Задребезжали стекла. Люстра качнулась, мелодично позванивая хрусталем. Приглушенный гул ворвался в комнату сквозь тяжелые шторы.

Сухие пальцы привычно скользнули по пуговицам кителя. Щелкнув пряжкой ремня с маленькой, как игрушка, кобурой браунинга, оберштурмбанфюрер[1] Людвигс тревожно прислушался.

Греметь начало еще с вечера. Первые отзвуки канонады долетали издалека, были едва уловимы, словно затаенные вздохи земли. Теперь взрывы раздавались раскатисто и грозно, с точно рассчитанными интервалами. Людвигс презрительно взглянул на шестиламповый «Империал», тускло поблескивавший лаком около неубранной кровати. Радио бесстыдно врало. В последней сводке о событиях на Восточном фронте не было даже намека на те места, где находился оберштурмбанфюрер СС Роберт Людвигс со своим штабом. Берлинский диктор уверял, что этот участок оккупированной территории продолжает оставаться глубоким тылом, что бои идут где-то дальше на юго-востоке, эдак километров за сто пятьдесят от города…

С некоторых пор Людвигс стал довольно скептически относиться к сообщениям, посылаемым в эфир радиостанциями рейха. В распоряжении командира отряда особого назначения, отряда, который где-то в канцеляриях рейхсфюрера СС значился под шифром «Шварцапель»[2], было немало других каналов получения информации о действительном положении на военном театре. И все же даже для него, оберштурмбанфюрера СС, изменения, происшедшие за ночь, были неожиданными.

Людвигс нервничал. Ему казалось, что адъютант не спешит укладывать вещи. Медлительность штурмфюрера[3], белобрысого офицера лет тридцати пяти, который всегда отличался педантичностью и подчеркнутой аккуратностью, теперь раздражала его.

Официального приказа оставить город, правда, еще не было. На всякий случай оберштурмбанфюрер не высказывался о своих намерениях вслух. Но должен же этот Гольбах соображать сам, что если снаряды рвутся почти на окраине…

Однако адъютанту словно доставляло наслаждение упаковывать комплекты униформы и гражданские костюмы оберштурмбанфюрера. Склонив набок расчесанную на пробор голову, он старательно, не торопясь расправлял ладонями черное сукно, смахивал щеткой пылинки с бархатных воротников, любовно выравнивал каждую складку, прежде чем спрятать мундир или костюм в чемодан.

«Копается, как старая экономка», — с раздражением подумал Людвигс, окинув комнату взглядом. Приближался рассвет, а штурмфюрер не уложил еще и половины вещей, составлявших довольно-таки громоздкое походное хозяйство начальника. Еще не были свернуты в рулоны дорогие ковры. Несколько полотен знаменитых русских мастеров живописи и две картины Рубенса, которые Людвигс берег как зеницу ока, еще стояли у стола в тяжелых позолоченных рамах. Небольшой сейф оставался в углу, хотя его давно следовало передвинуть поближе к двери. Из-под кровати выглядывали деревянные ящики. Неужели адъютанту надо еще растолковывать, что перед перевозкой фарфор необходимо тщательнее переложить ватой и стружками?..

— Оставьте вы наконец одежду. Укладывайте что поценнее, Гольбах. Да побыстрее, черт побери! Не тяните, — едва сдерживаясь, проговорил Людвигс.

— Слушаюсь, герр оберштурмбанфюрер!

Адъютант едва заметно пожал плечами. Он хорошо изучил привычки начальника и не помнил случая, чтобы тот что-нибудь оставил из своего гардероба.

Поняв движение адъютанта, Людвигс выплюнул на пол недокуренную сигарету. Ему захотелось сказать штурмфюреру что-то обидное и едкое, сорвать на нем злость, поднимавшуюся в груди после глухих взрывов, от которых покачивалась хрустальная люстра. Но в этот момент длинно и настойчиво зазвонил телефон.

Людвигс быстро взял трубку, услышал:

— Алло! Алло! Оберштурмбанфюрер?.. Я едва дозвонился к вам. Куда вы запропастились?

Фамильярный тон начальника гестапо Веллермана всегда коробил Людвигса, но сейчас он не обратил на это внимания: Веллерман мог сообщить новости. Оберштурмбанфюрер вспомнил, что дежурные офицеры штаба «Шварцапель» только в исключительных случаях решались беспокоить его звонками после двенадцати ночи. Учитывая тревожную обстановку, надо было отменить давнее распоряжение, но Людвигс забыл сделать это. На начальника гестапо и на то, что он долго не мог дозвониться, ему было наплевать. Но ведь по телефону могли передать и спешный приказ об эвакуации отряда Людвигса из города…

Людвигс выругался и сказал в трубку:

— Я был занят делами. Что стряслось, Веллерман?

— Оберштурмбанфюрер, в городе начались беспорядки. Распространяются панические слухи. Активизировались советские элементы. На железнодорожном вокзале неизвестный, переодетый в немецкую форму, расстрелял обойму из пистолета в толпу офицеров. Среди убитых — генерал из штаба танковой армии… Вы слушаете, Людвигс? В районе Высокого замка только что подорван гранатой легковой автомобиль с чиновниками гебитскомиссариата. В подвале комендатуры саперы обнаружили мину замедленного действия, если бы не счастливый случай…

По мере того как говорил Веллерман, лицо оберштурмбанфюрера все больше мрачнело. Он прежде всего хотел услышать, как близко подошли советские войска к городу. Но Веллерман, видимо, знал о положении на передовых позициях армейской группировки фельдмаршала Моделя столько же, сколько и сам Людвигс. Слушая взволнованную скороговорку гестаповца, оберштурмбанфюрер тут же сделал вполне определенные выводы. «Бегут, — подумал он. — Вокзал переполнен офицерами — тыловая служба спешит улизнуть, пока не поздно. Люди гебитскомиссара тоже сматывают удочки…»

Все было ясно. На разговор с шефом гестапо дальше не стоило тратить драгоценное время. Людвигс резко спросил:

— Веллерман, зачем вы все это рассказываете мне?

— У меня не хватает людей, чтобы предпринять решительные меры. Пришлите в мое распоряжение хотя бы взвод своих солдат. И как можно быстрее, герр оберштурмбанфюрер!

— Это невозможно. Вам пора бы знать, что мой отряд имеет свои обязанности и существует не для того, чтобы им затыкали дыры при случае.

— Оберштурмбанфюрер, — Веллерман слегка повысил голос, — имейте в виду, гестапо…

— Знаю, что такое гестапо! — наливаясь кровью, закричал Людвигс. — За офицеров фюрера, уничтоженных советскими подпольщиками, партизанами или кем-то там еще, отвечать будете вы, а не я! Не сваливайте свою работу на других. Пока что я не имею чести быть вашим подчиненным и советовал бы, Веллерман, мне не указывать!

Людвигс бросил трубку.

Едва трубка коснулась рычага, снова раздался звонок. На этот раз докладывал офицер из личной охраны Людвигса: явился какой-то майор, отрекомендовался представителем ОКХ[4], предъявил соответствующие документы и настаивает на срочной аудиенции с оберштурмбанфюрером.

— Отберите оружие и проводите ко мне. Предупредите, что я смогу уделить ему не больше трех минут.

Штаб отряда размещался на противоположной стороне улицы, в здании консерватории. Не успел Людвигс как следует подумать над тем, какие дела могли привести к нему посланца верховного командования сухопутных сил, дверь отворилась без стука. Порог переступил дородный немолодой офицер. Покрасневшие глаза из подприпухших век смотрели утомленно. Мундир, козырек высокой фуражки, даже густые темные брови были припудрены желтоватой пылью.

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — небрежно ответил оберштурмбанфюрер, с оттенком легкого презрения и разочарования измерив взглядом ничем не примечательную фигуру вошедшего. Обыкновенный служака-армеец в несвежем мешковатом кителе, груб и неуклюж, как и те, призванные из запаса офицеры, которых в последнее время немало появилось в прифронтовом городе.

Майора не смутила холодность приема. Он прошел на середину комнаты, небрежно ткнул оберштурмбанфюреру пакет и, вопреки всем правилам воинского этикета, спокойно вынул из кармана портсигар.

Адъютант Гольбах растерянно захлопал белесыми ресницами. Глаза Людвигса округлились. Однако, встретившись взглядом с майором, он не затопал ногами и не выгнал наглеца. На лице прибывшего было написано что-то такое, что заставило Людвигса протянуть руку к столу, к спичкам, забыв на миг свое положение и свой чин, изобразить подобие предупредительной улыбки. Людвигс мог бы присягнуть, что уже встречал этого человека раньше, притом в таком окружении, где погоны оберштурмбанфюрера СС имели вес не больший, чем нашивки фельдфебеля. Опережая своего начальника, Гольбах услужливо щелкнул зажигалкой.

— Вскройте пакет, оберштурмбанфюрер, — сказал майор, жадно затягиваясь дымом сигареты. — Не теряйте времени на изучение моей персоны.

На глянец паркета посыпался сургуч сломанных печатей. Лицо Людвигса вытянулось и застыло.

— Вы сегодня… из Берлина?

— Я вылетел вчера. Наш «хейнкель» обстреляли русские истребители, пилот едва дотянул до первого аэродрома по эту сторону Карпат. Дальше пришлось добираться на автомашине.

Людвигс сам пододвинул майору кресло. Еще раз прочитал вынутую из плотного коленкорового пакета бумагу. С затаенным страхом задержал взгляд внизу, на подписи. Нет, он не ошибся. Под коротким текстом стояло размашистое — «Гиммлер».

Одно это слово будто вытеснило с бумаги все остальное. Разволновавшись, Людвигс никак не мог вникнуть в суть приказа. От мысли, что рука «всесильного Генриха» еще вчера прикасалась к бумаге, которую он сейчас осторожно держал пальцами, у оберштурмбанфюрера на висках быстро запульсировала кровь. Строки, прыгавшие перед глазами, с трудом стали на место. До сознания Людвигса постепенно дошло содержание написанного. Брови его поползли вверх.

Деятельность отряда «Шварцапель» на оккупированной территории выходила далеко за рамки функций обыкновенных воинских, даже эсэсовских подразделений. Когда была получена шифровка об изъятии у населения золота и ценностей, это не вызвало у Людвигса ни размышлений, ни тем более удивления. Хорошо понимал он и приказ об отправке в Германию редкостных художественных полотен и скульптур, хранившихся в местных музеях и картинных галереях. Припомнилась ему и тайная директива о раскопках на пустыре вблизи городской цитадели. Люди Людвигса ночью выкопали из рва несколько десятков трупов — останки ученых, расстрелянных в городе батальоном «Нахтигаль»[5] еще в 1941 году. Бензин и огонь сделали свое, а исполнители этой «деликатной» операции нацепили на свои мундиры ленточки новых медалей… Отряд «Шварцапель» для того и существовал, чтобы выполнять то, что не доверяли другим. Мелкими делами Людвигса не загружали.

И вдруг — какой-то Крылач, инженер из туземцев. Это имя ровным счетом не говорило Людвигсу ни о чем. И все же именно оно фигурировало в доставленном из Берлина специальном приказе, подписанном не кем-нибудь, а самим рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Удивительно и весьма странно…

— Оберштурмбанфюрер, приказы свыше не подлежат обсуждению, их надо выполнять. Но я могу удовлетворить ваше любопытство. С именем человека, названного в приказе рейхсфюрера, связана работа, которая может дать фатерлянду огромные потенциальные преимущества над врагом. Речь идет… — майор умолк, выразительно взглянув на Гольбаха.

— Мой личный адъютант, — поспешно пояснил Людвигс.

Кивнув головой, майор продолжал:

— Речь идет об открытии, в котором заинтересована военная промышленность Германии. Вы, наверное, знаете, как дорого обходится нам горючее. А этот малоизвестный инженер-нефтяник Крылач добился того, о чем другие только мечтали. Кажется, он сам не знает цены своему открытию. У меня лично сложилось такое впечатление. Мы держим его под наблюдением давно, однако не трогали раньше, чтобы он мог спокойно продолжать работу. Несколько дней назад поступило сообщение, что инженер завершает последний этап своих исследований. Для уверенности надо было бы подождать еще месяц-другой, но события на фронте… Короче говоря, оберштурмбанфюрер, за точное выполнение приказа, с которым вы сейчас ознакомились, несем ответственность мы с вами. Руководить операцией поручено мне. Выделите офицера и трех-четырех солдат. Мы должны поторопиться.

Людвигс протянул руку к телефону.

— Один момент, — майор жестом остановил его, — мне кажется, штурмфюрер Гольбах — подходящая кандидатура для такого дела. Чем меньше людей будет знать об операции, тем лучше.

Людвигс с сожалением посмотрел на разбросанные вещи, удивился тому обстоятельству, что майор знает фамилию адъютанта, и торопливо сказал:

— О да, конечно! На Гольбаха можно положиться, вы не ошиблись.

— Вы понимаете, штурмфюрер, какая роль возлагается на вас? — поднимаясь с кресла, спросил майор.

— Так точно, герр майор! — вытянулся Гольбах.

— Даю вам семь минут. Подготовьте людей и машину. Ждите меня внизу… Идите!

Щелкнув каблуками, Гольбах выскочил из комнаты.

Предрассветная мгла окутала город. На востоке небо озарялось алыми блуждающими сполохами. Гром канонады сливался в протяжный непрерывный рокот.

Узкие улицы были забиты войсками. Ползли тупоносые тяжелые грузовики. Над кабинами торчали ребристые стволы пулеметов. Укутанные в плащи с пелеринами небритые офицеры, черные от пыли солдаты в касках с беспокойством поглядывали на небо. Обгоняя колонны грузовиков, въезжали колесами на тротуар юркие легковые автомобили, разрисованные пятнами камуфляжа. Из подворотен воровски высовывали круглые глазницы притушенных фар машины. Доверху загруженные мебелью, тюками, ящиками, машины вклинивались затем в общий поток и плыли вместе с ним на запад. Над тюками и ящиками покачивались пилотки солдат тыловых команд и черные фуражки шуцманов. В воздухе стоял неумолкающий рев моторов. Заглушая шум и грохот, то здесь, то там раздавались короткие автоматные очереди, трещали винтовочные выстрелы. За острым шпилем костела и дальше, где-то в районе вокзала, поднимались вверх лохматые столбы дыма. Пахло бензиновой гарью и порохом.

Отступление, начавшееся ночью, к утру превратилось в паническое бегство, и ничто уже не в состоянии было остановить его.

Дорогу эсэсовскому «хорьху» с бронированными бортами преградили мотоциклисты. Гольбах, сидевший за рулем, выругался. Лицо майора перекосила гримаса досады и нетерпения. Кроме них в машине были еще три эсэсовца — два солдата с автоматами и невысокий скуластый унтер-офицер.

Откуда-то из окон верхнего этажа дома, под стеной которого они остановились, вырвался отчаянный женский крик и мгновенно оборвался. Звеня, брызнули на тротуар осколки стекла.

— Проклятье! — Стряхивая стекло с фуражки, Гольбах повернулся к унтер-офицеру: — Шарфюрер[6], вы лучше моего знаете этот проклятый город. Где здесь объезд?

— Я знаю тут каждый камень, пан штурмфюрер, — на ломаном немецком языке ответил унтер-офицер и вытянул непомерно длинную руку, указывал на темный переулок за углом. — Поворачивайте туда, затем прямо и направо.

Машина, петляя, выбралась из скопления войск, запрудивших центральную часть города, и понеслась вдоль бульвара.

Через четверть часа «хорьх» остановился на темной глухой улице. Вдоль тротуара возвышались чугунные столбы с побитыми фонарями.

За деревянным забором утопал в густой зелени небольшой одноэтажный коттедж под черепичной крышей. Калитка была заперта. Солдаты вышибли ее плечами. Первым заскочил во двор длиннорукий унтер-офицер, потом Гольбах. Расстегивая на ходу кобуру пистолета, майор тяжело затопал вслед за ними по широким бетонированным ступеням, что вели к домику.

Дверь задрожала под ударами прикладов. В окне мигнул свет. Щелкнул замок.

Бледная перепуганная женщина со свечой в руке отшатнулась в коридор. Горячий воск капал ей на руку, но женщина не чувствовала боли; расширенными, полными ужаса глазами смотрела она на черные фигуры, появившиеся из ночи. Отстранив ее, Гольбах быстро прошел в квартиру.

В спальне стоял полураздетый мужчина. Над высоким лбом вихрились иссиня-черные волосы. Близоруко щуря глаза, он ощупью искал очки, лежавшие рядом на тумбочке.

— Инженер Крылач? — став на пороге с парабеллумом в руке, резко спросил Гольбах.

— Да, я — Крылач. Но прошу объяснить, пан офицер… — суетясь, инженер опрокинул какой-то флакончик, в комнате запахло духами.

— Одевайтесь! Кто еще есть в квартире?

— Жена и мальчик, — Крылач показал на дверь, которая вела в гостиную.

Унтер-офицер вытолкнул оттуда заспанного худенького подростка лет пятнадцати. Подергивая, будто от холода, по-детски острыми плечами, он мял в руках клетчатую рубашку, поглядывая исподлобья на эсэсовцев. Женщину тоже привели в спальню. Рябой солдат сел на мягкий бархатный пуфик, положил автомат на колени и с равнодушным видом начал рассматривать фотографии на стене.

Когда Гольбах вошел в кабинет инженера, майор уже рылся в груде бумаг, вываленных из шкафа на пол.

— Помогайте, штурмфюрер, — сказал он, листая пухлую рукопись. — Я буду отбирать кое-что, а вы складывайте в папки и увязывайте шпагатом. Тащить с собой весь архив нет нужды.

Архив был порядочный. И за ним, как видно, не случайно командировали из Берлина этого майора. Лицо его было сосредоточенно, как у охотника, напавшего на след дичи. Гольбах видел, что тот хорошо ориентируется в многочисленных колонках цифр, формул и расчетов, которыми пестрели страницы. Майор быстро пробегал их глазами, время от времени тер переносицу, что-то бормотал про себя, сверял нумерацию страниц и, не подымая головы, уверенно передавал штурмфюреру бумажку за бумажкой.

Через час содержимое шкафа было рассортировано. Оставался письменный стол. В ящиках стола лежали аккуратные свертки ватмана. Майор развернул один из них, взглянул на чертеж, поднял на Гольбаха жадно заблестевшие глаза и приказал принести из коридора фибровый чемодан.

Двери были раскрыты, и Крылач видел из спальни все, что происходило в кабинете. Он был подавлен и растерян, стоял сгорбившись у кровати, издали наблюдая за майором.

И все же он, видимо, решил, что немцы явились с обыском, ничего предосудительного, конечно, не обнаружат, с тем и уйдут. Но когда Гольбах принес чемодан, вытряхнул на пол старые вещи и начал складывать в него бумаги и сложенные вчетверо листы чертежей, инженер заволновался, весь подался вперед.

— Панове, там мои записи. Зачем вы?.. — он шагнул к двери. — К чему они вам?.. Пан офицер!..

Солдат вскочил со стула, коротким взмахом руки ударил инженера по лицу. Тот пошатнулся, из рассеченной губы брызнула кровь. Глухо вскрикнула женщина, схватилась за сердце. Мальчик молчал, забившись в угол.

Гольбах прижал коленом крышку чемодана, защелкнул замки.

— Все в порядке, герр майор!

Еще раз заглянув в шкаф и в ящики стола, майор вытер платком руки, вошел в спальню.

— Фрау Крылач, вы напрасно плачете. Вашему мужу предстоит интересное путешествие, и только. Господин инженер, успокойте супругу и следуйте за нами.

Крылач неуверенной походкой подошел к вешалке, снял пальто и шляпу.

Коттедж в саду и газовые фонари остались позади. Машина мчалась по опустевшим улицам. Крылач сидел между двумя солдатами, низко склонив голову. Напротив, лицом к инженеру, на откидном сиденье примостился унтер-офицер, у его ног стоял чемодан с бумагами.

Солнце уже поднялось над крышами зданий, его диск кроваво светился сквозь пелену дыма, висевшую в неподвижном воздухе. Где-то недалеко слышалось татаканье пулемета и автоматные очереди. В небе прогудели невидимые самолеты, грохнуло несколько раскатистых взрывов.

Гольбах и майор переглянулись.

Навстречу «хорьху» вихрем пронесся серый «цундап». Взлохмаченный офицер без фуражки что-то прокричал эсэсовцам из коляски мотоцикла, помахал руками, но голос его потонул в треске мотора. Серый «хорьх» объехал опрокинутый трамвайный вагон и круто завернул за угол почтамта.

— Цурюк![7] — неистово заорал майор, хватая Гольбаха за плечо. — Цурюк, доннерветтер!

По середине улицы, высекая из булыжника искры и лязгая гусеницами, разворачивался зеленоватый, поклеванный осколками танк. Свалив афишную тумбу, танк плюнул огнем. Вдоль бронированного борта «хорьха» хлестнула свинцовая струя. На башне танка виднелась цифра «17» и ярко белели небрежно выведенные краской три русских слова: «Вперед, на Берлин!»

Гольбах остервенело завертел баранку. По сторонам замелькали дома, витрины магазинов. У монастыря иезуитов машина взвизгнула тормозами и остановилась.

Майор повернул к Гольбаху белое, как бумага, лицо.

— Вы с ума сошли?!

— Оберштурмбанфюрер Людвигс остался в городе. Я его адъютант и обязан…

— Вы — идиот! — зашипел майор, захлебнувшись слюной. — Какое мне дело до вашего Людвигса! Вперед, немедленно! Вам что, не терпится еще раз полюбоваться вблизи русскими танками?

Гольбах молча нажал на акселератор.

За городской околицей пролегало широкое шоссе. Снова потянулись машины, облепленные солдатами. По шоссе двигались разрозненные артиллерийские упряжки, нажимали на педали велосипедисты, по обочинам, вздымая пыль, тряслись кованые фургоны обозов. Непрерывно сигналя и маневрируя, быстроходный «хорьх» обгонял эту серую запыленную массу, неудержимо откатывавшуюся к Карпатам.

Вскоре по сторонам стеной встали деревья. Начинался лес. Дорога поползла в гору. Преодолев подъем, «хорьх» чихнул несколько раз мотором и замер.

Пока солдат, сунув голову под капот, менял свечу, Гольбах, майор и унтер-офицер вышли из машины размяться.

— Вы не догадываетесь, штурмфюрер, что сегодняшний день внес некоторые приятные дополнения к вашему офицерскому мундиру? — Покровительственно притронувшись к плечу Гольбаха, майор протянул портсигар. — Думаю, Железный крест будет достаточной компенсацией за те несколько часов, которые вам пришлось провести со мной.

Гольбах вытянулся.

— Благодарю, герр майор! Я рад был познакомиться с вами и выполнять ваши распоряжения.

— И остальным участникам операции тоже не помешает это знакомство, — сказал майор. — Унтер-офицер, кажется, не немец. Однако он мне нравится.

— Шарфюрера я знаю два года и осмелюсь рекомендовать его, герр майор, как храброго солдата.

— Что ж, через несколько дней он сможет нашить себе погоны унтерштурмфюрера. Подойдите сюда, шарфюрер! Вы слышали, что я только что сказал? — Майор вынул из портсигара и протянул ему двумя пальцами сигарету. Гольбах, улыбаясь, подал унтер-офицеру свою зажигалку.

Длиннорукий эсэсовец, вопросительно глядя на офицеров, быстро поднес зажигалку ко рту и вдруг пошатнулся, едва не сбив с ног майора. Прыгая из машины, Крылач потерял равновесие и всей тяжестью своего тела толкнул унтер-офицера в спину.

С той минуты, когда его вывели из квартиры, инженер не проронил ни слова. Он сидел в машине неподвижно, подавленный и беспомощный. Никто не мог бы и подумать, что он решится бежать. Ударив с неожиданной силой сидевшего рядом в машине солдата локтем в висок, Крылач неловко перевалился через борт «хорьха» и, пригибаясь, бросился в лес.

— Стой! Сто-о-ой!

Быстрым движением Гольбах выхватил из кобуры пистолет, выстрелил вверх и бросился за инженером. Но прежде чем Гольбах сорвался с места, эсэсовец, копавшийся в моторе, услышав выстрел, испуганно выпрямился, ударился о капот затылком и, не понимая, что случилось, но увидев бегущего инженера уже около густых зарослей, торопливо схватился за автомат.

— Не стреляй, болван! Не стреляй! — закричал майор срывающимся голосом.

Но было уже поздно. Звонко прогремела короткая очередь. Крылач споткнулся, обхватил голову руками, сделал еще несколько шагов и упал на бок.

Тяжело дыша, майор подбежал к инженеру. Над ним стоял Гольбах. Открытые глаза Крылача смотрели в небо. Он был мертв.

…Ехали молча. Щеки майора подергивались от злобы. Гольбах старался не смотреть в его сторону. Вспоминая, как полчаса назад доверенный рейхсфюрера СС сыпал проклятия и бил солдата по лицу кулаком, затянутым в кожаную перчатку, Гольбах предался размышлениям о превратностях человеческой судьбы. Вот и к его, Гольбаха, груди уже почти прикоснулся было Железный крест, а теперь этот крест был от него так далеко, как никогда раньше. И вряд ли поможет его карьере так удачно завязанное вначале знакомство с этой берлинской птицей. Хотя бумаги Крылача лежат здесь, в машине, однако пули, выпущенные из эсэсовского автомата, наполовину перечеркнули успех операции. Гольбах не знал содержания приказа, скрепленного подписью Гиммлера. Но по разговору в комнате Людвигса и по настроению майора нетрудно было догадаться, что Берлину нужны были не только бумаги Крылача, но и сам инженер…

Так размышлял Гольбах. И возможно, если бы его голова не была занята своими мыслями, штурмфюрер, обгоняя какой-то гремящий бронетранспортер, обратил бы внимание на то, что солдаты на бронетранспортере лихорадочно крутят маховики зенитной установки, нацеливаясь сдвоенными стволами куда-то в верхушки высоких сосен. Может, он также на секунду раньше услышал бы низкий вибрирующий звук, возникший где-то позади, над лесом. Но Гольбах услышал его, когда звук уже перерос в рев, и распластанная тень самолета накрыла машину.

— Ди советише шлихтфлюгцайген![8] — с этими словами майор быстро открыл дверку «хорьха». Гольбах увидел перекошенный в испуге рот майора и его сапог, мелькнувший почему-то перед глазами. В следующее мгновение ослепительный огненный сноп заслонил все: дорогу, лес, небо. Чудовищная сила подхватила Гольбаха и швырнула в черную пропасть…

Под колесами машины шуршат камешки и листья. Лента шоссе сбегает в долину навстречу цветистой стене высоких елей и раскидистых буков. Рыжеватые, покрытые мшистыми пятнами скалы, нависая слева, бросают на шоссе густую тень.

Дорога ненаезженная. Проложенная много лет назад в предгорье, она так и осталась почти забытой в этой глухомани. Сухой хворост, пожелтевшие листья и нанесенная дождями с гор глина покрывают шоссе тонким слоем, который потрескивает под колесами грузовика.

Тяжелый «студебеккер» мчится навстречу солнцу, клонящемуся к горизонту. Пронизав ветви деревьев, солнечные лучи упали на ветровое стекло кабины. Водитель, парень лет девятнадцати, с погонами сержанта на новенькой, еще не слинявшей гимнастерке, прищурил глаза от прикосновения ярких зайчиков.

В низине стало темнее. Лесная чаща подступила вплотную к дороге. В кабине повеяло запахами дубовой коры, прелых листьев и еще чем-то пьянящим и терпким, как хмель.

Водитель бросил на сиденье пилотку, расстегнул воротник, придерживая одной рукой баранку, высунулся из кабины. Ветерок растрепал его волосы, охладил щеки. Сержант с интересом посмотрел вперед. Ему впервые пришлось ехать этой дорогой. Большая птица, вспугнутая шумом машины, взмахнула крыльями и взметнулась ввысь, к вершине скалы. Следя за ее полетом, сержант на мгновение отвлекся от шоссе, а когда снова устремил взгляд вперед, невольно нажал на педаль тормоза. «Студебеккер» резко замедлил ход. Перед машиной, пересекая дорогу, будто принюхиваясь к земле, неуклюже переваливаясь на куцых лапах, бежал медведь.

На лице сержанта мелькнула улыбка. Громкий автомобильный сигнал разорвал тишину и покатился к скалам. Незнакомый звук подтолкнул медведя, зверь испуганно рыкнул, ломая ветви, бросился в заросли.

Неожиданная встреча с редким обитателем Карпат, наверное войной загнанным в лесное предгорье, вернула сержанта к недавним мыслям. Лицо у парня помрачнело, на лбу обозначились морщины.

Всякий раз, когда сержант начинал думать о том, как сложилась его армейская жизнь, у него портилось настроение. Его друзья-ровесники, вместе с которыми он переступил порог военкомата как только была освобождена от оккупантов Полтавщина, шагают уже по чужой земле, бьют фашистов, неудержимо гонят врага. А он, неудачник, пороху и не нюхал. Раньше гордился своим шоферским удостоверением, теперь же ненавидел его. Не мог простить себе той минуты, когда еще до войны, семиклассником, записался в школьный автокружок. Не было бы того кружка, все, конечно, сложилось бы иначе. Зачислили бы в артиллерию или в саперы, пусть даже в пехоту, и был бы он теперь, как другие, на фронте. Правда, и с его специальностью не все вот так, как он, возят на интендантский склад тюки солдатского белья, ящики с концентратами да бочки с селедками, гоняют машины через перевалы, давно уже оставшиеся в тылу, за сотни километров от переднего края. Есть, конечно, водители, не ему ровня, во фронтовых автобатах. А его служба так себе, обычная работа, как у шофера райпромкомбинатовской полуторки. Тихо. Спокойно. Одним словом — тыл.

Сержант швырнул окурок в окно кабины. Внимательнее стал всматриваться вперед.

Темнело. Над землей поднимался туман, клубился у скал. Скалы и деревья над ним, казалось, повисли в синеватом вечернем воздухе, приподнятые чьей-то сильной рукой.

Машина громыхнула колесами на деревянном настиле моста, переброшенного через горный ручей, рассекая фарами молочную пелену, нырнула в узкий коридор ущелья.

Впереди возникли две расплывчатые нечеткие фигуры. По одежде сержант угадал военных. Один, с автоматом на груди, стоял на середине шоссе, широко расставив ноги; другой, высокий, в длинной плащ-палатке и офицерской фуражке, махнул рукой.

«Вот и попутчиков встретил. Веселее будет».

Не глуша мотора, сержант приоткрыл дверцу кабины. Офицер ступил на подножку. Водитель разглядел широкое загорелое лицо, из-под козырька фуражки темнели глубоко запавшие глаза.

— До Верхотурья подбросишь, приятель?

Солдат в ватнике молча крутил цигарку. Одежда на обоих была мокрая от росы, забрызгана глиной, на сапогах налипли комья грязи и прелые листья.

Водитель с готовностью подвинулся:

— До Верхотурья можно. Садитесь.

— Втроем поместимся?

— А почему нет? Кабина просторная.

Зашелестела плащ-палатка, офицер тяжело опустился на сиденье. Солдат пристроился с краю, поставив автомат между колен.

Сержант изредка поглядывал на пассажиров, ожидая, пока кто-нибудь из них заговорит первым. Но они сидели неподвижно, не обращая внимания на водителя, словно его и не было рядом. Офицер дремал, втянув голову в плечи. Его фуражка с красным околышем покачивалась, когда машину бросало на выбоинах. Солдат тоже притих в углу кабины.

Поняв, что пассажиры не имеют намерения начинать разговор, сержант обиженно сжал губы, подчеркнуто внимательно стал наблюдать за белой полоской света, бежавшей впереди машины. Постепенно снова углубился в свои мысли…

Грубое прикосновение руки к плечу вернуло водителя к действительности. Не поворачивая головы, офицер сказал:

— Останови.

— Что? — удивился солдат. — До Верхотурья еще далеко.

— Останови машину, говорят тебе! — зло сказал пассажир, и резко всем корпусом повернулся к водителю. Плащ-палатка на нем распахнулась, и сержант увидел под ней замызганную серую куртку и треугольную кобуру пистолета на животе. Из-за спины офицера солдат ткнул водителя автоматом в бок.

