...Убрала со стола, отнесла посуду на кухню. На газовой плите закипала кастрюля с водой. Из-под дребезжавшей крышки вырывался парок.

Она убавила пламя горелки, сняла кастрюлю с огня.

В столовой Карл включил радио. Передавали увертюру из «Тангейзера».

Вагнер волновал по-прежнему. Эрвин не упустил бы случая процитировать Платона.

Она улыбнулась, сняла со стены алюминиевый таз. сложила в него тарелки, чтобы обдать кипятком, приподняла кастрюлю.

Тогда и раздался первый звонок.

Она остановилась, держа кастрюлю на весу.

Была суббота, они с Карлом никому не давали новый адрес, никого не ждали, а у дверей звонили.

Уверенно. Требовательно.

Она поставила кастрюлю на стол, развязала фартук, положила на табурет, поправила волосы.

На пороге столовой появился Карл. Пытался застегнуть ворот рубашки.

Звонок повторился.

Долгий, оглушающий.

Словно за дверью видели, как они стоят и слушают.

Все пять месяцев после исчезновения «Француза» она ждала этого звонка. Но кто мог подумать, что придут днем?

Она сделала Карлу знак не открывать, быстро прошла в кабинет, выдвинула верхний ящик письменного стола, взяла записи последних дней.

Звонок звонил, не переставая.

Вернулась в переднюю, припала головой к плечу Карла, так и не сладившего с пуговицей, шепотом сказала:

— Помни, ты ничего не знал!

Отстранилась, вошла в туалет, стала рвать записи.

Плотная бумага не поддавалась.

Звонок хрипел. В дверь ломились.

Она наконец справилась с блокнотными листками. Белые клочья завалили унитаз. Вода, зашумев, поднялась, но смыла обрывки. Клокоча, вновь заполняла бачок.

За шумом воды она не слышала, как отворилась дверь, различила только громкий чужой голос, о чем-то спрашивающий.

Вышла.

В передней кроме Карла и растерянного владельца дома стояли еще четверо. Все в одинаковых пальто-реглан. Лица тоже одинаковые: настороженность, ожидание подвоха.

Один сразу кинулся в туалет.

Двое подошли вплотную.

Агент с глазами дырочками показал значок тайной полиции.

— Инга Штраух?

— В чем дело?

— Вы арестованы.

— Господа, это недоразумение! Карл!

— Молчать! — сказали глаза дырочки, заступая дорогу к Карлу.

Вышел тот, что возился в туалете.

— Успела! — сказал он.

Досады в его голосе не слышалось. Он просто констатировал факт.

— Господа, я протестую! — сказала она.

— Пройдите сюда, — сказали глаза-дырочки и, крепко держа ее за руку выше локтя, повели в столовую. — Сядьте. Не двигаться.

Карла усадили на стул возле окна.

— Приступайте, — сказали глаза-дырочки подручным. Те начали обыск.

У домовладельца все время отвисала губа. Он спохватывался, подбирал ее, но губа отписала снова.

— Это насилие, у вас нет никаких оснований, я буду жаловаться! — сказала она.

Агент даже не посмотрел в ее сторону.

— Я государственный служащий! — услышала она хрипловатый от волнения голос Карла. — Я журналист! Вы не имеете никакого права...

Ему тоже не ответили.

Словно она и Карл уже не существовали.

Агенты закончили обыск через час.

Осмотрели стол, шкафы, карманы костюмов Карла, даже кухонную тумбочку.

Вещи не разбрасывали, аккуратно клали и ставили на места.

Портфель Карла со служебными бумагами, письма и записные книжки уложили в чемодан.

Очень долго рылись в книгах.

— Нет, — сказал один из гестаповцев глазам-дырочкам.

— Все просмотрели?

— Все. Нет.

— Ладно, — сказали глаза-дырочки. — Потом. Взять арестованных.

— Мне надо переодеться! — сказала она.

— В этом платье - не надо, — сказали глаза-дырочки.

— Наденете пальто. .

— Вы совершаете чудовищную ошибку, господа сказала она.

— Не разговаривать.

На лестнице никого. Этажом выше отворили дверь, кто-то перегнулся через перила и тотчас отступил на цыпочках.

Карл спускался первым.

На лестничных маршах поворачивал голову, смотрел, словно старался запомнить. В повороте головы, в шаткой походке угадывалось отчаянье. Догнать Карла не позволяли.

— Господа, если б я мог предполагать... — шептал за ее спиной домовладелец.

От испуга он шепелявил. Ему тоже не отвечали. Домовладелец умолк.

У подъезда ждали два черных «ситроена». Карла впихнули в один, ее в другой. На противоположном тротуаре тесно, не шевелясь, стояли несколько прохожих.

Агенты уселись рядом, сдавив плечами. Машины набрали скорость с места.

Она глядела вперед, на мокрый асфальт, на силуэты набегающих зданий, на затылок Карла за стеклом передней машины.

На поворотах кидало в стороны.Старалась удерживать равновесие, чтобы не прижимало к агентам. Машинально откидывала со лба каштановый локон.

Неужели все-таки «Француз»?..

Тогда, в мае, оказалось, что «Француз» ни при чем. Всему виной майор, взявшийся оформить ей и Карлу документы для поездки в Словакию. Штампы, добытые майором, были поддельными. В гестапо хотели знать, сколько майор получил «за услугу», сделали Карлу выговор и сообщили о проступке в министерство. Других акций не последовало. Слежку сняли через месяц.

Значит, «Француз» молчал.

Да ему и не следовало ничего говорить. У него имелась отличная версия — дезертирство. Конечно, если его не запеленговали и не взяли во время сеанса.

А если взяли и «Француз» заговорил?..

Верить в это не хотелось.

Она не забывала январский холодный вечер сорок второго года, полутемный билетный зал кинотеатра «Феникс» и унтер-офицера ВВС с обветренным, худощавым лицом интеллигентного мастерового.

— Фрейлейн Штраух? — коснулся козырька фуражки унтер-офицер. — Час назад вам звонил я. Я товарищ Эрвина по войне.

Он так и сказал «по войне», а не «по фронту», и она поняла, что это не оговорка, и с трудом подавила радость.

На Берлин падал частенький мокрый снежок. Редкие прохожие торопились добраться до дому.

— Собственно, вы меня знаете... — сказал унтер-офицер. — Правда, под другим именем. Вы помните «Француза»?

— «Француза»?

— Это я. А вас я знаю как «Альфу».

— Вы меня с кем-то спутали все же... — сказала она. Унтер-офицер кивнул.

— Мне приказано сослаться на Эрвина, назвать свой псевдоним и ваш. У Центра не было другого выхода. Чтобы вы окончательно поверили, я должен назвать день вашего прощания с Эрвином. Это двадцать пятое сентября.

— Наконец! — вырвалось у нее. — Наконец! Вы видели Эрвина?.. Нет?.. Но откуда?..

Унтер-офицер ласково сжал ее локоть. Глаза у него были добрыми и печальными.

— Об этом долго рассказывать, — сказал он. — Лучше поговорим о моем задании.

Стало ясно: откровенничать «Француз» не уполномочен.

— Хорошо, — сказала она. — Ваша рация цела? -Да.

— Документы?

— Пока в порядке. Видите ли, я нахожусь в отпуске. Отпуск самый настоящий. Но через десять дней надо возвращаться в часть. Я должен уйти с квартиры жены и устроиться где-нибудь поблизости.

— Понимаю.

— Приказано передать: телеграммы были очень ценными, помогли, Центр ждет новой информации.

— Спасибо, — сказала она. — Если бы вы знали, как я... У нас столько сведений! Если бы не утрата связи, не ваше исчезновение... Меня мобилизовали, — сказал «Француз». — А ведь предупредить вас я не мог.

— Теперь вы будете не только забирать информацию, но и передавать мне приказы Директора, — сказала она. — И почтовые ящики будут другими. А квартиру и документы я найду, товарищ!

«Француз» снова сжал ее локоть.

Соблюдая правила конспирации, они больше не виделись.

Она убедилась, что «Француз» остался прежним: связь с Москвой работала бесперебойно.

Как же можно забыть тот холодный январский вечер?!

Как можно поверить, что «Француз» заговорил?!

Но отметать подозрения она не имела права, как вообще не имела права на малодушную сентиментальность: пытать в гестапо умели.

Машина вырвалась на площадь. Она узнала Александер плац. Так. Значит, полицейпрезидиум. Въехали под арку длинных, узких ворот. Во внутренний тесный дворик.

Их машина была не единственной. Одетых как попало людей выталкивали еще из четырех.

Ни одного знакомого.

В ней сразу проснулась надежда.

— Быстро! — занервничал агент с глазами-дырочками.

От толчка в спину едва не потеряла равновесие. Сделала несколько мелких шагов, выпрямилась.

Агент показывал дорогу.

Подняла голову, пошла за ним по черному, мокрому после недавнего дождя асфальту к обитой коричневым дерматином двери в красной кирпичной стене.

Полутемный коридор привел в огромную комнату, освещенную тремя лампочками без абажуров. В комнате длинные канцелярские столы, деревянные скамьи без спинок. За столами полицейские чиновники, на скамьях, охраняемые агентами, одетые как попало люди.

Агент с глазами-дырочками указал на отдельную скамью, подошел к пожилому чиновнику с блестящими залысинами.

Чиновник при первых же словах агента поднял голову, поглядел на нее. Поднялся.

— Одну минуту — сказал он агенту. Уходя, боком, по-птичьи, еще раз взглянул на нее. Это обеспокоило. Они ничего не знают! - сказала она себе. - И не могут знать!

Сидела прямо, сжав губы.

Напротив скамьи, в простенке между узкими окнами, висел поясной портрет Гитлера: правая рука судорожно сунута за борт френча, в крысиных глазках ненависть и затаенный страх, большинством принимаемые за решимость. Портрет обреченного.

В комнату ввели высокую белокурую даму в норковом манто и низенького упитанного мужчину в зеленой охотничьей куртке поверх сиреневой шелковой пижамы.

Мужчина был незнаком, в даме она узнала одну из самых модных танцовщиц.

Осторожно перевела дыхание, скрывая облегченный вздох: хватают кого попало, значит, ничего опасного...

Танцовщицу повели в дальний конец комнаты, «охотника» усадили неподалеку. Они встретились взглядами.

«Охотник» посмотрел, словно сфотографировал. Сделал снимок — стал безразличным, отвел глаза — чистые, серьезные. Глаза товарища. Что же случилось?..

Вернулся чиновник с блестящими залысинами. Не один. За ним шагал худосочный юнец в черном мундире.

Агент с глазами дырочками щелкнул каблуками. юнец, обшарил ее взглядом. Так точно, - отрапортовали глаза-дырочки.

— бумаги изъяты?

— Все здесь...

Юнец провел рукой по гладким русым волосам- со мной, - сказал юнец.

— Входите.

Она вступила в клетушку, некое подобие приемной, но совершенно пустую, глухую. В клетушке имелась еще одна дверь, и юнец нажал на ручку.

— Сюда.

За дверью открылся длинный кабинет. От порога в кабинет вела серая дорожка. Дорожка утыкалась в широкий стол, перед которым одиноко стоял обычный венский стул. В правом углу кабинета — приземистый сейф, в левом — окно с решеткой, прикрытое зелеными портьерами. У окна, спиной к нему, человек среднего роста в штатском. Возле самой двери, слева, маленький столик с табуретом для секретаря или как это здесь называется...

Лампы не горели. В кабинете плавали сумерки.

— Идите! — приказал юнец.

Сам он, прикрыв дверь, уселся за маленьким столиком.

Она осталась стоять на серой дорожке. Человек у окна тоже не двигался, разглядывая ее.

Потом медленно поднял руку, щелкнул выключателем. Под высоким потолком вспыхнула яркая лампа. Она увидела наконец лицо человека у окна.

Серое лицо служаки, редко бывающего на воздухе. Редкие серые волосы. Морщинистый кадык. Серые зубы. обнажившиеся в деланой улыбке.

— Ну, вот и мы, фрейлейн Штраух! сказал человек с серым лицом.

Он направился к столу, положил на зеленое сукно костлявые кулаки, выжидательно взглянул на нее. потом на венский стул.

Вы следователь? — резко спросила она.

— Совершенно верно. Садитесь.

— Я протестую против моего задержания и требую объяснить, почему меня арестовали? — не повышая голоса сказала она.

Человек с серым лицом покачал головой:

— Не волнуйтесь, фрейлейн Штраух, — сказал он и опять показал зубы.

— Я требую, господин...

— Хабекер. Рудольф Хабекер, фрейлейн Штраух.

— Я требую, господин Хабекер, немедленно предъявить доказательства моей мнимой вины.

Хабекер стоял и тер руки. Кожа у него была сухая, шелестела. Потом следователь подергал себя за указательный палец левой руки, щелкнул суставом, улыбнулся.

Она поняла: какие-то доказательства у следователя есть.

И сразу вспомнила совет Эрвина: в беде не мучить себя догадками. Ни в коем случае! Полиции только того и надо, чтобы человек начал метаться в поисках ответа, где совершена ошибка. Нервы сдают, из тебя выкачивают все, что нужно, а иногда и сверх того. Так тоже бывало.

Не метаться! Догадки — область госпожи Анны Краус. Надо ждать, пока нанесет удар гестаповская крыса. Тогда все станет ясно.

— Я просила предъявить доказательства, — еще раз твердо сказала она.

Еще три дня назад, 9 сентября 1942 года, служащий IV-A реферата II отдела госбезопасности Германской империи криминаль-комиссар Рудольф Хабекер даже не догадывался о существовании некой Инги Штраух.

* Юр известная берлинская гадалка тех лет.

Как все сотрудники отдела, он, конечно, ощущал нервозность обстановки. Видел, что начальника реферата советника юстиции Редера непрерывно вызывали к телефону, знал, что руководителей служб собирал рейхсфюрер Гиммлер, случайно подслушал разговор, в котором упоминались шепотом имена Шелленберга и Канариса, и, как все, догадался: случилось нечто ужасное.

Откуда-то просочилось и пошло гулять выражение «Красная капелла»*. Утверждали, будто так выразился рейхсфюрер и что речь идет об огромной разведывательной сети русских, о русских радистах, засевших в узловых звеньях государственного аппарата.

Но толком никто ничего не знал.

Утром 9 сентября Хабекер, как всегда, явился на работу ровно в девять. Следствие по делу двух офицеров, подозреваемых в связи с Интеллидженс сервис, подходило к концу.

Хабекер подсчитал: сегодня среда, работа над обвинительным заключением займет остаток недели, стало быть, ему выпали спокойные дни.

Однако во втором часу Хабекера неожиданно вызвали к советнику Редеру.

Редер, полный, седеющий, выглядел мрачным: пористая кожа большого лица пожелтела, под глазами набряк ли черные мешочки.

Выслушав доклад, Редер не кивнул, выражая одобрение, и не пошевелил бровями, выказывая недовольство, а лишь переставил на другое место бронзовое пресс-папье и неожиданно приказал передать написание обвинительного заключения другому чиновнику.

«Красная капелла» — название, измышленное гитлеровцами для обозначения мифической, никогда не существовавшей разведывательной организации. В настоящее время название «Красная капелла» и бредни о ней подхвачены реакционными кругами на Западе с целью разжигания шпиономании.

Хабекер ощутил укол самолюбия, встал, чтобы сказать: «Слушаюсь!*, — но Редер взглядом остановил подчиненного.

— Вам будет поручена другая работа, — глухо сказал Редер. — Более необходимая и важная.

Хабекер выпрямился на стуле.

Редер из-под бровей изучал его немигающими глазами.

— Что вы слышали о «Красной капелле*? — в упор спросил Редер.

Хабекер на миг замешкался.

— Не лгать! — предупредил советник юстиции.

— От штурмфюрера Гинце я слышал, будто речь идет о русских шпионах, — отрапортовал Хабекер.

— Точнее.

— Ничего больше, господин советник.

Редер несколько секунд продолжал смотреть Хабекеру в глаза, потом, видимо, поверил. Взял остро отточенный карандаш, записал что-то на чистом листе бумаги. Наверное, фамилию штурмфюрера Гинце. С минуту смотрел на бумагу.

— Волей рейхсфюрера я назначен руководителем следствия по совершенно секретному делу номер четыреста девяносто пять дробь девяносто два, — сказал Редер. — Вы избраны мною в качестве одного из помощников.

Хабекер встал и щелкнул каблуками. Редер жестом приказал сесть.

— То, о чем я расскажу, и то, что вы узнаете во время следствия, не подлежит разглашению, — сказал Редер. — По всем вопросам, какие могут возникнуть, будете говорить только со мной. Или, если понадобится, с высшими чинами.

— Слушаюсь!

Редер снова оглядел криминаль-комиссара.

— Повторяю: никто не должен услышать от вас ни одного слова, ни одного намека на существо дела, — сказал Редер. — За полное сохранение тайны отвечаете жизнью.

— Да, господин советник, — сказал Хабекер и незаметно облизал пересохшие от волнения губы: подобное вступление ничего приятного не обещало.

— Речь идет о судьбе империи, — сказал Редер. — Совершено преступление, каких не знала история. Врагу удалось нанести Германии тяжкий удар. Теперь только от нас зависит решительно ликвидировать последствия этого удара и предупредить возможность нанесения новых .

Пока советник говорил общими фразами, но и от них веяло зловещим холодком катастрофы. Впоследствии Хабекеру казалось, что он ощутил этот холодок физически.

— Да, господин советник, — сказал Хабекер, чтобы сказать хоть что-то.

Редер наконец опустил, но тотчас вновь поднял темные веки.

— «Красной капеллой» рейхсфюрер назвал мощную разведывательную организацию русских, раскинувшую свою сеть по всей Европе, — сказал Редер. — К несчастью, в среде немецкого народа тоже нашлись предатели, много лет работавшие на Москву. И самое страшное, что эти предатели проникли в государственный аппарат, в армию и промышленность, где до сих пор пользовались полным доверием. Таким образом, они регулярно выдавали противнику все наши планы, сводили на нет все наши усилия и жертвы!

Хотя Редер, конечно, знал о том, что рассказывал, и рассказывал, конечно, не первый раз, он все же не мог сохранить выдержки. Руки снова схватили и завертели пресс-папье.

— Теперь понятно, почему мы не смогли разгромить русских в сорок первом! — вырвалось у советника. -Но размеры национального бедствия полностью еще не определены! Нас еще ждут разочарования, младший штурмфюрер. Вот почему надо проявить железную выдержку и железную веру! Ибо какими бы страшными ни были итоги следствия, его мы доведем до конца. Эту опухоль надо не вырезать. Ее надо вырвать. Понадобится—с живым мясом. Чтобы не осталось ни одного зараженного участка!

— Слушаюсь! — растерянно сказал Хабекер.

Редер достал носовой платок и вытер губы.

— Органы безопасности и абвер провели всю необходимую предварительную работу, — уже тише сказал Редер. — Послезавтра в Берлине будут арестованы десятки вражеских агентов. Да, я не оговорился. Вы будете поражены еще больше, узнав, кто эти люди... Они не сумеют отвертеться: улики бесспорны. Но предстоит выявить все их связи, распутать узел до конца. Иначе мы не гарантированы от новых предательств. Это вам ясно?

— Да, господин советник.

— Вас не должны страшить ни звания, ни общественное положение людей, чьи имена могут возникнуть в ходе следствия, — сказал Редер. — Размеры бедствия, к несчастью, слишком велики, и на карту поставлено все. Проиграть войну с русскими мы не можем!

На этот раз Хабекер не произнес своего: «Да, господин советник». Он только пошевелил губами.

— Вам будет поручено вести следствие по делу Инги Штраух, в выдержав паузу, сказал Редер. — Все материалы подготовлены, вы ознакомитесь с ними немедленно. К сожалению, данные наблюдения и предварительного анализа не позволяют судить о деятельности Штраух необходимой полнотой. Но по ряду причин оставлять ее на свободе больше нельзя.

Она будет арестована вместе с остальными.

Достав из письменного стола картонную канцелярскую папку, советник подвинул ее к Хабекеру.

— Материалы досье, — сказал он. — А также копия одного документа, в значение которого вам следует вдуматься. Я имею в виду телеграмму, приложенную к общим сведениям. Эта телеграмма отправлена из Москвы в Брюссель почти год назад. Восемнадцатого октября сорок первого года. В ней содержится поручение брюссельскому руководителю русских разведчиков немедленно найти в Берлине некоторых лиц и помочь им всем необходимым.

Хабекер слушал внимательно.

— Существует предположение, что у берлинского подполья отказала рация, — продолжал Редер. — Лично я в этом сомневаюсь. Мне кажется, что у них было несколько раций, работавших из разных районов города. Во всяком случае, до самого последнего времени запеленговать их не удавалось. Они все время меняли места работы, часы выхода в эфир и даже частоты.

При наличии только одного передатчика подобная мобильность почти полностью исключается. Впрочем, это область службы радионаблюдения абвера, а они утверждают, что передатчик, скорее всего, был один и что теперь он обнаружен.

Редер криво усмехнулся.

— После телеграммы от восемнадцатого октября найти резидентов и радиста было бесспорно значительно легче, — ядовито сказал он. — Успехи службы радионаблюдения никого не удивили. Тем не менее в ходе допроса вы обязаны, Хабекер, узнать, кто именно работал на Ингу Штраух. Я имею в виду радистов. Тут могут обнаружиться новые подробности.

— Понимаю, — сказал Хабекер.

Он ловил каждое слово Редера, каждый оттенок каждого слова. Ему очень важно было правильно понять желание начальства. Кроме того, он хотел знать подробности.

— Разрешите вопрос, господин советник?

— Пожалуйста, — сказал Редер.

— Телеграмма, о которой вы упомянули... Вне сомнения, она была перехвачена?

— Да, конечно. Тогда же, в октябре прошлого года.

— Я могу узнать, когда ее прочитали?

Редер кивнул:

— Ее прочитали две недели тому назад.

Хабекер насторожился:

— Следует ли понимать вас так, что ключ к тексту обнаружен лишь в последнее время?

Редер отрицательно потряс крупной головой:

— Нет. Мы узнали шифр еще в декабре. Но количество перехваченных с начала войны телеграмм было колоссально.

— В упомянутой вами телеграмме, содержащей адреса, говорилось, в чем именно Брюссель должен помочь берлинским подпольщикам?

— Нет.

— Значит, мы имеем только адреса и фамилии некоторых лиц?

Редер помолчал, разглядывая пресс-папье.

— Да, — сказал он после паузы. — Но и этого немало! Видимо, русские находились в крайне затруднительном положении и у них не существовало другого выхода. Вспомните: в октябре наши танки стояли в тридцати километрах от Москвы.

— Если бы в телеграмме содержалось конкретное задание... сказал Хабекер. — Разрешите спросить, господин советник, в телеграмме имелись имя и адрес Инги Штраух?-

— Да. Вы прочтете телеграмму.

— За Штраух, конечно, велось наблюдение?

— Да, Хабекер. Но, как я уже сказал, других прямых улик, кроме телеграммы, против этой особы нет. Видимо, она опытная разведчица. Или ее берегли на случай провала других.

Хабекер беспокоился все больше.

— Может быть, арест Штраух преждевремен? спросил он. — Может быть, следовало продолжить наблюдение?

Редер нахмурился. Он не мог рассказать подчиненному о том грандиозном скандале, который разразился в самых верхах рейха и службы имперской безопасности, когда стало известно, что в июне сорок первого на территории Европы одновременно заработали более десяти подпольных радиостанций, державших, скорее всего, связь с Москвой. Он не мог сообщить, что попытки найти ключ к русским телеграммам успеха не имели и специалисты сошлись в мнении, что дешифровка телеграмм займет в лучшем случае около тридцати лет.

Невероятная удача в Брюсселе, где удалось запеленговать русский передатчик, дала наконец службе безопасности нити, ведущие в Париж и Берлин.

Началась лихорадочная расшифровка перехваченных ранее телеграмм. Обнаружение адресов и имен русских разведчиков в телеграмме от 18 октября окрылило гестапо. О телеграмме тотчас было доложено рейхсфюреру Гиммлеру. Рейхсфюрер, над которым давно сгущались тучи, не скрывал ликования. Он поспешил сообщить Адольфу Гитлеру, что советские шпионы из «Красной капеллы» у него в кулаке и он раздавит эту банду немедленно. Взбешенный затяжкой наступления на Сталинград, убежденный, что военные неудачи результат одного лишь предательства, Гитлер уцепился за доклад Гиммлера, как утопающий за соломинку.

Он дал две недели сроку для наблюдения за обнаруженными агентами. Он требовал немедленно выяснить их связи и немедленно арестовать всех причастных к их деятельности лиц.

— Я знаю, что нарушаю правила игры, — сказал он Гиммлеру. — Но я не могу позволить, чтобы русские продолжали получать информацию в самый напряженный момент, когда решаются наши судьбы! Сейчас одна лишняя телеграмма может свести на нет усилия целой армии! Русские передатчики должны замолчать! И прежде всего берлинские передатчики! Хватит!

Но и об этом советник Редер рассказать не мог. Поэтому он ограничился сухим замечанием, что решение об аресте Инги Штраух продиктовано высшими соображениями имперской безопасности, и стал знакомить Хабекера с подробностями будущего дела.

Рудольф Хабекер узнал детали «брюссельской операции» и услышал имена Генриха Лаубе, Отто Крамера, Танненбаха, Адама Коцюбинского, баронессы Мей, Фрица Винкеля и еще многих, многих людей, чьи судьбы отныне находились в руках советника юстиции Редера.

Хабекер узнал также, что Москва получала благодаря этим людям своевременные и точные сведения о планах высшего германского командования, о передвижениях немецких частей, о всех дипломатических интригах Риббентропа, а также данные о новых образцах вооружения, будь то самолеты или танки.

Раскрывшаяся перед Хабекером картина оказалась столь мрачной, что младший штурмфюрер вышел от советника юстиции Редера ошеломленным.

Хабекер понимал: узнанное им — еще не вся правда, в ходе следствия разверзнутся новые бездны, и, может быть, по делу №495/92 пройдет лишь незначительная часть русских разведчиков.

Три дня, полученные Хабекером для изучения дела Инги Штраух, оказались слишком небольшим сроком.

Изучая досье, Хабекер убедился, что не успеет ни собрать дополнительный материал, ни опросить людей, которых можно привлечь в качестве свидетелей, ни обдумать факты.

Из досье же следователь почерпнул весьма мало.

Хабекер еще раз внимательно просмотрел донесения агентов, следивших последние две недели за Штраух и другими лицами, подлежащими аресту. Между этими лицами и Штраух не было никаких контактов. Если агентам удалось установить, например, что Генрих Лаубе, лейтенант ВВС, служащий Министерства авиации, часто виделся с писателем Отто Крамером, с баронессой фон Мей, из чьих апартаментов велись радиопередачи на Москву, и с радистом Фрицем Винкелем, если агенты с абсолютной точностью установили, что фабрикант Адам Коцюбинский и советник коммерции Артур Танненбах также принадлежали к числу близких знакомых Лаубе и Крамера, то относительно Инги Штраух таких данных агентура не имела.

В деле вообще не существовало свидетельств, что Инга Штраух когда бы то ни было знала остальных членов раскрытого подполья.

Круг ее близких и знакомых оказывался совсем другим, и эти люди подозрений не вызывали.

А вместе с тем в телеграмме из Москвы имя Инги Штраух упоминалось рядом с именами Крамера и Лаубе. Значит, они все же осуществляли связь?! В пятницу. 11 сентября 1942 года, Хабекер попросил аудиенции у советника Редера.

Он доложил, что против Инги Штраух не имеется никаких улик, кроме телеграммы от 18 октября 1941 года, и еще раз просил отложить арест с целью продления наблюдения за подозреваемой, но снова получил категорический отказ.

— С Генрихом Лаубе и компанией кончено, — заявил советник Редер. — На днях Лаубе получил ложную информацию о типе нового истребителя и передал эту информацию в эфир. Оставлять Лаубе и его подручных на свободе нельзя и не имеет уже никакого смысла: они пойманы с поличным. Значит, следует арестовать и Ингу Штраух, хотя бы для того, чтобы она не могла предупредить Москву о провале по другой рации.

— Это ясно, — сказал Хабекер. — Но у меня нет конкретных данных об Инге Штраух. Совершенно очевидно, что она будет отрицать свою принадлежность к этой банде, а мне нечем ее опровергнуть.

Если упомянутый в телеграмме Генрих Лаубе оказался действительно агентом Москвы, то и Штраух является таким же агентом. Хабекер наклонил голову:

— Видимо, так, господин советник. Но в мою задачу входит, как я понимаю, раскрытие всех преступных связей Штраух и пресечение деятельности ее сообщников

— Имена ее сообщников вы выясните в ходе следствия. Кроме того, заговорят и остальные.

Надежда только на это, господин советник. Редер пошевелил бровями.

— Однако у вас есть хоть какие-нибудь предположения?.. Вы можете догадаться хотя бы, когда была завербована Штраух, кем и какие функции выполняла?

Хабекер медленно покачал головой.

— Я анализировал ее досье, господин советник. Само по себе пребывание Штраух в странах Восточной Европы еще ни о чем не говорит, хотя, если ее завербовали, то, конечно, еще в тридцатые годы. Может быть, в Чехословакии, а может быть, в Польше... Но среди ее польских знакомых нет врагов государства. А ее собственная работа тех лет может быть расценена лишь как положительная для рейха. Я просмотрел статьи Штраух. Тут все в порядке.

— Хм... Может быть, ее привлекли к работе уже здесь, в Берлине?

— Не представляю, кто бы это мог сделать и на какой основе.

— Может быть, привычка к комфорту, к роскоши и недостаток средств?

— У Штраух имелось небольшое состояние, господин советник. Она никогда особенно в средствах не нуждалась.

А шантаж на любовной почве? Она же собиралась замуж, а грешки наверняка были.

Думаю, это исключено. Предполагаемый любовник, этот доктор Хуберт, умер три года назад. Другие интимные связи Штраух неизвестны. А с нынешним женихом она знакома с тридцать девятого года.

— И три года не решалась выйти за него?

— К сожалению, этого не инкриминируешь.

Редер барабанил по столу пальцами с толстыми ногтями.

— Вы не думаете, что доктор Хуберт мог быть не просто любовником?.. Или что главная фигура здесь — нынешний жених, этот Карл Гауф?

— На Хуберта я послал запрос, — сказал Хабекер. — А Гауф... Правда, он католик, но- Выезжал из Германии только в оккупированную Голландию и в Словакию по служебным делам.

С родственниками и друзьями все в порядке. Служебная характеристика хорошая.

— Что он там делает в Министерстве иностранных дел?

— Ведает Словакией в отделе информации. Его словацкие встречи проверены. Ни с кем, кроме официальных лиц, отношений не поддерживал.

Редер выбросил на стол сжатые в кулак руки:

— И все же имя Штраух упомянуто в московской телеграмме!

— Да, господин советник, упомянуто, но ведь этого мало!.. Господин советник, я убедительно прошу держать меня в курсе всех показаний других арестованных!

— Само собой разумеется, Хабекер... Вы хотите спросить еще о чем-то?

— Да, господин советник... Скажите, господин советник, а не было ли сделано попытки дать ложную информацию Инге Штраух?

— Такая попытка была. Один из сотрудников министерства под большим секретом рассказал Гауфу о возможности посылки секретной миссии в Лондон.

— И?..

— К сожалению, ни в одной из перехваченных телеграмм этой информации для Москвы нет. Может быть, она еще появится.

Хабекер пригладил серые волосы, слабо улыбнулся:

— Если вы позволите, господин советник... Я думаю» что эта информация в эфир не пойдет.

— Почему?

— Я вспоминаю ваши слова, господин советник. Слова о том, что Инга Штраух — резидент, которого берегли на случай провала остальных. И если это так, ей незачем выходить в эфир до ареста группы Лаубе... Разрешите, я доскажу, господин советник?

Простая логика... Допустим, Штраух завербована еще в тридцатые годы. Ей дают задание войти в полное доверие видных лиц и ничего больше не предпринимать, пока она не получит определенного сигнала... Группа Лаубе все эти годы работает, давая достаточную информацию. Ингу Штраух берегут. Затем где-то летом сорок первого года группа Лаубе почему-то утрачивает связь с Москвой. Москва некоторое время ждет, пытается, может быть, забросить связных, но эти попытки успеха не приносят. Между тем Советы задыхаются без разведывательных сведений. Сведения кажутся тем более необходимыми, что во временном успехе зимней кампании под Москвой советские руководители видят залог будущих боевых успехов.

Тогда они посылают телеграмму в Брюссель, дают приказ тамошнему резиденту немедленно выехать в Берлин и установить контакт с Лаубе, а в случае провала Лаубе — с Ингой Штраух, до сей поры глубоко законспирированной. Резидент, видимо, посетил Берлин, господин советник. Но он убедился, что Генрих Лаубе жив и здоров, что у него просто временно испортилась рация, и, оказав помощь этой группе, не стал связываться с Ингой Штраух. Ее опять оставили в резерве, господин советник! Я не вижу другого объяснения тому, что знаю.

Редер уставился на взволнованного следователя.

— В ваших рассуждениях что-то есть, — сказал Редер. — Определенно что-то есть, Хабекер. Может быть, и так... Но где гарантия, что у Штраух все же нет контактов с группой Лаубе? Где гарантия, что она тотчас же не сообщит в Москву о провале подполья?

— Такой гарантии, конечно, нет, — согласился Хабекер. — Но...

— Поэтому мы все же арестуем фрейлейн Штраух, твердо перебил Редер. — А над ее квартирой установим наблюдение? Если на квартире удастся задержать связного или радиста — это сразу даст вам в руки все козыри.

— Понимаю. Но у Штраух может оказаться совсем не та агентура, что у Лаубе.

— Не беспокойтесь. Все лица, так или иначе связанные со Штраух, уже взяты под наблюдение. Выезда из Германии никто из них до окончания процесса не получит. А тех, кто проявит нервозность, я пришлю к вам, Хабекер. Вас это устроит?

— Вполне, господин советник. Но у меня есть еще один план.

— Какой же именно?

Хабекер подергал себя за сустав указательного пальца левой руки:

— Все же телеграмма — страшная улика, господин советник. Она может потрясти фрейлейн Штраух. И если мы не ошибаемся, если она резервный резидент и до сих пор не принесла рейху никакого вреда, то может быть..

Редер поднял голову:

— То есть, вы думаете..

Я думаю, можно попытать счастья, господин советник. Если фрейлейн Штраух согласится, служба безопасности получит ценного двойника. А согласиться есть резон. Ведь можно сказать, что текста телеграммы вполне достаточно для вынесения смертного приговора...

Тихий, теплый сентябрьский день обещал закончиться непогодой.

К вечеру над редким кучинским леском начали вспухать черные, с пепельными краями тучи. На поселковые улочки несколько раз налетал вихрь. Он сотрясал забор, деревья и домики, срывал с дощатых сарайчиков толевые крыши, взметал их до вершин поселковых сосен, но вдруг утихал, ронял клочья толя на землю. Тучи стояли уже в полнеба.

А потом повеяло холодом, и, пока темнело, пока тучи как-то неприметно слились с ночным небом, их разнесло и вверху замерцали звезды.

***

В 22.30 на кучинском радиоцентре произошла смена. Места у аппаратуры заняли «ночники».

Капитан Алферов приехал за пять минут до сеанса с «Р-35».

Радист уже проверил питание, положил перед собой журнал записи телеграмм. Алферов сел рядом. Оставалось полторы минуты.

Радист щелкнул тумблером. Шкала диапазонов засветилась нежно-лимонным светом. Частотный режим?.. Настройка? В порядке. Тридцать секунд. Двадцать. Девять...

Радист не шевелился.

Алферов слышал: в эбонитовых наушниках мерно шумит, иногда в них врываются свист, щелканье, йотом снова шум, шорох, словно сыплют зерно из кузова машины. Алферов ждал.

Незримая гора зерна росла и росла, а он ждал. Ничего.

Только шорох зерна.

Алферову сделалось душно, будто он и впрямь дышал густой хлебной пылью, забивающей нос и рот, закупоривающей легкие.

Ничего.

На часах двадцать три ровно. Ничего.

В наушниках шум, писк чужой морзянки. Последние минуты иссякали, как вода, вылитая на сухой песок.Последняя капля. Темный след сырости. Точка. Все.

Ровно в 23.00 радист выключил приемник, виновато покосился на Алферова и стал записывать в журнал, что «Р-35» 12 сентября на связь не вышла.

Подобных записей с мая накопилось слишком много. Наверное, даже радист понимал: с «Р-35» неблагополучно.

Алферов вышел в коридор, долго курил, бросая окурки в зеленую уличную урну, поставленную в углу коридор ра. потом вернулся в зал: в 22.30 начинался сеанс с «76». На этот раз связь была точно в установленное время. Повеселевший радист торопливо записывал длинные колонки цифр, передаваемых неизвестным корреспондентом.

Алферов напряженно глядел на быстрый карандаш не возникнут ли на бумаге в самом конце передачи три страшные семерки — сигнал опасности и провала. Но семерки не появились.

Вместо них, как всегда, возникла привычная комбинация цифр, означавшая для Алферова псевдоним корреспондента: «Гела».

Алферов оглядел зал. Еще несколько радистов вели прием, а другие либо продолжали передачи, либо готовились к ним.

Результаты их работы станут известны только утром. А до утра придется терпеть. Ничего не поделаешь, придется терпеть.

Алферов поднялся со стула.

— Спасибо, сержант, — сказал он радисту.

Выбравшись на горьковское шоссе, шофер попытался обогнать колонну грузовиков, но навстречу, мигая синими подфарниками, шла другая колонна, и «эмке» пришлось притереться к обочине, ехать в общем потоке.

Опустив боковое стекло, выставив наружу локоть, Алферов рассеянно наблюдал за рубиновыми вспышками стоп-сигнала передней машины.

Алферов не спешил, лишние полчаса ничего не меняли, но медленный ход машины вызвал досаду. Автомобиль и медлительность — это было алогично, а Алферова возмущало все алогичное, все противоречащее здравому смыслу, не отвечающее своему назначению.

— Трудно тебе, брат, на свете жить! — говаривал майор Васильев. — Не умеешь ты принимать вещи, какими они есть. Трудно!..

Шофер поерзал на сиденье, выглянул из машины.

— Чистая пробка! — сказал он. — Хорошо, не сорок первый, а то немец сейчас дал бы прикурить!

— Да, да, — рассеянно ответил Алферов. — Ничего...

Он испытывал такое же чувство тревоги, досады и недоумения, какое пережил, когда «Р-35» впервые не вышла на связь с Центром.

Это случилось на исходе первого месяца войны.

Точнее — 27 июля.

Да, это случилось 27 июля.

Не многие в те дни знали о положении на фронтах столько, сколько знали Алферов и его товарищи по службе. И очень немногие, подобно им, знали, что еще с декабря сорокового сначала «Альфа», а позднее Рихард Зорге — все сообщали о лихорадочной подготовке Гитлера к нападению на СССР.

6 февраля «Альфа» телеграфировала, что в Польше сосредоточено 120 фашистских дивизий, а запасные аэродромы в Восточной Пруссии и в других восточных областях Германии занимаются бомбардировочными эскадрильями. По сведениям, добытым «Зеро», нападение на СССР намечалось на промежуток между 15 мая в 15 июня.

Вплоть до роковой ночи 22 июня «Альфа» продолжала приводить новые факты подготовки гитлеровцев, раскрывала планы ОКБ*.

Перепроверка и сама жизнь подтверждали правильность ее информации.

Если «Альфа» писала, что немецкое командование требует у Гитлера отменить с целью маскировки передислокации военных частей совещание советско-германской комиссии по границам, — такое совещание действительно отменялось.

Если сообщала, что Гитлер, боясь нарушить тайну подготовки к войне с СССР, намереваясь впоследствии разгромить и Британскую империю, резко высказывается против немедленного нападения Японии на восточные границы Советского Союза, намерен потребовать от Японии активизации в районе Атлантического океана и нападения на Сингапур, — то выяснялось, что в Токио вскоре посылался государственный советник Вольтат для ведения соответствующих переговоров...

Донесения «Альфы» день ото дня принимали все более взволнованный характер.

25 апреля, известив, что германская армия в данный момент насчитывает со вновь призванными 8 миллионов человек и что из этих 8 миллионов 4,7 миллиона находятся в сухопутных войсках, а 1,7 миллиона в авиации, приведя высказывание Кальтенбруннера о том, почему сейчас Германии необходимо напасть именно на СССР, а не вторгаться на Британские острова, «Альфа» написала:

«Во всем наблюдается подготовка к большому конфликту.

* ОКВ сокращенное наименование — высшее командование вермахта.

У вас не должно быть никаких сомнений. Гитлер иногда пересматривает свои политические планы, но он никогда не проваливал и не пересматривал планов военных! Держите глаза открытыми! Не обманывайте себя!..»

Брюссель, Париж и Цюрих тоже нервничали.

Майор Васильев глубокомысленно замечал:

— Похоже, на нас пытаются воздействовать громкими фразами. Это настораживает.

Алферов пытался возражать:

— На нас пытаются воздействовать прежде всего фактами!

Васильев наклонял лобастую голову, водил карандашом по блокноту:

— Да, фактами... Которые, однако, подкрепляют громкими фразами.

Отрывал разрисованный листочек, комкал, бросал в корзину, устало смотрел Алферову в глаза:

— Слишком велика ответственность, возлагаемая на нас, Сергей Владимирович! Нельзя тут с кондачка... А если это англо-французская провокация?

В ту весну Васильев осунулся, научился курить.

Узнав в субботу, 21 июня, о звонке «Гнома» и его просьбе немедленно встретиться, приказал идти на явку.

Алферов и «Гном» сошлись без пятнадцати шесть возле памятника Пушкину.

«Гном» выглядел больным: в глазах лихорадочный блеск, ко лбу прилипла русая прядь.

— Завтра, — сказал он и только после этого протянул руку. — В два часа ночи.

— Прогуляемся, — сказал Алферов.

Они спускались по боковой аллее к скверу! Скамеечки были заняты разморенными жарой пожилыми людьми. Возле Камерного театра прохаживались молодые люди, ожидавшие приятельниц, только что оставшиеся без билета. Ветер перебирал листву старинных лип. По песку аллеи, по скамьям, по прохожим проходила зыбь солнечных пятнышек. Возле большого серого дома нагружали домашним скарбом грузовик: кто-то выезжал на дачу.

— Доклад вложен в газету, — сказал «Гном», передавая номер «Комсомольской правды». — В посольстве жгут документы, готовятся к интернированию. Посол навестил сегодня Молотова. Вернулся очень обеспокоенный. Но это конец. Приказ не отменят.

— Я сейчас же доложу начальству, — сказал Алферов.

Мне остается верить, что эти годы не прошли даром. Что наша группа сделала все возможное... Разбейте наци! Разбейте сразу! Это позволит избежать лишних жертв!

Я очень благодарен вам за самоотверженность

— Надо покончить с Гитлером, и Германия возродится свободной! — не слушая, сказал «Гном».

— Да.

«Гном» отер лоб платком.

— Каков будет приказ? — спросил он. — Я должен возвратиться в Берлин или?..

Я найду способ связаться с вами, — ответил Алферов, у которого еще не было приказа.

Они постояли у газетной витрины, делая вид, что читают, попрощались, и «Гном» ушел первым, свернул вправо, к трамвайной остановке, затерялся в толпе, Алферов пересек бульвар и на углу, возле продмага, взял служебную машину.

Васильев, прочитав доклад «Гнома», немедленно направился к генералу.

Алферов вновь увидел его, встревоженного и мрачного, лишь в первом часу ночи.

А в два, как и доносил «Гном», началось... Внезапный перерыв в связи с группами «Альфы» и «Гела», случившийся почти одновременно, ничего хорошего не сулил.

Дни шли, связь не восстанавливалась. Алферов каждое утро переставлял на карте фронтов алые и черные флажки.

Алые приходилось отодвигать на восток. И если на севере и на юге это передвижение выглядело почти незаметным, то в середине карты они отодвинулись далеко. Черные флажки обступали Ленинград, перебирались через Волхов, вонзались в Великие Луки, Смоленск, Рославль и Новозыбков, в Днепропетровск и Кривой Рог, в Херсон и Николаев, нависали с северо-востока над Одессой.

Иногда Алферову казалось, что дуга алых флажков похожа на тетиву гигантского, выбирающего цель лука. Тетива все натягивалась, и должен был наступить когда-то момент, подходящий для того, чтобы невидимая рука, держащая эту тетиву, отпустила ее...

Этого момента ждали, на него надеялись. В двадцатых числах июля Алферов ехал в переполненном трамвае от Зубовской к Арбату.

— Эти гитлеровские успехи ничего не значат, — доказывал своему соседу пожилой мужчина, потрясая в воздухе свернутой газетой. — Это стратегический ход нашего командования, если хотите знать! Противника заманивают, отступая на заранее подготовленный рубеж. А как Дойдут до старой границы — тут и точка. Так вдарят, что Гитлер аж до Берлина покатится без остановки! Правильно, товарищ военный?

Пожилой мужчина смотрел на Алферова, доверчиво улыбаясь и ожидая немедленного подтверждения своим словам.

— Разобьем, разобьем! — с улыбкой же ответил Алферов, уклоняясь от прямого ответа, и стал проталкиваться к выходу.

Не мог он сказать наивному пассажиру, что укрепления на старой границе демонтированы, что надеяться на мифический «рубеж Сталина», о котором толковали в Москве и в армии, не приходится, что положение гораздо серьезней и опасней, чем представляется многим.

— Восстановили связь с «Гелой» и «Альфой»? — спрашивал генерал.

Приходилось отвечать односложным — нет. Генерал молчал, но это молчание было тягостным. А черные флажки не стояли на месте. Они надвигались, они подступали к самой Москве, и радиоперехваты доставляли изложения речей Гитлера и Геббельса, назначавших сроки падения советской столицы.

К вечеру над городом взмывали на стальных тросах аэростаты воздушного заграждения. По ночам будили отрывистый грохот зениток и разрывы бомб. На предприятиях и в учреждениях, еще остававшихся в Москве, спешно формировались отряды народного ополчения. Ополченцы, одетые в пальто, ватники, полушубки, вооруженные кто винтовками, а кто и дробовиками, казались сошедшими с полотен, написанных во славу бойцов времен Гражданской войны. А год шел не восемнадцатый, год шел сорок первый...

Тогда-то майор Васильев и настоял дать телеграмму «Аргусу» в Брюссель с приказом найти группы Лаубе и Инги Штраух, передать им в случае необходимости новые рации и указать новых радистов.

«Аргус», руководитель филиала фирмы, ведающей строительством «Атлантического вала» и поставками немецкой армии, без труда нашел предлог для поездки в Берлин.

Он встретился с Генрихом Лаубе и Отто Крамером, помог им наладить рацию, но Инги Штраух по указанному адресу не обнаружил.

Квартирная хозяйка сказала, что фрейлейн Штраух выехала и, кажется, в настоящее время покинула Берлин.

В конце ноября «Аргус» сообщил об итогах своей поездки, но тогда же, в ноябре, появился «Француз»...

Алферова разбудили около пяти и сразу вызвали к генералу. Генерал еще не ложился. Он сказал, что стрелок-радист сбитого в районе Ельни бомбардировщика потребовал немедленной встречи с кем-нибудь из руководителей советской разведки.

— Товарищ генерал, он назвал фамилию? — спросил Алферов.

— Назвал. Генерал взял листок бумаги, приблизил к глазам — Гизеке. Густав Гизеке... Твой?

— Мой, товарищ генерал! — сказал Алферов. — Мой! Радист «Альфы»! Но как же...

— Бери машину — и немедленно в Ельню, — приказал генерал. — Узнаешь, что и как, — доложишь.

Под Ельней в разведотделе штаба фронта Алферов не стал дожидаться, пока приведут Гизеке, сам пошел в сопровождении фронтового начальства к землянке, где держали под охраной странного немца.

Часовой, немолодой боец из комендантской роты, растерянно вытаращил глаза на столь большое скопление чинов.

Гизеке встал с жердевых нар, вытянул руки по швам. В полумраке землянки он не сразу узнал Алферова. А может, не узнал потому, что никогда не видел в офицерской

форме, в полушубке и меховой шапке, перекрещу ремнями полевого снаряжения.

— Густав! — растроганно и счастливо сказал Алферов.

— Товарищ Петров! — вырвалось у Густава.

Часовой с удивлением глядел на странного капитана, весело разговаривающего с фрицем, которого сбили второго дня и только из жалости не шлепнули на месте.

Оставшись наедине с Гизеке, капитан Алферов услышал невеселую повесть о своем разведчике, внезапно призванном в армию. Гизеке не знал, как установить связь с «Альфой», не рискнул остаться в Берлине и явился на призывный пункт. Он намеревался дезертировать при первом же удобном случае, но не воевать против Советского Союза. Впрочем, сначала он попал в резервный полк во Францию, только оттуда — в Грецию, и уже к Греции — на Восточный фронт.

Гизеке понимал, что не должен вызывать никаких подозрений, и тянулся изо всех сил.

Он казался примерным службистом, и известный ас Франц Миллер, у которого погиб стрелок-радист, сам попросил назначить Гизеке в его экипаж. Теперь оставалось улучить момент. И после одного из воздушных налетов на железнодорожные узлы, когда полк Миллера уже возвращался с задания, Гизеке воспользовался атакой советских истребителей. Заметив, что один из «ястребков» ведет огонь по самолету, Гизеке застрелил Миллера и Гуртмана а сам выбросился из потерявшего управление бомбардировщика с парашютом...

Остальное наверное, рассказали, товарищи!

— Все я со своими разделался?

Но Алферов уже во время рассказа Гизеке поймал себя на заманчивой мысли..

Связаться с генералом было просто.

— Действуй! — сказал генерал.

И через день Густав Гизеке, он же «Француз», вместе с Алферовым стоял в окопчике боевого охранения на одном из участков Западного фронта. Сюда же двое бойцов притащили пулемет. Ночь выпала стылая, темная, ветреная.

— Ну-сказал Алферов. — До свиданья. До победы, Густав!

Они снова обнялись, и Гизеке выбрался на бруствер и пополз, волоча за собой пулемет.

До немецких позиций было метров шестьсот. Алферов выждал пять минут, потом выстрелил из ракетницы.

Тогда заговорили винтовки и пулеметы, заухали минометы, ударила полковая артиллерия.

Огонь велся расчетливо: так, чтобы опоясать полосу, по которой полз Гизеке, но не задеть его самого.

Гитлеровцы ответили немедленно. Их ответный огонь страшил Алферова: шальная пуля или дурацкий осколок могли свести на нет весь замысел.

Три недели прошли в напряженном, терпеливом ожидании.

А в самый канун нового, сорок второго года, точно в назначенное время на знакомой волне раздались почти забытые и такие дорогие позывные «Р-35»!

— Я говорил, что с телеграммой в Брюссель поторопились, пошли на ненужный риск! — сказал тогда Алферов майору Васильеву.

— Кто же знал, что так повернется? — возразил Васильев. — Задним умом, брат, мы все крепки! А не попади твой «Француз* на Восточный фронт, не сумей связаться с нами, не перейди линии фронта — что тогда?

— Тогда следовало бы еще что-то выдумать, но не телеграмму посылать! — сказал Алферов. — Мало ли что...

— У страха глаза велики! — рассердился Васильев. А страхи Алферова были ненапрасными.

Несколько последних телеграмм «Аргуса» вызвали недоумение: в них проскользнули сведения, не совпадающие со сведениями других групп.

Само по себе это еще ни о чем не говорило. Данные, полученные из разных источников, конечно, могли не со впасть. Но потом неточности стали очевидны.

В середине января эта печальная догадка подтвердилась: из Парижа сообщили, что группа «Аргуса» захвачена во время сеанса с Москвой, шифровальщица, радист и еще два офицера арестованы, а сам «Аргус» избежал аре ста только благодаря чистой случайности и успел преду предать своих, появившись во Франции инкогнито.

— Все правильно, — сквозь зубы заметил Васильев. — Господа из абвера пытались начать с нами радиоигру. Отлично, сделаем вид, что верим им.

— Они получили ключ к нашему коду, — сказал Алферов. — Ты понимаешь, что это значит?

— Да, конечно. Прочитают все ранее перехваченные телеграммы. Но господам фашистам придется попотеть! Телеграмм-то более чем достаточно!

— А про телеграмму от восемнадцатого октября ты забыл?

— Нет, не забыл. Но она одна из многих. Пока еще до нее доберутся!

Боюсь, что до нее доберутся довольно скоро.

Пессимист. Раньше мы войдем в Берлин. Теперь после удара под Москвой, немецкая армия не оправится А летом мы сами начнем...

Алферов отмалчивался.

Все корреспонденты сообщали о переброске на фронт новых частей гитлеровской армии, о разработке в Генеральном штабе вермахта планов нового мощного наступления.

Телеграммы Центра, посылаемые «Альфе», содержали требования возможно быстрее и точнее установить, на какое время, какими силами и на каком направлении намечают в оберкоммандовермахт осуществление новых операций.

И к маю сорок второго года план весенне-летней кампании фашистской армии, созданный в тайная тайных Генерального штаба Гитлера, в основных чертах стал абсолютно ясен.

В телеграммах «Альфы» перечислялись не только пехотные, танковые и авиационные дивизии, сосредоточенные для броска к Волге и захвата Кавказа, но и фамилии немецких военачальников, которым поручалось проведение операций, и предполагаемые места размещения гитлеровской ставки и других важнейших штабов немецкой армии.

Теперь крайне важно было узнавать о каждом изменении в плане, которое могло возникнуть в ходе боев.

И как раз в это время связь с «Альфой», с «Р-35» прервалась снова.

...Миновали тяжкие бои под Харьковом. С задержкой, но немецкое командование начало наступление на Сталинград и на Северный Кавказ.

— Как же быть с «Альфой»? — спрашивал Васильев.

Он понимал рискованность посылки еще одной телеграммы, но предлагал Алферову подумать о засылке в Германию радиста для «Альфы».

— В свое время предлагалось сообщить ей адрес резервного радиста и пароль к нему, — ответил Алферов. Тогда эту мысль почему-то отклонили. Это была первая ошибка. Второй ошибкой я по-прежнему считаю телеграмму в Брюссель. Связывать различные группы, давать в телеграмме адрес — значит минимум утроить опасность для разведчика. Согласен - положение было исключительное.

— Но не стоит делать третьей ошибки. Если посылать радиста, то ему придется снова назвать подлинное имя «Альфы» и ее адрес. А если радист будет схвачен гестапо?

— Все это ясно, — с досадой отвечал Васильев. — Но разве есть другой выход?

— Я считаю, что надо выждать, — твердо отвечал Алферов. — Может быть, группа наладит связь без нашей помощи. Надо выждать. Тем более что меня тревожат последние телеграммы «Гелы»..

— Связь нужна как воздух, — возражал Васильев. — Без конца выжидать мы не имеем права. И давай без паники.

Алферов и не думал паниковать. Но в последние дни случилось такое, что он не находил себе места. На сердце легли камнем тяжелые подозрения. Они не давали покоя.

«Встречная колонна грузовиков наконец протащилась мимо. Шофер пошел на обгон попутных. Бьющий в кабину воздух стал упругим и холодным. Белые столбика шоссейного ограждения, высвеченные синим, призрачным светом подфарников, замельтешили вдоль обочины из ничего возникая и в ничто уносясь

Хабекер за восемь часов допроса так и не открыл их карт. Ходил вокруг да около.

Расспрашивал о работе в «Берлинер-тагеблатт», ни за границей, о знакомых по Варшаве и Праге.

— фрейлейн Штраух, — сказал он в самом начале, — я хочу, чтобы вы рассматривали арест как желание государства оградить вас от очень больших неприятностей. Лично я не сомневаюсь в вашей лояльности, больше того, — в вашей преданности нации. Вы же чистокровная немка! И отзывы, которые я собрал, говорят в вашу пользу. Значит, вы можете и должны помочь мне.

— В чем, господин следователь? — спросила она.

— В установлении истины, — сказал Хабекер. — Я хочу понять, как и почему один из предателей узнал ваше имя и почему он называет вас своей помощницей.

— Я могу узнать, кто это?

— Конечно, — сказал Хабекер. — Это некий лейтенант ВВС Генрих Лаубе. Между прочим, внук адмирала фон Шенка... Вы его знаете?

— Адмирала фон Шенка?

— Нет, его внука.

— Слышу его фамилию впервые. У меня нет столь аристократических знакомых.

— А этого человека вы никогда не видели?

Следователь достал из стола фотографию мужчины

лет тридцати пяти. Фотографию явно любительскую, размером девять на двенадцать. Лицо мужчины, закуривающего сигарету, снято крупно, в трехчетвертном повороте. Высокий, чистый лоб, зачесанные назад вьющиеся волосы, крепкие зубы, запавшие при втягивании дыма щеки. Лицо интеллигентного человека. И руки, прикрывающие огонек спички, — узкие, с длинными пальцами.

— Это и есть Генрих Лаубе? — спросила она, открыто поглядев на следователя.

— Вы никогда не видели этого человека? — повторил свой вопрос Хабекер.

— Никогда, — решительно сказала она.

Хабекер неторопливо спрятал фотографию в стал.

— Странно. — протянул он. — Очень странно!

— Господин следователь, — сказала она. — Если какой-то предатель, как вы выразились, назвал меня сообщницей, он должен был привести факты, подтверждающие чудовищное обвинение! Приведите эти факты мне. Я их без труда опровергну.

Хабекер провел рукой по серым волосам.

— Видите ли, фрейлейн Штраух, — задумчиво сказал он, — мы тоже не сомневаемся, что Лаубе лжет... Но мы хотели бы узнать, откуда ему стало известно ваше имя и главное, ваш адрес.

— Мой адрес?

— В том-то и дело. На допросе он назвал ваш адрес. Согласитесь, что адрес совершенно незнакомого человек никто не назовет.

Уверяю вас, господин следователь, что я совершенно не знаю этого Лаубе! — сказала она, стараясь понять, к чему клонит Хабекер. Они смотрели в глаза друг другу. Хабекер — почти сочувственно, вроде бы озадаченны! искренностью и спокойствием арестованной, она — с деланой озабоченностью, внутренне успокаиваясь, ибо казалось, что следователь находится на ложном пути: она действительно не знала внука адмирала фон Шенка, ни когда не видела его. Да и Генриху Лаубе вряд ли известен ее адрес. Только в одном случае Лаубе мог узнать то - если через него пытались установить связь. Но почему в таком случае Лаубе не встретился с нею? невероятно, чтобы он узнал имя и адрес в день ареста когда уже не оставалось ни часа времени. Полностью исключено! Следователь лжет.

— Видите ли, фрейлейн Штраух, — медленно, по-дружески сказал Хабекер, — остается предположить только одно...

— Что именно, господин следователь?

