В то время, когда произошла эта история, война забросила меня далече от привычных мест. Два грозных чужеземных войска сошлись тогда на наших землях в лютой схватке, и всем казалось, что не будет ей конца. Тех не сочтешь, кто пал невинной жертвой беспощадной брани. Многим побросать пришлось дела, добро, родных и близких и месяцами, а порой годами искать прибежища в дремучей, отдаленной стороне. Тому причиной — ненасытная потреба в имуществе и людях одного из войск (завоевателя, что шаг за шагом отступал во все концы страны под натиском другого войска — освободителя), а также дух отчизнолюбия или боязнь покрыть позором собственное имя. Одни по мере сил иль по природной склонности объединялись для борьбы, а то и нападения с оружием в руках. Другие, как могли, давали неприятелю, пускай бездейственный, отпор. Иные просто норовили держаться вдалеке от этой смуты.

Вот так и я входил в один из названных разрядов, и жизнь моя на длительное время превратилась в скитания изгоя, даже разбойника, скрывавшегося от непрерывной травли в труднодоступных дебрях. Такой удел достался не только мне. По-всякому бывало: случай то с этими меня сводил, то с теми. В конце концов, со мной остался один-единственный товарищ. Мы забрели в нехоженые горные места, располагавшиеся, впрочем, невдалеке от обжитого мира. Прекрасным золотоосенним днем дороги наши разошлись на время, и мы надумали расстаться до ближайшей ночи. Условились о месте встречи и распрощались в чаще леса (заприметив на нижних склонах внушительный отряд, насильно набиравший пополненье). Но свидеться нам было не дано.

Все утро я бродил по лесу. Ближе к полудню хлынул буйный ливень, заставивший меня искать уж если не жилище, так хоть заброшенную хижину. На опушке я столкнулся с усиленным дозором, из тех, что шарили в горах, отлавливая дезертиров. Солдаты гаркнули мне: «Стой!» Когда же я не подчинился, приветствовали беглеца ружейным залпом. Я бросился назад, надеясь, что в незнакомый лес они не ступят. Вскоре я услышал хруст валежника и понял, что солдаты идут за мною по пятам. Тогда я стал все выше забираться в горы, к вершинам исполинского массива. Напрасно я хотел сбить с толку моих преследователей, петляя из последних сил, да так, чтобы не слишком отдалиться от оговоренного места. Их было много — я один. Они раскрылись веером, я чувствовал, что жизнь моя висит на волоске. Временами я замечал соседние дозоры; непреднамеренно они вставали на моем пути. Так продолжалась эта кровожадная охота до самого захода солнца.

Опасность ненадолго миновала, хоть я уже порядком отошел от заповедной цели. Сгущались сумерки, но сумерки промозглые. Ночь я решился провести там, где я был. Читатель может сам представить, что это была за ночь: насквозь промокший и голодный, я примостился под открытым небом высоко в горах. И все ж забылся кратким сном, который от меня прогнал холодный предрассветный ветер.

Уже и не надеялся я снова встретить моего товарища. Я знал, что эту ночь он тоже поневоле был в бегах. Ничто теперь не принуждало меня вернуться к изначальной точке, тем паче, после случившегося накануне мне следовало бы держаться от нее как можно дальше. Со своего уступа я оглядел окрестности. За горным кряжем, внушительным и незнакомым, раскинулась долина. Возможно, там я отыщу уединенное селение, еще не до конца опустошенное завоевателем. Так рассудив, я зашагал вперед. Но только я успел сойти к подножию утеса, как увидал очередной дозор. Меня не замечая, он двигался прямехонько ко мне. Подобных встреч мне нужно было избегать. Прячась от облавы — одной, второй и третьей, — я скоротал весь день, нисколько не приблизившись к заветной цели. Еще с утра я истощил свои немногие припасы и от усталости валился с ног. Но вопреки всему я положил любой ценой добраться до жилья, покуда не померкло небо. Скрываясь в зарослях кустарника, я начал спуск.

Подо мною расступался большой овраг, покрытый густой растительностью. Почти отвесно рассекая гору едва не от вершины, он через тысячу шагов переходил в широкое плато. При крайней незавидности моих тогдашних обстоятельств, мне не забыть всей первозданной прелести тех мест, как не забыть навеянного ими неясного волненья или таинственного страха. Впрочем, скорее это чувство объяснялось усталостью и нервным напряжением.

Сойдя до половины кручи, я замер в нерешительности. Во что бы то ни стало я хотел добраться до жилья, но сознавал, бесспорно: войти в долину до темноты означало самому отдаться в неприятельские лапы, ибо дозоры частенько располагались биваком вдали от основных стоянок, в доступной горной местности. Если ж, напротив, меня застигнет ночь, то в незнакомых мне горах я не найду ни верного пути, ни подходящего приюта. А в довершение всего непроходимым сделался и сам овраг. Массивные и плоские утесы, став скользкими, нависли друг над другом на многомерной высоте, прикрытые глухим кустарником, произраставшим в их расселинах.

Пока я предавался невеселым размышленьям, мой взгляд упал на некое подобие тропинки или козьей стежки. Чуть ниже она взрезала склон оврага и огибала наизволок его хребты по обе стороны. Спустившись, я и вправду различил пастушью тропку, едва приметную по беспорядочным следам копыт. Решил пройти по ней кто знает, вдруг набреду на хижину, и не спускаясь до низины. Осталось выбрать, по какой тропе идти. Наудачу я зашагал по левой. Осилив склон, взошел на гребень. Здесь меня ждала картина, отраднее которой в тот миг и не придумать. Цель тягостных, отчаянных скитаний лежала у самых ног: на удалении всего лишь нескольких ружейных выстрелов виднелся дом! Из печной трубы вилась взлохмаченная ветром струйка дыма и растворялась в волглой мгле. Нестройный тот дымок сам по себе, возможно, выглядел уныло, но мне он несказанно приглянулся. Воспрянув духом, я устремился к долгожданному пристанищу.

Оно расположилось на плоскогорье, столь крошечном, что боле походило на приступок, зажатый со всех сторон хребтами. К плоскогорью нисходили два-три обширных склона. Дом окружало несколько усадебных построек. Он возвышался основательно, с достоинством, скорей напоминая фамильное поместье или замок, а не ферму. Здесь я наверняка найду приют и пищу, если, конечно, удостоюсь этих благ.

И впрямь, пока я поглощал тот краткий путь, недавний мой восторг прошел. Теперь мной овладели сильные сомнения. В ту пору многие протягивали руку помощи бездомным странникам, в каждом из которых им виделся гонимый патриот. Однако такого рода помощь была сопряжена с немалым риском, а иногда грозила и прямой расправой. Судите сами: мог ли незнакомец, чей внешний вид не вызывал особого доверия (я был вооружен и перепачкан грязью, а одичалое лицо густой покрылось бородой), питать надежду на гостеприимство в глухих горах и под покровом ночи? Мало ли, помимо истинных сынов отечества, найдется здесь предателей, лазутчиков, злодеев? Вполне возможно, что в доме жили лишь старики да женщины, которым уберечься удалось пусть не от всех — хотя б от слишком явных притеснений со стороны завоевателя. На страх и риск они не покидали свой очаг. Коль так, то немощные эти обитатели при появлении моем скорее понадежнее запрут засов. А что я в одиночку против накрепко закрытой двери?

Я выбрался из зарослей в решимости смягчить и тронуть их сердца, кем бы они ни оказались. Не мешкая, я пересек заброшенную пашню и яблоневый сад. Думал, кого-нибудь замечу и окликну, но у построек не видно было ни людей, ни живности домашней. Собаки в тех краях слывут презлющими, но почему-то ни одна не выскочила мне навстречу. Сумерки почти сменились темнотой, и все предметы различались смутно. Хозяева, наверное, успели запереться на ночь, замкнув и всех домашних тварей. Однако, проходя вдоль приусадебных строений — конюшни, риги или сеновала, — я не услыхал ни звука. И все же дом был, несомненно, обитаем. Тому свидетельство — дымок, который я приметил за четверть часа до того.

Я подошел к подножью бледного фасада, встававшего из темноты. Там к дому примыкала широкая терраса. Двойным уступом к ней поднималась лестница, а в глубине чернел парадный вход. Украшеньем балюстрады служили небольшие пирамиды, увенчанные каменными ядрами: тому лет триста такие ставили едва ли не во всех помещичьих домах тех мест. На полу террасы сквозь щели в плитах я разглядел пучки крапивы или другого сорного растения. Сбоку от двери стена неловко обронила порядочный осколок штукатурки. На первый взгляд то был старинный дом, пришедший в запустенье.

Хотя бы тонкий луч пробился мне навстречу! Я напряженно вслушался: ни звука, ни шороха единого не донеслось до слуха. Внезапно смолк и отдаленный горный перегуд. Бурленье дольнего потока звенело у меня в ушах весь день. Теперь вода, должно быть, спала. Дождь, сеявший с утра, как будто подустав, утих. Природа переживала одно из тех трепещущих мгновений междудействия, когда все, что ни есть в ней, точно замирает в чарующем и грозном равновесии.

Гнетущее затишье начинало будоражить мои и без того истерзанные нервы. Неподалеку от парадной двери решеткой было забрано окно. Оно зияло непроглядной тьмой. Я подал голос, он глухо погрузился в пустоту, так и оставшись без ответа. Позвав еще, я не колеблясь взялся за тяжелое кольцо парадной двери и с силой опустил его. Из дома мне отозвался гулкий мрачный звук: я содрогнулся. Иных последствий моя настойчивость не возымела. Немного выждав, я повторил удары с вящей силой, но большего, чем прежде, не достиг. Впрочем, того и следовало ожидать. В те времена миролюбивый путник не объявил бы о себе таким привычным способом. Когда из дома не откликнулись на все мои призывы, рассчитывать, что мне откроют после стука в дверь, и вовсе не было резона. Признаюсь, в тот момент я ощутил необъяснимый, безрассудный страх. К нему, хоть было мне и не до шуток, примешивалась доля любопытства. Итак, мне предстояло не только раздобыть желанный кров, но и покончить с этим наважденьем.

Для начала я обошел вкруг дома, чуть поодаль. Неясные препятствия не позволяли подойти к нему вплотную. Я не увидел ничего, что пролило бы свет на тайну этого жилища. Тогда я задался вопросом: а есть ли в самом деле тут загадка? Единственное, на чем покоилась моя уверенность, что в доме кто-то есть, был виденный недавно дым. Но разве не могли хозяева поспешно скрыться, оставив незатушенным огонь? И в этот миг из дома донесся слабый шум, а может, это только мне послышалось. Словом, я совершенно утвердился в моем первоначальном подозрении.

Еще старательнее оглядел я дом, на сей раз подобравшись к самым стенам, что оказалось не так-то просто. Пришлось перелезать через широкий желоб или кормушку для скота и груду беспорядочных обломков; через кирпичные скамьи, стянувшие кольцом широкие стволы деревьев, и прочие подобные преграды. Почти на уровне земли я обнаружил низкие оконца или бойницы. Сквозь толстые решетки они по-прежнему распространяли безмолвие и темноту. Попутно я толкнулся в две низенькие двери. Излишне говорить, что и они спокойно устояли под моим напором. За домом, противовесом первой, обосновалась еще одна терраса, столь же просторная, только попроще и погрубей. Отсюда в дом вела двустворчатая дверь, возле которой было перехваченное прутьями окно. Я подошел к нему и заглянул. По правде говоря, представшая моим глазам картина ничем особенным не отличалась. Но нет, особенным, пожалуй, было ее очарованье. Хотя и это чувство могло сложиться под влиянием моей усталости, иль окружающей природы, иль по другим причинам, мне не известным. Загадочное то очарованье — обманчивое, надо полагать, — меня, однако, поразило.

В узенькую щель, подаренную мне неплотно притворенной ставней, я увидал роскошную и залитую ярким светом залу. Она возникла как по волшебству средь диких гор. Хотя «роскошная» звучит слегка преувеличенно. Это была одна из тех парадных комнат, какие часто встретишь в дворянских гнездах где-нибудь в глуши. Немного потемневшая, разрозненная мебель; рукою мастера расписанные потолок и стены (местами росписи полуистерлись); тут и там тяжелые резные стулья с изображением фамильного герба, камчатные приземистые кресла, парчовые портьеры. От залы, как и от наружного знакомства с домом, повеяло все тем же неухоженным великолепьем. При всем своем убранстве она мне показалась на удивление пустой.

Осмотр, хоть и беглый, позволил сделать немало любопытных заключений. Я видел ясно: в зале ни души. И все же здесь хранились отчетливые знаки недавнего присутствия людей, как будто обитатели (или, по меньшей мере, обитатель) на время отлучились. В большом камине, также увенчанном гербом, бесшумно полыхал огонь — живой источник света. Чуть в стороне, на круглом основательном столе, накрытом незатейливо на одного, дымилось блюдо. Стул сдвинулся наискосок, верно, его покинули совсем недавно. Вблизи камина столик с креслом, на столике — раскрытый фолиант.

К тому же в зале пребывало два существа, пускай не человеческого роду, — два преогромных и на вид свирепых волкодава. Разгоряченные сверх меры, они неслышно рыскали вокруг. Порой собаки замирали, принюхивались, прыгали на стулья и чесались. Должно быть, волкодавы учуяли чужого, но почему они не лаяли, особенно когда я сотрясал весь дом, стуча дверным кольцом, — вот это было для меня загадкой. Или они давно уж свыклись с тем, что разные непрошеные гости частенько ломятся в их дом, но дверь никто не открывает, или — что вероятнее всего — им чья-то воля лаять запретила. Они нет-нет, да и вытягивали морды, точно пытаясь заскулить, но сдерживались, не издав ни звука. Раз или два они оборотились, пугливо и недоверчиво.

Как ни воспринимай происходящее, а положение мое от этого ничуть не улучшалось. Меж тем стемнело вовсе. Поднялся сильный, влажный ветер, доделывая надо мною то, что было начато в те дни сырой погодой. Я слышал, как яростно, почти враждебно скрипят, клонясь к земле, могучие деревья, и гул тот лишь усугублял мою подавленность. Добавлю, что от голода меня всего скрутило, я думал лишь о том, чтоб поскорей найти радушное пристанище и дух перевести. Однако неподступное, вернее даже, заколдованное место к тому не очень-то располагало. Его таинственные обитатели гостей не жаловали вовсе, поскольку не услыхать мои призывы было невозможно. Я не хотел прибегнуть к силе, да и не мог. Дальнейшие попытки представлялись как изначально бесполезные. Похоже, не оставалось ничего другого, как убираться прочь. Напоследок я решительно забарабанил сквозь решетку в оконное стекло.

На этот раз собаки не сдержались и взорвались заливистым, неукротимым лаем, рыча и завывая, как полагается озлобленным зверям. Собаки ловко прыгали на стекла, пытаясь, вероятно, их выдавить. Я на короткие мгновенья смотрел в глаза одной из них или обеим сразу. Когда они соскакивали вниз, от их недолгих взглядов возникало и странное, и неожиданное чувство. В них смешивались бешеная ярость и полная растерянность, едва ли не отчаянье.

Я выжидал. Жизнь моя была в опасности. Ведь ежели хозяин дома задумал от меня избавиться, довольно было выпустить собак, и уж тогда мне не спастись. Я не терял надежды, что после этакого гвалта хоть кто-нибудь покажется. Но тщетно — никого… Подумал было, что в доме только волкодавы. Тогда откуда взяться дымящемуся блюду, не говоря уже об остальном?

Отпрянув от окна, я выстрелил и вновь вернулся к наблюдательному пункту. Собаки заметались пуще прежнего, но и на этот раз никто не вышел. Отчаявшись, я не на шутку разозлился. Сперва я прибегать к насилию не собирался, теперь отважился на крайний шаг — любым путем проникнуть в дом, пусть вопреки желанию его хозяев. Конечно, если, кроме волкодавов, таковые вообще имелись и выступали не в облике злых духов, а в человеческом обличье. Я начинал терять рассудок и был готов поверить во что угодно.

Допустим, мне удастся выломать какую-нибудь дверь (об окнах и мечтать не приходилось; по крайней мере, те, что мне попались, надежно были забраны решеткой), но как смирить остервенелых псов? Набравшись смелости, я порешил, что уложу обоих. Стрелять по ним через стекло — заведомо дать промах, чреватый для меня рискованным исходом. Ведь самый выстрел вмиг разгородит им путь; к тому же в моем охотничьем ружье всего лишь два заряда. В придачу такой наскок явился бы открытым проявлением враждебности по отношению к загадочным жильцам, которые, в конечном счете, оставались хозяевами положения и преспокойно могли сразить меня, к примеру, из окна или другого места в ответ на все мои вооруженные потуги. Надежней было выманить собак из дома и действиям моим придать хоть видимость самозащиты. Конечно, эти рассуждения особо связными не назовешь, но что поделать, ничего другого в тот момент я не сумел измыслить.

Тем часом сгустилась непроницаемая темнота, надломленная, но не рассеянная мерклым светом, сочившимся из залы. Я поискал опору для исполнения моей задумки, а если проще — дерево, забраться на которое я мог бы без труда. Возле террасы я обнаружил нечто подходящее. Мой план был прост: разбить оконное стекло, занять исходную позицию, то есть залезть на дерево, и уж оттуда, не подвергаясь риску, стрелять по волкодавам против света, сначала в одного, потом в другого. Я рассчитал, что при таких размерах они едва ль протиснутся в решетчатый проем и, вероятно, будут вылезать по одному. Пока что я запомнил направление, в каком мне двигаться, и точное число шагов до дерева. Затем я дважды со всего размаху ударил по стеклу прикладом. В зале разразилось светопреставленье: захлебывающийся, как от боли, лай собак покрыл громоподобный звон разбитого стекла. А я уже сидел в своей засаде с ружьем наизготовку и поджидал противника.

Однако ожиданье оказалось долгим. Оправившись от первой буйной вспышки, собаки высунули морды и тут же подались назад, оставшись у окна и водрузив на подоконник лапы. Не прекращая адский рык, они робели выставляться. Минутой раньше мне казалось: дай им волю, и тут же разорвут меня на части. И вот, когда свободен путь, собаки не воспользовались им. Не потому что трусили, а и на сей раз повинуясь чьему-то тайному приказу. Наружу нам нельзя, как бы давали они понять, но только сунься внутрь! Конечно, и в такой позиции я подстрелил бы их наверняка и все же пребывал в бездействии и замешательстве. Атаки не последовало, и мне недоставало, я бы сказал, серьезного предлога.

Прошло немного времени. Я продолжал сидеть верхом на первой из развилин дерева. Положение мое ухудшилось. Но именно поэтому я не слагал оружия. Меня переполняла неописуемая ярость. В конце концов, если они не выйдут, я слезу — будь что будет.

Так я и сделал. Собаки взлаяли еще сильней, но из укрытия не вышли.

Избавлю моего чтеца от бесконечных размышлений и прожектов — один немыслимей другого. В итоге я решил покончить с псами в их же логове и снова подступил к окну. Однако, пристрелив обеих тварей, я не проникну в дом, поскольку единственный пока доступный путь был прегражден решеткой. Прежде необходимо отыскать другой, войти с оружьем наготове и уложить собак, коль не удастся устранить их как-нибудь иначе. На самом деле мне хотелось сохранить им жизнь. Внезапно я испытал к ним жалость и, напротив, еще сильней озлился на невидимок населявших дом. Отчаянье, что уловил я в глубине звериных взглядов, почудилось моим смятенным чувствам и в их неугомонных кликах, как будто бы передо мной предстали страждущие души, которых заточило в этом доме немилосердное заклятие.

С какого же конца пробраться в дом? Парадный вход не дрогнул под моим напором; не поддалась и дверь второй террасы, и две другие, что пониже. Взглянув наверх, я различил свинцовый блеск оконных стекол второго этажа. Значит, они закрыты, да и располагались слишком высоко. Когда идти мне напролом, вернее было штурмовать дверь заднего крыльца: при этом я не упущу из виду четвероногих стражей крепости. Сыскать бы только подходящий инструмент — лом иль железный прут, — тогда недолго одолеть преграду. Но где? Я вспомнил о сарае и амбаре, мимо которых проходил недавно: быть может, там я раздобуду то, что нужно? Размытое белесое пятно указывало на местонахождение одной из служб. Передвигаясь вдоль стены, я обнаружил дверь, которая довольно быстро сдалась под яростным нажимом и отворилась. В лицо пахнуло духом сеновала. Я вынул спички. Вымокшая сера отказывалась загораться. Шаря в кромешной тьме и беспрерывно спотыкаясь о непонятные предметы, в одном углу я вдруг нащупал черенки и жерди. Вслепую выбрал вилы и возвратился по проторенной дороге. Унявшиеся было псы вновь подняли невыносимый шум.

Но и теперь я не был до конца уверен, что совладаю с неприступной дверью. Хотя бы постараюсь выломать замок. Напоследок я заглянул в окно и убедился, что обитателей нет, как и не было. Что ж, воля ваша — быть вражде. Я вставил зубья вил меж створок и с силой повернул рычаг. Замок упорствовал. Я начал опасаться, что черенок сломается в моих руках. Наконец, с сухим щелчком, замок мне уступил.

Я остерегся сразу открывать входную дверь и ждал воинственного нападенья волкодавов. Оно последовало скоро. Собаки ринулись на дверь с обратной стороны, пытаясь лапами раздвинуть небольшой проем. Все это я лишь слышал, но не видел: входная дверь вела не прямо в залу, а в сумрачные сени. Впрочем, сквозь оконную прореху наружу пробивался тусклый свет, а в дверь протиснулась мерцающая полоса, тянувшаяся из соседней залы; она обозначала путь, проделанный собаками.

Настал момент решаться. Не отрывая палец от курка, я опустил ружье и резко толкнул ногою дверь. На миг собак отбросило назад. Это позволило занять позицию на некотором удалении от них. Секунда — и первый волкодав явился на пороге во всей стати, но дальше так и не пошел. Я расхрабрился и шагнул вперед. Вторая псина присоединилась к первой; не сходя с порога, обе оглушали непрошеного гостя диким лаем. Свирепо лязгая клыками и брызжа в бешенстве слюной, они способны были ужаснуть кого угодно. Я сделал следующий шаг, затем еще и, наконец, достиг порога. Но стоило мне только подобраться к самому их носу, как псы попятились. Я не спеша переступил порог — они продолжили отход, не прекращая судорожно гавкать. Держаться от меня подале их вынуждало нацеленное дуло. Верно, они уж знали, какова его натура. Однако странное их поведение, казалось, имело и другую подоплеку, мне непонятную, как и все прочее.

По мере отступления собак меня все больше обволакивали сумерки, стиравшие их очертания. Не так-то просто будет защищаться, если возникнет надобность. Хотя важнее, чтобы волкодавы видели мое ружье. Полоска света, к которой я неспешно продвигался, лучилась все еще довольно далеко. Постепенно я привык к потемкам и различал отдельные предметы, хоть рассмотреть их пристальней не мог. Я находился в прямоугольном коридоре или в передней, почти лишенной обстановки. Следовательно, на моем пути существенных препятствий не было. И убедившись в этом, я слегка прибавил шагу, стараясь не терять из виду размытые собачьи силуэты. Псы неохотно подались назад и скрылись за дверным проемом, откуда в сени проникал неровный свет. Я следом — крайне осторожно. Наконец-то будет вознаграждена моя настойчивость, и я вступлю в казавшуюся недоступной залу. Посмотрим, милостивые домовые, покажетесь ли вы теперь!