— Тормози, собака! Ну-у-у!

Еще не уяснив как следует, что происходит, но почуяв опасность, водитель рванул машину вперед. В тот же миг жесткие пальцы клещами сжали его шею. Удар в грудь отбросил сержанта назад, на спинку сиденья, голова стукнулась о металлическую стенку кабины. Перед глазами поплыли фиолетовые круги. Машина, потеряв управление, вильнула в кювет.

Оттолкнув офицера, солдат перехватил баранку. «Студебеккер», едва не врезавшись в дерево, чиркнул бортом ствол граба, круто развернулся и стал поперек шоссе. Солдат быстро выпрыгнул из кабины, щелкнул предохранителем автомата.

Твердыми костлявыми пальцами мужчина в плащ-палатке сдавил горло водителя, ругаясь сквозь зубы. Сержант чувствовал, что силы оставляют его, но продолжал вслепую бить кулаком по склоненному над ним, злобно перекошенному лицу. Вдруг офицер взвыл по-звериному и дернул к себе руку: зубы сержанта впились ему в кисть. Поджав ноги, водитель ударил его ногой в живот. Судорожно хватив ртом воздух, мужчина в плащ-палатке вывалился из кабины вниз головой.

Ладонь ощутила холодную полировку приклада. Ломая ногти о железо кабины, сержант выдернул зажатый сиденьем карабин, рванул затвор.

Дослать патрон он не успел. Горячая вспышка выстрела ослепила глаза. Скалы над дорогой зашатались и рухнули вниз…

— Готов! — Перебросив автомат в левую руку, солдат отступил на шаг от кабины, повернулся к своему напарнику. Тот сидел у колеса, согнувшись и прижимая к животу руки.

— Вставай, ты… мозгляк! Тебе мукой торговать, а не… Бери его, тащи вон туда, в кусты. Быстро!

На бегу поглядывая на компас, лейтенант Петришин с тревогой думал о том, что солнце вот-вот скроется за верхушками деревьев, погаснет. Гимнастерка на спине лейтенанта потемнела от пота. Горячие соленые капли заливали глаза. В висках стучала кровь. Голенища мягких хромовых сапог были изодраны сухими колючками и сучьями. Ноги налились свинцом.

Петришин не спал третьи сутки. Двадцать шесть пограничников без сна и отдыха спешили за ним. Растянувшись цепочкой, они обходили скалы и обрывы, шли вброд через горные ручьи, цепляясь за кусты, поднимались и спускались по крутым склонам падей и оврагов. Если бы лейтенант приказал остановиться отдохнуть, бойцы уснули бы как убитые. Но такого приказа Петришин дать не мог. Он вел пограничников все дальше и дальше, стараясь не ослабить темпа преследования.

Бандиты шли параллельным маршрутом. Взвод Петришина отсек их от границы и не давал выскользнуть, прорваться на ту сторону. Два десятка головорезов из разгромленной под Бродами дивизии «СС-Галичина», группа бандеровцев да несколько предателей-полицаев, сойдясь вместе, таились, как волки, в дебрях прикарпатского леса. Теперь они выползли из нор, пытаясь ускользнуть с советской земли. Бандиты были неплохо вооружены и двигались на лошадях, отнятых у местных крестьян. Вел шайку один из оуновских боевиков, малорослый, коренастый, с длинными до колен руками и с женской кличкой «Гандзя». Все это было известно командиру взвода пограничников Арсению Петришину. Хорошо знал он и места, по которым спешил сейчас со своими бойцами, упорно оттесняя группу Гандзи от кордона. В Прикарпатье Петришин родился, здесь прошло его детство, отсюда в 1941 году ушел он, паренек-гуцул, на восток, пристав к отступающей красноармейской роте. Сюда вернулся четыре года спустя офицером-пограничником.

Каждый овраг, скалу, каждую дорогу и тропку помнил здесь лейтенант, каждая гуцульская хата, затерявшаяся в самой глуши, была знакома ему.

Гандзя метался, как затравленный зверь. Огрызался огнем, свирепо бросался на прорыв к границе, терял людей и добивал своих раненых. На хуторах банда меняла лошадей, но оторваться от взвода Петришина не могла. Всякий раз пограничники отбрасывали банду назад, не пускали за рубеж, выматывая из нее силы.

На четвертые сутки, после коротких ночных стычек, пограничники принудили бандитов оставить низину в районе Трех Скал и погнали их вдоль десятикилометровой полосы непроходимого болота, лесом, постепенно прижимая к Гнилому Яру, загоняя в западню.

Петришину было известно и то, что Гандзя — не кто иной, как Федор Мацюк, отец которого до 1939 года был владельцем нескольких гранитных карьеров. Во время фашистской оккупации старый Мацюк выдавал гестаповцам советских людей, за что и был вздернут на перекладину ворот на своем подворье в те дни, когда проходили здесь рейдом партизаны генерала Ковпака. Мацюк-младшнй занимал видную «должность» у бандеровцев, потом щеголял в мундире унтер-офицера дивизии «СС-Галичина», сформированной фашистами в Западной Украине из кулацких сынков, уголовников и поседевших петлюровских волков, забредших на советскую землю в обозах гитлеровской армии.

Одного не мог понять Петришин: почему не прибегнут на этот раз бандиты к своему излюбленному маневру — рассыпаться, разбрестись по одному, по двое, исчезнуть, чтобы со временем, зализав раны, пробиться за границу небольшими группками. Их что-то связывало крепким узлом, что-то держало вкупе…

Меж деревьев в вечерних сумерках виднелись постройки.

— Товарищ лейтенант, впереди хутор! — доложил ефрейтор Гейко из передового дозора.

— Знаю, — кивнул Петришин. — Старшина Кузьмин, ко мне!

Широкоплечий богатырь Кузьмин с орденом Красного Знамени на гимнастерке подбежал к лейтенанту.

— Старшина, выставить вокруг хутора дозоры с пулеметами. Бойцам надо отдохнуть. Даю сорок минут. Ясно?

— Так точно! Вы куда, товарищ лейтенант? Одному опасно, подождите, бойцы осмотрят…

— Выполняйте приказ! — Не оглядываясь, Петришин пошел вперед едва заметной тропкой.

Хутор был маленький. Окруженные лесом, жались друг к другу несколько хатенок. Во дворах — ни души. Казалось, все вокруг вымерло. На окраине хутора, за забором из длинных неотесанных бревен, дотлевало пожарище. На месте сожженного дома торчала печь с закопченной трубой. Ветер доносил сладковатый угар и резкий запах смолы.

Петришин шагал, крепко сжав зубы. Лицо этого высокого двадцатидвухлетнего юноши было мрачным и смертельно утомленным. Но непреодолимое желание закрыть глаза уже улетучилось, будто отогнанное дымом сожженного бандитами дома.

Через минуту лейтенанта догнал старшина Кузьмин. Они зашли во двор с высоким орехом у перелаза. Из хаты, еще с зимы обложенной сухим сеном, вышел седой старик в полотняной рубашке. Жестом пригласил пограничников в дом.

Петришин сел на скамью, вытянул натруженные ноги, смотрел, как Кузьмин жадно пьет воду из большой медной кружки, поданной пожилой хозяйкой в накинутом на плечи кептарике[9].

Старик сидел напротив, сосал коротенькую самодельную файку[10].

— Давно прошли они, батьку?

Старик поднял на Петришина выцветшие глаза, поправил фитиль в коптилке, покачал белой головой.

— Перед заходом солнца.

— Кого сожгли?

— Старого Богдана Проця хату спалили. Говорили: за то, что газеты из района носит.

— А сам Проць?

— Господь миловал, успел уйти. И дочка с ним ушла. Сказал, в район пойдет, за подмогой… — Морщинистое лицо с желтыми, прокуренными усами приблизилось к Петришину, из-под седых бровей сурово взглянули глаза. — За старшего ты будешь, сыну?

— Я, батьку.

— Поговорить с тобой должен.

— Говорите.

— С тобой одним.

Петришин взглянул на старшину. Тот насупился, забросил за спину автомат, нерешительно потоптался у порога и вышел, тихо прикрыв дверь.

Старик понизил голос.

— Знаешь, за кем гоняешься?

— Знаю.

— Знаешь, да не все. — Дед не спеша раскурил от коптилки погасшую трубку. — Были те бандюки и в моей хате. Бабцю мою, — кивнул на жену, вытиравшую вышитым полотенцем деревянные ложки, — на двор вытолкали, а я на печи лежал, не заметили… Чую, внесли они с собой что-то тяжелое, на лавку поставили. Один спрашивает: «Если не прорвемся, тогда с сундуком как быть? В болото?» Другой выругался: «Сдурел, что ли? Что бы ни случилось, должны доставить… Не сможем донести, что-то придумаем. Бросать нельзя, в нем все наше богатство…»

Старик помолчал.

— Сдается мне, Гандзя скарб[11] несет. Золото награбленное. Что же еще? А идти они договорились к Гнилому Яру. Ты, сыну, поспеши, они коней бросят, там на конях не пройти. Ты их настигнешь, душегубов проклятых.

Петришин и сам знал, что не было у Гандзи другой дороги. Только к Гнилому Яру, лесом, что тянется меж холмами и болотом.

Но что за груз могли нести бандиты? Неужели действительно ценности? Может, это и держит всю шайку вместе, как магнит, а может…

Арсений Петришин так и не сомкнул глаз за сорок минут отдыха. Он лежал на скамье, на постеленном старушкой кожухе, заложив руки за голову.

За окном надвигалась тихая ночь, наполненная ароматами ранней весны. Однако не могла быть спокойной эта ночь, пока где-то рядом в лесу бродила шайка Гандзи.

Под утро с севера надвинулась туча, притушила свет луны. Исчезли синеватые тени. Деревья и отроги скал утратили загадочность очертаний, окунулись в темень.

Петришин взглянул на зеленоватый циферблат часов. Десять минут четвертого. И, словно успокаивая лейтенанта, из ночи донесся крик совы. Кузьмин подавал сигнал — все готово: пограничники цепью залегли над склонами яра справа и слева, ожидая команды, чтобы ударить свинцом в непроглядную пропасть внизу.

В двадцати метрах впереди начинался пологий спуск к яру. Лейтенант напрягал зрение, прислушивался. Где-то здесь должны были притаиться бандитские часовые, прикрывая подход к убежищу шайки. Подозрительным казался старый сарай, что темнел невдалеке. Петришин давно заметил под стеной сарая что-то похожее на темную человеческую фигуру. Теперь он ждал. Если там бандитский пост — отсюда в яр не проникнуть внезапно. Неосторожное движение, шум, и выстрел часового расколет ночь, поднимет банду на ноги. Выход бандитам из яра лейтенант оставил один: на противоположном конце, у дороги. Там встретят их пулеметами. А здесь, на пологом спуске, надо действовать тихо и осторожно, чтобы не вспугнуть, не дать опомниться Гандзе.

Темная фигура у сарая зашевелилась, сдвинулась с места. Сомнений теперь не было — часовой…

Петришин слегка толкнул в плечо солдата, лежавшего рядом. Тот кивнул головой, приподнялся на локтях, прижал к плечу приклад автомата.

Лейтенант пополз. Он продвигался медленно, сантиметр за сантиметром ощупывая перед собой траву. Пальцами вытянутых рук отодвигал в сторону сухие листья и хворост. До сарая оставалось с десяток шагов. Часовой стоял, прислонясь плечом к дереву, покачивал зажатой под рукой винтовкой. Его силуэт теперь четко выделялся на фоне неба, будто нарисованный черной тушью.

Петришин считал секунды. Бандит отступил от дерева, пошел в сторону, тихо замурлыкал песню. Лейтенант уже лежал у самого сарая. За деревянной стеной слышался храп. Сколько их было там, он не знал, но и они не подозревали, что рядом пограничники. Пост спал, оставив бодрствовать одного, того, что с винтовкой.

Выждав, пока часовой повернется спиной к нему, Петришин мягко, неслышно вскочил на ноги, замер на миг и, почувствовав вдруг необыкновенную легкость в теле, стремительно шагнул вперед, сверху вниз ударил тяжелой рукояткой пистолета. Ощутив под ладонью колючую щетину усов, он зажал бандиту рот, еще раз взмахнул рукой. Часовой обмяк и выпустил винтовку…

Рассветало. На дне яра пахло плесенью и пороховым дымом. В кустах лежала лошадь, виднелась опрокинутая повозка.

Пограничники сносили в кучу брошенные бандитами немецкие автоматы, винтовки и патронные подсумки.

Шесть «лесовиков» в оборванной, испачканной грязью одежде сбились в кучку под деревом, держа над головами поднятые руки. Старшина Кузьмин обыскивал пленных. Это было все, что осталось от шайки Гандзи.

Петришин сидел на влажном холодном камне, положив на колени наспех перевязанную руку. Сквозь бинт сочилась кровь, лоб лейтенанта покрылся горячей испариной.

Худой бандеровец в серо-зеленом френче, перетянутом ремнем с пряжкой-трезубцем, стоял перед Петришиным. Давно не стриженные волосы падали грязными космами на плечи бандита. Его руки мелко дрожали. Он то и дело оглядывался, будто ожидал, что его схватят сзади.

Петришин смотрел на него не отрываясь. Под тяжелым взглядом тот ежился, подергивал плечами, дышал тяжело и часто.

— Та-а-ак, — морщась, протянул лейтенант и негромко, спокойно опросил: — Где Гандзя, может, ты мне скажешь?

Бандит шевельнул губами:

— С Довбней вдвоем, еще вчера вечером… Ушли они. Ночью появились было, потом опять… исчезли оба.

— Куда?

— Не знаю. Ничего не ведаю, пане… — он запнулся, опустил голову. — Богом клянусь…

— Помолчи со своими клятвами! Зачем возвращался Гандзя ночью?

Бандеровец молчал, нервно подергивая плечами.

— За сундучком? Что несли в нем? Ну!

— Золото, прошу вас… Золото несли, кольца, браслетки… Дорогие камни были. Хлопцы казалы, я не бачив. Довбня, телохранитель Гандзи, при том сундучке был неотлучно.

— Куда тащили все это?

— Туда, на запад… Гандзя обещал поделить поровну, когда доберемся… к немцам. Жить, говорил, богато будем…

Петришин отвернулся, кивнул головой солдату с автоматом.

— Давай следующего!

К лейтенанту подвели невысокого паренька лет восемнадцати. Он смотрел широко открытыми глазами на офицера-пограничника, на его перевязанную руку. Веснушчатое лицо парня покрылось смертельной бледностью.

— Ну, Грицько, рассказывай. Все рассказывай! Как в бандитах ходил, как хаты палил и людей наших убивал. — Петришин сжал пальцами здоровой руки колено, преодолевая нестерпимое желание вытащить из кобуры пистолет. — Говори и смотри мне в глаза. Смотри! Мы с тобой на одной улице росли, в одной школе учились, вместе чужих коров пасли. А ты, значит, вот куда подался…

Грицько зашептал:

— Не убивал я. И не палил. Как же можно, своих людей… Я тут с ними чуть умом не тронулся. Арсений, не стреляй! Ты же знаешь, твой батько с моим одинаково спины гнули на старого Мацюка, таскали камни из его карьера. Мы же с тобой… Арсен… Не веришь?

— Не трясись, я стрелять не буду, руки об тебя пачкать не хочу.

— Не веришь? — повторил Грицько. — Я и в мыслях не имел… Работал в леспромхозе. Пришли ночью, вывели из хаты, поставили к стенке. Гандзя автоматом в живот: иди с нами, а не то и тебя, и стариков твоих живьем… в колодец… Испугался я, то правда, — по грязным, давно не мытым щекам потекли слезы. — Две недели, как я у них, и все думал: вот сегодня убегу… Гандзя пригрозил: убежишь — под землей найдем, кишки вымотаем…

Грицько заплакал, вытирая глаза кулаком. Он тоже ничего нового о Гандзе не мог сказать. По-детски всхлипывая, твердил:

— Убежал… И Довбня, его подручный, убежал… А сундук был. Куда они дели его — не знаю…

Ничего нового не могли прибавить и остальные четверо бандитов. Петришин видел: они говорят правду. Они цеплялись за жизнь. Каждый выкладывал все, что знал. Но знали эти шестеро не так уж много. Гандзя не любил делиться с подчиненными своими планами и мыслями.

— В зале кинотеатра «Глобус» найдена кожаная сумочка. В ней одиннадцать марок и документы на имя Эльзы Поппель. Фрау Поппель вызвана на десять утра.

— Дальше.

— Столкновение мотоцикла с легковой автомашиной на Цейтунгштрассе. Мотоциклист с переломом руки доставлен в клинику. Шофер автомашины не ранен.

— Расследовать. Дальше!

— Задержан в двенадцать ночи Пауль Артц, семнадцати лет, слесарь завода пишущих машин. Был пьян, ломился в женское общежитие…

— Оформить дело!

Оперативный дежурный уголовной полиции Баннер нерешительно кашлянул:

— Я считаю, можно ограничиться письмом в заводскую организацию Союза свободной немецкой молодежи. Мальчишка горько раскаивается в своем поступке.

— Делайте, как приказано. — Комиссар полиции Гельмут Кюнт резко повернулся в кресле. — Дальше!

— И самое главное. Дело необыкновенное, как мне кажется…

Кюнт уколол Баннера взглядом серых холодных глаз, негромко сказал:

— Без вступлений и комментариев, Баннер. Если с неба свалилась луна, так и докладывайте: она свалилась; раскололась земля, говорите: раскололась. Меня интересует суть. Понимаете? Важные события или мелкие — это будем решать потом. Продолжайте!

— Слушаюсь. Так вот суть. Роттенплац, девять. Ограбление ювелирного магазина. Убит сторож. Стоимость похищенных ценностей определяется. Расследование ведет группа Гошке.

— Все?

— Яволь![12]

— Материалы о ювелирном магазине оставьте у меня. Вы свободны, Баннер.

Розовощекий дежурный приложил руку к фуражке и вышел из кабинета.

Кюнт медленно раскрыл пачку сигарет, аккуратно стряхнул табачные крошки со своего темного пиджака. Откинулся на спинку кресла и окутался ароматным дымом. Казалось, комиссара полиции вовсе не интересовало то, о чем доложил в утреннем рапорте оперативный дежурный. Даже сообщение о ночном убийстве и ограблении магазина не вызвало на лице Кюнта каких-либо эмоций.

Докурив сигарету, он спрятал оставленные Баннером бумаги в стол, легко поднял свое тяжеловатое тело с кресла и подошел к окну. Кюнт не любил изменять своим привычкам. Так было уже несколько лет: утренний рапорт о происшествиях минувшей ночи; сигарета; четверть часа у окна. Потом — дела.

С высоты пятого этажа открывалась широкая панорама города. Лучи солнца золотили крыши домов, искрились на политых тротуарах, переливались в стеклах витрин. Поблескивая лаком и никелем, бесшумно катились внизу «оппели» и «БМВ», сновали трамваи.

За зеленой стеной молодого парка пролегли новые кварталы. Аккуратные домики с палисадниками и асфальтированными двориками выстроились ровными рядами до самой железной дороги, где медленно ползли маленькие, как спичечные коробки, вагоны и черные паровозы.

Когда несколько лет назад Кюнт впервые глянул из этого окна, его взору предстала тогда совсем другая картина: закоптелые стены разрушенных зданий, мертвые провалы выбитых окон. Груды битого кирпича, куски бетона и искореженная арматура лежали там, где теперь стоят дома с мансардами, где зеленеет парк.

В те послевоенные дни на теле города еще зияли свежие раны. Вихрь войны пронесся над Германией, и от древнего Гранау с его готическими замками, башнями, с мрачным гранитом памятников на площадях осталась лишь южная часть, где темнели корпуса заводов, принадлежавших концерну «И. Г. Фарбениндустри». Бомбардируя город с воздуха на протяжении трех суток, смешав северные кварталы с землей, экипажи американских «летающих крепостей» почему-то не сбросили на заводы «И. Г. Фарбениндустри» ни одной фугаски, хотя в те дни еще неизвестно было, чьи войска — советские или американские — войдут в Гранау. А случилось так, что на его улицы после двухдневного боя ворвались люди с пятиконечными звездами на пилотках. Над уцелевшей ратушей взвился красный флаг советской военной комендатуры. Потом город вошел в состав Германской Демократической Республики. Заокеанские опекуны концерна «И. Г. Фарбениндустри» проглотили горькую пилюлю. Заводы в Гранау уплыли из их рук.

С тех пор как отгремели взрывы бомб и снарядов, прошло немало лет. За это время город успел отстроиться. Постепенно, день за днем, он упорно сбрасывал с себя страшный убор войны, зеленел, свежел и возвращался к жизни…

Стенные часы пробили четверть десятого. Четким военным шагом Кюнт вышел в коридор, начал обход отделов.

В небольшой комнате с причудливым узорчатым рисунком на потолке при появлении комиссара из-за стола поднялись двое: мужчина в роговых очках, одетый в скромный серый костюм, и худощавый юноша в мундире лейтенанта народной полиции. Темное, с мягкими чертами лицо его было озабочено.

— Доброе утро! Прошу садиться, — кивнул Кюнт. — Вы плохо спали ночь, Гошке. Ювелирный магазин?

— Да, Баннер не дал мне уснуть. — Лейтенант пригладил черные волосы, провел ладонью по выбритым до синевы щекам. Голос у него был басовитый, густой, что никак не гармонировало с хрупкой изящной фигурой и голубыми красивыми глазами. — Это случилось не позже двенадцати. Грабители зашли с главного входа, открыли замок отмычкой. Их было двое. Сторож, как всегда, находился внутри помещения, но, наверное, спал. Он не успел нажать на кнопку сигнализации. Действовали преступники весьма дерзко. Витрина магазина была все время освещена. На углу в тридцати метрах — ресторан, место бойкое даже ночью, и все же… Грабители, как видно, не из новичков. Однако кое-что после себя оставили.

Гошке вынул пинцетом из картонной коробки небольшую блестящую вещицу.

Кюнт вздрогнул. Рука его невольно потянулась к столу и замерла на полпути, в глазах промелькнула растерянность и скрытая тревога. Но только на один миг. В следующую секунду лицо комиссара полиции стало, как и до того, холодным и непроницаемым. Лишь пальцы заложенных за спину рук впились ногтями в ладони, побелели от напряжения.

Гошке и мужчина в очках не заметили замешательства Кюнта, они внимательно рассматривали металлический предмет, зажатый пинцетом. Это была обыкновенная зажигалка австрийского происхождения, немного меньше спичечной коробки, плоская, украшенная зеленоватым перламутром. На одной из перламутровых пластинок чем-то острым были выцарапаны две буквы «КГ» и рядом — цифра «42». Эти матовые царапины и приковали к себе взгляд Кюнта.

— Найдена в магазине на полу, около сторожа, — после короткой паузы продолжал Гошке. — Но жена убитого утверждает, что покойный Гуго Эннеке не курил и зажигалок при себе не носил. Отпечатки пальцев, их видно на никелированной поверхности даже без лупы, сторожу не принадлежат. Вот заключение экспертизы. Здесь еще одна справка из лаборатории, — лейтенант показал на синюю бумажку, подшитую в деле, развернутом на столе. — На одежде убитого, а также в карманах следов бензина не обнаружено, хотя зажигалка и заправлена. Находка не иначе как потеряна кем-то из ночных «гостей». И еще одно: буквы на зажигалке. Похоже, чьи-то инициалы: Цифра «42» может быть датой. Кстати, рядом с фирменным знаком выбито «1941» — год изготовления зажигалки. Царапины на перламутре старые, наверное, они нанесены, как указывает цифра, в сорок втором году. Все же отпечатки пальцев нас интересуют сейчас куда больше, чем эти знаки. Не так ли, Вольф?

Мужчина в очках утвердительно кивнул головой.

— Вы спешите с выводами, Гошке. Не годится так, — нахмурил белесые брови Кюнт. — Зажигалка превратится в улику только в том случае, если докажете, что ее владелец — один из убийц сторожа. Пока у вас нет прямых доказательств, эта игрушка не стоит восторгов. Ее мог уронить кто-нибудь из покупателей, ее мог подобрать на улице покойный Эннеке.

— Не возражаю, комиссар. Но дело в том, что в девять часов тридцать минут утра Вольф обнаружил похищенные ценности, — сказал Гошке, наблюдая, какое впечатление произведут его слова на Кюнта.

— О! Интересно. Где вы нашли их, Вольф? — пальцы Кюнта снова похолодели.

Мужчина в очках вежливо поднялся с кресла, коротко объяснил:

— На чердаке дома номер шесть по Цейтунгштрассе, под кипой старых газет и журналов, в двух брезентовых ранцах.

— Полагаю, Гошке, вы не трогали ранцы?

— Ни в коем случае. Вольф, как всегда, действовал осторожно. Ранцы остались на месте, как и были. За домом установлено наблюдение. Тот, кто спрятал ценности на чердаке, рано или поздно должен явиться за ними. Вот тогда мы и сопоставим отпечатки его пальцев с отпечатками на зажигалке.

— Хорошо, — поднялся Кюнт. — О том, как были обнаружены похищенные ценности, прошу доложить письменно. О результатах наблюдения за домом информируйте Меня через каждый час. На завершение операции я выеду вместе с вами, Гошке..

От напряжения у Вольфа начинали слезиться глаза. Он то и дело сдвигал на лоб очки, тер переносицу клетчатым платком и снова наклонялся к маленькому круглому отверстию в двери.

Расположившись в полутемном коридоре, Вольф и Баннер вот уже почти четыре часа не оставляли своего поста. Где-то в глубине квартиры, наверное в гостиной, часы мелодично пробили раз, потом два, три…

Томясь, Баннер сидел на табуретке и слушал размеренное пощелкивание газового счетчика над головой. Чувствуя, что вот-вот задремлет, усилием воли отогнал сон.

В квартире было тихо. Старый доктор и его жена понимали, что работники уголовной полиции не случайно попросились на ночь к ним в коридор. Хозяева квартиры сначала ходили по комнатам на цыпочках и разговаривали шепотом, ожидая загадочных событий. Но время летело, а чего-либо необыкновенного не произошло. Полицейские оставались на своих местах у входной двери, никого не тревожили, не беспокоили, вели себя тихо и скромно, будто вообще не присутствовали в квартире.

Доктору наконец надоело ожидание, он направился в спальню. Вскоре ушла спать и его жена. Только их дочь, двадцатилетняя девушка с белыми, как лен, волосами, все еще оставалась в гостиной, шуршала страницами книги. Дважды она проходила на кухню и появлялась в коридоре с подносом в руках, предлагала Вольфу и Баннеру по чашке черного кофе. Баннер был не против подбодрить себя любимым напитком, но Вольф тихо отказывался:

— Благодарим, фрейлейн. Извините нас, пожалуйста. Мы столько хлопот вам задали. Не обращайте внимания на нас. Поверьте мне, ничего увлекательного и романтического не предполагается…

Через круглый глазок в дверях Вольфу видна была тускло освещенная площадка третьего этажа, половина двери соседней квартиры с блестящей медной табличкой, а также крутые ступени, что вели вверх, упираясь в квадратный люк, темневший под самым потолком. Там был вход на чердак.

Баннеру надоело сидеть. Он поднялся, сделал несколько шагов по коридору. Из гостиной пробивалась узкая полоса света. Баннер осторожно отклонил портьеру, шепотом сказал:

— Простите, фрейлейн. С улицы не видно света?

— Нет, нет, шторы спущены, — тоже вполголоса ответила девушка, — я же знаю…

В это время Баннер услышал за спиной движение и быстро обернулся. Не отрываясь от двери, Вольф делал рукой предостерегающие жесты. Отстранив товарища, Баннер прильнул к круглому глазку и увидел двух людей. Они неслышно поднимались по крутым ступеням. Вот задний остановился, быстро оглянулся. Постоял. Затем, тихо ступая толстыми каучуковыми подошвами ботинок, поспешил следом за своим напарником.

Баннер бросился в гостиную. Девушка растерянно вскочила с кушетки.

— Фрейлейн, спокойно. Быстро поднимите штору!

Голос Баннера был не такой любезный, как несколько минут назад: в нем слышались сухие нотки приказа.

Дочь доктора подбежала к окну, потянула за шелковый шнур. Темный бархат взлетел вверх, Баннер тотчас повернул выключатель. Яркий свет залил комнату.

Прижавшись лбом к оконному стеклу, полицейский, казалось, забыл о молодой хозяйке квартиры. Он смотрел в темноту улицы. Внизу, у подъезда, свет фонаря тускло отражался на блестевшем от дождя тротуаре. Напротив темнел парк. За металлической оградой меж стволами высоких сосен в парке мигнула красноватая точка. Мигнула раз, второй, на секунду вспыхнула еще и исчезла.

— Фрейлейн, можете погасить верхнюю люстру, — повернулся Баннер к разочарованной девушке и тут же выскользнул в коридор.

Черный «мерседес» медленно проплыл вдоль ограды парка, въехал на тротуар и остановился.

Лейтенант Гошке вынырнул из сероватой пелены дождя, дернул ручку передней дверцы автомобиля и не без удивления увидел комиссара полиции на водительском месте. Комиссар всегда ездил с шофером, и Гошке еще не приходилось видеть самого Кюнта за рулем.

Кюнт привычным жестом выключил зажигание, снял кожаные перчатки. С высокой фуражки лейтенанта брызнула вода, несколько капель упало Кюнту на колени.

— Извините, комиссар. Проклятая погода.

— Что нового? — вполголоса спросил Кюнт.

— Вход в дом со двора и с улицы под наблюдением. Баннер и Вольф дежурят в здании. Пока что ничего подозрительного.

После теплой кабины Кюнта обдало мелким дождем и пронзительным ветром. Подняв воротник пальто, комиссар полиции шагнул в парк вслед за лейтенантом, и густой мрак поглотил их.

Навстречу из-за кустов выступил полицейский из группы Гошке.

— Ну как? — спросил лейтенант.

— Тихо, — ответил полицейский. — Ни одной живой души около дома.

Густой кустарник подступал вплотную к массивной ограде. Кюнт раздвинул скользкие ветки, молча смотрел на фасад дома, темневшего по ту сторону переулка. Слева возвышался старый за́мок; между его стенами и домом № 6 пролегала узкая улочка с нависшими полукруглыми арками и темными нишами заколоченных дверей в толстой двухметровой замковой стене.

Переулок был пуст. Уже исчезли последние прохожие, не появлялись машины. Лишь какой-то запоздалый проезжий промелькнул вдоль ограды парка на мотороллере, оставив в сыром воздухе едва ощутимый запах бензина.

И снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь однообразным шумом дождевых капель в ветвях.

— Любой ценой, лейтенант… — глухо проговорил Кюнт и умолк: сноп света вдруг прорезал ночь, вспыхнул в косых струях дождя и упал на мостовую, на кружево чугунной ограды. Серебром блеснули пуговицы на шинели Гошке. Ярким квадратом засветилось окно на третьем этаже дома № 6.

— Сигнал! — отрывисто приказал Гошке. Полицейский поднял руку. Зашумел механический фонарик, мигнул красным светлячком.

— «Гости» прибыли, Вольф зажег люстру в квартире, — быстро объяснил Кюнту лейтенант и рывком поглубже надвинул фуражку.

— Но у подъезда никого не было. Они прошли со двора?

— Да! Или вышли из какой-то квартиры, где прятались все время. Выясним потом. Разрешите действовать, комиссар?..

— Я с вами!

Пригнувшись, Кюнт и Гошке бросились из парка. Комиссар заметил, как несколько полицейских, появившись в безлюдном переулке будто из-под земли, забежали в подъезд дома № 6.

Кюнту вдруг показалось, что лейтенант Гошке исчез в переулке-туннеле, но тот тихо позвал его от затемненной стены замка:

— Сюда, быстрее!

В этот момент в доме приглушенно хлопнули выстрелы. Кто-то закричал. Кюнт поднял голову, торопливо выхватил пистолет из кармана пальто: вверху на втором этаже, вцепившись в перила балкона, повис на руках человек. Какую-то долю секунды он раскачивался, ища ногами опору, потом тело его промелькнуло на фоне стены. Человек тяжело прыгнул на мостовую и упал. Не подымаясь на ноги, он на карачках бросился к стене за́мка.

