Некий секретарь со своей молодой женой проводил безмятежные дни медового месяца. Их союз скрепило печатью не мимолетное увлечение, не корыстный расчет, а пылкое и испытанное временем чувство. Они были уже давно знакомы, но неожиданная задержка с назначением Зельнера — молодого жениха — на службу заставила его отложить на более поздний срок исполнение своих желаний. Наконец он получил свидетельство о производстве в чин, и в ближайшее воскресенье верная ему девушка вошла в его новую квартиру уже как хозяйка дома и жена. После длинных и утомительных семейных праздников и поздравлений они смогли, наконец, насладиться прекрасными вечерами вдвоем, вдали от посторонних глаз. Радужные планы на будущее, флейта Зельнера и арфа Жозефы заполняли эти блаженные часы наедине, которые пролетали для любящих, как одно короткое мгновение, и прекрасная гармония звуков, казалось, предвещала безоблачное счастье в их совместной жизни. Однажды вечером, когда они слишком долго наслаждались музыкой, Жозефа вдруг пожаловалась на головную боль. Она скрыла от своего озабоченного мужа утренний приступ, а лихорадка, казавшаяся сперва незначительной, в результате душевного подъема и напряжения чувств, вызванного игрой, резко усилилась. Кроме того, у нее еще с детства были слабые нервы. Будучи не в силах дальше скрывать свое состояние, она пожаловалась мужу, и Зельнер, испугавшись, послал за врачом. Тот пришел, но, не усмотрев в этом ничего серьезного, пообещал ей к утру полное выздоровление. Однако после крайне беспокойной ночи, проведенной ею в бреду, врач застал бедную Жозефу в тяжком состоянии и со всеми симптомами нервной лихорадки. Он употребил все средства, но с каждым днем Жозефе становилось все хуже. Зельнер словно обезумел от горя. На девятый день Жозефа сама почувствовала, что ее слабой психике не справиться с этой болезнью. Еще раньше сказал об этом Зельнеру врач. Чувствуя, что часы ее сочтены, она со спокойной покорностью приняла свою судьбу. «Дорогой Эдуард! — обратилась она к мужу, последний раз прижимая его к груди. — С грустью я покидаю эту прекрасную землю, где мое сердце встретило тебя и вместе с тобой — наивысшее счастье. Но если мне и не суждено было насладиться сполна счастьем в твоих объятиях, то пусть любовь твоей Жозефы, как добрый гений, сопровождает тебя повсюду до тех пор, пока мы снова не встретимся наверху!» Сказав это, она уронила голову на подушки и тихо отошла. Это случилось около девяти часов вечера. Трудно передать, как тосковал Зельнер: он не хотел больше жить; страдания настолько подорвали его здоровье, что когда после многих недель болезни он поднялся, то молодые силы покинули его тело. Он погрузился в мрачные раздумья и угасал буквально на глазах. Отчаяние сменилось безысходной тоской, а все его воспоминания о любимой окрасились тихой печалью. В комнате Жозефы он оставил все так, как было при ее жизни. На столике для шитья по-прежнему лежала какая-то незаконченная работа, а в углу в неприкосновенности покоилась арфа. Каждый вечер Зельнер с флейтой совершал паломничества в эту святыню своей любви и, как в былые дни, стоя у окна, в исполненных грусти звуках изливал свою тоску по душе умершей возлюбленной. Так он стоял однажды в комнате Жозефы, углубившись в свои воспоминания. Через открытое окно он чувствовал дыхание ясной, лунной ночи, а перекличка охранников на башне близлежащего замка возвещала о наступлении девятого часа. В это время его игре стала тихо вторить арфа, словно струны ее колебало чье-то призрачное дыхание. Крайне удивившись, он прервал игру на флейте — и одновременно замолчала арфа. Дрожа всем телом, он заиграл любимую песню Жозефы — и тут же громче и увереннее зазвучал аккомпанемент струн, а затем их звуки слились в совершенной гармонии.

Охваченный радостным возбуждением, он упал на пол и расставил руки, словно пытаясь обнять невидимую душу любимой. Внезапно его словно обдало теплым дыханием весны, и над ним пролетела бледная, светящаяся тень. В лихорадочном восторге он воскликнул: «Я узнаю тебя, священная тень моей блаженной Жозефы! Ты обещала окружить меня своей любовью и сдержала свое слово: я чувствую твое дыхание, твои поцелуи на своих губах; я чувствую себя в объятиях твоего преображенного облика». В приливе блаженства он снова поднес к губам флейту — и арфа опять зазвучала, но уже тише, все тише, пока, наконец, ее почти неслышные звуки не растаяли в воздухе. Потрясенный до глубины души этой призрачной вечерней встречей, он долго не мог заснуть, а во сне продолжали непрерывно звучать далекие мелодии арфы.

На следующий день он встал намного позже обычного, измученный ночными химерами и со странным предчувствием скорой смерти и долгожданной победы души над плотью. Охваченный невыносимой тоской, он едва дождался вечера, который провел затем в комнате Жозефы, веря в ее приход. К тому моменту, когда часы били девять, он был уже полностью погружен в свои светлые грезы, навеянные звуками флейты, и едва последний удар часов смолк, зазвучала арфа: сначала — чуть слышно, а затем — все громче и громче, пока наконец не задрожала в громких, ликующих аккордах. Как и в прошлый раз, едва только замолчала флейта, как перестали слышаться призрачные звуки; бледное, светящееся облачко пролетело над ним, и он, не помня себя от блаженства, смог лишь крикнуть ему вслед: «Жозефа! Жозефа! Возьми меня в свои преданные объятия!» Как и прошлой ночью, арфа прощалась с ним тихим, звенящим звуком, постепенно затухавшим на длинном, дрожащем аккорде. Еще больше, чем в прошлый раз, потрясенный событием последнего вечера, Зельнер неверной походкой возвратился в свою комнату. Его преданного слугу испугал вид господина, и он, несмотря на запрет, поспешил к врачу — старому другу Зельнера. Придя в дом, тот застал его в сильнейшем приступе лихорадки, протекавшей с теми же симптомами, что и раньше у Жозефы — с той только разницей, что у Зельнера они были намного ярче выражены. К ночи лихорадка заметно усилилась, и он в бреду беспрерывно что-то говорил о Жозефе и арфе. К утру ему стало легче, поскольку организм прекращал бороться, и все явственнее ощущал он скорую развязку, хотя доктор и слышать не хотел ничего об этом. Больной признался другу в том, что с ним происходило в течение тех двух вечеров, но все попытки здравомыслящего, рассудительного мужчины переубедить Зельнера оказались безрезультатными. С наступлением вечера он стал заметно слабеть, пока, наконец, дрожащим голосом не попросил, чтобы его перенесли в комнату Жозефы, что и было исполнено. Очень оживившись, он осмотрелся по сторонам, всплакнул, вспоминая напоследок свои счастливые дни с Жозефой, и со спокойной уверенностью в голосе предсказал свою смерть в девятом часу. Незадолго до решающего момента он, попрощавшись со всеми, попросил оставить его одного. Все вышли, кроме врача, который наотрез отказался покидать его.

И вот, когда башенные часы наконец глухо пробили девять, лицо Зельнера странно прояснилось и по нему пробежала какая-то легкая тень. «О, Жозефа! — из последних сил крикнул он. — Жозефа! Приди ко мне в мой последний час — ты, которую я так любил и чья любовь преодолеет смерть!» — В это время струны арфы задрожали в громких, торжествующих звуках, и лицо умирающего озарилось мерцающим светом. «Я иду, иду!» — воскликнул он, откинулся назад и застонал, измученный борьбой с жизнью. Все тише и тише звучала арфа; жизненные силы мучительно покидали тело Зельнера, и когда все кончилось, струны инструмента в тот же миг лопнули, словно порванные призрачной рукой. Врач вздрогнул от неожиданности, но затем закрыл глаза покойному — который, несмотря на недавнюю жестокую агонию, лежал теперь, словно в тихой дреме, — и в полном смятении покинул дом. Долго не давало ему покоя воспоминание об этом часе и долго не решался он рассказать кому-нибудь из приятелей о последних минутах жизни своего друга. И лишь спустя много лет сообщил он им о том, что случилось тем вечером, и показал арфу, доставшуюся ему в наследство от покойного.

Как-то после ужина в доме у одних наших друзей мы заговорились за пуншем и сигаретами до поздней ночи, a под конец речь зашла о разоблачении одного шарлатана-спиритиста, которое произошло пару дней назад и наделало много шума среди его приверженцев и скептиков. Стоило кому-то из нас, собственными глазами наблюдавшему эту сцену, упомянуть об этом, как разгорелся бесконечный спор о загадочных явлениях, находящихся в пограничной зоне между психикой и нервной системой, по поводу которых до недавнего времени даже самые авторитетные ученые мужи отделывались лишь молчанием или пожиманием плеч. B оживленный хаос противоречивых мнений вдруг ворвался гулкий бой старых напольных часов, которые возвещали о наступлении полуночи. Когда отзвучал последний протяжный удар и возникла небольшая пауза, с противоположного конца кушетки донесся высокий голос младшей сестры хозяйки дома, всегда забавлявший нас своей несколько суховатой тональностью: «Итак, час духов благополучно наступил. С вашего позволения, предлагаю прекратить дискуссию о суггестии, телепатии, автогипнозе — или как там еще называют всю эту непонятную нечисть — и заняться наконец чем-то более приличествующим: я имею в виду подлинные истории о привидениях, которые более уместны в час призраков. Правда, я верю в танцующих монахинь из „Роберта-дьявола“ так же мало, как и в „летучего голландца“, однако всякий раз; когда эти истории звучат в отменном исполнении, ощущаю приятный холодок. Да и вообще, что сравнится с удовольствием от беседы в хорошем обществе, когда по коже подирает легкий мороз, a волосы встают дыбом. То же самое можно сказать и о поэзии, настолько пленяющей нас своим очарованием, что мы как бы забываем о том, что она — лишь плод чьей-то фантазии. Господин доктор, — улыбаясь, обратилась она ко мне, — простите мне мою нескромную болтовню о вещах, в которых вы гораздо лучше разбираетесь. Но почему вы все, словно сговорившись, замолчали с наступлением полуночи? Кто первым откроет рот после такой длинной паузы, тот непременно скажет какую-нибудь глупость.»

— Все семь мудрецов не смогли бы сказать ничего умнее вас о воздействии поэзии на наши чувства, сударыня, — возразил я, поклонившись ей. — Я очень рад приветствовать в вашем лице такую смелую идеалистку, которой сам Шиллер, если бы он был жив, выразил бы свое глубочайшее почтение как своей самой преданной единомышленнице. Дело в том, что он, по большому счету, был всегда уверен в том, что никогда не устареет лишь то, что нигде и никогда не может произойти. Однако оставим пока эти принципиальные эстетические проблемы и перейдем к нашей полуночной повестке дня. Вы хотите услышать историю о призраках? A что, если ни у кого из нас не окажется наготове чего-нибудь по-настоящему необычного, что было бы в то же время не слишком детским или рассчитанным на наивную веру?

— Нет, — со смехом ответила умная девушка, — разумеется, это не должно быть похоже на пугало из купального халата, которое очень похоже на привидение, когда оно, вывешенное для просушки, болтается на ветру, что со мной однажды случилось в далеком детстве. Это должно быть нечто загадочное даже для умного человека, если он не трус, и чему не нашлось бы сразу какого-нибудь прозаического объяснения. A что, если мы опросим всех по очереди, и кто не сможет рассказать чего-нибудь в этом роде из собственного опыта либо из достоверных источников, тот обязан будет внести выкуп.

— Тогда приготовь-ка сразу свой выкуп, — улыбаясь, сказала ей сестра, — потому что вряд ли в твоей жизни могло случиться что-нибудь более сверхъестественное, чем встреча с тем купальным халатом.

— Кто знает, — возразила упрямица и попыталась сделать загадочное выражение лица. — Но я буду последней. Сначала предоставим слово доктору. За вами, господин доктор, история с симпатичным привидением; из жизни или вымышленная, в стихах или прозе — все равно, лишь бы мороз пошел по коже и в то же время чтобы нежная невидимая рука гладила по лицу.

— Боюсь, что вряд ли смогу вам угодить, — возразил я, — потому что не хочу выдумывать ничего такого, чего я не решился бы рассказать экспромтом. Самое лучшее в этом роде уже написано непревзойденным автором «Коринфской невесты». Мне вспомнился один незначительный случай из моей жизни, который лишний раз свидетельствует о существовании загадочного воздействия на расстоянии, давно уже подтвержденного множеством фактов. Итак, в то время еще двадцатитрехлетний юноша, я был тогда в Риме, оставив в Берлине двух человек, которые были мне дороже всех остальных моих близких: мою мать и мою невесту. Ранней весной 1853 года, одним хмурым и непогожим вечером, моя возлюбленная спокойно сидела со своими братьями и сёстрами за какой-то работой. Вдруг она услышала стук в дверь — и с криком «Это Пауль!» выбежала из комнаты и помчалась вниз по лестнице, чтобы самой отпереть ворота дома. На дворе никого не было, и ей пришлось затем долго выслушивать поддразнивания братьев из-за ее «девичьих выдумок». На следующее утро она пошла к моей матери, и та встретила девушку такими словами: «Можешь себе представить, что случилось со мной вчера вечером?» И дальше мать пересказала моей невесте все то, что накануне произошло с ней самой: о том, как она внезапно услышала нетерпеливый звон колокольчика у входной двери — так звонил только я, — подбежала к моему отцу, точно так же воскликнув, что это звоню я, после чего все остальное оказалось такой же галлюцинацией. Или все же чем-то другим? Потому что через неделю пришло письмо из Рима с известием, что я серьезно болен малярией и что именно в тот вечер мне было крайне плохо.

Снова в комнате воцарилась тишина. Затем девушка спокойно сказала:

— Поучительная история, которая мне лично кажется абсолютно правдивой, потому что неопровержимых доказательств взаимного воздействия душ без чувственных посредников мы выслушали сегодня вечером немалое количество. Вам не придется вносить выкуп, хотя это все нельзя назвать настоящей историей о привидениях, в которую и верить не хочется и в то же время, когда ее слушаешь, становится не по себе. Теперь на очереди история господина полковника. Боюсь, однако, что он нас ничем не порадует. Насколько мне известно, привидения испытывают священный трепет перед людьми с оружием, для которых смелость является профессиональным качеством.

C этими словами она обратилась к моему соседу, который в течение последнего часа, пока разговор вертелся вокруг загадок аномальных явлений, откровенно отмалчивался. Он был видным мужчиной, лет пятидесяти с небольшим, с преждевременной сединой в волосах и бороде, что по контрасту с коричневым от загара лицом создавало определенный колористический эффект. Губы его были плотно сжаты, и лишь изредка легкое подергивание уголков рта выдавало какое-то скрытое страдание. А в действительности этот превосходный человек — душой и телом солдат, получивший много наград на войне 1870–71 годов, — вынужден был из-за сильно запущенного ревматизма, вызванного полевыми условиями жизни, два года назад выйти в отставку в звании полковника и со всеми прочими почестями, которые так же мало скрашивали его вынужденную бездеятельность, как и военно-исторические штудии, которым он посвящал весь свой досуг.

Мы все его очень ценили и поражались его умению совладать со своим невеселым настроением в нашей компании и оставаться нашим благодарнейшим слушателем, несмотря на все забавные глупости, которые порой выдавала сестра хозяйки дома.

Тем более удивительным было наблюдать теперь, как он побледнел и опустил глаза, услышав последние слова девушки, словно не зная, что ей ответить.

Было ясно, что затронутым оказалось какое-то больное место в его душе и что он с присущим ему мужеством пытался превозмочь страдание и ничем не обнаружить его перед нами.

Смущенная девушка, которая при всем своем легкомыслии обладала несомненным чувством такта, хотела уже исправить свою неприятную поспешность и под каким-нибудь шуточным предлогом освободить полковника от обязанности внести выкуп, однако тот со спокойной решимостью во взгляде сказал:

— Я бы мог рассказать вам кое-что, в достаточной степени удовлетворяющее требованиям, которые вы предъявляете к настоящей истории о привидениях. Однако начни я рассказывать — и мне придется, чтобы вы поняли, почему это так задело меня за живое, порядком углубиться в мое прошлое и коснуться некоторых сердечных авантюр, которые могут показаться вам неинтересными. K тому же полицейский час уже давно прошёл…

Девушка не дала ему договорить:

— Я не хозяйка дома, — сказала она, мило покраснев, — и вообще слишком много ораторствовала сегодня. Но, насколько я знаю свою сестру — a о дорогом зяте и говорить нечего, — для нее не существует слова «поздно», если можно послушать интересную историю, к тому же если в ней речь идет о сердечных авантюрах нашего уважаемого друга дома. И кроме того, пунш еще не выпит даже до половины, что меня, готовившую его, очень обижает. Давайте-ка я снова наполню ваш бокал, a со своей стороны обещаю молчать, как мышка, и с подлинным наслаждением дрожать от страха.

Она не могла не заметить, что правильный тон ей найти так и не удалось, потому что лицо полковника оставалось серьезным, чего обычно не бывало во время ее озорной болтовни. Да и все остальные ощутили какую-то неловкость при виде того, как наш друг встал и зашагал взад-вперед по комнате. Наконец он остановился у давно погасшего камина, облокотился на него и начал рассказывать:

«От события, о котором я буду говорить, меня отдаляет уже ни много ни мало десять лет. Но стоит мне только вспомнить, как все настолько живо встает перед моими глазами, словно это случилось еще вчера и мне снова предстоит пережить эту жуткую сцену, от которой меня бросает то в жар, то в холод, совсем как той удивительной ночью.

Я сделал это вступление, с тем чтобы вы не подумали, что я вам морочу головы бессмысленными ночными грезами. Сны обычно забываются. Что я тогда пережил… Однако довольно предисловий: пора переходить к главному.

Итак, это случилось в разгаре лета 1880 года. Мне удалось выбить себе четыре недели отпуска, так как мой ревматизм уже тогда начинал невыносимо мучить меня. Минеральные воды, на которые я возлагал все надежды, оказались поистине чудодейственным средством. После трех недель я почувствовал себя словно заново рожденным, но, поскольку местную жару я переносил плохо, курортный врач выписал меня после принятия обычных двадцати одной ванны и посоветовал провести остаток моих каникул в более прохладной местности — при условии соблюдения всех мер предосторожности во избежание рецидива.

B Б. жил один мой друг детства, с которым я не встречался со времени заключения мира. После войны, которую он прошел в моей роте в качестве полкового врача, его назначили главным врачом больницы его родного города, где он женился, a наши старые дружеские связи поддерживались затем лишь благодаря тому, что я получал от него объявления в газетах о рождении очередного ребенка — всего их было пять или шесть.

Тем более приятно мне было неожиданно нагрянуть к нему в гости и убедиться в том, что мой старый товарищ чувствует ко мне такое же расположение, как и в то время, когда наши пути еще не успели разойтись: позже мне пришлось эвакуироваться в Майнц, чтобы залечить раны. Я остался с ним обедать. Это был (как шутила его любезная жена) единственный отрезок времени, когда он принадлежал себе больше, чем первому встречному больному, так как после обеда ему еще приходилось допоздна работать. Итак, мы договорились, что я буду ждать его вечером после театра в одном трактире, который он мне показал.

Мои одинокие послеобеденные часы пролетели достаточно быстро. Правда, кроме моего бывшего соратника, я не знал ни одной живой души в этом красивом старом городе, с которым я, еще в бытность мою фенрихом,[1] свел однажды беглое знакомство. Тем не менее, буквально на каждом шагу мне попадалось столько нового и интересного, что меня так и подмывало сделать пару набросков в альбоме. Кроме того, воздух был таким приятно прохладным после утренней грозы, что я плюнул на театр — сомнительные летние подмостки — и с удовольствием заполнил время до нашего свидания вечерней прогулкой на свежем воздухе вдоль лесистого берега реки.

Я так углубился тогда в свои мысли, что об обратной дороге вспомнил только с наступлением ночи. Правда, прогуливаться в такую ночь было таким же наслаждением, как и днем, поскольку показавшийся во всем своем великолепии месяц так осветил местность, что на дне реки в мелких местах можно было разглядеть камушки, мерцавшие в набегавших волнах подобно серебряным шарикам.

Таким же, словно перенесшимся ради меня из сказки, предстал передо мной и сам город, окутанный серебристой дымкой. Часы на старом соборе пробили девять; утомленный длительной прогулкой, я хотел пить, и отдых в трактире, к которому меня проводил один любезный горожанин, казался мне вполне заслуженным. Так как моего друга все еще не было, я заказал себе еды и кружку легкого вина, которым я утолил острую жажду. Доктор все еще заставлял себя ждать. Он мог прийти с минуты на минуту, поэтому я заранее велел принести мне огненного рауэнтальского, о котором он говорил за столом, чтобы сразу же по приходе друга сделать пару глотков этого благородного напитка за его здоровье. Это был действительно „услаждающий напиток“, достойный того, чтобы окропить им цветок старой дружбы. Однако он не выполнил своего назначения. Вместо моего доброго приятеля появился где-то около десяти гонец с запиской, в которой друг просил извинить его отсутствие: его вызывали в деревню к одному тяжелобольному пациенту, поэтому он не знал, сможет ли вообще вернуться этой ночью.

Так я был предоставлен себе самому и вину, которое, впрочем, меня не очень веселило, если я пил не в дружеской компании. С тех пор как ушла из жизни моя жена — a тогда шел уже третий год со дня ее смерти, — времяпровождение наедине с бутылкой регулярно вызывало у меня глубокую меланхолию, умышленно растравлять которую я был уже недостаточно молод и сентиментален. Чтобы и в этот раз не предаться ей, я схватился за газеты — благо все они находились в моем распоряжении, так как немногочисленные завсегдатаи за своими отдельными столиками усердно предавались игре в скат или шахматы. И прежде всего — на последней странице местной газеты — мне бросилось в глаза перечисление городских достопримечательностей. Так как весь следующий день я намеревался провести в городе, этот путеводитель пришёлся мне как нельзя более кстати, и кое-что, показавшееся мне интересным, я выписал себе в записную книжку. Тут мой взгляд остановился на одном объявлении, которое внезапно напомнило мне о событиях давно прошедших лет: „Каждый понедельник и четверг для посетителей бесплатно открыта коллекция картин Виндхама на первом этаже ратуши“.

Виндхам! Нет, я не ошибся — это был он! Некто Виндхам играл главную роль в последней главе моего юношеского романа. Теперь я стал припоминать, что от кого-то слышал однажды, будто бы этот Виндхам обосновался со своей молодой женой в Б. Больше я о нем ничего не знал. И надо же было так неожиданно напомнить о себе!

Однако вы все еще не понимаете, почему так страшно взволновала меня эта скромная газетная заметка? Видно, мне придется еще раз зайти издалека.

Вы знаете, что я как потомок одной нижнефранкской солдатской семьи воспитывался в мюнхенском кадетском корпусе и за год до начала войны с Францией был произведен в звание старшего лейтенанта. Мне было двадцать девять лет, и кроме моей профессии, которой я был предан душой и телом, — никакого опыта за плечами. Один очень идеализированный кадетский роман с глупой развязкой предохранил меня от некоторых юношеских заблуждений моих сверстников, однако выставил женский пол далеко не в лучшем свете. Однако я не стал изображать из себя женоненавистника, и, поскольку был страстным танцором еще со времени учебы в военной академии, то и в карнавалах семидесятых годов был одним из галантнейших кавалеров, сумев ни разу не обжечься на этом.

История о прекрасной Абигайль еще продолжала некоторое время жить какой-то таинственной жизнью в нашем воображении, подобно тому как иногда долго слышатся звуки давно отзвучавшего колокола.

Пустив в ход свой последний козырь, полковник еще долго стоял у камина, откинув голову назад и устремив неподвижный взгляд в потолок. Все молчали, даже неугомонная девушка не решалась заговорить и лишь растерянно смотрела на своего шурина, который весь вечер со снисходительной улыбкой прислушивался к разговору о привидениях и лишь изредка саркастическими вопросами провоцировал наиболее легковерных на очередные душевные излияния.

На сей раз он произнес целую речь, адресованную полковнику: «Дорогой друг! Надеюсь, вы не обидитесь на закоренелого естествоиспытателя, если тот отнесется к вашему странному приключению несколько скептически и принятое вами за реальное событие станет рассматривать как таинственную мистификацию вашей возбужденной психики. Правда, что касается нашей осязаемой реликвии — того букетика иммортелей — тут я не могу сказать ничего определенного. И все же я ни минуты не сомневаюсь в том, что и для этого жуткого „факта“ вы сможете найти вполне естественное объяснение, когда будете в состоянии еще раз проанализировать все обстоятельства этого дела. Нетрудно представить себе, например…» — «Я вынуждена просить тебя, дорогой, оставить при себе все, что возможно себе представить, — с горячностью перебила его жена. — Мы хотим слушать истории о привидениях, чтобы — как в сказке — научиться бояться, и ты не имеешь права нам мешать. Конечно, я не думаю, что Гете, сказав однажды „Страх есть лучшая составляющая человечности“, имел в виду как раз такого рода страхи. Тем не менее, он также находил удовольствие в изображении разной нечисти, бесчинствовавшей в классических и романтических вальпургиевых ночах, не перебивая себя попутно естественнонаучными протестами. Так что не бурчи и давай свой залог, a на очереди — наш уважаемый профессор. Боюсь, правда, что перед его историческим методом не устоит хрупкая промежуточная сфера обитания призраков».

«Вот в этом случае вы заблуждаетесь, милая, — возразил последний — друг дома, веселый седовласый человек и автор очень умных книг о темных периодах немецкого средневековья. — В ходе моих штудий я сталкивался со многими загадочными явлениями в жизни отдельных людей и народов, которые не поддаются никакому критико-историческому объяснению и без тонкого знания человеческой души и патологического анализа вообще кажутся непостижимыми. Я не собираюсь угостить вас одной из многочисленных историй о призраках, которыми кишат хроники и протоколы процессов над ведьмами, a расскажу об одном случае из моей собственной жизни, от которого, правда, вряд ли кого-то проберет дрожь, но который, тем не менее; трудно объяснить, не веря в возможность проникновения в нашу реальность сверхчувственного мира. Кроме того, все это произошло не в течение обязательного в таких случаях полуночного часа, a — в порядке исключения — средь бела дня.

Единственное, в чем я хотел бы предварительно заверить вас: это маленькое приключение я буду описывать именно так, как оно сохранялось в моей памяти все эти долгие годы.

Могу сообщить не только год, но и день, когда это со мной случилось: шестнадцатого июля 1855 года. Десятого числа в Лейпциге я получил степень доктора и сразу же поехал к одной милой пожилой чете — к моим дяде с тетей, — чтобы отдохнуть после треволнений, связанных с защитой диссертации, у этих замечательных людей, которые после преждевременной смерти моих родителем приняли меня когда-то как сына. Они жили в Дрездене, в небольшом домике нового города. Излишне будет говорить о том, что они меня встречали, как триумфатора — со всеми почестями. Но, несмотря на самый лучший уход, я по-прежнему оставался нервным, тощим и бледным, так что утром пятого дня тетя открыла мне, что для укрепления моих подорванных жизненных сил необходимо что-то более существенное. B таких случаях, по ее словам, не было ничего более полезного, чем пребывание на свежем воздухе в лесу или в горах, поэтому они с дядей решили отправить меня в Саксонскую Швейцарию.

С отдыхом на природе я был в принципе согласен — но только не там, куда меня отправляли. Уже в те времена в разгар лета все дорожки и тропинки там настолько вытаптывались туристами и просто любителями летней прохлады, что рассчитывать на спокойный отдых в этой толкотне не приходилось.

И кроме того: как только тетя начинала наседать на меня со своими планами, в моей памяти сразу же всплывало воспоминание об одном близлежащем тихом уголке, который я, будучи еще студентом, часто посещал во время каникул в Дрездене: это была небольшая гостиница на правом берегу Эльбы и в нескольких минутах ходьбы от Лошвица, стоявшая на возвышении, в окружении садов. K моему большому огорчению, когда я недавно побывал в тех местах, мне сказали, что на ее месте давно стоит прекрасная большая вилла. B прежние времена гостиница принадлежала одной молодой супружеской паре, с которой я поддерживал дружеские отношения, поскольку искренне любовался бодрым мужчиной и его грациозной маленькой женой. Весьма недурным мне показалось их вино, и, кроме того, я научился ценить тишину звездных ночей, сидя на возвышающемся над берегом реки балконе.

Это была одна из тех небольших гостиниц старого пошиба, которые посещали только солидные бюргерские семьи, пившие там свой неизменный жидкий кофе, и изредка — люди, совершавшие прогулку. Дело в том, что супружеская чета была достаточно состоятельной, чтобы позволить себе пренебречь перестройкой своего скромного предприятия во входившем уже тогда в моду более элегантном стиле.

Сдавали ли мои приятели комнаты для гостей, я, правда, не знал, однако не сомневался, что они не откажут мне в ночлеге в одной из комнат их старого дома.

И вот я с дорожной сумкой шагал в жаркое послеобеденное время по знакомой набережной. За те два года, пока я не бывал в этих местах, здесь ничего не изменилось. Ни один из загородных домов — a они все были мне так хорошо знакомы — не был заново окрашен, и ни один новый павильон не был разбит среди бурно разросшихся деревьев, раскинувших цветущие ветви над оградами садов. Дорога к реке, как и прежде, казалась нехоженой, поскольку обычно люди пользовались проселочной, петлявшей между домами, и царившее вокруг безмолвие нарушал лишь едва слышный плеск волн, перемывавших прибрежный гравий.

B доме, куда я наконец пришёл, тоже все осталось по-старому. По тем же самым исхоженным каменным ступенькам я поднялся к калитке в заборе, которую — к выгоде знавших ее секрет — можно было открыть и снаружи. Узкая тропинка в хозяйском саду была по-прежнему неухоженной и заросла травой. Только друзья дома и кое-кто из гостей знали этот вход. Менее знакомой публике, чтобы войти, приходилось подниматься выше. Так как среди посетителей, сидевших там, мне могли встретиться и знакомые, я предусмотрительно решил зайти с заднего фасада дома, поскольку никому не хотел выдавать своего убежища. Там я встретил старую Арзель, непременную принадлежность семьи и мою особую покровительницу. Она так радостно приветствовала меня, как обычно встречают пропавшего без вести, и, так как я сказал, что сначала охотнее перекинулся бы парой слов с хозяевами, чем стал бы налегать на еду, провела меня в комнату на втором этаже, побежав сразу же за хозяевами, которые как раз были заняты какими-то делами в находившейся неподалеку экономии.

