«Соня рапортует» — не остросюжетный детектив. Книга немецкой писательницы из ГДР Рут Вернер — это, по существу, беллетризованные мемуары, скупая по языку и изложению, интересная, содержательная и эмоциональная повесть-исповедь автора, коммуниста, верного друга Советской страны о своей трудной, полной опасностей, мужественной деятельности на поприще советской военной разведки.

Это книга о подвиге и бесстрашии идейного борца, о полной ежедневного риска и тревоги деятельности разведчика и в то же время исповедь женщины, матери троих детей, человека, связавшего свою судьбу с партией коммунистов, свыше двадцати лет своей жизни посвятившего нелегальной деятельности, работавшего в ряде стран (Китай, Польша, Швейцария, Англия), не щадившего ничего во имя борьбы против реакции и фашизма, против угрозы подготавливаемых и развязанных ими агрессивных войн. В одном из домов Шанхая Рут Вернер организует явочную квартиру для известного советского разведчика Рихарда Зорге, где он проводит ряд деловых встреч с китайскими коммунистами. Она работает нелегальной радисткой в Китае, в Польше, в Швейцарии, организует подпольные группы разведчиков-добровольцев, сбор необходимой информации, содействует в доставке оружия китайским партизанам. Всегда проявляя строжайшую дисциплину в работе и в конспирации, постоянно самокритично анализируя свою собственную деятельность, Рут Вернер заботится о том, чтобы, преодолев любые трудности, качественно и в срок справляться с заданием Центра, информировать его о результатах выполнения поставленных задач и поручений.

Рут Вернер, дочь прогрессивного немецкого ученого, экономиста Рене Роберта Кучинского, в юношеские годы вступает в коммунистическую молодежную организацию и принимает самое активное участие в ее работе. Спустя некоторое время, в 1926 году, в жизни Рут происходит важнейшее событие — она становится членом Коммунистической партии Германии и включается в сознательную и активную борьбу против гитлеровского фашизма и реакции. Она систематически выступает с корреспонденциями в центральном партийном органе — газете «Роте фане», во время нахождения в Китае публикует материалы по вопросам немецкого рабочего движения в одном из журналов, руководимых прогрессивным китайским деятелем Лу Синем.

В книге интересно и правдиво раскрываются перед читателем первые шаги и первые жизненные впечатления и переживания девочки-подростка, показывается познавание ею мира, окружающей ее действительности. Чем дальше, тем больше и глубже виден рост ее симпатий к людям труда. Она познает сущность классовой борьбы и основные ее закономерности. Она упорно изучает произведения классиков марксизма, которые дают ей в руки ключ, помогающий правильно анализировать экономическую, социальную и политическую ситуацию в Германии в тот период. И вполне закономерно, что молодая комсомолка Рут Вернер приходит в ряды Коммунистической партии Германии как активный боец, сознательный, классово и идейно убежденный.

Целеустремленная и постоянная работа над пополнением своих знаний, ярко выраженная убежденность закономерно приводят к тому, что марксистская идеология становится для автора ее личной, идейной позицией, а правое дело рабочего класса, классовой борьбы против буржуазии и фашизма — делом всей ее сознательной жизни.

Именно эти обстоятельства неопровержимо объясняют, почему Рут Вернер без колебаний встала на ответственный и полный ежечасного риска путь борца-нелегала, почему страницы ее книги проникнуты такой искренней, бескорыстной любовью и дружеским чувством к советским людям, к нашей стране — первому в мире государству рабочих и крестьян, в котором она видит оплот, воплощение и надежду трудящихся всех стран, борющихся за свои социальные права, против эксплуатации, нищеты и бесправия. Читая книгу, видишь, что Рут Вернер рассматривает свою работу как партийный долг, как свой вклад в общее дело борьбы против классового врага, как поручение партии. Она гордится тем, что является офицером Красной Армии. Она не проявляет особого интереса к очередным чинам и званиям, которые она последовательно получает по службе. Предметом ее гордости служит то, что она является воином первого в мире социалистического государства — Страны Советов, воином Красной Армии. Разведчица Соня через всю жизнь несет и свято хранит в своем сердце образ В. И. Ленина, его бессмертные идеи, ставшие путеводной звездой ее жизни и сформировавшие ее гражданскую и партийную позицию. «Благодаря В. И. Ленину, — пишет она, — несмотря на все заблуждения в моей жизни, я стала коммунисткой».

Глубокая привязанность Рут Вернер к Стране Советов, большая любовь к советским людям логически и естественно вытекают из ее идейных убеждений. В своей работе она не видит ничего героического, рассматривая ее как неотъемлемый интернациональный долг любого коммуниста, долг перед своей поруганной гитлеровцами Родиной — Германией. Отсюда ее самопожертвование, постоянная готовность выполнить любое задание своей партии и командования, примат партийного, общего дела перед личным, подход к нелегальной работе со всеми возможными ее последствиями не столько как к сугубо профессиональному разведывательному заданию, а как к важному, ответственному интернациональному делу, на которое она пошла сознательно в силу своих идейных убеждений и по зову сердца.

Писательница вводит нас в самые различные жизненные ситуации, знакомит с большим кругом разнообразных людей, перемещает в различные географические районы Европы и Азии. Жизнь разведчицы Сони сложна, трудна и многогранна. Она говорит о любви и преданности тех, кто встречался на ее таком богатом и в то же время опасном жизненном пути, о предательстве тех, кого бросили в стан врага трусость, корысть, безволие, идейная деградация; про нелегкие заботы о детях в годы полной риска нелегальной работы, о личных переживаниях и трудностях.

Особенно хочется сказать о письмах Рут Вернер к родным. Непосредственные, правдивые, они несут на себе приметы времени, раскрывают духовный мир автора, для которого характерно единство общего и личного.

В этой откровенной автобиографичной книге, простом и подкупающем своей искренностью рассказе автора, опасность была будничным явлением, она всегда сопутствовала Соне и ее семье. Ее мужество, воля, упорство в достижении цели, глубокая и непоколебимая вера в правоту и справедливость дела, которому она посвятила лучшие годы своей жизни, поражают. «Она ничем не выделялась среди других, — говорит о Соне — Рут Вернер известный писатель Германской Демократической Республики Герман Кант, — за исключением одного: тот, кто знал ее долгие годы, постоянно убеждался, что имеет дело с поразительно внимательным и чутким человеком, принципиальным, полным юмора, дружелюбным и мудрым. Книга «Соня рапортует» — лучшее из всего написанного Рут Вернер, а это многое значит, когда речь идет о творчестве писательницы, столь любимой в ГДР»[1].

Шел 1918 год. Молодую Рут вместе с братьями и сестрами родители отправляют в провинцию отдохнуть, набраться сил. Здесь девушка активно приобщается к работе немецкой комсомольской организации, участвует в диспутах, митингах. Там же она впервые знакомится с марксистской литературой. В составе делегации молодых немецких рабочих Рут впервые в жизни посещает Советскую Россию и своими глазами видит то, о чем раньше много читала и слышала. Благоприятно складывающиеся обстоятельства позволяют узнать ей таких видных руководителей германского коммунистического и рабочего движения, как Эрнст Тельман, Вильгельм Пик и другие. В 1926 году Рут Вернер вступает в ряды Коммунистической партии Германий. Суровые уроки жизни преподают молодой коммунистке наглядные примеры классовой борьбы, борьбы двух идеологий: буржуазной и пролетарской. Рут видит и чувствует, как усиливается, эксплуатация трудящихся, сталкивается с безработицей, дороговизной. На ее глазах растет забастовочное движение, активность и боевитость профсоюзов. Чувства и помыслы автора, как и многих ее единомышленников, тянутся к Советской России. Рут заканчивает партийную школу, изучает сочинения К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, знакомится с жизнью Советской страны по рассказам очевидцев, книгам, кинофильмам. Вскоре Рут выходит замуж за архитектора Рольфа. Молодые супруги выезжают на несколько лет в США, затем вновь возвращаются в Германию.

Неласково и неприветливо встретила Рут и Рольфа их родина. Несмотря на все усилия, они не могут найти себе работы. Лишь спустя некоторое время Рольфу удается получить место архитектора в одной из немецких фирм в Шанхае. Это радовало Рут; в Китае в то время было немало немецких коммунистов-эмигрантов, преследуемых фашистским режимом. В Китае она наглядно убеждается в том, какая глубокая пропасть существует между богатством кучки эксплуататоров и нищетой масс. Уже в этот первый период своего пребывания в Китае автор показывает себя наблюдательным и пытливым человеком. В своей книге она довольно обстоятельно и интересно показывает Китай, традиции, быт, нравы и обычаи его народа, глубоко социальные контрасты общества: бесправие, грязь, безграмотность и бескультурье, нищету трудового люда, а с другой стороны — эксплуатацию, коррупцию, взяточничество, лживость и двуличие зажиточных слоев.

Рут Вернер «вживается» в окружающее ее общество, изучает местные быт, нравы и обычаи и… ждет партийных заданий.

Значительную роль в жизни и работе Рут Вернер сыграло знакомство ее в Шанхае с американской прогрессивной журналисткой того времени, дочерью американского рабочего Агнес Смедли. Убедившись, что она достойна доверия, Рут раскрывает ей свои идейные позиции и убеждения и находит у нее взаимопонимание.

Живя в Шанхае, Рут Вернер использует время для того, чтобы знакомиться с советской, китайской и другой зарубежной классикой. Она сотрудничает в нелегальной китайской газете «Поток», издаваемой прогрессивным поэтом Лю Шюном, переводит статью Агнес Смедли для «Франкфуртер цейтунг». Но Рут не удовлетворяется этим, она тоскует по связям со своей партией. Видя это, Агнес говорит ей, что если она согласится, то ее посетит коммунист, достойный полного доверия.

В ноябре 1930 года происходит ее первая встреча с Рихардом Зорге. С той поры ее и Рольфа квартира стала местом встречи Зорге с китайскими коммунистами. Рут согласилась работать в его группе. Позднее она узнала, что Р. Зорге является советским разведчиком, однако это по существу для нее ничего не меняло, а, наоборот, обрадовало, так как в тех условиях она видела в этой ситуации единственную благоприятную возможность принести наибольшую пользу интернациональному партийному делу.

Положение Рольфа и Рут создает условия для нелегальной работы. Вращаясь в буржуазном обществе, Рут Вернер часто имела возможность беседовать по вопросам, интересующим Зорге. Всего за два года Рихарду Зорге удалось провести у нее на квартире свыше 80 конспиративных встреч.

В состав группы Зорге входили профессор Янг с супругой, радист Макс Клаузен, Франц, Пауль, Джон, владелец фотомагазина, Отто Браун — немецкий коммунист, получивший образование в СССР, ряд лет работавший советником в китайской Красной армии, и другие. Рут устанавливает контакты со многими единомышленниками. В числе их такие, как Хоцуми Одзаки, японский журналист, близкий сотрудник Зорге по Китаю и Японии; Фред, которого она позже узнала на фото как «героя Мадрида» — Манфреда Штерна (генерала Клебера), бывшего главным военным советником ЦК КПК, а после войны в Испании ставшего одним из высших офицеров советской Красной Армии.

Отличительной чертой автора является умение вдумчиво всматриваться и оценивать окружающую действительность, видеть связь событий. В 1936 году после нападения Японии на Маньчжурию военная угроза приблизилась непосредственно к границам Советской России.

Группа Зорге действует еще активнее. Именно в этот период времени Рут Вернер встречается с такими известными личностями, как Эгон Эрвин Киш, вдова Сунь Ятсена — Сун Цинлин, и другими.

И вот в этой обстановке в жизни Рут происходит кардинальный поворот, неожиданное, но радостное для нее событие: ей предлагают ехать на учебу в Москву.

Рут Вернер в Москве, первая встреча — с советскими офицерами. Отныне псевдонимом ее становится имя Соня. После отдыха она встречается в Москве с рядом своих шанхайских друзей по нелегальной работе: Максом Клаузеном, Агнес Смедли, Францем. Особую радость доставляют ей встречи с советскими людьми. Она знакомится с Бородиным, который в двадцатые годы был советником Сунь Ятсена по политическим вопросам, и представителем Компартии Китая в Коминтерне — Ван Мином.

После учебы Соню вместе с бывшим моряком, опытным и надежным товарищем Эрнстом Отто направляют на Восток.

В задачу Сони и Эрнста входило «прижиться» в Маньчжурии в условиях японской оккупации, установить и поддерживать нужные связи в целях помощи китайским коммунистам, контакты между китайскими партизанами и Советским Союзом, оказывать возможное содействие другим китайским патриотам, что соответствовало решениям съезда КПК, поддержанным Исполкомом Коминтерна.

Автор пишет о той помощи, которую оказывали в те годы Советский Союз и его коммунистическая партия китайским коммунистам в их борьбе против интервентов и буржуазных коллаборационистов. В книге читатель встретит немало острых и интересных ситуаций, сопровождающих жизнь и деятельность разведчика.

В Шанхае Соня вела активную и деятельную работу. Она передавала через Владивосток ретранслятивную информацию в СССР, занималась переправкой оружия и взрывчатки партизанским отрядам, с риском для жизни вместе с товарищами организовывала по крупицам сбор ее компонентов в местных аптеках. Привлекают внимание в книге те места, где автор пишет, как трудно ей приходилось организовывать сбор и передачу интересующей Центр информации, переправлять взрывчатку партизанам, о принципах структуры агентурной сети, о том, сколько тяжелых минут и длительных переживаний доставил им арест их ближайших товарищей по совместной борьбе китайцев Ли и Фена, так много и многих знавших, но ничего и никого не выдавших врагу.