— Руки вверх!

Властный голос лейтенанта Гошке вывел Кюнта из оцепенения. Желтый луч осветил стену, ослепил в нише беглеца, замершего с поднятыми руками.

Из-за плеча лейтенанта Кюнт увидел лицо человека. Из груди комиссара полиции вырвался сдавленный возглас. Не целясь, почти в упор Кюнт выстрелил Гошке в спину. Лейтенант пошатнулся, выронил фонарик и повалился на мостовую.

Неизвестный шарахнулся от выстрела в сторону, ударился плечом о стену. Пистолет Кюнта уперся ему в грудь.

— Еще одно движение, и я уложу вас рядом с этим…

— Гольбах, вы?..

— Бегите за мной! Вы что, оглохли?!

Выдернув неизвестного из ниши, Кюнт потащил его за руку назад, к парку. «Мерседес» стоял на месте. Машина качнулась под тяжестью двух тел.

— Возьмите! — Кюнт сунул пистолет в руки соседа, включил зажигание и нажал на педали. Несколько темных фигур, выскочив из подъезда, бросились наперерез машине и расступились по сторонам. Взвыв шестицилиндровым мотором, «мерседес» рванул с места.

Машина помчалась вдоль Цейтунгштрассе. Вслед затрещали пистолетные выстрелы. Кюнт резко затормозил на перекрестке, крутанул баранку. Из-под колес веером брызнул водяной фонтан. «Мерседес» нырнул в боковую улицу, описал широкий полукруг около городской ратуши, вырвался на автостраду и черной тенью без огней помчался на запад.

По сторонам мелькали аккуратно подстриженные сосны. Свет фар встречных автомобилей, изредка попадавшихся на дороге, освещал кабину, Кюнта, сидевшего за рулем, и пассажира рядом, который так неожиданно оказался в машине. Стрелка спидометра замерла на цифре «90». Порой казалось, что «мерседес» слетит на поворотах в кювет. Сосед Кюнта нервно хватался за ручку дверцы, но комиссар полиции уверенно вел машину и, видно, неплохо знал трассу. Лишь проскочив железнодорожный переезд, Кюнт замедлил скорость и облегченно откинулся на спинку сиденья.

— Куда мы едем? — нарушил молчание пассажир. — Это что-то невероятное… Почему вы молчите, Гольбах?

— Шарфюрер, меня зовут Кюнт. Впрочем, вы правы, Кюнта уже нет… — Комиссар полиции смахнул рукавом капли пота, выступившие на высоком лбу, бросил быстрый взгляд на пассажира. — Спрячьте оружие, кажется, оно пока не потребуется нам.

Поколебавшись, тот сунул пистолет в карман Кюнта.

— Не бойтесь, — успокоил Кюнт. — От меня вам защищаться не придется. Вы имели возможность убедиться в том, что я, а не кто другой, стал этой ночью вашим ангелом-хранителем. Благодарите меня, шарфюрер.

— Я ничего не понимаю… Все произошло, как во сне. Откуда вы взялись, Гольбах, в ту минуту…

— …когда вас застукала полиция? Да, вам придется молить бога за меня. Скажите, с вами был еще один, его схватили?

— Кажется… Не знаю, наверное. Когда появилась полиция, я бросился с чердака по лестнице вниз. Успел забежать в квартиру на втором этаже, в которой мы сидели до ночи… В дверь начали ломиться. Пришлось с балкона прыгать в переулок. Но что все это значит, Гольбах?

— Минуту терпения. Сейчас все поймете. Значит, рюкзаки с ценностями остались на чердаке?

— Вы знаете и об этом? — пассажир оторопело смотрел на своего спасителя.

— Слушайте, милый мой! Неужели вы действительно думаете, что я спустился с неба в тот момент, когда вас прижал в угол лейтенант полиции? Мне было все известно. Я руководил операцией по задержанию бандитов, ограбивших ювелирный магазин. Собственно, к дому, где вы спрятали рюкзаки, я приехал только ради вас. Счастливый случай помог мне наконец напасть на ваш след через столько лет.

— Но как же вы узнали, что на Цейтунгштрассе должен был появиться именно я?

— Видите эту штучку? — Кюнт-Гольбах вынул из кармана зажигалку с зеленым перламутром. — Какая неосторожность! Оставлять после себя такие доказательства…

— Святой Иисус, вы узнали ее?

— Гм, не узнать собственную вещь! Я, как сегодня, помню тот июльский день сорок четвертого года на Украине, когда мы с вами, шарфюрер, мчались вот так, как теперь, в машине. Потом была короткая остановка, и один майор посулил вам офицерский чин за участие в довольно интересной операции. У майора было чудесное настроение, на радостях он расщедрился и угостил вас сигаретой, а я протянул вам эту перламутровую игрушку. Кажется, вы не успели прикурить. У меня неплохая память, не так ли? И все же в ту минуту произошли события, которые заставили меня забыть о своей зажигалке. Она так и осталась в вашей руке. Не думайте, шарфюрер, что я такой скряга. Я давно забыл о ней, но на зажигалке выцарапаны мои собственные инициалы — Карл Гольбах. Я заметил их сразу, как только увидел зажигалку в руках у лейтенанта Гошке — того самого, что остался лежать под стеной замка. Надо отдать ему должное, у него была цепкая хватка, и вам, шарфюрер, без меня пришлось бы туго. Вы теперь кое-что поняли?

— Значит, вы служили у них?

— Служил. Еще час назад я был комиссаром уголовной полиции города Гранау. Как видите, встреча с вами заставила меня добровольно отказаться от солидной должности. Теперь осталось выяснить, не напрасно ли я пошел на такую жертву и риск, спасая вас от тюрьмы за ограбление с убийством. Ведь кастетом стукнули сторожа вы, если не ошибаюсь? Или ваш напарник?

— Не имеет значения.

— Вы правы. Теперь это мелочь. Кстати, как у вас с документами? До Берлина осталось двадцать восемь километров. Скоро машину придется бросить. Но теперь не сорок шестой год. Межзональная граница усиленно контролируется, очень легко нарваться на патруль.

— Документы у меня есть.

— Это хорошо. Я кое-что приготовил для вас, но если ваши надежные, еще лучше. Как вас величать теперь, дорогой шарфюрер?

— Коленда. Тадеуш Коленда. Перемещенный из Кракова.

Кюнт-Гольбах переключил скорость. Начинался крутой подъем. Через несколько минут впереди на ночном небосклоне вспыхнули тысячи огней. Это был Берлин.

«Мерседес» на мгновение мигнул фарами, приближаясь к виадуку железнодорожного моста.

— Так вот, выясним главное, шарфюрер… простите, господин Коленда, — после короткой паузы продолжал Кюнт-Гольбах. — От вашего ответа зависит наше с вами будущее. Слышите? Говорите только правду! Я хочу знать, что случилось с бумагами инженера Крылача после того, как вы оставили мне записку в госпитале и исчезли с горизонта в сорок четвертом году.

Шарфюрер быстро ответил. Над машиной в это мгновение загрохотал пассажирский поезд. Кюнт-Гольбах, рискуя разбить «мерседес», повернул к спутнику побледневшее лицо, закричал:

— Что? Что вы сказали? Повторите, черт…

— Вы меня удивляете, капитан Вентрис. Слишком долго заставляете ждать себя. У меня не так много свободного времени, чтобы сидеть и размышлять, когда же наконец вы соизволите явиться.

— Извините, мистер Уррен, я несколько задержался.

— Да, у вас отвратительная привычка всегда опаздывать, капитан. Теперь слушайте меня внимательно. Я пригласил вас, чтобы потолковать кое о чем.

— Разрешите мне…

Уррен, не слушая, раздраженно махнул рукой, бросил в пепельницу погасшую сигару, схватил из ящика другую. У него нервно подергивалась щека. Широкие плечи спортсмена, подтянутая, собранная фигура придавали Уррену бодрый, моложавый вид, только лицо, слегка обрюзгшее, прорезанное глубокими морщинами, говорило о том, что ему уже перевалило за пятьдесят.

Напротив Уррена в низеньких креслах сидели двое. Мрачный молодой шатен в грубошерстном костюме цвета недоспелого лимона внимательно изучал свои холеные руки с подкрашенными ногтями. Другой, дородный военный с темной щеточкой жестких усов над припухшей розовой губой, натянуто улыбался. Выражением лица он напоминал школьника, который вызвал гнев учителя и, не зная еще своей вины, болезненно напрягает память, чтобы догадаться, в чем же дело.

На круглом столе стояла бутылка с крикливой этикеткой и три высокие рюмки. За широким окном из сплошного стекла мерцали, гасли, рассыпались и разгорались снова огни ночных неоновых реклам. Медленно падали снежинки. Зеленые, розовые, мертвенно-фиолетовые тени блуждали по потолку и стенам комнаты, слабо освещенной матовой лампой на высокой металлической подставке.

— Последнее время вас просто не узнать, капитан. Вы раздобрели и обленились, как старая монашка. Что происходит с вами, Вентрис? Объясните мне! Слышите?

— Я не понимаю вас, мистер Уррен, — в глазах Вентриса появилась испуганная улыбка, он заерзал в кресле. — Кажется, я не давал повода…

— Не перебивайте меня! И не прикидывайтесь обиженным. Вы все прекрасно понимаете. Неужели, Вентрис, вы ни разу не подумали о том, что терпение шефа в один прекрасный день может лопнуть как мыльный пузырь! Скажите, что вы дали нам за последние два года? Что? Сандерс, бумаги!

Шатен с накрашенными ногтями услужливо подал портфель.

— Прошу вас, мистер Уррен.

На столе появилось несколько журналов, толстый блокнот и папка с бумагами. Уррен надел очки, взглянул на Вентриса и снова заговорил с раздражением в голосе:

— Может, вы, капитан, считаете своим активом полдюжины тех дегенератов, которые провалились, не успев сделать и шага там? Вы их имеете в виду? Они не стоят ста долларов все вместе, хотя шеф, кажется, платил больше. Почему вы мне не отвечаете, Вентрис? Я жду ваших объяснений!

— Как всегда, вы гиперболизируете, мистер Уррен, — осторожно заметил капитан. — Те, кого вы назвали дегенератами, сделали кое-что. Они дали нам информацию.

— Плевать на такую информацию! — От стука ладонью по столу зазвенели рюмки. — Я докажу вам, что Сандерс добыл больше материалов, изучая научно-технические вестники русских, не выходя из своего кабинета, здесь, в Берлине! Возникает вопрос: зачем же было бросать кругленькие суммы на ветер, готовить, снаряжать ваших… э-э-э… подчиненных? Для чего? Дело, разумеется, не в затратах. Шеф платил и будет платить, но не за ваши красивые усы, капитан, а за работу. Фирме нужны не наивные детские сказки, известные первому встречному студенту-недоучке. Мы должны иметь ясную картину: в какой стадии сейчас работы на опытном участке, там, в Советском Союзе. Вот что интересует фирму! Сведений о результатах лабораторных исследований вы не добыли. Осталось одно — заполучить материалы об испытаниях аппаратуры. Я понимаю, это не так просто. Но хотя бы минимум сведений, отдельные данные, от которых могли бы оттолкнуться консультанты Сандерса, вы в состоянии дать или нет? Дальше ожидать нельзя. Нельзя! — голос Уррена сорвался до шепота. Он схватил со стола журнал, перелистал его, ткнул пальцем в страницу: — Вот, полюбуйтесь! Русский журнал «Нефтяное дело». Здесь напечатана статья Бранюка. Не думайте, что Бранюк раскрывает все карты. Как же, от русских этого дождешься! Они только сообщают некоторые теоретические обоснования нового метода, не приводя никаких практических данных. Но даже то, что опубликовано… Взгляните на перевод, вдумайтесь в цифры. Да нет, боже мой, куда вы смотрите! Интегралы для вас — темная ночь… Читайте вот здесь. Вывод. Экономический эффект! Читайте и пошевелите мозгами.

Вентрис наморщил лоб, перелистывая тоненькие полупрозрачные страницы с напечатанным на машинке текстом перевода статьи.

Уррен наклонился к его лицу, взмахнул журналом.

— Это же миллионы! Что миллионы! Миллиарды! До вас доходит, Вентрис? Вы тоже имеете акции нашей фирмы и должны знать цену таким вещам. Нефть нужна нам как воздух. Ограниченность сырья, события на Ближнем Востоке… Вам нужно разжевывать, отчего упали акции фирмы после инцидента с арабами? Вам известно, сколько нефти ежегодно давала нам Венесуэла? Сорок четыре миллиона тонн, и ни грамма меньше, черт побери! Провал Переса Хименеса сбил компанию «Креол Петролиум Корпорейшн» с ног, как меткий удар правой в подбородок. А разве по нас с вами это не ударило? Наша фирма — не «Креол Петролиум». Вы не ребенок, капитан. В сорок два года вам пора уже разбираться в таких вопросах… Могу напомнить вам кое-что из прошлого. Нам уже пришлось идти к русским с поклоном, просить лицензию на турбобур. Знаете, кто изобрел его? Инженер из Баку Капелюшников. А лицензии за спасибо не даются!

Вентрис утвердительно кивнул головой. И еще больше разъярил Уррена, который широкими шагами мерил комнату.

— Знаете? Гениально! Хоть это вы знаете, слава всевышнему. Что ж, прикажете снова раскрывать карман перед русскими, платить валютой, на этот раз за лицензию на аппарат Бранюка? Или вы верите болтунам, вопящим о непревзойденности нашей научной и технической мысли и о том, что советская Россия плетется на уровне девятнадцатого столетия? Нет, Вентрис. Русские давно оседлали космос и подбираются своими ракетами к луне. Говорите, не бойтесь, мы с Сандерсом не донесем на вас в комиссию по расследованию антигосударственной деятельности. Нет, вы постарели, милый мой, не возражайте! Где ваши настоящие агенты? Где они? Их нет! Есть мелочь. Два агента арестованы, трое пришли с повинной в советскую контрразведку, одного обварила кипятком какая-то столетняя старушка… Кажется, таков результат вашей деятельности в связи с работой Бранюка? Хватит выставлять нас на посмешище всему миру. И с агентурой за счет русских, которые живут там, рядом с Бранюком, у вас ни черта не вышло. На кого вы делаете ставку? На какую-то девицу-психопатку, дочь попа-униата? Чего она стоит? Вот и все ваши кадры на советской стороне. Я не завидую вам, капитан. Мы работаем вместе давно, и мне очень не хотелось бы, чтобы последние неудачи стали для вас неприятным сюрпризом. С некоторых пор шефа раздражает ваше имя, Вентрис. Только поэтому я трачу столько драгоценного времени на беседу с вами.

Уррен лениво протянул руку к бутылке, плеснул в рюмку искристой жидкости, глотнул, посмотрел капитану в глаза. Вентрис слегка побледнел.

— Мистер Уррен, прошу вас, передайте шефу, что его выводы относительно моей деятельности преждевременны. Интересы фирмы — мои интересы, хотя я всего-навсего незаметный владелец скромного пакета акций. Но я высоко ценю проявленное шефом доверие, ведь меня удостоили чести возглавить ведомство, которое вносит свой вклад в наше общее дело. Мною кое-что сделано. Вы это знаете. Я не один год… для процветания фирмы…

Щурясь, Уррен рассматривал на свет тонкую рюмку. Видно было, он не слушает капитана, обдумывает что-то свое. Вентрис умолк, сокрушенно развел руками. Через минуту Уррен заговорил снова, уже спокойнее:

— Я хочу дать вам, капитан, еще одну возможность поправить положение. Я подброшу вам кое-что, так и быть, возьму на себя роль поставщика сырья. Только сумейте же наконец разумно распорядиться им. Вы слышали о городе Гранау?

— Заводы «Фарбениндустри»?

— Правильно. Интерес к заводам бывшего концерна заставил нас держать своего человека в городе, который лежит за границами владений ФРГ… Имя этого человека — Гольбах. В Гранау он был комиссаром уголовной полиции. Неплохо, не так ли? Нас это, во всяком случае, устраивало. Его тоже. Во время войны Гольбах служил в главном управлении безопасности рейха, подчинялся покойному Гиммлеру. Служба его, правда… ну, как бы сказать, имела свою специфику. Одним словом — грешен. Четыре года он провел на оккупированных территориях. Последним местом его деятельности была Украина. После капитуляции «Третьей империи» Гольбах оказался в одном из наших лагерей для военнопленных. Кто-то его опознал. Началось расследование. Выяснилась его принадлежность к СС. Бедняге грозили серьезные неприятности, его должны были передать советской военной администрации. Но он бежал. Мы снабдили его документами. Но не будем вдаваться в детали… Так вот, Гольбах исчез и объявился уже после войны в Восточной Германии, в городе Гранау. Сумел акклиматизироваться. Наши документы помогли ему поступить на работу в уголовную полицию. Человек, надо сказать, весьма энергичный. Но о его личных качествах потом. Сандерс, познакомьте капитана с досье Гольбаха сегодня же.

— Будет сделано, мистер Уррен, — отозвался молчаливый шатен.

— Вчера ночью Гольбах звонил ко мне домой из какого-то автомата. Обстоятельства принудили его бросить в Гранау все и срочно прибыть в западную зону Берлина, — продолжал Уррен. — Он явился сюда со своим старым приятелем, который назвался Тадеушем Колендой. Думаю, что он такой же Коленда, как я — Бисмарк, но в конце концов не это важно сейчас. Гольбах отрекомендовал его как бывшего унтер-офицера дивизии «СС-Галичина». Они познакомились на Украине. Коленда был у Гольбаха правой рукой в делах, о которых теперь оба предпочитают не вспоминать при свидетелях. Но до их прошлого нам дела нет. Кроме некоторых событий, о которых рассказывается вот в этих стенограммах, — рука Уррена легла на папку. — Сандерс прочтет сейчас эти материалы, а вы, капитан, сосредоточьте все свое внимание, потому что возникнут вопросы, и мы будем сообща уточнять их. Сандерс, давайте!

Шатен с маникюром раскрыл папку и сказал:

— Запись рассказа Карла Гольбаха. Начнем с нее…

Он стал читать вслух:

Сандерс сделал паузу, посмотрел на Вентриса и снова уткнулся в стенограмму:

— На этом Гольбах кончает свой рассказ, — сказал Сандерс, откладывая стенограмму в сторону. — Продолжение истории с архивом Крылача изложено в записи рассказа шарфюрера, назвавшегося Колендой.

— Читайте от этого места, — ткнул пальцем в бумагу Уррен и снова потянулся к бутылке.

Капитан Вентрис был весь внимание, он старался не пропустить ни слова, вслушиваясь в монотонный голос Сандерса.

— Эти живописные детали приводят меня в умиление, — скорчил брезгливую гримасу Уррен.

Сандерс улыбнулся, пожал плечами.

— Каждый по-своему воспринимает окружающее, у каждого свой стиль. Впрочем, отдельные впечатления бывшего шарфюрера дивизии «СС-Галичина» прямого отношения к изобретению инженера Крылача не имеют, их можно опустить. Пойдем дальше.

— Вот и все, — закончил Сандерс и передал стенограмму Уррену. В комнате наступило молчание.

— Я жду ваших вопросов, Вентрис, — забарабанил пальцами по столу Уррен.

Вентрис лихорадочно думал. Он понимал, что вызвали его в этот кабинет неспроста, что ему предстоит работа. Они — молодящийся Уррен и напомаженный, будто облизанный, Сандерс — относились к нему всегда с плохо скрываемым пренебрежением. Этих доверенных шефа, его «референтов» по особо важным вопросам, Вентрис побаивался и не любил. Собиратели чужих мыслей, они, прикрываясь званием технических специалистов, шныряли всюду — в Европе, Латинской Америке, в Азии, на Ближнем Востоке, вынюхивали, выспрашивали, копались в газетах, журналах, в научных вестниках, с ножницами в руках добывали те же самые сведения, которые собирало ведомство Вентриса иным путем. Они и Вентрис — одного поля ягоды. Правда, последнее время Вентриса преследовали неудачи. Но, судя по всему, они тоже не могли похвалиться успехами. Вентрис чувствовал это, но вынужден был молчаливо сносить окрики Уррена. Ему платили за его работу, и он должен был безропотно подчиняться им, выполнять их волю. За спиной Уррена с его штатом специалистов стоял шеф, всемогущий нефтяной король, владелец миллиардных кладов «черного золота». А он, Вентрис, всего лишь маленький винтик колоссального механизма фирмы, он руководит ее негласным разведывательным отделом, так называемым «информационным бюро».

— Да, да, — кивнул Вентрис, — с вашего позволения, я хочу спросить: каким образом эти двое встретились снова?

— Коленда слонялся по Германии, как и многие ему подобные. Перебивался кое-как. Потом установил контакт с украинскими националистами в Мюнхене. Эти господа, как известно, строят грандиозные планы, а вот с этим у них, — Уррен выразительно потер палец о палец, — дела обстоят неважно. Мюнхенские оуновцы, чтобы набить себе цену, не очень энергично начали выполнять инструкции наших центров… Впрочем, тут мы уже вторгаемся в сферу политики, а меня она не касается. В общем, коллеги поручили Коленде и еще одному бандеровцу пополнить кассу своей организации. В результате — переход через границу в Восточную Германию, налет на ювелирный магазин в Гранау и провал. Но я уже говорил вам: Гольбах служил там в полиции. Он узнал старого приятеля и выхватил его из рук «своих» подчиненных. Спасал он его, конечно, не из чувства любви, а из-за бумаг Крылача.

— Знает ли Гольбах о сути открытия инженера? — снова задал вопрос Вентрис.

Уррен поднял указательный палец:

— О! Отсюда и следует танцевать. В общих чертах, но все же знает. Гольбах прошел школу Гиммлера. Вспомните, что Гольбах услышал во время беседы оберштурмбанфюрера Людвигса с прибывшим из Берлина майором: «Открытие, в котором заинтересована военная промышленность Германии…» Возможно ли, чтобы такое интригующее заявление не возбудило профессионального интереса разведчика? К тому же он принимал участие в аресте Крылача. Гольбах разбирал бумаги инженера вместе с майором и, не сомневайтесь, у него хватило сообразительности заглянуть в них и убедиться в том, что речь действительно идет о нефти. Смекнуть, что наша фирма за каждую бумажку из архива Крылача заплатит бумажкой из чековой книжки шефа, — на это у Гольбаха тоже хватило ума, будьте уверены!

— А Коленда? Знает он, чем наполнен чемодан?

— Догадывается, что бумаги представляют большую ценность. Как видите, он умалчивает о том, где спрятан архив Крылача. Шарфюрер тоже не дурак, успел сориентироваться. Наверное, не без помощи Гольбаха. Вас не удивил, Вентрис, странный провал в памяти у обоих? Коленда не называет городка, в котором располагался госпиталь, Гольбах тоже «забыл» название. Они скрывают даже приблизительные координаты, где спрятаны бумаги. И правильно делают, убей меня гром! Не думайте, капитан, что мы имеем дело с простачками, которым не терпелось как можно быстрее открыть нам свою тайну. И Гольбах понимает, что мы с вами не преминули бы и без него, и без шарфюрера познакомиться с содержимым чемодана. Выручая Коленду, Гольбах ставил на карту свою жизнь и, вполне естественно, хочет сорвать крупный куш.

— Он избрал роль посредника между нами и шарфюрером?

— Нет, Гольбах — претендент на роль главного компаньона в этом деле и постарается не спускать глаз с Коленды. Ведь Гольбаху тоже неизвестно, где лежат бумаги Крылача.

— Значит, они будут действовать вдвоем?

— Об этом следует подумать. Возможно, придется даже… гм… исключить Гольбаха из игры. Вы меня понимаете, Вентрис? Но спешить нельзя. Если только шарфюрер почувствует неладное, он сможет догадаться, что его ждет такая же участь после того, как архив Крылача попадет к нам в руки. Коленде еще взбредет в голову пойти там, в России, с повинной к большевикам, прикрываясь своим драгоценным чемоданом.

— Он не пойдет, мистер Уррен. Бывшего эсэсовца коммунисты вряд ли примут с раскрытыми объятиями, даже если бы он попробовал откупиться сокровищами царя Соломона, — отозвался Сандерс.

— Возможно, — проговорил Уррен. — Так или иначе, Гольбах и Коленда хотят получить за бумаги инженера наличными. Как быть с Гольбахом, время покажет, а пока пусть действуют вдвоем. Повторяю: один неосторожный шаг с нашей стороны, и шарфюрера можно спугнуть. Тогда пиши пропало: архив ускользнет от нас навсегда.

По скуластому лицу Вентриса пробежала тень озабоченности и сомнения. Это не ускользнуло от внимания Уррена. Он предостерегающе махнул рукой.

— Вижу, капитан, у вас назревает новый вопрос: существует ли архив вообще? Не морочат ли нам голову, не является ли вся эта история плодом фантазии авантюристов, решивших погреть руки на долларах шефа? Такая мысль зародилась у вас, ведь правда?

— Вы угадали, мистер Уррен.

— Исключаю подобный вариант, — веско сказал Уррен. — Во-первых, никто не даст Коленде и Гольбаху ни цента, пока они не положат бумаги на этот стол. Им это ясно как божий день. Во-вторых, я связался с Бонном и навел некоторые справки. Оберштурмбанфюрер Людвигс, кавалер рыцарского Золотого креста с мечами и бриллиантами, живет и здравствует. По решению федеральных властей он назначен инспектором специальных подразделений бундесвера. На досуге оберштурмбанфюрер увлекается рыбной ловлей и пишет мемуары. С Людвигсом беседовали. Он подтвердил, что действительно во время войны получал приказ за подписью Гиммлера доставить в Берлин одного инженера-галичанина, изобретшего какое-то чудо в области нефтяного дела, но Людвигс сожалеет: ни инженера, ни его материалов вывезти в Германию не удалось — осуществлению этой операции помешало наступление русских. Вам этого достаточно, Вентрис? Нет, архив Крылача — не миф. Гольбах и Коленда вызвались идти за ним на ту сторону. В конце концов это их частное дело. Но поскольку мы намерены финансировать их мероприятие, должна быть определенная компенсация. Задачу Гольбаха и Коленды следует расширить, параллельно они займутся и Бранюком. Вот почему, капитан Вентрис, я сказал вам, что беру на себя роль поставщика сырья. Теперь вы получили его и займитесь им немедля. Подготовьте соответствующие документы, продумайте план переброски, сделайте по своей линии всю необходимую работу. Поймите, что от успеха этого дела будет зависеть ваше собственное благополучие. Не отлучайтесь завтра надолго, шеф потребует вас к себе.

Капитан понял — аудиенция закончилась, и встал с кресла.

— Вот еще что я забыл вам сказать, Вентрис, — добавил Уррен. — Коленда хочет привлечь к делу еще одного своего приятеля, в качестве… э-э… вспомогательной силы. Возражать, пожалуй, не следует.

Зеленый вездеход выбросил из-под колес брызги сухого снега и, качнувшись вперед, остановился около скважины. Из машины выпрыгнул молодой коренастый человек в кожаном пальто и пушистой пыжиковой шапке. Разминая онемевшие ноги, он подошел к рабочему-оператору, возившемуся около металлических труб с гаечным ключом в руках.

— Скажите, пожалуйста, где можно видеть инженера Бранюка?

Оператор вытер рукавом вспотевший лоб, ловко поймал губами сигарету из нагрудного кармана спецовки, надетой поверх стеганки, показал ключом на домик, желтевший кирпичными стенами среди зеленого молодого сосняка.

— Вон туда поезжайте. Иван Сергеевич только что пошел к себе… А вы не из совнархоза, не товарищ Бутенко будете? — разглядывая приезжего, поинтересовался оператор.

— Нет, я не Бутенко, — улыбнулся молодой человек. — Благодарю.

Махнув шоферу, чтобы ехал следом, он широким шагом направился к домику, с нескрываемым интересом оглядываясь вокруг.

В небо вздымались нефтяные вышки. Зимний воздух был слегка насыщен резковатым запахом то ли бензина, то ли керосина, а может, того и другого вместе. Чувствовалась близость нефти. Вышек было около десятка; весь нефтепромысел прятался в глубокой долине, окруженной густым лесом.

Было тихо. Только в стороне, у подножия отдаленной вышки, прижавшейся к самому склону горы, лязгал металл о металл; вспыхивали голубым сиянием огни электросварки. Несколько темных человеческих фигур издали казались маленькими муравьями рядом с многометровой громадиной вышки, устремившейся в безоблачное небо.

Приезжий поднялся на крыльцо, смахнул шапкой снег с сапог, взялся за ручку двери.

В жарко натопленной комнате пахло смолой. Шипя, потрескивали в железной печурке сосновые дрова, тонко пел большой алюминиевый чайник. За столом, склонившись над бумагами, сидел худощавый молодой человек. Темно-синий свитер плотно облегал его грудь. Склонив взлохмаченную голову, он прижимал щекой к плечу трубку, говорил с кем-то по телефону:

— Начинаем подъем лифта. Да, да… Обсадная колонна и трубы на этот раз в порядке, я уверен… Хорошо! Приезжайте, все готово.

Услышав скрип двери, он поднял голову. Его молодое с правильными, немного суровыми чертами лицо застыло от удивления. Энергичным движением он положил трубку, выпрямился во весь свой высокий рост и шагнул навстречу вошедшему.

— Юрко! Дружище! Каким ветром? Неужели же это ты, разбойник, непоседа… Ты?!

— Наконец-то! Стою, жду, а он — никакого тебе внимания к гостю. Ну, брат, покажись, дай посмотреть на светило науки. Да осторожнее, ребра поломаешь, — смеялся приезжий, обнимая юношу. — Тебе не нефть добывать, тебе штангой орудовать надо! А я, грешным делом, думал: инженер Бранюк в бумагах закопался, канцеляристом стал, а он… Ну, говори! Сколько мы с тобой не виделись? Пять?..

— Пять, Юрко, пять лет! Даже не верится. Что же ты стоишь? Снимай кожанку, садись. Чай будешь пить? Откуда же ты взялся в наших краях? И так неожиданно! Хотя бы предупредил. Ну, рассказывай… Обожди одну минутку. Сейчас свяжусь с городом. Понимаешь, приехать к нам должен один из вашей когорты, тоже журналист. Видишь, как везет мне сегодня на газетеров… Звонили из института, просили познакомить товарища с промыслом. Я уточню, когда он прибудет. А потом мы с тобой, дружище, заберемся в мою комнату и наговоримся за все пять лет.

Инженер протянул руку к телефону. Улыбаясь, Юрий перехватил ее.

— Не надо звонить, уважаемый товарищ инженер… Я думал, ты более догадливый. Газетер, которого ждешь, уже перед тобой собственной персоной. И звать его Юрий Калашник. Прошу любить и жаловать. Так что напрасно ты испугался журналистского нашествия, пока будешь иметь дело с одним…

— Так это… о твоем приезде меня и предупреждали? — Бранюк засмеялся. — А мне и в голову не пришло, что ты — тот самый журналист, которому так не терпится проникнуть в великие тайны нашего промысла.

— Абсолютно точно. Это я. Но просил не говорить тебе мою фамилию, хотелось появиться неожиданно и увидеть, как сильно зазналась ваша ученая милость.

— Насчет зазнайства, это, пожалуй, с больной головы на здоровую. Сам ты зазнайка и есть. Письма ему пишешь — не отвечает, молчит… Где же ты, кочевник, остановился наконец? Или тоже проездом, перелетом заглянул?

— Две недели уже, как живу в Киеве. Немного поездил по Сибири, был на Сахалине, плавал с китобоями… Теперь, как видишь, почти дома, оседлый образ жизни начинаю.

— И надолго?

Юрий пожал плечами. Их взгляды встретились, и они снова не могли удержаться от улыбок — два друга, пути которых наконец сошлись в Прикарпатье, на нефтяном промысле.

Как ни присматривался Бранюк, не мог понять, изменился ли за эти годы Юрий Калашник. Взгляд, как и раньше, насмешливый и веселый, те же непослушные вихры на голове, тот же вздернутый нос, те же темные густые брови. Разве что две глубокие складки появились на лбу да несколько серебристых нитей на висках… И все же чем внимательнее разглядывал его Бранюк, тем больше казалось ему, что они будто совсем недавно пожимали друг другу руки, прощаясь на львовском вокзале.