Таким образом, у меня было достаточно времени для того, чтобы осмотреться в комнате, куда я еще не заходил ни разу. Она была обставлена старой мебелью, но очень чистая — с цветочными горшками на подоконниках; с чудными розами в вазе, стоявшей на столе перед диваном, застеленным покрывалом из конского ворса; с канарейкой, заливавшейся в большой клетке у открытого окна, за которым легкий вечерний ветерок гулял в темных кронах каштанов. На стене над диваном висели в потускневших рамах три фамильных портрета в натуральную величину: слева — видный мужчина, одетый по моде двадцатых годов; справа — дородная женщина в богатом наряде прежних лет и с завернутым в вышитые пеленки ребенком на руках; между ними — портрет девушки в пору первого цветения юности, в одежде времен Империи, который привлек мое внимание намного больше остальных двух — но не какой-нибудь особенной красотой, нет: ее лицо, смотревшее прямо на зрителя, казалось чрезмерно круглым, да и вздернутый носик и слегка толстоватые губы не вполне соответствовали моим представлениям об очаровательной женской головке. Однако ее глаза — большие, черные и с громадными ресницами — имели такое трогательно-невинное и в то же время безотчетно-грустное выражение, что я был просто очарован ими. Она была в белом, украшенном по верхней кромке голубой вышивкой платье, туго стянутом поясом почти под грудью. Изящная шея была открыта, a обнажённые руки лишь слегка прикрывала полоска узкой красной шали. На ее голове вились короткие каштановые волосы (так называемая прическа „под Тита“). В руке она держала распустившийся бутон белой розы, a на ее безымянном пальце красовалось золотое кольцо с синим камнем в форме сердечка.

Я, кажется, не менее десяти минут рассматривал это милое существо, уже давно покинувшее этот мир, — и вдруг дверь открылась и в комнату вошел хозяин дома, a за ним — его жена, чья некогда изящная фигура теперь заметно округлилась. На руках она несла годовалого ребенка — объяснение столь неожиданной перемены.

Оба самым любезным образом приветствовали меня, поругав за мое длительное отсутствие, и с гордостью показали милого ангелочка, посланного им Господом и увенчавшего тем самым их супружеское счастье. Да и в остальном все эти два года дела у них шли как нельзя лучше: увеличилась выручка от розничной торговли вином; количество посетителей ресторана настолько возросло, что им пришлось построить в саду еще один, уже более вместительный зал, где с тех пор стали справлять свадьбы и другие семейные праздники.

Как бы ни желал я этой деятельной чете преумножения их земных благ, моим надеждам на покой и уединение не дано было осуществиться, и когда я, несмотря на это, спросил, могут ли мне предоставить на пару недель тихую комнатку в их доме, то хозяйка лишь выразила сожаление по этому поводу. Мансардную комнату они якобы переоборудовали под детскую, a в двух других расположилась супружеская пара из города с больным ребенком, которому необходим был отдых в деревне, однако тот часто не давал даже им спать по ночам своим кашлем и плачем, так что даже в единственной имеющейся у них свободной комнате я, по ее словам, не знал бы покоя ни днем, ни ночью. Повторяя „Как мне жаль!“, она неизменно добавляла, что никогда бы не приняла незнакомых, если бы знала о моем приезде. Муж подтвердил ее слова; по его виду можно было догадаться, что он все же пытается найти какой-то выход из этого положения. Когда же я, тихо вздохнув, взял в руки трость и шляпу, он наконец сказал: „Нет, Рикхен, мы не можем так отпустить господина доктора, чтобы он испытывал неудобства в чужом доме. У нас ведь есть еще домик в саду, принадлежавший тетке Бландине. В нем, правда, уже много лет никто не жил; но если вымести оттуда пыль и довесить свежие занавески… господину доктору в первую очередь важно иметь тихий, уютный уголок… Еду — если он не захочет каждый раз заходить сюда — можно было бы подавать ему туда, в переднюю, a в той комнате он мог бы спать — и весь сад был бы в его распоряжении. Мне кажется…“ — „Подумай, о чем ты говоришь! — перебила мужа его маленькая жена с упреком в голосе, сделав ему знак глазами. — Это ведь абсолютно исключено!“ Она подошла к нему вплотную и что-то прошептала на ухо, качая при этом головой, словно речь шла о какой-то неслыханной нескромности.

Мужчина, однако, лишь добродушно засмеялся ей в ответ, легонько похлопал ее по округлым плечам и обратился ко мне: „Таковы все женщины! — сказал он. — Даже самые умные из них позволяют себя дурачить, выслушивая различные побасенки. Видите ли, господин доктор, старые люди говорят, что в этом домике нечисто, a молодые глупо повторяют это вслед за ними. Но — как всегда случается в таких случаях — собственными глазами никто ничего не видел. Ну что из того, Рикхен, если даже тетка Бландина и бродит привидением? Пусть господин доктор сам рассудит, насколько это неприятно, когда тебе наносит визит нарядная женщина. Да вот же ее портрет над диваном! Неужели она похожа на тех, кто находит удовольствие в том, чтобы пугать честных людей? Ведь тетка Бландина — чтобы вы знали, господин доктор…“

Он не успел договорить, поскольку явилась Арзель, сообщившая, что хозяина вызывает каменщик по поводу новой прачечной. Это касалось также и хозяйки дома, поэтому супружеская чета оставила меня наедине со старухой, получившей от хозяина все необходимые указания относительно моей комнаты.

Я спросил, известно ли ей что-нибудь о тетке Бландине. „Почти ничего, — ответила та, — кроме того, что юная барышня жила в том домике и, как утверждают некоторые люди; еще время от времени показывается там. Я сама, правда, еще не встречала человека, который бы видел ее собственными глазами, и вряд ли поверю в это: девушка с таким добрым, порядочным лицом, конечно же, не могла совершить ничего такого, что могло бы ее лишить покоя после смерти“.

И вот мы, спустившись вниз по лестнице и пройдя по саду, подошли к маленькой и, как правило, обычно запертой на замок боковой калитке, выводившей к узкому и — если смотреть с берега — полого уходившему вверх проходу между садом и другой оградой. Выйдя за калитку и перейдя дорогу, которая отделяла сад от ограды напротив, можно было тем же ключом открыть похожую на первую калитку и оказаться в запущенном цветнике. Я раньше не замечал его, так как никогда не задерживался здесь, за пределами сада, подолгу. Сюда нельзя было заглянуть и с дороги, проходившей внизу. K тому же с внешней стороны цветник был обнесен высокой изгородью, a вход снизу — через решетчатую калитку с несколькими ведущими к ней ступеньками — настолько зарос сиренью, что можно было спокойно пройти мимо, не заметив его.

Едва я оказался на этом тихом, не более ста шагов в периметре, участке, плавно переходившем в проселочную дорогу, как моему взору представилось удивительное зрелище.

В невероятном изобилии — словно сюда, по меньшей мере, лет десять не ступала нога человека — разрослись здесь прекрасные розы, почти исключительно центифолии, по соседству с гвоздиками и желтофиолями; рядом и вперемежку с ними — жасмин и гелиотропы; как белые островки среди цветочного моря возникали тут и там маленькие группки линий с необычайно длинными стеблями, чей пряный аромат, не смешиваясь с другими, словно окутал меня пеленой. Эти цветочные дебри ослепительно пылали в лучах заходящего солнца, и поскольку деревья и кусты, со всех четырех сторон окружавшие цветник, разрослись настолько густо, что полностью скрывали его от взоров из соседних домов, то он производил сказочно прекрасное и в то же время несколько гнетущее впечатление.

„У хозяйки все никак не доходят руки до него, — сообщила мне старушка, отведя в сторону несколько побегов гигантских, высотою с небольшое дерево роз, чтобы расчистить мне дорогу. — Для надлежащего ухода за цветами не хватает времени, a нанимать для этого собственного садовника не имеет смысла, потому что все это изобилие неухоженных цветов всех времен года, растущих на участке, дважды в неделю срезается и дает неплохую выручку от продажи в городе. Когда дорожки зарастают слишком сильно, приходит хозяин и наводит порядок с помощью садовых ножниц. Много лет тому назад отец нынешнего владельца по вечерам частенько покуривал здесь наверху, перед домиком, свою трубку. Возможно, однажды появилось какое-то ночное привидение и отравило ему это занятие. Не думаю, чтобы это была барышня Бландина“.

Наконец моему взгляду представился этот невидимый домик, в котором я должен был поселиться: небольшая серая квадратная постройка из дерева, под остроконечной, выдававшейся далеко вперед гонтовой кровлей, с дверью со стороны фасада и единственным окном, завешенным ставнем, который когда-то, вероятно, был выкрашен в зеленый цвет. B каждой из боковых стен также было по одному квадратному, защищенному прочным деревянным ставнем окну, — все это было испорчено дождем и тронуто тлением. Под крышей ютились воробьиные гнезда, чьи возмущенные обитатели с пронзительными криками выпорхнули оттуда, едва только дверь, открываемая старушкой, скрипнула ржавыми петлями, и мы с ней переступили порог.

B нос ударило сырым запахом тления. Но как только мы подняли вверх все три ставня, эта комната с низким потолком показалась вовсе не такой уж нежилой: у одной из стен — комод в стиле рококо; составленные в центре комнаты садовая скамейка, солидные старые стулья и стол с сохранившейся на нем выцветшей пестрой скатертью; у окна — изящный столик, инкрустированный деревянной мозаикой, на нем — корзинка для рукоделия с начатой вышивкой по канве. Очень мило смотрелись полдюжины больших, вставленных в плоские коричневые рамы картин с изображением цветов, в основном роз и лилий, написанных несколько неуклюже, но с заметным чувством формы на светло-серой бумаге и тщательно раскрашенных чьей-то старательной рукой. Среди этого скромного живописного украшения бросалась в глаза большая карта Центральной Европы, на которой ярко-красным цветом был выделен путь из Дрездена до Москвы. Под этим странным для садового домика настенным украшением висел крошечный портрет в золоченой рамке с изображенным на нем молодым человеком в старорежимной униформе, однако лицо было настолько выцветшим или, скорее, размытым, что кроме коричневых точек на месте глаз и тонких черных бакенбард разобрать что-либо было невозможно.

Старушка открыла низкую боковую дверь, и я вошел в темную комнатку, в которой стало немного светлее только после того, как я поднял ставень над единственным оконцем. Теперь я заметил узенькую койку в углу, умывальник на высоких ножках с майсенской фарфоровой принадлежностью, а на противоположной стене — гравюру по мотивам картины Карла Дольче „Се Человек“.

„В этой комнате, вероятно, господин доктор будет спать, если ему не покажется, что здесь слишком тесно и неуютно, — сказала старушка. — Соломенный тюфяк и матрац еще вполне пригодны, a все остальное, в чем может нуждаться христианин в своем быту, мы сами доставим наверх. Господин доктор может быть спокоен: здесь ему никто не помешает, если он не боится призраков. Все это, конечно же, просто глупое суеверие, хотя я и знаю кое-кого, кто ни за какие деньги не согласился бы здесь переночевать, потому что в этой постели якобы спала эта барышня. А вообще-то все это было довольно давно, и Господь, которому она, наверно, молилась каждый вечер, не допустит, чтобы ее бедная душа бродила по свету и пугала мирных людей. Нет, это никак невозможно: зачем Ему такое взбрело бы в голову?“

Просвещенная старушка оставила меня одного, чтобы еще кое-что принести сюда от хозяев, — и спустя полчаса все было готово: на кровати появилось свежее белье, подушки и одеяла; в кувшине — вода из маленького колодца, находившегося рядом с садовым домиком, но скрытого зарослями сирени; в прихожей на столе стоял заказанный мною скромный ужин.

Старушка еще раз вернулась, чтобы пожелать мне от имени хозяев спокойной ночи и извиниться за то, что они не смогли прийти лично. Жена хозяина якобы не могла оставить кухню, a сам он должен был помогать официанту, поскольку было много посетителей. Она убрала тарелки и миски и оставила меня наедине с моей бутылкой мозельского.

Первым делом я обошел все мои отнюдь не обширные окрестности по заросшим узким тропинкам, которые вели сквозь цветочные дебри, а затем поднялся обратно вверх к беседке, стоящей в углу цветника, на одной высоте с домиком. Она была густо оплетена усиками каприфоли, так что внутри нее царили полумрак и духота, поэтому я поставил один из найденных там стульев прямо перед входом, раскурил трубку и сидел так — не помню уже сам как долго — в блаженном раздумье при свете звезд, в то время как запахи ночных цветов становились все более пряными, a в траве зажигали свои огоньки светлячки.

Когда мой взгляд покидал пределы этого маленького царства, то за его нижними границами, поверх зарослей, сверкала спокойная речная гладь, которую время от времени рассекал небольшой корабль или узкий челн, и тогда темные волны на мгновение освещались бортовым фонарем. Однажды даже прошел мимо по пути к городу большой пароход с музыкой на борту и, как фантастическая химера, скрылся за верхушками ив. Несколько запоздало над окрестностями замаячил серп ущербной луны. Дома на другой стороне реки были окутаны туманной дымкой, и только огни отдельных фонарей, чей свет достигал моих глаз, указывали на то, что где-то в необозримых далях еще живут люди.

Постепенно становилось все свежее, и после жаркого дня я с таким наслаждением вдыхал прохладный воздух, что решился идти спать только после того, как на лошвицкой башне пробило сначала одиннадцать, a затем и полночь: Я не испытывал никакого страха перед полуночным часом; даже растянувшись на своей „девичьей“ постели, я в мыслях был далек от чего-то неприятного. Крохотное окошко, за которым в зарослях кустарника тихо шелестел ветер, я оставил открытым. B соседнем саду запел соловей, и, некоторое время прислушиваясь к его трелям, я незаметно уснул. Среди ночи, в промежутках между беспокойными сновидениями, я несколько раз просыпался, разбуженный какими-то шорохами, что не казалось мне необычным в летнюю ночь на свежем воздухе; это могли быть ночные птицы, охотившиеся на мелких зверушек; мягкие шаги или прыжки кошки над моей головой или куницы, выслеживавшей воробьев под крышей; скрип колес и щелканье кнута в рассветных сумерках на просёлочной дороге поблизости — однако ни одного звука из потусторонних миров мне расслышать не удалось.

Так случилось, что на следующее утро я проснулся поздно: меня разбудила старушка, заглянувшая в мою комнату и обеспокоенно спросившая, не будил ли меня кто-нибудь ночью. Я со смехом заверил ее, что барышня не нанесла мне визита и что она может успокоить по этому поводу хозяйку. Правда, после завтрака меня сразу же потянуло в искрящийся от росы цветник, который, к тому же, находился еще в тени. Однако я устоял перед искушением, решив сначала написать письма дяде с тетей в Дрезден, затем еще пару — друзьям в Лейпциг кроме того, — в типографию, куда я сдал для печати мою диссертацию.

Провозившись со всем этим, я прозевал прохладные утренние часы, и цветы, освещавшиеся теперь прямыми солнечными лучами, дышали таким изнурительным зноем, что мне показалось более благоразумным не покидать домик совсем, a пересидеть самое жаркое время в золотистом полумраке за полуприкрытыми ставнями.

Я вспомнил о книге, которую привез сюда из дома. Это были стихи Германа Линга, лишь недавно опубликованные и еще мало известные в Северной Германии, несмотря на вступительное слово к ним, написанное Гайбелем. Мне их порекомендовал и даже подарил на прощание свой экземпляр один мой южно-немецкий коллега. Как историк, считал он, я не должен упускать случая познакомиться с новым типом исторической лирики, которой этот превосходный поэт владеет в манере, присущей только ему одному. Я успел в этом убедиться, едва прочитав несколько первых романсов и пару отрывков из эпической поэмы о великом переселении народов. Здесь уместнее было бы говорить о чем-то большем, чем об обычной версификации исторических анекдотов в стиле баллады: это было удивительное чувство сопричастности с судьбами давно исчезнувших народов, визионерский гений, проявившийся в умении с такой магической осязаемостью воскресить их чувства и страдания, персонажи и характеры, словно поэт свободно путешествовал во времени — и отдаленные эпохи, как сон наяву, вставали перед его глазами.

Было ясно, что здесь мы снова имеем дело с одним из тех лирических талантов, которые встречаются не чаще черных алмазов и которые несравненно дороже последних.

Я помню, что открыл тогда этот томик наугад и встретил там целый ряд глубоко интимных переживаний и такую силу вчувствования в таинственный мир души естественных народов, которая присуща только истинным лирикам.

Я читал и снова перечитывал неотразимые при всей своей простоте песни: „Все спокойнее мой сон“, „Песня лодочницы“, „O весна, ты как резвый школяр шаловливый“, „Старые сны возвращаются“, „Моей помпейской лампе“ — и как бы наивно ни были озаглавлены эти трогательно прекрасные и глубоко интимные откровения поэтически взволнованного сердца, мне они сразу же запали в душу и причем так сильно, что я и сейчас знаю наизусть чуть ли не половину томика и часто во время одиноких прогулок мысленно повторяю строки из этих песен. В моем тогдашнем расположении духа особенно очаровал меня сонет „Колдовство средь бела дня“. С вашего позволения я прочитаю его, несмотря на то что многие из вас хорошо его знают. Дело в том, что он хорошо передает мое тогдашнее настроение.

Прочитав впервые это стихотворение, я, помнится, закрыл глаза и некоторое время пребывал в блаженном состоянии своеобразного лирического опьянения, которое, подобно крепкому вину, разливалось по моим жилам. Затем я поднялся и подошел к двери моего домика: И все вокруг меня — принадлежавший только мне безмятежный зеленый мир — было исполнено таким же дрожавшим от восторга знойным великолепием, как и в строках этого стихотворения. Бабочки, в упоении порхавшие над чашечками роз в лилий; птичьи голоса; а внизу — торопливо набегавшие на берег и словно искавшие в тени спасения от солнечных лучей волны — в самом деле, все это было похоже на волшебство. B конце концов, почувствовав легкую головную боль, я неторопливо возвратился в обвитую каприфолью беседку, все еще повторяя по пути эти строки из стихотворения.

Я опустился там на скамейку, по-прежнему не выпуская из рук сборник, но дальше читать не стал, что, впрочем, было и невозможно из-за царившего там полумрака.

И теперь еще я со всей четкостью вспоминаю странное ощущение, вызванное во мне взглядом из моего сумрачного зеленого убежища на ослепительный полуденный свет: мне показалось, будто надо мной — не воздух, a кристально чистая морская вода, и сам я сижу на дне моря: над моей головой покачиваются волны, ударяясь в сверкающие кораллы и стекая тонкими струйками вниз на придонные водоросли; я чувствовал себя заточенным в глубоком гроте, где дышать было так же трудно; как в водолазном костюме. И тем не менее, это заточение не тяготило меня; более того, я даже испытывал при этом своеобразное тайное удовольствие. Похожее ощущение у меня возникало в детстве, когда мы играли в прятки и я, притаившись, сидел в каком-нибудь укромном уголке, где меня не скоро могли заметить и отыскать.

Я еще долго мог бы так сидеть, если бы у меня не заболели глаза от слишком пристального наблюдения за колеблющимися световыми частичками. Я закрыл глаза и в течение нескольких минут прислушивался к доносившимся до меня из пурпурной темноты шумам и шорохам, к тихому шепоту кустов, к жужжанию и трескотне насекомых и другим таинственным звукам, которые слышишь только в те мгновения, когда замолкают человеческие голоса, a день словно замирает в своей кульминационной точке, чтобы перевести дух.

Когда же я снова открыл глаза, моему взгляду представилось удивительное зрелище: на противоположном конце цветника, словно проникнув сюда через нижнюю комнату, медленно и углубившись в свои мысли, прогуливалась стройная женщина в белом, лицо которой было скрыто за широкими полями старомодной соломенной шляпы. Она, видимо, хорошо ориентировалась здесь, поскольку безошибочно находила узкие дорожки, почти целиком заросшие цветами, и без малейшего труда обходила переплетение усиков ползучих растений. Иногда она осторожно наклонялась влево или вправо к цветам, словно для того, чтобы заботливо проследить за ростом и развитием такого громадного количества различных растений. Дойдя до конца одной дорожки, она сворачивала на следующую, параллельную ей, ни разу не обернувшись при этом в мою сторону, так что я лишь изредка мог видеть ее профиль и прядь каштановых волос, выбивавшуюся из-под соломенной шляпы. Картина прогуливающейся среди буйно цветущих лилий и роз молодой садовницы была настолько прелестной, что я затаил дыхание, чтобы случайно не спугнуть моим внезапным появлением этого очаровательного визита.

Перед одним из кустов центифолий она на мгновение задержалась. Я видел, как она наклонилась и погрузила лицо в пышные бутоны. Потом она снова подняла голову и сорвала один полураспустившийся бутон миниатюрной, до половины одетой в черную сетчатую перчатку рукой. Поскольку все это происходило в непосредственной близости от моей беседки, я мог теперь повнимательнее рассмотреть прочие детали ее одежды. Нет, я не ошибся: это было точь-в-точь то самое стянутое поясом под самой грудью платье, что и у молодой девушки на картине, которую я видел вчера в комнате моих хозяев; с такой же голубой вышивкой, обрамлявшей обнаженную шею, и с точно такой же шалью вокруг плеч; ее руки, как и на картине, были лишь до локтей прикрыты прозрачными белыми рукавами. Когда же она обернулась и бросила взгляд на садовый домик — признаюсь, мне стало на мгновение не по себе, — я увидел, что это было уже знакомое мне лицо в обрамлении каштановых локонов с теми же черными, большими глазами, сосредоточенно грустно смотревшими вдаль.

Неприятное чувство скоро прошло. Не знаю почему, но несмотря на то, что незнакомка производила впечатление здоровой девушки в полном расцвете своего молодого очарования, во мне зашевелилось искреннее сострадание к ней. B то же время мне стало любопытно, какие обстоятельства могли заставить эту юную особу разгуливать средь бела дня в таком виде, словно она сбежала с маскарада в костюме времен ее бабушки? А как объяснить эту схожесть с картиной? И как она могла сюда проникнуть через калитку со стороны реки, ключ к которой, по словам старой Арзель, был утерян?

У меня не хватало времени на отгадывание этик загадок, так как стройная девушка уже поднималась робкими шагами вверх по дорожке, которая вела к моей беседке. „Теперь, — подумал я, — было бы уместно выйти ей навстречу и представиться в качестве временного хозяина этого прекрасного уголка“. Но едва я встал со скамейки, как она внезапно вздрогнула и какое-то время пристально всматривалась в полумрак, царивший внутри беседки, затем с приглушенным возгласом „Эдуард! Ты наконец вернулся!“ — устремилась мне навстречу.

Она бежала с распростертыми руками; ее локоны развевались и взволнованно вздымалась молодая грудь — но вдруг ее руки опустились, она застыла как вкопанная на месте, и на ее побледневшем лице появилось невыразимо грустное выражение, a с ее длинных ресниц по щекам скатилось несколько крупных слезинок.

— O, простите меня, сударь! — едва слышно прошептала она. — Мне показалось, что здесь сидит другой человек. Меня, очевидно, ввел в заблуждение неверный свет внутри. Еще раз прошу извинить меня: я больше не помешаю вам.

Я переступил порог беседки, и она тут же непроизвольно отступила на шаг назад.

— Не вы, сударыня, a я должен просить прощения, — сказал я. — Я живу здесь в качестве гостя и только со вчерашнего дня. Вы же, без сомнения, имеете отношение к семье хозяев и, если вы находите мое общество нежелательным, я сразу же удалюсь.

Все время, пока я говорил, она неотрывно смотрела на меня. Ее лицо снова прояснилось, однако странный блуждающий взгляд вызывал подозрения, что это очаровательное существо, вероятно, несколько не в себе, что подтверждалось, кроме того, ее необычным одеянием.

— Как я могу прогнать вас, — ответила она — теперь уже весьма любезным, хотя и очень тихим голосом. — У меня теперь нет никаких прав на это место, и я должна только радоваться тому, что мне разрешают время от времени приходить сюда и смотреть на цветы, так любимые мною прежде. Но я сама по легкомыслию лишилась права ухаживать за ними. Да они и не нуждаются в моем уходе: Взгляните-ка, как сильно они разрослись и без моей помощи. И Бог теперь заботится о них. — При этом она вздохнула и поднесла к своему вздернутому носику бутон розы. После короткой паузы девушка снова заговорила со мной:

— Сейчас, значит, здесь живете вы. Не правда ли, чудесный уголок? Мне здесь тоже нравилось, когда мне было разрешено. Но… не будем об этом. У каждого своя судьба, и каждый носит ее в своем сердце.

Мы снова замолчали. Ее посещение казалось мне все более странным, и хотя все, что она говорила, было не лишено смысла, у меня в голове неотвязно мелькала мысль, что здесь что-то нечисто.

— Не хотите ли вы зайти в беседку, сударыня? — наконец спросил я, однако она в знак протеста испуганно замахала рукой.

— Нет, нет! — прошептала она. — Там, внутри, живут воспоминания: нехорошо было бы будить их. Однажды, когда все изменится и мне не нужно будет сидеть там одной, я тоже буду смеяться и плакать там, внутри, в прекрасном полумраке. Это не может продолжаться долго: и без того это длилось слишком долго, и иногда мне кажется, что я ждала напрасно. Но, не правда ли, вы ведь согласны со мной, что верность — она ведь не глупая выдумка, и человек может ей учиться в жизни; a если ей научилась я, то почему другой должен отчаиваться? Ах да, отчаиваться! Я, конечно, тоже часто отчаиваюсь: таким становишься, когда слишком долго спишь и видишь грустные сны. Если вы позволите, я присяду здесь на минутку, a потом сразу уйду прочь.

Стул, на котором я сидел вчера ночью перед беседкой, все еще стоял на прежнем месте. Молодая особа опустилась на него, скрестила свои маленькие, в белых атласных туфельках, ножки, выглядывавшие из-под складок не слишком длинного батистового платья, и глубоко вздохнула, словно прогулка лишила ее сил. При этом она, казалось, совсем забыла о моем существовании, поскольку занялась своим туалетом: сняла шляпу, подняла рукава до плеч и в паузе между этими действиями с выражением страстного желания на лице нюхала свою розу.

Только чтобы не молчать, поскольку тишина меня угнетала, я спросил, не ею ли были написаны картины с цветами в садовом домике. Она как-то рассеянно кивнула и, внезапно снова посмотрев на меня, спросила:

— Были ли вы когда-нибудь в России? — Я лишь покачал головой. — Жаль! — сказала она. — Мне очень хочется узнать, действительно ли там так холодно, как говорят люди. О, тепло, тепло! Каждый тоскует по теплу, не правда ли? И по теплому сердцу, к которому можно прижаться… однако эти все разговоры — не для молодой девушки: ее поведение должно говорить только о низких температурах. Ну да мне уж теперь все равно. Я достаточно взрослая для того, чтобы не позволять никому читать мне нравоучений. Я заметила, сударь, что вы также находите мою одежду слишком вызывающей. Что в том, как человек одевается, если он тем самым только скрывает свои потаенные мысли? Нет, не спрашивайте меня! Когда вернется один человек, чьему обещанию я твердо верю, я покину всех завистников и маловеров — и они устыдятся. А теперь — Dieu vous bénisse![7]

Она спокойно встала и, попрощавшись со мной легким кивком головы, собиралась уже уходить.

— Могу ли я попросить вас об одолжении, сударыня? — спросил я. — Подарите мне цветок, который вы держите в руке. Я хочу сохранить его на память об этом памятном знакомстве.

Я перехватил ее быстрый, подозрительный взгляд.

— K сожалению, — сказала она, — я не могу вам этого позволить. Получить в подарок розу — это не пустяк. Вы знаете язык цветов? Во всяком случае, этого нужно остерегаться. Потому что с этого все и начинается, и — кто знает, к чему это может привести? Сначала — цветок, затем — венок. И даже если вы никому не скажете об этом, он все равно узнает, потому что я не смогу от него ничего скрыть, когда он вернется. И… Вы ведь тоже верите, что он вернется, как бы далеко он ни был?

— Разумеется! — согласился я, теперь уже окончательно убежденный в том, что мои подозрения оказались обоснованными. Снова меня переполнило глубокое сострадание к этому бедному юному созданию, на чьем лице вспыхнула такая трогательная радость в момент, когда я своим уверенным ответом укрепил ее веру в возможность вернуть утраченное счастье.

— Благодарю вас! — искренне ответила она. — Вы так добры ко мне. Другие избегают меня, считая, что у меня не все в порядке с головой. Но это во мне говорит лихорадочная тоска, которая заставляет меня иногда фантазировать. Но стоит мне только приложить к голове холод, как и снова становлюсь такой, как все. Прощайте! Нет, нет! — быстро возразила она, угадав мое намерение проводить ее. — Вам нельзя со мной. Если нас с вами увидят вместе, обо мне могут подумать плохое. Вы еще будете какое-то время здесь? Возможно, я еще приду, в то же время, если вы позволите. О, каким прекрасным кажется мир тем, кто счастлив! Но я тоже когда-нибудь стану такой, поэтому мне не страшно. Побеждает только тот, кто умеет ждать.

Она дружелюбно кивнула мне, снова надела свою шляпу и легкими шагами заскользила по извилистым дорожкам цветника, осторожно обходя клумбы. На фоне розовых кустов ярко выделялась белизна ее шеи; я порывался, вопреки запрету, последовать за ней, но какая-то необъяснимая сила удерживала меня на месте. На мгновение мое внимание отвлек непонятный шум, доносившийся из ложбины, соединявшей мой цветник с гостиницей. Когда же я снова перевел взгляд на то место, где мгновением раньше по извилистым дорожкам огибала розовые клумбы эта странная девушка, ее светлая фигура уже скрылась из виду. Только высокие лилии еще покачивались какое-то время, словно она была унесена на крыльях пролетавшей мимо птицы.

