Капитан I ранга С. С. Шахов

Жители Полярного, далекой северной гавани, в ту пору привыкли к выстрелам. Много они их слышали с того дня, как впервые ударили зенитчики по чужому самолету с крестами. Это случилось еще за четверо суток до начала войны.

С того дня торопливый перестук зениток, отражавших налеты вражеской авиации на главную базу флота, стал обычным делом. Столь же обыденными были тогда и гулкие раскаты окрестных батарей, громивших противника на дальних подступах.

Видимо, потому, что артиллерийская стрельба является обычным делом в прифронтовой полосе, мало кто обратил внимание на одиночный выстрел, прогремевший над гаванью 19 сентября 1941 года. Смысл этого выстрела был непонятен даже тем, кто видел, что он был произведен комендорами подводной лодки «К-2», медленно приближавшейся к пирсу по ровной глади бухты.

Все разъяснилось, когда «катюша» (так называли подводники лодки типа «К») ошвартовалась. Командир ее, капитан 3 ранга Василий Уткин, сбежав на пирс, доложил командующему флотом о потоплении фашистского транспорта и о том, что холостым выстрелом в гавани комендоры отсалютовали в честь одержанной победы.

Так родилась у североморских подводников традиция артиллерийских салютов. Число выстрелов означало количество потопленных кораблей и транспортов противника. С той поры всякий раз, когда в гавани раздавались одиночные выстрелы, жители Полярного знали — из похода с победой вернулась подводная лодка. И днем ли, ночью — торопились на причал встречать победителей.

А салюты гремели все чаще и чаще. Подводники Севера наращивали удары по фашистским захватчикам.

В те годы мне довелось служить в политическом управлении Северного флота. Помнится, тогда почти невозможно было застать на месте одновременно всех наших работников. Инструкторы и инспекторы большей частью находились на кораблях в море или в береговых подразделениях на переднем крае обороны Заполярья. По существу, там и было наше рабочее место. И именно поэтому морозным февральским утром 1942 года я шел по заснеженному причалу, высматривая в темноте подводную лодку «Щ-402». На ней было приказано идти в море.

«Щуки», стоявшие у пирсов, походили одна на другую как две капли воды. И все же «четыреста вторую» отличить было совсем нетрудно — она готовилась к походу. Это к ее округлому борту моряки подвозили тележки, нагруженные ящиками, картонными коробками, большими цинковыми банками с продуктами. В телефон, прикрытый от ветра деревянным щитом, кто-то кричал, чтобы подавали к ней топливо. По сходне, перекинутой на решетчатую надстройку корабля, то и дело проходили люди со скрученными матрацами на плечах — сюда переселялся экипаж с береговой базы. Всей этой предпоходной жизнью корабля дирижировали командир и комиссар, находившиеся на пирсе.

Командир «Щ-402» капитан-лейтенант Н. Г. Столбов на мостике лодки

Командир «Щ-402» капитан-лейтенант Николай Гурьевич Столбов пользовался на Северном флоте известностью и уважением. Эта популярность объяснялась прежде всего тем, что с его именем связана первая победа североморских подводников. Немаловажное значение имели, конечно, и его личные качества. Живой, энергичный, общительный, он быстро располагал к себе людей, не упускал повода пошутить, однако шутки его всегда были дружелюбными. Но больше всего и начальникам и подчиненным этого офицера нравилось его самообладание. Горячий и порывистый по натуре, он умел держать нервы в кулаке. Это качество особенно ярко проявлялось во время торпедных атак. Бить врага он предпочитал с коротких дистанций, не превышающих, как правило, 8–10 кабельтовов.[1] Словом, любил Николай Гурьевич подкрадываться к противнику, как говорили тогда подводники, «на пистолетный выстрел», что требовало большой выдержки, незаурядной силы воли, огромной твердости характера и самообладания.

Таков командир «Щ-402». Важными штрихами его портрета были также неукротимая ненависть к врагу, стремление как можно больше времени проводить в боевых походах. Вот и в тот момент, когда мы встретились, он энергично руководил подготовкой к выходу в море, к встрече с тяжелейшими испытаниями…

Комиссар «щуки» — старший политрук Николай Афанасьевич Долгополов. По своему характеру он во многом был прямой противоположностью командира. Если командира подводники любили за боевой порыв и боевое мастерство, то к спокойному и всегда уравновешенному комиссару они шли со всеми своими заботами и тревогами, радостями и печалями. И для каждого у него находилось нужное слово. Одних он успокаивал, других ободрял, третьему помогал разобраться в душевных переживаниях.

Комиссар подводной лодки «Щ-402» старший политрук Н. А. Долгополов (справа) и инструктор политотдела бригады подплава батальонный комиссар Н. Д. Макаров. (Снимок сделан в 1942 году по возвращении лодки из похода, когда ее экипаж потопил два вражеских транспорта водоизмещением 15 000 тонн)

Я не собираюсь идеализировать комиссара «щуки» — как и любому из нас, ему были присущи некоторые недостатки. Но обращение Долгополова с людьми было безупречным, и поэтому он являлся настоящей душой экипажа лодки. И чем больше я присматривался к стилю работы Николая Афанасьевича, тем больше поражался его умению проникать во внутренний мир людей, настраивать этот мир на нужный лад. Чем отличался комиссар от других офицеров корабля? Постоянной уравновешенностью, счастливым сочетанием в его характере волевой направленности с какой-то особой душевной щедростью, с умением понимать и считаться с психическим состоянием подчиненного, сказать человеку именно то слово, которое ему больше всего необходимо в данное время. Впрочем, Николай Афанасьевич не только словом, но и делом помогал людям, когда требовалось позаботиться об удовлетворении их нужд и запросов.

Свой подход был у Долгополова и к командиру. Комиссар не то чтобы сдерживал порой пылкого Столбова, но умел тонко и тактично направить его горячность в нужное русло. Словом, оба Николая, возглавлявшие экипаж «щуки», прекрасно дополняли один другого, понимали друг друга с полуслова. И уж, конечно, комиссар много делал для того, чтобы боевой порыв командира, его жажда встречи с врагом и вера в успех передавались всем морякам корабля.

Такими я знал командира и комиссара этой лодки довольно давно. Но особенно близко познакомился с ними и с остальными членами экипажа на партийном собрании, посвященном обсуждению задач партийной организации в предстоящем походе, а затем и во время похода.

Открыл собрание секретарь партийной организации матрос торпедист Алексей Бахтиаров, с докладом выступил командир лодки.

Обстановка на собрании была предельно деловой. Чуть сутулясь, Столбов стоял перед коммунистами, заполнившими третий отсек лодки, и, энергично жестикулируя, говорил страстно и убежденно. Сначала он напомнил уроки предыдущего похода. Не все члены экипажа, в том числе и коммунисты, оказались тогда на высоте. Если торпедисты и трюмные действовали безупречно, то этого нельзя было сказать о группе электриков. Из-за допущенных ими ошибок на время вышел из строя один из главных электромоторов. «А возглавляет эту группу, — подчеркнул командир, — между прочим, член партии товарищ Акинин. И есть там еще коммунисты. Они в ответе за происшествие…»

Столбов начал было горячиться, но, взглянув на комиссара, как-то сразу остепенился, успокоился, заговорил более сдержанно и, как мне показалось, более убедительно и весомо. Действительно, напомнить о неприятном случае стоило, но едва ли был смысл сильно бередить душу людей, которые уже много дней тяжело переживали неудачу предыдущего похода. Заканчивая этот раздел доклада, командир предупредил коммунистов, что повторение подобных упущений может привести к более тяжелым последствиям, чем в предыдущем походе, так как на этот раз экипажу придется выполнять боевую задачу на большом удалении от базы, в непосредственной близости от берега, занятого противником.

А задача перед «щукой» была действительно ответственная, сложная и тяжелая. Дело в том, говорил далее докладчик, что гитлеровское командование, как стало известно, начало подготовку к повторному наступлению на мурманском направлении. С этой целью противник предпринял меры для пополнения своих уже потрепанных дивизий живой силой, оружием, боевой техникой, продовольствием. Большое место в перевозках по морю занимает теплая одежда, без которой гитлеровские вояки мерзнут в Заполярье, как тараканы. Такой вывод можно было сделать из сообщения «языка», захваченного в середине февраля в районе Западной Лицы. На допросе он показал, что немецкие пехотные части все еще не получили зимнего обмундирования и ждут его подвоза со дня на день.

Единственной коммуникацией, по которой фашистское командование снабжало свои войска на этом участке фронта, было море. Сорвать переброску живой силы, боевой техники и снаряжения должны были корабли и бомбардировочная авиация Северного флота. Таким было боевое задание и экипажу «Щ-402».

— Так что предстоящий поход будет сложнее и труднее предыдущих, — сказал командир, заканчивая доклад. — Кроме большого удаления от базы нам надо учитывать и то, что транспорты противника теперь ходят в сопровождении большого охранения. Значит, во время атак нам придется прорывать сильное охранение, а затем быть готовыми к преследованиям. К тому же надо иметь в виду, что, если мы не найдем противника в открытом море, нам придется прорываться в фиорды, занятые врагом. В общем, от всех потребуется высокая бдительность, четкое обслуживание механизмов. Поддерживать высокий боевой дух в экипаже, чувство ответственности каждого за достижение общего успеха — вот основная задача партийной организации. Я верю, что из похода мы вернемся с победой.

После доклада не было долгой паузы. Сразу же попросил слово комиссар. Он напомнил о святой обязанности коммунистов быть для всех образцом мужества и стойкости, отваги и решительности в бою, личным примером увлекать беспартийных моряков на успешное выполнение боевого приказа. И еще комиссар говорил о том, что даже в тяжелых условиях похода не должна затухать внутрипартийная жизнь, что центром политико-массовой работы во время плавания будет, как всегда, отсек, что коммунистам надо суметь организовать отдых подводников.

Партийное собрание прошло активно. Его участники говорили о боевом настроении в отделениях, группах и подразделениях, вносили деловые предложения, направленные на улучшение работы коммунистов как в период подготовки к плаванию, так и во время пребывания на позиции. Штурман старший лейтенант Михаил Леошко поставил вопрос о необходимости лучше информировать вахтенных офицеров о характере и особенностях района предстоящих боевых действий лодки. Слушая его, Столбов согласно кивал головой.

Секретарь комсомольской организации старшина 2-й статьи Александр Васильев предлагал больше внимания уделять молодым краснофлотцам, которые недавно влились в экипаж и впервые шли в боевой поход.

Столбов поддержал и это предложение молодого коммуниста. Переглянувшись с Долгополовым, он как бы сказал: слова Васильева касаются в первую очередь тебя, комиссар.

Немало было и других предложений. Все они били в одну точку: успешно выполнить боевую задачу.

Решение, принятое собранием, было коротким и выразительным, как лозунг. Смысл его сводился к следующему: коммунистам в боевом походе служить образцом для остальных моряков.

Партийно-политическая работа на подводной лодке, находящейся в дальнем и долгом плавании, имеет свои особенности. Здесь все подчинено строгому ритму несения вахт. В связи с тем что из-за этого нет возможности проводить массовые мероприятия, основным методом воспитательной работы являются беседы с каждым моряком или с небольшими группами по отсекам. Поэтому командиру, комиссару и секретарю бюро пришлось немало подумать о том, как расставить партийный актив и всех коммунистов. В конце концов они сумели сделать так, что коммунисты оказались в каждом отсеке, в каждой боевой смене.

Было предусмотрено также давать партийные поручения с учетом времени несения коммунистами вахт. Впрочем, некоторые из них сразу получили задания на весь поход. Так, например, заведовать походной библиотекой было поручено большому любителю художественной литературы краснофлотцу Михаилу Мацуре. А агитаторами в отсеках были утверждены Новицкий, Парфентьев, Егоров и некоторые другие коммунисты и комсомольцы, хорошо справлявшиеся с этой работой в предыдущих походах.

Комиссара волновали многие другие предпоходные заботы. Только закончили с Бахтиаровым составление плана работы партийного бюро, как в третьем отсеке появился командир подразделения минеров старший лейтенант Захаров. Он докладывает: минеры береговой базы задерживают доставку торпед. И Долгополов бьет тревогу по этому поводу: звонит в политотдел и комиссару береговой базы, просит их мобилизовать береговых минеров на своевременное обеспечение корабля торпедами.

С торпедами наконец все уладилось. А у комиссара еще много других дел. Надо было, в частности, напомнить краснофлотцу Маслюку, чтобы тот до выхода корабля в море ответил на письма матери. Молодой задорный хлопец, он воюет так азартно, что забыл обо всем на свете. Даже о матери. А мать, подолгу не получая от него весточек, волнуется. Когда Николай Афанасьевич заговорил об этом с Маслюком, тот смутился и дал слово, что письмо пошлет сегодня же.

Все время, оставшееся до выхода в море, командир и комиссар провели среди моряков, занимавшихся подготовкой к встрече с врагом в море. Побывав во всех отсеках, на всех боевых постах, они всюду видели: люди готовятся к походу серьезно, снова и снова тщательно проверяют каждую деталь, каждый клапан.

В назначенный час Столбов доложил командованию: корабль готов к бою и походу.

Бригадой подплава Северного флота в то время командовал контр-адмирал Николай Игнатьевич Виноградов, а политотдел возглавлял полковой комиссар Алексей Петрович Байков. Оба они с подводниками делили радости побед и горечь утрат. И уж, конечно, лично провожали каждую лодку, отправлявшуюся в боевой поход. Так было и на этот раз. Получив доклад о готовности «четыреста второй», они прибыли сюда.

По обычаю, контр-адмирал пригласил сначала офицеров в кают-компанию (на «щуках» это третий отсек). Командир подробно доложил ему обо всем, что было сделано на корабле в последние дни. Затем комбриг ознакомился с предварительной прокладкой пути перехода от базы в район боевых действий и заслушал доклад командиров подразделений лодки о готовности людей и техники к автономному плаванию.

Пока комбриг беседовал с командным составом лодки, Алексей Петрович Байков разговаривал с Долгополовым и Бахтиаровым. Речь шла о настроении моряков и плане партийно-политической работы в походе. В заключение комиссар лодки заявил:

— Какие бы испытания ни выпали на долю экипажа, я уверен — никто не дрогнет.

Когда мы, политработники, присоединились к беседе контр-адмирала Виноградова с офицерами, он напомнил о строжайшей бдительности, которая должна была проявиться прежде всего в скрытности перехода корабля на боевые позиции.

— Учти, командир, — предупредил он Столбова, — при выходе из Кольского залива не исключена возможность встречи с вражескими лодками. В этом районе требуется чрезвычайная бдительность и осторожность от каждого моряка. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда пошли к людям.

Все свободные от вахты матросы и старшины собрались во втором отсеке. Устроились кто как сумел: одни сидели на койках, другие стояли, а краснофлотец по фамилии Музыка, весельчак и балагур, расположился прямо на палубе, подвернув ноги по-восточному, под себя.

Контр-адмирал Виноградов и полковой комиссар Байков разговаривали с подводниками тепло и задушевно. Они пожелали боевой удачи и выразили уверенность в благополучном возвращении лодки.

В ходе беседы мичман Кукушкин заверил командование, что экипаж с честью выполнит приказ Родины и будет уничтожать врага, не щадя своей жизни. Потом комбриг и начальник политотдела попрощались с каждым подводником в отдельности. Было видно, что Николай Игнатьевич Виноградов и Алексей Петрович Байков хорошо знают здесь каждого человека. И когда они на прощание жали членам экипажа руки, то произносили слова, согревавшие сердца людей. Одному советовали, чтобы тот не горячился и не суетился в тяжелой обстановке, другому «по секрету» сообщали, что он представлен к ордену за прежние заслуги и по возвращении получит награду, третьего просили присмотреть за новичками, недавно назначенными на его боевой пост. Это создавало на корабле хорошую атмосферу. Люди чувствовали себя свободно и весело. То и дело подшучивали друг над другом, да и с начальством держали себя непринужденно. Когда комбриг пожимал руку краснофлотцу Музыке, тот, хитро улыбаясь, сказал:

— Товарищ адмирал, передайте, пожалуйста, командиру береговой базы, чтобы он к нашему возвращению позаботился о поросятах. А за нами дело не станет.

— Я могу вас заверить, — улыбнулся в ответ контр-адмирал, — поросята будут.

Этот разговор о поросятах для некоторых читателей, видимо, нуждается в пояснении. Дело в том, что во флоте тогда существовал обычай: экипажу подводной лодки, вернувшейся из боевого похода, устраивали товарищеский ужин. И главным блюдом на таком ужине были поросята. Их подавали по числу потопленных судов. Флотские шутники в ту пору говорили, что у поросят даже рефлекс выработался: как только над гаванью раздавались победные залпы подводников, животные вперегонки бежали к камбузу.