Иван Бранюк окончил тогда политехнический институт и уезжал на работу, получив назначение в далекий город Баку. Юрий с грустью расставался с этим немного задумчивым парнем, с которым он так неожиданно и по-настоящему сдружился.

Они познакомились давно. Как-то в оперном театре проходила городская научно-техническая конференция студентов. Среди докладов и рефератов будущих инженеров выступление Ивана Бранюка, третьекурсника нефтяного факультета, сначала не произвело особого впечатления на молодого работника областной комсомольской газеты. Пристроившись в ложе, Юрий Калашник старательно записывал в блокнот все, что, по его мнению, наиболее заслуживало внимания. Реферат студента-нефтяника, переполненный цифровыми данными, изобиловавший специфической, не совсем понятной терминологией, вызвал у журналиста чувство легкой досады. «Скучновато получается», — подумал он и еще раз взглянул на докладчика. И вдруг Юрий заметил одну деталь. Перед студентом на трибуне лежали бумаги, но он совсем не смотрел в них. Легко, казалось, без всякого напряжения мысли он оперировал множеством данных, сложными формулами, говорил уверенно и убедительно, с каким-то внутренним воодушевлением. Видно было, что его реферат — это результат большой, кропотливой работы, которая заполнила его всего.

Газетчик был человеком пытливым, умел, слушая, сам зажигаться мыслью, если чувствовал за ней ту знаменитую журналистскую «изюминку», что превращалась потом в сжатый рассказ о новом, значительном, необычным. Вдумываясь в каждую фразу, произносимую Бранюком, Юрий Калашник все больше убеждался в том, что доклад студента — нечто более весомое и глубокое, чем обычный студенческий реферат.

И не ошибся. Седой старый профессор с мировым именем долго жал руку растерянному Бранюку. Потом он подвел студента к рампе и сказал в притихший зал:

— Молодые друзья, я рад за вашего товарища. Да, рад! Проблема добычи остаточной нефти давно волнует науку и практику. Труд, проделанный докладчиком, заслуживает самой высокой оценки. Своими исследованиями он сделал смелый шаг вперед, а его теоретические выводы поражают оригинальностью и… дерзостью. Благодарю вас, коллега!

Научная работа Бранюка была признана лучшей среди представленных на конференции. Через день в областной комсомольской газете появился внушительный «подвал» об итогах научно-технического творчества студентов. Больше половины корреспонденции посвящалось работе Ивана Бранюка. Внизу стояла подпись: «Ю. Калашник».

Вечером в редакцию пришел высокий худощавый юноша и спросил, можно ли видеть автора опубликованной корреспонденции. Его провели к Юрию. Тот сразу узнал Бранюка.

— Я прочел ваш материал. Так же нельзя писать, честное слово, — укоризненно сказал студент.

— Вы чем-то недовольны? — встревожился Юрий.

— Вот именно! — Резкий голос Бранюка был совсем не таким, как там, в театре. — Вы сделали меня без пяти минут академиком. В корреспонденции много сенсационного, рассчитанного на эффект. Мне стыдно смотреть в глаза однокурсникам.

— Это ты, приятель, напрасно, — немного покраснев, сказал Юрий, переходя на «ты». — Давай внесем ясность.

— Да что там ясность! — наступал Бранюк. — Сегодня я просмотрел и другие материалы на научно-техническую тематику, напечатанные за последнее время в вашей газете. Вы допускаете неточности, ваши товарищи иногда плавают по поверхности. Разве же так можно? Информация, тем более научная, не терпит верхоглядства.

— Выкладывай факты. — Юрий развернул подшивку газеты. — Но сначала закончим с моей корреспонденцией. Ты напрасно набросился на меня. Прежде чем сдать материал, я прочитал его вашему профессору. Не думаю, что он согласился бы со мной, если бы я перегнул здесь палку, приписал тебе несуществующие заслуги. Вот и виза профессора.

Студент смутился. Но он не хотел отступать.

— Да, все это хорошо — профессор, его виза, определенная оценка работы… Но ты, прежде чем садиться за письменный стол, мог бы прийти к нам в институт, посмотреть, над чем мозгуют ребята в нашей лаборатории, пощупать кое-что своими руками. Разве это помешало бы тебе, журналисту?

Тут уж Юрию возразить было нечего. Они договорились о встрече в институтской лаборатории. Потом встречались все чаще и чаще, привязались друг к другу. Бранюк нередко заходил теперь в домик на одной из старинных улиц города, где находилась редакция. Ему приносили узенькие гранки, пахнущие типографской краской. Он внимательно вычитывал лаконичные, по-газетному скупые абзацы репортажей о новых машинах, сходивших с конвейеров местных заводов, знакомился с корреспонденциями, в которых рассказывалось о молодых ученых, специалистах, новаторах, иногда, «выудив» в гранках неточность или ошибку, подтрунивал над журналистами и тут же советовал, с какой литературой следует ознакомиться, в какой справочник заглянуть. Постепенно новый друг Юрия Калашника стал в редакции своим человеком.

Так прошло два с половиной года.

Жаль было Юрию расставаться с Иваном. Но каждый из них выбрал свое место в жизни и пошел своей дорогой. Бранюк работал на крупном нефтепромысле в Азербайджане. Юрий заочно окончил университет, и ему предложили сотрудничать в одном из журналов. Он колесил по стране, писал о Средней Азии, о Заполярье, о стройках Сибири. Бранюк время от времени встречал в журнале очерки друга из самых отдаленных уголков советской земли. Иногда они обменивались письмами. Иван сообщил как-то, что защитил кандидатскую диссертацию. Затем написал Юрию о переезде из Баку в родные места, в Прикарпатье. Но все труднее было письмам Бранюка угнаться за непоседливым журналистом. Не раз конверты возвращались назад с пометкой: «Адресат выбыл».

Последнее письмо от Юрия пришло год назад. Конверт непривычно цветистый, с чужим штемпелем и необычной маркой. Юрий ушел в рейс на новом флагмане китобойной флотилии, незадолго перед этим спущенном со стапелей. В то время когда Иван рассматривал на конверте рисунок незнакомого пейзажа, океанские волны покачивали корабль где-то по ту сторону экватора.

И вот теперь такая неожиданная встреча. Иван Бранюк был растроган приездом друга.

В общежитии нефтяников Бранюк занимал комнату, которая служила ему одновременно и рабочим кабинетом, и спальней. Кровать, покрытая одеялом из верблюжьей шерсти, тумбочка, два стула, металлический сейф, на стене — патронташ и охотничье ружье с причудливым кружевом резьбы на ложе.

— Располагайся, Юрко, и чувствуй себя, как дома. — Бранюк показал рукой на нехитрое убранство комнаты. — Живем, как видишь, по-спартански, до города далеко, кругом — лес да горы, зато работать никто не мешает.

— Людей тут лишних не видно, это я заметил. — Юрий снял со стены ружье, залюбовавшись филигранным рисунком инкрустации. — Твоя двустволка?

— Из Азербайджана привез, подарок… Людей действительно здесь немного. Партия у нас небольшая: несколько операторов, геолог, техник, повариха, еще один инженер и я. Вот и все алхимики. Работаем дружно. Уже год как вместе, понимаем друг друга с полуслова.

— Откровенно говоря, немного другим представлял я себе этот промысел, — сказал Юрий, задумчиво глядя в окно. — Мал золотник, да дорог. Так оно выходит? Так. Не скромничай. Слыхал, краем уха, Иван. Намекнули кое о чем товарищи. Нетерпеливый я, ты же знаешь. К тому же, работой руководит давний друг. Вот и решил рискнуть, первым среди братьев-журналистов начать разведку «владений» инженера Бранюка. Не поспешил? — Юрий без улыбки посмотрел в глаза Ивану.

Бранюк сел на кровать, хлопнул ладонью по одеялу:

— Садись сюда. Давай закурим.

По комнате поплыло облачко дыма. Несколько минут они молчали. Оба были сосредоточены и серьезны.

— Уговор будет такой, — сказал Бранюк, — после командировки в Прикарпатье ты не сдашь в редакцию ни одной строки. Причина тебе понятна. Исследования пока еще в такой стадии, когда лишние разговоры не приносят пользы делу, а наоборот… Ясно?

— Да. Однако некоторые сообщения о твоей работе уже появились в прессе.

— Знаю, что хочешь сказать. На промысел официально командирован корреспондент. Будь он Юрий Калашник или кто другой, мне так или иначе не избежать интервью? Ты это имел в виду? В журнале «Нефтяное дело» были опубликованы некоторые теоретические данные. И каждому, кто обратился бы ко мне, я повторил бы только то, что уже сообщалось в журнале. Опубликованные сведения носят всего лишь научно-информационный характер, ими вряд ли заинтересуется массовый читатель. Но так как корреспондент оказался Юрием Калашником, это меняет дело. Тебя я познакомлю с работой шире. Но наша беседа до определенного часа останется здесь, в стенах этой комнаты.

— Когда пробьет «определенный час»?

— После окончания испытаний аппарата и моего отчета в Академии наук.

— Это будет скоро?

Бранюк задумчиво покачал головой:

— Не знаю, Юрко. Если бы я знал!..

— Условие принимается безоговорочно. Считай, что за порогом этого дома я забуду все, о чем услышу от тебя.

— Зачем же забывать, — засмеялся Бранюк. — У нас здесь не тайная лаборатория за бронированной дверью. Запоминай все, что заинтересует тебя. Однако про наш уговор помни тоже. — Инженер, собираясь с мыслями, на минуту задумался, взял Юрия за руку. — Представь себе такую картину: по нефтепромыслам всей земли разбросаны многочисленные мертвые нефтяные скважины. Их жизнь уже замерла или замирает. Сколько труда и средств вложил человек, прокладывая в глубины эти драгоценные артерии! И вот многие из них стоят теперь забытые, обваливаются, исчезают с экономических карт. А ведь под ними разливаются нефтяные моря! Но ничто не в силах оживить эти моря, заставить нефть подняться из недр на поверхность. Почему? Все объясняется просто. Природная энергия нефтеносных пластов — физическое давление подземных вод, газа помогает нам добывать жидкое топливо, как бы выталкивает его из песчаника на поверхность. Но подземные силы действуют не бесконечно. Проходят годы, давление в пласте постепенно падает, и его энергия угасает. Наступает время, когда выход нефти практически прекращается… Можно искусственно продолжить жизнь пласта, применяя, как говорят нефтяники, повторные методы добычи. После этого эксплуатация месторождений возобновляется. Но ненадолго. Добыча со временем падает снова, хотя в глубинах и остаются огромные запасы нефти.

Если бы удалось подобрать ключ к нефти, залегающей в омертвевших пластах, мы получили бы дополнительно миллионы тонн горючего, сырья для химической промышленности, снова ввели бы в действие сотни скважин. С промыслов Азербайджана, Башкирии, Украины, Сахалина хлынул бы новый поток «черного золота». Количество остаточной нефти кое-где превышает 50 процентов общего количества в месторождениях. Понимаешь, что это означает для экономики Союза? Для мировой экономики? Для экономики слабо развитых стран, основным богатством которых является нефть? Я не буду утомлять тебя цифрами, но поверь, они поразительны. Мы получили бы миллиардные доходы, если бы рядом с действующими ныне скважинами возобновили эксплуатацию старых, погасших пластов.

Бранюк достал из кармана ключ, шагнул было к сейфу, но снова повернулся к Юрию и продолжал:

— Проблема остаточной нефти давно не дает покоя ученым и промысловикам. В Европе, Азии, Африке ведутся поиски и исследования. Недавно в Риме по этому поводу состоялся международный конгресс. Лихорадит ученых Америки. Высказывают свою точку зрения англичане. Поиск идет различными путями, однако почти все специалисты после продолжительных теоретических разведок пришли к единому мнению: чтобы взять остаточную нефть, необходимо искусственно подогреть, «поджечь» пласт, выражаясь языком нефтяников. Как решить это практически? Идей выдвинуто много. Пар, горячая вода, газо-воздушная смесь, электричество… Однако нефтяной пласт оказался крепким орешком, он не поддался.

Недавно сотрудники одного из наших исследовательских институтов предложили воздействовать на пласт с помощью атомного реактора. Проект интересный. Он мог бы стать блестящим решением проблемы. В будущем… Мы же хотим сегодня вооружить нефтяную промышленность простой, недорогой аппаратурой, таким оборудованием, которое можно было бы освоить и применить на каждом промысле, на каждом участке.

Вот над этим, Юрий, мы и бьемся здесь. Я мог бы долго рассказывать тебе и про свои неудачи, что не раз подстерегали меня, и про минуты радости, когда удавалось наконец находить те зернышки, из которых со временем должен получиться золотой слиток. Но оставим это. Вам, журналистам, подавай сразу весь слиток, я знаю!

Погрозив Юрию пальцем, Бранюк повернул ручку сейфа. С тихим звоном открылась дверца. На стол лег туго свернутый лист бумаги. Привычным движением инженер развернул его.

Юрий взглянул на белоснежный квадрат ватмана. Даже ему, мало искушенному в таинствах технического черчения, сразу бросилась в глаза скупость рисунка. Там не было хитроумного сплетения линий, не сбивали с толку очертания многочисленных и загадочных деталей. Чертеж поражал своей простотой, предельной лаконичностью воплощенного в нем замысла.

— Это двенадцатый вариант моей забойной горелки-термоинжектора. Аппарат несет подземный огненный факел и позволяет регулировать температуру с поверхности, — сказал Бранюк, показывая на чертеж.

— Извини мое невежество, но мне кажется, что здесь… в этом чертеже все как-то несложно, упрощенно, что ли. — Юрий волновался, на его щеках вспыхнул румянец. — Конечно, я профан в таком деле и могу ошибаться. Ты уж не осуди.

Бранюк улыбнулся.

— Многие думают, что каждое изобретение — это обязательно что-то головоломно сложное, непостижимое уму простого смертного. В том весь и секрет, что все очень просто… Теперь просто, после шести лет труда. Вот агрегат цилиндрической формы. Он выполняет роль термокамеры, своеобразной форсунки. Это сердце аппарата, в принципе его действия вся суть изобретения, — объяснял инженер, водя кончиком карандаша по чертежу. — В остальных деталях нет ничего принципиально нового, их назначение поймет любой техник, знакомый с нефтяным делом. По этим магистральным каналам подается газ и мощными компрессорами нагнетается воздух. И на тысячеметровых глубинах начинает бушевать пламя.

— Аппарат испытывался в скважине номер шесть. Вон она, видишь, у подножия горы, — показал Бранюк рукой в окно. — Это было в ноябре. Термоинжектор действовал безотказно. На протяжении тридцати шести часов беспрерывно у подножной скважины стонала и парилась земля. Было холодно, вокруг поднялся туман. Полтора дня мы не отходили от приборов ни на минуту. Потом я перекрыл газовую магистраль. Питание факела прекратилось. Но пламя не погасло. Горение в глубинах продолжалось! Ты понимаешь, что это означало? На третьи сутки операторы подняли на поверхность двухрядный лифт. У меня похолодели руки. Обсадная колонна, трубы и термокамера превратились в бесформенную массу, расплавились. Температура поднялась так высоко, что даже порода поплыла, как воск. Инженер Фокеев, техник Закиров, операторы бросились меня обнимать, они что-то кричали и смеялись. Только тогда я понял все. Пласт наконец не устоял. Мы «подожгли» его.

— Конструкция термоинжектора проста. Это верно, — продолжал Бранюк. — Но газ, газ… Вот что не дает мне покоя. В самом методе термической обработки пласта есть еще белые пятна. После прогрева шестой скважины мы много работали над конструктивным улучшением аппарата. Уже изготовлен новый образец. На этот раз взят специальный сплав огнеупорных металлов. Теперь аппарат выдержит жар пекла. Назавтра планировали спустить термоинжектор в скважину номер три. Она мертва уже больше семи лет. Но я решил отложить испытания. Чувствую, существует второй вариант решения задачи, как бы тебе объяснить… Ученик ломал голову и задачу решил. Все как будто бы на уровне. Результат сошелся с ответом. И все же учитель ставит четверку. Только четверку! Потому что путь, по которому пошел ученик, не самый лучший. Меня не удовлетворяет процесс горения, факел, создаваемый термоинжектором. Это не каприз неудовлетворенного изобретателя, нет. Горение — процесс сложный, у него свои отклонения, исключения и законы… Тебе кажется, что я начинаю издалека? — Бранюк посмотрел на Юрия. — Но мы подошли как раз к тому, о чем я и хотел тебе рассказать. Аппарат для термического воздействия на нефтяной пласт был изобретен намного раньше, чем это сделал я.

Юрий Калашник широко открыл глаза.

Предостерегающим жестом Бранюк не дал ему заговорить и продолжал:

— Я полагаю, что конструкция того термоинжектора сходна с моей, но кое в чем иная. В ней — я почти уверен — найдено то последнее звено, которого еще недостает на этом чертеже, — провел ладонью по ватману инженер. — Думаю, что дело в совершенствовании процесса горения. Я задался целью во что бы то ни стало воспроизвести то, что уже существовало, но, к сожалению, утрачено для нас.

— Кто же создал термоинжектор до тебя? Откуда тебе стало известно о его технических данных, если изобретение потеряно?

Инженер задумчиво смотрел в окно на плывшие в небе белые облака. Юрий Калашник ждал. Он почувствовал, что сейчас услышит что-то такое, о чем друг его, наверное, не рассказывал раньше никому.

— Мое детство прошло во Львове, ты знаешь, — начал Бранюк. — Отец был столяром. Помню, от него пахло клеем и свежими стружками. Он брал меня на колени и всегда улыбался, весело и беззаботно, — голос Бранюка изменился, стал глухим. — Веселый был отец… Так, по крайней мере, мне казалось тогда. Позже, когда подрос, я начал понимать, что веселого в его жизни было мало. Он всегда был озабочен тем, где найти заработок, чтобы принести домой несколько злотых на хлеб. Тяжелые были годы. Рабочие бастовали. Всюду разъезжали конные жандармы. Случалось, мать не пускала меня на улицу — в городе гремели выстрелы.

В те дни отец забегал домой на несколько минут и снова куда-то уходил надолго. Несколько раз к нам с обыском являлась полиция. Что искали — не знаю. Потом отец исчез совсем. Мать говорила, ему удалось найти работу в селе. Ей не хотелось, чтобы я знал правду. В «Бригидки» — была такая во Львове тюрьма — она носила передачи отцу тайком от меня…

Однажды ночью, это было в тридцать восьмом году, к нам постучали в окно. Мать впустила в комнату мужчину с перевязанной рукой. Я знал его. Он работал кузнецом на Подзамче, часто приходил к отцу, они надолго уединялись в кухне. Мать в такие минуты тревожно посматривала в окно и хваталась за сердце, как только в коридоре раздавался звонок или у наших дверей слышались чьи-то шаги… Так вот. Ночной гость показал матери небольшую фотографию. Мать взяла ее и заплакала. Кузнец сидел у нас до рассвета и тихо разговаривал с матерью.

Через несколько дней я нашел ту фотографию, она была вложена в книгу, Узнал на ней отца. Таким он и запомнился мне больше всего: в берете, в клетчатой безрукавке, с пистолетом на поясе. Рядом с ним стояли люди, тоже странно одетые и с оружием. Один держал в руках знамя, на развернутом полотнище четко выделялись слова: «За вашу и нашу свободу!» Только много лет спустя я узнал, чье это было знамя и через сколько земель пронес фотографию раненный в Испании боец Интернациональной бригады, львовский кузнец с Подзамче, которому чудом удалось избежать французских концлагерей и вернуться в родные края.

А отец не вернулся. В Интернациональной бригаде он был командиром взвода и погиб под Гвадалахарой. Через год не стало матери. У нее было больное сердце. Меня взял к себе ее брат. Детей у него не было. Он, его жена — вот и все семейство. Жилось мне там неплохо. Дядя работал сначала в Бориславе на нефтепромысле компании «Стандарт ойл», а затем — во Львовской «политехнике». В молодости ему удалось закончить Варшавскую академию. Для украинца из бедняков это было почти несбыточной мечтой. Но дяде посчастливилось. На его недюжинные способности обратил внимание польский профессор Пилляр, известный химик и знаток нефтяного дела. Со временем профессор взял к себе дядю своим ассистентом. Бульварные польские газетки начали было травлю преподавателя-украинца. Но вскоре умолкли. Пилляр дал им бой. Старого профессора знал весь научный мир, с ним приходилось считаться…

Я не раз видел Пилляра у дяди. Жаль, что мне в студенческие годы уже не пришлось слушать его блестящих лекций. Гитлеровцы расстреляли профессора под стеной городской цитадели в 1941 году вместе с группой львовских ученых…

Когда фашисты ворвались в город, дядя почти перестал выходить из квартиры. Дни и ночи просиживал в своем кабинете. Он не хотел замечать, что творилось вокруг. Изредка к нему наведывались знакомые, чаще других приходил его старый коллега еще по академии. Как только начинался разговор о положении на фронте или о «новом порядке», заведенном гитлеровцами на оккупированной территории, дядя всегда обрывал его одной фразой: «Политикой не интересуюсь, у меня свои заботы». Действительно, он работал много и напряженно. Еще в Бориславе, задолго до 1939 года, начал какие-то исследования, потом продолжал их во Львове, время от времени выезжая на нефтепромыслы.

Дядя был неразговорчивый и нелюдимый всегда. В годы оккупации он замкнулся в себе еще больше. Многого он не понимал. Да что говорить. Человек был далей от борьбы, от всего того, чем жили мой отец и его друзья, Дядя тешил себя мыслью, что наука есть наука и при любых обстоятельствах его домашняя крепость — кабинет — останется неприкосновенным, надо только ни во что не вмешиваться. Даже гибель Пилляра не рассеяла его иллюзий. Он считал это лишь трагическим недоразумением, тяжелой случайностью войны.

Работал дядя по шестнадцати часов в сутки. Так уж было заведено, что кофе и завтрак я носил ему в кабинет. Войду, бывало, поставлю молча на стол чашку и тихонько выйду. Не мешал ему, и он был доволен. Но как-то вечером я нарушил установленный порядок, принес ему бутерброды и вдруг спросил, что он чертит и пишет по ночам. К моему удивлению, дядя не рассердился. Возможно, он устал и хотел отдохнуть, а может, ему просто захотелось поделиться с кем-нибудь своими планами. Он взял меня за плечи и подвел к чертежной доске.

История загадочных кладов нефти, их фантастическая неприкосновенность не на шутку взволновали мое детское воображение. Дядю будто подменили. Он разговорился, рисовал все такими яркими красками, с таким увлечением, что я сидел как завороженный. Передо мной открывался таинственный мир подземного сказочного мертвого царства, которое ожидает своего храброго Ивана-царевича. Не знаю, может, как раз в те минуты я и стал нефтяником, — улыбнулся Бранюк. — Потом дядя долго и терпеливо объяснял мне чертеж, втолковывал, как будет действовать каждая деталь аппарата, который он конструировал много лет, начав еще там, в Бориславе. Далеко не все из того, что я услышал, было мне понятно, и все же мое сознание впитало главное: тайны нефтяных пластов для этого человека уже не существует!

После того вечера время полетело быстрее. В школу я не ходил, дружить с ребятами жена дяди мне запрещала. Она всего боялась, держала меня взаперти. И вдруг у меня нашлось занятие. Я уже смелее открывал дверь дядиного кабинета. Иногда молча наблюдал, как он работает. Иногда помогал ему — затачивал карандаши, резал бумагу… Так прошел еще один год.

Город голодал. Из квартиры вынесли почти все, что было ценного, и продали. Но, как и раньше, дядя ни на что не обращал внимания. Настроение у него было приподнятое, он завершал работу, которой посвятил двенадцать лет жизни.

Немцы чувствовали себя в городе неуверенно. Уже слышалась далекая канонада. Приближалась линия фронта. И, как гром, на нас обрушилось несчастье. На рассвете в квартиру вломились гитлеровцы. Забрали все чертежи, рукописи, черновые записи. Дяде приказали одеться и увезли его. С тех пор мы о нем ничего не слышали.

Днем город освободили советские войска, линия фронта отодвинулась на запад, а инженер Ростислав Захарович Крылач — так звали дядю — со своим архивом исчез бесследно.

Бранюк вдруг умолк, прислушался.

В комнату донесся приглушенный отдаленный треск. Короткие отрывистые звуки, усиленные эхом в горах, повторились еще раз и внезапно оборвались.

— Стреляют, — с тревогой в голосе сказал Бранюк. — Слышишь, Юрко? На границе стреляют…

Полковник Шелест снизу вверх посмотрел на Петришина, невыразительно хмыкнул и отвернулся. Непонятно было, доволен он или, наоборот, разочарован и не одобряет мысли майора.

— С Вепрем ошибки не может быть, Терентий Свиридович, — упорно повторил Петришин. — Это он. И записка ему адресована. Но я не могу поверить, чтобы этот человек…

— Не верите? На психологию нажимаете? Нет, вы меня фактами убедите, фактами! — Полковник протянул майору маленькую записную книжку в синем переплете. — У меня факт вот здесь, в руке. С ним считаться надо. Так или нет, спрашиваю вас?

Они стояли друг против друга. Низенький, в сером костюме, Шелест едва доставал майору Петришину до плеча. В этом кабинете костюм полковника казался каким-то домашним и неуместным. Своей «штатской» внешностью Шелест совсем не похож был на человека суровой профессии. В нем трудно было узнать военного. Только четыре ряда орденских планок на лацкане его пиджака говорили о том, что первое впечатление может быть обманчивым.

За что и когда получал Шелест награды, знали не все. А майор Петришин знал. Они работали вместе уже несколько лет, и Петришин не обижался на старого полковника за его манеру иногда резковато выражать свои чувства.

Шелест еще раз хмыкнул, взял со стола и взвесил на руке тугую пачку денег, перевязанную шпагатом.

— Сколько?

— Двадцать две тысячи, — ответил Петришин. Его левая рука, обтянутая черной кожаной перчаткой, глухо стукнулась о подлокотник кресла.

Шелест поднял на майора глаза.

Петришин нахмурил брови, перехватив взгляд полковника. Майора всегда раздражало, когда обращали внимание на его протез.

После боя в Гнилом Яру Арсений Петришин вернулся из госпиталя с пустым рукавом гимнастерки. Писал рапорт за рапортом. Просиживал в приемных. Посылал письма в ЦК комсомола. Дважды ездил в Москву. И добился своего: оставили на границе. Правда, характер службы пришлось изменить. Он просился на заставу, но генерал, решавший его судьбу, покачал головой: «Нет. Пошлем на другую работу. Дело для вас новое, но не святые горшки лепят. Войдете в курс, узнаете что и как. Ничего страшного нет. Опыт придет, было бы желание».

В те дни и встретился Петришин со своим новым начальником Терентием Свиридовичем Шелестом. Тот только что прибыл из Берлина, где работал в аппарате советской военной администрации.

Как-то, зайдя к Шелесту домой, Петришин увидел в раскрытом гардеробе на вешалке аккуратно выглаженный мундир с погонами полковника Войска Польского. На четырехугольной фуражке с высокой тульей отсвечивал серебром одноглавый орел.

Заметив, что лейтенант обратил внимание на этот необычный в квартире полковника наряд, Терентий Свиридович как бы невзначай прикрыл дверцу шкафа.

Уже позже Петришин узнал, что Шелест где-то в лесах Люблинского воеводства командовал партизанским соединением польских и советских патриотов. В этом ничего удивительного не было. Старый член КПЗУ[16], рабочий-железнодорожник, Шелест был человеком необычной биографии. Его хорошо знали в партийном подполье во времена господства пилсудчиков. Он руководил комсомольскими ячейками на Волыни, был одним из секретарей окружкома партии. Когда фашисты подняли мятеж в Испании, Шелест бежал из Краковской тюрьмы и отправился в дальний путь. В Интернациональной бригаде знаменитого полковника Вальтера[17] коммунист с Западной Украины стал комиссаром батальона. У Терентия Свиридовича среди поляков много было верных, испытанных друзей.

Петришин в душе завидовал этому седому старому бойцу, не подозревая, что и на него, Петришина, тоже с восхищением смотрят молодые офицеры, которым выпало вместе с ним работать теперь, после войны.

Полковник набрал номер телефона.

— Задержанного — ко мне! — коротко бросил в трубку и повернулся к Петришину. — Что ж, посмотрим, какой ты психолог, Арсений Тарасович.

Дежурный сержант ввел высокого плотного мужчину. Шелест жестом показал ему на стул. Мужчина сел, положил руки на колени.

Майор сбоку видел большой мясистый нос, мохнатую бровь, заросшую щетиной щеку. Круглая лысая голова низко сидела на короткой багровой шее. Мускулы, выделявшиеся под узкой рубашкой, говорили о большой физической силе задержанного, хотя был он уже немолод.

— Фамилия? — перебирая на столе бумаги, спросил полковник.

— Панас Михайлович Кобец.

Задержанный ответил торопливо, с готовностью. Он погладил рукой свое блестящее безволосое темя. Толстые пальцы заметно вздрагивали.

Это было не совсем понятно. Майор Петришин ожидал другого. На Шелеста растерянность лысого, казалось, не произвела впечатления.

— Будем считать, что Кобец, — кивнул полковник. — Год рождения?

— Тысяча девятьсот четвертый, пан следователь. Старый уже, помирать скоро, а я еще надеялся… — Он осекся, испуганно глянув на полковника, думая, видимо, что тот перебьет его. Но Шелест молчал. Он слушал. На его лице промелькнула заинтересованность. Кобец заметил это, зашевелился, заскрипел стулом. — Виноват я, знаю… Судите. Зато дома теперь я, на своей земле. Может, еще вернусь, поживу немного. Пан следователь, я вам, как на исповеди, ничего не утаю. Не мог больше, измучился душой. Родной край во сне видел каждую ночь, бог святой свидетель.

Полковник сморщился, как от зубной боли.

— Авторитетный свидетель, ничего не скажешь… Оставьте, Кобец. Говорите, куда направлялись и откуда, что привело вас сюда.

— Домой я шел, на родную Гуцульщину. В Верхотурье родился, и могилы родителей остались там. Меня в селе, может, еще и не забыли, вы опросите людей, они скажут.

— Спросим, не беспокойтесь. — Шелест подпер рукой щеку, повторил: — Верхотурье, Панас Кобец, родился в 1904 году. Так? А теперь давайте условимся вот о чем. О своих сновидениях будете рассказывать потом. Сейчас говорите по существу, не отклоняйтесь. Я слушаю вас.

Кобец скорбно склонил голову.

— Хорошо, хорошо… Мне уже все равно. Записывайте, пан следователь. Родное село я покинул в двадцать втором. На заработки подался, на чужбину. Жил сначала в Чехии, потом у австрийцев. Если прикажете, опишу все, каждый свой день от рождения. В Чехии мыл вагоны, в Австрии полы красил, работал землекопом, по имениям нанимался. А годы шли. Началась война. Отправили меня немцы в Саарбрюкен, на литейный завод. Днем таскал чугунные чушки на спине, с ног валился, а на ночь — за колючую проволоку толкали. Били. Картофельной ботвой кормили немцы. Одним словом, была собачья жизнь. Не буду врать — пошатнулся. Не выдержал. Согласился записаться в их войско добровольно… Одели меня в немецкую шинель. Был я в зенитчиках, подносил снаряды. Этого не утаишь. Целых два с половиной года. Под конец войны стояли в Берлине. Когда начала подходить русская армия, убежал я на запад, в американскую зону. Занялся коммерцией. Но кем я там был для всех? Пришельцем, чужестранцем безродным. Кому не лень, тот и пинает тебя. Придушили налогами. Полиции каждый день взятку давай. А где возьмешь, чтобы давать?.. Одному не дал, другому — беда! Инспекторы явились, опечатали лавку. Обвинили, что торгую гнилой колбасой. Затаскали по судам… Тоскливо было на сердце. Часто вспоминал свой край, зеленые полонины. Потянуло на старости в родную сторонку, ой как потянуло, пан следователь! А как возвращаться? Если бы не та служба у немцев… Но что было, то было, деваться некуда. Решил перебираться через границу тайком, чтобы никто не слышал и не видел. Перейду, думал, на советскую сторону, перебьюсь где-нибудь год-два, а потом и домой, в свою хату… Семьи у меня нет, один как перст, кто старого спросит, где бродил по свету? Кому я буду нужен? Вот так и решил. Да глупство допустил большое. Прихватил с собой этот пистоль…

Кобец посмотрел на парабеллум, лежавший на столе. Грустно покачал головой:

— За триста марок купил у одного немца. На всякий случай припас. Домой же не близко, через три границы идти пришлось… Думал, только ступлю на свою землю, выброшу пистоль к дьяволу, не нужен он будет. Ну, а как наткнулся уже на советской стороне в лесу на солдата — испугался. Тюрьмы испугался, пан следователь. Выстрелил несколько раз.