Трудно описать то странное чувство, которое овладело тогда мною. Я вдруг почувствовал себя таким одиноким, будто утратил что-то очень дорогое. Во мне все еще звучал ее тихий голос; куда бы я ни посмотрел, мне везде мерещился взгляд этих нежных черных глаз, так робко и в то же время с таким доверием смотревших на меня. Я сидел на стуле, где до этого сидела она, и смотрел в ту сторону, где она исчезла. Постепенно мысли мои рассеивались, и я стал погружаться в неописуемо блаженное, мечтательное состояние.

Из этого оцепенения меня вывели приближавшиеся ко мне по гравийной дорожке цветника уверенные мужские шаги. И вот передо мной стоял мой добрый приятель — хозяин.

„Добрый день, господин доктор! — воскликнул он и протянул мне навстречу руку. — Я только хотел узнать, как вам нравится здесь, довольны ли вы комнатой, питанием и уходом, не болит ли голова от такого количества цветов или, не дай Бог, не мешает ли вам спать какое-нибудь привидение? Моя жена тоже хотела бы навестить вас, да все никакие может вырваться из-за посетителей и ребенка. Она, с вашего позволения, навестит вас после обеда“.

Я заверил его в том, что чувствую себя прекрасно и не смог бы пожелать себе ничего лучшего, чем пары недель сказочного отдыха в этой цветущей обители. О том, что со мной приключилось, я не сказал ни слова.

„Теперь вы видите, что я был прав? — воскликнул, весело смеясь, этот простодушный человек. — Все, что рассказывают о привидениях, — бабьи бредни. Впрочем, еще при жизни бедная тетя Бландина казалась некоторым людям не храброго десятка чересчур замкнутой душой, которой предстоит еще побродить по земле, прежде чем обрести вечный покой. Даже в свои счастливые дни она держалась особняком и выглядела не так, как обычно выглядят здоровые молодые девушки, хотя никогда не болела, могла быть веселой и любила петь и танцевать. Бабушка — это та женщина с ребенком, которую вы видели там, на картине (сейчас она уже очень старая) — была ее настоящей теткой; я же приходился ей внучатым кузеном. Так вот, она мне часто рассказывала о ней. Она всегда якобы была очень странным ребенком, a когда подросла, то ничто не вызывало у нее такого интереса, как чтение, рисование цветов и пение под рояль. И все ее любили. Неудивительно, что многие к ней сватались, но как только ей стукнуло девятнадцать, она выслушала признания одного из них — молодого офицера, — и поскольку тот имел кое-какое состояние, да и она была из зажиточной семьи, то ничто не могло помешать их свадьбе. Однако в их планы на дальнейшую жизнь вмешалась война императора Наполеона с Россией. Однажды вечером юная невеста якобы наряжалась для бала и ждала своего жениха, который должен был повести ее туда. Но вместо этого он пришел сообщить ей, что утром следующего дня должен выступить со своим полком, чтобы присоединиться к французской армии. Нетрудно догадаться, что ни о каких танцах и развлечениях не могло теперь быть и речи. Влюбленная пара вместо бала оказалась здесь, в цветнике, где и провела свой прощальный вечер наедине. До полуночи их видели прогуливающимися в обнимку между клумбами, а там, в беседке, состоялась, вероятно, душераздирающая сцена прощания. Дело в том, что родители нашли потом бедняжку почти в беспамятстве на скамейке и с трудом привели ее в чувство.

На следующий же день она стала настойчиво требовать, чтобы ее снова отпустили в цветник, и поскольку не в ее характере было уступать, родители не могли помешать ей обосноваться в садовом домике, и, несмотря на все их приказы и уговоры, она наотрез отказывалась показываться среди людей. Она, по ее словам, решила ждать здесь, наверху, возвращения своего жениха.

Здесь же она позировала перед художником для портрета, который вы видели наверху: она там в своем бальном платье, бывшем на ней в тот их последний вечер. Он, кажется, сделал потом копию с этого портрета, и она послала ее своему жениху, так как он ей уже оставил свой портрет на память. Вы, вероятно; видели его в домике на стене. A потом она только и делала, что сидела за чтением, рисованием и вышиванием и жила только теми немногими письмами, которые он по возможности посылал ей с фронта. B ее комнате установили небольшую печь и приносили ей наверх еду — ей этого вполне хватало. И так, ни на что не жалуясь, она жила только от письма к письму.

Последнее пришло из Москвы. Но, как бы туго ни приходилось одинокой невесте, никто не замечал, чтобы она впадала в отчаяние. Более того, она еще утешала родителей: дорога, мол, такая длинная, а почтовые станции, наверно, занесены снегом, однако она-то знает, что он-де верен ей и обязательно вернется, как только кончится война, чего не придется долго ждать, поскольку вражеская столица якобы занята войсками победителей.

Известие об ужасном пожаре тоже нимало не обеспокоило ее. Она узнала, что французская армия с войсками союзников покинула Москву и стала отходить назад. Теперь она со дня на день ожидала возвращения своего любимого и каждый вечер надевала белое платье. Он, мол, должен был ее встретить одетой точно так же, как и в тот, последний их вечер.

A потом в газетах стали появляться ужасные сообщения об отступлении через опустошенную ледяную страну и о жутком переходе через Березину. Об этом никто ей не говорили, поскольку она продолжала жить совершенно уединенно, ее длительное время оставляли в неведении. Но однажды ее мать в одно из своих посещений — a она приходила к ней по нескольку раз в день — нашла свое несчастное дитя распростертым на полу, возле столика для рукоделия и с обрывком газеты в руке, в которую было что-то завернуто. И как раз на этом обрывке было напечатано сообщение о том, что большая часть саксонского полка, в котором служил ее жених, утонула в быстрой реке и была погребена под ледяными глыбами. Горе и отчаяние людей, тонущих после нечеловеческих лишений и голода во время похода, были описаны в таких ярких красках, что даже у более крепкого человека, чем эта хрупкая девушка, волосы встали бы дыбом от ужаса.

После перенесенной ею тяжелой болезни она снова была возвращена к жизни — но что это была за жизнь! Она бесцельно бродила, подобно тени, не говорила ни слова, кроме „да“ и „нет“, и с тех пор никто не слышал больше ее смеха. То, что ее любимый был в числе пострадавших, от нее, естественно, скрыли; однако она, кажется, знала или догадывалась об этом, потому что он ведь не возвращался. По ночам мать часто слышала, как она громко плакала и повторяла его имя. Впрочем, ей по-прежнему старались не докучать, хотя девушка была уже не в своем уме. Она могла часами ходить взад-вперед по цветнику, поливать цветы, срезать увядшие или сидеть в беседке и неотрывно смотреть вниз, на реку.

Так прошло лето. Она, казалось, несколько успокоилась, и родители стали надеяться, что со временем она совершенно выздоровеет и вынесет постигший ее тяжелый удар. Но они заблуждались. B ноябре того же года, когда ударили сильные морозы, бедную девушку охватило странное беспокойство. B то время она, естественно, снова жила в доме. Однажды ночью мать, спавшая очень чутко, услышала скрип отворяемой двери, быстро поднялась с постели и едва одетая помчалась вниз по лестнице. Она как раз успела увидеть, как фигура в белом открыла нижнюю решетчатую калитку и побежала вниз по ступенькам. „Бландина!“ — закричала она, едва не потеряв сознание от страха, однако опомнилась и бросилась ей вслед через цветник. Но было уже поздно. Река, над которой бушевала жуткая непогода, уже поглотила несчастную. Только на следующей неделе, в среду, с дрезденского моста был выловлен увлекаемый льдиной труп девушки в белом платье и со всеми остальными атрибутами бального туалета — то есть в том виде, в каком она хотела встретить своего жениха. Его портрет она повесила себе на шею. Он был почти полностью смыт водой.

Можете себе представить, господин доктор, как взбудоражила всех эта печальная история. И не удивительно поэтому, что с тех пор не было недостатка в суеверных очевидцах, которые якобы видели, как это доброе создание бродит здесь наверху. Умные люди вроде нам с вами только пожмут плечами по поводу таких выдумок“.

Я остерёгся возражать ему. Ни за что на свете я бы не опошлил этот удивительный случай досужей болтовней. Втайне же я надеялся, что визит повторится. Но уже вечером того же дня разразилась сильная гроза, за которой на следующий день последовал серый, монотонный, затяжной дождь. И даже когда небо снова прояснилось, погода оставалась холодной и сырой. На протяжении последующих четырнадцати дней, которые я провел в своем садовом домике, „колдовство средь бела дня“ больше не повторялось».

«Я решительно настаиваю на том, — воскликнула неугомонная девушка, после того как профессор закончил свой рассказ, — чтобы никто не вздумал разводить критику по поводу этой прекрасной истории, что позволил себе уже однажды мой дорогой шурин с историей о госпоже Абигайль. Это приводит меня примерно в такое же бешенство, как и в случае, когда, возвращаясь из театра и находясь еще под воздействием всего увиденного и услышанного там, слышишь вдруг речи какого-нибудь „умного“ господина, который окатывает тебя ледяной водой критики, и ты тут же „спускаешься на землю“. Поэтому я не хочу, чтобы мне портили удовольствие от истории с фрейлейн Бландиной трезвыми разглагольствованиями о „субъективном“ и „объективном“. Так и знай, мой любезный шурин! B любом случае — правда это или вымысел (я имею в виду творение поэтической фантазии или как там еще это можно назвать) — в любом случае мы должны быть очень благодарны профессору. Потому что как могло бы привидение… однако довольно об этом! Замечаю, что и я уже начинаю теребить завесу над тайной. Поневоле заразишься просвещенческой горячкой нашего рассудочного века, как ни старайся уберечь себя от этого. Нам следует поторопиться, пока не подошел к концу полуночный час. Теперь очередь тети Юлии».

Миловидная пожилая женщина, которая скорее завоевала титул «тети», чем заполучила его по праву родства, вопреки свойственной ей обычно оживленности во время дебатов по поводу различных историй, была в этот вечер непривычно молчалива. Лишь в тех случаях, когда произносилось что-нибудь в поддержку возможности вторжения сверхчувственного мира, она кивком головы или одобрительным жестом выражала свое согласие.

Теперь же, когда обратились непосредственно к ней, тетя Юлия сразу включилась в разговор: «Пусть меня считают слабоумной или чересчур наивной, однако я твердо верю в то, что дух покойного может снова появиться, если он забыл сделать на земле что-то очень важное. Чувство долга не оставляет в покое и живых людей; вот и я сама часто испуганно вскакивала со сна — не только в молодости, но и сейчас еще, несмотря на мои седые волосы, — если забывала в течение дня выполнить какое-то нужное дело, чтобы не допустить какой-нибудь беды или неприятности.

Мне тоже пришлось кое-что пережить. Все это я видела не во сне, a наяву, собственными глазами, — и хоть сейчас могу перекреститься.

Вы знаете, что я — пасторская дочь и родом из Бадена; кроме меня, шестого ребенка, в семье было еще тринадцать мальчиков и девочек разного возраста. Несмотря на то, что в нашем собственном доме не было недостатка в „живых игрушках“, моей любимой „куклой“ стал все же чужой ребенок — дочурка нашего дьячка: крошка пяти-шести лет (мне тогда уже было тринадцать), которую я просто обожала, хотя она не была ни особенно симпатичной, ни чересчур смышленой. Целыми днями, если у меня не оказывалось других занятий, возилась я с ней: водила гулять, играла с ней, шила платья для кукол и таскала ей всевозможные лакомства, какие мне только удавалось сэкономить на себе. Нельзя сказать, чтобы их было очень много, потому что в таких многодетных пасторских семьях, как наша, всегда жили впроголодь. Но бывали ведь и дни рождения, и большие праздники — одним словом, большая часть из всех благ, перепадавших мне, доставалась маленькой Лизавете — так звали мою любимицу. Она, надо сказать, была довольно странным ребенком, не похожим на моих буйных сорванцов-братьев от мала до велика или же на моих воспитанных, но ветреных сестер, чьи хорошие и дурные привычки я знала наизусть.

Три года исполнилось ей, когда моего отца назначили пастором в деревенский приход, где дьячком был отец Лизаветы. Я сразу же заметила ее: ведь у нее были такие большие карие глаза, a кроме того, она никогда не плакала и не смеялась — лишь так тихо и задумчиво, как взрослая, смотрела по сторонам. К тому же она была неутомима и проворна, как белка, когда в своем жалком коротком платьице и босиком гонялась по поляне за бабочками. Однако, поймав одну, она, бывало, подержит ее бережно в своей крохотной ручонке и затем снова отпустит. Часами она могла сидеть на пороге дома и наблюдать за курами, сновавшими у нее под ногами и клевавшими брошенные ею хлебные крошки, или за ласточками, порхавшими вокруг крыши церкви, сверкая на солнце своим оперением. Братьев и сестер, с которыми она могла бы играть, у маленькой Лизаветы не было, и никакими другими игрушками, кроме живых, она не интересовалась. После первых же дней знакомства с ней я была без ума от этой славной глупышки и очень переживала из-за того, что у нее не было куклы, в то время как сама еще в одиннадцати-двенадцатилетнем возрасте не представляла себе жизни без них. Поэтому я подарила ей одну из моих, сшив для нее новое платье и отмыв лицо и руки. Я и сейчас помню, как эта живая симпатичная куколка удивленно рассматривала ее и, слегка покраснев, кивала мне головой. Однако мой подарок она отложила в сторону и, казалось, вовсе не собиралась возиться с ним. Я обиделась, поскольку немало гордилась своим великодушным покровительством, однако приписала это ее смущению. „Может быть, — думала я, — ей не понравилось платье, которое было не ахти каким нарядным“. Но и новое платье, которое я обшила золотым позументом, не помогло мне. Мне пришлось смириться с тем, что Лизавета не любила кукол, и это отбило и у меня охоту возиться с ними. Теперь моей куклой стал этот ребёнок, и я бывала очень несчастлива, когда не могла взять ее на руки или, схватив Лизавету за ручонку, резвиться с ней.

На наши с ней игры смотрели благожелательно, к тому же о ней никто по-настоящему не заботился. Ее родители по горло были загружены работой: мать без помощи служанки вела убогое домашнее хозяйство, a отцу приходилось обрабатывать огород, доить и кормить тощую корову. Та была тоже доброй подругой девочки, которая, правда, не знала, что делать с этим большим и молчаливым животным, и поэтому предпочитала забавляться с более мелкими — во дворе, в саду или на деревенской дороге.

Забавно было видеть, как хорошо она знала их, словно и в самом деле понимала их язык. Иногда я заставала ее за тем, как она украдкой подражала звукам различных животных: воркованию голубей, гудению пчел и голосам некоторых птиц. Но едва заметив, что я подслушиваю, она тут же замолкала.

Человеческому языку она обучилась гораздо позже других детей и пользовалась им лишь изредка, в то время как мои самые маленькие сестры болтали весь день напропалую обо всем, что они знали и не знали. Никто из моих родных не понимал, почему я всякий раз, как только выдавалась свободная минута, убегала к ребенку дьячка. Но даже слабая улыбка маленькой Лизаветы, которой она встречала меня, или попытка робкой ласки значили для меня несравненно больше, чем любые сладости и хорошие отметки в школе. После двух лет нашей тесной дружбы, когда моей любимице исполнилось пять лет, ее отец купил парочку кроликов, для которых затем смастерил на краю огорода маленькую клетку. K своим капустным и свекольным блюдам он не прочь был добавить и недорогое жаркое каждое второе воскресенье, поскольку в другие дни на их столе почти не бывало мяса. Это было большим сюрпризом для маленькой Лизаветы. Дело в том, что остальные животные отвечали на ее ласки без особой сердечности и старались сразу же улизнуть из маленьких рук, если не находили в них ничего съестного. Кошкам и собакам — прожорливым иждивенцам, зато любящим ласку и человеческое общение, — не нашлось все же места в их скромном хозяйстве. Но эти маленькие, круглые, с шелковой шерсткой обжоры, сами дававшие жаркое и к тому же являвшиеся постоянным источником детской радости, были окружены самой тщательной заботой со стороны дьячка и его жены; обязанность кормить их сразу же была возложена на маленькую Лизавету, которая еще не ходила в школу и которая даже помыслить не могла о чем-то лучшем. Однако ни в какую она не соглашалась попробовать их мясо, когда на столе появлялось жаркое.

C этими новыми обитателями дома она довольно скоро сошлась так же хорошо, как и со всякой другой тварью. Трудно было представить себе более умилительное зрелище, чем это: крохотная девочка поднимает решетку клетки — и вся проворная орава (поскольку к ним скоро прибавилось еще полдюжины молодняка), толкаясь и перекатываясь друг через дружку, устремлялась ей навстречу; хватала ее за края платьица, натыкалась на ее маленькие босые ноги и жалобно попискивала, что свойственно этим созданиям, когда они голодны. Их маленькая кормилица брала тогда в руку прутик и, обороняясь от наиболее настырных, нежно шлепала их по круглым головкам. Потом она шествовала впереди бегущей за ней оравы к низкому загону, стоявшему между домом и садом, где лежали, сваленные в кучу, всяческие кухонные отходы: капустные кочерыжки, листья салата и много другой всячины, которой ей удавалось наносить из крестьянских домов. Крестьянки охотно давали ей все имеющиеся у них излишки подобного корма, так как все любили это славное дитя за ее тихий нрав и сочувствовали ее нуждающимся родителям.

Затем серьезная кроха усаживалась на колоду для рубки мяса, все еще не выпуская из рук прутик, и так часами могла наблюдать за тем, как кормились ее питомцы, лишь время от времени, если чей-нибудь рацион урезался или кого-нибудь оттесняли, она вставала и несильным щелчком прутика восстанавливала справедливость. От этого занятия ее отвлечь было невозможно; увлекшись им, она частенько забывала даже о собственной еде.

Когда хрустевшие зеленью обжоры наконец на некоторое время утоляли свой голод, их „кормящая мать“ вытаскивала одного из них за мягкие уши из стайки — будь то „папа“ или самый молодой крольчонок, — сажала его к себе в подол и гладила по спине или чесала за ушком — и так всех по очереди, так что никто не мог чувствовать себя обойденным. Вслед за тем окликами и подхлестыванием прутиком она собирала свое стадо и медленно загоняла его обратно в решетчатую клетку. Туда она просовывала еще несколько больших сочных листьев капусты pour la bonne bouche.[8] и долго еще стояла перед клеткой, никак не налюбуясь зрелищем весело лакомящейся компании.

Да, золотым ребенком была эта маленькая Лизавета!

„Лапушка моя, — сказала я как-то ей, — что же ты будешь делать, когда пойдешь в школу? Придется тогда сажать твоего Ханнесле — так звали ее любимчика — в твою сумочку, чтобы ты могла кормить его своими булками“.

Девочка посмотрела тогда на меня своими большими, серьезными глазами и сказала: „Лучше я не буду учиться, чем брошу их одних!“

Бедная глупышка! Она словно догадывалась, что на этом свете ей не придется сидеть ни за одной школьной партой.

Я должна извиниться за то, что так подробно рассказываю о своих детских воспоминаниях: тем быстрее я сейчас закончу.

Однажды утром, в начале недели, мы поехали с отцом к одному его собрату — бывшему его товарищу по учебе, у которого была дочь примерно моего возраста. С ней я прежде крепко дружила, но уже несколько лет мы не виделись. И вот я могла опять весь день быть с ней вместе, но прежней радости от этого уже не испытывала. Моя подруга за это время здорово подначиталась и стала высоко задирать свой носик, так как воображала себя Бог весть какой ученой, а я рядом с ней казалась себе глупой деревенщиной со своими жалкими Робинзоном, Лиенхартом и Гертрудой. K тому же у меня не шла из головы мысль о Лизавете, которую мне впервые предстояло не видеть весь день. Это было похоже на предчувствие, тревожившее мое сердце. Как же я обрадовалась, когда пришло время сказать „адью!“ моей ученой подруге и ехать домой!

Когда мы добрались до нашей деревни, уже была глубокая ночь, но мне сразу бросилось в глаза, что в доме дьячка, где обычно ложились спать с курами, еще горел свет. B нашем доме также царило какое-то необычное оживление; мать вышла нам навстречу с совершенно растерянным выражением лица, пошепталась с отцом, бросив на меня сочувственный взгляд, и сразу же отослала меня спать.

Напрасно она старалась поберечь меня и не лишать ночного отдыха: я выспросила все у нашей старой Катрин — и сон мой сразу как рукой сняло.

Представьте себе: утром, в хорошую погоду, маленькая Лизавета выпускает свое стадо на общественный выгон перед их домом, где росло много различных сорных трав. Сама она усаживается рядом со своим прутиком в руке и наблюдает за тем, как они едят. Вдруг откуда ни возьмись появляется незнакомый подручный мясника с громадным псом и, проходя мимо них, останавливается на некоторое время, чтобы понаблюдать за копошащейся оравой. И надо же было случиться несчастью: один из глупых, неуклюжих крольчат прыгает прямо под ноги псу. Грубый гигант, однако, шуток не понимает и, злобно оскалившись, хватает бедняжку за загривок. Увидев это, моя маленькая Лизавета, крича и размахивая прутиком, вприпрыжку несется туда. Тем временем пес выпускает кролика, но, почувствовав на себе удар прутика, с лаем бросается на девочку и кусает ее за руку. Он бы загрыз ее до смерти, если бы хозяин вовремя не схватил его за ошейники не оттащил назад.

Кровь сразу же залила рукав ее платьица, но она, даже не заметив этого, склонилась над животным — кажется, это был именно ее Ханнесле, — взяла его на руки, приласкала и, завернув в свой передничек, побежала с ним домой, a все ее маленькое стадо поскакало следом за ней. Дома она тоже не вспомнила о своей ране и сразу же пошла к колодцу со своей зверушкой, которая не пролила ни капельки крови, лишь слегка одурев от страха. Лишь когда пришла ее мать и стала громко причитать, увидев своего ребенка в таком виде, маленькая Лизавета сказала, что у нее болит рука, и тут же вслед за тем потеряла сознание.

Потом ее положили на кровать и вызвали банщика. Тот осмотрел рану и сделал озабоченное лицо: неизвестно ведь было, не болела ли собака бешенством. Но подручный мясника ручался, что с собакой было все в порядке. Однако укус оказался глубоким: была повреждена вена. Хотя с помощью повязки удалось приостановить кровотечение, тем не менее, по мнению банщика, случай был серьезный и родителям следовало бы почаще менять холодные компрессы, пока из ближайшего городка не привезут лед.

Я сразу же захотела пойти туда и поухаживать за малышкой; но мне не разрешила мать. Только рано утром я смогла пойти к ней и, придя, застала ее сидящей в постели в приступе лихорадки; перед ней на шерстяном одеяле сидел Ханнесле, и она время от времени гладила его горячей ручонкой, никого не узнавая, кроме меня и него. Это было душераздирающее зрелище: я должна была сдерживаться, чтобы в голос не разреветься, но ни уговорами, ни силой меня нельзя было вытащить из комнаты весь день и следующую ночь. Только ближе к утру я на часок вздремнула. Но когда я снова открыла глаза, мои бедная любимица уже закрыла свои навеки.

Доктор, которого вызвал из ближайшего городка по моей просьбе мой отец, объяснил, что повязка была недостаточно чистой и плохо наложена, так что на ране остался клочок от рукава платья, что и привело к заражению крови.

Это было первым страданием в моей молодой жизни; я словно окаменело от горя и перестала интересоваться происходящим. Я помню, как на третий день я провожала маленькую покойницу на кладбище и меня вели две моих сестры. Из надгробной речи моего отца я не поняла ни слова и, едва гробик украсили венками и были брошены горсти земли, я разрыдалась и безвольно дала матери отвести себя домой и уложить в постель. Тут, после бессонных ночей и переживаний, я заснула как убитая. Я не услышала, как три младших моих сестры, спавших вместе со мной в мансарде, пришли и, раздевшись, легли в постель.

Была как раз середина лета, и в комнате, где стояли четыре наших кровати, становилось все более душно; наконец мою грудь сдавил многопудовый кошмар, и я с громким стоном вскочила, пытаясь избавить от него. Стояла полная луна, в комнате было светло, как днем, и я отчетливо видела лица сестер и то, как они тоже тяжело дышали во сне. Я, помнится, встала и пошла открывать окно. Но не успела я обернуться, как дверь напротив окна тихо открылась и в комнату вошла девочка, похороненная нами вечером, и, остановившись у порога, посмотрела на меня своими широко раскрытыми глазами. Она была в том же белом платье, в котором ее положили в гроб, и в веночке, сидевшем несколько криво на каштановых волосах; очень бледна, но не мертвенной бледностью — и вообще, она не казалась ни странной, ни неприятной. Лишь в первое мгновение я вздрогнула от страха, a затем уже, спокойно посмотрев на ребенка, кивнула и сказала: „Это и в самом деле ты, Лизавета? Как ты пришла сюда? Тебе что-нибудь нужно от меня?“

Бедное дитя ничего не ответило и лишь поманило меня рукой.

„Что ты хочешь сказать? — снова спросила я. — Ты не хочешь ложиться спать? Может быть, мне нужно проводить тебя?“

Она снова ничего не ответила и, сделав страдальчески-умоляющее лицо, опять поманила меня.

„Ну ладно, — сказала я, поскольку и при жизни я не смогла бы ни в чем ей отказать, — подожди, я сейчас иду“. Когда я, успев надеть лишь нижнюю юбку и натянуть чулки (сестры тем временем продолжали мирно спать), увидела, что девочка повернулась, и ее маленькие босые ножки стали бесшумно удаляться от меня, то вслед за ней на цыпочках вышла из комнаты и спустилась, не скрипнув ни одной ступенькой, вниз по лестнице.

Так мы прошмыгнули в нижнюю дверь, которая всегда была незаперта, и через сад, где каждый листок в свете луны искрился серебром, вышли на улицу, отделявшую наш сад от кладбища.

Я предполагала, что ребенок поведет меня не иначе как к своему свежему могильному холму. Несмотря на всю мою любовь к девочке и готовность последовать за ней и в более жуткие места, мне все же стало не по себе и снова захотелось спросить Лизавету, что она задумала. Она же, обогнув с внешней стороны ограду кладбища, побежала, маяча впереди меня подобно маленькому белому облачку, в сторону родительского дома, стоявшего за кладбищем.

„Что она там забыла? — втайне удивилась я. — Может быть, она хочет еще раз увидеться со своей бедной мамой?“ Но нет, она шла не в дом. Все более ускоряя шаг, она шла вдоль забора, окружавшего огород дьячка, затем проскользнула через решетчатую калитку — и прямиком к небольшой клетке в углу, где сидели ее любимцы. Тут она остановилась, впервые повернулась ко мне и подняла вверх обе ручонки, словно прося о чем-то. Когда я ей кивнула, она тоже ответила мне кивком и отошла назад, к капустным грядкам, словно пропуская меня вперед. Я не сразу поняла, чего она хочет, пошла наугад к клетке и отодвинула задвижку на решетчатой дверце. Тут я поняла, о чем хотело попросить меня покойное дитя. Самые крупные кролики из ее маленького стада лежали полудохлые и лишь вяло пошевелили ушами, завидев меня. Из малышей жив был только один, Ханнесле, да и тот был настолько слаб, что смог только посмотреть на меня своими красными глазами. Ни в одном углу клетки не было и следа корма; пусто было корытце для воды — да и кто бы мог, убитый горем из-за смерти девочки, вспомнить о ее питомцах! Поэтому не было ей покоя в гробу и поэтому она встала, прежде чем они все умерли голодной смертью, и позвала на помощь свою лучшую подругу.

Но не успела я обернуться назад и сказать, что она может теперь спать спокойно — я позабочусь о них, — как милое привидение исчезло. Полная луна освещала грядки таким ярким светом, что я могла бы сосчитать все листья на любом кочане капусты, однако маленькую Лизавету я с тех пор больше никогда не видела».

Долго никто не решался заговорить, после того как прозвучала история о маленькой Лизавете. Мы заметили, что глаза тети Юлии увлажнились, хотя с тех пор, как это случилось с ней, прошло не менее полувека. Полковник, сидевший подле нее, молча протянул ей руку; профессор, задумчиво курил свою сигару, выпускал кольцами дым, a хозяин дома полулежал с закрытыми глазами в кресле-качалке. Я подозревал, что пока все слушали эту трогательную короткую историю, он — неисправимый скептик — укачал себя и только теперь встрепенулся, подобно мельнику, который сразу же просыпается, едва останавливается его мельница.

Наконец встал домашний врач этой семьи — статный, моложавый мужчина, чью супругу связывала тесная дружба с хозяйкой дома, — и, улыбнувшись, сказал: «Час, когда являются призраки, давно прошел, и нам пора бы уже пожелать нашим любезным хозяевам спокойной ночи. A кроме того, еще никому со дня сотворения мира не удавалось сказать последнее слово по поводу этого удивительного феномена».

Все остальные гости также заторопились домой. Но хозяйка дома, оставшаяся на своем месте, сказала: «Мы вас еще не отпускаем, дорогой советник санитарной службы. После таких удивительных историй нечего и думать о том, чтобы быстро заснуть, a вы просто хотите улизнуть, поскольку теперь ваша очередь нас пугать. Однако, если вы так же неуязвимы для призраков, как мой муж, и никогда не имели ничего общего с „промежуточной сферой“, то не забудьте оставить свой выкуп. Нет, сначала раскройте ваши замыслы, прежде чем мы разойдемся!» — «Вы меня не за того принимаете, — добродушно рассмеявшись, возразил врач. — Я действительно заботился только о вашем ночном покое, за который я несу ответственность как ваш личный врач. А что до истории, то я мог бы вам рассказать одну, за правдивость которой я абсолютно ручаюсь, поскольку мой источник — самый надежный. Мне, правда, пришлось бы лишних полчаса злоупотреблять вашим терпением, и так как давно уже пробил час ночи…» — «Так пусть теперь пробьет и второй, — вмешалась младшая сестра хозяйки дома. — Я часто возвращаюсь домой ещё позже с какого-нибудь скучного бала, не чувствуя никакой жалости к моей дорогой сестре, разыгрывающей там роль матери молодой девушки. Я только сначала наполню бокалы, а затем уже мы предоставим слово нашему господину советнику санитарной службы». — «Не раньше, — сказал тот, — чем мне позволит госпожа советница, поскольку это, собственно говоря, ее история». — «Все равно наши пути уже пересеклись; — ответила, слегка покраснев, эта прелестная женщина. — Если ты не станешь привирать, и охотно предоставляю тебе слово».

