Валерий, мой страж[1], во время прогулок часто заходил со мною в торговую контору моего отца Гнея Сестия Гавия, вернее — контору компании откупщиков, представителем которых он был в Брундизии. Здесь, рядом с пристанью, вечно толпился народ. Валерий, как и я, любил поглазеть на чужестранных купцов и моряков, послушать их рассказы о бурях, стычках с пиратами, далёких странах и о людях, которые их населяют. Лучше всяких сказок были для меня эти беседы.

Стоило кому-нибудь начать: «Вот за Боспорским царством, на северо-восток от Скифских равнин, есть, говорят, превысокие горы, набитые золотом, словно сундуки богача», — и уж я, пробравшись к рассказчику, прижимался к его коленям и смотрел ему в рот, тараща глаза и боясь пошевелиться. Чудеса сменялись чудесами!

— Жаль, достать золото не так-то просто, — иногда вздыхал рассказчик, — стерегут его грифоны.

— Кто?

Вопрос срывался сам собой, но я не смущался: здесь не запрещали мне вмешиваться в разговор взрослых.

— Грифоны. Такие львы с орлиными крыльями и с птичьими клювами, — объяснял он.

Крылатый лев! Я холодел от страха. А храбрый рассказчик задумчиво добавлял:

— Всё же собираюсь пробраться туда. Только компаньона себе не найду.

Отец, нетерпеливо слушавший его, подзывал моего наставника.

— Читал ты что-нибудь об этом в своих книгах, Валерий?

— Ну как же: Геродот Галикарнасец ещё триста лет назад писал об этом, но прибавлял, что не очень верит в существование грифонов.

Валерий пускался в объяснения, но я уж не слушал: я мечтал о том, как вырасту, создам компанию по поимке грифонов, поеду к золотым горам, поймаю хоть одного грифона, привезу его домой и посажу на цепочке возле входа. Вместо собаки. И надпись переделаю: «Осторожно, грифон!» Вот будет чудо! Все городские мальчишки сбегутся к нашему дому!

Валерию было поручено не только моё воспитание. В его обязанности входило также чтение и переписка книг. Голова его была набита мудростью. Отец мой гордился учёностью своего раба и всякий раз, как мы появлялись в конторе, заставлял его рассказывать, что он вычитал в книгах древних историков и географов. Поэтому в конторе я узнал много поучительного ещё задолго до того, как Валерий показал мне буквы и вложил в мои пальцы палочку для письма.

Благодаря Валерию самой любимой моей комнатой в доме была библиотека. Особенно хорошо там бывало в ранние утренние часы, когда из перистиля вливался свет восходящего солнца и лёгкий ветерок приносил аромат листьев и цветов. На столах благоухали букеты, и трудолюбивые пчёлы, залетая из ближнего улья, кружили над головами переписчиков, работавших под наблюдением Валерия. Это было второе доходное дело отца: он торговал книгами.

Я вертелся вокруг своего педагога в надежде, что он прочтёт мне какой-нибудь отрывок. В конце концов он замечал меня и, развернув свиток, говорил: «Вот послушай…»

Увлекаясь, он часто забывал о моём возрасте и читал мне даже агрономические трактаты карфагенянина Магона или деда нашего Катона. Вот была скука! Я хлопал глазами, стараясь не заснуть, но голос Валерия звучал так монотонно… Голова тяжелела, и веки сами собой смыкались. Зато как интересно было, следить за приключениями Одиссея и Телемака! Вот если бы и мне постранствовать так же долго, как Одиссей! А мой сын в это время рос бы да рос и стал бы большим. А потом я бы вернулся, и мы с ним, как Одиссей с Телемаком, в одну ночь перебили бы сто двадцать пять женихов моей жены!

Я старался поскорей научиться читать, чтобы, как мой наставник, знать все книги в нашей библиотеке. Тогда отец не Валерию, а мне бы говорил: «Ну-ка расскажи, что пишет об этом Ксенофонт или ещё кто-нибудь…»

А вот счёт плохо мне давался, хотя с детства я слышал вокруг разговоры о процентах, дивидендах и прочих денежных операциях. Даже когда я стал взрослым и мне пришлось самому заняться финансами, они меня мало интересовали… Но я, кажется, отвлёкся… Впрочем, всё это имеет отношение к моему рассказу.

Наш просторный светлый дом стоял на берегу моря. У причала перед домом покачивалась большая лодка. В ней вся наша семья уезжала на прогулку каждый девятый день — нундины, — посвящённый отдыху.

В обычные дни я любил забираться в нашу большую лодку и лежать в ней, мечтая о путешествиях, бурях, сражениях с пиратами и победах, которые я неизменно одерживал.

В семь лет я, как все, пошёл в школу. Привыкнув к обществу взрослых, я сначала дичился детей. Все мальчики казались мне драчунами, а девочки — недотрогами. Я стеснялся отвечать учителю в страхе, что меня поднимут на смех из-за какой-нибудь ошибки. Даже теперь неприятно мне вспоминать уроки математики. Но в конце концов я втянулся в учение, игры и драки и так же, как остальные, веселился, если, бывало, кто-нибудь сболтнёт перед учителем глупость. Но, как бы оживлённо школьные часы ни пролетали, я всегда и с удовольствием встречал Валерия, приходившего, чтобы отвести меня домой. По-прежнему интересы мои были сосредоточены в нашей библиотеке и в конторе отца на пристани.

Самое радостное событие моего детства произошло, когда мне исполнилось десять лет. В этот день отец подарил мне лодку и кормчего, который стал обучать меня морскому делу. Мать волновалась, сердилась, а мы с отцом переглядывались и посмеивались, слушая её сетования. Разве кто-нибудь мог в то время предвидеть, какой, бедой обернётся для меня этот подарок?

Мать беспокоилась оттого, что я был чересчур беспечен и часто выходил в море при сильном ветре. А я, бывало, кричал от восторга, когда небо покрывалось лохматыми тучами и ветер с воем бросался на волны, словно пёс, готовый разорвать морское чрево. Мне было весело, когда вокруг вырастали горы воды и моя лодка прыгала и ныряла.

От матери мне доставалось за эти прогулки, отец же меня хвалил:

— Молодец, растёшь настоящим мужчиной. Вот исполнится тебе пятнадцать лет, пошлю в Азию. Посмотришь новые страны, познакомишься с образованными людьми.

Но не дождался он этого дня…

Однажды, когда мы обедали в зимнем триклинии[2] (в тот день стояла ненастная погода), у входа послышались крики, и, растолкав рабов, в комнату вбежал Диксип, сын нашего вольноотпущенника. Бросившись перед отцом на колени, он стал рвать на себе одежду и так страшно рыдать, что мы перепугались и вскочили с мест. Один отец продолжал спокойно возлежать за столом.

— О боги!.. О боги!.. — кричал Диксип, раздирая в клочья и так уж изорванную тунику.

— Перестань! — приказал отец. — И отвечай толком: почему вернулся так скоро?

— О боги!.. О боги!.. — рыдал Диксип, колотя себя в грудь. — Всё погибло! Корабль ударился о подводную скалу и раскололся… Спаслись только я да кормчий…

Отец побелел:

— А деньги? Ты вёз восемьдесят миллионов сестерций!

Диксип с силой опустил оба кулака на свой череп:

— Будь проклята эта голова! Всё забыл!.. Думал только о спасении своей жизни. Теперь она в твоих руках.

Отец не ответил. Я взглянул на него и испугался: губы посинели, лицо исказилось. Мне показалось, он слушает уже не Диксипа, а кого-то внутри себя. Вдруг он поднялся, сделал шаг к двери и, согнувшись, схватился за грудь:

— Какая боль… Ох! В гавани продуло… что ли…

Мать и рабы подхватили его под руки.

— Ляг в постель, — лепетала мать, — я сейчас пошлю за врачом. Ляг.

Рабы подняли отца и понесли. Он стонал. Я пошёл следом за матерью и сел у двери в спальню. Диксип выбежал из дому, крикнув, что сейчас приведёт врача. Рабы вышли, опустив за собой занавес. Стало тихо. Доносились только приглушённые всхлипывания матери. А я был так напуган, что даже не мог плакать. Но вот появился врач. Несмотря на страх за отца, я заметил и запомнил, что Диксип с ним не вернулся.

На меня никто не обращал внимания, и я пробрался за врачом в спальню. Не смея подойти к ложу, я смотрел издали. Грек[3] взял руку отца, подержал в своей, отпустил… и рука упала как деревянная. Врач приложил ухо к груди больного, оглянулся на нас и, достав из сумки ножичек, сделал на руке отца надрез.

— Дух его в ожидании асса бродит на берегу Стикса[4],— объявил он, — кровь уже загустела.

От Валерия я знал, что умершему, перед тем как его похоронить, вкладывают в рот асс, чтобы он мог заплатить этой монетой Харону за перевоз в царство мёртвых. Я понял, что жизнь отца оборвалась.

Мать вскрикнула и прильнула к его телу.

Так море причинило нам первую беду.

С этого дня начались для меня страшные перемены.

В первые дни после похорон мы с матерью вместе плакали и приносили жертвы духу умершего. Но вот однажды к нам пришли оценщики и объявили, что откупщики требуют возмещения утраченных отцом денег, что сумма очень велика и если мы не можем её выплатить, наш дом, рабы и вещи, по постановлению претора, будут проданы в пользу компании. Мою плачущую мать повели через весь город к банку Требония, где отец хранил деньги. Мне было только четырнадцать лет, я ещё не имел права защищать наши интересы, но я побежал за матерью и видел сочувственные взгляды, которыми провожали её прохожие на улицах. Требоний показал нам счёт Гнея Сестия Гавия и объяснил, что, помимо денег компании, отец вложил в последнюю финансовую операцию почти всё, что имел. (Как мы потом узнали, это был заём одному из городов провинции Азии для уплаты контрибуции, наложенной Суллою.)

И вот наше имущество продали с аукциона[5]. Мать плакала день и ночь, особенно после того, как дом и всё, что в нём было, купили какие-то неизвестные люди. Нам оставили только самое необходимое: шкафчик со статуэтками ларов[6], немного посуды, кухонную утварь, постели, платье и бельё. А рабы остались у нас только те, которые пришли с моей матерью из дома её родителей.

Перед аукционом Валерий прибежал проститься со мною. Я обнял его и с великим плачем целовал, а он в это время шепнул мне на ухо:

— Говорят, какой-то мошенник помог Диксипу спасти деньги, а теперь болтает всюду, что Диксип его надул: дал меньше, чем обещал… или совсем ничего не дал. Я постараюсь всё разузнать и передам тебе. А ты пока молчи.

И я молчал, ожидая прихода Валерия. Но он исчез. Видно, продали его куда-нибудь далеко.

Один раб, нянчивший мою мать, когда она была ещё малюткой, нанял нам квартиру в шестиэтажном доме на окраине города. В новой квартире нашей было всего четыре комнаты: по одной спальне для меня и матери (на зиму и лето!), один триклиний, в котором мы должны были обедать круглый год, комната для рабов и кухня. Я даже не представлял себе, что люди могут жить так тесно! И вот теперь мы собирались перебраться в эту крохотную квартиру из нашего огромного дома, где было два триклиния, зимний и летний, и у каждого из нас по две спальни: зимой мы спали в маленьких комнатах верхнего этажа, которые, как и зимний триклиний, смотрели на юг, а летом — внизу, и в окна наши заглядывали ветви смоковниц и яблонь. Библиотека помещалась в восточной части дома, чтобы ни полуденное солнце летом, ни северный ветер зимой не портили книги. Кроме того, были атрий[7], пиршественный зал, таблинум[8], перистиль[9], мастерские и другие комнаты. А вокруг дома сад и огород.

Из окон же новой нашей квартиры видны были верёвки, протянутые через улицу, и на них — жалкое бельё бедняков. От всего этого мать впала в такое уныние, что совсем забыла о почитании духа нашего дорогого покойника. Я один ходил на могилу отца и терзал его слух бессмысленными жалобами, словно тень его могла выйти из аида и помочь нам!

Вот что вскоре случилось.

Однажды, когда мы с матерью присматривали, как рабы укладывали в сундуки вещи, чтобы перевезти их в новое жильё, в доме послышался говор и топот многих ног. Так как дом уже не принадлежал нам, мы не вышли посмотреть, кто это ходит. Только мать, заливаясь слезами, сказала:

— Жестокие!.. Не могли подождать, пока мы выедем!

Тут занавеска заколебалась, и за нею раздался голос Диксипа (ошибиться мы не могли, мы ведь так часто его слышали!):

— Не ходите за мною. Может быть, ей будет неприятно ваше присутствие.

Чья-то смуглая рука приподняла занавес, и Диксип важно вступил в комнату. Мать вскочила. Глаза её сверкали негодованием, щёки пылали… Слёзы, катившиеся по ним, показались мне похожими на капли хрусталя на розовом мраморе. В первый раз заметил я, какая она красивая. Диксип, видно, тоже залюбовался ею и стоял, ни слова не говоря и не сводя с неё глаз.

— Что тебе надо здесь, ворон? — надменно спросила мать. — Какие ещё злые вести хочешь ты нам сообщить?

Диксип низко поклонился:

— Я пришёл с добром, Тертулла. (Я удивился, что он так запросто называет мою мать.) По моей просьбе люди, которые приобрели этот дом, согласились оставить его тебе, пока твой Луций, — он кивнул в мою сторону, — не сможет его выкупить. Это делается, конечно, под залог. Я поручился за вас всем своим достоянием. Луций уже не маленький. Наша компания охотно будет давать ему поручения. Так он начнёт понемногу отрабатывать свой долг.

Я остолбенел от удивления. Мать смущённо глядела на него:

— Прости мою грубость! Ты очень великодушен.

Радость мелькнула в глазах Диксипа, но он с лицемерным смирением опустил их:

— Это я должен просить тебя о великодушии, Тертулла. В знак примирения нашего позволь мне возвратить тебе вещи, которые я перекупил у тех, кто приобрёл их при распродаже. — Он хлопнул в ладоши, занавес на дверях распахнулся, и тут стало понятно, что за шум мы перед этим слышали: в перистиле, куда выходила спальня, выстроились высокие корзины с книжными свитками, статуи, светильники и другие вещи, недавно унесённые из нашего дома. Здесь же стояли и рабы, только старых наших слуг среди них не было.

Меня покоробило от вторично повторённого обращения «Тертулла» и от слишком щедрого дара, сделанного сыном бывшего раба. Я хотел крикнуть, что вещи куплены на деньги, украденные у нас, но, вспомнив слово, данное Валерию, смолчал: я ведь ничем не мог доказать, что Диксип вор.

Мать ахнула и сжала руки, словно при виде колдовства.

Диксип сделал шаг к ней… У меня упало сердце: мне показалось, что он хочет обнять мою мать. Но он покосился на меня и повёл руками в сторону перистиля, где стояли рабы.

— Распоряжайся ими, Тертулла. Завтра я приду к тебе потолковать, может быть, нам удастся спасти часть капитала Гавия Сестия. Привет, Тертулла. — Он низко поклонился моей матери и небрежно кивнул мне. — Привет.

Едва он вышел, я обрёл дар речи:

— Как он смеет называть тебя Тертуллой!

— Тш-ш! — Мать указала глазами на рабов. — Какие пустяки! Тот, кто сделал нам такой великолепный подарок, всё смеет. Он поступил как настоящий друг. Подумай: мы можем остаться здесь! Можем не переезжать в этот отвратительный дом для бедняков! Какое счастье! Его заботами нам возвращены почти все вещи! А ты, неблагодарный, смотрел на него, как волчонок. Чтобы этого больше не было! А теперь идём покажем новым рабам, куда что ставить.

Она была такой весёлой, помолодевшей, словно не случилось с нами никакой беды. Я почувствовал к ней вражду и отвернулся, бросив через плечо:

— Не пойду!

— Какой упрямый! — Мать, смеясь, выбежала из спальни. Мне стало горько, что я ей не нужен, что в этом огромном доме у меня нет больше ни одной близкой души.

Он действительно явился на другой день и вместе с моей матерью отправился в таблинум, где отец хранил разные документы. Я взбежал за ними по ступенькам. Занавес был отодвинут, и я увидел, как Диксип уселся в кресло отца и достал из принесённого мешка свиток пергамента:

— Эти счета я взял в конторе покойного Сестия Гавия, а вот… — Он снова наклонился к мешку.

Я не вытерпел, вошёл в таблинум и, не глядя на Диксипа, обратился к матери:

— Это рабочая комната моего отца. Кресло, в котором сидит этот… человек, предназначено главе семьи, хозяину дома.

— Как ты смеешь грубить! — вскочила мать. — Диксип сделал нам столько одолжений и пришёл, чтобы ещё помочь, а ты… Вон отсюда сейчас же!

Диксип поднялся:

— Успокойся, Тертулла, я сел в это кресло нечаянно. По праву оно после смерти отца принадлежит Луцию. Садись, Луций. — Он отступил и подвинул себе табурет, а матери — стул с изогнутой спинкой. — Присядь, Тертулла. Скоро Луций станет твоим главным помощником, пусть же ознакомится с делами.

Мать молча опустилась на придвинутый ей стул. Я видел, что она сердится: ноздри раздуваются, губы дрожат… Из упрямства, чтобы сделать им неприятность, я сел в отцовское кресло. Оно было громадное, с массивными подлокотниками, и я почувствовал, что выгляжу в нём, словно пескарь на глубокой сковородке.

Великие боги! Какой час я провёл!.. Диксип вытаскивал из мешка свитки, дощечки для письма — одни из конторы отца, другие из банка Требония. Он сыпал мудрёными словами, которые я уже слышал в конторе на набережной, но не вникал в их смысл; а теперь Диксип поминутно обращался ко мне, спрашивая моё мнение об ипотеках, депозитах, интердиктах и прочих мучительно непонятных вещах. Мать понемногу успокоилась. На щеках её заиграли лукавые ямочки, и она тоже принялась донимать меня, требуя, чтобы я помог им разобраться во всей этой чепухе. Она-то, к моему удивлению, прекрасно всё понимала! А мне было ясно только одно: они хотят наказать меня за то, что я защищал права отца. Возможно, я делал это грубо, но мною двигала любовь к покойному и ревность к его памяти.

Едва дождался я завтрака, после которого убежал к морю, забрался в свою лодку, и, хотя до совершеннолетия мне осталось только два неполных года, разревелся, как пятилетний малыш. Я рыдал от оскорбления, от злости, от горя: моя мать, ещё недавно заботливая и нежная, сегодня издевалась надо мной вместе с этим клиентом[10], сыном бывшего нашего раба! Разве можно такое снести?!

Выплакавшись, я стал думать, что же мне теперь делать. Взвесил всё и решил, что выход один — убежать из дому: пусть тут мучаются в страхе, что я утонул! Но как оставить могилу отца? Кто за нею будет ухаживать? Мать в последнее время её совсем забросила. И вдруг мне в голову пришла мысль, что… быть может, это отец послал к нам Диксипа? Явился ему во сне и заставил раскаяться. Из книг и от рабов я знал, что боги посылают вещие сны не только государственным мужам, но и простым смертным. «Иначе зачем Диксип сначала похитил всё, что мы имели, а потом вернул? — думал я. — Конечно, это отец услышал мои жалобы и приснился Диксипу. Значит, он и в царстве мёртвых остался таким же доверчивым!»

Я был так огорчён опрометчивостью отца, пославшего нам в помощь этого мошенника, что, взяв у сторожа вёсла, ушёл в море на целый день. Как хорошо, что мою лодку никто на аукционе не купил! Большую взяли рыбаки, а эта осталась. Теперь уж было бы невозможно приобрести другую. А лодка — это свобода, возможность быть одному и думать без помехи. А мне было о чём подумать: прежде всего — куда бежать?

В дни былого благополучия отец и мать часто давали мне деньги. Тогда они мне были не нужны: я имел всё, чего бы ни попросил. Я бросал монеты в шкатулку, стоявшую возле ложа. Теперь эти деньги могли пригодиться. Я решил подсчитать, сколько там у меня накопилось, и пересыпать их в мешочек, который можно привязать на шею или к поясу во время бегства. Я понимал, что на эти деньги не проживу и заработать себе на жизнь не смогу, но хоть в первое время на хлеб и ночлег хватит.

Как я теперь жалел, что меня не обучили ремеслу! Конечно, я мог бы стать переписчиком книг, но этим обычно занимаются рабы. Я слыхал, что существует объединение свободных рабочих. Может быть, какой-нибудь ремесленник и взял бы меня в ученики. Но я не знал, где искать этого мастера. И потом, какая же это месть?! Я представил себе, как мать и Диксип где-нибудь на ярмарке возле храма подходят к торговцу, продающему глиняные амфоры и чаши, и вдруг… узнают меня! Нет! Это было бы унижение, а не месть. Надо стать богатым и могущественным, чтобы они предо мною преклонялись и трепетали…

И вдруг меня осенило: я прекрасно управляюсь с вёслами, парусами, кормилом — я могу стать пиратом! Отдам разбойникам мои деньги, как выкуп за жизнь, и попрошу взять в своё товарищество или шайку, как там у них называется. Вот это месть! Я прославлюсь, разбогатею… Может быть, мне удастся взять в плен Диксипа! Мать назвала меня волчонком? А я стану настоящим волком. Немало рассказов слышал я о том, как пираты расправляются со своими пленниками. Например, когда какой-нибудь римлянин важно заявляет, что его жизнь неприкосновенна, они притворяются, будто перепугались — просят прощения, надевают на пленника тогу и, спустив сходни прямо в море, приглашают его сойти. Они, мол, не смеют ни минуты задерживать римского гражданина. Вот и я так же поступлю с Диксипом. А отплыв от того места, где он будет барахтаться в воде, крикну: «Если встретишь в аиде Гнея Сестия Гавия, передай, что его сын Луций сполна уплатил тебе долг отца!»

Я представил себе сладость удовлетворённой мести… Решено! Завтра же я отправлюсь искать пиратов.

Когда я вернулся, Диксипа уже не было. Мать мимоходом спросила, где я пропадал во время обеда. Я солгал ей что-то. Она не стала допытываться истины и, приказав рабам накормить меня, ушла спать.

С утра я ничего не ел и, поужинав, опьянел от сытости так, что едва добрался до спального ложа. Спал я словно младенец, у которого нет никаких печалей, и проснулся, как всегда, с первыми лучами солнца, но не вскочил с постели, а начал перебирать в памяти всё случившееся. При свете дня мне стало казаться, что я был несправедлив к матери: она ведь не знала, что Диксип ограбил отца, почему же ей было не принять его услуг? Но как нахально уселся он в отцовское кресло! И она ему ничего не сказала! Даже заодно с ним посмеивалась, когда я, как дурак, хлопал глазами…

Я почувствовал, что краснею от стыда и гнева. Пусть она рассердилась на мою грубость, пусть ничего не знала о подлости Диксипа, но она не должна была объединяться против меня с этим вольноотпущенником! Нет, решил я, мужчина должен уйти из дома, в котором его унижают, который ему больше не принадлежит и в котором сын раба ведёт себя словно господин… Но как оставить мать?.. Вся жизнь связана с нею — с её лицом, склонявшимся ко мне в часы боли и радости; с её голосом, тихой песенкой, когда я засыпал, и нежным лепетом при моём пробуждении; с её руками, врачевавшими и ласкавшими меня… Вчера впервые она заключила против меня союз с чужим… Может быть, злодей околдовал её? О таких случаях я читал. Но как снять с неё злые чары?.. Валерия я спросил бы, но не смел говорить об этом с посторонними. Или рассказать всё духу покойного отца?.. Может быть, он даст мне совет.