— Гранату бросал тоже с перепугу? Вот деньги. Двадцать две тысячи советскими купюрами. Фальшивые. Вы их тоже купили у «одного немца»?

— Нет, пан следователь. У американца купил. Что фальшивые, не знал. Бог свидетель, не знал. На «черном рынке» там все есть: и рубли, и доллары, и франки… Не мог я возвращаться домой нищим.

Несколько минут Шелест сидел, будто углубившись в свои мысли. Казалось, он забыл о задержанном, но Петришин видел, как из-под полуприкрытых век полковник внимательно изучал человека, назвавшегося Кобцем, ощупывал его с головы до ног, оценивал.

— У вас все? — Шелест встал, вышел из-за стола. — Слушать вас было, бы очень интересно, Кобец, если бы не одна маленькая деталь. О ней вы забыли вспомнить. Давайте взглянем вместе. Скажите, пожалуйста, что это такое?

Из небольшой записной книжки в синей обложке полковник вынул клочок бумаги, подошел к Кобцу.

— Вот она, эта деталь. Видите?

Кобец сидел неподвижно. Униженное выражение с его лица исчезло. Лицо будто окаменело. Глаза спрятались куда-то вглубь, в уголках рта появились жесткие складки. Вместо убитого горем старика на стуле сидел уже другой человек, тот самый стреляный волк, которого два дня назад схватили пограничники как нарушителя.

Полковник медленно прочитал вслух:

— «Прими, Вепрь, и помоги предъявителю этого. Связь будем поддерживать через него. Оставайся на старом месте. Выполняй все, что тебе прикажут. Слава Украине!» Многое не ясно. Во-первых, кто такой Вепрь?

Кривая улыбка появилась на лице Кобца. Он нагло взглянул на Шелеста, откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу, слегка покачивая тяжелым сапогом.

— Вепрь — дикий кабан; водится в лесах и лакомится желудями. Ему и адресовано письмо. Это нетрудно понять.

Полковник спрятал бумажку.

— Я тоже так думаю. Можно узнать, где находится логово этого грамотного вепря?

— Когда-то, э… не знаю вашего звания, простите… Когда-то в этих краях жил вельможный пан граф Бадени. Он любил охотиться. За то, что ему указывали тропы диких кабанов, граф платил. Кажется, такое правило существует и теперь, охотники обещают проводникам награду. Конечно, цена бывает разная. Одно дело — вывести на куропаток, на жалкого зайца, а когда на секача… Вепри встречаются не часто. Цена будет высокая.

— А мы торговаться не собираемся, — сухо бросил полковник. — Не привыкли, чтобы нам ставили условия. Запомните это раз и навсегда. Будете говорить правду — на суде это учтут. Слушайте, Кобец, или как вас там, — продолжал полковник, — мы же узнаем все, что нам надо. Нам будет известно ваше настоящее имя, мы установим, кто вы, откуда, зачем пришли сюда, узнаем о каждом вашем шаге. Но для этого потребуется какое-то время. Может, не следует ждать? Подумайте.

— Упоминание о графе Бадени не понравилось вам. Уж лучше я помолчу. Куда спешить?

Полковник пожал плечами.

— Дело ваше. Молчите. И с каждым днем будете терять шансы на смягчение приговора. Один шанс вы уже упустили только что. Вепря мы знаем, Кобец. Вепрь — это Гринько Горишний, в прошлом — участник бандеровской шайки Мацюка. Письмо вы несли ему.

Майор Петришин был готов ко всему. С самого начала допроса ждал он минуты, когда Шелест назовет имя Горишнего.

Кроме оружия и фальшивых денег у задержанного были отобраны кисет с табаком, коробка спичек «Комета», складной нож и огрызок карандаша. Осмотр вещей и одежды Кобца ничего не дал. Оставались пистолет и две обоймы патронов. Едва заметная царапина на одной из пуль показалась Петришину подозрительной. Он присмотрелся внимательнее и увидел, что след на черной лакированной поверхности пули девятимиллиметрового калибра оставлен инструментом с мелкой насечкой, возможно плоскогубцами. Не очень надеясь на успех, майор разрядил патрон. Вместе с крупинками зеленого пороха на стол выпал свернутый в трубочку кусочек бумаги…

Петришин прочитал записку и призадумался. Он хорошо помнил, кому принадлежала когда-то кличка «Вепрь». Но это было давно. С тех пор много воды утекло. По-другому сложилась жизнь у бывшего Вепря — простого крестьянского паренька, которого бандиты под страхом смерти увели было в свою шайку. Неужели Петришин ошибся в нем? Неужели его односельчанин, которому он, Петришин, помог найти свое место в жизни и стать человеком, все эти годы умело маскировался, прикидывался, что давно порвал с прошлым, а в действительности оставался врагом, готовым каждую минуту ударить в спину?

Нет, Петришин не хотел верить, что лысый нес письмо Горишнему. Майор решил поднять старые архивы, пересмотрел десятки документов, протоколов. Другой «Вепрь» не значился нигде. В документах встречался лишь один под такой кличкой — Грицько Горишний. Он фигурировал в деле о националистическо-террористической группе эсэсовца Федора Мацюка, разбитой в 1944 году при попытке прорваться за границу.

Документы подтверждали то, что майору было хорошо известно. Ничего нового найти не удалось. Правда, мог существовать еще какой-нибудь Вепрь, о котором чекисты сведений не имели. Но это было маловероятным. Среди последышей из бандеровского охвостья двух с одинаковыми «псевдо», как правило, не встречалось. Майор не помнил такого случая в своей практике. Но могла быть, конечно, и непредвиденная случайность.

Внести ясность мог только тот, у кого нашли письмо Вепрю — сам Кобец. Но ни Петришин, ни Шелест не тешили себя мыслью, что задержанный выложит все сразу, как только переступит порог кабинета полковника. И они решили пустить пробный шар, назвать имя Горишнего.

Во время допроса Петришин ждал, как же будет реагировать задержанный, попадут ли они с полковником в цель.

Майор не предполагал, что последние слова Шелеста, словно обухом, ударят Кобца, выведут его из равновесия. Зная, как вел себя задержанный при переходе границы, Петришин приготовился к встрече с хитрым врагом, умеющим владеть собой. Побледневшее, испуганное лицо лысого вызвало у майора удивление, отвращение и… разочарование.

Кобец с усилием проглотил слюну, размяк. Упоминание о Горишнем было для него неожиданностью. Петришин увидел это.

Вяло махнув рукой, Кобец проговорил невнятно, бесцветным голосом:

— Дайте собраться с мыслями. Я устал, мне плохо. Завтра… буду давать показания. Завтра не будет поздно?

Полковник нажал кнопку звонка.

Лысого плохо слушались ноги. Он пошел к двери, пошатываясь как пьяный. У порога оглянулся, хотел что-то оказать, но только пожевал губами и отвернулся. Петришин перехватил его взгляд. Это был взгляд затравленного зверя, наполненный бессильной злобной ненавистью.

Обитые темно-вишневым дерматином двери мягко закрылись за ним.

Шелест обошел вокруг стола, остановился против майора, заложив руки за спину.

— Сидите, сидите… Что теперь скажете, психолог? Не изменили своего мнения?

— Нет! Кобец имел задание встретиться с Горишним. Это уже ясно. Но я убежден по-прежнему; Горишний такого посланца не ждал. Органической связи с бандеровским сбродом он не имел никогда. В молодости проявил малодушие, это так. Но не думайте, Терентий Свиридович, что я защищаю Горишнего, потому что помогал ему устроиться после всех бед…

— Я так не думаю, Арсений Тарасович. Продолжайте.

— Когда он стоял передо мной в яру, заросший и оборванный, плакал и клялся, что его насильно затащили в бандеровскую стаю, я не верил ни одному его слову. В детстве мы с Горишним вместе лазали в чужие сады… Мне хотелось разрядить в него обойму. Я пожалел, что не встретился с ним на полчаса раньше. Но он не врал мне. Материалы следствия сохранились. Было установлено, что Грицько Горишний, или Вепрь, как грозно окрестил его Гандзя-Мацюк, оказался среди бандитов не по своей воле. Его увели в лес, угрожая расправой. Он находился у Мацюка недолго, на его совести нет преступлений. Больше того, Горишний, как выяснилось, спас от смерти старого почтальона Богдана Проця и его дочь с хутора Вербцы. Банда пришла на хутор, когда мы уже догоняли ее. Мацюк приказал повесить почтальона, а хату его сжечь за то, что он приносил людям газеты. Горишнему удалось предупредить старика, и тот с дочерью успел бежать. Проць все это показал на следствии. Зафиксирован в документах и еще один эпизод. О нем рассказал милиционер Кушнир. Бандиты схватили его в лесу, подстрелив под ним коня. Милиционеру удалось уйти с бандитского бивуака, причем Горишний видел, как тот уползал в кусты, и не препятствовал побегу. На очной ставке с Горишним Кушнир узнал его и подтвердил все это. Горишнего простили. Эти факты надо учитывать, Терентий Свиридович.

— Никто и не собирается брать во внимание только то, что не в пользу Горишнего. — Шелест постучал согнутым пальцем по записной книжке, в которой лежала записка к Вепрю. — Главарь банды, конечно, знал, что Горишний не принадлежит к верным ему головорезам. Почему же через столько лет старые «друзья» вспомнили о Вепре и сочли нужным установить с ним контакт?

— Им стало известно о дальнейшей жизни Горишнего, — сказал Петришин. — После ликвидации банды он вскоре вернулся в свое село. Мне думается, те, кто направили Лысого сюда, рассуждали примерно так: Вепрю удалось выскользнуть из-под пуль пограничников в Гнилом Яру, о его связи с бандеровцами советским органам госбезопасности неизвестно, Горишний сумел замести следы, скрыть прошлое. Конечно, своего прошлого он боится. Если напомнить ему про старое да пригрозить, он будет выполнять все, что от него потребуют. Как видно, Гандзя-Мацюк где-то на Западе снова всплыл на поверхность и протягивает свои щупальца сюда. Жаль, мы прозевали его в сорок четвертом… Мацюку сейчас понадобились на советской территории свои люди. Вот и пришлось вспомнить Горишнего. Естественно, исчезновение Кобца вызовет у его хозяев за границей тревогу. Они будут догадываться о его провале. Но вряд ли и после этого оставят Горишнего в покое. Они уверены, что Вепрь известен только им, а мы о нем ничего не знаем. Не исключено, что к Горишнему еще раз явится кто-нибудь с «приветом».

— Может и такое статься, — согласился полковник и утомленно спросил: — Какие же ваши предложения?

— Послушаем, что скажет завтра задержанный. Мы не знаем главного: какие у него были виды на Вепря. Ну, а потом придется поговорить с Горишним откровенно.

На лице Шелеста промелькнула тень. Он крепко сжал губы, задумался. Седая голова склонилась, оперлась щекой на твердый кулак. Оголилось запястье руки. Розовый широкий рубец спускался от ладони вниз, прячась в рукаве белой рубашки.

Кабинет погрузился в сумерки. За окном в небе проплыл треугольник разноцветных огней, послышался размеренный гул моторов. Разворачиваясь над городом, рейсовый пассажирский самолет шел на посадку.

«Десятый час», — подумал Петришин. Он хотел было тихо выйти, вызвать для полковника машину.

Шелест вдруг негромко заговорил:

— Был у меня друг. Львовский столяр-краснодеревщик. В один день принимали нас в партию. Сидели в одной камере в «Бригидках». Хороший товарищ был, настоящий коммунист. Под Гвадалахарой франкисты выбросили белый флаг. Сергея и меня послали к их окопам парламентерами. Шли мы без оружия, в полный рост, открыто. Фашисты и ударили из пулемета. Я приполз к своим, обливаясь кровью, а Сергей уже не поднялся… Мы были молоды. Мы тогда еще не распознали всей глубины подлости тех, кто стоит по ту сторону баррикад. За доверчивость расплачивались дорогой ценой. Людям надо верить. Но сначала надо убедиться, что они люди. Слышите, Арсений Тарасович? — голос полковника зазвенел металлом. — Чувства свои кладите на одну полку, а трезвый ум — на другую. Я понимаю вас. И я не против Горишнего. Споткнулся хлопец в молодости, что же, на свалку его, чертом на него смотреть всю жизнь? Неверно! Но не спешите, майор, с откровенностью. Я буду рад, если вы окажетесь правы. У Горишнего еще все впереди. А проверить его придется. Поручите лейтенанту Валигуре.

Раздался телефонный звонок. В темноте щелкнул рычаг.

Секунду Шелест слушал спокойно. Потом резко встал.

— Где? На мосту? Да не мямлите вы! Докладывайте как следует!

Тревога в голосе Шелеста передалась Петришину. Он почувствовал: случилось что-то неприятное. Невольно майор тоже поднялся, прислушиваясь к каждому слову.

— Комендант пойдет под суд, — уже спокойно бросил в трубку Шелест. — Надо было предупредить меня. Значит, надежды никакой? Сейчас еду. Ждите.

На столе вспыхнула лампа. Свет упал на гневное лицо полковника. Он глухо пояснил:

— Кобец разбился насмерть. Проезжали через мост, он выбросился из машины с пятнадцатиметровой высоты. Его везли в открытом газике. Комендант, видите, распорядился покрасить спецмашину… Завтра, майор, Кобец уже ничего не скажет нам.

Каждый, кто путешествовал по железной дороге через Киев и дальше на юго-восток от Днепра, непременно проезжал станцию Даньки. Аккуратный домик вокзала летом утопает в зелени пышных акаций, в густом сплетении дикого винограда, а зимой, надев белый наряд, деревья прикрывают вокзал полупрозрачной белой стеной.

Фасад вокзала весело сияет ночью широкими окнами, бросая на перрон, на рельсы яркие пучки света. Днем на станции Даньки почти всегда безлюдно, пусто. Жизнь начинается поздним вечером. С первыми огнями зал заполняют пассажиры с чемоданами, рюкзаками, корзинами. Три скорых поезда дальнего следования, проходя здесь ночью, делают короткие, на две-три минуты, остановки, подбирают пассажиров и мчатся на Харьков, Бахмач, Кременчуг, тревожа тьму перестуком колес и огнями вагонов.

Почти до утра не гаснет на станции свет, открываются и закрываются тяжелые стеклянные двери, мелькают в окошках руки кассиров, работает почтовое отделение, книжный киоск и буфет.

В буфетном зале в этот вечер все места были заняты. Струйки сизого папиросного дыма плыли под потолком. На прилавке пыхтел, посвистывал пузатый самовар. Ловкая черноглазая официантка сновала между столиками, балансируя подносом, подавала круто заваренный чай и пенистое пиво.

Сквозь приглушенный гул голосов плавно лилась из репродуктора мелодия вальса и молодой девичий голос мягко вторил оркестру:

— Маруся, можно погромче? — взглянув на репродуктор, сказал официантке мужчина лет тридцати пяти с шелковисто-пшеничной шапкой волнистых волос. Он сидел за столиком в углу, обеими руками, большими, крепкими, со следами машинного масла, держал бокал с пивом.

Официантка кивнула ему и метнулась к репродуктору. Далекий девичий голос птицей влетел в зал и заполнил его.

— Хоро-шо поет, — мечтательно проговорил белокурый. — Слышите, дядько Пилип? Голос у нее, как у Степанидиной Оксанки. Правда?

— Душевно, по-нашему, — согласился сухонький усатый старичок, сидевший напротив. На серой тужурке старика, перехваченной узеньким ремешком, тускло поблескивал орден «Знак Почета». Отодвинув бокал, старик слушал протяжную мелодию, слегка покачивая в такт головой. — Люблю хорошую песню. Слушаешь и… Ты чего смеешься? — повернулся старик к третьему за столом — круглолицему юноше в черном бушлате с желтым трафаретом «ЧФ» на погонах. — Думаешь, только вам, молодым, песня душу греет, а как усы поседели, то уже и нет?

— Так они же у вас еще, как смола, — расплываясь в улыбке, моряк поднял бутылку. — Налить, отец?

— А ну его, твое пиво, — отмахнулся старик. — Что вы в нем нашли хорошего? Ты лучше Кириллу добавляй, видишь, как он посасывает, Да поди узнай, как с местами на Харьковский, а то две пересадки придется делать тебе до Севастополя.

— Успеем, отец.

— Ну, так что же ты ему сказал? — старик, улыбаясь одними глазами, придвинул свой стул к белокурому Кириллу, возобновляя прерванный песней разговор.

Мужчина со следами машинного масла на руках обвел взглядом собеседников:

— Сказал я ему так: хотя ты и руководил, Трофим Саввич, машинно-тракторной станцией пятнадцать лет, а делаешь неправильно. Кто тебе разрешал продавать колхозам машины в таком виде? Там, мол, не разберутся, а ты и рад? Не приму, говорю, эти два трактора, и точка. Расхлябанные, разбитые. Ты их приведи сначала в порядок, потом мы будем с тобою сватами. А он — в крик, накинулся на меня, расшумелся… А, говорю, значит, так? Хорошо! Предупредил председателя колхоза — и на станцию. Поеду в обком, выложу все, что думаю, а тогда увидим! Не пройдет номер Трофима Саввича.

— Верно! Приказано продавать исправную технику, такую и продавай, не крути. А Трофим разбаловался. Его давно осадить надо было, — вставил дедок. — Вот провожу Сашка, и я в область загляну. Поговорю с кем надо…

Но белокурый уже не слушал старика. Опершись руками о столик, он пристально смотрел в глубь зала. К его лицу медленно приливала кровь.

В буфет только что вошла группа пассажиров. На сапогах и валенках белел снег. Не увидев свободных мест, люди толпились у входа. Они ничем не отличались от тех, что сидели за столиками или расположились в зале ожидания напротив. Две пожилые женщины, закутанные в теплые платки, с корзинами в руках; молоденький лейтенант в лихо сдвинутой набок ушанке; высокий мужчина в свободном драповом пальто, с кожаной папкой в руках; низенький толстяк в очках с острой, клинышком, бородкой; девушка лет девятнадцати в короткой заячьей шубке.

— Кого высматриваешь, не невесту, случаем? — улыбнулся старик.

— Сейчас, сейчас, дядьку Пилип, — голос Кирилла сорвался до шепота. Он медленно поднимался со стула. — Или я сейчас сплю, или… это такая невеста, что я из нее… душу вытрясу!

Кирилл быстро пробрался меж столами к буфету. Мужчина с острой бородкой подошел к стойке, протянул буфетчице деньги, взял пачку «Казбека» и повернулся к выходу.

Кирилл загородил ему дорогу. Схватив толстяка за лацканы пальто, рывком притянул его к себе. Их лица сблизились, будто они изучали друг друга. В тот же миг в воздухе мелькнул тяжелый кулак. Отлетели в сторону очки. Мужчина с бородкой, охнув, спиной грохнулся о буфетный прилавок. На кафельный пол полетели бутылки и бокалы.

Испуганно закричала официантка. Пассажиры, только что вошедшие в зал, повернули к двери. Мужчина с папкой в руке рванулся было к стойке, но, будто раздумав, круто повернулся и тоже исчез за дверью, махнув полами пальто.

— Попался, подлюга! Думаешь, забыл тебя? Да я и через сто лет тебя, гада… — захлебываясь от злости, Кирилл навалился на толстяка. Острая бородка заломилась вверх, толстяк захрипел, судорожно разинув рот.

Моряк схватил Кирилла сзади, кто-то повис у него на руках. Толстяк с бородкой вырвался, брызгая слюной, закричал:

— Хулиган! Товарищи, вы видели? Пустите меня, я… я… Как он смеет?!

Реденькая прядь упала ему на лоб, из разбитого носа на бородку сбегала струйка крови.

Пассажиры, возмущаясь, заговорили громко, все сразу, окружили Кирилла. Энергично расталкивая толпу, на место происшествия спешил милиционер.

— Стало быть, Сирченко Кирилл Дмитриевич, место работы колхоз «Перемога». Ай-я-яй! Известный в районе человек, механик передового колхоза — и на тебе! Что же это вы, гражданин Сирченко? Нехорошо, несолидно.

Милиционер укоризненно покачал головой, вздохнул и положил на стол лист бумаги. Вынув из кармана авторучку, начал старательно вытирать перо клочком газеты. В комнате дежурного по станции воцарилась угнетающая тишина.

Русый механик, тяжело дыша, настороженно следил за каждым движением толстяка с бородкой. Тот сидел на краешке дубовой скамьи, нервно подергивал плечами, прижимал платок к распухшему носу.

— Товарищ милиционер, я прошу ускорить… Из-за этого хулигана, — губы его дрожали от возмущения, — я опоздаю на поезд. Моя фамилия Харпий. Я оставлю свой адрес. У меня нет времени.

— Смотаться хочешь? — криво улыбнулся механик. — Не выйдет! Поезд тебе приготовят, не беспокойся!

— Гражданин Сирченко! — предостерегающе повысил голос милиционер.

— Оставь, Бровко, ты же меня знаешь. Заладил одно: гражданин, гражданин… — успокаиваясь, проговорил механик, явно игнорируя подчеркнуто официальный тон милиционера. — Лучше спроси этого типа, — он кивнул на Харпия, — почему он в сорок четвертом из автомата стрелял по мне, подлец. Спроси его, кто он такой!

Харпий медленно поднялся со скамьи, замигал глазами. Вся его фигура будто говорила: «Ну вот, видите! Что ты скажешь ему, сумасшедшему?»

Милиционер откинулся на спинку стула, растерянно спросил:

— Как это стрелял?

— Не знаешь, как стреляют? — насупился механик. — Было это во время войны у Карпат. Я шофером служил тогда. Ехал как-то на склад горной дорогой под вечер. Ну, «проголосовали» мне двое. Этот, что на поезд рвется — на нем тогда было солдатское обмундирование, — и еще один с ним, под нашего офицера одетый. Вижу — свои. Посадил их к себе в кабину. А они — за горло меня, пальцы мне давай ломать. Только я карабин выхватил, этот и ударил в упор из автомата. Я полгода в госпитале отлеживался потом.

Харпий вскочил, тронул милиционера за рукав.

— Я не желаю выслушивать пьяный бред. Набросился с кулаками, теперь болтает невесть что! Избавьте меня… В конце концов я требую, и это мое право, призовите к порядку хулигана. Я не позволю!

Милиционер быстро отдернул руку, как будто прикосновение пальцев мужчины с бородкой могло испачкать рукав его нового мундира, смутился от своего невольного движения и, стараясь скрыть это, строго постучал авторучкой по столу:

— Граждане, спокойно! Разберемся. Выясним. Окончит один — выслушаем другого.

— Так вот, сижу я в буфете, — снова заговорил Сирченко, — встретил на вокзале старого Машталера, был он у нас председателем сельсовета, теперь на пенсии. Сына провожает в Севастополь, моряка. А я в область собрался. Ждем поезд. Взяли на троих две бутылки «Жигулевского». Балакаем себе. Вот и вся пьянка. Вдруг вижу — он, тот самый бандюга. В зал заходит, покупает папиросы. Бородку отрастил, очки на нем. Да я его, подлеца, не то что в очках — дегтем вымазанного узнал бы. На всю жизнь запомнился он мне тогда, в машине, до смерти не забуду! Не помню, как из-за стола выскочил. Так вот и встретились… Не ждал? — механик повернулся к Харпию, глухо пообещал: — Теперь ты от меня не ускользнешь, нет, оборотень проклятый!

Поколебавшись, милиционер протянул руку и, не глядя на потерпевшего, сухо сказал:

— Гражданин, ваши документы!

Окинув механика спокойным, сочувствующим взглядом, будто больного, Харпий пожал плечами, расстегнул подшитое мехом пальто.

— Прошу. Паспорт, командировка. Военного билета не имею, невоеннообязанный. И в армии, к слову сказать, никогда не служил.

— Откуда приехали?

— Из Коломыи. Научный работник я. Командирован институтом в вашу область. Полчаса тому назад сошел с поезда. У меня здесь пересадка. Еду в село Устимовку. Может, слышали? Там ботанический сад. Старый сад, выращенный еще до революции. Меня, ботаника, давно интересует редкая растительность, особенно тропическая, в степном украинском селе… Что вам еще надо, товарищ милиционер?

Бровко не ответил, только взглянул на ботаника и продолжал внимательно изучать документы.

Паспорт и командировочное удостоверение были в порядке. Где-то в глубине души у Бровко начало закрадываться сомнение. Можно ли на веру принять заявление Сирченко? Механик, правда, человек серьезный, в районе его знают многие, еще по работе в МТС. И не пьяный он вроде. Бутылку пива выпил — буфетчица тоже подтвердила. А вдруг обознался, ошибся, принял Харпия за кого-то другого? Не вышло бы промашки с этой историей. Задержишь ботаника напрасно — беда будет, выговора ему, Бровко, не миновать. Научный работник, с командировкой института. Его побили и его же… задержали. Не клеится, действительно. Какие доказательства, что именно он имел отношение к бандитам, когда-то напавшим на Сирченко? Интеллигентного вида человек. Впрочем, случай во время войны, как утверждает Сирченко, произошел в Западной Украине, у Карпат. Город Коломыя…

Если бы в паспорте Харпия стоял штамп харьковской, днепропетровской, ленинградской, даже хабаровской прописки, тогда другое дело. Но прописка была коломыйская. Удивительное стечение обстоятельств. Механик обратил внимание не на кого-нибудь, а на прибывшего из Прикарпатья. Вот это и тревожило милиционера Бровко. Это и не нравилось ему.

Ход мыслей Бровко нетрудно было прочитать на его открытом широком лице. Он колебался. Он еще не решился, как действовать дальше.

Голос Харпия не дал ему как следует сосредоточиться. Ботаник заговорил уже без раздражения, даже примирительно:

— Молодой человек ошибся. Опрокинул чарку, другую и того… Бывает. Кажется, товарищ милиционер, вы знакомы с ним? Понимаю. Неприятный инцидент. Что же, я не настаиваю, не хочу раздувать… Но согласитесь, нельзя же прощать такие дикие выходки кому бы то ни было.

— Знакомство здесь ни при чем, — хмуро сказал Бровко. — Каждый ответит за свои поступки по закону. Мне очень неприятно, гражданин Харпий, но вам придется на некоторое время отложить выезд со станции Даньки. Не волнуйтесь, все выяснится очень скоро, — вежливо закончил он и спрятал документы ботаника в карман.

Харпий побледнел.

— Кто вам дал право? Это произвол! Имейте в виду, я буду жаловаться. Вместо того чтобы призвать к порядку хулигана, вы… вы… Как вы смеете!

— Я сказал: каждый будет отвечать за свои действия по закону, — с каменным выражением на лице повторил милиционер и, обращаясь к механику, распорядился: — А ну, Сирченко, позовите дежурного по станции!

Черный как жук железнодорожник в цигейковой безрукавке, надетой поверх форменного кителя, с порога обвел веселыми глазами присутствующих, добродушным баском спросил:

— Значит, пятнадцать суток обеспечено? Давай его сюда, Бровко, этого боксера-чемпиона. На станции снега намело — пропасть, убирать некому.

— Шутки потом, — сказал милиционер, подымаясь из-за стола. — Ты меня с областью по селектору можешь раз в жизни соединить? Сделай, пожалуйста, такую услугу. Надо.

Взглянув на него, дежурный по станции молча подошел к аппарату.

Через несколько минут милиционер склонился над микрофоном.

— Алло! Докладывает сержант Бровко со станции Даньки. Кто слушает? Ага, вот хорошо! Товарищ старший лейтенант, тут такое дело…

За окном проплывала ночь, мелькала огнями разъездов и станций. Матовый плафон лил сверху синеватый свет. В купе стоял дремотный полумрак.

Свет падал на лицо Харпия, темные тени лежали под его глазами, все лицо казалось неживым и застывшим. Ботаник лежал на нижней полке в костюме, не разувшись. Заложив руки под голову, он, казалось, дремал, выставив вверх рыжеватую бородку. Но Бровко видел, что Харпий не спит. Он лишь зажмурил глаза, а веки едва заметно шевелились. Бровко ждал, когда глаза ботаника снова, без всякого выражения, спокойно посмотрят на него и Харпий раскроет рот.

Сержант смотрел на задержанного настороженно. Тупое раздражение вызывали и острая бородка, и реденькая прядь волос, и мертвенно-синее лицо. За несколько часов поездки сержант возненавидел этого ботаника из Коломыи.

В купе они были вдвоем. Харпий изматывал нервы Бровко с нескрываемым злорадством, хорошо зная, что ответить тем же ему не могут.

Сержанту иногда хотелось встать, схватить за плечи этого въедливого типа, тряхнуть его о стенку вагона. Как бы изменилось сразу это ехидное лицо, другим бы стал скрипучий, нудный, с нотками превосходства голос. Но…

Доложив по селектору в линейное отделение милиции о происшествии на станции Даньки, Бровко не предвидел, что эту ночь ему придется сидеть в купе мягкого вагона вместе с Харпием.

В линейном отделении, выслушав милиционера, попросили немного подождать. В репродукторе защелкало, зашумело, потом послышалась чья-то приглушенная, неразборчивая скороговорка. Бровко догадался, что там, в области, не отходя от селектора, дежурный офицер звонит кому-то по телефону.

Через несколько минут из репродуктора раздался голос того же дежурного офицера. Он приказал первым же поездом доставить задержанного Харпия в область. Показания механика Сирченко коротко записать и взять с собой. «С задержанным обращаться вежливо, чтобы никаких потом претензий и жалоб. Вы отвечаете за него, слышите, товарищ Бровко?»

Предупреждение, переданное по селектору, сдерживало Бровко всякий раз, когда его терпению, казалось, вот-вот наступит конец. И он только сильнее сжимал зубы, терпел, делал вид, что его совершенно не трогают выходки Харпия.

Стакан на столике тоненько, певуче позванивал, прикасаясь к бутылке. Бровко сердито отодвинул бутылку в сторону. Ботаник открыл глаза. Они по-кошачьи засветились из глубоких впадин.

— Мне нечем дышать, — требовательно сказал Харпий. — В купе душно. Откройте окно!

Бровко молча встал, зло крутнул никелированную ручку. Из щели повеяло холодным, колючим ветерком, заколыхались тяжелые плюшевые шторы. Харпий отвернулся к стенке, поудобнее устраиваясь на подушке.

В вентиляторе тихо насвистывал ветер. За черным окном плыла ночь. Вагон спал. Лишь изредка на коротких остановках стучали двери купе, слышались в коридоре приглушенные ковровой дорожкой шаги.

Отяжелевшие веки слипались, глаза будто кто-то засыпал мелким песком. Бровко тряхнул головой, слегка отпустил ремень, расстегнул верхнюю пуговицу кителя, привалился спиной в уголке у двери к стенке и с наслаждением вдыхал свежий воздух.

Бровко нервничал. За полгода службы в милиции ему впервые пришлось конвоировать такого наглого задержанного. Изредка попадались на вокзале заезжие карманники, приходилось иметь дело с любителями заглядывать в бутылку, иногда снимал он с подножек «зайцев». Эта публика вела себя совсем иначе. Провинившийся делался смирным и тихим как ягненок, заискивающе заглядывал в глаза. А Харпий наглел с каждой минутой все больше. На протяжении четырех часов, с тех пор как поезд отошел от станции Даньки, Бровко чувствовал себя как на иголках.