«Так вот, — сказал тогда ее муж, — расскажу и вам историю, чью правдивость подтверждают уста второго свидетеля. Собственно говоря, она лишь наполовину — о призраках; в другой же ее части речь пойдет об одной любви, но эту историю я передам лишь вкратце, так как она не относится к нашей теме.

Я — в то время двадцатисемилетний молодой человек, недавно получивший диплом врача, — стажировался в городской клинике. Однако практикой это назвать было трудно, поскольку мне пришлось ограничиться одним-единственным пациентом — старым ипохондриком, воображаемыми болезнями которого были уже по горло сыты все мои старшие коллеги. Но и от него мне, в конце концов, удалось на некоторое время избавиться, и поскольку лето тогда было в самом разгаре, a изматывающие дежурства в больнице отняли у меня слишком много сил и здоровья, то по настоянию моего доброго тайного советника я взял краткосрочный отпуск.

Был у меня в то время один замечательный приятель — молодой помещик, с которым я познакомился после года работы врачом. И впоследствии я всегда встречался с ним, если его приводили в город какие-то дела, так как нам обоим не хотелось терять связи друг с другом. Не раз уже он настойчиво приглашал меня посетить его имение, единоличным хозяином которого он стал после смерти отца. K тому же мой друг был неженат: ему, как он говорил, вполне хватало общества мамы и младшей сестры.

Ему-то я и написал письмо с просьбой принять меня на пару дней. Любезнейшее приглашение пришло незамедлительно, и в тот же день, после обеда, я уже сидел в вагоне поезда, доставившего меня прямо к предгорьям. На станции меня уже ожидала небольшая повозка, так как поместье моего друга находилось в часе езды оттуда.

Едва я вышел из повозки, как меня уже встретила его мама; она извинилась за сына, который не смог сам выйти мне навстречу из-за срочных дел в каком-то отдаленном хуторе. Но не позднее чем через час он должен был, по ее словам, вернуться. Тем временем я мог бы устроиться поудобнее в своей комнате.

Прежде дом использовался в качестве господского загородного замка, но был впоследствии переоборудован в духе нового времени, так что я уже представил себе, как хорошо было бы провести здесь все лето. Но, имея в лучшем случае недельный отпуск, нелишним было бы подумать о его наилучшем использовании, поэтому я, наспех приведя себя в порядок, спустился вниз по широкой лестнице, чтобы немного осмотреться на новом месте.

Поместье было расположено в живописной холмистой местности, примыкая к окраине большой деревни, дома и дворы которой, разбросанные тут и там, заполняли довольно внушительное пространство. С противоположной стороны, куда выходили окна комнаты, к дому примыкал цветник, пройдя через который, можно было попасть в маленький, обнесённый оградой парк. B свою очередь, за оградой парка взгляду открывался вид на лесистую долину с господствовавшими над ней одиночными скалами — своеобразным предместьем горного края, маячившего вдали.

И вот, отправившись в путешествие по окрестностям, я уже издалека обратил внимание на два необычно величественных дерева, между которыми пролегала тропа в долину. Они, подобно двум исполинам, охраняли вход в таинственное чрево леса, и поскольку солнце уже скрывалось за кромкой противоположного холма, лишь их верхушки были тронуты красноватым закатным светом.

Зрелище было настолько необычным, что я невольно остановился, чтобы насладиться им. Вдруг моего слуха достигли какие-то странные звуки, источник которых, несомненно, мог располагаться только на этих украшенных закатным светом верхушках деревьев: это был звонкий, мелодичный, словно вырывавшийся из человеческого горла смех, и сразу же — вторивший ему, но уже в более низкой тональности; затем — уже где-то в глубине долины — оба голоса сливались в необычайно чистом звучании эха. Трудно было вообразить себе нечто более удивительное, чем эти звуки в полной тишине, воцарившейся на необозримом пространстве, и если бы старые сказочные времена не канули безвозвратно в Лету, я мог бы поклясться, что в кронах деревьев сидят две дриады и вызывают таким образом эхо на короткую вечернюю беседу!

Послушав некоторое время этот удивительный концерт в его всевозможных вариациях, я подошел, наконец, вплотную к деревьям, оказавшимся кленами.

Возможно, это были всего лишь деревенские дети, развлекавшиеся таким образом; однако по причине своей близорукости я не смог ничего разглядеть, поскольку очки оставил дома. Встав же между стволами и прислушавшись, я не услышал ровным счетом ничего. Не шелохнулся ни один лист, не скрипнула ни одна ветка — вершины деревьев в невинном молчании грелись в лучах заходящего солнца, и лишь пара каких-то птиц перепархивала с ветки на ветку.

Когда же я покинул это заколдованное место и вошел в смыкавшееся надо мной ущелье, то, не успев сделать и пятидесяти шагов, снова услышал за своею спиной этот смех: сначала одним, а затем и другим, более тихим голосом. Но теперь в этих голосах, казалось, звучала явная насмешка; да и эхо отвечало им каким-то злорадным хихиканьем. Я не мог даже точно определить, откуда оно доносилось: над многолетними пихтами возвышалась гладкая, широкая отвесная скале, на вершине которой, у самого края, стояла маленькая часовенка. Вероятно, звук так безошибочно чётко отражался от этой отвесной поверхности, что различим был каждый полутон. Мои раздумья по поводу источника этих загадочных переливов прервал колокольный звон из часовни — и в тот же миг смолк смех в верхушках кленов; не слышно было и отзвуков самого колокольного звона. Я присел на пенек и полной грудью стал вдыхать целительную вечернюю прохладу и свежие лесные запахи. Когда же я, наконец, поднялся и отправился в обратный путь, вершины гор уже не горели золотом в лучах солнца и все вокруг, казалось, замерло. Лишь вяхирь, которого я спугнул своим приближением, с шумом взлетел на ветку дерева.

Еще у входа в парк я встретил шедшего мхе навстречу друга. Мы были оба очень рады встрече, ведь нам нужно было поговорить с ним о стольких вещах. Он сразу же повел меня в садовый павильон, где уже был накрыт стол и нас ждала его мама. Но прежде чем мы успели сесть, открылась боковая дверь и к нам присоединилась стройная белокурая девушка. Подбежав к старой даме, она обняла ее, кивнула моему другу и, повернувшись ко мне, сделала несколько неуклюжий книксен, окинув меня при этом не совсем дружелюбным взглядом.

„Ну и как ты опять выглядишь, Фрэнцель! — сказал ей брат. — Ты по-прежнему все колобродишь? Кстати, — обратился он ко мне, — имею честь представить тебе мою младшую сестру Франциску, которую мы называем Фрэнцель и чье воспитание, несмотря на усилия мамы и господина школьного учителя, к сожалению, порядком запущено. Девушка, которой в следующем месяце исполнится семнадцать, должна, по крайней мере, приводить в порядок свой туалет, прежде чем садиться за стол“.

Девушка надула губки, пригладила рукой густые волосы, из которых, правда, так и осталось торчать в разные стороны несколько прядей, и, не сказав ни слова, села рядом с матерью. По другую сторону от матери сел ее брат, так что я оказался сидящим прямо напротив нее.

Я не осмелился бы описывать ее молодое личико. Она уже грозит мне пальцем. Моя жена не выносит, когда я начинаю подробно рассказывать эту любовную историю, — вероятно, из странной ревности к милой девушке, преимущество которой тогда состояло только в ее молодости. Итак, короче говоря, несмотря на то, что Фрэнцель во время ужина открывала рот только для того, чтобы утолить свой отменно здоровый деревенский аппетит, и не удостоила гостя ни единым взглядом — более того, даже афишировала свою антипатию к нему, — она с каждой минутой казалась ему все более привлекательной, и когда все встали из-за стола, я уже не сомневался в том, что влюблен по уши в это строптивое дитя.

Свершилось то, что обычно сравнивают с громом среди ясного неба — обыкновенное чудо, в которое никогда не верят худосочные душонки.

Искра вспыхнувшего чувства окончательно превратилась в яркое пламя, после того как мой друг попросил свою сестренку что-нибудь спеть („чтобы наш гость не принял тебя за глухонемую“). Она снова с неподражаемо очаровательной строптивой миной пожала плечами, однако послушно села за рояль и спела — чистым, хотя и несколько резковатым голосом, звучавшим почти как дискант, — сначала несколько прекрасных, меланхоличных народных песен, а затем — как нарочно, мои самые любимые вещи из Шуберта и Шумана, да с таким подлинным музыкальным чувством, что я лишился дара речи от восторга и едва сумел пролепетать какой-то плоский комплимент; однако она сразу же встала поцеловать мать, пожелала нам с братом спокойной ночи и покинула комнату.

„К нашему счастью, в лице нашего местного школьного учителя мы нашли необычайно способного и образованного человека, — сказала мама Фрэнцель, видя отразившееся на моем лице восхищение. — Здесь, вдали от города, мне было бы непросто дать девочке самые элементарные школьные знания, не будь этого превосходного человека, который с девяти лет учит ее и своего на два года младшего сына. Помимо всего прочего, он еще и талантливый музыкант и давно уже мог бы найти себе лучшее места в городской школе; если бы ему и, прежде всего, его болезненной жене не приглянулись так наши места. K тому же в городе ему вряд ли удалось бы поставить на ноги и уберечь от насмешек со стороны грубых товарищей своего бедного калеку — единственного сына. А всему прочему, что еще нужно знать из новых языков и чисто женских премудростей, я могла бы научить Фрэнцель сама, поэтому не хочу расставаться с ней только ради тупой муштры, которой ее стали бы подвергать в каком-нибудь пансионе“.

Мама, наконец, удалилась, и я, оставшись наедине с другом, курил, продолжая молча ходить взад-вперед по террасе. Его удивила моя неразговорчивость — вполне понятная при моем смятении, — и, не выдержав, он, в конце концов, поинтересовался, не почувствовал ли я себя вдруг нехорошо. „Скорее слишком хорошо!“ — возразил я и не стал делать тайны из того, какое большое впечатление произвела на меня его сестра.

„Наша Фрэнцель? — рассмеялся он. — Ну надо же! Никогда бы не поверил, что кто-нибудь сможет принять ее всерьез: Она ведь еще ни то ни се: уже не девчонка, но еще далеко не женщина — деревенская озорница, которая только и делает, что бродяжничает по лесам и полям или выезжает на крестьянской тягловой лошади на сенокос. К тому же она как ты уже смог в этом сегодня убедиться — даже не настолько тщеславна, чтобы почувствовать неловкость перед молодым элегантным человеком из города за свой небрежный туалет. Завтра утром твое недомогание, безусловно, пройдет, иначе мне придется поверить в колдовство“.

„А и и верю в него, — сказал я, — но зато не верю в то, что можно так быстро снять чары. И вообще, как мне кажется, в этих местах не все чисто. B воздухе витают всяческие духи, a с верхушек деревьев доносятся человеческие звуки“. — Тут я рассказал, что мне привелось услышать вечером под кленами.

Мой друг, искренне посмеявшись, наконец сказал: „Помимо всего прочего, тебя, вероятно, поприветствовал наш замечательный лесной смех, напугавший уже не одного честного путешественника? Да, это особый случай. Мне, кажется, все-таки удалось разобраться, в чем тут дело, однако остерегусь болтать об этом. С такими лесными духами шутки плохи: выдавшему их они подстроят такую каверзу… А впрочем, если ты побудешь здесь подольше, то, возможно, сам во всем разберешься — и мы вместе славно посмеемся. Но, не правда ли, довольно мило, хотя и несколько жутковато звучит перекличка эха с голосами духов деревьев? Только ради Бога — не говори ничего об этом моей маме, иначе она, в конце концов, испугается и чего доброго прикажет срубить эти прекрасные деревья, дабы положить конец этим бесчинствам“.

Я так и не смог понять, всерьез ли все это говорил мой друг или разыгрывал меня. Да мне было и не до того. Во мне звучал совершенно иной, еще белее колдовской голос. Даже ночью, если я внезапно просыпался, он долго не давал мне опять уснуть.

На следующее утро, вопреки ожиданиям, я не увидел девушки за столом. Ее мать сказала, что та часом раньше ушла в лес насобирать себе на завтрак земляники к молоку. Потом моей персоной целиком завладел ее брат, решивший показать мне свой двор, амбары, хлева, винокурню и мызу — ничего при этом не было упущено из внимания. „Тебя все это не очень заинтересует, — улыбаясь, повторял он, — но в твою жизнь это внесет здоровое разнообразие и к тому же защитит от духовидения и сентиментальных недомоганий“.

Добрый малый глубоко заблуждался: за каждой изгородью или планкой забора, за дверью каждого амбара мне мерещилась ее фигура, и это наваждение становилось тем навязчивее, чем усерднее уговаривал меня ее брат, потешаясь над моей задумчивостью.

Лишь незадолго до обеда завершилось наше обстоятельное инспектирование, и я смог с ним попрощаться, сказав, что хочу еще раз взглянуть на деревню, которую вчера в спешке не успел толком рассмотреть.

Собственно, меня привлекала лишь колокольня на другом конце деревни. „Возле нее, — соображал я, — непременно должна стоять школа; в школе, разумеется, живет учитель — а где учитель, там и его ученица“.

Верно! Я и в самом деле не просчитался.

На полпути к церкви я встретил ту, которую так долго и безуспешно искал, однако она была не одна: рядом с ней ковыляла странная фигура: это был мальчик лет пятнадцати, который без помощи двух костылей едва смог бы передвигаться на своих неодинаковой длины безобразных ногах. У него был слегка искривлен позвоночник и впалая грудь; невольно возникало чувство жалости при виде того, как он раскачивается из стороны в сторону между своими деревянными подпорками. Но стоило взглянуть на его лицо, как это первое, щемящее чувство сразу же забывалось. У него были очень привлекательные, правильные черты; нежные и в то же время пылкие глаза и высокий лоб в обрамлении копны густых каштановых волос (шапки на нем не было), ниспадавших на плечи. С улыбкой прислушивался он к словам своей спутницы, что ему особенно шло при его красиво очерченной, несмотря на столь юный возраст, энергичной и выдающей сильный характер линии рта, странно сочетающейся с детской невинностью выражения, что еще больше подчеркивало его привлекательность. Кроме того, невольно возникало впечатление, будто физические недостатки не слишком стесняют его. Он так проворно управлялся со своими костылями, что без видимого труда поспевал за стремительной походкой девушки, и лишь громкий стук деревянных подпорок по каменному настилу деревенской плотины напоминал о том, что эту маленькую особу мужского пола несли вперед не две нормальных, здоровых ноги.

Приблизившись к этой неравной паре — девушка ступала как белокурая богиня Диана рядом с бедным инвалидом и была на целую голову выше него, — я заметил, что мое появление оказалось очень некстати. Фрейлейн Фрэнцель состроила серьезную мину, мальчик наморщил лоб и метнул в меня враждебный взгляд — оба были явно намерены, небрежно поприветствовав меня, пройти мимо. Однако я не дал себя запугать и, присоединившись к ним, вступил в разговор, который, правда, мне пришлось поддерживать почти в одиночку. От девушки, которая при свете ясного солнечного дня показалась мне еще более очаровательной, мне удалось лишь добиться признания, что у них сегодня был урок музыки и она со своим провожатым играла в четыре руки на рояле. Он, по ее словам, играл намного лучше нее, с чем никак не хотел соглашаться ее внезапно покрасневший спутник. Тем не менее, я так и не смог узнать, где они пропадали с самого утра, что очень пригодилось бы мне в следующий раз.

Так мы дошли до садовой ограды, где Фридель — так звали мальчика — попрощался, хотя Фрэнцель просила его войти вместе с нами. Я был удостоен от него еще одним недружелюбным взглядом, повергшим меня в недоумение, поскольку я старался быть с ним очень любезным.

Девушка также продолжала обращаться со мной оскорбительно холодно. Напрасно терзался я мыслями, чем мог заслужить такую немилость. Все это было скорее похоже на заговор молодой пары с целью отравить мое существование здесь. Но не так легко запугать молодого влюбленного фата, который, к тому же, осознает некоторые свои личные преимущества.

За столом я выставил напоказ все свои лучшие качества: я старался быть остроумным, тактичным, задумчивым и — что было уместно при моей профессии — проникнутым неподдельным сочувствием к страждущему человечеству — одним словом, таким образцовым человеком, которому ничего не стоило завоевать сердце доброй мамы. Однако в отношении дочки все это казалось пустой тратой сил.

Сразу же после обеда она опять исчезла. Ей, оказывается, нужно было сделать домашнее задание для учителя, а потом перевести главы из Protessi Sposi, так как она еще начинала учить итальянский язык с матерью. Однако более двух часов нахождения в комнате она якобы не выдерживала, и поэтому ее следовало отпускать гулять где ей вздумается.

Я с удовольствием вызвался бы ей в провожатые всюду, куда бы она ни шла. Но когда я попытался расспросить, где можно найти девушку, никто толком мне ответить не смог.

Таким образом, мне не оставалось ничего иного; как искать ее наугад. Но я лишь устал от пустой беготни, так и не напав на ее след. Мое настроение было окончательно испорчено. Так что вряд ли стоит удивляться тому, что когда и подошел на закате дня к этим кленам и услышал знакомый мне доносившийся с верхушек деревьев призрачный смеховой дуэт, то воспринял это как личное оскорбление и насмешку, решив любой ценой положить конец этому безобразию.

На сей раз я не забыл захватить свои очки. Подойди вплотную к стволам деревьев, я стал пристально всматриваться вверх — и мне удалось-таки рассмотреть две человеческих фигурки, притаившиеся на ветвях верхушек кленов, но ветви переплетались так густо, что нечего было и думать о том, чтобы узнать этих шутников. К тому же, как только я приблизился к деревьям, они словно замерли, вероятно, боясь себя выдать своими голосами. Но теперь я, по крайней мере, знал, что все дело было не в привидениях, а в чем-то вполне земном и реальном. B конечном счете, так ли уж важно было знать, какие именно деревенские шалопаи развлекались таким образом, если их голоса и в самом деле так мило звучали? Но, совсем уж собираясь уйти, я обнаружил нечто, раскрывшее мне вдруг глаза на участников этой комедии: в высокой траве у подножья одного из деревьев я увидел два костыля, владельцем которых мог быть не кто иной, как учительский сын.

Легко ли мне было поверить в то, что на противоположной верхушке может сидеть дочь помещика — уже почти семнадцатилетняя девушка, — которая с таким проникновенным чувством исполняла Шумана и Шуберта и переводила Protessi Sposi?

После всего увиденного я уже не мог сомневаться в этом.

Мне самому было неясно, почему это открытие вызвало во мне такое неприятное чувство. Разве следовало придираться к хорошо воспитанной во всем остальном девушке только из-за того, что та любила время от времени вскарабкиваться на самую верхушку высокого дерева, чтобы своим смехом вызвать на состязание эхо? У нее не было под рукой гувернантки, которой это могло бы не понравиться, да и заподозрить ее в близости со своим школьным товарищем, у которого еще молоко на губах не обсохло, было бы совсем нелепо. Однако мне не хватало — с одной стороны — чувства юмора для того, чтобы представить себе молодую даму, подобно дикой кошке покоряющую древесные вершины, дабы исполнить свою партию в смеховом дуэте, и, с другой — я давно уже не упражнялся в акробатике и должен был отказаться от мысли полезть вслед за девушкой наверх и там объясниться ей в любви.

Я собирался без обиняков поговорить с ней об этом за ужином, однако вынужден был отказаться от своего намерения: умоляющий взгляд, который она бросила на меня, едва я заговорил о лесной долине и исполинских деревьях у самого ее входа, напомнил мне о том, что ее мама оставалась в неведении по поводу всего этого. Позднее мне также не удалось объясниться с ней об этом. Сразу после еды — под предлогом того, что ей предстояла какая-то работа, — девушка, пожелав всем спокойной ночи и не поддавшись на все уговоры брата спеть еще что-нибудь, удалилась.

На этот раз она, по крайней мере, подала мне руку и дружелюбно кивнула на прощанье.

Когда мы опять остались вдвоем с ее братом, я тут же выпалил, что знаю теперь, какую разгадку имеет эта таинственная история с лесным смехом. Я спросил, вполне ли устраивает его, что его сестра — уже вполне взрослая девушка — бродяжничает подобно цыганке с этим подростком.

Брат девушки рассмеялся: „Мне кажется, что ты уже начинаешь ревновать ее к этому бедному калеке, — сказал он. — Нет, не беспокойся: они привыкли друг к другу еще с детских лет, и поскольку на земле Фридель не может поспорить ни с одним из ровесников в беге наперегонки, то рано научился лазать по деревьям и вскоре настолько преуспел в этом, что мог бы посоревноваться в этом даже с белкой. Это возбудило зависть во Фрэнцель — платьев со шлейфом она пока еще не носит, — и так как это неплохое гимнастическое упражнение, я с удовольствием разрешаю ей предаваться столь невинным забавам. Вот только наша мама очень боязлива и никогда бы не разрешила своей дочери выделывать такие головокружительные трюки. Поэтому мы все от нее скрываем. Теперь ты, вероятно, понял, почему я не принял всерьез твои страстные излияния. Ты никогда не смог бы сделать девчонку с такими ребяческими увлечениями предметом своей любви“. — „Отнюдь нет, — возразил я. — Бог позаботился о том, чтобы деревья, на которые залезают молодые девушки, не достигали своими кронами небес. Осмеливаюсь утверждать, что на земле — хоть я и не блестящая партия — я сумею так устроить ее жизнь, что и в городе она не разучится смеяться. Разумеется, при одном только условии: если она будет хотя бы наполовину так же неравнодушна ко мне, как я к ней“. — „А почему ты сомневаешься в этом?“ — спросил он.

Я рассказал ему о ее непримиримом отношении ко мне и о своей твердой уверенности в том, что неприятен ей в такой степени, что она желает только моего скорейшего отъезда.

C этим мой друг не хотел соглашаться. По его словам, она была довольно странной девушкой, так что он сам ее не всегда понимал. Что же касалось меня, то он обещал выведать все по этому поводу у неё самой. Окажись мое подозрение небеспочвенным, и он — по крайней мере, в данное время — не взялся бы мне помогать (хотя моему другу не хотелось лишать меня надежд на будущее: видеть в моем лице зятя ему-де было бы очень приятно).

Итак, прошло еще несколько дней. Внешне в моих отношениях с девушкой, которая постепенно все больше и больше завладевала моими мыслями, ничего не изменилось. Она откровенно избегала оставаться со мной наедине, отклоняла мои предложения провожать ее во время ее утренних прогулок и — если мне удавалось все же вступить с ней в разговор — ограничивалась настолько короткими ответами, насколько это было допустимо правилами приличия, и была подчеркнуто нелюбезна со мной в тех случаях, когда я встречал ее в обществе ее хромого друга детства. Уже издалека я видел, как омрачалось открытое лицо бедного мальчика, как только он замечал меня. При этом он щурился, словно хотел избежать неприятного ему взгляда, и едва отвечал мне, когда я пытался с ним заговорить. Так как я заметил, что могу по собственной вине лишиться той капли благосклонности, которую мне оказывала девушка, если буду навязываться в качестве третьего лишнего в их союз, то старался всякий раз сворачивать на окольную дорогу, заслышав стук костылей по мостовой.

Дуэт на верхушках кленов больше не звучал. Вероятно, эта парочка отыскала для своего лесного смеха более отдаленное место. Они отказались даже от своих состязаний с эхом — только бы не сталкиваться со мной лишний раз… То, что прежнее сочувствие в моем сердце уступило в конце концов место настоящей ненависти к учительскому сыну — так как я должен был видеть в нем своего более удачливого соперника, — было, правда, не совсем по-христиански, зато понятно чисто по-человечески.

Мой друг, который и без того — как всякий рачительный сельский хозяин — показывался в это время года дома только за столом, казалось, был ни в малейшей степени не обеспокоен состоянием моего сердца. Я уже начинал подозревать, что он совсем забыл о своем обещании ради меня укротить свою дикую сестрицу, и осмелился напомнить ему об этом. И вот однажды вечером, во время наших обычных бесед и курения перед сном он взял меня за руку и повел к самой удаленной скамейке сада.

Здесь он, не без некоторого смущения, начал докладывать мне о результатах своей дипломатической миссии. Как он и предполагал, девушка, к сожалению, оставалась еще таким ребенком, что не могло быть и речи о серьезном разговоре с ней. Впрочем, она якобы призналась в том, что никогда не испытывала антипатии к моей персоне. По словам Фрэнцель, я вполне соответствовал ее представлениям о честном человеке и приятном собеседнике. Но как раз то обстоятельство, что я так старательно ухаживал за ней, было ей в высшей степени неприятно. „Не думай, Хуберт, — сказала она тогда брату, — что я до такой степени наивна, что не замечаю, как неравнодушен ко мне твой друг, хотя я не сделала и шагу ему навстречу. Пусть он выбросит из головы подобные мысли. Я не нахожу ни малейшего удовольствия ни в каких ухаживаниях и флиртах, чем обычно любят заниматься праздные люди в деревне, a о чем-то более серьезном вообще не может быть речи“. — „Тогда почему же?“ — спросил он тогда девушку и, поскольку она покраснела и отвела глаза в сторону, он употребил, наконец, весь свой авторитет старшего брата. Но, как он ни наседал на нее, девушка не дала себя запугать и, напротив, откровенно заявила, что не хочет причинять страданий Фриделю тем, что выйдет замуж за человека, который увезет ее отсюда. Бедный мальчик, по ее словам, почувствовал бы себя тогда совсем одиноким и покинутым и умер бы от горя и лишений. У него ведь, как она говорила; в жизни не было другой радости, кроме общения с ней. Она почувствовала бы себя самой бессовестной эгоисткой, если бы оставила его в одиночестве, чтобы обрести какое-то счастье только для себя.

Брат вроде бы принял это ее заявление за сумасбродный девичий каприз, однако затем, прочитав решимость в ее глазах, спросил напрямик, не влюбилась ли она во. Фриделя. „B таком случае, — будто бы сказал он, — моим долгом будет положить конец всему этому“. „Нет, — совершенно спокойно ответила ему девушка, — такая мысль мне никогда не приходила в голову. Он всегда был для меня кем-то вроде младшего брата и никогда не станет другим. Но если бы ты знал, какая у него тонкая душа и какие умные мысли приходят в голову, ты бы понял, что его общество я бы не променяла ни на чье другое, пусть это будет даже самый любящий и самый хороший муж, у которого не будет искривленных позвоночника и ног. И если у твоего друга в самом деле серьезные намерения относительно меня, то пусть он не тратит зря времени и сил. Фридель не переваривает его и никогда не простит ему внешних преимуществ. Да, он ревнив, хотя не имеет для того никаких оснований. Однако для него поставлено на карту слишком многое“.

Ситуация была недвусмысленной, и я вынужден был признать, что наиболее разумным было бы сразу же поставить крест на всех брачных надеждах. Правда, я не мог не указать моему другу на опасность, которую я — оставив в стороне всякие задние мысли — видел в отношениях молодой пары. Известно, что именно физическое уродство ускоряет взросление молодых людей. Мне было также ясно, что его чувства к девушке, относившейся к нему как сестра к брату, не всегда будет гореть ровным пламенем братской любви, если они уже не переросли в нечто большее. Хуберт вынужден был согласиться с этим и, в свою очередь, признался, что, пока не поздно, постарается ради Фрэнцель как-нибудь незаметно изменить ее образ жизни.

Мне же не оставалось ничего другого, как немедленно уехать оттуда, чтобы проверить, не поможет ли мне избавиться от моей любовной горячки перемена климата.

Итак, на следующее утро мне пришлось в оправдание моего срочного отъезда сослаться на мнимый неотложный вызов к моим пациентам, которые крайне нуждались в моей помощи (никогда ранее мне не приходилось прибегать к такой откровенной „спасительной лжи“). Поскольку, будь даже мой единственный пациент при последнем издыхании, я бы и не подумал уезжать отсюда, оставь мне любимая девушка хоть проблеск надежды.

Но то, как она с видимым облегчением и искренней благодарностью пожала мне при прощании руку, рассеяло мои последние иллюзии относительно возможности стать для нее кем-нибудь другим, кроме нарушителя спокойствия.

Так я вернулся в город к моей напряженной работе. Я надеялся, что при виде мрачной реальности, с которой я ежедневно имел дело, воспоминания о недавно пережитом изгладятся из моей памяти, как сон в летнюю ночь.

Но надеждам не дано было сбыться. Правда, Бог позаботился о том, чтобы у меня не оставалось времени на мысли о всякой лирической ерунде. В клинике свирепствовали эпидемические заболевания, которые доставляли мне массу хлопот и неприятностей, да и мой ипохондрик не остался моим единственным частным пациентом. Так что мне не пришлось искушать себя попытками связать прервавшуюся нить, a поскольку у Хуберта также не было времени для сочинения писем, то на протяжении всей зимы город и деревня практически никак не сообщались друг с другом.

И вот в начале мая следующего года я неожиданно получаю эпистолу от моего друга, который ругает меня за молчание, передает привет от мамы и — вместе с ним — новое приглашение к себе в гости. Заканчивал он следующими словами: „Представь себе, что здесь произошло неделю назад. У истории с лесным смехом оказалась совсем не весёлая концовка. Другу детства и соученику Фрэнцель однажды вечером взбрело в голову снова вскарабкаться на свое дерево, привлекшее его своими нежно-зелеными майскими листочками. Его конечности не утратили гибкости и за время зимнего покоя, поэтому ему ничего не стоило, как обычно, взобраться на самую верхушку. Моя сестра еще успела увидеть его снизу и услышать его озорной смех. Но вдруг раздался резкий звук: одна из веток, на которой сидела эта „хромая птица“, — очевидно, не пережив суровой зимы, — внезапно обломилась, и бедняга так неудачно сорвался со своего высокого насеста, что, пролетев вниз головой сквозь жидкую в этом месте крону и ни за что не зацепившись, с воплем и искаженным от ужаса лицом упал к подножию дерева.