Я быстро оделся, решив разузнать, где Валерий, и, если будет возможно, увидеть его; в крайнем случае, напишу ему, чтобы он сообщил мне всё, что ему известно о Диксипе. Тогда я открою это ей, и она прогонит Диксипа. Она будет любить меня как раньше. Я останусь с нею, но потребую, чтобы мы переехали в ту маленькую квартиру, которую нанял для нас раб. А прежде всего надо идти на могилу отца и поговорить с ним.

Приказав садовнику срезать лучшие розы и взяв у домоправительницы кувшин вина, я отнёс всё это на гробницу. Там я выполнил обряд поминовения и, прижавшись лицом к надгробию, шёпотом поведал отцу свои горести. Я не сдержался и упрекнул его за то, что он прислал к нам Диксипа. Ведь мёртвым ведомо всё, и он должен был знать, какой это негодяй! И ещё я умолял отца присниться своему несчастному сыну, раз уж явился он во сне сыну вольноотпущенника. Пусть он придёт и укажет, где разыскать Валерия и как расколдовать мою мать… Или пусть ей самой откроет во сне, что Диксип мошенник.

Я говорил долго, убедительно и ушёл успокоенный.

Отец не явился мне ни в эту ночь, ни в последующие.

И, сколько я ни присматривался к матери, я не замечал, чтобы её что-нибудь тревожило: видно, ей он тоже не снился. Тогда я подумал, что его рассердили мои упрёки, и попросил мать принести его духу богатую жертву. Но и это не помогло.

Я не смел больше обращаться к отцу и стал посещать его друзей, расспрашивая, не знают ли они, куда продан мой бывший страж. Никто ничего не мог мне сказать. А пойти в контору я долго не решался, страшась, не станут ли там допытываться, почему Диксип так часто бывает у нас в доме.

Он действительно вошёл в нашу жизнь как член семьи и главный советчик матери. Едва мы выходили к завтраку — он уж тут как тут и сидел до самой ночи: то в перистиле, распутывая шерсть, которую пряли наверху в мастерских (я тайком плевал в кулак, видя его за этим занятием); то вместе с матерью в таблинуме он разбирал записи покойного отца. От этого у меня болело сердце. Но в угоду матери я терпел его присутствие. Только чем больше подавлял я гнев против негодяя, тем больше его ненавидел. А он с каждым днём наглел и уже осмеливался читать мне нотации. Если я отвечал ему дерзостью, мать обрывала меня, ему не делала ни одного замечания и разговаривала с ним так ласково, что я убегал в свою лодочку и плакал там от зависти и ревности.

Всё чаще и всё дальше уходил я в море и никогда не забывал взять с собою мешочек с деньгами — вдруг встречу пиратов! Но они не попадались мне, хотя порой я уплывал так далеко, что берег превращался в узкую ленту, протянутую между небом и морем. И всякий раз, как уходил я далеко в море, начинало щемить сердце: а может быть, еще всё прежнее вернётся? И я поворачивал к дому. Гребя к берегу, я думал, как матери тяжело: она старается спасти что возможно из нашего состояния, а я, неблагодарный, на неё обижаюсь! Я спешил домой, чтобы помочь ей… Но не было возможности даже заговорить с нею: всегда тут же торчал Диксип. Прошёл целый месяц. Отец так и не приснился никому из нас. И вот я отправился в контору.

Со смерти отца я ещё ни разу здесь не был. Странно мне показалось, что, несмотря на его отсутствие, не произошло никаких перемен: так же толпились тут белые тоги, пёстрые плащи, тёмные туники; так же пахло восточными пряностями и смолой. Место отца занимал его друг всадник Квинт Феридий. Казалось, отец вышел на минуту и сейчас вернётся.

— А вот и наш Луций! — приветствовал меня Феридий. — Как дела? Скоро ты сменишь тогу?[11]

— Через год и девять месяцев.

— Боги великие!.. Как быстро растут наши дети! Насколько я помню, мы не так торопились, — пошутил Феридий. — Что привело тебя в контору? Хочешь узнать что-нибудь о делах?

Я покачал головой:

— Нет. Я хотел спросить, не известно ли кому-нибудь здесь, куда продан мой наставник Валерий?

— Друзья! — возвысил голос Феридий. — Вы помните Валерия, библиотекаря покойного Гнея Сестия?

— Да! Да! — раздалось со всех сторон, и люди, сначала из деликатности удалившиеся, оставив нас с Феридием вдвоём, теперь подошли ближе.

— Вот Луций, сын Сестия, хотел бы о нём что-нибудь узнать. Никто из вас не встречал его?

— Я видел Валерия в Эфесе[12],— сказал один из матросов, выступая вперёд, — он получал корзину с книгами для своего хозяина. Он и там работает над перепиской рукописей и говорит, что глаза его стали уставать. Он спрашивал, что делает Луций Сестий и справедливы ли слухи, будто вдова Гнея приблизила к себе Диксипа…

— Выйди-ка посмотри, что за шум на улице, — перебил его Феридий.

Это было сделано так неискусно, что даже я, мальчишка, понял: он просто не хочет, чтобы я слушал речи этого матроса. Никакого шума на улице не было. Но матрос бросился к двери.

С меня было достаточно. Я поблагодарил Феридия за предложение переслать письмо Валерию с письмоносцем, которого компания отправляла в Эфес. Я сказал, что завтра принесу письмо в контору, а сейчас должен торопиться домой, чтобы успеть написать его. Выбежав на улицу, я увидел, что матрос исчез. Но мне и так было всё ясно. Вон куда — в Азию дошли слухи о втершемся в наш дом негодяе!.. Пройдёт несколько месяцев, прежде чем гонец доставив Валерию письмо и вернётся назад. Я не могу ждать. Я не могу так долго выносить позор, обрушившийся на наш дом!

Не помню, как я провёл остаток дня. Где-то бродил. Потом голод погнал меня домой. Я поспел как раз к ужину, после которого Диксип удалился, и мать ушла к себе. А мне так хотелось, чтобы она задержалась и поговорила со мной! Боясь отказа, я не стал просить её об этом; только, пока она шла к выходу, смотрел ей вслед и мысленно твердил: «Остановись! Остановись!»

Но она даже не оглянулась. Рабы стали тушить светильники, и я отправился в спальню. Я лёг в постель не раздеваясь и взял свиток, принесённый из библиотеки ещё утром. Притворившись, будто читаю, я приказал рабу (подаренному Диксипом) идти спать. Словно сторожевой пёс, он улёгся за дверью у моего порога. Я с шумом разулся и погасил светильник.

В лунном свете зашевелились на полу тени веток. Я смотрел на них и прислушивался, как затихает жизнь в доме. За дверью захрапел раб. Я тихонько надел сандалии и сел на ложе. Храп продолжался. Ощупью я собрал всё, что мне хотелось взять с собою в дорогу, привязал мешочек с деньгами на шею и выбрался в сад через окно, чтобы ненароком не разбудить соглядатая, которого приставил ко мне Диксип. Пусть себе всласть храпит до самого рассвета!

Прячась в тени смоковниц, я направился к калитке. Дом наш стоял на обрыве над морем, сад окружала высокая стена. Влезть на неё было делом не шуточным, а спуститься на ту сторону ещё труднее — обрыв здесь был очень крут. Я всё же попытался бы это сделать, чтобы избежать лишнего свидетеля, если бы вёсла не хранились в сторожке. Собравшись с духом, я постучал в оконце и велел сторожу вынести вёсла, а чтобы он не вздумал докладывать о моей поздней прогулке, небрежно сказал:

— Если будут меня спрашивать, отвечай, что скоро вернусь.

Я сбежал по ступенькам к маленькой пристани, где одиноко покачивалась на причале моя лодочка. Открывая своим ключом цепь, удерживавшую её у родного берега, я обливал слезами причальную тумбу и готов был целовать её на прощание, как друга. В этом уединённом месте я и днём не стеснялся плакать, а уж ночью — тем более! Да и как не плакать, если из-за какого-то презренного негодяя вынужден покинуть могилу отца, мать, дом, где родился. Может быть, несколько дней она даже не заметит моего отсутствия — теперь ей нужен только этот сын раба.

Я оттолкнулся от берега и с силой стал грести к острову, запирающему вход в гавань. Там всегда была стража, охраняющая город от пиратов. Но на этот раз, видимо, островок был пуст.

Я оглянулся. Берег светился родными огоньками. Ещё не поздно возвратиться. Но мысль о Диксипе возбудила мою решимость. И я снова налёг на вёсла. Меня закачало в открытом море. Я твёрдо решил доплыть до Диррахия или до Аполлонии — может быть, там удастся мне устроиться матросом на какое-нибудь судно. А если я раньше встречу пиратов, тем лучше: примкну к ним и буду мстить ненавистному Диксипу.

Была тихая и тёплая ночь, канун ид квинтилий[13]. Через всё море протянулась лунная дорожка. Вокруг не было видно ни одного паруса. Я грёб почти до рассвета и так устал, что за один час сна готов был отдать жизнь. Я привязал кормило, втащил вёсла и, прикорнув на дне лодки, решил подремать несколько минут…

Лодка слегка покачивалась, почти не двигаясь среди тихих вод, и во сне мне чудилось, что я мал и беспомощен, но над моей колыбелью бодрствует мать и ничего плохого не может со мною случиться…

Не знаю, долго ли я спал, но вдруг меня тряхнуло и я почувствовал, что лодку несёт куда-то вбок. Я приподнялся и сел, протирая глаза.

Солнце ещё не взошло. Предутренний ветер рябил серую гладь моря и слабо шевелил пурпурный парус стоявшего неподалёку корабля. Лодку несло к этому судну… нет, не несло — её подтягивали к борту корабля багром, прикреплённым к канату. Два человека перебирали руками канат; остальные, перевесившись через борт, следили за лодкой. Когда я сел и уставился на них, они захохотали:

— Вот так мертвец!

— Товар для Делосского рынка!..[14]

Я слыхал, что на острове Делос пираты продают в рабство по десять тысяч человек за один день. Встреча с ними уж не казалась мне такой желанной, как раньше. А мой мешочек с деньгами?.. Внезапно я перестал верить в его помощь: что могло помешать пиратам деньгами завладеть, а меня продать? Двойной барыш! Но нельзя им показывать, что я испугался: тогда всё пропало.

Эти мысли промчались у меня в голове, пока лодку подтягивали к пиратскому кораблю. Вот она закачалась у борта. Мне бросили верёвочную лестницу. Сверху на меня глядели ухмыляющиеся физиономии разбойников. Хорошего ждать нечего… Держись, Луций!

— Влезай сюда, живо! — скомандовал смуглый толстяк с сизым носом. — Что ты тут один среди моря болтаешься?

Обступившие меня рожи казались все одинаково страшными, и я старался не смотреть ни на кого, кроме Сизого Носа.

— А я вас искал, — как мог храбрее ответил я ему.

— На-ас? — поднял он брови. — Как это «нас»? Разве ты нас знаешь?

— Конечно, знаю. Вы пираты. Я вас и искал.

— Мы вовсе не пираты, а морская стража. — Сизый Нос хитро подмигнул своим компаньонам. — Я эдил[15] Нептуна. Слыхал, деревенщина, о такой должности?

— Нет, — отвечал я, не отрывая глаз от его лица (мне казалось, что стоит только оглянуться на других — и я погиб). — О такой должности, клянусь, и сам Нептун не знает. Вряд ли ему понравится, что его именем шутят. Не забывай, что ты в море, а море — его царство. Не годится гостю высмеивать хозяина, да ещё бога!

Сизый Нос, оглянувшись на своих, кивнул в мою сторону:

— Здорово у него язык привешен! Ну ладно. Нептун на меня не будет в обиде. Говори, зачем нас разыскивал? — повернулся он ко мне. — Уж не Сулла ли послал тебя с поручением?

— Нет, я Суллы не видел. Я — сам по себе. Ищу у вас убежища.

Сизый Нос хлопнул себя по ляжкам. Среди пиратов послышался смешок.

— Я хочу отдать вам все свои деньги и стать вашим компаньоном, — поторопился я предупредить возражения.

— А сколько у тебя денег?

— Полторы тысячи ассов. Они спрятаны в лодке, — добавил я, испугавшись, что разбойники сразу на меня накинутся и начнут обыскивать.

Сизый Нос критически меня оглядел:

— Вряд ли из такого нежного отрока получится приличный пират.

Из толпы вышел отвратительно грязный, пахнущий бараньим салом старик и положил руку мне на плечо:

— Берите деньги, а мальчишку давайте мне. Он просит убежища? Поместим его на корабельной кухне. Великолепное убежище: и спрятан будет и учиться станет; обучу его котлы чистить, обед готовить, посуду мыть… И вы, кстати, перестанете ворчать на грязь.

Как?! Вместо пиратских подвигов чистить котлы на кухне, где распоряжается этот жирный грязный моллюск?..

— Нет! — взмолился я. — Лучше возьмите меня матросом.

Сизый Нос отмахнулся от меня, как от мухи, и одобрительно хлопнул по спине старикашку:

— Отлично придумано, Аникат.

Пираты, конечно, поддержали своего предводителя:

— Матросов и без него много!

— Пусть повар берёт мальчишку!

Кто-то деловито спросил:

— Обыскать лодку?

Едва сдерживая слёзы, я крикнул:

— Вот они, деньги! — И, сорвав с шеи мешочек, протянул его Сизому Носу. — Берите. Только не отдавайте меня в рабы вашему повару.

— Почему в рабы? — примирительно сказал Сизый Нос. — Ты будешь равноправным членом нашего товарищества, как и Аникат. Будешь при деле на кухне. Не даром же тебе есть наш хлеб. Слышал: матросов у нас много. Писцов и библиотекарей нам не надо… А ты заявил, что хочешь с нами остаться… Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Видишь: время игр прошло. Пора приниматься за работу.

Так вместо товарищества по поимке грифона я вошёл в компанию пиратов.

Одно — знать о чём-нибудь понаслышке, а другое — видеть собственными глазами. Прожив с пиратами год, я понял, что они совсем не те, какими рисовало их моё воображение. Раньше они представлялись мне отчаянными храбрецами, ежеминутно готовыми сложить свои головы ради славы. Теперь я убедился, что опасности в их жизни не больше, чем в жизни откупщика или купца, отправившегося за море ради наживы. Их старания избежать сражения внушали мне презрение. Даже от бури спешили они укрыться в защищённой гавани, которых было у них множество, особенно в Карии и Киликии[16]. А уж что касается военных кораблей, то, завидев какой-нибудь, мы сразу поворачивали нос в сторону. Впрочем, встречи эти были редки, потому что римский флот был слабее пиратского, — так по крайней мере утверждал глава нашей шайки Булл (он же — Сизый Нос).

Зато, преследуя беззащитное купеческое судно, отщепенцы, с которыми связала меня судьба и собственная глупость, готовы были совершить чудеса храбрости. А больше всего они любили, укрыв свой корабль среди скал, рыскать по побережью в поисках детей и женщин. Они ловили путников на дорогах, нападали на одиноких пастухов и угоняли их стада, а людей продавали перекупщикам на ближайшем рынке рабов.

Самые большие битвы, которые я в этот год видел, были с пастушескими собаками. Всё же во время нападения на купеческое судно двух пиратов убили. А один умер, объевшись дыней.

Боги, как я был бы счастлив, если бы все они поскорей перемерли и я смог бы покинуть эту ненавистную посудину!.. И зачем только отец подарил мне лодку и кормчего, обучившего меня морскому делу! Если бы не это, я никогда не попал бы к пиратам. А теперь убежать от них невозможно! Их тайны, которые я узнал, опутали меня, словно цепи, — попробуй только их разорвать, сразу угодишь к Плутону[17].

А тайн было много. Я знал только ничтожную долю их, но и это было опасное знание. Если и не было у них эдилов, как назвался Сизый Нос при первой нашей встрече, то, во всяком случае, существовали какие-то власти, какая-то организация, может быть — республика, а возможно, и царь; не знаю, я не успел за год в этом разобраться. В определённые числа наша миопарона приставала к пустынному берегу в Киликии, и Булл отправлялся в таинственную пещеру, куда разбойники сносили часть своей добычи. Думаю, что там заседали старейшины пиратов: одновременно с нашей миопароной к этому берегу приставали другие пиратские корабли, и начальники их делали то же, что Булл.

Кроме того, я узнал, что у пиратов есть свои крепости и гавани; в некоторых из них я успел побывать. Многие города на бесчисленных островах Эгейского моря и на берегах внутреннего платили пиратам дань, лишь бы они не хватали граждан и не продавали их в рабство. И мне были известны места, где эту дань мы получали. Я знал, что кое-кто из знатных римлян ведёт дела с пиратами. И даже цари, например Митридат Понтийский, дают разбойникам поручения. Этих знаний было достаточно, чтобы меня уничтожили при первой попытке к бегству.

Нет, меня уже не оскорбляло, что я чищу лук, вместо того чтобы сражаться. Но крики похищенных детей и женщин были слышны и на кухне. Они раздирали мне сердце. Одно успокаивало: я не участвовал в грязных проделках разбойников. Но скоро я был лишён и этого утешения.

Однажды, когда мы сидели в своей полутёмной кухне и потрошили рыбу (самое отвратительное из всех известных мне занятий), над нашими головами, словно Юпитер, спускающийся с Олимпа[18], появился осиянный солнцем Булл. Он остановился на лесенке, вытаращил глаза на сверкающие бронзовые котлы и хлопнул себя по ляжкам (так он обычно выражал изумление).

— Я вижу здесь только одно грязное место, — Булл ткнул пальцем в тунику повара, — пузо Аниката! Прямо чудо мальчишка сотворил с этой ямой. И всё же я должен забрать его у тебя, Аникат.

Аникат воздел руки к потолку:

— О боги!.. Зачем?!

— Пора обучать его военному делу. Сам знаешь, трое у нас выбыли. Может случиться, и твой засаленный котёл проткнут в схватке. Вот он и будет тебя защищать. Шестнадцатый год малому. До каких же пор возиться ему на кухне? — И, повернувшись ко мне, Булл приказал: — Ступай наверх. Гана займётся с тобою.

— Оставь его мне хоть на два часа в день, — взмолился Аникат.

Булл пожал плечами:

— Пусть помогает… если справится.

И вот за моё воспитание принялся новый наставник. Увы, он был так непохож на Валерия! Под его руководством я стрелял из лука в чаек, метал копьё в тушу убитого дельфина, привязанную за кормой миопароны, и проделывал другие военные упражнения. Тяжелее всего было бороться с Ганой, который ломал меня без всякого милосердия так, что я в изнеможении падал на палубу не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Тогда Гана хватал меня под мышки и бросал в море, отталкивая шестом всякий раз, как я подплывал к верёвочной лестнице, болтающейся над волнами. От страха утонуть у меня появлялись силы, и я снова и снова пытался за неё уцепиться, но Гана был неумолим. Наконец я начинал захлёбываться. Тогда меня вытаскивали из воды. А на палубе уже ждал Аникат с кружкой вина и, заставив её до дна выпить, уводил убирать кухню. А у меня болел каждый мускул и так хотелось спать!..

Словом, это была настоящая каторга, и я не видел впереди избавления.

Я с восторгом смотрел на него. Мне показалось, что он не намного старше меня — года на четыре, не больше. Вид у него был, пожалуй, несколько болезненный: он был худ, но плечи так широки, талия так стройна, голова так гордо посажена, что не залюбоваться им было невозможно. А главное, что меня пленило: он шёл по мосткам совершенно один, и ни капельки страха не заметил я на его лице!

Вот, как бы опомнившись, за ним бросился раб… двинулся было к мосткам ещё один римлянин… Остальные его задержали. По-видимому, они о чём-то совещались. Потом снова вытащили оружие, будто могли что-нибудь сделать, если бы шайка киликийцев вздумала наброситься на их спутника!

Подозреваю, что Булл раньше был актёром: уж очень любил он разыгрывать разные сцены. Вот и теперь: возмущённо вздёрнул плечи и принял вид оскорблённой добродетели:

— Не доверяют? Мне?! Разве они не знают, что у пиратов своя честь?

Молодой римлянин уже шагал по палубе нашего корабля, не обходя, а отстраняя стоявших на его пути.

— Честь? — сказал он, останавливаясь перед Буллом. — Возможно, чтобы доказать это моим друзьям, прикажи убрать мостки, вцепившиеся в наш корабль.

— Зачем? — поднял брови Булл.

— Мои друзья отойдут на полмили и будут ждать конца переговоров. Если ты вздумаешь напасть на меня, они отправятся за подкреплением, нагонят твой корабль и всех вас перевешают, — спокойно объяснил молодой римлянин.

Пираты захохотали. Булл, давясь от смеха, махнул матросам, чтобы они подняли мостки.

— Ну и шутник, — отдуваясь, сказал он. — С таким иметь дело одно удовольствие.

На римском корабле поставили мачту, подняли парус и медленно отплыли. Юный римлянин молча следил за ними и, только когда корабль удалился настолько, что его уж не могли настигнуть наши стрелы, повернулся к Буллу:

— Ну, какой же выкуп вы за нас хотите?

Он равнодушно смотрел на Булла и на собравшихся вокруг пиратов, хотя все они были вооружены, а у него и его раба висели на поясах только кинжалы.

— Сколько же мы за них хотим? — спросил Булл у своих подчинённых.

— Сперва надо узнать, кто они такие! — крикнул один из пиратов.

— Вполне разумно, — важно кивнул юный римлянин и указал на отплывшее судёнышко, — там знатные молодые вифинцы и римские патриции, мои друзья. А я, — он гордо выпрямился, — Гай Юлий Цезарь, ношу то же имя, что и мой отец, бывший претор[20]. Ну говорите, во сколько вы нас оцениваете?

Несколько секунд Булл, сжав губы и почёсывая кончик носа, рассматривал пленников и наконец полувопросительно произнёс:

— Я думаю, тысяч двадцать денариев?[21]

— Что-о?! — Цезарь впервые потерял хладнокровие и с негодованием отступил. — Двадцать тысяч денариев?!

