Раскрывая первые страницы этой книги, не нужно стремиться увидеть в предлагаемом материале лишь исторический роман. Это было задумано, как авантюрно-приключенческое произведение с элементами детектива и с сюжетом, который можно наложить на любой период истории человеческого сообщества, в том числе и на наши непростые дни (что, кстати, и было сделано автором в романе «По Колымскому счету», изд. ЭКСМО, Москва, 2004).

Автор просит прощения у истинных ценителей исторической прозы за некоторое осовременивание языка повествования и самих героев романа. Сделано это было сознательно, чтобы не возводить лингвистических преград перед неподготовленным читателем. Чтобы они смогли увидеть, что страсти способны кипеть не только на страницах современных боевиков. Чтобы они ощутили гордость за тех, кто жил на этих землях семь веков тому назад.

И если справедлива теория реинкарнации, и вам, живущему в двадцать первом веке от Рождества Христова, будут близки и понятны чувства Ивана, сына Фёдорова, то, возможно, и вы, уважаемый читатель, в одной из своих прошлых земных жизней были очевидцем тех трудных времен, когда татарский сапог стоял на горле страны и гордый русич отвечал честью на подлость и ударом на удар…

Солнце с трудом пробивалось сквозь густой полог векового хвойного леса. Разлапистые ели чередовались с желтоствольными соснами, редкими белыми вкраплениями светились стволы неохватных берез, сумевших выжить среди менее прихотливых соседей. У корней победно властвовали то мох, пышным зеленым одеялом укрывший землю, то густоветвистый черничник, дружно разбегавшийся в разные стороны. Круглые ягоды его уже налились фиолетовой спелостью, и усыпанные, пригнутые к земле веточки с нетерпением ждали, когда освободит их от сладкой радости острый клюв тетерева или торопливые пальцы человека.

Под зеленым пологом неспешно шли двое, изредка поглядывая на успевшие затечь смолой затеси на деревьях и негромко переговариваясь меж собой. Один нес за плечами кожаный мешок на лямках из толстой льняной веревки, другой — лук и простой колчан с десятком стрел.

— Если с погодой не подгадит, хорошую взятку должны пчелы сделать, — довольно произнес один. — Знатно нынче все цветет. Верно, Иван?

— Верно, верно! Огрузимся медом. Если только еще и лохматый про борти наши забудет. Слышь, Андрюха! Надо на пали завернуть, бают, выходил Потапыч на овсы там. Кабы не нашкодничал. Коли хоть одну борть нарушит, потом не отстанет. Караулить его придется.

Они вышли на небольшую поляну. Яркий полуденный луч упал на лица. И словно в замешательстве солнце тотчас скрылось за набежавшее облако. А ведь было от чего!

Только по одежде и можно было отличить молодых парней друг от друга. Оба рослые, оба плечистые, оба русоволосые. И оба с одинаковыми чертами лица, словно два оттиска одной и той же печати, поставленные матушкой Природой. Нечастое чудо развития, имя которому — близнецы.

С шумным хлопаньем крыльев под раскидистым кустом взорвался и взлетел глухарь. Протаранив мелкий ельник, уселся на высоком дереве. И лишь после этого начал удивленно крутить головой, пытаясь понять причину собственной тревоги.

— Иван, дай! — горячо зашептал загоревшийся от охотничьего азарта Андрей, жадно протягивая руку и не сводя с черной птицы глаз. — Дай, а то уйдет!!

Иван медленно стянул с плеча татарский лук, сделанный из рогов дикого козла, вынул из колчана стрелу и протянул брату. Так же шепотом посоветовал:

— До березы скради и бей! Ближе не пустит, шуганый.

Андрей крадучись сделал три десятка шагов, встал за белым стволом на колено, натянул тетиву, прицелился. Белое оперение сверкнуло в лучах вновь показавшегося светила, чтобы пройти в считаных вершках от головы птицы. Возмущенный глухарь камнем низвергся вниз, поймал крыльями упругий воздух и резко спланировал меж замшелых стволов елей, чтобы на этот раз скрыться из виду насовсем.

— Эх ты, тюха-матюха! — беззлобно хлопнул по затылку брата Иван. — Стрелу лишь загубил, найдем ли теперь? Два десятка сажень всего было-то!

— Лук у тебя тугой, — смущенно попытался оправдаться Андрей. — Не привыкну к нему никак. Мой послабже будет.

— Не в луке дело! Учил я тебя, учил, а толку до сих пор нет. Бей как татары, понял? Не тетиву к себе тяни, оставляй ее у подбородка, а левую выбрасывай вперед. Сильней бьет так-то! Смотри!

Он вынул оружие из слегка запотевшей ладони Андрея, осмотрелся. Выбрал мишень, вложил стрелу, чуть прищурился. Вскинул лук, прицелился. Звон тетивы, резкое движение правой руки назад, к колчану. Еще выстрел, еще… Первая стрела продолжала дрожать в стволе, когда сошла с руки третья. В сорока саженях на вековой сосне расцвел белый цветок.

— Учись, братик! Это тебе не Любаньку тайком тискать. Иди, пройдись, может, и свою найдешь, а я пока эти вырежу.

Стрелковые забавы обошлись без потерь, Андрей вернулся с пропажей. Не поднимая глаз, пробурчал:

— Конечно! С таким луком можно! Взял бы тогда батя меня с собой вместо тебя московлян под князем нашим воевати, я б тогда, может, тоже такой на брани подобрал. А то и бронью разжился.

— Дурак ты, Андрюха! Оттого меня взяли, что я с секирой и рогатиной получше тебя управляюсь, вместо девок с ними балуюсь. На рати ведь это главное! Это во-первых. А во-вторых, надо ж было хоть пяток мужиков в деревне оставлять, верно? Не ровен час новгородские боярчата опять бы шкодить начали, кто б скотину за Чертово болото отогнал? Кто добро и хлеб схоронил? Бабам тут одним не управиться.

Он глянул на пунцового от недавно пережитого унижения брата и взлохматил ему волосы:

— Ладно! Зато ты пашешь лучше меня! Ратай из меня… плохонький. Лошадь люблю лишь когда под собой её чувствую. Айда на пали, глянем, кто там овса Протасовы топтал.

Посмотрев в глаза друг другу, бортники рассмеялись и вновь шагнули под сумрачный полог.

До отвоеванных у леса в результате упорного многолетнего труда полей парни добирались с час. И, едва выйдя к первому пчелиному дому, подавленно остановились. На месте некогда висевшей большой липовой колоды гудели лишь немногочисленные, потерявшие своё пристанище пчелы. Сама же разломанная борть валялась на земле. Вокруг явственно читались следы крупного зверя. Словно босой мужик с неостриженными от рождения ногтями потанцевал вокруг старательно вылизанных обломков.

— Да-а-а! — протянул Иван. — Добрался-таки! Теперь, пока секирой по башке не окоротим, не даст он нам спокойной жизни. Пошли, проверим дальше.

Остальные борти висели нетронутыми. Близнецы вышли на поле. Наливающийся овес был то тут, то там примят все теми же лапами. Местами виднелись копанины, шкодник добирался и до сладких корешков. Пасся медведь никак не менее трех-четырех ночей.

Найдя тропинку, по которой незваный гость выходил из чащи на овсы, Иван опустил указательный палец вниз:

— Вот тут мы с ним этой ночью и поздороваемся! Айда домой, поснедаем, возьмём рогатины, секиры. Отдохнем немного. И как солнце на верхушки сядет — сюда!

— Не вышло бы, как с батей, — тихо вымолвил Андрей. Азарт от предстоящей стычки на лице его явно не просматривался.

Иван гневно повернулся к брату.

— И что? Ты мужик или баба в штанах? А ещё ратиться собрался! Батю рогатина подвела, насадку не проверил как следует. Оттого лохмач его и подмял. Дак мы вдвоем будем, верно? Да и шкодник этот невелик, года три-четыре, не боле. Хотя и такой башку оголит, ежели растеряешься, запросто…

— Может, завтра, Ванюшка? — негромко произнёс Андрей.

— Боишься, так и скажи! — распаляясь все больше и больше, почти выкрикнул Иван. — Я и один пойду! Только как ты потом отцу в глаза посмотришь, Андрюха, а?

Андрей сорвал травинку, надкусил стебелек, впервые на поле поднял глаза на брата:

— Нет. Не боюсь я. Зря ты про это… Только тут такое дело…

Он глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть.

— С Любаней я еще утром договорился, брат! Как солнце сядет, она на покос наш придет. Оговорить нам надо кое-что важное. Нельзя мне её сегодня обмануть, брат!

— Знамо дело, чего в копнах по ночам обговаривают! Смотри, Андрейка, спортишь девку, тебе потом Протасий шею свернет. Не посмотрит, что батя у него в лучших друзяках ходит. Да и отец тож осерчает.

Андрей подался вперед:

— Жена она мне уже, жена!! Третью неделю уже! Невесть как и получилось-то. Словно дурману обпились, так сладко было! Я хочу её за себя перед богом взять, понял? Сегодня обговорим, как отцам в ноги падать будем, чтоб грех наш благословили. Не приду, что подумает? Что обманул я ее, верно? И перед тобой стыдно, и перед ней совестно будет. Давай завтра, брат? Не обожрет же эта тварь все поле и борти остатние?! А?

Иван без усмешки смотрел на Андрея. Его самого за два десятка лет еще ни разу не окатывало волной настоящей любовной страсти. Может быть, потому, что пошел весь в отца, ценил лес, охоту, ратную выучку больше, чем крестьянское дело, посиделки у костра, перегляд озорных девичьих глаз. Брата же он любил настоящей мужской любовью, когда за други своя хоть кровь из носа, хоть зубы на траву! Симпатична ему была и Андреева девчушка, жившая в трех избах от их, федоровской.

— За ночь он тут много дел наделать может! Хотя оно конечно… Мда!.. Ты вот что, Андрюха! Не увидишь девку в деревне, сходи на луг, потолкуй с Любаней. Накоротке, чтоб копны не мять. А потом вертайся сюда, понял? Поможешь мне с него шкуру снять. Отцу ничего не скажем, одного он меня не отпустит. Ага? Темно коли уж будет, выпью кликни, я отзовусь.

Иван ударил брата по плечам тяжелыми ладонями. Тот счастливо улыбнулся, тряхнул в знак согласия русыми кудрями и, не удержавшись, крепко обнял родного человека.

— Уйдём вместе, словно сюда, — скороговоркой вымолвил Андрей. — А я мигом обернусь, обещаю. Любашка умница, она всё поймет. Лишь бы увидеться нам сегодня! А дотолковать можно будет и потом. Лишь бы все по совести было…

Деревушка, откуда близнецы были родом, располагалась на старой росчисти в глубине векового хвойного бора. Восемь низеньких, словно осевших в землю изб прикрывались от снега и дождя бурыми шапками соломенных крыш. Двери встречали входящего тёмными закопченными языками: каменки топились по-чёрному, и едкий дым выходил по-над притолокой, попутно остывая и отдавая своё тепло старому дому. Затянутые бычьими пузырями оконца подслеповато глядели на лесной мир. В вечернем сыром воздухе пахло конским и коровьим навозом, парным молоком и разваренной на скудный крестьянский ужин репой. Возле одной избы на длинных вешалах густо висели полуподвяленные караси.

Отец близняков Фёдор, сам около года назад серьёзно помятый медведем и с тех пор нормально владевший лишь правой рукой, известие сыновей встретил внешне спокойно. Эмоции с трудом читались на его лице: от глубокого шрама на левой щеке оно всегда казалось улыбающимся. Отец встал, лично проверил обе рогатины. Поправил на камне жало одной из них.

— Крупный? — был его единственный вопрос.

— Нет. Пудов семь-восемь, не более.

— Ну, с Богом! Держитесь там один другого. И главное — не робейте. Когда-то все равно вам надо начинать. Потом в серьёзной сече легче придется.

Поужинав варёной репой и хлебом, братья взяли оружие и в начинающихся сумерках вышли из дома. Мать Глафира широко перекрестила их вслед.

Уйдя за околицу, остановились. Андрей сунул в густой мелкий ельник секиру и рогатину.

— Потом заберу. Налегке быстрее до Любани обернусь. Не было ее весь день дома. Девки бают, с обеда по ягоды подалась. Теперь ждёт уж, поди. Не сомневайся, брат, догоню вскорости, вот те крест!

Он чуть виновато улыбнулся и неслышной поступью человека, привыкшего часто охотиться, быстро зашагал по чуть заметной тропке в глубь бора.

Иван направился в противоположную сторону. Сердце его билось ровно, дыхание было спокойным, взгляд цепко ловил с раннего детства знакомые тропинку, ручей, овражки. Казалось, шёл он не на смертельную, но необходимую забаву, а за белкой, когда острые стрелы в колчане заменяются на тупые, дабы не попортить ценную шкурку, столь охотно принимаемую сборщиками ненавистной ордынской дани. «По беличьему хвосту с дыма…» Живший бортничеством и охотничьим промыслом Иван уже который год выручал луком и тупыми стрелами все восемь семей, поселившихся в деревне в версте от устья впадающей в Волгу Тьмы. Как и те, в свою очередь, выручали хлебом всех Фёдоровых, когда кормилец призывался на рать или не мог из-за увечья засеять свои поля. Жили кругом, решали все кругом, боролись и спасались всей деревней. Ибо в одиночку в тех заповедных чащах в кризисное для Руси время начала четырнадцатого века от Рождества Христова они бы просто не выжили!

Он неспешно дошёл до найденной днём медвежьей тропинки. Огляделся, облюбовал для засидки густые заросли ольшаника. Если ветер к ночи не переменится, то идущий на кормежку зверь раньше времени запаха охотника не учует. А свой донесет заранее до чутких ноздрей.

Нарвав травы, Иван присел. Рогатина на земле под левой рукой, секира заткнута за пояс под правой. Оставалось только ждать. Сначала брата, потом бурого озорника. Если последний в эту ночь вообще вознамерится выходить на овсы.

С недалекого болота потянул туман. Все вокруг в наступившей темноте сделалось неясно-зыбким. Недалёкий выворотень сосны стал казаться чудищем, воздевшим свои многочисленные лапы-корневища. Лёгкий ветерок прогнал ещё несколько белёсых волн. Теперь показалось, что это русалки, играясь, пробежали неслышной вереницей. А может, это действительно были они? Может, это водяной послал их поиграть с человеком, пощекотать его, приласкать, да и заманить в бездонные хляби?..

Крещеный Иван более любого зверя опасался нечисти, в изобилии населявшей тверские болота и леса. Ведь пропал же ушедший три года назад за бобрами к Чёртову болоту Онуфрий! Только лук с колчаном да порты на берегу и остались. Отец сказал, что скорее всего мужик утоп, когда за добычей полез в торфяную воду. Дак ведь до этого не раз уж лазил?! А может, это его водяной на службу к себе призвал? Или русалки защекотали, по жениху соскучившись? Подкрадётся вот сейчас упырь неслышно сзади, обовьёт лапами ледяными горячую шею да как вопьётся зубами!! Успеть бы хоть «Отче наш» проорать, чтоб сгинул проклятый обратно в свои чащобы!

Иван перекрестился и посмотрел в сторону вылезающей из-за близкого щетинистого горизонта луны. Это хорошо, что сегодня полная, сподручнее будет лохмача бить. Вот только Андрюха что-то явно против оговореного времени опаздывал… Неужто опять бабу на брата променял? Не должен бы, знает, что за забава в лесу предстоит!

Вдали протяжно прокричала выпь, Иван радостно ответил. Саженях в двухстах брат, сейчас появится!

Но человеческих шагов всё не было слышно. Ночная птица вновь провыла на том же самом месте. Ей вторила вторая, ещё дальше. Десять минут, двадцать, полчаса…

Наконец неподалёку явно хрустнула под тяжёлым телом ветвь. Иван встрепенулся. Но тут ветерок донёс до него запах, столь знакомый опытным охотникам. Тяжёлый, псиный, ни с чем более в тех борах не сравнимый. Из чащи к охотнику шёл явно не Андрей!!

Сердце дало небольшой перебой, потом вновь забилось ровно, но гораздо чаще. Кровь привычно, как всегда в минуту опасности, прилила к щекам и лбу. Закусив губу, Иван неслышно поднялся на корточки, взял на изготовку рогатину, затаил дыхание.

Медведь вышел на полосу лунного света в нескольких саженях от засады. Остановился, принюхался. Памятуя со слов отца, что главное — это ошеломить зверя и заставить его подняться на задние лапы, Иван набрал полные лёгкие воздуха, вскочил, выпрыгнул из кустов и громко заорал:

— Вот он я, паскудник!!! Попался!!!

Медведь испуганно хрюкнул, но бежать уже было поздно. Он поднялся над землей, расставил передние лапы, словно собираясь обняться с невесть откуда взявшимся человеком в смертельном братании, и издал низкий глухой рёв. В этом звуке уже не было страха, лишь предупреждение и уверенность в собственных, действительно могучих силах.

Меж этих лап и вонзил охотник своё оружие. Длинный холодный металл с ощутимым хрустом вошёл в плоть, и раздался вой такой ужасающе-демонической силы, что весь лес с его птахами, шумом ветра, бегом низких редких облаков, волнами тумана, казалось, застыл навеки. Началась схватка, в которой уже не могло быть ни пленных, ни ничьей. Только гибель одного и торжество другого!

Иван успел воткнуть другой, заострённый, конец рогатины в мягкую землю. Зверь подался вперед, сам насаживаясь на железо и беснуясь еще больше. Наконец специально откованный упор ткнулся в лохматую грудь. Но это был ещё далеко не конец!

Медведь бешено метался на гигантском вертеле, стремясь любой ценой достать лапой до головы противника. Случись такое, и металлическая сетка не спасла б человека. А у Ивана на голове была лишь овчинная шапка, сползающая на мокрый лоб. Толчки были настолько сильны и непрерывны, что человек ни на миг не мог ослабить обе руки. А ведь ему нужно было выхватить из-за пояса секиру, чтобы нанести победный удар! Время летело, силы таяли. О, брат, где же ты, где? Помоги же мне, Боже праведный!!!

Молитва ли долетела до небес, остриё ли рогатины достало-таки до сердца зверя?.. Но медведь на несколько мгновений вдруг ослабил свой натиск. Этого оказалось достаточно. Иван рывком вытянул длинную рукоять, сделал быстрые полшага назад и изо всех сил рубанул, целя в левое ухо медведя.

Удар был страшен, секира по самый обух вошла в череп. Рёв мгновенно прекратился, и туша, ломая мелкие кустики, тяжело ухнула на тёмную землю. Медвежье сердце ещё гнало по венам кровь, еще дергались задние лапы, но это уже был танец смерти. Возможно, именно в этот миг душа покидает столь полюбившееся ей пристанище, чтобы потом в вышине восплакать над несвоевременной кончиной. У зверя, у птицы, у человека! У любой Божьей твари…

Ноги Ивана подогнулись сами собой. Он обессиленно присел, нечаянно раскровянив запястье о какой-то обломок куста. Это был его первый медведь, тем более добытый в одиночку, и неодолимая, невесть откуда пришедшая дрожь сотрясала молодое тело. Губы неслышно шептали:

— Сучий хвост! Получил, да, получил? А ты не лезь, куда не звали! Жри то, что лес даёт! Уф-ф-ф!..

Он потёр ладонью лоб, потом измученно улыбнулся, встал. Вытащил рогатину, на ощупь определил глубину удара. Уже спокойнее осмотрел тушу.

До рассвета оставалось ещё долго. Идти по тёмному лесу было бессмысленно: любой знаток чащи мог напороться лицом на сук, подвернуть ногу, оступившись на гнилой коряжине. Да и дни все еще стояли жаркие. Не разделаешь до полудня — трупный яд поползёт из потрохов в мясо. Охотник не спеша набрал груду валежника. Нарвал сухой травы, вздул костёр, вынул острый засапожник. Разделка для него больших проблем не составила…

…Когда Иван переступил порог дома, мать уже выгнала пастись корову, а отец за столом хлебал скисшееся молоко. Увидев сына с кровью на щеке и лбу, отложил деревянную ложку в сторону:

— Ну?..

— Готов. Осталось разрубить и вывезти. Андрей где?

Даже в полумраке жилища было видно, как вытянулось лицо изумленного Фёдора.

— Как где? Он же с тобой вместе ушел!

Не ответив, Иван подошёл к глиняной корчаге с молоком и жадно ополовинил её. Отец первым не выдержал затянувшейся паузы:

— Где брат, Ванька?!

— С Протасьевой дочкой, со старшей, вчерась ещё к Тьме подался. Обещал наскоро обернуться, дак не пришел что-то.

— Ты что, один хозяина завалил?..

Иван вместо ответа лишь развёл руками.

Фёдор засопел, словно кузнечный мех. Потом сорвался с лавки и, едва не проверив лбом на прочность низкую притолоку, стремглав выскочил на улицу. Вышедший вслед сын увидел, что отец направился к Протасию.

Был он в чужой избе недолго. Вернулся с искажённым от ярости лицом и вывел из конюшни единственного жеребца, явно намереваясь залезть на него без седла и куда-то скакать. Иван шагнул навстречу.

— Не вернулась Любашка?

— Нет. Протасий сам в недоумении. Где они кувыркаются, ведаешь?

— На наших покосах. Батя, дай я проскочу. Не ровен час с одной рукой не совладаешь и свалишься. Я приведу их обоих, обещаю. Хочу, чтоб ты знал и не бил его, дурака… По глупости всё это, батя! Любят они друг друга. Говорил он мне, что собирался просить тебя сватов к Протасию засылать.

— Сватов?! Будут ему сваты! Кнутом через спину будут, до тех пор, пока кнутовище не обломаю! Брата на охоте бросил, отца позорит! Будет ему, сукину коту, такая свадьба, что надолго женихаться не захочет!

Но узду Ивану отец всё же передал. Схватил принесённую с охоты окровавленную секиру и невесть ради чего принялся сокрушать заготовленные для зимней топки чурбаны. Бешеный характер требовал выхода душившим горло страстям.

Ванька не стал раздумывать долго. Легко вбросив тело на спину Серко, он толкнул коня пятками и с места послал его в галоп. Очень скоро дробный перестук копыт перестал доноситься до слуха Фёдора.

На заливную луговину Тьмы он выбрался через двадцать минут. Недельной давности стерня позволяла просматривать её на большое расстояние. Но везде видны были лишь копны свежепахнущего сена да островки ивняка и ольхи вокруг стариц и округлых болотинок. Ни Андрея, ни Любани, ни какой-либо иной души…

Достигнув первой копны, Иван зычно крикнул. Ответом был лишь писк куличков да плач большого коршуна, накручивавшего над полем неспешные круги. Он позвал брата ещё раз, потом ещё. В сердце начала закрадываться тревога. Иван подтолкнул Серко пятками, и тот послушно перешёл на рысь, тряско неся свою нетяжёлую ношу.

Всадник проехал с сотню саженей, когда у одной из копен заметил что-то белое. Повернул коня… и через мгновение с ужасом увидел лежавшего неподвижно человека, в котором и на большем расстоянии признал бы своего брата.

Андрей полулежал, словно откинувшись в устали на слегка потревоженную копешку. Голова безжизненно запрокинута назад и в сторону, глаза остекленело смотрели за реку. Из уголка рта, уже давно замерев в печальном беге и потемнев, багровела полоска крови, изрядно замочившая и льняную рубаху, и землю. А над воротом, страшный в своей алой красоте, цвёл искусственный цвет из подкрашенных охрой перьев…

Из лука ударили в упор, стрела вошла в горло сверху вниз. Била опытная рука, умевшая тянуть тетиву: длинное жало вылезло под лопаткой. Стрелок не оставил жертве ни малейшего шанса…

Все эти подробности Иван рассмотрел, соскочив с седла и попытавшись перевернуть уже одеревеневшее тело. Он понял, что убили ещё накануне вечером, когда брат нетерпеливо искал встречи с любимой. Но тогда где же она? Почему не вернулась в деревню и не известила горьким плачем о страшносодеянном?

Ведя опасливо косящегося на мертвяка Серко в поводу, Иван медленно пошел от копны. И почти тотчас наткнулся на следы подков. Вот конь подскакал коротким скоком, вот танцевал почти на месте. А вот понёсся на махах в сторону недалёкого леса. Почему туда? Подъехал-то убийца явно от реки!

Охотник читал следы, словно дьяк грамотку. Конь недолго шёл галопом, потом вновь танцевал на месте. А потом короткой рысью понёс хозяина к Тьме. Отчего такой странный зигзаг?

Цепкий взгляд Ивана ухватил в короткой стерне какой-то шнурочек. А когда потянул за него, неожиданная серебряная капелька сверкнула и вновь погасла. Он нагнулся, поднял маленький нательный крестик. Еще раз глянул на разорванный кожаный шнурок в своей руке. И только теперь понял всё!!

Он хорошо знал этот крестик. Любаня надевала свое единственное дорогое украшение лишь по праздникам, в будни меняя на более привычный можжевеловый. Чтоб не жаль было, если заденешь за что-то в тяжелой работе, и чтоб дарил телу неуловимо-прекрасный аромат дерева, на котором, по преданиям, был распят сам Спаситель. А раз крошечный кусочек серебра сорвался с шеи хозяйки, то выходило, что она никак не могла вернуться в родную избу. Ибо в лучшем случае сидела сейчас полонянкой в чьём-то темном и пыльном сарае!

Незнакомец убил Андрея. Потом погнался за молодой женщиной, догнал, нагнулся, ухватил под крепкие груди, втянул на скакуна, перекинул через седло. И увёз себе на забаву, за считаные мгновения разом сломав две человеческие судьбы…

Иван почувствовал, как горло стиснули спазмы. Он невольно сглотнул, пытаясь прогнать неприятное ощущение. Провел по лицу ладонью, приходя в себя. И острожел.

Заметив невдалеке несколько кустов ольхи, дошёл до них и привязал коня, в одиночку отправившись по следам. Он хотел понять: кто это мог быть? Кто преступил законы Божьи и человеческие, откуда он ехал, один ли был в тот проклятый вечер?

Новые подковы на всех четырех копытах явно говорили о том, что бедностью убийца не отличался. Но тогда ещё непонятнее становилось, что могло завлечь такого человека на Богом забытый луг? За десять верст от главного града княжества. А если он был не из Твери, то тогда откуда?

На самом берегу речки Иван наткнулся на новые следы. Ещё трое конных! Два стояли спокойно. А третий явно горячил своего скакуна, дважды заставляя того вздыбиться. Приехали от Волги, к ней же потом и вернулись. Словно нашли то, за чем пожаловали на Тьму. Словно знали о назначенном здесь свидании. А может, действительно поджидали молодых?

Голова слегка закружилась от раздумий. Иван пал на колени, зачерпнул пригоршню тепловатой воды, умылся. Вторую бросил за ворот. Сел на траву, запустил пальцы в длинные волосы, задумался.

«Нет, они явно с Твери пожаловали! Более неоткуда. Ехать по следу? Нет смысла: они давно уже за стеной. Тогда, может, прямо на княжий двор, пасть перед Михайлой и пожалиться? Пусть наведёт сыск, он единственная надежа и заступа от охальников. А что сказать? Что четверо убили брата и украли Любаню? На воротах стража стоит постоянно, может, и видела таковых. Да, надо вертаться домой, а потом вместе с Протасием подаваться до великого князя! Если он не поможет, то уж никто боле!..»

Приняв решение, Иван вернулся. Отвязал коня, взвалил ему на спину тело брата. Страшно крикнул на затанцевавшего под мертвяком Серко, взял повод в руки и пешим пошёл к деревне. Горек был тот путь!..

В двух избах словно по команде взвыли бабы. Фёдор долгим немигающим взглядом смотрел на внесённого в дом сына. Пальцы правой руки намертво вцепились в одежду, пальцы левой, усохшей, скрюченные и худые, бесконтрольно шевелились, словно муха в спутавшей её невидимой паутине.

— Кто?! — не глядя на второго сына, разлепил уста отец.

Иван подробно рассказал все, что увидел. Подытожил:

— Надо, бать, на княжий двор ехать. Пусть ищет татей!

— К Михайле?..

Глаза расширились, в них появилось какое-то новое выражение. Неожиданно Фёдор ухватил своими необычайно сильными пальцами стрелу у оперения и резким движением переломил дерево. Потом рывком вытащил за острие всё остальное.

— Жалиться хочешь? — сжав оба обломка в кулаке, повернулся он к Ивану. — Жалиться, да? А на кого, ты хоть понимаешь?

В его зрачках появилось такое выражение, словно он вознамерился ударить сына. Иван невольно отшатнулся назад.

— Ты что, батя?

— А вот что!!

Затрясшись, Фёдор отшвырнул обломки в угол. Громко сапнул, набирая полные лёгкие воздуха, и уже спокойнее продолжал:

— И думать не смей! Тотчас вслед за Андрюшкой отправишься. На таких нелюдей суда княжеского нет! На таких может быть только суд Божий!

— Почему, батя?

— Почему? Да потому, что знаю я, какая это стрела! То был татарин, и не простой, а знатный! Нойон или даже ханского рода. И стрела эта не простая, Ванька! Они специально оперенья в какой-либо цвет красят, чтоб на больших охотах легче было отличить, где чья добыча. Понял? Эх, пропала теперь Любашка!

Он опустил голову, глянул ещё раз на покойного и повторил:

— На татар пока на Руси суда нет! Не пришло ещё время. Помоги лучше брата раздеть. Обмыть да обрядить его надо. И забудь всё, что видел, ты мне живой нужен!

На поминальной тризне сидела вся деревня. Иван оказался рядом с Протасием. Тот почернел от свалившегося на семью несчастья. Любаня была его первенцем, и любил он её более остальных трёх девок и сына-малыша. Иван поведал соседу о разговоре с отцом.

— Дядя Протасий! Как считаешь, верно батя судит? Неужто сам князь не найдёт на татар укорота?

— Нашёл бы — давно б дань поганым с Руси не платил! Нет, князь мне теперь не подмога! Сам буду дочь искать. Баешь, четверо их было?

Кровь ударила в слегка захмелевшую от ковша медовухи голову Ивана. Он жарко выдохнул:

— Трое смотрели, один бил и дочь вашу воровал. Вот те крест!! А как вы хотите искать её, дядя Протасий?

Мужик машинально захватил бороду в кулак.

— Не знаю! Но не отступлюсь! Клянусь Богородицей, не отступлюсь!!

Глаза Ивана загорелись.

— Ой, дядечко! А можно и мне с вами? Только отцу не говорите, а то осерчает.

— Тут не отца, тут здесь слушать надо! — стукнул кулаком по левой стороне груди Протасий. — Потому я тебе не советчик. Поступай, как совесть велит. А от такого помощника, коли порешишь со мной идти, грех отказываться.

Видимо, Фёдор почуял неладное. Или даже отдельные фразы долетели до его уха. Он перехватил взгляд сына и тяжко постучал кулаком по столешнице. Глаза говорили лучше любых слов.

На следующее утро Иван узнал от соседей, что Протасий уплыл в Тверь. Уплыл… и пропал. Лишь через две недели узнали крестьяне о его судьбе. Весть привез немолодой ратник из дружины боярина Кобылы.

Он нашёл Ивана и, оставшись наедине, протянул ему маленький свёрточек:

— Держи! Друзяк мой, Прохор, просил тебе лично передать.

— Протасий?! Где он?

— Теперь уж, поди, с Господом беседует. Осьмой день как скончался.

— Как… скончался?

— Да так! У меня на руках. Утром вышел из города, а к обеду на татарском коне кой-как доскакал. И три стрелы в спине привёз. Чёрные стрелы, длинные. Наши таких не делают. Вскоре следом десяток этих нехристей примчались, да уж не успели живым его захватить, чтоб ещё поизмываться.

Иван развернул тряпицу. В руке блеснул уже знакомый маленький серебряный крестик. Горло вновь перехватило.

— Ничего на словах не поведал?

Дружинник строго глянул на молодого парня.

— Он хрипел уже, когда с коня свалился. Просил передать крест соседу Ивану. Просил сказать, что дочь его жива. И что он чего-то сделать не успел. Это всё. Мы ведь в детстве друзяки с ним были, оба родом из-под Кашина. Только меня боярин на службу призвал, а Прохор, оженившись, сюда подался. Вот ведь как дружба наша закончилась, Иваша! Детей хоть много у него осталось?

— Трое. Или четверо, если Любаня на самом деле ещё…

Он не договорил, но дружинник всё понял. Насупился.

— Погоди. Дай срок! Всё им зачтётся. Ты это… скажи всё женке его сам! Найдут меня, покажу, где могилка его. Грикшей меня кличут. В младшей дружине у Кобылы я. Некогда боле, вертаться надо мне. До вечера лишь у десятника отпросился…

Он тиснул руку окаменевшего юноши, не опираясь о стремя, взлетел в седло и зарысил прочь. Иван глядел вслед, и в накрепко зажатом кулаке маленький крестик жёг ладонь неистовым жаром.

«Врёте, сволочи, врёте! Есть на вас суд Божий! Не всё нашей лишь кровушке литься!!»

Через три дня, в день Илии, стоя на коленях в деревянной сельской церквушке, он дал перед распятием обет, что будет мстить убийцам брата и искать дочь Протасия до последних дней своих.

Но первые шаги в поиске убийц Андрюхи были безрезультатны. Под предлогом продажи нескольких лосиных и медвежьей шкур Иван отпросился у отца и уплыл в Тверь. Сдав товар, потратил несколько часов, чтобы отыскать Грикшу, поведал ему о своей печали, попросил помочь найти воев, что стояли в день убийства на воротах и могли видеть поздно въезжавших татар. И к своему великому сожалению выяснил, что в главном граде княжества татар было более двух сотен. И что в летнее время они предпочитали небольшой дворец и десяток изб в пригороде проживанию за крепостной стеной.

Он съездил с Грикшей к летней резиденции баскака, но и там ничего полезного не узнал. Стража была неразговорчива, да и поглядывала на бедного селянина таким взглядом, что того и гляди накинет постоянно притороченный у седла аркан и утащит в полон. Правда, новый знакомый успокоил по этому поводу обитателя чащоб:

— Здесь да со мной их шибко-то не боись. У великого князя Михайлы с ихним Тохтой дружба сейчас крепкая. Михайла Тохте нужен, тот на юг поход задумал. Без наших полков русских туго ему там придётся. Брат мой ходил уж однажды. Посему опасаются они на виду шкодничать, могут и на преломление хребта нарваться. Да и баскак ихний хан Менгу с Михайлой дружен, пустой ссоры не ищет.

— Так, может, князю грамотку и подать, чтоб рассудил по совести и покарал виновного?

Грикша с сожалением посмотрел на юношу.

— А про кого отписывать станешь? А? Наговор на людей посла — это тоже не мёд! В лучшем случае кнута спробуешь за клевету. Понял? Ну, то-то, паря! Я бы забыл на твоём месте. Забыл и простил. Бог ведь так нас учит?! Он же им и воздаст, каждому по заслуге.

— А если бог у них другой? Если они месяцу своему кланяются?

На этот вопрос Грикша не нашёл что ответить. О том, что ислам тягучей паутиной уже обволакивает Орду и что в ней были как монголы старой веры, так и несторианцы, и мусульмане, он знал от своего боярина, не раз бывавшего с великим князем в главной ставке хана.

Отец Фёдор про все эти поиски и разговоры сына ничего не узнал.

Прошёл месяц. Боль утраты и злость потихоньку затихли в молодой душе. Нет, Иван не простил неизвестных, он ещё раз сходил к местному священнику и горячо помолился о том, чтобы Господь помог ему узнать хотя бы имена убийц. И молитва в конце концов долетела до небес и была услышана!

В конце сентября, вооружившись своим тугим луком и забросив за спину полный колчан стрел, Иван ушёл к устью Тьмы. Осенний перелёт шёл вовсю, утки, гуси, цапли, лебеди, журавли тянулись на юг плотными косяками, охотно останавливаясь на днёвку, а то и на длительную жировку в болотистых местах и на покрытых горбатыми кочками заболоченных лугах. Поэтому при впадении речушки в Волгу в эти дни денно и нощно стоял птичий неумолкаемый ор и говор.

Эти места хорошо были знакомы охотнику, он часто промышлял здесь не только птицу, но и лося, кабана. В этот день всё его внимание было приковано к пернатой добыче. Заехав ещё раз, Грикша сообщил, что на княжеском дворе стали активно скупать у оружейников стрелы, и предложил некое совместное ремесло. Он обязался поставлять наконечники, селянин же должен был изготавливать конечный продукт. Фёдор затею одобрил.

Иван уже сбил двух гусей и молодого лебедя и отволок тяжёлую связку к опушке, чтобы до поры до времени подвесить добычу на дереве, а затем отвезти на лошади. Он присел под сосной, развязал захваченный из дома узелок с нехитрой снедью, состоящей из куска копчёной медвежатины и краюхи хлеба. За неторопливым завтраком и застало его появление на заболоченном лугу новых действующих лиц.

Десяток всадников в одеждах, не оставляющих ни малейшего сомнения в месте рождения и жизни их хозяев, появился от Волги, широкой облавной полудугой охватывая камыши и гортанно покрикивая. Видимо, татары охотились от самой Твери, неспешно проверяя волжские старицы и озерца. А может, был среди них какой-нибудь знаток, который сразу повёл любителей весёлой забавы в эти богатые угодья.

Облава шла грамотно. То тут, то там с тяжёлым хлопаньем крыльев из водяных окошек медленно взмывали жирные цапли, белоснежные лебеди. Кому-то удавалось сделать полный круг и забраться на безопасную высоту, но многие падали, мастерски пронзённые длинной меткой стрелой. Каждое падение сопровождалось новым весёлым криком.

Иван обладал прекрасным зрением. С расстояния в сотню саженей, сидя на сухой возвышенности, он прекрасно различал не только лица, но и детали одежды, конской сбруи. Охотились явно не рядовые нукеры. Похоже, что через час в этих заводях ему самому уже нечего будет делать.

Неожиданно сердце парня кольнула холодная игла. Из зелёных кущ пошла на взлёт очередная цапля, и тотчас вдогон ей сорвалась с тетивы стрела, ало светясь оперением в лучах низкого утреннего солнца.

Это была точно такая же стрела, что и лежавшая сейчас замотанной в тряпицу в чулане, с древком и жалом, напоёнными братской кровью. Сомнений не было! Иван машинально отложил недоеденный кусок в сторону, привстал и охватил в волнении золотистый ствол сосны. Неужто перед ним был тот, кого так давно хотелось найти?! И до него какая-то сотня сажен! Можно скрасть и сбить с седла одной-единственной стрелой! Сбить так, чтоб наверняка, чтоб не вскрикнул. Иван не сомневался, что вполне сможет сделать это. Вот только уйдёт ли после этого наверняка сам?

Неизвестно, что произошло бы в последующие минуты, не сорвись точно такая же стрела с лука иного всадника. Она тоже нашла свою жертву; ближайшие конники приветствовали это попадание криками, в которых Иван смог распознать даже имя: Амылей.

«Так их что, несколько таких, краснопёрых? Два — это точно! И оба, похоже, из князьков ихних будут. Почему же стрелы одинаковые? Может, родня или тоже братья? Тогда как узнать, убийцу покарал я или нет? Может ведь и так статься, что подстрелят меня при отступе, а убийца неотомщённым останется! Нет, Ванька, не суетись! Это та же охота скрадом, а при ней все заранее просчитано должно быть. Не суетись!»

Он закинул лук за спину и, следуя опушками, неспешно принялся сопровождать охоту. Забыв про свои планы, про добытую дичь, про всё! Сознание свербило лишь одно: сколько их, с красными стрелами? Кто они?

Ответ на первый вопрос он узнал уже вскоре. Бивших птицу алыми стрелами было трое, ехали они примерно равноудалёнными. Остальные скорее всего были их охраной или друзьями.

Загон шёл вверх по Тьме, несколько сужавшейся в своей пойме. Теперь Ивана отделяло от ближайшего татарина не более пятидесяти саженей. Парень держался лесной тени, мучительно размышляя: как быть? И вдруг решился!

«Была не была! Лес — мой дом! Лишь бы заманить да взять хоть одного живым, а там всё про этих троих узнаю. Еще лучше, коли кто из них сам не выдержит и поскачет. Только б прошли они ещё эти полверсты, только б прошли!..»

Иван уже знал, где совершит задуманное. Он действительно исходил с детства эти чащи вдоль и поперек. А кроме того, там, на звериной тропе, у него будет ещё один союзник, с которым Иван виделся вчера. Он готов, он обязательно придёт на помощь! Лишь бы эти шли прямо, не отвернули!..

Татары не утолили свой охотничий пыл. Увешанные связками пернатой дичи лошади дошли до нужного места. Иван уже сидел в островке ивняка, грея пальцами положенное на тетиву дерево. Ещё немного, ещё чуть-чуть… Чёрт!..

Намеченный в качестве мишени ближайший охотник неожиданно остановился и слез с седла, что-то поправляя в сбруе. Остальные же то появлялись, то исчезали в густом высоком камыше. Риск промазать был более чем велик!

В это время перед линией стрелков взлетела очередная добыча. Решение пришло само, быстрое, как удар меча. Иван вскинулся и послал стрелу точно в пернатую цель. И она ударила её раньше, чем впилась чужая, оперенная красным…

Вокруг гортанно закричали, но это был не крик радости. Любой узнал бы в этом изъявление иных чувств. Медлить было нельзя, и парень выскочил на открытое место, чтобы в бешеном броске преодолеть отделявшие его от опушки несколько саженей.

Его увидели, гомон усилился. Над самым ухом свистнула стрела. Иван запетлял, как затравленный заяц, и не напрасно. Из пущенных следом ещё трёх одна уже меж елей слегка оцарапала правый бок.

Он выскочил на истоптанную зверьём сырую чавкающую тропинку и бегло обернулся. Трое нукеров правили вслед за наглым смердом. Лошади выбрались из болотины и начали заметно прибавлять ход. Не много ли на одного-то?! Ладно, посмотрим, у русича лес — верный союзник.

Иван бросился в чащу, избегая движения по прямой. Он понимал, что деревья прикрывают его, задерживают погоню. Но всё равно лошадь бежит быстрее человека. Только бы успеть добраться невредимым ещё до одного союзника! Развязка наступит именно там.

Иван стянул на бегу лук, вынул стрелу. В лесном сумраке за несколько метров увидел натянутый низко поперёк тропы тонкий кожаный ремешок. Легко перепрыгнул через него, прочавкал лаптями чуть дальше и остановился, прикрывшись толстым замшелым стволом.

Преследователи показались через считаные мгновения. Первый, молодой и круглолицый, горячил лошадь толчками ног и гортанными выкриками. И дико заорал, когда тяжёлая стрела настороженного на лося самострела пропорола бедро всадника, намертво пригвоздив ногу к смертельно раненной лошади.

Скакавший следом невольно задержался перед упавшей кобылицей. Чтобы тотчас получить стрелу в ничем не защищённое горло.

Третий увидел русского. Оба почти одновременно выхватили из колчанов смертельных посланцев. Татарин спустил тетиву первым, увидел, что противник шагнул за своё деревянное укрытие, грамотно заставил коня вздыбиться, прикрывшись живым щитом, и поскакал назад. Иван выстрелил вслед, но лес-союзник подвёл: задев в полёте еловую лапу, стрела ушла чуть выше. Последний преследователь скрылся невредимым.

Медлить было нельзя. Охотник выскочил из-за деревьев, вырвал у продолжавшего неистово орать пленника из ножен кривую саблю, рубанул у самого древка. Швырнул далеко в чащу всё оружие татарина. Стащил раненого со стрелы, перекинул через плечо и изо всех сил побежал с тяжёлой ношей в тёмную чащу. Потеряв от боли в раздробленной ноге сознание, татарин обмяк и замолчал.

Иван уходил долго, то переходя на шаг, то вновь двигаясь трусцой. Он свалил свою ношу на укрытую жёлтым игольником землю, лишь окончательно убедившись, что позади никто и ничто уже не нарушает покой леса. Облизнул сухие губы. Утёр обильный пот со лба. Вздрогнул, пережив вновь содеянное и осознав, что за всем этим может последовать.

Пленник лежал неподвижно, смертельная бледность пала на его лицо. Боясь, что он может так и не услышать желаемого, Иван оторвал от одежды татарина длинную полосу, крепко перебинтовал рану. Затем сорвал большой пук длинного сырого зеленого мха и, словно губкой, вытер беспамятное лицо.

Это помогло. Раненый дёрнулся, открыл глаза, мучительно застонал. И осёкся, столкнувшись взором с неистовым взглядом своего врага.

— Кто стрелял стрелами с красными перьями? Кто, слышишь?! Отвечай, гад!!

Губы раненого растянулись в презрительной усмешке. Его можно было понять. Уже почти век русичи угодливо кланялись татарам. Он сам чаще видел спины, чем лица. А тут какой-то смерд осмелился?..

— Ты сдохнешь, как шакал! — словно выплюнул пленный. — Я сам сдеру твою вонючую шкуру! Амылей меня не бросит в этом лесу.

— Ещё раз повторяю! Как звали тех троих, что били красными стрелами? Ну? Всё равно ведь скажешь, только мучиться дольше будешь.

Услышав новые угрозы явно не трусливого нукера, Иван повёл глазами по сторонам. Увидев невдалеке под елью высокий муравейник, перетащил пленника туда. И вновь повторил вопрос, указывая в сторону громадной игольчатой кучи:

— Не скажешь — суну туда мордой! Ну?!

Неизвестно, насколько хорошо владел пришелец из нижневолжских степей русским языком, но смысл угрозы он явно понял. Сам стращать неминуемой расплатой прекратил, но и ответа на свой вопрос Иван так и не услышал.

Тогда, стиснув зубы, он обхватил сильными пальцами потную толстую шею и, преодолевая несильное сопротивление, ткнул ненавистные глаза, нос, губы в обиталище черных лесных братьев и продержал до тех пор, пока собственная рука не загорелась ощутимо от многочисленных укусов.

— Бачка, бачка… не убивай! Всё расскажу! Всё, что есть, отдам!! Не убивай меня!!!

Не дожидаясь повторения вопроса, татарин зашлёпал сильно опухшими губами, выплёвывая изо рта муравьёв и игольник:

— Это были… Амылей-нойон, Тудан-нойон, Камиль-нойон.

— Они родичи?

— Братья. Три славных багатура из рода великого тёмника Бурундая.

— Что они делают в Твери?

— Гостят у славного Менгу-хана.

— У ордынского баскака?

Пленник торопливо закивал головой.

Иван чуть помедлил, смахнул со лба татарина вылезших из тёмных волос муравьёв и наудачу поинтересовался:

— Не видел среди братьевых полонянок молодую красивую девушку? Появилась недавно.

Лежачий вновь торопливо закивал. Но вспыхнувшая было в сердце русича радость быстро потухла.

— У Амылея много наложниц! У Камиля много. У Тудана много. Молодые все, горячие. Каждую неделю новых покупают. Русские горячо любят.

— Где они полон держат? В городе?

— Нет, в стане за городом.

Большего от раненого вряд ли можно было добиться. Нужда в нём у Ивана пропала. Видимо, что-то неуловимо изменилось на молодом челе, раз татарин вдруг отпрянул и залопотал:

— Не убивай, бачка! Моя тебе много денег дам. Моя всё, что есть отдам! Моя никому ничего не скажу!!

И осёкся, прочитав в голубых глазах свой беспощадный приговор…

Отец не мог не заметить, что с охоты сын вернулся слишком возбуждённым и без дичи. А когда увидел, как тот украдкой делает себе перевязку, пришлёпнув на лёгкую рану несколько листьев подорожника, в буквальном смысле припер Ивана к стене амбара:

— Ты где был? Что это? Откуда кровь на одежде?!

Парень попытался освободиться, но единственная здоровая рука отца была необычайно сильна.

— Я узнал, как зовут убийц Андрея, — глухо проговорил он, избегая встречаться с Фёдором глазами.

— Узнал?! Откуда? Кто они?!!

Пришлось поведать всю сегодняшнюю историю. Фёдор всё больше мрачнел, наливаясь тёмной кровью. Под конец не выдержал:

— Юнец! Сопляк поганый! Как ты посмел против моего запрета пойти?! Ты ведь теперь неминуемо наведешь этих нелюдей на деревню! Об этом ты подумал? Они выжгут всё, баб и девок в полон заберут, мужиков остатних порубят и правы будут!! Ты этого хочешь? Глафира!!

Возившаяся в доме жена вышла на громкий крик.

— Глаша, — уже чуть спокойнее продолжил Фёдор. — Пройдись по дворам, позови сюда всех мужиков. Срочно! А потом начинай хлеб и прочее добро прятать.

— Что? Опять татары что-то учиняют? — испуганно перекрестилась женщина.

— Учинят, если не успеем за Чёртов лог уйти. Вон его благодари, мстителя! Теперь ни один князь в заступ не встанет! Пропала деревня!! По всем законам виноватые. Ступай, кому сказал! После слёзы лить будете, как скотину через топь прогоним. Наплачетесь ещё, комаров кормя в землянках.

Отец и сын проводили Глафиру взглядами. Иван упрямо буркнул:

— Я в церкви обет дал, что не отступлюсь. И Протасий с Любаней нам не чужие были. Она, поди, уж и дитя зачала от Андрюшки нашего, ведаешь ли о том? Муж и жена они, понял, батя?

Фёдор оторопел. Захват железных пальцев заметно ослаб, затем кулак вообще разжался. Глубоко вздохнув и помотав уже пробитыми сединой кудрями, отец обессиленно присел на толстый берёзовый чурбан.

— Откуда известно? — тихо вопросил он.

— Брат поведал, ещё тогда, до медведя. Они хотели на лугу перебаять, как вам с Протасием обо всём повестить. Боялись гнева вашего. А вишь, как оно всё обернулось…

Пожилой мужчина продолжал безмолвно сидеть, обхватив натруженными пальцами глаза и лоб. И вдруг Иван с изумлением увидел, как на кучерявую бороду двумя блестящими дорожками побежали торопливые слезинки. Потом новые, новые… это было неожиданное и невиданное зрелище! Даже когда его, изломанного медведем, собирала по кускам бабка-знахарка, орудуя иглой и острым ножичком, он лишь рычал, закусив до крови губу и сверкая бешеными сухими глазами. А тут?..

— Батя, ты что? Не надо, батя! Прости меня, дурака!!

Вместо ответа Фёдор вдруг резко поднялся на ноги, быстро ушёл в избу. Вернулся с иконой, приказал:

— Встань на колени, сынок!

Смутно догадываясь о причине произошедшей с отцом перемены, Иван поспешно выполнил просьбу. Фёдор медленно и строго перекрестил сына:

— Господь с тобой, Ванюша! Видно, и впрямь твоё дело правое. Тогда обязательно найди её, слышишь?! Найди и вместе с чадом, коли родится, сбереги. Хоть за себя её возьми. Да про родных не забывай, без куска хлеба их не оставь. Помоги пережить лихолетье.

Дождавшись, когда сын поцелует икону, тихо продолжил:

— На тебе теперь весь род наш держится! Не дай ему совсем сгинуть. Найди её, Ванюшка! А с татарами теми поступай, как сердце велит. Я более не супротивник. Я за тебя Господа молить стану… До последних минут своих.

Последние слова прозвучали подобно шелесту листвы на ветке, потревоженной лёгким ветерком. Немудрено, что Иван их так и не услышал.

Теперь и на глазах сына заблестели две предательские слезинки. Двое крепко обнялись. Отец отстранился первым.

— Возьми мой меч, серебра немного, еды на дорогу. Добирайся лесами в Тверь. Дорогой и рекой нельзя, перенять могут. Деревни в нашем углу не сегодня-завтра шерстить начнут непременно. В торговых рядах найдёшь Никиту-кожника, поклонись ему моим именем и попроси приютить на время. Дружок мой с детства, мы с ним два раза рядом на ратях против новогородцев бились. Скажи, что я слёзно просил помочь. А уж далее сам соображай, как быть. Лук тоже бери, ни к чему он мне однорукому. А тебе он ещё послужит!

— За лук и меч спасибо! Но запрячь пока всё здесь. Оружный сразу в глаза брошусь, не на войну иду. Потом вернусь. Коли нужда в них возникнет. А за серебро спасибо, возьму.

— Забери всё сейчас и запрячь в лесу, — глухо молвил Федор. — Один Господь ведает, что ты тут найдёшь вскоре. Поспешай, сынок, нам уже своё дело вершить надобно. Прощай. Мать не жди. Нечего на дорогу бабьи крики слушать. Сам ей всё поведаю…

Отец вновь прижал сына к груди. Над самым ухом Ивана глухо прошептал:

— Не гинь, сынок! Один ты у меня остался. Не гинь!!

И толчком оторвался, чтобы торопливо зашагать к уже подходившим к избе мужикам.

Иван достиг леса и тропинкой зашагал в сторону Тьмы. Ноги сами вынесли его к тому месту, где верный самострел остановил татарскую погоню. Убедился, что здесь вновь были конные, забравшие убитого в горло. Тщательно просмотрев чащу, нашёл чужую саблю, тугой лук, стрелы и кинжал прекрасной стали с узорчатой дорогой рукоятью, покрытой голубой финифтью. Проверил, как выходит из ножен лезвие. Булат с лёгким посвистом обнажил своё вороненое тело с длинным кровопуском посередине. Богатая добыча, доставшаяся убитому от какого-то другого степняка или алана.

«Негоже совсем необоруженному-то идти. Под градом перепрячу. Потом можно будет и продать, коль нужда в серебре появится».

Иван сунул кинжал в мешок. Достиг Тьмы, убедился, что пойма пустынна. Опушками крадучись вышел к ближайшему броду. До стольного города было верст десять густых лесов, но даже возможная ночёвка у костра Ивана не пугала. Своего зелёного кормильца и друга молодой охотник не боялся.

Посол великого хана Золотой Орды Тохты при дворе великого князя Владимирского, коим в описываемый период истории являлся Михаил Тверской, неторопливо подъехал в сопровождении многочисленной охраны к княжеским теремам. Неспешно слез с коня и с чувством собственного достоинства и власти прошествовал мимо молчаливо стоящих дружинников, даже не взглянув на них. Впрочем, Михаил уже был уведомлен о визите и велел без промедления допустить к себе ордынцев. Сейчас он находился в большой зале в окружении нескольких приближенных бояр и негромко беседовал с одним из них.

С сорокалетним Менгу-ханом в целом у Михаила были вполне дружеские отношения (если вообще можно было говорить о дружбе между завоевателями и завоеванными в тот переломный для Руси период). С одной стороны, Менгу был «прикормлен» великим князем, с другой — он прекрасно знал о том, что сам Тохта в первую очередь заботился о мире и спокойствии на территории своего самого крупного данника и невольного союзника в борьбе с Ногаем и прочими непокорными ханской воле соседями. Поэтому всячески помогал русичу в его отношениях с иными славянскими князьями.

После официальных фраз приветствия и вопросов о здоровье Менгу перешел к цели своего визита:

— Князь! Скажи, тебе есть в чем упрекнуть моих нукеров? Может быть, они обидели кого из русичей или пограбили какую деревню?

— Нет, — чуть прищурился слегка удивленный Михаил.

— Тогда почему твои подданные не отвечают тем же?

Узкие глаза пытливо сузились. Взгляд стал жестким и холодным, еще более дополняющим только что сказанное. Опытный политик Менгу чутко реагировал на игру лицевых мышц собеседника. Ведь они подчас могли поведать больше, чем слова.

— Что ты имеешь в виду, Менгу? — вспыхнул великий князь. — Какой подлец осмелился поднять руку на моих гостей? Посол и его люди священны, ты это знаешь! Любого ждет меч, будь это даже мой сокольничий или стремянной!!

При этих словах молодой стремянной улыбнулся, а княжий сокольничий Романец напрягся, изучающе глянув на господина. Но этого никто не заметил.

— Речь не обо мне. Сегодня утром наш общий гость Амылей-хан вместе с братьями и несколькими нукерами отправился вверх по Волге поохотиться на птицу. И на небольшой реке, что впадает неподалеку… напомни?!

Последнее слово относилось к одному из спутников посла. Тот подсказал.

— Да-да, Тьме! Какие странные названия у вас, русичей. На этой реке какой-то дерзкий осмелился напасть на них и застрелил одного нукера, утащив в лес второго. Амылей хотел немедленно поднять свою сотню и покарать наглеца, а также весь его род, но я пока запретил ему. Будет лучше, если это сделаешь ты!

В последних словах хана зазвучал металл, и это уловили все присутствующие.

Михаил помолчал. Затем, словно не веря хану, уточнил:

— Ты хочешь сказать, что какой-то смерд напал на десяток-другой воинов на открытом месте, сделал то, что ты сказал, и смог безнаказанно убежать?

— Он ранен. Но ушел. Амылей не решился далеко углубиться в лес, там вполне могла быть большая засада. Одиночка не мог быть так дерзок…

По зале пробежал ропот, в котором явственно слышалось восхищение неизвестным удальцом. Уловив это, Менгу бешено ощерился:

— Так я жду ответа, князь!! Пошлешь ли ты своих людей или я могу отправлять Амылея одного?!

Михаил оглянулся по сторонам. Шепот его приближенных моментально стих.

— А как Амылей узнает, кто прав, а кто виноват? Или он собирается вынуть меч? На Тьме с десяток деревень, он что, всех мужиков в них извести хочет?

Теперь и княжий тембр не отличался особой нежностью.

Менгу усмехнулся:

— Не волнуйся, князь. Амылей — опытный охотник. Он сможет найти именно ту дичь, которая ему нужна. Обещаю!