— Именно то, что Лаубе кто-то назвал ваше имя и ваш адрес.

— У нас нет общих знакомых!

— Как знать, фрейлейн Штраух! Часто мы оказываемся знакомы людям, о которых не имеем никакого представления... Но человек, назвавший Лаубе ваше имя, знает вас бесспорно очень хорошо. Так хорошо, что осведомлен о вашем местожительстве.

Она улыбнулась:

— Лаубе дал тот адрес, по которому меня арестовали?

Хабекер не позволил поймать себя.

— Нет, — сказал он. — Конечно, нет. Вы же переехали только вчера. Он назвал ваш прежний адрес.

— Почему же меня не арестовали раньше? — спросила она. — Вы противоречите себе, господин следователь. Вы следили за мной? А говорите, что не сомневаетесь во лжи Лаубе.

Хабекер развел руками:

— Нам пришлось наводить справки. Без этого нельзя. Гестапо не благотворительное учреждение, фрейлейн.

— Да, конечно.

— Ну вот видите!

Она понимала: следователь поставил себе целью заставить ее говорить. О чем угодно, но говорить. То есть признать, что у гестапо имеется право арестовать ее и допрашивать. Однако она не хотела ни осложнять отношений с этим серым чиновником, ни демонстрировать возмущение: истинно немецкая женщина не станет возмущаться действиями гестапо и тем более оспаривать право этой «почтенной» организации. Истинно немецкая женщина будет взволнованна, огорчена, она постарается развеять сомнения, постарается помочь...

— Все же я не поняла, чем могу быть полезна, — сказала она. — И потом.- Арест моего мужа... Если назвали мое имя, то при чем тут мой муж?

— Ваш жених, фрейлейн, — поправил Хабекер. — Господин Гауф ваш жених, а не муж.

— Мы подали заявление о вступлении в брак и завтра собирались отпраздновать свадьбу. Мы сняли квартиру для совместной жизни.

— Но брак еще не оформлен... Впрочем, пожалуйста,! могу назвать господина Гауфа вашим мужем... Его арестовали из тех же соображений, что и вас, фрейлейн. Чтобы избавить or неприятностей.

— Вы полагаете, может быть, что-либо более неприятное, чем арест?

— Я не думаю. Я это знаю, фрейлейн.

— В таком случае, может быть, вы объясните мне?

— Конечно!

Хабекер пощелкал суставом пальца.

— Представьте себе, фрейлейн Штраух, — сказал он, что в один прекрасный день вам позвонил бы некто кто хорошо знает ваше прошлое. Ваше интимное прошлое. И этот некто пригрозил бы, что расскажет господину Гауфу кое-что, о чем вы предпочли бы умолчать. А в награду за молчание потребовал бы от вас некоторых услуг.

— Мой муж знает о моем прошлом. О моем «интимном прошлом?», как вы выразились, господин следовать. Я ничего не скрывала. Мне нечего бояться.

— Например, вашей связи с доктором Хубертом — Хабекер вперил в нее острые глаза.

Господи, неужели они подозревают, что бедняга Хуберт хоть какой-то мере?...

— Муж знает о докторе Хуберте, — тихо сказала она. Это был очень несчастный и одинокий человек господин следователь. И тяжело больной человек.

— Это не помешало ему влюбиться в вас, фрейлейн! Ведь он любил вас? Чем иначе...

— Да, доктор Хуберт любил меня, — не дав следователю договорить, сказала она. — Но это была не та любовь, о которой вы подумали. Повторяю, доктор Хуберт был очень болен. Он... Одним словом, он не мог бы жениться, господин следователь.

— Вы хотите сказать?..

— Я выразилась достаточно ясно.

— Хм!.. И вы полагаете, что я поверю, будто доктор Хуберт оставил все свое состояние совершенно чужому человеку?

— Поверьте... Впрочем, я не была ему чужой. Он относился ко мне, как к дочери.

— Так, так, — сказал Хабекер. — А у него было много знакомых, у Хуберта? Я имею в виду не немцев и не швейцарцев. Вы не замечали среди окружавших его людей никого из подданных других стран?

Она охотно пошла навстречу желанию следователя:

— У Хуберта было много знакомых. Чехи, англичане, румыны... Он вел какие-то дела.

— Вы не интересовались, какие именно?

— Нет. Не интересовалась. При мне доктор Хуберт деловые разговоры не вел.

— О чем же он беседовал с вами?

— О, обо всем... О жизни, об искусстве, о политике.

— О политике?

— Да. Он ведь знал, что я журналистка и интересуюсь вопросами политики.

— Он читал ваши статьи?

— Да. Мы говорили о них.

— В ваших статьях высказывались идеи национал социализма.

— Но это естественно!

— Доктор Хуберт разделял ваши идеи?

— Не полностью. Но соглашался, что Европе необходима консолидация и военная организация, чтобы противостоять большевизму.

— Доктор Хуберт, если я не ошибаюсь, умер лишь в тридцать девятом году?

— Да.

— Значит, доктор Хуберт еще застал чешские и польские события?

— Да.

— Как он к ним отнесся?

— С пониманием. Он полагал, что каждая нация имеет право объединиться, что Германия должна получить свои исконные земли. Кроме того, он понимал, что Германии нужен плацдарм для войны с Россией.

— Это любопытно.

— Доктор Хуберт был умным человеком, господин следователь. Но он опасался, что политика Германии не будет понята ни Францией, ни Англией. Так и произошло.

— Франция мертва, — сказал Хабекер. — Можно считать, что такой страны не существовало. Такое же будущее ждет Англию, вы в этом не сомневаетесь?

— Я не сомневаюсь, что вы читали мои статьи, господин следователь.

Неужели Хабекер на самом деле вообразил, что бедняга Хуберт был руководителем ее группы? Ничего нелепее нельзя представить! Нет, вряд ли. Это, наверное-словесная паутина. Болтовня о каком-то Генрихе Лаубе Хуберте паутина, которую следователь плетет, чтоб скрыть свои намерения. Только «Француз* знал ее настоящий адрес! Только «француз»! Значит, удар будет отсюда-А, может быть, эти намеки на «интимное прошлое» связаны с Эрвином? Нет, нет! Если бы гестаповская крыса хоть что-то знала об Эрвине — крыса не болтала бы!

Она бы впилась всеми зубами.

— Почему вы так глядите на меня? — спросил Хабекер.

— Как, господин следователь?

— Так, словно рассчитываете, сказать мне о чем-то или умолчать.

— Вы ошибаетесь. Мне скрывать нечего.

— Абсолютно нечего?

— Абсолютно, господин следователь.

— Так, — сказал Хабекер. — Откуда же к преступникам попал ваш адрес? Вы не догадываетесь?

— Не могу себе представить, господин следователь.

— Жаль, — сказал Хабекер. — Очень жаль. Скажите, а что это за история произошла у вас в Праге? Ну, в тридцать пятом году. Об этом писали в газетах...

Она сделала вид, будто не сразу вспомнила, о чем идет речь. Потом облегченно вздохнула, кивнула:

— Ах, это про Вертольда? Какая-то глупость!

Но Хабекер не поверил, что история была пустяком. Он долго и въедливо интересовался, знакома ли она с Бертольдом, часто ли виделась, догадывалась ли, что он агент абвера, а потом вновь начал расспрашивать, с кем еще встречалась она за границей, с кем поддерживала отношения? Знала ли такого-то? В каких отношениях была с такой-то?

Иных людей, о которых спрашивал Хабекер, она действительно знала хорошо и охотно рассказывала о них, про других людей слышала впервые и отвечала, что таких не знала.

И все время ждала, не назовет ли следователь фамилии ее подлинных товарищей. И боялась, что не сумеет так же спокойно сказать то, что следует сказать по поводу каждого из них.

Но следователь не произносил фамилий ее ее руководителей и членов ее группы. Значит, ничего он не знал! Но почему же он не назвал имени «Француза»?

Перемены в настроении следователя она почувствовал сразу. Поняла: сейчас..

Но следователь вновь стал плести паутину. Теперь ее интересовали мельчайшие подробности знакомства с Карлом Гауфом.

Разговор о Гауфе ее вполне устраивал. Скрывать она ничего не собиралась. Да, познакомилась с Гауфом зимой сорокового года, еще во Франкфурте. Гауфа представил главный редактор газеты «Франкфуртер генераль анцагер* доктор Кайзер. Гауф являлся политическим редактором газеты_. Зачем ездила во Франкфурт? Но ведь он в течение ряда лет была постоянным варшавским корреспондентом «Франкфуртер генераль анцейгер»!.. Дош Кайзер считал Гауфа весьма способным журналистом предсказывал ему хорошее будущее... Да, это ей было приятно и Гауф ей нравился: человек ясных мыслей, искренний, с хорошей внешностью... Конечно, она видела что произвела впечатление на доктора Гауфа. Но тут ей пришлось вернуться в Берлин: есть обязанности перед семьей, надо работать. Вдобавок болезнь, необходимость находиться под наблюдением врача... Видимо, господин Хабекер знает, что она часто посещала курорт Это из-за больных почек. Запустила болезнь еще в юности. пришлось расплачиваться... Когда снова увидела и доктора Гауфа? Кажется, в марте. Карл приехал в Берлин?

По рекомендации доктора Кайзера он нашел место деле информации Министерства иностранных дел объяснил, сказал, что хочет увидеть ее. Они встретились вот и все- Как она попала в отделение статей газеты.

По рекомендации Карла, конечно... К сожалению, в октябре ей пришлось уйти с работы. Стало очень плохо со здоровьем. Она даже намеревалась устроиться где-нибудь во Франциенсбаде или в Егере... Нет, доктор Гауф не возражал против ее отъезда. Он, кажется, испытывал сложные чувства. С одной стороны, вынужденная разлука его тяготила, а с другой — он радовался: если господин следователь помнит, в ту пору шла массовая эвакуация города из-за варварских англо-американских бомбежек

Да, она была близка с доктором Гауфом. Да, он предлагал ей замужество. Но она не хотела сделаться обузой для этого человека. Ведь она не могла из-за болезни стать матерью, не могла создать настоящую семью... Правда, профессор Трауберг в декабре месяце обнадежил, сказал, что берется вылечить ее. Но профессор сказал также, что лечение обойдется очень дорого. Вот тогда она и стала искать хорошо оплачиваемую должность и нашла ее на заводах «Лингеверке* в Дрездене.

Почему она так часто ездила из Дрездена в Берлин? Но она же говорила господину следователю, что лечилась... Кстати, профессор Трауберг сдержал слово. Теперь она совершенно здорова. Поэтому и согласилась на новое предложение Карла... Но этот страшный арест!.. Она все-таки не понимает, чем может быть полезна? Если кто-то говорит, что получил ее адрес и называет сообщницей — не лучше ли спросить обо всем этом самого человека?! Пусть укажет, кто ему дал адрес! И пусть попробует указать, где и когда он встречался с ней! Пусть попробует!..

— Не волнуйтесь, фрейлейн Штраух, — сказал Хабекер. — Спокойнее.

— По-вашему, я могу быть спокойной, если меня обвиняют в каких-то страшных преступлениях?! Я не могу быть спокойной, господин следователь!

Они снова смотрели в глаза друг другу.

И тогда рука Хабекера потянулась к серой канцелярской папке.

Она следила за этой сухой, желтовато-серой рукой с квадратными ногтями.

Следила за тем, как рука подвинула к себе папку, как сухие пальцы развязали черную тесемочку, достали из папки лист бумаги с машинописным текстом, подержали и протянули ей. Она вопросительно взглянула на следователя.Серое лицо Хабекера оставалось враждебно-замкнутым.

— Читайте, — сухо, отрывисто сказал Хабекер.

Она взяла протянутый лист бумаги «Показания "Француза" — подумала она.

— Теперь все и начинается.

Ее брови взметнулись и затрепетали, как крылья вспугнутой перепелки.

Хабекер подметил в расширенных глазах растерянность.

Он хотел было улыбнуться, но дрогнувшие мускулы лица вновь окаменели: в поднятых глазах арестованной летней молнией мелькнула неудержимая радость. Арестованная не имела причин радоваться!

Она не могла радоваться брюссельской телеграмме!

Ее должен был охватить ужас!

Но Хабекер ясно видел — в глазах Штраух сверкнула радость!

На миг Хабекер растерялся. А она успела подумать: «Это не "Француз"! Если они схватили Густава — он остался человеком! Его не сломили!»

Но выдавать свое счастье, свою гордость за было нельзя.

Так же как и чувство своей вины перед Гизеке за то, что посмела сомневаться и подозревать...

Она взяла себя в руки.

— Что это, господин следователь? — уже растерянно и по-настоящему недоумевая спросила она. — Я не понимаю...

Хабекер прекрасно различал, когда в голосе допрашиваемых звучит фальшь. В голосе Штраух он фальши не услышал.

Это опять сбивало с толку.

— Не понимаете? — спросил Хабекер, чтобы выиграть время. — А мне кажется, очень хорошо понимаете!

Отрицательно покачав головой, она осторожно положила лист бумаги на стол, отодвинула. Хабекер наклонился вперед:

— Вы внимательно прочли текст?

— Да...

— Ваш прежний адрес указан верно?

— Да...

— И вы продолжаете утверждать, что ничего не понимаете?

— Я действительно ничего не понимаю!

Она уже все поняла. Гестапо каким-то образом перехватило телеграмму к человеку, имевшему связь с Москвой. И прочитало ее. Но кто этот человек? Кто эти люди, чьи берлинские адреса также названы в телеграмме? Конечно, товарищи! Но кто они?

Хабекер сверлил взглядом.

— Я вам все объясню, фрейлейн Штраух, — произнес он, — хотя предпочел бы услышать эти объяснения от вас. Чистосердечное признание облегчит вашу судьбу, больше того, я имею право заявить, что признание может в корне изменить ваше будущее. Вам вернут уважение и доверие...

— Но мне не в чем признаваться, господин следователь! — прервала она Хабекера. — Поймите, не в чем!

— Не спешите. — сказал Хабекер. — Послушайте, с вами разговаривают серьезно. Очень серьезно! Либо нн находим общий язык. либо... Молчите! Текст, который вы прочли. - телеграмма из Москвы. Она была послана брюссельскому резиденту русской разведки, который посетил вас и вашего приятеля Крамера в ноябре сорок первого года.

— Но я?

— Молчите! Вы получили от «Аргуса* ряд конкретных указаний и рацию. Все это для нас бесспорно. «Аргус» сам во всем признался, не беспокойтесь. И сейчас меня интересует очень немногое. А именно: какие указания вы получили, откуда черпали информацию военного и политического характера, а также где находится ваша рация? Будьте любезны ответить на эти вопросы.

От волнения она побледнела, но сузила глаза в усмешке.

— Фрейлейн Штраух, это не смешно! — с угрозой предупредил Хабекер. — Одной этой телеграммы вполне достаточно, чтобы приговорить вас к смертной казни!

Она выпрямилась.

— Господин следователь, чего вы хотите? Узнав правду?

— Да! быстро сказал Хабекер. — Скажите правду-и вам не только сохранят жизнь!

— Дело в том, господин следователь, — медленно сказала она, дело в том, что у меня создалось иное впечатление. Я все время говорю вам только правду. Но именно это ожесточает вас... Во всяком случае, благодарю теперь мне но крайней мере известно, в чем меня обвиняют. В государственной измене и шпионаже в пользу России? Я поняла вас правильно?

— Вы поняли меня правильно.

— Спасибо. Я знаю, от чего защищаться.» Вы сказали, господин следователь, что этот... «Аргус», да?.. Что этот «Аргус» во всем признался? Я требую ознакомить меня с показаниями «Аргуса» и устроить очную ставку с этим человеком. Если он меня видел, если передавал мне какие-то инструкции, то должен меня опознать, не так ли?

— Вопросы задаю я! — попытался оборвать Хабекер.

— Но вы же хотите знать истину, господин следователь! И я хочу помочь вам докопаться до истины! Дайте мне показания «Аргуса», устройте очную ставку, и вы убедитесь, что этот человек лжет! Он толкает вас на ложный путь!

Она произнесла это с такой убежденностью и страстью, что Хабекер заколебался. Тем более что показаний «Аргуса» у следователя не имелось.

— Полагаю, мне удастся удовлетворить вашу просьбу в самое ближайшее время, — многозначительно сказал Хабекер. — Но если «Аргус», Лаубе и Крамер вас опознают — а уж наши побеспокоятся, чтобы эти типы не юлили! — если вас опознают, Штраух, — будет поздно! Разговаривать с вами будут иначе.

— Вам не придется разговаривать иначе, — сказала она. — Вы убедитесь, что эти люди меня не знают.

— Так! — сказал Хабекер. — Значит, телеграмма -недоразумение? И подпись «Директор» вам ничего не говорит? И никакого «Аргуса» не знали? И Генриха Лаубе никогда не видели?

— Нет!

— Любопытно! А откуда же «Директор* и «Аргус* знают вас и ваш адрес?.. Или вы полагаете, что вокруг дурачки и простофили?

— Боже мой, господин следователь! Я ничего не понимаю!

Не понимаете!.. В Москве, конечно, нет других дел. кроме беспокойства о здоровье никому не известной Инги Штраух! Вот просто так. взяли да и решили осведомиться, как поживает немецкая патриотка, национал-социалистская журналистка Инга Штраух, чей адрес про читали в старой телефонной книге!.. Странные люди в Москве, а?

— Это какая-то мука!

— Мука? — неожиданно улыбнулся Хабекер. — Ну что вы, фрейлейн! Разве это мука? Вы плохо знаете еще, что такое настоящее мученье! Уверяю вас!

— Боже мой, боже мой! Как доказать вам, что я не лгу! Я никогда не видела никакого «Аргуса»! Я не встречалась с вашим Генрихом Лаубе! Проверьте! Проверьте мои слова!

Она прижала к груди крепко сжатые ладони.

В голосе ее звучали усталость и отчаяние...

Совещание представителей службы безопасности и абвера, собранное по приказу Гитлера в связи с раскрытием разведывательной сети русских в Брюсселе, в Париже и Берлине, подходило к концу.

Группенфюрер Зейц, человек, близкий руководству германской политической контрразведки, встал, чтобы произнести заключительное слово?.

Пять человек, сидевших по обе стороны длинного дубового стола, прекратили разговоры.

Штандатенфюрер Таубе захлопнул блокнот, его помощники Ульрих и Швейцер повернули головы к руководителю офицеров абвера майору Граве- а сопровождающие Граве капитаны Дитрих и Ремер приготовились писать.

Слова легко соскальзывали с языка Зейца, быстрые, ловко пригнанные друг к другу, ни к чему не обязывающие, призванные только к одному — разрядить атмосферу взаимного недоверия и недоброжелательности.

Майор Граве слушал, тая злую усмешку. Господа из службы безопасности торопились увенчать себя лаврами! А где были они, когда Граве, еще обер-лейтенант, обивал пороги Генерального штаба, доказывая, что в будущей войне радио сыграет решающую роль? Где были они, когда Граве правдами и неправдами вымаливал субсидии на производство военных раций и на создание специальных подразделений для радиовойны? Их никто не высмеивал, как глупых фанатиков и ограниченных специалистов, помешанных на маловразумительном деле. Им никто не давал понять, что излишнее усердие иногда может граничить с непониманием подлинных государственных интересов. А Граве прошел через все это. Прошел! И только один человек в конце концов понял его. Немолодой, невысокий человек со странной фамилией Канарис. Кем он был, рано поседевший чернобровый морской офицер, Граве сначала не знал. Предполагал, что Канарис возглавляет технический отдел Генштаба. Лишь в сороковом году истина открылась для Граве и одновременно открылся путь к карьере. Канарис, приняв капитана в своем домике в предместье Берлина, предложил ему возглавить службу радиоподслушивания абвера. Канарис дал деньги, дал людей, дал все, чего можно было желать, взамен же потребовал только полного молчания и полной преданности. Мог ли Граве ответить отказом человеку, помогавшему воплотить в жизнь его самые сокровенные мечты и желания?! Граве сказал: «Да!» И все годы работал не покладая рук, занимаясь усовершенствованием аппаратуры, разработкой системы радиопеленгации, обучением офицеров и солдат, которым пред. стояло вести войну в эфире.

Граве знал, что на него и на его радистов даже в самом абвере многие поглядывают как на дармоедов: вражеские разведчики не пользовались радиостанциями, предпочитая обычные формы связи: почту, телеграф, туристические и деловые поездки. Но Граве верил: с началом войны, когда государственные границы будут перекрыты, когда прежние формы контактов станут невозможны, разведчики врага немедленно применят радиосвязь.

После вторжения немецких армий в Польшу и во Францию, после захвата Голландии и Бельгии предположения Граве подтвердились: пункты радиоперехвата абвер сразу засекли несколько подпольных радиостанций. Часть из них работала, судя по многим признакам, на Англию и Америку, а часть - на Советский Союз.

С помощью радиопеленгации абверу удалось засечь станции в Лилле, Гавре, Гааге, Бухаресте и Брно. Граве сообщил о место нахождении подпольных радиопередатчиков адмиралу Канарису и получил его благодарность- Через некоторое время все станции, обнаруженные Граве, прекратили работу, и капитан полагал, что вражеские разведчики ликвидированы. Но радиостанции, работавшие на Англию, снова вышли в эфир, и теперь все время меняли место работы, длину волн, частоты и диапазоны. Замолчали только передатчики в Бухаресте И хотя Граве ничего не мог сказать с определенности, он смутно догадывался, что подпольные радиостанции Франции и Голландии вряд ли были разгромлены- однако в обязанности Граве не входило вмешиваться в планы адмирала Канариса. Тем более что Граве предпочел здесь возможность тонкой радиоигры, которую могли оставить без его помощи ...

Но полное торжество Граве началось с июня 1941 года! Случившееся потрясло даже самого капитана. Оказалось, советские разведчики только ждали своего часа, чтобы ввести в действие тщательно законспирированные, тщательно отлаженные и мощные радиопередатчики! Оказалось, они все долгие годы перед схваткой с Гитлером только то и делали, что готовились к регулярной и бесперебойной радиосвязи с Москвой!

Как профессионал, абверовский капитан Граве вынужден был отдать противнику должное. Ни одна разведка в мире не знала подобной разветвленной, продуманной системы радиосвязи. Ни одна! Но признание этого вызывало у Граве не восхищение, а страх и озлобление. Ибо, как профессионал, знакомый уже не только с радиоделом, Граве понимал и другое. Прежде всего, он понимал, что радиостанции, введенные вражескими разведчиками в действие, еще не все, значительная часть должна оставаться в резерве. А кроме того, стало совершенно ясно: чтобы введенные в действие радиостанции работали, передавали разведывательные данные, радистам нужно было эти данные откуда-то получать. Отсюда следовало, что иностранные разведки располагают огромным числом людей, великолепно осведомленных о том, о чем никому не полагалось бы знать!

Существовал только один путь обнаружения этих осведомленных людей: поиски радиостанций, установление их местонахождения, выявление радистов, а через радистов — руководителей разведчиков и их помощников.

Слушая масляную речь группенфюрера Зейца, майор Граве вспоминал, сколько разочарований пришлось пережить ему и его слухачам.

Он вспомнил, как долго и безуспешно пытались они засечь радиостанции противника, работавшие из самого Берлина. Одетые под почтовых служащих, Граве и его солдаты расставляли фургоны с радиопеленгаторами то тут, то здесь, терпеливо ждали, когда выйдут в эфир вражеские рации, спешили наложить пеленги, но на следующий день станции начинали работать из другого района, и надо было прокладывать новые пеленги, а еще через день убеждаться, что станции сменили не только место работы, но и время действия и длину волн.

Когда же показалось, что ловушка за разведчикам готова захлопнуться, выяснилось, что радиопеленгаторы дают искаженный пеленг и что на радиозаводах Берлина с недавнего времени нет специалистов по локации - все они взяты на фронт..

Граве отнюдь не возлагал надежд на группу обер-лейтенанта Дитриха, отправленную в ноябре месяце в Бельгию, так же как не возлагал надежд на обер-лейтенанта Ремера, выехавшего в Париж. Граве даже возражал против посылки этих групп, полагая, что распыление сил приведет к усложнению задачи. Но адмирал Канарис приказал заняться Парижем и Брюсселем.

Иначе мы поступить не можем, — сказал адмирал. Или вы хотите, чтобы вас заподозрили в симпатии к западным союзникам?..

Дитрих и Ремер уехали. Каково же было удивление Граве, когда в конце ноября Дитрих сообщил о существовании подпольной радиостанции на окраине Брюсселя,» Молеенбеке, регулярно ведущей передачи с одного места

Граве бросился в Бельгию. Его сопровождали сотрудники СД и СС.

Слова Дитриха подтвердились. Пеленги два раза прошли через виллу «Розина» в Молеенбеке. Вилла стояла отдельно от других домов, сомнений быть не могло.

Получив согласие Берлина, Граве возглавил налет на виллу.

Дождавшись, когда неизвестный радист начнет передачи, сотрудники гестапо окружили район, Граве и пятнадцать офицеров службы безопасности ворвались в виллу.

Стальную цепочку на дверях перекусили специальными щипцами. Появившуюся в передней пожилую женщину (впоследствии выяснилось — хозяйку виллы) сбили с ног, заткнули ей рот и с оружием наготове устремились в дом. На втором этаже горел свет. В большой гостиной, заслышав топот солдатских сапог, пытались запереть дверь, но не успели. В гостиной находились три человека: мужчина и две молодые женщины. Граве бросился к пылавшему камину, пытался выхватить из пламени почерневшие бумаги, но они рассыпались в пепел. Граве обернулся. Агенты гестапо уже надели на обитателей виллы наручники. А посреди стола стояла рация...

Граве старался не вспоминать, что творили с арестованными в казармах СС. Но по долгу службы и в интересах Великой Германии он ни разу не уклонился от присутствия на процедурах допроса. Он наблюдал, как арестованных пропускали через ледяные ванны, добиваясь посинения лица и почечных колик, как всем им забивали под ногти рук и ног стальные иглы, чтобы они сказали, кто их руководитель, и назвали применяемый при радиосвязи шифр.

Граве не мог понять, как арестованные выдерживают боль. В глубине души он чувствовал, что сам бы не выдержал и малой толики выпавших на долю этих людей страданий...

Первым сдался радист, которому пригрозили раздробить мошонку.

Он назвал имя руководителя, скрывавшегося под псевдонимом «Аргус», и сказал, что шифр знает только Роза Петрова. Роза Петрова на последнем допросе стоять не могла.

Ее поддерживали под руки.

Штурмбаннфюрер подошел к арестованной, поднял ее голову.

— Ну, шлюха, — сказал он, — будешь говорить? Ваш радист раскололся. Мы знаем, что шифровальщица ты.

Женщина молчала.

— Ладно. — сказал Таубе. — Сейчас я тебе кое-что покажу. Приведите Рябчикова.

Солдаты ввели одного из русских.

— Слушай, — сказал Таубе женщине, — мы знаем, что ты замужем и что твой муж Петров. Сейчас я тебе по-кажу, что мы сделаем с твоим мужем, если будешь упорствовать.

Солдаты раздели Рябчикова. Избитый, он выглядел страшно. Рябчикова подвели к двери. Таубе следовал за арестованным. Заставьте шлюху глядеть! — приказал он. Один из солдат протянул руку вниз, и майор Граве отвел глаза. Он бы и уши закрыл, чтобы не слышать удара двери и нечеловеческого вопля, вырвавшегося у Рябчикова.

Солдаты отпустили Рябчикова. Он скрючился, на каменный пол, задергался в конвульсиях. Под его животом расползалось черное пятно крови.

— Видела?! — крикнул, как пьяный, штурмбанфюрep Таубе. —  Будешь молчать - твой муж станет таким же!. Давайте Петрова!

Петров, высокий светловолосый мужчина с лицом, похожим на кусок свежего мяса, войдя в комнату он сразу понял, что произошло.

— Раздеть! — крикнул Таубе.

Петров, с которого сдирали одежду, посмотрел на жену.

Роза Петрова дергалась в руках солдат. С ее лицом происходило что-то странное. Граве вдруг понял, что женщина прокусила губу, чтобы не закричать, по ее подбородку текла струйка крови.

Петрова подвели к двери.

Таубе поднял ногу, чтобы повторить удар.

И тогда Роза закричала.

— Нет! — кричала она. — Нет!

— Говори! — заорал Таубе. — Шифр!

— Молчи! — рванулся Петров к жене. — Молчи! Во имя...

Его крепко держали, волокли к двери.

— Говори! — выл Таубе.

Женщина обвисла на руках солдат.

— Жизнь! — вырвалось у нее. — Ему и мне. Жизнь!

— Молчи, Роза!

— Мы подарим вам жизнь! Говори!

— Нет! — оглушительно крикнул Петров. — Нет!

Таубе нагнулся над женщиной.

Внезапно стало тихо.

И в этой тишине Граве услышал шепот женщины: «Чудо профессора Ферамона...»

И страшный стон Петрова, подтвердивший, что его жена не солгала, выдала шифр...

Нет, Граве не любил вспоминать этих сцен. Не любил вспоминать и тот день, когда, убедившись, что Роза Петрова правильно назвала книгу, применяемую для шифровки телеграмм русскими разведчиками, гёстапо расстреляло ее и ее мужа. Не любил вспоминать, что даже перед смертью Петров не повернулся к рыдающей, умолявшей простить жене. Поведение этого человека вызвало в майоре Граве животный ужас. Угроза страшной расплаты таилась в несгибаемой воле истерзанного русского разведчика...

Но потом последовал арест выслеженного «Аргуса» захват парижского руководства советской разведки и был, наконец, запеленгован один из берлинских передатчиков- Граве старался забыть брюссельскую трагедию, он радовался удачам. Он знал — удачи опять-таки являлись заслугой абвера, а не господ из службы безопасности, ибо самую тонкую работу проделали люди Граве.

Теперь же их, по сути, пытались устранить от хода расследования, и сладкие слова группенфюрера Зейца призваны были только подсластить пилюлю.

— Руководство службой безопасности находит необходимым и впредь сохранять и усиливать контакт между органами безопасности и абвером, — продолжал между тем Зейц. Я имею указание информировать вас, господа, о тех подробностях и деталях расследования, которые могут помочь вашей дальнейшей работе. Я уполномочен так же предложить координацию действий на ближайшее время с целью быстрейшего выявления всех преступников. Представители абвера примут участие в конкретных акциях, которые мы продумаем. С другой стороны, служба безопасности надеется, что ее люди будут получать все перехваченные вашими радиостанциями телеграммы- Едва у вас нет возражений, господа, на этом мы могли бы сегодня закончить. И групенфюрер поглядел на майора Граве. Граве поднялся и наклонил голову. Но едва все встали и стали собирать бумаги, он повернулся к Зейцу:

— Если вы не возражаете, господин группенфюрер я бы хотел переговорить с вами лично.

Зейц помолчал, и, пока он молчал, все присутствующие оставались на местах.

— Пожалуйста, господин майор, — сказал Зейц.

Дитрих и Ремер, козырнув, вышли первыми. За ними — представители службы безопасности. Тяжелые, толстые двери закрылись.

— Итак? — спросил Зейц. — В чем дело, господин майор?

— Всего несколько слов, господин группенфюрер... Я бы хотел знать, господин группенфюрер, как именно вы представляете дальнейшие контакты? — начал Граве, глядя на руки. — Разрешите, я поясню свою мысль. Вам известно, конечно, что служба абвера имела далеко идущие планы использования захваченных-русских шифров и русских радистов. Я имею в виду радиоигру, господин группенфюрер, и выявление с помощью радиоигры тех русских разведчиков, которые могли остаться на свободе.

Зейц потряс рукой, гася спичку:

— Если кто и остался на свободе, господин майор, так это ненадолго. Еще неделька — и мы загребем всех.

— Расследование идет так успешно?

— Да, господин майор. Вы, кажется, кое-что видели в Бельгии?

Глаза у Зейца оставались спокойными, чуть усталыми. Граве отвел взгляд.

— И все признаются? — спросил он.

— Нет. Не все.

— Генрих Лаубе?

— Это сильный человек, господин майор. Но нам и не нужно, чтобы признавались главари. Достаточно показаний других. Кроме того, у нас есть неоспоримые улики. Суду этого хватит.

— Дело же не только в суде.

— Конечно. Но и в суде. Мы покажем немецкому народу чего стоят эти твари.

Покажем, что все они были продажными скотами, торговавшими родиной за наличные!

— Вам удастся?

— Удается то, чего хочешь, господин майор, и то необходимо фюреру...

Граве щелкнул под столом каблуками сапог:

— Поздравляю вас, господин группенфюрер! Можно ли из ваших слов сделать вывод, что все советские разведчики в руках гестапо? Что вы держите в руках хотя бы все нити?

— Полагаю, что да.

— Еще раз поздравляю вас. Кстати, господин группенфюрер. А эта женщина, Инга Штраух? Ее связи тоже выявлены?

— Штраух? — Зейц почесал глаз, сделал вид, будто рассматривает несуществующую соринку. — Ах эта!.. Да. Видимо, это был третьесортный агент. Она только готовилась начать работу.

Граве упорно смотрел в полированную столешницу.

— Значит, она ничего не сказала, господин групенфюрер? И вы не обнаружили ее связей?

Зейц пожал широкими плечами.

— Если бы у Штраух существовали широкие связи -мы бы их выявили, — резковато ответил он. — Наблюдение за Штраух велось давно.

— В ее квартире ничего не найдено?

— Нет.

— Телефонное подслушивание?

— Обычные разговоры.

— Допросы близких и соседей?

— Ничего, господин майор. Уверяю вас, мы свое знаем.

Граве наклонил голову в знак глубочайшего уважения к профессиональным способностям собеседника.

— У командования абвера, — сказал Граве, в частности, у моего шефа, существует другая точка зрения» на Штраух. Командование абвера полагает, что в Инге Штраух мы имеем крупного советского разведчика.

Зейц вскинул голову, поднялся, прошелся по кабинету, резко остановился у окна.

— Любопытно! — раздраженно, с насмешкой сказал Зейц. — Можно узнать, из каких фактов командование абвера делает такие выводы?

— Можно, — холодно, сдержанно сказал Граве, поднимая глаза и уже не отводя их. — Из того факта, что против Инги Штраух до сих пор нет никаких улик, господин группенфюрер.

Зейц покачнулся на носках сапог, закинул руки за спину и рассмеялся. Его полная, белая, стянутая воротником мундира шея раздувалась.

— Ну, знаете! — прохохотал Зейц. — Следуя вашей логике, надо признать, что Генрих Лаубе — только подручный у кого-то: ведь против Лаубе у нас десятки улик!

Но Граве не разделил веселья группенфюрера и не смутился.

— Имя Штраух названо в телеграмме, — сказал Граве. — Названо наряду с именем Лаубе. Значит, ее ценили не меньше. А отсутствие улик — лишнее свидетельство тонкой работы и огромного опыта.

— Прекрасно! — сказал Зайц. — Почему же вы не засекли ее радиста?

— Как знать, не засекли ли... — сказал Граве.

— Что-то новое?

— Нет, — признал Граве. — Но вот что любопытно. В июне сорок первого одна из берлинских подпольных станций прекращала работу до января сорок второго. В январе она снова вышла в эфир и работала до мая. Потом опять умолкла... Может быть, это и была рация Штраух?

Зейц опустился в кресло, скрестил руки на животе.

— Где доказательства? — спросил он. — Чем это докажете? .

Граве покачал головой:

— Эти доказательства можете добыть только вы, господин группенфюрер.

— Каким образом, черт возьми?!

— Вам известно, что делала Инга Штраух в промежутку между июнем и декабрем сорок первого года? — спросил Граве. — Где и как она жила в период с декабря по май? Что делала после?

Группенфюрера раздражал этот дотошный майор, во обращавший о себе бог весть что. Но к словам Граве еле-довало прислушаться, и Зейц понял это.

— Что мне даст знание поступков Штраух? — спроси он как можно спокойнее.

Граве кашлянул, аккуратно вытер губы платком.

Разведчик, потерявший связь, всегда проявляет признаки беспокойства, — сказал Граве. — Это подтверждено всей практикой разведывательной службы. Вы это знаете, господин группенфюрер.

Дальше.

— Если рация, замолчавшая в мае, принадлежала Инге Штраух, то в период от июня сорок первого до января сорок второго Инга Штраух должна была делать попытки установить связь. То же самое она должна была делать после мая нынешнего года. В эти периоды ее поведение могло стать необычным. Штраух наверняка утратила обычную осторожность.

Зейц поправил пряжку широкого ремня.

— Допустим, — сказал он. — Допустим, что мы заметили бы какие-то перемены в образе жизни Штраух в каком то промежутке времени. Но что это добавит к уже известному? Мы же не сомневаемся, что она принадлежит к советским разведчикам?

— Нет, не сомневаемся, — согласился Граве. — Однако, проследив поступки Штраух в это время, узнав, с кем именно она встречалась, мы можем напасть на любопытные следы, господин группенфюрер.

— Боюсь, что не нападем, — с иронией сказал Зейц. -Я уже говорил вам, что ничего подозрительного за Штраух не обнаружено.

— Хорошо, — сказал Граве. — И все же надо подсказать следователю, где можно сбить Штраух. Это первое. А второе... Скажите, господин группенфюрер, нельзя ли узнать, какие лица были арестованы в конце апреля или в начале мая в Берлине? Не имелись ли среди них люди, в какой-либо степени причастные к радиоделу?

— Вы надеетесь таким образом найти радиста Штраух? — усмехнулся Зейц. — По-моему, это наивно, господин майор. Я удовлетворю ваше любопытство, отдам приказ проверить майские аресты. Но если бы тогда схватили хоть одного радиста, все советские разведчики уже давно сидели бы за решеткой или болтались на виселице!

— Справедливо, — сказал Граве. — Но схватить мог ли не радиста, а просто какое-либо подозрительное лицо, которое в действительности было радистом Штраух.

Зейц шумно вздохнул.

— На нашей работе нетрудно заболеть манией преследования, — сказал он. — Не обижайтесь, господин майор. Происходит такое, что и впрямь с ума сойдешь... У вас все?

— Нет, — сказал Граве. Я уполномочен передать просьбу командования абвера. Мы просим держать нас в курсе расследования дела Штраух. Со своей стороны, мы готовы оказать следствию всю возможную помощь.

— Хорошо.

— Это не все, господин группенфюрер. Мы просим держать нас в курсе радиоигры, ведущейся от имени «Аргуса и Лаубе.

— Соответствующее распоряжение уже дано.

— Благодарю. Последнее. Командование абвера предполагает, что Москва сделает попытку забросить к Лаубе и Штраух новых связных. В том случае, конечно, если вы решите временно прекратить работу от имени Генриха Лаубе.

По мнению командования абвера, это было бы самым разумным.

— Мы рассмотрим ваше предложение, господи майор.

— Если у Штраух была отдельная рация и если Штраух давно не имеет связи, то связной к арестованной можи прибыть в любое время.

— Логично.

— В этом случае, господин группенфюрер, на квартире Штраух нужно иметь не тех людей, которых вы таи держите сейчас.

Зейц посмотрел на Граве исподлобья:

— А откуда вам известно, каких людей мы там держим?

— Я лично звонил на квартиру Штраух, — бесстрастно сказал Граве. — Мне ответил грубый мужской гол заявивший, что разговаривать со Штраух нельзя, и старавшийся пытался узнать, кто звонит.

— Кем же вы назвались? — с досадой спросил Зейц

— Я просто повесил трубку, — сказал Граве. люди ведут себя неуклюже, господин группенфюрер их надо оттуда убрать. Они вели себя так, как полагалось,Зейц. !

— Но ваши слова настораживают... _

— Мы служим одному делу, господин групенфюрep, сказал Граве, не обращая внимания на Зейца. — Командование абвера предлагает провести совместную акцию на квартире Штраух.

— Конкретнее!

Граве придвинул портфель,, раскрыл, вынул плотный небольшой конверт.

— Нам кажется, на квартире Штраух следует находиться всего одному человеку, — сказал Граве и протянул конверт группенфюреру. — Вот этой особе. Поглядите, пожалуйста.

Зейц взял конверт. Из конверта на стол выпала фотография молодой, очень красивой женщины. Зейц удивленно приподнял брови.

— Инга Штраух? — спросил он. — И вы предлагаете?..

— Вы ошибаетесь, господин группенфюрер, — сказал Граве. — Это не Инга Штраух. Это сотрудница нашего одиннадцатого отдела фрейлейн Анна Рихтер. Похожа, не правда ли?

Зейц всматривался в фотографию.

— Сходство поразительное! — сказал он.

— На тот случай, если Москва пришлет человека, знающего Штраух в лицо, — сказал Граве.

— Продолжайте, подполковник, — сказал генерал.

Васильев, ожидавший, пока генерал закончит телефонный разговор, кашлянул, заглянул в раскрытый блокнот.

— Группа рассмотрела возможные последствия провала Аргуса», — заговорил Васильев. — Установлено, что Радист Аргуса» попал в гестапо, и известно, что в конце декабря рация «Аргуса» вышла на связь.

Она передал явную дезинформацию, хотя гитлеровцы и пытаются сдобрить дезинформацию верными, но устаревшими сведениями. Отсюда вывод — абвер и гестапо получили ключ к брюссельскому шифру. Сейчас конец сентября сорок второго года, товарищ генерал. У немецкой контрразведки имелось девять месяцев для прочтения ранее перехваченных телеграмм брюссельской группы. По сообщению «Гелы», в этом бюро работают не менее шестисот человек, руководимых опытными офицерами контрразведки И есть мнение, что гитлеровцы могли прочесть ту телеграмму где «Аргусу» поручалось установить связь с берлинскими товарищами.

— Это ваше мнение? — спросил генерал.

Нет, это мнение капитана Алферова, — ответил Васильев, обернувшись в сторону Алферова. — У меня другое мнение: гитлеровцы потонут в огромном количеств телеграмм. Не зная, какая из них важнее, они начнут с самых первых. Стало быть, чтобы добраться до телеграмм от октября месяца, им надо прочесть телеграммы за вес сороковой год и за десять месяцев сорок первого. Таким образом, вероятность быстрого обнаружения телеграмм с берлинскими адресами невелика.

Алферов, сидевший с края стола, пошевелился, и генерал искоса глянул на него. Но Алферов молчал. Васильев же оставался невозмутимым и уверенным.

— Во всяком случае, до последнего времени группа «Гелы» не пострадала, — сказал он. — Длительное молчание «Альфы» если и означает провал, то свидетельствует, что ее провал с октябрьской телеграммой никак не связан. В противном случае, гестапо бы не только знало имя и адрес «Альфы», но и адрес «Гелы». А группа «Гелы» работает, Правда, в телеграмме от пятого «Гела» дал сомнительные сведения.

Я имею в виду информацию о новом истребителе-бомбардировщике: небывалая скорость, мощность вооружения и большая маневренность. Мы перепроверили информацию, и она не подтвердилась. «Гела» получил приказ уточнить сведения, ответил, что приказ понял, но потом замолчал. С девятого по пятнадцатое его радист Фриц Винкель в эфире не появлялся. Он вышел на связь только шестнадцатого.

— Объяснил молчание порчей катода, кажется?

— Так точно, товарищ генерал! И это вполне вероятно. А насчет данных об истребителе сообщил, что они не подтвердились.

— Кого указал «Гела» в качестве источника уточненной информации?

— Полковника Зеелова, товарищ генерал.

— Это из отдела новой техники у Геринга?

— Так точно.

— Н-да. Источник сведущий... Продолжайте, продолжайте.

Васильев отложил блокнот.

— Есть обстоятельство, тревожащее капитана Алферова, — сказал он тем же ровным тоном. — Капитан присутствовал на последнем сеансе с Винкелем. Ему показалось, что «почерк» Винкеля не всегда был одинаков.

Генерал посмотрел на Алферова:

— Как понять — «не одинаков», товарищ капитан?

Алферов встал.

— Радист обратил внимание на отклонения от обычной манеры Винкеля, сказал Алферов. - Он сказал буквально следующее: - Что-то сегодня сбивается корреспондент. То частит, то медлит.

— Частит и медлит?.. Так. И что же вы думаете по этому поводу?

Алферов облизал сухие губы:

— Разрешите подробнее, товарищ генерал?

— Пожалуйста.

Алферов помедлил, собираясь с мыслями.

— О существовании группы «Гелы» знали только «Аргус» и шифровальщица бельгийской группы, — начал он. — «Аргус» исчез. Видимо, попал в западню и арестован. Однако не в интересах «Аргуса» рассказывать гестапо больше того, о чем его спросят. Значит, если гестапо не догадывалось о существовании групп «Гелы» и Альфы», то «Аргус» о них и не сказал. Но гестапо могло не только догадываться. Оно могло быв узнать о берлинских товарищах. И сказать о них мог та шифровальщица, раскрывшая гестапо ключ к нашей переписке.

— Совершенно верно! — поддержал Васильев. — Hо она не сказала.

— Да, — наклонил голову Алферов. — Она не сказала. Иначе группа «Гелы» перестала бы существовать еще прошлой зимой. Между прочим, это свидетельствует, что и ключ к переписке у Розы вырвали только под пытками. А поскольку считали, что получили главное и лечить Розу считали излишней роскошью, то ее либо расстреляли, либо дали ей умереть без медицинской помощи.

Могли и в живых оставить, — бросил Васильев. В качестве платы за предательство, так сказать.

Это несущественно для дела, — сказал Алферов Факт остается фактом. Всю зиму, всю весну все лето группа «Гелы» работала безупречно. По мнению самого «Гелы», гестапо продолжало охотиться за Винкелем, пыталось засечь его рацию. Зачем бы немецкой контрразведке делать это, если она имеет адреса берлинских разведчиков?

— Все правильно! — сказал Васильев. — Сомнений в группе «Гелы» нет. товарищ генерал. Все сведения «Гелы» точны и совпадают со сведениями других групп. Здесь чисто!

— Слушаю вас, капитан, — сказал генерал.

— Сведения «Гелы» были точны до телеграммы от пятого сентября, товарищ генерал! — возражая Васильеву, сказал Алферов. — Пятого числа «Гела» впервые дал неверную информацию. Я подчеркиваю это — впервые! «Гела» всегда был крайне осторожен в сообщении тех или иных данных. Он всегда сам перепроверял полученную информацию, пользуясь разными источниками. А здесь ошибся.

Слишком ценными представлялись сведения. И источник был уникальный! — возразил Васильев. -Представитель фирмы «Мессершмитт»!

— Допустим, — согласился Алферов. — Но эта ошибка, основанная на внезапном появлении «уникального» информатора, а затем внезапная порча катода и внезапное изменение почерка Винкеля меня настораживают, товарищ генерал.

— Не исключаете возможности провала? — спросил генерал.

— Да. Не исключаю, — твердо сказал Алферов.

Генерал поднялся из-за стола. Он был высок, широк в кости, полноват.

Закинув руки за спину, прошагал до окна, круто обернулся.

Вскинул крупную подстриженную бобриком голову. Большие голубые глаза прищурились.

— Когда, по-вашему, произошел провал, капитан?

Алферов ждал этого вопроса.

— В первых числах сентября, товарищ генерал.

Излагайте вашу версию.

— Слушаюсь, — сказал Алферов. — В конце августа или немного раньше гестапо и абвер вышли на группу «Гела», то есть раскрыли Генриха Лаубе... Произойти это могло либо в результате прочтения нашей телеграммы «Аргусу», либо в результате захвата рации Винкеля и самого Винкеля. В последнем случае провалена только группа Лаубе. В первом же — и его группа, и группа «Альфы»... Дальше. К пятому числу фашистской контрразведке удается изолировать Винкеля и Лаубе. От их имени нам передают телеграмму о новом типе бомбардировщика-истребителя.

Информация, конечно, ложная. Получив наше требование перепроверить данные, в фашистской контрразведке догадываются, что пересолили, и сообщают об ошибке. Затем наступает трудно объяснимый перерыв в связи. Полагаю, что Винкель мог отказаться работать дальше и его подвергли обычным в таких случаях процедурам. Радист или погиб, или, не выдержав пыток, стал работать на врага. Этим и объясняется необычный почерк Винкеля. А может быть, радист дает понять, что с ним произошло нечто плохое, пытается внушить мысль, что его информации доверять нельзя... Конечно, не исключено, что на волне Винкеля «стучит» фашистский радист, а самого Винкеля нет в живых... Так я думаю, товарищ генерал. Генерал молчал.

Он был опытен. В рассуждениях капитана Алферова присутствовала железная логика.

Странные происшествия с «Гелой» не могли не настораживать.

Что-то в Берлине происходило. Но что?

Генералу больше чем кому-либо хотелось, чтобы опасения оказались ложными, но он меньше всех имел прав на самообольщение.

Как, впрочем, и все.

— Значит, в конце августа... — медленно сказал генерал. — Так. Но зачем немецкой контрразведке, заполучив шифр и радиста, заставив Винкеля однажды выйти на связь с ложной информацией, устраивать перерыв в радиоигре?.. Вы говорите — Винкель мог одуматься и отказаться от участия в дезинформации Центра. Допускаю! Однако слишком длительное молчание при начатой радиоигре — не в интересах господ из абвера или гестапо, а молчание Винкеля длилось целую неделю! Как по-вашему, капитан, немецкие контрразведчики не догадывались, что перерыв в связи, наступающий сразу же за дезинформацией, насторожит нас с вами?

— Полагаю, что догадывались, — сказал Алферов. -Но если они хотели, чтобы работал сам Винкель, хотели сохранить почерк Винкеля...

— Цена больно дорога! — возразил генерал. — Поставьте-ка себя на место Канариса или этого типа, Шелленберга. Допустили бы вы, чтобы у противника зародилась хоть тень подозрения? Нет, конечно. Стало быть, и перерыва в связи не допустили бы. В немецкой службе радиоподслушивания против группы «Гелы» наверняка работала специальная команда. Люди из этой команды вполне могли изучить манеру работы Винкеля и научиться более или менее удачно воспроизводить ее. Поэтому, арестовав Винкеля, ему немедленно подыскали бы дублера... Что, наши радисты не заметили никаких отклонений в почерке Винкеля пятого сентября?

— Я спрашивал их, товарищ генерал. Не заметили.

— Странно... Очень странно! — сказал генерал и задумался, опустив голову.

Васильев пригладил пробор.

— Разрешите два слова, товарищ генерал? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

— Я понимаю и разделяю тревогу капитана Алферова — сказал Васильев, волнуясь чуть больше обычного — Но думаю, что он сгущает краски.

Я верю группа Лаубе цела.

Единственное, что необходимо» конечно, так это особая осторожность по отношению к получаемой от «Гелы» информации, пока мы не убедимся в неосновательности своих подозрений.

— Это само собой! — согласился генерал. — Теперь информации «Гелы» нужен другой подход...

В голосе его невольно прозвучала досада.

— Наблюдайте за почерком Винкеля, — приказал генерал. — Все телеграммы, направляемые «Геле», показывать мне. В них не должно проскользнуть сомнение. Ясно?

— Так точно! — сказал Васильев.

— Что-то здесь не так, — сказал генерал. — Из ваших рассуждениях, капитан, — не обижайтесь! — тоже чего-то недостает. Не могу догадаться — чего, но чувствую. Это не мистика, понимаете, а простое чутье... Подумать надо крепко подумать. Со всех сторон дело рассмотреть.

— Вы не допускаете возможности провала «Гелы», товарищ генерал? — напрямик спросил Алферов. Это слышалось грубовато. Генерал открыто посмотрел на Алферова

— Ваша версия, капитан, позволяет предполагать что в службе безопасности противника сидят люди, соответствующие должности, — сказал генерал.

— Мы-то с вами знаем, кто там сидит! В контрразведке собаку съели. Вот почему я не могу сейчас встать на вашу точку зрения. Вот почему допускаю и то, что группа могла уцелеть.

— Ясно, — сказал Алферов. — Вы допускаете?

— Совершенно правильно, — сказал генерал при дальнейших раздумьях надлежит также из этих двух возможностей. И подполковнику Васильеву, и вам. Давайте выждем и подумаем. Согласны?..

Алферов проснулся в пятом часу утра.

Глубокий сон освежил, но вчерашняя тревога оставалась по-прежнему неуемно сильной и сразу прогнала остатки дремы. Он не вставал, чтобы не разбудить детей и жену, только повернулся на правый бок и осторожно поправил подушку. Лежал и смотрел в предрассветный дождливый сумрак, неуверенно, на ощупь вступавший в комнату.

Вчерашнему разговору с генералом предшествовала целая неделя раздумий, сопоставления фактов, придирчивого анализа собственных выводов. Высказывая мнение о провале группы «Гелы», Алферов руководствовался отнюдь не желанием перестраховаться, а логикой самих событий, своим долголетним опытом работы в разведке.

Он и сейчас был убежден, что с группой «Гелы» неблагополучно.

Однако замечание генерала о немецких контрразведчиках имело глубокий смысл. В самом деле, эти матерые волки вряд ли могли, арестовав «Гелу», поступать так, как они поступили, судя по неуклюжей дезинформации и истории с нарушением связи.

Что-то здесь не сходилось. Чего-то здесь Алферов недопонимал. А понять следовало абсолютно все.

Он лежал и глядел в дождливый сумрак. Вновь и вновь восстанавливал в памяти последовательность происходившего с «Альфой» и «Гелой». .

Думал о судьбе «Аргуса». Сопоставлял различные варианты возможных действий разведчиков и фашистской контрразведки.

И не находил ошибки в своих выводах.

Зазвенел будильник, поставленный на 7.30.

Катя села, поправляя рассыпавшиеся волосы. Думая что муж еще спит, спрыгнула с тахты, остановила будильник. Зябко передернула плечиками, стала будить Танюшку.

Наверху кто-то ходил.

За стеной включили радио. По интонациям левитановского голоса -Алферов догадался, что передают сводку Информбюро.Танюшка побежала умываться. В ванной шумно заплескалась вода.«В чем же мой просчет? — думал Алферов. -В чем?» Катя подошла к тахте, присела, положила руку ему на лоб.

Он открыл глаза.

— Давно не спишь? — спросила Катя.

Свою ошибку Алферов понял шесть дней спустя К этому времени еще ничего не определили: работает ли на нас Винкель из Берлина, это сам Винкель или его фашистский дублер? Получаемая за подписью «Гела» информация оказывалась не очень интересной, запоздалой но и особых сомнений вызывать не могла. Васильев, читая телеграммы, пожимал плечами.

— Всяко бывает. — неопределенно произносил он.

Васильев, видимо, тоже напряженно думал о «Геле», уже не повторял на каждом шагу, что оснований для беспокойства не существует.

Генерал вычеркивал текст телеграмм, направляя «Геле», каждое лишнее слово.

Доклады о работе с «Гелой» выслушивал каждый день но о своем решении не говорил.

А Алферов догадался об ошибке как бы внезапно. Заглянул работник смежного отдела, попросил спички, пожаловался, что сильно устал.

— Не прибедняйся, — сказал Алферов. — Говорят, вы здорово поработали.

— Служим Советскому Союзу! — хитро подмигнул сосед и улыбнулся довольной улыбкой.

Прикурив, он ушел, а Алферов подумал, что сосед, занимавшийся дезинформацией гитлеровцев, выглядит, несмотря на усталость, счастливым.

И замер, глядя на закрывшуюся дверь...

Васильева на месте не было.

Алферов позвонил адъютанту генерала.

Генерал собирался уезжать.

— Очень срочно! — взмолился Алферов. — Скажи, что очень срочно!

Целую минуту он томился возле телефона, пока не услышал сдержанный голос адъютанта.

— Можете зайти, — сказал адъютант. Алферов почти бежал.

Генерал ждал в шинели. Поднял брови.

— Товарищ генерал! — сказал Алферов. — Разрешите доложить...

— Новости? — спросил генерал.

— Нет. Относительно ошибки с «Гелой». Товарищ генерал, я, кажется, понял! Пятого сентября дезинформацию дал именно «Гела». Понимаете, сам «Гела», товарищ генерал! И передал ее Винкель. Не кто иной, как сам Винкель!

Генерал стоял и смотрел на Алферова.

Расстегнул шинель, снял, повесил на вешалку.

Вернулся к столу. Нажал кнопку звонка.

— В школу поеду через час, — сказал генерал адъютанту. — Машину не отпускать. А ко мне Васильева. Немедленно.

Дождался, пока адъютант вышел, обернулся к Алферову.

— Садись.

Хабекер приветливо улыбнулся человеку с ровным пробором в каштановых, явно подкрашенных волосах.

— Извините, что побеспокоил вас, господин советник. К сожалению, служба...

— Я понимаю, — спокойно сказал человек с ровным пробором. — Видимо, вам нужны какие-то сведения.

— Кое-что, господин Штейн, — кивнул Хабекер. — Надеюсь, вы понимаете, по отношению к вам никаких- э„ претензий нет.

— Можете задавать вопросы, — сказал человек, названный Штейном. — Я вас слушаю, господин... э-э-э-

— Хабекер! — сказал Хабекер и потер сухие руки, Я рад, что вы пришли, господин Штейн. Очень рад. Ибо надеюсь с вашей помощью выяснить некоторые подробности... жизни нашей колонии в довоенной Варшаве.

— Колонии? — переспросил Штейн. — Вряд ли могу быть полезен.

— Но ведь вы были пресс-атташе в Польше, не так ли?

— Совершенно верно. С тридцать шестого по тридцать девятый год. До начала войны. Однако я не сводил знакомств с членами немецкой колонии.

— Понимаю! — сказал Хабекер. — И все же были членом журналистского клуба в Варшаве?

— Естественно.

— Значит, вы знали немецких журналистов, посещавших клуб?

— Конечно!

— Не можете ли вы назвать хотя бы некоторых?

— Хм... Ну, Вольдемар Лейтц из «Фелькишер беобахтер», доктор Лауен из «Мюнхен нейзте нахрихтен», Инга Штраух из «Франкфуртер цейтунг», еще кое-кто...

— Вы довольно часто встречали названных вами господ? Доктора Лауена, например?

— Как сказать... Во всяком случае, регулярно.

— В клубе?

— Нет, не только в клубе. Иногда я приглашал их в посольство. Советовал, как освещать события в Польше.

— Понятно, господин Штейн. Это входило в круг ваших обязанностей, так сказать.

— Совершенно верно.

— Скажите, господин Штейн, можно ли из ваших слов сделать вывод, что немецкие журналисты были постоянными гостями нашего посольства в Польше? Что у них имелись в посольстве знакомые и помимо вас?

— Видите ли... — Штейн помедлил. — Я не стану утверждать, что у журналистов не существовало в посольстве знакомых, кроме меня. Но эти знакомства не были близкими, пожалуй. Так, обычные официальные знакомства.

Хабекер понимающе покивал:

— Да, да, конечно... Скажите, господин Штейн... Вот среди троих вы назвали Ингу Штраух... Она, кажется, была единственной немецкой женщиной-журналисткой в Польше?