Булл тоже возмутился:

— Вот уж не думал, что ты будешь торговаться! Неужели можно взять дешевле, — он стал загибать пальцы, — за всех вас, за вашу посудину, за матросов, за рабов…

Цезарь презрительно рассмеялся:

— Клянусь, ты самый бездарный пират на свете! Я думал, ты за одного меня просишь двадцать тысяч, а это, оказывается, за всех! — Он укоризненно покачал головой. — Неужели мне давать тебе уроки твоего ремесла? Я назвал имя римского патриция, потомка Энея[22], а ты меня оптом с другими в двадцать тысяч денариев оценил! Да одна моя жизнь стоит не меньше трёхсот тысяч денариев! И я тебе их дам…

Разбойники в восторге завопили:

— Да здравствует потомок Энея!.. Да здравствует Гай Юлий Цезарь!

Я едва мог удержаться от смеха, глядя на поглупевшее лицо Булла.

— Значит, согласны? — деловито спросил Цезарь.

В ответ раздались рукоплескания и новый взрыв радостного рёва. Булл пробормотал:

— Почём я знал, что ты потомок Энея! — и присоединился к овациям.

— Но, — Цезарь развёл руками, — у меня этих денег нет…

Лица пиратов вытянулись. Цезарь поднял палец, предупреждая возражения:

— Они будут. Если вы дадите мне тридцать или сорок дней сроку, мои друзья, — Цезарь кивнул в сторону отплывшего судна, — соберут эту сумму и доставят в условленное место. А я это время пробуду у вас заложником. Согласны?

Булл хлопнул Цезаря по плечу:

— Я сразу понял, что ты разумный малый. Оставайся у нас хоть всю жизнь!

— Вряд ли тебе это понравится, — ответил Цезарь, сбрасывая его руку со своего плеча, — у меня дурной характер. А теперь позовём моих друзей. Мы условились, что я помашу им плащом.

Не обращая на нас внимания, словно он тут был один, Цезарь подошёл к борту, снял ярко-синий дорожный плащ и стал махать своему кораблю.

Так вошёл в мою жизнь Гай Юлий Цезарь. Хотя впоследствии я не часто встречал его, но думал о нём постоянно и стремился увидеть его. А чего очень желаешь, того почти всегда достигаешь, хотя порою и не на радость себе.

Наверно, мне снился в эту ночь Цезарь, потому что я сразу, как только проснулся, подумал: «Надо Гаю поскорее приготовить завтрак». Впервые со смерти отца я радостно вскочил с постели… вернее, с подстилки на полу, заменявшей мне ложе. Я уж хотел было взяться за работу, но вдруг заметил свои грязные руки и вспомнил, что не касался воды с тех пор, как позавчера, после военных занятий, Гана бросил меня в море. Вот было бы неприятно, если бы Цезарь посмотрел на меня с такой же брезгливой гримасой, как на Аниката!.. Я помчался на палубу умываться.

Солнце ещё не встало, а Цезарь уже сидел за вынесенным из палатки столиком и что-то писал. Небо, море, воздух — всё застыло в предутренней тишине. Корабль медленно двигался у самого берега в полосе синей тени. Я узнал скалы Карии. На берегу Внутреннего моря[27] Кария и Киликия считались самыми надёжными убежищами пиратов. Аникат рассказывал, что в густых лесах Киликии были выстроены крепости, где жили их семьи. Я там ни разу не бывал. А в маленьких природных бухточках этих провинций[28] мы часто укрывались от непогоды или нежелательных встреч с военными кораблями.

После духоты нашей каморки-кухни я с удовольствием вдохнул утреннюю свежесть моря. Парус был убран. Двадцать четыре весла то лениво взмывали над бортами, то с лёгким шелестом загребали воду. Кроме этого шелеста да стука палочки гортатора[29], по которому поднимали и опускали вёсла гребцы под палубой, не было слышно ни единого звука.

Я отвязал ведро, висевшее на борту, и, так как взмахи вёсел мешали опустить его в воду, отправился на корму.

— Ш-ш-ш… — зашипел на меня кормчий, указывая глазами на Цезаря, — велел не шуметь…

Вот как покорил Гай разнузданных киликийцев! Я почувствовал, что и на меня падает луч его могущества: ведь я вчера запросто с ним беседовал! И, клянусь, на всём корабле, наверно, только мы двое знаем имена великих писателей и философов!.. Эти высокомерные мысли, видно, отразились на моём лице — кормчий вдруг разозлился и с вывертом ущипнул меня за ногу в ту минуту, когда я наклонился, чтобы зачерпнуть воды. От неожиданности я вскрикнул, чуть не уронил ведро и изо всех сил лягнул кормчего (от испуга я всегда дрался, а тут ещё был уверен, что Цезарь не даст меня в обиду!)

— Что случилось, Луций? — спросил он через весь корабль.

Кормчий испуганно втянул голову в плечи.

— Хочу помыться, чтобы готовить тебе завтрак, а меня… — я угрожающе помедлил, наслаждаясь жалким видом пирата, и спокойно закончил, — испугала акула. Чуть не утащила ведро!

Отойдя от кормчего подальше, я старательно вымыл руки, лицо, голову и даже уши, чтобы можно было поворачиваться к Цезарю боком.

Когда из-за Карийских гор выглянуло солнце, всё вокруг заблестело, и я, вероятно, тоже.

Так начался для меня первый из тридцати восьми дней, которые Гай Юлий Цезарь провёл среди пиратов. Я запомнил его час за часом. Остальные слились в памяти в один счастливый день, самый счастливый во всей моей жизни.

Пока я готовил внизу завтрак, корабль вошёл в одну из «наших» бухточек: послышался скрип воротов, с которых разматывали якорные канаты, потом бухнули в воду тяжёлые камни якорей, и движение прекратилось. Выйдя наверх с завтраком для Цезаря, я от изумления чуть не вывернул на пол всё, что приготовил: на палубе и в мелководье вокруг корабля копошилось десятка полтора измождённых людей. Это были наши пленники, раньше запертые внизу. Я не подозревал, что они так истощены. Я просто не думал об этом, даже когда относил им объедки, которые, по приказанию Булла, сваливал в открытый люк.

Чтобы они не вздумали убежать или утопиться, разбойники, вооружённые копьями и луками, следили за ними с берега и с борта корабля. Цезарь руководил операцией купания и был так увлечён, что только отмахнулся от меня, когда я предложил ему позавтракать. А я-то старался!

— Неужели ты будешь продавать их в этом грязном тряпье? — Гай ткнул ногой кучу платья, валявшегося на палубе. — Я бы ни за что не купил раба в лохмотьях, набитых вшами. Эй! — обратился он к одному из пиратов. — Притащи-ка что-нибудь из одежды, особенно женской. У вас там, наверно, груды награбленного тряпья.

Я с интересом ждал, что ответит пират, но тот молча покосился на Булла, стоявшего рядом с Цезарем. Булл пожал плечами и кивнул: ладно, мол, исполним и эту фантазию. Пират ушёл вниз. А Булл, обращаясь к Цезарю, сказал:

— Я не хотел вступать с тобою в спор, но мы же всё равно их оптом продадим перекупщикам. Пускай те их украшают и откармливают. Они-то ими в розницу будут торговать.

— Вы их всё равно продадите перекупщикам? — прищурился Цезарь. — А вот я тебя всё равно отдам в руки палача, а, как видишь, разговариваю с тобой, словно ты не будешь трупом через несколько дней.

Булл хлопнул его по плечу:

— Благодари богов, что попал к людям, которые ценят смелую шутку. Будь на моём месте другой человек, тебе не поздоровилось бы. А я тебе всё прощаю: мне нравится твоё бесстрашие.

— И обещанные денарии, — вставил Цезарь.

— Конечно, — согласился Булл. — И может быть, мы действительно получим больше за откормленных и чистых людей… Но обрати внимание на своего повара: он скоро заплачет.

— Кушанья остывают, — жалобно сказал я.

— Ну приготовь там всё, — кивнул Цезарь. — Я сейчас. — Через минуту он вошёл в палатку и, опускаясь на кровать, заменявшую обеденное ложе, сказал: — Кажется, убедил твоего начальника… Жестокость вообще бессмысленна, а тут она ещё и беззаконна: большинство этих людей свободнорождённые и взяты в плен не по праву войны, а украдены с дорог и пастбищ своей родины… Иди, постарайся получше накормить этих несчастных. Прислуживать мне будет Аксий.

На палубу поднялись двое рабов и пират, нагружённые ворохом одежды. Клянусь, ни на одном пиратском корабле ни до, ни после этого не было ничего подобного. Сами пленники были потрясены, когда их одели во всё чистое и дали им поесть, как людям, а не как псам.

Булл решил переменить личину нашей миопароны, придав ей вид рыбачьего судна. Правда, корпус наш — узкий и стройный, предназначенный для быстрого бега, — не очень походил на приземистую, широкую, более устойчивую, чем быструю, торговую миопарону, но Булл надеялся обмануть бдительность военных кораблей с помощью других средств.

Прежде всего пурпурный парус заменили обычным белым, сняли позолоченную мачту, спрятали под палубу абордажные мостки. На корме вместо флага с изображением Горгоны Медузы[30] вывесили другой — с искусно вышитой нереидой[31]. Корпус корабля покрыли серебристо-серой краской: это скрадывало его стройность, делало его очертания расплывчатыми, особенно в яркие солнечные дни. На палубе навалили рыболовные сети, багры и укрепили широкие чаны, в которых рыбаки держат иногда живую рыбу. Так пираты подготовились к безопасному плаванию в ожидании выкупа. Теперь при встрече с военным судном мы могли сойти за мирных торговцев рыбой.

Пока продолжались эти работы (да и после!), жизнь на пиратском корабле шла совершенно необычно: пленные ежедневно купались и вдоволь ели; Цезарь, поднимаясь с зарёй, читал и писал, а на палубе в это время воцарялась тишина; после занятий он состязался с пиратами в борьбе, метании копья, поднимании тяжестей и плавании. Военные учения, прежде бывшие пыткой, стали для меня удовольствием. А когда Цезарь снисходил до борьбы со мною, я испытывал настоящее блаженство. Иногда он читал нам свои стихи и речи и, если пираты ими не восторгались, он называл их дикарями, невеждами и грозил повесить. Этим «шуткам» рукоплескали, как проявлению необыкновенной смелости, а я дрожал, что, в конце концов, всё это может надоесть разбойникам и они выбросят патриция за борт или продадут в рабство. Разозлившись, они и трёхсот тысяч денариев не пожалели бы! А он писал такие прекрасные стихи и речи!.. Я восхищался их звучностью и точностью языка и даже осмелился спросить однажды, как он этого достигает.

— Избегаю необщеупотребительных слов, как кормчий подводных камней, — объяснил он, — и потом, скуплюсь на эпитеты. — Он поднял палец и оглядел присутствующих. — Из всех вас одного Луция оставлю я в живых за тонкость вкуса и любовь к литературе.

— Хо-хо-хо!.. — загрохотали разбойники.

Они восхищались им! Они были просто влюблены в него и теперь уж не ради добавочных ассов, а из почтения к нему соблюдали тишину, когда он работал или спал. Даже Булл не ревновал подчинённых к Цезарю: он гордился своей мнимой близостью к пленнику и, подозреваю, во время уединённых бесед уговаривал его остаться с пиратами на всю жизнь, суля ему власть разбойничьего царя. По крайней мере, Аникат как-то мне проговорился, что царю пиратов, владыке всех морей от Понта до Столбов Геракла[32], следовало бы поучиться уму, смелости и хладнокровию «у нашего Гая». Вот из кого, мол, вышел бы отличный повелитель разбойников, если бы ему не мешала патрицианская гордость… Тут (как сейчас помню) Аникат выпучил на меня глаза, сообразив, что сболтнул лишнее, и потребовал клятвы, что я никогда никому не передам непочтительных его слов о царе пиратов.

Конечно, я эту клятву дал, а сам размечтался: не царём пиратов мог бы стать Цезарь!.. Он мог бы подчинить их самих и все их корабли Риму. Я мог бы ему помочь (я ведь многое о пиратах знаю). За это сенат дал бы ему триумф, и может быть, и для меня нашлось бы место в его триумфальной колеснице!.. А как благословлял бы нас народ!.. Ведь хлеб и все товары сразу подешевели бы, как только стала бы безопасной их перевозка… Я много раз слышал в конторе отца, как облегчилась бы жизнь, если бы пираты не создавали угрозы для торговли.

Да!.. Счастливые это были дни… Только по вечерам, укладываясь на подстилку в кухне, я вспоминал о Диксипе, и в сердце у меня начинал копошиться злой червячок. Но я так утомлялся за день! Я не мог думать… Я прижимал рукою сердце, чтобы придушить злого червяка, и засыпал.

Продав пленных на делосском рынке, мы плавали у берегов Азии в ожидании корабля с друзьями Цезаря. Ни разу он больше не беседовал со мною так запросто, как в день своего появления у нас. Но я был счастлив одним его присутствием и разговорами с его рабом Аксием, который мог без конца рассказывать о своём господине. Больше всего меня поразило, что Цезарь в седле на всём скаку одновременно делал заметки да ещё отвечал на вопросы своих спутников. Желая походить на него, я попробовал соединить хоть два занятия и в то время, как резал мегарский лук, стал декламировать Аникату мои любимые стихи из «Одиссеи». То место, где Одиссей, открывшись сыну, с его помощью распугивает сотню бездельников, докучающих его супруге требованиями выбрать себе среди них мужа… Из-за капризов богов он не мог попасть в свою Итаку целых двадцать лет! И никто уж, кроме Пенелопы, не верил, что её супруг вернётся. А он вернулся и затеял бой с нахалами, наводнившими его дом.

Дойдя до описания этого боя, я распалился и, отбросив луковицу, кинулся на повара, размахивая кухонным ножом, словно мечом. Старику это не понравилось. Он увернулся и завопил во всё горло:

— Спасите!.. Мальчишка сошёл с ума!

На его крик скатился по лесенке Гана, отнял у меня нож и пригрозил, что изобьёт, если я вздумаю ещё пугать своего покровителя, прибавив, что я тут никто, живу «из милости» и не имею пока права даже на самую маленькую частицу добычи. Я ничего не ответил, но подумал (не скрою — со злорадством), что не стоит из-за глупости грязнули повара отказываться от задуманных упражнений: я римский гражданин и скоро буду свободен, а пираты попадут в тюрьму и их казнят или продадут в рабство. А до тех пор надо выбрать что-нибудь более спокойное, например, можно совместить варку обеда и сочинение речи.

И вот, выпросив у Аксия покрытую воском дощечку и палочку для письма, я уселся возле плиты, на которую поставил варить мясо. Увы! Излагать свои мысли оказалось труднее, чем я предполагал, и вскоре, увлёкшись борьбой с грамматикой, я позабыл обо всём остальном. Аникат, как назло, куда-то ушёл. К тому времени, как он вернулся, вода успела выкипеть, мясо начало подгорать, и я получил здоровенную затрещину, прежде чем успел сообразить, что произошло. Никогда не думал, что у повара такая тяжёлая рука! Не желая, чтобы Цезарь узнал, как неудачно я ему подражаю, я решил на время прекратить свои опыты.

Аксий говорил, что Цезарь тоскует о матери не меньше, чем о жене и дочке. Я этому удивлялся, потому что редко вспоминал свою мать, до сих пор тая против неё обиду. Мне было страшно даже помыслить о возвращении в дом, где распоряжается Диксип! С каким стыдом вспоминал я час, проведённый в таблинуме отца, когда этот… сын вольноотпущенника поставил меня в дурацкое положение и она смеялась, вместо того чтобы указать ему на дверь! При мысли об этом сердце у меня в груди начинало колотиться, будто хотело разбиться о рёбра.

Нет, я не мог возвратиться в дом, где когда-то всё жило мною, а потом вдруг я стал чужим и ненужным. Но как объяснить это Цезарю? Он скажет, что Диксип только наш клиент, что через несколько месяцев я надену тогу взрослого и тогда в моей власти будет поступить с любым клиентом так, как я найду нужным. Ох, с каким наслаждением я выгнал бы вон Диксипа, если бы этот дом был ещё нашим! Но он принадлежал кому-то другому… Мы с матерью в нём только гости.

В те дни мы плавали у побережья Карии, вокруг островов, рассыпанных неподалёку от Милета. Встреча с друзьями Цезаря была назначена в этих водах. Я ждал скорого освобождения и всё крепче утверждался в решении разыскать Валерия, но таил эти мысли про себя.

На тридцать девятый день дозорный крикнул, что видит впереди судно, кажется, то, которое мы ищем. Мы понеслись навстречу ему и, когда приблизились так, что можно было разглядеть высыпавших на палубу людей, Цезарь замахал синим плащом. Там как будто были удивлены переменой в облике нашей миопароны, но, разглядев плащ Гая, пошли бок о бок с нами. Цезарь и его друзья обменивались восклицаниями:

— Были у всех, кого я указал? — спрашивал Цезарь.

— Да! — неслось в ответ. — И наши банкиры и азиатские общины, а особенно Никомед с радостью дали на выкуп Гая из рода Юлиев!

— А что в Риме?

Грохот опускаемых абордажных мостков заглушил ответ.

В то время как друзья Цезаря в сопровождении рабов поднимались на наш корабль, я ревниво спросил Аксия:

— Кто это Никомед?

— Друг нашего Гая, царь Вифинии… — бросил на бегу раб Цезаря, направляясь к вновь прибывшим.

Я с завистью смотрел, как он распоряжается укладкой вещей своего господина. Я тоже хотел бы принять участие в этом. Но моя помощь не нужна: рабов больше, чем необходимо для этой несложной работы. И Цезарю сейчас не до меня.

Он дружит с царями, что́ ему мальчик из всадничьего сословия? А вдруг он забудет обо мне совсем? Я ни за что не останусь с пиратами!

Подобравшись поближе, я остановился за спиной одного из собеседников и прислушался к разговору.

— У Суллы на уме всеобщая гибель. В Риме страх и смятение. Говорят, у Сервилиева пруда, там, где улица Волопогонщиков выходит на рынок, кучею лежат головы убитых сенаторов. — Друг Цезаря закусил губы, махнул рукой, словно не в силах продолжать, и обернулся к своим спутникам — У кого мешки с деньгами?.. Давайте сюда. Это триста тысяч пиратам, а это Никомед посылает тебе.

— Успеется! — Цезарь с досадой бросил мешки к ногам. — Ты не сказал мне главного: что с моими?

— Твоя мать окружена величайшим почётом. Ничья злая рука не посмела её коснуться.

— А Корнелия?

— Спрятана так надёжно, что, кажется, Сулла уверен, будто она бежала с тобою.

— Замучен твой родственник Марк Марий Гратидиан, — вставил второй друг Цезаря.

Я испугался, увидев, как помрачнело лицо Гая: теперь уж, конечно, он обо мне забудет!

Цезарь гордо поднял голову и прищурился, словно вглядываясь в даль.

— Как избранный народом жрец Юпитера… (раз народ утвердил меня в этом сане, никакой диктатор не властен отрешить)… как жрец Юпитера, — повторил он, — я мог бы обрушить на голову Суллы сокрушительные проклятия… Вывесить списки своих противников, чтобы каждый и всюду мог убить любого из них, принести голову Сулле и получить за неё награду!.. Такого ещё не было в истории. А дети несчастных?.. Он лишил гражданских прав и средств к жизни даже тех, что ещё не родились! Чудовищно!

Он стиснул зубы, побледнел, и я испугался, что сейчас у него начнётся припадок. Но он, помолчав несколько секунд, продолжал:

— Мы знаем, Сулла проклятий не боится. Но… каждому лестно оставить в памяти потомков след славных дел. Пусть же Сулла будет лишён этой славы. Пусть кто-либо из нас, друзья, правдиво опишет его злодеяния. Пусть позор покроет его имя на сотни и тысячи лет. — Цезарь обвёл взором окружающих… и запнулся при виде разбойников, слушавших его разинув рты. Чтобы ослабить впечатление от этих не к месту торжественных слов, он хитро мне подмигнул: — А вот имя Сестия прославится в веках, потому что он единственный на этом корабле любит звонкую речь больше звонкой монеты. За это он будет избавлен от виселицы, которая ждет его соратников.

Упоминание о виселице, как всегда, развеселило пиратов: кто мог предполагать, что Гай на своем утлом суденышке всерьёз грозится взять в плен наш быстроходный корабль? Булл и остальные разразились рукоплесканиями. Останавливая их, Цезарь поднял руку:

— Я не шучу. Берите этот мешок, тут триста тысяч денариев. И вот вам ещё тысяча ассов за то, что тихо вели себя, когда я спал. Берите и, если хотите спасти ваши головы, удирайте подальше. Советую внимательно отнестись к моим словам! — С этим Цезарь покинул наш корабль, бросив мне на ходу: — За себя будь спокоен.

Судёнышко Цезаря отошло и скрылось. Пираты, весело смеясь, собрались вокруг Булла. Начался делёж денег. Впервые я также получил свою долю.

Пираты прославляли щедрость Гая: если бы на его месте был какой-нибудь поселянин или всадник, так он уже каждый асс подсчитал бы!.. А Цезарь оплатил часы молчания с царственной щедростью: их было, конечно, гораздо меньше, чем тысяча. Гана положил конец их восторгам, сказав:

— Всадник и заключать не стал бы такой договор. Уж слишком неходкий товар тишина, чтобы откупщик вздумал его оплачивать!

Булл предложил выпить вина в честь Цезаря, но оказалось, что наши запасы иссякли; тогда он велел кормчему направить наш корабль в ближайшую гавань, чтобы набрать вина и пресной воды, а кстати взглянуть, нельзя ли на берегу чем-нибудь поживиться. Разбойники, соскучившиеся без «работы», кинулись выполнять его приказание.

Мы бросили якорь против Самоса и отправили на берег лодку. Пираты вытащили оружие и принялись приводить его в порядок. Я же, стоя на носу корабля, с тревогой и нетерпением смотрел, не покажется ли где судёнышко Цезаря.

Через час наши посланцы привезли вино, воду и припасы. Все они были навеселе и, перебивая друг друга, описывали празднество, которое одна богатая женщина устроила в честь возвращения своего мужа: он пропадал шесть лет, так что все считали его погибшим. Теперь супруги вновь соединились и на радостях угощали сограждан. Столы были расставлены прямо на городской площади, и все, кто хотел, пили и ели. Наши там тоже изрядно нагрузились. Вина и кушаний было такое множество, рассказывали пираты, что никто и не заметил, как они унесли три окорока и парочку амфор[33] с вином. Самое «интересное» пираты припасли к концу: самосская гражданка в благодарность за возвращение возлюбленного принесла Венере[34] в дар золотую статую богини, украшенную драгоценными ожерельями. К вечеру все в городе перепьются, тогда не трудно будет проникнуть в храм и унести прекрасную богиню.

— С таким уловом нам, рыбакам, и в родную Киликию не стыдно вернуться! — ликовали пираты.