…Над заливом уже опустилась ночь, когда в отсеках «четыреста второй» раздался дробный перезвон. Это сигнал «По местам стоять, со швартовых сниматься!».

Одевшись потеплее, командир поднялся на мостик. Вскоре он отдал распоряжение:

— Отдать кормовые!

Швартовая команда действовала расторопно. «Щука» медленно отошла от пирса, развернулась посреди бухты и легла на курс норд. Затаившийся в темноте Полярный молча провожал подводную лодку. Только с поста охраны водного района вдруг замигал узкий лучик света. Вахтенный сигнальщик Харитонов громко, чтобы на мостике все слышали, читал:

— «Командиру подводной лодки „Щ-402“.

Желаем личному составу лодки больших боевых успехов, счастливого плавания и благополучного возвращения.

Командующий флотом.

Член Военного совета флота».

— Сигнальщик! Передайте на пост, — распорядился Столбов, — «Благодарим за пожелания, приказ командования будет выполнен».

Подводную лодку резко тряхнуло и повалило на борт. Главный старшина Николай Хромеев от большого крена чуть не вывалился из койки. Он только что сменился с радиовахты и собирался отдохнуть. Однако не тут-то было. Корпус лодки тряхнуло еще сильнее, и Хромеев все-таки оказался на палубе.

— Держись, браток, — весело крикнул ему торпедист Мельников, державшийся обеими руками за трубопровод.

Вставая, Хромеев закусил губу. Потом он несколько минут массирует колено, смахивая с глаз непрошеную слезу.

Боль была, видимо, адской. При таких ушибах в нормальной обстановке впору обращаться к врачу. Но здесь было не до медицинской помощи. Сильно прихрамывая, Николай отправился в радиорубку. Сейчас его волновала не боль, сколь бы жгучей она ни была, а целость аппаратуры, которую в такой шторм, чего доброго, могло сорвать с места.

А шторм все усиливался. «Щуку» бросало из стороны в сторону так, что указатель кренометра стремительно ходил по шкале от упора до упора.

Едва Хромеев пролез через переборочную дверь в центральный пост, как очередная волна накрыла мостик и через рубочный люк вниз хлынул поток воды. Вахтенного трюмного Ивана Вангатова отбросило в сторону, а Николай еле удержался за переборку. Вода в центральном не успевала стекать в трюм и устремилась в соседний аккумуляторный отсек. Это уже было опасно, поскольку грозило замыканием батареи на корпус. Хромеев быстро сообразил и захлопнул дверь, прижавшись к ней всем телом.

Тем временем Вангатов, отфыркиваясь, крутил маховики клапанов на водяной магистрали. Потом он пустил помпу на откачку воды из трюма за борт.

Вода в центральном пошла наконец на убыль. Хромеев, превозмогая боль в колене, двинулся в сторону радиорубки. Вангатову он сказал:

— Держись. Тебе не так тяжело, как командиру и ребятам на мостике.

Люди на мостике действительно выбивались из сил. Видя, что обычное время между сменами вахт — четыре часа — в такой обстановке им не выдержать, командир приказал сменяться через два часа. Промокшие до костей, закоченевшие от холода рулевые-сигнальщики и вахтенный офицер спускались внутрь лодки, торопливо сбрасывали прорезиненные плащи и вытирали лицо полотенцем. Кожа на лице от едкой соленой воды начинала шелушиться. Посидев у электрической грелки около двух часов, они опять поднимались на мостик, чтобы сменить товарищей.

Зима в 1942 году даже для Севера выдалась на редкость суровой. Морозы на побережье Баренцева моря доходили до сорока градусов. Сильные штормы еще более усугубляли обстановку плавания. Но что бы там ни было, походная жизнь шла своим чередом. По пути на позицию, как обычно, офицеры разъясняли своим подчиненным конкретные задачи, вытекающие из боевого приказа. Редактор стенной газеты мичман Кукушкин готовил выпуск боевого листка. Примостившись на раскладном стуле у компрессора воздуха высокого давления, он просматривал поступившие заметки, отбирая те, которые надо было дать в первую очередь.

По совету командира этот боевой листок посвящался борьбе за скрытность перехода подводной лодки в заданный район. «Каждый курящий, — писал в своей заметке помощник командира Сорокин, — должен отдавать себе отчет, что брошенная за борт папироса или пустая коробка демаскирует корабль. В ночное время надо проявлять особую аккуратность при курении. Малейшая искра может быть замечена врагом».

«Будь бдителен, — напоминал в другой заметке штурман Леошко. — Выйдешь на мостик, наблюдай, помогай сигнальщику увидеть противника раньше, чем он обнаружит нас».

Боевой листок призывал сигнальщиков к особенно бдительному несению вахты. Это было вызвано тем, что на пути возможно появление плавающих мин.

Рядом с Кукушкиным устроился электрик, он же корабельный художник Евгений Парфентьев. Он рисовал в углу листка фигуру наблюдателя на мостике. Наблюдатель получился чуть похожим на старшину 2-й статьи Ивана Харитонова.

Харитонов же в это время готовился к заступлению на вахту. Он с трудом натянул дождевик поверх ватной куртки. Потом надел длинные резиновые сапоги, плотнее завязал шапку-ушанку.

Подошло время смены, и Харитонов полез на мостик, предварительно спросив разрешения у вахтенного офицера. Его предшественник краснофлотец Максименко неторопливо сообщил, каким курсом идет лодка, направление и силу ветра, посетовал на плохую видимость и сильные снежные заряды, после чего с облегчением нырнул в рубочный люк. А Харитонов, взобравшись на площадочку, специально устроенную для сигнальщика-наблюдателя, окинул острым взглядом горизонт, пытаясь рассмотреть сквозь густую пелену висящего над морем тумана зыбкую поверхность моря.

Вахтенный офицер лейтенант Захаров чувствовал себя на мостике тревожно. Его не очень успокаивали однообразные доклады Харитонова: «Горизонт чист». Какой уж тут горизонт, когда видимость всего два кабельтова. А что там дальше, в тумане? Какая невидимая опасность подстерегает подводную лодку? И командир почему-то долго не выходит на мостик. Все-таки, когда он рядом, на душе спокойнее.

— Мина, правый борт десять, дистанция два кабельтова!

Голос у Харитонова громкий и твердый. Захаров метнулся к ограждению мостика, увидел медленно выплывающее из тумана черное пятно, крикнул рулевому:

— Лево на борт!

— Есть, лево на борт!

О мине доложили в центральный пост. Раскачиваясь на высокой волне, зловещий шар приближался, увеличиваясь в размерах.

— Мина на траверзе, — доложил Харитонов как полагается, хотя вахтенный офицер видел это и сам.

Захаров прикидывал на глаз расстояние — не забросит ли мину волной на лодку… Нет, отвернули вовремя. Молодец сигнальщик! От сердца отлегло.

В этот момент на мостик вышел командир. Захаров подробно доложил обстановку и принятые им меры. Столбов проводил глазами мину, которая уже уходила за корму, похвалил верхнюю вахту за бдительность и расторопность. Потом склонился над люком и крикнул в центральный пост нижнему вахтенному:

— Передайте по отсекам: за бдительное несение вахты старшине второй статьи Харитонову, обнаружившему плавающую мину в плохую видимость, объявляю благодарность и ставлю его в пример.

Пришлось мичману Кукушкину в уже готовый боевой листок подклеивать новую заметку. Она очень хорошо подкрепляла призывы к бдительности. И то, что нарисованный Парфентьевым сигнальщик чуточку походил на Харитонова, тоже оказалось кстати.

Впрочем, встреча с миной была все-таки будничным событием. А на следующий день плавания нас ждал праздник. Наступило 23 февраля.

Красная Армия и Военно-Морской Флот отмечали свою 24-ю годовщину в обстановке жестоких боев с немецко-фашистскими захватчиками. И все же это был праздник. Он напомнил о славных традициях советских воинов, о победах, которыми начали свою героическую историю Вооруженные Силы первого в мире государства рабочих и крестьян. Нашего государства. Нашей Родины. История, традиции укрепляли веру в то, что фашистам не сломить советских людей, что и в этой войне не на жизнь, а на смерть окончательная победа будет за нами.

Экипаж «четыреста второй» готовился торжественно отметить этот праздник. С утра свободные от вахты навели чистоту в отсеках, побрились, а кое-кто даже ухитрился погладить форму одежды первого срока.

Мы с комиссаром тоже занялись своим туалетом. Попутно вспоминали о том, как проходил этот день в предвоенные годы — торжественный подъем флага на кораблях, праздничные приказы…

— Надо бы постараться принять по радио приказы Народного комиссара обороны и Наркома Военно-Морского Флота.

— Хромеев и Васильев занимаются этим, — ответил Николай Афанасьевич.

Едва он проговорил это, как в отсек вошел радист Васильев. Он протянул комиссару толстую конторскую книгу, в которую радисты записывали принятые по радио сводки Информбюро, и доложил:

— Все записали. И приказы, и последние известия.

— Очень вовремя, — обрадовался Долгополов, — большое спасибо.

Внимательно прочитав записи, мы с комиссаром пошли по отсекам проводить беседы.

Краснофлотцы и старшины уже ждали. Каждый хотел знать о событиях на фронтах, каждого волновали известия с Большой земли. Подводники сосредоточенно слушали правдивые и суровые слова из приказа Наркома: «Врагу нанесены серьезные удары, но мы не должны успокаиваться, враг еще силен… Мы знаем, что победа не приходит сама, ее надо завоевывать в упорных боях».

Жгучая ненависть подводников к врагу была ответом на сообщения Советского информбюро о неслыханных зверствах гитлеровцев на нашей земле.

Рулевой Николай Максименко достал из кармана мятый треугольник письма.

— Разрешите прочитать. От сестренки получил перед походом.

Голос у него срывался, на глазах блестели слезы. «Когда пришли к нам немецкие гады, — читал срывающимся голосом Максименко, — они надругались над нашей мамой. Нет теперь у нас больше мамы. Мы похоронили ее. Если бы ты знал, что творят немецкие разбойники! Уму непостижимо. Все забрали, до последней нитки, что не могли увезти — сожгли, разрушили.

Мы остались холодные и голодные. Теперь, после нашествия дикарей, не осталось у нас ни хлеба, кур, ни картофеля. Будь они прокляты, презренные фашисты! Зверь, самый подлый зверь на двух ногах. Коля! Бейте гадов! Отомсти за смерть нашей мамы, за наши мучения, за наши слезы».

Спокойно все это слушать было невозможно. Старший краснофлотец Данилов вскочил с места:

— Я клянусь, что не пожалею своей жизни, чтобы отомстить за пролитые слезы наших родных и близких. Да, мы знаем, что победу надо завоевывать в упорных боях. И фашисты почувствуют, что у нас хватит сил для их полного разгрома!

Клятву Данилова поддержали все, кто находился в отсеке.

— Дали фашистам под Москвой, и еще дадим!

— За всех наших матерей и сестренок!

— Мы еще искупаем гадов в Ледовитом океане!

Потом разговор пошел о боевых делах североморцев. Назывались имена прославленного летчика Сафонова, морских пехотинцев сержанта Кислякова и краснофлотца Сивкова. И конечно же своих товарищей-подводников.

Речь о героях корабля особенно интересовала пятерых молодых краснофлотцев, которые были новичками на «щуке» и впервые участвовали в боевом походе. Это о них беспокоился на партийном собрании комсомольский секретарь Васильев. Да и ветераны лодки с удовольствием вспоминали различные эпизоды предыдущих походов. В центре этого разговора, вполне естественно, находилось все, что было связано с потоплением первого вражеского корабля, когда экипаж «Щ-402» открыл боевой счет подводных сил Северного флота.

Сейчас, через много лет, трудно воспроизвести этот коллективный рассказ подводников о своем корабле.

Помню только, что получился он интересным и произвел на новичков большое впечатление.

Разговор о боевом пути корабля начался издалека, с первого дня войны, когда «четыреста вторая» находилась в заводском ремонте. Выйти в море она пока не могла, но ее экипаж включился в боевые действия сразу.

Первыми вступили в бой с ненавистным врагом подводники (слева направо) М. Горожанкин, А. Мельников, А. Бахтиаров и Г. Данилов. Огнем управляет лейтенант Н. Захаров

Еще не было объявлено о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну, а над Полярным раздался рев сирен воздушной тревоги и из-за сопок показалось несколько вражеских самолетов. Торпедисты секретарь партийной организации Алексей Бахтиаров и Арсений Мельников, мотористы Михаил Горожанкин и Григорий Данилов бросились к орудию и немедленно привели его в готовность к стрельбе.

Вокруг загрохотало. Стреляли зенитчики с берега и с находившихся поблизости кораблей. Вели огонь по самолетам и подводники «четыреста второй» под руководством лейтенанта Николая Захарова.

Шквал огня заставил фашистских летчиков отвернуть от Полярного.

В те дни моряки экипажа «Щ-402» вместе с рабочими завода приложили максимум усилий, чтобы быстрее ввести лодку в строй. И 10 июля она вышла в первое после ремонта плавание.

Несколько дней «щука» безрезультатно бороздила пустынные воды Баренцева моря. И тогда Николай Гурьевич Столбов (он был еще старшим лейтенантом) решил проникнуть в ближайший фиорд и там нанести удар по врагу. Штурман Леошко рассчитал курс и проложил на путевой карте, после чего подводная лодка направилась в Порсангер-фиорд. Шли в надводном положении. Плотный туман скрывал «щуку» от противника. Впрочем, с таким же успехом он мог скрыть и приближение врага. Поэтому сигнальщики Харитонов и Пронин до боли в глазах всматривались в густую молочную пелену.

Когда стена тумана неожиданно расступилась, впереди справа и слева открылись скалистые берега фиорда. Значит, курс был правильный. Лодка моментально погрузилась и дальше продвигалась на перископной глубине. Шла она медленно и осторожно. Боцман Добродомов употребил все свое искусство горизонтальщика, чтобы точно выдержать заданную глубину погружения. Через некоторое время командир обнаружил в перископ большой фашистский транспорт. Он стоял на якоре посредине бухты Хоннинговог. На палубе его отчетливо были видны люди, некоторые из них даже загорали на солнце.

Дистанция была настолько короткой, что все команды, которые подаются во время торпедной атаки, следовали буквально одна за другой, почти без пауз. Но торпедисты сделали свое дело. По команде «Пли!» торпеды устремились к цели.

Вскоре над бухтой прогремели взрывы. Командир видел в перископ, как фашистский транспорт разломился пополам и быстро тонул, задрав вверх нос и корму.

Это произошло 14 июля 1941 года.

Это он, командир отделения торпедистов «Щ-402» Арсений Мельников, 14 июля 1941 года открыл на Северном флоте счет вражеским кораблям, потопленным в Баренцевом море

Советское информбюро сообщало тогда:

«Энская подводная лодка Северного флота под командованием старшего лейтенанта Столбова проникла в фашистскую гавань и атаковала транспорт водоизмещением в 6000 тонн. Торпедист Мельников двумя торпедами взорвал вражеское судно. Подводная лодка благополучно вернулась на свою базу».

В следующем походе «Щ-402» потопила второй транспорт водоизмещением в 4000 тонн.

…Время за беседой пролетело незаметно. Из центрального поста передали команду — обедать. Меню было скромным: борщ по-флотски, котлеты с макаронами да компот с булочкой, но по тем временам считалось праздничным. Ели с аппетитом, похваливали кока Антонова. А после обеда походная жизнь опять вошла в будничную колею.

Шторм не утихал. Он продолжал изматывать подводников, уходивших все дальше и дальше от родных берегов.

К вечеру того же дня «Щ-402» пришла в район северо-западнее Варангер-фиорда. Здесь находилась отведенная ей позиция.

Ночью всплыли на поверхность. Погода несколько утихомирилась. Пустили дизеля — главные двигатели надводного хода. Начался активный поиск вражеских судов.

Когда ночью проходишь по помещениям лодки, кажется, что в ней совсем мало людей. В отсеках полумрак. На вахте одна боевая смена. Остальные отдыхают. Только в дизельном отсеке яркий свет. Здесь стоял такой грохот, что вахтенные мотористы вынуждены были объясняться условными жестами. Этот отсек чем-то напоминает заводской цех. По правому борту — небольшой токарный станок, в шкафчике размещен различный инструмент. Да и краснофлотцы тут — люди мастеровые.

Старшина моторной группы мичман Степаненко — ветеран подводного флота. За плечами у него уже было более десяти лет службы на лодках. Когда он нес вахту, сосредоточенный, серьезный, весь поглощенный работой мощных двигателей, трудно даже предположить, что в обычное время это добродушный, веселый человек.