Через несколько лет Соня переезжает в Пекин. Ее деятельности в Китае в тот период посвящены многие страницы книги. И лишь чрезвычайные обстоятельства заставили ее покинуть эту страну.

Когда в 1949 году пришел на китайскую землю желанный день освобождения — это событие было большой радостью и в ее жизни. Позже, пишет Рут Вернер, она уже свободно могла посетить Китай как турист. Но так и не решилась на это. Ей претил тот политический и государственный курс, который избрали уже к тому времени руководители Китая. С чувством сожаления и горечи пишет автор книги о господстве великоханьской, гегемонистской идеологии и практики в Китае, стране, народ которой ей стал таким близким, которой она отдала столько сил и лучших лет своей жизни.

Из Китая Соня прибывает в панскую Польшу и вначале живет в Кракове, затем переезжает в Данциг, где входит в контакт с группой товарищей и продолжает нелегально работать, отдавая все силы борьбе против фашистской угрозы. На глазах Сони гитлеровцы занимают Данциг. Ярко и образно она раскрывает всю фальшь, подлость и коварство действий фашистских оккупантов, чинившиеся ими подлоги и фальсификации, сопутствовавшие этой агрессивной акции.

Именно в те дни она получает радостное сообщение: «Дорогая Соня! Народный комиссариат обороны постановил наградить Вас орденом Красного Знамени. Сердечно поздравляем Вас и желаем дальнейших успехов в работе. Директор». Вскоре в столице Советской страны, в Кремле, всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин в торжественной обстановке вручает ей орден Красного Знамени. Ее, единственную среди награжденных офицера-женщину, особенно тепло и сердечно, бурными аплодисментами поздравляют все присутствующие в зале.

С неослабевающим интересом читатель познакомится с последующей деятельностью Рут Вернер, вся жизнь которой была подвигом, с людьми, беспредельно преданными интернациональному долгу, которые встретились на ее пути. Но были и такие, которые становились на путь предательства. С горечью и презрением она рассказывает и о них.

Осенью 1940 года, выполняя задания Центра, Соня переезжает в Англию. И здесь читатель найдет интереснейшие воспоминания о пребывании в этой стране в годы войны и в первые послевоенные годы. Ярко описывает она Англию периода второй мировой войны и в послевоенный период. И как всегда, она верна своим идеалам — все силы отдает борьбе, приближая дело освобождения человечества от нацистской тирании.

В 1969 году Рут Вернер за бескорыстную преданность делу социализма и революции была награждена вторым орденом Красного Знамени.

Заключительная часть книги Р. Вернер «Соня рапортует» звучит оптимистично. Трудности, выпавшие ей, не сломили ее, жертвы, тяготы и лишения были не напрасны, они явились базисом для создания лучшего будущего — мира социализма. Скромным, но нелегким, полным постоянной опасности трудом Соня внесла свою лепту во всенародную историческую победу над темными силами фашизма. Она с честью прошла через выпавшие на ее долю испытания, с честью выдержала уготованные ей жизнью нравственные и физические напряжения.

Читая книгу, чувствуешь, что верность и преданность идеалам марксизма-ленинизма, острая и напряженная жизнь-борьба, целиком отданная коммунистической партии, сочетаются у автора с обычным, будничным, с чисто человеческими качествами и чувствами. Соня живет и борется, наполненная одной мыслью и одним желанием — быть достойной высокого звания коммуниста. Свой путь она и ее соратники по работе избрали, будучи преисполненными ответственности за свои действия, поступки и решения. Мы видим всю серьезность и целеустремленность мыслей, взглядов и действий Сони, соединенных с исключительной добросовестностью, партийностью и жизненной прямотой. Казалось бы, чего можно достичь, приводя семейную переписку? Однако здесь Рут Вернер удалось немало. Через эти письма, как и через ее скупые отчеты-повествования, проступает облик автора, раскрывается его внутренний мир, а через призму воспоминаний перед читателем встают страницы исторических событий недавнего прошлого. Там, где дело касается партии, борьбы с фашизмом, международной и внутренней реакцией, защиты идей и принципов марксизма-ленинизма, — там Соня бескомпромиссно строга и требовательна к себе и товарищам. Это главное положение красной нитью проходит через всю ее книгу.

Рут Вернер удалось найти хорошую литературную форму и приемы изложения богатого и сложного документального, фактического материала.

Индивидуальные особенности и качества автора накладывают, естественно, отпечаток и на ее труд. Однако любой непредубежденный человек, читая книгу, не может не видеть ее личной скромности, мужества, преданности делу. Труд Рут Вернер пронизан принципиальностью, партийностью, духом пролетарской солидарности и интернационализма. Ни многолетний риск и трудности, ни сложности и лишения, ни строжайшая партийная и конспиративная дисциплина и самодисциплина, ни, казалось, порою уже явно безнадежные и безвыходные ситуации не смогли сломить дух и волю этой замечательной женщины — борца, коммуниста. В своей книге Рут Вернер дает высокую оценку Советскому Союзу, нашему народу и партии, в которых она видит главную силу в борьбе за дело рабочего класса, всех трудящихся против реакции, милитаризма и фашизма, за мир, демократию и социализм.

Книга Рут Вернер «Соня рапортует» не оставляет читателя равнодушным. Можно надеяться, что эта книга будет встречена с тем вниманием и интересом, которого она, несомненно, заслуживает.

После смерти матери в 1947 году шестеро ее детей, давно ставших к тому времени взрослыми, тщательно разобрали письма, написанные родителям. Каждый взял свои письма.

Мое первое письмо, которое я сейчас держу в руках, написано почерком десятилетней девочки в период первой мировой войны, в голодном 1918 году, за восемь месяцев до революции в Германии. Из-за сильного истощения меня послали к знакомым в деревню, у которых была дочь, моя ровесница.

Мы с Рольфом часто говорили о том, как чудесно было бы повидать мир. Плохое экономическое положение в Германии усиливало наше желание. Поэтому мы попросили хорошего друга Рольфа Вальтера, работавшего в Китае в качестве представителя одного большого немецкого концерна, разузнать что-либо для нас.

Однажды от Вальтера пришла телеграмма: как следует из газетного объявления, английской администрации городского управления требуется архитектор. Это было английское учреждение, управляющее значительной частью Шанхая. Рольф направил телеграмму с предложением своей кандидатуры. Она была одобрена с условием начать работу немедленно.

Меня воодушевляла перспектива работать в качестве немецкой коммунистки вместе с угнетенными товарищами в Китае. Я информировала Центральный Комитет нашей партии, который был поставлен в известность и о моем пребывании в США. Должно быть, товарищам показалось странным, когда я бесцеремонно и вместе с тем наивно сделала им это предложение. До сих пор я совсем ничем не выделялась. Товарищи говорили со мной о серьезной ситуации в Китае, о соблюдении строгой конспирации, об опасностях, которые угрожают там каждому коммунисту.

В ходе второй беседы мне было сказано, что по прибытии в Шанхай со мной будет установлена связь. Я оставила адрес Вальтера, у которого мы поначалу собирались жить. Так как оформление архитектора на службу должно было производиться в Шанхае, нам не оплатили проезд, как это обычно делается при выезде на работу за границу. Да и договор о найме вступал в силу лишь после длительного испытательного срока. Путешествие поглотило наши последние гроши. Если бы в Шанхае все сорвалось, то у нас не было бы денег на обратный путь.

В июле 1930 года мы покинули Германию. Мы доехали до Москвы и оттуда транссибирским экспрессом до восточной границы Советского Союза. Мы ехали не первым классом, как все иностранцы. В целях экономии мы питались также не в вагоне-ресторане, а тайно разогревали себе суп из пакетов на маленькой спиртовке на полу вагона. Кроме того, у нас был хлеб, копченая колбаса и сало.

Мы много играли в шахматы, я лежала на верхней полке, за окном мелькали ландшафты: Урал, города Свердловск, Омск, Иркутск, прекрасный Байкал, степь и бесконечные березовые леса. Мне очень нравились непредвиденные остановки в пути. Как-то мы два часа простояли на лесной опушке. Ступени вагона были слишком высоки, чтобы спуститься на землю, однако все жаждали движения и свежего воздуха. Из всех вагонов повыпрыгивали мужчины, женщин они подхватывали на руки. Кто-то играл на губной гармонике, начались танцы. Мы смотрели на все это и тоже начали танцевать, тронутые сердечностью и радостным настроением людей.

В Маньчжурии начался восточно-китайский участок железной дороги, в Чанчуне — южно-маньчжурская линия. Мы доехали до Дайрена и оттуда на пароходе примерно тысячу километров до Шанхая.

По прибытии в порт я была потрясена масштабами эксплуатации и нищетой. Ничего подобного я никогда не видела. Грузчики поднимались из трюма корабля и так тесно шли друг за другом по перекинутым через набережную мосткам, что их бамбуковые палки, на которых были подвешены тяжелые грузы, почти касались одна другой. Пот струился по их голым спинам, на шее, на лбу и ногах проступали разбухшие вены. До пассажиров доносился запах чеснока и пота, исходящий от этого человеческого конвейера. Джонки окружили наш пароход. Инвалиды, безногие и безрукие, дети с гноящимися ранами, некоторые из них слепые, некоторые без волос, со струпьями на голове умоляюще протягивали к нам руки.

На набережной стоял Вальтер в светлом полотняном костюме и тропическом шлеме рядом с элегантной женой, которая держала в руках огромный букет цветов по случаю нашего приезда. В доме нас встретил слуга-китаец; в белых перчатках он подал к столу прохладительные напитки. Мы жили у Вальтера. В двух наших комнатах стояла удушающая жара. Москиты облепили сетку кровати. Наступила первая ночь в чужой стране.

Рольф занимал очень видное положение, нас часто приглашали в гости, и мы должны были отвечать взаимностью. Меня навещали дамы, ожидавшие ответных визитов. Это был чужой для меня мир, который я ненавидела и который резко контрастировал со всей моей прошлой жизнью. Я не противилась всему этому, так как понимала: если я как коммунистка хочу начать нелегальную работу, то внешне буржуазный характер жизни служил бы надежным прикрытием. Недели и месяцы я ожидала известий от партии.

Из писем домой:

Вернувшись в Советский Союз, Рихард, видимо, подробно обо всем информировал Центр; во всяком случае, Пауль и Гриша переговорили со мной о моем будущем. Они задали мне вопрос, готова ли я на полгода или более длительный срок поехать в Москву на учебу. Правда, сказали они, нет гарантии, что я вернусь в Шанхай. Одно из условий — на этот период я должна куда-либо устроить моего маленького сына. Он не может ехать со мной в Советский Союз, поскольку нежелательно, чтобы он знал русский язык.

Это предложение было абсолютно неожиданным и означало коренной поворот в моей жизни.

Я согласилась.

Мысль о том, чтобы оставить работу и зажить «нормальной» жизнью, никогда не приходила мне в голову. К тому же учеба могла бы мне помочь еще лучше делать то, чем я уже занималась. На мое немедленное решение повлияли военные действия Японии, свидетельницей которых я повседневно была, а также высказывания товарищей о том, что «Гитлер — это война», понимание того, против кого в один прекрасный день обратятся оба агрессора.

Возможно, сегодня это кажется мало реальным или пропагандистски приукрашенным, что я приняла такие решения в своей личной жизни исходя из международного положения. Я отвечу на это следующим вопросом: почему спустя три года тысячи товарищей поехали в Испанию, чтобы бороться там против фашизма и войны? И сколько юношей ГДР в наше время с таким же воодушевлением поехало бы во Вьетнам? В какой бы стране я ни была, я занималась бы одним: испанскими, вьетнамскими или чилийскими проблемами. Я знала, что буду очень страдать вдали от Миши, и не знала, где он будет жить без меня. Мои родители не могли взять его к себе. Наш дом на Шлахтензее уже много раз подвергался обыску. Мать готовилась эмигрировать вместе с детьми. Отец уже тайно покинул Германию с помощью родителей Рольфа, которые имели маленький домик на чехословацкой стороне Ризенгебирге, неподалеку от германской границы. Они в любом случае были готовы взять к себе Мишу. Причины моей просьбы они не знали. Достаточно было сказать, что Мише очень полезно сменить климат и что Рольф тоже выражает такое пожелание. Для иностранцев считалось обычный посылать в период отпусков своих жен и детей на длительный срок на родину.

Прощание с шанхайскими товарищами было для меня очень тяжким. Они оставались в опасности. Большой дорожный чемодан, заполненный почтой, много лет стоял наготове в боксе нашей спальни. Пауль или Гриша организовали дело так, что меня должен был доставить во Владивосток один норвежский грузовоз, который обычно пассажиров не перевозит. Грузовоз находится, видимо, во владении Восточно-китайской железной дороги, являющейся совместной собственностью Советского Союза и Китая. Гриша доставил меня в порт, где околачивался известный нам шпик по имени Бернхард.

Мы решили, что чемодан с почтой Гриша доставит позднее на джонке. Корабль стоял в некотором удалении от причала. С Мишей и багажом я перебралась на грузовоз и долго ждала на палубе в темноте, пока наконец не услышала тихий оклик Гриши. Мы затащили чемодан на корабельной лестнице наверх и простились друг с другом. Я последний раз взглянула на Гришу, затем до меня донесся всплеск весел джонки.

