продавали на суда, пришвартованные в бассейне Сан-Марко, поскольку для плавания на юг им требовался именно такой провиант. Лучшие куски продавались на лотках рынка Риальто, а сосиски ели бедняки по всему городу. Рабочее место мастера Робусты воняло, однако, не сильнее, чем на других скотобойнях, и уж подавно не так, как на сыромятнях. Вдобавок, в отличие от плавилен на западе, здешний воздух не ядовит и не убьет тебя во сне.

— Что привело вас сюда?

Амелия ткнула пальцем в Тико и нахмурилась, когда мастер Робуста ухмыльнулся при виде серебристых косичек и белой кожи.

— Не говори ничего. У тебя есть письмо?

Она подала мастеру записку Атило. Тот сломал печать, прочитал и поднес листок к огню, держа его в руках, пока бумага почти не догорела. Потом бросил остатки в очаг и смотрел, как они пляшут на углях.

— Каждый месяц?

— Я не умею читать, — пожала плечами Амелия. — Во всяком случае, я ничего не знаю.

Она взглянула на мастера и добавила:

— Я буду сопровождать его.

Ее тон ясно говорил, насколько ей нравится эта идея.

— Мы убиваем, режем и разделываем ежеминутно и ежедневно, исключая дни, запрещенные Церковью. Сейчас мы пользуемся мясницкими ножами. Твой хозяин просил в первую очередь научить тебя старым способам.

Мастер Робуста отошел к стойке и выбрал один из ножей.

— Возьми, — сказал он. — Слишком старый, его уже не испортишь.

Нож, может, и старый, но острый. Сточенное лезвие изгибалось, напоминая лунный серп. Плохой баланс.

— Ну как, подойдет? — мастер Робуста и Амелия следили за Тико. Мясник казался удивленным. По лицу Амелии читать намного труднее.

— Можно? — Тико кивнул на точильный круг.

— Он уже заточен.

Тико ожидал этого. Штучки с запечатанным письмом — просто игра. По крайней мере, со стороны мясника. Амелию, вероятно, поставили в известность еще позже, чем Тико, меньше часа назад. Юноша подошел к кругу, раскрутил его и начал снимать выступы на лезвии, пока нож не обрел нормальный баланс.

— Где ты такому научился? — Амелия заговорила с ним впервые после того, как они вышли из особняка иль Маурос. Вряд ли он мог ответить: «Следил за оружейником господина Эрика», и поэтому просто молча пожал плечами.

— Сюда, — сказал мастер Робуста.

С десяток мужчин подняли глаза, но они смотрели на Амелию. Она двигалась, как черная рысь, которая приближается к стаду, слишком глупому, чтобы оценить опасность пришельца.

— Возьмите по скамье.

— Я только наблюдаю, — покачала головой девушка.

Казалось, мясник готов возразить, но потом он пожал плечами и приказал ей встать в сторонке.

Разобравшись с этим, мастер кивнул на дубовую раму с двумя шкивами:

— Я покажу только один раз.

Маленький мальчик притащил свинью и зажал ее между колен. Потом затянул узлы на ее задних ногах и дернул веревку, бежавшую по трем шкивам. В мгновение ока его жертва повисла вниз головой.

Мастер Робуста пинком отправил таз на место, взял нож и, оттянув голову свиньи, перерезал ей горло. Он сразу принялся резать тушу, вскрывая живот, чтобы кишки падали в таз. Разделка заняла мало времени: два разреза вдоль позвоночника, передние ноги, плечи, бока, седло… Мастер умело и безжалостно отделял мясо от костей и разрывал суставы. За его движениями стоял опыт многих лет. Когда Робуста поднял глаза, Тико следил за его работой с пугающим вниманием.

— Думаешь, сможешь?

Тико кивнул.

— Тогда показывай.

Мальчик приволок вторую свинью и привязал ее за ноги. Визжащее животное повисло в воздухе. Мальчик, один из многих учеников, тут же исчез, отправившись помогать другому мяснику.

Тико ухватил свинью за рыло и полоснул ножом.

Он ждал кровавого тумана и движущихся теней. Страх, что его клыки начнут расти, жил в нем от моста Риальто и до самых дверей бойни. Но он ничего не почувствовал. Тико, не раздумывая, окунул руку в кровь, текущую из разрезанной шеи свиньи, и выпил. Кровь была противной и безвкусной. Яростное пламя, усиливающее все его чувства, исчезло.

Тогда он принялся в точности повторять все движения мастера Робусты. Вытряхнул внутренности в таз, сделал два разреза вдоль позвоночника и разделал тушу с безучастным умением, думая об окружающей его бойне.

Амелия нахмурилась. Мастер Робуста внимательно следил за ним.

Прочие мясники прекратили работу, чтобы посмотреть, но сердитый взгляд мастера заставил их вернуться к делу. Все новых свиней притаскивали, подвешивали, резали и разделывали. Свиньи отвратительно, а иногда просто невыносимо визжали. Запах крови, вонь дерьма, тепло от разделанных туш, смешанное с теплом летней ночи. У Тико на лбу выступил пот.

— Ты уже делал такую работу.

Тико покачал головой.

— Но ты убивал?

— Волков, — ответил Тико. — Людей.

Он посмотрел вокруг на бой, в котором участвовала только одна сторона, на лужи крови и дергающиеся туши.

— Но убивать свиней — почти то же самое.

Черепица выскользнула из-под ног и упала с края крыши. Тико, оттолкнувшись от свеса, последовал за ней, поймал на лету и бесшумно приземлился в садике какого-то маленького палаццо Сан-Поло.

Следом за ним скользнул лоскут черной кожи.

Тико пренебрег им. По его мнению, так следовало поступать с любой магией.

Прыжок на стену, перекат, и Тико оказался в укромном переулке, в конце которого виднелись кованые ворота. За ними начинался соттопортего, подземный ход. Поскольку Тико не мог перепрыгнуть железные ворота, он как можно тише снял их с петель, а потом повесил обратно.

Даже если бы владельцы сада особо озаботились поисками следов, они бы никогда не узнали, что в нем побывал Тико.

Два есть, еще три.

Он вскарабкался на верхушку первой же церкви за соттопортего. Лоскут черной кожи уже ждал, глядя на него янтарными глазами.

— Ты собираешься следовать за мной всю ночь?

Лоскут приоткрыл пасть, обнаружив крошечные зубки-иголки.

Тико, не обращая на него внимания, вдохнул ветер в поисках нужного запаха. Ему хотелось найти тот запах, на который он охотился в ночь, когда герцогиня Алекса устроила ему ловушку. Но на его месте была пустота, и Тико сдержался. Самый трудный урок за весь год тяжелого обучения. Весна сменилась летом, а сейчас уже начали опадать листья.

Это важная проверка, как, впрочем, и все остальные. Просто Атило придавал ей большое значение. Конечно, он ничего не говорил Тико, но юноша уже стал экспертом в понимании намеков, недомолвок и тайных течений особняка иль Маурос. Так что сейчас он глубоко вдыхал запахи, отделяя басовые ноты сточных вод и сыромятен.

Пятерых заключенных выпустили из ямы. Один заслуживает смерти. Остальные не совершили ничего особенного. Убей кого нужно, и остальные будут свободны. Убей не того, и остальные умрут. Это условие должно было стать стимулом для Тико. Воззвать к его состраданию. Но Тико, стоящий на ветру на колокольне церкви Сан-Поло, не испытывал сострадания к тем, кто спит внизу, пока меж ними крадется ночь.

Он хотел пройти испытание просто потому, что хотел пройти его.

Очень быстро, еще в первые дни, он достиг уровня Атило. Даже Амелия, более умелая, чем Якопо, не могла двигаться так тихо, как Тико. А спустя еще несколько месяцев он стал сравнивать себя только с самим собой.

Он сам был своим соперником. Он хотел превзойти себя. Тико замкнулся, отгородился от мира. И, как он подозревал, такое положение дел как нельзя лучше устраивало всех.

Тико знал: Атило ожидает, что он попытается сбежать. Отсутствие попытки беспокоило старика сильнее, чем ее возможность. Еще одна причина, по которой Тико держался своего общества, скрывался в погребе и просиживал в нем полнолуния, борясь с голодом. Убийство Розалин, смерть Африор, другие фрагменты воспоминаний о Бьорнвине — он окружил все ледяной стеной. Тико думал о своих утратах. Рассматривал их, не чувствуя боли. Его жизнь казалась безвкусной, как свиная кровь. Но Тико с железным самообладанием шлифовал все новые умения и ждал, когда Атило признает успех.

Он был преемником старика.

Раб, который должен стать Клинком герцога. Есть шанс, что прежде он станет свободным, но нужно ли это? Многие генералы сельджуков рождались и умирали рабами, собственностью султана. Какая ему разница? Он мог бы, как однажды предложила Десдайо, бежать из города. А зачем?

Он желает только одного, но та жизнь ему недоступна.

Венеция не хуже прочих мест. Может, даже лучше. Она лежит на пересечении своих богатых торговых путей. И Тико ждет работа, для которой он, его природа, отлично подходит.

И тут он уловил запах.

Запах страха, эхо шагов по мостовой в трех кварталах отсюда. Он поймал запах и последовал за ним. Если бы охотились на него, он укрылся бы за вонью каналов. А им приказали держаться суши. Еще одна причина поступить наоборот.

Тощая шлюха лет пятнадцати, если не меньше. В лохмотьях, отчаявшаяся и испуганная. Даже у нищих хватает мозгов не проталкиваться сквозь толпу у моста Риальто. Какой-то горожанин обернулся, приняв ее за неуклюжего карманника. Но девчонка только в страхе бормотала молитвы.

Мост Риальто еще не закрыли на ночь.

На этом берегу прислужники мыли пол крытого рыбного рынка, а перед городской тюрьмой сменялись стражники. На другом работники, несмотря на поздний час, разгружали германские баржи с рудой, стоящие вдоль набережной Ферро. Руду грузили на телеги, которые направлялись к плавильням.

Тико дал девчонке взойти на мост, следя за ней с крыши рынка, но только чтобы поймать ее на другой стороне. Он промчался по деревянной крыше моста, перепрыгнул разрыв, где мост разводили, пропуская суда, и спрыгнул вниз, едва она вошла в пустой проход. Ее крик замер, когда он почти прижался к ней лбом.

Воровство, немного проституции, убийство, о котором никто не знал. По меркам этого города — мелкие грехи. Большинство людей сочли бы ее невиновной. Тико видел ее лицо, но не череп под ним.

— Дойди до конца, — сказал Тико. — Оставайся в безопасном месте.

Шлюха уставилась на него.

— Я не та? — спросила она.

Она знала правила, но не знала причин.

— Иди. Пока я не передумал.

Этого было достаточно. Она исчезла в темноте.

Наемный головорез, мальчик, отвергнутый хозяином-мужеложцем, маленькая шлюшка. Она занималась практически тем же, что и добрая половина патрицианок, встреченных Тико за последний год, но заплатила совсем другую цену.

В Корте Секонда Миллиони Тико остановился посмотреть на дом, где родился Марко Поло. Большой, но не грандиозный. В самый раз для какого-нибудь горожанина. Сейчас в доме никто не жил, хотя им по-прежнему владели Миллиони. Марко III приводил сюда любовниц. Герцогиня Алекса соглашалась, у герцога должны быть любовницы, но отказывалась пускать их во дворец.

Когда Тико лез вверх, со старых стен сыпался раствор. Вдали, за сухими доками, галереями и фабриками Арзанале, возвышалась приземистая колокольня собора Сан-Пьетро ди Кастелло. Именно до нее должны добраться заключенные.

Осталось еще двое.

Он побежал по крышам, едва захватив сестьеру[18] Сан-Марко, прежде чем оставить ее ради сестьеры Кастелло. Он огибал кампо, а каналы чаще перепрыгивал, чем переходил по мостам. Мосты обычно охранялись местной милицией или ворами, в зависимости от того, кто считал тот или иной приход своей собственностью. Только однажды он замешкался.

На крыше Санта Мария деи Мираколи под полумесяцем в небе меняла свой облик какая-то когтистая и лохматая фигура. Пока Тико приближался, существо изгибалось, тихо поскуливая. Его конечности выпрямлялись, суставы смещались, а плоть изменялась, пока на месте существа не оказался голый мужчина. Он повернулся, наблюдая за Тико и выкручивая свободный конец водостока у себя под ногами. Мужчина явно не собирался объяснять, что он здесь делает.

Тико колебался. Его потрясла встреча с существом из того, тихого города, которое чувствует себя как дома в живом и шумном месте. Тико уже обжился здесь. Хотя в этом был смысл. Когда Тико только появился, мертвые казались реальными, а потом исчезли. Следом исчез и тихий город. По крайней мере, так он предполагал.

— Думаешь, сможешь взять меня? — мужчина говорил со странным акцентом.

Тико кивнул.

— Тогда вперед.

Атило отдал строгий приказ. Тико должен убить свою цель прежде, чем первый заключенный достигнет Сан-Пьетро ди Кастелло.

— Мне некогда.

Мужчина прищурился. Он перестал насмешливо кривить губы и чуть заметно напрягся. Злость — пустая трата эмоций, если только ее не удается преобразовать во что-то полезное. Может, он решил драться? Нет времени выяснять.

— Позже, — пообещал Тико.

Оборотень следил за ним, дыша, как пес. И тут Тико исчез, одним прыжком преодолев фондаменто Сан-Лоренцо и канал и приземлившись на плитах Корте Мальтезе. Осыпающийся палаццо ложился под его пальцы, будто к стенам приделали удобные ручки.

Встреча с кригсхундом обострила чувства.

Поэтому, когда через пару минут Тико остановился, чтобы проверить, не преследует ли его кригсхунд, он обнаружил оставшиеся цели. А потом и голого мужчину, наблюдающего за ним с колокольни в трех-четырех минутах отсюда.

Заключенных было двое — один еще совсем молод.

Похоже, оба они питались лучше, да и выглядели более здоровыми, чем остальные. Скорее всего, их семьи достаточно состоятельны, чтобы подкупить стражников или прислать в тюрьму еду. Возможно, их денег хватило даже на камеры с окнами. Поскольку первые трое — не те, значит, цель Тико — один из этой пары. Интересно, как справлялись с выбором ученики, не имеющие способностей Тико. Смотрели, кто потеряет голову? Кто будет грозить им или, напротив, молить о пощаде?

Атило научил его замечать ложь по лицам людей, слышать предательские нотки в их словах, чувствовать пульс виновного. Такие уроки не требовали уговоров. Случалось, Тико был просто не в силах следить за чем-то другим.

Заключенные совершили ошибку, пойдя через Арзанале.

Большие верфи работали днем и ночью. Их охраняла милиция из Арсеналотти, которая считала вором любого чужака, обнаруженного на верфях. Заключенные обходили стены Арзанале с юга. Значит, им остается узкая, в три дома шириной, полоса между стенами верфи и краем лагуны.

Тико дал им пройти первые три дорожки.

Когда заключенные пересекали открытую набережную Каса ди Дио, они прятались так неумело, что дозорные на судах углядели бы их за милю. Конечно, если бы дозорные могли видеть в темноте.

Последние двое объединились.

У одного из них был кинжал, новенький и без ножен. Наверное, ограбили какого-нибудь пьяного. Оружие, как и вода, запрещено. Но судя по самодовольным лицам, им правила не писаны.

— Стоять, — сказал Тико, спрыгнув с подоконника. Лоскут черной кожи остался позади. Мужчины обменялись взглядами и разом бросились к юноше. Мелькнуло лезвие кинжала, но Тико уклонился с такой скоростью, что его очертания, казалось, расплылись. Он перехватил руку с оружием и выкрутил, ломая кости.

Тико подхватил кинжал, прежде чем тот упал на мостовую. Мужчина заорал, но клинок у горла сразу заставил его умолкнуть. Второй, бросив своего приятеля, бежал к Сан-Пьетро ди Кастелло, надеясь укрыться в церкви. Он не знал, что Атило, Якопо и Амелия ждут у дверей. Тико метнул кинжал. Точный бросок перерубил ахиллесово сухожилие.

— Я дам тебе денег, — обещал мужчина. — Больше, чем ты можешь себе представить. Скажи сколько, я все тебе дам.

В голосе слышался настоящий страх. Но его предали глаза, и Тико пригнулся. Над головой просвистел камень.

Тико сломал бегуну ногу и выкрутил клинок. Пусть зовет Стражу, неважно. А потом вернулся к метателю камней и сразу понял, почему этот человек должен умереть.

Госпожа Джульетта приподнялась на подушке и задала вопрос, который тревожил ее последние несколько месяцев. С того самого момента, как принц Леопольд перевез ее в небольшое поместье на материке.

— Вы убьете меня, когда родится ребенок?

Леопольд отер ей лоб тряпкой, смоченной в винном уксусе, и поморщился от запаха.

— С какой стати?

— Это не ответ.

Принц взял ее за руку и дождался, пока девушка не посмотрела ему в глаза.

— Нет. И я не могу поверить, что вы решили, будто я…

— Вы ненавидите Венецию. Помните?

Он выглядел виноватым.

И тут Джульетта неожиданно принялась ругаться:

— Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

— Я пошлю за повитухой.

Лицо Джульетты исказилось от боли. Она держалась руками за живот и чертыхалась, пока длились схватки. Потом девушка перевела дыхание, мышцы чуть расслабились. Леопольд прибыл час назад. Но эти мучения продолжались уже пять часов.

— Сначала ответьте на мой вопрос.

Она следила, как Леопольд осматривает ее маленькую комнату на верхнем этаже полуразвалившейся фермы неподалеку от Равенны, и гадала, что же он видит — потную пленницу с раздутым животом и опухшей грудью, кричащую от боли? Молодую женщину, которая страшится будущего? Ребенка, который, еще не родившись, доставляет столько хлопот?

Ей не следовало посылать за Леопольдом.

Она выгнала повитуху, послала за Лео и этим только укрепила слухи. Стражники внизу уже шептались, будто принц — отец ее ребенка. Теперь они уверены.

— Любовь моя, — произнес Леопольд.

Она почувствовала, как по щекам потекли слезы. Джульетта слишком измучилась и не могла справиться с ними. Поэтому она просто отвернулась.

— Что случилось? — он осторожно повернул ее голову обратно.

— Ты назвал меня… Ты никогда не называл меня…

Леопольд погладил ее по щеке и смахнул слезинку с ресниц. Он улыбался.

— Я не смел.

— Ты ничего не боишься.

— Я боюсь потерять тебя.

— С чего ты решил?..

— Ты любишь того мальчишку, о котором рассказывала.

— Леопольд!

— Это правда, — сказал он. Когда повитуха вернулась вместе с лекарем и горничной, Джульетта все еще плакала.

Пасха, 1408.

Якопо отращивал бороду в течение всего года обучения Тико. Солдатская бородка сделала его старше и злее. Он стал реже пользоваться масками. Ему больше не требовалось скрывать юные черты лица.

На столе перед ним стоял стакан вина. На груди блестело последнее приобретение, стальная кираса в арагонском стиле. Царапина под левой проймой свидетельствовала, что бывшего хозяина доспеха убили в бою или зарезали во сне.

Якопо не был суеверным, а это свидетельство неудачи заставило оружейника снизить цену до почти приемлемой. Хотя для завершения сделки потребовался кинжал, позаимствованный из коллекции Атило. Доспех просто упал, отсюда и царапина, утверждал словенец, и стоит он вдвое против суммы, предложенной Якопо. Однако он плюнул на руку, и сделка состоялась.

— Новый? — послышался чей-то голос.

Якопо поднял голову и увидел капитана Родриго. Он скромно улыбнулся: пусть капитан верит, во что хочет. За последний год Венеция раскололась на две фракции — регента Алонцо и герцогини Алексы. Родриго почти случайно оказался в одной из них. Атило — в другой. Обстановка ухудшилась на прошлой неделе, после прибытия посланника Тимура бин Тарагая.

Монгол, младший принц из семьи жены Тимура, отказался передать свое послание Десяти, говорил только с герцогиней и немедленно отбыл. Никто не знал, о чем шла речь в послании Тимура. Герцогиня сожгла письмо сразу после прочтения и отказывалась говорить о нем. И теперь принц Алонцо оказался в ловушке между яростью и осмотрительностью. Не самое удачное состояние для человека с его характером.

— Капитан, — Якопо приветственно поднял стакан.

Зачем наживать лишних врагов? Жизнь в особняке иль Маурос и так здорово осложнилась. Господин Атило и его невеста по-прежнему спали раздельно. Все знали, что они поженятся, но никто не знал когда. Некоторые говорили, вначале Атило должен покинуть постель герцогини. Другие возражали: мавр — не дурак и не станет обмениваться обетами с Десдайо, когда у него есть возможность жениться на герцогине.