В центральном посту находился только командир отделения трюмных Алексей Маслюк. Тот самый, который забывал писать матери. Вахта у него очень ответственная. Ведь если внезапно потребуется срочно увести лодку на глубину, ему, вахтенному трюмному, придется одному управлять всей системой погружения. Поэтому он то и дело проверял клапана, манипуляторы, помпы и лишь изредка подходил на минуту-другую к нижнему рубочному люку, чтобы взглянуть вверх на черное беззвездное небо, а главное — подставить лицо под струю холодного воздуха, глотнуть его.

Мужественные и отважные подводники Алексей Маслюк (слева) и Евгений Парфентьев

В электромоторном отсеке на вахте электрик Евгений Парфентьев. Прислушиваясь к ровному гулу дизелей, доносившемуся из-за переборки, он любовно протирает станины главных электромоторов. Когда лодка идет под дизелями, моторы отдыхают. Но как и трюмный Маслюк, вахтенный электрик готов в любое мгновение включить их в работу, если потребуется. Для того он и бодрствует, вполголоса напевая полюбившиеся всем морякам слова:

Эх, моя тельняшка мировая, Частые полоски на груди, Белые, как пена штормовая, Синие, как море впереди. Ты водой просолена морскою, Высушена ветром ледяным, Но такою старенькой, такою — Я от всякой всячины храним.

Командир в это время тоже не спал. Он сидел в своей тесной каютке за небольшим столиком, на котором была развернута морская карта, лежали различные таблицы, справочники. Тут же — параллельная линейка, транспортир, остро заточенный карандаш и циркуль. Столбов отмеривал на карте расстояния и углы, заглядывал в таблицу торпедной стрельбы.

Спустился с мостика комиссар. Проходя мимо каюты Столбова, задержался.

— Почему не отдыхаете, Николай Гурьевич?

— Да вот дела. Занимаюсь. Хочется еще раз проверить себя. Прикидываю различные варианты стрельбы.

Долгополов тоже склонился над картой, потом сказал:

— Полезно бы с вахтенными офицерами провести занятия.

— Обязательно проведем, — согласился Столбов. — Я дал указание помощнику включить в недельный план несколько тренировок. Проведу их сам.

— Кстати, ведь у помощника двадцать шестого день рождения. Константин Никитич заслужил, чтобы мы хорошо отметили это событие в его жизни.

— Конечно заслужил. Надо его поздравить потеплее, — сказал Столбов. И добавил одобрительно: — Хорошо, что помнишь и об этом. Надо заранее с офицерами поговорить. Может быть, придумают что-нибудь оригинальное.

Ночь прошла спокойно. Наступило пасмурное утро, и подводная лодка, погрузившись на перископную глубину, продолжала поиск вблизи вражеского берега. Вахтенный офицер старший лейтенант Михаил Леошко через каждые десять — пятнадцать минут поднимал перископ. Но в окуляре по-прежнему виднелось только хмурое холодное море да на берегу чернели гранитные уступы, с которых снег сдуло штормовыми ветрами.

Пока позволяла обстановка, секретарь комсомольской организации старшина 2-й статьи Васильев собрал членов бюро, чтобы обсудить вопрос о даче рекомендаций комсомольцам Алексееву, Чернавцеву, Ивашеву и Данилову, решившим вступить в партию. Заседание проходило по-деловому. Васильев зачитывал проекты рекомендаций. Они были кратки, но достаточно полно характеризовали каждого комсомольца. Эти люди мужественно вели себя в боевых походах, не раз смотрели смерти в глаза, на деле доказали свою преданность Родине, коммунистическим идеалам. Тем не менее члены бюро, обсуждая рекомендации, требовательно подходили к своим товарищам, говорили не только об их боевых заслугах, но и о тех недостатках, с которыми не пристало мириться будущим коммунистам. Комиссар, участвовавший в заседании бюро, тоже взял слово. Просто, сердечно сказал о высоком звании члена Коммунистической партии и его долге перед народом.

Все рекомендации были утверждены.

Вечером состоялось закрытое партийное собрание. Четыре комсомольца, впервые присутствовавшие на нем, волновались, ожидая рассмотрения их заявлений.

Заявления, как и характеристики, немногословны. Но в каждой их строке чувствовалась твердая решимость молодых подводников навсегда связать свою судьбу с партией, горячее желание вступить в ее ряды в трудное и суровое время.

Григорий Данилов, высокий, немного неуклюжий моторист, в прошлом автослесарь из Брянска, написал так:

«Прошу партийную организацию принять меня кандидатом в члены ВКП(б). В бой против немецких захватчиков хочу идти большевиком. За Родину, за партию я не пожалею своей жизни».

Достоин быть в рядах партии — таким было мнение коммунистов. Данилова приняли кандидатом в члены партии единогласно.

Следующим обсуждалось заявление торпедиста Евгения Ивашева. Секретарь партбюро прочитал его заявление, анкету, боевую характеристику. Евгению 24 года, учился в школе, потом работал в Ленинграде слесарем на заводе. На подводную лодку пришел служить в 1938 году. Отличный торпедист. Всегда готов помочь товарищам. Ивашев, простой и прямой парень с открытым липом, уверенно и твердо отвечал на вопросы. Устав партии знает и обязуется выполнять. Фашистов ненавидит и готов отдать свою жизнь за победу над врагом.

Такими же кристально чистыми, пламенными патриотами предстали перед собранием Алексеев и Чернавцев. Правда, им было указано на некоторые частные недостатки в службе, но и они были приняты в партию так же единогласно, как Данилов и Ивашев.

В очередном боевом листке была опубликована заметка молодых коммунистов:

«Этот день останется для нас памятным на всю жизнь. Мы вступили в ВКП(б). Нам оказано великое доверие. Мы заверяем партийную организацию и командование, что это доверие с честью оправдаем. Каждый механизм, порученный нам, будет работать в бою безотказно. Все наши силы и знания мы отдадим для разгрома ненавистного немецкого фашизма».

…Пошли третьи сутки на позиции. Наступило 26 февраля. Этот день был отмечен двумя событиями. Одно из них носило праздничный характер, другое вызвало чувство досады и оставило неприятный осадок у каждого. Впрочем, по порядку.

Когда подводники, расписанные во втором отсеке, собрались на обед, краснофлотец Музыка неожиданно объявил:

— Ребята, тихо. Знаете ли вы, что у помощника командира сегодня день рождения?

Известие это вызвало шумную реакцию. Неистощимый на выдумки Алексей Маслюк предложил выделить от отсека делегацию и пойти с поздравлением в кают-компанию. Все с этим согласились. Избрали в состав делегации старшину 1-й статьи Сорокина (от однофамильцев, как пошутил Михаил Мацура) и краснофлотца Музыку.

— А какой подарок мы преподнесем новорожденному? — спросил Сорокин.

— Да, с подарком дело неважное. Тут, брат, в магазин не сбегаешь.

Музыка почесал затылок и вдруг махнул рукой:

— Была не была. Я сделал из дерева резную рамку для фотографии. Знакомой девушке хотел послать. Но по такому случаю отдаю для подарка. Только надпись требуется.

За это дело взялся старшина 2-й статьи Мельников. Он в свое время увлекался гравировкой и тут довольно быстро и неплохо вырезал на рамке:

«Помощнику командира „Щ-402“ К. Н. Сорокину от личного состава второго отсека в день рождения.

26 февраля 1942 года.

Баренцево море, у норвежского побережья.

Под водой. Глубина 20 метров».

В кают-компании третьего отсека тоже было довольно шумно. Командир тепло и сердечно поздравил своего неутомимого помощника с днем рождения. Офицеры, поднявшись со своих мест, подходили к растроганному Константину Никитичу и крепко пожимали руку. Сорокин не то чтобы забыл про свой день рождения, просто не до того было. И вдруг всеобщие поздравления, подарки. И не только от офицеров и от моряков из второго отсека. Матросы и старшины пятого и шестого отсеков тоже послали делегатов. Старшина 2-й статьи Новак вручил имениннику миниатюрный самодельный чернильный прибор.

Сорокин необычайно взволнован, чего с ним не случалось в самой тяжелой боевой обстановке. Надо сказать, что помощника командира на лодке любили. Пожалуй, самое замечательное в нем — органическое соединение волевого характера, трезвого ума и горячего сердца. Он обладал умением работать с людьми, любил и знал морское дело, был большим патриотом подводных лодок.

Константин Сорокин родился и вырос в далеком от моря селе Лукояновского района, Горьковской области, однако любовь к флоту появилась у него еще в детском возрасте. Именно в те школьные годы ему попала в руки книга писателя-мариниста Станюковича. «Проглотив» ее, он стал романтиком моря. Об этом увлечении знали в райкоме комсомола, и, когда появились путевки в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе, одна из них была предложена ему. Он принял ее с радостью, успешно сдал вступительные экзамены. Учился очень хорошо. По окончании училища получил назначение на Северный флот. С «четыреста второй» была связана большая часть службы этого молодого офицера. Подводная лодка стала для него домом, а экипаж — родной семьей, которая сейчас так тепло и сердечно отметила его день рождения в боевом походе вблизи берегов, на которых хозяйничают гитлеровцы. Было от чего разволноваться.

Еще не закончился обед, когда вахтенный офицер доложил о том, что на горизонте обнаружены силуэты кораблей. Командир вскочил с места и моментально оказался в центральном посту. Прильнув к окуляру перископа, он увидел вдалеке большой транспорт в охранении военных кораблей. Тотчас во всех помещениях раздался его нетерпеливый голос:

— Боевая тревога! Торпедная атака!

В считанные секунды подводники разбежались по своим боевым постам.

Столбов повел подводную лодку на сближение с конвоем противника. Дистанция была довольно большой. Минут через пятнадцать снова подвсплыли под перископ. Определив необходимые данные цели, командир повернул лодку на боевой курс.

Но тут «щуку» постигла неприятность. На горизонтальных рулях нес вахту недостаточно опытный специалист. При циркуляции, опасаясь, чтобы лодка не выскочила на поверхность (а это во время циркуляции вполне возможно), он нечаянно загнал ее на довольно большую глубину. Тут уж командир ничего не мог поделать. Когда «щука» снова всплыла под перископ, то оказалась уже за кормой транспорта. Торпедная атака не состоялась. Вражеские суда прошли безнаказанно.

Капитан-лейтенант Столбов даже побледнел от досады и обиды, его лоб покрылся испариной. Упустить такой транспорт! Молодому специалисту-горизонтальщику, конечно, досталось по первое число. Строгие внушения были сделаны и всем тем, кто должен был оказаться в этот ответственный момент близ молодого матроса. Но, как всегда, Николай Гурьевич быстро отошел, взял себя в руки. И даже горизонтальщику, который сидел на своем месте совсем убитый неудачей, сказал:

— Не расстраивайся, Иван Матвеевич. Пусть этот случай станет уроком.

И добавил, обращаясь ко всем в центральном посту:

— Мы должны хорошо выучить этот урок и в следующий раз ответить по нему на пятерку.

И еще одно обстоятельство беспокоило командира — чтобы у экипажа не упала вера в свои силы.

— Николай Афанасьевич, — повернулся Столбов к комиссару, — прошу вас пройти по отсекам и объяснить причину неудачи. Напомните людям, что успех зависит от всех вместе и от каждого в отдельности.

Штурман перевернул очередную страницу навигационного журнала и аккуратным почерком вывел новую дату: 27 февраля 1942 года. В этот момент, да и в течение нескольких последующих часов ничто не предвещало, что этот день станет для «четыреста второй» днем большой боевой удачи.

Правда, когда лодка ночью всплыла, подводники подивились полному штилю, что в Баренцевом море бывает крайне редко. Однако штиль за добрую примету не посчитали. Ведь в такую погоду противнику легче обнаружить лодку, да и выходить подводникам в торпедную атаку по этой же причине труднее.

К счастью, ночь прошла спокойно, и «щука» получила возможность полностью зарядить аккумуляторную батарею, «набить» воздух высокого давления, как следует провентилировать отсеки.

Когда батарея была заряжена полностью, командир лодки почувствовал себя значительно спокойнее. Это прежде всего значило, что лодка опять приобрела максимальный запас подводного хода, ибо в морской глубине она может передвигаться только с помощью гребных электромоторов. Правда, запас этот был в те годы не так уж велик — до семидесяти часов на самом малом ходу и только один час на самом полном. Подводники мечтали о более высоких возможностях, но в общем-то старались укладываться в имеющиеся. Во всяком случае, сразу же после выхода лодки из базы в отсеках устанавливался строжайший контроль за расходом электроэнергии и весь экипаж, а особенно электрики, вел борьбу за ее экономию. На чем экономили? На грелках, например. Старались пореже включать их, хотя в феврале в отсеках было довольно холодно.

Что касается сжатого воздуха (или воздуха высокого давления), то без него подводной лодке не всплыть на поверхность. Этот воздух своим давлением вытесняет воду из балластных цистерн, и облегченная лодка освобождается от цепких объятий глубины.

Словом, свой четвертый день на позиции подводная лодка начала, как говорится, в полной боевой готовности. Погрузившись на перископную глубину, «щука» продолжала поиск противника.

Командир — в центральном посту. Время от времени он поднимает перископ и, пригнувшись к окуляру, осматривает горизонт. В тусклом освещении отсека особенно ярким казался луч с поверхности, проникавший внутрь лодки через перископ. Будто из другого мира.

Комиссар и штурман внимательно следили за выражением лица Столбова — не привлечет ли что-нибудь его внимания. Но Николай Гурьевич молча отрывался от окуляра, складывал рукоятки перископа и нажимал кнопку. Стальная труба медленно уползала вниз, в шахту. А командир опять садился на разножку. Непривычно молчаливый. Видимо, вчерашняя неудача не давала ему покоя.

Когда командир в очередной раз поднял перископ, протер ваткой линзу окуляра и прикрыл глазом яркий лучик, комиссар со штурманом сразу заметили, как напряглись его ладони, сжимавшие рукоятки. Столбов долго не отрывался от окуляра, чуть-чуть подворачивая перископ вправо и влево. Долгополов наконец не выдержал:

— Что там?

— Караван! — быстро ответил Столбов. — Транспорты в охранении тральщиков и катеров.

И вновь по отсекам зазвенели звонки. Боевая тревога! Торпедная атака!

Командир, назначив курс прямо на вражеский караван, приказал увеличить ход. Через десять минут снова взглянул в перископ. Теперь уже точно установил сторону движения судов противника, выбрал самый большой транспорт.

— Тысяч на восемь потянет, — проговорил он, ни к кому не обращаясь.

Лодка пошла параллельно транспорту. Столбов тем временем определил дистанцию и курсовой угол цели, скорость ее движения. Помощник командира выбрал из таблиц необходимые данные, определяющие позицию залпа.

Рассчитали боевой курс.

Повернули на боевой курс.

В лодке — полнейшая тишина. Подводники понимали всю ответственность момента. Там, наверху, корабли охранения противника. Их акустики, надо полагать, прослушивают море. В случае если они услышат шумы винтов лодки, обнаружат ее, значит, усилят бдительность, начнут противолодочное маневрирование, а на наши головы обрушат глубинные бомбы. А вражеские транспорты упускать больше нельзя. В них наверняка находятся войска или оружие и боеприпасы. Все это против наших людей, против нашей Родины.

И это хорошо понимают краснофлотцы и старшины. Они внимательны и сосредоточенны, чутко прислушиваются к распоряжениям и командам, стараются действовать быстро и точно. Как накануне говорил командир? Успех зависит от всех вместе и от каждого в отдельности.

Капитан-лейтенант Столбов снова поднимает перископ. Транспорт теперь виден совсем хорошо даже без увеличения, его громада все ближе и ближе подходит к залповому пеленгу.

— Носовые аппараты товсь! — приказывает командир.

Высокий черный форштевень транспорта наползает на вертикальную нить в окуляре перископа. Теперь пора!

— Пли! — крикнул Столбов, рубанув рукой воздух.

И все в центральном почувствовали, как вздрогнула «щука», освободившись от торпед.

— Торпеды вышли, — докладывает из первого отсека старший лейтенант Захаров.

Боцман «Щ-402» главный старшина Николай Добродомов

Опасные мгновения. Облегченную носовую часть лодки потянуло к поверхности. Того и гляди, над водой покажутся нос и рубка. Мало того что лодка покажет свое место, можно еще и снаряд в прочный корпус получить. Но инженер-механик Андрей Дмитриевич Большаков и боцман Николай Добродомов успели предпринять необходимые меры и удержали «щуку» на глубине. Большаков командовал трюмным, сколько и откуда перекачать воды в носовые цистерны вспомогательного балласта. Добродомов умело и энергично действовал горизонтальными рулями, бдительно наблюдая за пузырьком дифферентомера.