На пароходе меня приняли не очень дружелюбно. Первый офицер был вынужден уступить мне свою каюту. Когда Миша заснул и я включила свет, на его лице сидело множество комаров. Кто-то открыл иллюминатор. Команда меня сторонилась. Я жила изолированно, и даже еду, мне подавали отдельно. Мише это не мешало. Чудеснее было целиком посвятить Мише несколько дней, и мальчик радовался тому, что у меня так много свободного времени. Каждый день я рассказывала ему выдуманные истории. Он упивался ими. Мише было два года четыре месяца. Он любил свою книжку с картинками и стихами и знал наизусть много стихотворений. Порой мы вместе рассматривали канарейку, жившую в клетке на палубе. Погода была прекрасная, и чудесно пахло лесом, которым был нагружен грузовоз.

Новая ситуация вызывает порой подъем духа, ведь человек питает страсть к приключениям. Меня ждало нечто новое. Как-то сложится теперь моя судьба? Меня удручала лишь предстоящая разлука с ребенком. Полгода я буду в отъезде и не смогу наблюдать за его развитием, именно в том возрасте, когда каждый день приносит что-то новое. Когда я думала о разлуке, у меня внутри все сжималось. Правда, Миша будет у любящей бабушки, да и климат в горах для него идеальный.

Гриша сказал мне, что во Владивостоке меня встретят. Корабль причалил. Порт с его четко очерченной бухтой выглядел как на картинке.

Меня никто не встречал. Багаж сгрузили. Деловитые советские таможенники хотели открыть все чемоданы. Итого нельзя было допустить даже на территории Советского Союза, так как со мной была почта. Я заявила, что еду транзитом, после чего все чемоданы были опечатаны. Итак, я сидела со своим добром на набережной, не зная ни слова по-русски, и отказывалась от предложений доставить мои вещи в отель или на железнодорожную станцию. Но и дальше ехать я не могла. Не знала, по какому адресу мне обратиться в Москве или во Владивостоке. Недоумевающие чиновники оставили меня на набережной. Было жарко, булыжник раскалился. Прошел час — никто не пришел. Ребенок захотел пить, да и я никогда не отличалась терпением. Какой-то лоцман, крупный рыжебородый мужчина, не спускал с нас глаз. Он знал немного английский язык и заговорил со мной. Я ответила, что за мной придут. Он заметил мое нетерпение, подошел, положил руку мне на плечо. «Посмотрите на небо, — сказал он, — видите, как высоко взошло солнце и как далеки звезды, по сравнению с вечностью два часа — это мгновение».

Возможно, при других обстоятельствах слова лоцмана показались бы мне банальными, но они звучали мудро, и к успокоилась.

Мудрец был прав: пришел морской офицер с золотыми галунами на рукаве и доставил нас к другому офицеру, у которого была дочь, немного младше Миши.

Товарищи позаботились обо мне. Они доказали мне город, который мне понравился, повезли за город. Я с теплотой вспоминаю это первое общение с советскими гражданами на их родине. Товарищи привезли меня на станцию и сказали, что в Москве меня встретят и заберут мои чемоданы. Мне же надо будет сразу ехать в Прагу и затем в приграничную турбазу в горах.

Мы ехали поездом около девяти дней. В первый день Миша не отрывал глаз от окна, не хотел спать. Его тревожил громкий стук колес. Я легла рядом с ним на полку, и он заснул на руках, а я думала о том, как тяжка будет разлука с сыном. В поезде я наблюдала, с какой любовью русские относятся к детям. Все проявляли заботу о Мише, баловали его. Его желудок выдержал смесь соленых огурцов со сладостями, которыми его все время угощали. На верхней полке спал директор одной фабрики по переработке рыбы. Когда он простудился, пассажиры соседнего вагона решили, что Мишу надо уберечь от гриппа. Пассажир-красноармеец поменялся местами с больным. Во время этой поездки я подчас думала о моей первой поездке по этой же дороге на Дальний Восток. Сколько же событий произошло за эти годы!

В Москве меня никто не встречал. В поезде ехала одна немецкая коммунистка, муж которой работал в Сибири. Она дала мне адрес своей подруги из Гамбурга, которая жила с мужем в Сокольниках. После долгого и напрасного ожидания на вокзале я наняла извозчика, отправилась на авось по этому адресу и рассказала этой немецкой коммунистке какую-то вымышленную историю о себе. Не вдаваясь в расспросы, она взяла мои чемоданы. Товарищеская взаимопомощь — таков наш закон.

Через несколько дней я уехала в Чехословакию. Родителям Рольфа я сказала, что мы думаем переселиться в Советский Союз, поскольку о Германии не может быть и речи, а в Советском Союзе нужны архитекторы. Я также сказала, что хочу изучать русский язык и преподавать английский и что у меня есть договоренность на этот счет с одной школой.

В своих политических взглядах Рольф продвинулся столь далеко, что мы с ним серьезно обсуждали такую возможность. Наш план не очень понравился родителям Рольфа, однако, как всегда, они отнеслись к нам дружески и предупредительно. Моя мать также приехала в горное убежище, чтобы повидаться с нами. Я была очень рада этой встрече и в особенности возможности показать ей внука. Однако мать, жившая в то время еще в Германии, ничему уже не могла радоваться. Прощание с Мишей было очень тяжким. Ведь я даже не знала, когда снова увижу его. Миша, казалось, чувствовал, что расстается надолго со мной. Он жалобно плакал, повторяя: «Мамочка, останься, прошу, прошу тебя остаться».

Когда я вернулась в Москву, на вокзале меня встречал один товарищ. Он привез меня в гостиницу «Новомосковская», что у Москвы-реки на набережной. Мои чемоданы из Сокольников тоже были перевезены в гостиницу.

Немецкие рабочие из Гамбурга стали моими друзьями. Жену одного из них звали Лиза. Когда Советскому Союзу потребовались квалифицированные рабочие и специалисты, супруги, следуя своим убеждениям, приехали в Москву. Насколько я помню, эти немцы работали на меховой фабрике. Они жили в старом районе напротив парка Сокольники. Деревянные домики имели обветшалый вид, дороги не были замощены. Когда шел дождь или таял снег, вокруг стояли лужи, но в самом доме было уютно.

У Лизы было двое детей: мальчик — ровесник Миши — и девочка постарше. В доме у друзей из Гамбурга я чувствовала себя уютно. Я часто их навещала. Тарелка супа меня всегда ждала. Их образ жизни не изменился и после того, когда мужа Лизы назначили руководителем одного предприятия.

Вскоре после моего приезда в Москву меня привезли на Арбат, где тогда находилось наше учреждение. Со мной говорили два офицера. Они осведомились о моем здоровье и моих личных желаниях. Называли они меня Соня. Из их высказываний я поняла, что этот псевдоним для меня выбрал Рихард. Может быть, именно поэтому он мне и понравился. Во всяком случае, я сразу же привыкла к тому, что отныне меня называли Соня.

Товарищи предложили мне отдохнуть, прежде чем я приступлю к учебе, спросили, не хотела бы я поехать на четыре недели в дом отдыха на Черном море, неподалеку от Одессы. Четыре недели отпуска означали, что на этот срок отодвигается мое свидание с Мишей.

Поездка в Одессу длилась три или четыре дня. Я наслаждалась морем, жарким и сухим климатом, столь отличным от китайского, и прежде всего контактами с русскими людьми. Помимо меня, в доме отдыха немцев не было. Но неожиданно приехали Макс и Франц. Вместе с женами они осели в Москве. Жена Франца очень боялась ехать в Советский Союз, однако быстро освоилась со здешней жизнью. В Одессе Макс и Франц были без жен. Я часто ходила гулять с одним болгарским товарищем, в прошлом сотрудником Димитрова, а затем военнослужащим Красной Армии. Мы знакомились с достопримечательностями города, со знаменитой лестницей, запечатленной в фильме «Броненосец „Потемкин“». Посетили мы с ним и болгарское поселение в Одессе.

Я восхищалась одним советским товарищем, носившим на груди высший военный орден того времени — орден Красного Знамени. Мне очень хотелось узнать, за что он его получил, но спросить его я не решилась.

После моего возвращения в Москву в лифте гостиницы кто-то тронул меня за плечо. Это была Агнес Смедли. Она не знала, что я в Москве. Мы обнялись, и все плохое в наших отношениях было забыто.

В те месяцы в Москве мы часто бывали вместе, и, как в прежние времена, благодаря ей моя жизнь стала значительно богаче. Агнес приехала в Москву с целью публикации здесь своей книги. Советский Союз выступал за единый фронт всех антияпонских сил и считал нецелесообразным публиковать в этот момент книгу, столь резко направленную против Чан Кайши и его партии.

Школа размещалась в большом здании из красного кирпича. Перед воротами стоял часовой. Здесь работали и, как мне думается, жили советские военнослужащие. Здание находилось неподалеку от одной русской деревни, название которой я забыла. Автобус ехал в Москву мимо Ленинских гор и парка Горького. Ныне деревня исчезла и стала частью города.

В одном крыле дома жила группа иностранцев. Нас было семь или восемь слушателей, обучавшихся на радистов. Я вспоминаю о немецкой коммунистке Герте, жившей со мной в одной комнате, и о Кэт — умной, очаровательной француженке, с которой я подружилась. Не думаю, что ей было больше восемнадцати лет. Вспоминаю также немецкого моряка Лутца, чеха Марека и грека Нико, Позже к нам присоединилась еще одна француженка — Герта. Всем нам было по двадцать — двадцать пять лет. Только Марек был старше, Преподавал нам один немецкий товарищ, с которым у нас личные контакты не наладились. Ему помогал Франц, которого я знала еще по Шанхаю. У нас были хорошие отношения с Карлошем, который был старше нас и с юношеских лет принимал участие в коммунистическом движении. Карлош занимался организационными вопросами жизни и быта слушателей, однако свою собственную жизнь он устроить не мог. Десятки раз он должен был получить квартиру, но каждый раз уступал ее кому-либо другому, оставаясь на кухне, где он и спал и жил.

Я быстро освоилась с новой жизнью. Монтажом аппаратов я занималась с удовольствием, в передачах по азбуке Морзе добилась хорошей скорости, только теория мне в целом не нравилась. Мне кажется, что в этой области я была старательным, но неспособным учеником. Я собирала приемники, передатчики, переключатели постоянного тока, механизм настройки волн и изучала русский язык. С удовольствием я занималась политучебой.

После шанхайского периода для меня было радостью находиться вместе с товарищами, наконец-то избавиться от бремени ответственности. Дни проходили в соответствии с установленным планом, не надо было ни о чем заботиться, только учиться.

Я расцвела, мои щеки все больше округлялись и покрывались румянцем, и мой вес достиг небывалой ранее величины — сто тридцать фунтов. Советские товарищи предлагали изобразить мой портрет на плакате в целях агитации в пользу Советского Союза. Если бы не моя тоска по Мише, я была бы счастлива. Раз в месяц мне было разрешено писать родителям Рольфа, и через такой же интервал я получала письмо по условленному адресу.

Моей соседкой по комнате была Герта. Она страдала отсутствием аппетита и, кроме того, не переносила холода. Герта была очень мила, тщательно следила за собой, отличалась бледностью лица и казалась не совсем здоровой. Возможно, это объясняется моими сектантскими взглядами времен пребывания в Коммунистическом союзе молодежи, но мне было непонятно, как можно быть хорошим коммунистом и одновременно придавать такое значение элегантной одежде, губной помаде и парфюмерии. Герта казалась мне личностью поверхностной, но не лишенной чувства товарищества. Мы уживались между собой без какой-либо особой близости. Один русский сержант влюбился в нее и подарил ей маленький револьвер с перламутровой отделкой. Карлош, старый большевик, потерял из-за нее голову. Я ему выговаривала в своей обычной прямой, подчас не совсем тактичной манере, что в своих оценках он должен быть объективным даже в том случае, если речь идет о красивой женщине. Впоследствии он сказал мне, что я, видимо, права.

Француженка Кэт была по своему уровню значительно выше Герты. Умная, мыслящая, с ясным классовым сознанием, она была среди нас, пожалуй, самым ценным кадром. Кэт была небольшого роста, несколько полновата, с черными волосами, которые блестели, будто покрытые лаком; ее лицо овальной формы украшали черные глаза и красивые брови. Кэт бегло говорила по-немецки, энергичнее и быстрее, чем мы, изучала русский язык.

Лутц был немецким матросом; красивым парнем. От поклонниц ему не было отбоя. Мы все немного заботились о греке Нико, поскольку он ни с кем не мог объясниться, так как говорил только по-гречески. Марек — рабочий из Чехословакии, был старше нас. Учеба давалась ему нелегко, тем упорнее он занимался.

Марек был хороший, надежный человек, к которому все питали доверие. Он хорошо относился ко мне, и я частично его поддразнивала. Если он еще намеревался работать, а я свою уже закончила, то принималась вокруг него танцевать, напевая при этом «образцовый ученик, образцовый ученик». Это были первые немецкие слова, которые он выучил. Я почти не говорила по-русски и совсем не знала чешского языка. Как мы с ним беседовали — не знаю, но беседовали.

Когда Агнес вскоре поселилась в квартире уехавших журналистов, я почти каждую субботу после окончания занятий ездила к ней. Она готовила для нас ужин, мы вместе отправлялись гулять или беседовали дома, если она чувствовала себя усталой. По воскресеньям мы регулярно шли завтракать к Михаилу Бородину.

В двадцатые годы товарищ Бородин был советником буржуазного революционера, президента Китая Сунь Ятсена, который выступал, за сотрудничество с Советским Союзом. Бородин руководил группой политических советников, в то время как генерал Блюхер был военным советником.

Советский автор, опубликовавший книгу о Китае двадцатых годов, писал, что выдающимися личностями были Блюхер и Бородин. Знакомство с Бородиным производило огромное впечатление и надолго оставалось в памяти. Он был большого роста, широкоплечий, говорил басом. Его необыкновенный талант оратора, почти магическая способность захватывать своих слушателей и влиять на их сознание обеспечивали ему успех и непререкаемый авторитет… Каждое его слово было весомым и глубоко продуманным, каждый его жест наполнен силой и значением.