А еще там был этот урод в странных очках, священнической куртке, хранящий ненавистное молчание. Не то чтобы Тико не разговаривал с Якопо. Он его просто не замечал. С другой стороны, Десдайо и Амелия…

Якопо втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Какие-то трудности? — поинтересовался Родриго.

— Такова жизнь, — ответил Якопо. Капитан явно собирался уйти, и парень выдавил улыбку. — Мой господин, позвольте вас угостить.

— Сейчас моя очередь.

Якопо удивился.

— После твоей прошлогодней победы. Мы пили в «Грифоне» у Святого Варфоломея, помнишь?

— Мой господин, как я могу забыть? Меня удивило, что вы это помните.

Он переборщил. Капитан оглянулся, ища нежеланных свидетелей и явно подбирая слова отказа. Хотя с чего бы такому человеку, как капитан Родриго, беспокоиться, оправдываясь перед слугой…

«Я ведь слуга и есть», — с горечью подумал Якопо.

Слуга с кирасой, наголенниками и мечом. Его обучение — тайна; задания, которые давал ему хозяин, — тоже. Он хранил множество секретов, и иногда молчание оказывалось самым сложным испытанием.

— Для меня честь угостить вас, — сказал он капитану, вымученно улыбаясь. — А уж напоить — тем более.

Капитан Родриго рассмеялся.

— Мой господин, кого вы ищете?

— Своего сержанта. Он не на службе, но мы собирались обсудить дела на завтра.

Якопо понимающе кивнул.

У него были соображения, о чем пойдет речь, но хватало мозгов не заявлять об этом вслух. Сегодня — Чистый четверг, и таверны переполнены. Очевидно, завтра — Страстная пятница, когда истовые христиане будут пороть себя на улицах, а все остальные — избегать любовных и азартных игр и множества прочих пороков, длинный список которых недавно зачитал с амвона новый патриарх.

Завтра день испытания Тико. В Страстную пятницу испытывали Якопо. И Амелию. И всех тех, кто почти два года назад погиб в резне на Каннареджо.

— Пожалуй, я все же выпью, — сказал капитан Родриго.

— Вот стоящая вещь, — заявил Якопо, стирая с бороды кровавые капли вина. — Трактирщик утверждал, что это бароло. По цвету похоже, достаточно темное.

— Согласен, — ответил Родриго.

Якопо еще ни разу в жизни не пробовал бароло.

— Ну, — произнес капитан, — как твои дела?

— Все так же. Его светлость занят делами Совета. Обожает госпожу Десдайо. Советуется с герцогиней Алексой.

Капитан усмехнулся.

Якопо рискнул улыбнуться в ответ.

— А как госпожа Десдайо? — осторожный вопрос Родриго выдавал его, даже не знай Якопо, что капитан — бывший жених госпожи.

— По-прежнему прекрасна.

Родриго глотнул вина.

— Конечно, теперь это не мое дело. Но какие новости об их свадьбе?

— Мне ничего не известно.

— Да, — согласился Родриго. — Иного я и не предполагал.

Он поднял свой стакан и изучил содержимое на просвет:

— Не очень-то похоже на бароло.

Однако довольно быстро допил вино. Якопо, заказывая новый кувшин, осмотрительно потребовал именно бароло.

— Да, мой господин.

Якопо заподозрил насмешку, но мужчина казался совершено серьезным.

— Открой счет, — распорядился слуга Атило. — Завтра я пришлю к тебе человека с деньгами.

— Мой господин, завтра Страстная пятница.

— Может, и так. Но ты же хочешь получить деньги?

Трактирщик кивнул и наполнил кувшин из бочки, стоящей отдельно от других. Даже если это не бароло, он явно старался не перепутать его случайно с другим вином.

— А по правде, что за вино? — спросил Якопо.

Трактирщик оглянулся по сторонам.

— Бароло, — прошептал он. — Просто не из лучших.

Якопо громко рассмеялся. Несколько игроков оглянулись на шум, и он встретил их взгляды. Незнакомец с черной бородой, в дорогом доспехе, берет кувшин лучшего вина. Несколько человек кивнули, один даже улыбнулся.

— Твои друзья? — поинтересовался Родриго.

— Не совсем, — ответил Якопо, сделав вид, что знает этих людей, просто не слишком близко. Его притворство прервал трактирщик с миской тушеной баранины, которую выкладывали на ломти черствого хлеба. Капитан съел баранину, но оставил хлеб. Якопо поступил так же.

— Мне пора идти, — сказал капитан. — Темучин, наверно, уже пьян, — он покачнулся, хотел что-то добавить, но только пожал плечами. — Чертов ублюдок, — пробормотал он. — От него всегда неприятности.

Якопо надеялся, что речь идет о сержанте.

— Насчет Десдайо… — пару минут спустя с трудом выговорил Родриго.

— Мой господин?

— Она счастлива?

— О да, она… — Якопо запнулся, — счастлива, насколько это возможно. Наверное, нелегко, когда от тебя отреклись. И она… Мой господин, могу я говорить откровенно?

— Говори.

Родриго ждал.

— Ну и что, — наконец спросил он, — ты собирался сказать?

Якопо втянул воздух.

— Может, не так уж она и счастлива, — произнес он. — Она думала, они скоро поженятся. Но господин Атило все время занят. Молодой здоровой женщине, должно быть, очень тоскливо…

— Она доверяет тебе?

— Нет, мой господин. Она доверяет Амелии, своей горничной. И… — Якопо снова запнулся, — у господина Атило есть раб.

— Слепой мальчишка?

— Мой господин, он не слеп. Но яркий свет вредит его глазам. Потому он носит странные очки и избегает дневного света.

— Похоже, я понял, — коротко ответил Родриго.

— Мой господин, если я вас чем-то обидел…

— Я с ним встречался.

Якопо сдержался и продолжал пить. Что-то странное прозвучало в голосе капитана, будто Родриго опасался Тико.

— Мой хозяин намерен освободить его…

— Так скоро?

— Скоро, мой господин?

— Я слышал, Атило держит рабов и крепостных от трех до пяти лет, прежде чем отпустить их. Освобождать их вообще глупо. Без обид, конечно. Но всего после года работы…

Капитан Родриго пожал плечами.

— Как давно он отпустил тебя?

— Я не был рабом.

— Правда? А я думал…

— Я сирота. Мой отец погиб на галерах.

На самом деле Якопо не знал своего отца. Но Венеция берегла особое место для свободных людей, которые погибли, защищая торговые пути или разведывая новые. И Родриго одобрительно кивнул, засчитав мифического отца в пользу Якопо.

— Почему Атило так скоро отпускает его?

— Он быстро учится, — спокойно ответил Якопо. — Манеры. Итальянский. Все, чему его учит госпожа Десдайо. Он даже начал писать.

— Он тебе не нравится, — Родриго не спрашивал.

— Мой господин, я ему не доверяю. И Десдайо присматривает за ним, — осторожно заметил Якопо. — Раньше я думал, она его боится. Но сейчас сомневаюсь. Они проводят много времени вместе.

— Десдайо и раб?

— Госпожа Десдайо, раб, иногда Амелия, — сказал Якопо. — Они часами сидят в пиано нобиле, когда господин Атило уходит. И раб сопровождает их на вечерних прогулках. Иногда они гуляют часами. Уверен, ничего особенного…

— Он раб.

— Именно, мой господин.

Капитан Родриго с отвращением поморщился.

— Якопо? — спросил Тико, услышав звук открывающейся двери.

Десдайо заглянула в подвал.

— Ты ждешь Якопо? — удивленно спросила она.

— Он проходил тут немного раньше.

Она зашла внутрь. Дверь осталась открытой, и лунный свет затопил комнатушку. В эту ночь луна была полной, на чистом небе сияли звезды.

— Госпожа моя, закройте дверь.

— Не все же могут видеть в темноте.

Из чистого упрямства Десдайо еще шире распахнула двери и обернулась. Тико стоял лицом к стене.

— Выйдите, — произнес он. — Или закройте дверь.

— Тико…

— Быстрее.

Она захлопнула дверь.

— Встаньте в тот угол. И не подходите ближе…

Тико забил под дверь деревянный клин, потом отыскал свечу, растопку и кремень. Растопкой служила тряпка, истертый кремень выкинул какой-то горожанин.

— Свечи стоят денег, — заметила Десдайо с пылом богатой женщины, которая верит в свою бедность.

— От лунного света мне больно, — ответил Тико.

— Разве не от солнечного?

— Это другая боль.

Десдайо с сомнением посмотрела на него. Она подошла поближе и заметно удивилась, когда Тико немедленно выставил вперед свечу.

— Мне нужно кое-что рассказать тебе. И я хочу присесть.

— На мой матрас?

— А ты видишь тут стул?

От нее пахло розами и сладким вином, с привкусом пота и мускуса. Тико любил и ненавидел этот привычный запах. Так пахли все женщины от пятнадцати до тридцати.

— С тобой все хорошо?

— Нет, — резко ответил он. — Нет.

От потрясения Десдайо отступила назад. Тико был только рад. Его звало тело девушки. Биение пульса на ее горле призывало беду. Кожа сияла в пламени свечи.

— Уйдите, — выдавил он. — Уходите сейчас же.

— Я думала, мы друзья, — сказала она. — А теперь ты так со мной разговариваешь, — она почти плакала. — Ты не можешь так. Нельзя так…

— Потому что я раб?

— Ты грубишь.

— Иногда, — сказал он, — я вас ненавижу.

У Десдайо перехватило горло, и она зарыдала.

— Я думала, если буду доброй, это поможет. Говорят, все рабы хотят убить своих хозяев. А ты — другой. За всей твоей ненавистью, — горячо сказала Десдайо, — доброе сердце.

Тико улыбнулся, и она вздрогнула.

— Госпожа, вы ошибаетесь. Вряд ли я…

Их спор прервал внезапный стук в дверь. Десдайо нервно оглянулась. Уже плохо, если ее просто застанут здесь. Но в ночной рубашке, с шалью, накинутой на плечи, и босиком…

— Наверное, Амелия. Я все объясню.

— Это Атило, — ответил Тико, когда стук повторился.

И еще раз, громче. Атило подергал ручку и понял, что дверь заперта.

— Откуда ты знаешь?

— По звуку шагов.

Тико отбросил матрас, открыв дыру в полу. Старая и давно заброшенная попытка прорыть туннель наружу. Десдайо колебалась, но Тико поднял ее и уронил вниз. Потом задвинул матрас на место. Тико успел заметить выражение ее лица, когда она почувствовала руку, скользнувшую по груди.

— Открой эту проклятую дверь!

— Мой господин, как только вы перестанете колотить в нее.

Удары прекратились, и Тико быстро вытащил клин, оберегая пальцы от удара дверью. Атило ворвался внутрь.

Старик уставился на клин в руках Тико, потом оглядел погреб. Его взгляд остановился на свече.

— Зачем она тебе?

— Мое ночное зрение не идеально, — солгал Тико.

— Где она? — потребовал ответа старик.

— Кто, мой господин?

— Амелия.

— Думаю, спит в своей постели.

Атило нахмурился.

— Сегодня вечером она должна была прийти ко мне, — он сердито выдохнул, решив, что сказал слишком много. — Якопо тоже пропал. Если они где-то бездельничают на пару…

— Он вернулся немного раньше.

— Откуда ты знаешь?

— Мой господин, я слышал его. Его новая кираса скрежетала о стены, вдобавок он громко ругался.

— Наверняка напился.

Темные глаза над острой бородкой внимательно изучали Тико.

— Ты ничего не упускаешь, верно?

— Я стараюсь, мой господин.

— И ты запер дверь?

— Вы же знаете, что внутри нет засова. Зато я нашел это, — сказал Тико. — Им я запираю дверь. Вы сами говорили: нам следует оберегать все выходы и входы. Я просто повинуюсь приказам.

— Поспи хоть немного, — фыркнул старик. — Завтра встанешь рано. Ты должен отдохнуть и быть готовым ко всему. Твой ум тоже пригодится. От завтрашнего дня многое зависит. Не подведи меня.

— Мой господин?

— Помолись своим богам об успехе.

«Богов нет, — едва не ответил Тико. — Они не для таких, как вы или я».

— Конечно, мой господин. Доброй вам ночи.

Тико захлопнул дверь и поставил клин на место. Потом поднял матрас и вытащил Десдайо из дыры. Он попытался отряхнуть землю с ее одежды, но Десдайо оттолкнула его.

— Об этом я и хотела рассказать. У Атило есть для тебя особая работа на завтра. И мне следовало знать…

Она внезапно замялась.

— О чем?

— Амелия приходит в его постель. Я думала…

Что он ограничивается герцогиней? Или ходит по борделям? Неужели она действительно верила — Атило иль Маурос спит под собственной крышей в одиночестве? Даже Десдайо не может быть такой наивной.

Она заплакала. Тико обнял ее и крепко прижал к груди. Он чувствовал ее затвердевшие соски. Когда он поцеловал девушку, она замерла, но через секунду ответила на поцелуй.

В следующую минуту Десдайо вскинула руку, намереваясь отвесить ему пощечину. Тико перехватил ее кисть.

— Вы тоже поцеловали меня.

— Ничего подобного!

— Госпожа…

— Хватит, — в ее голосе слышалась ярость. — Мы больше не будем говорить об этом.

— Лучше бы ему принести хорошие вести…

Атило стоял в своей комнате у двери. На нем был шерстяной халат с длинными рукавами и остроносые алые тапочки. Хотя Якопо назвался, когда постучал, в одной руке старик держал стилет, в другой — лампу.

Швырнуть масло в противника — «магический огонь», доступный любому. Лет десять назад в пламени погиб один патриций. Слуга бросил в него лампу, а его дочь, которую патриций изнасиловал, подожгла масло факелом. Герцог Марко распорядился повесить обоих. Он запретил снимать с них кожу, четвертовать или сжигать заживо, как того требовали традиции. Решение понравилось всем, за исключением вдовы патриция. Но она была родом из Генуи.

— Ну? — сказал Атило.

— Мой господин, могу я войти?

Атило неохотно отодвинулся.

— Простите за вторжение… Вы желаете завтра испытать Тико?

Лицо старого воина окаменело. Он уселся на деревянный стул, не предлагая Якопо присесть. Пристальный взгляд Атило не отрывался от лица Якопо, пока тот не отвел глаза.

— Ревность погубит тебя.

— Мой господин, я не ревную, — пожал плечами молодой мужчина. — Хотя завидую скорости, с которой он учится. Ночному зрению. И сторожевые псы его не замечают. Будто он обернут в магию.

— Дело не в магии, — ответил Атило. — У него нет запаха.

Якопо разинул рот.

— Тебе самому следовало сообразить. Какая бы болезнь ни делала его полуслепым днем, она лишила его запаха. Вот почему псы не находят его следы. Им нечего искать…

Целый сезон Тико следовало учиться возвращаться по своим следам, оставлять ложный запах и прятаться в воде. Но уже через неделю эту часть обучения пришлось отменить. Тико не мог прятаться в воде, даже если бы захотел. А поскольку собаки были не в силах отыскать его следы, все прочее также оказалось неуместным.

— Нет запаха, — повторил Якопо. — Очень удобно.

Атило посмотрел на него дружелюбнее.

— Ты пьян. Иди выспись, и тебе станет лучше. И подружись с ним… — Он поднял руку, признавая очевидное. — Знаю, это нелегко. Но все же попробуй. Если Тико пройдет завтрашнее испытание, он присоединится к нам.

— Вы освободите его?

— Подумай сам, — сказал Атило. — Обучение занимает пять лет. Он раб. Я освобождаю рабов, когда они завершают обучение. Если он завтра справится, я освобожу его. Из одного вытекает другое.

— Никто еще не завершал обучение за год.

— Хочешь сказать, я не прав? Я не знаю, когда ученик готов стать подмастерьем? — ледяным тоном спросил старик.

— Нет, мой господин. Конечно, нет.

— Тогда о чем ты?

— Его уже обучали… — Якопо призадумался, явно довольный своей идеей. — Наверняка так и есть. Он приехал сюда кого-то убить. Предать нас. Он может работать на императора?

— Которого?

— Любого, — возбужденно ответил Якопо. — Византийского или германского, неважно. Они оба зарятся на Венецию. Как лучше…

— Якопо!

— Господин?

— Почему я не позволяю тебе участвовать в уличных драках? Почему не даю состязаться с мечниками? Потому что ты нахватаешься дурных привычек. Ты думаешь, я бы не знал, если бы Тико уже где-нибудь обучался? Каждая фехтовальная школа хвалится своей техникой, филигранной или смертельной, которой обучают только там. Конечно, все они врут. У каждой школы есть свой стиль. У убийц — тоже. Если бы Тико обучался, я бы узнал стиль. У него потрясающие рефлексы и реакция. Но когда мы впервые встретились, он ничего не знал…

На этом все могло бы и закончиться, если бы Атило не похлопал Якопо по плечу:

— Мой мальчик, он здесь не для того, чтобы предать нас.

— Ну уж не меня, конечно, — согласился Якопо, поворачиваясь к двери.

Пальцы сжались на его плече, как когти. Он попытался вывернуться, но с таким же успехом можно было сопротивляться остроге, пронзившей плоть. Пальцы Атило не разомкнуть. И абсолютное спокойствие. Как перед убийством.

— Объяснись.

— Мой господин…

— Забудь о вежливости.

Явное предупреждение. Атило придавал большое значение хорошим манерам. Умение держать себя откроет намного больше дверей, чем дубина. Равно как и улыбка, которая позволяет многого достичь. Сейчас Атило улыбался.

Еще одно предупреждение.

«Надо было промолчать, — подумал Якопо. Самая верная мысль за весь день. — Промолчать и уйти, как только он отпустил меня. А потом разобраться со всем на свой лад».

— Мой господин, простите. Но я видел, как госпожа Десдайо выходила из погреба Тико. В одной… — Якопо склонил голову, — ночной рубашке. И шали. С распущенными волосами.

Десдайо, как незамужняя женщина, могла распускать волосы. Однако с тех пор, как она поселилась у Атило, она каждое утро собирала их в прическу и закалывала. Никто из домочадцев ни разу не видел ее с распущенными волосами.

— Правда? Когда?

— Прямо сейчас, мой господин. Несколько минут назад.

— И ты клянешься в этом?

Якопо сглотнул.

— Да, мой господин.

Ни один человек не успел бы остановить Атило, так быстро он двигался.

Только что стилет лежал на столе за его спиной, а уже в следующую секунду он скользнул в ноздрю Якопо, и по его губе скатились капли крови.

Якопо чувствовал стилет. Стоит Атило немного надавить, Якопо умрет. Чуть-чуть сильнее, и клинок войдет в мозг.

— Ты лжешь. Минуту назад я был в погребе у Тико, он там один. Вот если бы ты назвал Амелию, и часом раньше… — Старик пожал плечами, и кровь потекла сильнее. — Я бы выпорол Тико. Но ты хочешь большего — чтобы я продал его. И даже готов очернить…

Сейчас старик убьет его.

— Возьми свое свидетельство назад! — рявкнул Атило. — Сними свое обвинение. Признайся, ты солгал и пытался очернить ее имя.

— Я бы никогда…

— Ты уже сделал это, — холодно ответил Атило.

— Мой господин, мне очень жаль. Должно быть, я ошибся.

Клинок двинулся вверх. Якопо уже стоял на цыпочках. Пьяный, со стилетом в ноздре. Как будто на цыпочках он сможет уклониться от клинка, входящего в мозг.

— Я солгал, — поспешно произнес он. — Простите.

Атило вытащил стилет. В следующую секунду кончик прочертил глубокий порез на щеке Якопо. Шрам останется на всю жизнь.

— Каждый раз, глядя в зеркало, ты будешь вспоминать, как собирался рискнуть добрым именем женщины ради своих амбиций.

Якопо, спотыкаясь, направился к двери.

— Якопо…

Он повернулся обратно.

— Зашьешь сам, понял? Не буди Амелию. Сделаешь все сам. И держись подальше от Тико.

За час до рассвета Тико пил пиво в доме с закрытыми ставнями на Каннареджо. Последний опьяняющий напиток за весь день. Опьяняющий? Так и тупой нож можно счесть опасным. Если хорошенько постараться, ты им поранишься. Но люди назовут тебя дураком, и тебе придется долго их переубеждать.

Тико отрезал хлеба, потом снял шкурку с овечьего сыра и принялся пластать его на тонкие восковые ленточки. Сыр выглядел восковым и на вкус был не сильно лучше. Но Тико больше не испытывал потребности в пище.

На столе перед ним горела свеча местного производства.

Все здания в округе толстым слоем покрывала копоть от чанов, в которых день и ночь варили жир для дешевых свечей. Дорогие белые свечи — ими пользовались в храмах и дворце герцога — делали в других местах. А эти горели перед сапожниками, в борделях, кабаках и лачугах бедняков.