С ружьем наперевес я пнул ногою дверь, перешагнув второй порог, ведущий прямо в залу. Я очутился на гладком низеньком помосте из досок, устеленных потертыми коврами. Некогда подмостки в этом роде, спускавшиеся в залу двумя пологими ступенями, служили местом для рояля или сходственного инструмента, а заодно для песельников и музыкантов. Не прекращая изрыгать проклятия в мой адрес, собаки пятились на край помоста. Что до меня, то я удерживал меж нами почтительное расстояние, хоть толком и не знал, что делать дальше, тем более теперь, когда отвоевал рубеж. Ведь я не мог всецело доверяться причудам дома, — не говоря уже о псах, — в который проложил себе дорогу таким особенным манером. К тому же, вероятнее всего, мне предстояло потягаться с теми, кто столь упорно преграждал мой путь.

В доме как и прежде царило глубокое, зловещее безмолвье. Даже надсадный лай собак не в силах был его развеять. Краем глаза я заприметил круглый стол, увиденный еще снаружи. Помимо прочего, на нем стояла тарелка супа. Хотя курившийся над ней дымок исчах, тарелка все равно дразнила мой тосковавший аппетит и, как нарочно, дожидалась именно меня. На время в моей душе угасли всяческие подозренья. Нужно подойти к столу и подкрепиться, если сумею сдержать собак. Главное сейчас — набраться сил, а там посмотрим. Медленно я двинулся по направлению к столу. И то ли чтобы внутренне приободриться, а может, оттого, что сдали нервы, я начал криком отвечать на выпады собак, все дальше оттесняя их в глубь залы. Заодно я принялся весьма бессвязно взывать к неведомым хозяевам, как бы желая показать: мое невольное вторжение в их дом имело самые благие цели.

Я подошел к уступу деревянного помоста. От этого маневра обозреваемое мной пространство предстало в новом виде. Стараясь не подставлять собакам спину, я перестал приглядывать за дверью, располагавшейся левее от меня. И вот как раз оттуда до слуха моего донесся шорох, как будто чужеродный шуму нашей перебранки. Оторвавшись от моих противников, я повернулся в сторону двери, но ничего особенного не увидел. Подробнее я осмотреть ее не мог: внезапно осмелев, собаки воспользовались удобным случаем и подступили с гулким рыком. Спохватившись, я обратился к ним лицом. В ту же минуту за моей спиной раздался хриплый властный голос:

— Бросьте оружие!

Я резко обернулся, оставив без внимания собак. На этот раз они напали на меня, хоть с ходу укусить и не смогли. Спустя мгновение их точно пригвоздило к месту движением вошедшего: пред ним они застыли в трепетной покорности.

То был старик лет около семидесяти, с густыми белыми бровями и вьющимися волосами. Виски посеребрила седина. Продолговатое лицо в морщинах отмечено печатью благородства и в то же время дикости. Так мне казалось в тот момент, по крайней мере. Добавлю к этому одну наиглавнейшую деталь. Невозможно было без содрогания смотреть ему в глаза — запавшие и мрачные, сверлившие меня злым, хищным взором из-под нахмуренных бровей. И хоть не след мне было предаваться наблюденьям, меня необычайно поразило сходство, почти неуловимое, между хозяином и псами, которых я поневоле изучил за это время. Разительное сходство глаз: все та же затаенная свирепость и непонятное смятение угадывались в них.

На старике была поношенная куртка старинного покроя из дорогого бархата. Правой рукой он направлял мне в грудь предлинный пистолет, который я не мог особо не отметить. Такими пользовались в конце прошедшего столетия; из-за прихотливой формы, а заодно весьма сомнительной надежности их наградили прозвищем «костлявый окорок». Однако это не мешало им оставаться шестизарядными орудиями смерти. Старик стоял всего лишь в шаге. Дуло моего ружья смотрело вниз. Собаки готовы были по первому сигналу разорвать меня на части. Я понимал, что нахожусь всецело во власти старика.

Я не поддался грозному приказу. Старик не повторил его, но молча продолжал буравить незнакомца взглядом. Как видно, он пытался раскусить, кто я таков и с чем сюда явился. Проба, должно быть, вышла для меня благоприятной, поскольку выражение его лица пусть не смягчилось, но и не ожесточилось. Не шелохнувшись, я пристально смотрел ему в глаза. Еще порыкивали псы, но приглушенно. Довольно было одного косого взгляда — и они затихли.

— Кто вы и что вам надобно? — промолвил он немного погодя.

Я был взбешен из-за того, что оказался взят врасплох. Положение мое все еще было неопределенным. При виде человека я одушевился: ведь я чуть было не поверил, что дом и вправду населен какой-то нечистью. И вот передо мною самый настоящий человек, хоть и весьма своеобычный, однако с ним я все-таки надеялся поладить. Стараясь быть как можно хладнокровней, я дал все требуемые разъясненья. В нескольких словах я рассказал, каким недобрым ветром я занесен в его урочище, и попросил приюта. Не преминул я повиниться и в своем вторжении, стремясь умилосердить старика, но не ронять при этом своего достоинства и не казаться жалким нищебродом.

Ружье я перекинул через плечо. Старик, пока я говорил, склонил пистоль, но убирать его не торопился. Он выслушал меня сосредоточенно, однако настороженность его нисколько не рассеялась. Затем хозяин призадумался, как бы советуясь с самим собой, но глаз с меня он не спускал. Наконец довольно нерешительно (если подобное определение уместно по отношению к лицу столь мужественному) он указал мне дулом на разбитое окно. Тем самым хозяин недвусмысленно давал понять, что доверяться человеку, который проник в его жилище таким манером, он не может. Я снова начал объяснять причины, толкнувшие меня на этот шаг. Они сводились к одному — необъяснимому упорству, с которым он не отвечал на все призывы. Мои слова, звучавшие почти укором, старик не удостоил никаким ответом. Он смерил гостя быстрым взглядом, и я почувствовал, как на меня нахлынула былая усталь, а на душе вдруг сделалось покойнее. В изнеможении я оперся о спинку стула.

— Что ж, — проронил он после краткого раздумья, — вы, сударь мой, устали и голодны. — Вместо «голодны» послышалось почти что «холодны». У старика был ярко выраженный, но вовсе не противный местный выговор. Местным или аристократичным было и присловье «сударь мой». — Добро пожаловать, теперь уж все одно, — прибавил он.

Что именно он разумеет, я не понял. Впрочем, то было приглашение — я поспешил его принять. Следуя за стариком, я подошел к заветному столу и тяжело осел на выдвинутый стул.

Старик остановился около меня, по — прежнему не убирая свой пистоль. Знаком он предложил мне подкрепиться. Сделать это с легким сердцем было не так-то просто. Кроме пресловутой миски супа, еще одной с каким-то варевом из овощей — капусты, судя по всему, — краюхи хлеба, двух бутылок и судка растительного масла, другой посуды на столе не наблюдалось. Ради приличия я стал отнекиваться, уверяя, что мне неловко лишать его законной трапезы. Он сделал жест, который означал: пустое, еды довольно в доме. В итоге голод взял свое, и я набросился на незатейный ужин. Все в той же позе, с опущенными по бокам руками, он созерцал меня глубокомысленно-угрюмо и продолжал молчать.

Под этим молчаливым взглядом я чувствовал себя довольно неуютно. Собрав остаток сил, я попытался завязать беседу. Успеха моя попытка не имела. На все мои досужие вопросы он отзывался односложным «да» иль «нет» и только хмыкал, словно боясь отвлечься от созерцания моей особы. Мысленно я сравнивал его с котом: стараясь ни на миг не выпустить из поля зрения врага или добычу, тот не моргнет обоими глазами, но каждым по отдельности. От съеденного по моим членам разлилась сладостная теплота — преддверье нескончаемого сна. Сквозь одурманивающую пелену еще мигали огоньки тревоги, из коих самый яркий был следствием всепроникающего взгляда хозяина, навязанного мне судьбой. Хотя теперь он виделся мне как в тумане и вызывал одно лишь равнодушие.

Не в силах побороть усталость, я головой приник к столу. Мой томный взгляд лениво заскользил по малочисленной посуде. Из двух разрозненных тарелок одна была простой крестьянской плошкой, раскрашенной и грубоватой; другая же — из тонкого фарфора, с оттиснутым на ободке изящным гербом, тем самым, что красовался на стульях и камине. После того как я опустошил его посудины, хозяин подал новый знак сидеть и ждать, а сам, не поворачиваясь ко мне спиной, направился к двери и был таков. На пороге он все же развернулся и недоверчиво взглянул на гостя, как бы желая убедиться, что без него я не свершу чего-либо предосудительного. Под шелест войлочных бабуш старик бесследно растворился, как будто впитанный стеной. Собаки, расположившиеся у огня, вскочили с мест и, глухо поворчав в мой адрес, всем видом показали, что им-то страсть как не хотелось бросать непрошеного гостя одного. Однако же они последовали за своим властителем, влекомые его неодолимой силой.

Вскорости старик вернулся. В правой руке он, как и прежде, сжимал «костлявый окорок», а в левой держал тарелку с круглыми сырками — по виду местной выработки, — которую и опустил на стол. На этот раз он тоже сел, не рядом, а напротив. Свое оружие он водворил меж нами. Я от души благодарил его и счел себя обязанным любой ценой продолжить разговор, что составляло мой главный интерес. Похоже, старик готов был приютить меня. Но как мне вынести подобное соседство со столь загадочным субъектом, казалось, чуждым самому людскому роду? Мне не терпелось растопить холодность старика, расположить его к себе и успокоить.

На мой простосердечный лепет он отвечал привычными кивками и продолжал сверлить меня неумолимым взглядом. Под конец его гнетуще неприветливое выражение смягчилось: что-то в моих словах или, скорей, в манере говорить пришлось ему по нраву. Удвоив рвение, я был вознагражден отдельной фразой, не относившейся к моим вопросам и сказанной им как бы вообще:

— Сюда никто и никогда не входит. — Следом за ней старик изрек вторую, побагровев от гнева: — Вернее, не входил, покуда эти вот ее не осквернили.

Одолевая тупое безразличие, я про себя истолковал: «Вернее, никто и никогда здесь раньше не бывал; а вот теперь вояки осквернили мою обитель». Я не стал вдаваться, чего тут было больше — скорби иль высокомерия, когда старик назвал вторжение в его жилище осквернением.

Затем хозяин снова погрузился в упрямое молчание. Я мог довольствоваться тем, что своего добился и с ним установил пусть зыбкое, но все-таки общение. Напряжение мое заметно спало, но смутная тревога так до конца и не развеялась. Здесь, верно, я стал клевать, как говорится, носом, ибо заметил с превеликим, но тут же скрытым удивленьем, что на лице хозяина мелькнула чуть уловимая улыбка. Он, сколько помню, предложил мне следовать за ним. Я очутился в длинном коридоре, со стен которого за мною наблюдали косульи головы. Еще немного, и я вступил в просторную пустую комнату, где находилась высокая кровать, увенчанная балдахином. Я рухнул на нее и машинально натянул на плечи покрывало.

Еще мгновенье я раздумывал о тех опасностях, какие могли меня подстерегать, и заключил, что этакому горемыке уже нигде ничто не угрожает; а может, заключить и не успел. Единственное, что я услышал, был скрежет запираемой снаружи двери. Однако меня он не тронул. Меня уже ничто не трогало: глубокий благодатный сон окутал все вокруг.

Проснулся я, должно быть, поздно. Сквозь основательно расшатанные ставни врывался яркий луч, который предвещал погожий день — предвестие, подхваченное мерным щебетаньем птиц. Комната была почти такой, какой представилась мне смутно накануне. Кроме источенной древесными жучками, пыльной и без простыней кровати с балдахином, вся остальная мебель состояла из потемневших тумб, служивших более для украшенья, нежели для обиходной надобности, да нескольких высоких мягких стульев. Стены комнаты на некоторую высоту скрывала деревянная и тоже потускневшая обшивка.

Пока я пребывал в давно забытой, сладостной истоме, вкушая удовольствие от настоящей, хотя и старенькой кровати и пробуждения (не столь оправданного) в бодром духе, за дверью прошуршали легкие шаги, которым я не придал особого значенья. Я соскочил с постели и распахнул окно. Безудержные волны света залили комнату. Солнце давным-давно взошло и золотило лесистый склон, тянувшийся неподалеку. Перед ним вот-вот готов был вспыхнуть под светоносными лучами сочно-зеленый луг. Внизу, почти под окнами, тишком шушукались садовые деревья: там затевалась птичья перепалка. Дворовые постройки, казалось, спали беспробудным сном, округ не видно было ни души, и лишь деревья жили воробьиной потасовкой. Незамутненный воздух обдавал приятной свежестью. Все здесь дышало столь завершенным, столь благостным покоем, что постепенно моя благонастроенность переросла в сплошное ликованье чувств. Вчерашние усталость и тревога, весь нескончаемый кошмар моей рискованной и бесприютной жизни мне представлялись какой-то безобидной, стародавней выдумкой.

Меж тем настало время привести себя в порядок. Поскольку комната была для этого не приспособлена, я попытался выйти. Дверь оказалась заперта. И тут я вспомнил, что, засыпая, слышал, как хозяин запирал ее на ключ. Хотел позвать, но спохватился, что тем самым упрекну хозяина в чрезмерной подозрительности. На всякий случай еще раз потянул за ручку — дверь неожиданно открылась. За это время дверь отперли так тихо, что, стоя рядом, я не уловил ни звука.

Я вышел, напевая, в гостиную, украшенную дорогими гобеленами в весьма плачевном состоянии. То тут, то там свисали их полинявшие и рваные края. Мебель здесь отсутствовала вовсе. Я перешел в коротенькую галерею, с которой открывался выложенный камнем дворик. Потом вернулся в дом и оказался в широком коридоре с тремя большими окнами, в том самом, что накануне вечером запечатлел сквозь сон. И снова на меня воззрились косульи головы, являвшие вместе со связкой вертелов, охотничьим рожком и ржавенькой пищалью убранство этой части дома. За коридором следовали три расписные комнатушки без окон. В первой, припав к стене, расположился колченогий столик; во второй — массивный шкап с разомкнутыми створками; в последней сбились в кучку соломенные стулья и детский стульчик, точно трон, украшенный резьбой. Двери комнат были из резного дуба, поблекших крашеных панелей, а то и вовсе из грубоватого каштанового теса. Итак, повсюду я наблюдал уже подмеченные беспорядицу и запустенье — нерасторжимые приметы увядшего великолепия.

Затем я вышел на деревянную площадку с балюстрадой. Отсюда, делая изгиб, сбегала лестница и рассекала две стены в большой прихожей с объемным слуховым окном. Площадка упиралась в маленькую арку, проделанную в толще кладки с обратной стороны. За аркой протянулась короткая цепочка комнат. Главной целью моих блужданий было поскорей добраться до залы в первом этаже, единственного знакомого мне места в доме, где я надеялся кого-нибудь застать. Казалось, этот путь мне проложила незримая рука: она и открывала именно те двери, в которые я должен был войти. Я с удивлением отметил, что, до сих пор кружа по дому, так и не смог составить явственного представленья о размещении его покоев.

Словом, я не стал спускаться по деревянной лестнице и двинулся под арку.

Вначале я прошел по неприметному пустому коридору. Миновал попутно вереницу сумрачных каморок и очутился в следующем коридоре с оконцем в глубине. Ближе к середине он расширялся вбок подобием салона, в который выходило три-четыре двери. Едва я подошел к означенному месту, как неожиданно услышал жуткий визг — полузвериный-получеловечий. В тот же миг раздался громкий стук двери, вернее, кто-то со всего размаху ее захлопнул. Из тех дверей, что были у меня перед глазами, не шелохнулась ни одна. Выходит, стукнувшая дверь скрывалась где-то за стеной.

Немного оробев от происшедшего, я растерялся. Решил остановить свой поиск и даже спешно отступил к площадке. Уже без колебаний я устремился вниз по лестнице. Наперекор моей дневной благонастроенности, дом снова обволакивал меня своею мрачною стихией. Теперь мне стало ясно: судьба забросила меня под сень жилища, хозяева которого и сами не уверены, что знают досконально все его ходы и выходы.

Из прихожей я перешел в другое помещенье, видно, служившее когда-то гладильной или кладовой. Справа через распахнутую дверь виднелась внушительных размеров патриархальная поварня. За ней тянулся новый переход, потом передняя, а там и зала — цель моих скитаний. В зале никого: ни псов, ни их хозяев. Перевалив через хребет, несдержанное солнце достало наконец и до ее окна. От этого потока света зала выглядела, если так можно выразиться, встревоженной и недовольной. В каждом предмете чувствовалось ошеломление, едва ль не оторопь. Все здесь казалось мне каким-то терпким и заплесневелым.

Как быть: позвать кого-нибудь? А если звать — откуда и кого? Ступая по разбитым стеклам, я подошел к окну в надежде увидать хотя бы сторожа, крестьянина или работника. Ужель и впрямь хозяин здесь обретается один? Куда бы я ни кинул взгляд, я никого не замечал. Пугающая тишина царила не только в доме, но и в усадебных постройках и в саду. Однообразный щебет птиц лишь нагнетал ее.

Я отошел подальше в залу и оказался перед столиком. На нем лежал раскрытый фолиант. Невзначай я заглянул в него. Печатный том семнадцатого века. Взгляд выхватил отдельные слова, не позволявшие судить о книге. Я захотел узнать название, стал перелистывать страницы и тут почувствовал, что кто-то смотрит мне в затылок. Вздрогнув, я обернулся. За моей спиной стоял немного запыхавшийся хозяин. Видно, меня он заприметил у окна, сам оставаясь незамеченным, и подоспел немедля, чтобы не дать мне одному расхаживать по дому. Через парадный вход могучими прыжками вбежали оба пса. Все трое, стало быть, пришли извне.

Старик, по своему обыкновению, безмолвно впился в чужака глазами. Он словно ждал, что я рассыплюсь в благодарностях и распрощаюсь. Так, видно, мне и следовало поступить. Но вот что странно: эта мысль мне даже не взбрела на ум. Я вдруг смешался. Промямлил, что превосходно выспался, что у него на редкость гостеприимный дом и прочее все в том же роде. Он не ответил, услышать ожидая чуть более осмысленные речи. И я спросил, где умывальная. Безропотно-учтивым жестом он указал мне на окно. Это означало, что я могу умыться у колодца перед террасой. Ему определенно не терпелось от меня отделаться. Но я-то и не думал уходить. Даже не знаю, что на меня нашло: моими мыслями и утренним настроем овладел порыв, который трудно было объяснить одним природным любопытством. Заставить отступить меня уж не могли ни риск, которому я подвергался в чуждом доме, ни правила приличия; а соблюдать их я полагал своим первейшим долгом. Все было так, как будто я очутился в саду Армиды, да только задом наперед. Неудивительно, что дом неодолимо притягивал к себе. Однако в этом притяжении мне точно слышался отчетливый призыв. Иное дело, откуда — от кого иль от чего — он исходил.

Без лишних слов я подошел к двери, послушно направляясь, как указал хозяин, к колодцу. Ружье я прислонил в углу, еще войдя сюда. Хозяин молчаливо кивнул мне на него; я не ответил и продолжил путь. Тогда, шагнув к порогу, он осторожно взял меня под руку и улыбнулся во второй раз (если, конечно, первый мне не пригрезился), затем с холодной вежливостью произнес:

— Сударь, следуя старинному обычаю семьи, я с превеликою готовностью вам оказал бы всеразличную гостеприимность, в которой вы нуждаетесь. Однако, по множеству причин, возможностей к тому я не имею. Сие не означает, — добавил он поспешно, — что вам немедля надлежит покинуть дом. И все же я просил бы, сударь, объявить, как долго вы у меня намерены пробыть.

Для этакой оказии подобный слог нельзя было назвать не очень-то напыщенным. И вообще его манера выражаться напоминала речь человека, давно отвыкшего помногу говорить или всецело пребывавшего в том времени, когда он прибегал к словам. В продолжение своей тирады хозяин недовольно морщился, как будто чувствуя, что говорит чрезмерно или слишком мало. Иные заведенные на этот случай обороты он выводил с особой неуверенностью. В выговоре старика сквозили несомненные приметы завидной родословной и недурного воспитанья девятнадцатого века.

И все же, сказанное им не допускало возражений. Помявшись, я ответил, что не собираюсь злоупотреблять его гостеприимством. Довольно беззастенчивое заявленье, если вспомнить, каким манером я проник в его жилище. Учитывая мое теперешнее положение и ту опасность, которую оно по — прежнему таило, я должен был остаться в доме еще на некоторое время. Уклончивый ответ. Нетерпеливо повернувшись, старик учтиво заключил:

— Словом, сударь, я полагаюсь на вашу деликатность.

Крайне смутившись, я пообещал, что проявлю ее во что бы то ни стало. Но он уже направился с собаками в утробу дома и вкоротке исчез.

Я вышел и, воду зачерпнув ведром, напоминавшим больше решето, умылся. Затем с беспечным видом стал слоняться возле дома. Коль скоро завтрак здесь, как видно, был не принят, я совершенно беззастенчиво добыл себе немного пропитания с отяжелевших веток дикой яблони.

Все это время меня не покидало чувство, будто за мною пристально следят. Однако в окнах было пусто, да и без жалюзи они не очень-то годились для скрытной слежки. Внезапно гулко хлопнула одна из ставен, какая именно — я не успел заметить. Я мигом вспомнил о недавнем происшествии. Опять незримая рука? Но чья? На этот раз, пожалуй, старика, хотя едва ли там, за дверью, был тоже он. Все это вполне вязалось с его привычкой появляться неожиданно. Я вряд ли ошибался, когда решил, что в залу он вошел снаружи. Но кто же в этом случае открыл мне утром дверь? Кто, как не он? А если в доме есть другие обитатели, то почему они так тщательно скрываются? Ничтожный этот случай вновь вызвал у меня обилие догадок, о коих умолчу.

Дом представлял собой строение семнадцатого века, а может, на полсотни лет поболе. Поверх террас вздымались два этажа, и плюс к тому надстройка иль чердак. Свет проникал туда сквозь слуховые окна. Их обрамляли барочные наличники кирпичной кладки, сплошь в завитках. Под уровнем террас гнездилось несколько окошек — скорее, зарешеченных бойниц, как в нижнем полуэтаже. Коричневатые, почти железного оттенка стены, то тут, то там с зеленовато-желтыми потеками, смотрелись, как я уже имел заметить, весьма уныло. На их невзрачном фоне выделялись помянутые мной наличники цвета тускнеющей слоновой кости и прочие резные украшенья. На правой стороне фасада — стрела старинных солнечных часов и циферблат со стершимися знаками; на левой — в полчеловеческого роста ниша. Все здание венчал массивный зубчатый орнамент прямоугольной формы.

Немного озадаченный, я убедился, что мое пристанище гораздо больше, чем казалось с самого начала. То место, где оно располагалось, я уже бегло описал. Добавлю, что нехоженые горы нависли с одного конца над крошечною котловиной и расступались к плоскогорью, давая ей слегка вздохнуть за невысоким кряжем. Отвесная стремнина цепенела каменной стеной недалеко от заднего фасада дома.

Что делать дальше, я не знал. Коль скоро до обеда со стариком мне все равно не свидеться, решил забраться на ближайшую гряду, понаблюдать оттуда за движением противника и подстрелить хоть сколько-нибудь дичи, которую (наивная заботливость!) рассчитывал отдать хозяину.