Когда я познакомилась с Бородиным, он работал главным редактором выходящего на английском языке еженедельника «Москоу ньюс» и охотно встречался с американскими журналистами, много знавшими о Китае. Беседы с ним, продолжавшиеся зачастую во время завтрака часами, представляли для меня исключительный интерес. О своем пребывании в Китае Бородин говорил сдержанно, а Агнес задавала много вопросов, разговор постоянно вращался вокруг нашей темы: Китай и возможность создания единого фронта, оценка роли рабочего класса в отношении крестьянства, опасность, возникающая в связи со слишком слабым знанием марксизма, дополняемая произвольно принимаемыми решениями.

Продуманные слова Бородина оказывали положительное влияние на Агнес.

Порой на завтрак собирались его сыновья, невестки или другие гости. Жена Бородина отлично готовила, и стол томился от вкусных блюд. В этот день обедать нам уже не было необходимости. Бородин и его жена очень хорошо говорили по-английски, что облегчало мне и Агнес беседу с ними. Особенно хорошо Михаил Бородин относился ко мне. Возможно, это объяснялось моим энтузиазмом, с которым я воспринимала мои первые впечатления о Советской России. Бородин организовывал для нас прогулки на пароходе и осмотры достопримечательностей. Если он сам не мог принять в этом участие, то всякий раз просил меня рассказать, что нового я обнаружила. Когда Агнес получила на 7 Ноября пригласительный билет на трибуну Красной площади, он позаботился о том, чтобы я тоже получила билет.

Агнес познакомила меня с венгерским товарищем, которому мы передали рукопись о Китае. Рихард разрешил мне перепечатать один экземпляр для Агнес. Я знала о нем лишь то, что он был сотрудником «Инпрекора». Его имя я забыла. Он был старше нас и имел маленького сына. Мой подарок его очень обрадовал, так как у него самого не было ни одного экземпляра.

Агнес встречалась со многими журналистами. Среди них был умный, темпераментный корреспондент «Правды» Михаил Кольцов, с которым я познакомилась. По мнению многих товарищей, его вышедшая несколько лет спустя книга «Крылья Испании» является лучшей книгой о гражданской войне в Испании.

Из Ленинграда приехал также Чатто, бывший муж Агнес, которому я в Берлине на выставке хотела продать книгу Агнес «Одинокая женщина». В Ленинграде он работал в Академии наук.

Агнес и я навещали китайского товарища Лю. Он был женат на работнице из одного промышленного города в Южной Германии. У супругов был чудесный мальчик, примерно в возрасте шести лет. В переводе на немецкий язык его звали «молодой сокол». Жили они на первом этаже в комнате с прихожей.

Мы не переставали удивляться, сколько гостей перебывало в их доме и как умела молодая немецкая коммунистка так всех принимать, что каждый чувствовал себя как дома.

Самыми интересными в гостях у Лю были те дни, когда у него бывал Ван Мин — один из руководителей Центрального Комитета Коммунистической партии Китая и представитель КПК в Коминтерне. Всю свою жизнь Ван Мин боролся за то, чтобы отстоять в Китае марксистско-ленинскую линию. Он произвел на меня сильное впечатление. К сожалению, я не могу припомнить детали разговоров с ним — симпатии или антипатии остаются дольше в памяти, чем слова. Ван Мин умер в 1974 году. Примерно пятнадцать лет тому назад я узнала, что Лю живет со своей семьей в Пекине. Он был парализован и тяжело болен. Его жена преподавала в высшем учебном заведении. Сын работал инженером. Издательство МОПР попросило Агнес написать что-нибудь о детях в красных провинциях. Она была очень занята и попросила меня выполнить это задание, познакомив с одним офицером китайской Красной армии, который только что приехал из этих провинций. Моя работа понравилась издательству и вскоре была опубликована с фотографиями, которые были сделаны в Китае Агнес и мной. Один экземпляр рукописи я послала Михаилу Гольду, который работал в США сотрудником «Нью мессес». Она была переведена и опубликована. Как мне помнится, ее публиковала по частям с продолжением одна прогрессивная газета для детей. Ни американское, ни русское издание не сохранились. Немецкую рукопись «Пионеры в Советских районах Китая» и фотографии к ней я сохранила.

В нашей школе было не принято встречаться со многими людьми, не имеющими отношения к нашему коллективу. Мое начальство знало, с кем я провожу время, — я никогда ничего не делала за их спиной. Мне было разрешено видеться с Агнес. Мои руководители знали, что я посещаю Бородина и пишу брошюру для МОПРа. Я была благодарна им за это. Время, проведенное в Советском Союзе, люди, с которыми я здесь встречалась, оказали огромное влияние на мое развитие. Наряду с большим объемом учебной работы мы занимались в школе также общественной деятельностью. Я отвечала, в частности, за стенную газету. Особое одобрение получил на выставке в доме на Арбате, в котором находился наш отдел Генерального штаба Красной Армии, номер стенгазеты, рассказывающий о фашизме в Германии. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы показать, сколь яркой и заполненной была моя жизнь. Порой, правда, мне было тяжело находиться день и ночь на людях. В минуты такого настроения я отправлялась на длительную прогулку и возвращалась домой вновь в хорошем настроении. Мне очень нравилась московская зима с ее морозами.

В феврале 1934 года меня вызвали на Арбат. Со мной беседовал один майор. Он не владел иностранными языками, поэтому я должна была рассказать ему свою биографию по-русски. Это мне удалось — как-никак я уже шесть месяцев изучала язык. Он сказал, что в ближайшие недели я должна особенно напряженно работать, поскольку меня вскоре должны направить на работу, а именно в Мукден, в Маньчжурию.

Впоследствии я узнала, что среди сотрудников направление в Мукден считается своего рода наказанием, «ссылкой в пустыню» и что мое безоговорочное согласие подняло меня в глазах начальства. Мне думается, что так судить могли только те товарищи, которые не знали Китая. Мукден был, конечно, дырой, но политическая ситуация в Маньчжурии была очень сложной, и Мукден находился в центре событий. Вернувшись в школу, я занималась непрерывно, как перед экзаменами. В ходе второй беседы майор сказал мне, что я должна ехать в Мукден с одним немецким товарищем, лучше всего в качестве его жены. Соответствующий паспорт мне выдадут. Этот товарищ будет одновременно моим руководителем. Я пыталась убедить майора в том, что это невозможно. Рольфа и меня в Шанхае все знали. Шанхайцы приезжают в Мукден, да и я сама встречалась с некоторыми семьями, проживающими в Мукдене. Невозможно, говорила я, появиться вдруг с фальшивым паспортом в качестве чьей-то жены после того, как официально считалось, что я провожу свой отпуск в Европе, тем более что в немецком консульстве в Шанхае я зарегистрирована как жена Рольфа. Без развода с Рольфом этот план осуществить невозможно, а для этого требуется время. Товарищ майор попросил меня назвать имена моих знакомых в Мукдене. Я не могла их вспомнить и почувствовала, что он не верит моим доводам. Тогда я вспомнила о Вальтере Фуксе, синологе из Мукдена, с которым мы познакомились в период отпуска в Паитайхо на Желтом море.

Вскоре после посещения майора меня в третий раз вызвали в отдел. Теперь со мной беседовал товарищ, с которым у меня сразу же установился контакт. Долгие годы он оставался моим руководителем. Это был товарищ Андрей, армянин по национальности, с узким продолговатым лицом, темными вьющимися волосами и черными глазами. Очень скоро мне стало ясно, что я имею дело с умным человеком, который знает свое дело и относится ко мне с доверием. Он проявил понимание моей ситуации. Его тон носил товарищеский характер, хотя он и сохранял дистанцию начальника. Он хорошо информировался теми, кто возвращался из-за границы. Впоследствии я познакомилась с его семьей и один или два раза подолгу жила у него в период моих приездов в Москву. Андрей сказал мне, что моя ситуация внимательно изучена. Как я и предлагала, мне следует, жить в Мукдене по моему старому паспорту. Мысль о моем замужестве отпала, как бы это ни было огорчительно для товарища, который едет со мной. Андрей так искренне при этом смеялся, что вместе с ним рассмеялась и я. Через посредство Андрея в доме на Арбате я познакомилась с очень симпатичной сотрудницей. Наташа обладала большим умом и горячим сердцем. У нее были удивительно большие, темные глаза и такая прямота во взоре, что уклониться от этого взгляда было невозможно. Ее лицо было резким и по-своему красивым. Я страдала от того, что мы не могли чаще встречаться. Думаю, что и она переживала из-за этого. Впоследствии мы встречались чаще.

Мы с Андреем обсудили возможности легализации в Мукдене. Я была уверена, что найду что-либо подходящее, и попросила разрешить мне прежде всего разыскать в Шанхае Рольфа. Меня занимал и беспокоил вопрос о моем будущем начальнике в Мукдене. Длительное время мы должны были жить вместе в изоляции, в условиях подполья. А что, если все же проявится несовместимость характеров? Наша жизнь и работа могли стать пыткой. Андрей сказал мне, что Эрнст — таков был псевдоним товарища — выходец из рабочего класса, по профессии моряк. Это меня несколько успокоило. Как правило, с моряками у меня отношения складывались хорошо. Они отличались закаленностью и стойкостью, многое в жизни испытали и быстро ориентировались в непривычных ситуациях.

Эрнст прошел ту же подготовку, что и я. Я надеялась, что он лучше, чем я, ориентировался в передатчике, так как мои познания в этой области были недостаточны. Само собой разумеется, что никому из своих товарищей по школе я не сказала о новом задании.

Последний вопрос, который я задала Андрею, — знает ли Эрнст, что у меня есть сын. Ведь никто об этом не подумал. Андрей предложил, чтобы я сама сказала об этом Эрнсту.

Этого мне еще не хватало. Ехать с совершенно незнакомым мне человеком в неизвестность, не зная даже, согласен ли он на то, что со мной будет сын.

Машина привезла меня и Франца к школе, где обучался Эрнст. Меня провели в комнату, пальто я повесила в прихожей и осталась ждать в насквозь промерзшем помещении. Возможно, в нем и не было очень холодно, дрожала я больше от волнения. Дверь отворилась, первым в комнату вошел Франц, за ним следовал товарищ на голову выше его. «Это Эрнст, это Соня, знакомьтесь». Франц вышел. Я решила молчать, ждать, когда заговорит Эрнст — он ведь был моим начальником. У Эрнста были совершенно светлые волосы, узкие голубые глаза, большой нос и тонкие губы. Он был широкоплеч, строен и силен. «Ты дрожишь, — сказал он. — Хочешь надеть мое пальто?» Не дожидаясь ответа, он снял с себя пальто и набросил его на меня. Пальто было длинное и тяжелое, но мне сразу же стало лучше.

Потом я вспомнила, что самое главное еще необходимо выяснить:

— У меня маленький ребенок, которого я не могу оставить.

— Кто у тебя?

— Мальчик, ему три года. Он должен ехать со мной.

В отношении ребенка я уже давно приняла решение. Добровольно я могла бы с ним расстаться лишь в том случае, если бы дело шло о революции или о вооруженной борьбе в рядах партизан. Если бы Эрнст не дал согласия на поездку с нами ребенка, я бы с ним не поехала.

Эрнст молчал, а я думала: сейчас я верну ему его пальто и пойду к Андрею.

— Почему я должен быть против ребенка, — сказал он, — новое поколение нам нужно.

Мы с Францем уехали. Через несколько дней я получила задание собрать свои вещи и в течение четырнадцати дней пройти курс обучения совместно с Эрнстом. Школа, состоящая из отдельных домиков, находилась в лесу, неподалеку от деревни.

Нам оставалось немного времени для завершения подготовки, но достаточно, чтобы понять, что в технических вопросах Эрнст был намного способней меня, он занимался с огромной настойчивостью и основательностью. Он терзал вопросами Франца, который был хорошим практиком, но вовсе не теоретиком, и не успокаивался до тех пор, пока до конца не уяснял себе того или иного вопроса. Он никогда не смотрел на часы, почти не делал перерывов и продолжал работать после ужина. По сравнению с ним я чувствовала себя слабаком и полностью подчинилась его системе работы. В работе по азбуке Морзе я была быстрей его: меня утешало, что хотя бы в этом я выше его.

За четырнадцать дней, которые мы провели вместе, мне удалось, как это бывало и раньше с моими друзьями и товарищами, создать товарищескую атмосферу, которая исключала для Эрнста возможность ожидать от наших отношений большего.

Эрнст был доволен, что я основательно тружусь. Он не знал, что меня стимулировал его пример. Ему явно стало легче на душе, когда он увидел, что я не отличаюсь избалованностью и капризностью. Со своей стороны я старалась произвести на него впечатление бывалой закаленной личности — пусть знает, что навстречу будущей опасности с ним отправляется боевой товарищ.

Перед отъездом со мной попрощался генерал разведывательного управления Давыдов. Свои партийные взносы я уплатила еще как немецкая коммунистка. В Шанхае я просила товарищей предоставить мне эту возможность, и Рихард урегулировал этот вопрос. Агнес я больше не видела.

В 1948 или в 1949 году я могла с ней встретиться. Она жила в Оксфорде, а я в деревне неподалеку, однако в том критическом положении, в котором я тогда находилась, было бы политически безответственно подвергать ее опасности. К тому же я не знала, какое развитие претерпели ее политические взгляды. Я слышала только, что Агнес была озлоблена и ни с кем не общалась. В тот период ее книги были очень популярны. Умерла она в марте 1950 года после операции. Известие о ее смерти наполнило мое сердце печалью.