Пиво, сыр, хлеб, свеча и кремень…

Они ждали его в комнате на верхнем этаже пустой кожевенной мастерской, к северу от верхнего входа в Большой канал. Отсюда не больше сотни шагов до церкви Святой Лючии, покровительницы убийц и слепых. Еда стояла на деревянном столе. Здесь все было из дерева — пол, стены, ставни и крыша. И все старое. За исключением окон верхнего этажа, затянутых провощенной бумагой и плотно закрытых ставнями. Тико не сразу понял, как быстро может сгореть это здание. Возможно, потому оно и выбрано. Поднести огонь к вощеной бумаге, и вскоре от дома только пепел.

Когда Тико вошел сюда, его сердце дрогнуло. Дерево напомнило ему о Бьорнвине.

Большинство зданий в Венеции строили из камня. Даже хижины с деревянным каркасом или глинобитными стенами обычно штукатурили. А здесь сплошное дерево, не считая кирпичного дымохода. Он поднимался на три этажа и выходил на крышу, заканчиваясь небольшой конической трубой. Огонь грел котел мастерской, в нем вываривали и формовали кожу.

Львиную морду над очагом обрамляли крылья летучей мыши.

Знак подтверждал — Тико пришел в нужное место. И даже если знака недостаточно, оружие на столе исключало сомнения. Тонкий флорентийский стилет; его можно воткнуть под мышку и достать до сердца или дотянуться до внутренних органов через задний проход, не оставив никаких следов. Меч, который дал ему доктор Кроу. Тико не видел этого меча с того дня, как попал в особняк иль Маурос.

Крюки для лазанья Тико даже не потрудился проверить. Они ему не нужны, как и веревка. Он сосредоточился на стальной тетиве, деревянном ложе и сложном спусковом устройстве маленького ручного арбалета.

Юноша быстро, без единой ошибки, собрал арбалет. Жаль, Атило его не видит. Тико уже не первый раз немного замешкался, подумав о старике. Рядом с арбалетом лежали пять болтов; при виде их Тико вздрогнул.

Ему больно прикасаться к серебру. К тому же Атило приберегал арбалет для кригсхундов. Однако их почти не осталось в городе. Какое же задание ему приготовлено?

Последний подарок — три метательных ножа.

Тико поднял один и, сильно вывернув кисть, отправил его через всю комнату. Нож воткнулся между львиных зубов. За прошедшие годы львиную пасть отыскали еще пять ножей. Несколько десятков промахнулись. Он понадеялся, что это хороший знак, и не рискнул бросить второй, дабы не растерять удачу.

Тико смазал маленький арбалет, проверил лезвие меча, которым можно было бриться, и аккуратно завернул серебряные стрелки. Проверил стилет, уложив его на палец в той точке, где лезвие переходит в рукоять. Безупречный баланс.

Когда Тико закончил выбирать оружие, он отыскал самый темный угол в темной комнате, сложил плащ наподобие подушки и улегся. Он закрыл глаза и представил, как сквозь его тело течет вода. Так учил Атило.

«Золотой конь» располагался к югу от северного устья Большого канала. Резьба над дверью таверны, втиснувшейся между узкими домами, больше напоминала осла. Дешевая позолота во многих местах облезла. Сохранившиеся фрагменты по цвету походили на прогорклый жир. Тико не удивился, когда мужчина, который мочился у стены таверны, обозвал ее «Дряхлым мулом». Воняло от мужчины, таверны и от всей улицы. По соседству с кожевенными цехами всегда воняло.

Из всего города только нагребщики дерьма и мальчишки с кожевенных цехов мылись каждый день. Конечно, состоятельные граждане составляли исключение, но для них купание — один из символов власти. Разница заключалась в том, что богачи купались в своих домах, сидя на больших губках, а их ванны для сохранения тепла укутывали в особые палатки. А нагребщики и мальчишки-кожевенники купались в каналах, замерзших зимой и протухших летом. У каналов было только одно достоинство — они воняли не так сильно.

Мужчина, который вышел из «Дряхлого мула», работал на лодке, перевозившей дерьмо. Судя по запаху, он решил выпить раз-другой, а уж потом повстречаться с водой канала.

— Эй, ты на что уставился?

Тико, не обращая на него внимания, вошел внутрь. На нем был черный кожаный плащ с поднятым воротником. Черный дублет, черные рейтузы и гульфик, черные сапоги. Возможно, из-за этого посетители провожали юношу взглядами, когда он пробирался между столов. Многие поднимали глаза, но большинство сразу отворачивались. Обычная реакция человека, когда кто-то проходит мимо.

Немногие продолжали разглядывать Тико.

Он мог посмотреть на них или отвернуться. Вызов или отступление. Тико отвел взгляд, услышал чье-то фырканье и посмотрел насмешнику прямо в глаза. Мужчина растерялся. Тико отодвинул его плечом и заметил столик у задней стены. За ним сидел одноглазый отставной солдат с тяжелым стаканом в руке.

— Место свободно?

Мужчина сплюнул на пол.

— А как ты думаешь?

Тико сел и улыбнулся нахмурившемуся солдату. Секунду спустя солдат вновь принялся разглядывать свой стакан. К Тико подошла женщина, готовая принять заказ. Словенка, большая и грудастая. У венецианки собранные волосы говорили о замужестве. А кто разберется в этих словенцах? Разумеется, кроме другого словенца.

— Ну? — спросила она.

— Бароло.

Она нахмурилась:

— Красное, белое, крепкое пиво, слабое пиво. Хочешь чего другого, ступай в другое место.

— Бароло.

Солдат рассмеялся.

— Ваше красное — дерьмо. Белое еще хуже. А за пиво вы сами должны приплачивать. Скажи Марко, пусть даст ему кувшин стоящего вина.

Женщина слишком резко поставила кувшин на стол. Ее груди колыхнулись, а часть вина выплеснулась. Тико провел пальцем по лужице и облизал его. Когда юноша поднял глаза, женщина покраснела. Он достал полтора торнселло и наблюдал, как женщина умчалась с добычей. У стойки она оглянулась и исчезла.

— Жаль, что тебе не доведется узнать тайны, скрытые под этой блузкой…

Солдат толкнул сложенную записку вокруг свежей винной лужи и поинтересовался:

— Читать умеешь?

— Немного, — ответил Тико.

— Значит, всяко больше, чем я.

На этот раз он ясно видел, как по лезвию меча пробежала рябь, следы магии. Чем ближе Тико подходил к своей цели, тем ярче пылал меч. Хайтаун Кроу создал клинок для одной-единственной цели. Убивать кригсхундов.

— Как насчет последнего желания? — поинтересовался Тико.

Принц Леопольд молча поднял на него глаза.

— Видимо, нет, — Тико отвел назад меч и чуть расставил ноги.

— Ты точно уверен, что нет последнего…

— Нет! Пожалуйста, не надо!

Голос раздался откуда-то сверху.

Тико замер. Он боялся обернуться. Боялся прислушаться к своим чувствам. Он уставился в глаза кригсхунда и увидел, как в них появилось что-то человеческое. Принц Леопольд чуть качнул головой.

— Не убивай его! — голос приблизился. — У Леопольда есть поместья. Он заплатит любой выкуп. Пожалуйста.

Убить Фридланда. Убить его сестру. Тико нужно только выполнить приказы, и он навсегда будет привязан к Ассасини. Он не смел обернуться.

— У меня есть приказ.

Тико должен доказать: он достоин быть Клинком. Ассасини убивали как кинжал, без раздумий и угрызений совести. Их существование направляли герцог и Совет. И не их забота, кого они убивают.

— Назад, — предупредил он.

Когда меч Тико был у цели, молодая женщина зарыдала. Кригсхунд изменялся. Конечности выпрямлялись, челюсти смещались, по лицу потекла кровь. По крыше покатится голова человека.

Тико выбрал точку на шее.

Меч уже опускался, когда девушка бросилась вперед и закрыла собой обнаженного Леопольда. С неба стремительно падал черный лоскут. Тико в последнюю секунду сумел изменить направление удара и вместо человека располосовал летучую мышь. Умирающая мышь отлетела в сторону и упала в грязь.

Заплаканная девушка посмотрела на Тико.

Она распахнула глаза, когда узнала юношу. Тико замер, не дыша, не в силах пошевелиться, и только смотрел на нее. Он охотился за этой девушкой целый год, а сейчас она нашла его. Девушка из базилики.

— Ты не убьешь Леопольда?

Тико молча покачал головой.

Он убрал меч и отступил подальше от искушения. Как он может не позволить принцу уйти? Один только взгляд на госпожу Джульетту похитил его волю. Он чувствовал, как ветер теребит волоски на ее руке. Ее запах сковывал Тико сильнее, чем зелье Якопо. Вокруг нее плясало золотистое марево. Она внушала благоговение, настолько абсолютное, что юноша был не в силах пошевелиться.

— Твоя цена? — прошептала Джульетта.

Тико прикоснулся к ее губам, неторопливо провел пальцем по щеке и чуть задержался на шее, почувствовав пульс. Она покраснела, потом взяла себя в руки. Заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Я? — спросила она.

— Да, — ответил Тико. — Ты.

Он поднял девушку на ноги и, заглянув в глубину ее глаз, увидел свой силуэт на фоне ночного неба. В синих глазах таилось многое, недоступное никому. Тысячи искорок во тьме. Флотилия судов, подплывающих к острову.

— В базилике, — прошептала она. — Я почти…

«Я знаю».

Ее образ впечатался в память Тико. Вкус одной капли крови навсегда изменил юношу. Джульетта заточила его в этом нелепом городе.

— Ты позволишь Леопольду встать?

Она помогла германскому принцу подняться. Если мужчина нападет, Тико убьет его. Но Леопольд просто стоял, чуть покачиваясь. Он встретился взглядом с Тико, потом посмотрел на Джульетту. Попытался что-то сказать, но поврежденное горло не справилось.

— Все будет хорошо, — пообещала Джульетта.

Тоска в глазах Леопольда не требовала слов.

Атило стоял в тишине раннего утра, не отрывая взгляда от балкона и не позволяя себе всматриваться в густой туман над лагуной. Сегодняшний туман почти полностью скрыл очертания монастыря Сан-Джорджио.

— Ты потерпел неудачу… — сказал регент ледяным голосом, его лицо побелело от гнева. Холодное пламя гнева куда опаснее обычных громких угроз. Принц Алонцо боялся. Он считал, что принц Леопольд жив.

Кригсхунды быстро выздоравливают. До этого дня Леопольд цум Бас Фридланд был непримиримым врагом. Посланника германского императора в Серениссиме связывали, по крайней мере внешне, определенные дипломатические рамки. Но сейчас любые ограничения сойдут на нет.

— У тебя есть оправдания?

В голове Атило крутились слова Десдайо.

«Если ты меня любишь, то спасешь его». Насколько сильно Атило любит ее? Достаточно, чтобы быть рогоносцем? Достаточно, чтобы жить, зная, что Якопо сказал правду — Десдайо видели, когда она выходила из погреба Тико.

Атило начинал в это верить.

— Нечего сказать?

— Мой господин?

— Прекрати переспрашивать. Ты сказал, это существо готово. И у него есть все необходимые навыки для… — принц Алонцо пренебрежительно махнул рукой. Мавр прекрасно знал, о чем речь.

— Мой господин, я был не прав.

— Да, вы оплошали. Оба, не так ли?

Это существо молча стояло на коленях у подножия трона. Его волосы слиплись от крови. Атило жестоко избил мальчишку. Старый наставник не мог определить, что заставило парня вернуться и сообщить о неудаче — глупость, невежество или храбрость. Он не справился. И больше Тико не сказал ни слова.

Позади юноши стоял злой и мутноглазый капитан Родриго. Он побывал в особняке Фридланд и дожидался возможности отчитаться.

— Мы отправим его к Черным крестоносцам для публичных пыток.

— Алонцо, — послышался голос от дверей. Алекса говорила на удивление мягко. Она явно понимала, насколько регент близок к какой-нибудь глупости.

— Чего тебе? — рявкнул Алонцо.

Алекса пропустила грубость мимо ушей. Принц пьян, кругом — слуги, а у нее и так непростая задача.

— Возможно, это не лучшее решение.

— Почему?

— Он юн.

— И что с того?

Детей пытали часто. Сыновей — желая осудить их отцов. Дочерей — их матерей.

— Ааа, — протянул Алонцо, не сразу найдя ответ.

Возраст Тико был ни при чем. Алексе было необходимо заставить Алонцо сделать паузу и задуматься. Палач наверняка узнает все подробности обучения Тико. Узнает истинную природу принца Леопольда. Кто знает, к каким осложнениям это приведет?

— Вина, — потребовал регент.

Дворецкий бросил взгляд на Алексу. Он не смел отказать принцу, но мог распорядиться разбавить вино и посильнее. Дворецкий долго и хорошо служил старому герцогу. Он был бы рад служить новому, но Марко только тупо пялился на тающий над лагуной туман.

Герцогиня кивнула. Когда Алонцо пьян, с ним проще справиться.

— Ты сказал, он готов, — настаивал регент. Он схватил кубок и одним глотком осушил его. — Ты говорил, он справится с задачей.

Слава богу, Родриго — верный человек. В прежние дни дела, связанные с Ассасини, никогда не обсуждали открыто. Во времена Марко III все решения принимал герцог, и они не обсуждались. Только изредка с герцогиней. Атило знал об этом только потому, что она сама ему рассказывала, когда они были вместе в постели.

Атило покосился и заметил, что герцогиня следит за ним.

— Ну? — спросил Алонцо. — Ты собираешься отвечать?

— Мой господин, мне жаль.

— Сожалений тут недостаточно. Тебе следует лучше подбирать своих людей.

— Это моя ошибка.

— Рад, что ты ее признаешь. Не следует увиливать от ответственности. Не так ли, Алекса? Родриго, докладывай.

— Кровь на крыше дворца, мой господин. Брошенное оружие. Сломанный клинок, — он поднял правую руку и снял повязку, открывая ожоги. — Зачарованный. Пришлось вызвать доктора Кроу. На третьем этаже — женская комната.

— Его сестра? — напряженным голосом спросила герцогиня Алекса.

Атило даже не подозревал о сестре принца Леопольда. И Алекса слишком нервничает. Сейчас, когда Атило успел немного поразмыслить, он понял: Алекса подозрительно спокойно восприняла неудачу Тико.

— Скорее всего, госпожа моя, — ответил Родриго.

— А как насчет слуг?

— Никаких признаков слуг, господин мой.

— Ты проверил?

— Да. Я проверил. Чердак заброшен.

Слуги обычно спали на чердаке. Они жарились летом и мерзли зимой вместе с голубями, крысами и старой мебелью.

— Леопольд цум Бас Фридланд и его сестра, одни в доме. На мой взгляд, это подозрительно, — глаза Алонцо заблестели. Он махнул пустым кубком, и к нему поспешила служанка. Принц следил за ней голодным взглядом. — Опиши ее комнату.

— Мой господин, на кровати спали. Простыни… нуждаются в стирке.

— Ты имеешь в виду то, о чем я подумал?

— Возможно, мой господин.

— Тогда говори яснее, — бросил Алонцо.

— Простыни испачканы, мой господин. Кровью, мочой и дерьмом. Либо она была убита там…

— Братом?

Капитан Родриго поморщился:

— Или ученик Атило убил ее первой.

Алонцо с новым интересом взглянул на Тико. Потом посмотрел на неподвижное лицо Атило.

— Родриго. Ты веришь в их смерть?

Капитан пожал плечами. Ошибка.

— Матрас пропитан кровью, — поспешно продолжил он. — На крыше брызги крови, следы схватки и сломанное оружие… Но нигде нет тел. Их могли убрать.

Или они живы. Чем больше регент пьет, тем легче прочитать его мысли. Родриго ясно видел — его хозяин в ярости и напуган.

— Смерть, — заявил Алонцо. — Таков мой приговор.

Алекса открыла было рот, но принц резко спросил:

— Вы не согласны?

— Такое решение нужно обсудить.

— Нет, не нужно… Пусть Черный мастер вытащит из него все тайны до одной, но без огласки. Хотя, возможно, я сам этим займусь, — на секунду всем показалось, что регент говорит серьезно. — Иди, — приказал он Родриго. — Уведи его.

— Куда, мой господин?

— Разумеется, в яму Крестоносцев.

— Раздень его…

Тико пытался понять, откуда раздается голос. Тюремщики завязали ему глаза и стянули руки за спиной, так что он уже почти не чувствовал пальцев. На лодыжках кандалы, но кляпа нет. Возможно, они ожидали какого-нибудь признания.

— Давай быстрее.

Грубые руки схватили его дублет, но застежки не поддавались. Тогда неизвестный ударил Тико, и он упал на землю.

— Достаточно.

Другой голос, теперь из-за спины.

— Не желаешь объяснить, что здесь происходит? — какие-то нотки в этом голосе заставили Тико стиснуть зубы. Рассудительность, которая режет слух.

— Господин, мы готовим его.

— А какой сегодня день?

— Суббота, господин, — испуганно ответил мужчина.

— И ты не считаешь такую подготовку греховным деянием?

— Господин, мы его не мучили. Нам только нужно снять с него одежду. Она не подходит… — голос превратился в придушенное бормотание, потом послышался стук. Когда Тико шевельнулся, насколько позволяли кандалы, он почувствовал рядом другое тело.

— Поднимите его.

Кто-то поставил Тико на ноги.

— Хорошо, — произнес голос. — Развяжите руки, снимите дублет и бросьте в яму голым. Кандалы оставьте. Я начну пытать в понедельник. Ясно?

— Да, господин. Простите, господин.

— Мой господин, — у Тико пересохло горло. Отчасти от страха, отчасти из-за того, что он ничего не пил с минувшей ночи. Голова болела от побоев Атило.

— Ты заговорил.

— Солнечный свет. Он…

— Жжет тебя. Так мне и сообщили. Интересный факт, тебе не кажется? Что же ты за грешник, если тебя жжет свет Господень? Подозреваю, наихудший из всех. Регент поручил мне лично допросить тебя. Неприятная задача, но я приложу к ней все усилия. И не стоит беспокоиться. Сейчас ты отправишься туда, где большую часть времени нет ни солнечного, ни любого другого света.

Послышались шаги.

— Я сам открою, — произнес мужчина.

Скрипнули петли, потом хлопнула дверь. Тюремщики напряженно прислушивались. Как только стало ясно, что мужчина ушел, Тико получил удар по почкам и вновь отправился на землю. От сильного пинка к горлу подступила желчь.

— Ты стоил мне человека, — прорычал голос.

— Старший…

— Чего?

— Если он вернется и увидит, будет беда.

— Испугался?

— Точно, не хочу испачкать штаны. Стоит мне увидеть Черного мастера, и я боюсь обделаться. Хочешь разозлить его? Ладно. Но я-то хочу еще пожить немного.

Послышался согласный шепот.

— Тогда брось его в яму, — сказал старший.

Тюремщики развязали Тико руки, но оставили глаза завязанными. Ноги были скованы цепью, соединяющей две железные оковы, к которым изнутри крепилась серебряная проволока. Единственное назначение оков — причинить боль. Там, куда он отправится, бегать негде.

— Слишком смазливый, добра от этого ему не будет, — захохотал тюремщик. — Сначала Ди, потом Голубой. После них Федерико, а уж потом — все остальные.

— Он там всего на два дня.

— Им хватит, — произнес голос. Кулак ткнул Тико в спину, он споткнулся и сделал три шага вперед, пытаясь восстановить равновесие.

— Вот сюда-то мы и идем.

Лязгнула крышка люка.

— Не сопротивляйся, — почти сочувственно прошептал ему на ухо чей-то голос. — Ты ничего не сможешь сделать. Прими все как есть и отложи месть до лучших времен.

— Чего ты там ему шепчешь?

— Ну, мол, все к лучшему.

— Чертовски верно. Ха, сладенькое мясцо. Даже жаль, что я предпочитаю щелки…

— Да, симпатичный парень, — сказал другой голос. — Надень на него платье, и не заметишь разницы, — мужчина заржал. — Хотелось бы попробовать. Ди не пожалел бы за это денег. — Он запнулся. Подождал неизбежного вопроса.

— Так говоришь, у Ди еще есть монеты?

— У него есть приятели. А у приятелей есть деньги.

Рука схватила Тико за плечо и поволокла к краю.

Тюремщик стянул повязку с глаз Тико, и юноша уклонился, избегая жестокого удара в бок. Он видел, что бывает после удара в печень. Если ты лишь блюешь и обделался, а в глазах почернело, значит, тебе повезло.

— Скользкий ублюдок.