Уже на следующий день он скончался от повреждения внутренних органов. Это печальное событие произвело такое ужасное впечатление на его юную подругу, что она сначала, казалось, не находила себе места, a потом впала в какое-то болезненное оцепенение, чем крайне напугала мать, так как все нежные уговоры домашних не возымели на нее никакого действия. Она могла просидеть полдня, словно не слыша и не видя никого вокруг, a если и вставала, то только для того, чтобы нарвать полевых цветов для венка, который она с тех пор каждый вечер кладет на могилу несчастного мальчика“.

Это известие подействовало на меня весьма своеобразно. Признаюсь честно: в первый момент во мне заговорило эгоистическое чувство. Препятствие, стоявшее между мной и предметом моих искренних желаний, было устранено. Однако вскоре затем я так живо представил себе бедного пострадавшего и глубоко потрясенную его смертью девушку, застывшую в горестном оцепенении, что еще в тот же вечер написал ей длинное письмо, в котором опустил все полагающиеся в таких случаях утешения и оставил лишь то единственное, в чем нуждаются все понесшие глубокую утрату: слова о том, как она неизмерима, и то, что даже я — каким бы чужим я ей ни был — смог оценить в полной мере лучшие качества ее молодого друга.

B своем следующем „послании“ брат девушки сообщил мне, что его сестра, прочитав письмо, разразилась рыданиями, хотя до того в ее воспаленных, сухих глазах не было и намека на слезы. „Возможно, — писал он, — если теперь ты приедешь сам…“

Но я не решился последовать его совету.

На этом наша переписка снова замерла. Прошло лето. B начале осени от моего друга пришло короткое известие о том, что мама решилась провести следующую зиму вместе с Фрэнцель в городе. Ta якобы уже немного успокоилась, однако по-прежнему глуха ко всем радостям жизни. Для молодой девушки при любых обстоятельствах — а при нынешних в особенности — необходимо учиться вращаться в кругу обходительных людей. B городе они хотели жить у ее древней бабки, которая, несмотря на свою полную прикованность к креслу, еще была в совершенно здравом рассудке; там же были бы рады видеть и меня. Теперь — только о главном. Последующие события всем известны и происходили исключительно в реальной жизни и без вмешательства духов.

Втайне любимая мною девушка явилась совсем не похожей на ту, которую я оставил: она стала более серьезной, стройной, спокойно и дружелюбно относилась ко мне, что снова позволило вспыхнуть всем моим надеждам. И вот в конце зимы, имея теперь прекрасную возможность оценить по достоинству все мои хорошие и плохие стороны, она все-таки решилась на свой страх и риск связать со мной свою судьбу — решение, о котором она могла бы пожалеть в любой год из тех десяти, прожитых нами вместе».

«Fishing for compliment![9] — сказала, улыбнувшись, эта симпатичная неглупая женщина. — Я не стану оказывать такую услугу моему супругу и выносить сор из нашей десятилетней давности избы, чтобы затем дать о нем положительный отзыв. Его самые большие ошибки, в конечном счете, простительны, если учесть его профессию врача. Что остается на долю докторской жены от такого мужа, который готов прижать к сердцу все страждущее человечество! У этой одинокой женщины всегда будет предостаточно времени для того, чтобы вспомнить с грустью счастливую юность, чьи проказы достигали верхушек самых высоких деревьев».

«И все же, — кивнул врачу хозяин дома, — в любом случае мы вам благодарны, дорогой друг, за то, что вы привезли в наш город этот милый лесной смех, где он, правда, звучит не так громко, однако непременно находит свой благодарный отклик. И в особенности я вам благодарен за то, что вы своим рассказом вывели нас из удушливой атмосферы привидений на свежий утренний воздух реальной жизни. Я считаю, что любые оптические или акустические фантомы, как и в вашем случае, ко всеобщему удовлетворению сразу же развеялись бы, если бы близорукие очевидцы не забывали дома свои очки». — «Мне очень жаль, сударь, — сказал врач, бросив быстрый взгляд на жену, — но мне придется не согласиться с этим благожелательным мнением по поводу безупречности наших отношений с миром духов. Дело в том, что история имеет жутковатое продолжение, которое, в основных чертах, состояло в следующем.

Свадьбу мы сыграли в городе. Разумеется, бабушка тоже должна была на ней присутствовать, однако она была так немощна, что не смогла бы выдержать дороги в поместье. Сразу же после тихого праздника в кругу семьи мы стали готовиться к непременному свадебному путешествию, ради которого я взял четырехнедельный отпуск.

Но, как ни прекрасен окружающий мир, мы все равно не выдержали больше четырнадцати дней на чужбине. Моя любезная супруга настаивала на возвращении к матери и к местам своих любимых детских игр, в тоске по которым она только что снова призналась.

Меня также тянуло туда. Тогда я бежал из этого уютного, приветливого дома, как генерал, проигравший сражение; теперь же меня подмывало въехать туда в качестве победителя.

Мы приехали вечером и застали мать и шурина в лучшем здравии. O первых двух неделях нашего медового месяца у нас остались самые лучшие впечатления, и тем не менее — впервые с тек пор, как она стала моей, — я заметил, что лицо моей драгоценной жены не такое веселое, как обычно. Когда мы остались с ней наедине, мне захотелось выяснить причину этой перемены. Она честно призналась мне, что на нее с новой силой нахлынули воспоминания о бедном друге детства и что ей кажется, будто она никогда не сможет теперь так безмятежно радоваться своему счастью, зная, что он ушел из этого мира, не изведав всех наслаждений нормального, здорового человека.

Я как умел пытался отвлечь ее от этих мыслей. Все было напрасно. Она оставалась тихой и подавленной, подолгу стояла у окна, рассматривая звезды на небе, и время от времени вздыхала. Я уже начинал тревожиться за нее.

Однако уже на следующее утро это облачко над нашим супружеским счастьем рассеялось. Мы обходили вместе с шурином Хубертом его хозяйство, преумножение которого не оставило равнодушным еще одно дитя деревни в лице его сестры; мы восхищались коровами из Альгау и овцами породы „рамбулье“, которые были приобретены к этому времени, и возвратились из похода по мызе с отменным аппетитом. Несколько бутылок „Редерера“, которые были удостоены — чисто символически — внимания обеих дам, привели нас в прекрасное расположение духа, после чего мы, в конце концов, расстались, чтобы немного вздремнуть после обеда.

Франциска после беспокойной ночи сразу же уснула крепким сном, который мне не хотелось нарушать, тем более что я собирался ответить на давно скопившуюся у меня кипу писем. Закончив свои дела, я зашел к ней, но в комнате ее не обнаружил. Экономка сообщила, что „госпожа докторша“ вышла час назад и направилась в сторону лесной долины. На душе у меняя было неспокойно: я боялся, что там на нее снова нахлынут старые воспоминания. B любом случае, я не хотел надолго оставлять ее одну и поэтому сразу же направился к кленам, чьи верхушки, освещенные закатными лучами солнца, напоминали о моем первом вечере здесь.

Но не успел я выйти за ограду парка, как, к своему ужасу, увидел жену, сломя голову бежавшую в мою сторону; она была до того бледна и растеряна и так дико оглядывалась по сторонам, что казалось, будто она спасается бегством от какого-то настигавшего ее преследователя. Я окликнул ее по имени, a затем что было сил бросился ей навстречу. Я успел добежать до нее как раз в тот момент, когда силы покинули ее и она почти без сознания упала мне на руки.

Когда она немного пришла в себя и с моей помощью встала на ноги, то впервые минуты была в состоянии лишь молча и со страхом оглядываться по сторонам. Затем, правда, она уже настолько успокоилась, что даже смогла рассказать обо всем случившемся с ней. A теперь я передаю слово ей самой. Никто, кроме тебя, дорогая супруга, не сможет дать более подробный отчет о твоем приключении». — «Еще и сейчас я не могу вспоминать об этом без легкой дрожи, — призналась жена врача. — Мой муж пытался внушить мне, что все это было лишь моим внутренним ощущением, которое я в своем возбужденном состоянии — как ты это назвал? — „спроецировала вовне“. Но, как бы я ни пыталась установить, извне это действовало на мои чувства или изнутри, факт остается фактом: это было такое же реальное впечатление; как и любое другое, и — как это ни назови — на меня оно подействовало.

Меня и в самом деле одолевали грустные мысли по дороге к лесной долине. Я вспоминала прожитые в этих местах старые добрые времена. С тех пор прошел лишь год, но какими далекими они мне тогда показались — настолько далекими, что я, став добропорядочной супругой, даже не понимала, как я способна была на такие дикие выходки. Затем я вспомнила моего бедного доброго товарища: каким он был замечательным человеком, которого только я смогла по-настоящему оценить, как льнуло ко мне его страстное одинокое сердце и — при всей его трагедии — каким счастьем для него самого явился этот горестный конец.

Даже если бы ему суждено было остаться в живых и однажды все равно пережить неизбежную разлуку со мной — я нисколько не сомневалась в том, что он бы погиб. Но разве я сама смогла бы — несмотря ни на что — сдержать данное мною клятвенное обещание никогда не покидать его? Уже в те первые дни я почувствовала, что с моей стороны это была жертва, и если бы я знала, что сделаю тем самым несчастным друга моего брата, если сдержу слово и вообще не выйду замуж… но все это выглядело сейчас только бессмысленным: самобичеванием.

Одним словом, я с тихой грустью думала о моем друге детства, и в моих мыслях не было и намека на какие-нибудь неприятные предчувствия. И вот — представьте себе: едва я приблизилась ко входу в долину и бросила взгляд на наши деревья, как с верхушки его дерева, которое было повыше, раздались совершенно отчетливые звуки. Это был и в самом деле тот смех, которым смеялся он, только слегка приглушенный, словно доносившийся откуда-то издалека, и не настолько громкий, чтобы вызвать эхо. Он звучал недолго, постепенно становясь все тише и переходя в какой-то жалобный стон, точнее, в показной смех страдающего человека, который старается скрыть свою душевную боль.

Я застыла на месте, словно парализованная ужасом, непрерывно вслушиваясь в эти звуки даже после того, как жалобные интонации сменились более звонкими: теперь это был резкий, пронзительный, издевательский хохот — но и он продолжался недолго, — и внезапно все смолкло.

Я похолодела от страха и едва решилась бросить быстрый взгляд наверх, уже заранее готовая к тому, чтобы увидеть там знакомую мне фигуру. Но там не было никого — лишь ветер легонько покачивал верхушку дерева. Тогда я, набравшись храбрости, повернула назад; у меня дрожали колени, а в голове была только одна мысль: скорее домой, к мужу.

Но не успела я сделать и пары шагов, как услышала совсем рядом с собой нечто еще более жуткое: громыхание и тяжелые шаги по утоптанной земле, совсем как в прежние времена, когда мой калека-товарищ ковылял подле меня на своих костылях. Я протерла рукой глаза, полагая, что вижу сон, и хотела уже проснуться — но нет, я бодрствовала и владела всеми своими чувствами. И тем не менее, я слышала этот жуткий грохот, и чем быстрее я бежала, тем стремительнее становились тяжелые шаги. Началось настоящее преследование: я уже слышала где-то рядом хрип вдавленной груди — как он был мне знаком! — и так, с волосами, стоящими дыбом, и в полуобморочном состоянии, почти падая, неслась по улице, не смея открыть глаза, хотя рядом со мной никого не было; увидев наконец мужа, я еще успела подумать, что теперь спасена, но уже в следующий момент мои ноги подкосились, и я потеряла сознание.

Когда я стала приходить в себя и, словно сквозь туман, увидела направленные на меня глаза мужа и услышала знакомый голос, в моих ушах уже не звучали шаги призрачного провожатого. Прошло еще некоторое время, прежде чем я оказалась в состоянии идти домой. Однако после всего пережитого я была еще так слаба, что сразу же должна была лечь в постель. Мой брат попытался было посмеяться над моим „мнимым“ духовидением, однако сдержался, увидев мое плачевное состояние.

До тех пор, пока я не заснула, у моей кровати сидели мой муж с матерью. Я была так напугана, что ни за что не осталась бы одна.

На следующее утро, после глубокого и крепкого сна, мне и самой стало стыдно за свою слабость и глупость; я не понимала, как могла навести на меня такой ужас такая — как назвал ее муж — „галлюцинация“. Сама я истолковала этот случай как внезапное и болезненное напоминание совести, которая, сговорившись с моими возбужденными чувствами, подвергла меня наказанию за мою неверность. B своем безмятежном счастье я забыла посетить могилу несчастного друга детства и, спохватившись, решила сделать это сейчас.

Итак, одевшись, я спускалась вниз по дороге, которая вела в сад, сплетая по пути венок из самых красивых цветов. Втайне я суеверно надеялась на то, что если дух покойного и в самом деле сердится на меня, то жертва умилостивит его. Никому — даже своему мужу — я ни слова не сказала об этом. Крадучись, я вышла через калитку сада, однако на кладбище пошла не через деревню, а, сделав большой круг через поля, обошла дома и дворы стороной и беспрепятственно достигла цели.

Положив венок на могилу, я еще постояла перед ней некоторое время на коленях, погруженная в светлые и чистые мысли о покойном, и, пожелав ему спокойных снов, поднялась наконец с облегченной душой и вышла за ворота кладбища, собираясь пойти домой через деревню, где мне хотелось встретить многих своих знакомых.

Но едва я вышла на широкую мощеную дорогу, как снова рядом со мной раздалось знакомое „тук-тук-тук“ — постукивание костылей, которое я каждый раз слышала в прежние времена, когда мальчик провожал меня после уроков с его отцом.

Моя жертва, таким образом, была напрасной: бедный дух неумолимо шел за мной по пятам, и даже яркий солнечный свет не действовал на него.

В ужасе я остановилась — и сразу же смолкли звуки шагов рядом со мной. Шаг вперед — снова это „тук-тук-тук“. Я побежала к скамейке перед стоявшим поблизости крестьянским домом; из дома вышла поприветствовать меня одна добрая женщина, с которой у меня всегда были хорошие отношения. Увидев меня смертельно бледной и с широко раскрытыми от страха глазами, она испугалась и спросила, не больна ли я, и предложила свою помощь. Я попросила у нее стакан воды, который затем выпила одним глотком. Это привело меня в чувство и, заставив себя еще некоторое время поболтать с хорошей приятельницей, я встала, собираясь продолжить свой путь. Однако мой невидимый провожатый оказался снова рядом со мной. Тогда я попросила крестьянку пойти со мной, чтобы я могла опираться на ее руку. Но и ее общество не действовало на привидение. „Вы ничего не слышите, тетя Вебер?“ — прошептала я. Сделав удивленное лицо, она прислушалась. „Что я должна слышать?“ — спросила крестьянка. A в это время жуткий аккомпанемент костылей был настолько громким, что заглушал болтовню моей спутницы!

Едва мы подошли к садовой калитке, как эти звуки смолкли. Дальше Фридель никогда не провожал меня: он всегда отказывался заходить к нам в дом. „Мне там не место“, — упрямо повторял он. Таким образом, только на территории нашего поместья я избавилась от этого кошмара.

C того самого дня меня ничто не побудило бы показаться за его пределами. Даже в сопровождении мужа я не чувствовала бы себя в безопасности. Более того, мне даже казалось более опасным показываться на дворе именно с ним: детский страх подсказывал мне, что в этом случае гнев бедного ревнивого блуждающего духа обратится на него, и с ним случится какое-то несчастье.

Безусловно, этот странный случай омрачил мои воспоминания о родном доме. Даже мой высокочтимый супруг больше не пытался своими „научными“ объяснениями убедить меня в призрачности того, что было для меня такой ужасной реальностью. Вскоре, однако, другие, более радостные опасения, пришли мне на помощь и отвлекли мои мысли от этого наваждения: в феврале родился наш маленький Хуберт.

Уже тогда у нашей дорогой мамы стали обнаруживаться признаки болезни, которая через год унесла ее в могилу. Но, поскольку она выражала свое самое горячее желание увидеть наше дитя, я переборола в себе неприятное чувство, всякий раз возникавшее у меня при мысли об этих жутких местах, и поехала с нашим малюткой (причем без мужа!) в поместье. И — можете ли мне поверить: как это ни странно, но стоило только бабушке в течение нескольких дней восторженно поносить на руках малыша, выглядевшего для своих шести месяцев уже довольно крепким и подвижным, как я в своем материнском тщеславии не устояла перед соблазном появиться перед своими старыми деревенскими знакомыми в новом качестве.

Должна признаться: какое-то мгновение меня все же не оставляло небольшое чувство страха, едва я вышла за калитку сада и, толкая впереди себя детскую коляску, пошла по деревенской улице. Я уже готова была к тому, что мне снова придется пережить появление провожавшего меня духа и услышать тревожное „тук-тук“. Но кругом было тихо. Малыш спокойно лежал в своей коляске и смотрел по сторонам своими ясными, большими глазами; из домов выбегали женщины с детьми, чтобы тоже посмотреть на него, — никакая жуть не решалась показываться в присутствии этого розового личика; бедный блуждающий дух не хотел мстить ребенку за то, что причинила ему его мать. И даже когда я после обеда решилась вместе с ребенком спуститься в долину, верхушки кленов молчали. Лесной смех навсегда отступил перед невинным смехом ребенка.»

Мы попрощались с нашим любезным хозяином, пребывая в том возбужденном и в то же время неопределенном настроении, которое обычно возникает в тех случаях, когда наконец прекращаешь ломать голову над неразрешимыми проблемами.

Не успел я спуститься по лестнице к выходу, как вынужден был вернуться обратно за одним научным трудом, полученным мною вечером в подарок от хозяев, поскольку не хотел, чтобы обо мне подумали, будто я не придаю большого значения дружеским дарам.

Вернувшись в гостиную, я вновь встретил там, несмотря на позднее время, всех членов семьи вместе. Ее глава ходил взад-вперед, покуривая свою сигару; его жена и невестка стояли у стола, отвернувшись друг от друга, причем лица их были возбуждены; очевидно, здесь происходил какой-то оживленный разговор, прерванный моим появлением.

Я был встречен восклицанием хозяйки дома: «Вы пришли как раз вовремя, дорогой друг. Вы должны принять мою сторону в споре против этих двух союзников, которые окончательно закоснели в своем скептицизме относительно всех явлений сверхчувственного мира. Правда, что касается моего мужа, то это и неудивительно. Он был и остается сторонником тщательного исследования, и то, что не удается выжать из природы с помощью рычагов и винтов, он просто отрицает, потому что это ему неудобно. Я почти уверена, что он впоследствии даже стыдился того, что когда-то влюбился в меня, поскольку ему было бы очень непросто найти для этого иррационального факта научную формулу, типа а²+b². Но чтобы Нелли, моя собственная родная сестра, была так мало схожа в этом со своей кровной родственницей, чтобы стать на его сторону и объявить все случаи вторжения высших миров обманом чувств — это уже слишком! Ты же сама, Нелли, еще накануне признавалась в том, что и тебе случалось сталкиваться с привидениями, a потом, видно, решила промолчать». — «Именно поэтому, дорогая сестрица, — сказала девушка, состроив лукаво-заговорщическое лицо, и из ее груди вырвался легкий вздох. — Я не хотела признаваться перед остальными, что сама была однажды замешана в истории с призраками, потому что и теперь еще не могу вспоминать об этом без раскаяния. Это было еще в пансионе, где все мои подружки были до того суеверны, что даже меня заразили этим. У нас была одна учительница — мадемуазель Мерсье; родом эта девушка была из Франции, однако, несмотря на это — un espri fort.[10] Она высмеивала нас за все наши сентиментальные предчувствия и страх перед таинственными местами. Это злило нас. Быть в какой-то степени связанным с призрачными созданиями — это ведь было так по-женски, так восхитительно поэтично! Одним словом, мы сговорились поколебать веру этой духоненавистницы в ее высокомерное просвещение, разыграв с ней обстоятельную комедию с привидениями. Я не решаюсь подробно пересказывать эту детскую и одновременно кощунственную историю. Достаточно будет сказать, что наш коварный план удался в полной мере, вследствие чего мадемуазель пришлось три недели пролежать в постели с нервными судорогами, и ничего хорошего из этого не вышло. K тому же мы сами были наказаны, так как своей игрой в привидения нагнали друг на друга таких страхов, что каждую минуту рисковали, перепугавшись, выйти из роли. Всякий раз с тех пор, слыша или читая что-нибудь о привидениях, я не могу отделаться от мысли, что за всем этим стоит шайка озорных девчонок или каких-нибудь других отчаянных любителей пошутить. Мое уважение к „высшим мирам“ навсегда пропало в ту пору, когда я сама — маленькая глупая штучка — попыталась однажды „вторгнуться“.» — «Итак, ты считаешь, — сказала ее сестра, — что за этим всегда скрывается обман? Не сочтите меня настолько легковерной, дорогой доктор, чтобы слепо доверять профессиональным заклинателям духов. Они живут за счет того, что люди всегда хотят быть обманутыми, и даже самые образованные из них с вполне простительным любопытством пытаются хотя бы за краешек приподнять покрывало над миром иным. Мне всегда было стыдно за людей, которые позволяли угощать себя по дешевке безбожными откровениями из так называемого „мира духов“. Нет, если бы я всерьез принимала подобного рода „материализации“, мой дорогой муж с полным правом мог бы рассматривать это как основание для развода. Но все услышанное нами сегодня вечером… Мы же не станем подозревать нашего полковника в том, что он нарассказывал нам небылиц или, подобно истеричному медиуму, все это тут же, на месте, нафантазировал; равно как и в случае с нашим профессором, видевшим привидение и говорившим с ним, к тому же, средь бела дня? Но даже и этих свидетелей Людвиг и вместе с ним Нелли, морщившая здесь свой заносчивый носик, не решаются признать надежными. Помогите мне, дорогой друг, образумить этих неверующих.» — «Вы сказали „образумить“, сударыня? — спросил я, не в силах сдержать улыбку. — Сделать это будет совсем непросто, так как оба ваших оппонента защищают именно разум от нападок иррациональных представлений. Могу только признаться в том, что ни минуты не сомневался, что все рассказанное обоими господами — о прекрасной Абигайль и фрейлейн Бландине — им действительно пришлось пережить». — «Я знала, — перебила меня эта живая женщина, бросив торжествующий взгляд на супруга и сестру, — вы — поэт, и поэтому должны быть на моей стороне. Вы же сами рассказывали нам удивительный случай о вашей болезни в Риме и о ее загадочных последствиях в Берлине. Да, между небом и землей действительно есть вещи…» — «Никто не станет в этом сомневаться, — подхватил я ее мысль. — Не исключая и естествоиспытателей, мыслящих не только с помощью своих микроскопов и реторт. Однако не нужно сваливать все в одну кучу. Случаи, подобные моему, уже неоднократно происходили и были засвидетельствованы таким количеством людей, что вряд ли для их объяснения не найдется, по меньшей мере, одной достоверной гипотезы. Почему бы, к примеру, не предположить наличие духовного эфира, через который — при наличии определенных условий — от человека к человеку и обратно исходят невидимые связующие нити, колебания которых, подобно световым… но мой друг Людвиг уже иронически улыбается. Я не собираюсь, дорогой друг, забираться в дебри психофизики. Я только не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли, полагая, что я принимаю истории полковника и профессора за то, что называют реальными фактами. Безусловно, все рассказанное обоими господами, а также дамами — о маленькой Лизавете и о бедном хромом мальчике — имело место в их жизни — а точнее, в их внутреннем мире, чьи впечатления, исходящие от мозга и сердца или же от нервного центра, вследствие самообмана фантазии превращаются во внешние восприятия. Как видите, сударыня, к великому сожалению, я не могу примкнуть к числу ваших союзников. Даже если бы моя твердая уверенность в том, что жизнь не прекращается после смерти, имела под собой и какие-нибудь иные основания, то и они никак не смогли бы поколебать веры наших друзей в их видения».

Милая женщина посмотрела на меня, неодобрительно покачивая головой. Потом, сделав хорошую мину при плохой игре, сказала:

— Я вижу, что здесь все меня предали; но объясните же мне, по крайней мере, как двое здравомыслящих, умных мужчин могли стать жертвами такого грубого самообмана?

— Здравомыслящих? — пожимая плечами, сказал ее супруг. — Разве ты не слышала, что наш полковник выпил сначала бутылку легкого, a затем еще и очень крепкого, «огненного» вина? А разве молодой доктор в его зачарованном цветнике не почувствовал, что летняя жара, ароматы роз, лилий и лирическая поэзия вскружили ему голову, да так сильно, что он даже вздремнул днем в своей каприфолевой беседке? Как будто нужно иметь только сильные возбуждающие средства для того, чтобы видеть прекраснейшие галлюцинации;

— Возможно, — ответила женщина. — Но слышали ли вы когда-нибудь, чтобы визионеры или просто люди во сне галлюцинировали так подробно и связно и при этом даже узнавали о себе такие вещи, которые они никак не могли знать и которые потом подтверждались жизнью? Как мог наш профессор, которому облик и костюм тетки Бландины могли быть навеяны ее портретом, слышать из ее уст рассказ о собственной судьбе, соответствовавший неизвестным ему фактам?

— Прошу прощения, — вмешался я, — я, может быть, буду говорить очень скучные вещи. Но кто стал бы ручаться за то, что этот человек, предварительно услышав обо всем, не вставил это затем в свой сои, рассказывая его другим? Разве мы сами не замечаем иногда за собой, что при каждом новом пересказывании наши сны обрастают все новыми подробностями, так что мы сами начинаем верить в то, что все эти украшающие добавки содержались в них изначально? Со временем ничем не примечательное и даже глуповатое ночное видение перерастает в фантастическую феерию, которую сам мечтатель принимает за совершенно объективное событие. Я убежден в том, что у полковника, осушившего последний бокал, голова была недостаточно ясной для того, чтобы сразу вернуться в гостиницу. Затем он мог заблудиться и оказаться на кладбище, где, вероятно, некоторое время стоял, уставившись через ограду на освещенный луной сад, пока у него, в конце концов, не закружилась голова, вследствие чего он упал, поранив при этом губы о железные прутья ограды. Он мог так пролежать не дольше десяти минут — достаточно долго для того, чтобы увидеть сон о ночном свидании со своей бывшей возлюбленной, чей образ снова всплыл в его душе. Когда же он снова пришел в себя и стал думать о своем сне, то — совершенно без его собственного содействия — отдельные моменты этого страстного внутреннего переживания кристаллизировались в небольшой связный рассказ, так что сейчас он смог бы, не задумываясь, поклясться в невыдуманности каждой его детали. Разве не проще и не уместнее было бы, вместо веры во встающую из могилы покойницу, решившую хорошенько проучить своего неверного возлюбленного, о чьем случайном пребывании в городе она могла бы узнать, в лучшем случае, если бы мертвецы с того кладбища читали местную газету и таким образом узнавали бы о приезде в город новых людей, — разве не проще и не уместнее выглядит мое объяснение?

— Тут вы, однако, забыли упомянуть о «зримом свидетельстве» — букетике иммортелей, — которое поставило в тупик даже такого отчаянного скептика, как моя сестра, — заметила хозяйка дома:

— И ты в самом деле веришь в то, что бесплотный дух, который, в лучшем случае, мог бы приобрести только так называемое «астральное» тело, в состоянии держать в своих двух «астральных» пальцах настоящий букет цветов? — пожав плечами, спросила девушка. — Не помнишь, как ты тогда не дала договорить Людвигу, — a ведь он уже был готов разоблачить и это доказательство.

— По справедливости я должен был бы предоставить это нашему доктору, — сказал хозяин дома. — Ему ли не знать, чем разрешаются подобные комедийные интриги? Это, конечно же, не по моей части. Мне же думается, что розы в стакане с водой соблазнили горничную, убиравшую комнату, на маленькое воровство; иммортели же мог забыть на диване какой-нибудь другой человек, и полковник мог их увидеть раньше, не придав этому значения. Повторно он их увидел уже только во сне, после того как они какое-то время находились за порогом его сознания, как называет это современная психология. И вот, когда он пришел домой и нашел там не розы, a засохший букетик цветов, его фантазия скомбинировала обе эти детали с бессознательной художественной логикой развития событий, a мы теперь должны в это поверить, как в реальный факт! Что до меня — и пусть даже все мои органы чувств сговорятся против меня, — то я лишь тогда признаю цветы, которые достанутся мне в качестве «презента» от «промежуточной сферы», подарком духов, когда какой-нибудь ботаник заверит меня в том, что ничего подобного не сыщешь ни в одном земном гербарии.

— Сдаюсь, — весело воскликнула хозяйка дома, проведя рукой по разгоряченному лбу своего супруга, — но только потому, что нам пора уже, наконец, идти спать, если ты не хочешь завтра — то есть сегодня утром — пойти в свой колледж с тяжелой головой. Впрочем, тебе удалось, в лучшем случае, уговорить меня, но далеко не убедить. Давайте договоримся снова собраться здесь через сто лет в виде духов или посредством переселения душ. Тогда мы, вероятно, будем немного больше разбираться в таких вещах. Как вы смотрите на это, милый друг?

Я со смехом пообещал ей это, и теперь мне самому не терпится узнать, смогу ли я сдержать свое слово.

Несколько лет назад у меня были кое-какие дела в одном силезском городке. Уже давно собирался я заняться там уточнением нашей семейной родословной. Следы недвусмысленно вели в этот город, и на мой запрос из церковного дома поступило сообщение о том, что церковные книги второй половины семнадцатого века — по крайней мере, частично — сохранились. И вот, используя вынужденное пребывание в Бреслау, я ненадолго заехал туда.

Я представлял себе этот городок совсем крохотным и тихим. Но и здесь дымовые трубы многочисленных фабрик коптили воздух, рыночную площадь окружали многоэтажные гостиницы и солидные частные дома, а большое количество различных складов вокруг вокзала позволяло судить о наличии здесь предприятий горнодобывающей промышленности.

Когда я спросил у степенного хозяина гостиницы о пасторе, его лицо преобразилось. И по тому, как он сообщал все необходимые сведения, я с удовлетворением заключил, что священник пользуется немалым уважением у жителей всего города.