И вот, дожидаясь темноты, мы принялись совершать возлияния в честь Цезаря и неизвестного гражданина из Самоса. Вино, привезённое с острова, было превосходно, даже я выпил несколько чаш во славу моего героя. От этого стало мне весело, и я размечтался о том, что сделаю завтра, когда Цезарь освободит меня… Денег, которые дали мне пираты, хватит ненадолго. А скоро ли я разыщу Валерия? Не отправиться ли завтра в Пергам? Там, как я слышал, замечательная библиотека, вторая в мире после Александрийской. Я могу там наняться служителем или переписчиком книг, чтобы скопить небольшую сумму для поисков Валерия.

Мне легко было бы убежать с корабля, не дожидаясь, пока Цезарь выполнит обещание: беспечность пиратов была так велика, что они даже дозорного не поставили — ведь все прибрежные города платили им дань, и пираты свободно входили в любую гавань, если там не было военного судна римлян. Я, конечно, мог бы убежать, но мне хотелось ещё раз повидать Цезаря.

Я смотрел на пылающий запад. Где-то там, за горами моей родины, опускалось солнце. Ослепительный золотой блеск сменился розовым сиянием, и всё погасло. Сразу потемнело, словно чёрный плащ накрыл нас. Пираты не торопились. Палубу осветили факелами. Чаши снова и снова наполняли вином. Кто-то затянул песню. Покачиваясь, поднялся Аникат и с пьяным воодушевлением предложил:

— Что пе-пе-сня?.. П-пустой звук! П-пусть лучше Лу-цилу сп-пляшет. Лу-ций… Ни ра-разу он не-не брился… н-наст-стоящая де-девушка!.. Одеть в… в же-женскую столу и пу-пу-ссть п-пляшет!

Пираты встретили это предложение смехом и рукоплесканиями. Я закричал, что скорее утоплюсь, чем позволю над собой издеваться, и, вскочив, ринулся к борту, собираясь прыгнуть в море. Все с хохотом бросились за мной.

В ту минуту, как я уже перекинул через борт ногу для прыжка, из мрака выплыл на нас огромный парус, словно возникла тень какого-нибудь потопленного нами корабля. Все невольно шарахнулись в сторону, и я — за ними. Но с другого борта на нас наплыл второй парус…

Две крутобокие военные триеры[35] сжали нас с обеих сторон; вёсла на них были убраны заранее; в нашу палубу вцепились абордажные мостки.

— К оружию! — крикнул Булл и, схватив багор, которым у нас били дельфинов, ринулся навстречу неприятелю.

Пираты, вооружившись чем попало, бросились в бой. В пылу сражения не успели снять мачту, и я отбежал к ней, прижался к её стволу и скользил вокруг него, чтобы сражающиеся не задели меня — единственного, кто не принимал участия в драке. Бой был неравный и потому недолгий. Первым пал Булл, метнувший свой багор в какого-то высокого воина; тот наклонился, багор пролетел над его головой, а в следующую минуту его меч вонзился в живот Булла. При свете факелов тут и там были видны группы сражающихся. На каждого пирата приходилось несколько воинов. Они быстро одолевали разбойников и скручивали им руки за спину. Но Гана и ещё с десяток пиратов успели взять свои копья и мечи и отчаянно защищались, стремясь соединиться. Голос Цезаря покрывал шум сражения, словно звук боевой трубы. Он приказывал своим, чтобы они держали пиратов в отдалении друг от друга и постарались каждого взять живым.

Я ждал, что Цезарь подойдёт ко мне и скажет: «Ну вот я и освободил тебя». Но он несколько раз прошёл мимо, не взглянув в мою сторону. Ему сейчас было не до меня: он следил, как его воины уводили последних защитников пиратского корабля на свою триеру. Одни из них шли понуро, другие, несмотря на связанные за спиною руки, гордо подняв голову и не глядя на Цезаря. Только Аникат остановился перед ним и осыпал проклятиями, икая и размазывая слёзы по лицу. Однако копьё воина, коснувшись шеи повара, живо заставило его двинуться вперёд. Палуба опустела. Лавируя между трупами, я побежал к Гаю. А Гай, не замечая меня, направился вслед за пленными. Неужели он забыл обо мне?!

— Цезарь! — крикнул я, протягивая к нему руки.

Какой-то воин преградил мне путь:

— Это что ещё за мальчишка?

— Потом разберёмся! — крикнул другой, пробегая. — Раз он здесь, вяжи его!

— Цезарь! — снова позвал я в отчаянии.

Воины связали мне за спиною руки.

А корабль-призрак уже снял абордажные мостки и удалился, распустив парус.

Это была вторая беда, которую принесло мне море.

Все, кто остался в живых после боя, были закованы и брошены в самую зловонную яму пергамской тюрьмы. Когда воины, втолкнувшие нас туда, ушли, сторож поднял факел, и мы увидели высоко, под самым потолком, крошечное зарешечённое оконце. Добраться до него, а тем более просунуть голову сквозь прутья решётки было невозможно. Сторож всё же сказал:

— Оно выходит на место казни. Так что смотреть в него не советую. Вода вон в том углу, в кувшине. Еду тратить на вас не стоит: завтра у вас свидание с палачом.

Он ушёл и унёс факел. Мы остались в темноте. Я сидел на полу, не решаясь пошевелиться: время от времени что-то падало с потолка и проползало по телу. Паук?.. Стоножка?.. Скорпион?.. Я боялся наступить на какую-нибудь ядовитую тварь… Впрочем, какое значение имел бы теперь даже змеиный укус?

Ох, почему я не сражался, когда Цезарь напал на нас?.. Почему не пронзило меня чьё-нибудь копьё?! Как счастливы Булл и кормчий, убитые в первые минуты боя! Как счастливы те, чьи тела остались лежать на палубе нашего корабля! А я… а мы? Какая смерть ждёт нас?

Но как он мог?! Как мог Цезарь напасть на людей, которые так им восхищались?

Тюремщик сказал, что сюда бросают приговорённых к смерти. Умереть я не боюсь. Раз Цезарь меня обманул, я буду даже рад умереть. Мучения и позор — вот что страшно…

— Завтра утром нас…

Наверно, я произнёс последние слова вслух, потому что рядом послышался спокойный ответ Ганы:

— Завтра утром нас распнут на крестах.

— И мы умрём, — застонал Аникат, — самой мучительной смертью…

Я молча притаился, чтобы не выдать, как мне страшно и как больно… Зачем он говорил, что спасёт меня?

— А Луций готовил для него, — всхлипывал Аникат. — Гай обещал ему кучу всяких благ…

— Не хнычь! — оборвал его Гана. — Над мальчишкой он просто подшучивал и никому ничего не обещал, кроме виселицы.

Кто-то в дальнем углу сказал:

— Конечно, мы дураки, сами себе сказку выдумали.

— Ещё рукоплескали ему! — поддержал другой.

— А кто мог думать, что мышь всерьёз грозится съесть кота, когда он держит её в лапах? — возразил Гана.

— Но все тридцать девять дней мы ежедневно слышали, что Луция он пощадит… — повторил Аникат.

— Да замолчите вы! — простонал старый пират (был у нас один такой — помощник Булла). — Дайте хоть в последний раз выспаться. Рассвет близок.

— Да, — поддержал его Гана, — надо выспаться, чтобы с честью умереть.

Пираты смолкли. Некоторое время слышались только тяжёлые вздохи то там, то тут. Внезапно тишину нарушил крик в дальнем углу:

— Проклятие! Меня укусила какая-то гадина!..

— А ты не вертись. Спи, как сидишь, — проворчал старик.

И снова молчание. Я с тоскою прислушивался к звукам падающих с потолка капель. Вот кто-то захрапел… Неужели уснул?.. Я не мог сомкнуть глаз. Сидел, глядя в темноту, и старался представить себе смерть на кресте. Я знал о ней только из книг.

— Смерть на кресте… это очень мучительно? — шёпотом спросил я, не ожидая, что меня кто-нибудь услышит.

Из темноты в ответ донёсся шёпот Ганы:

— Очень. Особенно когда поднимут крест и тело начнёт оседать. Не думай об этом. Молчи. Спи.

Разве это возможно?.. Я уже ощущал боль от гвоздей, которые завтра вобьют в мои ладони и ноги. Я готов был завыть от ужаса, но сдерживался и даже не стонал; только слёзы текли сами собой и падали на голые колени.

Постепенно окошко вверху стало светлеть. Нашу яму наполнил серый сумрак.

— Утро… — пробормотал Аникат.

— Да. Последнее. — Гана зевнул и поднялся, зазвенев цепью.

Так равнодушно сказать о наступающей смерти! Счастливый: не боится! А я изо всех сил задерживал дыхание, потому что где-то читал, будто от этого можно умереть. Я предпочитал сам оборвать свою жизнь.

— Как он подло напал на нас! — всхлипнул Аникат.

— Если ты будешь кряхтеть и стонать, я до прихода палача разобью тебе голову цепью! — Гана поднял кулак и шагнул к Аникату.

Тот, защищаясь, вытянул руки:

— Не сходи с ума! Может быть, Цезарь ещё помилует нас!

— Не жди, — насупился Гана. — Он сделает, что обещал.

Тут послышался скрежет ключа в замочной скважине, и я почувствовал, что теряю сознание от страха.

— Луций Сестий, ко мне!

Это сказал тюремщик. Не сводя с него глаз, я поднялся, но не мог двинуться с места. За его спиною, в просвете двери, были видны вооружённые солдаты.

— Луций Сестий! — повторил тюремщик. — Есть здесь Луций Сестий? Цезарь требует Сестия к себе.

Цезарь?.. Нет! Это мне послышалось. Я ни за что не пойду первым на крест! Я попятился от шагнувшего к нам сторожа.

— Ну вот: и это обещание выполнено! — Гана схватил меня за плечи и толкнул к тюремщику. — Иди! Цезарь дарует тебе жизнь.

Я упирался, не веря. Мне? Жизнь? Боги великие!

От толчка Ганы я пробежал вперёд несколько шагов и, чтобы не упасть, ухватился за руку тюремщика. Он с силой тряхнул меня:

— Стой на ногах!

Пираты закричали:

— Не смей его бить!

— Он не привык ходить в оковах!

Не обращая внимания на их крики, тюремщик потащил меня по лестнице:

— Поторапливайся! Цезарь сейчас отплывает. — Проходя мимо начальника стражи, он передал ему ключ, сказав: — Проследи, чтобы ни одного не осталось. Кресты лежат у выхода.

Меня освободили, а их распнут?! Я не хотел этому верить. Но если это правда, я попрошу Цезаря наказать их как-нибудь иначе. Он должен исполнить мою просьбу хотя бы потому, что чуть не забыл обо мне. Я мог бы сейчас тоже подвергнуться казни!

Мы вышли во двор тюрьмы. Жмурясь от солнца, я жадно вдыхал свежий воздух.

В дальнем конце двора стоял Цезарь, окружённый друзьями. Тюремщик подталкивал меня к нему, а я оглядывался назад, ища глазами кресты. Они были свалены у стены недалеко от входа в тюрьму. Неожиданно для самого себя я вдруг разрыдался.

— Почему ты не снял с него цепи?! — сердито крикнул Цезарь тюремщику. — Я именем пропретора[36] приказал тебе освободить его!

— Я и освободил. А о цепях ты ничего не говорил. — Тюремщик с независимым видом, нарочито медленно вынул из-под туники ключ и разомкнул цепи на моих руках и ногах.

Но я, глядя на Цезаря, продолжал рыдать и не мог сдержать криков, вырывавшихся помимо моей воли:

— Как ты мог! Как ты мог! Если бы ты случайно не вспомнил обо мне, меня бы сейчас тоже… Их распнут? А они так тебя любили! Или ты всё забыл?!

Сквозь слёзы я заметил, как похолодел взор Цезаря.

Я испугался и смолк. Он указал на скамью у входа в тюремный двор:

— Сядь там. Потом Аксий отведёт тебя в баню и переоденет. А пока сядь. — Он отошёл к друзьям и, отпустив их, вернулся ко мне, но не сел, а остановился перед скамьёй (вероятно, я был слишком грязен после ночи, проведённой в тюремной яме). — Я ничего не забыл, — холодно сказал Цезарь. — Я с умыслом оставил тебя среди разбойников. Больше месяца наблюдал я за тобой и уверился, что ты способен выкинуть в жизни ещё не одну глупость вроде этого бегства к пиратам. Я хотел, чтобы ты навсегда избавился от соблазну, на поступать по первой фантазии, которая придёт тебе в голову. Страх смерти — хорошее лекарство от легкомыслия. А чтобы в жизни ты чувствовал себя уверенней, я приготовил мешочек с денариями. Для жизни деньги то же, что оружие для войны. После бани Аксий передаст их тебе… Что случилось? Почему ты вскочил? — Цезарь оглянулся, желая — узнать, что я увидел за его спиной, и, повелительно сказав: — Сядь! — перешёл на другое место. — Смотри на меня.

Я повиновался ему, но мысленно продолжал видеть то, от чего он приказал мне отвернуться, — моих товарищей, отягчённых цепями. Медленно поднимали они и взваливали на себя свои кресты. В ту минуту я почувствовал, что цепи, которыми они скованы, опутали и меня. От слёз, снова хлынувших из глаз, образ Цезаря исказился.

Цезарь кивнул в сторону идущих на казнь:

— Их я тоже не обманывал. Много раз я обещал им смерть. Ты упрекнул меня, что я жесток с людьми, которые меня полюбили. Но поразмысли: справедлива ли доброта к пиратам, причинившим столько зла? Кровожадные киликийцы сеяли разорение и рабство на побережьях всех морей, они похищали свободных граждан даже на дорогах Италии! А я, по-твоему, должен их щадить, потому что они рукоплескали мне?

— Но ты предаёшь их самой жестокой казни!

— Это обычная казнь для разбойников. И всё же я был настолько слаб, что приказал сперва удушить их, а потом уж распять.

— Всё равно другие пираты будут мстить тебе за этих. Они все стоят друг за друга.

— Кажется, я доказал, что не боюсь опасности. Сама по себе она прекрасна: подобно тому, как холодная вода закаляет тело, она закаляет душу. — Цезарь вдруг по-мальчишески подмигнул. — Знай, что в настоящее время мне грозит двойная опасность. Этой ночью я был у пропретора Юния, правителя Азии. Я хотел, чтобы он сам казнил пиратов. Но едва он услышал, что в пергамской тюрьме сидит целая шайка, у него загорелись глаза и он предложил продать их в рабство. С твоей точки зрения, это было бы вполне гуманно… Ну а я поступил иначе: я поторопился, чтобы твоих приятелей удушили раньше, чем здесь получат приказ переслать их к пропретору. Я подозреваю, что он взял бы с пиратов выкуп и отпустил с миром. Они же, оснастив новый корабль, продолжали бы разбойничать злее прежнего. Теперь мне грозят неприятности с двух сторон: и от пиратов и от правителя Азии. И мне надо как можно скорей удирать отсюда, пока друзья твоих приятелей не прознали об их казни, а Юний не предъявил мне обвинения в ограблении пиратского корабля: ведь я забрал свой выкуп, а воинам роздал всё имущество шайки. И вот теперь, вместо того чтобы поскорей сесть на корабль, теряю время, стараясь образумить взбалмошного мальчишку! — Он поднялся. — Прощай. Корабль, нанятый друзьями, ждёт меня в Элее. Если я тебе понадоблюсь, ищи или в ставке Ферма, или в Родосе.

Цезарь пошёл к воротам, а я вскочил, чтобы бежать к тюрьме. Но там уже никого не было. Разыскивать место казни я не решился.

Ко мне подошёл Аксий:

— Цезарь приказал отвести тебя в баню, а потом дать денег. Поторапливайся. Я ещё должен отыскать какую-нибудь повозку, чтобы догнать Гая. Минуций Ферм нас, верно, заждался.

— А Цезарь сказал, что я могу найти его в Родосе?

— Да, если Ферм нас отпустит. Мы собираемся там учиться. Мы, видишь ли, недостаточно учены. Знания копим, как скупцы, а деньги тратим, как последние моты.

Так я впервые узнал Цезаря.

Преподав мне страшный урок, Цезарь исчез. Прошло немало лет, прежде чем я его увидел снова и даже прежде, чем услышал о нём. Но не было дня, чтобы я мысленно не возвращался к событиям, сделавшим меня взрослым.

Мне было обидно, что тогда, в Пергаме, у тюремных ворот, растерянный и напуганный, я не нашёл веских слов в защиту моих несчастных товарищей. Почему я не напомнил Цезарю, что пираты были такими же изгнанниками, как он сам? Только у них не было знатных покровителей, чьими деньгами сорил Цезарь. А разве налоги, которые мы собираем с провинциалов, не та же дань, какую пираты берут с купцов и мореплавателей? Цезарь сетовал, что пираты сеют рабство по берегам морей. Но Булл, Гана, Аникат не имели собственных рабов. Они добывали рабов для Цезаря, Феридия, для всех, кто привык пользоваться чужим трудом.

Однако возвращаюсь к своему повествованию. Чтобы не обрывать его нить, расскажу, что произошло в моей жизни, прежде чем я вторично встретил Цезаря.

Итак, свершилось: диктатор стал частным человеком. Теперь каждый, кто захочет, может привлечь его к суду. Но вряд ли кто на это осмелится.

Что же предпримет Цезарь? Вернётся ли он в Рим к матери и жене? Я знал, что он ещё в Родосе[42]: я расспрашивал о нём всех, кто оттуда приезжал. Всё это время я думал о нём, но встречи не искал: ведь я не последовал его советам; неизвестно, как бы он к этому отнёсся. Кроме того, с тех пор как убежал из дому, я почти ничего не читал; я много ездил, но не сделал ни одного открытия, не изучил ни одного языка!

И ни разу не поинтересовался, как живут и работают люди, труд которых меня кормит. Если бы не эта девушка из Патр, я продолжал бы пастись на болоте, как ягнёнок на лужайке, ни о чём не тревожась.

Разве так поступал Цезарь? Я помнил, что сказал мне Аксий на прощание: «Цезарь деньги швыряет на ветер, а знания копит». А я?.. Я смотрел равнодушно даже на то, что Валерий, желая поскорее увеличить наш капитал, продолжал портить зрение над перепиской редких книг, в то время как я между поездками пировал с откупщиками!

Вот что думал я, возвращаясь в тот вечер от Волумния, и, едва войдя в дом, выложил свои размышления Валерию.

Прежде всего я, конечно, сообщил об отречении Суллы. Валерий, как и гости Волумния, подивился, что диктатор, погубивший столько сограждан, не убоялся народной ненависти.

— Стоило бы только одному начать, и его растерзали бы в клочья!.. Не знаю, что это — величие духа или презрение к людям? Скорее последнее: слишком уверен в трусости и ничтожестве сограждан.

Я спросил Валерия, что, по его мнению, будет теперь делать Цезарь?

— Трудно предугадать, как поступит такой необыкновенный человек, — ответил он. — Не проще ли написать ему и спросить.

Я последовал этому совету. Письмо получилось бесконечно длинным, и, наверно, Цезарь заснул, читая о моих новых знакомых, о странствиях и планах. Только о девушке из Патр я умолчал. Пусть, мол, женитьба (я в ней не сомневался) будет для Цезаря сюрпризом. И, конечно же, я увижу его на свободе как первого гостя. В конце письма я уверил Цезаря в своей преданности и готовности оказать помощь. Может быть, Цезарю нужен оруженосец, страж, лазутчик — я готов исполнить любую службу.

В ответ я получил письмо. Оно было, не в пример моему, коротким. Цезарь ни словом не обмолвился о моих делах, не представлявших для него, видимо, интереса. Вот это письмо:

Ну вот я и рассказал, как впервые назвал меня Цезарь ветераном. Это было шуткой. Но прозвище подхватили знакомые Цезаря. Может быть, их забавляло несоответствие моей внешности слову «ветеран». Или они догадывались, что я начал разочаровываться в своём кумире, и, называя меня ветераном, хотели уколоть моего покровителя побольнее: первый ветеран и уже колеблется. Не знаю.

На другой день я отправился к Волумнию, приготовившись к великой битве. Я решил круто поставить вопрос: или я немедленно ухожу из компании, или они сейчас же посылают в Патры приказ, подтверждающий моё распоряжение. К моему удивлению и, признаться, даже лёгкому разочарованию, Волумний согласился без спора и при мне написал приказ, пообещав послать его в Патры со своим управителем, а меня попросил как можно скорее отправиться на испанские рудники — до компании дошли слухи, будто там из некоторых контор уходит на сторону часть серебра.

В тот же день мы отплыли на запад. На корабле мне снилась девушка из Патр. Она танцевала в лавровой роще, не для кого-нибудь, а просто так, от радости. Заметив меня, она отломала две веточки лавра, связала их лентой и увенчала ими моё чело. Этот сон сулил успех всему, что я задумал. Я проснулся в великой радости и немедленно поделился ею с Валерием. Он только снисходительно усмехнулся. Он не разделял моего восторга! Я приписал это старости: ему было уже больше пятидесяти лет.

Но всё же молчание Валерия создало у меня ощущение отчуждённости, и я не доверил ему свою мечту: после объезда рудников вернуться в Патры и заручиться согласием родителей девушки на её брак со мною.

Да, я мечтал о девушке, имени которой не знал. Меня тревожила её судьба. Я упрекал богов, пославших ей легкомысленного отца. Я не сомневался, что он способен из-за какой-нибудь обманчивой надежды снова рисковать собственным благополучием и свободой дочери. Я вспоминал её скорбный взгляд, и во мне крепло решение взять на себя защиту её жизни и чести.

Едва наступали сумерки, я укрывался плащом и, делая вид, будто сплю, отдавался грёзам. Я представлял себе ликование семьи, узнавшей об облегчении долга; наше обручение с девушкой и счастье в её глазах; приезд с молодой женой в Брундизий и радость моей матери… Душа моя переполнялась восторгом.

Я уже писал, что встреча в Патрах перевернула мне душу. Теперь я хотел знать всё, мимо чего раньше проходил не замечая. А прежде всего я хотел слышать от Валерия о нём самом. Вот уже почти два года я собирался и не успевал расспросить его, почему, живя у Волумния, он так страшно изменился: стал плохо видеть, похудел, постарел…

На мой вопрос он ответил загадкой:

— Спроси пчелу-работницу, почему она умирает, прожив только одно лето, а царица пчёл может жить пять лет.

— Ты хочешь сказать, что Волумний заставлял тебя слишком много работать?

— Да.

— Но у нас ведь тоже…

— У твоего отца мы прекращали работу с заходом солнца. И потом, твой отец ценил во мне не только хорошего переписчика, но и знатока литературы. Он не заставлял меня переписывать книги, но только обучать этому искусству других. У Волумния же я должен был и учить молодых и переписывать наравне с ними, а ночью при коптящих светильниках исправлять их ошибки. А когда я стал терять зрение, он перевёл меня на пчельник. Ты думаешь — из жалости? Нет: он боялся, как бы не пришлось кормить слепого, ни на что не годного раба.