— Холодно, — сказал Харпий. — Я моту простудиться. Закройте окно. Потом, я хочу пить. Но имейте в виду, в дороге воды не употребляю. Только крюшон или минеральную.

— Может, шампанского? — буркнул милиционер, закрывая окно.

Спички в пальцах Бровко ломались, он никак не мог раскурить папиросу. Наконец с жадностью затянулся.

Лицо ботаника перекосилось, он замахал рукой, разгоняя дым, притворно закашлялся.

— «Прибой»? Не выношу, гадкий табак. Воняет жженой тряпкой. Вы забыли, что меня мучит жажда?

— Послушайте, вы, — на шее у Бровко вздулись жилы, он бросил папиросу в пепельницу. — Я вам кто, холуй? Не умрете до утра и без минеральной!

— Почему так грубо? — Харпий вызывающе улыбался.

Через четверть часа его стало «знобить». Бровко вызвал заспанного проводника. Тот принес шерстяное одеяло. Не разворачивая, Харпий засунул одеяло под подушку. Милиционер сдержался и на этот раз, лишь еще крепче, до боли в челюстях, сжал зубы.

Вскоре поезд замедлил ход, дернулся несколько раз и остановился. В окно виден был освещенный фасад вокзала. На перроне работал киоск. Сержант отодвинул дверь, выглянул в коридор.

Из открытого тамбура тянуло холодом. Проводника в вагоне не было. Какой-то пассажир, высокий, худощавый, в новом драповом пальто, с желтой папкой в руках, одиноко стоял у окна.

— Гражданин, на минутку.

Пассажир удивленно повернул к милиционеру продолговатое, гладко выбритое лицо.

— Из вините за беспокойство, Моему соседу по купе нездоровится. Вы не смогли бы купить бутылку крюшона или нарзана? — попросил Бровко. — Буду вам очень благодарен. Вот деньги. Стоянка двенадцать минут.

Владелец желтой папки вскоре вернулся. Виновато развел руками.

— К сожалению, в киоске — только яблочный напиток. Устраивает?

— Спасибо. Все равно.

— Что с вашим соседом? Может, вызвать врача?

— Нет, не, надо. Ему уже лучше.

Харпий открыл бутылку, понюхал.

— Кислое пойло. Пейте его сами. Я поберегу желудок.

— Как хотите. — Милиционер наполнил стакан, осушил его двумя глотками, запер дверь и лег на мягкий диван, придерживая рукой кобуру пистолета.

В купе запахло дымом. Харпий курил демонстративно папиросу за папиросой, опустошая пачку «Казбека».

— За папиросами я посылать не буду, — хмуро проговорил Бровко.

— Надо будет — пошлете, — злорадно пообещал Харпий, пуская вверх сизые кольца.

Вентилятор не успевал поглощать удушливый, насыщенный никотином воздух. У Бровко разболелась голова. Он закрыл глаза, проклиная ту минуту, когда впервые увидел на станции Даньки ненавистного ботаника, и не заметил, как задремал.

Взглянув на спящего милиционера, Харпий резким движением отбросил одеяло, опустил ноги на коврик, одернул смятый пиджак. Конвоир лежал, закрыв глаза, тяжело, прерывисто дыша во сне.

Зеркальная дверь купе бесшумно отодвинулась. Пассажир с бородкой, в пальто, наброшенном на плечи, позевывая, будто спросонья, быстрым шагом направился в конец вагона.

В затемненном тамбуре алел огонек папиросы. Мужчина с желтой папкой под мышкой схватил Харпия за руку.

— Быстрее отворяйте дверь! — зашептал Харпий, давясь словами.

— А милиционер?..

— Да открывайте же, ну вас к черту! Потом… Расскажу потом. Не получается? Отойдите, дайте я…

В тамбур ворвался ветер и громкий перестук колес. Внизу мелькала, неудержимо летела куда-то назад, в темноту ночи, заснеженная земля.

— Проклятье! — уже не таясь, громко выругался Харпий. — Высокая насыпь! Что делать?

Напарник не услышал его. Напрягшись, нагнув голову, он резко бросил свое тело вперед, по ходу поезда, и исчез в снежном вихре.

Втянув в легкие побольше воздуха, ботаник надвинул шапку, схватился за холодные поручни и прыгнул следом.

Согнутые ноги спружинили, смягчив удар, но страшная сила швырнула Харпия вниз. Перевернувшись через голову, он покатился с насыпи и боком ударился обо что-то твердое.

Красный огонек заднего вагона удалялся, мигая маленькой подслеповатой точкой. Вдали замирал шум поезда. Вокруг было пусто. Ветер срывал с земли, нес мелкую снежную крупу.

Тупо ныло плечо. Харпий пошевелил руками, ощупал голову и облегченно вздохнул. Всматриваясь в темноту, проваливаясь в снег, он побрел вдоль насыпи назад.

Мужчина в драповом пальто сидел на снегу, широко разбросав полы, словно подстреленная птица.

— Гольбах, что с вами?

— Дайте руку, шарфюрер. И не орите так громко. А, тысяча дьяволов! Я не могу встать. Нога… Кажется, я вывихнул ногу.

— Этого еще недоставало. Ну-ка покажите. — Харпий, он же шарфюрер Коленда, наклонившись, грубо взял Гольбаха за ногу. Тот взвился, как от удара электрическим током, оттолкнул руку Коленды.

— Осторожнее! Болит же…

— Ничего, ничего, это скоро пройдет, — забормотал Коленда и подумал: «Перелом кости!»

Руки Гольбаха беспомощно лежали на снегу. Он не мог встать и бессильно повернулся на бок, тихо и зло ругаясь по-немецки.

От мысли о том, что с ним тоже могло случиться что-то подобное, когда прыгал с поезда, у Коленды неприятно похолодело под сердцем. Оказаться таким беспомощным здесь, около железной дороги, в степи… Милиционер, наверное, уже проснулся, поднял тревогу. От станции к станции полетят приказы, начнутся поиски. Далеко ли уйдешь с немцем, который самостоятельно не ступит и шагу. Нет, им не удастся скрыться. Их обнаружат и схватят, как только рассветет, возьмут голыми руками. Тогда — конец.

«Конец… конец… конец… — настойчиво стучало в мозгу Коленды. — Неужели Гольбах не понимает, в каком положении мы оказались? Сломал ногу… Идиот. Даже не подозревает, что ему уже не вырваться…»

Склонив голову к земле, немец жадно, по-собачьи хватал ртом снег.

— Посижу немного, и мы пойдем. Еще успеем, до утра далеко, — виновато проговорил он. — Нога понемногу успокаивается… Какого беса, шарфюрер, привязался к вам на станции тот сумасшедший? Почему вас задержал милиционер? У вас нашли оружие? Но я же видел, вы выбросили свой вальтер в урну для мусора, когда в окружении толпы вошли в пассажирский зал. Вам повезло, все были заняты парнем, который вас стукнул… Я едва успел купить билет и сесть в мягкий вагон вслед за вами, хорошо еще, что были свободные места. Что же случилось, шарфюрер?

— Случилось то, что ваш Вентрис не мог ничего придумать умнее и выбрал место для выброски у черта в зубах, в этом задрипанном леске под Даньками. На кой ляд надо было лететь сюда, хотел бы я знать!

— Подальше от границы — меньше опасности. Кто же мог предвидеть, что у вас и на юге Украины найдутся старые знакомые. А Вентрис… О, неплохо было бы взглянуть на него здесь, под насыпью, и послушать, что запел бы этот красавчик с усиками! Подставьте плечо, шарфюрер. Вот так. Сейчас я поднимусь. У-у, доннерветтер! Адская боль. Поддерживайте меня. Пошли!

Гольбах повис на плече Коленды. Каждый шаг был для немца мучением. Но он тоже понимал, что ждет их, если они не сумеют отдалиться от железной дороги, найти где-то пристанище, укрыться. И он шел.

Они плелись степью. Четкого плана не было. Их гнало вперед чувство самосохранения, надежда на счастливый случай. Они стремились как можно быстрее и дальше уйти от полотна дороги. Но Гольбах терял последние силы. Он дышал тяжело и прерывисто, пот заливал его лицо. Боль пронизывала все тело, но немец не жаловался, шел с упорством зверя, уползающего в берлогу, чтобы зализать раны.

— Вы не волнуйтесь, шарфюрер. Я дважды спасал вам жизнь, теперь вы оплачиваете свой долг. Мы бывали и не в таких переделках. Мы еще поживем. Выкарабкаемся. Только без паники, только без паники… — исступленно бормотал Гольбах.

— Выкарабкаемся, Гольбах, иначе нам нельзя, — согласился Коленда и едва не упал, споткнувшись о камень. Немец, потеряв опору, зашатался, со стоном сел на снег.

— Что вы там ищете, шарфюрер? Дайте мне руку! — раздраженно прикрикнул он и тотчас же понял, для чего понадобилось Коленде поднимать с земли увесистый обмерзший булыжник. Рука Гольбаха скользнула в карман, лихорадочно ища шершавую рукоять пистолета, и в этот миг тяжелый удар обрушился на его голову.

Гольбах схватился руками за голову и без звука свалился лицом в снег.

Путевой обходчик Сорока в раздумье стоял под насыпью, подсвечивая фонарем, глядел на глубокие следы, что тянулись цепочкой. Следы четко виднелись на нетронутом, прибитом ветром снегу.

Может, следы и не привлекли бы внимания обходчика, но они появились неожиданно, будто человек свалился с неба. Сорока внимательно осмотрел место, откуда начинался след. Снег здесь был утоптан. Кто-то спрыгнул с поезда на ходу совсем недавно. Час назад прошел пассажирский из Киева. Прыгали с него.

Участок Сороки кончался через каких-нибудь полтораста метров. Обходчик снова поднялся на насыпь, прошел по шпалам до контрольного столба, внимательно приглядываясь к колее, и ничего подозрительного не обнаружил. После этого вернулся к странным следам.

Вскоре обходчик увидел еще одну дорожку, оставленную на снегу человеком. С поезда спрыгнули двое.

Что заставило их в глухую зимнюю ночь, далеко от станции покинуть уютный вагон и, рискуя свернуть шею, прыгать с поезда? Если бы следы были по ту сторону путей и вели на восток, обходчик еще мог бы допустить, что кто-то из безбилетных, проехав на подножке от станции Синее Озеро, соскочил здесь, чтобы добраться кратчайшей дорогой напрямую до села Терешковки. Но эти двое направились в противоположную сторону, к небольшому лесочку. Там жилья нет. За лесочком раскинулась пустынная теперь, заснеженная степь… Да и зачем было бы терешковским цепляться на скорый? От Синего Озера к селу пролегает хорошо наезженная дорога, где в любое время дня и ночи можно сесть на попутную машину. Кстати, поезд, что проследовал из Киева, весь из цельнометаллических вагонов. На такой прицепиться почти невозможно. Нет, здесь что-то не так…

Любопытство все больше разбирало обходчика. Помахивая фонарем, он неторопливо начал удаляться от насыпи, проваливаясь валенками в пушистый, свежий снег. Две пары следов переплетались, оставляя неровный рисунок. Казалось, прошли здесь, обнявшись, два пьяных.

Ветер утих. Облака расступились. Снег заискрился в голубоватом сиянии. Мороз под утро крепчал.

Человека, распростертого на снегу, Сорока увидел издали. Мужчина в распахнутом пальто лежал на боку, поджав длинные ноги. Возле его обнаженной головы темнело большое пятно. Немного в стороне валялась желтая кожаная папка, поблескивая никелированной застежкой.

Сорока поставил фонарь, наклонился, пытаясь приподнять человека за плечи. Тот тихо застонал, забормотал что-то невнятно и быстро.

Шестнадцатилетним юношей Сорока воевал с гитлеровцами. В партизанском отряде, действовавшем в этих местах, он был подрывником-минером. Закладывал взрывчатку под железнодорожные пути, пускал под откос вражеские эшелоны, уничтожал мосты, минировал грунтовые дороги. Не раз сталкивался Сорока с оккупантами с глазу на глаз, не раз слышал их речь.

Несколько слов, слетевших с уст незнакомца, заставили обходчика насторожиться. Он разобрал: «Шарфюрер… шиссен… зо махт айн феретер…»[18] Значения некоторых слов Сорока не понимал, но сомнения не было: человек на снегу говорил по-немецки.

Взвалив раненого на спину, Сорока понес его к полотну железной дороги.

Автобус остановился в лесу, на перекрестке дорог. Глухо стукнули передние дверцы, выпустили из машины одинокую пассажирку, и через минуту автобус исчез с глаз.

Женщина какое-то мгновение стояла на шоссе, будто раздумывая, потом решительно свернула на узенькую лесную дорогу, и небольшая фигурка ее сразу же затерялась в густых зарослях орешника.

На ней был ярко-коричневый кожушок с цветным узором на рукавах и на груди, темная юбка, аккуратные сапожки на ногах и теплый пуховый платок, повязанный низко над самыми глазами. Приезжая ничем не отличалась от местных женщин, которых можно было встретить на каждой улице сел и поселков от Верхотурья до самых Карпат. Женщина шла извилистой лесной дорогой, время от времени посматривая по сторонам, как будто угадывая знакомые, но давно забытые места.

Несколько раз навстречу ей попадались одинокие пешеходы; обгоняя путницу, поскрипывали полозьями по талому снегу конные упряжки. Несколько раз женщина, казалось, порывалась заговорить с людьми, о чем-то спросить, но, видимо раздумав, лишь отступала на обочину дороги, пропускала сани и шла дальше.

Вскоре лес поредел. Женщина остановилась на опушке. Прислушалась к доносившемуся с низины лаю собак и, убедившись, что до села уже рукой подать, медленно зашагала в долину, размахивая узелком, зажатым в руке.

На улице по-вечернему притихшего села изредка появлялись люди. Они шли каждый своей дорогой, а молодая женщина в вышитом кожушке, все так же ни о чем никого не расспрашивая, шла протоптанной дорожкой вдоль заборов. Из-под пушистого серого платка блестели темные глаза, ощупывали заснеженные дворы и хаты.

В окнах зажигались огни. Кое-где курился над крышами дым. Невысокая фигурка в кожушке мелькнула в узеньком переулке, который вел вниз, к пруду, и застыла у забора. Женщина открыла калитку и направилась к кирпичному домику, что стоял в глубине двора, окруженный темными деревьями. Окна были закрыты ставнями, сквозь щели пробивался свет. Женщина оглянулась и решительно протянула руку к окну.

…Грицько Горишний только что сел ужинать. Его двенадцатилетний сын Славка пристроился рядом на скамье. Большие шершавые руки Горишнего лежали на столе. Белая вышитая рубашка, которую он, умывшись, только что надел, пахла мылом и суровым полотном.

Славка любил вечера, когда можно было вот так, как сейчас, сидеть за столом в теплой комнате, ощущать рядом тепло отцовского плеча, слушать его рассказ о том, как прошла неделя в работе на их нефтяном промысле.

Славка знает, что затерянные среди гор и леса скважины, где давно уже работает отец, это не простой промысел, на каких добывают нефть. Те, обыкновенные промыслы, разбросаны намного дальше, за несколько десятков километров, в Бориславе и вокруг него. Летом Славка ездил туда с отцом на большой грузовой машине за какими-то металлическими аппаратами, блестевшими на солнце медью рычагов и труб. В Бориславе все совсем иначе. Нефтяные вышки там всюду: на склонах гор, в лощинках, на околице города и даже во дворах и на огородах. И людей около них почти не видно. Только двигаются день и ночь, как живые, бесшумные качалки — вверх-вниз, вверх-вниз, без устали высасывают из земли нефть.

У отца на промысле не так, как в Бориславе. Инженер Иван Сергеевич и его помощники почти не отходят от скважины, колдуют у приборов, что-то измеряют, записывают. Они всегда заняты и озабочены. Днем не утихая стучат моторы. Часто из города приезжают на маленький промысел незнакомые люди. В небольшом домике, куда подвели телефон и где живет старший над всеми Иван Сергеевич, приезжие развешивают на стенах большие листы бумаги, где нарисованы чудны́е кривые линии, и допоздна, обступив эти листы, что-то доказывают друг другу и спорят…

Недавно Славка побывал у отца на работе. И увидел на промысле невероятную картину. Вокруг вышки, что стоит на отшибе, под горой, растаял снег и на земле появилась трава! Стояли крепкие морозы, по нескольку раз на день шел снег, иногда и метель поднималась, а на маленьком островке у скважины густо пробивались зеленые стебельки. Снежинки не успевали опускаться на землю и таяли над вышкой на лету, оседали на траву слезинками прозрачной росы. Из-под земли доносился глухой клекот, словно свирепствовал в глубине разъяренный зверь. Отец и еще несколько работников промысла, которых Славка знал в лицо, и приезжие незнакомые люди стояли под вышкой возле аппарата из труб и шлангов. Инженер Иван Сергеевич, в расстегнутой фуфайке, без шапки, не отводил глаз от приборов, где под стеклом танцевали тоненькие стрелки. Из отверстия в земле, куда спускалась широкая металлическая труба, высоко вверх струей бил раскаленный воздух и дрожал, как в летний зной. Над верхушками сосен клубился белый густой туман…

Как жалел Славка, что в те минуты не было рядом ребят из их шестого «Б». Станешь потом рассказывать про такое чудо, разве поверят. На смех подымут. «Трава на морозе? Приснилось тебе!»

Что происходило в горной долине в тот день, Славка понять не может. Пытался было расспрашивать отца, но тот только улыбается: «Лето зимой началось. Вот и зазеленело». — «Как же зимой — и вдруг лето?» — «А мы под землей печь затопили». — «Вы шутите, тато, а я серьезно… Расскажите!»

Отец потрепал Славку за вихры и уже готов был рассказывать, да, как нарочно, вспомнив что-то, подозрительно взглянул на Славку, протянул руку: «Покажи-ка свой табель». Славка засопел носом, но делать было нечего, полез в сумку. Отец водил пальцем по развернутому табелю, читал вслух: «Арифметика — «четыре», история — «пять», иностранный язык… гм… «тройка». Физика… э, голубчик, плохи твои дела! И по физике «тройка»? Выходит, объяснять тебе нет смысла». — «Почему?» — «Все равно не поймешь», — строго сказал отец. «Пойму! — закричал Славка. — Вот увидите, все пойму. Вы только расскажите». Но отец был неумолим. Он пообещал рассказать про удивительную скважину, как только в табеле появится по физике первая четверка.

Славка заглядывает отцу в лицо, ждет. Может быть, он изменит свое решение, может, забудет о тройке.

Но отец, видно, и не думает отменять свое условие. Он не спеша объясняет матери, почему последнее время редко приезжает домой, рассказывает, как много сейчас работы на промысле и что только недели через три, не раньше, можно будет отпроситься у инженера дня на два, чтобы сделать дома кое-что по хозяйству. А потом опять мало будет свободного времени…

Свежий борщ щекотал ноздри. Грицько Горишний пододвинул сыну ложку, позвал жену:

— Садись, Марийка. Хватит тебе там возиться. Мы с сыном проголодались.

Мария притворно нахмурила темные стрелки бровей.

— Вечеряйте, бродяги. Один неделями домой не является, а другой не успеет из школы на порог — сразу за лыжи. Не дозовешься его. Ужинайте, сейчас сметаны из погреба принесу.

В это время застучали в окно. Горишний поднялся из-за стола.

— Сиди, Грицю. — Мария набросила на плечи платок. — Это, наверное, соседка сито принесла.

Через минуту она вернулась в комнату, пожала плечами.

— К тебе. Женщина какая-то. Говорит, что с вашего нефтепромысла. В хату заходить не хочет, машина ждет ее около сельсовета.

— С нашего промысла? Женщина? — удивленно переспросил Горишний.

— Иди, иди, не заставляй человека мерзнуть.

Незнакомая женщина в вышитом кожушке стояла у крыльца. Ее круглое лицо было словно выточено из мрамора. Черные горошины глаз пристально смотрели на Горишнего. Странная улыбка кривила уголки пухлых губ.

Горишний видел ее впервые; на промысле, кроме старенькой поварихи, женщин не было.

— Добрый вечер, — поздоровалась незнакомка и тихо повторила: — Добрый вечер, Вепрь. Привет тебе от Гандзи.

Горишний невольно шагнул к женщине, под сапогами звонко хрустнули льдинки.

— Тихо будь! — сказала она, не двигаясь. — Не ждал? Думал, забыли о тебе? В пятницу, в двенадцать ночи, выходи к домику лесника, что недалеко от вашего промысла. Тебя встретит там один человек. Возьми вот это. И иди в хату. — Вышитый кожушок почти коснулся груди Грицька, он почувствовал на своем лице горячее дыхание. — И не вздумай играть в кошки-мышки. Слышишь, Вепрь? Не забудь спалить грипс[19].

Горишний стоял, будто загипнотизированный ее взглядом. Гостья нетерпеливо махнула рукой, и он вспомнил: она всунула ему что-то в руку. Подошел к окну. На ладони лежала бумажка. Горишний поднес ее к струйке света, сочившейся сквозь щель в ставне, едва разбирая мелкие буквы, медленно прочитал… Быстро оглянулся. Темная женская фигура виднелась уже у ворот.

— Грицю, где ты? — послышался голос Марийки.

Сдерживая дрожь в теле, Горишний сказал, что посыльная с промысла привезла ему распоряжение утром пораньше явиться на работу.

Мария села рядом с мужем, заботливо застегнула раскрытую на груди рубашку, сочувственно покачала головой.

— Лихо[20] мне с тобой. В выходной и то из дому бежишь.

Вяло пожевав вареник, Грицько отодвинул тарелку, встал:

— Голова что-то разболелась, Марийка. Я лучше лягу.

— Вот тебе и на! Я готовила, варила… Твои же любимые, с сыром. Что с тобой, Грицю? Может, простудился? Так я чай вскипячу, с сушеной малиной попьешь.

Удивляясь резкой перемене в настроении отца, Славка тихонько ушел в спальню, быстро разделся и нырнул под одеяло.

Утром Горишний торопливо позавтракал, постоял у кровати сына и простился с женой.

Рейсовый автобус на Верхотурье, которым удобнее всего было добираться на промысел, прибывал минут через сорок. Но Горишний не стал ждать этого автобуса. Он сел в машину, которая шла в противоположную сторону.

В то время, когда оператор Грицько Горишний задумчиво сидел в автобусе, майор Петришин подходил к дому, где жил полковник Шелест.

Дверь открыла Олеся. Племянница полковника жила у него больше года и была здесь полновластной хозяйкой. Петришин помнил, как в квартире Шелеста впервые появилась застенчивая, по-деревенски одетая девушка. Она приехала с Волыни, откуда был родом полковник, поступать в медицинский институт. У Терентия Свиридовича семьи не было, жил он одиноко, поэтому и слушать не захотел племянницу, когда она заговорила о студенческом общежитии.

Олеся осталась, и с той поры в квартире все изменилось. Не очень уютные, полупустые раньше комнаты, куда хозяин иногда не заглядывал по нескольку дней, теперь стали неузнаваемыми, приобрели уютный, приветливый вид.

В прихожей пахло духами и табаком «Золотое руно». На работе Шелест никогда не курил, а дома иногда набивал короткую трубку, которая всегда лежала на письменном столе.

Олеся, одетая в цветастое ситцевое платье, стояла на пороге и улыбалась. Петришин смущенно мял в руке шапку, не зная, куда ее деть. Каждый раз, когда майор приходил сюда, он невольно ловил себя на мысли, что думает о том, кто откроет ему — сам Терентий Свиридович или Олеся. И хотя заранее знал, что в воскресенье откроет обязательно она, какая-то скованность появлялась в нем, когда он видел перед собой эту большеглазую хрупкую девушку с тяжелым узлом уложенных кос. Олеся тоже чувствовала его замешательство, сталкиваясь с ним на пороге, и старалась быстрее спрятаться в свою комнату. Иногда, разговаривая с полковником, Петришин вдруг замечал, что прислушивается к постукиванию Олесиных босоножек, думает о ней и хочет угадать, что делает она там, за стеной.

В такие моменты Петришин слегка краснел и хмурился, сердясь на себя и боясь, что не сможет скрыть свои мысли от полковника.

— Здравствуйте, Олеся. Терентий Свиридович дома? — майор старательно вытирал ноги о плетеный коврик.

— Дома. Ждет вас и скучает, — Олеся взяла у него шапку, повесила на вешалку.

— Что нового в институте? — спросил Петришин и подумал, что вот сейчас она выскользнет из передней и не выглянет из своей комнаты до тех пор, пока он не станет прощаться с Шелестом.

Олеся качнула головой.

— Новостей много, — тихо сказала она и все еще стояла, опустив глаза, носком туфли поправляя сдвинувшийся в сторону коврик.

— День чудесный, весной на дворе пахнет, — снимая шинель, проговорил Петришин. — Выходной сегодня, а вы дома.

Олеся показала глазами на дверь, которая вела в гостиную:

— Дядя часто забывает о выходных днях. Разве так можно, Арсений Тарасович? Вам ничего, а ему отдыхать надо, у него больное сердце.

— Значит, я виновник его забот в дни отдыха?

— Что вы! Наоборот. — Спохватившись, она тут же добавила: — Наоборот, когда вы с дядей, мне почему-то кажется, что он всегда чувствует себя хорошо.

Из-за двери послышался голос Шелеста:

— Заходите, майор, заходите. Что вам кляузничает там студентка?

Девушка слегка покраснела и, видно стыдясь своей смелости, по-дружески кивнула Петришину, пропуская его в гостиную.

Шелест сидел на диване, обложившись газетами. Шелковая тенниска и тщательно выглаженные шоколадного цвета брюки молодили его. На лице не видно было усталости, как будто он отдыхал перед этим по крайней мере неделю.

— Привет, Арсений Тарасович, привет! Садитесь. Я побеспокоил вас в выходной день не случайно. Лейтенант Валигура доложил: ночью Горишнего навестили. Женщина. Валигура проводил ее до Остудиева. Она оказалась дочкой покойного униатского священника Квитчинского. Во время оккупации служила переводчицей в жандармерии.

— А что Горишний? — скрывая волнение, спросил Петришин.

— Валигура вернулся в село утром. Горишнего дома уже не было. Странно, что он уехал в воскресенье, не побыв с семьей. Не кажется ли вам, что наступило время встретиться нам с Горишним? Или вы уверены, что он сам придет к нам?

— Думаю, придет. Если визит гостьи связан со старым, он должен прийти.

— Будем надеяться, — сухо сказал Шелест. По лицу майора пробежала тень. Полковник отложил газету в сторону, уже мягче продолжал: — Понимаю, Арсений Тарасович. Трудно разочаровываться в человеке. Но иначе мы не можем, не имеем права… Если Горишний не придет сегодня сам, придется съездить к нему. Но еще не все потеряно. Сейчас без четверти два. До вечера еще много времени. Будем надеяться. А теперь обедать, юноша, — закончил Шелест, меняя тему разговора.

— Спасибо, Терентий Свиридович. Я только что…

— Оставьте. Знаю, как было «только что». Столовая, винегрет и кефир. По себе знаю. А теперь у меня хозяйка в доме, — голос полковника звучал с хитрецой. — И еще какая хозяйка, правда ведь?

Они втроем сидели за столом. Отпивая маленькими глотками кофе, Петришин незаметно посматривал на Олесю. Она сидела напротив, замечала его взгляды и улыбалась.

Обед подходил к концу, когда за стеной раздалась трель телефонного звонка. Петришин с надеждой посмотрел на полковника. «Может, Горишний?»

Шелест быстро вернулся из кабинета.

— Ну, молодые люди, я вынужден отлучиться на часок. А вы смотрите, телевизор. Подождите меня, Арсений Тарасович, я скоро вернусь. А ты, студентка, — он погрозил Олесе пальцем, — не вздумай снова уткнуться в книги. На сегодня хватит. Развлекай гостя, чтобы не заскучал. — У глаз Шелеста сбежались лукавые морщинки.

Майор и Олеся остались вдвоем. На матовом экране телевизора мелькали кадры из какого-то фильма. Фешенебельные виллы и роскошные лимузины, мужчины в смокингах, огни реклам, стук биллиардных шаров, дым сигар, суетня ресторанных официантов.

— Вам нравится? — спросила Олеся.

— Не очень…

Щелкнул выключатель. Экран медленно погас.

— Не возражаете, Арсений Тарасович? Давайте лучше поговорим, — просто сказала она.

Незаметно шло время. Олеся рассказывала об институте, о том, как сначала терялась в большом городе, скучала о своем селе, о реке Горынь. А теперь привыкла. Студенческая жизнь такая интересная, и вокруг столько нового…

Майор уже едва не отважился предложить Олесе пойти вечером в театр или в кино, как снова зазвонил телефон. Глянув на будильник, Петришин даже не поверил, что с тех пор, как ушел Шелест, прошло больше часа.

— Арсений Тарасович! — позвала Олеся. — Вас дядя просит.

В трубке послышался знакомый грубоватый баритон.

— Я послал за вами машину. Есть кое-что новое. И передайте моей студентке, что я, пожалуй, вернусь домой поздно. — Шелест сделал паузу, закашлялся или засмеялся, трудно было разобрать. — Свидание на вечер назначать ей не советую, вы тоже освободитесь не раньше моего.

Войдя в служебный кабинет начальника, Петришин увидел на уголке стола разрезанный пакет. Полковник сидел вполоборота к окну, рассматривал какую-то фотографию.

— Не дает вам старик покоя! Верно? Но такая наша служба. — Шелест бросил фотографию на стол, но тут же снова потянулся к ней и передал Петришину. — Взгляните на сию личность. Как бы вы думали, кто это?

Майор взглянул. На снимке было запечатлено лицо уже немолодого, слегка обрюзгшего человека. У него был крупный нос, видимо, светлые и мягкие волосы и такие же брови, высокий узкий лоб. Так выглядел он при жизни, а фотографировали его уже после смерти.

Переведя взгляд на полковника, Петришин взял у него из рук плотный лист бумаги, заполненный машинописью, и углубился в него.

Увидев, что Петришин прочитал документ, Шелест показал рукой на стопку бумаг.

— Эти материалы присланы нам из Москвы по той причине, что многое, изложенное в них, имеет прямое отношение к нашей с вами, майор, работе. И кажется мне, в Москве адресом не ошиблись. Там проанализировали наше донесение по поводу нарушителя границы, назвавшегося Кобцом. Сопоставили донесение с некоторыми событиями, происшедшими позже и в другом месте, а именно — на станции Даньки возле Днепра, затем в районе станции Синее Озеро, и решили, что между этими событиями и появлением Кобца может существовать определенная связь. Насколько такое предположение правильно, давайте разберемся вместе.

— Итак, — продолжал он, — о чем говорится в прибывших материалах? Над нашей территорией был сбит самолет без опознавательных знаков. Летчик погиб. Через день на востоке Украины, неподалеку от станции Даньки, в небольшом лесочке обнаружили два парашюта. В ту же ночь колхозный механик Сирченко на вокзале станции увидел человека, который якобы в 1944 году в Прикарпатье ранил его, Сирченко, выстрелом из автомата. Сирченко служил тогда в армии шофером. Показания его есть среди полученных из Москвы документов. Вы их прочтете и убедитесь, что все сходится к одному: Сирченко вел тот самый «студебеккер», о котором вы мне рассказывали, Арсений Тарасович… Человека, подозреваемого Сирченко, задержали, его конвоировал милиционер, но тот сбежал. Местные чекисты установили, что вместе с беглецом был еще один. Вот он, — Шелест щелкнул ногтем по фотографии. — Они вдвоем выпрыгнули с поезда на ходу. Потом этого нашли под насыпью с раздробленным черепом и сломанной ногой. Перед смертью он произнес несколько слов на немецком языке. Получив донесение, за эту нить ухватились московские товарищи. Фотографии погибшего были переданы по бильду нашим коллегам в ГДР. Ответ из Германии вы только что читали… Таким образом, один парашютист выбыл из игры. Есть такая догадка, что его прикончил напарник. Сломав ногу, немец стал обузой для него… Второй парашютист ушел. Розыски пока ничего не дали. Приметы второго нам сообщаются: он длиннорукий, полный, ниже среднего роста, с рыжей бородкой.

