Однажды агенты иностранной разведки, прикрываясь дипломатическими паспортами, пытались вывезти из нашей страны своих шпионов в больших кожаных чемоданах. Об этом стало известно чекисту-пограничнику Павлу Ивановичу Босому. До прихода на пограничную станцию международного экспресса оставалось менее суток. Как быть? Ведь чемоданы дипломатов так просто не проверишь. А вдруг это провокация? Но П. И. Босый и его товарищи нашли выход и разоблачили матерых разведчиков. Шпионки оказались на скамье подсудимых, а чемоданы вот уже тридцать лет хранятся в Музее пограничных войск в Москве.
О непрекращающемся поединке на границе с империалистическими разведками и их агентурой, о бдительности и самоотверженности воинов в зеленых фуражках, населения приграничных районов живо и увлекательно рассказывает книга «Поединок на границе».
Книга написана писателями и журналистами, хорошо знающими пограничную службу.
Горами, лесами, морями
Идет пограничный дозор.
— Страна коммунизма за нами —
Родной необъятный простор.
Письменный стол, книжные полки, шкатулки, ящички — все заполнено в доме письмами. Каких только нет здесь конвертов: белые и синие, желтые и розовые, с рисунками и вышивками, квадратные и круглые, треугольные и ромбовидные… Адрес:
«Москва, Карацупе», «СССР, пограничнику Н. Ф. Карацупе», «Герою Советского Союза Н. Ф. Карацупе, у которого знаменитая собака Индус, которая задержала много нарушителей»…
Тысячи писем. В одних — сообщения о том, что именем Н. Ф. Карацупы названы пионерские дружины и отряды, классы и целые школы, сельские библиотеки и речные суда, в других — приглашения побывать в колхозе, на заводе, в воинской части, в третьих — воспоминания друзей, поздравления однополчан.
Перечитываю письма и чувствую, как душу охватывает волнение — за каждой строкой видишь тех, кто писал письма, — пионеров, комсомольцев, седовласых ветеранов, ушедших на пенсию, видишь сотни людей, выражающих общенародную любовь к стражам границы, неусыпным часовым, среди которых особое признание заслужил легендарный следопыт Герой Советского Союза Никита Федорович Карацупа.
Если бы Никита Федорович Карацупа смог побывать в гостях у всех, кто его приглашает, то ему понадобилось бы на это минимум десять-пятнадцать лет жизни. Усиленно приглашают его земляки из Казахстана, где он познал законы классовой борьбы и навсегда проникся ненавистью к кулачью, к лиходеям, в трепете державшим деревенскую бедноту. Зовут на Дальний Восток, куда Н. Ф. Карацупа уехал из Казахстана служить на границе. Зовут друзья и незнакомые люди с Кавказа, из Карелии, с Таймыра и из Ленинграда… По одним только приглашениям можно охватить всю географию страны.
Недавно я был с Никитой Федоровичем и его учеником — молодым следопытом Вячеславом Дунаевым — в одной из московских школ. Пограничников встретили бурными аплодисментами, музыкой, песнями, торжественной пионерской линейкой с выносом школьного знамени. Актовый зал напоминал границу: стояли декоративные пограничные столбы, палатки, виднелись сторожевые вышки, наблюдательные посты. Одетые в пограничную форму пионеры рапортовали следопытам об успехах в учении, о хорошей дисциплине, о работе в пришкольном саду. Сотни пытливых глаз впились в коренастую фигуру Карацупы, в его загорелое морщинистое лицо, в его стального цвета глаза, столько раз смотревшие в глаза смерти. И с таким же вниманием и любовью всматривались пионеры в лицо курчавого, красивого молодого следопыта Вячеслава Дунаева. Ребята знали, что Слава Дунаев учился в 154-й московской школе. Под впечатлением очерков, статей и книг о Карацупе он увлекся следопытством, завел собаку, воспитал ее, дрессировал и явился на границу, когда его призвали в Советскую Армию, со своей розыскной собакой Туман. Ребята уже знали, что, став пограничником, Слава Дунаев оказался у Карацупы и тот взял его к себе учеником, передал ему свой опыт, знания, научил, как работать с Туманом. И вот учитель и ученик — оба прославленные следопыты — стояли на сцене в актовом зале школы, смотрели на радостных, взволнованных пионеров, аплодировали им и, как пионеры, отдавали салют, пели пионерские песни.
Какое это должно быть счастье, начиная жизнь, видеть, с кого брать пример, кому подражать, у кого учиться! В Карацупу играли ребята еще до Отечественной войны. Быть как Карацупа мечтали многие воины-пограничники, только начиная свою суровую и тревожную службу на границе. Пулями прострелянный, кинжалами и кастетами битый, но живой, здравствующий Карацупа воспринимается не просто как бесстрашный и отважный воин, а как собирательный образ пограничника, как символ мужества и великой преданности Родине, партии.
Я смотрел на Никиту Федоровича Карацупу, смотрел в зал, полный ликующих пионеров, и думал о том, что в Никите Федоровиче счастливо соединились, образовав чудесный сплав, драгоценные черты характера советского человека — он скромен и смел, он прост и терпелив, бесстрашен и трудолюбив, жизнерадостен и готов отдать жизнь за Родину.
Большая часть жизни Карацупы прошла на границе — в седле, в пеших маршрутах, в засадах, секретах, в схватках с врагами Отечества. То в непроглядной тьме осенней ночи, когда льют ливни, то под раскаленным солнцем пустынь, то в нехоженой таежной чащобе на тигровой тропе, то в непролазных топях Полесья, то на осыпающейся звериной тропе в горах — день за днем, год за годом выходил Никита Карацупа на границу со своим четвероногим другом Индусом.
Две цифры говорят о нем: 467 и 129.
467 — число задержанных нарушителей.
129 — число уничтоженных Карацупой врагов.
Каждый пограничник хорошо знает — нарушителя нужно схватить и доставить живым на заставу. Лишь в исключительных случаях, когда враг не сдается и жизни пограничника угрожает смертельная опасность, — только тогда часовой границы имеет право уничтожить врага. Можно представить себе, сколько же было чрезвычайных обстоятельств в жизни Никиты Федоровича Карацупы, если ему пришлось ликвидировать в личных схватках стольких нарушителей.
Вечный бой — вот его жизнь.
В ту пору, когда Никита Карацупа начинал свою службу, в его распоряжении были конь, винтовка, маузер и на поводке неразлучный четвероногий друг Индус. Со всем этим немудрым снаряжением и вооружением нужно было выходить на охрану большого участка границы, зная, что за рекой, в крепости, шпионское гнездо, где плетут черную паутину диверсий, контрабанды, шпионажа, разбоя и вредительства против родной Страны Советов. Какие силы заставляли Карацупу безбоязненно идти в ночь, в ливень, в морозы и бураны, чтобы неусыпно охранять границу? Что придавало его сердцу ту твердость и решимость, что вошли в легенду?
Обо всем этом я думал, слушая радостный гул зала, музыку, песни, бурные аплодисменты. По лицу Карацупы мелькнула светлая улыбка, крепче сжались его губы, глубже стали рисоваться морщины. Он волновался…
Более 30 лет тому назад я видел, как начинал свою службу комсомолец Никита Карацупа.
Очутился я, тогда корреспондент «Комсомольской правды», на Дальнем Востоке и, естественно, очень хотел побывать на заставах, увидеть героев дальневосточных рубежей. Для этого нужно было получить разрешение, и я нашел вдали от Хабаровска на железнодорожных путях окрашенный в защитный цвет бронированный штабной вагон начальника пограничных войск Дальнего Востока. Сухощавый, жилистый человек в военной форме, колюче посматривая на меня, ходил по ковровым дорожкам и говорил:
— На вашем месте я бы оставил все свои корреспондентские дела, надел бы шинель, взял в руки винтовку и этак месяца на три, а то и на четыре отправился к Карацупе…
— К какому Карацупе? — спросил я.
— Пришел из школы комсомолец Никита Карацупа с розыскной собакой Индус. — Начальник пограничных войск остановился, пыхнул папиросным дымом, испытующе поглядел на меня, словно желая убедиться, стоит ли метать бисер, и вдруг решительно подошел к настенной карте. Сильным движением руки он откинул серую матерчатую занавеску, и я увидел обозначения застав, комендатур и очертания самой границы. — Вот здесь! — показал начальник войск на синюю жилку петляющей среди сопок реки. В ее излучине виднелись разбросанные черные кубики построек, линии окопов и паутина дозорных тропинок. — Вот здесь служит Карацупа. Ну, что о нем сказать? Батрачил, пас скотину у кулаков, беспризорничал. В общем, жизнь у парня была тяжелая. К тому же он сирота. С детства, когда был еще пастушонком, полюбил собак, и собаки любили мальчонку. Когда подрос и пришло время идти в армию, Никита Карацупа выразил желание стать пограничником и обязательно заниматься собаками. Парень он был закаленный, и военком охотно направил его в погранвойска на Дальний Восток.
Я торопливо записывал рассказ начальника войск и мысленно представлял себе молодого следопыта. Он казался мне богатырского роста, силачом, с широкой грудью и могучими бицепсами.
Словно понимая, какую картину уже рисовало мое воображение, начальник погранвойск заметил, весело улыбнувшись:
— Не по своей вине с опозданием явился Никита Карацупа в пограншколу. Щуплый, худенький, низкорослый… Долго подбирали ему низенького коня — на большого трудно было ему влезать. Хуже было с собакой — всех собак уже роздали, и Карацупа остался без овчарки. Случилось так, что Никита нашел под мостом еще слепого щенка и тайком выходил его. Когда обнаружилось, что в школе живет неизвестная собака, поднялась тревога. Но собака всем понравилась, и командование школы доверило курсанту Карацупе воспитывать и дрессировать своего Индуса.
Начальник погранвойск выпустил изо рта густое облако папиросного дыма, разогнал его рукой, и я увидел его смеющиеся глаза.
— Я понимаю, — сказал он, — вам лучше иметь дело с уже знаменитым пограничником: прямо пиши — и в номер! Но я уверен, вы полюбите Карацупу. Вы много о нем будете писать, если, конечно, поживете с ним в казарме, походите в наряды, а то, может, и в погоне придется участвовать. Вот тогда, в деле, вы узнаете Никиту. Да! Особенно-то не рассчитывайте на рассказы самого Карацупы — кремень, молчалив. Очень молчалив. Сами смотрите, сами ходите с ним — вот тогда и будет толк…
Совет начальника погранвойск пришелся мне по душе. Я надел шинель, взял винтовку и очутился на заставе, где начальником был умный и смелый командир Усанов.
Кирпичное одноэтажное здание в тени вязов, деревянная наблюдательная вышка, окопы, ряды колючей проволоки, конюшни, помещение для собак, посыпанный песком плац — вот, кажется, и все, что можно было увидеть на нашем берегу.
За пограничной рекой, несколько поодаль, поднимались мрачные глинобитные стены и башни древней крепости. Еще дальше, на сопках, в гуще порыжевших кустарников, пестрели домики. Посмотрев в бинокль с вышки, любой наблюдатель мог обнаружить, что яркие хижины вовсе не мирное жилье, а замаскированные железобетонные доты; в них были скрыты пулеметные гнезда и пушки.
Не сразу, а только после долгого и внимательного изучения долины можно было заметить на нашей стороне в кустах, среди нагромождений валунов едва видимые дозорные тропы. Словно кровеносные сосуды, охватывали они долину и тянулись на юго-восток, где высились лысые, с темными пятнами кустарников сопки, и на северо-запад, где также тянулись к небу скалистые вершины.
Не всякую дозорную тропу можно обнаружить в густых зарослях и камышовой чаще, но все пограничные дорожки были четко обозначены на карте, что висела в маленьком кабинете начальника заставы Усанова. Как правило, карта охраняемого пограничниками района была прикрыта серой занавеской, и ни один человек на заставе без ведома Усанова не имел права ее открывать. Но в тот день 1934 года карта была открыта, и Усанов, человек с мужественным, волевым лицом, водил по ней обычным карандашом и, отмечая квадрат за квадратом, говорил стоявшему перед ним проводнику собаки Никите Карацупе:
— Есть данные, что ночью, в тумане, попытаются забросить «петуха». Судя по всему, «петух» пойдет вот сюда. — Усанов обвел карандашом квадрат, включавший в себя часть долины реки, самую реку и склоны сопки. — Пойдет он к соседям. Но и нам нужно быть начеку. Ясно?
— Так точно! — Приземистый, широкий в кости боец Карацупа внимательно смотрел на карту.
А я смотрел на пограничника. Его чуть искривленные, как у кавалериста, ноги были наполовину закрыты подрезанной ножницами шинелью. На крепко натянутых яловых сапогах белела въевшаяся пыль. Шинель опоясывал туго набитый патронами брезентовый патронташ. Голову закрывал надетый строго по уставу суконный серый шлем. Карацупа только что вернулся из наряда, отвел на отдых собаку и, отдав рапорт начальнику заставы, получал новое задание.
Выслушав рапорт, Усанов внимательно посмотрел на Карацупу, потом на меня, сдержал улыбку и, задернув занавеску, — с новым заданием все было кончено, — бросил на стол карандаш. Придав своему лицу особую серьезность, он сказал:
— Сегодня вы получаете дополнительную нагрузку: с вами пойдет гость. Корреспондент. Будет дублером в наряде. Предварительно объясните ему и покажите, как нужно приготовиться к наряду. И очень прошу, не отвечайте товарищу корреспонденту так односложно, как обычно: «Все в порядке, все нормально». Ясно?
Усанов заулыбался, давая понять, что разговор окончен.
На усталом лице Карацупы появилось грустное выражение. Он вздохнул, взял под козырек, сказал: «Все в порядке» — и, печатая шаг, вышел со мной из кабинета. Я пошел за пограничником, сбитый с толку его мрачным видом и тяжелыми вздохами. Пока мы шли, Карацупа обернулся и в мгновение осмотрел меня. В глазах его я не ощутил какой-либо благоприятной для меня перемены.
В столовой Карацупа ел молча, тщательно прожевывая каждый кусок. Я смотрел на плечистого воина с обветренным лицом, на его рыжеватые от солнца волосы, на орлиный, чуть с горбинкой нос и старался представить себе его на границе, в деле. Закончив обед, Карацупа собрал со стола в ладонь крошки, запрокинул голову и аккуратно ссыпал мелочь в рот. Он степенно встал, одернул на себе гимнастерку, поправил пояс, подтянул сапоги и подождал, пока я повторял все его движения. После этого, не говоря ни слова, Карацупа пошел в казарму, откуда доносилась тихая песня.
Гитарист, сидевший на подоконнике и лениво перебиравший струны, при виде Карацупы почтительно встал в положение «смирно», предупредительно махнул рукой товарищам, и бойцы, оборвав песню, осторожно вышли из спальни. Карацупа проводил глазами уходивших и сказал мне: «Вот как нужно» — и скупыми, заученными движениями аккуратно положил на табуретку снятые с себя гимнастерку, брюки. Облегченно вздохнув, он лег на койку.
— Отдыхать! — приказал мне Карацупа и сразу уснул.
Я забрался под одеяло, но уснуть не мог. Рядом лежал взволновавший мое воображение следопыт, и я не мог не разглядывать его мужественного лица: крепкие челюсти, хорошо вылепленный лоб с ранними морщинками, опаленные солнцем ресницы. Он сладко причмокивал во сне, чуть похрапывал и казался милым, усталым после пахоты или покоса деревенским парнем.
Сон взял свое, как вдруг я услышал громовую команду: «В ружье!» Тотчас послышался дружный топот ног, бряцание оружием, тяжелое дыхание. Плохо понимая, что происходит, я сбросил одеяло и вскочил. В казарме горели керосиновые фонари, и в их свете мелькали белые фигуры. Пограничники торопливо надевали гимнастерки и брюки. Карацупа, румяный после сна, освеженный и сильный, с широким разлетом густых бровей на загорелом лице, стоял рядом со мной и ловко натягивал на себя брюки и гимнастерку.
— В ружье! В ружье! — повторял он. — Слышь, тревога! Вставай! Скорей! — Он сунул мне в руки гимнастерку, бросил на одеяло брюки, побежал за оружием и принес себе и мне по карабину. — Скорей! Да скорей! — И опять услышал я над собой участливый и в то же время строгий голос.
При свете фонарей и звезд во дворе заставы выстроились пограничники. Пахло конским потом, сыромятной кожей, винтовочным маслом. Слышалось тяжелое дыхание людей. Над заставой и вокруг нее все было черно. Небо и земля слились и казались непроницаемой стеной. В глухом мраке единственным ярким пятном был фонарь, освещавший шеренгу бойцов. Усанов сошел с крыльца, прошел перед строем и, щелкнув крышкой карманных часов, сказал:
— Отлично! Спасибо за службу. Ра-а-зой-дись!..
В смущении вернулся я в казарму. Из моих сапог торчали концы портянок, ремень свисал, гимнастерка не была застегнута. Карацупа критически осмотрел меня и вздохнул. Кто-то из бойцов засмеялся.
— Отставить! — крикнул Карацупа. — А ты, — обратился он ко мне, — раздевайся. Теперь смотри: вот так держи обмундирование, — посоветовал он и показал, как нужно раскладывать на табуретке гимнастерку, ремень, брюки.
Только я лег, Никита закричал:
— В ружье!
Я вскочил и стал одеваться.
— Теперь лучше. Но плохо еще, — буркнул Карацупа.
Около часу ночи я опять вскочил с койки: мне показалось, что на заставе вновь объявлена тревога. Задыхаясь, спеша и волнуясь, я натягивал брюки, накручивал на ноги портянки.
— Спокойнее! Спокойнее! — услышал я ровный голос Карацупы. — Нет тревоги, дорогой товарищ. Дежурный разбудил — идем в наряд. А теперь сними-ка сапоги. Эх! — вздохнул следопыт. — Разве так надевают портянки? Посмотри…
Карацупа разулся, сел на край койки и ловко завертел в воздухе портянкой. Проверив, как я обулся, он сунул мне за пояс ладонь и велел ослабить пряжку; потом проверил, как я надел подсумок и держу винтовку.
— Обеспечение успеха операции начинается еще в казарме, — с неожиданной словоохотливостью сказал Карацупа. — Плохо обуешься — ноги собьешь. Мелочей у нас нет. Кому, может, ерундой покажется — поесть или не поесть перед выходом. А от этого станется, что плохо будешь ночью видеть.
Оказывается, Карацупа мог толково и просто объяснять, если считал разговор нужным и полезным. Он говорил убежденно, со знанием дела.
Прикрыв ладонью глаза от света керосиновой лампы, Карацупа вышел из казармы. Вскоре мы были с ним в знакомом мне кабинете начальника заставы. Выстроив в шеренгу бойцов, Карацупа отрапортовал Усанову:
— Наряд к выходу на границу готов.
По едва заметной тропе, проложенной в кустарниках, мы пошли от заставы по долине к сопкам. Впереди бежал Индус, молодая, похожая на волка овчарка. За Индусом шел Карацупа, потом я, за мной — бойцы. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я уже различал кустарники, силуэты пограничников. За рекой, в крепости, уныло тявкали собаки. Ветер доносил из-за глинобитных стен запахи кухонь и свалки.
Идти было трудно. Но главная неприятность оказалась в другом: если во время движения вдруг хрустела ветка, то в этом был повинен лишь я. Остальные бойцы, как мне показалось, проходили бесшумно, как тени.
После каждого шороха, треска или стука Карацупа мрачно останавливался и чутко прислушивался. И молчал. «Лучше б поругал!» — думал я.
Через восемь километров я почувствовал слабость. Ноги подкосились. В желудке засосало, а в висках застучали какие-то звонкие медные молоточки. А Карацупа шел без устали, легко, спокойно. «И так он ходит каждый день, — невольно подумал я. — Ходит не по пять и не по десять, а по двадцать и даже по тридцать и пятьдесят километров!»
Карацупа иногда останавливался, нетерпеливо поджидал, пока я отдышусь, и снова шагал вперед, и опять маячила передо мной его коренастая спокойная фигура.
Сколько мы шли? Потерян был счет и шагам и часам. А Карацупа прибавил шагу.
Брезжил в сопках рассвет, и в кустах зашевелился ветер.
Индус, бежавший впереди, останавливался, нюхал воздух и прислушивался. Карацупа замедлял тогда шаг и тоже прислушивался.
Охватив широкой петлей часть долины и сопок, мы подошли в сгущавшемся тумане к границе. Реки еще не было видно, но за кустами чуть слышался плеск. Холодной сталью блеснула вода, показался бревенчатый мостик, переброшенный через приток реки. Тут Индус сделал стойку. Понюхав воздух, овчарка чуть слышно фыркнула. Где-то далеко квакали лягушки.
Карацупа слушал и вглядывался в скрытую мглой сторону, где лягушачий хор нарушал сонную тишину. Видимо, его всерьез заинтересовали лягушачьи переговоры. Он лег, приложил ухо к камням. Я последовал примеру следопыта и тоже припал к земле. Камень резал ухо, но ничего не было слышно.
— Нарушитель идет!.. — прошептал Карацупа.
— Где? — заволновался я.
Боец, лежавший рядом, коснулся своими горячими губами моего уха, накрыл наши головы шинелью и чуть слышно пояснил:
— Коли зверь бежит где-нибудь поблизости, лягушки молчат около самого зверя — они квакают только вокруг него. А когда человек идет, дело другое: лягушки встречают человека молчанием. Но как пройдет человек, сейчас заквакают. Так они и провожают кваканьем человека по следу.
Карацупа вскочил и пошел быстрым, но бесшумным шагом. Индус нервничал. Следопыт нюхал воздух и на ходу осматривал окропленные росой ветки лозняка, иногда он нагибался и что-то искал в мокрой траве. Вдруг со всего хода он лег на землю и снова «прослушал» ее. Поднявшись, Карацупа глянул на выжидательно смотревшую на него собаку и словно посоветовался с ней. Брови у пограничника сомкнулись, глаза стали жесткими и холодными. Он напряженно думал. Создавалось впечатление, что так же напряженно думает и Индус.
Посмотрев еще раз на своего четвероногого друга, Карацупа принял решение и внезапно изменил направление: повел овчарку не по прямой, а по дуге, охватывавшей значительную часть прибрежья. Подняв торчком уши, Индус торопливо бежал впереди, выражая всем своим видом крайнюю озабоченность и тревогу. Иногда он останавливался и вглядывался в туман, и тогда застывал Карацупа, а за ним и все мы.
Застревая поминутно в отсыревших кустах, ронявших на наши шинели тяжелые капли, мы наконец очутились на берегу небольшой речки. Овчарка обнюхала камни и потянулась на противоположную сторону. Карацупа не дал плыть Индусу, он подхватил его и перенес на себе.
Соскочив с рук, Индус сильным движением стряхнул с шерсти брызги и серьезно посмотрел на Карацупу. Никогда прежде не представлял я себе, что собачий взгляд может быть таким умным и красноречивым.
Жидкий, слабый свет нарождавшегося утра чуть серебрил пелену тумана. Казалось, мы ходили внутри облака.
Бесшумно раздвинув черные кусты, Карацупа вышел на луг. Высокая, почти черная трава с серебристым отливом стояла неподвижно. Следопыт забрался в нее и присел. Снизу и сбоку он посмотрел на тускло освещенную луговину. По обильной росе причудливыми мазками тянулась прерывистая полоса.
— Следы!
Карацупа вскочил, дал нам рукой сигнал: «За мной!» — и побежал вдоль темной полосы, исчезавшей в тумане. Вскоре он бросился к следу, наиболее выделявшемуся в траве, и поднялся с колен злой и хмурый: не от границы, а, наоборот, в сторону рубежа тянулись ясные слепки конских копыт.
Следопыт сдвинул на затылок шлем, сел на корточки. Откуда здесь конь? Карацупа привычно извлек из кармана сантиметровую ленточку и ловко измерил вмятину. Да, это был след копыта. И глубина его, и рисунок, и отпечаток шипов рассказывали пограничнику, что по траве примерно час назад прошел конь. Но Индус беспокойно фыркал, рвал поводок. Карацупа погладил собаку, ласково шепнул ей какое-то заветное слово и приказал идти вперед. Я думал, мы пойдем по ясным следам к границе, куда они как будто вели, но Карацупа побежал с собакой в противоположную сторону.
Сделав несколько шагов, он снова склонился над другим отпечатком.
— Легкий конь какой-то… — зло усмехнулся Карацупа. — И странный конь: задние ноги у него отстают, и он, как гармошка, растягивается — то длиннее, то короче.
Карацупа резко выпрямился. По его сухим губам пробежала хитрая улыбка.
— Вот ловкачи! — прошептал он и побежал к молодой дубраве.
Вскоре его заинтересовала обычная замшелая коряга, за которую задел своим копытом конь.
— Подкову подбил, это хорошо, — шепнул мне Карацупа, подходя к дубку.
Он осмотрел притоптанную траву и заметил, что вытоптана она как-то странно: задними ногами конь стоял неподвижно, а передние его копыта беспокойно передвигались. Карацупа перенес взгляд с травы и корней на ствол дуба. На его коре виднелись чуть заметные царапины. Что ж, конь, возможно, терся о ствол? Карацупа подтянул нижние ветки, сорвал мятый листок. Не хватил ли его губами проголодавшийся конь? Но почему он рвал дубовые листья, да еще старые, а не щипал траву?
Карацупа разгладил лист. Он был сух, без признаков конской слюны. Около стебелька виднелось пятнышко. Следопыт достал из кармана увеличительное стекло: пятнышко стало отпечатком пальцев.
— Всадник схватился за ветку… — догадался я.
Карацупа покачал головой:
— Человек на коне сидел бы выше… — размышляя вслух, проговорил следопыт. — Вон до того сучка дотянулся бы…
Подумав, Карацупа измерил высоту дерева от земли до помятых листьев. Молча пожевав губу, обдумывая решение, он исчез в тумане. Теперь Карацупа сменил ровный шаг на бег и со всего хода, подхватив Индуса на руки, так ловко прыгнул с ним в реку, что мы не услыхали гулкого всплеска.
В тумане кипела и звенела река.
«Что заставило лошадь снова переправиться с берега на берег? — подумал я. — Травы всюду достаточно, вода — рядом, смысла нет плутать по реке…»
На противоположном берегу Карацупа спустил с рук Индуса и пошел с ним вдоль реки, наблюдая за дном. По дну, пряча следы в воде, прошел загадочный конь. Вот он поскользнулся около валуна. Карацупа забрался в воду, поднял камень и внимательно осмотрел его. Царапины на камне заинтересовали следопыта. Он засучил рукава и принялся шарить руками в холодной воде. Вскоре он показал нам новенькую подкову, словно она никогда не срывалась с копыта.
— Странно!.. — задумался Карацупа.
Он пощипал светлую бровь, спрятал подкову в брючный карман и побежал с Индусом вдоль реки.
Только вода смывает следы, и беглеца легче всего потерять на реке. Но долго в воде не пробудешь, где-то же конь должен выйти из реки?
Карацупа приказал своим бойцам идти по обоим берегам, а сам то и дело переправлялся с одной стороны реки на другую. Он искал следы. Их не было. Шинель Карацупы промокла, с нее ручьями стекала вода, сапоги отяжелели. Переобуваться было некогда: следопыт спешил. Собака была бессильна что-либо найти в воде, нужно было вести поиски самому Карацупе. Вдруг он увидел на берегу, на сером круглом камне мокрый след — здесь сидел человек. Оттиск его сапога сохранился на зернистом речном песке. Был конь, да исчез! Появился человек. Отдохнув на камне, он вошел в воду, и в ней снова исчез его след.
Карацупа приказал одному пограничнику залечь в засаду, а с другими еще раз перебрался на противоположную сторону реки. Следов не было и там.
На лбу Карацупы от напряжения вздулись вены. Глаза его сузились, в них сверкала тревожная мысль. «Не ошибся ли, — очевидно, думал он. — Может быть, нужно идти к границе, а не в тыл?»
Туман редел. Светало. Видно было уже всю реку. Ни тропы, ни дымка, ни хижины на ее берегах — только камни, кусты и заросли камыша.
Карацупа сопоставил все свои наблюдения, проверил расчеты и продолжал поиск; он перебирался с берега на берег, осматривал валуны, обломки скал. Он был убежден, что где-то впереди пробирается человек, хорошо умеющий скрывать свои следы. У нарушителя крепкие нервы, отличная тренировка, большая выдержка — он идет по дну, по скользким камням, но не вылезает на берег. Карацупа неотступно двигался по его следам…
— Не выдержал все-таки! — радостно воскликнул он, когда снова увидел следы на мокром прибрежном песке.
Следопыт лег на землю, «послушал» ее и вскочил повеселевший. Он приказал одному из бойцов наряда перебраться на другой берег и залечь в кустах, а мне остаться здесь. Сам же Карацупа побежал с Индусом дальше по следу. Чувствовалось, что приближается развязка.
— Стой! Руки вверх!
Где-то рядом затрещали кусты и грохнул выстрел.
Из кустов вышел длинноногий человек в темной пиджачной паре. Его сжатые в кулаки руки были подняты над бритой головой, черные глаза зло бегали по сторонам.
— Вот вам и конь… — Карацупа махнул маузером в сторону задержанного. — Вернее, передние копыта коня… Скорее сюда! — приказал следопыт бойцу. — Обыщите! — И тут же властно спросил бандита:
— Где второй?
— Я один! — грубо бросил по-русски задержанный.
— Где второй? — повторил пограничник.
— Я заблудился. Чего пристали? Вышел погулять, а вчера выпил… И вот…
— Посмотрите, товарищ Карацупа!
Боец, вызванный следопытом, мгновенно закончил обыск и подал старшему наряда кинжал, пачку денег и небольшой пистолет.
— Где второй? — строго спросил Карацупа.
Нарушитель смотрел куда-то в сторону.
— Индус! — крикнул Карацупа.
Индус бросился на нарушителя, обнюхал его, побежал в кусты и вскоре вернулся с огромным и странным башмаком в зубах.
— Это зачем? — спросил Карацупа нарушителя. Он держал башмак и осматривал его. Широкий каблук и толстая подметка были на нем приколочены шиворот-навыворот. — Сначала под коня играли… — Карацупа строго посмотрел в глаза задержанному и достал из кармана подкову. — Знакомая штука! Думали, река скроет? Ясно. Потом задели о корень подковой, подбили копыта и подкову потеряли? Ясно. Тогда на другую хитрость пошли? Перевернутые ботинки надели?
— Один я…
Следопыт зло нахмурился: он-то хорошо знал, что обувь с набитыми впереди каблуками оставляет более отчетливый след не от каблука, как обычно, а от подошвы, на которую опирается большей тяжестью своего тела нарушитель. Карацупа, изучив следы, уже определил уловку врага — тот шел как бы задом наперед. Но след рассказал Карацупе еще и другие важные подробности: если человек, обутый в большие сапоги, оставляет после себя углубленный след, то это, наверное, означает, что шел он не один, а нес на себе сообщника, чтобы тот вообще не оставил после себя следов. Предстояло найти второго нарушителя.
— Сторожите! — приказал пограничнику Карацупа, а сам пошел с Индусом по скалистому берегу.
Прыгая с камня на камень, следопыт добрался до второго пограничника, оставленного в засаде. Тот ничего подозрительного не заметил.
Карацупа решил искать второго бандита на берегу или в самой реке, недалеко от того места, где была потеряна подкова.
— Индус, ко мне! — Карацупа побежал по берегу, кинулся в воду, переправился на другую сторону, держа собаку на руках, и осмотрел прибрежные густо заросшие кустарники.
Взгляд Карацупы остановился на скрытой камышами заводи. Спокойная вода мирно отражала широкие листья кувшинок и высокий камыш. Карацупа повел Индуса к омуту. Только подошли они к нему, как Индус, понюхав воздух, бросился в заросли.
— Сюда! — крикнул Карацупа бойцу, сидевшему в засаде.
Желтоватая камышинка, невинно торчавшая на поверхности воды, качнулась и стала подниматься. За ней показался мокрый седой человек. Он зло выплюнул изо рта трубку с надетой на ней камышинкой.
— Руки вверх! — скомандовал Карацупа.
— Сдаюсь…
Задохнувшийся, еле живой нарушитель выполз из омута и повалился на берег.
Подоспел боец. Карацупа приказал ему караулить задержанного, а сам полез в воду. Вскоре он вытащил со дна перепачканные в тине запаянные банки и ампулы с ядом, нашел в глубине омута пистолет. Мы отправились на заставу.
Так началось мое знакомство с Никитой Карацупой.
Шли дни, недели, месяцы, а я продолжал жить на заставе, ходил с Карацупой в наряды, лежал в секрете, участвовал даже в преследовании нарушителей границы.
Потом спустя годы я снова и снова бывал у Никиты Карацупы и вновь ходил с ним в наряды и долгими часами наблюдал из укрытия за границей.
За 30 лет я видел, как возмужал, вырос, стал мастером-следопытом, прославленным героем границы комсомолец Никита Карацупа. Ничего не придумывая и не приукрашивая событий, я расскажу лишь о нескольких эпизодах из его боевой жизни.
Ночь выдалась на редкость темной. За окнами заставы лил обложной дождь, во дворе свистел ветер, уныло гудели кусты. За пограничной рекой, в глинобитной крепости, тревожно выли собаки и на ветру раскачивались фонари.
Нахлобучив на голову шлем, повыше подняв воротник коричневой кожаной тужурки, Карацупа прошел к собачьим клеткам, вывел Индуса и отправился с ним проверять, как в такую ночь несут службу наряды.
Свернув по тропке через окопы и блиндажи к реке, Карацупа прошел с Индусом над обрывистым берегом. У гнилого пня его встретил наряд:
— Стой! Кто идет?
Выслушав пароль, чернобровый Козлов, сосед Карацупы по койке, с обидой в голосе заметил:
— Чего стараешься? Не спим. Ночь опасная, того и жди — пойдут…
Чем дальше шел Карацупа, тем сильнее секли его ветви и струи дождя. Ноги то скользили, то вязли в тине; за ворот кожаной куртки безостановочно, словно из воронки, поливал дождь. Тьма угнетала: кусты и пни, приобретая фантастические очертания, словно оживали и, казалось, прыгали и шевелились. Нужно было держать в кулаке нервы, не поддаваться галлюцинациям.
Неспокойно было в ту ночь на сердце у Карацупы. Получив задание начальника заставы проверить в три ноль-ноль пограничные наряды, он с особым рвением обходил тропы, засады, секреты. Везде бойцы были начеку, и там, где появлялся следопыт, неизменно слышалось одно и то же: «Стой! Кто идет?»
«Что могут предпринять в такое время нарушители? — спрашивал себя Карацупа. — Смогут ли они перехитрить наряды? Смогут ли проскользнуть мимо патрулей, засад и секретов?» Карацупа никогда не представлял себе врагов хилыми, трусами и глупцами; по своему опыту он знал, что через границу перебираются специально обученные, дерзкие и сильные шпионы и диверсанты и с ними можно уверенно бороться, только обладая еще большей силой, ловкостью и смекалкой.
Размышляя о возможных столкновениях с лазутчиками в дождливую, грозовую пору, Карацупа вышел с Индусом на дозорную тропу и направился по ней в конец левого фланга заставы, где начинался соседний участок. На стыке — у сопки — наряды были на своих местах, и Карацупа повернул обратно на заставу.
Дождь чуть стих, и тучи, наползавшие из-за реки, засветились лунными отблесками.
Неожиданно Индус сделал стойку. В полутьме Карацупа увидел: кусты потревожены. Он зажег смотровой фонарик и направил его луч на землю. В светлом кружке был ясно виден отпечаток сапога, подкованного широкой металлической подковкой, потом след мягких сыромятных постолов. «Сколько их?» — лихорадочно думал Карацупа. Он стал определять длину шага, форму отпечатков стопы, линию походки — все, что образует «дорожку следов».
Следопыт заметил: нарушители оставили прямую «линию походки» — верный признак того, что прошли охотники или военные. Только люди, много шагавшие в своей жизни и хорошо тренированные, выносят ногу так прямо и четко ставят ее перед собой. Охотникам нечего было делать глухой порой в пограничной зоне, да еще в дождь и темень. К тому же охотничий сезон кончился. Следовательно, оставалось предполагать, что со стороны границы в тыл прошли военные. Но они хотели скрыть свою принадлежность к армии, иначе зачем им нужно было надевать калоши, постолы и ботинки?
Пограничник знал: при медленной ходьбе длина шага равна семидесяти-семидесяти пяти сантиметрам. Если же человек идет обычным «деловым» шагом, то шаг измеряется восемьюдесятью, а при скорой ходьбе — девяноста сантиметрами. Тщательно осмотрев следы, Карацупа определил длину шага в сто сантиметров и даже больше. Значит, нарушители бежали. Следы были стелющиеся, словно срывавшие стебли трав. У следопыта не оставалось сомнения: быстрым шагом группа нарушителей перешла границу. Теперь они бегом движутся в глубь страны. Нарушители рассчитывают на быстроту передвижения. Над долиной свистел холодный ветер, лил дождь, гудела разбушевавшаяся река, и в такую погоду они не боялись выдать себя шумом от ходьбы или бега.
Сколько же человек перешло границу?
Следы то закрывались один другим, когда нарушители шагали след в след, то сбивались и путались. Но каждый след имел характерный признак, и его нужно было отыскать и запомнить. В одном случае Карацупа заметил подковку с приплюснутой шляпкой гвоздя на каблуке, в другом — рубец от пореза на гладкой подошве постолов, в третьем — вафельную поверхность калош. Освещая тонким лучом фонарика следы, Карацупа подсчитал: девять человек!
Рассматривая следы, Карацупа обратил внимание на несколько изломанную линию походки каждого нарушителя. Такая зигзагообразная линия отражает напряженное состояние человека. Изломанная линия походки бывает у стариков, которым нелегко передвигаться, у очень полных и грузных людей, у носильщиков грузов. Трудно было предположить, чтобы все нарушители, шагавшие впереди, оказались стариками либо чрезмерно тучными людьми. Значит, люди несли тяжести. Если это так, то заранее можно было предсказать, что они недолго смогут бежать, скоро выбьются из сил и захотят отдохнуть.
Важно было и другое: человеку, несущему груз, труднее обороняться, его легче взять в плен. Поэтому Карацупа решил не тратить дорогого времени на вызов наряда, а самостоятельно вести погоню. Он понимал, как ценна сейчас, во время сильного дождя, каждая минута: потоки воды могут смыть следы, а с ними исчезнет и возможность обнаружить врага.
Чем дальше преследовал Карацупа нарушителей границы, тем больше узнавал он о них. Следы рассказали ему о главаре: впереди группы шел невысокого роста сильный человек. От его ног оставались ровные, четкие следы с хорошо вырезанными краями и глубокими вмятинами от каблуков. Шаг у него был короток, тверд, как у невысоких ростом людей, давно привыкших к ходьбе. Он нес немного груза и, очевидно, прокладывал дорогу, командовал и наблюдал за движением группы. Иногда он останавливался, пропускал вперед своих сообщников и проверял, нет ли погони, затем снова выходил вперед.
Позади, тяжело опираясь на трость, шел старик. Он торопился: при скорой ходьбе трость обычно становится рядом с носком каждого второго шага правой ноги. Короткие, семенящие, слабые шаги выдавали не только старческий возраст замыкающего, но и позволили Карацупе представить его внешний вид: это, должно быть, был худощавый, щуплый, злой, истеричный человек. У него длинные сухие ноги, которые он чуть волочит, и такие же длинные, отвислые руки. Об этом, в частности, можно было судить и по тому, как он откидывал трость и как ставил ее около ноги. «Зачем взяли старика? — думал Карацупа. — Может быть, он хорошо знает дорогу, бывал в этих краях и идет как проводник? Но почему тогда он позади? А может быть, старик — главный нарушитель и его сопровождает вся банда, чтобы охранять и принять из-за него бой, если он будет обнаружен? Возможно, старика вели специально, чтобы бросить его, если начнется погоня: пока пограничники будут с ним возиться, все остальные скроются. Как бы там ни было, со стариком легче всего справиться. Но вот его трость… Она явно не простая. В ней, наверное, оружие».
Погоня продолжалась уже час. Индус устал, нервничал и злился. Расстояние до группы нарушителей постепенно сокращалось, но враги все еще были далеко. Нужно было выиграть время, ускорить погоню. Следопыт решил: если у нарушителей есть опытный проводник, то они должны обязательно свернуть вправо — в сторону узкой и темной пади, поросшей кустарником и мелким дубняком. Там, в пади, нарушители смогут укрыться в лесу и напрямую пересечь сопки, выйдя к дороге. В таком случае им придется описать большую дугу по долине в обход болотца и камышовых зарослей. Значит, ему, Карацупе, надо пойти наперерез через камыши и топь, чтобы оказаться там раньше. Путь через камыши Карацупа знал хорошо, и он смело вошел в заросли. Тропа, проложенная кабанами, утонула в дожде. Болото вздулось. Следопыту пришлось взять овчарку на руки и по колено в воде шагать среди стеблей.
«А если они не пойдут к пади? — Карацупа вздрогнул от одной этой мысли. — Если главарь повернет в другую сторону?.. Нет! — успокоил себя Никита. — Не может этого быть. Идут люди военные, опытные; они, конечно, не раз смотрели в бинокли и стереотрубы на нашу сторону и должны понимать, что прорваться на левый фланг им опасно — там цепочкой стоят железобетонные доты и пулеметные гнезда. Значит, они обязательно должны выйти к глухой пади».
Но часы преследования утомляли не только нарушителей. Пробираясь через густые камыши, Карацупа чувствовал, как его покидают силы. Отчаянно стучало сердце, и его удары, как эхо, отдавались в висках. Выступил уже «второй пот», всегда уносящий много сил.
Захваченный погоней, Карацупа продолжал ломать камыши, сгибать их и затаптывать ногами. Треск стеблей, всплески воды и злое фырканье Индуса заглушались беспрестанным шумом дождя. Но вот камышовые чащи остались позади. «Где же враги? Не свернули ли они в сторону? Не пошли ли по другому пути? Что делать? Упустил? Надо бы бежать на связь, вызвать наряд. Но тогда потерял бы время. Правда, тогда меньше ответственности — известил, отрапортовал. А тут все взял на себя. Что же делать? Что делать?..» — так думал Карацупа, продолжая преследование.
Он повел Индуса к скрытой проливным дождем узкой пади. По лицу хлестал кустарник. Ноги вязли в глине. Сильнее стучало сердце. Следопыт был уже очень далеко от заставы и мог рассчитывать лишь на свои силы. Индус бежал, нюхал мокрую землю, его уши выражали крайнюю озабоченность. Он словно понимал, как важно обнаружить следы и вести по ним пограничника.
А вот следов-то и не было. Ничего, кроме монотонного шума дождя и свиста ветра, не было слышно вокруг. Но вот ливень прекратился. Небо немного прояснилось. В нескольких местах виднелись звезды. В жидком свете луны Карацупа долго шел за Индусом, пока наконец тот, навострив уши, не рванулся к кустам. Следы!
Карацупа пересчитал следы и по ним понял все, что происходило недавно в пади. Нарушители устали, шаг у них стал коротким и вялым, ноги задевали за коряги, камни и мокрую траву. Группа сделала короткий привал: ясно рисовались застывшие оттиски каблуков и подошв. Старик отдыхал стоя, опираясь на трость — она отклонилась в сторону под углом и проколола в глине отверстие, заполнившееся водой. Индус чихнул — кто-то жевал табак и сплюнул его в траву.
Передышка у нарушителей, видимо, была недолгой — главарь решительно шагнул, вдавив свои каблуки в сырую землю, затем следы от его ступней стали как бы прокатываться по поверхности: он, очевидно, побежал, однако никто из группы не последовал его примеру. Похоже, что главарь понукал и требовал ускорить шаг, перейти на бег, но его не послушались. Видать, вся группа требовала отдыха.
«Так… Они устали… — отметил про себя Карацупа. — Главарь подгоняет… Хорошо!..»
Теперь нужно было спешить, бежать что есть мочи. Карацупа побежал. Пришлось на ходу сбросить кожаную куртку. Облегчение почувствовалось, но ненадолго. Между тем где-то впереди уже слышались треск, чавканье ног в глине, тяжелое дыхание людей. Чтобы бесшумно подобраться к банде, следопыт сбросил сапоги. В носках было легче, но они быстро порвались, и пальцы поранились об острия валунов. До нарушителей оставалось уже совсем немного. Следопыт приблизился к ним вплотную и остановился. Нужно было прийти в себя, передохнуть, успокоиться и сейчас же принять решение, как захватить ему с Индусом девять человек.
Отдыхали они стоя. За соседним кустом тяжело дышали люди. Они поправляли на себе поклажу, кто-то жевал табак. Вот бы и налететь внезапно! Но Карацупа сдержался: нападать лучше всего не на стоянках — в таком случае легче оказать сопротивление и проще разбежаться по дубняку. Налететь нужно внезапно на марше, выбрав миг, когда зайдет луна, — тогда нарушители не смогут сразу остановиться, выхватить оружие и занять выгодную оборону.
Стоя за кустом, Карацупа прислушивался и ждал. В выжидательной позе застыл и Индус.
Луна зашла, стало совсем темно. За кустом стихло — перед выходом нарушители, очевидно, прислушивались: нет ли погони?
«Чмок… Чмок…» — послышались шаги. Нарушители пошли дальше и вскоре очутились в той части глухой пади, скрытой дубняком, где не так-то легко было им разбежаться в стороны от тропы. Сдерживая поводком Индуса, пограничник бесшумно последовал за ним. Теперь он мог различить едва видимые силуэты и сразу узнал главаря группы и старика, с которыми познакомился заочно по их следам.
Один… два… пять… девять… Да, девять! У Карацупы екнуло сердце: сдюжат ли они вдвоем с Индусом против такой силы?
Перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, следопыт преследовал банду и все продумывал, как ему лучше поступить. Индус, доведенный до крайней степени напряжения, рвался с поводка, и Карацупа опасался, как бы он не выдал себя злобным воем.
Выглянула луна, узкая падь заполнилась мглистым струящимся светом. Следопыт с тоской посмотрел в небо, его взгляд словно говорил: «Уйди! Уйди, пожалуйста!» И луна как бы послушалась пограничника — стало темно.
Пора! Карацупа уже все обдумал и знал, как ему действовать. Он спустил с поводка Индуса и с ним бросился вперед:
— Стой! Руки вверх!
Не давая опомниться бандитам, Карацупа тут же стал отдавать приказания:
— Загаинов, заходи справа! Козлов, Лаврентьев — слева! Остальным бойцам — на месте! Давай заходи, окружай! Индус, бери! Ату!
Бандиты заметались. Главарь бросился в кусты и взвыл: Индус укусил его. Коротконогий, коренастый, он поднял руки. Между тем Индус уже успел основательно покусать еще кое-кого из группы, вырвал у старика трость и бросил ее к ногам Карацупы. Бандиты орали и ругались. Вопли их сливались с проклятиями, и они сами не могли разобраться, кто кричит в пади, где находятся пограничники.
Воспользовавшись паникой, Карацупа еще невидимый нарушителями, приказал им поднять руки.
Затем он быстро присел. Снизу, на фоне светлевшего неба, ему было видно, все ли нарушители стоят с поднятыми руками. Растерянные, не понимая, откуда свалилась на них беда и сколько пограничников окружило их, бандиты тянули руки и испуганно озирались по сторонам, пытаясь разобраться в обстановке.
— Загаинов, Козлов, Лаврентьев, Иванов! — все еще хитрил Карацупа, — держать всех на мушке. Я буду обыскивать. Если что, бей без промаха!
Выхватив из деревянной кобуры маузер, Карацупа вышел к банде. По его приказу в кусты полетели револьверы, кинжалы, фонари, банки с ядом и опиумом. Быстрее всех опомнился главарь, он незаметно опустил руку в карман за пистолетом, но Индус предупредил его сильным прыжком: клыки овчарки оставили след на шее и лице главаря.
Обыскан четвертый нарушитель, пятый… «Скорей, скорей! — понукал себя Карацупа. — Уходит время, уходит эффект неожиданности, может быть, скоро взойдет луна, и тогда обнаружится хитрость…»
Не слыша голосов пограничников, к которым обращался Карацупа, нарушители сообразили, что попались на хитрость.
Старик, у которого Индус вырвал трость, вдруг пронзительно, по-бабьи, закричал:
— Обманывает! Бей! Души!..
Индус очутился на спине жилистого старика, повалил его, укусил в шею.
— Товарищи, окружай гадов! Загаинов, выходи вперед. Сейчас я буду их конвоировать. А ну, становись попарно! Шагом марш!
Нарушители сбились в кучу, боязливо построились попарно и, проклиная все на свете, шагнули вперед. В это время разорвало тучи, проглянула луна. В ее призрачном свете белыми пятнами виднелись лица перепуганных людей. Шагая с поднятыми руками по вытоптанной звериной тропе, они мрачно и зло оглядывались по сторонам. Еще десяток шагов, и им стало ясно: конвоирует их только один пограничник.
Вид у Карацупы был страшен — без куртки, босой, в разорванной рубахе, с направленным в сторону нарушителей маузером, он шагал позади банды, не подозревая, что над его головой нависла беда.
Еще недавно, преследуя нарушителей, Карацупа опасался появления луны. Теперь же, когда он конвоировал врагов по грязи, среди кустов и мутных водяных потоков, катившихся по дну пади, следопыт боялся, что тучи снова закроют ее. Слабый свет луны был ему на руку — стоило любому бандиту ослушаться приказа, как он немедленно получил бы пулю в затылок. Стоит луне исчезнуть хоть на миг, и все переменится — воспользовавшись мраком, бандиты смогут разбежаться или, что еще хуже, наброситься на Карацупу, убить собаку.
Луна словно затеяла игру в прятки — то она светила ярче, то скрывалась в облаках. Карацупа тревожно посматривал на небо. Мозг сверлила мысль: «Может, не дожидаясь беды, расстрелять в спину несколько человек, а двоих-троих вести на заставу?» Но он тотчас же отогнал эту назойливую мысль. Его долг — доставить врагов в штаб живыми; стрелять можно только в самом крайнем случае.
За луной жадно следили и нарушители, они молили своего бога, чтобы тот погасил свет далекого спутника Земли. Бандиты намеренно растягивали шаги, замедляли движение. Они отставали, постепенно приближаясь к конвоиру. Их замысел стал ясен пограничнику. Между тем луна зашла за тучи.
— Индус! — скомандовал Карацупа хриплым от простуды голосом. — Порядка не вижу!..
Овчарка поняла, что ей нужно делать: она схватила за икру одного бандита, затем второго, бросилась на третьего, поторапливая таким образом всю шайку. Индус рычал, фыркал и действовал так решительно, что нарушителей охватил страх. Как бы угадывая намерения кое-кого из шайки юркнуть в кусты или, нарочно споткнувшись, сбить с ног Карацупу, собака мгновенно хватала виновника за ноги или набрасывалась на него с злобным лаем и хватала за шею, прокусывала руки.
Карацупа шел за бандой, сжимая в одной руке маузер, в другой — отобранный у врагов пистолет.
«Полезут — убью! — решил теперь Карацупа. — Перестреляю всех до одного! — И тут же снова остановил себя: — Нет! Нужно довести живьем!»
— Не отставать! — закричал Карацупа. — Подтянись! — И тотчас совсем весело кинул во тьму: — Эй, Загаинов! Смотри бей гадов, если тикать будут. Шутки шутковать тут некому. А ну, ровней шагай! Руки! Выше руки, господин офицер!
Большая половина серебряного диска исчезла в тучах. «Сейчас начнется!» — повторял про себя Карацупа. Черное пятно туч закрыло почти всю луну. Пошел дождь.
Словно по команде, послышался треск, из тьмы грянул пистолетный выстрел, около виска Карацупы цвикнула пуля. Не прицеливаясь, он повернулся и выстрелил в куст. Кто-то там вскрикнул, упал, поднялся и закричал еще сильнее, почувствовав острые клыки Индуса.
— Стой! Руки вверх! — разъярился следопыт. — Убью! Назад, гады!..
Двумя выстрелами он подбил здоровяка, полезшего на него; Индус в это время сбил с ног обезумевшего старика, потом бросился на главаря. Тот не хотел сдаваться и, отбиваясь от собаки, требовал от своих людей, чтобы они прикончили овчарку. Надо было решиться. Вскинув маузер, Карацупа крикнул:
— Еще движение — перестреляю всех…
Из-за тучи выплыла луна. Вдруг главарь покорно шагнул назад, поднял выше руки и стал глядеть куда-то в сторону. Потянулись кверху руки и остальных нарушителей, смотревших теперь туда же.
И тут послышались сначала выстрелы, а затем треск валежника, топот ног подбегавших пограничников.
Бандиты сбились в кучу.
— Вот так! Теперь, кто уцелел, стройся по двое, — приказал следопыт. — А ну, еще выше руки! Ма-а-рш!
Повесив головы, с высоко поднятыми руками уныло шагали нарушители. В дрожащем белом свете за ними шел измученный Карацупа. А по узкой пади, ломая кусты, разбрызгивая воду, бежали на выручку бойцы дозора.
— Загаинов, дорогой! Заходи вперед! — крикнул повеселевший следопыт. — Бери их в кольцо! Окружай!..
Шли годы. Карацупа день за днем выходил на границу. То пешком, то верхом совершал он далекие и короткие маршруты.
Операция, о которой пойдет речь, обозначена в записной книжке Никиты Федоровича Карацупы коротко: «Парашютный десант». Но за этой записью скрывается вот что…
Ночью следопыта вызвали к начальнику заставы.
— Собирайтесь в отряд, оттуда звонили. Срочное дело. Совершенно секретное!
Забежав в казарму, Карацупа захватил приготовленный для поездок чемоданчик и выскочил с ним во двор заставы. Его ждал небольшой грузовик. Индус влетел в кузов могучим прыжком. Карацупа забрался за ним, сел спиной к кабине, прикрыл овчарку полой шинели и стукнул рукой по борту: «Поехали!»
В штабе следопыту передали новый приказ: выехать с розыскной собакой еще дальше — в поисковый отряд. Вручая командировочные документы, дежурный сообщил: в соседней области ночью высадилась группа парашютистов. На огромной территории проходит большая операция — прочесывают тайгу, сопки, болота, поставлены на ноги войска и милиция.
Дежурный озабоченно посмотрел на следопыта, снял телефонную трубку и, накручивая ручку аппарата, огорченно сказал:
— Как назло, у нас размыло после грозы шоссейную дорогу. Машиной не проедешь… Пригородный поезд будет только вечером. Отправлю-ка я вас на паровозе.
Стальная махина, пышущая жаром, напугала Индуса. Овчарка ощерилась, фыркнула, жалобно заскулила. В это время паровоз пустил гулкую струю горячего пара. Индус перепугался еще больше, бросился к ногам хозяина. Карацупа осторожно поднял овчарку и заставил ее вскарабкаться в паровозную будку. Индус тотчас забился в угол, к тендеру, и глухо зарычал, когда кочегар захотел его погладить.
— Строгая собачка! — уважительно сказал машинист. — Читал я как-то в газете про одного пограничника, про Карацупу, кажется, и его собачку. Очень интересно сказано. Не знакомы вы с ними?
— Нет, папаша, не знаком, — сухо отозвался следопыт. — Поедем?
Машинист посмотрел на часы, взялся за реверс. — Курьерской скоростью доставим, товарищ пограничник, не беспокойтесь!
Локомотив вышел на главный путь и, раскачиваясь, глухо грохоча на стыках рельсов, помчался к узкой пади, потом ворвался в черный от копоти гранитный полуовал тоннеля. Густой дым перехватил дыхание. Индус зачихал. Локомотив выскочил из тоннеля, и снова поплыли вершины сопок, затуманенные ущелья, тронутые летней желтизной леса. Через три часа курьерского хода паровоз вышел на узловую станцию. Карацупа поблагодарил железнодорожников, ловко спрыгнул с паровоза на землю, принял на руки оробевшего Индуса и бережно перенес его через вокзал в сквер.
— Оставляю чемодан. Охраняй! Сейчас приду.
Военный комендант ждал пограничника. Получив билет, Карацупа вышел к Индусу. Около него собралась толпа.
В это время с грохотом подкатил поезд. Карацупа повел Индуса к вагону. Пассажиры заохали и заахали, увидев, как Индус степенно вошел в купе.
Через несколько часов пограничник пересел на дрезину и очутился на далеком таежном полустанке. В тупике стоял зеленый бронированный вагон с антеннами радиостанции. Часовые пропустили следопыта. У него взяли пакет, запечатанный сургучными печатями. Вскоре начальник штаба поискового отряда, лысый, сухой человек с острыми глазами, объяснил Карацупе обстановку:
— Высадилась группа парашютистов-диверсантов. — Начальник штаба подвел Карацупу к стенной карте и очертил на ней место, где были обнаружены нарушители. — Их было десять. Семерых взяли. Одного убили час назад. Остались двое. Ведутся поиски. Не исключено, что искать их нужно совсем в другом районе, вот здесь, в верховьях таежной реки. — Начальник штаба обвел участок карты, покрытый густой зеленью и голубыми лентами речных протоков. — Шансов на то, что они здесь, не так уж много, но мы должны обследовать и этот район. Вы пограничник боевой, стреляный, с опытом. Поэтому вас и вызвали. Тайгу знаете. Ходить умеете. Собака у вас отличная. Думаю, что на вас можно положиться. Если уж и вы не найдете, значит, диверсантов там нет. А если возьмете след, то не сомневаюсь, что доставите нарушителей живыми или мертвыми. Лучше, понятно, живыми.
В тот же день следопыт с Индусом прибыл в городок на берегу могучей реки и там поднялся на палубу речного катера, где его ждала группа бойцов, вооруженных винтовками.
Вскоре тайга и горы стиснули реку. Ни тропы, ни избушки, ни дымка на ее берегах. Только тайга, зеленая, черная, синяя.
— Разрешите, товарищ пограничник, предложение внести, — обратился к Карацупе моторист. — По заимкам шукать нужно. Вон там Ерофей живет. — Моторист показал на далекую гору. — Верный человек. Все знает. Тигрятник.
— Да вон он и плывет! — воскликнул рулевой.
Ерофей, бородатый мужик, в высоких бродовых сапогах и залатанной на плечах рубахе, вскоре поднялся на палубу и сразу обратился к Карацупе:
— Случай тут у нас случился. С Рассыпной пади охотник Федор — километров, почитай, за сто отсюда живет — пришел сейчас да говорит: «Ерофей, беда! В займище убийство: бабушку умертвили; капкан очистили. След убивца открылся: чужие здесь, с ружьями». А откуда взялись, ума не приложим! Потом в топи Федор костер нашел, в угольях материал горелый — белый, крепкий. Видать, шелк.. Сосед Федор ко мне и подался, а я — в сельсовет. Ну, раз и вы тут, идемте, след укажу.
Высадились на берег. Карацупа оставил двух бойцов в избушке Ерофея наблюдать за рекой и контролировать охотничьи тропы; двух других послал на катере передавать с пристани в штаб первое сообщение, а потом нести на реке патрульную службу. Он знал: из тайги человек обязательно будет идти к реке — другого пути у него нет. А сам с Ерофеем и шестью бойцами двинулся в тайгу.
— Кабаньей тропой пойдем, — сразу предложил Ерофей, заняв место во главе отряда. — Наперерез к реке податься нужно: к реке человек пойдет, а мы его тут и встретим.
Карацупа шел за проводником по притихшей черной тайге, освещенной косыми лучами солнца. Увитые лианами деревья вставали непроницаемой стеной, уводили в душные, темные пади. Индус устал, чувствовал себя скверно: смена впечатлений в дороге, поход по хвойным иглам, сквозь бурелом, в ядовитых испарениях болот сказались даже на неутомимой овчарке.
Пришли к охотничьей избушке. Индус взял от нее след, направился в глубь леса и остановился: след исчез. Карацупа повел овчарку снова к избушке, навел вторично на след и добежал с Индусом до места, где след затерялся на кабаньей тропе. Едва приметная в дебрях, она вела к водопою, исчезала в топях, снова появлялась, пересеченная другими звериными тропами.
Переменили тропу, пошли по другой и тут опять напали на след. Началась погоня.
Карацупа и Ерофей были неутомимы, они не давали отряду отдыха. Только бойцы разведут костер, снимут обувь, устало повалятся на землю, как Карацупа и Ерофей уже тормошат их: надо идти дальше.
Трое бойцов так устали, что на очередном привале легли на землю у костра и не могли подняться; молча, одними глазами просили они прощения за свою слабость. Карацупа стащил с обросшего бородой щербатого бойца сапоги, в лицо ударил едкий запах спекшейся крови, ступня у бойца покрылась ранами. Он застонал. Идти дальше боец не мог, но невозможно было и покинуть его одного в тайге. Пришлось наиболее уставших бойцов оставить здесь на отдых.
Тайга кружила голову туманами, пугала воплями зверей и птиц. На каждом шагу нужно было осматривать стволы кедров, сломанные ветви, примятую траву, определяя, кто же тут пробирался: зверь или человек? Перед поисковой группой открывались то кабаньи тропы, то участки разворошенного листа и логовища, «купалки» — места купания в грязи диких кабанов, но не было ни одного признака человека.
Чащоба густела, а ноги деревенели, тела обмякли, и руки совсем не подчинялись человеку. Запасы продовольствия кончились, нужно было охотиться. От гнилой воды болели желудки. Одолевали комары и туча гнуса. Но Карацупа с Ерофеем без устали вели людей — где проползали под завалами, где рубили кусты и лианы, где брели с кочки на кочку по тряскому болоту.
— Теперь тигровые места пойдут… — тяжко вздохнув, предупредил Ерофей. — Поглядывать нужно…
Индус первым почуял опасность, ощерился, фыркнул, шерсть его встала дыбом. Шагнув в подлесок, Карацупа заметил на траве вмятины от тигровых лап. Голые, с твердыми округлыми «мозолями» подошвы оставили ясный и четкий отпечаток. Следопыт прикинул на глаз: длина следа от лапы примерно сантиметров семнадцать, длина шага — немногим меньше метра.
— Крупный зверь!.. — Ерофей встал на колени, тщательно осмотрел след. — Давно шел. Может, сейчас он километров за сто отсюда убег: тигр бродячий. За сутки, бывает, зверь километров по сто переходы делает. А может, таится, ждет…
Индус дрожал, отказывался идти. Бойцы озирались и не решались ступить ногой в сторону от тропы. Карацупа понял: теперь все зависит от него, от его воли.
— Приготовить оружие! — сухо, разделяя слова, приказал следопыт. — Проверить патроны. Достать ножи. На марше не растягиваться! Ну, Индус, чего струсил? Тигра испугался? А ты не бойся! Мы вон какая сила!
Ерофей снял с плеча ружье, вытащил из ножен короткий охотничий нож, молча отстранил с пути Карацупу и вышел вперед. Не оглядываясь, шагнул во тьму зарослей и повел за собой бойцов.
Вздрагивая от малейшего треска, они шагали по зарослям. За каждым деревом им чудились зеленые глаза тигра, буреломы казались лежкой полосатого зверя. И все же шли вперед. Не останавливаясь, забыв о привале, о пище и воде, шли и шли по темной узкой пади, потом поднялись на ощетинившийся кедрами перевал и разом встали: на фоне неба поднималась из котловины узкая струйка дыма.
— Чужой!.. — Ерофей подался вперед, жадно понюхал воздух. — Не знает, что в костер класть… Вишь, дыму сколько!.. — Таежник осмотрелся. — Угадал твой Индус — правильно пошли: от Федора вороги к реке подались. Заходить нам нужно с подветренной стороны. Тигра только не помешала бы…
Спустились в болотистую падь. Ерофей раздвинул лианы и, не поворачиваясь, одним движением руки подозвал к себе Карацупу: за плотной завесой из вьющихся растений блестело озерцо. Противоположный берег, прикрытый отвесной скалой, скрывал диверсантов. Там, в лучах солнца, чуть сверкала консервная банка и тянулась дымная прядь от головней.
Карацупа опередил Ерофея, подхватил Индуса на руки и стал продираться с ним сквозь заросли. Ветви хлестали его по щекам, лианы били, как плети. Качался, пружинился под ногами зыбкий торф. Обогнув озеро, следопыт сквозь бурелом вышел к поляне: тлел костер, но людей около него не было. Индус спрыгнул с рук, кинулся в траву и принес консервную банку. Карацупа увидел на ней этикетку заграничной фирмы.
«Чужой…» — вспомнил он слова Ерофея.
Овчарка обнюхала примятую сапогами обгоревшую траву, чихая и фыркая, вытащила из пепла тряпку. Карацупа взял ее, стряхнув с нее золу, разгладил на ладони и посмотрел на свет. «Парашютный шелк, — определил он качество материала. — Десантники сжигают остатки парашютов. Но почему не сразу уничтожили они свои парашюты? Зачем несут их с собой?»
В траве Индус собрал окурки сигарет, обуглившиеся спички, лоскут парашютного шелка и все свои находки сложил у ног Карацупы. Следопыт осмотрел и этот кусочек шелка. На нем он заметил кровавое пятно. Не ранен ли десантник? Если так, им нужен шелк для перевязок.
Собрав находки в вещевой мешок, Карацупа пошел дальше по следу.
Парашютисты шли зигзагами, обходили заросли и буреломы, выбирая дорогу поспокойнее. Следы, оставшиеся на мху, сырой глине и притоптанных папоротниках, о многом рассказали Карацупе: один из парашютистов был ранен, его нес на плечах высокий, очевидно, сильный и грузный человек. Он устал, задыхался и, когда выбивался из сил, спускал со спины напарника. Диверсанты вдвоем собирали хворост и разводили костер. Около огня беспокойно ковылял маленький, поджарый человек, — очевидно, он заискивал перед своим сильным и здоровым спутником и, возможно, хотел угодить ему, чтобы тот не бросил его в чаще.
«Оба идут вместе — это очень хорошо, — размышлял Карацупа. — Возьмем обоих — и операции конец! Пора. Индус очень устал».
Индусу уже не приходилось напрягать теперь ни чутье, ни зрение, чтобы находить вражьи следы: парашютисты забыли об осторожности и шли без опаски. Они заботились лишь о том, чтобы поскорее выйти к реке, сулившей им спасение.
Почуяв близость врага, Карацупа сжался, как стальная пружина, серые глаза впивались в каждый куст, в каждый завал.
Бежавший впереди Индус вытянулся, словно готовясь к прыжку. Глаза его горели, налились злобой; слышалось его короткое, сильное дыхание.
Бородатый Ерофей на каждом шагу останавливался, осматривал сломанные ветки, примятый мох и все качал головой. Он хладнокровно относился к тучам комаров и мошкары, залепивших глаза, уши и ноздри; он думал о следах — не человека, а тигра.
Индус вдруг остановился и попятился: сквозь кружево лиан со скалы, поросшей вереском, тянуло трупным запахом. Ерофей остановил людей, вскинул ружье и один пошел к лианам.
Под цепкими корнями кедра в буреломе у подножия скалы темнел вход в медвежью берлогу. К ней-то и тянулись следы тигра. По ним было видно, что полосатый хищник сначала подошел к входу в берлогу, куда забилась в страхе медведица, потом бросился к противоположной стороне, там раскопал землю, прорыл дыру, попугал медведицу. Тигр бегал то к челу берлоги, то к проделанному им отверстию, пока не выгнал медведицу и не перегрыз ей шейные позвонки. Царапины от когтей на коре, следы крови, скомканная трава, поломанные кусты рассказывали о трагической схватке. «Вот оно что! — подумал Ерофей. — Тигр был сыт, потому и не тронул десантников. А рядом шли…»
Ерофей вернулся к пограничникам и в двух словах рассказал об увиденном. Погоня продолжалась. Следы вдруг сдвоились, запетляли, повернули назад. «Десантники, очевидно, наткнулись на болото, — догадался Карацупа, — не сумели его одолеть, вернулись и пошли в обход».
Бойцы измучились. К мукам голода, укусам мошкары и комаров, к болям в ногах, ломоте в пояснице добавилось самое скверное — страх перед тигром. Всюду им мерещилась его желтая шкура с черными полосами, острые усы, оскаленная морда и занесенная для удара когтистая широкая лапа. Ерофей, как мог, успокаивал бойцов — он знал повадки тигра, мог угадать его появление и не допустить беды. Но когда выяснилось, что падь, в которую зашла группа, Ерофею незнакома — тайга ведь огромна и всю ее не изучишь даже за сто лет, — бойцы совсем оробели. Оберегая товарищей, Ерофей первым прокладывал тропу. Прежде чем ступить на поляну или перешагнуть через сгнившее дерево, он пробовал ногой зыбкую почву и только потом разрешал идти остальным. Тайга становилась все темнее, гуще. Это были настоящие джунгли с обомшелыми бархатными деревьями, диким виноградом, засохшими кедрами. По топям в джунглях тянулся след — парашютисты тащились медленно. Сильный и рослый бандит все чаще нес на своих плечах напарника. Они спешили к реке. Судя по всему, это были отчаянные, готовые на все люди. «Схватка с ними будет тяжелой, — подумал Карацупа. — Просто налетом их не возьмешь. Нужно обдумать, как напасть, как взять живыми, как привести их в штаб».
Издалека потянуло дымом, кедровой смолой и консервами. Индус завертелся, запрыгал, рванулся вперед, забыв усталость, будто не кололи его острые иглы хвои, не тонул он в болотах и не застревал в буреломах. К горлу Карацупы хлынули горячие волны, усталость исчезла, рука инстинктивно искала маузер. Хотелось сейчас же бежать к костру и закричать: «Руки вверх!» Но спешить нельзя. Нужно было собрать группу, осмотреть и подбодрить бойцов — усталых, измученных людей с окровавленными щеками и распухшими от комариных укусов веками, проверить перед боем оружие и патроны.
Враг был рядом, и объясняться можно было только жестами и мимикой. Карацупа приказал бойцам рассредоточиться и заходить к костру с подветренной стороны. Сам он лег на мшистую землю, сдвинул козырьком назад фуражку и пополз по-пластунски под кустами к коряге, похожей на осьминога. Около нее следопыт отдышался, подтянулся на руках и выглянул из засады. С поляны тянулся от сырых сучьев и еловых лап узенький столбик дыма. Схватившись руками за голову, сидел у костра человек. Его карабин стоял, прислоненный к дереву, у ног лежал маузер. Парашютист, видимо, спал.
«Где второй? — забеспокоился Карацупа. — Почему «Малый» — так он заранее окрестил тощего раненого человека — спит, почему один? Второй, может быть, собирает хворост? Ушел на охоту? Но хворосту много, и у костра лежат консервы. В чем дело?.. Нельзя нападать на одного, не зная, где второй».
Карацупа подозвал Ерофея и, когда бородач добрался до коряги, показал ему на спящего.
— Один, — обратил он внимание таежника.
Ерофей дотронулся до губ пальцем: дескать, тихо — и уполз в чащу. Вернулся возбужденный, с искорками в глазах.
— Второй ушел, он далеко отсюда, — прошептал Ерофей. — Можно брать «Малого».
Карацупа встал, оправил на себе гимнастерку, поднял пистолет и шагнул с Индусом к костру.
— Руки вверх!
Спящий не шевельнулся. Карацупа схватил карабин врага и повторил приказ:
— Руки вверх! Индус, вперед!
Сидевший, не вскрикнув, упал от толчка. Он был мертв.
Сильный, здоровяк, парашютист, тащивший своего раненого напарника, видать, выбился из сил, решил спасаться в одиночку и отравил своего спутника. Карацупа обыскал убитого, вывернул его карманы, прощупал на пиджаке швы и нашел в подкладке бумажные ленты с шифром.
Бойцы сложили около трупа найденные патроны, деньги, ножи, гранаты, ампулы с ядом и консервы.
Убийца поступил хитро: обманывая напарника, он оставил ему консервные банки, оружие и ушел как бы осматривать дорогу. Тот приготовил обед и ждал спутника. Сколько это продолжалось, сказать трудно, но, видать, раненый почувствовал от яда слабость, сел около костра и умер.
Закончив обыск, Карацупа мрачно уставился на мертвеца. Нужно продолжать погоню, но нельзя было оставлять без охраны труп парашютиста.
— Заберем вещи, а тело… бог с ним!.. — предложил Ерофей. — Не тащить же…
Измученные бойцы одобрительно переглянулись. Карацупа поймал их взгляд и помрачнел: долго ли они продержатся во время погони? Устали, голодны, ноги сбиты, лица в крови…
Глухо трещал костер. Ветер свистел в вершинах деревьев. Ерофей молча посматривал на Карацупу. Что делать?..
— Товарищ Ерофей, — решительно обратился Карацупа к таежнику, — спасибо за службу, за помощь. И вот приказ: идите с бойцами, отнесите тело и документы на заимку. Я пойду за вторым.
— Никак нет! — отозвался Ерофей. — Одному не можно.
— Отставить! — строго сказал Карацупа. Задача такая: отнести тело к реке, вызвать катер и отправить на нем убитого в штаб. А вам с бойцами взять под наблюдение реку и выйти мне навстречу от реки: нужно отрезать путь «Большому» — так назвал Карацупа второго нарушителя.
Ерофей молчал.
— Тело в воде мочите, чтобы не испортился, берегите его: важное доказательство, — деловито посоветовал Карацупа. — Действуйте!
Оставшись один с Индусом, Карацупа лишь теперь почувствовал, как он устал: ему трудно было передвигать ноги, хотелось забыться, упасть в траву и уснуть. Но он прибавил шагу. И тотчас заметил: что-то полосатое мелькнула в чаще. Тигр?
Карацупа шагнул в кусты, держа наготове маузер. Еще шаг… Вот он… В глазах следопыта зарябило. Но что это?.. На поваленном дереве, словно тигровая шкура, лежал полосатый желтый мох. Поплыли перед глазами пестрые круги, тело обмякло, сжалось сердце.
«Спокойно! — приказал себе Карацупа. — Нервочки!.. Распустился…»
След от диверсанта «остыл»: прошел он по тайге часов восемь назад, и запах его ног исчез. Впрочем, тропу нарушителя найти было теперь совсем несложно по вмятинам от ног, сломанным веткам, взъерошенной хвое. Нужно было наверстать упущенные восемь часов, нагнать врага, не дать ему первым выйти к реке. Но где взять силы не только тащить отяжелевшие, точно свинцом налитые ноги по болотам, по колючей хвое, но еще и бежать?
Нужно было вступить в борьбу с самим собой — со своей усталостью, с голодом, с одуряющим желанием спать. Порой Карацупе казалось, что тело становится чужим. Чем дальше он шел, тем труднее было приказывать ногам двигаться, руке тянуть поводок, голове держаться прямо, глазам всматриваться в тайгу. Нечеловеческими усилиями приходилось подгонять себя. Еще на заставе, во время походов и погони, Карацупа обнаружил удивительную способность слова «вперед» поднимать обессилевшего человека и вести его по тропам.
«Вперед! Вперед!» — приказывал себе Карацупа. Он даже щипал себя, кусал распухшие губы и старался думать не о своих болях, не о голоде, а о муках овчарки.
Грязный, худой, с отвисшим хвостом и опавшими ушами, Индус еле тащился, садился и жалобно смотрел на пограничника. Взгляд овчарки заставлял Карацупу подхватывать ее на руки и переносить через ручьи и трясины. Прижимаясь, словно ребенок, к шее Карацупы, Индус жарко дышал ему в лицо, обнюхивал заострившиеся сухие скулы, слизывал с колючих щек следопыта темные пятна мошкары.
Желудок напоминал о пище, спекшиеся губы — о воде, глаза требовали покоя, онемевшие ноги отказывались двигаться, ступни и пятки ощущали каждый шов в развалившихся от ходьбы сапогах. Карацупа сел на вывороченное с корнем дерево, скинул разбитые сапоги. Приятно было почувствовать голыми ступнями влажную прохладу трясины.
«Вперед!» — приказал себе повеселевший Карацупа.
Качавшаяся под ногами тряская почва сменилась ядовито-ржавой землей родников. От нее заныли суставы и по телу пробежала дрожь. Через сотню шагов стало и того хуже: началась резавшая ступни каменистая почва, появился колючий кустарник. Снова приходилось брать на руки измученного Индуса и переносить его через колючки и полосы ржавой, источавшей холод земли. И все же нужно было идти, нагонять коварного врага, выигрывать дорогие минуты, часы…
Парашютист шел споро, следы выдавали в нем опытного тренированного ходока. Он мог пройти до реки довольно быстро. «Большой» щадил свои силы, раскладывал их с точностью, спортивного тренера. Он не упускал случая то смочить голову у ручья, то запастись ягодами, то убить птицу и зажарить ее на костре. Он отдыхал, курил, готовил пищу. Отнять у него выигрыш во времени в восемь часов можно было только за счет сокращения своих стоянок, отказа от охоты, от сна, даже от еды. Там, где «Большой» подставлял свое лицо под струи ручья, где он спал, Карацупа должен был сделать на бегу глоток воды, смочить потное окровавленное лицо и бежать дальше.
На очередном привале, где отдыхал парашютист, Карацупа осмотрел выбитую ногами траву, переворошил прутиком потухший костер, осмотрел кости обгорелой птицы, поднял с земли сигарету, нашел клочок бумажки и сломанную спичку. Все, что нашел, разложил на ладони, встряхнул и убрал в вещевой мешок.
— Это, Индус, вещественные доказательства, — сказал он овчарке. — «Большой» спал здесь больше часа, разводил костер и ел птицу. А мы пойдем с тобой, дружище. Пойдем дальше и выиграем этот час. Понимаешь, Индус?
Прошел еще один день. Перед заходом солнца потянуло сыростью, заалели кроны деревьев и тонко запели комары. Ночь, на этот раз особенно темная, пришла, как всегда в тайге, внезапно — над головой словно захлопнулся тяжелый люк. Стало темно, Карацупа ждал этой тревожной для него минуты, обдумывал: как же он сможет идти в непроницаемой тьме? По тропе? Но она не видна во тьме. По звездам? Они скрыты деревьями. Следовало бы устроиться на ночлег. Ну, а если заснешь, то, может, потеряешь не только время, но и голову…
Замшелые толстые стволы деревьев, бесформенные сухие завалы буреломов, оплетенные лианами и диким виноградом кедры заслонили от глаз тускло светившееся над головой звездное небо. Вся надежда оставалась на Индуса: только он мог видеть ночью.