Мы с Эрнстом выехали в Прагу раздельно и жили там в различных отелях. Мой паспорт выглядел таким образом, как будто бы я все время жила в Европе. Мы приобрели билеты второго класса на итальянский пароход под названием «Конто Россо» или «Конто Верди», отплывающий из Триеста. Я отказалась ехать первым классом, как это было принято у разведчиков. Наконец-то я могла забрать Мишу, который жил в приграничном поселке у родителей мужа в чехословацких горах Ризенгебирге. Затем мы выехали из Праги в Триест. Более семи месяцев я находилась в разлуке с Мишей и не могла думать ни о чем другом, как о свидании с ним. Длительная разлука вызвала во мне «голод на детей». На улице я шла за ними, наблюдая их поведение, заглядывала в каждую детскую коляску.

Вечером, накануне моего отъезда к сыну, Эрнст, которого в Праге я видела лишь в случае крайней необходимости, предложил пойти вместе в кино. Это не было предусмотрено, но, коль скоро он как начальник это предлагал, отказаться я не могла. Мы смотрели «Маттернеле» и «Детский очаг» — чудесный французский фильм, в котором главные роли играют дети. Для меня это было подлинной катастрофой. Я так разволновалась, что уже через десять минут заливалась слезами. Эрнст не мог положиться на сотрудницу, которая ревет в кинозале. Поначалу я не вытирала слез и изо всех сил пыталась их сдержать. Напрасно — они лились ручьем. Мне было очень неловко, и я пробормотала: «Я обычно не такая».

Эрнст положил руку мне на плечо и заметил: «Я рад, что ты такая».

В этот вечер мне не хотелось идти заплаканной в кафе, но Эрнст настоял и впервые рассказал мне о себе. О своем отце — гамбургском рыбаке, пропивавшем все деньги, о матери, которая кормила своим заработком четверых детей, голодала и вырастила детей порядочными людьми, Эрнст порвал с отцом, который плохо относился к матери, покинул родительский дом и стал моряком. Вскоре вступил в Коммунистическую партию Германии, но путь к познанию был нелегок. Он стал изучать теорию. Его коллеги играли в карты, проводили свой отпуск на берегу или отдыхали, а он сидел над книгами и мучительно пытался понять иностранные слова и длинные сложные фразы. Но он не сдавался, пока наконец не мог сказать — я овладел марксистским мировоззрением.

Эрнст долго рассказывал мне о своей жизни.

На следующий день я выехала в приграничный поселок. Многое выветрилось из моей памяти, но эту поездку в поезде я помню, потому что была счастлива.

Каждая минута приближала меня к сыну. Я пыталась унять свое волнение и радость. Мальчик вряд ли бросится мне, ликуя, в объятия, возможно, он меня вообще не узнает. С вокзала меня увезла мать Рольфа. Я была горько разочарована, что она не захватила с собой Мишу. Последний час дороги до домика на окраине леса длился бесконечно.

Я не могла сосредоточиться на беседе и с самого утра ничего не ела. Мы вошли в дом — незнакомый маленький мальчик подбежал к бабушке и спрятался за ее юбку. Мой сын не хотел даже протянуть мне руку. Три дня он меня избегал, проявляя невоспитанность, был замкнутым и упрямым. На третий день я его увезла практически против его воли. Потребовалось время, чтобы отношения между нами нормализовались.

Из Праги в Триест мы с Эрнстом и сыном ехали тем же поездом в разных купе. Позднее на пароходе мы должны были официально встретиться как пассажиры. Пароход стоял уже у причала. Его путь пролегал через Суэцкий канал и Индию с остановками в Каире, Бомбее, Сингапуре и Гонконге.

На пароходе Миша заболел коклюшем, и ему было запрещено играть с другими детьми. Мне много пришлось заниматься с сыном, заботиться о моем худеньком воробышке. Эрнст полюбил Мишу, был с ним дружелюбен и терпелив и находил, что я хорошая мать.

В Советском Союзе еще лежал снег. На пароходе я разгуливала в белом платье без рукавов и вместе с Эрнстом плавала в бассейне. Длительное путешествие с его теплыми днями и ясными ночами, солнцем и звездным небом над головой создавало атмосферу, которой трудно было противостоять. У меня и Эрнста было много времени для того, чтобы ближе познакомиться и рассказать друг другу о себе. Мне было двадцать четыре года, а Эрнсту двадцать семь. Когда вечерами в темноте мы, склонившись над бортом, смотрели на волны, перешептывались или подолгу молчали, я далеко не была уверена в том, что желаю лишь «товарищеских отношений» между нами, и Эрнст это чувствовал. Я знала, что он не придавал этому большого значения. Но я не хотела уступать, связывать себя воспоминаниями о сказочном путешествии, тем более что предстоящие будни могли стать совершенно иными. Мы не могли бы расстаться в случае, если бы в дальнейшем охладели друг к другу.

В ходе этого путешествия были и другие обстоятельства, которые неизбежно возникли. Я поступила правильно, отказавшись ехать в первом классе. И в дальнейшем я всегда возражала против того, чтобы сразу ставить в подобную среду немецких рабочих-коммунистов, проявивших мужество и преданность. По их манере поведения любому пассажиру первого класса стало бы понятно, что здесь что-то не так. К тому же следовало вести себя на первых порах за границей скромней, научиться вначале вести себя в буржуазном обществе. Я была также против того, чтобы снабжать сотрудников большими средствами. Подчас случалось, что товарищ, который до этого жил просто или даже на грани нужды, не мог противостоять искушению жить на широкую ногу, начинал пить, заводить любовные интрижки, становился сибаритом и оказывался в тупике. Эрнст почти не пил. В противном случае я не согласилась бы работать под его началом.

Впоследствии в Мукдене он легализовался Как представитель фирмы «Рейнметалл» по сбыту пишущих машинок. Как он этого добился, я сейчас не могу вспомнить. Он разъезжал как «деловой представитель с ограниченными средствами». Эрнст говорил абсолютно грамотно по-немецки, отличался примитивными вкусами и манерами, не свойственными владельцу собственного дела. Порой он закладывал за ухо недокуренную сигарету, чтобы позднее докурить ее до конца. Я пыталась говорить с ним об этом, но как бы тонко я ни подходила к этому вопросу, он обижался, проявлял запальчивость, обвинял меня в заносчивости, мещанстве или барстве.

Как-то он показал мне открытку, которую хотел послать своей матери. На ней в цвете был изображен закон с башенками и зубцами на фоне заходящего солнца. Я промолчала. Он почувствовал мое неодобрение и спросил:

— Не правда ли, красивая открытка?

Лгать мне не хотелось, и я ответила:

— Я нахожу ее неестественной и безвкусной.

— Ах вот как. Конечно, мне, рабочему, не дано понимать таких вещей.

Эрнст должен был знать, что я его считаю более сильной личностью, чем себя. Я ценила его энергию и его характер коммуниста. Я восхищалась его трудолюбием, его несгибаемой волей и большим опытом. Долгое время он работал курьером и уже дважды проходил подготовку в Советском Союзе. Все прочее — хорошие манеры — не было для меня главным, просто это требовалось для конспиративной работы. Я безоговорочно подчинялась его авторитету как руководителя, поскольку в моих глазах он его действительно имел. Но и в том случае, если я хотела избежать споров, я вынуждена была высказывать ему свое мнение о книгах, искусстве и людях. Казалось, однако, что его раздражало все, что мне было свойственно: мое образование, свободное владение английским языком, умение общаться с людьми.

В начале апреля 1934 года, пробыв три недели в пути, мы приехали в Шанхай.

Рольф встретил сына и меня с большой радостью. Не было возможности сообщить ему предварительно, что мы приезжаем только в гости. Мне было нелегко сказать ему об этом сразу же по приезде. Когда же я все-таки это сделала, он был очень удручен. Как обычно, он оставался спокоен, однако ни в коем случае не хотел идти на окончательный разрыв. Рольф обладал особым упорством, которое трудно было предположить в этом внешне мягком человеке. Он ни в чем меня не упрекал, не чинил препятствий, пережил и мое сообщение о том, что в Мукдене я, вероятно, буду жить не одна. Он настаивал только на том, что ни в коем случае не хочет терять меня и Мишу навсегда.

Я считала, что Рольфу и так достаточно тяжело и что право на сына он сохранил при любых обстоятельствах. Если он этого хотел, то так и должно было быть. Тем более что он относился не просто к сочувствующим, стоящим в стороне от конкретных дел, а был коммунистом, готовым к сотрудничеству. К этому его привели японская агрессия в Шанхае и фашизм в Германии. В силу этого обстоятельства разрыв с ним давался мне особенно тяжело.

Поскольку мы не разводились официально, то мне надо было найти убедительное легальное основание для моего пребывания в Мукдене. Я посетила книжные магазины в Шанхае, и мне удалось найти работу в качестве представителя шанхайской книготорговой фирмы «Эванс и К°», Я закупила по ценам фирмы небольшую библиотечку, взяла с собой каталог и получила самое главное для меня — документ, подтверждающий, что я представляю данную фирму в Маньчжурии. Моими будущими покупателями должны были стать представители японской администрации, персонал больниц, студенты и японские промышленники.

Я заказала визитную карточку и фирменный конверт. В моем положении «представителя фирмы» я могла легально совершать поездки по Маньчжурии, как это подчас требовалось по работе.

Гриша узнал (вероятно, через Вальтера), что я в Шанхае, и мы с ним встретились. Я не считала эту встречу серьезным нарушением конспирации, поскольку шанхайское общество знало о нашем знакомстве. Это было радостное свидание. Я рассказала Грише о жизни его брата в Москве, с которым встречалась. Перед отъездом из Шанхая мы с Эрнстом закупили части, необходимые для сборки передатчика — не приходилось рассчитывать, что это удастся сделать в Мукдене, — и рассовали их по чемоданам.

В книге «Доктор Зорге радирует из Токио» Отто Браун описывает свое путешествие из Маньчжурии в Шанхай с двадцатью тысячами долларов наличными на руках, предназначенными для оказания помощи товарищам Ноленс-Руг. Он описывает, как белогвардейские и японские шпики вели постоянную слежку за пассажирами.

Мы с Эрнстом предприняли поездку в обратном направлении. Мой сын Миша был, конечно, с нами. На протяжении тысячи восьмисот километров пути нам приходилось следить за нашим багажом. На маньчжурской границе чемоданы вскрыли. Части передатчика состояли из мелких деталей и двух трубок, размер которых в то время был равен размеру брикетной плитки. Подобный контроль на пограничной станции был столь частым явлением в нашей жизни, что я и не стала бы упоминать о провозимых нами частях, если бы не вспомнила об этом под влиянием рассказа Отто Брауна о проделанном им путешествии.

Мы надеялись раздобыть в Мукдене трансформатор, необходимый для включения выпрямителя. Этот трансформатор из единого куска железа представлял собой очень тяжелую болванку, каждая сторона которой равнялась примерно двадцати сантиметрам. Вопреки, однако, нашим ожиданиям в Мукдене вообще не было каких-либо частей, и Эрнст отправился в Шанхай, чтобы достать там трансформатор. Тяньцзинь был значительно ближе, и, возможно, трансформатор можно было достать там. Однако необходимо было тщательно замаскировать трансформатор, а это было легче сделать в Шанхае. Эрнст обратился за помощью к Рольфу, который охотно откликнулся на его просьбу. Мы купили и привезли в нашу шанхайскую квартиру большое клубное кресло. Рольф и Эрнст осторожно извлекли набивку сиденья и закрепили трансформатор проволокой между пружинами.

Эрнст и Рольф всегда серьезно подходили к любому делу. В последний момент кто-то из них решил дополнительно укрепить трансформатор крепким шпагатом. Затем они вновь прибили набивку и послали кресло по моему или Эрнста адресу. Думается, что именно по моему адресу, поскольку естественно было предположить, что я распорядилась выслать мне мебель из Шанхая. Кресло прибыло, однако проволока была разорвана. Удерживаемый лишь шпагатом, трансформатор опустился вниз и был едва прикрыт обивкой. Одно-два лишних движения при транспортировке — и он бы выпал, прорвав острой железной окантовкой обивку. В условиях шпиономании, характерной для японцев в Маньчжурии, этого было бы более чем достаточно, чтобы взять нас под подозрение, что послужило нам еще одним уроком работать не только вдвойне, но втройне осторожно.

В мае 1934 года мы прибыли в Мукден и остановились в отеле Ямато. Пишущую машинку фирмы «Рейнметалл», некоторые рекомендации, которые раздобыл Эрнст, а также мое удостоверение, полученное от книжной фирмы Эванса, мы оставили на видном месте в номере, дабы облегчить шпикам работу. В отеле мы никогда не говорили о нашей работе.

Наши задачи в Мукдене вытекали из специфической ситуации в Маньчжурии. С момента японской агрессии прогрессивные силы Китая начали активное сопротивление. В горах Маньчжурии, а также в небольших городах и деревнях возникли партизанские отряды, в которые входили рабочие, крестьяне, студенты и солдаты. Во главе многих отрядов стояли коммунисты. В промышленно развитой Маньчжурии имелся многочисленный рабочий класс.