Я возвратился в залу за ружьем и, выходя, столкнулся с ним самим, возникшим как из-под земли: я полагал, он все еще внутри. Его сопровождали неотлучные собаки; но что особенно нелепо и комично для столь высокородного лица — под мышкой он держал внушительный кочан цветной капусты! Я сбивчиво поведал о своем намерении, добавив, что вернусь через часок-другой. Старик прошаркал мимо, не сказав ни слова.

На взгорье, куда я невзначай забрел, мне точно удалось поднять из перелеска стаю куропаток и парочку из них подбить: я поневоле сделался недурственным стрелком. На простиравшемся внизу плато не видно было ни единого движенья. Вся местность была совсем необитаемой, за вычетом, пожалуй, утлой хижины или заброшенного шалаша, чуть различимого вдали, там, где лощина переходила в тесное ущелье. Не зная этих горных мест, я все же вычислил, что до ближайшего селенья С. отсюда было километров двадцать по прямой. На некоторое время я успокоился и, радуясь своей добыче, как ребенок, вернулся около полудня.

В пустынном доме та же тишина. Казалось, что за время моего отсутствия сюда никто не заходил. Осколки стекол под окном благополучно пребывали на своих местах. Давно потухнув, головешки послушно оставались в изначальных позах. В ожидании пока неведомо чего, я стал расхаживать по зале.

Рассматривать особо в ней было нечего. Хотя бы из того, что находилось на виду. На запертые шкапчик, секретер и ларь со спинкой я покуситься не осмелился. Помимо стареньких фотографических альбомов (чреда особ минувшего столетья) в обложках из тисненой кожи, роскошно изданного по-французски тома осьмнадцатого века с гербом на переплете голубого бархата, коллекции дамасских сабель и кинжалов, устроившихся в кожаных затонах зеленоватых ножен, небольшого блюда из позолоченного серебра, порядком потускневшего от времени — небрежная рука оставила его на произвол буфетной кромки, — и двух — трех ваз: одной из тонкой на просвет майолики с искусно золоченой окантовкой, других — из разноцветной терракоты, — особенно приметными мне показались чета серебряных подсвечников на мраморной горизонтали припавшей набок этажерки в стиле Людовика XV и книжный шкап резного дуба. В шкапу хранились стародедовские летописи здешних мест на итальянском и латыни, пергаментные грамоты в огромных пухлых папках, два сборника «питомцев муз Парнаса», французские романы эпохи Просвещенья и полное собрание Вольтера.

Все книги были в дивных переплетах и с гербовыми знаками. Наудачу я раскрыл одну из них, и тотчас взгляд упал на рваный след от ногтя, пробороздившего обочину страницы напротив Тассова стиха. Стихотворенье было о любви. Попробовал определить, когда оставлен след, ибо чей, как не женский, образ может вызвать царапина возле любовной вирши? Этой отметки довольно было, чтоб возбудить во мне щемящий, нежный трепет. Давно уж женщину я видел только мельком и не вкушал ни женского тепла, ни женской ласки.

На одной из полок, пред частоколом книжных корешков, стоял предмет, немедленно привлекший мое внимание, — лиловая атласная шкатулка с зелеными прожилками. В шкатулке помещалась фарфоровая баночка, похожая на пудреницу, хотя сказать с уверенностью не берусь. Короче, женская безделка, вернувшая меня на миг к моим меланхоличным думам. Словно в ответ на них я вновь почувствовал себя под наблюденьем. Наверное, такое чувство было обычным делом в этом доме. Я оглянулся — никого. И ничего, кроме завешенного тарлатаном портрета на стене. Конечно, я примечал его и раньше, но не задерживал на нем внимания и потому теперь от удивления застыл.

С портрета поясного на созерцателя глядела довольно юная особа. Масляные краски заметно потемнели, но не настолько, чтобы невозможно было рассмотреть детали. Женщина была одета по моде конца прошедшего — начала нынешнего века: шея обхвачена высоким кружевным воротничком, обшито кружевами бархатное платье, на рукавах клубятся буфы, на груди — причудливая крестообразная подвеска из дымчатых топазов, — или breloque, как говорили о ту пору, — свисающая на шелковых блестящих лентах; с плеч ниспадает волнами широкая муаровая шаль. Каштановые волосы уложены вокруг чела тугой спиралью, как стеганая шапочка, а на макушке крошечной короной сверкает дорогая диадема. Изысканные, ясные черты отмечены печатью знатности и благородства с налетом легкого высокомерья, нередко им сопутствующего. Полуприметная округлость щек и подбородка, припухлость маленького рта невольно придавали этому лицу неявственный оттенок детскости.

Особенно живыми и волнующими были ее огромные иссиня-черные глаза. Их глубина казалась мне сродни лишь бездне взгляда старика, а следом и собак. Все та же мрачность оживляла этот взгляд, только у ней — с избытком самовластья; все та же смутная и жалкая растерянность и то же полное отчаянье. В сходстве таилось нечто большее, чем просто узы крови, коль скоро тут соединялись люди и животные. И все-таки: как много говорили сердцу моему и чувствам ее глаза!

Они как будто обладали могучей притягательною силой, сковавшею мой взгляд. Я пробовал себе представить, кем может или могла быть эта женщина. Не знаю почему, решил: она и есть владелица шкатулки, которую я продолжал вертеть в руках. Еще, должно быть, долго я пребывал бы в этом наважденье, когда бы в самом чреве дома вдруг не раздался громкий стук, наверно, опрокинутого стула, — он и вернул меня к реальности. Я вспомнил, что давно не ел, а время подходило к часу. Чего же, собственно, я жду? Хозяин был из тех, кто может предоставить гостя самому себе хоть на весь день, поэтому мне следовало проявлять настойчивость. Но как? Набравшись смелости, я зашагал в поварню, надеясь отыскать там старика, если, конечно, кочан капусты предназначался именно к обеду… На самом деле я хотел понять, что означает этот шум: теперь любая мелочь приобретала для меня особый смысл.

Хозяин был действительно на кухне и раздувал огонь в печи. Собаки восседали рядом и с задранными мордами принюхивались к ароматам простой похлебки, варившейся в кастрюльке. Старик меня окинул безразличным взглядом и продолжал стряпню. И снова я не знал, как поступить. Хотел помочь — в ответ отказ. С явной натугой старик спросил:

— Проголодались? — И добавил: — Скоро.

Призвав на помощь всю свою любезность, я протянул ему двух куропаток. Он искоса взглянул на них, вначале с жадностью, затем с брезгливостью, и молвил холодно:

— А приготовить сможете?

Беседа, столь удачно завязавшись, на том, однако, и оборвалась. В итоге я превратился в заправскую кухарку и ощипал свою добычу, но более на этом поприще не преуспел — ведь из продуктов, для жарева пригодных, на кухне отыскалось лишь полбутыли масла, к тому ж прогорклого.

Нигде в поварне я стула не нашел. Но ведь хозяин мог опрокинуть стул в одной из смежных комнат?

Подробный пересказ моих попыток сойтись накоротке со стариком, последним неизменно отклоняемых, пожалуй, затянулся бы до бесконечности. Достаточно сказать, что так или иначе я навязал ему свое присутствие. При этом я не мог пожаловаться на недостаток прозрачнейших намеков, а иногда и недвусмысленных призывов покинуть дом. Однако я оставлял их без внимания. Так, продолжая испытывать терпенье старика, я худо-бедно прожил у него еще дня три. Далее я изложу итоги моих настойчивых расспросов, ибо, как ни увиливал хозяин, моя настырность взяла свое, и кое-что я все же сведал.

Скажу попутно, что погода опять испортилась. Упрямый дождь или губительная сырость (которую недаром окрестили в тех местах «заразой») почти не позволяли выходить из дома. Непродолжительные вылазки в округу я совершал лишь изредка, да так чтобы меня не изловил шальной дозор. Все это вынуждало старика, если учесть его упрямое желанье доглядывать за мною всякий миг, волей-неволей составлять мне частую компанию. В один из этих дней нас даже подарило снегом, подбитой невесомым пухом изморозью, сплошь убелившей горы на несколько часов. Внутри жилища сквозь расшатанные ставни мятежный ветер завывал на все лады, взрываясь иногда отчаянными вскриками. Как в бешеном припадке, он метался от стены к стене, пронизывая дом до самых недр, и вылетал через каминную трубу, раскатисто и непрестанно рокоча. Разбитым мною стеклам мы подыскали хилую замену из досок; прерывая световой поток, они, однако, не мешали просачиваться в дом туману. Лениво затекая внутрь, он повисал размытой взвесью меж отсырелых стен и пробирал нас до костей жестоким холодом. Чтобы не окоченеть, мы днями напролет поддерживали в камине большой огонь, дрова и сучья для которого я собирал собственноручно (а также норовил участвовать и в прочих хлопотах по дому).

Неохотно старик дозволил пользоваться своими книгами и предоставил мне, пусть маломальскую, свободу передвижения по дому хотя бы между залою и спальней. Я не терял надежды углубить маршрут, распространив его на то крыло, где приключился памятный мне случай. Подчас мне было совестно навязывать общение тому, кто откровенно в нем не нуждался. Вдобавок я уже не мог пополнить стариковские припасы, меж тем как в доме их недоставало (вся наша трапеза обыкновенно состояла из капусты, нескольких картофелин, тех самых кусочков сыра местной выделки и зачерствелых корок хлеба). Впрочем, я находился в полной власти старика, ведь этот дом был словно создан для всяких козней и ловушек, не говоря уже о верных псах и о немыслимой способности хозяина следить за всем и вся и появляться незаметно. Из этого я простодушно выводил, что и мое присутствие ни в коей мере не являлось для него таким уж неугодным. Хочу предупредить, что нижеследующие скупые сведения о нем получены не прямо от первоисточника, но на основе личных умозаключений, которые я сделал из его речей, туманных и немногословных, а заодно весьма двусмысленных, обрывочных ответов. Итак, вот что он мне поведал.

Как я и полагал, хозяин мой был родом из местечка С., принадлежал к одной из знатнейших семей провинции и, надо думать, являлся ее последним отпрыском. О ранге этой родовитости я мог судить лишь по одной-единственной примете — короне, что венчала фамильный герб, запечатленный на домашней утвари и мебели. Она пускала девять тоненьких сухих ростков, из коих крайние давали цвет, и относилась (если верить моим умеренным познаниям в геральдике) к редчайшей графской ветви германского происхождения. А на вопрос о родовой фамилии он отвечал:

— К чему она вам, сударь? Вот разве добрым словом помянуть когда-то старика, беседуя с друзьями?.. Ведь рано или поздно вы, сударь, покинете меня, и, верно, навсегда… Помилуйте, мне уж недолго коротать свой век!

Сейчас мы находились в старинном доме, сооруженном для охотничьих потех в их родовом имении (в те поры далеком от теперешнего запустенья) — последнем из пристанищ, оставшемся у старика в итоге многих неурядиц. В С. сохранилось и фамильное гнездо, хотя, быть может, и оно уже разрушено бомбежками, о коих слыхивал хозяин (но от кого?). Когда-то, совсем не из-за нынешней сумятицы, старик уединился в этом доме, покой которого недавно был нарушен (или, как он выражался, «осквернен»), добро (какое?) разграблено нездешними вояками, а что всего вернее, отрядами завоевателя. Когда-то у него была жена, но как ее он потерял и кто еще входил, а может, входит в его семейство, мне разузнать не удалось. Невиннейший намек на это ввергал его едва ль не в ярость.

Когда же наша, с позволения сказать, беседа коснулась этого предмета, слово или понятие «супруга» я бессознательно сопроводил несмелым жестом, указывавшим на портрет (в тот миг он словно трепетал от сполохов каминного огня). Глаза хозяина сверкнули страшным гневом, он точно вознамерился пронзить меня своим безумным взглядом или ухватить за горло. В буквальном смысле непереносимый взгляд. И я потупился. С трудом сдержавшись, он не спеша проговорил в своей прадедовской манере:

— Деликатность, милостивый государь, по-видимому, вам не свойственна.

Мне ничего не оставалось, как извиниться и вынести из этого урок на будущее.

С тех пор как я открыл ее портрет, он постепенно становился для меня любимым и желанным образом. Порой он вызывал во мне тревогу, даже страх, но оставался бесконечно близким. Как будто именно портрет, а не хозяин был главным выразителем причудливого духа сего жилища. Часами напролет я созерцал портрет тайком от старика, пытаясь овладеть секретом взгляда, в упор нацеленного на меня.

Но о каком секрете речь? При всей ее красе она, в конечном счете, оставалась просто женщиной, в которую лишь мастер сумел вдохнуть иную жизнь, превосходящую, быть может, ее земные силы. Наверное, я был настолько изнурен, что и понять не мог, чем так манил меня портрет. Что толку иногда в досужих рассужденьях? Да, я прекрасно чувствовал, сколь лживо выглядят мои догадки. Художник, от совершенства, по правде говоря, далекий, отнюдь не возвеличивал ее. Наоборот, казалось, она сама водила его рукой, но не искусства след стремясь оставить, а передать свою неповторимость, что простиралась, я бы так сказал, и за пределы ее физического естества. Признаюсь откровенно: мой интерес к портрету был не праздным. Я был всецело поглощен судьбой оригинала, каковую по мере сил старался разгадать — чрезмерно дерзкий и безумный замысел, поскольку я почему-то был уверен, что эта женщина мертва. И отрешенно любовался чертами вечной красоты, ибо старухе предпочитал покойницу.

В один из серых и унылых дней я поневоле пребывал в бездействии, откладывая неизменно на потом свои искания. Пришлось мириться с обществом чудного старика, чей буйный нрав внезапно проявлялся в коротких вспышках гнева, немедленно сменявшихся полнейшим безразличием, а также верных псов, меланхоличнейших созданий. Когда (частенько) мы оставались с глазу на глаз, они кроили залу мощными прыжками, точь-в-точь как в первый вечер, иль задирали морды, жалобно скуля, и вторили ветрам надрывным воем (мое присутствие им было явно не по вкусу, хотя, в конце концов, они к нему привыкли, точнее, подчинились воле старика). Былое любопытство и решимость затухали и уступали место одолевавшему меня бесцельному мечтательству.

Мучительная скука в немалой степени усугублялась однообразными причудами хозяина, вначале забавлявшими меня, теперь же откровенно раздражавшими. Подобных странностей у старика имелось множество. Возьму, к примеру, две из них. При нашей скудной пище свободного пространства на столе всегда бывало через меру, однако всякий раз хозяин испытывал потребность отвоевать себе как можно больше места. Он то и дело придвигал ко мне тарелки и судки, солонку и краюшку хлеба. Лишь окончательно разгородив застольные владенья, он упирался в них локтями и будто успокаивался. Однажды вымыв руки к трапезе, он уж не мог коснуться вещи грязной или чистоты сомнительной. Чтобы придвинуть стул, хозяин поднимал его за спинку сжатым кулаком либо подталкивал одним мизинцем. Хватало и других причуд, помельче. Я принимал их за глухие отголоски уродливого нрава предков — той старомодной властности и утонченности, что, сочетаясь, приобрели в потомке болезненный оттенок.

В тот день задул свирепый ветер, заладил нескончаемый, упрямый дождь. Внутренности дома окутала такая темь, что я невольно стал склоняться к тому или иному плану действий. Нельзя сказать, что охватившее меня томленье унялось, наоборот, скорее, возросло. И не случись события, которого я мог бы ожидать, но все-таки не ждал, возможно, эта повесть не имела б продолженья. Тот случай, сам по себе пустячный, помог мне выйти из оцепенения. Короче говоря, в наш дом явился гость. Судите сами, это ль не событие?

Я задремал немного в придвинутом к камину кресле, когда в дверях возникло странное созданье; а впрочем, странным оно могло казаться кому угодно, но не мне, уже видавшему подобных типов. То был дряхлеющий старик, пастух или крестьянин, с сухим, морщинистым, как глина, лицом-печеным яблоком; на нем застыла придурковато-отрешенная гримаса радости и вместе грусти. Нечто от монгола, иль индуса, иль краснокожего образовало в нем причудливую смесь всех одичалых благородных рас. Мне попадалось несколько подобных лиц во времена моих скитаний по горам, там их число неумолимо таяло. Он был из тех, кто в продолжение всей жизни или, вернее, до известных лет спускаются в селение единственно по праздникам святого покровителя. Сама одежда горца — и та разнилась с одеянием равнинных жителей.

Я знал, что объясниться с ними нет никакой возможности — столь редкостным и непонятным слыло их древнее наречие, а я и нынешнее понимал с трудом. И все же я осведомился у него о положении в округе. Не шелохнувшись, пастух взирал на незнакомца с непроницаемо-серьезным видом, так, словно перед ним стоял загробный призрак. Ответствовал он крайне медленно, глухим, осипшим голосом и оправдал мои сомненья: из сказанного я не уяснил ни слова. Судя по большой корзине, надетой на руку, и пухлому мешку, закинутому за плечо, пастух доставил в дом провизию. Из тарабарщины пришельца я разобрал: он ищет старика и ни о чем другом знать не желает. Тем временем последний уже бесшумно вырос за спиной. Пастух шагнул ему навстречу, припал к руке. С большим усилием собрался было опуститься на колени, но мой хозяин вовремя его остановил и, что-то пробурчав на том же непонятном языке, увлек в глубины дома.

Спустя примерно четверть часа гость и хозяин возвратились, один вослед другому. Пастух кивнул, не глядя в мою сторону, и вскоре оба вышли. Сердце будто сжалось, когда я увидал, как он уходит. Хоть он и был пришельцем, но все же из живого мира, а я, казалось, находился в царстве мертвых. Однако покидать его не собирался.

Вернувшись в дом, хозяин смерил гостя взглядом, который я назвал бы ироническим по отношению к другому человеку, и процедил сквозь зубы:

— Он передал: там никого.

Старик наверняка имел в виду, что ни дозоры, ни прочая опасность мне не грозят. Он вновь открыто призывал меня убраться раз и навсегда.

Убраться раз и навсегда? Как бы не так! Я твердо положил наутро снова приступить к осмотру дома. По правой половине я проходил два раза в день. С недавних пор, едва проснувшись (в час наиболее благоприятный по нескольким причинам), я неизменно обнаруживал хозяина у входа в спальню — в позе провожатого. Его недремлющее око мне предстояло обойти.

На ужин появился свежий хлеб и даже чуть перебродившее вино, благодаря которому язык хозяина подразвязался. Однако он завел пустые разговоры о всякой всячине и среди прочего, увы, о книжности латинской. Излишне говорить, сколь мало трогала меня подобная беседа. И лишь когда наш разговор коснулся Франции или чего-то там французского, старик схватил меня за руку и прошептал:

— Париж, ах, Париж!..

Париж, являвшийся общеизвестной Меккой для всякого высокородного южанина, как видно, вызывал у старика особенно приятные, а может, неприятные воспоминанья. Затем хозяин снова погрузился в обычное молчание.

Взяв масляную лампу, он, как всегда, довел меня до спальни. Коль скоро я упомянул о лампе, замечу, что кроме той, которую он постоянно носил с собой, других светильников или свечей в его жилище не было в помине. Поэтому, ступив в свою обитель, я тотчас окунался в непроглядный мрак. И все бы ничего, покуда длилась эта долгая усталость: едва укрывшись, я моментально засыпал. Когда ж от полного безделья я стал страдать бессонницей, очередная ночь казалась непереносимой. Собственные спички я перевел давным-давно, и в доме их хранился мизерный запас. Я взял привычку оставлять отпахнутыми ставни, надолго заручаясь мерклым лунным светом. По счастию, луна склонялась низко, и я надеялся на скорую ее поддержку. Так и случилось. В ту ночь луна приветливо мигнула мне косым лучом и тут же скрылась за чернильной тучей. Короткого приветствия хватило, чтобы окрасить комнату размытым призрачным свеченьем.

Глубокой ночью я лежал с открытыми глазами, в унынии рассматривая небо, охваченное оконной рамой, как вдруг услышал легкий скрежет. Я не придал ему значения, ведь в доме безраздельно властвовали древесные жучки и мыши. Но скрежет повторился где-то рядом с величавым шкапом из резного дуба (до этого я не заглядывал в него ни разу). Я все еще лежал в полудремоте и вот уже отчетливо услышал негромкий шорох, а за ним — протяжный скрип сильнее первых двух, почти что треск. Конечно, мыши. И все же этот шум мне показался необычным. Сон мигом улетучился, его сменил неясный трепет. Ах, если бы сюда хоть пару спичек!

Погодя до слуха моего донесся мягкий шелест, напоминавший дуновенье ветра. Но в тот момент я был готов поклясться, что уловил дыхание живого существа. Как будто в подтверждение моей догадки стих ветер, и в полнейшей тишине, в невероятном нервном напряженье, я снова различил тончайший шелест мерного дыханья. Под зычный лязг пружин я резко приподнялся. Если и впрямь меня подстерегала скрытая опасность, я должен смело ей пойти навстречу. Чуть выждав, я шагнул к стенному шкапу, ни жив ни мертв от страха.

Скрип или его подобие умолкли, как только я поднялся. Сжимая пистолет, который по привычке держал на всякий случай под подушкой, я разом отворил расшатанные створки. В полумраке я разглядел лишь облупившуюся штукатурку. Из деревянных полок в шифоньере осталась только верхняя. Она висела вровень человеческому росту, нижняя слетела со своей опоры и накось перечеркивала внутреннюю полость шкапа. Центральной полки не имелось вовсе.

Короче, ничего приметного. Но что-то мне подсказывало: я не ошибся. Нетрудно было допустить, что в этом доме-замке и в стенках мебели скрывались тайные ходы. Я, как сумел, ощупал задник шкапа, не обнаружив ничего сомнительного.

Как быть? Мне не терпелось возобновить свой поиск белым днем. Я лег в постель и попытался объяснить случившееся чрезмерной впечатлительностью или воздействием вина. Однако в глубине я чувствовал, что дело обстоит иначе, и не сомкнул уж глаз до самого рассвета. Ночное происшествие лишь подстегнуло мою решимость без промедления обследовать весь дом.

Наутро я старался двигаться как можно тише и был вознагражден: за дверью старика не оказалось. Хоть слух его (как и другие чувства) и отличался редкой остротой, он все равно не должен был меня услышать. Впрочем, я мог и заблуждаться.

На всякий случай, теперь уже при свете дня, я осмотрел старинный шкап. Безрезультатно. В гостиной, о которой говорилось выше, я поискал глазами дверь соседней комнаты со стороны стенного шкапа. Ведь эта комната наверняка существовала; ее я и решил найти. Дверь спальни находилась не по середине, а в нужном направлении стена была глухой. Значит, в ту комнату отсюда не попасть. Требовалось, по крайней мере, представить схему данной части дома, чтобы найти искомый вход. Не так-то это было просто. Стена, что примыкала под углом к моей, проемов тоже не имела. И вообще все комнаты располагались одна вдогон другой, поэтому, меняя направление, я рисковал довольно скоро сбиться с верного пути. Но не отчаивался и методично шел к заветной комнате, не дожидаясь, пока передо мною вырастет фигура старика.

