Первым в кабинет вошёл Миша Комов. Так уж исторически сложилось. Он — первый, я — второй. Во всём, что касалось городской московской жизни, его приоритет в нашей маленькой компании был установлен сразу и навсегда. Как-никак, он — абориген этих каменных джунглей. Он здесь родился и вырос. А я всё ещё теряюсь в московском многолюдье. Месяц назад мы окончили третий курс геофака МГУ по специальности «метеорология» и пять минут назад прибыли в здание Гидрометцентра СССР на Красной Пресне, в отдел краткосрочных прогнозов погоды.

— Здравствуйте, мы к вам на практику, нам нужен Северов Сергей Михайлович, — сказал Миша.

Из-за покрытого синоптическими картами стола поднялся светловолосый загорелый здоровяк лет тридцати. Джинсы, клетчатая рубашка, короткая стрижка, широкие покатые плечи. Встретишь такого на улице — ни за что не подумаешь, что инженер, да не простой, а ведущий. Обычно так выглядят литейщики или трактористы. Не настоящие, конечно, а те, что на агитплакатах.

— Студенты? К нам? Это хорошо! Да вы присаживайтесь, будем знакомиться.

Вопросы руководитель практики задавал спокойно и основательно, ответы слушал не перебивая. Через четверть часа, удовлетворив любопытство, он предложил обработать две синоптические карты, принесённые из аппаратной техниками за время беседы. Мы вытащили из дипломатов наборы карандашей и устроились за свободными столами. Сергей Михайлович занялся данными радиозонда, а в наши действия не вмешивался. Чертил он так же спокойно и неторопливо, как задавал вопросы. Линии наносил сразу «в цвете» на чистовик. К тому времени, как мы набросали карандашные варианты изобар[1], он уже записывал что-то в толстый прошитый журнал.

— Черновики готовы, — сказал я.

Миша завершил работу немного раньше, он ждал меня. Сергей Михайлович внимательно осмотрел наши листки, одобрительно хмыкнул, сделал в обеих картах несколько мелких исправлений и дал добро на завершение работы. Заодно велел называть его Сергеем, мол, не такой уж и старый, чтобы обзаводиться отчеством. Мы радостно согласились. Нам очень понравился руководитель практики, и было похоже на то, что и мы произвели на него неплохое впечатление. А расположение начальства в жизни студента значит немало. Достаточно, чтобы один даже не отрицательный, а просто не слишком хвалебный или слегка двусмысленный отзыв попал в производственную или комсомольскую характеристику, и с мечтой о хорошем распределении можно было проститься навсегда. Впрочем, если бы я мог предвидеть, к каким последствиям приведёт в данном конкретном случае расположение начальства, то, как знать — возможно, попробовал бы рискнуть характеристикой и даже оценкой за практику.

Через пару дней мы уже знали, что живет Сергей в одной из подмосковных деревень, а на работу добирается на электричке, что недавно он вернулся с зимовки в Антарктиде и что студентов, то есть нас с Мишей, на него «повесили, чтобы жизнь медом не казалась». О последнем нам сообщила Светлана Владиленовна — тощая очкастая стервочка неопределенного возраста, из тех, которые всё, всегда и про всех знают. Подозреваю, что она заметила, какими преданными глазами мы смотрим на Сергея, как наперегонки несёмся выполнять его распоряжения, и решила остудить наш пыл. Она добилась обратного эффекта. Если до её сообщения мы чувствовали себя частью его работы, то теперь стали общественной нагрузкой. И ещё сильнее захотели стать максимально полезными этому бывалому путешественнику. Нас бросало в дрожь при одной мысли о том, что он может отказаться от руководства нашей практикой. Нужно ли говорить, что всё свободное время мы посвящали картам, зондам, кодировке и раскодировке сообщений о фактической погоде, методикам составления прогнозов и так далее?.. Мы были самыми старательными и трудолюбивыми практикантами в стране, а возможно, и во всем мире. И в конце недели на счастливые студенческие головы свалилась неожиданная удача. Сергей пригласил нас к себе в гости.

Произошло все совершенно случайно. Мы с Мишей болтали о том, о сем, обрабатывая очередную порцию карт и ожидая прихода начальства. Строили планы на выходные. И вот в тот самый момент, когда у Миши родилось предложение в субботу утром смотаться в Сандуны, заходит Сергей и с порога произносит:

— Так вы, значит, баню любите?

— Да, а что? — отвечаю я.

— В деревенскую не побоитесь? Я свою неделю назад закончил, приглашаю.

— Да мы с удовольствием! — это уже Миша сказал, он быстрее соображает.

Вот так и получилось, что солнечным пятничным вечером после дежурства мы с Мишей сидели в вагоне подмосковной электрички в компании руководителя практики и с величайшим вниманием слушали его рассказы об особенностях работы в Антарктиде. Мы были безмерно счастливы.

Дорога от платформы до дома в памяти не отложилась. Во-первых, была она короткой и удобной, а во-вторых… Очень уж увлекательно Сергей описывал своё возвращение с антарктической вахты. Кто же способен смотреть по сторонам, когда перед его мысленным взором встают океанские волны и сверкают молнии, а в ушах шумит штормовой ветер, и раздаются раскаты грома?

Дом у нашего начальника оказался таким же крепким и основательным, как и его хозяин: красные кирпичные стены, многоцветные яркие наличники окон, сверкающая новенькой оцинковкой крыша, двухметровый деревянный забор. Войдя в калитку, мы попали в покрытый свежим асфальтом внутренний дворик, от которого отходила щебёночная тропинка к бревенчатому строению деревенской бани. У входа в нее примостилась дощатая собачья будка. Оттуда, громыхая цепью, выскочил громадный пёс. В нём даже далекий от кинологии человек сразу бы признал восточно-европейскую овчарку. Зверь явно знал себе цену: два коротких взмаха хвостом — приветствие хозяину — и молчаливое изучение гостей — подавать без надобности голос было явно ниже его достоинства.

— Ну что? Вначале моемся, потом ужинаем или наоборот? — спросил Сергей.

Естественно, мы выбрали баню… И не прогадали. Пар был просто потрясающий! Каменка после каждого ковшичка долго шипела голодной гадюкой. Веники со свистом рассекали прокалённый белесоватый воздух. Раз за разом вся троица вылетала в предбанник с твердой уверенностью, что этот пар был последним — с нас хватит. Но, остудившись в ледяной ванне и отдохнув, мы снова и снова ныряли в пахнущую берёзовым листом, мятой и эвкалиптом парную.

Когда закончили, уже смеркалось. Выходили мы из бани в состоянии, близком к эйфории. Казалось, даже самый слабый порыв ветра может поднять меня в воздух и унести к облакам. Судя по сверкающим шалым глазам и алым пятнам на щеках, Сергей и Миша чувствовали то же самое. К дому шли напрямик мимо будки. Так было ближе. Пёс, приветливо помахивая хвостом, молча, но требовательно, ткнулся лобастой башкой в мою коленку: признал другом хозяина и потребовал ласки. Я поскрёб ногтями бугристый лоб, почесал по очереди сначала за правым, затем за левым ухом, потрепал по могучей шее.

— Признал тебя Пальма, — довольно усмехнулся Сергей.

— А почему Пальма? — удивился я.

Такую экзотическую кличку мне прежде встречать не доводилось.

— Да-а-а… — махнул рукой Сергей. — Его первый владелец месяцами из запоя не выходил, где ж ему было кобелька от сучки отличить, а когда пёс ко мне попал, уже привык на Альму откликаться. Вот и пришлось новую кличку изобретать, чтобы на слух от старой как можно меньше отличалась. Пальма[2] — режиссёр американский. Афиши его фильмов по всему Гамбургу висели, когда мы зарулили туда на обратном пути.

Сергей отстегнул ошейник.

— Пусть ночью по участку бегает, а то весь день на привязи просидел. Вас он теперь не тронет, раз своими признал.

Радостный Пальма неторопливо и деловито потрусил по кругу вдоль забора. А мы двинулись к дому. В сенях сбросили кроссовки и прошли на кухню. Сергей начал доставать из холодильника продукты, а Миша вынул из дипломата и сунул в морозилку бутылку «Сибирской». Я «Токайское» охлаждать не стал, сразу на стол выставил обе бутылки. Пусть высокое начальство убедится, что мы хоть и студенты, но не халявщики. Сергей одобрительно хмыкнул:

— А вот это правильно, водка пусть охладится немного. Начинать лучше с лёгких напитков, а потом идти на повышение градуса. Так и перебрать труднее, и голова утром болеть не будет.

Наш руководитель знал, о чём говорит. Наутро, когда вся троица выскочила умываться во двор, голова у меня действительно не болела. Мы плескались, намыливались и ополаскивались у бочки с прозрачной дождевой водой, не забывая довольно отфыркиваться. Солнце слепило глаза, отражаясь от волнистой поверхности.

— А почему вы в наш отдел практиковаться подались? Это же скука несусветная! — голос Сергея сквозь полотенце звучал слегка приглушенно.

— Мне нужно было перепройти часть практики за первый курс; три недели в июле, — ответил я. — А в оставшееся время успевали только к вам. Зато на следующий год иркутяне пригласили нас в экспедицию на Байкал.

— И вы согласились? — Сергей протянул нам два белоснежных вафельных полотенца.

— Шурик всегда готов родных сибирских комаров подкормить, а я ещё не решил пока, — ответил Миша.

Он увлекался математическим моделированием и особой любви к энцифалиткам с накомарниками не испытывал. Я собирался защитить свой таёжный выбор, но не успел. В колено требовательно ткнулась собачья голова.

— Доброе утро, Пальма! — я начал гладить мускулистую шею и наклонился поближе к могучему черепу. — Доброе утро, дорогой!

Я придвинулся ещё ближе к собачьей морде. Пёс довольно заурчал, подставляя прижатое к шее ухо… И вдруг резкий бросок!.. Мгновение назад перед глазами был покрытый шерстью затылок, и вот уже на его месте громадная оскаленная пасть, которая неторопливо, будто в режиме замедленной съемки продолжает раскрываться и приближается к лицу. Резко двигаю головой влево, пытаясь убраться подальше от огромных белых зубов. Правая сторона дёргается вниз, громко хрустит раздираемое клыками ухо. В лицо ударяет покрытая щебнем дорожка. Перекатываюсь налево, подальше от страшной пасти…

Пульсирующими толчками к уху приходит боль, но она где-то на периферии сознания. Главное — враг, ещё секунду назад казавшийся четвероногим другом. Пёс всего в метре от меня, он готов к следующему броску. Прыжок по кратчайшей траектории… Мои ноги — сжатая пружина, взведённая к подбородку… Удар в самый центр летящего к горлу снаряда… Зверюга квыркается в воздухе, падает на бок… Взлетает в новом прыжке… Мои пятки снова бьют его в грудь, точь-в-точь, как прошлый раз… В горящих глазах пса яростный блеск… Что на него нашло?! Третий рывок по кратчайшей… Удар… Кувырок… Белые лица друзей… Они ничего не понимают… Ещё один прыжок… Но почему опять по прямой, чуть-чуть вбок — и собачьи челюсти сомкнутся на моём горле!?

Хриплый вопль «Убери собаку-у-у!!!» разрезает застывший от ужаса воздух. Кто кричал, и почему так саднит горло!? Сергей, наконец-то, приходит в себя и бросается на выручку. Пальма, в очередной раз взлетевший в воздух, зависает на середине прыжка. Ошейник глубоко врезается в горло ошалевшего от крови хищника. Пёс рычит, но смиряется. Сергей тащит его к будке и сажает на цепь. Миша протягивает мне руку, помогает подняться. По воротнику рубашки течёт что-то теплое, пятна крови появляются на щебёнке. Пытаюсь правым глазом разглядеть повреждения. Вижу свисающий к шее кусочек чего-то красного с неровными краями.

— У тебя ухо оторвано, нужно срочно в больницу, — говорит Миша, протягивая носовой платок. — Держи.

— В дом за документами и к хирургу, здесь десять минут ходу! — секундное замешательство прошло, Сергей вновь предельно собран и решителен.

В прихожей на пару секунд отнимаю от шеи платок и бросаю беглый взгляд на зеркало. Влажный красный зигзаг разделил правое ухо по вертикали на две части, соединённые узкой перемычкой мочки. Нижний кусок болтается, как маятник, изредка роняя на плечо красные капли. Ну что ж, по-крайней мере, сосуды на голове не задеты и гибель от потери крови мне не грозит…

Очередь к кабинету хирурга встретила нас недовольным ворчанием. Никому не улыбалось торчать в коридоре лишний час. Но шедшая передо мной медсестра, не останавливаясь, решительно толкнула дверь. Через минуту она вышла из помещения, бросив в сторону нашей троицы «Постойте чуть-чуть, он уже заканчивает», и удалилась. Ждать пришлось недолго.

Минуты через три дверь отворилась, выпуская молодую румяную толстушку с забинтованным запястьем.

— Ну, кто там экстренный с ухом?! Заходи! — прогремел из глубины комнаты хорошо поставленный баритон.

Все посмотрели на меня, и я шагнул внутрь. Стройная молодая брюнетка в синем халате и с марлевой повязкой под глазами хлопнула дверью, отсекая путь к отступлению. Врач — мужчина среднего роста, среднего сложения и среднего возраста — сидел за столом и что-то писал. Было странно, что у этого невзрачного человека такой выдающийся голос.

— Эх, ваши б слова, да до Бога, — попытался я поддержать беседу. — Честно говоря, даже и не знаю, с ухом я или уже нет!

Взгляд доктора оторвался от бумаг и сфокусировался на окровавленном носовом платке, который я прижимал к правой стороне шеи.

— А покажи-ка мне, что там? — махнул он рукой в сторону платка.

Я медленно и осторожно опустил платок.

— Ну что? Всё не так уж и страшно! — хирург внимательно осматривал рану. — Для начала постараемся это пришить, вдруг прирастёт? А коли отвалится — подрежем покороче… Ха… И второе для симметрии…

— А сколько шансов за «прирастёт»? — попытался уточнить я. Перспектива остаться без обоих ушей как-то не радовала.

— Рана свежая, грязи не видно, думаю шансы очень неплохие. Да ты не переживай! — он ободряюще подмигнул. — Ко мне прошлым летом один грузин прибегал, так ему собака другой орган оторвала, поважнее уха, тоже на ниточке болтался. — Доктор уже домыл руки и вытирал их белоснежным полотенцем. — И ничего, всё срослось в лучшем виде. Так что, садись на стул и постарайся не дергаться.

Я старался, но получалось так себе. Новокаин помогал мало.

— Терпи, — периодически повторял врач. — Если хочешь, чтобы шов не был заметен, нужны частые мелкие стежки, а анестезия в таких местах действует слабо, ну да ты частично изнутри обезболенный, похоже ещё с вечера… Короче, если так терпеть трудно, стони или ругайся… Да, хоть плачь! Только не дёргайся! И ещё… Дыши-ка ты лучше, братец, в другую сторону, а то неровно сошью…

Неподвижно стонать у меня не получалось, а реветь или ругаться при женщинах было неудобно — и я стал потихоньку поскуливать и подвывать. Почему? Зачем? Сам удивляюсь! Но терпеть боль это помогало…

Сколько продолжалась операция, сказать не берусь. По ощущениям — часа два или три. А Сергей с Мишей потом говорили, что я провёл в кабинете чуть больше сорока минут.

— Ну, вот и всё! — хирург уже обработал рану чем-то пахучим и едким и заканчивал накладывать повязку. — Теперь посиди в коридоре, минут через пять тебя отведут в палату. Следующий войдите!

…Куски льда отскакивают от оцинкованного металла крыши при каждом ударе. Левая рука сжимает пруток ограждения. Холод добирается до ладони сквозь меховую варежку. Никаких лишних движений. Пять этажей — не шутка. Каждый удар точно выверен, лезвие рубила чуть-чуть не доходит до стальной поверхности, но во льду образуется сквозная трещина. Заканчиваю движение резким боковым рывком, отдирающим отломившийся кусок от кровельного железа. И очередная ледышка падает во двор… С каждой минутой тело всё хуже слушается… Ещё два-три метра, и нужно будет отдохнуть. Шаг левой, передвигаем следом правую, теперь нужно скользнуть рукой по прутку, перехватить поудобнее. Нога отъезжает в сторону… не страшно, опора на левую руку… Чёрт, какая скотина не проварила ограждение!.. Пруток изгибается, варежка скользит… К чёрту рубило!.. Правая рука цепляется рядом с левой… живот бьется об обледенелый край… Стальной прут гнётся все сильнее… До опоры уже не дотянуться… На какую-то долю секунды правая варежка цепляется за неровный металлический кончик… Толстая ткань с треском расползается, край крыши медленно отходит вверх… Его движение всё ускоряется… Руки и ноги болтаются в воздухе… В уши вползает чей-то тихий испуганный хрип…

Сорок шесть шагов от двери до конца коридора. Разворот. Сто двадцать три до противоположной стены. Сердце перестало колотиться о рёбра. Дыхание выровнялось. Со мной что-то не так. Но на бешенство не похоже. Во-первых, у этой болезни инкубационный период — будь здоров! А во-вторых, симптомы явно не те!.. Может, уже «черепок с катушек слетает» от пережитого ужаса?! Нужно срочно рассказать о кошмарах и галлюцинациях врачу… Или не нужно? Заработать психиатрический диагноз легче лёгкого, а вот избавиться от него потом — значительно труднее… С такой записью в карточке дальние странствия мне не светят… Только кинопутешествия… Нет, торопиться не будем! Но в палату идти не могу… Ну, не могу и всё… А куда? Пойду в холл, там сейчас больничный люд телевизор смотрит…

Народу к моему приходу набежало уже довольно много. Но место нашлось — на продавленном диване у стены. Это ещё не заняли, с него из-за чужих голов и спин виден только левый верхний угол экрана… Ну, и ладно! «Белое солнце пустыни» я смотрел уже много раз… Можно посидеть и подумать…

Итак, сначала ночной кошмар… В самом факте — ничего удивительного. Скорее следовало беспокоиться, если бы после такого стресса кошмара не было. Но странно, что снилась не оскаленная собачья пасть, а нечто совсем иное, с нападением никак не связанное. Теперь — галлюцинация. Это всего второй раз. Первым мне привиделся громадный паук, но было это ночью, сразу же после чтения страшной сказки, где это чудище пыталось слопать главного героя. Мне было всего пять лет, да и мелькнул тогда мохнатый чёрный силуэт в углу лишь на долю секунды. Сегодня — совсем другое дело. Нет, пожалуй, придётся всё рассказать врачу. Пока ещё не путаю бред с реальностью надо подключать к борьбе с душевной болезнью «тяжелую артиллерию».

За тем, что происходит на экране, я не следил, голоса персонажей проходили мимо сознания. Но вдруг, внезапно, на фоне неясного шума из динамика громко прозвучал голос Спартака Мишулина: «Не говори никому! Не надо…» И тут же в голове зазвучало эхо: НЕ ГОВОРИ… НЕ ГОВОРИ… НЕ НАДО… НЕ НАДО…

— Ты кто? — прошептал я еле слышно.

Сидящий справа старик с закатанной до середины бедра штаниной и забинтованной коленкой удивлённо покосился в мою сторону. Но фильм продолжался, и он снова уставился в экран.

— Успокойся и отвечай мысленно, я услышу, — ответил народный артист СССР из самой середины моего черепа.

— Ты внутри?

Вот не повезло… Вторая личность в моей башке — классическая шизофрения… Блин! Как ни крути, а пора сдаваться в «дурку»…

— Да не шизик ты, не шизик, успокойся.

Дико зачесалась срастающаяся рана на ухе. Автоматически, не соображая, что делаю, я оперся левой рукой о подлокотник, приподнял правую коленку и обмер. А ведь чуть не попытался почесать ухо задней лапой… Ногой…

— Ты во мне из собаки, да?

Я был воспитан атеистом и сроду ни во что сверхестественное не верил, но бородатые попы оказались правы: высшие силы есть, а меня даже не крестили! И вот теперь в душу вселился… О! УЖАС….

— Слушай, а ты можешь без истерики, пусть и внутренней! Никакой я не дьявол… И не Бог… Это так, на всякий случай! Чтобы, избавившись от паники, ты не впадал в эйфорию. Всё совсем по-другому. Ты лучше вставай, и пойдём во двор прогуляться. Там всё и объясню, а то если сейчас соседи оторвутся от телевизора, тебе не придётся звать психиатра. Нас обоих к нему доставят… Связанных простынями. Вот так, умница!

Ну, всё он мне, конечно, не объяснил. И до конца убедить, пока что, тоже не смог. Но пришлось признать, что в его словах есть определённая логика. И сказанное им может быть правдой.

Я лежал на кровати и снова прокручивал в голове рассказ Обаламуса — так звали моего соседа по черепной коробке — пытаясь найти в его повествовании следы шизофренического бреда. Итак, он представитель другой цивилизации. Единственный, кто выжил в катастрофе, случившейся много лет назад. Точную дату и место аварии пришелец обещал сообщить после подробного ознакомления с нашей системой измерения времени и планетарной географией. Это ладно, не к спеху, тем более что проверить его информацию будет непросто. А дальше — ещё удивительнее… Он не имел тела — в нашем, материальном, понимании этого слова. Причём, не лишился его в катастрофе, а не имел никогда. С самого рождения, или как там оно у них называется. Его народ (раса, вид?..) много поколений назад научился использовать в качестве носителей своего разума сторонние предметы и благодаря этому вступил в Сообщество Миров. Поскольку его соотечественники могли вселять свой разум в любой подходящий для вселения носитель естественного или искусственного происхождения, они стали на межзвёздных кораблях Сообщества выполнять функции «чёрных ящиков», а за это могли путешествовать по вселенной, чего самостоятельно, без участия других рас делать не умели. Почему не умели, я не понял… Что-то связанное с энергетическими переходами… Но, это не суть важно…

Корабль, на котором он летел, потерял управление, сошел с траектории, его попытались посадить на нашу планету, но неудачно. Во время снижения что-то произошло, какая-то реакция пошла не так. Когда стало ясно, что экипаж не спасти, капитан включил режим дезинтеграции. В результате Обаламус остался один. Существовать без материального носителя подходящей структуры он может сравнительно недолго. Возможности вселения тоже не безграничны. Сознание будущего носителя должно быть отключено на длительное время для медленного входа или нужен очень плотный контакт для быстрого. В момент катастрофы в пределах досягаемости самым подходящим оказался спящий старый ёжик, в мозгу которого пришельцу была довольно тесно. Но скоро удалось сменить его на лису… Возможности переселиться в мозг человека у него стали появляться относительно недавно. До этого люди Обаламусу на глаза не попадались (это в какую же глушь его занесло?). Первые пять попыток закончились неудачей: его изгоняли, как беса, ему поклонялись, как богу, от него лечились, как от душевной болезни… И каждый раз приходилось начинать новое движение по пищевой цепи с могильных червей, внутри которых его существование было похоже на жизнь слона в спичечной коробке.

Меня он выбрал по трём причинам: я искренне не верил в потусторонний мир, я испытывал сильную неприязнь к врачам-психиатрам и, наконец, у меня в мозгу в момент разговора с Сергеем появилась карта Прибайкалья, на которой место нашей будущей экспедиции практически совпало с тем, куда Обаламусу обязательно нужно попасть следующим летом. За нападение пса он приносит извинения, но по-другому переселиться в мою черепушку пришелец не мог, а подходящий случай упустить побоялся.

Его имя начиналось как «6 пьир109 47502 взжел 13 435 обаламус олрадж 777678«…и продолжалось очень долго. «В общей сложности две тысячи семьсот сорок шесть символов!» — с гордостью отметил он, прокрутив всю эту чушь перед моим мысленным взором. После получасовых препирательств удалось сократить всё это до «Обаламуса», но попытка ласково назвать его «Обом» с треском провалилась. Бесплотный дух устроил безобразную истерику, истошно вопя, что имя длиною меньше восьми символов является настолько большим оскорблением у него на родине, что услышавший его обычно вызывает обидчика на перекодировку сознания, после которой остается в лучшем случае только один, а довольно часто ни одного из участников этой своеобразной дуэли. Меня, как представителя другой цивилизации, он, так уж и быть — может простить, но только один раз.

После такого объяснения я немного успокоился. Понял, что если в этой, отныне коммунальной, черепушке и есть психически больное сознание, то его занесли извне, как инопланетный вирус.

С этой мыслью я и уснул.

Как ни странно мы с Обаламусом неплохо устроились в одном теле. Хотя поначалу были конфликты, споры, даже скандалы. Нелегко двум совершенно разным личностям гонять сигналы по извилинам «коммунального» мозга. Но постепенно удалось выработать взаимоприемлемые правила общежития. В основе их лежали обоюдная выгода и дружеская поддержка. Я должен был всё свободное время таскаться по библиотекам, чтобы он мог получше ознакомиться с научными и духовными достижениями мира, в котором оказался. За это мне постепенно открывалась та часть знаний о необъятной вселенной, которая Советом Сообщества не была признана запретной для цивилизаций моего уровня.

Первым делом я попытался узнать, какие сведения входят в этот перечень, но Обаламус невозмутимо пояснил, что сам список, по понятным причинам, тоже закрыт для ознакомления. Тайным оказывалось очень многое из того, что меня интересовало.

Но вот информация о возможности полётов со сверхсветовой скоростью секретной не была. Хотя сам принцип мой бестелесный собеседник объяснить отказался. Сказал только, что теория нам уже известна, только мы ещё этого не осознали. На мой вопрос: сколько лет в среднем живут граждане Сообщества, и изобрели ли уже рецепт бессмертия, последовал ответ, что до встречи с нами ему была известна только одна углеродо-кислородная форма жизни, и её представители живут в среднем около шестисот лет, если считать по нашему календарю. Во времена, когда они находились перед вторым барьером, жили впятеро меньше. Из чего я могу сделать выводы самостоятельно… Есть среди членов Сообщества и те, кого мы посчитали бы бессмертными… (за этим сообщением Обаламуса последовало глубокомысленное молчание), но вопрос этот сложнее, чем я могу себе представить и однозначного ответа на него нет.

Первое время меня раздражали не столько ссылки на запреты Сообщества — в конце концов, с гостайной у нас и у самих не забалуешься! — сколько такие вот уклончивые полуответы. Но однажды Обаламус предложил мне объяснить муравьям наиболее рациональный метод доказательства теоремы Ферма, причём сделать это на чистейшем муравьином языке. Да ещё так, чтобы не выдать им принципы евклидовой геометрии и линейной алгебры. Тогда-то я и перестал на него обижаться.

На следующий мой вопрос — когда же мы, земляне, сможем вступить в их Сообщество — пришелец долго не хотел отвечать. Но я был очень настойчив… Наконец, удалось вытащить из пришельца ту часть ответа, которая была в открытом доступе… Все цивилизации, по его словам, в процессе эволюции проходят (или не проходят) через три барьера. Первый — государственный, второй — корпоративный, третий — личностный. Каждый барьер — преодоление соблазна суицида, совмещённого с уничтожением всей своей расы. Земляне сейчас находятся между первым и вторым барьерами. У нас уже есть несколько государств, которые могут уничтожить Землю, но они сумели свернуть с пути, ведущего к коллективному самоубийству. Второй барьер считается пройденным, когда такой соблазн преодолевают негосударственные структуры — общественные или производственные сообщества. Третий — когда могущество отдельной личности возрастает до уровня, на котором она сможет единовластно распорядиться жизнью своей цивилизации. Обычно на этом последнем индивидуальном этапе раса распространяется на несколько планет одной системы, и коллективное самоубийство бывает связано с гибелью звезды и всего её окружения. В Сообщество принимают только тех, кто прошёл третий барьер.

— И какой в среднем процент разумных рас его проходит?

— На текущий момент в зале Совета занято тридцать шесть кресел.

— А сколько было претендентов?

— Нам известны не все, но, по экспертным оценкам, число их давно превысило десять миллионов.

— Но тогда всем должны быть видны следы катастроф?

— А вы их и видите! Только не можете отличить от взрывов Новых и Сверхновых.

Я взглянул на звездную россыпь Млечного пути.

— Так это, что — кладбище цивилизаций?! А вы спокойно смотрите… Нет! Бесстрастно ждёте, когда рванёт очередная звезда?! Может, ещё и ставки делаете на тотализаторе?!

— Были попытки помочь в преодолении третьего барьера…

— Ну и?

— Появилось семь свободных кресел.

— А что с ними стало?

— Извини, но история их гибели — секретная информация.

Больше на эту тему мы не беседовали. Зато его планы возвращения на родину обсуждали довольно часто. Основная идея базировалась на вероятном времени и месте появления спасательной экспедиции. По словам Обаламуса, сигнал о неполадках с кораблём должен был достичь ближайшего патруля примерно тридцать пять лет назад, в этом случае в июле 1982 года крейсер Сообщества начнёт внимательно обследовать земную поверхность по предполагаемой посадочной траектории. Наиболее удобным местом для ожидания пришелец считал район озера Байкал. А если более точно — остров Ольхон. Озеро Фролиха, куда мне предстояло отправиться в экспедицию, Обаламуса тоже устраивало. На мой вопрос, почему он уверен, что спасатели прилетят именно в июле, бесплотный дух ответил, что при посещении систем, аналогичных Солнечной, где имеются орбитальные станции и космические корабли припланетного типа, действуют правила обязательной маскировки. Сближение с планетой разрешается только в сопровождении естественного космического объекта, ещё лучше — группы объектов. А в июле там несколько суток будут идти сильные метеоритные дожди, под прикрытием которых крейсер сможет и к планете близко подойти, и спасательную капсулу в атмосферу Земли отправить.

Так мы прожили почти год. Все знакомые считали, что я «свихнулся на учёбе». А что ещё можно подумать, если человек всё свободное время проводит с книжками в руках? И никому не пришло в голову, что на самом деле эти зрачки большую часть суток работают на благо инопланетного разума, а сам я частенько отключаю сознание и сплю с открытыми глазами, сидя в читальном зале. За это время разбежались все друзья, включая даже Мишу, но не мог же я отказать Обаламусу! Ему так много нужно было узнать о нашем мире, и так мало времени оставалось до предполагаемого отбытия!

Странный год, тянувшийся, казалось бы, нескончаемой лентой, подходил к концу. Приближалось время прощания. Вот уже пять дней, как мой сосед по черепной коробке установил контакт с экипажем крейсера. Было это в аккурат на второй день после того, как наша экспедиция поменяла лагерь, перебравшись с Фролихи на остров Ольхон в поселок с тем же названием. Причина передислокации — погода. Три недели над Фролихой шли дожди, срывая всю актинометрию[5]. Ко дню отъезда разлившееся озеро добралось уже даже до приборной площадки. Коллеги проклинали судьбу, а у меня крепли подозрения, что кое-кто сознательно добивается переноса стоянки.

Зато на Ольхоне погода сразу наладилась, и наша группа с головой погрузилась в наблюдения. Измерения шли всё светлое время, выспаться за четыре ночных часа толком не удавалось, поэтому моя идея погулять под падающими звёздами всех оставила равнодушными. Что, собственно, и требовалось. А ещё мне нужно было отойти километров на пять вдоль берега к утёсу, выбранному Обаламусом в первый же день прибытия, и ждать, когда над нами зависнет невидимая в темноте капсула. Дальше он отключит наше общее сознание и покинет планету, а я через несколько минут приду в себя и вернусь в лагерь.

Всю дорогу к утесу Обаламус меня торопил и отключил сразу, как только прибыли. Видимо, капсула уже была на месте. Даже не попрощался, скотина! Только что были видны: и дорога, и залив, и звёздное небо, а потом сразу — чёрная пелена, будто свет в кинозале погасили…

Рюкзак со всеми экспедиционными шмотками я полчаса назад по дороге из аэропорта закинул в камеру хранения ФДСа[6]. Осталась только полиэтиленовая сумка. Она лежала сейчас в пределах видимости на соседнем стуле и не давала полностью посвятить себя счастью. А счастье было прямо перед носом, оно великолепно выглядело, еще лучше пахло и рождало в душе сладостные воспоминания. Я говорю о тарелке с пельменями. Вы будете смеяться, но это единственное, чего мне обычно недостает в экспедициях. Ни бесчисленные орды комаров, ни утренний иней на забытой с вечера ложке, ни моросящие дожди, ни ливни с грозами и градом не огорчают меня так, как необходимость длительное время обходиться без любимой, привычной с детства, пищи. И пусть в столовке только один сорт пельменей, да и те фабричные, в то время как у нас дома к празднику их лепят сами хозяева по пять-шесть видов только мясных, а иногда ещё и до трёх видов рыбных!.. В экспедиции не было никаких, поэтому сейчас даже такой суррогат казался поистине райским блюдом.

Вот почему я снял со стула сумку и угнездил под столом, сжав для верности пятками кроссовок. После обеда обязательно отнесу её куда велено, а сейчас пусть уберётся с глаз моих и не мешает встрече сибиряка с его первой за два летних месяца порцией желудочного счастья.

Но как бы ни был богат человек, сколько полевых[7] ему бы ни выдали под расчёт, а сидеть он по-прежнему будет только на одном стуле и спать в единственной кровати. И само собой разумеется, он не сможет съесть за обедом две первых порции пельменей, потому что одна из них будет, увы, уже второй.

По этой причине я ограничился единственной тарелкой, допил чай и, подхватив многострадальную сумку, покинул столовую. В сумке лежал пакет с результатами наблюдений байкальской летней экспедиции, который я должен был, в соответствии с полученными вчера в Иркутске указаниями, вручить сотруднику университетской метеообсерватории Жарикову Георгию Михайловичу в собственные руки.

Руки в комплекте с самим Жошей (как его называли сослуживцы за то, что представлялся всем новым знакомым, начиная с фамилии — Жариков Гоша) встретили меня в коридоре. Жоша закончил нашу кафедру два года назад и был уже старшим инженером. Сейчас, во время летнего отпуска, он временно исполнял должность начальника отдела, чем ужасно гордился.

Мы с Жариковым — давние знакомые. Впервые увиделись в зимней экспедиции моего первого курса, когда в составе группы таких же молодых и нахальных «подопытных кроликов» я участвовал в бальнеологических[8] исследованиях на одном из пятигорских курортов. Жоша (тогда студент пятого курса) в этой экспедиции выполнял функции исследователя и никак не мог понять, почему так получается, что каждое утро при малейшей нагрузке у нас резко взлетает пульс и скачет давление, а к обеду все устаканивается. Только через две недели, в последний день наблюдений, он догадался, что это — обычный похмельный синдром. Так что ум и сообразительность не были сильной стороной моего старшего товарища. Но зато был он очень добрым и каким-то домашним. Слегка округлые — но ни в коем случае не толстые — щеки и пышные пшеничные усы, любимая вязаная безрукавка, а главное, искреннее желание всем помочь делали его очень обаятельным. Вот и сейчас, пренебрегая субординацией, Жоша встретил меня в коридоре, провел в свой кабинет, предложил чаю, посвятил в последние кафедральные новости. Я узнал, что послезавтра из обсерватории отправляется экспедиция в лесной заповедник на Оке близ города Пущино. В метеогруппе в последний момент появилась вакансия. Так что, если вдруг есть желание…

Вообще-то я собирался на оставшееся после практики время рвануть домой: пусть родители хоть раз в год на сына посмотрят! И пока Жоша подробно излагал своё видение целей и задач экспедиции, я подрёмывал в кресле, не забывая держать глаза открытыми и периодически кивать головой. Включился только в тот момент, когда в рассказе прозвучало имя руководителя. Оказывается, главным в этой лавочке две недели назад был назначен А. И. Михельсон — личность настолько примечательная, что моё прохладное отношение к предлагаемой Жошей авантюре сразу резко переменилось.

Алексей Исаакович — сын американских коммунистов, эмигрировавших в Советский Союз по идейным соображениям и притащивших с собой в социалистический рай маленького Алекса. Сейчас «малышу» перевалило за пятьдесят… Работал он на кафедре гидрологии, читал лекции по технике безопасности на воде и был известным на весь университет бабником, вечным тамадой на любых банкетах и вечеринках, выдающимся филателистом и проч. и проч. и проч.

Курил Михельсон практически беспрерывно, частенько запаливая новую сигарету от предыдущей. Его именем на нашем факультете была даже в шутку названа единица измерения задымленности — один михельсон. Это когда в помещении на высоте один метр висит топор массой в один килограмм. Из скандалов, связанных с бесконечными пьянками и аморалками, урождённый американец не вылезал, был постоянным героем доски приказов о взысканиях и большинства факультетских анекдотов. Но при этом никто лучше Михельсона не мог в полевых условиях организовать работу группы людей любой численности, состава и степени знакомства. Его беспрекословно слушались студенты и аспиранты, раскопщики из вчерашних зэков и степенные доктора наук. Очень примечательная личность!

И почему-то мне вдруг расхотелось ехать домой на каникулы, а появилось острое желание: испытать на собственной шкуре все методы руководства человека, о котором так часто судачили в факультетских курилках.

— Хорошо, согласен! Каковы дальнейшие действия? — сказал я, когда в Жошином рассказе наступила небольшая пауза.

— Собеседование завтра в десять утра, — сообщил мне довольный «охотник за простофилями»[9], и тут же добавил радостно. — В Формозе.

«Формозой», или «Тайванем», университетский люд именовал пивную, расположенную у самых стен китайского посольства в пяти минутах ходьбы от главного здания МГУ. Чувствовалась, что твердая рука Алексея Исааковича уже крепко держит бразды правления коллективом.

Наверное, может показаться невероятным, что после окончания летней практики меня снова потянуло в поле[10], да ещё в такой компании, но уж очень скучным и размеренным был последний учебный год. С утра до ночи я занимался лишь лекциями, семинарами да беготнёй по библиотекам, а потому был полностью лишен развлечений. И вот теперь, когда необходимость в «монашеской» жизни наконец-то отпала, безалаберную и шебутную половину моей студенческой души неудержимо потянуло в загул. А уж в том, что вся Пущинская экспедиция будет одним сплошным загулом, сомневаться не приходилось…

На следующее утро, ровно в «десять ноль-ноль», я стоял в дверях пивного бара и обшаривал глазами зал. Точность, как известно всему факультету — главное, что Михельсон ценит в людях. Вторым необходимым условием было умение быстро и органично вписаться в «крепко спитый» коллектив.

Где же? А, вот они, голубчики! Ждущая моего прихода комиссия состояла из трех человек. Между вгрызающимся в распотрошенную воблу Жошей и жестикулирующим сигаретой Михельсоном за столиком неподвижной скалой расположился лучший друг Алексея Исааковича и восходящая звезда отечественной гидрологии доктор физико-математических наук Андрей Христофорович Упоров. Лица не видно — стоит спиной к двери, но Упорова и так ни с кем не спутаешь. На первый взгляд, он обычно напоминает одетый по последней моде двустворчатый шкаф. Симпатичный такой шкафчик в расстегнутом бежевом плаще! И это — несмотря на летнюю жару.

Гм… Значит, высокая комиссия не пивом единым мозги промывает. Что ж, да здравствуют приключения! А приключения — это то, что постоянно, как сильнейший магнит, притягивал к себе сын американских эмигрантов. Вот и сейчас он дымил в аккурат под самой табличкой: «За курение в общественном месте штраф 5 рублей». Обычно завсегдатаи, сами иной раз втихомолку «дымящие в рукав», ястребами накидывались на нарушителя и начинали его «клевать», но сейчас они старались устроиться подальше от живописной компании и сделать вид, что ничего не замечают. Уж очень колоритно возлежали с двух сторон от упоровской кружки покрытые коричневыми мозолями от ударных тренажеров двухпудовые волосатые кувалды. Рядом с ними полулитровая пивная посудина производила впечатление стопарика. Голова доктора наук была слегка наклонена влево к рассказывающему о чем-то Михельсону. Коротко стриженый затылок плавно перетекал в могучую шею и тонул в воротнике плаща.

Верилось с трудом, что семнадцатилетний первокурсник Андрюшенька Упоров был худеньким невзрачным очкариком. В те далекие времена он великолепно играл на фортепьяно и даже выступал с концертами. Но в экспедициях требовались сила и ловкость, и Андрей стал заниматься несколькими видами тяжелой атлетики и силовых единоборств одновременно с тем же фанатизмом, с которым прежде разучивал гаммы. Результат — к тридцати пяти годам при росте сто семьдесят пять сантиметров он весил около ста тридцати килограммов, носил брюки пятьдесят шестого размера и пиджак шестьдесят восьмого, собрал коллекцию кандидатских и мастерских удостоверений в различных видах спорта, имел чёрный пояс по каратэ. Очки Андрей Христофорович надевал теперь только на лекциях, а в обычной жизни обходился без них. На эту тему в прошлогодней факультетской стенгазете появилась даже карикатура с подписью: «У носорога очень плохое зрение, но при такой массе это не его проблемы». Упоров не обижался.

Многие не могли понять, что связывало такого прямолинейного и внутренне-организованного человека с «вечным флюгером» Михельсоном. Возможно, этой дружбой молодой доктор наук удовлетворял свою потребность в разгильдяйстве и неорганизованности. Подобных качеств никогда не было у него внутри, и Андрей Христофорович нашел их вне своего могучего организма.