— Ага, — выдохнул Тико, оценивая расстановку сил. Трое тюремщиков рядом, четверо — наверху лестницы, два уровня и три двери. И все это между ним и свободой. Шансы приемлемые, если он сможет измениться. Однако он скован серебряной проволокой, совершенно голый и, если выберется наружу, попадет на солнечный свет.

И он здесь заслуженно. Пусть так, однако он нуждается в некотором преимуществе. Тико выхватил из-за пояса тюремщика ржавый кинжал, шагнул назад и провалился в преисподнюю. Две секунды полета, а потом он приземлился на что-то мягкое. Оно выругалось и отползло в сторону.

— Твою мать! — прорычал человек.

Тико попал в подземную темницу.

Все вокруг, за исключением маленького островка в центре, заливала вода. На островке сгрудились трое. Половина других заключенных сидела в вонючей воде, кто по пояс, а кто по шею. Другая половина, хныча и богохульствуя, крутила огромное колесо у противоположной стены. Зловонную яму освещал единственный факел, закрепленный на решетке в потолке. Там находился люк.

— Кто из вас Ди? — спросил Тико.

— Я, мать твою. Умрешь ужасной смертью, понял?

Если принц Алонцо добьется своего, смерть Тико, несомненно, будет ужасной. Поскольку он быстро выздоравливал и медленно умирал, его смерть окажется намного ужаснее, чем предполагал регент. Однако мужчина с вывихнутым плечом хотел быть первым…

— А Голубой?

— Ты вообще о чем? — спросил мужчина, стоящий за Ди. Так или иначе, он ответил на вопрос Тико.

— Тогда ты, видимо, и есть Федерико?

Третий заключенный нахмурился. Он инстинктивно принял стойку уличного бойца. Моложе Ди и Голубого, мышцы крепче, кожа здоровее.

— Крутите колесо, ублюдки! — крикнул Ди.

Помпа снова заработала. Заключенные двигались шаг за шагом, их цепи звенели, а колесо крутилось, не позволяя воде затопить оставшийся клочок суши.

— Слышь, главный, дай я поправлю тебе плечо, — сказал Голубой. — А потом отдохнешь маленько. Нужно мышцы расслабить.

— Думаешь, — заявил Ди, — я на это клюну? Поспи немного, а я трахну его вместо тебя. Думаешь, я совсем дурак?

— Нет, главный, ты вовсе не дурак.

— Нет, — добавил Федерико, — мы так не думаем, — что-то в его голосе заставляло предположить: другие думают именно так.

— Ладно, замяли, — Ди с размаху стукнул ладонью по плечу и крякнул, когда плечо встало на место. — Вот так-то лучше. Теперь тащите его сюда. Я вам покажу, кто тут дурак.

Испарения от сотни тел собирались на каменных стенах подземелья и клубились над грязной поверхностью воды, как пародия на туман в лагуне. Они кружились у прогнившей дорожки, приводившей в движение колесо, оседали, когда менялась смена, и вновь взмывали вверх, когда колесо начинало вращаться.

Лица вокруг лишь отдаленно напоминали человеческие: лишенные света, выбеленные туманом, сморщенная, опрелая от долгих лет в воде кожа.

Вскоре мерцающий факел у решетки догорел, и яма погрузилась во тьму. Должно быть, уже наступила ночь. Изредка проходившие поверху тюремщики даже не удосуживались погреметь решеткой. Кое-кто из них останавливался помочиться или присесть у решетки, а потом сбросить дерьмо вниз.

Тико спал урывками, минут по пять.

Это умение он развил еще в детстве: если ты не успевал вовремя прибежать на зов господина Эрика, то получал побои и лишался последней еды. Тико мог задремать, а потом в одно мгновение проснуться.

— Почему они засунули тебя сюда? — спросил Тико у Пьетро.

— Наверняка боялись, что я проболтаюсь о той ночи, — ответил он с уверенностью мальчишки, который уже все обдумал.

— Когда умерла Розалин?

Тико придерживал Пьетро за плечи, пока мальчик наконец не справился со слезами. Юноша чувствовал себя неловко, утешая ребенка. До сих пор Тико касался другого человека, чтобы убить или овладеть. Но мальчик оплакивал сестру. Тико лишил жизни ее убийцу, да только лучше от этого не стало. Ничуть.

— Нашел себе дружка?

Тико резко обернулся и увидел рыжеволосую девчонку, одетую в лохмотья.

А'риал была на пару лет старше Пьетро. Волосы закручены в неряшливый узел, скрепленный вороньей костью. От девчонки воняло, как от лисицы, а вокруг нее мерцало пурпурное сияние. Когда Пьетро перекрестился, она ухмыльнулась, блеснув белоснежными зубами.

— Нас никто не видит.

Вокруг них колыхалась полупрозрачная дымка, даже шум насоса утих.

— Я пришла с предложением.

— Ко мне или к нему? — Тико кивнул на Пьетро.

— Разумеется, к тебе… Герцогиня знает.

Его огорчила легкомысленность А'риал. Девчонка оборвала фразу, предоставив ему догадываться, что же именно знает герцогиня. О принце Леопольде? Ведь Тико дал ему уйти… О госпоже Джульетте?

— Да, — сказала А'риал. — Верно.

Пьетро, боясь смотреть на девочку, уставился в темноту за пределами ее магии. Он отодвинулся от нее как можно дальше, почти касаясь окружающего троицу мерцающего пузыря.

— Уходи, — сказала ему А'риал, открывая щель в магической дымке.

Тико схватил мальчика:

— Он останется.

— Коллекционируешь домашних зверьков?

— А разве герцогиня не собирает такую же коллекцию?

Удар попал в цель, глаза А'риал холодно сверкнули.

Она растянула дымку и указала на колесо и мокрые стены подземной темницы:

— Ты хочешь остаться здесь?

Даже внутри ее магического кокона воздух был влажным, горячим и зловонным.

— Но и это у тебя не выйдет, — сказала она. — После полуночи сюда прибудет Черный мастер, чтобы лично допросить тебя.

Пьетро ахнул.

— Убей себя, пока можешь. Убей ножом.

— Каким ножом? — резко спросила А'риал.

— Этим, — ответил Тико, приставив к ее горлу кинжал. Пьетро не заметил движения: вот Тико смотрит на девочку, а вот уже стоит рядом с ней с кинжалом в руке. Но Тико знал, он двигается, как обычный человек, только быстрее. Намного быстрее. Кончики пальцев А'риал засветились, и Тико чуть повернул клинок.

— Я ударю быстрее, чем ты.

— Невозможно.

— Рискнешь ошибиться?

А'риал медленно расслабилась и улыбнулась. Тико ждал, подозревая какую-то уловку, но девочка по-прежнему улыбалась, как самая обычная девчонка ее возраста, которая доставляет послание своей матери или госпожи.

— Герцогиня наблюдала, как ты бился с принцем Леопольдом. Она говорит, ты был великолепен. Но ты способен на большее. Обними свою суть. Заверши…

Тико не слушал. Его больше занимал другой вопрос. Как она следила за ним? Внутри похолодело. Что она видела? Начало боя? Не страшно. Внезапное появление Джульетты? То, как девушка предложила свою жизнь за жизнь Леопольда?

— Да, — сказала А'риал.

— Прекрати, — Тико вновь поднял кинжал.

— Постараюсь, — пожала плечами А'риал, — хотя это непросто. Но ты делаешь то же самое, верно? Ты все время так делаешь.

— Для чтения мыслей я должен прикоснуться.

— Нет, тебе так только кажется, — сердито возразила она. — Ты сам свой злейший враг. Моя хозяйка может спасти тебе жизнь.

— А взамен?

Девочка вздохнула. Она обняла Пьетро за плечи и притянула к себе. На мгновение мальчик прижался к ней, поверив в искренность ее объятия. Но Тико видел выражение лица А'риал. Отстраненное и чужое.

— Создай для Алексы армию бессмертных.

— Нет, — Тико отшатнулся.

Пьетро озадаченно следил за их перепалкой.

— Он все равно умрет. Когда ты уйдешь, его убьют. Просто за то, что ты его выделил. Так в чем же разница? Сделай это, и незачем волноваться из-за чепухи. Ты уже делал так раньше. Ребенок-попрошайка? Каждую неделю от голода и холода умирают десятки таких, как он. Ты пытаешься спасти их?

— Тут есть разница.

— Нет, — ответила А'риал. — Разницы нет. Возьми его. Спаси себя.

Умиротворение после кормления на Джульетте уже угасало. Тоненькая ниточка голода беспокойно крутилась в голове Тико. Но вместе со словами А'риал к нему пришло понимание: это шаг за грань. Сделаешь один, потом другой шаг, и так до тех пор, пока не перестанешь быть человеком.

Если он вообще когда-либо был им.

Тико вспомнил мучения принца Леопольда, искореженные мышцы, хруст костей, когда Леопольд превращался в волка.

— Я не стану.

Ужасное зрелище навеки отпечаталось в его памяти. Кожа лопается, невидимые руки сминают плоть и кости. Черные крестоносцы будут пытать Тико. Зачем ему самому пытать себя?

— Я предлагала дважды, — промолвила А'риал. — Третьего раза не будет. Но если ты позовешь, я приду.

— Никогда, — твердо ответил Тико.

— Не зарекайся, — сказала А'риал.

Марко IV вцепился в подлокотники своего черного трона как матрос, который держится за поручень из боязни быть смытым за борт. Его пальцы побелели. Герцог Марко обратился к Тико, не замечая мнущегося рядом мальчишку:

— Узрите, вот Скорбный Ангел.

Тико поклонился со звоном кандалов.

Атило, стоявший сбоку от трона, увидел, как герцогиня улыбнулась своему сыну. Регент только вздохнул.

— Неужели тебе не пришло в голову сначала его вымыть? — обратился он к Родриго, вымещая на нем свое раздражение.

— Мой господин, в приказах говорится вести его прямо сюда.

— И ты всегда подчиняешься письменным приказам?

Родриго кивнул.

— Восхитительно, — кисло заметил Алонцо, давая понять, что на самом деле думает. — Ты, — приказал он Тико. — Подойди ближе.

Тико шагнул вперед. Спустя секунду за ним последовал Пьетро.

Атило стоял по одну сторону от трона. Отец Десдайо и горстка прочих членов внутреннего совета стояли по другую. Лампы то вспыхивали, то гасли, ночной воздух наполнял запах горящего рыбьего жира. Большинство людей в зале выглядели озадаченными, раздраженными или даже немного напуганными тем, что их посреди ночи вытащили из постели.

Так это же Совет Десяти, вдруг сообразил Тико. Он сосчитал людей по обе стороны от трона, заметил среди них доктора Кроу и заинтересовался, знает ли кто-нибудь, кроме Десяти, что алхимик — член внутреннего совета.

За креслом Алексы пряталась девочка. Она улыбнулась, встретив взгляд Тико, холодной, безжалостной, ослепительной улыбкой.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Алонцо.

— Нет, мой господин.

— Как и я, — заметил регент.

— Алонцо… — мягко упрекнула его герцогиня.

— Это нелепо, — ответил он. — Десять призваны ради частного дела.

— Мой господин, Атило, — голос Алексы стал немного тверже, — имеет право быть услышанным… Итак, — она посмотрела на Атило, — говорите.

Атило вышел вперед и опустился на колени перед троном.

— Город пожаловал мне звание fidelis noster civis, верного слуги Венеции. Даруйте мне жизнь за оказанные мной услуги.

Марко IV поковырял в носу.

— Я считал вашего отца своим другом…

Каждое слово тщательно продумано. Атило говорил торжественным, глубоким голосом. Ни у кого не оставалось сомнений, эта просьба много для него значит.

— Я хорошо служил Венеции. Был адмиралом, командовал сухопутными войсками. И исполняю, — он чуть замешкался, — другие обязанности, защищая Венецию.

— Чего именно ты хочешь? — спросил Марко.

Атило моргнул.

Обычно Алекса и Алонцо решали все дела между собой. Но когда говорил герцог, все молчали. Его слова — закон. На этой основе построили свою власть его мать и дядя. И сейчас проблеск здравомыслия герцога нарушил баланс.

— Ну же!

— Прошу даровать мне жизнь узника.

— Их здесь двое, — рассудительно заметил Марко. — Один пугает тебя. Ты боишься, что он спал с твоей возлюбленной. Другой знает, что ты солгал о похищении госпожи Джульетты. О котором из них ты просишь?

В комнате было тихо. Но после слов герцога наступила полная тишина. Покрасневшая Десдайо, едва не плача, вышла вперед.

— Я бы никогда не стала…

— Стала бы, — сказал Марко. — Ты просто не знаешь. Он пугает и тебя. И нравится этим.

— А при чем тут госпожа Джульетта?

Герцог повернулся к дяде. Алонцо покраснел и неожиданно принялся извиняться. Герцог успокоил его, но попросил больше так не делать.

— Расскажи им правду, — приказал Марко Атило.

— В первый раз она просто сбежала.

— И ты просто вернул ее? — спросил Алонцо. — Не упомянув о прочих обстоятельствах?

— Да, мой господин.

— В ту ночь…

— Алонцо, — произнесла герцогиня Алекса.

— Регент прав, — Марко мило улыбнулся. — В ту ночь, когда Клинок был сломан, — он заметил, как кровь отхлынула от лица Атило, и поправился: — ну, во всяком случае, треснул. Ты согласен?

Атило, стоя на коленях, кивнул.

— И моя мать права. Кригсхунды, маги, ходячие мертвецы, а теперь и это, — Марко IV, принц Серениссимы, обвел взглядом Совет, кивая каждому из Десяти. Потом послал воздушный поцелуй Десдайо. — Лучше быть настороже. У нас так много врагов, никогда не знаешь, кто из них подслушивает.

Марко сошел с возвышения, на котором стоял трон, и поднял Атило с колен.

— Ты знаешь, в чем его спасение?

— Нет, ваше высочество.

— Я не оскорблю небеса. И не рискну оскорбить ад. Тико сохранит свою жизнь. Твой новый ученик — тоже. Но вряд ли дядя позволит тебе держать рядом демона.

Стук в дверь заставил Джульетту отнять ребенка от груди.

Она не ответила, и дверь медленно отворилась. Принц Леопольд осторожно заглянул в комнату:

— Госпожа моя, могу я войти?

— Я же говорила, — ответила она. — Тебе не нужно стучать.

— Ты могла кормить Лео.

— Я и кормила, — улыбнулась Джульетта. Она погладила ребенка по щеке, и тот вновь принялся увлеченно сосать грудь, сопя и причмокивая. Когда Джульетта повернулась к Леопольду, тот демонстративно смотрел в окно, на красные поля Кипра.

— Что-то интересное?

— Крестьяне жнут ячмень на верхних склонах.

Их дружба временами бывала очень хрупкой. Слишком многое осталось недосказанным.

Они с Леопольдом делили постель, спали вместе, когда младенец давал им поспать, в последнее время чаще, чем в первые месяцы. Джульетта могла позвать кормилицу. В действительности Леопольд сам предлагал нанять ее. Джульетта отказалась, и Леопольд, похоже, смирился с этим. Однако он стучался в дверь, прежде чем открыть ее, и отворачивался, когда молодая женщина кормила ребенка. Такая деликатность казалась странной, памятуя о том проклятом чудовище, в которое Леопольд превратился на крыше особняка Фридланд, и тем более странной на фоне ужасной бойни в Каннареджо.

Битва с Ассасини произошла больше года назад, но и сейчас воспоминания о ней заставили Джульетту вздрогнуть.

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем, — уверила она.

— О том юноше, — печально сказал Леопольд.

— Леопольд… Клянусь тебе. Я даже близко не думала о нем.

Она лгала. Бывали минуты, особенно после полуночи, когда она просыпалась. Ей казалось, что седоволосый юноша из базилики сидит в комнате и смотрит, как она спит. Конечно, это были только сны.

— Я видел, как ты смотрела на него.

— Неправда.

— Нет, — ответил Леопольд. — Правда. И я видел, как он смотрит на тебя. Думаешь, он отпустил нас ради меня? Если бы ты не вмешалась, я был бы мертв. Он отпустил тебя и позволил мне уйти с тобой.

— Я люблю тебя.

В глазах Джульетты стояли слезы.

— И я люблю тебя, — сказа он. — По-своему. Но ты мечтаешь о нем, будто у вас на двоих одна душа, которую кто-то разрезал пополам. Помнишь, ты говорила мне, что ребенок — не от Марко…

— Лео, пожалуйста, перестань.

— Это его ребенок?

Джульетта молча заплакала.

Далекий горизонт затягивали грозовые облака. Все вокруг казалось серым, будто злые ангелы заслоняли заходящее солнце. Тико тошнило, но желудок был пуст.

Он съежился под прикрытием грязного мешка, надеясь, что кожаный дублет и гнилой холст импровизированного тента защитят его, пока он ждет приказов.

Все ждали приказов.

«Морской конек» — маленькая галера. Капитан, сын владельца, барабанщик, надсмотрщик и рабы, в четырнадцать рядов. Тико не знал, какой груз прячется в трюме. Судя по тому, как галера плясала на волнах, ничего тяжелого.

Ветер усиливался. Холодный ветер.

При других обстоятельствах Тико был бы только рад возможности освежиться. Но он понял, что несет этот ветер, когда мамлюк Адиф, сидящий рядом, принялся считать интервалы между молнией и громом. Гроза приближалась.

Стена дождя двигалась на них, смывая далекую линию между морем, сушей и небом. За кормой галеры уже наступала ночь, на небе зажигались звезды. Там, где море встречало край ночи, оно казалось темным и спокойным.

— Мы должны идти на север.

— Господин, это невозможно.

Сын владельца топнул ногой. Юный, богатый и напуганный. Вот если бы рядом стоял отец… Парень хотел оказаться на суше. Приказы говорили ясно: в шторм направляйся в ближайший порт.

Но шторм стоял между ними и берегами Далмации, с ее утесами, бесчисленными маленькими островками и отмелями. До берегов Италии день плавания в другую сторону, при условии, что ветер попутный и толика удачи на вашей стороне. А без ветра и удачи — намного дольше.

Капитан Мало предлагал два варианта — срубить мачту и переждать шторм или бежать от него. Но это раньше. Сейчас капитан, бросив взгляд на стену дождя, заявил: для первого уже нет времени. Остается только второй.

Толстый грек, старый и усталый, отказался от длительных плаваний ради коротких рейсов. «Морской конек» уже давно не нов. Сейчас судно походило на лоскутное одеяло. Доски обшивки много раз меняли, нужно было заново конопатить стыки. Неплохо бы поставить новые нагели. Просто чудо, что судно до сих пор плавало.

Капитан хотел уберечь его.

Каждый шторм оставлял за собой разрушенные галеры и мертвых рабов, прикованных к веслам. Их носило по волнам или выбрасывало на берег среди обломков кораблей.

Направиться к Далмации — значит обогнать шторм и провести «Морского конька» по яростному и бурному морю. Шансы невелики. Но все же лучше, чем пытаться достичь порта.

— Ищи землю, — сказал сын хозяина. — Я приказываю.

— Капитан здесь — я.

— Если не сделаешь, как я сказал, ты недолго им будешь, — перед бурей ветер стих, и слова юноши услышал весь корабль. — Мы возвращаемся в порт.

Мамлюк рядом с Тико сплюнул на палубу и бросил какую-то фразу на своем языке. Тико не требовался переводчик, чтобы узнать ругательство.

— Плохо?

— Из-за него, снежный джинн, мы все умрем.

В первую ночь на судне Тико снял с себя самодельный навес и стянул дублет. Как только Адиф увидел белоснежную кожу юноши, он сразу прозвал Тико снежным джинном.

— Если они раскуют нас, хватай весло и греби к берегу.

— Вода убьет меня.

Мамлюк зашипел, потом сердито кивнул, будто ему и не следовало ждать ничего иного.

— Тогда желаю тебе быстрой смерти.

Тико и Адиф сидели по обе стороны от прохода на самой последней скамье. Остальные рабы сидели перед ними. Сразу за ними спали капитан Мало и сын хозяина, укрывшись под навесом из холста, натянутого на деревянные рейки.

Как и все остальные на судне, они испражнялись за борт, но, в отличие от всех, когда хотели. Адиф и Тико мочились под ноги, а испражнялись каждое утро, когда их ненадолго расковывали. Не всем рабам удавалось дотерпеть.

— Арно, займись им.

Надсмотрщик был примерно вдвое старше юноши, с привлекательным лицом, но суровым взглядом и безжалостным характером.

— Ты слышал старшего, — сказал он.

— Он не старший, — ответил капитан Мало. — Старший здесь я.

Свистнул кнут. Тико услышал, как капитан отшатнулся, зашипев от боли и ярости.

— Поворачивай в гавань, — приказал надсмотрщик.