Попробовал пройти в соседнее с гостиной помещение, которое могло смыкаться с нужной комнатой. Пошел по крытой галерее с обратной стороны. Однако, против ожиданий, я дважды повторил маршрут и даже заблудился поначалу. Лишь со второй попытки я все же оказался в этом месте, но описал солидный крюк. Как я и думал, стена (тянувшаяся продолженьем первой сквозь толщу поперечной кладки) и здесь была глухой. Но что гораздо хуже — глухой была и та, что уходила дальше под прямым углом. Пришлось выписывать затейливый зигзаг, чтобы дойти до следующей по порядку залы. И здесь меня ждало одно разочарованье. Чем больше я петлял, тем меньше понимал, где нахожусь. Когда же под конец перешагнул порог четвертой комнаты, сказать с уверенностью, какой стены придерживался, я не мог. Впрочем, тут обошлось без путаницы, поскольку комната, большой заброшенный чулан, имела лишь один дверной проем — тот самый, через который я вошел. Какой бы ни была из этих трех «моя» стена, я и на сей раз оказался в тупике.

Все, дальше не пройти. Заброшенный чулан был, по моим расчетам, последним в анфиладе комнат. Искомая стена здесь прерывалась широким поперечным коридором, тем самым, вдоль которого висели косульи головы. Я обливался холодным потом; голова шла кругом. Вернувшись в отправную точку, я восстановил в уме запутанное направление стены. Мне предстояло снова обогнуть то место, но с дальнего конца.

Просторный коридор вбирал в себя и замыкал своими внутренними стенками передние покои обеих анфилад: ту, что с таким трудом я только одолел, и следующую, куда входила моя опочивальня и смежная с ней комната. Однако в самой глубине, за выступами анфилад, в стене располагался небольшой проход. Я призадумался, не зная, вступить ли в эту третью и незнакомую мне вереницу комнат, ведь там могла быть комната хозяина. От полукруглой дверцы с зеркальными сверкающими створками повеяло такой интимностью, что я непроизвольно замер на пороге. Затем набрался смелости и медленно вошел.

Подобие прихожей, но не заброшенной. Полузадернуты гардины, закрыты ставни. Два мягких стула у пристенных столиков цветного мрамора; на них разложены какие-то предметы. Воздух пропитан теплым духом человека. Возможно, где-то рядом логовище старика. Я вновь заколебался. Недолго вслушивался — никакого шума. И я пошел вперед, тем более что обнаружил дверь: быть может, она и приведет меня к желанной цели.

Вторая комната была освещена и выглядела холодней и неустроеннее предыдущей. Мебели почти не видно вовсе. На стенах дорогой, но обветшалый штоф, обшарканный ковер у входа. Добавим к этому три позлащенных канделябра с надломанными ручками и кособокий круглый стол. Похоже, проходная комната. И если верить впечатленьям от прихожей, за ней последует еще одна, возможно, занятая в эту самую минуту.

По моим прикидкам, я находился в центральной анфиладе; напротив — дверь, которая должна была открыть мне доступ к месту моих настойчивых исканий. Итак, я был у цели и, не раздумывая, легонечко толкнул означенную дверь.

Подобно первой, эта комната была объята полумраком, хоть света и хватало, чтобы осмотреться. Пока неясным оставалось ее предназначение. Здесь я увидел то, чего, пожалуй, в доме не было нигде, а именно предметы обстановки и обихода, которыми, как видно, все время пользовались: утробистый комод, старинный инкрустированный туалетный столик, полуоткрытую конторку, забитую бумагой и всякой мелочью. Господствующим цветом в комнате был желтый; им изобиловали стены, обивка мебели, напольные ковры. Повсюду был разлит все тот же запах человека, почти что тонкий аромат. Теперь он был еще сильней, и я, казалось, подошел к его источнику. Насторожился, однако быстро понял, что в покое не было других дверей, поэтому поблизости никто не мог скрываться. Скорей меня застигнут, продвигаясь следом, значит, надежд на бегство нет. Но, оказавшись здесь, я, невзирая ни на что, решил остаться.

Первым делом я осмотрел ту стену, которую считал перегородкой между моей и этой комнатой. В нее вминался мощный гардероб со створками, расписанными под буйную растительность. Похоже, он располагался напротив моего стенного шкапа и был такого же размера. Открыв его, я поначалу не заметил ничего особенного. Вот только улетучились куда-то полки, а вместо них торчали осиротелые штырьки. И, словно не удовлетворясь, мой взгляд упал на две доски, небрежно прислоненные к комоду, как будто лишь на время. Они и были полками из гардероба.

Все говорило мне о том, что оба шкапа срослись спина к спине, скрывая тайный ход. Осталось выискать его.

Возобновив осмотр, я обнаружил, что задняя перегородка заходит внутрь на толщину брусков, прибитых по углам. Но где запрятан механизм, сдвигавший в сторону отрезок стенки (если, конечно, здесь применено традиционное приспособленье)? В недрах гардероба я не приметил ни одной зацепки для пальца иль руки. Зато, взглянув на боковые стойки, увидел необычный гвоздь, торчавший явно не на месте. Я попытался надавить на шляпку, но металлический пупырышек не поддавался. Тогда мне удалось поддеть ее ногтями, и шляпка вылезла наружу на пару сантиметров. Одновременно от верхней части стойки бесшумно отвалился деревянный кубик, обнаживший металлическую кнопку. Она послушно уступила ровному нажиму: медленно и тихо поворотилась стенка гардероба, но не на собственной оси, а с помощью искусно вделанных петель, благодаря которым, подобно створке, должна была открыться прямо на меня. С тревогой я ожидал, когда же механизм закончит поворот, не исключая, что ход мог вывести в другую комнату. Но нет: за переборкой открылась именно моя.

Последние сомнения рассеялись: ночное происшествие — не плод моей фантазии. Кто-то пытался подойти ко мне, пока я спал. Встревоженный пружинным лязгом, он удалился, так и не исполнив своего намеренья.

Только какого? И кто это мог быть, как не старик? В конце концов я сделал вывод (рассуждая здраво), что в доме жил один старик, и лишь ему я должен приписать те мелкие приметы, которые указывали на постороннее присутствие. Второй вопрос я, следовательно, посчитал решенным. Первый мне предстояло разрешить. Но не сию минуту. Сейчас важнее побыстрей уйти, не дожидаясь нежелательных сюрпризов. Дабы не вызвать подозрений, я надавил на кнопку механизма, вогнал на место гвоздь, и хитроумное устройство вернулось в прежнюю позицию.

Я направлялся к выходу, когда через неплотно пригнанные жалюзи пробился солнца луч, сразив ярчайшим светом вещь, которая была наброшена на спинку стула. Она невольно привлекла мое внимание. То был слегка потертый отрез богатой ткани, тафты или муара. Ткань показалась мне знакомой. Я судорожно рылся в памяти, как будто именно она должна была прийти мне на подмогу. Внезапно я ее узнал: муаровая шаль с портрета. Сказать по правде, я не до конца уверился в своей догадке (ведь сам портрет изрядно потемнел), однако чувствовал, что так оно и есть.

Непросто передать мое волнение. Значит, та женщина еще жива и, надо полагать, бывает в этой комнате. А легкий аромат — ее благоуханье? Возможно, это лишь реликвия? Немного замечтавшись, я не думал, что живая она не будет походить на женщину, которую я как бы знал. Я говорил о ней с самим собою, словно она сошла с портрета, словно иною жизнью и не жила.

Я с трепетом рассматривал непритязательный отрез, который благоговейно возвратил на место. Им зачарованный, я начисто забыл о том, что должен поскорее уходить. Привычное томительное чувство, что за тобой следят, вновь вывело меня из неподвижности. Я обернулся: передо мной стоял старик.

Едва ли мне удастся описать его негодование. Хозяин был мрачнее тучи; взгляд полон бешеного гнева и лютой ненависти. Невыносимый взгляд. Прежде чем я успел моргнуть, он бросился ко мне и, весь дрожа от ярости, схватил за руку. В неистовстве он дико скрежетал зубами. Ни разу мне не доводилось видеть подобного остервенения, почти нечеловеческого. Его свирепый вид наполнил душу леденящим ужасом. А это было лишь прологом грядущей бури!

Когда, трясясь и запинаясь, старик заговорил, его слова вдруг полились с какой-то небывалою свободой.

— Сударь! — взревел он. — Я уж имел однажды случай указать на вашу вопиющую бесцеремонность. Ныне я во всеуслышание объявляю, что вы наглец, невежа и мошенник! Что ваши действия не выразить словами! Что… вы… вы… незамедлительно покинете сей дом, клянусь! — И ну честить меня подобными любезностями.

Признаюсь, я готов был на него накинуться, но удержался по двойной причине. Первая не делала мне чести: меня остановило присутствие собак. Увидев, как хозяин встряхнул пришельца, собаки грозно двинулись ко мне. Вторая, более достойная, питалась чувством уважения и благодарности, которое я продолжал испытывать к хозяину. И я безропотно сносил головомойку.

Тем временем старик, не церемонясь, толкал меня к двери. Я попытался его задобрить, измысливая небылицы о том, что заблудился в лабиринте комнат, но мой хозяин был не столь наивен, чтобы поверить в эти россказни. Мы вышли через анфиладу в коридор. Старик подвел меня к вершине лестницы и отпустил.

— Ступайте, сударь, ступайте сей же час, и да простит Господь вашу несносную назойливость! — сказал он внешне сдержанно, но оттого не менее зловеще. Затем увлек меня с собой, и мы спустились в залу. Вместо того чтобы перекипеть, он все сильнее распалялся, хоть и держал себя в руках.

— Ступайте же, ступайте, — твердил он приглушенным голосом. Затем проворно сунул мне ружье, стоявшее в углу, и подтолкнул к дверям.

Теперь, однако, я как никогда хотел остаться и пребывал поэтому в немалом замешательстве. Ведь оставаться уместнее всего с согласия хозяина. Но рассудив, что крайний способ, каким проник я в дом той первой ночью, вторжением едва ли назовешь (мне б не войти, когда бы этого не захотел хозяин), я преисполнился достойного смирения и нарочито обратился к старику в его же собственной манере:

— Извольте, сударь, я уйду, — и я действительно шагнул к дверям, — но к вам, пришедшему на помощь незнакомцу в трудный час, я искренне питаю чувство благодарности и сохраню отрадные воспоминания об этом доме. Однако прежде попытаюсь оправдаться, — прибавил я, — за то, что вы заслуженно назвали несносною бесцеремонностью или того похуже.

Все в том же духе, я с полной откровенностью заметил, что не усматриваю ничего предосудительного в моем желании по — обстоятельней узнать то место, куда меня забросила судьба («Вернее, ваше сумасбродство!» — прервал старик, зловеще усмехнувшись); а, во-вторых, он сам ни разу не препятствовал открыто моим передвижениям по дому.

Скорее из учтивости старик нетерпеливо выслушал мои резоны, ничуть его не тронувшие. В мою поддержку из долины внезапно донеслась пальба. Там, видно, шла охота на такого же несчастного, как я, иль на заблудшую в горах скотину. Мы замерли. Довольно скоро залпы смолкли. В подобной ситуации они пришлись весьма ко времени. Прогнать меня из дома означало подвергнуть неминуемому риску. Хозяин это понимал. С видом человека, который уступает по необходимости и знает, что немедленно раскается в своем великодушии, он заключил:

— Ну ладно, вот только как бы мне не пожалеть об этом! Однако, сударь, первая же выходка в подобном роде окажется для вас на самом деле роковой.

Промолвив это, он удалился.

Ни много и ни мало — роковой! И все-таки я начал понимать: в речах хозяина напыщенными были лишь слова.

Я чувствовал себя на редкость неуютно. Заморосил холодный дождь, накрывший близлежащее нагорье. За ним угадывалась неоглядная долина, казавшаяся безмятежной. Стрелявшие, должно быть, отошли довольно далеко: глухие отзвуки ружейных залпов долетали с далекой оконечности плато. Я понемногу успокоился.

И размышлял над утренней перипетией. Во пре со стариком я с умыслом не помянул о шкапе, хоть это и явилось бы моим полнейшим оправданием и вместе тягостным укором старику. Тогда б его надменный гнев заметно поубавился. Но в интересах моих дальнейших разысканий я промолчал. Меня немало удивило загадочное поведение хозяина. Сначала под покровом ночи старик пытается проникнуть в мой покой, а уж наутро готов прогнать меня из дома. Что за причина толкала старика? К тому же ночью? Едва ли он надумал причинить мне зло; будь у него на это веские мотивы, расправиться со мной он мог и по-другому. Явных доказательств его намерений пока что не было. Бесспорно, именно старик нажал на кнопку механизма потайного хода, но это не доказывало, что он хотел прокрасться в спальню. А если все-таки непрошеным полночным гостем был не он? Пустые домыслы! Ужели сами обстоятельства не выступали в роли доказательств? Иначе оставалось вновь предположить, что в доме существует загадочный жилец, скрывавшийся от посторонних глаз.

При этой мысли у меня забилось сердце: кем мог быть тот второй жилец, как не?.. Ведь хозяин столь ревностно печется о каждой мелочи, принадлежавшей таинственной особе или его, а если до конца быть откровенным, ее касавшейся. Впрочем, оставим безрассудные предположения и возвратимся к нашей повести.

Я, как и прежде, блуждал в потемках. Дождавшись ночи, я уповал, что хоть она прольет немного света на эту тайну, и принял про себя коварное, но твердое решение не пасовать перед угрозами хозяина и продолжать свой поиск. Что именно я ожидал найти — нет смысла говорить: я этого и сам не ведал. Отныне я объявил хозяину негласную войну, точнее, приготовился к непримиримой, даже низкой розни, оправданной, как мне казалось, его подспудным двоедушием. Теперь мне следовало действовать сугубо осмотрительно.

Однако ночь прошла без приключений. Я принял всевозможные предосторожности, чтобы при случае застичь ночного визитера, и позаимствовал на кухне три из пяти или шести бесценных спичек, что составляли весь запас хозяина. Но и они не пригодились. Устав от изнурительного бденья, ближе к рассвету я уснул.

На следующее утро я был готов продолжить поиск — поздно: за дверью меня уж поджидал мой вездесущий старец (как ни ловчился я передвигаться тише — все впустую). Пришлось следить за каждым шагом старика. Наконец я увидал, как он выходит вместе с псами и направляется, должно быть, в огород. Не мешкая, я устремился в левое крыло, под арку на вершину лестницы, туда, где хлопнула когда — то дверь.

На цыпочках поднялся по ступеням, решительно прошел по коридору, затем, сквозь вереницу комнат и следующий коридор, добрался до знакомой мне гостиной. Не останавливаясь, дабы не растратить свой порыв, я обогнул округлый выступ. Мои надежды оправдались: в простенном закутке я обнаружил приземистую дверцу с почерневшей росписью. Повсюду тихо. Я отворил таинственную дверь.

Поддерживать сплошную темноту в тех комнатах, где он бывал, по вероятию, входило в набор привычек моего хозяина. Я разглядел большое ложе с балдахином, довольно дряхлое, но сохранившее былую пышность. Так вот, постель на нем была разобрана! Неужто я попал в берлогу старика? Я не ступил и двух шагов, как слух мой поразил далекий, легкий шум. Что говорить: расшатанные нервы, сумрачное место и угрызенья совести предельно обострили чувства.

Шорох напоминал поскрипывание половиц. Старик, похоже, поднимался по деревянной лестнице. С площадки он мог пойти в другую половину дома или направиться за мной и невзначай зайти сюда. Я ринулся к открытой двери и, затаив дыхание, прислушался. Первоначальный шорох прекратился; его сменило почти неуловимое шуршание, точнее, шарканье хозяйских туфель. Шум нарастал, и вскоре к нему присоединился отчетливый, царапающий перестук собачьих лап по деревянному настилу.

Сомнения отпали: он и его собаки шли прямо по моим следам. Скорее отступать. Да, но куда? А если я упрусь в тупик? Времени на размышленье не было. Я юркнул в первую попавшуюся дверь, ведущую в пучину дома.

Едва я притворил ее, не закрывая наглухо из опасения наделать много шума, как на пороге появился мой старик. Он озирался, явно озадаченный: наверно, помнил, что закрывал входную дверь, которая теперь была открыта. Я видел это из своей засады и понимал, что медлить более нельзя: собаки, бывшие в прихожей, вот-вот догонят старика, и то, что ускользнуло от него, от них не ускользнет. Оставив наблюдение за действиями старца, я принялся искать очередную дверь. Поскольку в комнатушке не было ни одного окна, я двигался на ощупь вдоль стены и, к счастью, не наткнулся на препятствия (иначе неизбежно себя бы обнаружил). Другая дверь никак не подавалась под моим напором. Отчаянное положение. Звук стариковской поступи неумолимо приближался. Возможно, он припомнил, что закрывал и эту дверь.

Впоследствии я так и не узнал, подозревал ли он хоть что-нибудь в тот раз и для чего направился сюда. Сейчас я склонен думать, что хозяина — хоть все, что я ему приписывал, и можно отнести на счет моих фантазий — частенько подводила память. Скорей всего, старик забрел на эту половину дома по собственным делам и вовсе не преследовал меня. В противном случае, он без особого труда нашел бы гостя, и тщетны были бы любые ухищренья.

И все же выглядел он так, как будто гонится за мною по пятам. Не успевал я заходить в одну из более доступных комнат, а он уже переступал порог предшествующей. Не стану обрисовывать подробно мои замысловатые блужданья наугад по незнакомым комнатам, проходам и гостиным. Перенесусь без проволочек к двери чулана, куда загнал меня мой каверзный гонитель.

За дверью начиналась длинная крутая лестница, ничуть не шире толщины стены. Что делать — я пустился вниз. Там находился сводчатый подвал иль винный погребок. Свет попадал в него из узкой зарешеченной щели, одной из тех, которые я видел, осматривая дом снаружи. В одном углу подвала вздымалась гора картофеля, пустившего зеленовато-пестрые ростки; в другом, на слое пакли, раскатилось с полдюжины румяных яблок. Возможно, это и являлось целью старика, если, конечно, у него вообще была какая-нибудь цель, кроме моей персоны. Так или иначе, я снова устремился в единственный проход, черневший в глубине подвала. И снова оказался на ступеньках полуразбитой лестницы, покрытой плесенью. В какую мрачную геенну я загонял себя? Сойдя на несколько ступеней, я замер, напрягая слух: старик, не торопясь, спускался по первой лестнице. Из-за собак мне нужно было оторваться от него как можно дальше. Я поспешил вперед.

В подземелье растекалась густая темнота, теснимая отчасти худосочным светом, сползавшим вниз из лестничного жерла. При этом малосильном освещении я рассмотрел подобье склепа с сырыми стенами, подернутыми бледным мхом и редкими пучками почти белесого венериного волоса. Два черных зева расходились из пещеры ижицей. Ни тот и ни другой мне не сулили утешенья. В этот миг над головой раздался приглушенный звук: наверное, хозяин вышел из подвала. Поднявшись тихим шагом, я убедился, что подвал пустой. Значит, он отказался от погони — мнимой или настоящей.

Но я не очень-то от этого выигрывал; важнее отыскать другой маршрут, чтобы не возвращаться пройденным путем. Меня обуревало любопытство. Коль скоро мне предоставлялся такой удобный случай, я захотел исследовать подземные ходы, а там — как знать? — и выбраться на волю.

Наобум я двинулся по левому пути, напоминавшему расширенный подземный лаз, но не мощеный, а утоптанный. Меня приободряли не столько пистолет (он мало бы на что сгодился в этой теми), сколько те самые три спички, которые при надобности я смог бы запалить и, уж конечно, должен был беречь на крайний случай. И все же я заволновался, когда, пройдя немного и прислонившись к скользкой стенке, понял, что коридор неумолимо забирает вниз. Но я продолжил спуск и не скажу, каков он был и сколько длился. По малом времени я вдруг почувствовал, что нахожусь в просторном месте. Пришла пора пожертвовать одной из спичек. Передо мной возникла обширная пещера со множеством ослизлых сталактитов. При свете догоравшей спички я увидал неподалеку третью лестницу, тонувшую в подземной бездне — и снова погрузился в непроглядный мрак.

Не скрою: я слегка опешил. Но завладевший мной порыв (нечто гораздо большее, чем просто любопытство) взял верх. Вслепую я устремился и по этой лестнице. Казалось, у вероломно скошенных ступеней нет конца, однако и они иссякли. Тогда, в награду за мое долгоупорство, откуда-то забрезжил слабый свет, а может, это было лишь его предчувствием. Пройдя по галерее и повернув, я различил в неясной дали клочок мерцающего неба, белевшего сквозь узкую расселину в скале. В конце концов я подошел к ней и как мог взобрался по завалу из стволов, камней и дерна.

Человеку там вовсе не пройти. Вид, открывавшийся оттуда на долину, немного отличался от привычной для меня картины. Исчезли заслонявшие обзор возвышенности. Я оказался в недрах не только дома, но и самых гор.

Расселина посапывала хладным сквозняком. Я медленно спустился и пристальнее осмотрел ее. Широкий раструб галереи обрамляли блестящие от влаги стены. И стены, и земля пестрели липкими, разбухшими наростами — отвратными на вид грибами. Испуганно метнулась из-под ног невиданных размеров алебастровая ящерица или другая омерзительная тварь.

Ближе к середине галереи я обнаружил прежде не замеченный глубокий скошенный проем, проделанный в скале. В проем вела старинная, обитая железом дверь — сейчас она была открыта внутрь — со смотровым оконцем и решеткой. Врата темницы. Возможно, предки моего хозяина держали в этом леденящем кровь узилище своих заклятых недругов. Темница пучилась тяжелым мраком, не пропускавшим блеклый свет расселины.

Настал черед употребить вторую спичку, и я зажег ее с великими предосторожностями, желая непременно сохранить оставшуюся, третью, на обратный путь. Непродолжительное пламя озарило тесную пещеру. Тут и там виднелись признаки людских стараний. Стены подпирала каменная кладка, в иные трещины вколочены обтесанные глыбы. Все это делало пещеру надежным местом заточения, откуда невозможно совершить побег. Стены, а также пол и свод являли зрелище, мрачней которого я не видал. Их покрывали белоснежные шары, волокна, пузыри, бубоны или коконы (не знаю, право, как еще их называть) различных форм.

Я принял их вначале за грибы, но это были жуткие соцветия из плесени. Едва я к ним притрагивался, как эти рыхлые ростки мгновенно распадались и оставляли на ладони полузаметную испарину.

Тошнотная растительность настолько отвлекла мое внимание, что лишь в прощальном сполохе обуглившейся спички я разглядел прелюбопытнейший предмет. Слева от меня в стене торчало массивное железное кольцо. На нем — заржавая, увесистая цепь. Как будто ничего особенного. Особенным, однако, было то, что на кольце покоился букет цветов, переплетенных наподобие венка. Здесь цветы — отколь? И в довершение чудес, цветы казались свежими.

Я находился на распутье. Как быть: пожертвовать последней спичкой и на обратный путь довериться лишь осязанью? Но слишком неправдоподобным помстилось мне увиденное — я чиркнул третьей спичкой.

И верно, свежие: осенний лютик, дикий или одичавший. Я созерцал их со священным трепетом, припоминая смутно, что видел перед домом несколько пучков в саду у Ренцо. Что это значило? Как ни старался, я ничего не понимал. Безмолвие и смрадный дух окутанного тайной подземелья начинали не на шутку будоражить нервы. С меня довольно — прочь отсюда.