— Во всяком случае, в Варшаве - единственной, — сказал Штейн и улыбнулся. — Единственной и весьма увлекательной, господин... э-э..." Хабекер...

— Красивая женщина?

— Да. Очень.

— Вероятно, у нее имелись поклонники?

— Ну, господин криминаль-комиссар, в этом можно не сомневаться!

— И среди членов посольства?

— Среди членов посольства? — поднял брови Штейн. — Нет. Инга Штраух как раз очень редко бывала в посольстве. На моей памяти всего два-три раза в дни общих приемов... Вас интересует эта женщина?

— Постольку-поскольку, — улыбнулся Хабекер, снова показав серые зубы. — Значит, в посольстве она бывала крайне редко? Но вы-то ее запомнили, господин Штейн!

— Ингу Штраух я довольно часто видел в клубе, -сухо ответил Штейн. — У нее была репутация активной национал-социалистки.

— Понимаю, — погасив улыбочку, уже без игривости сказал Хабекер, поставленный на место. — Извините, что я вынужден задавать такие вопросы, но... скажите, Инга Штраух, бывала в клубе одна?

— Нет, почему же! — возразил Штейн. — Обычно ее видели в обществе мужчин.

— С кем именно, не припомните?

— Ну, знаете ли!.. Иногда с ней появлялся Лейти, иногда тот же Лауен, иногда кто-нибудь из наших колонистов... А! Я видел ее как-то с прежним фюрером варшавских немцев, с Вергамом. Вас это очень интересует?

— Пожалуй, нет.» А с иностранными журналистами она была знакома?

Там все были знакомы, господин следователь.

Значит, с советскими журналистами Штраух тоже встречалась? Там, в клубе?

Штейн пожал плечами.

— С советскими? — переспросил он. — Не замечал... Если вас беспокоит эта сторона, то вряд ли... Вот с Мак Ляреном я ее однажды видел.

— С Мак Ляреном?

— Дуайен клуба, — пояснил Штейн. — Агентство Рейтер. Поговаривали, что он связан с Интеллидженс сервис... Позвольте, когда же я их видел? Кажется, зимой тридцать седьмого, под Рождество. Штраух пришла с каким-то швейцарским промышленником, а Мак Лярен попросил разрешения присоединиться. Я сидел неподалеку, но о чем там говорили — не знаю. Вряд ли о серьезном. Мак Лярен много выпил и все время пытался рассказывать анекдоты. Кончилось тем, что Штраух и ее кавалер ушли.

— Н-да... — сказал Хабекер. — Это, конечно, любопытно. Скажите, господин Штейн, а какое впечатление производила Штраух лично на вас?

Штейн снова пожал плечами.

— Штраух была мне скорее симпатична, чем наоборот. Кроме того, я изучал ее статьи. Полезные статьи, господин криминаль-комиссар. Эта женщина обладала кроме красоты еще и тонким умом.

Лист глянцевой бумаги, лежавшей перед Хабекером, оставался чистым. Следователь подергал себя за указательный палец.

— Господин советник, — сказал он. Я вынужден сказать вам несколько больше, чем следует. Дело в том, что я веду чрезвычайно важное расследование. И меня очень интересуют варшавские связи Инги Штраух. Очень. господин советник! Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, Не была ли Штраух особенно близка с кем либо из сотрудников посольства, не слышали ли вы чего-нибудь о ее близких связях с иностранцами? Это очень важно, господин советник!

Штейн положил руки на подлокотник кресла, помолчал.

— Если я вас верно понял, Инга Штраух в чем-то замешана? — спросил он после паузы. — Можете не отвечать, господин криминаль-комиссар. Но, право, не знаю, что говорить!.. Штраух никогда ни у кого сомнений не вызывала. А круг ее знакомств?.. У журналистов он весьма да весьма широк!

— Меня интересуют связи Штраух с посольством» -настойчиво повторил Хабекер. — И с иностранными журналистами. Главным образом с советскими.

— Связи с посольством... Нет, хороших знакомых у нее в посольстве, насколько мне известно, никогда не было. А с советскими журналистами я ее не видел. Да они и не стали бы встречаться с ней! Национал-социалистские взгляды Штраух не секрет.

Хабекер вздохнул.

— Видите ли, господин Штейн, — сказал он. — Не хочу, чтобы это выглядело подсказкой, но-. Вы, конечно, хорошо знали графа фон Топпенау?

— Эриха фон Топпенау? Еще бы!

— В то время фон Топпенау был третьим секретарей посольства?

— Формально — да.

— Почему — формально?

— Видите ли, господин криминаль-комиссар» Эрих фон Топпенау — личный друг посла Мольтке. Работал вместе в Константинополе. Фон Мольтке и вызвал Эриха в Варшаву. Ну и фон Топпенау, занимая должность третьего секретаря, фактически играл роль куда более важную. Он не только ведал протоколом, он являлся доверенным лицом посла.

Хабекер оживился:

Вот как? Однако, по моим сведениям, между послом Мольтке и графом фон Топпенау пробежала кошка?

— А! — сказал Штейн. — Нужно знать Эриха. Он ведь мечтал быстро получать чины, а Мольтке его придерживал. Не спешил представлять. Вот Эрих однажды и нажаловался министру.

— Фон Риббентропу? — спросил Хабекер.

— Да, — сказал Штейн. Они близко знакомы. В тридцать восьмом фон Топпенау ездил на партейтаг в Нюрнберг, встретил Риббентропа и воспользовался случаем. Мольтке пришлось объяснять в Берлине, почему он тормозит продвижение графа.

— И что же?

— Да ничего. Топпенау дали звание советника. Намечался его перевод не то во Францию, не то в Бельгию, но потом события повернулись так, что перевод отложили, а в тридцать девятом перевод вообще стал бессмысленным.

— Ага! — кивнул Хабекер. — Скажите, а этот случай не повлиял на взаимоотношения посла и фон Топпенау?

— Почти не повлиял. Видимо, Мольтке не хотел портить отношения.

Хабекер вертел в пальцах карандаш.

— Скажите, что он за человек, граф фон Топпенау? — спросил Хабекер. — Вы знали его в течение трех лет. Наверняка у вас есть собственное мнение.

Штейн помолчал. Видимо, рассчитывал, не навредит ли себе, высказав больше, чем необходимо. Снял руки с подлокотников, вздохнул.

— Видите ли, — сказал он, — граф принадлежит к нашей лучшей аристократии. В прошлую войну служил в Кавалерии, воевал... Русских ненавидит с фронта, а слова «коммунизм» вообще слышать не может.. В партию вступил раньше многих других дипломатов. Еще в тридцать третьем.Но..

— Но?! — подхватил Хабекер. — Не стесняйтесь, господин советник. Все вами сказанное останется здесь.

— Я не стесняюсь, — недовольно возразил Штейн. — Я подбираю точное выражение... Граф несколько легко смотрит на жизнь.

— Легкомыслен, — констатировал Хабекер. — В чем же это выражается?

Штейн не спешил. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова.

— Видите ли, я понимаю, что некоторые взгляды и привычки воспитываются в человеке семьей, пребыванием в определенном кругу общества, — начал он. — И мне ясно, откуда у графа фон Топпенау тяга ко всему, что отдает архаикой. Его преклонение перед бывшим императором, его склонность многое прощать человеку, даже национальность, за одну только принадлежность к родовой знати.

— Что вы имеете в виду?

— Дружеские связи Топпенау с польскими магнатами, — сказал Штейн. — Они ни для кого не являлись секретом, криминаль-комиссар. Наверное, вы слышали о скандале, который случился в тридцать девятом?

— Пожалуйста, подробнее, — попросил Хабекер. Я ничего не знаю.

— Может быть, и не стоит вспоминать об этой истории? — неуверенно сказал Штейн. — Собственно говоря с ней давно покончено...

— Пожалуйста! — повторил Хабекер. Штейн почесал бровь.

— В конце тридцать девятого, после оккупации Польши, графа послали в служебную командиров в Варшаву, — нехотя сказал он. — Фон Топпенау в обществе весьма уважаемых дипломатов и офицеров. И самым настоящим образом шокировал их, возмущаясь результатами наших бомбардировок, а также решением оккупационных властей, которые обошлись с прежними друзьями графа так, как они этого заслуживали.

— Граф выражал недовольство арестами польской сволочи?

— К сожалению, да, — кивнул Штейн. — Потом Эрих объяснял свое поведение заботой об интересах рейха. Говорил, что польских магнатов следовало привлечь к сотрудничеству, а не превращать во врагов.

— Когда «потом»? — спросил Хабекер.

— Графа отозвали из Варшавы сразу же, — сказал Штейн. — И некоторое время не допускали к делам. Вот тогда он и писал объяснение фон Риббентропу.

— Понятно, сказал Хабекер. — Но если я правильно понял, фон Топпенау удивлял вас отнюдь не приверженностью к родовой знати?

— Пожалуй, — сказал Штейн. — Эту глупость можно хотя бы понять.

— А какие глупости графа понять было трудно?

Штейн снова повозился в кресле, уставился на носки лакированных ботинок.

— Фон Топпенау многие находили умным человеком, — начал Штейн издалека. — Да и сам он был о себе высокого мнения. Иногда в шуточку называл себя старой лисой... Когда я приехал в Варшаву, меня предупредили, чтобы держал ухо востро: фон Топпенау умный интриган, он может втравить в такую склоку, что не сразу вы берешься.

Штейн покачал головой, усмехнулся, исподлобья посмотрел на Хабекера.

— Предупреждали не зря, — сказал Штейн. — Я довольно быстро убедился, что фон Топпенау мастер передавать и сочинять сплетни, способные рассорить людей на смерть. У него просто страсть к этому занятию. И надо сказать, делал он свои финты очень ловко. Комар носа не подточит.

Благодаря Топпенау все сотрудники посольства смотрели друг на друга с подозрением, а самого графа каждый считал доброжелателем. Иной раз это выглядело смешно. Действительно смешно.

— Зачем это было нужно фон Топпенау, по-вашему, господин советник? — полюбопытствовал Хабекер.

— Мне кажется, он не преследовал никакой особой, скрытой цели, кроме единственной — поиздеваться над человеческими слабостями, лишний раз убедиться в низменности человеческой натуры, — ответил Штейн. — А может быть, находясь в довольно ложном положении - третий секретарь, но доверенное лицо посла, -Топпенау испытывал потребность в подлинной, а не мни мой власти над людьми и удовлетворял эту потребность подобным образом.

— Жажда власти? — задумчиво протянул Хабекер. -Так.

— Фон Топпенау честолюбив, — заметил Штейн. -Да, пожалуй, это была жажда власти. Впрочем, не исключено, что ему просто хотелось независимости, какой он не обладал.

— Власть и есть высшая форма независимости, — сказал Хабекер. — Власть и деньги... Кстати, вы не сказали, почему посол Мольтке тормозил служебное продвижение графа. Вероятно, у посла имелись достаточно веские при чины, чтобы не помогать близкому человеку?

— Да, наверное, — согласился Штейн. — В свое время в посольстве толковали об этом... Полагали, что Мольтке не видит у графа настоящего служебного рвения, опасается его склочного характера, не одобряет его увлечений-

— Женщины? — спросил Хабекер.

— Да нет, — сказал Штейн. — Что там женщины. Они могут быть у каждого мужчины, а фон Топпенау вдобавок ограничивал свои связи кругом высшего варшавского общества.

Нет!.. Просто у графа существовала привычка к широкому образу жизни. А это требует соответствующих расходов. Я не говорю о таких мелочах, как гардероб, туалеты жены, званые обеды, хотя и они поглощают уйму денег. Ведь надо и квартиру иметь получше, и автомобиль, и шофера содержать, если уж ты запросто принят у тех же Потоцких. Да и карманные у этих господ побольше, чем у нас с вами, криминаль-комиссар.

— Разве у графа не было служебного автомобиля? — удивился Хабекер. — Разве его квартиру не оплачивало государство?

— Служебным автомобилем пользовались все, — сказал Штейн. — А государственная квартира фон Топпенау не устраивала. Мала. Граф брал положенные квартирные, но прикладывал свои деньги и снимал квартиру значительно лучшую. Он вечно нуждался в средствах. Занимал направо и налево.

— Вот как? Однако фон Топпенау состоятельный человек-

— Да, у его отца имение в Пруссии, а за женой он взял хорошее приданое. Но графиня фон Топпенау — женщина властная, а ее родные вовсе не дураки. В брачном контракте оговорено право графини на владение собственным имуществом. Таким образом, к жениным капиталам граф Доступа не получил. Что же касается имения в Пруссии, то~ Видите ли, фон Топпенау-старший женился в начале тридцатых годов на молодой женщине, а в таких случаях сыновьям посылают меньше, чем те хотели бы.

— Да, да, — согласился Хабекер. — История обычная. Значит, Эрих фон Топпенау был вовсе не так богат, как представлялось другим?

— Ну, бедняком его не назовешь, — усмехнулся Штейн. — Но нужду в деньгах граф испытывал. И пополнял свою кассу всеми возможными способами. Его знали как крупнейшего игрока на бегах. Картами граф тоже не брезговал. Как говорится, клевал по зернышку где только мог.

— Однако игрока подстерегает возможность проигрыша! — заметил Хабекер. — Или фон Топпенау не проигрывал?

— Ну как не проигрывал? — возразил Штейн. — Еще как проигрывал! Он же не шулер. Кстати, в посольстве узнавали об очередном финансовом крахе графа на следующий же день.

— Каким образом?

— По особенной ядовитости графа. И, конечно, по тому, что он у кого-нибудь просил в долг.

— Ему охотно давали? — полюбопытствовал Хабекер.

— Только те, кто рангом выше. Тем, кто ниже рангом, фон Топпенау отдавать долги забывал. И они, конечно, отказывали.

Хабекер исписал уже половину листа.

— Вы нарисовали довольно яркий портрет, — сказал он задумчиво. — И много вы встречали таких дипломатов, господин советник?

Штейн вынул платок и протирал пенсне.

— Дипломаты - тоже люди, криминаль-комиссар, — сказал Штейн, дыша на стекла. — Но, конечно, фон Топпенау - фигура неординарная. Однако судить о нем только по отрицательным качеством не следует. Между прочим, это начитанный человек, великолепный знаток международного права и настоящий лингвист. Он владеет минимум шестью-семью языками... Говоря о странности графа, я просто хотел объяснить, почему посол Мольтке не спешил с его продвижением.

— Благодарю вас, — сказал Хабекер. — Я понял. В это крайне интересно.

— Пожалуй, Мольтке смущало еще одно обстоятельство, — не слушая, сказал Штейн и аккуратно водрузил пенсне на переносицу. — Я имею в виду откровенную англоманию фон Топпенау. Граф не стеснялся восхищаться английскими аристократами, их привычками, их умением оставаться у власти. Говорил, что немецкая знать должна подражать сынам Альбиона. Мне рассказывали, что дом у графа построен на английский манер.

— Знали об этом в Берлине?

— Конечно, — спокойно сказал Штейн. — Я писал об этом.

— И это никого не смущало?

— Не знаю, — сказал Штейн. — Впрочем, у любого дипломата вы найдете подобные же странности. Деловые качества фон Топпенау гораздо более важный фактор, нежели его мелкие страстишки.

Хабекер выглядел обиженным.

— Граф действительно хороший дипломат? — хмуро спросил он.

— Достаточно ловкий, во всяком случае, — ответил Штейн. — И прирожденный руководитель: он умеет вся кого заставить работать вместо себя. У фон Топпенау такой вид, что никому из сотрудников не приходило в голову отказаться от поручений, высказываемых самым вежливым, но и самым безоговорочным тоном. Потом-то спохватывались, ворчали, догадывались, что граф свалил на их плечи собственную работу, но выполняли ее.

— Н-да, — сказал Хабекер. — Иными словами, трудиться фон Топпенау не любил. И всегда находил по душных овечек.

— Учтите, он был другом посла, — напомнил Штейн. — Люди воздерживались портить отношения с графом, чтобы не испортить отношений с самим фон Мольтке.

— Понятно! — уныло сказал Хабекер.

Потеряв нить мыслей, он тупо уставился в стол. Его одолевала усталость. Давнишняя работа сначала в полиции, а потом в гестапо приучила, казалось, не реагировать на коррупцию, на служебное подсиживание, на продажность государственных чиновников, на их недобросовестность, а порой и на их готовность к измене рейху. Но иногда криминаль-комиссара, как вот сейчас, охватывало отчаяние. Где ни копни — обязательно докопаешься до навозной кучи. И конца этому не видно...

— Я вам еще нужен? — услышал Хабекер голос Штейна.

Следователь стряхнул тупое оцепенение.

— Извините. — сказал он. — Задумался...

Приходилось взять себя в руки, напрячься, не показать Штейну своего истинного состояния, извлечь из разговора максимум пользы.

— Скажите, господин Штейн, — спросил он, — вы не знаете, Инга Штраух была знакома с графом фон Топпенау в Варшаве?

— Инга Штраух? — переспросил Штейн. — Поскольку она бывала в посольстве... Но я не видел, чтобы они разговаривали.

— А вне посольства они не встречались?

— Не знаю. Не видел, криминаль-комиссар.

— В последнее время Инга Штраух работала секретарем фон Топпенау, — пояснил Хабекер. — Я полагал, что их знакомство могло относиться еще к варшавскому периоду.

— Не думаю, помедлив, сказал Штейн. - Не мои утверждать, но не думаю. Конечно, Штраух - красивая женщина, но... Я уже говорил, что фон Топпенау ограничивал свои связи польским высшим светом. И потом, если бы Эриха хоть раз видели с Ингой Штраух, это стало бы известно в посольстве. Мы наблюдали за знакомствами сотрудников посольства, криминаль-комиссар, а Инга Штраух не такая женщина, близость с которой осталась бы незамеченной.

— Значит, вы не думаете, что граф знал Ингу Штраух в пору варшавской службы?

— Знать ее Эрих мог, но близки они не были. Это бесспорно, криминаль-комиссар.

Хабекер чувствовал, что зашел в тупик. Длительные расспросы Штейна ничего не принесли. А может быть, они и не могли ничего принести?

— Н-да... — протянул Хабекер. — Странно. Все это очень странно... Тем не менее я весьма признателен вам, господин советник. Простите, не дадите ли вы характеристику и другим ведущим работникам посольства в Варшаве? И, если вас не затруднит, немного об их отношениях с графом и с Ингой Штраух.

Штейн переменил позу, закинул ногу на ногу, поджал губы.

— Право, не знаю, с кого начать? — неуверенно начал он. — Военный атташе Вольцов... Член партии. Кадровый военный. Грубоват, но всегда искренен. Сейчас на Восточном фронте. Графа фон Топпенау недолюбливал, но многое ему прощал как бывшему солдату Постойте! Вот кто был знаком с Ингой Штраух! Ну, конечно же! Штраух Дружила с его секретарем Соней фон Шрейбер! Вольцов сам мне рассказывал, что раза два обедал со Штраух и своей секретаршей!

— Минутку! — сказал Хабекер, черкая карандашом по бумаге. — Не так быстро, господин Штейн... Штраух Дружила с его секретарем. А кто такая фон Шрейбер?

— Ну, как вам сказать?.. Ничего примечательного. Родом из семьи крупного торговца зерном в Петербурге. И Родилась там. Между прочим, поклонница всего русского. Нет, нет, не советского, а именно русского. Самовары, калачи, цыгане и тому подобное. Но исключительно порядочна. Атташе Вольцов находил, что Шрейбер можно доверить любую тайну и быть абсолютно спокойным, что эта тайна останется погребенной, как в могиле.

— Означает ли это, что Вольцов доверял Шрейбер свои тайны? — спросил Хабекер.

— Как секретарь военного атташе, Шрейбер, конечно, знала довольно много. Но это касалось сведений о вооруженных силах Польши, наверное.

— Не мог ли Вольцов сообщать Шрейбер наши планы в отношении Польши?

— Не знаю. Конечно, мог. Но вряд ли он делал это. Он не был болтуном, криминаль-комиссар.

— Хорошо. Когда примерно Штраух познакомилась со Шрейбер и Вольцовом?

— Полагаю, году в тридцать восьмом... Да, именно так.

— На какой почве?

— Это мне неизвестно.

— Однако существовало же что-то общее у Штраух и Шрейбер, что способствовало их сближению? Как по-вашему?

— Вероятно, что-то было... Может быть, занятия, которые вела Штраух с немецкими женщинами в Варшаве?

— Это по линии женского отдела партии? Да.

— Хм! — сказал Хабекер. — Конечно, могло и случиться. А где сейчас Шрейбер?

— По-моему, в военно-воздушном министерстве. И говорили, она по-прежнему остается секретарем какого- атташе.

Ясно. Спасибо. Вы можете дополнить что либо еще?

— Нет...

— Так. Пожалуйста, о других работниках.

— Хорошо, — наклонил голову Штейн. — Ну, например, советник по экономическим вопросам Кирфель... Тоже член партии. Закончил университет в Берлине. Человек безупречный, мне кажется. Знал фон Топпенау очень хорошо, вел себя по отношению к нему сдержанно, но признавался, что граф ему антипатичен.

— Вам тоже признавался?

— Может быть, только мне и советнику Реннеру. У нас троих взгляды на вещи совпадали.

— Кирфель знал Ингу Штраух?

— Не больше, чем я.

— Понимаю. А кто такой советник Реннер?

— Макс Реннер? Один из самых способных дипломатов, пожалуй, какие находились в Варшаве. Дисциплинированный, исключительно работоспособный человек. В последние годы перед войной мы вместе работали в Москве. Реннер сделал очень много, господин криминаль-комиссар, чтобы заключить пакт с Россией и заглушить сомнения русских.

— Как Реннер относился к фон Топпенау?

— Точно так же, как я и Кирфель. Он недолюбливал этого человека.

— С Ингой Штраух был знаком?

— Как все остальные.

— Так. Продолжайте, господин Штейн. Кто еще работал в Польше?..

Штейн принялся перечислять дипломатов. Но сколь ко он их ни перечислял, Хабекер не смог услышать в характеристиках Штейна ничего предосудительного, такого что пролило бы свет на интересующие его вопросы.

Иные из дипломатов плохо жили с женами, других но подозревали в излишней близости к полякам, третьи просто не соответствовали должности, но никто из них не мог считаться человеком, особенно близким фон Типпенау или Инге Штраух.

Хабекер мрачнел.

Его версия об особых отношениях Инги Штраух и ее теперешнего начальника графа фон Топпенау рушилась и рушилась окончательно.

Сомнительней всех выглядели военный атташе полковник Вольцов и его секретарша фон Шрейбер. Тем более, что фон Шрейбер, если Штейн не ошибался, работала в том же министерстве, где и арестованный Генрих Лаубе.

«Может быть, нити ведут туда?» — спрашивал себя Хабекер.

Занятый размышлениями, он сначала не обратил внимания на одно имя, названное советником Штейном. Но Штейн продолжал говорить, и Хабекер вдруг насторожился.

— Я-то застал уже другие времена, — говорил Штейн. — Но раньше он посещал посольство запросто Когда только хотел. И мог прямо проходить к послу. А если Мольтке отсутствовал то шел к фон Топпенау.

— Простите, — прервал советника Хабекер. — О ком вы говорите? Я не расслышал имя.

— Я говорю об Эрвине Больце, — с оттенком недоброжелательности в голосе сказал Штейн, — о совладельце юридической фирмы «Хорст и Больц».

Благодарю. Так что с этим Больцем?

— Больц являлся доверенным лицом Мольтке — сказал Штейн. — Во всяком случае, до тридцать шестого года.

— Почему до тридцать шестого?

— Выяснилось, что он нечистокровный ариец — сказал Штейн. — Не то прадед Больца, не то с материнской стороны были евреями. И естественно посол отмежевался от прежнего фаворита.

Вход в посольство Больцу был запрещен.

— Так. Но почему вы о нем заговорили?

— Потому что о нем все говорили в Варшаве, — сказал Штейн. — Ни для кого не являлось секретом, что и посол, и фон Топпенау относятся к Больцу с полным доверием. Больц много ездил по Европе. Его фирма занималась делами немецких национальных меньшинств. Отсюда и поездки. Отсюда и разнообразные знакомства.

— Не понимаю. Из каких Кругов?

— Из самых различных. Он, например, был личным другом Бенеша, встречался с Хорти и с другими лидерами. Больц всю подноготную восточноевропейской политики знал.

— Даже так?

— Да, именно так, криминаль-комиссар.

— Кому же он предоставлял информацию?

— Нашему послу в Польше, криминаль-комиссар, фон Мольтке. Из-за этого Больца и считали чрезвычайно полезным человеком. Потому и доверяли.

Хабекер озадаченно смотрел на Штейна.

— Но если сказанное вами истина, то Больц действительно мог приносить пользу! — заметил Хабекер.

— Не знаю, — возразил Штейн. — Мой предшественник. как мне хорошо известно, неоднократно обращал внимание министерства на чересчур тесные связи Больца с ведущими лицами польского посольства. У моего предшественника эти связи вызывали опасения.

— Почему? — спросил Хабекер.

— По той причине, что Больцу слишком уж верили, — ответил Штейн. — И посол, и фон Топпенау доверяли содержание служебных документов. Больше того, Больцу поручали даже составление официальных отчетов Посольства в Берлин.

— Не может быть! — сказал Хабекер. — Это вопиющее нарушение правил!

— И тем не менее это так! — возразил Штейн. — В свое время абвер, озабоченный утечкой некоторых сведений политического характера, запрашивал руководство НСДАП в Польше относительно Больца.

— И каким был ответ?

— Этого я не знаю, но, судя по тому, что Больца оставили в покое, — благоприятным... Вообще-то Больц давал чрезвычайно тонкие анализы экономики восточноевропейских стран и редко ошибался в политических прогнозах.

— Могу ли я заключить из ваших слов, что вы тоже пользовались информацией Больца?

— Нет! — излишне торопливо сказал Штейн. — Мне приходилось слышать доклады Больца, но его информацию я не использовал. В нем текла не арийская кровь-Вы же понимаете...

«Лжет! — подумал Хабекер. — Впрочем...»

— Где сейчас Больц? — спросил он.

— Не имею понятия, — сказал Штейн. — До тридцать девятого он жил в Варшаве. А теперь эмигрировал, наверное.

— Почему вы полагаете, что он эмигрировал?

— Хм! Человек с еврейской кровью!.. Если он был не желательным элементом даже в Польше, что могло его ждать в Германии? Такие всегда эмигрировали, если успевали.

— Так, — сказал Хабекер. — Ясно. Значит, в тридцать шестом Больцу отказали в доверии. Что, после этого он встречался с послом и графом фон Топпенау?

— В посольстве? Никогда! — твердо сказал Штейн — Но на квартире посла бывал. Об этом знали. Мольтке заявил, что имеет право на частную информацию.

— А фон Топпенау? Он тоже продолжал видеться с Больцем?

— По-моему, нет. Узнав о происхождении Больца, граф сразу отрекся от прежних отношений. Он сам отдал распоряжение не пускать юриста в посольство. А потом надоедал всем и каждому, жаловался на еврейскую хитрость, каялся, что сразу не почуял в Больце израильтянина.

— Хм! — сказал Хабекер. — А в каких кругах вращался Больц?

— В кругах промышленников, политиков, дипломатов, журналистов.

— Немецких?

— Нет, вообще. Но и немецких.

— Наши журналисты его знали?

— Варшавские?

— Да.

— Больше понаслышке, наверное. Они для Больца интереса не представляли, насколько я понимаю. Какую ин формацию мог почерпнуть у них Больц?

— Но Больц для журналистов представлял, наверное, интерес?

— Возможно. И, может быть, поэтому сторонился пишущей братии. Он, знаете ли, понимал: информация -тоже деньги.

— Может быть, для кого-нибудь Больц делал исключение? — спросил Хабекер. — Вы не замечали?

— Нет, — покачал головой Штейн. — Если вы даже подозреваете что-нибудь относительно Инги Штраух, то это исключено. Совершенно разные круги общества. По моему они даже знакомы не были. Как-то на ужине в клубе журналистов Больц любовался Штраух. Мне показалось он спрашивал о ней у своего собеседника. Но когда тот ответил, Больц перестал поглядывать в сторону запретного плода.

— Запретного? Вы полагаете, Штраух имела какую-то прочную связь

— Я хотел сказать совсем другое, — улыбнулся Штейн. — Просто Больц услышал, наверное, о национал-социалистских взглядах Штраух и сообразил, что успеха у нее иметь не будет.

— Ах вот оно что! — сказал Хабекер. — Ну, конечно! А я-то подумал... Значит, Штраух могла знать о происхождении Больца?

— Могла. О том, что Больцу запрещено посещать посольство, и о том, по какой причине запрещено, говорили все.

— А он походил на еврея?

— Нисколько, — сказал Штейн. — На австрийца он походил. Знаете, из тех, силезских. У него иногда и словечки особые проскальзывали. Да он и родился в Силезии. Вот только не помню уж где.

— Так, — сказал Хабекер. — Вы, кажется, говорили, что у вашего предшественника Больц вызывал опасения? А у вас он опасений не вызывал?

— То есть как не вызывал? — поразился Штейн. | Но ведь я с того и начал, что единственным подозрительным лицом считал в посольстве как раз Больца! Вы просто не расслышали, господин криминаль-комиссар!

«Теперь ты называешь меня господином! — подумал Хабекер. — Ах ты свинья!.. Ну, ладно».

— Почему же вы считали Больца подозрительной личностью? — спросил он, выдержав паузу.

— Но... Посудите сами! Человек не имеет отношения дипломатической службе, а является своим среди сотрудников посольства! Добровольно помогает послу и граф Топпенау разбирать документы, составлять служебные бумаги в Берлин! С какой целью? Зачем?

— А как вы думаете — зачем?

— Я ничего не утверждаю, господин криминаль-комиссар, но таким образом Больц мог получать информацию не менее ценную, чем та, которую он привозил фон Мольтке! Именно об этом я говорил и самому послу и руководителям Министерства иностранных дел в Берлине. Я-то и настоял, чтобы Больца выдворили из посольства!

— Больц вызывал сомнения только у вас?

— Нет. У советников Кирфеля и Реннера тоже.

— Они тоже писали в Берлин?

— Не знаю. Но они Больцу не доверяли.

— Интересно, — сказал Хабекер. — То, что вы рассказали, господин советник, крайне интересно!.. Значит, Эрвин Больц?.. А где его семья, не знаете?

— Прежде проживала в Хемнице, кажется. Я имею в виду его родителей.

— Род занятий его отца вам неизвестен?

— По-моему, он тоже был юристом.

— Прекрасно... Что, Больц был женат?

— Нет, холост.

— В Варшаве у него были женщины?

— Поговаривали, что он содержит молодую певичку.

— Имя не помните?

— Что-то сугубо польское... Радзецкая, Раджевская... Или Ружицкая... Оперетта. Этакая блондиночка с карими глазками и миниатюрной ножкой.

— Прекрасно, — сказал Хабекер. — Блондиночка из оперетты. Так и запишем.

Штейн вытащил из жилетного кармана массивные золотые часы, щелкнул крышкой, взглянул на циферблат- брови советника приподнялись.

— Устали, господин советник? любезно осведомился Хабекер.

— Нет, нет, ничего. Просто текущие дела.

— Я вас долго не задержу, — сказал Хабекер. — собственно, я выяснил все, что хотел выяснить. Остались кое-какие формальности.

Улыбаясь, он вынул из ящика стола разграфленный лист бумаги и протянул Штейну:

— Пожалуйста, заполните и подпишите, господин советник.

— Что это?

— Обязательство о невыезде из Берлина, господин советник.

Штейн оторопело смотрел на разграфленный лист бумаги.

— Но почему? Надеюсь, вы меня ни в чем не подозреваете?! И, кроме того, мое служебное положение! Если руководство пошлет меня...

— Руководство никуда вас пока не пошлет, — с той же улыбочкой сказал Хабекер. — Оно извещено... Мы вас не подозреваем, господин советник, но профилактика есть профилактика... Пожалуйста, заполните и подпишите.

Он наслаждался испугом этого молодящегося хрыча, который, войдя в кабинет, делал вид, будто никак не может запомнить твоей фамилии.

«Теперь ты ее запомнишь», — подумал Хабекер. Штейн с оскорбленным видом заполнял графы обязательства.

— Все. Пожалуйста, — сказал Штейн, не глядя на следователя. — Надеюсь, меня известят, когда это кончится?

— Благодарю вас, — сказал Хабекер, поднимаясь. Вы дали весьма интересный материал и были очень любезны, господин советник. Если вы понадобитесь» мы вас вызовем... Ваш пропуск?

Штейн вскинул было глаза, хотел что-то сказать,

Хабекер подписал пропуск.

— До свиданья, господин советник, — сказал он.

— До свиданья, — выдавил Штейн.

Хабекер с усмешкой наблюдал, как Штейн вышагивает к двери, стараясь сохранить отсутствующее достоинство. Дверь закрылась. Хабекер опустил голову на руки.

Скосил глаза на исчерканный неровными строчками лист бумаги.

Итак, просчет?

Инга Штраух не имела отношения к фон Топпенау до приезда в Берлин и устройства на работу? Граф только ширма для этой энергичной дамы? Покровитель, избранный для отвода глаз контрразведки? Но кто же тогда работает со Штраух?

Хабекер перечитывал записанные имена: фон Вольцов, Шрейбер, Кирфель, Реннер, Больц Кто? Один из этих людей или кто-то, совершенно неизвестный, не названный Штейном?

Или ниточки, вопреки предположениям, тянутся к жениху Штраух, к этому Карлу Гауфу?

«Может быть, я сделал ошибку, не допросив до сих пор Гауфа? — подумал Хабекер. — Может быть, как раз он прольет свет на всю эту историю? Бывает, что самыми опасными оказываются те, кто выглядит наименее замешанным...»

Хабекер подошел к окну, открыл форточку. Долго дышал свежим воздухом. День выдался ясный. Даже закрыв глаза, Хабекер ощущал, как ярко светит солнце.

Потом он вернулся к столу, вызвал помощника.

— Запросите в нашей картотеке данные на господ, чьи имена записаны на этом листе, — сказал Хабекер. — Скажите что весьма срочно. И распорядитесь, чтобы завтра сюда привезли с Принцальбертштрассе, Карла Гауфа.

Слушаюсь, — сказал помощник.

— Результаты поездок Гауфа в Голландию

— Так точно. Ничего подозрительного.

— А поездки в Бельгию и Голландию директора фирмы «Лингеверке»?

— Так точно. Ничего подозрительного.

— Хорошо. Идите, — сказал Хабекер. Он опять остался один.

Опять уселся за стол. Засунул руки в карманы френча.

Сгорбился.

Уставился невидящим взглядом в щербинку на столешнице.

Застыл...

Из штаба дивизии, где передали приказ выехать в Москву, человек, отзывавшийся на фамилию Вильде, то же ночью добрался до штаба армии. Наступал четвертый час утра. В политотделе все спали кроме дежурного, коротавшего время за чтением газетных подшивок. Дежурный не имел никаких указаний относительно Вильде объявил, что будить полковника не станет, он только что лег отдохнуть. И что если Вильде сильно устал то может тоже вздремнуть на его кровати?

Вильде не стал спорить, тем более что дежурный любезно указал на собственную чистенькую, с белыми простынями койку, снял пальто, прилег поверх одеяла сделал вид, что засыпает. Но ему не спалось.

Он слушал разговор дежурного с офицером который сопровождал его от штаба дивизии, слышал, рекомендовали агитатором, слышал, как разговор перешел на какое-то ЧП, случившееся в дивизии, и за которое кому-то угрожали «снять голову», но разговор этот не касался сознания Вильде, не запечатлевался в уме, он был и одновременно как бы не был, ибо мысли самого Вильде, а с ними и он сам находились очень далеко от аккуратной армейской землянки, обшитой досками, от дежурного, от толстой подшивки пожелтевших газет и от койки с чистыми простынями...

Он был уже не очень молод, этот человек, лежавший на койке дежурного по политотделу армии. Недавно ему исполнилось сорок три года. Возраст серьезный, особенно если учесть, что двадцать два года из сорока трех были отданы сначала подполью, а потом разведке. Но внешне этот человек выглядел еще очень молодо. Ему нельзя было дать больше тридцати пяти — тридцати шести лет. Русоволосый, сухощавый, похожий на знаменитого чемпиона Европы по теннису, с которым его порою путали, когда доводилось ездить во Франциенсбад или в Виши, он и впрямь обладал закалкой спортсмена, собирающегося сделать феноменальную карьеру.

Он не курил; почти никогда, за исключением очень редких случаев, не пил; ежедневно занимался гимнастикой; тщательно, словно кинозвезда, следил за зубами и чистотой кожи. Высокопоставленные приятели и знаковые в Германии считали его снобом и англоманом. На людей принадлежащих к средним и низшим слоям общества он производил отталкивающее впечатление ледяной сдержанностью и холеным видом.

эрудиция этого человека вызвала удивление даже такого энциклопедиста, каким был Герберт Уэллс.

Летом тридцать седьмого года они встречались в Лондоне -На приеме у баронессы Будберг.

Передавали, что Уэллс, расположенный к баронессе и не скрывавший от нее своих мнений, выразился в том духе, что знаний их собеседника хватило бы на нескольких британских премьеров-Человек, лежавший на койке дежурного по политотделу, действительно был сведущ во многих сторонах человеческой деятельности.

Полученное им гимназическое, а затем университетское образование он постоянно совершенствовал, расширяя круг знаний не только в профессиональной юридической работе, но и во многих других областях, даже не смежных с юридической. Прожив семь лет перед Второй мировой войной в Варшаве, он собрал одну из наиболее обширных частных городских библиотек, содержавшую не только редкие издания классиков мировой литературы, но и свыше полутора тысяч томов различных книг по технике, сельскому хозяйству, истории, политэкономии и медицине. Когда он успевал читать — оставалось загадкой даже для близких. Но он читал, и читал с карандашом в руках, делая выписки, оставляя на полях книг четкие пометки для памяти. Если бы умный наблюдатель, задавшийся целью проанализировать чтение этого человека, мог уловить в этом чтении какую-то систему, вдумавшись в карандашные пометки, он догадался бы, что столь острый интерес к человеческому знанию не был в данном случае всеядным и объяснялся не только природными склонностями читавшего. Впрочем, даже очень умный наблюдатель не догадался бы о цели, какую преследовал этот человек, желавший, казалось, знать все обо всем. А цель была предельно ясна и проста: этот человек не хотел новых войн, он мечтал о торжестве человеческого разума, верил в возможность справедливого мироустройства и подчинил жизнь достижению своих идеалов.

«Милая родина» позаботилась о том, чтобы внушить ему неиссякающую ненависть к всесилию золотого тельца, к унижению человека человеком, к тупой военщине и идиотизму бюрократического государства, где клика продажных парламентариев и зажиревших социал демократических бонз делала все, чтобы усугубить эксплуатацию трудящихся.

Юношей он пошел, вопреки воле родителей, на завод фирмы АЭГ, чтобы лучше понять положение тех людей, которые созидают материальную основу бытия общества. Он узнал, что такое «жалованье рабочего» и что такое «права человека», гарантированные веймарской конституцией. Он испытал голод, оскорбления мастеров, увидел, как вожди социал-демократии совершают сделки с хозяевами предприятий и государства. Он принимал участие в рабочих демонстрациях, организованных в знак протеста против дороговизны, против политического бесправия, против антисоветской политики. Память об этих днях навсегда закрепили в нем полицейские дубинки и штыки солдат. Тогда он пришел к коммунистам. Партия ценила людей. Она приказала ему учиться: будущему социалистическому государству необходимы хорошие специалисты. Учебу в университете он сочетал с партийной работой: выступал на митингах, руководил забастовками, писал брошюры. Чтобы не вышвырнули из числа студентов, пришлось взять чужое имя. Он стал для товарищей по партии Генрихом Лоце... Так было до тридцать второго. В тридцать втором Генриху Лоце угрожал арест. Тогда Генрих Лоце исчез, чтобы стать Вольдемаром Воровски. Между тем партия Гитлера, поддержанная промышленниками и юнкерами, рвалась к власти. Безудержная демагогия фашизма, использующего пагубные последствия всеобщего экономического кризиса, игравшего на ущемленном чувстве национального достоинства немецкого народа, на созданной фашистами легенде о так называемом «немецком социализме», позволила Гитлеру на выборах в рейхстаг 31 июля 1932 года получить 13779 тысяч голосов, вдвое с лишним больше, чем на выборах 1930 года, и захватить 230 парламентских мандатов. Председателем рейхстага, усилиями буржуазии и юнкерства, был избран один из лидеров фашистской партии, Герман Геринг. А на следующий день после избрания Геринга возглавлявший правительство фон Папен предложил Гитлеру пост вице-канцлера, отвергнутый бесноватым фюрером, который уже претендовал на пост канцлера.

Гитлеру пришлось недолго ждать. Промежуточный кабинет генерала Шлейхера просуществовал лишь до января 1933 года. Уже 30 января президент Гинденбург подписал указ о назначении Гитлера рейхсканцлером. Так свершилось чудовищное: самая человеконенавистническая партия, партия самого подлого предательства интересов рабочего класса и крестьянства, пришла к власти..

Коммунисты знали: Гитлер — это война. Гитлер - это трагедия для всех европейских народов и в первую очередь для народа самой Германии. Вынужденная уйти в подполье, компартия продолжала самоотверженную борьбу. А часть ее членов, понимая, что главный удар фашизм обрушит на отечество всех трудящихся, на первую в мире страну социализма - Советский Союз, приняла решение всеми средствами препятствовать нанесению этого удара, предотвращению его. Эти люди ясно понимали — война с Советским Союзом приведет Германию к чудовищным жертвам, унесет миллионы жизней немецких юношей и девушек. Конечно, они верили: война приведет к разгрому немецкой военной машины, к уничтожению гитлеризма. Но ведь заплатить за преступления гитлеровской клики, и заплатить кровью, предстояло немцам!

Можно ли было допустить это? Нет!

И люди, не хотевшие войны, не хотевшие напрасных жертв, не желавшие видеть трагедию родного народа, пришли к выводу: советское военное командование должно знать обо всех военных приготовлениях гитлеровцев, обо всех их политических и военных планах, о всем ходе подготовки Гитлера к войне с СССР...

В те дни человек, лежащий сейчас на койке дежурного по политотделу армии, забыл прежние псевдонимы. Он вновь стал носить только одно, свое настоящее имя — Эрвин Больц. А для советских товарищей он стал «Парижанином ». Этот псевдоним с течением времени сменился другим. Его называли «Розой» и «Лорелеей», «Магом» и «Двенадцатым», «Лизой» и «Бароном», и чехарда этих псевдонимов вводила в заблуждение даже самых изощренных мастеров контрразведки. Каждый раз, получив тонкую ниточку, обещавшую вывести на одного из самых опасных врагов, фашистская сволочь вновь теряла концы и начала, принималась наносить удары вслепую, искала нескольких разведчиков там, где работал один, и одного ~ там, где работали многие, подозревала собственных агентов и карала собственных холуев. А Эрвин Больц, совладелец юридической фирмы, защищающей права немецких меньшинств за границами «возлюбленного рейха, оставался в глазах окружающих «добропорядочным немцем», тонким и умелым дельцом, желанным гостем посольства, салонов и раутов.

Он не терял даром ни одного часа. Он создал и закалил одну из самых деятельных разведывательных групп Генерального штаба Красной армии. И хотя ему самому в тридцать девятом году пришлось исчезнуть из объятой огнем -Варшавы, тайно перейти границу Литвы и приехать в Москву, созданная им группа продолжала работу. Она работала и сейчас, в годы войны.

Вот только связь с ней последнее время была утрачена. И может быть, внезапный вызов из Москвы объяснялся тем, что в Генеральном штабе хотели знать мнение Эрвина Больца по какими вопросам или хотели с его помощью наладить утраченную связь с группой.

Так или иначе вызов означал возвращение к привычной, настоящей работе, возвращение к делу твоей жизни.И лежа на узкой койке дежурного по политотделу, Эрвин Больц чувствовал себя одним из самых счастливых людей на земле..

В шестом часу Больц все-таки заснул и проснулся только в начале девятого от настойчивого потрепывания по плечу и громкого голоса, называвшего его по имени Вильде.

Будил Больца сам начальник политотдела армии. В конце землянки узким, золотистым потоком, клубящим пылинки, падал ясный солнечный свет.

— Заспались, товарищ Вильде! — добродушно сказал начальник политотдела. — А погодка-то вон как разыгралась: ни облачка. Как теперь поедете?

Начальник политотдела, как многие фронтовики в сорок втором, находил солнечную погоду неважной, а дождливую, снежную - хорошей, потому что авиация Геринга, повисая над позициями и дорогами в ясные дни. бездействовала именно в непогожую пору.

Но даже понимание опасности, какой он подвергнется при поездке днем на машине в солнечную погоду. Не могло испортить праздничного настроения Больца.

Он извинился перед начальником политотдела за беспокойство, вышел из землянки, сделал гимнастику разделся до пояса ледяной водой, оделся, принял приглашение «завтракать, рассказал о вчерашней поездке на фронт, и, как только доложили, что машина готова, решился, сел в закиданный грязью «газик» и поехал в штаб фронта.

По дороге ему и шоферу дважды приходилось покидать машину, отлеживаться в придорожных канавах при налете «мессершмиттов», обстрелявших «газик» из крупнокалиберных пулеметов, но во втором часу дня Больц все же добрался до штаба фронта, расположенного в полуразрушенной деревне.

У командующего фронтом шло совещание. Ни членов Военного Совета, ни начальника разведки Больц сразу не нашел. Они освободились только в пятом часу. Но зато Больц сразу же получил необходимые проездные документы и в начале восьмого — в свое распоряжение «эмку» начальника разведки, которая должна была довезти до самой Москвы.

Всю ночь Больц провел в пути. А ранним утром следующего дня «эмка» уже катила по малолюдной улице Горького, свернула на Тверской бульвар, где спускали аэростаты воздушного заграждения, и выехала на Арбатскую площадь. Больц увидел здание, куда ему предстояло войти через несколько минут и где должно было решиться столь многое в его жизни и жизни его друзей...

Прошло полторы недели. Хабекер всего три раза за это время съездил домой. Спал по пять шесть часов на узкой койке в комнате отдыха, с тревогой понимал, что на допросах теряет необходимую выдержку путается в анализах, и нервничал еще больше.

Перед ним прошла вереница людей: все родственники Инги Штраух, хозяйки ее прежних квартир, редакторы газет, где печатались статьи Штраух, служащие Министерства авиации и Министерства иностранных дел, тем или иным образом связанные в прошлом с самой Штраух или с Лаубе.

Хабекер присутствовал на допросах Лаубе, принимал участие в пытках, надеясь вырвать у него признание в совместной работе со Штраух.

Два раза допрашивал жениха Штраух доктора Карла Гауфа.

Запросил и перечитал колоссальное количество документов, принадлежавших польской охранке и хранившихся в архивах Берлина.

Встречался с доверенным лицом генерала Шелленберга, штурмбаннфюрером Таубе, и представителем абвера майором Граве.

Вновь допрашивал саму Ингу Штраух, применив на последних допросах методы физического принуждения. Но с места не сдвинулся.

Мать Инги Штраух, пожилая, повергнутая в ужас женщина, только всхлипывала. Хабекер избил ее, чтобы привести в чувство. Фрау Фрида Штраух не сообщила следствию ничего нового: о заграничных делах дочери она не знала. Соседи фрау Штраух подтверждали, что мать и дочь никогда особенно близки не были, даже переписывались редко.

Варшавская приятельница Инги Штраух, бывшая секретарша военно-воздушного атташе полковника-Вольцова фрейлейн Соня Шрейбер, рассказывая о жизни в Польше, хвасталась знакомством со Штраух, бесконечно ссылалась на нее как на лицо, способное подтвердить ее собственное безупречное поведение.

У секретарши подергивался левый глаз. Розовая воспаленная кожа век, дебелая шея, неуверенные движения рук и болтливость выдавали алкоголичку.

Узнав, что Инга Штраух арестована по подозрению в государственной измене, фрейлейн Шрейбер уставилась на Хабекера таким тупым взглядом, что следователю стало тоскливо.

-Не пыталась ли Штраух узнавать у вас сведения секретного порядка? — уныло спросил Хабекер.-фрейлейн Штраух? — пребывая в шоковом состоянии, осведомилась Шрейбер и вдруг идиотски захихикала, стыдливо потупила заплывшие глазки, запинаясь, поведала:

Мы говорили... о женских болезнях... Мы обе... не могли иметь детей...

Она даже покраснела, старая дура! Хабекер выписал ей пропуск на выход, предупредив, что Шрейбер обязана молчать, и облегченно вздохнул, когда дверь закрылась.

Попытка разыскать бывшего военно-воздушного атташе полковника Вольцова привела к появлению на столе Хабекера официального документа, извещавшего, что полковник Вольцов погиб при выполнении служебных обязанностей на Восточном фронте. Походило на то, что полковника ликвидировали партизаны.

Доктор Карл Гауф рассказал о знакомстве с Ингой Штраух точь-в-точь то, что говорила сама арестованная. Поведение Гауфа на допросах, его слезы, жалкие крики при избиении, готовность, с какой он рассказывал следователю, что действительно часто сообщал Инге Штраух служебные новости, наводили на мысль, что Гауф мог оказаться невинной жертвой.

Документы польской охранки никаких улик против Штраух и других подозреваемых лиц не давали. Правда, Документы сохранились только частично: еще в сороковом году в помещении архива, где они хранились, вспыхнул пожар и значительная часть папок погибла. Причины пожара в свое время установить не удалось, но гестапо предполагало поджог.

Теперь Хабекер спрашивал себя не сгорели ли во время пожара именно те папки, какие ему сейчас требовались? Но что пользы было задавать подобные вопросы? Они же не могли возродить из пепла донесения агентов дефензивы!*

Только одно знакомое имя нашел в папках польской охранки следователь Хабекер: имя юриста Эрвина Больца, названное пресс-атташе Штейном. Дефензива подозревала Больца в шпионаже, считала его агентом гестапо. Польские шпики доносили своим шефам, что Больц время от времени встречался с подозрительными иностранцами. Хабекер поначалу обрадовался, надеясь найти среди имен иностранцев русские имена. Но русских имен в донесениях не приводилось. Среди «подозрительных» знакомых Больца имелись только французы, чехи, венгры, голландцы, но отнюдь не русские. Напрасно искал Хабекер в этих, донесениях указаний на встречи Больца с кем-нибудь из сотрудников германского посольства. Таких указаний тоже не существовало. Может быть, и они сгорели?!

Но запросы, посланные о Больце, сразу же насторожили. Выяснилось, что юрист в тридцать девятом году бесследно исчез. Перед отъездом сотрудников германского посольства из Польши Больца еще видели в Варшаве. Но после вторжения немецких войск следы юриста пропадали. Выяснилось, что в родной город он не вернулся. Родители Больца, немедленно арестованные, так же, как другие ближайшие родственники юриста, ничего о нем не знали. Местное отделение гестапо подтвердило, что семья Больца утратила связь с сыном еще в тридцать девятом году-Через начальника отдела кадров Министерства иностранных дел советника Крибеля следователь Хабекер нашел возможность разузнать об Эрвине Больце у бывших рудников германского посольства в Варшаве, не выпав у них никаких подозрений.

* Дефензива — охранка в буржуазной Польше.

Так, например, у советника Реннера вызнал о Больце его бывший сослуживец по Москве советник Ламла. В частной беседе, разговорившись, Ламла мимоходом спросил, не помнит ли Реннер кого-либо из видных варшавских юристов. Реннер одним из первых назвал, конечно, имя Эрвина Больца. Но, к сожалению, сведения Реннера не прибавили ничего нового к тому, что уже знал Хабекер. Разве только что Больц побывал и во франции и в Англии. Так же мало прибавили сведения других министерских служащих, встречавшихся с Больцем.

Хабекер предпочел бы потолковать с каждым из этих людей у себя в кабинете, но после допроса пресс-атташе Штейна ему дали нагоняй, и руководитель следствия советник Редер категорически запретил подобным образом обращаться с дипломатами.

— Вы можете следить за любым! — орал Редер. — Но я не позволю таскать уважаемых людей на допросы только потому, что вам так хочется! Какие были у вас основания допрашивать Штейна?! Вы знаете, кто этот человек? У вас были какие-либо основания подозревать его?! Нет? Так какого черта вы его допрашивали? И что это за идиотская история с подпиской о невыезде?! Вы вообще соображаете что-нибудь?!

И, успокоясь, добавил:

Установите наблюдение за всеми, кто так или иначе был связан с варшавским посольством. Это даже необходимо. Но без крайней необходимости никого к себе не приглашайте?

Решайте. Есть же другие пути!..

Но конечно, эти «другие пути» существовали, как мало они пока дали!

Крайне многообещающей оказалась только встреча со штурбаннфюрером Таубе и майором Граве.

Их сотрудники провели огромную работу, выявляя среди лиц, арестованных в начале войны, а затем в период с конца апреля до середины мая сорок второго года, тех, кто имел хотя бы косвенное отношение к радиоделу. Тут всплыла фамилия дезертира Густава Гизеке, в прошлом члена Союза красных фронтовиков, автомеханика, служившего в частях люфтваффе бортрадистом. Густав Гизеке был мобилизован в армию в конце июня сорок первого года. В конце ноября сорок первого года бомбардировщик Гизеке сбили неподалеку от Ельни. Из членов экипажа уцелел один радист. Он сумел перебраться через линию фронта, убив русских пулеметчиков и притащив с собой их пулемет. За совершенный подвиг командование наградило Гизеке Железным крестом I степени и дало ему отпуск к семье. Гизеке приехал в Берлин, явился к жене, прожил у нее весь отпуск, а потом попрощался и уехал, как он говорил, обратно на фронт. Однако в части Гизеке не появился. Уже тогда, допрашивая жену Гизеке, в полиции обратили внимание на одно странное обстоятельство*. бортрадист не разрешил жене провожать его на вокзал, расстался с ней около станции метрополитена. Стало ясно, что бортрадист просто-напросто дезертировал. Объявили о розыске дезертира, сообщили его приметы во все полицейские управления. Однако почти полгода найти Гизеке не могли. Совершенно случайно сведения о нем дал один из офицеров авиаполка, где служил бортрадист. Этот офицер приехал в отпуск и, находясь в Берлине, проезжая в трамвае по Людвигштрассе, внезапно увидел из окна человека, чрезвычайно похо жего на унтер-офицера, которого искали в полку. Офицер пытался остановить трамвай, спрыгнул на ходу» но дезертир исчез. Офицер тотчас отправился в полицей-президиум.

Он рассказал, что тип, похожий на Гизеке, был одет в коричневый костюм и шел в направлении к Баварской площади.

Через три дня полицей-президиум, устроив перепроверку всех жителей Берлина, получивших прописку в период с января по май, обнаружил в одном из районов некоего Вильгельма Раббе, снимавшего комнату в частном доме по Лихтенбергштрассе еще с декабря месяца. Тот факт, что Раббе прописался в декабре, до сих пор оставлял его вне подозрений. Но сейчас внимание агентов привлекла фотография этого человека, чем-то напоминавшая имеющуюся у них фотографию Гизеке. Правда, Гизеке не носил усов, как Раббе, но и у того и у другого были одинаково внимательные глаза и одинаково искривленный нос.

Гестапо задержало человека, называвшего себя Раббе. Документы Раббе оказались в порядке. Но вызванная на очную ставку жена Гизеке сразу узнала мужа. Подтвердили личность Гизеке и его соседи. Опознал дезертира и офицер из его полка.

Гизеке понял, что запирательство бесполезно, и рассказал, что задумал дезертировать, еще пробираясь по русским тылам. Он говорил, что хотел жить, что не мог представить, как снова поднимется в воздух. Тщательнейший обыск в квартире Гизеке не дал никаких результатов. Во всяком случае, рации у него тогда не обнаружили. А может быть не обнаружили только потому, что не искали, Приняли версию о дезертирстве как истинную. Гизеке судили.-

Он утверждал, что документы купил в одном из частных казино. , но упорно отказывался называть, название кабака-

Это посчитали не самым важным обстоятельством

Суд приговорил Гизеке к расстрелу. Подсудимый умолял о помиловании. Ходатайство о помилование было отклонено. Гизеке под стражей был доставлен в расположение

своего полка и расстрелян перед строем летчиков 10 июня 1942 года.

Служба Шелленберга и абвер обратили внимание Хабекера на одно немаловажное обстоятельство: одна из подпольных берлинских радиостанций прекратила работу в конце июня сорок первого года, а еще одна подпольная радиостанция начала работу в начале января сорок второго года и перестала выходить в эфир в конце мая сорок второго. Исчезновение первой станции совпадало по времени с призывом Гизеке в армию, а период интенсивной работы второй совпадал с периодом пребывания Гизеке в Берлине после отпуска.

Гестапо и абвер предполагали, что Гизеке являлся одним из тех радистов, которые работали на берлинское подполье. Хабекеру предложили проверить, как вела себя Инга Штраух с июня сорок первого по декабрь сорок второго и в период с мая сорок второго по день ареста.

Хабекер обнаружил весьма любопытные факты.

В начале сентября 1941 года Инга Штраух вместе со своим женихом Гауфом выезжала в Словакию и оставалась там пять недель, хотя служебные дела Гауфа были закончены уже через три недели. Она много ездила по стране, воспользовавшись любезностью шефа пропаганды правительства Тисо Тито Гас пара, предоставившего очаровательной даме служебную машину. Правда, установить, где побывала Инга Штраух, Хабекер не мог. Но создавалось впечатление, что арестованная посещала ме ста, которые были ей знакомы и раньше, со времен трид цатых годов.

Зато в марте 1942 года, когда Гауф получил назначение в Гаагу, Инга Штраух отказалась поехать вместе с ним, оставалась в Берлине, ссылаясь на ухудшение здоровья.

Но вот в конце мая, как раз после ареста Гизеке, здоровье фрейлейн Штраух сразу улучшилось, и она отважилась на очередную поездку в ту же Словакию.

А в конце июля подала просьбу о посылке ее в каче стве корреспондента на германо-советский фронт. Получив отказ на том основании, что женщина не может быть военным корреспондентом, вновь подала в гестапо просьбу разрешить ей поездку в Словакию, теперь якобы для лечения...

Представитель абвера майор Граве, беседуя с Хабекером об этих фактах, сказал:

— Смотрите, пока рация Гизеке выходит в эфир, фрей лейн Штраух спокойно сидит в Берлине. Ее не соблазняет заграничная командировка жениха, в которой ей предлагают принять участие. Но сразу после ареста Гизеке, утратив контакты с ним, фрейлейн Штраух проявляет подозрительную активность. Может быть, желание поехать на Восточный фронт — отчаянная попытка самой уста новить прямую связь с русскими. А может быть, Штраух надеется найти в армии кого-то из друзей, имеющих связь. Поскольку же Штраух напарывается на отказ, она снова рвется в Словакию, где надеется обнаружить кого либо из старых знакомых.