А стрелка командирского секундомера неторопливо бежала по циферблату. И начинало казаться, что уже пора бы прогреметь взрыву. Или опять неудача? Во всех отсеках люди, прислушиваясь, замерли…

Два сильных взрыва один за другим отдались в корпусе лодки звенящим гулом. Значит, победа! И все-таки надо бы убедиться, что торпеды взорвались действительно от удара о борт транспорта.

— Акустик, как горизонт? — спрашивает Столбов.

— Приближающихся шумов нет!

Командир, как только торпеды устремились к цели, начал послезалповое маневрирование для уклонения от возможного преследования. Столбов предпочел уклоняться в сторону берега, резонно полагая, что в этом направлении лодку вряд ли будут искать. Пока что его предположения сбывались.

— Боцман, всплывать под перископ! — последовало приказание.

Медленно поползла вверх стальная труба. Едва из шахты показалась нижняя головка перископа, командир тут же откинул рукоятки и еще на подъеме развернул его в направлении взрывов.

Картина, которую Столбов увидел на поверхности, явно ему понравилась.

— Чистая работа, — сказал он довольный. — Ну-ка, быстро, кому хочется посмотреть.

Кому хочется посмотреть в перископ? Каждому! Все находившиеся в центральном посту по очереди заглядывали в светлый глазок окуляра и не могли сдержать возгласов удовлетворения: огромный транспорт тонул, разламываясь пополам.

— Смотрите, что с ним делается, — воскликнул Сергеев, маленького роста электрик, которого товарищи по-дружески звали Вовочкой.

— Пошел немчура рыбку кормить, — злорадно бросил краснофлотец Пронин.

Мичман Сергей Кукушкин, увидев высоко задравшийся нос уходившего в воду транспорта, только и сказал восхищенно:

— Вот это да!

Командир тем временем сообщил по переговорным трубам в отсеки:

— Атака прошла успешно. Транспорт водоизмещением в восемь тысяч тонн отправлен на морское дно. Возможно преследование кораблей охранения. Приготовиться к борьбе за живучесть!

А в отсеках все подводники, как один, вполголоса крикнули «ура». Каждому было радостно от того, что врагу нанесен еще один чувствительный удар, что не пропал труд, затраченный на борьбу со штормом, что не зря вот уже четвертый день мы находимся в море, каждую секунду рискуя наскочить на вражескую мину или попасть под глубинные бомбы гитлеровцев.

Между тем преследования почему-то не было. Правда, корабли противника сбросили несколько глубинных бомб недалеко от торпедированного транспорта. Но вскоре акустик доложил, что посторонние шумы не прослушиваются. Значит, караван ушел. Ушел, не досчитавшись самого крупного транспорта. Помощник командира веселым голосом скомандовал из центрального поста:

— От мест по боевой тревоге отойти! Первой смене заступить на вахту!

В отсеках воцарилось оживление. Радостные и взволнованные подводники делились впечатлениями.

— Взрыв-то какой! — говорил краснофлотец Максименко. — Аж нашу «щуку» тряханул.

— Я рулил на всю железку, а нос лодки лезет и лезет кверху. Хорошо Вангатов быстро заполнил носовую цистерну, — возбужденно рассказывал боцман, главный старшина Добродомов.

— Теперь, ребята, Гитлер своим фрицам всыплет за то, что нас прошляпили и не спасли свой транспорт.

— Вообще здорово получилось…

В первом отсеке, примостившись у торпедных аппаратов, старший лейтенант Захаров подсчитывал, какой урон понесли немецко-фашистские захватчики в результате успешной атаки нашей лодки. Вокруг него сгрудились Ивашев, Бахтиаров и другие подводники.

— Если этот транспорт перевозил войска, — рассуждал вслух Захаров, — то на нем находилось около трех тысяч человек с вооружением и всякими там припасами. Разделим теперь это число на каждого из нас, внуков Нептуна. Должен вам сказать, друзья, приходится по нескольку десятков фрицев на брата.

— Такой транспорт, — присоединился к беседе военфельдшер Разговоров, — может перевезти почти двухмесячный запас продовольствия для четырех дивизий.

— И это неплохо, — заметил секретарь партбюро Бахтиаров. — А если он нагружен был не войсками или харчами, а, скажем, теплым обмундированием, без которого околевают гитлеровцы на заполярном морозе. Тоже годится, пусть они мерзнут: собаке собачья смерть.

В общем, разговоров было много. В этой обстановке легко могло зародиться в экипаже благодушное настроение. Предвидя это, мы с Долгополовым прошли по отсекам и предупредили, что успокаиваться никак нельзя, что на лодке еще есть торпеды, которые надо использовать по назначению.

— Если мы привезем их обратно, — говорил Николай Афанасьевич морякам, — смех пойдет по всему Заполярью. Так что бдительность и еще сто раз бдительность, товарищи, требуется от нас сейчас.

Эти слова комиссара не заглушили радости и гордости, переживаемой людьми. Однако они заставили не в меру восторженных краснофлотцев и старшин снова настроиться на боевой лад, сосредоточиться на выполнении своих обязанностей.

Обед по случаю торпедной атаки несколько задержался, но прошел с большим подъемом, никто не жаловался на отсутствие аппетита. Но не успели еще бачковые посуду помыть, как акустик Васильев услышал подозрительные шумы. Вахтенный офицер попросил командира в центральный пост. Столбов ждать себя не заставил.

Лодка повернула навстречу шумам, и минут через двадцать командир увидел в перископ вражеский конвой: шесть транспортов с охранением. Транспорты усиленно дымили.

— Скорость изображают, супостаты. Торопятся проскочить мимо опасного места, — усмехнулся Столбов и повернулся к помощнику. — Играйте, Константин Никитич, боевую.

Эта торпедная атака по времени была значительно короче предыдущей. Дело в том, что и конвой в общем-то шел встречным курсом и самый крупный транспорт оказался ближайшим к лодке, на идеальном курсовом угле.

— Атака, как в учебнике, — пошутил Столбов, поглядывая на секундомер.

Забегая чуть вперед, можно сказать, что командир несколько поторопился с подобным заключением.

Ивашев и Бахтиаров в первом отсеке расторопно и энергично готовили к стрельбе оставшиеся в аппаратах две торпеды. И едва старшина группы торпедистов доложил в центральный пост, что носовой двухторпедный залп изготовлен, как оттуда скомандовали: «Товсь!» — и почти сразу же: «Пли!»

Торпедисты рванули на себя спусковые рычаги. Сжатый воздух с мощным шипением толкнул торпеды вперед. И опять томительное ожидание: «Попали или нет?» — и опять бурная радость, когда донеслись до лодки глухие взрывы торпед.

После атаки «щука» круто развернулась на обратный курс, потом сделала несколько зигзагов, чтобы уклониться от преследования. Бомбежки опять почему-то не было. Командир поднял перископ. Увидел неспокойное море, волны, с которых ветер срывал пенные гребни. Верхнюю головку перископа то и дело захлестывало. Но все же Столбов разглядел то, что его интересовало.

— Комиссар, полюбуйся-ка!

Долгополов приник к окуляру. Он увидел, что торпедированный транспорт идет ко дну: над поверхностью моря была видна только труба.

— Миноносец повернул в нашу сторону. И два катера, — сказал комиссар, уступая перископ командиру.

— Боцман, ныряй на пятьдесят метров! — приказал командир.

Чтобы ускорить выполнение этого маневра, одновременно было отдано распоряжение немедленно заполнить цистерну быстрого погружения. Добродомов энергично переложил рули, а затем, нервно постукивая пальцем по стеклу глубиномера, будто от этого скорость погружения лодки могла возрасти, стал докладывать:

— Глубина 25 метров… 30… 35…

На этом его доклады оборвались. Первые взрывы глубинных бомб сотрясли корпус подводной лодки, когда глубиномер показывал 37 метров.

И тут началось. Вражеские корабли с ожесточением преследовали «щуку» и нещадно ее бомбили. От особенно близких взрывов в отсеках лопались лампочки, вылетали предохранители на подстанциях. Отдался даже кингстон уравнительной цистерны, и в нее хлынула забортная вода. Это было, пожалуй, опаснее всего: теперь лодка могла провалиться в морскую пучину слишком глубоко, где ее корпус не выдержит давления воды.

В этот момент судьба лодки и экипажа полностью зависела от расторопности и самоотверженности трюмных. Промедли они, и тогда над жизнью всех нас нависла бы смертельная опасность, предотвратить которую чрезвычайно трудно.

К счастью, вахтенный трюмный Вангатов действовал самоотверженно. Он молниеносно юркнул под настил центрального поста, кое-как протиснулся между помпой и воздушными магистралями и, нырнув в ледяную воду, смог сравнительно быстро устранить повреждение.

Поступление забортной воды прекратилось. В бомбежке временами наступали такие паузы, что порой начинало казаться, будто попытки гитлеровцев уничтожить лодку закончились. Но спустя некоторое время опять возобновлялись близкие сильные разрывы глубинных бомб. От каждого из них снова вздрагивал корпус лодки, а из центрального поста снова и снова раздавались команды:

— Осмотреться в отсеках!

Осматриваться часто приходилось в кромешной тьме. Это когда вылетали предохранители на подстанциях. Правда, электрики Бызов и Парфентьев быстро восстанавливали освещение.

— В первом все в порядке, — докладывали торпедисты в центральный пост.

— В пятом все в порядке.

Подводники держались стойко. А молодому мотористу краснофлотцу Сидорчуку, из тех, кто впервые участвовал в боевом походе, было страшно. Он прижимался к масляной помпе и вздрагивал при каждом взрыве бомб. Командир отделения мотористов старшина 2-й статьи Новак, улучив момент, подошел к нему, спросил сочувственно:

— Что, боязно?

Сидорчук вздрогнул от неожиданного вопроса и хотел было сказать, что он не боится бомбежки, но, почувствовав к Новаку доверие, ответил вопросом на вопрос:

— А бомбы могут попасть в нашу лодку?

— Конечно могут, — сказал Новак совершенно спокойно. — И попадут, если мы будем прятать головы. Надо каждому делать свое дело в любой обстановке и безошибочно. Помнишь, как сказал командир: «Успех зависит от всех нас вместе и от каждого в отдельности».

— Да, да. Я это уже понял, — Сидорчук отошел от помпы к пульту дизеля.

— Наш командир опытный, — продолжал Новак. — Он не раз выводил лодку из очень трудных положений. Так что можно не сомневаться: он и сейчас обхитрит врага.

Бомбежка еще продолжалась, но взрывы раздавались уже далеко. Стало ясно, что лодка искусным маневрированием оторвалась от преследовавших ее кораблей.

— Ну и денек же выдался сегодня, — Столбов улыбнулся вахте центрального поста. — Поздравлю товарищей. Все-таки не каждый день по два транспорта топим. Пойду-ка я в отсеки, чтоб не отвыкали там от командира.

Ветеран подводной лодки «Щ-402» мичман С. Д. Кукушкин

В шестом отсеке Николай Гурьевич подсел к редактору боевого листка мичману Кукушкину. Посмотрел некоторые заметки, потом сказал:

— Мне думается, что наверху надо крупными буквами написать: «Счет мести растет». Ну а заметку об этом хорошо может написать старший лейтенант Захаров. Я слышал, как он после первой атаки подсчитал, что если на потопленном транспорте были войска, то утопленников хватит по нескольку десятков на каждого члена нашего экипажа. Теперь этот счет, по крайней мере, удвоился. Среди торпедистов есть и другие варианты подсчета вражеских потерь. Возьмите у них все выкладки и опубликуйте. Получится здорово.

В первом отсеке командир застал людей за напряженным трудом. Здесь полным ходом шла перезарядка торпедных аппаратов. Запасные торпеды находились тут же — по правому и левому бортам. С помощью специальных приспособлений торпедисты выкатили их на середину отсека, чтобы подготовить к действию.

Наибольшей точности и аккуратности требовала установка взрывателя. Эту работу всегда производил мичман Егоров. Старшина Ивашев устанавливал различные приборы и заливал горючее. Краснофлотец Бахтиаров обильно смазывал торпеды тавотом. В таком виде, густо покрытые смазкой, похожей на вишневое варенье, торпеды вталкивались в трубы аппаратов. Николай Гурьевич увидел на них надписи, сделанные прямо по тавоту: «Смерть Гитлеру!», «За Родину!».

И вот уже торпедные аппараты перезаряжены. Подводная лодка опять готова к бою. Здесь командир пробыл дольше, чем в других помещениях. Он наблюдал за ходом перезарядки аппаратов, а когда люди освободились, рассказал о результатах двух атак, о том, как тонули вражеские корабли.

Наступил поздний вечер. Возвратившись в центральный пост, командир приказал:

— По местам стоять, к всплытию!

Экипаж быстро занял места по расписанию. Вахтенный сигнальщик Беседин с биноклем на шее уже забрался в боевую рубку. Сюда же поднялись командир, вахтенный офицер Сорокин, рулевой. В рубке ни зги не видно. Не многим лучше видимость и над морем, где в это время года властвует заполярная ночь. Поэтому, прежде чем подняться на мостик, надо побыть в рубке минут пятнадцать, чтобы глаза привыкли к темноте.

Акустик Васильев доложил: «Горизонт чист».

— Всплывать! — приказал командир.

Вангатов открыл общий клапан. Сжатый воздух по магистралям ворвался в цистерны и с силой вытеснил воду за борт. Лодка пошла вверх. Ее сразу же начало раскачивать с борта на борт.

Откинулась массивная крышка рубочного люка. Первым на мостик выскочил командир, за ним сигнальщик, потом вахтенный офицер и рулевой. Осмотрелись. Все в порядке.

— Хороший все-таки был сегодня денек! — проговорил Столбов, затягиваясь морозным воздухом.

В море подводники обычно много читают. Сама обстановка располагает к этому: в тесных отсеках в часы, свободные от вахт, заняться просто нечем. Поэтому почти все отдыхают обычно с книгой в руках.

Походной библиотечкой, как уже говорилось, заведовал моторист Михаил Мацура. Еще до выхода в море он постарался запастись литературой с учетом читательских интересов подводников.

Библиотечка получилась хорошая. Герои книг вроде Павки Корчагина были надежными спутниками подводников, помогали им переносить тяготы и невзгоды похода, учили быть мужественными и отважными.

Впрочем, подводники не считали себя героями. Отправляясь в тяжелые походы, где каждая минута пребывания в море связана с риском, они не думали о подвигах и смерти. Люди просто сроднились с опасностями, принимали их как должное, а свой труд рассматривали как любой труд на войне. Мне не раз приходилось присутствовать при вручении им правительственных наград, и всегда бросалась в глаза застенчивость, с которой они принимали ордена и медали.

Вот и сейчас жизнь на лодке шла своим чередом: одни несли ходовые вахты, другие — отдыхали. В электромоторном отсеке, будучи свободным от вахты, Евгений Парфентьев читал вслух какую-то журнальную статью. Товарищи любили его слушать, потому что читал он выразительно, интересно комментируя наиболее важные места. В соседнем отсеке агитатор Сергей Новицкий, до службы на флоте работавший учителем в Белоруссии, рассказывал товарищам о действиях белорусских партизан. Материала у него об этом было предостаточно, так как он с первых дней войны вырезал из газет все, что печаталось о борьбе его земляков в тылу фашистских захватчиков.

— Белоруссия, как и вся наша Родина, будет освобождена! — убежденно говорил Сергей. — И мы здесь, в северных холодных водах, тоже помогаем очищать нашу землю от ненавистного врага.

Комиссар в это время беседовал с молодыми краснофлотцами. Все пятеро были удивительно похожи друг на друга. Когда они находились в разных отсеках, среди других подводников, их сходство не так бросалось в глаза. А собрались вместе — все юные, подстриженные под машинку, в одинаковой рабочей одежде и даже выражение лица у всех одинаковое: читалась на них еще не прошедшая робость новичков, но уже проглядывавшая гордость за достигнутые победы, в которые и они вложили посильную долю.

Николай Афанасьевич рассказал им о том, какой урон нанесла противнику подводная лодка, потопив два вражеских транспорта. Сравнительные цифры произвели на краснофлотцев большое впечатление. Потом поговорили о поведении во время бомбежки.

— Товарищ комиссар, — обратился к Долгополову Сидорчук, — а ведь я немного растерялся, когда нас начали бомбить. Страшно было. Бомбы рвались, проклятые, так близко, что могли попасть в лодку.