Взяв у стойки кружку пенящегося «жигулёвского», я приблизился к руководящему столику.

— Вы позволите? — кивок в сторону свободного четвёртого места.

— Здесь занято, — произнёс, даже не посмотрев на меня, Михельсон.

— Мы человека ждем, — спустая секунду пояснил Андрей Христофорович, взглянув в лицо непонятливому нахалу. За соседними столиками граждане затаили дыхание и начали отодвигаться.

Но тут Жоша проглотил, наконец-то, кусок воблы и сказал, обращаясь к старшим товарищам:

— Больше не ждём, это он и есть.

Михельсон взглянул на меня с интересом.

— А я уж думал, что парнишка с утра выпил лишнего, и не видит, куда прётся.

— Нет, — отвечаю негромко, но чётко. — Не выпил, с собой принёс.

Шутка обросла бородой ещё при Петре Первом, но я подкрепил её визуально: отвернув полу пиджака, продемонстрировал Михельсону торчащее из внутреннего кармана горлышко «Столичной» с характерным язычком на пробке.

— Вот это по-нашему! — тут же оживился Алексей Исаакович. — Считай, что собеседование ты уже прошел и в штат экспедиции зачислен. Переходим к неофициальной части. Он придвинул голову поближе к Упорову:

— Андрюша, будь другом, сделай человеку вкусно.

Моя кружка утонула в правой ладони доктора наук и опустилась под стол. Раздались три коротких «буля» — и вот уже на стол вернулся новорожденный «ёршик». Я отхлебнул и восхищённо хмыкнул.

— Ух, ты… Прекрасно!

Было действительно здорово.

— Андрей Христофорович лучший специалист в этой области, — торжественно приподнял сигарету над столом Михельсон. — Жаль, что он не сможет поехать с нами.

— Травму на соревнованиях получил, — пояснил Жоша. — Шею ему свернули на первенстве Москвы по вольной борьбе.

Я с долей сомнения взглянул на расстегнутый воротник рубашки Упорова, попытался представить себе, чем можно свернуть такую шею. Но ничего мельче экскаватора в голову почему-то не приходило.

— …И нам срочно понадобилась замена, — вернул разговор в прежнее русло Алексей Исаакович. — Но, сам понимаешь, студент его заменить не сможет. Поэтому сделаем передвижку: Георгий (Михельсон двинул сигаретой в сторону Жоши) займет место моего заместителя. На должность руководителя группы наблюдения вместо Георгия назначим Сергея Птицына — он самый опытный из наблюдателей. А вы, Александр, займете освободившуюся должность наблюдателя. Эти перемещения нужно оформить приказами, поэтому машина завтра уходит без меня. Я буду через один-два дня, когда доделаю все бумаги. В мое отсутствие обязанности руководителя исполняет, естественно, Жариков. Приедете на место, оборудуете площадку приборами, устроите лагерь. Обедать будете в Доме отдыха в двух верстах от базы, я там уже договорился, завтрак и ужин в лагере. Есть вопросы? — он посмотрел на Жошу.

— Никак нет, Алексей Исаакович, — по-военному щёлкнул каблуками Жоша. — Всё как обычно: трехразовое питание, двухкратный прием спиртных напитков, заступающая смена — пятьдесят граммов, сменяющаяся — сто пятьдесят, остальным водка без ограничений.

— Не всем! Дежурному по кухне ни капли спиртного, пока с поста не отпустили, а то опять кто-нибудь соду с солью перепутает! — строго напомнил Михельсон. — В остальном все верно. А теперь, студент, передай мастеру емкость, ему в плаще разливать сподручнее. Все рабочие вопросы решили, отдыхаем! Как-никак суббота сегодня — выходной день.

И мы принялись отдыхать с энтузиазмом людей, понимающих, что с завтрашнего дня о выходных им придется надолго забыть.

В машине, не считая водителя, нас было шестеро. Выехали из Москвы пораньше, чтобы потом на месте хватило времени на обустройство. Жоша сел в кабину — показывать дорогу. В кузов тентованного ЗИЛка вместе со мной забрались и устроились на свёрнутых палатках и спальниках длинноногий Сергей Птицын, с недавнего времени сотрудник кафедры физгеографии СССР, мой однокашник Гена Лущенко и двое незнакомых первокурсников, представившихся Михаилом и Ренатом. Под монотонное урчание двигателя я довольно быстро уснул, а когда открыл глаза, ребята уже выбрались из машины. Я стал подавать им из кузова ящики с приборами и продуктами, мешки с палатками, спальники и прочую хрень (а каким ещё словом можно назвать, например, огромное дубовое кресло?). Жоша внимательно осматривал всё, что мы выгружали, и сверялся со списком. Когда из кузова вытащили последний ящик тушенки, наш ВРИО подписал водителю бумаги. Машина пустилась в обратный путь, обдав нас напоследок вонючей струёй выхлопных газов.

На опушке леса, примерно в сотне метров от расположенной в поле метеоплощадки, лежали сейчас две живописные кучи экспедиционного барахла. Врытый между ними в землю дощатый стол с двумя лавками по бокам, проплешина от кострища и лежащие рядом старые колышки указывали, что Пущинская экспедиция существует уже не первое лето.

Закипела привычная работа по обустройству лагеря. Все разбились на пары и разыграли по жребию места для палаток. Нам с Геной досталась ближняя от стола, и сразу же после установки мы забросили в нее свои рюкзаки и спальники. Как и большинство других, палатка была четырехместной — на комфорте Михельсон не экономил. Впрочем, в лагере установили и две шестиместные палатки. Одну поставили для пока ещё отсутствующего руководителя, вторую тут же заняли начальники помельче: Жоша и Птица.

В трудах праведных не заметили, как приблизилось святое время обеда.

— Птица — в лагере, остальные — за мной, — скомандовал Жоша, и мы послушно двинулись по тропинке через лес за временным руководителем.

На территорию Дома отдыха попали через дыру в сетчатом заборе. Столовая оказалась мечтой лесного жителя: уютная, опрятная, вся в белых скатертях, салфетках, занавесках. Наши штормовки и джинсы нарушали эту идиллию. Строгая заведующая встретила компанию с распростёртыми объятиями, справилась у Жоши о здоровье начальника и спросила, когда же тот сам зайдет на огонек. Стало ясно, что незримая рука Михельсона и его прославленное умение четко решать вопросы ведут нас по жизни и в отсутствие Алексея Исааковича…

До ужина все дружно монтировали и налаживали приборы на метеоплощадке: развесили в будках психрометры[11], установили комплект почвенных термометров[12], заправили ленты в самописцы[13] и т. д.

Птица оформил титульные листы журналов наблюдений, Жоша восстановил поврежденную линию электроснабжения, наладил освещение на площадке и в самом лагере. По кухне дежурил Ренат. Он приготовил на костре гречневую кашу с тушенкой, как ни странно, очень вкусную.

После ужина я, повинуясь решению Жоши, заступил на первое дежурство. Теперь до утренней смены все метеонаблюдения были на моей совести. Я положил перед собой на стол наручные часы, достал из кармана и проверил фонарик, раскрыл купленного неделю назад в Ольхонском букинисте «Наследника из Калькутты»[14] и приготовился к бессонной ночи.

До половины третьего всё было тихо, а затем издали послышался неровный гул приближающейся легковой машины, и на ведущем к лагерю проселке синхронно запрыгали светлячки фар.

Рыбаки? В ночь на понедельник? Бред! Скорее заблудился кто-то. Будут дорогу спрашивать, а от меня толку, что с гадюки шерсти. Точно заблудились! К палаткам сворачивают. Желтая «волга» с шашечками на бортах медленно вкатилась под лагерный фонарь и встала, заглушив двигатель. На переднем бампере новенькими цифрами сверкал московский номер.

Отворилась правая передняя дверка. Вышедший из нее незнакомый парень в линялых джинсах и выцветшей штормовке, не говоря ни слова, кинулся открывать заднюю, из которой грациозно выпорхнула размалеванная стройная блондинка в алом вечернем платье, а ля «ночная бабочка». Я ущипнул себя за ногу под столом. Машина осталась на месте. Странная парочка тоже никуда не исчезла. Значит, не сплю. Неужели они к нам в экспедицию? Бред… У телки на лице одной косметики — на месячную зарплату профессора. И единственный прибор, с которым она контактирует по работе, к гидрометеорологии имеет… Э-э-э… Косвенное отношение.

И в тот момент, когда моя челюсть грозила упасть прямо на раскрытые страницы, из машины показался элегантный и нетрезвый Михельсон, галантно выволакивающий следом за собой пышногудую брюнетку в чем-то фиолетовом и обтягивающем.

— Привет ночной смене! — Алексей Исаакович и не подумал приглушить голос. — Как идет первая вахта?

— Устроились без проблем. Вахта без происшествий. Местные жители о вас спрашивали, велели при случае кланяться! — отчитался я перед высоким начальством.

— Ага… Понятно! — Михельсон положил руку на талию ошеломлённой блондинке. — А я тут пару цыпочек с собой захватил: девчонки хвастали, что ночные вахты им не в диковинку.

Девицы посмотрели на спутника с немым укором, оно и понятно: у них, в валютном кабаке, вахта — нечто совсем иное…

Из «младшей» шестиместной палатки показались две всклокоченные головы. Помаргивая узенькими щелочками глаз, они оглядели всю композицию. Глаза стали значительно шире. И головы сразу исчезли под опустившимся пологом.

Одеваются, надо полагать.

Когда из палатки вылез Жоша, в центре стола неровной горкой лежали завёрнутые в бумагу ресторанные деликатесы. А продолжающий балагурить Михельсон вынимал из двух больших полиэтиленовых пакетов и расставлял на столе недопитые бутылки. Из всей компании, похоже, только он один чувствовал себя свободно и непринужденно.

Девицы, судя по всему, ещё не оправились от шока: они явно ожидали чего-то другого. Прибывший с Алексеем Исааковичем парень стоял отдельно от них с экспедиционным рюкзаком в руках и, похоже, не знал, что делать дальше. Водитель помогал Михельсону сервировать стол. А я? Я бросил взгляд на часы, закрыл книгу, вынул из кармана фонарик, сунул под мышку журнал и пошел на метеоплощадку. Время!

Когда вернулся, вся компания уже сидела за накрытым столом. С правой стороны, поближе к свету, угнездились девицы. Рядом с ними устроился водитель. Напротив, в порядке старшинства — Жоша, Птица и парень в штормовке. А во главе стола, под самым фонарём, на принесенном из начальственной палатки дубовом кресле счастливым падишахом восседал сам Алексей ибн Исаакович. Сигарету он держал в левой руке, потому что в правой уже была полная рюмка. Как, впрочем, и у всех, кроме водителя.

— … А потом я поймал у кабака тачку, заехал за Василием, — кивок в сторону незнакомого парня, — чтоб ему на перекладных сюда не тащиться, и вот мы все здесь… Вы спросите, какое отношение имеет эта история к следующему тосту? Да никакого. Потому что пить в присутствии столь очаровательных особ за что-нибудь, кроме их несравненной красоты, считаю неприличным и данной мне властью запрещаю! — Михельсон торжественно выпрямился. — За прекрасных дам!

Я встал вместе со всеми, приложил рюмку к губам и затем нетронутой поставил на стол. Встретив заинтересованный взгляд руководителя, глазами указал на журнал наблюдений. На лице Алексея Исааковича мелькнуло одобрение. Впрочем, на мне он внимание не фокусировал.

Из машины между тем раздалась негромкая музыка. Михельсон подошел к водительской дверке, добавил громкости, а затем, вернувшись к столу, шепнул что-то девицам. Те послушно поднялись и юркнули в его палатку. Следом за ними туда же отправился и сам хозяин. Общество восприняло его уход, как команду «отбой». Жоша пошел устраивать новенького, Птица вернулся в свои парусиновые апартаменты. Водитель неспешно ужинал. А я снова раскрыл книжку: оставалось дежурить еще больше четырех часов.

«Волга» с девицами покинула нашу стоянку во время следующего моего визита на площадку. Очевидно, работники ночной индустрии предпочитали производить расчеты в отсутствие лишних глаз. Михельсон накрыл остатки трапезы бумажными салфетками с надписью «Прага» и ушел досыпать. А я сидел и прикидывал, сколько месячных зарплат просадил за последние сутки наш начальник, и откуда у него взялись такие деньги. На факультете ходили слухи, что Алексей Исаакович не только филателист, но и эксперт-посредник на крупных сделках с редкими марками. Поговаривали даже, что его левые доходы превосходят официальную зарплату всей кафедры.

События сегодняшней ночи делали эти рассказы похожими на правду. Впрочем, что толку считать чужие деньги!? Карьера фарцовщика, толкача или посредника никогда меня не прельщала — слишком уж тусклой казалась перспектива…

И я снова углубился в чтение романа. Тем более что сюжет там с каждой страницей закручивался всё туже, а тропическая экзотика от абзаца к абзацу расцветала всё красочнее…

Утром вахту у меня принимал Птица, в экспедициях это было своеобразной традицией — первую дневную смену всегда брал на себя ответственный за наблюдения, как бы официально ни называлась его должность. За эти двенадцать часов он составлял график дежурств, консультировал новичков, проверял приборы в работе.

За завтраком Михельсон выглядел помятым и невыспавшимся. Вчерашний кураж слез с него, как старая кожа с подросшего за год удава. Но энергия продолжала бить через край.

— Георгий! — обратился он за столом к Жоше, когда все перестали работать ложками и дежурный разлил по кружкам чай. — Возьмешь после завтрака всех свободных от вахты, и дуйте на водомерный пост. Проинструктируешь, как вести замеры уровня воды. Сергей! — это уже Птице. — Что с приборами на площадке, все работают?

— Всё в порядке, Алексей Исаакович, но по самописцам окончательно смогу доложить только вечером, когда ленты сменим.

— Александр! — повернулся Михельсон ко мне. — Ты до обеда спишь, а там посмотрим…

Алексей Исаакович одним глотком допил чай и ушел к себе в палатку, откуда спустя пару минут вернулся к столу с небольшим аккуратным ящичком. Откинул крышку, достал инструкцию и начал внимательно ее изучать.

Занырнув под выбеленный солнцем брезентовый полог, я разделся, вполз ногами вперёд в приготовленный с вечера спальник и провалился во тьму.

Мне снился двухмачтовый бриг, режущий бушпритом волны под ярким тропическим солнцем. А привезенная Михельсоном брюнетка призывно улыбалась и стоила глазки из иллюминатора каюты. Но как только я шагнул к двери, лицом к лицу столкнулся с каким-то горбоносым мужиком, вооруженным абордажной саблей и пистолетом. Он направил мне в лицо воронёный ствол и голосом Птицы произнёс:

— Алексей Исаакович, как же так?! Ведь ваши родители уехали от капиталистической бездуховности, а теперь вы, можно сказать, предаете их идеалы?

Так, все ясно. Картинка была еще из сна, а голос уже реальный. Наш единственный член партии повел воспитательную работу и начал с главы экспедиции. Подслушивать, конечно, нехорошо, но очень уж хотелось узнать, что ответит Михельсон, и я продолжал лежать неподвижно.

— Понимаешь, Сергей, родители мои вынуждены были уехать в Союз не из-за того, что были коммунистами, а потому, что их выжили из Штатов, как инакомыслящих. Но инакомыслящий — это не убеждения и даже не система ценностей, это состояние души… Диссидент — человек, думающий собственными мозгами, а не штампами официальной идеологии. И если бы они росли здесь, а не там, возможно, им тоже пришлось бы уехать, но уже туда. Благонадежные же граждане при смене идеологии завтра поменяют красные знамена на двухглавого орла или полумесяц — и снова будут искренне уверены, что их убеждениям нет разумной альтернативы.

— Но вы же помогаете спекулянтам!

— Нет, я только свожу между собой покупателя и продавца, проверяю качество товара, а потом подтверждаю честные намерения участников сделки. Без моей помощи она бы тоже состоялась, но отечественный продавец получил бы в несколько раз меньше.

— Но почему? Если товар тот же самый!

— Потому что, если вы, Сергей, будете покупать золото у цыгана, то не дадите ему больше половины цены даже за настоящие драгоценности: ведь они же наверняка краденые! Вот так и здесь. Если продавец редких марок не известен в среде филателистов, он, скорее всего, вор.

— Но вы наносите вред государству!

— Ой, ли? Государство, Сергей, как и народ, состоит из людей. А большинство сомнительных коллекций марок сосредоточено как раз в руках этих людей — правящей элиты. Так что, они, люди, составляющие наше государство, выигрывают от моей деятельности больше, чем я сам. И давай прекращать эту говорильню, народ с поста возвращается.

Да, слухи не обманули. Теперь ясно, почему Михельсон сорил вчера купюрами, словно удачливый золотоискатель. Шальные деньги на Руси беречь не принято. Но что он там говорил о диссидентах, состоянии души? Интересно…

— Привет, Шура! Ты уже не спишь? — Гена Лущенко вернулся с водомерного поста и был готов общаться.

— Здравствуй… — я сделал вид, что проснулся от его голоса. — Теперь уже нет!

— А-а-а… — Гена уже что-то сосредоточенно искал в своём рюкзаке. — Слушай, там, на берегу, такой пляж! Пошли купаться после обеда?

— Нужно только посмотреть график дежурств и отпроситься у начальства. А скоро в столовку?

Гена взглянул на часы.

— Минут через двадцать, наверное.

Но на пляж в этот день мы не попали. Потому, что на обед нас повёл Алексей Исаакович, а вблизи него постоянно клокотал водоворот событий, затягивающий в себя окружающих.

Самогон у Степана Матвеича был знатный… Можно сказать, король всех самогонов. Но большая часть содержимого моей стопки уже не в первый раз доставалась роскошной хозяйской монстере, томящейся в деревянной кадке рядом со столом. Пить наравне с лесником? При его-то тренированности? Нет уж, увольте! Ничего, пусть лучше растение порадуется — ему на месте стоять, а мне еще пять километров пешком до стоянки топать.

Чёртов Михельсон после первого же тоста сбежал в лагерь за прибором, Гену погнал на хозяйской лодке к водомерному посту, а меня принес в жертву… Раз, говорит, на работе не пьешь, считай, что до вечера свободен. Мы прибор и вдвоем установим, а лодку Матвеич от поста завтра сам заберет.

Очередную байку старика я пропустил мимо ушей. Задумался. Поэтому, стоило ему закончить рассказ, сразу же постарался перевести разговор на другое:

— Степан Матвеевич! А чего вы на кордоне-то не живете, сами же говорили, что там дом большой и печка жаркая?

— Это давняя история, до меня еще случилась. Но если интересно… В деревне говорят, что раньше на месте теперешнего кордона был хутор и жил там Филимонов Матвей Ильич с женой и детишками. Детишек было у него шестеро: четыре сына и две дочери. Но не бедствовали. Хозяйство имел справное. Ну, и люди, понятное дело — работящие. А в двадцать девятом началась коллективизация. Дом большой, две коровы, лошадь — значит, кулак… Посадили их, как водится, всю семью на одну телегу и отправили куда следует… Нда…

Степан Матвеич погладил бороду и потянулся к четверти за очередной порцией. Мне стало немного жалко монстеру. Аккуратно наполнив оба стопарика и отхлебнув от своего половину, старик продолжил рассказ:

— Что с ними дальше было, никто не знает. А хозяйство захирело. Поля заросли травой. И то сказать, кто ж в колхозе ломаться будет за здорово живешь без начальственного догляда, а начальник на хутор не набегается? Вскоре там стал кордон и поселился в нем лесник местный, Семенычем его звали. По имени, вроде — Пётр, а фамилию уже и не помню… С семьей поселился. И вот в тридцать первом в январскую стужу постучался ночью в ворота странник. Обогреться просил, но Семеныч побоялся его впускать, прогнал со двора, да еще и ружьем пригрозил. А странник отошел от ворот-то, да и говорит из темноты: «Я последний в живых остался из тех, кто дом этот строил и землю здешнюю пахал, а ты меня, разтак твою и разэдак, на порог не пускаешь! Так знай, что и тебе, аспиду, у моей печки недолго греться осталось!» С тем и исчез в ночи…

— И что дальше?

— А дальше: лесника этого, который — Семёныч, в чаще медведь заломал, недели не прошло с той ночи. Баба его с детишками в деревню к матери вернулась. А на кордоне весной новый лесник поселился. Молодой парень, неженатый. Да только и он недолго там хозяйничал. Следующей зимой в сарае повесился. Третий через год в пургу заблудился, его потом весной в полуверсте от дома нашли. Четвертый в проруби утоп. Когда я в тридцать пятом годе на должность здешнюю определился, мне местные всю эту историю и рассказали. Ну, я к начальству. В деревне, говорю, строиться хочу или увольняйте к такой-то матери! Мне материалы кой-какие подкинули, лес свой, за лето построился. Вот ты говоришь: атеист, ни во что сверхъестественное не веришь, а что об этом деле думаешь? У нас говорят — проклятие вековое на том доме лежит…

Дед внимательно посмотрел чуть в сторону от меня. Да, подслеповат старичок. Чуть сгустились сумерки, он уже и не видит ничего.

— Что думаю о чем? Об истории этой или вообще?

— Об истории, ну и вообще… А о чем ещё? — Степан Матвеевич кивнул на бутыль. — Тебе еще плеснуть кумышки?

— Нет, спасибо. А об истории я думаю, что все может быть, но, скорее всего, у последнего хуторянина крыша от горя съехала, и стал он всех новых жильцов крошить по очереди. Зимой и человека легче убить, и следы заметать сподручнее. Отец его, похоже, у местных авторитетом пользовался, так что их симпатии были в основном на стороне мстителя. А может, и правда — проклятие. Но для того, чтобы в него поверить, нужно отработать все остальные версии…

— Ну, а вообще?

— А вообще я думаю, что вы сами из семьи таких же репрессированных, только из других мест, скорее всего из-под Казани или из-за Урала, что вы не русский и не Степан Матвеевич, больше похоже на то, что из крещеных татар, но здесь я не уверен.

Старик подобрался и посуровел лицом.

— Так ты из этих, из ГПУшников? За Исакичем следить приставлен!?

— Успокойтесь, таких как я в милицию не берут, а в более серьезные структуры и подавно.

— Что, предки подкачали, не за тех воевали в гражданскую?

— Да нет, дед в Красной Гвардии начинал в отряде Блюхера. Да и дальше все с анкетами было в порядке, просто для юридического факультета направление нужно получать от соответствующих структур, а мне в эти структуры обращаться не хотелось. Вроде как, одалживаться у них. Потом ведь за милость эту отслуживать придется. А я просто Конан Дойла начитался и хотел помогать хорошим людям в борьбе с бандитами. Потом решил стать военным, оказалось, что по здоровью не прохожу. Ну, вот так и попал на геофак. А хочу ли я этой наукой заниматься или нет, так до сих пор и не понял. Просто гонит меня течением, а я и не сопротивляюсь.

И зачем я ему всё это говорю? Сначала огорчил старика, даже чуть-чуть напугал, возможно. Теперь вот вроде как сочувствия к себе требую.

— А ты не бери в голову, студент, лучше вливай! — Матвеич снова откинулся не спинку стула, и хитро прищурился. — А как, если не секрет, и на чем ты меня расколол?

— Ну, это было несложно. Во-первых, в легенде на протяжении всего рассказа проскальзывало сочувствие к страннику, хотя он, вероятнее всего, убийца. Во-вторых, только человек, считающий такую месть справедливой, будет строить дом в деревне, вместо того чтобы ставить капканы и спускать на ночь собак. В-третьих, на родине, в Сибири, я много историй слышал о том, как скрывались люди от властей, куда бежали и где устраивались. В-четвертых, человек вы по повадкам деревенский, а русский язык у вас городской… И последнее, самогон ваша хозяйка называет самопалом, как и вся деревня, а вы — кумышкой. Казанские татары и крящены так его кличут. Может, зелье это и ещё где-нибудь тем же манером величают, но лично мне только там это слово слышать доводилось.

Я уже и не рад был, что полез к старику со своей дурацкой логикой. Ну, покивал бы головой сочувственно, развёл руками и вся недолга… Тоже мне, Шерлок Холмс кумышкинского разлива! И откуда дурь эта ко мне проблудилась? Уж не от Обаламуса ли? Это же он с утра до ночи по библиотекам шастал, книги и журналы глотая, как утка зёрнышки. Всё закономерности какие-то искал, выводы делать пытался. Как он там сейчас без меня?

Четверть, заполненную кумышкой, я держал прямо перед собой, словно победный трофей, и медленно двигался по освещенной луной дороге. Дорога плыла и шаталась, а ещё она все время пыталась взбрыкивать, но я упорно продвигался вперёд. Ну, и зачем, скажите на милость, я так нализался-то? А главное — когда успел? Загадка… Помню только, что в какой-то момент перестал делиться с монстерой, принялся пить по-честному… И вот результат! Где нахожусь — представляю смутно. Как сюда попал — догадаюсь, когда протрезвею. А идти к стоянке нужно сейчас… Провал…

Я сижу за столом в лагере. Передо мной четверть. Значит, тогда, на дороге, она все-таки не разбилась. Встаю. Подхожу к палатке. Поднимаю полог… Провал…

Когда я в первый раз по-настоящему пришел в чувство, «сушь в Больших Бодунах стояла неимоверная». Я выполз из палатки на предрассветный холод, подошел к столу, на котором кто-то предусмотрительно оставил трехлитровый стальной котелок с ледяной водой, и отпил из него почти половину. В голове тут же зашумело, перед глазами поплыли круги…

Я снова забрался в палатку… Провал…

Второй раз проснулся, когда уже совсем рассвело. Экспедиционный люд пробудился, позавтракал и разбежался по делам. За столом сидели только Михельсон и Лущенко. Гена читал «Наследника из Калькутты», Алексей Исаакович просматривал бумаги. Заметив меня, начальник экспедиции снял со стоящей рядом тарелки салфетку и сказал:

— Мы тебя на завтрак будить не стали, ешь. Кстати, Матвеич лодку утром не забрал, а это — небывалый случай! Старого греховодника до тебя даже Христофорыч перепить пытался, но не смог. Талант! А с виду нипочем не подумаешь!.. Ты вот что, когда позавтракаешь, в речке искупайся, а потом еще поспи, так быстрей полегчает. Только один не ходи, пусть Геннадий с тобой прогуляется. И не заплывай там далеко. А то мало ли…

Я согласно кивнул. Есть не хотелось, купаться тоже. Но Алексей Исаакович прав, шанс снова стать человеком уже сегодня к вечеру упускать не стоит.

Всю дорогу на пляж я прошагал молча. Голова на каждый звук отзывалась изнутри набатным колоколом. Зато Гена трещал за троих: за себя, за меня и за отсутствующего Михельсона. Он в лицах пересказывал вчерашнюю установку донного регистратора, не забывая задавать от моего имени наводящие вопросы.

— … Мы же не могли его просто так на веревке опустить, с куском обычного пенопласта. То ж — новейшая модель! Её только месяц назад из ФРГ за валюту притащили. Михельсон сказал, такой прибор двадцать пять тысяч марок стоит. Вот и стали думать, что к нему присобачить. Нашли, значит, табличку фанерную, фломастером на ней написали: «Собственность АН СССР. Охраняется государством» — и в полиэтилен утюгом заклеили. Ты спросишь, почему Академии наук, так то для большей солидности.

Я продолжал молчать. Утюгом, так утюгом… Заклеили, так заклеили… В лодке… Посреди Оки… В этом был весь Гена: он, когда увлекается, частенько в рассказе куски повествования местами переставляет, ну и привирает, конечно, но это почти все делают. К гадалке не ходи — Михельсон табличку заранее приготовил, а в лодке они ее к взятому у Матвеича поплавку привязали. Хотя Гена, скорее всего, только веслами махал.

Над пляжем боевыми вертолетами носились стрекозы. Солнце слепило глаза. Гена уронил на песок сумку с полотенцами и уселся рядом…

— Я тут почитаю немного, а то уж больно интересно: чем у них там с индейцами закончится… — он раскрыл книгу и уткнулся в нее носом.

Наступила благодатная тишина.

Вода обтекала колени ледяными ручейками. Ступням, попавшим в нее раньше, было уже не холодно. Я глубоко вдохнул, вытянул руки и плюхнулся головой вперед в текущую воду. На какое-то мгновение стало зябко, но это скоро прошло. Вынырнув на поверхность, я некоторое время плыл брассом, затем перевернулся на спину… Прямо надо мной начало формироваться кучевое облако. Сначала оно было похоже на кусочек шевелящейся сахарной ваты, затем немного подросло и стало напоминать громадную подушку с размытыми краями, потом выросло ещё больше и превратилось в самое обычное облако, каких я видел уже тысячи… Вот так и звери, и птицы, и люди! Пока маленькие — все симпатичные, а как повзрослеют… Купаться почему-то расхотелось, я перевернулся на живот и поплыл к берегу.

Пока любовался облаком, течение унесло меня метров на триста, пришлось топать по песку обратно. Потом в воду вошел Гена, а я остался загорать. Так мы плескались до самого обеда. В Дом отдыха притащились прямо с пляжа. И здесь нас ждал сюрприз. Неприятный.

Объявление на дверях столовой гласило: «Всем отдыхающим и прикрепленным лицам после обеда надлежит проследовать в медпункт (в административном корпусе) для сдачи анализов в связи с опасностью заболевания дизентерией». Мы с Геной переглянулись и вошли внутрь. Наши уже были на месте.

— …Заболели двое из предыдущей смены, — ответил на чей-то вопрос Михельсон. — Скорее всего, никакого отношения к Дому отдыха это не имеет, но эпидемиологи действуют, как им положено. До обеда прогнали через мелкое сито весь персонал, сейчас начнут проверять отдыхающих и нас вместе с ними.

— Но ведь мы у них официально нигде не числимся, так может нам и не надо? — сказал Гена, ему очень не хотелось на анализы, остальным — тоже.

— Нет! — решительно пресёк нежелательные настроения Алексей Исаакович. — Сейчас дожевывайте и собираемся у крыльца. В медпункт идем все вместе. Надо успеть раньше отдыхающих, а то до ужина в очереди проторчим.

Вот змей! Слабая надежда увильнуть от неприятной процедуры растаяла, как туман поутру. Впрочем, он прав, с эпидемиями шутки плохи.

Мы успели проскочить в первых рядах и тут же забыли о дурацкой истории с медпунктом, но дело на этом, увы, не закончилось.

Продолжение последовало в пятницу, когда на двери столовой появилась новая бумажка: «Результаты анализов вывешены на доске объявлений в помещении медпункта». Михельсон отправил всех нас обедать, а сам ушел туда. Вернулся мрачный, неразговорчивый. И объявил, что мы с Геной в списке на госпитализацию. Сразу после обеда медики выпишут направление в стационар. Потом подумал и добавил:

— У них в районной с местами туго. Договорились, что направят в Москву, на Соколиную Гору. Это хорошая клиника, я знаю. Туда доедете на нашей служебке, которая должна сегодня продукты в лагерь доставить. Да, документы не забудьте: направление выдают по предъявлению паспорта.

Когда через три часа служебная «Волга» прибыла из Москвы в лагерь, мы с Геной уже увязали рюкзаки и сидели за столом. Чувствовали себя вполне нормально, но всё равно было немного не по себе. Где-то внутри организмов вел свою разрушительную работу невидимый коварный враг.

Вопль раздался совершенно неожиданно. Было похоже, что кому-то на ногу уронили… Ну, очень тяжелый предмет. Мы с Геной вскочили, как по команде, и посмотрели туда, откуда кричали. А там, перед входом в командирскую палатку, переминался с ноги на ногу насмерть перепуганный деревенский паренёк. Обеими руками он прижимал к животу квадратный кусок пенопласта, обмотанный длинным шпагатом. На поплавке, а это мог быть только он, чуть ниже шпагата отчётливо виднелась надпись: «охраняется государством». Раскрасневшийся Михельсон подскочил к нам разъяренным тушканчиком. Он был одновременно и смешным, и немного страшным.

— Геннадий, ты каким узлом трос к прибору привязал?

— Простым… Морским… Как вы велели…

Михельсон пошарил в кармане штормовки, вынул оттуда разорванный шнурок от ботинка и протянул его моему приятелю.

— А ну-ка покажи, как я велел!

— Вот так…

— Идиот, кретин, дубина стоеросовая! Этот узел называется «бабьим»! «Бабьим», а не «простым», и он ничего не держит! Смотри! — Алексей Исаакович дернул концы связанного Геной шнурка, и они разошлись без особого сопротивления.

К этому времени у командирской палатки, привлеченные начальственным воплем, собрались уже все жители лагеря. Михельсон повернулся к совершенно ошалевшему парнишке, продолжавшему сжимать в руках поплавок.

— Папа сказал, Вам… Ваше это… Отнести… — больше ничего выговорить у него не получилось, и парень замолчал.

— Спасибо, — Михельсон уже пришел в себя. — Передай папе спасибо, если бы не ваша помощь, была бы полная… Всё было бы значительно хуже… Совсем всё плохо было бы… А так есть надежда… На благополучный исход.

— Ага… Я передам, до свидания, — парень заулыбался, сунул в руки стоящего рядом Жоши поплавок и побежал по тропинке.

Алексей Исаакович внимательно оглядел всех собравшихся.

— Здравствуй, Семен Степанович, — сказал он водителю «Волги». — Груз сдашь Георгию. На обратном пути завезёшь Александра, — кивок в мою сторону, — и это… — взгляд на Гену, — проклятие народа Израилева в больницу на Соколиной Горе… Знаешь её?

— Знаю, у меня там тёща рядом… — начал было водитель.

Но тут Гена вздернул подбородок и отчеканил:

— Я не еврей!

— Зато я еврей, — грустно произнёс Михельсон. — Да ещё и американский, что по понятиям этой страны означает: еврей в квадрате. И теперь я должен придумать, куда мне из этой ж…пы выплывать, и как потом отмываться… Да, Степаныч, — остановил он двинувшегося за Жошей водителя. — Без меня не уезжай, письмо для Упорова на кафедру отвезёшь.

— Добро, Лексей Исакич.

Михельсон нырнул в палатку, а мы двинулись к машине.

Не успела «Волга» проехать и десяти минут, как Семен Степанович недовольно кхекнул, свернул на обочину и заглушил двигатель.

— Приплыли, похоже, едрёна шишка! — беззлобно ругнулся он в ответ на мой недоуменный взгляд и стал вылезать из машины.

Я тоже вышел, а Гена остался. Он был расстроен и обижен на всю вселенную. Водитель оказался прав. Левое заднее колесо стояло на ободе.

— Запаску будем ставить? — помогая вытащить рюкзаки из багажника, спросил я.

— Её я по дороге сюда поставил, теперь нужно камеру менять, — тоскливо сообщил водитель. — Да что ж сегодня, япона попона, за день-то за такой?! Второй ведь уж гвоздь на этом долбаном проселке!

Кому хоть раз приходилось менять камеру в полевых условиях, знает, что удовольствие это ниже среднего. Но у Семена Степановича с инструментом все было в порядке, и через час мы уже снова катили по дороге. И вдруг…

— Твою мать!!! — рявкнул наш водитель и резко бросил машину вправо. — Это ж уже ни в какие ворота не лезет!!!

— Что, опять? — удивился я.

Теперь на ободе стояло переднее правое колесо.

Семен Степанович молча вытащил из-под моего сиденья струбцину и стальной стакан. Потом долго копался в недрах багажника и, наконец, развернув какую-то тряпочку, заулыбался.

— Вулканизировать будем, — торжественно произнес он. — Целых камер у меня больше нету.

Мне водитель вручил ведро и банку из-под шпрот:

— Мы там мимо лужи проезжали. Принеси воды, чтобы прокол в камере искать.

Лужа оказалась неглубокой, но с помощью банки ведро я наполнил довольно быстро.

Когда вернулся, на траве уже лежало все необходимое: шкурка, насос, резина для заплаток. Вулканизатор был собран и готов к работе.

Семен Степанович опустил слегка подкаченную камеру в ведро с водой и начал ее поворачивать. Обнаружив свищ, он обтер резину чистой тряпкой и несколько раз шоркнул в намеченном месте шкуркой. Затем шкурку и камеру передал Гене.

— Вокруг этого места… Сантиметра три во все стороны… Нужно зачистить.

В это время мимо нас прогрохотал грузовик. Кузов его был доверху заполнен крашеными старыми досками и почерневшими бревнами с кусками свалявшейся пакли. За первым грузовиком вскоре проехал еще один. Наш водитель проводил его взглядом, витиевато выматерился и полез в багажник.

Оттуда Семен Степанович достал запаску и в сердцах швырнул ее перед собой.

Мы с Геной обалдели.

— Еще не поняли? Дома на слом продают! Дачники ржавыми гвоздями дорогу засеяли! Пока светло, все три камеры вулканизировать будем!

Вот так и получилось, что к больнице мы прикатили в первом часу ночи. Полумертвыми от усталости.

Заспанный сторож долго читал сначала бланки направлений, потом — наши с Геной паспорта. Затем он тяжело вздохнул и открыл внутреннюю дверь будки. Я на прощанье помахал рукой водителю, и мы пошли устраиваться.

Спать хотелось зверски.

Сторож привел нас к какой-то двери, буркнул:

— Ждите.

И скрылся внутри.

Обратно он вышел в компании зевающей тетки в белом халате. Тетка посмотрела наши направления, покачала головой, а потом решительно двинулась в сторону от здания со словами:

— Идемте, до завтра я вас устрою, а там пусть заведующий разбирается.

Мы потопали за ней без лишних вопросов. Идти пришлось недалеко, к соседнему одноэтажному строению. Отперев обитую железом дверь, она провела нас вовнутрь и щелкнула выключателем. Лампочка осветила стерильно чистый бокс с двумя заправленными кроватями, столом, стулом и эмалированной раковиной умывальника.

— Спите, утром за вами придут.

У меня хватило сил только раздеться и нырнуть под одеяло. Свет выключил Гена.

Белые больничные занавески были просто не в силах защитить нас от яркого летнего солнца. Да еще и пение птиц. Двойные рамы не удерживали эти звуки за пределами бокса. Но ни усталости, ни раздражения я не чувствовал. Проснулся бодрым и отдохнувшим. Гена уже плескался у умывальника. Закончив бриться, он вышел на улицу. Я надел джинсы, рубашку и последовал за ним. Умоюсь позже, торопиться некуда.

Гена достал пачку, выташил сигарету, вопросительно посмотрел в мою сторону. Я отрицательно качнул головой, тогда он бросил пачку на крыльцо рядом с собой и стал прикуривать. А я сошел со ступенек и сделал два шага в наветренную сторону. Утренний воздух пах свежестью, цветами, травами. Дышать табачным дымом не хотелось. Рядом оказалось еще одно крыльцо. Постояв немного, я уселся на него и принялся любоваться окрестным парком.

Спустя пару минут перед зданием остановился небольшой фургончик с надписью «Аварийная» на борту. Выскочивший из кабины белобрысый загорелый парень обвел нас взглядом, поздоровался и попросил закурить. Гена молча указал на раскрытую пачку.

— Вот спасибо, — расплылся в улыбке водитель. — У меня курево ещё вчера вечером кончилось, а магазины только через час откроются. Меня Сергеем кличут. Можно, еще одну возьму? Я сегодня по разнарядке весь день тут работаю, в обед отдам. А вы, что, гриппуете, ребята?

Парень небрежно махнул рукой на вход в здание за моей спиной. Я повернулся и поднял глаза. Над дверью было написано: «Грипп».

— Нет, — сказал я, — мы из соседнего бокса.

Не глядя, я указал на дверь справа от Гены. С мгновенно побелевшего лица Сергея исчезла дружеская улыбка. Её место заняло какое-то странное отрешенное выражение.

Отшвырнув недокуренную сигарету мне под ноги, он кинулся к машине. Выдернул из кабины белую пластмассовую канистру, вытащил мыльницу, повесил на шею полотенце. Затем, чуть приотвинтил пробку, положил канистру на капот и, смочив руки под тонкой струйкой воды, начал быстро их намыливать.

Я перевел взгляд направо и остолбенел. Над входом в наш бокс висела стандартная чёрно-белая табличка «Изолятор», а чуть ниже красными буквами прямо на стене было написано: «Чума, холера, тифы». Гена тоже посмотрел на табличку. Сдвинул взгляд ниже…

— Офигеть! — только и смог выговорить он.

Но в этот момент сбоку раздался знакомый женский голос:

— Да, не обращайте нимания, мальчики! У нас последний случай чумы был еще до вашего рождения, и там всё стерильно. Собирайте лучше вещи, пойдем устраиваться.

Сергей набрал в ладошки побольше воды и плеснул её на лицо. Завинтил пробку. Неторопливо вытерся. Мне было немного жаль его. Одни боятся пауков, другие крыс, третьи змей… Похоже, наш новый знакомый обмирает от страха при слове «чума». Страшится её до визга, до дрожи в коленках, до истерики. Еще минута — и он стал бы вымывать воображаемую заразу изо рта. Теперь, наверное, до самой смерти будет курить только свои. Если, вообще, не бросит…

Быстро собрав рюкзаки, мы прошли за вчерашней тетенькой в огромный семиэтажный больничный корпус, и началось оформление по всем правилам канцелярского искусства…

Сначала был бег по кабинетам с рюкзаками, затем мы сдали их в камеру хранения и дальше уже двигались налегке. Сопровождающие нас в этих долгих странствиях медсестры сменялись настолько часто, что я вскоре уже перестал их различать.