— Выручай, Индус! Веди! — шептал следопыт любимцу.
Индус сердито фыркал и устало тянул поводок. Он спотыкался, шарахался в стороны, иногда кидался к ногам Карацупы, ища у него защиты от неведомых ночных врагов. Во тьме вспыхивали зеленые огоньки, какие-то птицы пролетали над головой. Что-то шуршало под ногами. Кто-то глядел из тьмы светящимися немигающими глазами.
Отгоняя думы о призраках, Карацупа подсчитывал выигранные минуты и сделанные шаги. А фосфоресцирующие стрелки часов двигались значительно медленнее, чем того хотел пограничник: десять… двадцать… тридцать минут… Сколько мучений, а выиграно меньше часа!
Индус ковылял по кочкам, перебирался через завалы, жалобно скулил, слушая вой шакалов. Но он шел и вел за собой Карацупу. Заметив в тайге просвет, чуть освещенный тусклыми звездами, Карацупа взял на руки Индуса и понес его, давая овчарке отдых.
Стрелки часов отметили выигранный час, потом второй, третий… Еще не брезжил рассвет, когда Карацупа понял: он выходит к последнему ночлегу парашютиста.
И вдруг Индус заметался, бросился к ногам проводника, застыл, выжидательно нюхая воздух. Дышал он прерывисто, сглатывая слюну. Кто-то был рядом. Парашютист? Тигр?
Карацупа лег на землю, вытянул перед собой сжатый в руках маузер. Тайга молчала. Слышны были только удары сердца. Карацупа лежал и бранил себя: уходит дорогое время! С каким трудом доставались ему минуты, теперь же они растрачивались в ожидании противника. Ждать он больше не мог и решил осмотреть место, обеспокоившее Индуса. Овчарка нехотя поползла с ним и вскоре остановилась: здесь след! Ощупью, словно потеряв зрение, Карацупа провел по земле ладонью. Пальцы почувствовали сырой мох, росистый папоротник, какую-то гнилушку. Вдруг он застыл — пальцы коснулись вмятины. «Тигр… — определил Карацупа. — След свежий».
Идти дальше нельзя. Придется ждать рассвета. Карацупа осмотрелся: мелколесье, чуть поодаль при свете звезд виднелись могучие деревья. Вот защита! Карацупа добрался до ближайшего кедра, встал к нему спиной, спрятал в ногах Индуса. Напрягая слух и зрение, он стоял, подняв руку с маузером.
С вершины, гулко стуча о ствол, упала шишка. Карацупа вздрогнул. С трудом он сдержался, чтобы не выстрелить. «Нервочки!..» — пожурил себя следопыт. Посмотрел на светящиеся стрелки часов. «Теряю время!.. — рассердился Карацупа. — Стой под кедром, жди погоды!»
Он стиснул в жилистой руке рубчатую рукоятку и сел. От волнения одеревенели ноги. Руку с оружием он положил на колени, словно на подпорку. Но он так ослабел, что, того и гляди, оружие вывалится из рук. «Не спи! Крепче держи! Думай, как будешь конвоировать «Большого»! — приказывал себе Карацупа.
В кедровой чаще погасли звезды. Повеяло холодом. Закурился легкий туман. Где-то ухнула выпь. В падь скользнул жидкий, еще неясный рассвет.
Опираясь спиной о дерево, следопыт с трудом поднялся. Он попробовал сделать шаг, но окоченевшие ноги вновь подкосились. Положив рядом оружие, следопыт растер ноги, помассировал мускулы, потом взял маузер и ползком добрался до следов. Но нашел он совсем другие следы — не тигра, а придавленный ногами мох, потревоженную траву, расцарапанную носком сапога гнилушку: парашютист! Он, видать, тоже растратил силы и задевал ногами за корни, хватался рукой за ветви.
Теперь Карацупу интересовал только этот след. Он забыл об отпечатках тигровых лап и пошел за десантником. Скоро следопыт нашел место, где еще вечером лежал «Большой», где он пил воду, тащился к завалу и валялся там, а потом снова брел по мхам и кочкам.
Развязка приближалась. Только бы не выдать себя. Только бы соблюсти осторожность и не позволить «Большому» выследить его. Карацупа обдумывал, как он нагрянет на десантника, как будет его обыскивать. А как потом конвоировать его? Враг в пути спал, ел, отдыхал, — следовательно, он сильнее и крепче. Как подступиться к нему?
Занятый мыслями о предстоящей схватке, Карацупа не сразу заметил место пересечения следа десантника с тяжелой вмятиной тигровой лапы. Индус опять завертелся и бросился к ногам следопыта. Тигр шел следом за десантником. Надо было спасать «Большого», иначе он погибнет и некого будет вести в штаб.
Забыв об опасности, Карацупа побежал по сдвоенным следам. Одни тянулись вялой линией измученного переходом человека, другие — широкие, сильные, размашистые — вели то прыжками, то крадучись, то ползком в ту же сторону, где исчез нарушитель.
Как хотелось закричать: «Тигр! Берегись!», предупредить парашютиста от опасности. Но десантник мог швырнуть гранату и в тигра и в Карацупу.
Подавив крик, Карацупа сменил шаг на бег. Он засунул пистолет за поясной ремень, размахивая руками, бежал, все ускоряя темп. Выбежал на поляну, через которую протащился парашютист. Следом за ним прошел тигр. Индус скулил.
— Скорей!.. Вперед!.. — шептал Карацупа, заставляя Индуса бежать по следу.
Запахло костром. За стволами бархатного дерева, увитыми диким виноградом, открылась поляна. В центре ее чернели разбросанные головни. «Где «Большой»? — встревожился Карацупа. И тотчас увидел: у костра белели разгрызанные кости, измятые клыками банки и пачки денег. Тут же валялся карабин.
— Опоздали!.. — Карацупа сел, устало провел по лицу грязной ладонью. — Не надо было стоять нам с тобой, Индус, ночью, не надо было!.. Тогда живьем бы взяли «Большого». А теперь… Бумажки принесем.
Нужно было встать, но не хватало сил. Все кончилось так неожиданно и странно, все позади. А теперь оставался этот потухший костер и боль во всем теле.
Осмелевший Индус, глухо рыча, обошел поляну, собрал в кучу разбросанные документы, деньги, плоские банки. Из этой кучи Карацупа извлек узкую ленту рисовой бумаги, заметил на ней записи и облегченно вздохнул: не зря парашютист их берег до последней минуты.
— Индус, Индус… — Карацупа развел костер, вскрыл взятую из подсумка банку с консервами и первый кусок дал овчарке. — Спасибо, дружок. А все-таки, может, не зря мы бежали, Индус? Кажется, важные документы принесем…
В записной книжке Карацупы появились только ему одному понятные цифры: 100… 150… 200… 250… — столько нарушителей границы задержал мужественный следопыт. К этим цифрам прибавились другие: 100… 150… 200… 250… Это шел счет ученикам Карацупы.
Замечательного следопыта, оставшегося на сверхсрочную службу на границе, приглашали преподавателем в школу розыскных собак, звали его в Москву, но Карацупа отказывался покинуть родную заставу, с которой так много было связано у него в жизни.
Уехать с далекой заставы старшего лейтенанта Карацупу заставила война. Он первым подал заявление с просьбой немедленно направить его на фронт, но в просьбе следопыту отказали — нужно было малыми силами «держать» границу. И к числу этих «малых сил» относился и Карацупа со своим новым Индусом — первого Индуса отравили враги.
Наконец в 1943 году Карацупу вызвали в округ. Седой генерал встретил следопыта и, расспросив о здоровье и делах, сообщил: командование поручает капитану Карацупе сформировать специальный ударный отряд для действий на фронте.
— Отряд особого назначения для борьбы со шпионами, диверсантами и террористами в прифронтовой полосе, — пояснил генерал. — Командиром назначаетесь вы. Включайте в отряд всех, кого сочтете необходимым. — Генерал достал из черного пластмассового стаканчика остро отточенный синий карандаш, затем вынул из стола лист бумаги и приготовился писать.
— Фамилии!
Для Карацупы все это было неожиданностью, но, он, ясно представив себе будущую работу, стал называть своих бывших учеников.
— Полежаев, Лобанов, Гирченко, Александров, Кривошеев, Малков, Пагуба…
Острый карандаш сломался, генерал стал точить грифель.
— Даже карандаш не хочет писать такое… Хитер Карацупа! Всех лучших к себе забирает. А мы с кем будем работать?
— Виноват, товарищ генерал, — сказал Карацупа. — Но вы, как я понял, велели сформировать особый, специальный, ударный отряд?
Генерал вздохнул и принялся дописывать фамилии.
— Всех собрать на товарной станции завтра в три сорок. Взять собак, коней, кухни — все хозяйство. — Генерал подвел густую синюю черту под списком и заметил: — Требования удовлетворены.
Генерал вышел из-за стола и молча обнял Карацупу.
…Застучали колеса теплушек. Эшелон двинулся на запад, на фронт.
В борьбе с диверсантами и шпионами, с парашютными десантами врага много раз отличался особый отряд пограничников под командованием капитана Карацупы.
Как-то его отряд расположился в густом лесу. На заре к пограничникам прибежал перепуганный пастушок и сообщил: искал он корову и вдруг увидел, как из малинника выходит бородатый, щетинистый человек в форме советского солдата. Солдат попросил указать, как выйти ему на дорогу. Мальчишка показал, где находится шоссе, да еще отломил кусок хлеба солдату, а тот, жадно схватив кусок, потребовал еще, стал угрожать. Паренек ускользнул и скорее к нашим бойцам.
Быстро оседлав лошадей, Карацупа подхватил в седло мальчика, кликнул нового — уже третьего по счету — Индуса, и поисковая группа помчалась в лес.
Стук копыт таял в листве. Карацупа гнал коня.
— Где? Не плутаешь? — спрашивал он пастушонка.
— Ни. Знаю!
Въехали в чащу, спешились. Коней оставили дежурному; пошли развернутым строем. Пастушок шел за Индусом, деловито посматривая на траву, стволы деревьев и малинник.
— Вот здесь, — показал он на примятую траву.
Индус взял след. Растянувшись цепью, переходя от дерева к дереву, пограничники двинулись к густому подлеску. От него тянуло дымом.
— Жди здесь… — приказал Карацупа мальчику, а солдатам велел обойти кустарник.
Инструкторы Астахов, Гирченко и Александров со своими собаками поползли вместе с Карацупой через густые, отливавшие синевой лесные заросли.
Усердно работая локтями, Карацупа пробирался следом за Индусом. Вдруг сквозь просветы в деревьях он увидел на поляне шалаш, костер и сидевших около него чужих солдат. Лысый офицер, без фуражки, хлебал из котелка суп, рядом с ним другой офицер, худой, с короткой бородкой чистил пистолет. Карацупа дождался, пока тот отложит пистолет, и выскочил на поляну с инструкторами. Лысый выронил ложку и закричал. Черный, с бородкой, воспользовался суматохой у костра и метнул, не целясь, в кусты гранату.
— Ложись! — скомандовал Карацупа.
Пограничники упали на землю. Над их головами хлестнуло. Граната, пролетев мимо, упала в стороне и не причинила вреда. Но гранатометчик исчез.
По приказу Карацупы несколько солдат с инструктором остались у костра, а сам капитан с другими инструкторами и собаками отправился по следам за гранатометчиком. Тот бежал с отчаянной быстротой. Выхватив оружие, едва сдерживая своих собак, пограничники преследовали его по пятам.
«Куда он бежит? — подумал Карацупа. — Не спешит ли предупредить кого-то? Может, в лесу есть еще одна стоянка, главная?»
Догадка оказалась правильной. В лесу находилась тайная стоянка большой группы диверсантов, специально заброшенных в советскую прифронтовую полосу. Услыхав взрыв гранаты, они заняли оборону и встретили пограничников огнем. Карацупа подсчитал: стреляли из одиннадцати стволов. Атаковать в лоб было опасно, следовало окружить фашистов и, прижимая банду к земле снайперской стрельбой, заставить сдаться в плен.
К шалашам тайной стоянки банды подбежал гранатометчик. Карацупа выстрелил в него. Тот упал. Но тотчас рядом с Карацупой вскрикнул солдат-пограничник. Инструктор Астахов подхватил убитого, но сам, крикнув, схватился за плечо и забился около дерева. Швырнуть бы гранату и уложить всю банду!.. Но Карацупа сдержался: нужно взять «языка»! Распластавшись под кустом, капитан выследил диверсанта и подстрелил его. Вдруг он увидел, что рыжий мужик могучего телосложения, одетый в просторную свитку, метнулся к шалашу, затем выскочил через его заднюю стенку и побежал прочь от стоянки. С ним другой, тоже здоровенный детина, увешанный оружием. «Главарь!» — решил Карацупа.
Передав командование Гирченко, Карацупа с Индусом прополз десяток метров, потом встал и, перебегая от дерева к дереву, устремился за главарем и его оруженосцем.
Диверсанты круто свернули в сторону — к коновязи. Карацупа за ними. Но те опередили его и успели вскочить в седла. Послышалось ржание, крики, выстрелы. У коновязи он застал бившуюся в предсмертных конвульсиях лошадь — диверсанты убили ее, чтобы помешать погоне. Карацупа вернулся к своему отряду, вскочил на коня, кликнул Индуса и помчался в погоню за главарем банды.
Сучья и ветви били ему в лицо, в трензелях свистел ветер, конь храпел, Индус фыркал. Но вот показался охранник, мчавшийся следом за главарем — он прикрывал его. Заметив Карацупу, охранник вскинул маузер и выстрелил. Около щеки Карацупы свистнуло. Конь вздыбился.
Началась дуэль кавалеристов — стрелял Карацупа, отстреливался охранник. Пользуясь перестрелкой, главарь старался спастись. Этого нельзя было допустить. Продолжая погоню, Карацупа вдруг осадил коня и, вздыбив его, с удобной позиции прицелился и спустил курок. Конь под охранником сел. Вторая пуля приковала к земле и самого бандита.
Теперь нужно было догнать главаря. Карацупа умел не только отлично ходить пешком по тайге и сопкам, но и прекрасно держаться в седле. Тем же качеством, видимо, обладал и главарь банды. Припав к луке, вцепившись в гриву, он гнал коня. «Догнать! Догнать!» — приказывал коню Карацупа. Приблизившись к главарю, он на расстоянии выстрела повторил удачный прием — на всем скаку вздыбил коня и с высокой позиции выстрелил. Конь под главарем рухнул, подмяв под себя и диверсанта. Но тот был ловок и силен. Он выбрался из-под коня, освободив ноги из стремян, и побежал. За ним помчался Индус.
Диверсант на бегу остановился и в упор выстрелил в собаку.
Овчарка взвизгнула и упала. Карацупе казалось, будто его самого хлестнуло. Отчаянно закричав, капитан выстрелил вслед убегавшему врагу, но промахнулся. Ему хотелось спешиться, кинуться к Индусу, узнать, что с ним, нельзя ли его спасти, но впереди по просеке бежал главарь вражеской банды, он мог исчезнуть, и капитан Карацупа, дав шенкеля коню, бросился за диверсантом. Просека сворачивала влево, огибая болото. Бандит попытался свернуть тоже влево, следуя за поворотом просеки, однако Карацупа отрезал ему путь выстрелами. Тому оставалось только одно — прыгать в топь.
Задыхающийся от бега, мокрый от пота, с налившейся кровью шеей, диверсант в своей широкой свитке прыгнул на зыбкую кочку, потом на другую. Ему казалось, что еще несколько усилий — и он уйдет от погони…
— Руки вверх!
Конь, угодивший с ходу в торфяную массу, испуганно забился. Карацупа заставил его пробиться до кочки.
— Стой! Руки вверх!
Главарь, застигнутый Карацупой, вцепился в узду коня и завопил:
— А, живьем хочешь взять! — Лицо его было багрово, у рта вздулась пена. — Знаешь ли ты, зеленая шапка, кто я? Прощайся с жизнью, чекистская твоя душа!..
Карацупа оттолкнул бандита конем. Но тот, выхватив из-за пояса кривой нож, успел ударить им пограничника в ногу.
Прогремел выстрел, и поединок окончился.
Выбравшись на просеку, Карацупа перевязал рану, из которой хлестала кровь, затем вернулся к болоту, вытащил из него труп диверсанта, обыскал его: записная книжка, нож, патроны, ампула с ядом, деньги, а в подкладке свитки — листки тончайшей папиросной бумаги. «Не списки ли явочных квартир?» — подумал Никита Карацупа.
С трудом забравшись в седло, чувствуя головокружение от потери крови и всего пережитого, Карацупа направился к погибшему Индусу…
…После окончания Отечественной войны, когда народ принялся за восстановление разрушенного врагом народного хозяйства, Никита Федорович Карацупа вернулся на границу к исполнению своих обязанностей следопыта. Но это уже был главный следопыт — самый опытный, самый знаменитый мастер охраны границы, с огромным авторитетом среди пограничников. О Карацупе уже говорили, как о следопыте следопытов, непревзойденном знатоке загадок и тайн, которыми полны рубежи.
Никиту Карацупу знают все, и присвоение ему в 1965 году высокого звания Героя Советского Союза было воспринято как награждение всех пограничников. Он — живая легенда, живой пример мужества и находчивости, отваги и преданности. И когда слышится на границе: «Стой! Кто идет?», в этом суровом окрике как бы эхом отзывается голос отважного пограничника и его многочисленных учеников-следопытов, ставших такой же грозой для врагов на границе, как и их бесстрашный учитель.
Ночью кто-то перешел границу. А утром на опушке леса деревенский мальчишка встретил неизвестного человека. На шее у него висел автомат, сбоку — пистолет, нож и какие-то сумки. Спрашивал, где пограничники.
Парнишка прибежал на заставу и все рассказал солдатам.
— Место то показать сможешь, где ты видел его? — спросил Смолин.
— А как же — запросто! — сверкнул глазами мальчуган.
Собака быстро взяла след и повела пограничников в глубь леса. Старшина сразу почувствовал, что имеет дело с ловким врагом: нарушитель старался запутать следы. Он часто возвращался на одно и то же место, прыгал в сторону и шел параллельно своему первоначальному следу.
Пропетляв в лесу около трех часов, пограничники выскочили на косогор, спадающий к реке, и остановились, чтобы перевести дух, оглядеться.
Косогор был усеян цветами. Алые, желтые, голубые, они пестрели вокруг, как на полотнах Сарьяна. Над цветами сосредоточенно и усердно хлопотали пчелы.
— У каждого свои заботы, — философски заметил кто-то за спиной Смолина. — Одни мед ищут, другие…
Смолин обернулся. Его глаза встретились с задумчивым взглядом солдата Бурдина.
— Другие не должны сейчас разводить антимонию, — строго сказал Смолин. Но тут же смягчился и миролюбиво добавил: — Не время, товарищ Бурдин.
Ему нравился этот расторопный и смышленый солдат. Он умел видеть природу и удивляться тому, мимо чего другие проходили равнодушно. «Из него может выйти хороший следопыт, — подумал Смолин о Бурдине. — Вот только собранности ему не хватает. Ну да это дело наживное. Надо будет с ним поговорить. Как раз скоро новый набор в школу инструкторов службы собак должны объявить».
Бурдин, словно угадав мысли Смолина, понимающе улыбнулся.
— Есть не разводить антимонии, товарищ старшина!
Собака неудержимо рвалась к реке. У воды она остановилась и заметалась по берегу. Смолин подхватил ее на руки, вошел в воду.
Речка была неглубокая, но быстрая, с каменистым дном. Нарушитель прошел вниз по течению с полкилометра, перебрался на другой берег, миновал луг и вышел на дорогу, которая вела через поле к синеющему вдали лесу.
За Смолиным спешили товарищи. Одежда у всех намокла, огрубела, в сапоги набралась вода, бежать стало еще тяжелее…
Впереди показалась развилка дорог. Не успел Смолин прикинуть, по какой из них мог направиться нарушитель, как собака вдруг остановилась, зло фыркнула и затрясла головой, будто хотела освободиться от чего-то очень ей неприятного. Потом отошла в сторону, села на задние лапы, виновато уставилась на Смолина.
— Ищи, Аргон, ищи!
Собака не сдвинулась с места, только взвизгнула и задрожала.
«Не иначе, как посыпал чем-то», — решил Смолин. Припал к земле, втянув в себя воздух, но, кроме теплого смолистого запаха асфальта, ничего не почувствовал. Пружинистым рывком вскочил и дернул за поводок.
— Аргон, за мной!
Не впервые встречался Смолин с подобными уловками нарушителей и знал, что надо делать в таких случаях. Он свернул с дороги и обочиной побежал вперед. Пробежав метров сто, а может, и больше, снова пустил собаку на дорогу. Та осторожно раз, другой ткнулась носом в землю и натянула поводок.
И вдруг, новое препятствие: на развилке дорог Аргон опять заметался. Он бросался то на одну дорогу, то на другую. Создавалось впечатление, что нарушитель раздвоился, что он пошел одновременно по обеим дорогам.
— Может, их и в самом деле двое? — вопросительно уставившись на старшину, неуверенно произнес Бурдин.
Смолин не ответил. Его плотно сжатые губы, сведенные к переносице брови, ушедшие глубоко внутрь глаза свидетельствовали о напряженной работе мысли.
— Да-а, стреляный волк, — как бы продолжая рассуждать вслух, проговорил он наконец. Велел солдатам пока не трогаться с места, а сам с помощью Аргона начал исследовать развилку дорог.
Что же оказалось? Нарушитель сначала прошел по одной дороге, потом вернулся обратно на развилку и встал на дорогу, ведущую в лес.
Теперь пограничники снова бежали через лес. Шел седьмой час погони. Солнце уже начало клониться к закату. Смолин заметил это по удлинившимся теням. Своей и Аргона. И деревьев — там, где лес подступал ближе к дороге.
Из всего состава наряда один только Бурдин бежал рядом со Смолиным, остальные отстали. Но и Бурдин уже выбивался из сил. А собака все настойчивее рвалась вперед: первый признак, что нарушитель где-то близко.
Смолин на бегу размотал поводок и бросил конец Бурдину.
— Держи!
Аргон с хрипом дернулся назад, вскидывая передние лапы. Зло ощерился на Смолина: дескать, ты что, с ума сошел?
Старшина рванул на себя Бурдина, ошейник на собаке ослабел, и она снова устремилась вперед.
Лес расступился. На небольшой прогалине пограничники увидели хутор. Всего два дома. Когда Смолин и Бурдин выскочили на прогалину, из-за дома выбежал человек и бросился в лес.
Смолин метнулся к ближнему дому, Бурдин за ним. Едва они успели подскочить к дому, как вечернюю тишину вспорола автоматная очередь.
— Я прикрою тебя, — спокойно, в своей обычной неторопливой манере сказал Смолин Бурдину, — а ты беги к тому дому и заходи нарушителю слева. — Взглянул на побледневшее лицо солдата, спросил: — Не боишься?
Бурдин неопределенно повел плечами.
— Не бойся, — чуть улыбнулся Смолин. — В случае чего — стреляй поверх головы. Нам надо живым взять его. Понял? Давай!
Вначале все шло хорошо — так, как и предполагал Смолин. Он выглянул из-за угла дома, и нарушитель выпустил по нему очередь. Смолин забежал за другой угол и резанул из автомата по сосне, чуть повыше того места, где лежал нарушитель, а Бурдин тем временем успел перебежать ко второму дому. Теперь Бурдин прижал к земле лазутчика, а Смолин сделал перебежку и оказался в какой-то канаве. Нарушитель был почти рядом.
Бурдину надо было чуточку подождать или совсем не выходить из-за укрытия, держать нарушителя под огнем, пока Смолин не подберется к нему вплотную. Но он выскочил в тот момент, когда старшина только падал в канаву, и с размаху налетел грудью на что-то острое, непреодолимое… Стрелять Смолину было уже поздно, и он, отпустив поводок собаки, крикнул:
— Фас!
Аргон молнией налетел на врага, но тот успел вскочить и сильным ударом ноги отшвырнул от себя собаку. Автомат, однако, не удержал. Он выскользнул у него из рук, лязгнув о сосну…
— Я до сих пор не могу отчетливо себе представить, что произошло дальше, — не раз признавался Смолин. — Меня словно выбросило из канавы. Я забыл про автомат, про пистолет, который был у меня на боку. Помню только его глаза — белесые и круглые. Они надвигались на меня, как фары, готовые лопнуть не то от страха, не то от злости. И еще хорошо помню дуло пистолета, наведенного мне в лоб. Почему он не выстрелил — не знаю. Я прыгнул на него, сбил с ног и вцепился ему в горло. Каким образом он успел выхватить гранату, тоже не знаю. Увидел ее в тот момент, когда он зубами выдернул чеку. Я ударил его по руке, граната вылетела, раздался взрыв. Нас оглушило, но ни меня, ни его даже не царапнуло. Сколько мы еще катались клубком по земле — не могу сказать. Когда подбежали солдаты, он начал тянуться зубами к воротнику своей рубашки — ампулу с ядом хотел раздавить. Я ему не дал этого сделать.
Со старшиной Александром Смолиным я знаком давно. Человек он в погранвойсках известный. После Никиты Федоровича Карацупы Смолин, пожалуй, самый знатный следопыт границы. Я много о нем слышал, а познакомился с ним в Москве на совещании отличников пограничной службы. Доводилось нам встречаться и на границе.
Несколько дней я жил на заставе капитана Грачева. Как-то, возвратившись с участка, я узнал, что на заставу приехал Смолин.
— В ленинской комнате. Беседует с личным составом, — многозначительным тоном сообщил капитан.
Смолин сидел посредине комнаты в плотном кольце солдат. Коренастый, собранный, с добрым отцовским лицом, с которого, как всегда, не сходила располагающая к себе улыбка. У него прямые, зачесанные назад волосы, в которых уже проглядывали серебряные нити. Под густыми нависшими бровями прятались внимательные, немного усталые глаза. Облокотившись на спинку стула, он неторопливо, ровным голосом рассказывал:
— С Аргоном мы много нарушителей задержали. Но однажды он нагнал на меня страху…
Александр Николаевич прищурил глаза, вспоминая что-то, хитро улыбнулся. Солдаты неторопливо заерзали на стульях, плотнее придвинулись к старшине.
— Гонялись мы за нарушителем всю ночь, — продолжал Смолин. — На рассвете Аргон привел к одинокому сараю в лесу, доверху набитому сеном. Смотрит куда-то под крышу и нетерпеливо повизгивает: там, значит. Подсадил я его, и он тут же исчез на сеновале. Жду минуту, другую — не возвращается и ничем не дает о себе знать. Зову: «Аргон, Аргон!» — не откликается. Лезу на сеновал. Присветил фонарем. Думаю: ударит нарушитель по руке, черт с ней, с рукой, зато себя выдаст.
А мы знали, что нарушитель был вооружен. Свечу — тихо. Снова зову собаку — не откликается. Как сквозь землю провалилась.
— Может, она там задохнулась, в сене-то? — вырвалось у кого-то из солдат. — У нас в совхозе однажды…
— Подожди, — мягко остановил его Смолин, — слушай, что было дальше. Возле глаз Александра Николаевича собираются морщинки, глаза весело смеются. — Спускаюсь обратно вниз и беру у подполковника Копытова пистолет. Копытов как раз был в ту ночь с нами…
— А что, у вас своего пистолета разве не было? — опять послышался нетерпеливый голос.
— Почему, был, — говорит Смолин. — Но с одним пистолетом на такое дело идти опасно, вдруг откажет, тогда что? С двумя надежнее. Ну вот, значит, пистолет подполковника за пазуху, свой — в руке и лезу опять на сеновал. Протиснулся под крышу, присветил фонарем и вижу такую картину: мой Аргон преспокойно сидит на чьей-то спине и добродушно скалит на меня зубы, будто смеется. Подполз я, дернул нарушителя за рукав и говорю ему, чтоб он вылезал отсюда. Полез. Я громко кричу своим вниз, чтобы приняли его там по всем правилам.
Спустя некоторое время мне отвечают, что оружия при нарушителе не оказалось, надо искать на сеновале. «Ищи!» — говорю Аргону. Он начал обнюхивать сено, разгребает лапами. Свечу в то место фонарем, смотрю: Аргон лезет обратно, тащит в зубах гранату. Да не за что-нибудь, а за кольцо взрывателя. Тут мне не по себе. Ну что ему, думаю, стоит тряхнуть головой — и обоим нам крышка. Первоначально промелькнула мысль: надо бежать с этого сеновала, спасаться, пока не поздно. Но потом сообразил, что собака бросится за мной, а это значит, что шансы взрыва увеличатся. Вот, думаю, история с биографией. Оставалось одно — подластиться к собаке.
— Тихо, — говорю ей, — тихо, Аргон. — Осторожно протягиваю руку. Ухватился за гранату, но Аргон не дает, держит в зубах кольцо, а сам хвостом виляет: дескать, вот я какой хороший. Ну потом все же выпустил.
В ленинской комнате раздается вздох облегчения. Солдаты восхищенно смотрят на старшину, завидуют ему, конечно в душе. Да ведь и есть чему завидовать. Вся грудь в орденах и медалях. 173 нарушителя государственной границы задержал человек. Последнего, 173-го, совсем недавно. Приехал на заставу проводить занятия по следопытству, а ночью решил принять участие в проверке нарядов и задержал. Когда его потом спросили, как было дело, Александр Николаевич ответил очень коротко:
— Да как… Иду вдоль КСП, глянул в сторону: на земле что-то чернеет. Присветил фонарем, а он сидит. Поднимайся, говорю, пошли. Ну и привел на заставу. Обычное дело, никаких осложнений не было.
Говорят, на этой заставе долго потом разводили руками:
— Чудо какое-то, и только. То не было, не было нарушителей, а тут вдруг объявился. Словно знал, что приехал Смолин.
Мы сидим за столом в квартире Смолиных. Юзефа Антоновна, жена Александра Николаевича, куда-то вышла, сын Виктор на заводе, а дочь Любаша в пионерском лагере. Стол завален грамотами, книгами, письмами, фотографиями. Все это по моей просьбе не очень охотно выложил Александр Николаевич из книжного шкафа.
Листаю альбомы, перебираю письма, книги с дарственными надписями:
«Заслуженному пограничнику от воинов Н-ского полка…»
«Человеку высокого долга, мужества и отваги от пограничников Крыма».
«Герою книги А. Авдеенко «Горная весна» и кинофильма «Над Тиссой» старшине Смолину Александру Николаевичу от пионеров школы № 22…»
На фотографиях Смолин с боевыми товарищами на границе, на Красной площади в Москве, в ЦК комсомола, на соревнованиях следопытов, на охоте, на рыбалке. Многие фотографии с автографами солдат, офицеров, генералов. В их числе и фотография Никиты Федоровича Карацупы, подаренная Смолину.
И снова книги. На одной из них круглым, не устоявшимся еще почерком:
«Дорогой папа, поздравляю тебя с днем рождения. Желаю тебе больших успехов в работе и хорошего здоровья, Виктор».
— Хороший у меня парень, — сказал Александр Николаевич о сыне. Помолчал и с тихой грустью добавил: — Так и вырос, можно сказать, без меня. Дома-то мне мало приходится бывать, почти все время на границе.
И как бы в подтверждение этих слов, раздался стук в дверь — настойчивый и требовательный. Вошел солдат:
— Товарищ старшина, вас вызывают в штаб.
— Где? — спрашивает Смолин солдата.
— На участке… заставы.
— Иду!
Дорога то поднималась на холмы, и тогда казалось, что машина взлетела над землей, то круто вела вниз, и мы, как под воду, ныряли в тенистую прохладу леса.
День был жаркий. В небе беспорядочно блуждали облака. Временами они собирались где-нибудь в одном месте, клубились, мрачнели, обещая грозу. Но потом что-то там у них расстраивалось, и облака вновь расползались по небу, как стадо белых овец по выжженной солнцем степи.
Солдат-шофер включил радио и забарабанил пальцами в такт музыке по баранке руля, как по клавишам рояля. Сперва меня это тревожило: сто километров в час — не слишком ли много для подобного рода музыкальных упражнений! Я красноречиво покосился на шофера, но он то ли не заметил, то ли не обратил внимания. Однако машину вел уверенно, и это меня вскоре успокоило.
Впереди на дороге показалась группа вооруженных пограничников. Один из них поднял над головой красный флажок. Шофер прильнул лицом к ветровому стеклу, флажок резко опустился, и мы промчались, не сбавляя хода.
— Видали? — победно сверкнул глазами водитель. — Все кругом уже блокировано нашими нарядами. Теперь нарушители далеко не уйдут. — И он снова лихо забарабанил по рулю своими длинными музыкальными пальцами.
У следующего пикета возле какого-то населенного пункта он затормозил и, высунувшись из машины, спросил сержанта:
— Начальник отряда давно проехал?
Сержант наморщил лоб, прикинул в уме, ответил:
— С полчаса как проехали.
Я взглянул на часы. Значит, нам ненамного удалось сократить разрыв во времени, полковник со Смолиным торопятся не меньше нашего.
Было очень досадно, что я не уехал вместе с ними. А вышло это так. Когда мы со Смолиным прибежали во двор отряда, поднятые по тревоге пограничники гарнизона уже садились в машины. Александр Николаевич тут же куда-то исчез, а я решил зайти в штаб выяснить обстановку.
В штабе все напоминало фронтовые дни. В коридорах деловито сновали офицеры, увешанные планшетами, полевыми сумками, оружием. В комнате оперативного дежурного почти беспрерывно звонили телефоны. За дверью с табличкой: «Вход строго запрещен» — кто-то настойчиво повторял одно и то же: «Ракета, Ракета, я Заря! Как вы меня слышите! Прры-ем!»
Выслушав мою просьбу, начальник штаба предложил пройти с соседнюю комнату, где на большом столе была разостлана карта с нанесенной оперативной обстановкой. Над картой о чем-то тихо переговаривались два офицера — майор и подполковник. Когда мы вошли, офицеры, встали, почтительно уступив место у стола начальнику штаба.
— Ухищренные следы в наш тыл обнаружены на участке… заставы в четыре часа тридцать пять минут. Вот в этом месте. — Красный карандаш начальника штаба уткнулся своим острием в прерывистую черту, обозначавшую на карте линию государственной границы.
— Наряд, высланный с заставы, успеха не имел. Прошел сильный дождь, и собака след не взяла. К семи утра весь этот район, — красный карандаш описал на карте довольно большой круг, — был нами блокирован. Все дороги и подходы к населенным пунктам перекрыты пограничными нарядами. В селах патрулируют дружинники. О нарушении границы извещена милиция. Как видите, сделано все, что полагается в таких случаях. Но!.. — Карандаш шлепнулся о карту и замер. — Видите, какая тут местность — горы, лес. Есть где спрятаться и переждать. Теперь большая надежда на Смолина.
Услышав, что Смолин отправляется к месту нарушения границы, я, не задумываясь, решил ехать вместе с ним. Увидеть знаменитого следопыта в деле до сих пор еще не удавалось ни одному журналисту. Я уже стал прикидывать, с чего начну свой очерк. «Мы идем по следам нарушителей государственной границы. Впереди не кто иной, как сам старшина Смолин. Он бесшумно скользит…» Но мои радужные мысли обрезал все тот же начальник штаба.
— Смолин уже уехал, — сказал он. — Десять минут тому назад. Вместе с начальником отряда.
Пока я бегал в политотдел, добывал там машину, прошло еще полчаса. И вот теперь ехал и думал: успею захватить Смолина или нет? Если он уйдет на преследование, то увидеть его до конца поиска уже не удастся.
Отшлифованный до черноты асфальт сменился светло-серой бетонкой. Прямая, как стрела, она тянулась до самого горизонта.
— Сейчас будем проезжать кресты, — проговорил шофер и выключил зачем-то радио.
— Какие кресты? — спросил я без особого интереса. Все мои мысли были поглощены Смолиным.
— Плита такая, а на ней шесть медных крестов.
По тому, как он произнес эти слова, я почувствовал, что тут кроется какая-то история, и приготовился слушать.
Шофер рассказал, что бетонку эту строили во время оккупации пленные красноармейцы. По свидетельству местных жителей, немцы очень спешили со строительством и заставляли пленных работать день и ночь. Плиты привозили откуда-то на машинах и укладывали их краном. Кран, говорят, был еще допотопный, еле-еле поднимал плиту. Для страховки немцы загоняли под плиту пленных. Они должны были смягчить удар в случае, если плита сорвется. Люди стояли под бетонной громадой до тех пор, пока она не касалась их голов. Потом они должны были пригибаться, опускаться на колени, ложиться плашмя. И только после этого им разрешалось расползаться в стороны.
Никто не знает, как все случилось, трос ли лопнул, кран ли перевернулся. Только однажды плита сорвалась, и шесть человек — насмерть. Товарищи похоронили их недалеко от дороги, а после из старых снарядных гильз сделали шесть медных крестов, врезали их в ту плиту и залили тонким слоем бетона. Со временем бетон скрошился и кресты обнажились.
Шофер сбросил газ и с какой-то глухой, давно устоявшейся болью произнес:
— Вот она, эта плита, — и нажал на кнопку сирены.
Некоторое время мы ехали молча. Потом шофер сказал:
— Отец мой в сорок третьем пропал без вести…
Мимо с шумом промчался встречный автобус. Едва мы разминулись, как за спиной раздался продолжительный гудок. Я обернулся: автобус, сбавив ход, бережно объезжал плиту с медными крестами…
На вершине холма, где плита оборвалась, навстречу нам вновь побежала темная лента асфальта. А мне вспомнились другие дороги — размытые дождями, развороченные гусеницами танков, взрывами снарядов и бомб. Кирзовые солдатские сапоги месят непролазную грязь.
Густеет под ногами болото, покрывается ледяной коркой, белым снегом. Все глубже и глубже утопают в снегу валенки. Шаг, еще шаг… Стой! Дальше следа нет. Все замела пурга, все вокруг белым-бело. Только три маленькие, чуть различимые точечки на снегу под мохнатой елью, прикрытой таежными белыми шапками: пара настороженных глаз из-под натянутого на лоб капюшона маскхалата да дуло снайперской винтовки.
Кто этот снайпер? Пропавший без вести отец солдата, что сидит рядом со мной за рулем, или…
Сегодня утром на квартире Смолиных я рассматривал выцветшую фронтовую фотографию Александра Николаевича. Пухлые мальчишеские губы, озорные, лукавые глаза, возле которых еще нет ни одной морщинки. Закутанный в белый маскировочный халат, Саша Смолин лежит под заснеженной елью со снайперской винтовкой.
— Фронтовой фотокорреспондент снимал для газеты, — с улыбкой пояснил Александр Николаевич. — Я только вернулся с передовой. Он увел меня в близлежащий лесок и снял. Газету я не видел, а карточку прислал.
Не надо строго судить того безвестного корреспондента. Он, может, был очень храбрым человеком, но в данном случае иначе поступить не мог. Можно было сфотографировать бойцов, идущих в атаку, бросающихся под вражеские танки со связками гранат. И мы знаем, что таких снимков немало сделали во время войны наши славные газетчики и журналисты. Но сфотографировать на боевой позиции снайпера мог разве что такой же снайпер.
Судите сами. Еще засветло Александр Смолин добирался до самого передового НП и долго наблюдал за поведением немцев, выбирал место для своей засады. Это могла быть старая воронка, вывороченное снарядом дерево, подбитый танк или окаменелый на морозе и присыпанный снегом труп гитлеровца. Потом Смолин шел в ближайший блиндаж и ложился спать. Под утро, когда холод и усталость загоняли немецких наблюдателей в теплые землянки, его будили. Буду там-то, говорил Смолин товарищам на тот случай, если потребуется их поддержка. После этого солдаты подсаживали его на бруствер, и он тут же пропадал во тьме. Его белый маскхалат сливался со снежным полем, с плывущей по нему поземкой, с напряженно затаившейся тишиной ночи.
Смолин подползал к заранее намеченному месту, устраивался там со всеми удобствами, насколько это позволяли условия, и ждал рассвета.
А рассвет наступал медленно, нехотя, словно желал оттянуть начало нового дня войны. Круче и злее становился мороз. Он леденил лицо, забирался под воротник полушубка, хватал за колени, стискивал пальцы ног, обутые в большие белые валенки. Хотелось вскочить, побегать, попрыгать и хоть чуточку согреться. Но Смолин знал, что ему нельзя даже пошевелиться. Малейшее движение будет обнаружено, и тогда место, где он лежит, прошьют пулеметной очередью или забросают минами. И чтоб там теперь уже ни случилось, но до наступления темноты назад нет хода. Снайпер будет лежать тут весь день, не спуская глаз с немецких траншей в надежде, не появится ли там голова в каске. Пусть высунется хоть на несколько секунд, этого будет достаточно для того, чтобы Смолин успел выстрелить. И тогда еще один завоеватель, дернувшись всем телом, сползет на дно окопа, так и не успев понять, что с ним произошло. А Смолин сделает на ложе своей винтовки новую зарубку и опять замрет в ожидании.
…Машину тряхнуло, и все пропало: снежное поле, снайпер, убитый немец. Проскочив какую-то деревушку, мы выехали на пригорок и начали спускаться в широкую долину, выстланную рыже-зелеными коврами хлебов. Где-то здесь по этой дороге летом 1944 года шла колонна солдат. Шла в полном боевом — с винтовками, автоматами и пулеметами. Через плечо скатки, за спиной туго набитые вещмешки, на поясе саперные лопаты, брезентовые подсумки с патронами и гранатами. Впереди в выцветшей пограничной фуражке шагал капитан с орденом на груди. Капитан был чем-то взволнован и озабочен.
Замыкал колонну усатый старшина — плотный, крутоплечий детина с полным набором медалей. Он придирчиво поглядывал на солдат, время от времени бросая им какие-то команды. Со стороны могло показаться, что не капитан ведет строй, а старшина гонит его куда-то вместе с капитаном.
Впрочем, в то время здесь вряд ли у кого мог возникнуть вопрос, куда идут солдаты. Конечно же на фронт! Хотя грохота боя уже не было слышно, но близость фронта еще ощущалась. По дорогам на Запад шли танки, артиллерия, автомашины с боеприпасами, продовольствием и прочим военным снаряжением. Пехота теперь в основном тоже на машинах двигалась. Однако можно было еще встретить солдат и в пешем строю. Вот как этих, что глухо дробят сапогами обочину, подгоняемые усатым старшиной-великаном.
— Пооод-тянись! — с напускной строгостью весело покрикивал он на солдат. — Щукин, опять шкрябаешь? Подумал бы, где я завтра буду чинить тебе сапоги? Смолин, не вижу исторической торжественности на вашем лице. Забыли, куда мы идем? — И опять зычно: — Пооод-тянись!
Невысокий, но уже раздавшийся в плечах, с выгоревшими светлыми бровями на скуластом, веснушчатом лице Александр Смолин тряхнул на спине мешком, словно отмахнулся от старшины, продолжал идти с недовольным видом. Ему вовсе не хотелось изображать на своем лице «историческую торжественность». Во-первых, он не артист, чтобы изображать, а во-вторых, его мучила совесть. Ему казалось, что обгоняющие их на машинах солдаты смотрят на него укоризненно: что, мол, отвоевался, пограничником заделался? Кому сейчас нужна твоя граница, от кого ты ее собираешься охранять, от нас, что ли?
Смолина раздражала бодрая болтовня старшины. «Радуется усатый черт, что жив остался, — нехорошо подумал он о старшине. — Небось, уже отписал своей Марфе, что скоро вернется к ней целым и невредимым. А те вон артиллеристы, что спешат на фронт со своими пушками, еще неизвестно, останутся в живых или нет».
В который раз уже за эти дни он ругал себя в душе за то, что не попросился тогда остаться при полку. Дружок, с которым они призывались вместе, пишет, что воюет теперь в Польше и что полк, по всей видимости, выйдет прямо на Берлин. «Может, и я дошел бы до Берлина, кабы посмелее был, — вздохнул Смолин. — А теперь придется торчать в тылу вместе с запасниками».
Сзади послышался нарастающий гул самолетов. Над головой с грохотом пронеслись наши штурмовики и растаяли в синем небе. «Сейчас дадут фрицам жару», — загоревшимся взглядом проводил Смолин самолеты и загрустил больше. Вспомнил, как до войны, когда еще учился в школе, мечтал стать летчиком. Таким, как Чкалов, Громов или Коккинаки. Тогда об этом мечтали все мальчишки его возраста. Почти над каждым двором торчал длинный шест, а на нем деревянный аэропланчик с жестяным пропеллером. В ветреные дни чуть ли не вся деревня дребезжала от вертящихся жестянок.
Началась война, и все мечты оборвались. Отец Саши, Николай Иванович Смолин, председатель колхоза села Большой Болдино, где когда-то находилось родовое имение Александра Сергеевича Пушкина, в числе первых получил призывную повестку. На другой день после его отъезда на фронт Саша чуть свет отправился на сенокос. Встал рядом с внезапно постаревшей матерью и начал косить траву. А деревянный самолетик гремел над опустевшим двором, рвался в хмурое, затучное небо.
Осенью Наталье Матвеевне Смолиной пришлось собирать на фронт сына. Настал и его черед.
На призывном пункте военком, оглядев худую, угловатую фигуру Смолина, со вздохом спросил:
— Куда же мне тебя направить, сынок? Говори, в какие войска хочешь?
Чтоб ему произнести вслух то, о чем он подумал в тот миг, возможно, его и направили бы в школу каких-нибудь авиационных специалистов. Был бы Александр Смолин, если не летчиком, то по крайней мере радистом. А уж воздушным стрелком — наверняка. Стрелял он отлично. Не то что утку — дикого голубя из охотничьего ружья сбивал с первого выстрела. Но он то ли не посмел сказать, то ли почуял своим добрым, отзывчивым сердцем, что нельзя соваться с просьбами в такую пору. Скорее всего последнее, потому как, пожав плечами, проокал:
— Смотрите сами, товарищ подполковник. На фронт, поди, скорее надо?
— Да, брат, надо, — покосившись на тоненькие, почти совсем еще детские запястья рук новобранца, снова тяжело вздохнул военком. — Немец пол-России захватил, мыслимое ли это дело?
Обрубком левой руки неловко, видно еще не привык, подполковник прижал на столе листок бумаги и написал: «В пехоту».
Пройдя курс обучения одиночного бойца, Смолин оказался на фронте. Перед тем как стать снайпером, он охранял мост через какую-то речку, которую немцы часто обстреливали из дальнобойных орудий. Потом стоял часовым у полевого узла связи, а после роту, где он служил, послали на борьбу с вражескими шпионами и диверсантами, сбрасываемыми по ночам на парашютах.
Однажды он так ловко подкрался (пригодились охотничьи навыки) к диверсантам, что те не успели схватиться за оружие. Подбежавшие солдаты увидели такую картину: на поляне стоят два немецких парашютиста с поднятыми руками, а рядом бледный, как полотно, Смолин держит над головой гранату. На поясе у парашютистов пистолеты, у ног автоматы и сумки с взрывчаткой.
Когда диверсантов обезоружили, Смолин медленно опустил руки, вытер со лба пот и, обессиленный, опустился на траву.
— Что с тобой? — спросили его товарищи.
— Теперь ничего, — выдавил он улыбку. — Хорошо, что вы подбежали, пока они, — кивнул Смолин в сторону диверсантов, — не успели очухаться… Граната… кольцо забыл выдернуть…
— Как же это ты?
— Да вот так. Опомнился, когда замахнулся. В левой руке карабин… Не мог же я его бросить? И от этих паразитов глаза отвести боюсь: а ну, как выхватят пистолеты?.. Вот какое дело получилось.
Возможно, этот случай вспомнили, когда отбирали солдат для погранвойск. Парень, мол, смелый, ловкий, находчивый, на границе такие нужны. А может, по другим каким соображениям. Как бы там ни было, а только направили Смолина на переформирование. И вот он теперь здесь шагает по этой дороге.
Колонна свернула с шоссе и направилась по проселку в сторону видневшегося вдали леса.
Миновав одинокий, заброшенный хутор, вышли на какое-то поле, поросшее мелким кустарником. Капитан поднял руку, а старшина тут же подал команду приставить ногу.
— Товарищи пограничники, — торжественно объявил капитан. — Мы прибыли на линию государственной границы Союза Советских Социалистических Республик, которую с этой минуты снова берем под охрану. Завтра начнем знакомиться с участком, а сейчас выставить часовых и всем окопаться.
«Лучше бы приказал просушить портянки, — скривил губы Смолин. — От кого окапываться, от зайцев? Да и тех не видно, фрицы всех перестреляли».
Не успел он так подумать, как кто-то крикнул. Кажется, капитан:
— Застава, к бою!
Из лесу выскочили какие-то люди и начали обстреливать усталых, еще не остывших от долгого марша солдат.
Развернувшись в цепь, пограничники открыли огонь. Ударили пулеметы, захлопали винтовочные выстрелы, дробно застучали автоматы.
— За мной, в атаку, впере-е-ед! — поднялся во весь рост капитан.
— Урр-а-а-а! — первым подхватил старшина и бросился за капитаном.
Смолин бежал к лесу. В левой руке карабин, в правой. — граната. На опушке швырнул ее в чащу, упал в какую-то яму, скорее всего в старую воронку от бомбы или крупнокалиберного снаряда.
«Фьють, фьють!» — одна за другой просвистели над головой пули. Смолин сорвал с головы пилотку, надел на штык и высунул из воронки. А сам приподнялся на локте, щупает глазами лес, ищет, откуда стреляют замаскировавшиеся враги.
«Фьють, фьють!» — свистят пули, но пилотка висит на штыке нетронутой.
«Плохой стрелок, — отметил Смолин. — Ага, вон ты где! Сейчас я тебе покажу, как надо стрелять».
Только начал прицеливаться, как из-за дерева, что стояло метрах в пятидесяти от воронки, выскочил человек в черном пиджаке, подпоясанном широким солдатским ремнем, в крестьянской войлочной шляпе и опрометью бросился в глубь леса.
И Смолин не выстрелил. Он привык стрелять по фигурам в касках, в военной форме мышиного цвета — по гитлеровским солдатам. А этот…
«Может, тут ошибка какая? — подумал он в ту минуту. — Может, это партизаны, принявшие нас за немцев?»
Позднее он узна́ет, что это за «партизаны». Узнает, когда увидит повешенную в селе учительницу, зарубленного топором председателя сельского Совета, расстрелянных детей участкового милиционера, изуродованного до неузнаваемости своего старшину-великана, человека доброго, заботливого и отважного, когда сам получит бандитскую пулю. И Смолин возненавидит их больше, чем немцев. В конце концов не каждый немец был фашистом, не каждый шел на войну с нами по доброй воле. Были и такие, которых гнали силой. Этих же кулацких выродков в мягких цивильных шляпах никто не гнал в банды, они шли в них сами, съедаемые звериной ненавистью к Советской власти. В тот год их много шаталось по лесам Львовщины и Волыни. Они нападали на мирные села, терроризировали население, еще не успевшее прийти в себя от вражеской оккупации, жгли, грабили, убивали. Нередко, нашкодив где-нибудь, они стремились укрыться за кордоном. Граница тогда была еще не оборудована, охранять ее было очень и очень трудно.
— Нам бы хоть пару служебных собак, — вырвалось как-то на боевом расчете у начальника заставы. — Мы бы этих гитлеровских прихвостней пачками ловили.
Некоторые банды были довольно многочисленны. Отступая, гитлеровцы снабдили их оружием, боеприпасами, продовольствием и даже своими «инструкторами», «советниками» и прочими «полномочными представителями». Как правило, это были эсэсовцы в чине офицеров и даже генералов. Одного из них убил Смолин.
Генерал при всех своих крестах и прочих регалиях ехал на машине во главе банды. Началась перестрелка, и Смолин уложил генерала с одного выстрела. Шофер бросил машину и удрал. Бандиты тоже все разбежались, а генерал остался. Когда пограничники приблизились к машине, оттуда послышалось злобное рычание. Огромная овчарка служила даже мертвому хозяину и никого к нему не подпускала.
Кто-то предложил застрелить собаку, но Смолин запротестовал.
— Обожди, — сказал он солдату, который уже снял с груди автомат. — Это же собака, животное, а не гитлеровский генерал. Зачем ее убивать? Она может еще нам послужить.
Потом его не раз спрашивали товарищи:
— Скажи, Сашко, о чем ты думал, когда шел к машине брать эту овчарку?
— Ни о чем.
— Но ведь она могла броситься и вцепиться тебе в горло?
— Могла конечно.
— Силен мужик! У тебя что, были собаки? Знаешь, как с ними обращаться?
— Кабы знал… — вздыхал Смолин.
Он долго бился над тем, чтобы приручить генеральскую собаку, — ничего не получилось. Сначала думал, все дело в том, что овчарка не понимает русского языка, и даже выучил несколько немецких слов, но и это не помогло.
— Тупа, как Геринг, — заключил наконец Смолин и уже начал подумывать, куда бы ему сбагрить свой трофей.
— Давай мы ее поменяем, — предложил сержант, заменивший старшину. — Тут у одного местного жителя есть настоящая пограничная собака. В сорок первом году заставский инструктор на сохранение ее оставил. Ранен, говорят, был, не хотел уходить, пока собаку не пристроил. Теперь она на цепи: хлев караулит. Я пытался ее забрать, да дед выкуп требует. Я, говорит, ее три года кормил, так что гони монету. Жадный куркуль.
В тот день Смолин и сержант свели своего пса в село и возвратились на заставу с другой овчаркой. Попробовали поставить на след — не идет, за три года отвыкла. Нужно было тренировать собаку заново, но как, Смолин этого не знал.
Потом с этой овчаркой вышла целая история. Александр съездил с ней на курсы, там Дику — так звали собаку — восстановили утраченные навыки, и он стал хорошо брать любые следы.
Однажды Смолин гнался за главарем банды. Тот яростно отстреливался, а Смолин хотел взять его живым. И вдруг бандит затаился. Где, в каком месте — попробуй определи ночью. Наступила самая ответственная в таких случаях минута, когда надо решать, как поступить дальше — продолжать идти по следу с собакой или пустить ее одну. Ситуация, как в той сказке: прямо пойдешь — смерть найдешь, налево пойдешь — коня потеряешь, направо повернешь — ничего не найдешь. И долго стоять на распутье тоже нельзя: время упустишь. А если это только тебе показалось, что враг затаился, а на самом деле он, воспользовавшись твоим замешательством, улепетывает во все лопатки?
Но бандит поступил совершенно иначе. Прекратив стрельбу, он пошел навстречу пограничникам. Если бы не ветер, собака, конечно, учуяла бы его приближение и предупредила Смолина. Ветер не только относил запах приближающегося человека, но и заглушал во тьме его шаги. Бандит появился перед Смолиным внезапно и вскинул правую руку. Дик с хрипом бросился вперед. Грянул выстрел. Острые клыки овчарки впились в руку бандита. Слышно было, как глухо стукнулся о землю выпавший пистолет…
Пуля рассекла кожу на голове собаки, пробила ухо. На заставе Смолин залил раны йодом, принес из кухни миску молока и поставил перед Диком. А через несколько дней, когда раны поджили, выпустили его погулять. И Дик исчез. Где только не искали пограничники свою лучшую собаку. Ходили к деду, у которого Смолин выменял ее на генеральскую овчарку, спрашивали многих сельчан. Все напрасно. Дик будто в воду канул.
На заставе появилась новая ищейка — Аргон…
Обо всем этом мне стало известно из рассказов самого Смолина и его товарищей. И теперь, по дороге на границу, куда я спешил, чтобы самому увидеть в деле знаменитого следопыта, передо мной отчетливо, как на экране, прошла вся его жизнь, полная тревог и опасностей.
До границы оставалось не более двух километров, когда мы повстречали машину начальника отряда. Александра Николаевича в машине не было. На мой вопрос, где он, полковник ответил:
— Старшина Смолин идет по следу.
«Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером…»
Однажды, отрывая траншею для парового отопления на заставе, строители обнаружили цинковую коробку из-под патронов. Коробка как коробка. Мало ли их осталось на месте жестокой схватки пограничников с гитлеровскими захватчиками в те тяжелые дни вероломного нападения фашистов. Но когда коробку выбросили на поверхность, из нее вылетел алюминиевый портсигар, в котором оказались комсомольский билет, красноармейская книжка и пожелтевшая фотокарточка девушки.
Время стерло чернила с документов. Нельзя было установить ни фамилию, ни имя их владельца. Лишь выцветшая фотокарточка на комсомольском билете позволяла сделать твердое заключение, что хозяин билета был военнослужащим.
Кто он? Какова его судьба? Эти вопросы глубоко волновали заставу, не давали покоя пограничникам. Они показывали обнаруженные документы ветеранам части, побывали с ними в местном краеведческом музее, однако так и не смогли получить утешительного ответа. И когда казалось, что потеряны все надежды раскрыть волновавшую пограничников тайну, на заставу в канун двадцатилетия великой победы над фашистской Германией приехал Федор Павлович Пастольный, встретивший здесь первый день войны.
Ему показали находку: не знает ли он, чьи это документы?
— Как же, как же! — воскликнул Федор Павлович. — Это же Халаби Баяхметов, а это его Карлыгаш…
И он, волнуясь, подробно рассказал о подвиге Халаби Баяхметова.
Вот как это было.
Шестой час застава отражала бешеные атаки фашистов. Шестой час безжалостный свинец вырывал то одного, то другого ее защитника. Вот и сейчас кто-то сдавленно охнул и грузно свалился в полуразрушенную траншею.
Сержант Халаби Баяхметов оторвал воспаленные глаза от прицела пулемета. «Что такое? Не может быть!..»
— Виктор, Витя, — бросился он к распростертому телу друга, неугомонному балагуру Черенкову.
Виктор приоткрыл глаза и что-то прохрипел окровавленными губами.
— Сейчас, Витя, сейчас. Потерпи.
Халаби выхватил индивидуальный пакет.
Но Виктор не слышал сержанта. Он как-то вздрогнул всем телом, потянулся, словно хотел расправить уставшие ноги, и безжизненно замер.
— Витя! Не смей! — невольно вырвалось из груди потрясенного Баяхметова, как будто криком можно было остановить неумолимую смерть. Крупные слезы покатились по запыленным щекам сержанта, оставляя на них две светлые полоски.
За шесть часов боя Халаби видел не одну смерть. Но гибель друга ошеломила его. Он глядел на неподвижное могучее тело Черенкова, созданное природой для любви и труда, и не мог осмыслить случившегося. Ведь только вчера вечером они строили с Виктором планы на будущее.
— Знаешь, Халаби, — говорил Виктор, — демобилизуюсь, сразу женюсь. Мы с Ниной решили… Заедешь на свадьбу? Тебе же по пути.
— Обязательно, — улыбался Халаби.
— Будет у нас сын, — не унимался Виктор, — назову его твоим именем. Халаби Викторович Черенков. Звучит?
— Еще как, — смеялся Баяхметов, заражаясь подкупающей непосредственностью друга.
И вот теперь он лежит безразличный ко всему… Халаби глухо застонал.
Сидевший рядом Джек, словно сочувствуя горю хозяина, жалобно взвизгнул и ткнулся мордой в бок сержанту. Халаби машинально погладил его по голове. Обрадованный пес благодарно лизнул руку инструктора. Это знакомое прикосновение четвероногого друга вернуло Халаби к действительности. Он рванулся к пулемету, и вовремя. Густая цепь гитлеровцев снова шла в атаку.
— Идите, идите, — шептал в ярости Баяхметов, до боли в пальцах сжимая приклад пулемета.
Он не испытывал страха. Казалось, в его душе погасли все чувства, кроме ненависти и неутолимой жажды мщения. С каким-то жутким спокойствием вглядывался он в приближавшихся врагов, выбирая достойную мишень для первого выстрела. Если бы кто из товарищей, знавших доброту и отзывчивость сержанта, заглянул в тот момент в его прищуренные глаза, он оторопел бы от удивления: столько в них было холодной ярости.
— Ага, появился наконец-то, — зло прошептал Баяхметов, направляя пулемет на тощего рыжего офицера, который вышел из-за дерева и начал подавать какие-то команды.
— Сейчас я тебе скомандую… — выругался Халаби и дал короткую очередь. Офицер рухнул навзничь. И сразу же воздух наполнился треском немецких автоматов, среди которого привычный слух сержанта отчетливо улавливал неторопливый разговор заставских пулеметов. И, точно перекликаясь с ними, его пулемет выбивал частую дробь, в упор расстреливал наседавших фашистов.
Гитлеровцы не выдержали, откатились назад в спасительный кустарник.
— Что, не понравилось? — крикнул Халаби, смахивая с лица соленый пот.
Только теперь, когда схлынула горячка боя, он почувствовал смертельную усталость. Нестерпимо хотелось пить. Но разве можно найти воду среди дымящихся развалин заставы.
Неумолимо жгло солнце, наполняя все удушающим зноем. Сержант с трудом облизал распухшим языком окровавленные губы, устало прислонился спиной к траншее и закрыл глаза. Перед ним, как наяву, возникли белоснежные вершины Алатау, закурилась предрассветным туманом игривая Алматинка. Халаби даже почудилось, что на него дохнуло живительной прохладой. А может, это незримая Карлыгаш коснулась его щек холодными руками, как тогда в тридцать восьмом, когда он решился поцеловать ее. О, то был самый счастливый день в его жизни. Разве мог он думать, что милая Ласточка, как мысленно называл он смуглую красавицу Карлыгаш, ответит взаимностью на его чувства. Халаби вспомнил, как он первый раз провожал Карлыгаш, и легкая улыбка тронула его губы. Ему показалось на мгновение, что нет ни войны, ни крови, ни страданий, что он снова в родной Алма-Ате…
Длинная пулеметная очередь, распоровшая установившуюся было тишину, спугнула воспоминания Баяхметова. Вмиг исчезли и горы, и речка, и Ласточка. Остались только перебегающие ненавистные грязно-зеленые мундиры, искаженные в дикой злобе лица.
Сержант поднялся к пулемету.
— Ну что, Джек, — обратился он к притихшей овчарке, — покажем фрицам, где раки зимуют?
Услышав голос хозяина, та радостно завиляла хвостом. Халаби ласково потрепал ее за ушами.
Бросив взгляд на бруствер, Баяхметов увидел небольшого муравья, который настойчиво тащил к своему жилищу какую-то букашку.
«Ишь ты, — удивился Халаби, — как старается. Жить хочет. И выживет… А ты?» — неожиданно мелькнула мысль, и сержант впервые подумал о возможной смерти. Но тут же отверг эту мысль. Чепуха. Как это он, Халаби, вдруг перестанет существовать, не будет видеть, слышать, мыслить… Нет, он не может умереть. Не имеет права. Их и так осталось в живых несколько человек на заставе против сотни немцев.
Главное — хватило бы гранат да патронов. А там подойдут регулярные части Красной Армии.
Баяхметов прислушался. С востока доносились глухие звуки канонады. Сердце Халаби радостно вздрогнуло: наши близко. Продержаться бы до вечера.
Он не торопился открывать огонь, подпуская немцев поближе. Зачем рисковать, нужно наверняка расходовать патроны. Их осталось уж не так много. Да и гитлеровцы к тому же не шли, как прежде, в полный рост, а ползли к заставе. Попасть в такую мишень издалека не так-то просто.
Фашисты подползают ближе и ближе. Вот один из них стал подниматься на ноги.
— Хочет бросить гранату, — догадался Халаби. — Давай, давай, я тебе брошу. Он взял винтовку, прицелился. Раздался выстрел. Эсэсовец, не успев подняться, ткнулся лицом в землю.
— Еще один отвоевался, — произнес вслух Баяхметов, внимательно наблюдая за приближающимися врагами. Они совсем уже близко.
«Сейчас пойдут в атаку», — подумал Халаби, плотнее прижимаясь к пулемету.
И, словно угадав его мысли, гитлеровцы разом поднялись во весь рост и кинулись к траншее.
Халаби нажал на спусковой крючок. Вдруг что-то больно толкнуло его в левое плечо. «Ранен», — мелькнула догадка. Однако думать об этом было некогда. Все его мысли сосредоточились на атакующих немцах, и, превозмогая боль, он не прекращал огня до тех пор, пока эсэсовцы вновь не отступили.
Стиснув зубы, Баяхметов кое-как перевязал кровоточащую рану. «Хорошо, что не видит этого мама», — подумал он, и теплая волна глубокой нежности захлестнула его сердце. Перед ним в одно мгновение пролетела вся его жизнь, главное место в которой принадлежало матери. Халаби почти не помнил отца. Он только знал из рассказов товарищей, служивших с отцом на южной границе, что Орман Баяхметов был бесстрашным и непоколебимым в своих решениях человеком. Оказавшись в засаде, устроенной басмачами, он не дрогнул, дрался до последнего патрона, не дался живым в руки врага.
После его гибели на руках у Мейрам Баяхметовой остались Халаби и пятилетняя Гульчаш. Нелегко пришлось молодой женщине, но она не согнулась под тяжестью этой ноши, сумела вырастить детей и помочь им твердо стать на ноги. Халаби до армии работал техником на заводе, Гульчаш заканчивает третий курс пединститута. Но каких трудов это стоило Мейрам! С тех пор как помнит мать Халаби, он не знает, чтобы ее когда-нибудь покидала забота о нем и сестре. Она не требовала никаких наград за свой материнский подвиг. Лучшей наградой ей были добрые слова людей о детях, неизменная любовь к ней сына и дочери.
«Но всегда ли мы платили ей этой любовью? — думал Халаби. — Нет. Иногда эгоизм, лень, мелкие обиды мешали нам по-настоящему заботиться о матери, помогать ей. Как жаль, что мы осознаем это слишком поздно. Ах, если б можно было заглянуть в добрые, все понимающие глаза матери, обнять ее и заслужить прощение за все причиненные ей обиды и огорчения».
Тугой ком подступил к горлу сержанта. Однако новая атака немцев прервала его мысли и вынудила снова взяться за оружие. И снова раскаленный пулемет Баяхметова прижимал фашистов к земле, отбрасывая их к кустарнику. Но они, не считаясь с потерями, вновь и вновь атаковали заставу. Так продолжалось почти до полудня. Халаби уже потерял счет атакам гитлеровцев и считал только оставшиеся боеприпасы, которые неумолимо таяли.
Наконец наступил момент, когда у сержанта остались одна граната-«лимонка» да несколько патронов в пулеметной ленте.
— Ну что же, теперь пора, — произнес Халаби. Он достал документы, сложил их в давно опустевший портсигар. Потом, наткнувшись в кармане на карандаш, вынул из красноармейской книжки фотокарточку улыбающейся Карлыгаш и на обратной стороне ее, рядом с дарственной надписью, быстро набросал неровным почерком:
«Родина! Мы не отступили.
Халаби присоединил фотокарточку к документам и зарыл портсигар в траншее. Затем он извлек из ленты два патрона, зарядил ими винтовку. Не торопясь, прилег к пулемету и расстрелял последние шесть патронов по перебегающим фашистам.
— Все. Теперь, Джек, твоя очередь, — глухо произнес Баяхметов, беря в руки винтовку. Но, взглянув на Джека, который, будто догадываясь, что задумал хозяин, смотрел на него грустными преданными глазами, сержант невольно опустил оружие. Разве выстрелишь в друга, не раз выручавшего тебя из беды?
Заветной мечтой Халаби, когда он пришел на заставу, было — получить овчарку и стать таким же умелым следопытом, как легендарный Карацупа, о котором он столько читал.
Начальник заставы понял душу молодого солдата, назначил Баяхметова вожатым и закрепил за ним Джека. Товарищи посмеивались над Халаби: уж очень неказистой на вид была его овчарка. Низкорослая, поджарая, она мало походила на тех грозных четвероногих стражей границы, которых они видели в кинофильмах. Однако Халаби не смутила незавидная внешность овчарки. Не жалея сил и времени, возился он с нею. Через год Джек стал одной из лучших служебных собак отряда, ни разу не подвел сержанта. Благодаря его помощи Баяхметов задержал несколько лазутчиков.
Как же после всего того можно было поднять руку на Джека?
«Нет, пусть он лучше погибнет от пули врага, чем от руки друга», — решил Баяхметов и натравил овчарку на мелькнувшего за изгибом траншеи эсэсовца.
Баяхметов не слышал ни злобного рычания Джека, ни дикого крика эсэсовца, ни выстрелов.
Глядя на приближающихся гитлеровцев, он лихорадочно обдумывал, как подороже отдать свою жизнь. Взгляд сержанта упал на лежащую у пулемета «лимонку». «А что, если…» — неожиданно мелькнула мысль, и рука Халаби сама собой потянулась к гранате. Баяхметов торопливо разогнул усики предохранительной чеки, положив гранату в левый карман гимнастерки. Ближе к сердцу. Затем он взял свободный конец поводка, который пристегивал к ошейнику Джека, протянул его под гимнастерку и пристегнул к чеке «лимонки».
Фашисты были уже почти у траншеи. «Вперед!» — мысленно скомандовал себе Баяхметов и, подняв здоровую руку, медленно пошел навстречу эсэсовцам. «Только бы не упасть», — думал он, чувствуя, как голова закружилась от слабости.
Увидев сдающегося в плен пограничника, удивленные немцы даже остановились и прекратили огонь. Еще бы! Могли ли они ожидать, что после такого упорного сопротивления он сам поднимет руки. Не подозревая о намерениях сержанта, гитлеровцы кинулись к нему.
Халаби глядел на потные, злобные лица врагов, и в душе его закипела слепая ярость.
— Ух, волчья стая, — прошептал он. — Наверное, так же и к отцу подходили басмачи…
И мысль, что он, как и отец, не струсил, нашел в себе силы побороть страх, твердо взглянуть в глаза смерти, наполнила сердце Халаби гордостью.
Сержант поднял голову. Над ним простиралось бескрайнее голубое небо, в котором, распластав могучие крылья, вольно парил степной орел. Невообразимая тоска стиснула душу Баяхметова. Ему страстно захотелось жить. Но жить ведь можно по-разному.
А гитлеровцы рядом. Халаби слышит их хриплое дыхание. Пора! Сержант решительно сделал шаг вперед, последний шаг в своей жизни. И этот шаг был шагом в бессмертие.
Стоят березы во дворе заставы, прикрывая густыми ветвями гранитный обелиск. Шумят листвой, точно рассказывают молодой поросли о подвиге людей, которые своей смертью утверждали жизнь на земле.
В довольно пестрой коллекции адских машинок, бесшумных пистолетов, стреляющих авторучек, портативных радиопередатчиков и прочего шпионского снаряжения, отобранного у агентов буржуазных разведок на советских границах и выставленного для обозрения в музее пограничных войск, внимание привлекают два вместительных чемодана. В них иностранные дипломаты пытались перевезти через границу двух шпионок. Но случилось так, что шпионки оказались на скамье подсудимых, а чемоданы — на музейном стенде.
Задержание агентов было делом трудным, связанным с большим риском. Разведчики пользовались дипломатической неприкосновенностью, и действовать следовало безошибочно. Трудности усугублялись еще и тем, что сигнал о готовящемся нарушении границы поступил в погранотряд в самый последний момент и времени на подготовку почти не оставалось. Тем не менее к встрече «дипломатов» все было подготовлено.
Как только международный экспресс остановился на станции, тотчас же вагон, в котором ехали дипломаты, был отцеплен и угнан в тупик. Начальник станции, подоспевший туда вместе с носильщиками, извинился перед пассажирами и предложил им перейти в другой вагон, так как этот «неисправен и требует срочного ремонта». Дипломаты подчинились. Носильщики взвалили злополучные чемоданы на плечи и на пути до перрона несколько раз «случайно» роняли их. Расчет был на то, что шпионки не выдержат столь неделикатного обращения и подадут голос. Удары, однако, не произвели на них должного впечатления, — по-видимому, хозяева здорово вымуштровали своих агентов.
Когда, казалось, все было потеряно, неожиданно открылся боковой клапан у одного из чемоданов. Носильщик немедленно воспользовался этим. В образовавшееся отверстие он просунул руку, и тогда наличие живого груза было точно установлено.
Одним из руководителей этой операции был Павел Иванович Босый, в ту пору помощник начальника погранотряда по оперативной части. Правительство наградило его золотыми часами и грамотой. К слову сказать, за боевые дела Босый получил в разное время шесть именных часов и целый арсенал пистолетов — семь штук!
В грамоте сказано: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией». Это оценка не только данного, конкретного случая. Это оценка многолетнего, требующего большого мужества и знаний труда чекиста-пограничника Босого. Павлу Ивановичу тогда исполнилось тридцать пять лет, и ровно половина из них была отдана ЧК и пограничным войскам.
Не случайно Босый оказался в чекистском строю. Он родился и вырос в рабочей семье, тесно связанной с революционным движением. Старший брат Павла, Андрей, еще в 1905 году вступил в большевистскую партию. Его богатырскую фигуру, громовой голос хорошо запомнили рабочие ташкентских железнодорожных мастерских. Это он, Андрей Босый, был одним из руководителей их выступлений в годы первой русской революции. Во время столыпинской реакции его арестовывают. Но вскоре на маленькую железнодорожную станцию, затерявшуюся между Оренбургом и Самарой, пришла весточка из Лондона: «Андрей бежал из ссылки и эмигрировал в Англию». После февраля семнадцатого он в Петербурге, участвует в Октябрьской революции.
Редко встречались братья. Лишь после ранения Андрей, приехав подлечиться, дольше обычного задержался в отчем доме. Его рассказы о революции, о большевиках, о том, что врагов еще много и что впереди предстоят большие схватки, оставили в душе юноши неизгладимые впечатления, предопределили его судьбу.
Окончательное решение, кем быть, у Павла назрело после трагического события, о котором он и сейчас не может говорить спокойно.
У Матрены Даниловны, матери Павла, женщины большого и доброго сердца, было много общего с горьковской Ниловной. Жила она нелегкой суровой жизнью. Под влиянием Андрея и его товарищей-революционеров она, как и Ниловна, из забитой, всего боявшейся женщины, становится мужественным борцом за народное дело, отважным помощником большевиков. Павел помнит долгие отлучки матери в девятьсот десятом и пятнадцатом годах. Уже потом от отца он узнал, что ездила она в свое родное село на Украину по заданию большевистского комитета. В селе стоял уланский полк. Коммунисты полка, установив через Андрея связь с ташкентскими рабочими, снабжали их оружием, а переправляла его Матрена Даниловна.
В 1919 году она была убита. На станцию, где жили Босые, налетели бандиты и на железнодорожном пути устроили завал с тем, чтобы остановить и ограбить пассажирский поезд. Мать пыталась помешать убийцам, и за это они подвергли ее зверским истязаниям.
Все это происходило на глазах сразу повзрослевшего Павла. На могиле матери он поклялся не выпускать из рук оружия до тех пор, пока по нашей земле ходят враги. Он оставляет железнодорожное училище, едет вместе с отцом на Украину и там поступает на работу в ЧК. Украинские чекисты после окончания гражданской войны были заняты ликвидацией недобитых банд, которые, словно волчьи стаи, рыскали по степи. Под видом сапожника Босый ходит по селам, разведывает, когда и где должны появиться бандиты, участвует в облавах и боях.
Когда же с бандами было покончено, Павел, как и многие чекисты, едет на границу, где враг не думал складывать оружие, где борьба не затихала ни на день. Это было весной двадцать четвертого. Босый был уже коммунистом — он вступил в партию во время ленинского призыва и его направили в школу политработников.
После учебы — застава. Семьдесят бойцов. Тридцать километров от фланга до фланга. Жизнь как на фронте. Кони всегда под седлом. Каждую ночь погони, схватки. Днем беспокойный, короткий сон, допросы задержанных, занятия, а вечером снова звучит сигнал тревоги, гремят выстрелы.
За сорок лет службы на границе Павел Иванович работал на многих заставах, но годы, проведенные на первой заставе, не забыты. Он встретил там замечательных людей, которые многому его научили.
На заставе служили тогда бойцы прославленной Самарской дивизии. Они прошли через многие бои гражданской войны и, разбив врагов, встали дозором на западном рубеже. Они не терпели громких фраз, не брезговали соленым словцом, но это были люди беззаветного мужества и революционного долга.
Бывало, инструктирует Босый наряд. За окном мороз, пурга, а бойцы, идущие на границу, в рваных шинелях, в потрепанных ботинках. И идут они полуголодные. Смотрит он на бойцов: лица бодрые, ни тени уныния. Железные люди!
Босый был призван учить и воспитывать этих людей, а учили и воспитывали они его. И хорошо, что он не кичился своим положением, не пренебрегал солдатской наукой. Это, как он впоследствии сам не раз убеждался, очень пригодилось.
Шли годы. Мужал и рос, поднимался по служебной лестнице пограничный командир Павел Босый. Он был начальником заставы, работал уполномоченным по борьбе с бандитизмом (была такая должность при штабе отряда), комендантом, помощником начальника отряда, начальником отряда. Постепенно приходило мастерство организатора и воспитателя, глаз становился зорче, ум — острее.
Пограничная служба требует от человека ясной головы. На границе воюют не только силой. Враг изворачивается, стремится взять верх. Чуть зазеваешься, меньше станешь думать — останешься в дураках. Жизнь научила Босого анализировать явления, сопоставлять факты, брать под сомнение, казалось бы, очевидные вещи, обращать внимание на мелочи…
На границе задержали польского солдата, вернее, он сам вышел на пограничный наряд и сдался. Задержанный рассказал, что доведенный до отчаяния палочной дисциплиной панской казармы, он избил офицера и перебежал границу, чтобы найти в СССР политическое убежище.
— Я давно сочувствую коммунистам и не хочу возвращаться обратно, — заявил солдат.
Дальнейшие события подтверждали правдивость его рассказа. В тот же день польский погранкомиссар официально потребовал от нашего командования вернуть преступника.