— Вы уверены, что Штраух была связана с Гизеке? — бросил Хабекер.

— Доказательств у меня нет, — признал майор — с расстрелом Гизеке явно поспешили... Но разве вы обнаружили радиста Штраух?

— Нет...

В этом и зарыта собака. Радиста у Штраух нет. Во всяком случае, обнаружить его не удалось. Но бесспорно что Гизеке, очень опытный радист, на кого-то работает- На кого же? Мне кажется, поведение Штраух дает основания предполагать, что работал он именно на нее.

Однако вам предстоит добиться показаний Штраух. Никто иной - увы! - подтвердить их совместную деятельность не может!

— Я надеюсь, она заговорит... — задумчиво сказал Хабекер. — Оставьте мне фотографию Гизеке, пожалуйста.

Из колоссального количества малозначащих фактов и самых различных имен, возникших при изучении жизни Инги Штраух, Хабекер постарался отобрать самые важные.

Что он знал наверняка?

Инга Штраух была невестой доктора Карла Гауфа. Карл Гауф устроил ее работать в реферат графа фон Топпенау.

Граф фон Топпенау служил в Варшаве в то самое время, когда Инга Штраух была тамошней корреспонденткой ряда немецких газет, и мог знать ее хотя бы в лицо.

У графа фон Топпенау был весьма подозрительный знакомый - некий юрист Эрвин Больц, почти восемь лет подвизавшийся возле германского посольства в Польше, но исчезнувший при оккупации этой страны.

По имеющимся сведениям, Инга Штраух не знала Больца.

Однако имя Инги Штраух указано в одной из русских телеграмм.

Абвер и службы генерала Шелленберга предполагают, что радист Густав Гизеке являлся радистом Инги Штраух.

Хабекер тер виски, принимался ходить по комнате допросов.

Если предположить, что фон Топпенау давал Больцу какие-то сведения, то при чем тут Инга Штраух?

Если Инга Штраух, как советская разведчица, могла войти в доверие к Топпенау и Гауфу, то при чем тут Больц?

Хабекер останавливал себя.

Начать следовало с другого. С выяснения, от кого Штраух могла получать интересующие русскую разведку сведения.

Такими людьми могли оказаться, прежде всего, два человека: тот же Гауф и граф Эрих фон Топпенау. Но Гауф — фигура явно рядовая. Зато фон Топпенау представлял бы для русской разведки огромный интерес! Связи у этого человека солидные, он наверняка осведомлен о многом! Однако здесь существует маленькое но: представить себе графа фон Топпенау советским разведчиком просто невозможно. С тем же успехом можно заподозрить графа в принадлежности к тайной секте йогов, замышляющих насаждение культа Джагернаута среди лапландцев.

И все же кто-то сведения Инге Штраух давал!..

Хабекер доложил о своих умозаключениях руководителю следствия советнику Редеру.

— В перехваченных телеграммах значительное место отводилось политической информации и экономическим сведениям, — сказал Хабекер. — Никто, кроме дипломата и человека, близкого к руководителям имперской экономики, эти сведения получить не мог. А советник фон Топпенау помимо всего прочего является, как выяснено, близким другом министра Шахта и его любовницы...

— Вы подозреваете графа? — удивился Редер.

— Да, — сказал Хабекер. — Более осведомленного человека в окружении Штраух нет.

— Это еще не довод! — раздраженно фыркнул Редер — Подумайте, чье имя вы назвали! Друг Риббентропа. Родственник Крупов — советский разведчик? Это уже чересчур.

Хабекер наклонил голову. Нельзя было понять из согласия или из упрямства.

— На какой почве он мог бы сотрудничать с русскими — продолжал Редер. — Общность идей? Чушь! Деньги? Но русские не могли бы предложить Топпенау больше, чем тот имеет! А если бы и предложили, граф не взял бы; кто же согласится рыть собственную могилу?! Граф не так глуп, чтобы не понимать, к чему приведет победа большевизма! Вы фантазируете, младший штурмфюрер! Хабекер подергал себя за сустав указательного пальца:

— Разрешите, господин советник?

— Да.

— Я думаю над всем этим дни и ночи... И вчера мне показалось». Может быть, я ошибаюсь... Но...

— Говорите членораздельно!

— Я предположил, господин советник, что все может оказаться гораздо сложней.»

— Яснее!

— Слушаюсь!.. Действительно, вы правы: предположить, что фон Топпенау сотрудничает с русскими. Но граф долго жил в Польше.» Его англо-французские и польские симпатии... Может быть, ветер дует с другой стороны, господин советник!

Редер насторожился.

Хабекер, ободренный вниманием, спешил досказать.

— Граф может быть связан с Лондоном или Вашингтоном. Мотивы — денежная заинтересованность и политические взгляды. Предполагая, что мы потерпим поражение в войне с Великобританией и Францией, Топпенау способен был изменить еще в тридцатые годы. Искал хозяев, старался заручиться расположением будущих господ. к к деньгам граф неравнодушен. Это подтверждав все, кто его знает.

— Неясно, — сказал Редер. — Какое отношение это имеет к Инге Штраух, которой интересовались не Лондон и не Вашингтон, а Москва.

— Вот этого я и не могу понять! — признался Хабекер. — Тут возможна только одна догадка...

— Какая же именно?

— Конечно, это слишком тонко и почти невероятно... Однако...

— Короче, Хабекер.

— Слушаюсь!.. Господин советник, если допустить, что фон Топпенау могла завербовать английская или американская разведка, то ведь можно допустить, что об этом думали и русские Редер, ходивший по кабинету, остановился:

— Иными словами?.. Иными словами, вы хотите сказать, что фон Топпенау мог попасть в ловушку?

— Вот именно, господин советник! Ему могли сказать, что предлагают работать на Си-Ай-Си или Интеллидженс сервис, а на самом деле...

Редер отмахнулся:

— Фантазия! Вы фантазер, Хабекер!

— Господин советник, другого объяснения имеющимся сведениям я найти не могу. Логика подсказывает только такой ход.

— Логика, логика! Какая может быть логика, если речь идет о таком человеке, как граф?!

— Все-таки разрешите проверить банковские вклады фон Топпенау.

— Вы понимаете, что играете с огнем, Хабекер? Тут ошибаться нельзя!

— Я понимаю, господин советник.

— И потом... С каких это пор русские платят своим агентам?

— С фон Топпенау обстоит иначе, господин советник! И его приглашали от имени той же Си-Ай Си. то и доллары предложили бы. А если банковские вклады графа не соответствуют реальным доходам — дело нечистое.

— Почему же вы их до сих пор не проверили?

— Вклады, сделанные в имперские банки, я изучил, — сказал Хабекер. — Я имею в виду вклады в банки других стран. Прежде всего в швейцарские. Фон Топпенау часто ездил в Швейцарию, господин советник. Кроме того, он не стал бы держать деньги во Франции, скажем.

— Если ваша версия верна, то, скорее всего, деньги графа лежат в лондонских или американских банках, — заметил Редер. — А проверить эти банки сейчас сложно.

— Разрешите проверить швейцарские! — попросил Хабекер.

— И это непросто. Кроме того, это отнимет время. А следствие затягивать нельзя. Рейхсфюрер недоволен.

— И все же другого пути нет, — упрямо сказал Хабекер. — У меня пока нет никаких оснований для ареста графа фон Топпенау. Никаких!

Редер снова принялся мерить кабинет медленными шагами. Рассеянно глядя на сверкающие плитки паркета, раздумывал. Казнить Ингу Штраух не составляло труда. Однако выявить ее связи, источники ее информации просто необходимо. Никто не поверит, что Штраух работала в одиночку. Кто-то должен стоять за ее спиной! И кто-то, конечно, стоит! Граф фон Топпенау? Больше чем сомнительно! Но этот сукин сын Хабекер выдвинул целую теорию.- Он напишет доклад... Значит, меры принять необходимо. Конечно, с предельной осторожностью, чтобы не навлечь гнева со стороны того же Риббентропа, если построения следователя окажутся мыльным пузырем, который при первом прикосновении...

— В Швейцарию придется посылать человека, — вслух подумал Редер. — Время мы потеряем, а принесет ли это пользу... Неужели вы не можете добиться показаний от самой Штраух?!

— Она все отрицает, господин советник! Я применил сильные средства... Отрицает. А припереть ее к стене фактами я не могу. Их нет, этих фактов!

Редер раздраженно прищелкнул языком:

— Поразительная беспомощность, младший шгурмфюрер! Ведь Штраух сделана не из железа!

— Да, господин советник, но она еще нужна... И, кроме того, вы сказали, что она должна фигурировать на процессе.

— На процессе, на процессе!.. Естественно, должна фигурировать! Фюрер пожелал, чтобы был процесс... Хорошо. Я договорюсь, чтобы вклады фон Топпенау проверили. Если они существуют, конечно. Но прошу никаких других акций против графа пока не принимать.

— Слушаюсь! — сказал Хабекер.

— Выколачивайте правду из самой Штраух! — внезапно заорал Редер. — Из самой Штраух и ее любовника, этого Гауфа! Из других выколотили, значит, можно выколотить и из них! Любого можно заставить говорить, черт возьми! Не знаете вы этого, что ли?!

– Слушаюсь! — сказал Хабекер.

С помощью Клерхен — соседки по камере — она добралась до койки. Клерхен молча вытирала мокрой тряпкой ее разбитые губы, осторожно сняла с нее мокрую рубашку, прикрыла простыней. И сразу отошла к оконцу. Наверное, опять заплакала, как плакала и раньше, видя, в каком состоянии возвращается с допросов соседка.

Она лежала пластом, остерегаясь пошевелиться.

Думать не могла.

Только одна мысль билась в сознании: «Жива... Они ничего не знают» А я жива...

И это вселяло надежду: пока гестаповцы ничего не знают, они бессильны обвинить ее. Они бессильны, а друзья на свободе.

На последнем допросе следователь Хабекер произнес наконец имя Эрвина. Но ведь рано или поздно он должен был произнести это имя! И она не отрицала, что знала некоего Больца. Как многие другие жители варшавской колонии, естественно. Нет, пожалуй, немного больше. Ей рассказывали историю этого юриста, очень близкого посольству, но потом оказавшегося нежелательным элементом. Личное знакомство? Нет, лично она не была знакома с этим человеком, хотя неоднократно видела его в варшавском клубе журналистов... Как близко знал Больца граф фон Топпенау? Об этом лучше спросить самого графа, наверное. Кажется, хорошо знал. Когда Больц познакомил ее с фон Топпенау? Это провокация. Она не знала Больца, следовательно, он не мог знакомить ее с кем бы то ни было.- Графа Топпенау она тоже близко не знала, поскольку в посольстве бывала всего два-три раза. Это могут подтвердить все дипломаты, работавшие в Варшаве. В частности, пресс-атташе Штейн. С фон Топпенау судьба свела ее в Берлине. Да, только в Берлине, когда она искала работу... Нет, доктор Хуберт не знал Больца-Ну, как он мог познакомить ее с Больцем, если не знал его?.. Нет!.. Нет!.. Нет!.. Она сказала все. Ей нечего прибавить.

— Нечего? — спросил Хабекер.

— Ничего.

— Ты забыла! — сказал Хабекер. — Мы поможем вспомнить!

Он кивнул подручным ...

Серое ничтожество!

Бей!

Разве можно забыть хоть что-то? Помнится все. Все помнится! Только ты ничего не узнаешь.

Бей!

Не узнаешь...

Лежа на тюремной койке, приходя в себя после побоев, она порою с такой ясностью представляла вдруг прошлое, что даже пугалась: не начались ли галлюцинации?

Память почему-то воссоздавала с мельчайшими подробностями день ее первого объяснения с Эрвином, потом историю с варшавской кухаркой и, наконец, свидание с «Зеро» в отеле «Адлон».

Объяснению с Эрвином предшествовала неделя горьких раздумий и ночных слез. До нее дошли слухи, что Эрвин перестал появляться среди общих друзей, отказался выступить на процессе в защиту двух рабочих парней, избитых наци, но обвиняемых в нападении на этих подонков, что Эрвин намеревается вступить компаньоном в какую-то юридическую фирму.» Она отказывалась верить. Не может быть! Разве не Эрвин ядовитее всех издевался над мелкими буржуа, готовыми бросаться из крайности в крайность: на подъеме революционного движения они исполнены решимости развивать мировую революцию, а при первых неудачах кидаются в объятия реакции, лишь бы спасти собственную драгоценную шкуру? Разве не Эрвин рассказывал ей об основах марксизма, объяснял политику партии и говорил, что для честного человека существует лишь один путь — путь последовательной, бескомпромиссной борьбы с империализмом, то есть путь коммуниста? Разве не Эрвин шел в первых рядах первомайской Демонстрации тридцатого года, и разве не Эрвина тогда избили штурмовики?

Ей исполнилось двадцать. Она жила среди людей, превыше всего почитавших личный успех, благополучие, лояльность. И видела, что за это ее ближние готовы платить любой ценой: ценой унижений, удушения человеческих чувств, надругательства над собственным «я», равнодушия к несчастью других.

Эрвин был с теми, кто хотел перевернуть этот мир. С теми, кто жаждал справедливости. С теми, кто не хотел новой войны.

Эрвин рассказывал ей о Советской России, о Ленине.

Разве мог Эрвин изменить?! Разве мог отречься от своих взглядов?!

Человек, сообщивший ей о намерении Эрвина вступить в юридическую фирму, которая будет заниматься делами немецких национальных меньшинств в соседних с Германией странах, был партийным функционером. Она встречала его на собраниях молодежи, слушала его горячие речи.

— Помни, Инга, — сказал этот человек, — каждого из нас могут ждать разочарования в отдельных людях. Я знавал многих интеллигентов, на словах готовых идти с партией до полной победы, перенести с ней любые трудности, а на деле изменяющих, как только подвернется лакомый кусочек капиталистического пирога. Есть, к сожалению, такие болтуны. Но их надо вырывать из сердца. Инга. Забывать о них. И не страдать из-за какого-то ренегата. Ренегат не стоит того, чтобы переживать.»

Но она-то страдала! Она не могла вырвать Эрвина из сердца, забыть о нем!..

Встретиться с Эрвином сразу после разговора с тайным функционером ей не удалось: внезапно Эрвин уехал в Чехословакию, позвонив ей только с вокзала- две недели прошли в томительном ожидании и внутреннем смятении. Наконец она услышала его голос:

— Здравствуй, маленькая! Это я! Приехал! В приемной редакции царила обычная предвыпускная суета.

Возле ее стола топтался с полосами в руках корректор, просил доложить Вольфу, что хочет переговорить относительно статьи, содержащей критику муниципалитета.

— Хорошо, — сказала она в трубку. — Мне необходимо срочно увидеться.

— Мне надо хотя бы умыться, — шутливо ответил Эрвин.

— Я освобождаюсь в восемь, — сказала она. — Ты можешь встретить?

Эрвин помолчал. Очевидно, его насторожила холодная сдержанность тона.

Потом ответил, как всегда, весело:

— В половине девятого на углу, возле нашей «фотографии». Устраивает?

— Устраивает, — ответила она.

Весной в половине девятого улицы Берлина кажутся пронизанными голубоватой дымкой. Еще совсем светло, но сумерки уже угадываются. Люди никуда не спешат: тем, кто кончил работу, хочется подышать воздухом, а безработным вообще некуда торопиться... Их «фотографией» они с Эрвином называли маленькое ателье, где как-то снялись вместе, поделив полученные карточки поровну. Эрвин уже стоял на углу, высокий, светловолосый, с платом через плечо. Женщины оборачивались на него. Ей хотелось броситься к Эрвину, обнять его, спрятать лицо У него на груди. Она нарочно замедлила шаги. Если рассказанное правда...

Эрвин увидел ее. Улыбнулся, но улыбка вышла тревожная.

— Алло! — сказал Эрвин. — Тебе нездоровится?

— Нет, все в порядке, — сказала она. — Как съездил?

— Что-нибудь случилось? — спросил он, беря ее под руку.

— Пустяки, — сказала она. — Обычные редакционные распри... Куда мы пойдем?

— Я бы выпил кофе, — сказал он.

— Нет, — сказала она. — Потом... Устала. Хочется побыть на воздухе. Мне надо поговорить с тобой.

Она почувствовала, что Эрвин внимательно смотрит на нее. Сделав несколько шагов, он сказал:

— Ну что ж... Мне тоже это необходимо.

Он остановился, подзывая такси.

— У тебя появились деньги? — спросила она.

— На такси хватит, — ответил он, открывая перед ней дверцу. — Разве мы не можем позволить себе хотя бы такую роскошь?..

Шофер отвез их на Зальцзее.

В аллеях парка, тесно прижавшись друг к другу, сидели молодые парочки, степенно прогуливались, чета за четой, пожилые супруги.

За столиком кафе-молочной, расположенном на берегу озера, Эрвин положил ладонь на ее руку. Она отняла руку, сделала вид, что разглядывает ленивых лебедей, плавающих по тихой воде. Официант принес взбитые сливки, булочки и кофе.

— Итак? — спросил Эрвин. — Ты хотела о чем-то спросить?

Она прямо поглядела в его серьезные карие глаза. Неужели эти глаза лгали и сейчас?

— С тобой что-то происходит, — сказала она не звонишь. Уезжаешь, не сказав, куда и зачем.

— Продолжай, — видя, что она колеблется, сказал Элвин. — Говори все до конца.

— Да, я скажу, — тряхнув головой и поправив упавшую на глаза каштановую прядку волос, решилась она.  — Ты не бываешь среди товарищей. Похоже, просто избегаешь прежних друзей... Да!.. И ответь, пожалуйста, что это за фирма, которая намерена заниматься делами немецких национальных меньшинств за границей?

Эрвин мял в пальцах хлебный мякиш. Швырнул катышек в озеро.

— Хорошо, — сказал он. — Я отвечу на все твои вопросы. Но сначала я скажу тебе кое-что, чтобы была полная ясность.

Он смотрел ей прямо в глаза, и ей стало трудно выдерживать этот открытый, честный взгляд, она взяла ложечку и стала помешивать в чашке кофе.

— Ты сама знаешь, что происходит, — тихо, но твердо говорил между тем Эрвин. — Наци рвутся к власти. Своей демагогией Гитлеру удалось одурманить обывателя. Обыватель голосует за национал-социализм. Обыватель пресытился посулами господ социал-демократов. Ему хочется твердого курса марки, ему хочется расторгнуть подлый «мирный договор», он устал от беспорядков и готов поверить в классовый мир. Поэтому в ближайшее время могут произойти нежелательные перемены.

Она вскинула голову:

— О чем ты?

— Достоверно известно, что Гитлер сговорился с промышленными и финансовыми магнатами, угрюмо сказал Эрвин. — Он обещал им ликвидацию коммунистической партии и рост прибылей. Взамен он получит их поддержку на ближайших выборах в парламент, а пока отхватил солидный куш на содержание своих коричневых банд.

— И ты полагаешь, что этого достаточно, чтобы захватить власть?

— Я привык смотреть на вещи трезво, — резко ответил Эрвин. — Учти, что предательство в наш век явление такое же обычное, как дождь или снег. Особенно, социал-демократических бонз. По части продажи интересов рабочих это крупные мастера!

— Кроме бонз есть рядовые социал-демократы.

— Именно их и предадут в первую очередь. Их уже сейчас предают, натравливая на нас. Тут иллюзий быть не должно. Ты знаешь, к чему идет дело? На выборах социал-демократы с нами вместе выступать не намерены. Это тоже факт! И это опасно, потому что народ изверился в кандидатах от социал-демократии! А Гитлер не скупится на обещания. Он и безработицу сулит ликвидировать, и Версальский мир пересмотреть, и вообще сыплет направо и налево несуществующей манной небесной. Но думаешь, ему не верят?

— Партия не допустит победы наци! — горячо возразила она.

— Да, если все будет зависеть только от партии и мы сами не совершим ни одной ошибки! — с горечью возразил Эрвин. — Но что случится, если мы потерпим поражение?

— Я не хочу думать об этом!

— Дешевый оптимизм! — властно сказал Эрвин. Политический боец обязан рассчитывать последствия и самых худших вариантов. Самоуспокоенность — лучшая помощь врагу.

Она растерялась.

— Эрвин, — сказала она. — Ты лучше меня знаешь, конечно, как поступать.. Но какое отношение к сказани му имеет твое поведение в последнее время?

Он по-прежнему твердо смотрел ей в глаза.

— Самое прямое, — сказал он. — Ты как-то говоря что пройдешь со мною весь путь до конца, верно?

— Да, если-

— Так я и сказал товарищам, — перебил Эрвин — И поручился за тебя. Поручился своей партийностью, своей принадлежностью к партии.

— О чем ты говоришь, Эрвин?

— Я принял ответственное решение, Инга! — сказал Эрвин. — И ты будешь помогать мне. Как обещала до конца. Я не понимаю...

— Поймешь. Я скажу. Но не здесь...

На уединенной скамье пустеющего к ночи парка Эрвин Больц рассказал ей о своей новой роли.

— Гитлеровцы хотят войны, — страстно сказал он. — Они ее получат. И немедленно. Вот почему необходимо, чтобы вокруг думали, будто я стал отступником, отошел от всякой политической деятельности, использовал первую попавшуюся возможность и делаю карьеру.. Слушай внимательно. В ближайшее время я уеду. Тебе предстоит некоторое время прожить в Берлине. Дай понять окружающим, что у нас произошел полный разрыв. А когда люди попривыкнут к твоему одиночеству, ты уйдешь из «Берлинер тагеблатт» и приедешь ко мне. Мы будем бороться рядом, Инга!

Она была потрясена признанием Эрвина. Говоря о своей будущей работе, он оказывал такое доверие, о каком нельзя было и мечтать.

Тревога последних дней схлынула, уступив место огромной радости и небывалой нежности.

Инга смотрела в темные, ласковые глаза Эрвина, и ей казалось, что скамья, где они сидят, и черные деревья, и звезды в просветах между листьями - все начинает медленно плыть, кружиться, все отступает куда-то. и нет ничего. кроме этих темных любимых глаз и счастья.

Припав к его груди, она замерла, боясь, что эта минута может окончиться.Он обнял ее.

Они не слышали, как проходящий мимо господин в каком то котелке презрительно фыркнул в усики и постарался поскорее увлечь свою супругу прочь от «распущенной молодежи»..

На ней в тот день было синее платье, перешитое из материнского, и черный, в полосочку жакет. Единственный жакет, который она носила и дома и на работе...

-Варшавскую кухарку звали Ядвигой. Ее порекомендовала Инге соседка — жена оптового галантерейщика. У Ядвиги была крепкая, ладная фигура, соломенные, крепко уложенные в крендельки вокруг ушей волосы и проворные руки. Ядвиге недавно исполнилось двадцать три года, но выглядела она лет на тридцать, таким неожиданно помятым было ее продолговатое, с частыми морщинками лицо.

Положение иностранной журналистки, нехватка времени на домашние дела вынуждали обзавестись служанкой.

— У меня есть на примете отличная девушка, — сказала жена оптового галантерейщика, встретив Ингу на лестнице с уймой свертков. — Она служила в очень приличном доме, но у хозяйки подрос сын, вы понимаете... Ядвига ищет место, а вам же неудобно заниматься самой всем этим.

И жена оптовика указала наманикюренным пальчиком на свертки.

Ядвига появилась хмурым мартовским утром. Она принесла рекомендации и паспорт. Ее условия показались Инге приемлемыми. В тот же день Ядвига водворилась на кухне, привезя расписной сундучок, одеяло и большой узел с бельем и одеждой.

Девушка оказалась работящей и молчаливой. Прибирала в комнатах, готовила завтраки и ужины, варила обед ходила на рынок. До вечера она успевала управиться со всеми делами. А вечером неизменно появлялась на пороге столовой:

— Пани не возражает, если я пойду погулять?

Инга не возражала. Как раз в ту пору она была завалена работой: Эрвин требовал, чтобы документы, взятые из посольства «Зеро» и «Зигфридом», фотографировались немедленно и немедленно же проявлялись. Заниматься фотографированием в отсутствие Ядвиги было, конечно, удобнее.

— Идите, милая, — разрешала Инга.

Ядвига возвращалась не позднее двенадцати. К этому времени Инга успевала спрятать документы и убрать аппаратуру.

В апреле, возникнув вечером, как и полагалось, на пороге, Ядвига после разрешения уйти почему-то замешкалась.

Инга вопросительно посмотрела на служанку.

— Может, пани неудобно ждать меня? — глядя под ноги, спросила Ядвига. — Если пани доверит мне ключ, она может ложиться спать...

Инга помедлила с ответом. Осторожность подсказала правильный выход.

— Вы меня нисколько не затрудняете, милочка! — сказала Инга. — Я не привыкла ложиться рано. Ступайте!

Ядвига ушла, попросив прощения за свою просьбу, ни чем не показав, что она обижена или расстроена, но голос служанки, ее странный взгляд насторожили.

Инга поделилась своими сомнениями с Эрвином.

— Она просила ключ? — нахмурился Эрвин. — Н-да. Конечно, тут может быть простое нежелание зависеть, может ее ухажер недоволен краткостью свиданий. Но тут может быть и другое.. Кстати, ты когда нибудь видела этого кавалера?

— Нет... Зачем?

— Знаешь что? Лучше перестраховаться, чем прошляпить. Проверь ее.

— Ты полагаешь, гестапо?

— Вряд ли. Скорее дефензива. Но кто знает о связях дефензивы с гестапо?.. Ядвига никогда не спрашивала тебя о роде занятий.

— Ядвига знает, что я немецкая журналистка.

— Из чего ты это заключаешь?

— Поступая на работу, она сама спросила, правда ли, что я немецкая журналистка? Видимо, ей сказала соседка, галантерейщица.

— Понятно...

Последовав совету Эрвина, Инга занялась однажды печатанием обычных видовых снимков Варшавы. Инга возилась в ванной, а Ядвига прибирала в комнатах. Как было условлено, позвонил «Зигфрид». Ядвига позвала пани к телефону. Она слышала разговор Инги с мужчиной, которого Инга ни разу не назвала по имени. Видела, что Инга после разговора сразу же стала собираться в город.

— Ядвига, я вернусь только к вечеру, — сказала Инга, надевая шляпку. — Обедать буду в гостях. Пожалуйста, истопи часам к девяти ванну.

— Хорошо, пани...

Инга вышла из квартиры, спустилась по лестнице, вышла на улицу, подозвала извозчика. Если Ядвига и наблюдала за ней из окна, то могла убедиться, что пани уехала. Но, проехав квартал, Инга потребовала повернуть.

— Боже! — воскликнула она. — Я забыла письмо!

Она поднялась по лестнице, стараясь ступать неслышно.

Перевела дыхание. Осторожно вставила ключ в за мочную скважину, неслышно повернула.

В квартире было удивительно тихо.

В ванной горел свет.

Инга распахнула дверь в ванную.

Ядвига, растянув в руках проявленную пленку, внимательно рассматривала сделанные снимки.

Заметив хозяйку, она бросила пленку. Глаза у Ядвиги стали острыми и злыми. Но мгновенье спустя она уже растерянно охнула и потупилась.

— Тебя интересует фотография? — беззаботно спросила Инга. — Скажи, пожалуйста! Вот не знала!.. Я тебе как-нибудь объясню. А сейчас, голубушка, отыщи мне чистый носовой платок. Я ушла без платка! Понимаешь, какой ужас! Всегда в спешке что-нибудь забываешь!

Поверила ли Ядвига в искренность такого объяснения, Ингу не интересовало. Не интересовало ее и то, случайно ли оказалась Ядвига в ванной или просматривала снимки с какой-то определенной целью. Стало совершенно ясно — дольше держать эту девицу нельзя. Ее любопытство могло привести к печальным последствиям.

— С расчетом придется подождать, — досадуя, сказал Эрвин. — Если Ядвига действует по указке дефензивы, что весьма возможно, так как любая прислуга у иностранцев должна доносить на своих хозяев, то немедленное увольнение заставит шпиков насторожиться... Поживи с Ядвигой еще месяц, а потом объяви, что переезжаешь и вынуждена отказаться от ее услуг.

— А фотография?

— Придется прекратить пересъемку и печатание. Ничего не попишешь... Пока не устроишься на новом месте, заниматься фото буду я.

— У тебя же нет времени!

— Ничего. Не посплю лишний час-два...

Через месяц Инга переехала на новую квартиру.

Узнав, что ей дают расчет. Ядвига заплакала:

— Чем я не угодила ясновельможной пани? Почему Вы не хотите взять меня с собой?

— Я редко буду жить в городе, сказала Инга, часто буду в отъезде. Мне понадобится только приходящая служанка... Ничего, Ядвига, я дам тебе прекрасные рекомендации! И потом, ты же получила подарок? Разве это говорит о моем плохом отношении?

— В те дни Центр настоятельно требовал фотокопии дипломатической переписки Мольтке с Берлином. Центру требовались неоспоримые доказательства секретных переговоров германской дипломатии с тогдашними правителями Польши и Венгрии, чьи экспансионистские аппетиты Гитлер обещал удовлетворить за счет Чехословакии. Больц нервничал. Решались, может быть, судьбы миллионов людей. А ей приходилось уговаривать Ядвигу не плакать-

Свидание с «Зеро» в отделе «Адлон» относилось к более позднему времени. К маю сорокового года. Гитлеровские полчища нанесли удар армиям «союзников» через Бельгию и Голландию. «Странной войне» пришел конец...

12 мая «Зеро» позвонил ей на квартиру и пригласил к себе.

— Хотел бы побеседовать о нашей книге! — нервно сказал он.

Это означало, что есть интересные сведения.

— Может быть, встретимся в городе? — предложила она.

— Чепуха! — возразил «Зеро». — Жена опять в Вене, а я, как всегда, живу в новой гостинице. Приезжайте.

Она приехала к семи вечера.

«Зеро» принял ее по-домашнему, без пиджака. Поверх безупречно белой рубашки зеленели полоски подтяжек, на ногах болтались шлепанцы.

— Извините за вид, — сказал «Зеро», — но мы, кажется, слишком хорошо знакомы, чтобы считаться с условностями. К тому же в таком одеянии я скорее сойду за вашего любовника, чем в сюртуке.

— Зачем вы меня звали? — спросила она, усаживаясь в кресло.

— Затем, что вы единственный человек, с которым я могу поделиться наболевшим! — сказал он, запирая дверь и проходя в гостиную. — Хотите вина?

— Благодарю, нет.

— А я, с вашего позволения, налью себе. Как вам нравятся последние события?

Она пожала плечами.

— Я отказываюсь понимать что-либо! — воскликнул «Зеро». — Как могло случиться, что удар оказался неожиданным?!

— Может быть, его ожидали — осторожно заметила она.

— «Ожидали»! — саркастически ухмыльнулся «Зеро». — Просто нам не поверили! Ведь мы предупреждали, что вторжение решено, и даже назвали срок!

— Не отчаивайтесь! сказала она.

— Катастрофа! — схватившись за голову, промычал «Зеро». — Сталин теперь потирает руки от удовольствия! Еще бы! Ему удалось добиться своего, втравить нас в войну на западе! Ведь теперь не может быть и разговора о локализации военных действий с Англией и Францией! Только теперь эти действия и начнутся всерьез! Мы увязнем во Франции, мы растратим силы, а потом нас поставят на колени. И кто же? Большевики!

— Говорите тише, — попросила она.

«Зеро» поднял голову, покосился на дверь, пригубил бокал с вином.

— Меня обезоруживает медлительность Лондона и Парижа! — почти шепотом негодующе произнес он. Так себя не ведут. У союзников имелся отличный шанс, зная настроения Гитлера, поймать его в западню, приставленную для них самих! Не нужно быть полководцем, чтобы понять: сейчас фланговый удар по северной группировке вермахта отрезал бы танковые группы от основных сил, а это равноценно разгрому...

Гитлеровская армия потерпела бы жесточайшее поражение! Через две-три недели мы приветствовали бы войска союзников в Берлине!

— Мы не знаем планов союзников! — возразила она. — Все может быть гораздо сложней.

— А, чепуха! — раздраженно сказал «Зеро». — Чепуха! Вообще, в первые же часы войны англичане просто обязаны были разбомбить Рейнскую область и все мосты через Рейн. А если бы бомбы не достигли цели, следовало пустить в ход диверсии. Я не понимаю, что это за организация у нас с вами, если она не имеет на каждом заводе рабочих, которые могли бы подложить адские машинки куда следует?..

— Не могу ответить на ваш вопрос, — сказала она. -Кроме того, я не уполномочена обсуждать действия руководства.

«Зеро» замолчал. Снова отпил вина. Закурил. Прошелся по номеру.

— Знаете, к чему привели нынешние события? -спросил он. — Среди моих коллег, разумеется?

— Естественно, не знаю.

— Вам надо знать!.. Они привели к тому, что больше никто из дипломатов и крупных военных уже не осмеливается даже шепотком критиковать Гитлера! Все предпочли занять ура-патриотическую позицию как самую выгод ную! Вот еще один результат вторжения в Бельгию и Голландию. Передайте это нашим друзьям. Пусть задумаются и сделают выводы! Кстати, объясните им, что работа станет еще труднее.

Она внимательно посмотрела на собеседника, и он догадался, о чем подумала Инга. Его усмешка была грустной.

— Вы ошибаетесь, — сказал он. — Я не торгуюсь.! Сейчас не до этого... Сейчас надо помочь англичанам и французам любой ценой и при любых обстоятельствах. Сообщите, что впредь я отказываюсь от какой-либо компенсации за сообщаемые сведения. Я буду передавать союзникам все, что знаю, до малейших деталей. Надо дать им возможность свергнуть гитлеровский режим!.. Иначе конец всему...

В номере гостиницы «Адлон» они договорились о плане будущей работы. Условились, что «Зеро» станет ежедневно делать заметки обо всем, что видит и слышит, а она два раза в неделю будет приходить за этими заметками и ставить интересующие «организацию вопросы. В случае получения чрезвычайных известий «Зеро» согласился немедленно сообщить их, предупредив по телефону, что у него написана еще одна глава книги.

— Вы могли бы фотографировать самые важные документы? — спросила она.

— Конечно, — сказала «Зеро». — Но у меня нет под ходящего аппарата. Хорошо бы, чтоб он был размером с карманные часы..

Через неделю «Зеро» получил фотоаппарат. Аппарат ему понравился.

— Вот это настоящая культура! — сказал «Зеро». Приятно иметь дело с цивилизованными людьми. Теперь все в порядке. Я обеспечу вас фотокопиями.

Нет, это не были галлюцинации. Это было ее прошлое.

Она помнила его ясно, с мельчайшими подробностями -Да она и обязана была помнить все. Чтобы при случае правдоподобно объяснить каждый свой шаг. каждое свой промах- Не из страха побоев и пыток. Нет. Только тогда когда следователь что-нибудь разнюхает.

А он может и не узнать. Может ничего не узнать. Только бы и в следующий раз дотерпеть до минуты, когда теряешь сознание...

Давайте рассуждать, — сказал генерал. — Допустим, капитан Алферов разгадал трюк, проделанный абвером, а может быть, гестапо, с группой Лаубе. Допустим, что информация о новом типе самолета действительно была подсунута нашим товарищам, чтобы получить против них неопровержимые улики. Следовательно, как только телеграмма прошла в эфир, Генрих Лаубе и Винкель были арестованы. Так?

— Очевидно, так, — сказал Васильев, вертя в пальцах спичечную коробку.

— Мы не знаем судьбу остальных членов группы, -обводя взглядом собравшихся в кабинете, продолжал генерал. — Но имеются сведения о больших арестах, проведенных в Берлине как раз в период молчания рации Лаубе. Стало быть, не исключено, что под удар попали многие - Какой вывод?

Он смотрел на Алферова.

— Вывод прежде всего тот, что группа Штраух, если она уцелела, приобретает еще большее значение, чем ире жде, — сказал Алферов.

— Да. В том случае, если она уцелела, — хмуро сказал Больц.

Генерал повернулся к нему:

— Продолжайте, товарищ Больц.

— Все предельно ясно, — сказал Больц. — Гестапо могло получить и ее адрес. А ведь Инга не одна-

— Товарищ Больц опасается за графа фон Топпенау, — пояснил Алферов. — В случае ареста-Я слишком хорошо знаю фон Топпенау, чтобы питать иллюзии, — сказал Больц. — Арест его потрясет.

Генерал подошел и сел рядом.

— Давайте смотреть в лицо фактам, — мягко сказал генерал. — Я понимаю, как вам сейчас трудно, товарищ Больц. Но если в гестапо прочитали нашу телеграмму в Брюссель или добились показаний у Гизеке, самым тяжелым будет положение Штраух.

Больц смотрел, как закуривает Алферов.

— Телеграмма не доказательство, — сказал Больц, помедлив. — У Инги есть обусловленная еще в Варшаве версия — попытка шантажа с моей стороны... Человек, которому послана телеграмма, сейчас вне опасности?

— Сейчас — да.

— Это уже легче. Если иметь в виду телеграмму. Но остается Гизеке...

Генерал понял то, чего недоговорил Больц.

— Другого выхода тогда не существовало, — просто сказал генерал. — Зато Гизеке дошел, и мы получили Данные о наступлении под Воронежем и план захвата Сталинграда. Вы понимаете, что это значило и значит, то варищ Больц?

— Да, я понимаю, — сказал Больц. — Но если Гизеке признался, если гестапо проследило встречи Инги и вышли на Топпенау, то дело плохо. Какой версии должен придерживаться фон Топпенау в случае ареста? Вы обговаривали с ним подобную возможность? - спросил.-, генерал.-Все должен в отрицать сказал Больц в случае может сказать, что иногда разбалтывал служебные секреты.

— Гестапо установит, что вы были знакомы с фон Топпенау, — покачал головой генерал. — Сопоставит факт с фактом пребывания Штраух в Варшаве и ее работой в Министерстве иностранных дел *

— Если граф не признается, что знал Штраух Варшаве, если скажет, что познакомился с ней только в Берлине, уличить его будет невозможно. Штраух устроилась в министерстве, как известно, по рекомендации Гауфа. Во всяком случае, такова официальная версия ее появления в реферате фон Топпенау. Ведь я мог их и не познакомить, — возразил Больц. — Главное, чтобы фон Топпенау не поддался панике, не поверил возможным провокациям... Но вот тут-то и нет никаких гарантий.

Разрешите, товарищ генерал? — спросил Васильев, пристукнув спичечным коробком по столу. Прочитал в глазах генерала одобрение и продолжил: — Опасения товарища Больца резонны. Но только в случае провала «Альфы». А таких данных у нас нет. Перерыв в связи? Это не доказательство. Перерыв был и прежде. Из-за мобилизации Гизеке. А теперь перерыв может быть по техническим причинам. Разве это исключается? Нет! Значит, группа «Альфы» могла и уцелеть! Просто у нее нет возможности связаться с Центром.

Генерал перевел взгляд на Алферова.

— Если арест Генриха Лаубе не связан с прочтением брюссельской телеграммы, — сказал Алферов, группе «Альфы» опасность угрожать не может. Группа детально могла уцелеть.

— Следует убедиться, в каком положении сейчас группа, — сказал Васильев.

Больц сделал протестующее движение:

— Еще раз пойти на страшный риск?! А если это не предположение, а реальность? Тогда на квартире связного будет ждать засада. Гестапо получит подтверждение своим догадкам и живого свидетеля!

Алферов барабанил пальцами по отполированной столешнице. Васильев старательно гасил окурок. Генерал поднялся, отошел к окну.

Там, за окном, моросил мелкий дождь, раскачивались, поднимаясь над высокой желтоватой оградой, верхушки лип Гоголевского бульвара.

— И все же узнать положение группы «Альфы» необходимо, — глядя на эти оголенные раскачивающиеся верхушки, сказал генерал. — С одним условием, конечно. Если наша попытка не усугубит положение товарищей, которые могли оказаться под подозрением. — Он повернулся к остальным. — Только при этом условии!

Васильев и Алферов переглянулись.

Генерал вернулся к столу, сел в рабочее кресло, сцепил пальцы больших белых рук.

— Приказываю разработать план заброса в Берлин связного к «Альфе», — сказал генерал. — Основная задача: проверить, уцелела ли группа. В том случае, если уцелела, — оказать ей помощь в установлении радиосвязи и передать новый шифр. Вопросы?

Алферов встал:

— Разрешите?.. Если группа уцелела, то как быть с рацией? Посылать со связным или ввести в действие резерв?

— Думаю, лучше ввести в действие резерв. Рация обременит связного. Впрочем, поразмыслите сами. Я изучу все предложения.

Они поднялись.

— Медлить нельзя, - сказал генерал. - Даю сроку ровно неделю. Продумайте каждую деталь. И подыщите кандидатуры на роль связного. Немедленно. Ведь его придется готовить, а нам каждый час дорог!

К исходу недели Васильев с Алферовым подыскали две кандидатуры на роль связного и в общих чертах разработали план засылки связного в Берлин.

Больц с самого начала отверг их вариант, предложил свой. По замыслу Больца, связному следовало дать с собой фальшивые фотокопии одной-двух телеграмм или письма Штраух к нему. Больц считал, что в случае провала и задержания связного эти фальшивые фотокопии сыграли бы полезную роль, запутали бы следствие, внушили гестаповцам мысль, что Инга Штраух действительно является жертвой шантажа.

— Она немедленно потребует экспертизы почерка, — говорил Больц. — Ведь Инга знает, что нам незачем посылать никаких компрометирующих ее документов! И экспертиза подтвердит, что почерк Инги подделан. Спрашивается, зачем? Зачем нам подделывать ее почерк, давать связному подобные копии? Ясно, для того, чтобы запугать, заставить выполнять наши приказы и тому подобное. Гестапо должно рассудить именно так.

Алферов покусал губу.

— Видишь ли, — сказал он, — для того, чтобы эти фальшивые копии попали в гестапо, необходимо, чтобы в гестапо попал и наш связной. Так? Ты хочешь обречь человека на гибель?

— Почему «на гибель»? — запротестовал Больц. — Надо придумать связному подходящую легенду! Например, условиться с ним, что разыграет падение и полное признание. Дать связному ложный шифр, договориться о ложной радиоволне и ложном времени выхода в эфир пусть связной в случае ареста выдаст гестаповцам эту липуху! А если группа цела — выйдет с другим, настоящий шифром, на настоящей волне!

— Темна вода во облацех! — протянул Васильев. — Слишком опасно.

Но Больц не согласился с доводами товарищей и все же предложил свой вариант плана.

Оба варианта были представлены генералу. Генерал вариант Больца отверг.

— Во-первых, мы пошлем связного на гибель, — сказал генерал. — А во-вторых, вы же сами говорили, что не уверены в графе фон Топпенау. Представьте себе, что гестапо предъявит эти фальшивые копии сначала не Штраух, а графу. Он посчитает их неопровержимой уликой и может растеряться совершенно! И заговорит! Нет, я категорически против ненужного риска.

Зато вариант Алферова и Васильева генерал в принципе одобрил. Он лишь предложил использовать для засылки связного не выброс с самолета, а возможности партизан и обратил внимание на то, что в документах, вручаемых связному, следует сделать необходимые отметки.

— Ваш расчет на традиционное благоговение буржуа перед бумажкой, перед чинами правилен, — сказал генерал. — Но в любом удостоверении могут быть проставлены в самое последнее время неизвестные нам штампы. Они должны оказаться и в удостоверении связного. Значит, эти штампы ему «должны поставить уже в Берлине. Ясно?

— Ясно, товарищ генерал.

— Когда представите кандидатуры на связных?

— Кандидатуры готовы.

— Почему же медлите? Представляйте!

Через день генерал сообщил Васильеву и Алферову. Утверждена кандидатура капитана Ольгина.

— Готовьте его, — сказал генерал. — И обязательно привлеките к подготовке товарища Больца. Его помощь будет неоценима.

Через две недели через линию фронта отправился транспортный самолет ЛИ-2.

Экипаж корабля знал, что надо выйти в один из районов Белоруссии, к партизанской базе соединения «Черного», сбросить там парашютиста и мешки с грузом.

Зачем летит в самолете невысокий русоволосый человек с ярко-синими глазами, назвавшийся просто капитаном, ни командир корабля, ни штурман, ни стрелок-радист не догадывались.

О том, что кроме мешков с грузом надо принять на борт пассажира, экипажу сообщили в последний момент.

Капитана привезли на «газике» прямо к самолету. Сопровождали его два человека в штатском. Довели до трапа, обняли, расцеловались и подождали, пока капитан исчезнет в самолете.

Потом отошли к «газику» и оставались там, пока ЛИ-2 не поднялся в воздух.

ЛИ-2 пришел в заданный район около пяти часов утра. Командир корабля предупредил пассажира, что цель близка, помог ему подогнать лямки парашюта. Потом показались костры, выложенные партизанами «Черного». Завыла сирена — команда к прыжку. Самолет сделал разворот, лег на левое крыло. Капитан улыбнулся штурману, открывшему бортовую дверцу, втянул голову в плечи и бросился в темноту, навстречу кострам...

Через двое суток полевой пост фельджандармерии, выставленный на дороге к городку Калиничи, остановил невысокого ефрейтора с ярко-синими глазами. Ефрейтор предъявил удостоверение на имя Клауса Рейнгольда, 1910 года рождения, находившегося в госпитале и направлявшегося в отпуск к семье.

— Ты полный кретин, что ли? — спросил старший жандарм, просмотрев отпускное свидетельство ефрейтора. Как тебя угораздило одного переться по этой дороге?

— А что? — спросил ефрейтор. — Я рассчитывал на утренний поезд.

— А на партизан ты не рассчитывал? — спросил жандарм. — Видали идиота?

Его подручные рассмеялись.

— Какие тут партизаны! — сказал ефрейтор. — Я по пути за трофеями в деревню заглянул, в сундуках у одной бабы пошарил, она как резаная орала, и то ничего...

— Ладно, иди! — сказал жандарм. — В рубашке ты родился, приятель. К жене?

— К жене! — улыбнулся ефрейтор. — Два года.

— Ну, ну! Покажи ей, что мы тут не все силы потеряли!

Жандармы заржали.

Ефрейтор обиделся.

— Я этого не люблю! — сказал он и протянул руку за удостоверением.

Поддернув вещевой мешок, он зашагал в городок.

— Скажите какой нежный! — крикнул вслед жандарм.

Через час ефрейтор забрался в пассажирский вагон, переполненный отпускниками и ранеными. Сначала его не хотели пускать, но он показал обтянутую брезентом вместительную флягу, и ему протянули сразу несколько рук:

— Влезай!

Машинист вел состав с опаской. Солдаты, поглядывая в окна, рассказывали истории о крушениях и взрывах. Если бы они знали, что их состав взят под особое наблюдение, что партизаны очистили колею от мин до самого Бреста, они бы чувствовали себя веселее. Или хотя бы так же спокойно, как ефрейтор, забравшийся в их вагон в маленьком городке Калиничи.

После комедии «переговоров» в Виши, закончивших, как всегда, капитуляцией дряхлого Пэтена, немец Дипломаты получили приказ вернуться в Берлин, но граф фон Топпенау подал прошение об отпуске и остался в Париже.

Свидание с Францией и радовало и страшило. последний раз он посетил ее в тридцать восьмом, сопроводил Анну-Марию и детей в Биарриц. Теперь он был в Париж один, без семьи, но Париж был оккупирован, все в нем могло измениться, стать враждебным и чужим.

По дороге с вокзала к отелю «Фонтан» граф с волнением и тревогой приглядывался к улицам, домам и прохожим. Он не замечал разительных перемен. Правда, среди дамских накидок, мужских макинтошей, среди пальто и курток нет-нет да и мелькали серые мундиры и голубоватые шинели вермахта, но казалось, на них никто не обращает внимания.

Шофер такси вел машину с равнодушным лицом. Возможно, он не догадывался, что его пассажир немец.

— Странно видеть немецких солдат на шоссе д'Антен, — сказал граф.

— Мне как-то не повезло: всю жизнь живу в другом районе. — невозмутимо ответил шофер.

На душе сразу полегчало: если парижане сохранили юмор - можно на что-то надеяться.

Хозяин отеля месье Тюрбо пополнел и поплешивел, но выглядел по-прежнему импозантно. Графа он узнал сразу и улыбнулся с прежней приветливостью, с готовностью немедленно выполнить любое желание столь важного клиента.

— Ваш приезд — большая честь для меня, — кланяясь, сказал Тюрбо. — Ваша очаровательная супруга здорова? Дети, надеюсь, тоже?

Казалось, что он вернулся в далекое прошлое, где нет войны, ни постоянных тревог за жизнь...

В прекрасном номере на диване лежало покрывало с рисунком большого кота, а на камине мелодично вызванивали часы с буколическими фигурками на крышке, перед мраморным камином светлел расшитый шелком экран, простыни на кровати сияли тугой белизной, пахли фиалками.

— Me вуаля! — сказал Топпенау своему отражению в высоком трюмо. — Иль е пробабль, ке ла вне се ревьен-*

Первые три дня он отдал ленивому, похожему на полузабытье отдыху: много спал, подолгу завтракал, ходил пешком по знакомым улицам, радуясь всему, что сохранилось в неприкосновенности от предвоенного времени. Его почти до слез умилила витрина галантерейной лавочки на улице Савояров. Правый верхний уголок витрины был заклеен белой бумагой точь-в-точь так. как раньше. Топпенау ничего не требовалось, но он зашел и купил дюжину подрубленных вручную носовых платков: хотелось сделать приятное владелице лавки.

Погода стояла неровная: ясное, теплое утро сменялось холодным, ветреным, дождливым днем, а дождливый день — неожиданно тихим и теплым вечером. В лужах мокли оборванные осенью разноцветные листья. На набережных над книжными лотками черными цветами распустились зонтики.

— Мосье скучает? — спрашивали молоденькие женщины» если он подолгу останавливался на углу, рассматривая публику.

Вопрос был профессиональный, интонация чересчур искренняя. Топпенау не интересовался «птичками», но отвечал им отечески ласковой улыбкой: ведь они тоже были из того почти забытого, но тем более любимого мира. На четвертый день он позвонил мадам Арендтри.

мадам, услышавшей голос Эриха, зазвучали радостные нотки ну вот кажется, жизнь вернулась!- Она не скрывала восторга, и граф знал этот восторг искренний: он никогда не скупился.

— Если вы приедете не позже двух, вы увидите бриллиант, — сказала мадам Арендтри.

Фон Топпенау приехал в половине второго.Брильянтом оказалась двадцатилетняя бретонка с черными как смоль локонами и пухлой нижней губкой.

В пять ей пришлось уйти: к шести возвращался с работы муж.

— Вы довольны? — спросила мадам Арендтри.

Граф положил перед мадам еще одну купюру сверх условленных.

— Я бы хотел видеться с мадам Женевьевой по средам и пятницам, — сказал он.

Так постепенно он втянулся в беспечную, легкую, пьянящую, как молодое вино, жизнь, и ему уже почти не приходилось делать усилий, чтобы совершенно не вспоминать о войне, о Берлине, о «мистере Смите» и прочих печальных реалиях этого кровавого мира.

Кровавый мир напомнил о себе сам.

Однажды поздним утром коридорный, чистящий обувь, постучав, передал фон Топпенау плотный почтовый конверт без обратного адреса.

Не вскрывая конверта, граф всмотрелся в штемпели. Письмо отправили из Парижа вчерашним утром. Мадам Арендтри послать это письмо не могла: накануне Топпенау встречался с малюткой Женевьевой, разговаривал с мадам, и та ни словом не обмолвилась о каком-либо послании. Женевьева тоже, конечно, не писала. Тем более не знала адреса.

Топпенау запер дверь на ключ, прошел в дом задернул занавеси, зажег ночник. Положив плотный конверт на туалетный столик, смотрел на написанное энергичным незнакомым почерком.-возникло тошнотворное ощущение пустоты, желудок инстинктивно втягивался, губы высохли.

Извещение из банка прислали бы в фирменном конверте. Из военной комендатуры или из другого официального учреждения — с соответствующей отметкой. Нет! Это было не то. Скорее всего, письмо пришло «оттуда». И это было возмутительно! Ведь он заявил, что не станет поддерживать никакой переписки! Что не хочет получать никаких письменных извещений или поручений! Что связь согласен поддерживать только через одно лицо!

Первым побуждением было порвать конверт, сжечь обрывки, немедленно уехать из Парижа, вернуться в Берлин и устроить скандал. Однако граф сдержался. Он вспомнил полученный совет: в непредвиденном случае не спешить, обдумать возможные последствия опрометчивого шага.

Войдя в столовую, он налил из серебряного графина стакан холодной воды с лимоном, медленно, смачивая губы, выпил до дна.

Постояв, вернулся в спальню.

Сел на парчовую банкетку. Закурил...

Если письмо действительно прислано друзьями «мистера Смита», оно могло побывать в руках военной цензуры или в руках гестапо. Уже один тот факт, что на письме направленном немецкому дипломату, нет обратного адрeca, должен был насторожить тех. кому поручено проявлять бдительность. Значит, это письмо взято на учет и прочитано. Что из этого следует?., А из этого следует- что уничтожать письмо и тем более немедленно уезжать из Парижа, прервав отпуск, нельзя. Это вызовет подозрения даже в том случае, если письмо по внешней линии.. стоит ли вскрывать конверт?

Могут спросить, зачем вы его распечатали,почуствовали неладное?

Стоп! Но ведь почувствовать неладное может только человек, чья совесть беспокойна или нечиста. А совесть графа фон Топпенау, советника Министерства иностранных дел, члена партии с 1933 года, близкого знакомого Риббентропа, приятеля фон Палёна, свояка Круппов фон Болена, бывшего офицера, кавалера Железного креста II степени не может быть неспокойной или нечистой! Вывод?.

Только один: письмо нужно распечатать. Как вскроет письмо человек, который ничего не опасался? Возьмет и надорвет конверт. Небрежно. Как попало.

И только потом, не поняв странного содержания, не поняв каких-то намеков, будет охвачен волнением, станет рассматривать конверт, вознегодует и примет необходимые меры, способные предохранить его в дальнейшем от каких-то странных провокаций.

Пепел сигареты упал на полу халата. Граф раздраженно смахнул пепел на ковер. Раздавил сигарету в фарфоровой пепельнице.

— Подлецы! - пробормотал он в адрес друзей «мистера Смита».

Взял конверт, надорвал край, расширил образовавшуюся щель ногтем мизинца, вынул из конверта сложенный вдвое лист белой бумаги. Внешняя часть сложенного листа оказалась чистой. Топпенау развернул лист.

Пальцы рук мелко задрожали: внутренняя часть тоже оказалась нетронутой.

Абсолютно нетронутой, снежной, как вершина Юнгфрау в хорошую погоду.

Растерянный, он опять поглядел на внешнюю ста, потом опять развернул бумагу. Нигде ничего.

Тело под халатом покрылось липким холодным потом. Осторожно положив «письмо» на столик, Топпенау, не глядя, взял пачку сигарет, зажигалку, долго нащупывал колесико, высекающее из кременька искру, не нащупал, бросил на зажигалку раздраженный взгляд и увидел, что забыл открыть ее. Это вывело из душевного равновесия: он понял, что плохо владеет собой, впадает в панику.

Вдобавок внезапно явилась мысль, что сейчас могут постучать, войти и застать врасплох.

Схватив письмо, он бросился было в столовую, на пороге сообразил, что в столовой делать нечего, вернулся к постели, сунул письмо под подушку.

Стоял и озирался, как загнанный зверь. Дыхание стало прерывистым, шумным.

В левой лопатке и локте левой руки возникла неотвратимая» злорадная боль.

Топпенау осторожно, боясь раздразнить эту боль, прошел в ванную, достал из аптечки таблетки, проглотил.

Вернулся в спальню, обессиленный, лег на кровать Ждал, что сердце успокоится. Лихорадочно убеждал себя, что терять голову нельзя. Надо взять себя в руки, что, собственно, случилось? Пришло загадочное письмо- не представляет, кто бы мог такое письмо послать. Но встревожен.

Может быть, это какой-то шантаж? Или идиотская шутка?

У него нет друзей, способных на идиотские шутки, значит, это шантаж!

Да именно так и следует заявить господам из гестапо, вправится сразу же. как полегчает с сердцем боже мой, как надерганы нервы! Кто все-таки послал письмо?

Друзья «мистера Смита»? Зачем?!

Может быть, они давно не получали сообщений едва нашли в полученном материале ошибки и решили припугнуть?! Но тогда они последние мерзавцы! Отъявленные негодяи, вот они кто!

Граф фон Топпенау вспомнил, как в тридцать восьмой «Эко де Пари» выступила с сенсационной статьей, уличающей Интеллидженс сервис в использовании разведывательных данных для ведения коммерческих дел. Тогда граф взорвался, бросился в Варшаву и решительно заявил друзьям «мистера Смита», что работать в дальнейшем на подобную «контору» отказывается. Он полагал, что имеет дело с лучшей разведкой мира, а его, оказывается, втянули в грязную лавочку! Сегодня они скандально провалились с торговыми комбинациями, завтра провалят своих людей, если это запахнет прибылью! Позор! Он умывает руки! Пусть его навсегда оставят в покое!

Разговор получился тяжелый. Графа выслушали, но объяснили, что в разведке либо дружат до последнего дня, либо немедленно становятся врагами со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тогда он испытал страх.

И по трезвом размышлении согласился вести работу дальше, однако твердо оговорив условия.

Одним из условий было доверие. Другим — взаимный отказ от каких-либо угроз. Фон Топпенау условие это соблюдал. Почему же друзья «мистера Смита» его нарушили?! Какую цель они преследовали?! Тем более что он да вал самую подробную информацию, какую только мог. Ничего никогда не утаивал!.. Новая мысль ударила ток: «Гестапо!..»

Топпенау приподнялся на постели, сел. Может быть правда, гестапо? Может быть, что-то пронюхали, испытывают нервы?

Но что они могли пронюхать? Когда он уезжал из Берлина, все выглядело очень спокойным. Отношения с отделом кадров, с министром, вообще со всеми оставались самыми теплыми. «Польские грехи» забыты. О них никто не поминал. Почему же гестапо должно заинтересоваться им сейчас? Ни с того ни с сего?

Но мысль о гестапо не уходила, так же, впрочем, как и мысль о друзьях «мистера Смита». И Топпенау понимал: в любом случае надо немедленно, сегодня же идти в государственную полицию.

В первом часу он позвонил генералу, знакомому по вечерам у фон Папена, просил устроить встречу со штурм-баннфюрером Люгге. Объяснил, что причина для ветречи сугубо личная, но говорить о ней по телефону не хотелось бы.

— Сущие пустяки, — сказал генерал. — Вы у себя? Сейчас я позвоню Люгге и дам вам знать, когда он примет.