Партизанское движение в Китае имело свою историю и традиции. VI съезд Коммунистической партии Китая принял решение о создании партизанских отрядов, составивших впоследствии ядро китайской Красной армии. Присутствовавшие на этом партийном съезде представители Коммунистического Интернационала встретили это решение аплодисментами. Еще до этого Исполком Коминтерна — его высший орган — обязал партии всех входящих в него стран всеми возможными средствами поддерживать китайскую компартию. Само собой разумеется, что Советский Союз принимал наиболее действенное участие в этой интернациональной помощи, и не удивительно, что товарищи в оккупированной японцами Маньчжурии рассчитывали на помощь Советского Союза, которая им действительно оказывалась. Китайские товарищи обучались в Советском Союзе методам партизанской войны и очень гордились тем, что выбор пал именно на них. Мы располагали кличками и конспиративными пунктами для встреч с рядом партизан, которые должны были создать, обучить отряд и повести его на борьбу. Возникающие в мое время партизанские отряды еще не вели бои с японскими войсками. Они действовали на транспорте и в промышленных центрах, совершали нападения на японские штабы. Наш передатчик должен был установить связь между партизанами и Советским Союзом, передавать информацию и запросы отрядов, а также рекомендации советских товарищей, если их не в состоянии был дать Эрнст, который обладал такой же подготовкой, как и я.

Эрнст и я имели дело с тремя партизанскими руководителями. Как это обычно бывает при решении больших задач, наша работа состояла из отдельных действий, связанных с текущими делами, причем успехи чередовались с неудачами. К сожалению, наша работа началась с неудачи.

По приезде мы должны были прежде всего согласовать условия наших встреч с партизанами и найти подходящую квартиру, где бы мы могли смонтировать передатчик и начать на нем работать.

Каждый вечер после моего отъезда из Москвы я восстанавливала в памяти место и время встреч, а также схему кода моих передач. В соответствии с принципом оберегать руководящих товарищей, несущих на своих плечах большую долю ответственности, было решено, что встречаться с партизанами и работать на передатчике буду я. Это не набрасывало на Эрнста тень подозрения, что он избегает любого риска. Он был человеком мужественным, склонным скорее брать на себя больше, чем положено.

Спустя несколько дней после нашего приезда в Мукден наступал срок моей встречи с китайцем Ли в Харбине. После длительного путешествия из Шанхая в Мукден я не хотела еще раз подвергать испытанию Мишу, взяв его в длительную поездку. Заболевание коклюшем его очень ослабило, и я делала все, чтобы поправить его здоровье. Эрнст, который был готов ухаживать за Мишей, был снабжен обширным списком рекомендаций, вплоть до уловки, с помощью которой ему, возможно, удалось бы заставить Мишу пить рыбий жир.

Из всех городов, в которых мне когда-либо пришлось побывать, Харбин тех лет был самый ужасный, Помимо китайцев и японцев, там жили главным образом русские эмигранты. Все они были отмечены печатью Каина. Они никак не могли смириться с тем, что в России произошла Октябрьская революция, и были полностью деморализованы. Многие из них выпрашивали подаяние на уличных перекрестках. Вид этих нищих в китайском городе производил еще более жалкое впечатление, чем в Европе. Лицо города определяли нищие, воры-наркоманы, проститутки. Было опасно ходить вечерами одной по улицам.

Кто-то предложил, чтобы я встретилась с Ли поздно вечером у входа одного отдаленного кладбища. Я отправилась на пустынную окраину города, где лишь изредка можно было увидеть спотыкающегося пьяницу. Страх овладел мной — не столько из-за мертвых, сколько из-за живых. Прошло десять минут, напряжение росло. Дважды ко мне пытались приставать. Я прождала двадцать пять минут. Ли не пришел. На следующий вечер я вновь пришла на кладбище. И снова прождала двадцать минут. Ли не пришел. Расстроенная, я вернулась в Мукден. Эрнст и мой сын как раз ужинали в отеле. Эрнст кормил Мишу с ложки кашей. Я была растрогана, а Эрнст обрадован свиданием со мной. Мое затянувшееся путешествие встревожило его. Когда же я рассказала ему подробно о моей поездке, то лицо его омрачилось и он спросил меня, действительно ли я была на месте встречи и достаточно ли долго там ждала. Неудачи в работе он не переносил.

Необходимо было переждать время, помнится — четырнадцать дней, для проведения резервной встречи. Поначалу поиски квартиры были безуспешными. Раздутый японский чиновничий аппарат конфисковал все свободные квартиры. Свободными остались лишь богатые виллы сбежавших китайских генералов. Чан Кайши никогда не обладал влиянием в Маньчжурии. До японской агрессии в стране правил Чжан Сюэлян, а до него — его отец, генерал Чжан Цзолин.

В конце концов Эрнст нашел комнату у одной немецкой супружеской пары, которая вечно бранилась между собой: материальные дела их шли неважно. Многие предприниматели-европейцы испытывали гнет японской конкуренции.

Для установки передатчика мне необходима была отдельная квартира. Я еще раз осмотрела одну богатую виллу. Она принадлежала родственнику генерала Чжан Сюэляна и была для нас слишком велика. Показывал нам виллу бывший слуга генерала. На участке стоял садовый домик, сложенный из камня. Слуга заулыбался, объяснил, что там жила любовница хозяина-генерала. Подземный ход соединял виллу с домиком. Я спросила, могу ли я осмотреть его. Слуга долго разыскивал нужный ключ; я поднялась вверх по каменным ступенькам и обнаружила за входной дверью три маленькие комнаты, обшитые деревянными панелями. Под домом были расположены кухня, помещение для слуг и выход в подземный коридор. Отопления, ванны и туалета не было, тем не менее дом казался мне подходящим для нашей работы, хотя потолок был низок для устройства антенны.

Слуга сказал, что он должен написать генералу в Пекин. Вскоре пришел ответ. За тридцать марок в месяц я могла располагать этим домиком. Мебель я имела право выбрать на вилле. Там была тахта, предназначенная, видимо, для генеральских визитов к своей любовнице. Теперь эта тахта стала мне кроватью. Для Миши я купила плетеную мебель, приобрели мы и железную печурку. На письменном столе из тикового дерева, как всегда, я поставила фотографию озера.

Было удачно, что помещения слуг располагались под домиком. Я закрывала дверь, и войти ко мне никто не мог. Комнаты находились над подвальным этажом, так что никто не мог заглянуть вовнутрь. На ночь окна изнутри закрывались жалюзи. Туалет, который предназначался для слуг, находился во дворе в пятидесяти метрах от нашего домика и представлял собой деревянную будку сельского типа, без слива воды, в которой не хватало разве что сердца, вырезанного в двери. Я и Миша «купались» в чане, который мы зимой ставили возле железной печурки в моей комнате. Два каменных изваяния зверей украшали входную дверь и, как я надеялась, охраняли меня, когда я в одиночестве работала по ночам. Наш участок отделялся стеной от немецкого клуба, ветви высоких тополей нависали над нашим двором.

Еще до того, как мы нашли квартиру, у нас с Эрнстом вышла размолвка. Он полагал, что я поселюсь в доме вместе с ним, и был уязвлен, когда я отказалась, не понимая того, что он мне не менее дорог, чем я ему. Мы хорошо понимали друг друга, однако он принадлежал к тем людям, которым во всем надо подчиняться. Когда дело касалось работы, я с этим соглашалась, хотя он был безжалостен по отношению к себе и слишком много требовал от других, в том числе от меня — больше, чем я могла выдержать. И во многих личных вопросах я также ориентировалась на него, однако оставалась самостоятельной личностью, которая не может жить в атмосфере, определяемой исключительно партнером. Эрнсту нужна была простая хорошая женщина, которая бы следовала за ним во всем и жила с ним одной жизнью. Изменить его натуру было почти невозможно. Бороться за это в тех условиях я не хотела.

До того как был установлен передатчик, я встретилась с сотрудником одной советской организации. Он был небольшого роста и горбат, с прической ежиком. Я передала ему зашифрованную информацию и получила зашифрованный ответ. Это был тот товарищ, которого до моего отъезда в Центре расспрашивали, есть ли в Мукдене синолог по имени Фукс.

В то время наш шифр отличался от системы, которую Описывает Макс Кристиан Клаузен в книге «Доктор Зорге радирует из Токио».

В качестве второго ряда складываемых цифр мы использовали фразы из одной книги, буквы которой мы переводили в цифры в заранее обусловленном порядке. Итак, я должна была в качестве «информации № 1» сообщить советскому товарищу о неудаче с организацией встречи с Ли. Центр выразил недовольство. По его мнению, это было наше первое самостоятельное задание, и мы его не выполнили. Как только мы въехали в квартиру и прибыло кресло с трансформатором, мы собрали передатчик. Собирал его, собственно, Эрнст, который умел это девать значительно лучше меня. Мы использовали тот же тип передатчика, что и Макс. Его можно было собрать из частей приемника, правда наиболее важных. Насколько я помню, это был передатчик марки «Хартлей» с тремя шкалами переключений. Однако мы не отказались от переключателя постоянного тока, как это сделал три года спустя Макс, хотя он нам и создавал немало трудностей, в особенности приданный к нему трансформатор.

Передатчик, которым мы пользовались в Мукдене, был громоздким. Возможно, что в то время Макс собрал его более компактно. Нечего было и думать о том, чтобы каждой раз его заново разбирать.

Кроме выпрямителя и больших радиоламп, мы использовали толстую медную трубу, которую согнули вокруг пивной бутылки.

В то время одни катушки занимали больше места, чем весь передатчик десять лет спустя. Я использовала 2 линейки: одну (нижнюю) из бронзы с китайскими иероглифами и верхнюю деревянную с катушкой из-под ниток. В отверстие катушки был ввернут винт, и она служила ключом. При работе ключом винт касался бронзовой линейки. Один провод присоединялся к ключу, а другой — к бронзовой линейке. Каждые две-три минуты ключ к шифру менялся. Вырезанная на металлической линейке китайская надпись гласила: «Кто познает мудрость понятий «смысл» и «жизнь» во всей их глубине — проживет пятьсот лет».

Большой письменный стол, который я перенесла в наш дом из виллы, был очень тяжелый. Из Шанхая я привезла с собой старый сундук. По своим размерам он помещался под столом. В этом сундуке мы поместили передатчик и выпрямитель, а на крышку положили доску, на которой зимой лежали старые зимние вещи, а летом — летние. Сундук был большой и тяжелый, так что положенный в него дополнительный груз не бросался в глаза. Он был окован металлическими обручами и имел надежный замок. В моей маленькой квартире сундук — принадлежность каждой семьи — не привлекал внимания. При основательном обыске передатчик, конечно, обнаружили бы. Но мы надеялись, что этих мер достаточно, чтобы обезопасить себя от царившей тогда в Мукдене шпионской слежки за квартирами европейцев. Учитывая размеры и вес установки, лучше спрятать мы не могли.

В Шанхае мы купили американский учебник для специалистов и любителей радио. Эрнст изучал его денно и нощно. Поскольку он, однако, почти не знал английского языка, я должна была переводить. Технические термины я зачастую не могла ни перевести, ни объяснить. В этом случае он выходил из себя, но в конце концов он одолел всю книгу. Думается, что он ее выучил почти наизусть.

В Мукдене из нашей квартиры я радировала дважды в неделю. Информацию я передавала не каждый раз, но должна была выходить в эфир в случае передачи для нас сообщений из Центра. Если возникали помехи, то в следующую ночь я снова пыталась установить связь.

Хотя впоследствии я и сама, без посторонней помощи, успешно собирала передатчики, я никогда не была таким специалистом в этой области, как Эрнст. В то же время работа по азбуке Морзе у меня шла лучше.

Впоследствии я узнала, что вела передачу в хорошем темпе и безошибочно. Ночами, когда все шло гладко, работа доставляла мне радость. Однако с нашим слабым передатчиком такое случалось редко. Сколько раз я прерывала передачу, чтобы спросить: «Ты меня хорошо слышишь?», и сколь часто ответ был отрицательным, и мне приходилось все повторять. Зачастую и передачу нашего партнера из Владивостока перебивали на нашем обычном приемнике другие станции, и их невозможно было понять. Все это приводило к тому, что даже при передаче небольших телеграмм ночная работа затягивалась на многие часы и превращалась в мучение, причем особенно трудно было принимать информацию, поскольку это требовало максимальной концентрации. Возникала своеобразная ситуация: безобидное слушание требовало большей затраты нервной энергии, чем сопряженные с опасностью передачи информации в эфир. Я восхищалась Максом Кристианом Клаузеном, который передавал до пятисот групп в час на бо́льшие, чем мы, расстояния. Передача пятисот групп затягивалась у меня до полуночи из-за частых повторов. Подчас две ночи подряд я билась над приемом информации. После этого в три или четыре часа утра начиналась дешифровка — долго хранить зашифрованную записку было запрещено. А в семь утра начинались обычные домашние заботы — меня будил Миша. Информация, которую мы принимали или передавали, занимала от шестидесяти до пятисот групп, в каждой из которых было пять цифр. Более обширная информация встречалась редко. Мы работали в различное время, но всегда ночью. Передачи велись лишь на двух волнах, поскольку наша антенна была рассчитана на определенный диапазон. Это была так называемая «лисья антенна». При работе два, а в случае повторов три-четыре раза в неделю возникала большая опасность того, что противник нас запеленгует. Просто чудо, что передатчик не был обнаружен. Мне некогда было каждый раз переживать опасную ситуацию, в которой я находилась, — больше забот доставляли помехи в работе. Если работа шла гладко, настроение у меня было хорошее. Мой дом с закрытыми окнами походил на крепость. Свет в комнатах был затемнен, лишь узкая его полоса, достаточная для чтения и письма, падала на стол — все остальное погружалось в тьму. В соседней комнате крепко спал Миша. Город спал, и лишь я бодрствовала и посылала в эфир сообщения партизан, а во Владивостоке их принимал красноармеец.