В конце-концов мы с Геной оказались в шестиместной палате на третьем этаже, где были две свободные койки: одна — слева у окна, другая — справа у двери.

— Устраивайтесь, — сказала последняя из сопровождавших нас медсестер и убежала.

Мы переглянулись.

— Окно или дверь? — спросил я скорее по привычке.

— Окно, — тут же ответил Гена. — Будем разыгрывать?

— Нет, — я шагнул к правой койке. — Согласен на эту.

Говорили негромко, потому что на соседней со мной кровати кто-то спал, завернувшись в одеяло с головой.

В коридоре послышался шум голосов, быстро приближавшийся к нашей палате. Голоса перебивали друг друга, о чем-то горячо спорили. Судя по часто повторявшейся фамилии Дасаев, обсуждали последний матч «Спартака». Похоже, больничный люд смотрел в холле телевизор.

В палату радостно ввалились два молодых парня в пижамах с больничными штампами на воротниках, за ними — широкоплечий стройный мужчина лет тридцати в синем спортивном костюме.

— Новенькие! — радостно воскликнул он. — Будем знакомы! Я — Василий! Вася, значит. Это — Иван, а вот он — Тимур. А вас как звать-величать?

Мы представились.

Из коридора в это время раздалось дружное цоканье каблучков.

— Михалыч, — Вася подошел к спящему соседу и потряс его за плечо, — Семё-о-о-н, обход начался, просыпайся!

Из-под одеяла показалась всклокоченная голова со следами складочек от подушки на правой щеке. Руки поднялись к плечам и тут же разошлись в стороны.

— Э-э-х, как жить-то хорошо! — хриплым голосом провозгласил безусый тезка Буденного.

После обхода мы стали знакомиться уже по-настоящему — неторопливо и основательно, как и положено в клинике, где людям абсолютно некуда спешить.

Иван и Тимур оказались солдатами частей московского гарнизона. На Генин вопрос: почему попали в больницу, а не в госпиталь, оба только плечами пожали — начальству, мол, виднее… Иван — житель одной из саратовских деревень, искренне и простодушно «косил» от службы, стараясь задержаться в клинике как можно дольше. Тимур — уроженец солнечного Узбекистана, ко всему относился сдержанно, обратно на службу не рвался, но и в больнице остаться не стремился, похоже, ему совершенно безразлично, где находиться.

Оказалось, что Василий — бывший борец, не так давно распростившийся с любимым делом, работает грузчиком в мебельном магазине. Тоску по большому спорту глушит периодическими загулами, в результате одного из которых он здесь и оказался.

Семён Михайлович — физик, доктор наук, что всплыло во время его беседы с главврачом, работает в НИИ, названия которого он нам не сообщил, а на вопрос о специальности ответил кратко: «теоретическая физика».

Все, кроме нас с Геной, поступили с пищевыми отравлениями различной степени тяжести. Первым три недели назад доставили из части Ивана. Последним вчера вечером прибыл на «скорой» прямо с банкета Семен Михайлович.

Общую беседу прервал завтрак, потом к доктору наук заглянули жена с дочерью, и, чтобы не мешать их встрече, остальные вышли из палаты. Иван умотал смотреть телевизор, а Василий повел нас с Геной на экскурсию по территории больницы. Тимур тоже решил прогуляться. Но через некоторое время он отстал от компании в самом глухом и заброшенном углу парка. Некоторое время мы шли молча. Затем Василий решительно повернул назад.

— Каждый раз он здесь уединяется, зачем — непонятно. Любопытно, что делает?

Не знаю, зачем пошел с ним Гена, а я просто за компанию. Мы прокрались между деревьями и, выглянув из-за подстриженного кустарника, увидели своего соседа. Тимур сосредоточено метал в дощатый забор больницы черный нож с коротким широким лезвием и тонкой рукояткой. Затем он стал совершать им какие-то замысловатые движения, напоминающие то гимнастические упражнения, то танцы с оружием. Мы молча вернулись на дорожку тем же путем, что и пришли.

— Дурью мается пацан, — глубокомысленно произнес отставной борец.

И мы двинулись дальше. Когда подошли к своему корпусу, Василий сказал, что пора немного побегать. Потом двинет на спортплощадку, мол, не может он без физической нагрузки, привык за столько лет. Гена пошел с ним, а я поднялся наверх.

Семен Михайлович читал какую-то рукопись, периодически делая пометки на полях. На прикроватной тумбочке стопкой лежали журналы, самые разные — от банального «Кванта» до сборников Академии наук. Рядом стояла открытая бутылка «Боржоми».

Мне было совершенно нечего делать: взятые с собой книги прочитаны еще в экспедиции.

— Можно? — дождавшись, когда сосед прервет чтение и, отложив рукопись, возьмется за минералку, спросил я, указав на один из «Квантов».

Семен Михайлович удивленно поднял бровь.

— Ты же географ, неужели физикой интересуешься?

Это меня задело. Почему-то вспомнился Упоров. Тоже ведь доктор, тех же физматнаук, но для него я — человек, мало того — специалист, а тут…

— Да нет, буквы знакомые решил поискать. А вообще-то я метеоролог, специалист по физике атмосферы. Правда, будущий… Так — позволите?

— Да, конечно… — смутился Семён Михайлович. — Смотри, если хочешь.

Я стал перелистывать журнал. Когда-то давно, ещё в школе, он помогал готовиться к олимпиадам. Но зачем «Квант» взрослому человеку с докторской степенью?

Одна из задач была помечена галочкой. И я решил тряхнуть стариной.

«По дну реки протянут пятидесятижильный кабель, все провода — в изоляции одного цвета. Сколько раз нужно электрику переплыть в лодке реку, чтобы промаркировать каждую жилу кабеля, используя лампочку, аккумулятор и паяльник?»

Первое решение пришло сразу. Можно спаивать провода последовательно один за другим, каждый раз переезжая с берега на берег. Потом я решил вести соединение одновременно с двух сторон, но с интервалом в одно сочленение, чтобы не запутаться. Дальше число параллельных процедур росло, а количество поездок уменьшалось. Постепенно оно сократилось до семи. Но что-то в этом варианте меня не устраивало… Уж больно громоздким получился ответ, недоставало ему простоты и изящества.

Я поднял глаза от журнала. Пока решал задачу, вернулся Тимур. Он лежал на кровати и смотрел в окно. Семен Михайлович продолжал читать.

— Ну, как задачка? — спросил он, не отрываясь от рукописи. — Сколько раз через реку переплыл?

И тут меня осенило… Ведь это же так просто!

— Два раза, — бормочу внешне спокойно, хотя внутри всё буквально взрывается от счастья.

Вот так и выпархивают голыми из ванны на улицу, вопя «Эврика!!!» изумленным согражданам.

— Как два? — Семён Михайлович отложил рукопись. — У меня больше получилось.

— Это потому, что вы провода звонили только при спайке, а можно еще и при размыкании. Вот, смотрите! — я нарисовал карандашом схему на тетрадном листочке и показал соседу.

— Гм… — возразил он. — Но даже в этом случае нужно три поездки: убедиться, что первый номер на одной стороне — не пятидесятый на другой!

— А для этого его предварительно заземлить достаточно!

— Ну конечно, — Семён Михайлович обрадовался новому решению, как ребенок долгожданной игрушке. — Так всё просто! А вот тут, — достал он из стопки следующий «Квант». — Тоже есть задачка интересная, хочешь посмотреть?

— Да, с удовольствием. Мне же сейчас делать нечего. Но вам-то они зачем? Не для работы же! Тогда для чего?

— Вот именно, что для работы! — он заметил удивление на моём лице и пояснил. — Вся моя работа — решение трудных задач. А мозги нашему брату-ученому нужно постоянно тренировать! Так же как спортсмену — мышцы накачивать.

Иван заявился в палату довольный, как просватанная дурнушка, и таинственный, как граф Монте-Кристо. Наверное, нашел ещё один способ задержаться в клинике. Следом за ним пришли Вася с Геной. Вася схватил полотенце и снова скрылся за дверью, а Гена развернул одну из принесенных с собой газет и углубился в свежие новости.

Я пытался понять, как решить следующую задачу. Но голову — словно ватой набили… Нетренированные мозги скрипели от напряжения, а сдвинуть с места мыслительный процесс не могли. И я от нечего делать принялся перелистывать страницы журнала.

— Отдыхаешь? — спросил Семен Михайлович, после истории с кабелем он ко мне явно подобрел. — Может, в шахматы сыграем?

— Нет, спасибо. В шахматы я играть толком не умею, могу лишь проигрывать.

— А что так?

— Да уж так сложилось, начал учиться в пять лет, закончил в семь. С тех пор практически не играл. Впрочем, если хотите поставить мат в три хода, то я готов, а по-серьёзному сражаться — это с кем-нибудь другим.

— Я немного умею, — внезапно повернулся к нам Тимур.

— Ну, давай, — полез в тумбочку за складной шахматной доской Семён Михайлович.

Через четверть часа вокруг их тумбочки собралась вся палата. Тимур действительно играл не очень сильно. Количество белых фигур на доске уменьшалось с каждой минутой. Семен Михайлович уже дважды предлагал ему сдаться, но упрямый узбек был невозмутим. «Выигрывают только после слова «мат», — оба раза отвечал он. Его давили с фронта, обходили с флангов, Тимур держался уже из последних сил. Немногочисленные белые фигуры одна за другой падали вокруг своего короля. И вдруг совершенно неожиданно забытая всеми ладья рванула вдоль края доски. Шах. Семен Михайлович сдвинул черного короля в сторону. Следом за ладьей с другого фланга прыгнул слон. Мат.

Вторую партию Тимур всё-таки проиграл и уступил место Гене. Тот быстро сдал все четыре и вернулся к своим газетам. Семен Михайлович убрал шахматы и снова открыл рукопись.

— Вот чёрт! — Гена попытался развернуть «Советский спорт». — Вечно у них страницы не разрезаны, а я нож в рюкзаке оставил. Одолжите, у кого близко!

Тимур полез в тумбочку и, вытащив красивый кожаный чехол с черным ножом, который мы видели у него утром, передал Гене. Тот разрезал газету и вернул нож обратно.

— Разрешишь посмотреть? — Вася подошел к Тимуру и протянул руку.

— Да, конечно, — ответил тот.

Вася взвесил нож на руке, примерился к рукояти, внимательно осмотрел лезвие.

— Сталь хорошая, а сам тесак — барахло! — он вернул клинок в чехол и протянул хозяину. — И вообще, нож — баловство одно, толку от него в настоящей заварухе мало.

— Отчего же мало? — спросил Тимур.

— Да потому, что ты этим ножом мне ничего сделать не сможешь. Ну, вот — ударь! Сам убедишься…

Тимур как-то по-особому посмотрел на собеседника.

— Я же не хочу тебя убивать.

— А у тебя и не получится. Бей, не бойся.

— Нет, — Тимур аккуратно положил нож на тумбочку и принялся сворачивать в рулон старую газету. — Пусть лучше это будет нож, как будто бы…

— Ладно, давай так, если боишься! — Василий поставил ноги на ширину плеч, слегка расслабил колени, чуть согнул в локтях руки. — Я готов, бей!

И Тимур тут же нанес удар. Правая рука держала газету в положении «рукоять снизу», но траектория была очень замысловатой. А движение — молниеносным. Доля секунды — и свернутая трубкой бумага уперлась сверху в горло изумленного Василия.

— А ну давай еще раз! — рявкнул тот.

Противники снова заняли исходное положение. Тимур перехватил газету хватом «рукоять сверху». Бывший спортсмен преобразился. Он больше не дурачился, и готовился проявить всё свое мастерство.

— Бей! — в Васином голосе явственно звучала жажда реванша.

Еще один молниеносный бросок… Воображаемое лезвие, описав длинную кривую, уперлось в печень противника.

— Обалдеть! — тихо произнёс Гена, и мы все были с ним согласны.

Тимур бросил газету на стол. Спокойно вернул нож в тумбочку и сел на кровать.

— Ничего не понимаю, — недоумению Василия не было предела. — Я самбо без малого двадцать лет занимаюсь. Первенство Федерации[15] выигрывал. На Союзе бронзу брал, два раза. А ты меня, как пацана, сделал! Где ты технике такой выучился?

— Меня дед ножевому бою учил. Он — воин. В молодости басмачом был.

— Это бандитом, что ли? — переспросил Гена.

— Хм, бандитом… — Тимур усмехнулся одними губами. — Таким же, как Ланселот? Тогда, да, конечно! Басмачи были такими же профессиональными воинами, как рыцари раннего средневековья, только работали не за доход с земли, а за звонкую монету. При найме на службу каждый из них демонстрировал нанимателю свое боевое мастерство: экзамен сдавал, если по-современному. В число обязательных предметов входили: стрельба из ружья, фехтование на саблях и ножевой бой. Так что: тем ударам, которые ты пропустил — не одна сотня лет. Кстати, у тебя техника отличная, с ней можно за пару дней научиться эти удары распознавать и перехватывать. Но есть и такие приемы, что позволяют человеку с ножом быть сильнее любого безоружного, вне зависимости от уровня его подготовки.

— Покажи, если не секрет! — мне было очень интересно увидеть неведомое искусство.

— Хорошо, — Тимур снова вытащил нож из тумбочки. — Смотри.

Он встал с кровати. Обе руки поднялись на уровень груди и замерли. Больше не дрогнул ни один мускул, но нож, ещё мгновение назад зажатый в левой ладони, вдруг, будто по волшебству, оказался в правой. Руки начали медленно двигаться. Они расходились и сближались, опускались и поднимались. Нож при этом перепрыгивал из одной в другую с такой скоростью, что эти перемещения казались телепортацией. Движения рук стали ускоряться — лезвие ножа появлялось то сверху, то снизу от сжатого кулака. Тимур остановился.

— Удары при этом могут наноситься из любого положения еще до того, как противник поймет, в какой руке нож и откуда ждать нападения, — прокомментировал он эту маленькую демонстрацию.

Теперь Тимур с Василием все свободное время проводили на пустыре. Довольно скоро к единоборцам присоединились зрители: Гена, а потом и Иван. В палате оставались только мы с Семеном Михайловичем. Он работал, я пыхтел над задачами. С каждым днем меня всё больше увлекал сам процесс поиска.

К концу недели в голову внезапно стукнула идея: а что если попытаться разработать универсальный алгоритм для решения задач повышенной сложности, чтобы не тыкаться в проблему наугад, а вести систематический поиск и отбирать наиболее перспективные направления. На основе имеющихся частных случаев я принялся чертить таблицы и схемы, искать закономерности…

И тогда Семен Михайлович отложил очередную рукопись и спросил:

— Саша, а ты не хотел бы сменить специальность — заняться теоретической физикой? Я мог бы взять тебя в свою лабораторию техником. Переведешься на заочное отделение физфака, будешь учиться и работать. А к тому времени, как получишь диплом, соберёшь уже материал и для диссертации. Как тебе такая идея?

— Предложение лестное, спасибо. Но есть некоторые трудности. Во-первых, я в армии ещё не служил, если перейду на заочное, то учиться и работать смогу только через два года, когда кирзовые сапоги с ног снимут. Во-вторых, я сейчас живу в общежитии, а заочникам московская прописка на время учебы не полагается. Так что, ваше предложение не так-то просто осуществить на практике.

— Что касается армии, то наша контора может сделать отсрочку. С пропиской будет трудней, но тоже вопрос решаемый.

— Тогда возникает «в-третьих»: зачем вам именно я? Неужели без этого проблем не хватает? Бегать, хлопотать перед начальством? Ведь вопросы с отсрочкой и пропиской решаете не вы? Что во мне такого особенного?

— Ты очень сильно заточен под классификацию и систематизацию всего, чего не попадя. А эта очень редко встречающаяся особенность. Обычно все ограничиваются частными решениями. Получат результат и идут дальше, и сейчас в нашей науке таких частных результатов — море разливанное, а систематизировать их некому. Я человека с такой страстью в душе уже шестой год себе подыскиваю. И, кроме тебя, никого не встретил.

Предложение стало ещё приятнее и заманчивее. Неужели я действительно такой ценный? Но вот так сразу бросить всё и круто изменить жизнь? Нет, это нужно как следует обмозговать… И не факт, что каждое его слово — правда!

— Хорошо, подумаю. Сколько у меня времени?

— Чем скорее будет ответ, тем проще решать проблемы. Ну, скажем, пара-тройка недель… Хватит?

— Трудно сказать. Я таких виражей в своей жизни ещё не закладывал. Может, и в два месяца не уложусь.

Вот и посмотрим сейчас, какой я нужный. Если уважаемый доктор проявит нетерпение, то все его комплименты — вранье, и за роскошным предложением скрывается нечто совсем иное, к науке отношение не имеющее.

— Думай! — сказал, возвращаясь к рукописи, Семен Михайлович. — Только через два месяца переводиться без потери курса будет затруднительно, а так я могу и полгода ждать и больше. Прожил же я как-то пять лет с этой проблемой.

Похоже, он серьезно! Обалдеть! Невероятно, но факт: теоретической физике я действительно нужен! Или все-таки, не факт? А она мне? Вот тоже — счастье великое: днем работать, ночью учиться… И так несколько лет! Чтобы что? Стать кандидатом, потом доктором? Если речь о деньгах, таксист больше зарабатывает! Следовательно, упираемся в любовь к данному виду деятельности. Есть она во мне или напрочь отсутствует? Как же понять, нравится ли тебе делать то, чем ты еще не занимался? Вот задачка — это вам, блин горелый, не провода маркировать!

На следующий день я поделился своей проблемой с Геной. По секрету, естественно. Он не раздумывал ни секунды.

— Ну, и зачем тебе эта каторга? Хуже галер средневековых! Отказывайся, к едрёной фене!

Я был не так уверен в себе и продолжал сомневаться. Вот если бы взять какую-нибудь новую идею, имеющую отношение к теоретической физике, повертеть её в голове несколько дней и прислушаться к сигналам, исходящим из черепушки. Тогда-то и можно будет понять, нужно мне это счастье или ну его нафиг. Осталось только найти такую идею.

Я бродил по коридору вперед-назад и пытался вспомнить хоть что-то подходящее. Но ничего в голову не приходило. Вот, разве только в школе, когда нам рассказывали об антивеществе, мне показалось странным, что оно в природе не встречается. Ведь если частица зарождается только в паре с античастицей, то при таком количестве вещества во Вселенной рядом должно быть ровно столько же антивещества. Ну, ладно, если ничего больше не придумывается, попробуем повертеть эту мысль.

Решено, вот только вернусь в палату к карандашам и листочкам…

— Семен Михайлович, — услышал я из раскрытой двери голос своего сокурсника. — Мне Саша говорил, вы ему работу предложили. А у вас только одна вакансия или ещё есть?

Я так и остолбенел на пороге.

— В моей лаборатории вакансия одна, — Семен Михайлович то ли не заметил меня, то ли сделал вид, что не видит. — И пока Саша не отказался, я не могу предлагать её никому другому, но в соседнем отделе создается лаборатория космической акустики, там места точно будут, могу порекомендовать…

— Ой! Это было бы здорово!

Гена аж засветился от счастья, будто новогодняя ёлочка.

Ну, конечно… Как все просто!!! А я тут идеи в башке прокручиваю, словно баранов в мясорубке!.. Туфта все это! Мусор! Дырка от бублика! НИИ макаронных изделий!

— Радуйся, друг! — хлопнул я Гену по плечу. — Только что на одну вакансию стало больше! Я отказываюсь! Акустика в вакууме!? Это грандиозно! Меня на такой же фуфел подманивали? А, Семён Михайлович?! Только, вы уж простите великодушно, у меня ушко покалечено, — я ткнул пальцем в шрам и через силу раздвинул губы в улыбке. — Ему столько лапши не удержать!

— Вот ты, Саша, все понять не мог, спрашивал, почему это я к тебе прицепился? Вот потому и прицепился! — спокойно сказал доктор наук, будто и не слышал моей гневной тирады. — Я эту блесёнку с космической акустикой не первый год забрасываю, и все ловятся. А тебе и думать не потребовалось, ты сразу подвох учуял! Только вот еще о чем подумай — кому ты такой нужен, кроме меня? Вот ты метеоролог, так? Тогда должен был заметить, что обычные люди больше всего на свете ненавидят тех, кто раз за разом правильно предсказывает плохую погоду. Тебе будет очень трудно жить вне настоящего научного сообщества: вне коллектива, где ценят только мозги и ничего больше. А в этом отношении — таких как мы, как наша лаборатория, ещё поискать. Ведь понял же, небось, за четыре студенческих года, что в большинстве НИИ народ, уж извини, хернёй занимается: пустые отчёты и дутые диссеры штампуют, премии делят, подсиживают друг друга… Так что я этого отказа не слышал! А ты думай! Хорошо думай, основательно! И помни: мы тебе нужны ничуть не меньше, чем ты нам!

— Тогда уж и вы пищу для размышлений дайте: статьи, отчеты, монографии. Что там ещё ваша лаборатория производит? Я, конечно, не всё пойму. Но работу от её имитации отличить сумею.

— А я все это вчера еще заказал, сегодня вечером принесут. На ближайшую неделю мы тебя литературой обеспечим, даже не сомневайся.

Я не сомневался. Я прислушивался к урагану ругани и воплей, который двигался по коридору в сторону нашей палаты.

— Где этот аферист, этот симулянт, этот сапог кирзовый? — волнами накатывал на нас грозный рык заведующего отделением Георгия Вахтанговича Гидеванешвилли, и ему вторили многочисленные голоса врачих и медсестер. Спустя мгновение вся эта разъяренная стая медработников появилась в дверях палаты.

Сидящий на своей кровати Иван постарался стать меньше и незаметнее.

— А-а-а, вот он! — увидев наконец-то виновника переполоха, обрадовался заведующий. — Выписать мерзавца прямо сейчас, и чтобы к вечеру духу его поганого здесь не было! Надо мной смеялись, как над клоуном! Ты чей анализ подменил? Признавайся, сучий потрох!

— Его, — Иван указал на Гену.

— Ты мне Ваньку валять будешь!? — затопал ногами Георгий Вахтангович. — Хочешь сказать, что это он беременным по мужской палате разгуливает?

— Там на бумажке было написано «Г. Лущенко»! — недоумевал Иван. — Ей Богу, не вру… Вот, честное комсомольское!

— Так это Галина Луценко из соседнего отделения, — вспомнила Зинаида Михайловна, конопатая толстушка лет тридцати с неустроенной личной жизнью, наша старшая медсестра. — А у него «Е. Лущенко» на анализах, он же Евгений по паспорту, дубина!

Заведующий посмотрел на неё с подозрением, но от догадок воздержался.

— Сегодня же… Чтобы духу… — погрозил он Ивану пальцем и величественно выплыл из палаты.

Медперсонал последовал за начальником.

В палате мы остались вчетвером. Вчера вислоусый прапорщик увёз в часть расстроенного Ивана. Сегодня утром попрощался со всеми за руку радостный Василий. С его уходом компания окончательно распалась: Гена почему-то решил, что это Тимур помогал Ивану в афере с его, Гениными, анализами и демонстративно избегал, как он говорил, «чучмека». Правда, в глаза так называть Тимура Лущенко побаивался.

Мне же Гена пытался внушить, что Тимур вообще очень подозрительный тип: дед — антисоветчик и бандит, сам слишком уж хорошо говорит по-русски: правильно и интеллигентно. Как будто мало профессуры из Москвы и Ленинграда в Ташкент сослали за годы Советской власти! К тому же, после недавней истории с попыткой трудоустройства, мне с самим Геной и говорить-то не хотелось, а уж на его мнение было и вовсе наплевать.

А поскольку Лущенко с очередной стопкой газет обосновался у единственного в палате стола, я прихватил пару научных журналов и двинул следом за Тимуром в сторону его спортивного закутка. Рядом с той поляной находилась уютно закрытая со всех сторон кустами черёмухи одинокая скамейка, на которой было очень удобно читать, а в случае необходимости и разговаривать с самим собой. Мне же — как раз требовалось прокрутить в голове свою завиральную антивещественную идею.

Плюхнувшись на скамейку, я начал в уме перечислять положения теории. Итак, допустим, что антивещество образовалось одновременно с веществом в том же месте и в тех же количествах. Тогда, во-первых, оно должно постоянно хотя бы маленькими порциями взаимодействовать с веществом, вызывая непрерывное свечение на границе соприкосновения, там, где регулярно сталкиваются и аннигилируют молекулы. Кроме того, во-вторых, иногда на сопредельную территорию должны залетать объекты покрупнее, вызывая появление протуберанцев с повышенным выбросом энергии. И все это должно постоянно находиться в поле нашего зрения. Я поднял голову и прищурил глаза. Солнце! Точнее его поверхность. Светящийся солнечный диск вполне может быть такой границей соприкосновения.

Но тогда гипотезу легко проверить. Нужно лишь рассчитать размер снаряда, который вызовет заметный всплеск энергии, и точку столкновения его с солнечной поверхностью. Потом повторить эксперимент дважды или трижды, чтобы исключить вероятность случайного совпадения…

— Ага… И дать в руки человечества новое, абсолютное оружие, позволяющее уничтожить себя в кратчайшие сроки практически со стопроцентной вероятностью! — возразил из середины моей черепушки полузабытый голос Обаламуса.

Гм-м-м… Чуть больше месяца назад мы, вроде как, простились навеки. И вот опять! А я-то был уверен, что наш бестелесный Об наматывает парсеки на свой межзвездный спидометр, и уже думать забыл о старушке Земле.

Чего же ему снова от меня понадобилось?

Стоп! В прошлый раз Обаламус говорил, что нельзя сокращать его имя? Такую знатную истерику забабахал! А сейчас — никакой реакции! Странно, очень странно…

— Что случилось, почему вернулся? — мысленно проговорил я вопрос.

— Долгая история… — ответил загадочный дух.

Интересно, он что — не все во мне слышит, а только то, что я ему мысленно проговариваю? А как красиво пел — телепатическое общение, импульс от сознания к сознанию. Что-то ты темнишь, мой инопланетный друг! Или это меня Гена сделал чересчур подозрительным? Ладно, позже разберемся…

— Ну, что же? Излагай. Я опять в больнице, как и в прошлый раз, только карты мне теперь рисовать не надо. Самое время для долгих историй! — говорю ему мысленно.

— На крейсере я связался с представителем нашей расы в Совете Сообщества, и он поставил вопрос о моем возвращении на Землю в качестве Информатора-Координатора с полномочиями посла, но без права расширения контакта. Две недели назад было получено согласие Совета на это назначение.

Ох, и трудно нам с вами, бесплотными сущностями: документов не спросишь, фотографию с паспортом не сличишь. То «черный ящик» с шизофренией перепутаешь, то мания величия вдруг Координатором представляется. Или не мания?

— Слушай, — хихикнул я недоверчиво. — Если ты белый и горячий, то ошибся адресом! На этом, — мой палец выразительно щёлкнул по горлу, — деле у нас Вася специализируется, а он вчера выписался…

— Ты вообще способен разговаривать серьёзно?! — прикрикнул рассерженный пришелец. — Планета под угрозой уничтожения, а у него чувство юмора прорезалось! Ты хоть иногда слушал, о чем я в прошлый раз говорил?

— Это о барьерах твоих? Так не вижу я, что за это время изменилось. Как было, так и осталось! Двух месяцев даже не прошло! Откуда у тебя вдруг взялся этот тон грядущего апокалипсиса?

— Ладно, начну сначала. Излагаю по пунктам, что непонятно, спрашивай. Договорились?

— Заметано. Пункт первый?

— Каждая цивилизация в процессе эволюции встречает три препятствия, назовем их барьерами или порогами. Первый — государственный, второй — корпоративный, третий — индивидуальный. Каждый барьер — преодоление соблазна уничтожить весь свой вид, отказ от формы суицида, совмещённого с уничтожением собственной расы. Встретившись с очередным порогом, разумный вид либо преодолевает его и движется дальше, либо гибнет на этом самом пороге! Так понятно?

— Ага, яснее некуда! Я, к твоему сведению — не идиот… И склерозом, кстати, тоже не страдаю! А потому, хорошо помню, что мы только-только прошли первый барьер. Наши ведущие государства преодолели тягу к коллективному самоубийству. А еще я не забыл твои слова о том, что между барьерами обычно пролегают многие столетия, а то и тысячелетия! Что изменилось?

— Об этом чуть позже! А сейчас я спрашиваю, по первому пункту все понятно?

— Да, по первому — всё!

— Тогда пункт второй: корпоративный барьер считается пройденным, когда соблазн коллективного самоубийства преодолевают негосударственные структуры — общественные или производственные сообщества. Индивидуальный — после того, как могущество отдельной личности возрастает настолько, что у неё появляется возможность самостоятельно, без чьей-либо помощи и поддержки, распорядиться жизнью своей цивилизации. Это ясно?

— Да! Ты всё это уже говорил, я помню. Ну и что? Нафига сейчас повторяться?

— А то, что каждому барьеру должно соответствовать адекватное уровню техники самосознание. К примеру, представь себе Кортеса с ядерным арсеналом США! Сколько просуществует Земля, после того, как он почувствует свои новые возможности в плане разрушения? При этом, заметь, что последствия ядерных ударов, даже ближайшие — радиоактивное заражение местности, например — он осознать просто не в состоянии. Вы смогли успешно пройти первый барьер потому, что психологически подготовились к нему раньше, чем получили техническую возможность прохода. Этот пункт понятен?

— Скорее да, чем нет. Но разве у нас не хватит времени психологически подготовиться ко второму барьеру за длинную череду грядущих десятилетий?

— Как раз об этом в третьем пункте! Твоя теория об антивещественной природе Солнца и других звезд не должна выходить в свет, потому что её публикация сразу же рывком приведёт человечество ко второму барьеру. На Земле не меньше ста корпораций, которые могут выслать серию спутников для её проверки и более двадцати из них имеют технические возможности в ближайшие десять лет запустить проект разгона одного из крупных астероидов. И сварить в кипятке всё живое на Земле, используя для этой цели направленный пучок солнечного света. А ещё через четверть века — любая группа террористов получит возможность уничтожить биосферу планеты. И всеобщая гибель землян станет абсолютно неизбежной.

— Ой… — усмехнулся я. — Только не говори мне, что Солнце на самом деле состоит из антивещества! Я же эту гипотезу только сейчас придумал! Пяти минут ещё не прошло! Почти что в шутку! А оно что? Всё всерьёз так и есть? Обалдеть можно!!!

— Скажи «сдохнуть» вместо «обалдеть», и попадешь в самую тютельку. До «сдохнуть» после публикации этой теории Земле останется лет пятнадцать-двадцать, максимум — шестьдесят…

Бред собачий! Я встряхнул головой, прогоняя наваждение… Или не бред? Гм-м-м… Ладно, примем пока его слова на веру, как временную гипотезу…

— И что ты предлагаешь? — спросил я Обаламуса. — Хочешь, чтобы, спасая от самоубийства планету, я попросил у Тимура нож и сделал себе харакири? Или достаточно будет повеситься?

— Не так радикально! Но, по сути, — ты прав… Следует отказаться от работы в лаборатории.

— Это четвертый пункт?

— Да. Нужно принести эту жертву. Взамен могу помочь тебе в другом виде деятельности. У меня есть кое-какие возможности, ты ведь знаешь? Конечно, они не безграничны. Но довольно велики. Судьбы Земли с их помощью перевернуть не получится, но для успешной карьеры — должно хватить.

— А дальше что? Станешь следить за мной до самой могилы?

— Нет, должность Координатора не предусматривает непрерывного присутствия. Контроль будет эпизодическим.

— А если до той же теории додумается еще кто-нибудь? Не такая уж она сложная! Ты сможешь приставить стукачей ко всем потенциальным первооткрывателям?

Не стыкуется что-то у него. Замолчал. Ага… Думает, значит! Ну-ну… Пусть поворочает моими извилинами, ему полезно. Или он сейчас своими извилинами ворочает, только — в моем мозгу?

— Я поставлю этот вопрос перед Советом Сообщества в ближайшее время, — неохотно признал свою ошибку Обаламус.

Не сверхцивилизация, а детский сад какой-то! Но нет худа без добра! Один камень с моей души инопланетянин этой ошибкой снял. Будь Обаламус душевной болезнью, никаких погрешностей в его действиях самому больному отыскать бы не удалось. Это я ещё в прошлом году из статей в профильных журналах вычитал.

Странное дело, еще недавно никак не мог решиться уйти в теоретическую физику. А когда выяснилось, что нужно от нее отказаться, меня вдруг до дрожи в коленках потянуло теоретизировать…

Но еще труднее было выбрать, чем заняться. Пожалуй, сильнее всего в свое время мне хотелось стать офицером. Но в девятом классе на медкомиссии в военкомате обнаружили повышенное содержание эритроцитов в крови, врачи поставили диагноз «эритремия» и посоветовали забыть о военном училище навсегда. Для армии я оказался в принципе годен, но с большими ограничениями и только рядовым.

Ко времени окончания школы диагноз заменили на «эритроцитоз». Посоветовали регулярно сдавать анализы крови, не допускать резкого обезвоживания организма и рекомендовали лечебные кровопускания. Для поступления на геофак препятствий не возникло.

С тех пор я регулярно сдаю кровь, тем более что в Боткинской донорам прилично платят. Получается четыре в одном: сдача анализов, лечебное кровопускание, приварок к стипендии и дополнительные выходные. Даже как-то жалко расставаться с такой выгодной болезнью, но раз военная карьера мне с ней не светит, делать нечего — придётся выздоравливать.

Разъяснил ситуацию Обаламусу.

— Хорошо, — сказал он. — Попробую! Только мне проще не уменьшать эритроциты, а увеличить сам организм. Сделаем тебя сантиметров на пять выше и килограммов на десять тяжелее, а железы того же размера оставим — вот эритроциты и стабилизируются в пределах нормы. Да, не переживай так! Я же тебе не жир наращу, а кости и мускулатуру! Идет?

— По рукам! — отвечаю. — Действуй!

Возвращаюсь в палату, а там как раз результаты повторных анализов на дизентерию пришли. Оказалось, что зря нас с Геной в стационар закатали. Здоровы мы. Намудрили что-то областные эпидемиологи.

С обоими соседями по палате я расстался тепло. Обменялся координатами и с Семеном Михайловичем, и с Тимуром. Гена при расставании не присутствовал, он сразу же за вещами убежал. Даже попрощаться не зашел. Они про Гену тоже не вспоминали.

Уж не знаю почему, но не смог я честно и прямо отказаться от предложения Семена Михайловича, хоть и чувствовал себя при этом распоследним лгуном и предателем. Понимал, конечно, что не по-людски получается, но словно держало что-то изнутри… А выйдя из палаты, решил: лучше письмо ему потом напишу.

Вот так и получилось, что пятый курс я начал с мыслями не о научной, а о военной карьере. А потому в первый же день занятий зашел в знакомый спортзал секции бокса.

Тренер наш Степан Арамаисович Саркисян встретил меня прохладно. Оно и понятно. Я там на первых курсах только зачет по физкультуре получал, а результатов особых не показывал. Да и то сказать, если бы по заднице лупили, ещё куда ни шло… Так, нет же! Все больше по черепу попасть норовят! А голова для научного работника — это что? Правильно, основное орудие производства!

Но теперь-то совсем другое дело. Сейчас мне нужны: во-первых, кандидатская книжка к концу года, или как минимум первый спортивный разряд и, во-вторых, пару победных кубков посимпатичнее завоевать не помешает. Это, чтобы начальство армейское человеком молодого офицера считало, а не «гражданским лицом в погонах».

Когда на весы встал, тренер и вовсе скуксился. Добавив с помощью Обаламуса восемь кило, я попал в самый ходовой вес, где кандидатов в сборную университета было намного больше, чем в этой команде мест. Но хоть не прогнал — и за то спасибо.

Иллюзий особых я не питал. Для выполнения задуманной программы требовалось не просто победить на первенстве МГУ, до которого оставалось меньше двух месяцев. Нужно было выиграть его с блеском и одновременно не перейти дорогу никому из признанных лидеров команды, потому что Саркисян — человек крайне осторожный. И он запросто может предпочесть яркому спортсмену стабильного. Или, говоря попросту, отправить на следующий этап не победителя, а серебряного призера. Если тот показывает лучшие результаты по сумме трех последних соревнований.

Но Степан Арамаисович сделал нетривиальный ход. Я от него такого, честно говоря, даже не ожидал. После тренировки он жестом велел задержаться для приватного разговора.

— Извини, Саша, но в «шестьдесят семь»[16] у меня уже полный комплект, а вот если поднимешься на вес выше, там места в сборной ещё не забронированы. В «семьдесят один»[17] на первенстве этого года — победитель получает всё. Мы поняли друг друга?

— Да, согласен, — пробормотал я, а что ещё оставалось говорить. — Только уж и вы тогда объясните, почему такие условия ставите?

— Ты сегодня на тренировке хорошо дрался. Раньше только время зря переводил, придуривался. А сегодня с азартом в бой лез. И удары у тебя теперь сильные, и защита непробиваемая. Только Исмаилов уже шестой год в этом весе очки с соревнований для команды приносит. Очень регулярно их добывает, между прочим. Ему меньше года в аспирантуре учиться осталось: последний шанс «мастера» здесь сделать. Так что уступить сейчас ты ему должен, а не он тебе. И ломать одному другого я вам не могу позволить. Ты понимаешь?

— Понимаю? Что ж тут непонятного? Но уж тот-то вес в случае победы мой?

— Там тоже есть неслабые ребята. Но молодые — всё у них впереди. А значит, всё достанется победителю: кубок, чемпионский значок, место в сборной! Это я твердо обещаю. Учти, победителю, значит — не обязательно тебе…

— Учту.

Всё было ясно, как «солнце в квадрате»[18]. Мне практически открытым текстом сказали, что нужно выигрывать с большим отрывом. Потому что все сомнения будут трактоваться в пользу противника. А если очень хочется взглянуть в глаза виновнику всего этого безобразия, достаточно просто подойти к зеркалу. Благо в нашем боксёрском зале оно — во всю боковую стену!

И я стал тренироваться вдвое интенсивнее.

До финала мы с Обалмусом дошли красиво, триумфально… Можно сказать: добежали вприпрыжку. Пять побед, все досрочные, все вместе уложились в два неполных раунда. Сегодня бой за первое место.

Саркисян не обманул. Обеспечил полную объективность. Боковые судьи — ребята из нашей секции. Самые нейтральные и беспристрастные из тех, кто уже вошел в сборную. Рефери — приглашен из другого спортивного общества. Ему наши местные интриги неизвестны и неинтересны.

Народу полный зал. Ещё бы! День финалов. Поединки идут в обычном порядке: по возрастанию веса. Но сегодня мой бой последний. В более тяжелых категориях победители объявлены заранее. И места там разыгрывались, начиная со второго. Это потому, что нет достойных соперников у первого номера, и не имеет смысла калечить заведомо более слабых противников.

Почти ползала географов. И не только однокашники, что за меня болеют. Много ребят с младших курсов, сотрудников кафедр, преподавателей. Если я бой выигрываю, команда геофака занимает в этом виде спорта третье место. Впервые за всю историю университета. Но мне сейчас нельзя об этом думать. Только о противнике. И о предстоящем трехраундовом сражении.

«Последний решающий бой сегодняшнего финала, — надрывается радиотранслятор. — В красном углу ринга Ильяс Мухамедиев, факультет почвоведения. Провел двадцать шесть боев. В двадцати двух одержал победу».

Крепкий парень. Выше меня на голову. Голубоглазый блондин, как ни странно. Очень вязок в обороне. Всегда готов перейти на обмен ударами. Силен и вынослив, а еще упрям и неуступчив.

«В синем углу ринга, Александр Серов, географический факультет. Провел тринадцать боёв. В восьми из них победил».

Выпрыгиваю на ринг. Рефери подзывает нас на середину. Объясняет давно знакомые правила. Это все — продолжение ритуала.

И вот звучит гонг.

Я видел его на тренировках. Присутствовал на боях текущего первенства. Но смотреть со стороны — это одно, а взгляд в просвет между перчатками — совсем другое. Только ведь и противник в том же положении. Если подумать, даже в худшем: в деле он меня почти не видел. Слишком мало времени провёл я на ринге. Слишком быстро выигрывал.

Идет в разведку. Щупает оборону левой рукой. Ещё левой. Ждет, что в ближний бой полезу. Логично, руки у него длиннее. Но я отступаю. Ещё раз… И ещё… Он увлекается атакой, не замечает, как сократилась дистанция. И мне удается провести серию. Удары не сильные, но очки-то они принесли… И снова я отступаю… А он месит руками воздух. И останавливается. Он больше не идет вперед. Выжидает. Да, соображает парень быстро. А я-то надеялся его хотя бы пару минут за собой потаскать таким манером.