Все говорило в пользу перебежчика. Однако Босый усомнился: «Что-то не так. Уж очень уверенно держится солдат. Он не знает, передадим мы его в Польшу или оставим у себя. Не знает и не мучается этим вопросом. А если это ловкая игра?» Его опасения подтвердились. После долгих препирательств задержанный подтвердил, что он действительно шпион, что разведка панской Польши устроила маскарад, чтобы после перехода советской границы агент оставался вне подозрений.
В семейном альбоме Босых есть четыре фотографии, которыми Павел Иванович очень дорожит. Первый снимок сделан в Сколе, маленьком городке на западной границе, накануне войны; второй — во фронтовом Воронеже через год; третий — в Праге в сорок пятом и, наконец, четвертый — в Порт-Артуре вскоре после капитуляции Японии.
Эти пожелтевшие от времени фотоснимки, словно вехи, обозначали боевой путь офицера-фронтовика Павла Босого. Впрочем, только ли снимки? Еще более убедительно говорят о пройденном ранения. Павел Иванович показывает следы зарубцевавшихся ран и шутя говорит:
— Эту зарубку получил под Киевом, эту — в Краснодаре…
Немало дорог исколесил Босый за четыре фронтовых года. Войну он встретил в Сколе, где за неделю до нападения фашистов вступил в командование погранотрядом. Еще не успел познакомиться с частью, как началась война. Знакомство состоялось в бою.
На войне люди проверяются быстро, сразу видно, чего стоит человек. Новый командир был доволен: люди вели себя отлично. Подлое нападение врага не посеяло среди них паники. Они без страха и колебания вступили в бой и бились ожесточенно, упорно, не щадя себя. Лишь три заставы правого фланга, где наступали крупные механизированные силы фашистов, были смяты в первые часы войны. Остальные жили, боролись, держали границу целую неделю.
28 июня отряд оставил границу. Шли через Станислав, Галич, Проскуров на Киев. Отступали с боями. Использовали каждую возможность, чтобы изматывать силы врага. Схваток было много, малых и больших, скоротечных и длительных, бились за переправы, мосты, за города и деревни и просто за безымянные высотки.
— Думаешь сейчас, четверть века спустя, о том, что перенес, и не верится. Спрашиваешь: «Неужели это был ты, неужели все это перенесено тобой?» — признается Павел Иванович.
…Потрескивает под ногами первый октябрьский ледок, шуршат опавшие листья. Вытянувшись цепочкой, медленно и устало бредет по лесу отряд, вернее, то, что осталось от него. У Лубен отряд был разбит. Люди до конца выполнили свой долг. Они сражались, как герои. Но силы были слишком неравными. Фашисты бросили против отряда механизированную дивизию, танки, самолеты. Чудом казалось, что отряд вопреки всему жил в этом аду, сражался и преграждал дорогу фашистам. Многих, очень многих бойцов не досчитались после этого жестокого боя. Уцелело лишь несколько десятков человек.
И вот теперь они, измученные, израненные, идут на восток, к линии фронта, которая уже под Харьковом. Кругом враги, и потому идут они лесом, сторонятся дорог и деревень.
Впереди майор Босый. Его не узнать. От крепкого здоровяка осталась одна тень. Он почернел, глаза ввалились. Не лучше выглядят и остальные. Много больных.
Потеряв счет времени, они идут день, два, пять. Только на седьмые сутки поели. Нашли несколько картофелин и съели их сырыми — картофелина на двоих. На девятый день перешли линию фронта.
К концу похода Босый совсем обессилел. Сказалась недавняя контузия, тогда у него парализовало ноги. И теперь они плохо слушаются. И в который раз Павел Иванович всем сердцем ощутил силу войскового братства. Пограничники Зверев, Булатов и Лютин, взяв под руки, по очереди ведут своего командира, хотя сами еле передвигают ноги.
Нет в мире ничего крепче войскового братства, освященного кровью! С тех пор прошло более двадцати лет, но время не ослабило дружбу четырех «фронтовых братьев». Они часто встречаются, вспоминают бои и походы, друзей и товарищей.
«Фронтовые братья» считают своим долгом увековечить память павших друзей. Они пишут в местные партийные и советские органы, в газеты, рассказывают о героях, сложивших свои головы за свободу Родины. По их предложению в честь пограничников, погибших под Лубнами, сооружен обелиск. Он поставлен в школьном саду. Шумят вокруг посаженные школьниками каштаны и тополя, а у подножия всегда горят живые цветы — знак любви лубновцев к воинам, погибшим за свободу родной земли.
Поставлен обелиск и в городе Попельне. Он воздвигнут в честь капитана-пограничника, Героя Советского Союза Ивана Михайловича Середы. Тяжело раненный в бою, Середа попал к немцам в плен. Фашисты пытались выведать у него сведения о расположении, силах, вооружении обороняющегося пограничного отряда. Середа с презрением отклонил предложение врагов. За это гитлеровцы устроили ему страшную казнь: облили бензином и заживо сожгли. Происходило это днем, недалеко от позиции пограничников, и Босый был свидетелем героической смерти своего боевого друга.
Военная судьба майора, затем полковника Босого была неотделима от судьбы нашей армии. Вместе с Советской Армией он отступал на восток, вместе с ней шел и обратно на запад. Обратная дорога была тоже нелегкой, но идти, особенно когда миновали границу и под ногами лежала чужая земля, было радостно. Босый участвует в освобождении Крыма, Львова, проходит Польшу, сражается в Германии. Его можно было видеть в рядах воинов, принесших долгожданную свободу Златой Праге. На войне ему очень пригодился богатый опыт пограничника — с 1942 года он возглавляет штаб войск по охране тыла армии, затем фронта, организует борьбу с гитлеровскими шпионами, диверсионными группами, парашютистами, налаживает охрану фронтовых коммуникаций.
За военные годы Павел Иванович не раз один на один встречался со смертью. Во время одной из контратак под Киевом пулеметной очередью, как бритвой, отрезало полу его плащ-палатки. В Краснодаре попал под сильную бомбежку. В дом, где он находился, угодила бомба. Стены рухнули, и Босому, как акробату, пришлось спускаться с четвертого этажа.
А однажды начальство всерьез «похоронило» его.
— Был такой случай, — смеется Павел Иванович. — Помню, в деревню Григорьевку, где стоял штаб отряда, прискакал майор. Явился прямо ко мне. Вынимает документы. Читаю и глазам не верю: «Майор Иванов с сего числа назначается начальником погранотряда». Спрашиваю: «А что, Босого сняли?», «Босого убили». Вот те на!.. Пришлось признаться, чтобы разубедить вновь прибывшего офицера.
Майским лучезарным утром сорок пятого не закончилась для Павла Ивановича военная страда.
После Праги путь лежит на Дальний Восток, в Приморье. Здесь, как и на западе, Босый налаживает охрану фронтовых тылов, борьбу с диверсионно-шпионскими группами врага.
— Получилось, как в партизанской песне: «И на Тихом океане свой закончили поход», — шутит Павел Иванович.
Но вот и на востоке смолкла канонада. Победоносно закончилась беспримерная по мужеству и напряжению война. Надо было бы отдохнуть, но уже ждали новые неотложные дела.
Неизгладима память об октябрьских днях 1961 года. В жизни Павла Ивановича, интересной и содержательной, эти дни занимают особое место. Он провел их в Московском Кремле.
Делегат XXII съезда КПСС, Босый обычно пораньше приходил во Дворец съездов, где шли заседания. Все время его не покидала мысль: глубоко знаменательно, что съезд партии, прокладывающий пути в будущее, проходит в новом дворце, что этот чудесный дворец, просторный, полный солнца, символически напоминает здание коммунизма, которое вдохновенно строит наш народ.
Босый вместе с тысячами других посланцев партии призван был утвердить новую партийную Программу — Коммунистический манифест современности. До съезда он не раз читал и перечитывал ее проект, но когда побыл на съезде, планы партии предстали перед ним во всем своем величии и грандиозности.
Со съезда он возвращался помолодевшим, чувствуя небывалый душевный подъем, прилив новых сил. В штабе задержался ненадолго. Ездил по заставам, частям, рассказывал о съезде, о новой Программе партии, внушал людям: «Решение съезда надо выполнять сейчас же, без промедления. Смотрите, сколько дел, которые ждут молодых, горячих рук!».
Занимаясь службой, боевой подготовкой, хозяйством, генерал Босый никогда не забывал одной простой истины: граница — это люди. И как в свое время старшие товарищи воспитывали и обучали его самого, так он старался передать молодежи свой опыт и знания. Многие бывшие его подчиненные ныне опытные командиры. Это Ковальчук, Байтасов, Власов, Бородкин, Кузнецов. Разве всех назовешь! Павел Иванович далек от мысли видеть в росте этих офицеров лишь свою заслугу. Воспитание хорошего офицера — результат труда большого коллектива. Но каждый из них не один год работал вместе с Босым и при расставании благодарил за науку.
Не поддается учету то, что переняли молодые офицеры у ветерана войск. Но они не могли не поучиться у него трудолюбию, влюбленности в пограничную службу. У Павла Ивановича за плечами большая жизнь. Не все в ней прошло, как хотелось бы. Были и ошибки, сомнения. Но он не покривит душой, если скажет: охрана границы была его жизнью. Любимое дело приносило ему много радостей, из-за него он огорчался, негодовал, но никогда не был равнодушным.
Вот и сейчас, когда хуже стало здоровье и пришлось оставить службу, он не может без любимого дела, без границы.
— Поеду к твоим солдатам. Буду рассказывать о войне, о службе, о том, что знаю. Не возражаешь? — сказал он своему фронтовому другу генералу и, получив «добро», уже всерьез стал готовиться к поездке.
Ящики письменного стола у Босого полны писем. Девушка-почтальон полушутя, полусерьезно говорит ему:
— Приехали вы на мою беду. Такого адресата нет во всем районе.
Понять ее не трудно: в праздничные дни он получает не меньше сотни писем и телеграмм. И в обычные дни друзья тоже не забывают.
Я смотрю на эти письма и думаю: «Должно быть, радостно жить человеку, у которого так много верных друзей!»
В отдельной стопочке письма сына Гая. Отцу кажется, что они пахнут морем. Гай — моряк, но и на его погонах есть зеленая полоска.
Рассекая тугую волну, корабль упрямо идет вперед. Давно скрылся город, его нарядные, расположенные амфитеатром дома, оживленные набережные, колоннада фабричных труб, угас деловой шум большого порта. Кругом море. Оно сейчас сердитое и потому зеленое, зловещее. Это всегда так. Голубым и синим море бывает, когда освещено солнцем.
Гай Павлович смотрит на приборы, смотрит больше по привычке. Он и так с точностью до минуты скажет, когда корабль придет в указанный район. Глаз наметан, дорога укатана. Десять лет ходит по ней. Сначала ходил штурманом, затем помощником, замполитом, а теперь командиром корабля. Теперь у него самого есть помощник старший лейтенант Артур Ивчатов. Он стоит рядом. Гай любуется, как уверенно несет он вахту. С таким помощником хорошо и легко работать, на него можно положиться, как на самого себя: не подведет.
Постояв немного на мостике, Гай спускается в машинное отделение. Лейтенант Тараев, мгновенно очутившись перед командиром, рапортует, но Гай не слышит: от сильного гула на какое-то мгновение наступает глухота. Но вот уши привыкают, и Босый спрашивает:
— Все в порядке?
— Все хорошо, товарищ капитан-лейтенант! — на красивом лице Тараева сияет счастливая улыбка. Молодец лейтенант, весело работает, машину знает и не белоручка. Чуть какая неисправность — сам будет копаться.
А ведь хотели обидеть парня. Подходил срок очередного звания. Гай сел было писать представление, как вдруг вызывают в штаб: «Отставить. Рано. Пусть сначала стиляжьи замашки бросит». Какие замашки? Просто человек хочет со вкусом одеваться. Гай убедил начальство, отстоял справедливость, не дал Тараева в обиду.
«Одобрил бы отец? — подумал он тогда. — Обязательно одобрил бы!»
Мысленно советоваться с отцом стало потребностью Гая: «А как бы поступил в таком случае отец?» Это помогает: сомнения отсеиваются, и приходит нужное решение.
Нет, Гай никогда не пользовался положением своего отца. Командир части, в которой он служит, откровенно признался мне: «Гай — сын генерала Босого? Ей-богу, не знал».
Вышло так, что отец и сын почти не жили вместе. Детские годы Гая не в счет. Сначала разлучила война. Затем учеба в суворовском, после в высшем военно-морском. Когда же стал офицером, попал не туда, где служил отец. Видятся они не часто, но уж если сойдутся во время отпуска, переговорят обо всем. Впрочем, рассказывает больше отец, у Гая жизнь небогата событиями. Мысленно он прошел с отцом по всем границам, по всем фронтам войны. Говорит отец не только о хорошем, но и не скрывает своих ошибок: «Зачем сыну спотыкаться на знакомом месте?»
— Ты идешь на корабль, — сказал ему отец, когда они свиделись после того, как Гай окончил училище. — А что такое корабль, знаешь? Машина, техника, оружие? Нет, братец мой, корабль — это прежде всего матрос. Запомни хорошенько!
Гай твердо запомнил: сила командира — в опоре на людей, на коммунистов, на комсомольцев. Без них он нуль, а вместе они своротят гору.
Вот сообща задумали сделать корабль отличным. Так и будет. Гай это знает по опыту прежнего корабля. Там он служил замполитом, был секретарем парторганизации. Подняли коммунисты матросов, и работа закипела. Люди засели за изучение техники, стали лучше помогать друг другу, строже относиться к себе, по-настоящему занялись спортом. И результаты пришли. Каждый месяц все на новых боевых постах появлялись красные звездочки, а настало время, и в каюте командира появился вымпел отличного корабля. Хороший был тогда на корабле командир — Владлен Иванович Трифонов. Многое перенял у него Гай, а главное — умение подойти к человеку, заметить в нем хорошее, увлечь его настоящим делом.
И на этом корабле люди не хуже.
Глубокого уважения заслуживают они. Но уважать людей — не значит говорить им только сладкие слова. Не надо бояться даже лучшему другу сказать правду, пусть самую горькую. Это тоже советовал отец. Гай и здесь не подвел его, он не вихляет, когда надо быть определенным. Есть у него друг. Плавали вместе. Гай советовал ему: изучай технику, не надейся на старый багаж. Не послушался, в результате — авария. На партийном собрании, где разбирался этот случай, Гай первым взял слово и сказал другу все, что думает. Слова его звучали резко, жестко. Вот за эту неподкупность, определенность, за то, что он не поступается принципами, коммунисты и избрали Гая в партийное бюро части.
Гай думает об отце. Он бесконечно благодарен ему за все хорошее, чему он научил, хотя бы за ту же любознательность. Отец всю жизнь учился: окончил Высшую пограничную школу, Высшие курсы политработников, академию. Как ни был занят, всегда находил время следить за книжными новинками. Приучил к книге и Гая. При встрече обязательно поинтересуется: «А ну, выкладывай, что прочел, как понял?» Сначала Гай читал, чтобы не огорчать отца, со временем втянулся, а теперь чтение вошло в привычку, стало жизненной потребностью.
Всплывают в памяти первые годы службы. Не все шло хорошо, часто спотыкался, а однажды так споткнулся, что появились сомнения: «Ту ли профессию выбрал?» Собраться с духом помогли товарищи, помог отец. «Человек, не умеющий мужественно пережить неудачи, не достоин уважения», — писал тогда отец. Правильно писал…
Капитан-лейтенант обходит боевые посты. Как ни придирчив он, нарушений службы не обнаруживает. Все идет как надо. Он уверен: корабль выполнит задачу, обеспечит надежную охрану границы.
Спускается ночь, ветреная, сырая. Море еще пуще бурлит и бросает на корабль волну за волной. Трудно морякам маленького сторожевика в такую погоду. Но у Гая от этого не портится настроение. Его радует сознание того, что сегодня, как и вчера, позавчера, фамилия Босых значится в боевом расчете дозорных рубежей страны, что вахту по охране родной границы, которую почти сорок лет нес отец, ныне несет он, его сын Гай, и он будет нести ее так же зорко и неутомимо.
Мы сидим с Павлом Ивановичем в его небольшом кабинете. За окном шумный, весенний город, живой, деятельный. Босый подходит к окну и долго, неотрывно глядит на залитый солнцем древний и вечно молодой город, с которым у него так много связано в жизни.
— Так говорите: «отцы и дети?» Вечная проблема? — переспрашивает он меня после долгого раздумья и затем решительно и убежденно продолжает: — Чепуха это, извините за резкость. Сия проблема существует лишь в головах салонных литераторов. И поют они с чужого голоса. Господа за океаном спят и видят, чтобы наши дети поссорились с отцами и пошли своей дорогой. Но ведь этого нет и никогда не будет. Дорога у нас одна — с партией.
Нет, не заметно, что этому человеку идет седьмой десяток. Он загорается, как юноша:
— Когда я слышу или читаю о так называемой «проблеме отцов и детей», мне хочется спросить ее авторов: вы что, слепцы? Скиньте с глаз пелену и посмотрите вокруг: на целине, в космосе, на полях, на границе, вон там, — Павел Иванович показывает на строительные краны, поднявшие над городом свои стрелы, — везде молодежь идет в одном строю с отцами и старшими братьями. Возьмите моих ребят, Гая, к примеру. Не потому, что он такой хороший, а потому, что случай, так сказать, характерный. Смешно даже говорить о каком-то противоречии. С ним мы не только сын и отец — добрые друзья и товарищи! Мы делаем одно дело, об одном думаем, к одному стремимся. И в одной партии состоим. В Коммунистической! Это же понимать надо!
Вдруг гневные огоньки в глазах Павла Ивановича затухают. Его взгляд теплеет, а в голосе слышатся нотки гордости:
— А что, Гай будто бы ничего парень?
Хороший, уважаемый у вас, Павел Иванович, сын, достойный своего отца. Пожелаем ему счастливого плавания!
В канун Дня пограничника воины границы пригласили Михаила Ивановича Самодаева, очевидца подвига Григория Мезенцева и Федора Карюкина, и с ним посетили места, где был совершен этот подвиг. Рассказ Михаила Ивановича и архивные документы помогли воссоздать картину мужества, отваги и самопожертвования пограничников во имя Родины.
Это произошло 11 марта 1930 года. Коммунисты Григорий Мезенцев и Федор Карюкин были уволены в запас. Сдав оружие на склад и уложив свои вещи в сани, они пошли попрощаться с боевыми друзьями. И вдруг на заставу ворвалась тревожная весть:
— На левом фланге участка появилась банда Толстоухова.
Не раздумывая, Мезенцев и Карюкин заняли свое место в строю.
Из канцелярии вышел начальник заставы Кленов. Он коротко разъяснил обстановку и добавил:
— Банда царского полковника Толстоухова очень жестока и коварна. В ней одни белые офицеры, которые вот уже пятнадцать лет не выпускают из рук оружия. Будьте осторожными, товарищи.
— Просим выдать нам оружие, — обратился к командиру Мезенцев.
— А вы почему не выехали? — строго спросил Кленов.
— В запас еще рано уходить, — ответил Мезенцев. — А повадки этой банды нам уже знакомы.
— Нужны вы мне, ребята, но оставлять не могу. Есть приказ о вашем увольнении.
— Мы останемся на сверхсрочную, — нашел выход Григорий.
— Ладно, — махнул рукой начальник заставы. — Беру ответственность на себя. Старшина, выдать оружие.
Через несколько минут поисковая группа мчалась к горам. Перед ней стояла задача не дать головорезам уйти безнаказанно. И вот уже двадцать километров позади. Подъехали к горам. Кони дальше не смогли идти: они оказались беспомощны в рыхлом глубоком снегу, с их вздымающихся боков падали белые хлопья.
Пограничники спешились. По пояс в снегу воины преодолевали перевалы и глубокие ущелья. Каждый метр на этом пятикилометровом пути давался с трудом, а надо было еще осматривать каждый камень, заросли кустарника и овраги. Силы покидали воинов, и начальник заставы решил дать отдых, для продолжения поиска выделить дозор из опытных воинов.
— Кто может идти в разведку? — спросил он пограничников.
Мезенцев и Карюкин сделали шаг вперед. К ним присоединился Кошкарев. Получив приказ, они пошли вдоль хребта, осматривая вокруг местность. Спешили. Надо было засветло напасть на след бандитов.
Сумерки быстро сгущались, окутывая горы. Оголенные от снега камни настораживали дозорных.
Неожиданно Мезенцев остановился.
— Запах каши! — втягивая носом воздух, негромко произнес Григорий.
— Ты что, проголодался, — недовольно бросил Карюкин.
Прошли еще несколько сот метров. Теперь ни у кого уже не было сомнений. В горах кто-то кашеварит. А вскоре пограничники увидели огонек костра.
— Теперь по-пластунски, — подал команду Кошкарев.
Неслышно подобрались пограничники к логову бандитов. Чуткое ухо воинов уже улавливало обрывки фраз. Бандиты ужинали.
— Поторапливайся! — услышали пограничники голос главаря.
— Сволочь! — в гневе проговорил Мезенцев, приготовив к броску гранату.
— Стой! — схватил его за руку Карюкин. — Приказано в бой не ввязываться.
— Уйдут же, гады! Смотри, лыжи готовят, — возразил Григорий, — и нам потом их не догнать.
— Это верно. Только вот силенок у нас маловато.
— Хватит. Граната поможет. А там наши подоспеют.
Пограничники подползли поближе, выбрали удобное место для стрельбы.
— Бросай! — дал команду Карюкин.
Граната, посланная Григорием, упала у ног бандитов. Те на миг оцепенели от такого «гостинца». Но граната образца 1914 года оказалась неисправной и не взорвалась.
Бандиты опомнились и открыли огонь. Завязалась перестрелка. Три отважных воина приняли неравный бой. Пользуясь темнотой, пограничники, перебегая от укрытия к укрытию, сковали действия врагов. Толстоуховцы не могли сначала понять, сколько человек перед ними. А когда сообразили, вышли из укрытий и пошли в атаку. Но дружные залпы пограничников заставили их залечь. Правда, ненадолго. По команде своего главаря они снова поднялись в атаку. Карюкин был убит. Мезенцев и Кошкарев, унося с собой тело товарища, отошли вниз к реке: оттуда можно вести прицельный огонь по силуэтам.
Бандиты посчитали, что путь для них открыт, бросились уходить. Однако Мезенцев и Кошкарев огнем прижали их к земле. К этому времени подоспел на помощь другой дозор в составе четырех человек под командованием рядового Карпичева. Он возглавил оба наряда.
К полуночи мороз покрепчал. Мокрые шинели пограничников замерзли, топорщились, сапоги стали походить на колодки. Но воины были поглощены одним — задержать банду до подхода основных сил заставы.
Бандиты не отказались от мысли прорваться к населенному пункту, ограбить магазины, захватить лошадей и уйти за границу.
— Как преградить им путь? Преследовать? Сил не хватит, — размышлял вслух Карпичев.
— Быстро переходите вброд речку, и вы успеете перерезать им путь. А отсюда я буду наступать бандитам на пятки, — подсказал решение Григорий.
— Один против десяти?
— Другого выхода нет. Торопитесь!
Группа Карпичева по грудь в ледяной воде быстро перешла неширокую речку. А тем временем Григорий своим огнем отвлекал на себя врага. Стоило подняться бандиту, как пуля летела ему вдогонку. Не зря Мезенцева считали самым метким стрелком на заставе.
И вот снова загремели выстрелы. Это Карпичев достиг уже цели. Враги в панике бросились в сторону Мезенцева. Но он успел отойти и занять высоту, на вершине которой не было снега. Теперь враги бежали по ущелью. Другого выхода у них не было. И только первый показался на открытой поляне, Григорий выстрелил. Враг остался лежать неподвижно.
— Это вам за Федю, сволочи! — крикнул Григорий. — Давай следующий.
Толстоуховцы залегли. Одни вели огонь снизу, другие пошли в обход высоты.
В пылу боя Григорий не сразу заметил, что с тыла к нему подбираются бандиты. А когда оглянулся, они были совсем рядом. Григорий перебросил винтовку, нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Кончились патроны. Это поняли и враги.
— Сдавайся! — с криками бросились они на пограничника.
— Пограничники не сдаются! — грозно поднялся Мезенцев и в рукопашной схватке сразил еще одного толстоуховца. Но тут же и сам упал с пробитой головой.
Беляки не ушли от расплаты. Подоспевшая группа пограничников во главе с начальником заставы разгромила банду.
А когда бой затих, воины отыскали тела Мезенцева и Карюкина.
— Салют героям! — подал команду начальник заставы Кленов.
Гром залпов эхом перекатывался по горам, заходя в самые далекие уголки, словно извещая о бессмертии подвига, который совершен ради жизни на земле.
Герои не умирают. Даже природа как бы увековечила их подвиг. На берегу бурлящей реки, где погиб Григорий Мезенцев, образовался утес. Он, величавый, покрытый красными цветами, стоит, напоминая о силе, твердости и красоте жизни пограничника.
Это произошло в тот трудный на границе час, когда ночь еще не кончилась, а утро не наступило.
Притаившись в груде обомшелых камней, Егор Булавин смотрел на тропинки, пересекавшие вершину полевого холма. Недалеко от Егора, в канавке, скрытой горькой полынью и колючим татарником, лежал старший наряда ефрейтор Павел Косяк и тоже неотрывно смотрел — только не на тропинки, а на опушку темнеющего вдали леса.
Булавин и Косяк пришли сюда в полночь и, не обменявшись ни словом, залегли каждый на своем месте. Егора, еще не втянувшегося в пограничную службу солдата, одолевал сон, намокший плащ стягивал мышцы и казался таким тяжелым, словно был отлит из свинца. Солдат пытался шевелить немеющими руками и ногами, но они плохо подчинялись его воле.
Если бы раньше, когда Егор работал лесорубом на севере, кто-нибудь сказал, что можно устать просто оттого, что лежишь на земле, он искренне бы расхохотался. А теперь в этих угловатых камнях ему было не до смеха. Егор даже беспокоился, что без помощи Косяка ему уже не подняться… Эх, с какой бы радостью он снова взял моторную пилу и стал валить смолистые сосны! Уж она-то размяла, разогрела бы руки, вернула бы им силу и удаль!
Томительно тянулось время. Павел Косяк по-прежнему чего-то ждал. Притих… Булавин взглянул на автомат, вороненую сталь которого ночь усыпала светлыми жемчужинами, и стиснул приклад красной от холода рукой. И опять стал смотреть на перекресток тропинок. Гляди, Егор, только туда, только туда, и никуда больше…
Вдруг солдат чуть не вскрикнул от поразившей его неожиданности. В какой-нибудь сотне метров по бурой картофельной ботве шагали две пары ног — друг за другом, след в след. Шаги широкие, торопливые. Огромные сапожищи то поднимались над ботвой, то приминали ее. Потом ноги исчезли, появились две головы в одинаковых черных кепках. Булавин хотел позвать старшего наряда, но вспомнил, что это запрещено. Пододвинул автомат и, волнуясь, постучал ногтем по прикладу — раз… два… три! Раз… два… три!
Косяк подполз в тот же миг, словно он только этого и ждал.
— В чем дело? — шепотом спросил он.
— Видишь головы? — возбужденно показал Булавин на картофельное поле.
— Вижу ноги, — прижимаясь плечом к Егору, ответил Косяк.
— Ну да, то головы, то ноги…
— Туманом скрывает. Вон какое молоко разлилось. Это хорошо, — раздумчиво проговорил Косяк. — Для нас будет хорошо…
— Какие огромные… Головы-то будто в облаках плывут.
— Не робей! — Косяк положил руку на спину солдата. — Главное — не робей!
— Бить сразу? — спросил Егор деловито, чувствуя, как свинцовая тяжесть, еще недавно безжалостно давившая его, куда-то исчезла, освободила затекшие мышцы.
Косяк строго взглянул на солдата.
— Возьмем живыми, — убежденно сказал он. — Возьмем, если даже начнут отстреливаться. Ясно? Бей выше головы, прижимай огнем к земле… Если пропустим их к стогам сена, там окопаются и дадут прикурить. Понял? Ну, Егор, беги…
Булавин вскочил и, держа автомат на изготовку, низко пригибаясь, побежал по полю. Одеревенелые ноги вначале плохо повиновались, подошвы сапог скользили по раздавленной ботве. С трудом давался каждый шаг, сердце часто стучало, щеки полыхали жаром. Егору казалось, что бежит он слишком медленно, не так, как это требуется, что он отстанет от Косяка, не сможет помочь ему в решающую минуту…
Слева хлестнули автоматные очереди. Влажный воздух подхватил звуки выстрелов и гулко, с пронзительным свистом понес над сумрачными полями. Пули пропели в тумане совсем рядом. Зазвенело в ушах. Егор вздрогнул, метнулся в сторону. Он заметил, как бежавший впереди Косяк упал на землю, потерялся из виду. Булавин остановился, соображая, что же делать. Затем, припав на колени, прижал приклад автомата к плечу, готовясь ко всему, что может произойти в этом проклятом тумане. На верхушке мелькнули два темных пятна, и он резанул повыше их длинной очередью. Темные пятна исчезли, но Егор не знал, убил ли он нарушителей или они залегли, притаились, чтобы снова открыть огонь.
Тревожная тишина продолжалась несколько минут. Затем снова застрочил автомат, и почти одновременно с ним раздался голос Косяка. Он приказал Егору подползти ближе. Сбросив тяжелый, задубелый плащ, Булавин упал в борозду и, упираясь локтями в землю, пополз на голос товарища.
Туман редел и сползал в низину. Постепенно вершина холма обнажилась. Это обрадовало Косяка, он сильно и зло крикнул:
— Сдавайтесь, если хотите жить!
В ответ нарушители швырнули гранату. Осколки ее не задели пограничников.
Обтерев с разгоряченного лица комки грязи, Булавин гневно сказал:
— Тоже могу угостить…
— Успокойся! — приказал Косяк. — Гляди в оба. Поднимут руку — бей по руке, но голову целой оставь…
Спокойствие Косяка передалось Егору. Он не подозревал, что этот высокий черноглазый плясун и гармонист может иметь такое самообладание. Отдышавшись, Егор заискивающим голосом спросил:
— Что будем делать?
— Ничего! — сухо ответил Косяк. — Лежи и жди… Момент настанет, тогда прикажу…
Поднявшийся ветерок унес остатки тумана с вершины холма на предпольную луговину, где седые клочья долго еще качались и клубились на ольховых зарослях. Пограничники и нарушители лежали, прижавшись к земле, не спускали друг с друга настороженных глаз. Все ждали, кто первым не выдержит, ошибется, сделает неверный шаг…
Над полем стояла тягостная тишина. Егор чувствовал, как по его вспотевшей спине бегут знобящие мурашки. Это было хуже, чем во время перестрелки.
Павел бросил в Егора комок земли и озабоченно зашептал:
— Смотри, еще один. Вот, дьявол, уйдет в лес! Держи, Булавин, этих. Не давай им подняться, а я…
— Разреши, я догоню. Я легче, — порывисто проговорил Егор. — Не бойся, справлюсь.
Булавин кубарем скатился с холма. Косяк видел, как он сбросил на ходу ватную куртку, тяжелые, с налипшей грязью сапоги и, часто работая локтями, кинулся к лесу.
Те двое, что лежали в картофельных бороздах, не увидели пограничника, не сделали по нему ни одного выстрела. Косяк для острастки резанул над их головами длинной очередью, да так низко, что пули сорвали верхушки ботвы. И опять стало тихо…
Егор не заметил, как перемахнул поле и луговину. Ноги его уже заплетались в высокой мочалистой траве, по лицу хлестали голые ветки ивняка и лещины, а он все бежал и бежал…
Дальше от опушки лес стал глухим и мрачным. Деревья плотно сдвинулись друг к другу, заслонив серое предрассветное небо. Откидывая в стороны сучья ельника, солдат неустрашимо бежал в глубь леса. Несколько раз он видел в просветах деревьев широкую, в черной куртке спину и вскидывал автомат.
Не приходилось еще Егору преследовать врага, не знал он, как трудно это и опасно. Только безотказность и меткость автомата, в который он верил и из которого мог стрелять без промаха, давали ему силу и храбрость. Он шел не останавливаясь, смотрел вперед до боли в глазах, но широкая спина в черной куртке куда-то исчезла, будто провалилась в землю.
Пробравшись через заросли можжевельника, Булавин поднялся на цыпочки, выискивая пропавшего в лесу человека, но ничего не видел. В его возбужденных, с расширившимися зрачками глазах только рябили необыкновенно яркие полосы и пятна. Первые заморозки осенних ночей щедро выкрасили осоку, телорез и багульник в желтые, бурые, коричневые цвета, беспорядочно смешали их в огромный пестрый ковер.
Егор понял, что выбежал он на кромку Бранихинского болота, сплошь искромсанного бездонными бочагами и гибельными трясинами. Горечь обиды обожгла грудь. Сознавая, что дальше не пройти, Булавин растерянно повернул влево, едва вытаскивая босые ноги из холодной засасывающей жижи. Ступая с кочки на кочку, хватаясь за ломкие стебли папоротника, он добрался до деревьев, стоявших на мшистом холме.
Егор наклонился, чтобы отжать воду с намокших штанин, и вдруг вздрогнул от ошеломившего его голоса:
— На колени, щенок!
Булавин оторопело вскинул голову. Недалеко от него, за толстым стволом осины, стоял мужчина в черной куртке с наведенным для выстрела пистолетом. Егор рванул спусковой крючок, но автомат молчал. Мужчина осторожно вышел из-за дерева и остановился в трех шагах от Булавина.
— Что, не стреляет? — злорадно сказал он.
Егор оглядел врага с головы до ног. На его костистом лице вздулись желваки, серые с красноватыми прожилками глаза смотрели ожесточенно.
«Убьет! Первой же пулей убьет!» — подумал Егор и с какой-то отчаянной обреченностью понял, что нельзя двинуться с места, шевельнуть рукой… Чуть что — и грохнет выстрел. Такой не промахнется. Да и невозможно промахнуться — всего три шага…
— На колени, щенок! Молись богу! — зло повторил мужчина.
В его руке, вытянутой вперед, с вздувшимися венами на запястье, не дрогнул, не качнулся пистолет.
«…Целится в голову. В сердце было бы хуже. Значительно хуже…» — мысль работала быстро и отчетливо. Егор чувствовал, что его босые ноги давят корневища папоротника, не дрожат, не подкашиваются, в глазах не рябит, как это было на кромке болота…
Не спуская глаз с пистолета, Булавин видел только белеющий от натуги палец, который жал спусковой крючок, оттягивая его к заднему полукругу скобы…
— На колени! Слышишь! — повелительно и нетерпеливо еще раз крикнул мужчина.
Его левый глаз сощурился, а правый заметно округлился, зрачок стал больше и острее. Но он не стрелял, чего-то медлил.
«Хочет сломить. Поиздеваться». На какой-то миг взгляд Егора уловил крупные в два ряда пуговицы на его черной куртке, медную пряжку широкого желтого ремня.
Булавин как-то подсознательно, почти не думая о том, что делает, немного присел, съежился, чуть наклонился вперед. Перехватив руками автомат ближе к стволу, он вскинул его на грудь, точно хотел защититься от неизбежной смерти. Человек в черной куртке заметил все это, понял по-своему: «Трусит, щенок! Сейчас встанет!»
В сердце Егора зрела, принимая четкие очертания, набирала силы и крепости непоколебимая мысль.
«Стукну головой ниже ремня и со всей силы ударю прикладом. Не дамся. Солдат!» — этой мысли подчинились все нервы, все мускулы Егора.
Палец на спусковом крючке побелел еще больше.
«Надо… Пора…»
Оттолкнувшись от крепких, утоптанных ногами корневищ папоротника, Егор, взмахнув автоматом, с отчаянной решимостью кинулся на врага. Над головой хлопнул выстрел, сухо треснул приклад автомата, зазвенел металл. Ударившись плечом о ствол осины, Егор воспринял все это, как смутный сон. В его глазах качнулись, закружились деревья, их вершины полетели куда-то вниз и в стороны. Он почувствовал, как правую руку пронзила острая боль. Не мог согнуть локтя, сжать пальцы…
Прибежавшие в лесную чащобу солдаты долго не могли найти Булавина.
Высокий, подвижной и остроглазый Павел Косяк первым увидел своего друга. Егор сидел на пеньке и курил цигарку. На его коленях лежал чужой крупнокалиберный, с удлиненным стволом пистолет. На земле, у ног Егора, валялась фуражка, а недалеко от нее — автомат с погнутым прикладом. Заметив на бледном, поразительно спокойном лице Егора алую струйку, Косяк осторожно взял его стриженую голову в большие горячие ладони и наклонился над ней.
— Только кожу содрало! — с чувством облегчения проговорил Павел. Сердито сверкнув черными глазами, спросил:
— Что, и этого хотел живым взять, кипяток недоваренный…
Егор вздрогнул, словно очнувшись и, пряча бледное, окровавленное лицо, виновато сказал:
— Не заметил, как все пули выпустил. Поторопился малость…
Егор стал подниматься с пенька. Косяк взял его под локоть, чтобы помочь.
— Сам могу! — отмахнулся солдат. — Отсиделся. Очухался.
Булавин подошел к человеку, лежавшему в зарослях папоротника. Он лежал ничком. Егор долго смотрел на правую руку врага, сжатую в кулак.
— Надо же, на какого черта напоролся! — Косяк дружески положил руку на плечо Егора. — Но похоже, что и не шевельнулся. Пластом лег…
— Рука у меня, сам знаешь, лесорубская. Так и тянется, шут ее побери, к дереву, — усмехнулся Егор. — Видишь, его сшиб да еще вдобавок приклад об осину помял.
— Приклад поправим! — Косяк весело толкнул солдата в спину. — Сам-то ты, Егорка, здоров и целехонек. Ох и долго же будешь теперь с пограничной отметинкой! Это уж примета верная!
— А как же с теми двумя? — стирая с лица кровь, спросил Булавин. — Долго отбивались?
— Одолел. На заставу увели живыми.
На стене, над койкой Егора Булавина, как память о боевом крещении, висит простреленная фуражка. Пуля пробила фуражку рядом с красной звездочкой и вырвала большой клок с тыльной стороны околыша.
Стесняется сержант-сверхсрочник Булавин показывать людям свою «отметинку». Но бывает, что по неосторожности или по забывчивости наклонит голову, тогда в его рыжеватых волосах пограничники видят белую полоску, которая, как пробор, прошла вдоль темени. Волосы тут больше не растут — пуля выдрала, сожгла корни.
А когда беседует Егор с молодыми солдатами о боевых традициях заставы, о ее героях, он всматривается в молодые лица солдат и думает, как будут они вести себя, если доведется им встретиться с опасным врагом. Вспоминается Егору в такие минуты осеннее туманное утро и все, что было в лесу. И он говорит пограничникам:
— Если, ребята, в переплет попадетесь, то не робейте. Врага мы должны захватить или уничтожить в любых условиях. Отступать нам от этого не положено… Таков закон границы!
Полковник Анисимов вышел на крыльцо.
Темные тучи выползали из-за моря и, подхваченные ветром, неслись на город. Лохматые края этих низко летящих туч, казалось, задевали сигнальную мачту аэродрома, на которой горела цепочка ядовито-красных огней.
Отсюда, с крыльца штаба, расположенного на склоне сопки, хорошо видны порт, рыбный завод, окруженный высоким темным забором. А дальше — залив. На волнах лениво покачиваются океанские транспорты, ожидая, когда освободится нужный причал. На противоположном берегу белеют домики метеослужбы, водомерных постов.
Любил полковник смотреть с крыльца штаба на суетливую жизнь порта, на журавлиные шеи портальных кранов, опускавших тюки, ящики, бочки в трюмы океанских пароходов, любил смотреть, как портовые буксиры, вспенивая зеленоватую воду залива, помогают отшвартоваться морскому великану, толкая его корму прикрепленной к носу автомобильной покрышкой. И среди этого всегда не стихаемого шума и не прекращающегося движения, среди десятков судов он каждый раз отыскивал тральщики, уходившие за сельдью, треской, морским окунем, и мысленно желал им попутного ветра. Знал Анисимов, что трудно приходится рыбакам в море, но, провожая взглядом рыбаков, он чаще думал не об их труде, а о результатах этого труда, об янтарном копченом окуне, к которому привык за долгие годы службы на севере и который жена всякий раз подавала к ужину.
Сегодня, как и каждый день, порт жил обычной жизнью: подходили грузовые и пассажирские теплоходы, тральщики с полными трюмами рыбы, прыгая на волнах, от причала: к причалу скользили буксиры. Но полковник сегодня не замечал портовой сутолоки, он смотрел на белые гребни волн. По заливу, казалось, кто-то разбросал комья белого снега, комья эти метались, сталкивались и, подхваченные крутой волной, неслись на берег.
Полковник стоял на крыльце, смотрел на волны, на побелевший залив и думал о том, что трудно сегодня придется сторожевым кораблям в море, да и не только сегодня: подул северяк, а он, как правило, не утихает по нескольку дней, особенно осенью. Северный ветер заметает лощины тяжелым мокрым снегом, выворачивает телефонные столбы, вырывает с корнем кусты березы и вереса. С моря в эти дни часто летит в эфир тревожное SOS… SOS… SOS… Люди боятся северного ветра, и когда синоптики передают штормовое предупреждение, не меняют курса только океанские транспорты и дозорные пограничные корабли.
На берегу в такие дни тоже замирает жизнь: аэродромы не выпускают и не принимают самолеты, дороги становятся безлюдными; мало кто решается углубиться в тундру. Только пограничники, как всегда, не прекращают нести службу.
Заставы, расположенные по берегу, первыми принимают удары морского ветра. Порой до самых крыш заметает снегом, опасными становятся пограничные тропы, и тогда особенно трудно приходится дозорным.
Полковник, поправив фуражку, сошел с крыльца, открыл дверцу машины, которая ожидала его, и уже намеревался сесть, как услышал: «Товарищ полковник!» Начальник клуба капитан Малов почти бежал по дороге к штабу. Полковник подождал Малова.
— Разрешите обратиться?
— Да.
— Завтра ваша беседа с?..
— С молодыми пограничниками.
— Что приготовить в клубе?
— Ничего. Буду проводить в ленинской комнате. Кстати, передайте командиру роты, чтобы он никого из молодых завтра не назначал в наряд.
— После беседы фильм?
— Да. Подберите по теме.
Малов направился к крыльцу штаба, и полковник, глядя на широкую спину начальника клуба, вспомнил, что два часа назад отправил кинопередвижку на левофланговые заставы. Прежде чем сесть в машину, он снова взглянул на лохматые тучи, низко нависшие над городом, и подумал, что если пурга застанет кинопередвижку в пути, то она может не пробиться к заставам. Но эту мысль сразу же вытеснила другая: «Синоптики не предупредили о шторме. Может, стихнет».
Дорога вначале огибает заливы, вьется по берегу, как бусины, нанизывая на себя небольшие поселки и рощицы из карликовой березы, потом неожиданно круто поворачивает в безлюдную тундру, пересекает ее и вновь выходит к морю, к заставам. По этой дороге и ехала кинопередвижка. Машина то взбиралась на сопку, то скатывалась в лощину. Вел ее ефрейтор Константин Елагин. Это был его последний рейс на армейской машине. После поездки он должен был демобилизоваться; домой он уже не писал, сообщив, что скоро приедет сам. Рядом с шофером сидел сержант Яков Бутылов. По темному загару на лице можно было определить, что сержант побывал на юге. Действительно, он ехал с Поволжья, где провел короткий солдатский отпуск, представленный ему командованием за отличную учебу. Сейчас Бутылов возвращался на свою заставу.
В кузове на скамье сидел молодой солдат Керим Исхаков. Самый уважаемый парень в деревне, киномеханик районного Дома культуры, он мечтал, как почти все допризывники, о бескозырке или о зеленой фуражке. Эту мечту он смело высказал райвоенкому: «На эсминец или на заставу».
Хотя Исхакова призвали в пограничные войска, на заставу он не попал. Вначале, как и других молодых солдат, сержанты и офицеры учили его ходить в строю, окапываться, быстро надевать противогаз и защитный костюм, учили метко стрелять, маскироваться, то есть учили всему тому, что необходимо знать и уметь каждому пограничнику, а потом его вызвал к себе начальник политотдела. Полковник приказал принять кинопередвижку — обычную грузовую машину, в покрытом брезентом кузове которой закреплен движок с электромотором, сделаны гнезда для киноаппаратуры и банок с кинолентами. Исхаков первый раз ехал на заставы.
На ухабах и рытвинах машину трясло. Исхаков сидел, ухватившись руками за скамью, и думал о том, что нужно бы получше закрепить банки в гнездах ящика, но делать это у него не было желания. Он прислушивался к свисту ветра и чувствовал, что начинается буря. Чувствовал это по тому, что все громче и громче хлопал брезент о борт и в кузове становилось все холоднее. Он уже надел взятые «на всякий случай» валенки, поднял воротник шинели, завязал уши северной шапки-ушанки, но это не помогло. Ноги, правда, не мерзли, но шинель грела плохо. Исхаков был рад, что послушался совета сержанта и взял валенки, но жалел об оставленном полушубке, который «старички» тоже советовали взять, предупреждая, что на севере нельзя верить, особенно осенью, ни солнцу, ни тишине.
Керим знал об этом и сам, знал из прочитанных еще до армии книг о полярниках, видел снежные бури в кинокартинах, которые сам «крутил» в районном Доме культуры. Силу этих бурь он хорошо представлял потому, что у него на родине, в Южном Казахстане, иногда по неделям свистел свирепый ветер, как его здесь называют, «арыстанды карабас», который тоже всегда неожиданно вырывался из ущелий Каратау в степь, поднимая тучи песка, и нес этот песок и зной пустыни на хлопковые и рисовые поля, на сады и виноградники. Десятки легенд сложено про этот страшный ветер, который, по рассказам стариков, уносил в небо юрты, как клочки бараньей шерсти, губил скот и превращал цветущие долины в пустыни. О морских штормах Керим много слышал и здесь, в части. Солдаты, служившие на севере не по первому году, говорили, что здесь всегда ветер. Иногда южный, теплый, всегда сухой, иногда морской — с севера; морской ветер зимой приносит с собой тепло, мокрый снег, дождь, а летом — зиму. Бывает, даже в августовские дни налетают снежные заряды — так поморы называют сильные порывы ветра со снегом. Заряды чем-то напоминают грозу средней полосы России, только вместо крупных дождевых капель — снег, такой же крупный. Заряды всегда налетают неожиданно.
Бутылов же, которому было тепло в кабине, выкуривая одну папиросу за другой и глядя через запыленное лобовое стекло на придорожные кусты, гнувшиеся от ветра, тоже думал о надвигающемся шторме. Он недоумевал, почему начальник политотдела послал кинопередвижку в тундру перед началом шторма. Первый год на севере, что ли? Ругал Бутылов и себя: сам напросился ехать на заставу с этой кинопередвижкой! И досадовал теперь, что не зашел в дежурку и не спросил о погоде. Его раздражало сейчас спокойствие Елагина, который, казалось, не замечал, что надвигается шторм, и ехал медленно.
Елагин действительно был спокоен и вел свой «ГАЗ» осторожно именно потому, что видел приближение шторма. Он знал, что если разразится метель, то придется пробиваться через снежные сугробы. Сейчас шофер берег машину, он внимательно следил за дорогой, то и дело переключая скорость, тормозил, прибавлял газу, но вместе с тем он чувствовал, что сержант раздражен, и поэтому решил успокоить его.
— Пробьемся. Скоро домик дорожного мастера, часок перекурим у него.
— Нечего там делать, поедем без остановки!
— А Керима отогреть? — удивленно спросил Елагин.
— Говорили ему: возьми полушубок. Новичков учить надо! — резко бросил сержант.
— Мораль, — усмехнулся Елагин. Он, бывалый солдат, тоже считал, что учить нужно, однако сейчас был не согласен с мнением сержанта. Догадывался он, что Бутылов не хочет останавливаться у дорожника не только из-за желания проучить молодого солдата, а, главное, из-за боязни потерять время.
Шторм и в самом деле пугал сержанта, и о Кериме он заговорил лишь для того, чтобы скрыть свою тревогу. Елагин же догадывался об этом, но высказать свою догадку сержанту не решался.
Машина взобралась на сопку. Перевалив через хребет, кинопередвижка мягко покатилась вниз. В то время, пока машина была на вершине, Бутылов увидел, что и справа, и впереди снежный заряд уже побелил тундру и ветер гнал косые полосы снега навстречу машине.
— Влипли, кажется.
На спуске дорога делала крутой поворот, поэтому Елагин особенно внимательно смотрел вперед, но и он успел заметить снежный заряд и тоже с беспокойством подумал о том, что сейчас закрутит; и все же тон, каким сержант произнес: «Влипли», не понравился шоферу.
— Ныть только не надо!
Остановив машину, Елагин спокойно вылез из кабины, чтобы закрыть радиатор.
С тем же спокойствием шофер вернулся и включил скорость. Машина рванулась и сразу же потонула в свистящей белой мгле. Мгновенно залепило ветровое стекло, как будто в него кто-то швырнул пригоршню снега. «Дворник» судорожно задвигался по стеклу, соскабливая снег.
— Ну, а теперь к дорожнику заедем?
Бутылов ничего не ответил.
Кинопередвижка спустилась с сопки, колеса сразу зарылись в рыхлый сугроб, разрезая его, отбрасывая комья снега, ветер хватал эти комья и уносил их в белую даль. Машина медленно пробивала сугроб, а ветер сразу заметал колею, сугроб оставался таким же ровным и чистым. Казалось, что не машина, а серый, облепленный снегом короб, как сани, скользит по бугристой поверхности снежного заноса.
Но вот наконец машина вырвалась из снежного плена и снова начала взбираться на сопку. Рукавом бушлата Елагин вытер вспотевший лоб, поудобнее откинулся на спинку сиденья и облегченно вздохнул: «Еще три лощины, а там — дорожный мастер».
Так же трудно пробилась кинопередвижка еще через два распадка, только каждый раз у подножия сопок приходилось делать небольшие остановки, чтобы немного остудить мотор.
Вот уже последняя снежная преграда. Лощина была неширокой — всего двести метров, и прошло только несколько минут с того момента, как кинопередвижка взрыхлила радиатором край сугроба, но Бутылову, да и Елагину, казалось, что машина ползет по лощине добрых полчаса, а впереди все та же белая простынь, о которую бьются косые полосы крупного снега. Наконец показалась сопка. Сквозь заснеженное стекло и метель нельзя было определить расстояние до сопки: то будто бы она была совсем рядом, то вдруг уплывала куда-то вдаль. И хотя до сопки оставалось еще полсотни метров, Елагин был уверен, что теперь они пробьются. Он даже не думал об этом, мысленно он уже грелся у большой русской печки, подтрунивал над продрогшим Керимом, предсказывая ему, как он, белобородый старик, разморенный жарой, в тени карагача будет, попивая чай или кумыс, рассказывать внукам о северной метели.
Последние метры… Но эти последние метры машина не прошла, забуксовало левое колесо, попавшее в глубокую колею. Елагин не сразу понял, что случилась беда. Переключая скорости, шофер пытался стронуть машину, но это ему не удавалось.
— А ну, вылазь! Толкать надо! С Керимом вместе, — повернулся Елагин к Бутылову, который уткнулся носом в стекло дверцы, пытаясь разглядеть, что произошло. — Быстрей!
Сержант с трудом открыл дверцу, выпрыгнул и оказался по пояс в снегу. Сержант растерянно стал озираться вокруг: «Заметет! Замерзнем!» Бутылов рванулся к машине, уперся в ребра кузова: «Дава-а-й!» Ветер подхватил это отчаянное «дава-а-ай» и понес по лощине.
Выпрыгнул из машины и Керим. Торопливо заправив полы шинели за ремень, он плечом начал толкать борт машины, усиливая нажим, когда колеса начинали вращаться. Колеса мяли и швыряли снег, а сугроб вокруг машины становился все выше и выше.
Елагин выключил мотор и вылез из кабины. Заряд немного ослабел, впереди отчетливее стала видна сопка, по склону которой белой змеей мимо черных валунов уползала вверх дорога, та дорога, к которой они так упорно пробивались и возле которой, там, за перевалом, как считал Елагин, стоял дом дорожного мастера.
Ефрейтор ошибался: дорожник был дальше, не за этой, а за другой сопкой, и если бы кинопередвижка не застряла сейчас, то наверняка не смогла бы пробиться через следующую лощину, потому что та хотя и была не так уж широкой, но всегда шторм наметал в нее очень глубокие сугробы.
Ветер успокаивался, поредели косые полосы снега, и эти поредевшие полосы мелкой крупкой сыпали на кузов. Елагин был почти уверен, что сейчас заряд пройдет, поэтому решил достать лопату, которая была в кузове. Но не успел он еще дойти до дверки, как новый заряд налетел на машину. «Идиотство», — невольно вырвалось у Елагина. Он понял, что теперь не удастся откопать машину, что придется ждать, пока пройдет и этот заряд, а может, ему на смену придет другой, вот так же — сразу, может штормить сутки, вторые. — «Нужно слить воду».
— Осторожней, не разлей. Пригодиться еще может, — предупредил Исхакова Елагин, подавая ему полное ведро воды.
Из ведра валит густой пар, наполняя кузов кинопередвижки влажным теплом. Все трое сосредоточенно смотрят на этот пар. Монотонно свистит ветер, громко хлопает брезент.
— Пойду к дорожнику, трактором вытащит, — как бы самому себе негромко сказал Елагин, поднимаясь со скамьи. Сказал просто, вроде речь шла о желании пойти в клуб, чтобы сыграть в бильярд или послушать баяниста.
Исхаков внимательно и молча посмотрел на Елагина, а Бутылов, не поднимая головы, начал убеждать шофера не идти на погибель, доказывая, что в штабе, видимо, уже беспокоятся о них и что оттуда обязательно позвонят дорожным мастерам, чтобы выяснить, где машина, и уж наверняка попросят выслать навстречу трактор. Ефрейтор слушал доводы сержанта, пытаясь по тону голоса определить, верит ли он своим словам сам, и убеждался — нет.
Как старший по званию, сержант должен был принять решение, но сам Бутылов после того, как шофер крикнул на него: «Вылазь!.. Толкай машину!», понял, что он только формально будет старшим, что все решения будет принимать Елагин, — он понял это и даже был доволен, но все же говорил, чтобы потом, если что-либо случится с водителем, можно было оправдаться: он, мол, мне не подчинялся.
Так же, как и при первом разговоре, Елагин догадывался об этом, но не был уверен в своей правоте, поэтому только неопределенно протянул: «Дела-а», открыл дверку и выпрыгнул в глубокий снег.
Тяжело дыша и прихрамывая, Елагин поднимался на сопку. Он был уже недалеко от вершины. Устала согнутая спина, все сильнее болело колено, которым он ударился о камень внизу, когда сделал последний рывок, чтобы выбраться из сугроба. Сразу он не почувствовал боли, но сейчас уже не мог твердо ступать ногой. Он даже хотел вернуться к машине, но отогнал эту мысль, потому что пройдено уже много, кроме того, он представил, с каким злорадством начнет ему читать мораль сержант. Нет! Он не хотел возвращаться побежденным.
Свирепо швырялся снегом ветер, не давая поднять голову и распрямиться, ветер будто хотел сбросить человека с сопки в лощину, как сбрасывал снежинки, пытавшиеся задержаться за разлапистыми кустами вереса, в ямках, ветер будто предупреждал: «Вернись! Погибнешь!» Но Елагин упрямо шел вперед, только чаще и внимательнее стал поглядывать вправо и влево, пытаясь отыскать взглядом какой-нибудь большой камень: он решил немного отдохнуть в затишье.
За камнем ветра почти не было. С наслаждением выпрямившись и постояв немного, Елагин утоптал снег, сел, распрямил ушибленную ногу и достал из внутреннего кармана папиросу и спички.
Сложив головку к головке четыре спички, Елагин повернулся лицом к камню и чиркнул ими о коробку. В тот момент, когда в сложенных лодочкой ладонях вспыхнул огонек и ефрейтор нагнул голову, чтобы прикурить, он увидел небольшой светло-голубой треугольник драпа, выглядывающий из-под снега у самого камня. Взъерошенные ворсинки треугольника были покрыты инеем, иней образовал красивые белые узоры.
Елагин начал быстро разгребать снег. Показались коричневые, на толстой микропористой подошве женские туфли, потом лыжные брюки, тоже коричневые. Осторожно, чтобы не причинить боли, Елагин взял ноги и потянул их к себе — они распрямились, но только он отпустил их, ноги снова начали сгибаться.
— Жива.
Еще быстрее ефрейтор стал отбрасывать снег. Откопал плечо, прижатые к груди руки, голову, закутанную в пуховую шаль, к которой корочкой примерз снег. Когда ефрейтор раздвинул края шали, то увидел красивое лицо молодой женщины. Лицо было еще розовым, побелел только кончик носика да на щеках появились небольшие круглые белые пятна. Взяв горсть снега, Елагин начал оттирать лицо. Женщина открыла глаза. Взгляд был бессмысленным, но уже то, что замерзающая взглянула на него, обрадовало ефрейтора: «Жива!» Он начал снимать перчатки с ее рук, чтобы оттереть снегом, но передумал: «Скорее, пока совсем не замерзла, нужно отнести в дом дорожного мастера».
Елагин рывком поднялся и, застонав от резкой боли в колене, снова опустился на мягкий снег. Несколько минут он сидел неподвижно. Потом, завернув полу куртки, Елагин старательно вытер начинающие мерзнуть руки о мягкую байку подклада, надел перчатки; не сгибая ушибленную ногу, оперся руками о камень и поднялся. Прислушался — боли в ноге не было, но как только он наступил на нее, резкая боль снова затмила сознание. Елагин устоял, и это обрадовало его. Превозмогая боль и больше опираясь на здоровую ногу, он поднял женщину, перекинул ее руки через свои плечи и, придерживаясь одной рукой за острые выступы камня и стараясь почти не наступать на больную ногу, начал выходить из-за укрытия.
Упругой волной встретил ефрейтора ветер, хлестнул по лицу снегом. Чтобы удержаться на ногах, он невольно оперся на ушибленную ногу — снова одуряющая боль. Сделав несколько шагов навстречу ветру, Елагин остановился.
Когда он был за валуном, где почти не было ветра, то намеревался нести женщину к дорожнику: там тепло, там наверняка есть водка или спирт, там чай, медикаменты, сухая теплая одежда, там она будет спасена. Он понимал это и сейчас, однако чувствовал, что не сможет идти в гору. Вершины он не видел: ее скрывал снежный заряд. Сколько до нее метров? Сто? Двести? Но если он и сможет дойти до вершины, спуск тоже будет нелегким. Нет, он не мог, он боялся идти навстречу ветру, поэтому остановился.
«К машине, только к машине», — решил Елагин, повернулся и тяжело захромал вниз..
Больше получаса он спускался вниз, подталкиваемый ветром. Он уже не чувствовал боли в колене — болело все уставшее тело, не хватало воздуха, пот щипал глаза, монотонно и больно стучало в висках и затылке. Каждый шаг — новые страдания, хотелось сбросить с плеч ношу, ставшую неимоверно тяжелой, хотелось упасть на дорогу и долго-долго лежать, не шевелясь, но Елагин не подчинялся этому желанию, он шагал и шагал, чувствуя, что до машины уже близко.
Метр, второй, третий… Споткнувшись, Елагин упал и при падении снова больно ударил зашибленное колено. Упавшая вместе с ним женщина застонала, робко, как будто сквозь сон. Ефрейтор услышал стон, от этого стона возникла мысль: «Скорее, скорее нужно встать и идти. Скорее! Скорее встать!»
Елагин начал даже шептать эти слова, однако боль и усталость сковали его, он даже не шевелился. Обледенелые ресницы слипались, приятная истома разлилась по всему телу, он перестал ощущать тяжесть лежавшей на нем женщины, а губы продолжали шептать: «Скорее встать! Встать… встать…»
Очнулся Елагин оттого, что кто-то часто и быстро водил по щеке травинкой. Он открыл глаза — перед глазами сугроб. Сугроб становился все больше, и край его осыпался на лицо. Сразу вспомнилось все: дорога, падение, больная нога, голубой треугольник у камня. Страшная догадка испугала его: «Замерзаю!» В сознании промелькнули слышанные им рассказы о том, как, заснув на морозе, замерзали люди, промелькнули книжные страницы с нарисованными на них скрюченными, застывшими трупами. Елагин лихорадочно расстегнул пуговицы куртки, снял ее, положил на нее женщину и, волоча больную ногу, потащил куртку за рукава.
Исхаков зажег спичку и осветил циферблат — без десяти шесть: «Скоро два часа, как ушел Елагин, а трактора все еще нет». Надев рукавицы и втянув кисти в рукава шинели — от этого рукава стали похожими на трубы, которые ставят на самовар для тяги, — Исхаков начал вращать этими трубами. Не вставая со скамьи, он уже по нескольку раз выполнил и первый, и второй комплекс утренней гимнастики, но никак не мог согреться. Исхаков напряженно вслушивался, пытаясь уловить шум приближающегося трактора. Порой ему казалось, что он слышит стук мотора, но проходили минуты, он понимал, что ошибся, и снова слушал.
С того момента, как ушел Елагин, Бутылов и Исхаков почти не разговаривали. Вначале Бутылов ворчал, доказывая Исхакову, что нельзя было уходить шоферу, что нужно быть вместе, а Елагин ушел, бросив их здесь. Солдат не отвечал сержанту. Он считал, что прав Елагин, а не Бутылов, но не хотел спорить со старшим по званию. Умолк и сержант. Сначала он все время мысленно убеждал себя, что дежурный по части уже, видимо, позвонил и на заставы, и дорожным мастерам, попросил дорожников выслать навстречу трактор, и трактор с минуты на минуту подойдет, но сейчас, когда прошли часы, Бутылов думал о другом, он думал, что в штабе забыли о них. Сейчас его мозг настойчиво сверлила одна мысль: «Заметет!»
И хотя в бушлате Бутылову было не очень холодно, а пурга свистела там, за брезентом, он понимал, что, если их заметет — это может произойти, как он предполагал, часа через три-четыре, — трактор уже не сможет вытащить машину, а трактористу просто не под силу будет откопать их до тех пор, пока не стихнет пурга, а пурга может бушевать неделю. В его сознании всплывали тревожные картины гибели.
— Что теперь будет?! — Бутылов не заметил, как начал разговаривать сам с собой вслух.
— Костя давно ушел, может, что случилось? — прервал его Исхаков.
— У печки твой Костя греется. Куда ему спешить. Не его, нас заметает.
— Разве можно так о человеке…
— Все люди одинаковые. Больше о себе думают.
— Плохой ты, — Исхаков встал, плотнее подвязал уши шапки-ушанки и стал заправлять полы шинели за ремень. — Хочешь, пойдем вместе, не хочешь — сиди!
Как и в тот раз, когда уходил Елагин, Бутылов стал доказывать, только еще настойчивее, что идти в такую пургу — самоубийство, что если и случилось что-либо с шофером, то тот виновен сам, а не он — сержант, он не разрешал ефрейтору уходить, а раз не подчинился, пусть сам за себя отвечает. Слушал Исхаков торопливую, с выкриками речь сержанта и молча обвивал полы шинели вокруг ремня.
Откинув крючок, Исхаков толкнул дверку, но она не открывалась, пришлось надавить плечом — в узкую щель холодный ветер начал завихривать снег. Исхаков протиснулся через щель, захлопнул дверку и начал обходить машину с подветренной стороны.
Впереди виднелся большой сугроб, у самого края его чернел какой-то бугор: «Что это? Камень? Но когда выталкивали машину, камня не было видно, хотя и заряд был слабее и сугроб меньше».
Исхаков стал внимательнее всматриваться через косые полосы снежной завесы. Ему показалось, что бугор медленно двигается к машине: «Неужели Костя?!».
Прикрыв рукавицей, как козырьком, глаза, Исхаков широко зашагал туда, где на снегу был человек…
— Привел трактор. Дождались, — ворчал Бутылов, стряхивая снег, намерзший на шаль, пальто и брюки женщины.
— Отойди! Оббей с Кости снег, надень на него куртку, руки ототри. — Исхаков почти оттолкнул сержанта и начал снимать с ног женщины туфли.
Тонкие шерстяные носки, надетые на капроновые чулки, и сами чулки были мокрыми. Он сдернул носки и чулки и стал долго и старательно растирать шинельным сукном икры, ступни, заледеневшие пальцы, тер до тех пор, пока не почувствовал, что они стали теплыми. Тогда, сняв с себя шинель, он укутал ноги женщины, взял ее руки и начал старательно растирать их, теперь уже полой гимнастерки.
Исхаков вспомнил слова отца, что ни мороз, ни ветер не страшны путнику, страшно, когда в степи устанет конь и намокнет одежда. Мокрая одежда — смерть. Он перебирал всевозможные варианты: разломать ящик, где хранятся банки с кинолентами, и разжечь небольшой костер на одной из банок, а в кузове прорвать дыру для отвода дыма, как в юрте, но костер в машине опасен. Может, завести движок? Но выхлопную трубу наверняка замело, значит, часть газов будет пробивать в кузов. Это тоже опасно — можно угореть. Но другого выхода нет. Движок нужно завести — от него будет тепло, можно пить горячую воду. Киномеханик быстро встал, нащупал ведро, разбил рукой лед, уже покрывший тонким слоем воду, открутил пробку радиатора и стал наливать в радиатор воду.
— Что ты делаешь? — громкий и тревожный голос Бутылова, молча сидевшего до этого возле Елагина, прозвучал неожиданно. Исхаков даже вздрогнул.
— Движок завожу.
— С ума сошел! Задохнемся все! Не разрешаю!
Однако этот крик не подействовал на Исхакова, он начал рывком вращать рукоятку.
— Задохнемся! Запрещаю! — Бутылов рванулся к Исхакову, схватил рукоятку, но солдат оттолкнул его:
— Сиди!
Полковник Анисимов смотрел то на лежавшие перед ним листки, исписанные мелким почерком, то на тюлевую штору, почти полностью закрывавшую окно.
После обеда, прежде чем возвращаться в штаб, он всегда заходил в свой кабинет, чтобы спокойно, лежа на кушетке, выкурить папиросу, просмотреть газеты. Сегодня он тоже зашел в кабинет, но, закурив папиросу, не лег на кушетку, а сел к столу. Прежде чем отдать машинистке текст завтрашней беседы о боевых традициях пограничных войск, он хотел еще раз прочитать его и заодно вписать вспомнившийся ему пример тех лет, когда еще солдатом он служил на афганской границе.
Восхищались тогда все, рядовые и командиры, подвигом четырех пограничников, задержавших банду басмачей. С особым уважением говорили о политруке, который в схватке был тяжело ранен, но продолжал руководить боем смело и находчиво до тех пор, пока не пришла на помощь поднятая по тревоге застава. Теперь тот политрук уже полковник, начальник политотдела. Недавно Анисимов встречался с ним в Москве на совещании политработников, но сейчас, когда хотел вписать подвиг бывшего политрука в текст беседы, оказалось, что забыл его фамилию. Он напрягал память, чтобы вспомнить, смотрел на тюлевую штору, вначале даже не замечая ее красивых узоров.
На стекла окна налип толстый слой снега, снег сползал вниз, оставляя после себя мокрые полосы, через мгновение эти полосы снова залепляло снегом, стекла вздрагивали от порывов ветра.
Полковник снова вспомнил о кинопередвижке. Он смотрел в окно и недоумевал, почему синоптики не предупредили о шторме. Мысль о том, что ему мог не доложить дежурный по части лейтенант Чупров, полковник отбросил сразу: Чупров дисциплинированный, знающий службу офицер, он не мог забыть. «Нужно позвонить лейтенанту», — решил Анисимов и снял телефонную трубку.
Выслушав рапорт дежурного о том, что происшествий нет, полковник приказал узнать, где кинопередвижка, и доложить.
— Есть.
«Есть» прозвучало вяло, нехотя, и это не понравилось полковнику, но он ничего не сказал, положил трубку, закурил и снова подошел к окну.
В кабинет вошла жена, удивленная тем, что муж все еще не уехал в штаб.
— Что у тебя, Петя?
— Кинопередвижку на заставы послал. Если не успели доехать хотя бы до дорожника, худо им придется. Жду звонка — дежурный доложить должен, — Анисимов хотел добавить, что повода для сильного беспокойства нет, что все может обойтись благополучно, но резкий телефонный звонок прервал его.
— Слушаю.
В трубке звучал голос лейтенанта, такой же вялый, безразличный. Чупров докладывал, что в Кильдинку — в этом селе располагалась самая ближняя из тех застав, к которым подходила дорога, — кинопередвижка не пришла, а с дорожными мастерами нет связи, так как шторм где-то порвал провода.
— Не узнавали у синоптиков, почему не было штормового предупреждения?
— Было.
— Как было? Почему не доложили?!
— Я… У меня…
Трубка замолчала. Молчал и полковник, ждал, что ответит Чупров, не понимая, почему всегда веселый, иногда даже не в меру — лейтенанту часто делали замечание старшие командиры за то, что шутил во время серьезного разговора на заседании или собрании, — всегда охотно выполнявший любое приказание и всегда честно признававший свою вину, если что-либо сделал не так, как нужно, — почему сейчас Чупров молчит. А трубка молчала.
— Доложите начальнику штаба, что я снимаю вас с дежурства! Вышлите за мной машину и ждите меня. Под суд пойдете! — полковник бросил трубку.
Лейтенант все еще держал трубку, он еще не осознал смысла сказанных полковником слов: «Снимаю с дежурства… судить…», он даже не замечал, что в трубке пищат резкие короткие гудки, мысленно он был в небольшой комнатке, которую дали ему год назад, когда он женился. Лейтенант еще раз перебирал в памяти вчерашний разговор со своей женой Лизой, смотрел на лежащий перед ним тетрадный листок. На этом листке черным карандашом крупно было написано:
«Не ищи».
Вчера Чупров пришел домой немного раньше обычного, чтобы успеть поужинать и отдохнуть перед дежурством. Лиза с красными от слез глазами, молча протянула письмо из Кильдинки от матери. Не понимая, в чем дело, но сознавая, что случилось что-то непоправимое, Чупров стал читать, с трудом разбирая почерк: «Кланяюсь вам и сообщаю…» Лиза разрыдалась, он стал ее успокаивать. Выплакавшись, Лиза рассказала, что ее старшая сестра вместе с мужем не вернулись из Атлантики — несколько дней назад колхозный рыболовецкий тральщик разбился о скалы во время шторма. Лиза часто и очень много рассказывала о своей сестре, Чупров понимал, что она обожает ее, он хотел встретиться и познакомиться и с сестрой, и с мужем сестры, но, хотя уже несколько раз после свадьбы он ездил в Кильдинку по делам службы, не видел их — случалось так, что они были в это время в море.
Старуха мать, ласково гладя головку белокурой трехлетней девочки, вздыхала, вспоминая, как погиб в море ее муж, оставив двух дочерей сиротами, а ее вдовой, как было трудно воспитать и выучить их, и вот теперь снова приходится ждать, ждать дочь и зятя. Она радовалась за Лизу, что та учится в педагогическом техникуме и нашла себе хорошего мужа, но о старшей дочери говорила с гордостью — рыбачка, в отца пошла.
Предложение Лизы взять на воспитание дочь погибшей в море сестры было для Чупрова неожиданным. Лиза учится в техникуме, он — заочно в институте. Одна небольшая комнатка. Они не хотели иметь своего ребенка, пока не закончат учебу. И вдруг… Все это Чупров высказал жене, добавив, что пусть пока воспитывает бабушка, и если что нужно, они будут высылать ей деньги. Лиза вспылила, обозвала его эгоистом, сказала, что она не может девочку оставить у старой матери, которая уже сама нуждается в уходе, что он не понимает ее и не любит и что она не может жить с таким бездушным человеком. Они поссорились, поссорились первый раз. Чупров ушел на дежурство не поужинав, вместо обычного «Счастливо», Лиза бросила: «Сама позабочусь о ребенке!»
И тогда, когда Лиза сказала эти слова, и потом, ночью на дежурстве, он считал, что сказано это сгоряча, что утром он сумеет уговорить ее, они помирятся и больше никогда не будут ссориться, он обдумал весь предстоящий разговор и утром, как только доложил начальнику о том, что ночью на границе происшествий не случилось, пошел на квартиру, которая была в деревянном двухэтажном доме, стоящем на склоне сопки, сразу же за штабом.
Дверь была заперта. Решив, что Лиза ушла в магазин и что скоро вернется, Чупров взял ключ, висевший в общей кухне на гвозде, и отпер дверь. В комнате все было так же, как вчера, позавчера, неделю назад: взбитые подушки на кровати с высокими никелированными спинками, стулья рядком у стены, книжный шкаф, стол, покрытый скатертью, на углах которой вышиты крестом розы. На середине стола лежал тетрадный листок, придавленный черным, вынутым из его коробки «Тактика» карандашом.
Десятки раз Чупров перечитывал написанные Лизиной рукой слова, ругал, проклинал себя, он теперь был согласен взять к себе не только ребенка, но и мать Лизы, хотя об этом не было речи, звонил в порт, в больницу, в милицию, рассказывал приметы жены, просил узнать, где она и что с ней. Когда его помощник, сержант Потороко, принял сообщение синоптиков и начал читать это сообщение Чупрову: «Ветер северный, 10—12 метров в секунду, заряды…», Чупров машинально, думая о том, куда еще можно позвонить, чтобы узнать, где Лиза, приказал передать предупреждение на заставы и сразу же забыл об этом. Он звонил, описывал приметы, просил и вспомнил о штормовом предупреждении только когда о нем спросил у него полковник.
Выполняя приказ начальника политотдела, лейтенант связался с заставой и, после того как узнал, что кинопередвижка не пришла, попросил начальника заставы сходить к Лизиной матери и узнать, не приехала ли Лиза. Сейчас он ждал ответного звонка и жалел, что не догадался позвонить в Кильдинку раньше. Он смотрел на тетрадный листок, перебирая в памяти вчерашний разговор с женой, но постепенно начинал осознавать, что снят с дежурства, что его могут судить и наверняка будут судить, если те, кто уехал на кинопередвижке, замерзнут, могут судить судом офицерской чести; если даже с ними ничего не случится — судить только за то, что не выполнил обязанности дежурного, что по его вине, может быть, сейчас где-то в тундре мерзнут солдаты. Понимая это и ругая себя за это, боясь суда, он продолжал думать о Лизе. Он нехотя положил трубку и так же нехотя поднял ее снова, чтобы позвонить начальнику штаба.
…Нервно постукивая пальцами о подоконник, полковник с раздражением думал о том, почему халатно дежурил лейтенант Чупров. В то же время Анисимов был недоволен собой, что, не разобравшись в причине, накричал, пригрозил судом. Он понимал, что не нарушил устава, устав требует строго наказывать за такую халатность, и Чупрова придется наказать, но ведь до этого лейтенант был дисциплинированным. Полковник уже решил попросить у начальника гарнизона два вездехода и выехать в тундру, взяв с собой несколько пограничников и врача, а сейчас подумал, что нужно взять лейтенанта Чупрова. Дорогой он поговорит с ним, все узнает, тогда примет окончательное решение.
— Поедешь, наверное, сам? — прервала мысли полковника жена, все еще стоявшая в кабинете. — Пойду приготовлю полушубок и валенки.
В теплой накуренной комнате дорожного мастера на тулупе, расстеленном на широкой скамье, стоящей возле большой, занимающей почти половину комнаты русской печи, стонал Елагин. Неторопливо, но старательно Исхаков натирал ноги ефрейтора вначале спиртом, затем гусиным жиром, стараясь как можно меньше причинить боли уже сильно распухшей ноге, а Бутылов то и дело переворачивал полотенце, узкой полосой положенное на лоб Елагина. Рядом со скамьей лежали снятые с ног шофера валенки, вокруг этих валенок образовалась лужица. Такая же лужица была и у ног Исхакова. В желтом свете керосиновой лампы, прикрепленной к стене, эти лужицы, ноги шофера, капли пота на смуглом лице Исхакова казались желтыми.
Дверь в соседнюю комнату, куда лейтенант Чупров занес жену, была приоткрыта, и Анисимов видел, как Чупров и врач отхаживали полузамерзшую женщину.
Полковник уже понял, что или накануне, или в день дежурства Чупрова в молодой семье произошла ссора. Дорогой на все вопросы он отвечал односложно: «Все в порядке», «Ничего не случилось», «Виноват». Когда фары осветили серый верх почти занесенного снегом кузова кинопередвижки, лейтенант первым выпрыгнул из вездехода, первым увидел торчащий из разорванного брезента черенок лопаты, вырвал ее, еще сильнее прорвав крышу, спрыгнул в кузов и радостно крикнул оттуда: «Живы!» А через минуту из кузова донесся почти такой же громкий, но уже не радостный, а тревожный крик: «Лиза?!»
Как и всех жен офицеров части, полковник знал жену лейтенанта, знал, что она из Кильдинки, но знал и то, что она не выезжала из города с кинопередвижкой, однако Чупров так и не сказал, почему его жена оказалась здесь, не сказал сразу, не сказал и когда они ехали к дорожнику — он все время поправлял тулуп, в который была закутана Лиза, согревал дыханием ее лицо и не отвечал на вопросы полковника, как будто не слышал их. Полковнику было неприятно это, но он был уверен, что позже лейтенант расскажет все: и причину ссоры, и кто виновен, придет посоветоваться, поэтому не стал требовать ответа. Полковник и обвинял, и оправдывал Чупрова, он никак не мог окончательно решить, нужно ли наказывать лейтенанта.
— Все в порядке. Отдохнет два-три дня в тепле и можно на танцы, — выйдя из горницы и обращаясь к полковнику, шутливо отрапортовал врач капитан Лейбманов.
— Тогда давайте пить чай, — хозяин дома поставил на стол медный, начищенный до блеска самовар, брызгающий из-под крышки каплями кипятка. Хозяйка подала хлеб, сахар, чашки и повторила приглашение.
Вначале полковник хотел отказаться от чая. Ему нужно было возвращаться домой, он только ждал, что скажет врач, однако передумал — хотелось расспросить обо всем Бутылова и Исхакова, а сделать это лучше всего было за чаем.