— Выходит, Коленда?

— Выходит, что он.

— Но это же Гандзя-Мацюк! Его внешность. Кроме бородки.

— Да, конечно. И все же нужна стопроцентная убежденность в этом. Людей невысокого роста с длинными руками не так уж мало… У того были документы на имя Харпия, научного работника из Коломыи. Паспорт и командировка остались у раззявы-милиционера, который уснул в вагоне и упустил задержанного. Документы оказались фальшивыми. Тем не менее, только что я запрашивал Коломыю. Там такой не значится, и института, указанного в командировочном удостоверении, не существует в городе вообще. Но проследуем за неким Харпием дальше. Оставим на время приметы, вернемся несколько в прошлое.

Старшина-пограничник Гейко, который задержал Кобца, докладывал вам, что нарушитель очень напомнил ему одного из тех двух бандитов, которые ехали на «студебеккере» в 1944 году в ночь, когда ваш взвод добивал шайку. Если Гейко не ошибается, то Кобец — это Довбня, телохранитель Мацюка. Гандзей он быть не может, того вы знаете лично. Кобец выбросился на мосту в ущелье, изуродованное лицо не дало возможности установить точно, был это Довбня или кто-то другой. Однако мы имеем рапорт Гейко. Имеем также и заявление механика Сирченко: он вез в машине человека, известного сейчас под фамилией «Харпий». Но мы-то с вами — а вы тем более — хорошо знаем, что ехал тогда в «студебеккере» Гандзя-Мацюк. Даже оставив на время Коленду, можно сделать вывод: второй парашютист — Гандзя, и гуляет он сейчас на свободе. Сдается мне, где-то здесь, поблизости, гуляет. Не от него ли приходила посыльная к Горишнему?

— Возможно, — согласился Петришин. — Надо бы поинтересоваться домом этой поповны.

— Оперативная группа уже выехала в Остудиев. Я распорядился. А нам с вами, майор, предстоит поездка к Горишнему. Московский пакет поторапливает. Теперь уже не время продолжать психологические опыты и гадать: придет он к нам сам или не придет?

— Да, — сказал Петришин, — не время.

— Ну и отлично, Арсений Тарасович.

— Я все думаю про Кобца: Довбня он или не Довбня? Только почему он все же заявился сюда в одиночку, раньше Гандзи? Почему они не вместе прибыли к нам?

— Гадать не будем. Садитесь-ка лучше за стол, майор, и читайте московские материалы. Мое изложение — это одно, а вникнуть в каждый документ отдельно не помешает.

— Ранев! Стоянка пять минут. Кому хочется покурить, можете выйти. Только не отстаньте от автобуса, — объявил водитель. Пассажиры заспешили к выходу, несколько человек вышли с вещами.

В Раневе вышел и Горишний.

Не задерживаясь на автобусной станции, он зашагал вдоль площади, стуча подковками тяжелых рабочих сапог.

Вдали, за стенами старинной крепости, виднелись купола церкви. Над ними с карканьем кружились вороны. Под ногами темнел, таял снег. Воркуя, стайками ходили по площади голуби.

Горишний немного помнил этот городок. Когда-то давно, еще в детстве, он приезжал сюда со старшей сестрой. Почти в каждом доме здесь издавна ткали узорчатые ковры. Богатые цветами, с искусным рисунком орнамента, творения рук раневских мастериц-ковровщиц расходились по всей Галиции, Закарпатью, вывозились в Прагу, Вену, Варшаву, Будапешт. Сестра Грицька была на выданье. Она хотела купить в Раневе ковер. Долго ходила по базару, держа за руку брата. Приценивалась. Выбирала. На большой ковер не хватало денег. Кое-как выторговала маленький коврик с красными розами по желтому полю.

Долго висел этот коврик в сестриной хате над кроватью. Потом пришли фашисты, сожгли хату. Сестру, которая была депутатом райсовета, расстреляли за селом, под скалой. Муж ее, колхозный бригадир, не вернулся с фронта…

Воспоминания о прошлом сжали сердце. Горишний достал папиросу, закурил. А мысли не давали покоя.

Грицько собирался после школы поступать в техникум.

Получилось иначе. Грянула война. Едва спасся Горишний от угона на фашистскую каторгу в Германию. Прятался по соседним дворам и в лесу. Отца таскали в полицию, били, все допытывались, где скрывается сын. Поседела, сгорбилась мать… В 1944 году, казалось, беда осталась позади. Советская Армия прогнала оккупантов. Пошел Грицько работать в леспромхоз, собирался осенью ехать в город, учиться хотел и документы отослал уже. Да тут, как снег на голову, свалился проклятый Гандзя-Мацюк, пришел ночью со своими головорезами, полураздетого вытащил из хаты…

Плохо бы все это окончилось для Грицька, если бы пограничники не настигли банду. Арсения Петришина век надо благодарить, не отвернулся, поверил, на работу устроил, на ноги встать помог.

Началась у Горишнего настоящая жизнь. На оператора выучился в Бориславе. Работал. Никто прошлым не попрекал. Потом его пригласили на опытный промысел к инженеру Бранюку. Зарабатывал хорошо. Люди уважали. Приглянулась Марийка. Женился. Сын растет. Дом новый недавно построили. Может, и поздновато немного, но и за учебу принялся, на заочное отделение нефтяного техникума поступил. Вместе с инженером Бранюком в Москву собирался…

Так на ж тебе! Не забыли, через столько лет вспомнили, гадюки. Думал, давно и кости Гандзи сгнили, так нет, уцелел, бандит, снова появился. Связную прислал: «В пятницу, у домика лесника…»

Задумавшись, Горишний едва не столкнулся с пареньком в серой шапке. Спросил, как пройти к милиции. Тот показал.

В просторной, полупустой комнате за деревянным барьерчиком два милиционера играли в шашки. Узнав, кто нужен Горишнему, один из них пояснил:

— Есть у нас такой. Старший лейтенант Кушнир — заместитель начальника райотдела. Но сейчас он отсутствует. — Заметив, что посетитель растерялся, милиционер подошел к барьерчику. — Вам к нему лично? Вы издалека?

— Не то чтобы издалека, но и не здешний… Поговорить мне с Петром Кушниром надо.

— Если по служебным делам, придется подождать до завтра. Воскресенье сегодня, сами понимаете. Старший лейтенант отдыхает. Законно. Выходной день.

— Не могу я ждать до завтра. Семьдесят километров ехал, чтобы с Кушниром встретиться, — тихо сказал Горишний. — Позовите его, товарищ сержант, или дайте домашний адрес. Кушнир меня знает. Очень вас прошу.

Сержант решительно сдвинул ладонью шашки на стол.

— Сбегай, Приходько, ты моложе. Сбегай, — повторил он. — А вы, гражданин, присядьте. Если Кушнир дома, так через десять минут будет здесь.

Ожидать долго не пришлось. Вскоре в коридоре послышались тяжелые шаги. В дверь боком протиснулся офицер в милицейской шинели. На широких плечах белели погоны, черная шапка-ушанка была лихо сдвинута на затылок. Своей богатырской фигурой, дышавшей силой и здоровьем, он, казалось, заполнил всю комнату.

— Так кто же здесь хотел меня видеть? — его густой бас несказанно обрадовал Горишнего. — Ты, чоловече? Ну заходи, заходи вот сюда, в красный уголок, тут и побалакаем. — Кушнир расстегнул шинель, неторопливо подкрутил пышные усы. — Что случилось, друже? Обокрали, мабуть?

— Не узнали меня, товарищ старший лейтенант? — спросил Горишний.

— Постой, постой… Где-то я тебя, кажись, бачив. Постой!

— В яру около хутора Вербцы, в сорок четвертом. А второй раз — у следователя…

— Горишний?! Неужели ты?! Вот так штука… Был совсем зеленый юнец, а теперь как вымахало тебя. Здорово, друже, здорово! — Кушнир тряс Грицьку руку с искренней радостью человека, встретившегося с добрым знакомым. — Садись сюда, поближе. Рассказывай, как живешь, что делаешь. На нефтепромысле оператором? Уже сын в шестом учится? Ну-ну, вот это да, давненько, оказывается, мы с тобой не виделись, ще и як давненько. А яр под Вербцами помню, — усы Кушнира зашевелились, взгляд стал колючим, цепким. — Не повезло мне там. Пока выкарабкался из-под убитого коня, бандиты и навалились кучей. Проволокой давай закручивать меня. Ночью я ту проволоку… — Кушнир развел тяжелые, как гири, кулаки, пристукнул по столу, — и ползком в кусты. Бандиты храпят у костра, а часовой стовбычит в двух шагах. Все равно, думаю, убегу, черта лысого теперь вы меня удержите. А тебя-то я и не заметил сгоряча. Глянул — чьи-то ноги под самым моим носом торчат. Поднял голову, а ты очи на меня вытрищив и смотришь. Если по правде сказать, мороз по телу прошел. Ну, думаю, сейчас гвалт поднимет или прикладом огреет по башке. А ты видишь — выручил.

— Какое там «выручил», — смутился Горишний. — Промолчал, отвернулся, и только. Вы ползете, руки в крови, а у меня сердце замерло: неужели часовой заметит…

— Было, было! Матери его черт. Потом на следствии слышал, ты еще помог кому-то. А на суде я за тебя переживал, — покачал головой Кушнир. — Ну чего он, дурило, с теми сокирниками таскался, думаю? Что его к ним привело?

— Оправдали меня, товарищ старший лейтенант.

— Знаю. Правильно решили. Не тебя одного та бандеровская падаль хотела утопить в болоте. Всех под одну гребенку стричь незачем. Вот и с тобой разобрались по справедливости и учли. Рад за тебя я, Горишний. И что заехал — спасибо. Пойдем сейчас ко мне, с женой познакомлю, по чарке выпьем.

Горишний взял Кушнира за руку.

— Подождите, товарищ старший лейтенант. Не до этого мне сейчас. Я приехал… Вот. Прочитайте, — Грицько положил перед Кушниром клочок бумаги. — Вчера ночью принесли мне.

Кушнир положил записку к себе на ладонь:

Прочитав записку, Кушнир тихо выругался. Тяжело поднялся со стула, подошел к двери, плотно прикрыл ее.

— Рассказывай все по порядку.

На щитке машины стрелка часов показывала половину двенадцатого, когда «Победа» Шелеста остановилась около двора Горишнего.

Марийка еще не спала. Неожиданный приезд полковника и молодого военного с черной перчаткой протеза взволновал ее. Женщина растерянно стояла среди комнаты, прижав к груди только что вымытую тарелку.

Во внешности майора Марии показалось что-то знакомое, кого-то он напоминал ей своим темным чубом, синими глазами, тонким с горбинкой носом. Петришин тоже, глядя на нее, не без удивления припоминал, что на околице села бегала когда-то босоногая девчонка, чем-то очень похожая на жену Грицька. «Неужели дочка старой Стефании?» — подумал Арсений.

Горишнего дома не было. Жена рассказала, как вчера поздно вечером приходила к мужу посыльная с нефтепромысла, как Грицько ни свет ни заря спешно собрался и поехал на работу. Что уехал из дому в выходной — это Марию не удивило, случалось такое и раньше. Беспокоило ее другое: приболел он вроде б, жаловался — голова болит, не поужинал как следует. Почти всю ночь не спал, вставал несколько раз, ходил по хате. Очень беспокоилась Мария, как бы не слег вдруг, да еще не дома, а на работе. Не утерпела, послала на промысел сына Славку. Пусть проведает отца, узнает, как там он. Если что — она тоже поедет туда. Наказала Славке завтра вернуться пораньше, ему после обеда в школу надо идти. А что привело гостей к ним так поздно? Может, что случилось?

Шелест успокоил Марию. Нет, ничего не случилось. Едут они в Верхотурье, вот и решили завернуть к своему знакомому, узнать, как он живет. Они знают, что Грицько работает на промысле, могли бы подвезти его по дороге на работу, чтобы утром не вставать ему на рассвете, не трястись в автобусе. Но если хозяина нет, то пусть она извинит их за такое позднее посещение.

Во дворе Шелест приказал ехать на опытный нефтяной промысел.

Причина плохого настроения и внезапного отъезда Горишнего из дому была понятна Петришину. Но где он сейчас? Поверив в то, что Грицько должен был прийти к нему и сообщить о визите дочери священника Квитчинского, Петришин никак не мог отказаться от этой мысли, смириться с тем, что он ошибся. Может быть, Горишний не решился ехать в город, боясь, что не застанет в воскресенье на работе его, Петришина? Может быть, он уехал на промысел, чтобы поделиться неприятной новостью с товарищами? С инженером Бранюком? С кем-нибудь из знакомых ему пограничников?

Очень не хотелось майору думать о том, что предположения его не оправдаются, что на промысле они тоже не застанут Горишнего.

Молча садились в машину. Третий пассажир — лейтенант Валигура, вынырнув тенью из сада, неожиданно оказался в «Победе». Наклонившись к Шелесту, он тихо сказал:

— Мне оставаться здесь, товарищ полковник?

Шелест подумал, искоса посмотрел на майора.

— Поедете с нами. Дежурить у дома Горишнего нет необходимости.

Перед глазами Петришина снова поплыли окутанные темнотой сады, улицы, дома родного села. Здесь прошло детство Арсения… Вон над дорогой сереет приземистое здание. Там был когда-то магазин. Не раз бегал туда Арсений, зажимая в горячей ладони монетку, чтобы купить коробок спичек. Вечером, склонясь над коптилкой, отец бережно раскалывал ножом каждую спичку надвое, потому что покупать их часто было не по карману. Как-то по дороге в магазин Арсений встретил на выгоне мальчишек с соседней улицы и подрался с ними. Впопыхах забыл о монетке с одноглавым орлом и потерял ее в пыли. С горя убежал в соседнее село к деду. Два дня не показывался отцу на глаза… А там, сразу же за церковью, — пруд, обсаженный старыми вербами. Ловились в нем караси и скользкие вьюны, но не раз приходилось расплачиваться за рыбу рваными штанами, искусанными в кровь икрами. За прудом было поместье владельца гранитных карьеров, первого богатея на всю округу — Мацюка. Сынок его, длиннорукий гимназист, на лето приезжал из Львова и всякий раз науськивал своего пса на сельских ребят, как только они появлялись на берегу пруда…

Давно не наведывался Петришин в родное село. Да и к кому ехать? Отца, матери уже нет в живых, родных не осталось. Друзья детства разлетелись кто куда. Один Грицько Горишний…

Кто же ты, Грицьку? Может, и впрямь душа у тебя чернее ночи?

Такие мысли нахлынули на Петришина, когда проезжал улицами своего села. Майор не знал о том, что забрызганный подтаявшим снегом мотоциклист, разминувшийся с их «Победой» на шоссе еще при выезде из города, был не кто иной, как заместитель начальника Раневской милиции Петро Кушнир. В кармане у него лежало короткое донесение. Кушнир спешил в областное управление КГБ.

Не догадывался и Горишний, что своей беседой со старшим лейтенантом Кушниром подтвердил надежды майора Петришина.

И уж совсем не предвидел Грицько Горишний, какие неожиданные события произойдут с ним вскоре на нефтепромысле.

Подвижной, суетливый инженер Фокеев собирал бумаги, укладывал свертки чертежей в футляры. Бранюк еще раз осмотрел комнату, закрыл сейф, выглянул в окно. Зеленый ГАЗ-67 уже стоял около дома.

Завтра начинала свою работу объединенная научная сессия двух крупнейших в республике научно-исследовательских учреждений — Института жидкого топлива и Института нефти. Очень ответственная аудитория ждала доклад Бранюка о результатах испытаний нового метода нефтедобычи с применением горелки-термоинжектора. Первое заседание сессии было назначено на десять утра в понедельник. Бранюк решил выехать в воскресенье, чтобы вечером в гостинице вдвоем с Фокеевым еще раз просмотреть тезисы доклада и отдохнуть. На сессии будут гости из Москвы, Баку, Сибири, с Дальнего Востока. На кафедру надо выйти со свежими силами, ясным умом, чтобы четко обосновать, изложить каждое положение, логично связать воедино все то, что явилось результатом напряженной работы и поисков на протяжении нескольких лет. Бранюк не был красноречивым и перед аудиторией всегда немного терялся. Хотя в научных кругах его имя уже было известно, отечественные и зарубежные специалисты ссылались на него в своих спорах и дискуссиях, однако всякий раз, когда он видел обращенные на себя взоры десятков людей, он чувствовал себя студентом, пришедшим на нелегкий экзамен…

К тому же надо не забыть отправить из города телеграмму Юрию Калашнику. Прощаясь, он дал Юрию слово, что известит его, как только работа на опытном промысле завершится. Теперь уже можно познакомить его с результатами испытаний термоинжектора последней конструкции. Через неделю после научной сессии Бранюк сделает сообщение в Академии наук. Так или иначе встречи с представителями прессы не избежать. А Юрию очень хотелось первым рассказать читателям о рождении нового в нефтяном деле. Пусть расскажет. Не о нем, Иване Бранюке, нет. То, что завершено, — это детище всего коллектива нефтепромысла, плод работы многих советских людей, носивших в сердце мечту дать в руки своему народу еще одну могучую силу, которая будет служить его процветанию и прогрессу.

Бранюк снова перевел взгляд на окно. На прозрачной синеве неба четко выделялись контуры вышек. Молчаливые ели подступали к ним со всех сторон, как надежная стража.

И Бранюк, и Фокеев, и техник Закиров, сидящий на скамье у окна, и все, кто пришли в свое время на промысел, скоро оставят этот обжитый уголок, где провели не один месяц. На смену им прибудут нефтяники-эксплуатационники. Маленький, когда-то заброшенный промысел не только даст еще тысячи и тысячи тонн драгоценного топлива — он станет школой, где молодые операторы, мастера-производственники, инженеры будут осваивать новую аппаратуру, изучать технологию добычи остаточной нефти из недр земли. Опытный промысел превратится в один из центров переподготовки кадров нефтяников страны. На месте, где стоит ныне этот неказистый домик, вырастут многоэтажные здания. Будут построены лаборатории, лекционные залы, общежития, кинотеатры, библиотеки.

А пока что на промысле работают измерительные стенды, контрольная аппаратура. Тщательно фиксируются сложные процессы, что происходят в нефтеносном пласте после пробуждения его огненным факелом термоинжектора.

Обобщенные, систематизированные данные превратятся в четкие линии кривых, нанесенные на ватман; отобразят продолжительность периода, во время которого увеличивается выход нефти, покажут, на какое время — на год, два или, может, на десять — возвращена к жизни скважина; дадут полное представление о потенциальной мощности каждой скважины, промысла, каждого месторождения «черного золота» после внедрения нового метода.

— Можно ехать, Иван Сергеевич, — Фокеев, уже одетый, держал в руках несколько трубок-футляров с бумагами.

Бранюк протянул руку технику Закирову:

— Вам, Ашер, придется лично проследить за скважиной номер три. Записывайте данные о количестве выхода нефти каждые два часа. Если мы приостановим фиксацию данных хотя бы на сутки, в расчеты может вкрасться неточность. Так вы уж, пожалуйста, займитесь этим сами.

— Будет сделано, Иван Сергеевич. Не беспокойтесь. — Белозубый смуглый Закиров энергично потряс руку инженера. — Желаю вам успеха!

Фокеев и Бранюк направились к выходу и столкнулись на пороге с Горишним. Лицо оператора осунулось, вид был усталый, а глаза возбужденно блестели.

— Григорий Александрович! — обрадовался Бранюк. — Очень вовремя приехали. Мы с товарищем Фокеевым отправляемся в город, вернемся через два дня. Хозяевами здесь остаетесь вы с Ашером. Помогите ему вести наблюдения за третьей скважиной. Вдвоем вам будет легче отстоять вахту до завтра, пока съедутся остальные операторы. Не возражаете?

— Что вы, Иван Сергеевич… Подежурим!

— Ну, друзья, счастливо оставаться!

Машина с Бранюком и Фокеевым нырнула в лес. Закиров и Горишний направились к склону, где виднелась вышка третьей скважины.

Поездка в Ранев автобусом, обратный путь на промысел на случайном самосвале, почти без сна проведенная ночь, нервное напряжение дня — все это утомило Горишнего. Увидев знакомые вышки, он старался поскорее преодолеть километры, отделявшие шоссе от долины, где раскинулся промысел. Думал: придет в общежитие, ляжет на кровать и будет спать как убитый. Но теперь, когда все осталось позади, желание побыть наедине исчезло. На сердце было легко и спокойно, от гнетущего настроения не осталось и следа. Разговор с Кушниром будто снял с Горишнего что-то липкое, омерзительное, мешавшее дышать с того времени, как увидел Грицько белое, словно мраморное, лицо женщины в кожушке. Когда отдал Кушниру записку, врученную ему незнакомкой, было такое чувство, точно освободился от тяжелого камня, висевшего на шее.

Горишнему хотелось видеть рядом людей, разговаривать с ними, что-то делать. Но после отъезда инженеров промысел обезлюдел. Нефтяники, как обычно, разъехались на выходной по домам. Только один неразговорчивый Закиров остался у скважин.

Надвигалась ночь.

Измерительный стенд под навесом на передвижной платформе излучал в темноте зеленоватый холодный свет. Он лился из невидимых, вмонтированных в панель электроламп. За круглыми стеклами щитков пульсировали стрелки дозиметров, показателей давления, температурных фиксаторов с полупроводниковыми термическими сопротивлениями. Панель стенда переливалась сиянием, словно кто-то рассыпал здесь мириады лесных светлячков. Закиров погрузил руку с часами в это мерцающее свечение.

— Через четыре минуты сделаем запись. Потом через два часа — снова. И так до утра. Сверим, Горишний, часы. Сколько на твоих?

— Двадцать семь десятого.

— Поставь двадцать шесть. Твои спешат. Когда будет тридцать, продиктуй мне цифры со шкалы дозиметра.

Горишний склонился над приборами.

Опустевший домик молчал, окруженный зеленью молодого сосняка, слепо смотрел в темноту черными стеклами окон. Под утро приморозило. Свежий воздух, насыщенный ароматом ранней весны, отгонял сон, бодрил.

Промерзший у стенда Горишний направился в домик. Открыл дверь и с наслаждением почувствовал тепло, пахнувшее из помещения. В коридоре стоял полумрак. Маленькая лампочка под потолком бросала на стены красноватый свет. Две комнаты общежития находились в конце коридора, сразу же за кабинетом Бранюка.

Не включая света, Горишний тихо прошел к своей кровати, снял ватник, стащил с ног тяжелые сапоги. Закиров спал, разбросав мускулистые, сильные руки. Рядом, на второй кровати, сонно посапывал Славка. Горишний склонился над сыном, осторожно поправил сползшее одеяло. Славка что-то забормотал сквозь сон, повернулся на бок и затих.

Выплыв из-за облаков, в окно на мгновение заглянула луна. Графин на тумбочке, приемник на столе, вся комната осветилась серебристым сиянием, стала более просторной. Матово заблестели металлические спинки кроватей, заискрились курчавые смоляные волосы Закирова, его черные брови.

Притронувшись к руке техника, Горишний тихо сказал:

— Подъем! На дежурство пора.

Закиров мгновенно открыл глаза и сладко потянулся. Через несколько минут он уже стоял одетый. Закурил. Дернул вверх застежку-«молнию» на своем пилотском комбинезоне.

— Ну, я пошел.

В коридоре хлопнула дверь. Шаги Закирова стихли за окном.

Горишний сел на пружинный матрац. Еще раз посмотрел на сына, улыбнулся. «Набегался… Договаривался тоже идти дежурить к приборам и уснул. Мария придумала такое — отправить хлопца на промысел на ночь глядя. В одиннадцатом часу приехал. Говорит, мать волнуется. Ничего не случилось с ним, а Славке пришлось в такую даль… Впрочем, пусть привыкает. Не маленький. Мальчик сообразительный, бояться за него нечего. Да и прокатиться в автобусе — одно удовольствие для него. Даже на лыжах зимой добирался сюда. И ничего. Не заблудился. Не лоботрясом растет. Жаль только, рано будить придется, чтобы на автобус не опоздал. А Марийка хорошая у него, заботливая. Заметила, что настроение у мужа испортилось, забеспокоилась. Может, он не так, как надо, поступил? Может, нужно было все рассказать Марии о той… что ночью, с запиской?.. А зачем? Чтобы ночью глаз не смыкала? Чтобы еще больше тревожилась? Нет, он не сказал ей, и хорошо сделал… Очень хорошо… не надо…»

Мягкий туман окутывал сознание, уставшее тело расслабло, закачалось на теплых волнах.

…Горишний проснулся вдруг от холода, повеявшего в лицо. По комнате гулял ветер.

Он встал, удивился: окно было раскрыто настежь, как летом. Протянул руку к шпингалету и вздрогнул. Кто-то крепко взял его сзади за локоть. Грицько быстро оглянулся. За спиной стоял человек, будто выросший из-под земли. Горишний подумал было, что все это ему чудится еще во сне, но чужая рука снова сжала локоть.

Голова Горишнего невольно втянулась в плечи, он инстинктивно пригнулся, словно уклоняясь от удара. В сумерках комнаты было плохо видно, но он узнал обращенное к нему лицо.

— Одевайся. Выйдем отсюда. Быстрее! — Голос был глухой, и, хотя прозвучал тихо, едва слышно, у Горишнего заколотилось сердце. Руками, вдруг одеревеневшими, он снял со спинки стула одежду.

В освещенный коридор Горишний вышел первым. Позади слышались крадущиеся шаги. Опередив Грицька, к входной двери прошмыгнул человек в коротком пальто.

Звякнула щеколда двери. Гость повернулся. У Горишнего уже не было сомнения, кто именно стоит перед ним, и все же он крепко, до боли в челюстях, сжал зубы, увидев при свете постаревшее, заросшее, землисто-серое лицо Гандзи.

Гандзя показал на дверь.

— Если придет от вышки тот косоглазый, открывать ему будешь ты… Понял? Кроме вас двоих, здесь никого больше нет? — не ожидая ответа, он криво улыбнулся. — Ну вот, встретились наконец… Письмо мое получил?

Горишний молчал. Усилием воли он уже взял себя в руки. Теперь он лихорадочно думал, как вести себя. Делать вид, что обрадован появлению Гандзи, было бы рискованно. И он стоял, наклонив голову, в позе человека, тоскливо ожидающего, что же будет дальше. На пальто Гандзи налипла рыжеватая глина, сосновые иголки. «По лесу бродил, вокруг промысла… Следил. Знает, что мы с Закировым здесь только вдвоем. И что Бранюк уехал — тоже знает», — мелькнула мысль.

— Получил письмо, спрашиваю? — глаза Гандзи зло блеснули.

— У меня семья, ребенок, — вяло произнес Горишний. — Я жить хочу. Оставьте меня в покое.

— Дурень! — зашипел Гандзя, не без удовольствия заметив состояние Горишнего. — Думаешь, опять заставлю винтовку взять? В лес потащу? Не бойся, этого не будет. Но и хвостом вилять не позволю, — угрожающе шептал он. — Ходил с нами в сорок четвертом? Ходил! Не у кого-нибудь — у Гандзи был. Значит, и убивал, и вешал, и жег. А как же иначе? Сумел замести следы — твое счастье. Но знай, одного слова достаточно, и застегнут тебя чекисты на все пуговки. Будешь артачиться — могу и сам пулей угостить. Думал, шутить будем с тобой? Здесь шутки короткие. Или до конца вместе, или…

Горишний тяжело вздохнул.

— Связали вы меня по рукам и ногам. Деваться некуда. Эх…

— Ничего, все будет лучше, чем ты думаешь, — снисходительно успокоил Гандзя. — Когда Довбня передал тебе письмо?

«Почему Довбня? Что он говорит?» — Горишний насторожился. Гандзя понял его секундное замешательство по-своему.

— Не узнал Довбню? Это же руководитель нашего районного «СБ»[22]. Я послал его к тебе заранее.

Лысого, как пенек, с квадратным подбородком Довбню Горишний помнил, хотя прошло уже столько лет. Там, в банде, Довбня был правой рукой Гандзи, его ближайшим помощником во всех темных делах. Они и убежали вдвоем из Гнилого Яра, бросив всех своих людей, когда банду окружили пограничники.

«Но при чем здесь Довбня? Ведь письмо принесла женщина». — Горишний почувствовал, что говорить Гандзе об этом не следует и что вести разговор надо в таком же тоне, в каком он начался.

— Не узнал я его, — согласился Гриць. — Он приходил ко мне ночью…

— О нем расскажешь позже, — Гандзя вдруг потерял интерес к Довбне. — Встречаться вам уже нет нужды. Все, что от Довбни требовалось, он… выполнил. Теперь слушай, — шея Гандзи вытянулась, пальцы нервно теребили воротник пальто. — Наши дела, Вепрь, идут как следует, мы живем и боремся. Настало время действовать и тебе. На промысле есть человек, которого придется… — Он сделал выразительный жест рукой. — Ясно? Кстати, Бранюк надолго уехал отсюда?

— Не… знаю. Не говорил нам.

— Гм… Так вот. Убрать надо инженера Бранюка, и побыстрее. Вот возьми, — Гандзя протянул Горишнему маленькую пластмассовую трубочку. — Там таблетки. Брось одну в воду или в пищу — и конец. Боишься? — процедил он, увидев, что Горишний побледнел. — Бояться поздно. Сделаешь все, что надо!

— Но я же… потом меня…

— А, ты вон о чем… Напрасно нюни пускаешь. В четверг я буду ожидать тебя в полночь у колодца, что вблизи шоссе на Верхотурье. Знаешь это место? Мы уйдем отсюда, чтобы уже никогда не возвращаться. За границу пойдем.

— Это… правда?

— Мы не разбрасываемся людьми. — Почувствовав, что слова его прозвучали высокопарно, Гандзя поспешно добавил: — Будешь иметь большие деньги. Будешь жить в лучшей гостинице Западного Берлина. Рестораны, кафе, машины… Не пожалеешь, парень. А пока что на всякий случай держи. — Горишний увидел в его руке пачку денег. — Может, понадобятся. Спрячь. Значит, договорились?

Грицько кивнул головой.

Гандзя приказал выключить в коридоре свет. Снова звякнула щеколда. Фигура Гандзи на миг возникла в обрамлении двери и исчезла.

Горишний шагнул было за ним, но остановился на пороге. «Звать Закирова? Догонять? Что делать?» Лоб взмок от пота. Повернувшись, он натолкнулся на стену, в темноте на ощупь искал дверь. Дернул за ручку. В соседней с кабинетом Бранюка комнате на столе стоял телефон. Опрокинув стул, схватил с рычага трубку. Сразу же услышал приятный, будто родной, женский голос:

— Станция слушает.

— Дайте немедленно… Слышите? Алло, станция!

— Я вас прекрасно слышу. Говорите спокойно. С кем соединить?

— Заставу… Скорее!

— Минутку подождите. Занято.

— Алло, станция, станция! Я вас прошу…

Что ответила телефонистка, Горишний не услышал. Удар в затылок бросил его грудью на стол. Телефон полетел на пол, трубка выпала из руки.

— Так ты вон как, собака… Пощаду вымолить хочешь? Продаешь, сволочь?

Рукоятка пистолета на этот раз обожгла Горишнему щеку, болью впилась в плечо. Грицько застонал, пошатнулся и головой вперед, вслепую бросился на темную фигуру, отшатнувшуюся в сторону. Гандзя зацепился ногой за телефонный шнур. Лицо бандита белым пятном мелькнуло перед Горишним. Грицько ударил кулаком по лицу Гандзи и, перехватив его руку с пистолетом, изо всей силы сжал ее пальцами. Гандзя рванулся, не устоял на ногах. Оба повалились на пол.

Горишний был моложе и сильнее. Правой рукой он держал врага, не давал ему освободить руку с оружием, а левое плечо нестерпимо ныло. Что-то теплое и липкое потекло по затылку за воротник.

…Славка проснулся от стука за стеной. Казалось, на пол упало что-то тяжелое. Кровать отца была пуста. Закирова в комнате не было тоже. «Что там гремит?» Мальчик поднял голову с подушки, прислушался. За стеной глухой топот. Кто-то негромко вскрикнул.