На этом утренние треволнения не кончились. Расставшись с тусклым светом, исходившим из расселины, я снова должен был преодолеть во тьме заведомо бугристый, долгий путь. Уже я начал подниматься по ступеням нижней лестницы, как сверху до меня донесся легкий шум шагов. Опять старик? Или, что хуже, его собаки, пробравшиеся ненароком в подземелье? Я насторожился. Шаги, похоже, были человеческими, но в них не слышалось привычного мне шарканья бабуш. А если это не старик, то кто? А если все-таки старик, зачем ему бежать? И если он забрел так глубоко и не догадывался о моем присутствии, то почему его я не услышал раньше? Что делать: отступить обратно в галерею и там, при слабом свете, защищаться от неизвестного врага? Я совершенно растерялся. Внезапно звук шагов стремительно угас. Я двинулся наверх с предельной осторожностью.

Поднявшись на вершину лестницы, я вновь услышал прежний шум. Последние сомнения рассеялись: от стен покатого туннеля отзывалась человеческая поступь. Стук раздавался так легко и часто, как будто впереди бежало существо-пушинка. Я, право, никогда бы не подумал, что старик, даже такой крепыш, как мой хозяин, способен вдруг на этакую прыть.

Казалось, дробный топоток бегущего опережал меня лишь ненамного, хотя едва ли можно было доверять обманчивому эху подземелья. Я останавливался — он замедлял свой бег, а вскоре вовсе затихал. Я шел вперед — он тотчас ускорял шаги. Они звучали вразнобой, даже со скидкой на неровный грунт и зыбкий отзвук, как будто это существо неслось вприпрыжку. Увы, я израсходовал и третью спичку, иначе, вопреки всему, ее зажег бы. От вынужденной слепоты мой интерес сменился яростью, отчаяньем и агрессивностью. Отбросив всякую оглядку, я ринулся в погоню, стремясь во что бы то ни стало поймать бегущий призрак.

Не тут-то было: он был проворнее меня и лучше знал извивы подземелья. Его шаги довольно быстро унеслись куда-то вверх и вскоре окончательно умолкли. Он разгадал мой замысел. Опустошенный изнурительной и безуспешной гонкой, я кое-как добрался до подножья следующей лестницы, куда прокрадывался полусвет из верхнего чулана.

Похождения, точнее, первая их часть, закончились бесплодно. Допустим все же, что призраком был сам хозяин, но, Боже правый, зачем ему понадобилось уноситься от меня по сумрачному подземелью? Нелепо было бы предполагать, что у него нашлись здесь срочные дела. Вне всякого сомнения, старик спасался бегством от меня.

Я отложил догадки до более удобного момента. Вторая половина странствий сулила мне еще одну находку. Но, как и прежде, я не сумел в ней разобраться. Теперь мне предстояло вернуться по уже знакомому пути и, обойдя жилые помещенья, найти другой проход наружу. Так будет легче оправдать свое отсутствие.

Тут я и вправду потерялся в лабиринте комнат, переходов, кладовок, коридоров, лестниц: явных, тайных или когда-то потайных. Два раза я забирался на чердак, заваленный домашней утварью и всяким хламом. Однажды вышел на украшенную зубчатой резьбой террасу. В конце концов я ухватил нить Ариадны и зашагал по верному пути. Вскоре я натолкнулся на крохотную комнатушку в третьем этаже, похожую на будуар.

Здесь, как и в той гостиной, где меня застиг хозяин, преобладали желтые тона, хотя скупая обстановка и штоф по виду сохранились много лучше. На гладком столике, рядом с венецианским зеркалом и статуэткой пастушка, лежал предмет, немедленно привлекший мое внимание: топазовое ожерелье. Я сразу же его узнал.

Но долго не рассматривал: что проку? Довольно нежелательных сюрпризов, сейчас не время отвлекаться. Так эта неуловимая особа (неуловимая во мне самом) мне посылала новое свидетельство своей прошедшей или настоящей жизни в угрюмом логове. Как мог я не принять его с благоговейным трепетом? Подушечка из голубого шелка, расшитого узором, свисая с ручки, за которую я взялся, — в веревочную змейку был вплетен букет увядших лютиков, — предохраняла стену от дверных наскоков. Случай словно подводил меня все ближе к начальному, если так можно выразиться, источнику знакомой желтизны, к местам, отмеченным ее присутствием, насыщенным ее особым запахом. Чем дальше, тем сильней он становился. Но был ли это запах живой иль мертвой плоти?

Изнеможенный и взволнованный, я вышел к деревянной лестнице, по которой поднимался и спускался каждый день. Оттуда я добрался до каменного дворика, махнул через ограду и спрыгнул с внешней стороны усадьбы. Затем вернулся в дом и появился в зале. Сидевший за столом старик направил на меня настороженный, цепкий взгляд, но не сказал ни слова.

Я начинал всерьез подумывать о том, что дом скрывал, по крайней мере, второго обитателя… а может, обитательницу. Особа эта явно не желала встречи с гостем. Не говоря о прочем, меня она превосходила тем, что знала в доме каждый закоулок. Одним из наиболее надежных, хоть и опасных способов добраться до нее, если она и впрямь существовала, было подсматривать за стариком в его безостановочных хождениях по дому. Казалось, что хозяин буквально не находит себе места. К примеру, я заметил, что за ужином и сразу после — во всяком случае, всегда в одно и то же время — старик имел привычку вставать из-за стола и исчезать в глубинах дома. Он возвращался, держа в руке тарелку или другой предмет; тем самым он стремился оправдать подобные отлучки, порою бесконечно долгие. Значит, в действительности он удалялся по своим, загадочным причинам. Вначале это вызывало любопытство, теперь, когда мой замысел помалу созревал, мне представлялось неизбежным. Словом, попирая риск, я изготовился последовать за стариком при первом же удобном случае.

Что и назначил на ближайший вечер. Ночь после схода в подземелье я посвятил раздумьям, отдыху и… грезам. Она не принесла мне новостей. Пока я не заснул, шкап и секретный механизм хранили совершенное безмолвье, хоть я и льстил себя надеждой на обратное. Ведь, по моим теперешним догадкам, ночным пришельцем мог быть и не старик.

Весь следующий день прошел без происшествий, в томительном, нетерпеливом ожидании. Довольно странным (лишь до известной степени, учитывая нрав хозяина) мне показалось, что старик за целый день ни разу не притронулся к еде, хоть на здоровье вроде бы не сетовал. Он, как и прежде, исчезал из залы во время нашей трапезы, а главное — был в необычном праздничном наряде. Старательно причесанный и гладко выбритый, в костюме своей далекой юности, он выглядел на диво элегантно, словно заправский щеголь или светский лев. В тот день он отлучался слишком часто и вел себя особенно таинственно. Что до меня, то я испытывал неловкость перед лицом нарядного сотрапезника (из-за своей невзрачной одежонки) и терпеливейше сносил его причуды.

Настал желанный вечер, а затем и час, когда старик обычно отлучался. И вот он встал, взглянув на кривобокие настенные часы с тяжелым маятником, скрипевшим как немазаное колесо. Черт побери, подумал я, присматриваясь к старику, как будто на свидание собрался. Тем лучше. Хозяин удалился, взяв, как обычно, лампу, а меня оставив при свете каминного огня. Спустя мгновение бесшумно встал и я. Старик прошествовал к поварне, но, не дойдя немного, свернул направо к неведомым мне комнатам и комнатушкам. Я — вслед за ним на цыпочках. Казалось, это невозможно, и тем не менее я очутился в незнакомой части дома.

Выходя из залы, хозяин жестом отослал собак, велев им ждать. Так, впрочем, в это время он поступал всегда. Иначе моя уловка была бы неосуществима. Она и без того была до крайности затруднена, поскольку очень скоро хозяин начал плотно закрывать все двери. Он даже оборачивался и недоверчиво глядел вокруг, хотя и не подозревал о слежке. По счастью, двери отворялись тихо, а кое-где меня скрывала его же собственная тень. Почти везде лежали мягкие ковры: все это, заодно со звучным скрипом его лоснящихся сапог, способствовало моему движенью.

Так мы дошли до небольшого коридора иль прихожей. Все выдавало здесь достоинство и роскошь: местами облупилась вздувшаяся роспись стен, охотничьи трофеи, шандалы с ручками, окошко полусводом над дверьми, глазурью отливают стекла закругленных окон. Пожалуй, эта четверть дома и впрямь была господской. При виде устилавшего весь пол большого желтого ковра, на удивление не очень обветшалого, я с трепетом остановился.

У светло-голубой двери старик немного задержался и, обернувшись, посмотрел по сторонам. Каким-то чудом я успел укрыться в темной нише. Все поведение хозяина красноречиво говорило о ревностном желании отгородиться от сторонних глаз. Я с ужасом представил страшный гнев, который охватил бы старика, застань он здесь меня. Ну и пускай, тем хуже для него. Теперь уж я не поверну назад.

Тут он толкнул расписанную дверь. Похоже, эта комната была его конечной целью: сапожный поскрип не перенесся дальше, все так же раздаваясь за стеной. Мне предстояло одолеть последнее и самое серьезное препятствие — проникнуть в комнату.

Но так ли это нужно? Если хозяин, как я возомнил, задумал с кем-то встретиться, то почему он до сих пор молчит? А может, этот некто еще не появился? Мне оставалось вслушиваться и наблюдать за стариком в замочное отверстие. За дверью тишина. Размеренно поскрипывали сапоги (и что он мог там делать?). Нервы не в силах были выдержать бездействия. Я двинулся вперед, ведомый лишь полоской света из — под двери.

Припав к замочной скважине, я понял, что разглядеть происходящее могу довольно приблизительно. Поэтому решился испытать судьбу и незаметно просочиться в комнату. Дверь заслоняла плотная портьера. Разомкнутая посредине, словно полуоткрытый занавес, портьера дозволяла видеть лишь маленькую долю комнаты и временами стариковскую фигуру. Как только я войду, портьера превратится в удобное укрытие. Я поджидал, когда старик оборотится ко мне спиной, а скрип его сапог покроет скрежет петель.

Нет смысла говорить, сколь необдуманным и дерзким был этот план, ведь мой хозяин обладал невероятно тонким слухом. Скорее, легче было вкрасться в эту комнату, чем выйти из нее. И все же, будь мой замысел хоть в сотню раз безумней, я не отринул бы его. Признаюсь: малое, что я увидел, заставило меня пойти на самый безрассудный шаг.

Я дожидался подходящего момента. Старик упрямо мерил комнату шагами, как будто и не собирался занимать желаемой позиции. И вот благоприятный миг настал. Решительно, но осторожно я потянул за ручку двери, как можно медленнее повернув ее. Хозяин, видно, погрузился в глубокое раздумье, ибо никак не отозвался на легкий скрип двери. Короткий миг — и дверь закрыта. Я живо юркнул за портьеру, чуть было не попавшись на глаза внезапно обернувшемуся старику. Теперь я мог спокойно оглядеться.

Да, это было подлинно ее святилище. Огромная опочивальня, отличная от прочих помещений в доме своею пышностью и выгодным расположеньем. Но отчего я медлю с описанием отдельных мелочей, пусть для кого-то незначительных подробностей, которые так много говорили моей душе? Любая вещь — будь то игрушка иль постельный полог, расшитые бабуши, пуф рядом с туалетным столиком иль что иное — отчетливо хранила печать ее присутствия с тех самых пор, когда она покинула свою обитель, возможно, много лет назад!

На всем лежала пыль времен, какая-то особенная, мертвенная муть; казалось, даже воздух, сгустившись, сохранил ушедшие движения. Как только я почувствовал, что лишь ее рука могла расположить подобным образом предметы, в моем сознании мелькнула прежняя догадка, впервые переросшая в полнейшую уверенность: она мертва. И точно золотистый траурный поток, по комнате обильно разливался чуть потускневший желтый цвет.

В углу, воздвигнутый на высоту резного лакированного столика, покрытого пурпурным бархатом, стоял большой портрет в коричневатой оправе, окутанной непроницаемой, как ночь, вуалью: изображенного на нем лица не разглядеть. С чего я взял, что это именно портрет? Не знаю, я уже не сомневался, что это был ее портрет. Перед портретом и по бокам — четыре ало-голубые вазы с букетами осенних лютиков, которые я видел и в саду, и в подземелье (быть может, ее любимые цветы, из тех немногих, что произрастали среди суровых гор?). Рядом уже знакомый мне муар, топазовое ожерелье, перчатка с пожелтевшим кружевом, зеленоватая, заметно выцветшая шелковая лента, а также преломленный хлеб и кубок с розовым питьем, казавшимся разбавленным вином. Все это скорбное убранство одновременно вдохновляло и сжимало сердце.

Когда я крадучись проник в покой, старик уже успел возжечь в камине ветки кипариса иль можжевельника. Огонь бесшумно полыхал, распространяя легкий аромат смолы. Поправив напоследок жертвенный огонь, хозяин отступил в глубь комнаты и, приложив ладонь ко лбу, сосредоточился. Затем он что-то взял со столика (мгновение спустя я уловил тончайший запах ладана) и будто окропил рубиновое пламя, произнеся негромко имя — ее, — повергшее меня в смятение и трепет: Лючия.

Семь раз присыпал он огонь и возгласил то имя, и раз от разу голос старика звучал все громче и уверенней. Он опустился в кресло, задул стоявший на соседнем столике светильник и замер в полной тишине. Огненные блики высвечивали его согбенную фигуру. Старик сидел, зажав руками голову, непроницаемый и отрешенный.

Прошло, наверное, немало времени. Огонь изнемогал и наконец совсем зачах. Во тьме поблескивали красновато угли. Старик очнулся, бросил на угли немного ладана и неожиданно заговорил. Дрожащий голос, поначалу приглушенный, окреп и твердо, без надрыва, звучал в почти что непроглядной темноте. То была молитва, молитва долгая неведомому богу (а может, ведомому слишком хорошо?). По обстоятельствам, о коих тут не след распространяться, я приведу ее отчасти. Казалось, что устами старика вещал какой-то чужеродный голос. Слова он подбирал с большим трудом, как будто некто их нашептывал, а он не сразу понимал, как будто, выражаясь более доступно (хотя в ту ночь все представлялось недоступным разуму), старик пытался слиться воедино с тем некто, с памятью его и существом иль сутью. Не знаю, как объяснить мои сумбурные и путаные впечатленья, но знаю, что воспринял его слова и даже разобрал их, как всякие другие. Как ее слова.

Меж тем на горы надвигалась буря. Поднялся резкий ветер, послышались далекие раскаты грома, сверкнула ослепительная молния. Все это едва угадывалось за плотно смеженными ставнями. Невдолге буря обещала разыграться во всем своем неистовстве, о чем упомяну по ходу моего дальнейшего повествованья. Но только краток век осенних бурь, не долго буйствовать мятущейся стихии.

— Дух Света, — изрекал старик, — Дух Мудрости, чье веяние все сущее одаривает формой и лишает формы, о ты, пред кем вся жизнь земных творений — лишь мимолетный призрак, ты, воспаривший к небесам и вновь грядущий на крылах ветров, ты, оживляющий бескрайние пространства дыханьем цельбоносным, ты, вдохновляющий все без изъятия, что от тебя исходит и к тебе приходит, о вечное движение в извечной неподвижности, будь славен и благословен!

Тебя пою и величаю в переходчивом царстве сотворенного света, теней, оттенков, образов и беспрестанно уповаю я на твою нетленную и нескончаемую ясность. Луч разума пошли нам, тепло твоей любви, и всякое непостоянство тотчас обратится постоянством, тень пребудет телом, эфирный дух — душою, греза — мыслью. И боле мы не отдадимся на волю прихотливых бурь, но утренних коней крылатых умерим ход и сдержим бег вечерних ветров и воспарим тебе навстречу.

(Тем временем безудержная буря грозила унести нас прочь. Порывы бешеного ветра обрушивались на оконные глазницы дома.)

— О Дух всех духов, о вечная душа всех душ, нетленное дыханье жизни, о зиждительный вздох, уста, вдыхающие жизнь во всякое созданье приливом и отливом вековечного глагола, который есть океан движения и истины! Аминь.

Царь нещадный и ужасный, что владеешь ключами от хлябей небесных и сдерживаешь подземный водобег в вертепах, царь животворных вешних вод, что разверзаешь источник родников и рек, ты, кто предписывает влаге, коя ровно кровь земли, излиться соками растений, ты, чье немеркнущее имя дают семь литер, пред тобой благоговею и к тебе взываю!

(Внезапный яростный ливень заставил меня содрогнуться.)

— Нам, переменчивым и легкокрылым тварям, реки, реки, о царь божественный, в свирепых бурунах морских, и затрепещем твоего величия, но возреки еще и в пошепте прозрачных вод, ибо алкаем твоей любви.

О необъятность безначальная, величественный океан божественного, в коем теряются все реки бытия и утоляются неопустительно в тебе! О бесконечность и присносущностъ всех совершенств! Высь, отраженная в глубинах, и глубина, проявленная в высоте, веди нас к жизни истинной непогрешимым промыслом твоей неувядающей любви! Веди нас жертвенным путем к бессмертию, которое дух зла у нас похитил прежде всех век! Готовы мы пожертвовать собою, дабы сподобиться тебе, и всякий час с открытым, чистым сердцем свершим мы возлияние на твой алтарь водою, кровью и слезами… Владей же мною безраздельно, о Боже наш… Аминь.

(Молнии нетерпеливо прорывались сквозь гулкие раскаты грома. Могучий шквал, казалось, вырвал дом с корнями и заметнул нас в пустоту.)

— Бессмертный, Изначальный, Неизбывный и Несотворенный, Отче всего сущего, ты, что несешь безостановочно на быстрой колеснице миры, перемежающиеся без конца, Владыка необъятных сфер небесных, в их пределах воздвигнут недосягаемый престол твоей вселенской власти, с чьей горней вышины твои внушающие страх зеницы отверзают все, всему внимает твой праведный и благолепный слух; внемли смиренным просьбам чад своих, которых возлюбил допрежь того, как сотворил!

Ибо златым великолепием и вечным торжеством исполнено твое величие, сверкающее поверх земной юдоли и звездной тверди; ты на светила вознесен, искрящийся огонь, где возгораешься и силы черпаешь из своего же блеска; из твоей глубинной сути струятся неиссякаемые потоки света, питающие твой безбрежный дух.

И сей безбрежный дух питает все и вся и обращается к неисчерпаемой сокровищнице твоей предвечной сути, от века приуготовленной к несчетным порождениям, ее терзающим и принимающим те формы, в которые ты их облек в начале всех времен.

И твой бескрайний дух рождает всеблагие царственные духи. Они сбираются вкруг твоего престола и составляют твой непреходящий двор, Отец вселенский, Отец блаженный смертных и бессмертных!

Наипаче же ты создал силы, чудесным образом подобные и собственному помыслу, и сути поклоняемой твоей. Их ты поставил выше маловажных гениев, и силы эти вещают миру о твоих веленьях. И напоследях ты содеял нас и водворил на третьем промежутке нашего простого царства.

Отсюда же тебе всечасно воспеваем славу и почитаем трепетно твои произволенья. Здесь, вожделея обрести тебя, пылаем жаждою и предвкушаем с долготерпеньем праведников смертный час, когда мы будем призваны к немеркнущему пламени на веки вечные, с тобою вновь соединившись, став достоянием твоим в священном лоне твоего божественного, неугасимого, животворящего огня.

О Всемогущий Отче! О Матерь Самонежная! О упоительный прообраз материнства и праведной любви! О совершенное дитя! О форма форм, душа и дух, гармония, отсчет всего, что есть! Аминь.

(Другие небесные знаки отозвались на эти заклинанья.)

— Незримый Царь, что выбрал дольний мир своей опорой и бездны растворил, дабы наполнить их своим могуществом, о ты, чье имя сотрясает своды мирозданья, ты устремляешь семь металлов по жилам каменным, Владыка венценосный семи светильников, о Воздаятель подземельных мастеров, открой нам путь к границам вожделенным и царству света!

Господи! Господи! Господи! Смилуйся над страждущими, расправь нам грудь, освободи и подними нам головы и возвеличь нас!

О неподвижность и движение! О день, объятый ночью, о ночь, подернутая светом! О серебристое сияние! О золотистый блеск! О благозвучный и блистательный венец алмазный! О ты, на чьем персте державном горит небесная лазурь, подобная сапфирному кольцу! Что под землей таишь во царстве самоцветов источник дивный звезд! Так здравствуй же, владычествуй и даруй нам до самого скончанья века премногие твои щедроты, коих хранителями нас назначил! Аминь.

Последовала небольшая пауза. Крылатый сонм бесшумных молний прорезал на мгновенье ставни. Внезапно голос старика повысился и разорвался пронзительным, звериным воплем. Я вздрогнул. Со свирепым треском рядом полоснула молния. Она не заглушила его надрывный крик, но придала ему неслыханную мощь:

— Caput mortuum, imperet tibi Dominus per vivum et devotum serpentem!.. Aquila errans, imperet tibi Dominus per alas tauri!.. Serpens, imperet tibi Dominus Tetragrammaton per angelum et leonem!..[1]

И прочие речения иль заклинания — их передать я, право же, не в состоянии. Голос старика помалу утихал. Он перешел на наш язык и что-то бормотал об «ангелах с угасшими очами».

Но, Боже мой, если его устами и впрямь вещала именно она, что это был за голос, что за речи? И то ли после продолжительного возглашенья, ритмичного и монотонного, то ли еще от тонкости какой, я ощутил озноб и вялость, как под воздействием внушения иль колдовства. Добавлю к этому мои глубинные переживания: и трепет, и смиренное отчаянье, и отвращение, и очарованный испуг. В придачу я испытывал к несчастному неописуемую жалость. В ней смешивались и любовь, и ненависть. Кем бы Лючия ему ни приходилась — все ж он любил ее когда-то, любил отчаянной любовью! Неважно, какие заклинания он изрекал. В них равно теплилась неисчерпаемая, хоть и бессмысленная мука.

Старик умолк на время, тянувшееся бесконечно. Заговорил же он преображенным голосом. Своим: смягченно-хрипловатым, попеременно приглушенным или звонким, молящим или раздраженным, пронизанным обилием оттенков страсти, сострадания, несдержанности, радости и боли, потерянным и нежным, мрачным, торопливым или отрешенным.

— Дева, — продолжал он, — Пресвятая Дева, доченька моя, матушка родимая, зачем оставила ты меня? Ведь один я, один-одинешенек, и жду тебя не дождусь, столько времени жду. Появись, Пречистая Владычица моя. Родительница и заступница моя, яви, по крайности, мне знак. Я здесь, здесь, приди ж ко мне, приди, сестрица моя, жена моя. Ты бросила меня, любимая моя? Дочуронька моя, покажись, покажись, ненаглядная моя… Дева Пренепорочная, приди. Отрада, краса нежнотелая, явись мне, несчастному и одинокому, и заключу тебя в объятия свои, о безначальное дитятко мое. Приди, росиночка моя, пролейся золотым дождем. Лючия, Лючия, явись!..

Стариковский голос сделался глухим, бесцветным, монотонным, невыносимо монотонным. Под конец слова напоминали задыхающийся стон: старик, наверное, закрыл лицо ладонями.

Еще мгновение царила мучительная тишина. Вся комната была повита мраком. Буря устремилась вдаль, оставив позади давящую опустошенность. Хозяин передвинул какие-то предметы. Немного погодя неровный, бледно-розовый подсвет, чуть уловимый глазом, как зарница, окрасил комнату. Сиянье исходило от жаровни или от схожего сосуда, в который он собрал горячую каминную золу. Жаровня помещалась на некотором возвышении — по-видимому, на треножнике. Время от времени хозяин что — то подсыпал в нее — возможно, ладан или другой курильный фимиам. Неясное свечение слегка усилилось. По комнате распространилась густая голубовато-пепельная мгла.