Часто бывали и такие ночи, когда я проклинала печь и царящий в комнате холод. Я сидела за столом в тренировочном костюме, закутанная в одеяло и в перчатках, срезанных на концах пальцев, передавала в эфир сообщения по азбуке Морзе. Над домом пролетали самолеты. Когда-то они меня засекут? Какое-то мгновение я надеялась, что партнер не выйдет на связь — так хотелось забраться в теплую постель. Но ведь все равно в следующую ночь все должно повториться.

По прибытии в Москву меня встречали. Товарищ Андрей сердечно приветствовал меня в разведцентре. Он заметил, как плохо я выгляжу; за полтора года, прошедшие с момента моего отъезда из Москвы, я похудела на двадцать фунтов. Он хотел направить меня к врачу, но я отказалась. Мы говорили о работе в Мукдене, и мой собеседник подробно расспрашивал меня о Рольфе. Затем он кое-что предложил. Не соглашусь ли я отправиться в Польшу — с Рольфом? Андрей ничего не знал о моих близких отношениях с Эрнстом; о ребенке я никому не обмолвилась ни словом. Только что я говорила о Рольфе в самых теплых выражениях, а тут еще Андрей вспомнил, что раньше я была против развода. Следовательно, с его точки зрения, предложение было как нельзя более гуманным и логичным.

Хотя физически я чувствовала себя неважно и мое состояние могло остаться таким же на протяжении всех девяти месяцев, беременность и на этот раз не делала меня беспомощной и зависимой от других. Я не боялась того, что мне, возможно, придется в одиночку справляться с порученным делом. Немецких эмигрантов, влачивших голодное существование в чужих странах, а также разделенные по милости гитлеровского фашизма семьи можно было теперь встретить повсюду. Я могла поехать в Польшу и одна. При сложившихся обстоятельствах мне не хотелось требовать от Рольфа, чтобы он жил со мной под одной крышей; да я и сама этого не хотела. С другой стороны, я знала, что Рольф с его профессией в состоянии предложить мне гораздо более солидное легальное положение, а для него, впервые работающего по заданию Центра, было бы лучше, если бы я была поблизости. Две вещи беспокоили меня. В некоторых отношениях Рольф был наивен и легко исходил из ложных представлений, упорно беря их за основу для всего последующего. Кроме того, был он мягкосердечен и не умел добиваться своего, отпихивая, так сказать, локтями все, что ему мешало. Эта вторая тревога оказалась необоснованной. Мягкость Рольфа никоим образом не отражалась на его мировоззрении. Он устраивал опасные дела спокойно, без нервозности и суеты, не теряя головы там, где начинали паниковать люди, казалось бы, более крепкие и закаленные. Появляясь в буржуазном обществе, он импонировал всем своим обаянием и безукоризненной вежливостью, особенно по отношению к женщинам. В результате перед ним радушно распахивались многие двери.

Я согласилась с планом Центра насчет поездки в Польшу. Рольф должен был решать этот вопрос сам. Сейчас уже не помню, встретился ли он впервые с друзьями в Москве, отправившись в Европу несколько позже меня, или проследовал прямо в Лондон, а уж я передала ему там сделанные нам предложения. Он остался верен своему решению не оставлять меня одну до тех пор, пока ребенок не появится на свет.

Я никогда ничего не говорила Рольфу о своей работе в Шанхае, хотя он доставлял Эрнсту и мне детали для радиопередатчика еще в Мукден и с годами зарекомендовал себя полезным разведчиком, не теряясь даже в трудных ситуациях. Имя Рихарда Зорге он впервые услышал только после его убийства — и не от меня. О том, что владелец оборудованного им фотомагазина был связан со мной нелегальной работой, Рольф узнал только из посвященных Зорге книг, вышедших десятилетия спустя.

Во время пребывания в Москве последним моим визитом было посещение радиошколы, где я также вновь увидела Марека, единственного из моей группы, остававшегося в этом городе. Затем мы с Мишей отправились в Ленинград, а оттуда пароходом за пять дней добрались до Лондона. На второй день плавания в зале ресторана были надежно закреплены все цветочные горшки: начинался шторм. Нам с сынишкой следовало бы точно так же поступить с Мишиным ночным горшком. Проклятая посудина, словно заводная, моталась из одного угла кабины в другой, пока не разлетелась на куски: Впрочем, я слишком страдала от морской болезни, чтобы беспокоиться об этом.

Мои родители встречали нас в лондонском порту; с отцом, братом и сестрами я не виделась пять лет. Теперь все они были вместе со мной, и сразу же между нами установились прежние сердечные отношения. Рената, моя самая младшая сестренка, в свои двенадцать лет уже казалась настоящей коммунисткой. Сабина, которой уже исполнилось семнадцать, в отличие от нас выглядела кроткой. Она одна из всех нас унаследовала мамину красоту, в то время как мне в этом смысле особенно не повезло. Бывшая Рева в двадцатитрехлетнем возрасте была честолюбивой умницей, преисполненной сознания долга. Бригитта, которая была моложе меня на три года, получила в Швейцарии степень доктора исторических наук и, как всегда, с величайшим прилежанием и энтузиазмом относилась к своей работе. Юрген с женой и ребенком также жили теперь в Лондоне.

Итак, вот она, моя теперешняя «родина». По сравнению с виллой на Шлахтензее с множеством комнат и большим спускающимся к озеру садом три не бог весть какие комнаты родителей в северо-западном районе Лондона выглядели убого. Разумеется, все мы тосковали по дому, в котором выросли, и по привычному ландшафту, но мои родные не переоценивали материальные блага. Впрочем, и эта лондонская квартира приобрела особую атмосферу благодаря отцовской научной работе: на его письменном столе навалом лежали тысячи белых листов бумаги, исписанные папиным мелким ровным почерком.

На стенах, свободных от отцовских книжных полок, висели мамины картины и рисунки, небезынтересные с художественной точки зрения. Каждое воскресенье собиралась вся семья, увеличившаяся за счет зятьев и внуков. Иногда за обеденным столом собиралось двенадцать человек. Мама кулинарничала, хотя по-прежнему не бросала свою живопись, и кухня своим богемным беспорядком напоминала ее студию в доме на Шлахтензее.

Будущие мужья моих сестер, вероятно, не сразу привыкли к нашим воскресным трапезам. Чужак-зять наталкивался на тесно сплоченный семейный клан, который вдруг расступался, принимая его в свои ряды. Шутки и остроты носились в воздухе как стрелы. Быть может, и зять хотел изречь что-нибудь остроумное и таким образом добиться признания. Но куда там! Разве были у бедняги шансы вставить хоть словечко при таких бешеных темпах? Пока он еще смеялся над последним каламбуром, остальные уже слушали отцовские умные слова, вокруг которых завязывался оживленный спор. Его также наверняка потрясала непочтительность этих шестерых детей к своей матери, пока до него не доходило, что непочтительность эта была любовной и уважительной. Только мама пыталась предложить зятю нормальную застольную беседу. Мы же считали, что новичок быстрее всего научится плавать, если бесцеремонно бросить его в водоворот семейного общения. Вскоре он привыкал к этому, и все мы прекрасно ладили с новыми родственниками; так дело обстоит и сейчас. Только от Ревы с ее супругом мы отдалились. Стремление обоих занять положение в буржуазном обществе затемнило их прогрессивные взгляды и отравило отношения с нами. Что же касается остальных, то все мы очень дружны.

К семейному кругу, как всегда и везде, принадлежала также Олло (Ольга Мут). Олло — это не псевдоним: я называла ее так с тех пор, как мне исполнилось три года. После рождения Бригитты она появилась в нашем доме в качестве няни, и скоро без нее уже никто не мог обойтись. Мама, счастливая в браке с моим отцом, была жизнерадостной красавицей, имевшей уйму интересов и широкий круг знакомств. Когда с детьми приключалось что-нибудь серьезное, мама нежно и самоотверженно заботилась о них; при столь большом потомстве у нее хватало и мелких повседневных забот, но всеми практическими бытовыми делами ведала Олло. Она мыла, одевала и кормила малышей, следила за тем, чтобы старшие не опаздывали в школу, выхаживала нас во время болезней, бинтовала разбитые коленки, улаживала ссоры, пела своим прелестным голосом детские песенки, шила и вязала нам одежки. Родители ее умерли, когда она была еще ребенком. Отец был матросом в кайзеровском флоте, и Олло приняли в приют для сирот — детей военных, где она и выросла. Приют этот находился в Прецше. Олло не вышла замуж, и главный смысл и содержание ее жизни составляли мы, шестеро детей. Больше всего на свете ей хотелось бы не делить нас ни с кем. С мамой она, бывало, ссорилась, укладывала свои вещи и уезжала. Нам отчаянно не хватало налаженного распорядка нашей жизни и твердой руки Олло, пока в один прекрасный день она не появлялась снова: «Не могу без ребятишек!»

Когда к власти пришел гитлеровский фашизм и на Шлахтензее начались обыски, она держалась мужественно и сохранила верность нашей семье. Наши родители эмигрировали. Олло не могла примириться с мыслью о разлуке и последовала за ними. Так что в Англии я вновь встретилась с нею. В политическом отношении она, будучи теоретически совершенно не подкованной, разделяла наши взгляды.

Когда я рассказала родным, что ожидаю второго ребенка, они все пришли в восторг. Лгать не было необходимости, поскольку каждый считал отцом ребенка Рольфа. Только Юргену я рассказала правду: он нашел меня «просто невозможной», но это никоим образом не оттолкнуло его от меня.

Из детей дома оставалась лишь Рената, самая младшая. Олло, хотя она была глубоко привязана к Рени, сочла, что ее миссия в доме нашей матери выполнена, и попросила меня взять ее с собой в Польшу, она заранее безмерно радовалась моему будущему ребенку. Рольф и я охотно приняли ее предложение.

В год нашего прибытия в Варшаву умер Пилсудский, который в 1926 году установил в Польше архиреакционную диктатуру. После его смерти мало что изменилось. Правительство оставалось антисоветским, коммунистическая партия была запрещена или находилась на полулегальном положении, Пилсудский заключил в свое время договор, направленный против Советского Союза. Экономика находилась в плачевном состоянии.

Если я подробно останавливаюсь на опасностях, грозивших нам в той стране, то делаю это не для того, чтобы порисоваться, и не из любви к драматическим эффектам. Само собой подразумевалось, что мы должны по возможности скорее сориентироваться и действовать с учетом этих опасностей.

Окажись наша деятельность в качестве разведчиков раскрытой, и нас ожидала бы выдача гитлеровской Германии, то есть нечто худшее, нежели просто суровый приговор. В том же году, когда мы приехали в Польшу, гестапо добилось от бразильского правительства выдачи товарища Ольги Бенарио-Престес. Во время многочисленных обысков на Шлахтензее после 1933 года неоднократно спрашивали насчет меня, присовокупляя к этим вопросам угрозу: «Мы до нее еще доберемся».

Задания, полученные от Центра, когда мы уезжали в Польшу, не требовали многого, так что у нас было время осмотреться в чужой стране, получить разрешение на пребывание в ней, подыскать работу, обеспечивающую легальный статус, собрать передатчик и наладить связь с Советским Союзом.

Последнее казалось нам самым простым.

Получить вид на жительство и работу было в те времена очень сложно, так как во многие страны мира хлынули эмигранты из нацистского рейха, и Польша практически закрыла для них свои границы.

Мы начали с поисков хороших знакомых, по возможности коллег Рольфа по профессии. Первыми оказались Зиркусы, состоятельная и прогрессивно настроенная чета архитекторов. Они по-товарищески поддержали нас, даже не подозревая, как важна была нам эта помощь. Мне особенно запомнилась фрау Зиркус, женщина умная и оригинальная.

Несколько лет назад я случайно услышала о них. После 1945 года Зиркусы сыграли большую роль в деле восстановления Варшавы.

На тот случай, если нам удастся остаться в стране, Зиркус сосватал Рольфу партнера-архитектора. Из Польши нас не выставили, но каждый раз выдавали визу только на десять дней. Мы решили не трепать себе из-за этого нервы, а начать нормальную жизнь, то есть найти подходящее жилье и смонтировать передатчик.

27 февраля 1936 года мы въехали в дом на две семьи в варшавском предместье Анин. Верхний этаж в летние месяцы занимала пожилая супружеская пара. Муж был армейским капитаном, что нам не очень подходило.

И вот я впервые одна собрала свой передатчик, с тревогой думая, удастся ли мне наладить связь. Устанавливать контакт с кем-либо из официальных советских представителей нам было запрещено. Вспомнив, как действовал Эрнст, я поместила передатчик в пустой патефонный ящик.

В памяти живо встает та ночь, когда впервые в этой квартире я при тусклом свете вновь взялась за ключ, нижней частью которого служила все та же старая добрая китайская линейка с выведенным на ней чудесным изречением. Эта вещица путешествовала со мной по белому свету, а сейчас используется для вычеркивания длиннот — надеюсь, всех! — в моей рукописи.

Я посылала вызов в течение двух минут, настроила приемник, и — о блаженное чувство облегчения! — сразу же пришел ответ. Я настолько обрадовалась, что, подтверждая получение ответа, поспешила и напутала: прежде со мною такого никогда не случалось.

Само собой разумеется, как только мы оказались в Польше, я заинтересовалась ее экономикой и политикой. Я сочла бы неестественным нежелание поближе познакомиться со страной, где я жила, не говоря уже о том, что такое знакомство было важно для нашей работы. Кроме того, не заинтересуйся я всем этим, мне было бы просто скучно. Я изучала польский язык и позабыла свой китайский, доставшийся мне так нелегко. Еще в Мукдене и Шанхае меня поразило, как много можно узнать от отдельных людей, если не пренебрегать таким источником информации, да и основательное изучение различных газет позволяло сделать интересные выводы. Впрочем, на первых порах мы почти не понимали польскую прессу.