Когда Исхаков начал подробно рассказывать, как они застряли в лощине и как пытались вытащить машину, Бутылов перестал пить чай, он внимательно слушал, что говорит солдат, слушал и не понимал — он с беспокойством думал, скажет ли Керим о том, что он оказался плохим товарищем в беде, скажет ли о его трусости. «Скажет или нет?» «Скажет или нет?» Он боялся поднять голову и посмотреть в глаза сидящим, как будто они уже знали о нем все.
Никто не смотрел на Бутылова, все слушали Исхакова, каждый по-своему оценивая случившееся. А Исхаков, не называя имен, рассказывал, как они завели движок, как прорвали брезент, чтобы не угореть, как почему-то заглох движок, но вода в радиаторе успела нагреться и они пили горячую воду. Потом в темноте, на ощупь, пытались снова завести движок и завели бы, но подошли вездеходы.
Полковник слушал молодого пограничника и думал о том, что нет необходимости вспоминать фамилию того политрука с афганской границы и что в беседе с солдатами он расскажет об их же сослуживцах.
К полудню мы с полковником Байсеновым прибыли на пограничную заставу. Встретил нас начальник заставы лейтенант Одинцов.
— Ну, просто молодцы! — не переставал восторгаться полковник, когда осматривал внутренний порядок подразделения. — Это лучшая наша застава. Второй год удерживает переходящее Красное знамя, — пояснил он мне.
Побывали мы на стрельбище, в городке следопыта, на полосе препятствий. Даже придирчивый глаз не мог найти недостатки. Пограничники по-настоящему овладевали военным делом.
— А вы, Юрий Григорьевич, чем-то обеспокоены? — спросил полковник начальника заставы, обратив внимание на его растерянный вид.
— Угадали. Написал рапорт о переводе на другую заставу.
— Рапорт?
— Да. На границе я уже несколько лет, а живого нарушителя еще не видел.
Командир улыбнулся, по-отцовски взял его за плечи и с сочувствием произнес:
— Кто в молодости не мечтает о подвиге? Об этом после ужина поговорим.
Мы с нетерпением ждали этого разговора. Хотелось узнать, что скажет седой, крещенный пулями и саблями полковник.
Собрались в канцелярии начальника заставы. Байсенов достал коробку «Казбека», закурил.
— Значит, хочешь на другую заставу? А кто же на этой будет служить? — обратился он на «ты» к лейтенанту Одинцову, что придавало неофициальный характер беседе.
Тот только пожал плечами.
— Как сейчас, помню. Стоял октябрь 1940 года. День оказался погожим. По двору гонялись друг за другом осыпавшиеся листья, — начал свой рассказ командир. — Примерно часов в двенадцать солдат с вышки крикнул: «Едут!». Вся застава с осенними цветами вышла встречать молодых пограничников. Подъехала машина. Десятки рук скрестились в дружеских пожатиях.
Начался митинг. От молодых выступил красноармеец коммунист Пироженко: «Раз партия и комсомол послали нас на передний край, — с украинским акцентом говорил он, — значит, треба. Так что, товарищи старослужащие, будьте спокойны, мы костьми ляжемо, но ворога через границу не пропустим».
Только успел Пироженко сесть, как один из старослужащих бросил реплику: «Костьми не надо ложиться, шпионы у нас не ходят. Мы на экскурсию ездили на соседнюю заставу, чтобы посмотреть на нарушителя».
На него шикнуло сразу несколько человек. Но поздно. Камень недовольства был брошен.
И действительно, на нашем участке длительное время не отмечалось нарушений границы, в то время как на других заставах горячие схватки с врагами считали обычным явлением. А молодые пограничники — романтики. Они стремятся попасть туда, где бушует пламя борьбы с врагами, туда, где, по их мнению, чувствуется сразу ощутимая польза Отчизне. Вот почему некоторые старослужащие пограничники уезжали с границы со скрытой неудовлетворенностью тем, что им не пришлось самолично задержать нарушителя, тогда как Карацупа на своем счету имел уже сотни обезвреженных вражеских лазутчиков. Я также был новичок, сразу после училища принял заставу и выражал недовольство этой «тихой заводью», как мы говорили между собой. До училища я служил солдатом на боевой заставе, не раз участвовал в схватках с самураями. Точно так же, как и вы теперь, рвался на оперативную заставу, за что получал серьезные предупреждения от командования.
Но мы не сидели сложа руки. Все пограничники, начиная от начальника и кончая поваром, тщательно вели наблюдение за участком, бдительно охраняли границу. А подготовку к нарушению границы со стороны вражеской разведки так никому и не удавалось обнаружить.
«На нашем участке шпионы не пойдут, они знают, что это явный их провал», — шутили остряки.
Наступила зима. Как раз в канун Нового года с границы возвратился Пироженко и, не раздеваясь, пришел в ленинскую комнату, где свободные от службы пограничники веселились вокруг елки. Заметив его возбужденный вид, я поспешил ему навстречу и, не дав ему заговорить, пригласил в канцелярию.
— Товарищ лейтенант, — доложил он мне, когда мы вышли, — сегодня за водой на речку приезжал не крестьянин. Пока он наливал воду в бочку, то обледенел с головы до ног. А ведра на коромысле у него болтались, словно это были крылья ветряной мельницы. Разрешите мне до конца разобраться в обстановке, — попросил он меня в конце доклада. — Я уже подобрал место для скрытого наблюдения.
— Так вы же целый день пробыли на границе, а теперь еще на всю ночь?
— Раз надо, то выдержу.
Всю ночь Пироженко, Никитин и Стрельников готовили наблюдательный пункт на самом берегу реки. Перед рассветом проверил их работу и признал сооружение оригинальным: в небольших нагромождениях льда, буквально в десяти метрах от линии границы и в 70 метрах от того места, где местные жители сопредельной стороны брали воду. Но беда в том, что ниша на одного человека и в ней можно было только лежать. Выдержит ли он целый день на таком морозе? — размышлял я.
— Разрешите приступить к выполнению задачи, — прервал мои мысли Пироженко.
В голосе воина звучало столько силы, уверенности и убежденности, что я дал ему свое согласие. А в конце дня Пироженко стоял в канцелярии и докладывал: «На тужурке под плащом замечены две металлические блестящие пуговицы…»
На второй день Пироженко доложил, что неизвестный пришел брать воду из другой проруби, причем был одет совсем по-другому. Через неделю он обратил внимание на то, что в одном ведре всегда меньше воды, чем в другом. Это особенно заметно, когда крестьянин, набрав воду в ведра, выливал ее в бочку.
Этим человеком заинтересовались наши разведчики. И вскоре мы получили об этом крестьянине такие данные: бывший куркуль, но за сопротивление фашистам лишен всего хозяйства и выгнан из дома. Теперь он живет на квартире у бедняка. Проклинает немцев. Две блестящие пуговицы оказались на старом мундире неопределенной давности. Ведра, которые он брал у хозяина, ничего подозрительного не вызывали. В поисках куска хлеба батрачит, ходит от одного крестьянина к другому. Это было обычным явлением в ту пору. И наблюдение мы прекратили.
Наступила весна. Все зазеленело. Речка вошла в свои берега. Тревожная была тогда западная граница, а у нас на заставе по-прежнему было спокойно.
Но вдруг наряд с границы сообщил, что на контрольной полосе обнаружены следы коровы и человека. По давности они были разные: сначала прошла корова, а часа через два — человек. Начали вести поиск. Корову нашли, а человека не можем. Нарушитель пришел на заставу сам и заявил о пропаже. На допросе рассказал, что фашисты его разорили и теперь он работает у старосты — ухаживает за коровами. Когда хотел доить одну из них, она убежала через речку. Он не решался сначала нарушить границу, но затем подумал, что если корову не найдет, останется у нас, обратно не пойдет.
После проверки все эти факты подтвердились. И нарушителя вместе с коровой решили передать обратно. Но предварительно вызвали Пироженко: он был на семинаре секретарей партийных организаций в части. Он долго присматривался к нарушителю. Особенно заинтересовался ведром.
— Разрешите ведерочко, — спокойно сказал Пироженко и, взяв ведро, вылил из него молоко.
— Что вы делаете? Нехорошо обижать бедняка, — кинулся нарушитель к ведру.
Но Пироженко отстранил его. Мы недоуменно наблюдали за этой сценой.
— Это то самое ведро, о котором я вам тогда докладывал, — сказал пограничник.
Нарушителя увели, а мы стали рассматривать ведро. Оно оказалось с двойным дном. Нашли еле заметную защелку, нажали на нее и не успели моргнуть, как стенка отошла и моментально захлопнулась. Вскрыли. Под двойным дном оказался вмонтированный фотоаппарат. Проявили мы пленку и поразились: на ней были отсняты военные объекты, расположенные на участке заставы, дороги, подходящие к границе.
Вражеский лазутчик сознался, что был завербован немецкой разведкой для ведения шпионской работы. Он выпытывал у местных жителей, обманывая, что собирается бежать в СССР, сведения о рельефе местности, о дорогах и воинских частях и советском пограничном районе; фотографировал нашу сторону, когда приезжал за водой. И для полноты данных нарушил границу и произвел нужную съемку.
Вскоре началась война. Наша застава более суток вела бой в окружении. Когда отбивали последнюю атаку, я был контужен и потерял сознание. Очнулся далеко в лесу у родника. Наш повар Долин прикладывал мокрое полотенце к моей голове.
— Что с заставой? — был первый мой вопрос.
— Заставы нет. Только мы с вами остались. — Немного помолчав, добавил: — Старшина приказал нам с Пироженко вынести вас в безопасное место.
— Ну, а где же Пироженко?
— Он погиб, спасая нас, — снимая фуражку, ответил солдат. — Когда мы ночью вырвались из окружения, до десятка немцев стали преследовать нас. Пироженко огнем из автомата заставил сначала остановиться, а затем сбил их с пути преследования. Часа через три сзади себя мы услышали лай собак. В это время как раз накрапывал дождик. «Если задержать фашистов минут на пятнадцать, то они потеряют наш след, — сказал Пироженко. — Ты давай неси командира, а я им покажу, почем фунт лиха. Возьми на всякий случай этот конверт. Там фото». Долго слышалась перестрелка. Затем последовал сильный взрыв, и все стихло. Подорвал он себя и фрицев гранатами…
Одинцов не отрывал глаз от рассказчика. Ведь и фамилия его отца была Пироженко. И он служил на западной границе, и с первых дней войны пропал вез вести. Об этом Юрию рассказала мать только перед его уходом в училище.
Одинцов носил фамилию отчима. Мать не захотела, чтобы ребенок рос без отца, поэтому, выходя замуж вторично, она сменила и фамилию мальчика. Одинцову так и хотелось спросить имя и отчество Пироженко. Но он боялся прервать рассказ полковника.
— Долин эту фотографию отдал мне. Вот уже сколько лет я разыскиваю жену и сына Пироженко. Но пока безрезультатно.
Открыв полевую сумку, полковник достал пакет, бережно вынул оттуда фотографию и стал читать на ее обороте:
«Дорогая Мариночка; вырасти сына настоящим коммунистом. Пусть наш Юра помнит, что жизнь отдана его отцом не напрасно, помнит, что счастье, добытое в огне сражений, надо беречь».
— Посмотрите. Здесь Пироженко с женой склонились над сыном Юрой, — протянул он снимок Одинцову.
— Отец! Это мой отец!
Через год я побывал на заставе еще раз. Теперь ею командовал старший лейтенант Юрий Пироженко. Имя героя продолжает жить.
Путь на пограничную заставу проходит высоко в горах. Дорога все выше поднимается на перевал. Неожиданно горы расступаются, образуя открытую солнцу и ветрам долину, простирающуюся на высоте свыше трех тысяч метров. Она обширна, как море, и радует глаз зеленым ковром трав.
…В селе я вышел на дорогу и поднял руку, чтобы попутной машиной добраться до заставы. Шофер, заметив пограничника, остановил машину и открыл дверцу. Ни в кабине, ни в кузове никого не было. Я сел рядом с шофером. Познакомились. Это был немолодой коренастый киргиз с черными глазами и смуглым лицом. Аскар (так звали его) был спокойным и приветливым. Запомнились мне его крупные руки, неровные морщины на лбу и густые черные волосы с седеющими висками.
Машина остановилась перед горной речкой. Шофер вышел из кабины и несколько шагов прошел вдоль берега.
— В чем дело? — спросил я, когда Аскар вернулся.
— Не проехать, — озабоченно сообщил он.
Речка была неглубокой, но после утреннего дождя в горах раздалась вширь, и вода в ней бешено мчалась, взбивая на камнях мутную пену.
Аскар облокотился на крыло колеса и, поглядывая на меня, прикуривал.
— В таких случаях хорош вездеход, — задумчиво сказал он, — в войну я много ездил на них.
Неожиданно из-за горы на тропу вышли девчонки и мальчишки с огромными букетами ярких полевых цветов. Первым подошел учитель.
— Добрый день! — приветствовал он нас. — До заставы не подбросите? Речка разлилась, а обходить далеко, да и ребята устали.
— Нет пути… Лучше букет цветов подарите, — сказал Аскар, улыбаясь.
— Самим нужен.
— Да я и купить могу, — настаивал Аскар, вытаскивая мелочь.
— Цветы не продаются! — сурово посмотрел на него учитель. — Ребята собирали их для могилы героев-пограничников, которые похоронены на заставе.
Аскар как-то неловко переступил с ноги на ногу, сунул руку в карман. Одна монета угодила мимо, звякнула о подножку и упала в лужицу воды.
Девочка быстро подобрала монету и протянула шоферу. Он поблагодарил. Брови Аскара невольно шевельнулись, лицо озарилось смущенной улыбкой, и он направился к речке. Ноги все глубже и глубже погружались в воду. «Ищет брод», — подумал я.
Шофер не спеша вернулся, вылил воду из сапог и сказал:
— Надо проскочить. Садись, пионерия, подвезу! — Аскар начал помогать детям взбираться в кузов, а самую маленькую девочку посадил к себе в кабину. Нам посоветовал: — Приглядывайте за детьми. Да цветы опустите, а то от ветра осыпятся маки.
Машина осторожно двинулась в реку. Вода брызнула на передние фары и смотровое стекло. На середине реки «газик» качнуло, мотор глухо кашлянул, но машина уверенно пробивалась к берегу.
Вскоре показалась застава. На холме виднелась пирамидка памятника с красной звездой на вершине.
Ребята быстро прыгали с борта прямо на руки пограничникам.
Вышел из кабины и Аскар. Он осмотрел машину, деловито постучал ногой по каждому скату. Затем нагнулся и задумчиво подобрал с земли несколько маковых лепестков. Расправив их огрубевшими пальцами, шофер тихо сказал мне, протягивая темную ладонь с алыми пятнами.
— Похоже на кровь…
— Похоже, — ответил я, и мне показалось, что Аскар что-то сейчас расскажет, чего я не знаю. Но он помолчал и не спеша направился к памятнику. Я спросил у сержанта:
— Знакомый шофер?
— Конечно! Это Аскар Айталиев. Он как заедет к нам, первым делом к памятнику идет.
Из казармы доносились голоса детей. Их интересовало все: оружие, розыскные собаки, магнитофон, радиостанции…
Мы медленно шли по дорожке, а сержант рассказывал:
— Дело было летом 1931 года. Днем на заставу прискакал совсем маленький джигит, ребенок еще, сообщил, что у большого родника бандиты схватили пастуха, и заплакал.
— У них ружья. Убьют чабана, угонят отару… — всхлипывая, говорил «джигит».
Выяснилось, что банда Курбаши Айтмерека в семьдесят сабель нарушила границу и в ближайшем кишлаке принялась грабить жителей. Аксакалы и послали маленького джигита с сообщением на заставу.
Бандиты догадались об этом и, бросив пир, спешно выступили к перевалу. Айтмерек знал, что обратно без боя границу не перейти. На перевале они залегли в ожидании пограничников.
Бойцы заставы быстро собрались и двумя группами по восемь человек выступили с разных сторон навстречу бандитам. В головном дозоре ехал коммунист Нечипуренко, комсомольцы Айталиев и Михалев. За командиром Максимовым следовал парторг Андрей Бесценный, рослый, плечистый, с бронзовым лицом. В правой руке он крепко держал винтовку, поясной ремень оттягивала сумка с гранатами.
След в след ехали комсомольцы Костромской, Груднев, Проценко, Костюков.
Басмачи первыми заметили пограничников и, не выдержав, открыли беспорядочную стрельбу. Бойцы спешились, укрыли лошадей в щели и залегли в камнях.
Вокруг свистели пули. Упал Максимов. Его смерть потрясла всех.
— Товарищ командир! — с отчаянием закричал рядом лежавший Айталиев. Он нагнулся над убитым, приподнял голову и вместе с Грудневым перенес его в ложбинку. Командовать стал Бесценный.
Против каждого пограничника было до десятка бандитов, но прорваться с ходу через заслон они не могли. Воины держались стойко.
Басмачи бросились в лобовую атаку и двумя группами стали заходить с флангов, стараясь окружить пограничников. Был убит пулеметчик. Как только захлебнулся пулемет, пестрая орда в бараньих шапках устремилась на горсточку храбрецов, криками подбадривая себя. Бесценный швырнул гранату, послышались крики. Враги, бросив убитых и раненых, отошли.
В полдень бандиты вновь кинулись на смельчаков. Айталиева ранило в руку. Превозмогая боль, комсомолец продолжал стрелять одной правой рукой. Еще одна вражеская пуля обожгла тело. Обливаясь кровью, воин слабел, но не думал выпускать из рук винтовку.
Тут Бесценный приказал раненому Айталиеву:
— Скачи на заставу, сообщи, что поддержка нужна.
…Бесценный, Костромской и Михалев старались удержаться, пока не подойдет подкрепление. Был убит Костромской и Михалев, остался один Бесценный. Бандиты окружили его. Подползали все ближе и ближе.
— Живьем взять захотели, сволочи! — переводя дыхание, крикнул Андрей. — Получайте, гады! — И Андрей с искаженным от ненависти и боли лицом бросил последнюю гранату в гущу бандитов, ринувшихся на него. Осколок смертельно ранил Бесценного. Он упал.
А отряд пограничников крушил остатки банды. Умирающий Андрей услышал гулкое «ура», отдающее эхом в камнях.
…У перевала, словно часовые, стоят каменные глыбы, испещренные пулями, немые свидетели героической схватки. Молчат камни, молчит ковыль. Но память молчать не может.
До Аскара донесся звонкий ребячий голос:
— Андрей Бесценный пал смертью храбрых в бою за свободу и независимость нашей Родины! — отвечает ему правофланговый.
Во двор заставы с большим венком алых цветов первой вышла маленькая Ирочка. Она поднялась на горку к памятнику. Заметно отстав, за ней шли пионеры и пограничники. Не успев положить венок, Ирочка растерянно повернулась и кинулась обратно:
— Там… у могилы… дядя плачет.
Лица ребятишек потускнели. Тихо стало вокруг. Пионеры молчаливо раскладывали венки. Когда я подошел, Аскар стоял с обнаженной головой, скорбный и строгий, стиснув в руке фуражку.
— Много воды утекло с тех пор, — после раздумья сказал он мне, — но я запомнил, как однажды поздней осенью аксакалы послали моего брата на эту заставу сообщить о набеге басмачей. На обратном пути бандиты его схватили, подвесили за ноги на стропилах сарая и сильно били веревкой из конского волоса. Забили до смерти.
Аскар возбужденно вспоминал и рассказывал. Ребята и пограничники окружили нас, ловили каждое слово шофера.
— Я тоже буду пограничником, как Андрей Бесценный! — звонко и решительно сказал Ергели Сулейманов.
— Будешь, сынок, — Аскар положил руку на его плечо.
— Сажайте детишек, подвезу, — заботливо сказал Аскар учителю.
— А как же через речку?
— Пробьемся! — улыбнулся Аскар.
Машина тронулась. Десятки ребячьих рук приветливо махали пограничникам.
Наступал вечер. Быстро, как это и бывает в предгорье, набегали сумерки. Только что хорошо видимые вдали крутые скаты гор теперь едва вырисовывались в пепельно-серой дымке. А песчаные барханы, до которых рукой подать, вовсе скрылись из виду.
Медленно продвигаясь по участку вдоль контрольной полосы, пограничники теперь еще чаще останавливались. Выключая фонарь, прислушивались. Потом снова шли, всматриваясь в чернеющую рыхлую землю.
— Ну и ночка. Хоть глаз выколи, ничего не видно, — тихо проговорил рядовой Николай Лукашенко.
— Самая пора для тех, кто пытается перехитрить нас, — ответил старший наряда Ильгис Нагмадзянов. — Так что гляди в оба.
И словно в подтверждение сказанного, прозвучал тревожный сигнал заставы.
— На третьем участке у вас сработала система. Тщательно проверьте КСП, немедленно доложите, — услышал Ильгис в трубке голос дежурного по заставе, с которым связался по телефону.
— Ясно, бежим…
Наряд быстро достиг указанного места. Яркий луч фонаря, рассекая темноту ночи, медленно ощупывал шершавую от камней поверхность контрольной полосы. Вот и след. Луч замер, потом дважды пересек поперек КСП и снова запрыгал у изломанной редкой цепочки больших, почти круглых вмятин. Они темными пятнами выделялись на проборонованной земле.
— След ухищренный, — твердо произнес Нагмадзянов.
— Никак в сторону границы подался, спиной вперед, — заметил Лукашенко, — оттисков каблуков совсем не видать…
— То-то и оно, что не видно каблуков, — перебил его Ильгис.
Присев на корточки, он внимательно разглядывал следы. А когда поднялся, убежденно сказал:
— На носках перешел. Длинный, должно быть, черт, вон какими шагами вымахивал. С той стороны пожаловал: видишь, возле лунок выволока земли вперед, к нам. Это он носком цеплял.
Обозначив след, чтобы его не затоптали, старший наряда бросился к розетке и вскоре доложил обо всем начальнику заставы. В ответ он услышал:
— Выезжаю к месту обнаружения следа с тревожной группой.
— Младший сержант Куличков, ефрейтор Солдаткин, рядовые Рожков и Ширхалов со мной в машину! — раздалась команда офицера Борзова.
«ГАЗ-69» пофыркивал рядом. Водитель рядовой Владимир Дудко давно был на месте. Ему не впервые по обстановке выезжать на участок. Солдат мастерски водит автомобиль по трудным пограничным дорогам. Много раз командиры отмечали его успехи в службе. На гимнастерке у воина медаль «За отличие в охране государственной границы СССР», знаки «Отличный пограничник», «Отличник Советской Армии», шофера первого класса.
Начальник заставы, садясь рядом с водителем, еще раз окинул взглядом и остался доволен. «Эти не подведут, знают и любят свое дело, — тепло подумал о своих подчиненных офицер. — Особенно можно положиться на инструктора службы собак. Настоящий следопыт».
И это было так. Комсомолец младший сержант Павел Куличков — один из тех, кого называют одержимым. Он страстно любит свою службу, собаку. Может часами, не считаясь с отдыхом, тренировать ищейку. Как-то случилось так, что он остался без собаки. Его назначили командиром отделения. Забросал начальника рапортами: «Не могу без собаки, это мое призвание».
Как только уволился старый инструктор службы собак, перевели младшего сержанта на эту заставу и назначили на прежнюю должность. Кобра (так звали овчарку), привыкшая к старому хозяину, и впрямь вела себя, как змея. Она не хотела поначалу признавать нового инструктора, даже кусала его. Но не таков Куличков, чтобы сдаваться. Тракторист и комбайнер, работавший больше года на кокчетавской целине, он привык преодолевать и не такие трудности. А главное — он любил и знал свою пограничную профессию. Не зря же носил на груди знаки инструктора второго класса и «Отличного пограничника». Вспомнил Павел, чему учил его в школе специалистов службы собак прославленный Карацупа, мысленно посоветовался с ним и нашел все-таки путь к своему питомцу. Заботой и лаской, строгостью во время тренировок добился своего. Собака, видимо, почувствовала, что попала в надежные руки, и смирилась…
Как только тревожная группа прибыла к отметке, сделанной нарядом Нагмадзянова, офицер Борзов внимательно осмотрел следы.
— Молодец, Ильгис, правильно определил направление движения нарушителя, — похвалил начальник заставы. — Неизвестный думал направить нас по ложному пути, но не вышло.
Офицер приказал младшему сержанту Куличкову поставить овчарку на след, отдал распоряжения остальным, прибывшим с ним пограничникам.
— Кобра, след, ищи, ищи, — подал команду собаке инструктор.
Ищейка, низко опустив голову и принюхиваясь, обежала вокруг отметки и уверенно повела пограничников через КСП в сторону песчаных барханов. Собака бежала почти не останавливаясь. Куличков знал: овчарка хорошо чует след. Тем не менее он временами проверял ее, освещая фонарем местность.
— Хорошо, Кобра, хорошо, — подбадривал собаку Павел.
За ним неотступно бежали Ширхалов, Рожков, Солдаткин. А позади, тяжело урча, шла машина.
«Нелегко, видать, Владимиру вести по бездорожью машину в песках», — подумал вдруг Павел.
О себе младший сержант не думал. А бежать становилось все труднее и труднее. Ноги вязли в песке, гимнастерка прилипла к спине, лицо покрылось испариной. В одном месте бархан попался настолько крутой, что пришлось взбираться с помощью рук. «Хорошо, что оставили в машине бушлаты», — только и подумал Куличков, а вслух сердито произнес:
— Врешь, далеко не уйдешь, все равно поймаем.
— Ты на кого это ругаешься? — крикнул ему Ширхалов, с трудом переводя дыхание.
— Для бодрости духа, Валентин, и ногам вроде легче становится, — ответил Куличков.
Встретившуюся им дорогу, а потом и речушку Кобра преодолела с ходу, не утеряв следов.
— Хорошо, Кобра, хорошо, — нахваливал собаку Павел. А сам думал: «Вот она, польза тренировок. Не зря мы бегали по барханам. Труд окупается сторицей».
Ефрейтор Солдаткин старался не отстать от товарищей. Но фонарь впереди мигал все дальше от него. Рубашка стала мокрой, хоть выжми. Автомат как-то потяжелел, и ремень все больше давил на плечо. «Уже километров десять отмахали, а сколько еще», — подумал солдат. Оглянулся: что-то не слышно машины, наверно, застряла. И снова побежал…
Машина действительно засела среди трех больших барханов. В этой своеобразной чаше песок был особенно глубоким и рыхлым. Колеса буксовали и не могли преодолеть подъема.
Младший сержант едва поспевал за Коброй. Ноги налились свинцом, и сапоги все больше вязли в песке. Впереди чернело несколько барханов, ищейка еще сильнее натянула поводок и зарычала.
«Нарушитель где-то близко», — решил инструктор. Это сразу придало ему силы. Он подал фонарем условный сигнал товарищам, бежавшим сзади, и отпустил овчарку с поводка.
— Кобра, фас! — крикнул Куличков.
Напрягая силы, он устремился вперед, держа оружие на изготовку. В нескольких метрах от себя в луче фонаря он увидел нарушителя границы, лежавшего на земле. Кобра трепала его поношенную теплую куртку. С трех сторон приближались боевые друзья.
— Встать, руки вверх! — приказал младший сержант.
Большого роста мужчина встал со своей лежки, где он, вероятно, намеревался спокойно дождаться рассвета.
По команде начальника заставы в небо взвились одна за другой ракеты. Более десяти километров по песчаным барханам пробежали пограничники, с честью выполнив поставленную перед ними боевую задачу.
Воины Н-ской заставы с глубоким интересом изучают материалы XXIII съезда КПСС.
Прославленный следопыт Никита Федорович Карацупа (слева) после вручения ему ордена Ленина и медали Золотая Звезда Героя Советского Союза (см. очерк «Герой всегда герой»).
Готов нести службу.
В пограничном наряде.
Здесь проходит граница.
В любую погоду.
След обнаружен ночью…
Через бурную речку.
В глубоком снегу.
Наблюдатель.
Ветеран пограничных войск Василий Терентьевич Хренов (второй слева) среди пограничников заставы, где начиналась его служба (см. очерк «Сердце в отставку не уходит»).
Здесь нужны закалка и ловкость.
Пограничники слушают тишину.
Родное приграничье.
Врагу не пройти.
В наряда с собакой.
След в пустыне.
Есть связь с дальним нарядом.
Рабочий Нургельдыев Меред оглы (см. очерк «Отличный пограничник»).
Бывший пограничник Михаил Иванович Самодаев рассказывает офицеру о схватках с басмачами в 30-х годах.
Кто тайной крадется тропою,
Для тех приговор наш суров:
Мы славой горды боевою,
И каждый на подвиг готов!
С человеком, о котором пойдет речь, я познакомился в кабинете начальника войск округа. Он с увлечением рассказывал о людях округа, называл имена офицеров, сержантов, солдат и советовал «обязательно встретиться» с ними. Как явствовало из его рассказов, людей примечательных, настоящих героев пограничных будней на заставах здешней границы прямо-таки целый клад.
Рассказ генерала прервал дежурный:
— К вам хочет пройти отличный пограничник, — доложил он.
Признаться, меня несколько озадачил такой доклад. «Мало ли в частях отличных пограничников!» — подумал я и недоуменно поглядел на генерала и на дежурного; однако недомолвки на их лицах не прочел. Они друг друга поняли сразу.
— Очень кстати. Просите, — начальник войск встал, лицо его озарила улыбка. Было видно, что посетитель, о котором ему сообщили, здесь всегда желанный гость.
После небольшой паузы генерал, обращаясь ко мне, сказал:
— Вам здорово повезло. Интереснейший человек. Не военный, а солдат дай бог каждому…
Он не договорил. В кабинет скорее не вошел, а вбежал не по возрасту подвижный, даже несколько суетливый, старик. Одет он в полувоенный костюм. Защитного цвета гимнастерка и брюки хорошо выутюжены и ладно сидели на его крепкой, невысокой фигуре, которую туго перехватывал офицерского образца ремень.
Грудь его сплошь увешана медалями и знаками, среди которых я приметил знак «Отличный пограничник». Лишь отсутствие погон да косматая белая шапка, которая сливалась с его седой подстриженной бородой и оттеняла смуглое лицо и темные глаза, светящиеся молодо и задорно, говорили, что человек этот формально не находится в солдатском строю.
Вошедший остановился, принял положение «смирно» и по-солдатски четко отрапортовал:
— Товарищ генерал! За прошедший месяц на участке задержан один нарушитель погранрежима: документ плохо оформлен. Других происшествий не было. Надо получить указания. Докладывает Нургельдыев Меред.
— О самом важном ты, Меред, умолчал — о своем здоровье, — заметил генерал, выслушав этот необычный для постороннего и совсем обычный для начальника войск округа рапорт аксакала (Нургельдыев, как я узнал, каждый месяц приезжает сюда с подобным рапортом).
— Джаксы здоровье, — Меред весело улыбнулся, показав крепкие ровные зубы. — Не жалуюсь. Помните, в прошлый раз вы по следу меня вместе с солдатами послали. Так отстали от меня многие. Во внуки мне годятся, а отстали. Новички. Непривычно им в горах. А я вот уже 69-й год по этим сопкам лажу. Ничего, послужат, втянутся, лучше архаров по горам бегать будут.
— Признайся по чести, Меред, — хитро прищурив глаза, спросил начальник войск, — ты хоть однажды за свою жизнь болел?
Меред замотал головой.
— Нет, и вам не советую. С болезнями знаться — самое худое дело. Вот только в гнилую погоду «подарок» басмачей дает о себе знать. — Нургельдыев приложил свою жилистую руку к груди. — Пуля здесь лежит. 25 лет назад от шакала Дурды-Мурта получил…
После того как генерал обстоятельно проинструктировал отличного пограничника, рассказал, какая помощь потребуется от него в будущем месяце, я попросил Нургельдыева рассказать об истории этого ранения.
— Да что тут много говорить, — начал Меред после некоторого раздумья. — Случилось это в тридцать втором году. Время тогда в наших краях было тревожное. В горах и песках появилось много бандитов. Это были кулаки, по-нашему, баи.
Дехкане, вступив в колхозы, отобрали у них землю, воду и скот. За это они мстили нашему брату-бедняку. Сначала баи подались за границу, обзавелись там оружием и, словно саранча, нагрянули в пограничные села. Зачем шли — известно: грабить, убивать, насиловать, колхозы развалить и снова сесть на нашу шею. Ничего у них из этого не вышло, да и выйти не могло. Пограничники тогда на славу поработали, да и мы, крестьяне, тоже не сидели в чайхане, чем могли, душили басмачей.
Меред помолчал, расправил плечи, видимо, вспоминая свою боевую молодость, и снова заговорил:
— В ту пору я был молод. Считался лучшим наездником в ауле. Не хвалясь, скажу: аллах и храбростью меня не обидел. Видно, поэтому, когда в нашем ауле был создан отряд краснопалочников (так тогда звали добровольцев), меня дехкане и выбрали своим командиром. Вместе с пограничниками наш отряд разбил не одну банду. Довелось нам участвовать и в разгроме поганой свиньи Дурды-Мурта. Большая шайка была у него — до тысячи шакалов. Долго мы гонялись за ней. Дурды-Мурт хорошо знал местность и умело уходил из-под удара. Но как змея ни извивается и ни жалит, все равно ей конец приходит. Так случилось и с Дурды-Муртом. Помню, летом мы встали на след бандитов и после полуторамесячной погони окружили их в глубоких песках. Сил у нас было много. Ну и дали мы жару басмачам. Они отчаянно сопротивлялись, но это им не помогло. Многих мы, как говорят, пустили в расход, других захватили. Тогда я и получил это ранение.
Вот, пожалуй, и все. Пуля не только причиняет неприятности, но и напоминает мне, чтобы не дремал. На границе дремать плохо, нельзя дремать.
— С тех пор и не прерывается дружба с пограничниками?
— С того времени и дружу. Они меня считают своим человеком. Вот видите, даже оружие доверили. Знают, что старый Меред не подкачает, не подведет.
Нет, не подведет, не оплошает этот седоволосый солдат, не проведет его самый искусный лазутчик. И свою храбрость, и свою зоркость, и высокое мастерство следопыта Нургельдыев показал множество раз в настоящих боевых делах. На его счету десятки пойманных нарушителей границы, которые шли в нашу страну шпионить, убивать, совершать диверсии.
Меред работает не в одиночку. Активнейший помощник пограничников, он примером патриота увлек за собой многих своих товарищей. Маленькая железнодорожная станция, где он живет и работает водопроводчиком, является как бы нештатной заставой, а ее начальником — Нургельдыев. И стоит непрошеному гостю появиться на станции или в округе, как эта застава «второй линии» приходит в действие: дается сигнал пограничникам, железнодорожники во главе с Мередом перекрывают дороги и тропы, ведущие к границе, идут по следам лазутчиков, и нередко до прихода пограннарядов дело бывает сделано: нарушители складывают оружие.
…Ранним утром к Нургельдыеву прибежал сторож Канын-ага. По его тревожному, возбужденному лицу Меред сразу определил: случилось что-то важное.
— В чем дело, ага?
— Собирайся скорей. Догонять надо. Плохие люди были у меня. В горы пошли. Пришли в дом ночью. Оружием стращали, ужинать просили. Всю ночь не выпускали меня. Говорили: скажешь пограничникам — убьем. Я говорил: жить хочу, никому не скажу.
— Давно ушли?
— С час.
— Одеты как?
— По-городскому.
— Беги к кладовщику Ахмету, пусть мотоцикл заводит, — распорядился Нургельдыев.
Через 15 минут Меред, предупредив пограничников, вместе с кладовщиком были в пути. Они проехали в сторону гор километров десять, описав дугу, и залегли в высохшем арыке, там, где его пересекала тропа, по которой, как предположил Меред, пойдут нарушители.
Он не ошибся. Вскоре из-за ближайшей сопки показался сначала один, затем второй лазутчик. Они шли осторожно, держа наготове оружие.
— Нелегко будет справиться с такими бандитами, — прошептал Нургельдыев напарнику, оглядев здоровенных лазутчиков. — Пожалеешь, что ты, Ахмет, кроме кулаков и ключа от мотоцикла, ничего не захватил. Ну да не горюй. Как-нибудь справимся. Ты ползи в сторону, а я пока останусь здесь. Смотри не высовывайся, а то все дело испортишь.
Подождав, пока нарушители подошли метров на 50, Меред выстрелил вверх. Затем положил на кромку арыка фуражку (он тогда был в зеленой солдатской фуражке) и тотчас отполз в сторону. Нарушители залегли и, по-видимому, приняв фуражку за солдата, давай палить в нее. Меред видел, как они старательно целились, но сам не стрелял, ожидая, пока лазутчики израсходуют побольше патронов.
Наконец меткий выстрел — и фуражка оказалась на дне арыка. Нарушители подождали и, убедившись, что «пограничник» молчит, сперва робко, затем посмелее пошли вперед. Меред тем временем занял прежнее место, подпустил лазутчиков вплотную и первым же выстрелом ранил в ногу одного из них. Тот, завыв от боли, выпустил оружие. Страх передался второму. Он тоже бросил оружие и поднял руки.
— Не двигаться, поганые свиньи! — крикнул Меред и вышел из своего укрытия. Первым делом он подобрал оружие, потом заставил здорового нарушителя, который еще дрожал от страха, лечь и связал ему руки.
Встал вопрос: как доставить раненого нарушителя? В мотоцикле что-то заело, и как Ахмет ни старался, он не заводился.
— А ну, становись на колени, — приказал Нургельдыев связанному лазутчику и взвалил на его плечи раненого. — Теперь шагай!..
Спустя немного времени эту необычную процессию догнал конный наряд пограничников, проскакавший не один десяток километров по сигналу Мереда. Аксакал передал солдатам задержанных. Кроме оружия у них были изъяты шпионские записи и много советских денег и иностранной валюты…
Всю жизнь Меред Нургельдыев в горах. Он любит эту дикую и суровую, но по-своему прекрасную природу. Неутомимый охотник, он знает каждую тропинку и ущелье, пройдет в этом причудливом горном лабиринте, что называется, с закрытыми глазами. Меред научился безошибочно разгадывать следы. Он по следу ветер найдет — говорят о нем люди.
Богатый опыт следопыта старик охотно отдает охране границы. Его часто можно видеть на заставах. От «консультанта», как в шутку зовут пограничники Мереда, они узнают много полезного из наблюдений за природой, учатся находить следы на камне и на дне арыка, на прямом стебельке и сдвинутом камушке.
Бывает так: обнаружит наряд на границе еле уловимый, ухищренный след. Пройдет по нему немного — и нет следа. В таких случаях пограничники кличут Мереда. И он в полночь или за полночь, близко или далеко это от его дома, идет, зная, как нужна его помощь, его цепкий, нестареющий глаз, который еще ни разу в таких случаях не подводил.
Среди других боевых медалей, которыми отметило правительство мужество Нургельдыева, имеется медаль «За отвагу». Получил он ее за поимку семи вооруженных нарушителей.
…Стояла глубокая осень. В долине еще было тепло, ласково светило солнце, а в горах уже белел снег. Правда, лежал он не всюду, а отдельными островками, напоминавшими рваные облака. На одном из таких снежных островков пограничный наряд ночью обнаружил отчетливые следы семи человек.
Немедленно вышли поисковые группы. Вышел на поиск и Меред. Пограничники долго лазили по горам, но все напрасно: нарушители словно сквозь землю провалились. Только один раз, видимо по неосторожности, прошли они по снегу, дальше же обходили его, двигаясь по камням.
— Я хорошо знаю горы. Дай мне в помощь одного солдата — и нарушители не уйдут, — сказал Меред командиру.
На том и порешили.
Прошла ночь, прошел день, а Нургельдыев с солдатом все еще ходили по горам. В душу следопыта начало вкрадываться сомнение, но он гнал его прочь. «Вы хитры, гады, а я вас все равно найду», — подбадривал он себя.
Наконец в небольшом ущелье Меред обнаружил на каменистой гальке свежий след.
— Они рядом, — сказал он солдату. — Теперь надо действовать осторожно, иначе вспугнем.
Нургельдыев скинул сапоги, то же сделал и солдат, и, крадучись, они бесшумно пошли вперед. Вдруг из пещеры, в которую упиралось ущелье, раздались выстрелы. Пули просвистели где-то в стороне.
— Разве так стреляют! — зло выругался Меред и залег с солдатом за валуном.
Началась перестрелка. Нарушители хорошо укрылись, и пули их не доставали.
— Ты, сынок, стреляй, а я пойду угощу их этим горячим пловом. — Нургельдыев показал на гранаты и пополз к пещере. Вскоре в ущелье раздались один за другим два взрыва. Гранаты попали в цель. Два бандита были убиты наповал, а остальные пятеро вышли из пещеры с поднятыми руками…
В свободное время, когда спадет жара и солнце уйдет за горы, старый Меред любит вместе с внучкой Юпек посидеть на завалинке возле своего дома. Он смотрит, как вслед за крупными южными звездами в небе, на станции загораются разноцветные, большей частью зеленые огни. Эти зеленые огни дают дорогу составам, которые день и ночь громыхают через небольшую, приютившуюся в предгорьях станцию. Меред глядит на проходящие поезда с нефтью, хлопком, машинами и думает, как выросла, возмужала его родная сторона и как зорко надо беречь это богатство.
А внучка, трехлетняя девочка со смешными косичками и темными, как смоль, глазами, играет в свои игрушки или рассматривает дедушкины медали.
— Дедушка Меред, что это у тебя? — в который раз спрашивает она.
— Значок «Отличный железнодорожник». Понятно?
— А это? — тычет девочка своим крошечным пальчиком в медаль «За отличие в охране государственной границы СССР».
— Эту медаль мне дали за то, что я границу помогаю охранять.
— Понятно, — говорит Юпек. — А что такое граница?
— Граница — это рубеж. Она проходит и там, в горах, и здесь, возле нашего дома.
Девочка глядит на дедушку большими непонимающими глазами.
— Ничего, подрастешь — поймешь, — успокаивает ее Меред.
Если вам придется побывать в Москве, зайдите на Большую Бронную, в Музей пограничных войск. Там среди множества документов и реликвий боевой славы вы увидите небольшую, поблекшую от времени фотографию пожилого железнодорожника со своей семьей.
Почему она попала в Музей пограничных войск?
Об этом мы и хотим рассказать.
Последний километр советской железной дороги. Граница. Под высокими соснами стоит маленький кирпичный домик. Весело гудят на столбах телефонные провода.
По железнодорожной колее неторопливо шагает человек среднего роста в форме путейца. Он только что обошел свой участок и теперь возвращается домой.
Каждый метр пути знаком Алексею Васильевичу, как школьнику таблица умножения. Сотни, тысячи раз и днем, и ночью, и в слякоть, и в снежную вьюгу ему приходилось обходить этот участок.
Алексей Васильевич знает: там, за узенькой речушкой, лежит совсем другой, чужой мир. Оттуда часто пытаются проникнуть на нашу сторону вражеские лазутчики, агенты иностранных разведок.
Ни на один миг не забывает об этом путевой обходчик Алексей Артемов…
Однажды Алексей Васильевич, вернувшись домой, лег отдыхать. Жена готовила ужин. Нина и Аня учили уроки, а Сашко еще не вернулся с занятия авиамодельного кружка.
В окно заглядывает подслеповатый месяц, к стеклу прилипают мокрые снежинки. А в хате тепло. Так и клонит ко сну. Но вдруг громко залаяла собака. Алексей Васильевич вскочил на ноги. Накинул на плечи полушубок и вышел. Собака бросилась навстречу, потом снова с хриплым лаем стала рваться в темноту.
И тут Алексей Васильевич увидел, что под деревьями вдоль железной дороги не спеша идут трое. Осторожно пошел за ними. Незнакомцы вскоре свернули с тропинки и через поле направились к лесу.
— Граждане, куда путь держите? — нагоняя их, спросил Артемов.
Те нехотя остановились. Один из них, в бушлате, невозмутимо ответил:
— Да нам в Слободку… Не скажешь, как ближе туда пройти?
Тревога охватила Артемова: если в Слободку, то почему очутились здесь, ведь она в другом районе.
— А не скажете, кто вы такие?
— Да чего ты привязался? Свои мы, слободские…
— Документы у вас есть?
— А то как же. В пограничной полосе, знаем, без документов не ходят.
И в то же мгновение незнакомец в бушлате выхватил пистолет.
— Иди с нами! Только тявкнешь — пуля в лоб! Проведешь до леса, а там вернешься. Шагай!
Что делать? Конечно, домашние забеспокоятся, если его долго не будет. Сообщат пограничникам, на блокпост, сами пойдут искать. Но ведь дорога каждая секунда.
И Артемов решил: «Пусть даже смерть, но я их не отпущу». И закричал во всю мочь:
— Сюда! Бандиты! На помощь!..
— Молчать, собака! — приставив к животу Артемова пистолет, прорычал один из нарушителей. Другой пытался зажать ему рот. Артемов вырвался, резким ударом по руке вышиб у одного пистолет, второго свалил на землю. Но подскочил третий и набросился на Артемова. Они покатились по земле…
Будто сквозь сон услышал Артемов голос своей жены Ксении: «Алешенька, мы здесь. Мы пришли…» Артемов с трудом приоткрыл глаза и увидел людей в зеленых фуражках…
Как-то ранней весной чуть свет отправился Алексей Васильевич на свой участок. На душе было радостно: вчера пришло письмо от сына Александра. Он летчик, служба идет отлично, уже получил две благодарности от своего командира. И у младшего сына Ефимки тоже все хорошо — его, кочегара паровоза, на днях избрали секретарем комсомольской организации.
Замечтался отец, но все же пограничника, идущего с ведром под соснами, заметил. Не удивился: в здешних местах пограничники частые гости. Сам начальник заставы наведывается к обходчику, да и Артемов на заставу по делам заходит. Потому и не сразу окликнул он пограничника с ведром. Может, солдату в речушке воды надо набрать. Но все же присмотрелся к нему повнимательнее: что-то походка у солдата какая-то настороженная, неестественная.
— Куда идете, товарищ? — как бы между прочим спросил Артемов.
— А тебе, старик, какое дело? Чего это ты к пограничнику с вопросами лезешь? — сердито, вопросом на вопрос ответил неизвестный.
«Да пограничник ли он?» — встрепенулся Артемов.
— Документы есть? — спросил он и загородил прохожему дорогу.
— Ну и привязчивый ты, право… — криво усмехнувшись, ответил тот и полез в карман. — Документы так документы, это можно…
И дуло револьвера внезапно появилось перед глазами Артемова.
— Руки назад! Одно слово — и отправлю в рай… Выводи из леса, быстро!
Алексей Васильевич схватил нарушителя за горло. Тот начал задыхаться, выронил револьвер.
— Выпусти, все отдам… Сколько хочешь? Тысячу, пять тысяч…
— Нет, это ты, паскудина, напрасно!.. — сказал Алексей Васильевич. Он привел нарушителя на заставу…
Мы рассказали лишь о двух случаях из жизни Алексея Артемова. А ведь он, пятидесятипятилетний человек, до войны задержал более сорока лазутчиков.
И вот в маленькую железнодорожную будку пришла большая радость: правительство высоко оценило заслуги старого железнодорожника, его мужество в охране государственной границы. Алексей Васильевич был удостоен двух наград — ордена Ленина и ордена «Знак почета».
Жизнь никогда не баловала ее ни беззаботной юностью, ни легким куском хлеба, ни праздным времяпрепровождением даже в первые годы замужества.
С Алексеем Артемовым, путевым обходчиком, Ксения Петровна связала свою судьбу в 1911 году, а через два года у них родился сын Саша. Трудно было молодому железнодорожнику прокормить семью: жили впроголодь, и Ксении Петровне довелось ходить к помещику стирать белье, выполнять тяжелую работу.
Лишь после революции семья Артемова почувствовала облегчение: народное государство помогало, как могло. Алеша был на диво заботливым мужем, жили они душа в душу.
Много лет прожила Ксения Петровна с мужем в маленьком домике недалеко от станции Кривин. Воспитывала детей, помогала в работе мужу — часто за него обходила участок. Неказистая, щуплая на вид, среднего роста, она тем не менее была крепкой, физически развитой. А все потому, что любила спорт. Будучи уже матерью пятерых детей, она сдала нормы на значок ГТО второй ступени и выполнила нормативы снайперского стрелка.
— А что, — полушутя-полусерьезно говорила Ксения Петровна, — не только пеленки стирать нам да с кастрюлями возиться… Не хочу от мужа отставать.
И она действительно не отставала. Не отставала и как помощница пограничников: с ее помощью было задержано восемь нарушителей границы.
Вот что рассказывает сама Ксения Петровна о том, как она задержала одного из этих восьми.
— Едва стало рассветать, пошла я через железнодорожную линию в лес сучьев набрать, чтобы завтрак приготовить. Иду, гляжу: метрах в двадцати от меня сидит под деревом женщина. На голове красная косынка. Лицо красивое, выхоленное. Мне показалось, что я ее где-то встречала. «Кажется, учительница из соседнего села», — подумалось мне. По привычке спросила у женщины, куда в такую рань идет. В ответ она замотала головой и что-то промычала.
«Ты что, немая?» — спрашиваю, а у самой сердце неспокойно стучит. Тогда она снова: «М-гу, м-гу-гу», — и кивает головой. «Документы давай!» — не отстаю от нее, но вижу, что она рассердилась, замахала руками: чего, мол привязалась к немой — и пошла своей дорогой. «Стой! — кричу. — Стой!» А она — ноль внимания. Идет себе и идет.
Ну, думаю, не уйдешь от меня, не на ту напала. Немая так немая, но документы нужно с собой носить, коль у самой границы прогуливаешься.
Откуда ни возьмись, широким шагом к нам идет мой Сашко, старший сынок.
«Обождите, мама, — решительно сказал он. — Я ей сейчас развяжу язык».
Подбежал он к ней, схватил за рукав и повернул к себе лицом. «За мной, — командует, — за мной следуйте!» Словом, отвели мы ее на заставу. И что вы думаете: «немая» оказалась даже очень говорящей и была она агентом одной из иностранных разведок.
— Ребята, на репетицию! — громко позвал руководитель драматического кружка. Вечером девятый класс ставил на школьной сцене «Евгения Онегина», и сейчас предстояла генеральная репетиция.
Роли свои ребята вызубрили добросовестно. Нина играла Татьяну. В роль она вошла быстро, но вот беда: не получался у нее плач.
— Не выйдет у меня… Не умею я плакать… — доказывала она руководителю кружка. Но тот был неумолим: лучше Нины, по его мнению, никто эту роль не сыграет. И она мучилась, терзалась выдавливая из себя слезы, которые, как на зло, не появлялись.
После репетиции Нина отправилась домой. Идти надо через лес знакомой, давно исхоженной тропинкой. Нет, она пойдет другой дорогой, через чащу, чтобы там еще и еще раз повторить свою роль и постараться все же заплакать так, как это у Пушкина: «И слез ручей у Тани льется из очей». К тому же здесь, в лесу, нет этих школьных насмешников и можно по-настоящему перевоплотиться в свою героиню.
— Чего плачешь, девушка? — вдруг за высоким кустом послышался чей-то голос. А может, просто почудилось? Нет, перед ней незнакомый человек.
— Разве я плачу?.. Я так… декламирую… Нет, не декламирую… — с притворными слезами поправилась Нина, — у меня нога болит… Ушибла…
— Может, помочь тебе, а?
— Нет, сама пойду… Мне близко… — И нарочито хромая, Нина пошла дальше. Между тем у нее закралось сомнение: что делает этот человек в лесу? Она заметила, как незнакомец, сев под деревом, начал переобуваться. Видать, ноги натер — значит, издалека идет…
Когда незнакомец скрылся из виду, Нина помчалась домой. Но там, кроме младшей, восьмилетней сестренки Лены, никого не было.
— Беги на заставу!.. Скажи начальнику, что в лесу… Только быстро!
Нина верила в свою сестренку-первоклассницу: уже не раз Лена, заметив где-либо незнакомого человека, прибегала домой и взволнованно кричала: «Мамо, тато, чужой!»
Нина вернулась в лес. Прячась за густым орешником, она следила за каждым движением неизвестного. Видела, как он что-то извлек из-за пазухи и спрятал под кустом, потом снял с себя телогрейку и зачем-то вывернул наизнанку рукава…
«Почему же так долго нет Леночки? — терзалась Нина. — Неужели подведет?.. Ох, скорее бы, скорее!..» Она вся раскраснелась, сердце неистово билось, ноги и руки были исцарапаны сухими ветвями.
Неожиданно за кустами раздался лай овчарки, прозвучало: «Стой!». Сквозь густые ветви Нина увидела начальника заставы.
…Ребята волновались. Через полчаса открывать занавес, а Нины все еще нет. Не откладывать же спектакль, тем более, что зал уже переполнен родителями, учащимися, пограничниками, пришедшими в гости. Чтобы оттянуть время, старшеклассники крутили пластинку за пластинкой.
Вдруг сквозь мелодию вальса в зале прозвучало:
— Идут!.. Идут!..
В дверях появился начальник заставы, а с ним Нина. Командир поднялся на сцену, и зал в одно мгновение замер.
— Дорогие товарищи, — сказал он, — я прошу извинить, что Нина Артемова задержалась. У нее, если можно так выразиться, проходила генеральная репетиция перед выходом на сцену… Одним словом, она сегодня здорово помогла пограничникам: с ее помощью мы задержали нарушителя. Спасибо тебе, Нина!
Зал бурно аплодировал отважной школьнице, а она, смущенная, сошла со сцены и побежала в комнату, где ее с нетерпением ожидали школьные артисты.
…Ефимке еще не было полных пятнадцати, когда он стал работать кочегаром на паровозе. Был он рослым, сильным пареньком и очень завидовал своим сестренкам: они имели уже по нескольку задержанных нарушителей границы.
Но наконец-то повезло и ему…
Ефимка сидел в тени деревьев, отдыхал. Мимо прошла какая-то женщина. Прошла, не обронив ни одного слова. Ефимка присмотрелся, одежда у нее показалась ему странной — слишком уж длинная, почти до пят, юбка. Да и шла она каким-то широким мужским шагом.
Парень долго следил за прохожей, не выдавая себя. У самой развилки дороги, километрах в пяти за селом, незнакомка бросилась в рожь…
Вскоре Ефимка привел сюда пограничников. Рожь стояла густой стеной. Обнаружить здесь нарушителя было нелегко. Но все же неизвестная была задержана.
И как же удивился Артемов-младший, когда узнал, что то была вовсе не женщина, а переодетый в женское платье мужчина!
— Эка важность, — недовольно сказал Ефимка, когда Сашко рассказал об этом случае в семье. — Кабы я его поймал, а то пограничники взяли… Я только всполошил лазутчика, лишней работы задал… Ты, Сашко, лучше про свой «улов» расскажи… За месяц аж шесть «карасей» поймал, да еще каких…
Да, Сашко считали на заставе настоящим пограничником. Однажды в полночь Сашко и Ефимка возвращались домой из клуба — ходили на танцы. Ночь была темная, дождливая.
Выйдя из лесу, братья во тьме увидели движущиеся навстречу две человеческие фигуры, сошли с дороги. Александр окликнул встречных:
— Кто такие? Небось заблудились?..
В ответ грянул выстрел. Пуля просвистела над головой Александра. Он велел Ефимке немедленно сообщить на заставу, а сам, прячась за деревьями, пошел следом за незнакомцами.
Вскоре прибыли пограничники, и Александр вместе о тревожной группой упорно преследовал незваных гостей. И они были схвачены. У них обнаружили рацию, шесть пистолетов и взрывчатку…
Александр Артемов задержал и обезоружил еще до поступления в школу военных летчиков 79 нарушителей границы и был награжден орденом Красной Звезды.
Уже будучи в армии, он писал отцу:
«Мы еще, батько, повоюем: ты там, на далекой железнодорожной станции, а я в воздухе. Враг же у нас один, общий».
…В самый канун войны каменец-подольская областная газета «Червонный кордон» писала:
«На крепкий замок закрыты наши советские рубежи. Их бдительно охраняют славные пограничники и их верные помощники — рабочие и колхозники, пламенные патриоты социалистической Родины. Советские патриоты распознают врага, как бы он ни маскировался. Семья путевого обходчика Алексея Васильевича Артемова имеет 170 задержаний нарушителей границы…»
Вот, дорогой читатель, о чем расскажет тебе поблекшая от времени фотография, которая хранится в Музее пограничных войск на Большой Бронной.
Почти четверть века уже минуло с тех пор. Где же сейчас эта семья, живы ли отец, мать, где их дети?
Недавно одному из авторов этого очерка удалось разыскать старшего сына Артемовых — Александра Алексеевича. Проживает он во Львове, работает на заводе автопогрузчиков.
…Дверь открыл уже немолодой человек, среднего роста, с серебристым инеем на висках.
— Как, неужели через столько лет обо мне вспомнили? — в его глазах блеснуло чувство сдержанной благодарности.
А уже через полчаса, удалив своего назойливого и любопытного внука в другую комнату, он начал рассказывать.
— Вы спрашиваете о судьбе нашей большой семьи? Я, как вы уже знаете, был в армии, когда началась война. Семья со станции Кривин эвакуировалась в село Воскресенск Саратовской области. Отец Алексей Васильевич и там работал путевым обходчиком. Погиб он в мае 1943 года при исполнении служебных обязанностей. Мать моя Ксения Петровна с младшими сестрами Аней и Леной весной 1944 вернулась из эвакуации в свой пограничный домик, где мы жили до войны. Сейчас она, кстати, гостит здесь, во Львове, у младшей сестры Лены, хотя постоянно проживает в Здолбунове на Ровенщине вместе со старшей дочерью Ниной.
С 1942 по 1945 год Нина Алексеевна находилась в рядах Советской Армии, была зенитчицей. А ныне она работает оператором в вагонном депо. У нее своя семья. Брат мой Ефим всю войну был на фронте. Командир танка «Т-34», он сражался за Днепр и Харьков, за Донбасс и Сталинград. В одном из боев на подступах к волжской твердыне Ефим пал смертью героя.
— Ну, а вы-то, как ваша жизнь сложилась?
— Да что о себе говорить… Был комиссаром эскадрильи истребителей. В первый день войны, 22 июня, на своей «чайке» мне удалось сбить три фашистских самолета. В тот же день и меня сшибли… Ранен был, но, как говорят, жив-здоров. Правда, не очень здоров — у меня вторая группа инвалидности. Но еще тружусь, не могу без дела. Самым счастливым для меня был день, когда в числе группы летчиков сам Михаил Иванович Калинин вручал мне орден Красного Знамени… Да вот, посмотрите…
И Александр Алексеевич показал фотографию, на которой «Всесоюзный староста» после вручения наград беседовал с летчиками — героями первых дней Великой Отечественной войны. Среди них со шпалой в петлице и двумя орденами на груди стоял Александр Артемов, простой парень, некогда слывший отважным следопытом.
Простым он остался и сейчас: удивительно душевным и разговорчивым, с тем же глубоким взглядом больших серых глаз. Только лицо пробороздили мелкие морщинки. Что ж, время, суровое тревожное время наложило свой отпечаток.
Жизнь разбросала по свету эту большую и отважную семью. Но ни время, ни тяжелые испытания не убавили значения ее благородного подвига.
Отставка. Пенсия. Выбирай для поселения любой, самый уютный уголок страны. Ты заслужил это. Друзья советуют разное. Одни приписывают побольше сидеть у речки с удочкой, другие категорически рекомендуют забраться в богатые дичью края, третьи адресуют в Москву, Киев или в любой крупный город, намекая, что рыба ищет где глубже, а человек — где лучше.
Притаив лукавинку в серых, задумчивых, смотрящих куда-то вдаль глазах, Василий Терентьевич Хренов сначала пофилософствовал:
— Понятие «лучше» весьма растяжимое, как резина, всякий на свой аршин вытягивает ее, — затем он вынул из грудного кармана гимнастерки проездные документы и, потрясая ими в воздухе, радостно объявил:
— Еду в Казахстан, на родину.
— На родину, м-да-а, — вмешался в разговор офицер штаба, давнишний приятель Василия Терентьевича. — Ты, Василий, того, не хитри. Вырос ведь на Урале, а тянешься в южные края. Выкладывай-ка все как на духу.
— Никакой тут вовсе хитрости нет, друзья. Вырос я в настоящего человека там, на заставе. Много друзей пограничной молодости похоронил, вот и поселюсь рядом с этой заставой.
Нахлынули на Василия Терентьевича воспоминания, и рассказал он друзьям не одну историю из тех далеких уже, но незабываемых сражений с вражескими бандами.
Шел август 1932 года. Солнце нещадно палило, и вся зелень окрест давно выгорела. Лишь седые саксаульники маячили среди желтой степи бледно-зелеными макушками. Молодые топольки, посаженные во дворе заставы, свернули свои листья в трубочки и понуро опустили неокрепшие ветви. Василий Терентьевич, невысокого роста, коренастый юноша в новеньких, блестящих ремнях, с жадностью смотрел на деревца. Сколько труда вложили в них солдаты, привезли за тридевять земель, и вот они сгорают. А садили их и те ребята, что погибли в недавнем бою. Вон висит на топольке табличка с фамилией Смирнова, подальше — Кожахметова. Славные были бойцы. Рядом спали, вместе вели неравный бой и погибли, как герои.
И, словно угадав его мысли, невесть откуда появившийся сзади солдат сказал:
— Сушит, товарищ командир, ох и сушит, — Макар Федоров тяжело вздохнул и продолжил: — Жалко, погибают топольки-то, а как славно принялись. Воды бы надо привезти, разрешите?
— Надо, Макар, да некогда, опять банда объявилась. С минуты на минуту выезда ждем. Осенью в память о ребятах каждому по десятку топольков посадим.
Макар сдвинул на затылок выгоревшую зеленую фуражку, расправил складки выцветшей на жарком солнце гимнастерки и почти как клятву произнес:
— Вырастим их топольки, товарищ командир, вырастим. Пусть стоят здесь целый век, как живой памятник героям.
На крыльце глинобитной казармы, сооруженной еще казацкой сотней, появился дежурный по заставе и крикнул:
— Товарищ командир, вас начальник требует.
Василий Терентьевич поправил и без того туго облегавшие плечи кожаные ремни, одернул гимнастерку, как бы показывая солдату, что вот, мол, видишь, настало, наверное, время выезжать навстречу банде. Ничего не сказав, он поспешил в канцелярию.
Начальник заставы Николай Максимович Пемуров, усталый, с обветренным лицом, стройный и подтянутый офицер, оторвал глаза от карты и озабоченно сказал:
— Надо опять ехать, — в голосе Пемурова чувствовалось волнение. — Прут, проклятые, в стык между заставами. Вот здесь, — он раздвинул шторки оперативной карты и указал на небольшое озеро на самой границе, где обычно располагался пост пограничников, но в последние дни обстановка осложнилась на другом фланге, пришлось все силы сосредоточить туда, а у озера образовалась брешь, куда и решили ударить бандиты, чтобы проскочить в неглубокий тыл, захватить колхозный скот и угнать за кордон.
— Смотрите, задача не из легких, — предупредил Пемуров, когда сообщил о намерениях бандитов. — Камыши там густые и высокие, не попадите в засаду. Надо опередить банду и заманить ее в мешок. Расположитесь вот так. — Николай Максимович обвел незачиненным концом карандаша полукруг по берегу озера, постучал в том месте, где должно находиться ядро наряда, помолчал некоторое время, о чем-то напряженно думая, и подтвердил: — Да, только так. Иного пути у врагов нет. Здесь проходят старые контрабандистские тропы, по ним и полезут, сволочи.
Николай Максимович подошел к Василию, крепко пожал ему руку и, как будто извиняясь, сказал:
— Отдохнуть бы тебе следовало, измотался, а вот все некогда. — Он потряс его за плечи. — Ну ничего. Переловим всю эту проклятую свору головорезов и тогда поедешь в отпуск.
— Что вы, Николай Максимович, — изумился Василий, — какой там отпуск. Разве в такое время до отдыха.
— Кончать надо с бандитами, Василий Терентьевич. Кончать. Народ ждет этого, — Николай Максимович опять подошел к карте и объяснил план всей операции. — Ваша группа расправится с шайкой баев, а мы при поддержке маневренной группы ударим по главным силам бандитов на правом фланге.
Группе Василия Терентьевича предстояло проехать на лошадях два десятка километров и занять рубеж для боя до наступления темноты. В этом шанс на успех, потому что порядком битые басмачи днем и носа не показывают на границе, чинят набеги по ночам, пробираясь глухими тропами. Не теряя ни секунды, пограничники двинулись в путь. Через час езды переменным аллюром с холок лошадей начали падать хлопья мыльной пены, а у пограничников взмокли не только лбы, но и гимнастерки. Солнце, казалось, опустилось над землей ниже обычного и старалось сжечь все живое на ней. Только к вечеру, добравшись до поймы реки, поросшей с нашей стороны густыми тальниками, повеяло приятной прохладой. Солдаты, точно рыбы в затхлой воде, открыли рты и, переведя лошадей на спокойный шаг, жадно глотали, да что там, пили влажный воздух. Особенно тяжело переносил жару северянин Иван Зверев, потомственный медвежатник. Почти задыхался от зноя и его четвероногий друг Джульбарс, лежавший в седле хозяина. Он все время толкал свою морду с вываленным на бок языком под мышку Ивана.
— Ну и палит чертово светило, — негодовал Зверев, смахивая с мясистых щек ручьи пота. — То ли дело у нас в тайге. Кедрачи укрывают тебя от солнца и дождя, родники поят холодной водичкой, аж зубы ломит. Эх, фляжечку бы той водицы сейчас.
— Не горюй, Ваня, — подтрунивал над Зверевым Макар Федоров, неприхотливый ко всяким удобствам и, как его звали, двужильный человек. — Будет тебе ночью такая водица, что озноб прохватит. Свинцовая, с разрывными пулями.
Иван показал на свой огромный лоб и отшутился:
— У меня черепок что броня, выдержит, а вот у тебя мозговая часть прикрыта слабовато. Щелчком пробить можно.
«Вот она, натура русская, — думал Василий, — дунул ветерок, и вся тут усталость слетела. С такими ребятами батальон басмачей перебить можно».
На одну удаль солдат он, однако, не хотел полагаться и уже издали, всматриваясь в прибрежные холмы, выбирал место для засады, искал такие укрытия, которые обеспечат внезапное нападение на бандитов.
Обогнув небольшое озеро, указанное начальником заставы на карте, Василий Терентьевич приказал двум пограничникам выдвинуться к самой границе и патрулировать там с целью обнаружить банду и подать сигнал гранатами. Это ошеломит бандитов, а потом из-за высоты с двух сторон надо обрушиться на врага основными силами. Хотя эти основные силы исчисляются одним десятком пограничников, но никто не возразил командиру, никто не спросил даже о численном составе басмачей. Каждый понимал, что, сколько бы ни было бандитов, их надо бить, и чем внезапнее будет удар, тем вероятнее успех, тем меньше прольется крови товарищей.
И вот ночь. Светлая, полнолунная и тихая. Даже сухие камыши не шелохнутся, точно боятся навлечь на себя жестоких басмачей. Пограничники Федоров, Березкин, Малыгин и Зверев со своим Джульбарсом, замаскированные вместе с лошадьми в кустах ивняка, слились с этой тишиной и, припав к гривам коней, сверлят глазами синюю ночь.
Все замерло в долине и притаилось. Только бойкая речка воркует под ближними кустами да назойливо стрекочут кузнечики. Василий Терентьевич, вслушиваясь в их жужжание, отчетливо представил тот последний вечер перед уходом в армию.
Он лежал под телегой на своем поле, подложив под голову свежий сноп пшеницы. Вот так же бойко кричали кузнечики, так же неторопливо укладывались на ночь родные перелески, только в них слышались голоса птиц и девичьи песни, нежные, раздольные, с приятной ноткой грусти по любимому. А о Ваське некому было скучать, и он лежал один, думал о предстоящей службе, о том, что вот незаметно подлетело время идти в армию, а там, гляди, и полжизни стукнет. Как быстро летят годы, а он все еще один. Почему-то никогда раньше не лезли ему в голову такие думки, а вот сейчас никак не может отделаться от них, не может равнодушно слушать девичий тоскующий голос.
Чем дольше вслушивался он в песню, чем сильнее вдумывался в окружающий мир, тем чаще ловил себя на мысли, что ему хочется иметь любимую, что люди, видно, не могут жить без любви. И почему человеку нравится, когда о нем скучают? Василий пытался ответить на этот вопрос, но не мог…
Теперь Василий спокоен. Он полюбил и знает, что его ждут в селе, что сейчас недалеко от заставы, в доме работника таможни, горит неяркий огонек. Там сидит она, его невеста, и читает книжку, а сама с тревогой слушает ночь, ловит каждый стук, боясь угадать в нем выстрел.
Томительно тянулось время, молчаливо стояли перед пограничниками высокие камыши, таящие в себе неизвестность предстоящих событий. Но вот они зашумели и захрустели под чьими-то ногами, послышался всплеск воды. Джульбарс натянул поводок, забеспокоился, но Зверев, подтащив его поближе к себе, приказал сидеть. Собака послушно села, навострив уши, и протянула морду в сторону приближающегося шума. Василий Терентьевич подумал сначала, что это высланный им дозор подходит к озеру, но слишком сильно трещали камыши и похоже было, что движется не один десяток людей.
Почему нет взрывов гранат? Неужели прозевали ребята? Макар Федоров, потрогав Василия Терентьевича за локоть, показал кивком головы вправо. Там над камышами мелькали тени, похожие на грудные мишени. Хренов насторожился и услышал, как фыркнула лошадь, свистнула в воздухе камча, а потом на небольшую поляну, выдавшуюся между кромкой камышей и тальниками, вывалила ватага бандитов.
— Не стрелять! — прошептал Хренов, поправив на себе ремни сабли и маузера. То же самое сделали Федоров и Зверев, поняв, что командир своими движениями приказал им подготовиться к бою. И тут гулко грохнули два взрыва, потрясшие все окрест: и камыши, и черные кусты, и саму ночь. Ошеломленные бандиты заметались по поляне, налетая друг на друга.
— Шашки к бою! За мной! — Хренов дал шпоры коню, и тот, не зная, как понять этот резкий приказ хозяина, вздыбился свечой, но, получив повторные шпоры, выпрыгнул из укрытия.
Василий Терентьевич, взлетев на пригорок, увидел, как из-за соседней сопки и от границы, сверкая сталью клинков, мчались на бандитов пограничники. Завязалась страшная схватка. Перемешались люди, лошади, перепуталось все. Кто-то выстрелил. Еще, еще. Пуля дзинькнула над головой Василия. Он прижался к гриве коня и, когда врезался в гущу всадников, увидел впереди себя Макара Федорова. Тот плашмя ударил саблей по спине бандита, приготовившегося выстрелить, выхватил у него карабин и принялся молотить прикладом по головам пришельцев, точно бил цепом по снопам пшеницы.
После нескольких ударов приклад карабина разлетелся в щепки, и тогда Макар, пустив злой матюк, взял в левую руку ствол, а в правую саблю и начал лупить бандитов.
— Бросай оружие или перебьем всех! — хрипло крикнул Василий и увидел, как один за другим бандиты поднимали вверх руки.
Василий Терентьевич, когда были обезоружены бандиты, осмотрел пограничников и не досчитался одного. Не было Петра Малыгина, весельчака и любимца заставы. Его нашли в камышах с пробитой головой и положили на поляне. На лице Петра, освещенного ярким лунным светом, не было ни одной морщинки. Парень недавно отметил свой восемнадцатый год рождения и лежал теперь бездыханный, закрыв глаза, точно крепко спал после тяжелого перехода, каких довелось ему совершить немало.
Петю похоронили, как героя, и посадили в память о нем несколько топольков на заставе. Вот они, эти теперь уже могучие деревья, и звали к себе подполковника запаса Хренова, прошагавшего после того боя тысячи верст по дозорным тропам Казахстана и Средней Азии, хлебнувшего всякого в грозные годы Великой Отечественной войны.
В семейном альбоме Василия Терентьевича хранится пожелтевшая от времени страница журнала «Пограничник», на которой помещен портрет офицера Хренова, награжденного орденом Красной Звезды и медалью «За оборону Ленинграда». На этой странице журнала есть слова:
«Уточнив места установки орудий, он указал на местности участок обороны каждому батальону и, посоветовавшись с начальником штаба майором Чугуновым, нанес их на карту.
После этого вся группа офицеров спустилась в лощину. Отсюда тонкой змейкой тянулась на запад траншея.
— Дальше враг пройти не должен, — сказал Григорьев. — Так и бойцам объяснить нужно. Они пограничники — поймут…»
И пограничники батальона майора Хренова поняли. Враг на их участке обороны не прошел. Многие остались навечно лежать у стен колыбели революции, у города Ленина, а Василия Терентьевича, израненного и обессилевшего, взяли в свои руки люди в белых халатах. Они вернули его в строй пограничников, дали ему силу. Разве может он уйти теперь с границы, сидеть где-то в тылу над речкой с удочкой и греть на солнце здоровое еще тело.
Он вернулся туда, где прошла его пограничная молодость, в небольшое село. Оно примечательно, пожалуй, только тем, что одна его улица упирается в сыпучие пески, а другая — в хлебные поля и сады. В летнюю пору, когда солнце стоит в зените, на село дышат барханы, и тогда ртутный столбик термометра прыгает за сорок. Ночью погоду строят горы, до подножия которых, как говорят аксакалы, часа два ишачьего хода. Хотя через село проходит асфальтированное шоссе, носятся по нему автобусы, но ишак у сельчан еще не перестал быть надежным средством сообщения: в песках он сильнее автомобиля. Вода здесь на вес золота, распределена до капли и течет строго по определенному плану, узаконенному двусторонними государственными конвенциями.
В первый же день, как прибыл Василий Терентьевич домой, зашел на заставу и заглянул в аллею стройных пирамидальных тополей. Это были для него не просто деревья, а живые друзья. Вот этот тополь вырастил инструктор службы собак Козырев. Настойчивый и энергичный был солдат. Он привез из дома щенка и вырастил из него быстрого и сильного Рекса, с помощью которого пограничники обезвредили много нарушителей границы. Когда собака стала стара и глуха, ее не убили, а держали на полной норме довольствия до самой смерти.
А вот и тополь Макара Федорова, посаженный в память о Пете Малыгине, сторонкой стоит крепкий, с буйной кроной карагач. Его вырастил Иван Зверев.
Так от дерева к дереву шагал Василий Терентьевич и рассказывал молодым пограничникам историю их заставы, вспоминал первых героев границы Советской республики. Затем он долго беседовал в канцелярии с начальником заставы и в заключение сказал:
— Вот ушел я в отставку, а сердце остается в строю. Вы уж не обижайте меня, старика. Когда потребуется, зовите на подмогу. Кость у меня еще крепкая, пригожусь.
…Встает солнце. Вместе с ним поднимается и Василий Терентьевич. Он убирает дворик, наводит порядок в своем саду, а ровно в девять спешит в сельскую библиотеку, которой взялся заведовать. А вечером его поглощают другие хлопоты. Надо побеседовать с людьми, напомнить о задачах по оказанию помощи пограничникам в охране государственной границы. Здесь, на переднем крае Родины, все часовые и у всех есть одна забота — не допустить безнаказанного нарушения родного рубежа. Коммунист Хренов постоянно напоминает об этом людям, воспитывает в них чувство высокой бдительности.
И они, жители приграничья, по первому зову солдат выходят на указанные тропы и преграждают путь лазутчикам. В первых рядах активистов села шагает Василий Терентьевич Хренов, офицер в отставке, но сердцем всегда в строю часовых переднего края нашей Родины.
С утра сегодня радостно было на душе у Катерины Захарко. Топила ли она печь, готовила ли поросятам корм или доила корову, все думала, как это им с Олей будут вручать медали. Медаль — правительственная награда, а награды выдаются героям… В ее голове никак не укладывалось: они — и вдруг герои.
Ну какие они с Олей герои?
Однако раздумывать особенно некогда. Еще вчера приезжали из сельсовета и предупредили, что сегодня в Салашинском клубе будет митинг, чтобы были готовы они с Олей ровно к четырем часам дня.
Шутка ли сказать — готовы!
С делами она управится, а вот как собраться, что надеть, чтоб и себе угодить и не хуже людей выглядеть.
Не часто приходилось Катерине справлять обновы.
У панов жила сызмальства, работала до черных зайцев в глазах, а что имела? Что вспомнить может она о тех временах?
Спала, как собачонка, под столом на матрасе из соломы. Хлеба вдоволь не ела, а об обновах и не думала.
Это теперь пошла мода обновы покупать. На базар вырядятся что в церковь — шерстяные платья, костюмы. Она и сама ходит косить в туфлях, которые раньше только на святки обували.
— Оля, ты что наденешь?
— Юбку с кофтой да жакет, а то, может, будет холодно.
Катерина нарочно спросила дочь о наряде, чтобы перебить свои думы, но ничего из этого не получилось. Разговор с Олей — сам по себе, думы — сами по себе.
Хочется Катерине, чтоб дочь была счастливее ее. Оно уже и так лучше получается: когда-то она и не знала, что такое гимназия, а Оля закончила восемь классов, дальше учиться думает… да как еще сложится ее женская доля?
Боязно Катерине за это, потому что у самой получилось не все так, как мечталось.
…Девушка она была хоть и не ахти какая красавица, а все же заметная и работу любила, да приданого за нее нечего было дать. Раньше ведь как: «Хоть горбатая, да на деньги богатая».
Ждала-ждала она своего суженого-ряженого. Появился один, посватался, да больно нелюб был. Отказала ему Катерина.
Парней в селе было немного: война и бандиты всех унесли; второго свата ждала она долго. Собственно, это и не было сватовством.
Устав ждать своего счастья, она полюбила горячо парня с заставы. Не посмотрела на строгие обычаи, сошлась с ним. Родилась Оля.
И ругали ее, и стращали — тогда ведь бандиты убивали тех, кто с пограничниками, с «москалями» знался. Не испугалась она худой молвы.