На моих глазах колышущаяся эта дымка слагалась в самые немыслимые формы. Меня забила дрожь. И чудилось мне, будто бы она сначала скапливалась и сгущалась, затем опять рассеивалась и опять сгущалась, точно неведомое существо хотело, но не могло в ней воплотиться. Я видел… Но что или кого я видел? Конечно, это было только грезою, самообманом. И вновь с отчаянною яростью, слепым отчаяньем, зловещей дерзостью она (кто же еще, как не она!) пыталась воплотиться в этой дымке. И снова что — то (или кто-то) мешало ей, ее толкало прочь. Она была уж здесь. Хотя, увы, ее здесь не было, ее давно уже здесь не было, и никогда ей здесь не быть! И все-таки я чувствовал… Что мог я чувствовать в подобном состоянии? Всему причиною мои расшатанные нервы, и больше ничего.

Из жаровни полыхнуло короткой вспышкой, осветившей сцену. Старик коленопреклоненно обмер с закрытыми глазами перед треножником с жаровней. И вот он троекратно возгласил молящим голосом: — Лючия! Лючия! Лючия! В тот же миг бесформенная дымка вздрогнула и резко сжалась.

Не льщусь надеждою быть понятым, да, верно, и не хочу. Не чаю оправдаться или объясниться. Скажу лишь то, что видел.

Сгущаясь и клубясь, всклокоченная дымка уступила место большой фигуре женщины. Она немного отделилась от жаровни и повисла в воздухе. Некоторое время фигура извивалась и покачивалась, потом остановилась, представив ясный образ, испещренный ручейками света, точнее, самой дымки, которая струилась по фигуре зримой кровью.

Возникший предо мною образ был подернут скорбной пеленой свинцового отлива. Сквозь нее просвечивали оттенки тела, платья, украшений — лишь бледные подобия цветов. Впрочем, фигура не была прозрачной и загораживала большой портрет, зиявший на противной мне стене, как черное пятно. В смутном полумраке фигура словно освещалась изнутри, и я легко мог разглядеть ее мельчайшие подробности.

Глаза закрыты. Мгновение спустя она открыла их и оглядела комнату. Секунду она смотрела на меня в упор. Нет смысла говорить, кого являл мне этот образ. Скажу без околичностей, что был он жутким, омерзительным и мрачным. В нем не осталось и следа от той ее очаровательной растерянности. Видение было одето точь-в-точь как на портрете. На шее красовалось ожерелье, примеченное мной на туалетном столике. Ее глаза, и рот, и волосы, и плечи, но, несмотря на это, я их не узнавал. Не с этой женщиной меня соединяло теперь уже глубокое и подлинное чувство. В неузнаваемом видении как будто сохранилось лишь то постыдное и грязное, что прятала в себе ее натура. Столь дорогой мне облик превратился в бесчувственную оболочку. От черт ее и от всего состава веяло циничной дерзостью и даже нагловатым недовольством. Сомнений не было: передо мною гнусная химера, исчадье преисподней.

Животный страх и отвращение — вот все, что я испытывал при этом долгожданном для меня видении. Словно почуяв это, призрак задержал на мне свирепый и вместе мерзостно-подобострастный взгляд. Он угрожал и умолял одновременно: все что угодно, только не лишать его кошмарной жизни, уродливой, недолговечной минуты бытия и не разоблачать моим неверием.

Тут я не выдержал и приглушенно вскрикнул. Невольным моим порывом было упредить хозяина. Призрак, который он вызывал с таким усердием и нарекал столь сладостными именами, в действительности оказался чудовищным обманом его и наших воспаленных чувств, безумно взбудораженных и покоренных некой адской силой. Явившаяся вовсе не была его любимой (нашей любимой). От вскрика призрак моментально испарился, и только бледная полоска дыма лениво поднималась из жаровни. Прервалось колдовство, и сокрушились силы тьмы.

Старик еще не осознал случившегося. Но вот он лихорадочно заерзал и застонал от ярости и боли, как раненый медведь. Блеснул свет лампы.

Моею первой мыслью было бежать, и все же я остался. Когда хозяин двинулся к двери, я вынужденно вышел из укрытья. Старик приблизился ко мне почти вплотную. На миг мы замерли, переводя дыхание и глядя друг на друга.

Его негодование пока не вырвалось наружу. Хозяин выглядел до основанья потрясенным и впрямь напоминал смертельно раненого зверя.

— Зачем? — спросил он наконец, трясясь как в лихорадке. Я не ответил на этот уже бессмысленный вопрос и тоже весь дрожал. Как будто лишь сейчас припомнив о своем пистоле, старик извлек его, приставил мне к груди, но тут же тыльной стороной ладони провел по лбу. Он испустил глубокий вздох. Вид у него был окончательно потерянный. Отсутствующий взгляд утратил пронзительную остроту.

В могильной тишине был слышен тихий шепот масляной капели, стекавшей на ковер из лампы, сверх меры накренившейся в дрожащей старческой руке. Он опустил оружие, которое неловко направлял мне в грудь. Я и не думал отстранять его: что проку защищаться? Ни сил и ни желания для этого не оставалось.

В конце концов он вышел из оцепененья. Кровь залила багрянцем щеки: то прорывалась ярость, которую я ждал почти нетерпеливо.

— Несчастный, вы умрете, — промолвил он чуть слышно и с дрожью в голосе добавил: — Вот уж двадцать лет, как я… Неужто, сударь, вам не ведомо, кто, что для меня она?.. Я целых две недели… Зачем, зачем!.. — воскликнул он скорей отчаянно, чем гневно. — Да, вы умрете, — повторил хозяин с какой-то неуверенностью в голосе, но не стрелял, должно быть, позабыв об этом. Теперь передо мною был усталый и немощный старик!

Внезапно его глаза сверкнули прежним блеском, взгляд сделался прямым и ясным, он был исполнен ядовитой ненависти и неукротимой силы, пронзивших все мое нутро. Не выдержав, я опустил глаза. Хозяина обуревала бешеная ярость, он вновь направил на меня пистоль. Теперь его рука почти не трепетала. Вот-вот раздастся выстрел. Но я по-прежнему не двигался.

Однако выстрелить хозяин не сумел. Он выронил пистоль и лампу (последняя еще светила несколько мгновений), схватился обеими руками за горло и рухнул навзничь, изрыгая страшный хрип.

Я кинулся бежать, освободившись наконец от плена неподвижности. Бежать, бежать из этого гнездилища. Бежать без промедленья и оглядки, оставив старика на произвол судьбы, живого или мертвого.

Я мчался, падая и снова поднимаясь, и опрокидывая без разбора мебель, и ударяясь обо что-то в темноте, прореженной то тут, то там оконным светом. Вдруг я опомнился: на дверь одной из комнат с обратной стороны набрасывались с бешеным рычанием собаки. Наверное, они уже искали старика, встревоженные криком и возней.

Нешуточное дело, тем более что дверь со скрипом поддавалась их напору. Ко мне вернулись самообладание и жалость. Я понял, пересилив собственную слабость, что не могу оставить беспомощного старца, и повернул назад, чтобы хоть чем-нибудь ему помочь, если еще не поздно, а уж потом незамедлительно покинуть это место навсегда. Я плотно затворил три двери, на случай если собакам удастся осилить первую, и в замешательстве вернулся по уже початому пути.

В кумирне духов — гробовая тишина. Почти угасшая жаровня при немощном свеченье угольков не позволяла различать предметы. Старик упал в каких-то двух шагах от двери, и я надеялся, что без труда найду его на ощупь. Но старика там не было. Не зная, что и думать, я попытался раздобыть огня. Но где взять спички? До этого я, кажется, заметил их на столике. Попутно я набрел на масляную лампу, лежавшую все в том же месте. На столике нащупал горстку спичек Попробовал возжечь светильник тот оказался пуст. И все-таки промасленный фитиль затеплился тщедушным огоньком.

При этом чахлом свете я огляделся. Вероятно, хозяин отполз немного в сторону. Но нет: старик исчез бесследно. Я не мог поверить, что кто-нибудь его унес из комнаты. Следовательно, он очнулся и вышел сам? Иль вызванные им же силы забрали старика с собой?

Что мне теперь до этого! Скорей покинуть этот дом. Мной овладел неудержимый страх. Прочь, прочь из сумрачного, адова отнорка. Через какое время, точно не скажу, избегнув псов, я выпрыгнул из нижнего окна и очутился на свободе. Я перевел дыхание.

Угрюмый сумрак ночи рассеивался жутковатой белизной тумана. На бледном поле неба туман накрыл далекие вершины изодранной мохнатой шапкой. Я был в чем был, без всяческих припасов: не беда! Все что угодно, только не обратно. Оставалось взять ружье из залы. Собаки мне мешать не станут: сейчас им, видимо, не до меня.

Все так и вышло. Пробраться в дом пришлось окольными путями, ведь главный вход был заперт изнутри. Испытывая облегчение и странную подавленность, я двинулся уторопленным шагом в окружный путь, сквозь заросли, меж влажных скал.

Куда я шел? Речь не о том. Тогда я этого не знал. Я уносился прочь.

Но скверно знает человеческое сердце тот, кто подумал, будто не вернусь. Я оказался далеко от этих мест, нашел былых друзей, свел новые знакомства и окунулся в круговерть тех дней. Ночь, ставшая последней в стариковском доме, казалось, пробудила дремавшее во мне дотоле чувство долга. Я угодил в лихую перестрелку, был ранен, но не тяжело: задело руку. В те дни я и вернулся.

С момента бегства прошло недели две. И вновь, отчасти с умыслом, отчасти по необходимости, я появился там под вечер. Причины, побудившие меня вернуться, объяснялись исключительно нуждою. Но непонятно, что мне делать дальше? По-видимому, ничего. Или же действовать по обстоятельствам, буде последние представятся. Зачем я все-таки сюда пришел? Я не особо этим мучился. Тогда я обратился в бегство, теперь настал черед вернуться.

На этот раз мой путь пролег через низину. Фасад возник передо мной после того, как я сошел со склона, поросшего густой растительностью, и был от дома на ружейный выстрел. Однако я пошел кругом. Тому имелись веские причины. Во-первых, парадный вход не открывали, быть может, не одно столетье, и эта половина дома была необитаемой. А главное, когда однажды я уже пришелся здесь не ко двору, что можно было ожидать сейчас? Конечно, при условии, что мой хозяин жив. Но даже если нет, я должен хорошенько осмотреть усадьбу. Я миновал ухоженный когда-то яблоневый сад, скрываясь за кустарником и миртовой оградой, и тихо шел по прелым листьям, устлавшим мокрую дорожку. Еще подрагивал тускнеющий лиловый свет; на западе, в безоблачном просвете неба, мерцали молодые звезды. Стояла обыкновенная для этих мест, ничем не нарушаемая тишина.

Я вышел к заднему крыльцу И здесь — покой и тишь. Входные двери настежь. На пороге, прислонившись к косяку, застыла женщина, казалось, созерцавшая усеянную звездами полоску неба.

Не стану утверждать, что сразу же ее узнал. Но что-то в ее чертах и тайном зове, исходившем от нее, внезапно всколыхнуло сердце. Отбросив всяческие опасенья, я открылся и подошел к ней.

Меня завидев, она чуть повернула голову и двинулась навстречу каменной походкой, пощуриваясь в сумеречном свете. Эти глаза и волосы, слегка разомкнутые губы и худенькие плечи, казалось, заключали неистовую силу воли. Эта нервозная рука, беспомощно опущенная долу, и платье с кружевом, муаровая шаль, и ожерелье из топазов, и даже крошечная диадема — все было столь знакомым, что обмануться я не мог. С каждым шагом предчаяние сердца, моя надежда перерастали в твердую уверенность: Лючия! Воистину Лючия, а не отвратное виденье той далекой ночи. Тогда, конечно, я не подумал, что эта юная особа не может быть оригиналом старинного портрета, — сотня причин мне говорила о другом. Нас разделял какой-то шаг, а я, я только на нее смотрел, не в силах проронить и слова.

Как ни странно, она, должно быть, тоже меня узнала, поскольку не выказала удивленья и пребывала в полной неподвижности. Молча она взирала на меня из сумерек сверкающим, бездонным взглядом. Всем существом я ощутил тот взгляд; разгоряченный, притягательный, немного мрачный и печальный и в то же время нежный и растерянный. Лишь грудь ее взволнованно вздымалась от внутреннего трепета: я слышал частое дыханье в тишине. И чудилось, что я узнал его: то самое дыханье, что долетело до меня однажды ночью в спальне. Повеяло его особой свежестью, столь дорогой и близкой.

Но вот ее глаза блеснули гневом. Она заговорила голосом, исполненным высокомерия:

— Что вас так поразило, сударь? Возможно, сходство с моею матушкой, графинею Лючией, чей облик вам, верно, памятен по старому портрету? Иль вам не терпится порасспросить меня о батюшке, графе… — Она упомянула род, о коем мне приходилось слышать в тех краях; похоже, его здесь уважали и побаивались. — Тому неделя, сударь, как он почил. Своими собственными руками я предала его земле, там, — Лючия указала мне в глубь сада, — подле женщины, которую мой батюшка любил всю жизнь, как любит и поныне. А вы, милейший, сопричастны его смерти. Вот и развеялись, — прибавила она презрительно, — загадки, вас волновавшие настолько, что вы осмелились проникнуть под наш священный кров. Ступайте, сударь, — закончила она, притопнув ножкой, — теперь вы все узнали. Ужели не за этим вы вернулись?

Сдавалось, она вот-вот расплачется, по — детски, от негодования. Но вместо этого она вдруг изменила голос, уже не величая меня сударем, и продолжала без видимого перехода ласковым, умильным тоном, в котором прозвучала безграничная заботливость. Тот голос, благозвучный и глубокий, был настоящим голосом Лючии.

— Уже ночь, и ты устал, дорогой. Ты ранен, тебе больно? — Она погладила мою повязку. — Пойдем, пойдем же в дом, мой милый. — Легонько подтолкнув меня, Лючия бросилась вперед и крикнула: — Мак, Йошуа, он вернулся!

Гигантскими прыжками собаки ринулись к порогу. В нескольких шагах от нас они остановились, порыкивая на меня недружелюбно. Лючия опустилась на колени и обняла их за головы. Волосы ее неудержимо разметались по плечам широким пологом. Тонкие и бархатистые, они казались мне живыми и непокорными; и я невольно вздрогнул: спутанные пряди извивались, точно встревоженные змейки.

— Ну, будет, будет вам, глупышки, вы не должны его так встречать, — приговаривала она напевно, лаская псов и прижимаясь к ним щекой. — Что это вы на него взъелись? Ах, злючки, так-то вы меня любите…

Она как будто позабыла обо мне. Наконец Лючия встала, откинула за спину волосы и, глядя на меня с ошеломляющей холодностью, заговорила неожиданно визгливым голосом с какой-то неестественной усмешкой:

— Уж вам-то, сударь, ведомо, что этот дом по части угощенья не богат. Коль вы проголодались — не обессудьте. Коль утомились — просим отдохнуть… Милый мой, я хочу сама приготовить тебе ужин и постелить постель… пойдем со мной. А хочешь, я перевяжу твою рану? Не бойся, я умею. Ну, пойдем, пойдем. — И она направилась к покоям. Но тут же резко обернулась, подошла вплотную, задумчиво взглянула на меня в упор, изящным пальцем обвела мне рот, заботливо дотронулась до перепачканных штанов и прошептала: — Борода. — (У меня и вправду отросла густая борода.) Затем, нахмурив брови, топнула ногой. — Так проходите! Останься здесь, я все подам сама, сядь там, — и показала мне на круглый стол. Она исчезла за одной из внутренних дверей. Зачастую ее движения и жесты были нарочито резкими, слова же то и дело прерывались короткими смешками, от которых кровь стыла в жилах…

Я был в смятении: как, неужели эта несчастная умалишенная и есть Лючия? По странной логике разгоряченных чувств я и не думал проводить различия меж матерью и дочкой. Оно казалось мне излишним, даже надуманным, каким-то вздорным розыгрышем, ничтожною причудой этой жизни. Без колебаний дочь я называл по имени ее покойной матери. Или отталкивающей химеры.

Но почему взлелеянный мной образ упорно оборачивался в этой жизни то мерзким призраком, то существом, в котором свет разума уже угас? Однако истинный, мой образ той Лючии все явственнее воплощался для меня в словах и жестах этой женщины, как будто нынешнее помутнение ее рассудка было скоропреходящим; сама она — отнюдь не падший ангел, а лишь заблудший, и я еще смогу освободить ее от этого заклятья, и собственным терпением, любовью, добротой и силой жертвенной и чудодейственной любви я помогу Лючии обрести себя и принесу ей заповеданное счастье… Весь поглощенный этой пылкой думой, я размышлял, откинувшись на спинку стула, и ждал, что будет дальше.

Вскоре она явилась снова. Собаки сопровождали свою хозяйку, как некогда ее отца. Скажу попутно, что в отношении последнего я начинал испытывать мучительные угрызенья совести. Я обещал себе, что по возможности узнаю все обстоятельства его кончины. Дух старика, как наваждение, присутствовал повсюду, он ощущался и в чертах, и в поведении Лючии.

Она несла еду на двух тарелках, которые поставила передо мной. С суровым ликом села супротив, точь-в-точь как батюшка, воззрилась на меня и вкрадчиво заговорила — покрылись томной поволокой блестящие глаза:

— Вы думаете, я сумасшедшая? Советую вам остеречься поспешных выводов, мой друг. Ты думаешь, что я безумна, ты, мой любимый! Но почему? Я не безумна, не безумна… — Лючия всхлипнула и затрясла упрямо головой. — Безумна? Почему бы нет? Иначе как бы я все схватывала на лету, и как в ночи ловила бы я всякий звук и шорох затаившихся подземных тварей, как узнавала бы по запаху людей, животных, вещи? О, как все отдается здесь и здесь… — Лючия ударяла по груди и лбу, — какие это муки!.. Видишь эту руку и эти голубые вены? Я чувствую, здесь, здесь… Куда ты смотришь? Ближе к кисти. Я чувствую и ясную погоду, и ненастье, но нет, все чувствуют погоду по руке… Какое: я чувствую, как в том лесу упало дерево под грузом снега! А здесь, в висках, я чую ветер, даже тот, что задувает высоко в горах или на дальних склонах… Все чувствую, все слышу! Я различаю шум, который кто-то лишь хотел поднять, но не поднял… Я чую запах мертвецов, но не тяжелый смрад, а их благоуханье. И я не в силах это объяснить. Caput mortuum, imperet tibi Dominus… — заверещала вдруг она гнусавым голосом концовку заклинания, услышанного мною в ту памятную ночь. — Ха-ха, ты испугался, правда? Все слышу, все! Я слышу каждый жест, а он еще не сделан, и слово каждое, а ведь оно еще не сказано; и мысль, ха-ха! И не надейтесь, сударь! Безумна, почему бы нет? — Сорвавшись с места, она пустилась было в пляс, визгливо подпевая самой себе, да так, что у меня сжималось сердце. Потом, усевшись: — Помешанная! Вот на тебе-то я и помешалась: разве говорят не так?

С отчаянно-бесстыдным видом Лючия протянула руку к моей руке. Я и не думал ей мешать, но непроизвольно отдернул руку. Мгновенно ее глаза наполнились слезами. Она взглянула на меня с какой-то горечью и укоризной. Печальным голосом она продолжила:

— Ты не хочешь, чтобы я стала твоей. Не хочешь, потому что я сумасшедшая. Но это не так, любимый, просто у меня такой изменчивый характер: бывает, распалюсь сверх меры, а иногда… как это выразить? Неужто ты не видишь, не слышишь, как складно я рассуждаю? Как понимаю все, что говорят, на равных с остальными… какая я спокойная? — Потупив взор, она скрестила руки на груди, сложила губки бантиком. Вид ее был жалок и вызывал глубокое сочувствие. — Говорить, говорить, говорить! Говорить после стольких лет, нет — впервые! И видеть дневной свет, выходить на волю и говорить с кем-то, то есть с кем-то еще. С тобой! С тобой, любимый! У кого мне научиться говорить, как это следует? Только у них, нет, только у него училась я говорить. Я знаю, я же говорю, я понимаю, что речь моя порядком старомодна, особенно когда я злюсь, но вот увидишь, я научусь. Я знаю столько языков, ты знаешь? И умею читать. Все, все книги. И многому могу тебя научить, о многом должна спросить тебя, многое показать, о многом переговорить с тобой. Почему ты не сочувствуешь мне? Будь хоть немного терпеливей. Скажи, что ты от меня хочешь, что я должна сделать, — я все исполню, ведь у меня получится, увидишь. О, как я тебя люблю! А ты, ты меня любишь? Ты знаешь, что меня тоже зовут Лючией, а как же еще? А как твое имя? Зачем ты меня искал, зачем преследовал? Я чувствовала, что ты ищешь меня по всему дому; я слышала, как бьется твое сердце в темных комнатах, по которым ты блуждал. А как сильно оно билось той ночью в твоей спальне и утром в подземелье! Да, это была я — кто же еще? И ты знал, что это я. Я хотела увидеть тебя, ведь я вижу в темноте… я так хотела дотронуться до тебя, как дотронулась совсем недавно, коснуться твоих губ, но я знала, что он этого не хотел, что он убьет меня за это. И ты думаешь, я этого не сделала? Ха-ха, сделала, — протянула она певуче, — но в ту ночь ты крепко спал. Вы почивали, я хочу сказать. И не раз еще я тебя видела, а ты не замечал меня. Так почему же ты не хочешь, чтобы я стала твоей? Только… только я боюсь. Я столького боюсь, боюсь всего на свете. Ты должен меня защитить. Тебе известно, что я тоже ведьма и могу вызывать мертвых? Не робейте, сударь! Я отдаю себя под ваше покровительство… — Поднявшись, она припала к моей груди и уж на этот раз меня поцеловала.

Неясные слова Лючии приоткрывали мне завесу многих тайн. Я постепенно утверждался в мысли, что уберечь ее и вывести к сиянью здравого рассудка еще возможно. Сбивчивая внешне, речь Лючии не была бессвязной. В ней, как и в жестах, да и во всяком внутреннем иль внешнем движении ее души, поступки, чувства и переживанья, свойственные каждой женщине, казались лишь преувеличенными, а не уродливыми и не искаженными. Чувственность ее болезненно, невероятно обострилась за время этой сумрачной и, судя по ее отрывочным словам, кошмарной жизни. Этим объяснялось и поразительное свойство проникать в чужие мысли. Она сама гордилась им, и, как я убедился, не напрасно. Довольно острый ум и редкая природная чувствительность — черты натуры тонкой и уязвимой — лишь проясняли остальное, и главное, то, что ее способности не выдержали этой беспощадной жизни. Но в то же время именно они являлись для меня залогом будущего воскресения Лючии.

Эти раздумья и ее тепло как будто оживотворили мои вначале притуплённые, растерянные чувства. И я заговорил с ней кротко, хотя и не без некоторой твердости. Она повеселела. Лишь временами на нее накатывали приступы непредсказуемой суровости.

Так миновала большая часть ночи. Не передать всего, что между нами произошло иль было сказано: есть вещи, которые должны остаться скрытыми в моей душе. Уже мы находились в спальне, на кровати — единственном, пожалуй, месте, где можно было чувствовать себя непринужденно. Она полулежала рядом, опершись на локоть, и продолжала говорить, быть может, не слишком сдержанно, но, несмотря на перевозбуждение, почти всегда — и даже без «почти» — ее слова лились легко и просто.