Две пары глаз на короткий миг встретились. Михаил отвел взор первым.

— Андрей! — обратился он к боярину Кобыле. — Дай десяток своих. Проверенных! Пусть едут с Амылеем. Тот пускай тоже много своих не берет. Кого найдете — на суд! Невинных не зорить!

И, заметив зарождающийся вопрос на устах хана, опередил его:

— На суд, Менгу! Великий Тохта не рубит головы русичам, предварительно не выслушав их вины и не лицезрев обвиняемых князей. Так почему со своими подданными я должен поступать иначе? Только суд, и предупреди об этом Амылея!

Чуть помедлив, добавил:

— Впрочем, если он пожелает, я могу его потерю возместить вот этой чашей.

И указал на кубок, в котором было не менее полугривны серебра. Да и сама работа стоила гораздо больше металла.

Баскак тотчас принял подарок.

— Я передам ему это, князь. Но думаю, что вначале он захочет поискать.

— Мои люди подъедут к вам на подворье вскоре. Пусть дождется.

Когда татары вышли из залы, Михаил негромко добавил:

— Ей-богу, Андрей! За такого молодца я бы и целой гривны не пожалел! Каков, а? Жаль будет, если Амылей его на аркане притащит. Этот не чета Менгу, этот в Магомеда верует. Для него все мы — неверные! А значит, самое лучшее — меч и жечь! Тогда точно не откуплю.

Когда десяток русских ратников прибыл к терему, занимаемому Амылеем и его братьями, там уже гарцевали на сытых конях столько же татар. Двое из них держали на длинных поводках мощных серых волкодавов, способных в одиночку расправиться с самым матерым хищником. Заметив русичей, Амылей гортанно крикнул, и десяток рысью тронулся к волжскому берегу.

Через час с небольшим они уже были на месте недавней трагедии. Въехали в лес. Амылей остановил коня и подозвал десятника. С трудом подбирая русские слова, он указал на повязку для волос, зацепившуюся за ветвь куста, и пояснил, что она принадлежала тому, кто осмелился поднять руку на повелителей вселенной.

— Я приказал никому ее не трогать, — пояснил нойон.

— Почему?

— Сейчас поймешь.

Прозвучала татарская команда. Вначале одной собаке, затем другой дали понюхать узкую льняную полоску. Оба волкодава тотчас взяли след и повели за собой весь отряд. Приходилось сдерживать их пыл, поскольку конному передвигаться в густом ельнике весьма и весьма непросто, а спешенным татарин мог бы увидеть себя, пожалуй, лишь в самом жутком сне.

Псы достигли того места, где остался второй убитый. При виде его несколько голосов закричало:

— Вай дот!! Тимур! Багатур Тимур убит!!!

Амылей повернул злое лицо к десятнику:

— У твоего князя не хватит серебра, чтобы со мной рассчитаться! Моли своего Ису, чтоб мы нашли негодяя! Вперед, во имя Аллаха!! Торгул, заберите с собой тело.

Десятник приотстал, задержавшись возле убитого. Догнав своих, негромко сказал ехавшему рядом:

— Слышь, Грикша! Странное получается дело. Этот смерд сперва заботливо перевязал ихнего Тимура, оттащил сюда, а затем прирезал! Не проще ль было все закончить еще у самострела? Видать, хотел от него что-то добиться, верно?

И тут Грикша ошарашил собеседника:

— А я, кажется, знаю, Святослав, кого мы ищем и что он хотел у полонянина выпытать!

— Да ну? Расскажь!

— Погодь. Дай до ихнего главного еще раз доскачу.

Грикша пришпорил коня и, ловко уворачиваясь от ветвей, догнал Амылея. Какое-то время ехал в сажени от него, затем вновь приотстал.

— Вот бы кого я сейчас… — тихо и зло бормотнул он, но Святослав услышал:

— Не понял? Почему?

Убедившись, что его более никто не услышит, Грикша поведал своему давнему знакомому все, что узнал недавно от Ивана об Андрее и Любане. Рассказал и о гибели Протасия. Лицо Святослава острожело.

— Вона как? А чего на татар озлобился?

— Дак ты на колчан его глянь!! Стрелы-то в нем все красные!..

Старый опытный воин Святослав, проливший много чужой и своей крови, беззаветно преданный своему князю и люто ненавидевший татар, громко скрипнул зубами. Сапнул ноздрями воздух и почти не раскрывая рта пробормотал:

— Собака узкоглазая! Грикша! Пока едем тихо, сблизься по очереди со всеми и от моего имени шепни: коли в деревне замятня какая случится — рубить всех без пощады! Я перед князем и боярином Андреем сам за все отвечу. Ступай, а я Амылея пока отвлеку.

Подтолкнув коня пятками, с насупленным лицом десятник пригнулся к гриве.

Безмолвная деревня вынырнула неожиданно. Не залаяли собаки, не слышно было мычания коров, блеяния овец. Не пахнуло дымом от костров, на которых в сентябре лесные жители вне стен домов еще готовили пищу. Низкие избы с соломенными крышами и прокопченными притолоками дверей словно насупились, взирая на вынырнувших из леса всадников в дорогих бронях и оборуженных. Недружелюбно, настороженно, с опаской шумели вершины сосен, передавая недобрую весть скрывшимся за болотом смердам.

Лишь у одного дома сидел на бревне крепкий высокий мужчина. И именно к нему повлекли преследователей псы. Но не набросились, а ткнулись в прикрытую дверь и яростно залаяли.

Амылей неспешно подъехал к селянину. Заговорил на татарском, явно не желая ломать язык перед смердом. Толмач тотчас переводил:

— Где весь народ?

— Кто где. Скотину пасут, грибы собирают, рыбу ловят, борти проверяют. Пора горячая, многое до снега сделать надо.

— Нойон Амылей спрашивает, кто живет в этом доме?

При этом имени Федор (а остался в деревне именно он) заметно вздрогнул. Поднял на татар глаза, заметил притороченный труп Тимура. Повел глазами в сторону оскаленных собак.

— Я живу да баба моя. Боле никого, дети от мора померли.

— Врешь, собака! — вспыхнув, перешел на русский Амылей. — Тут должен быть молодой, длинноволосый. Хорошо бьет из лука. Где он?

Плетка просвистела в воздухе и ожгла спину мужика. Тот невольно закрылся руками, потом встал на ноги.

Святослав поймал вопросительный взгляд Грикши и отрицательно покачал головой. Его глаза словно говорили: «Не время еще!»

— Храбер ты, когда в седле да с охраной, — дерзко глядя в глаза Амылею, проговорил Федор. — Я его убил, я!! Нашел, так руби, а пороть зря неча!

Татарин ощерился. Потом повернулся к соседнему всаднику и что-то спросил. Тот отрицательно помотал головой.

Святослав решил вмешаться:

— Зачем зря смерти ищешь, мужик? Ты же со своей рукой и лука не натянешь. Выдай лучше убийцу и тем самым сохрани и деревню, и соседей. А его мы отвезем на суд княжий.

— Я убил… — вновь упрямо бормотнул Федор.

Десятник обратился к нойону через толмача:

— Он почему-то лжет. Это и дураку понятно.

— Нойон Амылей и сам это видит, — последовал ответ. — Бэки запомнил в лицо стрелявшего. Это скорее всего его отец, хочет выгородить сына. Он умрет, как того хочет. Род врагов надо вырубать с корнем. Потом найдем и сосунка!

Не дожидаясь окончания перевода, Амылей со свистом вырвал из ножен дорогую саблю и замахнулся. Но и Святослав в ратном деле был искустен. Сталь встретила сталь, сила — силу. Оба коня вздыбились, оба отряда ощетинились опущенными сулицами и брошенными на луки стрелами.

— Ты хочешь пойти против воли Менгу-хана?!! — так громко крикнул десятник, что близстоящие лошади испуганно осели на задние ноги. — Берегись! Если прольется кровь, тебе по жалобе князя могут сломать хребет! Берегись, Амылей!

Силы были равны, но татары оказались в менее выгодных условиях. Предупрежденные Грикшей дружинники заранее охватили нукеров в полукольцо. Это не могло укрыться от внимания нойона.

Его желтые зубы зло блеснули меж хищно раздвинутых губ, плоский нос со свистом втянул и выпустил струю воздуха. Сабля с лязгом вернулась на место. Последовала гортанная команда, после чего Амылей обратил к десятнику делано улыбающееся лицо:

— Зачем драться? Ты сильный, я сильный! А этот урод и сам скоро сдохнет. Давай проверим все избы внутри и, если молодой нигде не прячется, с миром вернемся в город.

Это было логично, хотя Святослав и понимал, что главным при этом будет не поиск сына Федора, а желание хапнуть хоть что-нибудь в результате короткого набега. Но уж такова была суть приехавших с ним людей, и против этого Святослав ничего поделать не мог.

— Скажи своим, чтоб недолго, темнеть скоро начнет.

Он отъехал в сторону, в душе надеясь, что самое ценное смерды успели припрятать. Но татары не побрезговали и мелочью.

Через полчаса всадники тронулись назад, оставив Федора сидеть все в той же согнутой позе. Он не взглянул в сторону отъезжающих, словно не видел и не слышал. Возможно, в душе пожилой человек жалел, что не выкупил своей кровью спокойствие сына. А может быть, он просто радовался, что деревня уцелела, что свои, русичи, не оробели перед ордынцами и вступились за род. Он не мог знать, что Амылей по пути через лес довольно шепнул одному из нукеров:

— Это урусуты такие дураки! Пусть все смерды успокоятся и вернутся из болот, где сейчас дрожат, как хвост нашкодившей собаки. Дорогу мы теперь знаем и вернемся еще раз… без провожатых! Так вернемся, что потом уже никто не расскажет, почему деревни не стало…

К Твери подъезжали уже в глубоких сумерках. Издалека было видно, что ворота пока открыты и вбирают в себя последних запоздалых путников, спешащих укрыться на ночь за мощными дубовыми стенами. Предчувствуя скорый отдых, лошади ускорили шаг. Святослав уже хотел было отделиться от татар, как вдруг оба пса яростно залаяли и набросились на идущего обочь высокого парня. В руке того невесть откуда блеснул кинжал. Но поводыри удержали волкодавов, и одновременно сумерки прорезал торжествующий вопль. Нукер Бэки указал на пешехода пальцем, лопоча что-то Амылею.

Нойон повернул к десятнику торжествующее лицо:

— Аллах велик, и никто не может спрятаться от его справедливого гнева! Перед тобой тот, за кем мы ездили. Бери его, Святослав! Бэки говорит, что в его руке кинжал Тимура! Бери же его, русич! А я посмотрю, насколько справедлив суд твоего князя. Может быть, потом его самого позовут оправдываться перед Тохтой. Ха!!!

Радостно хлестнув плеткой прекрасного аргамака, нойон полетел к своему терему:

— Хэя!! Хэя! Хоп-хоп-хоп!! И-и-и-и-я-я-я!!!

Святослав тронул коня, сблизился с Иваном. Тот бросил нож на землю, исподлобья глянул на Грикшу. Ратник вздохнул:

— Он все знает, Ванюша. Мужайся. Мужайся и молись…

— Сотню сажен не дошел всего, — горько улыбнулся пленник. — Всего сотню… Хотел ведь в лесу переночевать…

Столько неизбывной тоски было в этом голосе, что у бывалого воина спазмы перехватили горло. Но Святослав уже не мог поступить иначе.

— Свяжите его и в темницу, — приказал он дружинникам. — И охранять всю ночь попеременке. Я к князю, может, застану еще.

Беспощадно огрев коня плеткой, он полетел в сторону ворот, громко крича на пеших. Те испуганно шарахались в сторону и озирались, пытаясь понять причину неожиданного сполоха.

В темном сыром порубе время тянулось мучительно долго. Иван ощупью нашел старую охапку ржаной соломы, оставшуюся, видимо, от предыдущего узника, и лег на нее. Прошел час, другой. Ни сон, ни забытье не приходили. Он снова и снова корил себя за то, что не послушался внутреннего голоса и не остался в полуверсте, чтобы у жарко горящего сухого выворотня дождаться утра нового дня. Ведь он все равно бы не смог найти отцова приятеля в засыпающем и запирающемся на щеколды и задвижки городе. Так нет… понесла нелегкая… прямо волку в пасть! Об исходе завтрашнего дня даже не хотелось и думать. Кто такой жалкий смерд для князя по сравнению с двумя мертвыми татарами? Какое Михаилу дело до того, отчего двадцатилетка полез на рожон? Кровь пролита, и степному богу теперь нужна ответная жертва. И хорошо, если это будет лишь он один, а не вся родная деревня! Наедут узкоглазые всадники, запылают избы, падут наземь бездыханные мужики, завизжат насилуемые бабы… Так было уже многие годы и так будет далее, пока над русскими полями шарит жадный взор ненавистных кочевников.

Открылась тяжелая скрипучая дверь, заблестела свеча, показавшаяся ослепительно-яркой. Вошел ровесник Ивана, поставил на стоящий в углу стол корчагу молока и краюху хлеба.

— Повечеряй, — кратко бросил он. Дождался, когда узник поднимется, и неожиданно добавил: — Грикша просил передать, что князь завтра на суд через посла каких-то трех татар велел призвать. Чуешь? Оно еще неизвестно, как все обернуться может. Михайло суров, но справедлив. Так что молись, паря, может, еще наш бог и пересилит. Я свечу оставлю, все повеселее будет. Пока!

Короткое чужое участие, а как всколыхнуло оно Ванькину душу! Князь ничего не мог бы знать про Амылея и его братьев, если б кто-то не повестил ему всю предысторию давешней охоты на татар! Неужели Грикша смог дойти до самого великого?.. Или еще кто-то проникся сочувствием и встал на сторону смерда? Господи Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, заступница русская, помилуйте, обороните и спасите!! Не дайте в напрасную трату душу христианскую!!!

Иван забыл про принесенный поздний ужин. Упав на колени, он жарко молился всем святым угодникам, страстно припоминая немногочисленные молитвы, которым научила его мать. И добавлял свое, чисто человеческое, словно его ангел-хранитель сидел рядом за столом, подобно отцу, и внимал бедняге с сочувствием и легкой улыбкой. Догорела свечка, затекли колени. Лишь тогда он вновь переполз на соломенное лежбище, оставив забытый хлеб вездесущим мышам.

«На все твоя воля, Господи!» — пронеслось напоследок в голове. Всепобеждающий сон накрыл-таки парня своим невидимым одеялом.

Проснулся он от того, что все тот же странник тряс за плечо.

— Вставай! Эй, просыпайся! День уже на дворе. Велено тебя на суд доставить.

Опять горела свеча, более толстая и светлая. Иван тяжело поднялся, чувствуя ломоту в затекшем плече. Вспомнив про молоко, припал к корчаге и жадно ее опустошил.

— Идем, идем! — насильно подтолкнул его дружинник. — Собрались тамо уже все. Тебя ждут.

После многих часов темноты дневной свет резанул по глазам. Свежий воздух был подобен ковшу хмельного кваса. Ивана подхватили под руки двое и повели едва не насильно, заставляя иногда спотыкаться на деревянной мостовой, ведущей вдоль высокого резного терема. Когда глаза попривыкли, Иван шевельнул плечами и попросил:

— Пустите, братцы! Подумают, что упираюсь я… Не хочу того, пусть видят, что сам иду. Правое ведь мое дело, братцы!!

— Замолчь! — властно шикнул один, но все же ослабил пальцы. Иван гордо выпрямился и ускорил шаг.

Князь вершил суд на широком дворе. Под навесом располагались десятка три русичей, по всей видимости, приближенные Михаила. Отдельно сидели татары. Ивана поставили в центр на утоптанную и чисто подметенную землю.

Он повел глазами вправо-влево. Все славянские лица были как одно: сочувствующие и немного жалеющие. Лишь один в алом плаще округленно-испуганно таращил глаза, словно увидел пред собой идолище заморское.

Начался допрос. Иван назвал себя, откуда родом, вид промысла. Наконец дошли до главного.

— Как посмел ты, сын пахаря, поднять руку на слуг великого хана Тохты? Ты понимаешь ли, что вчера сотворил? На что надеялся, убивая ни в чем не виновных гостей наших?

Михаила можно было понять: его неискренний пафос во многом был связан с тем, что рядом сидел Менгу-хан, равнодушно взирая на происходящее. Не будь этого татарина, возможно, звучали б несколько иные слова. Иван побледнел, но не опустил головы. С уст слетело то, что было задумано еще ночью.

— Прежде чем я отвечу, попроси ханского посла, чтобы он поставил рядом со мной его слуг Амылея, Тудана и Камиля, трех братьев, чья вина в произошедшем более моей.

Менгу-хан встрепенулся. Веки медленно поползли вверх, открывая полусонные зрачки. Глянул на возмущенно залопотавших татар, наклонился к Михаилу:

— Когда все закончится, отдашь его мне. Я посмотрю, будет ли он столь же дерзок, когда к нему в юрту войдет мой любимый барс.

— Хорошо. А что сделаешь ты, уважаемый Менгу, если вдруг выяснится, что твои гости нарушили слова великого хана о мире между всеми его подданными? Если они вдруг действительно пролили кровь первыми?

В голосе князя прозвучало нечто такое, что заставило Менгу настороженно прищуриться. Он успел достаточно хорошо изучить характер первого русича.

— Ты что-то знаешь?

— Нет. Но надеюсь, что сейчас узнаем вместе. И пусть твой барс наложит лапу на истинно виновного!

Посол ничего не ответил. Потом вдруг резко повернулся и грозно глянул на стоявшего с обнаженной саблей Камиля, которого удерживали за плечи нукеры Менгу. Грозный гортанный оклик, и самый младший из братьев-татар вздрогнул, словно огретый плеткой пес, хищно растянул губы, но вложил булат в ножны.

— В чем ты их обвиняешь, смерд? — переводя вопрос хана, выкрикнул толмач.

— В убийстве моего брата Андрея!

Новый взрыв негодования. Но опять все быстро стихло, когда Михаил поднял руку:

— Расскажи, как это случилось? И почему ты называешь именно эти имена?

Десятиминутное повествование подсудимого выслушали в полной тишине. Голос Ивана чередовался с голосом толмача. Услышав про стрелу с алым оперением, Амылей вскочил на ноги, бешено глянул в сторону Михаила и его окружения и перебил Ивана:

— Это все бредни лесного дикаря! Если даже у него дома действительно лежат обломки стрелы, моей или кого-то из моих братьев, это ни о чем не говорит! Мы живем здесь уже два месяца, охотимся часто, не все стрелы подбираем. Ею мог завладеть любой русич и свести свои счеты, прикрывшись нашими именами. Видит Аллах, это грязная ложь!

— Верно! — неожиданно поддержал татарина сокольничий князя Романец. — Эти речи на руку врагам Руси, врагам того мира, который царит между Ордою и великим князем!! Он сам убил невинных и поэтому заслуживает лишь смерти! Казни его, князь!

Иван вперил жаркий взор в старшего из братьев, словно желая навеки отложить его образ в своей памяти. Затем столь же пристально посмотрел на второго, на третьего…

Михаил Тверской искоса глянул на своего приближенного, потом вновь обратился к смерду:

— Это твой единственный довод против наших гостей? Иных свидетелей смерти брата не было?

— Есть! — словно меч резануло слух всех присутствующих.

Иван пал на колени и протянул руки к Михаилу и Менгу:

— О, великий посол, о, великий князь! Прикажите тотчас же послать верных вам людей, чтобы они проверили весь полон этих троих, не давая им возможности никуда отлучиться и ни с кем не перебаять. Убив брата, они украли его жену Любаню. Мне ведомо, что она жива и в неволе. Отец Любани Протасий пытался найти и освободить дочь, но был смертельно ранен и скончался на руках твоего дружинника, княже! И он успел поведать, что женщина до сих пор жива. А это значит, что она либо наложница одного из троих, либо раба. Прикажите, и вы получите живого свидетеля того, что случилось позавчера вечером. И пусть меня тотчас коснется меч палача, если я солгал, княже!! Решайте же!!

Так горяча была эта короткая речь, так страстен был вид юноши, что, когда он замолчал, несколько мгновений над княжеским двором висела мертвая тишина. Менгу пристально оглядел братьев. Взор его не предвещал ничего хорошего. Амылей вскочил и, коверкая русскую речь, выкрикнул:

— Этот молокосос лжет и лжет, а вы все развесили уши! Он говорит, что один топором зарубил матерого медведя?! Да кто ему поверит, кто? Он бы давно гнил на том поле, про которое так складно врал. Выведите ему медведя, дайте секиру, и пусть докажет, что он действительно мужчина!!

Раздался громкий говор, но звонкий голос юноши вновь заставил зрителей на время замолкнуть:

— Ты хочешь Божьего суда, татарин? Так выйди сам и посмотри, кто перед тобой! Только биться будем до конца и насмерть!

Амылей явно опешил. Татары вскочили со своих мест, закричали, замахали руками. Особенно бесновался Камиль:

— Хан Менгу! Разреши мне выйти и обнажить свою саблю?! Иначе потом эти русские собаки долго еще будут хвастать, что мусульманин испугался их жалкого Исы!!

Менгу чуть помедлил и согласно кивнул. Татары радостно взвыли, русичи замолкли.

— Ты разрешаешь этот поединок, хан? — словно не веря, переспросил Михаил. — А как же суд? Ты не хочешь проверить его слова?

— Потом, все потом, — словно от надоедливой мухи отмахнулся Менгу, уже явно загоревшись предложенным зрелищем. — Он хотел боя — он его получит! Места здесь вполне хватит. Прикажи дать ему меч, и пусть начинают! Это будет веселая забава!

Князь хотел было возразить, что это будет неравный поединок. Против лапотного смерда выйдет хотя и молодой, но уже искушенный воин, познавший горячий хмель рати и с детства державший саблю в руках. Но передумал: Менгу разгорячился, а Михаил также успел прекрасно понять характер ханского надзирателя над русским улусом Орды.

— Дайте ему шлем, саблю и щит, — приказал великий князь. И слегка наклонившись в сторону сидящего рядом Андрея Кобылы, добавил: — А ты распорядись, чтоб те молодцы, что вчера его доставили, были наготове. Верные вои! Чем бы все здесь ни кончится, полон свой они мне все равно покажут!

Потребовалось некоторое время, чтобы поединщики приготовились к бою. Камиль сменил отороченную темной куницей шапку на серебристый шлем с насечкой. Тонкая кольчужная бронь закрывала его горячее тело. На Иване не было ничего, кроме длинной льняной рубахи, изрядно запачканной за последние двое суток.

Менгу-хан, словно хозяин на этом балу смерти, повелительно махнул рукой. Противники начали сходиться. Десятки глаз широко раскрылись, ловя каждое движение. Присланный Кобылой отряд дружинников удивленно застыл у ворот.

Камиль набросился на русича, словно сокол на беззащитного селезня. Его сабля искристой молнией засверкала в руке. Казалось, что у крестьянского сына нет никакой возможности остаться в живых после этого стремительного наскока. И лишь опытный глаз мог заметить, что парень не растерялся, что быстро реагировал, вовремя подставляя щит. Что удачно делал шаг в сторону, заставляя булат попусту рассекать воздух. Да, в силе и ловкости Иван Камилю не уступал! Чего явно нельзя было сказать об умении владеть холодным оружием. Эх, были б в руках топоры, а не эта легкая сталь!..

Обитатель лесов однажды смог сделать удачный выпад, но его острие лишь вскользь прошло по животу Камиля, защищенному кольчугой. И в тот же миг последовал ответ. Татарин рубанул сверху, удар рикошетом от окованного верха щита пришелся в шлем, и ветер подхватил длинные волосы русича, разметав их по плечам. Сидящие подле князя невольно охнули, сидевшие вокруг Амылея радостно загомонили.

Иван явно был потрясен и оглушен. Он попятился назад, стремясь выиграть мгновения и прийти в себя. Камиль гикнул и удвоил натиск. Он пошел напропалую, стремясь добить наглеца. Верхний край красного щита тверича треснул, не выдержав града ударов. Искры летели от скрещивающихся сабель. Еще чуть-чуть и…

— Ванька!!! Уклоняйся в сторону!!! Этот дурак провалится!!!

Дикий крик позабывшего все на свете Грикши дошел до разгоряченного сознания Ивана. Он не стал в очередной раз подставлять ставшую ненадежной окованную железом деревянную защиту, а шагнул вправо от падающего сверху удара и изо всех сил ударил своим более тяжелым щитом в щит потерявшего на миг равновесие Камиля.

Левая рука татарина мгновенно онемела, тело открылось. Теперь уже великий князь вскочил на ноги. Иван пошел вперед, под его натиском татарин засеменил назад, потом вдруг развернулся и постыдно побежал. Русичи злорадно захохотали и заулюлюкали. Михаил опомнился первым.

— Разнять!! — громовым рыком приказал он. И тотчас несколько ратных исполнили приказ, не дав русичу испить радость победы до конца.

На Менгу-хана было страшно смотреть. Он ненавидяще глянул на побежденного, схватился было за рукоять сабли. Потом опомнился и с ханским достоинством повернулся к великому князю:

— Где твои люди, князь? Пусть едут в ставку Амылея, пусть смотрят все! И заканчивай суд один как пожелаешь. Я устал.

— Я могу быть справедливым, хан? — слегка растерявшись, уточнил Михаил.

— Если найдут ту девку, можешь делать с этими тремя что хочешь! Тохте я все расскажу сам. Менгу два раза не говорит.

Баскак прошествовал с княжьего двора, не удостоив братьев взглядом. Его нукеры кучно проследовали следом.

Великий князь проводил свиту баскака взглядом. Коротко бросил:

— Этого — снова под замок! Десятник, бери людей, бери татар и… с Богом! Переверните там все!

— Может, мне поехать, княже? — предложил Романец.

— Нет. Я им доверяю полностью. Парни проверенные.

Князь не заметил легкой досады, мелькнувшей на лице сокольничего.

Вновь Иван оказался в той же темнице, и вновь на душе было неспокойно. А если Протасий видел дочь где-то в ином месте? Если ее нет среди пленных? Если ее вообще уже нет в живых? Что тогда?

Но все эти вопросы не могли затмить непередаваемую радость победы, радость торжества над надменным молодым татарином в совершившемся Божьем суде. Если б он был расторопнее, искусней в этой нелегкой науке убивать! Камиль не уехал бы со двора на своей лошади… или уехал, но бездыханным, привязанным поперек седла. Хотя бы один из трех! А там и смерть от княжеского палача не была бы такой горькой…

Прошел час, другой. Пора бы уже и вернуться посланным, пора б и услышать окончательное слово князя. Но никто не спешил отодвинуть запор. И лишь к вечеру в темницу вошел стражник.

— Пошли, — хмуро бросил он.

Внешний вид младшего дружинника не предвещал ничего хорошего. Тяжелый взгляд, насупленные брови. Иван приготовился к самому худшему. Удивило лишь то, что повели его в терем. Впрочем, великий князь волен выносить приговор где захочет.

Длинная зала княжьего терема, в которой обычно принимались гости или устраивались трапезы для большого количества людей, была слабо освещена лившимся из расположенных высоко над полом окошек вечерним светом. Цветное стекло было включено в замысловатые перевязи из свинцовых и деревянных рамок. Мореный дуб казался почти черным. На ровно протесанных стенах, не единожды в год промываемых водой со щелоком руками сенных девок, висели мечи, рогатины, щиты, тщательно выделанные шкуры рысей и косолапых хозяев тверских лесов. Друг на друга смотрели головы туров, лосей, медведей, кабанов. Казалось, немое величие власти незримо витало в воздухе, пропахшем воском нескольких горевших у княжьего трона толстых свечей.

Вид великого князя был более чем мрачен. Он исподлобья глянул на доставленного юношу, взлохматил свои густые черные кудри. И неожиданно произнес:

— Ты свободен. Волен идти в любую сторону…

Это было столь неожиданно, что Иван опешил. Он пал на колени и совсем по-детски пролепетал:

— Спасибочко! Ой, благодарствую тебя, княже!

Но, несмотря на весь комизм положения, никто в зале не улыбнулся. Легким взмахом ладони Михаил велел подняться на ноги.

— Ты свободен, Иван. Можешь вернуться в деревню. Но я предлагаю тебе остаться у меня и вступить в дружину. Ты ловкий парень, из тебя со временем мог бы выйти неплохой вой. Да и спокойнее будет так тебе и твоим родным…

— Что так? — не понял смерд.

— Не простят тебе татары того, что ты нынче на поединке сотворил. Не забывают они позора такого.

— Так разве?.. — хотел было напомнить Иван слова Менгу-хана об окончательном приговоре, но осекся. Во взгляде Михаила было нечто, заставившее язык одеревенеть.

— Утек Амылей с братьями. Ушел со своей сотней налегке о дву-конь, самое ценное захватил и ушел. Испугались мрази приговора окончательного.

В тишине явственно хрустнули костяшки намертво сжатого княжьего кулака. Не веря ушам, Иван воскликнул:

— Значит, нашлась Любаня?!

Вместо князя ответил один из ближних бояр:

— Может, и нашлась… А может, просто ярости Менгу испугались и брата своего решили таким образом из-под удара вывести. Кто теперь скажет?

— Как кто? Грикша! Десятник?!

Боярин ответил не сразу. По тяжелой, затянувшейся паузе Иван почувствовал неладное. По спине пробежали мурашки.

— Порубили они всех. Завели в сарай с полоном и… со спины кучей набросились, никого не пощадили. Да и пленных почти всех посекли.

Иван почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мгновенная радость сменилась таким страшным известием, что он едва не присел на скамью.

— Посмотреть… можно?

— Чего ж нельзя? Живые внизу сейчас, кормят их. А мертвые… мертвые там пока лежат. Отпоют и захоронят всех разом, кого родные не заберут. Такие вот дела, паря!

— Так почему ж не догнали, не посекли нечисть?!

Великий князь гневно сверкнул очами и неожиданно хлопнул кулаком о выскобленную до белизны столешницу.

— Кого учить вздумал, смерд?!! Забыл, кто перед тобой?!

Резко встав и не обращая более внимания на вновь преклонившего колени Ивана, он бросил боярину:

— Дотолкуешь с ним! Тяжко мне, Василий, ох тяжко!!

…Незадолго до этого произошло следующее. Узнав о дикой смерти своих дружинников, разгневанный Михаил лично бросился на татарское подворье. Но смог увидеть лишь страшную картину смерти и погрома. Вгорячах приказав послать конных вдогон, он все же вспомнил, что реальным хозяином и повелителем стремительно удиравших сейчас в сторону Волока Ламского татар был хан Менгу, затворившийся в своем тереме.

Пришпорив горячего коня, князь почти без охраны поспешил назад в город. Вскоре с низкими поклонами слуги баскака отворили ему двери в ханские покои.

Менгу сидел на подушках, по восточному обычаю скрестив под себя ноги. Это был монгол старой закваски, не погрязший подобно большинству ордынской знати в роскоши, неге и шелках. Не поднимая глаз, он жестом указал Михаилу на место подле себя.

— Все знаю, князь, — тихо проговорил он. — Пусть они уходят…

— Но ведь ты сам говорил…

— Ярость — дурной советчик, князь. Что скажет Тохта, когда все узнает? Что Русь начала сечь и казнить его нукеров без страха и оглядки? Что старый Менгу за серебро и рухлядь твои забыл, для чего он в Твери сидит? Тогда первой моя голова слетит, не их! Или ты хочешь, чтоб здесь сидел другой посол? Не старой монгольской веры, как я, а ставленник набирающего силу мусульманина Узбека?

Нет, этого Михаил не хотел! Живший более года в Твери Менгу был хозяином, но хозяином покладистым и справедливым. Он даже иногда заходил в церковь, чтобы послушать службу тверского епископа Андрея. Великий владимирский князь знал, что сам Тохта уже давно задумывается о принятии единой веры для ордынцев. Как, впрочем, делали и советники-мусульмане хана Узбека, ближайшего наследника Золотоордынского трона. Нет, ссора с Менгу была страшнее десятка таких подлых ударов в спину!!

— Пусть уходят, князь, — повторил посол. — Голову трусливого Камиля я тебе постараюсь вернуть. Если смогу сделать хотя бы это… Они уйдут сейчас в южные степи, переждут. А в итоге все решит серебро, у них его в достатке. Слишком многое стал решать в Орде этот металл с блеском серебристой рыбьей чешуи, слишком часто он стал сильнее разума…

Пожилой Менгу с таким презрением произнес эти слова, что гнев князя быстро улетучился. Он снял с безымянного пальца дорогой перстень и протянул его хану:

— Ты прав! Прими, это не подкуп и не взятка. Это подарок твоему уму, Менгу.

Хан улыбнулся, но подарок принял. Ответил:

— Амылеевы много разного добра на своей веже побросали. Пусть твои приберут. Это все, чем могу наказать их, князь. Пока все…

…Иван стоял, широко расставив ноги, и кровь тугими молоточками била в виски. Он никак не мог окончательно осознать то, что только услышал. Голос боярина Василия звучал словно издалека:

— Так идешь под мое начало? Бронь, справу воинскую получишь. Отца старшим на деревне сделаю. Ну?! Некогда долго баять-то!

— Пойду! Пойду, боярин. Нечего мне дома теперь делать. Да и отцу полегче станет, коли впрямь его возвысите. Дозволь только на полон Амылеев глянуть. И, если Любаню найду, до дома ее отвезти. Аль схоронить ее рядом с отцом, коли…

Он не договорил, но и так все было ясно. Боярин понял состояние смерда. Коротко приказал:

— Айда со мной, провожу!

Они дошли до большого дома, где жили ратники младшей княжьей дружины. Василий зычно позвал:

— Ярослав! Выдь на свет!

Щурясь, из полумрака вышагнул крепкий плечистый мужик. Вопросительно глянул на боярина.

— Вот тебе новый в твой десяток. Оборужи его, бронь подбери, коня. Но не сегодня. Пусть день-другой дела свои закончит. И займись с ним лично, подучи. Толковый ратник может из парня получиться.

Повернувшись, боярин кликнул стремянного и неторопливо влез в седло. Десятник оглядел новенького с ног до головы.

— Ты, что ль, намедни перед князем с татарином дрался?

— Откуда знаешь?

— Слухом земля полнится. Жаль, не прикончил.

— Жаль…

— Домой сбегать хошь?

— И домой тоже. Но вначале на пленных татарских глянуть. Знакомая одна там должна быть.

Видимо, десятник уже знал про порубанный полон. Лицо его моментально острожало. Вой протянул руку-лапу:

— Ярославом меня кличут. Коль помощь кака потребуется, скажи, парни подсобят. Делай свое дело.

— Иван, — ответил на рукопожатие молодой парень. — Спасибо. Я постараюсь обернуться быстро. Батю еще навещу, и назад.

Дружинник долго смотрел вслед уходящему с княжьего двора смерду. Огладил коротко остриженную бороду. И неожиданно долбанул изо всех сил боковую окосячку двери:

— Доколь терпеть все это будем, Господи?! Доколь?!!

Десятка полтора уцелевших от татарских сабель бывших пленников толпились в грязных одеждах в углу княжьего двора. Их уже сытно покормили, и теперь какой-то слуга князя подробно расспрашивал, кто откуда родом и каким ремеслом владеет. Любани среди них не было.

С замиранием сердца Иван приблизился и, заметив сидящего чуть поодаль седого старика, подсел к нему.

— Здравствуй, отец. С избавлением тебя!

Оказавшийся не таким уж и старым мужик повернулся и близоруко прищурился.

— Спасибо, мил человек. Не чаял уж и вживе остаться. Сам не знаю, как ноги на улицу вынесли. Гоняться же они, ироды, не стали. Видать, спешили поскорей от греха своего подальше убраться.

— Ты давно в полоне у них был, отец?

— Почитай, два года уже. Как под Нижним меня арканами схватили окаянные, так и таскали за собой. Узнали, что ковалем всю жизнь у горна простоял, пощадили. Так и мастерил им подковы, гвозди, для стрел наконечники ковал…

Услышав эти слова, Иван встрепенулся:

— А сами стрелы нойонам кто делал?

— Я ж и делал. Наука нехитрая, было б дерево хорошее, прямослойное.

— Для охоты тоже?

— И для охоты. На птицу покороче, чтоб бой послабже был, чтоб не навылет стрела шла. На сайгу аль вепря обычные, длинные. Только перо им охрой подкрашивал, чтоб отличить можно было.

— Отличить?..

Старик насмешливо глянул на молодого собеседника.

— Ну да! Они когда кучей в степь али на болота выезжают, хвастают друг перед другом, кто складней выстрелил. А как узнать, где чья стрела? Вот и метят каждый по-своему. Эти — красным. Тебе что ж, в невидаль это?

Иван не ответил.

Из толпы окликнули:

— Славко! Дед Славко!! Иди сюда, коваля ищут.

Старик поднялся, но Иван его удержал за ветхий рукав:

— Еще один вопрос, отец…

— Погодь, сейчас вернусь. Негоже княжьего человека ждать заставлять.

Он действительно беседовал недолго, то и дело согласно кивая. Уже через пять минут вновь присел рядом с Иваном. Достал из кармана портов краюху хлеба, надкусил, сладко зажмурился:

— Отвык уж от хлебца-то досыта. Спаси Господь, не дал в трату окаянным. Чего узнать хотел-то?

— У кого из троих Амылеевых стрелы красные были?

— А бог его знает. У всех, поди. Иных-то не заказывали…

Иван набрал полную грудь воздуха и, словно бросаясь в ледяную воду, задал последний вопрос. Самый для него главный… и самый страшный.

— Скажи, дед Славко! А не было ль средь вас молодой полонянки? Недавно захватили, с месяц назад. Ладная, невысокая, волосы русые.

— Любанька, что ль? Была, как же не быть. Похоже, люто с ней нехристи поиграли, руки хотела на себя наложить. Потом ничего, обвыклась. Ее на работу не гоняли, вечерами лишь забирали. А потом вообще в сарай перестали водить, в тереме жить оставили. Видать, кому-то из нойонов ихних приглянулась дюже.

— Когда рубить начали, она не с вами была?

— Не знаю точно, милок, я у горна тогда в другом месте был. Не видел, как все там содеялось. Услышал крики дикие, понял, что замятня деется, и успел через забор перескочить. Но думаю, что не было, я ж говорил, что забрали ее от нас навовсе.

И с явной горечью глянув на молодого парня, добавил:

— Дак ты сходи, погляди сам. Поди, земле-то еще не предали. Кем она тебе приходилась?

— Жена братова. Его убили. А ее…

Славко сочувственно положил руку на плечо Ивана. Тихо вымолвил:

— Крепись, сынок! Время такое… лихое. А ты молись, может, еще и отыщется вживе. Пошел я, опять зовут. Княжим бронникам предложили помогать. Не хочу я на Нижний вертаться…

Убитые лежали длинной печальной шеренгой, уставив солнцу искаженные предсмертными муками лица. Дружинников Кобылы уже увезли, остались лишь влачившие жалкую участь пленников. Иван медленно пошел вдоль страшного ряда.

Мужчина, женщина, женщина. Его ровесник, почти располовиненный страшным мастерским ударом. Опять мужик с приложенной рядом рукой. Видимо, поднес ее к глазам, увидев блеск падающей стали. Но крепок был замах…

Он шел дальше и дальше, смотря под ноги и боясь окинуть взглядом сразу всех покойников. И так дошел до конца. Не веря самому себе, чуть ли не бегом вернулся обратно, вновь просматривая убиенных. Бросился к стоявшим поодаль дружинникам:

— А где еще?

Все трое с неприязнью глянули на смерда.

— Тебе что, этих мало? Уйди с глаз долой!

Иван понял свою оплошность. Извинившись, пояснил:

— Соседка моя тут должна была быть. То есть она в полоне была наверняка. Среди живых не нашел, среди мертвых тоже нет. Где ж тогда?

Ратники уже иначе глянули на парня.

— Коли так, прости и ты за грубое слово. Боле никого в сарае и подле не нашли мы. Я сразу с парнями прискакал, как князю о содеянном повестили. Только эти были да десяток воев Кобыловых.

Иван не смог удержать предательски навернувшуюся на глаз слезу. Неожиданно встрял самый молодой из дружинников:

— Чего ревешь, дурак! Может, жива еще. Может, кто из татар ее с собой на коня забросил. Сам говоришь, что молодуха, может, кого из старшины ихней так раззадорила, что и бросать не схотел?! Охочи они, сволочи, на девок наших! Поговори с теми, кто зрел, как татарва удирала!

Словно неведомая сила влилась в Ивана, заставив разогнуться, порозоветь. Благодарно глянув ровеснику в глаза, он опрометью кинулся за ворота.

Вскоре после дотошных расспросов он уже точно знал, что рядом с одним из знатных татар, спешно покидавших пригород, сидела славянка со связанными руками. Русоволосая, молодая. Судя по описаниям, татарином скорее всего был Амылей. Хотя для неискушенного русского ока все степняки выглядели на одно лицо. Тем более что речь шла о трех братьях.

Странно, но после ужасной картины безмолвной смерти такой итог уже не казался Ивану печальным. Любаня жива, и это самое главное! И раз кто-то из Амылеевых не бросил ее, прихватил наравне с самым дорогим и ценным, то до Орды ее довезут береженую. А степь все же не небеса, и из Орды не раз возвращались домой русичи! Теперь ее можно было попытаться выкупить, выменять, выкрасть. Посмотрим, как будут удерживать Любаню, если в руках Ивана окажется Камиль или Тудан?! Господь же уже показал, что он всегда помогает правому!

Теперь предложение великого князя было более чем кстати. Ратник не смерд, он и мир видит пошире, и возможностей для задуманного побольше. Да и боярин Василий с Ярославом с первого взгляда полюбу пришлись. Главное теперь — обучиться ратному делу получше, чтоб при новой встрече с ненавистной троицей не скакать испуганно в сторону, не уповать на щит и чудо, а уверенно рубить самому. Рубить так, чтоб расползались железные кольца кольчуги, чтоб булат достал до плоти, чтоб неистово визжал супротивник, царапая в предсмертной муке землю и проклиная тот миг, когда он направил коня на русскую землю!..

…Отец встретил известие сына удивительно спокойно. Все прояснил ответ:

— Я уж не чаял живого тебя увидеть. Шутка ли, на кого замахнулся! Служи, сынок, дело хорошее. Только дом свой не забывай да род продолжи непременно. А что до меня… за властью не гонюсь. Коли решит так боярин — не откажусь. Свой — не наезжий, мужиков в обиду не дам. Но и боярский интерес соблюду!

Иван вернулся в Тверь в оговоренный срок. Увидев у него на поясе саблю, отнятую у плененного татарина и до поры до времени схороненную под приметным выворотнем, Ярослав приятно удивился:

— Да ты и впрямь не промах! Откуда такое в вашей глуши? Отец с рати привез?

— Сам добыл.

— Дай-ка сюда!

Дружинник обнажил клинок, подошел к росшей во дворе раскидистой вековой ели и со всего плеча рубанул по одной из нижних ветвей. После чего внимательно изучил лезвие.

— Хороший закал, — похвалил он. — Такая десятка коров стоит! Арабской работы. Что ж, носи, коли добыл. Пошли в оружейную, остальную справу подбирать будем. Одной саблей много не навоюешь.

Следующую ночь Иван провел уже на общих полатях.

В младшей дружине боярина Василия, постоянно жившей при княжьем дворе и охранявшей терема, новенького встретили добродушно-спокойно. Его история о поиске убийц брата, о княжьем суде, поединке с Камилем уже стала известна всем. Среди новых знакомых Ивана были и его сверстники, ушедшие на службу от отцов, малоземельных бояр. Были и более старшие, надевшие бронь не без корыстных целей. В те времена разорившийся землевладелец, не желавший переходить в простые смерды, продавал себя на военную службу до последних дней хозяина, и по существовавшим законам, оплакав усопшего господина, вновь получал свое утерянное добро. А были и просто такие, кому размеренная жизнь в избе была немила, кому хотелось вольного ветра, горячего скакуна под собой и звона булатной стали над головой. Были и желавшие в славных походах под знаменем князя накопить поборами и добычей бранной небольшое состояние, выкупить себе деревеньку подоходнее и остаток дней своих прожить размеренно и неспешно.

Много их было, человеческих лиц и судеб, на тот момент соединенных в единое целое, имя которому — рать, и главная задача которого — быть готовым пролить кровь за князя своего и за землю русскую.

Для Ивана начались ежедневные нелегкие тренировки. Обучать нового ратника Ярослав, как и просил боярин, взялся лично. Он гонял юношу часами, заставляя в полной боевой справе, весившей два пуда, вскакивать на коня, рубить лозняк и жерди, перепрыгивать через препятствия, метать в цель легкие копья-сулицы. Десятника приятно поразило умение Ивана обращаться с тугим луком. Пожалуй, никто в его десятке не мог поразить цель быстрее и точнее, чем новенький. Но наиболее всего Ярослава удивила и поразила врожденная привычка молодого парня.

Однажды, обучая приемам владения мечом и саблей, десятник вдруг заметил, как бывший бортник ловко перехватил рукоять из правой руки в левую и нанес удар такой силы, что бывалый дружинник едва смог его отразить.

— Стой!! — изумленно гаркнул он. — А ну, еще!

— Что еще? — не понял разгоряченный Иван.

— С левой рубани!

Новый блеск стали и новая вспышка неподдельного восторга.

— Дак ты что, с обеих можешь?

Иван глянул на свои руки, словно о чем-то сожалея. И с виноватым видом покаялся:

— Не сердись, Ярослав! Батька меня тоже ругал. Бил даже, когда я малой был. Заставлял все правой делать. А мне левой все равно складнее выходит. Только стесняюсь я огрех этот показывать…

Здоровенный мужичина упер руки в боки и оглушительно расхохотался. Бросил саблю, обнял покрасневшего Ивана за плечи, затряс его в непонятной еще для молодого радости:

— Ой, чудо-юдо заморское!! Да что ты такое несешь, дурашка! Ты ж обоерукий, слышишь?! Тебе ж цены в нашем деле нету. А ну, бери мою саблю в другую руку, иди следом!

Подведя Ивана к навесу с сеном, Ярослав прислонил к ароматно пахнущей копне толстую слегу и приказал:

— А ну, переруби ее с двух рук! И бей со всех сил, чтоб щепа летела! А я со стороны гляну.

Мягкая основа пружинила, не давая возможности быстро выполнить задание. Но тем не менее булат вырубал из дерева клинья, и щепки летели во все стороны. Ярослав смотрел на разгоряченного воина и улыбался все шире и шире.

Забава не осталась незамеченной, подошли еще несколько человек. Они начали оживленно обсуждать увиденное. А когда после очередного удара с левой упрямая жердь все ж переломилась и верхушка скатилась к ногам победителя подобно голове поверженного врага, гомон достиг предела.

Видевший все с гульбища Василий спустился вниз.

— Обоерукий? — вопросил он у Ярослава, с явным одобрением глядя на Ивана.

— Точно так, боярин. Давно таких не встречал.

— Вот что, Ярослав… Щит пока в сторону, забудь про него. Гоняй один, потом вдвоем, втроем. Этот малец еще сам не знает, на что он способен. Тому татарину на суде просто повезло, что смог живым подобру-поздорову убраться. Не упусти его, Ярослав!

— Не упущу, боярин. Будь спокоен!

Так прошел месяц, второй, третий. Иван окреп, раздался в плечах. Золотистая бородка покрыла подбородок и щеки, заменив собой юношеский легкий пушок. Юноша постепенно превращался в мужика. И не только внешне физически, но и внутри, согласно всем законам природы. Он стал часто посматривать на снующих вокруг женщин, чувствуя в груди безотчетное волнение и тепло. Но до большего дело пока не доходило, хотя дворовые молодухи не раз с готовностью улыбались в ответ на его горячий взгляд.

Однажды утром, изрядно помахав широкой, вырубленной из единой широкой липовой доски лопатой и очистив от свежего снега место для очередного занятия с будущим напарником, Иван облачился в тулуп и кольчугу, надел вместо шлема татарскую лисью шапку, выволок из амбара мешок с мукой, взвалил его на спину и принялся делать неспешные многочисленные приседания. Пять пудов на плечах уже не казались большой тяжестью: за прошедшие месяцы жизни в дружине он уже довел число сгибаний и разгибаний ног с десяти до полусотни.

За этим занятием и застал его насмешливый девичий голос:

— Замерз, сердечный? Аль не греет никто? Давай я на куль залезу, сразу вспотеешь.

Иван, не сбрасывая поклажи, повернулся и натолкнулся на горячий взгляд молодой, со вкусом одетой девушки явно не простого роду-племени. Ранее на дворе он ее не видел. Парню показалось, что какая-то неведомая сила истекла из этих коричневых глаз, проникла в самое сердце, зажгла его и заставила забиться часто-часто! Или то случилось лишь от иронии, прозвучавшей из уст незнакомки?

— Садись, — неожиданно для себя и для насмешницы вдруг ответил он и опустился на корточки. Девушка оторопела.

— Ты это серьезно? Уронишь ведь, кулем придавишь. Тогда никто хромую замуж не возьмет.

— За меня пойдешь! Ну, долго ждать-то? Или струсила уже?

Торопливый хруст снега под легкими ногами. Новая тяжесть даванула на плечи. Иван напрягся, боясь потерять равновесие. Потом закусил губу, медленно поднялся, напрягая все свои железные мышцы. И невольно улыбнулся, услышав еще детское:

— Ой, батюшки! Да ты и впрямь богатырь, миленький!!

На этот визг из дружинной избы выскочило на свет сразу несколько человек. Они ошалело уставились на Ивана. А незнакомка продолжала смеяться:

— Но, миленький, но-о-о!! Прокати Аленку по кругу!

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если б иной женский голос не крикнул властно с сенцов:

— Елена! Это что такое? Немедленно слезь с него и в дом! Совсем от рук отбилась, негодная!

Аленка вмиг затихла и уже иным, несколько извиняющимся тоном, тихо попросила:

— Присядь… Высоко, боюсь спрыгнуть. Да и тебя уроню ненароком. Присядь, пожалуйста, мать ругается.

Через несколько мгновений она была уже на земле. Длинная черная коса выползла из-под куньей шапочки. Перебросив ее через плечо и придерживая рукой, лихая наездница с улыбкой глянула на Ивана и опрометью бросилась к крыльцу. Молодой дружинник с облегчением свалил на утоптанный снег ставший вдруг таким тяжелым куль.

Его соседи по нарам продолжали стоять на морозе, накинув на плечи овечьи зипуны.

— Ну, ты даешь, Ваньша! — изумленно протянул один из них. — Ведаешь ли, кто тебя только что оседлал?

— Кто?

— Елена это, дочь боярина нашего, Василия. Первая у них в роду. Смотри! Не осерчал бы боярин за вольность такую.

Иван растерялся. Забыв про мешок, неловко запнулся об него, невольно сделав шаг к говорившему. Осерчав, схватил куль и оттащил его на место.

— Дак это… откуда ж я мог знать? Я вообще ее раньше не видел.

— Она с матерью под Кашиным живет, там у Василия вотчина. Михаил год назад его приблизил, до этого на дружине иной боярин стоял. Умер, когда на московлян ходили. От мора пал, не на рати. Мор тогда Юрия Московского от разгрома-то спас.

О той страшной моровой болезни, чуме, пришедшей недавно с востока и изрядно проредившей селения русичей, Иван знал не понаслышке. В его собственной деревне на погост снесли троих. Было б и больше, кабы опытный Протасий не запретил всем выезжать из домов в Тверь и иные места. Знахарка несколько раз окуривала только ей известными травами избы и селян, а вокруг лесного прибежища стояли все лето и осень дежурные, заворачивая вспять случайных наезжих. К холодам болезнь поутихла.

Не обращая более внимания на насмешки товарищей, Иван стянул с себя бронь, разделся и залез на полати. В тот день Ярослав отчего-то не возвращался из сенной долго. А с иными воями заниматься Ивану впервые не захотелось. Он лежал в полумраке и заново восстанавливал в памяти нечаянную встречу, свое неожиданное предложение и восторг боярской дочки с такими жгучими и красивыми глазами! И ни о чем ином думать молодому парню почему-то в тот день не хотелось…

На княжий двор в Твери стекались все новые и новые гости. Про занятия молодой ратник забыл: времени для этого не стало вовсе. Свободных от дежурства воинов отсылали то с одним поручением, то с другим. Знать прибывала ежедневно. Причина подобной суеты Ивану уже была известна: великому князю исполнялось сорок лет, и поздравить первое лицо на Владимирской Руси хотели многие.

Празднества затевались нешуточные. Из сел спешно везли все новые и новые припасы. Из княжих кладовых выкатывались бочки многолетнего венгерского вина, варились медовуха, брага. Для забавы гостей и для будущих застолий в тверских лесах была назначена большая охота.

Накануне выезда Иван, стоявший в тот день на посту, сделался невольным свидетелем разговора между боярином Василием и Ярославом.

— Отряди завтра своих людей с гостями, пусть на всякий случай находятся неподалеку от детей и женщин. Не ровен час подранок какой на них пойдет. К моим приставь особо! Как услышала Алена про охоту, третий день уж проходу не дает: возьми да возьми. И меньший, Яков, туда же.

— То неплохо, — улыбнулся в бороду старший дружинник. — В отца пошли, такие ж горячие. Охрану надежную дам, не сомневайся, боярин. Хошь, сам позади встану?

— Нет! Ты со мной будешь, у новгородцев. Хочу к боярчонку одному присмотреться.

Дальнейшего разговора Иван не расслышал. Василия призвали к великому князю. Но слова о том, что завтра боярская дочь будет на охоте, не выходили из головы молодого парня. Василий несколько раз проходил мимо, озабоченно хмуря чело. Еще раз прошагал в сенную и Ярослав. А когда десятник протопал назад, Иван не удержался:

— Слышь! Погодь минутку, дело есть. Завтра куда меня метишь?

— Как куда? До обеда отсыпайся, как и все, кто дежурит сегодня. Там видно будет, а что?

— Пошли меня завтра дочку нашего боярина охранять, а? Век должен буду!

— Алену?.. — задумчиво протянул немолодой уже мужик. — Пошто?

Лицо его вдруг приняло хитрое выражение.

— Эвон ты куда замахнулся?! Смотри, шею себе не сверни, паря! Это не девка сенная, чтоб ей украдкой титьки щупать. Узнает о таких думках Василий — быть тебе поротому!

— Три куницы подарю и жбан хмельного поставлю, когда гости разъедутся, — продолжал умолять Иван. И добился-таки своего.

— Ладно, — буркнул Ярослав. Вновь хитро подмигнул и ткнул кулачищем в бок. — С Олежкой пойдешь. И чтоб с боярыни и детей глаз тамо не спускать, понял? Бок о бок чтоб ехали и стояли, когда зверь пойдет. Гляди у меня!! Чтоб помнил, кто ты есть и кого охранять поставлен, а не пялил зенки куда не следует! А не то!.. Обрядись с ночи как следует, рогатину проверь, секиру. Я подменю, как повечеряем. И смотри, опять заместо коня под девкой не поскачи, как давеча!

Гулко захохотав, Ярослав забухал сапогами вниз по скрипучим ступеням.

Остаток дня пролетел для Ивана незаметно. Он отстоял свой срок, едва не схлопотав замечание за улыбку до ушей, не пожелавшую сойти с лица даже при виде подходящего боярина. Забыв о степенности служивого человека самого великого князя, бегом пронесся до общей столовой, игриво шлепнув по широкой заднице толстую стряпуху Василису, обихаживавшую добрую сотню ратников. Вышел на улицу в поздних сумерках… и обмер, нос к носу столкнувшись с той, о ком больше всего думал в последнее время.

Аленка вернулась из города в сопровождении няньки. Отпустив пожилую женщину домой, девушка прогуливалась по широкому двору, любуясь полной луной и поглядывая по сторонам. Будь Иван посообразительнее, он бы наверняка догадался, что большая людская, в которой жил он и его товарищи, — не самое лучшее место для прогулок молодой боярыни. Как ни гоняли своих подчиненных сотник и десятники, то один ратник, то другой ночной порой, выходя по малой нужде, приспускали порты у входа, оставляя на высоких сугробах характерные желтые росписи. Да и в матером мужском гомоне, доносившемся из-за приоткрытой от духоты двери, время от времени звучали ядреные словечки, позднее получившие во всем мире название непечатных. Но Иван не был философом, и эта встреча лишь заставила горячее сердце в очередной раз забиться часто-часто, а губы расплыться в очередной растерянной улыбке.

— Здравствуйте вам! — поклонился парень, не сводя глаз с милого лица, с темных глаз, приветливо смотрящих из-под заиндевевшего опушка дорогой шапки.

— Здравствуй, Ваня!

Иван еще более опешил. Он понял вдруг, что первая мимолетная встреча и для нее не прошла бесследно, что Алена узнала позже от других ратников или даже самого отца, как зовут поднявшего ее ввысь силача. И не только узнала, но и отложила в памяти, чтобы в нужный момент безошибочно вспомнить.

— Тоже гуляешь? — как ни в чем не бывало продолжила боярская дочь. — Или послали куда?

— Гуляю…

— Тогда, может, пройдемся вместе? Давно хотела расспросить тебя поподробнее о той девушке, что татары с собой при бегстве забрали. Она что, невеста твоя была?

Подобная осведомленность, пусть даже неправильная, еще больше ошарашила молодого ратника. Он густо покраснел, благодаря всех святых, что темнота не может выдать эту неприличную для воя слабость.