— А я считал его добрым хозяином…

— Он добр к рыбам, а не к рабам. Рыб своих он кормит отборными яствами, а нам жалел дать даже то, что Катон[43] рекомендовал для невольников. Волумний считал, что при сидячей работе мы мало тратим сил и нам достаточно одной лепёшки утром, одной — на ужин, а среди дня — горсти маслин или бобов. А ты не представляешь себе, как трудно высидеть пятнадцать-шестнадцать часов подряд, не разгибая спины да ещё голодному!.. Я радовался, когда можно было встать с места, чтобы проверить чью-нибудь работу или взять новую рукопись… Да что об этом говорить!.. Рабу нигде не сладко.

— Он всегда высказывал гуманные взгляды…

— Только высказывал, — перебил меня Валерий. — У Волумния гуманность вроде парадной тоги: для торжественных случаев. Я полюбил тебя ещё больше за то, что ты избавил меня от этого жестокого лицемера.

— А почему же ты молчал всё это время?

— Мне было жаль замутить твою радость. Ты был так доволен своим успехом среди его гостей. Но теперь, раз ты уж увидел изнанку этого «гуманного» общества, раскрой глаза вовсю и смотри пристальней. Ты увидишь, как войны развратили тех, кто на них разбогател, а богачи развратили народ. Всё в республике стало продаваться, начиная от титула друга римского народа (сенат жалует его за деньги любому варвару) и кончая голосами избирателей, которыми народ торгует на форуме.

Я и без совета Валерия хотел узнать изнанку жизни.

— Но будь осторожен, — предупредил меня Валерий, — проникать в преисподнюю опасно. Например, если ты хочешь узнать, правы ли писатели, утверждающие, что никакие ужасы тартара не могут сравниться с ужасами каменоломен и рудников, надо делать это осмотрительно: сначала ознакомиться с подземной работой рабов, а потом уж с работой агента в конторе.

— Почему?

— Не понимаешь? Предположи, что мы обнаружили мошенничество в записях агента. Что ему стоило расправиться с нами в подземной галерее, а потом свалить всё на несчастный случай?

На первом испанском руднике, с которого мы начали проверку, работали осуждённые. Когда я сказал управляющему, что хочу спуститься под землю, он отказался нас вести, пугая тем, что там на нас могут наброситься озверевшие люди. Он, мол, не ручается за нашу безопасность.

— Веди! — оборвал я его. — Мне приказано доложить, в каких условиях работают люди.

— Там только рабы, — пожал он плечами. — Зрелище не из приятных.

Узкой тропинкой прошли мы на гору, спустились по ступенькам крутого откоса и оказались в провале или яме — не знаю, как назвать. Здесь не было видно даже отблесков заходящего солнца. Вокруг стоял сумрак. Мне показалось, что мы сошли в царство мёртвых. Из-за чёрной скалы слабо брезжил красноватый свет. Мы свернули туда, обходя большую кучу отколотых глыб.

— Их поднимают наверх и там дробят, — объяснил управляющий. — А вот, — он указал на чёрные отверстия в скалах, — входы в рудничные галереи. — Взяв один из воткнутых в расщелину факелов, агент поднял его над головой. — Всё ещё хочешь войти?

Уж не думает ли он, что я боюсь? Вскинув голову, как норовистый конёк, я направился к ближайшему отверстию, у которого сидел надсмотрщик с остроконечной палкой.

— Для бича внизу нет размаха, поэтому приходится пользоваться палкой, — пояснил наш провожатый.

При свете факелов, которые несли впереди и позади нас, стены галереи казались изъеденными жуком-точильщиком. В каждом углублении копошились обтянутые кожей скелеты: один, лёжа на спине, бил над собой скалу; другой, занося молот вбок, откалывал куски породы; женщины, стоя на коленях, долбили стену острыми молотками. Движения их были монотонны. Они казались призраками, обречёнными на веки веков производить один и тот же взмах. При нашем появлении никто не повернул головы, словно для них ничего, кроме молотка и скалы, не существовало.

Ни на ком — ни клочка одежды. Только цепи на ногах, звеневшие, когда работник менял положение. Все выглядели одинаково старыми, даже заморыши-дети, сновавшие туда и сюда, подбирая отколотую породу и складывая её в ручные тележки. Встречаясь с нами, дети боязливо жались к стенам и жмурились: видимо, свет факелов причинял им боль.

— И это живые люди! — прошептал Валерий, угадывая мой ужас.

Галерея полого спускалась вниз. Время от времени нам попадались надсмотрщики. Чем ниже мы спускались, тем их было больше. Мало-помалу я стал замечать, что внешний вид рудокопов меняется: чем дальше от входа, тем чаще встречаются мускулистые крепкие люди, видимо попавшие сюда недавно. Они окидывали нас быстрым злым взглядом из-под локтя. Провожатый наш, казалось, начинал тревожиться.

— Может быть, достаточно? — несколько раз повторял он. — Дальше то же самое.

Но я каждый раз отрицательно мотал головой и требовал:

— Дальше!

Вдруг на наши голоса один из призраков обернулся и, пронзительно вскрикнув: «Пират!» — ринулся к нам.

Острая палка надсмотрщика вонзилась в его живот прежде, чем я успел отпрянуть. Раб упал, обливаясь кровью, и захрипел:

— Пираты…

Дети, оставив тележки, шарахнулись в глубь галереи. Взрослые, словно машины, продолжали свой монотонный труд.

Управляющий злорадно сощурился… Но тут же, как бы одёрнув себя, почтительно спросил:

— Не согласишься ли ты уйти теперь?.. Я говорил, что здесь нечего смотреть: одни — издыхающие, другие — исступлённые. Но мы их быстро укрощаем соответствующей пищей и работой. Основное их питание — вода, — осклабился он, — а спать разрешается только тогда, когда, упав, они не могут подняться даже под палкой.

Ох, как мне хотелось обрушить свой кулак на его голову! Валерий, как всегда, понял моё состояние и предостерегающе положил руку мне на плечо, тихо и выразительно сказав:

— Это опасно. Оставаться здесь опасно, — добавил он громко.

Да. Драться нельзя: на стороне управляющего толпа здоровенных надсмотрщиков, а на моей — один Валерий. Задыхаясь от гнева, я пробормотал:

— Будь я консулом или претором, я приказал бы распять его.

— Он и так подохнет, — нетерпеливо сказал наш провожатый. — Идём.

Но я стоял не двигаясь и, едва удерживая стон, глядел, как этот несчастный старался выдернуть из раны палку-копьё…

«Почему он закричал „пират“, — думал я, — может быть, он видел меня среди соратников Булла? Или это относится ко всем нам, а я шёл первым? Кто он? Пастух, украденный с поля? Земледелец? Как он сюда попал?»

— Как он сюда попал? — спросил я, пытаясь выпрямиться и больно ударяясь о потолок.

— Идём отсюда, — повторил наш агент. — Ты разобьёшь себе голову.

— Ему надо помочь.

— Не беспокойся, надсмотрщики сделают всё, что нужно. Идём. — Он сделал знак рабу, несущему факел, и повернул к выходу.

— Тут уж ничего нельзя сделать, — грустно сказал Валерий. — Самое милосердное — прикончить его, чтобы не мучился. Идём.

Сдерживая слёзы, я пошёл за ними и снова спросил управляющего конторой, как попал сюда этот человек, за что он осуждён.

— Почём я знаю, — пожал тот плечами. — Компания покупает преступников и беглых рабов для работы на этом руднике. Нам не говорят, за что они осуждены.

— А дети?!

— Не знаю. Тоже, наверно, в чём-то провинились… Не знаю.

Мы вышли из галереи. Я выпрямился и почувствовал наслаждение от того, что могу расправить плечи. А те несчастные… Я взглядом спросил Валерия, что делать. Он закусил губы и молча показал мне глазами на ступеньки. Не проронив ни слова, я стал взбираться к одинокой звезде, сиявшей вверху, словно указывая путь из преисподней.

Валерий шёл за мною. Управляющий позади нас. Когда мы поднялись на поверхность, была уже ночь. Звёзды казались особенно большими и яркими… А под землёй продолжалась работа.

Не буду передавать всё, что пришлось нам увидеть. Не буду также писать, какие хищения нашли мы на этом и ещё на некоторых рудниках. Правда, попадались среди наших доверенных и честные люди. Но и они были непостижимо равнодушны к страданиям рабов. Скажу одно: всё это вызвало во мне такую тоску, какой не знал я после смерти отца.

Чем больше встречал я жестоких и корыстолюбивых негодяев, тем больше мучила меня мысль, что мать моя всё ещё в руках такого же мерзавца. И всё сильнее охватывала тревога за ту девушку, которую спас я от участи рабыни: разве не могла и она стать женою недостойного человека?

Я стеснялся говорить о ней с Валерием, хотя думал о ней всё время, когда оставался один. Я понимал, что отец ей не защита. Ей нужна опора в жизни, и такой опорой мог бы стать я. С гордостью ощущал я силу и крепость своих рук, ног, широкой груди — недаром боролись когда-то со мною Гана и сам Цезарь!

А девушка представлялась мне слабой и хрупкой, и мне хотелось спрятать её в своих объятиях от всех опасностей, какие только существуют в мире.

Проверка рудников заняла много времени. Лето шло к концу, когда мы смогли наконец подумать об отъезде домой. Валерий выбрал корабль, который должен был отвезти какие-то грузы в Лилибей на Сицилии, а затем, обогнув остров с юга, пройти между Критом и Пелопоннесом, пересечь наискось Эгейское море и подняться прямо к Эфесу, оставив Кикладские острова слева. Пришлось мне признаться Валерию, что по дороге в Эфес я хочу побывать в Ахайе. Самым деловым тоном предложил я довести нашу проверку до конца и посмотреть, как наш доверенный в Патрах выполнил приказ Волумния о помощи… тому человеку… ну… дочку которого хотели продать за долг отца… Я смешался, покраснел и умолк, потому что Валерий слишком проницательно смотрел на меня. Ласково усмехнувшись, он сказал:

— Не смущайся, мой Луций. Ты уже не мальчик. А девушка действительно очень хороша и нуждается в защите. Ну что же, отправимся в Ахайю. Поищем другой корабль.

Боги были благосклонны к нам с самого начала: ровный ветер дул в корму нашей триеры, мелкие волночки сверкали на солнце, словно щитки серебряного панциря, и, хоть я знал, что титаны ничем не защищали своё тело, мне представлялось, что это броня титана Океана[44], который на своей груди несёт меня.

В конце концов, почему бы не выйти мне победителем из предстоящей борьбы? Валерий слишком мрачно смотрит на жизнь. Возможно, что откупщики не подозревают, сколько зла причиняют они людям. И Волумний, может быть, лучше, чем кажется Валерию. Сам он ведь не пробовал просидеть целый день над перепиской книг, откуда же ему знать, как это тяжело. Валерий даже не пытался ему ничего объяснить… А вот стоило мне поведать Волумнию об этой семье в Патрах, и он сразу проникся сочувствием и утвердил все мои распоряжения! Я ликовал, думая о том, как войду в дом облагодетельствованных мною людей и встречусь с девушкой… Наш агент, наверно, рассказал им, что это я приостановил продажу с молотка их имущества. От радости и нетерпения я не мог спокойно сидеть и с разрешения кормчего помогал то ему, то матросам.

Ни одно плавание в моей жизни не проходило так легко. Мы проскочили благополучно далее водовороты Сциллы и Харибды[45], накидывающихся на мореплавателей в Мессанском проливе. Немного поднявшись к северу, корабль вошёл в глубокий залив и причалил возле Патр.

Я едва дождался, пока опустили сходни, и, оставив позади Валерия, утратившего быстроту, свойственную юности, помчался к конторе, задыхаясь, ворвался в неё, и, заметив изумлённое лицо управляющего, сказал, что очень спешу в Эфес после многомесячной поездки по Испании и вот оставил своего спутника, чтобы узнать, как выполнено приказание компании о льготах тому должнику… Мегадору… Так, кажется, его зовут.

— Я не получил никакого приказа насчёт льгот и подумал, что ты забыл о нём. Я выждал целый месяц и потом назначил аукцион…

Почувствовав, что ноги не держат меня, я сел на скамью, перевёл дух и, насколько мог спокойно, спросил:

— Неужели Волумний не послал тебе приказ? Он подписал его при мне. А теперь по его поручению я заехал проверить, как ты его выполнил. Где же эта семья живёт, раз дом их продан?

— Не дом продан, а дочь Мегадора. Помнишь красавицу Формиону? Отец предпочёл лишиться одной дочери, но сохранить жилище для жены и остальных детей. Деньги, что заплатил за неё богач Стробил из Кротона, покрыли и долг и проценты, так что Мегадор сейчас чист, как ещё не начатая долговая книга.

Формиона… Как поздно узнал я её имя! Словно ошалелый, молча смотрел я на управляющего, когда в контору вошёл Валерий; делая вид, будто не замечает моей растерянности, он спросил:

— Ну, выполнил ты поручение Волумния?

— Он забыл прислать сюда приказ… — с трудом ответил я.

— Забыл? А нам поручил проверить его выполнение! Удивительная беззаботность! Ну и что же?

— Девушка продана…

Сойдя с корабля в Эфесе, Валерий пошёл составлять отчёт о нашей поездке, а я прямо с пристани побежал к Волумнию требовать объяснений. Теперь в его доме я считался своим человеком и, узнав у привратника, где господин, без провожатых прошёл в сад к излюбленному его месту у бассейна с рыбками. На этот раз он их не кормил. Он читал. И так углубился в чтение, что не услышал моих шагов. Несколько секунд я молча смотрел на него… В воздухе был разлит аромат цветов и нагретых солнцем деревьев. Гудели шмели. Мир, покой, тишина и вокруг и на безмятежном лице Волумния. Бешенство моё возросло до пределов. Ещё секунда молчания, — и я с кулаками кинусь на этого человека!

— Читаешь? — спросил я.

Он вздрогнул, поднял глаза.

— Ты?.. Фу… Боги мои… Как тихо подкрался! Даже испугал меня.

— Я не подкрадывался. Я подошёл. А ты испугался, потому что знаешь свою вину, — произнёс я, наклонившись к нему так, что он отшатнулся. — Приказ в Патры послал? Как ты смел забыть? Из-за тебя девушку продали! А ты знаешь, что такое рабство?!

— Потише, потише! — сказал он, отстраняя мою руку, которой я угрожающе размахивал перед его глазами. — Если хочешь со мною говорить, отойди подальше. Сядь на краю бассейна.

Когда я, желая услышать его объяснение, выполнил это приказание, он вытащил из-за пазухи золотой свисток, который, оказывается, носил на цепочке.

— Не вздумай опять на меня бросаться. Стоит мне свистнуть — и десяток рабов разорвёт тебя на куски. Никогда не думал, что ты такой необузданный! А этот дурацкий приказ я и не собирался отсылать. Я написал его, чтобы не препираться с тобой, а поскорей отправить тебя в поездку. Испанских агентов надо было проверить без промедления… Кстати: где же отчёт о поездке?

— Ты его получишь, не беспокойся. Испанские рудники — позор и ужас… Но об этом после. Я не понял: ты сказал, что сознательно обманул меня и не собирался отправлять приказ?

— Конечно. А что девушка продана, не моя вина. Её продал отец, а не я. Глава семьи вправе распоряжаться своим имуществом и детьми. Если он предпочёл продать дочь, а не имение — это его дело. А приказ… Послать такой приказ — значит уподобить себя дровосеку, подрубающему ветку, на которой сидит: дай потачку одному должнику — другие потребуют того же.

— Да? — сдерживая себя, сказал я. — Ну, а рудники? Что вы подрубите, если проявите каплю гуманности к несчастным, попавшим в эту преисподнюю?

— Что подрубим? — Он поднял палец. — Закон! Столп, на котором стоит государство, — вот что подрубим. Есть преступления, за которые осуждают на смерть. Предположим: раб убил своего господина. Другие рабы обязаны были защитить жизнь хозяина. Они этого не сделали. Значит, они были в сговоре с убийцей и должны вместе с ним умереть. Необходимейшая мера! Иначе они всех нас перережут. А мы этих обречённых смерти выкупаем для работы на рудниках. Когда будешь там в следующий раз, спроси любого, что он предпочитает: распятие на кресте или рудник. Уверен, что каждый скажет, что готов трудиться день и ночь, лишь бы жить. Следовательно, это вполне гуманное наказание.

— «Жить»? О какой жизни говоришь ты? Это не жизнь, а замедленная смерть. Они умирают от голода. Их убивает непосильная работа. Они лишены сна, света, одежды. Они осыпаны паразитами… И там не только убийцы!

— Да, — кивнул Волумний. — Есть также ослушники, беглецы, воры. Я не считаю, что работа преступников выгодна: они очень быстро вымирают, иногда из-за этого приходится даже приостанавливать добычу руды, но… — он развёл руками, — компания настаивает. Считают, что недолговечность преступников отчасти возмещается их дешевизной. Если хочешь видеть идеально поставленное дело, спустись как-нибудь в рудники Лавриона. Там очень благоустроенно: галереи вентилируются, кормят не хуже, чем в любом имении, и рабочий день нормальный — от зари до зари. Потому что там заняты рабы, которых отдают внаём хозяева. Это разница.

Я закрыл глаза, и снова встали передо мною скелеты, долбящие молотками скалу… Формиона тоже может оказаться в этой преисподней. Я готов был закричать от ярости! Но сдержался. О ней — ни звука! Волумний не должен знать, что она для меня значит. И вместо тех слов, что рвались у меня с уст, я крикнул:

— Не согласен получать проценты со смерти! Если я вам нужен, сделайте все рудники такими, как Лаврионские, верните отцу девушку, не наращивайте проценты так, что они перерастают сумму долга! Это нечестно! Это жестоко!

— Вот когда ты будешь издавать законы, — усмехнулся Волумний, — тогда и попробуешь осчастливить всякий сброд. А пока радуйся, что они хоть кое-что делают для нас, вместо того чтобы бесполезно умирать на крестах. А дочь должника… Если бы я знал, что ты ею заинтересован, я послал бы этот дурацкий приказ или распоряжение купить для тебя девушку.

Задыхаясь от гнева, я указал на свисток, который Волумний уронил в траву:

— И ты смеешь… липкими от крови руками… прикасаться к творению философа или поэта! Подлец! Лицемер! Порываю со всеми вами! Не приду больше сюда! И Валерия не пущу!

Не слушая, что кричит мне вслед Волумний, я выбежал из его дома.

В отчаянии, что ничего не сделал ни для Формионы, ни для рабов в рудниках, я всю дорогу перебирал сказанное мною. Все мои слова были грубы или бледны… Как стало мне стыдно! Почему не подготовился я к этому разговору? Теперь я бы произнёс такую речь! Такую, что впору была бы судебному оратору!

По закону откупщики вправе преследовать нас, если мы не сдадим все отчёты и книги. Так сказал Валерий. Я разбушевался, крича, что и сам не хочу и Валерию не позволю разговаривать с этими лицемерами и убийцами. Он пожал плечами и договорился с нашим хозяином, чтобы тот известил откупщиков о нашей готовности в возможно короткий срок представить компании все отчёты, только пусть за ними кого-нибудь присылают. Прошло несколько недель, прежде чем мы закончили эту работу; она затянулась, потому что Валерий самым тщательным образом высчитал всё, что нам с них за последний год причиталось, хотя я не хотел этих денег брать, а откупщики не желали платить. Волумний испортил расчётные листы, сделав на них надпись: «Луций, видно, только на словах отказывается получать проценты со смерти?» Прочтя это, я разразился упрёками, крича, что Валерий ставит меня в унизительное положение: теперь откупщики скажут, что Луций Сестий такой же лицемер, как и они. Но Валерий был практичен, подобно всем грекам.

— Мы работали? — спросил он меня и сам ответил: — Работали. Всякий труд надо оплачивать. С какой стати мы будем оставлять свой заработок в руках откупщиков, которые употребят эти деньги во зло? А нам они нужны на благочестивое дело: спасение твоей матери и этой бедняжки Формионы. И мы должны забрать у нечестивцев всё до последнего асса.

Меня он убедил. Откупщиков тоже. Не знаю, что он им говорил, но, так или иначе, эти деньги оказались у аргентария[46], хранившего наши сбережения.

Все эти дни мы так спешили, что почти не выходили из дома, питаясь тем, что было у нас в кладовой или что приносил нам раз в день слуга из соседней харчевни. И вот наконец отосланы последние таблицы! Можно возвращаться в Италию, отнять мать у Диксипа, найти и выкупить Формиону. Но Валерий настоял, чтобы мы ещё задержались и распродали накопившийся хозяйственный скарб. Я бы никогда до этого не додумался, а просто оставил бы всё хозяину дома. Валерий доказал мне, что несколько лишних денариев нам не помешают, и я снова преклонился перед его практичностью. Наконец покончено и с этим, и, забрав у аргентария деньги, мы стали искать попутное судно. Это было довольно трудно, потому что в эту пору года решались на морской переход лишь те хозяева кораблей, которых бури пугали меньше, чем встреча с пиратами. Все заботы об отъезде взял на себя Валерий. У меня было много свободного времени для размышлений и волнений. Больше всего терзали меня три вопроса: что мне делать, если у моей матери есть второй сын? Сын Диксипа… Как встретить мне самого Диксипа — убийцу моего отца, ставшего мужем моей матери?.. Что делать, если хозяин Формионы не согласится уступить её мне?

К тому времени, когда мы взошли на корабль, я уж был так охвачен ревностью и нетерпением, что ничего и никого вокруг не замечал. Часами простаивал я под навесом на носу нашего корабля, словно мог пронзить взором пространство, отделяющее меня от Италии. Валерий шутя говорил, что Одиссей, возвращающийся в Итаку, наверно, вот так же смотрел в сторону дома, раздумывая, что ждёт его там.

Да, что ждёт меня там? Почти четыре года прошло с тех пор, как я на маленькой лодочке отчалил от наших дощатых мостков, оплакивая свои обиды. Как мог я выдержать такую долгую разлуку? Почему не послушался Цезаря и не отплыл сразу в Брундизий? Может быть, мне удалось бы спасти мать от этого позорного брака! В глубине души я знал, что мне нет оправданий, но хотел найти их, уверяя себя, что человек не волен в своей судьбе: видно, богам зачем-то понадобилось задержать меня вдали от дома. Но зачем?

«Разве можно понять капризы олимпийцев?[47]» — всплыли в памяти слова Цезаря и его насмешливое и властное лицо.

Мне стало неловко обманывать себя. Зачем сваливать вину на богов? Я сам виноват: вздумал искать Валерия, чтобы узнать правду о Диксипе и бросить её в лицо этому преступнику и… моей несчастной матери. Как прав был Цезарь, упрекая меня в мальчишеской жестокости!

Занятый своими думами, я почти ни с кем на корабле не разговаривал. Зато Валерий был общителен за нас двоих; вокруг него всегда толпился народ, и о чём только они не беседовали! О небесных светилах и о народах, населяющих землю; о знаменитых путешественниках — открывателях новых стран — и о нравах богов. Но больше всего говорили и думали на корабле о пиратах. Все надеялись, что новый проконсул Киликии Публий Сервилий положит конец их могуществу. Те, у кого были друзья в Риме, рассказывали, что Сервилий не захотел, как делали другие наместники, взять для войны с пиратами корабли у провинций, а построил собственный боевой флот: он считал все приморские общины Эллады союзниками разбойников.