— Я знаю, — спокойно сказал комиссар. — Это у вас с непривычки. Многие ведут себя так, когда первый раз попадают под бомбежку. В свое время я тоже думал: вот-вот накроет лодку, и конец нам, поминай как звали. А теперь привык, переношу спокойно. Да и все, кто побывали в таких переделках, чувствуют себя уверенно. Присмотритесь к ним…

А командир в это время по-прежнему вел активный поиск врага. Он сосредоточенно рассматривал карту этого района, назначал курс лодки и, время от времени поднимая перископ, осматривал горизонт.

В один из таких моментов Николай Гурьевич обнаружил два вражеских тральщика. Прикрываясь высокими скалистыми берегами, они шли в один из фиордов норвежского побережья. Командир принял решение атаковать врага.

Нечего и говорить, что атака военного корабля связана с большим риском, чем транспорта, шедшего даже под усиленной охраной сторожевых кораблей. Было известно, что тральщики, как и эсминцы, имели хорошую акустическую аппаратуру, позволявшую обнаружить подводную лодку на значительном расстоянии.

Это обстоятельство обязывало наших моряков действовать особенно осторожно, ни в коем случае не форсировать работу дизелей. Учитывая это, командир маневрировал осторожно и сумел незаметно для противника сблизиться с тральщиком на дистанцию стрельбы. Последовали обычные команды, снова раздались взрывы торпед.

Едва командир убедился в потоплении тральщика, как акустик доложил:

— Корабль противника повернул на нас. Расстояние уменьшается.

— Право на борт! Боцман, погружаться на глубину 60 метров! — скомандовал Столбов.

Не прошло и пяти минут, как рванула поблизости первая глубинная бомба. За ней вторая, третья, еще две…

Уцелевший тральщик, видимо, довольно точно нащупал местонахождение «щуки». Где-то совсем рядом грохнул взрыв такой силы, что от сотрясения в лодке многие не удержались на ногах. Старший помощник командира Сорокин сильно ударился головой о тумбу кормового перископа. Штурмана Леошко отбросило к воздушным клапанам. Вангатов провалился в трюм.

— Вышло из строя электрическое управление горизонтальными рулями! — крикнул Добродомов.

— Перейти на ручное! — распорядился командир.

В центральный пост срочно вызвали рулевого Максименко. Штурвалы ручного управления вращались туго, и надо было затратить немало усилий, чтобы переложить рули хотя бы на один градус. По сравнению с другими моряками лодки Максименко был настоящим богатырем, но и он, встав к штурвалу носовых рулей, едва смог обеспечить срочное погружение лодки.

В этот момент вражеский тральщик прошел прямо над лодкой. И опять мощные взрывы сотрясли ее корпус. Выходили из строя приборы, лопались лампочки в плафонах, сыпалась пробковая обшивка в отсеках. Но в этом грохоте, звоне битого стекла отчетливо слышались уверенные команды.

Столбов понял, что обычным маневрированием избавиться от преследования вряд ли удастся. Надо было придумать что-то хитрое, неожиданное для противника. И командир нашел способ, который позволил сбить с толку вражеских акустиков и хотя бы на время оторваться от противника.

По приказанию командира на «щуке» были выключены все вспомогательные механизмы. Это позволило до минимума сократить шумы в лодке. Единственным источником шума оставались главные электромоторы. Однако они давали возможность акустикам противника следить за перемещением лодки, о чем свидетельствовали довольно точные разрывы глубинных бомб, сбрасываемых с тральщика.

В этой сложной обстановке капитан-лейтенант решил применить совершенно новый тактический прием. Не знаю, думал ли о нем Столбов раньше, или эта мысль пришла ему в голову только теперь, но она оказалась очень кстати и сыграла в этот момент едва ли не решающую роль в нашем спасении.

Суть тактической новинки состояла в следующем. Когда над лодкой рвались глубинные бомбы, командир приказывал давать полный ход вперед. В это время там, наверху, акустики все равно ничего не слышали. Но как только наступала тишина, электромоторы стопорились и лодка двигалась по инерции. И так каждый раз. Взрыв. «Полный вперед!» Затих гул от взрывов. «Стоп моторы!» Электрики с исключительной точностью выполняли команды из центрального поста. Даже в темноте, когда гас свет, они ни разу не ошиблись в переключениях рубильников на главных ходовых станциях. Благодаря этому бомбы рвались хотя и недалеко от лодки, но не настолько близко, чтобы доконать ее.

— Прыгаем, как лягушка, — вполголоса сказал Сорокин по этому поводу.

Наконец бомбежка прекратилась. То ли вражеский тральщик потерял лодку, или, быть может, готовили на нем новые серии глубинных бомб, про это на «щуке» не знали. Но наступившей тишине обрадовались. Осмотрелись в отсеках. Крупных повреждений не обнаружили, а мелкие тут же исправляли.

Однако передышка длилась не очень долго. Через некоторое время Васильев опять услышал в наушниках шум винтов надводного корабля. И снова вокруг загрохотали взрывы, сотрясая стальной корпус лодки. На этот раз гитлеровцы бомбили методично и ожесточенно, но разрывы раздавались за кормой.

Подводники упорно боролись за жизнь своего корабля. Командир предпринимал самые различные маневры, но оторваться от преследования не удавалось.

— Что-то крепко он к нам привязался, — озабоченно сказал Столбов. И, подумав, добавил: — Как будто по чистому следу идет.

— Лодка становится тяжелой, — доложил со своего места боцман.

К нему тут же подошел инженер-механик Большаков и наклонился к глубиномеру. Да, «щука» понемногу погружалась. На малом ходу, да еще с толчками, рули уже не держали ее на заданной глубине.

— В чем дело? — спросил Столбов.

— Надо откачивать из уравнительной за борт, товарищ командир.

— Немцы нам качнут, только запусти помпу.

И все-таки помпу пришлось запускать. Она работала, как и главные электромоторы, под аккомпанемент взрывов глубинных бомб. Трюмный Вангатов при этом, словно жонглер, всякий раз с молниеносной быстротой открывал и закрывал клапана.

Мы с комиссаром решили пойти по боевым постам. Отсеки разделили между собой так: ему — носовые, мне — кормовые. Надо было подбодрить людей, рассказать им о тех мерах, которые предпринимает командир, чтобы избавиться от затянувшегося преследования.

Подводникам, которые в эти тревожные часы находились в центральном посту, были известны и окружающая обстановка, и решения командира Поэтому и бомбежка действовала на них не так угнетающе. В остальных же отсеках краснофлотцы и старшины могли только догадываться о происходящем. В таком положении нет ничего хуже неизвестности.

Надо сказать, что экипаж держался хорошо, никто не терял самообладания. Даже молодой моторист Сидорчук выглядел молодцом. На вопрос о том, как он себя чувствует, ответил:

— Самочувствие бодрое, только вот дышать тяжело.

Дышать действительно стало тяжело. Лодка уже много часов находилась под водой. В отсеках скапливался углекислый газ. Машинки регенерации воздуха нельзя было включать, так как они создали бы много шума, который могли услышать акустики на вражеском корабле.

По себе чувствую: кислородное голодание дает себя знать — немеют пальцы рук, ноги становятся как деревянные, кружится голова, хочется спать Вижу, торпедисту Мельникову совсем плохо: он дышит тяжело, на губах выступила пена. Фельдшер Разговоров, который и сам еле держится на ногах, оказывает морякам помощь. Пытаясь привести Мельникова в чувство, он заставляет его дышать через патрон регенерации. Но польза от этого невелика. Одно дело, когда машинка гонит через патрон воздух под давлением. Это действительно способствует его очищению. А легкие человека, как бы они ни были натренированы, не могут добиться этого. И все же Разговоров настойчиво уговаривает Мельникова дышать, тормошит его, не давая заснуть.

— Дыши, дорогой. Держись. Вспомни, как о тебе в сводке Информбюро писали. И еще напишут. Только держись…

И так помогал слабым товарищам каждый более или менее сильный моряк. Пример в этом показывали коммунисты. Выбиваясь из последних сил, они не только спасали товарищей, но и несли вахту, обеспечивая маневрирование корабля. Это было главным условием того, что лодка, а вместе с нею и все люди выжили.

Судя по показаниям часовых стрелок, на поверхности моря наступало темное время суток. Разрывы бомб становились все глуше и уже не причиняли лодке никакого вреда. Потом они стали рваться где-то далеко за кормой, а затем и совсем прекратились.

Наступила ночь. Люди буквально задыхались без кислорода, аккумуляторная батарея почти полностью разрядилась, и командир решил всплыть.

Всплывали со всеми предосторожностями. Сначала акустик Васильев прослушал горизонт, нет ли вокруг каких шумов. Затем Столбов поднял перископ.

— Темно, видимость — ноль, — сообщил он нам с комиссаром. Потом смахнул с лица рукавом кителя мелкие капельки пота и приказал продувать главный балласт.

Мертвая зыбь плавно раскачивала «щуку» с борта на борт. Подводники блестящими глазами на осунувшихся лицах жадно смотрели на вентиляционные грибки, ожидая, когда ударит оттуда струя свежего воздуха.

Командир, как и полагается, первым поднялся наверх. Вдохнув полной грудью, качнулся то ли от волны, то ли от головокружения. Ухватился за ограждение мостика. Руки в кожаных перчатках скользнули по мокрому металлу. Столбов быстро огляделся вокруг, вызвал снизу вахтенного офицера и сигнальщика. Потом снял перчатку, провел рукой по тумбе перископа и поднес ее к лицу. Рука была в соляре.

— Так вот оно что, — мрачно сказал Николай Гурьевич и, склонившись над люком, откуда тянуло теплым и еще тяжелым воздухом, крикнул в центральный пост, чтобы инженер-механик вместе с боцманом выходили осматривать корпус.

Осмотр подтвердил самые худшие предположения. Но прежде чем рассказать о результатах осмотра корпуса лодки, требуется сделать небольшое пояснение.

Дело в том, что подводные лодки типа «Щ» для увеличения автономности плавания брали соляр не только в специальные топливные цистерны, расположенные внутри прочного корпуса, но и в две средние цистерны главного балласта. И хотя эти цистерны имели дополнительное оборудование, однако были наиболее уязвимым местом корабля. И на этот раз они первыми не выдержали бомбежки: от близких разрывов в них появились большие трещины. Вытекавшее из них топливо оставляло на поверхности моря масляный след, по которому шел вражеский тральщик до наступления темноты.

К счастью, «четыреста вторая» отделалась в общем-то легко. Но теперь надо было принимать решение, как быть дальше. Оставаться на позиции с пробитыми цистернами не имело смысла, а устранить повреждение в море не представлялось возможным. Вместе с тем Столбову не хотелось возвращаться в базу раньше срока. И командир собрал офицеров на совет.

Совещание проходило в третьем отсеке. Николай Гурьевич обрисовал положение и попросил офицеров высказать свои соображения. Все единодушно сошлись на том, что необходимо до последней возможности продолжать поиск врага. Единым было мнение офицеров и о том, что соляр из поврежденных цистерн главного балласта необходимо выбросить за борт, цистерны промыть и оставаться на позиции, всячески экономя топливо. По докладу инженер-механика Большакова топлива в цистернах прочного корпуса было еще более десяти тонн.

Мнение командира и комиссара было таким же. Поэтому, как только люди избавились от кислородного голодания, началось промывание цистерны главного балласта, для чего лодка несколько раз погружалась и энергично всплывала. Одновременно в каждом отсеке проверялись и приводились в порядок механизмы, устранялись последствия бомбежки.

Наконец эта работа была закончена. Жизнь на лодке вошла в обычную походную колею. Радист Хромеев принял очередную сводку Совинформбюро. Комиссар созвал агитаторов и познакомил их с положением на фронтах.

Перед тем как они отправились в свои отсеки, Николай Афанасьевич посоветовал им не забывать в своих беседах о вчерашнем дне, который был чрезвычайно тяжелым, но безусловно удачным. Шутка ли, был потоплен третий вражеский корабль в одном походе. Такой боевой удачи еще не знает история подводной войны. Вместе с тем он сообщил им о решении командира остаться на позиции, продолжать поиск врага.

Наступал новый день. Лодка опять погрузилась, и подводники продолжали заниматься своими делами. Теперь уже ничто, кроме разговоров, не напоминало о вчерашней кошмарной бомбежке и о том, что жизнь каждого из нас висела тогда на волоске.

К вечеру 4 марта опять разыгрался шторм. Громадные волны накрывали невысокий мостик подводной лодки, и всякий раз при этом через открытый люк в центральный пост низвергался мощный водопад. Помпа, почти не переставая, откачивала воду из отсека. Временами приходилось помогать ей даже ручным насосом.

Верхние вахтенные в обледеневшей одежде походили на застывшие изваяния из сказочного ледяного царства. Морская соленая вода оседала изморозью на их обветренных лицах.

Через каждые полчаса из центрального поста доносился голос нижнего вахтенного:

— На мостике!

— Есть, на мостике!

— В лодке все в порядке!

— Есть, в лодке все в порядке! — отзывался вахтенный офицер и вновь подставлял лицо холодному ветру.

Внизу в отсеках тоже нелегко. Особенно мотористам. Палуба уходила из-под ног. Грохотали дизеля. У передней панели форменный сквозняк — двигатели тянули воздух. В кормовой части и под настилом жарко и душно от масляных испарений. На вахту здесь заступили мотористы Новак, Горожанкин и Денисов. Они внимательно следили за работой дизелей Временами кто-либо из них прикладывался ухом к корпусу машины, чтобы послушать, как бьется стальное сердце лодки.

В радиорубке Николай Хромеев пытался выйти на связь с базой. Он уже в который раз выстукивал телеграфным ключом позывные, но ответа не получал. В наушниках трещало, визжало, свистело. Радист настойчиво вращал регуляторы. Но все безуспешно — связи с базой не было. Осмотрев передатчик и приемник, Хромеев понял — неисправна антенна. Результат ли это все той же бомбежки, или жестокий шторм тому причиной, определить в такой обстановке было невозможно. Да и некогда. Командиру требовалась связь с базой. Он понимал, что установка аварийной антенны связана с большой опасностью для тех, кто этим будет заниматься, но другого выхода не было, и он вызвал на мостик командира отделения радистов Николая Хромеева и акустика секретаря комсомольской организации Александра Васильева.

Море ревело и выло, густой снежный заряд, обжигая холодом, хлестал в лица людей, находившихся на мостике. Вся надстройка, мостик, палуба покрылись толстым слоем льда. «Щука» походила на какую-то причудливую ледяную глыбу.

Привязавшись бросательными концами к тумбе перископа, Васильев и Хромеев с большим трудом взобрались на ограждение рубки. Спирало дыхание, ноги скользили, страшно было оторвать руки от антенной стойки. Страшно, но надо. Работали они по очереди: один следил за волной, другой крепил к изолятору медный канатик. Когда ледяной вал с пенящимся гребнем поднимался над рубкой, тот, кто следил, кричал товарищу: «Держись!»

Вода наваливалась свинцовой тяжестью, подхватывала, крутила, тянула в пучину и, не сумев сладить с упорными, катилась дальше. А отважные подводники продолжали свое дело. Выполнив задание, промокшие и замерзшие, но довольные, моряки спустились с ограждения рубки. Столбов крепко их обнял. Товарищи помогли им раздеться. Военфельдшер растирал Хромееву одеревеневшие руки.

Впоследствии известный художник Александр Меркулов, служивший в то время на Северном флоте, посвятил этому подвигу радистов одну из своих картин. А пока «четыреста вторая» пробивалась сквозь жестокий шторм. Хромеев все еще непослушной рукой выстукивал на ключе позывные базы…

Трое суток бушевало Баренцево море. Три ночи, когда «щука» всплывала для зарядки аккумуляторной батареи, подводники боролись со стихией. На четвертые сутки ветер ослабел и волна спала. Только мертвая зыбь еще слегка раскачивала лодку. Свободные от вахты занялись ликвидацией всех повреждений, которые причинил коварный шторм.

Вечером была получена радиограмма, в которой содержался приказ сменить боевую позицию лодки. Новая боевая задача состояла в том, чтобы выйти в район, через который в скором времени проследует крупный конвой, доставлявший из Великобритании в наши порты военное снаряжение. В радиограмме указывалось, что, охраняя конвой, нашей лодке, по всей вероятности, придется иметь дело с немецкой эскадрой, в составе которой находился линейный корабль «Тирпиц». Позиция для «Щ-402» была назначена к северу от Нордкапа.