После свершившегося она немного успокоилась, и унялся ее мятежный дух. Довольно быстро Лючия меняла свой изначальный облик, тем самым подтверждая мои догадки. Сперва она казалась мне безумной, еще недавно — исцелимой, и вот теперь едва ли не вполне рассудливой. Я ликовал. Зловещие смешки уже не прерывали речи, а если прерывали, то изредка. Уже она не хмурилась сердито, не обращалась вдруг ко мне на «вы»; лишь иногда болезненная меланхолия туманила ей воспаленные глаза и принуждала испускать нетерпеливый стон.

Меня в ней поражали не только сверхъестественная проницательность и самоосознание как в прошлом, так и в настоящем, но и уверенность в суждениях, пусть внешне нерешительных и ко всему неведомо откуда взявшихся. До этого я говорил о разуме Лючии, дарованном самой природой, однако это разумение вещей или сердечная рассудочность мне представлялись созданными внове.

Хотя рассказ Лючии обиловал намеками и выглядел скупым и даже несколько уклончивым, мне удалось, помимо прочего, доведать основные обстоятельства ее истории.

Уже сгустились сумерки и ветер стих, когда отвесный, равномерный дождь наполнил непрерывным шумом дом и ночь, подобно клокотанию потока или половодья. Тот ливень с нами был до самого рассвета. Он стал для нас единственной ночной стихией и подавил все остальные звуки. Он увлажнил и растворил все наши мысли, то распуская, то снова связывая их с неприхотливой вольностью, а напоследок одарил всесильным и (для меня) исчерпанным до дна забвеньем, одновременно благодатным и пугающим.

Она лежала рядом и говорила, говорила… Нить ее речей безостановочно, настойчиво тянулась к мельчайшим фактам и событиям той, прошлой жизни, которыми она казалась одержима.

— Как хороша собой была матушка! Она умерла, когда мне не было и пяти. Только я ее не любила. Даже не то что не любила, просто мне было страшно, когда она подолгу смотрела на меня этим своим взглядом, ну, ты знаешь каким… когда она подолгу ласкала меня — всю, всю. А потом ни с того ни с сего запирала в темной комнате и приговаривала: «Сейчас ты увидишь нечто ужасное, ты увидишь дьявола и задрожишь как осиновый лист! Ты умрешь, — прибавляла она со зловещим хохотом, — умрешь от страха». И верно: чего только я там не видела! А то вдруг подзовет меня и говорит: «Видишь эту золотую брошку. Смотри, какая красивая, как блестит, а? Так и быть, дарю ее тебе, ну, иди, иди сюда — на, возьми». Но стоило мне протянуть руку, как она отдергивала брошь и вскрикивала не своим голосом: «Только прежде я должна приколоть ее сюда, на твой животик, обязательно должна. Ты куда? Поди, поди ко мне, малышка, не убегай, ты же не хочешь, чтобы я и вправду тебя прикончила? Подойди, по дойди, моя крошка, всего на минутку, на одну минутку, ну сделай мамочке приятное!» А однажды она задрала мне спереди платьице и воткнула брошку, как обещала, правда только самый кончик; а когда я закричала, она расплакалась, обняла меня, стала зализывать кровь и заголосила: «Мой ангелочек, моя кровиночка, я сделала тебе больно, да? Ну все, все, прости, больше не буду, в другой раз приколю вот сюда, на бочок, здесь совсем не больно». И много чего еще в том же духе. Как я ее ненавидела, как любила, даже не знаю, где начиналось одно и кончалось другое. Но почему любила? Я и сейчас ее люблю, ибо уверена, что она не совсем умерла, ну, не так, как другие: ты не чувствуешь ее, не чувствуешь, что сейчас она здесь, с нами? — Лючия вскочила, принюхиваясь. — Я боюсь. Я до сих пор ужасно ее боюсь. Отчего вы не придете мне на помощь, сударь? — Она нетерпеливо притопнула ножкой об пол. — Да, да. Знаешь, о чем она постоянно твердила мне? «Ты умрешь, Лючия, — твердила она, — в тот самый день, когда полюбишь кого-то еще: только меня, живую ли, мертвую ли, должна ты любить. Можешь любить, даже ненавидя, — мне все равно… только меня одну. Хорошенько помни об этом: тот день, если он наступит, станет для тебя последним. А коли не умрешь как-нибудь иначе, я приду и прикончу тебя своими руками, живая или мертвая». Вот я и боюсь, как бы она не разозлилась, потому что, кажется, я влюбилась в тебя. Неужели это правда? Но если да, то почему мне совсем не хочется причинить тебе боль? Наверное, я тоже красивая, или нет? Мой отец, ой, а сколько я должна рассказать тебе о нем! Правда, он-то мертвее матери… отец сам мне говорил. Случалось, кликнет меня, — а я уже была совсем взрослой, — зажмет между коленями и говорит: «Я должен рассказать тебе о матери. Но не о том, что она была твоей матерью и умерла, а о том, какой она была красивой, какая она сейчас красивая, в самом деле». Потом он долго смотрел на меня, и глаза у него были какие-то странные. «Но и ты, — добавлял он, протягивая ко мне руку, — ты тоже красивая, совсем как она». И он долго ласкал меня — всю, всю. Это плохо, да? А в другой раз… Смотри-ка, я ведь чувствую, я слышу: стоило мне о нем вспомнить, а тебя уже мучает совесть. Знаешь, я со зла сказала, что ты виноват в его смерти: это не так. Хотя, даже если… я не смогла бы тебя любить, хоть я тебя и люблю. Сколько же я болтаю! И наверное, жутко нескладно, да? Ты ведь заметил, что я одета в точности как она? Я часто так одеваюсь. Ты хоть немножечко меня любишь? Так вот, в тот вечер ему стало плохо, это правда. Я кинулась отхаживать его, тут же перетащила в другую комнату через потайную дверь — поэтому ты его и не нашел, — и он оправился, по крайней мере, так мне казалось. А умер он в одночасье, как мама. Мама. Да… Сколько она мучилась, только не знаю, мучилась она или нет. Помнишь тогда, в подземелье? Ты мне нравился, потому что не трусил. Ведь ты знал: если отец найдет тебя, то наверняка прикончит на месте. Когда он выходил из себя, устоять перед ним было невозможно, и если бы в тот вечер ему не стало плохо… Тогда, в подземелье, ты наткнулся на цепь и цветы… Правда, тут немного струсил. Я отчетливо слышала, как ты боишься, слышала, как бурлит твоя кровь. Мне было жалко тебя до слез. Но я смеялась, смеялась молча, потому что все это было еще и забавно. В общем, в том месте часто и подолгу бывала мама. В последний раз — перед смертью. Она провела там почти год. Папа держал ее на цепи, вот почему каждую годовщину он приносил туда цветы. Он приковывал ее цепью к стене и кричал: «Даже небо не должно тебя видеть! Самый воздух вздумал проникнуть в тебя — не выйдет: скорее я не дам тебе дышать, я задушу тебя». И, неизвестно почему, кормил ее ящерицами и сырой морковью. Иногда он говорил: «Увидишь, эти ящерки пойдут тебе на пользу, разве ты не колдунья? Отведай-ка вот этих, авось выберешься отсюда». А еще посадит ее на цепь и бьет хлыстом, покуда сил хватает. Конечно, потом он горько каялся, снимал с нее цепи и заливался слезами. Хотя не всегда. Скажи, это и есть любовь? А она… она тоже рыдала и отчаянно билась и звала, но ее не могли даже услышать, а потом… смеялась и напевала какую-то чудную, заунывную песенку. Один раз я пробралась туда со свечой — что я там увидела! Она висела на цепях совсем нагая, вся в красных точках. Как увидела меня, нахмурилась и говорит: «Это еще что такое? Разве детям сюда можно? Ну, коли пришла, ступай и передай своему отцу, что я в любую минуту могу его изничтожить, пускай не очень-то затягивает с этой потехой». А потом неожиданно усмехнулась: «Впрочем, все это не так уж и неприятно». Объясните мне наконец, сударь, что она хотела сказать? Вспоминать об этом я не люблю: становится не по себе. Но почему, почему я не знаю ничего другого?..

От скольких наваждений мне предстояло избавить это несчастное создание, привить ей мысль о том, что существуют связи отнюдь не столь чудовищные, что и на этом свете все не так уж мерзко, и здесь довольно места для жизни, более созвучной ее возвышенной натуре! Задача эта легкой не была и не сулила много радости. Пожалуй, лишь в конце меня ждала последняя награда, достойная моей любви. Я прижимал ее к груди, ласкал, старался успокоить и начертать теперь уже безоблачное будущее. Я чувствовал, что в силах сотворить его, и ни на миг не сомневался в нашем счастье. Я заверял ее в моей любви, она в ответ шептала о своей. Мы поклялись друг другу в верности навек Навек! О да, навек, вот только… Сколь ненадежны все людские речи, сколь тяготит их непреклонный смысл, и там, где не изменит сердце, нам изменяет самая судьба.

Лючия не могла молчать.

— Это неправда, что я не знаю ничего другого. Да, мне нужно о многом тебя расспросить, но и я могу немало открыть и рассказать тебе, немалому научить, по крайности, всему, что здесь есть, да-да. Чего только я не знаю об этом доме, о горах, о стаях птиц, улетающих далеко-далеко, о нежных почках крошечных растений! Знаешь, меня не боятся даже мыши. Еще бы, разве я не одна из них? Таращатся блестящими глазками, совсем как у меня, и дают погладить себя, приласкать. Я говорю с ними, и они отвечают мне. Птицы тоже дают себя потрогать, не потому ли, что и я колдунья, как мама? Они садятся на подоконник или залетают наверх, в заброшенные комнаты. Однажды они свили гнездо в старом матраце… ой, что это я: в матраце были мыши. Птички свили гнездышко в корзинке, только, знаешь, больше они там не гнездились, потому что я перебила их птенцов, размозжила о стенку. А зачем — сама не знаю. Перебила и перебила. Нашло вдруг. Я тоже могу причинять зло. Иногда я даже сама себя боюсь, боюсь всего, что у меня тут, внутри. Но это еще не все, даже цветы, те, что растут пучками, ну, лютики и разные другие, они тоже меня любят. Ты не думай, это не бред. С тех пор как я стала их понимать, как научилась прямо-таки разбирать их слова или хотя бы взгляды, а они стали понимать мои, знаешь, что они учинили? Мало-помалу они все как один повернулись в сторону моего окна, то есть повернули в мою сторону лепестки, как поворачиваются к солнцу. Вы мне не верите, сударь? Так удостоверьтесь сами. Как-то я расправилась с одним из них. Некий голос изнутри говорил мне: «Отчего вдруг этот лютик так похорошел, как не от твоей крови?» Вот я и расправилась с ним, а заодно и со всем пучком, хоть и не очень-то поняла, в чем тут дело. А еще я прикончила небольшой сундучок, да-да, настоящий сундук! Ну то есть не то чтобы прикончила — изуродовала. Он пялился на меня день и ночь, а я и в толк не могла взять, что ему нужно. Я знаю, ты будешь смеяться, но мы со старой мебелью и вправду немного понимаем друг друга. А что тут такого? Неужто, сударь, вам никогда не приходилось замечать, что у старой мебели тоже есть лицо, даже уши, неужто не приходилось слышать голос ее души? Вообще-то, мебель добрая и терпеливая, на своем веку много чего перевидела и заранее знает, чем все кончится. Но бывает, попадается сущая злючка, как тот сундучишко. Отец, между прочим, знал в этом толк и кое — какую мебель ревновал, особенно одну вещицу, он даже ее сжег… Он знал, что мы друг друга понимаем, и как-то пригрозил мне: «Смотри, если что…» Я вижу, ты жалеешь меня, просто тебе еще трудно это понять. Ладно, не будем. Скажи: при том, что я знаю, чувствую и слышу, как, по-твоему, смогу я быть счастливой наравне с другими женщинами, ведь будто бы другие тоже бывают счастливы? (Что мог ответить я словами на этот крик отчаянной души? Растроганный, я обнимал ее.) — Ну-ну, полноте, сударь, вы плачете? А вот я никогда не плачу. — (Это уже была неправда.) — Взгляните, сударь, у меня всегда сухие глаза. Да, они воспалены и все время болят… Положи на них свои ладони, милый. А теперь поговори со мной немного: море, какое оно? А города и поезда? А эти люди, которые летают, я видела, как они проносятся мимо, ведь сейчас война… Как они это делают? А что такое война и зачем она? Напомни, я расскажу тебе, как сюда приходили солдаты. Главное, расскажи мне о вулканах, прямо сейчас, ну давай.

Они все перевернули вверх дном! Только маминых комнат не нашли. Хотели увести отца, потом оставили. А меня — меня попробуй найди; даже ты не нашел. Я-то их видела, а они меня нет. Ну, говори, рассказывай. Нет, ничего не говори, потом расскажешь, все с самого начала, по порядку и с самого начала, ничего не упуская, сейчас я вряд ли могу слушать. Ну вот, а потом явился ты, и многое для меня изменилось. Ты правда меня любишь? Мне кажется — правда. Ты не делаешь мне больно, а только ласкаешь и целуешь, значит, ты меня не любишь. Многое, — наверное, все — изменилось. Я за тобой подсматривала, а ты ничего не замечал, хотя потом заметил, и тогда я стала осторожнее. Но что ты мог? Какой-то голос, все тот же голос говорил мне: «Это он». «Но кто он?» — спрашивала я, а ответа не было. Я бы сразу поняла, если бы ты пришел сделать мне больно, а зачем же еще? Ты заполнял меня всю, только это я и понимала… Заполнял всякое место, где я бывала, потому я боялась тебя. А когда услышала, что ты меня ищешь, что ты меня жаждешь, решила, что ни за что на свете не покажусь тебе! Я пряталась в самых потаенных углах, надумала даже убить тебя, но поняла, что не сумею, и совсем потеряла голову Потом ты убежал, но я знала, что ты вернешься… скажи, разве в этот раз я не почуяла, как ты вернулся? Ха-ха, ты тихонько обходил дом, а я следила за каждым твоим шагом, я оставалась там, потому что мне так хотелось, потому что набралась смелости и сказала себе: будь что будет, иначе ты и сейчас бы меня не нашел. Так скажите ж скажи: ты любишь меня? Скажите, сударь, Бог бы вас побрал! Видишь, как я иногда заговариваюсь. Скажи, ведь ты увезешь меня далеко-далеко, мы уедем на край света и оставим все, что так мучит меня? Или нет, лучше, если ты останешься… да, я мучаюсь, но, видно, уже не смогу без этого. Будем ли мы счастливы, безмятежно счастливы, заживем ли тихой, покойной жизнью? Покой!.. Да, да, будем. Ну, говори, говори: да, будем. Скажите хоть что-нибудь, сударь! Помолчите еще чуть-чуть, не нужно слов — вот так Говори, говори же, любимый!..

Лючия бросилась в мои объятия, рыдая. Как я ответил на ее порыв, с какой благой решимостью и волей, легко себе представить; легко вообразить и наши лучезарные мечты, скрепленные нерасторжимой клятвой верности.

— А теперь послушай, — продолжила Лючия. — Ты не думай, я ведь прекрасно понимаю, что у меня далеко не все в порядке, что нервы у меня пошаливают, — кажется, так говорят? И ум временами заходит за разум. А вообще-то не очень, я же такая смышленая, такая добрая, хоть и убила тех птенчиков и тот цветок. Ты думаешь, я смогу выздороветь? Именно ты должен мне помочь. Хватит ли у тебя сил? Да, ты сможешь, сможешь, ведь так?

И снова я отвечал, как мог, на эти жалобные и столь разумные слова.

— Ну, хорошо, — продолжила она без остановки. — Не надо ни о чем говорить. Пусть всегда будет так, как сейчас. Посмотри, посмотри на мою руку. Нравится? Разве не хороша? Ты чувствуешь, что иногда я говорю прямо как мама? О Боже, как она сейчас злится… она здесь, она грозит мне. Пускай, ничего уже не поделаешь, чему быть, того не миновать. Так тебе нравится эта ручка? Тогда поцелуй ее. А это ушко? Поцелуй и его. А эта ножка? — Взмах ноги — и шелковая туфелька слетела на пол. — Что ж не целуешь? Целуй, не мешкая, все, что тебе по нраву во мне. Сударь, без промедления лобзайте все, что в моей особе радует ваш взор…

Все это, все эти простодушные порывы и были нашим мимолетным счастьем.

Мы были счастливы, когда…

Немного погодя Лючия стала хмурить брови и потирать виски ладонями, так, словно ощущала глухую боль. Мучительным движением она ежеминутно запускала пальцы в волосы. Раз-другой пожаловалась на холодок в затылке. На исходе своего рассказа Лючия содрогнулась легкой дрожью, которую я приписал вполне естественным причинам. Внезапно я увидел, как закатились ее глаза. Остекленевший взгляд застыл в орбитах и тотчас снова закатился. Сквозь сомкнутые губы прорвался жуткий вопль, нечеловеческий, ужасный рев. Лючия повалилась как подкошенная, и я успел лишь подхватить ее. Еще мгновение — и это хрупкое и легонькое тельце подпрыгивало, билось, сотрясалось в невыносимых корчах. Их бешеную, сверхъестественную силу я укротить не мог.

Нужны ли поясненья? То был жестокий приступ всем хорошо известного недуга. Она пыталась укусить себя за руку — я не сумел ей помешать. На нежных губках выступила пузырящаяся пена, окрашенная тусклой кровью: наверное, Лючия прикусила и язык Что к этому прибавить? С неизъяснимою душевной болью я смотрел на воплощение моих нежнейших чувств, низринутое до последнего предела, куда способна пасть людская плоть. Но тем сильнее я ее любил. Я положил несчастное и дорогое тело на кровать, где еще долго его пронизывали безостановочные судороги, пока совсем не стихли и они.

Постанывая, Лючия приоткрыла наконец глаза, очерченные темными кругами. Первыми ее словами были:

— Ну вот, не хотела говорить, теперь ты и сам все знаешь. Я еще нужна тебе? А от этого я излечусь? Я знала, все складывалось слишком хорошо, так всегда бывает, когда это начинается. Послушай, знаешь, зачем я недавно заговорила о войне?.. Погоди, у меня внутри все гудит… сейчас, только встану… Вообще-то я уже привыкла. Мне никто никогда не помогал… Отец корил меня за эту болезнь, он даже говорил… Что же он говорил? Ну да все равно… — Пошатываясь, Лючия встала. Я поддержал ее. Она, казалось, быстро набирала силы. — О чем это я? Ах да: знаешь, почему вначале я заговорила о войне? Сейчас я это ясно чувствую: сюда идут. Это они, они — солдаты! Смотри… — Она указывала на окно; тут я заметил, что уже светало. — Как быстро они подходят! Совсем недавно были только у подошвы гор. Иди, — затараторила она, глотая звуки, — ступай живее, посмотри, откуда они и как нам быть. Что если они хотят нам зла? Что это за солдаты? Я не вижу…

Не собираясь ей перечить, я двинулся к окну. Вдруг, в подтверждение всей этой небылицы, со стороны ложбины, которая раскинулась недалеко от дома, раздался выстрел, за ним второй и третий…

— Это они! Они уж здесь! Скорее уходи! — в отчаянии крикнула она. — Бог тебя побери, не думай обо мне, меня им не поймать. Беги, любимый, потом вернешься, мы встретимся здесь… Мой милый, не дай мне умереть! Как это высказать, как донести до тебя? Милый, ты нашел меня, мы нашли друг друга… Сейчас тебе надо спасаться, нам надо спасаться. Тебе грозит опасность, понимаешь? Я чую опасность. Уходи, беги… Смотри… — Заламывая руки, Лючия отшатнулась к потайному ходу в шкапе. — Смотри, я схоронюсь, а ты беги, беги ради Лючии. — Она подталкивала меня к дверям. А я стоял как вкопанный, не думая ее бросать. — Смотри, смотри, ты не нашел ее: и с этой стороны пружина, здесь тоже открывается. Теперь я снова затворю.

Она действительно нажала на пружину, спрятанную за филенкой шкапа, шагнула внутрь и надавила на обратную пружину. Проход бесшумно закрывался.

— Прощай, до скорого свидания, — промолвила она и напоследок улыбнулась через силу.

И снова прозвучали выстрелы, напоминавшие скорее перестрелку. Теперь они гремели рядом. Дом осаждали с нескольких сторон.

Проход закрылся. Как быть дальше? Я бросился из дома. Разумнее всего укрыться где-нибудь в полесье (или «улеситься», как говорили здешние повстанцы). Заняв позицию на возвышении, я мог бы наблюдать за всем происходящим и быть заранее готовым ко всякой неожиданности. А главное, я мог бы наблюдать за домом, скрывающим теперь Лючию. Слишком поздно.

Дальнейший мой рассказ недолог. Я вышел на террасу в ту самую минуту, когда к ней подоспели три солдата неведомых мне расы и рода войск. Почти одновременно четверо иль пятеро других возникли по обеим сторонам. Они, должно быть, обошли весь дом. По внешним признакам — глаза и губы, коричневые лица и мундиры, в ушах продеты золотые кольца, а из-под касок вьются смоляные волосы — то были уроженцы Африки. Двое солдат тащили за собой навьюченных припасами и снаряженьем мулов. Излишне говорить, что эти рожи мне не внушали ничего хорошего: в них было что-то лютое, звериное, пожалуй, даже дьявольское. Солдаты встали вкруг с винтовками наперевес.

Позднее, когда я смог восстановить ход самых горестных событий моей жизни, я разузнал, что иноземцы были из колониальных войск. По замыслу освободителя их бросили на штурм высокогорных укреплений, считавшихся дотоле неприступными. С задачей этой они, сказать по правде, справились достойно, ибо весьма понаторели в таких баталиях. Однако еще в предшествующие времена им довелось снести в их собственной стране немалый гнет от наших соотечественников. И вот, обуреваемые жаждой мести и завоеваний, солдаты промышляли разбоем и насилием, не делая различий меж друзьями и врагами, вооруженными и безоружными. В нескольких местах они прорвали оборону нашего завоевателя и углубились в неприятельскую территорию, добравшись и до нас. Но долго продержаться на новых рубежах им было не под силу; их вынудили отойти до наступленья главных сил. Хотя мы оказались на самом острие прорыва, его последствия хлебнули все ж сполна. Теснившие меня вояки были не чем иным, как бандой мародеров, частенько рыскавших вдали от основного лагеря.

Солдаты молча переглядывались, как бы держа совет. Я обратился к ним на нашем языке. Мне отвечали на наречии, которое я понимал с трудом, но не настолько, чтобы не смекнуть, чего они хотят: еды, вина, а первым делом — женщин. Я уверял, что этого здесь и в помине нет и вряд ли можно отыскать поблизости. Ожесточившись, они настаивали на своем. Крайне любезно я попытался их остепенить — напрасный труд. Тогда, не выдержав, восстал (словесно) против развязных требований, сопровождавшихся толчками и ударами, быть их проводником и указать селения в горах, где можно поживиться. В ответ мне пригрозили, что убьют на месте. Они сомкнулись вокруг меня кольцом и стали избивать с таким остервенением, что выбраться живым из этого побоища я и не чаял.

Уже лицо мое залила кровь, как вдруг они остановились и словно по команде повернулись к дому. Я тоже обернулся: в дверях была Лючия.

Зачем? Спешила ли она на помощь, пусть слабосильную, а может, просто собиралась отвлечь внимание солдат, рассчитывая скрыться в недрах подземелья, как только я смогу бежать? Я этого так никогда и не узнал.