«Ещё бы! — думал я, слыша эти речи. — Что ещё им остаётся? Если пираты и берут дань с прибрежных областей, так за то и помогают им во время войны. А что делает для провинций Рим? Как пиявка, присосался к Азии, Африке, Сицилии, Испании… Цари, храмы, целые народы обескровлены! Это только руками откупщиков, собирающих налоги. А ещё есть правители провинций. Их алчность не знает предела. Они не считаются ни с законом, ни с милосердием. А сколько вокруг них мелких взяточников? Разных чиновников и любимцев-рабов?..»

Теперь у меня раскрылись глаза. Я припоминал и по-новому оценивал всё, что слышал о своих соотечественниках. Но эти мысли, конечно, таил от посторонних. Хоть Сулла и отказался от власти, но страшный след его правления всё ещё не изгладился, и люди не доверяли друг другу. Между собою говорили только о таких деяниях сената, которые можно было одобрить.

Экспедиция Сервилия ещё не началась, и мы не очень хорошо чувствовали себя, ежечасно ожидая встречи с хозяевами этих вод. Многие пустились в плавание, как и мы, в надежде, что осенью и зимой пираты отсиживаются в своих крепостях на Тавре, и меньше вероятности встретить в море их миопароны. Действительно, день уходил за днём, а никто на нас не нападал. Мы решили, что пираты укрепляют свои горные селения, готовясь к войне, им теперь не до охоты за кораблями.

По ночам или на рассвете, когда все спали, нам с Валерием удавалось поговорить о своих делах. Его беспокоила моя невыдержанность и ненависть к Диксипу.

— Будь как можно хладнокровнее, — внушал он мне, — спокойствие пугает преступников, уж не припасено ли на них какое-нибудь тайное оружие! Не скрывай, что тебе известно о нём всё, но скажи, что, жалея мать, готов молчать и даже заплатить за свой дом… конечно, сходную цену и при условии, что Диксип уберётся из Брундизия. А если он откажется… тогда мы, ничего ему не говоря, возбудим дело об ограблении патрона. Суд будет на твоей стороне. Такие преступления не прощают. Жаль, что убит единственный свидетель… Но всё равно! Сыну Сестия поверят больше, чем сыну его вольноотпущенника.

(Впоследствии мы обрели нового свидетеля. Но об этом я расскажу в своё время.)

Мы были почти уж у берегов Италии, когда крик дозорного: «Пираты!» — поверг наших спутников в тот бессмысленный ужас, который, как я читал, вселяет во всё живое свирель Пана[48]. Переполох был тем сильнее, что нападения уже перестали ждать. Одни, вооружась чем попало, приготовились защищаться. Другие, собравшиеся куда-то бежать, передрались, чтобы первыми спрыгнуть в привязанную за кормой лодку. Беспорядок усиливался ещё и тем, что матросы по приказанию кормчего спускали в ожидании боя парус и мачту, а на борта натягивали полосы просмолённой ткани. Я забыл сказать, что перед этим полнеба закрыла чёрная туча — предвестница бури. И вот, сняв мачту и увеличив высоту бортов, мы приготовились отразить нападение и моря и морских разбойников.

Вдруг из-под тучи вырвалось несколько солнечных лучей. На засверкавших волнах я увидел пять пурпурных парусов, удалявшихся на восток, и, указывая на них, закричал:

— Они уходят! Смотрите: они уходят!..

Те, кто услышал меня, приостановились, следя за кораблями. Другие, заметив это, также перестали метаться. Кормчий из-под ладони посмотрел вслед удаляющимся пиратам.

— Что-то неладно у них! Приближается буря, а они и паруса не спустили.

— Ещё пираты! — крикнул дозорный. — В том же направлении!

— Благоразумнее убраться с их пути, — сказал хозяин судна кормчему. — Держи на Коркиру[49]. Там, кстати, и бурю переждём.

Не успели привязать канаты к причальным тумбам, а на корабль уже поднялся гостеприимец нашего хозяина и сообщил, что у выхода из Мессанского пролива идёт бой между пиратами и флотом Сервилия. Прибывшие оттуда рыбаки рассказывают, что проконсул побеждает: Ионическое море в том месте усеяно опустевшими пиратскими лодками, а подбитые корабли их бегут без оглядки.

Хозяин нашего судна решил заночевать здесь и предложил желающим сойти на берег. Довольные, что можно хоть на время покинуть зыбкую палубу, все бросились переодеваться и собирать необходимые для ночлега вещи.

Мы с Валерием, как обычно, отправились разыскивать матросскую харчевню, надеясь услышать брундизийские новости. Идти пришлось недалеко: тут же на пристани мы увидели длинное строение, на стене которого были намалёваны голубые холмики и среди них — белый четырёхугольник, по-видимому изображавший парус, что подтверждала и надпись на дверях: «Приют моряков».

Переступив порог, мы сперва ничего не могли рассмотреть в клубах пара, плавающего по обширной комнате, скудно освещённой зарешечёнными оконцами, какие обычно бывают в складских помещениях. В нос ударили запахи лука, рыбы, капусты и восточных пряностей.

— Закрой дверь! Огонь в плите задувает!

На этот окрик мы и пошли, как корабли в тумане, и вскоре очутились возле большой плиты, уставленной треножниками с котелками и жаровнями. Над ними колдовали две стряпухи. Третья лопаточкой мешала в корытце творог и размоченную полбу. На скамье возле неё стояла банка с мёдом. Чтобы завязать знакомство, я спросил стряпуху, не для меня ли она готовит пунийскую кашу.

Окинув нас быстрым взором, женщина махнула лопаточкой куда-то в противоположном от входа направлении:

— Не пройдут ли господа в то помещение? Там не так чадно.

— Нет. Здесь веселее, — отказался я (потому что уж разглядел то, что мне было нужно: с десяток оборванцев, просолённых ветрами всех морей).

— На тебе и на твоём спутнике слишком дорогие плащи, — шепнула стряпуха. — Нынче у меня неподходящая для вас компания.

Я объяснил ей, тоже шёпотом, что врагов у меня здесь нет, денег со мною нет, а если кто захочет снять с меня плащ, я отдам без спора. Пока мы шептались, Валерий раздобыл кувшин вина и две кружки. Мы направились к дальнему концу стола, за которым пировала полупьяная компания и откуда, как нам показалось, несколько раз донеслось название моего родного города.

При нашем приближении пьяницы умолкли и недоброжелательно уставились на нас. Пошатнувшись, будто тоже уж совершил возлияние Вакху[50], я одной рукой ухватился за плечо верзилы разбойничьего вида, а другою хлопнул по столу:

— С-с-ставь с-сюда, дядя! Я с э-т-тим друж-жком выпью.

Верзила стряхнул мою руку с плеча:

— Какой я тебе дружок?!

— Совсем опьянел! — подхватил мою выдумку Валерий. — Не получишь больше ни одного глотка! Сколько раз предупреждал, чтобы не приставал к посторонним.

— Он… не по-посторонний… а з…зем-мляк, — бурчал я, продолжая разыгрывать пьяного, в то время как Валерий усаживал меня за стол не очень близко, но и не далеко от компании проходимцев, так, чтобы слышать, о чём они говорят.

Но, видимо, наше приличное платье было плохой рекомендацией: соседи перешли на приглушённый говор и, как мне показалось, собрались уходить. Чтобы привлечь их внимание, я громко стал упрекать Валерия в жадности: он-де жалеет денег на угощение земляка, а деньги-то ведь мои! Кто первый заметил, что умер наш сосед в гостинице? Кто придумал пошарить в его сундуке? Я! Значит, всё, что там нашли, моё! Я помахал полой своего плаща:

— Теперь нам н-не с-стыдно в Б-б-ббрун-дизии пок-каз-зать-ся. Диксип пп-прямо лопнет от зависти.

Зачем я помянул Диксипа, сам не знаю. А всю эту историю с умершим в гостинице я сочинил для того, чтобы верзила и его дружки посчитали нас такими же проходимцами, как и они. Моя выдумка достигла цели: верзила повернулся и воззрился на меня с откровенным интересом. Мы сделали вид, будто встревожены его вниманием, и, сблизив головы, зашептались. Верзила, захватив кружку с вином, передвинулся к нам поближе и без обиняков спросил:

— Что это вы болтали тут о Диксипе?

Валерий подозрительно прищурился:

— А ты что, соглядатай его?

Верзила угрожающе положил кулак на стол:

— Как ты меня назвал? Да Лувения в Брундизии каждый знает.

Почуяв, что напал на какой-то след, я от волнения забыл, что притворяюсь пьяным, и стал умолять их не ссориться, выяснить, об одном ли человеке мы говорим или нет. Верзила кивнул своим дружкам, и они окружили нас. На моё внезапное отрезвление никто не обратил внимания. Возможно, они подумали, что язык мой перестал заплетаться от страха.

— Ну выкладывай, о каком Диксипе ты говорил, — процедил тот, который назвался Лувением.

— О вольноотпущеннике, который ограбил своего патрона Сестия Гавия, — ответил я, делая ударение на слове «ограбил».

— А откуда ты это узнал? — продолжал допрос Лувений.

— От сына Гавия. Диксип его разорил, и он, умирая, рассказал нам свою историю и взял с меня клятву, что я за него отомщу.

Бродяги переглянулись. Верзила хрипло засмеялся:

— Ловко плетёшь! Только я брундизиец, и меня провести не так-то просто. В Брундизии всем известно, что сын Сестия Гавия утонул вместе с лодкой.

— Нет, не утонул, а попал к пиратам.

И я рассказал им «историю Луция» в том виде, в каком преподносил её гостям Волумния, умолчав только о казни разбойников.

— Занятно, — сказал Лувений. — Сына Сестия выкупил Цезарь? Хм… Он храбрый и щедрый патриций[51], это всем известно, и ты мог от кого-нибудь об этом слышать. А всё остальное присочинил… А не может быть, что Диксип подослал вас убить меня, как убили по его приказу Венузия? Чего ради должен я тебе верить? А?

Бродяги угрожающе смотрели на нас. По правде сказать, я испугался: ведь нас было двое против десяти. Благодаря урокам Ганы я, пожалуй, одного-двух и одолел бы… Но чем мог помочь мне Валерий, просидевший весь век над книгами?

В это время Валерий спокойно сказал:

— А ты поди на корабль, который час назад стал у причала. Нас там все знают. Спроси кормчего или первого встречного… Каждый тебе скажет, что мы плывём из Эфеса. Понял — из Эфеса? Значит, никак не могли сговориться с твоим Диксипом.

— Моим?! Да поглотит его тартар![52]

— А раз он не твой, так давай заключим против него союз и будем действовать сообща, — предложил Валерий.

Я наполнил кружки бродяг. Мой учитель попросил хозяйку принести ещё вина и еды на всю компанию. И началась мирная беседа.

— Я уж был в его доме, — начал бродяга. — Только не у него, а у неё, у жены.

— У Тертуллы?! — вскрикнул я.

— Удивляешься, почему я к ней пошёл? Пусть знает, кто убил её муженька. Да и с самим Диксипом иметь дело опасно. Венузий вот потребовал у него денег… заметь: честно заработанных! Ведь Венузий успел прыгнуть в лодку, привязанную за кормою, и обрезать верёвку, прежде чем люди на корабле сообразили, что тонут. Многие из тех, что потом вынырнули, умоляли взять их в лодку, но Венузий всех отталкивал, а Диксипа взял, потому что он кричал: «Со мной утонет миллион сестерций!» — и обещал за спасение половину. Их лодку разбило возле этого проклятого мыса Малей[53]… Венузия ударило головой о камни, и он обеспамятел… А Диксип воспользовался этим и улизнул! Целый год Венузий искал его! И наконец нашёл. Диксип сразу сообразил, что, если будет отпираться, Венузий поднимет крик и народ узнает, как он обманул патрона. Мошенник сделал вид, будто обрадовался Венузию. «А я так о тебе горевал, говорит. Меня, говорит, рыбаки подобрали, а тебя сочли мёртвым и оставили. Я был в отчаянии, что не знаю, где искать твоих родных, чтобы отдать им твою часть денег. Сейчас, говорит, некогда, ждут меня. А вечером приходи в такую-то таверну — там расскажу и разочтусь с тобою». Венузий, дурень, и поверил ему! Один раз уж был обманут, так ему мало! Но я сказал, что с этим Диксипом надо ухо держать востро и что я пойду в таверну тоже. Венузий говорит: «Ладно, Лувений, наблюдай со стороны. Если будет нужно, поможешь». Пришли мы, конечно, порознь. Диксипа нет. Я сел за соседний столик, словно посторонний. Ждём. Вдруг в дальнем углу шум, крик, драка! Все туда бросились. Я, конечно, тоже оглянулся. Тут кто-то светильник опрокинул. Дверь хлопнула. Венузий вскрикнул. Я — к нему! А он со скамьи падает. Я — на помощь звать. Пока свет принесли, пока подняли его… А он уже и не дышит. Кровь из-под уха так и хлещет. Бросились убийцу догонять… А его уж и след простыл. Да и лица-то его никто не видел. — Верзила вздохнул. — Так я и дружка лишился и денежек, которые мы с ним поделить собирались. Вот каков этот Диксип! Но я всё-таки стал за ним следить. И что же ты думаешь? Полгода не прошло, слышу: на вдове Сестия женился! Ну, думаю, теперь ты в моих лапах! И стал я ходить кругом их дома. Но повидать вдову Сестия не так-то легко: все входы и выходы церберы[54] стерегут, а на улице тоже не подойдёшь — толпа рабов её сопровождает. Наконец в прошлом году во время сатурналий[55] пробрался я в дом… Она приняла меня за просителя и стала допытываться, в чём я нуждаюсь. А как начал я говорить про её муженька, рассердилась и велела рабам вышвырнуть меня из дому. Вот какая любящая оказалась жена!

«Любящая»?! Я вскочил. Я больше не в силах был слушать.

— Чего ты? — удивился Лувений. — Блоха тебя укусила, что ли?

— Скорпион! — ответил я, сжимая в кулак тунику на груди. — Я его держу… и сейчас в кипяток брошу, — прибавил я, видя, что Верзила поднимается, желая помочь мне.

— Садись! — Валерий потянул верзилу за плащ. — Он сам справится. Мы в Азии умеем со скорпионами справляться. Давай договоримся, как действовать дальше. А то нам на корабль пора возвращаться.

Я побежал к плите, делая вид, будто вытряхиваю гада в кастрюлю с кипящей водой, которую подставила мне стряпуха. Она говорила мне что-то ласковое, кажется предлагая помазать укушенное место оливковым маслом… До меня едва доходили её слова. В моём мозгу, как заноза, сидело слово «любящая».

«Конечно, любящая, — думал я, — зачем бы иначе стала она его женой? Но это ужасно! И то, что она его любит, и то, как тяжело, как страшно тяжело было ей узнать о его подлости! Проклятие богов на мне! Там — Формиона… Тут — мать… Если бы я жалел её раньше так, как теперь, я бы не убежал из дому и она не вышла бы замуж. Боги всемогущие! Помогите ей вынести ещё и этот удар! Дайте мне спасти её от отчаяния… Она так прекрасна! Её жизнь должна быть праздником, а ей выпало лишь горе! Боги великие! Дайте ей хоть последние годы прожить спокойно!»

Так молился я в таверне, сидя у плиты, опустив голову на руки и забыв о неверии, которым заразили меня Цезарь и друзья Волумния — философствующие откупщики.

Почувствовав прикосновение к плечу, я поднял глаза. Передо мною стояли Валерий и верзила.

— Мы договорились, — сказал Валерий. — Лувений поедет с нами. Он поможет нам вывести Диксипа на чистую воду.

Так в мою жизнь вошёл этот человек, сначала как свидетель, могущий восстановить истину, а затем как верный друг. По своей неопытности я долго относился с пренебрежением к тем, кто носил заштопанную тогу, не имел дома и рабов, не держал в руках свитка. Но общение с Лувением и последующие события, о которых надеюсь рассказать, научили меня ценить людей не по одежде, не по умению красиво говорить, а по душевной доброте и готовности помочь ближнему.

Наутро показался родной мне берег. Сердце моё колотилось, как птица в силке. Вот и Барра — островок, запирающий вход в гавань. Два мыса, её образующие, напоминают оленьи рога. Говорят, поэтому город назван нашими предками Брента, что означает на языке мессапов «олень». Вот и мол, где стояла моя лодка. Вот улица, по которой Валерий водил меня в контору, а вот… Вдруг я увидел человека в траурной одежде… Какое плохое предзнаменование!

— Скорее свернём! — крикнул я, бросаясь в боковую улицу.

Я впервые подумал, что моя несчастная мать тоже может умереть, и эта мысль вселила в меня такую неуверенность и беспокойство, что я не решился идти прямо в наш дом. Мы отправились сначала в контору Феридия.

Он увидел меня ещё в дверях, сразу узнал и, остановив жестом говорившего с ним посетителя, молча ждал, пока я подойду. На моё приветствие он кивнул, и взгляд его выразил такую печаль, что я сразу понял: меня ждут дурные вести. Не решаясь задать вопрос, я смотрел в его полные жалости глаза. Он мягко сказал:

— Она умерла вскоре после праздника сатурналий.

Удар был так силён, что я не сразу ощутил его. Подобно тому, как смертельно раненный воин ещё бежит вперёд, так и я, ни слова не говоря, сел на скамью, и — помню — первая мысль моя была о том, что вчера, когда я молил богов о спокойной жизни для моей матери, она была уже мертва…

Феридий протянул мне письмо:

— Это старый раб принёс после её смерти. На случай, если ты будешь когда-нибудь её разыскивать. Что ты жив, она знала от меня.

С первых же слов Лувения моя мать решила, что только смерть вернёт ей любовь сына и честь, утраченные в браке с преступником. Но, будучи от природы энергичной и рассудительной, она не предалась отчаянию, а постаралась выяснить, правду ли сообщил ей неизвестный оборванец. Вскоре старый Элеазар (тот раб, что когда-то подыскивал для нас наёмную квартиру) разузнал имена подставных лиц, через которых Диксип приобрёл наше имущество. Убедившись, что слова бродяги соответствуют истине, она, как рассказал мне старик, сейчас же вышла из дому и, вопреки обыкновению, приказала следовать за нею одному Элеазару. Они пришли к претору. Здесь моя мать в присутствии свидетелей отпустила Элеазара на волю.

— Я не хотел, — рассказывал старик, — ведь я одинок и скоро умру, на что мне воля? Но она сказала, что не гонит меня: я могу жить у неё, пока кто-нибудь из нас, она или я, не умрёт. Если она скончается раньше, то я должен уйти к Феридию: у Диксипа мне без неё будет плохо. Ну раз это могло её успокоить… Я же никак не думал, что переживу её, и… согласился. А она вон что задумала! Вернувшись домой, приказала мне отнести письмо в контору Феридию. А когда я хотел доложить, что выполнил поручение, мне сказали, что госпожа не велела беспокоить её до утра. Я понимал, что она расстроена, и не стал её тревожить. А утром, когда рабыня пришла, как обычно, её будить, она была мертва, и тело уж окоченело. На скамье возле неё стояла чашка, в которой она сама растирала цикуту…[56]

Горе сомкнулось над моей головой, как воды омута над утопающим. Мир перестал для меня существовать. Я не хотел знать ничего, кроме могилы матери. Дни и ночи проводил я у её надгробия, разговаривая с нею и вымаливая у неё прощение. Словно возвратилось то время, когда я, сидя на гробнице отца, поверял ему свои детские обиды.

На моё плечо утешающе опустилась рука.

— Луций, пора к пенатам[57], — послышался словно издалека голос Феридия.

— К пенатам, — грустно повторил я. — Но где мои пенаты? Диксип…

Феридий не дал мне докончить.

— Сразу же после того, как случилось несчастье, — он сделал паузу, — я написал письмо Диксипу. Я высказал всё, что о нём думаю. И можешь себе представить: негодяй скрылся. Он достаточно умён, чтобы понять: наступили иные времена. Со смертью Суллы…

— Суллы? — воскликнул я. — Почему же я этого не знаю? Италия свободна, а на мне траур. Где моя белая тога?

Феридий покачал головой.

— Валерий тебе говорил. Но горе лишает нас зрения и слуха.

Шагая рядом с Феридием, я узнал то, что было известно каждому. Кинжал нового Брута не перерезал волоса, на котором держалась презренная душа. Сулла умер своей смертью. В последние месяцы его тело покрылось нарывами. Нестерпимый зуд заставлял проводить почти всё время в бассейне. Там он принимал посетителей и отдавал распоряжения. Соглядатаи, которые расплодились, как крысы, доносили, о чём говорят на форумах и в банях. Так ему стало известно, что в Дикеархии некий Граний отказался платить налоги: тиран всё равно скоро умрёт. Сулла пришёл в ярость. Он приказал доставить Грания и, высунувшись наполовину из воды, наблюдал, как рабы душат несчастного. От крика и напряжения у Суллы хлынула горлом кровь. Это была последняя кровавая ванна диктатора.

— Теперь ты понимаешь, — закончил Феридий, — чего испугался Диксип. Сулла покрывал преступления других. Теперь же ходят слухи — не знаю, можно ли им верить, — что вернут изгнанников и возвратят им имущество. Вольноотпущенники, предавшие своих господ, в страхе. Правда, твой отец не был в проскрипционном списке, но сейчас все так возбуждены, что суд был бы на твоей стороне.

— Судиться с Диксипом? — сказал я. — Этого ещё не хватало.

— Но Диксип не рассчитывал на твоё благородство. Он предполагал, что ты пойдёшь на всё. Ему лишь бы деньги сохранить. За эти годы он удвоил капитал твоего отца.

Я с недоумением взглянул на Феридия.

— Удвоил, — повторил Феридий. — Он ведь компаньон Волумния. Есть такой эфесский делец.

— О Волумнии можешь мне не говорить, — перебил я.

И я рассказал ему о том, как был обманут бесчестным публиканом.

— Да, — сказал он, когда я кончил, — в хорошую ты компанию попал. Пираты перед Волумнием овечки. Они слову своему верны. А этот… Ведь он знал, откуда у Диксипа деньги. Негодяй!

— Но ты не огорчайся, — молвил он после паузы. — Всё позади — Диксип, Волумний. Ты вернулся домой и можешь начать новую жизнь. Только впредь, выбирая товарищей, будь осмотрительнее.

Он засмеялся.

— Есть у Эзопа такая басня, — сказал он. — Решил заяц компаньоном лисы стать. Пошёл он к её норе и говорит: «Давай вместе на охоту ходить».

— Можешь дальше не продолжать, — прервал я его рассказ. — Эту басню я с детства помню, да вот никто не научил меня лис от зайцев отличать. Да и лисы теперь в заячьих шкурах ходят.