— Мам, дай-ка, — попросила Оля у матери зеленую фуражку, которую та достала со дна сундука. — Это чья?
— Отца. Пусть лежит как память…
«И чего это она вспомнила про фуражку», — перекликаясь с матерью мыслями, думала Оля.
Прожитая жизнь ее была короче, забот поменьше, но зато сколько мечтаний связано у нее с сегодняшним митингом… Она надела юбку, голубую в клеточку жакетку от костюма и горделиво поглядела на мать. Катерина перехватила ее взгляд. «Впрямь невеста. Ишь какая ладная стала, округлилась где положено…»
Почувствовала Оля, о чем думает мать. Зачернели глаза, зарумянились щеки.
Машина, уже полная народу, ждала их у дома. Поехали большаком, исполосованном колесами. Непривычно ехать Катерине на машине. Сколько раз ходила она этой дорогой… И не уставала: сызмальства, что ль, не приучена к этому. Да и некогда было думать об усталости — все какие-то дела, заботы. С поля бежишь — думаешь, как дома, накормлены ли дети, выкопала ли мать картошку, управилась ли с коровой. В поле бежишь — и того пуще дел. Хоть техники в колхозе и много, а без людей на поле не обойтись…
На льне разве обойдешься без бабы? Да и на сенокосе… Катерина горько усмехнулась, вспомнив, как училась косить. Привезла ей сестра из города косу, стала Катерина точить ее — обрезала пальцы. Но не оставила косу. Перевязала руку и дальше пошла, ни шагу мужикам не уступая. Только дома почувствовала, как болит грудь, ноет спина и натруженные за день руки…
Чего только не делала она на своем веку: и печку клала зимой, и штукатуром была, и маляром. А ничего — выдюжила. Только удивлялась порой, откуда у нее умение да силы берутся, как это она со всем справляется…
Бежит по большаку машина, бегут стремительно, обгоняя ее, Катеринины, мысли…
Она и пограничникам помогала. Не каждый мужик в их селе на Львовщине задерживал неизвестных. А Катерине вот удалось.
Чернеет по сторонам большака по-осеннему присмиревшая земля, комковато и неловко улегшаяся на покой. Отшумела, считай, рабочая пора, только картошки немного в поле осталось.
Нынче весной они только начинали сажать картошку или посадили уже… Забыла…
— Оля! Когда мы того дядьку с желтыми волосами задержали?
— Когда картошку сажали в колхозе.
Да, они как раз сажали в колхозе картошку. Оля пришла с поля усталая, легла отдохнуть, а Катерина с матерью лепила вареники на ужин.
Вдруг зло залаял Бобка. «И что, сумасшедший, лает?» Но пес не умолкал, и Катерина вышла во двор прогнать и пса, и того, кто заставляет его лаять на все село. «Снова кто-то шутит надо мной!» Она бесстрашно шагнула в темноту и вдруг услышала:
— Убери того пса, а то он меня искусает.
Теперь уже ясно было, что это не шутники-соседи. Катерина смело пошла на голос. Лицом к лицу с ней стоял мужчина.
— Откуда вы тут взялись? — не чуя себя, спросила Катерина.
— Я заблудился.
«Много вас тут заблудившихся ходит рядом с границей», — подумала она и сказала:
— Раз заблудились, входите в дом.
Незаметно подняв с постели Олю, шепнула: «Беги, знаешь куда!»
«Гость» сел на сундук и заговорил, внимательно оглядывая комнату.
— Шел-шел лесом, вышел на дорогу и дошел до вас… Только теперь узнала Катерина в пришельце своего пана, видно, не с добрыми намерениями появился он тут, раз пробирался лесом…
А в это время частила по полю Оля, обутая на босу ногу в большие стоптанные сапоги. Голенища больно шлепали ее по икрам, обувка мешала бежать, но ее заботило только одно: как быстрее связаться с пограничниками. Побежать в сельсовет в соседнее село, разбудить сторожа, позвонить на заставу — пройдет минут сорок. Кто знает, что может случиться за это время дома…
Оля вглядывалась в темноту, надеясь увидеть пограничников. Она несколько раз спотыкалась о груды слежавшегося сена, падала и, торопливо вставая, снова бежала. Страха перед темнотой не было, она думала только о том, как быстрее сообщить пограничникам о чужом человеке, что сидит в их хате.
Вот справа от нее сверкнул мягкий луч. Еще!
«Наряд!» Ноги уже не слушались Олю, сердце гулко колотилось. Она сбросила сапоги и все прибавляла и прибавляла ходу, будто бежала не по колкой, скованной ночным морозцем земле, а по городскому, нагретому за день асфальту. «Только бы не упустить наряд!»
Запыхавшись, она уже не могла ничего сказать, кроме отдельных, перебитых частым дыханием слов. Испугавшись, что пограничники не услышат ее, она задержала дыхание, глубоко вздохнула и, ей показалось — громко, свистнула.
— Кто там?
— У нас в доме чужой!
Больше всего на свете хотелось ей сейчас отдышаться от этого сумасшедшего бега, но младший сержант Еремин и рядовой Шиманский сказали, что уже бегут по следам нарушителя в село. Ей предложили остаться, отдохнуть, но она не согласилась.
Они до сих пор удивляются: «Какая дивчина! Мы в теплых куртках, сапогах, она в легком платьице, босиком… Дочь пограничника — ничего не скажешь!»
…Недолга дорога в Салаши, а уложилась в ней вся немудреная Катеринина судьба. И уже врываются в ее воспоминания звуки оркестра, уже слышит она смех, шум праздничной толпы у сельского клуба. И все никак не верится ей, что все это веселье в ее и Олину честь.
— Екатерина Павловна, Оля, заходите в клуб, поднимайтесь в президиум, — пригласил их полковник из отряда.
У Катерины екнуло сердце — «в президиум», она и слово-то такое не часто слышит. Поглядела на Олю, та тоже красная, будто только что побанилась, а идти надо. Народ ждет…
Открыли митинг, сыграли «Гимн». Все торжественно, как в революционные праздники. У Катерины от волнения повлажнели глаза, но она сдержала слезы, она вообще редко плакала, а сейчас — мыслимо ли… Полковник читал приказ о награждении ее и Оли медалями за содействие в поимке шпиона. Она стояла на сцене и счастливо улыбалась. Конечно, в ее жизни еще не было такого дня…
Оркестр играл туш, в зале аплодировали.
Обветренные, потрескавшиеся в поле руки Катерины держали наградное удостоверение, а на груди скромно поблескивала медаль.
Она тайком, чтобы, избави бог, заметил кто, поглядывала на нее и думала: «А что, каждый день надо носить награду или только по праздникам?..»
Председатель колхоза медленно шел по полю, горбя и без того сутулую спину. Солнце накалило стерню, и чудилось, что она вспыхнет горячим огнем.
Председатель остановился возле колхозников, отдыхавших у скирды. Она отбрасывала на земли легкую, узкую полоску едва прохладной тени.
— Уборочка на все сто, факт, — явно подражая шолоховскому Семену Давыдову, сказал председатель.
Он по-хозяйски дотошно отмерил десять шагов вперед, десять в сторону.
— Сотка, — хмуро пояснил председатель и, нагнувшись, стал собирать колоски.
Колхозники следили за ним. Председатель, цепко обхватив пальцами увесистый пучок ершистых колосьев, пересчитал их.
— А теперь помножим на всю площадь, — сказал он и назвал такую цифру, что кто-то удивленно присвистнул.
— Вот так, — подытожил председатель. — Государству мы все, что положено, сдадим. А это, — он кивнул на колоски, — считайте, утекло из вашего кармана.
К вечеру поле «вылизали» так, что даже воробьям нечего было склюнуть…
Хорошо помнит этот эпизод капитан Николай Аничкин, в прошлом колхозник.
Не было здесь крика, призывных речей, не было уговаривания или угроз.
Была простая человеческая агитация фактами, рожденными самой жизнью. Агитация, которой противопоказана беспредметная говорильня и политическая трескотня.
Застава стояла на окраине курортного городка. Летом городок оживал. Пляж становился похожим на птичий базар. Запоздавшие курортники долго выискивали место, где можно было бы «приземлиться». В двух ресторанах, соперничая между собой, надрывались джазы. На крутобоких волнах то и дело взлетали белоснежные паруса прогулочных яхт.
— Аничкину путевка в санаторий не требуется, — подтрунивали шутники, — двенадцать месяцев в году на курорте.
Но Аничкину часто снилась другая граница — лесная глухомань, где на учете каждый заячий след. Или пустыня, где новый человек, появившийся вблизи границы, — событие.
Аничкин не завидовал тем, кто служит на Черноморском побережье. Он слишком хорошо знал: курорты не для пограничников. Разве только когда в кармане отпускной билет да путевка в санаторий…
Рядовому Кирпиченкову застава понравилась.
— Ну, прямо-таки вилла «Эдит»! — восторгался он, ухмыляясь. — Мечта и блеск! Здесь скучать не придется!
— Что касается вашего названия, то оставьте его себе на память, — серьезно сказал Аничкин. — Место, где вы служите, называется пограничной заставой. Фантазия вам еще пригодится. А вот с последними словами согласен. Обещаю вам все, кроме скуки.
Кирпиченков перестал смеяться, но в глазах все еще бесновались лукавые, хитроватые огоньки. «Понимаем, на что намекаете, товарищ капитан, не сосуночки. И понимаем, что говорить такие слова — ваша прямая обязанность. Все понимаем!»
А ночью Кирпиченков, поднятый «в ружье», вместе со старшим наряда совершал первый «кросс» по дозорке. На следующий день он ходил по заставе кум королю и сват министру.
— Принял процедуру номер один — «проминка у моря», — соловьем заливался он. — Нахватался ионов — если бы не призывный запах борща, ни за что бы не вылез из-под одеяла. Операция «Тайна, покрытая мраком». Представьте себе: брючата на берегу, а владельца нет. Где, спрашивается, человек, начхавший на свои собственные брюки? И чтобы разгадать тайну, мчимся в ночь, как из пушки. В роли Шерлока Холмса — рядовой Кирпиченков.
Болтовню Кирпиченкова охотно слушали, особенно первогодки. Складно треплется, дьявол! А Кирпиченков, таинственно оглядевшись вокруг (как бы кто не подслушал!), спрашивал оторопевших солдат:
— Вы не знаете, где капитан? Так вот, слушайте и не говорите, что вы не слышали: уехал в отряд.
— Зачем? — не выдерживали любопытные.
— За медалью. Сегодня на боевом расчете услышите команду: «Рядовой Кирпиченков, два шага вперед!» Улавливаете?
— А кто же был этот задержанный? — наседали солдаты.
Кирпиченков сделал большие глаза:
— Матерый диверсант. И знаете, что найдено у него в кармане?
— Что?
— Бутылка с горючей смесью. Производство комбината «Арарат». Три звездочки. Бутылка, разумеется, пустая.
Первогодки расходились разочарованные. Ничего себе, участок границы — по тревоге беги в ночь, разыскивай очередного пьяницу.
Аничкин понимал: ночные тревоги неизбежны. Но каждая «пустая» тревога будет все больше и больше расхолаживать людей. И понимал, что одни призывы бдительно нести службу — слишком слабое и слишком отвлеченное средство, чтобы все время держать людей, что называется, на боевом взводе.
Аничкин старался вовсю. Привозил на заставу ветеранов. Они рассказывали о схватках с нарушителями, о подвиге старшего лейтенанта Козлова. Все слушали, затаив дыхание. Но Аничкин знал: Кирпиченков и ему подобные если не вслух, то про себя говорят: «Так то же пятьдесят первый год! История…»
На политзанятиях рассказывал о том, как задержали американского шпиона Голубева, выбравшегося в плавательном костюме на наш берег. Все с интересом рассматривали плакат из альбома — момент задержания лазутчика. Но у Кирпиченкова и ему подобных было и тут на уме: «Так то на Дальнем Востоке…»
Немедленно информировал о задержаниях нарушителей в соседних отрядах. Это настораживало людей, но Кирпиченков продолжал твердить свое: «Так там же заставы, а здесь…»
Отмечал на боевых расчетах бдительность нарядов, на вечерах обмена опытом по косточкам разбирал действия мастеров службы. А Кирпиченков и его дружки усмехались: «Подумаешь, мастер службы. Обнаружил окурок и трезвонит на заставу».
Вместе с начальником заставы продумывал самые хитроумные и поучительные варианты учений. А Кирпиченков бахвалился: «Схватил учебного. Заслужил орден, но в крайнем случае согласен на медаль».
И лишь когда рядовой Трегубович обнаружил в море человека на резиновой лодке и когда дружинник Алунс вывел со стоянки быстроходную яхту и задержал нарушителя, Кирпиченков немного притих, стал собраннее и время от времени многозначительно изрекал:
— Да… вилла «Эдит»…
Лето стремительно отсчитывало дни. Каждое утро море приносило с собой обжигающе-холодное дыхание севера. Пляж заметно поредел. И пришла ночь, когда угрюмые тучи сыпанули на землю первый снег.
— Теперь и вовсе заживем, — говорил Кирпиченков. — Вот только легкой музыки будет маловато.
…В эту ночь Кирпиченков пошел на границу старшим наряда. Аничкин колебался: назначать или не назначать. И решил назначить: пусть почувствует ответственность.
Наряд возвращался на заставу, когда Кирпиченков увидел на берегу необычный след. Было похоже, будто по земле, припорошенной снегом, протащили человека. Вместе с напарником Кирпиченков склонился над следом. Доложить на заставу? Наверное, опять какой-нибудь завсегдатай прибрежного ресторана «перебрал» и, забыв, что декабрь — не июль, решил полежать на бывшем пляже. Доложишь — вихрем примчится тревожная группа и теперь уже сам Кирпиченков сделается объектом насмешек.
Время шло, а Кирпиченков так и «не успел» принять решения. В темноте послышались шаги — это возвращались с фланга ефрейтор Пазыка и рядовой Трегубович.
Пазыка едва взглянул на след, как тут же помчался к розетке. Доложил на заставу и приказал начать поиск.
След привел пограничников в сосновую рощу. И здесь Кирпиченков раскрыл рот от изумления.
За кустом лежало какое-то чудовище: на голове — маска, на ногах — ласты. Рядом диковинный аппарат: бамбуковые палки, волейбольные камеры, маленькие весла. Что-то вроде водного велосипеда. Не, иначе, снова учебный нарушитель. Капитан — мастер на выдумки!
— Встать! — приказал Пазыка.
— Не могу, — глуховатым голосом ответило «чудовище». — Пока не сниму ласты — не могу.
Неизвестного обыскали. Оружия у него не оказалось.
— Вы напрасно принимаете меня за нарушителя, — снова заговорил неизвестный. — Я инженер-конструктор, испытываю плавательный аппарат. Вот мои документы.
Пазыка взял протянутую ему пачку документов. Паспорт. Военный билет. Диплом об окончании института. Членский билет общества ДОСААФ. Все документы безупречны.
Подоспела тревожная группа: капитан Аничкин, сержант Черный.
— Товарищ капитан, — взмолился инженер-конструктор, — ваши солдаты хотят меня задержать. Они, видимо, шутят. За что? Посмотрите мои документы.
— Задержанного — на заставу! — приказал сержанту Аничкин.
— Вы ответите, — начал угрожать неизвестный. — Вы не имеете права. Я честный гражданин…
«Честный гражданин», «инженер-конструктор» оказался матерым нарушителем границы…
Кирпиченков сник. Даже те, кто обычно слушал его, клеймили теперь Кирпиченкова за беспечность, благодушие, говорили, что у него нет чувства бдительности.
Аничкин понимал, что такая коллективная «баня» пойдет Кирпиченкову на пользу, смоет с него шелуху. Но понимал и другое: надо знать меру, вовремя остановиться, иначе совсем опустятся у парня руки и былая уверенность в свои силы может смениться апатией и безверием.
— Помните, я обещал вам, что скучать не придется? — спросил он как-то Кирпиченкова.
— Помню, товарищ капитан, — потупился тот.
— Значит, «вилла «Эдит»?..
— С детством покончено, — твердо сказал Кирпиченков, на лету подхватив мысль капитана. — Здесь пограничная застава. — И тихо добавил: — Настоящая…
— Да, Кирпиченков, — заключил Аничкин. — Граница везде граница. И слова «выше бдительность» — это, товарищ дорогой, не просто слова…
На Курской дуге Аничкин был минером. Друзья говорили, что он родился в рубашке. Еще бы: на его счету 2 500 обезвреженных мин. А ведь случалось, испытывал на себе прыгающую мину, был совсем рядом с сержантом, наступившим на мину, слышал его последние слова: «Братцы… Ложись!»
Курская дуга запомнилась на всю жизнь. Мины — тоже. И конечно же, человек не мина. Но порой бывает так, что подойти к нему нужно с не меньшей осторожностью. Иначе «взрыв» — и все усилия воспитателя летят в тартарары…
В подразделение связи, где служит сейчас капитан Аничкин, перевели с заставы «трудного» человека — рядового Балягина. Аничкин воспринял это без особого восторга: кому интересно получать такое «пополнение»? Но к встрече подготовился основательно.
Перво-наперво выяснил, есть ли в подразделении земляки Балягина. Оказалось, есть. Ефрейтор Анисимов, коммунист. На первую беседу пригласил обоих.
Балягин вошел, небрежно доложил, присел на краешек стула, словно подчеркивая, что долго выслушивать «мораль» у него нет особого желания. Мельком взглянул на грудь Анисимова: знак «Отличник Советской Армии», знак специалиста первого класса. И наверное, в карточке ни одного взыскания, хоть икону пиши.
Ну и пусть! А он, Балягин, каким был, таким и останется. И никому не удастся «лепить» из него что вздумается. Интересно, с чего начнет этот капитан? Сейчас будет долго и надоедливо перечислять его, Балягина, нарушения и доказывать, что это несовместимо, и так далее. Небось, все уже разузнал о его, Балягина, прошлых грехах.
— Между прочим, ваш земляк, горьковчанин, — Аничкин кивнул на Анисимова.
Балягин нахмурился. Еще раз скользнул взглядом по груди земляка. Ну и хитер капитан, специально привел этого Анисимова, мол, сравнивай, сопоставляй, кто он, а кто ты.
— Все, что было в прошлом, забудем, — сказал Аничкин.
— Посмотрим, — уклончиво сказал Балягин.
Аничкина взорвало, но он собрал всю волю, чтобы сдержаться. Терпение, бывший минер, терпение!
— Посмотрим, — в тон Балягину повторил Аничкин.
Таков был этот короткий разговор, разговор без угроз, без напоминаний о прошлом, без призывов стать на правильный путь.
— Крутой характер, самолюбивый, — сказал Аничкин Анисимову, когда Балягин вышел. — Надо помочь. Но без спешки, продуманно. И знаете что? Пойдем на известный риск — попробуем лечить смехом.
Через неделю Балягин вступил в пререкание со старшиной. Получил наряд вне очереди. В личное время, когда никого в помещении не было, притащил ведро с водой, тряпку. Закрыл дверь, чтобы не было «наблюдателей», и принялся мыть пол.
— Давай, давай, братишка, — просунулся в дверь балагур Блохин. — Надраивай, я люблю, когда чисто, уютно и мухи не кусают.
Балягин запустил в него мокрой тряпкой, но тот успел увернуться.
Ничто так не влияло на Балягина, как шутка, ирония, смех. Стараясь не подавать виду, что шутки сослуживцев бесят его, он мысленно давал слово вести себя так, чтобы выбить почву из-под ног остряков.
Долго держался. Но однажды произошел срыв. Вернулся из городского отпуска вовремя, доложил, что все в порядке. А на койке, в укромном уголке, «раздавил» четвертинку.
Утром узнал: рота поднималась по тревоге, а он, Балягин, спал беспробудным сном.
— Построились мы, у всех лица серьезные, — рассказывал ему Анисимов, — а как увидели тебя, услышали твой храп — за животы похватались…
Балягин покраснел, отвернулся. А потом, улучив удобный момент, подошел к Анисимову.
— Больше надо мной смеяться не придется. Так и передай капитану. И не думай, что только ты способен награду заслужить. Вот наказание отбуду и тогда…
«Молодец, наконец-то берешься за ум», — хотелось сказать Анисимову, но он не сказал этих слов. Лукаво взглянул на Балягина и, удивительно точно копируя его, проговорил:
— Посмотрим…
И пожалуй, впервые за все время Балягин рассмеялся — чистосердечно, от души.
Хорошо помнит капитан Аничкин два этих случая, когда удалось «подобрать ключи» к людям. Когда сама жизнь помогла сделать это.
Не было здесь крика, шума, призывных речей, не было слезливого уговаривания и угроз.
Была простая человеческая агитация фактами, рожденными самой жизнью.
Всякое в жизни бывает. Кто попадает с корабля на бал, кто из огня в полымя, а Женька Вороной на двадцать первом году своей жизни попал с Крутого берега на Малую землю и сделал немало открытий. Каких? Пожалуй, весьма ценных. Путь его был не так уж тернист, но и не из легких.
Крутой берег — родной край Женьки, где стоит небольшая деревенька, укутанная лесами с милой зауральской тишиной. Малая земля — пограничная застава. Такое название закрепилось за ней неофициально. Оно бытует среди солдат, встречается в их дневниках, в письмах к любимым. Кто-то даже сочинил стих на мотив популярной песни:
Да, пути-дороги на Малую землю открываются только в конце июня и закрываются в начале сентября. С Большой земли они карабкаются сюда по разным ущельям и сходятся в одном месте — на Серой горке, высота которой около четырех тысяч метров над уровнем моря. Сделав десятка два витков, узенькая тропка перепрыгивает по Чертову мостику на Черную горку, петляя над головокружительной бездной, перебирается на Красную горку и отсюда, извиваясь змеей, стремительно падает в долину, к пограничной заставе.
Раньше, лет тридцать назад, по этой дороге ходили караваны верблюдов, чьи кости и теперь можно отыскать под грудами камней в кромешных ущельях. Немало там и человеческих черепов, простреленных вражескими пулями и снесенных страшными обвалами.
Ныне и на заставу, и в отдаленные колхозы все грузы доставляются самолетами.
Женька Вороной прибыл сюда тоже по воздушной трассе. Юркий «Антон» ловко спикировал на крохотную площадку, отвоеванную пограничниками у горной реки. Этот аэродром летчики называют «Две горы и две дыры». В одну дыру они влетают, через другую, зияющую меж гор, торопятся взлететь в небо, пока не нагрянули тучи, которые здесь особенно тяжелы и дождливы.
Столько непривычного и трудного обрушилось на молодого солдата вскоре как он пришел в себя после нелегкой воздушной дороги и перешагнул порог пограничной заставы. Ему пришлось увидеть свою собственную кровь, вдруг побежавшую из носа, ощутить одышку, хотя никогда на здоровье не жаловался, а через неделю вместе с пятью пограничниками его направили прокладывать контрольно-следовую полосу в далеком ущелье, названном Воротами ветров.
— Позарез нужна там КСП, — сказал начальник заставы и дал понять, что надо подналечь и закончить работу в короткий срок. Но день, к которому нужна контрольно-следовая полоса, не назвал.
Ворота ветров встретили группу пограничников миролюбиво: на этот раз стояла удивительно тихая для этих мест погода. Два высоких, стесанных с боков валуна, скатившихся когда-то с гор, закрывали вход в длинное, идущее за границу ущелье. На его склонах торчали гранитные плиты, отполированные ветром до блеска и обожженные солнцем до черноты. Сюда не заедешь ни на автомобиле, ни на тракторе, даже не завезешь конный плуг, потому КСП пришлось сооружать вручную.
От зари до зари копали солдаты землю и таскали ее в мешках по острым камням. За неделю Женькины ладони затвердели, как подметки, зато сапоги остались без подметок. Сержант Сидоров выдал ему из подменного фонда поношенные, но еще крепкие сапожищи. Выглядел Женька в них, как кот в сапогах, но особенно не огорчался, был, пожалуй, рад, потому что теперь он обувался с тремя портянками. Тепло и мягко, правда, тяжелели ноги к вечеру, но что поделаешь, других не оказалось, а босиком тут не пройдешь и сотни метров.
Мучило его все эти дни другое: зачем тут КСП? За неделю работы никто из них ни одной души не видел. Совсем иной представлял он себе границу, когда ехал сюда. Заложив руки за стриженую голову и поглядывая с верхней полки в окно, в котором мелькали села, поля и перелески, он мысленно пробирался по скользкой тропе и до боли в ушах вслушивался в окружающее. Где-то печально кричала сова. Над головой, почуяв добычу, бойко стучал дятел. И вдруг в тишине треснула хворостина, точно на нее наступил человек. Женька метнулся за дерево, вскинул автомат и скоро заметил ползущий куст, какой видел когда-то в кино о пограничниках. Сигнал старшему, бросок, «Стой, руки вверх!»…
Вспомнил он и то, как на проводах председатель колхоза напутствовал: «Смотри не подкачай, Женя». А он, выпятив грудь, словно показывал всему честному народу медаль за освоение целины, ответил:
— Да уж как-нибудь!
Никто, конечно, не заподозрил Женьку в хвастовстве, да и сам он вовсе не хотел рисоваться, но втайне подумывал: «Не я буду, если рядом с этой медалью не приколю другую — за отличие в охране границы». Эту думу он поведал только любящей его Маринке.
Невысокая, худенькая, меньше Женьки на голову, с грустью в глазах, Маринка ничего не ответила, а прижалась холодным носиком к его щеке и обожгла его горячим, как огонь, поцелуем.
Женька никогда не забудет этого поцелуя и тот прохладный осенний вечер, проведенный на берегу притихшей, будто остановившейся реки. Он не станет болтуном, сдержит данное ей и землякам слово, только бы было где отличиться. …А тут вот долби землю. Не зря, видно, бывалые пограничники говорили, что не так-то просто задержать нарушителя границы. Женьке становилось обидно, что он попал на такой спокойный участок.
Как-то вечером, оставшись наедине с сержантом Сидоровым, Вороной отважился высказать закравшееся в душу сомнение, закончив словами:
— Несли бы службу, все польза какая-то была.
Не очень разговорчивый, даже злой на всех, как показалось Женьке, сержант вдруг оживился, блеснул своими серыми с желтым накрапом глазами и мечтательно заговорил:
— Знаешь, Вороной, придет время, когда граница станет историческим прошлым, и вот тогда какой-нибудь исследователь откроет формуляр нашей части и наткнется на скупую запись: «В этом году проложено… километров новой КСП». Прочтет и задумается: почему пограничники отмечали в своей истории каждый метр узкой полоски, вспаханной в труднодоступных грунтах. Значит, это очень важным было. И, докопавшись до истины, напишет поэму о пограничной саперной лопате.
Сержант взял в руки комок грунта, размял его в муку и бережно высыпал на КСП, будто хотел показать этим, какую мягкую надо делать контрольную полосу. Помолчав несколько мгновений, продолжил:
— В этой поэме рядом с ракетой, локатором и реактивным истребителем будет идти речь и о лопате. Человек представит себе, как мы с тобой долбили камни, таскали в мешках грунт, чтобы насыпать пухлую полоску земли рядом с границей, зная, что на ней никогда и ничего не вырастет. И все это во имя тех урожаев, которые выращивают наши люди, во имя воздвигаемых ими новостроек.
Женька диву дался: откуда взялось у сержанта такое красноречие. А Сидоров уже почти строго заключил:
— Вот закончим работу побыстрее, товарищи спасибо нам скажут. Ведь если здесь пройдет враг, большой урон стране будет.
После этого разговора Вороной почувствовал себя куда лучше, вроде влили в него новые силы. Он работал споро, не обращая внимания ни на мозоли, ни на боль в пояснице. КСП была закончена за полторы недели. Женька в числе других получил свою первую благодарность. Но сказать по правде, обрадовался не очень: если бы за пойманного шпиона, а то за работу; у него таких благодарностей немало было на целине.
Шли дни, креп Женя духом и телом, ни в чем не уступал сверстникам и давал фору некоторым «старичкам». Отшумели зимние вьюги, запахло весной. С Малой земли уезжал старшина заставы Данила Кузьмич Малодедов, отслуживший на границе двадцать пять календарных лет. Начальник заставы, выстроив всех пограничников, вручил старшине двустволку с выгравированной заставским умельцем памятной надписью и сказал:
— А теперь, Данила Кузьмич, передай свой автомат тому, кого больше всех любил.
Старшина разгладил свои усы, прошелся с бравым видом вдоль шеренги солдат и остановился перед Вороным, стоявшим замыкающим, так как ростом был хоть и не особенно мал, но ниже всех на заставе.
— Каждого люблю я, хлопцы, — сказал дрогнувшим голосом Данила Кузьмич, — а передам свой автомат самому молодому из вас, Жене Вороному. Молодость — она ведь продолжение наше.
Начальник заставы подал команду:
— Рядовой Вороной, выйти из строя.
На виду у всех он отпечатал несколько шагов и встал перед старшиной, точно завороженный, не зная, как себя вести, что сказать. Малодедов четко, по-уставному, со щелчками выполнил ружейный прием, красиво ставя локоть на отлете, и протянул автомат Вороному. Усы старшины дрогнули, погрустневшие глаза тут же загорелись молодой удалью. Он подбросил автомат в воздухе, ловко перехватил его за вылощенное да белизны цевье и крикнул:
— Боевой, незаряженный…
Вороной взялся за автомат выше широченной, со вздутыми, узловатыми жилками руки старшины и невольно подумал, как тонка его кость против запястья Данилы Кузьмича. Глаза их встретились. «Выдержишь?» — спрашивали серые, под тяжелыми бровями глаза Данилы Кузьмича. «Выдержу!» — твердо отвечали Женькины карие, с радужной окаймовкой.
Церемония торжественного вручения оружия закончилась поздравлениями начальника заставы, и вскоре в беседке рванула перебором гармонь. Погожий день, пахнущий талым снегом, настроил людей на веселый лад. Вороной побежал в казарму, чтобы поставить только что врученное ему оружие, но перед ним встал Данила Кузьмич.
— Не спеши, — сказал он вроде с укором, мол, не успел дыхнуть границей, а вперед всех летишь на гармонь.
Женька остановился, дожидаясь, что скажет еще старшина, но тот молча разглядывал его, точно собирался сообщить что-то важное.
— Родом-то ты, кажется, с Урала? — спросил наконец старшина, доставая портсигар и закуривая.
— Так точно!
— Дюжий народ уральцы, крутой замески.
Данила Кузьмич, попыхивая дымом, тихонько направился вдоль выложенной из гранитных глыб стены и повел рассказ о разных премудростях солдатского житья. Он перечислил, без чего нельзя выходить в наряд на границу, предупредил, по каким тропам полагается ездить с предосторожностью, где можно проскочить рысью.
— Опять же жилку природы находить надо, — продолжал старшина. Они уже пришли на стрельбище. — Вот, скажем, кусты пырняка. Тыщи их вокруг, все вроде за один роздых понатыканы. Подошел к ним ты…
Тут-то Женька и решил дать бой старшине. Он хорошо знает, что по надломленным стеблям травы можно определить, проходил ли тут кто-нибудь.
— Значит, подошел я? — Вороной нарочито натянул шапку на лоб, будто соображает.
— Вот, вот, ты подошел, — Данила Кузьмич заложил руки за спину и довольно повел усами. На лице его застыла лукавая усмешка.
Женька ожесточенно рванул пушистую макушку жухлого пырея и, все еще сохраняя напускную озадаченность, спросил:
— Жилку природы, значит, находить надо?
— Жилку, — подтвердил старшина.
«Я тебе покажу жилку!» — подумал Женя и опять спросил:
— За один роздых понатыканы?
Правый ус Данилы Кузьмича недовольно подпрыгнул. Вороной заметил, что экзаменатор начинает злиться, а обижать его не хотелось, и солдат показал на сломанный пырей, затем на слабо приметный отпечаток солдатского сапога. Нагнувшись над ним, он увидел оттиск подковок, какие были только у старшины. Женька, ничего не говоря, постучал хворостиной по следу, затем по голенищу сапога Данилы Кузьмича.
«Вот тебе и вихрастик!» — обрадовался старшина сметливости солдата и рассмеялся, обнажив зубы до самых десен. Потом резко подтянул за локти Женьку к себе, словно хотел получше рассмотреть его, и с азартом счастливого отца, увидевшего в сыне самого себя, повелительно распорядился:
— Ложись, по мишени огонь!
Тут Женька спохватился. Пропал, со стрельбой дело у него не всегда клеилось. Он изготовился, нажал на спусковой крючок. Горы гулко отозвались на автоматную очередь и умолкли, а в ушах солдата все еще гудело, как в пустой бочке. Старшина стоял перед ним с недовольным взглядом и качал головой.
— Пулю видел? — спросил старшина неловко поднимающегося солдата, и тот удивился:
— Да разве ее увидишь!
— Понятно, пулю увидеть нельзя. Нет такой зоркости у глаза. Но опять же природа наделила его приметливостью. Ты жмешь на крючок, — старшина приложил к широкому плечу автомат, и он сразу застыл в воздухе, как приваренный к его телу. — Ты жмешь, а сам смотришь. Жмешь и смотришь. Выстрел, а ты смотришь. Понял? — он отдал автомат солдату. — Ежели фонтанчики пыли увидел за мишенью — резон. Пули пошли в цель.
— Ложись! — снова приказал старшина. — Задал бы тебе по самую субботу, да отслужил, пора на покой. Раз отдал тебе автомат, получай последний урок.
Когда Женя лег и приложил к плечу приклад, Данила Кузьмич поднял с земли стреляную гильзу и поставил ее на прицельную планку автомата.
— Прицеливайся и нажимай на спуск, да так, чтобы гильза не упала.
Вороной подумал сначала, что удержать ее на планке сущий пустяк, но не успел старшина поднять руку, как гильза свалилась вправо.
— Понял? — спросил Данила Кузьмич и тут же пояснил: — Сваливаешь автомат вправо. Гильза тебе что уровень у плотника. Будет она держаться на твоем автомате до спуска курка — тогда не промажешь. А пока дело у тебя табак. Стрельба для солдата перво-наперво, без нее никак нельзя.
Из ворот заставы вышла женщина и недовольно крикнула:
— Кузьмич, время-то идет, ехать пора.
Старшина вздохнул, подал Жене гильзу и сказал:
— Держи, на память от меня. И помни этот урок. А еще дружбу солдатскую почитай, как мать родную. Ты парень дюжий, по кости видно. Да ведь одной силы мало. Жизнь людская что течение рек. Всякая речушка своим руслом идет, а в общий котел гонит воду. — Старшина взял Вороного за плечи, потряс его, словно испытывал, крепок ли на ногах, выстоит ли в здешних суровых краях, затем пожал руку и простился.
«Вот он какой Кузьмич, — подумал Женька. — Люди что реки. Правильно приметил».
На второй же день Вороной выцарапал на гильзе слова: «От Данилы Кузьмича последний урок» — и носил ее в кармане, как самый дорогой подарок. Тренировке с гильзой Женя отдавал все свободное время и через месяц стал стрелять отлично. Кое-кто из знатоков огневого дела поговаривал, что слишком примитивный это способ обучения стрелков, но Женю уже нельзя было разубедить в чудодейственной силе гильзы Кузьмича.
…Отшумели буйные воды весны, прошло и короткое с частыми дождями лето. По-прежнему раз в неделю приходила почта, и в каждой пачке было Вороному письмо от Маринки. Она писала, что скучает, ждет его, как соловей лета, и высохла бы, наверное, с тоски, если б не учеба в институте, которая заполняет все ее дни и ночи.
В один из вечеров на боевом расчете начальник заставы объявил, что требуется человек для сопровождения нового пополнения, и назвал фамилию Вороного. Это было великой честью для Жени. Ему доверили первому встретить тех, кто сменит старослужащих и будет продолжать их дело.
Вороного назначили сопровождать эшелон, который пройдет по Зауралью, рядом с его тихой Крутояркой. Им овладело страстное желание хоть на пять минут заглянуть к маме, только одним глазком глянуть на Маринку. На последнем сборном пункте, от которого до дому было езды часа два, не больше, Вороной обратился к офицеру с просьбой об отпуске. Ему разрешили уехать вперед эшелона и встретить его в своем городе.
Мелькают огни станций и полустанков, светофоры смотрят на счастливого солдата то красными, то желтыми, то зелеными глазами. Он едет домой. Кажется, что и перестук колес четко выбивает: «Ма-ма, Ма-рин-ка. Ма-ма-Ма-рин-ка».
Женька помнит каждую морщинку на лице матери, чувствует биение ее сердца. Он угадывал по его пульсу все, все: и материнские радости, и горести. Знает, как оно замирало, когда больному отцу становилось хуже. Помнит, как материнское сердце разрывалось на части в те тяжелые дни, когда не стало отца. Чтобы как-то заглушить горе, облегчить страдания, мать и Женька по настоянию родственников переехали в город, где дали им небольшую комнату недалеко от фабрики, куда мать устроилась на работу. Она уходила на смену, а Женька в школу. Мать возвращалась домой, ждала его, а он в это время бродил по улицам города в шумной компании и в конце концов заглянул в ресторан. Тогда под звон бокалов он и услышал «бери от жизни все». А что это значит? Ни Женька, ни его окосевшие наставники не знали, искали чего-то неземного в самых будничных вещах: в танцах, манере говорить и держаться на людях, стремясь обязательно выделиться, привлечь к себе внимание…
В один из трезвых вечеров после очередной клятвы матери Женька забрел в студенческий клуб и увидел среди девушек Маринку Серебрякову из Крутоярки. Она была красива и элегантна, бойко рассказывала подругам что-то смешное, и те дружно хохотали. Женя пригласил Маринку танцевать и после нескольких «па» сделал залихватский выверт, стараясь блеснуть выучкой школы «модерн», но в ответ получил от девушки звонкую пощечину. В глазах поплыли разноцветные круги, а к горлу, точно картофелина, подкатился комок и перехватил дыхание. Женька так и остановился с протянутой рукой, застыв не столько от сильного удара, сколько от неожиданности, позора и оскорбления его мужского достоинства, от оглушительного хохота разом собравшихся в круг студентов. Маринка вмиг исчезла в толпе, будто ее и не было среди танцующих. Под насмешки и выкрики покинул Вороной танцевальный зал и на этот раз пришел домой с целехонькой одеждой, но с разбитой душой. В комнату он пробрался на цыпочках, босиком, чтобы не разбудить мать, и, в чем был, лег на кровать, свесив ноги, и долго лежал так, шаря глазами по свежепобеленному материнскими руками потолку.
Маринкина пощечина припекала кожу и мучила совесть, заставляла думать над своими поступками. Раз уж девушка ударила его на людях, значит, он был до предела глуп и нахален, на кого смотреть не хочется.
Эта ночь была для Женьки сплошной мукой и кончилась тем, что у него созрело твердое решение доказать девушке, что не совсем потерянный он человек и может взять себя в руки.
Прошла первая трезвая неделя, но повода для встречи Женька никак не мог придумать. Прийти в общежитие к студентам после того вечера он не решался, а встретить Маринку хотелось все сильнее. В субботу, выпросив у бригадира разрешение уйти пораньше, он направился к институту и проторчал в сквере до сумерек, но дождался, когда Маринка, постукивая каблучками, торопливо прошла мимо.
— Марина, — окликнул он девушку издали, боясь, что она скроется за дверями института и у него не хватит духу зайти туда, заговорить при людях. Приближаясь к Маринке робким шагом, он напряженно думал над словами, подбирал самые красивые и вдруг спохватился, что если он сейчас скажет их, будет выглядеть очень глупым и смешным. Маринка наверняка расхохочется и исчезнет навсегда. Таким растерянным, оробевшим и подошел он к девушке, не зная, с чего начать разговор, и вдруг, вспомнив, что Маринка недавно приехала из Крутоярки, спросил:
— Ну как там, дома-то?
Маринка подняла на него изумленные глаза и без обиняков, резко, в упор бросила:
— Не надо предисловий. У студентов мало времени, выкладывай, зачем пожаловал.
Маринка, знакомая с детства, была чужой, строгой, говорила обидные слова. Она высмеивала вычурные манеры и плоские словечки «старичков», сравнивала этих парней с мухоморами, бьющими в глаза людям яркой окраской.
— Да пойми же ты, — пушила его Маринка, — что мухомор не берут люди, а сшибают его пинком. Вот и тебя и всю твою компанию сшибает с корня сама жизнь. Понятно?
Может, потому, что никто так резко не говорил с ним, а может, оттого, что слова эти принадлежали любимой девушке, Женька не мог возразить, не нашел ни одного слова в оправдание, а только попросил:
— Приходи, Маринка. Ладно? Я буду ждать.
И Маринка пришла.
— Не трать зря времени, — сказала она ему, — ты и так много его растранжирил. Вот тебе книжки за восьмой класс, принимайся за дело.
Женька бросил свою компанию, перестал не только пить, но и курить. До призыва в армию он закончил десятилетку, работал на целине.
…Когда поезд, шипя тормозами, остановился наконец у родного перрона, Женя вылетел из вагона вперед всех. Ведь в его распоряжении так мало времени — 6—8 часов. Вскоре он шагал уже по знакомой улице. Ему улыбаются не только люди, но и витрины магазинов, окна домов, уличные фонари и, конечно, не по-осеннему яркое солнце. Но знакомая до каждой щербинки дверь квартиры оказалась на замке. Сосед, затащивший к себе Женьку, с сожалением сообщил, что Екатерина Федоровна уехала в поле копать картошку и будет только к вечеру.
Вороной поехал к Маринке в общежитие и с помощью девчат тотчас же отыскал ее. Четыре неповторимых для Жени и Маринки часа, которые перенесли их на десятое небо, пролетели быстро.
С зарядом новых сил, который дает только отчий дом, Вороной вернулся на пограничную заставу, к ребятам Малой земли. Все спорилось в его руках. Огорчало только то, что не было долго дорогого письма. И когда оно наконец пришло, Женька распечатал его с какой-то смутной тревогой. И действительно, первая же строка письма вонзилась в сердце Вороного острой иглой.
«Извини, Женя, — писала Маринка, — нам, видимо, придется забыть друг друга. Забыть навсегда, — эти слова были выведены неровными, прыгающими буквами. — Когда я, обрадованная и счастливая, рассказала твоей матери о нашей встрече, она обругала меня самыми пошлыми словами. Что только не пускалось в ход. И ты забрала у меня сына, закрутила ему голову, он забыл мать, не мог подождать ее несколько часов, а я кормила его целых двадцать лет, отдала ему все: молодость, здоровье, силы, поставила на ноги, дала образование. Вот чем платит нынешняя молодежь родителям».
Это письмо прочитал Женька после обеда, а вечером пошел в пограничный наряд по трудным тропам, требующим от человека всех физических и моральных сил. Не думать о случившемся он не мог, поделиться бедой с товарищем не решался. Женька крепился, как мог, но Маринкино письмо с капельками слез обжигало сердце и заслоняло все. Он шел вдоль контрольно-следовой полосы и видел ее в свете фонаря сплошной, размазанной лентой, точно в видоискателе фотокамеры, когда она не наведена на резкость.
Вернулся Вороной в казарму совершенно обессиленный, а наутро оказалось, что пропустил он чужой след на КСП. Вся часть искала в ту ночь нарушителя границы и только вечером далеко в тылу его задержали. Женька получил арест, и ему уже казалось, что служба и вся жизнь пошла кувырком. Он написал полное обиды письмо матери, пытался написать злое письмо Маринке, но не мог. Десять раз брался за перо и десять раз разрывал написанное в мелкие клочки.
Трое суток, проведенные в тесной комнате гауптвахты, показались ему тремя месяцами. Когда он вышел с гауптвахты, ребята спрашивали, что с ним творится, но Вороной молчал. Он никак не мог рассказать о ссоре матери и Маринки. Даже решил не ездить домой после службы, а махнуть куда-нибудь на новостройку.
Как парусное судно плывет по течению, потеряв ветер, так и Вороной коротал день за днем, подсчитывая, сколько осталось завтраков и обедов до «дембиля» (так солдаты в шутку именовали время демобилизации). Однажды он попал в наряд вместе с сержантом Сидоровым. Стоял серый, пасмурный день. На горах ползали тяжелые рваные тучи, цепляясь бахромой за скалистые стены ущелий.
До сопки Вороний камень, где по приказу начальника заставы нужно было наблюдать полтора часа, шли молча, Сидоров впереди, Вороной сзади шагах в ста. Кругом было настолько тихо, что отчетливо слышалось, как вспархивают вспугнутые птицы, убегают прочь сурки и прыткие горные ящерицы. Сержант, выйдя к гребню взгорка, останавливался, вскидывал бинокль и тщательно осматривал открывшиеся расселины и отщелки. Он делал это и тогда, когда простым глазом было видно, что впереди никого нет, и Вороной отметил про себя, что Сидоров, оказывается, большой педант в своем деле.
На Вороньем камне сержант долго ходил с вершины на вершину, но так, чтобы его не было видно на сопредельной территории, и выбрал наконец самое удобное место для наблюдения. Он приказал Вороному не спускать глаз со дна ущелья, посредине которого проходит линия границы, отмеченная копцом.
Напротив Вороньего камня, в россыпях плитняка, на той стороне паслась стайка горных куропаток. «Играют себе, дьяволята, — подумал Женька, — значит, никого поблизости нет».
Женьке стало тоскливо. Он посмотрел на часы, стрелки которых показывали шесть часов вечера, и подумал, что сейчас Маринка собирается в кино, а может, на свидание. Раз написала, что надо забыть друг друга, не будет же сидеть одна. Смотришь, через месяц-другой, как получит диплом, выскочит замуж. Эх, нагрянуть бы сейчас к ней как снег на голову и спросить:
— Клялась? До гроба? А что получилось?
Мысль о доме разбередила его мало-помалу утихавшую боль.
Вороной бросил косой взгляд на кекликов и насторожился: они вспорхнули, свистя крыльями, ошалело метнулись на нашу территорию. Вороной посмотрел в теснину и увидел метрах в ста от копца идущего вдоль границы человека. Шел мужчина с длинным, как ПТР, ружьем, с прикрепленными к стволу ножками. По его твердой и энергичной походке угадывалось, что это сильный и молодой человек.
Женька глянул на сержанта, прильнувшего к биноклю шагах в пяти от него, и заключил, что ему нечего волноваться, некуда спешить. «Задержим пришлого вместе, а он получит награду. У него ни сучка ни задоринки, а у меня гауптвахта».
И все-таки жажда первенства овладела Женькой. Он перевалился через камень, ужом прополз по неглубокой расселине и скатился вниз.
— Куда? — прошипел сердито сержант, но было поздно: Женька по-пластунски полз наперерез мужчине. Сержанту ничего не оставалось, как обойти незнакомца слева и отрезать ему путь отхода за границу. Пробраться незамеченным было трудно: около копца лежала ровная низинка, и Сидоров нервничал, негодовал, возмущался безрассудным поступком Вороного. Куда спешит?
А Вороной тем временем пробрался почти к самому копцу, залег за валуном и ждал, когда чужой человек переступит границу, но тот шел по-прежнему вдоль ее и пристально вглядывался в сопки на нашей территории. Женька уже слышит тяжелые шаги и только по ним определяет момент, когда подняться и крикнуть: «Стой, руки вверх!»
В то мгновение, когда Вороной решил, что незнакомец уже на нашей земле и пора действовать, мужчина остановился, а это означало, что он еще на своей территории и колеблется сделать последний шаг, выжидает, высматривает что-то. А может, заряжает свой ПТР? Вороной знал, что длинные ружья у жителей той стороны вовсе не бронебойные, но заряжаются жиганами, предназначены для охоты на архаров, этих могучих красавцев высокогорья, и вполне подходящие, чтобы прострелить насквозь человека на расстоянии трехсот метров. При этой мысли он уже пожалел, что так смело вылез из укрытия, не послушал сержанта, но теперь впопятную не пойдешь, осталось действовать решительно, наверняка, ошеломить противника громким окриком и выбить из его рук оружие или подскочить вплотную, чтобы тот не смог выстрелить.
Как только вновь послышались шаги, Вороной вскочил и так нажал на голосовые связки, что вместо властного окрика получился какой-то шипяще-хриплый звук. Детина шарахнулся в сторону, побежал вдоль границы и наткнулся на сержанта Сидорова. Тот выскочил из-за куста арчи так, что стволом автомата преградил дорогу и успел подсечь ногой ошалелого нарушителя.
Мужчина споткнулся, клюнул носом в землю, и длинное его ружье полетело вперед, тарахтя о камни. Все это случилось настолько неожиданно и стремительно, что неизвестный пришел в себя спустя минуту-другую, а потом завопил, будто ему вонзили в спину нож.
Дальше все пошло своим чередом. Сигнал на заставу, прибыла тревожная группа и увела задержанного. Сидоров пожал Женьке руку и заметил:
— А до славы-то, выходит, ты страсть жадный. А если бы нарушитель успел драпануть назад? На чужой земле его не схватишь и стрелять не будешь. Тогда что?
— Если, если! — осмелел Женька. — Обошлось, как видите, без всяких «если».
Сидоров хмуро пробурчал:
— Смотри, дурной риск рядом с позором живет, — но по глазам его Женька понял, что в общем-то сержант доволен смелостью своего напарника и только для порядка пробирает.
До конца службы оставалось полчаса, в течение которого он раза два пытался заговорить с сержантом, но тот отмалчивался, продолжая наблюдать, и Вороной тоже напрягал зрение.
На заставу они вернулись к обеду. Как всегда, их радушно встретил дежурный, но в этот раз его первыми словами были не напоминания о тщательной чистке патронов, а поздравления.
— Звонил сам полковник, — восторженно сообщил он, — и очень хвалил вас. Начальник заставы тоже очень доволен. Говорит, важную птицу прихватили.
Женьке приятно было слушать эти похвалы, но замечание сержанта о жадности до славы больно покалывало в груди и заставляло беспокоиться. Все время после задержания нарушителя границы он думал, что как-нибудь объяснит свою торопливость в действиях, допускал мысль, что вообще не придется объясняться, но сейчас, перед порогом канцелярии начальника, отчетливо представил требования службы на этот счет. И в самом деле могло случиться непоправимое, позорное для всей заставы происшествие — удрал нарушитель из-под носа пограничников. Он нащупал в кармане гильзу Данилы Кузьмича и вспомнил его наставления.
«Не обмелел ли ты душой? — подумал Женька. — Не скатился ли до эгоиста, тщеславного человека? Все друзья радуются твоей удаче, хотя совсем недавно ты опозорил их и теперь тоже молчишь о случае, о котором никто, кроме сержанта, не знает».
Войдя в канцелярию, Вороной увидел приветливого капитана Москалева. Слушая рапорт сержанта, офицер переводил взгляд то на Вороного, то на Сидорова. Серые спокойные глаза его светились неподдельной радостью и гордостью, но Женьке было не по себе от их лучистого взгляда и он опустил глаза, чтобы скрыть свое смятение. Он дожидался, когда Сидоров расскажет все подробности задержания. Но сержант изложил действия наряда очень коротко:
— В двенадцать часов на той стороне мы заметили подозрительного мужчину, отрезали его от границы и задержали.
Капитан вышел из-за стола, тихонько, с любовью поправил завернувшийся ремень автомата на Женькином плече и сказал:
— Молодцы! Взыскание за прошлый проступок я с вас, товарищ Вороной, снимаю, — он прошелся своей чеканной походкой к столу, взял синий, с картинкой лесного пейзажа конверт, глянул на сержанта с лукавинкой и начал читать:
«Здравствуйте, товарищ начальник! Я очень признательна вам лично и всем солдатам заставы, особенно сержанту Сидорову, что все вы с такой тревогой восприняли недоразумение между мной, Женей и его матерью».
На этих словах капитан остановился, посмотрел на изумленного, побледневшего Вороного и предупредил:
— Не смущайтесь, все в порядке. Благодарите товарищей, что случайно прочли порванное вами письмо к Маринке. Умная у вас девушка, честное слово, — он потряс в воздухе письмом, отыскал нужные ему строки и прочитал:
«Считайте, что мы поладили. В самом деле, наши сердца слепо возмутились, в сущности, пустяками и доставили человеку, которого обе любим, столько огорчений в такое время, когда он несет службу на ответственном посту».
Капитан свернул вчетверо тетрадный лист, исписанный с обеих сторон, и принес со стола еще два, таких же синих, с картинками конверта и протянул их Вороному.
— Это тебе от матери и Маринки. А впредь советую не носить беду в одиночку, надорвешься, — и уже обращаясь к сержанту, капитан закончил: — А теперь о службе. Рассказывайте все подробно, как задержали нарушителя.
Сидоров посмотрел на Вороного, вмиг покрасневшего до самых ушей, и повторил все то, о чем уже докладывал, добавив только, что первым заметил мужчину Вороной, быстро выдвинулся к границе и сделал оклик. Нарушитель бросился бежать, но споткнулся, упал и был обезоружен.
Женька не ожидал такого от сержанта и теперь, после истории с письмами, готов был четвертовать себя за подлый поступок. «Чем я плачу людям за благородство? — упрекал себя. — Что думает обо мне сержант? Он ждет, когда я признаюсь во всем, а у меня язык не поворачивается. Какое же я ничтожество!»
Словно через глухую стену, еле различимым отзвуком дошли до его сознания слова капитана:
— Буду ходатайствовать о предоставлении вам обоим кратковременного отпуска.
Силясь вникнуть в истинное значение услышанного, Женька вдруг представил себе тот вечер, когда, усталые и голодные, они делили с ребятами на далеком поле последний сухарь, и ему показалось, что сейчас он украл у кого-то порцию хлеба, жадно глотает его и не может проглотить. Чужой кусок застрял в горле и душит до слез.
— Какой отпуск? Кому отпуск? — почти выкрикнул Женька и, не дожидаясь ответа, сбивчиво объяснил, что при задержании пришельца нарушил требования службы, что хотел отличиться и что вообще он плохой человек.
— Вы столько сделали для меня, а я, я… — он запнулся от волнения и приступа гнева. — В общем, наказывайте меня, товарищ капитан.
Признавшись, Женька почувствовал, как по телу прокатилась теплая волна и он вспотел, а на душе сделалось легко и светло, словно весь мир стал прозрачнее. Его взгляд скользнул по столу начальника заставы, и только сейчас заметил Женька, что из окна падают на него яркие, давно не виданные здесь лучи солнца.
В этой поездке мне, как говорится, повезло: едва прибыл в отряд, как на левом фланге произошли события, заставившие меня вскочить в «газик». И на заставу я приехал по горячим следам случившегося, они действительно еще не остыли.
Я, будто по волшебству помолодевший, отправился вместе с начальником заставы майором Чигриным на место происшествия. Анатолий Иванович невысок ростом, поджар, легок в шагу, и поспеть за ним непросто. Он идет впереди, не оборачиваясь, уверенный, что я не отстаю. Но где же мне тягаться с человеком, который исходил и излазил все эти горы вдоль и поперек! Когда я все-таки отстаю, майор это словно спиной чувствует, он останавливается, поджидает меня, нетерпеливо переминаясь. Я уже заметил: он энергичен, непоседлив, темпераментен.
Сперва мы идем по гребню хребта — шуршат сухие прошлогодние травы, среди которых зеленеют народившиеся в марте листки тюльпанов; пробудившиеся от зимней спячки черепахи выползают на дорогу, греются на солнце; фисташковая роща на склоне будто отара, отдельные деревья будто разбредшиеся овцы; горный воздух чист, незамутнен.
Затем мы осторожно спускаемся с камня на камень в горный проход. Здесь темно, прохладно, как-то тревожно. В скале зияет огромная дыра — смахивает на нору леопарда; меж камней мелькает и исчезает отогревшаяся на солнцепеке змея; камни плоские, голые, соскользнет нога — и полетишь в обрыв, на дно, косточек не соберешь. По этим карнизам ходят пограничники, по ним ходят и нарушители.
— Старая контрабандистская тропа, — говорит майор Чигрин.
Он показывает обложенные камнями ниши, где находились в тот памятный вечер пограничные наряды: один вверху, другой внизу, перекрывая тропу.
Горные кручи, стометровые обрывы, от которых захватывает дух. Невольно думаешь: «Тут при свете дня проходишь, ежеминутно рискуя сорваться, а как же ночью, в темень?»
Что же произошло на этих карнизах?
Машина выехала со двора заставы, запрыгала на кочках, как на волнах. Майор Чигрин посмотрел на часы, сказал водителю:
— Поторапливайся.
Быстро смеркалось, на небе проступали блескучие мартовские звезды, в лучах включенных фар было видно, как колышется под ветром мертвая, обесцвеченная трава. За спиной у Чигрина вполголоса переговаривались пограничники, покашливали.
— Главное — быть начеку, — сказал Чигрин. — Слушать в оба и глядеть в оба. Если нарушители пойдут, то наверняка этим ущельем. Так что имеете шанс отличиться.
Дорога резко поднялась по склону, резко спустилась, «газик» покатил по камышовнику. Слева камыши заволновались, раздвинулись, из них вышел волк, покрутил мордой и не спеша потрусил через дорогу перед машиной.
— Ежели собака переходит дорогу — это к удаче, — сказали за спиной у Чигрина. — А волк — собачий сродственник. Значит, он нам на счастье перебежал путь.
Пограничники засмеялись. Майор улыбнулся, но сказал строго деловым тоном:
— И еще соблюдать тишину, светомаскировку. Чтобы не спугнуть, ясно?
Четыре голоса за его спиной почти одновременно ответили:
— Есть, товарищ майор.
Было совсем темно, когда «газик» остановился неподалеку от спуска. Вылезли, размялись. Машину отогнали в укрытие. Чигрин повел пограничников к месту службы: вверху залегли Мусин Эргашев и Станислав Бабик, внизу — Петр Хливнюк и Николай Черненко. Чигрин еще раз напомнил: если нарушители пойдут снизу, Хливнюк и Черненко пропускают их, дают осветительную ракету и окликают последнего, в случае чего — бьют по нему, а Эргашев и Бабик ведут огонь по переднему; если же нарушители пойдут сверху, роли пограничных пар соответственно поменяются. Но основная задача и при том, и при другом варианте — взять нарушителей в клещи.
Чигрин вполголоса пожелал успеха и бесшумно растворился в темноте.
Машина опять катила по гребню хребта, то поднимаясь, то опускаясь, петляла по камням, по едва обозначенному, немилосердно пылящему проселку (как только она сбавляла скорость, густое рыжее облако накрывало ее), по камышовнику, по кочкам. Держась за скобу, майор смотрел перед собой, думал о прошедшем дне, что сделано и что недоделано на заставе (он ее принял недавно — ворох забот), прикидывал план на завтра, рассчитывал время. Соснет часика три — и на проверку нарядов. Хорошо сейчас разоблачиться, снять с себя ремни, одежду, сапоги, хорошо умыться по пояс и, расправив мышцы, прилечь на кровать. Ноет поясница, гудят ноги: за день намаялся, не присел.
— Товарищ майор, вы как заводной, — сказал ему сегодня старшина заставы Борис Гаврилин, и Чигрин не разобрал, с одобрением это было сказано или, наоборот, осуждающе. Он ответил:
— Будешь, сержант, заводным, коли служишь на границе.
— То так, — согласился старшина. — А все же вам надо побольше отдыхать.
Ишь ты, заботу проявляет! Спасибо, конечно, за заботу, но по-настоящему отдыхать пока некогда. Отдыхать будем в отпуске, на курорте, а на границе надо работать, и еще как работать. Но прилечь, конечно, не прочь. Вздремнуть бы!
Незаметно для себя Чигрин, убаюканный гудением мотора и покачиванием машины, и впрямь задремал на какое-то мгновение. А пробудившись, услышал, как там, на спуске, трещат автоматные очереди. Он рывком распахнул дверцу, взглянул: над хребтом, трепеща, неверно мерцая, взмывала осветительная ракета.
— Разворачивайся! — крикнул Чигрин шоферу.
— Есть разворачиваться!
Машина помчалась назад, туда, где снова поднялась белая ракета, снова затрещали очереди, а после черное небо прочертили зеленая и красная ракеты — спешите на помощь! И, напряженно глядя вперед, Чигрин был уверен: на заставе сигнал принят, тревожная группа через считанные минуты снимется с места.
Когда в отдалении умолкли звуки автомобильного мотора, младший сержант Хливнюк поправил автомат, ощутив слева тугое плечо Николая Черненко. Солдат ворочался, устраиваясь поудобнее. А удобства тут могут быть лишь относительные. Лежишь в бушлате на камнях — жестко, холодно, и пролежать так нужно несколько часов. Да и не помышляешь о личных, что ли, удобствах, устраиваешься, прилаживаешься только для того, чтобы сподручнее было действовать в наряде. Мысли твои заняты одним: не прозевать бы нарушителя. Нервы натянуты, слух и зрение обострены. И плюс ко всему — ты старший и над Черненко, и над всем нарядом. Поэтому точит мысль: как там Эргашев с Бабиком, в порядке ли у них? Ну, на Эргашева, старшего той группы, можно положиться: второй год служит, опытный солдат. Да и все ребята неплохие, надежные, не подведут.
Над головой теплое, с поблекшими отчего-то звездами небо. Впрочем, не отчего-то, а по вполне понятной причине — выплыл новорожденный месяц: хоть и узкой долькой, а все-таки светит, звезды при нем не такие яркие. Чуть-чуть посвистывает в расщелинах ветерок. Среди каменной осыпи, там, где намело грунт, шуршит травой крупная змея — не гюрза ли часом? В пропасть часто скатываются камни: вспорхнет ли птица, пройдет ли архар или леопард, сами по себе срываются. А еще они падают из-под ноги человека…
Тут не задремлешь! Эти часы тянутся долго, нескончаемо долго, а ты сжимаешь оружие, готовый ко всему. Прободрствуешь ночку, покуда не рассветет и не настанет пора уходить. И ты уйдешь, оставив в скалах после пограничной ночи частицу самого себя.
Но на этот раз все сложилось по-иному.
Внезапно — это всегда происходит внезапно — Хливнюк услышал шорох сползающего камня, стук его о другой камень, нарастающий шум и гулкий удар камня, упавшего наконец на дно. Этот удар словно расколол непрочную тишину.
«Первая каменюка, свалившаяся нынче в наряде, — подумал Хливнюк. — Всего полчаса, как майор отбыл».
Он вслушивался, приложив ладонь к уху. Вспомнил, как однажды было. Упал камень — и на террасе вырос леопард, злобно ощеренный, выгибающий спину, метрах в восьми от наряда. Зверь как бы отражал лунный свет своей желтой в черных пятнах шерстью, под кожей судорожно пробегали мощные мышцы, смутно белели обнаженные клыки. Леопард втягивал носом воздух, принюхивался, но ничего не улавливал: ветер дул от него, иначе он бы обнаружил присутствие пограничников, а чем это кончается — знаем: пришлось бы воевать с этой пятнистой кошечкой, которая по силе, свирепости и кровожадности вряд ли уступит и тигру.
А кто же сейчас потревожил камень? Пока никого не видно. Но вот еще один сорвался. Еще. И еще. И Хливнюк понял: по тропе идут люди. Оттуда, снизу. Поднимаются.
— Слышишь? — прошептал он.
— Слышу, — шепотом ответил Черненко.
Пограничники замерли, вжались в бруствер. Автоматы, ракетница под руками. Руки напряжены, готовы действовать, когда прикажет разум. А разум ясный, четко отзывающийся на происходящее. Чуть учащенно бьются сердца. Глаза ощупывают незримо легшую на камни тропу, скальные обломки в начале этой тропы.
Шум шагов, вторгающихся в каменный покой, ближе и громче. И вот уже Хливнюк легонько дотрагивается до локтя Черненко: метрах в сорока, на фоне неба четкая, будто вырезанная, человеческая голова, плечи, затем второй силуэт, третий. Черненко молча кивает: мол, и я засек непрошеных гостей — и берет в правую руку ракетницу.
Три фигуры уже на верхнем карнизе. Эргашев с Бабиком, наверно, их тоже обнаружили. На нижнем карнизе два силуэта. Больше никого нет, значит, их пятеро… Пятеро врагов!
Когда проскользнула мимо последняя, пятая, фигура, Хливнюк коротко и хрипло бросил:
— Давай ракету!
Черненко выстрелил из ракетницы, Хливнюк крикнул:
— Стой! Ни с места!
Белый, колеблющийся свет ракеты и окрик словно обожгли нарушителей. Они пригнулись и побежали в скалы. Не останавливаются? Тогда огонь! И Хливнюк дал по убегавшим очередь.
Вторая ракета вспыхнула вверху, и Хливнюк с Черненко снова нажали на спусковые крючки.
Открыли огонь Эргашев и Бабик: та-та-та, та-та-та. Автоматы захлебывались скороговоркой, их короткие очереди высекали эхо, а пули — искры из камней.
Один из нарушителей успел перелезть с тропы на головоломный карниз и выбраться по этому карнизу на гребень, и тут его нашли пули. Он уронил палку, упал ничком, царапая жесткую землю пальцами. После выяснится, что он был не только проводником, но и носильщиком — за спиной у него был брезентовый мешок для переноски контрабандного товара, а в поясе зашита иностранная валюта, драгоценности.
Взмывали ракеты, трещали очереди калашниковских автоматов. Нарушители также были вооружены автоматами, но сейчас они торопились убежать, уползти в горы. Один из них прижался к скале над обрывом, упершись руками над головой. Под светом ракеты — мучнистое лицо и черные усики, хищно скалились зубы. Очередь прошла около плеча, и он, вскрикнув, упал в пропасть…
И вот мы беседуем с участниками этой стычки Петром Хливнюком, Николаем Черненко, Мусином Эргашевым и Станиславом Бабиком.
Это крепко сбитые (что называется, кровь с молоком) ребята, молодые (едва перевалило за двадцать), грамотные (почти у каждого за плечами десятилетка), простые, скромные («Не о чем особенно рассказывать. Можно было задачу выполнить лучше»). Эргашев и Черненко — черноволосы, Хливнюк и Бабик — русы. Лица — обветренные, успевшие загореть под горным солнцем, черты — мужественны, твердо высечены, а губы пухлые, мальчишеские.
Я вдосталь с ними поговорил и все время в разговоре улавливал и явно, и в подтексте: мы пограничники, мы с оружием в руках бережем мирную жизнь своей страны, своего народа, поэтому мы сознаем, что лично ответственны за охрану государственной границы. Мне хочется привести почти дословную запись некоторых мыслей, высказанных солдатами.
Младший сержант Петр Хливнюк:
— Сам я колхозник, из колхоза «Заря коммунизма», что на Украине, в Черкасской области. Колхоз крепкий, зажиточный. Так вот, помню, наш голова колхозный любил повторять: желаете, чтоб дела в колхозе шли справно, соблюдайте Устав сельхозартели, это закон колхозного житья. Говорил он с улыбкой, но всяк понимал: это всерьез, не шутейно. Я его слова вспоминаю и тут, на границе. Конечно, у нас свои уставы, свои воинские законы. И вот получается: соблюдай уставы и инструкции, выполняй приказания командиров — и со службой будет полный порядок! Нужно только, чтобы каждый, именно каждый пограничник сознавал, что от него зависит охрана государственной границы.
Рядовой Николай Черненко:
— Я служу на границе первый год. Мало? Признаю: маловато. Но опыт кое-какой все же накопил. И слесарить не разучился («в гражданке» я был слесарем, в гараже, в Днепропетровске), и службой пограничной овладел. Замечательная это служба! Хоть и трудно, хоть и тяжело, а чувствуешь: за твоей спиной спокойно трудятся земляки. Разве это не здорово? Мой отец, старый солдат, участник Отечественной войны, наставляет меня, пишет на заставу: «Микола, заруби себе на носу — от рядового солдата в армии многое зависит. Будешь на совесть нести службу?» Я отвечаю: «Буду, батя!» А как же иначе? От солдата, от его сознательности, исполнительности действительно многое зависит в нашем пограничном деле.
Рядовой Мусин Эргашев:
— Вот мы столкнулись с вооруженными контрабандистами в темноте, ночью. И никто из нас не испугался, сердце не дрогнуло. Действовали уверенно, хладнокровно. Почему? Скажу о себе. Во-первых, у меня в руках безотказное оружие, и я им владею как следует! Во-вторых, я неплохо знаю участок, где мы несли службу. Нарушители знают, но и мы знали все ходы и выходы! В-третьих, я уверен в товарищах, они не подведут, а это очень важно… До призыва я учительствовал в школе колхоза «Ленинизм», это в Узбекистане, в Ферганской области. Мирная у меня профессия, и я хочу мира, а не войны. В минувшую войну погибли многие мои родственники, отец дважды ранен. Я не хочу, чтоб детишек, которых я учил и буду снова учить после службы, коснулась тень войны. А раз так, надо по-настоящему овладевать пограничным мастерством, не пускать в нашу страну шпионов, диверсантов, контрабандистов и прочих врагов. Надо крепко беречь мир! Мы бережем его, мы, советские воины, и про это никогда нельзя забывать!
Рядовой Станислав Бабик:
— Я родился в сорок пятом году, когда наши отцы разгромили фашистскую Германию. И мой отец воевал, был ранен… Позже, когда я подрос и стал кое-что соображать, отец рассказывал мне о боях, в которых участвовал, о том, как по нашей Черниговщине туда-сюда прогулялась война, как одолела захватчиков Советская Армия. Он говорил: приятно все-таки сознавать, что и ты внес какую-то, пускай самую малую, долю в победу. Двадцать лет уже нашей великой победе. И я вот так могу сказать: это точно — приятно сознавать, что ты вносишь свою долю в наше общее дело. Сейчас отец передовой комбайнер, я пограничник. И как солдат и как комсомолец стараюсь не подвести товарищей, коллектив.
Теперь о том, что приключилось на соседней, заставе.
Январь. Глухая полночь. Подмораживает. Низко, над самой головой, ползут рыхлые, лохматые тучи.
«Э, черт, хотя бы месяц выглянул», — думает капитан Владимир Астафьев.
И, как бы угадав его желание, облака разрываются, и в просвете — взошедшая луна, ее холодные голубые лучи льются в глубокую черную щель. Щель называется Нефедовской, в память о пограничнике Нефедове, который в тридцать девятом году вступил на этом месте в бой с контрабандистами и держался, покамест не подоспела с заставы подмога и банда не была уничтожена.
Вместе с капитаном Астафьевым рядовые Михаил Войт и Михаил Жиглов вслушиваются — ничего, кроме шакальего плача; вглядываются — никого, кроме собственных ломких теней. Умолкают шакалы, исчезают тени. Тишина, спокойствие, глухая ночь.
И в этот момент Астафьев останавливается, предостерегающе поднимает руку. Ему кажется — доносится невнятный шум. Шум ближе и уже походит на стук конских копыт по затвердевшему грунту. Теперь этот стук улавливают и Войт с Жигловым.
Астафьев глядит в бинокль. В окулярах стебли сухой травы, складки местности. Ничего, никого… Но что это? Неясные пятна. Они делаются более четкими. Совсем четкими: три лошади, три всадника! Кони трудно, устало рысят, на них тяжелые мешки, всадники держат на изготовку карабины. Вот это встреча!
Пограничники пропускают неизвестных, и капитан, убедившись, что за этими тремя никто не следует, подает команду:
— Стой, руки вверх! Бросай оружие!
Рысивший последним всадник мгновенно поворачивается в седле, вскидывает карабин и стреляет на звук. Пуля вжикает возле уха у Астафьева. Прицелившись, тот нажимает на спусковой крючок автомата. Короткая очередь — и нарушитель, взмахнув руками, перелетает через лошадиную голову.
Двое других также открывают стрельбу по наряду. Нахлестывая коней, они пытаются уйти. Но очередь из автомата Михаила Войта настигает коня, тот, подминая под себя контрабандиста, падает наземь.
Отличился в этой схватке и Михаил Жиглов. Выполняя приказ капитана, он бегом кинулся на ближайший погранпост. Чтобы было легче, сбросил бушлат, валенки, ватные брюки. Задыхаясь, добежал до поста, и вот уже на заставе звучит голос старшины:
— В ружье!
Граница была быстро и надежно перекрыта.
Ровно год спустя, опять в январскую ночь, с контрабандистами столкнулся пограничный наряд во главе с лейтенантом Виктором Воробьевым. Лейтенант Воробьев, младший сержант Александр Котин, ефрейтор Валерий Васильев и рядовой Хаджимурат Абдужаббаров расположились в лощинке, поросшей кустарником. Ветер, который в здешних краях бывает дай боже, порывами задувал вдоль речной долины, гнул голые ветки кустов, пронизывал одежду. Тягучий свист ветра, шуршание и хруст шуги, шедшей по реке, плеск волн о берег — все это мешало прослушивать местность. Но пограничники напрягали слух до предела, до слез в глазах всматривались в ночной мрак.
Сперва Александр Котин не поверил себе: глаза слезятся, мерещится, что ли? Но нет, метрах в семидесяти снова промелькнули три человеческие фигуры. Нарушителей заметили и Воробьев с Абдужаббаровым, лежавшие почти у кромки берега. Воробьев подал условный сигнал — дернул за шнур. Рассеивая мрак, взмыла осветительная ракета. Точно! Трое! Они по-кошачьи метнулись в щель.
— Стой! Ни с места! — крикнул Воробьев, и его голос перекрыл и свист ветра, и шуршание шуги, и плеск волн.
Пригнувшись, нарушители продолжали бежать. Юркие, худощавые, они бежали к реке, и Воробьев понял: хотят броситься в реку, на том, уже чужом берегу их не возьмешь. Стало быть, надо отрезать их от воды. И он на пару с Абдужаббаровым, молодым, выносливым солдатом, побежал наперехват нарушителям. Сердце колотилось у горла, пот застилал глаза. А нарушители уже недалеко от реки.
Воробьев поднял автомат, на бегу выстрелил вверх. Нарушители упали на землю, но через секунду снова вскочили и, пригибаясь, побежали. И снова предупредительная автоматная очередь, на сей раз над головами нарушителей. Они все-таки бегут. Светящаяся трасса пуль ложится перед ними, у ног. Пограничники близко.
И все же двое контрабандистов с ходу бросаются в реку. Но рядом — Воробьев и остальные пограничники. Они за шиворот выволакивают нарушителей на берег. Один из них ранен в плечо. Пограничники оказывают ему помощь, обоих переодевают в сухое. А в мокрой одежде — иностранная валюта и драгоценности…
Так были разгромлены вооруженные шайки контрабандистов.
В двадцатые-тридцатые, да и в сороковые годы в этих местах пролегали контрабандистские тропы. Потом они были как будто заброшены, позаглохли. Но в последнее время ожили. Рассказывают, что любителям легкой наживы старые тропы в горах показал седоголовый старик-контрабандист. Старый головорез показал то, что помнил. Не учел он, видно, что тропы надежно перекрыли наши пограничники.
Друзья звали его Стасиком. За то, что умел по-настоящему дружить и мечтать. За обаятельную мальчишескую улыбку. За то, вероятно, что ходил в строю на самом левом фланге.
Он очень любил свое училище. И вовсе не потому, что оно обеспечивало всем необходимым, а взамен требовало лишь одного: учись. Просто ждал того заветного дня, когда его назовут не Стасиком, а лейтенантом Лихаревым. Когда можно будет подставить лицо сильному ветру, а плечи — тяжелой ноше.
Он завидовал тем, кто пришел в училище с границы. Эти парни вдоволь нашагались по дозорным тропам, вволю поели солдатской каши. Завидовал потому, что сам еще не мог похвастаться сильными мозолистыми руками. В кармане пиджака лежал аттестат зрелости — его единственное богатство и надежда.
Станислав закончил школу в приграничном городке, жарком, как раскаленная сковородка. Приезжие обычно на чем свет стоит кляли дымящиеся пылью дороги, обжигающий воздух, крутые перевалы в старых щербатых горах. Но это был родной город, город детства, каждая уличка которого, казалось, вела к границе.
Станислав не раз бывал на заставах. Знакомые офицеры из отряда, отправляясь на границу, неизменно звали:
— Стасик, лезь в машину.
И он ехал, ловил форель в голубых, как проснувшееся на рассвете небо, ручьях, лазил на кряжистые деревца диких урючин, вспугивал фазанов в сизых зарослях облепихи. Все здесь казалось таинственным, загадочным и непознанным: и пограничные наряды, карабкавшиеся по скалам, и яркий огонек в окне заставы, и негромкие песни чабанов.
А когда Станислав сделал выбор, кое-кто из школьных друзей набросился на него:
— Всю жизнь быть военным? Служить где-то у черта на куличках? Да ты что?
— А что?
И Станислав Лихарев поехал в пограничное училище. Приняли. Но он очень часто строго и сурово спрашивал себя: «Выдержишь?» Вместо ответа говорил: «Важно не кем будешь, а каким будешь». Он очень любил повторять эти слова. Особенно когда было трудно.
И вот училище позади. Он ехал знакомой дорогой: чабанские юрты, говорливые арыки, машины, груженные саксаулом, лепешки сухого кизяка на плоских крышах, расплавленное солнце, приветливые, работящие люди.
Но в то же время все это воспринималось как-то по-новому. На его плечах — офицерские погоны. Придется отвечать за все, что он сейчас видит: за покой людей, за счастье мирного труда.
Стасик ушел в прошлое.
На заставу ехал лейтенант Лихарев.
Страничка первая. «Молча смотрю на только что заполненную анкету. Обидно: чуть ли не половина граф пуста. А что, собственно говоря, ты сделал за двадцать прожитых лет? Окончил школу. Поступил в училище. Окончил. Все? Нет! Ты вступаешь в члены партии. Это очень много. Очень! Вспомнилось, как в училище вручали кандидатскую карточку.
— Носи честно, — сказал секретарь парткома.
Он говорил еще очень хорошие и теплые слова, но эти два врезались в память».