Что ж, деваться некуда — выдаю домашнюю заготовку. Такого он видеть не мог. Этому меня ещё в ДЮСШ[19] научили. Выпад левой больше напоминает укол рапирой. Наносится немного сверху вниз с полушагом вперед. Позволяет с дальней дистанции шлепнуть по носу противника, имеющего значительное преимущество в росте. Опасный трюк: чуть «зевнёшь» — и свалят кроссом на противоходе, но пару раз может пройти… Шлепок, ещё шлепок.

На долю секунды звездное небо закрывает обзор. Да, хорошо он меня достал. Но достал — не свалил, а счет-то в мою пользу. И продолжает увеличиваться. А вот теперь, когда Ильяс почувствовал, что дальняя дистанция — не его вотчина, поработаем на средней. Гм… Он не против размена [20]. Сколько там осталось? Меньше полминуты. Тогда — поехали!

Мы стояли неподвижно в центре ринга и беспрерывно наносили удары. Но все они встречали перчатки противника. Изматывающая процедура, если не уследить за временем. Гонг.

Этот раунд мой. С разрывом в три очка или чуть больше.

А теперь дышать. Это самое сейчас главное: дышать и думать. Вторую трёхминутку я надеялся «вытащить» передней рукой. Нормальный ход для скрытого левши! О чём, кстати, здесь мало кто догадывается…

Гонг. Ильяс рванул вперед со скоростью мечтающего о рекорде спринтера. Очки этот парень считает не хуже меня. Знает, что проигрывает, и готов к реваншу. Теперь он уже не бережёт силы. Работает сериями, постоянно меняя дистанции. Я обороняюсь, изредка переходя в контратаки. Но счет пока практически равный. Ильясу кажется, он нашел на меня управу. И не замечает, как, пытаясь измотать противника, устал сам. Значит, пора! Короткий кросс левой в корпус… Такими в свое время ронял соперников на ринг великий Ласло Папп[21]. Мухамедиев тут же потерял подвижность. Но добить его мне не удалось. Вяжет атаки Ильяс просто мастерски… Молодец! Хороший клинч — большая редкость в отечественном боксе! Только вот — раунд снова мой. Гонг…

На этот раз мы оба дышали, как два автомобильных насоса на соревнованиях по скоростной накачке шин. Перерыв пролетел незаметно.

Гонг. Третий раунд был одной большой мясорубкой. Поняв, что техническое преимущество на всех дистанциях за мной, Ильяс решил положиться на силу, выносливость и его величество случай. Обмен ударами шел все три минуты без перерыва. И всё это время он старался добиться перевеса в свою пользу. Я не уступал. Прозвучал заключительный удар гонга. Похоже, третий раунд закончился вничью…

Рефери собрал записки судей и вывел нас на середину ринга:

— В этом бою… — начал объявление Саркисян. — Победу одержал… — продолжил он, глядя на движения рефери. — Ильяс Мухамедиев!

Я скосил глаза направо, рука противника поднята вверх. Изумленно посмотрел на рефери, на Саркисяна, на бригаду судей. Мне показалось, или они удивлены ничуть не меньше?

Первое, что я сделал после боя, это переговорил с боковыми арбитрами. Оказалось, они дружно отдали победу мне[22]. Подошел с ними к Степану Арамаисовичу. Тот поднял записки. Там — трижды я. Бред! Сомнение разрешил подошедший рефери. Как выяснилось, он дальтоник. А поскольку цвета углов в его системе координат отсутствовали, мужик нас банально перепутал. Действительно, когда в одном углу ринга вы видите высокого блондина, в другом коренастого брюнета. И один из них Александр Серов, а другой Ильяс Мухамедиев, то кто «из ху»? Ну, так, навскидку?

В общем, когда наш не отличающий красное от синего рефери во всех трех записках прочитал «Серов», он поднял руку того, кто с его точки зрения, был этим «Серовым». А знающий нас в лицо Саркисян объявил победителя.

После долгих совещаний судейской коллегии геофак получил-таки желанную бронзу, а я — место в сборной. Но победный кубок и значок «Чемпион МГУ» уже успели вручить Ильясу. И решили так ему и оставить в память об этом курьезе. А мне пообещали выдать через неделю запасной комплект.

В просторном гулком холле Дворца спорта «Крылья Советов», несмотря на раннее утро, уже вовсю кипела жизнь. Шел приём заявок на участие в ежегодных соревнованиях по боксу СО[23] «Буревестник», неофициально чаще именуемых «Первенством московских ВУЗов». Одна за другой команды разных институтов проходили контрольное взвешивание. А мы продолжали стоять в стороне и ждать. Заявка наша осталась у тренера, а сам он… Должен был прибыть еще час назад.

Минуты текли за минутами. Вот уже, одевшись, покинули зал последние соперники. Вот и члены комиссии закончили увязывать документы в безликие серые папки. Вот уже и сами папки спрятались в пузатых кожаных портфелях…

— А можно, мы сначала взвесимся, а потом подадим заявку? — спросил капитан нашей команды Ришат Исмаилов в надежде выиграть еще несколько минут драгоценного времени.

Члены комиссии переглянулись. Им было нас жалко.

— Ладно, взвешивайтесь, — пошептавшись с коллегами, разрешил председатель. — Но через десять минут мы уходим. Официально прием заявок закончился больше получаса назад. Комиссия итак идет вам навстречу.

Ришат выложил на стол тетрадный листок со списком, студенческие билеты и паспорта. Мы разделись и по команде председателя стали сменять друг друга на контрольных весах. Двигались медленно, постоянно держа в поле зрения входную дверь. Но чуда, увы, не произошло.

— Всё, время! — посмотрев в очередной раз на часы, сказал председатель. Он вернул тетрадный листок Ришату, и высокая комиссия удалилась.

Когда еще через двадцать минут в помещение ввалился взмыленный Саркисян, кроме нас там уже никого не осталось.

Волосы Степана Арамаисовича были всклокочены, щеки покрыты седоватой щетиной. Из бокового кармана дубленки свисал клетчатый шарф. Картину дополнял воротник пижамы, высовывающийся из расстегнутого ворота олимпийки.

— Где они? — спросил у нас тренер срывающимся хриплым шепотом.

— Там, — махнул рукой Ришат.

И Саркисян побежал в указанном направлении. Но это было уже лишь бесполезной тратой сил и нервов.

— Ну, и что такого особенного случилось? — утешал меня всю обратную дорогу Обаламус. — Подумаешь, тренер проспал — горе какое: «хариус» нам лишний раз не начистят! Это же не последний турнир, будут и другие.

Но неприятности на этом не кончились. Саркисяна за тот случай уволили. Нового тренера пока не нашли, и вся наша команда «повисла в воздухе».

А через неделю, во время утренней пробежки я вдруг почувствовал, что, несмотря на зимний холод, как-то очень жарко внутри становится, прямо — горю весь. Будто вместо крови жидкий огонь потёк по жилам…

— Температура критическая! — вопит из пылающей головы Обаламус. — Понижай срочно, пока у нас мозги не спеклись!

Хорошо, хоть зима настоящая наступила. Со снегом и холодами. Быстро сбрасываю кроссовки, спортивный костюм и прыгаю лицом в сугроб. Та сторона, что в снегу, чувствует приятную прохладу, Но вторая-то — продолжает плавиться от жары. Переворачиваюсь на спину. Теперь спине хорошо, зато грудь и живот изнутри припекает. Голову я постоянно снегом тру, хватая его руками. Потом соображаю, что, лёжа на спине, можно снегу на живот набросать. Так стало гораздо лучше. Вот только люди начали собираться. Пальцами у виска крутить. Оно и понятно: лежит в сугробе парень в одних трусах и снегом растирается…

— Ну, и чего сбежались? Цирк вам здесь, что ли? — говорю я им со всем возможным спокойствием. — Не видели ни разу, бедняги, как «моржи» тренируются?

Минут через десять жар прошел. И стал я трясти Обаламуса. Он дважды что-то в организме менял! Может, намудрил там где? Но пришелец ответил, что сам удивлен. Уж от его-то действий, мол, ничего подобного случиться не могло.

Пришлось в университетскую клинику с этим обращаться. А там сразу на анализ крови направили. И он показал такое, что врачи за голову схватились. Оказалось, что «гормоны у меня зашкаливают» и с такими анализами «шахматами заниматься, и то слишком большая нагрузка». Выдали таблеток каких-то упаковку и освобождение от занятий сразу на две недели.

Так все планы военной карьеры в одночасье накрылись латунным рукомойником. И стали посещать меня мысли предательские: хорошо, что мосты в теоретическую физику ещё не сожжены; пришла пора звонить Семену Михайловичу и соглашаться на его условия.

Тем более что условия эти сейчас можно было существенно скорректировать в мою пользу. Состояние здоровья позволяло надеяться на «белый билет» и свободное распределение. Для этого нужно всего лишь получить направление в организацию, где будет сменная работа с суточными или полусуточными дежурствами. Поликлиника даст заключение, по которому мне такой режим работы противопоказан. Организация напишет на кафедру отказную. И я свободен, как степной ветер. Могу заниматься теоретической физикой, петь в хоре, в дворники идти… Останется решить вопрос с пропиской, но эту проблему Семён Михайлович ещё тогда обещал разрулить.

А дальше?! Если уж я за полдня придумал новую теорию, то с кандидатской диссертацией большой задержки быть не должно. Потом можно и о докторской подумать, а если приблудится в голове ещё какая-нибудь гениальная мыслишка на уровне антивещественной теории Солнца, то тогда… Да и не факт, что её саму стоит сбрасывать со счетов. Пришелец-то уже не раз лопухнулся, значит и здесь ошибиться может!

Обаламус, конечно, догадывался о моих метаниях. Умолял не сворачивать на эту дорогу. Говорил, что в лаборатории я не смогу удержаться от соблазна: начну пропагандировать и развить свою теорию. Правда, гормональные всплески пока больше не повторялись, и пришелец чуть успокоился.

Но тут, как назло, мой персональный Координатор получил приказ начальства: «Срочно прибыть для консультаций». И не смог, как ни пытался, отвертеться от вылета. На прощание Обаламус сказал, что постарается вернуться поскорее. Просил держаться собственными силами — не соблазняться на предложение Семёна Михайловича. Я поклялся быть хорошим мальчиком. И мы расстались.

Бегать врачи категорически запретили, и поэтому я медленно брел по аллее парка. Под ногами противно хлюпало. И что в Москве за зима? Недоразумение сплошное. В этом году два дня только снег нормальный лежал, а все остальное время — тонкий слой грязновато-мутной слякоти. Вот так шибанут гормоны еще раз — сдохну ведь на улице, как собака!..

Я встал столбом, словно уткнулся в невидимую стену.

Как собака?.. Стоп-стоп-стоп. Так ведь всё и началось с собаки!!! А потом пошло и поехало! За последние полтора года случилось столько необычных вещей, что большая их часть прошла сквозь мое сознание, минуя какой бы то ни было, даже поверхностный, критический анализ… Например, насколько вероятно, чтобы гормональный всплеск произошел именно в том месте и в то время, где и когда можно было легко избежать гибели?

Теперь допустим на секунду, что гормоны скакнули не сами по себе, а в результате чьего-то воздействия? Тогда кандидат в злодеи один — Обаламус. И сейчас время его возвращения так же непредсказуемо, как и все остальные параметры: степень и глубина проникновения в мои мысли, истинные намерения, дальнейшие действия.

Всё это надо хорошенько обмозговать! Но лучше не тут… Сюда он может заявиться в любую секунду! Я и не почувствую! Уехать!? Вот только куда? Все адреса родных и близких пришельцу известны…

И тут меня осенило: Степан Матвеевич! У него на лесном кордоне Обаламус меня искать не будет!!!

На приём к Сергею Карловичу Петрову, заведующему военной кафедрой геофака, я попал на следующий день. Пятикурсников, да ещё и по вопросам призыва, наш «подпол»[25] принимает сразу. Вообще-то, по слухам, мужик он — что надо! Но на чужое мнение в таком деле полагаться опасно, а лично мы практически незнакомы: нашей третьей группе Сергей свет Карлович только вводную лекцию читал. А потому разговор придётся строить так, чтобы предложение моё могло заинтересовать любого, сидящего на этой должности: будь он дурак или гений, добряк или циник, бессеребренник или жучила…

— Здравия желаю, товарищ полковник! Курсант Серов. Разрешите войти?

Конечно же, я не забыл, что у него только две большие звездочки, но такая форма подхалимажа уставом не запрещается.

— А-а-а… Серов? Проходите! По поводу призыва, мне говорили? Зря беспокоитесь — вас в списках нет. Врачи забраковали…

— Извините, товарищ полковник, но я как раз об этом и пришел поговорить. У меня с гормонами уже было так в детстве (вообще-то, не с гормонами, а с эритроцитами, но он-то этого не знает). Резкий скачок — и долгое время ничего. Вот и теперь вероятность повторения приступа в ближайшие два года практически нулевая. А в организме уже сейчас всё в порядке, я уверен. Если повторные анализы сделать, можно признавать годным к службе.

Завкафедрой сдвинул пальцем очки на самый кончик носа и внимательно посмотрел мне в глаза.

— И с чего это нас вдруг в армию потянуло? Сокурсники наперегонки болезни ищут, а ты наоборот, диагноз снять хочешь? — в его голосе явственно зазвучали нотки сомнения и подозрительности.

Да, не обманули слухи — умён наш СКП! Такого голым фактом не возьмёшь, до самого корня явления норовит докопаться. Ну, что ж? Тогда нажмём на лучшее качество армейской души: на веру! Должна же она у него быть: вера в превосходство всего военного над всем гражданским. И сестра её родная: уверенность в собственной командирской проницательности, в способности старшего офицера играючи раскусить любую хитрость какого-то там курсанта. От них, этих двух вер, многое сейчас зависит. Ну, а коли жучила подполковник, то ещё и по жадности вскользь шаркнуть не помешает — может и она, родимая, в решающий момент роль свою сыграть…

— Я сейчас занимаюсь математическим моделированием атмосферных процессов (пока еще нет, но Миша обещал по-быстрому натаскать, а тему диплома я уже поменял, хоть сейчас проверить можно), а всякое моделирование имеет своей конечной целью увеличение точности прогнозов погоды (это только синоптики так думают, но наш-то «вояка» — синоптик чистой воды). И я заметил, что военная методика прогнозирования сильно отличается от гражданской (истинная правда). Причем разница эта не в пользу гражданских специалистов (спорное утверждение, но почему бы не сказать человеку приятное, если тебе это выгодно).

— Ну, военную вы у нас изучали, это понятно! — улыбнулся подполковник; ему, автору кафедрального учебника, мои слова, как бальзам на сердце. — А с гражданской где так подробно познакомились?

— В Гидрометцентре практику проходил, в отделе краткосрочных прогнозов. И методы расчета гроз и туманов, которые майор Корюшкин нам на лекциях давал, там работали лучше, чем родные гидрометцентровские (если нужно, Северов подтвердит, я с ним договорился). Так вот, я и хотел бы узнать, нет ли возможности попасть на службу в такое место, где можно получить от нее максимум в плане профессионального роста?

— Ну, предположим, есть такое место! И допустим, что я могу тебе помочь туда попасть… Что тогда? — он явно заинтересовался, причем уже без недоверия, если даже на «ты» перешёл; неужели клюнул?..

— Вот если бы эти предположения превратились в уверенность, — в тон ему продолжаю я. — То можно было бы прямо здесь и сейчас написать заявление с просьбой распределить меня в армию. Ведь вы же не откажетесь подсказать, в какой округ проситься? А там попасть в нужную часть будет, наверное, не так уж и сложно? Тем более что самые лучшие специалисты, как правило, бывают очень требовательными начальниками, и к ним молодые офицеры обычно служить не просятся.

— Гм… Ну, а врачи?

— Что — врачи? Разве не могут потеряться результаты обследования? Легко! И даже вместе с карточкой! Как действует в этом случае врач? Назначает повторный анализ. А он будет хорошим! Потом добрый доктор спросит меня строгим голосом: жалобы есть? Я отвечу: жалоб нет. И все.

В глазах подполковника загорелся огонёк. Так, кажется всё в порядке! И благородные, и шкурные мотивы задействованы по-максимуму! И уже не важно, идеалист наш завкафедрой или беспринципный циник. Поможет подполковник просто из благородства или слупят они на пару с врачом тысчёнок несколько за спасение от армии с какого-нибудь «богатенького буратины»; а если слупят, то как поделят «магарыч» и кто будет этим счастливчиком — всё это мне знать не обязательно… Главное, дело «на мази»! Причем выиграл я вне зависимости от того, выполнит вояка свое обещание или прокинет доверчивого «стьюдента». Потому что здесь Обаламус найдет правду, только правду и ничего кроме правды.

Анализы за меня сдавал Мухамедиев. Никого из сокурсников, по понятным причинам, посвящать в тайну было нельзя. А Ильясу я уступил место в сборной. Все равно тренироваться теперь уже некогда. Все силы на диплом! Математические модели — штука серьёзная…

Диплом я защитил. Сдал госэкзамены. Получил в военкомате направление в Читогровское летное училище Киевского военного округа. Не обманул, стало быть, подполковник. Там, если повезет, я и построю своему пришельцу ловушку. Коли расчеты верны, у меня на всё про всё есть ещё никак не меньше полугода. Имеются и кое-какие задумки на этот счёт. А вот тогда… Добро пожаловать, Обаламус!

— Здравия желаю, товарищ капитан! Лейтенант Серов, прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Я долго репетировал эти фразы и сейчас произнёс их громко и чётко. Но, что нужно делать дальше, представлял смутно. Чувствовал я себя, как оседланная корова. И выглядел, наверняка, не лучше. Формы нужного размера на складе не нашлось, пришлось получать, что было. Николай Иванович Сидоренко, начальник метеослужбы учебного истребительного авиаполка, до синевы выбритый костистый высокий старик, с хорошо заметным скепсисом рассматривал своего нового подчиненного. Выводами он со мной не поделился. Что ж, и на том спасибо! Такого о себе лучше не знать.

Дверь аппаратной бесшумно отворилась, и на пороге возник ворох телеграфных лент, из-под которого торчали начищенные до блеска кирзовые сапоги.

— Товарищ капитан! Разрешите…

— Сгружай на стол у окна. Бланк карты, карандаш, ластик, перо и тушь. Все принесешь сюда.

— Есть!

Ворох проследовал к столу и, освободившись от мотков ленты, оказался русоволосым прыщавым ефрейтором. Через минуту он принес все, что перечислил капитан, и я приступил к работе. Николай Иванович дождался, пока с ленты на карту перекочевали данные первой станции, и вышел со словами:

— Норматив сорок минут.

Через полчаса я осторожно постучал в дверь его кабинета.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Коды в столе. Если что непонятно, смотри там.

— Я изобары «в карандаше» сделал, посмотрите?

Сидоренко в недоумении уставился на часы, затем на рулон у меня в руках, и снова на часы.

— Уже? Ну, заноси, если так.

Карту с лентами он сверял минут десять. Потом посмотрел и немного подправил изобары. Удовлетворенно хмыкнул.

— Так что ты, говоришь, заканчивал?

— Геофак МГУ, кафедра метеорологии.

— А где так карты поднимать[26] насобачился?

— Готовился к службе, как мог.

Это точно, готовился. Я перед госами, почитай, половине курса эти бланки армейские нарисовал. Десять рублей комплект. Всё руку набивал.

— Что еще умеешь? С факсом[27] работаешь? Прогнозы гроз, туманов, обледенения?

— Увы, товарищ капитан, в условиях нашей военной кафедры факс освоить было невозможно. Он там только один и почти всё время неисправный. Мы однажды видели аппарат в работе, но сами не запускали ни разу. Методы прогнозов изучали только на лекциях, в теории. Я работал в Гидрометцентре на производственной практике три недели, но там совсем другие методики.

— Ясно! — Николай Иванович выложил на стол стопку руководств и методичек в полметра толщиной. — Усваивай, срок — неделя. Экзаменовать буду лично. По технике со всем вопросами к Павловскому, по методикам — к Иванову.

Со старшим лейтенантом Ивановым я познакомился еще вчера. Когда прибыл, как раз шло его дежурство. Сейчас, увидев, что я выхожу от начальника с большой парусиновой сумкой в руке, он приветливо помахал рукой из курилки. Я подошел и поздоровался. Рядом с молодым старлеем на скамейке сидел седой мужик в техничке[28], его звание понять было невозможно.

— Вижу, Дед карту принял, поздравляю! — хлопнул меня по плечу Иванов. — Никольский, предшественник твой, только через два месяца баул этот у него получил. Теперь мы по три раза в день обо всём таком-эдаком беседовать будем. И еще один человек тебе сейчас нужен! Знакомься: прапорщик Павловский Константин Евграфович, наш технический специалист.

Мы пожали друг другу руки. И я решил сразу взять быка за рога:

— Беда у меня, Константин Евграфович! Совершенно не умею настраивать факс. Когда у вас будет свободное время? Хотелось бы поучиться этому мастерству.

— Можно просто — Константин, или Костя, — улыбнулся он. — А то ведь и мне иначе придется вас по званию величать, или по имени-отчеству. Только, Александр, лучше сейчас на методиках сосредоточиться, их Дед спрашивать будет наизусть и вразбивку. А технику в любое время можете посмотреть. Там все очень просто, за день-два освоите…

— Ты покажи сейчас, Костя! — предложил Иванов. — А я за это время ему здесь методички рассортирую, чтобы знал, какую надо наизусть учить, а где просто прочитать достаточно.

В шестиместном номере офицерской гостиницы было пусто и голо. Все соседи разъехались по летним лагерям. Что это такое — я пока не знал, и узнавать не стремился. И без того мозги, как шестая гидрометцентровская БЭСМ-ка[29], на предельной скорости новой информацией грузились… С утра и до ночи я, словно средневековый школяр, зубрил методы прогноза всевозможных погодных явлений. Это теперь занимало всё время, кроме скучных утренних построений и короткого ночного сна.

В офицерской столовой на завтраке, обеде и ужине между переменами блюд я своими словами рассказывал Иванову обо всём, что успел прочитать и запомнить в последние несколько часов. Периодически он и сам задавал вопросы, а потом говорил, какой раздел надо подготовить еще раз, а что уже можно условно считать усвоенным…

Дни эти так быстро проскочили сквозь меня, словно их и не было вовсе… А через неделю капитан Сидоренко, которого я в разговорах с сослуживцами уже привык титуловать «Дедом», после обстоятельного двухчасового допроса нехотя сообщил, что на трояк с двумя минусами я материал усвоил, а потому с завтрашнего утра могу приступать к дежурствам в качестве стажера.

— Молодец, поздравляю! — хлопнул меня по плечу Иванов в тот момент, когда, уж не помню каким именно образом, я очутился в коридоре. — У нас редко кто с первого раза проходит эту процедуру.

— До вас, Александр, это только у него получилось! — ладонью указал на Иванова Павловский. — Подтверди, Иван Борисович!

Ну, вот теперь я и отчество узнал. А то не везде удобно по имени к старшему по званию… Иван Борисович, значит.

— Кстати, про факс Дед тоже спрашивал, так что спасибо огромное вам обоим! — ответил я, пожимая им руки. — Без вашей помощи мне бы там ничего не светило!

— Дык… Это всё лень-матушка! — пошутил Павловский, — Она даже горами движет, а не только офицерами! Пока кое-кто к работе допущен не был, Ивану самому дежурить приходилось. Зато теперь у него есть стажер, которому предстоит пахать, пахать и пахать… Безответно и беспросветно… А сам Иван Борисович станет в это время молодого и раннего стажировать, то есть, по-русски говоря: баклуши бить да в потолок поплёвывать…

— А тебе уже и баклуш для меня жалко? — в том же шутливом тоне ответил ему Иванов. — Одно слово… Прапорщик!

Похоже, они ещё долго могли продолжать пикироваться, пришлось самому повернуть разговор в практическую плоскость:

— А сколько времени обычно занимает стажировка, и что будет после неё?

— Сколько времени? — тут же стал серьёзным Иванов. — Это от обстоятельств зависит. До сих пор срок варьировал от пары недель и до бесконечности. Насколько уверенно работать станешь? Какие успехи начальству продемонстрируешь? А потом будет очередной экзамен. В принципе, на ту же тему, что и сегодня. Только спектр вопросов обширнее и спрашивать Дед станет строже. Сдашь — допустит к самостоятельной работе в простых метеоусловиях. Еще немного подучишься — следующий экзамен. На допуск к сложным условиям. Потом, уже самым последним — к работе по минимуму погоды. Но до этого может и не дойти. Никольский, кстати, до самого дембеля в ПМУ[30] работал. Да, ты вначале в простых научись! На всё сразу не замахивайся… Завтра первое дежурство, вот и покажи — на что способен! Учись пожаднее, действуй порешительней. Здесь тетёх да неумех не любят, тут надо…

Иванов, похоже, сел на любимого конька и готов был наставлять долгожданного стажёра дальше… Но в этот момент дверь кабинета распахнулась, и меня окликнул Дед.

— Серов, ты еще не ушел? — посмотрел на часы капитан. — Тогда проведи занятие с солдатами. Чистку оружия. Иванов расскажет подробности. Пора тебе, Александр, к бойцам привыкать, а им — к тебе.

В ответ мы оба молча взяли под козырёк.

— Ты «калаш» когда в последний раз видел? — спросил меня Иван Борисович по дороге в казарму.

— Пять лет назад, — пожал плечами я. — В школе еще, на занятиях по военной подготовке. А дальше был сплошной «макар», да и тот без фанатизма: две разборки-сборки, одно стрельбище…

— Гм… Всё равно, не дрейфь! В случае нужды я тебя подстрахую. И держись там поувереннее.

После того, как бойцы расхватали оружие, в пирамиде остался один «бесхозный» АКМ.

— Чей? — спросил я строившего солдат сержанта.

— Рядового Холопушина, товарищ лейтенант! — ответил тот и, видя, что я «не в теме», добавил. — Он на гауптвахте!

Внешне автомат выглядел чистым и ухоженным, но проверить не помешает. Я набросил на плечо ремень осиротевшего АКМа и повел подразделение в учебный класс. Там солдаты под командой сержанта начали разбирать и чистить оружие, а я решил осмотреть автомат отсутствующего бойца. Иванов в мои действия не вмешивался, значит, никаких серьезных ошибок не заметил. Вот только временами выражение лица у него было уж очень ехидное. И у некоторых солдат тоже. Похоже, «армейская почта» донесла до казармы, что молодой лейтенант «из пиджаков»[31], а следовательно — службы не знает, и можно в его присутствии работой себя особо не утруждать.

И тут во мне как будто бесёнок какой проснулся. Они же все нового офицера гражданским тюфяком считают. Но в моих-то интересах эту репутацию как можно быстрее поломать. Иначе — прости-прощай все хитроумные замыслы…

Я положил автомат на середину свободного стола, снял наручные часы, заметил время и начал разборку. Левая рука привычно отстегивает магазин, правая одновременно с ней высвобождает из приклада пенал. Резкий рывок затвором, проверяем наличие патрона в патроннике. Левая поднимает оружие вертикально за цевье, палец правой давит на спусковой крючок.

Руки работали спокойно и слажено. Несмотря на более чем пятилетний перерыв, они помнили всю последовательность операций. В помещении восцарилась тишина… Легонько качнув затвором, я уронил боёк на стол. Рядом лег сам затвор. Быстрый взгляд на часы… Тонкая стрелка ушла вперёд на одиннадцать делений. Да, вот что значит отсутствие практики! В десятом классе на областных соревнованиях по НВП[32] я уложился по времени в семь с половиной секунд.

Заглядываю в ствол. Как ни странно, чистота идеальная… Гм… А стоит, пожалуй, побольше узнать об этом Холопушине. Сборка заняла шестнадцать секунд. Я оставил автомат на столе и подошел к Иванову.

— Иван Борисович, ствол у Холопушина сияет, как заново полированный. За что он на губу загремел?

— А? Это!? Долгая история… В общем, он курсант списанный. Дослуживает до демобилизации.

— А что?! И так бывает?

— Всякое случается… Поступит парень в училище, проучится там год-другой, а потом понимает, что не его это дело. И начинает пытаться уйти на гражданку. Тогда у него два пути: здоровье угробить или дисциплину нарушать. В основном народ по второму пути идет. Но опасно это. Можно до дисбата донарушаться. А этот Холопушин с четвертого курса училища по дисциплине списан. Так что он, в некотором роде — уникум!

— Это, в каком смысле?

— Да, во всех, куда ни глянешь! Нужно очень сильно постараться, чтобы с четвертого отправили дослуживать, обычно и с третьего-то сразу демобилизуют. Свои два года отслужил — и домой!

Бойцы уже собрали вычищенное оружие и ожидали команды. Не-е-ет! Шалишь, ребятушки! Не всё так просто…

Я подошел к худенькому пареньку в мешковатой новой гимнастерке, взял его автомат, снял крышку[33], вынул затвор и посмотрел ствол на свет. Что ж? Не идеально, конечно, но терпимо. Молодняк старается. Теперь проверим старослужащих. Вот этот щеголеватый азербайджанец, пожалуй, откровеннее всех сачковал. Посмотрим. Гм… Что и требовалось доказать!

— Рядовой…?

— Рядовой Алиэв, товарищ лэйтэнант.

— В вашем автомате грязи и мусору больше, чем бычков в ОБАТОшной[34] курилке. Трудно стало чистить оружие на втором году службы? Это понятно… Что у нас по распорядку после занятий? — я вопросительно взглянул на сержанта.

— Свободное время, товарищ лейтенант.

— Вот и чудненько… — ласково промурлыкал я, а после этого резко сменил тон. — В шеренгу по одному… Стано…вись! Равняйсь! Смирно! Алиев, два шага вперёд. Кру…гом. Остальные справа по одному подходят к столу и чистят личное оружие рядового Алиева. Первый пошел!

— Слушай, Саша… — зашептал мне на ухо Иван Борисович. — Ты точно университет заканчивал, а не школу прапорщиков? Да, эдаким рыком танки в поле можно останавливать!

— Дядек у меня двое. И оба военные, — так же тихонько отвечаю ему я. — Старший — артиллерист, а второй — штурман дальней авиации.

Бойцы, дожидаясь своей очереди, бросали на растерянного Алиева взгляды, весьма далекие от восхищения. Ничего, зато «филонить под пиджаком» они теперь поостерегутся!

С начала службы прошло уже больше месяца. И все эти тридцать два дня время вело себя ужасно нелогично: когда утром я расписывал в уме по часам и минутам план учёбы, казалось — сутки растягиваются в бесконечность, а к вечеру приходило горькое понимание, что очередной день пронёсся, как пуля. И ничего теперь уже не вернуть! И не понять: добавилось знаний в черепушке или графики с формулами сквозь неё просочились, следа не оставивши… Стоило Иванову одобрительно хмыкнуть, разглядывая обработанный моими руками стажёрскими зонд[35], как я воспарял в эмпиреях, лучился энтузиазмом и восторгом. А каждое замечание наставника окатывало холодным душем. И сразу же начинало казаться, что я живу в плену иллюзий, и приближающийся экзамен завершится позорным «выносом»…

Но рано или поздно всё заканчивается, даже первая стажировка. Вчера Дед допустил-таки меня к самостоятельному обеспечению полетов. На этот раз обошлось даже без «троек с минусами». Зачёт и всё… Без эмоций. Теперь в ПМУ могу трудиться без няньки. Вот я и работаю. Тоскливо немного, конечно, в первый-то раз… После каждого решения по привычке шарю глазами вокруг, стремясь получить одобрение от наставника. Потом вспоминаю: всё, лафа кончилась! Начались самостоятельные дежурства. Груз ответственности за работу службы теперь лежит на мне самом… И пусть метеоусловия — проще некуда. Пусть облачность — только среднего яруса[36]. Пусть видимость — больше десяти километров. Но смена-то впереди ночная. А следовательно, от самого заката мне нужно внимательно следить за влажностью и опасаться радиационного тумана[37].

И ещё надо помнить: когда, в какой журнал и что именно записывать. Да не только самому. Дежурному офицеру полагается следить за тем, чтобы правильно вел записи метеонаблюдатель. Сегодня это Алиев. Делать он всё умеет хорошо, это я за прошедший месяц понял. Но раньше-то сменой руководил Иванов, у него не забалуешься. Сегодня я один, и не исключено, что хитрый кавказец попытается повторить трюк с автоматом, то есть вместо работы заняться её правдоподобной имитацией.

Хорошо, хоть в аппаратной нынче Павел Холопушин, и за информационное обеспечение можно быть спокойным. Техника в Пашино дежурство всегда работает чётко. А уж как факс волну ловит… Песня! Гравюры лувровские принимать можно, не только карты погоды! Так что — ни в каком контроле здесь, на дежурстве, Павел не нуждается. А вот за порогом аппаратной в истории влипает частенько. Водится за ним такой грех. Но не по разгильдяйству, нет! Скорее от природной невезучести. В прошлый раз его на «губу», как выяснилось, начстрой отправил. Редкостный дуролом и жучила… За что? Да, просто так — не вовремя на глаза попался! Или слишком счастливым выглядел… Этот Кранков любые слова солдата, кроме «так точно, товарищ майор» и «виноват, товарищ майор» — воспринимает, как личное оскорбление. А списанные курсанты для него, вообще — предатели любимой армии, которая самого майора кормит и поит, а в скором будущем — снабдит щедрой офицерской пенсией.

Так что присматривать мне сегодня нужно только за двумя слабыми звеньями — за Алиевым… И за самим собой, разумеется! Слежу трепетно, в оба глаза, чуть ли не каждые пять минут заглядывая в составленную загодя шпаргалку…

Что там, по графику? Ага… Смотрим в окно: облачность девять баллов. С помощью ИВО[38] пробуем зацепиться за нижнюю границу: не хватает, значит — средний ярус! Фиксирую в журнале… Поднимаю глаза… Всё правильно: Алиев ушел на площадку — снять показания приборов. Слышу, как за стеной «запел» факс. Судя по времени, начались карты барического поля… Значит Паша минут через десять принесёт первую: как всегда — безукоризненно-высушенную, хрустящую, без единого дефекта приёма. Нужно будет обработать…

— Товарыш лэйтэнант, — оторвавшись от журнала, куда он только что занёс результаты наблюдений, обращается ко мне Алиев. — Влажнаст дэвэносто одын процэнт.

— Сколько? Девяносто один?! — не сразу врубаюсь я. — А ты точку росы[39], случаем, не перепутал?

— Нэт, я вныматэлно глядэл. Дыва раза.

Он продолжает смотреть на меня, словно чего-то выжидает.

— Молодец! — говорю я.

А он ведь действительно умница: мог и не докладывать, просто записал бы в журнал и всё. Гм… Продолжает стоять, приподняв густые чёрные брови двумя вопросительными знаками… Чего-то ещё ждёт?

— Следующее измерение через полчаса! — добавляю я.

— Ест чэрэз полчаса! — кивает головой Алиев.

Да, ошибся я с ним, похоже! Слабое звено в нашей смене только одно… Но додумывать эту мысль было уже некогда.

Выташив из стола сшивку с миллиметровкой, я нанес на верхний лист три последних значения температуры и точки росы. Сходимость через два часа[40]. Время пока терпит, но настороживало то, что при существенном снижении температуры точка росы за последний час выросла. Это обычно нехарактерно для радиационного тумана. Зато очень типично для адвективного[41]. Но ветра-то почти нет. Ни у земли, ни на малых высотах.

Местные особенности погоды из описания аэродрома Иванов заставил меня вызубрить наизусть, но на всякий случай, просматриваю папку-сшивку ещё раз. Ничего похожего! Ладно, будем ждать…

Через полчаса на площадку сходили вдвоём… Влажность выросла до девяноста четырёх процентов. Наношу эти данные на лист и произвожу экстраполяцию. Остаётся час с четверью… Сомнения продолжают грызть душу, как стая голодных крыс, но игнорировать опасность дальше — невозможно. И я сел писать новый прогноз погоды.

Руководитель полетов, первый заместитель командира полка, подполковник Васильченко к моей бумажке отнесся равнодушно. Подписал, прочитал, буркнул сидящему рядом РСП[42]: «Паникует шаманёнок[43]!» И снова погрузился в созерцание посадочного экрана. На меня он даже не взглянул.

Я спустился вниз и начал соображать, что делать дальше. Пора уже настаивать на прекращении полетов? Или ещё рано? До сегодняшнего дня все ответственные решения за меня принимали старшие: дома — родители, в университете — преподы и кураторы, здесь — Сидоренко и Иванов. А сейчас я впервые сам оказался в роли начальника, которому решать.

Как же нелегко, оказывается, на что-то решиться! Но просто так сидеть тоже нельзя…

— Алиев! — сказал я, спустившись к себе. — Наблюдения каждые пятнадцать минут!

Солдат взглянул на часы и выбежал на площадку. Я вышел следом за ним. На небе ярко сверкают звезды. Никаких следов облачности. Провожу рукой по траве. Росы нет[44]. Неужели всё-таки будет туман?

В здание я вбежал следом за Алиевым и тут же нанес новые данные на график. Сходимость — сорок пять минут! Ждать дальше бессмысленно. Путаясь от волнения в бумагах, я выписал первое в своей жизни шторм-предупреждение[45] и побежал с ним на вышку[46].

— Товарищ полковник, шторм!.. Примите!

Это сообщение РП[47] воспринял так же равнодушно, как и прогноз погоды. Но бумагу подписал.

Я вернулся на рабочее место. Всё, что было положено по инструкции, сделано, а результата никакого… Никакого!!!

И в этот момент зазвонил телефон.

— Да, товарыш старшый лэйтэнант, даю.

Алиев протянул мне трубку.

— Привет студентам! — раздался веселый голос Иванова. — Как тебе первые полёты?

Я быстро обрисовал ситуацию.

— Ты уверен, что не ошибся? — в голосе Ивана Борисовича зазвучала тревога. — Данные наблюдений сам проверял?

— Не все, только последние два измерения, но там всё точно.

— Прогноз изменил? Шторм выписал?

— Да, всё сделал, но толку никакого! — отвечаю я скороговоркой. — Васильченко на это не реагирует!

— А ты как думал? — горько усмехнулся Иван Борисович. — Этих штормов Никольский за два года службы штук сто на вышку приволок, и ни один не оправдался. РП поэтому на тебя и не реагирует…

— А что мне теперь делать? Самолеты-то взлетают!

— Как прогнозы по запасным[48]?

— Пока нормально. Но если это адвекция, она может одновременно всех накрыть! Тогда и им самолеты сажать будет некуда!.. До расчетного времени чуть больше получаса осталось!!!

— Ну… — ответил Иванов задумчиво. — Ты можешь подняться к Васильченко и предупредить, что через десять минут позвонишь дежурному по метеослужбе училища, и доложишь, что твое шторм-предупреждение игнорируется. Это, кстати, твоя прямая обязанность, только ты о ней еще не знаешь, эту инструкцию учат к полетам при минимуме погоды. РП, скорее всего, рассердится. Может, даже, наорёт на тебя. Но самолеты на землю посадит!

Звучало не слишком вдохновляюще…

— Хорошо, я попробую.

— Ага, давай! Успеха тебе! Ну, а не получится — набери мой домашний… Или Деду звякни! Его все РП слушаются! И даже — безо всякого шторма!

Лестница, ведущая на второй этаж, показалась в этот раз бесконечной. И одновременно чересчур короткой. Внутри горла стоял противный склизкий комок. Чтобы придать себе хоть немного уверенности, я откашлялся и щелкнул каблуками.

— Ну? — неприязненно поинтересовался Васильченко.

— Товарищ полковник, через тридцать одну минуту расчетный срок образования тумана… — начал я.

— И что? — воспринимать меня всерьез он явно не собирался.

— Согласно инструкции, если через десять минут вы не начнете сажать самолеты, я вынужден буду доложить об этом дежурному метеорологу в училище. Извините, но мне придется это сделать.

В этот момент позвонил телефон.

РСП поднял трубку.

— РСП, майор Мишин. Так точно, товарищ командир[49]. Даю, — и он протянул трубку Васильченко.

— Здравия желаю!… Получил… Да, всех заворачиваю… Через двадцать минут — расчетное время последнего.

Я отдал честь и развернулся.

— Стой! Куда?! — рявкнул подполковник, швырнув на рычаг трубку с такой силой, что она подпрыгнула и свалилась на пол. — Ты останешься здесь до начала тумана. Даже если он наступит только через месяц, через год, через десять лет! Понял?! У меня во второй эскадре три лучших инструктора из-за твоих капризов теперь должны будут минимумы заново подтверждать[50]!

Васильченко смерил меня презрительным взглядом и вернулся в свое кресло.

Самолеты один за другим опускались на полосу и заруливали на стоянки. Видимость была такой, что фонари соседней деревни светили четко и ясно. До нее, согласно описанию аэродрома, было шестнадцать километров. Прошло двадцать минут. Сел последний самолет. Подполковник повернул кресло в мою сторону. Краем уха он выслушивал доклады служб о прекращении работ, кивал головой, бросал короткие реплики. Но смотрел при этом — только на меня. Казалось, Васильченко наслаждается моей неуверенностью, питается моим страхом. Казалось, прошла уже целая вечность, но часы показывали, что до расчетного времени оставалось ещё две минуты.