Со слезами на глазах я переступил порог нашего дома. Сколько раз на пиратском корабле я вспоминал каждую дорогую моему сердцу мелочь. Казалось, всё было на месте. Старый стол, за которым мы сидели за трапезой. Шкафы с книжными свитками. Нереида в саду. Как рассердился отец, когда я назвал её по ошибке Немесидой[58]. «Чему тебя учит Валерий! — оказал он. — Нереида — это нимфа моря. Видишь, она на дельфине, и в руках у неё прялка. Ею она успокаивает волны. Нереида добра к людям. А у Немесиды суровое лицо и загадочные глаза».

Это было за год до смерти отца. Чем он прогневал Немесиду? Может быть, она его покарала за то, что он вступил в компанию публиканов? А мать? Ведь она не причиняла никому зла. Или Немесида просто слепа? Она отняла отца и мать. А теперь вернула мне дом. Но разве дом — это стены, атрий, перистиль? Дом — это дорогие лица, голоса, улыбки. Дом — это моё детство, струйка из дельфиньей пасти. Фонтан работает и теперь, но течёт другая вода.

Хорошо, что Диксип увёл с собою рабов. Я назначил Валерия домоправителем, а Лувения определил ему в помощь. Так мне и не понадобились его свидетельские показания, но помощником он оказался незаменимым, особенно если требовалось что-нибудь достать. В доме не было женщин. На кухне управлялся я сам. Пригодились уроки Аниката.

Старый толстый Аникат! Как он боялся креста! И как радовался, когда меня вызвали. А Цезарь! Кто дал ему право так обращаться с людьми? У Цезаря было суровое лицо и загадочные глаза, как у Немесиды.

Устройство дома не могло занять меня надолго. Да и что радости жить там, где всё напоминает об утратах. Всё чаще и чаще Валерий заговаривал со мною о печальной участи Формионы и как-то прямо предложил истратить накопленные деньги на её выкуп.

— О как возрадуется Тертулла в элизиуме![59] — воскликнул Феридий, находившийся при этом разговоре. — Нет дела благочестивее, чем выкуп свободнорождённых!

Напоминания Валерия возродили мою нежную жалость к Формионе, а слова Феридия были той последней каплей, которая, как говорят, переполняет чашу. Решено! Мы едем отыскивать хозяина Формионы. К счастью, Валерий оказался предусмотрительнее меня и записал имя богача, купившего девушку: Стробил из Кротона.

Валерий, сказавшись больным, взвалил на меня предотъездные хлопоты. Я обегал все причалы в поисках подходящего для нас корабля. А едва окончилась эта забота, Феридий предложил купить для Формионы хорошенькое платье и плащ:

— Может быть, ей нечего надеть, кроме туники, — ведь она рабыня.

Мы обошли множество лавок, выбирая девушке одежду. Я подобрал сандалии с серебряными застёжками. Такие носила мать. За этими хлопотами незаметно приблизился день отплытия. Наш корабль вышел из Брундизия с пустыми амфорами, которые в Кротоне предстояло наполнить вином. Кротонские вина ценились в Риме, и знакомый Феридию кормчий решил доставить груз в Брундизий, чтобы на повозках по Аппиевой дороге переправить его в Рим. Длинные морские плавания в это время были опасны. Вновь набрали силу пираты.

У нас с Валерием было достаточно времени для бесед. Кротон с Брундизием рядом, но плыли мы долго. Кормчий в страхе перед пиратами держался ближе к берегу, обходя все отмели. Оставаясь один, я думал о Формионе. Как я встречусь с ней? Самое лучшее — рассказать подробно о том, как я хотел помочь ей, и о коварстве Волумния, и о моих несчастиях… Может быть, она меня пожалеет и, пожалев, полюбит… Ах, скорее бы поговорить с Формионой!

Чтобы приблизить час встречи, я, как часто делал это и раньше, начал помогать работающим на корабле: ставил и убирал снасти, сучил канат.

— Вот и Кротон! — воскликнул кормчий.

Я бросился к перилам. За мысом открылась бухта, выстланная широкой светлой каймой песка и гальки. Белые домики, а за ними округлые холмы. Белоколонный храм теряется в пиниях, раскинувших свои зонтики.

Подняв вверх руки, я воскликнул:

— О божество, живущее в храме! Молю тебя — соедини меня с Формионой!

В гавани нам указали дом Стробила. Я едва не бежал. Валерий еле за мной поспевал. У ворот сидел прикованный цепью страж и спал, опустив голову. Услышав мои шаги, он вздрогнул и устремил на меня испуганный взгляд.

— Господин дома? — выдохнул я.

Раб помотал головой.

— А где он? Скажи, где?

Вместо ответа раб открыл рот. Я увидел под нёбом обрубок языка.

— Несчастный! — сказал подоспевший Валерий.

Я сначала не понял, к кому относится это слово: ко мне или к привратнику.

— Надо же было Формионе попасть к такому извергу! — продолжал Валерий. — За что наказан этот раб? Может быть, слишком много знал о том, что делается в доме.

На шум голосов из ворот вышел невысокий человек в домотканом грубом плаще. Голова его была кругла, как арбуз.

— Господина нет. Он выехал в своё сицилийское имение, — сказал сухо круглоголовый. — Чем могу служить?

— Формиона! — вырвалось у меня. — Есть ли в доме рабыня Формиона? Я хочу её выкупить.

Хитрый вилик, кажется, его звали Криспом, сразу же раскусил, в чём дело. Такие покупатели, как я, — настоящий клад! Они принимают любые условия.

— Тебе надо дождаться господина, — сказал вилик. — Он должен скоро вернуться.

В эти дни моим другом и союзником оказался Тимей[60]. Он помог мне сократить тревожные дни ожидания. Свиток Тимея я приобрёл в лавке, где продавалось всякое старьё. В Кротоне не было либрарии[61]. Тимей возвратил меня к тем временам, когда Рим ещё ничем не выделялся среди других итальянских городов, когда на море господствовали тирренские пираты, а весь юг Италии принадлежал грекам.

Тогда и Кротон находился в зените своей славы. У Тимея не было намерения объяснять причины упадка одних государств и возвышения других. Но его анекдоты о роскоши сибаритов, о массе рабов, удовлетворявших любую их прихоть, говорили сами за себя. Именно потому Сибарис был взят и разрушен Кротоном, что труд в этом славном городе стал уделом рабов. Сибариты разучились и лепёшку ко рту подносить. Рабы их одевали и мыли, как младенцев. Почему же гибельный пример Сибариса не берётся нами в расчёт? Мы победили изнеженных карфагенян и греков, так же как кротонцы одолели сибаритов. Но к чему привели победы? На пашнях, в мастерских, в покоях — рабы, всюду рабы. Рабство, как язва, разъедает государство. А мы мечтаем о новых завоеваниях, о новых победах. Предостерегающий голос Гракхов не был услышан[62]. И когда-нибудь новый Бренн воскликнет: «Горе победителям!»[63]

Возглас Валерия: «Приехал! Приехал!» — вернул меня к действительности. Что мне рабы Сибариса и Рима! Все мои мысли о ней, Формионе! Вернуть ей свободу и прожить счастливо годы, которые нам даруют боги. Сохранить на плечах голову, не делать подлостей, вырастить детей. Это только и остаётся маленькому человеку.

Стробил принял меня в таблинуме. Книжный шкаф был украшен бюстами Платона и Аристотеля и, хотя знакомство с Волумнием заставило меня относиться к поклонникам греческой философии с настороженностью, в глубине души я радовался, что Формиона попала не к какому-нибудь мужлану, а образованному человеку. В отличие от Волумния, Стробил был немногословен, и это тоже располагало к нему.

— Я всё знаю, — сказал Стробил, потирая пальцем переносицу. — Эта благородная и прекрасная девушка стоит больше, чем за неё дано. Но я готов получить деньги, уплаченные на торгах, если, конечно, ты ими располагаешь.

— Да-да, — поторопился заверить я собеседника, ещё не веря своему счастью.

Мне, однако, показалась странной готовность толстяка отказаться от рабыни, которую он так высоко ценит.

— Все знают мою доброту к невольникам, — продолжал Стробил. — Я держу у себя уродов, каких принято продавать, и продаю красавцев, каких держат на привязи.

Я вспомнил безъязыкого стража у ворот усадьбы. Почему-то мы с Валерием решили, что этот раб изуродован Стробилом. Но Стробил мог купить его из жалости или уступая каким-нибудь иным побуждениям.

Стробил хлопнул в ладоши. Я обернулся в надежде увидеть Формиону. Но вместо неё, раздвигая занавес, вошёл вилик. В руках у него был свёрток папируса.

— Вот купчая, — сказал толстяк. — Она подписана претором Сицилии. Можешь не сомневаться! Мы с Гаем Берресом друзья, и он мне всегда идёт навстречу. У меня заготовлено много купчих. Стоит только подставить имя, возраст, гарантию здоровья и поведения.

Он развернул свиток на столе и достал стебель камыша.

— Формиона, — сказал он, не отрывая взгляда от свитка, — двадцать лет, без физических недостатков, послушна, в бегах не была. Ну, а цену ты знаешь? — Он вскинул голову.

— Нет.

— Десять тысяч сестерциев.

Я достал кошелёк, и сделка состоялась. Жизнь, неповторимая и бесконечно дорогая, мои надежды и мечты — всё это имело цену.

Формиона! Я уловил в твоих глазах что-то незнакомое мне прежде. Ты ждала меня, Формиона! Нет, я не господин и ты не раба. Мы равны в любви. Чувство ликующей радости заполнило всё моё существо. Всё было прекрасным, как в дни моего детства. Словно не было тех бед, которые преследовали меня, как злые псы.

Прошло три месяца. Надо было думать о доме. Мой кошелёк был пуст. По примеру отца я решил открыть либрарию. После смерти Суллы страсть к чтению возросла. Люди хотели знать, как могло случиться, что республикой целых четыре года правил тиран и все склонили перед ним головы.

До нас дошли слухи, что против законов Суллы поднялся консул Лепид. У него появились сторонники. Снова кипел форум, а на правом берегу Тибра скапливались все недовольные.

«Сейчас, — думал я, — многие из тех, кто молчал от страха перед Суллой, начали писать. В Риме я найду то, что нужно брундизийцам. Я разверну книжную торговлю, какая не снилась никому».

Валерий поддержал меня.

— За дом не беспокойся. Только будь осторожен. Помни, что ты не один, — наставлял он меня.

Видел ли ты муравьёв, бегущих по своим невидимым дорожкам? Они уходят пустыми, а возвращаются с зёрнами и травинками. В Риме праздные толпы текли безо всякого смысла. Только на вторые нундины я стал находить в движениях людей какую-то целесообразность. Эти сломя голову несутся в амфитеатр, чтобы не пропустить боя гладиаторов. А те, в потрёпанных тогах, — клиенты. Они сопровождают патрона в сенат.

Меня перестали удивлять надоедливые нищие в странных колпаках и длинных хитонах. Я уже знал, что это халдеи, гадатели по звёздам. За десять сестерциев они откроют твою судьбу. А что обещают эти раскрашенные матроны? Пройди стороной. Ведь и они торгуют обманом!

Грохот заставлял людей прижиматься к стенам. Осторожно! Это телега! Упадут кирпичи — не соберёшь и костей. Город Ромула строился, торопясь угнаться за славой своих побед. То там, то здесь рядом с приземистыми домами времён бородатых консулов[64] поднимались многоэтажные здания, похожие как два асса. Римляне называют их «и́нсулами», потому ли, что они возвышаются над морем римских крыш, или оттого, что, подобно каменистым островам, служат обиталищем бедняков и изгнанников.

Все эти инсулы, кишащие плебеями и клопами, принадлежат Марку Лицинию Крассу, выкормышу Суллы. Когда диктатор овладел Римом и, насытившись кровью и стонами, стал распродавать имущество преследуемых, многие, в ком ещё теплилась совесть, избегали аукционов. Красс же не пропустил ни одного. Он за бесценок приобрёл дома казнённых и ссыльных. Он скупил участки у тех, кто покидал Рим добровольно, побуждаемый страхом и неуверенностью. Говорят, стоило где-нибудь разгореться пожару, как тут же появлялись люди Красса. Они покупали горящий дом и лишь потом принимались его тушить. Так у Красса оказалась едва ли не половина римской земли, и он застроил её инсулами, чтобы собирать плебейские ассы и плебейские голоса.

Сулла был мёртв, но дух дерзкой наживы и бессовестного обмана, порождённый тиранией, царил в городе Ромула. Он чувствовался во всём: в инсулах, растущих, как гнилые грибы, в безвкусной роскоши одежд, в криках бесцеремонных менял, заманивающих в свои таверны.

Рим моей мечты был другим. Мне виделся форум, заполненный гражданами. Горящие глаза и поднятые в едином порыве руки. И гневные слова Гракха: «Даже у диких зверей есть норы и логовища, а люди, сражающиеся и умирающие за Италию, не имеют ни клочка собственной земли».

В первый же день я пытался разыскать дом Гракхов, чтобы поклониться великим теням. Меня отсылали к каким-то торговцам рыбой и колбасникам. Давно уже снесено скромное жилище народных трибунов, и на его месте высится уныло однообразная инсула. Забыты Гракхи. Забыта земля, завоёванная предками и обильно политая их потом. Знают ли плебеи, «живущие у Красса», как выращивают хлеб? Им он достаётся без труда, ценою жалкой лести и унижений.

Дом Цезаря мне указали сразу: «Спустись по Священной дороге, поверни по первой улице налево и спроси дом Юния Силана, который теперь принадлежит Цезарю».

Говорят, что по облику дома можно судить о характере его владельца. Но, видно, дом Цезаря переменил столько хозяев, что по нему можно было получить представление лишь об искусстве строителей, изощрявшихся в переделках.

Меня охватила невольная робость. Как ко мне отнесётся Цезарь? Со дня нашей последней встречи минуло четыре года. Меняются времена, и мы с ними. Цезарь стал знаменитым. О его выступлении против Долабеллы говорила вся Италия. Правда, подсудимый, взяточник и вымогатель, был оправдан. Но оправдание легло позором на подкупленных судей, а Цезарю принесло славу безупречного оратора.

Мои опасения оказались напрасными: Цезарь встретил меня, как старого друга. Я не уловил никакого раздражения на его лице, хотя и оторвал его от чтения.

— Мой Гавий! — воскликнул Цезарь, откладывая свиток. — Ты ли это? Вот неожиданность! Только сегодня я о тебе думал. Прошлое не вернёшь, но его можно почувствовать и понять.

Цезарь взял свиток и покачал его в ладони.

Потом он расстелил свиток на столе и отыскал в нём строки, отчёркнутые чем-то острым.

— Вот, слушай! «В юности мы ещё не знаем ничего о себе и не думаем о своём будущем. Но уже тогда нас ведёт судьба, как мать или кормилица. Одни из нас противятся ей, как капризные дети. Другие ловят её каждое желание и следуют за ней по пятам. А третьих она сама пропускает вперёд и даёт им власть над собою»…

— Ты хочешь знать, кому принадлежат эти слова? — спросил Цезарь после короткой паузы.

— Да.

Цезарь указал в угол таблинума, где на деревянной подставке стоял чей-то бюст. Это был человек лет шестидесяти, с правильными, но резкими чертами лица. Судя по наклону головы и складке губ, ваятель изобразил его во время беседы. Кого же Цезарь избрал собеседником?

— Узнаёшь?

— Нет. Кто это?

— Луций Корнелий Сулла Счастливый, — произнёс Цезарь торжественно.

— Сулла! — вырвалось у меня. — А я рассчитывал увидеть в твоём доме изваяния Гракхов.

Цезарь положил свиток на стол и посмотрел на меня внимательнее, чем когда бы то ни было.

— Видишь ли, Гавий, я не отказался от идеалов юности. Я боготворю Гракхов, но учусь у Суллы.

— Чему же может научить кровавый Сулла? — возмущённо воскликнул я.

— Искусству политики! — ответил Цезарь. — В ней наши Гракхи были младенцами. Тиберий рвался к благородной цели напролом, как олень через заросли. Он пал в первый же год своего трибуната. Гай был опытнее, но его перехитрили всадники. Получив судебную власть и откупа, они переметнулись на сторону недругов. Этого бы не удалось им сделать с Суллой. Он постиг тайные пружины господства над людьми. Ты знаешь, как я ненавижу Суллу, но я преклоняюсь перед его проницательностью и жестоким умом.

Я пожал плечами. Всё содеянное Суллой казалось мне преступным и глупым. Но, может быть, я тоже младенец в политике и поэтому не могу понять, что восхищает Цезаря в Сулле.

— Смотри! — воскликнул Цезарь, как бы отвечая на мой вопрос. — Как тяжёл этот взгляд, как коварна складка губ. А тут, — он потряс свитком, — совсем другой Сулла, щедрый, преданный друзьям, кроткий и богобоязненный. Ты скажешь, это маска. Но скольких он убедил, что это его истинное лицо! Счастливый! Был ли он на самом деле счастлив или создал легенду о своём счастливом жребии, чтобы обмануть других? Отказавшись от власти, он продолжал править. И даже теперь над нами довлеет его тень. Именем Суллы вершат нашими судьбами ничтожества. Иначе их не назвать. Толстобрюхий обжора — Лукулл, Помпей — самовлюблённый Нарцисс. И Красс…

Цезарь выразительно махнул рукой.

— Всё это так, — сказал я. — Но почему им удалось победить Лепида, вступившегося за права народных трибунов? Почему он, Лепид, боровшийся за справедливое дело, не нашёл у граждан поддержки?

— Я задумывался и над этим, — отозвался Цезарь. — Слишком многих связал Сулла круговой порукой. Одни доносили и грабили. Другие живут в домах казнённых, владеют их землёй. Третьи боятся гражданских смут, бесчинства солдат, возмущений рабов. К тому же Лепид — не тот вождь, который нужен римскому народу. У него запятнаны руки. Ведь и он разбогател при Сулле! Повелителем дум может быть лишь тот, кто прославится в войнах, кто поднимет меч Марса и обагрит им воды Реннуса или Евфрата, кто поведёт германцев и парфян за своей триумфальной колесницей.

Я слушал Цезаря с восхищением! Такой блестящий ум! Но всё же я не мог примириться с мыслью, что надо терпеть до тех пор, пока появится подходящий вождь. Пусть ничтожен Лепид. Но ведь есть и Серторий. И, наконец, сам Цезарь. Разве он недостоин возглавить всех, кто ненавидит Суллу.

— Оставим этот разговор, — сказал Цезарь, видимо почувствовав моё внутреннее несогласие. — Расскажи лучше о себе. Чем хочешь заняться?

Я поведал о своём намерении открыть либрарию и о затруднениях с товаром.

— Ты прав, мой Гавий, — отозвался Цезарь. — Людям надоело старьё. Кого в наше время тронут страдания Пенелопы? Проскрипционные списки пострашнее гнева циклопов и хитрости Цирцеи. Люди хотят знать, что происходит в мире теперь. Жаль только, квириты разучились писать. Страх заткнул рты. Впрочем, ты слышал о Цицероне?

— Кажется, это оратор, ученик Гортензия, — вставил я.

— Не ученик, а соперник, — поправил Цезарь. — В юности он написал напыщенную поэму о моём дядюшке Гае Марии. Позднее, при Сулле, выступил в защиту сына одного проскрибированного. Говорят, что и трусы способны на отчаянные поступки. Цицерон спасся чудом. Теперь он стал осторожнее. Дружит с Помпеем. Мечтает попасть в сенат. А всё же его речи — Этна, покрытая снегом. Порой прорывается гракхов огонь. Обратись к Цицерону. Я уверен, что он тебе поможет. Цицерон честолюбив и будет счастлив, если о его красноречии узнают твои земляки.

— Ты отец! Ты отец! — встретил меня Валерий радостным возгласом.

Я бросился к Формионе. На руках у неё мой сын! Я был вне себя от счастья. В каком-то гуле прозвучали слова:

— Как мы его назовём?

— Гнеем. Так звали отца.

— Души родителей благословляют внука, — молвил Валерий.

По щекам его текли слёзы. Вытерев их ладонью, он продолжал:

— Если боги продлят мою жизнь, я выучу Гнея всему, чему я научил тебя.

— Только пусть он избегает пиратов! — пошутил я.

— И работорговцев! — сказала Формиона с дрожью в голосе.

Моя Формиона не любила вспоминать об испытаниях, выпавших на её долю. И мы никогда не спрашивали её о том, что она пережила в доме Стробила.

— Забудь обо всём, — сказал я, покрывая бледные щёки Формионы поцелуями. — Ведь мы вместе. И навсегда.

Потом, вспоминая эти слова, я не мог себе их простить. Боги завистливы и не любят чужого счастья. Но я не буду забегать вперёд.

Я начинаю новый свиток. Тот, кто отыщет мои прежние записи, решит, что их писал другой человек. И он не ошибётся. Всё началось с того, что вернулся Лувений. Он был возбуждён. Глаза его сверкали.

— Формиона! Ты видел Формиону? — бросился я к нему.

— Нет! — отвечал он. — Но я принёс добрую весть. Спартак захватил Везувий.

Я слышал, что гора с этим названием находится в Кампании, между Геркуланумом и Помпеями. Но имя Спартака мне ни о чём не говорило.

— Э! Да вы тут ничего не знаете! — Лувений шлёпнул ладонью по лбу. — Спартак — это фракиец, человек силы необыкновенной, но ещё большей доброты. Он решил освободить всех.

— Кого это всех? — спросил я.

— Всех рабов, — продолжал Лувений, — но начал он с гладиаторской казармы в Капуе, той, что принадлежит Лентулу Батиату. Спартак сам был гладиатором. Разве станет такой человек терпеть неволю? Он бежал и других увлёк за собою. Он им говорил: «Зачем нам убивать друг друга в цирке на потребу толпе? Если уж суждено богами умереть нам от меча, так лучше обрушить его на голову врага, чем вонзить в грудь друга». Многие согласились бежать с ним. Они прятали оружие в потаённом месте, чтобы не очутиться на воле с голыми руками. Заговорщиков, говорят, было человек пятьсот. Но среди них нашёлся предатель: заговор был открыт. Успели бежать всего пятьдесят или шестьдесят. Вместо оружия похватали они вертела да топоры на кухне. И ещё послали им боги твоего покорного слугу. Мне удалось купить им мечи и доставить на Везувий. Спартак был очень доволен и просил тебя благодарить.

— Меня! — воскликнул я удивлённо. — Что ты мелешь?

— Но я сказал Спартаку, что купил оружие на твои деньги, и объяснил ему, что ты за человек.

— Какая наглость! — вырвалось у меня. — Я тебе дал деньги на другое дело! Ты это прекрасно знаешь!

— Не думаю, — отвечал Лувений. — Если победит Спартак, получат свободу твоя Формиона и твой Гней.

Это было логично. Мне ничего не оставалось делать, как согласиться с таким употреблением моего капитала.