Дом пастора не прямо примыкал к дороге, а стоял несколько особняком. Летом, вероятно, он наполовину утопал в листве могучих каштанов, которые словно несли сторожевую вахту на подступах к нему; теперь же, осенью, его фасад просвечивался сквозь их поредевшие кроны. Дорога к дому была усеяна лопнувшими пустыми оболочками и зрелыми плодами, которые выуживали через забор двое уличных мальчишек, и каждый добытый каштан сопровождался торжествующим воплем, который звучал почти оглушительно в кристально-чистом осеннем воздухе.

Внешность пастора удивительно гармонировала с его уютным домом и безмятежной ясностью, разлитой во всем вокруг него. Его глаза лучились спокойной веселостью и таким душевным миром, которому неведомы ни бури, ни смятение. Он был из той породы людей, одно присутствие которых оказывает благотворное действие.

С готовностью показал он мне все нужные церковные книги, отвел место в небольшой библиотеке, примыкавшей к его кабинету, где я мог сколь угодно долго листать пожелтевшие и изъеденные червем тома, и кроме того, он как мог старался облегчить мою работу. Жена пастора, несмотря на все мои отговорки, угостила меня скромным завтраком, после чего сразу же удалилась вместе со своим супругом. Теперь я мог, наконец, осуществить свои планы. Я и в самом деле углубился в чтение: на страницах книг люди крестились, конфирмовались, затем женились, записывали своих детей и умирали. Необычно было наблюдать за тем, как мимо меня, подобно единой процессии, проходило целое поколение людей. Сплошь и рядом — имена давно умерших и забытых; имена тех, кого не знает ни один из ныне живущих. Внезапно я наткнулся на большой пробел в книге и осторожно, словно боясь побеспокоить остальных покойников, стал листать страницу за страницей.

В комнате было уютно и тепло. Книжные шкафы вдоль стен; над дверью — гравюра в пятнах от сырости; вся мебель и кресла с продолговатым подушками, явно подаренными благодарными конфирмантами, — все здесь оставалось неизменным много десятков лет и выглядело так мирно и уютно, словно в каждую вещь вселился дух хозяина дома. Неудивительно, что в такой обстановке трудно было помнить о времени.

Этим, вероятно, объясняется тот факт, что я не заметил, как быстро пролетело время, и был немало удивлен, когда кто-то из пасторской прислуги пригласил меня к столу. Слова приглашения были произнесены с такой любезной непринужденностью, что любой отказ показался бы невежливым. После еды мы еще долго беседовали, так что к своей работе я смог вернуться только ближе к вечеру. Закончив ее тогда же (кстати, безуспешно), я с удовольствием согласился побыть здесь еще какое-то время.

До сих пор я помню все так, словно это произошло вчера.

В просторном кабинете мы сидели втроем. Справа, в дедовском кресле, расположился пастор, покуривая свою неизменную трубку; рядом с камином, за письменным столом — его жена с какой-то работой в руках; я сидел левее, рассказывая о своей жизни и кое-каких планах на будущее. Внезапно приоткрылась и снова со скрипом захлопнулась входная дверь в дом. Очевидно, она была распахнута порывом ветра. Я прервал свой рассказ и замолчал, так как заметил, что мои хозяева прислушиваются. Затем хозяйка дома поднялась и тихо подошла к двери.

«Никого нет», — сказала она и, вернувшись, посмотрела на мужа.

Он кивнул ей и глубоко вздохнул. Казалось, будто он преодолевает легкое стеснение. Почти смутившись, он извинился передо мной и попросил меня продолжать.

Но короткий промежуток времени между двумя событиями — скрипом двери и словами пастора — вызвал во мне какое-то странное и несколько неприятное чувство. Я скомкал концовку своего рассказа, замолчал, и длительное время никто не произносил ни слова, словно между нами что-то произошло. Пастор отсутствующим взглядом смотрел куда-то перед собой. То и дело его взгляд останавливался на небольшом портрете в простой картонной рамке, висевшем на стене. На нем была изображена старая женщина, черты которой были мне не знакомы.

Молчание становилось невыносимым. Как раз в тот момент, когда я хотел встать и, поблагодарив хозяев, откланяться, пастор, словно очнувшись, так любезно стал просить меня остаться на десерт, что я почти смутился. Я честно признался ему в странном чувстве, недавно испытанном мною, добавив при этом, что мне пришлось кое-что пережить в жизни, чем и объясняется моя предрасположенность к подобным настроениям. Бросив быстрый взгляд на жену, он, запинаясь, сказал: «Мне тоже доводилось в жизни сталкиваться с такими странностями, что люди, пожалуй, сочли бы меня за чудака, если бы я стал им это рассказывать. Точнее, лишь однажды мне пришлось столкнуться с вещами, которые врезались в память, но это не делает их менее удивительными. К тому же ни слабонервным, ни чересчур впечатлительным человеком меня назвать нельзя. Раньше мне удавалось довольно увлекательно рассказывать эту историю, однако сейчас я стараюсь больше не вспоминать о ней. Я бы не хотел, чтобы вы просили меня об этом. Но если уж так случилось, и я остался перед вами в долгу с моим объяснением, то мне придется записать этот случай по памяти и послать вам мой незатейливый доклад. Если угодно, можете его как-нибудь подправить и литературно обработать!»

Его изложение в тщательно запечатанном конверте застало меня еще в Бреслау. Я почти ничего не изменил в нем. Вверху над текстом стояла карандашная приписка: «К Римлянам II, 33». Справившись в Евангелии, я нашел слова: «Как непостижимы судьбы Его и неисповедимы пути Его!»

На нескольких листах письма речь шла об одном трогательном и странном случае.

«Уже двадцать лет я пастор этого прихода — и ни разу мне не приходилось на что-нибудь жаловаться. Приехав в эти места, я встретил здесь трудолюбивых людей, которые всю неделю прилежно трудятся, а по воскресеньям, когда нужно, не заставляют себя ждать в церкви. Город также, вопреки моим ожиданиям, быстро расцветал, так как свой вклад вносили горные разработки вблизи города: строились новые фабрики, городское население пополнялось за счет притока рабочих. И хотя среди них было много людей, враждебно настроенных против церкви, в целом мои отношения с населением складывались хорошо, и частенько кто-нибудь из них изливал душу в моем кабинете. Больше всего трогало меня, когда поздно вечером ко мне наведывался какой-нибудь рабочий, что случалось нередко. Дело в том, что многие из них были родом из близлежащих деревень и сохраняли в какой-то мере чувство привязанности к своему старому пастору, который их когда-то конфирмовал.

Поскольку сами они из-за отсутствия в те времена воскресного выходного дня редко могли приходить в церковь, то иногда навещали меня прямо после работы.

Однажды вечером — с тех пор прошло уже много лет — я читал при свете лампы сборник проповедей одного известного берлинского средневекового проповедника. В эту книгу, которая еще и сегодня стоит отдельно от других в моей библиотеке, вложена необычная закладка: конверт, попавшийся мне в тот момент под руку. В этот день у меня было много дел, и я несколько устал, поэтому, очевидно, не расслышал стука в дверь. Я поднял глаза только когда лампа вдруг стала коптить, и я почувствовал сильный сквозняк: дверь была открыта, и перед порогом комнаты стояла какая-то старушка. По виду ей было около шестидесяти, а голова и плечи были укутаны, кажется, серой шалью. Впрочем, за точность своего описания я не ручаюсь, так как на улице уже было темно и мои глаза порядком устали от чтения.

— Ну, что вам угодно, добрая женщина? — поприветствовал я ее и ободрил кивком головы.

— Ах, господин пастор, если бы вы были так добры и сразу же пришли на Корнгассе: нужно причастить одного умирающего человека — Корнгассе, 23, — но это нужно сделать обязательно сегодня, а не завтра утром. Будьте так добры, господин пастор…

— Конечно, — быстро ответил я и встал со стула, — я сейчас иду. Через минуту я буду готов. Итак, Корнгассе, 23?

— Да, да.

Моя жена как раз накрывала стол для ужина. Она помогла мне переодеться и — таковы уж все женщины, даже моя жена, бывшая на протяжении стольких лет моей преданнейшей спутницей, — не смогла удержаться от легкого вздоха по поводу того, что такая вкусная еда совсем остынет.

Но, услышав, что во мне нуждается умирающий, сама стала поторапливать меня.

Я, помнится, провозился слишком долго. Была уже половина восьмого. Наконец я собрался и вошел в свой кабинет.

„Ну вот, добрая женщина, а теперь мы…“ — начал говорить я, но запнулся на полуслове: комната была пуста. Старушка, должно быть, уже ушла. Возможно, ее погнала домой тревога за этого человека. Однако у меня остался ее адрес: Корнгассе, 23.

Улица Корнгассе находилась на окраине города, вблизи от фабрик, и была заселена почти исключительно рабочими. Рядом с густонаселенными домами казарменного типа стояли крохотные бараки, в которых едва хватало места для одной семьи. Двадцать третий номер, очевидно, был одним из этих бараков, поскольку женщина не назвала ни одной фамилии.

Странно, что я тоже не спросил об этом! Я оглянулся. На окутанных легким туманом улицах лишь изредка можно было встретить людей. Внезапно мне показалось, будто я вижу перед собой старушку в серой шали. Я зашагал быстрее. Нам, возможно, было с ней по пути, и она могла, бы мне кое-что рассказать о бедняге, которому вскоре предстояло отправиться в свой последний путь.

Но я ошибся. Меня, видно, сбила с толку какая-то тень в тумане.

Мне вдруг вспомнилось, что старушка говорила на диалекте, не встречавшемся в этих краях и был явно силезского происхождения. Именно благодаря диалекту мне так удивительно четко врезались в память несколько слов, сказанных ею.

Наконец я нашел улицу Корнгассе. И точно: двадцать третий номер оказался бараком. По обе стороны от двери было по одному окну, а над ней — еще одно, поменьше.

Дверь была заперта, и мне пришлось постучать. Почти сразу же отодвинулась в сторону старая тряпка, служившая здесь оконной занавеской, и из открытой створки окна показалась чья-то лохматая голова.

— Кто там?

— Священник.

— Черт побери, господин пастор, откуда это вы так поздно?

— Меня позвали к умирающему.

— К умирающему? Нет, господин пастор, вы, видно, ошиблись номером дома! Здесь все здоровы.

— Но разве это не Корнгассе, двадцать три? — удивленно спросил я.

— Верно! Но насчет умирающего — чего нет, того нет! С тех пор как моя жена живет в Бреслау, я здесь один в доме, а врезать дуба я еще не собираюсь. Надо мной еще живет Франц Меллер. Но если я, старый хрыч, еще не спешу на тот свет, то он и подавно. Видать, ослышались вы, господин пастор.

Я опешил. Однако слова старушки все еще звучали во мне: „Корнгассе, 23“. Я не мог ошибиться.

— Меня позвала сюда одна пожилая женщина, — настаивал я. — Может, она здесь живет по соседству?

— Разве что мамаша Петцельт. Но это немного дальше, в двадцать первом доме. Так и есть: старый Петцельт уже неделю не встает с постели и ждет смерти. Ну, пока, господин пастор.

Он уже собирался закрыть окно, а я — отправиться на поиски двадцать первого дома; однако, чтобы окончательно успокоить совесть, я решился еще раз обратиться к нему:

— И все же впустите меня. Я должен повидать того, наверху. Может быть, с ним что-то случилось.

Не то смеясь, не то ворча, он отпер дверь и, не приглашая меня внутрь, ушел в свою комнату. С трудом вскарабкался я наверх по крутым ступенькам. Там, наверху, я зажег спичку и в ее мерцающем свете обнаружил дверь, на которой было грубо выведено мелом: „Франц Меллер“ — визитная карточка бедных людей.

На мой стук дверь открыл молодой парень. Из-под открытой грубой шерстяной рубахи видна была сильная обнаженная грудь. Ему было, очевидно, чуть больше двадцати; лицо рабочего — если и не красивое, то, во всяком случае, открытое и честное, — подкупало своей простодушной детскостью.

Здесь повторилась предыдущая сцена. Он также не был болен и не посылал никакой пожилой женщины. Я уже собирался окончательно уходить и даже сказал „Спокойной ночи“, когда он, нерешительно и слегка смущаясь, вдруг остановил меня: „Видите ли, господин пастор, я хотел бы вас попросить… не обижайтесь… я только подумал, что если вы все равно здесь… и вы были так приветливы со старым Шварцем с фабрики… то, может быть, вы… можете… знаете, господин пастор, по воскресеньям я не хожу в церковь: нашему брату приходится чистить котлы, смазывать машины и делать еще кучу разных дел. До самого обеда мы грязные, как поросята. А потом оденешься хоть немного почище и выйдешь немного прогуляться. Вот и все. А потому как я не хожу туда, хотя и хочется иногда причаститься, — прошу вас, господин пастор, не дадите ли вы мне его сейчас?“

Детское выражение еще сильнее обозначилось на его лице, а добродушные карие глаза с простодушным ожиданием уставились на меня. У видев мое удивленное лицо — а я еще, кажется, покачал головой, — он, не успел я даже возразить, сказал:

— Ну да, конечно… Так не делается. Не обижайтесь на меня. Дома нас всегда заставляли ходить в церковь: нас туда гнала мама. И в тот год, когда я после конфирмации еще был в деревне, она всегда водила меня причащаться. А с тех пор как я на фабрике, я уже забыл, какое оно. Ведь здесь я уже, кажется, три года.

Эти слова вызвали во мне странное чувство: что-то подсказывало мне, что в данном случае мне можно было нарушить традицию и выполнить искреннее желание бедного малого. Тем не менее меня все еще одолевали сомнения.

— Святое причастие, — сказал я, — называется также таинством евхаристии. Служитель церкви может причастить только того, кто лежит на смертном одре и сам не в состоянии прийти к алтарю. А кроме того, сосредоточенная подготовка посредством молитв и исповеди…

— Господин пастор, — перебил он меня и со сверкающими глазами прошептал: — Вы дадите мне его.

Не знаю, моими ли словами был вызван этот сердечный порыв, но в голосе его прозвучала такая радостная уверенность, что, словно покорившись этой непреодолимой уверенности, я кивнул ему и ответил: „Да“.

Он облегченно вздохнул и, извинившись, скрылся за ширмой.

Теперь, когда рядом со мной никого не было, ко мне опять вернулось прежнее ощущение странности происходившего здесь.

Стены комнаты, в которой я находился, были настолько низкими, что стоило только поднять руку, как кончики пальцев доставали до потолка. При убогом свете лампы трудно было что-либо хорошо рассмотреть. И все же я увидел грубо сколоченный стол, рядом с ним — стул; у стены — кровать с висевшим над ней портретом; а немного правее — пару приколотых к двери иллюстраций из дешевого журнала.

Мне недолго пришлось ждать Франца Меллера. На нем был черный, несколько мешковато сидящий воскресный сюртук. Весь вид его выдавал неуклюжие попытки в спешке принарядиться. Его лицо было серьезным и торжественным. С робким почтением косился он на чашу.

Потом, когда были прочитаны молитвы и произнесены слова исповеди — а он делал это истово, — я причастил его. И, несмотря на то, что я заранее готовился встретить здесь умирающего, никогда ранее у меня не возникало ощущения такой торжественности и чистоты и ни в одной церкви я не чувствовал такой близости к Господу нашему и Спасителю, как в этом рабочем жилище.

Франц Меллер не позволил мне идти одному и вызвался проводить меня — хотя бы по улицам рабочего квартала. Я с удовольствием согласился. По пути я заглянул в двадцать первый. Там никто ничего не знал: старому Петцельту стало лучше, а его жена ко мне не приходила. Короче говоря, мне пришлось убедить себя в том, что я стал жертвой глупой шутки. Священник в городе, где живут самые разные люди, должен быть готов во всему и научиться быть терпимым. А кроме того, когда я увидел выражение тихой радости на лице молодого рабочего, обратный путь не показался мне тяжелым.

На следующее утро в комнату ворвалась моя взволнованная жена. Наша местная газета опубликовала экстренный выпуск. Я храню его до сих пор. Жирным шрифтом было выделено в нем сообщение о том, что в половине девятого утра на крупной энской фабрике произошел взрыв котла, в результате которого один рабочий — Франц Меллер — погиб и еще один был тяжело ранен. Мне остается добавить только одно: на похоронах был его брат, влачивший жалкое существование в лачуге, в нескольких милях к северу от города. Я заметил его только у гроба, после моей речи — от волнения у меня дрожал голос — он подошел ко мне и пожал руку. Я как мог утешил его и проводил — благо, это было недалеко — с кладбища в город. Первые же его слова заставили меня вспомнить о том диалекте. Я услышал его вечером того дня, когда меня позвали на улицу Корнгассе, двадцать три. Сам Франц Меллер уже не говорил на нем: три года на фабрике сгладили его речь.

Мое сердце болезненно сжималось при каждом слове, сказанном мной брату покойного. Ноги словно сами привели меня на Корнгассе.

„Смотри-ка, — сказал рабочий, открывавший мне тогда дверь, — вы оказались правы, господин пастор. Вот так история!“ Не помню, что я тогда ему ответил. В памяти остался только его удивленный взгляд мне вслед, когда мы с братом покойного карабкались вверх по крутым ступенькам.

Так я снова оказался в этой комнате, но теперь уже при ярком свете дня. На двери были все те же иллюстрации, а над кроватью по-прежнему висел портрет, который я не смог тогда рассмотреть из-за плохого освещения.

Я подошел ближе. У изголовья кровати мне пришлось остановиться — так дрожали у меня колени. На портрете была изображена та пожилая женщина, которая позвала меня на — улицу Корнгассе. Кажется, брат покойного заметил мой взгляд.

— Это наша мама, — сказал он.

— Почему же она… не пришла на похороны?

— Ах, господин пастор: уже прошло три или четыре года с тех пор, как она умерла. Поэтому Францу пришлось уйти в город.

Я больше не задавал вопросов и лишь неотрывно смотрел на портрет.

— Знаете, у меня дома есть еще один, точно такой же. Если господин пастор… если он, может быть… — преодолевая смущение, говорил он.

Видя его нерешительность, я помог ему утвердительным кивком головы. Так этот портрет попал ко мне. Он висит в своей старой картонной рамке над моим письменным столом.

Вот и все, что я хотел рассказать вам».

Осенью 184… года один молодой, жизнерадостный человек с ранцем за спиной и посохом в руке медленно и беззаботно шагал по широкой проезжей дороге, которая вела от Марисфельда вверх к Вихтельсхаузену. С первого взгляда было ясно, что это был не ремесленник, который ходит из города в город в поисках работы, если еще раньше род его занятий не выдавал маленький, аккуратно сделанный этюдник, привязанный к ранцу. Безусловно, это был художник. Дерзко сбитая на макушку черная шляпа с широкими полями, длинные белые локоны; мягкая, еще совсем юная, но уже густая борода — все говорило за это, даже немного заношенный бархатный сюртук, в котором ему было, пожалуй, жарковато в теплые утренние часы. Он его расстегнул, и находившаяся под ним белая рубашка — жилетки он не носил — была лишь слегка собрана в воротнике платком из черного шелка, обязанным вокруг шел.

Когда до Марисфельда оставалось не больше четверти часа ходьбы, до его слуха донесся оттуда колокольный звон, и он, остановившись и опираясь на посох, стал внимательно вслушиваться в казавшиеся очень близкими звуки колокола, каким-то удивительным образом доносившиеся сюда. Колокол уже давно отзвонил, а он все еще стоял на месте и мечтательно рассматривал склоны гор. В мыслях он уже был с родными — с матерью и сестрами — в небольшой приветливой деревеньке у подножия Таунуса. У него, кажется, даже навернулись на глаза невольные слезы. Однако его легкий и веселый нрав гнал прочь все мрачные и печальные мысли. Сняв шляпу, молодой человек одарил доброй улыбкой пройденный путь, а затем, крепче сжав в руке свой грубый посох, бодро зашагал дальше.

Тем временем солнце порядком прогрело широкую, однообразную проезжую дорогу, которая покрылась плотной коркой пыли, и наш путешественник уже стал время от времени посматривать по сторонам — не найдется ли где-нибудь более удобная тропа? Правда, справа от основной ответвлялась еще одна дорога, которая, однако, едва ли была лучше первой и к тому же уводила от выбранного им маршрута в сторону, так что он еще какое-то время никуда не сворачивал, пока, наконец, не наткнулся на чистый горный ручей, через который вели остатки старого каменного моста. За мостом дорога заросла травой и дальше переходила в открытую почву; но так как никакой определенной цели, кроме желания прогуляться по живописной долине Верры и пополнить свой этюдник эскизами, он не преследовал, то, оттолкнувшись от единственного крупного камня, оставшегося от моста, и не замочив ног, он перепрыгнул через ручей на свежескошенный луг и быстро зашагал вперед по пружинящей под ногами траве в тенистых зарослях ольховника, очень довольный своим выбором.

«Теперь, — засмеялся он про себя, — у меня появилось преимущество, потому что я не знаю, куда я приду. Здесь нет никаких скучных дорожных указателей, которые за несколько часов объявляют, как называется следующее место, а потом каждый раз врут с расстоянием. Чем здесь люди измеряют время, хотел бы я знать? Тут как-то странно тихо — правда, по воскресеньям крестьянам нечего делать на дворе: если всю неделю идешь за плугом или рядом с телегой, то в воскресенье — не до прогулок; выспаться как следует удается только утром, в церкви, а потом, после обеда, вытягиваешь ноги под столом в пивной. Под столом в пивной… хм — бокал пива в такую жару совсем не помешал бы, однако до того времени и глоток чистой воды утолил бы жажду». И с тем он снял ранец и шляпу, подошел к воде и от души напился.

Освежившись таким образом, молодой человек обратил вдруг внимание на старую, удивительно разросшуюся плакучую иву, быстро и умело сделал с нее набросок и, теперь окончательно отдохнувший и свежий, забросил за спину ранец и продолжил свой путь, мало заботясь о том, куда он его приведет.

Так он путешествовал еще час, отбирая для своего этюдника там фрагмент скалы, здесь колоритные заросли ольхи, а кое-где и узловатый сучок дуба. Солнце тем временем поднималось все выше и выше, и он решил идти живее, чтобы хотя бы в ближайшей деревне не опоздать к обеду, как вдруг увидел впереди, у самого ручья, крестьянку, сидевшую на старом камне, на котором раньше, вероятно, стоял образ. Крестьянка смотрела на дорогу, по которой он шел.

Скрываемый зарослями ольховника, он мог раньше заметить девушку, чем она его; но едва художник, держась берега ручья, вышел из зарослей, укрывавших его от взгляда крестьянки, как та подпрыгнула и с радостным криком бросилась к нему.

Арнольд — так звали юного художника — от неожиданности остановился, заметив вскоре бегущую к нему навстречу с протянутыми руками красивую, как картинка, девушку приблизительно семнадцати лет, на которой была весьма своеобразная, но очень симпатичная крестьянская одежда. Арнольд, правда, сообразил, что она приняла его за другого и этот радушный прием предназначался не ему. Подбежав поближе, девушка испуганно остановилась, побледнела, а затем сильно покраснела и наконец испуганно и в то же время смущенно сказала:

— Не судите строго, незнакомый господин, я… я думала…

— Что это был твой ненаглядный, мое милое дитя, не так ли? — засмеялся парень. — И теперь тебе досадно, что вмешался какой-то другой, незнакомый и безразличный тебе субъект? Не обижайся, что я — не он.

— Ах, как вы можете так говорить, — прошептала испуганно девушка, — разве я могу обижаться; но если бы вы знали, как я радовалась!

— Тогда он и не заслуживает того, чтобы ты его ждала еще дольше, — сказал Арнольд, которому только теперь по-настоящему бросилась в глаза удивительная привлекательность скромной крестьянской дочери. — Был бы я на его месте, тебе не пришлось бы понапрасну ждать ни одной минуты.

— Как вы странно это говорите, — сказала смущенная девушка. — Если бы он смог прийти, он бы уже был здесь. Может быть, он болен — или даже… мертв, — вздохнув, медленно и поистине чистосердечно добавила она.

— И он так долго не давал о себе знать?

— Очень, очень долго.

— Он, наверно, был далеко отсюда?

— Далеко? Ну да, порядочный кусок пути отсюда, — сказала девушка, — в Бишофсроде.

— В Бишофсроде? — воскликнул Арнольд. — Я же там недавно жил четыре недели и знаю каждого ребенка в деревне. Как его зовут?

— Генрих… Генрих Фольгут, — смущенно ответила девушка, — сын старосты в Бишофсроде.

— Гм, — озадаченно протянул Арнольд, — старосту я хорошо знаю, но его зовут Бойерлинг и, насколько мне известно, никто в деревне не носит фамилии Фольгут.

— Вы знаете, наверное, не всех людей оттуда, — возразила девушка, и печальное выражение милого личика на мгновение смягчилось легкой, лукавой улыбкой, которая так же — и даже, пожалуй, больше — шла ей, чем прежняя печаль.

— Но от Бишофсроды, — сказал молодой художник, — сюда можно спокойно дойти за два, ну пусть за три часа через горы.

— И все-таки его нет, — сказала девушка, снова тяжело вздохнув, — хотя он мне твердо пообещал.

— Тогда он обязательно придет, — чистосердечно заверил ее Арнольд, — потому что пообещать что-нибудь тебе и не сдержать слова мог бы только человек с каменным сердцем; твой Генрих, конечно, не из таких.

— Нет, — искренне согласилась девушка, — но сегодня я не буду его больше ждать, потому что к обеду должна быть дома, не то отец заругается.

— А где ты живешь?

— Тут рядом, за полем. Вы слышите колокол? Как раз звонят к обедне.

Арнольд прислушался и совсем рядом расслышал колокольный звон, однако он звучал не протяжно и низко, а как-то резко и дребезжаще, и когда художник стал всматриваться в указанном направлении, ему показалось, будто долина вдалеке окутана каким-то маревом.

— В вашем колоколе трещина, — засмеялся он, — он дурно звучит!

— Да, я это знаю, — невозмутимо ответила девушка, — звучит он неприятно, и нам давно следовало бы его перелить, однако всегда не хватает то денег, то времени на это, а у нас в округе нет литейщиков. Да это и не так важно. Мы к этому привыкли, и когда он начинает звонить, мы знаем, что это значит, — так что сгодится и с трещиной.

— А как называется твоя деревня?

— Гермельсхаузен.

— А могу я оттуда попасть в Вихтельсхаузен?

— Нет ничего проще: пешком от силы полчаса ходьбы — а может, и меньше, если вы быстро ходите.

— Тогда пошли в твою деревню, душа моя, и если у вас есть хорошая пивная, то я там и пообедаю.

— Есть, и даже слишком хорошая, — вздохнув, ответила девушка и оглянулась назад в надежде увидеть того, кого она ожидала.

— Разве может быть пивная слишком хорошей?

— Для крестьянина — конечно, — серьезно ответила девушка, неторопливо идя рядом с ним по полю, — ему и вечером после работы нужно кое-что сделать по дому, а если он до поздней ночи просидит в пивной, то ничего не успеет.

— Но мне сегодня некуда спешить.

— Да, у господ из города все по-другому: они ведь совсем не работают и поэтому не боятся чего-нибудь не успеть сделать, а вот крестьянин должен зарабатывать им на хлеб.

— Ну, не совсем так, — засмеялся Арнольд, — разве что выращивать, а зарабатывать приходится нам самим, и иногда довольно тяжело; ведь если крестьянин что-то делает, то ему за это хорошо платят.

— Но вы ведь ничего не делаете?

— Ну почему же?

— Это видно по вашим рукам.

— Тогда я тебе сейчас покажу, как и что я умею делать, — засмеялся Арнольд. — Сядь-ка на этот плоский камень под старой сиренью!

— Но что я там буду делать?

— Садись, садись, — крикнул молодой художник, быстро сбросив с себя ранец и вооружившись этюдником и карандашом.

— Но мне нужно домой!

— В пять минут все будет готово: мне хотелось бы кое-что оставить на память о тебе в том мире, о котором даже твой Генрих не скажет ничего дурного.

— На память обо мне? Вы, наверное, шутите?

— Я хочу взять с собой твой портрет.

— Вы художник?

— Да.

— Это хорошо — тогда вы бы могли заодно подрисовать образа в церкви: они выцвели и так плохо выглядят.

— Как тебя зовут? — спросил наконец Арнольд, раскрывший тем временем свой этюдник и быстро набросавший симпатичное личико девушки.

— Гертруда.

— А кто твой отец?

— Деревенский староста. Если вы художник, то вам не следует идти в пивную; я возьму вас с собой домой, и после обеда вы все обсудите с отцом;

— Насчет образов в церкви? — засмеялся Арнольд.

— Ну конечно, — серьезно ответила девушка, — и тогда вы останетесь у нас очень, очень надолго — пока снова не наступит наш день и будут готовы образа.

— Ну, об этом поговорим потом, Гертруда, — возразил юный художник, старательно и точно орудуя при этом своим карандашом, — но не станет ли обижаться твой Генрих, если я время от времени или даже очень часто стану у вас бывать и болтать с тобой?

— Генрих? — спросила девушка. — Он теперь больше не придет.

— Сегодня, пожалуй, нет, но, возможно, завтра?

— Нет, — совершенно спокойно ответила Гертруда, — если он не пришел до одиннадцати часов, то его не будет и до следующего нашего дня.

— Вашего дня? Что ты имеешь в виду?

Девушка удивленно и в то же время серьезно посмотрела на него, но оставила его вопрос без ответа, и пока она глазами провожала проплывающие над ними облака, в них читались тоска и боль. В эти минуты Гертруда была поистине ангельски прекрасна, и Арнольд, увлекшись портретом, забыл обо всем остальном. Портрет был почти готов, однако девушка неожиданно встала и, повязывая голову косынкой от солнца, сказала ему:

— Мне нужно идти: день такой короткий, а меня уже ждут дома.

Но портрет был тоже готов, и, обозначив несколькими широкими штрихами расположение складок одежды, художник, протягивая ей портрет, сказал:

— Похоже?

— Это я? — удивленно и почти испуганно воскликнула Гертруда.