Генерал позвонил через час. Прежней приветливости в его голосе не слышалось.

— Люгге крайне занят и сам принять вас не может сказал генерал. — Может быть, завтра вас примет~ э-э-э... (Чувствовалось, что генерал отыскивает записанную на ходу фамилию.) Вот! Вас примет ротенфюрер Крамер. Его телефон». Звонить лучше всего с девяти утра!

— Но мне вовсе не нужен ротенфюрер Крамер! вырвалось у Топпенау. — Мне нужен Люгге! Согласитесь, я как советник».

— Ничем не могу помочь, — сказал генерал. — Люгге уже занят. Извините, Эрих, у меня тоже дела.

Топпенау ждал, что генерал по крайней мере пригласит его к себе. но тот, попрощавшись, повесил трубку.

Такая резкая перемена в поведении что-то означала. Видимо, Люгге что-то генералу сказал. Но что же? Что?! Если случилась какая-то беда...

Топпенау хотелось немедленно позвонить в Берлин, в министерство. Он догадался бы о плохом по одному только тону сотрудников реферата! Осторожность говорила: нельзя! Даже Анне-Марии сейчас позвонить нельзя. Телефонные разговоры могут подслушиваться. И даже самую невинную беседу могут истолковать как попытку прощупать почву, вызнать новости.

Нет, звонить в Берлин нельзя.

По крайней мере сегодня.

А до завтра еще предстоит дожить...

В третьем часу ветер разогнал тучи, освободил солнце и утих. Из окна номера фон Топпенау видел, как оживали улицы. Сквозь стекла пригревало. В любой другой день граф не усидел бы в отеле. Но нынче толпа вызывала отвращение.

— Стадо... Безмозглые муравьи... — пробормотал он.

Ему стало жаль себя.

Опять почувствовал себя одиноким.

Как тогда, шесть лет назад...

Тогда, шесть лет назад, стояло испепеляющее лето тридцать седьмого. Он собирался в Рим и Венецию, но пришло извещение, что в конце июля предстоит явиться в Германию для прохождения военной переподготовки, и это смешало все планы. Экскурсия в Италию отпала Анна Мария, встревоженная разговорами о близком аншлюсе, уехала с детьми к отцу в Вену. Он остался один -Варшавские знакомые, спасаясь от жары, покинули раскаленный город, развлекались на курортах, засели в родовых поместьях, поехать вечером было не к кому.

Он ходил по огромной пустынной квартире, пытался читать, но романы раздражали морализированием, раскладывал пасьянсы, но не мог сосредоточиться и в сердцах смешивал карты.

Вставал у окна, смотрел, как густеют сиреневые душные сумерки, слушал, как грохочут высокие колеса извозчичьих пролеток, как гудят редкие автомобили, как шаркает подошвами и шумит праздная вечерняя толпа.

Кривил тонкие губы: люди жили как ни в чем не бывало, хотя мирные дни были сочтены, война стояла у порога. Затяжка генеральной репетиции в Испании ничего не значила: Европу все равно ждало то, что выпало на долю Валенсии и Мадрида-

Он звонил, лакей приносил чай. Лакея он вывез из Константинополя, чай был заварен так, как умеют заваривать только на Востоке. Горький напиток — чашечка за чашечкой — немного взбадривал. После чая у сигарет появлялся особенный вкус. Но, сибаритствуя, он ядовито усмехался: невелико утешение!

Недавно ему исполнилось сорок. Товарищи по кавалерийскому полку — те, что уцелели, разумеется! - давно стали генералами или штабными полковниками. Ему военная карьера претила. Он считал себя организованным несколько более высоко, чем это необходимо, чтобы подставлять лоб под пули. Война, как и все на свете, оказалась жульничеством. Он еще в пятнадцатом году понял: громкие слова об отечестве, о славе германского оружия, о народе существуют лишь как средство погнать солдат в как дымовая завеса, призванная скрывать деловые и политические махинации сильных мира сего. Он готов был признать, что это разумно, ему только не хотелось оказаться в кровавой игре разменной фишкой.

С помощью отца удалось перевестись в штаб корпуса. Здесь, не получив по ряду причин повышений, он дотянул до конца войны. Крах вильгельмовской империи он воспринял со злорадством, хотя никому своих чувств не высказал этой империи он не был обязан ничем, она отвела ему в своем механизме слишком незначительную роль. Но революция его испугала. Взбунтовавшаяся солдатня, взбесившиеся рабочие намеревались лишить его и ему подобных преимущественных шансов, отнять наследство предков — усадьбы, земли, дома, фабрики. И если ранее, подавая просьбу о переводе на штабную работу, он ссылался на туберкулез, то теперь болезнь оказалась забыта. Он с готовностью вступил в один из «добровольческих корпусов», сформированных Носке. Впоследствии, когда положение стабилизировалось, а рейхсвер был распущен, участие в походе на Берлин зачлось Эриху фон Топпенау: ему помогли сдать экзамены за курс университета и устроиться в Министерстве иностранных дел. В 1924 году он получил свой первый пост — пост третьего секретаря германского посольства в Праге. Но на этом все и замерло. В сорок лет он продолжал оставаться тем же, кем был в двадцать шесть, — третьим секретарем посольства, только вместо Праги теперь была Варшава.

Он подводил безрадостные итоги: здоровье начинает сдавать, карьера не удается, надежного капитала скопить так и не удалось. Жалованье в полторы тысячи марок расходится по мелочам, даже не уследишь — на что. Надежды на отцовское наследство проблематичны: старик еще крепок, а мачеха совсем забрала его в руки, если что-то перепадает из Пруссии, то неизвестно когда и только мелочь. Правда, в мае удалось выгодно продать дом в Вене, полученный в приданое за Анной-Марией- Из 350 тысяч шиллингов в Берлин он перевел,

только 150 тысяч, а 200 тысяч на случай положил в Цюрихский банк. Но все это жалкие крохи, с которыми долго не протянешь.. Нет, мир не был милостив к последнему из графов фон Топпенау. Мир упорно не желал признавать его прав на место под солнцем. Упорно отстранял его от своих благ. И становилось обидно от мысли, что где-то — да почему где-то? Даже в этой провинциальной Варшаве! - есть люди, приобщенные к сонму тех, кому все дозволено и все можно, а ты должен будешь, видимо, дотягивать остаток дней, оставаясь в категории третьеразрядных личностей, пользующихся только объедками со стола их пиршества!

Были ли те, кому все дозволялось, умнее, талантливее, честнее его, графа фон Топпенау? Зная многих, он без колебаний отвечал: нет! Просто каждому из них в один прекрасный день выпал шанс, и каждый без колебаний ухватился за этот шанс, если даже приходилось перешагивать при этом через нечто, именующееся в обиходе моральными принципами...

Эрих фон Топпенау мерял шагами столовую.

Моральные принципы!

Какое великолепное созвучие!

Но оно даже для пипифакса не подойдет. Ведь даже для пипифакса необходимо нечто более существенное, чем сотрясение воздуха словесами.

Да, людям выпадал шанс. вот ему до сих пор ничего не выпало. Может уже никогда не выпасть. Никогда! Ибо мир, пока ты пытался упрочить свое положение опять оказался на грани катастрофы- достаточно прозорлив, чтобы не придавать серьезного значения начатой в последнее время мышиной возне вокруг Малой Антанты.

Намерения господина Дельбоса возродить былой союз балканских государств, Венгрии и Чехословакии выглядели наивными: волкам, оскалившим зубы над кровавой тушей, предлагали стать вегетарианцами. Ничего путного выйти из этого не могло. Противоречия между Венгрией и Чехословакией, Чехословакией и Югославией, Югославией и Польшей, между всеми ими порознь и вместе не ослабевали, а нагнетались с каждым днем. А политика Гитлера, требующего особых прав для судетских немцев и недвусмысленно намекавшего на возможное удовлетворение общих аппетитов за счет Праги, только раздувала уже запылавший костер. Правда, Лондон изредка высказывал неодобрение политике аннексии, но кого это трогало? Ведь, на Даунинг-стрит делали вид, будто не слышат заявлений фюрера насчет Вены и Данцига, и с сочувствием относились к «судетской проблеме»! Стало быть, ожидать четких акций со стороны Англии в случае локального конфликта в Европе не приходилось. Франция же никогда бы не рискнула выступить против Германии в одиночку, без своего британского партнера. Таким образом, война могла начаться в ближайшее время...

От этой мысли ему делалось неуютно и тоскливо.

Герман Геринг, приезжавший весною для переговоров с Беком, хвастливо заявлял, что теперь Красная армия не представляет реальной угрозы. Никто всерьез слов Геринга не принял. Даже такие правоверные наци, как советник Реннер и новый пресс-атташе Штейн.

— Чтобы выиграть схватку с Россией, - доверительно сказал после встречи с Герингом посол Мольтке, надо еще перевооружить армию, перестроить всю промышленность, накопить экономический потенциал.

А пока будем делать это - русские вырастят знающих толк! из тех офицеров, что проходят практику в Испании?.»

Я не разделяю оптимизма рейхсфюрера. Германия должна быть очень осторожна.

Мольтке выглядел озабоченным и усталым. Ему приходилось тратить немало сил, чтобы нейтрализовать действие неосторожных высказываний руководителей рейха по поводу Данцига и Познани: создавалось впечатление, будто компания Гитлера потеряла представление о реальной действительности и нарочно делает все, чтобы отпугнуть польских друзей. Кроме того, ему грозили личные неприятности: Герингу донесли о демарше графа Гюйна, и рейхсфюрер спросил, как мог Мольтке столько лет терпеть в посольстве врага нации. Мольтке пришлось лгать, уверять, что ничего подобного от Гюйна он не ожидал. Вряд ли Геринг поверил. Ведь граф Гюйн еще за месяц до приезда рейхсфюрера заявил, что не по даст Герингу руки, так как в их роду не принято обмениваться рукопожатиями с уголовными преступниками. Заявление же об отставке Гюйн подал только за неделю до приезда Геринга...

Но жалеть Мольтке не приходилось: маршалы и послы в любом случае как-то выкручиваются. Даже если проигрывают войну. На худой конец их просто отсылают писать Мемуары. А что делать третьему секретарю посольства какая участь ждет его? Топпенау с раздражением думал, что теперь в гору пойдет всякая сволочь, все эти мелкие лавочники, торговцы папиросами врассыпную, вроде Штейна, который графа Гюйна, или этого самоуверенного Ренне чей папаша содержит в Гамбурге зубоврачебный кабинет алчная, беспринципная шпана, для которой как Интеллект» и «традиция» столь же туманны. Ценные физические теории, является самой опорой фашистского режима. Удивляться тут не приходится: рыбак рыбака видит издалека, художник-недоучка может доверять только таким же духовно неполноценным людям, как он сам. И наоборот, аристократы должны вызывать у Адольфа Гитлера инстинктивное недоверие. Так что путь наверх закрыт. Да и не настолько уж он заманчив! Конечно, для борьбы с большевизмом нужны именно такие типы, как Гитлер и Геббельс. Эти ни на миг не задумаются, не станут колебаться, пойдут на любое преступление в самом крупном масштабе, а наглости и политической изворотливости им не занимать. Но ведь это авантюристы и непорядочные партнеры! С них станется кинуться и на собственных доброжелателей. Нет никакой гарантии, что Гитлер не ввяжется в войну с Францией и Англией. А вот это уже будет непоправимой ошибкой. Ибо большевики не упустят случая и нанесут наци смертельный удар в тот момент, какой сами сочтут наиболее выгодным. И тогда Европа рухнет. Тогда коммунисты возьмут власть везде: и в Варшаве, и в Будапеште, и в Бухаресте, и в Белграде, и в самом Берлине.» Эрих фон Топпенау бродил по пустынной квартире, не находя себе места. Чего доброго, на тебя самого скоро напялят мундир и пошлют в числе прочих «завоевывать жизненное пространство» для «тысячелетнего рейха», сокрушать Британскую империю. Ведь военную переподготовку проводят не для того, чтобы господа офицеры запаса время от времени собира лись делиться воспоминаниями о прошлых походах!

Так что же? Идти умирать за фюрера?

Наступала ночь. Варшава затихала. Тишину нарушали только цокот копыт запоздавшего лихача или визгливый смех пьяной проститутки. Фон Топпенау не спалось. Он страдал из-за того, что не может ни с кем поделиться беспокойными мыслями: граф Гюйн давно уехал, получил, по слухам, назначение в австрийское посольство в Лондоне, блаженствовал себе на берегах Темзы и в ус не дул, а Эрвин Больц, последний из единомышленников, тоже отсутствовал, тоже уехал в Лондон, намереваясь вообще перебраться в Англию...

Что ж, Эрвин Больц твердо шел к своей цели: сколотить капитал, открыть твердый счет в надежном банке и обезопасить себя от любых превратностей судьбы.

При последней встрече в кафе Больц с присущей ему прямотой и откровенностью сказал:

— Дорогой граф, вы были свидетелем моих искренних многолетних усилий быть полезным родине. Но если родина на том основании, что моя бабушка со стороны матери оказалась еврейкой, отказывает мне в доверии, я считаю себя свободным от всяких обязательств». Видите ли. мои взгляды секретом для вас не являются. Я одинаково ненавижу и мелкого буржуа и большевиков. Я считал и считаю, что Гитлер проложит путь большевизму в Европу. Только поэтому я старался делиться с вами и постом Мольтке сведениями о политической жизни. Но теперь я должен позаботиться о себе самом. И мне кажется, что лучше всего я смогу преуспеть либо во Франции, либо в Англии. Моя цель — солидный капитал, открытый счет в банке какой-либо нейтральной страны. Пускай мир сходит с ума, захлебывается в собственной кровавой рвоте. Если я буду обеспечен, чихать мне на войну и на все прочее. Когда начнется, куплю себе яхту и отправлюсь куда-нибудь на Бермудские острова. Я там еще не бывал, знаете ли!

— Я вам завидую, Эрвин, — так же чистосердечно ответил тогда фон Топпенау своему собеседнику. — Вам гораздо проще. Вы вольная птица. Я бы тоже хотел иметь открытый счет в каком-нибудь банке нейтральной страны. Но — увы! — это недосягаемая мечта! Мне придется влачить бремя дипломатического существования до конца дней. Впрочем, окажись я на вашем месте, я выбрал бы не Бермуды, а Таити. Говорят, таитянки удивительно красивые женщины.

Они посмеялись.

— Что же вы намерены делать в Англии? — спросил он Больца немного позже.

— Разыщу старых знакомых, — ответил Больц. — Там есть кое-кто из берлинских журналистов, там сейчас граф Гюйн, в конце концов. Может быть, удастся с их помощью войти в какую-нибудь юридическую фирму.

— У вас есть свободные деньги?

— Увы, считанные гроши. Поэтому я и вынужден спешить.

— Вы уезжаете навсегда?

— Нет. Даже в случае успеха я вынужден буду вернуться, чтобы ликвидировать дела. Мы еще увидимся, граф... Что-нибудь передать Гюйну?

— Скажите, что я ему завидую. Собственно говоря, есть только две страны, где сейчас можно жить: Франция и Англия. Там еще ценят культуру и оберегают аристократию. Гюйну просто-напросто повезло...

Да, графу Гюйну повезло. Видимо, повезет и Эрвину Больцу: такой умный и энергичный человек не пропадет, он что-нибудь придумает. А ты сиди в этой раскаленной Варшаве, жди переподготовки и терзайся тяжкими дума ми! Веселенькая жизнь! Если бы можно было все бро сить, забрать Анну-Марию и детей и действительно уехать на край света, на те же Бермуды, черт возьми, фон Топпенау сделал бы это, не задумываясь.

...Он обрадовался, когда 20 июля днем услышал но телефону голос Больца.

— Послушайте, у вас наверняка множество новостей! — сказал он. — Я хочу вас видеть! Как наши общие знакомые?

— Все живы-здоровы, — ответил Больц. — Передавали вам привет. Знаете, оказывается, я соскучился по Варшаве больше, чем предполагал.

— Не верю! — смеясь, возразил Топпенау. — Где вы?

— У себя дома.

— Что делаете вечером?

— Сегодня занят. Деловая встреча.

— Это не по-джентльменски! Вы могли бы прежде всего посетить меня.

— Поверьте, не могу... Это связано с деньгами.

— Тогда понятно... А завтра?

— Завтра я к вашим услугам.

— Отлично! Приглашаю на обед.

Больц помолчал.

— Удобно ли? — осторожно спросил он. — Ваша супруга...

— Анна-Мария в Вене! — успокоил Топпенау. — Вернется не раньше августа. Приходите, мы будем одни. Кстати, мне привезли великолепное токайское! Не пожалеете.

— Сражен! — весело ответил Больц. — К семи?

— Как всегда, к семи!

Разговор с Больцем улучшил настроение. Зайдя в ка бинет Мольтке и дождавшись, пока выйдет советник Реиер, фон Топпенау сообщил о возвращении юриста.

— Значит, его поездка оказалась удачной? спросил Мольтке.

Судя по тону — да.

Ну что ж. Можно только порадоваться... Он не обещал позвонить еще раз?

Я пригласил его завтра на обед.

А! Отлично. Передайте, что я хотел бы послушать Рассказ о Лондоне. Пусть позвонит мне вечером на квартиру.

Фон Топпенау вздохнул:

— Все-таки изгнание Больца — ошибка, Гельмут.

Мольтке усмехнулся.

— Не стоит обсуждать этот вопрос, Эрих. Вы же знаете, что я обговорил право пользоваться его информацией в частном порядке. Ничего больше я сделать не мог... Как Анна-Мария? Что думают в Вене о последней речи фюрера?..

«Больц обладал качеством, которого так не хватало самому Эриху фон Топпенау, — он был точен. Ровно в семь раздался звонок и доложили о его приходе. Граф вышел навстречу гостю. Эрвин посвежел, загорел.

— Обдуло морским ветром, — сказал он. — Я возвращался через Клайпеду.

За обедом болтали о том, о сем. Больц рассказывал новые анекдоты об Англии, английском высокомерии и традиционной английской невозмутимости. Топпенау хохотал от души. И все же, несмотря на анекдоты, на внешнюю непринужденность Больца, граф чувствовал, что его гость чем-то взволнован, хотя и умело скрывает волнение. Топпенау насторожился. Чутье еще никогда его не обманывало. А Эрвин Больц принадлежал к числу людей, которых пустяками не взволнуешь...

После обеда перешли в домашний кабинет, уселись за кофе.

Граф отослал прислугу, запер дверь.

— Ну-с, теперь рассказывайте главное, — потребовал он. — Что думают в Лондоне о нашей политике, что нас ждет в ближайшее время? Но сначала — с кем вы встречались? Кого удалось повидать? Вы добились своей цели?

Эрвин Больц приподнял руки:

— Помилуйте, граф! Столько вопросов сразу! Я растеряюсь!

— Полно, полно! Впрочем, рассказывайте-ка по порядку. Вы же прекрасный рассказчик, Эрвин.

Прихлебывая кофе и изредка пригубливая рюмку с арманьяком, Больц начал свое повествование. Живо передал мытарства с переездом в Дувр через Вену и Париж. Но оказалось, что главные неприятности ждали именно в Дувре. Там его подвергли часовому допросу, придирчиво проверяли документы, заподозрив в нем эмигранта из Германии, который не имеет средств и хочет, пробравшись в Англию, остаться в ней навсегда.

— Я сказал им, что никогда не любил островов, так как, по-моему, на них качает, — сказал Больц. — Похоже, англичан убедило только это. Но так или иначе, а меня наконец впустили. Кстати, спасибо, граф, за денежный перевод.

— Хм! Я перевел ваши же деньги. Услуга слишком незначительная. А этот ваш друг, Рихард Фрейнд, получил перевод вовремя?

— Да. Все тридцать восемь фунтов, два шиллинга и девять пенсов. Но встретил он меня без энтузиазма. Его собственное положение, видимо, не настолько прочно, чтобы благодетельствовать старым друзьям.

— Между прочим, Больц, — только не сердитесь! -это национальная еврейская черта: помогать ближнему только тогда, когда можешь...

— Пустяки, граф. Это интернациональная черта. Впрочем я ведь и не очень рассчитывал на Фрейнда. Я надеял ся на других. И знаете, кто действительно помог мне?

Догадываюсь. Ганс.

Совершенно верно. Граф Гюйн. Я лишний раз убедился в его человеколюбии.

— Как он устроился в Лондоне? Как его настроение?

Устроился он великолепно, однако настроение у него подавленное. Его тревожит судьба родины.

— Видите ли, Эрвин, хотя я тоже отчасти австриец, я должен сказать, что в данном случае понимаю Гитлера: немецкая нация должна стать единой... Подождите! Вы знаете, что я пруссак, но не люблю прусское дворянство, предпочитаю ему венское. И все-таки я за аншлюс.

— Тем более, что в настоящее время это полезно не только для Гитлера, — сказал Больц. — Австрия расположена восточнее Баварии, не правда ли? А Европе нужны предмостные укрепления.

— Да, следует учитывать и это... Бедняга Гюйн! Он ставит не на ту лошадь...

— Человек, он, во всяком случае, доброжелательный, — сказал Больц. — Он делал все, чтобы ввести меня в круг своих знакомых и помочь хоть чем-нибудь. Вероятно, хорошо понимал мое положение, столь близкое его собственному.

— Ганс в высшей степени порядочный человек! — сказал фон Топпенау.

Разговор продолжался.

Но, вслушиваясь в слова Больца, повествующего о встречах у Гюйна с советником румынской миссии бароном Стирчеа, о вечере у русской эмигрантки баронессы Будберг, куда Больца ввел все тот же Гюйн и где Больцу удалось познакомиться со знаменитым Гербертом Уэллсом, с чехословацким пресс-атташе доктором Крауссом, дипломатическим корреспондентом «Манчестер гардиан» Фойгтом и целой кучей других дипломатов и журналистов-международников, — вслушиваясь в слова обо всех этих людях, граф фон Топпенау все явственнее ощущал, что Эрвин Больц, давая меткие характеристики новым знакомым, роняя острые замечания но поводу тех или иных ситуаций, остается внутренне напряженным, чего-то недоговаривает. Это разжигало любопытство, которое приходилось скрывать за незначащими вопросами, и заставляло предчувствовать что-то необычайное, одинаково важное и для Больца, и для него, фон Топпенау.

— Между прочим, барон Стирчеа на обеде с Гюйном сообщил мне, что их посольство получило сведения о предстоящей оккупации Австрии, - рассказывал между тем Больц. - В Вене стало известно, что Муссолини отказался от влияния в Австрии в пользу Гитлера, и посол барон Франкенштейн просил Идена о встрече.

Однако Иден ограничился заявлением, что подобная информация получена и Министерством иностранных дел Англии. Каково?

— Во всяком случае, по-английски лаконично, усмехнулся Топпенау. — Но где гарантия искренности Муссолини?

— Барон Стирчеа прочитал нам любопытный документ, дошедший до лондонского посольства Румынии, -сказал Больц. — Могу воспроизвести его содержание.

— С какой степенью точности?

— С довольно большой... В документе говорится, что фашизм убедился в росте влияния и сил Германии. Поэтому-де итальянский дуче решил не допускать никаких конфликтов между Италией и Германией. Сделать это, мол, тем легче, что интересы Италии лежат в обла-

Средиземноморья и Балкан, то есть не сталкиваются с интересами Германии в остальной части Европы. Правда, с одной оговоркой: Венгрия. Но эта оговорка якобы уже признана Гитлером. Я хорошо запомнил одно из выражение этого документа, вернее, слова Муссолини, там принадлежащие. Дуче сказал: «Граница по Бреннеру перестала быть открытой раной, напротив, теперь она стала надежным постом. А затем дуче высказался по поводу малой родины. Заявил, что общие интересы Германии и Италии требуют ее уничтожения.

— Как отнеслись к этому Гюйн и Стирчеа?

— Оба обеспокоены... Между прочим, я спросил Стирчеа, не согласуется ли новая внешняя политика Румынии с позицией Муссолини?

Он ответил категорическим нет. Румыния, по его словам, заинтересована в сохранении Малой Антанты. Но барон реалист. Он признал, что положение изменится, если Германия оккупирует Австрию. Он полагает, что в этом случае германо-итальянское давление на Румынию окажется очень сильным и Румыния согласится на требование выйти из Малой Антанты.

— А что Гюйн?

— Мрачен. Он считает, что поскольку Италия больше не заинтересована в существовании Австрии как независимого государства, то в Европе нет реальной силы, которая воспрепятствовала бы Гитлеру оккупировать страну.

— Он не верит во Францию?

— Нисколько. Сказал, что Франция будет сопротивляться еще меньше, чем при оккупации Рейнской области.

— Англия?

— Гюйн понимает, что Англия без Франции не выступит. Находит, что Гитлер медлит с оккупацией Австрии только из-за Испании. А кроме того, надеется свалить правительство Шушнига изнутри.

Неожиданно Больц засмеялся.

Граф поднял брови.

— Я вспомнил одну историю, — сказал Больц. — могла бы показаться гнусным анекдотом, если б не случилась в действительности. Представьте себе, новый английский посол в Берлине Гендерсон недавно обратился на банкете в Берлине к австрийскому послу Таушицу вопросом, почему, собственно, Австрия так упрямо выступает против присоединения к Германии!

— Вы шутите! — воскликнул Топпенау.

— Нисколько! Таушиц повернулся к Гендерсону спиной и немедленно покинул банкет. В тот же вечер он сообщил о случившемся в Вену. Вена через барона Франкенштейна запросила Идена о поведении английского посла. Передают, что Иден покраснел как рак и от растерянности пролепетал, что Гендерсон сказал непростительную глупость. Прелестно, не правда ли? Министр иностранных дел признает идиотизм собственного посла!

— А Гендерсон? — спросил Топпенау.

— Что же Гендерсон? Он немедленно посетил Таушица и уверял, будто Англия всегда твердо стояла на страже австрийских интересов.

— Пикантно!

— Хорошо по этому поводу сказал граф Гюйн. Английские послы, если их крепко выругают, так же послушно меняют линию поведения, как и Риббентропы.

— Сказано точно. Но, милый Эрвин, что же остается делать послам? Они тоже не боги!

И снова оба смеялись, и снова говорили, говорили об Испании, о конфликте Гитлера с рейхсвером, опасавшимся открытого вмешательства в войну на Пиренейском полуострове, о германской и русской авиации, об укрепленых позициях под Мадридом, о политике Парижа, о соотношении сил английского и германского флотов, и граф Топпенау снова чувствовал, что все эти разговоры только - средство начать какой-то другой разговор, на который юрист почему-то все не мог решиться.

Графу казалось, что он уже догадывается, о чем то? и не решается заговорить Больц. Особенно после рассказа юриста - рассказа скомканного, с неловким смешком сказанных

О том, как заинтересовали барона Стирчеа некоторые сведения о Германии и Польше, сообщенные Больцем случайно.

— Знаете, что спросил Стирчеа? — вертя в руках рюмку и не поднимая глаз, сказал Больц. — Он спросил: неужели я держу эти сведения про себя и никогда не хотел ими воспользоваться? Конечно, я ответил, что мне это и в голову не приходило. Но, кажется, он не поверил...

Больц поднял было глаза, но тут же отвел взгляд. Граф ответил нервным смехом:

— Похоже на то, что барон предлагал вам... э-э-э... своеобразную дружбу!

Больц молчал. Отпил кофе.

— Да, — сказал Топпенау. — Таков уж мир. В бескорыстие не верит никто. Да, пожалуй, бескорыстие и нелепо. Кто действует на этой грешной земле во имя идеалов? Разве что мы с вами, дорогой Эрвин. Но зато и результат налицо: я - третьесортный дипломат, вы — изгнанник, несмотря на все ваши заслуги.

— Заслуги! — с иронией уронил Больц. — Их признают или не признают в зависимости от того, выгодно это или не выгодно тому, кто держит в руках все нити.. Ни вы, ни я этих нитей в руках не держим, граф.

— Увы!

— А нити наших судеб в руках проходимцев. Я имею в виду компанию Гитлера. Ведь он тоже пешка, вообразившая себя ферзем. Подлинные хозяева не в Берлине, граф!

— Вы, как всегда, правы, Эрвин. И трагедия умных людей заключается в том, что они понимают ситуацию, но не властны изменить что-либо.

Больц снова взял рюмку. Его крепкие, с холеными ногтями пальцы немного дрожали, поворачивая ее. Ка задось, юрист любуется игрой света в хрустальных гранях.

— Эрих, — внезапно сказал он. — Я привык видеть б вас человека, смотрящего на вещи без мещанской предвзятости, по-настоящему широко... Надеюсь, вы правильно поймете мой рассказ...

Топпенау почуял: вот оно!

— Кажется, мы всегда понимали друг друга — мягко ответил он. — Что-нибудь случилось?

— Как вам сказать...

Больц поднял голову, открыто посмотрел в глаза Топпенау. Смущенная улыбка на миг тронула четко вырезанные губы, но тут же рот Больца снова отвердел.

— Я не должен пока называть фамилий, — осторожно начал он. — Впрочем, перед вами... В общем, я говорил вам о знакомстве с главным редактором «Манчестер гардиан» Спригге. И поступил бы нечестно, не сказав, что побывал не только в редакции, но и в загородной резиденции господина Спригге, на приеме у его жены. Очаровательная женщина! Но речь пойдет не о ней. Дело в том, что у госпожи Спригге есть брат. А у брата - друзья- Все они бывшие колониальные офицеры.» Знаете, в этих людях поражают спокойствие, абсолютная увереность в завтрашнем дне, глубочайшее чувство собственного достоинства... Пожалуй, даже чувство превосходства над всеми остальными людьми в мире... Понимаете, они выглядят, как английские офицеры в фильме о Британии!

Топпенау усмехнулся:

— Чему вы удивляетесь, Эрвин? На этих людях покоится империя!

— Я не удивляюсь. Я завидую. Тем более что мое положение по меньшей мере неважно.

Не считайте себя исключением. Эрвин. Топпенау, - незавидным можно считать положение всех порядочных людей.

Это так... Да, это так!

Вы говорили о брате госпожи Спригге...

— Да.. Вернее, о друзьях ее брата... Знаете ли, их тоже весьма заинтересовали мои рассказы о Восточной Европе. В частности, о германской политике в Польше... И один из них, сэр Гарольд Бредлей, просил меня встретиться с ним тет-а-тет..

Топпенау, чтобы скрыть волнение, достал сигару, обрезал кончик.

Вы дали согласие на встречу? — спросил он как можно спокойнее.

— Да, — помедлив, ответил Больц. — Граф, я верю, что это останется между нами... Ибо разговор с сэром Бредлеем выходил за рамки обычных разговоров...

— Не беспокойтесь, — быстро сказал Топпенау. — Разве бы не считаете меня своим другом?

— Считаю, граф.. И поэтому... Вы понимаете, что с бароном Стирчеа я не произнес бы и двух слов.. Но сэр Бредлей представляет Британскую империю... Одним словом, граф.. Сэр Бредлей беседовал со мной около двух часов. А в конце.. В конце сэр Бредлей сделал мне деловое предложение. Он хотел бы, сказал сэр Бредлей, получать от меня сведения, подобные тем, какими я поделился, не случайно, а постоянно.. Он предложил мне две с половиной тысячи франков ежемесячно.

Топпенау старательно раскуривал сигару. Он был взволнован. Эрвину Больцу удалось, кажется, добиться большего, чем следовало ожидать от поездки по юридическим делам.

— Сэр Бредлей, очевидно, серьезный человек— сказал граф, чтобы сказать хоть что-то.

— Он произвел на меня очень благоприятное впечатление, — торопливо сказал Больц. — Очень!

— Что же вы ему ответили?

— Я?.. Что же я мог ему ответить, граф? Я не заблуждаюсь относительно собственных достоинств... Мои сведения!.. А что я знаю?.. Я сказал сэру Бредлею, что действительно имею в Варшаве одного знакомого, который имеет доступ к дипломатической переписке, но этим все и исчерпывается...фон Топпенау осторожно стряхнул пепел.

В нем все напряглось, но граф предпочел промолчать, выждать, посмотреть, что будет дальше..

Больц поставил рюмку на стол.

— Сэр Бредлей засмеялся, — сказал Больц. — Он заявил, что я могу спокойно рассказывать обо всем своему знакомому в Варшаве и прибавить, что в Лондоне готовы на соответствующую компенсацию...

Напряжение оказалось так велико, что граф не выдержал, разразился нервным смехом и только покачал головой. Так вот откуда дует ветер! Вот почему Больц все время чувствовал себя не в своей тарелке! Долго же он шел к цели! Но сейчас важно другое. Важно, что он пришел к ней... Значит, в Англии узнали о фон Топпенау. А может быть, там давно узнали о нем? Ведь Больц -хитрая штучка. И его осведомленность в тайнах Европы чего-нибудь да стоит! К тому же Больц всегда получал через него доступ к дипломатическим документам! Это могло начаться давно! А сейчас там, в Англии, могли потребовать, чтобы Больц прямо связал их..

— Я не назвал вашего имени, — словно угадав мысли графа, сказал Больц. — Можете быть абсолютно спокойным Эрих! Я сохранил ваше инкогнито.

— Но беседу с сэром Бредлеем вы не прервали? - все смеясь. осведомился Топпенау.

— Да. но... Такой человек- И кроме того, мое состоянии

Согласитесь, намереваясь обосноваться в Англии, я должен был с самого начала отталкивать дружескую руку!

— Кто я теперь? — с горечью спросил Больц. -Юрист без фирмы. Банкрот. Человек, потерявший по милости ополоумевших лавочников и прохвостов родину и сознающий, что родина дорого заплатит за угар гитлеризма!.. Разве мы с вами не понимаем в конце концов, кто выиграет в этой безумной игре?! А сэр Бредлей рассуждает весьма трезво. Он говорил мне, что цель империи весьма проста: борьба за мир и борьба против большевизма. Он сказал, что англичане не против Германии, какой ее понимают порядочные люди, но хотят удержать Гитлера от авантюр, чтобы он не перевернул порядок вещей и не проложил Советам путь в Европу!

— Позиция правильная.

— Я тоже так полагаю, Эрих! Вообще, на мой взгляд, Англия — единственная реальная сила в мире, которая может обеспечить разумное существование общества.

— Пожалуй, вы правы...

— И все же я был в смятении. И думаю о предложении сэра Бредлея все это время... Отказаться? Но что я от этого выиграю? Закрою себе путь в Англию. Обреку себя на недоверие тех, кто является подлинным хозяином положения. Это глупо! Кто же роет себе могилу?! Но, с другой стороны, я не имею права обманывать таких людей. Если уж идти на союз с ними, то нужно оправдать надежды, не так ли?

Топпенау было забавно наблюдать, как держит себя Больц: с одной стороны, юристу, кажется, и хотелось бы стать другом сэра Бредлея, а с другой стороны, он опасался этой связи, а еще больше опасался, види мо, что не сумеет давать нужные сэру Бредлею сведения. Все стало ясно. Больц прощупывал почву, хотел узнать, в какой мере может рассчитывать на фон Tou-пенау. А может быть, сэр Бредлей поручил ему выяснить, не захочет ли граф, делившийся прежде информацией из дружеских побуждений, наладить подлинные контакты?

— Н-да... Такое дело имеет и положительные и отрицательные стороны, — скрывая возбуждение и не подавая вида, что догадывается о переживаниях Больца, сказал граф. И положительные, и отрицательные...

Больц оказался, как всегда, деликатен и находчив.

— Во всяком случае, я хотел вам рассказать все как есть, — сказал он. — Такое случается не каждый день, и я думал... Если быть окончательно откровенным, я думал, вас это не оставит равнодушным.

— Еще бы! Ведь это касается вас, моего друга! — сразу же нашелся Топпенау, уходя от других ответов. — Ваша судьба мне не безразлична... Однако вам не приходило на ум, что кто-нибудь всегда узнает в один прекрасный день о таких связях?

— Сэр Бредлей не похож на болтуна, — твердо ответил Больц.

— Вам виднее... Вы рассказывали об этой беседе Гюйну?

— Ну что вы?! У меня и сегодня была одна забота: на обеде мог оказаться кто-нибудь еще. Тогда я и вам ничего не рассказал бы!.. Кстати, Эрих... Извините меня.. Я думаю, излишне просить вас не говорить ни слова никому— о особенности вашей жене.

— Само собой разумеется.

— Я забыл сказать... Сэр Бредлей назвал и вторую для моего варшавского друга.

Он предложил пять тысяч франков в месяц.

Топпенау опять покачал головой.

Везде и во всем меркантилизм! сказал он.

Но сэр Бредлей добавил при этом, что я не должен смотреть на материальные выгоды как на решающий момент наших отношений. Он объяснил, что для меня гораздо важнее

и ценнее само вступление в тесную связь с империей, ибо при известных условиях это откроет безграничные возможности... Сэр Бредлей считает, что тысячи людей были бы счастливы, если бы им предложили подобный шанс.

Топпенау кивнул:

— Уж в этом-то можно не сомневаться!.. На чем же все-таки вы расстались, Эрвин?

— Я не хочу ничего скрывать от вас, Эрих. Сэр Бредлей предложил мне подумать и сказал, что я могу встретиться с его человеком второго или третьего августа в Вене или восемнадцатого и девятнадцатого августа в Цюрихе. Оба раза в десять утра в бюро путешествий Кука. Меня узнают. Я должен твердо сказать, готов ли сотрудничать.

— А вы... Вы говорили о том, как это должно делаться? — осторожно спросил Топпенау. — Ну, передача сведений? Письменно?..

— Нет. Насколько я мог понять, там ничего не делается письменно. Эти люди такие практики! Им нужен только материал.

— Британия! — произнес граф, подняв рюмку и медленно пригубив ее. — Уверенность, практичность, мощь... Ну а что вы сами? Вы хотите делать «это»?

Больц замешкался с ответом.

— Видите ли, — начал он, — я хотел сначала поговорить с вами. Конечно, я не являюсь нечувствительным к выгоде. У меня нет детских иллюзий относительно мира, в котором мы живем... Видите, я не делаю из своих мыслей секрета.

— Да! — сказал граф. — Да, черт возьми! Этот мир-По-моему, вам нечего терять, Эрвин. Я бы на вашем месте подумал о предложении сэра Бредлея.

Оба смотрели в глаза друг другу.

— Во всяком случае, моральных сомнений у меня нет, — спокойно сказал Больц. — Это я могу заявить прямо, безо всяких уверток. А кроме того, мне импонирует политика этих людей - избежать войны и, следовательно, избежать неизбежной большевизации Европы.

Топпенау махнул рукой.

— Моральные сомнения — это, конечно, ерунда. Рождественские сказочки для маленьких девочек. Господи, Эрвин, неужели вы всерьез думаете, что я хочу Украину и Белоруссию, Кавказ и Волгу? Я даже Данцигского коридора не хочу! Вот если бы мне предложили Карлсбад или Рейхенберг, вообще все богемские курорты, то я еще задумался бы! Но глотать «восточные изюминки» Гитлера я не желаю! Пусть сам ими подавится!

Они смеялись.

— Я считаю английскую политику вообще единствен ной, какой должен придерживаться всякий уважающий себя европеец, — сказал Больц.

— Возможно, — согласился Топпенау.

— Значит, вы не осуждаете меня, Эрих? Вы также считаете, что с моей стороны было бы глупостью немедленно отказаться?

Господи, это же ясно!

— Знаете, я хотел бы обсудить это дело с вами во всех Деталях, — сказал Больц как бы вскользь.

— Да, пожалуй, на вашем месте я бы принял предложение, — словно не слыша, ответил Топпенау.

Больц облегченно вздохнул:

— Между нами говоря, я думал то же самое.. Кстати. Бредлей сказал, что суммы две с половиной тысясячи франков и в пять тысяч франков не являются последним словом. Он сказал, что за особо сложные дела возможна выплата премий.

Топпенау сделал вид, что к нему эти слова не относятся.

— Ну что такое две с половиной тысячи франков! — усмехнулся он. — Это же всего три тысячи злотых. Для такой страны, как Англия, это ничто! Но вообще-то это приличная сумма, которой, видимо, хватит, чтобы вы могли выступать в здешнем обществе, совершать нужные поездки и все такое прочее. На вашем месте, Эрвин, я бы согласился. Видите, я тоже откровенен!

Больц помялся.

— Да, конечно — протянул он. — Однако, несмотря на названные суммы, денежный вопрос остается открытым. Ведь все зависит от того, какие сведения получат эти люди.

— Само собой разумеется! Вам предстоит подумать, что бы вы могли им предоставить...

Быстро, исподлобья взглянув на уныло уставившегося в чашку Больца, Топпенау скороговоркой продолжил:

— Предположим, вы согласились. И предположим, что сэр Бредлей будет думать, что за вашей спиной в Варшаве стоит еще кто-то... Но ведь то, что знаем мы в посольстве, эти люди знают из здешнего английского посольства! Во всяком случае, на девяносто процентов!

Больц поднял голову.

— Конечно. Но, как я понял, речь идет об остающихся десяти процентах, Эрих...

— Разве что так... — сказал Топпенау. — Разве что так!

Коньяк и кофе были допиты. Часы в углу пробили половину одиннадцатого.

— Уже поздно, — сказал он, отходя к окну. — Завтра утром я должен быть у посла...

— Мне было крайне важно знать ваше мнение, поднимаясь, сказал Больц. — Все остается между нами.

— Я очень благодарен вам за поддержку, Эрих. Спасибо. Я говорю от чистого сердца.

Отодвинув портьеру и глядя на улицу, Топпенау сказал:

— Знаете, не торопитесь все-таки.. Если хотите, мы можем еще раз спокойно обсудить все вопросы.

Он обернулся:

— Я позвоню вам завтра, Эрвин. Вы будете дома?

— Да. Благодарю, Эрих.

— Не за что. В конце концов мы всегда симпатизировали друг другу, не так ли? И разделяли одни и те же взгляды... Я провожу вас, Эрвин...

Граф фон Топпенау не сдержал слова. Он не позвонил Больцу на следующий день. Причиной тому была странная сумятица мыслей и внезапно вспыхнувшие подозрения. Ему вспомнились слухи об изощренных провокациях гестапо, вспомнились люди, вдруг исчезнувшие с жизненного горизонта, хотя их никто ни в чем, казалось бы, не мог заподозрить. Огромные связи Больца в различных странах Европы, прежде импонировавшие графу, сейчас представились загадочными и таящими в себе какую-то опасность. Прекрасная осведомленность Больца в европейских делах, его знание экономики Восточной Европы, его точные поли тические прогнозы показались зловеще подозрительными. Откуда шло все это? От ума и эрудиции? Или?..

Граф Топпенау плохо спал ночь и весь день нервничал. Только вечером, уединившись, отключив телефон, он обрел способность рассуждать более или менее спокойно.

Взяв себя в руки, граф анализировал историю знакомства и многолетних отношений с Эрвином Больцем.

Собственно говоря, Больц являлся своим человеком -не у кого-нибудь, а у самого Гельмута Мольтке. Топпенау его-навсего воспринял линию поведения посла.

Мольтке всегда пользовался сообщениями Больца для своих докладов в Берлин, — Топпенау стал делать то же самое. Мольтке поручал Больцу ознакомление с различного рода документами и привык считаться с его мнением, — Топпенау поступал точно так же. Торопясь, посол поручал иногда Больцу составление проектов отчета посольства в Берлин, — Топпенау имел все основания следовать принципалу. У Мольтке умный юрист никогда не вызывал сомнений, — почему же он должен был вызвать их у Топпенау? И за все семь лет тесного знакомства Больц ни разу не подал повода заподозрить себя в чем-либо предосудительном! Больше того, он не раз выручал графа в денежных делах, ни разу не воспользовавшись положением кредитора, что непременно сделал бы на его месте любой другой человек, тем более имеющий скрытые цели! Видимо, у Больца и не существовало прежде этих скрытых целей.

Был ли он агентом гестапо? Топпенау отогнал эту мысль. Во-первых, если бы он являлся таковым, то в тридцать четвертом году, пытаясь расширить свою агентуру в Польше, гестапо не поручило бы самому графу прощупать Эрвина Больца. А такое поручение, чего греха таить, было. И Эрвин Больц его деликатно отверг, доказав, что он не пригоден для роли шпиона в стране, где держит филиал весьма уважаемой, но находящейся под наблюдением дефензивы фирмы.

— Ведь я защищаю права немецкого меньшинства! -сказал тогда Больц. — Наверняка за мной следят. Что же получится, если шпики получат неопровержимые доказательства моей, мягко выражаясь, разносторонней деятельности?

Больца тогда не соблазнили даже большие деньги.

А гестапо не стало бы предлагать большие деньги человеку, который уже работает на тайную полицию или контрразведку.

Во-вторых, ни для кого не являлось тайной, что гестапо несколько раз запрашивало посла и фюрера варшавских немцев о персоне Эрвина Больца, будучи встревоже но его близостью к посольству.

О своем человеке не запрашивают.

В-третьих, своего человека гестапо не отстранило бы

от посольства...

Стало быть, с этой стороны опасность не грозила.

Может быть, поляки?

Эту мысль Топпенау отверг сразу же: политические деятели Польши симпатий у Больца не вызывали, а прогерманские настроения юриста, его работа на германское посольство в Варшаве не случайно вызывали слежку дефензивы. О том, что за Больцем в Варшаве следят, знали и посол, и другие сотрудники посольства, и знали из достоверных источников.

Значит, не поляки!

Но тогда действительно оставалась только империя. И рассуждать приходилось только о том, как давно Больц работал на империю? Правда ли, что он получил предложение от сэра Бредлея (если таковой существует!) лишь при поездке в Англию, или сама поездка была только предлогом, чтобы получить это предложение и передать его Топпенау?

Сидя в глубоком кресле, граф крепко сжал губы.

Эрвин Больц вызывал у него восхищение ловкостью и деловой хваткой. Уже много лет Больц был посвящен в тайны посольства. Никто и ни в чем его не подозревал. Считалось само собой разумеющимся, что Больц любит родину, что его тревожит положение родителей, в Германии, и что Больц сделает все, чтобы только они жили спокойно, чтобы с их головы не упал ни один волос. Но ведь и Больц знал, что о нем думают!

Стало быть, он уже давно мог воспользоваться общим заблуждением и употребить это себе во благо!

Не исключено. что на счету Больца в каком-нибудь банке давным-давно лежит кругленькая сумма, переведенная сэром Бредлеем или тем. кто скрывается под этим именем. А теперь. когда положение Больца пошатнулось, когда закон о евреях распространился, несмотря на покровительство Мольтке, и на нашего милого юриста, когда у него просто-напросто отняли большую часть пая в фирме и ли шили Больца представительства за границей, — теперь сэр Бредлей захотел получить гарантии. Империя не любит бросать деньги на ветер. Она привыкла помешать их только в надежные предприятия. И у Больца, наверное, потребовали солидного обеспечения затрат. А таким обеспечением для Больца, естественно, может служить только он, граф фон Топпенау.

Топпенау сделал быстрый подсчет. 5 тысяч франков ежемесячно — это 60 тысяч франков в год. За пять лет сумма составит 300 тысяч франков. За 10 лет — 600 тысяч.

Он встал, прошелся по комнате, остановился перед копией «Купальщиц» Курбе, висевшей на стене кабинета. Невидящим взором уставился на могучие торсы и бедра женщин.

Хм! Пожалуй, сэру Бредлею не приходило на ум, что до миллиона недостает всего-навсего каких-то 400 тысяч франков! А миллион звучит несколько лучше, чем 600 тысяч.

Впрочем, миллиона не получится. Тысяч 200 уйдут на всякие мимолетные расходы. Но и восемьсот тысяч -почти миллион! По пословице - деньги к деньгам тянутся. 800 тысяч можно положить в банк под хорошие проценты, скажем, пять годовых, и они составят ни много ни мало 40 тысяч ежегодно! Почти три с половиной тысячи франков в месяц! Этого вполне достаточно для спокойной жизни.

Однако деньги можно и не класть в банк. Их можно пустить в оборот. Провести выгодную спекуляцию и мгновенно нажить капитал в несколько миллионов!-.

Топпенау поймал себя на том, что ходит по кабинету слишком быстро.

Мечты! — с издевкой над самим собой подумал он. -распоряжаюсь шкурой медведя, которого не собираюсь никуда девать».

И тотчас все в нем восстало против подобного caрказма.

А почему, собственно, он должен отказаться от выпавшего наконец на его долю счастливого лотерейного билета?!

Кто посмеет упрекнуть его? И в чем его можно упрешь? Разве он когда-либо относился к Гитлеру и прочей компании серьезно? Он и в партию вступил случайно, если говорить честно. Случайно поехал в тридцать втором в Вену, случайно встретил фронтового приятеля, который оказался главой тамошних штурмовиков, случайно напился с ним до полной прострации и партийный билет го получил не где-нибудь, а в публичном доме. Совершен во ополоумевший от коньяка и шампанского. Рихард выписывал ему документ на ягодицах голой девки... Как ее кстати?... Впрочем, чепуха. Просто это ярчайшее свидетельство глубины нацистских убеждений графа Топеннау Рассказать кому-нибудь - умрут со смеху. Больц, например, хохотал до слез. И он же, кстати, не советовал говорить о венской церемонии. Вообще. Больц точный человек, с чувством юмора. И не предающий друзей.

будь он врагом, он давно бы довел эту историю до сведения тех, кому следует. А Больц этого не сделал- Итак, миллион франков.

Не сто, не двести тысяч, а именно миллион. Свобода.

Полная независимость от кого бы то ни было. Все дороги мира.

Жизнь!

И какой ценой?

Да если вдуматься, он не платит ничем.

Ведь если Больц и раньше работал на империю, то сведения, получаемые от Топпенау, он все равно передавал. Значит, разница будет лишь в том, что раньше деньги получал один Больц, а теперь империи придется платить и ему. Вот и все.

Совершает ли он, граф фон Топпенау, измену?

Но, во-первых, изменить можно только тому, чему ты предан и во что веришь. А граф фон Топпенау не верит в бредовые идеи нацизма, ненавидит эти ублюдочные мечты тупых лавочников, как ненавидит и самого фюрера, этого истеричного демагога, ведущего Германию и всю Европу к катастрофе. А во-вторых, если вдуматься, то подлинные интересы Германии лежат именно на пути противоборства Гитлеру. Значит...

Фон Топпенау подумал о том, что все его близкие, начиная с венской родни и кончая министерскими приятелями, в тесном кругу всегда злословят насчет фашистских бонз. Их симпатии, как и симпатии самого графа, на стороне французов и англичан. Поговаривают, что и среди военной верхушки многие не одобряют намерений Гитлера вести будущую войну на два фронта. И можно не сомневаться, что империя имеет своих людей где угодно -и в абвере, и в оберкоммандо вермахте, а может быть, и среди ближайшего окружения Гитлера. Ведь это империя. Это не доморощенные немецкие политиканы!

Как знать, может быть, от ответа на предложение сэра Бредлея решится вся твоя судьба?

И не только твоя судьба, но и судьба нации?

Судьба мира?

Топпенау снова бросился в кресло. Эрвин Больц вне подозрений. Гитлер — это катастрофа. Будущее принадлежит Франции и Англии. Оттолкнуть протянутую руку?

Раз и навсегда обречь себя на роль нацистского хорт?

Раз и навсегда отказаться от манящей, открывшейся тебе свободы?

— Никогда! — вслух произнес он„.

На следующее утро Топпенау позвонил Больцу. Начал с пустяков. Поболтал о намерении купить автомобиль, о предстоящей поездке в имение князя Радзивилла. И только потом спросил:

— Ну как, вы решили, когда отправитесь к друзьям? В начале или в конце августа?

Больц сразу догадался, о чем спрашивает собеседник. После небольшой паузы ответил:

— Думаю, второго августа будет лучше.

— Я тоже так думаю, — сказал Топпенау. — Конечно, все отверстия должны быть закрыты. Это основная пред посылка... Так?

Он не ждал, что тон Больца может внезапно стать таким сухим.

— Извините, я занят. Могу увидеться только вечером. Позвоню сам, сказал Больц и тотчас повесил трубку.

Граф густо покраснел и поначалу возмутился.

Но спустя полчаса понял, что Больц прав. О таких вещах по телефону не говорят даже намеками. Могут подслушать.

Он проникся к Больцу еще большим уважением.

И когда тот при встрече начал с извинений, великодушно прервал юриста:

— Не надо, дорогой мой! Я все понял! Вы были абсолютно правы. Извинения обязан принести я... Итак, вы решились?

Они сидели за столиком в маленькой кондитерской, набитой публикой. На них никто не обращал внимания.

— Мое решение ничего не стоит без вашего, — спокойно ответил Больц. — Полагаю, вы это сознаете, Эрих!

Официант, шаркая, подлетел к ним, поставил на мраморный столик замороженные сливки и пирожные, графин с крюшоном. Исчез.

— Все это слишком неожиданно... — протянул Топпенау. — Ничего подобного мне и на ум никогда не приходило. Все-таки существуют определенные понятия. Например, присяга.

— Кому? — с усмешкой спросил Больц. — Вчерашнему маляру? Мне казалось, что прописная мораль не для нас с вами...

— Я говорю не о морали... Нет, вы не поймете, Эрвин!.. Несколько поколений моих предков боролись за Германию...

— Вот именно. Боролись, — сказал Больц. — Но и у нас речь идет о борьбе.

— Конечно! — сказал Топпенау. — Я только хотел знать, понимаете ли вы это? Здесь не коммерция-

— Бесспорно. Личные выгоды — второстепенное дело.

— Рад, что наши мнения, как всегда, совпадают.

— Знаете что? — сказал Больц. — Давайте поговорим, когда выйдем. Прогуляемся но городу и поговорим.

— Отлично.

В девятом часу они уселись на свободной скамье.

— Я решился, — сказал Больц. — И верю, что вы тоже решитесь, Эрих. Мы поступим умно с любой точки зрения.

— Пожалуй, вы правы, — вздохнув, ответил Топпенау. — Наверное, это самый разумный выход для любого человека. Нельзя же пасовать, имея на руках козыри. Кроме того, наш партнер самый надежный.

— Вот именно, — сказал Больц. — Итак, я могу сообщить, что вы согласны?

— Да, но с одним условием.

— Слава богу! Но какое же условие?

— Небольшое. Вы не должны называть друзьям мистера Бредлея мою фамилию.

— Только-то? Ну, думаю, их интересует вовсе не ваша фамилия, а ваши сведения. Я скажу, что вы предпочитаете сохранить инкогнито... Вы меня обрадовали, Эрих! Ведь без вас я теряю всякое значение!

— Дорогой Эрвин, я понял это уже из первого разговора.

— Что ж! Тем лучше... Итак, я сообщаю, что вы согласны давать нашим друзьям интересующую их информацию.

— Да. Это уже твердо.

— Они могут спросить, в какой валюте, когда и где вы хотели бы получать компенсацию. Что я могу ответить?

— Ах это... Пожалуй, я предпочел бы получать в швейцарских франках. И не здесь. Лучше всего, когда я поеду в отпуск. Где-нибудь за границей. Может быть, в том же Цюрихе?

Им, наверное, безразлично где.

— Кстати, коль скоро уж об этом зашла речь- Видите ли- я не могу дать гарантии, что информация всегда будет первоклассной... Вы же понимаете!.. То есть, надо сказать что я буду сообщать все, но раз на раз может не приходиться... Надеюсь, сумма все-таки будет оставаться постоянной?

— Насколько я понял — да.

— Однако может быть и другой случай... Послушайте Эрвин, коль скоро мы беремся за это вместе... Давайте откровенно... Понимаете, я узнал о вторжении в рейнскую демилитаризованную зону почти за двое суток до событий... Я полагаю, такой случай нам должны оплачивать особо„ А вы?

— Я сообщу о вашем желании, Эрих. Пожалуй, оно справедливо.

— Не поймите происходящее как торговлю. Но ведь зевать нам тоже не расчет!

— Согласен, Эрих! В конце концов мы совершаем большое дело! Я займу на переговорах твердую позицию. Продешевить было бы глупо.

— С вами приятно разговаривать, Эрвин. Вы все схватываете мгновенно... Итак, альянс?

— Альянс, Эрих!

В тот вечер по аллеям Лазенок бродило множество нежных парочек. Приближение ночи, пряные ароматы цветов, крепкие запахи травы и листьев кружили головы, пробуждали смутные надежды, рождали сладкое томление. Парочки шептались, прижимаясь друг к другу-А граф фон Топпенау впервые за долгое жаркое варшавское лето испытал удивительное чувство успокоенности. Он больше не ощущал одиночества. Вернее, теперь одиночество было ему приятно. Потому что он начинал крупную игру, а все козыри, по мнению графа, при сдаче выпали ему, и первый удачный ход был наконец сделан.

Стоя у высокого окна в отеле «Фонтен», граф Топпенау медленно поднял руку и пригладил волосы.

Из дальнего леска донеслись до него вдруг пряные запахи цветов, острые запахи вечерней травы и листьев лазенковских газонов.

Граф слабо улыбнулся. Черт возьми, если варшавское одиночество кончилось в свое время неожиданным крутым поворотом в судьбе, стало началом благополучия, то почему должно кончиться иначе парижское?..

У дверей звонили.

Анна Рихтер, лежавшая на диване с книжкой Рильке, взятой из библиотеки хозяев квартиры, приподнялась и опустила ноги на пол, нащупывая туфли.

Первые дни, пребывая в роли Инги Штраух, сотрудница адмирала Канариса еще волновалась, услышав очередной звонок, не похожий на условные. Она знала, что одновременно со звонком в квартиру Гауфа и Штраух раздается звонок в квартире напротив, где сидят наготове дежурные охранники из СД, и все же волновалась. Как знать, что сделает давно поджидаемый гость, если заподозрит неладное?

Но за три недели Анна Рихтер привыкла к многочисленным звонкам. Тем более что лица, звонившие в квартиру, оказывались совсем не теми людьми, ради которых устраивали засаду.

Первым явился точильщик ножей. Его задержали, но жильцы дома подтвердили, что этот старик с бельмом на левом глазу точит ножи обитателям квартала с незапамятных времен.

Следом за точильщиком явился почтальон.

Уяснилось, что это действительно местный почтальон -Что он не преследовал никакой иной цели, кроме намерения- вручить жильцам газету.

Больше хлопот было с водопроводчиком им оказался недавно демобилизованный по ранению солдат, в районе мало известный. Однако проверка показала, что водопроводчик - водопроводчик и есть и ни к чему другому кроме крановых муфт и унитазов, отношения не имеет.

На восьмой день затворничества Анны Рихтер могло показаться, что ловушка захлопнулась: под вечер пришел благообразный господин в старомодной шляпе, назвавший Анну «фрау Инга» и выразивший надежду, что она и Карл его не забыли.

Благообразного господина подвергли допросу. Он настолько растерялся, что несколько минут не мог говорить, только шипел.