Славка вскочил с постели. Босиком, раздетый выбежал в коридор, повернул выключатель. Дверь в комнату, где обычно по вечерам собирались нефтяники, была распахнута. Славка попятился… Свет, упав из коридора, выхватил из темноты двух мужчин. Обхватив друг друга руками, они катались по полу, тяжело дыша, наталкивались на опрокинутые стулья, на телефон, сброшенный со стола.

«Тато!», — хотел крикнуть Славка, узнав отца, но из горла вырвался лишь шепот. За порогом в комнате происходило что-то страшное. Незнакомый мужчина, без шапки, с разорванным воротником измятого пальто, силился вырваться из рук отца. В кулаке незнакомца тускло поблескивал черный пистолет.

Почти не думая, что делает, Славка отскочил назад, изо всей силы дернул дверь кабинета Бранюка. «Ружье!» Только теперь, глянув на коврик над кроватью инженера, мальчик понял, что именно толкнуло его сюда. «Ружье!»

Двустволка висела на месте. Рядом — туго набитый патронташ. Дома в углу за сундуком стояло почти такое же, как и это, ружье — бескурковка шестнадцатого калибра. Правда, отец еще не позволял Славке стрелять и только один раз брал его с собой на охоту. Зато сколько раз, когда матери не было в хате, ружье попадало в руки Славки. Густая насечка приклада ложилась на плечо, глаз ловил маленькую мушку меж стволов.

Привычным движением Славка вложил в казенник два картонных забитых пыжами патрона. Прыгая через порог, услышал резкий, как щелканье бича, треск и звон разбитого стекла. В коридоре сладковато запахло пороховой гарью.

От легкого сквозняка шелестели на столе страницы развернутой книги. Под окном блестели осколки стекла. Мужчины в разорванном пальто в комнате не было. Отец стоял на коленях, силясь подняться с пола, прижимал ладонь к груди.

Глотая слезы, Славка высунул ружье в выбитое окно. Два выстрела слились в один, громом прокатились по горной долине.

Телефонистка в Верхотурье, щелкнув штепселем коммутатора и убедившись, что линия освободилась, успокоила нетерпеливого абонента:

— Будете говорить. Даю заставу.

Где-то на противоположном конце линии, откуда секунду назад доносился взволнованный мужской голос, послышался неразборчивый шум и треск, трубка умолкла. Рука телефонистки потянулась было к коммутатору, готовая выдернуть штепсель из гнезда, и повисла в воздухе. Нет, что-то не похоже, чтобы на промысле бросили трубку на рычаг. Не похоже. Мгновение поколебавшись, телефонистка скользнула пальцами по нижним штепселям, передернула шнуры.

— Застава! Застава! Застава!

— Дежурный по заставе старший сержант Макушенко слушает, — загудело в мембране.

— Застава, только что вас вызывали из хозяйства Бранюка. Настойчиво просили соединить. Абонент волновался, едва поняла, что он хочет. Во время разговора связь внезапно оборвалась.

— Вы уверены?

— Нет даже индукции. Возможно, повреждение на линии. В последнюю минуту в трубке послышался странный шум и как будто крик. Поскольку звонили на заставу, решила вас предупредить.

— Тот, кто звонил, не назвал себя?

— Нет. Но говорил не Бранюк, его голос я знаю.

Как только дежурный по заставе выслушал телефонистку, под рукой снова загудел зуммер. Докладывал ефрейтор Цыбульников. В районе действий его наряда, в квадрате 2-13, только что раздались два выстрела. Били из дробовика, дуплетом. Наряд спешит на место, откуда стреляли.

Цыбульников не делал никаких выводов, не высказывал своих предположений. Он лишь докладывал о событии.

Выстрелы из дробовика, услышанные Цыбульниковым, сами по себе не были чем-то необычным. Стрелять мог и кто-нибудь из охотников. Однако в сочетании со звонком телефонистки сообщение ефрейтора уже приобретало особое значение. «Хозяйством Бранюка» назывался один из объектов пограничной зоны, опытный нефтепромысел, что находился в том самом квадрате 2-13, где раздались выстрелы. Совпадение места событий требовало незамедлительных действий.

Ровно через две минуты после того, как ефрейтор Цыбульников передал донесение, старший сержант Макушенко позвонил начальнику заставы. Еще через пять минут два солдата и сержант, взяв оружие из пирамиды, выбежали во двор, тенями промелькнули мимо часового у ворот и исчезли в тумане, что клубился, наплывал с гор.

Лес расступился. Далеко внизу, справа от шоссе, сквозь молочную завесу тумана замигало несколько светлых точек.

— Промысел, — сказал Петришин.

Машина мягко остановилась. Водитель оглянулся.

— Где сворачивать в долину, товарищ майор?

— Прямо давай, прямо, — кивнул Петришин. — Промысел близко отсюда только для пешеходов. Машиной надо в объезд, через перевал. Другого пути нет. Километров двенадцать придется дать крюку.

— Двенадцать так двенадцать, — равнодушно повторил водитель, и «Победа» помчалась дальше, освещая пустое шоссе.

Полковник Шелест молчал. Молчал и лейтенант Валигура, покачиваясь в такт движению машины, которая шла на подъем.

Дорога огибала высокие холмы, извивалась змеей до самого перевала, а там начала круто падать вниз, то отступая от скал, то приближаясь вплотную к ним. Свет фар колебался на темном граните. Иссеченные трещинами камни вспыхивали искристыми крупинками кварца и ручейками воды, скованной предутренним морозом.

Скоро гранитный коридор остался позади. Близкие деревья изменяли окраску. Ночь отступала медленно, нехотя, и все же с каждой минутой становилось светлее.

Петришин тронул водителя за плечо, показал рукой направо. Машина круто завернула в лес. Несколько раз между стволами деревьев мигнули уже знакомые огоньки на вышках. Впереди лежал промысел. «Победа» нырнула под низко нависшие ветки и остановилась, осветив фасад небольшого домика.

Солдат с автоматом вышел из-за ели и преградил прибывшим дорогу.

Возвращая Шелесту служебное удостоверение, пограничник приложил руку к шапке, тихо доложил:

— Товарищ полковник, на промысле тяжело ранили рабочего.

Они поспешили в конец коридора. Через плечо Шелеста Петришин заглянул в ярко освещенную комнату: «Он!»

Горишний лежал на кровати. На обветренных щеках проступала бледность. Плечо белело широкой марлевой повязкой. Рядом на стуле с кружкой в руках сидел чернявый скуластый мужчина, одетый в пилотский комбинезон. Находившийся тут же молодой пограничник, увидев прибывших, повернулся к Петришину.

— Товарищ майор, старший наряда ефрейтор Цыбульников. Прикажете доложить…

Шелест остановил его жестом:

— Раненого в машину! Лейтенант Валигура, сопровождайте до города. В первом же населенном пункте возьмите с собой врача или фельдшера, кто будет. — Посмотрев на Петришина, он с немым вопросом указал взглядом на кровать. Петришин понял полковника, сказал:

— Горишний.

Валигура, шофер и Закиров осторожно подняли раненого на руки. Майор вышел следом за ними. Шелест опустился на стул.

— Когда это случилось, ефрейтор?

— Час назад. Я и рядовой Карась обходили участок границы, услышали выстрелы из охотничьего ружья и поспешили сюда. Закиров, тот, что в комбинезоне, уже перевязывал раненого. Как выяснилось, ночью на промысел пробрался неизвестный и выстрелом из пистолета ранил оператора Горишнего. Когда в соседней комнате между ними возникла стычка…

— Подождите, ефрейтор, — нетерпеливо свел брови Шелест. — Прежде всего, какие приняты меры?

— С заставы сюда направлена группа бойцов. Они сейчас прочесывают лес. Потом, когда я еще раз позвонил и доложил о нападении на Горишнего, заставу подняли по тревоге.

— Здесь есть телефон?

— Есть, но аппарат разбит. Я связывался с заставой через телефон специального назначения, из леса.

— Позвоните на заставу, чтобы выслали ищейку.

— Инструктор службы собак старшина Гейко уже выехал сюда на машине вместе с начальником заставы. Через двадцать минут они будут здесь.

Шелест встал.

— Значит, подробностей покушения на Горишнего вы не знаете?

Ефрейтор показал рукой в угол комнаты. Полковник оглянулся и только теперь заметил мальчика, лежавшего на кровати, уткнувшегося лицом в подушку. Его острые плечи вздрагивали.

— Сын Горишнего, — объяснил ефрейтор. — Он как раз и стрелял из ружья преступнику вслед. Увидел, что отец ранен, ну и вот…

Шелест подошел к кровати, положил руку на голову мальчика.

— Успокойся, не надо плакать. Ты смелый. Стрелять из ружья не побоялся. Расскажи, что здесь произошло. Ты видел того бандита? Какой он из себя?

Славка всхлипнул, сел на кровати.

Когда Петришин, отправив машину, вернулся в комнату, полковник Шелест и Славка Горишний сидели рядом. Размазывая по щекам слезы, шмыгая носом, мальчик рассказал обо всем, что случилось после того, когда он проснулся внезапно от стука за стеной.

Ефрейтор Цыбульников оставил в комнате все так, как застал, не разрешил прикасаться к вещам. На полу валялись опрокинутые стулья, около сдвинутого в сторону стола чернел разбитый пластмассовый телефон с круглым диском без цифр. Поваленный на бок, лежал у порога большой медный сифон, из отвернутого краника вытекали остатки газированной воды…

Пес Сигнал завертелся на месте, обнюхал пол, стулья, телефон, рванулся к стене, царапнул лапами подоконник и выпрыгнул в окно. Гейко едва успел отпустить поводок и вслед за овчаркой выскользнул через окно на двор.

Невидимый на земле след, покрытый слоем прошлогодних листьев, веток и гнилой коры, смерзшихся в сплошную грязноватую глыбу, лишь уловимый острым нюхом собаки, повел за пределы промысла, в лес, в направлении на восток. Потом след круто отклонился к горному кряжу, петляя меж деревьями, кустами дикого боярышника и валунами, которые все чаще встречались на пути.

Уже рассвело. За проводником и овчаркой бежали несколько пограничников, тоже прибывшие на промысел в машине. Поднявшись на склон холма, старшина с тревогой увидел вдали село. Оно жалось к горам, маленькие деревянные хатки издали казались игрушечными. По дороге ползло несколько машин.

«Плохо… Если Сигнал выйдет на дорогу, придется возвращаться ни с чем», — подумал Гейко. Но Сигнал, не добежав до села с километр, круто повернул в сторону и повел старшину вдоль дороги, по краю поля скошенной кукурузы. Обойдя поле, выскочил на пахоту. Здесь Гейко сам увидел следы. Отпечатки ног на черной подмерзшей пахоте были большие, глубокие: беглец торопился, бежал широким шагом, увязая во влажном грунте, несколько раз останавливался, счищал с обуви налипшую землю.

Пограничники, спешившие позади, давно отстали. Оглядываясь, старшина еще некоторое время видел фигуру ефрейтора Цыбульникова, но вскоре и тот не выдержал темпа. Нелегко было соревноваться в беге с Гейко. За годы службы на границе старшина научился без отдыха преодолевать большие расстояния, спеша за четвероногим другом; привык равномерно распределять силы, оставляя километр за километром, поспевать за нетерпеливой овчаркой, давая ей возможность свободно идти по следу, не чувствовать скованности от поводка. Сигнал не любил, когда его сдерживали. Нагнув голову к земле, он легко нес свое сильное тело. Стоило проводнику на мгновение задержаться, нарушить ритм бега, и Сигнал начинал нервничать, дергал поводок из рук старшины.

На берегу узенькой безымянной речки они остановились. След исчез. Незамерзающая горная речка бурлила и пенилась, мутная вода билась о камни. Неизвестный пошел вброд.

Лишь выбравшись на противоположный берег и пройдя с километр вниз по течению, старшина облегченно вздохнул. Овчарка уверенно бросилась в прибрежные кусты, снова напала на потерянный след.

Около пустой овечьей кошары Гейко решил несколько минут отдохнуть. Когда переходили речку, за голенища полилась вода. Ноги промокли. Сапоги начали тереть ноги. Ломило спину. От поводка болели руки. Устал и Сигнал. Он высунул язык, жадно хватая воздух. Старшина поправил ремень автомата, полою шинели вытер мокрые собачьи лапы.

— Вперед, Сигнал! Вперед!

Вскоре Гейко с удивлением заметил, что тот, за кем они гнались, описав дугу километров на восемь, постепенно изменял направление и теперь уже шел назад, в сторону границы. В памяти всплыл рисунок карты, задернутой синей шторкой в кабинете начальника заставы. В окружающем пейзаже было что-то удивительно знакомое. Местность, где Гейко находился сейчас, не входила в зону их заставы. И все же старшина все больше убеждался, что не впервые видит и этот густой, еще по-зимнему голый лес, массив которого протянулся до самых синих гор, и те два острых холма, похожих один на другой, как близнецы, и кусочек волнистой, покрытой сухими бурьянами равнины, что желтеет островком меж горами и лесом, упираясь в бескрайнее море камыша.

И Гейко вдруг вспомнил. «Камыши… За ними — низина и болото». Следы врага вели к болоту. К тому болоту, где несколько лет назад, давно, еще во время войны, была обнаружена брошенная бандитами автомашина!

Зеленый «студебеккер», пробитая пулей пилотка в кабине… Сколько раз укорял себя Гейко за то, что пропустил машину в ту ночь у Гнилого Яра.

«Неужели Сигнал пойдет к болоту, к тому месту?» Что будет, если пойдет, Гейко еще не смог бы объяснить себе, но эта мысль уже не покидала его, и рука сжала автомат. Какое-то неясное подсознательное чувство подсказывало, что здесь произойдет нечто важное и неожиданное, будто чья-то невидимая рука начинает сводить вместе давно разъединенные, разорванные концы общей цепи событий, полузабытых, почти стертых в памяти временем.

Сигнал к болоту не пошел. Уже виднелись голые вербы, слышен был шелест камыша, но овчарка, вопреки ожиданиям Гейко, устремилась к лесу.

От земли повеяло сыростью. Молоденьких зеленых сосен, радовавших глаз около вышек нефтепромысла, здесь не было. Неподвижно стояли дубы, закрывая ветвями синеву неба. Изредка попадались ели, стройные, высокие и молчаливые. Вывернутый с корнями бурелом то и дело преграждал путь, словно не пускал посторонних в мрачное, сумеречное царство деревьев. Тоненьким голосом распевала вверху птичка, ее трель казалась странной в этой глухой, безмолвной чаще.

Сигнал заволновался. Гейко приготовил оружие. Они выбежали на поляну, коридором пролегавшую меж деревьями. Высунувшись из-за куста, овчарка замерла и насторожила уши, как будто испугалась неожиданной пустоты перед собой.

— След, Сигнал! Ищи!

Требовательный голос проводника не подбодрил собаку. Казалось, ей надоело подчиняться приказам. Прыгнув в сторону, Сигнал бросился к гнилому пню, позеленевшему от мха, тихо зарычал. В глазах собаки вспыхнула ярость. Она не хотела идти дальше.

«Что с Сигналом?» Гейко удивленно оглянулся, вышел на поляну. Под ногами пружинило. Мокрый хворост тугим слоем лежал под остатками снега. Булькая, выступала из-под хвороста вода. Рядом в ветвях бодро выстукивал дятел. В воздухе стояла прозрачная сизая мгла, трепетно покачивалась, поднималась вверх и таяла, разорванная лучами солнца. Ничто не нарушало лесного покоя. Но Сигнал по-прежнему косил глазом на трухлявый пень.

Старшина остановился около старой ели. Ее высохший, потемневший ствол выделялся среди других деревьев. От легкого удара прикладом сверху дождем посыпались иголки. Подняв голову, старшина увидел на стволе несколько широких продольных щелей, кора вокруг них была покрыта копотью, блестела потеками застывшей смолы.

Догадка вспыхнула молниеносно. Старшина понял, откуда взялись закоптевшие отверстия. И в этот миг Сигнал с силой дернул поводок. Один за другим глухо стукнули выстрелы. От ствола ели в лицо брызнули кора и щепки. Старшина упал за дерево, прижав к себе дрожащую, возбужденную овчарку. Еще раз тонко свистнули пули.

Осторожно высунув ствол автомата, пограничник, не целясь, пустил веером длинную очередь и быстро выглянул на поляну. Пня, к которому только что рвался Сигнал, на старом месте не было. Пень лежал в стороне, поваленный набок, а там, где он стоял минуту назад, темнело в земле круглое отверстие.

Кому-нибудь это, возможно, показалось бы невероятным, но не Гейко. Покрытый копотью и смолой ствол ели уже рассказал ему многое. Старшина прицелился, ожидая. Сигнал нетерпеливо повизгивал. В отверстии у пня что-то мелькнуло. Гейко нажал на спуск. Шапка, поднятая из-под земли на палке, отлетела в сторону, прошитая пулями.

Не отрывая взгляда от круглого отверстия на поляне, старшина левой рукой вынул из подсумка две гранаты. Подумал. Положил гранаты перед собой и достал ракетницу.

Первая ракета с шипением пронеслась мимо цели, ударила о землю синим огнем и отлетела, догорая, в кусты. Вторым выстрелом Гейко попал точно: темное отверстие у пня окуталось сизым дымком. Старшина торопливо вложил в ракетницу новый патрон. Третья огненная стрела, оставив в воздухе беловатый след, тоже впилась в нору. Четвертая ракета взвилась высоко над лесом.

Теперь Гейко поглядывал вокруг. Враг мог выскочить неожиданно где-нибудь позади или сбоку через запасный лаз. Но, видно, из подземного логова другого выхода не было. Вслед за удушливым фосфорным дымком, курившимся из-под земли, появился сначала на палке грязный платок, потом вылетел, стукнувшись о пень, пистолет и показались вытянутые руки.

Невысокий длиннорукий мужчина в испачканном пальто, без шапки выполз из норы. Скорчившись, он хрипел и кашлял, царапая пальцами холодную, сырую землю. Из налитых кровью вытаращенных глаз текли слезы.

Гейко стоял над ним, ждал. У ног старшины застыл Сигнал, по первому приказанию готовый броситься на врага.

— Старый бандитский тайник, с дымоходом в стволе подгнившего дерева и с лазом, замаскированным пнем… Знакомые штучки. — Полковник Шелест обошел вокруг отверстия, зиявшего в земле.

Нора была вырыта давно. Срезанный и подтесанный пень, как пробка, закрывал отверстие, не один год оберегая тайник от дождей и талого снега. Нора дышала кисловатым угаром и прелью.

Зеленый вездеход стоял на краю поляны. Из машины выглянуло небритое, измятое лицо Гандзи-Мацюка-Коленды. Он сидел между двумя пограничниками, желтый, как лимон, блуждающими глазами следил за тем, что происходит около его последнего убежища. Сигнал лежал под машиной, положив голову на лапы, и, казалось, дремал, как будто хотел сказать людям: «Моя роль окончилась, теперь я в ваши дела не вмешиваюсь».

— Волнуетесь? — спросил Шелест Петришина. — Правду говоря, мне тоже не терпится. Заинтриговали вы меня, хотя и не очень верю в существование кладов. Старшина, ну что там? — наклонившись, крикнул вниз полковник.

Из-под земли в ответ донесся глухой голос. В черном провале ямы заколебался луч фонарика.

…Гейко наклонился, осветил низкий земляной тоннель. Со стен, оплетенных лозой, капала вода. Могильный воздух подземелья пахнул в лицо болотом и остатками невыветрившегося фосфора. В конце тоннель расширялся в просторную нишу. Здесь уже можно было выпрямиться, рука едва доставала до потолка. Сбоку у стены стоял грубо сколоченный топчан с остатками гнилого сена. На полу валялся разбитый фонарь «летучая мышь». Мокрые, полуистлевшие ветки, которыми когда-то устлали пол, были скользкие, прилипали к сапогам. По стенам ползали мокрицы. Две ржавые немецкие винтовки стояли у выложенной из камня печки, забитой холодным пеплом. Над печкой в стене виднелась глубокая дыра дымохода, что вела в ствол старой ели.

Видно, не одну ночь ковырялись в земле, как кроты, бандеровские головорезы, пока построили это тайное логово в глухом лесном углу. Что видели эти стены, свидетелями каких мрачных сцен были они, пряча бандитов от света и солнца, от людских глаз? Все дышало здесь запустением и тленом.

Морщась от прикосновения холодных капель, падавших на руки, за воротник, Гейко в последний раз повел фонариком вокруг себя, взял под руку ржавые винтовки и хотел уже поворачивать к выходу, но тут его внимание привлекла куча веток под топчаном. Старшина толкнул ногой присыпанный землей хворост. Сапог стукнулся обо что-то твердое.

От толчка топчан развалился. Разбросав гнилые палки, Гейко нащупал что-то похожее на ящик, завернутый в брезент. Истлевшая ткань расползалась в руках, обнажая фибровый чемодан, покрытый плесенью, с позеленевшими медными замками.

Спрятав фонарик, Гейко осторожно поднял чемодан и пошел на свет, падавший сверху, в конце тоннеля…

Лифт бесшумно взлетел на пятый этаж. Шелест и Петришин открыли решетчатую дверь и вышли в полукруглый вестибюль, сверкавший зеркалами дверей и натертым паркетом.

В помещении института стояла тишина. Где-то однотонно гудел вентилятор или электромотор. Вдоль стены на застекленных полочках лежали сотни разнообразных минералов, огромная коллекция образцов, занимавшая половину вестибюля. Над дверями светились таблички: «Лаборатория», «I сектор», «Геологическая группа», «II сектор», «Нефтяная группа»…

Под ветвистой пальмой дремал седой швейцар. Узнав, к кому пришли посетители, он коротко объяснил:

— Кабинет номер семнадцать.

Петришин постучал в высокую белую дверь.

— Войдите!

Бранюк с недоумением смотрел на незнакомых людей, на погоны и шинель Петришина, на чемодан в руках Шелеста, размышляя о том, кто они, с каким делом явились.

— Иван Сергеевич Бранюк? Очень приятно. Шелест. Я звонил вам час назад. Знакомьтесь, майор Петришин. Извините, что оторвали вас от работы.

— Ничего, ничего. — Бранюк пожал гостям руки, быстрым движением снял со спинки кресла пиджак, поправил галстук, виновато сказал: — У нас здесь посторонние редко бывают, работаю по-домашнему… Вы пришли, товарищи, наверное, в связи с той неприятной историей с оператором Горишним?

— Да, именно эта история привела нас сюда, — улыбнулся Шелест.

— Жаль, но я вряд ли смогу добавить что-то новое.

— А это и не нужно, Иван Сергеевич. Все уже прояснилось.

— Вы хотите сказать — преступник пойман?

Шелест утвердительно кивнул головой. Петришин сидел в стороне молча.

— Не удивляйтесь, Иван Сергеевич, но история с Горишним непосредственно касалась вас, точнее — вашей работы.

— Не понимаю…

— В двух словах всего не изложить. У нас еще будет время поговорить поподробнее. Сегодня нас привело к вам другое. Куда прикажете поставить чемодан? На стул можно?

Шелест жестом пригласил инженера подойти ближе, открыл крышку. Бранюк с нескрываемым удивлением склонился над чемоданом. Там лежали бумаги. Инженер недоуменно взял несколько пожелтевших листов, — видно, они были недавно влажными. Теперь их высушили, края осыпались от прикосновения пальцев.

Прочитав первую страницу, Бранюк лихорадочно начал перебирать бумаги.

— Это же… Да это… Откуда? Товарищи, где вы взяли?.. Это же архив Крылача, моего дяди! Как он попал к вам?

— Во время войны националисты-бандеровцы пытались переправить бумаги за границу, но не смогли. Они спрятали чемодан в своем старом тайнике, в лесу. Теперь архив кому-то понадобился снова. За ним пришли. Бандит, который стрелял в Горишнего, имел задание уничтожить вас, а эти бумаги доставить в Западный Берлин.

— Но ведь дядю увезли эсэсовцы, это было на моих глазах. Почему же бумаги оказались у бандеровцев?

— Те и другие действовали заодно. Могу добавить: за архивом их и теперь снарядили в паре — бывшего офицера СС и бандита-оуновца. Они спелись давно. А дядя ваш… он погиб еще в сорок четвертом, в день ареста. Если эти бумаги помогут вам в работе, будем рады. Не думаю, чтобы иностранная разведка охотилась за архивом, который не представляет особой ценности.

Бранюк дрожащими руками раскладывал бумаги на полу.

— Одну минутку… Я хочу проверить. Эти выкладки должны быть… Вот здесь. Ага, так и есть!..

Он нашел то, что искал.

— Извините. Все так неожиданно. Еще совсем недавно это богатство избавило бы меня от многих бессонных ночей. Понимаете, для завершения нашей работы недоставало последнего звена. Оно вот, — инженер потряс зажатыми в руке листками. — Я предполагал, что Крылач нашел как раз такое решение… Нефть, сама нефть — вот что является наиболее эффективной питающей средой подземного огненного факела! Нам удалось наконец нащупать решающее звено. Сегодня архив Крылача уже не открывает нам чего-то принципиально нового, но его работа подтверждает правильность пути, по которому мы шли.

— Следовательно, товарищ Бранюк, ваше изобретение является воспроизведением изобретения Крылача, гак сказать, его копией? — спросил Шелест.

— Не совсем так, конечно, и все же в работах много общего. Если судить по этим бумагам, то принцип действия аппарата Крылача несколько иной. Это естественно. У нас было больше возможностей, да и наука не стоит на месте. Однако то, что создал Крылач, тоже могло бы вполне удовлетворить нефтяную промышленность.

Шелест взглянул на Петришина.

— То-то архив Крылача не давал им покоя! Они давно знали, сколь важно изобретение. Тем лучше, что бумаги не попали в чужие руки. Мы, товарищ Бранюк, уполномочены передать архив в ваше распоряжение. Он принадлежит вам по праву.

— Спасибо. Я сохраню эти бумаги как память о человеке, который отдал жизнь во имя науки. У дяди была иная цель, ради которой он трудился многие годы. Кажется, он мечтал получить много денег, чтобы иметь возможность без помех заниматься научными исследованиями. Он замкнулся в себе, и, возможно, это погубило его. Жаль, что его нет сейчас с нами. Он мог бы еще многое сделать.

— Верно. Ростислав Захарович Крылач нашел бы свое место в жизни. Он был порядочным человеком и незаурядным специалистом, — задумчиво сказал Шелест.

— Разве вы… знали моего дядю? — поднялся Бранюк.

Полковник сказал:

— Я знал не только Ростислава Крылача, я знал его сестру — она была твоей матерью, еще лучше я знал ее мужа — своего лучшего друга и товарища по подполью Сергея Бранюка, твоего отца. Я знал и тебя, Иван, еще вот таким мальчонкой.

Уголки губ инженера дрогнули. Он смотрел на Шелеста пристально, будто узнавал этого уже немолодого человека с крепкими руками рабочего. Затем Бранюк быстро подошел к столу, вынул из ящика небольшую фотографию.

— Вы принесли матери это фото? Вот здесь, рядом с отцом… около знамени. Как же я не узнал вас сразу!

Шелест взял в руки старый, выцветший снимок.

Развернутое полотнище знамени. Вышитые шелком слова: «За вашу и нашу свободу!» Взявшись за древко, стоит он, Терентий Шелест, кузнец с Подзамче, комиссар Интернационального батальона. А рядом — в берете, с пистолетом на поясе друг его молодости Сергей Бранюк и еще много друзей, опаленных знойным испанским солнцем.

Майору Петришину показалось, что полковник пошатнулся. Но, наверное, это лишь показалось ему. Шелест стоял прямо, твердо держал фото в руке, и лицо его было спокойно, только где-то в глубине глаз теплилась затаенная грусть.

О чем думал он? Может, ему слышался стук пулеметов в оливковых рощах Гвадалахары или гром снарядов на улицах пылающего Мадрида; может, он видел в эти минуты отважного полковника Вальтера, который шел во весь рост в атаку, вел на окопы франкистов молодых, горячих сердцем юношей из Варшавы, Киева, Ленинграда, Праги?.. Может, вновь возник перед его глазами клочок каменистой испанской земли и склоненная к ней голова львовского столяра-краснодеревщика коммуниста Сергея Бранюка?..

Как-то сразу зацвели каштаны. Распустилась сирень. Зеленые листья шумели за окнами палаты, покачивались над застекленной верандой. С утра искрилась на газонах роса. Потом майское солнце брызгало лучами в сад, на посыпанные песком дорожки, на траву, на стены двухэтажного здания клиники, будто кто-то стелил ослепительные, золотые покрывала.

Стояли теплые дни. На небе ни облачка. В траве без устали трещали кузнечики, на деревьях птицы вили гнезда. Не верилось, что сразу за оградой, за этим садом бурлит многолюдный город.

В один из таких дней молодой мужчина в полосатой пижаме сидел в беседке в глубине сада хирургической клиники. Он склонился над книгой. На его недавно стриженной голове пробивался ежик светлых волос. На затылке, выше правого уха, виднелся розовый шрам. Углубившись в чтение, мужчина в пижаме не заметил двух военных, вышедших из-за кустов сирени.

Полковник Шелест, в гимнастерке, туго перетянутой ремнем, в зеленой фуражке пограничника, толкнул майора Петришина плечом. Тот улыбнулся, громко сказал:

— Больной, время на процедуры!

Мужчина со шрамом поднял стриженую голову. Это был Грицько Горишний.

Увидев Петришина, он обрадованно вскочил и, выпустив из рук книгу, воскликнул:

— Арсений!

Майор неумело протянул Горишнему бумажный пакет, пожал руку.

— Да ты уже, как говорят, совсем в полной форме, героем выглядишь, а Мария все беспокоится… Ну, здравствуй, здравствуй, земляче! Медики говорят, скоро домой собираться тебе.

— Давайте познакомимся, товарищ Горишний. — Шелест взял Грицька за локоть. — И не обижайтесь за то, что не навестили вас раньше. Сначала врачи запрещали беспокоить, потом времени не было у нас с Арсением Тарасовичем.

Горишний смущенно прижимал к груди пакет с апельсинами, молчал, не находил слов от волнения.

Сняв фуражку, Шелест вытер вспотевший лоб, подтолкнул Горишнего и Петришина к беседке.

— Спрячемся, друзья, в тени. Жара, будь она неладна, дышать нечем. А здесь как в оранжерее. Уютный уголок, только… лучше в него не попадать.

Все трое рассмеялись. Горишний уже овладел собой и с нескрываемым нетерпением поглядывал на полковника. Шелест, поняв его, коротко бросил:

— Спрашивайте, Григорий Александрович.

— Гандзя вспомнил о Довбне…

— Понимаю. Довбня нес вам записку из-за границы. Должен был установить с вами связь, заставить вас прятать у себя в доме Гандзю, как только тот появится в наших краях. Бандитов привлекало ваше положение на нефтепромысле Бранюка. Но Довбню задержали наши пограничники в тот же день, когда он явился из-за рубежа.

— А женщина в кожушке?

— Не встретив Довбни, Гандзя не решился идти к вам и явился к ней, где и нашел себе приют. Потом послал ее к вам с запиской. Фамилия этой особы — Квитчинская. Человек с темным прошлым. Была на службе у гитлеровцев. Конечно, Гандзя забрел к ней не случайно… Но теперь ни она, ни Гандзя никогда уже вас не побеспокоят. Вскоре они предстанут перед судом.

Горишний помолчал, словно отгоняя от себя тяжелые воспоминания, тряхнул головой. Наклонился, поднял с земли книгу.

— К государственным экзаменам готовлюсь. Кончаю техникум в этом году. Почти три месяца потерял в этой клинике, не разрешали ни читать, ни писать. Теперь наверстываю. Надоело бездельничать. Прошусь, чтобы выписали, — не отпускают, главврач говорит — рано. Да я хоть сейчас могу к скважине! Наши на промысле работают, наверное, испытания подходят к концу, а тут сидишь, жуешь манную кашу…

Шелест и Петришин весело взглянули друг на друга.

Майор вынул из кармана газету. Развернул перед Горишним. Грицько сразу увидел небольшую заметку, обведенную красным карандашом. Она называлась «Подземный факел».