— Ну а кто же еще? — рассмеявшись, спросил Арнольд.

— И вы хотите взять портрет с собой? — застенчиво и несколько испуганно спросила девушка.

— Конечно, хочу, — воскликнул молодой человек, — а еще я хочу почаще вспоминать-о тебе, когда буду далеко-далеко отсюда.

— Но что на это скажет мой отец?

— Разве он может запретить вспоминать о тебе?

— Нет, но ведь вы возьмете портрет с собой, в свет!

— Он не сможет мне помешать, мой ангел, — ласково возразил Арнольд. — Но разве тебе будет неприятно, если он останется со мной?

— Мне?.. Нет, — немного подумав, ответила девушка, — если… но нет, я должна еще спросить об этом отца.

— Неразумное ты дитя, — засмеялся молодой художник, — даже принцесса не стала бы возражать, если бы художник оставил себе на память ее черты. Тебе от этого не будет никакого вреда. Ну не беги же так быстро, дикое ты создание, я ведь иду с тобой — или ты хочешь оставить меня без обеда? Ты забыла об образах в церкви.

— Да, образа, — сказала девушка, остановившись и дожидаясь его. Арнольд же, быстро перевязав свой этюдник, уже в следующее мгновение был рядом с ней, и они еще быстрее зашагали в сторону деревни.

До нее, правда, было немного ближе, чем полагал Арнольд, судя по звону треснувшего колокола, так как то, что молодой человек издалека принял за заросли ольховника, оказалось при ближайшем рассмотрении рядом обнесенных изгородью фруктовых деревьев, скрывавших за собой окруженную с севера и северо-востока широкими полями старую деревню с низкой церковной колокольней и закопченными до черноты домами.

Здесь они сначала вышли на удачно проложенную и твердую дорогу, обсаженную с обеих сторон фруктовыми деревьями. Однако над деревней висело мрачное марево, которое Арнольд заметил еще издалека и которое разрывало яркие солнечные лучи, зловещим отражением падавшие на серые старые, обвалившиеся крыши домов. Арнольд едва удостоил их взглядом, потому что Гертруда, шедшая с ним рядом, как только они поравнялись с первыми домами, осторожно взяла его за руку и, удерживая ее в своей, повела по ближайшей улице.

Прикосновение этой теплой руки вызвало в молодом, жизнерадостном человеке удивительное чувство: почти непроизвольно он стал искать встречи со взглядом молодой девушки. Но Гертруда не смотрела на него; смиренно опустив глаза, она вела гостя к родительскому дому, и внимание Арнольда, наконец, привлекли жители деревни, которые проходили мимо, не здороваясь.

Это было слишком очевидным, чтобы остаться незамеченным, потому что во всех соседних деревнях считалось почти преступлением не удостоить незнакомого человека, по крайней мере, обычным «добрый день» или «здравствуйте». Здесь никому это и в голову не приходило, и, как в большом городе, люди либо молча и равнодушно проходили мимо друг друга, — либо останавливались и смотрели кому-нибудь вслед — но никто ни с кем не заговаривал.

А как странно выглядели старые дома со своими остроконечными, украшенными резьбой фронтонами и прочными, посеревшими от дождей соломенными крышами; несмотря на воскресенье, ни одно окно не было вымыто, и крупные, оправленные в жесть стекла казались мрачными и запотевшими, а их тусклые поверхности переливались всеми цветами радуги. Однако когда они проходили мимо, то здесь, то там отворялась одна створка, и приветливые девичьи личики или лица старых достойных жен высовывались им навстречу. Он обратил внимание и на странные одежды людей, отличавшие их от жителей всех других соседних деревень. К тому же кругом царила почти мертвая тишина, и Арнольд, когда молчание стало для него невыносимым, наконец сказал своей проводнице:

— Вы так строго чтите воскресенье, что люди при встрече даже не обмениваются приветствиями? Если бы не лай собак да кое-где крики петухов, деревню можно было бы принять за вымершую.

— Теперь время обеда, — спокойно ответила Гертруда, — и людям сейчас не до бесед; вечером вы увидите их настолько же шумными.

— Слава Богу, — воскликнул Арнольд, — что на улице еще играют дети! Мне уже становилось немного не по себе; видно, в Гермельсхаузене празднуют воскресенье не так, как везде.

— Там ведь стоит и дом моего отца, — тихо сказала Гертруда. — Я не хотел бы оказаться там непрошеным гостем во время обеда. А что, если я приду не вовремя и — пока я буду есть — меня будут окружать сплошь «дружеские лица»? Покажи-ка мне лучше пивную, милое дитя, или дай мне самому ее найти; Гермельсхаузен — такая же деревня, как и все остальные. Рядом с церковью стоит обычно кабак, и если только возьмешь курс на колокольню, то никогда не ошибешься.

— Вы правы, и у нас точно так же, — сказала спокойно Гертруда, — но дома уже ждут нас, и вам нечего бояться, что вас негостеприимно примут.

— Нас ждут? А, ты имеешь в виду себя и своего Генриха? Да, Гертруда, если ты хочешь видеть меня на его месте, то я останусь с тобой до того времени, пока ты сама не велишь мне уйти!

Он произнес последние слова с непроизвольной нежностью, при этом слегка пожав ей руку, все еще находившуюся в его руке.

Тут Гертруда вдруг остановилась, пристально посмотрела на него и произнесла:

— Вы в самом деле хотите этого?

— Я буду только счастлив! — вырвалось у молодого человека, который был пленен удивительной красотой девушки.

Но Гертруда, ничего не ответив, дальше шла молча, словно обдумывая слова своего попутчика, пока не остановилась наконец перед высоким домом, в который можно было войти по широкой каменной лестнице с перилами из железных прутьев. Здесь девушка с прежней застенчивой робостью сказала: «Тут я живу, дорогой господин, и если вас это не смущает, пойдемте наверх к моему отцу, который будет очень рад вас видеть за своим столом».

Не успел Арнольд сказать ей что-нибудь в ответ, как наверху уже появился сам староста, и в момент, когда открылось окно, из которого показалась голова старой женщины, приветливо кивнувшей им, старый крестьянин воскликнул:

— Долго же тебя, однако, не было, Гертруда; да гляди-ка, гляди — какого нарядного попутчика она привела!

— Милостивый государь…

— Никаких церемоний на лестнице: заходите, клецки готовы, не то они станут твердыми и холодными.

— Однако это не Генрих, — крикнула старая женщина из окна. — Разве я не права была, когда говорила, что он не вернется?

— Да ладно, ладно, мать, — сказал староста, — и этот хорош! — И, протягивая руку незнакомцу, он продолжал говорить: — Добро пожаловать в Гермельсхаузен, юный господин, где бы вас ни встретила девушка. А теперь — прошу к столу и угощайтесь безо всяких стеснений, а все остальное мы обсудим потом.

Он и в самом деле не стал терять времени на выслушивание извинений со стороны молодого человека, а бесцеремонно схватил его за руку, которую Гертруда отпустила, едва Арнольд взошел на каменную лестницу, затем фамильярно взял его под руку и ввел в просторную комнату.

В самом доме был настолько затхлый и пахнущий землей воздух, что Арнольду — как бы хорошо он ни знал привычки немецких крестьян, которые крайне неохотно впускают в свои дома свежий воздух и даже летом нередко топят, чтобы поддерживать привычную для них адскую жару, — это не могло не броситься в глаза. Узкий коридор тоже выглядел крайне неприветливо. Штукатурка со стен осыпалась и, казалось, была совсем недавно наспех выметена. Единственное тусклое окно в глубине комнаты едва пропускало жалкий свет, а лестница, которая вела на верхний этаж, имела ветхий и убогий вид.

Но у Арнольда оставалось слишком мало времени для того, чтобы все это заметить, так как уже в следующее мгновение его гостеприимный хозяин распахнул двери комнаты, и Арнольд очутился в невысокой, но просторной комнате, которая своей, свежестью, белым песком на полу и большим, покрытым белоснежным полотном столом в центре отличалась от прочей, несколько диковатой обстановки своей приветливостью.

Кроме старой женщины, которая в конце концов закрыла окно и придвинула свой стул к столу, в углу комнаты находилось еще два румянощёких малыша и одна крестьянка крепкого телосложения (но тоже в одежде, не похожей на одежды женщин в соседних деревнях), которая в эту минуту громадным ключом открывала дверь служанке. Клецки уже дымились на столе, и все столпились возле стульев, чтобы как-то приблизить долгожданный обед, но никто не садился, а дети в момент появления Арнольда почти испуганно посмотрели на отца.

Тот подошел к своему стулу, положил руки на спинку и молча застыл в этой позе, угрюмо смотря себе под ноги. Молился он? Арнольд видел его поджатые губы, в то время как правая рука старосты, сжатая в кулак, была просто опущена вниз; в этих чертах читалось не молитвенное отрешение, а скорее тупое и одновременно нерешительное упрямство. Гертруда тихо подошла к нему и положила руку на его плечо, в то время как старая женщина, стоявшая молча напротив него, смотрела на мужа испуганными и умоляющими глазами.

«Давайте есть, — грубо буркнул мужчина, — делу ничем уже не помочь!» И, отодвинув в сторону свой стул и сделав знак гостю, он сел сам, взял разливную ложку и подал всем кушанье.

Все в этом человеке казалось Арнольду жутким, и к тому же подавленное настроение окружающих не могло вселить в него бодрости и присутствия духа. Однако староста был не из тех людей, которые в мрачных раздумьях поглощают свой обед. Стоило ему постучать по столу, как тут же снова вошла служанка с бутылками и стаканами, и старое доброе вино, которое теперь разливал хозяин, вдохнуло новую, более радостную жизнь во всех участников застолья.

Чудесный напиток разливался по жилам Арнольда, как жидкое пламя: никогда он еще не пробовал ничего подобного; выпила и Гертруда, а также ее старая мать, пропевшая затем коротенькую песенку о веселой жизни в Гермельсхаузене. Но и самого старосту словно подменили. Насколько серьезным и молчаливым был он прежде, настолько же веселым и раскованным казался сейчас. Да и сам Арнольд не мог устоять перед воздействием этого удивительного вина. Как-то сама собой оказалась в руках у старосты скрипка, и он заиграл веселый танец, а Арнольд, схватив за руки прекрасную Гертруду, так лихо закружил ее По комнате, что опрокинул прялку и стулья, наткнулся на служанку, которая хотела вынести посуду, — и вообще стал вытворять всевозможные веселые проделки, так что все покатывались со смеху.

Вдруг в комнате стало тихо, и когда Арнольд удивленно оглянулся на старосту, тот указал ему смычком на окно, а потом спрятал инструмент в большой деревянный футляр, из которого тот был прежде извлечен.

Тут Арнольд увидел, что по улице мимо их дома проносят гроб. Шесть мужчин, одетых в белые рубашки, несли его на плечах, а позади, отдельно от них, шел пожилой человек с маленькой белокурой девочкой на руках.

Старик с трудом брел по улице, сломленный горем; малышка же, которой было не больше четырех лет и которая понятия не имела о том, кто там лежит в темном гробу, приветливо озиралась по сторонам, кивала в сторону знакомых ей лиц и весело засмеялась, когда мимо нее пробежали две собаки и одна из них зацепилась за лестницу школы и перекувырнулась.

Пока гроб не скрылся из виду, в комнате царила тишина. Гертруда подошла к молодому человеку и сказала:

— Теперь давайте немного отдохнем; вы уже достаточно побуйствовали, не то крепкое вино еще сильнее ударит вам в голову. Послушайте, возьмите вашу шляпу и пойдемте немного прогуляемся. Когда мы вернемся, как раз можно будет идти в кабак: там сегодня вечером танцы.

— Танцы? Это хорошо, — радостно воскликнул Арнольд, — я попал сюда в удачное время. А ты станцуешь со мной первый танец, Гертруда?

— Конечно, если вы хотите.

Арнольд уже держал в руках шляпу и этюдник.

— Куда вы с этой книгой? — спросил староста.

— Он рисует, папа, — сказала Гертруда, — он и меня уже нарисовал. Посмотрите-ка на эту картину.

Арнольд раскрыл этюдник и протянул портрет старосте. Крестьянин какое-то время молча рассматривал его.

— И вы хотите взять это с собой домой, — наконец сказал он, — и, наверно, вставить в рамку и повесить на стену?

— А почему бы и нет?

— Вы разрешите ему, папа? — спросила Гертруда.

— Если он не останется с нами, — засмеялся староста, — то я ничего не имею против; но здесь еще кое-чего не хватает.

— Чего?

— Недавней похоронной процессии. Пририсуйте ее здесь — и тогда можете взять картину с собой.

— Как? Похороны и Гертруда?

— Места там хватит, — настаивал староста, — она должна быть там, иначе я не потерплю, чтобы вы уносили с собой картину, на которой нет никого, кроме моей девочки. А в такой серьезной компании никто не скажет о ней дурного слова.

Арнольд, смеясь, только покачал головой в ответ на странное предложение — приставить к изображению прелестной девушки похоронную процессию в качестве почетного караула. Но у старика это, похоже, превратилось в навязчивую идею, и чтобы его удовлетворить, он выполнил его волю. Позже он смог бы легко удалить это скорбное шествие.

Искусной рукой, хотя и по памяти, он набросал на бумаге проходившие недавно мимо дома фигуры, а семья обступила его со всех сторон и с нескрываемым удивлением наблюдала за быстрым исполнением рисунка.

— Так вас устроит? — воскликнул наконец Арнольд, вскочил со стула и стал рассматривать рисунок на расстоянии вытянутой руки.

— Замечательно, — кивнул староста, — никогда бы не подумал, что вы так быстро справитесь. Пусть будет так, а вы теперь идите с девушкой посмотреть деревню: вряд ли теперь удастся скоро увидеть ее еще раз. Но не позже пяти будьте здесь: у нас сегодня праздник, и вам тоже нужно там быть!

Арнольду, которому вино ударило в голову, было тесно и неуютно в затхлой комнате, он рвался на свежий воздух — и уже спустя несколько минут он шагал рядом с Гертрудой вдоль по улице, ведущей через всю деревню. Теперь здесь было уже не так тихо, как перед этим: дети играли на дороге под наблюдением стариков, сидевших перед дверями своих домов, и весь поселок с его древними, странными домами мог бы выглядеть вполне приветливо, если бы солнце смогло пробиться сквозь плотную буроватую дымку, которая, подобно облаку, висела над крышами домов.

— Где-то недалеко, кажется, горит лес или торфяное болото? — спросил он девушку. — Такое марево не стоит ни над одной деревней: это не дым от печных труб.

— Это земляной дух, — спокойно сказала Гертруда, — но разве вы ничего не слышали о Гермельсхаузене?

— Ничего.

— Это странно: ведь деревня такая старая, такая старая.

— Судя по домам — да, и люди ведут себя так необычно, да и говорите вы не так, как в соседних деревнях. Вы, очевидно, редко бываете в других местах?

— Редко, — односложно ответила Гертруда.

— И, кроме того, здесь не видно ни одной ласточки. Не могли же они еще улететь?

— Уже давно, — продолжала сухо отвечать девушка, — ни одна из них не вьет себя гнезда в Гермельсхаузене. Наверное, они не переносят земляного духа.

— Разве он у вас постоянно?

— Постоянно.

— Тогда, наверно, из-за него не плодоносят ваши фруктовые деревья: ведь в Марисфельде в этом году приходилась подпирать ветки — таким богатым был урожай.

Никак не ответив на это, Гертруда молча шла рядом с ним вдоль деревни, пока они не дошли до ее околицы. По пути она приветливо кивала какому-нибудь ребенку или иногда обменивалась со встречными девушками — вероятно, по поводу сегодняшних танцев и нарядов — парой тихих слов. И девушки бросали при этом на молодого художника полные сочувствия взгляды, так что сердце его сжималось от какой-то непонятной тревоги, но он не решался расспрашивать об этом Гертруду.

Наконец они дошли до околицы, и — насколько оживленно было в самой деревне, настолько же здесь было тихо и одиноко, все дышало почти могильным покоем. Сады выглядели так, будто сюда уже давным-давно не ступала нога человека: тропинки заросли травой, и, что особенно поразило молодого приезжего художника, ни на одном дереве не было видно ни единого плода.

В идущих навстречу им людях Арнольд сразу же узнал участников похоронной процессии. Люди молча возвращались в деревню; почти непроизвольно Арнольд и Гертруда свернули в сторону кладбища.

Арнольд попытался как-то развеселить свою попутчицу, которая казалась ему слишком серьезной, и стал рассказывать ей о том, где он бывал и как там живут люди. Она ни разу не видела железной дороги и даже не слышала о такой, поэтому внимательно и удивленно выслушивала его объяснения. О телеграфе, равно как и о других новейших изобретениях девушка тоже не имела понятия. Юный художник недоумевал: как могло случиться, что люди в Германии жили такой уединенной, почти изолированной от других жизнью, не вступая в контакты с внешним миром?

В разговорах обо всем этом они дошли до погоста, и молодому человеку сразу бросились в глаза старинные надгробья и памятники, несмотря на всю их внешнюю простоту.

— Очень старое надгробье, — сказал он, склонившись над одним из них, и с трудом расшифровал причудливые завитушки надписи: «Анна Мария Бертольд урожденная Штиглиц родилась 1 дек. 1188 — умерла 2 дек. 1224».

— Это моя мама, — серьезно ответила Гертруда; на глаза у нее навернулись слезы, она всхлипнула, и несколько слезинок упало ей на корсаж.

— Твоя мама, доброе дитя? — удивленно сказал Арнольд.

— Твоя прапрабабушка — ты ведь это хотела сказать?

— Нет, — ответила Гертруда, — именно моя мама. Папа потом опять женился, и я живу дома с мачехой.

— Но разве здесь написано не «умерла 1224»?

— Какое мне дело до даты, — печально сказала Гертруда, — жаль, что мы теперь не вместе, и все же, — тихо и с неподдельной скорбью добавила она, — может быть, хорошо, очень хорошо, что ей суждено было почить прежде.

Качая головой, Арнольд склонился над надгробьем, чтобы получше изучить надпись: не является ли первая двойка в дате на самом деле восьмеркой, как это иногда встречается в старинных надписях; но другая двойка была как две капли воды похожа на первую, а число «1884» еще не скоро могло появиться на кладбище. «Очевидно, это ошибка каменотеса», — решил он и, увидев, что на девушку нахлынули воспоминания об усопшей, не посмел тревожить ее неуместными расспросами. Поэтому он оставил Гертруду склонившейся над надгробьем в тихой молитве и решил посмотреть на другие памятники. Но на всех без исключения стояли даты многовековой давности — до 930 и даже 900 года до Р.Х., — однако здесь все еще продолжали хоронить покойников, о чем свидетельствовала последняя, совсем свежая могила.

С невысокой кладбищенской стены открывалась отличная перспектива всей старой деревни, и Арнольд, воспользовавшись удобным случаем, быстро сделал набросок. Но и над этим местом висела таинственная дымка, в то время как дальше, ближе к лесу, склоны гор были ярко освещены солнцем.

Вдруг снова зазвонил старый, треснувший колокол, и Гертруда, быстро поднявшись и смахнув слезы с глаз, приветливым жестом подозвала к себе молодого человека. Арнольд не заставил себя долго ждать, и они пошли в деревню.

— Теперь не время печалиться, — с улыбкой произнесла она, — в церкви отзвонили, и теперь все идут на танцы. Вам, наверно, показалось, что гермельсхаузцы — сплошные нытики? Сегодня вечером вы убедитесь в обратном.

— Но там, впереди, я вижу церковные ворота, — сказал Арнольд, — однако оттуда никто не выходит.

— Ничего удивительного, — рассмеялась девушка, — потому что туда никто и не входил, даже сам пастор. Только старый звонарь без передышки звонит к началу и окончанию обедни.

— И никто из вас не ходит в церковь?

— Нет, ни к обедне, ни к исповеди, — спокойно ответила девушка, — мы в ссоре с папой, который живет у вельшей,[11] а он не допустит этого, пока мы снова не подчинимся ему.

— В жизни не слышал ничего подобного!

— Да, это случилось давно, — как ни в чем не бывало продолжала девушка. — Вот увидите: звонарь сейчас в одиночку выйдет из церкви и закроет за собой дверь, а вечером он не пойдет в пивную и тихо просидит один в доме.

— А пастор придет?

— Скорее всего — да: он ведь самый веселый из всех нас! Он ничего не принимает близко к сердцу.

— А из-за чего все это случилось? — спросил Арнольд, который больше удивлялся непринужденности рассказа девушки, чем самому факту.

— Это длинная история, — ответила девушка, — и пастор все это описал в большой, толстой книге. Если вам это покажется интересным и вы понимаете латынь, то можете почитать об этом. Но, — предостерегающе добавила она, — не говорите об этом при моем отце: ему это не нравится. Смотрите — девушки и парни уже выходят из домов, и мне тоже пора домой переодеться: ведь я не хочу выглядеть хуже всех.

— А как насчет первого танца, Гертруда?

— Он ваш: ведь я же пообещала.

Тем временем они оба быстро шли в деревню, которая теперь жила совсем другой жизнью, совершенно не похожей на утреннюю. Кругом собирались веселые группки молодых людей; девушки были празднично одеты, и парни тоже при полном параде. Окна пивной, мимо которой они проходили, были украшены гирляндами из листьев, которые образовывали над дверью широкую триумфальную арку.

Арнольду не хотелось появляться среди празднично наряженных людей в своей дорожной одежде; поэтому, вернувшись в дом старосты, он открыл свой ранец, вынул оттуда свой лучший костюм и в момент, когда Гертруда постучала в дверь и позвала его, он был уже готов идти. Как удивительно хороша была девушка в своем простом, но в то же время таком богатом наряде, и как сердечно просила она его, чтобы он ее проводил, так как мать с отцом должны были прийти позже.

«Тоска по Генриху не очень терзает ее сердце», — подумал молодой художник, однако взял ее за руку, и они зашагали сквозь быстро сгущавшиеся сумерки по направлению к танцевальной площадке. Он все же воздержался от выражения подобных мыслей вслух, так как другое, удивительное чувство стеснило его грудь и заставило бешено колотиться его сердце, когда он ощутил биение ее пульса в своей руке.

— А утром мне снова нужно уходить, — со вздохом тихо пробормотал он. Однако спутница услышала его слова и, улыбнувшись, сказала:

— Пусть вас это не тревожит: мы еще долго будем вместе — возможно, дольше, чем вы этого хотели бы.

— Тебе было бы приятно, Гертруда, если бы я остался с вами? — спросил Арнольд и почувствовал при этом, как кровь бурно застучала у него в висках.

— Конечно, — простодушно призналась девушка, — вы так добры и приветливы. Моему папе вы тоже понравились, я вижу это, и… Генрих ведь не вернулся! — тихо и почти укоризненно добавила она.

— А если он придет завтра?

— Завтра? — спросила Гертруда и серьезно посмотрела на него своими большими, темными глазами, — между сегодня и завтра лежит длинная-предлинная ночь. «Завтра!» Завтра вы поймете, что значит это слово. Но сегодня не будем об этом, — весело, но решительно оборвала она Арнольда. — Сегодня радостный праздник, которому мы так давно заранее радовались, поэтому не будем портить его мрачными мыслями. Кроме того, мы уже пришли: ну и удивятся парни, когда увидят со мной нового кавалера!

Арнольд собирался сказать ей что-то в ответ, но громкая музыка, зазвучавшая в пивной, заглушила его слова. Каждый раз музыканты исполняли неизвестные художнику мотивы, а от света многочисленных светильников он поначалу чуть не ослеп. Однако Гертруда провела его в центр зала, где болтали между собой, сбившись в кучку, молодые девушки-крестьянки. Здесь он был ею оставлен, чтобы до начала танцев немного осмотреться по сторонам и познакомиться с остальными парнями.

В первые минуты Арнольд чувствовал себя не очень уютно среди такого количества чужих людей, да и странная одежда и выговор их были ему неприятны: насколько мило звучали эти резкие; непривычные звуки из уст Гертруды, настолько же резали они слух, будучи услышаны от других. Молодые люди, правда, были любезны с ним: один из них подошел к художнику, взял его за руку и сказал:

— Это очень рассудительно с вашей стороны, господин, что вы хотите остаться с нами, а посему веселитесь — и этот промежуток времени пройдет для вас очень быстро.

— Какой промежуток? — спросил Арнольд, менее удивленный его выражением, чем тем, что парень был так твердо уверен в его желании сделать деревню своей родиной. — Вы считаете, что я сюда вернусь?

— А вы хотите снова уйти? — быстро спросил молодой крестьянин.

— Завтра или, может быть, послезавтра, но я вернусь.

— Завтра? Вот как? — засмеялся парень. — Ну, пусть будет по-вашему. Да, поговорим об этом завтра. А теперь давайте-ка я вам покажу все наши развлечения, а то вы сами толком ничего не увидите, если завтра уже уйдете.

Остальные стали исподтишка посмеиваться, однако молодой крестьянин взял Арнольда под руку и провел его по всему дому, который был заполнен веселящимися гостями. Сначала они прошли через комнаты, в которых играли в карты, и перед игроками лежали огромные кучи денег; потом очутились в зале с кегельбаном, отделанном светлыми, блестящими драгоценными камнями. В третьей комнате играли в «колечко» и другие игры, и молодые девушки, смеясь и напевая песни, бегали по комнате и кокетничали с парнями, пока музыканты, которые до того играли только веселые мелодии, вдруг исполнили туш в знак того, что начинаются танцы. Гертруда уже стояла рядом с Арнольдом, и он держал ее руку в своей.

— Пойдем, нам нельзя быть последними, — сказала милая девушка, — я ведь как дочь старосты обязана танцевать первый танец.

— Но что это за странная мелодия? — спросил Арнольд. — Я никак не попаду в такт.

— Ничего, ничего, получится, — улыбнувшись, ответила Гертруда, — не пройдет и пяти минут, как вы научитесь, а я покажу вам, как это делается.

Громко ликуя, все, за исключением картежников, ринулись в танцевальный зал, и Арнольд, в восторге от того, что с ним такая удивительно красивая девушка, вскоре забыл обо всем на свете.

Снова и снова танцевал он с Гертрудой, и, казалось, никто не собирался отбивать у него его даму, разве что девушки иногда поддразнивали его, пролетая мимо них в танце. Одно только досаждало ему: рядом с пивной находилась старая церковь, и в зале хорошо были слышны пронзительные, режущие слух удары колокола. Первый его удар подействовал на танцующих подобно прикосновению волшебной палочки. Музыка прервалась на полутакте; веселая, беспорядочно суетившаяся, толпа застыла как вкопанная на месте — все молча считали отдельные медленные удары. Но как только отзвучал последний, веселое оживление вспыхнуло с новой силой. Так пробил восьмой, девятый, а затем и десятый час, и когда Арнольду захотелось узнать о причине такого необычного поведения людей, Гертруда приложила палец к губам. Вид у нее при этом был такой серьезный и печальный, что он ни за что на свете не посмел бы больше омрачать ее счастье.

К десяти часам был объявлен перерыв, и оркестр, имевший, очевидно, железные легкие, увлек за собой молодежь в обеденный зал. Там было весело: вино лилось рекой, и Арнольд, не желавший отставать от других, втайне уже подсчитывал, какой ущерб может нанести этот расточительный вечер его скромному кошельку. Но рядом с ним сидела Гертруда, пила вместе с ним из одного бокала — мог ли он обременять себя такими заботами! («А вдруг утром придет ее Генрих?»)

Прозвучал первый удар колокола, возвещавший о наступлении одиннадцатого часа, и снова смолкло громкое веселье пирующих, снова повторилось это напряженное вслушивание в тягучие, дребезжащие звуки. Непонятный страх овладел им, а его сердце сжалось при мысли о матери и родном доме. Медленно поднял он бокал и осушил его за здоровье далеких родных.

Однако с одиннадцатым ударом гости быстро вышли из-за стола: снова продолжались танцы, и все заторопились обратно в зал.

— За кого вы пили в последний раз? — спросила Гертруда, снова вложив в его руку свою.

Арнольд медлил с ответом: вдруг Гертруда высмеет его, если он признается ей в этом? «Но нет, ведь после обеда она так истово молилась на могиле своей матери», — подумал он и тихим голосом ответил:

— За мою маму.

Гертруда ничего не сказала ему, молча поднимаясь рядом с ним по лестнице, которая вела в танцевальный зал, но и не смеялась больше, а прежде чем пойти с ним танцевать, спросила:

— Вы так любите свою маму?

— Больше своей жизни!

— А она вас?

— Разве может мать не любить свое дитя?

— А если вы вдруг не вернетесь домой?

— Бедная мама, — сказал Арнольд, — у нее разорвется сердце.

— Снова начинается танец, — скороговоркой выкрикнула Гертруда, — пойдем, нам нельзя терять ни минуты!

Этот танец был еще более неистовым, чем все предыдущие; молодые парни, разгоряченные крепким вином, шумели, ликовали И кричали, так что возникший шум грозил заглушить музыку. Арнольду было уже не так уютно среди этого адского гвалта, да и Гертруда присмирела и стала серьезной. Однако ликование остальных гостей становилось все более неуемным. В перерыве между танцами к ним подошел староста и, смеясь, сказал: «Правильно, господин художник, сегодня вечером ноги у нас только для танцев — времени для отдыха нам хватит. Ну, Трудхен, что ты скроила такую серьезную физиономию? Разве с такой миной можно танцевать? Эй, веселье продолжается! А мне теперь нужно найти мою старуху и станцевать с ней сегодня заключительный танец. Настраивайтесь, музыканты уже снова надули щеки!» После этих слов он с радостным возгласом протиснулся в толпу веселящихся.

Арнольд снова обнял Гертруду за талию, но она неожиданно вырвалась, схватила его за руку и тихо прошептала: «Пойдемте!»

У Арнольда не оставалось времени на расспросы, так как она выскользнула у него из рук и побежала к двери зала.

— Куда ты, Трудхен? — кричали ей вдогонку подруги.

— Сейчас вернусь, — отмахнулась она, и уже в следующее мгновение они с Арнольдом были на улице, где свежий вечерний ветерок обдал их прохладой.

— Куда ты, Гертруда?