Лиха беда начало! В нашем распоряжении были подходящий для работы дом, хорошая радиосвязь с Центром и сосватанный нам Зиркусом архитектор, который при условии внесения небольшой суммы был готов взять Рольфа в партнеры. Естественно, он тоже ничего не знал о том, чем мы занимались. Но оставалась одна трудная проблема: у нас по-прежнему не было постоянного вида на жительство. Вновь и вновь нам приходилось обивать пороги, просить, доказывать, сносить издевательское обращение, вежливо и терпеливо вымаливать продление срока визы.

Перед тем как в июне 1938 года отправиться в СССР, я отвезла Олло с детьми в Англию и подыскала для них комнату в Фелпхэме, местечке на английском побережье. Они оставались там все лето. О своем трехмесячном пребывании в Советском Союзе я уже писала.

К концу моего пребывания в Москве, в августе 1938 года, Центр сделал мне два предложения: Финляндия или Швейцария. Финляндия соблазняла меня больше, поскольку казалась мне интереснее Швейцарии, но зато в Швейцарии было бы легче установить полезные контакты: у моего отца были там знакомые в кругах Лиги Наций, да и языковые трудности отпадали. Я предоставила решение Центру, и он сделал выбор в пользу Швейцарии.

Находясь в Москве, я случайно узнала, какое у меня воинское звание. В Китае я была капитаном, а теперь, оказывается, дослужилась уже до майора. Я знаю, что спустя несколько лет меня еще дважды повышали в звании, и, кажется, я стала полковником, хотя, насколько я помню, официально мне об этом не сообщали. Мне было все равно. Я не носила формы и не смогла бы придерживаться устава, не говоря уже о том, что была полнейшим профаном в деле строевой подготовки. Впрочем, я неплохо стреляла из винтовки и револьвера. Несмотря на мое равнодушие к чинам и уставам, сознание того, что я — солдат Красной Армии, наполняло меня чувством гордости.

Перед отъездом из Москвы в августе 1938 года я встретилась со своим будущим напарником Германом, немецким партийцем и участником боев в Испании, который только что прошел курс подготовки и стал военным разведчиком.

Наша работа в Швейцарии была направлена против нацистской Германии. Герман должен был приехать в Швейцарию, как только я закреплюсь там, и попытаться установить связь с авиационными заводами «Дорнье» во Фридрихсхафене. Безотносительно к Герману мне поручалось самостоятельно сколотить группу, по возможности из людей, которых я могла бы послать в Германию или нашла бы там. Рольфу предстояло оставаться с нами только до тех пор, пока я не устроюсь в Швейцарии. Он и сам понимал, что при сложившихся обстоятельствах мы не сможем дольше быть вместе. Ему хотелось вернуться в Китай, и Центр одобрил его желание.

Я предложила проехать из Москвы сначала в Англию, чтобы там подготовиться к предстоящей работе. В мои намерения входило попытаться установить контакт с английскими участниками испанских событий, чтобы потом направить их в Германию. Несмотря на грозные тирады Гитлера насчет «коварного Альбиона», англичане как таковые пользовались в нацистской Германии перед началом войны известным уважением. Состоятельные английские граждане часто разъезжали по всему миру и подчас на долгий срок оседали в приглянувшемся им месте. Если бы такому путешественнику взбрело в голову выбрать для этой цели Германию, это никоим образом не противоречило бы устоявшимся представлениям об англичанах с их эксцентричностью. Центр согласился с моим планом.

В Лондон я добиралась из Москвы кружными путями. Вообще мне трудно припомнить, какими маршрутами и с какими паспортами я годами колесила по Европе. Знаю, что дважды мне довелось проезжать через нацистскую Германию: один раз, имея при себе фальшивый паспорт, я пересаживалась с одного самолета на другой в Нюрнберге, а потом делала пересадку на железнодорожных вокзалах в Берлине и Кёльне. Кроме того, я несколько раз бывала проездом в Париже, а во время какой-то другой поездки — в Финляндии. В Хельсинки я тогда получила шведский паспорт.

В Лондоне я вновь свиделась с Мишей и Яниной, о которых Олло заботилась выше всяких похвал. Мои ребятки переезжали из страны в страну и никогда не жили по-настоящему спокойной жизнью. Миша в свои семь лет уже успел пожить в Шанхае, Пекине, Мукдене, Варшаве, Данциге, Закопане, Чехословакии и Англии и за это время учил немецкий, английский, китайский и польский. Теперь, по приезде в Швейцарию, ему придется взяться за французский. Для его развития было бы лучше иметь постоянное местожительство, где он мог бы пустить корни. Я поэтому всегда старалась — по мере возможности — сделать так, чтобы дети росли в здоровой обстановке. Они долго пробыли в польских Высоких Татрах, а в этот раз провели три месяца на побережье Англии; я мечтала создать им хороший домашний очаг и в Швейцарии.

В Лондоне, после нескольких неудач, я установила контакт с известным мне еще по Германии товарищем, который в свое время воевал в Испании; сам он был родом то ли из Австрии, то ли из Чехословакии. Я сообщила ему только самое необходимое: моя политическая работа направлена против германского фашизма; мне нужны два или три смелых и надежных человека, зарекомендовавших себя в Испании и готовых поехать в Германию для опасной нелегальной деятельности. О Советском Союзе я вообще не упоминала.

Этот товарищ знал видных коммунистов из английского батальона Интернациональных бригад. Посоветовавшись с ними, он рекомендовал мне Аллена Фута. Я запросила его биографию, направила ее в Центр и получила разрешение привлечь Фута к работе. Было договорено, что я встречусь с ним еще в Лондоне, но тут он как раз заболел. Я уехала в Швейцарию, оставив для него указания насчет встречи в будущем.

Незадолго до нашего прибытия в сентябре западные державы заключили мюнхенское соглашение, которое было предательством по отношению к Чехословакии и позволило Гитлеру претворить в жизнь свои захватнические планы.

Из письма домой: «Настроение у нас, естественно, такое же, как у вас, то есть ниже нулевой отметки».

В начале октября, после пребывания в одном из лозаннских пансионов, мы нашли дом вроде того, что был у нас в Закопане, в горах французской Швейцарии на высоте 1200 метров, поблизости от Ко. Далеко внизу на равнине мы видели Монтрё и Женевское озеро с голубой лентой Роны; напротив были французские Альпы, а позади вершина Роше-де-Нэ. Наш новый дом, модернизированная крестьянская усадебка, стоял на холме. Он так и назывался «Кротовый холм». В задней половине дома был хлев с десятком коров, а над ним сеновал. Коровы паслись на сочных лугах повыше дома. Они принадлежали крестьянину Франсуа, который жил в десяти минутах ходьбы от нас. Скоро мы знали каждую корову в лицо, вернее сказать, в морду, и дети дали им имена. Ночами в наши сны врывались то звяканье колокольчика, подвязанного к шее коровы, то сонное мычанье.

В передней части строения было три комнаты. Весной люди приезжали и приходили издалека, чтобы полюбоваться знаменитым полем нарциссов позади нашего дома. Аромат цветов был такой густой, что ночью приходилось закрывать окна. Зимой начинающие лыжники из отелей в Ко практиковались на пологих склонах нашего холма. Тот, кого томила жажда, находил у нас, чем утолить ее, уставшие отдыхали на скамье перед нашим домишком. В прочие времена года здесь, наверху, было как в пустыне. Автомашине приходилось останавливаться в полкилометре от дома, к Кротовому холму вела лишь узенькая, заросшая травой, еле видная тропинка.

По соседству был детский пансион со школьной программой. Я определила туда Мишу. На протяжении двух лет, проведенных в Польше, я занималась с ним сама и теперь преисполнилась гордости, когда оказалось, что по знаниям он намного превосходит своих сверстников. Новый для него французский язык Миша усваивал быстро. В зимнее время он добирался в школу на лыжах через луга, перед уходом я прикрепляла к его куртке карманный фонарь, чтобы он не заблудился в темноте.

На Кротовом холме я установила свой передатчик, которому теперь предстояло перебросить в эфире мост между мною и теми, кто был от меня на расстоянии свыше двух тысяч километров. В комнате имелся встроенный бельевой шкаф. Под самой нижней полкой было пустое пространство, закрытое досками. Мы с Рольфом вытащили нижнюю, доску, на которой стояли мои туфли, и задвинули туда передатчик. Во время работы мне не нужно было вытаскивать его. Оба отверстия для штепсельной вилки, так называемого бананового штепселя, мы замаскировали деревянными затычками, так что они казались просто древесными втулками.

Мне удалось сравнительно быстро приступить к работе, и связь с Москвой была неплохая. Вероятно, к тому времени я и технически кое в чем поднаторела.

Дверь из сеней во втором этаже вела прямо на сеновал. Крестьянин брал сено с краю и никогда не добирался до нашей двери, ключ от которой хранился у меня. Здесь, в сене, я прятала материалы.

Наше путешествие из Женевы в Англию началось 18 декабря 1940 года. В семь часов утра мы сели в автобус, Лен помог шоферу пристроить чемоданы. Машина тронулась, Лен остался на обочине. Мы и не догадывались, что до новой встречи пройдут двадцать долгих месяцев.

Перу Рут Вернер принадлежат художественные произведения «Ольга Бенарио (история одной мужественной жизни)», «Необычная девушка», «Через сотни гор» (роман), «В клинике» (рассказы), «Летний день», «Рыбки и рыбины», «Гонг торговца фарфором» (рассказы), а также ряд очерков и репортажей.

Один доллар стоил тогда 3 миллиона марок.

Мой брат писал в то время свою первую книгу — «Назад к Марксу».

Тетя Алиса, сестра отца, была убита вместе со своим мужем в концлагере Терезиенштадт незадолго до окончания второй мировой воины.

«Локаль-анцейгер» — реакционная газета, издававшаяся концерном Гугенберга.

Буржуазная газета, издававшаяся концерном Ульштейна.

Рени, которой в то время было 3 года, родилась, когда мне было 16 лет. Я ее очень любила.

Георг Теодор Ледебур (1850—1947) — один из основателен Независимой социал-демократической партии. С 1924 года занимал руководящие посты в Международном союзе рабочей взаимопомощи.

Друг из банка — Герхард Дегенхардт, был подлинным коммунистом. В годы нацизма он был арестован. После освобождения был на нелегальной работе. Погиб в войну в штрафном батальоне № 999.

Рольф, мой друг, старше меня на четыре года, выходец из буржуазно-либеральной семьи, изучал архитектуру в Берлине.

Бригитте было тогда 16 лет.

Речь идет о фильме «Броненосец „Потемкин“», который имел огромный успех в Германии. — Прим. ред.

«Арбейтер иллюстрирте цейтунг» — популярная рабочая газета.

Леворадикальный писатель. Друг Советского Союза. Посещал отца в доме на Шлахтензее. Умер в 1941 году.

Фамилия Зеебом известна в Западной Германии. Ее члены и сегодня связаны с «ИГ Фарбен».

Значительно большая часть японцев жила в районе, за чертой иностранных кварталов.

Китайская одежда.

Мои сестры.

Партнер по договору.

Немецкий коммунист с юных лет. Получил в СССР военное образование. Семь лет был советником китайской Красной армии. Умер в 1974 году.

Японский писатель и журналист, родился в 1901 году, ближайший соратник Рихарда Зорге, работавший с ним в Шанхае и Японии, казнен вместе с Зорге 7 ноября 1944 года.

Артур и Элиза (Сабо) Эверт — коммунисты. Артур был депутатом рейхстага от Коммунистической партии Германии, впоследствии — представитель в Коминтерне. Арестован в Бразилии, его пытали, и он сошел с ума. Сабо была выдана нацистам, погибла в концлагере Равенсбрюк.

Деятель Баварской советской республики, убит в 1919 году.

Речь идет о репортаже в «Роте фане» от 24 апреля 1932 года, который я опубликовала под псевдонимом.

Это последнее сохранившееся у меня письмо в Германию из Шанхая, адресованное: Берлин, Шлахтензее, Террассенштрассе, 17.

Краснобородые — так звали бандитов в Маньчжурии.

В прошлом правящий генерал в Мукдене.

Равноценно одной марке.

Эрих Куник.

Генерал Я. К. Берзин, начальник Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР, руководитель и близкий друг Рихарда Зорге.

«Индустриальные рабочие мира» — профсоюзная организация США.

Ш. Радо. Под псевдонимом Дора. Воспоминания советского разведчика. М., Воениздат, 1978. — Прим. ред.

Отныне большинство писем написано по-английски.

Капиталистической Литвы.

Отец занимался проблемами демографии.

В мае 1941 года после поражения в Греции Англия имела на острове Крит 45 тысяч солдат, которых пришлось эвакуировать с огромным трудом.

В пятилетнем возрасте.

В пансионе.

«Обсервер», 24.9.1972.

Х. У. Болдуин. Решающие годы. 1939—1941. Лондон, «Уэйденфелд», 1977.

Организация немецких антифашистов во Франции.

Магазин стандартных цен.

Мише исполнилось 15 лет.

Текстиль был тогда еще нормирован.

Уменьшительное от Фут.

Английский министр финансов.

Ю. Кучинский. Берлин, «Культур унд Фортшритт», 1949.

«Воспоминания. Становление Ю. К. Кучинского как коммуниста и ученого», «Ауфбау-ферлаг», 1973. Беру назад мои слова, сказанные в 1949 году.

Г. Эйслер, подвергшийся преследованиям в Америке и бежавший оттуда, был арестован в Англии, но освобожден под давлением массовой кампании протеста.