Но тема была подсказана, и беседа завязалась. Мало-помалу Иван оправился от смущения, начал говорить спокойно и даже иногда шутил, с тихим восторгом замечая, как на щеках собеседницы появляются симпатичные ямочки. От грустной темы про Андрея и Любаню перешли к беседе о кашинском житие-бытие Алены в отцовском доме, затем как-то случайно дошли и до завтрашней охоты.

— Хочешь, я попрошу сейчас папочку, чтобы для моей охраны он тебя назначил? — испытующе предложила девушка. И, словно торопясь объяснить это странное предложение, добавила: — С тобой хоть можно будет о чем-то там поговорить. А то дадут мужика старого, будет лишь сопеть рядом да носом шмыгать.

— На охоте не шибко-то разговоришься, — попытался поправить Иван. — Заругают, что зверя отводим. Там боле стрелять придется.

— А я не люблю в зверей стрелять, — с обезоруживающей откровенностью ответила Алена. — Это маманя моя аж дрожит, как серну или лося увидит.

— Пошто ехать тогда?

— Отец велит. Княжьи все едут, ну и его семья должна там быть. А может, и показать кому хотят ненароком. Нянька баяла, что какого-то новогородского боярчука тятя для меня присматривает уже.

Иван вдруг вспомнил короткий разговор боярина с Ярославом. Там действительно упоминали про гостей из вольного града на Волхове. Выходит, завтра отец устроит нечто вроде досрочных смотрин. И, коли невеста приглянется, вскоре уже и до сватов дойдет.

Он позабыл о той пропасти, что отделяла смерда от дочери приближенного самого Михаила. Сейчас он видел перед собой девушку, на которую хотелось смотреть вечно, и известие о боярчуке вызвало в душе острую и долгую боль.

— Так сказать тяте про тебя? — явно не замечая душевных мук Ивана, напомнила Алена.

— Дак это… договорился я уже! Сам! — неожиданно для себя и девушки выдавил Иван и вновь покраснел густо-густо. Словно в детстве, когда отец ловил его в прирубе у бочонка с медом, в который пацан запускал тихонько свою проворную немытую ладошку.

— Договорился? С кем? С моим отцом?!

Интонация голоса, а также та очевидная глупость, что таилась в ответном вопросе, лучше всяких слов говорили о том, насколько девушка поражена таким оборотом дела.

— Не врешь? — взяв парня за руки, заглянула она в глаза, чуть запрокинув голову. Из-под шапки змеей выползла коса и закачалась в морозном воздухе.

— Не вру. Три куницы обещал Ярославу, коль к тебе приставит.

Слова сами сорвались с уст, прежде чем Иван сообразил, что этим откровением может здорово навредить своему десятнику. Но разум в тот миг был слабее чувств!

— Елена-а-а! — разнесся в темноте зычный голос няньки. — Ступай домой, матушка кличет!

— Иду! — тотчас отозвалась девушка.

Она еще раз заглянула в лицо Ивана, чему-то вдруг тихо, радостно рассмеялась и неожиданно неуклюже чмокнула губами его чуть прохладный нос. Развернулась и бросилась бегом к теремам.

Удар шестопера или кистеня не смог бы ошеломить и потрясти бедного парня сильнее, чем эта девичья шалость. Дыхание перехватило. И потребовалось немало времени, чтобы легкие набрали новую порцию воздуха.

Он стоял на одном месте долго, без мыслей и желаний. Лишь все та же детская улыбка властвовала на лице. Наконец парень тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, поднял жменю чистого снега и умылся.

— Эва! Вот это дела! Ой, Ванька, Ванька, быть тебе точно поротым! Ну и пусть, а только я ей отвечу тем же!! Только уже в губы, и пусть потом хоть на плаху кладут!! Люба она мне, ой люба! И пошто боярской дочкой уродилась?

Большинство дружинников уже улеглись спать, когда Иван вернулся в избу. Ярослав оторвал голову от подушки:

— Где шастал так долго?

— Коня проверял. Показалось давесь, что одна подкова болтается. Все нормально.

— Справу подготовил?

— Да.

— Тогда лезь на полати. Завтра подниму до света.

И захрапел, едва коснувшись лохматой взъерошенной головой подушки.

Иван юркнул под тяжелую выделанную лосиную шкуру, служившую ему одеялом. Но последовать примеру десятника не смог, обуреваемый радостными размышлениями и воспоминаниями. Лишь через час Дрема смогла наложить на него свои невидимые и легкие лапы…

Леса Владимирской Руси четырнадцатого века значительно отличались от тех, что оставил век двадцатый нам и нашим потомкам. Сплошным пологом тянулись вековые деревья вдоль берегов рек и их заливных долин, непроницаемым для солнечных лучей шатром закрывая громадные пространства. Смердам-землепашцам приходилось вести с ними непрерывную тяжкую борьбу за то, чтобы отвоевать новую пустошь под новые посевы.

Дороги были немногочисленны. Летом частенько непроходимы в низинах и болотистых местах. Лишь между основными городами княжеств поддерживались они в относительном порядке. При большинстве же поездок вьючные кони заменяли телеги для торговцев, ратников, сборщиков княжьей и ордынской дани.

Реки были поистине универсальными путями сообщения тех времен. В теплое время года они несли на себе большие и малые ладьи, по ним сплавлялся лес для плотницких работ. Зимой по толстому льду рысили всадники и с лихим посвистом кучера летели открытые сани и утепленные возки, а следом серебристым облачком кружился потревоженный полозьями сухой мелкий снег.

Многочисленная княжья охота тронулась со двора с рассветом. Их было более сотни, тех, кому в этот день надлежало стрелять и колоть, тех, кому по долгу службы должно было помогать первым и охранять их от непредвиденных напастей. Согретые сытным завтраком и доброй чаркой вина мужчины оживленно переговаривались. Женщины ехали потише, позевывая или мило улыбаясь собеседникам и с врожденным изяществом отводя от лица тяжелую еловую лапу.

Еще большее количество слуг и жителей окрестных деревень уже давно находились в глубине бора. Расставленные умелыми ловчими, они образовали громадное полукольцо и теперь лишь ждали, чтобы по команде начать движение, постепенно уменьшая людскую дугу и сгоняя все живое на линию, где уже должны были быть расставлены на номерах стрелки.

Иван и его напарник Олежко, приставленные Ярославом для охраны жены и двух детей боярина Василия, ехали ближе к хвосту колонны. Здесь были те, кто не слишком-то горел душою в преддверии кровавой забавы и скорее выполнял своеобразный придворный долг. Это, правда, не относилось к боярыне Евдокии, сухощавой статной литовке, восемнадцать лет назад волею судьбы и родителей переехавшей из западных лесов в восточные, закрепляя политические интересы своего дяди Гедимина. Приняв православную веру, она достойно несла свой крест, родив Василию пятерых детей, двое из которых умерли в раннем детстве.

Евдокия везла притороченный к седлу арбалет. Никто из княжих молодых дружинников не видел раньше это дальнейшее развитие обычного лука. Иван, будучи любопытным по натуре, несколько раз подъезжал вплотную, пытаясь понять принцип действия этого механизма. Наконец не выдержал:

— Чем эта штука стреляет? — шепотом спросил он у Алены. — Тоже стрелой?

— Да. Только она может быть как деревянной, так и железной.

— А железная-то зачем?

— Со ста шагов бьет насквозь любой панцирь.

Иван удивленно округлил глаза. Девушка звонко рассмеялась.

— Хочешь стрельнуть?

— А можно?

Вместо ответа Алена задорно толкнула его колено своим и крикнула:

— Мамо, дай самострел! И одну стрелу, простую. Покажу Ивану, как он бьет.

Боярыня удивленно посмотрела на дочь, но все же приняла чуть в сторону. Отстегнула оружие, протянула его дружиннику. Тот сокрушенно развел руками, цепким взглядом все же пытаясь понять суть его использования… Потянул за тетиву и поразился тугости железной струны.

Елена опять расхохоталась. Перехватила арбалет, взвела его с помощью рукояти, заложила короткую оперенную стрелу и указала на спусковой крючок:

— Целишься как обычно и жмешь на эту штуку. Все просто!

И сама продемонстрировала только что сказанное, всадив стрелу в сосну саженях в пятнадцати от себя.

— Маме эту игрушку мой дед подарил. Тевтонцы давно уже такими воюют. Я думала, у Михаила в оружейной тоже есть.

— Сильная вещь, коли бронь бьет. Только заряжать долго. Из лука за это время я б десяток выпустить успел. Можно еще разок?

Ратник вновь попытался взвести самострел вручную. Все с тем же результатом! И мать, и обе ехавшие с нею дочери звонко рассмеялись.

— У рыцарей тот, кто зарядит арбалет вручную, считается героем. О них слагают легенды, дамы им дарят венки из цветов, — блестя глазами, явно веселясь над неудачей бывшего обитателя чащоб, почти речитативом произнесла Алена. — Я б поцеловала любого, кто руками победил эту тетиву!

Кровь ударила молодому дружиннику в голову. Он рванул железную струну на себя, не обращая внимания на Олежку, на насмешливо взирающую Евдокию, на остановившихся рядом гостей князя. Он не слышал веселых подбадривающих криков. Новая неудачная попытка, хотя тетива за малым не встала на свое место. Если б он не потерял слегка равновесие!!

Бешено сжав зубы, Иван одним махом соскочил с коня, встал на колено, упер приклад в землю и с третьей попытки сделал, казалось, невозможное. Не поднимаясь с земли, изящным жестом, увиденным у гостивших на дворе немцев, протянул оружие боярской дочери.

Вокруг захлопали, захохотали. Девушка густо покраснела, поневоле приняла подарок. Боярыня добавила ей смущения:

— Давши слово, держи! Целуй богатыря, Аленка, он это заслужил.

Девушка со всего маха ударила жеребца пятками и во весь опор понеслась вдоль дороги.

— Самострел верни, сумасшедшая!! — успела лишь крикнуть ей вдогон мать.

Иван медленно поднялся на ноги. Словно смывая с лица какое-то наваждение или сон, набрал полную пригоршню чистого снега и умылся. Неторопливо сел в седло и попросил:

— Олежко! Догони ее, я тут останусь…

Конные тронулись дальше. Иван рысил чуть впереди боярыни и не мог видеть, что та пристально изучала его слегка прищуренным и многоопытным взором…

Когда все участники охоты были расставлены по местам, зычно затрубил рог. Ему чуть подальше вторил другой, еще далее третий, четвертый. Загон начался.

Где-то за тысячи стволов от большой поляны мужики-загонщики застучали палками по деревьям, заулюлюкали, загомонили, тронулись вперед. Десятки гончих были спущены с поводков. По бокам поляны растянули длинные сети-тенета, в которых запутался б любой зверь, вздумай он прорываться мимо стрелков. Но до первых выстрелов было еще далеко.

Иван так и не оправился от смущения, пережитого на дороге. Все эти ночные грезы о каком-то уединении с боярской дочкой, о тихом разговоре, о той душевной связи, что незримо появится меж двумя молодыми сердцами, канули в никуда. Он уже проклинал себя за ту браваду, которая поставила Алену в неловкое положение, заставив нарушить собственное обещание. Ни о каком поцелуе, разумеется, не могло быть и речи, между смердом и боярышней лежала глубокая пропасть. О произошедшем наверняка узнает боярин Василий, и что дальше? Во гневе отец Алены был крут и непредсказуем! Так зачем все это было сделано, зачем?! Похвалы случайных зрителей служили слабой утехой.

Ратник отъехал чуть в сторону от матери и дочерей, слез на землю, привязал к суку березки повод коня и принялся наблюдать за поляной. Он заметил, что Алена несколько раз глянула на него, вначале украдкой, потом прямо. В ее глазах читались извинение, одобрение, легкое разочарование от того, что парень был поодаль. Но бывший бортник был еще плохим чтецом женских взглядов…

Вначале на поляне показались несколько волков и пара лис. Первые быстро развернулись и торопливо убежали стаей назад, вторые попали под меткие стрелы. Затем легким галопом вылетел табунок оленей. А потом началось!..

Ивану никогда еще не приходилось видеть такого количества дичи сразу. Поляна вдруг неожиданно стала тесной от нахлынувшего на нее зверья. Лоси, косули, кабаны, медведи, рыси — все смешалось в растерянно-панической круговерти, в которой уже не было ни хищников, ни их обычных жертв. Были лишь мишени, в которые летели стрелы. На глазах всех сам великий князь посадил на крепкую рогатину здоровенного, седого, только что поднятого из берлоги медведя и зарубил его секирой с такой быстротой и ловкостью, что оруженосцы даже не успели вмешаться. Да, сорок лет для настоящего мужчины еще не возраст!

Железная тетива арбалета боярыни пела и пела: дочь литовской земли опустошала колчан быстро и страстно.

— Чего стоишь?! — прозвучал ее недоуменно-звонкий голос. — Бей!! Покажи, на что ты еще способен.

Парень понял, что Евдокия обращалась к нему. Сорвав с плеча тугой лук, он дал выход переполнявшим его страстям, быстро посылая в мечущихся животных одну стрелу за другой. Острые смертельные жала точно находили убойные точки, и вскоре перед номером боярыни лежало зверья поболе, чем перед иными мужчинами.

— Ой, любо, Иван!! Ой, право слово, заставлю девку тебя поцеловать!!!

Эти слова успели сладко отложиться в памяти. Но тут все затмил дикий крик справа:

— Бе-ре-гись!!!

Выгнанное с правой стороны поляны кабанье семейство попало под стрелы и пошло вдоль линии стрелков. И если обычно первой в таком случае шла свинья, то на этот раз в царившей сумятице дорогу своему потомству стал прокладывать взбесившийся громадный черный вепрь.

В него уже вонзились две стрелы, но неудачно. Торчащие в железных мышцах жала лишь придавали ярости двадцатипудовой туше. Самец метался взад-вперед, затрудняя прицеливание, пена летела из его пасти, налитые кровью глаза искали спасительную лазейку. Увидев, что между боярыней и двумя ее стрелками-соседями существует заметный разрыв, кабан свернул влево.

Металлическая тетива запела вновь, и железная стрела целиком ушла в грудь зверя.

— Готов! — довольно воскликнула Евдокия. — Теперь не уйдет!

И тут случилось самое страшное. Смертельно раненный кабан, способный еще на многое, чуть довернул в сторону и пошел на свою убийцу.

Вокруг испуганно закричали все, кто видел эту атаку. Олежко пришпорил коня и пошел навстречу секачу. Ударил рогатиной сверху вниз, целя в громадный горб. Острие попало в лопатку и ушло в сторону.

Вепрь взревел. Он очутился под конем. Мгновенное движение головы, и дымящиеся на морозе внутренности полезли из распоротого брюха несчастного животного. Жеребец неистово заржал, добавляя крик боли и смерти в эту какофонию звуков, и рухнул на бок, калеча ногу запутавшегося в стремени Олежки.

Лошадиный страх передался его собратьям. Лошадь под Аленой вздыбилась, затанцевала на задних ногах. Боярская дочь не удержалась в седле и оказалась на снегу. Стоя на четвереньках, она с ужасом глядела, как в нескольких саженях от нее на залитом кровью снегу чудище продолжало терзать агонизирующего коня ее охранника.

Иван опомнился и повернулся, чтобы схватить прикрепленную у седла секиру. И с ужасом увидел, что у дерева уже никого не было! Тонкая ветвь не выдержала бешеного рывка. Повод оторвал сук, и конь умчался, унося и топор, и рогатину. А лук теперь был только помехой!..

— Ва-ню-ша-а-а!!!

Алена закричала так непроизвольно, увидев, что секач оторвался от одной жертвы и посмотрел в сторону новой. Ратника словно подхватили невидимые крылья. В несколько прыжков одолев разделявшие их сажени, он выхватил кинжал убитого в лесу татарина, пал на залитую кровью спину вепря, схватился правой рукою за страшный клык и изо всех сил всадил длинное закаленное лезвие в горячую левую подмышку зверя…

Потом был провал! Провал в сознании, провал в ощущениях. Иван плохо помнил, как его поднимали, как извлекали охромевшего Олежку. Сладкий привкус крови во рту…

Придя в себя, парень понял, что полулежит, прислоненный спиной к дереву, и чьи-то опытные пальцы торопливо ощупывают ребра под распахнутым зипуном.

— Везучий ты, паря! — изумленно произнес лекарь, поднимаясь на ноги. — Такую тушу на себя принял — и цел! В рубахе родился.

— Сугроб спас, — деловито пробасил один из подскакавших лесничих. — Снегу этой зимой страсть как много выпало. Он и смягчил тяжесть. Помяло только, ну да это пройдет. На-ко, глотни, сразу полегчает!

Иван сделал несколько глотков чего-то крепкого хмельного и впрямь почувствовал себя лучше. Он с помощью лесничего поднялся на ноги, пошевелил плечами. Глубоко вздохнул.

— Вроде все цело, — радостно подтвердил ратник. — Голова только кружит маленько.

— Отпей еще! Конь-то убег? Ну и ладно, щас другого подведут.

Евдокия одна из своего семейства осталась верхом и на месте. Вторая дочь ускакала к отцу. Боярыня шагом подъехала к уже захмелевшему и слегка обалделому парню, нагнулась и крепко поцеловала Ивана несколько раз:

— За нее! За меня! От Василия отдельное спасибо будет! А это тебе на память. Владей, коли понравится.

Она протянула арбалет и колчан, в котором осталось лишь несколько железных стрел. С насмешкой глянула на перепачканную снегом дочь:

— Что, небеса уже увидала? Учись крепко в седле сидеть. Ты дочь боярина, а не простолюдинка! Эй, коня моей дочери! В этой жизни ничего не надо бояться, Аленка! Все мы под Богом ходим.

Двух лошадей подвели в поводу одновременно. Олежку унесли. Иван уже не столь лихо забрался в седло. Забросил подарок за спину и зарысил вслед за Евдокией и дочерью.

— Можешь ехать домой, Ванюша, — необычно ласково глянула на него боярыня. — Охота закончена, я скажу мужу, что тебя отпустил.

— Если дозволите, останусь. До самого двора. Мне старшой велел с вами до конца быть, приказа ослушаться не смею.

— Тогда охраняй ее одну, — вновь улыбнулась мать и лихо помчалась в ту сторону, где скучилась свита и близкие гости Михаила Тверского.

Парень и девушка переглянулись. Алена подъехала вплотную и, не стесняясь немногочисленных глаз, поцеловала Ивана горячими устами в губы.

— Это обещанное! — едва слышно выдохнула она. — А это — награда!!

Их губы встретились еще раз. Вдруг девушка неожиданно для себя увидела, как на глаза спасителя навернулись две слезинки.

— Больно, Ванечка? Где?

— Пошто я смердом уродился, а ты боярыней?! Люба ты мне, Аленка, ой как люба!! Да только неровня мы, и зря все это! Лучше б я под вепрем тем сгинул! И пошто тебя встретил, такую?!!

Столько неизбывной печали было в тех словах, что Алена растерялась. Она посмотрела в горячие страстные глаза Ивана и почувствовала, как что-то загорелось в груди, сладко-радостное и истинно бабское, от чего хочется ночами орошать подушку и грезить о неизвестно-запретном…

— Милый мой! Погоди, может, все и образуется. Я поговорю с мамкой, ты ей глянулся. Может, еще и не станут меня за новогородского выдавать, может, передумает батюшка. Поедем, Ванечка, народ уже тронулся. Негоже нам одним тут оставаться.

Грустная улыбка не сходила с лица ратника. Он прекрасно понимал всю нелепость произнесенного девушкой. Отвернувшись, чтобы скрыть новые слезы, парень тронул коня первым.

Свежие кони легко месили копытами рыхлый снег, но обгонять других участников охоты молодым не хотелось. Говорили мало, но разве всегда все решают слова? Порой одно присутствие любимого в каком-то аршине от тебя запомнится более, чем сотни и тысячи фраз! А впереди лежала еще не одна верста неописуемо-блаженного счастья…

— Тебе страшно было? — поравнявшись, заглянула в глаза Алена.

— Страшно. Но не за себя. Боялся, что не успею…

— Не врешь?

— Не вру, боярышня.

Хруст снега под конскими копытами, радостно-смущенный взгляд, устремленный в сторону от охрабревшего в откровениях парня. Она боялась, что глаза смогут сказать больше, чем позволено. Хотя и уста с трудом сдерживали истинные слова и чувства.

— Не называй меня боярышней, — вновь негромко произнесла Алена. — Когда мы одни, лучше зови по имени. Как будто я твоя… сестра.

— Я никогда не смогу увидеть в тебе сестру… Аленушка.

Последнее слово явно далось захмелевшему ратнику с великим трудом. Но он переступил через пропасть и в душе уже готов был идти и дальше.

В это время от головы колонны подскакал знакомый молодший дружинник.

— Иван! Езжай, боярин зовет.

— Что случилось?

— Не ведаю. Ехал, с женой говорил, потом приказал, чтоб я возле дочери был, а тебя б отослал. Давай. Не медли!

Иван и Алена переглянулись. Обоим вдруг стало жаль этой неожиданной перемены.

— Гневен или добр?

— Чего ж ему на тебя гневаться, дурень? Вы с Олежкой сегодня герои, об вас более чем о самой охоте бают.

Иван пришпорил коня и галопом поскакал вперед. Горячий конь охотно пошел на махах, явно радуясь возможности прогнать по жилам подостывшую на морозе кровь.

Боярин Василий ехал неподалеку от великого князя в окружении нескольких новгородских гостей. При виде своего воина он широко улыбнулся, извинился перед дородным мужчиной в легкой дорожной посеребренной кольчуге за то, что вынужден на время прервать беседу, и знаком велел Ивану приблизиться.

— Хорош, хорош!! — оглядывая парня с ног до головы, словно впервые его видя, улыбнулся Василий. — Такую махину и кинжалом остановил! Прикажу шкуру его у Аленки в светлице повесить на память. Держи, это тебе за верную службу! Потом еще добавлю, а забуду — напомни!

Последние слова он произнес, обернувшись к жене. Стащил с пальца большой серебряный перстень с алым рубином и протянул его Ивану. Тот сделал невольный протестующий жест:

— Как можно, боярин!! Я не за награды служу! И зверя мне сызмальства бить привычно, в лесу вырос…

— Бери, бери, не то осерчаю! Ярославу скажи, чтоб отпустил тебя домой на недельку. Захватишь к отцу одну семью, что от Амылеева полона осталась, пусть селит у себя. Ну, доволен?

Василий потрепал ратника по плечу, не заметив, как на лицо того набежала тень грусти и растерянности. Иван в этот миг больше думал о той, что ехала в двухстах саженях сзади. Ослушаться Василия и не уехать домой было невозможно. Но на целую неделю?!! А вдруг боярин в это время отправит дочь обратно под Кашин? И тогда даже не попрощаются?.. Боже мой!!!

Но главный удар поджидал бедолагу впереди. Василий явно был в отличном расположении духа и, одарив своего слугу, невольно похвастался:

— Все у меня в эти дни получается как нельзя лучше! Глянь, как тебе вон тот боярчук, нравится? Ладный парнишка! Хочу Аленку с ним до Масляной обвенчать, добрая будет пара. С отцом уже все обговорили, оставит сынка дней на десять, чтоб детишки получше обнюхались. А потом вы его до Нова Города проводите. Оттуда батин обоз на Нижний пойдет, проводите купцов мимо Твери. Неспокойно сейчас под Торжком, ушкуйники балуют. Заодно и подработаете маненько с Ярославом, я на то глаза закрою. Онуфрий обещал охрану не обидеть.

Звон стоял в ушах бедного парня. Он плохо слышал, плохо понимал, что говорит ему хозяин. Одно лишь свербило сознание: Аленку скоро сосватают вон за того сытого купеческого сынка! Еще до Масленицы!!! Господи, да как же так?! Может, пасть перед Василием на колени, взмолиться? Может, еще можно хоть что-то изменить?!

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая Иванова судьба после подобной глупости (а пал бы он всенепременно в слепо-жгучем своем отчаянии), если б в конце колонны не раздались громкие крики, в которых удивление явно мешалось с яростью. Великий князь обернулся, зычно приказал:

— Борис, узнай, что там случилось, живо!

Ехавший неподалеку сокольничий развернул коня, огрел его плетью, но вдруг, увидев Василия и ехавшего рядом с ним Ивана, натянул поводья. Восточных кровей скакун бешено затанцевал на месте.

— Что встал?!!

Голос Михаила подстегнул Романца. Он вновь пришпорил животное и теперь безостановочно полетел назад. Навстречу ему уже спешил Ярослав.

— Беда, боярин! Петруху убили! — выкрикнул он, еще не досягнув Василия.

Петром звали того самого ратника, что сменил Ивана возле Алены. И от этого известия, и от того необычного взгляда, которым одарил его десятник, несчастный влюбленный мгновенно опомнился. Колонна приостановилась.

— Что с дочерью?!! — страшно взревел Василий.

— Боярышня цела-невредима.

Отец гикнул и помчался вслед за сокольничим князя, яростно охаживая плетью бока ни в чем не повинного животного.

— Как это случилось? — поинтересовался великий князь.

— Две стрелы из чащи прилетели. Там дорога низом оврага шла. Саженей за десять били из кустов, наверняка.

И вновь глянул на Ивана так, что у того побежали по спине мурашки. Но причину взгляда молодой ратник истолковал неверно.

— Меня Петро сам подменил… Боярин позвал, — словно оправдываясь, пробормотал он.

— Съезди, глянь, — сквозь зубы выдавил Ярослав. — Кое-что занятное там увидишь. Дозволь отъехать, великий князь?

Они поскакали бок о бок. Иван хотел задать вопрос, но десятник отмахнулся:

— Сам все увидишь. А что об этом думать, я не знаю.

Все вопросы отпали, едва Иван увидел две стрелы в горле и груди убитого. Их алое оперение ярко рдело на белом снежном фоне. Алые перья и досыта напитавшийся алым снег… Сразу забылось все: и боярчук, и Аленка, и дорогой Васильев подарок.

— Кто?!! Кто это сделал?!!

Крик этот был страшен. Конь прянул ушами и невольно попятился. И смертельно-бледная Елена, и окружающие с удивлением глянули на ратника. Но ведь они не знали, что значили вот такие стрелы в судьбе бывшего селянина!!

— Поскакали вдогон, — откликнулся кто-то. — Двое их было. Узнаем, никуда они не денутся.

Иван окинул взором крутые склоны оврага, тронул коня и направил его вверх и наискось. О том, что у него с собой лишь секира, кинжал да подарок боярыни, из которого еще ни разу не приходилось стрелять, он даже не подумал.

До боли родной лес не всегда охотно пропускал всадника меж темных стволов. Серко то рысил, пробивая тропу в полуметровом снегу, то на относительно чистых участках сам переходил на галоп. Нетерпение хозяина словно передалось и ему. Через несколько сотен саженей они наконец выбрались на чужие следы.

Первого из преследуемых Иван увидел вскоре. Убийца явно не был горазд уклоняться на скаку от тяжелых еловых лап, и одна из них выбила наездника из седла. Он пытался оторваться пешком, но чей-то мастерский тяжелый удар сверху и чуть наискось развалил мужика почти до паха, щедро напоив снег дымящейся кровью. Возле убитого стояли двое знакомых Ивану воев.

— Второй где? — перегнулся с седла преследователь, пытаясь рассмотреть искореженное смертельной маской лицо. Нет, ранее встречать убийцу ему не приходилось.

— Вон туда поскакал. Князев сокольничий и еще один следом. Могут и не догнать. Добрые кони у гадов! Кабы не сук этот…

Иван глянул в сторону протянутой руки, уловил меж хвои недалекий просвет и направил коня на опушку поляны.

По тройному следу Серко было идти значительно легче. Уже вскоре Иван оказался на краю леса. Впереди тянулась длинная замерзшая болотина с редкими кривыми сосенками и березами да черными островками кустов на относительно сухих участках. И на этом чистом пространстве, соревнуясь меж собой за право жить или убить, скакали, проваливаясь лошадьми по самое брюхо, три озверелых человека.

Иван сразу понял ошибку уцелевшего убийцы. Понадеявшись, что на луговине его скакун сможет проявить всю свою резвость и оторвется от преследователей, он выехал из-под лесного шатра. И попал на кочкарник, старательно укрытый декабрьскими вьюгами, с неизбежными наносами, сугробами, ямами-ловушками. Теперь он лишь зря тратил силы гнедого, пересекая наискось труднопроходимый участок.

Его ошибку повторили и Романец с подручным, ибо на такой глубине покрова пробитый след не мог играть какой-либо роли. Это было равносильно бегу по песчаной косе за удирающим: ноги обоих имели б одинаковую опору. Решение к Ивану пришло мгновенно.

Снег под лесными лапами был гораздо мельче. Завернув коня, ратник порысил вдоль опушки. Он терял в расстоянии, описывая полудугу, но значительно выигрывал в скорости. К тому месту, куда стремился беглец, они прибыли почти одновременно.

Увидев мелькавшего за стволами нового противника, убийца изо всех сил принялся нахлестывать и без того уже запаленного коня. Он все еще надеялся выиграть у Ивана хотя бы сотню саженей. Возможно, и смог бы, если б Иван не решил поставить в затянувшейся погоне роковую точку.

Стянув со спины арбалет, ратник взвел рукоятью тетиву, вложил тяжелую железную стрелу и вдавил приклад в плечо. Попасть в лошадь на таком расстоянии мог бы и неопытный стрелок. А уж для лучника со стажем, каким был Иван, даже неизведанный еще самострел был простым упражнением.

Он проводил взором стремительно удаляющуюся черную точку, с удовлетворением увидел, что попал почти туда, куда целил, перезарядился и уже неспешным скоком направил Серко на целик.

Далее произошло непонятное. Беглец понял, что положение его безвыходно, и задрал обе руки вверх. Романец и его спутник оказались у павшей лошади чуть раньше. Над головой сокольничего блеснул булат и…

— Сто-о-о-оой!!! — неистово заорал Иван, осознав, что имена людей, нанявших этого человека, возможно, имена убийц брата, открывших теперь на него самого новую охоту, могут уйти в могилу вместе с этим чернобородым, завизжавшим предсмертным заячьим плачем. А в том, что на самом деле целили-то у оврага в него, Ивана, и Петро принял в себя алые стелы, лишь идиотской прихотью судьбы оказавшись возле Алены за несколько сотен саженей вместо намеченной жертвы, сомнений уже не было. Наемники не знали жертву в лицо, им лишь было известно, что стрелять надо в того, кто едет рядом с боярышней!! А сказать им это мог лишь тот, КТО БЫЛ НА ЭТОЙ ОХОТЕ!!!

Романец нагнулся и крестил саблей спину павшего еще и еще, словно вымещая всю ярость затянувшейся скачки уже на мертвом.

— Зачем ты это сделал?! — вновь, уже подъехав, крикнул Иван, с ненавистью глядя в холеное лицо. — Он уже ж руки задрал, никуда б не делся!

— Что-о-о? Да как ты смеешь, холоп?! Кому ты сказал это, мне?! Зарублю, тварь!!

Сокольничий и впрямь вздел саблю, толкнув пятками донельзя уставшего коня. Но тут же рванул узду на себя, увидев направленный в грудь самострел.

— Отрызь!! Застрелю, истинный бог, застрелю! А там пусть князь судит, его право. Вон тот молодец подтвердит, что ты зазря ценного свидетеля на куски распластал и первый на меня замахнулся. Пусть судит, суд его справедлив!

— Стреляй, чего зенки вылупил? — повернулся Романец к спутнику. Но немолодой уже новгородский дружинник лишь прищурился и презрительно сплюнул:

— Чего глотку рвешь, боярин? Я своему служу! Ты для меня не указ. А парень дело бает!

Сокольничий ощерил зубы в бессильной злобе. Бросил окровавленную саблю в дорогие ножны.

— Заберите… этого! Потом опознаем, розыск учиним.

И уверенный, что хотя бы княжий ратник не ослушается приказа, выехал на Иванову тропу.

Новгородец неспешно проводил его взглядом. Сплюнул вновь. Потом окликнул спешившегося тверича:

— Не трогай его, запачкаешься. Держи аркан, вяжи за ноги накоротке. Так отволокем.

Весь обратный путь Иван не мог отделаться от мысли, что этого вот второго, что снежным бесформенным комом волочился сейчас за конем, он уже когда-то видел. Мысли упорно бились: «Где, где, где?» И наконец он вспомнил!

Это было еще до снега. Он только-только стал дружинником и решил отметить это, пригласив Никиту, бывшего приятеля отца, известного на всю Тверь своими добротными кожами, распить в людном месте хмельного. И в кабацком полумраке уже изрядно захмелевший кожемяка незаметно толкнул молодого парня в бок.

— Вишь ту ватагу? Те, что за соседним столом гулеванят? Твоего тезки, Ваньки Коршуна, орелики. Опять кого-то неплохо пошерстили, добычу поделили и спускают. Сам Ванька-то, бают, немало крови невинной пролил.

— Который из них?

— Вон тот, чернобородый, что девку сейчас целует. Отца родного за пару гривен продаст, окаянный…

— Дак что ж князь его?..

— Не пойман — не вор, говорят. А его еще и поймать надо. Невесть где и отсиживается, окаянный. Лес — он любой грех укроет…

…Да, именно этот самый Коршун и волочился сейчас на аркане. Но какая связь могла быть между лихим разбойником и кочующими в далеких степях татарами? Или опять вправе говорить о случайно подобранных после татарской охоты стрелах? Нет, смысл во всем произошедшем был только в том случае, когда Петро заменялся на Ивана! И именно Иван должен был быть на прицеле, причем за хорошие деньги. Лесные душегубы не стали б напрасно рисковать, целя в княжих слуг без всякой надежды на добычу. Они отрабатывали уже оплаченное, при этом не зная жертву в лицо! Били того, кто будет рядом с Васильевой дочкой!!

Тут Иван вдруг ясно понял, что две стрелы — не для полного успеха! Ожидалось, что ратников будет двое. И чтобы не перепутать его с Петро, у тропы были поставлены двое!..

Он снял шапку, вытер резко вспотевший лоб. Если он мыслил верно, если с самого начала караулили охрану Евдокии и Алены, то все это было задумано еще с утра! Ибо он сам напросился в сопровождающие, и знал об этом лишь Ярослав. Заказчики увидели весь кортеж, а уж потом стали готовиться к встрече. Времени для этого у них было вполне достаточно. Но тогда выходило, что Амылей или его люди где-то в Твери, под самым боком! И мысли о мести ими вынашиваются давно и серьезно.

Он подумал, что даже княжий двор может оказаться теперь не такой уж надежной защитой. А также о том, что его тайные прогулки с глянувшейся девушкой могут подвести под стрелы или сабли и ее тоже. И еще более возненавидел Романца, ни сном ни духом не ведавшего о бедах и заботах младшего княжьего дружинника. Махнувшего сгоряча клинком и оставившего молодого парня в неведении, мучительных раздумьях и липком невольном страхе.

— Найду, сволочи! Все равно найду! — упрямо бормотнул молодой тверич, решив с помощью того же Никиты попытаться найти кого-либо из людей Коршуна. Найти, чтоб попытаться узнать, кто мог нанять атамана. А уж потом вершить свой суд, не княжий, но все равно правый…

— Никитушка, дорогой! Только ты мне теперь можешь помочь! Выручи, чем хошь отблагодарю!

Потребовалось немало времени, чтобы приятель Федора уразумел, что и почему хочет у него узнать сын последнего. А поняв, кожемяка озабоченно полез пятерней в затылок.

— Вона что? Тут, паря, я тебе ничего обещать не могу. Сам должен понимать, Коршуновы братки не кричат о своих делах на всех углах.

— Значит, все?.. — сокрушенно вздохнул Иван. Никита внимательно глянул на закручинившегося парня.

— Отчего ж все? Поищем. Только не скоро это дело сделается. Поговорю кое с кем, может, и столкнем с места. Найду хотя б одного, там за серебро обязательно еще кто разговорится. Не унывай, паря!

Иван сорвал с пальца боярский перстень-подарок.

— Вот, возьми! Мало будет, у меня еще и серебро припрятано. Только б узнать, кто их нанял, только б того ката за шиворот подержать.

Никита внимательно осмотрел перстень.

— Хороша вещица! Все будет нормально, не боись! А только уехал бы ты на недельку к бате, раз боярин «добро» дал. Право слово! Спокойнее так оно будет. Кто знает, что тот нехристь еще удумает.

Иван по простоте душевной едва не проговорился об Алене. Но вовремя прикусил язык и согласно закивал головой.

В конце концов, Никита был прав, теперь оставалось лишь ждать. Но как порой мучительно бывает это внешне незатейливое действо!!

Встреча с Аленой на тверском торгу также не принесла облегчения. Девушка заговорила о своем скором обручении с новогородцем. Иван встретил уже известную ему новость внешне спокойно.

— Меня в деревню отпустили, — сказал он. — Не поеду — Ярослав и батюшка твой невесть что подумают. А уехать не могу, любая моя! Потом до конца дней своих себя за такое корить буду. Как можем видеться теперь, подскажи? Может, выкрасть тебя, да в Псков вместе подадимся? Там вольный люд живет, там затеряемся…

— Михаил везде сыщет, — чуть помедлив, ответила Алена. — И потом… не будет нам счастья без родительского благословения. Да и не смогу я из боярского терема в избу идти. Негоже так, миленький!

Она заметила, как печаль легла на лицо милого ей парня, и поспешила подбодрить его:

— Не журись, миленький! Молись лучше, чтоб ниспослал нам Господь союз да любовь отеческую. А я с батюшкой днями обязательно поговорю, скажу, что не мил мне Семен тот. Дождусь, когда добер будет, и непременно поговорю. Не станет же он дочку свою любую неволить?! А там, глядишь, и мать поможет. Не смотри, что она из знатного рода, мамуля на такие вещи проще смотрит. Ее отец, Гедимин, в свое время тоже доблестью над простыми шляхтичами возвысился. Сам Казимир Третий, король польский, его к себе приблизил за силу и удаль. Он же и жену ему подыскал, чтоб с соседом своим дружбу да связи налаживать. И на новом месте обустроиться помог, и веру истинную на Литву распространять начал. Погоди, и у нас все еще хорошо будет! Сам великий князь тебя заприметил, а это многого стоит, ей-ей!

Иван слушал, и легкая недоверчивая улыбка играла на его устах: так походило все это на сказку, что рассказывала ему на ночь мать. Но лицо вмиг стало серьезным, едва Алена произнесла следующее:

— А встречаться мы с тобой обязательно будем! Знаешь, где за городом в овраге источник бьет?

— Ну?..

— Как стемнеет, будь там. И потом приходи хоть каждую ночь, никто нам не помешает.

— Как же ты из-за стены туда попадешь? Ворота-то закроют.

— Через ход подземный. Не слыхал про такой? Я уже ходила по нему однажды. Боязно было, а теперь ничего, коли в конце ты меня ждать будешь, любый!

— А стража?

— Так не война ж, миленький! Из спальни я выберусь потихоньку, лишь бы сестра уснула.

Столько страсти и нежности было в этих словах, что Иван невольно воспрял духом и начал верить в лучшее. По сути, Алена рисковала очень многим: она знала, что подобные встречи родителями отнюдь не поощрялись и могли бросить тень на репутацию незамужней девушки. Но горячая кровь матери явно брала свое!

— Так придешь? — еще раз спросила Алена, искоса глянув на Ивана. — Не заробеешь?

— Нет. Всю ночь прожду, любая моя! Сам в тот ход навстречу пойду, коль захочешь!

— Пусть только все думают, что ты уехал. Пусть не спрашивают, где ночь коротал.

— Не спросят, любая! Никто ничего не узнает.

Они расстались, чтобы через несколько часов встретиться вновь.

Неподалеку от избы, где жили ратные, Ивана поджидал новый сюрприз. Завидев его, Ярослав призывно махнул рукой:

— Ванята! Погодь. Тут княжий слуга недавно заходил, кувшин вина тебе оставил. Сказал, что боярин просил венгерское передать, чтоб выпил ты за здоровье дочери его любимой и за удаль свою молодецкую. Знатное вино, душистое!

Иван не удивился. Василий был широк душою, и когда благодарил — благодарил не скупясь. Тем более что он сам обещал парню, что перстнем и новым двором в теперь уже отцовой деревне его признательность не ограничится. Но парень тут же вспомнил про скорую встречу. Идти пьяным к источнику никак не хотелось. Аленка могла подумать, что Иван охоч до хмельного либо просто трусит ожидания в пустынном овраге.

— Спасибо за добрую весть, Ярослав. А только не будет меня сегодня вечером. Домой я уезжаю, боярин отпустил. Так что распейте тот кувшин с парнями за ужином за мое здоровье, и пусть пойдет оно вам на пользу да сны сладкие после снятся. В дорогу не пью никогда, батя так меня сызмальства учил.

— Когда вернуться думаешь?

— Василий мне неделю пожаловал. Так что скоро не ждите.

Они обменялись рукопожатиями. Ярослав поспешил в людскую, Иван принялся собираться домой.

Он выехал из города засветло. У знакомого ремесленника, жившего в пригороде, оставил коня, договорившись, что заберет под утро. Шутливо намекнул, что одна горячая женка пригласила позоревать и разделить вдовье ложе. Пообещал добрый жбан браги, если знакомый даст ему приют на несколько дней и будет держать язык за зубами.

Когда совсем стемнело, Иван осторожно добрался до указанного места, запахнулся поплотнее в длинный овчинный зипун и принялся ждать. Прошло немало времени, прежде чем в черноте узкого туннеля запрыгали отблески приближающегося огня, а затем показалась сама Алена с толстой свечой в руке.

— Ваньша! — позвала она, не выходя на волю.

— Тут я, любая! Давно уже жду.

Они отступили под низкие своды. Иван распахнул полы, и девушка нырнула в тепло его тела, обвив крепкий стан ратника руками. В неровном свете свечи глаза ее поблескивали сочно и бесовски.

— Запахни меня, миленький! Зябко, не дай замерзнуть.

Губы двух молодых встретились. Жарок был тот поцелуй, горячи тела, нежны слова и руки. Долгий час пролетел, словно одна минута. Лишь когда оплывшая свеча едва не погасла, Алена опомнилась:

— Ой, пойду я, миленький! Спохватятся еще. Проводи до первой двери. Далее уж близко будет.

Она достала еще свечу, затеплила ее от огарка и протянула своему спутнику.

У старой дубовой двери, более похожей на мощные окованные ворота, они остановились.

— Хорошо ли тебе со мной, миленький?

— Никогда еще так не было, любая ты моя! — жарко выдохнул парень и вновь потянулся к девичьим губам. Та ответила коротким поцелуем и предостерегающе поднесла ко рту указательный палец:

— Тс-с-с! Выход недалече, услышать могут. Завтра придешь?

— Я вообще отсюда на свет могу не выбираться, тебя ожидаючи! Псом в калачик свернусь.

— Ты тогда голодный у меня ж будешь. Загрызешь еще свою Аленку ненароком. До завтра!

Девушка еще раз едва уловимо коснулась губ парня и неслышно отворила тяжелую дверь. Явно заранее смазанные жиром петли даже не скрипнули.

Под утро Иван приехал в родную деревню. Он решил обязательно показаться там во избежание возможных кривотолков и недоразумений. Выспался, наелся, потолковал о жизни с отцом и матерью, не упомянув лишь про гибель Петра. И в сумерках, несмотря на протест родных, опасавшихся многочисленных волчьих стай на дорогах, прихватив на всякий случай пару факелов и запас стрел, Иван вновь отправился к стольному городу.

Он прождал в уже знакомом туннеле всю ночь. Но Алена так и не появилась. Тщетны были и последующие два ожидания.

А Алена уже не могла прийти. Проснувшись после ночной встречи, чувствуя радость в душе, она решилась не откладывая поговорить с отцом о намечавшемся венчании. И после обеда, увидев, что Василий довольно шутит с женой и стоявшими на охране ратниками, взяла его под руку:

— Тятя не хочет поворковать со своей доченькой? У нее к нему будет очень большая просьба!

Бедная, бедная Алена! Если б только она могла предположить, что улыбка на устах отца была вызвана состоявшимся разговором с отъезжающим новгородским боярином, во время которого были оговорены сроки предстоящего таинства. Василий в уме уже мысленно подсчитывал все выгоды, которые он получал от такого союза. Онуфрий богат и за сыном отдавал неплохую вотчину. Через купца возникала реальная возможность приумножать семейное серебро, отдавая его в рост надежным и удачливым новогородцам. Да и сын его Семен глянулся на княжей охоте своей молодецкой удалью. И стрелы метал неплохо, и бурого на рогатину окоротил не забоясь. Такой и на рати не заробеет, и хозяин будет добрый. А что еще отцу желать, когда дочь на выданье?

Выслушав просьбу дочери, Василий сурово нахмурился. Внимательно оглядел свою старшую с ног до головы. И изрек:

— Ты что это, девка? Против воли отцовой пойти хочешь? Смотри: люблю-люблю, а и вожжами могу невзначай побаловать! Иль кого иного уже заприметила?

От опытного взора не укрылось легкое замешательство. Дочь хотела вновь чисто по-бабьи поластиться, но отец властно взял ее под руку и привлек к заиндевелому оконцу.

— О-па-па! А что это, доченька, губки у тебя такие припухшие? Ах ты, негодница, отца с матерью хочешь опозорить?! С кем целовалась, шельма? Ну?!!

Он не услышал правды, Алена начала лепетать про медную ручку, к которой невзначай припала губами на морозе. Но боярин был скор как на милость, так и на расправу.

Не став более ничего выпытывать, он несколько раз прошелся по горнице. А потом взял дочь за подбородок и вздел ее лицо вверх:

— Сегодня же домой вас с матерью отправлю! И накажу ей следить за тобой, чтоб со двора ни шагу! И запомни, доченька дорогая: через полтора месяца с Семеном под венец идешь! Слово даю!! Коль не возжелаешь — сей же час в монастырь отправлю!! Постриг тебя, такую буйную, вмиг и навек успокоит! Ясно ль баю, доченька?

Делано ласковое обращение никак не соответствовало внешнему виду отца. Алена вздрогнула. Она поняла, что за лучшее сейчас было отступить и смириться. Слова о постриге не были в устах отца лишь пустой угрозой. Но Василий на этом не закончил:

— Коли увижу, что после первой ночи свахи чистые простыни гостям на обозрение вывесят — запорю! Насмешек над собой не потерплю, слышишь?! Если есть какой грех — сразу покайся! И в черную рясу, немедля!!!

— Что ты, батюшка? Я честь блюду и свою, и вашу. И нет у меня никого, право слово! А только не люб мне сынок Онуфриев! Не люб, и все тут!!

Боярин слегка отмяк лицом. Подошел к стоявшей на столе шкатулке, достал богатое ожерелье из речного жемчуга:

— Ниче!! Стерпится — слюбится! Парень видный, обнюхаетесь. Держи, это Онуфрий велел тебе передать. Теперь ступай, собирайся. Про сегодня погорячился, а завтра с утра обозом и тронетесь. Да про слова мои помни, дочка! Два раза повторять не буду!!

В ту ночь Алена так и не смогла даже ненадолго освободиться от родительского догляда. А следующее утро она уже встретила в возке, влекущем ее от Твери.

Иван узнал об отъезде боярской дочери лишь на третий день, когда заехал к дружинникам. Он застал Ярослава и еще двоих товарищей дома, ратники захворали и отлеживались на полатях. Десятник все списал на недавнюю охоту.

— Простояли, как пни, без движения на ветерке и морозе, вот и протянуло. Тебе Евдокия позволила хоть стрелы побросать, а возле князя с секирой аль рогатиной не порезвишься. Дочка Васильева как-то чудно уехала, поспешно. Я-то думал, что новгородский боярчук специально остался, чтоб с ней маненько пообзнакомиться. Теперь ходит как неприкаянный, вроде и гость, да без почета особого. Днями боярин его домой снарядит, ей-ей! Некстати захворал я, надо б в Новом Городе до весны побывать, встретиться кое с кем. Не судьба, видать…

— Ничего, в баньке попаритесь, отпустит. Сильно ломает?

— Да не то что ломает лихоманка проклятая, а только слабость во всех членах да голова кружится. Ты нагулялся или опять отъедешь?

— Останусь. Скукота дома сиднем сидеть. А в лес белковать не тянет, отвык уже.

Иван встретился с кожемякой, но Никита ничем его порадовать не смог.

— Нету никого из Коршуновых в городе. Как самого Романец зарубил, так по норам они и разбежались. Баял я тут вчера с одним, обещался помочь за интерес. Загляни днями, может, что и выведаю.

Но повидаться вскоре так и не удалось. Ивана вызвал Василий и озабоченно приказал:

— Собирайся-ка ты, милый, в путь-дорогу неблизкую. Надо Семена до дома проводить да оттуда купца одного обратно провезти. Я говорил тебе уже о том. Пойдешь старшим десятка.

— Я? — оторопел от неожиданности Иван.

— Ты! — в упор глянул боярин, оставшийся в городе главным после отъезда великого князя во Владимир. — Из старших дать некого. Великий князь велел четыре сотни дозором по рубежу с Москвой расставить, Юрий воду мутит. А тут еще хворь эта Ярослава одолела, будь она неладна! Так что бери молодших и с Богом! У боярчука люди есть, вы добавитесь, доедете, чаю, спокойно. Не купцы, зорить вас резона нету. Хотя будь начеку, днями хлебный обоз из Костромы под Торжком пограбили. Ладно, хоть не поубивали никого.

— Когда отправляться?

— Должны быть готовы хоть завтра. Как Семен сам скажет, так и тронетесь! Пошли, представлю тебя ему.

Знакомство с будущим мужем Алены, понятно, большой радости молодому ратнику не доставило. Новгородец это явно почувствовал. Презрительно поджав губы, после нескольких дежурных фраз он вопросил:

— У тебя что ж, Василий, ратников путных не осталось, что со мной старшим безбородого посылаешь?

Хлесткая фраза предназначалась явно не только для боярских ушей.

— Молодой, но надежный… — после затянувшейся паузы ответил боярин. — Когда трогаться думаешь?

— Да хоть завтра. Скукота тут у вас!

Вечером, проверяя сумы у отобранных в путь воев, Иван мучительно пытался понять: ведомо ли что боярчуку о его отношениях с Аленой? Догадывался ли о чем? Либо за той фразой скрывалась просто говнистость характера, столь нередко встречавшаяся в те годы у вольных новгородцев по отношению не только к чужим холопам, но и к самому великому князю северной русской земли. Окончательного ответа он так и не нашел.

Выехали ранним морозным утром. Никольские морозы дали заметную слабину, и лошадиным ноздрям стало гораздо легче втягивать зимний воздух. Новгородцы тронулись в возках, тверичи шли о дву-конь.

Дорога по Тверце была накатана, лучшего пути, чем по реке, не могло и быть. В неспешном движении на второй день достигли Торжка, остановились на отдых. В этом городе, входящем уже в новгородские земли, между Семеном и Иваном произошла серьезная размолвка.

— Слышь, холоп княжий?! Можешь поворачивать своих назад. Дальше сам доберусь, здесь меня уже все знают. Коль с вашими смердами не зарубился, свои земляки не забидят!

Иван вновь почувствовал, как тихая ярость закипает в жилах. Сдерживаясь, он негромко ответил:

— Негоже ведешь себя, уважаемый, по отношению к слугам князя твоего великого, у коего ты гостил и который ни тебя, ни родных твоих ничем, кроме ласки, не наградил.

Эти слова, казалось, лишь добавили масла в огонь. Семен нервно передвинул туда-сюда ремень, на котором крепилась сабля.

— Ласки, говоришь? Это верно! Сначала спокойно дает другим поглодать, потом остатки мне, словно псу, предлагает! Ничего, я не гордый, погрызу, коль отец велит, да только кость та после моих зубов уж ни на что не гожа будет!!

Сравнение это для Ивана было настолько понятно, что дыхание невольно перехватилось. Боясь окончательно поверить услышанному, он с трудом сохранил на лице маску недоумения:

— О чем ты, боярин? Можно ли слова твои по возвращению князю моему передать?

— А ты и не знаешь, пес тверской?! Кто мою невесту будущую тайком охаживал? Кто подле нее, как ужака подколодный, крутился? Не ты?!! Я все знаю, мне все люди верные рассказать успели.

Еще немного, и дело могло б дойти до драки. Это бы означало лишь позор новоиспеченного десятника и его скорую смерть на княжьей плахе. Заметив дрожь, сотрясавшую тело Ивана, Семен усмехнулся:

— Молчишь, пес? Пшел вон, и чтоб духу твоего рядом боле не было!!

Молодой воин сделал полшага вперед. Выдавил сквозь зубы:

— Может, я и пес, но чужие куски никогда не воровал! А в Новгород все равно поеду, пусть и следом. Я обещал проводить — сделаю! Да и там другое дело ждет. Бог тебе судьей будет, боярин!!

Из Торжка выехали порознь. Семен со своими ранним утром, тверичи с восходом солнца. На молчаливые взгляды своих подчиненных Иван коротко пояснил:

— Едем в Новый Град, там обоз нас дожидается в Понизовье. Этих… проводим по следу. Взрячую не подходить. И быть наготове всем, братцы! Земля чужая, сами знаете, как Господин Великий Новгород Михайлу-князя привечает после тех утеснений, что он на вольности ихние наложил.

Он окинул взором насупившиеся лица молодших и улыбнулся:

— Мы княжьи верные псы, ребята! И за все, что есть и будет, я один перед хозяином отвечу! Айда потихоньку!

К вечеру встали на постой в деревушке, заплатив хозяину за ночлег и корма. Семен ночевал в трех дворах от них. Иван назначил часовых и велел спать не раздеваясь. Но ночь прошла спокойно.

А на следующий день, уже неподалеку от Вышнего Волочка, с людьми Семена случилось самое страшное…

Люди тверского князя поняли это не сразу. Вначале они узрели лишь большое пространство истоптанного снега, пятна крови да чей-то короткий меч, явно не замеченный напавшими при поспешном отходе. Но и этого было более чем достаточно для молодых ратников.

— Кто? Татары? Ушкуйники? У них же мало добра с собой было? В полон угнали, видать! — раздалось сразу несколько голосов.

Иван молчал. Медленно тронул коня, объехал место недавней быстротечной схватки вокруг, замыкая кольцо, и прищурился, читая опытным взглядом белую снежную книгу. Взмахом руки подозвал к себе двоих. Остальные остались на месте.

Идя встречь широкой конской тропе, трое вскоре добрались до густого подлеска, где до поры до времени прятались десятка полтора конных. Стояли, видимо, довольно долго: на снегу был рассыпан ячмень из лошадиных торб, валялся пустой бочонок из-под браги. Опять внимательно осмотрев поляну, Иван с уверенностью заявил:

— Они живут или прячутся где-то неподалеку! Надо попробовать найти и в темноте прищучить всю эту свору. Иначе нет нам ходу назад, князь гневен будет.

— Почему решил, что они неподалеку? — удивленно повернулся к десятнику один из ратников.

— А ты бы выстоял тут целый день даже под хмельком?

По взглядам спутников было ясно, что эта фраза им ничего не сказала. Иван улыбнулся.

— Если с купцов тулупы драть, то складнее с утра прятаться, верно? И грабить первый же обоз. Обозов ноне перед нами не было, сшибка же была совсем недавно, кровь не застыла. Стало быть, ждали именно боярчука, и сообщил им о нонешнем их проезде какой-то Каин. Семеновы все в возках были, а от самого Торжка перед нами след верхоконный тянулся. Следил кто-то за ними. Узрел, что в деревне остановились, и сюда, чтоб своих предупредить. После ночлега перед нами только следы полозьев были. Перекрыли они след конного!

Он чуть помолчал и добавил:

— Осип, приведи всех остальных сюда. По следам их пойдем далее. Крови мало на месте сшибки, стал быть, в полоне все… или почти все…

— А если все ж татары побаловались? — с явной опаской вопросил оставшийся дружинник. Татар на Руси всерьез еще не били ни разу, само это слово заставляло невольно трепетать сердце. Но Иван вновь усмехнулся:

— Татары? Нет. Те не станут вот так, по-волчьи, в лесу поджидать. Те, как хозяева, наедут и возьмут свое. Здешние это, боярчата богатенькие. Ушкуйничают исподтишка, далеко от дома не уходят. Лета ждут, чтоб в лодьи свои сесть да опять на Волгу податься. Ничего, Бог даст, мы им шалости-то маленько поотрубаем.

Когда подтянулся весь десяток, Иван скомандовал:

— Осип со мной, остальные чуть сзади. Луки приготовить. Не робей, ребятки, правда за нами!

Десятник с тихой радостью заметил, что молодые парни ничуть не заробели, лишь острожали их лица. Проверили, как выходят сабли из ножен, вложили в луки стрелы и тронулись в новый путь.

Через полверсты след раздвоился. Одни сани свернули на небольшой замерзший ручей, впадающий в Тверицу, остальные пошли дальше.

Иван направился по ручью. И уже через несколько десятков саженей наткнулся на печальную находку. Сани были брошены за изгибом русла. Лошадь выпряжена. А на куче свежего сена лежали четверо, обратя к небесам стеклянные безжизненные глаза. Легкий снежок едва успел припорошить одежду и лица.

— Семеновы все!.. Мертвых здесь бросили, там следить не захотели. Понадеялись, что снегопад их Каинову работу прикроет. А там волки подчистят, вешняя вода все грехи смоет… А ведь совсем недавно бросили, снег с утра сегодня идет. Недалече они, ребятки!!

Иван оказался прав. Уже вскоре все остальные повозки и верхоконные свернули на лесную тропу. Вскоре чуткие ноздри уловили легкий запах дыма. Десятник предостерегающе поднял руку вверх:

— Спешиваемся, далее пешими пойдем. Никита с конями, волков отгоняй.