Страничка вторая. «Почему в часы, свободные от занятий и службы, отсиживаюсь в канцелярии? Вовсе не потому, что это вызывается необходимостью. Как ни странно надо мною довлеет сложное и непонятное чувство: боюсь идти к людям. Ведь им надо что-то сказать, дать разумный совет, ответить на трудный вопрос. А вдруг они увидят мою беспомощность, увидят, как от смущения и неловкости запламенеют щеки? Тогда мучительно трудно будет завоевать авторитет. И вот меня выручает канцелярия заставы: четыре стены, два окна, тишина, изредка — звонки телефона и громкий голос дежурного в соседней комнате. Но совесть, совесть! Ведь она мучает! Выходит, ты сам по себе, а люди сами по себе, ты не знаешь, чем живут они, а им безразлично, какие думы в твоей голове. Нельзя сказать, что я сижу в канцелярии и бездельничаю. Работы вдоволь. Книга пограничной службы. Тетради учета. Конспекты. Но что стоит вся эта работа, если ты отгородился от людей, без которых немыслимо решить ни одной, самой простой задачи?
Идти к людям, жить с ними одной жизнью, понять душу каждого и повлиять на нее. Сколько раз ты слышал это на занятиях. Но то, что в стенах училища было абсолютно простым, само собой разумеющимся, здесь, на заставе, вдруг оказалось сложным, подчас неприступным.
Первые беседы с солдатами неутешительны. Настороженные взгляды, откровенные хитринки в глазах, скрытая усмешка. Люди разные, а отвечают коротко и односложно: «Так точно», «Никак нет», «Не знаю», «Есть». И чувствую, с нетерпением ждут разрешения уйти. Как же завоевать доверие? Как установить душевный контакт? Что сделать? С мыслями об этом ложусь спать. С мыслями об этом поднимаюсь, чтобы начать новый день».
Страничка третья. «Первое политзанятие. Ну, начнем с того, как ты появился в ленинской комнате. Входит розовощекий коротыш и сразу же, не поздоровавшись (первая ошибка), открывает конспект и начинает говорить. А слушают ли его? Неизвестно. Скорее всего — нет. Скорее всего — изучают. Так почему же он не видит этих глаз, карих, голубых, зеленоватых, серых? Настороженных, приветливых, недоверчивых, равнодушных, удивленных?
В конце — град вопросов. Большинство совсем не по теме: «Что такое диктатура пролетариата?», «В чем сущность советской военной доктрины?», «Как действуют на космонавтов космические лучи?», «Что пишет Шолохов?» Потом поднимается рядовой Труфляк: «Товарищ лейтенант, а когда мне выдадут водительские права?» Ну, это уж слишком. А вообще, если бы в училище валял дурака, попал бы впросак на первом же занятии».
Страничка четвертая. «Ты очень неуравновешен, дорогой лейтенант. Можешь вспылить из-за пустяка, а потом ругать себя самыми последними словами. Начальник заставы потребовал на первых порах составлять личный план работы. Я затеял с ним дискуссию. Зачем эти бумажки? Бюрократизм. И что я, мальчик? А теперь понял, что майор прав».
Страничка пятая. «Сегодня проходил мимо курилки. Случайно услышал разговор двух солдат:
— Ну как там наш мальчик?
— Лейтенант? Как всегда. Сидит в канцелярии. Думает.
Еле устоял на ногах. Значит, мальчик! Проклятый возраст! На заставе есть солдаты старше меня.
Ну, если так, вы увидите, какой я мальчик! Гайдар в шестнадцать лет командовал полком. А Олег Кошевой… Итак, долой затворничество. Держись, мальчик, смелее окунайся в жизнь!»
Страничка шестая. «Бьюсь с Труфляком. Побеседуешь — три дня золотой человек. На четвертый — все по-старому. Недавно заявил в открытую.
— Служба к концу подходит. Чего меня воспитывать? Каким был, таким и уеду.
— Нет, таким не уедете, — твердо сказал я.
И решил: никто никогда не уедет с заставы таким, каким был. Уедет возмужавшим и сильным. Глаза каждого станут зорче, а сердце — горячее. И только так.
Труфляк хорошо поет. Попросил его помочь мне в организации художественной самодеятельности. Старается изо всех сил. Решили выступить в колхозном клубе. Накануне проверял службу нарядов. Труфляк вместе с напарником громко разговаривал, нарушил правила маскировки. Сделал ему замечание. Не понравилось. Народ в клубе собрался, а Труфляк: «Не буду выступать. Настроение мне испортили, петь не могу». Сказал ему спокойно: «Ну что ж, обойдемся». Труфляк пришел в клуб, выступил».
Страничка седьмая. «Дневник прочитала Людмила. Весь, даже те строки, что писались еще в училище. Прочитала и сказала: «Здорово!» Спросил ее: «А что понравилось?» Говорит: «Все. В том числе и вот это». Открыла страничку, протянула мне. Вот что там было написано: «Усиленно занимаюсь боксом. Почему? Появился соперник, хороший боксер. Пристает к Людмиле. Сказал ему: «У меня теперь второй разряд по боксу. Ты должен об этом знать». Кажется, подействовало. Кстати, бокс пригодится и на границе. Говорю Людмиле: «Ну, понятно, это тебе не может не понравиться, а все же, честно, почему дневник по душе?» В ответ услышал: «Хорошо, что критически относишься к себе. Люблю людей, которые занимаются самоанализом. И самовоспитанием. Не ждут, когда их покормят с ложечки». Мне стало весело от этих слов. Правда, не обошлось и без критики: «Все-таки, Станислав, многовато ты писал о девушках».
Люда, Людмилка, но ведь это же до тебя!»
Страничка восьмая. «Во дворе заставы растут тополя. Тополя как тополя. Но вот мне рассказали, что на заставу приезжал председатель знаменитого колхоза, бывший старшина пограничник Головацкий. Подошел к одному тополю, крепко, как старого друга, обнял его и сказал:
— Я сажал.
А было это в тридцатые годы. Значит, тополя — ровесники заставы.
Да, они не просто тополя…»
Приехал Лихарев вместе с капитаном Демидовым — политработником части. Вы, наверное, напишите, что радовался я приезду молодого офицера. А как вы думаете, если бы прислали опытного политработника, а не паренька из училища, мне бы легче было или труднее?
Устроили мы лейтенанта с его молодой женой неплохо. Комнату отвели, мебелью, какая была, обставили. Ковер в военторге достали. Радиоприемник. Посмотрел я, даже завидно стало. Ну, зависть, конечно, не злая. А все же. Вспомнилось, как сам начинал. И как меня встречали. А как? Очень просто. Приехал в горы. А там почти сотню километров — верхом. В горах очутился впервые. Посмотрю на вершину — голова кружится. Посмотрю вниз, в пропасть, — темно, как ночью. Ну, думаю, пропал. Да и граница была для меня открытием: в те времена никаких стажировок не было.
Спрашиваю, где же застава. А вон там, говорят, на верхотуре. Вот так. Добрался, доложил начальнику. «Молодец, — говорит, — что прибыл. Комнаты нет, располагайся в казарме. Старшина покажет. И вникай оперативно — я на чемодане сижу. В отпуск, браток, пора».
И пошло. Со страшным скрипом. Пограничники были на заставе опытные. Стеснялся: теорию знал будь здоров, а практику…
Зимой приехала жена. Тоже добиралась верхом, в снег сколько раз падала, измучилась… Короче говоря, рассказывать очень долго. Да это я уже о себе завел. А начал с Лихарева.
Сейчас не жалею, что его ко мне прислали. Трудностей не боится, службу любит, а это основное. Голова на плечах есть. Сперва, как и я в свое время, стеснялся, организованности не хватало. Возьмется за дело, до конца не доведет — бросит. Все один норовил сделать. Приучаю. Часто говорю: меня здесь нет, решай сам любой вопрос. Вмешиваюсь в исключительных случаях. Посылаю его на границу чуть ли не каждую ночь. Школа что надо.
Парень он бодрый, энергичный. Кто условия заставы знает, тому не надо объяснять, трудно или легко наладить здесь, к примеру, художественную самодеятельность. А Лихарев наладил. Сам играет на баяне.
Политзанятия проводит с огоньком. Ну, хватит, а то перехвалю.
Да и что это все я рассказываю, вы сами посмотрите на него, со стороны виднее.
На противоположном берегу горной речушки мирно дремлет старый, дряхлый хребет. Кажется, он безучастен ко всему: и к людям, и к ветрам, и к солнцу. Но проложены через него невидимые тропки, по которым крадутся к границе незваные гости. И потому застава зорко и неусыпно смотрит на него с высокого бугра. Внизу, в котловине, приграничное село. Проносясь над селом, ветры обрушиваются на заставу.
Пограничники первыми встречают рассвет. Вот и сегодня, задолго до того, как потухли звезды, Шубенко и Лихарев отправились на левый фланг.
Они очень схожи, этот ветеран границы и совсем еще молодой офицер. Вот разве только улыбка… У Лихарева она почти не сходит с лица. А у Шубенко появляется редко, внезапно.
Как ни трудны скалистые тропы, чувствуется, что оба они любят горы. Не удивительно: когда человек близок к этим гордым и неприступным вершинам, он забывает о мелочах жизни, чувствует себя смелым и счастливым.
Кони осторожно спускаются в Каменистую щель. Внизу неумолчно и сердито шумит река. Слышно, как в селе безуспешно пытаются разбудить людей первые петухи. Бесшумно просыпаются горы.
— Помнишь? — тихо спрашивает Шубенко.
— Еще бы! — откликается Лихарев. — Ведь самый первый…
В ту памятную ночь Лихарев вел здесь поисковую группу. Два десятка километров. Километры бывают разные. По здешним тропам два десятка запросто можно принять за сто. С камня на камень. Со скалы на скалу. С вершины в ущелье. В кромешной тьме. Когда каждый неверный шаг может стоить жизни.
Нарушителей задержали. Но Лихарев не считал это победой. Задержать можно было быстрее, если бы не проклятые ошибки: промахи в организации поиска, прикованность к вражьим следам, которые почти исчезали на каменистом грунте. И вероятно, растерянность, нехватка сноровки, опыта.
И все же именно с этой ночи солдаты начали по-другому смотреть на молодого лейтенанта. А он отдохнул четыре часа — и снова в поиск. На другой фланг. С другой задачей. Но с прежним стремлением настичь нарушителя, задержать его во что бы то ни стало.
Рассвет неторопливо спускается с гор.
В первых лучах солнца рубиновыми огоньками зажигаются кусты барбариса. Шубенко и Лихарев спешиваются у юрты. Их приветливо встречает чабан с реденькой седой бородкой. Лицо у него словно прокопченное.
Шубенко заводит разговор. Как здоровье семьи? Сколько настригли шерсти с овец? Когда отару погонят на высокогорные пастбища?
А уж потом — что сделать, чтобы еще лучше помогать заставе охранять границу. Лихарев слушает, наматывает на ус.
Чабан приглашает в юрту. Хозяйка стелет на кошму нарядный коврик для желанных гостей. Разговор продолжается. В юрте радиоприемник «Родина». Чабан просит прислать связиста отремонтировать, подключить новые батареи. Без радио жить нельзя: как узнаешь, что делается на белом свете? Потом Шубенко проверяет связь: отсюда в любое время можно связаться с заставой. Все в порядке.
На следующий день Шубенко едет проверять наряды. Лихарев остается один. Теперь на его плечах множество неотложных дел.
Шубенко возвращается к обеду, спрашивает Лихарева:
— Физзарядку провели?
— Нет.
— Почему?
— Приводили в порядок казарму.
— Ага, — Шубенко наклоняет голову, словно не расслышал ответа, и, помолчав, добавляет: — А распорядок дня? — И больше ни слова. Он не ворчит, не донимает «моралями», не грозится наказать. Просто молчит. Но Лихарев видит, как холодеют и становятся колючими его глаза, сдвигаются кустистые брови. Все ясно. Молчит и Лихарев. У него лишь ярко вспыхнули щеки. Он не клянется исправить ошибку. Но можно быть уверенным: в душе обругал себя. Промах не повторится.
Поздним вечером Лихарев заходит в ленинскую комнату. Примостившись в углу, сидит рядовой Султангазиев. В руках — книга. «Джура» Г. Тушкана на киргизском языке.
— Почему не спите?
— Спать не люблю, товарищ лейтенант, три-четыре часа сплю, зачем больше?
Лихарев садится рядом, слушает его неторопливую речь. О радостном или неприятном Султангазиев говорит одним тоном, не удивляясь и не возмущаясь. Смуглое лицо печально, без улыбки.
Днем Лихарев доложил начальнику заставы, что Султангазиев снова нарушил дисциплину. Пришел на стрельбище, когда пограничники уже вели огонь. Лихарев не сдержался, накричал на солдата.
— Когда последний раз с ним беседовали? — спросил Шубенко.
— Уже давно.
— Побеседуйте, а потом свои выводы и предложения доложите мне.
И вот, кажется, удобный момент для беседы. Один на один. Что он знает о Султангазиеве? В «гражданке» был трактористом. Из Пржевальска. После службы собирается на целину. Кажется, женат. Все? Да, к сожалению, все. О чем он думает? Как намерен построить свою жизнь?
— Ну, как дела?
— Нормально, товарищ лейтенант.
— Хорошо пробрали комсомольцы? Почувствовали?
— Нет, не почувствовал.
Что это, бравада? Или просто упрямство?
— А Труфляк тебя здорово критиковал…
Это, кажется, в цель. Труфляка самого критикуют чуть ли не на каждом собрании.
— Пусть на себя посмотрит, — зло говорит Султангазиев. Лихарев радуется: лед равнодушия сломлен. — Он больше нарушает.
— Ну и что?
— А вы с ним возитесь. Это правильно? А Султангазиев нарушил — сразу на бюро.
— Так это полезно. У нас коллектив хороший.
— Хороший? — ершится Султангазиев. — Хороший? А почему здесь земляк не земляк, товарищ не товарищ — критикуют? Что два года назад было — вспоминают. Зачем так жить?
— А ты разве забыл: все за одного, один за всех?
— Нет, не забыл. Моральный кодекс?
— Да, Султангазиев, моральный кодекс. Смотри. — Лихарев кивает головой на плакат. Там ярко светятся слова:
«Над нашей заставой шефствует предприятие коммунистического труда. Пограничник, будь достоин этой высокой чести».
Султангазиев долго смотрит на плакат, думает. Лихарев вынимает из кармана письмо, читает вслух, будто самому себе:
«Фотографию, на которой мы сняты вместе с вами, получили. И пошла она из рук в руки. Одним словом, побывала у всех. В перерыв мы рассказали работницам о заставе, то есть о вас, наших подшефных. Нам здорово завидовали. Вы знаете, что во время поездки побывали мы и на другой заставе. И все равно остались при своем неизменном мнении: наша застава лучше и ребята дружнее. Как видите, мы уже говорим: «наша застава, наши ребята…»
Дочитана последняя строчка письма. Оба долго молчат.
— Ну, мне пора, — говорит Лихарев. — Пойду высылать наряды.
Он идет к двери, а Султангазиев привстает с места, хочет что-то сказать, но не решается.
Лихарев входит в комнату дежурного. Перед ним очередной наряд. Молодой офицер ставит задачу. Тут же солдаты решают несколько летучек. След в районе арыка в сторону границы. Ваши действия!
Наряд уходит в ночь. Он знает задачу и готов выполнить ее. Выполнить так, как приказал лейтенант Лихарев.
О Лихареве мне посоветовали написать офицеры училища. Когда я приехал в часть, начальник политотдела, улыбаясь карими веселыми глазами, сказал:
— Пишите. Поддерживаю. Если училище будет присылать на границу таких, как Лихарев, скажем спасибо.
В конце командировки я снова встретился с начальником политотдела. Он протянул мне протокол заседания партийной комиссии. В нем были такие строки:
«Слушали: заявление тов. Лихарева Станислава Ивановича о приеме в члены КПСС.
Постановили: принять тов. Лихарева Станислава Ивановича в члены КПСС».
— Главное — Лихарев любит границу, — сказал политработник. — Попал к Шубенко. Вот и все.
Впереди у Станислава еще много трудностей. Но первый экзамен выдержан.
— Граница. Она, брат, не прощает лености никому и ни в чем: ни в мыслях и ни в действиях, — эти слова говорил Леньке сосед Петр Клюев, недавно вернувшийся домой со службы на заставе, но Ленька посчитал их сплошной лирикой. Хватил парень на торжественной встрече лишнего, ну и потянуло его на разную премудрость. Во всяком армейском деле есть чем хвастнуть. Одни морские узлы вяжут, другие петли крутят, а третьи, пограничники, хитрые узелки распутывают. Романтика, да никто не волен выбирать подходящее себе. Куда пошлет военкомат, там и долг свой исполнять надо. Долг, обязанность, и только. Призвания тут не нужно, о нем никто не спрашивает. У Леньки Гвоздева нрав умеренный, ему и без романтики неплохо. Посылают в пограничники — и ладно. Послужит три года как уж там придется и опять гражданским связистом будет. Это на всю жизнь.
Так думал Ленька дома, а теперь сидит на скамеечке под старыми тополями во дворе заставы и вспоминает Петра Клюева. Прав был парень, толково подметил существо границы. Перекрутила она все Ленькино нутро. Сегодня друзья окончательно выбили его из колеи спокойной жизни. Разделали в световой газете, да еще при шефах, при ней, Галинке, что наконец-то после долгого отнекивания согласилась пойти вместе в кино. А теперь что? Стыд и срам. Середнячок, обитатель тихой заводи. Вот он какой никудышный человек.
Над его тяжелой от дум головой сонливо шепчут тополя, в небе плывет полная и яркая луна, где-то далеко-далеко, на противоположной окраине села, бродит баян и водит за собой веселых парней и девчат. Ленька пытается забыть про карикатуры, но они стоят в глазах, как на экране, и не дают покоя. Уже в который раз перебирает он в памяти дни своей короткой жизни, все вроде было в ней как надо, нигде и ни в чем не спотыкался.
В босоногую пору Ленька не был тем, кого считают забиякой, не ходил и в тех, кто сносит насмешки охальников. Пошел в школу — тоже не был последним, правда, и вперед не вырывался. Его не хвалили и не ругали нигде: ни дома, ни в школе и ни на улице. Как неприхотливый подорожник растет себе на обочине большака, пропуская мимо стремительные автомобили, так и Ленька был равнодушен к быстрому бегу, и точно так же, как дождь умывает подорожник, спасая его от гибели, так и окружающий мир поддерживал Ленькино существование, наполнял его дни определенным смыслом, заботами, маленькими удачами и огорчениями.
Мать, овдовевшая в войну на двадцать пятом году жизни, ради Леньки отказалась от второго замужества и старалась сделать так, чтобы люди не кивали на него, как на бедного сироту.
Ленькин дед часто поговаривал:
— Гвоздевы не любят слепить глаза людям славой, не тех кровей они. Держатся на своем корню ровно, спокойно и крепко. А корень их потомства ядреный и глубоко врос в сибирскую землю. Никакая стужа, никакая засуха не берет его.
Ленькины сверстники после десятилетки разлетелись в разные стороны: кто в институт, кто на целину, кто в таежные дали. Ленька, закончив техникум связи, остался дома. Его устраивала жизнь на тихой, милой, обжитой прадедами земле. Он работал на радиоузле, чинил людям радиоприемники и слыл скромным парнем.
Таким он прибыл в пограничную часть. На учебном пункте, где молодых солдат обучали лучшие сержанты и офицеры застав, Ленька все равно не загорелся романтикой дозорных троп. На заставе он тоже не спешил взваливать на себя тяжелую ношу и был рад, что попал в связисты. Хотя и поговаривают на заставах, что, кто боится пыли-грязи, тот и лезет в роту связи, но Леньке наплевать на это. Он опять у любимого дела. Слушает морзянку и в свободное время ловит Новосибирск и наслаждается песнями земляков. По выходным дням монтирует заставский магнитофон. Задумал он не только записывать для ребят хорошие концерты, но и облегчить свою работу. Радисты на центральной станции сидят сильные, дают на ключе что трансмиттер, а Ленька пока слабоват. Магнитофон и выручит. Включил его на большую скорость, пусть себе дает ас эфира на катушку, а потом пустил ленту магнитофона медленно — и записывай спокойно радиограмму. Ни одной ошибки не сделаешь. Для солидности можно дать в эфир «щрщ», быстрее, мол, давай, чего тянуть резину. Сразу штабные удивятся: «Смотри, какой ас выискался среди новичков».
Эта идея настолько увлекла Леньку, что он днями и ночами паял схему магнитофона. А чтобы старшина не придирался к нему за нарушение распорядка дня, втянул и его в свою затею, не сказав, конечно, насчет приема радиограмм, а пообещал записывать последние известия и потом транслировать их для тех, кто вернется с границы. Старшина заставы Иван Фомич Дернов, человек заботливый и хлопотливый, партийный секретарь, не мог не согласиться на такое заманчивое дело. Он сделал для рационализатора все: выделил ему время, раздобыл нужные сопротивления, лампы, конденсаторы и прочие детали.
Леньке казалось, что служба пошла вполне нормально, больше и желать не надо. В отличники он не метил, двоек в учебе не было. И вот эти слова из газеты — «середняк, тихой заводи жилец». Он даже представил себе заплесневелый омут, где мочат его односельчане лен, и вдруг ощутил противный запах, от которого затошнило и перехватило дыхание.
Из открытых окон ленинской комнаты доносилась мелодия вальса. Его сослуживцы танцевали, а он еще во время сеанса кинофильма, перед которым показывали светогазету с карикатурами на него, улизнул и забрался в самый глухой уголок аллеи.
Вошел он в казарму только к отбою и сразу забрался в постель, но сон долго не приходил. В голове бродили всякие дурные мысли, от которых тяжелела голова и ломило в висках. Ленька думал, конечно, и о том, как быть ему дальше, но ничего путного в голову не приходило. Сначала ему казалось, что он способен дать фору сто очков любому отличнику, но скоро отказывался от этой мысли, как непосильной ему.
Утром начались обыденные солдатские дела. Никто из товарищей не напомнил Леньке о карикатурах, вроде их и не было вовсе. Все приветливо здоровались с ним, безобидно шутили. Но Ленька чувствовал во всем этом снисходительное к нему отношение и еще больше злился, негодовал на себя.
Перед закатом солнца вдруг пропала связь с постом наблюдения, что находился на правом фланге, в десяти километрах от заставы, и Ленька получил приказ немедленно устранить повреждение. На подмогу дали двоих, таких, как он, солдат-первогодков, но уже исколесивших участок заставы вдоль и поперек. Старшим наряда начальник назначил Николая Зайкова. Леньке выпала роль как бы помощника по технической части. Такое назначение в наряде раньше воспринимал Гвоздев как должное: ведь он сидит в радиорубке, а ребята лазят на тропах ежедневно по восемь часов. Но сегодня после всего случившегося роль младшего показалась ему низкой, ущемлением его достоинства, связь-то восстанавливать будет он, а командовать назначили Зайкова.
Сборы у солдата, известное дело, минутные, а рядовой Гвоздев возился при укладке инструментов целых полчаса, давая понять Зайкову, что все-таки хозяином положения остается он, Ленька Гвоздев, связист заставы. Впервые в жизни ему не хотелось уступать первенства, хотя понимал, что приказ начальника заставы не подлежит никакому изменению.
Это чувство не покидало его и в дороге. Чем чаще давал он волю своему самолюбию, тем отчетливее представлял всю несостоятельность своего прежнего спокойствия, довольства службой и жизнью вообще. В самом деле, что он сделал такого, чтобы потом, дома, можно было с гордостью рассказать людям?
Когда наконец нашли повреждение линии связи, горы уже начали синеть и все заметнее теряли четкость очертаний, все сильнее дышали влажной прохладой. Ленька жадно втягивал ее и, казалось, от этого на душе становилось легче. Он проворно стянул ручной лебедкой — «жабкой» — концы порванного провода и сварил их термической спичкой. На все это ушло минут двадцать, не больше, в течение которых Николай Зайков, неуклюже суетясь возле Гвоздева, старался помочь ему в чем-нибудь, но Ленька отстранял его или попросту гнал:
— Не руки у тебя, а кочерыжки. Иди вон лучше посмотри за лошадьми.
Покончив с делом, Гвоздев неторопливо смотал канатик «жабки», уложил в сумку инструмент и прошелся перед друзьями, как заправский мастер после выполненного сложнейшего задания. И тут, подойдя вплотную к КСП, Ленька заметил отчетливо видимые, но какие-то странные отпечатки следа. Первым было желание крикнуть: вот, мол, смотрите, я утер всем нос. Пожалуйста, пишите в герои, воздавайте славу и все такое. Но через несколько мгновений от этого желания осталась лишь досада. В чем, собственно, отличился, кому утер нос? Да такие следы любой заметит.
Поперек рыхлой, прогоревшей на солнце КСП лежала цепочка продолговатых отпечатков. Ленька подозвал Зайкова и подчеркнуто настороженно спросил:
— Видишь? Твое мнение?
Зайков прильнул к первому отпечатку, изучая его детально, а в это время подошел третий пограничник рядовой Сидоров и категорически заявил:
— Прошел человек, надо сообщить на заставу и преследовать. Может, он и порвал линию связи.
Слово оставалось за старшим, и он коротко распорядился:
— Сидоров, бегом к розетке связи. Доложи: обнаружен след в наш тыл.
…Застава поднята по тревоге. Летит на фланг быстроходный «газик». Мчатся на границу наряды, принимаются все меры к тому, чтобы не упустить пришельца. К месту происшествия прибыла поисковая группа во главе с начальником заставы лейтенантом Тужниным. Зайков доложил ему о случившемся.
Лейтенант Тужнин, следопыт первой руки, как его звали солдаты, подошел к отпечаткам сбоку и наступил ногой на КСП рядом с подозрительным следом. Потом он наклонился над своим и чужим одинаково углубленными отпечатками и, сдвинув фуражку на затылок, задумался. Солдаты переглянулись.
— Так, так, пожалуй, все встает на свои места. — Лейтенант попросил перенести свет на кромку КСП. Там он осмотрел поросшую мелкой и чахлой травой полосу песка шириной метра полтора и решительно объявил:
— Следы свалились на КСП с неба. Что смотрите на меня, как на фокусника? С неба, все равно что снег в ясную погоду.
Солдаты все еще не понимали, шутил офицер или всерьез установил, кому принадлежат следы.
— А вам, товарищ Зайков, пора бы знать участок, — упрекнул начальник заставы старшего наряда.
— Я знаю каждую тропку на участке заставы, — возразил Зайков.
— Этого мало. Повадки птиц надо знать и всякого зверька наблюдать. Я вам говорил об этом?
— Говорили, товарищ лейтенант, — согласился Зайков, — но при чем тут зверьки разные да птички. След-то человека.
— В том-то и дело, что вот таким огромным человеческим шагом на этот раз прошла птица, даже пичужка. Да, да, маленькая совершенно, — офицер пошел к розетке связи, чтобы позвонить на заставу.
Ленька не верил своим ушам. Но когда до него донеслись слова: «Дайте отбой тревоги», он сообразил, что дело принимает позорный для них с Зайковым оборот. Выходит, они дали маху и подняли шум зря.
Лейтенант вернулся к КСП, подозвал всех к цепочке следов и попросил сильнее светить на средний отпечаток, наиболее похожий на узконосый след сапога, но палец его приковывал внимание солдат не к самому отпечатку, а к малоприметному, но все же различимому следу маленькой птички.
— Это десятый отпечаток, и он принадлежит истинному нарушителю границы. Больше мы ни одного следа не нашли и не найдем. Птицы сели здесь, выкупались в пыли, как они любят делать на закате солнца, и улетели. Эти птички не купаются в одиночку, а собираются стайками и резвятся точно ошалелые.
Лейтенант объяснял пограничникам что-то в отношении поволоки и выволоки, давал советы, а Ленька слушал все это, как во сне, и ждал, что вот сейчас начальник заставы спросит Зайкова, как все получилось, и тогда выяснится неприглядная роль Леньки. Но офицер не спросил Зайкова ни о чем, а только напомнил:
— Для птиц и зверей не существуют государственные границы, но мы с вами должны знать повадки всех: и двуногих зверей, и диких животных, и даже птичек. Да, да, птичек. Все должны хорошо знать, чтобы действовать наверняка.
Такой мирный исход разбирательства со следами успокоил Леньку, даже обрадовал, хотя он чувствовал свою вину. Всю обратную дорогу и весь вечер не выходили из головы Леньки эти девять злополучных отпечатков. А Зайков, как приехали на заставу, не замедлил рассказать ребятам все до мелочей. Даже показал, какой горделивой походкой прошелся Ленька к КСП и как таинственно сообщал о находке.
Ленька сначала отшучивался, старался сохранить спокойствие, но Жорка Пискленов, самый злой на язык солдат, окончательно доконал его своими занозами.
— Я вот, — бил он себя в грудь и прохаживался по кругу, — готов хоть сейчас лететь на солнце во имя науки, а он… Э-э, да что там. Совсем не героическая личность наш Гвоздик. И профессию выбрал себе непыльную. Сиди в радиобункере и ковыряйся…
И тут Федя Поликарпов, комсомольский вожак, наблюдавший молча всю эту картину, заступился за Леньку:
— Вот вы на иголки садите Гвоздева, а по какому праву? Что вы сделали такого значительного, чтобы поучать других и насмехаться? Ведь ты, Зайков, был старшим наряда и последним решал, чей след — пичужки или слона. А не ты ли Пискленов в прошлом году кричал кусту: «Стой, руки вверх!»?
…Ленька лежит теперь в постели и думает о Феде Поликарпове. Кто он такой, что за человек? То карикатуры на тебя сочиняет, то заступается. Ленька не любит таких моралистов, у которых все по полочкам разложено и лежит до поры до времени. Провинится кто-нибудь — достает бич, оступился — пожалуйста, сочувствие, отличился — на тебе благодарность. А вот если беда у человека? Интересно, как тогда поступит Поликарпов? Небось, ему совсем безразлично, что своей карикатурой осрамил человека перед девушкой.
За окном казармы слышится монотонный шум дождя, изредка вспыхивают молнии, но грома не слышно, и кажется, кто-то бьет лучом прожектора по заставе. В дежурке, находящейся за стенкой, у которой стоит кровать Леньки, дежурный отчитывает кого-то за частые и бесцельные звонки. Вскоре все смолкло, кроме убаюкивающего шума дождя, и Ленька заснул.
Утром он прежде всего подбежал к витрине, где висит стенная газета, но там никакой карикатуры не было, и Ленька, обрадованный, помчался на физическую зарядку. После ночного дождя все окрест дышало нежной прохладой и ароматом отдохнувших от жары трав. В ранний час на заставе поднимаются несколько человек и зарядку делают самостоятельно, тут некому следить, с какой нагрузкой ты работаешь. Но сегодня Леньке совершенно не нужен контролер. Настроение у него такое, что в самую пору крутнуть на перекладине «солнце», но оно пока у Леньки не получается. И все-таки он попробовал это сделать. Впервые отважился на такой смелый шаг и впервые сорвал кожу на своих руках, но не огорчился этим. Он вспомнил, как на учебном пункте командир отделения говорил, что, кто не видел на своих руках мозолей, тот вообще ничего не видел в жизни. Тогда Ленька в ответ на эти слова заметил про себя, что всякий, однако, охает, когда вздувается волдырь на ладони. И сегодня он, конечно, сморщился от ноющей боли в руке, но был доволен своим первым самостоятельным занятием на спортивных снарядах.
Теперь ему не казались такими уж обидными карикатуры световой газеты, не воспринималась, как катастрофа, и ошибка со следами. Все поправимо, только надо собрать себя в один кулак и совершенствоваться в солдатском деле. Наполненный этими радостями, Ленька с аппетитом позавтракал; встретив старшего связиста ефрейтора Колоскова, поделился с ним намерениями побыстрее закончить монтаж магнитофона.
— Знаете, — говорил он восторженно, — я попрошу начальника заставы посылать меня в пограничные наряды почаще. Как-то неудобно сидеть все время на радиостанции.
Ефрейтор взвесил Леньку удивленным взглядом, одобрительно отозвался о его намерениях и покровительственно сказал:
— Давай, я за прогресс…
Шли обычные, ничем не отличающиеся друг от друга дни заставы. По-прежнему уходили наряды на границу, по-прежнему возвращались без пойманных пришельцев, и только Ленька был уже не прежний середнячок, но никто не замечал этого и не мог заметить, потому что движение души совсем не ветер, который сразу дает о себе знать. В делах Леньки пока особых сдвигов не было, но пристальный взгляд начальника заставы все чаще останавливался на Гвоздеве и на занятиях, и в часы досуга, и даже в столовой, куда обычно лейтенант заходил спросить, довольны ли солдаты обедом.
Почувствовав в этих взглядах лейтенанта доброе расположение к себе, Ленька тоже внимательнее присматривался и прислушивался к офицеру, проникался симпатиями к нему. Ведь лейтенант молод, закончил университет, заворачивать ему бы делами где-нибудь в городе, а он пришел сюда солдатом и остался навсегда пограничником. Его не тянет на солнце, как Жорку Пискленова, ничего в нем нет выспренного, напускного. Наоборот, он даже суховат, скуп на шутку, а люди уважают его, и вот он, Ленька, тоже тянется к нему душой, хочет походить на него.
Когда Ленька закончил монтировать магнитофон, на первое испытание его пригласил Федю Поликарпова. Ленька не объявил Феде, что покажет сюрприз, а просто попросил зайти на радиостанцию для важного разговора.
— Что ж, можно и о важном, — согласился секретарь, улыбаясь, и вошел в небольшую комнату, заставленную аппаратами и опутанную проводами, как паутиной. На тумбочке у окна стоял небольшой железный ящик с красными полуовальными углами и узкой белой окантовкой на темной крышке.
— Хотите послушать последние известия? — спросил Ленька, щелкнув замком ящика, и посмотрел на Федю. Тот поднял руку, показал на часы, стрелки уже отмеряли пятнадцать с четвертью, но ничего не сказал в ответ, а только взглядом своим дал понять, что поздновато ловить новости в эфире. Ленька нажал кнопку, и красный ящик, пискнув моторчиком, заговорил: «Говорит Москва. Передаем последние известия». Федя не сразу разобрался, в чем дело, и закричал:
— Включи сеть, ребята только что пришли с границы. Да включи же!
Но Ленька, не шевелясь, улыбался во весь рот с красивыми мелкими зубами и крутил эбонитовую ручку, регулируя тон дикторского голоса. Федя понял наконец, что это не радиоприемник, а магнитофон, стиснул Леньку в объятиях и поцеловал прямо в губы. Вот тебе и полочка! Чужая душа, говорят, потемки, но как хорошо, когда из этих потемок вырывается вот такой горячий поцелуй. Он растапливает самые закостенелые перегородки прежнего недоверия и всего остального, что когда-то осело внутри человека, как накипь на самоварной трубе.
Федя, растроганный Ленькиным сюрпризом, начал строить планы и такие заманчивые, что, казалось, надо было сейчас же собирать комсомольское собрание и распределять, кому и что делать. Тут и концерты-лекции, и танцы, и выступления отличников соседних застав, и даже борьба с мусором в нашей речи.
— Ведь подумай, Леня, — говорил Федя, — если записать на пленку речь Коли Батюкова и дать послушать всей заставе, он сгорит от стыда.
Леньку так и подмывало показать на три скромные кнопочки на панели магнитофона, которые пускают ленту с разными скоростями, но пока нельзя было выдавать свой секрет насчет приема быстро передаваемых радиограмм.
Когда двое очарованных магнитофоном вдоволь налюбовались им, Федя вспомнил о Галинке. После того как Гвоздев убежал с киносеанса, Поликарпов не раз приходил к Галинке на телеграф и специально восторженно рассказывал об успехах Леньки. Федя так надоел девушке, что та не вытерпела и напрямик спросила:
— Вы что, в сваты нанялись или сводней хотите быть?
Поликарпов, видя в глазах девушки нарочитую суровость, объяснил ей, что она не имеет права плохо думать о человеке, которого покритиковали за недостатки.
— Чудесный парень наш Ленька, — хвалил Федя Гвоздева, как мог, и допытался все-таки до тайны девичьего сердца. Галинка откровенно созналась, что не против встретиться с Леней, но он сам не идет.
Вот теперь, стоя перед Ленькой, Федя искал повод, чтобы примирить два упрямых и любящих друг друга сердца.
— Леня, у меня есть к тебе одна просьба, — Федя взял его за руки, как провожают малышей куда-то в счастливую дорогу. — Сходи за меня на почту. Понимаешь, запарился я с этими поручениями.
Глаза Леньки заморгали часто-часто, словно перед ним вспыхнул ослепительный огонь и у него не было сил смотреть на него, но надо было непременно разглядеть это пламя, понять, почему оно вспыхнуло и что может принести: радость или горе.
— Ну как, пойдешь? — спрашивал Федя Леньку.
— Не могу, стыдно перед Галинкой. Не проси, не пойду.
Как ни пытался Федя доказать несостоятельность Ленькиного стыда, как ни уговаривал его, Гвоздев стоял на своем:
— Не пойду.
Настаивать было бессмысленным, Ленька начинал злиться. Поликарпов посоветовал подумать все-таки и переступить еще через одну ступеньку своего характера.
— Карикатуры встряхнули тебя, разбудили, так не запирайся опять в своем радиобункере. Понял, дурья твоя башка, — сказал доверительно Федя, легонько постукивая козонками по лбу Леньки, и ушел, а Гвоздев принялся доводить до конца испытание своего магнитофона.
Настраивая радиоприемник на самый буйный трансмиттер, чтобы записать его, Ленька не мог сдержать радостной улыбки. Столько открытий сделал он в эти дни, что сердце переполнилось волнующими чувствами, хотелось с кем-то поделиться ими, но пока у него нет еще такого друга. Рассказать бы все это Галинке, но поймет ли она?
Ленька смотрел в мигающий зеленый глазок неоновой лампочки на панели радиостанции, и казалось, даже она весело моргает ему, настойчиво зовет к себе, чтобы поведать еще что-то очень важное, что он видел каждый день, но не разглядел в нем прекрасного из-за своей слепоты. Ведь уже кончается год его службы, четвертый месяц ходит рядом с лейтенантом, с Федей, за одним столом обедает, рядом спит с Колосковым, а увидел их удивительно богатые натуры только в последние дни. В голове Леньки всплыли слова: «Человек познается в беде». Только ли в беде? Какая у него, Леньки, беда? Критиковали за дело, к Галинке сам струсил идти, а вот Федя все приметил, обо всем подумал, позаботился…
Раздумывая над всем этим, Ленька не заметил, как подлетело время очередного радиосеанса с главной станцией. Он совсем было решился включить магнитофон сразу в действующую сеть, но, подумав, отказался от этого намерения. Вдруг не получится, а там какое-нибудь важное распоряжение.
На этот раз радист главной станции не предлагал «щтц» — примите радиограмму, а вызывал для проверки связи. Ленька выстукал на ключе, что слышит отлично, и, прежде чем дать условный сигнал конца радиосвязи, подумал: «Есть же в международном коде SOS, но почему не ввели люди сигнала радости». Он дал бы его сегодня всему миру.
Ленька взялся за выключатель питания радиостанции, как вдруг в наушниках захлопало, точно кто-то щелкает длинным бичом. У радистов этот прием будить заснувшего или не слушающего абонента так и называется «дай по ушам». К нему прибегают в крайних случаях, когда уже потеряны всякие надежды вызвать нужную радиостанцию. Официально «дай по ушам» считают хулиганством в эфире, правда, уголовный кодекс за это не предусматривает наказания, потому радистам-соням дают по ушам своеобразным радиобичом.
Одной рукой радист замыкает ключ, а другой резко поворачивает на несколько градусов лимб установки радиоволны передатчика.
Из-за одного любопытства Ленька не мог не обратить внимания на радиобич. Он попытался поймать взбесившегося абонента, но только нащупал его, как вместо позывных услышал длинную очередь знаков, словно строчил автомат. «Вот это скорость», — подумал Ленька и тут же вспомнил про свой магнитофон. Он быстро привел его в действие и включил самую большую скорость ленты, но радиострельба прекратилась. Через некоторое время, сидя в полной боевой готовности, Ленька опять услышал свист бича и нажал кнопку магнитофона. На этот раз запись радиовыстрела попала на пленку.
То, что Гвоздев услышал, переключив магнитофон на медленный ход ленты, заставило его серьезно задуматься. Без всяких позывных все еще довольно быстро шла передача кодограммы и в конце ее не давалось ни одного служебного знака. Кому предназначен этот текст? Ленька стал припоминать возможные варианты подобной передачи. Устойчивая связь, при которой отпадает надобность в позывных. Тогда зачем бич? У передающего абонента вышел из строя приемник, он надеется, что его слышат и примут кодограмму. Все равно без позывных нельзя. Даже чеховский Ваня обозначал, что письмо направляется на деревню дедушке, а тут нет и подобного адреса.
Сколько ни прикидывал Ленька, концы с концами никак не сходились, и подозрение росло все сильнее. Возможно, бич и есть своего рода позывной. Но зачем такое кодирование? Есть наставление по радиообмену, и в нем все предусмотрено.
Ленька пришел к окончательному выводу, что услышанная им коротковолновая радиостанция или не наша, или ведет с кем-то недозволенную связь. Тогда?.. Гвоздев, подумал о недавней ошибке со следами на КСП и решил еще раз поймать эту станцию и записать ее радиовыстрел на магнитофонную ленту с более быстрой скоростью, чем в этот раз, чтобы потом можно было переписать кодограмму на бумагу.
Для этого потребовалось усовершенствовать магнитофон, повозиться целую ночь, но охота пуще неволи, а в данный момент у Леньки разгорелся азарт еще больший, чем бывает у медвежатника, когда он нападает на берлогу. К счастью, Леньке выпало дежурство около аккумуляторов, поставленных на зарядку, и никто не обратил внимания на его конструкторские муки.
Ровно в шестнадцать часов наступившего дня, когда Ленька отоспался после дежурства и занял свое место за приемником, раздался знакомый свист радиобича, а за ним, как и прежде, последовал радиовыстрел. Ленькина аппаратура сработала безотказно, с предельной точностью. Он просиял счастливой улыбкой.
Когда он переключил магнитофон на воспроизведение записи, в динамике послышалась очень четкая, с одинаковыми по длине звучания точками и тире. Было очевидным, что радист передавал текст не обычным ключом. Ленька не первый год работает радистом и знает, что у каждого человека есть свой почерк в эфире, а здесь точки и тире, словно нарублены и прокалиброваны, как ружейные картечи и жиганы.
Переписав кодограмму, Гвоздев поспешил к лейтенанту Тужнину. Выйдя из помещения, он увидел висевшее над горами солнце, похожее на огромную сковородку из красной меди, и тут же отметил, что пришла осень, так коротки стали дни, что не успеешь моргнуть, а уже вечер. В пурпурных лучах заката двор заставы выглядел фантастическим, будто нарисованным художником в красных тонах. Начальник заставы, большой любитель вечерних зорь, сидел в беседке один и пристально наблюдал за солнцем, точно видел его впервые, и старался запомнить на всю жизнь. Ленька слышал от ребят, что в такие минуты лейтенант читает стихи, но не очень верил в это, потому что считал офицера серьезным и деловым человеком, а такие люди, по мнению Леньки, не склонны к лирике.
— Товарищ лейтенант, разрешите доложить? — обратился Ленька к офицеру, но тот лишь коротко взглянул на него непонимающими глазами и спросил:
— Красиво, правда?
Но Леньке было не до красоты заката, и он повторил:
— Разрешите доложить?
Лейтенант уловил наконец смысл Ленькиных слов, повернулся к нему лицом.
— Слушаю.
— Вот, читайте, — Ленька протянул лист бумаги с кодограммой и не совсем решительно сказал, что перехватил ее у какой-то странной станции.
— Перехватил, значит?
— Так точно, — несмело подтвердил Ленька и начал объяснять.
— Товарищ лейтенант, все как-то очень странно. Передача какая-то, ну, как вам сказать… В общем, у нас так не работают, — доказывал солдат, а сам все время не сводил глаз с обветренного, осунувшегося лица офицера, но слабые уже лучи заката не высвечивали глаза лейтенанта, и Ленька не мог понять его отношение к тому, о чем он так торопливо и сбивчиво докладывает.
— Рядом граница, не мешало бы проверить станцию, — закончил он.
Лейтенант широко улыбнулся, все больше оживляясь. Понравилось, видно, ему Ленькино беспокойство о границе.
— Правильно вы мыслите, товарищ Гвоздев, но ведь в другой стране могут работать по-своему. И в эфире разные законы, там тоже есть границы.
— Товарищ лейтенант, — возразил Ленька, поощренный расположением командира, — если вы хотите подозвать к себе солдата, называете его фамилию или еще как-то обращаетесь к нему, а тут без всяких позывных. Так не бывает.
— Не бывает, значит? — уже без иронии, совершенно серьезно сказал Тужнин, и чувствовалось, что сделал это больше для самого себя, с тем, чтобы подумать, взвесить обстоятельства.
— Не бывает, не может без позывных никто, — ручался Ленька своим авторитетом специалиста радиодела, хотя офицер и без того понимал подозрения и соображал, как тут поступить. Наконец он распорядился:
— Пока никому ни слова. Ночью следите за станцией. Я наведу справки.
Ни ночью, ни ранним утром радиостанция не появлялась, а часов в десять пришел лейтенант и потребовал от Леньки продемонстрировать, как все было. Гвоздев открыл магнитофон, о котором, видимо, лейтенант не знал, потому что изумился:
— Откуда он взялся?
— Сделал, товарищ лейтенант.
— Сделал? Сам? Здесь? — он обвел взглядом тесную комнатушку радиостанции, ее хозяина, как бы взвешивая реальность увиденного и услышанного, затем похвалил солдата:
— Молодец! Руки у тебя золотые.
Ленька прильнул к приемнику, пошарил в эфире и установил аппаратуру на трансмиттере, сыплющем точки и тире, как горох из решета веялки, затем включил магнитофон. Через минуту-другую, пощелкав кнопками, он сел за столик и стал записывать уже замедленные сигналы того же трансмиттера, но слышимого в динамике магнитофона.
— Вот что, Гвоздев, — сказал офицер, понаблюдав немного за солдатом. — Слушай внимательно. Скоро приедут локаторщики. Станция действительно странная. Спать тебе сегодня не придется. Все радиостанции наши надо расставить по участку и поймать радиострелка, если он где-то около нас пристроился.
У Леньки отлегло от сердца. Столько передумал, пережил он за ночь! Порой казалось, что опять зря поднял шум. Сейчас каждый клочок эфира будет прощупываться десятками приборов, сотни людей не будут спать, и все из-за него. Будет тебе на орехи, чекист липовый! Ну и влез опять в историю.
Ленька готов не спать целый месяц. Дело государственное, а лейтенант вроде просит одолжения. Придется не поспать! Может, эти радиовыстрелы, начиненные украденными у нас секретами, летят за границу. Может, где-то орудует враг. Вот тебе и непыльная Ленькина профессия, корень спокойной жизни!
Эти думы не оставляли Леньку, пока он собирался в наряд, и тогда, когда вместе с Федей Поликарповым забрался на высоту около шоссейной дороги, идущей вдоль границы из одного села в другое.
Далеко-далеко, на самом горизонте, через сизую вуаль жаркой дымки проглядывались белые макушки гор, а внизу, на тронутой осенним золотом долине мирно паслись отары овец, резвились косяки лошадей. По дороге, оставляя за собой длинный хвост пыли, мчался грузовик с людьми в кузове, и высокий женский голос выводил незнакомую, но полюбившуюся Леньке песню, бодрую и гордую.
— Вот она, Леня, граница-то какая, — задумчиво сказал Федя. — Люди с песней едут, счастливые и веселые, и на все это: на песню, на счастье, на саму жизнь — покушается враг, что вон тот стервятник, — он кивнул головой в сторону низко парящего в небе черного орла-могильника. — Мы с тобой должны преградить путь двуногому хищнику, зорко беречь счастье труда, радость жизни советских людей.
— Ну, Федя, ты уж хватил, — засмеялся Леня. — Скажи еще, что широка Русь и вся за нами, как за крепостной стеной.
— А что, и скажу. Эх, ты! Мы не уйдем, пока не выполним задание. Так же лежали здесь те, чьи имена носят ныне пограничные заставы. Они тоже просто несли свою трудную службу, а когда потребовалось, метко били врага. Без всякой мысли о геройстве бросались на него в лобовую атаку и шагнули в бессмертие.
— Это так, возразить тут нечем, — согласился Ленька, поглядывая на Федю своими голубоватыми, покрасневшими от усталости глазами, и тут же спросил:
— А почему, Федя, человек не всегда понимает то, что делает?
Вопрос для Поликарпова был не новым. Не раз выступал он на комсомольских собраниях против тех, кто, сделав нехороший поступок, оправдывался: «не подумал», «не понял», «не осознал», и теперь твердо возразил:
— Нет таких людей. Даже пьяный человек понимает себя, но тормоза у него отказывают, вот и прет напропалую. А трезвые люди все делают с определенной целью. Только цель-то у иных оказывается того, обывательской. До смешного ничтожной.
Ленька, вспомнив о карикатурах, нарисованных на него Федей, улыбнулся сам себе, точно вдруг пришла в голову счастливая мысль, и без обиды, как бы между прочим, вставил:
— Как у меня, середняцкая.
Поликарпов повернулся на бок, лицом к Леньке, вопросительным взглядом уперся в его лицо, успевшее в последние дни загореть и пошелушиться.
— Все еще не забыл?
— Чертушко, — ответил Ленька и резко дернул за козырек Фединой фуражки, которая вмиг накрыла не только глаза, но и приплюснутый, с мелкими веснушками его нос. — Вовек буду помнить. И почему такие Феди поздновато встречаются на пути нашего брата?
Федя, довольный, улыбающийся, протянул ему руку:
— Дружба?
— Да! — хлопнул Ленька своей неширокой, с тонкими и длинными пальцами ладонью по твердой, сильной руке Поликарпова. — А в комсомол меня возьмешь?
Федя поднялся на колено, взмахнул левой рукой, наложил ее сверху Ленькиной, и тот ответил тем же. Их руки крепко сцепились между собой, передавая одна другой тепло двух солдатских сердец, теперь уже навсегда объединенных одним порывом — шагать по жизни быстриной и даже отдыхать на ветру.
И тут в наушниках радиостанции, настроенной на волну пограничной заставы, раздался тревожный голос:
— Сокол, я Ракета, проверьте квадрат двадцать сорок.
Поликарпов и Гвоздев разом схватились за планшет, где лежала карта, и, развернув ее, нашли заданные координаты. В них была та самая дорога, лежавшая перед ними, по которой совсем недавно прошла машина с людьми, поющими бодрую песню. Но теперь по шоссе мчался самосвал, громыхая железным кузовом. Покинув свое укрытие, солдаты спустились к шоссе, установили флажки, дающие право останавливать любой транспорт, и стали ждать машину.
Громко хрустнув тормозами и присев на все четыре «лысых» колеса, самосвал остановился перед пограничниками шагах в двух и тяжело выбросил воздух из тормозных баллонов, точно фыркнул со злости на преградивших дорогу людей.
Из кабины через боковое окно выглянул немолодой, с жиденькими усиками под мясистым носом мужчина. На нем вельветка с замочками на воротнике и карманах, черная замасленная кепка заломлена на затылок и держится на упругих не то кудрявых, не то неделю не чесанных волосах. Весь вид шофера как бы нарочито подчеркивает «трудягу» нелегких дорог, человека, не бросающего баранки целыми месяцами. Леня глянул на его руку, лежащую на дверце, и сразу удивился белой и нежной коже, такой несвойственной шоферам.
— Пограничный наряд. Прошу предъявить документы, — вежливо потребовал Федя и тоже посмотрел на руку водителя. Гвоздев перехватил взгляд товарища и понял, что их мнения совпали. Он направился осматривать автомобиль, а Поликарпов остался проверять документы.
Паспорт водителя на первый взгляд был в полном порядке, со всеми нужными печатями и отметками, но Федя листал его и листал, точно отыскивал скрытый дефект. Собственно, фальшивость паспорта была налицо, но этим еще нельзя доказать виновность его владельца. На паспорте значилась дата выдачи двухгодичной давности, а выглядел он, как новенький, даже не потемнели проволочные скрепки. Мужчина, спокойно наблюдавший за пограничником, вышел из терпения:
— Да что вы копаетесь, некогда мне, люди ждут.
— Подождут, не горит, — ответил Поликарпов и начал расспрашивать водителя о месте работы и жительства.
Ленька тем временем наткнулся еще на одну странность. По внутренней стенке шасси от кабины до конца кузова тянулся антенный канатик, заканчивающийся веерком, какие бывают у радиостанций малой мощности. Это была основательная улика, как показалось Леньке, чтобы задержать водителя. Гвоздев сказал об этом канатике Поликарпову, а мужчина, не выходя из кабины, с брезгливостью бросил:
— Тоже мне, нашли шпиона. Да у нас все грузовики радиофицированы. Культура, понимать надо, — шофер открыл дверцу и показал на транзистор. Гвоздев, зайдя с другой стороны, влез в кабину, осмотрел приемник и заметил:
— Длинновата антенка для такого аппарата.
— Зато Москву напрямик берет, — с явным намеком на несмышленость пограничников в радиотехнике ответил водитель и тут же спросил:
— Еще какое испытание будет или можно втыкать прямую?
На взгорке, по которому спускается дорога, показалась заставская машина с поисковой группой. Рядом с шофером сидел начальник заставы и уже издали вглядывался в остановленный Гвоздевым и Поликарповым самосвал. Когда лейтенант вылез из кабины, Федя коротко доложил о подозрениях.
— Молодцы ребята! — сказал Тужнин, и Ленька понял, что в этом не уставном «ребята» заключена вся радость офицера, высшая его похвала. Об остальном он расскажет на заставе, а сейчас достаточно двух слов.
Лейтенант Тужнин забрал у водителя документы, приказал сесть в «газик», а за руль самосвала посадил пограничника, бывшего шофера. Гвоздев, подойдя к лейтенанту, высказал предположение:
— А не выбросил ли задержанный радиостанцию?
Офицер похвалил солдата и послал поисковую группу осмотреть обочины шоссе. А вскоре Ленька притащил побитый, но со всеми деталями коротковолновый передатчик. Теперь был понятен радиовыстрел во всех подробностях. Матерый лазутчик, подъезжая к границе, запускал на ходу маломощную радиостанцию.
Вскоре пришла телеграмма, в которой сообщалось о награждении рядовых Гвоздева Леонида Гавриловича и Поликарпова Федора Максимовича медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Отвечая на поздравления друзей, Ленька сказал:
— Граница — она такая, не прощает лености никому и ни в чем. Но и отличившихся не забывает.
Идешь ты тропою,
Трудной, боевой,
Горжусь я тобою,
Любуюсь я тобой.
Куда ни глянешь, все те же каменные громады. Причудливые, порыжевшие от времени, они висят над пропастью, и непонятно, какая сила держит их, почему они не обрушиваются на дно ущелья, что змейкой вьется среди скал.
В этом краю камня и нещадного солнца настоящим чудом выглядит сад, который, словно зеленая плотина, перехватывает ущелье. Смотришь на него, и сразу теплеет на сердце, и суровые, мрачные скалы выглядят не такими унылыми и дикими, как прежде. В душе пробуждается уважение к людям, что заставили цвести эту землю. Должно быть, удивительные это люди!..
Сад принадлежит пограничной заставе. С ее начальником Леонидом Васильевичем Виноградовым мы сидим на скамейке, укрытой ветвями густого тутового дерева. Солнце над самой головой. От нестерпимой жары все живое в горах изнывает, раскаленный воздух недвижим. А в саду прохладно, дышится легко.
Виноградову около тридцати. Он невысок. Лицо его обожжено зноем и ветрами гор. Смотрит на тебя пристально, даже придирчиво, как на новобранца: по форме ли одет.
К Виноградову я приглядываюсь уже третий день. Двое суток мы прожили с ним в части в комнате для приезжающих. Бывает так: проведешь с человеком день-другой, а впечатление такое, будто прожил с ним многие годы: знаешь, кто он и что он. Общительность, открытая для людей душа — это своего рода талант.
Этот не таков. В те два вечера, что провели мы с ним под одной крышей, Виноградов держался как-то отчужденно, замкнуто. Наша беседа гасла, не успев разгореться. Узнал я лишь, что Виноградов командует заставой, что приезжал на собрание комсомольского актива, задержался «по личной надобности» и что дела на заставе идут «вроде бы ничего». Немного, как видите.
Словом, у меня поначалу сложилось о Виноградове невыгодное впечатление. «Сухарь», — подумал я. Однако политработник Иван Петрович Насонов разубедил меня:
— Не разглядел ты Виноградова. И офицер он великолепный, и душа-человек. А застава у него образцовая. Так что без всяких сомнений поезжай. Я бы тоже с великим удовольствием поехал с тобой, да не могу — дела! А что он малоразговорчив — ничего, разговорится. К тому же сердит сейчас. Обидели зря мужика. Наши хозяйственники постарались. Насчитали с него, понимаешь, за продукты недостачу в триста рублей, а продукты на другую заставу завезли. Бывают такие неувязки. Ну, я им дал взбучку.
С Иваном Петровичем мы знакомы лет пятнадцать, не меньше. Я знал его еще по службе на западной границе. В ту пору он работал инструктором в политотделе, и уже тогда его отличало от других какое-то особое чутье к людям. Он постоянно находился среди людей, и они просто и радостно раскрывали перед ним свою душу, делились самым сокровенным.
Иван Петрович почти все время бывал в разъездах. Заглянет в политотдел на денек — и снова в путь. В те времена политотдельцы строчили уйму бумаг, он же не терпел писанину, да и, по правде говоря, не мастак был писать.
Из каждой поездки Иван Петрович привозил много впечатлений. Изредка его начальник Коровин собирал совещания, на которых политотдельцы отчитывались в своей работе на заставах. Я охотно бывал на таких совещаниях именно из-за рассказов Насонова. Выступления других инструкторов были сугубо деловыми: провел собрание или политзанятие, вскрыл такие-то недостатки, и все в этом тоне.
Насонов же, помимо, так сказать, обязательной программы, привозил с границы какую-нибудь «необыкновенную» историю: то грустную, то смешную, то трогательную, но в которой непременно действовали «необыкновенные люди». Вместе с ними в небольшой коровинский кабинет как бы врывалась пестрая, многоликая, шумная жизнь застав с ее радостями и волнениями.
— Степан Никитич, — обращался он виновато-просящим тоном к Коровину, зная, что тот смотрит на все эти рассказы, как на чудачества своего инструктора, — с каким необыкновенным человеком я познакомился! Позвольте, в двух словах. — И шел рассказ о солдате, который весь свой отпуск проработал в колхозе на тракторе и даже с девчонкой, чудак человек, не погулял, говорит: «Она живет в другой деревне, а пойти туда было недосуг», или о сержанте, у которого опять-таки «необыкновенный голос» и нужно бы его после службы определить в консерваторию; или о том, что комсомольцы лесной заставы отправили в Кара-Кумы большую посылку сушеных грибов. Комсорг у них — золотой парень. Говорит: «В Кара-Кумах мой приятель служит. Надо же его грибным супом покормить! А нам собрать посылку нетрудно: грибов кругом — хоть пруд пруди».
— Ну, а как на заставе у вашего «золотого комсорга» с агитационно-массовой? — спрашивал Коровин.
— Проводится.
— Что конкретно? Какие беседы в этом месяце? Вы в учет заглядывали?
— Нет, в учет я не смотрел, но беседовал. В вопросах текущей политики солдаты разбираются.
— «Разбираются»! И когда же ты, Иван Петрович, работать научишься? — сокрушался Коровин, переходя на «ты». Он и вправду был уверен, что Насонов в политработе зеленый юнец и что его еще надо долго учить уму-разуму.
Нет, как видно, работать Насонов «не научился». Много лет возглавляя политотдел, он не нажил той проклятой солидности, за которой, как за ширмой, прячется равнодушие. Двумя днями раньше я слушал его доклад на комсомольском собрании и с радостью узнал в уже поседевшем и раздобревшем полковнике прежнего, немного восторженного, влюбленного в людей капитана Насонова. В его докладе было столько живых наблюдений, выхваченных из жизни фактов, что у меня невольно вырвалось: «Жив курилка!».
Короче говоря, я не мог ослушаться Насонова и поехал к Виноградову. И не прогадал. Еще в дороге (а ехали мы вместе с Виноградовым) я убедился в той простой истине, что нельзя полагаться на первое впечатление. Выяснилось, что Виноградов служит на заставе девятый год. Примерно столько же и заставскому саду. Уже одного этого совпадения было достаточно. Во мне живет убеждение, может быть, чуточку наивное, что не может дурной человек вырастить дерево. А здесь целый сад, такой роскошный, и где? В пустынных, выжженных солнцем горах!
Деревья, как и люди, имеют свою судьбу. Я упросил — именно упросил — Виноградова рассказать историю сада. Он долго отнекивался, но, видя, что я не отстану, в конце концов сдался.
И вот мы сидим с ним под ветвистым тутовником, и он, не торопясь, ведет свой рассказ. На заставе тихо. Солдаты, что несли службу ночью, спят; остальных увел на стрельбище лейтенант.
— Собственно, я тут ни при чем, заслуги здесь моей нет, — начал Виноградов. — Сад заложили другие. Вот о них, если хотите, расскажу.
— Весной 1954 года, когда я после окончания военного училища приехал на заставу, никакого сада здесь не было и в помине. Кругом горы, небо да бурьян. Казарма стояла на самом солнцепеке. Спрятаться некуда. Вылезет солнце утром из-за горы и целый день глядит на тебя и печет что есть мочи. Хоть бы тучка какая набежала и дала передых. Так нет. С марта по декабрь здесь не бывает ни одного дождика. Словом, сад нужен был до зарезу. Но я тогда и мысли не имел, чтобы посадить его. Не думал об этом и тогдашний начальник заставы Королев.
Алексей Петрович Королев старше меня всего на два года. Мне было тогда двадцать один, ему — двадцать три. Двумя годами раньше он окончил то же училище, что и я. Так вот, Королеву было тогда не до сада. Он не думал задерживаться на заставе, поговаривал о том, что будет просить перевода или подаст рапорт об увольнении. Причина у него самая что ни на есть уважительная — любовь.
Была у Королева в Москве девушка, студентка-медичка, Вера. Когда я впервые увидел ее, то подумал: «У моего начальника губа не дура».
Бывает красота броская, крикливая, что ли. В такой красоте нет души, она холодная. Красота Веры иная. Она была какой-то ласковой, солнечной, радостной.
Мы познакомились в Москве. Случилось так, что я раньше Королева поехал в отпуск, и он попросил меня на обратном пути навестить Веру и передать ей письмо, а главное — попытаться уговорить ее приехать на несколько дней на заставу. «Пусть поглядит и решит. Хватит тянуть канитель», — напутствовал меня Алексей. К тому времени мы жили с ним что называется душа в душу.
Веру я уговорил. Впрочем, уговаривать ее долго не пришлось. Она сама давно подумывала «навестить Алешку, посмотреть, как он живет там в своей каменной берлоге».
Было лето, пора каникул. Вера собралась их провести в Батуми. Мы рассчитали, что она успеет побывать на заставе и вовремя попадет к морю. Короче, на другой день мы были в пути. Вера всю дорогу без умолку болтала, смеялась. Не раз она принималась расспрашивать о нашем житье-бытье, но только я начинал рассказывать, как она обрывала: «Не надо. Лучше я погляжу».
Я любовался своей спутницей, слушал ее веселую болтовню и думал: «Зря Алексей затеял эту поездку. Не станет она жить на заставе, как пить дать — не станет. А почему бы и нет? Живет же Алексей, живут солдаты!.. Но то Алексей, то солдаты. Их обязывает долг и устав. А что обязывает ее? Любовь? Ну что ж, Алексей парень хороший, неглупый, начитанный, им можно увлечься. Надолго ли? — вот вопрос. Поживет она на этих чертовых горах месяц, другой, пожарится на солнышке, убедится, что ни сегодня, ни завтра, ни через месяц ей некуда идти, что нет здесь ни театра, ни парка, ни магазинов, а главное — нет дела, и сбежит. У Алексея дело есть, он занят с утра до ночи, ему не хватает суток. А к чему она приложит свои руки, свои знания? Праздная жизнь не по ней. У Веры, как видно, натура деятельная. Да, задачка не из легких…
Так я думал. Пророк из меня плохой, но в данном случае я оказался прав. Вера погостила на заставе двое суток и уехала, явно разочарованная и погрустневшая. Правда, старалась быть веселой, чтоб не особенно огорчать Алексея.
Перед отъездом она пришла проститься. Помню, солдаты окружили Веру, среди них было немало москвичей.
— Ну как, вам понравилось у нас? — спросил кто-то.
— Хорошо, но только жарковато. Да и голо. Я очень люблю цветы, а у вас их днем с огнем не сыщешь.
— Вы приезжайте к нам весной! Маков тогда у нас — океан. Горы алыми становятся.
Солдаты — народ, знаете, какой! Им дай только повод позубоскалить. Словом, беседа сразу приняла шутливый тон.
— Что же вы раньше-то не сказали! — не унимался один солдат. — Мы бы снарядили в город делегацию и всю оранжерею перетащили в вашу комнату!
— Свою оранжерею иметь надо, — вступил в беседу еще кто-то. — Мы для вас цветник разобьем, сад вырастим, только приезжайте.
Вера — девушка общительная, в карман за словом не полезет. На шутку отвечает шуткой.
— Согласна, — говорит она. — Если сад будет, приеду.
На самом же деле приезжать она не собиралась. И это Алексей знал. После отъезда Веры он как-то сразу сник, сдал. На людях старался быть веселым, делал вид, что размолвка с невестой его не особенно огорчает. Но это ему плохо удавалось. Выдавали глаза, в которых была тоска.
У командира и голова должна быть ясной и настрой души хорошим. Иначе все пойдет вразнобой. Так оно и случилось. Алексей, занятый своими невеселыми мыслями, отошел от дел. Я же тогда еще не оперился и помочь своему начальнику, оказавшемуся в беде, не мог.
В эту грустную для нас пору и нагрянул к нам Иван Петрович Насонов, получивший назначение в наш отряд.
Обошел он заставу, облазил все углы и остался недоволен.
— Живете, — сказал он, — как кроты. Уныло, тоскливо. Пора корни в землю пускать. Нельзя временщиками жить. Сад надо закладывать, вот что! Вода есть, сам видел: в ущелье ручеек из-под камней бьет, можно к заставе арык провести. Водоем сделать, чтобы от зимы вода к лету сохранялась. Выходит, дело за вами. Скоро снова приеду и тогда в деталях обсудим. К осени надо саженцы доставать…
И Насонов потом приезжал не раз. Был тогда на заставе солдат Пчелкин с редким именем — Харитон. Родом Харитон с Тамбовщины. Его село — названия сейчас не помню — на всю область славится садами. И, по рассказам Харитона, сады там роскошные, тянутся на многие километры. Так вот, с этим Харитоном Иван Петрович и возглавил работы. Они облюбовали участок, разбили на квадраты, определили, где что посадить, достали садовый инвентарь, закупили саженцы. Посадками занимались все солдаты, но опять-таки при консультации Харитона и Ивана Петровича.
Я тогда не мог понять, о ком думал Иван Петрович, затевая всю эту историю с садом. О Вере и Алексее? Он знал об их размолвке и, конечно, пытался помочь. Или думал он о Харитоне Пчелкине и других солдатах заставы? Теперь для меня ясно, он думал и о тех и о других.
Вы бы видели, как по-детски счастливы были солдаты, когда весной молодые яблони, абрикосы, груши дали первые зеленые побеги! Больше всего ребят обрадовало то, что однажды весной в саду появился соловей. Понимаете, в этих местах такая райская птица! Теперь каждую весну появляется и поет — заслушаешься!
Понимаете, этот сад как бы привязал солдат к заставе. Любят они ее. Пять-шесть лет прошло, как уехали многие, а до сих пор письма шлют, интересуются, как сад, как яблони. Обратите внимание: на каждом дереве бирка. На ней написана фамилия солдата, который дал этому дереву жизнь. Кто у нас служит? Курские, тамбовские ребята, есть с Украины, из Белоруссии. Везде сады — ну и у нас сад. Может, похуже, чем на Тамбовщине, но сад. С ним и служба идет радостней!
Виноградов умолк.
— Ну, а Вера и Алексей, что с ними? — не вытерпел я.
— Чудно, понимаете, получилось, — продолжал Виноградов. — Насонов каким-то образом достал адрес Веры, и она была в курсе всех событий на заставе. «Виноват» в том был Иван Петрович. Случалось, что солдаты-москвичи летели самолетом в отпуск. Иван Петрович слал Вере букет тюльпанов или роз, «выращенных на заставе», или посылку абрикосов, «снятых с заставского сада». Вера, безусловно, догадывалась об этой маленькой хитрости Насонова, тем не менее посылки принимала. А кончилось все это свадьбой. Алексей и Вера поженились.
— А где они сейчас?
Виноградов не ответил.
На другой день вечером, когда дела на заставе были закончены и я уже собирался уезжать, меня пригласил Виноградов на чашку чая. Жил он в расположении заставы, в небольшом домике. Домик, как и казарма, утопал в зелени.
Встретила нас молодая женщина лет двадцати шести. Она была легка, стройна, светлые вьющиеся волосы обрамляли ее загорелое, красивое лицо. «Вера!» — промелькнуло у меня в голове. Но она протянула руку и сказала:
— Екатерина Сергеевна, а лучше Катя.
Я смотрел на нее и думал: «Да ты вовсе не Катя, а Вера!» И цветы, которых в комнате было много, и то, что Катя — врач и училась в Москве, — все это подтверждало мою догадку.
Я провел у Виноградовых приятный вечер, порадовался вместе с хозяевами успеху Кати. Диссертация, которую она готовила в этих горах, получила одобрение самого Бориса Владимировича Егорова, виднейшего специалиста по детским болезням.
Распрощавшись, я скоро покинул заставу с молодым садом. Ни у кого не стал уточнять, кто посоветовал Кате писать диссертацию, как она оказалась врачом районной больницы. Во всем этом был виден почерк Насонова.
— Ну вот, товарищ старший лейтенант, — сказал Соболевский. — Вскорости отслужу действительную и укачу на свою Гомельщину. А с чем укачу? Так и не задержал ни одного нарушителя…
Коломыцев глянул на него, отметил: весельчак и шутник, Соболевский сейчас строг, сдержан, даже, пожалуй, грустноват. Они сидели в канцелярии вдвоем: Коломыцев — возле окна, за письменным столом, Соболевский — у стены, под схемой участка, завешенной белой шторкой. Было тихо, лишь в ленинской комнате приглушенно бормотал радиоприемник да в канцелярии билась, нудно жужжала крупная муха.
— Не горюй, Вячеслав, — сказал Коломыцев. — Свой срок ты отслужил честно, с полной выкладкой. А это что-нибудь да значит!
— Утешаете, товарищ старший лейтенант? — Соболевский слегка улыбнулся. — Нет, что ни говорите, не повезло мне. Черт его знает, и граница здесь боевая — дай боже, не зевай, и задержания у других были… А мне вот не повезло!
После паузы попросил:
— Товарищ старший лейтенант, расскажите, как вы тогда задержали лазутчиков.
— Да я уж тебе рассказывал…
— Еще хочу послушать.
— Ну ладно, — согласился Коломыцев, любивший такие, как он выражался, минуты неслужебного времени.
— Слушай, Вячеслав, как было дело… Служил я в ту довольно далековатую пору — это 49-й год — на другой заставе, и звание у меня было самое что ни на есть солдатское — рядовой. В дозор мы вышли с Федором Перепелицей, был у меня такой дружок, развеселый парень, песенник вроде тебя. Я — старший наряда, он — младший. Ночь, темень невозможная. Как положено, идем вдоль границы, всматриваемся в темноту, прослушиваем местность. И за границей, и у нас — ни звука. Только ветер в камышах посвистывает. Около каменной россыпи, где сливались две речки, залегли. Пять минут лежим, десять… Сквозь обрывки туч проглянула луна, и вдруг видим: двое, пригнувшись, крадучись, выходят из камышей, приближаются к заграждению, трогают проволоку, а руки — в резиновых перчатках. Пробуют, значит, не пропущен ли ток. Что-то шепчут не по-русски. И начинают резать проволоку. Картина ясная! Я отдаю команду, и мы с Перепелицей берем их в клещи: я — с одной стороны, Федор — с другой. Делаю окрик: «Стой! Руки вверх!» Тот, что был ближе к нам, от неожиданности уронил ножницы, опешил, мы его взяли быстренько. А второй через заграждения напролом бросился к реке. Я кричу Перепелице: «Охраняй задержанного!», а сам мчусь вдогонку за вторым нарушителем. Сердце страшно бьется, в глазах круги, и одна мысль: «Не упустить!» Федор потом подшучивал: «Ты прямо, как чемпион по скоростному бегу!» Нагнал врага я уже подле воды… Ну, вот и все.
— Повезло вам. — На круглом твердоскулом лице Соболевского улыбка, на этот раз неудержимо широкая и устойчивая. — Недаром у вас много родинок — везучий!
Коломыцев тоже улыбается, хочет ответить, но в этот момент звонит телефон. Он берет трубку и сразу становится собранным, официальным: «Здравия желаю, товарищ майор… Так точно.. Будет выполнено…»
Коломыцев встает, расправляет под ремнем складки гимнастерки:
— Товарищ старший сержант, надо подготовить мишени к завтрашним стрельбам.
— Слушаюсь! Разрешите идти? — Соболевский вскидывает руку к фуражке, четко поворачивается и выходит из канцелярии — широкоплечий, крепкий, стремительный. А Коломыцев не спеша достает из сейфа наставление, раскрывает книжечку. Все знакомо, к стрельбам готов. Но он листает страницы, внимательно перечитывает раз, другой. И задумывается.
«На стрельбище завтра нужно выйти пораньше. Интересно, какая будет погода, не помешает ли? Сегодня целый день моросит дождик. Хоть ветра нет, и на том спасибо. Отстреляемся успешно, я в этом уверен. А стрельбы важные, ответственные, это как бы репетиция перед инспекторской проверкой. Проверка, проверка… Но Соболевского на ней, наверное, уже не будет — демобилизуется. Да, демобилизуется. Жаль, как жаль с ним расставаться…»
За окном шуршал дождь, дождинки извилисто стекали по стеклу; сумрак наползал из оврага, вязко, прочно обволакивал заставу, скрадывал очертания забора, наблюдательной вышки, проволочных заграждений.
«Надо бы сходить домой поужинать», — подумал Коломыцев, не двигаясь с места.
Он доложил по телефону в штаб отряда о точном времени завтрашних стрельб и, подперев щеку кулаком, долго сидел, размышляя о Соболевском.
Да, настанет день, и они распрощаются. Надолго, может быть, навсегда. Почти три года пролетело. А кажется, давно ли прибыл Соболевский на заставу? Под великоватой гимнастеркой торчат острые лопатки, голос звонкий, мальчишеский, то крепчает, то затихает: «Профессии я, извиняйте, мирной: штукатур». В голубых глазах — застенчивость. Но он быстренько раздался в плечах, теперь гимнастерка трещит! — голос заматерел, подохрип, и взгляд затвердел, хотя по-прежнему голубой-голубой. Добрый из него пограничник получился, надежный.
Привык я к нему, привык. На глазах рос парень. Дал ему рекомендацию, когда вступал в кандидаты, дал рекомендацию, когда вступал он в члены партии, выдвинул в старшины. И парень не подвел. На него можно положиться во всем. А вот скоро прощаться…
В коридоре говор. Коломыцев прислушался: ровный, властный баритон — Соболевский, срывающийся, нервный тенорок — Петров.
— Почему не вычистил оружие?
— Так я же чистил, товарищ старший сержант!
— А канал ствола грязный, я проверял… Вычисти и доложи.
— Слушаюсь!
Вот так Соболевский разговаривает с подчиненными: спокойно, без крика, но в его тоне столько властной убедительности, что всякий понимает: пререкаться бесполезно. И еще понимают: Соболевский не только требует с солдат, но и печется об их нуждах, как говорится, денно и нощно. В том, что на заставе хорошо устроен солдатский быт, немалая заслуга старшины…
А через пяток минут Коломыцев услыхал, как Соболевский в ленинской комнате шутил:
— Дадим приемнику отдохнуть? Споем, хлопцы!
И повел размашисто, раздольно:
Всегда так: соберет пограничников в кружок и заводит песни. Он их знает множество. И про космонавтов, и про целинников, и про геологов, и про солдат, и про любовь — какие угодно! А сколько народных знает! На заставе служат русские, украинцы, белорусы, узбеки, армяне, молдаване — для каждого у Соболевского найдется родная, задушевная песня. А ладная песня большое дело делает: окрыляет человека, будит в нем светлое, душевное.
Пение кончилось, однако Коломыцев очнулся не сразу: еще ждал песен… Но в канцелярию, скрипя сапогами, вошел Соболевский с широченной улыбкой:
— Товарищ старший лейтенант, неплохая обновка, а? — и еще резче заскрипел сапогами.
— Когда ж ты сумел переобуться? — озадаченно спросил Коломыцев.
— Сумел! Славные сапожки? Хром! Специально пошил перед демобилизацией. Буду щеголять в «гражданке»!
— Ну, а если срочный вызов на границу? Ведь дождь, грязища…
— Ничего! — Соболевский любовно похлопал ладонью по голенищу.
…На квартиру Коломыцев пришел, когда дочь и сын уже спали…
К ночи дождь усилился, мерно и глухо барабанил по крыше. Соболевский прошелся по канцелярии — он оставался за начальника, — пробормотал: «Ну и погодка…» Но тут же подумал, что для здешних небогатых влагою мест дождь — благодать. Так что лей себе на здоровье. Правда, пограничникам трудновато придется по такой погоде, зато земля получит вдоволь воды, заколосятся хлеба, затучнеют пастбища. Лей, пожалуйста!
Он вышел на улицу, проверил службу часового, вернулся в канцелярию и, пока все было спокойно, сел писать письмо. Он писал часто — и не только отцу с матерью. Гораздо чаще одной дивчине на Гомельщине. У него есть ее фотография, сама прислала. Хотя что на карточке увидишь? Разве увидишь, что коса у нее светлая и мягкая, как лен, глаза зеленые, как полесские пущи, а губы сочные, яркие, как ягоды рябины, которая по осени рдеет под окном хаты.