Я прекрасно знал, что туман может совсем не наступить, что любой метод имеет погрешности, что не все прогнозы оправдываются. Но от этого было не легче… Наступила тридцать вторая минута. Васильченко встал, распрямился во весь свой немалый рост и набрал в широкую борцовскую грудь побольше воздуха… Сейчас начнётся!

— Мама дорогая! — воскликнул РСП, указывая пальцем на взлётную полосу. — Туман! Ей богу, туман! Ну, дает наш студентик!

Васильченко бросил взгляд в окно. Я тоже. Туман за какие-то секунды закрыл всё летное поле. Ни одного огонька не пробивалось уже сквозь его плотную пелену.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — я приложил руку к козырьку, сильно надеясь, что она не дрожит.

— Свободен, шаман!

И я двинулся вниз…

Какое там — свободен? А звонки по инстанциям, а куча недозаполненных бумаг? Ворох необработанных карт, опять же… И вообще, дежурство ещё только утром заканчивается.

Случай этот очень заинтересовал нашего Деда. Всё следующее утро Николай Иванович провисел на телефоне и к обеду выяснил, что прошлым вечером ближайший к нам колхоз впервые использовал на соседнем поле новые поливальные установки. По госпрограмме они тому колхозу достались, и прибыли буквально накануне…

Меня начальник службы хвалить не стал: просто выложил на стол очередную порцию инструкций и велел готовиться к следующему экзамену; но уже не на СМУ[51], а сразу по минимуму погоды. Надо ли говорить, что я был вне себя от счастья! И дело здесь не только в профессиональной гордости, хотя и она, что уж греха таить, неплохо грела измученную постоянной зубрёжкой душу. Получив допуски ко всем видам полетов, я приобретал полную самостоятельность в профессиональном плане, а вместе с ней — реальную возможность занять ту самую должность, которая идеально подходила для операции «Капкан», как в своих тайных мыслях я окрестил предстоящую встречу с Обаламусом…

Тут необходимо пояснить, что наш учебный истребительный полк по штату включает в себя не четыре, как боевой, а целых шесть эскадрилий. Вся эта летучая орда только три зимних месяца базируется на основном аэродроме, где ремонтируются самолеты и поддерживают форму летчики-инструкторы. В остальные же время полк, пополнившись прошедшими теоретическую подготовку курсантами-первогодками, проводит учебные полёты с трех аэродромов: основного и двух лагерных (именуемых в документах иногда ещё «летними» или «полевыми»). Поэтому все структуры управления в нём, не исключая и метеослужбу, имеют полуторный штат специалистов. У нас, к примеру, должно быть шестеро инжернеров-синоптиков. Но со средним руководящим звеном в армии давно уже напряжённо… Не хватает офицеров. Дефицит. Если со мной считать — пятеро получается, и это — на три аэродрома. Пополнения в ближайший год уже не предвидится. А следовательно, в одном из летних лагерей кому-то вскоре предстоит совмещать две офицерские должности, а проще говоря — пахать в две смены. Не требуется быть Нострадамусом, чтобы предсказать: драки за это место среди моих коллег не предвидится… Оно и понятно! С одной стороны, нафига она кому сдалась — двойная нагрузка при одинарной зарплате? А с другой… Люди они все семейные, и на такой длительный срок из дому уезжать, от жены и детей — кому же охота… Иное дело — я!

Меня положение единственного в службе офицера: начальника метеослужбы лагерного сбора, и по совместительсту — его же дежурного помощника, в сложившихся обстоятельствах устраивало идеально. Во-первых, это — самостоятельная жизнь, где я буду единолично руководить всеми своими действиями, имея определённую свободу рук. Во-вторых, если я правильно понял характер Сидоренко, «бросившемуся на амбразуру» одиночке он предоставит карт-бланш. И у меня появится возможность самому выбрать подчинённых и выстроить систему отношений с ними таким образом, чтобы это помогло в грядущем противостоянии с Обаламусом. А в том, что после прибытия пришельца мне придется какое-то время строить свою жизнь вокруг наших с ним «танцев», сомневаться не приходилось.

Если с экзаменом по минимуму всё сложится удачно, для летнего лагеря нужно будет подобрать двух невольных помощников. Но одного из них я, похоже, уже нашел. Холопушин, как недавно выяснилось, знает «на зубок» не только технику приёма факсов и наблюдений на площадке. В лётном училище он проходил основы авиационной метеорологии: умеет читать и обрабатывать карты, составлять простейшие прогнозы. Короче, идеально подходит на роль человека, способного в критический момент оказать помощь в обеспечении полетов. Если я буду несколько дней сосредоточен на Обаламусе, Паша не подведёт — подстрахует. На роль второго помощника тоже намечено несколько кандидатов, но поскольку ни один из них пока что не подходил идеально, поиски продолжались…

Рассуждения и мечты сейчас совершенно не мешали мне дежурить. Хотя, если подумать, не такая уж это тяжёлая работа — периодически снимать показания ИВО. Жми себе и жми на клавишу каждые пятнадцать минут. Других-то дел всё равно нету… Вот уже пятый час пошёл, как наш аэродром, а с ним заодно и все соседние, «закрылся» из-за низкой облачности. За окном начинает светать, через час мое дежурство заканчивается…

Чуть слышно скрипнула входная дверь. Я обернулся. У порога стоял Дед. Его глаза быстро обшарили карты и графики, лежащие на моём рабочем столе.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Как погода? — этот вопрос Сидоренко всегда задавал первым.

— Сто десять на четыре! — чётко ответил я; что означало: «нижняя граница облаков сто десять метров, видимость четыре километра, опасных явлений нет».

— Ветер? — такого вопроса я не ожидал, и перед ответом скосил глаза на журнал фактической погоды.

— Двести тридцать градусов, четыре метра в секунду.

Почему его это интересует? Ветер не сильный, практически вдоль полосы. Полетам такой помешать не может.

— А ну-ка… Бегом за мной.

Мы вышли на улицу.

— С какой скоростью движутся облака? — спросил Николай Иванович, подняв над головой руку.

— Да… Они, практически, совсем не движутся, — пожал я плечами. — На месте стоят.

Дед смотрел и ждал…

— О, чёрт! — до меня наконец-то дошло. — Значит это вовсе не низкая облачность, а средний ярус, до которого ИВО не достаёт. Но что же тогда за пакость отражает сигнал на ста десяти?

— Инверсионный слой[52] его отбивает! Вместе с аэрозольной дымкой, что под ним образовалась! — ответил Николай Иванович. — Ты же час назад зонд обрабатывал: неужели не заметил, что чуть выше, на ста двадцати метрах, линия температуры практически горизонтально лежит! А теперь вспомни школьную физику и прикинь: какой там перепад плотности получается…

Я опустил голову. Это же надо было так лопухнуться! И что теперь? Прости-прощай мечты о самостоятельном аэродроме! Где же тогда встречать Обаламуса? Но это всё ещё когда… А сейчас-то надо срочно действовать! Я бегом вернулся в кабинет и начал быстро обзванивать все заинтересованные службы, сообщая об улучшении погоды. Через полчаса наш аэродром уже напоминал взъёрошенный сучком муравейник: все готовились к очередной лётной смене.

После того как я сдал дежурство, Николай Иванович велел задержаться. Но ругать, как ни странно, не стал…

— Сейчас много появилось разных хитрых приборов, помогающих нам в работе, — сказал он вместо этого. — И потому все стали забывать, что лучшие приборы: глаза, уши, руки. Для того чтобы безошибочно контролировать погоду, нужно самому выходить на улицу для осмотра облаков, лично засекать ориентиры видимости, своими собственными руками щупать траву на наличие росы. Приборы всегда помогут определить, сто или сто двадцать метров до нижнего края облаков. Но они легко ошибаются в ярусе или порядке величин. Всегда помни об этом, Саша! Техника сильно расширяет, и всегда будет расширять возможности человека, но она не способна заменить нас полностью! И ещё не забудь о том, что послезавтра с утра экзамен по минимуму погоды.

Он меня простил! Ура-а-а!

Конец осени и два первых месяца зимы пролетели незаметно. Всё это время я упорно шел к намеченной цели — самостоятельному командованию. И долгожданный момент наступил. Зелёная электричка, мерно постукавая колёсами, везла меня сейчас в город Новинск — место расположения «лёгкого» лагерного аэродрома, где две наши учебные эскадрилии со вчерашнего дня снова стали «гостями» местного полка дальнебомбардировочной авиации. Второй из лагерных аэродромов, чаще называемый «тяжёлым», располагался на окраине села, и наши коллеги были там одни-одинёшеньки. А потому именно в Новинске, где часть текущих дел по обеспечению полётов сама собой ложилась на плечи гостеприимных хозяев, лагерные наземные службы имели «облегчённый» состав.

Ехал я в компании Вячеслава Мишина, вчера назначенного бессменным начальником РСП Новинского лагеря. Слава старше меня на двенадцать лет, в недавнем прошлом военный лётчик, списан три года назад по состоянию здоровья. Мужик он компанейский, неженатый, остроумный и шебутной. Глядя на этого пышущего здоровьем атлета, мало кто мог представить, что два, а иногда и три раза в год его скручивают невыносимые боли в позвоночнике. К своей нынешней работе майор Мишин, не потерявший пока надежды когда-нибудь вернуть себе штурвал и крылья, относился с юмором. Нелётные должности в ВВС он по привычке всё ещё считал несерьёзными, а службу за пределами любимого неба едко и остроумно осмеивал.

Меня Слава интересовал не только как опытный в армейских делах товарищ, гораздо важнее была реальная возможность использовать его втёмную как второго, и кстати, главного, невольного помощника в операции «Капкан». Дело в том, что при встрече с Обаламусом, которая теперь могла произойти в любой момент, передо мной стояли две ближайшие задачи: запереть коварного инопланетянина внутри своей черепушки и добиться от него ответов на интересующие меня вопросы.

С первым пунктом плана особых проблем не предвиделось — на эту тему уже имелись достаточно правдоподобные догадки: перебрав все странности в поведении пришельца, я решил, что ни короткое, ни длинное имя Обаламуса не могли быть настоящими. Ведь если он с самого рождения обходился без тела и со своими согражданами общался телепатически, то имя должно быть другим — образным. Оно переводилось бы на наш язык чем-то вроде «летящая мысль» или «звонкая метафора»… Даже в том случае, если тело у него когда-то было, образы вроде «быстрый олень» или «огненный заяц» намного более вероятны, чем ничего не значащий набор букв, а тем более цифр! Скорее всего, выдаваемый за имя набор символов был программой беспрепятственного вывода его сознания из моей головы. Или ввода-вывода, но это — несущественно. И если догадка верна, то слово «Обаламус» — что-то вроде ключа или тестовой программы, без которой он после длительного пребывания в моем черепе не может его покинуть. Именно поэтому коварный дух и устраивал свои «именные» истерики! А потом, когда понял, что я с каждым днём всё меньше внимания обращаю на его дурацкие запреты — сбежал, не дожидаясь исполнения своего плана. Боялся, зараза космическая, что, пару раз исковеркав «имя», я ему выход заблокирую[53].

Так что, при известной сноровке и малой толике удачи, есть хорошие шансы, что мне удастся быстро и — это тоже важно — не вызывая подозрений, захлопнуть капкан. Но ведь нужно же ещё и добиться от пришельца правды! А для этого мне требовалось создать реальную угрозу жизни Обаламуса. Такую, чтобы насквозь его пробрало! То есть коварный дух должен будет понять, почувствовать, что если не расколется, я обеспечу нашу с ним совместную гибель, да — такую, что она полностью исключит для Обаламуса возможность воскрешения. И первый шаг в этом направлении я уже сделал: составил завещание, в котором в случае своей смерти ставил обязательное условие — кремацию трупа.

Сложенная вчетверо бумажка, по всем правилам заверенная нотариусом, постоянно лежала теперь в военном билете. Я не хотел умирать, но расколоть пришельца можно было лишь между молотом и наковальней. В качестве последней — к которой он будет надёжно прикован — планировалась моя голова. А на роль молота требовалось подобрать спарринг-партнёра максимально убойных габаритов. И тогда дело останется за малым: обеспечить постоянную практическую возможность подставить голову под удар его кулака. Слава в настоящее время подходил на роль молота лучше остальных. Он весил свыше ста килограммов, слыл неплохим рукопашником и периодически появлялся в спортзале с перчатками на руках. Но имелось у этой кандидатуры и два существенных недостатка. Во-первых, Мишин был старше меня по званию, а потому имел возможность отклонить предложение поработать в полный контакт, а во-вторых и в-главных, его в любой момент мог скрутить очередной приступ радикулита…

Но все остальные кандидаты годились на эту ответственную роль ещё меньше, и потому выбора у меня практически не было.

— …а ещё в центре города есть великолепная баня: две финских сауны, три классических парилки-каменки, ещё одна — влажная с парогенератором. Они её турецкой называют. Врут, конечно: турецкую я в Сирии видел, там — просто на горячем камне лежишь! Ребята говорят, плавательный бассейн в предбаннике огромный, не меньше, чем в ином Дворце спорта. Да к нему ещё «до кучи» несколько малых лоханок имеется с разными температурными режимами, вплоть до совсем ледяного…

Так, основную лекцию о городе я прослушал, но Славик наверняка ещё не раз её повторит. Поговорить он любит. Причем, поговорить, в его исполнении означает, — не поучаствовать в беседе, а «выдать на гора» длиннющий монолог. Меня такое положение дел устраивало: можно целыми часами согласно кивать и думать о своем. Но всё время молчать — тоже не дело! Для правдоподобия иногда нужно вклиниваться между фразами, и похоже, сейчас наступил именно такой момент.

— Да, ладно тебе заливать! Чтобы в заштатном городке на двадцать тысяч жителей было такое великолепие! Мужики, небось, просто лапшу на уши вешают…

— Нет, Саша! Баню эту я сам видел. Внутрь, правда, не заходил, врать не буду. Но ребята из разных эскадр одно и то же рассказывали. И на вывеске при входе всё это есть. Да, ты сам подумай! Не может же такой громадный комплекс просто пустым стоять?!

Электричка стала медленно притормаживать.

— Наша станция, — сказал, поднимаясь со скамейки, Слава. — Сейчас на автобусе как раз мимо этой бани проедем, сам увидишь.

— А может сразу и посетим?

— Не успеем, — сверившись с часами, ответил Слава. — До большого сбора два часа осталось, а нам чистой дороги час с лишним! Это если автобуса ждать не придётся.

Руководил Новинским лагерным сбором Васильченко, только здесь он был уже не зам, а САМ[54]. И это, по словам Мишина, обещало нам целый букет сюрпризов.

— Ты пойми, Саша, — говорил он мне, когда мы сидели на последнем ряду зала, ожидая начала собрания. — В Советской Армии всё совсем не так, как на гражданке. Это у вас там «человек человеку — друг, товарищ и брат», а в казарме другой закон, здесь «человек человеку — прапорщик». И закон этот на каждого из нас, кадровых офицеров, накладывает свой неизгладимый отпечаток.

— Да ладно заливать! — усмехнулся я. — Какой ещё отпечаток?

— А ты не хихикай, — нарочито серьёзно ответил он. — Тем, кто здесь над порядками армейскими смеётся, долго потом плакать приходится! Так что запомни, как «Отче наш»: любая дурь, оформленная приказом командования, становится законом для всех нижестоящих! Усвоишь эту премудрость, и будешь в любой части[55] жить, как у Христа за пазухой! Правда, и последствия имеются — не без этого…

— Гм… — сказал я, чтобы продемонстирровать заинтересованность. — И какие, если не секрет?

— Не секрет, конечно! — фыркнул довольный Слава. — За первые десять лет службы у человека полностью отмирает головной мозг. Спинного — ещё годочков на десять-двенадцать хватает. А через двадцать пять лет, в аккурат перед выходом на пенсию, как у начстроя нашего — даже костного не остаётся…

«Заливает! — подумал я. — Но как убедительно! И ведь ни смешка, ни улыбочки, ни хитринки в уголках глаз… Нет, дорогой ты мой — тёртый, опытный и бывалый — не каждого летёху-первогодка на эдакое незамысловатое фу-фу развести можно!»

— Вот я всё думаю, что у тебя постоянно поясницу прихватывает? — шепчу в тон майору. — А это, значит, спинной мозг помирать не хочет!

Сказал и тут же прикусил язык: негоже лейтенанту так над старшим офицером потешаться. Но Славик, как ни странно, не обиделся.

— Зато у меня голова с похмелья не болит! — постучал он себя по лбу широкой ладонью. — И на ринге, не в пример легковесным хлюпикам, любой удар без проблем на лоб принимаю! Но это всё — хиханьки… А я о серьёзном речь веду: ты во время собрания ворон не лови! Слушай внимательно, гляди в оба. И делай всё, как я скажу. Чую, ждёт нас сегодня сюрприз какой-то. Я с Васильченко не первый год в лагерях, он так — если хоть на минуту затянул с началом: значит, что-то хитрое выдумал. А сейчас, заметь, САМ наш уже на полчаса опаздывает…

В этот момент открылась дверь, и дежурный скомандовал:

— Товарищи офицеры, смирно!

— Вольно, садитесь! — обведя глазами зал, благодушно произнёс Васильченко и добавил сразу, без смены интонации. — У кого бабы в городе есть, встать!

Славик взлетел с места, как будто заранее знал вопрос, и призывно дернул меня за рукав.

— Ты чего? Какие бабы?! Откуда? — недоумевая, прошептал я, поднявшись вслед за старшим товарищем. — Я в Новинске первый день, даже города ещё не видел.

Мы возвышались над притихшим залом, как два случайно уцелевших волоска на гладко выбритом подбородке.

— Молчи, дурак! Потом объясню, — практически не разжимая губ, ответил майор, не забывая есть глазами начальство.

— Так, — удовлетворённо произнёс Васильченко. — Серов и, конечно же, Мишин. Вам вход-выход свободный! Остальным, которые без жён приехали, с двадцати одного ноль-ноль и до семи утра быть в казармах. В случае крайней необходимости — отпрашиваться у меня лично!

— Но почему? — раздался из зала чей-то недоумевающий голос.

— Они примут по пятьдесят капель, и к своей бабе под бочок! — нарисовал сладостную картину Васильченко. — А вы? Черти… Нажретесь до поросячьего визга и попрётесь в таком непотребном виде кому ни попадя морды бить. А мне потом — из ментуры вас полночи доставай, как в прошлом годе. Нет, всем бессемейным, кроме этих двух бабников, до конца лагерей — казарменное положение.

Я в недоумении уставился на Славу.

— Ты знал, что он задумал? Но… Откуда?

— Ха!.. Этого в университетах не проходят! — хлопнул меня по плечу довольный майор. — Оно само собой поселяется в остатках костного мозга после замены четырех маленьких звёздочек на одну большую! Учись, студент!

Погода с трёх часов ночи была нелетная. Адвекция теплого влажного воздуха. За окнами сплошной пеленой висел густой серый туман, и с каждым часом становилось всё понятнее, что рассеиваться он сегодня не собирается. Но Васильченко упорно держит всех на рабочих местах, и мы со Славой маемся дурью в помещении метеослужбы.

Я обрабатываю очередную порцию карт, а Слава занимается любимым делом — травит байки. На выходные он уезжал в полк по личным делам. Сегодня утром вернулся и привез массу новостей, которыми и делится сейчас со мной.

— Ты помнишь свой первый туман? Ну, тот, — щёлкнул пальцами майор. — Что накрыл нас с точностью до минуты?

— Ещё как! — кивнул головой я.

— Так вот, история эта, как выяснилось, ещё в ту ночь случилась, но всплыла только несколько дней назад. Тогда твоими стараниями смену мы, если помнишь, уже в одиннадцать вечера закрыли. И каждому идиоту ясно было, что запрет уже не отменят. Народ сразу же по домам разбежался. Но не весь. Для любителей пропустить рюмашку-стакашку, а то и литрушку: такой отбой полётов — самое время благодатное! Дома уверены, что муж и отец до утра службу несет. На входе в квартиру алкоконтроль снят. Принимай хоть тройную дозу — никаких последствий! Сколько, где и чего в это время булькало — точно сказать не берусь, но в одном благоустроенном гараже два закадычных дружбана Вася Шухов и Петя Сыч горлышки «шпагой»[56] в ту ночь прополаскивали. Ну, как это обычно бывает, один стаканчик, потом другой, третий. А дальше наступает, естественно, время «для поговорить». Тут Петя возьми да и ляпни сдуру: «что-то Машка твоя в последнее время ходит такая начипуренная, не иначе как хахаль у неё завелся». С горя Вася принял ещё пару стаканчиков. Петя друга поддержал. Ещё поговорили — решили, что точно, завёлся. «Так мы ж сегодня всю ночь на полётах! — высказал здравую мысль Вася. — Значит, он сейчас у ней, мля… В моей постели пригрелся!» Мысль показалась здравой… Обоим. Ну, военная жилка: прапорщики всё же — стали диспозицию разрабатывать. Договорились так: Вася берет на себя задачу фронтального давления на противника — заходит в квартиру, чтобы спугнуть хахаля, а Петя осуществляет фланговый обход позиции — устраивается под окном Васиной спальни с дрыном в руках. Квартира-то Шуховская — на первом этаже. Как только хахаль, с ночной лёжки поднятый, из окна выпрыгнет, тут его Петя дрыном и обездвижит. Потом к другу присоединяется Вася, и они вдвоем пинают поверженного противника.

— А дальше? — отложив в сторону последнюю карту, спросил я.

История становилась занимательной.

— Ну, пока Вася дом огибал, в подъезд входил, по лестнице на три ступеньки поднимался — совсем обалдел от ревности. Про ключ в кармане он, естественно, забывает. Дверь квартиры высаживает плечом. Влетает в комнату. Видит, жена в постели одна лежит, глазами спросонья хлопает. И занавеска на открытом окне колышится. «Ах, вот он где!» — вопит Вася, и выпрыгивает на улицу…

Слава сделал картинную паузу.

— И… — я решил не разочаровывать майора.

— И получает, естественно, дрыном по лбу. Друг Петя в темноте не стал присматриваться к тому, что из окна свалилось. Так вот, топчется он по другу Васе и орёт в окошко: «Попался, твою мать! Васька, прыгай, я его поймал!»

— Гм… И долго он так ногами работал?

— Ну, пока Машка окончательно проснулась, пока поняла, что происходит, пока халатик накинула, пока смогла убедить этого пьяного придурка, что он по своему другу Ваське уже пять минут, как топчется… Короче, на утреннем построении Шухов изображал фельдмаршала Кутузова. На мир смотрел одним глазом, а большую часть лица закрывала черная повязка. Он всем тогда сказал, что с лестницы по пьянке свалился. А с Пети клятву взял: об этом случае — никому. Тот полгода молчал. Но недавно проговорился. И пошла история в народ. Теперь над придурками этими весь полк потешается.

— Так, а окно-то почему было открытым?

— Ты вспомни, какая жарища в тот вечер стояла!

Да занимательная история. Придумал человек проблему там, где её не было. И получил по тому месту, которым соображал. Редкостный случай — согласен! Обычно за дурную голову всё больше прочим частям тела отвечать приходится.

— Ну, как погода, когда нас по домам отпустят?

В дверях стоял новый ВРИО начальника лагерной службы связи Сергей Кошка. Одет в техничку, чтобы без погон. Сержант-сверхсрочник на капитанской должности. Такие фортели здесь тоже бывают. Уговорили остаться, обещали школу прапорщиков. Но сейчас просветов в работе нет, а потому Серёга так старшим сержантом и служит. Пятый месяц уже. Вообще-то ему ничего, кроме паяльника, обычно не интересно. Работу свою любит — со смены не выгонишь! И специалист классный — такого среди офицеров поискать. Но сегодня к нему жена приехала. Сергей её три месяца ждал.

— Да погода-то нелетная, а когда отпустят: с этим к Васильченко! — развёл руками я. — Будь моя воля, ещё утром всех по домам бы отправил, один чёрт — до завтра туман.

В коридоре послышался шум. С третьего этажа, с вышки, спускались САМ и командиры эскадрилий.

— Ну, что там у нас с погодой? — спросил Васильченко. — Докладывай, Серов.

— Товарищ полковник! — я выложил перед ним на стол карту. — Адвективый туман с видимостью сто-двести метров до самого утра у нас и по всем запасным. Завтра должен рассеяться. Часов с одиннадцати сложные условия, после обеда простые.

— А минимум с утра будет часок-другой?

— Должен быть, товарищ полковник! По нижнему краю чуть подольше подержится, а видимость уже после десяти до четвёрки[57] улучшится.

— Ну, что ж! Тогда разбегаемся…

Не успел Васильченко закончить, как внизу уже хлопнула дверь.

— Кошка. Связист, — заметив недоумение в глазах начальства, пояснил ИО комэска-шесть майор Цылюриков. — Супруженница его долгожданная утренним поездом приехала. Разобрало мужика!

На коммутаторе Слава бывал часто. Что не удивительно — девушки здесь работают симпатичные и острые на язычок. И они с удовольствием слушают майорские байки. Вот и сейчас рассказ о том, как два бравых прапорщика ловили «хищного зверя хахаля» вызвал дружный смех всей женской смены. И он мог ещё долго звучать в помещении аппаратной, если бы не грохот отлетевшей к стене от мощного толчка двери. Ввалившийся в комнату сержант Кошка остановился перед самым столом коммутатора. Следы глубоких царапин украшали его лицо, уши, шею. Воспаленные от бессонной ночи глаза Сергея аж светились от избытка ненависти.

— Значит так, девочки, — свистящим шепотом процедил сквозь зубы сержант. — Узнаю, кто вчера говорил по телефону с моей женой — убью! А узнаю я обязательно… Рано или поздно!

Так… Интересно. Похоже, девчата решили по-женски разобраться со строгим начальником. Отомстить ему за все тяготы службы руками любящей жены. И в этом преуспели.

Но нужно было что-то делать. А что? Пока я раздумывал, ситуацию под контроль взял Слава. Он подошел к разъяренному связисту, слегка потрепал его по плечу и сказал:

— Да оставь ты их, вчера дежурила другая смена. Пойдем лучше, чайку с бутербродами попьёшь. Ведь наверняка же не ел ничего с утра! Или с вечера?

— Ладно, пойдём! — уступил Славиному напору Сергей. — Но я обязательно найду… И тогда она пожалеет…

— Отыщешь, конечно! — не стал спорить с ним майор. — Но для этого нужно сначала успокоиться, а потом хорошо подумать.

Чай нашелся у меня на метеослужбе. Бутерброды Слава достал из портфеля. Два стакана Сергей выпил залпом. Потом принялся за хлеб с колбасой. Мы его не торопили. Пусть сначала немного в себя придет. А потом сам все расскажет, если захочет. Куда нам спешить? Туман всё равно ещё не рассеялся.

— У-у-уф! Спасибо, ребята, — сказал Сергей, оторвавшись от четвёртого стакана чаю. — Это был один сплошной шестнадцатичасовой кошмар! И почему она этим дурам поверила?! Ума не приложу!

— Да чему поверила-то? Ты же ничего нам не рассказал, — уточнил Слава.

— Я вчера утром хозяйку предупредил, что ко мне жена приезжает, чтобы впустила ее. А Света, как с вокзала пришла, мне на работу позвонила: сообщить, что всё в порядке. Ей женский голос в трубке отвечает: «Алло!». Она просит позвать Сергея Кошку. А оттуда говорят: «Кто его спрашивает?» — «Жена» — «А звать как?» — «Жена, скажите, он поймет». А ей на это в ответ: «Много вас здесь таких. И каждая врёт, что жена. Звать как?». Вот заразы!!!

Сергей саданул кулаком по столу. Ложка в стакане жалобно тренькнула.

— Ловко! — усмехнулся Слава. — А дальше ты пришел домой, и тебя до утра кусали, царапали; били посуду, ломали мебель и всё прочее в том же духе?

Кошка уставился взглядом в пол. Потом удручённо кивнул головой. Слава сложил руки на груди и улыбнулся.

— И теперь ты не знаешь, что со всем этим делать дальше?

— Совершенно не представляю!

— Во-первых, забудь о ссоре до вечера, а не то обязательно напортачишь чего-нибудь по работе. Во-вторых, после смены иди домой, как ни в чем не бывало, но сам инициативу в общении не проявляй. И если всё сделаешь правильно, то она сама подойдет мириться.

— Ты думаешь?

— Уверен! Только ты сегодня со службы домой не звонишь, на работе не задерживаешься, цветов и конфет для примирения не покупаешь. Возвращаешься, молчком садишься в кресло, включаешь телевизор и ждешь развития событий.

— И она сама подойдёт мириться?

— Если всё сделаешь правильно, то не просто помириться предложит, а извинится за вчерашний «концерт», и больше никогда тебя по пустякам ревновать не станет.

Сергей помотал головой.

— Ладно, вечером попробую… Другого варианта у меня всё равно нет.

Он аккуратно ощупал царапину на носу.

— Пойду, мне еще до полётов одну линию надо прозвонить: вчера связь с первым приводом барахлила, — поднялся Сергей. — Спасибо за завтрак! Ну, и вообще…

Он пожал плечами и вышел. А я с интересом уставился на Славу:

— Ну, сегодня ты Сергея успокоил, девиц от расправы спас. А что завтра ему говорить собираешься?

— А завтра утром, если он всё сделает как надо, то и про каверзу эту бабскую и про царапины свои — даже и думать забудет. Света об этом позаботится!!!

Я обалдел.

— Ну, элементарно же! — пожал плечами Слава. — Приезжает баба в незнакомый город и попадает в такую ситуацию. Что делать? Знакомых — ни одного, расспросить о поведении мужика некого. А узнать нужно. Тогда организуется грандиозный скандал. С истерикой, расцарапыванием глаз и других частей тела. А дальше всё можно понять по его поведению. Если Серёга действительно такой бабник, то за рабочий день найдет, к кому из зазноб под бочок на следующую ночь пристроиться от греха подальше. Допустим, не нашел!.. Тогда заявится мириться с цветами, конфетами и т. д. и т. п. А если пришел молчком, сел в угол и ничего не предпринимает, тогда идти ему кроме дома некуда, и вины за собой он не чует. Вот так всего за сутки Света наша со стопроцентной вероятностью выяснила, что мужик её не виноват. И сегодня ночью попытается вознаградить его за несправедливый наезд.

— Ну, ты прямо… Стратег!

— Это не я, а Сережкина жена — стратег. Просто не Светлана, а граф Суворов в юбке: глазомер, быстрота, натиск. И заметь, он на неё не в обиде, а, следовательно, она и тактически свой скандал очень грамотно выстроила. То есть здесь мы имеем историю двух прапорщиков, развернутую на сто восемьдесят градусов. Там сплошные фантазии — здесь исходная информация. Там безоговорочная вера — здесь сомнение во всём. Там действия, которые ничего не позволяют выяснить — здесь отлично просчитанная комбинация. Там над идиотами весь полк потешается — здесь никто ничего не скажет, а тем более не осудит и не осмеёт. Я уверен, что если у Серёги хоть какое-то микроскопическое движение налево было за всю их семейную жизнь, Света бы его за эту ночь до самой задницы расколола!

Стоп, а вот это интересно! Мне тоже нужно будет кое-кого расколоть. В кратчайший срок и до задницы. Так что придется Славу завтра поподробнее обо всём порасспрашивать. Если его прогноз оправдается, что не факт!

Через час после рассвета туман начал редеть. А к девяти утра оторвался от земли, превратившись в низкую облачность, которая, обтекая стволы и ветви, с каждой минутой поднималась всё выше, открывая моему взгляду влажные молодые листья лип и дубов, растущих вдоль дороги.

Белые клубы, похожие на клочья ваты, ещё цеплялись за верхушки тополей, да и стена соседнего дома из окна метеослужбы была видна только до балконов четвёртого этажа, но интуиция подсказывала, что всё это уже ненадолго.

Я нехотя оторвал взгляд от окна и уткнулся носом в недоделаную семисотку[58].

— Ну, Саша! Что я тебе говорил?! — раздался торжествующий голос Славы. — Да, выйди ж ты на балкон, едрёна шишка! Никуда твои карты не денутся!

Картина, что называется, не допускала двойных толкований. Сергей Кошка шагал широко, весело, энергично. Глаза сержанта лучились счастьем. Губы беззвучно шевелились. То ли поёт на радостях, то ли сам с собой разговаривает — не поймёшь… Но в полном кайфе человек — за семь вёрст без бинокля видно!

— Убедился?! — спросил довольный майор.

— Всё равно ничего не понимаю! — помотал головой я. — Скандал в этой ситуации закатила бы любая женщина.

— Скандал, да не такой! — щёлкнул для убедительности пальцами Слава. — Ты обратил внимание, что Сергей пришёл вчера измученный и поцарапанный, но про жену свою не одного плохого слова не сказал? И озлобился он на девчонок своих с работы, а не на неё. А почему? Да, потому что Светлана сумела вокруг своих страданий всю эту разборку построить. Своих страданий, заметь, а не на его измены!

— Это как?

— Большинство баб в такой ситуации будут через слово орать: «Кобель, сволочь!». И через пять минут мужик уже за собой вины не чувствует, даже если что и было. Кому ж интересно, когда его, любимого, через слово так склоняют? А если мужик не виноват, то она вообще может сразу же по морде получить. После первых же оскорблений. И вот скандал только начался, а у обеих сторон уже есть основания для битвы не на живот, а на смерть. Мужик оскорблён, баба избита. А когда женщина с пониманием, она вместо «Кобель!» кричит: «Как же ты мог со мной так поступить, я же тебя так любила!?». Вот здесь, если она ему не безразлична, он будет сражаться не с ней, а за то, чтобы её удержать. Здесь каждое её слово лечит те раны, что наносят в это время коготки. Да, большинство мужиков и ран-то, как правило, за такими словами не замечает! Но!!! — Слава поднял вверх указательный палец и на секунду замер в позе опытного лектора. — Это только в том случае, если он её любит! Усек?!

— А если не любит?

— А тогда мужику все её слова до лампады! Он замечает только царапины. И реагирует совсем по-другому. Ссора началась с позавчерашнего вечера. К утру Светочка убедилась, что её очень сильно любят, а вчера после смены по Серёгиной реакции поняла, что вообще зря на мужика наехала: он у неё не то, что чем иным-прочим, а даже и в мыслях — безгрешен! Ну, и вознаградила, как полагается, за любовь да верность… Даже отсюда видно, что связист наш до сих пор «в нирване». Хорошо, что он вчера со злости всю линию прозвонил, да стыки перепаял. Сегодня от этого счастливого олуха толку не будет. Две бессонные ночи — не шутка!

Я призадумался. Пожалуй, кое-что из этой стратегии и тактики можно использовать не только против сильного пола, но и против сильного интеллекта. Вот только как?

Кошка подкатил к нам добродушным медведем.

— Здравия желаю, всей честной компании? Как сегодня погода?

— Да с погодой-то нормально! — в тон ему ответил я. — Связь как? Будет ли работать линия, что ты вчера прозванивал?

— А куда ей деваться? Будет, как миленькая! Это чтобы пропаять провод на стыках да заизолировать грамотно — профессионал нужен. А как связь появилась, ей может пользоваться любой: дурак и умный, сильный и слабый, солдат и офицер! И даже дух бесплотный, если конечно мои девочки его к коммутатору подключат.

Стоп, а это неплохая мысль! Про бесплотного духа! И она мне может здорово пригодиться…

Пока Слава и Сергей продолжали жонглировать остротами, я решительно сунул руку в карман. Где же он? А-а-а, вот! На ладоне лежал новенький двухгривенный. Я внимательно осмотрел реверс монеты. Закрыл глаза, попытался представить себе, как она лежит на полу гербом вверх. И подбросил в воздух. Звяк… Катится на ребре, падает на бок. Мысленно фокусируем взгляд. Герб. Я открыл глаза и посмотрел вниз. Монетка лежала как надо. Я поднял и подбросил её в воздух ещё раз. Результат не изменился. И ещё раз, и ещё… Лицевой стороной монетка упала только после шестого броска.

— Загадал на что-то? — спросил Слава.

— На вечернюю смену, на грозу, — зачем-то соврал я.

— Ну и как? — усмехнулся Кошка. — Летает сегодня Цылюриков?

— Нет, — с наигранной досадой ответил я. — Не судьба ему, похоже, синее небо коптить! Впрочем, вы пока не радуйтесь. Часов через пять я ещё и научные методы испробую.

Слушая Славины ехидные комментарии, я завёл руку с монеткой за спину и сжал металлический шершавый кружок между тремя пальцами. Взглянул украдкой — никакого результата. После этого я снова убрал руку назад и представил себе, что её кисть превратилась там, за спиной, в механический пресс — в десятом классе, на экскурсии по заводу, я такую машинку в кузнечном цехе видел. Скруглённый молот большого пальца неудержимо давит вниз посредине монеты. А фигурная U-образная наковальня, в которую превратились указательный и средний, помогает кружочку принять нужную форму…

В глазах на долю секунды сверкнула молния и тут же погасла. Я быстро сжал в кулаке полученный результат. Сердце ещё какое-то время билось о ребра, словно пытаясь выбраться наружу. Постепенно оно утихомирилось. Тогда я разжал ладонь и посмотрел на монетку. Она заметно изогнулась. Вот это да! Впрочем, чему удивляться! Обаламус установил рычаги управления, позволяющие включать скрытые возможности организма. Но пользоваться ими, как выяснилось, мог не только он. Оставалось понять: кому станет подчиняться моё тело, когда мы с пришельцем со всей дури потянем за те самые рычаги в разные стороны?..

На этот вопрос ответа пока не было. Но появилось сразу несколько новых идей: какими способами, методами и путями можно повысить шансы на успех, как ускорить и углубить подготовку к встрече «заклятого» друга, где вести поиск дополнительных средств борьбы…

До сегодняшнего дня все Славины лекции по тактике я воспринимал на уровне «информационного шума». А знания пополнял в основном из книг и переписки с недавно поступившим в военное училище Тимуром. Но после истории с расцарапанным Кошкой мне, естественно, захотелось подробнее ознакомиться со всем, что думает наш РСП о военном деле вообще и о тактических приемах в частности.

— Одно из основных положений науки побеждать, — по-книжному начал очередную лекцию Слава, — гласит: нет сильных и слабых сторон у противника, есть О-СО-БЕН-НО-СТИ. А сильными и слабыми сторонами они становятся только в рамках стратегических решений и тактических приемов руководящего сражением полководца. Отсюда следует, что самое интересное в стратегии и тактике — то, как в конкретных условиях разыграть по-максимуму свои козыри и свести на нет преимущества врага.

«Если он и дальше будет продолжать в том же духе, через пару минут придется всерьёз бороться со сном» — подумал я.

Но на этом книжная заумь, слава Богу, кончилась, и майор перешел на нормальный человеческий язык.

— Знал бы ты, Саша, как часто для победы над противником успешно использовалась именно та особенность, которую до сражения большинство специалистов считало его бесспорным преимуществом!

— Сильные стороны, как уязвимые места? — желая, чтобы он развил именно эту мысль, уточнил я. — Можешь привести примеры? Такие, чтобы до любого «чайника» дошло?!

— Легко! — воодушевился моим явным интересом Слава. — Классический случай: бой крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с превосходящими силами японцев у Чемульпо. Ты, наверное, не в курсе, что задачу прорываться успешнее выполнял именно «Кореец», но потом, уже проскочив в открытое море, он вынужден был вернуться, чтобы вызвать огонь на себя и отвлечь самураев от подбитого «Варяга». А знаешь, почему канонерке удалось в течение часа прикрывать израненный крейсер от огня всей японской эскадры, да ещё и не получить при этом ни единого повреждения?

«И нафига мне, дураку, было над книгами корпеть! — застучало в голове запоздалое раскаяние. — Вот же он, источник нужных сведений: черпай — не хочу… Хотя, пока ещё — не всё тут понятно…»

— Слушай, а ты ничего не путаешь?! — уточнил я на всякий случай. — Канонерка раза в три слабее крейсера, да и бронирована — не в пример легче! Мне кажется, японцы её одним точным залпом в дуршлаг могли превратить! Как же тут — без повреждений-то?

— Гм… Сыны Ямато имели прекрасный флот современной английской постройки. И натаскивали их британские офицеры. Но времени было в обрез, а потому обучали только самому современному способу прицеливания — по вертикальному силуэту. Английская разведка загодя снабдила японцев данными по всем русским кораблям… А дальше — элементарно. Смотришь справочник силуэтов. Находишь идентичный. Ага! «Кореец», а под ним буковки и циферки нужные в табличке: высота от ватерлинии до кончика стеньги или гафеля в метрах и футах. Затем подходишь к дальномеру, определяешь расстояние до цели по видимой высоте силуэта и выставляешь прицел орудия… — Слава так вжился в образ, что в это момент даже прищурился. — Вот только кавторанг Беляев, капитан «Корейца», перед выходом из порта приказал обрубить стеньги и гафели. В результате все японские снаряды ложились с перелетом. Грамотно скорректировать огонь канониры не могли. Визуальный-то глазомер у них отсутствовал — это воспитывается десятилетиями…

— И кем потом стал этот Беляев?