— Пошто коней оставляем?

— Ихние лошади учуют — заржут. Пешими, коли собак не держат, скрадом возьмем. Шепотом!

Девять облаченных в брони воинов крадучись шли минут десять. Пока едва не уперлись в трехаршинную стену из поставленных вертикально бревен, огораживающую несколько строений на небольшой поляне. Досчатые ворота были заперты изнутри.

Преграда помехой не стала. Подсадили двоих, обученные ребята споро перемахнули через тын, и тяжелая створка слегка приоткрылась.

— Вояки! — горячо и радостно шепнул Осип Ивану на ухо. — Ни собак, ни дежурных! Вино жрут, слышь, как песни орут?!

Действительно, в одной избе слышался гомон нетрезвых голосов и в замерзшем слюдяном окне мелькали тени. Из трубы заметным белым дыханием выходил дым вперемешку с теплом жилища. Дом топился по-белому, значит, принадлежал не простому лапотнику.

Ни людей, ни лошадей во дворе не было. Пустые сани и повозки стояли в беспорядке.

— Вход перенять! Яков — на крышу! Заткнешь им трубу, когда мы готовы будем. Выкурим, как хоря из норы, никуда они не денутся.

— Может, сразу дверь подпереть да петуха красного пустить?

— А полон? Вдруг они там? Нет, братцы! У дверей встретим. В окно никто не пролезет, кучей у них не получится. Кто будет сдаваться — вязать! Встали по местам!

Иван взвел полюбившийся ему самострел и вложил тяжелую стрелу. Теперь и колонтарь с кольчугой не спасут, если кто попробует в бронях прорваться через тверичей.

Но все началось не так, как замыслил десятник. Из полумрака жилища на свежий воздух вывалился молодчик и прямо у двери вознамерился справить малую нужду. За ним второй. Тверичей они сразу не заметили.

Дальнейшее заняло считаные мгновения. Обоих оглоушили рукоятями сабель, заткнули рты и волоком оттащили за конюшню. Порты обоих сползли, ляжки матово засветились на белом фоне. Голыми задами посадили в сугроб, но, видя перед носом холодные острия кинжалов, пленники даже не пытались шевельнуться.

— Сидим тихо — будем жить! — еле слышно произнес Иван. — Где пленные?

— В ко-ко-конюшне, — заикаясь то ли от страха, то ли с перепоя, ответил один. И робко попросил: — Штаны взденьте, яйца отвалятся…

— Я б тебе их отрубил напрочь, чтоб род свой больше не позорил, — совершенно искренне ответил десятник, но все же разрешил встать и утеплить мужские достоинства. — Охрана в конюшне есть?

— Нету. В избе все.

— Сколь вас всего?

— Че-четырнадцать.

— Связать! Дверь в избе подпереть на кол, чтоб никто не вырвался. Семеро туда, Алексий со мной.

Двое бегом бросились к конюшне, распахнули дверь, в нос ударил запах навоза, лошадей и едва заметного тепла.

— Семен! Братцы! Тихо лежим, свои! Это я, Иван!!

В копешке сена зашевелилось несколько тел. Алексей высек искру и раздул трут. В свете ярко запылавшего пука травы тверичи увидели нескольких связанных по рукам и ногам бывших гостей их князя.

Острые лезвия быстро разрезали путы, но потребовалось какое-то время, чтобы новгородцы смогли встать на затекшие и замерзшие ноги.

— Саблю мне!! — жарко выдохнул Семен. — Рубить всех!!

— Не хочешь дознаться, кто такие, да княжьему наместнику на суд свести? — строго спросил Иван и наткнулся на бешеный блеск зрачков.

— Тут тебе не Тверь!! Сам судить буду! Ты мне их только взять помоги!

Десятник усмехнулся. Рубить головы плененным, в его понятии, было недостойно чести воина.

— Не лезь ты, боярин, не ровен час еще сам под удар попадешь. Не отошел еще от пут толком. С теми, что в избе сейчас, мои молодцы разделаются. Но те двое, что за конюшней лежат, — не замай! Я их лично отцу твоему передам, слышишь?! Чтоб они рассказали, как это сына его без крови и потерь каких-то полтора десятка конных повязать сумели на льду открытом…

И чувствуя, что старая неприязнь опять прет наружу, шагнул на снег.

— Яшка!!! Давай!!

Сидевший на крыше с готовностью засунул в трубу плотный пук прихваченной с земли соломы, после чего лихо скатился вниз на подмогу своим.

В избе не сразу поняли, что произошло. Несколько раз тяжело стукнули в подпертую дверь, пытаясь открыть ее то плечом, то топором. Гомон становился все громче и громче.

Иван подскочил к оконцу, выдавил слюду локтем. Крикнул, держась так, чтобы не поразила пущенная изнутри стрела:

— Эй вы, душегубы!! Все оружие немедля через окно на волю! Иначе запалим избу! Вас там двенадцать, чтоб и сабель было не мене! Пошли!!!

Но внутри не поспешили выполнить приказ. В дверь забухали еще сильнее, пытаясь прорубиться. Иван уловил в окне чью-то фигуру и почти в упор спустил самострел. Раненый заорал благим матом.

— Обложить соломой! Вздуть огонь! — зычным голосом скомандовал десятник. Его услышали все, изнутри донеслось:

— Не жгите, не жгите!!! Сдаемся!!!

В узкое оконце торопливо полетели сабли, секиры, кистень, ножи, луки. Залить огонь в печи не догадался никто, кашель перемежался с проклятиями, дым валил из всех щелей. Но дело уже было сделано.

— Выходить по одному и только по моей команде! Руки за головой! Кто нарушит — бью стрелой без предупреждения! Первый — пошел!!!

Бревно, подпиравшее дверь, отлетело в сторону. Арбалет и несколько луков были направлены на выход. Новгородцы разобрали выброшенное оружие, присоединились к тверичам. Семен уже спокойно наблюдал за тем, как ушкуйники трусливо выбирались наружу и становились в ряд. То ли гнев его поутих, то ли вспомнилось, что негоже боярину бить безоружного.

Двенадцать молодых парней в узорчатых кафтанах стояли неровной шеренгой, дрожа от страха и холода. Сын Онуфрия не спешил их одевать в теплое, прохаживаясь взад-вперед и заглядывая каждому в лицо. Перед одним остановился:

— Ну, здравствуй, Терентий! Слыхал, что баяли про тебя, да только не верил, что ты до такого дойти можешь. То-то отец твой теперь возрадуется, как на вече тебя увидит. Куда серебро спрятал, сволочь? Так скажешь али по-татарски палить пятки тебе будем?

Иван усмехнулся в душе боярской сообразительности и жадности. Но вскоре опешил. На снег с металлическим звоном упали два небольших кожаных мешка, и Семен произнес, презрительно толкнув один из них ногой:

— Забирай, Иван Федоров! Это тебе за сделанное. Твой Михаил, думаю, за службу меньше платит. Бери это серебро, я дороже стою!!

Десятник покосился на тверичей и по загоревшимся глазам понял, что ему свои не простят отказа. Осталось лишь усмехнуться и поклониться:

— Благодарим, боярин! Не за серебро работали, но все равно спасибо. Яков, прими!

Плененных повязали покрепче, побросали в сани, укрыли попонами. Новгородцы пересели на захваченных лошадей. Наскоро перекусив за полуразгромленным столом лихих боярчат, двинулись дальше на Вышний Волочек. Позади жарким костром занялось воровское подворье.

В городе они остановились на одном постоялом дворе. После ужина, увидев, что Семен вышел на улицу один, Иван последовал за ним.

— Не гневайся, боярин, позволь слово молвить? Одно лишь хочу узнать: какая сволочь на меня поклеп навела? Какая тварь тень на дочь моего боярина бросить осмелилась? Поверь, боярин, за этим очень многое может стоять, ей-ей! И прежде всего смерть моего брата единственного…

Очевидно, глаза молодого ратника говорили более, чем слова. Новгородец искоса посмотрел на Ивана и, помедлив, ответил:

— Не могу ни тебя, ни ее простить, пока сам в глаза жене своей будущей не посмотрю. А про вас мне сразу после охоты сказал княжий слуга, ключник. Сергием его кличут.

Иван вздрогнул. Именно Сергий передал Ярославу боярский подарок в виде кувшина вина. А ну, как и это неспроста? А вдруг?..

Он до боли закусил губу, вспомнив, что вино из того кувшина испил Ярослав со товарищами, а потом они занемогли. Но тогда выходило что?..

Семен не мог не заметить разительной перемены, произошедшей с собеседником. Чуть обмяк лицом.

— Что с тобой, Иван?

— Ничего. И что же этот ключник тебе напел?

— А то, что вы с Аленой по двору вместе гуляли и на охоте рядом стояли. Что тянется она к тебе явно, а ты к ней.

«Вона как! Отчего ключник на меня зуб такой заимел? Да уж не тот ли это пес, что и с Коршуном все подстроил? Но почему тогда крашеные стрелы? Ладно, вернусь, потолкую с глазу на глаз. Хоть ты и слуга князев, а ответить придется… Коли выпытаю что про Амылеев, сам тебя к ногам Михаила кину! А Василию обязательно расскажу, что его дочь перед свадьбой специально оговаривают. Уж ему-то этот Сергий не посмеет не ответить!.. Господи, ну зачем мне теперь этот обоз купеческий нужен? Так и до распутицы поездка эта растянуться может».

От сумбурных размышлений его отвлек Семен:

— Ты здоров ли, паря? Белый весь стал!

— Здоров, боярин, — провел ладонью по глазам Иван. — Только зря ты наговорам подлым веришь! Живу я на дворе, и что в том, что дочь моего хозяина подошла и заговорила? Пошто я должен от нее бегать? На охоту десятник ставил, по указу ее же отца, дочь и жену охранять. Я тут вообще не волен был.

Иван сознательно лгал, понимая безысходность сложившихся у него с Аленой отношений и страстно желая теперь лишь одного: чтоб у его любой с мужем в дальнейшем не было ссор и котор, чтоб не бил ее вот этот самодовольный боярчук, отцовской силой и властью избалованный. Лгал… но предателем себя не чувствовал. Ибо и в самых чудных снах увидеть не мог, что когда-либо заменит ей Семена.

— Может, и наговорили, — вновь искоса глянул боярчук. — А только пока с ней о том же не перебаю, на сердце у меня к тебе холод. Хоть ты и от Теренка меня избавил! Он же, сволочь, хотел за меня с отца двести гривен стребовать!! Нет — зарубил бы, подонок! Так что не неволь меня, Иван, дальше вместе поедем, но не люб ты мне…

— Я не неволю.

Весь остальной путь до Новгорода они практически не разговаривали.

Новгород! Отец городов славянских. Град, призвавший на княжение Рюрика с братьями и положивший начало древу князей русских. Иван много слышал о нем от отца, от бояр, от ратных товарищей, успевших побывать в этом месте. Теперь наконец узрел все своими глазами.

Наперебой благовестили колокола. Издали бросался в глаза белокаменный детинец с древней Софией, прочные стены и купола которой видели не одно шумливое вече и не одну кровавую стычку вольных горожан, когда слово уже не в силах было разрешить наболевший спор и в ход начинали идти кулаки, оглобли, мечи, засапожники. Гляделись розовые тела новых соборов, столь не похожие на деревянные храмы Твери. Величавые, такие же гордые, как и новгородские смерды и ремесленники, с легкой насмешкой провожавшие оком усталых тверичей и своих именитых земляков. Два купца стояли на самой дороге, вольготно обнявшись: не велика птица — объедешь. Отвычно это было видеть Ивану, тревожно. Он не понимал, что дерзость эта внешняя — голос крови, что не стоял над всеми этими белокурыми и рыжебородыми ни князь-правитель, ни прямая ордынская воля. Не познал город татарских тысяч, откупался серебром да дорогими подарками, сохранил все соки для торговли, для развития ремесел, для развеселой гульбы со звуками волынок и гуслей, с кулачной забавой на льду степенного Волхова. А князя призывал себе лишь для брани против тевтонов или все более набирающих силу литвинов, для походов в Закамье, чтобы потекли оттуда новые серебряные ручьи в казну городскую и торговый оборот. И коли не люб оказывался временный правитель, гордо указывали ему на ворота. Стучал гулко настил Великого моста, и ехал посрамленный князь, зло стиснув зубы и не решаясь дать волю рвущемуся на волю гневу. А новогородцы вновь выбирали своих посадников и жили как встарь, нимало не тужа о чужом позоре.

В тот день торг был малолюден. Добро предлагали лишь иноземные гости с Немецкого двора. Сами же горожане грозно шумели на вечевом сходе, что собрался у Сорока мучеников на Щерковой в Неревском конце. Яростно матерились и бранились, слушая своих бояр да гонцов из далекой Москвы от князя Юрия. И решалось на той многочасовой пре одно: выступать городу против воли великого князя или не выступать? Драться за свои вольности или позволить Михаилу спокойно собирать и ордынский выход, и черный бор со всей волости, и закамское серебро? Горой выступали за сохранение суда посадничьего. А также жадно внимали последним вестям из далекой Орды.

Иван не знал про все это. Он жадно вдыхал запахи с рыбных торжищ, кислый дух выделываемых кож, аромат свежеиспеченного хлеба. И воздух свободы, который уже начинал дразнить ноздри привыкшего к окрикам и покорности тверича. От всего этого сердце начинало биться так сладко и тревожно…

В тот же вечер произошло то, о чем Иван столь страстно и тайно мечтал. Обоз из Новгорода в Понизовье Онуфрий отменил. За неделю до этого до него дошли слухи, что в Сарае после смерти великого хана Тохты началась нешуточная замятня, прошли погромы в торговых рядах, многих купцов, в том числе и русичей, рубили и топили, что сами татары разбились на два лагеря под знаменами ислама и старой монгольской веры. И до окончательного воцарения Узбека или кого иного, способного твердой рукой навести прежний порядок, рисковать серебром и дорогими товарами в южных степях не следовало.

Онуфрий щедро угостил и отблагодарил спасителей сына. Утром лично сопроводил их до торга, помог прикупить гостинцев для родных и близких. Придумал повод, чтоб не слишком-то задерживались слуги великого князя владимирского в его палатах, и с почетом проводил их за Волхов.

Как выяснилось позже, за этой спешкой и опаской скрывался политический умысел. Боярская знать, подстрекаемая Юрием Московским, твердо решила к тому моменту окоротить над собой великокняжескую власть. И лишние глаза тверичей на городских улицах были совсем не желательны.

Первой новостью, которую узнали вернувшиеся дружинники, было известие о смерти двух товарищей по княжьей службе. Ярослав был еще жив, но настолько слаб, что не мог даже говорить. Лишь легкий шепот срывался с его губ, да глаза передавали ту мучительную борьбу, что происходила между некогда могучим организмом и смертью.

Увидев друга и наставника, Иван пал на колени, уронил голову бывшему десятнику на грудь и горько зарыдал:

— Ярослав, милый, прости! Зачем я тогда не разбил этот кувшин? Лучше б я один то вино в себя влил, чем такое!! Я знаю теперь, чьих рук это дело! Клянусь, та мразь трижды проклянет тот миг, когда на свет появилась!!! Слышишь меня, Ярослав?!

Умирающий смотрел не мигая, одинокая слезинка заблудилась в нечесаной бороде. Губы шевельнулись и попытались что-то произнести:

— Никто… тебя… не винит… Бойся…

Но и это усилие оказалось чрезмерным для некогда мощного Ярослава. Он потерял сознание, голова обессиленно чуть повернулась в сторону. Не контролируя себя от горя и переживаний, Иван схватил друга за плечи и прокричал:

— Я знаю, знаю, это ключник Сергий!! Я сейчас удавлю эту мразь, слышишь?!!

Две пары крепких рук оторвали его от умирающего и оттащили в сторону. Коренастый сотник мрачно произнес:

— Опоздал ты, паря, со своей местью. Сергия давно уже черти на сковородке жарят! Аль не слыхал еще?

— Н-нет… Убит?

— И пары дней не прошло, как вы на Новый Город подались. У северных ворот какой-то лиходей его и прикончил. Ни калиты, ни перстня, ни сабли. С одного удара отошел, ирод. И тайну с собой в могилу унес, пошто вино травленое хотел тебе всучить. Ярослав понял все, когда уж совсем слабый стал. Дурак бы не понял: кто пил — того Господь и прибрал! Такие вот дела, Иван! Хорошо, что Ярослава вживе застал, он все хотел тебе что-то передать.

— Передал уже, — дрожащим от готовых прорваться рыданий голосом вымолвил парень. — Что сердца никто из них на меня не держал. За что все это, Господи? За что?!!

И, не выдержав, снова пал в ноги Ярослава и зашелся в беззвучном плаче.

Ярослав отошел тихо. Никто так и не понял, когда бессознательность сменилась бездыханием. Лишь лицо стало чуть помягче да глаза раскрылись, словно хотел бывалый воин напоследок еще раз узреть знакомые стены и верных друзей.

Иван сам выкопал могилу, сам опустил домовину в глубокую яму. На помин души пожертвовал храму гривну из Семеновых, еще две с молчаливого согласия своих спутников передали жене Ярослава. Поминали троих ушедших всю долгую зимнюю ночь.

Кожника Иван увидел через три дня. В горьких хлопотах совсем забыл о торговце и, не увидел бы в рядах, не вспомнил бы и далее. Плечистый мужик обрадовался:

— О, наконец-то! А у меня новость, Ванюша! Нашел я одного коршуненка, побаял с ним. Был он рядом с Коршуном, когда того против тебя подряжали. В пять гривен оценили тебя, о как! Хочешь сам встретиться?

— Думаю, теперь в этом нет смысла. Бог ту сволочь сам прибрал. А впрочем… далеко это?

— Верст семь от града, не боле.

— Айда, коли так! Деньги-то плачены, чего зря пропадать им. Порасспрашиваю лиходея, может, еще что интересное узнаю.

«Лиходей» оказался маленьким юрким мужичком с приметным ухом, изуродованным чьим-то ножом. И поведал он такое, что Иван ничуть не пожалел о поездке.

По словам Пиньки выходило, что засада готовилась уже за несколько дней до охоты. Коршун проговорился, что ему нужен будет помощник, чтоб прикончить одного княжьего молодца либо на темной улице, либо в лесу. По его словам выходило, что близкий к князю человек платил хорошие деньги, чтоб убрать наставившего ему рога резвача-дружинника.

Заказчика Пинька видел лично. Тот прискакал в деревню один, вызвал его на улицу и велел отыскать Коршуна и передать, чтоб тот немедля скакал к главным воротам и ждал княжьего выезда. Коли ж не успеет, ехал по следам в бор, там его встретят и обскажут, как быть далее.

И вот тут начиналось самое интересное. По словам мужика, приехавший был в шлеме с кольчужной сеткой, опущенной на лицо. Пинька видел лишь глаза да бороду богача. Но!..

Ключник Сергий был высок и худощав. Волосы русые, остриженные «под горшок». Заказчик же низок, но коренаст, борода смолево-жгучая, с первыми, пробившими ее словно иней серебристыми нитями седины. Не красил же любитель отравы волосы ради мимолетных встреч?! Но тогда выходило, что Ванькиной смерти хотели слишком многие! Или ключник тоже отрабатывал свои сребреники, когда в овраге стрелы нашли для отмщения не ту жертву? И если так, то вполне понятна становилась смерть хозяина княжих кладовых: мертвые под пыткой лишнего уже не скажут! А опасаться чернобородому явно чего-то было!

— Все время тут живешь?

— Да.

— За кистень на дороге боле не берешься?

— Дак не с кем ходить стало, голубь! И Коршуна нет, и коршунятки разлетелись кто куда от гнева княжьего подальше. Да и спокойнее так-то век доживать. Серебра толику припрятал, зверя, рыбку добыть могу, а на веревке качаться не шибко хочется. Голубок, Никита за тебя поручился. Не наведешь?

— Не наведу. Слышь, Пинь! А ты по голосу смог бы того бородача признать?

— Можно. Но втихую и, знамо, не за спасибо.

— Ладно тогда. Живи спокойно, может, когда и пригодишься.

Обратной дорогой Никита и Иван долго ехали молча. Кожемяка понял, что парень не слишком-то удовлетворен услышанным, и опасался укоров за напрасно потраченные деньги. А ратник даже не думал о перстне-подарке, мучительно перебирая в памяти всех известных ему коренастых чернявых и немолодых, состоявших на княжьей службе, и тщетно силясь осознать, что вообще происходит. Месть татар? Но они далеко от Твери. Нечто иное? Но при чем тогда опять крашеные стрелы?

Постепенно спутники разговорились. Никита успокоился по поводу своих тревог и сомнений. Иван же, поделившись мучившими его размышлениями, неожиданно услышал здравое слово:

— Дак это, Ваньша!.. Ты ж сам мне говорил, что там, на лугу, когда брата твово подстрелили и девку выкрали, четверо конных было. Трое в Орду сбежали, а четвертый где? Я-то думал, ты евонный след все ищешь! Боле как четвертому крови твоей и смерти искать некому! Может, шкуру свою спасает от суда княжьего и твоего, может, Амылеево серебро отрабатывает. Одной ведь они, получается, кровушкой-то связаны…

— Выходит, он свой, русский?

— Выходит так! И даже от самого Михайлы неподалеку ходит.

Никита услышал, как в лесном полумраке громко скрипнули зубы напарника. Он хотел еще что-то сказать, но, покосившись на закаменевшее лицо попутчика, передумал. В таких ситуациях молчание воистину бывает дороже золота!

Из Орды доходили все новые и новые слухи. Хан Узбек явно одерживал верх, оттесняя приверженцев старой веры все дальше и дальше на юг. Вместе с ним в Сарае и на огромных территориях окончательно утвердился ислам. И для восседавших под зеленым знаменем последователей пророка Мухаммеда северные соседи-христиане становились примерно теми же, кем были язычники-литвины для рыцарей Тевтонского и Ливонского орденов, носивших крест на своих плащах, — неверными. А с неверными следовало говорить только с позиции силы, кнута и меча!..

Когда стало ясно, что необходимо ехать в Сарай и просить на великое княжение новый ярлык, Михаил Тверской с малой дружиной и приближенными боярами-думцами отправился на юг, оставив вместо себя юного сына Дмитрия и бояр-воевод. Среди последних был и боярин Василий.

Купец Онуфрия Игнатий, прослышав про великое посольство, не мешкая прибыл в стольный город и испросил разрешения у великого князя плыть далее вместе с его лодьями. Познакомившийся с Игнатием ранее в Новгороде Иван встретился с торговым человеком за несколько дней до отбытия каравана. Он попросил купца найти по возможности в Сарае татарского князька Амылея и выкупить у него русскую полонянку Любаву.

— Вот, десять гривен, все, что у меня есть сейчас, — жарко проговорил Иван, глядя в лицо хитроватому новгородцу. — Если мало будет, доплати свои, я здесь перезайму и с наваром верну тебе! Выручи, дорогой! Хотел сам с великим князем напроситься, да боярин не отпускает. Век тебе благодарен буду!!

Игнатий принял тяжелый мешочек, с явным удивлением посмотрел на ратника, предлагавшего ради освобождения полонянки большую по тем временам сумму, кашлянул в громадный кулачище и ответил:

— Ладно, чего там! Коли найду — привезу. Не сумлевайся. Как тебя-то потом найти?

— При дворе княжьем. Спросишь десятника Ивана из молодшей дружины, тотчас отыщут. Бог тебе в помощь, дорогой!!

Вереница круглобедрых новгородских лодей неспешно отплыла вниз по Волге, чтобы в Нижнем Новгороде соединиться с людьми князя Михаила, отбывшего в Орду из Владимира — номинальной столицы Северо-Восточной Руси.

Потянулись дни и ночи томительного ожидания. Купец хотел обернуться к середине лета, но задумки — одно, а жизнь — совершенно другое. Днем несколько отвлекала служба, а вот ночи, казалось бы, такие короткие по времени, растягивались в бессонную вечность. Иван уже знал, что Алена переехала из Кашина в Новгород, что она уже стала молодой женой, что Василий был очень доволен свадьбой и хлебосольством нового родича. В ушах Ивана постоянно звучали последние слова боярского сына о неизбежном разговоре с Аленой. Сможет ли она отвести от себя подозрения ревнивого супруга, не сорвется ли в горячем запале, не навлечет ли на свою юную голову беду и опалу?

Мешало спокойно спать и иное. Теперь Иван уже точно знал, что за всеми кознями, за гибелью нескольких ни в чем не повинных людей стоит чья-то зловещая тень, истово жаждущая его смерти. И человек этот был явно не последним в сложной иерархии великокняжеского двора.

До Твери стали доходить слухи о неспокойствии в самом великом Новгороде. Воспользовавшись отъездом великого князя, явно подстрекаемые его извечным врагом и соперником в борьбе за главенство на Руси Юрием Московским новгородские бояре прекратили выплату податей и ордынского выхода. Дело явно шло к очередной русской междуусобице. Молодой горячий княжич Дмитрий нетерпеливо требовал от своих бояр активных действий по отношению к Москве и северо-западному соседу. Боярин Василий предложил начать активную войну на дорогах, перехватывая Юрьевых и новгородских посланцев, прерывая между ними связь, задерживая обозы и караваны с хлебом, направляемым в Новгород. Последняя мера для города на Волхове была весьма чувствительна — на новгородских землях в то лето был неурожай зерновых.

Четыре десятника младшей дружины были вызваны к Василию.

— С сегодняшнего дня основные дороги княжества должны быть под вашим неусыпным контролем. Особое внимание Ржеву, тамошний князек Федор совсем решил от Твери к Нову Городу откачнуться. Досматривать всех подозрительных, расспрашивать на всех постоялых дворах: кто проехал на Волхов али Москву, какой командой, о чем говорили. Имать все письма, изучать на месте, и коли измена явная в них будет, то хватать, ковать в железа и немедля переправлять сюда, на княжий двор. Пока великий князь в отъезде, всем его недругам нельзя давать ни малейшего послабления. И да будет Господня и княжья воля на землях русских!

Десятники переглянулись. Судя по тому, что они услышали, княжич Дмитрий вверял им фактически неограниченную власть и права. На всякий случай Иван осторожно поинтересовался:

— А ежели, к примеру, боярин какой поедет с охраной? Да не захочет словам нашим внимать?

— Уже заготовлены грамоты за подписью князя Дмитрия. Коли встретятся таковые — считать их бунтарями и своевольниками и поступать так, как если б на их месте оказался враг! Везти сюда, а уж мы разберемся окончательно и накажем, чтоб впредь неповадно было княжьей воли не слушаться!

Боярин чуть помедлил и продолжил:

— Под началом каждого будет по два десятка. Воям сами объясните, что к чему. Особо отличившиеся будут щедро вознаграждены. Вы все получите из княжьей казны деньги для того, чтоб на всех перекладных конюшнях, на всех дворах постоялых, в любой избе рассказывали вам о гостях подозрительных не только из страха, но и за интерес звонкий. Монет не жалеть, коли будет за что платить!! Ну, с Богом, молодцы, послужите князю и земле русской!

На следующий день ратники в полной боевой справе с утра покинули город.

Ивану досталась дорога на Волок Ламский. Переняв ее почти у самых границ с Московским княжеством, он денно и нощно проверял одиночек и обозы, расспрашивая, кто куда едет, за какой нуждой. Лично объехал все прилегающие к дороге деревни, побеседовал со старостами, задобрив их серебром и пообещав хорошее вознаграждение за успешную помощь. Он справедливо рассудил, что слух о княжьей заставе на дороге вполне уже мог распространиться по округе, и осторожный курьер предпочел бы ехать лесными чащами, теряя время, рискуя нарваться на лихих мужичков с дубинами, но зато более надежно сохраняя и порученное письмо, и саму жизнь свою…

Эта предусмотрительность не замедлила вскоре сказаться. Один из старост прибыл в обед на постоялый двор, где жили дружинники, отозвал Ивана в сторону и сообщил, что накануне вечером к одному из смердов заезжали двое и что того же самого мужика он, староста, видел ранним утром следующего дня возвращавшимся из леса на явно усталой лошади. Ушлому и хитрому старосте хватило ума не допытываться, где был смерд ночью и отчего конь в таком плачевном состоянии. Он сразу поспешил к княжьим людям.

— Не иначе как провожал он тех двоих тропками в обход вас, гати да броды им показывал. Взял бы ты, мил человек, его в оборот, глядишь, и вылезет что интересное! Смутный тот мужичок у меня, темный. Все молчком-молчком, а между тем и серебро для выхода ордынского у него всегда есть, и коня недавно себе нового справил. Пытал я его, на какие такие доходы купил, — молчит. Мол, сабля у него была с последней рати московской, продал он ее. А только думаю, что врет, не видал я у него в тот год никакой сабли. Под Москву вместе ходили, все с грошами вернулись. С медью да синяками, что от московлян получили. Я сказал — ты думай! А только нечисто дело тут, право слово!!

Иван одарил старосту рублем (в то время это был всего лишь обрубок серебряного бруска-гривны), взял с собой пятерых и не мешкая выехал в деревню.

«Смутного мужика» нашли на лесной поляне, где тот усердно ворошил уже подвядшее сено. При виде старосты и дружинников, внезапно вынырнувших из бора, смерд опрометью бросился к ближайшему озерку, явно намереваясь пересечь его на утлом челне и скрыться на другом берегу в ельнике. Выпущенная Иваном стрела, смачно пробившая борт долбленки перед самым коленом беглеца, пояснила ему возможное продолжение лучше любых слов.

Конные подскакали к перепуганному мужику.

— Ты куда это так заспешил, мил человек? — делано улыбнулся десятник, грудью коня оттесняя лапотника от воды.

— Дак, это… думал, татары нагрянули. Напужался шибко, вот и рванул.

— Давно ль татары стали русские шишаки и бороды носить? Ты, дядя, ври, да не завирайся! Поведай лучше, кого ты намедни ночью в сторону Рузы провожал, а? Кто те двое были, что дорогу торную невзлюбили? Что хотели, куда направлялись, чем платили тебе, Иуде? Иль ты теперь не под князем великим ходишь?!

В последних словах уже зазвучал металл. Мужичок с ненавистью глянул на ухмыляющегося старосту и пал на колени:

— Не погуби, родимый! А только не ездил я никуда! Коня в ночное гонял, в болото конь провалился, замучился вытаскивать. Тута я был, неподалеку…

— У тебя, бают, коней-то двое? — Легко соскочив с жеребца, Иван вплотную подошел к допрашиваемому и глянул сверху вниз. — Чего ж ты только одного гоняешь? Аль второй у тебя жрать не просит?

Мужик забегал глазами и ничего не ответил. С лошадей слезли еще трое.

— Разреши, старшой? — хлопнул себя по сапогу плеткой один, на полголовы более рослый, чем Иван. — Сейчас он у меня по-другому запоет, прихвостень московский!

— Погодь, Юрко! Перешибешь его, соплю, кто потом говорить будет? Мы иначе сделаем! А ну, братцы, поставьте его на комара!!

Две пары сильных рук вмиг сорвали с бедолаги порты и рубаху. Поняв замысел Ивана, мужик взвыл диким голосом. Но каяться все еще не спешил. Его, совершенно голого, примотали к ближайшей березке и отошли в сторону, отмахиваясь от насекомых, нудно певших над болотистой луговинкой.

Бывший лесной житель знал, что делал. Десятки маленьких кровососов вмиг облепили тощее тело, заставляя мужика извиваться и тереться о кору. Их черные тельца на глазах становились алыми. Немного времени потребовалось, чтобы смерд взмолился диким криком:

— Ой, милые, не дайте сгинуть!!! Ой, все расскажу, хорошенькие!! Ослобоните только руки, верните одежку мне!!! И едем поскорей отсюда!!

Березовыми вениками с него смахнули комаров, но и только.

— Ну?! Я жду! — хмуро произнес Иван. — Учти, более не помилую. Так тут одного и оставлю. Сам знаешь, что от тебя к утру останется. Помашите маненько, ребята, кажись, умнеть начинает…

Второго приглашения исповедаться явно было не нужно. Мужик торопливо залопотал, заискивающе-угодливо глядя на дружинников:

— Те двое из Твери были!! Сказали, что надо им на Рузу, что не хотят ехать через Ламск, что полгривны дают сразу на границе с московлянами и гривну завтра, коли встречу их и притащу обратно. Любой бы за такие деньги согласился пару ночей не поспать, верно? Орде вон скоро выход платить надо… хлеба бедные ноне, прикупать придется… Не в кабалу ж себя запродавать тиуну княжескому?..

— Тебя как зовут, раб Божий?! — перебил его Иван. Его так и подмывало заехать кулаком в этот шмыгающий носик и бегающие глазенки, но десятник понимал, что мужичок ему еще будет весьма нужен, чтобы перенять предателей. Оттого лишь несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки.

— Олферка я…

— Так вот, Олферий! Объясняю тебе, в какое дерьмо ты вляпался! Те двое верховых, что в Москву мимо меня утекли, — предатели и изменники великокняжеские. Сам знаешь, что их ждет, равно как всех, кто таким Каинам помогает. Тебе даже похуже придется: на колу смерть примешь, смердам мы головы не рубим. Тыщу раз успеешь тот день проклясть, когда полгривны от них принял! Всю родню твою в рабство вечное продадим, скотину и добро в казну отпишем.

— Ой, пощади меня, дурака, боярин!!! Не вели казнить, все, что хошь, для вас сделаю!! Христом-богом клянусь!!

Ратники довольно переглянулись. Юрко одобрительно показал своему старшему большой палец правой руки. Выдержав паузу, Иван велел развязать пленника и вернуть ему одежду.

— Поможешь, говоришь? А ну, целуй крест, что не врешь!!

Можжевеловый нательный крест был немедленно покрыт доброй дюжиной звонких поцелуев.

— Ладно, теперь верю! Но учти, ежели хоть одним дыханием своим помешаешь мне взять тех изменников, то!.. — Десятник едва успел ухватить за рубаху готового вновь рухнуть в стерню бедолагу. — Короче, Олферий! Когда, говоришь, встреча у вас назначена?

— Завтра, миленький, завтра! Я укажу где!

— Молодец, понятливый, — ехидно фыркнул Иван и обернулся к своим. — Сейчас вертаемся в деревню и встаем у него в избе. И чтоб до нашего отъезда никто со двора и шагнуть не посмел! А ты, Юрко, вертайся в Ламск, прими команду над десятком. Мне сюда еще пятерых дошли. Пусть пару собак прихватят посвирепее. Думаю, надо всю деревню ночью покараулить, не было б у этого пса напарника. Ты же дорогу стереги, как положено.

Юрко коротко кивнул и вновь сурово глянул на Олферия:

— Эй ты, босяк! А ну, как из себя те двое выглядят? Звали как? Оборужены чем? Вспоминай скорей, чтоб я с одного взгляда мог их на дороге признать, коли сунутся.

Услышав из уст мужика про черную бороду и дорогую бронь одного, про сетку шелома, постоянно опущенную на лицо, Иван вздрогнул.

«Неужто опять тот? Неужто везет? Ладно, погодим! Имаю, потом коршуненок его послушает. Господи, пусть это будет именно тот!!»

К назначенному сроку следующего дня, преодолев по гати непроходимое болото и вброд пару речек, десяток конных попарно рассыпался в густых зарослях ольшаника и ивняка недалеко от берега Рузы, а также перенял узкую лесную тропинку, ведущую в сторону одноименного московского городка.

Серело. В речной пойме лягушки начали дружно провожать угасающий день, остервенело пытаясь переорать одна другую в многоголосом самозабвенном хоре. На луговинах затеяли свой пересвист перепела, словно напоминая людям в железе: «Спать пора, спать пора!!» Но молодым тверичам было в тот момент не до сна.

— Если узнаю, что соврал, лично шкуру спущу мелкими клочками! — поеживаясь от озноба, пообещал стоявший рядом с Иваном и Олферием ратник. — Нету у меня веры таким вот, туда-сюда мечущимся…

— А ну цыц! — зло шепнул десятник. — В сыром воздухе твои ахи за версту слыхать. Придут, коль туда ушли, некуда им боле деться. Без него в этих чащах да болотах сгинут запросто. Это тебе не тракт проезжий.

В стороне от тропы проскрипел козодой. Это могла быть птица, а мог и условный сигнал, означавший, что неизвестные миновали самый дальний секрет. Иван тотчас откликнулся кряковым селезнем. Козодой вновь отозвался.

— Товсь! — едва выдохнул десятник. И к Олферию: — Давай, как я учил! Помни — первая стрела тебе, коли!..

Держа самострел на изготовку, десятник смотрел то на съежившегося мужика, то на кусок луговины перед собой.

Послышался чавкающий звук приближающихся лошадиных копыт. Привыкшие к полумраку глаза уже различали силуэт всадника. Незнакомый голос громко окликнул:

— Олферий, ты где?

— Тута я, — пискнул голос в ответ. — Туточки…

А дальше случилось непредвиденное. Почуяв под новым всадником кобылу, горячий Заграй сапнул бархатистыми ноздрями и призывно заржал. Ему вторил еще один жеребец из засады.

— Бориска, беги!!! — мгновенно оценив ситуацию, заорал передовой и резко завернул кобылу, намереваясь на махах уйти в темноту.

Иван мгновенно догадался, что сторожкие изменники разделились, и скорее всего везший грамоту от Юрия Московского дожидался в отдалении условного знака от напарника. А вместо этого услышал сполох. Медлить было нельзя.

— Имаем их!!! — зычно, словно на рати, гаркнул десятник, пришпоривая провинившегося Заграя. Он уже не слышал, как с разных сторон затрещали кусты, зачавкала осока. Все внимание было сосредоточено на темном пятне в десятке саженей перед собой. Задержать, любой ценой задержать!

На полном скаку он вскинул арбалет и даванул на спуск, целя в лошадь. Несчастное животное дико заржало: железная игла целиком ушла в глубь ее плоти. Еще несколько рывков, и кобыла беспомощно затанцевала на одном месте, припадая на заднюю правую, а затем вообще завалилась на никогда и никем не кошенную в этих местах траву.

Посыльный успел выпростать ноги и выскочить из-под погибающего помощника. Иван размашистым ударом опустил на железный шлем врага тупую сторону сабли. К оглушенному подскочили еще двое, раздался сочный русский мат. Путы плотно оплели ноги и руки. Сделано!!!

— Где письмо?! — сунулся к пленнику Иван, уже нисколько не заботясь о тишине. — Твой второй кто?!

Однако плененный оказался не робкого десятка. Меткий плевок попал десятнику в глаз. Иван ответил ударом окольчуженной правой руки, но желаемого ответа так и не получил.

Подскакал еще один дружинник, с седла вопросил:

— Взяли?

— Как видишь. У вас что?

— Там, где Сашко стоял, сшибка была, крики и звон сабель слышал. Может, тоже взяли, а может, и утек.

— Дурак, туда надо было, на подмогу!!! Догнать, догнать, любой ценой взять гада!!! Гривна за живого или мертвого!!! Он не должен уйти!!

Послав Заграя в намет, Иван ломанул сквозь кусты. У реки уже кто-то вздул факел, и в прыгающем свете было видно двух стоящих лошадей и одного человека, наклонившегося к земле. Когда десятник досягнул до них, он сдавленно зарычал.

Сашко беспомощно сидел, словно дитя куклу, держа левой рукой правую кровоточащую культю. Кисть валялась отдельно, все еще сжимая бесполезную теперь рукоять меча. Подоспевший на помощь ратник умело накладывал жгут.

— Потерпи, Сашок, потерпи!!! Не отдадим тебя костлявой! Видишь, уже перестает бежать. И чего ты, дурило, никак не хотел тяжесть эту на саблю менять? Ничего, князь тебе с голоду помереть не даст, пристроит куды-нибудь. И без руки жить можно!

Сашко, видимо, в шоке все еще не чувствовал боли и порывался встать. Увидев Ивана, он поднял к старшему залитое кровью страшное лицо и прокричал:

— Прости, Иван, прости, если сможешь!! Ловок гад оказался, не совладал я! Саблей как чародей работает! Пимен поскакал вдогон, а только не возьмет он один, силен, мразь поганая!

— Лица не разглядел? Не из знакомых?

— Не узрел. Сетка на нем кольчужная была, все лицо закрывала. Борода черная, это узрел. Да бронь дорогая, это точно! Целой деревни такая стоит!!

Иван вновь беспощадно бросил коня вперед. Тропинка виделась с трудом, он пригнулся к самой гриве, чтобы низкий сук не выбил из седла. Всадник почти достиг Рузы, когда едва не врезался в возвращающегося Пимена.

— Ну что, где он?

— Не догнать!! Конь словно птица летел. Да и темно очень, Федорыч… шелом где-то потерял, за малым голову не расшиб об сук. Ушел он…

— А ну, тихо!!

Иван затаил дыхание, прислушиваясь. Доносились лишь звуки наступившей ночи: кваканье лягушек, перекличка птиц. Словно ничего и не случилось за эти мгновения, словно все еще стояли они в засаде в напряженном ожидании.

— Кто был, не признал?

— Дак я только со спины и успел узреть! Сашко велел догнать, я и бросился. А только конь его гораздо лучше мово… — Дружинник виновато глянул на своего старшего и тихо спросил: — Искать будем или… вертаемся?

Не ответив, Иван завернул Заграя и шагом поехал назад.

К тому моменту, как они подъехали к месту стычки, у жарко пылающего костра уже собрались все. Олферий суетился возле раненого, наматывая на культю свежую повязку. Увидев Ивана, он угодливо залопотал:

— Травки я ему нажевал и положил, боярин! Травка, чтоб не загнило и кровушку свернуло. Живого до Волока довезешь, не сумлевайся. В деревне я еще раз перемотаю.

— Ты знал, что они отдельно вертаться будут?

Олферий с готовностью рухнул на колени, умоляюще протянув вверх руки:

— Помилуй Бог, боярин! Я б сказал заранее, кабы знал-то!..

— Какой я тебе, к черту, боярин! Встань, сейчас тронемся. За Сашку мне головой ответишь!!

— Гнида продажная! — сплюнул связанный пленник. — Мало тебе плачено было, мразь?! Ниче, недолго куковать осталось, отомстят за меня. Напарник-то мой знает, где живешь, помни!!

Олферий громко шмыгнул носом и еще больше поник. Подойдя к своему коню, он обнял его морду и ткнулся в шею лицом, словно жалуясь молчаливому другу на свою судьбу.

Некоторое время Иван и пленный молча изучали друг друга.

— Так кто второй был?

Презрительная усмешка в ответ. Иван занес уже было руку для нового удара, но Пимен перехватил его запястье:

— Не стоит, Федорыч! Он княжичу и боярину живой нужон. Там на дыбе сам расскажет все, что знает и не знает. Тогда и про второго спознаем!

Иван помотал головой, приходя в себя:

— Спасибо, Пимен! Все верно. За эту сволочь лично отвечаешь, я опять сорваться могу. Смотри, чтоб не сделал с собой чего в болоте аль на реках! Двое за Сашком следят, я замыкающий. Трогаем с Богом!!

Утром достигли Волока Ламского. Взяв с собой пятерых из тех, что оставались с Юрко, заменив коней, оставив Сашко на попечении местного лекаря, имавшего плату из великокняжеской казны, Иван повез пленника в Тверь. Он даже не притронулся к еде, выпил лишь ковш пенистой хмельной браги и теперь рысил по дороге, невидяще глядя вдаль красными от бессонницы и пережитого глазами и в который раз мысленно повторяя слова, которые скажет при встрече с боярином Василием. Беспощадные для себя и горькие. Там пусть хоть княжич судит…

На подъезде к Твери Иван приказал замотать пленника в рогожу.

— Пошто? — не понял один из дружинников.

— Хочешь, чтобы через полчаса вся Тверь знала, что мы его на княжий двор повезли? Чтоб его друзьяки об этом ранее Василия или княжича проведали? Кто будет спрашивать, что это такое, — говорите, мол, ратника московляне подстрелили. Ну, с Богом дальше!

Княжич Дмитрий сообщил боярину Василию, что великий князь, судя по всему, застрянет в Орде надолго. Это означало, что вся котора между Тверью, Москвой и Новгородом целиком ляжет на плечи боярской думы: сын Михаила был еще по-юношески горяч и во гневе вреда для отца мог наделать более, чем пользы. Оттого и вышел Василий из терема навстречу прибывшим воям с хмурым выражением лица.

Но Иван не знал всего этого. Он решил, что известие об упущенном втором каким-то образом уже докатилось до княжеского двора, и встретил хозяина с поникшей головой.

— Вот, боярин, принимай! Переняли у Рузы. От Юрия шел, не иначе…

— Живого не могли схватить? — Теперь уже сам Василий неверно истолковал понурый вид своего десятника. — На что мне покойник?

— Дак это… живой он! Второго вот только упустили… А именно тот и должен был грамотку с собой везти…

С юношеской прытью боярин сбежал с высокого крыльца и подскочил к столь дорогому для него подарку.

— Развязать!! Немедля!! Ах, Ваньша, ах, золотце! Вот удружил, так удружил!!

Удивленный таким оборотом дела Иван спрыгнул с коня и помог освободить пленника. Одного беглого взгляда было достаточно боярину, чтобы расплыться в еще более широкой улыбке:

— Заец?!! Вот так встреча!! Ты ж, сукин сын, сказал, что по деревням поехал дань имать! Аль уже в Московии вотчины заимел?

Он сунулся к измученному боярину, за два длинных конских прогона подрастерявшему на конском хребте в неудобной позе всю свою спесь и взиравшему в грозные очи Василия с неприкрытым ужасом.

— Чего молчишь, мразь? Кто с тобой был второй? Пошто в Москву ездили, с кем там разговоры вели? О чем баяли?!

— Не знаю я ничего, Василий! Он один все делал. Я лишь провожал его да проводника подыскивал.

— Кому ему? Имя?!!

— …

— Имя, мразь!!!

Нужно ли говорить, что молодой десятник ждал ответа с не меньшим напряжением, чем вопрошающий седой мужчина. Произнесенное имя резануло по сердцу не хуже ножа:

— Борька Романец!..

— Ах, ты… — не удержался от бранной ругани боярин. — Чуял ведь, говорил княжичу!! Давно уже измену эту зрел. С кем виделись?! Говори, коли смерть легкую от меня принять хочешь! А поможешь — может, еще и помилую.

— Не знаю я ничего, истинный Бог, не знаю!!

Василий распрямился. Глядя мимо Заеца, глухо приказал кому-то на крыльце:

— Передайте его Митрофану. Пусть приготовит, но без меня не начинает. Допрос сам буду вести, лично! Ну?!

Он страшно сверкнул очами. Тотчас трое дружинников подхватили предателя и волоком потащили его в подземную клеть. Именно там, в специально подготовленном помещении, могучий звероподобный Митрофан устраивал пытки провинившимся.

Бешеный огонь в глазах не погас, когда Василий повернулся к Ивану.

— Говори, что было и как! Почему Романца упустил? Ба, парень, ты, часом, сам-то здоров? Не ранен? Лица на тебе нет!..

— Здоров, боярин, прости, что сплоховал!

Видимо, только теперь Василий понял, что полюбившийся ему парень мучительно переживает бегство княжьего сокольничего. Он в первый раз отмяк лицом и вновь бросил через плечо своему сокалчему[1]:

— Ратных накормить и напоить! Уложить спать. Ко мне в горницу угорского вина и еды! Пошли наверх, Иван, время терпит, пусть Митрофан с ним немного повозится. У многих при одном взгляде на дыбу язык развязывается. Заец с дороги одеревенел, может и кнута не почуять. Пусть обмякнет маненько. Сначала тебя послушаю. Не журись, вижу, что крика ждешь! Все одно большое ты дело сделал! Ниточку привез, теперь потянем и весь клубочек распустим. Тут серьезная измена затевалась, в самой Твери-матушке. Я эту заразу каленым-то железом повыжгу!!

После долгой беседы, хорошего вина и сытной трапезы расслабленный Иван едва добрел до избы и рухнул на полати прямо в дорожной одежде. Он не мог видеть, как сразу после допроса Василий отдал приказ, и отряд дружинников полетел в окраинный Ржев, чтоб имать и привезти в оковах тамошнего князька Федора. Ратные поспешили и в разные концы стольного города, чтобы доставить на княжий двор названных Заецем на дыбе людей. Близкие к великому князю бояре с жаром взялись за клубок заговора, в котором состояли отнюдь не простые смертные. Воистину серебро и неблагодарность людская способны толкнуть на самое черное деяние!!

В этом кипении работы и страстей несколько недель пролетело для Ивана незаметно. Он словно запнулся, когда узнал от товарищей по службе, что из Орды вернулся торговый караван и купец Игнатий уже искал его в людской.

— Один? — жарко выдохнул парень, тотчас подумав о Любане.

— Один был, — удивился такому вопросу вой. — В поводыре купчина вроде как пока не нуждается. Просил, чтоб ты поспешал, с утра они дале, на Торжок, отплывают.

Молодой десятник поспешил на берег реки.

Он нашел Игнатия на лодье, спорящего с каким-то тверичем из-за отреза дорогого сукна, привезенного явно из далекой Кафы.

— Ладно, потом урядим! — оборвал новгородец торг к вящему неудовольствию тверского торгового человека, заметив подъехавшего Ивана. — Погодь, паря, сейчас спущусь, тоже хочу на коне проехаться. Страсть как лодья да вода за эти седмицы надоели.

Он нырнул в небольшой домик на корме и вышел оттуда с двумя увесистыми мешочками. При взгляде на них у Ивана оборвалось сердце: он признал в этих кожаных кошелях свои, в которых передавал серебро за выкуп близкого ему человека.

— Не нашел? — тихо спросил дружинник, принимая деньги и машинально перекидывая связанные вместе кошели через седло. Игнатий ответил не сразу. Лишь взобравшись на другого коня, он произнес, не глядя в глаза Ивану:

— Пошто не нашел? Нашел. Да только она сама ехать сюда не захотела…

Подняв наконец голову, купец встретил удивленно-немигающий взгляд.

— Да-а!! Не захотела вертаться! А все потому, что сыны у нее, а без них она здесь себя не видит!!

— Сыны? Ты что-то путаешь, Игнатий! Не могла она за это время двоих родить.

Купец усмехнулся:

— И троих, быват, за раз рожают бабы. Редко только. Близняки у нее, паря, вот в чем вся штука! Два пацана-близнеца.

Понизив голос и оглянувшись, словно сообщал невесть какой секрет, купец добавил:

— Просила передать тебе и отцу ее, что дети эти от брата твово, Андрея. Спасителем и Богородицей поклялась, что истинная правда. И еще одно, чтоб понятнее было. Когда рожала, повитуха татарская что-то там неверно сделала, роды принимая. Не сможет она теперь ни от кого зачать, понимаешь? Потому и не видит себя без близняков, хоть и в чужой земле живет. Такие вот дела, паря!

Игнатий пошевелил губами и добавил, кивая на кошели:

— Там гривны не хватает. Не подумай, что себе присвоил, за встречу с девкой и за разговор долгий отдать пришлось.

— Кому? За кем она замужем? За Амылеем?

— За ним, лиходеем! Но дела я с матерью его вел. Сам Амылей со своим туменом и с братьями где-то у моря Хвалынского, ханы никак воевать меж собой не перестанут. За хозяйством, за гаремом старуха доглядывает. Ох и жадна же, нехристь татарская! Это ж надо: за встречу целую гривну серебра содрать! Будто от той Любани что убудет после беседы!!

— А… детей нельзя вместе с матерью выкупить? Я ж сказал, что верну тебе любые расходы!

Игнатий почесал пальцем бороду и сочувствующе глянул на парня.

— Думаешь, не спрашивал? Она сразу запретила об этом со старухой и баять! Амылей ведь пацанов своими считает. От других жен только девки идут, а тут багатуры! Меня б собаками затравили, нукеры саблями б порубали. Даже не мечтай, паря, ни в жизнь не отдадут. Разве что когда сменять сумеешь их на брата Амылеева. Дак где это видано, чтоб русич татарина в полон брал да менял потом? Не было такого на Руси еще! Такое скорее литвину сподручнее, они под ханами не живут и дани им не платят. Одним словом, извиняй, паря, а только сделал я все, что смог! Не держи сердца, что не вышло ничего.

Иван слушал купца вполуха. Мысль о возможности обмена того же Камиля или Амылея на Любаню с детьми прочно засела в его сознании. Что с того, что раньше такого не было? Почему бы ему не быть в этом первым? Лишь бы кто-то из братьев опять оказался неподалеку от него, а там посмотрим! Была б голова на плечах, придумать все можно. И девку вернуть, и гнева княжьего и татарского избежать. Земля русская велика, леса дремучи. Есть еще куда податься на север. А мужик работящий нигде не пропадет, на то он и мужик! И дом поставит, и поле сделает, и хлеб посеет, и оженится, и детей воспитает в глуши на радость себе и земле родной и на страх врагам будущим и настоящим!

Подумав о женитьбе, Иван тотчас вспомнил про далекую теперь Елену. Покосился на купца.

— На Волхов сейчас пойдешь?

— На него, на батюшку!

— Обратно скоро ль думаешь плавиться?

Игнатий явно замялся, это не ускользнуло от внимания дружинника.

— Как товар будет, — наконец вымолвил он.

— Нешто мало товара в Новгороде Великом? Не темни, Игнатий, я ведь не ребенок. Что, будет война между вами и нами? Пойдет вече против воли великокняжеской?

— Так ведь неведомо еще, кто князем великим станет? — резонно ответил купец. — Юрий-то зря времени не теряет, а серебро — оно всегда одного цвета. Что в Твери, что в Москве, что в Орде. Тебе одному скажу, по секрету…

Он придержал коня и понизил голос почти до шепота:

— В Сарае слухи ходят, что Юрия рыжего частенько подле сестры Узбековой примечать стали. Чуешь, куда оно повернуться может? Юрий-то неженатый!..

Игнатий многозначительно посмотрел на опешившего парня и толкнул коня каблуками. Немного проехав, добавил:

— Михаил ваш вольницу нашу вельми утесняет. А Юрий Московский новгородцам люб, тому все одно, что обещать, лишь бы его сторону Великий Новгород принял. Его и Псков уже привечать более начал. А войне быть, куда от нее деться. Останется Михаил великим — Москву и нас начнет к порядку пригибать. Получит Юрий ярлык — на Тверь пойдет и нас за собой неминуемо потащит. Так что попьет еще кровушки земля русская, ох попьет! Что, ответил на твой вопрос я, паря?

Долгое время они ехали молча, с горестью думая о довлевшей над мирными людьми княжьей воле, помимо желания сотен тысяч разыгрывавшей над измученными землями одну кровавую трагедию за другой. На кону же стояли лишь личные неприязни да жажда власти над этими вот сотнями тысяч, которым порой начинало казаться, что на небесах Всевышний уже отвернул светлый лик свой от северных русских земель…

— Можешь одну просьбу выполнить мою, Игнатий? Личную и без огласу?

— Смотря какую.

Парень развязал кошель и вынул слиток светлого металла.

— Женке одной в Новом Граде привет от меня передай с глазу на глаз. Скажи, что помню и помнить буду вечно!

— Аль пригрела добре в свое время, что гривны за такой пустяк не жалко? — показал в улыбке желтые зубы купец, подкидывая серебро в руке. — Чего ж не передать, можно! Говори кому.

— Побожись, что никто не узнает!

Еще раз усмехнувшись, Игнатий неторопливо перекрестился и вопросительно уставился на ратника.

— Так кому?..

— Снохе Онуфрия твоего Елене Кашинской!

Слиток едва не выпал из руки. Купец натянул поводья, глянул пытливо на парня:

— Кому-кому?

— Семеновой жене.

Игнатий глубоко вздохнул, удивленно покачал головой.

— Ну, ты даешь, паря! Ладно, давши слово — держи! Передам, как увижу. Знаешь ли ты, что она от Семки уже дитя под сердцем носит?

— Для того баб и берут замуж, чтоб они детей рожали. Я ж не рога прошу тебя ему наставить?!

Новгородец вдруг оглушительно рассмеялся и хлопнул парня по плечу:

— Хорош ты парень, Ванюша! Шел бы ко мне под руку, пока холостой. Свет повидаешь, деньгу наживешь, на ноги встанешь. Серебро свое в дело пустишь, удвоится, утроится…

— Я князю своему слово дал!

— Дак ведь нонче он — князь, а завтра?.. Я вот никому ничего не обещал и живу получше иного боярина. Лодья вольный ветер любит. Ну, не пойдешь?

Иван отрицательно мотнул головой.

— Поехал я назад, дядя Игнатий! Спасибо за весть о Любане. За все спасибо, что сделал и что сделаешь!

Они обменялись рукопожатием, Игнатий задержал ладонь Ивана в своей:

— Об одном буду Бога молить! Чтоб на ратях с такими, как ты, не встречаться! Горько тогда обоим будет — и победителю, и побежденному. Уж лучше б на татарву проклятую бок о бок, верно? Сами своими же мечами корни свои подрубаем!

Он хотел добавить что-то еще, но осекся. Тиснув напоследок железной хваткой пальцы тверича, пожилой мужчина галопом поскакал прочь.

Шло время. Вести для княжича Дмитрия приходили все менее и менее радостные. Явно предупрежденный бежавшим Романцом или людьми московского князя, успел удрать из Ржева мятежный Федор, подавшись под защиту сильного северного соседа и его вольницы. Он заручился поддержкой московского князя и новгородской боярской верхушки, с позором выгнал из города всех людей великого князя. Юрий Московский послал в Новгород в качестве наместника своего брата Афанасия. Все более становилось очевидным, что спор смогут разрешить лишь мечи.