Соболевский разгладил лист тетрадной бумаги, погрыз кончик ручки, окунул в чернильницу, косо вывел: «Здравствуй, моя любимая…» Конечно, любимая. Он любит ее, очень любит. И она его тоже. Конечно, поженятся. Но, наверное, не сразу. Родители правильно советуют: обживись, устройся с работой, закончи вечернюю школу, а после и в загс. Легко сказать: после… Я же люблю ее! И вскорости увижу. А с заставой, с ребятами, со старшим лейтенантом распрощаюсь. Скажу ему: «Не поминайте лихом, Алексей Григорьевич» — тогда можно его и так назвать, считай, уж буду в «гражданке».
Я укачу до дому снова штукатурить, а он останется командовать заставой. Ну что ж, каждому свое. Я, можно сказать, штукатур по призванию, а Алексей Григорьевич пустил корни в пограничной службе. Да как глубоко пустил! Нашу заставу своими руками строил, когда еще солдатом тут служил. Котлован под фундамент рыл. Окончил школу сержантского состава и опять на заставу — старшиной. Окончил офицерское училище и опять сюда — начальником. Здорово? Для Алексея Григорьевича наша застава что родимый дом. И для меня она останется родимым домом, где бы я ни жил и сколько бы ни прошло после службы времени.
И с женой у Алексея Григорьевича здорово получилось. Родилась и росла на границе, на Днестре, отец был майором, комендантом погранучастка. Погиб в первые дни войны с фашистами. А мать ее так и говорит: «Мы с Валечкой насквозь пограничные…» Хорошо пограничнику иметь такую жену!
А у меня как получится? Будет ли понимать меня с полуслова, как Валентина Николаевна понимает Алексея Григорьевича? Я сейчас напишу ей об этом…
Соболевский вздохнул, посмотрел на часы: перевалило за полночь. Дописал письмо, сложил его вчетверо, заклеил конверт, но адреса надписать не успел: раздался сигнал тревоги с границы. Соболевский вбежал в казарму, зычно крикнул:
— В ружье!
Доложил Коломыцеву, тот приказал:
— На лошадей! К месту происшествия!
Соболевский и Кошалковский, рядовой первого года службы, высокий, сутуловатый украинец, бросились к автоматам, затем — во двор, к конюшне.
— Живей, Василь! — крикнул Соболевский и прыгнул на заплясавшую лошадь.
Часовой, торопясь, распахнул ворота, и конники вымахали с заставы, поскакали вдоль границы: впереди — Соболевский, чуть сзади — Кошалковский.
Дождь хлестал в лицо, впитывался в одежду, тонкими струйками тек за шиворот, автомат колотился о грудь, из-под копыт лошади вылетали ошметки грязи, а Соболевский мысленно упрашивал: «Живей, Гнедко, живей! Чтоб не опоздать, чтоб перехватить их!»
Перехватить их… А кто они?
Когда Вячеслав Соболевский вечером беседовал с начальником заставы, они вышли с окраины приграничного города. За спиной остались уличные фонари, неоновая реклама кинотеатра, гудки легковых машин, людская речь.
Они тотчас же свернули с шоссе в поле, зашагали на запад. Их было двое, молодых, сильных. Они шли ходко, след в след, их подошвы растаптывали стебли озими, глаза ощупывали темноту, а пальцы сжимали оружие…
— Здесь кратчайший путь к границе, — сказал один.
— Да, — сказал другой.
Когда Вячеслав Соболевский распевал с ребятами, эти двое вышли к речке. На поляне, поросшей цветами, разделись и, держа над головой оружие и одежду, переплыли на противоположный берег.
— Теперь совсем близко, — сказал один.
— Да, — сказал другой.
Когда Вячеслав Соболевский заступил на дежурство, те двое спустились в овраг, пересекли ручей в камышах, миновали каменную россыпь в лишаях и верблюжьих колючках, посидели у родника, попили, отдохнули перед решающим броском.
— Если окликнут зеленые фуражки, стреляй на звук, — прошептал один.
Другой кивнул.
Когда Вячеслав сочинял письмо в Гомель, они поднялись из оврага на косогор и по пашне, увязая в раскисшей земле, побежали к границе, у проволочного забора упали, залегли, стали делать подкоп, чтобы пролезть.
Сечет дождь, смачно шлепаются ошметки грязи, вздымаются лошадиные бока, а Соболевскому кажется, что это он сам так дышит — тяжко, прерывисто. Живей, Гнедко, живей!
Слева чернели сопредельные холмы, справа — проволочный забор. Лучи следовых фонарей выхватывали из мрака нити колючей проволоки, столбы, контрольно-следовую полосу. И вдруг в снопе света — две фигуры: распластались, вжимаются в землю… Но земля их не скрыла: фигуры белеют на черном фоне.
— Кошалковский, нарушители! Держи под огнем!
На какое-то мгновение ложбина скрыла их, но когда пограничники опять въехали на гребень, Соболевский, напружинившись, прыгнул с лошади. Он угодил на проволочный забор, однако не почувствовал, как железные колючки впились ему в ноги и руки, рванули тело. Держа автомат на изготовку, он ринулся к лазутчикам:
— Встать! Руки вверх!
И столь внезапным было его появление здесь, рядом с ними, что нарушители растерялись, встали на колени, подняли руки. Соболевский ударом сапога отшвырнул от них оружие.
А на подмогу уже спешил с фланга дозор — рядовые Виктор Курьянов и Петр Ткачев. С заставы скакал старший лейтенант Коломыцев с группой солдат.
Когда нарушителям связывали руки, один из них, катая желваки, сказал Соболевскому:
— Откуда ты, проклятый, взялся? Как снег на голову… Жалко, не успел влепить пулю в твою зеленую фуражку!
А второй промолчал, отвернулся.
На заставе Коломыцев обнял Соболевского за плечи:
— Молодчина, Вячеслав! Поздравляю: исполнилась твоя мечта.
Соболевский, возбужденный, радостно закивал:
— Точно, товарищ старший лейтенант. Как по нотам получилось. Теперь и домой не стыдно заявиться.
И тут он обратил внимание на свои сапоги: сплошные лохмотья, колючая Проволока не пощадила хром. Соболевский ахнул, вроде бы шутейно схватился за голову. Но Коломыцев видел, что ему не до шуток.
— Каюк обновке, — сказал Соболевский, смешно шлепая бывшими сапогами по полу. — И разносить не разносил!
— Не горюй, — сказал Коломыцев. — Я дарю тебе свои… Хром что надо!
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, только я не возьму. Вам самому нужно.
И сколько ни уговаривал его Коломыцев, Соболевский стоял на своем: благодарствую на добром слове, но этого подарка не приму.
А вскоре на заставу приехал начальник отряда. Он объявил, что участникам задержания присваиваются внеочередные звания, а Соболевский, Кошалковский, Курьянов, Ткачев и Коломыцев награждаются медалью «За отличие в охране государственной границы СССР». Майор крепко пожал каждому руку, Соболевскому заметил:
— Что-то ты, старшина, кислый малость!.. Здоров ли?
Коломыцев прищурился, сказал:
— Товарищ майор, разрешите вас на минутку?
Они вышли в соседнюю комнату. Когда вернулись, начальник отряда с лукавой торжественностью проговорил:
— Кроме того, я награждаю старшину Соболевского деньгами…
Денежная награда была как раз такой, чтобы сшить новые хромовые сапоги. И старшина Соболевский сшил их.
А недавно на заставу из Гомеля пришла весточка:
«Дорогой и уважаемый Алексей Григорьевич, боевые друзья! Перво-наперво сообщаю: с работой я устроился, с учебой тоже. И еще — женился! Потому что и работать, и учиться, и вообще жить легче, ежели с тобой любимый человек. Видите, с «гражданкой» у меня полный порядок. А как у вас, Алексей Григорьевич, как там застава? Я хоть нынче и старшина запаса, но все одно душой с вами. Представляете, иногда даже во сне вижу границу, заставу И про задержание свое вспоминаю. И к случаю даже иногда рассказываю про него. А сапоги хромовые ношу…»
Коломыцев дочитал до этого места и улыбнулся. Подумал: «Счастливой тебе жизни в «гражданке», Вячеслав. Работай, учись, люби. Широко и твердо ходи по родной земле в своих памятных сапогах и пусть им не будет износу!»
Рустам Гумиров вернулся с границы. Дал автомату немного отогреться, потом тщательно вычистил его и поставил в пирамиду. Удовлетворенно потирая озябшие руки, направился в казарму. Проходя мимо доски приказов и объявлений, остановился. Красным карандашом на тетрадном листке было написано:
«Сегодня в двадцать часов состоится партийное собрание. Повестка: прием рядового Юрия Брагина кандидатом в члены Коммунистической партии…»
Он не дочитал до конца, пробежал строчки сначала. Постоял минуту-другую, круто повернулся и почти побежал в курилку. Вынул измятую пачку сигарет, дрожащими пальцами чиркнул спичкой, прикурил. Глубоко вдохнул табачный дым, откинулся на спинку стула, закрыл глаза. И в ту же минуту отчетливо всплыли щемящие сердце воспоминания…
Машина, последний раз подпрыгнув на ухабине, въехала на территорию заставы. Поднятая автомобилем пыль медленно оседала на липких листочках тополя, и они тихонько трепетали, пытаясь стряхнуть ее с себя. Запоздалый соловьишко, услышав гул мотора, притих и больше не начинал своей весенней песни. Всходило большое солнце. День обещал быть хорошим.
— Ни пуха тебе, ни пера! — шутливо говорил шофер Гумирову. — Доложи начальнику… Да вот он и сам.
Гумиров оглянулся и увидел идущего к ним черноволосого старшего лейтенанта, но не шелохнулся, продолжал стоять, опершись о крыло машины.
— Новенький? — спросил офицер.
— Да… Вот приехал к вам служить… — начал было Гумиров, но, встретив в глазах начальника гнев, смешался.
— Отставить, товарищ солдат! — сурово сказал офицер. — Почему перед старшими развязны? Почему не докладываете, как положено по уставу?
— Я хотел… — собрался заговорить Гумиров.
— Не перебивать! Что у вас за вид?
Выглядел Гумиров действительно далеко не по-солдатски: выцветшая фуражка, неизвестно чем перемазанное обмундирование, давно не чищенные сапоги. Но больше всего делало Гумирова неприглядным его лицо, угрюмое, серое, неприветливое.
— Даю вам срок до обеда. Привести себя в полный порядок.
Сказав это, офицер пошел, но на ходу, оглянувшись, добавил:
— Ровно в четырнадцать часов по полной форме доложите о прибытии.
— Ишь ты! Видали мы… — начал было Гумиров, когда начальник скрылся в тополевой аллее. Но шофер сделал такое недовольное лицо, что Гумиров осекся.
— Давай, друг, топай выполнять приказ, не теряй времени. Привет! — шофер махнул рукой и полез под машину проверять кардан.
Гумиров зло сплюнул, надвинул поглубже фуражку, взял нехитрые солдатские пожитки и пошел к казарме.
Он удалялся, а водитель из-за колеса наблюдал за ним. Было что-то тоскливое в сгорбленной спине новичка.
— Фрукт, — вздохнул шофер и гаечным ключом приподнял козырек фуражки, — нелегко ему будет с таким гонором.
Новый человек на заставе — событие. Когда приезжают молодые солдаты, только что закончившие учебный пункт, их стараются принять так, чтобы первая встреча с границей запомнилась на всю жизнь. Молодых расспрашивают о доме, о семье, кормят самым лучшим обедом, рассказывают о пограничной службе. И солдаты благодарны старослужащим, стараются перенять у них все ценное, нужное здесь на границе. Не менее интересными бывают и встречи с бывалыми солдатами, которые приезжают иногда для дальнейшего прохождения службы или в командировку.
Совсем иным было знакомство с Гумировым. Никто не знал, почему он приехал сюда. Это и не интересно. Главное — новый человек. И, как и всех, его тесным кружком обступили солдаты.
— Земляк, а чего это ты такой чумазый?
— И невеселый притом!
— Отвяжитесь! — высокомерно сказал Гумиров и каждого в отдельности измерил презрительным взглядом.
Огорченные пограничники стали расходиться, недоуменно пожимая плечами. А один не выдержал:
— Псих какой-то!
А Гумиров уже сидел в столовой и доедал свой завтрак. Он жевал молча, тяжело положив локти на стол. Взгляд его блуждал по стенам, по всему помещению столовой. Вид у него был, какой бывает у человека, который так много видел, так много знает и все, решительно все ему наскучило, опостылело. Неожиданно его губы растянулись в недоброй, злорадной ухмылке. Потом он так обидно расхохотался, что повар, наблюдавший за ним, крикнул:
— Ты что хохочешь? Не нравится тебе картина?
— А тебе нравится?
— Ее рисовал наш товарищ, солдат…
— Солдат? — Гумиров еще раз презрительно окинул взглядом копию с картины «На привале». — Неужели ты думаешь, что эта мазня напоминает работу Гогена? И не рисовал, а писал. Впрочем, он, пожалуй, рисует или даже красит, как маляр. Художник… — Гумиров шумно встал и пошел к выходу.
— Стой, а убирать после тебя кто же будет?
— Разве здесь нет официантки? — криво усмехнулся Гумиров.
— Ты что? Совсем спятил? — рассердился повар.
— Уберешь сам! — отрезал Гумиров и хлопнул дверью.
…Солнце уже вовсю грело землю. Она благодатно источала самые лучшие запахи: первой борозды, тополиного клея, цветов. Горы торжественно стояли на страже этой первозданной тишины, дополняли спокойный синий пейзаж. Налетающий изредка ветерок лишь подчеркивал это спокойствие.
Гумиров в одних трусах стоял у ручья и усердно намыливал распластанные на скамейке брюки. Темные струйки стекали в ручей, и тот, весело подхватив их, уносил далеко-далеко. «Может быть, в какое-нибудь море или озеро, — думал солдат, увлекшись своим нехитрым делом. — Может быть, в океан, и акула хлебнет после моей стирки… Фу ты, какая чушь! И все равно где-то будут эти струйки и напомнят кому-нибудь, что живет-де такой…»
— Поэт воды кипяченой и ярый враг воды сырой!
Гумиров услышал голос и поднял голову. Перед ним стоял светловолосый солдат и, покачиваясь на носках, широко улыбался.
— Чего тебе? Видишь, работаю. Чего встревать, когда не просят. Давай валяй отсюда, пока автобусы ходят!
— Ну-у, какой сердитый… Работаешь — работай, я тебе не мешаю, — добродушно заговорил светловолосый. — Иду я, слышу, человек молитву читает, подхожу, а он уж до Маяковского добрался. Думаю, надо помочь.
— А что, я вслух? — удивился Гумиров. — Ты все слышал?
— Да нет. Немножко. Про акулу только успел. Уверяю тебя, акулы все начисто помрут от такого питья. Правда, не знаю, дойдет ли оно до акул, но вон до тех хохлаток, — солдат указал рукой на дальний сарайчик, — дойдет обязательно. Поэтому потрудись отодвинуться со своей стиркой несколько подальше от ручейка.
Неожиданно для самого себя Гумиров подчинился, и вместе они перенесли скамейку чуть в сторону.
— Теперь давай покурим, как тебя зовут, марсианин? — усаживаясь на траву, спросил светловолосый.
— Зовут меня Рустам! — раздраженно крикнул Гумиров. — И никакой я не марсианин!
— А меня Юрка, фамилия Брагин, — не в тон собеседнику, спокойно сказал светловолосый.
— Так вот, зовут меня Рустам. Сидел на гауптвахте. Приехал к вам служить. Ясно? А теперь проваливай, курить с тобой не собираюсь, мне некогда. Я должен выстирать свои штаны и в них нанести визит вашему начальству.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Брагин нервно мял в пальцах сигарету.
— Слушай, ты, марсианин! Да, да, марсианин! Иначе и не назовешь. Ты вроде с неба свалился на грешную, как тебе кажется, землю. Слушай, дурачина! Ты был в Кушке? Ты жарился в шестидесятиградусном пекле? Ты ходил по тем барханам? Ты видел, как ломается от соли гимнастерка? То-то! А старший лейтенант Селиванов служил в Кушке не один год. И не одну его гимнастерку разрушила соль. Это раз! Второе. Я не спрашиваю тебя о прошлом, сидел ты там где или нет. Хотя с таким поведением тебе и положено быть там. Но если ты парень умный, я в этом не сомневаюсь, ты будешь человеком и больше не попадешь туда. Приехал к нам служить, так служи, как все мы служим. А старший лейтенант не только наш, но и твой с сегодняшнего дня начальник. И будь добр уважать его так, как все мы его уважаем. Понял?
Брагин сделал паузу, чтобы перевести дыхание.
— А относительно твоих брюк — не спеши, стирай хорошенько, все равно они к обеду не высохнут. Закончишь, приходи ко мне, дам тебе вторую пару, переоденешься. Кстати, какой же ты солдат, если намочил одни брюки и остался в трусах. У тебя должны быть еще гимнастерка и брюки, а их нет.
Гнев Брагина прошел, и он примирительно добавил:
— И потом… Не будь ты таким. У нас ребята друг другу все отдают, а ты за два часа отпугнул от себя всю заставу. Как в глаза теперь смотреть будешь…
Брагин ушел. А Гумиров продолжал еще долго стоять с мокрыми брюками в руках, ничего не понимая, ничего не видя перед собой.
Что-то перевернулось внутри у солдата. Гумиров и сам не мог разобраться что же. Разговор с Брагиным не выходил у него из головы. Его мучила досада. Он вдруг поймал себя на том, что не злость внутри у него к Брагину, а нечто незнакомое, жалость к себе, что ли… И еще он подумал о том, что никогда еще с ним так не разговаривали. Обычно говорил он. А люди старались не ввязываться, сторонились его. А тут, пожалуйста, без боя сдать былые позиции. Эта мысль заставила Гумирова собраться в комок, как перед дракой, зажечь недобрые огоньки в глазах. Но он снова вспомнил этого белобрысого Брагина и разжался, и погасла злоба.
Возбужденный разговором Брагин в это время в ленинской комнате быстро писал. Давно уже была мысль о вступлении в партию, но все как-то не получалось. Сегодня он решил твердо. И вот сидел и писал заявление.
Кончил, полюбовался на аккуратные строчки, свернул листок. Задумался. Среди всего прочего пришел ему на ум и разговор у ручья. «Ну и тип, — усмехнулся Брагин, — ни с того ни с сего…» Потом он встал и направился к двери с табличкой «Начальник заставы».
Старший лейтенант Селиванов не дослушал доклада Брагина, приветливо пригласил его сесть.
Он любил этого светловолосого парня, как сына. И часто, увидев Брагина, Селиванов почему-то вспоминал своего Сережку. Ничего похожего между ними. Сергей еще школьник, в интернате в городе. Брагин солдат. Просто общее у них — молодость. Все нравилось Селиванову в Брагине: и безупречность в выполнении приказов, и общительность с товарищами, и добросовестность, с какой он относится к любой работе. Нравилась ему еще одна черта характера Брагина. Этот парень не может оставить без внимания никого. Душевной щедрости у него, кажется, на десятерых.
И если они оставались одни, Селиванов «нарушал» устав, называл Брагина просто Юрой.
— Рассказывай, с чем пришел.
— Вот, товарищ старший лейтенант, — Юрий подал офицеру листок.
Селиванов быстро прочитал заявление.
— Так… — протянул он и стал серьезным, даже официальным. — Я как секретарь партийной организации не возражаю. И даже рад вас рекомендовать. Вы вполне заслуживаете этого. Но… — он внимательно посмотрел на Брагина, — как у нас Гумиров?
— Да как вам сказать. Мы с ним знакомы недавно, вот только сегодня. Какой-то он странный… Но, мне кажется, неплохой.
— Юра!.. Да нет же плохих людей, нет. Плохими делают их обстоятельства. Сегодняшнюю историю я знаю. Гумирову трудно. Разгульная доармейская жизнь, блеск ресторанов, верхушки модерна. Копни у него поглубже, ничего там не найдешь — пустота! Ты думаешь, его тяготит воинский порядок? Нет! Он злится на себя. Он не встретил еще, думаю, и не встретит человека, хоть чуточку похожего на него самого. Он видит, что все здесь простые парни, ничем не кичатся, а ведь у многих из них за плечами и институт, и завод. Ты понимаешь, что он не может здесь найти человека своего круга, у него нет друзей. А без этого нельзя. Друг у Гумирова должен быть. И настоящий, который поможет ему именно в эти трудные для него дни. Поэтому, — офицер поднялся, — от тебя многое зависит. Первый, кто отчитал его, — ты. И я уверен, он об этом еще помнит. Так сказать, знакомство состоялось, пусть даже на почве ссоры. Ты должен ему помочь, Юра. А с заявлением, пожалуй, подождем. Это будет лучшая тебе характеристика.
Несколько дней Гумирова не посылали в наряд. Время, он проводил на берегу горной речки Архарки, что шумела прямо у ворот заставы. Он шел туда с удочкой, надеясь поймать форель, но так и возвращался ни с чем. У него никак не хватало терпения часами ждать. Когда ему надоедало сидеть над водой, он ложился на спину и смотрел на небо. Оно было синим-синим. Казалось, можно окунуться с головой в эту синеву и плескаться, как в море. Размечтавшись, он даже вздремнул.
— Гумиро-ов!
Гумиров открыл глаза и увидел, что по тропинке к речке бежит дежурный по заставе ефрейтор Рубцов.
— Гумиров, бегом к старшине!
— Зачем это я ему понадобился?
— Не знаю, сказал, чтобы быстро шел.
— Ладно, иди, сейчас буду. — Гумиров лениво махнул рукой, потом принялся собирать рыболовные снасти.
Старшина Шляпников уже ждал его в складе.
— Вот вам вторая пара обмундирования. Но если и оно вовремя не будет стираться… — старшина даже глаза закатил, соображая, что же будет, если Гумиров опять будет неряшлив. — Одним словом, носите на здоровье!
— Спасибо, товарищ старшина, но…
— Никаких «но»!
Солдат был немало удивлен. Ведь срок для получения новенькой гимнастерки и брюк не пришел, а ему вдруг выдают. Это бывает только в исключительных случаях.
В столовой, как всегда, оживленно. А сегодня особенно. Суббота. После ужина кино. Настроение у всех праздничное. Солдаты подводят итоги дня. В общем-то, все, как и вчера, и позавчера, как и месяц назад: служба, отдых, хозяйственные работы, письмо родным или от родных и опять служба, служба… К этому распорядку давно привыкли. И так, что иначе жизнь уже и не представляется. Но каждый, не высказывая этого вслух, думает о той жизни, которая далеко-далеко сейчас от них и которая так близка им, потому что каждый знает: она, та жизнь, бурлит благодаря этой, солдатской жизни, которой они живут изо дня в день.
— Ну, как каша? — спрашивает, улыбаясь, Брагин.
— Ничего, — отвечает Гумиров.
Они все чаще оказываются рядом после того разговора у ручья. Брагин не навязывается, ничего не предлагает. Просто они рядом.
— Да? — поднял брови Брагин. — А я думал, не понравится?
— Почему это?
— Так ведь я не специалист.
— А при чем ты?
— Сегодня, брат, кашу готовил я. Зорин заболел. Вот я и решил его подменить. В туристских походах неплохие обеды готовил.
— А… — протянул Гумиров и почувствовал, как краска заливает его лицо.
— Ты бывал в туристских походах? Вот здорово, правда?
Но Гумиров уже не слушал. Ему показалось, что вся застава смотрит на него с упреком. Мол, видишь, Брагин после службы даже не отдохнул, готовил тебе кашу, а ты… Гумиров заставил себя поднять голову. Поднял и увидел. Никто на него не обращает внимания. Брагин деловито доедает свою порцию. Это его взбесило. Он с силой оторвался от стула и вдруг перед ним забелела голая стена. Раньше на ней висела репродукция «На привале». Ее теперь не было. «Черт! Сняли, сняли, назло сняли!» Тесной стала ему просторная комната, невыносимо давил ворот солдатской гимнастерки. Звякнула о тарелку алюминиевая ложка, слишком громко упал опрокинутый стул.
Гумиров выбежал во двор.
Брагин нашел его в дальнем углу, у дощатого забора. Гумиров даже не заметил, как Юрий присел рядом. Бесполезно было спрашивать, что случилось. Все было написано на лице: нервно дрожала щека. Она всегда так, если Гумиров сильно волновался.
— Покурим? — Брагин протянул пачку «Примы».
Гумиров спохватился и быстро, будто боясь, что не успеет взять, схватил сигарету.
— Рустам, давай начистоту. Я вижу — плохо тебе так. Ведь ребята и за тебя службу несут… Только не злись. Это я говорю не для того, чтобы сердить тебя. Пойми, нельзя так жить. Ты в последнее время как в воду опущенный ходишь. Скажи хоть что-нибудь. И мне не доверяешь… — махнул огорченно рукой Юрий.
— Тебе? — встрепенулся Гумиров. Он очень не хотел, чтобы Юрка сейчас ушел. И он останется опять один со своими думами, и опять начнется все сначала. — Что ты! Только… о чем говорить. Что у меня за душой? Неисправимый солдат. Пререкания, скандалы, самовольная отлучка. А до армии…
— Что было до армии?
— Длинная история, не стоит…
— Все-таки расскажи.
Гумиров молча курил, собираясь с мыслями.
Над заставой давно уже сгустились сумерки. И лишь зубцы далеких гор четко вырисовывались, подсвеченные последними лучами солнца. Было свежо и тихо.
— Вырос я в Татарии, в небольшой деревне. Там окончил школу. Нас было четверо с матерью. Отец погиб в начале войны, его я не помню. Мать работала с утра до ночи. Я, как самый младший, не чувствовал на себе особых трудностей, потому что старшие сестра и брат тоже пошли работать. Больше всех любил бабушку, и она во мне души не чаяла. Я помню ее сказки, песни. Наверное, она мне привила любовь к музыке. После школы меня отправили в музыкальное училище в Казань. Новая обстановка захватила меня полностью. Я быстро забыл дом, свою деревню. Где только мать находила деньги, но я не испытывал затруднений. Стал взрослеть, и мне их стало не хватать. Начал подрабатывать вместе с друзьями. То уголь разгрузим на станции, то на вокзале снесем чьи-нибудь вещи — заплатят. Так и жил. Вовка, с которым я познакомился на первом курсе, привел однажды меня в маленький оркестр. Меня взяли, стал я играть на танцах в заводских клубах, в парке на летней эстраде, на похоронах. Зарабатывали прилично. После шли в ресторанчик… Однажды после очередного кутежа я оказался в незнакомой квартире. Меня привела туда какая-то женщина. На следующий день я возвращался в общежитие с больной головой, разбитый. А потом карусель закрутилась, я уже не понимал, что делаю. Позже я почувствовал, что жизнь проходит мимо. Решил уехать к своим в деревню. Мать радовалась и плакала, а я не находил себе места. От деревенской жизни отвык. И там-то я сблизился с хорошей девушкой. Она меня очень полюбила. Но мне показалось, что она — это еще не все. Я захандрил. Снова уехал в Казань, хоть мне предлагали неплохую работу преподавателя музыки в школе. Мои дружки встретили меня с распростертыми объятиями. Все пошло по-старому. Летели дни. Нина, это та девушка из нашей деревни, писала мне, что не может без меня. Потом, накануне моего призыва в армию, она сообщила, что будет ребенок…
Я уехал в армию, так и не увидев малыша. Старшая сестра написала мне, что назвали его Булатиком. Не знаю, какой он, но мне кажется, я видел его. Но это только кажется…
— А ты что же не расскажешь мне ничего? — спросил Рустам.
— Я? — Юрий просто не знал, о чем рассказывать после всего услышанного. Ничего подобного с ним не было.
— Кто же еще, конечно, ты.
— Так я шахтером был. Под землей все время. Знаешь Караганду? Хороший уголь там. Наверх выходил, чтобы в вечерний техникум сбегать. Учился там. Побудешь смену на глубине, а поднимешься — здорово наверху! Дышится свободно, видишь далеко впереди себя. Галка у меня… Дружили… Обещала ждать… Я верю ей. Хорошая она.
Рустам смотрел на товарища, а думал о своем…
— Ладно, Рустам, — взяв его за локоть, сказал Юрий, — пойдем в кино. «Мне двадцать лет» сегодня.
После кино, по солдатскому обычаю, перекур, а потом отбой. За сигаретой обсуждается фильм. Были бы на солдатских перекурах создатели фильмов!
Юрий с Рустамом курили, наслаждаясь свежестью горного вечера. Сделав последнюю затяжку, Гумиров бросил окурок в урну.
— Баста, Юрка, баста! — процедил он сквозь зубы.
Трудно было понять, то ли Рустам бросил курить, то ли на что-то большее решился.
Утром следующего дня в канцелярию постучали.
— Войдите!
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться. Рядовой Гумиров.
— Ну, ну, старый знакомый, проходите, садитесь. Слушаю вас.
— Товарищ старший лейтенант, мне… нужно дело… какое-нибудь… — срываясь, объяснил Гумиров.
— Нужно — дадим, — просто сказал офицер, а про себя хотел крикнуть от радости: «Все-таки пришел. Сам, никто не звал. Значит, не все еще потеряно».
К всеобщей радости в списке нарядов наконец оказалась и фамилия Гумирова. На первый раз часовым по охране дальнего склада. Но и это ничего, хоть Гумиров рвался именно на границу.
Выехали поздно вечером. Начавшаяся с утра изморось не прекращалась. «Дворники» «газика» работали не переставая. Тик-так, тик-так, словно ходики, что висели на стене у бабушки в деревне. Рустам, как самого себя, видит эти ходики в мокром стекле. А машину покачивает… И спать хочется, и так бы ехать все время, не выходя на этот надоедливый дождь… Все погружается в туман. На кочке сон проходит, и Рустам снова видит ходики и бабушку с морщинистым добрым лицом. Потом вдруг в стекле отразится милое личико малыша. Ротик его широко открывается, но из-за гула мотора ничего не слышно. Рустам чувствует: «Папа, это я, твой Булатик». В горле пощипывает от этого. «Дворники» делают свое. Раз — дождь забрызгал стекло, два — резиновые щетки тут же снимут влагу. Раз — в кристаллах дождя чье-то лицо. Да это же Юрка! Он хмурит белесые брови, а глаза светятся теплотой, губы шепчут: «Не хандри, друг! Да и вообще… Я не оставлю тебя, Рустам…» И исчезает.
Рустам вздыхает. А щетки: тик-так, тик-так. Знай смахивают мелкие дождинки.
— Вы что, заснули? — Над Гумировым наклонилось лицо сержанта.
— А? Нет, нет, просто так. Пошли!
Хочется передернуть плечами, плотнее захлопнуть плащ. Как сыро, как неприятно и темно.
Через несколько минут в ночи раздался четкий рапорт:
— Рядовой Гумиров пост под охрану принял!
Черная, сырая ночь. Гумиров отсчитывает шаги. Раз, два, три. Слушает, всматривается в темень. Ничто не тревожит ночного спокойствия. Только мелкий, противный дождь шумит, делая свою неуютную работу. Сколько еще так ходить? Гумиров смотрит на фосфорический блеск циферблата. «Скоро придет Васильев. Хороший солдат Васильев. Как это я сразу не заметил…»
Резкий стук у склада вывел часового из некоторого забытья. Он весь напрягся, вскинул автомат, четко произнес:
— Стой! Кто идет?
На фоне неба было видно, как от склада метнулась фигура и, пригибаясь к земле, бросилась к крутому оврагу.
— Стой! Стрелять буду!
Человек несколько секунд колебался, потом он остановился и, чего-то выждав, снова продолжил свой бег.
— Гад! Не пущу! — закричал Гумиров и нажал спусковой крючок. Очередь распорола тишину. Еще и еще.
Человек остановился, поднял руки. К месту происшествия уже спешили пограничники.
…Рустам, мокрый до нитки, взволнованный, чистил свой автомат, когда к нему подошел Брагин.
— Привет, Рустик!
— А, Юра! Здорово!
— Везет же людям, — вздохнул Брагин, — только пошел и на тебе — задержание. А я за три года хотя бы зайчишку-трусишку какого поймал…
— Уж везет… Честно признаюсь, до сих пор поджилки трясутся, — ответил, улыбаясь, Гумиров.
— У всех бы так тряслись!
В столовой Рустам заметил необычное оживление. Ребята смотрели на него, подмигивали, а исподлобья поглядывавший после инцидента с картиной молодой солдат повар Зорин ни с того ни с сего подал ему лично тарелку дымящейся гречневой каши с кусочками хорошо прожаренного мяса. Рустам успел подметить, что глаза Зорина мечут бесенят, а еды в тарелке больше, чем у кого-нибудь.
Васильев, сменивший на посту Гумирова, весело отхлебывая горячее молоко, рассказывал, будто сам видел, как Гумиров «шарахнул» из своего автомата, когда нарушитель пустился бежать.
— Ночь-то была чернее черного кофе, — говорил он, — пламя из ствола так и хлещет, и видно, как пули летят…
— Стой, стой, ты чего врешь? — перебил его Амарбеков. — Ночь, говоришь, темная была, как ты видел пули?
Васильев опешил, заморгал своими пышными ресницами, а потом лицо его вдруг осветилось.
— Так пули-то трассирующие были! — под хохот крикнул он. Все смеялись, как ловко Васильев вывернулся. Смеялся и Гумиров, хотя он-то лучше всех знал, что пули были самые обыкновенные, и что ночь была действительно темной, и что Васильев, пожалуй, только собирался на службу и видеть, конечно, ничего не мог. В другой раз он живо заткнул бы ему рот, может быть, даже оборвал бы… Но сегодня что-то не хотелось, так все было здорово.
Брагин радовался вместе со всеми за своего товарища и, по-своему выражая нежность, все уговаривал его:
— Ты ешь, Рустик, ешь. Хочешь, еще молока принесу?
…Боевой расчет проводил сам начальник.
Боевой расчет — начало пограничных суток. Везде день кончается, а на границе только начинается. И, кто знает, что он принесет, этот новый пограничный день.
— Застава, смирно! Рядовой Гумиров!
— Я!
— Выйти из строя.
— Есть! — звонко крикнул Рустам.
Вот он стоит перед ними, перед теми, кого сторонился. И они смотрят на него очень просто и добро. Каждый глаз излучает теплоту: смелее, Рустам!
— Товарищи, рядовой Гумиров проявил огромную выдержку, храбрость, умение ориентироваться в сложной обстановке. Он поступил на службе, как и должен был поступить настоящий пограничник, как должен поступить каждый из нас. За отличие рядовому Гумирову будет предоставлен краткосрочный отпуск с выездом к семье.
Откуда-то взявшийся соленый комок давил грудь. Неожиданно повлажнели кончики пальцев рук. Набрав побольше воздуха, Гумиров, как ему показалось, что было мочи крикнул:
— Служу Советскому Союзу!
А все услышали приглушенный звук, похожий на хрип.
До конца боевого расчета Гумиров ничего не мог понять, не верил, а когда раздалась команда «Вольно! Разойдись!» и ребята кинулись его поздравлять, жать руки, когда Брагин, как брата, обнял его и привлек к себе, шепча: «Вот и увидишь Булатика…», он понял, что это реальность, что действительно он, рядовой Гумиров, сидевший за нарушение дисциплины на гауптвахте, считавшийся нелюдимым, грубияном, циником, законно поедет домой, увидит сына, с Ниной пойдет в загс и решит вопрос семьи, обнимет бабушку. Все они будут очень гордиться Рустамом, расспрашивать о границе, мерять поочередно зеленую фуражку. И Нина простит ему все. И будут они счастливы всю жизнь.
…В дорогу Рустама собирали всей заставой. Старшина, добрый Федор Иванович Шляпников, которого Рустам прозвал Шаляпиным за стариковскую страсть мурлыкать под нос что попало, выписывал проездные документы, готовил погранпаек, придирчиво осматривал все вещи отпускника, приговаривал:
— Явиться домой нужно красавцем. Каждая ниточка чтобы блестела. А то как же!
Ребята несли в чемодан Гумирова блестящие значки — Булатику, снимки горных пейзажей — жене, пусть любуется местами, исхоженными родным человеком. А Васильев притащил молоденькую елочку — подарок заставы семейству Гумировых.
Готов солдат. Подана машина. Та, на которой Рустам приехал сюда.
— Посидим на дорожку, — сказал Федор Иванович, — а то удачи не будет… Приедешь, Гумиров, домой, скажи всем, чтобы не забывали нас, отшельников, помнили чтобы… Ну, с богом! — старшина поднялся.
Сигарета догорела в пальцах. Огонек стал прижигать кожу. И тогда Рустам очнулся от своих мыслей. Гумиров хотел так много сказать Юрию, но тот отдыхал после наряда. Он вышел во двор, в ту самую тополевую аллею, по которой ровно год назад он, сгорбившись, пришел сюда.
Он шел. По-прежнему было тихо. И только легкий ветерок гнал вдоль аллеи тополиный пух. А на востоке вставало большое солнце. День обещал быть хорошим.
Артисты пограничного ансамбля добирались до заставы. С утра на открытом автобусе, а к полудню, когда начался крутой перевал и закипела в радиаторе вода, пересели на высланных им навстречу лошадей.
Баянист сержант Федор Говорков на гнедом высоком коне ехал первым. Цепко обхватив руками темно-синий футляр баяна, он тихонько насвистывал мелодию украинской песни «Верховина».
Следом за Говорковым на низенькой, с белой метиной на лбу лошадке, придерживаясь за луку, ехала девушка Ирина Славина — певица и декламатор.
Чуть отстав от них, качались на натертых до блеска седлах художественный руководитель ансамбля старшина Степан Поцелуев, танцор ефрейтор Юрий Погребняк, исполнитель сатирических и юмористических номеров рядовой Павел Протиркин, скрипач молодой солдат кокчетавец Кожахмет Молдагулов. За ними, поскрипывая седлами, тянулись остальные.
— Юра! — саркастически сощурив глаза, крикнул Протиркин. — Ты шенкель уронил.
Погребняк, повернув голову назад, внимательно посмотрел на землю. Все, лукаво подмигивая друг другу, выжидательно молчали. Потом раздался взрыв хохота.
Лицо Юры покраснело. Он понял, что над ним пошутили. Ведь шенкель — это обращенная к лошади часть ноги всадника от колена до щиколотки.
— Ты все подтруниваешь, — сказал он раздраженно. — Лучше слез бы да тюльпанов Ирочке нарвал, гляди, сколько их в траве пламенеет.
Огибая разросшийся куст ольхи, Юрий приметил на рогулинке прячущееся в листьях маленькое серенькое гнездышко, в котором сидел соловушка. Птичка, услышав приближение всадника, вспорхнула. Внутри пухового гнездышка виднелись небольшие, забрызганные веснушками яички. «Гм, — улыбнулся самому себе Погребняк, — вот они, песни, растут. Да и домик-то у них как ореховая скорлупка — маленький, невзрачный. Таким певуньям не жаль домишки строить из самого лучшего хрусталя…»
Начался опасный, с поворотами спуск. Слева, налезая один на другой, тянулись пласты камней — плотные, щербатые. Дальше каменистые кручи прятались в облаках. Артисты спешились, лошадей вели на поводу. Справа в глубоком ущелье, зажатая скалами, бурлила река, далеко впереди клочьями дымчатых облаков курился перевал, за ним угадывались вершины заснеженных утесов. В голубом небе, высматривая добычу, парил коршун.
— За тем перевалом, друзья, застава, — показал рукой старшина Поцелуев, и по-молодому заблестели в сеточке морщинок его глаза. — В войну служил здесь.
— Так вы медаль «За отвагу» тут получили? — спросил Кожахмет.
— Да, на этой заставе. Вон за той сопкой — Орлиной называется — первое мое боевое крещение было. Нарушитель вышколенным оказался, жажахнул из обреза, как из снайперской. В руку меня, стервец, саданул. Ну, я тогда и пристрелил его…
— Если можно, расскажите о себе, — попросил Молдагулов и тут же заметил, как выгоревшие брови старшины нахмурились и придали открытому лицу некоторую строгость.
— Что ж, Кожахмет, послушай, если охота.
Старшина, сбавив шаг и ослабив повод коня, начал свое повествование.
— Родился я на Кубани. После десятилетки в тридцать девятом в педагогический поступил. В том же году был призван в армию, на границу. Отец мой, как мне рассказывали, у Ивана Кочубея служил, с белоказаками воевал. В двадцать втором в партию вступил. Позже учил он меня разбираться в сложностях жизни, матушку-правду понимать. Семья наша была большая, и все песни любили. Легко ли жилось, туго ли, а с песней не расставались. Да кто ее не любил в станице! И я, конечно, станичникам подпевал. Но голос мой окреп уже на заставе. Понравился он солдатам, когда в самодеятельном кружке выступал.
Как-то, вернувшись со службы, я принялся за чистку винтовки. В комнату зашел политрук.
— Так что, Степан Андреевич, скоро расстанемся. В окружной ансамбль вам предлагают.
— Нет, ни за что! Как же это: друзей оставлять, границу, — говорю ему. — Да я к заставе, можно сказать, всем нутром прирос…
— Поймите, Андреич, песня бойцам нужна не меньше, чем вот она, — он кивнул сузившимися глазами на мою винтовку. — А на заставе побываете, и не раз.
Уговорил меня политрук. С тех пор в ансамбле и нахожусь. И крепко убедился, что песня нашему солдату нужна, ох как нужна.
— Песня — сложная штука, — качая головой, удивляется Кожахмет. — И какой она заряд в себе таит!
— Сразу ее и не оценишь, — помедлив, сказал Поцелуев. — Она, брат, имеет магическую силу. О звуках песни Гоголь говорил, что они «так живы, что кажется, не звучат, а говорят, — говорят словами, выговаривают речи, и каждое слово этой яркой речи проходит в душу…»
Горная узкая тропа то спускалась, то, петляя, поднималась. Людям больше приходилось вести коней в поводу, чем ехать. Говорков часто помогал Иринке взбираться на пегую спокойную лошадку. На подъемах девушка пригибалась к ее рыжей гриве, часто колотила хромовыми сапожками по пружинистым бокам.
Солнце, теряя свой блеск, тянулось за каменную гряду, а потом совсем исчезло. Отчетливые и рельефные тени старых ветел и хоровода елочек расплывались, таяли, их краски угасали. Дальние синие вершины перекрашивались в багровый цвет. В укромных местах на травинках живым серебром висели капли росы. «Здесь, в горах, она круглые сутки бывает», — подумал Поцелуев. Потом он заметил в выемке замшелого камня винтовочную, с вмятинами, почерневшую гильзу. Степан спрыгнул с коня, поднял ее. Сдув с нее пыль, он задумался. Ему вспомнились далекие годы пограничной службы: в седле, в пеших маршрутах, в ночных секретах, в боевых дозорах. Представил и себя: среднего роста, в подрезанной шинели, в сером суконном, со звездой, шлеме. Опоясан брезентовым патронташем, с матерчатым футляром, из окошечка которого выглядывал умными глазами почтовый голубь. «А может, гильза моя, — будто родничком пробилась у него мысль, — ведь в этих местах я вел огонь по убегавшему нарушителю. В тот же день на заставу пришла печальная весть о гибели в партизанском крае отца».
В памяти Степана всплыли рассказы земляков о подвигах отца, Андрея Васильевича, в партизанском отряде Ковпака. Прошлым летом Степан ездил на Украину в те места, где похоронен отец. На окраине одного села, на высоком кургане, под кроной вишни он нашел его могилу. У подножия обелиска на мраморной плите Степан прочел высеченные славянской вязью слова:
«Партизан-разведчик Поцелуев Андрей Васильевич».
…Темнело. Вечер заволакивал пепельной дымкой ели, выступы скал. Дальше в дремотном забытье стояли в сиреневой вуали горы.
Горы… Поцелуеву давно были знакомы их загадочная жизнь, их тревожное спокойствие. С ними у него связана уже четверть века. Если другие в горах видели одно лишь хаотическое нагромождение каменных глыб, отвесные выступы и пустоты пропастей, то Степан мог без устали любоваться горными пиками, оттенками их красок, чистыми и отчетливыми звуками, ощущать, как никто, упругий в низинах воздух. В блокноте Поцелуева есть много рисунков. Тут все: и на голой вершине сосна, и дикие козы, и причудливые узоры, напоминающие цветы. Свой блокнот он называет «кладовой впечатлений».
— Рисую с натуры, — поясняет он. — Вот последнее: запечатлел интересное явление природы в одной из пещер недалеко от пограничной заставы. В пещере сталактиты и сталагмиты образовали вот такие узоры. Под воздействием потоков воздуха они издают нежное мелодичное звучание. Аксакалы называют такие подземные залы пещерами «поющих цветов». Об этих звуках на границе должны знать и пограничники.
— Друзья! — крикнул с восторгом сержант Говорков. — Огоньки вижу, вон они, как звездочки, мерцают.
— Так это же застава, — пояснил старшина.
Ансамблистов встретили пограничники, жены офицеров, приглашенные на концерт колхозники.
В просторной ленинской комнате в быстром и веселом ритме лилась развеселая музыка. Федор Говорков, склонив крупную с рыжими волосами голову и улавливая такт носком сапога, с перебором бегал пальцами рук по перламутровым костяшкам баяна. Юрий Погребняк, еле дотрагиваясь ногами до половиц, пружиня гибкое тело, отбивал жаркую чечетку. Потом он пустился вприсядку, искусно выкидывая ноги то вперед, то в сторону. Розовая, с вышитыми рукавами шелковая рубашка переливалась на нем легкими волнами. На крепко посаженной голове мелкими колечками курчавились черные волосы, изломленные шнурки бровей оттеняли красоту его лица. В глазах Юрия пряталось бесовское озорство.
— Молодец! — слышался чей-то голос. — Вот режет, словно его ключиком завели.
— Прямо чистый цирк.
— Пляска, дружок, тоже не фунт изюму стоит.
— Тут у него, ничего не скажешь, ноги работают исправно, — раздался сдержанный, с ухмылкой голос рядового Кириллова. — Вот бы ему в наряд до Орлиной потопать, он бы враз сник, знаю эту интеллигенцию.
— Замолчи, все ноешь. Так и свербит язык, — недовольно прикрикнул на Кириллова связист заставы рядовой Проскурин.
Закончив пляску, Юрий поклонился зрителям, одновременно вытирая платочком покрывшийся испариной лоб.
На импровизированную сцену вышла в белом платье Ирина Славина, светлая, стройная, с перекинутой на тугую грудь толстой каштановой косой. На алых губах ее играла улыбка.
— Песня «Жду я тебя» в исполнении Ирины Славиной, — объявил конферансье.
Зал аплодировал.
Говорков, чуть раздав меха баяна, начал вступительные аккорды. В них незаметно вплетался голос певицы:
Слова, еле уловимые сначала, росли, усиливались, и песня, расправив свои упругие крылья, брала в полон солдатские сердца.
— И слова знакомые, и мелодия, а за сердце, смотри, как щиплет, — шепнул повар заставы связисту.
— Значит, о своей вспомнил, — глянул ему в глаза связист, — по себе знаю.
— А ты свою любишь?
— А ты?
— Эх, Боря, улетел бы…
— Если любит, Леня, — ждать будет.
— Ладно, давай слушать. Такое у нас не часто бывает…
«Вот так, может, не один раз и обо мне поет», — думал в эту минуту о своей дивчине украинец сержант Крылюк, зажмуриваясь от удовольствия.
«У моей Танюши точно такой же голос», — вспоминал о любимой подружке свердловчанин рядовой Максимов.
Солдаты мечтательно смотрели на девушку. А она, чуть сузив с большими ресницами глаза, тянула нежно, трогательно:
И тут случилось то, к чему привыкли пограничники:
— Застава, в ружье!
Эти слова уподобились взрыву, упали звенящим ударом.
В мгновение опустел зал. Частый топот нарушил тишину казармы. Обнажились овальные, по форме прикладов, гнезда в пирамиде. И лишь по-прежнему постукивают ходики да задерживается невыветрившийся запах оружейной смазки.
Во дворе заставы торопливо выстраиваются пограничники. Скрипят солдатские ремни, звякают удила, слышится у потревоженных коней еканье селезенок, повизгивают овчарки, заурчала мотором подкатившая строевая машина.
— Обойму вторую забыл, — тихо признается новичок стоящему рядом солдату.
— Старшине доложи, это же ЧП.
— Равняйсь! — раздается глухой голос команды.
Строй в напряженном молчании.
— К нам на коне прискакала колхозница Байсенбаева, — поправляя с кобурой ремень, начальник заставы знакомил пограничников с обстановкой. — Она видела подозрительного мужчину, который встретился ей у Теплого ключа. Одет в серый костюм, в опорках, за спиной рюкзак. Во рту держал трубку. Увидев женщину, он скрылся в кустах тальника.
Собранность, серьезность и уверенность офицера передается пограничникам. На их лицах можно было прочесть: «Задача ясна. Любой ценой решим ее».
Старшина заставы Семен Коротков, возглавляя поисковую группу, спешил к Орлиной. С ним был и ансамблист Юрий Погребняк. Пограничники по пути осматривали в ночной темноте ущелье, усеянное хаотическим нагромождением скальных обломков. К Теплому ключу, что на левом фланге, выезжали начальник заставы, сержант Бобров со своей собакой, два солдата и старшина Поцелуев.
— Вы, Степан Андреевич, можете остаться на заставе, — сказал офицер. — Ночь, горы, а вам-то не двадцать…
— Ничего, товарищ капитан, разрешите, ведь участок заставы я знаю как свои пять пальцев. Каждая тропинка перед глазами…
— Ну что же… ладно… Дежурный! Принесите мои яловые сапоги и плащ для старшины, — распорядился офицер.
Пограничники живо вскочили в седла и покинули двор заставы. Густая темень, которую, казалось, можно было пить, скрыла их под своим пологом.
— Быть дождю, — тихо сказал Поцелуев, вспомнив, как днем ласточки вились низко над самой землей.
…В горах грохотал гром. Будто кто-то из огромных самосвалов сбрасывал увесистые голыши. Черную тучу дважды насквозь рассекла кривая огненная сабля. Все чаще и чаще срывались с невиданного неба зерна дождя, крупные, холодные. Они барабанили по плащам пограничников, шлепались в кромки козырьков. Потом, разойдясь, дождь хлестал уже по камням, шуршал в кустарниках. Людям приходилось до предела напрягать зрение, часто останавливаться, прислушиваться к окружающему. Ноги лошадей скользили, разъезжались в стороны, спотыкались. Лучи следовых фонарей раз от разу сверлили твердую упругую темень, нацеливались в узкие овражки, вырывали из непроглядной ночи каменную россыпь да невысокую каемку кустов в буйном бисере дождевых капель.
«Если лазутчик не осмелится пробираться к Орлиной, он пойдет мимо отвесной скалы по нижней тропе, — предполагал начальник заставы, — а может и свернуть вправо к поселку. Там нам помогут наши друзья-колхозники.
В черном глубоком небе появилось несколько ярких звезд. Где-то жалобно, протяжно проскрипела авдотка — ночной небольшой кулик. Теперь пограничники знали: дождя больше не будет. Ведь авдотка не ошибается, она перед дождем на кормежку не выходит. Вскоре подул с ущелья свежий ветер. На фоне заигравших сполохов рисовались контуры гор и одиноких елей. Темнота убегала и пряталась в кустах шиповника и можжевельника. Рассвет застал поисковую группу в узкой долине. Плащи на пограничниках топорщились, набрякли, сапоги сделались пудовыми. Шли без стука и шума. Коней вели на поводу. Только верхом, покачиваясь, ехал сержант Бобров, придерживая руками собаку Омегу. Он берег ее силы. Густая мокрая шерсть на ее спине собралась во множество острых кисточек.
У большого надтреснутого валуна начальнику заставы встретился Юрий Погребняк. Гимнастерка и шаровары на нем мокрые, сапоги забрызганы грязью. Плащ он сбросил в пути, чтобы свободнее бежать.
— Товарищ капитан! — порывисто дыша, говорил он второпях. — Я к вам от старшины. Докладываю: следы неизвестного пошли подножием горы, затем прервались на берегу реки. По ту сторону ее мы обнаружили вот эту трубку.
Погребняк протянул ее, черную, с искусно вырезанной мефистофельской головкой. «О ней Байсенбаева говорила, — подумал начальник заставы. — Потерял во время прыжка с уступа на тропу. Значит, нарушитель идет к поселку».
— Степан Андреевич, вы с рядовым Кирилловым добирайтесь к реке, — сказал капитан. — От нее сверните к густым зарослям и к илистому наносу. На нем вы сможете обнаружить след. Если он будет — дайте ракету. Я с остальными проверю дозорную тропку на правом фланге.
Рядовой Кириллов, казалось, не так удивился известию о следах нарушителя, как тому, что к ним по скалам, крутым спускам и подъемам прибежал худенький и легкий анамблист Погребняк. «Вот тебе и танцор, — говорил про себя Кириллов, — а я-то какого мнения был о нем? От Орлиной до валуна отмахал, считай, километров пятнадцать. Нет, что ни говори, а пограничник всегда пограничник…»
Ночной дождь смыл следы нарушителя. Их Омеге пришлось отыскивать вначале с большим трудом. Она водила за собой Боброва то по узким тропинкам, капризно петлявшим среди кустарников, то спускалась к горным ручьям. На одной из скошенных полянок она с силой натянула поводок, чуть заскулила и быстро повернула к копне сена. Принюхиваясь, собака принялась торопливо разгребать его верхний потемневший слой. Она глубоко сунула морду в копну и вскоре из-под нее с яростью вытащила полупустой дерматиновый саквояж. Тут же она начала чихать. «Махоркой, стервец, саквояж натер», — догадался Бобров и, открыв флягу, намочил носовой платок, стал им тщательно вытирать остроносую морду овчарки. Омега, подняв голову и расширив ноздри, с жадностью глотнула свежего воздуха. Потом, тычась носом в землю, снова поймала запах, оставленный пришельцем.
А он, как по всему было видно, очень торопился скрыться. Но при этом каждый свой шаг делал осмотрительно и осторожно. Сержанту Боброву, заядлому охотнику, вспомнилась повадка старых волков: они смирно себя вели вблизи своего логова. Бывало, выследишь в кустарнике серого и смотришь: он лежит кротким, безвинным, мирно позевывая. А рядом, по соседству, пасется отара овец. Не трогает их. Это верная примета того, что недалеко логово. Разбойничьим делом матерый зверь займется на стороне, подальше. Вот так и нарушитель. Идет, крадется, а если встретит кого — пытается выдать себя за жителя соседнего села. Проберется же в глубь страны — начинает, как хищный зверь, свое разбойничье дело.
Омега, уставшая за ночь, след брала с трудом, особенно там, где приходилось пересекать заслеженные полевые дороги. Эти места нарушитель проходил с хитростью, прибегая к уловкам, а уязвимые проходы он посыпал мелкой махоркой. Бобров дважды влажным платком протирал Омеге нос. И только за картофельным полем овчарка уверенно повела по следу. За ней, отдав лошадь солдату, бежал сержант Бобров.
Старшина Поцелуев с рядовым Кирилловым подъезжал на конях к старой водокачке. Они по выпущенной ракете узнали, что нарушитель где-то недалеко от поселка. Сюда поспешал и Бобров с Омегой. По ее поведению сержант догадывался, что чужой скрывался на окраине поселка или же в зарослях. Нажав на пружину защелки, Бобров беззвучно отцепил поводок. Омега, перепрыгнув через покосившийся забор, с яростью рванула к почерневшей от времени дощатой пристройке у водокачки. Туда, по неосторожности содрав с ладони кожу, метнулся через забор и сержант. Омега свирепо зарычала, а потом заскулила. Пришелец, видно, ее чем-то пырнул или ударил. Вот и он. Опасливо глядя, без пиджака, с разорванной штаниной выбежал из сарая и опрометью бросился к густым зарослям желтой акации. Бобров бежал за ним. Следом, прихрамывая, поспешала Омега. Из-за кустов навстречу нарушителю выскочил на коне старшина Поцелуев.
Потный, задыхающийся нарушитель остановился, поднял руки.
Жалок был вид задержанного. На голове в путаных волосах торчали набившиеся стебли сухой травы, на небритом лице и квадратном подбородке чернели пятна размазанной земли, под рыжими бровями в страхе бегали маленькие глаза. В правом кожаном опорке набухшим языком шлепала оторванная, размокшая подошва, оставляя ошметки грязи.
Распогодилось. Тучи уплыли куда-то за горы, небо стало лазоревым, умытым, воздух прозрачным. На заставу с разных сторон участка возвращались пограничные наряды. У людей был усталый вид, воспаленные от бессонницы глаза. Рядом, мотая головами, шли лошади, мокрые от ночного дождя и от пота.
Вот и кирпичные строения заставы. Рядом металлическая с флажком вышка, побеленная баня, курсоуказатель самолетов.
Поцелуев, похлопывая широкой ладонью по лоснящейся холке коня, позвал дневального:
— Возьмите вороного. Статный красавец. Видать, кабардинских кровей, не иначе.
— Угадали, товарищ старшина, кабардинских, — потрепав по волнистой гриве, ответил дневальный.
Легкая дрожь, как мелкая волна, прошла по коже коня. Он, будто понимая, что говорят о нем, шевелил мягкими бархатными губами.
— Овса для него не жалейте, — моргнул Поцелуев, — только повремените, пусть поостынет.
— Товарищ старшина, — расплылось в улыбке веснушчатое лицо дневального, — а как с концертом?
— Сегодня вечером. Отдохнем немного — и на сцену, — на ходу ответил Поцелуев.
— Степан Андреевич, — раздался голос Ирины, стоявшей на ступеньке терраски, — поспешайте, а то пельмени стынут. Сегодня солдатский обед все женщины готовили.
— Ишь вы, поворотистые, — протянул баском старшина, — стараетесь, чтоб в долгу перед нами не быть. Вот умоемся и сядем за стол. Приглашайте начальника заставы.
— Он по телефону говорит. Сейчас придет, — спрыгнув со ступеньки, сказала Ирина. Она отчетливо, прямо перед собой увидела уставшее лицо художественного руководителя ансамбля. «Утомительны для него такие ночи, — сочувственно подумала Ирина. — Вон как заметно осунулся, под глазами синева. Никогда не знает покоя человек. И так вот уже больше четверти века.
Воспитанников пограничного ансамбля сейчас можно встретить в разных уголках нашей страны. Есть они и в Приамурье, и в Казахстане, и на Украине. От них Степан Андреевич часто получает письма, в которых всегда есть сердечные слова благодарности за добрые советы, за то, что он научил их любить жизнь, труд и уважать человека.
Об этих отзывах старшина говорит:
— Это ручейки для моей духовной крепости. Я счастлив, когда вижу пользу своего скромного труда.
…Нарушитель, понурив голову и шлепая подошвой, шел под конвоем по двору заставы. Его провели в канцелярию. Он не хотел отвечать ни на один вопрос. Сидя на низкой табуретке, он подслеповато щурился в одну точку на полу, раз от разу, как поршнем, двигал кадыком, стараясь проглотить скудную и вязкую слюну.
— Закурите, — предложил майор, протянув ему открытую пачку «Казбека».
— Не курю.
Майор положил на столик трубку с вырезанной узкой остробородой головкой Мефистофеля.
— Узнаете?
Нарушитель вздрогнул. В его далеко спрятанных глазах блеснули злые огоньки, а скулы и подбородок на заросшем лице выпятились, сделались угловатыми.
— Теперь разрешите папиросу, — он расширил глаза с красными, точно больными трахомой, веками.
Когда на столике появились Защитного цвета накидка, топографическая карта, компас, плитка шоколада и толовая шашка, нарушитель весь обмяк. Прикидываться невинным было глупо. «Все обнаружено собакой, зря не бросил мешок раньше, еще при переходе границы», — ругал себя пришелец. Он горько, одной стороной лица усмехнулся и вопросительно посмотрел на майора.
— Теперь говорить будем? — строго спросил офицер.
— Куда денешься, господин начальник, — срывающимся голосом проскрипел нарушитель, затравленно озираясь то на дверь, то на окно. — Все, завязал на этом, кончилась моя опасная профессия. Доллары погубили…
Опустился вечер. Шумела битком набитая ленинская комната. Здесь солдаты, командиры, жены военнослужащих, приглашенные колхозники.
На сцену торопливо выходит конферансье.
— Концерт продолжается, — громко и четко объявляет он. — Солистка окружного пограничного ансамбля Ирина Славина.
На сцену, как и вчера, дробно стуча каблучками, вышла молодая актриса. За ней баянист в начищенных до блеска сапогах, с надраенной пряжкой и пуговицами на гимнастерке.
Тихо, а потом громче хлынули звуки баяна. Ирина Славина проникновенно-задушевным голосом начинает петь.
Солдаты боятся шевельнуться. Они, завороженно слушая песню, думают о доме, о любимых, о своем священном воинском долге.
Их застава стояла в дальнем углу просторной долины. Со всех сторон долину окружали горы. Острые пики вспарывали яркое южное небо. Крутой подъем на одну такую гору начинался прямо за строением конюшни. Снизу взглянешь, — кажется, тут нечего и думать взобраться наверх. Скалы чуть ли не отвесно падают вниз… Но когда начальник заставы, высокий сухощавый капитан, знакомил молодых солдат, где им предстоит нести службу, он показал тропу, которой пользуются пограничники. Петля за петлей — здесь и конный может проехать, не только пеший пройдет.
Звонкий ручей, прыгая с камня на камень, как архар, огибал соседний холм. Про ручей говорили, что он зимой не замерзает, хотя в горах бывает холодно и выпадают большие снега.
А сзади к заставе примыкало ущелье. Выщербленные временем скалы тянулись на шесть километров к самой границе.
Для солдата первого года службы Петра Ложечкина это был совершенно новый мир. Он вырос в далеком селе и дальше областного центра нигде не бывал.
На заставе Петр, затаив дыхание, слушал рассказы старшины сверхсрочника Лысчука.
Тому было о чем рассказать…
Вот хотя бы как он в тот раз ходил в наряд с двумя новичками… Ночь прошла спокойно. Перед тем как возвращаться, они напоследок обходили контрольно-следовую полосу.
Старшина шел впереди и первым обнаружил след.
Один из его ребят тоже присмотрелся к следу и проворчал:
— Эти чертовы кони с той стороны ходят к нам, как домой… Только портят КСП. Что у них там, табунщики слепые?
Лысчук не ответил.
Присев на корточки, он рассматривал следы, и лоб у него был нахмурен.
«Портят КСП, портят КСП», — твердил он про себя, «Чертовы кони», — говорят ребята… Какой-то особенный конь на этот раз попался! Молодые солдаты всполошились, как только он им высказал свое сомнение. Старшина объяснил… Конь-то ведь тяжелее, он оставляет более глубокий след, особенно на влажной рыхлой почве. Да и стрелка копыта при этом вязнет, а пусть сами посмотрят — тут этого нет. И еще вот что. При ходьбе конь правой задней ногой попадает в след правой передней… А в обнаруженных следах большой промежуток.
Люди прошли. Нехорошие люди, раз прибегли к ухищрению, воспользовались лошадиными копытами, думая обмануть пограничников…
Они сообщили о нарушении границы на заставу, а сами пошли на преследование. У старшины была тогда собака Абрек. Абрек девять километров вел их по следу, наконец догнали двоих и задержали. Кстати, когда они еще только метров двести отошли от КСП, следы копыт кончились, пошли обыкновенные человеческие следы.
— Вот какие бывают кони, — закончил Лысчук и тотчас припомнил другой случай. — А уж если о настоящих конях говорить, так придется вам рассказать, как меня однажды моя Ласточка выручила…
Дело было зимой.
Старшина ехал вдоль полосы. Все тихо, мирно… В том месте, где полоса сворачивала под уклон, Ласточка ни с того ни с сего остановилась, повела ушами, голову повернула в сторону от границы и долго смотрела.
Старшина хорошо знал свою Ласточку: она явно была чем-то встревожена. Но чем? Сколько он сам ни вглядывался в том направлении, ничего не заметил.
— Что-то тут все-таки не так… — подумал старшина вслух.
— Может быть, зверя какого почуяла, — сказал напарник.
— Может быть… может быть… Но проверить не мешает.
Старшина отдал повод и тронул коня шенкелями.
Ласточка словно обрадовалась полученной свободе: она немедленно свернула в сторону и пошла быстрым шагом, время от времени меняя его на легкую рысь. Потом останавливалась, прислушивалась и бежала дальше. Все дальше и дальше от линии границы, в тыл участка.
— И ничего… Никаких признаков присутствия кого-то постороннего…
Лысчук, признаться, уже поругивал себя за то, что столь легкомысленно понадеялся на Ласточку. Оглядываясь на своего напарника, старшина читал у того на лице плохо скрытое недоверие к принятому им решению.
Но внезапно все переменилось.
Он натянул повод и, не дожидаясь, пока Ласточка совсем встанет, спрыгнул на землю.
На пригорке, где подтаяло, ясно были видны следы, ведущие к нам в тыл.
Шли трое…
Все трое и были доставлены на заставу.
А Ласточка на протяжении двух недель получала двойную порцию овса.
Как потом выяснилось, лазутчики на рассвете преодолели полосу, тщательно заделали следы. Погода была за них — с вечера дул влажный ветер, а на рассвете мороз затянул КСП ледком. Они рассчитывали поэтому спокойно миновать границу.
Петра Ложечкина хлебом не корми: он мог бесконечно слушать эти пограничные были.
— Ну еще, еще что-нибудь, — просил он старшину.
— Еще что-нибудь, говоришь? — переспрашивал Лысчук, искоса поглядывая на веснушчатого белобрысого солдата и двумя пальцами поглаживая свои пушистые усы. — А вот я служил на заставе в песках… Ну, как водится, пошли в наряд. Ночью… Я тогда еще младшим наряда ходил. Идем — и вдруг…
Глаза у Петра округлялись.
Старшина, как умелый рассказчик, выдерживал долгую паузу и заканчивал:
— Смотрим: сидят двое. Подобрались поближе к ним — и что ты думаешь? Два джейрана.
— Не испугались, не убежали?
— Не-ет.. Закурить у нас попросили. Эх, Ложечкин, Ложечкин, эх, Петра, Петра… Кто когда видал, чтобы джейраны сидели? Что тебе, джейран — собака или кошка?
Кругом, понятно, хохот.
Петру ничего не оставалось, как хохотать вместе с другими. Что же поделаешь? У них на Рязанщине эти самые «жейраны» не водятся. Поди знай, сидят они или не сидят.
Но как хотелось ему в эти минуты быть похожим на своих опытных товарищей. На того же старшину или, например, на Бахирева Алексея, коренастого молчаливого сибиряка, попавшего на южную границу с бодайбинских золотых приисков. Как стать таким же уверенным и все видеть, запоминать, безошибочно распознавать любой шорох, как по книге, читать по следам любую, самую запутанную историю. И на занятиях Петр Ложечкин был одним из наиболее ревностных и упрямых. Здесь тебе не то что в школе. Прослушал что-нибудь — потом наверстаешь, спросишь у приятеля… На границе от тебя слишком многое зависит. Здесь нельзя ошибиться. Ошибка может слишком дорого обойтись.
Петр со своими товарищами-первогодками запоминал каждую складку гор, каждый выступ скалы или карниза, каждый поворот ущелья. И как они выглядят днем, и как ночью, когда все очертания обманчивы с непривычки, и куда ложится тень от дерева на обрыве в полнолуние или, скажем, когда луна на ущербе.
Враг может пройти там, где горный путь всего легче, в надежде, что это место пограничники осмотрят не так внимательно. Враг может пройти и там, где его вообще невозможно ждать, разве только барс в состоянии проползти по этой невообразимой крутизне, где нет никакой тропки, где руки соскальзывают с гладких камней и совершенно не за что уцепиться.
Враг всюду может пройти.
Только вот пропустить его он, Петр Ложечкин, не должен.
Первый раз в наряде.
Они вдвоем идут вдоль вспаханной полосы. Старший — Алексей Бахирев. Он тоже рядовой, но парень таежник, охотник, глаз у него зоркий, как у рыси. К его слову и сам старшина прислушивается уважительно.
Петр не снимал руку с автомата. Глаза простреливали темноту, ухо старалось уловить малейший шорох. Теперь — еще осторожнее ступать. Он помнит — за этим поворотом тропы начнется осыпь. А там недалеко и до конца участка.
Сердце у Петра бешено заколотилось…
— Алексей! Там человек!
Казалось, он кричит во все горло, а на самом деле произнес эти слова шепотом.
Алексей так же тихо ответил:
— Что ты, паря… Это же камень такой… Помнишь, я его тебе показывал. Когда луны нет, похоже, что человек плашмя на склоне растянулся.
— А, верно…
Пошли дальше.
Тишина… Лишь иногда камешек сорвется с кручи и покатится вниз в ущелье. Это Петр уже научился различать. А вот это что?! Шаги!
— Слышишь, слышишь?.. — зашептал он Алексею.
— Слышу…
Слушал долго.
— Зверь какой-то бродит, — сказал он потом. — Однако лисица… Их много тут шляется. Поужинать собирается…
Бахирев не ошибся.
Через несколько минут почти вплотную к пограничникам подошла лисица на полусогнутых лапах. Увидела их и в ужасе кинулась прочь, исчезла за поворотом. Эх, пальнуть бы в нее! В Петре заговорил охотник… Но когда в наряде, надо забыть об этом. Оружие можно применять лишь в том случае, если какой-нибудь отчаянный барс сам кинется на них… Но даже барс старается избежать встречи с человеком — барс уходит, уступая ему дорогу. Так однажды рассказывал Петру о своей встрече с хозяином гор Алексей Бахирев.
Когда они вернулись на заставу, молодые солдаты, те, кому еще не довелось побывать в наряде, расспрашивали Петра, как да что было…
Он с важностью отвечал:
— Никаких происшествий… Все нормально прошло… Лисицу вот только чуть не задержал, а других нарушителей нам не встречалось.
Как он камень принял за человека, Петр не рассказывал.
Так и текло время — день да ночь… В наряде, на учениях, на хозяйственных работах, в коротких часах отдыха шла служба солдата.
Постепенно Петр привык к жизни на границе.
Здесь на заставе был свой уклад жизни, свои интересы…
Как и все, Петр с нетерпением ждал, чем кончится поединок Дабыса Куанышпаева с Алмазом — норовистым конем, присланным недавно на заставу. У Алмаза была отвратительная привычка… Стоило всаднику сесть в седло, как он сразу закидывал свечку и танцевал на задних ногах до тех пор, пока не сбрасывал наездника. Тогда Алмаз мгновенно успокаивался и деловито бежал на конюшню, прямиком к своему станку.
Сын табунщика из казахских степей Дабыс побился об заклад, что он Алмаза приведет в чувство, сделает хорошим строевым конем.
Но, поглядывая, как косит веселым и бесноватым глазом каурый Алмаз, даже видавший виды старшина Лысчук одним указательным пальцем приглаживал усы, что у него служило признаком сомнения или недоверия.
Дабыс никому ничего не рассказывал заранее…
Он вывел Алмаза из станка, оседлал. Конь хоть и выказывал признаки недовольства, но позволил затянуть подпругу, не надувая на этот раз живота.
Все свободные от службы солдаты собрались во дворе заставы. Пришел и старшина Лысчук. И капитан устроился на ступеньках высокого крыльца.
Но никто из них, ни один человек, не знал, что это за круглый предмет, завернутый в полотенце, лежит на земле рядом с Дабысом. Но гадать было уже некогда: Дабыс, держа одной рукой повод уздечки, наклонился и прихватил таинственный сверток. Потом вдел ногу в стремя и одним махом очутился в седле.
Алмаз только этого и ждал.
Он замахал в воздухе передними ногами, точно боксер, но в этот самый момент Дабыс хватил его по голове своим полотенцем.
Раздался оглушительный выстрел. Теперь-то уж не трудно было догадаться, что лопнула электролампа, завернутая в полотенце.
Конь, казалось, взбесился… Пригнув голову, чуть ли не запахивая носом землю, Алмаз с места рванул бешеным галопом и унес Дабыса за ворота заставы. Только пыль взвилась. И конь и всадник исчезли за холмом.
Прошло минут сорок, никак не меньше, из-за холма показался Алмаз.
Конь шел шагом. Он был весь в мыле и припудрен пылью. Дабыс под аплодисменты спрыгнул с седла.
— Маленький малшик теперь садись — Алмаз слушать будет, — сказал он.
— Ну, лошадник настоящий, — развел руками Лысчук. — Товарищ капитан!.. — обратился он к начальнику заставы. — Я так думаю: Алмаза отдадим Дабысу. Парень заслужил коня…
— Согласен, — откликнулся капитан.
Дабыс, довольный, улыбнулся и повел Алмаза на конюшню.
Много свободного времени Петр проводил и с сержантом Сергеем Никаноровым, проводником служебной собаки. Сочувственно выспрашивая подробности, слушал рассказ Сергея о том, как он в питомнике, где получал щенка, получил попутно десять суток от полковника. А все потому, что не хотел брать суку, которую ему навязывали, а требовал кобелька. Вот и десять суток отсидел как миленький, и Альфа осталась у него на руках. Ну, теперь-то он свыкся с ней. Пожалуй, и не поменяет на другую собаку. Три раза они с ней брали нарушителей: два раза — двоих и один раз — одного.
Да, вот нарушители… Петру даже стало казаться, что все как-то слишком спокойно… Он иначе представлял себе жизнь на границе. А так в письме нельзя даже намекнуть, что участвовал в опасном деле. Можно бы и приврать немного, но совесть не позволяет. Один солдат написал своей девчонке в деревню, что участвовал в бою, был ранен и лежал в госпитале, а она возьми да напиши командиру части, чтобы он поберег ее жениха… Стали разбираться, а он повозочным работает и в наряде даже редко бывает.
О том, как тихо и спокойно у них на заставе, Петр сказал как-то Алексею Бахиреву. Тот усмехнулся в ответ:
— Все будет, паря… Тихо у нас? Это ты точно. Но… Все будет. Так что ты не беспокойся.
Одеться — дело минутное.
Петр Ложечкин уже притоптывает сапогом, когда только-только во дворе стихла протяжная команда:
— Заста-а-ава-а!.. В ружье!
Еще очень рано — сквозь ветки дерева, закрывающие окно казармы, едва начало просвечивать небо.
Обстановка ясна: наряд обнаружил нарушение границы и дал знать на заставу.
Прошли двое, ступая след в след. От преследователей оторвались. Есть основания думать, что они намерены отсидеться в какой-нибудь щели.
Теперь надо их искать.
И найти…
Петру выпало идти с Бахиревым. Они поднялись по тропе, начинающейся сразу от заставы. Их обступили немые горы. И в окружающей тишине замерли, притаились враги. Притаились, но где?
За тем валуном, оторвавшимся от громады скал?
Или в той складке, откуда удобно наблюдать за местностью, оставаясь невидимым? Недаром же многие нарушители так любят горы и именно здесь пытаются взять границу.
Главное сейчас — не обнаружить себя.
Выигрывает тот, кто заметит первым. А сейчас — внимание и внимание. По времени нарушители не могли уйти далеко. Встречи с ними можно ждать в любую секунду.
Когда отлично знаешь местность, не надо долго ломать себе голову, откуда лучше ее просматривать. Петр оценил позицию, выбранную старшим. Они залегли в неприметной расселине. Направо им видно до подножия крутого надгорья. Налево — до входа в ущелье, этот вход похож сейчас на разинутую пасть какого-то допотопного чудовища.
Стояла такая тишина, какая только в горах бывает ранним летним утром.
Петр лежал неподвижно, ладонью ощупывая остывший за ночь шершавый камень. Он знал, что сейчас где-то поблизости его товарищи изо всех сил стремятся настичь врагов. По следу, натягивая поводок и дрожа от нетерпения, идет собака. Шерсть у светлой Альфы стоит дыбом, и Сергей Никаноров еле поспевает за ней. Собаку не обманешь… Но мало ли что бывает? Петру, конечно, хотелось бы принять участие в преследовании. Но приказ им с Бахиревым — держать под наблюдением этот участок, чтобы враги не могли здесь затаиться.
Оба солдата одновременно приподняли головы и взглянули друг на друга.
Звук, правда, больше не повторился, но и этого было достаточно… Достаточно, чтобы понять — чья-то нога, оступившись, неосторожно задела камешек, столкнула совсем маленький камешек, который откатился немного в сторону и снова замер.
Секунды тянулись неимоверно долго.
Их можно было отсчитывать по стуку собственного сердца.
Эти двое появились именно там, где их и рассчитывал увидеть Бахирев.
Он потом говорил Петру, что очень бы удивился, если бы они прошли не мимо расцвеченного старым мхом камня, направляясь к ущелью. Оба низко пригибались при ходьбе. Один шагах в пяти от другого. Надо отдать им должное — умеют ходить бесшумно, видно не первый раз в горах.
И они прошли бы дальше и дальше, пытаясь укрыться от погони, сбить с толку преследователей…
Но их остановил повелительный окрик:
— Стой! Ни с места! Буду стрелять!
Им ничего другого не оставалось, как только подчиниться.
У Петра сильно дрожали руки, когда он подходил к задержанным.
Оба были в замасленных ватниках. И руки — со следами машинного масла. Ни дать ни взять — трактористы из колхоза, расположенного неподалеку от заставы. Что, прошли, трактористы?.. Вот ведь откуда подобрались — по карнизу, где сам черт ногу сломит…
— Пошли, — скомандовал Бахирев.
Первым по тропе спускался Петр, за ним — двое нарушителей, а позади всех — Алексей.
В тот же вечер Алексей и Петр сидели в ленинской комнате, листали журналы.
Но не читалось, и они вышли на воздух покурить.
Молча сидели на ступеньках крыльца, смотрели на вишневый закат. Петр неумело выпускал табачный дым, смешно выпячивал при этом свои по-детски припухлые губы.