Командир собрал офицеров и ознакомил их с задачей. В интересах быстроты и скрытности он решил совершить переход в надводном положении в темное время суток. Оставшиеся до вечера часы использовались для подготовки к переходу. Подводники еще раз осматривали механизм и оружие. Штурман проложил на путевой карте кратчайший курс. А Николай Гурьевич в эти часы не только контролировал ход работы на лодке, но и еще раз перелистал справочник, освежая в памяти тактико-технические данные немецких боевых кораблей. Больше всего его интересовал, конечно, «Тирпиц».

Когда всплыли и взяли курс на новую позицию, ветер опять усилился. Через час он уже достигал восьми баллов, с порывами — до девяти. Встречная волна, как говорят моряки, била корабль в скулу. Трещала надстройка. В носовой ее части сорвало крепление воздушной магистрали, отчего глухие удары волн стали сопровождаться металлическим лязгом. Об устранении этой поломки пока не могло быть и речи, потому что любой человек, выполняя эту работу, наверняка захлебнулся бы соленой водой.

Ближе к утру ветер немного стих. До новой позиции оставалось идти еще два часа. В это время командир вызвал на мостик инженер-механика Большакова, и между ними произошел такой разговор:

— Мне кажется, теперь можно закрепить трубопровод.

— Все еще рискованно.

— Другого выхода нет.

— Жаль, если человек погибнет, не выполнив задания.

— А если из-за неисправности погибнут все? Максимум через час надо погрузиться. А трубопровод будет создавать дополнительные шумы. Это будет мешать нашим акустикам. А гитлеровцам на руку.

— Выходит, надо рисковать.

— Кто, по-вашему, может закрепить надежно и быстро?

— Маслюк, — не задумываясь, ответил Большаков.

Позвали наверх Маслюка. Он несколько неуклюже выбрался из люка. Трюмный был одет в засаленную рабочую телогрейку, пилотка натянута на самые уши. Большаков рассказал ему, что нужно сделать, и спросил:

— Сколько времени понадобится?

— Наверно, не меньше двадцати минут.

— Хорошо. Забирайте все необходимое и приступайте к делу. Медлить нельзя.

К трюмному подошел Столбов.

— Учти, Алексей, вот что. Находимся в районе действия авиации и кораблей противника. Может быть, придется срочно погружаться… Следи за сигналами с мостика. В случае чего — немедленно бросай работу и возвращайся.

— Все понял, товарищ командир, — ответил Маслюк. — Разрешите выполнять?

Через несколько минут Маслюк уже с инструментами спустился с мостика. Осторожно, чтобы не смыло за борт, добрался до носовой части лодки и через лючок протиснулся в надстройку. Как он там работал в ледяной воде, уму непостижимо. Столбов тревожно поглядывал то на море, то на надстройку. Минуты стали такими же долгими, как и после торпедного залпа. Десять, пятнадцать, двадцать… В лючке показалась голова Маслюка. Он с трудом вылез на палубу, медленно дошел до ограждения рубки. Николай Гурьевич протянул ему руку и помог взобраться на мостик. Тяжело дыша, трюмный доложил:

— Товарищ командир, ваше приказание выполнено!

Рассвет застал «четыреста вторую» в районе новой позиции, милях в тридцати от мыса Нордкап, самой северной точки Европы. Серые, холодные волны лениво, будто потягиваясь, катились к невидимому берегу. Лодка шла на границе ночи и дня. Впереди еще царила ночь, и темнота скрывала от глаз недостижимую линию горизонта. А за кормой уже светлело утро, начинающее новый день.

— По местам стоять к погружению!

Командир, последним покидая мостик, чуть задержался, залюбовавшись картиной рассвета. Потом он захлопнул за собой массивную стальную крышку и крикнул вниз:

— Задраен рубочный люк!

Через несколько десятков секунд лодка исчезла с поверхности моря, оставив над волнами стеклянный глазок перископа.

Все было обычно, а между тем на лодку уже обрушилась беда. Командир смотрел в перископ и ничего еще не знал. Комиссар после бессонной ночи прилег отдохнуть и тоже ничего не знал. Помощник, штурман, минер, торпедисты, электрики, рулевые — никто не знал о случившемся, а между тем каждая минута усугубляла положение корабля.

Развязка наступила после полудня, когда в центральный пост вошел бледный как мел инженер-механик Большаков и доложил командиру, что топлива хватит только на возвращение в базу, да и то самым экономным ходом.

Нет слов, чтобы передать отчаяние командира. Как можно было допустить такой просчет? Куда девался соляр? Что делать?

С наступлением темноты Столбов решил всплыть и запросить по радио разрешение возвратиться в базу, чтобы пополнить запасы топлива и опять вернуться на боевую позицию.

Море оказалось на удивление спокойным, в небе ни тучки. Вот уж некстати так некстати. Хромеев передал радиограмму. Прошел час томительного ожидания. Ответа не было. Радиограмму повторили еще несколько раз подряд, но квитанцию, подтверждающую ее прием, так и не получили. Хромеев с Васильевым осмотрели и проверили аппаратуру, антенну. Все было в порядке, а на связь с базой опять выйти не удалось. Это было тем более страшно, что передатчик работал нормально и антенна излучала мощность.

Выход из создавшегося положения был один: покинуть район боевых действий и идти в базу. И «четыреста вторая» легла на обратный курс.

Деловито постукивали дизеля, наполняя отсеки мелкой дрожью. Командир в мрачном настроении расхаживал по мостику. Три шага в одну сторону, три — в другую. Больше и не расходишься. Вахтенный офицер и сигнальщик тревожно оглядывали горизонт. В такую ясную погоду подводная лодка далеко видна.

Внезапно дизеля остановились, и в наступившей тишине стало слышно, как плещется вода в надстройке.

— Приехали, — мрачно проговорил Столбов.

Спустившись вниз, он первым делом прошел в штурманскую рубку. Столь гордо на «щуке» именовалась тесная выгородка, где штурман держал свое прокладочное хозяйство. Михаил Леошко уже успел записать в навигационный журнал с профессиональной пунктуальностью, что лодка легла в дрейф во столько-то часов и минут, отсчет лага такой-то. Вместе с командиром они измерили расстояние от лодки до берега. Получилось не очень утешительно: «четыреста вторая» осталась без хода в 400 милях[2] от родной земли и всего в 20 милях от берега, занятого войсками противника. К тому же ветер норд-ост, и лодка дрейфует в нежелательную сторону.

Впрочем, небольшой запас хода у лодки еще был. Это энергия в массивных баках аккумуляторной батареи. Но ее может хватить лишь для того, чтобы обеспечить работу гребных электромоторов на несколько часов. Однако расходовать эту энергию без крайней необходимости было нельзя, хранить ее требовалось пуще глаза. Когда кто-то сказал, что, пока суд да дело, можно было бы несколько десятков миль пройти в сторону своей базы, командир категорически заявил:

— Нет, нельзя. Электроэнергию сохраним на случай последнего боя.

Тогда же он приказал остановить все вспомогательные механизмы, питаемые электроэнергией, вертикальный руль перевести с электрического привода на ручное управление, выключить даже электрическую плиту. В отсеках осталось только по одной лампочке.

В лодке стало темно, а затем и холодно. В этой обстановке состоялось партийное собрание, которое запомнилось мне на всю жизнь.

Как сейчас, вижу перед глазами полумрак третьего отсека, посуровевшие, чуть осунувшиеся лица подводников.

Секретарь партбюро Алеша Бахтиаров, открыв собрание, объявил повестку дня: «О создавшемся положении и задачах коммунистов». Слово для доклада он предоставил командиру корабля капитан-лейтенанту Столбову.

Доклад был предельно лаконичным. За многие годы пребывания в партии я не слышал ни одного такого краткого и сурового сообщения об обстановке, в которой придется действовать коммунистам. В выступлении Столбова было меньше десяти фраз. Вот они:

— Ситуация критическая. Топлива нет. Аккумуляторная батарея разряжена почти полностью. По радио в базу передано сообщение о положении корабля. Правда, мы не имеем подтверждения о ее получении. Но будем надеяться, что она дошла до командования и нам будет оказана необходимая помощь. Но это потребует немало времени, а противник может обнаружить и атаковать нас в любую минуту. Надо искать выход самим и приготовиться к последнему бою. Израсходовав боезапас, корабль взорвем.

Комиссар Долгополов и другие коммунисты поддержали предложения докладчика. Они отметили, что для боя на лодке еще есть пять торпед, две пушки с полным боекомплектом, четыре пулемета, десятка два винтовок и гранаты. Партийное собрание единогласно постановило:

Мне приходилось до этого видеть, как шли на штурм вражеских позиций морские пехотинцы. В критические минуты боя, когда под огнем пулеметов захлебывалась атака, поднялся во весь рост парторг, крикнул: «Коммунисты, вперед!» — и, не оглядываясь, бросился навстречу свинцовому ливню. И в разных местах цепи поднялись коммунисты, устремились вперед в неудержимом порыве. Этот порыв словно ветер подхватил весь отряд. Многих тогда недосчитались, но приказ был выполнен: пехотинцы овладели намеченным рубежом.

А на подводной лодке во время торпедной атаки или в такой вот ситуации, в какой оказалась «четыреста вторая», у парторга не было необходимости бросать этот клич. Совсем другая обстановка. Но и здесь коммунисты были впереди. Своим упорством в поисках выхода из, казалось бы, безвыходного положения, своим мужественным и самоотверженным решением принять последний бой и погибнуть вместе с кораблем они вели за собой весь экипаж. И не случайно в те часы, когда лодку готовили к взрыву, сигнальщики на мостике с напряженным вниманием осматривали море и небо, а вахтенный офицер был готов в любой момент вызвать наверх артиллерийский расчет, — в эти часы к Бахтиарову один за другим приходили краснофлотцы и старшины с заявлениями о приеме в партию.

Вот некоторые из этих заявлений.

Комсомолец электрик Евгений Парфентьев писал: «Прошу партийную организацию принять меня в кандидаты ВКП(б). Я хочу быть в эти критические дни вместе с коммунистами. А если нужно будет, то хочу умереть большевиком».

Еще короче было заявление радиста главного старшины Николая Хромеева. «Хочу биться с врагом в рядах партии», — писал он. В этот грозный час подали заявления с просьбой принять в ряды партии все комсомольцы, которые могли получить боевые характеристики.

В лодке становилось все холоднее. Теперь уже все моряки поверх комбинезонов надели куртки, а вместо молодцеватых пилоток — шапки.

Настроение личного состава пока не вызывало никакого беспокойства. Люди готовили корабль к бою и взрыву энергично, то тут, то там высказывались самые различные, порой самые фантастические предложения о том, как выйти из создавшегося положения, которое командир с полным основанием охарактеризовал критическим.

— Надо идти в ближайший фиорд, — говорил рулевой Максименко. — Там наверняка найдется склад горючего. Мы его захватываем и — были таковы.

У электрика Сергеева своя идея:

— Хорошо бы сейчас встретить этакую здоровую транспортину, вроде тех, что мы долбанули. Встретить и дать им сигнал: «Прыгай в шлюпки к чертовой бабушке, пока живы». А сами берем пароход в плен, лодку на буксир и айда в базу!

А в пятом отсеке подходили к делу реалистически. Инженер-механик Большаков, мотористы Новак, Чернавцев, Горожанкин, Мацура, Данилов сидели у холодных дизелей и думали, чем бы из наличных запасов заменить топливо. Получалось, что, кроме машинного масла, нечем.

Кому первому пришла такая мысль, не удалось установить. Говорили, что первого она осенила Михаила Горожанина. Это вполне возможно, потому что был он человеком необычайного ума и мотористом отменным.

Родился и вырос Миша в Красногорском районе, Московской области. Там он работал на механическом заводе слесарем-сборщиком, был активным общественником и хорошим спортсменом. Комсомольцы цеха не раз избирали его своим вожаком, а рабочие предприятия — председателем добровольного спортивного общества «Труд». На этом заводе более тридцати лет проработал его отец Александр Захарович. Здесь же трудились мать Евдокия Дмитриевна, младший брат Николай и сестра Клавдия.

На службе Михаил стал отличным мотористом, по слуху определял ту или иную неисправность дизелей. Особенно хорошо он знал дизель и старательно ухаживал за ним. Матросы часто шутили:

— Дизель для Горожанкина что жена.

В походе наши койки находились рядом. Ночью проснешься, а постель Михаила пуста. Утром опять раздаются соленые морские шутки:

— Сегодня Горожанкин опять к «жене» в самоволку ходил.

Среди членов экипажа Михаил выделялся еще инициативой, изобретательностью, и поэтому пользовался непререкаемым авторитетом. Когда на лодке спрашивали молодых матросов, с кого бы они хотели брать пример в службе, то всегда можно было слышать один ответ:

— С Миши Горожанкина.

Скромный человек, Горожанкин ни единым словом не обмолвился, что выход из создавшегося положения он первым нашел. Да и не до выяснения авторства было тогда. Важно, что идея насчет использования масла в качестве топлива овладела всеми мотористами, трюмными, электриками. Но осуществить ее оказалось совсем не просто, потому что никто не знал, как добиться, чтобы масло сгорало в дизеле. Неизвестно было также, какая у него точка вспышки, как снизить его большую вязкость.

Старшина 2-й статьи Алексей Чернавцев

Старшина 2-й статьи Чернавцев предложил машинное масло разбавить керосином, имевшимся для зарядки торпед. Его поддержали Николай Лысенко, Александр Горячев, Георгий Данилов. Инженер-механик лодки Большаков ухватился за эту идею. Правда, надо искать неведомые пропорции смеси масла и керосина. Но это уже полбеды: важно, что появилась обнадеживающая перспектива, достойная внимания.

Краснофлотец Николай Лысенко

Дизельный отсек превратился в своеобразный научно-исследовательский центр. Мотористы Лысенко, Новак, Данилов и трюмный Маслюк рылись в учебниках, выуживая всякие сведения о масле и керосине. Парфентьев, Горячев и Вангатов что-то подсчитывали, чертили, спорили. Положение, правда, осложнялось тем, что в условиях похода определить точку вспышки полученной смеси масла с керосином было, по существу, невозможно. Для проведения же экспериментов не было ни условий, ни времени. Морякам оставалось полагаться на профессиональную интуицию.

Первая попытка запустить двигатель не увенчалась успехом. Смесь была составлена в таких пропорциях, что вспышки не получилось, двигатель фыркнул и замолчал.

«Щука» по-прежнему дрейфовала. Как ни старался рулевой Харитонов поставить и удержать ее носом против волны, пятибалльный ветер все равно сносил лодку к берегу. Верхнюю палубу и боевую рубку все время окатывало волной, и корпус корабля, орудия и антенны покрывались льдом. Вахтенный офицер время от времени вызывал наверх трюмных или торпедистов для обколки льда.

Положение корабля продолжало оставаться отчаянным. Несмотря на это, подводники вели себя мужественно, в экипаже не было ни одного человека, склонного к унынию, все были способны, если потребуется, проявить в последней схватке с врагом присущие им великолепные боевые и моральные качества.

Особенно хорошо держались мотористы. Их не обескуражила ни первая, ни вторая неудача в приготовлении топлива для дизелей, и они продолжали самозабвенно колдовать, смешивая в различных пропорциях масло и керосин. И если бы керосина было достаточно, они наверняка давно добились бы своего. Но его осталось всего около двадцати килограммов, и мотористам приходилось дорожить каждой каплей. И все же они не теряли надежды дать лодке ход, чтобы она могла уйти из-под носа противника.

Оптимизм мотористов, их уверенность в успехе передавались остальным членам экипажа. Были, конечно, и такие факторы, которые отрицательно влияли на психику людей. Главный из них — бездеятельность. Механизмы на лодке давно замерли, и поэтому люди лишились обычного дела, требовавшего от них активности и физического напряжения.

Влияние этого фактора несомненно давало о себе знать. Постоянно находясь то в одном, то в другом помещении лодки, мы с комиссаром видели, что в настроении и поведении личного состава, за исключением мотористов, стали появляться некоторые перемены. Если раньше даже в самой тяжелой походной обстановке все свободные от вахт либо читали, либо спали, то теперь одни лежали на койках с открытыми глазами, а другие просто не знали, куда себя деть. В такой обстановке люди, конечно же, вольно или невольно думали о том, что если мотористы еще долго не смогут обеспечить дизеля топливом, то всех ждет последний бой, после которого оставшиеся в живых будут вынуждены взорвать лодку, а стало быть, и себя.

От кого-то из своих наставников я слышал, что на людей, оказавшихся в подобной обстановке, положительно влияет напоминание похожих историй со счастливым концом. Одну такую историю я и решил рассказать краснофлотцам и старшинам первого и второго отсека. Это было тем более уместно, что правдоподобность ее многим из них была известна.