— Да… Никем он не стал! — махнул рукой Слава. — Николаю Второму такие были без надобности! При дворе процветали Рожественские и Куропаткины… Наш последний царь, вообще, обладал редкостным «даром»: игнорировать талантливых людей и продвигать дуболомов. Уж если он отстранил от командования армией человека, который, по мнению Черчилля, в первом же сражении выиграл для Антанты Мировую войну, то о чем тут вообще можно говорить?

— Это ты о ком: кто войну выиграл? — Слава летел вперёд так быстро, что я начал терять нить рассуждений.

— О генерале Ренненкампфе, разумеется! — удивился майор. — Может ты и о сражении при Гумбинене не слышал?

— Это где-то в Восточной Пруссии? — неуверенно попытался угадать я. — Но нас же там, кажется, разбили…

— Разбили? — Слава криво усмехнулся и посмотрел на часы.

Я тоже скосил на них взгляд: времени до начала второй смены — вагон и маленькая тележка. А сейчас у нас «дипломатическая гроза». Для тех, кто не служил в учебной авиации, объясняю: все, кому нужно было слетать для поддержания формы и подтверждения минимумов, давно приземлились. А дальше, по договоренности с начальством, я записал в фактической погоде грозу, которая еле слышно «гуркала» сейчас в полусотне вёрст от аэродрома и летать совершенно не мешала, а РП после этого закрыл полеты. Оно и правильно: зачем зря народное горючее жечь?! Но формально смена продолжается, а потому я вынужден безотлучно сидеть на рабочем месте. Вся группа обеспечения полётов, в том числе и РСП, тоже торчит в здании, в пределах телефонной досягаемости Васильченко. И мы со Славой коротаем время за беседой.

— Сражение это проходило в Восточной Пруссии на третий день войны, — воткнув в розетку вилку электрочайника, продолжил рассказ Слава. — Похоже, ты о нём не слышал, если с танненбергским разгромом путаешь! Да, и откуда? Школьные учебники об этом деле помалкивают: что у нас, что «за бугром»… Оно и понятно! Союзникам уже тогда не было резона прославлять Россию, которую они после войны собирались оставить с носом. Для наших красных историков: Ренненкампф — главный душитель революции 1905 года, гад, жандармская морда. Для белых, в большинстве своём — тупых националистов: остзейский немец, а, следовательно — война-то с Германией шла — предатель. Так и получилось, что всем было выгодно замалчивать его тактические находки в этом сражении. А ведь Павел Карлович Ренненкампф смог добиться блестящей победы в ситуации, которая, согласно учебникам по тактике, считалась в то время совершенно безнадёжной. Кстати, эти его новые приёмы позже стали основой теории общевойскового боя в современной ядерной войне.

— Ну, а ты откуда всё это узнал?

— В военных училищах иной раз попадаются хорошие преподаватели, — пожал плечами майор. — Нам повезло с тактикой.

— И что интересного показал Ренненкампф в этом сражении? — я решил, что пора вернуть разговор в прежнее русло. — В чём и насколько сильнее был противник?

— Если по головам считать, разница не кажется катастрофической… — ответил Слава. — Семьдесят четыре тысячи немцев против шестидесяти четырёх тысяч русских. Но у противника сплошь кадровая пехота, а у нас почти половина кавалерии, в основном иррегулярной. Если не в курсе: по тем временам её уже считали непригодной к бою с врагом, вооруженым большим количеством пулемётов. А по этому показателю немцы были впереди планеты всей! Кроме того, у них имелось ещё и подавляющее превосходство в качественном составе артиллерии…

— Извини, Слава! — не понял я его. — Что ты здесь под качеством подразумеваешь? Точность, дальность или скорострельность?

— Принципиально новое на тот момент поколение артсистем! — пояснил майор. — Нашим трехдюймовкам, бьющим прямой наводкой, противостояли тяжёлые немецкие орудия в два-три раза большего калибра. И стреляли они с закрытых позиций, недоступных для ответного русского огня. По числу стволов их было больше всего-то процентов на пятьдесят, но суммарный вес германского залпа превосходил наш в десять с лишним раз. Так вот, Ренненкампф умудрился сделать так, что многие преимушества немцев сыграли в этом бою против них самих! А всё потому, что взаимодействие родов войск на поле боя было у них тогда ещё слабо отработано. Связь часто запаздывала, а командование немцев не всегда учитывало этот фактор.

— Стоп, а связь-то тут при чём?

— А при том, что проводная была ненадёжна: рвался телефонный шнур от артогня, а радиостанций ещё не было. Приказы развозили курьеры. Вот это и оказалось ахиллесовой пятой германской армии. На практике всё выглядело так: бьёт немецкая артиллерия по русским траншеям, с землёй их сравнивает, затем пехота идёт в атаку, и натыкается на вал огня. Потому что снарядами перепахали ложный передний край. А за ним ещё две линии окопов, только эти — хорошо замаскированы. В них-то и сидит русская пехота. Наши орудия, выставленные на прямую наводку, сводят на нет превосходство немцев в пулемётах. Германские дивизии отходят с большими потерями. Русские контратакуют, врываясь в первую немецкую траншею. Но дальше не идут. Противник вызывает огонь тяжёлой артиллерии. За то время, пока приказ доходит до канониров, русская пехота отходит на свои позиции. Немцы возвращаются в передовые окопы. И попадают под массированный артудар, который сами же и заказали…

— Ух, ты! — не удержался я от восхищённого возгласа. — Здорово!

— Ага. Мне в своё время тоже понравилось… — Слава выключил чайник, пару минут поколдовал над заварником, закутал его в полотенце и продолжил. — По тем, кому повезло уцелеть, бьют прямой наводкой наши трёхдюймовки. Обстрел заканчивается, и русская пехота снова атакует. Только противник теперь уже изрядно потрёпан, и он, после недолгого сопротивления, бежит с поля боя. Вот тут-то и выясняется, что часть пехоты русских — спешенная кавалерия. Коноводы пригоняют лошадей. Казачки пиками и саблями поторапливают потерявшего строй противника, не давая закрепиться на запасных позициях. В общем, такого панического бегства кадровых германских корпусов история не знала ни до, ни после Гумбинена. Притвиц, предшественник Гинденбурга, не может остановить панику. Он и сам напуган. Предлагает Генштабу эвакуировать армию за Вислу.

— Красиво! — улыбнулся я. — Вот только: почему потом-то из этой большой и славной победы вырос ещё более грандиозный разгром?

— А то уже Самсонов! — развёл руками Слава. — Пока немцы пытались разгрызть корпуса Ренненкампфа, вторая русская армия приотстала. А как узнал её командующий о блестящей победе соседа, рванул вперёд быстрее курьерского поезда. И, как часто бывает в подобных случаях, угодил в ловушку.

— Что же Ренненкампф ему не помог? Если он такой умный?

— А эйфория победная в тот августовский день не одному Самсонову мозги отшибла! Командовавший фронтом Жилинский приказал Ренненкампфу развернуть армию на северо-запад и штурмовать Кёнигсберг. Это без тяжелой-то артиллерии!? Лучшую крепость двадцатого века!? Единственное, что мог сделать в такой ситуации Ренненкампф — остановиться и попытаться наладить взаимодействие с уходящим на запад Самсоновым, но тот пёр вперёд, наплевав на фланги. Немцев за противника он уже не считал, а соседа воспринимал только как соперника в дележе государственных наград и царских милостей.

— А при чем здесь судьба всей войны?

— Да притом, что элитные немецкие корпуса, те самые, что несколько дней спустя громили Самсонова под Танненбергом, должны были в это время замыкать кольцо вокруг Парижа! — пояснил Слава. — Их Генштаб Германский прямо с острия главного удара снял, больше было неоткуда. А снял потому, что после Гумбинена, по его мнению, появилась реальная угроза потери Берлина и окружения Восточной Пруссии. В результате: блицкриг провалился, а в пришедшей ему на смену войне на истощение у колбасников не было уже ни единого шанса.

«Блицкриг ПРОВАЛИЛСЯ… — молоточками застучало в висках. — И ведь не в последний раз, что характерно! Через двадцать семь лет ту же Германию ждал радостный и победный июнь сорок первого… Который закончился для неё ещё печальнее!» Тут было на чем подумать, порасспросить… Более того, разговор сам вырулил на тему, интересующую меня сейчас больше всего. Но не успел очередной вопрос сорваться с языка, как на первом этаже хлопнула дверь, и женский голос прокричал:

— Дежурная группа! Вниз спускаемся: обед приехал!

— Пошли, делом займемся! — тут же откликнулся на призыв Слава. — А то нам с тобой ещё всю вторую смену пахать.

Он как всегда был прав, о сложных материях лучше беседовать на сытый желудок. Да и многовато военной науки за один раз. Тем более, без привычки. Лучше перерыв сделать: мозги проветрить, мысли в порядок привести…

После обеда САМ вызвал Мишина на вышку, а мне пришлось обрабатывать очередную порцию карт. Потом началась дежурная суета с началом второй смены. Грозовые очаги медленно подкрадывались к Новинску с юго-запада, поглощая всё наше внимание в течение трёх следующих часов. Наконец один из них подполз к аэродрому вплотную. Полёты, естественно, прикрыли. Слава спустился с вышки в помещение метеослужбы, буркнул с порога дежурное: «Хорошо тут у тебя: поближе к кухне, подальше от начальства…» и плюхнулся в кресло. Понимать прозрачные намёки я уже научился. Быстро организовал чай и присел на стул рядом. Я видел, что наш бессменный РСП готов к очередной лекции, и ничего не имел против. Более того, если бы майор сейчас не пришёл, сам начал бы его искать, теребить, расспрашивать. Уж больно здорово Слава рассказывал о стратегии и тактике. Лучше любого учебника.

Дождавшись, пока Мишин промочит, как следует, горло и закончится особенно громкая череда раскатов за окном, я задал вопрос, который родился в голове ещё перед обедом, и с тех пор вот уже пять часов не давал мне покоя:

— Послушай, Слава! Что же получается? Стратегия, где расчет строится на одном удачном сражении, изначально обречена на провал. Ведь нет ничего проще, чем после первого же намёка на промах свести всё к затяжной борьбе, как это сделала Антанта в 1914-м?

— Ну, не скажи! — улыбнулся майор. — Хороший полководец может так спланировать операцию с генеральным сражением, что противник сам залезет в мешок, да ещё и верёвку на нём изнутри затянет. Вот послушай, к примеру, как разобрался с турками Кутузов перед самой войной 1812 года. Если помнишь, России на тот момент нужен был мир любой ценой. И в Стамбуле это прекрасно понимали. А потому перед турецким командующим стояла очень простая задача. Он не должен был проигрывать генерального сражения. Любой другой исход войны давал султану всё! Но произошло самое худшее: в жестоком многодневном бою турецкая армия была уничтожена, остатки сдались в плен. И знаешь, что самое интересное? Руководивший этой армией Ахмет-паша был очень умным, опытным и осторожным генералом. Просто события развивались так, что на каждом этапе он выбирал наилучший тактический ход, а в результате незаметно для себя получил сокрушительное поражение…

— Извини! — прервал я рассуждения майора. — Про Рущук мы в школе проходили, а пару недель назад я об этом сражении в нашей библиотеке читал. И не могу с тобой согласиться… Ну, извини, не сложилось у меня такого впечатления!.. Там же турок в наступление просто «дуриком» попёр, его и окружили: элементарно и без затей. Что же в этом такого, хитроумного?

Я не боялся, что Слава обидится. О своём любимом Кутузове Мишин мог говорить часами, и все действия противников в Бородинском сражении с его слов я знал уже наизусть, до движения каждого батальона включительно. Но вот на другие битвы одноглазого фельдмаршала до сегодняшнего дня разговор ещё не выруливал…

— Ну, а если не с высоты нашего времени, а изнутри на ситуацию посмотреть?! — Слава с видом заправского фокусника щёлкнул пальцами, словно призывая перенести нашу беседу на сто семьдесят три года назад. — Сначала Кутузов прибыл на ТВД[59] и разбил в полевом сражении армию Ахмет-паши, а затем — ушел в загул. В штабе не появлялся, поселился в десятках километров от него, в домике у своей зазнобы. Разведка турецкая об этом немедленно — куда следует — доложила. Без командующего дисциплина упала, начальники поменьше стали предпринимать различные действия на свой страх и риск. А когда окрепшие турки перешли в наступление, Михаил Илларионович велел эвакуировать Рущук, взорвав его укрепления.

— И какой был смысл отступать после выигранного сражения?

— Гм… А ты представь ход событий в динамике. И не только в боевых действиях, а ещё и в телодвижениях политических фигур. Сначала в Стамбул летит донесение, что русские атаковали турецкую армию. Затем приходит второе: о том, что после длительного сражения стороны понесли большие потери и остались на своих позициях! Обычно именно так докладывают о поражениях, когда не потеряна территория. Каким будет третье?

— Противник отошел без боя, взорвав крепостные укрепления…

— Неа-а-а… Не бывать тебе генералом! — торжественно провозгласил Слава. — Третье донесение гласило: противник выбит из крепости с большими для него потерями! Оно просто не могло быть другим! И не соври в этом вопросе главнокомандующий, лавры несуществующей победы присвоил бы кто-нибудь из его подчиненных. А теперь представь себе ту же ситуацию из Стамбула: у русских и без того армия почти в три раза меньше, а после разгрома соотношение стало для турок ещё лучше. Да приплюсуй сюда моральный фактор… Вперед, мои орлы! Разорвите этих гяуров!

— Так, значит: приказ наступать янычары получили из Стамбула? — уточнил я.

— Вероятнее всего… — пожал плечами Слава. — Ахмет-паша прекрасно помнит, что он-то русских не разбивал! Но разве с султаном поспоришь? И на левый берег отправляется отборный, многочисленный десант. Турки тут же начинают строить мощную стену, стараясь максимально защитить место высадки от русских атак. С правого берега десантную армию прикрывают многочисленные полевые батареи. Жаль, что крепостные стены взорваны русскими при отступлении. Ну, да это — беда небольшая, полевая армия у Кутузова меньше, и вряд ли он решится наступать на правом берегу, имея в тылу такой огромный десантный отряд. Короче, создана именно та ситуация, где, как говорят хирурги, «хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается»… Заметь: она не сама-собой сложилась, а именно: была искусно создана фельдмаршалом Кутузовым! И сложил Михаил Илларионович её в самое подходящее время и в самом нужном месте из заранее выбранных и тщательно отшлифованных кубиков-событий!

— А дальше я помню: дивизия Маркова переправляется на турецкий берег, с рассветом начинает атаку, громит лагерь противника и захватывает его батареи. Тут же в Дунай заходит русская флотилия. Её орудия присоединяются к бывшим турецким пушкам. Защитная стена превращается для десанта в расстрельную стенку. Под ураганным артиллерийским огнём остатки турецких войск капитулируют! — спешу я похвастать перед майором своими знаниями.

— Это нам, тем, кому уже известен исход сражения, действия турок кажутся несусветной глупостью! — разводит руками Слава. — Но в тот момент, когда принимались решения, Ахмет-паше всё казалось логичным и обоснованнным.

— Так, это что получается? — сразу же решил уточнить я. — Любое преимущество противника можно запросто развернуть против него самого?

— Да! — в Славиных глазах сверкнули искорки-хитринки. — Но для этого мало иметь чугунные мышцы со стальными нервами! И недостаточно быть семи пядей во лбу! Требуется ещё убедить противника в том, что он намного сильнее и умнее тебя… А это, согласись, весьма непросто! И ещё нужно, нет, просто необходимо: если, конечно, противник — не полный идиот, чтобы каждое твоё действие до самого последнего момента имело другое логическое объяснение, ни капельки не похожее на настоящий замысел! Вот тогда-то, и только тогда, внезапный хорошо подготовленный удар обрушится на вражескую шею подобно лезвию гильотины. С тем же эффектом!

Через два часа грозовые очаги сместились на северо-восток, и Васильченко возобновил полёты. Слава ушел к себе на вышку, а я всё продолжал думать о тактических приёмах и стратегических ловушках. Основные принципы понятны: противника нужно уверить, что он — помесь Энштейна с Жаботинским, особенно по сравнению с таким дебильным хлюпиком, как ты; и до последнего момента сохранять у него иллюзию полного контроля над ситуацией. Потом, когда все пути отхода уже перекрыты, наносим внезапный сокрушительный удар, а дальше любое действие, кроме капитуляции, ведёт врага к неминуемой гибели…

Осталось только придумать, что со всем этим делать в конкретном случае с Обаламусом. Ведь мне обмануть врага будет — как говаривал в таких случаях классик[60] — архисложно… Прибыв на Землю, бесплотный дух обоснуется в моём мозгу, станет смотреть на мир моими глазами, слушать моими ушами. Беляеву, Кутузову и Ренненкампфу было легче. И тем не менее, внутри с каждой минутой крепло ощущение, что ответ где-то рядом: уязвимое место я интуитивно уже нащупал, осталось только всё это формализовать…

Нащупал, формализовать… Стоп, что в Славиной лекции главное — в любых сильных сторонах можно найти свои слабости! А в чём главное преимущество Обаламуса? Проторчав больше года в нашей общей голове, пришелец изучил меня, как облупленного… Но меня — не армейского лейтенанта, а того лопоухого студента, каким был Саша Серов во время нашей первой встречи. Ведь в прошлом году я потому и заподозрил пришельца в двойной игре, что при повторном визите он не учел произошедших во мне изменений. Иначе и быть не могло. Ведь если Обаламус живет практически вечно, то сам, как личность, не меняется уже очень давно. И мысль, что сегодня я буду не таким, как год назад, у пришельца может даже не возникнуть.

А кем я тогда был? Перекати-поле… Куда ветер подует, туда его и несет. Сейчас же — совсем другое дело! Я добивался службы в армии и обошел все преграды. А потом в кратчайшие сроки создал все мыслимые условия для встречи инопланетного врага… Ну, хорошо: почти все. Я… Стоп, не слишком ли ты расхвастался, дорогой друг! Нет самого главного — четкого плана операции! И над этим нужно ещё крепко думать! А пока суть да дело… Продолжим-ка мы использовать возможности Обаламуса для борьбы с ним самим.

Я закрыл глаза и (в который уж раз за сегодня?) принялся представлять наилучший «молот» для моей несчастной черепушки. В идеале нужен: супертяж, мастер спорта по боксу, солдат срочной службы. И ещё он должен быть жутко самолюбив и очень азартен. Если мне удастся найти такого уникума и закрепить его за нашим спортзалом, останется лишь отточить систему аргументов. Как запереть Обаламуса, не вызывав у него подозрений, я уже придумал. И эта часть плана полностью соответствовала всем принципам тактики, с которыми меня познакомил Слава.

Ну, ладно… Допустим, выход закупорен!.. Замурован наглухо… А дальше? Перспектива до самой смерти таскать в себе это существо мне не улыбается, организовывать коллективное самоубийство хочется ещё меньше. А вот что с ним можно сделать ещё — я понятия не имею. Остаётся надежда, что в критический момент схватки ответ подскажет сам Обаламус. И для этого я должен буду пришельца испугать. Чтобы ужас навылет прострелил его поганое нутро! Чтобы паника кандалами сковала бесплотную душу! Захватила её внезапно, отрезав все надежды на спасение… И вдавила в пыль и прах непреодолимой своей мощью! Прошибла мозг колотящим сердце страхом — до желудочных колик, до дрожи в моих коленках, до поноса! Вот тогда-то он и будет готов на всё, чтобы избавиться от этого кошмара…

— Товарищ лейтенант, карты пришли! Посмотрите?! — Пашин голос пробился ко мне сквозь плывущий куда-то тёмно-серый туман.

Неужели всё-таки задремал?

— Да, конечно… Спасибо! — моргая сослепу глазами, потянулся я к чайнику. — Положи их на стол, сейчас погляжу.

Чёрт бы её побрал — эту двухсменную работу! С ней даже конец света проспишь — не заметишь… И тут вдруг меня осенило: Обаламус же не просто так — бессмертный!.. Наверняка это результат долгой, а не исключено что и направленной, эволюции. И если уж его раса добивалась вечной жизни, значит смерть для них — самое страшное, что может случиться! Она ТО САМОЕ — ужаснейшее из всех возможных несчастий — что мне и требуется…

А значит: в критической ситуации, в момент смертельной опасности ничто в мире — ни абстрактные идеи, ни интересы мифического Сообщества, ни иные, в других обстоятельствах важные, соображения — этого страха не перевесит! И тогда получается, что мне не нужно ничего изобретать!!! Достаточно просто-напросто внезапно поставить пришельца перед выбором: правда или немедленная смерть… Ну, и что тогда сделает Обаламус? Солжёт! Он же считает себя очень умным. А если я тут же поймаю его на вранье, да ещё и не один раз? И пригрожу нашим с ним коллективным самоубийством? А потом доходчиво объясню, насколько всё это — не на шутку… Бесплотный дух начнет метаться в поисках выхода, а не найдя его, может расколоться. Но для этого мне надо поставить гада перед выбором: правда или немедленная смерть! А ещё — Обаламус должен быть в панике!

Гм… Языком-то легко трепать! Должен, обязан… Подсказал бы кто ещё: где искать несоответствия в словах и действиях пришельца? А для начала неплохо вспомнить всё, что я о нем знаю: малейшие оттенки чувств и детали поведения, все штришки в интонациях и любимые логические посылки — всё до последней мелочи! Мда… Ничего не помню… Не за что зацепиться! Знать бы заранее, а так… Я ведь даже его поисками в библиотеках не особо интересовался. Что читали, когда? Разве ж сейчас вспомнишь! Память-то у меня самая что ни на есть обыкновенная…

Стоп-стоп-стоп!.. Это у меня — «самая что ни на есть», а у него?! Мы ведь дважды одну и ту же книгу ни разу не заказывали! Значит, Обаламус запоминал с первого прочтения любой, даже самый сложный, материал! Фотографировал страницы? А почему — нет? Тогда хранил он это, вероятнее всего, в наших общих извилинах, больше-то негде. Возможно, что и до сих пор хранит! Но как к той информации подобраться? Гм… Если я ещё не забыл университетский курс программирования, должны быть стандартные управляющие команды: ключевые слова, образы или эмоции. Две новые функции мозга я «дуриком» уже включил. Кто сейчас мешает попытаться так же — ощупью, наугад — поискать и третью?

Я закрыл глаза, пытаясь разбудить спящее воображение… И вот уже вокруг засверкали отражёнными огнями потолочных ламп зеркальные стены университетского лифта, пролетающего — как и тогда — без остановок нижние этажи. Восхитительное ощущение давящего на ноги пола. Скрип тормозов. Лязг раздвигающихся дверей. Несмолкающая с утра до ночи какофония студенческих голосов, гулких шагов, целого спектра разнообразных стуков, шорохов, дверных скрипов… Медная ручка массивной дубовой двери, отполированная до блеска миллионами прикосновений. А за ней, внутри читального зала, слышен лишь шелест тысяч страниц да неясный гул изредка перешептывающихся соседей. Запрет на разговоры в полный голос библиотечная администрация воспринимет буквально, попытки нарушить его — пресекает решительно.

Я не спеша роюсь в узком длинном ящике библиотечного каталога. Обаламус подсказывает варианты названий… Нахожу шифр, заказываю книгу. Жду, продолжая копаться в шкафах… Подхожу чтобы добавить к запросу альманах и два журнала. Ура! Прибыл первый заказ. Получаю, расписываюсь в формуляре, иду к свободному столику, сажусь, включаю настольную лампу, раскрываю… Есть! Первые две страницы проявились перед мысленным взором, словно на студийном фотоснимке. Я наклонил голову, текст укрупнился. Покрутил рукой, развернулся рисунок. Начал листать книгу. Страницы ложились друг на друга парами, словно стопка гектографий[61]. Так, а нет ли у меня в мозгу каталога всего того, что мы с пришельцем прочитали за этот долгий год?

Я представил себе, как рядом с библиотечным столом прямо из воздуха появляется шкафчик с алфавитной картотекой. Стол при этом, как ни странно, из университетской библиотеки уплыл… Перенёсся в другое, не известное мне раньше, помещение. Зато нужный шкафчик действительно появился: маленький, размером с трюмо. Но при этом — разделённый вертикальной перемычкой на два отделения. Примерно половина карточек оказалась разложена по авторам, другая — по названиям. Я бегло просмотрел содержимое нескольких ящиков. Нет, самому этого и за пять лет не прочитать. А что если… Когда я в университете готовился к экзаменам, подчеркивал тонким карандашом важнейшие мысли. А читая материалы к курсовикам, ставил восклицательные знаки там, где находил нужную для своей работы идею автора. И это вошло в привычку ещё со школьных времён, а здесь делалось автоматически, на уровне рефлексов! Не может быть, чтобы… Так, а теперь попробуем представить… Готово! Страницы перед моими глазами сами собой покрылись удобными символами. Ну что, Обаламус, съел?! Все твои мысли, как на ладони! Гм… Почти… Первую книгу я просмотрел меньше, чем за полчаса. А затем прикинул оставшийся объём и затосковал…

Такими темпами мне собранную пришельцем библиотеку и за месяц не одолеть! Надо сократить объём. Сбить бы в мусорку всю словесную мишуру, а нужную информацию спрессовать поплотнее! Но как это сделать?

Вот если бы ещё при этом ничто не отвлекало от поиска решений! Телефонные звонки, к примеру… У них такой неприятный звук. Дзи-и-инь, Дзи-и-инь… Стоп, ты на службе, парень!

— Метео, лейтенант Серов, — я успеваю поднять трубку до того, как оборвались гудки.

— Где болтаешься, лейтенант? — раздаётся из неё недовольный голос Деда. — Что там с погодой?

— Шестьсот на шесть, товарищ капитан! — отвечаю на вопросы в обратном порядке, как он нас всех приучил. — Я на балкон выходил: смотреть ориентиры. Ухудшений до конца смены не ожидается.

Сказанное — почти правда: на балконе я был полчаса назад.

— Добро! — смягчился он. — Ты, помнится, про второго солдата как-то хитро намекал: мол, только если что-то особенное будет, а из тех, кто есть — не надо. Ну, так вот: пару дней назад прибыл перспективный боец, из спортроты его списали, из округа. Ничего себе парнишка, только буйный немного. Прошлой ночью его тут в казарме побить пытались, так восемь человек в госпиталь уехало, четверо в лазарете лечатся. Если хочешь, могу к тебе в Новинск этого драчуна выслать, от греха подальше.

— А из спортроты добра молодца, если не секрет, за что турнули?

— Нарушение дисциплины. Проигрывать отказался, кому велели. Это по слухам. Он, говорят, боксёр классный. А у вас в Новинске ПДСнику, как мне докладывали, кое-кто уже все уши прожужжал, что ему-де там в спортзале, кроме Мишина, никто по сопелке толком съездить не может… Вот я и подумал, чтоб, как говорилось в наше время, при Иосифе свет Виссарионовиче: «…и волки сыты, и морды биты!» — хихикнул довольный Дед. — Ну, что? Забираешь этого скуловорота?

— Спасибо, Николай Иванович! Такая душевная забота о зубах и прочем портрете подчинённого… — в тон начальству отвечаю я. — Тронут. Польщён. Можно сказать, навек осчастливлен…

— А короче? — вернулся к командному языку начальник.

— Присылайте, товарищ капитан! Жду с нетерпением!

От избытка чувств я чуть не расцеловал телефонную трубку. В том, что с «молотом» теперь всё в полном порядке, сомнений практически не было. Слухам, прошедшим через мозговые фильтры нашего Деда, можно верить, как сводкам Генерального штаба.

— В понедельник к вам Павловский выезжает: аппаратуру посмотреть, профилактику сделать… — после небольшой паузы добавил Николай Иванович. — Заодно и солдатика тебе привезёт. Ну бывай, Александр!

Хорошая всё-таки штука — смещение вероятностей! И вдвойне прекрасно, что этот «рычажок» в себе я так вовремя нащупал! Похоже, парень действительно — что надо: силен, самолюбив, азартен, смел… Мечта, а не «молот»! Если ещё и умом не блещет, то вообще — цены ему нет. Вот через пару дней мы всё это и проверим!..

Почти все соседи из офицерской казармы считали, что по выходным я готовлюсь к поступлению в аспирантуру. Одни вслух восхищались такой редкой целеустремлённостью, другие молчком крутили пальцем у виска. А что ещё можно подумать, когда человек с утра до ночи сидит или лежит, уткнувшись носом в раскрытые методички со справочниками, и периодически перелистывает страницы? Я коллег не разубеждал. Такое дружное мнение офицерского сообщества работало на результат, позволяя выжать из ситуации максимум. Как бы удивились они, узнав, что перед моим мысленным взором в эти часы мелькают совсем другие листы… Да, что там: мелькают! Несутся вскачь с колоссальной скоростью: по тысяче и более штук в час. Но всё равно меня не покидало ощущение, что процесс идёт ужасающе медленно…

Ещё бы! Ведь весь субботний вечер и полвоскресенья поглотило изучение одних только космогонических теорий. И конца им было пока не видно… Нет, надо попытаться ускорить процесс. Вот если бы пришелец не только читал книги, а ещё и писал тематические рефераты или обзорные статьи… Да если бы повезло сейчас их найти, тогда я легко смогу понять, к каким выводам пришел отсутствующий «брат по разуму».

А что? Попытка — не пытка. И времени много не займёт! Я мысленно вернулся в комнату с каталогами. Взгляд внимательно пробежал по названиям на выдвижных ящичках: «Р. Рефераты. Космогония». Неужели — нашёл?!

Раскрываю папку скоросшивателя и начаю быстро просматривать исписанные знакомым почерком страницы. Это я уже видел в книжках, это тоже. Где же она, граница неведомого? Ага! Вот.

«…Природа солнечного излучения с давних пор занимала умы земных ученых. И как только появлялись сведения о новой, более мощной энергии, они тут же приписывали Солнцу всю её силу. Так из века в век одна за другой сменяли друг друга: теория разогрева под действием гравитационного сжатия, теория ядерного котла, теория термоядерного синтеза. В настоящее время раскрытию истинной природы солнечной энергии препятствует только косность земной науки, её приверженность правилам средневековой схоластики: когда при наличии нескольких равнозначных объяснений за истину принимается то, которое исторически появилось первым по времени. Это было очень удобно для теологии, но стало существенным тормозом в развитии как конкретно космогонии, так и всех естественных наук вообще».

Ха… Возможно, и даже очень вероятно. Но что же ещё у него есть в этих рефератах? Я продолжил знакомство с каталогом: «П. Психология. Способы воздействия на массы людей и отдельные личности. Реферат находится в спецхранилище».

Обвожу взглядом комнату. Ничего. Гм… Если только… Аккуратно, чтобы не сломать, отодвигаю от стены шкафчик. Ага, вот она где! Неприметная, выкрашенная под цвет обоев, дверка. Широкая и низкая, примерно до середины груди. Вход в подвал напоминает. На уровне живота едва различима карандашная надпись «Спецхран». Справа, ещё чуть ниже — ручка, больше похожая на вбитый в стену костыль. Я аккуратно подергал её. Безрезультатно. Попытался повернуть по часовой стрелке. Ничего. А если в обратную сторону? Ручка сдвинулась на девяносто градусов. Послышался лёгкий щелчок, и прямо под ней открылась шторка, маскирующая замочную скважину. Похоже, заперто. Без ключа не войти. Ладно, это пока терпит…

Я вернулся к ящичку с рефератами и продолжил перебирать формуляры: «С. Серов Александр Михайлович». Гм… Интересно. Что этот дух обо мне накопал? Дата рождения. Место рождения. Национальность. Родители. Так… Это всё не важно. «Появился на свет семимесячным, очень ослабленным. Врачи областного роддома признали младенца нежизнеспособным. Выхаживался бабушкой-знахаркой в домашних условиях. Лобные доли мозга имеют врождённую аномалию: при несколько увеличенном объеме, по сравнению со стандартными местными параметрами, в них втрое больше связующих элементов. Эта избыточность даёт возможность не только идеально совмещать мозговые структуры данного бионосителя с более продвинутыми аналогами, но и успешно развивать как обычные человеческие, так и привнесённые извне паранормальные способности.

В средней школе показывал неплохие результаты в математике, физике, химии, истории, военной подготовке, труде и многих других предметах.

Добивается быстрых успехов в любой области, которой увлекается хотя бы на короткое время. Но ничего не доводит до конца. Может за год «с нуля» выиграть областную олимпиаду по математике и не поехать на республиканские соревнования потому, что уже увлекся физикой.

Волевые качества заметно ниже среднего уровня.

Очень сильны альтруистические черты.

Не способен к выбору собственной цели в жизни. Может поехать поступать в ВУЗ только потому, что его пригласили «за компанию», чтобы помочь товарищу сдать экзамены по физике и математике».

Щёки, шея и уши сильно потеплели от прилива крови. В глубине души я понимал, что Обаламус прав. Я не жил. Меня болтало, как щепку, по волнам жизни. Все чего-то хотели, стремились к каким-то целям, добивались результатов «через не могу». Мне же всё было безразлично. Если я чем-то и интересовался, то через месяц-другой увлечение проходило. А когда натыкался на препятствие, ни разу даже не пытался его преодолеть.

Так, а это уже интереснее. «Возможности использования для целей миссии». Переворачиваем. Раздел выделен в отдельный реферат. Смотрим в каталог: «Возможности использования А.М.Серова… Спецхран». Я подергал дверь за ручку. Про труд — это пришелец верно вспомнил! В девятом классе на городском конкурсе юных слесарей я обыграл мальчиков из профтехучилищ. Но где взять инструмент? И не повредится ли мозг, если взломать что-то внутри? Я решил сперва дочитать характеристику…

«Сексуальные пристрастия отражают неравномерности развития психики и носят все признаки инфантилизма. Эмоциональная сфера чувств к противоположному полу стала проявляться слишком рано, когда физиология ещё и не начинала развиваться. В результате сейчас они (физиология и психика) так и остались разведены во времени и пространстве. Общение с девушками из числа однокурсниц носят дружеский характер, без намеков на секс. Их недвусмысленные сигналы готовности к более близким отношениям упорно игнорируются (примеры: Светлана Пухова и Ольга Немова). При этом потребности в сексуальном общении удовлетворяются кратковременными случками с малознакомыми девицами подчеркнуто «легкого» поведения. Всё это связано с детскими представлениями о том, что хорошие девочки «этим» не занимаются, свидетельствущими о сохранении в психике черт младенческой наивности на уровне полного кретинизма…»

Ах ты гнусный, бесплотный, инопланетный ублюдок!!! Сейчас я тебе покажу младенческую наивность с полным кретинизмом напополам!!! Пещер он тут нарыл. Замки врезал. В моей собственной башке, между прочим!!! Кретин, значит!!! Я?! Ну, сейчас ты убедишься в правоте своих слов… Я тебе, козлу межзвездному, покажу, что это значит — с дураками связываться!!! Качеств волевых у меня нет?! Я сдвинул шкафчик с каталогом на середину комнаты и решительно шагнул к «Спецхрану».

Удар кулаком. Никакого эффекта. Тогда я отошел на несколько шагов назад. Зажмурил глаза, представил, как правое плечо превращается в стальной таран. Притронулся к нему левой рукой… Что за чёрт?! Веки распахнулись от удивления. Нет, не почудилось! Плечо действительно вытянулось вперед и покрылось неровной металлической коркой. Правильно! Это же мои мозги, и я могу в них делать всё, что захочу. Ну, почти всё… Я рванул вперед, набирая скорость. И с трудом успел затормозить перед самой дверью. Спросите, почему остановился? Да, так… Что-то красное с жёлтым пятном вдруг перед глазами мелькнуло: то ли флаг с полумесяцем, то ли феска с кисточкой. И сразу Славин рассказ о Рущуке вспомнился. Там тоже один придурок поторопился…

Зачем ломать, если можно открыть? Спокойно, аккуратно, без спешки. Я вернул себе прежнее плечо и внимательно осмотрел замок. Размягчаем палец, разминаем его «в пластилиновый шнур» и эту тонкую колбаску просовываем в отверстие для ключа. А уже там, внутри, когда палец принял нужную форму, я отдаю ему приказ затвердеть. Глядя на получившийся результат, непроизвольно фыркаю… Очень уж потешно смотрится укороченный обрубок с уходящим из культи в скважину замка металлическим прутком. Ну, это он только здесь такой. А внутри — гибкий, чувствительный, быстро меняющий форму полужидких бородок, которые сами нащупывают сувальды замка. Давят в нужные точки, преодолевая сопротивление возвратных пружин… Ключ проходит первую четверть оборота и останавливается. В чём дело? А-а-а…

Рука вывернулась до упора, дальше двигаться ей суставы не дают. Пришлось в локтевой сгиб «вставить» шарнир со стопором, я такой у автомехаников видел. Дело пошло. Один оборот, второй. Щелчок, дверь открылась. Я вынул палец из замка и вернул руку в нормальное состояние. Интересно, а в реальном мире можно подобный фокус проделать? Нет, вряд ли. Здесь-то всё воображаемое. Нет ни пальца, ни его трансформации. Только сигналы между клетками мозга проскакивают. Легонько толкаю дверь. Створка начинает медленно отходить от косяка и вдруг останавливается. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось осторожно заглянуть внутрь, не отворяя её дальше.

Но как? Щель — меньше сантиметра шириной. Я представил себе, что палец снова становится тонким шнуром, только теперь на его гибком кончике появляется маленький глаз. Змея из одного пальца получалась или слишком короткая или черезчур тонкая, пришлось пустить на её достройку всю кисть правой руки. Когда поднялось веко, в мозгу друг на друга наложились две картинки. Я закрыл основные глаза. Теперь изображение стало одноцветным и плоским, но достаточно чётким. И я осторожно вдвинул в щель снабженный глазом отросток. Впереди небольшая комната. Стол, стул, шкафчик с маленькими ящиками, лампа под потолком. А сзади? Что и тебовалось доказать! На внутренней стороне створки закреплена граната-лимонка. От её чеки к косяку над дверью идёт тонкий провод. Сейчас он натянулся, как якорный канат… Обаламус, скотина инопланетная, дверь заминировал! Представляю себе, что на пальце ниже глаза выросли маленькие стальные кусачки. Обхватываю ими провод. Давлю, что есть силы. Ещё и ещё…

И-и-иёо-о-о… Чтоб его самого так приложило!!! От жуткой боли перед взором пошли искрящиеся круги. А чему удивляться? Пылинка на роговицу попадет — уже больно! Тут же — по открытому глазу стальной провод хлестанул! Зато войти теперь можно… Я вернул руку в обычное состояние. Боль сразу утихла. Толкнул плечом дверь.

Обои на стенах в бежевых тонах. На дубовой столешнице несколько тёмно-серых папок. Поднимаю верхнюю. Читаю название на торце: «Возможности использования А.М.Серова в намеченной операции». А внутри? Чистые страницы… Пустышка! Остальные тоже. Всё ясно: ловушка! И довольно примитивная. Я сложил папки той же ровной стопочкой. Выдернул гвоздь из косяка. Срастил стальной провод. Закрыл дверь, оставив маленькую щелку. Вставил гвоздь на место. Забил до прежнего уровня вибромолотком. Защелкнул замок, закрыл на два оборота. Если Обаламус не оставлял дополнительных меток, то и не поймет, что хранилище вскрывали. Я досмотрел карточки библиотечных рефератов и «вышел» в реальный мир к учебнику по гидромеханике. Соседи ещё не вернулись из города. А могли…

Впредь нужно быть осторожнее. Интересно, это я только в своём воображении орал, когда получил прутком по глазу, или в действительности тоже? Хорошо всё же, что комната пуста. Повезло, одним словом! Я взглянул на часы. А-а-а… Вот в чём дело: обед в столовке через десять минут заканчивается. Все, кто из города шёл, сразу туда рванули. Нужно и мне торопиться. А о том, что с расставленными в голове капканами делать, буду думать уже на сытый желудок. Главное и так понятно. Во-первых, мои подозрения не лишены оснований — Обаламусу есть что скрывать. Во-вторых, пришелец уже и без того невысокого мнения о волевых качествах своего «двуногого носителя», так что убеждать его в моей мягкотелости не нужно: т. е. задача стала легче, а шансы на победу выросли. И наконец: в-третьих, очень похоже, что в его рефератах можно откопать что-то полезное, нужное для понимания ситуации. Иначе зачем было так чётко наводить меня на заминированный Спецхран? И теперь осталось лишь выяснить: что это такое… Хороший вопрос! Задачка, как в сказке про Иванушку-дурачка: пойди туда, не знаю куда, принести то, не знаю что! Одно утешает: Ванюша там в результате поумнее всех своих могучих и бессмертных врагов оказался!

Письмо от Тимура рассыльный принёс, когда ещё и семи не было, но вскрыть его я смог лишь в начале одиннадцатого. До этого шла обычная для СМУ утренняя карусель: карты, бланки, графики, прозвон запасных, заполнение журналов, постановка задачи на разведку погоды, разведка, начало первой смены полётов. Но вот, наконец-то, низкую облачность разорвало, погода быстро перешла на ПМУ. В работе наступил просвет, и я смог наконец-то разрезать серый армейский конверт.