— А повезло нам с тобой, Лешка, как ты считаешь? — сказал он. — Вот как подумаю, все очень даже просто получается… Ну, полежали на зорьке, ну, услыхали, а потом увидали их. И — руки вверх, стой, голубчики!..
Бахирев улыбнулся и вытолкнул причудливое кольцо дыма. Он еще посмотрел, как оно тает в спокойном воздухе, и только потом ответил:
— Считай, паря, что повезло… Однако ты о другом не подумал, паря… Что они эту тропу выбрали, на нас с тобой набрели — это случайность, согласен. Это ты точно… Они думали погоню запутать, отсидеться в ущелье, переждать. И ядовитый порошок применили, Альфа так и не смогла взять след. Но не было же, пойми ты, такой тропы в горах, где бы наша парочка прошла бы спокойно, без приключений. И не будет, пока мы живы и пока живем здесь!
Петр кивнул.
— А мы всегда будем живы, — сказал он, подумав, — Срок выйдет — ты уедешь… Срок выйдет — я уеду… Так другие же переймут наши автоматы!
— Это ты точно, — повторил Бахирев свою привычную фразу.
Спустя некоторое время капитан, начальник заставы, рассказывал… Те двое только для виду несли с собой контрабанду — несколько костюмов в тюке и несколько флаконов дорогих духов. Капитан не договаривал, но и без слов было ясно — на горной тропе Алексей Бахирев и Петр Ложечкин взяли не какую-нибудь мелкоту, а двух разведчиков крупного полета. Какие черные дела они думали совершить на нашей земле?
И теперь Петр знал свою силу. Он был уверен в себе. И в наряд на границу он выходил с таким чувством, что никакому врагу — самому хитрому, самому опытному, самому коварному — с ним не совладеть!
Когда Петр иногда посматривал на себя в зеркало, ему даже казалось, что у него веснушек стало меньше — тех самых веснушек, над которыми вечно подсмеивались девчата у них в деревне, особенно Настя Ершова, которую он тогда терпеть не мог и которой потом писал о своей пограничной службе.
Однажды под вечер Алексей Бахирев и старшина Лысчук сидели в канцелярии заставы у телефона. Из комендатуры должны были позвонить, когда пойдет машина в отряд, чтобы Бахирев мог добраться до ближайшей железнодорожной станции.
Кончался срок его службы.
А во дворе, у заднего крыльца кухни, несколько солдат чистило картошку на ужин. Среди них было двое совсем зеленых, они по болезни задержались и только теперь прибыли на заставу, еще и в наряд ни разу не ходили.
Сквозь открытое окно их разговор доносился в канцелярию.
Петр, ловко орудуя ножом, говорил:
— Понимаешь, было дело… Идем как-то ночью. И вдруг — две тени! Подошли поближе, а это два джейрана сидят!
Бахирев и Лысчук переглянулись.
— Однако он это право заслужил, — сказал Алексей.
Старшина кивнул.
Он был согласен, что рядовой Ложечкин заслужил это право рассказывать новичкам старую пограничную побасенку. И те двое, что с вытаращенными глазами слушают его сейчас, тоже станут рассказывать ее другим — придет их черед.
Они еще слышали, как покровительственно засмеялся Ложечкин и как смущенно оправдывался один из новичков.
А потом Бахиреву и Лысчуку стало не до них.
Затрещал телефон на столе, и старшина взял трубку.
Всякий раз, приезжая на заставу, я испытываю странное чувство, которому, пожалуй, нет точного определения. Это и восторг, и торжественность, и внутренняя собранность, которая приходит к человеку в те редкие минуты, когда встречаешься с чем-то глубоко значительным, исполненным большого смысла.
Это ощущение владеет мною давно. Я хорошо помню тот день, когда с сержантом Федором Ольхиным мы вышли к неширокой просеке, буйно и красиво заросшей иван-чаем, к полосатому красно-зеленому столбу, и сержант, обернувшись, сказал:
— Вот здесь и начинается наша земля.
Он сказал это тихо, с тем уважением в голосе, с каким говорит обычно о своей земле рачительный и любящий хозяин.
Но сержант Ольхин не был хлеборобом. Несколько лет спустя я встретил его на стройке бригадиром. Он поднимал дома за Невской заставой. На стройку он приходил в пограничной фуражке, она была как новенькая, сохраняя в себе нежный цвет нетоптаной весенней травы. Ее видели издалека, эту фуражку, и бригадира на стройке отыскивали по ней.
Как-то вечером Ольхин заглянул ко мне: «Шел случайно мимо, дай, думаю, загляну». И тут же смутился, потому что я живу на другом конце города и случайно оказаться здесь Ольхин никак не мог. Стали пить чай, и вдруг он спросил:
— А помните, как на Глухотке щуки брали?
Я помнил, как брали на Глухотке щуки: одна такая страшила здорово измучила меня, прежде чем удалось ее вытянуть. И я понял, куда клонит Ольхин и почему он «случайно» шел мимо моего дома.
— Может, съездим? — глядя в стакан, спросил он. — Сейчас самая ловля, а у меня через три дня отпуск…
— Не темни, Федор, — сказал я, — нужна тебе эта рыба…
Он сразу повеселел. Мы договорились: едем через три дня к капитану Емельянову.
Когда-то капитан Емельянов спас Ольхину жизнь. Об этом случае кратко сообщалось в окружной газете. Заметка называлась «Поединок с рысью». Зверюга бросилась на Ольхина неожиданно, сзади, и, не будь поблизости капитана, Федору пришлось бы худо. Капитан отодрал от Ольхина рысь и, держа ее в вытянутых руках, задушил. Сержанта же пришлось отправить в госпиталь, ему наложили швы на раны, тянущиеся по спине от шеи. А чучело этой рыси, искусно выделанное одним из солдат, и сегодня стоит на шкафу в квартире Емельянова.
В поезде Ольхин рассказывал:
— Вы ведь незнакомы с Емельяновым? Ну да, он ведь на курсах был, когда вы к нам приезжали. Крепкий человечина! Крут — это у него есть. У нас с ним для первого знакомства такая история была. Я, помню, приехал на девятую с одним солдатом. Ну, доложились по всей форме, устроились в казарме, получили оружие, плащи там — словом, все, что полагается пограничнику. Время к обеду подходит, вдруг дежурный вызывает нас к капитану. А он уже в коридоре ждет. «Пошли, — говорит, — я вам участок заставы покажу, с обстановкой познакомлю». Кто-то из солдат успел мне шепнуть: «Держитесь, ребята, сколько сможете…»
Он рассказывал, а я отчетливо представлял себе холодный весенний день, скользкую от недавнего дождя тропу и трех пограничников на ней. Емельянов шел впереди — очень легкий для своего огромного роста и лет человек (ему было под сорок).
Временами капитан останавливался. Показывал на валуны, поросшие изумрудным лишайником, на малоприметные изгибы тропы, на деревья, которые едва отличались чем-то от других. Это были его давнишние знакомые. Капитан мог ходить по участку на ощупь, как ходят в обжитой квартире, когда перегорает свет.
Прошел час, другой, третий, а они все шли и шли. Уже смеркалось, и все предметы в лесу: и валуны и деревья — стали расплывчатыми. Снова начался дождь, на склонах скользкая тропа уползала из-под ног.
Мысленно Ольхин клял последними словами этот дождь, от которого стал грузным и без того тяжелый брезентовый плащ, и эту ускользающую тропу, и наступающую ночь. К концу пятого часа он выдохся. Сзади спотыкался напарник. Оба они не представляли себе, где находятся: темень была глухая, и только впереди желтело пятно от следового фонаря, который нес капитан.
Еще через полчаса, вскарабкавшись за капитаном на холм, Ольхин сказал:
— Товарищ капитан…
— Что?
— Ничего, — зло ответил Ольхин. Он вспомнил слова, сказанные ему шепотом: «Держитесь, ребята, пока сможете», и понял, для чего капитан затеял этот ночной поход. Надо стиснуть зубы и идти. В конце концов капитан тоже не из железа сделан и его тоже мочит дождь, а что касается упрямства, то еще посмотрим, кто кого переупрямит!
…Когда они, повесив плащи и протерев карабины, вошли в казарму, от подушек оторвалось несколько голов.
— Как, живые?
— Вроде живые.
— Выдержали?
— Не совсем.
— Ничего, ребята, закаляйся как сталь! Чтобы тело и душа были молоды. Тут главное — хорошие портянки, а потом уже самолюбие.
Вот так и состоялось знакомство Ольхина с капитаном Емельяновым. И потом не раз ходил с ним «на прогулку», и возвращались они через семь, восемь часов.
Капитан Емельянов оказался таким, каким я и представлял его себе: огромный, с крупными чертами лица и хмурой складкой над переносицей. С Ольхиным он обнялся. Мне пожал руку, потом взглянул на часы: время подходило к обеду.
— Как же вы в костюмчике у нас ходить будете? — спросил он. — Все-таки осень, сыро… Ну да подберем что-нибудь. А вечерком сходим на участок, я вас с обстановкой познакомлю…
— Нет уж, — ответил я, вспомнив рассказ Ольхина, — ночью все равно ничего не увидишь, а днем мне хотелось бы с людьми поговорить.
Капитан поглядел на Ольхина, и тот начал рассматривать носки своих сапог, будто ничего на свете, кроме них, его не интересовало.
— Успел уже выдать, — проворчал капитан. — Хотя ведь вы оба люди гражданские.
— Вот именно, — облегченно вздохнул я.
Вечером капитан пригласил меня к себе на ужин, и пока Екатерина Ивановна возилась на кухне, говорил о заставе, о солдатах. Я перебил его.
— Вы лучше о себе расскажите, Владимир Владимирович.
— О себе? — спросил он, хмуро покосившись на меня. — Обо мне вам, я чувствую, уже Ольхин доложил в лучшем виде. А я ведь такие прогулочки с солдатами не зря проделываю. Вот и расскажу вам, кстати, историю о том, как я понял, что пограничник должен уметь ходить…
Тогда я был рядовым и служил на заставе второй год. В Средней Азии. Неспокойное было времечко. Наши соседи только и ждали момента, чтобы переправить через границу своих или чужих агентов. Тяжело было еще и потому, что с утра до вечера стояла жара, от которой негде даже спрятаться: кругом до самого горизонта лежала голая, выжженная солнцем бурая степь, и только возле самой заставы, вдоль арыков, еще росла чахлая, запыленная трава. Наш колодец давал мало воды. И поэтому часто пили прямо из арыка: зачерпнешь ковшиком, закроешь один его край гимнастеркой да так и пьешь, как через сито, чтобы не набилась в рот всякая нечисть… Вода теплая, коричневая — сейчас вспомнишь и то передергивает. А ничего, пили и похваливали.
В тот день, когда произошла эта история, жара стояла необыкновенная, и даже начальник заставы, кажется, впервые не шутил с нами и не подбадривал: ему, уже привыкшему ко всему, видать, тоже было кисло. Двух пограничников, вернувшихся из наряда, положили в санчасть: они едва добрались до заставы и тут же свалились от солнечного удара.
В пятнадцать ноль-ноль был черед выходить в наряд моему другу Савину. Вместе с напарником сержантом Ниязовым они оседлали коней и выехали с заставы к границе.
Я уже говорил, что в тех местах не было пограничной речки: прямо в степи стояли один за другим столбы, внизу обложенные камнями, а там, за ними, была уже чужая страна. Трудно, казалось бы, врагу перейти границу в таком открытом месте: все кругом просматривается, и даже если человек поползет, за ним долго будет висеть в воздухе целое облако пыли.
Поэтому нарушители обычно переходили границу ночью, а степные ночи черные, непроглядные. И, зная это, пограничники, выходящие в наряд днем, больше опасались не нарушителя, а выматывающего душу зноя.
Однако трудно предусмотреть все вражьи хитрости. Так и случилось.
От заставы Савин и Ниязов отъехали далеко, километров на десять, внимательно разглядывая темную, бурую траву. Временами открывались целые поля голой земли, покрытой крупными трещинами. Никаких следов, только верткая ящерица, пробегая, оставляла своими лапами небольшие елочки на пыли, да там, где проползали змеи, виднелись неглубокие, ребристые ложбинки.
Наряд должен был находиться здесь два часа — под палящим солнцем, в голой степи. На той стороне росло несколько кустов саксаула, и Ниязов, усмехнувшись, сказал:
— Надо же им было вырасти именно там, а?
— Да, непонятливое растение, — согласился Савин, чувствуя, как пот ручьями стекает между лопаток.
Они проехали еще метров пятьсот, когда Ниязов, тревожно схватившись за бинокль, спросил товарища:
— Ты не видишь, что там? Вон — бугры какие-то!
Савин действительно увидел на той стороне небольшие бугры — пять или шесть. Раньше их там не было. А за ними поодаль высились еще два бугра, и Савин показал на них старшему наряда. Ниязов посмотрел в бинокль.
— Черт его знает, что там такое! По форме — лежащие лошади, а цвет выжженной земли. Вот, гляди сам, даже трава на этих буграх жухлая.
Савин поглядел в бинокль: старший не ошибся. На буграх действительно росла трава такая же, как и во всей степи. Даже комья земли успел разглядеть Савин, когда раздался выстрел и пуля, тоненько свистнув в стороне, зарылась в землю, взметнув струйку пыли.
— Спешивайся, быстро клади коня! — громко крикнул Ниязов.
Для них, уже привычных к таким сюрпризам, это было быстрым делом. Они залегли, выжидая, что будет дальше. Из-за бугров хлопнуло еще несколько выстрелов, и вдруг бугры зашевелились, превратились в коней, и простым глазом стало видно, как всадники вскакивают в седла.
Дрожащими от волнения руками Савин зарядил ракетницу, выстрелил в воздух. Две зеленые ракеты взлетели, шипя, мигнули и погасли, будто спаленные солнцем. Но на заставе все-таки должны были увидеть сигнал.
Группа в несколько человек, стреляя на ходу, летела прямо на них. Савин увидел, как зашевелились и два других бугра, лежавших поодаль, тоже превратившихся в лошадей, и всадники помчались метров на пятьсот правее основной группы. Ниязов крикнул:
— Поднимай коня, скачи за теми, а я здесь!
Оставить Ниязова одного Савину не хотелось: против старшего было человек десять. Но и спорить нельзя: приказ есть приказ, и, главное, ясно, что, прикрываясь заслоном, те двое хотят уйти на нашу сторону.
Пули так и повизгивали, когда Савин, уже в седле, погнал своего Князька наперерез двум нарушителям. Там, сзади, негромко застучал автомат Ниязова, и Савин даже усмехнулся, нахлестывая коня: на стрельбище Ниязов бил без промаха…
Но обернуться ему все-таки пришлось: выстрелы затихли. Он мельком увидел, что нарушители положили своих коней и Ниязов выжидает. Судя по всему, его огонь был метким, если те так быстро отказались от попытки напасть с ходу. И еще Савин увидел облачко пыли со стороны заставы: сюда шла тревожная группа.
Двое нарушителей тем временем все гнали коней по прямой. Они были в выгодном положении, каждую секунду выигрывая метр за метром. Их кони успели отдохнуть, а Князек Савина уже приустал, и пограничник не мог рассчитывать на длительную погоню.
Раза два или три он выстрелил по нарушителям. Но то ли нервничал, то ли просто неправильно целился — да и трудно стрелять на полном скаку, — его выстрелы пропали впустую, а нарушители все уходили и уходили. Тогда он стал целиться по лошадям, и один выстрел попал в цель. Одна лошадь, словно наткнувшись на невидимую преграду, упала, но человек успел вовремя соскочить с нее и что-то крикнул другому, тот остановил коня. Дальше лазутчики поскакали вдвоем на одной лошади.
Тот, что сидел сзади, начал стрелять в Савина. Он, судя по всему, был неплохим, тренированным стрелком. Когда пуля ударила в Князька и конь рухнул на землю, пограничник, едва успев освободить ноги из стремени, упал на песок.
Нарушители были уже далеко.. Что оставалось делать Савину? Он перезарядил карабин и подошел к коню, чтобы снять с седла флягу с водой. Приказ есть приказ — надо преследовать нарушителей.
Но фляга была пуста. Ее задела пуля. И все равно нужно было идти вдогонку тем двум, и Савин пошел…
Чаще и чаще стучала в висках кровь, начало покалывать сердце. Пыль садилась на лицо, на губы, обжигала их, скрипела на зубах. Где-то далеко виднелась темная точка: нарушители, по-видимому, уже считали себя в полной безопасности.
Савин шел и думал о том, на сколько километров он успел отойти от границы. В степи мало примет, но по времени Савин определил: километров семь-восемь, не меньше. Понятно, что часть тревожной группы сразу же направится сюда и будет здесь от силы минут через двадцать или тридцать.
Но тут же он сообразил, что ни через тридцать, ни через час его не догонит никто: ведь коням тревожной группы пришлось уже проскакать десять километров, им просто не осилить еще одну такую скачку. Значит… Значит, он должен был полагаться пока только на свои силы, а их — он чувствовал — оставалось не так-то уже много.
Степь оборвалась неожиданно. Реже стали попадаться кустики выжженной травы, и уже не серая, как грязная мука, пыль лежала под ногами, а бледно-желтый песок. Теперь Савин точно знал, какое расстояние отделяет его от своих: пески начинались в тринадцати километрах от границы и в двадцати восьми от заставы.
Ему казалось, что кругом него так и полыхает огонь. Горели в тяжелых сапогах ноги, горели руки, лицо, все тело. Но разуться было нельзя: без сапог далеко не уйдешь, обязательно поранишь ногу какой-нибудь колючкой. В песок зарываются от жары змеи. Да и просто невозможно идти босиком по раскаленному песку. Нельзя было и раздеться: иначе через час все тело пойдет волдырями от ожогов, а там — потеря сознания, быть может, смерть. Единственное, что он сделал, — это скинул ремень и расстегнул воротник: стало немного легче.
Следы копыт были явственно видны на песке, и Савин не боялся сбиться. Но быстро идти не мог: мелко дрожали колени, и он все еще останавливался, чтобы перевести дыхание и выплюнуть липкую горячую слюну.
Часа через два он споткнулся обо что-то и упал. Он не помнил, как поднялся снова: перед глазами вертелись какие-то зеленые и оранжевые круги. Приглядевшись, увидел выпирающуюся из песка кость: наверно, когда-то в этих местах пролегала караванная тропа, от жары падали мертвыми даже выносливые верблюды…
Потом Савин отыскал следы и снова пошел, тяжело переставляя ноги. Все это было, как в плохом сне, когда хочешь проснуться и не можешь. Ему трудно было поднять голову, и он смотрел вниз, на четкие отпечатки лошадиных копыт.
Все-таки он поднял голову. Впереди что-то чернело. Вытерев рукавом пот, заливающий глаза, он увидел лежащую лошадь. Зубы у нее были неестественно оскалены, а огромный вздувшийся живот то поднимался, то опускался, как кузнечные мехи. Савин сразу же упал в песок, целясь в ту сторону: наверно, нарушители затаились за павшим конем. Но сколько он ни глядел, ничего не было видно, кроме загнанной хрипящей лошади. Осторожно, стороной он приблизился к ней: оттуда начинались две пары человеческих следов.
И сразу же Савину стало легче. Значит, и им, двоим, придется идти пешком, и хотя у них наверняка есть с собой вода, полтораста километров до ближних кишлаков пройти не так-то уж просто. Он нисколько не сомневался в том, что сам сможет идти за ними все эти полтораста километров, хотя на самом деле он не осилил бы и пятой части этого расстояния.
А тревожной группы все не было. Савин уже стал сомневаться в том, действительно ли он видел облачко пыли на горизонте или это ему померещилось. Может быть, на заставе не заметили ракет, которые он выпустил? Но все равно, и в таком случае их должны были хватиться часа через полтора-два.
Уже наступал вечер, а он все шел и шел. Со стороны это выглядело, наверно, диковинно: голая степь — и один-единственный, шатающийся из стороны в сторону человек с карабином в опущенной руке…
Солнце палило нещадно, и Савин поймал себя на мысли, что ему хочется лечь, спрятать куда-нибудь обожженное лицо и дождаться ночи. Но тут же припомнилась поговорка, которую часто любил повторять на занятиях начальник заставы: в пустыне так бывает: ляжешь — уснешь, уснешь — не встанешь, не встанешь — орлы сыты будут.
Он догнал их. Он не знал, сколько прошел по этой проклятой полупустыне, но все-таки он увидел их наконец. Те тоже шли, пошатываясь, как пьяные. И когда Савин выстрелил, оба упали. Только один сразу, а другой прошел еще шагов десять, зашатался сильнее и ткнулся лицом в раскаленный песок. «Второго живьем, — подумал Савин. — Только живьем…»
Они лежали друг против друга, и нарушитель стрелял. Но его пули уходили в сторону, зарываясь в песок: по-видимому, он нервничал и «мазал».
Чтобы чувствовать себя безопаснее, Савин решил обойти нарушителя так, чтобы низкое солнце било тому в глаза. Но лазутчик разгадал маневр пограничника. Едва только Савин пополз влево, как нарушитель пополз туда же, время от времени стреляя из своего карабина.
Они долго бы ползли так, не давая друг другу зайти со стороны солнца. Но Савин сначала не понял, почему вдруг нарушитель поднялся, бросил карабин и пошел к нему с поднятыми вверх руками. Чувствуя какой-то подвох, он прицелился в него и крикнул:
— Не подходи!
Но нарушитель смотрел мимо Савина, в сторону, и пограничник, на долю секунды повернув голову, увидел человек десять наших солдат, переваливающих через большой бархан…
Потом Савину передали, о чем рассказал задержанный нарушитель. Когда на допросе его спросили, на что нарушители рассчитывали, переходя советскую границу, он хмуро ответил:
— Мы не думали, что один человек не побоится остаться против десятерых конников. Мы думали смять обоих. И наконец, мы не думали, что эта жара такая страшная и что ваш пограничник пойдет один в пески.
Нарушители шли, как выяснилось, с диверсионными целями. Вот, собственно, и вся история. Собирался я рассказать вам о том, зачем пограничнику нужно уметь ходить, а получилось, кажется, совсем о другом…
Капитан Емельянов замолчал, словно обдумывая что-то, а затем медленно подошел к открытому окну и, набрав полную грудь свежего воздуха выдохнул:
— Да, было дело!..
Несколько дней спустя, не дожидаясь, пока у Ольхина кончится отпуск, я уехал в комендатуру и за обедом познакомился с несколькими офицерами. Один из них — военврач, человек невысокого роста, со скуластым широким лицом и черными раскосыми глазами, спросил меня:
— Значит, вы от Емельянова? Не знаете, как там, нет больных?
— Нет, но могли бы и быть. Меня капитан «прогулять» хотел было… Хорошо, один товарищ о его методе знакомства предупредил.
Военврач улыбнулся так, что его раскосые глаза совсем превратились в щелочки.
— Старая школа! Он вам не рассказывал, как служил в Средней Азии?
— Рассказывал. Действительно интересно… Вы не знаете эту историю с Ниязовым и Савиным?
Офицеры переглянулись, а у военврача лицо сразу стало равнодушным и непроницаемым.
— Нет, не знаем, — ответил он за всех. Майор-комендант постучал вилкой по тарелке и укоризненно сказал:
— Нехорошо гостя обманывать, товарищ Ниязов! Военврач смутился и пробурчал что-то невразумительное. Потом он снова поглядел на меня.
— Какую вы вторую фамилию назвали? Савин? Не было у нас такого. Это Емельянов сам о себе рассказал. Это он пошел тогда за нарушителями…
Потом я уехал из комендатуры на другие заставы. Тот же махровый от дорожной пыли «газик» шел между опустевших полей, иссеченного осенними дождями жнивья… А мне ясно виделась раскаленная, выжженная солнцем степь и одинокий человек, бредущий по ней с карабином в опущенной руке. Но не уставший, не измученный зноем, а сильный, могучий — такой, что даже солнечная жара отступала перед жаром его сердца…
Пограничник на побывке.
Хороший у нас на заставе огород!
В гостях у работниц ковровой фабрики.
Шире круг!
Письмо от любимой.
Бывалый воин среди юных друзей пограничников.
Мальчишке из отряда ЮДП хочется стать настоящим пограничником.
На занятиях в отряде ЮДП.
И мы, пионерия, славим бойцов
Отличных застав и отличных постов.
И если случится какая беда —
На помощь мы старшим готовы всегда.
Алешка очнулся. И сразу в нос шибанул запах лекарств. Он хотел приподняться, но тотчас почувствовал тяжесть в голове, а на глаза наплыл туман. Во всем теле разлилась приятная слабость, какая бывает после тяжелой работы. Алешка откинулся на подушку, полежал и снова приподнялся. Первым, что он увидел, — окно, наполовину занавешенное марлей, наполовину затянутое изморозью. Ощупывая железные прутья койки, Алешка одними губами, больше для себя, прошептал:
— Где я?
И сразу к нему протянулась рука. Она коснулась его лба. Рука была теплая, шершавая, как у дедушки.
— Спи, — над самым ухом раздался ласковый, с небольшой хрипотцой, видимо, от долгого молчания, женский голос. На его горячий лоб та же рука положила мокрое холодное полотенце. И Алешке стало тепло и покойно. Хмельной шум закружил голову. Словно издалека, как через вату, заложенную в уши, он гаснущим сознанием улавливает истошный крик Расула: «Алешка тонет!..»
Алешка жил с дедом на самой границе. Отца и мать он не помнит. Был совсем маленьким, когда в семью пришла беда. Отец и мать работали вместе в одной геологоразведочной партии. В горах попали под снежный обвал. Их нашли весной, когда растаял снег. Дед не захотел уезжать из тех мест, где похоронил сына и невестку, поселился с Алешкой в маленькой избушке на берегу бурной пограничной речки, стал заведовать канатной дорогой. По ней поднимались грузы высоко в гору, на склоне которой лепились издалека похожие на новенькие ульи домики строящегося горнорудного поселка.
В то утро дедушка рано ушел на канатку. Когда Алешка проснулся, увидел на столе записку. Рядом с ней сидела «намывающая гостей» кошка. В записке наказывалось, что ему поесть — в печке томленая рыба, а в чайнике, закутанном одеялом, кипяток. Алешка, прогоняя со стола кошку, вспомнил о Расуле и не стал есть, боялся опоздать на рыбалку. Натянув дедовы резиновые сапоги, он выскользнул за дверь. Его уже ждал сын начальника заставы Расул.
— Проспал? — укоризненно спросил он Алешку и сощурил и без того узкие глаза. — Я уже в дверь стучал. А ты — ни звука…
— Понимаешь, дед будильник не завел, — оправдывался Алешка.
— А я-то жду битый час. Бери спиннинг и айда за усачами.
Алешка побежал к небольшому сколоченному дедом из досок сарайчику и взял спиннинг с большой серебристой блесной.
— На, неси, — предложил Алешка, видимо, хотел этим вознаградить Расула за терпеливое ожидание. Расул взял удилище и побежал к реке, за ним поспешил, протирая глаза, Алешка.
Стиснутая с обеих сторон высокими скальными берегами река сердито шумела, клокотала, бурлила, дыбилась перед выступавшими камнями. Ребята встали у переката. Расул забросил под противоположный берег блесну и стал наматывать леску. Выбрав из воды блесну, он снова метнул ее на середину реки. Сверкнув на солнце, она мягко шлепнулась в пенистую струю. И тотчас последовал рывок. Леска натянулась. На какое-то мгновение стало невероятно трудно крутить катушку. Что-то упругое и сильное отчаянно сопротивлялось, ходило из стороны в сторону. Тогда Расул отпустил немного леску, а затем снова начал вращать катушку. И рыба пошла. Ребята вскоре увидели черную спину крупного усача. Расул уже больше не давал ослабнуть леске, изо всех сил крутил катушку. Усач был подведен к берегу. Алешка нагнулся к воде, чтобы взять рыбину за жабры. Расул подался вперед. Ему хотелось увидеть, как Алешка схватит усача. Леска на мгновение ослабла. Рыбина как будто только этого и ждала, метнулась в сторону, перевернулась на спину, сверкнув серебром чешуи и… поминай, как звали.
— Раззява! Такого усача упустить, — закричал Алешка. — Леску-то надо натягивать.
— Да я и так натягивал, — оправдывался Расул.
— Дай спиннинг, а то снова упустишь…
Расул чувствовал свою вину, передал удилище, обиженно отошел в сторону и сел на камень. Алешка стал метать блесну. Он целился в самые быстринки, где всплескивались рыбины. Обида у Расула не проходила. Он старался не смотреть на везучего Алешку и думал: «Пусть один мучается, намает руки, сам попросит, чтоб я взял спиннинг. А у меня-то непременно схватит усач…»
Расул рассеянно смотрел на перекат, где река особенно горбилась, гребенилась, неслась, как оглашенная. После дождя в горах, когда вода набирала особую силу, на этом перекате Расул любил смотреть, как ворочала река огромные камни, несла их вниз. А на новом месте, где ослабевал поток, прямо на глазах, словно в сказке, образовывался новый перекат. Расул тихо приподнялся с камня. Неожиданно в его мягких мальчишеских глазах появился металлический блеск. Забыв про обиду, показывая на перекат, он крикнул Алешке:
— Смотри, термос плывет!
Алешка перестал крутить катушку. Течение мгновенно отнесло леску в сторону, блесна прижалась к берегу и села на грунт. Алешка увидел, как красная головка, то погружаясь в воду, то всплывая, покручиваясь в водоворотах, быстро плыла вниз.
— Ло-ви же, — заикаясь от возбуждения, крикнул Расул. — Уплывет за границу. Термос, поди, упустили пастухи.
Алешка быстро выбрал блесну. Надежды поймать термос было мало. Круглый предмет трудно подцепить крючком, но на всякий случай он метнул удилищем. Блесна плыла совсем рядом. Пока Алешка выбирал ее из воды, термос плыл и плыл дальше. Алешка побежал догонять крутящуюся в волнах красную головку. Опередив ее на десяток метров, он взмахнул удилищем. Рассекая воздух, с приглушенным свистом блесна шлепнулась рядом с термосом. Чтобы не дать ей осесть, Алешка дернул за леску. И тут красная головка сперва остановилась, слегка накренилась и, как поплавок, мгновенно исчезла под водой. Леска натянулась струной. Тотчас в том месте, где тройник подцепил термос, взбурлилась вода. Большие пузыри всплыли на поверхность.
— С чего бы это? — переглянулись ребята.
Под напором воды леска звенела, как тетива натянутого лука.
— Потащим?
— Давай, — согласился Расул.
Алешка закрутил катушку. Еще больше зазвенела леска. Но груз ни с места. Тогда ребята взялись за леску руками и стали тащить изб всех сил. И вот леска, пружиня, медленно-медленно начала оседать. Что-то тяжелое плыло за блесной. Ребята обрадовались, стали еще энергичнее перебирать руками миллиметровую жилку. Груз приближался на самую стремнину. Тугие струи закружили его и понесли. Леска натянулась, стала резать руки. Тогда Алешка отпустил ее и взялся за удилище. Бешено раскручивалась катушка, больно била рукоятками по пальцам. Наконец она остановилась. Катушка была пуста. Тяжело пружиня, согнулось удилище. Алешка двумя руками еле удерживал спиннинг. Боясь упустить груз, он шаг за шагом подвигался к урезу воды.
Так он очутился на покрытых зеленой тиной скользких камнях. А груз, попавший на самую стремнину, вырывал из ослабевших рук удилище. Чтобы не выпустить его, Алешка прыгнул на выступавший из воды мокрый плоский камень и, как на лыжах, покатился по нему. Потеряв равновесие, упал в реку. Его мгновенно подхватил поток и завертел в своих бурунах. Алешка, не выпуская из рук спиннинга, с головой погрузился в воду, как поступают в таких случаях опытные пловцы, чтобы нырком уйти из водоворота. Когда он снова вынырнул на поверхность, услышал истошный крик мечущегося на берегу Расула:
— Алешка тонет!!!
Алешку прибило к выступающему из воды камню, словно припаянному ко дну, около которого кружилась белая пена. Здесь было его спасение. Алешку несколько раз крутануло, но он удержался на поверхности, успел ухватиться за выступ. Нащупав дно ногами, оттолкнулся, течение вплотную прижало его к бугристой, с большими промоинами глыбине. Под водой камень действительно был глыбиной, иначе его бы давно снесло. Но на поверхность выступила лишь небольшая, ноздреватая, расщелистая поверхность. Высушенная солнцем, она заманчиво выглядывала из воды.
Алешка сунул удилище в расщелину, с трудом забрался на камень. Ноги по-прежнему оставались в воде. На этом пятачке можно было, обхватив камень, только лежать. Перед его глазами маячила натянувшаяся леска, а метрах в ста вынырнула красная головка, вокруг которой уже успела намотаться прошлогодняя трава.
Расул стоял на берегу и плакал. Плакал от бессилия, что он ничем в данный момент не может помочь товарищу.
Алешка почувствовал дрожь во всем теле. Горная вода обжигала холодом. Ноги деревенели. И вскоре он их перестал чувствовать.
— Чего ревешь? Беги на заставу! — хрипло крикнул Алешка.
Расул кивнул головой и убежал. Алешка крепко держался за камень. Одну ногу вытащил из воды и положил на свисающее удилище. Так было легче держаться.
«Только бы не ослабели руки, — думал он. — Обессилеешь — тогда каюк». Кружилась голова от бешено несущейся вокруг воды. Он закрыл глаза. Вдруг до его слуха донесся глухой хлопок. Алешка поднял голову. Над видневшейся макушкой пограничной вышки вспыхнула красная ракета. Радостно забилось сердце: «Заметили». Значит, Расул добрался до заставы. Но тут же Алешка услышал, как кто-то с того, чужого, берега свистнул. Алешка обернулся и увидел стоявшего солдата и человека в длиннополой шляпе. Показывая на леску, они знаками указывали: бросай, мол, спиннинг, отпускай груз, мы подцепим. Алешка снял ногу с удилища и хотел уже выдернуть катушку из расщелины. Человек в длиннополой шляпе приветливо улыбался ему, торопливо жестикулируя руками, показывая, как быстрее освободиться от спиннинга.
Алешка подумал: «Почему они не спасают меня, а в первую очередь хотят выловить груз, сидящий на тройнике? Что-то тут нечисто». Алешка отпрянул от спиннинга и сделал вид, что не понимает подаваемых ему знаков. Тогда человек в шляпе что-то зло крикнул солдату и тот засеменил по берегу, остановившись напротив того места, где виднелась красная головка. Алешка видел, как солдат поднял длинный багор и опустил в воду. Но течение отнесло багор в сторону. Снова и снова опускался багор. Но подцепить груз так и не удалось. Даже тогда, когда на помощь пришел человек в широкополой шляпе.
Алешка, забыв про сжимающий тело холод, победно поглядывал на человека в длиннополой шляпе. Тот, видя, что не выловить груз, оттолкнул солдата и снова стал знаками упрашивать Алешку отцепить груз. Алешка только сейчас смог рассмотреть этого человека. У него было костистое, обтянутое сухой кожей лицо, нависший крупный нос и глубоко запавшие злые глаза. Вскоре он почему-то перестал подавать знаки, а только умоляюще смотрел на него. Алешка отвернулся. Тогда раздался свист. Человек в шляпе был в ярости. Он рукой, в которой оказался пистолет, выразительно показывал: или ты отпустишь груз, или тебе придется расстаться с жизнью… Человек стал целиться. Алешка зажмурился, еще плотнее приник к камню. Раздался выстрел. Алешка почувствовал, как ледяные брызги ударили в лицо. Он открыл глаза и снова увидел прилипшее к пистолету костистое лицо. Подряд раздалось несколько выстрелов. Алешка понял, что человек в шляпе стреляет не по нему, вряд ли он с 20 метров промахнулся бы, а по леске, хочет ее перебить и освободить груз. Значит, он им очень нужен.
Алешка почувствовал, как с каждой минутой слабеют руки: он уже не в силах оторвать их от камня и пригнуть удилище, с тем чтобы леска ушла под воду и ее не могли перебить. С трудом Алешка подтянул вторую ногу и положил на спиннинг. Часть лески скрылась из виду. Только у самого камня оставался небольшой бурунчик. Немела спина. Кружилась голова. Горящими, ненавидящими глазами Алешка смотрел на человека в шляпе. Вдруг как иголками стало колоть тело, а на глаза наплыл какой-то белесый туман. Человек стал постепенно удаляться и наконец совсем растворился. Где-то в стороне булькнул в воду багор. А вдали послышался лай пограничной овчарки и радостный голос Расула:
— Алеша!..
Алешка лежит и слышит, будто в полусне, как сшибаются струи на стремнине, как журчит вода. А сквозь шум воды прорывается режущий слух мужской голос:
— Ну, как наш герой себя чувствует?
Ему отвечает тихий, вкрадчивый, по-видимому, женский:
— Кризис миновал. Недельку еще полежит — воспаление легких…
Алешка почувствовал, как кто-то взял его руку и двумя пальцами нащупал пульс. Установилась тишина. Только где-то рядом тикают часы. Может, он на «том свете»? Может, правда, есть «тот свет»? Алешка пытается открыть глаза, но никак не может. Все же он ощущает, что над ним светит электрическая лампочка. Снова силится открыть глаза.
Все бы ничего, но вот только колет в боку и под ключицей. Шевельнуться больно. Да еще голова стынет. Наверное, ветер студит? Откуда этот ветер? Потом Алешку опять бросает в жар. Он открывает глаза. Над ним склонилась женщина в шуршащем халате:
— Ну-с, молодой человек, как себя чувствуем?
— Хо-хо, — силится сказать Алешка и наконец произносит: — Хорошо.
К кровати подходит мужчина с накинутым на плечи халатом. Его где-то он уже видел. Вспоминает — это же отец Расула. Из-за его спины выглянул и сам Расул. Он метнул взгляд на Алешку и тут же опустил ресницы, смутился.
— Молодец, — заговорил отец Расула. — Мы тебя к награде представили. Ты же герой, такой мешок поймал…
«О каком мешке говорит командир, — гадает Алешка. Это же был термос». Потом решился спросить:
— Я же термос, а не мешок ловил…
— Красная головка не термос, а автоматическая рация, передающая сигналы. А внизу был свинцовый мешок, обложенный надувными камерами, чтобы не затонул и не застрял в камнях…
— А в мешке что было?
— Трава, земля, растительность. По ним иностранная разведка хотела кое-что важное узнать…
Алешка слушал, а сам глазами искал Расула. Он почему-то прятался за отцовской спиной. Командир встал, потрепал Алешку за вихор и ласково произнес:
— Ну, герой, выздоравливай. Поправишься — в Артек поедешь.
Прикрывая варежкой лицо от режущего морозного ветра, Калмагамбет устало брел по проторенной лыжне. Впереди, сгорбившись, тяжело передвигая лыжи, шел Сергей Сергеевич, его школьный учитель биологии. На его плече дулом вниз свисало ружье, а на боку болтался убитый с час назад заяц-русак. Где-то впереди слышался заливчатый лай Каштанки, гнавшей лису. Пора возвращаться домой, уже темнело. Но охотничий азарт брал верх. Они двигались по лисьему следу, заметаемому поземкой.
Калмагамбет устал. Рубашка давно прилипала к телу, хотелось распахнуть пальто и выстудиться. Чтобы получить передышку, Калмагамбет крикнул учителю:
— А не убежит Каштанка за границу?
— Пограничники ее не пропустят, потребуют пропуск, а то и визу, — отшутился Сергей Сергеевич. Он обернулся и, словно угадывая настроение Калмагамбета, спросил: — Устал?
— Да я еще с километр пройду, — упавшим голосом уверял Калмагамбет, хотя и мало верил в сказанное.
Учитель, не говоря ни слова, повернул лыжи к одиноко стоявшей кошаре:
— Сейчас согреемся…
Ворота кошары были забиты гвоздями. Сергей Сергеевич рванул ворота, и они со скрипом открылись. Кошара была набита сеном. Откуда ни возьмись, первой вскочила в нее Каштанка. За ней шагнул Калмагамбет прямо с висевшими на рукавицах лыжными палками. Не было никаких сил снять их. Учитель прикрыл дверь, чтобы не дуло, сел на пахучее сено и стал выкладывать еду. Кусок мяса бросил Каштанке, а бутерброд протянул Калмагамбету.
В кошаре было тихо. Пока ели, вроде бы и холода не замечали, кончили — и как-то сразу стало зябко.
Сергей Сергеевич предложил сыграть в «Кого любишь?». Он проворно схватил Калмагамбета и закидал сеном и еще сверху навалился на него.
— А ну, говори, кого любишь?
— Маму…
— Маму и так любить должен, а ну, отвечай…
Калмагамбет вертелся, пытался высвободиться из-под кучи сена и никак не мог. А учитель снова допытывался:
— Отвечай, кого любишь?
— Свою школу…
— То-то же…
И тут Калмагамбет услышал, как злобно зарычала Каштанка. Он подумал: «Собака идет на выручку». Сено стало внезапно легкое, и Калмагамбет одним махом сбросил его с себя. И тут он увидел Сергея Сергеевича. Прильнув к двери, тот что-то высматривал в щелку. Сдув с себя труху, Калмагамбет тоже заглянул в щелку и отпрянул:
— Кто это? В белом маскхалате… Чудно тащит за собой какую-то щетку.
Сергей Сергеевич снял очки, протер их и снова надел:
— Думаю, Калмагамбет, чужой человек. Идет от границы, след заметает.
Учитель снова прильнул к щели и стал следить за незнакомцем. Следил до тех пор, пока тот не исчез из виду.
— Вот что, Калмагамбет, — останешься с Каштанкой здесь. Я должен не упустить этого человека. Пограничники, конечно, обнаружат след, но неизвестный за это время может дойти до полустанка и уехать на поезде. Тогда придется искать долго. Вот тебе спички. Будет холодно — костер разведешь… Смотри только не спали все.
Сергей Сергеевич вытащил из патронташа два патрона с зеленым «пыжом» и загнал в ствол. Приготовленные на волка, они были снаряжены картечью.
— И я с вами, Сергей Сергеевич, — попросился Калмагамбет, хотя и понимал: за учителем он не поспеет на лыжах. Сергей Сергеевич укоризненно покачал головой: дескать, будь мужчиной.
Калмагамбет остался один в кошаре. Он позвал к себе Каштанку. Собака прижалась к нему, норовя лизнуть лицо. Но скоро улеглась в его ногах. Стало тихо. Было слышно, как ветер бросал на ворота пригоршни снежной крупы. Ворота жалобно поскрипывали. Где-то под полом возились мыши. Стало жутко. Чтобы побороть страх, Калмагамбет начал размышлять: «Сергей Сергеевич, наверное, уже нагнал нарушителя. Надо было уговорить его и пойти вместе. Вдвоем ведь не один… Интересно, а что сейчас делают дома, очевидно, уже ужинают…» С этими мыслями Калмагамбет задремал. Вдруг Каштанка зарычала и бросилась к воротам. Калмагамбет открыл глаза. Каштанка кубарем отлетела от ворот прямо к его ногам. «С чего бы это?»
По-прежнему шелестел снег, перегоняемый ветром. Только мышей почему-то не слышно было. Калмагамбет решился подойти к воротам. Он взглянул в щелку: вверху перемигивались звезды, а на земле светились какие-то зеленоватые огоньки. Тревожно забилось сердце. Кошару обложили волки. Голодные, они искали добычу. Каштанка щетинилась и злобно рычала.
Калмагамбет видел через щель, как то и дело мелькали фосфорические огоньки. Что делать? Было бы ружье, он бы их так пугнул. Может, выгнать Каштанку: пусть ее растерзают и уйдут. Нет, Каштанку он не отдаст. На всякий случай Калмагамбет вооружился лыжной палкой и стал прислушиваться к тому, что делалось за кошарой. Не раздастся ли знакомый скрип лыж? Но свистел только ветер да выли волки. Калмагамбет, повернув ухо в ту сторону, куда ушел Сергей Сергеевич, ловил каждый шорох. И тут до его слуха донеслось приглушенное эхо двух выстрелов. Так стрелял в овраге по зайцу Сергей Сергеевич. Через мгновение Калмагамбет уловил еще один сухой хлопок. Он понял: там идет схватка. Ему до смерти жалко учителя. Хотелось броситься из кошары, надеть лыжи и бежать ему на помощь. Но куда там — выход сторожили волки. Как же помочь учителю? А помочь надо, надо, надо… Может, он уже истекает кровью? Где же выход? Эх, дать бы сейчас знать пограничникам, они бы выручили Сергея Сергеевича…
Калмагамбет лихорадочно искал способ, как помочь учителю. Он щупал карманы, искал перочинный нож, а нащупал коробок спичек. И тут его осенила догадка: «А спички чем не оружие?» Ведь волки боятся огня. Калмагамбет быстро-быстро стал накручивать на палку сено. «Подожгу — волков разгоню и пограничникам дам сигнал». Он подошел к воротам и заглянул в щелку: волки сидели на снегу, терпеливо ждали добычу. Калмагамбет чиркнул спичку и поднес к факелу. Огонь мгновенно побежал по сухим стебелькам. Мальчик сунул факел к щели и ветер в миг раздул огонь. Ногой распахнув ворота, Калмагамбет с горящим факелом выбежал из кошары. Тотчас исчезли фосфорические огоньки. Калмагамбет воткнул факел в снег, а сам устрашающе заулюлюкал. Сено горело быстро. Факел стал тухнуть. Тогда он принес из кошары целую охапку сена и бросил в огонь. Пламя разметалось, забушевало. Со стороны границы взвилась красная ракета.
— Заметили! Заметили! — радостно заплясал Калмагамбет и снова побежал в кошару за сеном. Он бросил его в огонь. Кругом стало светло. Из-под ног с каким-то радостным визгом бросилась в темноту Каштанка. И тут он услыхал шуршание лыж. В пляшущих бликах огня появился человек в рваном маскхалате, за ним устало шел Сергей Сергеевич, держа ружье наперевес. А с другой стороны послышался лай овчарки. На огонь бежали пограничники.
На улице густо метелило. Снег забил все окна. В комнате стало темно. Момыш-улы отодвинул в сторону книгу и подошел к окну. Интересно, что там за кутерьма?
Недовольный тем, что Момыш-улы променял книгу на бесполезное занятие, отец привстал с кровати и упрекнул:
— Чем зря глазеть в окно, пошел бы капканы убрал. А то снегом занесет, потом не разыщешь. — Немного помолчав, добавил: — Мне что-то не дюжится, поясницу ломит…
Схватив пальто, нахлобучив на ходу шапку, Момыш-улы выбежал из комнаты. Вытащив из-под застрехи широкие лыжи, он заскользил к просеке.
Дорогу Момыш-улы знал хорошо. Отец в погожее время часто брал его с собой в обход, показывал, где кормятся косули, фазаны, рассказывал о лесе. В сильные морозы они заходили греться к пограничникам.
…Момыш-улы быстро дошел до границы. Где-то в стороне мелькнул полосатый столб. Начиналась прямая, как проспект, просека. Быстро найден первый капкан. Он был поставлен на волка и привязан цепью к толстой сосне. Отломив от сосны сучок, Момыш-улы ткнул им в приманку. Лязгнули туго натянутые пружины, сучок как топором перерубило. Момыш-улы поднял капкан и пристроил его на сосне. Пошел искать второй. Метель усилилась. Ветер выжимал из глаз слезы. Пришлось рукавицей прикрывать лицо.
Над просекой тревожно гудели провода телефонной линии. Вдруг Момыш-улы почувствовал, что идти стало легче: заскользил по чьей-то свежепроторенной лыжне. Он остановился, огляделся. По следам от палок Момыш-улы определил, что лыжник двигался от границы.
«Бежать на заставу!» — подумал Момыш-улы. Но тотчас отбросил эту мысль. Пока доберешься, нарушителя и след простынет. И Момыш-улы решил пойти по чужому следу. Может, удастся подсмотреть, каков он из себя, этот лыжник. Тогда пограничники будут знать, кого искать.
Обогнув кусты, Момыш-улы вышел на болото. На ровном месте лыжню уже успело замести. Еще сильнее заработал палками. Где-то недалеко должна быть дорога, утрамбованная тяжелыми самосвалами. Наверное, к ней и хочет выйти нарушитель. Попросится на машину — попробуй тогда найти! Да и кого искать? Приметы его неизвестны.
При одной этой мысли у Момыш-улы прибавилось силы. Он еще быстрее заскользил по лыжне. Внезапно до его слуха донеслось гудение самосвала — дорога совсем близко.
Вскоре лыжня запетляла между кочек и редких чахлых сосенок. И тут Момыш-улы увидел его. Проваливаясь в снег, он изо всех сил старался побыстрее выбраться на дорогу. Вот уже поднялся на насыпь, зверовато оглянулся и начал «голосовать». Из-за сугроба, наметенного у обочины, видно было, как остановился самосвал. Момыш-улы закричал что есть мочи, — может, шофер услышит. Но он не услышал. Хлопнула дверца кабины, самосвал тронулся с места.
Момыш-улы прошел еще несколько шагов и остановился. Такая досада его взяла: не успел рассмотреть этого человека. «Однако что же я стою, а след?»
Он подошел к обочине дороги. Следы уже начинало заметать. Момыш-улы сломал несколько прутиков и измерил, как учил его в отряде юных друзей пограничников сержант Афанасьев, ширину шага, длину и ширину подошв. Потом нагнулся, сдул с отпечатка снежинки и заметил небольшую вмятину на каблуке и носке. «Это от железок», — решил Момыш-улы. Нашел трухлявый березовый пень, отодрал от него бересту и положил ее на отпечаток, чтоб не засыпало снегом. А рядом воткнул прутик.
Теперь быстрее на заставу: надо все рассказать пограничникам. По знакомой лыжне Момыш-улы побежал обратно. Вскоре ему стало жарко. Он сбросил с себя пальто. Стемнело. Вдруг дорогу преградили два зеленых огонька.
«Волк!» — в замешательстве остановился Момыш-улы и угрожающе выставил вперед палку. Волк страшными скачками несся прямо на него. Момыш-улы зажмурился и закричал. И тут он услышал голос:
— Казбек, фу!
У Момыш-улы отлегло от сердца: пограничники! Открыл глаза, увидел перед собой овчарку и бессильно опустился на снег.
— Рядовой Елсуков, останьтесь, а то замерзнет хлопец.
Момыш-улы голос показался знакомым. Ну да, это же сержант Афанасьев!
— Там у дороги, возле лыжни, прутик… Я след берестой покрыл, — дрожа от холода, сказал Момыш-улы.
Афанасьев одобрительно кивнул головой: молодец. Потом круто повернулся и подал команду:
— Казбек, вперед! След!
Рассказывая эту историю на пионерском сборе, сержант Афанасьев подошел к Момыш-улы, поправил на его груди новенький значок «Юный друг пограничника» и протянул ему знакомую бересту:
— Здорово тогда она помогла мне, Момыш-улы. Возьмешь на память или на стенд следопытов поместим?
— На стенд! — хором ответили за Момыш-улы ребята.
Вдруг сзади зашуршал песок. Так, по-кошачьи мягко, могла красться рысь. Васек, оставив весло и фонарь бакена, обернулся и вздрогнул. Перед ним стоял незнакомец.
— Напугался? — спросил он и засмеялся. — Что ж, давай знакомиться. Ибрагимов, гидролог.
— Я Васек.
— Не рассчитал малость, — продолжал Ибрагимов. — Думал, успею к вечеру на строительство, но, видно, придется ночевать под открытым небом. До стройки не дойду, устал, целый день брожу по берегу…
— Зачем же под открытым небом? — удивился Васек. — Переночевать можно у нас. Пойдемте. Мы живем недалеко.
Поправив лямки рюкзака, гидролог зашагал вслед за Васьком.
— Семья-то у вас большая? — заговорил Ибрагимов.
— Не маленькая — отец да я, — ответил Васек. — Каникулы кончились, — с сожалением добавил он.
— Да, жаль, — согласно мотнул головой Ибрагимов и тут же, без паузы, спросил: — Отец-то твой чем занимается?
— Бакенщик он, — ответил Васек, едва поспевая за гидрологом.
Когда подошли к дому, уже стемнело. Почуяв людей, залаяла собака.
— Это Джулька, — сказал Васек, открывая калитку. — Щенок, вырастет — пограничникам подарю.
— Молодец, — похвалил Ибрагимов. — А давно с пограничниками дружишь?
— Нет, я у них не бывал. Все нет времени.
У порога Ибрагимов скинул рюкзак и вытер сапоги.
— У нас гость, — сообщил Васек отцу. — Гидролог!
Ибрагимов вошел, поздоровался, устало присел на табуретку.
— Намаялся я, в баньку бы сейчас…
— Это проще простого, — откликнулся отец Васька. И сыну:
— Проводи гостя. Я как раз только напарился. Горячая вода в большом баке, холодная в ведре.
Ибрагимов мылся долго.
— Сходи проведай, не запарился ли? — сказал отец.
Окно было занавешено. Только узкая полоска света пробивалась из щели. «Ишь какой стеснительный!» — подумал Васек и прильнул к щели. Ибрагимов даже не разделся. Он сидел над картой и о чем-то думал. Васек с детским любопытством стал наблюдать за ним… Ибрагимов порылся в рюкзаке, надел крохотные черные наушники, повернулся к окну. Ваську показалось, что он встретился с ним взглядом. Отпрянув от окна, он постучал в дверь.
— Дядя, ужин остынет.
— Иду, иду, — отозвался Ибрагимов.
«Гидролог — и наушники, зачем они ему?» — недоумевал Васек. В комнату он вошел, опустив голову, размышляя, и вдруг заметил, что от порога к табуретке, на которой сидел Ибрагимов, тянется желтая полоска. Рассмотрел — глина. «Странно, — подумал он, — у нас берег песчаный. Глина на чужом берегу. Но ведь Ибрагимов гидролог…»
Ужинать гость не стал.
— Хочу спать, — сказал он и начал снимать сапоги. На подошве у каблуков Васек тоже увидел полоски глины. «А может, он и не гидролог?» — мелькнула мысль. Но как высказать ее отцу? Если позвать во двор, Ибрагимов может заподозрить недоброе. Надо действовать осторожно… Решение пришло неожиданно. Вынося на кухню посуду, Васек споткнулся.
На звон выбежал отец, но за ним следом появился и Ибрагимов.
— Я нечаянно, — пролепетал Васек.
— Ничего, — успокаивал отец. — Тарелки — дело наживное.
Васек готов был расплакаться — затея его срывалась.
— Будь мужчиной, — сказал Ибрагимов и вернулся в комнату.
— Это чужой! — торопливо зашептал Васек отцу.
— Знаю, — ответил отец. — Глина только на том берегу. Как уснет, беги к соседу — бакенщику. У него телефон…
Собрав осколки, отец и сын улеглись и сделали вид, что уснули. Вскоре и Ибрагимов захрапел. Он спал, подложив под голову рюкзак.
— Пора! — решил Васек.
…Вернулся он утром. Усталый, еле волоча ноги, подошел к двери. Прислушался. Тихо. Вошел в комнату. Несмотря на ранний час, Ибрагимов уже не спал. Он был одет и завязывал рюкзак. Увидев Васька, спросил:
— Где был?
— Бакены тушил.
Вдруг тонко-тонко задрожали оконные стекла. Донесся нарастающий стрекот мотора. Еще мгновение, и потолок заходил ходуном. Ибрагимов выглянул в окно. Над домом висел вертолет.
— Твоя работа, щенок? — закричал Ибрагимов, цепко схватив мальчика, занес над ним тяжелый кулак. Васек зажмурился и присел. Но в ту же минуту раздался сухой треск. «Гидролог» покачнулся и грузно упал. Позади него стоял отец, держа в руке ножку от сломанной табуретки…
В дом вбежали пограничники. Двое из них встали около «гидролога», а командир подошел к бакенщику и пожал ему руку. Затем обнял Васька.
В нескольких десятках километров от границы, в горах Памира, вершины которых тонут в белесых туманах, раскинулось небольшое селение. В центре селения стоит деревянное здание школы. Здесь учится Бекеш Межитов, крепко сложенный, подвижной мальчик с черным ершистым чубом.
Бекеша знают в селе все жители. И не только потому, что он громко распевает песни, быстро бегает и не пройдет мимо человека не поздоровавшись. Бекеш имеет важное поручение: доставлять газеты и журналы в полевую бригаду. Для колхозников он не просто письмоносец, а вестник радости. Кроме того, Бекеш — член отряда юных друзей пограничников. Однажды после школы Бекеш перекинул через плечо сумку почтальона и отправился в бригаду, расположенную в трех километрах от села. Тропа петляла вдоль пенистой высокогорной речушки. На скалах в каменистых расселинах наметанный глаз Бекеша замечал опустевшие птичьи гнезда. Затем потянулось кривое ущелье, где слева и справа до седых облаков возвышались горы…
Тропа, по которой шел Бекеш, повернула и пересекла щель, идущую в сторону границы. Вдруг впереди показался незнакомый человек. Заметив мальчика, он замедлил шаги, потом остановился, подозвал Бекеша и спросил, какая дорога ведет в город.
«Чужой, — подумал школьник, — надо его задержать».
— Мне, дядя, немножко по пути, — сказал Бекеш, и они пошли вместе.
Мальчик присматривался к незнакомцу. Узкий лоб, глаза навыкате, крупный синеватый нос. Голову покрывала шапка лодочкой, на плечах новый, наполовину застегнутый чапан, обут в сапоги с галошами, за спиной небольшой рюкзак.
За вторым поворотом дороги показалась колхозная бригада. Увидев людей, Бекеш крикнул:
— Держите! Это нарушитель границы!
Колхозники тесным кольцом окружили неизвестного, потребовали у неге документы, но их не оказалось. При обыске обнаружили нож, анашу и много советских денег.
Задержанный выдавал себя за чабана из другого района. Но о нарушении границы здесь уже знали и послали конного с сообщением на пограничную заставу. Вскоре из-за холма показался всадник, за ним второй, третий.
Мертвенная бледность покрыла лицо нарушителя. Со злой ненавистью он впился глазами в Бекеша:
— Щенок, шайтана сын!
При допросе лазутчик угодливо улыбался и охотно отвечал на вопросы. Он даже пытался шутить, подобострастно кланяясь, но так продолжалось недолго. Внимательно присмотревшись к нему, дед Сулейман сказал офицеру.
— Знакомое лицо, помню… — тут он назвал нарушителя по имени и рассказал, как три десятка лет назад этот байский выкормыш грабил людей, угонял за границу скот.
Поняв безнадежность своего положения, нарушитель понурил голову, нахохлился, словно ворон, и медленно побрел в сторону заставы в сопровождении пограничников.
Офицер взял за руку Бекеша и вместе с ним подошел к лошади. Мальчик сноровисто взобрался на коня и гордо уселся рядом с офицером.
Подъехав к дому Бекеша, пограничники спешились. Их пригласили выпить традиционного душистого чая. Посидели за семейным столом Межитовых, рассказали о подвиге их сына, поблагодарили за хорошее воспитание.
А спустя несколько дней перед учениками местной школы выступил начальник пограничной заставы. Он рассказал о высокой бдительности их товарища, члена отряда ЮДП Бекеша Межитова, который проявил мужество и смекалку при задержании нарушителя границы. Под аплодисменты учащихся начальник пограничной заставы вручил Бекешу ценный подарок.
Жаль, очень жаль, что я не умею писать стихи и музыку. А то сочинил бы песню о пионерке Улбосын Сандыбаевой. Песню звучную, крылатую. Начал бы ее, к примеру, такими словами:
Но раз песня не получается, то расскажу о том, что могли бы взять для нее поэт и композитор из жизни простой и обыкновенной сельской девочки-казашки.
Улбосын невысокого роста, круглолицая, с чуть выдающейся, будто припухшей, верхней губой. На лице чуть приметная улыбка, смеющиеся, с лукавинкой, карие глаза. В тугие черные косички вплетены розовые ленты.
Учится она в средней школе имени Аркадия Гайдара. Девочку, как и других ее сверстниц, за примерное поведение и отличную учебу уважают учителя и ученики.
С тех пор как помнит себя Улбосын, в ее памяти хранятся интересные сказки, были, предания, которые она узнала от учителей и от своей матери.
— Мне кажется, — говорит девочка, — я со сказками вместе и родилась. Да и не только с ними. Вот, к примеру, с самых малых лет помню рассказ о смелом коммунисте земляке Магазе Масанчи. Он в далекие годы боролся с кулаками и другими врагами Советской власти. Дружил с писателем Дмитрием Фурмановым, был в Москве, где встречался с Владимиром Ильичей Лениным.
Во время летних каникул она с другими девочками побывала в горах, собирала ягоды.
— До чего, друзья, было там интересно, — рассказывала Улбосын одноклассникам о своих путешествиях. — Пробирались по заветным тропкам, переходили вброд бурлящие речушки, продирались через заросли шиповника, облепихи, барбариса. В горах встречались дикие животные и птицы: архары, зайцы, фазаны, горные индейки.
Много летних дней работала Улбосын и на колхозной птицеферме.
— Взрослые хлеб убирали, — говорит она, — а мы за птицами присматривали — поили, кормили их.
И еще в одном потрудилась девочка — в сборе металлолома.
— На целый трактор насобирали с подружками, — рассказывает она.
Об этом, конечно, в песне, если она будет сложена, упоминать не обязательно. А вот о том, о чем будет сказано ниже, стоит написать хорошие строчки, такие, чтоб песня получилась душевной, прославляющей патриотический поступок советской девочки.
Домик, в котором живут родные Улбосын, утопает в буйной зелени на окраине поселка. Домик этот чем-то напоминает украинскую хату — белую, в саду, рядом с которым цветут, улыбаясь, головастые подсолнухи. Тут же, задумавшись, склонились сизые вербы, от легкого ветра колышутся серебристые тополя, чуть шевелятся круглые, как блюдца, листья на развесистых кленах. Правее от дома — кусты винограда, яблони. За ними по узкой, заросшей вьюнком тропинке спуск к реке, которая часто меняет свой характер. Летом она течет спокойно, степенно, будто дремлет. А ранней весной ее словно подменили: буйная, озорная, с яростью подмывает берега. А за рекой уже чужая сторона.
Улбосын не помнит, кто первый ей сказал, чтобы она всякий раз, когда бывает на своем огороде, посматривала туда, на противоположный берег.
— У нас в семье все так делают, — говорит она, — и отец, и мать, и сестричка Кызжибек. Ведь границу всем стеречь надо.
Да, в этом пограничном поселке жители всегда начеку. Многие из них не раз помогали солдатам заставы в их нелегкой службе. Бывало, помогали и вражий след разгадывать, и на заставу незнакомцев приводили. А вот совсем недавно случилось такое. Хотелось бы, чтобы и о нем были написаны строфы в новую песню.
Стоял погожий, переполненный запахами скошенного хлеба день. Высоко в поднебесье кружились ласточки. По улицам поселка, надсадно урча, шли груженные свежей пшеницей и полосатыми арбузами автомашины, в кузнице звенел металл, откуда-то с поля долетала песня. Улбосын в такую пору на огороде собирала в корзину помидоры, упругие, сочные, красные. Она тихонько, про себя, напевала «Пусть всегда будет солнце» и раз от разу поглядывала на берег, на мигающую бликами речку, на чужой край.
И тут она приметила на той стороне мелькнувшую среди кустов согнутую фигуру человека. «Почему он прячется?» — спросила себя Улбосын, и учащеннее забилось ее сердечко, застучало в висках. Зайдя под крону дерева, она продолжала наблюдать за незнакомцем.
Он, видимо, опасаясь, как бы его не заметили, присел, потом, озираясь, быстро пробежал к берегу. Перейдя вброд речку, он тут же бросился к огородам и скрылся в подсолнухах.
Девочка сообразила: нарушитель границы. Она в это время не слышала ни звуков в селе, ни крика ласточек. Она только улавливала частые удары собственного сердца.
— Мамочка! — чуть погодя, подала голос Улбосын, угадав в саду шаги матери. — Там мужчина прячется, перебежал…
Старенькая Татыбала, мать девочки, заторопившись, выронила из рук туесок с виноградом, скрылась за сараем.
— Ох, горе ты мое горькое! — потом позвала мужа: — Мукаш, а Мукаш! Ой, как же это?!
— Что случилось? Кричишь не своим голосом.
— Спеши на заставу, чужой объявился.
— Эх, черт его взял бы, — только и послышалось.
Со скрипом распахнулась калитка, шарахнулись в сторону перепуганные куры. Напрямик, через изгороди и арыки устремился к заставе Мукаш Сандыбаев. Спешил к пограничникам он не впервые. Почти в такую же пору лет пять тому назад Мукаш на повозке ездил за песком к старому карьеру. Дорога к нему извивалась между холмиками, была покрыта тонким слоем пыли, обрызганной накануне теплым дождиком. Следы от колес оставались отчетливыми, резкими, как две ленты, между которыми крупным пунктиром виднелись отпечатки копыт вороного.
Возвращаясь в поселок, Мукаш, держа вожжи, шел рядом с груженой повозкой. На обочине дороги он увидел следы человека. «Прошел кто-то совсем недавно, вот он наступил на колею», — определил Мукаш и у него сильнее заколотилось сердце. Мукаш быстро распряг коня, вскочил на него и помчался на заставу. А вскоре пограничники, став на след, задержали нарушителя границы.
И вот снова на эту же заставу с тревожной вестью спешил Мукаш Сандыбаев.
А дочь его через сады и огороды соседей пробиралась за неизвестным. Она его не видела, но по тому, как качались желтые головки подсолнухов и серые метелки кукурузы, угадывала движение чужого. «И чего только лезет, что ему нужно на нашей земле?» — возмущалась Улбосын. Ей вспомнились прочитанные рассказы о пограничниках, которые в любую погоду охраняли границу, шли по следу нарушителей, вступали с ними в бой, не давали им сделать что-то злое, недоброе.
Пришелец старался запутать следы. Он перепрыгивал через заборы, ложился в арыках, прятался в огородах.
Преследование — дело сложное. Опытному пограничнику и то оно дается трудно. Здесь должны быть и зоркость, и сноровка, и осмотрительность. А каково девочке? Преследование потребовало от нее большого напряжения сил. Бежать становилось все труднее. Но девочка понимала — так нужно для школы, для пограничников, для страны.
Огороды с жиденькой изгородью упирались в дорогу. Там, где ее окаймляли старые ветлы, появился чужой, плечистый, с большой копной волос на голове. Он, стряхнув рукой с рубашки и брюк пыль, надел синюю куртку. Потом, оглядевшись, пошел по обочине дороги в поселок.
Сзади на небольшом расстоянии, тяжело дыша, поспешала за ним Улбосын. «Переоделся, думает, не видела», — сказала она и тут же услышала за своей спиной осторожный бег. Это спешили пограничники.
— Вон он, в куртке синей, — едва выговорила девочка и показала рукой в направлении нарушителя.
Улбосын, легко вздохнув, отстала от побежавших солдат. Она платочком вытерла потные лоб, шею, лицо. Несмотря на усталость, чувствовала то глубокое удовлетворение, какое испытывает человек, выполнивший свой долг.
Тревога в сердце девочки держалась недолго. Она шла легко, с появившейся на лице улыбкой.
Над поселком ярко светило солнце, в голубом небе так же сновали ласточки, по тропинкам к пруду мирно, переваливаясь с ноги на ногу, шли цепочкой гуси.
В школе Улбосын поздравляли учителя, мальчики и девочки.
— И мы бы так поступили, как наша Улбосын, — говорили школьники. — Попадись нам только чужой — не уйдет.
А вечером смелую пионерку пригласили на заставу. Солдаты благодарили ее за помощь, рассказали о своей службе, преподнесли в подарок библиотечку.
— Будь всегда такой смелой, готовой выполнить любое дело для блага нашей любимой Родины! — давал ей наказ начальник пограничной заставы.
— Всегда готова! — по-пионерски четко и внятно ответила Улбосын.
Глядя на пионерку, я еще раз подумал:
«А ведь в самом деле надо бы написать крылатую, самую звонкую песню о девочке с косичками».
Олжасу Омархановичу уже за семьдесят. Лицо его обросло дремучей седой бородой, глаза спрятались под нависшими густыми бровями, голос стал хриплым, придавленным грузом старости. Почти вся жизнь Омарханова прошла в далеком приграничном поселке. Много он повидал и сделал на своем веку.
Частыми его гостями бывает молодежь села, приходят к нему пограничники, школьники. Есть старику о чем поведать новой поросли.
На этот раз его навестили пионеры со своей вожатой.
— Стар уж я стал, совсем стар, даже в очках плохо вижу, — жаловался дедушка Олжас, перекладывая книги и разные бумаги в шкафу. — Хочу показать вам фотографии. Вот они. Тут, ребята, не все снимки. Многие из них раздал то учителям, то знакомым.
Когда он развязал тесемку, пухлый сверток сам по себе, как на ветру книга, раскрылся, и на столе, отдавая слабым глянцем, россыпью легли десятки фотографий — белых, пожелтевших, выцветших. Омарханов взял верхнюю.
— Вот это я с Серго Орджоникидзе, снимались в двадцатом. К нему я за советом ездил. Жаркое время было тогда в Казахстане, — вспоминает старик. — С басмачами воевали. Требовалось оружие, не хватало хлеба. Нам Советская власть, ребятки, нелегко досталась….
На другой фотографии школьники увидели двух мужчин. Одного в буденовке, в длинной шинели, в ремнях, с шашкой на боку. Другого в кожаной тужурке, с красивым чубом, чуть улыбающегося, с книгой в руке.
— Это я с Дмитрием Фурмановым, — не без гордости поясняет дедушка. — Хороший был командир и большевик что надо. Щедрое сердце имел этот человек. Сколько полезного он сделал казахам-беднякам! Когда бываю в Алма-Ате, всегда заверну к небольшому домику, где жил чапаевский комиссар.
Как только школьники закончили смотреть фотографии, дедушка Олжас положил на стол небольшую картонную коробку.
— А здесь что? — с любопытством в один голос спросили ребята.
Он осторожно снял крышечку. В коробке лежал аккуратно сложенный пионерский галстук. Рядом — пожелтевший треугольный конверт без марки с фиолетовым штемпелем.
Десятки ребячьих глаз жадно и вопросительно смотрели то на горевший жарким полымем галстук, то на взволнованного дедушку.
Старик, успокоившись, почти шепотом сказал:
— Внучки моей, Гульнары. Теперь ее нету со мной.
Олжас Омарханович, видя, что юные гости слушают его с вниманием, предложил:
— Пошли в сад, там все о ней и расскажу.
Ребята дружной стайкой расселись под развесистой яблоней. В центре, на табуретке, — седой как лунь рассказчик. В стороне на перекатах шумела река, а дальше по ущелью ползли серые космы тумана.
— Гульнара, — продолжал он, — смелая и смышленая была. И училась с желанием, хорошо, и дома во всем помогала. Вот только кручинушка ее мучила: сиротой рано осталась. Отец пограничником был, в бою с бандитами погиб, а мать при спасении табуна во время наводнения с лошади упала, умерла. Как-то мы с Гульнарой пошли на виноградник лозы подвязывать. Тихонько лепетали серебристо-зеленые виноградные листья, в тени матово светились плотно сбитые тяжелые гроздья. Солнце жгло нестерпимо. Внучка, говорю ей, возьми кувшин, сбегай к роднику. И она, как ласточка, вспорхнула и скрылась. Долго не возвращалась. Беспокоиться стал…
Возвращаясь с кувшином назад, она увидела на узкой тропе высокого мужчину. Он стоял и смотрел на ладонь, на которой что-то держал, видимо компас. Заметив девочку, неизвестный заторопился навстречу. Он сразу сбавил шаг, сунув руку в карман.
У Гульнары гулко застучало сердце, на лбу выступил холодный пот. Такая неожиданная, лицом к лицу, встреча ее испугала. «Кто бы это мог быть? — думала девочка. — Неужели он из тех, о которых недавно в дедушкином шалаше говорил офицер-пограничник…»
— Что, свеженькая? — кося глазами на кувшин, спросил мужчина.
Гульнара пристально на него посмотрела. На ногах сбитые, до белизны, башмаки, одет в темные шаровары, в брезентовую куртку. На широких лямках заплечная, чем-то наполненная сумка.
— Да, ключевая, — робко ответила девочка. — Если хотите — пожалуйста.
Мужчина, сжав цепкими пальцами холодный кувшин, долго от него не отрывался, пил жадно, большими глотками. Глаза свои он раз от разу косил на Гульнару. А она в эту минуту молча глядела на него. Сколько ему было лет, девочка определить не могла. Аккуратный с небольшим шрамом нос, черные, дугой брови, смуглое лицо делали мужчину простым, не отталкивающим. И нельзя как-то и подумать, что такие могут быть нарушителями границы.
— Эх и хороша! — отдав кувшин, сказал он. Потом, вытирая рукавом куртки сочные губы, спросил: — Несешь-то далеко?
— Да вон туда, где тополек на винограднике, — взмахнула Гульнара рукой, — там меня у шалаша дедушка Олжас ждет.
— А как зовут-то тебя?
— Гульнара.
— Хорошее имя. А скажи, Гульнара, — на лбу у прохожего появились две глубокие морщины, — вот этой тропинкой можно на заставу попасть? Мне туда нужно, мой младший брат там служит.
— Да, можно, — стараясь казаться спокойной, ответила она неправду. Потом неопределенно махнула рукой. — Отсюда совсем, совсем близко.
— Ну, бывай, а то дедушка, наверное, заждался, пить хочет, солнышко-то вон как жарит, — беспечно проговорил мужчина, второпях поправляя сползшие лямки клеенчатой сумки.
Девочка посмотрела ему вслед. Она заметила, как под брезентовой курткой упруго шевелились мускулы лопаток.
«Очень сильный, видно. Косая сажень в плечах. Навряд ли пойдет он дальше по тропе», — усомнилась Гульнара.
Скрывшись за широким кустом винограда, она сквозь сплетение веток наблюдала за неизвестным. Тот, немного пройдя, оглянулся и, решив, что его никто не видит, осторожно свернул в сторону. Там начиналась покрытая ярко-зеленой ряской заводь. В ней лягушки враз прекратили свою нудную песню. Над заросшим камышом берегом, расправив большие, с черной оторочкой крылья, поднялся аист, а дальше в кустах пронзительно прокричала иволга.
Поведение чужого настолько поразило Гульнару, что она с минуту простояла не шевелясь. «Нет, не к брату ты сюда забрел, затея у тебя совсем другая», — подумала Гульнара и, оставив кувшин, оглядываясь по сторонам, со всех сил побежала молодыми да резвыми ногами к шоссейной дороге, где у полосатого шлагбаума несли свою службу пограничники.
И лишь после взволнованного рассказа солдатам о своих подозрениях Гульнара вернулась в виноградник, к дедушке.
На другой день, как только взошло солнце, к небольшому, с плоской крышей домику, в котором жил дедушка с внучкой, на конях подъехали пограничники.
— Олжас Омарханович, доброе утро! — поздоровался офицер, увидев старика, со звоном отбивавшего косу. — А где ваша внучка Гульнара?
— Здравствуйте, служивые! — добродушно улыбнулся хозяин. — Внучка-то? Вон на поляне среди цветов, страсть как их любит.
К пограничникам, жмурясь от лучей встающего солнца, подошла смущенная дедушкина помощница. Тонкая, стройная, как молодой тополек. Лицо ее было чуть скуластое, брови густые, черные. В руках у нее ярким пламенем полыхали полевые маки, синели с розовыми прожилками колокольчики, светились белые звездчатые ромашки, и еще в руках она держала какие-то мохнатые фиолетовые цветы. И все это было обрызгано мелким бисером свежей утренней росы.
— Спасибо тебе, Гульнара, — мягко и тепло проговорил офицер. — Вчера ты нам помогла очень в охране границы. Мы поймали того, с заплечной сумкой, и очень «сильного», как ты его назвала. Шпионом оказался… И дедушке твоему солдатский поклон, смелой он тебя воспитал.
На лицах старика и девочки засветились улыбки.
— Одного корня дерево, — подмигнув на внучку белесыми бровями, с хрипотцой промолвил дедушка. — Родную сторонку любим одинаково.
Гульнара застеснялась, прикладывала к губам пунцовый цветок. На зардевшемся ее личике спрятались золотые веснушки, длинные ресницы почти закрыли глаза.
— Вот это тебе, наша помощница, — великодушно сказал пограничник, развернув пакетик, и вскоре повязал Гульнаре шелковый пионерский галстук. — Береги его, это на память от солдат.
Война с немецкими оккупантами застала пионерку Гульнару в Артеке. Она, как и многие другие девочки и мальчики, под трубы горнистов покидала Морской лагерь. Говорят, что при расставании с лагерем пионерка взобралась на знаменитую Пушкинскую скалу и четко, вдохновенно продекламировала: «Прощай, свободная стихия». Летний ветерок в это время развевал на ее груди, как крылья сказочной птицы, кончики пурпурного шелка…
Домой Гульнара не вернулась. Она, став комсомолкой и окончив курсы санинструкторов, зашла в райком и добровольно попросилась в действующую, на фронт. С дороги прислала дедушке посылочку, в которую положила письмо и дорогой для нее пионерский галстук. В письме говорилось:
«Спасибо тебе, дедуня, за все, за все. Скоро, наверное, не увидимся. Ухожу с другими комсомольцами на войну. Уже и шинель получила и пилотку со звездочкой. Говорят, завтра и винтовку дадут. Эх, достанется проклятым фашистам. Только ты, дорогой дедуня, на меня не сердись. Помнишь, ты любил повторять: мы с тобой одного корня дерево…»
Одни сказывают, что встречали Гульнару в военной форме с белой повязкой на рукаве и санитарной сумкой в окопах под Смоленском, другие утверждают, что видели ее у подножий Карпат среди партизан Ковпака в тот момент, когда комиссар Руднев прикреплял к ее гимнастерке боевой орден… Может, и то и другое было правдой.
— Иных вестей не приходилось слышать, — вздохнув, с грустью в голосе промолвил Омарханов. — Нет, не приходилось. Осталась от нее вот эта единственная память — пионерский галстук. Пуще глаза берегу его… Как Гульнара выглядела в солдатской форме — представить не могу. Все вижу ее рядом — в галстуке, смуглолицую, безудержно веселую…