— Если повернем, мы погибнем.

— Тогда что ты задумал? — спросил юноша.

— Убежать от него, — ответил Мало. — Пока еще мы можем. Если сможем, — он зло сплюнул. — Сейчас я уже сомневаюсь. Может, стоит идти на юг. Посмотреть, вдруг удастся обогнуть его край. Но в темноте…

— Шторм слишком большой, — не задумываясь, сказал Тико.

— Кто тебя спрашивал?

Снова свистнул кнут, разрывая промасленный шелк и кожу. Плечо Тико обожгло болью. Арно вскочил на мостки, бежавшие вдоль прохода. Его сапог пробороздил щеку юноши.

— Хватит! — бросил капитан.

Надсмотрщик занес кнут и охнул, когда Адиф неожиданно ударил его под колено свободной рукой. Тико внезапно понял: мамлюк, не желая тонуть, затевает драку, рассчитывая на быструю смерть.

— Добрый выбор, — заметил юноша.

— Подожди.

Арно, услышав приказ хозяйского сына, колебался, разрываясь между гневом и послушанием.

— Нам не везет с тех пор, как мы взяли это существо на борт, — мальчишка указал на Тико. — Убей его тоже.

Надсмотрщик достал свой клинок. Адиф по-прежнему ждал, не выказывая страха. По лицу капитана Мало было видно: он знает, чем все закончится.

— Умри хорошей смертью, — промолвил Адиф.

— Нет, — ответил Тико. — Все будет не так.

Он схватил серебряный гвоздь, который приковывал его к веслу. Вскрикнул, когда серебро обожгло кожу. Вырвал гвоздь и вскочил. Тико блокировал предплечьем кинжал Арно и воткнул ему гвоздь ниже подбородка. А потом одним ударом забил гвоздь в мозг.

Надсмотрщик свалился с мостков.

Другой раб схватил за лодыжку хозяйского сына. Капитан Мало ударил мальчишку локтем в горло, приказал рабу отпустить его и вышвырнул за борт.

— Идиот, — проворчал он.

— Вправо! — крикнул Тико. — Поворачивай к шторму!

— Да ты никак моряком заделался? — зарычал капитан.

— Я хочу выжить, — ответил Тико и с удивлением понял, что это правда. — По крайней мере, не хочу утонуть. Один раз пробовал. Больше никогда.

— Он джинн. Слушайте его.

— Ну, уж не человек, — заметил Мало, — чертом клянусь. Господин Атило предупреждал меня.

Тико вздрогнул. Он надеялся, Атило проявит хоть чуточку расположения.

— Поворачивай! Потом бросай весла.

— Чего?

— Выбрасывай весла.

— Мы можем сложить их, — возразил капитан. Вдоль каждого борта тянулись железные подпорки. Когда судно шло под парусом, на них укладывали весла.

— Нет, этого мало.

Море ужасало Тико. Невыносимо было даже подумать о том, как тонешь. Он умер и все равно ожил в том венецианском канале. А если он утонет, умрет и снова оживет? Вода отнимала его силу. Только прослойка земли под ногами сохраняла рассудок. Тогда он навсегда попадет в ловушку полужизни.

— Ты хочешь умереть? — крикнул он. Серебряный гвоздь все еще торчал из головы Арно, но сейчас у Тико был кинжал. Капитан Мало покачал головой.

— Я принесу ключ.

— Времени нет.

В гавани весла снимали, чтобы рабы не могли угнать судно прочь, пока команда на берегу. В море их крепили цепями.

— Правь к шторму, — приказал Тико.

— Делайте, как сказано! — заорал Мало.

Рабы навалились на весла. Один борт греб вперед, второй — назад; «Морской конек» разворачивался к ветру, а стена дождя приближалась.

— Дружнее!

Тико схватил цепь весла Адифа, разорвал ее и вытолкнул весло за борт. Он успел очистить две трети длины «Морского конька», когда в судно ударила огромная волна. Она подбросила галеру, прикованные весла ударили в людей, сидящих впереди.

«Морской конек» застонал. Доски гнулись, нагели со скрипом вылетали из пазов. Весла трещали. Судно боролось с морем, изо всех сил пытаясь не развалиться.

Море желало, чтобы детище давно усопших корабелов присоединилось к его создателям. Стоны судна, вой ветра и шум дождя смешивались с криками рабов, баюкающих сломанные руки или возносящих молитвы.

Но Бог не протянет руку, чтобы укрыть их от шторма. Можно давать любые обеты. Молиться и взывать к кому угодно. Но спасти «Морского конька» может только удача и мастерство людей, давно лежащих в могиле.

— Дай мне румпель, — сказал Тико.

Капитан Мало смотрел на странного юношу, стоящего перед ним.

Мокрые пряди облепили лицо Тико. Призрачно-белая кожа светилась при каждой вспышке молний. А глаза… Что-то в его глазах пугало капитана.

У Тико не было времени раздумывать.

Он шагнул вперед и выхватил румпель.

— Ты слышал новости с Кипра?

— Как я мог…

Если новость так свежа, что свиток на твоем столе сворачивается, а перчатки испачканы воском печати?

— Нет, господин мой, — сказал Атило. — Не слышал.

Алонцо вздохнул громче, чем требовалось.

— Ты глава наших шпионов в городе. Наш Клинок в городе и за его пределами. Нам хотелось бы полагаться на твои знания в таких вопросах.

— Прошу прощения.

— Я знаю, — продолжил Алонцо, — в последнее время тебе было нелегко. Неудача с твоим учеником. Исчезновение тела принца Леопольда. Те люди, которых ты потерял в прошлом году. Если не годом раньше. Не тяготит ли тебя бремя обязанностей? Возможно, старость…

— Мой господин.

Регент умолк, выжидая.

— Я работаю на город днем и ночью. Трачу все силы на слежку за его врагами; изучаю, что происходит на улицах; собираю сведения о тех, кто кажется одним, хотя является совсем другим…

Атило остановился, проклиная себя за то, куда ведут его слова.

— И ты, наверно, устал, — заметил регент. — Утомлен своим бременем. Вот почему такие важные новости ускользнули от тебя. Как я и говорил, если ты желаешь уйти на покой и вести жизнь, более соответствующую твоему возрасту…

— Мой господин, я желаю только одного — продолжить свой труд.

Он помнил слова своего отца, дурака-астронома. Молодые мечтают о смерти и боятся жизни. Старики боятся смерти и мечтают о молодости. Когда-то Атило яростно отрицал это, со временем ярость утихла, а потом наступил день, когда он принял правду. Он вздохнул.

— Ты уверен? Ты действительно желаешь и дальше исполнять свои обязанности?

— Да, господин мой. Уверен.

— Ты даже не представляешь, — регент довольно улыбнулся, — как я рад слышать твои слова. А как новый мальчишка, обживается?

Легкий укол, просто чтобы показать Атило: регент помнит об отмене приговора Тико.

— У него есть способности.

— Ты говорил то же самое и о предыдущем.

— Господин мой, пусть я и потерпел неудачу, но по-прежнему утверждаю, у него были способности.

— Стать величайшим убийцей всех времен? Твоим преемником на посту Клинка герцога? Да, я слышал о твоих планах в отношении этого беспокойного юноши. Должен признаться, я удивился.

«От кого же он слышал? От герцогини?»

Конечно, нет. Пусть Алекса и изгнала его из постели, но не лишила своего расположения. Она не станет делиться такими тайнами со своим ненавистным деверем.

— Могу я поинтересоваться, мой господин, как вы узнали?

— Конечно, можешь, — ответил довольный Алонцо. Ну еще бы. Атило, глава шпионов и убийц Серениссимы, спрашивает, как он узнал секрет.

— Мне сказала госпожа Десдайо.

— Она сказала?..

Атило замолчал. Интересно, где Алекса и почему он встречается с регентом наедине. И даже без Марко, который, качая ногой и мыча песенку, придает встрече законность.

— Разумеется, без подробностей, — добавил Алонцо. — Она сказала, что ты, на свой лад, удивительно нежно относился к нему. Я всего лишь читал между слов. И твой ответ подтвердил мои догадки, — регент сиял, довольный своим хитроумием.

— Мой господин… Зачем вы меня вызвали?

— Всему свое время, — Алонцо взял засахаренный миндаль с блюда из муранского стекла и причмокнул. — Герцогиня расстроится, если мы начнем без нее.

Будто по команде, снаружи в пол ударили алебарды стражей, и дверь распахнулась. Алекса бросила взгляд на Алонцо за столом и Атило перед ним и нахмурилась.

— Я полагала, встреча назначена на шесть.

— Разве? — удивленно спросил регент. — А мне казалось, на полшестого. Именно в это время прибыл господин Атило.

— Вызванный твоими стражниками?

— Возможно, нам пора начинать, — улыбнулся Алонцо. — Наконец-то все в сборе.

Регент нарочито не замечал напряжения в позе Алексы. Он выбрал стол и тем самым заставил герцогиню остаться стоять или сесть на один из меньших стульев.

— Госпожа моя.

Алекса села на предложенный стул.

Разумеется, в комнате были слуги. Слуги были всегда и везде. По традиции их считали невидимками. Слуги выполняли распоряжения и реагировали, только если к ним обращались напрямую. Они ничего не слышали, точнее — не повторяли. У всех есть семьи: жены, дети, родители… Молчание гарантировалось.

— Атило как раз обещал мне помочь. Он готов выполнить любое наше поручение.

Герцогиня расслабилась.

— Атило?

Регент заманил его в ловушку. «Нет», — подумал Атило. Он сам заманил себя в ловушку и не оставил выхода. Теперь остается только выяснить, насколько она опасна и есть ли у него место для маневра.

Легко забыть, что Алонцо был кондотьером. Нет, не так. Сам регент часто упоминал об этом. Легко забыть, что его слава заслуженна. Прежде чем Алонцо начал пить, он слыл лучшим стратегом Италии. Атило следовало знать: нынешняя трезвость регента не случайна.

— Разумеется, — сказал Атило. — Я выполню ваши приказы. Хотя господин мой Алонцо выразил беспокойство относительно моего возраста… — он знал, Алонцо не даст ему улизнуть таким путем.

— Я более ни о чем не беспокоюсь, — без запинки ответил Алонцо. — Атило твердо убежден, он наилучшим образом подходит для нашего поручения.

Проклятье, для какого поручения?

Алонцо развернул карту Средиземного моря, с красными крестами у трех портов мамлюков, добавил еще один в устье Нила, неподалеку от Александрии, и последний — посередине африканского побережья, обозначающий Тунис или Триполи. Быстро набросал стрелки, сходящиеся на Кипре.

— Султан? — у Атило екнуло сердце.

— Его флот вышел неделю назад, — на этот раз Алонцо говорил ровным, деловым тоном. — Он обвиняет нас в сгоревшем в лагуне судне. И отказывается верить любым объяснениям. Если он захватит Кипр…

Регенту не требовалось завершать фразу.

Если султан захватит Кипр, Венеция потеряет главного союзника, промежуточный порт между Нилом и Европой, и навлечет на себя позор. Более того, если Кипр падет, Орден крестоносцев лишится своей опоры. Плохо уже то, что они держат посольство в Венеции. Но если всему Ордену потребуется новый дом…

— Кипр необходимо спасти, — ломким голосом сказала Алекса.

— Госпожа моя?

— Я настаиваю. Кипр для нас…

Атило мог бы поклясться, вуаль скрывает слезы герцогини.

— Бесценен. Мы должны защищать его до самой смерти.

Алонцо казался удивленным.

— Вы не согласны? — спросила она.

Регент пожал плечами.

— Я не ожидал от вас такой горячей поддержки.

— Господин мой, госпожа моя… сможем ли мы вовремя собрать флот?

— Он уже собирается, — ответил Алонцо. — Насколько возможно. Всем кораблям приказано идти к Кипру. И мы там держим небольшой флот. Но никто не ожидал от султана такой большой флотилии.

— Сколько?

— Двести боевых галер.

— А у нас? — Атило наверняка не понравится ответ. Двести галер — могучая сила. Султан никогда еще не собирал такой флот. Откуда вообще у мамлюков двести галер?

— Пятьдесят, — ответил Алонцо.

Приличный флот. Вполне приличный, вот только враги превосходят его в соотношении четыре к одному. Атило ничего не ждал от регента, но почему же Алекса не сказала раньше?

— Мы знали, что он собирает флот?

— Знали, — сказал Алонцо. — Но вот двести боевых галер, в том числе опытные корсары из Александрии и Туниса, лучшие из лучших гулямов, и все они нацелены на Кипр…

— Посольство Дольфино потерпело неудачу, — продолжила Алекса. — Наши лазутчики в Северной Африке — тоже. С этим разберемся позже. Ты должен отплыть немедленно.

Она взглянула на Алонцо, тот слегка кивнул.

— Янус согласился, чтобы ты возглавил его флот.

— Как? — спросил Атило. Ни один посланник не мог так быстро достичь Кипра и вернуться обратно.

— Пусть это тебя не заботит.

Атило сжал губы. Значит, Хайтаун Кроу. Если только Крестоносцы не способны общаться на расстоянии. Хотя вполне возможно. Один Черный крестоносец с другим? Но если так, способны ли византийские маги подслушать эфирный шепот? И если да, как поступит их император: поддержит ли венецианские амбиции или помешает им? Византия ненавидела мамлюков. Однако она не испытывала любви и к Серениссиме.

— А на чем стоит южный император?

Алонцо нахмурился.

— Мануил Палеолог ставит на победителя. Так полагает герцогиня Алекса. Мне трудно поверить, что он поддержит язычников.

— Для него и мы — язычники, — заметила Алекса.

Регент пожал плечами и улыбнулся Атило.

— Тебя ждет быстроходная галера. Возьми золото из сокровищницы. Выбери людей, попрощайся, отправь Десдайо к отцу…

— Мой господин.

— Она не может остаться одна в особняке иль Маурос.

— Мой господин, она не может уйти. От нее отказались.

Губы принца скривились в усмешке, и Атило осознал: сейчас он угодил в новую ловушку. Две всего за час. Регент играл с ним. Возможно, он прав. Атило постарел.

— Да, но она не может и остаться там, — сказал Алонцо. — И, видимо, не может вернуться домой, — он взглянул на герцогиню. — Полагаю, она останется при дворе.

— Она может присоединиться к моим фрейлинам, — нехотя ответила Алекса.

— О, вряд ли ей требуется какая-то должность. По крайней мере, не сейчас. Посмотрим, как пойдут дела.

Регент не ожидает возвращения Атило. Пока неясно, на что он рассчитывает. Атило проиграет и погибнет, победит и погибнет или просто погибнет. Но ясно одно — сейчас Алонцо публично предъявил свои претензии на самую богатую женщину Венеции перед лицом человека, который собирается жениться на ней.

И в присутствии матери нынешнего герцога.

Марко наверняка свергнут. Если Алонцо наложит руки на состояние Десдайо Брибанцо, не пройдет и года, как он станет править Венецией. Бывшему кондотьеру хватит денег на очень большую армию.

Адиф чувствовал на языке соленые брызги. «Морской конек» вздрагивал под его босыми ногами, царапая килем рифы. Он слышал, как скрипит корпус судна. Мамлюк слышал, ощущал и боялся. Но он не мог разглядеть утесы Сицилии и узкую щель между ними.

А Тико мог.

— Держитесь крепче, — приказал он.

От близости воды Тико ослаб и судорожно цеплялся за веревку. Его силы утекали, как песок в часах. Энергия от кормления на Джульетте уже почти исчезла вместе с самодельным тентом и мешком с землей. Но он видел проход, ведущий к укрытому в скалах заливу.

И это неожиданно прибавило сил.

Вот только тьма над проходом уже бледнела. Тонкая полоса света обрамляла утесы, как будто некий художник смешал черное с синим, а потом добавил немного пурпурного. Небо предвещало его смерть.

Тико выхватил румпель у Адифа и потянул брус на себя, чувствуя, как течение у берегов старается сбить «Морского конька» с курса.

— Нужно молиться, — заявил капитан Мало.

— Лично я бы, — сплюнул Тико, — держался покрепче.

Оба мужчины схватились за поручень. Казалось, капитан полностью передал управление своей галерой рабам. То, как он поглядывал на богато украшенное, хоть и промокшее, одеяло, предполагало иные заботы. Хотя, если волны все же снесут корабль на скалы, объяснять исчезновение хозяйского сына уже не придется.

У Адифа был опыт рулевого на галерах.

Десять лет он проплавал простым моряком, три года боцманом и еще два — капитаном. И еще пять лет — галерным рабом, когда его захватили в плен. Большинство умирало в первый год. Почти все оставшиеся — в следующий. Капитан «Морского конька» не так уж плох для неверного.

— Парень погиб во время шторма, — произнес Тико.

— Что? — удивился капитан.

— А почему нет? Твое судно едва не развалилось. Мы чудом уцелели.

Тико указал на сломанную мачту и сообразил: капитан просто не может разглядеть, какие разрушения причинила молния, сколько тел придется выбросить за борт. Выжившие рабы горбились у бортов, промокшие, злые, раненые.

— Поверь, — сказал он. — Это ужасно.

Вблизи проход оказался не таким узким.

Если минуту назад Тико сомневался, что «Морской конек» пройдет в него, то теперь видел — в проходе могут разойтись и два таких судна, если они не боятся поцарапать друг друга.

— Держитесь! — закричал он.

Волна подняла галеру, пронесла ее сквозь проход и опустила в спокойных водах залива. Позади море по-прежнему ярилось, надеясь пробить себе вход в скалах. Впереди лежал низкий берег с развалившейся пристанью; перед десятком убогих лачуг горели костры.

— Там рыбацкая деревня.

Мамлюк хлопнул Тико по плечу.

— Он видит в темноте? Так вот как он провел нас сюда…

— Да, — согласился Адиф.

— Отправьте меня на сушу, — сказал Тико. — И укройте, пока не наступил рассвет.

— Что? — не понял капитан.

— Это моя плата за ваши жизни.

— Он даст тебе свободу, — заявил Адиф. — Ты спас «Морского конька», спас нам жизнь. Если бы не ты, все бы погибли. Он отпустит тебя.

— Нет. Он не может.

Даже не глядя на лицо капитана, Тико знал, что прав. Сын хозяина мертв. Судно требует ремонта. Капитан не рискнет отпустить Тико и тем самым нанести оскорбление Венеции. Он отвезет юношу на кипрский рынок и продаст. Как приказал господин Алонцо.

У рынка рабов в Лимасоле не было стен. Бесформенные столбы из песчаника поддерживали черепичную крышу. Посередине возвышался помост. По его истертым ступеням долгие годы водили товар, который должен предстать перед покупателями.

На помосте помещалось пять человек. Исключительный товар предлагался индивидуально. Братьев и сестер обычно продавали парами. Остальных — кучками, по трое и пятеро. Никто не мог припомнить торги, собранные ради одного раба.

Не говоря уже о торгах, назначенных на полночь.

Возможно, необычное время или же тот факт, что продается всего один раб, привлекли сюда огромную толпу, хотя обычно дворяне держались подальше от этого места. Естественно, большинство патрициев, в том числе король, редко посещали сам Лимасол. Убогий днем, шумный ночью, провонявший животными и рабами город подходил только для торговцев.

Возможно, думал сэр Ричард Гленвилл, слухи о грядущем вторжении способствовали праздничному духу. Реакция на всеобщее беспокойство. После возвращения из Венеции сэр Ричард неожиданно оказался вторым по старшинству среди Белых крестоносцев. Не самое простое положение.

Сомнительное удовольствие — доставка раба на рынок.

Грязный мальчишка в рваном дублете качался, как пьяный, спотыкался, что-то бормотал и все время пытался не коснуться своих оков. Если бы не указания приора, сэр Ричард счел бы такое поручение недостойным.

Деньги, которые удастся выручить, не имеют значения.

Главное, продать парня в день его прибытия. Минувшей ночью он был доставлен в приорат Белых крестоносцев, провел день в подземелье, а с наступлением темноты отправлен в Лимасол в закрытой повозке, запряженной волами, под охраной пятерых вооруженных мужчин.

Сэр Ричард почувствовал бы себя намного лучше, если бы мальчишка попытался сбежать.

— Мы здесь, — доложил сержант.

— Вижу.

Сержант помрачнел.

Им следовало бы готовить Кипр к обороне. Отправить в горы коз или же забить и завялить на случай осады. Наточить мечи. Проклятье, им нужно заниматься делом. Под командованием сэра Ричарда пятьсот солдат. Зачем он торчит здесь в полночь со смазливым рабом, которого все равно купит какой-нибудь содомит?

Если только мальчишку не захочет король.

Об этом сэр Ричард не задумывался. У короля Януса непростые вкусы. Слухи ходили разные. Говорили о какой-то истории с участием Великого приора во времена их молодости. Если Янус пожелает мальчишку, все усложнится.