Поздней осенью два войска, тверское и новгородское, сошлись по разные стороны Волги-матушки и более месяца простояли без активных действий, ожидая, когда окрепший лед сможет выдержать тяжесть окованной рати и коней. Для Дмитрия это было первое самостоятельное дело, и он явно робел принимать решения сам, советуясь с ближними боярами. А княжьим советникам излишняя активность тем более была ни к чему: неизвестно, как взглянет Михаил на возможную неудачу в сечи?! И это тогда, когда боярин Василий на пару с катом Митрофаном денно и нощно выжигают чью-то измену!.. Нет уж, пусть лучше все идет как идет!! Захочет кто взять все на себя — исполать! Нет — моя хата тоже с краю! Перейдут новогородцы Волгу — рать неизбежна. Не перейдут — можно и далее тешиться с друзьями да наложницами в походных шатрах, с грустью вспоминая домашние перины да разные вкусности своего сокалчего. Дак не вечно, поди? У супротивников грусть тоже не дома осталась!

В итоге до большой стычки дело так и не дошло. Как встал хороший лед, начали обмениваться посыльными. Новгородцы требовали прежних вольностей, Дмитрий настаивал на выдаче беглецов Бориса и Федора и соблюдении установленных его отцом порядков. Начались Никольские морозы, в чистом поле зимовать становилось все тяжелее. И с той, и с другой стороны заболевали ратные, усиливалось ворчание на бездействие старшин.

Тверским боярам, возглавлявшим рать, стало известно от приехавших из Орды гонцов, что мало-помалу Михаил Тверской добился-таки ханской милости. Ценой опустошения собственных кладовых, ценой сотен серебряных гривен, многих десятков соболиных, куньих, лисьих и иных шкурок! Благодаря красноречию своих верных слуг, многие годы проживших в низовьях Волги и прекрасно постигших все тонкости татарской дипломатии. Великий хан Узбек уже почти склонился к тому, чтобы в споре между Юрием и Михаилом отдать великокняжеский ярлык последнему. А это означало, что уже этой зимой с новгородцами будет говорить не какой-то юный тверской княжич, а утвержденный Ордой господин Руси, который мог навести на непокорного непобедимые доселе татарские тумены.

Боярин Василий примкнул к пассивной партии бояр. Розыск закончился, внутренняя угроза была успешно ликвидирована. Теперь пусть сам великий князь решает, кого карать, а кого миловать! Он вместе с княжичем остановил войско вольного города, не допустил большой беды — и слава Богу! Теперь временно замириться, вернуться в дома, отогреться и начинать все по-новому, но уже под рукою великого князя! Он, равно как и прочие бояре, настойчиво советовал Дмитрию поступить именно так, одновременно прося отца привести с собою из Орды степную конницу для окончательного усмирения не желающих исправно платить великоордынский выход.

В итоге все так и свершилось. Стороны подписали перемирие. Никто ничего не заплатил, никто никого не выдал, никто ничего не уступил. Дружины повернулись и отправились на теплые квартиры. Ничья в пользу новгородцев!

Воспользовавшись серьезным успехом в своей извечной которе с Михаилом, Юрий Московский немедля добился, чтобы новгородцы пригласили его на княжение, и вместе с братом Афанасием соколом ринулся на Волхов.

Шестинедельное стояние на Волге Ивана почти не коснулось. Лишь однажды он был вызван Василием для очередных указаний. В лагере десятник пробыл три дня. Без опаски съезжал на тонкий лед, вглядываясь в лица новгородцев в надежде увидеть знакомых. Его окликали, шутливо звали похлебать рыбьей юшки под немецкое крепкое вино. Иван в ответ предлагал погонять на пару верхами волков, этих неизменных спутников любой войны, стаями следовавших за обозами в ожидании стычек и последующих пиршеств. В ту осень серого зверья выло по обеим берегам Волги предостаточно!

Он узнал, что Игнатия среди новгородцев не было. Купец еще до ледостава отправился торговать со шведами, да и застрял надолго — то ли в этой стране, то ли на обратном пути в Псков, преследуя свою и хозяйскую выгоду. А вот сам Онуфрий оказался вместе с сыном на недалеком левом берегу.

Узнал об этом Иван совершенно случайно. В очередной раз горяча коня и высекая подковами крошки из молодого льда, он прорысил вдоль своего берега. С противоположного донеслось:

— Эй, лапотник! Не смерди по ветру, нос воротит от твоей холопьей вони!!

Иван опешил. До этого ему казалось, что грызутся и спорят лишь бояре да посадники, приведшие их сюда. Простому люду, вытащенному из курных изб, эта рать была совсем не нужна. Если и заплатит побежденный откупное, то серебро уйдет в чужой, более глубокий карман. А зипуны в качестве добычи да лишний конь, пойманный за узду после горячей рубки, хоть и имели ценность, но не такую, чтобы ставить против них собственную жизнь. Оттого и перекликались с Иваном доселе весело и с грубоватым мужицким юморком.

Обиды парень не сдержал и в свою очередь отозвался:

— А ты понюхай получше! Может, это сосед твой со страха полные порты уже наклал?! Сунь руку, пошарь!!

Слышавшие это тверичи обидно зарыготали. С новгородской стороны разом свистнули две стрелы. Иван успел прикрыться щитом и поспешил на берег. Донесся довольный хохот теперь и с северной стороны.

— Ну, суки, погодь! Первые начали!

Супротивников разделяло более полусотни саженей. Чувствуя себя в безопасности, бородатые ратники оживленно переговаривались, тыкая пальцами в сторону тверичей. Один, скорее всего тот, что затеял перебранку, бросив на снег лук, задрал тулуп, спустил порты и нагнулся, пошлепывая себя по ядреной голой заднице. Иван стянул со спины арбалет, взвел его, вложил тяжелую стрелу, прицелился и даванул на спуск. Прошло то время, когда он еще только осваивал творение тевтонских оружейников. Теперь что тугой лук, что железная тетива для него были едины. В чем не замедлил через пару мгновений убедиться незадачливый насмешник.

Стрела попала точно в срамное место. Смех сменился воплем боли и возгласами удивления. Раненого подхватили, новгородцы дружно вспятились. Но почти сразу донеслось:

— Эй ты, погодь! Давай съедемся на середке, поболтаем! Не бойсь, стрелять не будем.

Свои тотчас шепнули:

— Ванька, не верь! Арканом могут уволочь!

— Ничто, можно и побаять! А только коли замятня какая приключится, так уж вы поспешайте. Не дайте сгинуть за спасибочко.

Дождавшись, когда от северного берега отъехал конный, Иван направил вперед своего Заграя. И уже через десяток метров признал в приближающемся боярине Семена. Того самого, что взял за себя никак не забываемую тверичем Аленку.

Они съехались почти на середке и остановились. Горячий конь под Семеном затанцевал, звеня дорогой сбруей. Глаза молодых парней встретились.

— Ну, здравствуй… спаситель! Как живется-можется?

— Спаси Христос! Жаловаться вроде не на что.

— По Алене моей не скучаешь?

Вопрос был столь неожиданным, что Иван на какое-то время растерялся. Боярин тем временем продолжал бросать сквозь плотно стиснутые зубы:

— Помнишь, я обещал тебе, что обязательно потолкую с глазу на глаз с ненаглядной моей? А уж потом решу, кому верить: тебе или иным? Так вот: она сама спор этот наш давний разрешила!

— Не понимаю, о чем ты, боярин…

— О чем? — взъярился Семен. — Ты не знаешь, о чем?! А то, что сына моего, ею рожденного, Елена все именем твоим назвать пыталась!! А то, что она в беспамятстве любовном, когда стонет и глаза закрывает, меня уже два раза Ванюшкой назвала?! А то, что после кнута моего мужнего прямо в лицо сказала, что не любит и не любила никогда? Этого тебе мало, хорек вонючий?!

Он выхватил саблю и бросил коня вперед. Иван вырвал из ножен свой булат и успел отразить удар. Еще мгновение, и двое завертелись бы в жаркой круговерти на тонком льду. Исходом была б чья-то смерть или увечье. Но не судьба была еще обоим пролить из-за Алены кровь…

— Семен! Стой, сукин сын! Запорю, мать твою!.. Отрызь!!!

Боярчук бешено оглянулся. С левого берега, яростно нахлестывая плетьми коней, уже летели пятеро, и в переднем любой сразу бы признал богатого новгородского боярина. Это был Онуфрий.

Накануне через посыльных новгородская верхушка и Дмитрий с советниками начали вести мирные переговоры, столь устраивавшие северян. Нежелательная сшибка на льду вполне могла перейти из поединка одиночек в свалку многочисленных воев. А пролитая кровь остывает не скоро, даже на декабрьском снегу, обжигая гордость и сердце. И переступить через нее без новой, еще большей, порой становится уже невозможно…

— Везет тебе, выблядок! Отца принесла нелегкая. Не резон мне с ним лаяться пока, не отделил еще как следует от себя.

— Это тебе повезло, белоручка!! — забыв, что перед ним боярский сын, столь же запальчиво ответил Иван. — Двоих бы ноне боярчат из тебя сделал!

— Рати не избежать, сердцем чую. Сойдешься ль один на один тогда?

— Сойдусь, коли жив буду и зад твой раньше времени не увижу.

— А Елене я, как возвернусь, привет жаркий от тебя передам, ей-ей! Кнутом да с размаху разов двадцать! Ниче, мальца и кормилица вскормит. А эта сучка сама вскорости в монастырь запросится грехи свои замаливать!!

Не дожидаясь отца, Семен гикнул и наметом полетел к своим.

Когда Ивана увидели вблизи тверские ратные, они опешили.

— На тебе лица ж нет, о Господи! Об чем баяли, что случилось? — градом посыпались вопросы.

Не отвечая, он проследовал дальше. Лишь достигнув боярского шатра, спешился и спросил стражника позволения увидеться с Василием.

Отец Алены выслушал монолог десятника не перебивая. Тяжелая морщина легла меж его лохматых бровей. Повернувшись к иконам, несколько раз перекрестился, неслышно читая молитву. Затем вновь явил Ивану грозное лицо:

— Так между вами и впрямь что-то было?

— Не было ничего, боярин, Богом клянусь!

И совершенно неожиданно для обоих добавил:

— Не успели ничего сделать! А оба хотели в ноги тебе пасть тогда еще, после охоты княжьей. Люба мне Алена, и я ей люб! А теперь хошь казни, хошь прочь гони, мне все едино! Не могу более на сердце своем это носить. Ты знаешь, что плохо ей там, в Новом Городе, и это главное. Дозволь мне немедля туда поспешить, пока муж ее здесь, да выкрасть дочь твою из теремов боярских?! Он ведь ее либо до смерти забьет, либо силком постриг принять заставит, лиходей!

Стоя на коленях, Иван ждал удара. Василий вытянул из ножен саблю, но замаха не последовало.

— А пошто? — глухо произнес отец. — Она ему Богом дана, пусть к Богу и уходит, коль так все повернулось. А ты пошел с глаз долой, пока цел.

— Совсем, боярин? Из дружины тоже гонишь? Не жить мне без княжей службы верной, не могу снова в леса вертаться! Уж лучше вели гридням, чтоб прямо здесь голову мне смахнули…

Василий покосился на согнувшегося в земном поклоне парня. Вспомнил о той пользе, что успел принести Иван и великому князю, и ему за время своей недолгой службы. Едва заметно отмяк:

— Пшел на Волок Ламский! Без моего приказа оттуда ни ногой, понял? Десяток передай Юрию, в простых ратных походишь.

Когда молодой воин уже выходил из шатра, боярин добавил:

— И деревню у отца, как замиримся, отберу! Неча таким волю давать. Можешь заехать и сказать, пусть к передаче готовится.

Когда же скрип снега под ногами Ивана затих, Василий, не в силах подавить новую волну отеческой ярости, с размаху рубанул клинком по легкому походному столику.

Невеселым было Иваново возвращение. За короткий миг он потерял многое: и трудом добытый чин десятника, и милость Василия, и полтора десятка дворов в родной деревне, которые после широкого жеста боярина на княжей охоте уже навечно видел своими. Но о совершенном парень ничуть не жалел. Вырвавшееся у него признание, желание с помощью отца Алены вырвать женщину из рук ненавидящего ее мужа, не дать недругу надеть на нее черный монашеский клобук, из которого по тем временам обратной дороги в житейский свет уже не было, — все это было совершенно искренне и горячо.

Отец встретил известие сына удивительно спокойно. Прежде всего велел жене затопить баньку: сын явно давно уже не драл себя лыковой мочалкой со щелоком. Забрался на полати и сам, нагнав в небольшой курной полуземлянке обжигающего пара и яростно нахлестав чадо заготовленными с осени дубово-крапивными вениками.

Потом они пили ядреный квас, ели уху из янтарно-желтых жирных волжских стерлядок. Отведали по ковшу молодой ядреной браги. И лишь когда Иван блаженно растянулся на своих с детства знакомых низких полатях с ароматным сенным матрацем, Федор вернулся к затронутой теме.

— Ты чаял, я заголошу, брошусь собирать по дворам все, что можно, пока бояровы люди не пожаловали? Ошибаешься, Ваньша! Я этой службы не искал, она сама ко мне пришла. Залез от прошлой жизни невысоко, падать не больно будет. Добро твое, что успел до этого дня передать, у меня надежно схоронено. Часть тому же Никите в рост дал, это ты сам знаешь. Мужик надежный, не обманет, не зажилит. По нашей жизни надо сторожко жить, лишним добром не обрастать. Придет лихое время, все с собой за Чертов лог не утащишь. Ты, поди, до сих пор боишься, что выпрут тебя из дружины?

— Боюсь, тятя! Привык я уже к той жизни.

— А ведь тебе, паря, об другом сейчас кручиниться надо! Годы идут, ты ж все бобылем ходишь. Не ровен час срубят где на сече, я уж новых детишек не настрогаю! Что ж тогда, и роду нашему конец? Женись давай, пока Михаил за собой землю еще держит. Потом поздно может быть!

Отец сказал это таким тоном, что слегка захмелевший Иван тотчас протрезвел.

— Не понял? Что ты имеешь в виду, батя?

— А то! Княжья власть — она как снег. Вроде и лег надежно, и таять не собирается, а пришло другое время — и покатилась та власть по логам да ложбинкам, в реки впала талой водой да в землю ушла. И уж трава на том месте, где снег белел, зазеленела. Ничто в этом мире не вечно, и власть земная тоже. Человек о роде своем допреж всего думать должен, а уж потом о службе. За этим Господь его сюда с небес послал!

Иван привстал на локте. Пляшущий огонек жирника заплясал на его чистом лице.

— За кого ж ты меня прочишь, батя? Уже, поди, и невесту мне присмотрел?

— Да вон хоть Протасьеву Нюрку, сестру Любашкину. Девка созрела, в полном соку. И нам с матерью легшее будет с дитеночком вам помочь, дворы-то рядом. Хошь, прямо завтра сватов и зашлю?! А после поста и окрутим, гульнем всей деревней. А, Ваньша?

Отец и сын встретились в полумраке глазами. И такая надежда, такое выстраданное отчаяние светились в очах Федора, давно радеющего о продолжении своего родового колена, что Иван не выдержал:

— А давай! И впрямь, чего тянуть? Хотелось бы лебедушку приласкать, да крыльев до нее подняться не хватит. Синичка ближе и надежнее. Засылай сватов, пока я тут! Хрен с ней, со службой, обойдутся в Ламском без меня несколько дней.

Федор согнал с лица радостные лучики-морщинки и уже строго глянул на сына:

— Насчет службы, Ваньша… как хошь к словам моим отнесись, а только в этой жизни я твердо понял: служить надо, пока силы есть. И служить надо стараться сильному — он тебя и прикроет, и одарит, коли будет за что. А от службы слабому проку большого нет. Только шишки набьешь да быстрее в домовину уляжешься.

— Сильнее Михайлы пока на Руси нету никого. Десять лет уж как великий князь. Да и Узбек, бают, опять приветил ярлыком своим. Так что Тверь и Юрия, и новгородцев непременно осилит!

— Я тебе байку про снег давеча сказал, а там уж далее сам думай, паря! Но помни: за слабым ни себя не спасешь, ни род свой не продолжишь. Стопчут слабого рано или поздно на нашей земле-матушке грешной…

На следующий день споро посватали Анну. Мать была рада скорой свадьбе дочери: хоть и помогали соседи, чем могли, но тянуть одной оставшихся после гибели мужа детей было тяжело.

Свадьбу порешили сыграть перед Масляной неделей. И стар, и млад радовались помолвке, еще не догадываясь, что история в своих скрижалях уже переписала ближайшие месяцы по-своему…

Отъезжая на службу, Иван с седла подмигнул невесте:

— На Рождество загляну непременно! Гляди, до этого не передумай! А то придется потом за михрюту лохматого выходить!! Гоп, Заграй, пошел! Гоп, гоп, гоп!!

Застоявшийся жеребец зарысил по малоезженой дороге, унося хозяина к Твери. Анна махала жениху вслед, и слезы неподдельной радости блестели на ее глазах.

Но вместо Ивана к Рождеству до деревни добрался другой ратник и повестил так и не смещенному со своей должности Федору, что великий князь Михаил вернулся в Тверь, что он спешно собирает рати на Новгород и что от их деревни в поход должны выступить четверо оборуженных мужиков на одних санях и с полным припасом на месяц. Торопливо хлебая в избе старосты горячее варево, сообщил, что великий князь привел с собой двадцать тысяч татар, и теперь сеча с новгородцами скора и неизбежна. За Михаилом поднималась вся земля, подвластная владельцу великокняжеского ярлыка. Лишь Москва испуганно затаилась, ожидая исхода схватки.

— Юрий-то Московский в спину вам не вдарит? — деловито поинтересовался Федор, подвигая миску разваристой каши.

— А в носе у него не кругло!! — хвастливо ответил гонец. — Его самого строгой грамотой Узбек к себе вызвал. Михайло-то не зря там, почитай, два года просидел. На Москве брат Юрьев Иван остался, тот не посмеет. Право и сила нонче за нами!

Уехал и гонец, и четверо отобранных мужиков. Свадьбу поневоле пришлось отложить. А Анна с той поры стала дольше стоять в красном углу под иконами, истово моля всех святых о сохранении жизни и здоровья любому Ванюше, сыну Федорову.

Великий князь Михаил Тверской действительно возвращался на Русь с ханским ярлыком, татарской конницей и твердым намерением железной рукой покарать непокорных новгородцев. Он прекрасно понимал, что раздробленная, грызущаяся между собой земля, некогда являвшая грозную силу для печенегов, литовцев, волжских булгар, русскому народу не нужна. Следовало собирать, склеивать, объединять осколки Владимиро-Суздальской Руси, чтобы она со временем смогла распрямиться, сбросить довлеющий татарский гнет и стать тем, чем она действительно может и должна стать! Но вот хватит ли мудрости, здоровья и времени, чтобы сделать Тверь новым центром нового государства?..

Сейчас он был сильным. Но не за счет собственных сил, а благодаря двум туменам идущих уже впереди ханских воинов, которые до той поры считались на Руси непобедимыми. Темники, безусловно, выполнят волю Узбека, но заодно обдерут всех тех, по чьим землям пройдут. Покой тверичан, правда, был относительно обеспечен, великий хан строго запретил зорить земли великого князя. Серебро из княжеских кладовых не зря перекочевало в татарские шатры!

Узбек сегодня помогал Михаилу, но делал это прежде всего ради собственной выгоды: ему нужно было русское серебро. Выход должен был поступать полностью и без задержек, чтобы питать артерии великой страны. Ибо без денег нет власти! Но вот будет ли он таким же доброжелательным, когда заметит, что Тверь реально окрепла и стала самостоятельным сильным княжеством? Не будет ли тогда Орда направлена уже против Михаила? А чтобы дать отпор, нужно было успеть собрать то, что разбили Батый, Неврюй и сейчас столь успешно продолжают дробить Юрий Московский с нижегородцами…

Приказ собирать полки был отдан еще из приволжских степей, и теперь владимирцы, суздальцы, тверичи, кашинцы, конные и пешие, в доспехах и тулупах тысячами стекались к Твери, чтобы затем длинными колоннами под руководством верных князю бояр и воевод направиться в сторону Торжка. По донесениям разведчиков, главные силы мятежных новгородцев уже были собраны именно в этом приграничном городе.

Конная окольчуженная рать была самым сильным козырем Михаила, не считая татар. И эту силу талантливый полководец решил использовать так, чтобы ни о каком последующем сопротивлении и осаде Торжка не могло после боя быть и речи.

Сидение в Волоке Ламском для Ивана закончилось. Все молодшие ратники были вызваны в дружину. Теперь парень ходил под началом того самого Юрко, с кем в свое время задерживал и допрашивал и Олферия, и спутника Бориса Романца. Бывший десятник стал более замкнут, молчалив, но с участью своей смирился и спесь не проявлял. А Юрий был достаточно умен, чтобы не слишком выказывать свое новое положение.

Прибыв в Тверь, Иван надеялся отпроситься хоть на ночь и навестить в деревне своих и Анну. Но не тут-то было! Полки подходили и подходили, и младших дружинников то и дело использовали в качестве посыльных, через которых Михаил руководил слаженным и спорым движением войска.

Однажды Юрко вернулся от боярина Василия расстроенным донельзя и плюхнулся на полати. Глядя в потолок, возвестил своему десятку:

— Оборуживаемся, надеваем все для боя и выезжаем не мешкая!

— На ночь глядя? Что случилось? Куда?

Десятник отмахнулся от вопросов, как от надоедливых мух. Чуть помедлив, произнес:

— На Зубцов!

И неожиданно для всех так цветисто выругался, что у дружинников невольно раскрылись рты. Все споро принялись готовиться к выезду.

Когда выехали из ворот и пустили коней неспешной рысью, Иван подъехал к Юрию и негромко спросил:

— Ты чего такой стремный, Юрко? Что случилось. Зачем такая спешка?

— В Зубцове сотня татар задержалась, да и пограбила городок изрядно. Мне дали строгую грамоту за подписью ихнего темника с наказом сотнику немедля догонять своих. Мы же должны до конца быть с татарами и не допущать новых разбоев! Наш Василий так повелел.

— Татары — они и есть татары! Коль грамотка есть — не боись, не забалуют. У них с этим строго, виновному быстро пятки к затылку подтянут.

— Так ведь я сам родом оттуда, Ваньша! А ну как кого из родных порезали? Я ж не сдержусь тогда, я ж их, гадов!..

Юрко замолчал, но Ивану и без лишних слов все стало ясно. Он поймал руку друга и крепко тиснул запястье:

— Ниче! Бог не выдаст, свинья не съест! А только ты парням уже сейчас про все повести, чтоб знали. Пусть настраиваются.

На первом же привале, когда подкармливали коней, Юрий так и сделал. От внимательного взора Ивана не укрылось, что радости боярское поручение ни у кого не вызвало.

— Лучше б уж наши были, русские… С татарином баять, что против ветра малую нужду справлять: все брызги твои, — пробормотал Пимен. — Нешто они не знали, что тверичей зорить нельзя? А коли плюнут на твою грамотку, что мы против сотни-то?

— Башку снесу тому, кто плюнет! — зло ответил десятник. — Не побоюся. Правда и сила за нами, братцы! И татарин это почуять должен! Тогда и силы наши равные будут. Грамота сия что пайцза охранная, с этим сейчас они баловать не станут. Это на обратном пути их удержать трудно будет. Оттого и хочет великий князь после рати ордынцев через земли московлян направить, я о том от боярина слышал. Пускай Юрий тоже почешется, что свару с нами затеял! Айда дальше, братцы, Василий поспешать велел…

Бревенчатые стены Зубцова показались уже ближе к вечеру следующего дня. На первый взгляд ничего серьезного не произошло. Не было запаха гари, не валялись порубанные тела, не орало воронье, перелетая с трупа на труп и выклевывая самые лакомые куски. Но ворота оставались распахнуты настежь, и рядом не было никакой стражи. Для города в состоянии войны это было необычно.

Десяток осторожно миновал деревянную башню. И почти сразу, увидев русичей, к ним подбежали несколько голосящих баб:

— Ой, родные, что ж это деется-то?! Да что ж вас так мало князь прислал? Порубят вас, молоденьких таких, ироды окаянные!!

— Где воевода аль еще кто из ратных? — перебил их Юрко, придержав коня.

— Дак все по зову к Михаилу в Тверь подались. Остался лишь сотник Прокоп с воротной стражей, дак их обезоружили после сшибки, повязали и взаперти держат. Они сперва будто на постой заехали, а потом и началось…

— Где их старший? — не дослушав, вопросил десятник, до хруста в пальцах сжав правый кулак. — Показывай, быстро!

Сзади него посадили на коня небольшого вихрастого мальца, и десяток ратных галопом направились в сторону невысокой деревянной церквушки на центральной площади. Надо ли говорить, что после увиденного насупленные и злые дружинники были готовы к любому повороту событий.

По пути наперерез им из избы выскочила босая молодуха. Распущенные волосы ее трепало ветром, баба истошно визжала, призывая на помощь невесть кого. За ней выбежали двое смеющихся татар. Они были нетрезвы, что-то насмешливо лопотали ей вслед, намереваясь завалить молодуху в порушенный стог сена у сарая. Русских они в похотливом угаре даже не заметили.

Юрко не выдержал, гикнул на коня, догнал ближайшего и со всего маха опустил плашмя саблю на жирный лоснящийся затылок. Оглушенный «союзник» заверещал громче убегавшей от насильников бабы.

— Заткнись, тварь! Зарублю! Кто вами командует? Где старший? Черт, перетолмачьте гаду, кто способен!

Знавших татарский, увы, не нашлось. Попробовавший Юркиного булата сжался в снегу, глядя вокруг трусливо-бешеными глазами. Второй тем временем незаметно исчез. Иван заметил это первым.

— Слышь, Юрко! Бросай его, надо скорей на площадь поспешать. Сполох татарва поднимет, там и грамотка не поможет! Кто ее в драке читать будет? Мы должны раньше второго их нойона найти!

Эта подсказка пришлась как нельзя кстати. К указанной парнишкой избе они подскакали раньше беглеца. У коновязи жевали овес в торбах с десяток лошадей. Два нукера, сидевших возле двери, завидев летящих галопом русских, встрепенулись, один из них тотчас сунулся за порог и гортанно что-то крикнул.

Выбежали еще несколько татар, сжимая обнаженные сабли. Юрко вздыбил коня, выхватил из-за пазухи свиток и громко закричал:

— Стой, стой! Грамота вам от вашего темника!! Кто тут старшим будет?

Вышел еще один, видом своим и какой-то невидимой внутренней силой явно отличаясь от остальных. Иван невольно прикусил губу: это был Камиль, один из тех трех братьев, кто приложил руку и к смерти брата, и к пропаже сестры его будущей жены. Один из тех, кого он пообещал в церкви искать до последних дней своих, до последнего вздоха. Искать, найти и покарать!!

Нойон явно не признал сына Федорова. Мельком пробежав глазами по лицам подъехавших, он прищурился, принял письмо, прочитал, усмехнулся.

— Мине темник Тохучар служит. Темник велел Тверь ехать — я еду. Завтра буду, пшел вон!

— Твой Тохучар под рукой великого князя сюда прибыл! Узбек пообещал Михаилу, что тверичей зорить запретит, и тебе это ведомо! Грабить город тебе никто не велел, ты против воли великого хана пошел! Кончай грабеж, иначе…

Камиль явно плохо понял, что в запальчивости произнес десятник, он был очень пьян, чтобы осознать малознакомый ему язык. Но вид Юрки был слишком красноречив! И Камиль не мог не вспылить, он с рождения видел в славянах лишь покорную рабскую скотину, лишь райя, врагов истинной веры!

Прямо с крыльца дородный нойон бросился к десятнику и рубанул сплеча по морде вспятившегося коня. Тот вздыбился, заржал, роняя потерявшего повод седока. Татарин вторым ударом достал бы и Юрко, если б не Иван…

Ожидавший от ненавистного ему татарина чего угодно, прекрасно помнивший подлый удар ножом на поединке, он поспешил спешиться и сблизиться со своим десятником. И успел вовремя своим клинком перенять чужой:

— Стой, Камиль!!!

Глаза сотника выплеснули новую порцию бешенства. Он вновь завизжал что-то свое, дикое и негодующее, и по выражению лица Иван понял, что кровник наконец-то его признал!

Ловким приемом, доставшимся в наследство еще от многоопытного Ярослава, русич погасил силу направленного уже в него выпада своей саблей, зажатой в правой руке. И в тот же миг вторая сабля в левой со всего размаха тупой стороной ударила по запястью Камиля. Это тоже была школа бывшего учителя и друга. После такого приема пальцы врага всегда невольно раскрывались и оружие выпадало из немевшей и бессильной ладони.

— Хватайте Камиля, увозите его отсюда скорей. Пусть в Твери его судят! Увозите. Иначе нам всем тут хана! Я задержу их!!!

С двумя саблями наперевес он бросился навстречу набегавшим татарам. Словно две молнии замелькали на их пути, не давая двинуться дальше, подойти к лошадям, обойти. Один из ударов достал нукера, кольчуга на предплечье разошлась, кровь густо оросила истолченный грязный снег…

Распаленный видом близкого Камиля мозг подсказал Ивану явно не лучший выход. Задержать он смог бы ненадолго, стрелы в упор — лишь вопрос времени. Кони татар были свежи, и догнать уходящих русских им вполне по плечу. Нойон в качестве заложника вряд ли спас бы десяток — сталь была вынута из ножен и жаждала крови!

Но в этом мире иногда случаются чудеса! Новое действующее лицо в виде высокого молодого крепкого татарина в дорогих доспехах появилось на крыльце избы, и последовал гортанный приказ. Несколько арканов пали на плечи участников рубки и свалили на землю. Остальные замерли как вкопанные.

Иван и еще двое его товарищей, оставшихся для подмоги, запаленно дышали, не понимая толком, что произошло. Татарин, улыбаясь, подошел ближе.

— Эй, багатур! — почти без акцента произнес он. — Не надо Камиля никуда везти. Верните его сюда, возьми моего коня, догони. Завтра мы будем в своей тысяче, а сегодня никого больше не обидим. Это тебе обещаю я, хан Торгул!

Иван мотнул головой, и один из ратных вскочил на горячего аргамака и наметом полетел вслед Юрко. Они вернулись назад очень скоро. Камиля отвели в избу.

Иван с удивлением рассматривал хана, поражаясь его речи, веселым искрам в глазах, богатырской стати. Конечно же, он не мог знать, что перед ним сын знатной русской полонянки, еще во времена Неврюевой рати ставшей наложницей знатного темника и затем навсегда оставшейся в его гареме. В поход на мятежный Новгород Торгул во главе нескольких десятков таких же сорвиголов отправился, словно на прогулку, заручившись согласием знакомого ему Тохучара. Они уже расположились на постой в Зубцове, когда в него вошла сотня Камиля…

Торгул не был глуп, ему не нужны были серьезные неприятности в этой прогулке. Поняв, что взбаламошный сотник может здорово навредить и ему, и его людям, беспричинно разграбив город и ослушавшись воли своего темника, хан решил немедленно вмешаться.

Неспешно подняв грамоту, он аккуратно стряхнул с нее налипший снег, поднес к губам, передал своему спутнику. Затем широко улыбнулся Юрко:

— Молодая кровь — горячая кровь! Камиль молодой, твой нукер молодой. Простим их, бачка?! Вон мои кони стоят, возьми вместо своего любого! Не говори ничего своему князю, не надо. Камиль тоже молчать будет, обещаю.

Переведя взор на Ивана, вновь улыбнулся:

— Ай, хорош багатур, лихо рубишься! Иди ко мне в нукеры, русский, десяток сразу дам. Коня подарю, золота дам, девочку горячую подарю. Мне такие нукеры нужны. Отдашь мне его, десятник? Настоящий воин должен иметь настоящего хозяина! В ваших лесах он славы не добудет. Как звать тебя, десятник?

— Юрко…

— Странные у вас, русских, имена, как у собак. Езжай назад, Юрко, и передай своему князю, что мы все завтра же ранним утром пойдем прямо под Торжок. Это сказал я, Торгул! Дорогу нам покажут. Так отдашь мне этого нукера, Юрко?

— Я князю своему клятву давал, — глухо буркнул Иван, не желая новых вспышек страсти. — И леса мне милее, чем степи ваши…

Улыбка сбежала с лица Торгула. Он повернулся к избе.

— Полон прикажи выпустить, — неожиданно произнес Юрко. — Тогда и уедем. Под Торжком других наберете, там их вдосталь будет. Наших ослобони!

На миг показалось, что Торгул не выдержит подобной наглости со стороны какого-то русича. Глаза его зло сверкнули. Полон всегда был неизбежной добычей любого набега, и свое из цепких рук татары никогда не выпускали. Но… великий Узбек ведь действительно не велел опустошать тверские земли!..

— Отпусти, слышишь? Иначе не смолчу про то, что здесь мы зрели!

Хан произнес несколько фраз, обратившись к своим, затем надел на лицо дежурную улыбку. Теперь уже толмач коряво перевел:

— Хан Торгул сказал, что пленные ему не нужны. Все равно замерзнут, пока по вашим снегам скачем. Мы отпустим всех, кого взяла сотня Камиля, прямо сейчас.

— Пока сам не увижу, никуда не поедем, — бросил негромко своим Юрко, на что Иван резонно ответил:

— А куда ехать-то? Кони устали, ночь на носу. Надо на постой вставать где-то без разговоров. Попроси у него овса для коней да харча для нас. Когда тут чего сами найдем? А завтра и посмотрим, как они из ворот выезжать будут…

Для ночлега выбрали дом неподалеку от воротной башни. По улице уже тянулись избитые и полураздетые мужчины, женщины и дети, уже не чаявшие вновь вернуться к родному очагу. Хозяйка избы, в которой остановились ратники, торопливо вздула огонь, истово помолилась и принялась торопливо жарить на лучинках полтора десятка яиц, глядя на спасителей ошалело-радостными глазами.

Юрко, памятуя о расположившихся неподалеку татарах, приказал постоянно дежурить на улице одному из ратных. Легли не раздеваясь и с оружием под рукой.

Иван заступил на дежурство уже с рассветом. Поднявшийся ветер гнал поземку, словно стараясь прикрыть следы недавнего бесчинства, кровь на улицах и убитых, над телами которых начали грызться собаки. Видно, даже из полона к этим бедолагам уже не вернулся никто.

Парень стоял, опершись на сулицу, и с сожалением думал о спавшем неподалеку Камиле. Теперь татарин был недоступен ни сабле, ни меткой стреле. И о Любане расспросить его уже никак не удастся. Судя по расставанию, узнанный татарином бывший поединщик ничего, кроме слепой ярости, у сотника не вызвал.

«Попробовать вызвать его на поединок на утоптанном снегу вновь? Дак повода не найдешь, да и Юрко не позволит! В сече подкараулить? И пошто он там на нашей стороне рубиться будет? Узрят, что завалил союзного, — сам Михаил прикажет голову смахнуть! Тогда двое остальных так и останутся неотмщенными… Нет, тут сплеча рубить нельзя! Тут только своего часа терпеливо ждать надобно!»

Так думал ратник, переминаясь на стылом ветру, прислушиваясь к звукам растревоженного и плохо, увы, спящего теперь Зубцова. И не подозревал, что мучившую его головоломку уже недавно разрешил иной человек!!

Из снежной круговерти вынырнули трое, неторопливо рыся вдоль улицы. Зоркий глаз Ивана сразу признал татар. Перехватив арбалет поудобнее, он на всякий случай приоткрыл дверь в жилое и лишь затем окликнул:

— Эй, там! Чего надо?!

— Русска воин здесь ночуй?

— Здесь!

— Держи подарка от Торгул!

Через забор перелетел какой-то мешок и подкатился к самому крыльцу. Конные тотчас развернулись и исчезли в той стороне, откуда появились.

Несколько минут Иван настороженно смотрел на странный предмет, не рискуя приблизиться. Потом решил вначале разбудить десятника и сообщить о странной встрече. Но Юрко услышал оклик стражника и сам вышел на улицу.

— Что? Татары? Какой подарок, вот этот? А ну, засвети!

В свете вспыхнувшего факела оба увидели, что мешок с одной стороны был сильно окровавлен. Юрко острожал лицом.

— Наши все здесь? А ну, режь узел, Ваньша!

На снег выкатилась человеческая голова, отделенная от тела одним ловким ударом. Десятник подтолкнул ее концом сабли и присвистнул:

— От это дела! Узнаешь?

Боясь ошибиться, Иван нагнул факел, и горячая капля упала на обезображенную печатью смерти голову Камиля. Своего кровника, о котором он столь мучительно размышлял еще так недавно!.. Так кому же был этот подарок, великому князю, Юрке или ему самому?..

— Одним меньше… — бормотнул он. — Жаль, что не сам, но все же…

Невероятно, но за воем набиравшей силу пурги десятник его расслышал.

— Что значит одним? Иван, что случилось? Поясни, лично я ничего не понимаю!

— Понимаю лишь одно: что это Камиль, сотник, и что пойти на такое мог только кто-то еще более сильный. Значит, Торгул! А почему — спроси у него завтра сам. Без этого я бы город не покидал, чтоб на нас все не свалили потом! А откуда знаю я его… Ты слышал про мой поединок на Божьем суде перед Михаилом и баскаком ихним? Так то он и есть…

…Когда татары длинной вереницей неспешно потянулись к воротам, Юрко и Иван поскакали им навстречу. Еще издали они увидели молодого хана в окружении его многочисленной свиты.

— Спасибо за подарок, хан! — сблизившись, крикнул десятник.

Торгул широко улыбнулся, словно бы и не было вчерашней размолвки из-за пленных русских.

— Тебе он понравился, Юрко? Как видишь, не надо ждать гнева Тохучара, дядьки моего троюродного. Камиль сам нашел что хотел!

— Объясни, если можно. Сам понимаешь, мне потом за все ответ перед своим боярином держать придется.

Они поехали бок о бок. Торгул поведал, что накануне освобожденный Камиль никак не хотел успокоиться и внять привезенной грамоте, голосу разума и своего спутника-хана. Он всю ночь порывался поднять сотню и вырезать ночевавших неподалеку русичей. Даже при свидетелях обнажил свою саблю против Торгула, но рука хана оказалась проворнее.

— И ты не боишься, что поднял руку на сотника? — изумленно вымолвил Юрко.

Торгул фыркнул.

— Войско великих завоевателей Вселенной сильно не только своим строем, но и железной дисциплиной. За непослушание всегда полагалась смерть… без пролития крови. Разве может бояться хан того, что он выполнил один из законов великой Ясы? Я не боюсь суда, в мою пользу покажут многие!!

Хан высокомерно посмотрел на Юрко, затем неожиданно усмехнулся вновь:

— Особенно он мечтал о голове какого-то Ивана, хотел даже ее к своему седлу привязать. Почему, не знаешь?

Десятник не стал отвечать подробно, лишь напомнил:

— Иван — это тот обоерукий, что вчера тебе так глянулся. Он же и Камиля с позором обезоружил. Видать, за это?

Торгул уловил фальшь в голосе собеседника. Небрежная усмешка не сошла с его лица:

— Имя знают, когда смогли познакомиться раньше. Закончим об этом! Камиль ослушался приказа Тохучара, он мог поставить под саблю гнева темника всех нас. Поэтому умер. Дядя меня поймет и простит, его нукеры тоже довольны. Не бойся, Юрко, Торгул всегда умел отвечать за свои поступки! Хея, хея!!!!

Горячий аргамак рванулся вперед. Юрко и Иван вытерли с лиц ошметки снега. Десятник негромко произнес:

— А теперь говори, о каких еще двух давеча баял? Почему их смерти ищешь?

— Поведаю, путь у нас неблизкий впереди…

… — Я рад, что теперь одним кровником стало меньше, — закончил Иван свое повествование.

— И невольным союзником больше, — неожиданно добавил Юрко, глядя куда-то вдаль.

— Ты о ком? — опешил молодой парень.

— Да о Торгуле, о ком же еще. Остальные два брата узнают ведь, кто Камилю голову смахнул, стало быть, они теперь и его кровники. Ищи друзей своих среди врагов своих, так вроде говорят? Умный человек когда-то придумал!..

После этого разговора до самой Твери Иван был задумчив и хранил молчание.

В Твери вернувшихся ждал неожиданный подарок в виде трех-четырех свободных дней. Основные военные силы княжества уже покинули город, но все еще подтягивались пешие мужики из тверских и кашинских деревень. Их собирали, размещали, оборуживали. Юрко было приказано по прибытию усадить всех пешцев в сани и не мешкая сопроводить вверх по Тверице. Заминка случилась с санями и отрядом из-под Волока.

Иван отпросился у Юрия в родную деревню на сутки, поведав про Анну и пообещав по возвращении поставить всему десятку добрый жбан пенного пива.

Свадьбу сыграли споро, порешив просто: «У кого что есть — тащи на стол!» Мужиков в деревне осталось мало, четверо уже уехали с рогатинами и секирами на двух розвальнях ратиться с новгородцами. Иван родителям такое поспешание объяснил просто:

— Кто знает, сколь эта котора протянется? Может, и до полой воды, как давеча на Волге. Там Великий пост подойдет, там загонят куда подальше. А то не ровен час еще и срубят на рати! Попробуем с Анюткой дитя зачать, а там уж как Господь даст. Верно, батя?

Сыну передалось горячее желание отца оставить на земле любой ценой продолжение своего рода. Любаня была далеко. Да и можно ли было считать двух ее близняков, хоть в них и текла Андрюхина кровь, в Федоровом колене? Это все одно, что «осчастливить» походя в походе или после бессонной ночи в Твери какую-нибудь молодуху, а потом и святым духом не ведать, что за потомок у тебя произрастает! Федор и Иван твердо считали, что продолжатель рода — это выпестованное собственными руками дитя от законной супруги.

Жаркую бессонную ночь провели они с Анной на набитых ароматным сеном матрацах. Горячие ласки кружили голову, порой парню грезилось, что рядом лежит другая, что пальцы в темноте ласкают не Аннину, а Аленину тугую грудь. Но Бог миловал, уста в трепетной горячке не открыли ушам жены тайное, как это произошло с боярской дочкой…

Провожала Анна молодого без слез. Лишь глянула сухими горячими глазами в самую душу и тихо попросила:

— Как там закончится все, весточку передай с нашими мужиками, здоров ли? А лучше, как сейчас, хоть на ночку сам вырвись, любый! Ты только не сгинь там, на рати! До свидания, ладо мое ненаглядное, я каждый день за тебя Господа молить буду!

Иван уехал, унося в сердце новое для себя чувство. Нет, Анну он не любил так, как Алену. Может, просто еще не успел привыкнуть, а может, любовь с первого взгляда к боярской дочке не оставила в сердце места для дочери смерда. Но он явно почувствовал нечто иное, сродни привязанности к верному коню, близкому другу, брату. Или то была благодарность к женщине, впервые подарившей Ивану полноценное ощущение интимной близости между двумя, когда пульс за сто пятьдесят, когда испарина на лбу, когда падаешь обессиленно в небытие и ласковые губы вновь извлекают тебя оттуда… Чтобы вновь возвести на вершину не изведанного ранее блаженства!!!

С основной тверской ратью десяток и приведенные им пешцы соединились под самое Сретенье. А вскоре настал тот день, ради которого и были сведены воедино тысячи и тысячи здоровых крепких мужиков. День, которого одни с нетерпением ждали, другие боялись, третьи старались не думать, в молитвах вверив судьбу и саму жизнь свою тому, кто зрит с небес бесстрастно на земную человеческую кипень. День, с раннего утра которого все они облачились в чистое, чтоб не нарушить невесть кем заведенный на Руси обычай…

Десятое февраля одна тысяча триста шестнадцатого года. День русской ярости, русской гордыни, русского военного таланта и русской трагедии прежде всего! Ибо свои били своих, и били столь беспощадно, словно от исхода кровавого дня зависела судьба всей многострадальной страны. Хотя возможно, что именно так оно и было на том роковом для Руси изломе тринадцатого и четырнадцатого веков…

Черные массы новгородцев шевелились под стенами Торжка, постепенно выстраиваясь в боевой порядок. Иван не мог зрить своих, будучи поставленным в ряды русской тяжелой окольчуженной конницы на левый фланг. Отведенные далеко от центра, они не видели ни начала сражения, ни его развития. Прошло много времени, прежде чем воевода левого крыла вздел свой шестопер и страшно крикнул зычным голосом:

— За Тверь! За князя! Вперед, родимые!!!

Тысячи копыт разом взрыли снег, тысячи подков вгрызлись в промороженную землю, и та застонала, словно мать, видящая безумство своих детей. Железной лавой конники устремились вперед, широким крылом охватывая с фланга и заходя в тыл многотысячной массе спешившихся и яростно рубящихся с тверскими пешцами окольчуженных новгородцев. А с другого бока то же самое делали татары…

Удачно просчитанный и выполненный Михаилом Тверским план боя не оставил ввязавшимся в сечу супротивникам никаких шансов на спасение. Смертельное кольцо сжалось, и теперь трусливые падали на колени, вздымая вверх руки, моля победителей о пощаде, а храбрые и безрассудные еще более зверели, покрываясь своей и чужой кровью, зубря и тупя оружие в неуемном желании продать подороже ненавистным тверичам свой теперь уже совсем короткий остаток вольной жизни!

Для Ивана это был первый серьезный бой, и поначалу парень растерялся и опешил, нанося и отбивая удары скорее по привычке, чем осознанно. Чье-то копье сунулось сбоку под щит, разрывая кольчугу и оводом ужалив тело. В тот же миг оказавшийся рядом матерый мужичина одним ударом перерубил древко, а вторым проломил череп пешца.

— Цел? — зыркнул он бешеными глазами на Ивана. — Чего хлебало разинул, дурень? Работай, не то срубят тебя за милую душу! Эх ты, тюря зеленая!

То ли этот окрик, то ли боль от легкой раны и тепло крови под зипуном — что-то словно пробудило парня. Он вдруг почувствовал не растерянность, не страх возможной смерти, а неизбывную ярость, то чувство, без которого воин не воин. Пришпорив коня, он врезался в кучу дерущихся, рубя сверху вниз и целя в искореженные ненавистью лица и рты.

Брошенная сулица ощутимо ударила его в спину. Бронь, кованная еще в добатыевые времена, выдержала удар. Иван обернулся и тотчас увидел пешего Семена, стоявшего среди трупов и поверженных на истоптанный окровавленный снег раненых. В том, что легкое копье метнул именно он, сомнений у тверича не возникло.

— Ах ты, … новогородская!! Держись, боярский сынок, иду на тебя!!!

Не желая рубить пешего и памятуя о своем обещании Семену на тонком осеннем льду Волги о поединке, Иван соскочил с коня. Он успел с сожалением подумать, что из-за раны вряд ли сможет теперь ловко управляться левой рукой: резкие движения отзывались жгучей пронзительной болью. Два давних недруга встретились в сажени друг от друга.

— Держись, тверской прихвостень! Сейчас я из тебя двух делать буду!

— Не хвались на рать едучи, белоручка!!

Бухарская сабля и харалужский дорогой меч встретились, высекая искры. Тела под ногами мешали перемещению, и приходилось больше защищаться щитами, чем уклоняться от ударов, делая шаг в сторону. Ярость не уступала ярости, сила силе!

— Не сметь! — дико вскрикнул Иван, видя, как окоротивший рядом коня тверич вскинул лук. — Он мой!!!

Несколько невольных зрителей наблюдали за поединком. Семеновых сторонников среди них, увы, уже не было.

— Сдавайся, боярин! Все равно вам хана!! Татары ворота в Торжок уже переняли! — неслись выкрики в адрес новгородца. Но Онуфриевич лишь запаленно дышал и все пытался достать своим длинным клинком тело тверича.

Под тяжелыми ударами меча не выдержал и лопнул верхний оковыш на щите Ивана. В свою очередь, меткий удар его сабли сбил с головы северянина украшенный серебристой насечкой шлем, подставив под ветер длинные спутанные волосы. Дело неуклонно шло к развязке.

Булат скрестился в очередной раз, и сабля не выдержала, сломавшись у рукояти. Вздох пронесся по кругу наблюдавших. Вновь вскинулись луки, желая помочь своему…

— Не сметь!!!

Иван вывернул из-под ног чью-то секиру на длинной ручке. Отбив щитом запоздавший удар Семена, он обухом боевого топора изо всех сил саданул в щит супротивника, и левая рука новгородца не выдержала, щит опустился вниз, открывая все тело. Тот испуганно шагнул назад и запнулся о труп.

Может быть, Семен взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Может, и впрямь уже решил сдаться, осознав бессмысленность сопротивления. Это навсегда осталось тайной! Словно падая вслед за новгородцем, тверич описал правой рукой новую роковую дугу, и уже не единожды испачканное кровью лезвие в очередной раз напилось горячей влаги. Секира вошла в незащищенный лоб, разваливая голову пополам.

Несколько мгновений над местом поединка висела тишина. Потом чей-то голос разочарованно произнес:

— Эх, мать твою!!! Такой выкуп пропал! За него ж можно было запросто гривнами огрузиться!

К Ивану подскочили несколько незнакомых воев. Один вынул из закостенелых пальцев топор, бегло осмотрел ратника.

— Да ты ж кровью подплываешь! Чуешь, в боку бронь порвана?

Перед глазами молодого парня плыли круги, в ушах стоял невесть откуда появившийся звон. Он мотнул головой и присел на чье-то тело.

— Езжай в обоз! Пусть лекарь глянет, чего там, да перемотает.

Иван вновь качнул головой, желая глянуть напоследок на бывшего мужа Алены. Но, перехватив его взор, тверич истолковал его иначе:

— За бронь боишься? Верно, дорогая работа, и целая тебе досталась. Не боись, сам сниму и потом передам. Скажи только, как кличут и где найти.

— Из младшей дружины он князевой, я знаю, — долетел чей-то явно знакомый голос. Но посмотреть в сторону уже не было сил.

Ивану подвели его коня, помогли залезть в седло.

— Доедешь, не свалишься? — заботливо поддержал за бок все тот же бородач, что пообещал доставить победителю доспехи Семена, стоившие никак не меньше деревни в десяток домов. — Держи к саням, их видно отсель. Но, милый!!

Шлепок ладони по крупу, и усталый жеребец послушно зашагал по огромному полю брани, переступая через людей и своих павших собратьев. Изредка он косился назад, отвечая на случайный рывок узды, но продолжал движение, словно понимая, что его воля теперь важнее.

Неподалеку от саней, многими сотнями поставленных по приказу великого князя в длинные ряды, чтобы помочь пешцам выдержать первый яростный наскок новгородской конницы, Ивана перехватил радостный Юрко, скакавший с донесением от Василия. Мгновенно оценив все увиденное, он сблизил коней, обхватил друга за плечи и помог добраться до лекарей.

— Все, Ваньша, все! Теперь жить будешь! А у нас в десятке двоих срубили. И Пимена тож серьезно задели, вон он лежит. Я попозжа подъеду, побаем, что и как. Извини, тысяцкий ответа ждет!

Руки мужиков помогли освободиться от брони и зипуна. Сухонький бородатый лекарь мельком глянул на рану:

— Ничего страшного, крови просто отошло много. Через пару седмиц девок уже портить сможешь. А ну, милок, подними руку да потерпи еще чуток.

Лекарь несколькими уверенными движениями прошил рану тонким сухожилием козули, пожевал какой-то травы, пришлепнул лепешку и наложил повязку. Первый раз за весь день Иван реально почувствовал боль от уколов иглы. До этого были лишь какие-то тупые удары о бронь и тело. Ярость и шок отступили, позволяя человеческой плоти вновь ожить. И было это ощущение для княжьего ратника столь неожиданно, что Иван вдруг широко улыбнулся, шевельнув заиндевелой на морозе бородкой.

Он пролежал пару дней, в неведомой ранее слабости вставая лишь за тем, чтобы справить нужду. Лежал в одной избе с Пименом и другими ранеными, приятели заходили изредка, чтоб шутливыми насмешками поддержать и развеселить выздоравливающих. Есть не хотелось, а вот пили много оба, не отказываясь ни от густого мясного бульона, ни от ягодного взвара, ни от хмельного. Пили и спали, спали и пили. Да в перерывах между этими занятиями слушали рассказы собратьев по оружию.

Разгром новгородцев был полный. Торжок открыл свои ворота, отдаваясь на милость победителей, и милость эта была весьма сурова. Михаил заковал в железа и мятежного Федора Ржевского, и брата Юрия Московского Афанасия, и дюжину видных новгородских бояр. Почти вся верхушка вольного города осталась лежать в февральских снегах, порубанная в сече. Великий город обязался выплатить пять тысяч гривен отступного, а Торжок великий князь хладнокровно отдал на разграбление татарам и своим воинам.

Ратники хвастались добытым добром и пленниками. Менялись друг с другом либо продавали ненужное тут же на торгу. Разбогатели все и не стеснялись награбленного: во все века воинов кормили сила и грабеж.

Поделились и с Пименом. Ивану же без обиняков говорили, что доставленная в целости справа Семена вполне оправдывала пролитую кровь:

— Слышь, Ванька! Тут купец один спрашивал, не хочешь ли ему бронь и меч продать? Хорошую цену дает!

— Нет. Себе оставлю, отцову верну. Пущай с нею делает что захочет.

Юрко не раз с завистью ощупывал работу шведских мастеров.

— Знатная работа, дорогого стоит! Такую только из твоего самострела пробьешь, да и то вблизи. А вот меч по моей руке тяжеловат, я бы продал. Сабля посноровистее будет.

— Обвыкну! Продать недолго. Татары сильно зорят?

— Не приведи Господь! Всю округу пусту сделали. Теперь их никакой грамоткой уже не окоротишь. Теперь их только весна проводить может, талых вод испугаются, нехристи. Слышно, некоторые уже назад начинают заворачивать, на Москву и Коломну правятся.

— Они по пути дел наделают немало. Теперь для них союзных боле нету, есть только быдло человеческое, только неверные. Упаси Христос, чтоб рядом с Тверью не вертались!!

Лишь на второй неделе Иван смог сесть в седло и шагом проехать по покоренному и опустевшему Торжку. Буйство победителей прекратилось: грабить было уже некого и нечего. Не попавшие в полон успели убежать в леса и болота, остальные брели в далекую и неведомую Орду, падая на дорогах и замерзая от холода и недокорма в ночлежных сараях.

Радости парню эта первая поездка не доставила, в памяти всплыл Зубцов. А ведь так татарская воля могла пройти и по родному гнезду!..

Он попытался выяснить, не оказался ли в тверском полоне Онуфрий. Вопросил об этом даже Василия, сообщив, что Алена осталась вдовой. Знатный новгородец нашелся, но за смерть Семена боярин еще больше охладел к Ивану. Сильные мира того по-своему смотрели на такие вещи. Можно было полонить — пошто не имал? Ведь в другой раз ты сам мог остаться на грани жизни либо смерти.

Обратно полк тверичей двинулся в самом конце февраля. Ратники передвигались короткими переходами, охраняя сани с добром и гоня пленных. Все реки и дороги, ведущие на юго-восток, вновь превратились в запруженные донельзя пути, на которых всадники перемешались с санями, татары с русскими, радостные с плачущими. Война возвращалась в свои берега, чтобы на какой-то срок затихнуть, чтобы люди набрались сил, нарожали новых детей, отстроились, запаслись добром, оборужились, с новой силой возненавидели друг друга… И чтобы снова русские пошли на русских!

Достигли Твери. Многие ратные были распущены по домам на неделю-другую. Основное татарское войско уже ушло в сторону Рязани, лишь отдельные отрядики их, обремененные полоном, еще тащились по землям княжества, не представляя никакой угрозы для хорошо укрепленного города. Победители могли расслабиться.

Отец обрадовался и двум пленным смердам, и доставшемуся при дележке добру, но более всего хорошим доспехам. Причину пояснил просто:

— Мою бронь подлатаешь и продашь, деньги пригодятся на новом месте с Анкой жизнь затевать. Не дело такому удальцу век в бору коротать. С такой справой где хошь и кому хошь служить можно, видная!

— А слово мое? Ты опять о старом баешь? Дак я тебе отвечу, батя, что выше Михаила нет сейчас на Руси никого, особенно после этого похода! Тут и спору быть не может.

— Самый сильный — Господь Бог, за ним на земле — хан ордынский. А уж хан решает, кому на Руси первым быть. Милость Узбекова — что снег мартовский. Сегодня вроде еще лежит, а через месяц-другой по оврагам слезами побежит.

— Слышал уже! Ерунда все это. Сидишь тут в лесу сиднем и выдумляешь всякую всячину. Русь за князем нашим, тут и баять нечего!

Федор прищурился, покачал сокрушенно головой, но более ничего не произнес.

Встреча с женой была радостной. В Иване давно проснулся мужик со всеми его требованиями и желаниями. И Анна вдосталь опустошила уже окрепшее тело, отдав себя всю без остатка. А по пробуждению огорошила радостной вестью:

— Я ведь зачала от тебя, Ванюша! По всем приметам, зачала.

— Да ну? — чуть отстранился парень, чувствуя, как забилось вдруг сердце. — Парень аль девка?

Анна счастливо хохотнула:

— А об том, миленький, мы с тобой только к осени спознаем. Лишь бы все теперь прошло хорошо.

— Дак, это… Может, нам теперь спать не надо вместе отныне? Вдруг невзначай своей штукой там чего растревожу?..

— Где там твоя штука? Дай-ка еще раз на нее гляну!