Речь шла вот о чем. Несколько месяцев назад, казалось бы, тоже в безвыходном положении оказалась подводная лодка «М-171», которой командовал старший лейтенант Валентин Стариков. Случилось это после пятидневных безрезультатных поисков противника в открытом море. Стариков принял тогда необычайно дерзкое решение: прорваться в порт Петсамо и там нанести удар по врагу.

В подводном положении лодка форсировала минное поле, незаметно прошла в гавань. Командир поднял перископ, стал рассматривать порт. Перед его глазами сначала проходил каменистый берег гавани, затем пустой причал. Наконец он увидел то, что искал: у западного причала под погрузкой стояли два транспорта.

«Малютка» выстрелила в каждый транспорт по одной торпеде и, погрузившись на глубину, развернулась к выходу. Через минуту с небольшим в отсеках услышали два взрыва. Как потом оказалось, обе торпеды попали в цель. Лодка шла к выходу, не имея преследования. Кое-кто уже начал подшучивать над противником. Напряжение у людей спадало. И вдруг «малютка» с дифферентом на корму начала всплывать.

— Боцман, в чем дело?

— Лодка не слушается рулей!

Стало ясно, что впереди противолодочная сеть.

Какие только попытки не предпринимал Стариков, чтобы выбраться из ловушки! Пробовал пробить сеть с полного хода — не удалось, потом он попытался поднырнуть под нее, но лодка даже на предельной глубине погружения все равно уперлась в сеть. Не смогли подводники и обойти ее сбоку. Все тщетно. Оставалось либо задохнуться в лодке, либо всплывать под огонь вражеских кораблей и береговых батарей, чтобы предпринять последнюю попытку прорваться в море или с честью погибнуть в открытом бою.

Советские подводники выбрали последнее. Инженер-механик Смычков встал со связкой гранат у открытого артпогреба, на случай если фашисты попытаются захватить корабль. Лодка медленно подошла к сети, с дифферентом на корму подвсплыла на перископную глубину. Дан толчок вперед электромотором. «Малютка» навалилась носом на верхнюю кромку сети, видимо, чуть притопила ее своей тяжестью, и все в лодке услышали под днищем скрежет, уходящий за корму. Это была победа. Так «М-171» благодаря смелости и мастерству командира, а также дружным усилиям своего маленького экипажа вышла из, казалось бы, совсем безнадежного положения.

Напоминание этого поистине легендарного подвига экипажа «малютки» на какое-то время отвлекло людей от невеселых дум. Послышались возгласы:

— Мы тоже выберемся из беды!

— Наш командир тоже не оплошает!

— Надеемся на мотористов, они сделают все, что в их силах.

Однако этого заряда бодрости хватило ненадолго, люди опять стали скучать. Посоветовавшись между собой, мы пошли к командиру, который в тот день почти все время находился в отсеке мотористов.

Долгополов доложил ему, что людей удручает безделье, что их чем-то надо занять.

— А что, наблюдение верное. И предложение дельное. Пусть Сорокин организует полный аврал. — Отдавая это распоряжение, Николай Гурьевич добавил: — Передайте личному составу, чтобы на лодке все блестело, как перед смотром.

Через несколько минут тонус корабельной жизни изменился к лучшему. Как и в обычных условиях, все люди были заняты делом, энергично наводили на корабле образцовый флотский порядок.

А мотористы тем временем продолжали поиски оптимального состава самодельного топлива. Усталые, они готовились к очередной пробе. Смесь сделали пожиже, добавили больше керосину, налили ее в расходный бачок. Стали все по местам. Большаков скомандовал:

— Пошел дизель!

На этот раз дизель и в самом деле пошел. Правда, ненадолго, вхолостую, при отключенной муфте, но ведь пошел же! Значит, смесь составлена правильно.

Пришлось немало еще потрудиться, прежде чем лодка получила ход. Дело в том, что масляная цистерна не была связана с топливной магистралью. А ведь масло нужно было подавать к дизелю. Новую магистраль в условиях похода не протянешь. Оставался единственный выход: заливать масло в расходный бачок ведрами, то есть вручную. Потом еще пришлось разбирать, чистить и подгонять фильтры высокого давления.

Наконец все готово к решающей проверке качества топлива. У дверей переборок дизельного отсека толпились подводники из других боевых частей и групп. Они молча наблюдали за каждым движением мотористов и вместе с ними переживали удачи и неудачи. Затаив дыхание следили друзья за последним приготовлением. В отсек опять прибыл командир лодки капитан-лейтенант Столбов. Инженер-механик Большаков, волнуясь, крикнул в переговорную трубку:

— В шестом!

— Есть, в шестом! — отозвался Акинин.

— Включить главные электромоторы для проворачивания дизелей!

Отсек наполнился знакомым посвистыванием открытых индикаторных клапанов. Дизель провернулся и смазался. Новак быстро закрыл индикаторные клапана и включил насос на работу. Все замерли: остановится или нет. Не остановился! А двигатель набирал обороты, вращая гребной винт.

Лодка медленно пошла вперед. Кто-то крикнул «ура». Его подхватили все. Казалось, ликованию подводников не будет конца. Они обнимались и целовались.

«Щ-402» легла на курс ост.

«Четыреста вторая» продолжала плавание. Основная роль в этом принадлежала Мише Горожанину и Алексею Чернавцеву, которые под руководством инженер-механика старательно составляли топливную смесь, расходуя по пол-литра керосина на ведро масла. Подводники с повеселевшими липами прислушивались к мерному рокоту дизеля. В отсеках вновь появилось нормальное освещение. Кок Антонов включил электрическую плиту на камбузе, и у него там уже что-то жарилось и кипело.

Вахту у штурвала вертикального руля почти беспрерывно нес краснофлотец Марченко. Выбор на него пал не случайно. Дело в том, что на малом ходу, да еще в штормовую погоду, корабль плохо слушается руля. Его все время отклоняет от курса, и путь его выглядит не прямой, а довольно-таки извилистой линией. В результате как бы увеличивается расстояние и больше расходуется топлива. А для «четыреста второй» не было ничего важнее, чем экономия топлива. И уйти надо было как можно дальше от того места, где она потеряла ход. Тут-то и потребовался самый искусный рулевой, который мог бы в этих трудных условиях провести корабль как по ниточке. Таким и был краснофлотец Иван Марченко, лучший рулевой-вертикальщик на «Щ-402».

Марченко пришел на лодку вестовым. Он прославился тем, что носил на одной руке по восемь тарелок, до краев наполненных горячим борщом или супом. А однажды, проходя по отсеку с подносом, оступился и упал в трюм. Но поднос удержал, в связи с чем слава его возросла еще больше.

И все-таки Марченко не хотел оставаться вестовым. Он все время настойчиво стремился стать рулевым. Ему охотно шли навстречу. Лучшие специалисты во внеурочное время учили Ивана искусству точно выдерживать курс корабля. И вскоре ученик ни в чем не стал уступать учителям. В конце концов командир удовлетворил просьбу вестового, лично принял у него экзамен и допустил к самостоятельной вахте. Отличный получился рулевой! Точнее его никто не держал лодку на курсе, о чем свидетельствовала беспристрастная лента курсографа. На его вахте перо чертило на ленте самую ровную линию.

В этом тяжелейшем походе Марченко проявил изумительное мастерство и огромное мужество. Он чувствовал рули лодки так, будто они были продолжением его рук и, предугадывая удар волны, заранее отводил руль, не давая кораблю отклониться от заданного курса. И так час за часом. Когда он уже совсем синел от холода, командир приказывал ему смениться и идти вниз отогреваться. Посидев немного в помещении, он опять выходил на мостик. Так нес он ходовую вахту, почти двое суток без сна.

Так же беззаветно и мужественно действовали во время этого перехода, впрочем, как и в период всего похода, все члены экипажа «Щ-402». Многие из них были уже названы выше при описании различных перипетий. Из числа особенно отличившихся необходимо назвать еще хотя бы несколько человек — старшину трюмной группы мичмана сверхсрочной службы Сергея Дмитриевича Кукушкина, трюмного старшего матроса Михаила Никитина, моториста Николая Лысенко, комендора заместителя секретаря комсомольской организации Павла Сосунова, торпедиста Александра Злоказова, рулевого Якова Вараксина, радиста Льва Розанова. Каждый из них был бесстрашным и находчивым, самоотверженно выполнял свой долг.

Краснофлотец Михаил Никитин (слева) и заместитель секретаря комсомольской организации старший матрос Павел Сосунов

На протяжении всего двухсуточного перехода от Нордкапа очень напряженная обстановка царила в центральном посту. Если большинство краснофлотцев и старшин уже уверовали в работу движителя, то командир был далек от такого оптимизма. Оснований для тревог и сомнений имелось у него больше чем достаточно.

Еще в самом начале перехода от Нордкапа Николай Гурьевич поручил Большакову рассчитать, хватит ли самодельного топлива, для того чтобы лодка смогла дойти до ближайшего района побережья, на котором находятся советские войска. Доклад был обнадеживающим.

Однако спустя некоторое время обнаружился просчет инженер-механика. Оказалось, что расход смеси значительно превосходит нормы расхода обычного топлива. И командир раньше всех понял: корабль не сможет добраться до заветного берега своим ходом. Последовало строжайшее указание усилить экономию топлива, идти самым экономичным ходом — на одном дизеле.

Но как ни экономили керосин, он кончился. Без керосина масло стало сгорать плохо, в работе дизеля начались перебои. Наконец и масла осталось совсем немного. Старший краснофлотец Горожанкин уже давно вскрыл лаз масляной цистерны и собирал остатки масла баночкой из-под консервов. Чтобы корабль дошел до еще более безопасного места, командир приказал взять часть масла, имевшегося в циркуляционной цистерне, а керосина — из заряженных торпед.

Дизель заглох около шести часов утра 13 марта. Заглох окончательно, потому что на лодке не осталось ничего, что можно бы было сжигать в нем. Подводная лодка опять легла в дрейф, а в отсеках воцарился полумрак.

Около полудня на какое-то мгновение появилось солнце, и штурман определил место корабля. Оказалось, что за время перехода лодке удалось удалиться от Нордкапа всего лишь на 100 миль.

А кругом бушующее холодное море. Но новый проблеск на спасение появился раньше, чем его ожидали подводники. Радостную весть принесло радио. Оказывается, радисты, о которых на время забыли на лодке из-за неисправности рации, упорно продолжали попытки связаться с базой. И это им удалось в новом районе дрейфования корабля. Из ответа, принятого Хромеевым, следовало, что первая радиограмма о бедственном положении «Щ-402» была принята в базе и Военный совет флота, сняв с боевых позиций две лодки, послал их на помощь нам в район Нордкапа. Беда была лишь в том, что лодка ушла из того места и наши спасатели не знали, где мы находимся в данное время.

С максимальной точностью штурман Леошко рассчитал координаты лодки. Они тотчас были переданы в базу. На этот раз надежно, с получением квитанции. Теперь можно было надеяться, что нас спасут. Но когда? А вдруг раньше наших лодок появится вражеский корабль?

Хотя опасность быть обнаруженными противником несколько уменьшилась, но она оставалась. Оставалось в силе и решение командира, поддержанное коммунистами и всем экипажем, — при всех обстоятельствах драться до конца, в плен не сдаваться.

Сигнальщики не спускали глаз с горизонта. Каждому хотелось первым обнаружить приближение своей подводной лодки. Люди верили в то, что их не бросят в беде, обязательно разыщут в холодных просторах Баренцева моря.

Тем временем состоялось заседание партийного бюро. Все заявления, поданные накануне, рассматривались серьезно и обстоятельно. Товарищей принимали в партию так, будто дело происходило не в час сурового испытания, а в самой обычной будничной обстановке. И не в полутемном, холодном, сыром отсеке, а в светлой комнате отдыха на далекой береговой базе.

После долгого и томительного ожидания помощи с мостика доложили:

— На горизонте появилась точка!

Командир пулей выскочил наверх. Напрягшись, всмотрелся в указанном направлении. Действительно, что-то там есть. Но что?

Капитан-лейтенант Столбов одно за другим отдал приказания:

— Боевая тревога! Торпедная атака!

— Приготовиться к срочному погружению!

В отсеках наступила напряженная тишина. Нервы у всех натянуты как струны. Что там наверху! Помощь идет или, быть может, наступает час последнего боя?

И вдруг в центральном посту услышали возбужденный и радостный голос командира:

— Швартовую команду наверх!

Значит, наши!

Сомнений больше не было — приближавшаяся в туманной дымке подводная лодка дала позывные ракетами. Потом корабли обменялись опознавательными. Таков порядок, хотя верхние вахтенные уже и без того опознали лодку. К «четыреста второй» подходила «К-21». Родная наша «катюша»! А спустя несколько минут капитан-лейтенант Столбов увидел на ее мостике своего приятеля, командовавшего «К-21», Николая Александровича Лунина.

— Здорово, Коля! — кричал Лунин. — Поздравляю с победами!

И вот уже лодки сошлись бортами. Подводники, не теряя ни мгновения, перебросили стальные тросы. Быстро ошвартовались, подали даже сходню. Лунин перешел на «щуку», крепко обнялся со Столбовым, поздоровался со всеми.

Инженер-механики лодок после короткого совещания наметили порядок передачи топлива. Ни у того, ни у другого опыта на этот счет не было. Решили, не мудрствуя лукаво, тянуть шланг прямо через рубочный люк «щуки» во вскрытую горловину солярной цистерны прочного корпуса. А масло носили в резиновых мешках из-под дистиллированной воды.

Передача топлива и масла заняла час без двух минут. Все это время артиллерийские расчеты стояли у орудий, торпедисты у торпедных аппаратов. А у швартовых концов — матросы с топорами. Это на тот случай, если налетят вражеские самолеты или появятся на горизонте чужие корабли — рубить концы, чтобы лодки могли мгновенно вступить в бой.

К счастью, дело обошлось без помех. «Щука» приняла около 12 тонн соляра и 120 литров масла. Теперь хватит дойти до дома. Даже с запасом на всякие непредвиденные случайности. Кроме этого, с «катюши» были получены сравнительно свежий хлеб, по которому все мы давно уже соскучились, и газеты, что тоже было хорошим подарком.

Спасибо друзьям. Не подвело морское братство. Да разве могло оно подвести!

Распрощались командиры лодок, поднялись на мостики своих кораблей, пожелали друг другу счастливого плавания. Застучали дизеля, и лодки легли на курс в базу. Вскоре «катюша», у которой ход был побольше, скрылась за густой завесой налетевшего снежного заряда.

Поздним вечером следующего дня «Щ-402» подходила к родным берегам. Помощник командира Константин Сорокин придирчиво осматривал отсеки — чтобы всюду был блеск.

— Домой надо являться в приличном виде, — повторял он в каждом отсеке, хотя необходимости в этом не было. Моряки старательно наводили образцовый порядок на своих боевых постах.

А база была уже совсем рядом. «Четыреста вторая» медленно поворачивала в бухту. На ближней сопке мигал огонек сигнального поста — оттуда давали «добро» на вход в гавань.

— Артиллерийскому расчету на мостик!

Командир боевой части старший лейтенант Захаров, а за ним Ивашев, Мельников и Сосунов выскочили наверх к носовому орудию.

— Приготовиться к артиллерийскому салюту. Три холостых!

— Есть, три холостых!

У комендоров счастливые лица. С лязгом открылся замок. И когда лодка дошла до середины бухты, над гаванью прогремели три выстрела.

На пирсе «щуку» встречали командир и начальник политотдела бригады, моряки с других лодок. Столбов отдал рапорт контр-адмиралу Виноградову.

Теплой и трогательной была эта встреча командования бригады с экипажем «Щ-402». Так же как и на проводах, контр-адмирал Виноградов и полковой комиссар Байков обошли все отсеки корабля, каждому пожали руку, поздравляя с боевым успехом и благополучным возвращением. Увидев улыбавшегося краснофлотца Музыку, Николай Игнатьевич сказал:

— Помню о вашей просьбе. Поросята готовы.

Потом подводники один за другим выходили из лодки на причал и тут же попадали в крепкие объятия друзей. Те, кто встречали, сами бывали в таких же походах, знали, как нелегко достаются победы.

Группа подводников «Щ-402» в день вручения экипажу лодки ордена Красного Знамени и Краснознаменного Военно-морского флага СССР

На следующий день экипаж «Щ-402» испытал еще одну большую радость — была получена телеграмма от Народного комиссара Военно-Морского Флота. В ней говорилось:

«Командиру и комиссару подводной лодки „Щ-402“.

Весь личный состав поздравляю с благополучным возвращением из героического похода. Подводную лодку представил к правительственной награде — ордену Красного Знамени. Военному совету Северного флота весь личный состав наградить орденами и медалями Советского Союза».