— Ну, а дальше что было? — спрашивал Валерий.

Лувений пожал плечами.

— Пока не знаю! Но вскоре, — добавил он шёпотом, — всё будет известно.

Мы поняли, что он собирается возвратиться к Спартаку.

Я попросил Лувения передать фракийцу, что готов оказать ему помощь, если он в ней нуждается. Слова Лувения об освобождении Формионы глубоко запали мне в душу.

Как удивился бы Цезарь, узнав, что я пишу. Мне кажется, я слышу его насмешливый голос: «Что ты совершил такого, чтобы оставлять о себе память?»

Я не осаждал Трою вместе с Ахиллом и Агамемноном. Меня не кормила римская волчица, прибежавшая на плач младенцев. Я не командовал легионами и не заседал в сенате. У меня нет желания оспаривать славу Гомера или Энния. Я пишу, для того чтобы успокоить свою совесть. И мне хочется, чтобы эти записки прочитал ты, мой Гней!

Что ты будешь знать о своём отце? Рабы, с которыми ты вырастешь, скажут: «Мы помним лишь своих матерей. Их тепло согревало нас в холодные ночи, когда задувает Борей. Они научили нас произносить первые слова. Держась за их руку, мы сделали первый шаг. Брось думать об отце! Ведь он не подумал о тебе!»

И тогда ты, Гней, откроешь эти записки. Ты узнаешь, что твой отец был не такой, как все.

Бодрый Фавоний наполнил паруса, и, вздрагивая, как нетерпеливый конь, наша «Фортуна» неслась вперёд.

От Брундизия до Сиракуз день пути. Но по доброму ветру мы придём до заката. Так уверял Лувений, успевший всё увидеть и обо всём разузнать. Я оставил его с вещами, а сам поднялся на корму.

Справа по борту тянулся древний, как сама история, берег. Здесь проплывало исхлёстанное бурями судёнышко Одиссея. Скиталец Эней с надеждой во взоре вглядывался в очертания холмов, в узоры речек и ручьёв. Не эту ли землю ему присудили боги? Здесь бороздили волны триеры Алкивиада и Пирра, гаулы Ганнибала. Пучина времени поглотила их навсегда, оставив лишь короткий всплеск имён.

Всё ближе и ближе Этна. Она развёртывалась перед нами, как чадитанская плясунья, показывая то загорелую грудь, едва прикрытую зелёной туникой, то ослепительно белую головную повязку. Есть ли где-нибудь гора более величественная и загадочная? Перед нею меркнет Кавказ, где прикован Прометей. Её вершина покрыта снегом, а в груди пылает вечный огонь. Не так ли и наша жизнь соткана из противоречий, рождающих взрывы страстей?

Судьба разбрасывает людей, как песчинки во время вихря. Она воздвигает между любящими каменные стены, разделяет их морями. Но не помешали завистливые боги Алфею соединиться с Аретузой. Юноша превратился в речной поток и пронёсся среди морской пучины от берегов Элиды к Сиракузам. Моя Формиона! Может быть, и нас соединит чудо?

Мысли мои были прерваны топотом и беготнёй корабельщиков. Я не сразу понял причину переполоха. Лишь оглянувшись, увидел примерно в миле от нас флотилию кораблей. Они шли двумя ровными рядами. Миопароны! Мне ли их не узнать?!

Потом, в Сиракузах, грек-кормчий хвастался, что только благодаря ему мы избежали гибели. Но я думаю, что заслуги кормчего невелики. Пиратам просто было не до нас. Они преследовали группу кораблей. Мне удалось их сосчитать: семь трирем и одна квадрирема. По оснастке нетрудно понять, что это военные корабли. Мой Геркулес! До чего мы докатились! Боевые суда бегут от миопарон, как кабаны от гончих. На какую помощь рассчитывать купцам? Им остаётся только платить пиратам дань!

Тут я вспомнил о Цезаре. Будь он на месте римского наварха, дела бы пошли по-другому. С верхней палубы квадриремы можно закидать пиратов копьями и стрелами, а им не забросить свои абордажные мостки на такую высоту. Другим же судам надо пристроиться к квадриреме клином. Тогда не страшна и сотня миопарон. Но квадрирема уходит. Её не догнать. Триремы отстают. Вот они повернули к берегу. Они хотят выброситься на камни. Почему они бегут? Почему не дают боя? О чём думают навархи?

Я засыпал этими вопросами кормчего. Он стоял на ящике с канатами. Оттуда было лучше видно побережье, уходящее к югу, где виднелся лиловеющий мыс Гелор.

— А как им сражаться? — отвечал кормчий, не поворачивая головы. — Веррес распустил половину команды.

Где я слышал это имя? Постой! Да это имя претора, подписавшего купчую: Гай Веррес.

— Кто это Веррес? — спросил я, сделав вид, что не слышал о Верресе.

Кормчий бросил на меня удивлённый взгляд.

— Ты не знаешь охранителя и защитника нашей провинции, грозы пиратов, покровителя торговли?

В тоне, каким были произнесены эти слова, чувствовалась ирония. Трудно было понять, к кому она относится: ко мне или к Верресу. Я растолковал греку, что живу в маленьком городке, где не всегда известно о сенатских назначениях.

До утра мы прятались в бухточке. За мысом поднимался чёрный столб дыма. Море полыхало, освещённое багровым пламенем. Пираты торжествовали победу. Флот провинции был сожжён. Лувения это, кажется, радовало. Во всяком случае, я никогда ещё не видел его таким весёлым.

Ещё до полудня мы вышли в узкий пролив. За ним открывалась обширная бухта, опоясанная храмами, портиками, лавровыми рощами. Строения поднимались уступами, как зрительные ряды театра. А бухта была орхестрой[70]. Какие трагедии происходили здесь! Сиракузяне увидели гибель афинского владычества и афинской морской славы. Двести лет спустя здесь развернулось ещё одно грандиозное действие. Римские военные корабли были встречены искусством Архимеда. Тяжёлые камни вылетали из баллист. Огненные лучи, брошенные гигантскими зеркалами, воспламеняли мачты и паруса. Казалось, сами небожители вмешались в сражение, как во времена Гомера! Но ничто не могло остановить Марцелла[71]. Сиракузы пали. Римляне стали прочной ногой в Сицилии. А теперь потомки Марцелла спасаются бегством от пиратов!

Кто не знает о сиракузских каменоломнях? Помните то место у Тимея, где говорится о детях, рождённых в каменных ямах и никогда не видевших дневного света? Впоследствии, получив свободу и встретив колесницу, запряжённую лошадьми, они в ужасе разбежались по сторонам. Вот я и оказался в этих подземельях, образовавшихся при выборке камня. В одной норе со мною были навархи, приговорённые к смерти. Уже по одному этому можно было судить, сколь значительным считалось моё преступление. Как жаль, что на всём этом огромном острове нет ни одного человека, который мог бы за меня поручиться. Никто даже не узнает, где я и что со мной.

Впрочем, моим товарищам по несчастью не было легче от того, что родные знали об их участи. Они слышали плач и стоны своих матерей, проводивших у темницы дни и ночи. Потеряв надежду на спасение своих сыновей, отцы добивались лишь милости увидеть их в последний раз, принять их последний вздох. За эту милость надо было платить. И за хлеб, который нам швыряли вниз, как зверям. И за обещание снести голову одним ударом — тоже. Что может быть бессовестнее этого торга у ворот тюрьмы!

Однажды днём, ничем не отличавшимся от ночи, к нам бросили новичка. Им оказался мой старый знакомый Гай Теренций, командовавший отрядом иберов.

Мог ли я думать, что судьба сведёт меня с ним в тюрьме и он окажется пиратом? Не удивляйтесь! Гай Теренций действительно плавал на одной из пиратских миопарон близ берегов Сицилии. Посланный Серторием для переговоров с пиратами, он добровольно остался у разбойников. Он не мог возвратиться в Испанию, так как Серторий был предательски убит, а на серторианцев устроена охота, как на диких зверей. Об этом Гай узнал от испанских беглецов, так же как и он примкнувших к пиратам. В рассказах Гая о пиратском житье-бытье не было для меня ничего нового, но удивительными мне показались обстоятельства, при которых он попал в лапы к Верресу. Глава их шайки Клеарх был захвачен вместе с другими разбойниками береговой охраной. В Сиракузах было объявлено об их казни. И кого-то действительно распяли на кресте, предварительно проведя по городу с закрытыми лицами. Между тем Клеарх благополучно возвратился к месту сбора, да ещё с мешком золота. После этого пиратская флотилия отправилась к берегам Италии, а Гая и других серторианцев оставили в Сицилии. Место сбора стало почему-то известным ищейкам Верреса, и вот Гай в плену.

Мы все ломали голову над этой загадкой. Не вызывало сомнения, что Веррес находился в сговоре с пиратами. Но что его заставило провести инсценировку казни? Почему пираты побоялись взять серторианцев с собою? Почему они выдали их? Архипират откупился тремя римскими гражданами? Слишком незначителен выкуп. Разгадка в том, куда отправились пираты. К этому выводу пришли все мы, ожидавшие смерти. Она каждый день выхватывала то одного, то другого. Мы знали, что никто из тех, кто поднимался наверх, к свету, не вернётся. Последние объятия. Колючая щетина щёк. Ободряющий шёпот: «Будь мужчиной!»

Я всё это пережил, умирая много раз. Но наконец я услышал своё имя. Куда меня ведут? Уснувший город, раскинувшееся над ним звёздное небо. Я дышал всей грудью.

Стражи молчаливы. Я ощущал их взгляд, такой же острый и холодный, как копья. Я чувствовал, что сейчас есть единственная возможность спасения. Бежать. Но как? Ещё издали я увидел старую оливу. Меня должны были провести под нею. Справа каменная ограда. Если мне только удастся допрыгнуть до ветки… Если она не сломится. Если стражи не успеют меня схватить… Если за оградой можно найти убежище… Сколько этих «если», от которых зависит моя жизнь.

А олива приближалась. Я шёл, опустив голову, размеренным шагом узника. Но каждая моя мышца, каждый нерв был натянут, как тетива. Губы шептали молитву Минерве, создательнице оливы:

— Спаси! Спаси!

Вот уже дерево рядом. Ещё один шаг. Прыжок…

Расчёт был точен. Ветка выдержала тяжесть тела и, спружинив, подбросила меня вверх. Перехватившись руками, я качнулся вправо и перемахнул через каменную ограду. Она не представляла непреодолимой преграды для стражей. Но я выигрывал несколько мгновений. Этого было достаточно. Пока стражи опомнились, я уже бежал, петляя между деревьями. Надежда и отчаяние придавали мне силы. К счастью, сад соприкасался с набережной, застроенной бесконечными складами. Это был настоящий лабиринт из брёвен, тюков, пустых пифосов, кожаных мешков с зерном, мраморных квадров. Здесь можно спрятаться до утра, но, когда рассветёт, мои преследователи перероют всё, чтобы меня найти. Другое дело — корабль на рейде. Кто догадается меня там искать. Подбежав к берегу, я скользнул в чёрную воду…

Пол подо мною качался и дрожал. В темноте нельзя было ничего различить, но слух улавливал равномерный всплеск и скрип.

Я вспомнил всё, что со мною произошло. Ткань туники была ещё влажной. Саднило плечо. Я оцарапал его, когда взбирался по борту. Корабль мне тогда казался пустым. Я сполз в трюм и свалился в беспамятстве. Сколько времени я проспал? Послышался какой-то свистящий звук, перешедший в нечленораздельный крик. Удар бича! Надсмотрщик за работой. Он бегает из одного конца палубы в другой. Снова удар. Значит, судно идёт на вёслах. А сюда мы шли на парусах. Если ветер не переменился, корабль идёт на север. Север — это Италия. И моё спасение! Сколько может продлиться плавание? А не лучше ли поднять крышку люка и выйти на палубу? Но что я знаю о кормчем?

А корабль шёл. Волны что-то бормотали за переборкой. Скрипели уключины. Трюм был тёмен, как моя судьба.

В широкой части днища, там, где корма, я нащупал амфору. Она была набита песком. А ведь могло быть вино! Нет, хотя бы глоток воды. Сколько ещё придётся терпеть? Это известно одним лишь богам.

Не знаю, сколько дней и ночей я провёл во мраке трюма. Но наступил миг, когда я ощутил толчок, заставивший меня вздрогнуть. Итак, корабль остановил свой бег, причалил к берегу… Но к какому? Долго ли я буду слепцом?

Прижавшись к борту, я старался уловить все звуки. Слева что-то заёрзало и заскрипело. Спустили сходни. Плеска якоря я не услыхал. Но явственно донёсся звон. Это открывают замки цепей, которыми прикованы к вёслам рабы. Я представил себе их искажённые от недавнего напряжения лица, потные лбы, безразличный взгляд. Если гребцов сводят на берег, предстоит длительная стоянка. Рабам дают отдохнуть на твёрдой земле. Иначе от них не добьёшься работы. К тому же кормчие используют гребцов при погрузке. Так делали у нас в Брундизии, хотя и бывали случаи, когда гребцы пытались бежать.

Наконец всё стихло. Наверно, все сошли на берег. Надо торопиться. Я приподнял крышку обеими руками и замер. В щель было видно, что нижняя палуба пуста. У борта лежали расстёгнутые цепи. Смеркалось. Багровая полоса легла на волны, уходя к противоположному гористому берегу. Видимо, мы находились в огромной бухте. Что же это за место?

Стало темно. Теперь можно рискнуть. Я откинул крышку люка, стараясь не греметь. Руки одеревенели. Стоило немалых усилий подтянуть тело. Колени ощутили влажные доски. Я лёг на живот и пополз к корме. Сходни не для меня! Как попал на корабль, так и сойти! Хорошо, что натянута якорная цепь. По ней я скользнул в воду.

Течение было поразительно сильным. Оно уносило в открытое море, и я выплыл к берегу шагах в пятидесяти от корабля. После моря земля качалась под моими ногами. Жажда мучила ещё сильнее, чем в трюме. Я напрягал все силы, чтобы не упасть. Прорезая мглу, кое-где мерцали огоньки. Я выбрал огонёк наудачу. Босой, в рваной тунике — какое я произведу впечатление на хозяев дома? Но, в конце концов, можно будет назвать своё имя и объяснить, что попал в беду. Разве латинская речь — не лучшая поручительница моего гражданского состояния? А Веррес? Веррес за пределами Сицилии не опасен.

Меня встретил бешеный лай. Собаки почуяли чужого. Открылась дверь, и наружу высунулась рука со светильником, а за нею — трясущаяся голова. Несколько мгновений человек осматривал меня. Не знаю, какое впечатление создалось обо мне у незнакомца, но он, как-то странно крякнув, сказал по-гречески:

— Заходи!

Греки жили в Сицилии, Южной Италии и даже на побережье Африки. Мне надо было сразу спросить, в каком я городе. Но вместо этого я стал довольно бессвязно объяснять, что попал в плен к пиратам и мне удалось бежать, что я родом из Брундизия и там каждый знает меня.

— Не сомневаюсь! — сказал старик, тряся головой.

Я понял, что это болезнь, которую называют трясучкой, а страдающих ею — трясунами.

Вошёл раб с подносом. Видимо, он принёс не то, что нужно, и хозяин выпроводил его и вскоре явился сам с кувшином молока и лепёшкой.

— Судьба изменчива, — сказал старик, пододвигая ко мне кувшин. — Сегодня она вознесёт тебя на вершину, а завтра опустит в пропасть. Говорят, что дело дошло до крыс.

— Каких крыс? — сказал я, едва не захлебнувшись.

— Молоко не кислит? — справился хозяин, видимо не расслышав моего вопроса.

— Нет! — ответил я, вонзая зубы в мягкую лепёшку.

— Надо было раньше думать, — назидательно произнёс старик. — И Пирр, и Ганнибал тоже пытались. Не вышло! К тому же у вас и слонов нет… Теперь от них отказались.

Я ничего не понимал. Трясун наверняка не в своём уме. Крысы, слоны, Пирр, Ганнибал. Лучше не задавать ему никаких вопросов. Пусть говорит.

Но у меня и не было больше возможности спрашивать. Пришлось отвечать самому.

В таблинум ворвались вооружённые воины.

— Дорогой гость, — обратился ко мне грек с издёвкой, — кажется, это пришли за тобой.

Я был уверен, что трясун послал раба за стражей, а тем временем морочил мне голову крысами и слонами.

— Кто ты? — грозно спросил меня старший из воинов.

— Моё имя Гавий, — отвечал я. — Я римский гражданин.

Легионер расхохотался.

— Вы слышите, ребята, римский гражданин! А тот, кого мы выловили вчера, назвался афинским торговцем, а до него был скифский вождь. Я не удивлюсь, если мы завтра схватим парфянского царя.

— Мне безразлично, кого вы ловили вчера или поймаете завтра, — сказал я резко. — Но я действительно римский гражданин. Меня знают Цицерон и Цезарь.

Эти имена не произвели на легионера никакого впечатления, и я подозреваю, что он их никогда не слыхал.

— Какой там Цицерон? — оборвали меня грубо. — Скажи лучше, где плот спрятал.

— Плот? Я прибыл на корабле, из Сиракуз.

— Название корабля, имя кормчего? — выпалил мой мучитель. — Ну! Быстрее! На каком корабле прибыл в Мессану?

Только теперь я понял, где нахожусь. Корабль лишь обогнул остров. Я по-прежнему во владениях Верреса. То, что я принимал за мыс бухты, оказалось берегом Италии. Между мной и Италией — пролив. Вот почему здесь такое сильное течение.

— Ага! Молчишь! — злорадно выдохнул легионер.

Что я мог сказать?

Каждое утро открывалась обитая железом калитка, пропуская «Пастуха». Так мы, узники, называли начальника тюрьмы Фундания Секунда. Это был человек в преклонных летах, с коротко остриженной седой головой. Такая же седая щетина выступала на изрезанном морщинистом лице.

— Ну, как мои овечки? — обращался он к нам с дружелюбием, не соответствовавшим его суровой внешности. — Не разбежались? Раз, два, три… — все пять голов. Афинский купец, скифский князь, фракийская образина, глухая тетеря, римский гражданин.

Он засмеялся беззубым ртом. Этот набор кличек, в ряду которых имелось и моё звание, был действительно смешон.

Тюремщик питал ко мне своего рода слабость. Я охотнее всех выслушивал его притчи, которых он знал бесчисленное множество. Одна из них мне показалась любопытной.

— Вижу, что ты не из их компании, — сказал мне как-то Пастух, показав на пленных спартаковцев. — И выговор у тебя другой, и обращение. Будь моя воля, я бы тебя выпустил. Но мне приказано: «Вот тебе, Фунданий, пять голов. Стереги!» Хочешь, я яблоками угощу? Здешней породы. Таких в твоём Брундизии нет.

— Принеси мне лучше свиток папируса и тростник, — попросил я.

— Ты что, и писать умеешь?

В тоне его голоса чувствовались зависть и удивление.

— Научили! — отозвался я.

— А я с шестнадцати лет служил под орлами. Всю науку прошёл. — Он стал отсчитывать на пальцах: — Бросать копьё, метать камни из пращи, колоть чучело, ходить в строю, рыть ров, возводить вал, переплывать реки, носить тяжести. Это я умею. А вот писать не научили. А что ты описывать будешь? — спросил он меня после паузы.

— Свою жизнь.

Пастух покачал головой. Кажется, он не верил, что буквы могут служить для такого сложного и большого дела, как жизнь. Ведь на своём веку он не видел ни одного свитка. Единственным грамотеем был для него легионный писарь.

Моя жизнь. Она как на ладони. Я вспоминал каждую тропинку, по которой шёл, всех, кто мне встретился на пути. Отец и мать, Валерий, Диксип, Цезарь, Лувений, Цицерон и Веррес. Моя Формиона! Нет, я тебя не забыл. Ты помогла найти путь к Спартаку. Другие назовут это предательством, изменой. Но я знаю, что не ошибся. И ты меня поймёшь, Формиона!

В тюрьме я нашёл неожиданное объяснение болтовне грека, выдавшего меня страже. Оказалось, что Спартак и его войско были загнаны Крассом на крайнюю оконечность Сицилии — Бруттий. Дальше некуда было отступать. Красс перерезал перешеек рвом. Обо всём этом я узнал на третьи нундины моего заточения. В первое время товарищи по несчастью относились ко мне с недоверием. Оно сквозило в их косых и презрительных улыбках. Недоверие можно было легко понять. Я ведь называл себя римским гражданином. Я требовал, чтобы меня немедленно выпустили, и угрожал вмешательством своих римских друзей. Я не мог даже намекнуть, что связан со Спартаком через Лувения.

Мне стоило немалых усилий добиться откровенности этих несчастных. Может быть, решающим оказалось то, что я ни о чём не спрашивал, ничем не интересовался.

Внимая бесхитростным рассказам спартаковцев, я пережил самые прекрасные и высокие мгновения своей жизни. Я проделал вместе с ними великий поход через всю Италию — от Везувия до Мутины. Я видел, как бежали закованные в железо легионы. Гудела земля. Победный вопль заглушал звуки римских труб. Тысячи невольников, ломая цепи, вступали в отряды. Была ли среди них моя Формиона? Свобода распахнула перед победителями заснеженные перевалы Альп. Можно было вздохнуть всей грудью. Но Спартак повернул на юг. Мог ли он наслаждаться свободой, если знал, что тысячи рабов томятся в Сицилии? Мне было известно большее. Ещё с Везувия Спартак отправил Лувения в Сицилию. Каким надо было обладать умом, чтобы предвидеть за несколько месяцев ход событий, чтобы идти к Альпам, а думать о Сицилии!

Почему же не удалась переправа? Спартака обманули пираты. Они взяли золото, но не прислали кораблей.

Теперь я был уверен, что, ведя переговоры с фракийцем, пираты выполняли поручение Верреса. Спартак был обманут. Но кому могло прийти в голову, что пираты и римский наместник в сговоре и действуют заодно?

Спартак оказался в ловушке. Но он не падал духом. Он приказал рубить деревья и связывать плоты. Он знал, что Лувений в Сицилии, и надеялся на восстание рабов. Но в игре выпали скверные кости. «Жребий брошен!» — так любил говорить Цезарь.

Сегодня Пастух пришёл раньше, чем всегда. Фалеры[72] украшали его грудь.

— Завтра приедет Веррес, — шепнул он мне. — Он разберётся во всём. Ты ведь римский гражданин!

Старый добрый пёс. Ты вырос в мире, построенном на лжи. Тебя обучили словам, давно потерявшим свой смысл. Мы называем римскими всадниками тех, кто никогда не садился на коня, убийц — отцами отечества, пиратов — преторами, нищих — клиентами. Что, по-твоему, римский гражданин? «Тот, кто голосует в комициях». А сколько ему платят за голос? «Тот, кто рождён свободным», — добавишь ты. Но мой сын рождён свободным, а он раб.

И где же твоя свобода, Пастух? Завтра ты поведёшь на казнь их или меня, хочешь ты этого или нет…