Голова Анны нырнула под теплое одеяло, и Иван вновь застонал в неописуемом блаженстве. А она, пошалив, оседлала замлевшего мужика и, качаясь на нем в женской скачке, самозабвенно и ритмично повторяла:

— Надо, надо, надо!! До июля ты мой, дурачок!

Неделя пролетела незаметно, и была она для молодого ратника заслуженной наградой после тяжелых кровавых будней.

Опять жена провожала мужа до самой околицы, утопая лаптями в снегу. Опять просила навещать при первой возможности.

— Береги себя и его, — нагнувшись с седла, целовал Иван горячие губы. — Будем в городе стоять, на Масляную обязательно приеду. Жди, любая!

Они расставались на месяц, не подозревая, что лесной житель Федор был прав, говоря о непознанности и непредсказуемости человеческой судьбы, что перемена ее для Ивана была уже близка. Ехал налегке, оставив тяжелую новгородскую добычу дома. Отцова бронь покоилась в тороках. Может быть, именно это и спасло ему вскоре жизнь? Может быть…

Снег был глубок и рыхл. Иван добрался до Волги и с облегчением вздохнул, когда Заграй ступил на укатанную дорогу и сам по себе перешел на рысь. Еще верст десять, и покажутся стены Твери.

Он дважды обогнал небольшие отряды татар, неспешно возвращавшиеся в степи и гнавшие перед собой дрожащих пленных, скот, крестьянских коней, запряженных в набитые различной рухлядью сани. Цепкий взгляд узких глаз жадно шарил по сторонам, готовый прибрать любую, даже самую дешевую мелочь. Что не пригодится в хозяйстве — все равно уйдет за мелкую монету на шумных торжищах Сарая. Так зачем оставлять в снегах эту самую малость, когда есть на кого ее надеть или в чем довезти до далекого и уже манящего дома?

Оба раза Иван провожал эти караваны с болью и душевной жалостью. Война есть война, он сам вернулся в деревню не пустой. Но оставленные отцу пленные все же не оторвались от русской земли! А эти?.. Пополнят ли они невольничий рынок в Кафе, чтобы потом плыть в трюмах или за веслами галер еще дальше к югу? Станут ли новыми татарскими пастухами, сторожами, ремесленниками, наложницами? Или падут вскоре от усталости, холода и голода на обочине, весеннее половодье обмоет их напоследок, звери и птицы расклюют плоть, и лишь черепа Ставра, Грикши или Офросьи будут еще несколько лет смотреть в небеса круглыми глазницами…

Толстый жидкобородый татарин, перехватив взгляд проезжающего мимо русича, широко улыбнулся и оценивающе окинул взором ладные сапоги, полушубок, саблю на поясе, горячего жеребца. Он понял, что парень был явно не смерд, бывший союзник в недавнем удачном набеге. Но война закончилась… значит, и союзников уже не стало. Остались лишь райя, рабы, не вольные никогда жаловаться на своих старых и новых господ!

Если бы Иван хоть немного понимал в татарском, если б он смог угадать смысл тех фраз, что на слуху обменялись оставшиеся позади воины, он бы имел хоть какой-то шанс. Заграй свеж, сабля остра, удар поставлен… Но он неторопливо продолжил свой путь, лишь запоздало обернувшись на ускорившийся перестук конских копыт. И тотчас три волосяные петли пали на плечи, шею, крепко затянулись, вырвали русича из седла и поволокли по дороге. Радостные крики нарушили морозную тишину.

Парню удалось изловчиться, вытащить засапожник и перерезать один из арканов. Но он тотчас получил ослепляющий удар длинной палкой с железным шаром на конце и провалился в небытие. Лишь теплый рысий треух спас Ивана от смерти.

Когда очнулся, увидел себя уже в одной рубахе, брошенным на старую солому саней. Вывернутые назад руки ныли, наброшенная сверху дерюга слегка грела, но беспощадно лезла в ноздри нитями необметанных концов. Услышав чих пленника, толстый татарин, видимо, хозяин семейства, тотчас подъехал:

— Карош мужик, крепкий мужик! Я думал, тибе ворон кормить будешь. Арсен, дурак, совсем не думай, кого как бить нада. Идти нада!!

Ивана вытащили из саней, втолкнули в ряды остальных пленных. Одной веревкой связали его шею с чужой. Гортанный окрик, и уже усвоившие эту команду русичи покорно побрели дальше.

Произошедшее было столь неожиданно и нелепо, столь разительно отличалось от планов княжьего слуги, что Иван замешкался. Кто-то задний ощутимо толкнул его коленом под зад:

— Пошел давай! Сразу плетей ввалят, а то и палкой огреют. Тут о тебе никто жалиться не будет! Тут каждый сам за себя, понял?

Пришлось включиться в общий шаг. К этому, впрочем, принуждал и холод: пока двигался, кровь все же доставляла тепло к рукам, ногам и спине, не давая застыть окончательно. Иван смирился, с надеждой поглядывая по сторонам: вдруг увидит чье-то знакомое лицо, вдруг кто-то из княжьей дружины поскачет навстречу или вдогон?! Один окрик мог бы решить все, в беде бы его не оставили.

Но дорога была пустынна. И купцы, и простолюдины затаились, выжидая, когда окончательно схлынет иноземная волна. А ратные… ратные скорее всего все еще праздновали победу либо в своих домах, либо в княжьих людских. Попадались лишь узкоглазые лица да такие же бедолаги…

На ночь всех пленных загнали в общий сарай. Втащили бадью с теплой водой да кинули пару караваев хлеба, которые были тотчас разделены не по справедливости, а по закону сильного. Ели торопливо, прикрывая ломти от других. Еще не слишком оголодавшему Ивану это показалось страшным и диким, но на его вопрос невольный спутник с веревкой на шее резонно ответил:

— Посмотрим, чего ты завтра запоешь! Бывать, что вообще ничё не дают. А жить-то хотца даже с петлей на шее. Глядишь, пригонят на место, образумится там как-нито!..

Спать легли, тесно сбившись в кучу, грея теплом тел друг друга. И здесь более сильные оказались в середке. Близкое дыхание смерти быстро заменило в людях человеческое на звериное.

Сон не шел. Иванов спутник тоже не спал, посасывая, видимо, специально оставленную для этого случая корку. Иван толкнул напарника локтем в бок.

— Чего? Не дам!! — тотчас огрызнулся мужик.

— Жри, перебьюсь. Слышь, ты откуда сам? Из Торжка?

— На рати взяли. Хотел до ворот городских добежать — не успел. Сам Ховрул там меня и заарканил. Из Рузы я, с ополчением пригнали.

— Ховрул — это кто?

— Десятник ихний, который самый толстый. Тут, кажись, одна родня подобралась, в десятке этом. Старик еще ничего, не шибко лютует. А вот тот, что палкой тебя по башке саданул, — зверюга! Не Ховрул — порубал бы он всех, право слово! У него на рати брата прикончили, вот и лютует, ирод. Остерегайся!

— Так вы все новгородские?

— Пошто? Есть и ваши, ржевские, бабы. В лесу их переняли, волокут вот теперь. А уж кто дойдет — одному Господу известно. Троих уж эти гады прирезали. А ты дураком не будь, жри, когда дают, да спи поболе. Может, еще и дотопаем. Бают, вскоре теплее станет…

Утром Иван попытался обратиться к Ховрулу и предложить за себя выкуп в несколько гривен из тех, что были припрятаны отцом. Но татарин лишь хитро усмехнулся:

— Лучше иметь рядом с собою простого коня, чем вдалеке горячего скакуна! Ты сильный, дойдешь. У моря тепло, подкормлю, потом в Кафу поедем, за сильного раба хорошо заплатят. Отец твой далеко позади, а воин никогда не должен оглядываться и возвращаться. Примета плохая.

Дни и ночи потянулись одной нескончаемой чередой. Иван стал таким же, как все: озлобленным, дерущимся за брошенную подачку, спящим в середке, равнодушно взирающим на замерзших под утро либо оставшихся вдоль дороги. С пленными не церемонились, по дороге вливались новые. Под Рязанью, под Нижним Новгородом… Слабые и больные стоили в степях мало, так зачем переживать, что они сдыхают. Попыток убежать по дороге у пленных даже не возникало.

Да и куда было бежать? Если каким-то чудом вырваться из-под зоркого ока Ховрула, обмануть его злобных псов, уйти в леса — все равно конец! Не найдут утром по следам — замерзнешь. Найдут — зарубят в назидание другим. Или же переймут иные татары, торопливо изучающие днем все свежие лесные следы в надежде наткнуться на не разграбленную деревню или лесной схорон. А когда начались степи, стало еще хуже. Степь — не лес, ее Иван не знал и не понимал. Да и сил к тому времени у бывшего ратника заметно поубавилось, оставалось лишь смириться и молиться.

Не достигнув Сарая, Ховрул повернул на закат солнца и вскоре нашел в донских степях своих жен, молодых детей и рабов, охраняющих несколько небольших стад. Долгий путь завершился, и это была первая радость для достигших Приазовья девятнадцати человек в донельзя оборванной одежде, со спутанными грязными волосами и сбитыми ногами. О том, что для многих это будет лишь временная передышка, не хотел думать никто.

Иван был поставлен вместе с другими двумя пленными пасти табун пригнанных и здешних лошадей. Ховрул уже явно выделил людей для последующей продажи и перевел их на отдельный котел, в котором помимо крупы нет-нет, да и оказывались бараньи потроха, очищенные кости. За два месяца парень отмылся, окреп, несколько заглушил постоянное чувство голода. Хозяин частенько довольно посматривал на живой товар, прицокивая языком:

— Кушай, кушай! Ховрул добрый, Ховрул щедрый! Ховрул тибе жирный сиделает. Не будем Сарай кочевать, прямо в Кафу скоро поедем. В Кафе цена будет вище! За такой крепкий урус моя много получит. Кушай, Ванья, кушай. Скоро целый баран вам забить прикажу.

Но действительно зарезанный и скормленный пленным баран означал лишь начало нового витка неизвестности. Ховрул посадил полтора десятка пленных в большую крытую арбу, взял с собою в качестве охраны трех сыновей, запряг откормленных быков и отправился вниз по Дону. Его конечной целью была генуэзская колония Кафа, славящаяся своими рынками и расположенная в неведомом русичам Крыму. Кормили сытно, работой не изнуряли: хозяин явно заботился о внешнем виде своего будущего товара.

Пленные вновь насупились, сделались неразговорчивыми и хмурыми. Если из Орды еще существовала хоть и призрачная, но возможность вернуться в родные северные леса, увидеть милые сердцу избы и лица, то Кафа перечеркивала все. Ибо оттуда путь вел еще дальше к югу, за моря, которые обратно уже не переплыть…

Когда у человека не остается никакой земной надежды, он поневоле обращается к небесной — Богу. И христианин, и мусульманин, и буддист. Не миновала чаша сия и Ивана. Пожалуй, так страстно, как он взывал к небу, он молился лишь раз в своей жизни: в сельской церквушке, когда приносил обет разделаться с убийцами брата. Теперь же, последние два месяца, воин молился часто и истово. Однажды, когда они лежали ночью у затухающего костра, он прочитал «Богородицу» сорок раз, и вдруг показалось, что воздух рядом заструился и рядом с арбой из ниоткуда появилась красивая молодая женщина. Светом и теплом дохнуло от нее. Она пристально глянула на Ивана, улыбнулась и растаяла во мраке вновь.

Ошеломленный пленник несколько минут молчал. Потом толкнул локтем безучастно глядящего в звездное небо соседа:

— Слышь, Стёпка! Ты видел?

— Чего?

— Только что Богородица нам явилась!

Степан презрительно хмыкнул:

— Говорили тебе: накрывай днем голову! Напекло, поди. Так и до удара недалеко. Откуда она тут возьмется, в краю нехристей поганых?

— Да была она, была!! Вот как тебя видел!

Ховрул уловил часть разговора.

— Степь горячий, воздух туда-сюда ходи, мираж делай. Степка прав, голова закрывай нада. Ты мне здоровый нужен, Иван!

До самого утра не мог понять тверич, привиделось ли ему или чудо действительно состоялось. Но в душе все сильнее крепла вера, что в его судьбе вскоре неминуемо произойдет поворот к лучшему. Так и случилось!

На следующий вечер они остановились в заросшей сочной травой балке, распрягли быков, расседлали лошадей. Ивана отправили собирать для костра сухой кизяк, траву, бурьян.

Он сделал две ходки и вновь удалился от стана, посматривая по сторонам. На дороге показался небольшой отряд конных, идущий хорошей рысью под бунчуком на длинном древке. Ехал явно не простой кочевник. На всякий случай пленник чуть отошел в сторону.

Его зоркие глаза уже начали видеть черты людей. Внимание привлек ехавший в числе первых молодой татарин в легкой дорожной кольчуге, отделанной золотом и серебром. Что-то знакомое увиделось в этих безбородых скулах, широкой довольной улыбке, орлином носе. Еще пятьдесят метров… И тут Иван узнал!!! Это же был Торгул, молодой хан Торгул, что ходил с Камилем в русские земли! Тот самый человек, что пытался переманить лихого рубаку к себе на службу и который на прощание преподнес в качестве кровавого дара голову не желавшего подчиниться ханской воле нойона. Но ведь Торгул — это не Ховрул! Он воин до мозга костей и знает цену стоявшего сейчас с сухими навозными лепешками в руках ратника! Он уж точно не потащит Ивана на невольничий рынок! Может быть, это и есть тот подарок судьбы, что приготовила ему Богородица?!

Отшвырнув кизяк далеко в сторону, Иван опрометью бросился к отряду:

— Торгу-у-ул!! Хан Торгу-ул!! Эй, вы, стойте! Это я, Иван! Узнаешь меня, хан?!

Странное поведение русича не могло не привлечь внимания как проезжающих, так и его временного хозяина. Ховрул с сыном схватили сабли и бросились к нечестивцу-тверичу. А от конного отряда отделились несколько верховых и взяли наглеца в кольцо.

Хан неторопливо подъехал и уставился на Ивана.

— Откуда ты меня знаешь? Кто ты такой?

— Ванька я, тверской дружинник! Зубцов помнишь? Камиля помнишь? Я с ним дрался тогда, а после ты меня еще к себе служить позвал, помнишь? Ванька я, Ванька Федоров, двумя руками биться могу!

Забыв про всякую осторожность, тверич замахал обеими руками, изображая своеобразный танец с саблями. Нукеры насторожились, двое обнажили сабли, но хан повелительным жестом поднял руку вверх.

— Иван?.. — явно припоминая, произнес он. — А-а-а, Михайлов посыльный! Письмо бедному Камилю, да? Дайте ему две сабли! Нури, проверь, что может этот русич! Не убивать!

Рослый нукер, на голову превосходящий Ивана, лениво слез с коня и снял с торок щит. Тверич же жадно схватил рукояти брошенных ему сабель и вновь почувствовал себя свободным. В неописуемом восторге он несколько раз рассек воздух над головой, словно проверяя, слушаются ли его руки. Парень даже не заметил, как трое на всякий случай вложили стрелы в луки.

Подбежавший Ховрул, узрев ханский бунчук, конским длинным волосом реявший над всадником, словно подрезанный пал на колени. Сын немедленно последовал за отцом, коснувшись лбом земли.

— О, великий… — начал было хозяин Ивана, но Торгул нетерпеливым жестом ладони заставил кочевника замолчать. Его внимание уже было приковано к двум изготовившимся к поединку противникам.

Громадный Нури как-то снисходительно сделал первый выпад и едва успел прикрыться щитом, отражая ответный удар лишь слегка отшагнувшего в сторону русича. А дальше завертелось!..

Со стороны казалось, что бились насмерть. А впрочем, так оно могло и быть! Иван вновь стал самим собой, забыв про месяцы унижения и позора. Пасть в честном бою было гораздо лучше того, что ожидало впереди. Нури же, поняв, что перед ним не зеленый юнец, пустил в ход все свое умение багатура, но достать острием юркого и удивительного поединщика никак не мог.

Развязка наступила через минуту. Татарин, прикрывшись щитом, на какой-то миг потерял из виду левую руку Ивана. И тот хорошо поставленным приемом закрутил своим лезвием чужое, вырывая саблю из рук гиганта. Отлетев на добрый десяток шагов, она вонзилась в землю, упруго покачиваясь из стороны в сторону.

Вздох удивления одновременно вырвался у всех зрителей. Нури отскочил назад, протянул руку, требуя нового оружия. Но тотчас осекся после короткой фразы Торгула.

По его знаку двое подбежали к победителю и одновременно отобрали у него сабли. Хан тронул коня и вплотную подъехал к тяжело дышавшему тверичу.

— Теперь вижу, что это действительно ты. Почему здесь? Почему в таком виде?

Иван без слов глазами указал на Ховрула. Легкая усмешка легла на губы знатного татарина. Он что-то спросил кочевника, тот угодливо ответил. Еще несколько фраз. И без перевода было ясно, что шел торг, причем Ховрул явно робко вел свою линию. Торгул хлопнул в ладони, к нему подвели коня с вьюками. Несколько серебряных монет полетели в траву. Поднимая их, Ховрул одарил Ивана таким бешеным взглядом, что тверич невольно сжал кулаки. Да, столь понравившийся татарину на зимней дороге всадник в конечном итоге ожидаемой выручки так и не принес! Но изменить что-то было уже не в силах жадного нукера.

Новая фраза на незнакомом языке. Те двое, что обезоруживали Ивана, быстро и ловко связали ему запястья сыромятным ремешком. Подвели свободного коня, посадили в седло. Отряд тронулся, увозя русича в сторону, обратную той, по которой он ехал еще сегодня.

Остановились на ночлег затемно. На следующий день достигли стойбища хана Торгула. Оно состояло из десятка шатров, меж которых горели костры, сидели или бродили мужчины и женщины. Запах вареной баранины и плова разносился далеко по степи. Иван невольно сглотнул набежавшую слюну.

Далее началось непонятное. Ему помогли сойти с коня, не развязывая рук. Подвели к одному из шатров, усадили на землю. И надолго словно забыли…

Затем откуда ни возьмись появились дюжие мужчины. Завалив русича, ему развязали запястья и споро забили шею и руки в разъемную тяжелую дубовую колоду. Пинками заставили встать и отвели в маленькую вежу из ивовых прутьев, обтянутую лошадиными кожами. Грубо втолкнули в нее и ушли, ничего не сказав ошалевшему от боли, тяжести на плечах и непонимания причины столь явной ханской немилости человеку.

Трое суток он провел в колоде. Три долгих мучительных дня и ночи, когда невозможно уснуть, когда короткое забытье оканчивалось новой болью от падения, поскольку уснуть лежа было невозможно. Шею сводило от тесных оков, руки затекали в суставах и предплечьях. Постоянно кружилась голова. Страшно хотелось лишь одного — смерти! Быстрой, мгновенной смерти, чтобы прервался этот ужас, чтобы душа отлетела от мучаемого тела и обрела наконец свободу…

Кормила и поила его какая-то русская старуха. Как могла, помогала справить нужду. Молчаливо смотрела в глаза, иногда бегло проводя сухой ладонью по грязным волосам, и ничего не говорила. Как понял по жестам Иван, любой сорвавшийся с ее уст звук стоил бы полонянке жизни. Такова была воля хана Торгула.

На четвертый день вновь явились палачи и сняли наконец с плеч тяжелое дерево.

— Иди с ними, — впервые заговорила старуха. — Помойся, переоденься во что дадут. Хан хочет тебя сегодня видеть.

Иван добрых полчаса полоскался в бежавшем по дну балки ручье, словно впервые в жизни оказавшись в чистой проточной воде. С наслаждением драл кожу крупным песком. Охранявшие его нукеры насмешливо покрикивали, сидя на траве на самом гребне обрыва.

— Ржите, твари, ржите! Вам бы денек-другой под себя походить! Посмотрел бы тогда, как это вы никогда не моетесь. Гады проклятые!

Все это Иван бормотал, приводя себя в порядок и надевая непривычную татарскую одежду. А когда наконец облачился, сразу почувствовал такое неописуемое блаженство, что вновь захотелось и жить, и драться, и бороться за свое будущее.

Под надзором конных русич приблизился к ханскому шатру.

Торгул два дня был на охоте. Он вообще вел весьма беззаботный образ жизни, кочуя по степи с сотней-другой преданных нукеров, охотясь, бражничая с иными детьми высокопоставленных отцов и справедливо полагая, что для настоящего батыра семья и очаг нужны лишь тогда, когда надоест лихой конь, сабля, охота и гарь пожарищ чужих селений. Он вынужденно принял ислам, чтобы не последовать вслед за несторианцем-отцом на небеса в услужение великому Темучину. В душе молодой хан дал себе зарок никогда не быть долгое время подле убийцы Узбека.

Сейчас он сидел на нескольких сложенных стопкой кошмах, насмешливо глядя на доставленного русича. Перед ним валялись две вещи: сабля и колода. В последней Иван сразу признал свою, снятую утром с плеч.

— Как отдохнул? — широко улыбнулся хан, после того как пленник пал на колени и совершил земной поклон.

— Спал плохо… Комары мешали. — Иван сам не понял, как этот ответ сорвался с его уст. По сути, отвечать-то было нечего: правду нельзя, а молчать?.. Кто знает, что приготовил молодой сумасброд на этот случай.

Торгул удивленно раскрыл глаза и какое-то время осознавал услышанное, потом откинул голову и оглушительно захохотал. Ему вторили те, кто смог понять смысл сказанного, потом те, кому перевели. Под сводами большого шатра долго не смолкало веселье. Вытерев выступившие слезы, хан милостиво разрешил подняться с колен.

— Я тебя купил. И я не знаю, что с тобой делать дальше. Выбирай сам, выбор перед тобой.

Иван глянул на две вещи у своих ног. Да, слова здесь явно были излишни! Он молча указал пальцем на саблю.

— Я так и думал! Но запомни, Иван! Если ты обратишь ее против меня или моих людей, если ты когда-либо ослушаешься моего приказа, если попытаешься даже во сне бежать на север — тотчас получишь колоду! Уже до последнего вздоха. А в ней, при хорошем обращении, живут и годами…

Торгул произнес все это с той же усмешкой на лице, которая осталась после нехитрой шутки русича. Взял что-то с подноса, поманил нового слугу пальцем:

— Иди, поклянись, что будешь верен, как собака!

Хан протянул Иванов нательный крест, который парень уже посчитал утерянным в момент надевания пыточного инструмента. Оказалось, хитрый татарин специально приберег его до нужного часа. Русич истово перекрестился, произнес слова клятвы и поцеловал родной кусочек можжевельника, знакомый с раннего детства. Вопросительно поднял глаза. Торгул рассмеялся:

— Надевай, надевай, он мне не нужен. А только лучше тебе будет нашу веру принять! Крест всегда под полумесяцем жить будет.

— Вера не сабля, чтобы менять ее каждый день, — вдруг бормотнул Иван, вспомнив свое чудесное видение и избавление, и осекся, заметив бешенство в глазах хана. Причину этого он узнает гораздо позднее.

— Нури даст тебе все, что нужно нукеру. Научись метать аркан, бросать копье, бить из лука: в степи это главное оружие. Разрешаю удалиться!

Хан повелительно махнул рукой и повернулся в сторону молодой красивой женщины явно не монгольского происхождения.

Здоровяк Нури проводил Ивана до знакомой вежи, где все уже было прибрано и постелен войлок. Больше жестами, чем словами пояснил, что отныне это его дом. Потом принес и вручил две не слишком дорогие, но надежно сработанные сабли, памятуя об особенностях нового нукера, тугой лук, короткое копье, круглый щит. В табуне поймали рослого коня, чтоб не тяжела ему была мускулистая ноша. Затем подвел к костру, у которого на пятках сидели в основном молодые воины и жирными пальцами ели из казана ароматный бешбармак. Все с любопытством глянули на Ивана, подвинулись, освобождая место новому слуге и соратнику.

Когда на землю легла темнота, полог вежи отодвинулся в сторону, и внутрь проскользнула стройная туркменка. Неслышной тенью подошла к русичу и легко опустилась на войлок, глядя в полумраке большими черными глазами-сливинами на незнакомца.

— Ты чего? — опешил Иван.

Девчонка что-то залопотала на непонятном языке, затем, поняв тщетность своих усилий, обвила мужчину рукой за шею и впилась в его губы долгим и жарким поцелуем.

— Ты чего? — вновь растерянно пробормотал русич, неловко пытаясь освободиться.

— Зухра, — показала наложница пальчиком на невысокую грудь. — Торгул Зухра тибе…

Последовал еще набор слов и выразительный жест по горлу, из которого Иван наконец понял, что девушка прислана ему для любовных утех и помощи по хозяйству и что хан поступит с ней жестоко, если русич останется недоволен.

— Нельзя мне… Грех это — венчанному-то… Уйди, Зухра…

Но осекся, заметив, как туркменка два раза незаметно скосила глаза в сторону тонкой стенки. И понял, что кто-то подслушивает или даже подсматривает в незаметную щелку за действиями его и наложницы. Тотчас вспомнилась колода, в качестве наглядного примера наложенная на плечи. Кто знает, что имелось в арсенале молодого хана в качестве наказания за отказ от подарка? Иван перекрестился, пристально глянул в красивые глаза с непривычным прищуром и с силой задул прыгающий в плошке жирника огонек.

— Иди сюда, коли так!.. Ох же ты и юрка, голубка!.. Ох и сноровиста!..

Первые же страстные ласки отодвинули на задний план все мысли о грешности совершаемого. Он все же был мужик, и мужик молодой, крепкий, горячий. Почти полгода не ведал женских объятий, вначале из-за скотских условий бытия, физической слабости и раздельного проживания. Теперь он окреп, отдохнул, и природа неминуемо должна была взять свое. Тем более что юная Зухра была мастерски обучена приемам любовных игр. Многое для русского мужика было впервые, многое из приемов удовлетворения он познал позже на жестком войлоке! Потому невольно привязался к новой подруге, порою даже не в силах уснуть от накопившихся желаний и видений. Торгул все увереннее приручал северного богатыря.

Нури ежедневно занимался с Иваном, показывая приемы татарского военного искусства и заставляя повторять их многократно. Если в сабельном бою русич мог соперничать с каждым из свиты хана, то лук по сравнению с Нури казался игрушкой в неумелых руках ребенка. И это при всем том, что бывший житель лесов был одним из лучших в младшей дружине! Приходилось учиться многому практически заново.

Он должен был уметь не только быстро выпускать стрелы в далекую мишень, стремясь, чтобы они легли одна подле другой. Он должен был делать это на полном скаку, сжимая бока коня коленями и заставляя того повиноваться без помощи узды. Долгие часы простаивал парень с тяжелым камнем меж колен, укрепляя мышцы бедер. Порой после подобной учебы даже Зухра была не в силах отвоевать парня своими искусными ласками у богини сна.

В свободные минуты Иван старательно пытался усвоить незнакомый язык кочевников. За восемьдесят лет владычества над Русью дети степей сами могли кое-как объясняться с тверичем, но парень упорно хотел большего. Возможно, в нем пропадал неплохой толмач, поскольку уже через три месяца парень весьма прилично мог объясняться с татарами на их родном языке.

К этому сроку он наконец понял, ради чего Торгул выкупил пленника у Ховрула, а Нури беспощадно гонял Ивана верхом и пешим, меняя лук на копье, копье на аркан, аркан на блестящую звонкую саблю. Понял… и смирился, ибо иного выхода все равно уже не было. Колода была бы страшнее…

Знатные татарские ханы и беки частенько съезжались шумными ватагами, кочуя по бескрайним просторам Золотой Орды. Рекой лились кумыс и вино, жарились целиком бараны, сайгаки, кабаны, танцевали стройные женщины, лихие всадники наперегонки улетали за горизонт, чтобы под одобрительный свист или позорное улюлюканье вернуться назад, принеся на хвосте дорогого коня радость победы или позор поражения. Сходились намазанные курдючным жиром полуголые борцы, дабы в медвежьих объятиях проверить крепость ребер соперника.

А когда вино уже не дурманило, а дурило, в освещенный круг костров входили нукеры и бились друг с другом до первой крови или до смерти на радость хмельным хозяевам. На кон ставились серебро, золото, скакуны, наложницы, и порою тот же самый Торгул следил за блеском стали столь напряженно, словно расплатой была его собственная жизнь.

Иван впервые был включен в число постоянных спутников блуждающего от Яика до Днепра хана на пятый месяц своей жизни в степи и уже на второй неделе выступил в роли поединщика.

Ту бешеную двухминутную схватку он выиграл, навсегда оставив у мощного половца глубокий шрам на левой щеке. Бой шел до первой крови, и соперники вернулись на кошмы целыми. Половец был нетрезв, у него просто не хватило дыхания на большее. Иван же с той поры твердо решил избегать брагу и кумыс во время подобных сходок.

За год он бился двенадцать раз. Убил пятерых. Окровавил шестерых и лишь раз покинул круг побежденным. Торгул заработал на этом немало тяжелых серебряных гривен и две массивные золотые цепи. Он был явно на седьмом небе от удачного приобретения.

Пришла зима, почти такая же суровая, как и на родной Тверщине, со снегопадами, метелями и холодами. Торгул откочевал поближе к Хвалынскому морю. Встал на одном месте более основательно. В один из дней решил поохотиться на вепря в густых камышах устья Итиля.

Накануне выезда Торгул призвал нескольких нукеров, имевших охотничий опыт и умевших читать сложную книгу звериных следов. Велел разъехаться и отыскать лежки и места кормежек сторожких животных, определить размеры кабаньих семей. Ивану достался южный участок глухой степи.

Безбрежное море камышей тянулось желтой шелестящей полосой на многие сотни метров. Веселыми длинными метелками махал тонкий тростник, шурша на ветру своими узкими листьями. Конь с тихим хрустом пробивал наст, погружаясь в снег по бабки. Боясь порезать ноги скакуна об острые кромки, всадник ехал неспешным шагом.

Да, угодья здесь были иные, нежели в родных лесах! Но дичь во многом та же, и повадки у нее были схожи. Вепри избегали открытых участков степи, но охотно располагались на отдых в сухих низинах, дававших надежное укрытие от волчьих и человеческих глаз. То же относилось и к зайцам, сернам, тарпанам, изрядно расписавшим все окрестности.

Он уже практически нашел все, что интересовало Торгула. Дважды невольно вышугивал семьи черных зверей из зарослей. Матерая свинья всегда летела первой, ведя за собой разнокалиберных подсвинков. Секач прикрывал отход, насупленно взирая на человека, готовый в любой момент дать отпор непрошеному гостю. Длинные загнутые клыки, сильное многопудовое тело — соперник не менее опасный, чем матерый медведь. Иван уже имел возможность в этом убедиться.

Неожиданно в монотонной серости прошлогодней травы мелькнуло нечто необычное. Словно бы алый цветок мака расцвел вопреки законам природы. Исчез, появился, вновь исчез… Иван не сразу догадался, что загадочный цвет становился виден, когда под порывами ветра ковыль волнами пригибается к земле.

Заинтересовавшись, он повернул коня. Мелькнула даже игривая мысль привести Зухре необычный подарок. Но когда осталось проехать еще сажен двадцать, Иван тотчас забыл и о шаловливой любовнице, и о предстоящей охоте вообще.

Крупная серна вскочила с лежки и порывисто бросилась прочь. А в правой ягодице ее торчала стрела, и алое оперение моталось из стороны в сторону, словно факел в руке дозорного сигнальщика, сообщающего с холма товарищам о близкой опасности. Слишком многое было связано с подобными стрелами в жизни Ивана, чтобы не вздрогнуть и не закусить в волнении губу.

Животное бежало вяло. Вложив остатки сил в первый рывок, оно теперь передвигалось короткими прыжками, погружая в снег израненные ноги. Толчком колен направив коня вслед, Иван быстро стащил со спины лук и послал меткую стрелу. Жало вошло точно под лопатку, закончив муки недобранного подранка. Короткая агония, и добыча обессиленно вытянула ноги, уставив круглый немигающий глаз в низкое серое небо.

Всадник соскочил. Вырвал стрелу, внимательно осмотрел ее. Он знал, что подобный способ пометки оперения широко распространен в Орде: охра была наиболее доступной краской. Но все равно нельзя было исключать вероятность того, что Амылей или Тудан не далее как вчера были неподалеку, лихим галопом гоняя диких коней и серн и похваляясь друг перед другом своей удалью и меткостью. А если так… то возможно по следам определить место их ночлега и попытаться выполнить клятву, данную в далекой теперь церквушке!

Молодое сердце забилось. Иван глубоко вздохнул, глянул на серну. Оставлять добычу было не по-хозяйски. Он вскрыл горло, напился по уже вошедшей в обиход монгольской привычке свежей крови, утоляя чувство голода и жажды, закрепил ремнями животное у седла, неспешно забрался на коня и тронул верного товарища, направляя его по обратному следу подранка.

Через час картина ратнику была ясна. Животное, легко раненное бывшей уже на излете стрелой, долго уходило от двух преследователей. Затем сделало несколько лежек, пытаясь восстановить ушедшие вместе с кровью силы. Основной причиной слабости было не острие, неглубоко ушедшее под кожу, а изрядно попортивший камус на всех четырех ногах жесткий наст.

Миновав то место, откуда была выпущена по зверю стрела, Иван двинулся дальше, осматриваясь и чутко прислушиваясь к степным звукам, избегая холмов и возвышенностей. Найти стоянку помог ветер, принесший запах дыма. Всадник соскочил с коня и ползком взобрался на гребень балки. В полуверсте чернели пять юрт. Неподалеку копытил снег табунчик низкорослых лошадей под присмотром двух конюхов. Судя по изредка долетавшим по ветру гортанным выкрикам, на стоянке шло буйное пиршество. Недавние охотники праздновали свой успех.

Местность была открытая. О том, чтобы подобраться и разведать все лучше, не могло быть и речи. Мелькнула шальная мысль подъехать и отдать хозяину стрелы подранка, но Иван тотчас отверг ее. Нет, он не боялся, что его могут узнать, даже если в степи расположились действительно двое оставшихся братьев: слишком мало времени они видели его на княжем дворе во время поединка и слишком сильно изменился облик тверича за прошедшее с той поры время. Дело было в ином. Иван слишком хорошо усвоил суть степных обитателей, безнаказанно передвигавшихся по широким просторам Дикого поля. Для них даже свой бедный соплеменник мог стать лакомой добычей, способной пасти скот, выполнять черную работу, первым лезть на стены штурмуемых городов, ловя грудью кипящую смолу, камни и стрелы. Что уж тут говорить о каком-то русиче или алане?! Аркан на шею, молодецкий посвист, и тебя уже тащат вслед за конем навстречу неизвестности и унижениям…

Иван решил предупредить хозяина, что поблизости остановились иные охотники. Предложить Торгулу нанести визит и выставить поединщиков. Зная слабость своего хана к хмельному и подобным зрелищам, тверич почти не сомневался, что завтрашняя охота будет отложена, а ради установления истины он был готов драться с кем угодно.

Но судьбе было угодно вновь изменить эти планы. Описав широкий полукруг, Иван направился домой и вскоре наткнулся на совершенно свежие конские следы, идущие в том же направлении. Два человека ехали напрямую, словно точно знали цель своего вечернего визита. Но Иван знал точно, что в этой голой степи, кроме двух стойбищ за многие поприща пути, иных кочевников не было! Да и найденные им появились не далее как позавчера…

Он даже обрадовался этому открытию. Если эти двое заночуют у Торгула, можно будет подробно расспросить их о хозяине. Таким образом, все встанет на свои места легко и просто! Без риска поединка, без необходимости лишний раз дергать удачу за хвост, пытаясь повернуть ее к себе лицом. Впервые за весь день Иван хлестнул коня нагайкой, переводя его на широкую рысь. Уже подуставший четырехлетка обиженно мотнул головой, но ослушаться не посмел.

Легкие сумерки легли на землю. До шатров оставалось менее версты. Вот сейчас эта длинная балка изогнется, нужно будет перевалить через нее, одолеть крутой скат, и будут четко видны уже желанные костры и теплые жилища!

Балка изогнулась, и на самом ее дне Иван неожиданно увидел двух оставленных лошадей. Приученные оставаться на месте без привязи, они неспешно жевали выбитую из-под снега желтую траву. Людей рядом не было…

Прищурившись, воин разглядел в серой мути зимнего вечера два ломаных следа, оставленных ушедшими от животных всадниками. Они шли вверх по склону, затем исчезали за взлобком, затем… Тут он вдруг заметил татар. Лежа на самом изломе гребня, они явно всматривались в сторону лагеря хана Торгула. Это уже было более чем странно!

Иван прикусил губу. Перед ним были явные соглядаи! Но раз они тайно устроились неподалеку от чужих юрт и шатров, значит?.. Значит, их хозяина интересовали не только и не столько серны, сколько кто-то из стойбища хана Торгула! И может быть, даже сам хан!!

Тут Ивана словно ослепительной вспышкой пронзила догадка! Он вдруг вспомнил про обезглавленного Камиля. И если допустить, что стрела с окрашенным охрой оперением была из того же колчана, что и на роковом для Андрея лугу, то по следу Торгула шли не случайные кочевники, а охотники-кровники, не рискнувшие обратиться к суду великого хана и решившие вынести смертный приговор сами. А коли так, то лежавшие в снегу были лишь дозором, разведкой, обеспечивающей сегодняшний внезапный ночной налет, после которого вряд ли останется в живых даже ни в чем не повинная и беззащитная Зухра! Тать свидетелей оставлять никогда не любит!!

Бывший житель лесов размышлял недолго. Татарин без коня — не татарин! Пеший в степи если и добредет до своих, то не раньше утра. А уж этих двоих, у которых почти наверняка оружие в тороках, он пригонит к костру своего хана, словно отбившихся от гурта овец. Пускай Торгул сам решает, как быть дальше. На то он и хан, чтобы решать!

Поднеся полусогнутую ладонь ко рту, Иван набрал полные легкие воздуха и издал длинную низкую ноту протяжного волчьего воя. Чужие кони испуганно прянули в сторону, описывая полукруг. Свой, стиснутый сильными коленями, на махах пошел вниз по склону. Еще один вой, еще… Нервы у лошадей не выдержали, и не обращая внимания на призывный посвист вскочивших на ноги хозяев, они наметом вылетели из балки и скрылись в темноте.

Над ухом свистнула чужая стрела. Нет, эти двое не были безоружны! Тем хуже для них. Управляя конем коленями, Иван взялся за лук и показал, что у Нури был не бездарный ученик лучного боя. Длинный крик, в котором уже не было ничего человеческого, показал, что вторая стрела нашла свою жертву и досыта напилась теплой кровью. Уцелевший попытался удрать в сторону далекой бурьянной стены, но разве по снегу пеший набегает много? Догнав его, Иван громко крикнул:

— Стой! Стреляю! Лицом в снег, если хочешь жить!

Жить беглец явно хотел! Он рухнул словно подкошенный, черным крестом впечатываясь в снег.

— Не убивай, не убивай, багатур! Я нищий бедный нукер, я никому не желаю зла!

На стоянке, видимо, услышали и вой, и крики. Вспыхнули факелы, десяток конных лавой помчались в сторону Ивана и пленного. Русич громко закричал, называя себя, чтобы не оказаться случайной жертвой меткой стрелы. Нури вздыбил рядом разгоряченного коня и нагнулся в сторону лежачего:

— Кто это?

— Чужой. Долго рассказывать. Пусть это услышит сам Торгул. Это срочно, Нури! Пошли по моему следу людей, пусть заберут второго. Коней я отогнал в степь.

Хан Торгул вышел от наложницы в одном теплом халате, еще не пришедший в себя от выпитого вина и горячих ласк. Но лицо его страшно изменилось, когда Иван сообщил о чужом стойбище, плененном нукере и своих догадках.

— Тащите его в мою походную юрту! Я сейчас приду!

Допроса не потребовалось. Ползающий на коленях бедняк торопливо поведал, что он нукер нойона Тудана, что с Туданом несколько десятков человек, что они уже несколько дней кочуют по зимней степи, что вчера нойону сообщили об окончании их поисков и его с напарником выслали в ночь, чтобы смотреть за ханской стоянкой. В полночь Тудан должен скрытно подойти со своей полусотней и ожидать, пока не получит известие, что ханское стойбище погрузилось в сон. О дальнейших планах нойона бедняк не ведал.

— Тудан решил отомстить мне за брата?! — зло прищурился Торгул. — Я предлагал им на выбор суд или личный поединок. Он же предпочел укус гадюки! Так пусть змея его и ужалит!! Молодец, Иван, подарок за мной!

Порывисто встав с подушек, хан приказал:

— Тревога! Костры разжечь ярче, пусть зарево будет таким, чтобы вся степь осветилась! При свете проще сражаться, мы выступаем!

— Дозволь молвить, хан! — попросил разрешения Иван. — За буграми свет костров не поможет. В темноте биться плохо, не видно, где свой, где чужой.

— И что же ты предлагаешь?

— Нас меньше, всего три десятка. Я бы оставил костры и отошел тремя отрядами от стана. Здесь поблизости есть где укрыться конным. Когда Тудан налетит на пустые юрты и окажется освещенным, бить его стрелами и перенимать убегающих и ошалевших. И их положим, и своих малое число потеряем. Самого Тудана сможешь попробовать живым взять. Если, конечно, захочешь…

Торгул опешил от такого плана:

— Но чтобы он пошел сюда… надо, чтоб этот слизняк его встретил и заманил… Верно?

— Он сделает это, я уверен! Если ты сейчас своим ханским словом пообещаешь ему жизнь, защиту и награду. Уцелеть просто: когда лава полетит к кострам, свалиться с коня и притвориться мертвым. И лежать, пока тут все не закончится.

Торгул присвистнул, надолго задумался.

— А если?..

— Если он все же предупредит, то тогда уже ты откроешь на Тудана охоту. И не будем ждать следующей ночи, чтобы бить украдкой. Это будет славная охота, хан! Трус слабо держит рукоять своей сабли.

Иван выдержал долгий тяжелый взгляд. Поклонился, сел на место. Вокруг негромко загомонили. Судя по всему, предложение русича большинству присутствующих понравилось.

— Встань! — властно приказал Торгул пленному. — Ты все слышал?

— Слышал, о великий хан! Я все сделаю, как сказал этот воин! Не сомневайся! Скажу, что Ахмед остался следить с другой стороны, и подведу их по балке к самым юртам. Только не убивай меня, о всемогущий, я буду самым верным твоим рабом, клянусь Аллахом!

Презрительная усмешка легкой тенью пробежала по губам Торгула.

— Что ж, пока живи. Я подарю тебе жизнь, свободу, даже дам несколько серебряных монет, если в полночь Тудан будет у моих костров. Если же нет… Тогда мои нукеры отыщут тебя даже за морем и с живого сдерут кожу! Можешь удалиться, веди! Дайте ему коня!

Расстановка сил была намечена сразу после отъезда нукера. Один десяток отошел в сторону камышей, два других скрылись за буграми. При нападении на любой из них остальные пришли б на помощь через минуту-другую.

Узкая слабая луна равнодушно взирала с небосвода на крошечные существа, затевающие на белом саване очередное смертельное безумство.

Где-то вдалеке завели свою заунывную песню настоящие волки. Иван поежился от холода, от долгого нервного напряжения. Если пожилой нукер все расскажет Тудану, если брат неотомщенного Камиля снимется в ночь, сможет оторваться от Торгула и скрыться в этих безграничных просторах, если вдруг затишье сменится пургой, надежно укрывающей все следы, — гнев молодого хана неминуемо падет на русского советчика. Неужели он ошибся, неужели обманулся в своих ощущениях?

Окружающие засаду камыши тревожно шелестели над самым ухом. Чтобы блеск доспехов не выдал затаившихся раньше времени, железные шлемы прикрыли теплыми треухами, щиты — пучками тростника. Молчали все, таков был строжайший приказ хана.

Черная длинная змея безмолвно выползла из темноты балки, едва заметная в свете луны. Нападавшие перемещались тоже молча, постепенно разворачиваясь полумесяцем, и, увидев это, Иван едва не закричал от бешеной радости. Руки сами стащили со спины тугой лук, вложили стрелу. Старик не предал, и теперь судьба Тудана висела на остром конце сабли или безжалостном жале стрелы. Хорошо бы его, Ивановой!..

У самых костров полусотня рванула, завыла, заулюлюкала, засвистела, заставляя спящего противника опешить и растеряться. Чтоб задрожало сердце, чтоб помутился рассудок, чтобы даже сильный не сразу схватился за меч, а слабый духом не помышлял ни о чем, кроме стремени своего быстрого коня. Лава неслась лихим скоком, еще не ведая, что те, кого они желали застать сладко спящими, в этот миг уже дружно толкнули пятками своих застоявшихся лошадей…

Когда люди Тугана ворвались в юрты и ханский шатер, победное «Хур-р-ра-а-а!» сменилось на возгласы удивления и злости. А потом многие враз вскрикнули от боли, ибо первым стрелам легко было найти свою жертву в ярко освещенном кругу. Лошади дыбились и падали, порой волоча тела своих бывших хозяев, запутавшихся ногами в стременах. Еще живые скакали по кругу, не понимая, где могла остаться спасительная щелочка для бегства. Некоторые бросались очертя голову вперед и натыкались на острия коротких копий и беспощадные удары сабель. Другие добровольно падали на колени, утыкая лица в истоптанный снег и безропотно отдаваясь на волю победителей и Аллаха.

Тудана Иван узнал сразу, да и невозможно было его не признать в этом разношерстно одетом отряде: слишком богата была одежда, слишком властны были жесты и команды, отдаваемые сумевшим сохранить спокойствие духа. Он увидел, как несколько стрел отскочили от брони нойона, не в силах пронзить работу неизвестного мастера. И как только стало ясно, что сколоченный наспех в единое целое отрядик из полутора десятков врагов вот-вот ринется в организованный прорыв, Иван полетел наперерез.

Сталь встретила сталь, ярость натолкнулась на не меньшую ярость. Опередивший русича Нури нанес удар по щиту нойона и тут же получил от другого копьем в бок. Иван достал ранившего приятеля татарина концом сабли, начисто сбрив почти все лицо. Успел прикрыться от падающей слева стали, ответил, еще раз подставил щит. Кто-то из своих избавил от дальнейшей рубки, свалив противника с седла. Тверич встревоженно оглянулся, ища Тудана, и заметил зайчики, играющие на брони стремительно удаляющегося всадника. Иван гикнул, беспощадно ожег своего аргамака нагайкой и полетел вдогон.

Расстояние понемногу сокращалось. Нойон несколько раз обернулся. Убедившись, что его подуставший конь не в силах оторваться, выпустил на скаку несколько стрел. Затем вдруг резко осадил коня, развернулся и выхватил саблю.

Двое помчались навстречу друг другу. Иван отшвырнул щит, освобождая левую руку. Они уже начали сходиться так, как обычно делают для удара с правой, имея цель под нужной рукой. Но за несколько саженей русич перекинул нагревшуюся рукоять в левую ладонь, одновременно направляя послушного коня по другую сторону Тудана. Так, как научил его в свое время многоопытный Ярослав…

В таких случаях правша непременно теряется, начинает пытаться перестроиться, развернуться, но рубить через голову коня неудобно, замах теряет силу, вся надежда остается лишь на щит. Левша же волен в эти мгновения своего торжества делать все, что хочет! Все, что имеет в своем богатом воинском запасе!

Иван не стал проверять на прочность щит нойона. Харалужская сталь пала на загривок несчастного животного, мгновенно сунувшегося на колени и, словно из пращи, выстрелившего вперед наездника. Когда же тот вскочил на ноги, жесткий аркан пал на шею и правую руку, вырывая почву из-под ног побежденного…

Русич подтащил свою добычу к копытам ханского коня с бесшабашно-лихим видом. Повернул к Торгулу счастливое, налитое кровью азарта лицо и громко воскликнул:

— Принимай, господин! Он твой!!

Ночное нападение было отбито полностью. За пределы кольца вырвались единицы. Потери Торгула были невелики: трое убитых и десяток раненых. Торжество победителя было понятно.

Хан соскочил с коня и подошел вплотную к нойону. Концом сабли поддел его за подбородок, заставляя повернуться и посмотреть в глаза. Усмехнулся.

— А ведь все можно было решить и иначе. Честно! Ты знаешь об этом, собака! Я говорил твоему Амылею, что Камиль сам выпросил кару Аллаха. Он поставил себя и свой гнев превыше воли великого хана. За это надлежит казнить без пролития крови. Моя вина лишь в том, что я не пригнул пятки шакала к затылку, а снес его башку!

— Я заплачу тебе любой выкуп, — выдавил из себя лежачий. — Ты же знаешь, у меня есть чем заплатить!

— Нет, Тудан! В мой лагерь с обнаженным оружием я тебя не приглашал. Взбесившегося пса надо пристреливать! Скоро ты поздороваешься со своим непокорным братцем!!

Все поняли, что казнь вот-вот свершится. Неожиданно прозвучавший голос заставил всех повернуть головы:

— Позволь задать ему один вопрос, о господин, пока его голова еще не отделилась от тела?!

Торгул удивленно взметнул брови вверх.

— Вопрос? Задай, сегодня ты имеешь право просить у меня все, что хочешь!

— Скажи, Тудан, кто убил больше года назад летом под Тверью моего брата и украл его жену? Ты?

Нойон был готов услышать в этот миг в заснеженной степи все, что угодно. Но только не это. Он даже приподнялся на локте, всматриваясь в черты лица говорящего. С искривленных ненавистью тонких губ сорвалось словно плевок:

— Русская собака! Мы по очереди отдыхали на животе той бабы несколько дней! Слышишь?! Она родила Амылею двух будущих багатуров. А теперь готовит для него плов и убирает постель после жарких объятий других жен. А ты, Торгул, видно, совсем забыл, что в твоих жилах течет кровь покорителей Вселенной, раз принимаешь подарки от русских шакалов!! Ты сам стал шакалом, Торгул!!!

Мелькнула молнией полоска булата, и голова, отделившись от туловища, покатилась к костру. Тудан взбрыкнул ногами и затих, темная кровь быстро насытила большой кусок снега.

Хан словно снял пелену с глаз, проведя левой рукой ото лба к подбородку:

— Он все же обманул меня, змееныш! Я хотел для своего врага более трудной и долгой смерти…

Вскинув голову, громко повестил:

— Охоты завтра не будет, с утра выступаем в сторону Сарая! Я должен увидать Амылея прежде, чем он узнает обо всем этом. Трупы оттащить в камыши, пусть пируют волки и шакалы. На ночь выставить часовых вокруг лагеря. В Сарае вас всех ждет награда, мои верные нукеры! А с тобой я поговорю об этом уже завтра!

Последняя фраза относилась к Ивану. Нукеры нагнулись в почтенном наклоне, провожая хозяина в шатер. Едва за ним закрылась плотная занавесь, дружно бросились обдирать убитых.

Торгул не забыл своего обещания. Утром, после завтрака, пока сворачивались юрты, собирались вещи для длительной кочевки, хан призвал Ивана к себе и указал на столь знакомое ярмо:

— Оно твое с сегодняшнего дня! Мне больше не потребуется. Делай с ним что хочешь. Молодец, багатур! Был бы ты монголом, был бы тысяцким! Ты можешь водить рать!!

Иван не сразу поверил в произошедшее.

— Ты даришь мне свободу, хан?

— Теперь ты такой же свободный, как и все нукеры в моем отряде. И запомни: теперь, после каждого твоего поединка, пятая часть добытого — твоя! Торгул дважды не говорит!

— А… если я не пожелаю драться?

Вопрос явно удивил хана. Он насмешливо поднял брови вверх:

— Не захочешь драться? Тогда ты не воин, и твое место среди погонщиков волов, а не в седле лихого скакуна. Я не стану заставлять тебя, Иван, но тебя перестанут уважать другие.

Русич подумал, что Торгула нукеры не перестали уважать, хотя он ни разу не вышел в круг горящих кровавым азартом глаз.

— Забери Зухру, отныне она только твоя. Я дарю тебе все: оружие, коня, четырех волов, арбу, юрту.

— Лучше б ты мне вчера подарил одного Тудана, — вдруг сорвалось с губ тверича то, что всю ночь не давало уснуть.

— Ты становишься дерзок! Не забывай, что моя милость также имеет границы!

Иван опомнился и тотчас низко поклонился. Сегодняшний день и так уже принес немало хорошего, и не стоило перечеркивать приобретенного нерасчетливым словом или выходкой.

Но у Торгула была цепкая память. Разрешив разогнуться, он пристально глянул в серые глаза и спросил:

— О каком брате и женщине ты вчера спрашивал Тудана? Когда и где вы успели с ним познакомиться? Говори, я слушаю.

Выслушав печальную повесть об Андрее и Любане, Торгул пощипал пальцами редкую бородку, фыркнул носом:

— Теперь нам обоим интересно, чтобы Амылей встал передо мной на колени. Если он не смирится — он умрет! По закону мести должен быть вырезан весь род кровника, чтобы дети не могли мстить за отцов.

Заметив протестующий жест Ивана, хан успокаивающе поднял руку:

— Но эту женку, что он украл под Тверью, и ее детей я обещаю отдать тебе, а за это ты мне послужишь саблей так, как не служил даже Михаилу. Пока еще великому князю Руси…

«Почему пока?» — выплеснули широко раскрытые глаза Ивана.

— Юрий Московский приехал в Сарай по строгой грамоте Узбека. И тот, насколько я знаю, уже сменил гнев на милость. А ваш Юрий — хитрая бестия! Будь я на троне — я б рубил таким головы! Хитрая лиса всегда будет стараться обмануть, в том числе и своего хозяина. Данник должен быть честным и в меру сильным, чтобы его земля платила выход в срок и беспрекословно. Если он станет слишком сильным, ему можно пустить кровь, заставив дать русские полки для наших войн или наведя на Русь свои тумены. А такие, как Юрий, и дань не соберут, и в срок ее не отдадут. Согласен ли, русич?

Торгул, конечно же, не ждал ответа. Грустно усмехнувшись, он добавил:

— Потому я и кочую по степи, что не хочу и не могу быть рядом с такими, как этот Юрий! Мой отец был сильным и честным, за это его и сломали. Я сменил веру, но пресмыкаться перед жирными мешками, что окружили Узбека, не желаю. Уж лучше вольный ветер, быстрый конь и смерть в бою, а не по навету злопыхателя. А Амылей может задарить беглербека, и тогда неизвестно, как все повернется на суде… Потому я и хочу найти его раньше, чем он узнает о Тудане.

— Почему ты сказал «пока великий князь»? — не удержался-таки Иван. Слова о приезде Юрия Московского в Орду ему ровным счетом ни о чем не сказали. Удельных князей частенько можно было увидеть в те времена в ставке великого хана, такова уж была незавидная судьба русских правителей.

— Юрий уже давно вьюном вьется вокруг сестры Узбека Кончаки, — усмехнулся Торгул. — Он явно хочет разделить с ней ложе и кров. Этого тебе мало? Ярлык на великое княжение станет лучшим подарком от шурина. А обоим, Михаилу и Юрию, на Руси места не будет! Тигр не замечает шакала, а шакал боится тигра, только пока тот силен. Как только станет больным — шакал его придушит!

Торгул глубоко вздохнул, словно переводя дух после долгой речи, и неожиданно для Ивана закончил:

— Знаешь, почему я говорю тебе это и не боюсь? Потому что вижу — ты тоже сильный и честный! Если б у меня был тумен таких, как ты или Нури, я б пошел на Узбека и вернул Орде ее истинную веру и славу Темучина. А эти могут воевать только со слабыми! От Гедимина литовского бегут, от жалкого Абу-Саида бегут, едва завидев его сотни. Скоро от любого побегут, в ком удаль ратная есть. Все, иди и молчи о том, что услышал. Нам пора выступать. Помоги мне взять Амылея, Иван, и я отдам тебе твою землячку и ее детей, обещаю!

Торгул отвернулся, но Иван успел заметить невольные слезы, навернувшиеся на глаза хана. Только сейчас русич явственно почувствовал, какая трагедия произошла в Орде с приходом к власти Узбека и ислама как новой религии. Великая степь незримо раскололась на две половины, из которых одна, прошлая, обречена была на небытие. Горячий хан Торгул был всего лишь ее крохотным осколком…

Они выступили к обеду и спустя несколько длинных переходов были под столицей золотоордынников.

Но ни Амылея, ни его семьи на Итиле не оказалось. Судя по слухам, он собрал своих нукеров и поспешно откочевал вместе со всеми стадами, табунами, гуртами, слугами и невольниками в дальние степи за Яик. Идти туда, на широкую чистую реку, несущую свои холодные воды от длинной гряды гор, Торгул не рискнул. Там власть Узбека уже заканчивалась, поскольку земли подпали под влияние последователей бунтарского хана Ногая, ушедших из Причерноморья к южному Уралу. Кочевать относительно спокойно там мог лишь тот, кто имел родню или хороших знакомых среди высшего звена ногайцев. У молодого Торгула таковых не оказалось.

В блужданиях по степям для Ивана прошел еще один год. Бежать не было смысла, одиночка в тех местах всегда был лакомой добычей для алчных вольных разбойников. Не просил помощи в возвращении и у Торгула, справедливо решив, что милость хана лучше внезапной вспышки гнева и что приобретенная свобода лучше каких-либо рискованных поступков. Лишь в воспоминаниях и молитвах он возвращался порою в маленькую лесную деревушку.

Судьба сама все разложила по полочкам. Поздней весной, когда степь дивно изукрасилась цветами, стойбище хана Торгула нашел посланец великого хана и передал грамоту, в которой повелением беглербека хозяин Ивана вызывался в Сарай для суда по жалобе нойона Амылея.