Отвлечь солдат ей удалось, но ни за что на свете я не оставил бы ее одну.

Тем временем вся обезумевшая свора закатывалась громким смехом:

— Ты глянь-ка на бабульку! — Она казалась им потешной в своем наряде. — Какая там бабулька? Тут пахнет нежной курочкой!.. — Все как один они рванулись к дому. Лючия успела крикнуть:

— Беги, спасайся ради моей любви! Не бойся за меня! — И скрылась за порогом.

Солдаты вихрем бросились за ней. Я — что есть духу следом. Лючию они настигли у дверей во внутренние комнаты.

Вояки принялись тащить ее наружу. Но первый, кто осмелился к ней прикоснуться, сражен был выстрелом из стариковского пистоля, который девушка молниеносно извлекла из складок широченной юбки. Сам я не мог воспользоваться своим ружьем, поскольку двое нападавших успели вновь меня скрутить. Из-за угла с истошным лаем выскочили оба пса, гулявшие, наверно, по окрестным склонам. Их встретил кто-то из солдат и уложил обоих очередью.

Другой обидчик отнял у Лючии пистолет и с дикой силой ударил им бедняжку по лицу, пытаясь одновременно поцеловать ее. Лючия отбивалась как могла, кусаясь и царапаясь, так что насильник оказался вскоре в плачевном состоянии. Яростным усилием я вырвался из рук солдат и устремился на подмогу.

Образовалась неописуемая свалка. Грохнул выстрел — Лючия пала наземь. За ним еще один. Я только услыхал: «Это мама!.. Но ты не бойся, мы еще увидимся. Возвращайся! Возвращайся!» И грянулся без чувств.

Очнувшись, я увидел, что мы уже одни — я и ее окровавленный труп. Кровь запеклась и почернела. Солдаты сгинули, забрав с собою раненого иль мертвого товарища. Стояла тишина, обычная для этих мест, окрашенных сверкающим и ласковым осенним солнцем. Воздух был тепл и недвижим, лишь где-то вдалеке осиротело щебетала птица. Безоблачный осенний день. Цветки желтеющей акации у дома сливались в смутном блеске с лазурным небом. Короткий миг, как страшный, скоротечный сон, давно прошедшее виденье — и жизнь моя разбилась вдребезги.

Я оказался ранен, не пустячно, в левое плечо. Что за беда: каким-нибудь манером обмогнусь. Не помню, как долго я оставался там. Не помню в точности, что делал. Я сам похоронил Лючию в глубине их сада, подле ее родителей, и распрощался с этим местом. О, ненадолго!

«Возвращайся! Возвращайся!» Что значили, что значат ее предсмертные слова? Конечно, я вернусь, твердил я самому себе. На будущую осень. Во что бы то ни стало. И всякую другую осень, покуда жив. Только совсем не это хотела она сказать: я чувствую, я «слышу», как она говаривала. Так что же мне теперь?..

Когда я вернулся впервые, стоял погожий, теплый, безмятежный день. Как тот, последний день. Пунцовыми раскидистыми пятнами на склонах сочно рдели ржавые леса. Все разрушая на своем пути, прогромыхала здесь великая война. Но и она уже изгладилась вдали, оставив по себе следы опустошений.

Столь памятные мне места на время превратились в оборонительный рубеж, а самый дом использовался как небольшая крепость, которую не пощадили удары неприятеля. Разверстый дом бессильно обнажил свое нутро, оцепенев от света, застигшего врасплох все прикровенные его секреты: подземные ходы и переходы, упрятанные в толще стен; немногие предметы обстановки, хранимые когда-то ревностно и свято; обои, разъятые, как дряблые закраины иссохшей плоти, — пронзительно-опустошенный, лишенный той его загадки, что некогда струилась по нему, как кровь по жилам, до основания пронзенный небом. Я узнавал иные из его укромных уголков, где тайно трепетал в надежде на неслыханное счастье, и те, как будто в воздухе теперь висящие, где счастье улыбнулось мне на миг. Вокруг ее могилы собралась стоячая вода, сиявшая в тот день, как голубой венец.

Впоследствии я посетил эти места в слезливых сумерках, напоминавших мне далекий первый вечер, то густо-фиолетовых, как в первый раз, то сплошь испещренных докучливым дождем, как той неугомонной ночью. Стенала буря, безумный ветер выл, подобно скованному исполину, изорванный в клочки туман цеплялся за вершины гор. Они предстали предо мной в одном из тысячи обличий этой печально-упоительной поры, таким же точно, как и обличия моей души. Трава, и плющ, и прочие растения уже заполонили дом. Он полностью окутался в зеленый их покров и превратился в большой могильный холм.

Окрест все та же тишина, тревожимая разве унылым криком птиц. Со стен свисают внушительные гроздья черных ягод, на запах ядовитых. Поблизости жужжит замешкавшийся местный житель — жук. (Безвестные наследники Лючии иль старика навек покинули усадьбу и предпочли построить домик для управителей поместья и крестьян гораздо ниже, у границы плоскогорья.)

Когда-то на ее могиле я посадил пучок осенних лютиков. Теперь он вытянулся и окреп. И каждый год среди его цветов находится один необычайной красоты. Взирая на него, я неизменно вспоминаю слова Лючии или ее диковинного «голоса»: «Отчего вдруг этот лютик так похорошел, как не от твоей крови?» Теперь это и вправду так. Два вяза близ ее могилы сплелись ветвями. Один иссох и мертв, другой смертельно ранен и, верно, собирается последовать за первым: обоих уничтожила война.

Смотрю вокруг и говорю себе: здесь похоронена моя душа.

Воскреснет ли она вместе с ее душой? Исполнится ли обещанье, которое Лючия дала мне в свой предсмертный час?

Одна тонко мыслящая особа заметила, что самым подходящим местом для памятных бесед о Томмазо Ландольфи был бы игорный зал казино. Частый гость Сан-Ремо, славного прежде всего не пошловатым фестивалем популярной песни, а знаменитым казино, Ландольфи был неизменным посетителем этого заведения и уж нашел бы где скоротать вечерок в сегодняшней Москве. На удивление однородное — отличие раннего Ландольфи от позднего можно выявить разве что под особым лингвистическим микроскопом — творчество писателя как-то естественно замыкается в круге воображаемого рулеточного барабана. Поэтому я приглашаю сыграть в эту русско-итальянскую рулетку всех желающих, тем более что в качестве почетного крупье в игре участвует доверенное лицо Маэстро, его дочь и литературная наследница — Идолина Ландольфи. Так что делайте ваши ставки, господа.

Для начала я поставлю на зеро и попытаюсь задаться вот каким вопросом: чем объяснить едва ли не безоговорочный культ Ландольфи в итальянской литературе второй половины XX века? Сегодня роль этого писателя в литературном мире бесспорна даже для той части читательского «электората», которая традиционно располагалась в поясе массового, доступного чтения. Читатели друга и недруга Ландольфи — Моравиа, чья писательская энергия, по мысли итальянского критика Карло Бо, без остатка ушла на поиски возможного, сегодня отдают свои голоса Ландольфи, целиком посвятившего себя поискам невозможного. Ответов на поставленный вопрос, в равной степени обращенный ко всем предполагаемым участникам разговора о Ландольфи, может быть несколько. Вот лишь один из них.

Первейшей причиной литературного культа Ландольфи был и остается его неправдоподобный, оглушительный талант. Вместе с биографией писателя талант составляет реальную основу легенды о Ландольфи. Легенды о писателе-затворнике, самим фактом своего сумеречного, укромного существования реализовавшем даннунцианскую формулу «подчинения биографии искусству». (Как тут не вспомнить, что двумя прославленными воспитанниками лицея Чиконьини в Прато были именно Д'Аннунцио и Ландольфи.)

Творчество Ландольфи, вобравшее в себя примерно равными по значению долями нарративную прозу (сравнительно известную в России), романы-дневники (почти неизвестные) и поэзию (неизвестную вовсе), собственно и представляет собой «непрерывную автобиографию» писателя. Однако в отличие от Д'Аннунцио — Д'Аннунцио-воина, Д'Аннунцио-триумфатора, Д'Аннунцио-победителя жизни и даже Д'Аннунцио-изгоя, — биография Ландольфи, выстроенная вполне в романтическом духе, складывалась совсем под другим знаком — знаком ухода от жизни, неучастия в жизни, «жизни по ту сторону жизни», как сказал бы Альберто Савинио, и под знаком преодоления жизни, как выясняется теперь.

В лице Ландольфи итальянская литература опробовала, перефразируя современного классика, возможность эстетизма как формы сопротивления диктату жизни. Уже в дипломной работе 1932 (!) года, посвященной Анне Ахматовой, Ландольфи размышляет о соотношении искусства и реальности. Довольно быстро приходит он к выводу о том, что на вопрос: что же будет? — готов дать некий поприщинский ответ: вот то и будет, что ничего не будет.

Ощущение мнимости всего сущего не может не вызывать у Ландольфи, вслед за Гоголем, того «бледного отчаяния» (pallida disperazione), о котором Ландольфи напишет в поразительном по глубине ассоциаций предисловии к своему переводу «Петербургских повестей». Перед лицом мнимости бытия или «невосполнимой пустоты» (incolmabile vuoto), так и не «загустевшей», несмотря на отчаянные старания Гоголя, Ландольфи самому хочется раствориться, исчезнуть, подобно носу майора Ковалева. Что, между прочим, он и делает. Отвечая на яростную критику видного рецензента «Повестей» Витальяно Бранкати (Ландольфи досталось за то, что он трактует Гоголя как Эдгара По), Ландольфи публично отрицает всякую связь с Переводчиком, но при этом отстаивает высказанную точку зрения и даже обвиняет рецензента в ханжестве.

Примерно в то же время Набоков, наскуча брюзжанием в свой адрес «традиционной» эмигрантской критики, разыграл в соседней Франции Георгия Адамовича стихами поэта — фантома Шишкова. Возможным эпиграфом к большей части написанного ранним Ландольфи послужила бы именно набоковская формула: «Глупо искать закона, еще глупее его найти». Если Сирину крепко доставалось от литературной критики русского зарубежья и за «холодное и холостое воображение», восходящее к «безумному холостому началу гоголевского творчества», и за «молочно-белую пустоту», окружающую «будто бы судьбы и будто бы страсти» сиринской прозы, и за «сомнамбулизм» и «обезжизненную жизнь», и за «сожженные мосты к действительности» (когда-то так отзывались о прозе Ф. Сологуба), то Ландольфи за все перечисленное, наоборот, всячески превозносили, выделяя из среды сугубо витальных — «жизнеутверждающих», уточнили бы в прежних социалистических широтах, — и безнадежно невыразительных авторов того времени.

Однако поэтика Ландольфи — это не поэтика безысходности и пустоты. Скорее, это попытка восполнить пустоту, «просветить сумерки», по определению итальянского литературоведа Эрнестины Пеллегрини, и оставаться правдивым «с помощью нелепой фантазии». Плоды невероятной фантазии Ландольфи, все эти посланцы его личных сумерек, составляют галерею так называемых образов Ландольфи, куда входят и отец Кафки, и жена Гоголя, и пресловутый ландольфианский бестиарий, и дома-пространства-души, и женщина-тотем, и обильная биологическая атрибутика в виде плоти, крови и всевозможных выделений от Homo sapiens. Ландольфи просвещает сумерки, но просвещает их, по меткому сравнению критика, как человек, опускающий горящую лампочку в темный колодец. (На ум приходят строки из набоковского «Дара», где сказано, что Достоевский напоминает комнату, в которой днем горит лампа).

Тема особого исследования, которую можно лишь обозначить, — это отношения Ландольфи и его индивидуального подполья, а главное — смирительная роль языка в этих отношениях. Язык в данном случае выполняет уже не эстетическую функцию, о ней речь впереди, а практическую, если угодно, прикладную. Иначе говоря, язык становится инструментом обнаружения и подавления темной и опасной стороны человеческой природы, ее психологического подполья. Там, где усмирить темные инстинкты человека с помощью языка пока невозможно, язык осуществляет сдерживающую функцию, облекая подполье в некую вербальную оболочку, как противоязвенное средство, консервируя это подполье до поры до времени.

Ландольфи понимает, что единственным субъектом, заслуживающим на этом фоне полного доверия, оказывается авторское «я». И тогда альтернатива абсолютного стиля позволяет Ландольфи заслонить им действительность, исчерпать, превратить ее из низменного в предмет искусства, а значит, избежать очередного повода к отчаянию, вырваться из плена жизни пусть в другой набор условностей, но условностей, осознанных добровольно. Собственно для Италии Ландольфи — посторонний писатель, классик отстранившейся литературы. Литературы, истинным содержанием которой становится сама литература.

В литературных кругах Флоренции (а это и Монтале, и Луци, и Бо, и Макри, и Поджоли), и не только Флоренции, талант Ландольфи сразу стал своего рода общим местом. Он точно витал в воздухе, время от времени отливаясь в литературные формы, столь же необъяснимые, сколь и притягательные. Вот и члены редколлегии знаменитой некогда серии «Мастера современной прозы», собравшись в конце 80-х для утверждения издательского плана, не могли не ощутить этого притяжения Ландольфи, но и загадки тоже, ибо только и сумели, что воздеть глаза к потолку да проговорить:

— Ну, Ландольфи… — и утвердили его однотомник.

После внушительного дебюта Ландольфи в конце 30-х годов — сборника рассказов «Диалог о главнейших системах» и романа «Лунный камень» — от него постоянно ждали шедевра, соизмеримого с возможностями писателя, этаких итальянских «Мертвых душ» или «Мастера и Маргариты». Тот же Моравиа однажды обмолвился, что Ландольфи мог бы стать итальянским Булгаковым, если бы упрямо не демонстрировал, что не верит в то, о чем говорит, в тот самый момент, когда это говорит. Не знаю, что натолкнуло Моравиа на параллель Ландольфи-Булгаков, надеюсь, общий учитель этой двоицы — Гоголь. Надеюсь. Я-то думаю, что Моравиа абсолютно верно нащупал суть вопроса, и… дал на него абсолютно неверный ответ. Именно в силу указанной причины Ландольфи, как никто из итальянских писателей своего времени, приблизился к Булгакову, оставаясь при этом Ландольфи. Разуверенность Ландольфи в обстоятельствах внешней жизни укрепляла его веру в твердыню внутренней жизни, которую писатель мерил литературным, а не общественным аршином (и уж тем более не плотским, подобно зоркому обывателю Альберто Моравиа). По сути оба писателя — и Булгаков, и Ландольфи — писали «в стол»: только один в буквальном смысле, а другой, за отсутствием тоталитарного императива, — в переносном. Ну, а поскольку рукописи и вправду не горят, то параллель Ландольфи — Булгаков вполне допустима, ибо все творчество Ландольфи есть некоторым образом кровавый подбой итальянской литературы XX века.

Ландольфи принято считать вечно преждевременным писателем, будущим писателем. Никто бы, пожалуй, не удивился, раскопай Идолина Ландольфи в бумагах отца затерянную рукопись долгожданного шедевра: в Италии появился бы новый «Gattopardo»,[3] для всеобщего признания которого уже не понадобилась бы экранная версия нового Висконти.

Многие сходятся во мнении, что шедевра Ландольфи мы все же не дождались. Но и это, по-моему, не так Ландольфи оставил после себя главный свой шедевр, сознательно и щедро рассеянный по всем его произведениям, — это невиданный, головокружительный язык, неповторимое стилистическое кружево, сравнимое разве что с литературным узором русских учителей Ландольфи, в число которых входят и Лесков, и Достоевский (как известно, перу Ландольфи принадлежат переводы «Очарованного странника» и «Записок из подполья»). Язык Ландольфи, словно судорожные и очарованные мысли человека из подполья, запрятан в глубь привычного языка. Время от времени он выглядывает на поверхность текста, как достославный таракан от детства капитана Лебядкина, скрыто процитированного Ландольфи в рассказе «Тараканье море», и, не выдержав мучительного блеска отполированных фраз, тут же ныряет назад — в отнорки расходящегося смысла. Язык Ландольфи — из единичных примеров итальянского литературного языка, в котором нет и намека на расхожее итальянское сладкоречие, столь соблазнительное для носителей этого вечнозеленого и часто пустоцветущего языка. Говорят, Толстой нарочно ломал фразу, ежели она казалась ему слишком красивой. Осмелюсь предположить, что Гоголю, Лескову или Ландольфи ломать фразы было незачем: все и так выходило само собой. Крайнее положение Ландольфи в этом ряду имеет свои преимущества: оно позволило писателю сделать себе прививку не только от литературной вульгарности и ангажированности, но и от такого типично русского вируса высокой литературы, как учительство. Придя в литературу с исконным ощущением языка как бездны, Ландольфи никак не мог просто на нем щебетать, разнося окрест более или менее пригодные рецепты. Рецептура Ландольфи, как писателя высокой пробы (метрики вещь упрямая: дворянский род Томмазо Ландольфи восходит к Томмазо д'Аквино — Фоме Аквинскому), весьма характерна для своего века: никакой рецептуры. Ландольфи никуда не зовет, никого не наставляет, ничего не утверждает. Высшее самоутверждение Ландольфи — в его самоотрицании, в стремлении к предельной сдержанности, к чистому, дистиллированному Стилю.

В ближний круг литературных родственников Ландольфи я бы включил и другого русского писателя, родство с которым напрашивается само собой, — Андрея Платонова. Жаль, что при жизни эти авторы и современники никак не пересеклись. Жаль, что Ландольфи не приметил в зрелом Платонове своего литературного двойника. Жаль, что не нашлось в Италии доброго советчика, указавшего бы Ландольфи на его диковинное перевоплощение в дебрях советского гетто изящной словесности. Остается только гадать, что бы это был за Платонов, итальянский Платонов, пропусти его Ландольфи через свою переводческую реторту. (Автор знаменитого рассказа — провокации «Прогулка» — «La passeggiata», — написанного на языке настолько необычном, настолько «периферийном», что поначалу воспринимается как сплошной набор итальянских «глоких куздр», Ландольфи мог направить свои лексико-грамматические стопы, пожалуй, только в город Чевенгур, где в мире и языке правит оголтелая платоновская инверсия.) Ведь оба писателя, каждый в силу известных обстоятельств времени и места, пользовались, выражаясь словами Иосифа Бродского, фиктивным языком, который, в свою очередь, породил фиктивный мир и сам же впал от него в грамматическую зависимость.

В предисловии к роману Платонова «Котлован» Бродский пишет, что «наличие абсурда в грамматике свидетельствует не о частной трагедии, но о человеческой расе в целом». У Ландольфи мы имеем дело с индивидуальной писательской интуицией, чутко уловившей условность целого миропорядка, а не только социальной Утопии (Платонов скорее отшатнулся от социальной условности, в которую было поверил; отшатнулся, заглянув в пропасть ее свихнувшегося языка и навеки это языковое полоумие запечатлев). Если за эпизод с медведем-молотобойцем из «Котлована» Платонова действительно следует считать подлинным сюрреалистом, то и Ландольфи за сцену уестествления Лукреции голубым червячком из «Тараканьего моря» можно смело посвятить в рыцари сюрреалистического ордена. Но, опять же, сюрреализм Ландольфи — этот сюрреализм без сюрреализма, как говаривал теоретик литературы Дж. Контини, — составляет, если так можно выразиться, личную драму писателя. Литературный подвиг Платонова, дерзнувшего усмирить коллективное бешенство «одной шестой», схоронив его на дне бумажного котлована и залив типографским ювенильным морем выхолощенного бытия, граничит с актом гражданского неповиновения. Ставка Ландольфи выше. В своей партии с жизнью он сразу пошел ва-банк, решив скомпрометировать не просто общественное устройство, каким бы оно ни было — гуманным ли, бесчеловечным или утопическим, — но объявить об Утопии и времени, и пространства, и жизни, и смерти.

Не приемля такой мир, поэт — русский поэт — выносит его за скобки творчества. Обнуление безжалостного мира железным обручем цифры и буквы «о» — вынужденный прием самообороны художника.

Ландольфи чувствовал, что литературный Опыт, который у всех приблизительно одинаковый, ничего, собственно, не решает (начавшись с буквы «о» или с нуля, он, этот опыт, если это серьезный опыт, в итоге к нулю же и тяготеет). Решает материал.

Материал писателя — Слово: другого нет. Именно о силе и бессилии Слова, о крепости и недостаточности Слова, бывшего для Ландольфи и щитом и шпагой, сказано в стихотворении «Тщетно словно, оно не поможет» («La liquida vertigine») из сборника 1972 года «Фиалка смерти»:

И далее:

Говорится в нем и о недосказанности как кульминации высказывания и, наконец, о молчании как наивысшей форме переживания. Изначальные вопросы Ландольфи (они же и «последние» его вопросы): Что же будет? и Зачем все? — в конце пути вдруг разрешаются молчанием Автора. Не потому, что Автору нечего сказать, а потому, что все сказано. Трагизм жизни, переданный не сюжетом, а словом, «языковая неизбежность» сменяются неизбывностью тишины. Автор замирает на пике своего опыта. И удерживает паузу.

Впрочем, не только литературный, но и жизненный опыт у всех, в сущности, один: рождение, жизнь и смерть. Поэтому Ландольфи особенно никаким опытом не щеголял. Понимая, наверное, что никакого особенного опыта у него быть не может. Он лишь сторонился жизни, ускользал от нее. Чтобы лукавая, чего доброго, не попутала.

Марио Луци, крупнейший из ныне живущих итальянских поэтов, которого связывала с Ландольфи и дружба, и совместная работа, рассказывает, как однажды Ландольфи зачем-то купил себе вполне зверский по мощи мотоцикл. Оседлал он того железного коня, облачившись в совершенно неподобающее для езды плотное зимнее пальто, и отправился в этой полной выкладке ни много ни мало из Флоренции к себе в Пико. Это примерно как от Манежа до Костромы. А то и подальше. Скажем, тропой впечатлительного Астольфа, на Луну, куда Томмазо Ландольфи в тот раз, вероятнее всего, и наведался (что это, как не насмешка над неукоснительностью автострад?). Опыта нет, зато есть материал: он-то все и решает. Представляю, чего только Ландольфи не насочинял за время своей неистовой гонки…

Какой итальянец не любит быстрой езды?

Геннадий Киселев

Мертвая глава, да возвластвует над тобой Господь через живого и благоговейно преданного змея!.. Странствующий орел, да возвластвует над тобой Господь через крылья быка!.. Змей, да возвластвует над тобой Господь Четверобуквенный через ангела и льва!.. (лат.).

"Слово о Ландольфи" предназначалось для литературного вечера, посвященного творчеству Томмазо Ландольфи (1908–1979), одной из ключевых фигур итальянской литературы XX века. Вечер так и не состоялся, но текст "Слова" был написан и лег в основу доклада, прочитанного автором этих строк в декабре 2001 во Флоренции, на международном симпозиуме — Иные берега Томмазо Ландольфи». Доклад назывался "Ландольфи в России: приключения и превращения". В нем прослеживались судьбы русских переводов Ландольфи, отношение к ним критики и общий подход к самому феномену художественного перевода. Предлагаемое эссе, конечно, нельзя считать собственно переводом того доклада. И все же, не передавая букву, оно передает его дух, что, как известно, и составляет суть Перевода.

Знаменитый роман (в русском переводе "Леопард") итальянского писателя Дж. Томази ди Лампедуза, опубликованный только после смерти автора.