У благообразного господина имелись документы на имя Вильгельма Миниха. Он проживал в Штутгарте и твердил, что является редактором «Штутгартер цейета-геблатт».

На вопрос, откуда он знает Ингу Штраух и Карла Гауфа, задержанный ответил, что Штраух являлась одно время корреспондентом его газеты, что их знакомство относится к тридцать девятому году и что он просто хотел навестить старых знакомых.

Откуда взял адрес? Получил в справочном бюро-

Вильгельму Миниху пришлось два дня провести под арестом. На третий день его отпустили: он являлся тем, за кого себя выдавал.

Запутанней выглядела история с неким Гербертом Франком, который заявил, что ищет своего старого друга Каспара Плотике, и утверждал, что этот адрес тоже получил в справочном бюро. В конце концов разобрались и с Франком. Этот тип просто-напросто спутал названия улиц.

Казалось порой, что усилия майора Граве, тщательно проинструктировавшего свою воспитанницу- отфильтровавшего с ней каждое слово разговора с возможным «связным», возившего Анну Рихтер в тюрьму на Александерплац, показавшего ей Ингу Штраух, заставившего выучить биографию арестованной и придуманную Граве же версию о перерыве в связи, — казалось порой, что эти усилия пропадут даром. Но ни в абвере, ни в гестапо надежды не теряли.

— Держитесь настороже, — предупреждал Граве. -Не раслабляйтесь. И если нежданный посетитель спросит вас или Гауфа — не торопите охрану. С охраной успеется. Постарайтесь завязать с гостем доверительный разговор. И запоминайте все, что он скажет. По возможности — буквально. Не исключено, что мы таким образом выясним пароль русских к Штраух и узнаем настоящую причину перерыва в связи.

— Я понимаю, господин майор, — отвечала Анна Рихтер. — Я сделаю все именно так, как приказано!..

У дверей позвонили еще раз.

Анна Рихтер встала, по привычке придерживая широкий ворот домашнего халатика.

— Минуточку! — крикнула она.

Чувство тревоги, все же испытанное Анной Рихтер, оказалось таким смутным, что не помешало уверенно повернуть ручку замка.

Она встала в проеме двери — домашний халатик, вопросительная улыбка, в левой руке заложенный пальцем томик рассказов — ни дать, ни взять уставшая после работы» собиравшаяся отдохнуть, удивленная странным визитом подлинная хозяйка квартиры.

На лестничной площадке, любезно улыбаясь, стоял мужчина в сером пальто и серой шляпе, в пестром шарфе, плотно прикрывавшем горло.

Довольно молодое лицо, ярко-синие глаза.

Мужчина слегка опустил голову, то ли кивнул, то ли коротко поклонился, — коснулся полей шляпы двумя пальцами затянутой в коричневую перчатку руки:

— Виноват, могу я видеть господина Реница? Анна Рихтер недоуменно подняла брови:

— Господина Реница? Здесь нет никакого Реница. Мужчина вежливо возразил:

— Не может быть. Мне сказали, что Рениц проживает по этому адресу... Ведь это Ахорналлее, 38, не так ли?

— Совершенно верно. Но может быть, вы спутали номер квартиры?

— Виноват!

Мужчина торопливо полез во внутренний карман пальто, достал зеленую записную книжечку, заглянул в нее.

— Хм! У меня записано, что номер квартиры шестнадцать... Ведь у вас тоже номер шестнадцать?

— Да. И все же вы ошиблись, — сказала Анна Рихтер. — Никакого Реница здесь нет.

Она услышала, как осторожно открывают замок в квартире на противоположной стороне площадки. Мужчина растерянно топтался на месте, все еще глядя в свою записную книжку.

— Странно... — бормотал он. — У меня записано совершенно ясно...

Поскольку посетитель спрашивал кого-то постороннего, а не Ингу Штраух или Карла Гауфа, продолжать разговор с ним не имело смысла. О нем должны были позаботиться охранники.

— Вы ошиблись, — повторила Анна Рихтер. — Извините.

И отступила, чтобы закрыть дверь. Это вы должны извинить меня! — спохватился мужчина. — Но мне дали именно этот адрес...

Последнее, что видела Анна Рихтер, - это руку в коричневой перчатке, снова вскинутую к полям шляпы, вежливую улыбку и озабоченный взгляд синих глаз. Взгляд показался ей очень пристальным, но Анна уже захлопывала дверь.

Задержалась на минуту, услышала шаги нескольких человек и знакомый голос штурмфюрера Краузе:

— Стойте!

Посетитель Анны удивленно спросил:

— Это вы мне? В чем дело?

— Пройдите сюда, — приказал Краузе. — Быстро.

— Кто вы такой, чтобы мне приказывать? — резко спросил посетитель.

Наступила пауза. Видимо, штурмфюрер показывал свой значок.

— Очень мило! — с досадой сказал посетитель. — Ну что ж. Пожалуйста.

После этого опять послышались шаги, и дверь квартиры на противоположной стороне площадки закрылась.

Стало тихо.

Анна Рихтер вернулась на диван.

Села.

Опять неудача?

А! Пускай теперь работает Краузе.

Она прилегла и, раскрыв Рильке, отыскала строчку. на которой ее прервал звонок...

— Зачем вы пришли на эту квартиру? — спросил Краузе, усаживаясь на стул и не приглашая человека в сером - присесть.

Двое охранников стояли по бокам задержанною.

— Я искал Адольфа Реница, владельца авторемонтных мастерских.

— Обыскать!. приказал Краузе.

Человек в сером пальто послушно поднял руки.

— Вы проявляете излишнюю торопливость, господа! — раздраженно сказал он. — В чем дело, в конце концов?

— Оружия нет, — доложил один из охранников. Второй положил на стол перед Краузе найденные в кармане пиджака документы, зеленую записную книжку, автоматическую ручку, бумажник и белоснежный носовой платок.

— В чем дело, господа? — снова спросил задержанный.

— Никакой Рениц здесь никогда не проживал! — сказал Краузе. — Откуда вы взяли этот адрес? Кто вам его дал?

— Я получил адрес на службе.

— Это мы быстро проверим, — сказал Краузе. — Не беспокойтесь!

— Я не беспокоюсь! — резко возразил задержанный. — Будьте любезны заглянуть в мои документы!

— Заглянем! — сказал Краузе.

Он протянул руку к пачке бумаг, лежавших на столе. И сразу заметил служебное удостоверение, один вид которого вызвал у штурмфюрера такое чувство, словно его публично уличили в непотребном поступке.

— Можете опустить руки, — буркнул Краузе, беря удостоверение и раскрывая его.

Краузе нарочито хмурился, чтобы выиграть время и определить дальнейшую линию поведения. Ибо постепенно осознавал, что вляпался в неприятнейшую историю, кажется. Удостоверение было выдано Главным управлением имперской безопасности. Оно гласило, что предъявитель является сотрудником II отделения управления Гансом Эрбахом.

— Ваша фамилия, простите? — спросил Краузе, не поднимая глаз от удостоверения.

— Штурмбаннфюрер Ганс Эрбах! — отрезал задержанный.

Охранники покосились на него, потом уставились на Краузе.

Он ощущал их дурацкие взгляды всей кожей лица.

— Место работы?

— Ш-б реферат... Я не знаю вашего звания!

Краузе вынужден был поднять лицо и встать.

— Штурмфюрер Краузе! — щелкнув каблуками, отрапортовал Краузе. — Приношу извинения, господин штурмбаннфюрер. Но я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

— Я могу это понять, — сказал человек в сером пальто. — Однако, прежде чем обыскивать меня, вы могли бы просто потребовать документы.

— Прошу извинить. Мне приказано задерживать и обыскивать всех... И я вынужден задержать вас до выяснения личности.

— Что? — поразился человек в сером пальто. — Вам мало удостоверения?

— В данном случае я не имею права принять решение самостоятельно. Я вынужден связаться с начальством.

Человек в сером пальто придвинул к себе стул и сел.

— Еще лучше будет, если вы свяжетесь с моим начальством, штурмфюрер. Позвоните группенфюреру Даймлеру. Телефон вам известен? Краузе колебался.

— Сначала я вынужден позвонить своему начальству сказал он. — Это не отнимет много времени...

— Как хотите! — пожал плечами человек в сером пальто- он с досадой отвернулся от Краузе и забарабанил пальцами по столу.

— Можете курить, — переступив с ноги на ногу, предложил Краузе.

— Благодарю вас! — с сарказмом сказал задержанный. — Вы могли заметить, что в моих карманах нет сигарет, и догадаться, что я не курю!

— Да. Прошу прощения! — сказал Краузе и, приняв деловой вид, направился к телефону.

Случай представлялся щекотливым и необычным, поэтому Краузе, подумав, решил связаться непосредственно с группенфюрером Зейцем.

Из приемной группенфюрера ответили, что тот на совещании и будет не раньше чем через три часа.

— А что у вас стряслось? — спросил дежуривший в приемной оберштурмбаннфюрер Либих.

Краузе объяснил.

— Хм! А документы у Эрбаха в порядке?

— Так точно! — сказал Краузе. — Он предлагает спросить о нем у группенфюрера Даймлера.

— Так в чем же дело? — сказал Либих. — Позвоните Даймлеру.

— Вы думаете, этого достаточно?

— А по-вашему, нет? — спросил Либих. — Если люди Даймлера подтвердят, что Эрбах их человек, значит, все в порядке... А что он говорит? Чем объясняет свой приход?

— Искал владельца авторемонтных мастерских...

— Реница. Адольфа Реница! — подсказал со своего места человек в сером пальто.

— Адольфа Реница! — повторил в трубку Краузе.

— Хм... Может, Рениц живет на другом этаже?

— В списке жильцов такого нет, — сказал Краузе.

— А откуда у Эрбаха этот адрес?

— Говорит, получил его на службе.

— Хм! - сказал Либих. — Мой совет - позвони Даймлеру.

— Слушаюсь! - сказал Краузе.

Он повесил трубку и тотчас же снова снял ее.

— Дайте мне телефон группенфюрера, — попросил угрюмо Краузе.

— С этого следовало начать! — сказал человек в сером пальто.

Он назвал номер телефона.

— Канцелярия группенфюрера Даймлера? — спросил Краузе. — Хайль Гитлер! Говорит штурмфюрер Краузе из службы группенфюрера Зейца. Прошу прощения за беспокойство. Нами задержан человек с удостоверением на имя Ганса Эрбаха... Есть у вас такой?

— Вы что, с ума спятили? — спросил дежурный. — Ганс Эрбах служит в третьем реферате. Что с ним?

— Да ничего, — сказал Краузе. — Он явился на одну квартиру и искал человека, который здесь не про живает...

— Не валяйте дурака! — сказал дежурный. — Документы у Эрбаха в порядке?

— В полном.

— Посмотрите, есть ли на правой стороне удостоверения, возле сгиба, кружок со стрелой?

Краузе заглянул в удостоверение.

— Так точно, есть, — сказал он.

— Тогда можете не беспокоиться. Этот штамп мы ставили своим людям всего три дня назад. Кстати, где он.

— Эрбах? Здесь, у нас.

— Передайте ему трубку. Слушаюсь!

Краузе протянул трубку человеку в сером пальто:

— С вами хотят поговорить, держанный подошел к телефону. Говорит Эрбах, — сказал он.

— Кто это?

— Это штурмфюрер Редель, — сказала трубка. — Вы должны меня знать, господин штурмбаннфюрер. Что случилось?

— Не понимаю, Редель! — сказал человек в сером пальто. — Какая-то нелепость. Я ищу нужного мне человека, а меня задерживают... Вы-то меня знаете, надеюсь?

— Как же, господин штурмбаннфюрер! Столько раз видел... Вы не волнуйтесь, я скажу, чтобы вас не задерживали. Только... Вы извините, господин штурмбаннфюрер. Все-таки это лишь телефон... Назовите мне имя вашего непосредственного начальника.

— И вы туда же! — с досадой сказал человек в сером пальто. — Его зовут Макс Рейхенау.

— Все в порядке, господин штурмбаннфюрер! Еще раз извините и передайте трубку этому Краузе... До свиданья, господин штурмбаннфюрер!

— До свиданья! — сердито сказал человек в сером пальто.

Краузе взял трубку. Она была влажной.

— Можете не сомневаться, — сказал Редель. — С Эрбахом все в полном порядке. Отпустите его.

— Слушаюсь, — сказал Краузе.

Положив трубку, он повернулся к задержанному.

— Извините, господин штурмбаннфюрер! Надеюсь, вы правильно поймете... Иначе я поступить не мог... Можете взять ваши документы. Вы свободны.

Человек в сером пальто молча рассовывал бумаги по карманам.

— Желаю вам всего доброго! — неуверенно сказал Краузе. — Хайль Гитлер!

Задержанный в упор посмотрел на Краузе. Похоже, он хотел что-то сказать, но сдержался и лишь вскинул руку в ответном приветствии:

— Хайль Гитлер!

Он повернулся, чтобы идти.

— Я сам провожу вас! — сказал Краузе. — Сюда, пожалуйста. Произошла ошибка, господин штурмбаннфюрер. Но я действовал по приказу. Вы должны понять.

Человек в сером пальто подождал, пока отворят дверь.

— Всего доброго! — сказал Краузе.

— Прощайте! — отрывисто сказал человек в сером пальто. Вернувшись в комнату, где сидели охранники, Краузе с подозрением поглядел на их лица. Наверное, опять смеялись!

— Нечего на меня глазеть! — рявкнул Краузе. — Лучше бы кофе сварили.

Один из охранников тотчас вскочил и направился на кухню.

А Краузе подошел к приемнику и щелкнул переключателем. Надо было хоть что-то делать, чтобы скрыть свое состояние. Снова он попал впросак!

«Твой поцелуй так сладок и горяч!» — надрывалось радио...

Через четверть часа кофе был готов. Краузе выпил две чашки подряд. Лег на кушетку. Закурил. Черт! Все-таки, если разобраться, ему не следовало торопиться и отпускать этого Эрбаха. Конечно, документы у него в порядке и канцелярия Даймлера подтвердила, что Эрбах свой. торопиться не следовало. Хотя Либих тоже советовал справиться у Даймлера... И все же...

Краузе внезапно вскочил с кушетки и опять снял телефонную трубку.

— Канцелярия Даймлера? - спросил он. - Извини Редель, снова я. Краузе...

— Будьте любезны, дайте мне домашний телефон штурмбаннфюрера Эрбаха. Если вас не затруднит, конечно. Вы что еще не отпустили Эрбаха? строго спросил Редель.

— Да нет, после ваших заверений отпустил... Но я хотел бы справиться, как он добрался, и еще раз извиниться.

— А! - сказал Редель. — Минуточку...

Видимо, он рылся в телефонном справочнике.

— Вы слушаете? — спросил наконец Редель. - Нашел. Запишите...

Записав номер телефона, Краузе закурил и снова взялся за телефон.

— Квартира штурмбаннфюрера Эрбаха? — заискивающим голосом спросил он. — Извините, нельзя ли попросить господина Эрбаха. Говорит штурмфюрер Краузе... Да, я подожду... Господин Эрбах? Это штурмфюрер Краузе... Простите, пожалуйста, но я хотел узнать, как вы добрались... Что? Откуда?.. Конечно, от нас, господин штурмбаннфюрер... До... Да это я, Краузе!.. Как не знаете?.. Простите, господин штурмбаннфюрер, но разве вы не были полчаса назад на Ахорналлее, тридцать восемь?.. Не выходили из дому?.. Виноват, господин штурмбаннфюрер! Виноват!..

Краузе потерянным взглядом оглядел комнату. Рука, державшая сигарету, мелко дрожала. Он ткнул сигарету в кофейное блюдце. Сжал челюсти. На миг закрыл глаза. Казалось, спишь и видишь начало страшного сна. Но Краузе понимал, что не спит и что действительность может оказаться еще страшнее.

— Докладывает штурмфюрер Краузе! — минуту спустя орал Краузе в телефонную трубку. — Это вы, господин Либих?! Мы только что упустили подозрительную личность! Может быть, это тот самый человек, который нужен! Да, да, он назвался Эрбахом, я проверил у людей Даймлера! Правильно! Но штурмбаннфюрер Эрбах сегодня не выходил из дому! Я только что звонил ему на квартиру!.. Но я выполнил ваш приказ, господин штурмбаннфюрер!

И приказ канцелярии Даймлера!.. Приметы? Он одет в серое пальто и серую шляпу. Волосы светлые. Глаза синие... Господин штурмбаннфюрер, я не виноват! Я выполнял ваш приказ!..

Выйдя из вагона на берлинском вокзале, граф фон Топпенау велел носильщику найти такси и, мгновенье поколебавшись, назвал шоферу адрес министерства.

Еще в Париже перед самым отъездом он узнал об арестах в Берлине. Видимо, все-таки конверт и пустой лист бумаги в нем Эриху фон Топпенау подослало гестапо. Хотели проверить его нервы. Так по крайней мере он думал. Думал всю дорогу. И теперь, находясь в состоянии, близком к шоковому, Топпенау хотел прежде всего увидеть Ингу Штраух. Он надеялся, что выдержка и самообладание секретарши, ее продуманные советы и на этот раз вернут ему душевное равновесие, подскажут правильную линию поведения. Кроме того, Инга Штраух наверняка знала больше, чем кто-либо другой. Она всегда знала больше других, всегда имела поразительно точную информацию о происходящих событиях. Фон Топпенау не спрашивал, откуда секретарша черпает сведения, понимая, что не по лучит прямого ответа. Ведь осведомленность идет от «организации». Вот этих ясных, успокаивающих слов и жаждал граф.

Шофер остановил машину возле подъезда реферата. Швейцар, низко кланяясь, подхватил чемоданы и поздравил графа с благополучным возвращением.

— Как жизнь, Фридрих? с наигранной беспечностью спросил фон Топпенау.

— Спасибо, ваше сиятельство, — ответил старик Фридрих, волоча кофры в вестибюль. — Много ли нужно старому солдату? Живу...

Настроение графа поднялось. Он щедро дал шоферу на чай.

«Если бы что-нибудь стряслось, старик наверняка пронюхал бы... — думал Топпенау, поднимаясь по ступеням. — Я напрасно тревожился!»

— Принесите чемоданы в мой кабинет, Фридрих! -приказал он швейцару.

Сам он пошел вперед, не дожидаясь, пока Фридрих дотащит багаж.

Стремительно шагая по лестнице, а потом по коридору, фон Топпенау не встретил никого, кроме курьера, торопливо спускавшегося вниз с потрепанным портфелем под мышкой, и малознакомого асессора со сморщенным личиком шимпанзе, вежливо уступившего графу дорогу и низко ему поклонившегося.

Он не заметил любопытного взгляда, брошенного асессором вслед самоуверенно шагавшему сановнику.

Но, взявшись за ручку двери собственной приемной, граф убедился, что дверь закрыта, и это его неприятно поразило.

Еще не придавая этому факту никакого значения (Инга Штраух могла выйти), фон Топпенау открыл дверь собственные ключом.

Стоя на пороге, он окинул приемную быстрым взглядом.

Все стояло на своих местах — стол Инги Штраух с накрытой клеенчатым чехлом пишущей машинкой, кресла для посетителей, вазочка для цветов.

Но что-то изменилось.

Что?

Сначала он ощутил несвежесть воздуха. Воздух в приемной был такой, словно тут давно не открывали окон и не проветривали. Потом заметил, что астры, стоящие в вазочке, осыпались и порыжели.

Это был сигнал опасности.

Еще смутный, но сигнал. И фон Топпенау принял его.

Почему-то торопясь, он открыл дверь в кабинет.

И здесь давно не проветривали.

А на столе лежал тонкий слой серой пыли.

«Откуда в запертых комнатах появляется пыль?» — рассеянно подумал фон Топпенау.

Он зачем-то сел за стол и попробовал ящики стола. Ящики были закрыты.

«Надо вызвать кого-нибудь и узнать, где Штраух*, решил Топпенау, но ему помешал швейцар. Старик дотащился наконец до цели.

— Куда поставить чемоданы, ваше сиятельство? — отдуваясь, спросил он.

— Поставьте у двери, — сказал Топпенау. — Нет, нет, не в приемной. Занесите сюда... И ступайте, Фридрих..

Да, подождите... Вот. Выпейте за мое здоровье

— Покорно благодарю, — поклонился красный и потный от натуги швейцар.

— Надеюсь, хорошо съездили ваше сиятельство?

— Да, да, — сказал Топпенау. — Ступайте-

Он почти вытолкал словоохотливого старика. Закрыл за ним дверь. Увидел чемоданы. Поднял, чтобы отнести в угол кабинета, но на половине пути опустил. «Надо вызвать кого-нибудь! - подумал он опять.

А с чемоданами...»

Чемоданы так и остались стоять на ковре между дверью и столом.

— Доктор Вернер? - спросил он, когда по телефону ответили.

— Да, это я... Зайдите, пожалуйста.

Доктор Вернер появился, словно чертик из коробочки Белесые глаза доктора смотрели на графа с такой жадностью, словно увидели чудо.

— Проходите, Вернер, — раздраженно сказал Топпенау. — Не торчите на пороге... Что за беспорядки у вас здесь? Фрейлейн Штраух отсутствует, кабинет не прибран... Она больна?

Вернер осторожно обошел чемоданы, вытянул тощую шею, его глаза побелели еще больше.

— Разве вы не знаете? — заговорщическим шепотом спросил Вернер.

— Чего я не знаю? — хотел крикнуть, но не крикнул, а неожиданно тихо, осипнув, спросил граф. — О чем вы, Вернер?

— Ваша секретарша, граф- Я имею в виду фрейлейн Штраух... И доктора Гауфа...

— Что с ними? — роясь по карманам, вытаскивая и снова пряча сигареты и спички, делая вид, будто ищет нечто очень важное, спросил Топпенау. Он даже нашел силы улыбнуться. — Заболели оба?

Вернер почти касался лица графа своим желтоватым лицом.

— Арестованы как государственные преступники, прошептал Вернер, и фон Топпенау почувствовал дурной запах изо рта доктора. Разве вас не известили

— Меня?.. Ах, не известили?.. Да, я впервые- это возможно!

— Уже третья неделя! шептал Вернер. сотрудники предупреждены, чтобы не болтать- Такая новость, господин граф!

— Я ничего не знал! — в отчаянии сказал фон Топпенау — Я совсем ничего не знал!

Получалось, что он жалуется Вернеру на чью-то несправедливость, это унижало, но фон Топпенау не мог остановиться.

— Меня обязаны были известить! бормотал он -Я буду жаловаться! Мне не остается ничего другого-

— Господин граф, успокойтесь! — прошептал Вернер. — Мы понимаем, какой это удар...

— Я не допущу! — внезапно выкрикнул фон Топпенау. — Вы слышите, Вернер? Я не допущу! Так и передайте... Идите.

Подчиняясь жгучей потребности что-то делать, что-то немедленно предпринять, фон Топпенау выбежал из-за стола и чуть не споткнулся о чемоданы. Тогда он заметил, что Вернер стоит с открытым ртом и следит за ним как за чарованный.

— Идите! — распорядился фон Топпенау. — Я все выясню. Мне должны будут объяснить!.. Тогда я скажу всем. Идите же, Вернер! Чего вы ждете? Идите и работайте!

Но едва за Вернером затворилась дверь, Топпенау бессильно опустился на чемоданы.

Тревога была так велика, что он даже не подумал, как глядит в эту минуту.

Он вообще не мог ни о чем думать.Одно слово сверлило мозг: «Конец».

В кабинет кто-то вошел.-фон Тоиненау понимал: надо встать, но встать не мог вместо этого он опять стал рыться в карманах.

Только сейчас понял.

— А, Реннер... — пролепетал он — я с дороги... Как видите, устал?-

Реннер о чем-то спросил, но граф не расслышал. Он пытался закурить, но спички ломались в прыгающих пальцах.

— Такой ужас... — услышал фон Топпенау собственный голос. — Вы знаете, арестована Инга- Мой секретарь. И доктор Гауф.

Спички ломались.

Реннер щелкнул зажигалкой.

Фон Топпенау жадно прикурил, хотя с трудом удерживал сигарету.

— Вам надо уехать домой, — властно сказал Реннер. — Вы плохо выглядите. Поезжайте домой и вызовите врача.

Фон Топпенау отрицательно покачал головой.

— Я должен... — проговорил он. — От меня ждут-Прежде всего — выяснить...

— Вы ничего не выясните, — твердо сказал Реннер. -Поезжайте домой. И не придавайте факту ареста секретарши слишком большого значения. Какое она имеет к вам отношение? Она не имеет к вам никакого отношения!

Властный голос Реннера гипнотизировал. Но если бы Реннер знал, какое отношение в действительности имеет к фон Топпенау его секретарь Инга Штраух!

— Да, да... — пробормотал фон Топпенау.

— Не вы один знали Ингу Штраух! — быстро продолжал Реннер. — Ее знали многие «поляки». Я тоже. Но меня то это не волнует! Значит, не должны волноваться и вы!

— Да, да...

— Конечно, все это неприятно, но не более того... Послушайте меня, поезжайте домой. Слышите?

— Да, да.

— Я ведь на минутку, — сказал Реннер. — Услышал, что вы вернулись, и заглянул. Спешу. Извините, что некстати... Держитесь бодрее, Эрих. Всего вам доброго!

Реннер ушел. Граф продолжал сидеть на чемодане.

Вытянутое лицо асессора Шафаршика он различил только тогда, когда Шафаршик нагнулся, обеспокоенно спрашивая, не может ли быть полезен.

— Нет! Нет! — сказал Топпенау. — Идите!

Бросил догоревшую сигарету на пол. Закурил новую. Увидел телефон и добрался до него, снял трубку, но тут же повесил.

Нет, никому звонить нельзя!

Если гестапо что-либо заподозрило, то телефонные разговоры подслушивают! Инга предупреждала».

Уехать!

Оставить чемоданы здесь, незаметно выйти, взять такси и вернуться на вокзал. Билет взять куда-нибудь. В Вену, к жене. Или в Ранненбург, к отцу. Может же он поехать к жене или отцу? А на полпути сойти и взять билет до швейцарской границы...

Он понял, что это неосуществимо.

За ним наверняка следят и арестуют сразу же, как увидят, что он направился на вокзал. Ловушка! Он в ловушке, откуда нет выхода!

Этот просторный, с кожаными крестами и ковром кабинет не что иное, как беспощадная ловушка. И он сам шел в нее! Он должен был скрыться еще в Париже, как только почуял неладное.Фон Топпенау тяжело дышал.

Там, в Париже, ему приходила мысль о бегстве. Он не решился, представив себе Анну Марию и девочек обритыми и одетыми в полосатые арестантские халаты. Сентиментальный идиот! Разве Анна-Мария и дети в чем-то виноваты.

В крайнем случае венская родня и фон Крупп сделали бы все, чтобы не допустить репрессий в отношении своей родственницы.

Они бы замяли дело! Ах, как же он просчитался! Какую глупость совершил! Как слепо понадеялся, будто берлинские аресты не коснутся Штраух!.. А теперь Инга и Гауф в гестапо. И оба, конечно, могли проговориться! Могли вообще рассказать правду! И это конец! Конец! Конец!

Граф вздрогнул, когда зазвонил телефон.

Кто может звонить?

Зачем?

Он взял трубку только после третьего звонка.

Звонил начальник отдела кадров советник Крибель.

— Господин советник? — спросил Крибель. — Мне сказали, что вы вернулись... Спуститесь. Мне надо с вами поговорить.

— Хорошо, господин советник, — сказал фон Топпенау, стараясь придать голосу бодрость. — Когда к вам зайти?

— Пожалуйста, сейчас.

— Сейчас? Хорошо, господин советник!.. Правда, я собирался...

— Прошу вас зайти сейчас же, — сказал Крибель. — Я жду. Он повесил трубку, не ожидая ответа.

Фон Топпенау жалко улыбнулся телефонному аппарату. Ладонь, сжимавшая трубку, была мокрой.

Инстинкт говорил, что вызов в отдел кадров равносилен приговору. Но слепая надежда на чудо и неистовая жажда жизни, владевшая фон Топпенау, изобретали утешительные догадки: его хотят информировать об аресте Штраух, предупредить о чем-то, сделать выговор-

-Фон Топпенау вытер руки носовым платком. Провел рукой по тугому бобрику седеющих волос.Выпрямился, стараясь принять обычную осанку.

Теперь, когда опасность стала зримой и неотвратимо -когда она обрела материальную форму, прозвучав голосом хорошо знакомого советника Крибеля, на душе фон Топпенау стало спокойней.

Во всяком случае, он не был больше предоставлен самому себе, ему предстояло что-то сделать, и ему уже не терпелось скорее узнать судьбу...

В коридоре фон Топпенау встретилась фрау Мозер.

Эта глупая индюшка отшатнулась в сторону, будто узрела привидение.

— Здравствуйте, фрау Мозер! — насмешливо сказал Топпенау.

— Если меня спросят — я у советника Крибеля. Когда вернусь, зайдите ко мне.

И проследовал мимо, высоко держа голову.

Кабинет советника Крибеля располагался этажом ниже.

Секретарша, увидев входящего графа, сразу поднялась с места и предупредительно указала на обитую черным дерматином дверь.

— Здравствуйте, Эмми! — улыбнулся Топпенау.

— Пожалуйста... — пискнула Эмми, опустив глаза. «Господи, куда я иду? Зачем?» — мелькнуло в мыслях графа. Стараясь держаться все так же прямо, он ступил в тамбур кабинета Крибеля, нажал на бронзовую ручку второй двери, отворил ее и перешагнул порог.

Он сразу увидел: Крибель не один. В кабинете, возле стола начальника отдела кадров сидел сухопарый человек в сером, а на стульях вдоль стен расположилось несколько мужчин в одинаковых темных костюмах. Они сразу встали. Фон Топпенау старался не глядеть на муж чин в одинаковых темных костюмах. Он старался глядеть только на Крибеля, вскинувшего и тотчас же опустившего глаза.

Здравствуйте, господин советник! услышал фон Топпенау собственный голос, доносившийся откуда то издалека! и такой глухой, будто слова пробивались сквозь обитую войлоком стену. — Вы просили меня зайти чем могу быть полезен?

Он шел к столу, невольно замедляя, однако, и без того короткие шаги.

Крибель поглядел на человека в сером.

— Это граф Топпенау, — сказал Крибель отчужденно. Фон Топпенау остановился, делая вид, что изумлен и не понимает происходящего.

Человек в сером встал. У него было серое лицо служаки, редко бывающего на воздухе. Редкие серые волосы. Морщинистый кадык. Под маленькими глазами чернели круги.

— Я не совсем понимаю... — начал фон Топпенау. Человек в сером заложил руку за борт пиджака.

— Граф фон Топпенау, вы арестованы — негромко, отчетливо сказал он.

В тот самый вечер, когда штурмфюрер Краузе поднял панику и все полицейские службы Берлина получили описание примет человека, появившегося на квартире Инги Штраух, в бакалейной лавочке «Марта» на Аугсбургштрассе перед самым закрытием появился человек в сером пальто и серой шляпе.

Мы уже закрываем! — неприветливо сказал хозяин лавочки Адам Рипитш. — Разве вы не видите? Поздний посетитель подошел вплотную к прилавку, где Рипитш отвешивал двести граммов колбасы пожилой даме в черном пальто с пелеринкой.

Прошу меня простить за столь позднее вторжение, — сказал посетитель. — Но Тедди не поймет, если я вернусь без косточек.

Рипитш метнул на посетителя испытующий взгляд.

— За косточками надо приходить пораньше.. А что же ваша жена?

— Она немного прихварывает, — сказал человек в сером пальто.

Рипитш протянул даме в черном пальто ее покупку:

— Пожалуйста, фрау Энзель. Благодарю вас. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин Рипитш! Дама пошла к выходу, Рипитш нагнулся, делая вид, что шарит под прилавком. Звякнул дверной колокольчик. Хозяин лавочки выпрямился.

— Проходите за прилавок и внутрь, — быстро сказал он. — Я должен запереть.-

Человек в сером пальто последовал его совету.

Внутренняя дверь вела из лавочки в коридор, соединявший торговое помещение с жилым. В этом коридорчике человек в сером пальто и остановился. Хозяин лавочки появился через несколько минут. ~ Запер, — сказал он. — Идемте.

— Вы один?

Марта, ты одета? - спросил он. - К нам гость. Гость? - раздался голос из соседней комнаты.

— Дома моя супруга. Но ведь она все знает.

Предупредите ее все же. Да, конечно...Рипитш вошел в комнаты первым?

Вошла немолодая женщина в вязаной кофте и переднике. Остановилась, испытующе оглядывая посетителя.

Человек в сером пальто снял шляпу.

— Меня следует называть Клаусом, фрау Рейнгольд. — сказал он.

— Товарищ пришел за косточками для Тедди, - взволнованно сказал Рипитш.

Марта протянула руку, нащупывая спинку стула, села.

— Для Тедди... - тихо произнесла она. - О Господи! Пожалуйста, проходите- Мы думали уже, что никогда- Вам что-нибудь грозит?

— Тише, Марта! — предупредил Рипитш.

— Что мне может грозить? — улыбнулся человек в сером пальто. — Не беспокойтесь. Со мной все в порядке. Но мне потребуется ваша помощь.

Марта внезапно поднялась со стула:

— Боже мой, да вы, наверное, голодны?! Я сейчас же поставлю ужин! Вы любите кофе? Пьете с молоком?

— Благодарю вас. — сказал человек в сером пальто. -Я пью кофе в любом виде. И с молоком и без молока. Но не беспокойтесь, пожалуйста!

— Как так — «не беспокойтесь»? А кто же еще о вас побеспокоится? Одну минуту, я живо!

Марта вышла.

— Раздевайся, товарищ, — сказал Рипитш. — И не обращай внимания на растерянность жены. Знаешь, мы четыре года не видели никого.

— Я знаю, — сказал человек в сером пальто. — Знаю и понимаю.

— Ты надолго? - спросил Рипитш, принимая его пальто в шляпу.

— Нет. Дня на два. Переночевать у вас я смогу?

— Сможешь... Значит, вспомнили о старике Рипитше

— Вспомнили, товарищ Рипитш. Да и не забывали никогда.

— Садись... Ты откуда? Или не надо спрашивать об этом?

— Не надо.

— Хорошо. Не буду.

— Твоя рация уцелела?

— Что ей сделается? Спрятана.

— Спасибо, товарищ!.. Вот что. Прежде всего понадобится заменить мою одежду. В этом я появляться на улицах не могу.

— Роста мы примерно одинакового. — сказал Рипитш, оценивающе оглядев посетителя. — Я куплю тебе вещи» Клаус.

— Это не понадобится, — сказал посетитель. — Тебе придется сходить по одному адресу и взять там чемодан откроет женщина. Скажешь, что ты из Бремена, от Хорста.

— Понимаю. Когда это надо сделать?

— Лучше всего сейчас же. Возьми такси. Это не близко.

— Понял.

— Ну вот. На первый раз все- А теперь проводи меня на кухню.

Рипитш и Клаус прошли на кухню, где возилась возле плиты Марта.

— У меня все готово! — обернулась Марта.

— Спасибо, — сказал Клаус, — но мне надо проделать маленькую операцию. Я могу попросить вас отойти на одну минуту от конфорки?

Из внутреннего кармана пиджака он достал удостоверение личности, которое еще недавно держал в руках штурбанмфюрер Краузе. Поднес сафьяновую книжечка к огню Сафьян загорался медленно. Потом все же загорелся- от удостоверения осталась кучка пепла

— Вот и все. — сказал Клаус.

Это надо было сделать в первую очередь... А теперь спасибо вам за приглашение я выпью кофе...ваш муж, фрау Рипитш, ненадолго покинет нас. Ему надо съездить за моими вещами.

Марта посмотрела на мужа.

— Не беспокойся, я вернусь скоро, — сказал Рипитш. — Вы ужинайте, а я скоро...

Поездка заняла у него, впрочем, около полутора часов. Когда Рипитш вернулся, его гость и жена мирно беседовали, сидя за обеденным столом.

— Ваш чемодан, — сказал Рипитш. — Я бы не сказал, что он тяжелый.

— Все прошло хорошо? — спросил Клаус.

— Да. Такси я отпустил, конечно. И подъехал не к самому дому. Так что немного задержался.

— Спасибо! — сказал Клаус. — У вас найдется, где спрятать мой теперешний костюм?

— Запихаю в подвал, — сказал Рипитш. — Никто не найдет.

— Лучше совсем избавиться от него, сказал Клаус.

— И это можно, — сказал Рипитш.

— Тогда так, — сказал Клаус. — Запоминайте: я ефрейтор артиллерии, вы знакомы с моей бременской семьей, я посетил вас в Берлине, направляясь домой в отпуск.

— Ясно...

— С вашего разрешения, я хотел бы переодеться сейчас же. На всякий случай. А этот костюм надо немедленно унести. Бумажник, носовой платок, ручку — тоже.

— Да, я сожгу все в подвале, и дело с концом, — предложил Рипитш.

— Это не привлечет внимания?

— Я частенько жгу в подвале всякую дрянь, сказал Рипитш. — К этому здесь привыкли.

— Тогда действуй, товарищ...

Через час Рипитш вылез из подвала. Его гость уже ходил по квартире, одетый в солдатский мундир.

— Мундир тебе тоже идет, — сказал Рипитш. — И сшит словно на тебя.

— Старались! засмеялся Клаус. Он подождал, пока хозяин умоется.

— Послушай, товарищ, — спросил Клаус, — у тебя нет знакомого шофера?

— Шоферов я многих знаю... А зачем?

— Передатчик у тебя где?

— Здесь, в доме. В подвале зарыт.

— Не стоит выходить в эфир из дому. Понимаешь? Могут засечь. Лучше раздобыть машину и выехать куда-нибудь.

— А! — сказал Рипитш. — Но зачем же шофер? Разве мой грузовичок не подойдет?

— У тебя есть грузовик?

— Разжился в прошлом году. Купил рухлядь у одного спекулянта.

— Это больше, чем я ожидал, — признался Клаус. — Это просто здорово, товарищ!

— Ты не представляешь, как я рад, что смогу наконец хоть чем-то насолить этой свинье Гитлеру! — сказал Рипитш. — Думаешь, я забыл, как штурмовики с нашим братом из Союза красных фронтовиков расправлялись? Ничего я не забыл! И эту войну я им не прощу! Не когда я не прощу! Будь уверен! Старик Рипитш еще на что то годен!

— Завтра днем, часа в три, выехать сможем? - спросил Клаус.

— Когда надо будет, тогда и выедем! - сказал Рипитш - Любой час назови! Дождались мы с Мартой - Ты не можешь понять этого, товарищ, не сердись! Но я не из тех, что могут сидеть и спокойно смотреть . А должен был сидеть и смотреть. И думал иногда, что так и помру, ничего не сделав... Спасибо. Спасибо, что не забыли про нас!..

На следующий день грузовичок Рипитша отъехал от лавочки, доверху нагруженный деревянной тарой.

— Далеко ли, герр Рипитш? — приподняв шляпу, осведомился сосед, молочный торговец Пельше.

— Хочу сдать ящики, — ответил Рипитш. — Проходу от них нет. Всю лавку загромоздили.

— Я свои каждую неделю сдаю, — важно сказал Пельше. — Вам бы тоже делать это регулярно.

— Да покупатели, черт возьми! — сказал Рипитш. -Только соберешься, непременно кого-нибудь принесет». До свиданья, герр Пельше!

— Удачной поездки, герр Рипитш!..

На углу Аугсбургштрассе грузовичок остановил ефрейтор с синими глазами.

— Далеко едете, папаша? — спросил он. — До Вайсензее не подбросите?

— Садись! — сказал Рипитш.

К трем часам грузовичок выехал за город. Рипитш поглядел на Клауса:

— Тут справа будет лесочек. Место тихое обычно.

— Поглядим, — сдержанно ответил Клаус. — Съедете — делайте вид, что мотор забарахлил.

— С этой колымагой чего проще! — усмехнулся Рипитш.

Проселочная дорога выглядела заброшенной. Колеи доверху завалило жухлыми листьями.

Проехав метров шестьсот, Рипитш остановил машину-

— Пожалуй, тут лучше всего.

— А куда выведет эта дорога?

— Если пересечь лесок — на Потсдамское шоссе.

— Имейте в виду, что путь мы держали именно туда

— Конечно!

Помогите мне вытащить батареи и рацию. Только быстро.

Рипитш залез в кузов, вытащил из-под ящиков чемодан с рацией, потом завернутые в листы толя сухие батареи. Передал Клаусу. Тот отнес аппаратуру и питание в кабину машины.

— Антенну выкинем позже, - сказал Клаус. - Поднимайте капот, Рипитш, и ковыряйтесь в моторе. Забравшись в кабину, Клаус открыл чемодан, присоединил провода батарей к поблескивающим клеммам, установил регулятор на шкале «прием», покрутил ручку на стройки и с удовлетворением услышал, что в наушниках загремела музыка. Рипитш поднял голову.

Клаус убавил звук и помахал Рипитшу: понял, все в порядке.

Потом он вообще выключил передатчик, проверил, на месте ли блокнот с подготовленной прошлой ночью телеграммой, и взглянул на часы. Было три часа десять минут.

Клаус вылез из кабины, подсоединил к передатчику моток тонкой проволоки, огляделся. Метрах в четырех от грузовика стоял кряжистый бук. Привязав к свободному концу проволоки свинцовую гирьку, Клаус зашвырнул его на торчащий высоко над головой сук.

— Если кто-нибудь появится, оборви проволоку, товарищ! — сказал он Рипитшу. — Смотай и отшвырни в кусты- А сам — за руль. Рипитш кивнул. Слышно было, как шуршат, трутся друг о друга уцелевшие ветки деревьев.

По шоссе с шумом проносились машины -Клауc снова забрался в кабину. Положил слева от рации листок с текстом телеграммы

И ровно в три часа пятнадцать начал работать ключом.

Передача заняла всего две минуты пятнадцать секунд. Потом Клаус перешел на прием.

Ответ пришел через четыре минуты.

Клаус спрятал записанную телеграмму в карман, порвал и сжег переданный текст, затем отсоединил рацию от батарей, закрыл чемодан и открыл дверцу.

— Помоги, товарищ!

Рипитш захлопнул капот, подбежал к кабине, принял аппаратуру.

— Неси в лес, — приказал Клаус.

Рипитш растерялся:

— В лес? Зачем?

— Быстрей! — приказал Клаус. — Рация больше не понадобится. Ее надо бросить. Оторви провод!

— Бросить? После одного сеанса?!

— Так надо, товарищ! Не волнуйся, все правильно. Скорей!

Он взял у Рипитша батареи и зашагал прочь от дороги. Рипитш, помедлив, пошел следом.

— Ты уверен, что рация не нужна? — тревожно спросил он, догнав Клауса. — Послушай, как же так?!

Клаус устало улыбнулся:

— Я выполняю приказ, товарищ.

Он заметил густые кусты, швырнул туда батареи.

— Давай! — сказал он Рипитшу.

Рипитш не мог решиться.

Клаус взял у него чемодан и тоже кинул в кусты.

— Вот так! — сказал Клаус. — А теперь быстро отсюда! И выезжай на кольцевую. Если остановят, спросят насчет меня, ответишь, что подобрал на дороге, везешь по моей просьбе в город.

— Ладно, — угрюмо оглядываясь на кусты, сказал Рипитш. Ладно уж, поехали ...

Но их никто не остановил. Рипитш благополучно сдал ящики и к пяти часам вечера они с Клаусом вернулись на Аугсбургштрассе.

Запершись в спальне хозяев, Клаус достал листок с колонкой цифр. Вскоре он прочитал ответ на свою передачу:

«Берлин. "Стрелку".

Поздравляем выполнением задания. Судьбу "Альфы" и "Зеро" поняли. В Берлине не задерживайтесь. Передайте благодарность "Старику" и его жене. Выезжайте Гамбург.

Москва. "Директор?'

Клаус, насвистывая арию из «Дон Жуана», сжег телеграмму в хозяйской пепельнице, растер хрупкие черные хлопья бумаги в порошок и вышел в столовую.

Марты не было, она торговала в лавочке, а Рипитш ждал. Сидел, сжав коленями кисти больших рук, опустив голову. Услышав, как поворачивается ключ в замке, вскинул глаза.

— Все в порядке! — весело сказал Клаус. — Вам и Марте передают горячий привет, благодарят за отличную работу.

Рипитш подошел, неуклюже обнял Клауса, смутился и махнул рукой.

— Четыре года! — сказал он. — Ну, видно, так нужно не сказали, как дальше? Клаус помедлил.

— Ты остаешься с женой на прежнем положении, сказал он, поправляя ремешок от часов пароль видимо, все тот же.

Во всяком случае, мне ничего больше не передали. Рипитш глядел исподлобья.

— А что же нам делать теперь без рации? Какой от нас прок?

— Центру виднее, товарищ! — возразил Клаус. Дело найдут. Ждал же ты четыре года! Будь уверен - Не напрасно ждал.

— Важное было дело?

— Да, товарищ, очень. Очень важное.

— Ну что ж, — сказал Рипитш, — тогда я рад. И Марта будет рада. Я ведь могу ей сказать, что дело было важное?

— Можешь, товарищ! — сказал Клаус.

В тот же день, поздним вечером, Рипитш проводил Клауса на Антгальский вокзал. Они ехали в вагоне подземки, набитом рабочими ночных смен, солдатами и мелким чиновным людом.

Простились при выходе из подземки.

Рипитш видел, как Клаус поддернул вещевой мешок, поправил пилотку, сверкнул белозубой улыбкой и слился с вокзальной толпой.

«Кто он на самом деле? Встретимся ли еще?» — думал Рипитш, возвращаясь.

Встретиться им не довелось. Ни гестапо, ни абвер супругов Рипитш ни в чем не заподозрили. История с Клаусом и работой на рации прошла для них бесследно. Но в сорок четвертом, во время одной из очередных бомбежек, в лавочку «Марта» попала пятисоткилограммовая бомба с В-52. Спасательная команда нашла на месте развалин множество раздавленных и обожженных тел, однако установить, кому принадлежат эти тела, оказалось невозможным.

Проведя не очень сложную операцию в Швейцарии гестапо еще за три дня до ареста фон Топпенау получило сведения о вкладах графа в Цюрихский банк. полковник Редер обратил внимание на два денежных перевода пришедших из Соединенных Штатов Америки в 1937 и 1938 годах. Родственников в Америке у Топпенау не было. Переводы выглядели убийственной уликой.

Еще раньше, изучая биографию фон Топпенау и сопоставляя данные о графе, полученные от различных лиц, следователь Хабекер предположил, что имеет дело с натурой нервной, способной на волевые усилия лишь в случаях особого нравственного подъема.

Сцена в кабинете Крибеля убеждала: эти умозаключения верны. Граф был потрясен, как может быть потрясен только человек, знающий за собою нечто способное оправдать неожиданный арест.

Давать фон Топпенау передышку, позволять ему собраться с духом не следовало. Хабекер потребовал немедленно доставить графа на допрос.

Протесты фон Топпенау, высказанные срывающимся голосом, он выслушал с неподвижным лицом, не мигая, и под его взглядом граф фон Топпенау замолчал.

— Граф фон Топпенау, — мертвенным голосом сказал Хабекер, — вы обвиняетесь в государственной измене. Протесты бесполезны. Ваша связь с Москвой изобличена показаниями Инги Штраух и Карла Гауфа, а также рядом других лиц. Согласны ли вы дать добровольные показания?

— Я протестую! — закричал фон Топпенау. — Как Москва? Меня знают как убежденного антикоммуниста! «член национал-социалистской партии!

— Ваши антикоммунистические взгляды следствию известны, — размеренно сказал Хабекер. Это бесспорно является смягчающим обстоятельством, ибо вы предстаете в качестве жертвы. Суд учтет это, но лишь при условии вашего полного раскаяния и подробного рассказа о деятельности Больца, Штраух и Гауфа.

— Я член национал-социалистской партии! — упрямо с отчаянием повторил фон Топпенау.

Хабекер раскрыл картонную папку с бумагами.

— Я хочу, чтобы вы правильно поняли мою цель, -по-прежнему спокойно сказал Хабекер. — Я не хочу вас запутывать и отягощать вашу совесть ненужной ложью. Попытки обмануть следствие только усугубят вашу вину, граф. Я хочу вам помочь.

— Я не нуждаюсь в чьей-либо помощи! — возбужденно заявил Топпенау. — Я требую немедленно освободить меня!

Хабекер разгладил лежавший перед ним лист.

— Граф Эрих фон Топпенау, будьте любезны выслушать следующее. — спокойно сказал Хабекер. — Находясь на дипломатической службе в Варшаве и занимая пост легационного секретаря имперского посольства, вы тесно познакомились с неким Эрвином Больцем, выдававшим себя за юриста и являющимся представителем весьма почтенной фирмы, занимавшейся делами немецких национальных меньшинств за тогдашними границами Германии. Поскольку Больц имел прочные связи в промышленных, журналистских и политических кругах различных стран Восточной Европы, посол граф фон Мольтке находил возможным использовать информацию юриста в интересах рейха и поощрял контакты Больца с сотрудниками посольства. Посол одобрял и ваши личные контакты с Больцем.

— И это вменяется мне в вину?! — воскликнул фон Топпенау.

— Нет. Но вы не отрицаете факт тесного знакомства с Больцем?

— Конечно! Однако после того...

— Отвечать только на мои вопросы! Доверяя Больцу вы беседовали с ним о различных аспектах германской политики на Востоке, пользовались его услугами при составлении отчетов в министерство..

— Нет!

— Я обязан предупредить вас, граф, что не потерплю, чтобы меня перебивали! Не забывайте, где вы находитесь и в чем вас обвиняют!.. Итак, вы пользовались услугами Больца при составлении отчетов. Кроме того, вы неоднократно обсуждали с Больцем общеевропейские проблемы и всегда сходились во мнениях. В частности, вы осуждали политику фюрера, направленную против Англии и Франции, так как считали, что Германия не способна вести войну на два фронта.

— Господин следователь, я хотел бы сделать заявление!

— Не нужно. Я предвижу ваше возражение. Вы хоти те сказать, что в руководстве вермахта и в Министерстве иностранных дел такой же точки зрения придерживались многие. Да. Трусы и скептики, не способные поверить в гений фюрера, существовал и помимо вас. Но не все пошли по вашему пути!

— Господин следователь!

— Потрудитесь помолчать!.. Вы, граф фон Топпенау. сомневались в возможности военной победы Германии Переоценивая мощь разложившихся режимов Франции Англии, вы полагали, что Германия потерпит поражение в будущей войне, если выступит против западных Держав.

— Господин следователь, если бы большевики...

— Молчите, Топпенау... Вы не собирались разделить отечества, поэтому еще в тридцать пятом году стали переводить свой капитал за границу. В частности, в швейцарские банки. Это подтверждается выписками, из ваших счетов вот эти выписки. Можете ознакомиться.

Хабекер протянул растерянному Топпенау несколько листков бумаги, исписанных колонками дат и цифр, обозначающих суммы вкладов.

Трясущимися руками граф принял эти листки и стал лихорадочно просматривать их.

Хабекер выдержал паузу.

— Факт сокрытия доходов от имперского управления финансов будет также вменен вам в вину, — сказал он минуту спустя. — Но это не главное. Главное заключается в том, что Эрвин Больц, зная ваши намерения, сделал вам в тридцать шестом году предложение, суть которого вы знаете лучше меня и которое вы приняли, так как считали его выгодным и разумным. Больц действовал от имени Интеллидженс сервис, и так оно и было на самом деле. С этого времени вы регулярно получали деньги за сведения, сообщаемые Больцу для Лондона. В выписках банка, как вы видите, указаны два перевода из Нью-Йорка. Но в дальнейшем вы отказались от такой формы получения вознаграждения. Вы предпочитали получать деньги лично от самого Больца или эмиссаров Интеллидженс сервис при поездках в отпуск, который теперь проводили только в Швейцарии. Убедитесь, что даты ваших вкладов точно совпадают со временем ваших отпусков...

— Господин следователь, мне нетрудно...

— Потрудитесь молчать! Итак, все шло хорошо, пока вторжение имперской армии в Польшу не вынудило вашего наставника и руководителя Больца исчезнуть. Кстати, сейчас он находится в Стокгольме... Вы этого, видимо, не знали... Но Больц не оставил вас в одиночестве. Разведка не покидает своих подоплечных! Зная, что вы уедете в Берлин, Больц приставил к вам своего сотрудника Ингу Штраух. Вы знали эту даму и раньше, хотя, может быть, и не догадывались о ее подлинной роли. Вы получили приказ устроить Ингу Штраух на работу в ваше министерство, чтобы она всегда находилась под рукой.

Именно Инге Штраух вы и сообщали все, что удавалось узнать как по официальной линии, так и из разговоров в том высоком обществе, куда вас допускали.

— Господин следователь...

— Характер вашей информации известен из показаний Штраух. Она осуществляла вашу связь с Лондоном, а также передавала вам новые требования Больца. Вы эти требования выполняли. Вы предупредили, в частности, о готовящемся наступлении через Бельгию и Голландию, выдали планы подготовки к заключению договора о ненападении с Советским Союзом, а затем подробно информировали о ходе дипломатической и военной подготовки Германии к нападению на Россию. Это установленные факты, Топпенау, и опровергнуть их невозможно. Все они подтверждены копиями имеющихся у нас телеграмм.

Хабекер лгал, выдавая догадки следствия за истину*. Но лгал расчетливо и умело. Пожалуй, эту ложь можно было назвать вдохновенной. А направлял Хабекера, подстегивал его сам фон Топпенау, потерявший контроль над жестами и мимикой.

Бледный, не способный сдержать нервный тик, он то прикладывал руки ко лбу, то хватался за шею, словно пытался освободиться от невидимой петли, то вцеплялся в лацканы пиджака.

Листки, поданные Хабекером, он выронил.

У него были глаза сомнамбулы. Хабекер отлично видел происходящее с арестованным.

— Однако вы не знали основного, Топпенау, — честно сказал Хабекер. Вы не знали, что вы работаете на разведку русских. Вас передали большевикам, Топпенау, так как полагали, вероятно, что ваши сведения об усилиях Германии на востоке имеют наибольшую ценность... Инга Штраух сообщила: Больц еще сомневатся — хрипло сказал он.

Звук собственного голоса, не пропавшего окончательно, вселил надежду.

— Нет! — уже отчетливей повторил Топпенау. Мысль работала лихорадочно и жадно. Слова полились потоком.

Да, он знал Больца. Да, он беседовал с ним о политике. Не он первым порвал с этим человеком, узнав его происхождение. Ни о какой Ителлидженс сервис речи никогда не шло и не могло идти. Больц не посмел бы! Что касается Инги Штраух -Да, он знал ее еще по Варшаве. Как журналистку. Поэтому помог ей потом, в Берлине. Она не вызывала сомнений. Может быть, он бывал излишне откровенен со Штраух в разговорах. Он готов это допустить. Но никакой информации он Штраух не давал! Это ложь! И Гауфу не давал. Чепуха! А насчет денег в швейцарских банках- Да, тут он виноват. Но хранение денег за границей объясняется семейными отношениями, и только. Он не хотел, чтобы жена знала о его личном капитале. Она потребовала бы положить эти деньги на ее счет. Тут долгая история. Граф фон Топпенау слишком долго зависел от капиталов жены, это наложило отпечаток на их отношения. Семейная жизнь давно стала для него источником страданий. Если бы не дети, он порвал бы брачные узы с безмерно властной. вообразившей, что имеет на него особые права, скупой и подозрительной женщиной. Чувство к ней давно ис сякло, уступив место ненависти. Вероятно, следователь знает, что граф Топпенау живет отдельно от семьи, проводящей большую часть времени в Вене. И он имел право на собственные деньги. Что же касается переводов из Нью-Йорка, то здесь явное недоразумение. Дело в том, что в свое время Топпенау одолжил большую сумму своему давнему знакомому графу Гюйну, который покинул дипломатическую службу в Варшаве.

Выслушав все эти слова Хабеккер произнес!

— Выходит, что вы захотите сотрудничать с красными, и запросить ставить вас в известность о вашей подлинной роли- Таким образом, вы были простой пешкой в игре. Это не снимает вашей вины, я повторяю, но может облегчить вашу участь, если вы поможете следствию выяснить некоторые детали дела. Это все, что я хотел сообщить... Свои показания вы дадите письменно.

Рассказ следователя ошеломил фон Топпенау.

Худшие предположения сбывались!

Кошмарные сны, преследовавшие графа пять долгих лет в дни сомнений и тревог, сбывались наяву. Кое в чем следователь был неточен. Но он знал о Больце, знал об их договоренности летом тридцать шестого года, знал о Лондоне, о переводах из Нью-Йорка и других деньгах! Значит, он знал все! Инга Штраух, находящаяся в гестапо больше месяца, наверняка не выдержала! Можно представить, что с ней делали!..

Граф фон Топпенау ощущал: тело покрыто липким потом. Голос не повиновался ему.

Но инстинкт самосохранения восставал против признаний.

Признания означали смерть.

Смерть.

Бесследное исчезновение того, что было графом Топпенау и не могло возникнуть и повториться уже никогда.

Все должно было остаться, а граф Эрих фон Топпенау исчезнуть.

Стать ничем.

Прахом.

Тьмой.

Немотой.

Горсточкой пепла в цинковой урне...

Граф фон Топпенау поднял голову.

Гюйн получил возможность вернуть эти деньги, когда находился в Лондоне. Перевод из Лондона мог вызвать подозрения. Поэтому Гюйн вернул эти деньги через Нью-Йоркский банк. Только и всего. Что же касается других вкладов, то они делались фон Топпенау лично. Это правильно, как правильно и то, что, выезжая из Германии, он не мог вывозить валюту. Эти деньги он действительно получал в Швейцарии. Но это всего-навсего его доля доходов от свинцовых рудников Чили. Ибо он, граф фон Топпенау, еще с тридцать второго года состоит в числе акционеров «Гейманинг компани оф Чили». Доходы не столь уж велики: компания вынуждена вести тяжелую борьбу с североамериканскими монополиями. Да, сокрытие денег является преступлением. Он, граф Топпенау, готов отвечать за это. Но он категорически протестует против попыток приписать ему чудовищные злодеяния! Штраух клевещет на него! Гауф тоже клевещет! Никакой Интеллидженс сервис, никакой Москвы! Все это грубая, подлая, гнусная ложь!

Хабекер слушал, не прерывая.

Это придало Топпенау уверенности.

Его голос постепенно окреп.

Вытирая пот, он даже позволил себе улыбнуться.

— Вас вводят в заблуждение, господин следователь! — заявил он. — Вас обманывают! На меня наговаривают, чтобы скрыть истинных виновников, если Штраух и Гауф преступники.

Настороженные глаза графа выискивали в лице следователя подтверждение робкой надежды на то, что ему верят.

И кажется, нашли: Хабекер хмурился.