Прочитав ее содержание, Торгул окаменел. Медленно поцеловал печать на письме, чтобы гонец видел знак его преданности и покорности, и устно ответил, что явится ко двору через две недели. Одарив, отпустил и до вечера просидел в своем шатре один. Поздней ночью вызвал к себе русича.

— Ты не пойдешь со мной в Сарай, Иван! — негромко произнес молодой хан, глядя на прыгающий огонек жирника. — Тебе там нечего делать…

И вдруг порывисто перевел горящие глаза на своего нукера:

— Поклянись на своем кресте, что не успокоишься, пока не прикончишь Амылея!!!

— Я уже дал такой обет Пресвятой Богородице, хозяин! — непонимающе ответил русич. — Это сильнее, чем нательный крест.

— Хорошо. Теперь объясню, почему я тебя уже завтра отпускаю. Я слышал про этот суд: серебро Амылея блестит ярче моего! Догадываюсь, чем он может закончиться. Эта хитрая лиса обложила меня со всех сторон! Я поеду в Сарай, как и обещал, хотя мог бы убежать под руку Гедимина. Но бегают трусы, а я уже однажды струсил, предав отца и его веру! Я поеду в Сарай и постараюсь зарубить эту гниду безо всякого суда Узбека, поскольку его приговор мне уже известен. Но боюсь, что это будет сделать трудно: шакал показывается на людях только с десятком телохранителей. Пообещай еще раз, Иван, уже не своему Христу, а мне, что ты сделаешь это за меня! Хоть когда-нибудь?! Без тени Амылея мне скучно будет скакать по заоблачным полям! А по этим степям он мне делать этого уже не позволит…

Повисла долгая пауза. Иван был столь ошеломлен услышанным, да и самим видом постоянно гордого и насмешливого хана, что долго не мог привести мысли в порядок. А Торгул в ожидании смотрел на него, и лишь глаза выдавали ту мучительную борьбу, что шла сейчас в человеке.

— Но… я не совсем понимаю, хозяин… Будучи простым кочевником, я никогда не смогу сделать то, что не смог сделать под твоим сильным крылом!

— Не называй меня больше хозяином. И ни в коем случае не оставайся в степи. Я отдам тебе свою пайцзу, она охранит от любого монгола, кто ходит под Узбеком и чтит его власть. На ней ведь нет имени, только гордый сокол! Я дам тебе в провожатые Нури с двумя десятками людей, он проводит до Рязанской земли. Я дам тебе достаточно золота и серебра. Ты поедешь на Русь, Иван! Возможно, там ты найдешь способ достать Амылея, когда он разнежится от вина, баб и побед и будет беспечен, словно объевшийся жирный кот. Ты ведь постараешься сделать это, да?! И у тебя должно все получиться, я ведь вижу, что твой Бог даже здесь тебя не оставил!..

— Я сделаю это, Торгул, даже если мой последний вздох отлетит вместе с его!! Но почему ты отсылаешь меня на Русь, говоря об Амылее?

— Здесь, подобно гюрзе, за ним будет следить Нури, он дал мне клятву на крови. Месяц, два… а потом… потом Амылей уйдет на Русь, Иван!

— Зачем?

— Да затем, что Юрий Московский женился на Кончаке! Теперь князь возвращается в Москву, и шурин дает ему с собой два тумена конницы. Один из туменов поведет темник Кавгадый. А Амылей давно сошелся с Кавгадыем, и тот берет его с собой тысяцким в походе на Русь. Именно через Кавгадыя серебро Амылея дошло до беглербека, хранителя ханской печати, и до любимой жены Узбека! Теперь ясно?

— Берет тысяцким, еще не зная решения ханского суда?

В ответ Торгул лишь печально усмехнулся.

Они проговорили еще долго, Иван вернулся к себе лишь с первым криком петуха. Но так и не смог уснуть. Свершалось то, о чем он мечтал столь долго, лежа вот на этом ватном тюфяке или щурясь в седле от яркого степного солнца. Русь становилась осязаемо-близкой и доступной. Однако вновь становилась далекой Любаня с ее детьми и его желанием вернуть женщину к родному очагу и могиле отца. Судя по тому, что он успел услышать от Тудана, жизнь черной жены была для Любани не в радость.

Торгул, несомненно, был прав в их долгой беседе: попытка Ивана встретиться с Амылеем и выкупить у него жену могла вызвать массу вопросов, ответы на которые были б для русича нежелательны и опасны. Оставалось лишь вновь положиться на Господа и свою судьбу. Почему бы и нет, раз даже вынужденный мусульманин уверовал на изломе своего жизненного пути в силу Исы?! А фаталистом на месте Ивана стал бы любой, прошедший тропою тверича и оставшийся живым и свободным.

Следующим утром некогда единый отряд Торгула разделился. Большая часть пошла на Сарай. Меньшая, выполняя волю хана, направилась вдоль великой реки к Нижнему Новгороду. Иван убедил Торгула в правильности именно этого пути: идти ближайшим путем через Рязань и, следовательно, Москву было для тверича опасно, там свои братья по крови могли оказаться гораздо опаснее вольных лихих джигитов.

Снова под копытами коней нескончаемо тянулась степь. Та же — и иная, пахнущая дивным запахом свободы, еще сочных и ароматных трав, таких вольных, неподвластных ни горбуше русского косаря, ни табунам кочевников. Иван совершенно по-иному смотрел на облака, низко летящие с северо-запада, гадая порою, не любовались ли ими ранее отец и Анна. Птахи пели радостнее, солнце светило чуть ярче и теплее, даже верный Алтын словно преобразился, неся своего хозяина в неведомые лесные дали. Все внутри русича ликовало и пело, душа никак не хотела скорбеть по неплохому парню Торгулу, в эти дни скорее всего уже достигшему места своей последней в этой жизни стоянки. Иван ехал ДОМОЙ!!!

Дорога вдоль берегов Волги была неспешной и относительно безопасной для вооруженного отряда. Довольно часто они видели пасущиеся стада кочевников, пролетали одиночки и мелкие вооруженные группки, не рисковавшие сблизиться с более сильными. Лишь однажды дело едва не дошло до сшибки, когда какой-то сотник, чувствуя за собою реальную силу, решил проверить, кто перед ним. Но тотчас окоротил коня и покорно нагнул голову, увидев с блеснувшей желтой пластинки профиль гордого сокола. Прощальный подарок Торгула имел на покорных Золотой Орде землях магическую силу власти, а бегло говорящий по-татарски русич не вызвал у сотника ни тени подозрения. К тому времени кровь бурятских монголов, явивших миру Чингисхана и положивших под свой сапог половину мира, уже изрядно растворилась в крови миллионов покоренных. Коренные монголы настолько перемешались с иными расами, что впору уже было говорить о новой, ордынской, в которой еще не встречались разве что негры или папуасы!

За три переезда до Нижнего Нури и Иван догнали лодьи новгородских купцов, под парусами неспешно преодолевавших встречное течение. Завидев конных, дородный мужчина зычно скомандовал, чтобы кормчие взяли ближе к середине реки: уход с тихой прибрежной струи еще больше б замедлил ход, но зато делал людей недосягаемыми для метких стрел возможных разбойников. В самой команде не было ничего удивительного, привлекло внимание Ивана иное: сам голос хозяина каравана! Он явно был уже знаком русичу, возвращавшемуся на родину. Когда же парень прищурился и вгляделся в фигуру купца, его лопатистую бороду и длинные светлые кудри, сомнения отпали полностью.

— Э-ге-гей! Игнатий! Это я, Иван из Твери!! Помнишь, провожал тебя как-то от Нова Города?! Это я, не боись!

Купец поднес ладонь ко лбу и пристально всмотрелся в машущую ему с бугра фигурку на коне. Скорее всего для снятия последних сомнений он крикнул в ответ:

— Если ты Ванька, то как зовут хозяина моего?! И как ты здесь оказался?!

— Онуфрием его кличут, дядя Игнатий! А вертаюсь я из Орды, в плену там был, потом хану служил. Возьми меня с собой, коли мимо Твери пойдешь, я заплачу!!

Хозяйская лодья приспустила парус и на веслах направилась к берегу. Иван повернулся к своему боевому наставнику и товарищу, с которым проскакал бок о бок по степи не одну сотню верст:

— Ну, прощай, бачка Нури! Возвращайся к Торгулу, береги его. Хороший мужик наш хан, хоть и резкий! Я его до конца дней своих помнить буду.

— Не говори «прощай», бачка Иван, земля маленькая! Орда и Русь рядом лежат, может, еще и свидимся. А к Торгулу я не вернусь, он сам так велел. Хану в Сарае, наверное, кирдык будет, кто потом Амылею секир-башка делать будет? Мы с Торгулом на крови побратались, Амылей теперь тоже мой кровник. Нури степным джигитом станет, Узбеку служить больше не хочет. Джигита быстрый конь и верная рука всегда прокормят. Нужен буду — скажи таким же багатурам: «Иван Нури ищет», Нури тогда быстро Ивана найдет. Давай саблями поменяемся, буду ее в руки брать и тебя вспоминать!

Они обменялись оружием и обнялись на прощание. Иван соскочил на землю, протянул повод приятелю:

— Прими и моего Алтына, добрый конь. В лодью все равно брать не буду, на Руси нового найду. Возьми, может, и пригодится тебе или кому другому.

И чувствуя, как на глаза наворачивается непрошеная скупая слеза, резко отвернулся и бросился по отлогому травянистому берегу к уже ткнувшейся в берег лодье.

Игнатий также обнял русича. Глянул на маячивших татар, на Нури с вздернутой вверх саблей.

— Никак сдружились?

— Да, почти два года вместе и котел делили, и под стрелами скакали. Хорошие ребята!

— Хм! Видать, и среди нехристей душевные люди имеются.

— Душевные люди везде есть, дядя Игнатий, это я теперь точно знаю. Вот только не сразу их разглядишь из-за того говна, что власть над людьми имеют. Оттого и рубимся мы, а не дружим! Дома-то, поди, тоже за эти годы спокойно хлеб на полях не жали?

— Ходил Михайло на нас, как же, было дело! Аккурат в ту весну, что после погрома под Торжком. Да только бесславно сходил, рать всю свою в половодье растерял и сам в какой-то лихоманке свалился. Ждем вот теперь, как оно в этом году все обернется. Юрий-то Московский в Орде сидит, а то б его новогородцы в помощь себе призвали. Надоела вся эта с Тверью колгота!!

Иван испытующе поглядел на купца:

— Аль не слышал еще?

— Чего?

— Ярлык-то великокняжеский Узбек Юрию передал. Тот уже татар два тумена на Русь собирает.

— Иди ты?!

Игнатий почесал бороду и вдруг довольно изрек:

— Эк ты меня, паря, обрадовал-то!!

— Чем? Тем, что опять Русь нехристи зорить будут?

— Нашу, новогородскую, не тронут! Юрию мы любы, да и откупимся в случае чего. А вот Михайле руки нонче окоротят! Хватит, попил нашей кровушки.

Иван с сожалением глянул на довольного купца.

— Зря радуешься, дядя Игнат! Не Михаил, так другой будет, Юрий тот же. Все одно земли в одну горсть собирать начнут, выход ордынский вытряхивать будут. Иль тебе любо десятину каждый год отдавать помимо того, что своих кормишь? Та же Москва стойно Михаилу вас окорачивать будет, попомни мое слово!

Игнатий глянул на пенный бурун, оставляемый носом лодьи, жестом велел снова взять всем ближе к берегу.

— Ладно, Ваньша! Сколь не виделись, а говорим, словно княжьи люди. Живу я сегодняшним днем, и слава Богу! Купец — человек вольный, плевать мне, кто там надо мной стоять будет.

— Что, Онуфрий волю дал?

— Нету более Онуфрия. Срубили его под Торжком вместе с сыном. А сноха Семенова продала мне лодьи хозяйские да товары, что на складе были, а сама снова к родителям возвернулась. Так что все это теперь мое, паря, мое, а не хозяйское! Куды хочу — туды ворочу, с кем хочу — с тем торгую. Вот она, вольница новгородская!! Могу опять тебе предложить: айда со мною!

Купец любовно похлопал тяжелой ладонью по борту лодьи, не замечая растерянного взгляда Ивана. А тот был просто ошарашен вестью об Алене. Мысль о том, что так и не ушедшая полностью из сердца зазноба может встретиться уже у причалов Твери, заставила забиться сердце непривычно часто.

Прибыв в стольный город княжества, он рассчитался с купцом и первым делом направился в Кремник, чтобы сообщить приближенным великого князя вести из Орды. Михаил Ярославич был во Владимире, с Иваном встретился боярин Василий. Известие о скорой смене власти воспринял без эмоций: у Михаила в Сарае было достаточно верных людей, которые конными и с голубиной почтой сообщали обо всех важных вестях. Боярин лишь уточнил количество конных, которых великий хан давал Юрию.

— Две тьмы, говоришь? Кабы землю поднять, так и двадцать тыщ были б не страшны. А только теперь откачнется земля от Михаила Ярославича! На своих да на серебро в казне полагаться лишь придется.

Гораздо более подробно Василий расспросил Ивана о его жизни в степях, о той методе, по которой занимался с ним Нури. Напоследок предложил:

— Можешь завтра же вертаться ко мне в дружину! Не обижу ни званием, ни деньгами. Думка есть у великого князя срочно новых конных набрать и на манер татар вооружить и обучить. Возьмешься? Чего молчишь?

Иван давно уже про себя решил, что в дружину он не вернется. Память жгло обещание, данное Торгулу, и связывать себя службой он не хотел. Сначала домой, повидать своих, понянчиться с ребенком, пройтись по милым с детства лесным тропам. А уж потом попытаться понять, где и как он может застать врасплох набиравшего силу нойона.

— Не гневайся, боярин, а только не вернусь я в людскую. Будет нужда ратиться — сам конный приеду и десяток пешцев приведу. А сейчас земля меня боле зовет да дом родной. Есть мыслишка деревню прикупить и оседлой жизнью заняться. Алена здорова ли?

От неожиданного вопроса боярин вздрогнул. Отстранился, холодно глянул на строптивого парня.

— Здорова, слава Богу. Тебе-то какая забота?

— Привет ей хотел передать, потому как знакомы были когда-то. Все, боярин, поехал я домой, жену свою хочу обнять, два года не видел. Узнаю хоть, кого родила она мне, любая?!

Услышав про жену, Василий слегка пообмяк лицом. Напоследок бросил:

— Зря нос от службы воротишь, парень! Все одно нет у тебя грамотки, чтоб волю иметь от князя. Не выйдет теперь из тебя никого, кроме воя, попомни мои слова! Передумаешь — найдешь!

Отец заметно сдал за последние годы. Стал очень похож на лешака, каким описывала его мать в своих сказках засыпающим близнецам в раннем детстве. Оброс, сгорбился, поседел. Завидев всадника, выехавшего из леса, он близоруко прищурился, пытаясь рассмотреть лицо, и лишь когда услышал непередаваемое «здравствуй, батя!», охнул, подхватился с завалинки и поспешил навстречу. Обхватив ногу сына, так и не дал ему сойти на землю, орошая атласную кожу сапога слезами и что-то бормоча себе под нос. Потом пал на землю, обратив лицо на восток, и истово помолился за свершившееся чудо. Словно услыхав эту молитву, облака на миг расступились, и полуденное солнце кратко осветило деревню, сосны, ели и счастливую пару, встретившуюся после долгой разлуки.

— Мать, Анна, дитя где? Здоровы ли? Кто хоть родился, как назвали?

Федор наконец отстранился и слегка странно глянул на сына.

— Нету боле матки-то твоей. Дочку в ее честь Анютка назвала. Такие вот дела, Ваньша…

Иван медленно слез с коня. Постоял, еще не веря услышанному.

— Как нету?.. Умерла?

— Перед самыми родами пошла на болото клюкву собирать да травки набрать, что кровь затворяет. Ну и… ужалила ее подколодная в руку, в самую кровяную жилу пришлось. Так там меж кочек и осталась, на второй дён лишь нашли. Все лето ягоды для снохи таскала, все хотела, чтоб ребеночек здоровенький получился. О внуке мечтала. Не дождалась, однако!..

Слышно было, как Иван скрипнул зубами. Но в этот миг через порог перелезла девчушка, в которой только слепой не признал бы черты ее отца. Увидев деда, она засмеялась и радостно засеменила ему навстречу.

— Деда, кушать хочу!

Иван остолбенел. Печаль незаметно отступила, освобождая место зародившемуся в груди неизведанному чувству. Еще не веря увиденному, он спросил:

— Это моя?

— Твоя, твоя, нешто не видно? Точно сработал, все говорят.

Отец подхватил дочь на руки и высоко подбросил ее в воздух. Та испуганно завизжала и намертво вцепилась ему в бороду. Дед пришел на помощь:

— Глашенька, доченька! Это ж тятя твой вернулся! Мамка скоро придет, вот радости-то будет!!

Не выпуская волосы из рук, Глашка заглянула в близкие глаза:

— Деда правду бает? Ты тятя мой?

— Не врет деда, не врет!! Ой же ж ты, любая моя! Я теперь долго от тебя никуда не уеду!

Сумев повернуть голову, сын поинтересовался:

— А сама Анна-то где? Далеко отошла?

— С утра борти проверяет.

— Борти? Одна?

— Пошто одна, с сестрой. Не смотри, что бабы, ловчее вас с Андрюшкой все делают. Пахать-то из наших двух домов некому, вот и кормимся пчелками да зимой пасти на белку с куницей ставим. Пока на хлебушек хватает.

К ночи на деревне был большой праздник. Радовались возвращению все: и кто знал Ивана, и кто поселился на росчистях после его пропажи. Иван вспомнил свои охотничьи навыки и завалил на болоте из сохраненного отцом самострела взрослую лосиху. Вокруг общего костра до утра гомонили смерды, разрывая зубами суховатое вареное мясо и запивая его брагой и хмельным медом, который мастерски делал старый бортник. Видя такое ликование, Иван не стал пока говорить о грядущих переменах в жизни княжества.

Лишь на следующий день, проспавшись и похмелившись, Иван сообщил отцу и жене ордынские новости.

— Да-а-а-а, — протянул Федор. — Давненько нас татарва не зорила. Отвыкли мы под Михайлой от этой напасти. Теперь, видать, придется опять вспомнить.

— Землянки за Чертовым болотом целы ли?

— Завтра же пошлю мужиков проверить.

— Подготовиться надо хорошенько, батя. Все ценное заранее прибрать, припрятать. Бронь моя, серебро цели ли?

— Бронь жиром смазал, лежит как новенькая. Словно знал, что вернешься. А серебро в земле закопано, об том лишь я да Анна знаем.

— Завтра часть свезу в Тверь. Отдам купцу знакомому в рост, за год с гривны две обещает. Надежный человек, не обманет.

— Смотри, сгинет где, так и того не станет.

— А с деньгами, батя, завсегда так! И в земле найти могут, коли пятки татарва прижжет покрепче. Не боись, дома тоже оставим. Я, чай, не пустой из степей тех треклятых вернулся.

По уговору с Игнатием, Иван встретился с купцом на торгу и передал под грамотку серебро в рост. Затем решил пройтись по шумным рядам и выбрать для отца, жены и дочери подарки. В день приезда было не до того: спешил скорее увидеть родное гнездо. Сторговал лишь коня да сбрую, чтобы было на чем добраться да добытое в Орде довезти.

У лавок с тканями Иван неожиданно увидел Алену, дочь Василия. На мгновение застыл, унимая волнение, потом неслышно подошел и произнес:

— Здравствуй, боярыня! С возвращением тебя!

Елена обернулась и охнула. Поднесла дрожащие пальцы к губам.

— Господи, Ванюша?! Живой!

— Я, Алена, я! Днями из Орды вернулся. Как живешь-можешь? Вспоминала ль хоть иногда?

Боярыня потянулась было к парню, но тот благоразумно сделал шаг назад: на них уже было направлено несколько удивленных взглядов купцов и прохожих. Алена все поняла и негромко вымолвила:

— Про ход помнишь? Как стемнеет, жди в овраге, я выйду.

Она вновь повернулась к прилавку с дорогими тканями, словно ничего и не произошло.

Иван пошел далее. Вместе с радостью от встречи и всего услышанного он вдруг ощутил новое, неизведанное доселе чувство. Словно увидел перед собой строгие глаза Анны, немо вопрошающие мужа. Наваждение было столь сильно, что парень даже зажмурился и тряхнул головой. Лицо жены пропало.

Вторую половину дня провел в раздумьях и скитаниях по большому городу. Натолкнувшись на своего бывшего десятника Юрко, искренне обрадовался не только встрече, но и возможности уйти от раздиравших его мыслей. Они засели за корчагой хмельного и проболтали добрых два часа, вспоминая общих знакомых, рассказывая о своей жизни. Когда на землю легли первые сумерки и они расстались, Иван принял окончательное решение.

В знакомом овраге он не потерял голову от жарких поцелуев Алены, хотя и был близок к тому, чтобы сграбастать ее в свои медвежьи объятия и растелешить на сочной густой траве. Глаза жены стояли перед ним вновь, и даже хмель не смог заглушить дневных угрызений совести. Алена вскоре почувствовала эту холодность.

— Что с тобой, любый? Не заболел, часом? Иль не рад, что позвала сюда?

— Рад, Аленушка. Честное слово, рад! И чую, что люба ты мне по-прежнему. А только не дает нам Господь близкими быть!

— Почему, милый? Я теперь вдовая, от обета Всевышний освободил.

— Зато я венчаный. И дитя свое еще утром на руках пестал. Жену целовал… Анна мне тоже дорога, не могу вот так просто изменить ей. В Орде с татаркой жил, поскольку не думал, что вообще когда-то возвернусь. А сейчас не могу, прости! Не будет нам счастья от такой измены, Бог все зрит с небес!

Алена отстранилась, поправила сбитую одежду, уже иным взглядом посмотрела на Ивана:

— Так, значит… все? А я ведь и под венцом тебя вспоминала, и на постели мужней!

— И я все эти годы помнил тебя, Аленка! Да знаешь ли ты, что Семена твово на рати я лично срубил?! Потому как хотел от злобы евойной тебя освободить. Он ведь мне в лицо хвастал, что желает клобук монашеский на тебя надеть! Тебя от супружьей верности освободил, а себя заковал… Прости, коли сможешь, любая, да только не могу я так-то! Сердцем хочу, а разум противится. Не надо нам, наверное, боле встречаться, поврозь легче муку эту терпеть. Я провожу тебя?

— Не надо! Сама дойду.

Женщина сделала несколько шагов к темневшему отверстию хода и полуобернулась:

— Ты вновь у отца служить будешь?

— Нет. Пока в деревне поживу, там видно будет.

— Тогда прощай!

Взяв оставленную в тоннеле толстую свечу, Алена шагнула под своды и ушла, ни разу не обернувшись. Иван неотрывно смотрел ей вслед, смотрел, пока не перестали играть отсветы на негниющих лиственничных бревнах. Затем упал на примятую траву, запустил пальцы в волосы и протяжно, мучительно завыл, подобно смертельно раненному зверю…

Вернувшись домой, парень раздал дорогие подарки. Лишь на одном его лице в тот миг улыбка была искусственной. Но этого никто так и не заметил…

Прав был Торгул, предрекая в последней беседе с Иваном, что московскому и тверскому князьям, подержавшим в руках великокняжеский ярлык на Владимирское княжение, тесно будет рядом в этом мире. Михаил, после долгого зимнего противостояния ратей, после многочисленных переговоров, обмена посыльными, боярами, признал старшинство Юрия на Руси и обязался не искать власти под москвичом. Лето прошло в спешной жатве, слухах, подновлении землянок и схронов в густых лесах. А осенью совместные полки многих князей северной Руси, усиленные татарской конницей Кавгадыя, медленно двинулись на тверские земли, чтобы сотворить с нею то, что сделал чуть меньше столетия назад Батый с их властолюбивыми и гордыми предками. Русские шли на русских, русские рубили, жгли и грабили своих же братьев по крови, и все это ради того, чтобы один временный обладатель ханской милости мог насладиться полным позором другого. В который раз уже из-за гордости и желчной зависти одного политика тысячи и тысячи обречены были на страдания и смерть. О, Русская земля, сколько раз ты еще увидишь подобное!

По первому же зову Михаила Ярославича Иван во главе десятка оборуженных мужиков направился в Тверь. До этого они помогли женщинам переправить все ценное из вещей и запасы хлеба через гати непроходимого для чужаков Чертова болота. По совету стариков обосновывались основательно, поскольку пря могла длиться не один месяц. Лучше было померзнуть зиму в землянках на постной каше, чем стать пленным воя из другого княжества либо брести в далекие степи. Лес же защищал уже многие десятилетия корень рода надежнее любой княжьей дружины.

Стольный город был похож на ратный лагерь. Люди шли и шли, из не тронутых еще северных районов и из полностью разоренных южных. Мужиков из-под Ржева, Зубцова или Волока Ламского узнать было легко: опаленные войной лица были скованы маской слепой ярости и желания мстить, мстить и мстить! Не беря пленных, не думая о милосердии. Они приходили, пропахшие дымом пожарищ и лесных костров, жадно ели все, что предлагалось, цепко брали копья, щиты и топоры и с единым лишь немым вопросом в глазах «когда?» вставали в ряды новых полков. И так неделя за неделей долгих три месяца…

Боярин Василий тотчас выделил Ивана из рядов ополченцев и прямиком повел на княжий двор. Поставил перед князем:

— Вот, княже, тот самый ратник, о котором я вчера баял.

Михаил тяжело поднял глаза и спросил:

— Ты хорошо татарский ратный строй ведаешь?

— Ведаю, княже.

— Как бы ты пеших поставил, чтоб наскок их конницы смогли выдержать?

— Пеших?

Парень глубоко задумался, вспоминая время, проведенное в южных степях.

— Татары своих пеших строят плотно в ряды, вооружают длинными копьями и обязательно передние укрываются от стрел большими, в рост, деревянными щитами. Ямы перед строем роют, повозками огораживаются.

— Нет, не то! Невозможно все это будет содеять.

— Тогда лучше рать кованую на них пускать, княже. Не выдержат пешие удара, под стрелами многие полягут еще до первой стычки.

— Мало у нас кованой рати. Вообще конных мало. Мужик пеший идет, ратному бою плохо обученный. А у Юрия одни княжьи дружины да татарва. Так, думаешь, нет против луков ихних приема у пешего смерда?

Иван еще раз представил стремительно летящую лаву визжавших конных, и вдруг его озарило:

— Надо бой на холмистом поле имать, княже! Так, чтобы конные пешцев в последний миг лишь узрели. Чтоб не успели за луки взяться и сами валились на частые копья и рогатины, задними подталкиваемые. А если в этой замятне татарву в бок еще и конными ударить, то нипочем не устоят, назад покатятся. Тут им, главное, не дать опомниться и перестроиться, все твои будут!!

Взгляд князя заметно потеплел. Он переглянулся с Василием, и по этому мимолетному движению Иван понял, что он высказал давно носимое Михаилом в сердце.

— Сможешь сотни три-четыре обучить татарскому верховому бою? Кони есть, смердов подберем, кто в седле хорошо держится. Броней не будет, но луки, сабли и сулицы найдем. Возьмешься? Старшим над ними будешь.

— Сколь времени на учебу дашь, княже?

— То не меня, а Юрия спрашивать надо. Месяц, максимум два.

Две пары глаз с такой надеждой смотрели на бывшего дружинника, что Иван даже растерялся.

— Дак, это… смогу, раз надо! Только чтоб не мешкая людей подобрать. За месяц строю обучу. А что они в сече покажут — один Бог ведает. Только против кованых они все одно не устоят, княже! Это я сразу хочу сказать. Равно как и татары.

— Вот против легкой конницы я тебя и поставлю. Ступай, Василий, начинайте немедля! Каждый час дня стоит!!

Два месяца пролетели незаметно. Он оказался неплохим вожаком, этот выходец из лесных чащоб! Разбив вверенных ему воев на десятки, обучал вначале десятников, затем следил, как те учат остальных. С утра до вечера показывал искусство лучного боя, рубки, атаки лавой. Учил разом по команде заворачивать строй, разом спускать стрелы, чтоб летели те черной тучей впереди, поражая одних и вызывая страх у других. Ставил стремительный тяжелый удар саблей, после которого лоза не отлетала б в сторону, а покорно втыкалась в снег рядом со своим основанием. Много чему учил новоявленный воевода из того, что сам усвоил за последние годы, и с радостью видел, что лапотные увальни мало-помалу превращались в неплохих и дружных ратников.

Двадцать второго декабря под селом Бортенево, что в сорока верстах от Твери, этим самым лапотникам предстояло на деле показать, чему они научились.

Вновь, как и под Торжком, пешие полки тверичей неторопливо расползались по рыхлому снегу, чтобы принять очертания строя, задуманного тверским князем. Противника было больше. Гораздо больше, и окольчуженные конные полки москвичей, владимирцев, суздальцев, татар уже заранее начали охватывать полумесяцем княжью дружину, кашинских конных, смердов, уверенные, что предстоящая забава будет недолгой, и эта досадная помеха сгинет с лица Земли так же быстро, как и появилась. Привыкшие гнать перед собой и рубить смердов из разграбленных деревень, разорители тверской земли с усмешкой смотрели на лапотных, посмевших огрызнуться. Что ж, тем хуже для них! В куче можно бить быстрее и проще! И радостно бухали литавры, дудели дудки, скакали взад-вперед оживленные московляне. Все было готово, ждали лишь жеста Юрия для начала кровавой потехи.

Между тем Михаил лично отвел несколько тысяч пешцев за отлогий холм, строго-настрого повелев находиться там в строю и ожидать его приказа, не высовывая за гребень и носа. Сотни Ивана укрылись неподалеку в длинном отлогом овраге.

— Смотри, паря! — давал последние наставления князь новоявленному воеводе. — Себя чтоб не обозначил ни видом, ни голосом! Юрий татар на левое крыло поставил, так что против вас пойдут непременно. Татарва — она спешить не любит, она обычно в дело вступает, когда перелом уже забрезжил. Так что мерзните, кулаками грейтесь, но быть в строю! Как только пешцы их тумен в копья встретят и вспятят, тотчас бей в бок, и уж тут ни сабель, ни стрел, ни крови своей не жалеть. Ну, с Богом!

Рослая фигура в алом корзно поскакала к центральному полку, на который тяжелой конской поступью уже полетел московский окольчуженный полк.

Что творилось на поле боя в самом начале, Иван так и не увидел. Лишь изредка засыпанный снегом вестоноша, умостившийся в сугробе на самом гребне, выкрикивал сверху:

— Пешцы второй приступ московлян отбили!! Народу покрошили — тьма!! Словно вал лежат и наши, и ихние!!

— …Михаил со своей дружиной в бок московлянам ударил! Словно нож сквозь масло прошел, лихо рубятся! Конные у ихних отвернули, за лес уходят!

— …Юрий-то, Юрий!! Видать, сам своих на третий приступ повел, знамя евонное в голове ратных! Ну, братцы, если прорвет — хана нам! Никого за пешцами нету…

— …Звери наши мужики! Лютые звери, ей-ей!! И Юрия отбили, сами вперед пошли. А ведь драпает князь московский, знамя уронили!! Давайте, родненькие, давайте! Так их!..

Но пылкий восторг, обуявший было ряды изрядно застоявшихся на морозе конных, мгновенно затих, когда наблюдатель повернул острожавшее лицо и повестил:

— Татары пошли…

Татар на Руси еще никогда и никто не бил. Татарская конница была тем победным козырем, который одним своим присутствием зачастую решал междоусобные распри. От татар можно и нужно было только бежать, и это за восемьдесят лет ига прочно отложилось в сознании нескольких поколений. Потому враз и побледнели сотни лиц, потому и затих ропот, даже пар, казалось, перестал клубиться над ратными.

Иван мгновенно уловил эту перемену. Он прекрасно понимал, что значит первый бой и первая пролитая кровь. Неспешно сев на коня, оглядел свое нахохлившееся воинство и громко крикнул, поскольку маховик боя раскрутился, и за топотом лавы татары услышать его не могли:

— Мужики!!! А ну, вспомнили, как дома ваши зорили, женок насильничали, близких рубили!! Так ответим же узкоглазым нехристям, братцы! Пусть гнев ваш настигнет их на жалах стрел и копий, на лезвиях сабель и секир! Вспомните все, чему я учил! Строй не ломать, стрел не жалеть! Не посрамим имени русича, братцы! То-о-о-овь!!!

Сотни с бряцанием оружия сели на коней. Судя по взглядам ближних, Иван понял — проняло! Уже вспомнили, уже озлобились, уже готовы…

Опытным слухом Иван определил, что там, на холме, пеший полк встретил набегающую лаву. Лихой посвист и татарское «хурра-а-а!!» в мгновение ока сменились яростным криком тысяч, жалобным ржанием пронзаемых рогатинами лошадей, лязгом железа и удивленными воплями не ожидавших лапотной дерзости детей степи.

— Вспятили! Наши их вспятили! Задние татары передних давят! — донесся крик сверху.

Иван взял в руки лук, вложил стрелу, толкнул пятками коня:

— За князя, за родных, за землю нашу! Вперед, родимые, не робей!

Больше ничего не нужно было кричать. Подхваченный неудержимой конской лавой конь старшего вынес хозяина из оврага. Татары оказались совсем близко, в полуминутном напуске летящих коней, и встретить новую опасность стрелами они не смогли. А вот оперенные посланцы русских летели густо и кучно, так, как учил стрелков сын Федоров долгими изнурительными неделями. И редко какая из них не утоляла жажду полета кровью…

Татарский тумен дрогнул еще до начала сшибки. Слишком неожиданным было сопротивление, слишком точен ответный удар, слишком велика ярость смердов, пеших и конных, не желавших ни добычи, ни пленных. Ими командовала месть за свершенное Юрием и пришедшими с ним, и не нашлось у привыкших убивать безоружных силы, способной одолеть эту ярость.

Тысячи татар видели лишь стрелы, густо летящие с левого крыла. Количества атакующих узреть они не могли. А у страха глаза, как известно, велики, вот и рванули руки поводья, вспячивая лошадей. Забросив щиты за спины и лишь изредка отстреливаясь, татарские тысячи покатили назад, на ходу сминая еще не завернувших и вверив свою судьбу лишь быстрым конским копытам. Степные скакуны были явно резвее русских, но не всем в тот день было суждено добраться даже до походного лагеря. Окольчуженный строй Михайловой дружины протаранил бегущих с другого крыла, вырывая из седел новые десятки. Уже никто не кричал торжествующее «Аллах акбар!», лишь изредка слышалось жалобное «Урус, пощади!..».

Иван в ратном запале рубил сплеча, судорожно ища взором татар в дорогой броне. Тысяцкий Амылей должен был носить именно такую. Странно, но виденное лишь однажды лицо третьего из братьев четко стояло перед глазами… но пока только в его воспаленной памяти… А посему: замах, удар, брызги крови, падающее тело. Новый замах…

Амылей вывернулся слева как-то неожиданно, как в сказке. Как желанная явь, о которой долго просишь ангела-хранителя… Ощеренный рот, бешеные глаза, окровавленные шпорами бока коня. Он мелькал за несколькими другими беглецами. Еще немного, и вновь скроется в мятущейся толпе. Иван вбросил саблю в ножны, натянул лук, и меткая стрела почти по самое оперение вошла в загривок коня.

Русич все сделал обдуманно: дорогая чешуйчатая бронь скорее всего отразила б деревянную стрелу, а самострел Иван в сечу не взял. Конь ринул на колени на полном скаку, и Амылей вылетел из седла, словно из пращи. Вторая стрела пронзила насквозь его бедро. Но добить времени не оставалось: Иван вел свой отряд. Обезноженный кровник теперь не должен был далеко уйти.

Сеча начала затихать, когда уцелевшие татары достигли лагеря, укрывшись за поставленными в круг повозками. Когда стало окончательно ясно, что от многократного превосходства Юрия не осталось и следа и сам он позорно бежал даже не в Москву, а в сторону Новгорода, бросив узкоглазую жену, обоз, казну и награбленное. Бросив дружины, рассеявшиеся по разоренной земле и в попытках достичь московских или владимирских пределов в полной мере познавшие Божью кару за деяния рук своих. Теперь тверичи били московлян, и новая кровь поила и без того уже досыта насытившуюся землю.

Когда Иван вернулся к тому месту, где выбил из седла Амылея, тот сидел, прислонившись к чьему-то мертвому коню. Бронь нойона, оружие лежали на снегу, двое тверских воев, вытащив стрелу, торопливо перевязывали рану.

— Эй! Что вы делаете, мать вашу! — изумился Иван. — Вам что, помочь боле некому? Вон сколь своих раненых валяется!

— Отвали! — властно бросил один из ратных князя. Обернувшись, присмотрелся и вдруг воскликнул: — Ванька? Ты? Вот чертушка, живой и здесь был! Молодец! А я думаю, кто это охрабрел и горло дерет?

— Юрко?! Ты? — не веря глазам и чувствуя, как радость от встречи с бывшим другом по десятку начинает заполнять сердце, воскликнул Иван. — Брось эту гниду, это я его продырявил, теперь добаять надо.

— Не встревай, Иван, — опять властные нотки зазвучали в голосе Юрко. — Сам князь распорядился, чтоб всем уцелевшим татарам почет и уважение оказывать, а всех раненых немедля подобрать и до лекарей доставить. А этот, вишь, не простой нукер, вон справа какая богатая.

— Это нойон Амылей, — почти по слогам произнес Иван и, заметив, как татарин вздрогнул и вскинул глаза, усмехнулся: — Вишь, отзывается! Значит, и я не ошибся.

— Откуда ты его знаешь?

— Юрко! Это ж Амылей, неужто забыл? Один из тех трех, что брата мово…

У десятника невольно опустились руки, полоса ткани для перевязки пала на снег. Ничего не понимающий второй дружинник недоуменно уставился на старшего:

— Так мотать его аль не мотать?

Юрко не отвечал, закусив губу. Иван понимал, что творится у приятеля в душе, и не торопил его.

— Не могу ослушаться, Ваньша! — наконец выдавил из себя десятник. — Сам князь приказ отдал!.. Михайле перечить не посмею никак!

— Тогда вам придется отволочить его в обоз через мой труп, — тихо, но жестко ответил Иван. — Я его несколько лет искал! Я два обета дал, что досягну эту нечисть!..

Парень отбросил щит и вытащил вторую саблю. В тот миг он действительно готов был на все! Выпустить Амылея, этого убийцу Андрея и скорее всего и Торгула, было выше его сил. Он видел не только испуганное жирное лицо князька, за ним незримо парило иное. Любаня, столь далекая теперь и все равно близкая, будто с мольбой смотрела на бывшего соседа. Вернувшийся живым в степи Амылей не преминет отыграться за свой позор на русских полоняниках, и месть его будет ужасна!

Немая сцена затянулась. Второй дружинник обнажил меч, ожидая приказа старшего, но тот медлил. В это время, увидев троицу в напряженных позах, проезжавший мимо боярин властно крикнул издалека:

— Вы что, сукины дети? Из-за добычи рубиться решили? Вон сколь ее вокруг валяется! А ну не сметь!!!

По голосу Иван тотчас узнал Василия. Резко обернулся:

— Прости за речь дерзкую, боярин! Подъедь на минутку, рассуди нас!

И когда знакомое лицо оказалось над ним, добавил:

— Мне князь за службу и победу любую награду обещал! Христом-богом клянусь!! Отдай мне этого князька, боярин, это убийца моего брата.

Амылей что-то залопотал, но Василий его не слушал. Пристально оглядев всех четверых, он приказал Юрию:

— Поехали со мной, оставь их!

— Да, но…

— Знаю! Поехали, я за все отвечу! Скажете, что на рати его срубили. Доспехи можете забрать себе.

Немного понимавший по-русски Амылей начал торопливо обещать за свою жизнь сказочные золотые горы. Но Василий уже завернул коня.

— Спасибо, боярин!

Два давних врага остались на поле смерти лицом к лицу. Иван подошел вплотную и выдохнул:

— Ты узнал меня, Амылей?

Татарин закивал с такой поспешностью, словно у него начался нервный тик.

— Где сейчас жена твоя, Любаня? Отвечай, ну!

— Любаня карош жена. Любаня люблю очень. Хочешь, тебе подарю. Красивый жена, жарко любит!

— Где она, спрашиваю?!!

— В Орда она. С моей матерь она. Устье Яик кочует, меня ждет. Поедем вместе, тебе отдам! Серебро, золото дам! Братом твоим кровным стану!

— А ведь двум твоим братцам я помог на небеса отправиться, нойон! — пристально глядя в глаза собеседнику, выговорил Иван. — За то, что Андрея моего безоружного убили. За то, что жену его украли и издевались над ней как хотели…

При этих словах истинные чувства, обуревавшие татарина, вырвались-таки на волю. Он зло сжал губы и блеснул глазами, но тотчас вновь надел на лицо подобострастную улыбку.

— Моя твой брат не убивал! Моя Любаня подарок получил.

— Ну да! От Андрюхи! Бери саблю, Амылей, и умри, как мужчина. Безоружного мне совесть срубить не позволяет.

Он воткнул перед Амылеем одну из двух своих сабель. Тот тотчас перенял рукоять, сжал ее до белизны в пальцах и залопотал:

— Моя руски союзник есть! Моя ранен есть, моя сил драться нет! Моя полон есть!..

— А наших пленных вы тоже милуете?

Иван еще какое-то мгновение смотрел на врага, затем перевел взгляд вниз:

— Экая у тебя, паря, бронь-то дорогая! Не видал еще такой…

Он опустился на колено, ощупывая действительно ценную бухарскую кольчугу с железными наплечниками. Лишь пущенная из арбалета стрела смогла б пробить творение древних мастеров.

Сталь сверкнула быстрее молнии, но Иван ждал этого. Ловко отбив левой рукой сильный удар, он сделал длинный выпад и погрузил острие своего оружия в горло Амылея.

— Ты первый ударил, паря!.. — поднявшись с колен, произнес Иван, глядя на агонию давнего врага. — Так что все было по-честному. Теперь все вы там собрались. Говоришь, на Яике Любаня? Значит, снова придется вернуться в степь, коли так!

Взгляд парня упал на левую руку нойона. Иван нагнулся и стащил со среднего пальца дорогой золотой перстень с витиеватой печаткой. Подумав, накрепко зажал его в кулаке.

Через полчаса ратник нашел Юрко и сбросил перед ним на землю доспехи Амылея.

— Это твое, брат! Татарину они больше не нужны. Спасибо тебе.

— Дак ведь это не я, боярин… — растерялся десятник, не отводя, однако, загоревшегося взгляда от дорогого подарка.

— Бери, бери, добрая бронь!

— А тебе?

— У меня есть. Прощай, Юрко, не поминай лихом!

На следующий день Иван по приказу боярина Василия предстал перед победителем-князем. Михаил был необычайно хмур. Славная победа, одержанная им, явно тяготила хозяина Тверской земли. Татары впервые были биты в открытом бою, и теперь от него требовался недюжинный талант, чтобы отвести от своих рубежей гнев Узбека. Иван уже успел заметить, что всех уцелевших татар привечали, словно дорогих гостей.

— А-а-а, Иван! — узнал князь, и лицо его на краткий миг отмякло. — Спасибо тебе, славно бились. Что хочешь за службу?

Иван покосился на стоявшего неподалеку и все слышавшего Василия и ответил:

— Что хотел, уже получил! Спасибо на добром слове, княже!

— Сотником не желаешь в дружину вернуться? Такие люди сейчас ой как нужны.

— Не сердись, княже, а только вскоре у меня будет другая дорога. Коли живой из Орды вернусь, тогда и отвечу.

— Из Орды? — набежала тень на княжеское чело. — Пошто?

— Должок там один получить надобно. Только вот не ведаю, захотят ли вернуть. Прощай, княже, дай Бог тебе удачи во всем! Прощай, боярин, спасибо тебе за…

Иван запнулся, поняв, что едва не проговорился о вчерашнем ослушании Василием княжьего приказа.

— …память добрую да слово справедливое. Дочери привет передавай, коли возможным посчитаешь.

Низко поклонившись, он отошел в сторону.

Дома Ивана ожидал страшный удар. По следам на снегу татары смогли найти дорогу на схоронку его односельчан за Чертовым болотом, вставший лед легко пропустил конных. Враги всласть полютовали в лесу, ловя не успевших разбежаться мужиков и баб. Среди нескольких убитых оказалась и его жена Анна, с рогатиной в руках дерзнувшая отстаивать свою женскую честь. Метко выпущенная стрела погасила эту попытку в самом зародыше. Дочь, засунутая матерью под груду хвороста, осталась цела, и теперь старый Федор с помощью соседей выхаживал ее как мог.

Единственным благом было лишь то, что деревня осталась не сожженной.

Узнав о решении сына, отец взбеленился:

— Ты совсем рехнулся, что ли? Где это видано, чтобы простой смерд из Орды полоняника вытаскивал?! Тем более что все Амылеи, почитай, от руки твоей пали! Да тебя там на куски разорвут в первый же день!!

— Оттого и спешу, батя, чтоб допреж слухов о разгроме на Яике оказаться. А за Любаню я перед Богородицей обет давал! Иль хочешь, чтобы от нас и Господь отвернулся?

— Дочь-то на кого оставляешь, дурак?! Пограбили ведь нас подчистую, с голоду скоро пухнуть начнем.

— Не начнете! Возьми из схоронки серебра сколь потребуется, купите воз зерна. Князь уже договорился с купцами, днями в Тверь подвезут.

— Серебро тебе самому в Орде потребуется. Выкупать Любаню на что будешь?

— Выкупает слабый, у меня иная задумка. Да и перенять могут серебро лихие люди, пока добираюсь. Тратьте, здесь оно нужнее. А я к весне постараюсь обернуться. Пойду о дву-конь, должен успеть.

Иван помог наскоро подремонтировать избу, навестил могилу жены, навеки легшую рядом с его братом и Протасием, и вернулся в Тверь.

Через несколько дней во главе десятка сорви-голов, которым после Ивановой школы и ратной удали в сече тесен показался отчий дом, Федоров сын направился в сторону Нижнего Новгорода.

Снова хвойные леса постепенно сменялись дубравами. Те, в свою очередь, разбегались в стороны, давая все больше простора природным, не рукотворным полям. Опять Иван думал о том, какой бы здесь был простор для ратарей, вынужденных севернее воевать с лесом ради росчисти пахотной земли. Но степи южнее Мурома всегда привлекали к себе южных конных налетчиков, оттого и лежала эта плодородная земля втуне, оттого и подавались пахари под защиту хвойных крепостей. Лучше воевать с вековым бором, чем с кочевником!

Иван не стал держать путь через Нижний. За день десяток без помех покрывал полсотни верст, а брошенных скирд и стогов было достаточно, чтобы переночевать в тепле и подкормить лошадей. Испуганные крестьяне, узнав, что едут свои и грабить не станут, охотно пускали на ночлег, жалуясь и на татар, и на своих князей, переставших быть надежной защитой. Жаловались на мышей, щедро расплодившихся на плохо убранных полях, на волков, не дающих проезда ни днем, ни ночью. Такова уж, видимо, душа у русичей: в горькую минуту исповедался о неизбывном горе первому встречному — и сразу полегче стало! И новый день уже не столь горек и печален…

Вестям о разгроме татарского войска вначале упорно не верили. Потом потихоньку оживали, начинали робко улыбаться. Потом невесть откуда появлялась корчага хмельного меда или браги, и до утра над деревушкой звучало пение и громкие голоса. Утром же морщинистые бабы усердно крестили отъезжающих далее тверичей, словно те возвестили о полном крахе ненавистных ордынцев.

Встречных татар практически не было. То ли поспешно откочевали, узнав про неудачу Кавгадыева похода на Русь, то ли дотла разграбленные земли мало привлекали легкие конные отряды. Лишь за Окой, когда русичи встали на очередную дневку, они впервые столкнулись с полусотней конных.

Завидев славян в бронях и оборуженных, молодой узкоглазый сотник едва не дал команду на сшибку. Но Иван спокойно погасил страсти, достав и явив кочевникам пайцзу Торгула. И в который раз мысленно пожелал здоровья ее бывшему хозяину, если тот еще не пал от руки великоханского палача.

Сотнику Иван представился на хорошем татарском как посланник плененного темника Кавгадыя и подробно расспросил о кочующих поблизости стойбищах, о самом коротком и безопасном пути к Сараю, о многом другом. В том числе поинтересовался, не встречали ли джигиты в своих степных блужданиях лихого багатура по имени Нури.

— Нури-багатур? — даже обрадовался сотник, явно желая помочь обладателю блестящей пластины с соколом. — Пять дней назад видел его на Суре. Слышал, он собирался со своими к Ельцу кочевать.

— Слушай! — оживился Иван. — Передай всем, кого в степи встретишь, что Иван-багатур срочно ищет Нури-багатура! Дальше к Сараю пойду правым берегом Итиля! Гривну серебра подарю тому, кто передаст мои слова Нури!

— Давай гривну! — с готовностью протянул руку молодой татарин. — Сейчас же в ту сторону поверну!

Иван рассмеялся, но серебро не вручил. Раздосадованный сотник отъехал к своим, о чем-то посовещался и, к вящей радости тверича, повел отряд в сторону склоняющегося к горизонту солнца. Если б он действительно нашел Нури, многое в задуманном плане Ивана стало бы гораздо проще.

— Что это за Нюра такая, о которой ты с татарином баял? — поинтересовался молодой Степан, по силе и воинской сметке явно выходивший в десятке на второй план. — Баба твоя, что ли?

Иван улыбнулся и вкратце поведал о своих годах, проведенных в донских и волжских степях, о том, какую роль сыграл крепкий опытный татарский наставник в его жизни.

Он никак не думал, что желанная встреча состоится столь быстро. То ли сотник проявил недюжинное усердие, зарабатывая свою гривну, то ли судьба вновь благоволила Ивану. Нури нашел его маленький отряд в пяти дневных переходах от ордынской столицы.

Начало встречи было, правда, более чем настораживающее. Когда сзади показались три десятка конных, с лихим посвистом мчавшихся по следам русичей, многие заметно побледнели. Степан глубоко вздохнул и вымолвил:

— Ежели навалятся, и цацка твоя золотая не поможет, верно?

Иван не ответил. Взвел арбалет, вложил железную стрелу. Опустил стальное перо на шлеме, защищавшее переносицу. Тихо, но властно вымолвил:

— Коли дойдет до сшибки, все как один бьем на старшего! Я в него первый стрелу пущу. И не робеть, разом! Без вожака в сей же час рассыплются, помяните мое слово! Я их повадки степные в свое время прекрасно познать успел. Луки — товсь! Встали кучно!

Вой и гиканье приближались. И вдруг чуткий слух бывшего бортника уловил в этом хаосе звуков выкрик:

— Хэй, хей, Иван! Куда ты так быстро едешь от Нури?! Не спеши, у меня все равно кони лучше!

Широчайшая улыбка набежала на лицо тверича. Он опустил арбалет и радостно возвестил:

— Это наша Нюрка скачет! Отбой, все в порядке. Дальше вчетверо сильнее пойдем! Э-э-э, не вздумай кто обозвать его этим бабским именем!! Срубит вмиг и прав будет! Звать его багатуром, ясно? Нури-багатур!!

Это действительно был отряд Нури, за все время разлуки так и не прибившийся к какому-нибудь более сильному хозяину. Двое дюжих мужчин обнялись, не сходя с коней, две пары глаз искренне были рады видеть друг друга.

После первых приветствий Иван спросил:

— Где Торгул?

Нури сразу помрачнел.

— Хан Торгул пасет табуны великого Темучина. Амылей, шакал, все-таки сделал свое гнусное дело. Нури узнал, что Амылей ушел на Русь, Нури давно кочует у ее южных улусов. Нури хочет отомстить за Торгула, в свой домашний шатер Амылей не должен вернуться!

— Твой Амылей давно уже служит у Торгула подпаском, — грустно улыбнулся Иван. — Его кровь глубоко напитала русскую землю.

Степной богатырь не сразу поверил услышанному, Ивану пришлось предъявить перстень поверженного кровника.

— Ой, Ваня-джан, Ваня-джан!! Какую радостную весть слышат мои уши!! Оса ярости больше не жалит мое сердце! Ты настоящий багатур, Иван, и ты настоящий друг Торгула. Скажи, куда едешь, зачем меня хотел видеть? Мои нукеры — твои нукеры! Моя сабля — твоя сабля! Говори!

Иван предложил отъехать в сторону. Один на один изложил Нури свой дерзкий замысел. Тот внимательно выслушал и покачал головой:

— Там много слуг осталось, Иван! Амылей свою мать и жен с детьми одних не оставил.

— Знаю. Оттого и хочу решить все не рубкой, а хитростью. Сабля — плохой помощник, когда до дома сотни верст, а вокруг полно твоих соплеменников. Ты мне нужен больше для отвода глаз и для охраны по пути на Яик. С мамашей я буду говорить сам, лишь бы меня к ней допустили. Ну, а ты подстрахуешь, если задержусь в ее шатре слишком долго.

Нури на мгновение задумался, затем тяжело хлопнул ладонью в знак одобрения друга по плечу. По общему согласию стан решили разбить досрочно, чтобы отпраздновать встречу.

Вскоре на берегу великой реки запылало сразу несколько высоких костров. Сидя вокруг них, тверичи впервые в жизни пробовали кислый хмельной кумыс. Братались с татарами. Завели бредень на ближайшей отмели и с удовольствием хлебали желтую стерляжью уху. Соревновались в меткости метания стрел, боролись на поясах, обнимались. Лишь после полуночи степь огласилась дружным раскатистым храпом…

Стойбище Амылея отряд нашел через двенадцать дней. Полтора десятка юрт стояли в открытой степи. Мелькали люди, горели костры, неподалеку пасся табун коней и большая отара овец. Когда вновь прибывших заметили, из юрт вылезло никак не меньше мужчин, чем было в отряде Нури и Ивана.

— Они вскоре намаз совершать начнут, — негромко произнес Иван. — Может быть, налетим и вырежем все это змеиное гнездо, чтоб больше кровь Амылеев не текла в людских жилах?! Они беззащитнее овцы будут.

— А потом вся Орда станет передавать друг другу, что славный багатур Нури обнажил свою саблю во время молитвы? Тогда каждый мусульманин начнет гоняться за нами, готовый ради Аллаха даже в одиночку совершить правое дело! Нет. Попробуем все сделать тихо, как ты и хотел. А чтоб не вызвать подозрений, совершим намаз здесь, пусть твои люди делают то же, что и мои. Тогда нам быстрее поверят!

Конный отряд, длинной змеей выползший из-за отлогого холма, неспешно приблизился к стойбищу. Их ждали вооруженные люди, грамотно расположившиеся за естественными укрытиями. Несколько лохматых волкодавов подняли переполох, один из них подлетел к коню Нури, но меткий ослепляющий удар нагайки отбросил его в сторону.

Из центрального шатра в дорогих одеждах, увешанная ожерельями из золотых и серебряных монет, вышла дородная старуха с властным и надменным выражением лица. Подбоченясь, она взирала на гостей, щурясь против солнца и явно пытаясь понять, что за разномастная полусотня пожаловала в ее владения.

Иван неторопливо слез с коня и подошел к старухе. Дерзко глядя ей в глаза, вопросил:

— Я вижу перед собой Галию, мать Амылея?

— Почему не совершаешь поклон, дерзкий? Ты же урусут, я вижу! Я прикажу своим нукерам сломать тебе хребет и бросить моим псам!

Нури, не слезая с седла, достал пайцзу и надменно перебил женщину:

— Я посланец великого Узбека, о дерзкая! Советую тебе самой преклонить колени перед послом великого князя русичей! Ибо ему есть что тебе сказать. Твой старший сын сидит в плену с веревкой на шее и ждет своей участи!

Услышав подобное, Галия тотчас изменилась в лице, но все же попыталась возразить:

— Мой сын ушел вместе с Кавгадыем по приказу великого хана. Как же тот, чей лик ярче солнца, мог допустить такой позор своих верных слуг? Почему он не бросил до сих пор им на выручку свою могучую и непобедимую конницу?

— Кавгадый ослушался повеления великого хана и попытался напасть на стольный город зятя великого Узбека. Теперь за дерзких в ответе только они сами. Кто остался жив, сидят в полоне и молят близких о выкупе. Этот русский приехал от имени твоего сына!

— Он слишком хорошо для урусута знает наш язык, — зло прошипела Галия, не решаясь, однако, на большее.

Иван пропустил эту реплику мимо ушей. Неторопливо достал снятый с пальца убитого врага перстень и передал его матери. Парень ничуть не переживал, что идет на ложь, беря выкуп за покойника. Слишком много горя принесли на Русь дети этой вот дебелой татарки, слишком много они из нее вывезли. Теперь наступало лишь неполное торжество справедливости.

— Узнаешь ли его, женщина? Твой сын велел передать это, чтобы ты была не слишком скупой. Свою голову он ценит дорого!

— Что вы хотите за его жизнь?! — уже истерично воскликнула Галия, намертво зажав печатку в кулаке.

— Не мы! Великий князь Владимирский Юрий Московский, родич и друг великого хана, твоего владыки, обиженный предательством тех, кого он привел на Русь друзьями, требует за Амылея весь русский полон, что я найду в этих юртах, сто гривен серебра или равновелико золотом. Я все сказал!

— А если?..

— Если это требование не будет выполнено здесь и сразу, ты получишь с первой же ладьей залитую медом голову своего Амылея. А слуга великого хана сообщит своему владыке, что для татарки Галии металл с блеском рыбьей чешуи оказался важнее его верного нукера и храброго воина. Не думаю, что после этого твоя собственная голова продержится на плечах слишком долго. Верно, хан?