Быстро пробежал глазами по первым строчкам. Приветствие, пожелание, начало рассказа… Ага, а вот это интересно!«…В борьбе с ними Красная Армия часто применяла один и тот же приём. Найдёт блокирующая группа открытое место на выходе из ущелья, где по горам не обойдёшь, запрёт там большой отряд противника и ждёт подкреплений, выставив пулемётный заслон. А станковый пулемёт даёт возможность на открытой местности вдвоем-втроём сдерживать три-четыре сотни. Потом либо лошади у басмачей с голоду передохнут, либо подкрепление к красным подойдёт. И стала чаша весов склоняться в их сторону. Вот тогда-то один курбаши придумал напоить лошадей отваром опиумного мака, чтобы они страх потеряли. И понеслась конница на пулемет. Завалила его трупами лошадей и всадников. Тридцать семь человек в том бою полегло и лошадей больше двух сотен. Но отряд из ущелья вырвался. Потом этот приём ещё несколько раз применяли. И тогда вмешался фактор, которого красные учесть не могли. Англичане, до того поддерживавшие повстанческое движение лишь деньгами и оружием, уговорили правительства соседних государств принять у себя тех басмачей, что согласятся покинуть родину. И это решение устроило всех. Красные получили весь Туркестан, басмачи ушли от полного уничтожения, соседние государства приобрели тысячи отважных войнов, готовых честно служить новой родине, потому что на старую возврата у них уже не было. Так в критической ситуации басмачи проявили мужество отчаяния, и тогда вмешалась третья сила, спасая их от верной гибели…»

Голова непроизвольно дёрнулась, словно мягкая кошачья лапка царапнула мозг изнутри… «Третья сила» — отчего-то мне показалось, что это важно! Какая-то зацепка?! Что-то я пропустил при чтении рефератов. Скользнул по странице взглядом и не задержался… Похоже, где-то в самом начале! Я закрыл глаза и принялся просматривать реферат по Космогонии, ту его часть, которую в первый раз лишь бегло пролистал. Та-а-ак… Вот оно — «…в ключевом ядре снарков…» — это же о нашем Солнце речь идёт!!! Похоже, именно от их взоров маскировал Обаламус крейсер в метеоритном потоке! Но что же тогда получается: снарки — его враги? Даже если и не открытые противники, то не союзники — стопроцентно! В этом случае они вполне могут оказаться той самой третьей силой, у которой в критический момент я получу поддержку и помощь…

— Здравия желаю! — внезапно раздалось от входной двери.

Я поднял глаза и увидел солнечную улыбку Павловского. Константин Евграфович щеголевато отмахнул рукой к козырьку, и этот жест продублировал светловолосый гигант в новенькой солдатской форме, возвышающийся за его спиной.

— И вам того же! — не по уставу отозвался я, поднимаясь навстречу.

Мы с прапорщиком пожали друг другу руки.

— Как добрались?

— Нормально! — ответил он. — Пополнение вот привёз, как договаривались! Салаженцев Виктор. Если можно, задействую его сегодня на ремонте оборудования. Заодно закончу обучать приему факсимилек.

— Хорошо! — согласился я. — А как у нас с метеонаблюдениями?

— В кодах ещё немного путается, — пожал плечами Павловский. — Но со шпаргалкой работать может.

— А теперь вопрос к вам, Виктор! — повернулся я к солдату. — Где боксом до армии занимались, и каких результатов достигли?

— Дома, в Киеве, товарищ лейтенант! — ответил он. — Максимальный результат: вице-чемпион Украины. Из-за него, в общем-то, и в армию загремел.

— Это как?

— Из техникума выперли, — криво улыбнулся солдат. — Забил я в тот год на всё, кроме бокса… И зря, как выяснилось!

Да, по поводу ума — не подвело смещение вероятностей! Для того, чтобы вот так, запросто, признаться незнакомому офицеру в своём желании и дальше «косить» от армии под предлогом учёбы, нужно быть не по возрасту наивным… А уж говорить об этом непосредственному начальнику, да ещё и в первые минуты знакомства, станет только полный кретин!

— Ну, что ж… — я достал из тумбочки две пары боксёрских перчаток. — Посмотрим, какой уровень у местных чемпионов: поработаем пару «вольных» раундов, а то истосковался я здесь без спарринг-партнёра.

— Товарищ лейтенант! — у Виктора от изумления глаза стали вдвое шире. — Я же вас раза в полтора тяжелее? А может и больше! Да и рост, и… Вам с такими короткими руками даже из угла не выбраться.

— Ну, так что ж? — пожал плечами я. — Уравняем шансы, насколько можно: выйдем на улицу. Там, на траве, углов нет.

Желающих увидеть поединок Моськи со Слоном собралось довольно много — казалось, поглазеть на бесплатный цирк вышли все, кто смог оторваться от работы. Виктор с трудом натянул перчатки на громадные кулаки. Он был явно не в своей тарелке. Погоны на моей рубашке работали, как дополнительный сдерживающий фактор. Интерес зрителей, в большинстве своём тоже далеко не рядовых, заметно давил на солдатскую психику.

Инициативу он отдал мне, а я не спешил. Средневес быстрее супертяжа по определению. Зато у супера руки длиннее, и удары сильнее на порядок. Но у меня, кроме быстроты, был ещё один, неизвестный противнику, козырь — большой опыт учебных боёв с тяжеловесами. А всё грехи юности! Тренер нашей ДЮСШ, учуяв запах табака, выставлял нарушителю режима спарринг-партнёра «на вырост». Виктор же с такими лилипутами, как я, похоже, ещё не работал.

Двигаясь по кругу вправо, я щупал оборону соперника левыми джебовыми[62] двойками, стараясь с первых же секунд по максимуму задействовать своё преимущество в скорости. Довольно быстро Виктор освоился, заработал уверенно и аккуратно. Он выбросил из головы всё, что не касалось самого боя, движения приобрели лёгкость и налились силой, стали раскованными. Одиночные свинги, хуки и апперкоты посыпались на меня, как из рога изобилия… Потихоньку вице-чемпион завершил разведку и принялся разыгрывать козыри… Провёл пару длинных серий, заставивших меня отступить почти на полсотни метров.

Но нельзя же постоянно убегать! Я уклонился от очередного джеба, чуть сократил дистанцию и встретил его атаку левым кроссом в корпус. Разница в росте позволила бить снизу вверх, обходя защиту противника. Его руки чуть опустились, тело заметно напряглось. И я решил рискнуть… Удачно! Хлесткий правый свинг достал голову солдата. Удар получился не очень сильный — полностью вкладывать в него корпус было слишком опасно — но хлопок прозвучал громко… Публика затихла. Многие знали, как начал службу в полку молодой солдат. В армии информация распространяется очень быстро.

Виктор разорвал дистанцию, собрался и снова перешёл в атаку. Теперь серии шли одна за другой практически непрерывно. Я театрально нырял под хуки и свинги. Смещал корпус, уходя от джебов и кроссов. Отступал назад при малейшей опасности апперкота. В отличие от публики, я хорошо понимал, что противник может пропускать мои удары десятками, без всякого вреда для здоровья. А вот первый же сильный удар с его стороны запросто может оказаться последним. Но за весь первый раунд ему ни разу не удалось меня по-настоящему достать.

— Время, — выкрикнул Павловский, глядя на запястье. — Три минуты.

Мы разошлись в разные стороны. Дышит он лучше меня. Совсем не запыхался. Хорошо, что я только два раунда попросил. В третьем он бы меня загнал и прикончил. А так есть шанс продержаться…

— Время, — услышал я голос Павловского.

Значит, перерыв закончился. А жаль…

Отдохнув, я опять задействовал главный козырь — скорость. В начале раунда это позволило нанести противнику ещё пару эффектных «хлопков». А дальше ситуация изменилась. Виктор вошел в раж. Он уже не видел ничего вокруг. Слон жил только одним желанием — прихлопнуть нахальную Моську. Его атаки становились всё настойчивее, и их всё труднее было отражать. Эффектные приёмы пришлось отбросить. Я принимал удары на кулаки и локти, гасил их энергию расслабленной пружиной позвоночника. Отступал и уклонялся. Если бы мы дрались на ринге, он в шесть секунд прижал бы меня к канатам и убил, но на открытой площадке сделать это было невозможно.

— Время.

Солдат нехотя опустил руки.

— Уф-ф-ф… Загнал меня совсем!.. — говорю, протягивая перчатки для рукопожатия. — Чувствуется, что тренирован отменно, а я тут уже почти год в основном с «тенью» сражаюсь… Спасибо большое!

Лёгкие раздувались и сжимались, ритмично прокачивая сквозь бронхи живительный воздух. Душу заполнила чистая, незамутнённая сомнениями радость… Кубики-события наконец-то сложились! И как!!! Лучше не придумаешь! Парень азартен до самозабвения, и удары у него чемпионские. Вот теперь для «Рущука-2» у меня есть всё, что требуется: капкан, наковальня, молот и вопросы, на которые кое-кому — очень непросто будет ответить…

Но иллюзия готовности к встрече с Обаламусом недолго тешила самолюбие. Расплата за самонадеянность пришла внезапно и резко. Когда мы возвращались в здание, ускорившие к тому времени бег кучевые облака внезапно разошлись, и в этот разрыв на землю хлынул неожиданно яркий поток слепящего света. Сочной влажной зеленью заискрилась лужайка. Ещё секунду назад казавшаяся серой стена сделалась вдруг белоснежной. Сквозь птичьи трели сверху прорвался тонкий, противный скрип закрывающегося окна. Инстинктивно я поднял голову на звук. И яркое летнее солнце, отразившись от стекла, полыхнуло по глазам двадцатикиловаттным прожектором. Казалось, зрачки прожгло до самого мозга…

А затем откуда-то изнутри ударила боль… Шибанула внезапно и резко. Казалось, десятки игл со всех сторон вонзились в сердце. Мышцы живота заклинило на выдохе. И я никак не мог заставить их вдохнуть. А потом в глазах вдруг потемнело…

— …нашатырь давай! — услышал я Славин голос. — Ничего страшного, тепловой удар! В конце мая да при повышенной нагрузке — обычное дело…

Едкий противный запах прорвался в мозг сквозь ноздри, возвращая меня к действительности.

— Идти сможешь? — тихо спросил майор.

— Сейчас… — я с трудом приподнял голову.

Что-то всё ещё заметно спирало грудь, сердце дёргалось в темпе рок-н-ролла. На лбу и под мышками выступил пот. Окружавшие со всех сторон звуки, цвета и запахи били по нервам с такой мощью, словно их пропустили через усилитель… Потом в желудке полыхнул огонь, будто внутрь прыснули чистейшего спирта. Сознание снова попыталось куда-то уплыть, но я сжал зубы и прохрипел:

— Могу, конечно. Руку дай!

Дотащив до комнаты метеослужбы, Слава сгрузил меня в кресло, шепнул что-то на ухо Павловскому и включил электрочайник.

— Всё, цирк окончен! — сказал он столпившимся в дверях сослуживцам. — Теперь нам нужен свежий воздух, побольше чуть-чуть тёплого питья, отдохнуть немного… И через час будем как новенькие! Кстати, кто мудака-фельдшера встретит, сюда гоните! Пульс пересчитать, давление замерить… Нехрен майорам за сержантов пахать! А засим, никого не задерживаю…

Проводив взглядом уходящих, Слава развернул меня к свету и внимательно заглянул в зрачки.

— У тебя так уже было? — шепотом спросил он. — Я имею в виду: неконтролируемые приступы паники…

В ответ я только плечами пожал. Ну, не рассказывать же майору про ухо? Про первую встречу с Обаламусом? А врать — почему-то не хотелось…

— Ладно! — не стал давить на меня Слава. — Приходи в чувство! Как говаривал в таких случаях штандартерфюрер Штирлиц: время пока терпит…

Про Штирлица я в тот момент не понял. И честно говоря, про приступ — тоже.

Кое-что начало проясняться лишь ночью.

Я снова увидел точь-в-точь такой же разрыв в кучевых облаках, только во сне он наступил на пять минут раньше, чем наяву — в тот момент, когда, до предела измотанный, я отступал под градом мощных ударов супертяжа. Блин!!! Ведь Виктор гнал меня строго «по солнцу», а смотреть на рослого вице-чемпиона при этом приходилось снизу вверх. И если бы в тот момент прямо над его головой зажглась мощная, ослепляющая «подсветка»…

Проснулся я от собственного хрипа… Простыня, наволочка и пододеяльник, насквозь пропитавшись потом, прилипли к телу.

Нет… Уже давно нужно было разломать эту глупую голову да выкинуть оттуда мусор, занимающий место головного мозга!!! И дело совсем не в том, что вчера я недооценил Виктора и лишь чудом избежал нокаута. Это просчёт тактический. Главное совсем в другом… В стратегии!!! Здесь ошибка на порядок серьёзнее! Обаламус считывает данные периферийных нервов. И он легко сможет понять, готов я к самоубийству или нет. Погибнет он, отказавшись отвечать на вопросы, или останется жив. Решился я на крайние меры, или просто блефую.

Тогда, чтобы его напугать, мне нужно полностью задавить в себе инстинкт самосохранения! А все надежды на то, что удастся убедительно изобразить его подавление — глупые иллюзии, опасный самообман. Это не театральная сцена, где зритель читает чувства актёра по выражению лица! Здесь невозможно сыграть так, чтобы все сигналы нервных окончаний говорили пришельцу о моей решимости идти до конца, если внутри этой решимости нет и в помине… Значит, получается, нужно срочно воспитать в себе бесстрашие! Вот тебе и задачка?! С какой стороны к ней подступиться? Сразу и не сообразишь!

Я натянул на плечи рубашку и принялся открывать окно. Петли чуть слышно скрипнули… Рука сразу же отдёрнулась, словно её ударило током. Снова, вот уже в третий раз за день, у меня подкосились ноги, и жёлтая слепящая молния сверкнула перед глазами… Нет, дудки! Если я стисну зубы, если покажу пришельцу, что, несмотря на бушующие внутри чувства, готов принять смерть…

Но было совершенно ясно, что всё это лишь иллюзии!

Скрип петель… Днём он тоже ударил по нервам. Интересно, почему? Преодолевая рвущуюся наружу панику, я закрыл глаза и снова взялся за ручку створки. Чуть-чуть на себя… Теперь одновременно с еле слышным скрежетом, ещё до того, как вспышка света заслонила собой всё вокруг, перед глазами успел шевельнуться тёмный силуэт. Похоже… Нет, точно! Гигантский чёрный паук из кошмара!!! Тогда, в детстве, он тоже выглянул из-за скрипнувшей двери спальни…

Так что же — ужас становится нормой? Нет, похоже, он ещё и нарастает с каждым часом! Всё меньшие стрессы нужны для того, чтобы страх захватил душу. А организм… Ведёт себя так, словно жаждет кошмара, а потом ещё и кайф ловит от мандража… Откуда оно во мне? Уж не Обаламус ли, гад такой, к возвращению приготовился?! Заранее капканы по комнатам расставил, кнуты и клещи пыточные развесил на стенах, инквизитор…

Или мне это только кажется? Но как бы там ни было, а с эдаким дефектом в черепушке я инопланетянину не противник… Теперь он может всё — одной левой, и что ещё обиднее — моей же!

Со страхом нужно справиться, причём — в кратчайшие сроки! Но как? За всю свою жизнь я одну лишь высотобоязнь преодолел. Да и то чуть-чуть… Почти два года привыкал не отшатываться, когда с балкона или из окна на мир внизу смотреть приходилось. Это было после того, как родители из бабушкиной избушки в квартиру на четвёртый этаж переехали. Но всё равно, мышцы до сих пор напрягаются, когда у окна или на балконе подолгу приходится торчать.

Итак, проблема встала передо мной в полный рост. Игнорировать — нельзя! Время тянуть — тоже… Действовать надо немедленно!!! Но КАК?! А так… Спокойно! Начнём самовоспитание с того, чтобы перестать бояться сложностей. Требуется сделать, чтобы к моменту прибытия пришельца я был абсолютно бесстрашен или умел казаться таким не только снаружи, но и изнутри. Значит, остаётся лишь добиться этого. И другого варианта нет!

До начала смены оставался ещё час, и я стал соображать, у кого можно попросить совета в такой ситуации. Книги не помогут. Тимур далеко. Вся надежда на Мишина: наверняка у молодых лётчиков есть проблемы со страхом. И скорее всего Слава, при его-то любопытстве, в курсе типовых методик борьбы с этим злом.

Через полчаса нас накрыла низкая облачность, но Васильченко не стал сдвигать начало смены. Приехал секунда в секунду и всю группу управления с собой привёз: ждать минимума погоды. К тому, что Слава предпочитает ждать в комнате связи или у меня на метеослужбе, все уже давно привыкли… А разговор в нужное русло даже переводить не пришлось. Едва переступив порог, майор произнёс:

— Ну, как ты? Судя по глазам, ночью был рецидив…

— Ага… Ещё какой! — со всей возможной бодростью в голосе ответил я. — Но нет худа без добра: удалось понять, что кошмар этот ещё из детства тянется. И осталась одна проблема: совершенно не представляю, что с таким полезным знанием делать дальше?

Здесь я сильно кривил душой. Но не рассказывать же сейчас майору о встречах с Обаламусом, о его предполагаемой роли в моих кошмарах? Ладно, надеюсь, на методику лечения эти умолчания не повлияют…

Выслушав рассказ о пауке, скрипе створок и высотобоязни, Слава, похоже, даже обрадовался.

— Обычная паническая атака! — торжественно объявил он. — Просто классический случай! Вопрос лишь в том, что ты хочешь со всем этим делать? Как видишь идеальный выход из ситуации?

— Идеальный? — усмехнулся я. — Это чтобы в обмороки при каждом скрипе не хлопаться…

— Ясен пень! — спокойно сказал Слава. — А что вместо этого? Тут, понимаешь, всё дело в гормональном регулировании. Организм человека при стрессах специальные вещества вырабатывает: катехоламины. Наиболее известны из них два: адреналин, называемый ещё «гормоном страха», и норадерналин — гормон агрессии и ярости.

— Гм… — с сомнением протянул я. — Страх хорошо помню, и сильный! Но чтобы ярость…

— Подожди! — остановил меня Слава. — Дай срок, ярость тоже появится! Почему я об идеальном выходе спросил? Науке известны три варианта решений: что делать, если курсант хочет стать лётчиком; как поступать, если мальчика интересует карьера бухгалтера; и наконец — способ изготовления берсёрка из обычного бойца… Какой выбираем?

— В чём разница между ними? — решил уточнить я.

— Теоретически: в соотношении адреналина и норадреналина, которое будет в дальнейшем вырабатываться при стрессах. А практически: методики разные! — улыбнулся Слава. — Ну, и лучше всего из них, как ты, наверное, догадываешься, я первую изучил…

Глаза майора горели азартом. Ещё бы, такая возможность полезными навыками поделиться!

— Давай ещё немного теории, — попросил я. — И о лётчиках поподробней, если не трудно!

— Понимаешь, первая паническая атака у всех взрослых проходит одинаково, — неторопливо начал Слава. — В кровь поступает лошадиная доза адреналина. Ну, симптомы описывать не стану, ты их и так не забудешь. Страх парализует человека. Но не навсегда. Один, два, три случая… А на четвёртый — к нему добавляется раздражение, недовольство, ярость. Но это только если стрессы продолжаются! А можно сейчас попробовать просто забыть об эпизоде и затем стараться избегать подобных стрессов. Если обходиться без них достаточно долго, в следующий раз страх будет ещё сильнее, зато уходить от опасности ты станешь гораздо старательней. Это путь мирного бухгалтера.

— Гм… — задумчиво протянул я. — Извини, но не вдохновляет!

— Рассмотрим второй вариант, — согласно кивнул Слава. — Берсёрк! Здесь тоже просто. Нужно только поставить во дворе чучело врага и после каждого стресса лупить по нему, чем ни попадя. Адреналин при этом практически полностью заменяется норадреналином. И очень скоро естественной реакцией на любой раздражитель станет уже ничем не сдерживаемая агрессия… Вплоть до полной потери самоконтроля!

— Так ещё хуже! — возразил я. — А третий вариант…

— Он сложнее двух первых! Но, — Слава поднял вверх палец. — Зато позволяет добиться оптимального соотношения между страхом и яростью. Два гормона поступают в организм в том же идеальном соотношении, что и у гуляющей по двору крысы, которая одинаково хладнокровно убегает от котёнка, коли ей с ним нечего делить; и нападает на слона, если тот загнал её в угол. Опасность только в том, что человек при этом варианте нуждается в жёстком контроле и самоконтроле, потому что может незаметно для себя скатиться к одному из двух первых сценариев…

— Не хотелось бы… — сказал я. — А насколько велика опасность?

— Ну, в твоём случае она не чрезмерна! — ответил Слава. — Собственно, всё уже само собой идёт в правильном направлении, нужно только чуть-чуть помочь матушке-природе…

— И что надо делать? — спросил я. — Практически?

— Наилучший способ побороть все ужасы сразу, — сказал майор. — Это найти самый сильный из своих кошмаров и спокойно, без суеты, преодолеть его. Тогда остальные, более мелкие страхи ты будешь побеждать легко и непринуждённо. Вот, чего ты сейчас больше боишься?

— Говорил уже: пауков и высоты!

— А кого из них сильнее?

Гм… Надо прикинуть…

— Высоты, наверное… — неуверенно отвечаю я. — Если она большая, конечно, а я не пристёгнут!

— Ну и прекрасно! — обрадовался Слава. — Будем тренироваться на высоту, а пауков используем для контроля! У вас на АМС[63] стальной трос с тралрепами имеется?

— Найдём… — удивился я. — А зачем?

— Профессию канатоходца начнёшь осваивать. Да, не бледней ты так! Канат на первое время над самой землёй протянем. И ходить ты сначала будешь по деревянной планке или по линии, на асфальте нарисованной. Это — пока технику движений ни освоишь… Главное, не дрейфь! Я семь лет инструктором проработал! Видел бы ты, из каких тряских трусов приходилось иной раз истребителей лепить!

Тренировки мы начали в тот же день. Между двумя берёзами Слава прочертил линию на земле, уложил деревянную планку и принялся учить меня, как надо правильно переставлять ступни, чтобы при этом ни я сам, ни трос под ногами не раскачивались. Движения эти чем-то неуловимо напоминали балетные па. Руки мне приходилось держать горизонтально, чтобы балансировать ими в случае надобности. Под насмешливыми взглядами сослуживцев чувствовал я себя полным идиотом. На следующий день после обеда аэродром закрылся из-за адвективного тумана. Мы натянули стальной трос в полуметре над землёй, и Слава выдал мне двухметровый шест. Под трос у одной из берёз он подсунул табурет.

— Не бойся! Сегодня ты ходить не будешь, просто встанешь на эту хрень, возьмёшь в руки балансировочный шест и несколько раз попробуешь трос ногой. Главная задача: постепенно привыкать к мысли, что ты сможешь по нему пройти! Дополнительная — почувствовать возможности балансира. А завтра в метре от первой мы поставим вторую опору, попытаешься перебраться с одной на другую, держась за мою руку.

Через пару дней погода наладилась. Опасные явления исчезли, как класс. В работе синоптика появилась куча свободных «окон», а на роль подстраховщика Слава смог приспособить Виктора. Так что тренировки теперь шли и во время лётных смен, когда Мишин был занят на вышке.

Через три дня я уже мог переходить от табуретки к табуретке, лишь слегка касаясь страхующей руки. Ещё неделя ушла на то, чтобы развести опоры на всю длину троса. После этого Слава решил послать меня «в свободное плавание» от берёзы к берёзе. Первая попытка закончилась неудачно — я свалился на землю, не дойдя и до середины пути. Но дрожи в коленках уже не было и в помине. Наоборот, появился азарт! Теперь уже всё свободное время я проводил на «канате» с шестом в руке. Какое-то время сослуживцы ещё подшучивали надо мной, потом перестали обращать внимание — ну съехал человек с катушек, и пусть его. Через неделю я уже мог безошибочно проходить дистанцию по пять-шесть раз подряд, и Слава поднял трос до метра. Двигаться стало страшнее, но ошибок я больше не совершал. Через три дня высота выросла до полутора метров, потом — до двух, до трёх…

— Хорошо, — сказал Слава, когда я освоил этот последний уровень. — Теперь осталось только сыграть в Тарзана. Завтра воскресенье. Пойдём в лес. Здесь недалеко прямо за забором подходящий березняк начинается. И дыра есть под плитой, солдатики местные через неё в самоволки бегают. Будешь с дерева на дерево перебираться.

В лесу Слава загнал меня на уже привычную глазу пятиметровую высоту и велел перепрыгнуть на соседнюю берёзу.

— На земле подстилка из листьев толстая. Если на ноги упасть, даже переломов не будет! — обнадёжил он меня. — Смелее! И вниз пока не смотри, только вперёд!

Майор, как видно, понял, что от уговоров большого проку не будет; а может, просто решил дать ученику свободу действий. Он погладил на прощание шершавый ствол и отошёл в сторону. Тогда я принялся подбадривать себя сам:

— Ну, вот… — тихонько шептал я шуршащёй листьями берёзе. — Сейчас мы возьмём себя в руки! Да, есть ещё лёгкая дрожь в коленках… Но с подобным уровнем страха мы справлялись уже не раз! Перед каждым экзаменом, зачётом, коллоквиумом… Перед любой контрольной в школе мы легко его преодолевали! Вспомни, даже в детском саду ещё, когда читали стихи на утренниках… И то справлялись! Так что — вперёд, главное — не останавливаться… Ну же… Ну!..

Я чуть подсел, напружинив ноги… И прыгнул! Когда отталкивался ступнями от сука, сердце замерло от ужаса… И пока летел, до той самой секунды, что пальцы снова вцепились в ветки, перед глазами успела промелькнуть вся моя короткая жизнь. Но стоило только рукам ухватиться за ствол соседней берёзы, и весь страх, будто по волшебству, превратился в восторг! Тут же захотелось кричать, петь, смеяться… В этот миг я почувствовал себя цепкой и ловкой обезъяной, готовой прыгать и прыгать дальше: с ветки на ветку, с дерево на дерево… И так пока не кончится лес!

Перебирая руками и используя ноги, как замок захвата, я вскарабкался вверх по стволу и перепрыгнул на следующее дерево, потом ещё на одно. Я тряс руками ветки, смеялся и орал всякие глупости…

— Хватит, слезай! С гормонами всё прекрасно! Пропорция идеальная! Общее число, правда, чуть больше нормы, но тут уж… — развёл руками Слава. — Увы… Идём пауков искать!

Паутину с крестовиком средних размеров мы обнаружили всего через пару минут.

— Возьми его на руку, — сказал Слава. — Пусть по тебе проползёт. Ну, что чувствуешь?

Я осторожно коснулся тонкой липкой нити рядом с дремлющим пауком, подставил ему палец. Паук побежал по ладошке, стало щекотно. Затем он перепрыгнул на рукав, на соседнюю ветку и стал по паутинке спускаться вниз. Страха я не испытывал, хотя ещё месяц назад никакая сила не заставила бы меня взять паука на руки. А сейчас в момент соприкосновения с этим прекрасным созданием я испытал радость. Не такую сильную, как от прыжков по деревьям, но вполне ощутимую.

— Здорово! — ответил я. — Что делаем дальше?

— Двигаем домой. После обеда ещё раз то же самое, для закрепления эффекта. А чтобы была полная гарантия, ещё и в следующее воскресенье повторим. Если испытаешь тот же восторг во второй и в третий раз, значит любой страх теперь нипочём. Ты с ним справишься без усилий. Только потом не рискуй понапрасну! Храбрость — это одно, а дурость — совсем другое. Да и вообще… Не стоит становиться катехоламиновым наркоманом! Наслаждающихся адреналином хлюпиков все вокруг презирают… А что касается норадерналиновых берсёрков — так они, просто, долго не живут!

После обеда всё повторилось. И в следующее воскресенье — тоже. Всю обратную дорогу я бегал вприпрыжку вокруг идущего по тропинке Славы и никак не мог согнать с лица довольную улыбку. А майор с каждой минутой смотрел на меня всё задумчивее и становился мрачнее… По-моему, последние сто метров пути он уже бормотал себе под нос нечто неодобрительное и даже иногда матерное…

Сторожок в мозгу сработал в пятом часу утра. Ну, наконец-то! А то я уже изождался весь. Роль веревки с колокольчиками сыграли мысли о тяготах армейской службы. Если они появились, значит, мой долгожданный гость прибыл молча и начал осмотр с каталогов. Сейчас Обаламус убедится в целостности спецхрана и проявится. Я прикрыл глаза, но сон больше не шел. Да и чего там спать-то осталось? Полчаса, не больше.

«Эх, до воскресенья ещё два дня пахать… — крутилось в голове. — Три лётных смены, будь оно всё трижды проклято!»

— Ну, как ты здесь? — раздался изнутри участливый голос пришельца.

— Да, твоими межзвёздными молитвами… — буркнул я в ответ. — То есть, хреново! Болото тут. Трясина! Почище ещё, чем в романах Куприна! Попади сейчас в нашу армию Суворов, спился бы и сгнил в лейтенантах… Зря я, дурак, тебя послушал. Нефига здесь делать! Вот разве что… Погоди-ка, а ты можешь организовать командировку в Афган? Вдруг мне там, в действующей армии, больше понравится? Может здесь только в мирное время — помойка?!

— Неужели всё так плохо? И совсем никаких просветов? Жаль-жаль… А что в свободное время делаешь? — пришелец, как я и ожидал, сразу же отодвинул разговор подальше от обсуждения опасного для нашей с ним жизни варианта. — Вдруг из твоего хобби новая профессия получиться может?

— Да, какое тут свободное время? — значит, моих следов в схронах Обаламус не обнаружил, и можно продолжать беседу по основному сценарию. — Впрочем, ты угадал! Есть одно увлечение, но это так — несерьёзно пока…

— А что это? Если, конечно, не секрет?!

— Только ты не смейся… — отвечаю ему нарочито неуверенным шепотом. — Я здесь стихи сочинять начал. Правда, они ещё не очень хорошие… Так, рифмоплётство дилетантское.

— Ну-у-у, не стесняйся… Прочти чего-нибудь! Интересно же… — вроде как заинтересовался он.

«Ах, как мы обрадовались возможности разговор в сторону увести! — мысленно усмехнулся я. — Как нам снова с червячков могильных начинать не хочется, да ещё в стране поголовной неграмотности и религиозного фанатизма…»

— Ладно, сейчас… — говорю ему вслух. — Но учти, это далеко не Есенин! Причем, пока ещё — очень далеко…

Привычным движением выключаю звонок будильника, встаю с кровати и начинаю одеваться. По будням я ночую в одноместной каптёрке, рядом с комнатой метеослужбы, так что сейчас могу декламировать вслух, не боясь разбудить соседей:

По дороге к залу ПДС, где мы с Виктором и Славой в свободные вечера махали перчатками, Обаламус подробно изложил легенду своего длительного отсутствия. У них в Совете Сообщества возникла, оказывается, чрезвычайная ситуация, безумно секретная… И разрешить её можно было только с его участием. Ну, прямо Остап Бендер: легенда о Малом Совнаркоме, часть вторая, патетическая! Спрашивается, как я раньше-то весь этот бред нефильтрованным заглатывал?!

Только когда мы вошли в зал и переоделись для спарринга, пришелец немного забеспокоился.

— Александр, тебе же врачи запретили боксировать?

Обаламус, похоже, был немного озадачен, но политику свою продолжал… Ну, прямо как Ахмед-паша под Рущуком.

— А-а-а, ладно тебе! Они же на соревнованиях выступать запретили, а это просто тренировка. Да и не скакали у меня больше гормоны. Так что не беспокойся. Ты лучше вот какой момент проясни: что у вас там за Совет-то такой бесхребетный, если они без тебя ни одного вопроса решить не могут? Ведь ты, по нашим меркам считая, нечто вроде советского посла в Гондурасе. А я не помню случая, когда без него Политбюро не могло решить что-нибудь важное в течение полугода. Тем более, система связи у вас в Сообществе наверняка совершеннее. Вот, и пост Координатора ты получил всего за месяц: а информация тогда в оба конца проскочила, да ещё какое-то время ушло на само решение вопроса. И заметь, пока информация в сторону Совета двигалась, кое-кто ещё не был его Координатором… Так что сейчас ты явно заливаешь, дорогой!

— Ты мне не веришь? — изумился Обаламус.

— Ну что ты? Верю, конечно! — киваю головой я. — Верю в то, что ты лжёшь! И учти, меня это наглое враньё совершенно не устраивает…

Виктор закончил бинтоваться и натянул перчатки. Я завязал их. Стал заматывать свою левую руку. Правую потом — голой — в заранее завязанную перчатку засуну. Третьего с нами нет, а время не терпит…

— Александр, мне не нравится этот тон. У тебя нет никаких оснований для недоверия. Да… И зачем мне врать?

— Думаю, что ты не пытался отговорить меня от теоретической физики, — не слушая возражений, продолжил я заранее подготовленную речь. — А наоборот, создавал все условия для начала работы в лаборатории и отсекал любые другие возможности карьеры. Думаю, тебе очень нужно, чтобы мы, земляне, в кратчайшие сроки расшибли себе лоб о второй барьер…

— Но если я такой злодей, — усмехнулся он. — Кое-кто в большой опасности… Незначительное торможение реакции, и партнер вышибет тебе мозги. Сил у него на это с избытком хватит! А я буду продолжать свою миссию…

Голос пришельца теперь ощутимо поскрипывал на шипяще-свистящих звуках, из памяти выплыло сверкнувшее створкой окно, паук-крестовик шевельнул лапками из тёмной ниши за дверью… Ага, щаз-з-з… Фон Притвиц, если мне память не изменяет, под Гумбиненом точно так же с артподготовки начал, и тоже по ложным позициям! Я вспомнил обезьяньи прыжки по деревьям, и сразу же душа выскользнула из липких пут страха, окунулось в море чистого, не замутнённого яростью восторга… Только, спокойно! Без перехлёстов в эйфорию…

— Не всё так просто, как тебе кажется! — я достал из кармана рубашки завещание и развернул его перед глазами. — Взгляни-ка на эту бумагу! Убедился? Не будешь ты уже никакой миссии продолжать! Потому что по нашим законам меня после смерти обязаны кремировать. В печи сжечь, если не понял… Так что червячки могильные хитроумному Обу больше не светят! Из пепла же, мой дорогой, только птица Феникс возрождается! Ну, а насчёт силы моего солдатика… Ты даже не представляешь, насколько сейчас прав! Впрочем, возможность в этой правоте убедиться у нас обоих очень скоро появится! Ты ведь к голове-то моей теперь надёжно прикован, а? Что скажешь, Обалванус Обманкавичус?!

Я убрал бумажку в карман, натянул перчатку на правую руку и подал сигнал к началу раунда. Виктор закончил разминаться, перевернул песочные часы и двинулся к центру зала.

Инопланетянин пока замолчал. Не знает, как реагировать: то ли смеяться, то ли плакать. Что ж? Сейчас мы тебе поможем с выбором!

Эти редкие удары, в числе прочего обнаруженные в обаламусовском реферате по единоборствам, мне приходилось отрабатывать втайне не только от Виктора, но и от Славы. Четыре месяца шлифовки движений перед зеркалом, специально повешенным для этой цели в каптерке… Серия из двух джолтов[65] и ундеркота[66], преданных в советском боксе анафеме за «вражеское» происхождение, слегка озадачила вице-чемпиона. Но это были только «цветочки»… Сразу же за ними последовал акцентированный левый оверхед[67] в стиле Рокки Марчиано, от которого голова Виктора резко мотнулась. Глаза солдата тут же налились кровью, в них загорелась хорошо знакомая мне по предыдущим боям жажда мщения… Ага… То, что требовалось!

Под непрерывным градом ударов я начал медленно отступать в сторону большого боксёрского мешка, висевшего в углу зала. Теперь всё должно выглядеть естественно. Блок, нырок[68], шаг назад, ещё шаг. Я коснулся плечом шершавой кожи и тут же огрызнулся хорошо знакомым Виктору правым кроссом. Вошедший в раж противник давно мечтал о такой возможности. Чуть приопустив левое плечо, я открылся под его коронный накаутирующий хук. Правая рука супертяжа ушла вперед коротким быстрым крюком, я поднырнул под неё, раздался оглушительный хлопок. Это Виктор врезал со всей силы по той части мешка, которая несколько дней назад не выдержала Славиного удара ногой. Лопнувшей капроновой нитки тогда никто, кроме меня, не заметил. Я же после тренировки тайком подлатал разошедшийся шов обычной хлопковой. Больше для блезиру… И сейчас из раскрывшейся дыры вылетел колтун конских волос.

— Стоп! — я сделал вид, что с интересом рассматриваю повреждение. Даже снял перчатку и потрогал пальцами отверстие. Впечатляло!

— Извините, товарищ лейтенант, я не специально! — пробормотал смущённый солдат.

— Да, ладно, — подмигнул ему я. — После тренировки зашьем! Хозяина сегодня до ночи не будет.

— Вы уже начали?! А чего ж меня-то не подождали? — раздался от двери притворно-обиженный Славин голос.

— Ждём, но в движении! А то сидючи-ожидаючи спать шибко хочется! — пошутил я. — Но раз уж пришел, помоги мне вторую перчатку завязать.

Я забинтовал правую руку, и протянул её Славе.

— Кстати, разминайся быстрее! Очередь опаздавшему, конечно же, не уступлю… Но мне сегодня против Виктора долго не выдержать! Вон он… Как тяжёлый танк прёт! Так что тебе тоже достанется! — радостно обнадёжил я майора.

— Ну, если не терпится первым получить, время! — Слава перевернул часы и начал разминаться.

— Что ты задумал? — наконец-то подал голос Обаламус. — Я подсчитал: сила удара, чтобы порвать такой мешок, должна быть больше тонны. Наша голова и половины не выдержит. Зачем же ты с огнём играешь?

— А кто сказал, что я шучу? Игры остались в прошлом! До окончания этой комедии не хватало лишь третьего участника, а точнее — свидетеля. Как видишь, он пришёл. И наступила пора прощаться. Сегодня вечером, крайний срок — завтра утром, ты сгоришь в печи крематория. Я этого не увижу, потому что моё время уже закончилось…

Я провёл ещё одну удачную серию и, как бы невзначай, опустил перчатки (только бы нервы не подвели, Обик должен быть уверен, что всё это всерьёз).

Виктор отреагировал мгновенно. Его правая рука двинулась вперёд, ускоряясь и вбирая в себя энергию сжатого в пружину тела.

— Нет!!! — завопил вдруг Обаламус. — Не убивай нас, всё расскажу!..

Я резко бросил туловище влево-вперёд одновременно с его воплем. Могучий кулак супертяжа лишь слегка шаркнул по плечу, но правая рука моя сразу онемела. (Интересно: заметил хитрый дух, что движение тела началось раньше, чем мозг осознал его слова, или нет? Гм-м-м… Похоже — не заметил! Просто нервничает, или уже в панике? Нет, его ужас ещё не дошёл до нужной кондиции. Ага… Значит — продолжим в том же духе!)

— Время, — сказал Слава, — если хочешь, могу тебя заменить.

Киваю головой и стаскиваю перчатки.

— Да, поработай ты… — отвечаю в перерыве между вдохами. — Я уже практически вымер… Подышу немного. Виктор что-то разошёлся. Лучше нам с тобой через раунд меняться.

Помогаю Славе завязать перчатки и переворачиваю часы.

— Время!

Ребята начали работать, а я присел на скамейку.

— У тебя ровно четыре минуты, — мысленно обращаюсь я Обаламусу. — Чтобы рассказать, как ты планировал уничтожить Землю и попытаться объяснить, что нужно сделать для гарантированного срыва этих планов. Если собираешься потратить время на очередную байку, не сотрясай понапрасну воздух. Лучше помолись своему инопланетному богу.

— Мне просто нужно было понять, как ты станешь действовать в этой ситуации… — начал он сбивчиво и неуверенно. — Что выберешь: яркую многообещающую карьеру, угрожающую уничтожить Землю, или безвестность, которая спасет планету от опасности? Причем решение ты должен был принять в моё отсутствие, чтобы не мешать чистоте эксперимента. Это нужно для понимания ваших приоритетов поведения…

— Интересная теория, — мысленно хмыкнул я. — Только она не объясняет, как и почему ты оказался на Земле в первый раз?

— Я же говорил: трагическая случайность! — принялся убеждать меня в старой версии Обаламус. — Наш корабль потерпел катастрофу….

— Ну, это кому трагическая, а кому не очень! — оборвал его я. — Ведь именно по результатам этой самой «случайности» кое-кто получил головокружительное повышение. Разве не так? Но если твои начальники так высоко оценили внедрение на нашей планете, значит — интерес мы представляем немалый! И возникает вопрос: почему? Что в нас такого любопытного?

— Вы слишком быстро эволюционируете в индивидуальном плане! — чуть подумав, ответил пришелец.

— Не убедительно! Будь твоё повышение вызвано именно этим фактором, в своих расчётах вы бы учли быструю эволюцию нашего мышления, и мне не удалось бы сейчас поймать тебя на несоответствиях! — бросив взгляд на часы, усмехнулся я. — А может, хватит вранья?! Время-то уходит!