Насколько хитроумна Венеция?

Достаточно. С нее станется послать в качестве убийцы симпатичного парня, который вызовет интерес у правителя, а потом расправится с ним. Не стоит пропускать такую возможность. Но разве сейчас Венеции нужен ослабленный Кипр? Сэр Ричард еще раз взглянул на мальчишку с серебристо-серыми волосами.

— Ты, — сказал он.

Парень повернулся, и в это мгновение сэр Ричард ударил его.

Один из солдат выругался. Сержант положил руку на кинжал, пытаясь понять, что он пропустил. Но сэр Ричард продолжал смотреть на мальчишку. Парень, не задумываясь, заблокировал его удар и встал в стойку, готовый к ответному удару, но сдержавший его.

Сэр Ричард огляделся по сторонам и понял: сцену видели многие и теперь цена мальчишки взлетит до небес.

— Нет, — сказал парень. — Не буду.

Сэр Ричард прищурился.

— Я здесь не ради убийства. Вы ведь подумали, что я должен кого-то убить, верно? — напряженно произнес парень. Его глаза рыскали по толпе, будто пытаясь найти знакомое лицо.

— Давайте заканчивать, — сэр Ричард поднялся по ступенькам и передал раба торговцу.

Торговец был толстым нубийцем с золотыми серьгами в ушах, гордо торчащим животом и в расшитом жилете, едва сходящемся на груди. Исак собирал старые рукописи, резные фигурки из слоновой кости, читал на трех языках и говорил на пяти. Золотые серьги, равно как и жилет, сопровождали его только в базарные дни.

— Большая толпа собралась, — заметил Исак.

— Ничего удивительного, после твоих объявлений.

Для всех грамотных развесили специальные обращения. Остальные просили прочитать вслух или собирали сплетни в тавернах.

«Раб, мужчина, невыразимой красоты, с редчайшей молочно-белой кожей, не выносящей солнечного света, будет продан в полночь ближайшего вторника. Единственные торги дня. Кредит не предоставляется».

— Ты знаешь, что он обучен убивать?

Исак поморщился.

— Правда? Такое умение удвоит цену для половины собравшихся и уполовинит для остальных. Надо подумать, стоит ли упоминать об этом.

На всякий случай Исак решил промолчать.

Он забрал юношу у сэра Ричарда, отвел на помост и сдернул с него остатки дублета.

— Вы должны видеть товар, — заявил Исак. — Вот он.

Торговец поворачивал полуголого юношу, давая толпе возможность как следует разглядеть его. Потом поднес поближе лампу и осветил белоснежную кожу, изящную фигуру и странные серебристые волосы.

— Торги начинаются с пяти сотен золотых дукатов.

Начальную цену встретили пораженным молчанием. Некоторые участники мысленно пересматривали свой предел. Другие, осознав, что этот аукцион для них слишком дорог, все же решали остаться и посмотреть.

— Здесь, — мужчина чуть поднял руку.

Именно от него Исак ждал первой заявки. Торговец шелком из Александрии. Он не мог позволить себе такую покупку, но был известен как заядлый участник торгов.

— Пять сотен, кто больше?

Поднялась рука, мужчина кивнул, дернулась еще одна, затем еще и еще. Кто-то получил по носу. Когда безумие закончилось, цена составляла пятнадцать сотен золотых дукатов. Александрийский купец с сожалением покачал головой. Льстецы выражали ему сочувствие или восхищались мудрым решением вовремя остановиться.

У купца денежные затруднения, и ему нужны деньги в долг. Если люди увидят, как он предлагает золото за одного раба, он без труда получит кредит. Ведь человек с денежными затруднениями не будет делать таких высоких заявок, верно?

Исак улыбнулся. Так уж повелось на свете.

— Пятнадцать сотен, кто больше?

Какой-то торговец боролся с конкурентом и отступил после двух тысяч. Его противник накинул еще две сотни, но потом тоже сдался. Следующую заявку сделал рыцарь-крестоносец. Потом вскинула руку женщина. Она только появилась и сразу включилась в торги. Исак запоминал тех, кто уже делал заявки. Он легко вычислил горстку людей, которые дожидались начала серьезных торгов.

Но уж эту женщину с вьющимися каштановыми волосами, симпатичным личиком и полной грудью он бы точно не забыл.

Предыдущий участник торгов обернулся, чтобы понять, с кем ему придется бороться. Но женщина уже опустила руку. По всей видимости, ее смутило внимание окружающих.

— Ваша заявка, мой господин.

Он обращался к обычному рыцарю, но чем сильнее подчеркивать важность участников, тем выше будут заявки. Однако мужчина торговался не для себя. Ни у одного крестоносца, принявшего обеты целомудрия, бедности и милосердия, не может быть столько денег. В противном случае его клятвы недорого стоят.

— Три тысячи золотых дукатов.

Толпа восхищенно ахнула. Поднять ставку сразу до трех тысяч! На такие деньги можно снарядить галеру. Снарядить галеру или набрать в бордель самых красивых рабынь. Или даже купить небольшой дворец.

— Четыре тысячи, — заявила молодая женщина.

Крестоносец повернулся и уставился на нее. Она покраснела. Посмотрела в пол, потом подняла глаза и встретилась с разъяренным взглядом крестоносца. Покраснела еще сильнее, но не сняла заявку.

— Мой господин, ваша заявка?

Люди вокруг рыцаря затаили дыхание.

С чего бы кому-то платить такие деньги за одного раба? Исак знал: сейчас все закончится. Это видно по лицу рыцаря. Либо он дошел до предельной суммы, на которую был уполномочен, либо покупал для себя. Судя по его ярости, верно второе. Похоже, он достиг дна своего запретного кошелька.

— Четыре с половиной тысячи дукатов.

Интересно, понимает ли женщина, что она перебивала собственную заявку? Исак взглянул на рыцаря, тот отрицательно покачал головой.

Раб тоже качал головой. Он смотрел на женщину и недоверчиво качал головой все время, пока она шла к помосту и своей покупке.

Женщина оттолкнула Исака и, подобрав с земли грязное одеяло, накинула его на плечи раба, прикрывая обнаженное тело. Она явно старалась не смотреть на голого юношу.

— Госпожа моя! А господин Атило знает?

Женщина мотнула головой.

— Как вы здесь оказались? И почему вы не дома?

— Где мой дом? — у нее на глаза навернулись слезы. — Отец не желает меня видеть. Остаться в особняке иль Маурос мне не позволили, а в особняке Дукале мое тело и состояние будут отданы на милость регента.

— А Пьетро? — спросил юноша.

Женщина казалась озадаченной.

— Новый ученик.

— В Венеции, в безопасности вместе с Амелией и Якопо. Уж им-то разрешили остаться в доме господина Атило, — она говорила достаточно громко, к утру ее слова разнесутся по всему Лимасолу. Те, кто слышал, расскажут остальным. Хотя пересказы будут далеки от истины, в чем бы она ни заключалась. Исак понятия не имел, кто эта женщина, но что-то здесь неладно.

— Госпожа моя, вы наверняка захотите продолжить разговор подальше от чужих ушей. Давайте рассчитаемся, и вы сможете забрать свою покупку.

Исак оглядел толпу. Где же ее мажордом, или кто там носит ее кошелек?

— Я одна.

Улыбка Исака застыла. У него есть правило: деньги на бочку, никаких кредитов, без оплаты товар не отпускаем. Лучше три тысячи монет рыцаря, полученные сейчас, чем в полтора раза больше, но неизвестно когда. Да и заплатят ли их вообще…

— Я Десдайо Брибанцо, — заявила женщина. — А он — Тико.

Раб уныло кивнул.

Она сдернула с руки драгоценный браслет:

— Возьмите его. Он стоит пять тысяч золотых дукатов.

И вправду очень хорош. Золотая филигрань, камеи, сердолик, жемчуг, рубины и изумруды. Интересно, ей не тяжело его носить?

— Венецианская работа?

— Миланская. Подарок герцога.

— Миланская? — с невозмутимым лицом переспросил Исак.

— Хотите сказать, соперник Венеции?

Исак повертел в руке золотой браслет и кивнул. Да, она поняла его верно. И украшение очень красивое. Как же она получила такую вещь?

— Марко тоже хотел жениться на мне. Но Алекса ему не позволила. Ну, мне так сказали. Думаю, это была идея Алонцо.

Похоже, разговор пора заканчивать. Браслет прекрасен и сделан по заказу герцога. Последнее добавит ему цены. Однако же есть правила. И если Исак сейчас нарушит…

Сами понимаете, скоро здесь будет флот мамлюков, и кто знает, чем все закончится? Мамлюкам нужно много рабов. Но они не доверяют нубийцам, а Византия, по слухам, отличное место для торговли рабами. А может, удастся уйти на покой. Вдобавок браслет невелик. Удобно, если придется спешно уезжать.

Пока он думал, Десдайо вынула из ушей серьги.

— Возьмите и это…

И она добавила брошь. Сначала Исаку показалось, что серьги — аметистовые. Он пригляделся и узнал безупречные рубины.

— Тоже от герцога Милана?

— От господина Дольфино.

Исак моргнул.

Ему захотелось очутиться подальше от странной женщины с большой грудью и огромными глазами, женщины с неисчерпаемым запасом бесценных украшений, женщины, которая бросалась именами адмиралов и кондотьеров, герцогов и принцев, будто все они жили где-то по соседству.

— Вам следует взять своего раба и бежать отсюда.

— Почему?

— Через несколько дней здесь будут мамлюки.

— Скорее, завтра. Или послезавтра. Но Кипр в безопасности.

— Почему вы так решили? — Исака поразила ее уверенность.

— Мой будущий муж, господин Атило иль Маурос, ведет сюда свой флот.

— Вы отдали брошь своей матери? Серьги Дольфино. Браслет от Джана Марии… — Атило стиснул зубы. Рука легла на кинжал, но этот жест предназначался Тико.

Они стояли в одной из верхних палат приората.

Пустую и прохладную комнату сейчас согревали гнев Атило и ночной воздух, пахнущий дымом и травами. На улице жарили баранину. Пища для крестоносцев, которым завтра предстоит битва.

Каждое судно кипрского флота возьмет команду из галерных рабов и свободных. А еще — рыцарей-крестоносцев, арбалетчиков, мечников и пикинеров. Корабли, изрыгающие магический огонь, возьмут на борт мастеров. Они займутся сифонами и проследят, чтобы пламя не убило тех, кого должно защитить.

Магический огонь выигрывал сражения.

Крестоносцы похитили его секрет у Византии. Одна из причин их взаимной неприязни. Магический огонь выигрывал сражения и проигрывал их. Суда часто сгорали в собственном пламени. Так бывало раньше, так будет и впредь.

Но Атило сейчас беспокоило не это.

— Как вы могли? — в его голосе столько боли…

У Десдайо задрожали губы, а глаза наполнились слезами. Атило ничего не замечал.

— Я же сказал, что разберусь. Как только поговорю с королем Янусом.

— Они продавали его…

— Я бы его выкупил. А вы отправились одна на рынок рабов. Отдали за жалкого раба свои драгоценности, — он бросил злобный взгляд на Тико, но тот промолчал.

— Вы даже не представляете.

— Чего?

— Каково быть выставленным на продажу.

— А вы — представляете?

— Да, — яростно ответила Десдайо.

На секунду Атило испугался, что сейчас она ударит его. Позволить? Или перехватить руку?

— Да послушайте же! — выкрикнула она. — И не делайте такого лица. Неважно, о чем вы думаете. Вы должны меня выслушать…

По щекам Десдайо потекли слезы.

— Вы заходили в его комнату, — Атило констатировал факт.

— Да, — сказала она. — Я заходила в его комнату. Хотела предупредить об испытании. Ничего не было. Он попросил меня уйти.

— Почему вы не сказали мне?

— Посмотрите на себя, — ответила она. — Вы стоите здесь, положив руку на кинжал. Как вы думаете, почему я не сказала?

Мавр перевел взгляд на Тико, стоявшего в нескольких шагах позади Десдайо. Босой, голодный, закутанный в рваное одеяло.

— И это все, на что ты способен? — прошипел Атило. — Прятаться за спиной девушки?

— Дай мне нож, старик. Тогда увидим.

От неожиданности Атило открыл рот.

— Сейчас я слаб, — продолжил Тико. — Но даже сейчас могу убить тебя.

— Ты посмеешь?..

— Ты уже прошлое, — холодно сказал Тико. — Ты потерял свою силу, нервы, рефлексы. Остались только умения, но и они уже не те, — он читал правду в глазах Атило.

Старик не хотел ему верить, но боялся, что он может оказаться прав.

— Ну как, еще не готов лечь в могилу?

Тико повернулся спиной к своему прежнему хозяину и посмотрел в темноту за окном. С полуночи прошло не больше часа. У юноши есть два, может, три часа, прежде чем ему понадобится защита от солнечного света.

Тико тосковал по солнцу. Он лишился тепла и яркого света, бликов на воде и запахов горячей кожи. Мысли о солнце напомнили ему о мальчике, которым он когда-то был… После каждого изменения солнце ранило Тико немного сильнее. Без дублета и мази доктора Кроу юноше остается только прятаться.

— Повернись, — произнес Атило.

— Зачем утруждаться?

Атило стремительно приблизился на три шага и ударил его. Тико рассмеялся. Атило ударил еще раз, сильно, явно рассчитывая сбить с ног. Но Тико стоял на месте, только усмехался окровавленными губами.

— И это все, на что ты способен?

Когда Атило ударил в третий раз, Тико поймал его руку, на секунду зафиксировал, а потом отбросил прочь, как ненужную тряпку.

— Не дразни меня, — прошипел Атило.

— Но кто-то же должен.

Атило неуловимым движением выхватил кинжал и приставил кончик чуть ниже подбородка Тико. Один толчок, и кинжал пройдет сквозь мышцы, язык, небо и доберется до мозга.

— Я позволил тебе.

— Врешь, — кинжал надавил сильнее.

— Уверен? — этим вопросом Тико заработал тонкую струйку крови, текущую по горлу. — А сейчас? — поинтересовался юноша.

Да, сейчас он почувствовал. Старый воин замер, его глаза расширились. Второй кинжал Атило уткнулся в его собственные яйца. Тико вытянул клинок из-за пояса, а старик даже ничего не заметил.

— Они еще действуют?

— Прекрати! — закричала Десдайо.

Тико понятия не имел, к кому из них она обращается. Судя по всему, к Атило тоже. И эта мысль только разозлила мужчину. Глаза мавра заледенели, губы плотно сжались. Он хотел причинить Тико боль. Хотел воткнуть в него клинок. Но кинжал в паху сдерживал любые порывы. И еще — присутствие Десдайо.

— Я чему-то помешал? — донесся голос от дверей.

— Ты… Здесь?

Сейчас Тико мог спокойно убить Атило. Но он просто отступил в сторону и криво улыбнулся новому действующему лицу. Пока Атило таращился, Тико успел неторопливо вернуть кинжал ему на пояс и поклонился гостю.

Принц Леопольд рассмеялся.

— Вы, должно быть, госпожа Десдайо. Слухи не лгали, вы прекрасны…

Десдайо перевела взгляд с Тико на Атило и только потом посмотрела на элегантного незнакомца. Кто он такой? И почему ее будущий муж ненавидит этого человека сильнее, чем юношу, которого минуту назад хотел убить?

— Объясните мне, что здесь происходит, — потребовала Десдайо.

Принц Леопольд цум Бас Фридланд низко поклонился ей и представился, упомянув Венецию и Кипр.

— Трое убийц и одна невинная девушка. Если только я чего-то о вас не знаю…

Леопольд улыбнулся.

— Но нет, не думаю.

— Атило — солдат, — возразила Десдайо.

— Одни войны благородны, — ответил Леопольд. — Другие — нет. Он сражается на темной войне. Как и я. Если нам приходится принять участие в иной, то лишь случайно. А вот он… — принц кивнул на Тико. — Его война настолько темна, что он сам едва ли понимает, в чем она заключается.

— Он мой раб, — пренебрежительно сказал Атило.

Принц Леопольд поднял бровь и посмотрел на Десдайо, которая плотно сжала губы.

— Полагаю, ваша возлюбленная может не согласиться. Я слышал, она отдала за него драгоценности матери.

— Да, помимо прочего, — ответил Атило. — Я их выкуплю.

Тико никогда еще не видел такого выражения на лице Десдайо. Смесь гнева, упрямства и раздражения. А ее поза говорила: Десдайо встала на краю мира и не сдвинется ни на шаг. Леопольд встретился с ней взглядом и усмехнулся.

— Тико ничей, — сердито заявила она. — Я купила его. И отпустила.

— Это мы обсудим позже.

Никто не успел уследить за Тико. Секунду назад он стоял лицом к Атило, а в следующую оказался у него за спиной и прочертил пальцем линию на горле мавра. Потом улыбнулся, отошел в сторону и отвесил поклон.

— Ты проигрываешь.

— Нет, — сказал Леопольд. — Он выигрывает. Он сказал Алонцо, что у тебя есть способности. И Алексе тоже… — принц, словно извиняясь, пожал плечами. Наверное, за упоминание любовницы Атило в присутствии его невесты.

Хрустальная ночь. Так часто бывает перед большой битвой или началом осады. Когда всем известно — Война, Глад и Мор уже оседлали коней и жизнь более не течет по привычным законам. Наверно, так будет и перед концом мира.

Когда прежний мир Тико сгорел вместе с Бьорнвином, это оказалось неожиданностью для мальчика. Но сейчас он изменился. Сейчас ветер нес вкус еще не пролитой крови. Крови и желаний. Если принц Леопольд на Кипре, значит, и госпожа Джульетта где-то здесь. Мысль о ней заставляла Тико дрожать.

Он думал, что никогда больше ее не увидит. И желание встретиться с ней мало-помалу превращалось в тупую боль, покрывалось тонкой корочкой льда. Пока лед не разбила надежда.

За Тико неожиданно послал король Янус.

Янус, называемый также Иоанном, стоял в спешно убранной палате, комнате на башне, которую приспособили для парадных церемоний. Роль трона играл деревянный стул с наброшенным сверху покрывалом. Рядом с худым и гладко выбритым королем стоял приор Белых крестоносцев. Приор Игнасио, одетый в белую мантию, был выше и еще худее. Оба мужчины хранили отблеск прежней привлекательности.

Король Янус вернул Десдайо ее драгоценности и подтвердил освобождение Тико. Он произнес несколько слов, дав высокую оценку мужеству юноши, приказал ему опуститься на колени и достал меч, намереваясь посвятить его в рыцари.

— Ваше Величество! — запротестовал Атило.

— Он спасет Кипр, — объяснил приор Игнасио.

— Мой господин, вы это видели? — Атило казался обеспокоенным.

— Мы питаем отвращение к предсказаниям будущего, равно как и к любым другим видам магии, — твердо ответил приор. Все понимали, что приор не ответил на вопрос, а заявил о своей позиции. Разумеется, никто ему не поверил. О могуществе крестоносцев ходило слишком много слухов.

— Я сказал им, — произнес Леопольд.

— Тогда здесь кроется ловушка, — голос Атило окреп. — Мой раб предал меня ради этого человека. Принц убил десяток моих… слуг, — неловко закончил он. Если сказать «последователей», могут возникнуть неприятные вопросы.

— А вы убили десяток его, — ответил король Янус.

— Да, — заметил приор. — Мы знаем. Принц Леопольд здесь по приглашению короля. И под защитой крестоносцев.

Предупреждение. Атило все понял и поморщился. В первую очередь предупреждение относилось к нему.

— Этот юноша, — сказал король Янус, — уже оказал мне услугу.

Принц Леопольд встретил взгляд Тико, улыбнулся и указал глазами на галерею второго яруса. Там из-за резной ширмы осторожно выглядывали женщины.

— Как твое настоящее имя? — спросил Янус.

— Ваше Величество, я не знаю.

— Ты венецианский подкидыш? — вопрос явно удивил придворных. Король всегда мало заботился о благородстве происхождения. Однако же…

— Я родился вдалеке от Венеции. Мое истинное имя вырезано на камне, который скрыт в самом глубоком озере Бьорнвина.

— Бьорнвина? — переспросил Янус.

— Моя родина.

— Вы слышали о нем?

— Никогда, Ваше Величество, — покачал головой приор.

— И где же он? — поинтересовался король. — Как ты добрался до Серениссимы? На корабле? Пересек земли с севера? Или с караваном через тюркские пустыни?

— Сквозь огонь.

Приор побледнел и бросил взгляд на Януса. Тот задумчиво оглядел зал. Несколько рыцарей, германский принц, Атило иль Маурос. Женщины на галерее и Десдайо внизу. И, наконец, бывший раб на коленях. О чем бы он ни поведал, рассказ удастся сохранить в тайне.