— Когда Больц познакомил вас со Штраух? спросил Хабекер, листая бумаги.

— Ну, я не помню точно — обрадованный проблеском надежды, быстро сказал Топпенау и осекся - так остро сверкнули глаза Хабекера.

— Почему вы замолчали? Отвечайте!

— Но... Это нечестно! Вы ставите мне ловушки! Больц не знакомил меня со Штраух! — спохватился граф.

— Лжете! Только что проговорились и снова лжете! Так когда? В тридцать пятом? В тридцать седьмом? В тридцать девятом?

— Я протестую!

— Вы будете отвечать?

— Я отвечаю, но...

— Когда Больц познакомил вас со Штраух?

— Он меня не знакомил!

— Запутывая следствие, вы отягощаете свою вину! Больц был знаком со Штраух, и он познакомил вас. Когда?!

— Из факта их знакомства нельзя делать вывод, что я тоже был знаком со Штраух и что нас знакомил Больц; Это неверно!

— А кто вас познакомил со Штраух? Быстро!

— Но... Я не помню...

— Отвечайте на вопрос!

— Может быть, кто-нибудь из бывших сотрудников польского посольства...

— Кто именно? Где? Когда?

— Я сказал, что не помню.

— Вам придется вспомнить... Итак, вы утверждаете- Что из факта знакомства Больца и Штраух следует что Больц знакомил вас с Штраух!

— Да, утверждаю!

— А откуда вам известно, что Штраух?

— Но вы сами сказали

— Я этого не говорил! Вы опять лжете! Еще раз- когда Больц познакомил вас со Штраух? Учтите, нам все известно! Я лишь проверяю вашу искренность!

— Больц нас не знакомил!

Фон Топпенау понял, что рассчитывать на доверие нельзя: он уже едва не попал впросак, обманутый сочувственной миной следователя. Еще одна такая ошибка - и конец!..

Но, вступая в поединок с Хабекером, отметая обвинения, утаивая истину, фон Топпенау не мог совершить одного: перестать быть самим собой. С самого начала допроса он бессознательно заботился не о том, чтобы выиграть схватку, а только о том, чтобы вызвать сочувствие, расположить к себе, спасти жизнь. Ничего, кроме собственной жизни! Самого дорогого, что у него имелось.

Он чувствовал себя одиноким и покинутым.

Слова Хабекера, утверждавшего, будто он, фон Топпенау, оказался всего-навсего игрушкой в руках Больца, служившего в советской разведке, вызвали в душе графа полное смятение. Он готов был поверить в возможность такого поворота событий.

Воображение услужливо нарисовало оскорбительную картину: Больц и Штраух, получив очередную информацию, смеются над околпаченным простофилей!

Вспомнил: требования устроить встречу с представителем Интеллидженс сервис постоянно наталкивались на твердый отказ Больца. Тот заявил, что не в правилах английской разведки устанавливать непосредственный контакт с агентом, занимающим столь высокое положение-Нужно промежуточное звено...

Фон Топпенау чувствовал себя раздавленным.

Ему казалось, что следователь глядит с брезгливой жалостью.

А как еще можно смотреть на ничтожество?!.

— Вы молчите? - спросил Хабекер. - Так познакомьтесь вот с этим...

Он протянул Топпенау пачку фотографий.

— Берите! - приказал Хабекер. - И смотрите.

Фон Топпенау подчинился.

Сначала он ничего не понял.

На снимках в разных ракурсах было запечатлено обнаженное женское тело, покрытое темными пятнами. Внимание привлекали именно эти пятна Очевидно, они обозначали синяки и кровоподтеки. Пятна расплывались на маленьких грудях, на впалом животе, на тонкой спине, на бедрах, на голенях.

Фотограф снял тело валяющимся на полу, распластанным на скамье, подвешенным за руки к не попавшей в кадр балке. На тех снимках, где жертва гестапо снималась анфас или в профиль, ее голова была опущена и лицо закрывали волосы. Но пятый снимок (размером девять на двенадцать) показывал, наконец, самое лицо.

Фон Топпенау не сразу догадался, кому принадлежит это лицо - залитое черными струйками крови, с заплывшим левым глазом и скошенным, раздернутым в нечеловеческом стоне ртом.

Но он узнал прядку, спадающую на лоб

С ужасом смотрел он на эту прядку.

— Совершенно верно, — подтвердил Хабекер, показывая серые зубы. — Это Инга Штраух.

Он забрал снимки, перетасовал, разглядывая -замечательно удачно получилось... результат ее запирательства!

— Сначала она тоже не хотела говорить..

Хабекер сделал ударение на слове «сначала».спрятал снимки.

Медленно потер сухие руки.

— Очевидно, вы еще не поняли всей серьезности положения, Топпенау, — скрипучим голосом сказал Хабекер. — Дело в том, что Инга Штраух, стремясь выгородить себя, выставляет вас в качестве руководителя. По словам Штраух, она только техническое лицо, занимавшееся передачей ваших сведений радисту. И действовала она исключительно из страха перед Больцем. Она утверждает, что Больц и вы заставили ее работать угрозами.

— Какими угрозами?! Это ложь! Ложь!

— Мне тоже кажется, что вы не главное лицо. Я уже говорил об этом. Однако поверить могут именно Штраух. Посудите сами — кто вы и кто она? Вы занимаете важный пост, вы знакомы со многими высокопоставленными особами в империи, а Штраух всего-навсего журналистка и ваша секретарша. Естественно предположить, что первую скрипку играли вы.

— Боже мой! Боже мой! — сказал Топпенау, пряча лицо в ладони. — Я не переживу... Это кошмар!

— Штраух говорит, — продолжал лгать Хабекер, -что Больц познакомил ее с вами в середине тридцать четвертого года. Она ни о чем не подозревала. Знала вас как дипломата, пользующегося расположением посла, и, конечно, отнеслась к вам с полным доверием. С Больцем она состояла в интимной связи, или, пользуясь ее собственным выражением, была в него влюблена. Поэтому Штраух и соглашалась время от времени встречаться с вами и забирать записки или небольшие свертки для Больца. Штраух не видела в этом ничего предосудительного. Но в феврале тридцать пятого года, в день ее рождения, вы приехали с Больцем на квартиру Штраух и вот тут-то и объяснили журналистке ее подлинную роль... Она была в ужасе, рыдала, грозила сообщить в посольство. Больцу и вам удалось без труда доказать, что ей не верят. Больше того, вы убедили Штраух, что ваши встречи с ней зафиксированы английской разведкой, сняты на пленку, и, таким образом, в глазах гестапо Штраух так же окажется соучастницей. Молодая женщина - ей было всего двадцать три года, граф! - впервые столкнулась с подобной грязью. Она была потрясена, испугана, ей противостояли двое мужчин, умудренных жизненным опытом, занимающих видное положение в обществе, способных, - Штраух это видела! — стереть ее со своего пути, не задумываясь... Вдобавок в одного из этих мужчин несчастная женщина была влюблена!.. Знаете, Топпенау. это очень похоже на правду!.. И если бы неопределенные обстоятельства, я безоговорочно поверил бы Штраух. Да! Поверил бы!

— Но вы не можете ей верить! — вскинул искаженное лицо Топпенау. — Ведь она лжет!

— Я не могу доказать ее лживость! - резко сказал Хабекер. — Доказать ее ложь может только один человек вы. Но вы отказываетесь помочь следствию!.. Тем хуже для вас.

— Но как? Как убедить вас, что я не виноват?! Какие факты...

— Отвечайте на вопросы искренне и правдиво. Больше ничего.

— Я отвечаю искренне!

— Ложь! - повысил голос Хабекер вы прикрывали Штраух и Больца!

— Но в чем?

Заявили вы, что познакомились со Штраух только в тридцать девятом году, уже в Берлине?

Ну Да,„

— Неправда! Сотрудники польского посольства утверждают, что вы были знакомы раньше!

Вас видели разговаривающим со Штраух на приемах в посольстве иностранных журналистов!

— На приемах?.. Но... Я не знаю... Может быть, я разговаривал, но... Я со многими разговаривал!

— В посольстве не допускаются первые встречные! Инга Штраух была не простой журналисткой! Она ведала вопросами культуры и воспитания в женском отделе национал-социалистской партии в Польше! Кроме того, она яркая женщина! И вы хотите уверить меня, что не знали своей собеседницы?! Вы ведете себя как мальчишка!.. Когда вы познакомились со Штраух?! Говорите!

Фон Топпенау поник.

В доводах следователя присутствовала неопровержимая логика. Кроме того, он располагал, оказывается, показаниями сотрудников польского посольства. Отрицать очевидное было бессмысленно и опасно. А может быть, и не нужно? Может быть, частичные признания помогут доказать вздорность поклепов, возводимых Штраух и вырванных у ней под пытками?

— Собственно... — пробормотал фон Топпенау. — Господин следователь, поймите меня... Да, да! Я был знаком со Штраух еще в Польше! Да! Был!

— В каком году вы познакомились?!

— В тридцать... в тридцать...

— Не лгать!

— Нет, нет! Но я вспоминаю... Первый раз... Это нельзя назвать знакомством. Просто я случайно увидел ее с Больцем в ресторане... Они обедали...

— Год!

— Это было в середине тридцать пятого... В августе. Да, совершенно верно, в августе.

— А когда вы познакомились близко?

— Я бы не сказал — близко... В тридцать седьмом году Штраух появилась в посольстве, и меня ей представили.

— Больц?

— Нет, нет! Верьте, господин следователь, нет! Кто-то другой. Право, я не помню, кто.

— Больц присутствовал на этом приеме?

— Да.

— Вы хорошо знали Больца и знали, что Больц знаком со Штраух. Почему же вы обратились с просьбой представить вас Штраух не к нему?

— Я обратился, но... Видите ли, Больц сказал, что почти незнаком с этой женщиной.

— Незнаком?

— Да.

— Вас это не удивило?

— Конечно, удивило. Я даже напомнил Больцу обед в ресторане. Он ответил, что я ошибаюсь.

— И вы поверили?

— Как вам сказать?.. Пожалуй, нет. Но ведь у каждого мужчины могут быть свои тайны...

— Пожалуй, — признал Хабекер, которого вполне устраивали заискивающие нотки в голосе графа. - Тайны могут быть. Значит, вы подозревали интимную связь Больца и Штраух?

Топпенау улыбнулся зябкой улыбкой.

— Но... Если мужчина встречается с женщиной наедине, а на людях отрицает знакомство с ней, то, очевидно

— Понял! сказал Хабекер. Почему вы не признавались в знакомстве со Штраух с самою начала?

— Я... Я был ошеломлен... Я был испуган? бормотал граф.

— Чем? Арестом Штраух?

— Да, господин следователь! Чем же еще.

— А почему вас испугал ее арест?

— Но... Она была моим секретарем. На работу Штраух принял я...

— Если ваша совесть чиста, вам нечего было бояться!

— Да, конечно, и тем не менее... Я вообще боялся этой женщины!

— Боялись Штраух? Почему?.. Отвечайте, почему!

— Господин следователь, поверьте!.. Штраух была любовницей Больца. А Больц оказался нежелательным лицом... Вы же знаете!.. Штраух намекала, что Больц неоднократно говорил обо мне. Конечно, он не мог сказать ничего плохого!.. Однако факт остается фактом: Больцу очень долго доверяли. Я действительно бывал с ним откровенен... А потом, в тридцать девятом, выяснилось, что он исчез... Я боялся, господин следователь, как бы Штраух не проговорилась о прошлом. Только поэтому и на работу ее устроил!

Хабекер не отводил змеиного взгляда.

— Вы запутались, Топпенау! — зловеще сказал он, незаметно для графа нажимая кнопку звонка. — Вы плохо выучили свою роль! Но наговорили вы достаточно... И теперь скажете все до конца!

Топпенау услышал, что дверь отворяют. Услышал шаги нескольких человек. Он не решался оглянуться. Вошедшие остановились за спиной графа. Хабекер кивнул.

— Что вы хотите делать? — закричал Топпенау. — Я не позволю! Я все сказал!..

Через два часа граф фон Топпенау очнулся на цементном полу подвала полицей-президиума. Он смутно понимал, что валяется здесь голый, отданный во власть профессиональных палачей, совершенно беспомощный.

Сознание униженности, отчаяние исторгли у графа первый стон.

Но застонав, он шевельнулся, и острая боль опять помутила сознание.

Предметы расплылись, все стало серым.

Однако ненадолго.

Открыв глаза, он увидел, как ил бесформенной серой массы, помещенной прямо перед лицом, вырисовываются какие-то красные, плоские сочленения.

Когда Топпенау понял, что это его собственные, раздавленные каблуками сапог пальцы, его вырвало.

— Поднять! — различил он знакомый скрипучий голос.

Какие-то люди посадили графа на скользкую деревянную скамью.

Чья-то рука, вцепившись в волосы, задрала его го лову.

— С какого года ты работаешь на Больца?.. Кто радист Штраух?.. Какой у вас шифр? - раздалось рядом.

Граф открыл помутившиеся от слез и страдания глаза.

— Ничего... — выговорил он.

Пытки страшили.

Но еще страшней было признаться.

Признание означало смерть!

— Ванну! — услышал фон Топпенау. — Он заговорит!

Графа фон Топпенау доставили в кабинет, вернее, притащили под мышки двое эсэсовцев.

Облаченный в арестантское платье, граф бессильно обвис на стуле.

Разбитое лицо, налитые страданием, исполненные напряженного ожидания нового почечного приступа глаза арестанта вызвали у Хабекера чувство удовлетворения Вам плохо? — спросил Хабекер.

Топпенау смотрел на него с ужасом, не произнося ни слова, как будто хотел догадаться, на какие еще пытки обречь этот серый, невзрачный человек, получивший власть над его плотью.

— He бойтесь, — сказал Хабекер. — Я не потребую взамен никаких ложных свидетельств... Ай-ай, граф! Так рисковать здоровьем, и из-за кого?.. Позовите врача! Один из охранников удалился. Хабекер уселся за стол. Направил рефлектор в лицо графа.

— Ничего, — миролюбиво сказал Хабекер. — Маленькая неприятность... Я же предупреждал, граф, что лучше всего искренность. Разве вы симпатизируете красным? Ведь нет! Вы просто оступились. И никто, кроме нас, вам уже не поможет. Нужно только проявить добрую волю. Немножко доброй воли и максимум ненависти к красным. Вот и все. А случившееся вы должны рассматривать только как попытку выручить вас из беды. Грубую, грубую попытку, граф! Но что поделаешь? Вы же не хотели понять моих намерений, не верили мне. А вот и врач! Врач осмотрел Топпенау.

— Что-нибудь обезболивающее, — приказал Хабекер. Врач достал шприц, охранники обнажили руку графа, игла легко вошла в мышцы.

— Ну как? — спросил Хабекер через минуту. — Вы извините, я отвернусь. Не могу видеть, как делают уколы-. Еще не полегчало? Ничего, сейчас будет хорошо.

Фон Топпенау согнулся и зарыдал.

— Вы преступник, Топпенау, — раздался жесткий голос Хабекера. — И спасти вас может только полное признание. Только полное признание. Слышите? Полное признание! Ведь вы стали жертвой Больца. Вам незачем защищать его!

— Моя семья! — прорыдал фон Топпенау.

— В случае вашего признания семья не пострадает, — сказал Хабекер. — Мы не тронем вашей жены И ваших детей. Но если вы снова попытаетесь что-либо скрыть..

— Хорошо! — истерически всхлипнул граф. — Я скажу- я все скажу! Меня запутали! Меня подло обманули! И я скажу!

Пишущая машинка в углу кабинета затрещала.

Она трещала до глубокой ночи.

Потом граф фон Топпенау трясущейся рукой подписал протокол допроса, где содержался его рассказ о знакомстве с Больцем и Штраух, о его согласии работать на Интеллидженс сервис и приводились сведения о методах передачи информации Больцу. Граф признался, что сообщал Больцу содержание всех дипломатических документов, а также доверительных бесед с послом, представителями министерства и самим Риббентропом. Он признал, что большую часть документов фотографировал сам или приносил для снятия фотокопий Больцу. Сказал, что своевременно предупредил Больца о готовящемся нападении на Польшу и что в тот же день Больц представил ему Ингу Штраух как свое го помощника и заместителя. Топпенау не отрицал, что видел Штраух раньше. Но утверждал, что не догадывался о ее истинной роли в Польше. Затем граф рассказал какие сведения сообщал Инге Штраух в период по ноябрь тридцать девятого года. Он только просил учесть, что не слишком доверял Штраух, тяготился своей связью с иностранной разведкой и старался сообщать неважные или устаревшие данные. ? - я вообще хотел порвать со Штраух, но она угрожала мне.»

Протокол составил восемнадцать страниц машинописного текста.

показаниях графа имелись противоречия и неясности Хабекер видел это. Но противоречия и неясности можно устранить при последующих допросах. Сейчас сделано главное.

— Еще один вопрос, Топпенау! — вспомнил вдруг Хабекер. — Какой была ваша кличка?

— Моя кличка была «Зеро», — равнодушно сказал граф. — Ее клички я не знаю, а моя — «Зеро»... Я хочу спать.

— Ее кличка была «Альфа», — улыбнулся Хабекер. — Мы узнали это уже давно. Из телеграммы. Впрочем, вы почти спите. Можете идти.

Она не понимала, почему перестали будить среди ночи, не таскают в подвал, не бьют. Не понимала, почему вдруг прислали врача и тот выписывает пилюли и прикладывает свинцовые примочки, делает перевязки. Не понимала, почему разрешили прогулку.

Клерхен высказывала робкие догадки:

— Ваше дело прекращают... Вы их убедили...

Инга отказывалась верить: иллюзорные надежды способны ослабить волю.

Она пыталась понять тактику следствия. В чем ее хотят убедить?

Что пытаются внушить, прекратив истязания и ослабив режим? Может, убеждают, что ее показания вовсе и нужны, что суду хватит домыслов Хабекера? Может, рассчитывают на смятение, которое вызовет новый поворот событий? Или странное отношение к ней рассчитано на то, чтобы выставить Ингу Штраух в глазах других заключенных в качестве предательницы, заслужившей снисхождение тюремного начальства?

Последнее предположение казалось наиболее правдоподобным.

В тюрьме, где, казалось, царит полная немота, существовала своя, не подвластная никакому начальству система обмена новостями.

Новости проникали с воли, новости проникали из одной камеры в другую, новости доставлялись с Александерплац на Принцальбертштрассе и обратно.

Совершенно необязательно знать - как.

Новости проникали, и все.

И может быть, по камерам берлинских тюрем уже ходила весть о смягчении режима Инге Штраух, и товарищи тоже строили догадки, почему ей делают поблажки?

— Теперь надо ждать лучшего! — говорила бедняжка Клерхен.

Лучшего? О нет! Инга Штраух не уповала на гестаповские благодеяния.

Она ждала худшего.

Худшее же могло подстерегать только с одной стороны.

Однажды, выведенная на прогулку, она увидела, что навстречу под охраной эсэсовца медленно бредет высокий человек в полосатом арестантском халате.

Человек брел, заложив руки за спину, сгорбившись, и все же...

Приблизившись, она резко остановилась- тотчас ударили в спину, но Инга не тронулась с места-Заминка заставила высокого человека поднять седую стриженную под бобрик голову.

Она увидела лицо графа фон Топпенау- рот графа дернулся, в глазах мелькнули страх и ненависть.

Он отвернулся и убыстрил шаг.

Вперед! - приказал ей сопровождающий. гуляя по тесному дворику в цепочке заключенных Инга Штраух не различала лиц конвоиров, не следила за поведением товарищей по несчастью. Невидящие глаза упорно смотрели в спину идущего перед ней мужчины, на равномерно двигающиеся острые лопатки и неумело заштопанную прореху пониже левого плеча. Глаза все отмечали и ничего не видели.

Они арестовали фон Топпенау!

Почему?

На основании каких подозрений?

Как давно?

Что он сказал?

Почему отвернулся при встрече?

Почему в его глазах были ненависть и страх?

Означает ли это, что фон Топпенау пал?

Или он- Нет, он же не мог отрицать их знакомство! Но тогда-остаток дня она провела в ожидании вызова к следователю.Клерхен раздражала своим слезливым шепотом, рассказами о муже и первых годах семейной жизни.

Тюрьма все-таки повлияла на нервы, если раздражаешься по пустякам!

Не надо раздражаться из-за Клерхен.

Пусть говорит.

Не слушать.

Понять, случайной ли была встреча с Топпенау в коридоре, или это снова обдуманный ход Хабекера?

Понять, чем он сейчас располагает?

Признался ли граф полностью или следует обусловленной версии?

— Вам скучно меня слушать? — жалобно спросила Клерхен.

— Нет, нет! — с улыбкой ответила Инга Штраух — Просто вспомнила маму и брата...

Выдавать свое состояние даже Клерхен нельзя было. Клерхен тоже могли спросить, как повлияла на соседку но камере случайная встреча в коридоре.

Так как же повел себя фон Топпенау?

К чему надо себя приготовить?..

Наступил вечер.

Надзирательница принесла тюремную баланду и кусок серого хлеба.

Потом миски забрали.

Пришла ночь.

После двенадцати Инга Штраух уснула.

Проснувшись, увидела светлый квадратик оковка, расчерченный черными прутьями решетки.

День?!

Значит, ее не взяли на ночной допрос?

Почему?..

Адмирал Канарис любил цветы. Какое удовольствие получал этот человек, способный проводить в домашней оранжерее долгие часы за высаживанием луковки тюльпанов, за обильным поливом причудливых орхидей и прополкой ящиков со скромными ноготками, ни кто его обычно не понимал. Цветоводческую страсть начальника абвера его ближайшие сотрудники, объясняли посмеиваясь, что это свойственно любому стареющему человеку.

Канарис и сам усмехался: никто не догадывался, что цветы это же как разведка, требуют постоянного внимания мелочи, своевременности тех или иных мер и абсолютного порядка. Никто не знал что любимая оранжерея отнюдь не место куда адмирал удаляется?

А своего рода тренировочный зал где, отдыхая, продолжает совершенствовать и оттачивать те качества личности, которые считает самыми важными для человека своей профессии: терпеливость, сосредоточенность на том, что делаешь в данную минуту, аккуратность.

Не догадывался об этом и майор Граве, приглашенный в конце октября в оранжерею для разговора с глазу на глаз.

Майор послушно ходил за адмиралом между трехъярусными стеллажами, с деланым вниманием выслушивал пространные ботанические пояснения, с отвращением вдыхал густой, влажный, смешанный с пряными запахами тропических цветов запах земли, послушно нагибался, чтобы понюхать ту или иную диковинку, и проклинал того, кто однажды внушил его начальнику столь нелепую причуду — разведение цветов.

Адмирал, нахмурив густые черные брови, приподнялся на цыпочки, протянул руку и оборвал с какого-то цветка потемневший листок. Поджав губы, рассмотрел его, покачал головой, но не бросил, а спрятал в бумажку, которую положил в карман.

Адмирал что-то пробормотал, майор не расслышал, что именно, видимо, выразил досаду. И вдруг, пристально оглядывая соседние горшочки с растениями, приказал Граве снять засаду на квартире Штраух.

— Снять? — спросил Граве. — Что-нибудь случилось, господин адмирал?

— Да, — ответил Канарис, двигаясь вдоль стеллажа. — Связной из Москвы посетил Штраух, но его отпустили.

Граве остановился и отстал, но тотчас же догнал адмирала.

— Отпустили?! Я не понимаю...

— Понимать тут нечего, - сказал Канарис, выдергивая из очередного горшочка сорную травинку и пряча в ту же бумажку, в какую спрятал пожухший листок. -русские нас перехитрили... Обратите внимание на эту ту-розу, майор. Не правда ли, настоящая красавица?

Граве смотрел на ту розу, ибо даже просьбы начальства он всегда воспринимал как приказы, но ему было не до экзотической красоты. Последние недели Граве жил в предвкушении окончательного служебного триумфа. Он каждый день внимательно слушал, как дикторы хорошо поставленными голосами невразумительно сообщают о тяжелых боях под Сталинградом с фанатически сопротивляющимся противником, и с каждым днем все больше убеждался в очередном провале планов верховного командования. Рассуждая, он приходил к выводу, что теперь потребуется максимум сил, чтобы не откатиться, как случилось под Москвой, и удержать линию фронта по Волге и хотя бы по Северному Кавказу. Однако наступала зима, и можно было не сомневаться, что русские нанесут ответные удары и потеснят армии рейха. А это грозит затяжкой войны еще минимум на полгода. И это плохо. Плохо потому. что при условии открытия англичанами и американцами Второго фронта Германия окажется в крайне трудном положении. Наступление на Востоке сделается невозможным, большевики используют передышку предпримут наступление задолго до того, как удастся покончить с десантными войсками Рузвельта и Черчиля- Большевики-то оттягивать не станут! Сталину нужен Реванш! Реванш любой ценой! Значит, остается упорство и на рассудительность правительств Англии и второй фронт в сорок третьем открыться не должен. Ведь сокровенные интересы этих стран требуют обескровить,, Россию! А если так, то Второй фронт не откроют, то не все потеряно!

Тогда можно предпринять еще одно усилие, сломать хребет русской армии, одним ударом покончить с Англией, как возможной базой союзников, и устремиться на Ближний Восток, выйти на дорогу к Индии и другим британским колониям. Это спутает карты западных держав. Испания закроет Гибралтар. Вермахт захватит Суэц. Япония вышвырнет противника из Индокитая. Американцы уползут в свою заокеанскую берлогу и не посмеют носа высунуть. И тогда «новый порядок», воцарившийся в Европе и Азии, немедленно поглотит Африку. Победа!

Граве верил, что Германия все-таки победит. Тем более что после обнаружения советских передатчиков и ареста советских разведчиков в Берлине уже никто, по его мнению, не мог бы выдать военных планов рейха красным. Но в своих мечтах майор Граве шел дальше. Он надеялся, что радиоигра, затеянная абвером от имени Генриха Лаубе, и захват связного, посланного к Инге Штраух, откроют перед абвером невиданные до сих пор возможности дезинформации противника.

Если советский Генеральный штаб и получит какие-то сведения, то это будут сведения, подсказанные абвером. Они обойдутся русским в миллионы жизней! И заставит их уплатить по этому счету не кто иной, как майор Граве. Да, да! Никому доселе не известный майор Граве, человек, над которым так долго смеялись те, кто терпит сейчас поражение за поражением на фронте!

Оброненное как бы мимоходом замечание адмирала Канариса о бессмысленности дальнейшего пребывания Анны Рихтер на квартире Штраух, сообщение об исчезновении связного прозвучали для Граве звоном похоронного колокола.

Он все еще смотрел на кроваво-красный, прихотливо изогнутый цветок, но взгляд у майора был растерянно-обиженный, глуповатый, как у щенка, прыгнувшего на врага а лапами поймавшего пустоту.

Но... как же могли упустить? - пробормотал Граве - Я надеюсь, что служба безопасности приняла все меры?

Канарис, все так же внимательно оглядывая свои владения, в нескольких словах дал майору понять, что именно произошло.

— Надо полагать, что поиски «штурмбаннфюрера Эрбаха» окажутся совершенно бесплодными, - сказал Канарис. - Я думаю, что документов на это имя вообще

больше не существует. Человек, приходивший с ними, разгуливает по Берлину с другими бумагами. И, конечно, не менее надежно сделанными.

— Однако внешние приметы...

— Людей среднего роста с синими глазами в Германии найдется больше чем достаточно, — возразил Канарис. - Какие же это приметы?

— Что же делать? — тупо спросил Граве.

Канарис взглянул на своего начальника службы радиоподслушивания. Адмирал и прежде был не очень высокого мнения о нем как о разведчике и ценил в Граве только хорошего специалиста. Но такого глупого вопроса адмирал от Граве все же не ожидал. Молчание длилось минуты две. - Ваши посты не засекли в районе Берлина ни одной новой рации? -Нет.

Следите за эфиром. Исчезнувший связной постарается сообщить о провале Инги Штраух. Желательно его запеленговать!

Слушаюсь, господин адмирал!

Впрочем, может быть, он уже сделал свое дело.

В тот самый вечер, майор? сказал наконец адмирал.

— Так точно, господин адмирал!

— И все же следите за эфиром.

— Слушаюсь, господин адмирал.

Канарис опять разглядел какой-то сорняк.

— Как идет радиоигра от имени Лаубе? — спросил он немного погодя. — Тревожных симптомов не замечено?

— Никак нет. Русские отвечают регулярно. В последней телеграмме запросили сведения о строительстве Атлантического вала.

— Что вы думаете по данному поводу?

— Я, господин адмирал? Я думаю, что русские ничего не подозревают.

— Почему же тогда к Инге Штраух забросили связного?

— Связного, господин адмирал?.. Но, может быть, тогда, в сорок первом, связь со Штраух не установили? Ведь в ноябре Штраух на самом деле отсутствовала в городе. Она находилась в Дрездене, господин адмирал.

Канарис поправил длинную плеть какого-то плюща.

— Значит, вы полагаете, майор, что «Аргус», приехав из Брюсселя, не сказал Лаубе о существовании Инги Штраух? Что Лаубе не получал адреса «Альфы» и приказа для нее?

Граве был захвачен врасплох.

— Я не знаю, — признался он. — Но если Аргус» дал адрес...

Канарис остановился и обернулся к майору.

— Так думают в гестапо, — сказал он. — Но наши друзья ошибаются.

— Ошибаются, господин адмирал?

— Поставьте себя на место русских, майор. Они утратили связь с двумя группами разведчиков в Берлине. То, что групп было две, явствует из наличия двух адресов, сообщенных в Брюссель. Если бы Лаубе и Штраух принадлежали к одной группе, то не существовало необходимости давать сразу два адреса: найдя либо Лаубе, либо Штраух, связной из Брюсселя находил обоих. Вы согласны?

Граве переступил с ноги на ногу. Его мутило от запахов оранжереи, он еще не оправился от шока, нанесенного сообщением об исчезнувшем связном, и соображал туго.

— Да, но кто-то мог оказаться в отъезде... — выговорил майор.

— Допустим. И все же давать два адреса, если разведши входят в одну группу, бессмысленно. Обратите внимание: Москва назвала брюссельскому связному еще одно имя - доктора Крамера, но адреса Крамера не дала. Почему? Да потому, что Крамер, как мы теперь знаем, был хорошо знаком с Лаубе. А вот адрес Инги Штраух связной получил! И получил он этот адрес только по той причине, что Генрих Лаубе ее не знал.

— Действительно...

— Я скажу больше, — продолжал Канарис. — Я думаю что брюссельский связной и не имел полномочий взывать Штраух с Лаубе. Дело не в том, что две изолированные группы всегда имеют больше шансов уцелеть. в случае провала одной другая остается неприкосновен

Дело еще и в другом!

— Но мы с самого начала исходили из версии, что речь о двух отдельных группах! — обрадовался возможностью вставить слово Граве.

— Правильно. Однако кое-чего мы узнали.?-

— Могу вас обрадовать: граф фон Топпенау уже дал показания.

— Он завербован неким Больцем от имени Интеллидженс сервис.

" Значит, он признался?!

И видимо, он говорит правду. то русские и в этом случае проявили себя великолепными мастерами нашего дела. Во всяком случае, психологию графа они, конечно, изучили до тонкости. Да и сама идея блестяща — использовать своего яростного противника, как самого надежного союзника. Это был гениальный ход, майор. Ведь граф, как многие аристократы, относится к существующему режиму без особого энтузиазма... Но сейчас речь не об этом. Речь о признаниях графа. Они многое объясняют. В частности, почему молчит Штраух.

— Я не совсем понимаю...

— Гестапо предъявило ей телеграмму из Москвы, не так ли?

— Да.

— А Штраух тоже могла думать, что работает на Лондон, майор. И считала эту телеграмму фальшивкой. Верила, что следствие находится на ложном пути и не соберет никаких доказательств.

Канарис снова направился вдоль стеллажей. Граве последовал за ним.

Но если дезертир из люфтваффе, этот Гизеке, был переброшен русскими... — начал майор.

— Неужели вы думаете, что он докладывал Штраух о том, кто являлся ее настоящим хозяином? — с иронией спросил Канарис. — Он наверняка ничего не сказал.- Ах, как жаль, что поспешили с расстрелом этого радиста! В разведке никогда нельзя спешить, майор! Никогда!

— Мы предполагали, что именно рация Гизеке выходила в эфир с января по апрель... — сказал Граве, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Но ведь ее телеграммы не расшифрованы! — возразил Канарис. — И неизвестно, когда будут расшифрованы... Подумайте лучше о другом, майор.

Да, господин адмирал?

Канарис достал платок и вытер запачканную землей руку.

Первое, - сказал Канарис. - Если Штраух и фон Топпенау считали, что работают на англичан, то на ближайших друзей этой пары надо искать не среди лиц, в прошлом близких к так называемой демократии, к социалистам и коммунистам, а среди совершенно других людей. Но это не ваша забота, впрочем. И второе. Связной к Штраух мог прийти не с пустыми руками.

Граве опять ничего не понимаж

— Гизеке был арестован внезапно, не так ли? — спросил адмирал, видя замешательство собеседника. — Внезапно. Значит, сообщить Москве он ничего не мог. и Москва не понимает причины перерыва в связи. А связь нужна и Москве, и Штраух. Во всяком случае, Штраух начиная с апреля проявляет беспокойство, а Москва только что прислала к ней своего человека. Это бесспорно, не так ли?

— О да, господин адмирал!

— Существует одна любопытная деталь, — сказал Канарис. — Связной, прибывший на квартиру к Штраух, не был обманут внешностью Анны Рихтер. Он спросил у нее о каком-то что это владельце автомастерских... Как по-вашему что это означает, майор?

— Может быть, связной знал Штраух в лицо? - высказал догадку Граве.

И да и нет вряд ли. Скорее всего, Москва опасалась провала и связной проверял, нет ли на квартире засады - надо учесть, что внешность Рихтер не сыграла ни какой роли, то можно подумать, что Москва и не слишком доверяла Штраух. В самом деле, майор, ведь если Раух не коммунистка, не «идейный борец», как все наши противники, а обычный платный агент, ей внушили вдобавок, что она работает на англичан, этих, по мнению русских, империалистов, то о каком доверии к Инге Штраух со стороны Москвы может идти речь?

— Да, это бесспорно, господин адмирал!

— А из этого следует, что связной мог оказаться не рядовым агентом, получившим задание восстановить радиосвязь, а фигурой более важной. Не исключено, между прочим, что он имел приказ и припугнуть Штраух и фон Топпенау, если понадобится.

Адмирал сидел на корточках, подвязывая непокорную лиану.

— Но тогда у него имелись бы какие-то компрометирующие Штраух или фон Топпенау материалы, — подумав, сказал Граве, глядя на адмирала сверху вниз.

Адмирал поднялся, отряхнул ладони.

— Совершенно верно, — сказал он. — Например, копия письма Штраух или фон Топпенау к какому-нибудь третьему лицу. Или копия телеграммы, посланной Штраух в Москву.

— Тогда там была бы подпись! — воскликнул Граве. — Мы узнали бы клички Штраух и фон Топпенау!

— Их клички уже известны, — спокойно сказал Канарис. — Фон Топпенау назвал их. Кличка Штраух -«Альфа», а самого фон Топпенау называли «Зеро». А вот копии письма у нас нет.

На этот раз Граве сообразил.

— Но это же нетрудно сделать, господин адмирал! -широко улыбнулся Граве. — Однако принесет ли фальшивка пользу?

— Если Инга Штраух увидит подобную копию - помнить все посланные телеграммы она не может! — если она увидит подобную копию и узнает, что посылала свои телеграммы не в Лондон, а в Москву, то это может дать определенный психологический эффект! — сказал Канарис.

— Чувствуя себя обманутой, страшась связи с большевиками, надеясь, что связь с англичанами будет расценена как меньший грех, Штраух может наконец заговорить. Вы понимаете меня, майор?

Граве понимал.

— Может быть, тогда она назовет и шифр и волну! — возбужденно сказал Граве.

— Свяжитесь со службой Зейца, — приказал Канарис. — Подскажите им наш вариант: у связного, задержанного на квартире Штраух, изъята при обыске копия письменного донесения Штраух ее хозяевам. Под копией стояла подпись «Альфа». Связной признался, что заслан русской разведкой, считавшей, будто Штраух и фон Топпенау хотят отойти от работы. Он имел задание припугнуть обоих. Вам все ясно, майор?

— Так точно, господин адмирал!

— Сами рук не пачкайте. Фальшивку пускай изготовят в гестапо. Там тоже есть специалисты этого дела.

— Слушаюсь, господин адмирал.

— Вот и чудесно. А теперь, если не возражаете, я покажу вам свою гордость - розы из крымского дворца графа Воронцова... Впрочем, вы, кажется, устали, майор? В таком случае я вас не задерживаю. Можете идти.- Ничего, ничего, Граве, можете идти. Я не обижен. Я знаю настоящих знатоков на свете раз-два, и обчелся...

Наутро Штраух, пригласил к себе Хабекер вкратце он все рассказал- Инге как на ее квартире был взят радист, он нес какой то пакет? а там донесение с ее почерком. Вот фотокопии! Инга долго разглядывала снимки. -Это фальшивка сказала она, бросая фотокопии экспертизы. на стол следователя. Как? — спросил Хабекер.

Хабекер посмотрел на фотокопии.

— Tы Ты хочешь отрицать даже очевидное? — спросил Хабекер

— Я требую экспертизы!

— Ах так? Экспертизы?! Больше тебе ничего не нужно?

— Я требую экспертизы.

— Не твой почерк?

— Я требую экспертизы.

Хабекер придвинул фотокопии к себе.

— Ладно! — сказал Хабекер. — Я пошлю письмо на экспертизу! Но ты напрасно надеешься, что она поможет!

— Я требую экспертизы.

— Молчать! — взорвался Хабекер. — Экспертиза! Кому теперь нужна экспертиза? Мы знаем вещи почище этого письма! Твое предательство установлено, и мне не требуется никаких экспертиз!

— Я требую экспертизы.

— Ты замолчишь, падаль?

Хабекер выскочил из-за стола и принялся хлестать ее по щекам. Она не опускала головы, только закрыла глаза и стиснула зубы.

Задыхаясь, Хабекер оставил ее.

— Сейчас ты увидишь «экспертизу»! — пообещал он. — Подожди немного, увидишь!

Он нажал кнопку звонка.

Больше он ни о чем не спрашивал, чего-то ждал, но молчать не мог и теперь осыпал ее ругательствами. Методически. Испытывая наслаждение.

Она смотрела поверх его головы, на простенок между макушкой Хабекера и рамой портрета Гитлера. Радист из Москвы? Взятое у него письмо? Что это? Грубая уловка гестапо?

Но что же еще?!

Она твердо помнила: ничего похожего Эрвину никогда не писала. А уж назвать в письме фон Топпенау хотя бы по инициалам просто не могла! Это же недопустимо!

Значит, гестапо.

Тем более что Хабекер обмолвился насчет попытки принуждения, якобы предпринятой советской разведкой

Это ее, Штраух, хотели принуждать?! Игра следователя шита белыми нитками.

Но какую линию защиты избрать? Как отвести удар от себя и фон Топпенау. Как прикрыть, если понадобится, «Гнома», «Зигфрида» и «Веру»

Решать приходилось мгновенно.

Вот сейчас.

Сию минуту...

Она подумала: рассказать о ней мог только фон Топпенау. Но если он уж начал говорить, то сказал, наверное, все, что знал. Значит, версию о шантаже со стороны Больца применять нельзя. Не поверят. Остается одно -подтвердить показания Топпенау, взять всю вину на себя. Всю вину на себя, чтобы спасти остальных. Только бы спасти остальных!

Однако Хабекер не собирался оставлять ее в покое.

— Ты, может, рассчитываешь, что мы подделали телеграмму на твое имя? — спросил Хабекер. А! Ты на что рассчитываешь!

Ну, так ты ошибаешься! Я же не мог предъявить суду фальшивку! Фотокопии мы взяли у радиста, верно. Он попал в капкан, как кролик. И думал.

Что ты предательница. Поэтому и выложил все. Даже новый шифр, хотя держал его в голове.

И волну, на которой хотел работать.

Радист оказался поумнее тебя! Он предпочел обойтись без серьезных разговоров.

И правильно поступил!

Во всяком случае, он спас свою шкуру

Только скажи,- что тебе стоит сохранить жизнь. С кем была связана! Скажи всю правду

— Смотри в глаза!.. Тебе что, мало досталось -Тебе не надоело там, в подвале?..

Назови всех, слышишь? Скажи все! Слышишь?.. На свободу мы тебя не выпустим. Но жизнь сохраним. А потом помилуем. Если, конечно, станешь помогать нам... Что ты уставилась, как змея? Ты что, не хочешь жить? Ведь ты хочешь жить! Тебе же всего тридцать лет! Ты еще молода!.. Опусти глаза, тварь!.. Слушай, Штраух, тебе нет смысла молчать! Я устрою очную ставку с радистом, засланным к тебе! Ты убедишься, что я не лгу! Он расскажет, как ему приказывали припугнуть тебя и твоего графчика!.. Неужели ты не понимаешь, что хозяева тебе не верили? А с нами еще можно договориться!.. Посмотри еще раз на телеграмму, присланную «Альфе». Посмотри! Это ответ на телеграмму, посланную от твоего имени! Есть свидетели, которые подтвердят под присягой, что она подлинный ответ из Москвы! Тут чисто сработано, Штраух! Мы провели Москву! Пойми — тут чисто, и говори! Для тебя это единственный шанс на спасение!

— Я требую экспертизы...

— Ты подписываешь свой собственный смертный приговор! — крикнул Хабекер.

— Я требую экспертизы...

— Тварь!..

Он снова ударил ее. Теперь кулаком. По голове. Сверху вниз.

Со всей силой, на какую был способен. Ну, гадина! — прохрипел Хабекер. — Теперь пеняй на себя. Я сделал все, что мог. Больше я тебя спасать не стану!

Она сжалась, ожидая новых ударов. Но следователь, видимо, не собирался избивать, как прежде. Ударил просто так, чтобы дать выход ненависти.

Неужели он говорит правду?

Неужели они схватили радиста?

Неужели тому действительно дали фальшивые фотокопии..-

И вдруг она поняла

Вдруг она все поняла!

И как наяву услышала голос Эрвина:

— Мы живем только потому, что кто-то каждый час жертвует своей жизнью!

Но теперь она не подняла головы, чтобы Хабекер ничего не прочитал в ее измученных глазах...

— Повернись! — приказал Хабекер. — Так. Узнаешь, кто это?

Она пристально смотрела в лицо графа фон Топпенау, избегавшего ее взгляда.

Графа усадили на стул возле двери. Он побледнел, осунулся, плечи обвисли.

— Да, — сказала она. Это граф фон Топпенау. Начальник моего реферата.

— Отлично! — сказал Хабекер. — Граф, вам знакома эта женщина?

— Это Штраух, — по-прежнему избегая ее взгляда. Ответил фон Топпенау.

— Прекрасно! — сказал Хабекер. — Это Инга Штраух ваш секретарь и лицо, приставленное к вам Больцем в тридцать девятом году. Так?

— Да...

— Вы подтверждаете прежние показания. Топпенау.

— Да. Вы же!

— Прекрасно! А вот Штраух все отрицает.. по прежнему все отрицаете, Штраух, не так ли?

— Я не знаю, что сказал граф фон Топпенау. , сказала она не отрывая глаз от лица Топпенау.

— Я вам зачитаю показания графа. Слушайте их внимательно!..

Хабекер читал долго.

И по мере того, как он читал, перед ней раскрывалась бездна, в которую фон Топпенау вверг себя самого и ее. Варшавские встречи. Переезд в Берлин и встречи в Берлине. Характер информации, сообщаемой фон Топпенау. Методы передачи информации. Пересказ разговоров, ведшихся с глазу на глаз, о неудачах немецкой армии под Москвой, о необходимости открытия Второго фронта, о важности своевременной передачи сведений в Лондон. И все же это было не самым худшим. Не самым худшим!

Ибо фон Топпенау упорно отрицал всякую возможность связи с советской разведкой и не называл никаких имен. Кроме ее имени. Но как жалко он выкручивался! Твердил об угрозах со стороны Больца, о том, что Штраух преследовала его на каждом шагу!.. Что вынудило его признаться? Страх? Пытки? Провокация Хабекера, наверняка утверждавшего, что она все сказала гораздо раньше? Наверное, все, вместе взятое... Малодушный человек!

Хабекер закончил чтение.

— Здесь все верно, Топпенау? — спросил Хабекер. — Вы ничего не хотите прибавить?

Топпенау внезапно вытянул шею.

— Это она! Это они! — выкрикнул Топпенау, тыча рукой в ее сторону. — Я ничего не знал!

— Ну, Штраух? — спросил Хабекер. — Вам достаточно?

Он был рад, Хабекер. Очень рад. Он торжествовал.

— Уведите его, — глухо сказала Инга. — Я не хочу говорить при этом человеке.

— Мерзавка! — выкрикнул Топпенау. — Она должна сказать все, господин следователь!

— Уведите его! — приказал Хабекер охранникам.

Он дождался, пока закрылась дверь.

— Видите? — спросил Хабекер. — А теперь я слушаю. Но не вздумайте утаить что-либо, Штраух!

Она уронила голову на руки и вцепилась пальцами в волосы.

— Пишите... — сказала она.

— Я любила, господин следователь. В этом моя беда и мое несчастье. Я здесь по вине человека, которого любила.

— Это Больц? Вы знали его еще по Берлину?

— Да... Мы жили бедно. Моя должность секретаря оплачивалась невысоко, доходы матери от пансионата едва покрывали расходы. А мне было только двадцать лет.

— Где вы познакомились с Больцем?

— В Тиргартене. Один из жильцов пригласил меня на прогулку. Больц был его приятелем и случайно встретился нам.

— Больц бывал в пансионате вашей матери?

— Один или два раза... Заглядывал ненадолго к своему другу. Потом мне казалось, что он избегает знакомства с моей матерью.

— И вас это не насторожило?

— Тогда — нет... Я мало думала о матери. Я ненавидела жизнь в доме. Меня тяготили вечные разговоры о плате, о необходимости перешивать старые платья. о ценах на масло и на керосин. Мне хотелось жить иначе!

— Понятно! сказал Хабекер. А Больц производил впечатление состоятельного человека.

— О!.. Но он, кроме того, был внимателен. Я чувствовала, что не безразлична ему... Конечно, меня одолевали сомнения. Бедная девушка рядом с человеком, который делает хорошую карьеру... Я боялась быть обманутой.

Она закрыла глаза, поднесла кулаки ко рту и вцепилась зубами в костяшки пальцев.

— Дальше! — сказал Хабекер.

Она оторвала кулаки ото рта.

— Дальше?.. В тридцать первом году Больц уехал в Польшу. Он мне часто писал...

— Вы сохранили его письма?

— Нет. Он потребовал уничтожить их...

— Он приезжал из Польши в Берлин?

— Да. Несколько раз. Говорил, что сколачивает состояние, завоевывает положение в обществе и всячески расписывал мне жизнь в Варшаве.

— Он не предлагал вам поехать с ним?

— В качестве кого? Он знал, что я не согласилась бы... Он знал мои взгляды на брак...

— Каким же образом вы все-таки оказались в Польше?

— Я сделала глупость!.. Я же любила... И, кроме того, иногда я печаталась... Так, маленькие заметки... Больц подсказал мне заняться журналистикой. Я возражала, говорила, что у меня нет ни способностей, ни средств.

— Продолжайте.

— Теперь я понимаю, что сама хотела- Хотела, чтобы меня уговорили... Я убедила себя, будто ничего необычного... Просто я принимаю временную помощь. Но мои корреспонденции не печатались. Почти не печатались... А я была одна... И ведь Эрвин обручился со мной...

— Иными словами, вы согласились стать любовницей Больца, не так ли? — перевел Хабекер сбивчивую речь подследственной на язык официального документа. -Когда это случилось?

— В начале тридцать пятого года. В феврале.

— Больц содержал вас?

— Тогда — да... Он же согласился платить за мое обучение в Пражском университете.

— Почему не в Варшавском?

— Он не хотел, чтобы у меня в Варшаве было много знакомых.

— Вас это не удивило и не насторожило?

— Меня это оскорбило. Я предпочла бы не вспоминать об этом.

— Можете не вспоминать. Однако вы утверждаете, что любили Больца...

— Да, любила...

— Почему же, пользуясь его деньгами, обучаясь на его счет и даже посещая некоторые европейские курорты, вы сочли возможным встретиться еще с одним человеком?

— Вы имеете в виду доктора Хуберта?.. Это был бунт.

— Бунт?!

— Нелепый, конечно. Хотела чувствовать себя самостоятельной. Независимой... Однако я говорила вам правду- Доктор Хуберт был очень больной человек. Он не стал моим любовником. Только другом. Единственным настоящим другом, который ничего не требовал... Ничего!

— Вы хотите сказать, что в то время порвали с Больцем?

— Если бы порвала!.. Нет. Я не могла уйти от него. Я еще надеялась.

— Значит, вы остались с ним, — уточнил Хабекер. — Прекрасно. А теперь я попрошу вас придерживаться существа вопроса. Как началось ваше сотрудничество. Когда вас завербовали?

Она молчала, закрыв лицо руками.

— Я жду! — напомнил Хабекер.

— В тридцать седьмом... — еле слышно сказала она. В сентябре...

— Как это было?

— Это было... Дело в том... Видите ли, каждый раз, получая от Больца более или менее значительную сумму денег, я давала ему расписки...

— Сколько вы ему были должны?

— Много. Около двадцати шести тысяч злотых. И я не могла вернуть такую сумму.

— Но в это время вы уже печатались?

— Да, с помощью доктора Хуберта и Эрвина... Но этого не хватало даже на приличную одежду, а я бывала в обществе-

— Что же, Больц потребовал у вас уплаты долга?

— Уплаты? Нет!.. Он не требовал... Но он давно вел разговоры о готовящейся войне, о том, что Германия не сможет противостоять Англии и Франции, что большевизм затопит Европу...

— Вы не протестовали? Вы же немка!

— Я пыталась спорить, но он только смеялся... Приводил цифры, рассказывал всякие истории. И однажды прямо предложил оказывать ему помощь... В интересах одной великой державы.

— Что же вы?

— Я была ошеломлена. Мне казалось — это злая шутка. Глупая, злая шутка. Я рассмеялась и рассердилась-Но мне объяснили, что так не шутят. Что это всерьез... Я сказала, чтоб он шел прочь!.. Вот тогда он напомнил о моих расписках. Он сказал, что ни один здравомыслящий человек не поверит, будто я ничего не знала раньше. Жила с человеком, получала от него огромные суммы денег - и ничего не знала... И сказал, что эти расписки могут быть завтра же предъявлены куда следует, если я попытаюсь уехать или скрыться.. Он сказал, что меня найдут даже на дне морском.»

— Так! — сказал Хабекер. — Что же было дальше?

— Дальше?.. Сначала я плакала, умоляла не трогать меня, убеждала, что я не способна.. Это его не тронуло... Даже когда я просила во имя нашей любви!.. Но он утешал меня! Я обязана отдать ему должное, утешал! Он говорил, что не потребует ничего особенного, что ничто, в сущности, не изменится.. Говорил, что мир страшен и не надо быть наивной, ибо все решают в конечном счете только деньги... А денег он обещал немало. Сразу по еле войны... И просил понять его: он, мол, тоже мучается, но не принадлежит себе. От него требуют, чтобы я стала сотрудничать, и он обязан выполнить приказ.. Разве мне не жаль его?.. Но что я могла сделать, что?! Я была ошеломлена, испугана, разбита- Мне казалось, я сошла с ума... Или весь мир сошел с ума! Если нет ничего святого и даже такая любовь, как наша. О боже, боже мой! Боже мой!

— Вам следовало бы приехать в Берлин и явиться к нам, - покачав головой, сказал Хабекер. - Вот что вам следовало сделать!

— Я хотела жить! — страстно сказала она. — Понимаете жить! Кроме того, я надеялась, что рано или поздно покину Больца- исчезну из поля его зрения!

— Минуту, - сказал Хабекер. Чего потребовал Больц? Тогда, в тридцать седьмом?

— Ничего особенного- Он купил мне фотоаппарат учил делать снимки документов.

— Документы?. Больц рассказывал, откуда берет их?

— Нет, Но я догадывалась это были дипломатические документы! Вас интересует, когда меня познакомили с фон Топпенау, то я могу только подтвердить показания графа. Это было уже в тридцать девятом, накануне войны...

— Зачем?

— Мне было сказано, что Больц не поедет в Германию. Ему нельзя. И что я должна буду вместо него осуществлять связь фон Топпенау с теми людьми, которые нас найдут- Сам фон Топпенау встречаться с ними не должен. Они не должны знать его.

— Вы ни разу не назвали иностранной державы, для которой работали- Разве Больц вам ее не назвал?

— Назвал. Англия.

— Значит, в начале европейской войны, вернее, при вступлении наших войск в Польшу, вы получили приказ ехать в Берлин?

— Да. Он сказал, что я должна ехать следом за Топпенау.

— Вам не назвали других имен?

— Нет.

— И не дали адреса радиста?

— Адреса радиста?

— Вот именно!.. Ведь границы были закрыты, связь вы могли осуществлять только по радио!

— Мне не дали никакого адреса, — устало сказала она. — Мне просто сообщили пароль... Я обязана была верить человеку, который явится по этому паролю — И еще-сведения, получаемые от графа, я должна была зашифровывать и оставлять в условленном месте.

— Что это за место?

— Дом моей матери по Франкфуртераллее. Там на черной лестнице, на втором этаже, стоит бак для мусора По средам, от восьми до девяти вечера, я должна была оставлять записки за этим баком...

— Каким шифром вы пользовались?

— Ключ к шифру - в дате победы английских войск при Трафальгаре. Дата выписывается и слова. Каждая буква имеет порядковый номер. В окончательном виде текст выглядит как бессмысленный набор цифр.

Хабекер быстро протянул ей карандаш:

— Напишите ваш псевдоним. Как он выглядел в этом цифровом обозначении.

— Вы мне не верите?

— Пишите! Вас это не может затруднить!

— Конечно!

Взяв карандаш, она написала на подсунутом листе бумаги шесть цифр.

— Так, — сказал Хабекер. — А теперь - дату битвы при Трафальгаре!

Она написала дату.

Хабекер сам подставил цифры.

Проверил: псевдоним был написан правильно.

— Хорошо, — сказал Хабекер. - Только версия старая убедить меня, что вам не дали адрес радиста.

— Вам придется поверить, — ответила она. — Уезжая в Германию, я предупредила Больца, что сама ни с кем встречаться не стану. Он заверил, что это не надолго-

Что мой адрес организация даст кому .ибо ишь в крайнем случае- Я даже не знаю, как осуществить связь. По радио или как-нибудь еще- Я предпочла вообще не знать ничего из этого.

— Допустим, - сказал Хабекер. Как долго вы пользовались тайником на Франкфуртерадлее?

— До конца сорокового года. Почему прекратили пользование? Я Убедилась, что мои записки никто не берет я приносила их и три записки лежало на месте.

— Когда вы восстановили связь?

— Я ее не восстанавливала. Не хотела восстанавливать. Я вообще хотела уехать из Берлина, устроиться где-нибудь еще.

— Но вам что-то помешало?

— Просто мне не хватило мужества... Я нашла хорошее место в Дрездене. И лечилась, кстати... Но граф Топпенау однажды позвонил и спросил, куда я пропала. Он сказал, что хочет видеть меня...

— Вы могли отказаться от встречи!

— Не знаю... Я боялась. Ведь у графа могли быть другие связи. И я пошла к нему...

— Зачем?

— Узнать, чем грозит его звонок.

— И что же сказал граф?

— Он возмущался договором о ненападении, заключенным с Россией. Критиковал английское и американское правительства. Говорил, что надо помогать союзникам... Я была возбуждена и восприняла это как намек на собственное бездействие- Спросила, что же мы можем делать? Граф ответил, что нужно регулярно сообщать все политические новости.

— Политические?

— Дд- Но ведь граф фон Топпенау дипломат!

— Продолжайте!

— Ну... Я промолчала. Граф спросил, передаю ли я его информацию. Я рискнула сказать, что передаю. И убеди лась, что он не знает о прекращении связи.

— Вы, конечно, сказали Топпенау, что связи больше нет?

— Нет, не сказала.

— Почему?

— Не знаю!.. Мне вдруг показалось, что самое страшное позади. Что о нас забыли. Просто потеряли нас. Ведь идет война!

В Германию никто не проберется, а человек, забиравший записки из тайника, может быть, призван в армию и убит!.. И надо ли графу все знать? А вдруг он захочет опять установить связь и использует неизвестные мне возможности?.. И я ничего не сказала. Сделала вид, что все идет по-прежнему.

— Вы хотите сказать, что обманули фон Топпенау? -спросил Хабекер.

— Пусть так... Я не считала это более тяжким проступком, чем то, другое... Вот и все. Но граф хотел, чтобы я осталась в Берлине. Он выражал опасения по поводу моих частых отлучек. Находил, что нерегулярность наших сообщений может быть превратно истолкована. Я понимала, что возражать нельзя. И согласилась на предложение фон Топпенау устроить меня в Министерство иностранных дел... Вот и все.

Хабекер потер руки.

— Вы могли бы сказать все это в первый же день своего ареста! — сказал он. — Почему вы запирались? Почему предпочли терпеть страдания? Она обхватила голову руками.

Но вы же подсунули мне какую-то телеграмму из Москвы! — почти простонала она. Я надеялась. что тут ошибка, и боялась, что меня могут провоцировать!..

— По той же причине вы молчали о Топпенау?

— Конечно! Какое отношение он мог иметь к Москве?!

Хабекер чувствовал, что продолжать допрос не имело смысла - Собственно, он добился своего

Значит, вы признаетесь, что были завербованы Эрвином Больцем для работы на Интеллидженс сервис в тридцать седьмом году. Признаетесь, что начиная с тридцать седьмого года регулярно помогали в фотографировании различных дипломатических документов, а с тридцать девятого года, переехав в Берлин, осуществляли связь между фон Топпенау и возможным радистом.

Признаетесь, что составляли шифрованные донесения для радиста и оставляли их в тайнике. Вы признаетесь в этом?

— Да! — сказала она. — Но я ничего не знаю ни о каком Брюсселе, ни о какой советской разведке! Я не имею к ним никакого отношения!

— Подпишите ваши показания, — потребовал Хабекер. — Можете прочесть.

— Наверное, вы записали правильно...

— Все-таки прочтите!

Она поставила подпись.

— Если понадобится, я вспомню все... — сказала она. — Я хотела. Я не понимала, как это страшно. Я пыталась уехать!

— Это вы скажете суду...

Он ей поверил, Хабекер!

Поверил всему, что она наговорила на себя!

Жена встречала Алферова с тревогой.