— Ладно, я расскажу всю правду, но она не уложится в две оставшиеся минуты.

Гм… Старо, мой друг! Ахмет-паша в 1811 году примерно то же самое Кутузову говорил, и тогда Михаил Илларионович взял турецкую армию не в плен, а «на сохранение»… Почему, спросишь?! Ха… Пленных-то по международным нормам — кормить полагается! А «сохраняемых» только охранять! Я, может, мозгами до знаменитого фельдмаршала и не дотягиваю, но время просто так тянуть — тоже не дам!

— Ты пока начинай! — говорю я пришельцу. — А там видно будет! Может, меня заинтересует новая версия, тогда продлим удовольствие…

— Ты правильно догадался! Не было никакой катастрофы… — вздохнул Обаламус. — Я сам взорвал корабль… Суровая необходимость! Его экипаж решил захватить вашу планету, а я смог не только этому помешать, но и сохранить втайне от земных правительств сам факт прибытия инопланетного крейсера. Потом я вышел на контакт с тобой, чтобы добраться до спасателей. А когда вернулся в космос, мои сограждане сумели убедить Совет, что я действовал в полном соответствии с нашими законами. И дальше возникла занятная юридическая коллизия — выходить на контакт с цивилизациями вашего уровня запрещено, но прилагать усилия для спасения жизни члена Сообщества можно и даже необходимо. Понимаешь, мое назначение было не только наградой за правильную реакцию на действия экипажа, но и способом установления контакта с вашей планетой в условиях его юридического запрета. Получалось, что если я общаюсь с тобой, то не устанавливаю новые связи, а продлеваю старые. А если провести тебя в местное правительство, то наше знакомство автоматически станет межгосударственным. Тогда можно будет расширить контакты до обычного уровня, не нарушая законов Сообщества.

Гм… Вот мы уже и к лести перешли! Оказывается, я достоин высшей власти! Может, он меня ещё и монархом назначит? Императором и самодержцем всея Земля и прилегающие планеты?

— А зачем, если не секрет, вам так нужен контакт с отсталой цивилизацией? — я постарался усмехнуться понедоверчивее.

— Мы считаем, что запреты устарели, что можно помочь вам в кратчайший срок обойти барьеры! — зачастил с аргументами Обаламус. — Что вы способны проявить ответственность и самоограничение…

— А из кого состоял экипаж взорванного корабля? — спросил я. — Они тоже входят в Сообщество? Насколько велика для нас вероятность: нарваться на месть с их стороны?

— Вам ничего не грозит! — горячо заверил меня пришелец. — Официально Совет Сообщества не может ничего доказать, но неофициально все знают об их действиях и не спускают с мерзавцев глаз.

— И всё же, кто они?

— Оружты. Кремниеорганическая цивилизация с Коруша, третьей планеты системы Альфы Центавра.

Последняя песчинка упала на дно часов.

— Время! — громко сказал я и, надев перчатки, протянул Славе руки.

Тяжело дыша, он принялся затягивать шнуровку.

— Стой, я же всё объяснил! — завопил изнутри изумлённый Обаламус. — Что тебя не устраивает?

Ага… Он уже удивлён и напуган. Но это пока — не настоящая паника. Тогда… Нужно добавить ещё немного напряжения в наш диалог. Только, спокойно!.. Очень спокойно!

— То же, что и раньше. Ложь. Твоя новая теория лучше предыдущей, но она не объясняет, кто такие снарки? Есть у неё, кстати, и другие, намного более серьёзные, недостатки… Так что, увы, ты меня не убедил! — я начал круговыми вращениями разминать плечи и шею.

— Стой! Да подожди же! Ведь это не только моя жизнь! — голос пришельца уже заметно дрожал. — Неужели тебе совсем не страшно умирать!?

— Так это ведь ты у нас бессмертие теряешь! — усмехаюсь я. — А мы в среднем до шестидести лет живём. Так что… Пустяки — говорить не о чем!

— Хорошо, я расскажу всю правду! Только прекрати этот кошмар, я не могу его выносить!!!

Гм… Вот уж не думал, что он может так вопить, чуть барабанные перепонки не лопнули. Похоже, теперь мы оба готовы к разговору?! Но ужас должен остаться, он поможет пришельцу сохранять откровенность до конца беседы…

— Ладно, — согласно киваю я. — Считай, что уговорил! Только ты излагай всё это прямо во время раунда. А если мне вдруг покажется, что кое-кто снова начал лгать, просто опущу руки и напрягу позвоночник. Ты понял меня?! Не будет других шансов!!! И учти, я, кроме снарков, ещё много о чём знаю. Например, о минах в моей черепушке, и ещё о… Впрочем, тебе всё это пока что без надобности!

Вот так-то, дорогой! Рано раскрывать последние козыри… Немного неопределённости не помешает! Особенно в том, что касается расплаты за враньё… Самый страшный ужас — тот, что каждый придумывает себе сам! Так не ленись же, мой бесплотный друг, и будь поизобретательней…

Только по движению губ я понял, что Слава сказал «Время». Интересно, слуховые нервы накрылись уже навсегда или они ещё придут в норму? Впрочем, беседе с Обаламусом это не мешает…

— Снарки — жители внутренней полости Солнца, — начал излагать новую версию инопланетянин. — Всё наше Сообщество состоит из цивилизаций звёздных ядер. Мы не можем вступить с вами в контакт обычным образом, поскольку физически не в состоянии проникнуть в ваше антипространство. Но из одного ядра в другое пару столетий назад наши корабли путешествовать научились. Снарки — самый высокоразвитый участник Сообщества. Они руководят всем. Я представляю чроков, мы слабее снарков, но сильнее остальных. Я сам был чроком, до того, как наша раса изобрела новую технологию и меня в бесплотном виде переправили за пределы границ нашего ядра в ваш межзвёздный антимир невдалеке от Альфы Центавра. Мне удалось внедриться к оружтам, тамошним жителям, и убедить их помочь нам уничтожить Солнце. Тогда мы заняли бы в Сообществе Миров место снарков, и помогли бы оружтам сколотить своё Сообщество в межзвездном планетном антипространстве. Но когда их корабль прилетел в Солнечную систему и подкрался к Земле, планы оружтов изменились. Они решили, что гораздо выгоднее захватить вашу систему, а нас… Осторожнее!!!

Я нырнул под левую руку Виктора и нанес встречный прямой в корпус.

— Не отвлекайся! Почему они решили изменить планы?

— Оружты нашли вблизи вашего Солнца огромный источник нейтрино. Это навело их на мысль, что можно с помощью нейтринных компенсаторов проникать в звёздные ядра и ставить их под свой контроль. Они не поняли, что снарки давно освоили эту технологию и сделали её своей монополией. Что источник нейтрино имеет искусственное происхождение — это портал перехода снарков. Теперь ты понимаешь, почему мне пришлось их ликвидировать?

— Эти идиоты своими глупыми действиями срывали ваш гениальный замысел?

— Да? Но ликвидировать оружтов — это было только полдела. Требовалось устранить их таким образом, чтобы патрули снарков ничего не заподозрили…

— А почему эти патрули не смогли помешать проникновению оружтов в Солнечную систему? И как вы собирались уничтожить Солнце?

— Патрульные суда защищают дальние подступы к системе от внешних вторжений иноядерных кораблей. Крейсер оружтов проскочил мимо них незамеченным внутри одной из долгопериодных комет. На него датчики дальнего обнаружения у снарков не сработали, там же не было ни грамма нашей материи. А вас они не считают опасными для себя. Запланированный мной удар по Солнцу быстро изменившим траекторию астероидом, летящим из планетарной зоны, стал бы для снарков полной неожиданностью. Но слабым местом плана были оружты. Их участие в операции могло выплыть в любой момент. И оно выводило снарков на нас.

— Ну, и что? Если их ядро уничтожено…

— А дальние пикеты? А экспедиционный космический флот? А союзники?! Всего этого не хватило бы для мирного удержания господства, но чтобы отомстить нам, ответить ударом не удар… В общем, когда появилась возможность организовать всё руками самих землян, твоими руками, план стал просто идеальным. То есть он таким казался… Пока ты сегодня не припер меня к стенке… И что ты теперь собираешься делать?

— Закончить раунд и подумать. На первый взгляд, твои слова похожи на правду, но поверить в них до конца я сейчас не могу. Слишком много лжи было сказано до этого. А пока ответь мне ещё на один вопрос: как вызвать сюда снарков? Если я тебе поверю, то нужно будет предупредить их об опасности, ведь беречь Солнце теперь в наших общих интересах. Моих, твоих и снарков. Тебе, если понял, уже в любом случае не удастся отсюда смыться. Так что сейчас ты заинтересован в том, чтобы помочь им и мне.

— Но это же — не единственный выход!? Поверь, мы ещё способны договориться! Ты поможешь мне, я — тебе! Подумай!!! Это же намного выгоднее… После того, как мы захватим власть в Сообществе, ты станешь единоличным повелителем всего межзвёздного антипространства…

— Да-да… Конечно, — усмехаюсь я. — Или разделю судьбу ваших прежних союзников — оружтов? Помнится, ты расправился с ними без сожаления! А ведь в это время вы ещё не получили власти над Вселенной. Где гарантия, что приобретя её, ты станешь добрее и великодушнее. Думаю, будет с точностью до наоборот… Твоя победа над снарками — последнее, что я увижу в жизни, если помогу вам. В то время как союз с ними сулит землянам гораздо больше…

— Но ты же их совсем не знаешь?

— Время! — раздался голос Славы.

Ага… Слух всё-таки вернулся! Пустячок, а приятно… Я уселся на стул и принялся восстанавливать сбитое дыхание.

— Ещё раунд, товарищ лейтенант? — усмехнулся Виктор.

— Пожалуй, мне на сегодня уже хватит! — отвечаю. — А вы как? Будете продолжать?

— Может, рванём в баню? — тут же предлагает Слава.

— Давай, лучше завтра! — качаю головой я. — За эту неделю сна было в общей сложности десять часов. А впереди у нас суббота — полеты в одну смену. После обеда можно сразу на полдня в комплекс забуриться…

Спать мне, конечно, хотелось, но гораздо важнее было в спокойной обстановке подумать над новой версией Обаламуса. Ошибаться в столь важном деле — нельзя никак…

— Ладно, — ответил Слава. — Завтра, так завтра. Ну что, Виктор, ещё пару раундов и разбегаемся?

Вице-чемпион согласно кивнул. Вот же слон двужильный!

— Ну почему… Почему ты думаешь, что снарки хоть чем-то лучше меня? Откуда она взялась, эта глупая вера в тех, кого ты ещё ни разу не видел?! — недоумевал Обаламус, или прикидывался, что недоумевает.

Я лежал на кровати в каптерке и прокручивал в уме прошедший разговор. Пожалуй, на сей раз всё сходится… Значит, настало время прояснить и этот вопрос. Ответить на него Обаламусу, да и самому себе тоже. Нет, сначала себе, а уже потом ему. Так, пожалуй, будет правильнее!

— Давай рассуждать здраво! — предложил я. — Во-первых, снарки дают нам возможность свободно развиваться, хотя объективно земляне представляют опасность для самого существования солнечного ядра. Во-вторых, они хорошо относятся к военнопленным, во всяком случае, никогда их не убивают и не мучают.

— А это ты из какого пальца высосал? — удивился пришелец.

— Из твоего, дорогой! — пояснил я. — Если бы одного моего давнего знакомого в плену ждали небытие или пытка, разве стал бы он мне семь часов назад правду рассказывать? Кто ж угрозу смерти на верную гибель меняет?

Молчит? Нечем крыть?! Значит, я прав!

— Послушай! Я же не могу тебя в своей черепушке до седой бороды таскать, — объясняю пришельцу свою позицию. — Человек довольно быстро стареет. А одряхлев, частенько впадает в детство. Да и не хочу я, чтобы ты, как прежде, в моём мозгу по ночам тайные ходы рыл да мины ставил. Так что: или плен у снарков, или придется нам сейчас завершить то, что не доделали вечером в спортзале — выбирай!

— В принципе: мне не трудно вызвать сюда патруль снарков, — нехотя признаётся Обаламус. — Но в их добрых чувствах к тебе я по-прежнему сомневаюсь…

— Ничего, рискнём! — соглашаюсь я. — Только на контакт с ними мы выйдем вместе! Ты же будешь связываться телепатически? И меня к этому каналу подключить сможешь?

— Да.

Похоже, он отчаялся меня переубедить… Или придумал очередную каверзу? Что ж, во втором случае крандец обоим — ни один Обаламус умеет мозги минировать! Помирать, конечно, не хотелось. Но выпустить его я тоже не мог. Только почему-то мне казалось, что все каверзы у пришельца уже закончились.

Впрочем, долго ждать и не пришлось. Спустя минуту в воздухе сгустился темно-серый полупрозрачный комок примерно полметра в поперечнике с расплывчатой черно-белой фигурой, быстро превратившейся в хорошо известного мне мультяшного львёнка, который вот уже не первый год на пару с черепахой пел по выходным и праздникам с телеэкрана: «Только я всё лежу и на солнышко гляжу…»

— Здравствуйте… — начал я нерешительно.

Но снарк не стал ждать продолжения.

— Ваше сообщение о задержании чрока мы приняли. Готовы забрать его в любой момент.

— А как вы…

Львёнок улыбнулся и похлопал себя по лбу плюшевой лапкой.

— У нас же телепатическая связь установлена. И я получил по ней всё, что вы собирались сказать. А у землян опыта подобных бесед нету, и потому приходится трансформировать ответ в удобные для вашего восприятия свето-звуковые сигналы.

— Теперь нужно, чтобы я освободил Обаламуса?

— Нет, только устное согласие на перевод. Мы извлечём чрока сами. Вы готовы?

— Да. Забирайте.

На какое-то мгновение мир расплылся у меня перед глазами. Неизменным оставался только львёнок. Потом стул, стол и кровать вернулись на свои места.

— Вот и всё! Он уже у нас.

— А-а-а… — неуверенно начал я.

Ещё надо было рассказать им о странном феномене в районе Подкаменной Тунгуски… О том, что, скорее всего, именно в тех краях спрятан межзвёздный корабль оружтов, жилой отсек которого чуть больше семьдесяти шести лет назад, в июне 1908 года, взорвал коварный Обаламус…

— Всё это мы от вас уже получили! — улыбнулся львёнок.

В ответ я молча пожал плечами. Похоже, чёртовы телепаты способны копаться в чужих мозгах, словно в собственных карманах…

— Не везде. А только в тех информационных кластерах, что вы для нас приготовили. Извините. Время контакта ограничено. И ещё должен вас предупредить: пользоваться всем, что осталось от чрока, нужно с большой аккуратностью. В зависимости от интенсивности включения дополнительные функции сокращают вашу жизнь на срок от часа до нескольких суток за каждую минуту работы. Если понадобится связаться со мной, вызовите в уме образ этого львёнка. До свидания. И благодарим за сотрудничество, — закончил речь снарк.

А затем серый комок быстро растаял в воздухе.

Вот так просто, как будто ничего особенного не случилось!.. Брат по разуму, чтоб тебя по всей Галактике расколбасило!.. Можно подумать, ему тут пуговицу помогли застегнуть!!!

Сказать, что я был разочарован, значит — не сказать ничего! Месяцы тревог, сомнений и напряженной подготовки, меньше часа самой борьбы и полуминутный финиш. Никаких лавров победителя. Просто окончание еще одного рабочего дня. Стало обидно буквально до слёз. Да, что я им всем, нанимался, Вселенную от чроков спасать?!

— Товарищ лейтенант, — раздался из-за двери голос Холопушина. — Влажность девяносто восемь процентов. Дымка. Видимость два километра.

Я вышел из каптерки в кабинет.

— Из соседей кто-нибудь летает?

— Нет, после нас почти сразу все по грозе закрылись.

— Передавай изменение фактической погоды. Тебе днём поспать удалось?

— Да, пару часов урвал перед обедом.

— Тогда работай. В четыре утра разбудишь меня и Салаженцева.

Я вернулся в каптерку, рухнул на кровать. И тут же вырубился.

Васильченко держал всех в полной готовности несмотря на нелётную погоду. Мои доклады он выслушивал каждые полчаса. Сегодня в шестой эскадрилье у двух инструкторов заканчивались минимумы погоды. Нужны были всего сорок минут для того, чтобы они успели проскочить.

— Ну что там с туманом? — спросил САМ, с видимой неохотой оторвавшись от шахматной доски.

— Туман рассеивается, товарищ полковник, — доложил я. — Но в ближайший час будет низкая облачность. Пять-семь баллов, высотой пятьдесят-сто метров. Поднимется до ста-двухсот только к одиннадцати. А дальше начнёт очень быстро развиваться кучевка. С двенадцати часов по району ливневые дожди, с двенадцати тридцати — с грозами. В облаках с одиннадцати-тридцати болтанка и обледенение.

— Слыхал?! — обратился САМ к Цылюрикову. — Что со сменой делаем? Разведкой будешь рисковать или полётами?

— Да, шаманов послушаешь: грозы триста дней в году греметь должны, — ответил ИО комэска. — А туман: вот он, на полосе лежит!

Ну, не скотина ли?! Ведь даже идиоту ясно, что на разведку майору лично лететь, и потому он тумана утреннего, от которого через час даже следа не останется, больше всех и всяческих гроз боится. И ведь никогда не пропустит случая если уж не себя похвалить, то хотя бы соседа обругать ненавязчиво! Этим он сильно походил на Гену Лущенко, сокурсника и сослуживца по Пущинской экспедиции. Кого Цылюрикову напоминал я, не имею представления, но антипатия давно уже была взаимной.

— Ну, гляди!.. Твои инструкторы без минимумов останутся в случае чего! — фыркнул в ответ Васильченко. — Шах! И мат! Следующий!

САМ был из крестьян, образование — два класса и военное училище, как любил он пошутить под настроение. Но в шахматы играл на высшем уровне. Следующим был Кошка. Связист продержался меньше минуты. Васильченко обвёл взглядом комнату.

— Серов, — вдруг окликнул меня он. — Кончай туманы гонять, иди сюда, сыграй с подполковником.

— Да, я же вам на один зуб! — говорю. — Только если фору дадите!

— Какую фору? — в притворном удивлении поднимает САМ плечи.

— Дык… Максимальную! — отвечаю: уж наглеть, так наглеть.

— Ладно, получай самую-самую!.. — соглашается благодушный победитель, убирая с доски ферзя и обеих ладей.

И мы стали играть. Используя громадное преимущество в фигурах, я начал «жрать» пешки противника, не давая ему выстроить жесткую оборону. И статегия эта какое-то время имела успех. Количество фигур противника стремительно уменьшалось. Но Васильченко невозмутимо продолжал партию. И в тот момент, когда я уже считал свое положение близким к победе, он бросил вперёд слона и двух коней. Мат в три хода.

— Следующий!

Слава сражался больше двадцати минут и умудрился свести партию к ничьей. Васильченко смёл шахматы с доски и выглянул в окошко.

— Ага, вот и туман рассеивается. Серов, мне кажется, или видимость уже полтора километра на полосе.

— Так точно, полтора, товарищ полковник! — ответил я, сделав шаг к ИВО. — Облачность самь баллов на высоте восемьдесят метров. Через полчаса, максимум — час, жду сто пятьдесят на три. Но кучевка после одиннадцати будет расти очень быстро.

Я протянул ему бланк прогноза на разведку погоды. САМ прочитал его, расписался и передал Цылюрикову.

— Ознакомься, разведчик! — усмехнулся он, оглядывая заполненную народом комнату. — Все по местам, начинаем!

Цылюриков затянул взлёт ещё почти на час. Подынверсионная[69] облачность за это время успела рассеяться, но начала образовываться кучёвка на высоте триста метров. И росла она со скоростью схода снежной лавины, только не вниз, а вверх… К возвращению разведчика на экране локатора появились засветки от грозовых облаков.

— Ты соображаешь, что творишь?! — орал Цылюриков в комнате метеослужбы. — Меня там при посадке чуть по полосе не размазало! Ты не имел права разрешать разведку в условиях такой болтанки?

Внутри всё клокотало от возмущения, но виду я старался не показывать: обрабатывал карты, заполнял бланки, записывал в журнал данные запасных аэродромов. Майора это, конечно, бесило… Вот только сделать он ничего не мог! Подчинялся я напрямую Васильченко. А комэска дежурному синоптику — не начальник. Возможно, сиди сейчас на моём месте другой лейтенант, Цилюриков уже давно полез бы в драку. Настроение у него для этого было — в самый раз. Но майор видел мои спарринги с Виктором и Славой. И понимал, чем может закончиться попытка добиться превосходства с помощью кулачного права.

— Вы читали прогноз погоды, товарищ майор? Там было черным по белому написано: в облаках с одиннадцати-тридцати сильная болтанка и умеренное обледенение. Какие претензии?

— Ты должен был запретить полёты, шторм написать!

— Извините. Ни фактическая погода, ни прогноз не давали мне оснований для шторм-предупреждения. По крайней мере, в тот момент. Запретить разведку мог только руководитель полётов, к нему и претензии предъявляйте.

— Ты!.. Это всё специально! Убить меня захотел!?

— Ну что вы, товарищ майор! — в коридоре уже отчётливо звучали шаги спускающихся с вышки офицеров, но Цылюриков так увлекся, что никого и ничего, кроме себя, не слышал. — Захоти я вас убить, не стал бы зря народное добро гробить. Самолет ведь денег стоит, и немалых! Я бы просто шибанул молнией в дерево, чтоб оно вам на голову свалилось, и все дела! Дёшево, сердито, никаких подозрений…

— Спокойно, Серов! — Васильченко повернулся к Цылюрикову. — А ты не наезжай на шамана понапрасну. Он всё правильно предсказал, написал: в облаках сильная болтанка — была сильная болтанка. Прогнозы читать нужно, а не только на них расписываться! Тогда со временем для взлёта и посадки ошибок не будет!..

Спорить с начальником майор не стал. Он бросил на меня ненавидящий взгляд и выскочил из комнаты. Васильченко подписал прогноз на полёты.

— Если я правильно понял, то в ближайшие полчаса загремит и польет? — грустно усмехнулся он.

— Так точно, товарищ полковник, — я безнадёжно развёл руками. — Сегодня уже без перспектив. Если бы разведку провести на час раньше, тогда бы могли успеть пару вылетов сделать, а сейчас уже…

И в этот момент, словно подтверждая мои слова, на улице раскатисто громыхнуло. Причем, где-то очень близко, потому что одновременно комнату осветила молния.

— Ну что ж?! Тогда начнём потихоньку сворачиваться! — Васильченко снял телефонную трубку. — «Маятник», «Завивку»[70] прошу!

Но не успел он закончить разговор с командиром полка, как в комнату, размахивая летным шлемом, ввалился растрепанный Цылюриков. Волосы дыбом, куртка украсилась пятнами грязи, сквозь дыру в комбинизоне красно-белым полосатым пятном просвечивает оцарапанный локоть…

— Ты! — завопил он, направив на меня руку со шлемом. — Товарищ полковник, этот гад меня убить пытался! Молнией, как и угрожал! В дерево! Оно рядом упало, вот и рукав разорван! Ещё бы пара сантиметров, и насмерть!..

История эта, вопреки логике, получила свое продолжение. Что и неудивительно! Ведь её окончание в прямом эфире слышал командир полка. И назначил комиссию для разбора конфликта.

В понедельник утром меня вызвали в кабинет, где кроме Васильченко и хорошо знакомого мне комэска-четыре Рыжикова находился назначенный председателем комиссии замполит полка Иван Семёнович Воробей.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите? — спросил я, приоткрыв дверь.

— А-а-а… Серов?! Проходи! — Иван Семёнович с трудом прятал в усах довольную улыбку. — Ну, что? Рассказывай, как ты покушался на жизнь и здоровье командира эскадрилии?

— Товарищ полковник! Неужели майор Цылюриков официально выдвинул такое обвинение? Это же бред!!!

— Нет, в рапорте он ссылается на то, что ты угрожал его жизни и здоровью. Но показания свидетелей это не подтверждают. Только вот какая петрушка получается… Вчера из округа пришёл приказ об утверждении его в должности комэска-шесть и присвоении очередного воинского звания «подполковник». Сам Цилюриков, да и ещё некоторые, могут посчитать это признанием его правоты, возможно даже — наградой или компенсацией за случившееся. А это — совершенно нежелательно! Но не можем же мы наградить тебя для симметрии, да ещё и с формулировкой: «Чтобы никто не брал с него пример…» — Воробей театрально развел руками. — И поэтому мы тебя всё-таки накажем! Но накажем так, чтобы, во-первых, это не было напрямую связано с самим конфликтом, и во-вторых, чтобы всем вокруг стало понятно, что это наказание — на самом деле, награда. Короче, с командиром всё уже согласовано… Жди!

— Я могу быть свободен?

— Да… Иди, работай! А через два дня в полку начнётся подведение итогов. Прибудешь на него вместе с руководящим составом обеих эскадрилий. Здесь тебя сменит Иванов.

Я откозырял и вышел из кабинета. От ветра дверь чуть приоткрылась, и в коридор долетело дружное ржание трех подполковников. Интересно, что они там такого придумали?

Подведение итогов проводилось в конце каждого месяца и длилось обычно три дня. Но сегодня — особый случай. Начинается новый учебный год. Через две недели прибывают курсанты, а потому длиться всё будет полную декаду и сопровождаться каждодневной строевой подготовкой. Вот и сегодня, сразу после завтрака, офицеры торчали на плацу, выстроившись правильным квадратом. По краям лейтенанты, ближе к центру старлеи и капитаны, майоры и подполковники в середине. Строевые занятия проводит сам командир полка. Четыре часа шагистики, кошмар!

— Полк, равняйсь, смирно! — голос у нашего командира громкий, выдаюшийся голос. — Шагом, марш! Раз, раз… Раз, два, три! На месте стой! Раз, два! Лейтенант Серов! Выйти из строя!

— Есть! — я сделал два шага вперед и замер.

— Вы когда-нибудь где-нибудь видели, как ходят строевым шагом!? А, Серов? Может, по телевизору или ещё как?

— Так точно, товарищ командир, по телевизору — видел!

Полковник скривился, словно от зубной боли.

— Значит так, лейтенант!!! Чтобы я тебя больше на строевых занятиях не видел! Никогда! Вплоть до самого увольнения в запас! Ты меня понял? Хорошо понял?! Вон отсюда!

Я приложил руку к козырьку и удалился с плаца под зависливые взгляды сослуживцев. Ну, замполит! Ну, змей! Это же надо было додуматься до такого «страшного наказания»! Цылюрикова сейчас прямо на плацу удар хватит!

Но ничего ещё не закончилось… В помещении метеослужбы меня ждал Дед. И был чем-то ужасно доволен.

— Александр! — сказал он после того, как мы поздоровались. — Я слышал, тебя комполка от занятий отстранил. Так вот, чтобы кое-кто без дела не болтался, решено послать его, молодого-красивого, в командировку. Короче, ноги в руки и дуй в управление. Там тебя начштаба ждет. Да не забудь поблагодарить, маршрут поездки — его идея!

Я уже ничего не понимал. Какая командировка, за что благодарить? Но приказы начальства в армии обсуждать не принято…

— Разрешите, товарищ полковник! Лейтенант Серов по вашему приказанию прибыл!

— Держи, лейтенант! — начштаба протянул мне командировочное предписание. — Тебе надлежит приобрести для штаба полка цветные карандаши. Поскольку в магазинах нашего города таковых не наблюдается, придется проследовать за ними в Москву. Срок исполнения — неделя. Карандаши вручишь мне лично, все десять коробок по двенадцать штук в каждой. Мягкий чек в магазине взять не забудь, без него финчасть расходы не возместит. Ну, а уж дорога туда и обратно — за свой счет. К концу итоговой проверки как раз успеешь вернуться. Иди, тебе до поезда всего полтора часа осталось! И лучше в гражданке поезжай, патрули в Москве — злее цепных собак, а ты на офицера до сих пор ещё похож меньше, чем щука на бульдозер!

— Есть! Спасибо вам, товарищ полковник!

— Ладно, беги уже!.. А то переодеться не успеешь!

В университет я попал без проблем. Для человека, проучившегося в нём пять лет, пропускной режим — понятие условное. Существуют десятки лазеек, позволяющих его обойти. В общежитии для старшекурсников нашел знакомых ребят и договорился о ночлеге. Теперь нужно было заскочить на кафедру метеорологии, узнать последние новости. А заодно и о себе информацию оставить.

Но до двадцатого этажа я не доехал. Потому что в лифтовом холле почувствовал легкий хлопок по плечу и услышал хорошо знакомый голос Михельсона.

— Приветствую, Александр! А мне говорили, вы в армии.

— Здравствуйте, Алексей Исаакович! Рад вас видеть! Я действительно в армии, но сейчас в командировке.

— Сильно торопитесь? А то у меня скоро «окно» в расписании, можем немного поболтать…

— С удовольствием! Я никуда не спешу. Ещё шесть дней в запасе, а дел осталось на два часа, не больше.

— Честно говоря, я представлял себе армейскую службу несколько иначе. Кто же вам, если не секрет, такую щедрую командировку организовал?

Я рассказал об истории с молнией.

— И что интересно, Алексей Исаакович! Ведь в этом деле участвовали десятки людей. Свидетели происшествия, начальники полкового звена и ниже! А у Цылюрикова тесть — генерал, в Генштабе служит, с ним ссориться никому не выгодно! Сколько же хороших людей везде! Так почему же Цылюриковы в нашей стране процветают? Я этого понять не могу!

— А что тут понимать-то? Эти сволочи везде цветут и пахнут. В других странах тоже. Цылюриковы — они любой власти полезны! Потому что всегда знают, какова сегодня генеральная линия. И всецело готовы её поддерживать… В обмен на кучу халявных благ… Но вы ведь не хотите такого успеха, как у них?

— Нет, что вы! Лучше уж бичевать[71]!

— Вот и я примерно так думаю! А они постепенно вымрут, как кистеперые рыбы, если мы окажемся жизнеспособнее с точки зрения эволюции. Вон Гена Лущенко, в аспирантуру поступая, всех конкурентов оббегал, и каждому рассказывал, как сильно именно ему в этом году нужно туда попасть. Двух девушек даже уговорил забрать документы. И что? Срезался на специальности! А это — как в спорте пожизненная дисквалификация. И Цылюриков рано или поздно нарвётся! Так что бичом становиться не надо, лучше вместо этого купаться в славе и успехе, но без их подлостей. Процветать весело и заразительно! Чтобы все сволочи и приспособленцы от злости зубами скрипели…

В этот момент открылась дверь. В кабинет вошла золотоволосая красавица в синем платье. Средний рост, отличная фигура. Чуть волнистые локоны свободно рассыпались по плечам… И что-то в этой девушке мне показалось знакомым… Но вот что именно? Если раньше встречались, я бы её точно не забыл. Везёт Михельсону! Везде его окружают красивые женщины!

— А-а-а, это вы, Светлана?! — сказал Алексей Исаакович, поднимая со стола какую-то записку. — Тогда напоите гостя чаем и разговором займите, пока я от завкафедры ни вернусь. Только смотрите, я на вас надеюсь!

Красавица кивнула и открыла дверку шкафа, откуда так же молча принялась вытаскивать чашки, блюдца, заварной чайник… В профиль было особенно заметно, что уголки рта у девушки чуть вздёрнуты, словно она только что улыбалась или вот-вот собирается улыбнуться… Где-то я уже видел эти ямочки на щеках!.. И только когда она, замешкавшись над заварным чайником, чуть прикусила белоснежными ровными зубами нижнюю губу, меня словно кувалдой по затылку огрели… Господи! Да это же Светка Пухова!!! А похудела-то как! Похорошела… Тени, помада… Волосы перекрасила… Обалдеть, на выжить!..

— Пушистик! — уж не знаю почему вспомнил я её давнее прозвище. — А ты сейчас на кафедре или в аспирантуре?

— На кафедре, у мамы под боком. Тебя-то, серого и зубастого, каким ветром сюда задуло? Михельсон говорил, в армии служишь?

Я рассказал про командировку.

— Слушай, Света! — обратился я к ней, как к бессменному редактору нашей факультетской стенгазеты. — Ты случайно не в курсе, где сейчас в Москве самые карандашные места? А то я боюсь, что универсальный треугольник ГУМ-ЦУМ-«Детский Мир» в данном случае может не сработать.

Девушка потерла пальцами лоб.

— В Центральном военторге стоит посмотреть, — задумчиво произнесла она. — Есть ещё очень неплохой магазинчик на Курской… Но надежнее всего — позвонить в справочную Мосторга. Там подскажут, в каких магазинах чешские «кохиноры» продают, они сейчас из цветных карандашей — самые лучшие.

— Да, наверное, ты права! — пожал я плечами. — Но до справочной дозваниваться: не один час нужен. А занимать столько чужой телефон, да ещё и рабочий — свинство. Боюсь, Михельсон мне этого не простит. Из автомата тоже не получится. А в общаге я на птичьих правах, там мне к аппарату лучше вообще не подходить. Так что придется ножками-ножками.

— Слушай… — смерив меня задумчивым взглядом, сказала Светлана. — Я сегодня здесь уже закруглилась. Сейчас домой работать еду. Если хочешь, можешь от меня магазины прозвонить. Мы на Бакинских Комиссаров живем. Здесь недалеко, на метро пару остановок.

— А это удобно? Я там никому не помешаю?

— Мне ты точно не помешаешь, а больше там и нет никого, — заглянув зачем-то в заварник, сказала она. — Родители на конференции, бабушка на даче. Ну что, поехали? Там и чаю выпьешь? А Михельсону записку оставим, что я тебя украла и обещаю завтра вернуть.

С Алексеем Исааковичем в этот приезд я больше не виделся. В общежитии тоже не появлялся. Через шесть дней я отъезжал от Киевского вокзала, не замечая ничего вокруг, кроме стройной фигуры, машушей мне рукой с медленно удаляющейся платформы.

Но это уже совсем другая история…

изобары — линии равного давления

имеется в виду знаменитый голливудский режиссёр Брайн де Пальма

карты пространственного распределения атмосферного давления, в синоптической метеорологии чаще всего используются карты высоты над уровнем моря поверхностей равного давления (850, 700, 500, 400, 300 мбар и т. д.)

карту 400 мбар

имеются в виду актинометрические наблюдения, т. е. измерение основных характеристик различных видов солнечной радиации

Филиал Дома Студента — одно из общежитий МГУ, находится на Ломоносовском проспекте

полевые — экспедиционный аналог командировочных

бальнеология — один из разделов курортологии, изучает лечебное действие минеральных вод на организм человека

«охотник за простофилями» — так в шутку называют вербовщиков

«полем» географы именуют все виды полевых исследований, т. е. любую экспедицию, вне зависимости от рельефа местности и характера растительности

психрометры — приборы для измерения влажности воздуха

измеряющие температуру почвы на различной глубине

приборы, непрерывно регистрирующие изменения метеорологических параметров

приключенческий роман Роберта Штильмарка

имеется в виду чемпионат Российской Федерации

второй полусредний вес от 63,5 до 67 кг

первый средний вес от 67 до 71 кг

«солнце в квадрате» — метеорологический термин, означает высокую степень прозрачности атмосферы в безоболачный день

ДЮСШ — детско-юношеская спортивная школа

размен — обмен ударами

четырехкратный олимпийский чемпион по боксу

по правилам, действовавшим в то время, трое боковых судей в конце матча сдавали записки с указанием счета поединка и фамилии (или цвета угла) победителя. Рефери читал записки и передавал их главному судье, затем поднимал руку победителя

СО — спортивное общество

при всей сложности тактических манёвров русско-автрийской армии в этом сражении, стратегический замысел Суворова был предельно прост — решительно наступая, разгромить турецкую армию поэшелонно: во-первых, не давая врагу соединить силы; а во-вторых, врываясь в каждый следующий турецкий лагерь «на плечах» панически бегущего противника.

«подпол» — шутливое сокращение воинского звания «подполковник»

поднимать — обрабатывать, наносить изолинии и выявлять тенденции переноса и трансформации синоптических объектов

факсимильный аппарат, переносящий радиосигналы на ленту электрохимической бумаги примерно семидесятисантиметровой ширины

техничка — техническая куртка, носится без погон

БЭСМ-6 — большая электронно-счётная машина шестой модификации, в те годы она была одним из последних достижений советской компьютерной отрасли

ПМУ — простые метеорологические условия

из «пиджаков» — то есть заканчивал гражданский ВУЗ с военной кафедрой, а не военное училище

НВП — начальная военная подготовка

в данном случае имеется в виду крышка ствольной коробки

ОБАТО — отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения, для «чистых» авиаторов синоним неряшливости и расхлябаности

в переводе с профжаргона — график атмосферных параметров, полученных от датчиков радиозонда

на высоте от 2 до 6 км

туман, возникший в результате радиационного выхолаживания земной поверхности

ИВО — измеритель высоты облаков, позволяет с точностью до 10 м. определить нижнюю границу облачности нижнего яруса (до 2 км)

точка росы — один из параметров, используемых для расчета влажности воздуха; температура, при которой воздух достигает состояния насыщения при данном содержании водяного пара и неизменном давлении

в данном случае сходимость графиков показывает прогнозируемое время, через которое будет достигнута 100 %-ная влажность, после чего уже может наступить туман

туман, возникающий из-за адвекции (перемещения) теплого воздуха на холодную подстилающую поверхность

РСП — работник (инженер или техник) радиолокационной службы посадки

синоптиков в военной авиации в шутку называют «шаманами»; а стажер, соответственно, — «шаманёнок»

одна из «народных примет», широко используемых военными метеорологами: если при высокой влажности начинается выпадение росы, возникновение сильного тумана — маловероятно

штормовое предупреждение о скором наступлении опасного явления погоды, которое может привести к летному происшествию, сокращённо ещё называется «штормом»

вышка — пункт управления полетами

РП — руководитель полётов

запасные аэродромы, на которые можно посадить самолёт в случае закрытия основного

«товарищ командир», без указания должности — обращение к командиру воинской части, в данном случае, к командиру учебного полка

если лётчик не летал какое-то время при минимуме погоды, то он лишается права самостоятельного полёта при этих условиях, т. е. должен сначала вылететь с инструктором, имеющим данный минимум, и только потом может летать самостоятельно

СМУ — сложные метеорологические условия

обычно температура воздуха в нижних (до 9 км) слоях атмосферы с высотой уменьшается, поэтому слои, где она с высотой растёт, называются инверсионными

предположение Серова основано на том, что мозг человека (в отличае от компьютера) — самоорганизующаяся система, а следовательно, для поддержания в рабочем состоянии канала ввода-вывода, требуется периодическое тестирование и восстановление канала. Называя Обаламуса по имени, Серов тестировал и восстанавливал канал. А укороченное или исковерканное имя сбивало настройку.

САМ, сокращение от самостоятельный, начальник лагерного сбора, имеющий в пределах своего лагеря все права командира полка

имеется в виду, естественно, воинская часть

смесь этилового спирта с дистиллированной водой крепостью 36 градусов, используется в авиации, как антиобледенительная жидкость (ну, если раньше не выпьют)

до четвёрки — до четырёх километров

карта барического поля 700 мбар

ТВД — театр военных действий

слова «архисложно» и «архиважно» любили повторять артисты, игравшие в советских фильмах В.И.Ленина

гектографий — копий, сделанных на гекторгафе, копировальнм аппарате тех лет

джеб — прямой удар в боксе

АМС — авиационная метеорологическая служба

ПДС — паршютно-десантная служба, вольное сокращение от «ПС и ПДС» поисково-спасательная и прашютно-десантная служба, зал службы ПС и ПДС иногда используют как спортзал

джолт — короткий прямой удар (одна из визитных карточек американской школы бокса), наносится с близкого расстояния в туловище согнутой в локте рукой; характерной особенностью этого удара является резкое, глубоко толкающее движение бьющей руки, сообщенное ей сильным поворотом туловища; бьющая рука боксёра, напрягаясь в момент удара, принимает на себя всю массу его тела; удар наносится без замаха одним рывком туловища с выдвижением вперёд плеча бьющей руки; для большего увеличения силы удара вес тела при ударе переносится на ногу, разноименную бьющей руке; кулак при ударе обращен пальцами к внутренней стороне стойки; основное назначение джолта — сбивать дыхание у противника и раскрывать защиту его головы перед нанесением хука, свинга или апперкота

ундеркот — нечто среднее между хуком и джолтом; наносится круговым движением правой руки в бок противника с близкого расстояния, обычно при входе в клинч

оверхед — один из самых редких ударов (даже в США не каждый боксёр может им похвастаться); в отличие от кросса, наносящегося параллельно земле, оверхед идёт по дуге (сверху-вниз); удар используется невысокими боксёрами для того, чтобы достать более рослого оппонента; в своё время этот удар был одной из визитных карточек абсолютного чемпиона мира среди профессионалов Рокки Марчиано

нырок — уклонение от бокового удара

подынверсионная — сформировавшаяся под слоем инверсии

позывные военного коммутатора

бичевать — аналог современного «бомжевать»