Король Янус стиснул рукоять меча.

— Сквозь огонь?

Тико кивнул.

— Бьорнвин горел. Я был там, потом — нет. Я падал сквозь огонь, и больше не помню ничего…

— Совсем ничего?

— Память пробуждается, но она ограничена. Меня замуровали на корабле мамлюков. В кандалах и во тьме. Потом капитан Родриго освободил меня, а его люди сожгли корабль.

— Он говорит правду? — требовательно спросил Янус.

Атило приоткрыл рот, но не произнес ни слова.

— Отвечайте!

— Ваше Величество, мне ничего об этом не известно.

— А почему капитан никому не рассказал? Ему следовало…

— Он не мог, — солгал Тико. — Я заколдовал его.

Один из крестоносцев перекрестился.

«Теперь Родриго у меня в долгу», — подумал Тико. Хотя вряд ли ему удастся собрать долги. Судя по лицу короля, он постепенно осознавал: справедливость на стороне мамлюков.

— Плохо, — заметил Янус.

— Тот самый корабль? — уточнил приор.

Похоже, султан имел полное право обвинить Венецию в поджоге своего судна, но новость ничего не меняла. Даже если признать, что ему нанесена обида, он не повернет свой флот.

— Ты был принцем в Бьорнвине?

— Я был рабом.

Король Янус рассмеялся.

— Тебе следовало заявить о принадлежности к королевской семье. По крайней мере, к дворянам. Так обычно делают.

— Я был рабом, — повторил Тико. — А моя мать — изгнанницей.

— А кто же ее народ?

— Падшие.

— Ваше Величество, — принц Леопольд шагнул вперед. Он говорил так тихо, что его слышали только король и приор. И еще Тико, хотя принц вряд ли рассчитывал на это. — О таких делах не следует говорить при людях. Я ручаюсь за его происхождение. Я обязан ему жизнью.

— А я обязан жизнью вам, — ответил Янус. — Если бы вы не похитили Джульетту, мы бы поженились. И если ее рассказ — правда, сейчас я был бы уже отравлен.

— Я в это верю, — сказал Леопольд.

— Да, — произнес Янус. — Я тоже.

Король посвятил Тико в рыцари, помог подняться и приказал камергеру подобрать для юноши новый дублет, более подходящий его новому положению. Янус уже собирался удалиться, когда Леопольд обратился к нему с просьбой.

— Ты знал? — спросил Атило.

Час до рассвета. Для остальных слишком темно. Для Тико — уже давно светло. Он следил, как горизонт меняет свой цвет. Вершины гор в оттенках черного. Контуры мельниц на равнине. Страна приземистых каменных башен с широкими крыльями. На бесплодных склонах кустарника не меньше, чем земли. Ему бы тут понравилось.

Атило с очевидной неохотой подошел к своему бывшему ученику.

Плечи напряжены, голос сдавленный, вопрос такой же колючий, как щетина мавра. Атило знал: сейчас за ними следит весь двор.

— Знал, — ответил Тико.

— Ты видел ее в особняке Фридланд?

— В его постели, кормила ребенка. — Он лгал. Джульетта была в своей комнате, пока ее не привлек шум боя. Но старику незачем об этом знать.

— Почему ты не сказал мне?

— Чтобы ты перерезал мне глотку? Принцесса Миллиони в одной постели с ублюдком, врагом ее семьи? Ты послал меня убить принца. И едва не убил за неудачу. Но вернуться и рассказать такое? Я мог просто выйти голым на солнце…

— Думаешь, мне не приходила в голову такая идея?

— Но не я ее тебе подсказал. Я не собирался помогать тебе, сообщая о госпоже Джульетте и Леопольде.

— Леопольд?.. Он и вправду твой друг?

Настолько, насколько вообще возможно. Тико не собирался объяснять. И, кроме того, с точки зрения разума Тико и Леопольд — враги. Джульетта любила мужа. Тико любил Джульетту. Одна только мысль о жене Леопольда заставляла сердце Тико сжиматься от тоски. Есть ли лучшая причина ненавидеть мужчину?

— И к чему мы пришли? — спросил Атило.

— Нет никакого «мы». Я мог бы убить тебя, но Янус будет недоволен. Вместо меня с этой задачей справятся мамлюки. Так что ты умрешь героем…

Тико повернулся и пошел, прокладывая путь между рыцарями-крестоносцами и кипрскими придворными. Он остановился у алькова, где стояли новобрачные.

— Присмотри за Леопольдом, — сказала Джульетта.

— Госпожа моя.

— Да-да. Если сможешь, защити его.

— Два довода против, — улыбнулся Тико. — Во-первых, Леопольд не кажется человеком, за которым нужно приглядывать. А во-вторых, — он указал на рассвет, — битва закончится раньше, чем я смогу к ней присоединиться.

— Твоим глазам не стало лучше?

— Только хуже, — ответил Тико.

— Ты меняешься, — заметил Леопольд. — А сейчас, если вы нас простите…

Джульетта поморщилась, но дала отвести себя к дверям. Придворные расступались и кланялись. Когда она исчезала под аркой, Леопольд похлопал ее по заднице и рассмеялся, услышав негодующий возглас.

— Он лучший из всей своей семьи.

Тико обернулся и обнаружил рядом короля Януса.

— Ваше Величество, откуда же мне знать.

— Узнай от меня. Ты будешь сражаться вместе с ним?

— Если повезет.

— Если битва продлится до темноты?

— Вы знаете об этом?

— Слишком ранимый, чтобы встретиться с дневным светом, — пожал плечами Янус. — Так было написано на объявлениях Исака. Я бы выбрал другое выражение, — его серые глаза изучали лицо Тико. — К примеру, такова его природа. Как вы познакомились с Леопольдом?

— В бою, Ваше Величество.

— Вы уже сражались вместе с ним?

— Меня послали убить его. Джульетта попросила сохранить ему жизнь. Так я и сделал.

Король Янус оглянулся проверить, мог ли кто-то услышать этот ответ. Придворные отступили подальше. Приор следил за ними, но выражения его лица, полускрытого бородой, не разобрать.

— Пройдись со мной.

На парапете было полно народа. Прохладный воздух уже готовился принять тепло дня. Сержант в потрепанном нагруднике повернулся, готовый сыпать проклятиями, но тут же начал извиняться. Одноглазый старик с кривой, когда-то сломанной ногой.

Янус похлопал его по плечу и двинулся к угловой башне. Огромную катапульту уже выставили на позицию, плетеные канаты крепились к стальным кольцам в полу башни.

— Веревки смягчают рывок?

Король Янус кивнул, оценив догадку Тико.

— Ты побил Леопольда. Знаменитого поединщика. Потом подарил ему жизнь, потому что тебя попросила женщина. И, похоже, был изгнан за это.

Возможно, король говорил с Тико. Возможно, сам с собой. Янус кивнул, потом еще раз. Тико понял: второе предположение верно и он может не отвечать.

— Завтра, — сказал король, — все решится.

— Все, Ваше Величество?

— До следующего раза. Конечно, если дела будут плохи, то следующего раза не будет. Не будет Кипра. Не будет оплота крестоносцев. Наверное, и меня. И Джульетты с Десдайо, если только они не станут рабынями.

— Леопольд возьмет с собой Джульетту. Думаю, Атило сделает то же самое…

— В битву? — ужаснулся Янус.

— А вы бы оставили свою женщину? Если за поражением последует неизбежное насилие над ней? Леопольд не оставит Джульетту. И Атило наверняка не оставит Десдайо.

— Мою жену отравили.

— Ваше Величество?

— Она умерла год назад. Нет, уже два года.

Король смотрел в пустоту. Его безжизненное лицо напоминало гипсовую греческую маску. Только слеза свидетельствовала, что лицо принадлежит живому человеку.

— Кажется, будто это случилось вчера.

Близился рассвет. Скоро наспех укрепленные стены зальет свет нового дня. Где-то за горизонтом собирался флот мамлюков. Воины на башне держались поодаль, не зная, с чем именно связано горе короля. Немногие из них доживут до следующей недели.

А крестьяне сменят хозяина.

Почему бы и нет? Никто не спрашивал их, какого правителя они желают. Любой правитель обойдется им в ту же цену. Налоги и десятина, забранные дочери, призванные в ополчение сыновья. Сильный и жестокий владыка лучше доброго и слабого.

— Ты действительно сможешь повлиять на завтрашние события?

— У меня есть другой вопрос.

Король Янус резко выдохнул.

— Возможно, приор прав. Мне следовало просто казнить тебя.

— Проще ответить на мой вопрос.

— Так похож на Атило, — заметил король. — Возможно, здесь и кроется проблема. Атило слишком хорошо обучил тебя. Теперь ему незачем жить.

— Он уже пытался убить меня.

— Если бы он захотел убить тебя, ты был бы уже мертв. — Король заметил выражение лица Тико. — Возможно, он тоже. Поэтому он не счел свою жизнь достойной ценой за твою. Каков же твой вопрос?

— Почему вы так обеспокоились, когда я упомянул об огне?

— Ах да. — Король Янус помолчал. — Причина, по которой приор считает, что тебя следует казнить. Боюсь, он может оказаться прав.

Таким способом, поведал ему Янус, Шарлемань,[23] величайший император франков, отправил подкрепление из Рейна в Ронсеваль. Хотя его луп-гару[24] прибыли слишком поздно и не успели спасти графа Роланда. А еще, поведал королю приор, четверо всадников Апокалипсиса тоже прибудут сквозь огненный круг. Да, в таком случае беспокойство приора вполне объяснимо.

— Это происходит мгновенно? — спросил Тико.

— Не уверен, что понял твой вопрос.

— Вы проходите сквозь огонь в одном месте и сразу оказываетесь в другом?

Король почесал в затылке и вздохнул.

— Мы обсуждаем ересь, — сказал он. — Опасную ересь. Но да, полагаю, все происходит очень быстро. А почему ты спрашиваешь?

— Мне интересно, в каких случаях такое путешествие может занять больше времени.

— Насколько больше?

— На сто лет, — ответил Тико, потом, взглянув на короля, пожал плечами. — Просто подумалось.

— Сэр Тико, принц Леопольд говорит, уже пора, — костяшки пальцев постучали по крышке ящика. Потом солдат, извинившись за неучтивость и прокляв себя за трусость, постучал сильнее. — Если вы еще спите, принц Леопольд говорит…

Атило вел флот, но Леопольд представлял короля. Судя по голосу солдата, дела шли плохо. Тико понял, насколько они плохи, когда вылез на палубу. Всюду под темнеющим небом виднелись поврежденные корабли.

«Львиное сердце» Леопольда направлялся к флагману Атило.

Галера мамлюков, пройдя мимо «Львиного сердца», вмяла ему борт. Швы разошлись, и море просачивалось в трюмы. Лучники вместо сражения откачивали воду. Но их усилий не хватало. Галера пойдет ко дну, если только ей не удастся сцепиться с другой.

Мрачное солнце, уходящее за далекий горизонт, отражалось в винно-красной воде. Вокруг, как маленькие светила, полыхали два десятка пожаров. Горели суда мамлюков, горели галеры Венеции и Кипра. Отовсюду доносились крики умирающих рабов.

— Хорошо отдохнул? — напряженным голосом спросил Леопольд.

Шутка резкая, почти оскорбление. Мрачное лицо, вымазанное сажей, в бороде запеклась кровь. Рука испачкана кровью, сочащейся из перевязанной раны на плече. В темных глазах, растопивших сердце Джульетты, было отчаяние.

— Где она? — спросил Тико.

— Ты любишь ее, верно?

— Да, — просто ответил он.

— Она внизу. Наверно, мне следовало бы убить тебя, но… — Леопольд указал на дым и пламя, на корабли, медленно уходящие под воду, — это бессмысленно. Сейчас мне нужен твой честный ответ.

— Да?

— Ты ведь встречался с Джульеттой до той ночи? Ты узнал ее на крыше особняка Фридланд…

Тико кивнул.

— Ребенок твой?

— Мой?

Этого ответа хватило. Вопрос явно оставил тяжелый осадок на душе Леопольда, поскольку он немедля повернулся к горящим и тонущим кораблям.

— Придумай что-нибудь, — сказал он. — И побыстрее. Мы не можем позволить себе такие потери.

Потери были ужасными. Мамлюки пытались захватить или потопить «Сан-Марко», флагман Атило. Великий лев, реющий на его мачте, — бесценная добыча. Он мог превратить нищего в богача, солдата — в офицера, а офицера — в дворянина.

Флаг мамлюков имел не меньшую ценность.

Султаны опасались своих сыновей, генералы — своих подчиненных. Второй адмирал мамлюков безупречно ведал снабжением, но в бою от него мало толку. Третий, прекрасный воин, ненавидел своего непосредственного начальника и с подозрением следил за первым адмиралом. Измене препятствовало родство — он был «племянником» адмирала, то ли троюродным братом, то ли незаконным сыном.

Хотя бастарды опасны.

Они ненавидят как своих отцов, так и законнорожденных братьев.

Уничтожить флагман мамлюков — значит ослабить весь флот.

Известие о его смерти укрепит дух крестоносцев, оставшихся на Кипре. Рыцари, если выживут, получат титулы, капитаны станут рыцарями, сержанты — капитанами, если будут хорошо сражаться. Четыре к одному — в начале сражения. Но сейчас шансы против Атило шесть к одному. Обе стороны потеряли примерно по двадцать кораблей.

И ситуация может только ухудшиться.

— Они снова атакуют, — устало сказал Леопольд. Огромная галера мамлюков — нос как башня, окованный медью таран режет темную воду — разворачивалась к ним, весла поднимались и опускались в такт барабану.

— Там их адмирал, — указал Тико.

С другой стороны выжидала богато украшенная галера.

Адмирал мамлюков хочет сокрушить «Львиное сердце» и «Сан-Марко» — первый корабль уже поврежден и связан со вторым, одной из своих самых больших галер. Однако здесь крылась опасность. Галера мамлюков могла попасть в ловушку. Если расчет врага будет верен, галера разнесет корабль сэра Леопольда в щепки, причем без особого вреда для себя. Но есть еще магический огонь…

По кивку принца коренастый мужчина отвесил мальчишке подзатыльник, и тот бросился к здоровенным мехам. Следом помчался еще один, тоже в кожаном снаряжении. Ученики принялись накачивать воздух в медный цилиндр, снабженный запирающим клапаном. Когда давление поднялось до предела, мастер огня выступил вперед, а принц Леопольд шагнул назад.

— Попробуй спрячь его, — приказал Леопольд.

— Да, сэр.

Над кормой «Львиного сердца» взвилась огненная дуга, ударила в волны и рассыпалась десятками шипящих шариков. Адмирал мамлюков мог разглядеть их корабль, но надвигающаяся галера скрывала от него магический огонь.

— Сэр, огонь готов.

— Ждать… Ждать… Ждать.

Нос вражеского судна надвигался на них, как крепостная башня.

Барабанный бой ускорился, таран резал волны. Тико хорошо видел сквозь сумрак белый бурун.

— Сэр…

— Ждать! — рявкнул Леопольд.

Мастер огня ждал, положив руку на латунное сопло. Перчатки, шлем, куртка из свиной кожи. Под ней — фартук, опаленный и покрытый потеками дегтя, свидетельство промахов и выученных уроков. Бывали старые мастера огня, бывали плохие. Но никто не встречал старого и плохого мастера огня.

— Быстро, вверх и вширь. Давай!

Мастер открыл клапан и повел сопло по широкой дуге. Огненный водопад замер в воздухе и обрушился на врагов. Ничто не могло остановить корабль мамлюков, но в эту минуту, когда обрушился магический огонь, рабы запаниковали, весла упустили ритм. Послышались крики.

— Боже милосердный, — рядом с Тико куталась в плащ госпожа Джульетта. В руке она сжимала кинжал.

— Откуда он у вас?

— От Леопольда, — она взглянула на мужа, неотрывно глядевшего на приближающуюся галеру.

В ее глазах светилась такая гордость, что Тико стало больно.

— Держись! — крикнул Леопольд.

Время замедлилось, секунды еле ползли. Тико повернулся, выхватил у Джульетты кинжал и отшвырнул в сторону. Потом поймал ее и бросился на палубу, смягчая своим телом ее падение.

От удара у Джульетты перехватило дыхание. Она даже не понимала, что лежит на Тико. Что он обнимает ее, вдыхает ее запах.

Таран мамлюков проломил борт, сметая гребцов и разрывая палубу. Теперь главное — не дать врагам отойти.

— Бросай крюки! — приказал Леопольд.

В воздух взлетели два якоря. Один зацепился за нос галеры мамлюков, второй промахнулся. Моряки подхватили веревку, обмотали ее вокруг мачты «Львиного сердца» и крепко привязали.

— Ваше высочество!

Веревки абордажных крюков были усилены цепями, чтобы не дать врагам освободиться. Высоко над ними мамлюки с топорами уже пытались перерубить цепь.

— Разберитесь с ними! — приказал Леопольд.

Кипрский лучник выстрелил и промахнулся.

Тико вырвал у него лук. Мужчина обозленно обернулся, но увидев богатый дублет юноши, промолчал.

— Он вернет его, — пообещала Джульетта.

Тико вытянул стрелу из колчана лучника. Стрела вонзилась мамлюку в глаз, пройдя сквозь прорезь шлема. Тело с плеском рухнуло в воду. Спустя секунду за первым воином последовал второй, за ним — третий.

В ответ посыпались железные прутья, которые мамлюки швыряли с настила на носу. Один прут убил ученика мастера огня, другой ранил лучника. Несколько с хрустом воткнулось в палубу.

— Тико, где Джульетта?

— Со мной. Здесь достаточно безопасно.

Леопольд громко рассмеялся.

— Забери ее туда, где безопасней, — сказал он. — Ты меня понял?

Принц обещал жене, что она останется с ним рядом. Но сейчас он нарушал обещание.

— Сэр Тико, это приказ.

Принц Леопольд оскалился в темноту, пламя пожаров окрасило его белые зубы и бороду в алый цвет. Он оглянулся на палубу, ища Джульетту. Когда их взгляды встретились, принц послал ей воздушный поцелуй.

Леопольд шел на смерть.

И возлагал ответственность за свою жену на того, кто побил его в бою, едва не погубил его женщину и принудил его к бегству… Понимает ли Джульетта суть происходящего?

— И возьми ребенка! — крикнул Леопольд.

— Я заберу его, — сказал Тико Джульетте. — Вы придаете Леопольду мужества.

— Как он мог подумать, что я оставлю?..

— Нет, он обращался ко мне. Он приказал охранять вас и ребенка до конца сражения. — «И после», — мрачно подумал Тико.

Дождь из прутьев закончился, пламя лизало нос галеры мамлюков. Крюк еще держал. Рыцари и воины, затаив дыхание, готовились к рукопашной. Сейчас начнется самое страшное.

— Пойдем, — распорядился Тико и подтолкнул Джульетту.

Он осознал ошибку, когда женщина резко повернулась. Группа лучников уставилась на них.

— Пожалуйста, — попросил он. — Пусть Леопольд знает, вы любите его сильнее всех. И никогда не полюбите так другого.

Госпожа Джульетта поднесла руку к лицу.

Тико, перепрыгивая через две ступеньки, оказался на главной палубе в ту самую минуту, когда Джульетта разомкнула объятия и что-то прошептала Леопольду. Потом пошла к Тико — лицо в слезах, губы скорбно сжаты.

Когда Тико попытался успокоить ее, она рывком высвободилась, страдание сменилось гневом.

— Ты никогда не будешь таким мужчиной, как он.

— Я знаю.

— Леопольд идет умирать.

— Со славой.

— Какая разница?

— Для него разница есть. Он сражается за вас. За вашего ребенка. Чьим бы он ни был.

— Он сказал тебе?

— Он хотел знать, не мой ли это сын.

— Я д-даже не знала тебя раньше… — жестокие слова, лицо застыло в ярости. Но она отвернулась. Они оба помнили ночь в базилике.

— Повернитесь, — сказал Тико. — Помашите ему.

Она помахала.

— Какие приказы, Ваше высочество?

Леопольд взглянул на рыцаря-крестоносца. Сэр Ричард не был дураком. В его бледно-голубых глазах и на обветренном английском лице читался ответ. Он просто хотел получить подтверждение.

— Достойно умереть.

Сэр Ричард усмехнулся, взвесил в руке свой длинный меч, проверил боевой молот на бедре и оценивающе посмотрел на нос вражеской галеры.

— Когда же мы начнем?

— Вам не терпится умереть?

— Если мы все равно идем на смерть, — заметил сэр Ричард, — лучше приняться за дело, пока наша храбрость и сила еще с нами.