Лжехан Нури величаво кивнул в знак подтверждения слов русского посла.

— Хорошо, — после недолгого раздумья согласилась мать. — Вы получите, что хотите. Но когда я увижу сына?

— Он будет отпущен, как только серебро ляжет в казну Юрия. Иного не будет, женщина! И учти: я лично пройду по всем юртам и поговорю с каждым, здесь живущим! Русичей заберу всех, даже если это будет жена твоего сына!

— Забирай! — неожиданно скривила губы старуха в презрительной гримасе. — Пусть она сдохнет в своей избе, а не в моем шатре! Все равно эта дерзкая не жилец!

От услышанного у Ивана на миг помутился разум. Он почти не сомневался, что речь идет о Любане. Русич едва сдержался, чтобы не выхватить клинок и не развалить пополам ненавистное толстое тело. Но, сжав чувства в кулак, все ж не сорвался.

— Принимай серебро, хан, я пока проверю полон.

Нужно ли говорить, что четырнадцать владимирцев, рязанцев, суздальцев и прочих русичей, влачивших у татарских котлов жалкое существование, были несказанно обрадованы неожиданным поворотом в их судьбе. Они бросались со слезами радости на шеи своим избавителям, целовали их дрожащими губами, украдкой подсказывали, что еще четверо пасут скот далеко в степи. Иван не мог сдержать сердцебиения при виде этих людей и в ожидании встречи с той, ради кого и было разыграно это рискованное действо. Любани нигде не было, и он замер от недоумения, когда сухая невзрачная баба вдруг тихо его вопросила:

— Ваньша?! Ты ли это?!

Иван схватил ее за плечи, отстранил от себя, пристально вгляделся в уже поблекшее морщинистое лицо. Лишь только теперь уловил в нем черты и Любани, и своей безвременно ушедшей Анны.

— Лю-ба-ня-я-я! — выдохнул тверич. — Что же они, ироды, с тобой сделали?!

— Болезнь во мне сидит, Ванечка, смертная болезнь. От которой кровью кашляют и сохнут. Ты не вздумай целовать меня, не надо! Бают, другому тоже передаться может. Как ты нашел меня, родной? Как там батюшка, сестры мои поживают?

— Потом, Любаня, все потом! — опомнился Иван, осознав, что подобная беседа может привлечь чье-либо внимание, и тогда удачно начавшийся обман может перейти в кровавую рубку с непредсказуемыми последствиями. — Не надо показывать, что мы с тобой знакомы. Отъедем подальше, тогда…

— Отъедем? А дети?!

Иван вдруг вспомнил неудачную попытку купца Игнатия выкупить Любаню из плена и мысленно выругался. Как же он мог забыть о том, что два близнеца оказались для их матери дороже свободы?!!

— Я вытащу их тоже. Обязательно вытащу! Слово тебе даю! Только ты мне ни в чем не препятствуй и веди себя как прочие полонянки. Иначе много крови может пролиться. Понимаешь? Ну, иди к нашим!

Завершив обход, он вернулся к шатру Галии. Нури и его джигиты уже пересчитали серебро и золото, споро упаковали его во вьюки и теперь с явным нетерпением жаждали скорейшего отбытия. Бывшие пленные были посажены на запасных коней по одному — по двое, и не умевшие хорошо ездить верхом держались за более опытных.

— Все? — не скрывая ненависти, спросила Галия.

— Нет! Со мной поедут еще эти двое!

Палец Ивана описал полукруг и указал на двух близнецов, на лицах которых явно виднелись славянские черты. Оба малыша стояли рядом с бабкой, и в глазах их было выражение затравленных волчат. Увидев жест русича, они разом вцепились в дорогой бухарский халат.

— Почему?! — вскинулась старуха. — Это мои внуки! В них течет кровь моего сына!

— Они… — и тут Иван осекся. Он понял, что правда об истинном отце прозвучит дико и нелепо. Русич все же попытался качнуть чашу весов в свою пользу: — Они дети женщины, которую я увожу с собой. Без них она ехать не хочет.

— Так пусть остается, неблагодарная!! Хан, разве ты позволишь забрать подданных великого и непобедимого в урусутский плен? Берегитесь, за своих внуков я прикажу драться!!

Нури, к которому были обращены последние слова, примиряюще поднял ладони вверх:

— Ты права, женщина! Мы уезжаем. С первыми цветами жди своего Амылея назад! Поехали.

Конный караван тронулся. Иван предусмотрительно оказался возле Любани и, словно помогая удержаться в седле, обнял и зажал ей рот.

— Молчи, Любка, молчи! Я же тебе пообещал. Будут они с тобой, вот увидишь! Погоняем, ребята, погоняем, ничего еще не кончилось!

Ему еле-еле удалось успокоить женщину. Кони бодро рысили, унося всадников дальше и дальше от ставших уже невидимыми юрт и шатров. Начинающаяся пурга неспешно заносила следы отряда.

На первом же привале Иван уединился с Нури.

— Бери всех и уходите на север. Пошли ребят, пусть отобьют еще лошадок у Амылея. Я же пока приотстану, еще одно дело надобно обделать.

— Не понял! Ты ж уже взял что хотел.

— Нет, не все, дорогой. У той женщины, ради которой я этот поход затеял, два сына там остались. А отец их не Амылей, нет!! Отец — мой брат-близняк, что от Амылеевой стрелы красной в копне дух испустил. Понимаешь? Я Любане обещал их взять, да и сам не хочу здесь мальцов оставлять. Это ж род мой, Нури, пойми!

— Давай вернемся и возьмем силой! Или ты уже забыл мои уроки?

— Не в том дело! Пленных и деньги надо доставить к границе степи, верно? Я ведь мальчикам моим обещал заплатить в случае удачи. Никто лучше тебя, Нури, этого не сделает. Я же возьму одного Степку да пару коней заводных и ночью шепотом выдерну парней из постели. Метет хорошо, к утру ваши следы надежно передует. А по моим они языки на плечи вывалят, гоняясь. Так что выручай, дорогой!

Нури внимательно посмотрел на Ивана и едва заметно кивнул. Снял с шеи пайцзу. Русич отстранил протянутую руку:

— Нет, оставь себе, в степи с такой толпой она нужнее будет. Дай мне лучше коней порезвее из своих, наши тверские со степными не сравнятся.

— Бери Алтына, он ведь твой был. Еще трех подберу, огонь-кони. А вот как ты нас потом без следов-то найдешь?

— Жди меня в том месте, где встретились. Седмицу жди! Не объявлюсь — проводи пленных и моих докуда сможешь и расплатись. Своим тоже дай по паре гривен. Ну, не прощаюсь! Езжайте, а я тут до ночи коням роздых дам.

Две ладони сошлись в крепком мужском рукопожатии, глаза сказали больше, чем слова.

Услышав просьбу Ивана, Степка вначале растерялся. Он никак не мог предполагать, что рискованный поход одним посещением становища не ограничится.

— Боишься? — испытующе заглянул ему в глаза старший. — Обделаем все ладом — серебра не пожалею. Но если ты против, тогда я кого другого подберу.

— Да брось ты со своим серебром! — отмахнулся молодой парень. — Не об том баять надобно. Как складнее все обтяпать — вот в чем штука?!

— Вяжем к одному коню два больших мешка. Ты ждешь меня в условленном месте, я подвожу мальцов. Суем в мешки, затягиваем их и… ходу!!

— А коль погоня?

— Отстреляюсь! Татарва — они в ночи не вояки, они любят, когда трое на одного да среди ясного дня погожего. Лишь бы меж юрт сполох раньше времени не поднялся, собаки у них добрые. Но и против этого есть у меня задумка, научили в свое время. Айда, поохотимся!

Поздней ночью, когда узкая луна лишь обозначала себя, не в силах осветить округу, из белесой мути поземки неслышно показалось странное существо. В нем можно было б признать всадника на коне, если б не странные клочья-крылья, трепавшиеся на ветру. Это были свежесодранные шкуры трех шакалов, животных, постоянно находящихся неподалеку от мест обитания человека и обладавших сильным стойким запахом. Именно за ними и охотились двое несколько часов тому назад.

Копыта Алтына неслышно погружались в свежий снег. Лишь изредка ломалась корочка старого наста, но за воем пурги и более сильный звук был бы не слышен. До нужного шатра оставалось уже недалеко.

Одна из овчарок, укрывшаяся с подветренной стороны жилища, подняла чуткий нос и прислушалась. Ее уши уловили-таки посторонний звук, но запах шакала забил запах лошади и человека, и, сладко зевнув, волкодав вновь сунул нос под теплый хвост.

Иван спешился, достал острый нож. Умный Алтын послушно стоял у самого шатра, опустив голову и лишь слегка развернувшись к ветру задом. Перекрестившись, тверич резким движением распорол стенку.

В свете двух неярко горевших жирников он увидел обоих близнецов, крепко спавших под теплыми ватными одеялами. Раньше их покой охраняла русская полонянка, теперь же, кроме сыновей Любани, внутри был лишь громадный лохматый кобель.

Собака тотчас залаяла, едва в рукотворный вход протиснулась человеческая фигура, и смело бросилась на неведомого врага, выполняя свой собачий долг. Ей немедленно откликнулись все остальные псы.

Схватка была недолгой. Окольчуженной перчаткой Иван отбил бросок и всадил длинное лезвие в грудь животного. Сгреб обоих детей под мышки и выбрался вновь на свежий воздух. Алтын даже не затанцевал, когда хозяин с трудом без помощи рук взбирался в седло, словно понимал, что мгновения в тот миг для обоих решали все. И лишь получив толчок пятками под ребра, с места сорвался в горячий намет.

Их увидели, заулюлюкали, загомонили. С десяток нукеров устремились в погоню. Темнота и выигранное расстояние спасали Ивана от метких длинных стрел, все теперь зависело лишь от Алтына. Ступи он в старую заметенную нору суслика, запнись о какое-нибудь препятствие — погоня была б тут как тут. А ответить из лука Иван, увы, не мог, руки были заняты близнецами. Да, ночь работала на похитителя, но свежий предательский след верно служил преследователям…

До Степки оставалось саженей триста-четыреста, и тверич достиг бы запасного коня с мешками с достаточным для перегрузки запасом времени. но тут один из мальцов, удерживаемый левой, травмированной-таки псом рукой, умудрился извернуться и изо всех сил вцепился в мякоть большого пальца. Было это столь неожиданно, столь больно, что локоть сам по себе освободил сжатие, и звереныш сиганул в сугроб.

Горячий конь пролетел далеко вперед, прежде чем послушался поводьев и повернул назад. Но малыш успел затаиться, а крики преследователей становились все ближе и ближе. Задержка означала бы верную гибель для русича.

«Пусть уж лучше один, чем вообще никого!» — мелькнуло в разгоряченном мозгу, и тверич вновь пришпорил аргамака, направляя в сторону укрывшегося Степана.

Сколь времени он потерял на вынужденную остановку, столько же и приобрел, когда преследователи наткнулись на одного из близнецов. Пока татары разбирались что к чему, пока четверо из десятка прочесывали окрестность, надеясь найти второго, Иван достиг заводных лошадей и с неописуемым блаженством сунул сохраненного сына Любани в прочный объемный мешок.

— Бежим? — жарко вопросил Степан, держа лук наготове.

— Погодь! — прислушался к вою ветра старшой. И почти тотчас продолжил: — Встретим! Ветер в их сторону, им глаза слепит. Наши стрелы хорошо понесет. Бей споро, Степа! Нам провожатые ни к чему.

Едва несколько теней появились в мутной белизне, дружно запели тетивы луков. Округу огласили жалобные крики боли. Два приятеля били очень быстро, и на близком расстоянии меткие посланцы их луков точно находили свои жертвы.

Двое свалились замертво, еще трое были ранены, и лишь один избежал смертельных укусов железа. Четыре коня споро развернулись и помчались назад по собственным следам. Иван зло прищурился:

— Это вам не безоружных смердов зорить, конееды! В другой раз подумайте, стоит ли за русичем в погоню бросаться. Айда, Степка, время не ждет. Молодец ты, брат, стойко держался! Выбирайся на косогор, там снегу меньше и заметет быстрее. Теперь нам до утра без передыху. Надо наверняка от них оторваться. Особо коней не гони, пусть рысью, вполсилы идут. Запалим лошадей — тогда конец. Пошел, Алтынушка!!

Через шесть дней они встретились с Нури в условленном месте. Мать истово прижала к себе сына, лишь кратко спросив о судьбе второго. Похоже, Любаня не чаяла уже встретить их обоих, равно как и своего спасителя.

Пацан, которого звали Талтаном, жадно вцепился в единственное близкое ему существо в этом непонятном и страшном скопище людей и коней и весь оставшийся путь до границ с Суздальским княжеством ехал только с матерью.

— Не говори ему пока про Андрея ничего, — посоветовал Иван. — Не надо, пусть маленько пообвыкнет да оглядится. Родную-то кровь все одно признает!

С Нури расстались по-братски. Захваченную добычу честно поделили на всех, ходивших в поход. Заглянув в глаза степному удальцу, Иван спросил:

— Куда теперь? Снова в степь?

— Нет, туда нам дорога заказана. Амылей не вернется, а значит, меня, от имени Узбека действовавшего, теперь за золото по всей Орде начнут искать соглядаи ханские. Я уже говорил со своими, все вместе подадимся в Литву к Гедимину. Служить надо сильному. А этот князь уже всех соседей своих уважать себя заставил: и Русь, и Орду, и прочих.

Иван от услышанного вздрогнул. Нури практически дословно повторил слова отца о сильной власти.

— Ну, — занес он руку для прощального рукопожатия. — Может, еще и свидимся.

— Только б не на сече по разные стороны, — глядя в лицо товарищу, негромко ответил Нури.

— Не допусти Господь! А только знай, что и тогда на тебя у меня рука не поднимется, пусть лучше отсохнет!

Они крепко обнялись на прощание. Любаня, сидевшая верхом неподалеку, смахнула из уголка глаза непрошеную слезу.

Всю дорогу до родного дома Иван старался не тревожить лишний раз воспоминаниями израненную память Любани. Лишь в деревне, после поминок по отцу и сестре Анне, когда захмелевшая женщина сидела за столом, пристально глядя на прыгающий огонек лучины, парень решился узнать давно его волновавшее:

— Послушай, Любонька! Это дела давно минувших лет, и все трое твоих обидчиков и убийц брата уже не ходят по земле. Но скажи все же, кто из этих троих пустил тогда стрелу в Андрея? Как все произошло?

Любаня медленно повернула голову, брови слегка приподнялись.

— Из татар? Никто. Они тогда сидели на лошадях в стороне и лишь смотрели, как все творилось. Андрюшеньку моего убил четвертый, русский. Тот, что их на охоту вывез, с соколом все ездил. Он же меня этим иродам в качестве главного подарка и преподнес. Поймал на лугу, схватил за волосы и силком к Амылею приволок. А те потом…

Голос женщины прервался, глаза расширились. Словно она вновь увидела то страшное «потом», что сотворили с ней три брата. Три насильника, заехавших в северный улус Золотой Орды погулять, попировать и потешиться, уверенные в своей вседозволенности и безнаказанности…

— Русский? Ты уверена? Как он выглядел? Имя не слышала?

— Богатый, из бояр. Я его потом в Орде три раза еще видела, к Амылею заезжал, тоже соколов привозил. Охотились они в степи. Татары его Борисом звали.

— В Орде? Соколов? Погодь, погодь… Невысокий, кряжистый, глаза черные, нос с горбатинкой? На щеке длинный узкий шрам, то ли от когтя, то ли от ножа?

Предчувствуя недоброе, Иван описал внешность княжего сокольничьего Бориса Романца, позднее предавшего Михаила и едва не перехваченного под Рузой с посланием от Юрия Московского. Романец не был найден на поле брани под Торжком. А значит, он мог оказаться как у своего нового хозяина на Москве-реке, так и… в Орде?! Неужели действительно он?

Сердце кольнуло, когда Любаня схватила Ивана за запястье и торопливо подтвердила:

— Он, он, окаянный!! Господи, неужели ты и его тоже?..

— Значит, Бориска… — сквозь зубы вымолвил Иван. — Значит, вот кто это был! И меня потом признал, как брата Андрюхиного, извести все пытался! На охоте княжьей, вином отравленным… А стрельнул стрелой крашеной специально, тать, для отвода глаз, чтоб мы потом на татар подумали! С татар спросу нет, это верно. Но и на басурманина можно найти Божий суд! Я в это теперь верю, Любаня!

Женщина в тот поздний вечер подробно рассказала одному брату о смерти другого…

…Они встретились на лугу, как и условились ранее. Не сговариваясь, упали в одну из многочисленных копен, стоявших неподалеку от реки. Самозабвенно целовались, словно не виделись долгие годы. Улетели на миг в никуда в тесном телосплетении, а потом Любаня безмятежно отдыхала на Андреевом плече, он же строил планы относительно того, как им уговорить отцов для совершения таинства обряда венчания и самой свадьбы.

— Смотри, смотри, что делает! Он же сейчас забьет ее! — встрепенулась Любаня, завидев почти над собой отбивающуюся от быстрого сокола большую серую цаплю. Поднимаясь за облака, она отражала его атаки выпадом длинного клюва и неловкими зигзагами вправо-влево. Но сокол, промазав один раз, опять заходил для атаки.

После удара клювом в голову цапля сложила крылья и камнем пала вниз. Она еще надеялась перейти в полет у самой земли и ускользнуть в заросли камыша, обрамляющие берега реки и стариц. Но хищник был опытен, быстро шел за нею вслед и не позволил выполнить задуманное.

— Ой, Андрейка, отгони его! Может, еще жива?! Я домой ее возьму, выхожу. Жалко-то как, Господи!

Андрей подбежал к соколу, оседлавшему добычу, и отогнал его взмахами рук. Поднял птицу, чтобы убедиться, что той забота Любани уже ни к чему.

В этот момент из-за кустов ивняка разом выскочили четверо конных, явно стремившихся к месту падения своей добычи. Дорогие кони, богатые сбруи, одежда, оружие. Любой русич в троих сразу бы признал истинных хозяев своей земли в то тяжелое время. Четвертый был славянин, и заговорил он на чистом русском, с бранью подлетев к Андрею:

— Ты что, смерд вонючий, чужую дичь лапаешь?! Твою мать! Положь, где взял, лапотник, не то запорю на месте!!

Тяжелая плеть взвилась в воздух и опустилась на белую рубаху крестьянина, разорвав ее и окровянив кожу. Парень упал на колени, пытаясь откатиться в сторону. Новый удар настиг его уже на земле.

— Андрейка-а-а-а!!! Беги к лесу! — выскочила из-за копны спрятавшаяся было Любаня. — Забьет он тебя до смерти!!

— О, гляньте! Соколик-то мой не одну, а двух лебедушек добыл! Ощипаем? — полуобернувшись, выкрикнул явно хмельной Романец.

Со стороны татар послышались оживленные выкрики. Сокольничий отвлекся, и это дало возможность Андрею вскочить на ноги и броситься вместе с женщиной к недалекому ельнику. Но передышка была слишком краткой.

Конный легко обогнал их и поставил лошадь на пути. Тесня их назад, насмешливо произнес:

— Ты что ж это? За нашу лебедушку подержался, а свою прочь уводишь? Нехорошо, гости обидеться могут! Иди пока погуляй, а она, лапушка, с нами чуток покатается. Не боись, красавица, не забидим, потом отвезем, куда скажешь. Понравишься, еще и серебра получишь!

Он нагнулся, намереваясь втащить Любаню на коня.

Андрей сунулся к ближайшей копне. Он помнил, что отец в какой-то из них оставил вилы, чтобы ворошить подсыхающее сено. Но рука ничего не нащупала…

Романец краем глаза заметил это движение. Зло ощерился:

— Ах ты, сучонок! Вона как решил повернуть?! Получи же!

Он сорвал привычным движением со спины лук, вложил стрелу. Потом отчего-то замешкался, достал другую, с красными перьями. И в упор всадил острие прямо в горло бросившегося в отчаянной попытке к коню юноши…

Дальнейшее слилось для Любани в один сплошной комок ужаса и боли. Убийца догнал ее, схватил за волосы и силком подтащил к татарам. Под одобрительный хохот передал ее старшему, Амылею. Ее растелешили прямо на стерне и долго овладевали по очереди. Потом это продолжилось и под стенами стольного города, куда ее отвезли уже в глубоких сумерках…

Любаня готова была наложить на себя руки от позора и бессилия. Но далее случилось необъяснимое. Амылей начал навещать полонянку один. Уже не грубо, уже пытаясь добиться действительно любви, а не равнодушного тела, общался с ней, приносил неведомые сладости, шутил на непонятном тогда еще языке. А однажды схватил ее, связал руки, силой усадил на коня и с сотней своих нукеров вместе с братьями поспешно покинул подворье, бросив слуг и многое из ценных вещей. Причина этого бегства Любане так и осталась неизвестна.

Потом были степи, кочевки, властолюбивая Галия, непривычно мягкие пуховики, неожиданное признание в любви от Амылея. К тому времени Любаня уже знала наверняка — забеременела она от Андрея, своего бывшего любого. Но сознательно пошла на обман, сказав о будущем ребенке хозяину как о его собственном. Амылей явно отдавал ей предпочтение перед остальными двумя женами. Женщина решила, что быть женой степного князька все же лучше, чем невольницей, и у ребенка через несколько месяцев будет больше шансов выжить вдали от родных лесов! Она ответила взаимностью, потом даже привязалась к Амылею. «Дело забывчиво, а тело заплывчиво…»

— Когда родились близнецы, Амылей был от счастья на седьмом небе. До этого у него появлялись лишь девки. Он завалил меня подарками. Поставил вместо юрты шатер, был щедр и добр как никогда. Назвал ребят Талтаном и Тимуром в честь каких-то своих предков. А я лишний раз убедилась, что в них течет кровь Андрея, достаточно было лишь взглянуть каждому из них на левое плечо.

— А что там? — не удержался внимательно слушавший бывшую полонянку Иван.

— То же самое, что и у вас с братом, ваш родовой знак. Родимое пятно величиной с перепелиное яйцо. Кто-то в вашем колене оставил о себе долгую память!

Иван рывком стащил с плеча рубаху и уставился на коричневатую отметину так, словно впервые ее видел.

— Значит, Тимура теперь можно будет распознать среди татар даже взрослого?

— Выходит, так.

— А что же Амылей? Не заметил?

— Я сказала, что такое пятно было у моего отца, поверил. И на то, что по срокам не совсем совпало, тоже не обратил внимания, настолько рад был мужикам-наследникам.

Любаня поднесла кулак ко рту и мучительно закашляла. На коже руки осталось несколько алых пятнышек.

— Давно это у тебя? — нахмурил брови Иван.

— Года два уже. Сначала просто подкашливала, потом все хуже и хуже. Амылей как заметил, так сразу и охладел. В отдельную юрту перевел, до детей допускать перестал. С тех пор я и стала черной женой, к которой вместо любви и уважения лишь брань да грязная работа. А мать его толстая совсем заклевала. Не дети — давно б на нож бросилась! Они только и держали меня на этом свете.

Она вновь закашлялась и грустно глянула на Ивана.

— Ладно, теперь хоть подле батюшки положат? Верно?

Тот сжал кулаки.

— Погоди! Не спеши себя хоронить. Знаю я эту напасть, нагляделся в свое время. Нури говорил, что лучшее снадобье в таких случаях — горячий песок и кумыс. С песком у нас проблемы, в бане будешь прогреваться, а пару кобыл я тебе приведу, сестру научу доить их и кумыс делать. Служанку приставлю из последнего полона, что от Амылея привели, не забижу. Ты у меня еще попляшешь, Любанька!! Мы, тверские, тертые калачи, нас костлявая так просто не разгрызет!

Женщина лишь грустно улыбалась на все эти слова. Но Иван был непреклонен. Он действительно купил двух татарских кобылиц, и вскоре кумыс стал в доме соседки таким же обычным напитком, как клюквенный морс или квас. Любане действительно стало получше, кашель отступил, улыбаться она стала гораздо чаще.

Талтана после Пасхи окрестили в Тверском соборе. Назвали в честь отца — Андреем. Парень перестал дичиться и уже к лету начал называть Ивана дядей. Любаня без утайки поведала сыну всю правду о его рождении.

Между тем для Тверского княжества и его повелителя Михаила Ярославича наступили трудные времена. Победитель под Торжком и Бортенево вновь сошелся в межкняжеской распре с Великим Новгородом. Но сила теперь была уже не на его стороне, и приходилось бывшему великому князю Владимирской Руси рвать все грамоты победителя и признавать самостоятельность северного соседа. А тут приключилась еще одна неожиданная напасть: захваченная в плен и содержавшаяся с великими почестями жена Юрия Московского и сестра великого хана Узбека Кончака день ото дня слабела и хирела, пока не умерла от неизвестного яда. И выходило так, что в ее смерти более всех оказался повинен Михаил Тверской, даже в самом страшном сне не помышлявший о подобном!!

Выпущенный из Твери Кавгадый и тотчас отъехавший в Орду Юрий Московский извлекли из смерти Кончаки (ими же и организованной!) максимум возможного. Михаил был оклеветан ими, обвинен в сокрытии ордынского выхода и многих иных грехах. Тверского князя строгой грамотой вызвали в ставку Узбека для царского суда. В случае неповиновения владыка Золотой Орды был готов немедленно навести на Русь свои многочисленные и беспощадные рати.

В то напряженное лето Иван и явился к княжескому двору, ясно понимая, какой опасной может стать его служба. Но остаться дома, в тиши хвойных боров да сонного жужжания мух и оводов, тридцатилетний мужчина, познавший кипение горячей крови от ратной службы, уже не мог.

Михаил собирался в дальний и, возможно, последний поход в своей жизни — к Узбеку, которого не удовлетворил живой залог покорности в лице младшего сына великокняжеской крови. Собирался, твердо решив, что лучше его едина жизнь прервется, чем тысячи и тысячи убиты и разорены будут!..

Ивана торопливо принял остававшийся за отца княжич Дмитрий, готовый проводить отбывавших до Владимира.

— Ведаешь ли, что сотвориться может? — насупил он свои грозные глаза.

— Ведаю, княже!

— Тогда отчего к Юрию не подаешься, как некоторые из отцовых бояр бывших?

— То долгая история, княже! Пока Юрий жив, мне к московлянам перебираться все одно, что батюшке твоему сейчас в степи ехать.

— Пошто так?

— Именем его я однажды прикрылся, дабы выручить русичей плененных и наказать обидчиков земли нашей. Прознал, поди, про то уже Данилович-старший. Да и родные мои здесь, под Тверью.

Взгляд молодых глаз смягчился.

— Боярин Василий о тебе лестно отзывался как о воине искусном. Сотню молодших возьмешь под себя?

— Возьму, коли на то воля княжья будет.

— Завтра я уезжаю с отцом, провожу до лодей на Клязьме. Со своей сотней возьмешь в Твери ворота под охрану. Береги пуще глаза своего, Иван, всяко может случиться! Неспокойно ныне в городе. Если что — силу применяй без колебаний! Поди к тысяцкому, он оповещен уже, далее с ним дотолкуете.

Княжеские обозы ушли, а города Тверь, Кашин и прочие затаились в ожидании дальнейшего. Придут татары или не придут?!

Дмитрий вернулся к августу, но напряжение осталось. Смерды по укоренившейся уже печальной привычке готовили тайники и схроны. Памятуя о гибели Анны, Иван сам проверил землянки в лесу и повелел перевезти туда верховыми лошадьми припас заранее, чтоб не следить потом. В глубине леса сделали свежую засеку для затруднения прохода конным. Но с юга ни слухов, ни беглецов пока не поступало. Так прошли осень, зима…

А весной до Дмитрия дошло первое печальное известие, что ценою своей мученической смерти под городом Дедяково, что за Тереком, его отец отвел от страны ужасы нового нашествия.

Принявший Тверское княжество под свою руку молодой Дмитрий, получивший вскоре за крутой нрав прозвище Грозные Очи, не смог удержать за собой Кашин, отколовшийся с землями от старшего соседа. Но в Твери привел к присяге бояр с их дружинами, сумел вновь наладить всю хозяйственную жизнь. Два горячих желания вели его по короткой жизни: вернуть Твери былое величие и покарать истинных виновников трагической смерти Михаила Ярославича. И за два последующих года он преуспел во многом!

Он смог со свидетелями доказать, что к гибели Кончаки был непосредственно причастен темник Кавгадый, решивший таким образом отомстить тверскому князю за постыдное зимнее поражение своей конницы. Яд медленного действия, который запуганная до полусмерти служанка сестры великого хана подсыпала госпоже в питье, был вручен именно им. По приказу Узбека темника схватили в Орде, пытали и казнили монгольской смертью — сломали хребет.

Дмитрий также своевременно оповестил великого хана, что собранный великоордынский выход великий князь Юрий тайно от Узбека пустил в оборот, стремясь с помощью новгородских купцов нажить на этом личную выгоду. Эта весть стоила Юрию великокняжеского ярлыка и опалы татарского повелителя. Страшась повторения участи Михаила, Юрий бежал в Новгород, а позднее во Псков, чтобы попытаться незаметно отсидеться там в надежде, что ни рука Дмитрия, ни рука Узбека его не досягнут.

Теперь смыслом своей жизни Дмитрий видел смерть Юрия. А также кровную месть еще одному человеку, после печального события под Дюденевом удивительным образом вошедшему в последующие судьбы очередного тверского князя и сотника его дружины…

О том, что бывший сокольничий Борис Романец ударом ножа привел в исполнение роковой приговор великого хана Узбека, словно мясник вскрыв грудную клетку еще живого Михаила и вырвав бьющееся сердце, Иван узнал из слухов при княжеском дворе. Узнал и тотчас добился встречи с князем.

— Княже! Дозволь мне с верными людьми отбыть в Сарай, чтобы найти и покарать Борьку Романца?! Головы своей ради этого не пожалею, клянусь! У меня с ним свои кровные счеты имеются! Пока не услышу хрипа его предсмертного, не будет мне покоя на этой земле. Отпусти, княже!!

Тогда Дмитрий строго-настрого запретил Ивану подобную поездку. Еще был властителем Руси Юрий, еще гневен был Узбек и за малейшую вольность тверичей мог покарать либо князя, либо всю землю.

Прошло время. Дмитрию не удалось поймать московского князя в пределах русских земель, и тот смог окольными тропами проскользнуть в Орду, чтобы умилостивить великого хана, отвести от себя наговоры, вновь получить ханскую милость. В поисках справедливости Дмитрию пришлось собираться в Сарай лично. Под охраной сотни Ивана и в сопровождении близких бояр, нагрузившись подарками для предстоящих бесчисленных подношений и взяток приближенным хана, через шесть лет после гибели отца тверской князь поздней осенью отправился вниз по Волге.

И в ставке Узбека случилось неизбежное! Встретившись лицом к лицу с улыбающимся, явно довольным жизнью Юрием, горячий тверской князь не удержался и на глазах приближенных царя свершил самосуд, самолично зарубив давнего врага. За что и был тотчас взят под стражу.

Для бояр и дружинников, живших на русском подворье, потянулись долгие дни, недели, месяцы ожидания. Великий хан не являл дерзкому ни гнева, ни милости. Так прошли в ожидании суда зима, весна, лето… Наступил август.

Хмурый боярин Василий нашел сотника и отозвал его в сторону:

— Завтра собирай воев и потихоньку возвращайтесь назад. В Твери вы сейчас нужнее будете.

— А что случилось?

— Узбек назначил дату суда над Дмитрием. Мы останемся тут, чтобы забрать тело… Иван Московский уже все решил своим серебром… А вы отъезжайте с Богом, князю Александру в помощь будете. Сообщи там жене Михаила Анне, чтоб готовилась…

Василий поднял сумрачный взгляд на собеседника. Глаза говорили лучше любых слов.

— Вот еще что… Всякое может статься и с нами, его слугами. Да и с самой Тверью тоже. Ты умный муж, крепкий! Прости, коль раньше когда словом бранным обидел!

— Ты что, боярин?! Пошто раньше времени себя отпевать?

— Не перебивай! Тяжко на душе что-то… Пообещай, что не оставишь Алену мою в беде. Многие кашинские откачнулись в последнее время… Коли что со мною случится, мать к Гедемину в Литву подастся, мы с нею уже баяли об этом. А Аленка ни в какую Тверь покидать не хочет! Ты это… передай ей, что я ее на любой брак благословляю, какой она сама захочет. Пусть только одна в эту смуту не остается!

Боярин чуть помедлил и вдруг спросил в упор:

— А может, сам ее возьмешь? Любил ведь когда-то, верно? Я ведь все помню!

Повисла короткая пауза. Иван негромко ответил:

— Я ее и сейчас люблю, боярин. И взял бы, холост теперь снова. Да только ее саму о том вопросить надобно. И есть еще одно препятствие, боярин! Дозволь сотню домой отвести Прокопову Юрию? А мне с двумя молодцами здесь задержаться. Князь бы разрешил, я знаю!

— Яснее можешь?

— Здесь, в ханской ставке, я недавно дважды видел Бориса Романца…

При этом имени черты боярина мгновенно исказились, словно он увидел холодную смертельную гадюку.

— Я еще раньше просил князя Дмитрия разрешить мне отправить эту мразь к праотцам. Тогда не вышло. Сейчас, я уверен, он бы не запретил. Кровь великого Михаила требует отмщения, боярин! И кровь моего покойного брата тоже. Я не дам ему долго любоваться степными зорями!

Лицо Василия каменной безмолвной маской белело в полумраке. Он ничего не отвечал. Иван продолжил:

— Я уверен: он услышал про суд и поспешит насладиться позором рода Михайлова. Мстит за свой позор и вынужденное бегство. Узнать, где остановился Романец, большого труда не составит. Я выполню тайное желание князя, обещаю, тихо и незаметно!!

— Хорошо, но только после приговора суда. Хотя…

— Я сделаю все так, чтобы не навредить Дмитрию.

— С Богом! Юрию я прикажу сам. Но где ты будешь все это время жить?

Легкая улыбка едва заметно скользнула по губам Ивана и затерялась в кудрявой бородке:

— За те месяцы, что здесь живем, нашел много знакомых. Тут гостит мой новгородский приятель купец Игнатий, жить будем у него. Подробности же нашей задержки знать никому не надо, достаточно нас троих — меня, Романа и Степки моего верного.

На следующий день стоянка купца из Великого Новгорода пополнилась еще тремя постояльцами. Как надеялся Иван, ненадолго.

Суд над очередным великим князем Владимирской Руси и очередным представителем колена тверских князей не вызвал большого интереса у обитателей шумного и пыльного Сарая. Кто такой этот Дмитрий, чтобы зря тратить время в ожидании ханского приговора? Аллах велик, и он карает и милует каждый день десятками. А тут какой-то неверный, осмелившийся обнажить клинок у самого шатра Узбека!

В месте, где вершился суд, в тот день можно было увидеть лишь тех, кого действительно происходящее в какой-то степени волновало. Таковых было несколько десятков.

— Вон он, вон! Повели! Господи, молодой-то какой!..

— Невзлюбил хан род Михайлов, по всему видно. Второго уже прибирает.

— Не каркай! Может, еще и обойдется!

Никто не обратил в этой толпе внимания на человека в широкополой шляпе, надвинутой на самые глаза, который неторопливо бродил туда-сюда и всматривался в бородатые и бритые лица.

За тремя мужчинами, цветастые халаты которых не могли скрыть их славянской принадлежности, мужчина остановился и отер ладонью нижнюю часть лица. Перехватив взгляд другого, более молодого русича, он украдкой показал на стоявшего в троице посередине и тотчас отошел в сторону.

Степан (а вторым был именно он) занял место Ивана и вплотную разглядел Романца. Потом, словно случайный прохожий, поинтересовался:

— Чё происходит, мужики? Судят, что ль, кого?

Все трое обернулись. Борис презрительно скривил губы:

— Мужики на Руси остались, лапоть! Тверской, что ль?

— Был когда-то тверской. А как Дмитрий лютовать начал, будь он неладен, на Волхов сбежал. Ноне у купца в услужении.

Романец расплылся в улыбке:

— Тогда постой, твое место тут. Дмитрию Михайлову сейчас вон в том шатре кирдык приходит. Откняжился!

— Иди ты?! Вот обрадовал так обрадовал! Непременно постою. Меня, кстати, Степкой кличут.

Четверка перезнакомилась и продолжила ожидать вестей из громадного бирюзового шатра.

Прошло немало времени, прежде чем под большой охраной дюжих татар Дмитрий вышел из выхода и, понурясь, проследовал прочь. Затем вышли тверские бояре. На чей-то вопрос Василий сокрушенно махнул рукой и утер предательски набежавшую слезу.

— Все! — хлопнул кулаком о раскрытую ладонь Романец. — Открасовался, теперь домой гнилое мясо повезут. Эх, еще б и третьего таким красавцем увидеть! До последних дней Аллаха б славил!

— Так ты что, не крещеный? — делано удивился Степан.

— Был крещеный, стал обрезанный, — хохотнул один из напарников бывшего сокольничего. — Эх, ты, тюря новгородская! Тут тебе Орда, а не Русь вшивая, тут надо срочно веру свою менять, иначе ничего путного в жизни не добьешься. Интересно, когда ему башку снесут: сразу или еще попрощаться с боярами дадут?

— Какая разница?! — хлопнул его по халату Степан, выбивая изрядное облако пыли. — Айда на берег, сегодня всех пою допьяна хорошим вином, раз такую новость узнал!

По дороге четверка прикупила добрый кувшин дорогого византийского вина, кулек восточных сладостей да закопченную заднюю ногу жирной сайги и вскоре устроилась на уже подсохшей траве подальше от людского и конского гомона.

Степан был хороший актер, он искусно скрывал свою неприязнь к этим троим, предавшим не только своих князей, родную землю, но и Христа. Иван поручил своему другу слишком важную и тонкую роль, и малейшая фальшь могла испортить все задуманное действо.

Когда изрядно захмелевшие мужчины полезли в прохладную воду, по-бабьи взвизгивая и ныряя на месте, он лихо разбежался, сиганул с обрывчика рыбкой и резво отмахал саженей двадцать. Потом вернулся, вылез на берег и, прыгая на одной ноге, вытряхивая воду из уха, не преминул подначить:

— Эх вы, степные! У реки живете, а плаваете небось как топоры! От берега ни шагу.

— Это я как топор? — тотчас взъярился Романец. — Да я тебе нос сейчас расшибу, сопля зеленая! Да я Итиль этот туда-сюда запросто перемахнуть могу!

— Спорим на пять гривен, что меня все равно не обгонишь?!

— На пять? Ах ты, прихвостень купеческий! А на десять слабо? Займи у свово хозяина, коль не трус и не балабол!

— Сам-то найдешь?

Романец презрительно сплюнул и захохотал:

— А че б я тут на месяц ихний молился? Найдем и поболе, коли понадобится! С тебя хватит и десяти.

— Идет! — рубанул воздух правой рукой Степан.

Он всмотрелся в речную даль, прищурился и указал на далекий островок кустарников, сбегавший по маленькой балочке прямо к воде на противоположном берегу.

— Давай так, чтоб без обмана! Завтра с утра приносим сюда серебро. Я достаю лодку, на всякий случай. Они двое кладут гривны в лодку, садятся за весла и гребут рядом с нами. Видите вон те кусты? Кто подле них первый на берег ступит, того и выигрыш. Идет?

— Идет, идет! Завтра здесь с восходом солнца.

— Тогда я пошел, пока совсем не наклюкался. С хозяином поговорю да лодку застолблю, чтоб не угнал кто спозаранку на рыбалку. Пока!

Неверными спотыкающимися шагами молодой парень направился к стоянке Игнатия. Романец проводил его нетрезвым насмешливым взглядом:

— Вот и еще десяток гривенок подработали!

— Уверен, что обгонишь? — искренне удивился один из мужчин.

— Дур-ра-а-а-ак! А вы-то на что рядом будете? Коль слишком резвый окажется — тюкнете ближе к берегу веслом по башке, и все дела. Река широкая, берег безлюдный — кто увидит? А и спросят, скажем: ногу свело, утянуло на стремнине, не успели и помочь. Учи все вас, темных! Ну, добьем, чтоб добро не пропадало?! Завтра будет на что похмелиться…

На следующий день, когда благоверные поспешили на зов муэдзина выполнять утренний намаз, четверка вновь встретилась на том же самом месте. И Степан, и Борис принесли с собою по увесистому кожаному кошелю с залогом. Когда их небрежно бросили на дно лодки, металл негромко звякнул, а дерево отозвалось глухим стуком.

— Без обмана? Точно десять? — кивнул на гривны Романца Степан.

— Дал бы тебе в нюшку за такие слова, да боюсь, тогда вовсе плыть забоишься, — снисходительно пробасил раздевающийся Романец. Почесав волосатую грудь, он насмешливо глянул на соперника: — Айда, что ль? Чего зря время терять.

— Айда!

Молодой парень скинул халат, но остался в длинных узких татарских шароварах. Зашел в воду по пояс, передернул плечами:

— Холодна, собака. Зря я вчера спьяну хвастался. Может, переиграем?

— Оставляй серебро и гуляй отсюда! Либо поплыли, я тебе не куга зеленая, чтоб такие вещи прощать. Штаны чё не снял?

— Теплее будет.

Степан оттащил лодку от берега и с силой толкнул ее на струю:

— Далеко не отрывайтесь! Потопнем еще, не дай Бог…

Он глянул напоследок на Романца и уточнил:

— Как решили — до кустов! Коли первого ниже снесет — победа не в счет! По течению и бревно на тот берег сплавиться может.

— Догоняй, пацан!!!

Борис бросился в воду. Он греб, как опытный пловец, экономя силы и без особых рывков продвигаясь вперед. Степка обошел было его саженками, но потом тоже поплыл по-лягушачьи. Пока шли на равных. Чтобы течение не снесло пловцов ниже намеченной цели, держали чуть наискосок речной струи. Миновали середку, когда Степан забултыхался на месте. С лодки крикнули:

— Ты чего там егозишь?

— Ногу скрутило.

— Поднять на лодку? Но тогда Борис выиграл!

— Нет! Щас ступню оттяну, полегчает.

Гребцы выразительно посмотрели на Романца, тот повелительно махнул им рукой вперед. Хитрые глаза, казалось, говорили:

«Чего ради его глушить? Пока я первый, пусть ворызжется. Либо будет вторым, либо под струю утянет».

Лженовгородец справился с досадной помехой, но далее плыл уже тише, не приближаясь к плывущему впереди.

Берег у зарослей ракит оказался отлогим. Последние несколько саженей Романец пробрел пешком по отмели и, выйдя на берег, торжествующе заорал:

— Эге-ге!!! Аллах акбар! Слышь, ты, рожа новгородская?! Выкидывай свой крест, пока не поздно, мы тебя живо правоверным сделаем!

Степка стоял по пояс в воде и смущенно улыбался, зачем-то засунув правую руку за завязки шаровар.

Все дальнейшее произошло за считаные мгновения. Напарники Бориса вытащили нос лодки на песок и тут же дружно охнули, оседая на сырой песок. Обоим стрелы вошли точно в сердца. Из зарослей, почти доходящих до воды, выпрыгнули с тугими луками в руках Иван и Роман.

Романец попятился к воде. Борис решил, что хитрый новгородец ради получения гривен задумал иную подлость, нежели он сам. Примиряюще выставив вперед ладони, он произнес:

— Согласен, согласен, я проиграл! Серебро в лодке, забирайте. Не надо горячиться, ребята! За этих двух я не в обиде.

— Пошел на берег, собака! — услышал Борис ставший вдруг иным голос своего недавнего поединщика. Обернувшись, он увидел в руке Степана длинный ясский кинжал, до поры до времени скрываемый под шароварами, а теперь холодно блестевший в лучах восходящего солнца. Ноги Романца тотчас сделались предательски-мягкими. Слепая жажда жизни заставила его повиноваться и выбрести на песок в надежде, что все еще можно будет как-то уладить, наобещав за свою жизнь золотые горы.

— Я богат… Я могу заплатить за себя очень много… моего серебра хватит вам до конца дней. Клянусь! Поплыли назад ко мне в шатер, у меня есть камни, золото… Сам берлегбек меня знает…

— Узнаешь меня? — перебил его Иван, делая шаг вперед. — Всмотрись хорошенько, Иуда! Ты уже видел это лицо!

Романец судорожно провел ладонью по мокрой бороде, груди.

— Да, да, конечно! Я видел тебя при княжем дворе, ты кметь Михаила…

— Ты его видел еще раньше! На берегу Тверицы, во время соколиной охоты с татарами.

И, видя, что бывший сокольничий затрудняется вспомнить, достал из колчана оперенную красным стрелу. Нет, не ту, что извлек из горла брата, та страшным напоминанием невыполненного обета лежала дома под образами. Эту выкрасил он вчера, узнав, что спор состоялся и что завтра убийца Андрея ступит в оговоренном месте на безлюдный берег великой реки.

Борису словно подрезали сухожилия. Он рухнул на колени, сложил умоляюще ладони у груди и завопил:

— Пощади! Ради детишек моих пощади, умоляю! Христом-богом прошу!!!

— Христа вспомнил, Иуда земли русской?! А когда Михаилу, князю своему, из живой груди сердце вырывал, ты о чем думал?! А когда яд мне в кувшине подсылал? А когда лихих людей нанимал, чтоб на княжей охоте меня стрельнули? А когда к Юрию переметнулся, с ним тоже о Христе баял?! Умри хоть как мужик, нехристь поганая!

Иван вложил алую стрелу. Романец дико сверкнул глазами, вскочил с колен и бросился к воде. Тетива пропела, и грузное тело пало лицом вниз, беспомощно раскинув руки. Вниз по течению побежала тонкая непрерывная алая струйка. Почти такая же цветом, как и качающееся над мелкими игривыми волнами роковое оперение стрелы…

— Дмитрия-князя тоже должны были казнить сегодня на рассвете, — негромко молвил не проронивший до сих пор ни звука Роман. — Разменяли одного на другого…

— Тысяча таких Романцов одного Михайлова сына не стоит. Дмитрия еще долго Тверь оплакивать будет, а об этой мрази никто и не вспомнит. Заканчиваем, нечего зря время терять! Дорога впереди неблизкая.

Роман вывел из кустов шестерых запряженных коней. Степан подтащил голое тело, ставшее вдруг таким тяжелым, с трудом перевалил внутрь лодки. К Романцу добавили и его спутников. Далеко оттолкнули челн от берега:

— Плыви, русский подарочек! Вряд ли кто вас теперь закапывать станет. На корм рыбам пойдете, Иуды!

Мужчины сложили серебро в торока, дождались, когда Степан переоденется, и вскочили в седла. Их тени от бегущего к югу солнца словно указывали дорогу к далекому, но желанному дому.

Федор в очередной раз перекрестился, встретив вернувшегося сына. Коротко лишь спросил:

— Что князь?

— Думаю, везут уже обратно.

— Везут?..

И более ни слова, лишь глубокие морщины четче обозначились на пожилом челе.

Он молчал до встречи Ивана с ходившей по грибы Любаней. Когда услышал про смерть Романца, вновь встрепенулся:

— Выходит, исполнил свой обет, Ваньша?

— Да, рассчитался сполна.

— И как теперь думаешь дальше жить?

Сын пристально посмотрел на отца и не сразу ответил:

— Перееду сам и вас перевезу на новое место. Ехал я обратно через московлян, под Коломной хочу землю прикупить и дом поставить. Перебаял уже с воеводой Коломенским, берет он меня в дружину. Землю подле Оки присмотрел. Ты ж мне сам говорил: служить надо сильному. А Москва да Орда Твери, похоже, хребет становой надломили…

Федор явно услышал то, что хотел. Снял со стены икону и торжественно перекрестил ею сына:

— В добрый путь, Ваньша! В добрый час! Истинно говоришь. И детей забирай от греха подальше, и Любаньку. Да женись там, не мешкая, без жены дом — не дом.

— А ты что же?

— А я останусь, Ваня! И могилы тут всех моих, и стар я уже стал, да и деревня мне верит. Может, еще сгожусь им в лихую годину.

— Я тоже не поеду, — вдруг встряла в мужской разговор Любаня и закашлялась то ли от приступа своей болезни, то ли от допущенной дерзости.

— Цыц! Внука единственного загубить хочешь?! Ванька дело бает, не будет боле на землях этих покоя. Забирай, и чтоб боле я этого не слышал!

— Мне, батюшка Федор, жить осталось, поди, помене, чем вам, рядом с батюшкой и закопаете. А Андрюша с Ваньшей поедет, иного и не мыслю.

— Ну и кто их там будет обхаживать? Весь полон уже на землю посадили, они корни здесь пустили. Опять срывать? Не дело это!

— Погоди причитать, батя! Я еще, может, допрежь отъезда тута женюсь.

— Это на ком же? На кобыле татарской? Под тобою ведь, окаянным, другого бабского пола, поди, и не было за этот год?!

— На ком? Да вон хоть на Алене, дочери боярской!

Федор ошалело открыл рот. Потом выразительно покрутил пальцем у виска и сокрушенно махнул рукой, выходя на улицу.

…Но Иван знал, что говорил. Алена с матерью той осенью жили при княжьем дворе вместе с княгиней Анной и вторым сыном покойного Михаила Александром. Сразу по возвращении из Орды Иван доложил о своем прибытии, о гибели Романца, о печальном караване, что должен был скоро прибыть в стольный город княжества. Выходя из горницы, сотник лоб в лоб столкнулся с Аленой, явно поджидавшей его. Но виду женщина не подала.

— Здравствуй, Алена Васильевна!

— Здравствуй, Иван! Давно вернулся?

— Намедни. Привет вам от отца привез, он жив-здоров, через Нижний возвращаться будет… с Дмитрием.

Оба замолчали, словно тень покойного великого князя встала между ними. Потом боярыня повернулась и направилась к выходу. Иван последовал за нею, глядя на длинную косу, на расширяющийся к бедрам женский стан и ощущая в крови пробуждение столь знакомого волнения.

Словно почувствовав его взгляд, Елена резко обернулась:

— Ты что?

— Ничего… Смотрю вот!

— Просто смотришь?

— Нет, не просто. Думаю все…

— О чем?

— Пойдет ли боярская дочь за княжьего сотника?

Это было сказано столь неожиданно для Алены, что она запунцовела до корней волос. Машинально взяла в пальцы конец косы и начала его перебирать.

— А ту боярскую дочь сотник по любви хочет брать аль по расчету? — наконец тихо вопросила она, не поднимая глаз.

— По любви!!! Пред иконой готов поклясться, что истинно по любви! До сих пор забыть тебя не могу, любая моя! Что повестишь в ответ, Аленушка?

Новая длинная пауза.

— Ты же знаешь, что батюшка…

— Боярин уже дал согласие, еще в Орде! Я не вру, любая!!

Иван торопливо пересказал последний разговор с Василием.

Елена заметно посветлела лицом. Посмотрела наконец Ивану в глаза:

— Я согласная, Ванечка! Только пусть мне отец все это сам повторит, ладно?

— Не веришь?

— Что ты, любый?! Верю! А только негоже при живом батюшке да без благословения-то.

— Но это еще не все, Алена! Я под Коломну собираюсь перебираться, уже с тамошним боярином перебаял. Деньги есть, землю куплю, обстроюсь.

— Али здесь плохо стало?

— Земля после Михаила и Дмитрия ослабла. Кашин вон ваш откололся. А слабый кусок на части раздирают первым. Неспокойно тут далее жить будет, сердцем чую! Пойдешь ли теперь, когда и про это спознала?

— Господи! Да я с тобой хоть в леса, хоть к чухони северной подамся! Сколько лет слов этих ждала, сколько слез выплакала! Скорее б батюшка возвернулся!..

Печальный обоз с останками казненного Дмитрия вернулся в Тверь вместе с первыми снежинками. Словно и отца его, Михаила, уже объявленного землею святым, прибывших встречали тысячи людей. Жил молодой гордо и умер гордо, не посрамив княжей чести и звания русича, только вот детей после себя Дмитрий, увы, не успел оставить.

Лишь под Крещение Иван и Алена решились заговорить с Василием о своем, наболевшем. К удивлению обоих, он спокойно выслушал и их просьбу, и намерение перебраться жить на земли давних противников Твери. Спросил лишь:

— Оба на то согласны? Ну, так будь на все воля Божия! Может, вскорости и я за вами следом тронусь. Не лежит у меня душа в удельном княжестве Кашинском прозябать, ничто оно теперь без Твери-то! Князь Константин, коему Кашин в удел достался, в Москве до сих пор задержан, князь Василий — дитя малое! Замятня там грядет великая, а мне то не лепо!

…Прошло больше полугода после отъезда Ивана и Алены с тремя теперь уже общими детьми. Перебрался с ними и Степан, решивший связать свою дальнейшую жизнь с новым хозяином. Василий на прощание щедро одарил дочь, и с обустройством на новом месте проблем не возникло. Умелые мужики за месяц срубили на приокском взгорье добрую избу о четырех окнах с резным петухом на коньке, амбар, стойла для скота и баньку. Степан начал управлять новым хозяйством, Иван же остался верен себе и поступил на службу вновь. Ратный навык в те времена ценил любой боярин и князь.

По малопонятной прихоти Узбек вновь отдал великокняжеский ярлык Твери. Иван с трудом удерживал в душе терзавшие его сомнения о верности совершенного переезда. Алена видела муки мужа, но не подавала виду. Только раз обмолвилась:

— Видно, батюшка теперь навек на Волге останется?

Все разрешилось в августе, на великий для русских праздник Успения Пресвятой Богородицы…

Когда до Москвы дошла весть, что в этот день восставшая против татарского засилья Тверь во главе со своим князем побила и сожгла сотни татар вместе с царевичем Чол-ханом, Иван вернулся домой бледный и тихий. Алена, носившая в себе второго ребенка, охнула и взялась за сердце:

— Что случилось? На тебе ж лица нет, любый!!

— Кончилась Тверь! Узбек такого вовек не простит.

Он подробно поведал о случившемся. Хотя разум говорил совсем иное, женские губы все же вымолвили:

— Может, еще и обойдется как? Может, откупятся чем смогут? Господи, как же там батюшка с матушкой-то?..

Убрали хлеба, свезли на дворы снопы и сено. На землю легла пороша. Легла, чтобы на своих белых страницах записать новую печальную повесть о новой русской беде, десятками тысяч конских копыт ступившей на первый снег…

По строжайшему приказу великого хана Узбека Иван Московский, получив в подмогу пятьдесят тысяч конных татар, поднял все свои полки и медленно двинулся на самый богатый и большой город северо-восточной Руси, чтобы стереть его с лица Земли. Дотла разорить бунтарную землю, не щадя ни детей, ни жен, ни лапотных смердов…

Иван также шел в тот печальный поход. Для него печальный в особенности, ибо нельзя резать по живому, даже если на словах это стало теперь чужим. Он с трудом взирал, как гибли деревни и села, как пылали стены Зубцова, как тысячи сгонялись зимней стужей в полон, чтобы либо осесть потом в московских землях, либо проследовать знакомым ему путем в южные степи, досыта накормив собою волков и воронье…

Ненастным днем, ведя два десятка в качестве знающего местность проводника, он оказался в некогда родной деревне. Жители успели покинуть ее и укрыться в лесах заранее. Сын мысленно поблагодарил отца за предусмотрительность. На предложение десятника проверить едва заметную переметенную снегом тропку, уходящую к парящему болоту, резонно заметил:

— Ну ее к бесу, Никита! Знаю я эти места, вырос здесь. Там трясина незамерзающая, дышит всю зиму! Гать надобно знать, чтоб через нее пройти. Айда лучше к Твери побыстрее, там хоть зипунами разживемся.

— Тогда надо деревню пожечь! Воевода строго-настрого повелел никакого жила не оставлять.

— Да помню я, щас запалим. Погодь, дай в избу загляну, может, оставили чего.

Иван зашел в родной дом, глянул на то место, где был иконостас. Отец забрал все с собой! Значит, жив старый, не попал ни под аркан, ни под стрелу меткую. На душе чуть потеплело.

Взгляд его упал на ту самую печальную стрелу, что когда-то пронзила брата Андрея. Она все это время лежала за божницей, как напоминание о данном обете мести. При поспешном уходе ее случайно уронили на земляной пол. Иван поднял стрелу, подержал ее в пальцах и переломил. ВСЁ!!!

Он повернулся в ту сторону, где сейчас дрожали от холода и страха десятка четыре его земляков, перекрестился и прошептал:

— Простите, дорогие! Увожу их отсюда! Это все, что я смог для вас сделать! Может, еще и отстроитесь… Простите, все, что смог…

Выйдя на свежий воздух, он взял факел из рук дружинника и поднес к соломенной крыше. Шаловливым лисенком пламя нырнуло под шапку снега, начало набирать силу.

Окольчуженные ратники торопливо проезжали мимо, спеша в стольный город княжества. Один из них придержал коня:

— Ты что, Иван?

— Езжайте, догоню. Грудь что-то сдавило…

…Тридцатидвухлетний мужчина сидел на коне на краю леса и смотрел на пылающие избы. Слезы безостановочно текли по заросшим щекам. Губы шептали:

— Простите, милые… Все, что смог…

Колесо истории неумолимо катилось по русским просторам, и противостоять ему уже не могли ни горячее сердце, ни сильная рука. Тверь погибала, уступая место Москве… 

Сокалчий — на Руси так звали слуг, ответственных за питание князей и бояр.