— Ты нездоров, Сережа? — спрашивала она.

— Пустяки, — отвечал Алферов, но улыбка выходила неубедительная. — Немного сердце...

— Покажись врачу! Отдохни. Он обнимал жену:

— На фронте каждый час умирают люди, Катя. Наши товарищи. О каком отдыхе ты говоришь?

— А если ты болен?

— Ничего серьезного. Обойдется...

Нельзя было рассказать Кате о делах в управлении. Все нужно носить в себе и обо всем молчать. Знать и молчать. Или вот ссылаться на сердце.

Капитан Ольгин выполнил задание. Добрался до Берлина, до квартиры «Альфы», а потом и до лавочки Рипитшей. Теперь Ольгин находился в полной безопасности. Со дня на день от него ждали вестей из Танжера. А вот с Ингой Штраух обстояло плохо.

По приказу генерала Алферов и Васильев рассмотрели все возможные последствия ареста Инги.

Тот факт, что гестапо не начинало радиоигру, полностью исключал какую бы то ни было вину Гизеке. Если бы провал начался с Гизеке и тот рассказал бы правду, то Гизеке использовали бы в качестве радиста сразу. Значит, гестапо получило адрес Штраух из брюссельской телеграммы и никаких других доказательств у гитлеровцев поначалу быть не могло.

Что же они знают сейчас?

Все это оставалось загадкой.

— Вряд ли гестапо арестовало «Альфу», не проследив ее связей, — говорил Алферов товарищам. - Узнав адрес, ищейки Гиммлера конечно же установили пристальную слежку. И первым мог попасть под наблюдение фон Топпенау. Арестован он или не арестован? От этого зависит многое. Больц опасается за нет.

Так родилась мысль связаться с товарищами Австрии. Им поручили проверить, не случилось ли что-либо Семье фон Топпенау, проживавшей в Вене. Ответ был решительный. По сведениям австрийских товарищей, фрау Топпенау внезапно выехала в Берлин. Выходит что у ее мужа служебные неприятности.

Это арест, — сказал генерал. Все ясно. Фон Топпенау взяли.

Генерал держался по-прежнему уверенно, но все понимали, какой ценой достигается это внешнее спокойствие.

Перед ноябрьскими праздниками, выслушав очередной доклад Алферова, генерал внезапно спросил:

— Вы следите за волной «Француза»?

— Да, — помедлив, ответил Алферов, удивленный неожиданным вопросом.

— Очень хорошо, — сказал генерал. — Идите.

Оставшись один, Алферов постарался проникнуть в ход мыслей генерала.

Неужели он допускает, что Гизеке уцелел? Конечно, нет. Значит, думает, что Гизеке выдал шифр? Нет, вряд ли. В этом случае гестапо начало бы радиоигру давным-давно! Тогда что же?

«Видимо, он предполагает, что гестапо, зная волну "Француза", на которой его могли засечь, все же попытается давать нам дезинформацию, — думал Алферов. — Да, конечно, так. Но гестапо может начать радиоигру только при том условии, если получит шифр Гизеке и псевдоним "Альфы". Этот псевдоним может выдать только фон Топпенау, как полагает Больц. Но в таком случае граф вообще расскажет все, что он знал. И погубит Ингу. А ей ничего не останется, как подтвердить рассказ графа. Подтвердить и "выдать" тот мнимый шифр с датой битвы при Трафальгаре... Понял. Действительно, за волной "Француза" надо следить очень внимательно. На эту удочку гестапо может клюнуть».

Алферов поделился своими соображениями с Васильевым.

— А что? — спросил Васильев. — Даже очень может быть- Знаешь, как они поступят? Они настучат телеграмму, где попытаются объяснить внезапный перерыв в связи, и сразу сообщат, от имени Инги, разумеется, что к ней приходил какой то подозрительный тип. Они будут просить совета, как поступить. Помяни мое слово!

— Неужели они пойдут на такую грубую липу? - Усомнился Алферов.

— А что им еще делать? Ольгина они упустили, факт! Догадываются, что он дал знать о провале. Значит, терять им нечего. А тут — чем черт не шутит? - может, и выгорит? Может, мы поверим их телеграммке? Подумаем, что Ольгин ошибся, не так расценил свое задержание, напутал что-нибудь? Подумаем этак, да и обрадуемся, а на радостях возьмем и отпишем в Берлин, так сказать.

— Неужели рискнут?..

Гестаповцы вопреки сомнениям Алферова рискнули.

В самый канун двадцать пятой годовщины Октября радист, следивший за волной «Француза», внезапно услышал знакомые позывные. Он торопливо принялся записывать странные сигналы, не похожие на прежние сигналы Гизеке.

Телеграмму расшифровали с помощью шифра, который Инга Штраух должна была выдать в качестве настоящего.

В телеграмме значилось: «Москва. Центр. Получила возможность восстановить рацию. Прежняя пришла в негодность из-за неосторожности радиста, включившего ее в городскую сеть. Беспокоюсь вашим молчанием. В октябре квартиру посетил человек, не знавший пароля и искавший несуществующее лицо. При выходе из дому этот человек задержан гестапо. Опасаюсь провокации. Сообщите» как вести себя в данной обстановке "Зеро" нервничает Остальных ни о чем не информировала. Надо ли сообщить им о мерах предосторожности.

Жду -Поздравляю с праздником». Альфа».

Вот так!

Доказал Васильев. как пишут в учебниках некрасиво работают господа!

Скажем, прямо что и требовалась математике -Ай- да -мы!!!

Генерал, прочитав гестаповскую фальшивку, покачал головой:

— Н-да, неаккуратно сделано, — согласился он. — Насчет Ольгина - топорно. На фу-фу хотят взять. Арапы.

— Как поступим? — спросил Алферов. — Будем отвечать?

— Много чести! — сказал генерал. — Обойдутся без ответа.

— Но не повредит ли-

— А чем? Шифр господа проверили, убедились, что «Альфа» при его помощи прекрасно подписывается, чего же им еще? Если ответим — подтвердим факт ее сотрудничества с нами. Нет уж. Пускай Гиммлер и Канарис локотки покусают. Пусть поймут, что их по носу щелкнули. Но печально, что опасения Больца подтвердились. Топпенау выдал Штраух, и ничем ей помочь мы не можем! Вот что печально. Одно остается — позаботиться о других.

— Я не думаю, что Штраух назовет их имена! — сказал Алферов.

— Я тоже так не думаю, — сказал генерал. — И гестаповская фальшивка — прекрасное свидетельство этому. Ведь телеграммка-то говорит, что Штраух обусловленной версии держится, А согласно этой версии она никого, кроме Больца и фон Топпенау, не знала и не знает.

— Поверят ли ей? — спросил осторожно Васильев.

— Может быть, и не поверят. Но ведь мало не верить! Надо хотя бы подозревать кого-то! А кого подозревать? — возразил генерал.

— Надо выждать, - вслух подумал Алферов. Если в гестаповских телеграммах появятся ссылки на «Зигфрида» и других - значит, точка. А если не появятся _

- Правильно, - сказал генерал. - И все-таки надо уже сейчас думать, как установить связь с уцелевшими членами группы. Потому что их сведения будут иметь огромную ценность. Мы обязаны наладить надежную связь. Ясно?

Васильеву и Алферову это было ясно.

И вскоре они разработали план установления связи с членами группы «Альфы».

Приводить его в действие не спешили.Выжидали.Приходилось выжидать.

Выжидать, догадываясь, что происходит с друзьями в Берлине.

И все-таки выжидать „-Ее опять перестали водить на допросы.

Хабекер вызвал после очной ставки с Топпенау всего два раза. Она стояла на прежних показаниях. Больше всего страшило, что станут допытываться о товарищах Но Хабекер неожиданно удовлетворился заявлением, что никого, кроме Топпенау, она не знала. Даже не пытали, как прежде. Настрочил протокол допроса, заставил подписать и словно забыл о ее существовании.

Прошла неделя. Другая.

Пришло 7 ноября - 25-я годовщина Октябрьской революции.

С утра чувствовалось, что тюрьма к чему то готовится надзиратели чаще заглядывали в глазок. На прогулу ее не выводили. По коридору грохотали сапоги -Наверное полдень. Запели где-то далеко. Но этажом выше- Интернационал», гордый гнмн!

Клерхен подбежала к двери камеры.

Слушала, как поют, как лязгают замки, как кричат охранники, как стонут избиваемые люди.

Она сидела на койке, обхватив дрожащие плечи.

Ей хотелось вскочить, рвануться к решеткам, запеть вместе со всеми.

Наперекор судьбе!

Наперекор всему!

Наперекор самой смерти!

Но она не вскочила и не запела.

Молчала, стиснув зубы.

Ибо могли войти.

Могли увидеть.

Могли понять.»

Дверь распахнулась. Трое эсэсовцев ввалились в камеру. Она спокойно смотрела на них. Клерхен сжалась в углу.

— Тут тихо! — сказал старший из охранников. — Пошли!

Дверь захлопнули. Она продолжала сидеть, не шевелясь. Клерхен заплакала.

Она легла и отвернулась к стене...

Считая, что догадались еще перед очной ставкой с фон Топпенау, что означали фальшивые фотокопии и какой ценой пытался Центр облегчить ее судьбу, она пыталась думать о связном, который мог попасть в засаду. Какой он? Сколько ему лет? Наверное, тоже молод: ведь ему, скорее всего, пришлось прыгать с парашютом.Знал ли он, на что идет? Конечно, знал.

И все-таки решился...

В уголки глаз скатывались жгучие капельки слез -слез нежных и благодарных.

Перед взором возникали лица товарищей: энергичное, сухое, словно у легкоатлета, знакомое до каждой морщинки лицо Эрвина; крупное, холеное, гладкое, как будто отутюженное к парадному приему, живое только для друзей лицо Герхардта; чеканное, как профиль на древнеримской монете, лицо Курта - типичное лицо прусского генерала, сделавшего отличную карьеру; широкое, кажущееся сонным и благодушным лицо Лео — самого дерзкого и готового на любой риск; незабываемое лицо Гизеке; нервное, беззащитное лицо Карла„

Вместе с друзьями она была приобщена к великому братству людей, ведущих сейчас борьбу с гитлеровской кликой, со средневековым мраком и человеконенавистничеством, пытавшимся завладеть миром.

Ее могли бы разъединить со слезливой Клерхен. Бросить в одиночку. Заковать в кандалы. Но разве могли отнять у нее чувство товарищества со всеми, кто насмерть дрался сейчас на фронте, в тылах гитлеровских войск, День за днем приближая окончательный крах фашистской империи?! Разве могли у нее отнять чувство товарищества, сознание необходимости ее жизни и ее дела, пусть не самого важного, для жизни и дела всех?!

Не могли!

Это чувство не было подвластно хабекерам и редерам, гедрихам и гитлерам.

Гитлеры и гейдрихи могли выстроить концлагеря и тюрьмы, сжигать в печах детей и женщин, научить обманутых солдат убивать и насиловать- могли заразить цинизмом и подлостью души тела отчаявшихся, разочаровавшихся собственных мелких иллюзиях обывателей, но отнять чувство товарищества у тех, кто встал на борьбу, гитлеры и гейдрихи не могли!

В этом было их бессилие, в этом таилась их гибель. Близкая гибель! Они сознавали ее близость.Их жестокость обнаруживала это.

Но они ничего не могли!

И ей, Инге Штраух, рядовому огромной армии восставших против мира насилия, предстояло сейчас доказать, что она достойна этой армии. Ей предстояло выдержать свой последний бой, еще раз утвердив товарищество и братство...

В двадцатых числах ноября она попросила у следователя разрешение написать завещание.

По распоряжению Хабекера ей прислали бумагу, ручку и чернила.

Пока она писала, в камере находилась надзирательница.

Приходилось обдумывать каждое слово: завещание первыми прочтут гестаповцы.

Ее рука оставалась твердой:

«В том случае, если меня ждут несправедливый приговор и казнь, моей полной наследницей назначаю мою мать — Фриду Штраух. Поручаю ей распорядиться по своему усмотрению всем моим имуществом, как движимым. так и недвижимым. Управляющий моей дачей в Швейцарии (Фраценфельд, Кредитное общество) Георгес Альт обязан выполнить распоряжения моей матери в от ношении этой дачи. Свой тонкий золотой браслет я завещаю золовке Валли, серебряную пудреницу - нашей подруге Рени, автоматическую ручку "паркер" - ее отцу Эдгару Рихтеру. Наличные деньги в сумме 267 райхсмарок передать моей матери Фриде Штраух, с тем условием, что она покроет расходы на мое содержание в тюрьме, которые не превысят, видимо. 250 рейхсмарок. Я не хочу быть должником государства...»

В конце она приписала: «Родные! Не печальтесь обо мне. Я надеюсь, что заслужила не одну только печаль не только траур: я умираю только потому, что ненавижу траур-

Завещаю вам жизнь».

Надзирательница взяла ее завещание с каменным выражением лица.

Хабекер на завещание не отреагировал. Ее никуда не вызвали.

Просто в конце ноября зашел чиновник и сообщил, что вскоре состоится суд. Он осведомился, нет ли у нее каких-либо желаний.

Она попросила дать ей свидание с арестованным мужем и родными.

Через день тот же чиновник известил, что свидания разрешены.

Из этого она заключила, что гестапо удовлетворилось полученными признаниями и ее участь окончательно решена

Сначала дали свидание с Карлом. Оно происходило в огромной, совершенно пустой ком нате под надзором двух охранников. Ее привели первой. Карл вошел в противоположную дверь. Улыбаясь, она пошла ему навстречу. Он тоже улыбался, но, приблизясь, улыбка уступила место выражению жалости и беспомощного гнева.

Она увидела себя глазами Карла. И посочувствовала ему: бедняга, он всегда был несильным. Чересчур впечатлительным. Здравствуй, Карл! сказала она-

— Инга! — вырвалось у Карла. — Боже мой, Инга!

Он не решился обнять ее.

Она привстала на цыпочки, обвила его похудевшую шею и поцеловала в лоб.

Карл держал ее за плечи, целовал в глаза. Она ощущала его теплые слезы.

— Боже мой, Инга! — бормотал он.

Ей хотелось продлить объятие, но на свидание отводилось только пять минут. Она отстранилась.

— Карл, милый! — сказала она. — Я виновата перед тобой.

— Нет, Инга, нет!

— Я так виновата! — повторила она, взглядом приказывая слушать и запомнить. — Ты столько вынес из-за меня... Ты должен знать правду, Карл.

— Эй! — предупредил охранник. — Об этом нельзя!

— Тебе скажут, в чем меня обвиняют, Карл, — продолжала она. — Я скрыла от тебя, милый...

Карл понял.

— Мне сказали, — проговорил он, плохо владея голосом.

— Я уверена, что ты не виноват! — сказала она. — Мне должны поверить — ты же действительно ничего не знал... Прости меня, милый!

— Я рад, что встретил тебя, Инга, — сказал Карл. -Я люблю. Я не поверю ничему. Ты не могла поступать плохо. Не поверю!

— Милый, ты плохо выглядишь. Тебя тоже допрашивали?

— Да. Твой следователь. Три недели.

— Говорите громче! — занервничал охранник.

— Скоро суд, — сказала она. — Ты знаешь?

— Да.

— Тебя оправдают, Карл. Помни обо мне.

— Я верю, что ты... что ты...

Они держались за руки, и она чувствовала, как дрожат пальцы Карла. Сжала эти дрожащие пальцы.

— Милый, для меня страшней всего, что страдаешь ты. Я одна знаю, насколько ты невиновен, и не могу помочь...

— Я бы хотел до конца остаться с тобой. Разделить».

— Нет... Ты не понимаешь, о чем говоришь. Следователь сказал тебе правду. Ты просто ничего не знал!

_ Эй! — сказал охранник. — Три минуты прошло...

Она сжала пальцы Карла.

_ Ты выйдешь на волю, — сказала она. — Я знаю, нельзя требовать... Но мне хочется, чтобы ты сохранил верность... Нашей любви, Карл. Не мне. Нашей любви!

Карл наконец ответил на пожатие. Стиснул ее руки.

— Да! — сказал Карл. — Клянусь.

— Благодарю, — сказала она.

Ах, если бы можно было передать через Карла привет всем другим!

Но даже Карлу она не могла называть ничьих имен.

— Доживи до победы! — просто сказала она. — Доживи! Слышишь?

— Мы доживем оба! — сказал Карл.

— Нет! — возразила она. — Ты невиновен, и ты доживешь. Ты будешь с друзьями. Будешь счастлив. И вспомни обо мне.

— Я ничего не забуду — выговорил Карл. Охранники уже шли к ним.

— Ты слышала? — быстро спросил Карл.

— Что?

— Сталинград. Фон Паулюс-Окружен!!!!охранники оттаскивали их друг от друга Довольно! Конец!

— Дайте мне поцеловать мужа.

Один из охранников заколебался.

Она воспользовалась этим, чтобы еще раз обнять Карла.

— Прощай, милый! — сказала она. — Прощай! Спасибо! Прощай!

Карл пытался удержать ее за плечи, но охранники растащили их.

— Прощай, Инга!

— Прощай, Карл! Спасибо!

Фрау Фрида Штраух, увидев дочь, заплакала.

Обнимала исхудавшее тело, гладила грубый ворс арестантского халата. Седая голова тряслась. Фрау Штраух заглядывала дочери в глаза:

— Что с тобой сделали? За что? За что?!

Она успокаивала мать:

— Все хорошо, мама. Не волнуйся, мама. Произошла ошибка.

Ты же знаешь — я была секретарем графа фон Топпенау, а он оказался замешанным во что-то.

— Господи! — причитала фрау Штраух. — Я всегда была против твоих устремлений... Мы простые люди... Обычные люди... Надо было жить, как все... А ты стремилась выбиться... Неужели мы не прожили бы, как все?!

— Мама, я ни в чем не виновата. Меня скоро освободят. Видишь, мне дали свидание.

— Но ты так ужасно выглядишь!

— Это все почки... Ко мне никто не заходил, мама?

— Кого ты имеешь в виду?

— Знакомых, мама! Друзей!

— Господи, все заходят, все спрашивают. Я не знаю, что отвечать... У нас был обыск.

— Тебя о чем нибудь спрашивали, мама?

— О твоей работе в «Берлинер тагеблатт», о наших прежних жильцах. Они интересовались каким-то Больцем... Кто это, Инга?

— Больцем?.. Не помню, мама.

— Говорят, он ходил в гости к кому-то из жильцов, ухаживал за тобой... Ты всегда была скрытной девочкой, Инга!

— Ухаживал за мной?.. Здесь какая-то путаница, мама!

фрау Штраух не могла успокоиться.

— Господи! — всхлипнула она. — Твой отец воевал за императора, твой брат ранен под Тобруком, ты писала такие патриотические статьи... Я пожалуюсь! Я напишу господину Риббентропу, я напишу самому фюреру!

— Мама, мама! Успокойся!.. Никому писать не надо! Все и так хорошо. Можешь быть совершенно спокойна, я не совершила ничего, противного моей совести!

— Как же могло быть иначе! — жадно лаская ее волосы, проговорила сквозь слезы фрау Штраух. — Как же иначе! Но я все равно напишу!

— Нет! Ты не напишешь, мама! Ради меня ни слова.

— Вот, вот, ты опять такая же властная, ты опять командуешь матерью.

— Мама! Я люблю тебя, мама! Ты всегда так беспокоилась обо мне... Но не надо писать, мама... Просто это не нужно.. Я была плохой дочерью. Я редко бывала с тобой Ничего не рассказывала. У меня вечно были дела - Прости меня за это, мама!

— Почему ты просишь прощения, Инга? Ты недоговариваешь чего-то?

— Нет, нет! Просто здесь, в тюрьме, поняла, как плохо заботилась о тебе. Но я хотела, чтобы всем нам было лучше, мама. Поверь мне! Чтобы всем было лучше.

— Ты что-то скрываешь, Инга!.. Посмотри мне тяжело Дочка!.. Вот так... Ты. правда, ничего не скрываешь. Господи, я совсем потеряла рассудок что... Я даже говорить не хочу!.. Нет, нет... А теперь мне спокойно. Ты улыбнулась. Тебе правда ничего не грозит?

— Нет, мама... Нет! Как Роберт? Валли?

— Они здоровы. Очень волнуются за тебя. Хотели прийти. Как ты думаешь, им разрешат?

— Я попрошу, мама... Рана Роберта совсем закрылась?

— У него же кость задета... Третьего дня опять чистили- Молчит, но я вижу, как он мучается...

— Передай им всем привет, мама... А что вообще слышно?

— Ох, Инга... Такая беда. Тебе не дают газет?

— Не дают. Но я слышала про Сталинград... Это верно?

— Такая катастрофа, Инга! Подумать, что фюрер недавно присвоил Паулюсу звание фельдмаршала. А теперь они окружены. Они бьются, как львы... Но привозят столько раненых, и они рассказывают такие ужасы...

— Мама, ты не ошибаешься?

— Как я могу ошибиться?.. О боже! Твой отец всегда говорил, что нам нельзя сражаться с Россией, что это бессмысленно. Но ведь фюрер...

— Не нужно об этом, мама!.. Дай лучше я погляжу на тебя... Ты плохо спала?

— Нет, нет... Меня взволновала встреча, и все... Тебе можно принести что-нибудь из продуктов? Кормят плохо, наверное?

— Да нет, мама! Мне ничего не нужно.

— О Господи, что за времена! Войне нет конца, тебя арестовали. Я сойду с ума, Инга! Я сойду с ума!

— Мама, мама! Не плачь!

— Прощайтесь! — приказал охранник.

— Как? Уже? Инга, разве это все?

— Таков общий порядок, мама! Дай мне поглядеть на тебя. Вот так. Вот так... И прощай. Прощай, моя родная...

— Девочка моя! Что ты говоришь?! До свиданья! Ты должна сказать — до свиданья!

фрау Штраух цеплялась за дочь.

Охранники держали ее, пока уводили арестованную.

— Инга! Дочка. Я буду ждать тебя, Инга! Мы ждем тебя домой, девочка моя!..

— Вы какая-то новая. Светлая! - сказала Клерхен. — Ваше дело?..

— Я видела маму! — сказала она. - Вы не знаете, какая у меня замечательная мама!

— А! — протянула Клерхен.

— Все наши здоровы, их никто не беспокоил, — сказала она. — Рана брата совсем зажила. Вот так чудесно!

— Да вы помолодели! — позавидовала Клерхен. — А от моих, как придут, ничего хорошего не услышишь. Только жалуются на трудную жизнь. Господи, вам хоть суд назначили! А про меня словно забыли! Ну что я сделала, чтобы столько страдать?!

Клерхен походила на своих родственников: она тоже любила жаловаться.

Инга делала вид, что сочувственно слушает ее.

А в ушах звучало одно: Сталинград!

Сталинград!

Что, господа? Объявленный вами крах Советского Союза опять не состоялся? Вы опять просчитались, господа- Ваши битые генералы, ваши вновьиспеченные фельдмаршалы больше не хвастают триумфами? Они скулят? капкан захлопнулся, господа?! О, вас ждут еще не такие сражения! Вы не скулить будете а выть! В бессильном вое станете пожирать друг друга? Вы, как скорпионы в огненном кольце, приметесь жалить самих себя! Сталинград!.. И к удивлению Клерхен, она засмеялась...

Сталинградская катастрофа, окружение армии фон Паулюса и угроза полного уничтожения 300 тысяч отборных солдат явились для заправил гитлеровского рейха полной неожиданностью. Провал летнего наступления на Восточном фронте объективно означал окончательный провал всех военных планов в отношении Советского Союза, а стало быть, и в отношении других стран. Гитлер и Кейтель. а с ними вместе другие высшие чины войск СС, СД и армии надеялись, правда, что армия Паулюса будет спасена, что вермахту удастся прорвать кольцо окружения советских войск, восстановить коммуникации, подбросить шестой армии резервы и не сдать позиций на Волге и на Кавказе.

Однако каждый новый день приносил все более безрадостные вести.

Советские войска беспощадно уничтожали сталинградскую группировку немецких войск, отражали все попытки пробиться к ней или хотя бы улучшить снабжение окруженных боеприпасами и продовольствием. Армия Паулюса таяла. Вдобавок появились симптомы под готовки нового мощного наступлении русских, на этот раз под Ленинградом. Небывалую активность проявляли и другие фронты русских, полностью сковавшие немецкие войска, стоявшие перед ними и вынужденные усилить оборону.

Гитлер требовал от оберкоммандо вермахта принятия немедленных мер для выручки шестой армии.

Истертость требований усиливалась оттого, что служба радио подслушивания вновь доложила о выходе в эфир подпольных радиостанций с территории Европы и самой Германии. А что еще могли сообщать подпольщики кроме тайных сведений о военных усилиях фашистской верхушки?!

— Почему до сих пор не состоялся процесс над компанией Лаубе и Штраух?! - набросился Гитлер в конце ноября на Шелленберга. - Им давно пора болтаться на виселице! Пусть все знают, что моя рука не дрогнет, если речь идет о расправе с врагами империи! Смерть одних послужит уроком остальным! Красные подожмут хвост! А нация увидит, что поражения произошли не по вине наших солдат и генералов, а только по вине предателей! Отправьте эту публику на виселицу, слышите' И немедленно!

Шелленберг щелкнул каблуками: — Слушаюсь, мой фюрер!

В первых числах декабря Гиммлер собрал советников и руководителей контрразведки, куда были приглашены также адмирал Канарис и советник Редер.

Участники совещания понимали, возможно, «немедленное завершение следствия и казнь арестованных не позволят до конца вскрыть все связи советских радистов» Но каждый из присутствующих помнил о требовании Фюрера отправить эту публику на виселицу. Что преследовали, вероятно, и говорили Шелленбергу и его подручным представить работу гестапо в лучшем свете несколько лучше-что скорейшее уничтожение преступников не позволит гестапо выйти на некоторых других английских агентов и на проанглийски настроенных офицеров вермахта, чье существование, по-видимому, было Канарису известно и которых Канарис приберегал на всякий случай, ибо начальник абвера не ставил в игре только на одну карту-Единодушие участников совещания, посчитавших, что следствие можно закончить, объяснялось еще и тем, что советские радиостанции в Берлине, Брюсселе, Париже и некоторых других городах замолчали. Это молчание как бы подтверждало, что виновные схвачены и изолированы.

Трудно допустить, что руководитель следствия советник Редер, что Шелленберг и Канарис, знакомившиеся с протоколами допросов, не обратили внимания на отсутствие ясности в некоторых вопросах. Однако вполне возможно также, что следствие потонуло в колоссальном количестве показаний, вырванных у арестованных и полученных от свидетелей. Возможно, что ни Редер, ни Шелленберг просто не имели физической возможности прочитать все документы заведенных дел. Тем более у них не было времени продумать каждую деталь показаний, тщательно сопоставить эти детали и разгадать кое-какие странности. Например, следствие так и не установило, имела ли Инга Штраух собственную рацию. Сообщенный Штраух шифр не подходил ни к одной из ранее перехваченных и пока не прочитанных телеграмм. Дешифровальное бюро гестапо также не нашло ключа к шифру телеграмм, передававшихся той берлинской рацией, которая, как предполагалось, принадлежала Штраух и ее группе. Загадочной оставалась вся история Штраух и фон Топпенау. Знали ли они, что сообщают сведения в Москву, а не в Лондон? Или действительно Штраух и Топпенау были завербованы советской разведкой от имени Интеллидженс сервис?

Однако и гестапо и абвер полагали, что подобные мелочи в сравнении с общей картиной, раскрытой в ходе следствия, уже не имеют решающего значения. Признания самих арестованных были достаточными для суда и казни».

Еще в середине ноября Алферов вместе с Больцем разработали новый план установления связи с членами группы Инги Штраух. Оба верили, что гестапо не сумело выявить контакты «Альфы» с «Гномом», «Верой» и «Зигфридом». Верили и в то, что Штраух сама не назовет их имен.

Васильев отнесся к их плану скептически.

— Дело даже не в том, что мы пошлем связного почти на верную гибель, — рассуждал он. — Дело в том, что появление этого связного может стать уликой против «Гнома» и других. Ведь гарантии, что товарищи не схвачены, не существует?

— Раньше ты был не так осторожен! - не сдержался Алферов.

— На ошибках учимся! — спокойно ответил Васильев. — А вот вы, капитан, не хотите делать выводов из собственных просчетов.

Он умел оставаться неуязвимым, Васильев! Всегда умел!

Алферов все-таки доложил свой план генералу.

— По последним сообщениям «Альфы», товарищ генерал, «Вера» находился в Бухаресте, - говорил Алферов- - Его пост слишком ответствен, чтобы назначать на него нового человека, не обладающего знаниями и опытом «Веры». Вряд ли «Вера» переведен в другую страну. Поэтому можно использовать одну из румынских групп. конечно, посылка телеграммы исключается. Но забросить к этой группе связного мы могли бы. Связной про

верил бы на месте ли «Вера». Если на месте — значит, «Альфа» промолчала. И тогда связной использует пароль к «Вере», выйдет через него на «Гнома» и «Зигфрида». Останется снабдить их рацией.

Генерал, подумав несколько дней, к радости Алферова и Больца, дал согласие на этот план.

И уже в пятых числах декабря румынский коммивояжер Попеску посетил один из фешенебельных ресторанов Бухареста, где за его столик присел человек в темно-синем костюме, с красным галстуком-бабочкой.

За ужином случайные собеседники обменялись несколькими незначащими фразами о ценах на продукты и видах на рыночную конъюнктуру и расстались. Но человек в темно-синем костюме унес с этой встречи газету, принадлежащую Попеску. В номере своей гостиницы человек в темно-синем костюме развернул эту газету, нашел на третьей полосе статью, содержащую подчеркнутые чернилами цифры потерь русских войск в ходе весенне-летней кампании сорок второго года, и, пользуясь этими цифрами, по буквам другой статьи прочитал нужный ему адрес.

А еще через пять дней люфтваффе засекла подпольную радиостанцию, внезапно появившуюся на одной из коротких волн и работающую с неизвестным шифром. Правда, поймать эту радиостанцию на той же волне впоследствии не удавалось. Да и работала она крайне редко, так что засечь ее служба радиопеленгации не могла. А потом эта радиостанция замолчала вообще.

Алферов же положил на стол генерала сообщение «Семнадцатого», что советник Кирфель, он же «Вера», по-прежнему находится в Бухаресте, что встреча с ним состоялась и «Вера» говорит об отсутствии каких бы то ни было признаков слежки. «Вера» сообщил, что знает об аресте «Альфы» и фон Топпенау.

Он пережил трудное время, готовясь к неожиданному аресту или по меньшей мере к нелегкому объяснению по поводу его польских знакомств. Однако ни объяснения, ни тем более ареста не последовало. «Вера» сказал, что по слухам, просочившимся из Министерства иностранных дел Германии, фон Топпенау обвиняется в том, что. находясь в Варшаве, попал в руки красавицы полячки и был завербован ею для службы в польской разведке и разведках союзных с Польшей государств, в первую очередь английской. В чем обвиняется Инга Штраух - неизвестно. «Вера» не рискнул допытываться, чтобы не навлечь на себя ненужных подозрений. Он надеется со временем узнать подробности...

«Семнадцатый» запрашивал указаний о дальнейших действиях.

Генерал, изучив сообщение «Семнадцатого», вызвал Алферова и Васильева и приказал приступить к выполнению следующей части плана.

— Будем надеяться, что «Альфа» жива. - сказал генерал. — Во всяком случае, ясно, что гестапо пущено по ложному следу. Это уже не мало. Похоже, Инга сохранит нам группу... Сколько ей лет, капитан?

— Тридцать один год, товарищ генерал.

— Совсем молодая, — тихо сказал генерал. Совсем еще молодая».

Всю ночь накануне суда она не смыкала глаз.Думала о том, что скажет и как скажет

Снова вспоминала товарищей мысленно прощалась с ними.

Она понимала, сколько им пришлось пережить со дня ареста. Ведь их жизнь все то время осталось там»

Не ее. Их жизнь? Нет, не только тысячи жизней зависела от нее. Солдаты наверное, и не догадаются, почему их полк или дивизию внезапно перебросили на другой участок фронта, почему их атака оказалась такой успешной, а замыслы фашистского командования сорвались... Война еще не кончена. Ее друзья будут жить.

Они доделают то, что не сумела довести до конца, до победы она.

И это их предлагал ей предать Хабекер?! Ничтожество!

Не случайно на последних допросах Хабекера интересовало, сколько же ей платили и где скрыты ее деньги. Он успокоился лишь тогда, когда услышал, что у Штраух есть счет в английском банке. Он поверил, не колеблясь. Если бы он знал, что она никогда, ни разу в жизни не воспользовалась даже дружеской помощью, он бы стал в тупик... Но ему нельзя было бросить в лицо это. Ведь гестаповцы уверены — без денег работают только коммунисты. А она обязана выдавать себя за ту, за кого ее приняли. Во имя друзей. Во имя общего дела. Во имя победы.-

Она мысленно прощалась с друзьями. Оставшись в живых, они поймут, как ей было трудно и что пришлось вынести.

Оставшись в живых, они отплатят за нее и за всех, кто погиб в гитлеровских застенках.

Они — ее единственная надежда, ее последнее страшное оружие, ее последний вклад в борьбу. И они останутся жить!

— Прощайте, товарищи! — шептала она. — Прощайте, братья!..

В ту ночь она плакала. Беззвучно.

Оплакивая любовь к Эрвину, весенние дожди, что выпадут на землю уже без нее; посвист лесных птиц, которых любила и так мало слышала; горькое детство на вонючем дворе отчего дома, теперь, издалека, казавшегося прекрасным; готические крыши Варшавы и душистые горные луга Словакии, темную воду Одера, буки Тиргартена, небо Померании и дороги Шварцвальда - все, что перестанет существовать для нее.

Желтая лампочка в проволочной сетке висела под самым потолком.

Надзирательница заглядывала в глазок и отходила.

Клерхен похрапывала и стонала.

Огромный мир простирался за стенами тюрьмы на Александерплац.

Огромный, прекрасный мир.

И она оплакивала любовь к нему.

Она позволила себе плакать этой ночью, ибо знала, что после суда, после приговора, силы понадобятся не дтя слез...

Суд начался в девять часов утра 12 декабря 1942 года

Ее привели в высокий, гулкий, пустой зал.

На скамьях для публики не было ни души, если не считать мужчин в одинаковых штатских костюмах, занимавших ряд стульев, и десятка три военных и дипломатов, среди которых она узнала начальника отдела кадров Министерства иностранных дел Крибеля и посла доктора Бергмана.

Ни Крибель, ни Бергман и ее сторону не глядели. Кроме нее, среди подсудимых находился фон Пишенау, спрятавший лицо в ладонях, Генрих Лаубе. его жена Марпфет и писатель Отто Крамер. Их она знала по очным ставкам

Судьи в черных мантиях и шапочках* заняли свои места. Председательствовал судья-адмирал Бастиан- процедура началась... Обвинительное заседание.

Она слушала сухое изложение «злодеяний» Лаубе и его товарищей: непрерывная информация советских разведывательных органов о военном потенциале Германии о состоянии ее вооруженных сил, об экономике страны о всех достижениях в области военной техники; передача советской разведке сведений совершенно секретного характера, относящихся к подготовке войны в Испании, к связям гестапо с троцкистскими организациями в Испании и других странах мира, к планам ведения войны в Европе и, наконец, сообщение о начале войны с Советским Союзом, сделанное накануне 22 июня; организация систематического саботажа в производстве военной продукции, затягивание решения важнейших вопросов в области самолетостроения и радиодела, совершение диверсионных актов на военных заводах; повседневная информация советской разведки о состоянии германского тыла, о переброске войск по тыловым коммуникациям, о переформировании воинских частей, о потерях вермахта, понесенных на советско-германском фронте, а также сведения об изменениях в первоначальных планах верховного командования имперской армии...

Она смотрела на Генриха Лаубе и на его жену, смотрела на Крамера.

Видно было, что эти люди доведены до крайней степени истощения и перенесли страшные физические страдания. Но они держали головы прямо и высоко. Они не испытывали страха... Ее, Ингу Штраух, и фон Топпенау обвиняли в работе сначала на английскую, а затем на советскую разведки. Следствие считало, что граф фон Топпенау и Инга Штраух, завербованные неким Больцем, начиная с тридцать седьмого года систематически выдавали англичанам и русским все секреты германской дипломатии, направлявшей усилия к разобщению западных союзников и России, к изоляции Чехословакии, Польши и

балканских государств. Все планы, строившиеся германской дипломатией в отношении Греции и Турции. Все перипетии переговоров с Японией. Всю подноготную закулисной игры за спиной Советского Союза после заключения в тридцать девятом году договора о ненападении между СССР и Германской империей.

— Топпенау и Штраух выдали противнику имена тайных дипломатических эмиссаров на Балканах и в Греции, имена журналистов, публиковавших за деньги в печати своих стран статьи, подготовленные для них специальным отделом Министерства иностранных дел Германии и ставящие целью дезинформировать общественное мнение, оправдать политику Германии в отношении евреев и коммунистов, а также в отношении движения Сопротивления на оккупированных территориях, — говорилось в заключении. — Кроме того, используя свои связи в высшем имперском обществе, фон Топпенау регулярно передавал через Штраух врагам рейха добываемые им сведения о состоянии имперской экономики и сведения, имеющие военное значение...

Топпенау выслушал обвинительное заключение, горбясь и все так же закрывая лицо руками.

Она смотрела перед собой.

Краем глаза заметила взгляд Генриха Лаубе и загоравшуюся в его глазах измученную улыбку. Ей стало тяжело. Ведь скоро Лаубе посмотрит на нее с презрением и умрет, не помня о ней. Так же. как его жена. Как и Отто Крамер...

Адмирал Бастиан вызвал свидетелей обвинения.

Их было немного. Все чины армии и гестапо. По их показаниям можно было догадаться, кто чем занимался. Она поняла истинную роль майора Граве, советника Редера, капитана абвера Анны Рихтер, которую увидела впервые тут, в зале суда.. Но некоторые свидетели так и остались загадкой.

Например, тот сухощавый невысокий седой адмирал с черными бровями и тихим голосом, обращаясь к которому председатель суда говорил с особым почтением.

У седого адмирала была странная фамилия — Канарис.

Его спросили, можно ли назвать приблизительно цифру потерь армии фюрера — тех потерь, что вызваны деятельностью обвиняемых?

Адмирал Канарис ответил, что затрудняется назвать какую-либо точную цифру.

— В такого рода делах всякие подсчеты затруднены, — тихо сказал адмирал.

Он удалился сразу же, как председатель поблагодарил за показания.

Затем появился еще один свидетель.

Мужчины в темно-синих штатских костюмах сразу зашевелились и выпрямили спины. Даже представители Министерства иностранных дел вздернули подбородки.

Председатель встал, приветствуя человека, носившего фамилию Шелленберг.

— На совести этих изменников — жизнь многих солдат и офицеров фюрера, — звучным, уверенным голосом заявил Шелленберг. — Я изучал их преступную деятельность! Они проникли всюду! Их люди работали в военном министерстве и в Министерстве авиации, в Министерстве иностранных дел и в Министерстве имперской экономики, они сидели в Министерстве труда, в Министерстве юстиции, занимали должности в армии, проникли даже в дешифровальное бюро гестапо! Они владели заводами, господа судьи! Они возглавляли ряд фирм, якобы работавших на армию, а на самом деле вредивших нашей армии! Это доказано, и это неопровержимо! — Шелленберг возвысил голос: — Но поглядите на этих людей, господа!

Они же не раскаиваются в своих злодеяниях! Они еще смеют смотреть на нас, не опуская глаз! И это лучшее свидетельство их неисправимости!

— Благодарю вас, — сказал председатель. Мужчины в синих костюмах, вскочив с мест, дружно гаркнули:

— Хайль!

Председатель не призывал их к порядку. Свидетелей защиты не вызывали: таковых не предполагалось.

Вместо этого секретарь суда зачитал показания некоторых членов группы Лаубе, подтверждавших свою антифашистскую деятельность.

Чтение заняло без малого час. Черным крылом взлетел рукав прокурора.

Прокурор начал хорошо поставленным голосом, с отрепетированным пафосом.

Но не прошло и четверти часа, как рукав заметался, словно грязная тряпка на ветру, а поставленный голос сорвался в визг. Походило, что прокурор сам испугался нарисованной им картины.

«Бойся, бойся, гадина!» - подумала она. Прокурор пил воду. Вода выплескивалась на белый пластрон. Закончил он требованием смертной казни для всех обвиняемых.

Смертной казни через повешение.

— Это главари! - визгливо предупредил прокурор. Для них не может быть другой кары! Остальные тоже - Ожидают смерти, но для этих казнь должна быть соответственной их преступлениям!

Прокурор говорил около трех часов.

Защите слово не предоставлялось, поскольку защитников на этом процессе тоже не предусматривалось.

Однако судьи хотели полного торжества.

Право защиты они предоставили самим обвиняемым.

Встал Генрих Лаубе.

Весь зал повернулся в сторону человека в полосатом халате, изможденного, с кандалами на руках.

Лаубе внимательно и сурово оглядел судей и зрителей.

— Всю свою сознательную жизнь я был марксистом, — услышала Штраух негромкий, очень спокойный голос. — Я понял, что революция пролетариата неотвратима и мир капитализма обречен. В вашем фашистском режиме, в вашем фашистском государстве я увидел воплощение всех язв и черных пороков умирающего общества. Фашизм — это костлявые руки мертвеца, пытающегося задушить жизнь.

— Подсудимый! Вам предоставлено слово для защиты, а не для демагогии! — застучал молотком председатель суда.

— Для защиты? Я никогда не считал, что от фашизма можно защищаться словами. Защита от фашизма — борьба.

— Говорите по существу! Вы можете возразить против предъявленных вам обвинений?!

— Ваши обвинения — лучшая защита в глазах всех порядочных людей!.. Да, я подтверждаю, что все это время боролся с вашим государством, с вашей подлой политикой и вашей подлой войной! Лишь одно государство на земле, государство рабочих и крестьян, Советский Союз, всегда было готово к искренней дружбе с моим народом! Лишь одно государство не навязывало моему народу кабальных договоров, не требовало у немецкого народа контрибуции, не посягало на его свободу и на его будущее! Но Гитлер и его черная банда.

— Я лишаю вас слова! — заорал председатель.

— Вы не имеете права! — повысил голос Лаубе. — Я замолчу только после казни, господин председатель! Запомните это! Молчу я только под пытками! Ваши следователи убедились в этом! Выскажите ваше последнее желание! - крикнул председатель. — Больше ни о чем говорить я не разрешаю!

Лаубе перевел дыхание.

— Вы трус, господин председатель! — с презрением сказал он.

— Я лишу вас слова!

— Не посмеете!.. Но я и не намерен говорить много... Да, у меня есть последнее желание. Я хочу, чтобы война закончилась быстрей, и закончилась полным поражением фашизма! Ради этого я жил и ради этого умру!

Лаубе сел, не дожидаясь разрешения. Судьи пребывали в полной растерянности.

Председатель прикладывал ко лбу носовой платок. Даже у эсэсовцев вид был ошеломленный.

Тишина становилась невыносимо позорной.

Председатель засуетился.

— Я предупреждаю. Слово дается для опровержения в противном случае суд будет вынужден лишать... Маргарет Лаубе.. Есть у вас последнее желание?

Маргарет была высокой и стройной.

— Я повторяю все то, что сказал мой муж.

Она села.

— Отто Крамер! Вы!

Я боролся вместе с товарищами. У нас одни мысли и одни желания!

Она смотрела на троих людей, изможденных, измученых и все же не сломленных, не покорившихся, бросивших вызов смерти, чтобы сказать последнее желании о котором они думали всю жизнь.

О, как она завидовала им, их праву сказать истину, их праву выразить презрение этому суду, этим судьям и этим свидетелям!

С каким облегчением, с какой радостью она сказала бы то же самое, так же открыто и так же беспощадно!

Она представила, каким бы тупым стало лицо Крибеля, как поползли бы вверх толстые брови председателя, как зашевелились бы остальные и с каким безумным страхом уставился на нее Эрих Топпенау.

У нее задрожали руки. Пришлось вцепиться пальцами в лацканы жакета.

Нет.

Если палачи услышат правду, они вернут ее в камеру. Они начнут допытываться, кто же ее настоящие друзья...

Во рту стало сухо. Она хотела, но не могла облизать спекшиеся губы.

Только одно она позволила себе — кивнуть Маргарет, оглянувшейся на других подсудимых.

Кажется, Маргарет удивилась. Ну что ж...

Наступила очередь фон Топпенау.

Охране пришлось поддерживать его.

— Я... я раскаиваюсь... — еле слышно проговорил фон Топпенау. — Я был жертвой... Шантаж... Растерянность ... Я прошу... учесть... Я чистосердечно...

Он зарыдал.

Ему подали воды.

Держать стакан он не мог.

— Я все признаю... — договорил граф. — Я надеюсь еще принести пользу государству... Ради детей...

Он шевельнул губами, словно пытаясь сказать еще что-то, но никто не услышал его слов, а Топпенау повис всей тяжестью на руках охраны, и его опустили на стул.

На скамьях эсэсовцев возник смешок — словно вздох облегчения вырвался.

" Инга Штраух! -провозгласил председатель. Она встала, не чувствуя тела.

Вот и наступил самый тяжелый час.

Приготовленные слова возникли в памяти, трудно было лишь произнести их...

— Я полностью подтверждаю данные мною ранее показания, — услышала она свой отчетливый голос. - Я раскаиваюсь в слабости, побудившей к ошибкам». Но я повторяю, что не совершила ничего, что было бы направлено во вред моему народу. Требуя моей казни, прокурор требует свершения несправедливости.

Все лица повернулись к ней.

— Я вас не понимаю! — сказал председатель суда. — Признавая свою вину, вы просите о снисхождении? Так?

Она глубоко вздохнула.

Все-таки сил сказать продуманное не хватило! Она не могла, не могла разыгрывать из себя сломленную и кающуюся!

— Я повторяю, — сказала она. - Я не совершила ничего плохого. Требуя моей казни, прокурор требует свершения несправедливости.

И отступила от барьера, села. В зале возник шепоток.

Председатель совещался с членами суда. Те пожимали плечами, кивали.

— Суд удаляется на совещание! - объявил председатель и поднялся первым, словно спешил поскорее покинуть зал.

...Приговор объявили через два часа.

Суд находил вину обвиняемых доказанной и присуждал всех к смертной казни.

Они выслушали приговор стоя. Топпенау упал в Обморок.

Она повернула голову к товарищам. Они тоже смотрели на нее.

Ее повели не в камеру, а в какую-то комнату, пустую и маленькую, где находился только один табурет.Приказали сесть на табурет.

Появился небольшого роста человек в арестантском халате, суетливый, с испуганными глазами. Достал из кармана машинку для стрижки волос, приблизился со спины, и она ощутила прикосновение холодного металла к затылку.

Увидела, как падают на пол локоны.

Тюремный парикмахер, взятый из заключенных, нервничал. Машинка в его руке дергалась, причиняла боль.

— Аккуратней! — попросила она.

Рука парикмахера задержалась. Он засопел. Однако достриг уже без боли.

Явилась надзирательница с косынкой и серым балахоном.

— Переоденься, — приказала она.

Ни охранники, ни надзирательница не глядели ей в глаза. Отворачивались.

Она сняла полосатый халат, положила на табурет, натянула неудобный балахон.

— Повяжи голову, — приказала надзирательница. Она повязала голову.

Надзирательница забрала халат и ушла.

— Идите! — сказал один из охранников, пожилой и щуплый. Он и отпер дверь новой камеры.

В камере не было стола. Только голая койка. Она поправила косынку, поежилась: при стрижке волосы попали на тело и покалывали. Хотелось спать. Безумно хотелось спать.

— Увести осужденных! — торопливо сказал председатель суда, собирая бумаги.

Закрыла глаза, прислонилась к холодной стене. Вот и все.

Она сделала все, что могла. И может спать... Но ее мужеству предстояло еще одно испытание- В десятом часу ночи камеру открыли два эсэсозца.

— Выходите! — приказал один из них.

У говорившего был чин оберштурмбаннфюрера. Эсэсовцы повели ее в другое крыло тюрьмы. Железные решетки распахивали перед ними, не требуя пропусков. На втором этаже оказался коридор, вы стланный красной ковровой дорожкой. Дверей в корило ре было немного, все высокие, из темного дуба, с тяжелыми медными ручками.

Эсэсовцы отворили одну из этих дверей:

— Входите.

В большой, застланной ковром приемной ждала женщина в черном мундире. Она оглядела Ингу Штраух и скрылась за коричневой дверью тамбура. Через минуту появилась вновь.

— Фрейлейн Штраух, пожалуйста. Подождала, пока Инга войдет в тамбур, осторожно притворила за ней дверь.

За порогом тамбура в глаза ударил свет роскошной люстры, играющий в полированных поверхностях столов и книжных шкафов, в плитках паркета, в позолоте багетов.

Она узнала человека, ожидавшего возле огромного письменного стола.

Это был тот, кого председатель суда называл Шеленбергом.

— Добрый вечер, фрейлейн Штраух! — Улыбаясь, сказал играя ножиком для разрезания бумаги. — Пройдите сюда - садитесь.

Она прошла к столу, опустилась в мягкое кресло. На Шелленберге были лаковые, отражающие свет сапоги.

— Всем осужденным разрешается обратиться с просьбой о помиловании на имя фюрера! — услышала она красивый голос Шелленберга. — Надеюсь, вы воспользуетесь своим правом...

Пожалуйста.

Он положил перед ней отпечатанный бланк-просьбу о помиловании. Она посмотрела на бланк. Палаческая аккуратность! Даже это они заготовили впрок!

— Вы не хотите? — спросил Шелленберг.

Она взяла протянутую ручку: ведь она всего-навсего маленькая, во всем признавшаяся, сожалеющая о своих ошибках секретарша графа фон Топпенау...

Шелленберг взял подписанный бланк.

— Я могу идти? — спросила она, глядя на лаковые сапоги.

Шелленберг отошел от стола.

— Выслушайте меня, фрейлейн Штраух, — сказал он. — Я сейчас же лично доложу фюреру о вашей просьбе... Я приложу усилия для сохранения вам жизни... Но мы одни. И никаких записывающих устройств здесь нет. Вы должны мне поверить и поверите, потому что я признаюсь в том, в чем не признался бы никому... Я не верю в ваше раскаяние, фрейлейн Штраух!.. Вы слышите?- Вы блестяще сыграли свою роль! Вам поверили. Или делают вид, что верят, ибо ваша игра устраивает всех... Не верю вам только я. Слышите?

Она подняла голову и пристально посмотрела в блестящие на красивом, породистом лице глаза. Самодовольные глаза.

Шелленберг быстро подошел к ней.

— Мы могли бы договориться, фрейлейн Штраух! — вкрадчиво сказал Шелленберг. — Отлично договориться!..

Ведь вам только тридцать один год! Впереди целая жизнь, а жизнь такой красивой женщины будет, вне cомнения, наполнена радостью и наслаждениями... Я добьюсь помилования. Слышите? Фюрер не сможет отказать мне! Но при одном условии: вы назовете все имена. Те имена, которые вы знаете и которых до сих пор не назвали... Только мне, фрейлейн Штраух! Она молчала.

— Я выдам вам одну тайну, - сказал Шелленберг -Фюрер разгневан. Суд приговорил вас к отсечению головы. Однако вам не отрубят голову. Вас повесят на железном крюке. Пробьют вам крюком горло и вы будете висеть несколько часов, истекая кровью... Такова воля фюрера.. Неужели вам не жаль самой себя? Неужели вы настолько фанатичны? Неужели вы не немка, в конце концов?!

— Я бы хотела жить... — проговорила она.

— Это зависит от вас одной! — обрадовался Шелленберг. — Вы не могли работать только с фон Топпенау! У вас наверняка есть другие люди! Кто они, Штраух? Назовите их — и вы помилованы! Даю вам честное слово! Назовите их!

Она покачала головой.

— Господин Шелленберг- Вы отнимаете у меня всякую надежду. Если вы предполагаете, будто я настоящая разведчица и опасный враг, значит, меня не помилуют: Ведь мне нечего сказать вам». Боже мой! Мне нечего сказать вам!

Ей было трудно, умереть. И так страшно... Слезы душили.

Но теперь можно было дать волю слезам...

Вы отпихнули протянутую вам руку, фрейлейн Штраух! - с деланой горечью произнес Шелленберг.

Мне очень жаль, но вы отпихнули протянутую руку.

— Я прошу о помиловании! — сказала она сквозь слезы. — Это все, что мне осталось...

Она не слышала звонка, слышала только, как отворилась дверь, как вошла женщина в черном мундире и взяла ее за плечо:

— Идите!

Эсэсовцы отвели ее обратно в камеру с голым топчаном.

Она упала на доски и закусила губы.

О том, что ей отказано в помиловании, Инга Штраух узнала на следующий день.

В конце января 1943 года англо-американская авиация предприняла очередной массированный налет на Берлин. Зловещий вой сирен раздался внезапно. Люди бросились в ближайшие бомбоубежища.Советник Реннер, собиравшийся пройтись пешком от Министерства иностранных дел до Унтер-ден-Линден, где назначил встречу с супругой, вынужден был спуститься в подвал первого попавшегося дома.

Бомбовый удар длился около часа. Стены подвала ходили ходуном.Плакали дети.

Сидевший рядом с Реннером на деревянной скамье пожилой человек в черном драповом пальто и старомодной черной шляпе шевелил губами: молился.

Реннер сидел, стиснув в коленях руки в замшевых перчатках.

Наконец гул разрывов утих. Земля перестала уплывать из-под ног. Только песок еще сочился с потолка.

— Господи! Какой ад! — произнес человек в старомодной шляпе. — Изверги! Они убивают людей! Мирных людей!

Реннер кивнул.

— Простите, я не представился, — сказал человек в старомодной шляпе. — Директор отдела страхования «Альянс концерна* Штаубе...

— Реннер, — сказал Реннер. — Советник Реннер.

— Очень рад, — приветствовал Штаубе, касаясь шляпы. — В какое ужасное время мы живем, господин совет ник! В какое время!

— Мы воюем! — сказал Реннер.

— Да, да, конечно! Но такие налеты. Столько трагедий! Отбоя еще не давали.

— Ну, мы тоже не щадим врага, — сказал Реннер. До войны я служил в Варшаве. Перед сентябрем тридцать девятого года уехал. Потом довелось побывать в Варшаве еще раз... Там камня на камне не осталось.

— В Варшаве? Вы служили в Варшаве?

— Да.

Директор отдела страхования замигал и придвинулся поближе.

— Если вы служили в Варшаве, то должны были знать графа фон Топпенау, — тихонько сказал он.

— Вы его знали, не правда ли? Графа Эриха фон Топпенау? Да, знал. Он плохо кончил.

— Да, да! Говорят, оказался предателем! Кто мог подумать! Знаете, я недавно видел его жену.

— Ею жену? Анну-Марию?

— О, вполне достойная дама!.. Дело в том, что граф фон Топпенау имел «Алмис шишгрме» страховой счет на пятьдесят тысяч марок И фрау обратилась к нам с просьбой выплатить эту сумму

— Ей выплатили?

— Видите ли, я вынужден был обратиться с запросом в гестапо. Ведь на счет Топпенау наложили арест... Но, представьте, гестапо разрешило выдать деньги. А поскольку требовалось свидетельство о смерти... э... графа фон Топпенау, мне прислали это свидетельство. Так что я имел право выдать деньги на законном основании.

— Гестапо представило свидетельство о смерти? Любопытно! В министерстве ходил слух, что граф казнен в десятых числах декабря.

— О нет! — возразил Штаубе. — Я точно помню, что в качестве даты смерти было указано двадцать третье декабря прошлого года. У меня хорошая память на даты!

— Самому Топпенау от этого не легче, пожалуй, — сказал Реннер. — Не так ли, господин директор?

— Конечно, но, знаете ли, точность... Точность — закон моей профессии!

— Вместе с Топпенау казнили, видимо, его секретаршу, — сказал Реннер. — Ведь она тоже была арестована.

— Как ее фамилия? — поинтересовался Штаубе.

— Не то Штальбах, не то Штраух... Точно не помню.

Директор отдела страхования пожевал губами.

— Нет... Счета Штраух или Штальбах у нас не имеется... А она была замешана в его деле?

— Право, не знаю! — сказал Реннер. — Наверное, была его любовницей. Вот и пострадала. Говорят, она была молода.

— Ай-ай-ай! — вздохнул Штаубе. — Какой ужас! И самое страшное, что вокруг оказываются враги! Совсем не там, где ждешь!

— Ну, подлинные друзья тоже оказываются не там, где их иногда ждешь! — возразил Реннер. — Не падайте духом, господин директор. Верьте в Германию!

— Я верю!

— О конечно! — спохватился директор Конечно, я верю! Германия победит!..

...Через несколько дней после этого разговора Алферов держал в руках телеграмму из Берлина с указанием даты казни графа фон Топпенау.

— Молодец Реннер! — сказал он Васильеву. — Выяснил все-таки. Может быть, ему удастся узнать и судьбу Инги...

— Думаю, что надеяться не на что, — глухо сказал Васильев. — Наверное, Ингу казнили раньше, чем графа?-

— Хорошо, что Больц опять на фронте.

Алферов промолчал.

***

О судьбе Инги Штраух он узнал много позже, уже после Победы.

В начале июля сорок пятого года в Москве собрались бывший советник Реннер, бывший советник Кирфель, бывший генерал Пауль Ринке, Эрвин Больц, капитан Ольгин и некоторые другие их товарищи.

Реннер и Ольгин привезли из Германии дела, которые не успели уничтожить гестаповцы.

Среди этих дел было одно с надписью «Инга Штраух».

Аккуратно подшитые и пронумерованные листы свидетельствовали, что смертный приговор Инге Штраух был подписан Гитлером 21 декабря сорок второго года, а приведен в исполнение 22 декабря в тюрьме Шарлотенбург, на Кенигсдамм, 7.

Врач, чья подпись осталась неразобранной, и палач Вернер Шварц, не только обладавший каллиграфическим почерком, но и оставивший свой адрес: Вайсензсе, Ланг ханштрассе, 143, подтверждали, что «смерть наступила в результате отсечения головы ровно в 20 часов 37 минут»

Прочитав эти деловитые строки, Алферов долго не решался поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Эрвином Больцем.

Его опасения были напрасны: Больц сидел, спрятав лицо в ладонях.

Кирфель молча положил руку на плечо товарища, но Больц не пошевелился.

— Не каждый — начал было Реннер, но голос его осекся, и он не договорил начатой фразы и лишь минуту спустя сказал совсем другое: — Все мы обязаны Инге

ЖИЗНЬЮ!!!!!

— Не только мы! — отрывисто сказал Алферов. — Не только мы!