Половина его людей уже обделалась или обмочилась. Не от страха, просто человеческое тело не справлялось с такой нагрузкой. Мужчина в полуброне мог сражаться пять минут, потом верх брала усталость. Остаться в живых и отражать удары оказывалось важнее естественных функций организма.

Принц Леопольд, кивнув сэру Ричарду, обернулся к остальным. С кем-то шутил, ободряюще хлопал по плечам. Приобнял одного из учеников за плечи, пообещав, что в нужный момент у того достанет храбрости.

Слезы катились по лицу мальчика, но он гордо выпрямился, когда Леопольд отошел поговорить с мастером огня. Их разговор был краток. Мастер Теобальд всего лишь желал уточнить, верно ли он понял приказы принца.

По приказу мастера его ученики принялись выкатывать выкрашенные в красный цвет бочонки, укладывая их ниже носа вражеского корабля. Ученики работали под градом стрел, летящих с борта галеры. По счастью, порывистый ночной ветер и опаска лучников-мамлюков оказались отличной защитой.

Пока ученики трудились, лучники принца Леопольда пускали стрелы, чтобы не дать мамлюкам перерубить цепь. Судовой плотник, лысый, толстый и злой, но хороший мастер в своем деле, принялся забивать гвоздь в обшивку вражеской галеры. Он работал быстро, не глядя по сторонам. Сэр Ричард из любопытства подошел поближе, но получил короткий ответ:

— Спросите принца.

Сэр Ричард предпочел подождать.

Как только гвоздь оказался хорошо закреплен, плотник подложил длинный рычаг с раздвоенным концом и начал выдирать гвоздь. На спине мужчины вздулись мышцы, лицо покраснело, на лбу выступил пот.

— Готово, — сказал плотник. Он вставил в отверстие крюк и вкрутил его поглубже при помощи своего странного инструмента. — Мой господин, делать следующий?

Принц отрицательно покачал головой. Плотник закрепил цепь на вбитом крюке и начал закручивать ее вокруг мачты.

— Помогите ему! — приказал Леопольд.

Как только цепь была закреплена, принц кивнул мастеру Теобальду. Мастер открыл клапан, огонь плеснул на лучников мамлюков.

— Продолжай.

Последняя порция жидкого огня обрушилась на врагов.

Люди закричали. Воины с топорами пытались быстрее избавиться от абордажного крюка, еще не зная, что они прикованы к своей погибели. Они умирали, окутанные пламенем, как свечи. Воздух наполнился смрадным запахом паленого мяса.

— Сейчас, — произнес Леопольд.

Мастер Теобальд шагнул вперед. Он разбил один бочонок, и под ноги потекла темная и вязкая смола. Разбил другой, потом еще один, пока вся палуба не стала скользкой и липкой. Кусочки серебристого металла, плавающие тут и там, потихоньку начали дымиться.

— Прочь с дороги…

Когда Леопольд начал проталкиваться к кораблю Атило, сэр Ричард в ужасе уставился на принца, но потом встретился с ним взглядом и устыдился. Конечно, принц останется со своими людьми. Но кто-то должен освободить «Сан-Марко» от «Львиного сердца». Старые враги уставились друг на друга.

— Помогите мне, и побыстрее.

— Нет, — сказал Атило. — Переводите людей на мой корабль.

— Они останутся, — ответил Леопольд. — Только так можно не дать мамлюкам освободиться. Я не собираюсь потерять «Львиное сердце» без всякой пользы… Помогите защитить мою жену. И доверяйте инстинктам сэра Тико.

Принц усмехнулся, глядя на юношу рядом с Атило.

— Нам никогда уже не доведется сразиться заново.

— Будь признателен за это.

Леопольд рассмеялся. Он перепрыгнул на планшир своего корабля и принялся рубить мечом веревки, связывающие две галеры. Спустя секунду к нему присоединился Тико.

Море вокруг Тико усеивали горящие корабли. Флот короля Януса и Венеции, ведомый Атило, прекратил существование. Люди, которым повезло, шли на дно быстро, увлекаемые тяжестью доспехов или захваченные водоворотами тонущих судов. Те, кому повезло меньше, еще держались на плаву, но и их судьба уже предрешена.

Галеры мамлюков кольцом окружали пылающие и кренящиеся корабли.

Оставался только «Сан-Марко», флагман Атило. Мамлюки выжидали, хотя непонятно чего. Целый день прошел в упорной битве. Несмотря на то что христианский флот отдавал каждый свой корабль за один вражеский, а иногда и за несколько, исход был предсказуем.

Джульетта и Тико следили за сражением из-под импровизированного навеса. К счастью для Тико, солнце скрывалось за тучами. В противном случае юноше не помогли бы и очки с закопченными стеклами, и даже мазь, запоздало выданная Атило. (Их Атило получил от доктора Кроу. «На всякий случай, вдруг вы снова встретите того милого юношу». Атило не посмел вызвать гнев алхимика и выбросить его дары, но медлил, прежде чем предложить их Тико.)

Сейчас плотные тучи немного разошлись, сквозь них просвечивали последние лучи заходящего солнца. Тико разглядывал остатки флота Атило, их пылающие остовы — руины репутации старого воина. Хотя у Атило слишком много обличий.

Мужчина, обрученный с Десдайо. Мастер войны, писавший историю выигранными битвами. Глава Ассасини. Если бы Тико знал, кому в действительности отдана верность Атило, он мог бы лучше понять старика.

Городу, который принял его?

Герцогине, с которой он делил постель?

Уставу Ассасини? Такому жесткому, непреклонному, вызывающему неприязнь принца Алонцо. Регент придет в ярость, когда узнает о поражении. Но это на публике. А втайне… Любовник герцогини мертв, ее фракция при дворе унижена. И Тико тоже мертв. Правда, и Джульетта будет для него потеряна.

— Тико, — произнесла Джульетта.

Он обернулся.

— Ты плачешь? — она удивилась. Наклонилась ближе, коснулась пальцами его щеки. На пальцах поблескивала влага. — Всем приходится умирать, — сказала она.

С другой стороны и чуть поодаль стояла Десдайо. Она опустила голову; плечи дрожали от страха, но девушка боролась с собой. Лучше умереть, чем попасть в плен. В лучшем случае плен означает рабство, скорее всего в каком-нибудь гареме мамлюков. В худшем — пытки и медленную смерть.

— Ты обещал Леопольду.

— Да? — Тико уже знал ответ. Зачем он вынуждает Джульетту произнести эти слова вслух? Наверное, тогда груз не ляжет на его совесть. Если предположить, что у человека вроде него, существа вроде него, есть совесть.

— Когда придет время…

— То? — настойчиво спросил он.

— Я должна сказать?

Тико кивнул.

— Убей меня. Обещаешь?

— Обещаю, — ответил он и только сейчас заметил Десдайо. Она стояла рядом с ними, стиснув руки и качая головой.

— Ты не можешь, — с отчаянием произнесла она. — А как же ребенок?

Потом повернулась к Джульетте:

— Ты хочешь, чтобы он убил и ребенка? Так нельзя. Ты попадешь в ад.

— Мы уже там, — произнес Тико.

Джульетта изо всех сил отвесила ему пощечину. Все трое от неожиданности замерли, даже Атило посмотрел на них с носа галеры.

— Думаешь, в аду хуже, чем здесь?

Она открыла рот, желая сказать «да», но промолчала. В глазах читалось горе. Мужчина похитил ее, женился на ней, а потом оставил. И все — из лучших побуждений. Но сейчас она все равно осталась одна.

— Он знает, — сказала Десдайо.

Джульетта непонимающе посмотрела на нее.

— Про ад. Тико был там.

Корабль адмирала мамлюков медленно поворачивался. Неподалеку от «Сан-Марко» есть и другие галеры, но адмирал не собирался никому уступать честь потопить флагман Атило. В конце концов, Атило — мавр-предатель, перебежчик. И если галере адмирала мамлюков потребуется время, чтобы развернуться и подойти ближе, ничего страшного. Время работает на них.

— Ты любишь ее, верно? — спросил Атило.

Уже второй раз за последние сутки Тико слышал этот вопрос. Он посмотрел туда, где стояла госпожа Джульетта, прижимая к груди младенца, и ответил:

— С нашей первой встречи.

— В особняке Фридланд?

— Намного раньше. В базилике.

Атило взглянул на него:

— А Десдайо ты тоже любишь?

— Она мне нравится. Рядом с ней мне… спокойнее. Но сейчас всему приходит конец.

— Я не смогу этого сделать.

Атило говорил с такой болью, что у Тико екнуло в груди.

— Я тоже, — ответил юноша. — Вы можете ненавидеть меня, но именно я несу ответственность за Джульетту. И она уже просила взять ее жизнь. Десдайо — ваша ответственность. Она ни о чем не просила.

— Десдайо не должна попасть в лапы мамлюков.

— Они могут вернуть ее за выкуп, — ответил Тико. — Если скажет, что она дочь Брибанцо. Он заплатит вдвойне, только бы с ней ничего не случилось.

— А я буду мертв, — безжизненным голосом сказал Атило. — Со временем меня забудут, появятся другие женихи. Один из них понравится Брибанцо. Но сейчас… Я бы все отдал. Я бы сдался сам и сдал корабль, лишь бы гарантировать ее безопасность.

— Мой господин…

— Тико, я знаю, о чем говорю. Неужели ты никогда так не любил?

Вопрос поразил Тико в самое сердце. Ни холодный разум, ни горящие корабли, ни остатки страха перед заходящим солнцем не помогут от него избавиться. Тико чувствовал вкус тоски Атило, неестественного спокойствия Джульетты, отчаяния Десдайо. Бездействие — насмешка над ними.

— Сколько у нас времени?

— Времени?

— Пока мамлюки не доберутся до нас.

Галера мамлюков заканчивала разворот. Сейчас оба борта гребли в одну сторону, массивный киль и течения Средиземного моря им теперь не помеха.

— Не больше нескольких минут.

На носу галеры мамлюков мальчишки готовили жаровни и масло, в которое лучники будут макать стрелы.

— Я собираюсь сказать Джульетте, что люблю ее.

Атило выпрямился.

— Она принцесса Миллиони.

— А я — рыцарь, пускай бедный и недавно посвященный. Если я скажу ей, это придаст мне храбрости.

— Для чего?

— Для других слов, — печально ответил Тико.

Когда литавры мамлюков ударили громче и рабы удвоили усилия, А'риал крепко ухватила Тико за руку. У нее были черные ногти, коленки голые и расцарапанные. На шее висел пожелтевший череп какой-то птицы, с длинным острым клювом и большими глазницами.

— Ты платишь цену по доброй воле? Ты должен заявить это.

— Я все еще жду, пока ты скажешь мне, какова цена, — ответил он и вздрогнул, когда рыжеволосая девочка повернулась к нему. Взгляд острый, как разбитое стекло.

— Ты знаешь мою цену, — прошипела она. — Плати или откажись.

Тико смотрел на нее.

— Заяви, что ты платишь цену, или дай мне вернуться домой. Ты не можешь призвать меня, а потом торговаться, — тихие слова казались намного опаснее криков. Тико, уже не в первый раз, задумался, сколько же ей на самом деле лет.

Будь она человеком.

Но разве он посмеет спросить? И она права. Он знает цену. Хотя цену, наверное, установила Алекса, а А'риал — всего лишь ее инструмент.

— Возьми лучше мою жизнь, — взмолился он.

А'риал пренебрежительно мотнула головой.

— Тогда душу.

Стрега придвинулась практически вплотную к нему:

— А с чего ты решил, что она у тебя есть? Или хотя бы была? Клянись богиней, или Джульетта умрет…

Сейчас полнолуние. Ему следовало помнить.

Огромная луна, бледная, как его кожа, висела у самого горизонта. Солнце, в славе своей, уходило, бросив последний отсвет, и луна на целую ночь занимала место светила. А рыжеволосая девчонка стояла на палубе корабля и требовала клятвы именем обеих своих хозяек.

— Я создам Алексе армию, — произнес Тико. — И приму свою сущность.

А'риал поднялась на нос корабля, вытянулась во весь рост и поднесла сжатые кулаки ко лбу в странном приветствии. Потом резко опустила, по-прежнему сжимая пальцы. Руки откинулись назад, как птичьи крылья.

Вокруг нее завыл ветер.

С чистого неба ударила молния.

Буря началась внезапно. Тучи заклубились у темного горизонта и с невероятной скоростью, как небесная конница, помчались к армаде мамлюков. Лучники удивленно смахивали с лиц капли дождя. Флаг с полумесяцем на адмиральской галере хлопнул на ветру, как пушечный выстрел.

Паруса «Сан-Марко» наполнились ветром, галера вздрогнула и начала крениться.

— Спускай паруса! — крикнул Тико.

Атило уставился на него.

— Мой господин, спускайте паруса. Если нужно — рубите мачты. Нужно спустить паруса и убрать Джульетту и Десдайо с палубы… Пожалуйста. — Возможно, помогло последнее слово. Атило выкрикнул приказ спускать паруса и поспешно потащил женщин к люку. Едва они скрылись внизу, как мавр вернулся на свой пост.

— Что ты делаешь?

По небу прокатился гром, молния пронзила морскую гладь. Грот-мачта одной из галер мамлюков вспыхнула и обрушилась за борт, таща за собой всю оснастку.

— Мой господин, идите вниз.

— Тико…

— Я должен это сделать.

— Что ты делаешь?

— Я плачу цену. Спасаю тех, кого люблю.

Ветер сдувал слезы с лица Тико. Он чувствовал пустоту в груди, будто кто-то достал его сердце, а взамен вставил ледышку.

— Уходите, — приказал он.

Атило казался потрясенным.

— Или оставайтесь, — зарычал Тико. — И умрите. Как пожелаете.

— Пожелаю?..

— Думаете, мы сможем разобрать, где друг, а где враг? — он указал на А'риал. Яростные порывы ветра отклоняли направленные в нее стрелы. Девочка откинула руки назад и запрокинула лицо к небу.

Она беззвучно шевелила губами, читая заклинания. Пальцы плясали в странном танце, когда она тащила по небу тучи и раскалывала корабли пополам ударами молний. Вскинула подбородок, и волна размером с утес обрушилась на три корабля, раздавила их и отхлынула. Флот мамлюков таял, исчезал под ударами молний и волн. Никто еще не видывал подобной бури. И в самом ее эпицентре стояла мокрая маленькая стрега, окутанная рыжими волосами, и смеялась.

Когда Тико обернулся, Атило исчез.

Тико захотелось оказаться там, на галере мамлюков, встретиться с врагами лицом к лицу, вырывать их сердца. Он захотел и получил. От неожиданности Тико оглянулся, за спиной бурлили волны. Он едва удержался на узком поручне.

Неважно, как он сюда попал.

— Сверху! — выкрикнул предупреждение лучник-мамлюк.

Тико поймал стрелу в полете, перехватил и воткнул в горло воину с коротким мечом в руке. Повернул стрелу в ране и, разрывая горло зазубринами наконечника, вытащил. Отбросил умирающего в сторону и метнул стрелу в лучника.

Полет стрелы было невозможно разглядеть.

Лучник оторопело уставился на древко, торчащее в его кольчужной рубахе. Тико убил его мимоходом; позвоночник хрустнул, но все звуки уносили вой ветра, плеск волны и рев крови в голове Тико.

Внутри него рос голод. Голод смотрел его глазами. Заполнял его разум. Зрение Тико обострилось, когда волны скрыли последние лучи солнца. Галера мамлюков, вместе с рабами, воинами, надсмотрщиками и адмиралом, окрашивалась кроваво-красным. Время замерло, море едва колыхалось, а чудовище внутри него дергало прутья клетки, испытывая ее прочность.

— Сделай это, — произнес голос в голове Тико.

А'риал? Или он разговаривает сам с собой?

Можно убить столько людей. Вырывать горло, пить кровь. Корабль утонет в крови. В него стреляли из луков, но большую часть стрел уносил ветер. Некоторые пролетали рядом, и Тико, не задумываясь, отмахивался от них.

— Я сказала, сделай это! — А вот сейчас определенно А'риал, причем рассерженная.

Должен ли он? Сможет ли потом остаться тем, кем был? Он знал ответ. Всякий раз, обнимая луну, он чувствовал, как замерзает еще одна частичка его сердца. Если их окажется достаточно много, лед поселится в его груди навсегда. Он не мог забыть уроков прошлых трансформаций. Он возвращался обратно, но воспоминания оставались. Но как ему спасти Джульетту, не меняясь? Ему придется принять свою судьбу.

Стать последним из Падших. Последним из рода.

Или первым…

Тико запрокинул лицо к луне, дал ей омыть себя лучами. Клыки удлинялись, сухожилия растягивались, мышцы рвались. Горло наполнилось кровью. Он ощупал лицо и понял, что ушные раковины исчезли, нос стал звериным, плоским, с широкими ноздрями. Кригсхунды отвратительны, но сейчас он выглядел еще хуже.

Сердце Тико остановилось, и он замер в ужасе. Оно больше не билось, легкие не вбирали воздух, дыхание исчезло. Только страх удержал Тико на ногах. Сейчас он был одновременно живым и мертвым.

— Боже милосердный…

Изменения оказались намного болезненнее, чем он мог представить. Безумный вопль смыл последние остатки человеческого. Чудовище… Вот кем он в конце концов стал. И неважно, сколько раз он сможет вернуться. Рано или поздно он превратится в уродливое чудовище. Мир, в котором он рожден, давным-давно мертв. Это место занял новый мир, и как в нем жить?

Он пощадил рабов. Такой была его цена за распахнутую клетку и отпущенного на свободу зверя. Он доказывал себе, что еще сохранил в себе человека. А потом Тико остановился и, пока А'риал утихомиривала бурю, вновь стал собой.

На исходе ночи, когда самые темные часы уже остались позади и солнце готовилось изгнать призрак луны, Тико выполз из своего укрытия. Джульетта распорядилась наполнить несколько ведер, чтобы он мог умыться.

Слова Османа тяжким грузом лежали на сердце Тико.

Юноша ополоснулся в последний раз, прополоскал рот и выплеснул на палубу остатки воды. Порванный дублет, развешанный на веревке, качался на теплом предрассветном ветерке. Он уже почти высох, можно надевать.

Атило спал в капитанской каюте.

Вторую заняли Джульетта и Десдайо. Капитан «Сан-Марко», лишенный своей постели, стоял у руля. Он заметил Тико и отвернулся. Ничего удивительного. Никто не хотел встречаться с Тико взглядом.

А'риал исчезла. И о ней как-то сразу забыли.

Буря пришла из ниоткуда. Чудо, дарованное Господом, доказывало: он прислушивается к словам Сан-Марко, небесного покровителя Венеции. Единственная странность — сражение Тико с кораблем Османа.

Могучий прыжок, говорили моряки. Храбрость героя, удача безумца. Немногие что-то видели. Но даже они держали свои мысли при себе. Недавно посвященный рыцарь совершил невероятный прыжок, и удача оказалась на его стороне. Все знали, почему принцу Осману позволили уплыть. Он должен принести весть о поражении султану, своему отцу, сказал Атило.

— С тобой все в порядке?

Тико обернулся. Позади стояла Джульетта. На ней, вместо положенной вдовьей одежды, была тонкая кружевная сорочка, льнущая к телу, запахнутая и завязанная лентами.

— Я услышала, как ты бродишь по палубе.

— Почему ты решила, что это я?

Госпожа Джульетта зарделась.

Она не знает, насколько хорошо он видит в темноте, сообразил Тико. Тайна для всех, кроме доктора Кроу и, возможно, приора Игнасио. Хотя Атило наверняка подозревает.

— Просто догадалась, — бодро ответила она.

— Удачно.

— И там жарко, — добавила она.

— Здесь тоже.

— По крайней мере, здесь есть ветерок, — Джульетта подставила лицо ночному ветру. Теперь сорочка еще плотнее прилегала к телу. Джульетта спохватилась и принялась подтягивать завязки.

— Я сожалею, — Тико смотрел в сторону. — О Леопольде. Хотел бы я получше узнать его.

— Мы поговорим об этом потом. А сейчас… — ее голос дрогнул. — Я не могу думать о… Мне показалось, ты тоже идешь на смерть.

— Я сам так думал.

— Правда? — задумчиво переспросила она.

Нет, неправда. С той секунды, когда Тико появился на борту галеры Османа, он знал: здесь нет другого столь же сильного, быстрого и смертоносного существа. Это чувство опьяняло. А если бы Тико поддался ему?

— Да, — солгал он. — Правда.

Госпожа Джульетта положила голову ему на плечо.

Рука Тико коснулась ее волос. Девушка на мгновение прижалась к нему, потом отстранилась.

— Лео спит. И Десдайо. Наверно, Атило тоже спит.

— Наверху ветер сильнее.

Джульетта грустно улыбнулась.