Экипаж «четыреста второй» собрался на митинг. Отдохнувшие за ночь подводники выглядели бодро, свежо, будто вовсе не они вернулись накануне из тяжелого плавания. Капитан-лейтенант Столбов зачитал телеграмму Наркома. Выступая на митинге, контр-адмирал Виноградов пожелал подводникам новых побед. Старшина торпедистов мичман Егоров поклялся, что ни одна торпеда, выпущенная с лодки, не свернет с боевого курса.

Подводники рассматривают только что полученную боевую награду сослуживца

Выступали на митинге и другие подводники. Беззаветная преданность Родине, Коммунистической партии, твердая вера в нашу победу, готовность отдать жизнь за нее — вот что чувствовалось в коротких и страстных речах этих людей, которые оружием владели лучше, чем словом.

После митинга командир бригады пригласил экипаж на торжественный ужин. С традиционными поросятами.

Однако не только радости ждали подводников в базе. То были тяжелые месяцы великой и тягчайшей войны. Над Родиной нависла серьезная опасность. Враг рвался к Волге, на Кавказ. Суровую блокадную зиму переживали защитники Ленинграда. Было известно, что гитлеровское командование готовит новое наступление на мурманском направлении. Отдыхать было некогда. И первая забота экипажа состояла в том, чтобы быстрее исправить повреждения, привести в полную боевую готовность оружие и механизмы корабля. Коммунистам нужно было позаботиться о выборе нового секретаря — Алексей Николаевич Бахтиаров с лодки ушел. Он получил звание политрука и был назначен помощником начальника политотдела по комсомолу бригады лодок. Ушли с лодки старшина группы электриков Акинин и старшина группы мотористов Степаненко. Вместо них были назначены Сергей Семенов и Виктор Михеев. Были переведены на другие лодки лучший рулевой-сигнальщик Иван Харитонов и некоторые другие подводники. Вместо них были назначены сюда молодые моряки.

Люди сутками, без отдыха, работали и учились. Ремонтировали технику, готовили и грузили торпеды, продовольствие, топливо. Благодаря героическим усилиям краснофлотцев, старшин и офицеров «щуку» удалось в рекордно короткий срок подготовить к новым боям.

Мне не раз еще потом приходилось провожать в плавание и встречать с победами экипаж этого славного подводного корабля, на долю которого выпала необычная, яркая и, к сожалению, трагическая судьба.

Корабли, как и люди, имеют свою судьбу. У одних она остается незаметной, обычной, и их название или номер впоследствии можно отыскать лишь в каком-нибудь специальном справочнике. Яркая и значительная судьба других отводит им почетное место на страницах боевой летописи. Они составляют предмет нашей гордости. Имена этих кораблей высекают на мраморных досках, на пьедесталах памятников. Их овеянные славой кормовые флаги хранятся в музеях, немеркнущие подвиги их экипажей изучает молодежь. В славный отряд таких кораблей входит и «Щ-402», подводная лодка с исключительной судьбой.

Дата рождения этой «щуки» — 1 октября 1936 года. В этот день на ней в торжественной обстановке впервые был поднят Военно-морской флаг.

В мае 1937 года она была поставлена в плавучий док, замаскирована. Экипаж ее получил ответственное задание: совершить переход по Балтийско-Беломорскому каналу в Баренцево море. К концу года — в сентябре — «Щ-402» прибыла в молодой город Полярный.

После Балтики море Баренца показалось подводникам бесконечно просторным, суровым, неприветливым. Метеорологическая обстановка и навигационные условия таили в себе много неизвестного. Вскоре бывшие балтийцы на себе почувствовали силу здешних штормов и снежных зарядов, из-за этого на первых порах службы на новом театре встречалось немало трудностей. Однако воспитательная работа велась на корабле так, что специфические заполярные трудности и невзгоды разжигали у моряков чувство романтики службы в суровых условиях, закаляли характеры и волю, способствовали повышению боевой выучки. День за днем они привыкали к Баренцеву морю, приучались успешно действовать в суровых метеорологических условиях. Первым большим достижением была отработка погружения и всплытия при волне в шесть баллов. В ту пору при такой сильной волне ни на каком другом флоте подводники не отрабатывали это упражнение.

Целеустремленная боевая подготовка и воспитательная работа давали хорошие плоды. Суровое море все больше казалось молодым североморцам родным. Это проявилось, в частности, в то время, когда пришла пора увольнения в запас подводников, отслуживших установленные сроки. Лучшие из них — старшины групп Егоров, Добродомов и Кукушкин — решили остаться на сверхсрочную службу.

Зимой 1937/38 года экипажу «Щ-402» довелось выполнять важное правительственное задание. Тогда весь мир восторженно и чуточку тревожно следил за героическим дрейфом на ледяном поле первой в истории полярной станции «Северный полюс». Имена советских исследователей Арктики — И. Д. Папанина, П. П. Ширшова, Е. К. Федорова и Э. Т. Кренкеля — не сходили с газетных страниц. Когда льдина с папанинцами, как их называли тогда, начала разламываться и четверо отважных оказались в угрожающем положении, для их спасения в Северный Ледовитый океан вышла экспедиция специального назначения. В ее состав помимо ледокольных пароходов «Таймыр» и «Мурман» входили подводные лодки «Д-3», «Щ-402» и «Щ-404».

19 февраля станция СП-1 была эвакуирована ледоколами. Подводные лодки выполнили поставленную им задачу — они поддерживали надежную связь «Таймыра» и «Мурмана» с радиоцентром Северного флота.

Затем опять наступила пора упорной учебы подводников в суровых условиях. В начале ноября 1938 года подводная лодка попала в тяжелейшую обстановку. И подводники с честью выдержали экзамен на морскую зрелость, придя в свою базу без единой поломки.

Североморские подводные лодки все дальше и дальше проникали в Ледовитый океан. С 16 декабря 1938 года по 16 января 1939 года экипаж этого корабля находился в автономном плавании. Три четверти времени похода протекали в тяжелых зимних условиях.

Замечательно проявили себя в этом плавании краснофлотцы Мельников, Хромеев, Харитонов, Ивашев, Новак, Антропов. Впоследствии они стали подлинными мастерами подводного дела.

Вот как описывались в ту пору в газете «Красный флот» учебные будни этого корабля.

Так протекали дни учебы, дни напряженного ратного труда. Так моряки-подводники в мирные дни готовили себя к жестоким морским сражениям с сильным врагом.

Все это благотворно сказалось на боевой деятельности корабля. Как уже отмечалось, экипаж «Щ-402» успешной торпедной атакой 14 июля 1941 года открыл боевой счет североморских подводников в Великой Отечественной войне. Успехи сопутствовали ей и дальше. А в апреле 1942 года перед торжественным строем бригады капитан-лейтенант Николай Гурьевич Столбов принял Краснознаменный флаг, которым «Щ-402» была награждена за героический зимний поход, о котором рассказано выше.

В мае — июле «четыреста вторая» трижды выходила в море. И потопила еще три вражеских транспорта, увеличив свой боевой счет до восьми единиц.

За время боевой деятельности экипаж «Щ-402» не раз попадал в тяжелейшие условия, но с честью выходил из них победителем. Первая трагедия в истории этого корабля произошла в середине августа 1942 года, которая закончилась гибелью девятнадцати подводников во главе с командиром Николаем Гурьевичем Столбовым и комиссаром Николаем Афанасьевичем Долгополовым.

11 августа 1942 года «четыреста вторая» вышла в очередной боевой поход. На третью ночь, как обычно, лодка всплыла для зарядки аккумуляторной батареи. Зарядка уже подходила к концу, когда на короткое время нижняя вахта прекратила вентиляцию аккумуляторных ям, чтобы провентилировать отсеки. Тут надо заметить, что специальная батарейная вентиляция была задраена, поскольку ее шахту заливало волной. Поэтому батарея во время зарядки проветривалась через систему общелодочной вентиляции. Кстати, так делали уже не раз, и ничего плохого не случалось.

Только верно говорят, что раз на раз не приходится. Батарея на «Щ-402» была уже старой и требовала пунктуального соблюдения правил эксплуатации. В данном случае эти правила были нарушены, и за каких-то двадцать минут в аккумуляторных отсеках скопилось столько выделившегося из баков водорода, что образовалась гремучая смесь. Об этом на лодке не знали. Кто-то в третьем или во втором отсеке включил рубильник, и произошел взрыв.

Позже мне об этом рассказал штурманский электрик старший краснофлотец Николай Александров.

— Проверил я на мостике репитер гирокомпаса, спустился вниз, прошел в шестой отсек. Только закрыл за собой переборку, как лодку тряхнул страшный взрыв. Открыл глаза — кругом дым через перегородки и вентиляцию тянет. Дышать невозможно. Кто был в отсеке, повскакивали, бросились все задраивать. Ну, думаю, торпедировали нас или на мину наскочили. А в лодке наступила жуткая тишина. И не слышно было, чтобы где-то вода хлестала через пробоину. Ничего не можем понять. Я тогда бегом в нейтральный пост. А там непривычно как-то: карты, вахтенный журнал, бумаги всякие на палубе валяются. В переборку третьего отсека ломятся инженер-механик Большаков, старшина трюмных Кукушкин. Потом и мичман Егоров прибежал, наш новый парторг…

Да, взрыв произошел во втором и третьем отсеках. Там находились командир, комиссар, помощник командира, штурман. Дверь на переборке из центрального в третий заклинило. Оттуда на вызовы никто не отвечал.

Группа краснофлотцев через верхнюю палубу и люк первого отсека спустилась в носовую часть лодки. В первом нашли в бессознательном состоянии торпедиста Злоказова. Во втором и третьем отсеках увидели страшную картину разрушения. Все, кто оказались там в момент взрыва, погибли. Не стало отважного командира «четыреста второй» Николая Столбова, неутомимого комиссара Николая Долгополова, энергичного помощника командира Константина Сорокина, нового штурмана Семенова, заботливого военфельдшера Разговорова. При взрыве погибли славные мужественные подводники Ивашев, Пронин, Данилов, Мацура, Вангатов, Васильев — всего девятнадцать человек.

Страшная беда нависла над кораблем. Подводная лодка раскачивалась на волнах без хода. И тогда секретарь партийной организации мичман Егоров принял на себя обязанности комиссара. Предложил коммунисту инженер-капитан-лейтенанту Большакову вступить в командование кораблем. Обязанности штурмана возложили на комсомольца Александрова.

Оставшиеся в живых подводники тщательно осмотрели корабль. Лодка лишилась связи, вышли из строя электронавигационные приборы, электрическое управление вертикальным рулем. И опять, как в том зимнем походе, в полутемных отсеках люди сделали все возможное, чтобы вернуть жизнь своему кораблю.

Мотористы Михеев и Новак с превеликим трудом запустили дизеля, употребив всю свою изобретательность. Штурманский электрик Александров, окончивший еще до службы во флоте мореходное училище, как мог, определил место корабля, проложил курс в базу. Так и пошли. Рулем управляли вручную. На пути изредка видели вражеские самолеты, и тогда к орудиям выбегали комендоры. Но самолеты, к счастью, пролетали стороной, не заметив израненную лодку.

Минул день. К вечеру справа открылась узкая сизая полоска земли. Большое расстояние мешало распознать — наш это берег или чужой. Решили пройти этим курсом еще несколько миль. По предположениям Александрова получалось, что лодка вышла к полуострову Рыбачьему. Но тут сигнальщик Беседин обнаружил в стороне вражеский самолет. Он шел к берегу на снижение. Значит, земля чужая…

Наконец увидели знакомые очертания родной земли. Сообщили на сигнальный пост о положении лодки. И вскоре уже «щуку» встречали свои корабли.

Погибших друзей похоронили в Полярном. Как воевали они рядом, плечом к плечу, так и положили их вместе в братской могиле. А их места в боевом экипаже Краснознаменной «Щ-402» заняли новые люди. Командиром был назначен капитан 3 ранга Александр Моисеевич Каутский. Лодка встала на ремонт.

Обновленная «щука» еще не раз выходила на вражеские коммуникации. Гремели взрывы ее торпед, отправляя на дно фашистские суда. В дерзких стремительных атаках экипаж «четыреста второй» завоевал своему кораблю новую славу. 25 июля 1943 года над лодкой взвился гвардейский Краснознаменный Военно-морской флаг.

А война уже шла к своему победному концу. Североморцы наносили врагу все более ощутимые удары. Над бухтой в Полярном гремели салюты кораблей. Но в те месяцы решающих боев подводники помнили о своих товарищах, не вернувшихся из боевых походов. В день третьей годовщины войны на береговой базе бригады подводных лодок состоялось открытие памятника героям-подводникам, павшим в боях за Родину.

У высокого обелиска, накрытого полотном, стоял гвардии мичман Сергей Дмитриевич Кукушкин. Это ему выпала честь открыть памятник погибшим. В торжественном строю замерли славные экипажи подводных лодок. Краснознаменные, гвардейские. Мичман видел своих друзей с «четыреста второй», думал о тех, кто мог бы стоять с ними рядом. Не знал он, что через несколько минут, когда раздастся команда, сдернет покрывало с обелиска, который станет вскоре памятником и его товарищам со «щуки», и ему самому.

Да, на долю «четыреста второй» выпала исключительная судьба. Эта подводная лодка, достигшая высших корабельных отличий, гвардейская и Краснознаменная, первой открывшая боевой счет североморских подводников, стала последней жертвой североморских подводников — она погибла 21 сентября 1944 года.

Но некоторые участники легендарного зимнего похода 1942 года остались живы. Это секретарь парторганизации Алексей Бахтиаров и рулевой-сигнальщик Иван Харитонов. Оба они стали офицерами Военно-Морского Флота. Рулевой Яков Вараксин плавает на кораблях Ленинградского морского пароходства. Электрик Александр Горячев работает в Свердловской области, радист Лев Розанов — в Москве, а Георгий Соловьев — в Горьковской области.

Память об этом героическом корабле живет. Молодые подводники изучают его боевую историю, смотрят в комнате боевой славы на мужественные лица его людей.

Никогда не забудутся имена этих героев в сердцах их земляков. Не забудутся потому, что оставшиеся в живых позаботились об их увековечении.

В Казани, где родился и вырос отважный командир «Щ-402» Николай Гурьевич Столбов, его именем названа одна из улиц. А имя его соратника комиссара Николая Долгополова присвоено одной из центральных улиц рабочего поселка Приводино, Котласского района, Архангельской области.

Комсомольцы и молодежь Красногорского механического завода Московской области свято чтят память о своем земляке Мише Горожанкине. В музее трудовой славы завода установлена мемориальная доска, на которой золотыми буквами высечено имя отважного подводника. Здесь же оформлена фотовитрина, рассказывающая о его жизни. Комитет комсомола и завком решили: ежегодно 14 мая проводить весенний кросс имени героя-подводника.

Одним из замечательных членов экипажа лодки был Александр Злоказов. Его детские и юношеские годы прошли в городе Нижние Серьги, Свердловской области. Отец его умер в 1917 году, а вскоре, когда Саше шел третий год, скончалась мать. Будущий подводник воспитывался в детском доме, а в последние годы перед призывом на военную службу участвовал в строительстве Комсомольска-на-Амуре. Боевое крещение Александр Злоказов получил во время финской кампании. За образцовое выполнение заданий по борьбе с белофиннами он был награжден медалью «За боевые заслуги». В годы Великой Отечественной войны Злоказов, мужественно сражаясь против немецких захватчиков, выпустил по врагу более сорока торпед. При его непосредственном участии было потоплено двумя лодками, на которых он служил. 15 вражеских кораблей. Родина высоко оценила боевые заслуги Александра Злоказова — за мужество, отвагу и героизм, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками, он был награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, медалью «За отвагу», знаком «Отличный подводник». Ныне одна из центральных магистралей города Нижние Серьги носит имя этого подводника-гвардейца.

Достойно увековечена память и ряда других героев подводной лодки «Щ-402». В поселке Шевченковка, Херсонской области, есть улица Алексея Маслюка, а в Ракитенском районном центре, Белгородской области, — имени Николая Добродомова.

Никогда не забудет наш народ подвиги своих защитников. Вечной будет память о тех, кто отдал свою жизнь за свободу и независимость нашего Отечества. Молодое поколение советских воинов учится — и всегда будет учиться — у них мужеству, самоотверженности, беззаветной верности святому воинскому долгу.

Кабельтов — морская мера длины, равная одной десятой части морской мили (185,2 метра).

Морская миля — длина одной минуты дуги земного меридиана. В СССР и ряде других стран ее длина принята равной 1852 метрам.