— Идемте! — Девушка снова взяла его за руку и повела через всю деревню, мимо дома отца, в который она на минуту забежала, чтобы прихватить какой-то маленький сверток.

— Что ты задумала? — испуганно спросил ее Арнольд.

— Идемте! — только и сказала она, и они двинулись дальше. Так они миновали последний дом и вышли за околицу деревни, все время идя по широкой, прочной и укатанной дороге, — и вдруг Гертруда свернула с нее влево, и они вскоре очутились на вершине небольшого плоского холма, с высоты которого были хорошо видны ярко освещенные окна и двери пивной. Здесь она остановилась, протянула Арнольду руку и с сердечной теплотой в голосе сказала:

— Поцелуйте за меня вашу маму и… прощайте!

— Гертруда! — воскликнул Арнольд, пораженный ее словами, — сейчас, в такую ночь, ты хочешь прогнать меня? Разве я чем-нибудь обидел тебя?

— Нет, Арнольд, — сказала девушка, впервые называя его по имени, — именно… именно потому, что вы мне нравитесь, вам нужно уходить.

— Но я не допущу, чтобы ты впотьмах добиралась до деревни, — настаивал Арнольд. — Девочка, ты не знаешь, как ты нравишься мне: ты в считанные часы успела покорить мое сердце. Ты не понимаешь…

— Не говорите больше ничего, — быстро перебила его Гертруда, — мы не будем прощаться. Когда колокол пробьет двенадцать — а это будет не позже, чем через десять минут, — подойдите к двери пивной. Там я буду вас ждать.

— А пока…

— Стойте здесь, на этом месте. Обещайте мне, что вы не сделаете ни шагу ни влево, ни вправо, пока не прозвучит двенадцатый удар колокола!

— Я обещаю, Гертруда, но потом…

— Потом можете приходить, — сказала девушка и, протянув ему руку для прощания, хотела уже уйти. «Гертруда!» — жалобным, почти умоляющим голосом крикнул Арнольд.

Гертруда постояла еще мгновение, как бы колеблясь, затем вдруг вернулась к нему, обвила руками его шею, и Арнольд почувствовал, как ледяные губы прекрасной девушки прижимаются к его губам. Но все это длилось не более мгновения, потому что уже в следующую секунду она вырвалась и побежала в деревню, а Арнольд, пораженный ее странным поведением, но памятуя о своем обещании, остался стоять на том месте, где она его оставила.

Только теперь он заметил, как в течение нескольких часов изменилась погода. Ветер шумел в верхушках деревьев, небо обложило плотными, быстро проносящимися облаками, и отдельные крупные капли дождя предвещали грозу.

Темную ночь прорезал свет из пивной, и отдельные порывы ветра порой доносили оттуда звуки музыки — но все это продолжалось недолго. Не успел он постоять и считанных минут на своем месте, как с церковной колокольни стали раздаваться удары колокола — и в тот же момент музыка стихла или была заглушена беснующейся бурей, которая так бушевала над холмом, что Арнольду пришлось прижаться к земле, чтобы не потерять равновесия. На земле перед собой он нащупал сверток, вынесенный Гертрудой из дома: это был его собственный ранец и этюдник — и, испугавшись, он встал во весь рост. Часы отбили полночь, ураган пронесся мимо, но нигде в деревне не увидел он больше света. Собаки, которые незадолго до того лаяли и выли, вдруг затихли, а от земли подымался плотный влажный туман.

«Время вышло, — бормотал про себя Арнольд, вскидывая ранец на спину, — и я должен еще раз увидеть Гертруду, потому что так я не могу с ней расстаться. Танцы кончились, танцоры разошлись по домам, и если староста не захочет принять меня на ночлег, то я останусь в трактире: в потемках я все равно не найду дороги через лес».

Художник осторожно спустился с покатого холма, куда они взошли вместе с Гертрудой, надеясь найти широкую, ровную дорогу, которая вела в деревню. Но напрасно он бродил наугад в кустарнике: почва была рыхлой и болотистой, его ноги в сапогах на тонкой подошве по щиколотку проваливались в трясину, а там, где он подозревал твердую дорогу, перед ним смыкались заросли ольховника. Сбиться с дороги в темноте он не мог, он должен был ее почувствовать под ногами, и, кроме того, он помнил, что околица деревни пересекалась с ней: он не мог заблудиться. Но напрасно Арнольд в лихорадочной спешке искал ее. Чем дальше он заходил, тем мягче и болотистее становилась почва и непроходимее — колючий кустарник, рвавший его одежду и ранивший руки.

«Может, я забрал слишком влево или вправо и прошел мимо деревни?» — думал он, но, побоявшись еще сильнее заблудиться, остался ожидать на относительно сухом месте, когда старый колокол пробьет час ночи. Но колокол молчал, и не было слышно ни собачьего лая, ни человеческих голосов, и лишь с большим трудом, промокнув до нитки и дрожа от холода, Арнольд выбрался обратно на вершину холма, где его оставила Гертруда. Он, кажется, еще несколько раз попытался продраться сквозь чащу и найти деревню, но безрезультатно; смертельно уставший, охваченный непонятным ужасом, он старался теперь обходить эту зыбкую, темную и неприятную почву, отыскивая спасительное дерево для ночлега.

А как медленно тянулись эти часы! Дрожа от холода, он не мог отвоевать у этой, казавшейся ему бесконечной ночи даже секунды сна. Снова и снова вслушивался он в темноту: ему постоянно мерещились резкие звуки колокола, и каждый раз это оказывалось галлюцинацией.

Наконец на востоке забрезжила полоска рассвета. Тучи разогнало ветром, небо стало чистым и звездным, и пробуждавшиеся птицы тихо щебетали в темных кронах деревьев. Золотистый ободок горизонта становился все шире и шире — уже можно было различать верхушки деревьев, — но тщетно его взгляд искал старую, бурую колокольню и мрачные крыши домов. Вокруг он не замечал ничего, кроме диких зарослей ольховника, кое-где перемежавшихся с вкраплениями узловатых ив. Нельзя было обнаружить нигде ни дороги влево или вправо, ни намеков на человеческое жилье.

Становилось все светлее и светлее; первые солнечные лучи осветили расстилавшийся вокруг него необъятный зеленый ландшафт, и Арнольд, бессильный перед этой загадкой, продолжил свои поиски, считая, что ночью он, очевидно, заблудился и отошел слишком далеко от того места, которое искал. Теперь он решил во что бы то ни стало найти его.

Наконец он наткнулся на тот камень, на котором рисовал Гертруду; это место он узнал бы среди многих тысяч других, так как старый куст сирени безошибочно указывал на него. Теперь он точно установил, откуда шел и где должен был находиться Гермельсхаузен, поэтому быстро зашагал обратно в долину, придерживаясь того же направления, что и вчера вместе с Гертрудой. Там он узнал и склон холма, над которым висело мрачное марево, только заросли ольховника по-прежнему отделяли его от первых домов. Теперь он был у цели и, продравшись туда через кустарник, оказался все в той же трясине, в которой увязал прошлой ночью.

Совершенно растерявшись и не веря собственным глазам, он попробовал разыскать здесь проход, но вязкая топь заставила его окончательно вернуться на твердую почву, и он стал бесцельно топтаться на месте. Деревня окончательно исчезла.

В этих безрезультатных попытках прошло много часов, и его усталые руки и ноги совершенно отказывались ему служить. Он не мог идти дальше и должен был перевести дух — много ли проку было в бесплодных поисках? «В первой же деревне, — подумал он, — легко можно будет взять проводника до Гермельсхаузена, и тогда я уже не заблужусь».

До смерти уставший, молодой художник упал на землю под деревом. А в каком состоянии был его лучший костюм! Но теперь это не имело для него никакого значения. Он достал свой этюдник, а из него — портрет Гертруды, и с грустью, не сводя глаз, стал всматриваться в дорогие ему черты девушки, к которой он, к своему ужасу, успел сильно привязаться.

В это время Арнольд услышал позади себя шорох листьев, собачий лай и, резко вскочив на ноги, увидел перед собой старою охотника, который с любопытством стал рассматривать этого странного, прилично одетого и в то же время так дико выглядевшего человека.

— Здравствуйте! — воскликнул Арнольд, безмерно обрадовавшись тому, что встретил здесь человека, при этом быстро пряча портрет в этюдник. — Вы словно откликнулись на мой зов, господин лесник, потому что мне показалось, что я заблудился.

— Гм, — сказал старик, — в это можно поверить, если учесть, что вы всю ночь провели в лесу, в то время как в получасе ходьбы отсюда, в Дильштете, есть хороший трактир. Но, черт возьми, вы выглядите так, будто вам пришлось сломя голову пробираться через колючки и болото!

— Вам хорошо знаком этот лес? — спросил Арнольд, прежде всего хотевший узнать, где же он все-таки находился.

— Еще бы не знаком! — засмеялся охотник, закуривая свою трубку.

— Как называется ближайшая деревня?

— Дильштет — как раз если идти отсюда напрямик. А если взобраться на тот невысокий холм, то можно даже увидеть ее.

— А как далеко отсюда до Гермельсхаузена?

— Докуда? — воскликнул охотник и испуганно вынул трубку изо рта.

— До Гермельсхаузена.

— Помилуй Бог! — сказал старик, пугливо оглянувшись по сторонам. — Лес я знаю достаточно хорошо. Однако на глубине скольких саженей под землей находится «проклятая» деревня, знает лишь Господь Бог, а нас с вами это не касается.

— «Проклятая» деревня? — удивленно воскликнул Арнольд.

— Ну да, Гермельсхаузен, — ответил охотник. — Как раз там, в болоте, где сейчас растут старые ивы и ольхи, она, говорят, стояла много сотен лет назад, после чего — неизвестно почему и куда — затонула и, как говорит предание, раз в сто лет в определенный день появляется снова — но не дай Бог честному христианину случайно забрести туда. Однако, возвращаясь к погоде, хочу заметить, что ночевка в лесу, кажется, была для вас не из самых приятных. Вы бледны как полотно. Ну-ка, глотните из этой бутылки — да побольше: это вам не повредит!

— Спасибо.

— Ну нет, этого недостаточно: сделайте хороший, тройной глоток, вот так — это хорошее вино… а теперь живей в трактир и в теплую постель!

— В Дильштет?

— Ну да, конечно, — ближе ничего нет.

— А Гермельсхаузен?

— Сделайте одолжение, не упоминайте об этой деревне хотя бы здесь, на этом месте. Пусть покойники отдыхают, в особенности те, которым неймется и которые иногда появляются среди живых.

— Но вчера эта деревня еще стояла здесь! — дрожащим голосом крикнул Арнольд. — Я был там: ел, пил и танцевал!

Охотник смерил молодого человека внимательным взглядом, потом, улыбнувшись, сказал:

— Но она называлась как-то по-другому, не так ли? Вероятно, вы шли сюда из Дильштета, а там были вчера вечером танцы, и крепкое пиво, которое сейчас варит хозяин трактира, не все переносят хорошо.

Вместо ответа Арнольд раскрыл свой этюдник и достал оттуда рисунок, сделанный им на кладбище.

— Знаете ли вы эту деревню?

— Нет, — покачав головой, сказал охотник, — таких низких колоколен нет нигде.

— Это Гермельсхаузен! — воскликнул Арнольд. — Одеваются ли девушки из соседних деревень так же, как эта здесь?

— Гм, нет! Что это за странное похоронное шествие нарисовали вы вверху?

Арнольд ничего не ответил ему, сунув листки обратно в этюдник. В эту минуту им овладело странное, щемящее чувство.

— Дорогу на Дильштет вы найдете, — добродушно сказал охотник, так как у него закралось подозрение, что у незнакомца не все в порядке с головой. — Однако, если хотите, я вас провожу туда: это мне не так уж и не по пути.

— Благодарю вас, — отказался Арнольд. — Здесь я уже сориентируюсь. Значит, только раз в сто лет появляется деревня?

— Так люди говорят, — ответил охотник, — а там кто знает, верно ли это?

Арнольд снова забросил на плечи свой ранец.

— Удачи вам, — сказал он, протягивая охотнику руку.

— Спасибо, — ответил лесничий. — Куда теперь направитесь?

— В Дильштет.

— Правильно: там, через косогор, вы снова выйдете на широкую проезжую дорогу.

Арнольд повернулся и медленно побрел своей дорогой. Только на вершине холма, с которого можно было видеть всю местность, он остановился и оглянулся назад.

«Прощай, Гертруда», — тихо пробормотал он, и, когда спускался вниз по косогору, по щекам у него текли слезы.

Как повествует старая хроника, в городишко Найсе, что лежит на берегу одноименной реки в Силезии, когда-то давно приехал один старый музыкант со своей волынкой. Кое-как перебиваясь, он играл сначала только для себя, но вскоре нашел благодарных слушателей, которые собирались тихими ночами под его окном, чтобы послушать его игру, и так он обзавелся знакомствами среди стариков и молодежи и завоевал их расположение, так что стало хватать не только на хлеб, но и на вино. Юные щеголи, которые поначалу лишь сидели под его окном, вели его теперь под окна своих возлюбленных и просили исполнять нежные серенады, что он и делал под аккомпанемент их вздохов и галантностей. Отцы семейств звали его на свои пирушки, и редкая свадьба в городке обходилась без того, чтобы мастер Виллибальд не выдал по этому поводу весь свадебный репертуар. Именно для таких случаев им была найдена настолько глубокая и проникновенная манера игры, в которой, словно в прелюдии к супружеской жизни, сменяли друг друга и чередовались серьезное и смешное, радостное и грустное, так что от старинного, дедовского немецкого танца, без которого немыслима была любая свадьба, не осталось и следа. Когда он начинал играть таким образом, ни одна самая чопорная красотка не могла устоять на месте, и у самой почтенной матроны ноги сами пускались в пляс, а седовласые старики кружились в танце со своими цветущими внучками, поэтому и стали называть этот танец, за то что он возвращал старикам молодость, сначала в шутку, а потом и по привычке «дедушкиным».

У мастера Виллибальда жил один молодой человек, художник, которого все считали настоящим или приемным сыном старого волынщика. Но на него веселое искусство старика никак не действовало. Он был невесел даже во время самой веселой музыки, а на пирушках, куда его часто приглашали, почти никогда не танцевал и чаще забивался в угол и неотрывно смотрел оттуда на самую привлекательную танцовщицу, не решаясь, однако, ни заговорить с ней, ни пригласить на танец, так как городской фогт, ее отец, был суровым и упрямым человеком, который счел бы униженным свое достоинство, если бы простой художник посватался к его дочери. Однако юная прекрасная Эмма думала по этому поводу совсем не так, как ее отец: ей нравился молодой художник, и, к его удовольствию, ее легкомысленная головка часто застывала в неподвижности, когда она замечала, как Видо втайне любуется чертами её лица. Правда, когда она угадывала в его взгляде немую благодарность, она краснела и отворачивалась, но краска румянца на ее щеках разжигала еще больше огонь любви и надежды в сердце художника Видо.

Волынщик Виллибальд давно пообещал свою помощь больному от любви юноше. То он хотел, как второй Оберон из Папагена, довести фогта своей танцевальной музыкой до такого изнеможения, что тот пообещал бы ему самое дорогое, а именно дочь в жены Видо. То предлагал он, как новый Орфей, вывести силой своей музыки невесту из преисподней отцовского надзора; но Видо всегда возражал, что не хочет причинять горя отцу своей любимой и что он полагается в большей степени на свое терпение и обходительность с ним:

«Ты простофиля, — сказал тогда Виллибальд, — если надеешься привлечь внимание богатого чванливого дурака настоящим человеческим чувством, каким является твоя любовь; он не пойдет на это, вот увидишь, без кое-каких „египетских испытаний“.[12] Как только невеста будет в твоих руках, а он не сможет ничего изменить, ты увидишь, как он сменит гнев на милость. Я был глупцом, пообещав тебе ничего не делать против твоей воли, но смерть перечеркивает любые обещания, и я тебе еще помогу так, как сумею».

Тем временем художник Видо был не единственный человек в городке, которому фогт был как бельмо на глазу. Все бюргерство не питало особой симпатии к своему главе и неоднократно, в шутку или всерьез, пыталось подстроить ему какую-нибудь каверзу, потому что он часто беспощадно наказывал горожан по малейшему подозрению, если они не могли откупиться большим штрафом, и после ежегодной винной ярмарки в Йеннере им приходилось обычно относить за кратковременное удовольствие всю выручку в ратушу или фогту.

Однажды, когда найсский деспот подвергнул терпение горожан слишком суровому испытанию, они не выдержали. Горожане собрались вместе, напугав тем самым своего мучителя, так как угрожали ему ни многим ни малым, а поджогом его дома, чтобы фогт сгорел там со всем нечестно им нажитым.

Тут к мастеру Виллибальду пришел Видо и сказал: «Теперь, мой старый друг, настал, наконец, час, когда искусство может помочь мне, как вы мне это часто обещали. Если звуки вашей музыки в самом деле так удивительны, как вы утверждаете, то попробуйте освободить фогта и укротить всеобщий гнев. Он наверняка пообещает вам в награду все, что вы пожелаете. Тогда вы, в свою очередь, замолвите словечко за меня и мою любовь и потребуете Эмму в награду за свою помощь».

Волынщик посмеялся над его речью и ответил: «Нужно исполнять желания детей, чтобы они не кричали». Он взял свою волынку и пошел на рынок, где народ, вооружившись пиками и жердями, факелами и банками со смолой, шумел и штурмовал двери дома.

И вот мастер Виллибальд остановился у одной из колонн и весело завёл своего «Дедушку»; и едва до горожан донесся знакомый мотив, как прояснились ожесточившиеся лица, распрямились нахмуренные брови, пики и смоляные факелы выпали из яростно сжатых пальцев, и неистовая толпа, осаждавшая дом, сменила свой бег на плавные шаги менуэта. B пляс пустились все, и шумный рынок сразу превратился в весёлую танцплощадку. A волынщик пошел себе дальше по улицам города со своей чудесной волынкой, и вся процессия следовала за ним, и каждый горожанин возвращался в свой дом, который он еще совсем недавно покидал с совсем другими намерениями.

Словам благодарности спасенного фогта мастеру Виллибальду, казалось, не будет конца; в качестве вознаграждения он готов был пообещать ему все что угодно, вплоть до половины своего состояния. Волынщик в ответ засмеялся и сказал, что так высоко он не метит и что ему лично не нужно ничего из суетных благ, но если строгий господин дал ему слово и ему угодно, чтобы он попросил его о чем-нибудь, то он просит руки его прекрасной Эммы для своего Видо.

Это пришлось сильно не по нутру городскому фогту. Он всячески изворачивался и уклонялся, но когда мастер напомнил ему об обещании, фогт поступил так, как обычно всегда поступали сильные мира сего в те далекие времена: он счёл себя оскорбленным в своем достоинстве и объявил мастера нарушителем спокойствия и врагом гражданского порядка и посадил его на время в карцер, для того чтобы тот забыл обещания, данные ему городским головой. При этом он обвинил его в колдовстве и возбудил против него отвратительный процесс, утверждая, что тот является не кем иным, как небезызвестным хаммельнским волынщиком и крысоловом, который однажды заставлял танцевать детей, а теперь то же самое проделывает и со взрослыми.

Благодаря этой фальсификации фогту удалось отвратить сердца всех сочувствовавших от заключенного. Страх перед колдовством и пример с детьми из Хаммельна подействовали так сильно, что судебные заседатели и писцы день и ночь работали не покладая рук, а городской казначей уже составил смету на сооружение костра для сожжения; звонарь попросил новую веревку на колокол для похоронного звона, плотники сколачивали доски под возвышения для зрителей будущей экзекуции, а члены суда уже составляли вчерне акт уголовного суда о смертной казни. Однако мастер Виллибальд опередил поспешные шаги юристов, поскольку он, от души посмеявшись над всей обстоятельностью приготовлений к его смерти, лег на свою соломенную постель и умер.

Незадолго до своей смерти он обратился к Видо: «Юноша, если судить по тому, как ты смотришь на вещи и на людей, помочь тебе невозможно. С меня довольно трюков, которые мне пришлось вытворять из-за твоей глупости. Ты достаточно взрослый для того, чтобы понять, что нельзя, по крайней мере, в собственных делах чересчур полагаться на человеческую доброту, даже если ты сам слишком добр для того, чтобы вообще утратить веру в других людей. Я не стал бы рассчитывать даже на выполнение тобой моего последнего желания, если бы тебя не побуждала к этому твоя собственная выгода. Когда я умру, позаботься, чтобы со мной похоронили мою старую волынку. Тебе она не пригодится, если останется с тобой, но принесет тебе счастье, если последует со мной в землю».

Видо пообещал выполнить последнюю волю своего старого друга и закрыл ему глаза.

Едва только распространился в городе слух об этой неожиданной смерти, как все: и стар и млад — сбежались, чтобы убедиться в его правдивости. Больше всего был рад такому исходу фогт, так как хладнокровие, с которым преступник отнесся к перспективе быть сожженным, посеяло в нем подозрения в том, что тот благодаря волшебству сделается в тюрьме невидимым или вместо своей персоны подсунет соломенное чучело и поднимет на смех юстицию города. Поэтому было решено, поскольку в окончательном приговоре отсутствовал пункт о сожжении тела, как можно быстрее избавиться от покойника и зарыть его в самом отдалённом месте возле кладбищенской стены.

Тюремщик, являющийся, согласно предписанию, наследником покойного, спросил во время составления описи его имущества, как поступить с волынкой — вещественным доказательством, — и Видо хотел уже было подать свое ходатайство, как тут в порыве служебного рвения фогт издал резолюцию, согласно которой эту дурную, ненужную безделушку надлежало зарыть вместе с трупом, чтобы воспрепятствовать всяческим злоупотреблениям. Таким образом, ее положили в гроб к мертвому, и рано утром волынщик и его волынка были тихо вынесены на кладбище и похоронены.

Но уже на следующую ночь стали происходить удивительные события. Сторожа на башнях привычно наблюдали за тем, не случился ли где-нибудь пожар. И тут около полуночи при свете луны они увидели, как мастер Виллибальд вышел из своей могилы у кладбищенской стены. Держа в руках свою волынку, он прислонился к высокому надгробному камню, так что его лицо ярко освещала луна, и начал играть, перебирая при этом пальцами на своем инструменте точь-в-точь так, как при жизни. B то время, пока сторожа в оцепенении смотрели на него, на кладбище стали открываться другие могилы, и их окостеневшие обитатели высунули наружу свои голые черепа и, оглядываясь по сторонам, стали кивать в такт музыке, а затем и вовсе вылезли из могил и задвигали своими гремящими суставами в резвом танце. Из склепов и подпорных арок пялились на бугристую танцевальную площадку пустые глазницы, высохшие руки с грохотом трясли железные ограды, пока замки и задвижки не соскочили с них, открыв веселящимся скелетам дорогу к балу мертвецов. Хрупкие танцоры деревянной походкой зашагали по могильным холмам и надгробиям и начали кружиться в веселом хороводе, так что белые одежды, в которые были облачены их высохшие конечности, развевались на ветру, когда вдруг колокол на церковной башне пробил полночь. B тот же миг танцоры и танцовщицы возвратились в свои тесные жилища, а музыкант взял волынку под мышку и тоже ушел на покой.

Еще на рассвете сторожевые подняли с постели фогта и дрожащими голосами сообщили ему о таинственной пляске мертвецов. Он строго запретил разглашать увиденное и пообещал им, что в следующую ночь сам разделит с ними вахту, однако слух об этом облетел вскоре весь город, и к вечеру уже все двери и крыши в окрестности кладбища были заняты кандидатами в духовидцы, которые уже заранее спорили по поводу возможности или невозможности того, что они, может быть, увидят в полночь.

Музыкант не заставил себя долго ждать. B одиннадцать часов, по первому удару колокола, он, не торопясь, встал и, прислонившись к надгробию, заиграл. Участники бала, казалось, уже давно дожидались музыки, потому что при первых же ее звуках из могил и склепов, из могильных холмов и из-под тяжелых надгробных камней выкарабкались трупы и скелеты, одетые и голые, большие и маленькие, перепрыгивая друг через друга, приплясывая и кружась, весело вальсировали вокруг музыканта, быстро или медленно, в зависимости от мелодии, которую он наигрывал, пока башенные часы не пробили полночь, и танцоры вместе с волынщиком не ушли на покой.

Живые же зрители на башнях и крышах признавались себе в том, что есть вещи, которые здравый рассудок отказывается понимать. Тем временем фогт еще той же ночью приказал схватить художника Видо и выведать у него, пусть даже под пыткой, как избавиться от бесчинств его мертвого приемного отца.

Видо не преминул напомнить фогту о ею неблагодарности по отношению к Виллибальду и заявил, что покойник будоражит город и крадет покой у мертвецов и сон у живых только потому, что он вместо обещанного за спасение фогта вознаграждения получил отказ и, более того, незаслуженное заключение в тюрьму и унизительные похороны. Эта речь произвела такое впечатление, что решением магистрата тело волынщика надлежало перезахоронить в более приличном месте кладбища. Могильщик должен был, завершая дело, вынуть волынку из гроба и повесить ее у себя за печью, чтобы музыкант-призрак, если он не хочет бросить свое ремесло даже в могиле, по крайней мере не смог бы играть плясовую.

Но когда часы на башне пробили одиннадцать раз, в дверь к могильщику отчетливо постучали, и когда он, подозревая солидный заказ, открыл дверь, перед ним стоял похороненный волынщик собственной персоной.

«Моя волынка!» — как ни в чем не бывало сказал он, прошел мимо дрожащего могильщика и снял свой инструмент со стены из-за печи. Потом он прислонился к надгробному камню и заиграл. Участники бала явились, как и в прошлые ночи, и приготовились к полуночному танцу на кладбище, но на сей раз музыкант заиграл марш, вышел вместе с длинной процессией за ворота погоста в город и провел участников своего парада по всем улицам, а когда колокол пробил двенадцать, они снова вернулись в, свои усыпальницы.

Вскоре жители стали бояться, как бы не нагрянули ночные гости в их собственные дома, и кое-кто из старейшин ратуши стал упрашивать фогта, чтобы он выполнил данное волынщику обещание. Но фогт оставался глух к их просьбам, считая, что Видо, который подозревается в причастности к колдовству старого волынщика, уместнее было бы объявить кандидатом на сожжение на костре, чем на руку прекрасной и богатой невесты.

Но следующей ночью хоровод мертвецов снова появился в городе, и, хоть музыка была не слышна, по движениям танцоров угадывался мотив «дедовского» танца. На сей раз они стали вытворять вещи пострашнее, чем прошлой ночью. Они останавливались перед домами, в которых была девушка на выданье или невеста, и начинали кружиться в танце, и в их окружении отчетливо видели призрачный образ, похожий на ту девушку, для которой они выводили свои ночные свадебные хороводы.

На следующее утро город напоминал большую мертвецкую, потому что все девушки, которые узнали себя в пляшущем призрачном силуэте, внезапно умерли. Все это повторилось и в следующую ночь. Танцующие скелеты кружились перед домами, и там, где они танцевали, на следующее утро лежала мёртвая невеста или взрослая девушка.

Горожане больше не хотели подвергать своих дочерей и невест ночью такой опасности. Они стали угрожать фогту, что силой отнимут у него дочь и приведут ее к Видо, если он не захочет сейчас же разрешить им обручиться и еще до наступления ночи сыграть свадьбу. И на то, и на другое в равной степени фогту тяжело было давать согласие, и так как он, таким образом, оказался в той редкой ситуации, когда человек может осуществить абсолютно свободный выбор, то он показал себя свободным существом и сам отдал свою Эмму в жены художнику Видо.

Еще до наступления полночи все сидели за свадебным столом. Глухо прозвучал первый удар колокола, и тут же раздались первые звуки знакомого свадебного танца. B ужасе от того, что ночные кошмары продолжаются, гости поспешили к окнам и увидели волынщика во главе длинной вереницы призраков и белых погребальных одеяниях, приближающихся к дому, где справляли свадьбу. Сам он остался стоять у ворот и продолжал играть, а процессия медленно поднималась в свадебный зал. Здесь незваные бледные гости стали тереть себе глаза и удивленно осматривались по сторонам, как проснувшиеся сомнамбулы. Настоящие гости спрятались за стульями и столами, а щеки прибывших вскоре стали наливаться румянцем, их бледные губы расцветали, как свежие бутоны роз и цветы граната, и они приветствовали друг друга знакомыми голосами и именами. Узнавание было обоюдным, потому что мертвенно-бледные, а теперь румяные и цветущие лица принадлежали преждевременно умершим найсским девушкам, которые были пробуждены от своего колдовского сна и в погребальных одеждах приведены в свадебный зал волшебной музыкой мастера Виллибальда. Маг наиграл им на прощание еще одну весёлую штучку и исчез.

«Я почти начинаю верить, — сказал Видо, — в то, что волынщик есть не кто иной как дух гор Силезии. Я познакомился с ним в горах и, сам не знаю чем, завоевал его благосклонность. Он обещал мне поддержку в моей любви и честно сдержал слово, хоть и несколько своеобразным, чудным способом, за который его, впрочем, нельзя упрекать».

Дух гор покровительствовал Видо до конца его жизни. С каждым днем умножалось его состояние, его жена каждый год дарила ему детей, а его картины покупали в далеких Индии и Англии; «Пляски мертвецов», которыми гордились не только Базель, Дрезден и Любек, но и многие другие немецкие города, являются не чем иным, как копиями с оригинала Видо, который он написал в память о действительной пляске мертвых в Найсе, но который, к сожалению, пока не смог найти и изучить с целью обогащения истории искусств ни один коллекционер картин или знаток искусств.

Лето стояло чудесное, и никто не мог припомнить такого наплыва отдыхающих на минеральных водах. Но хотя общественные места и были переполнены, развлечься беседой было не так-то просто. Аристократия, равно как и военные, держались особняком, прочие же отпускали едкие замечания в адрес тех и других. При такой разобщенности отсутствие какой-либо общности казалось неизбежным. Даже общественные балы не способствовали созданию более непринужденных сообществ единомышленников среди образованных людей, да это было и невозможно, поскольку даже на них владелец курорта появлялся с орденской лентой и звездой, тем самым (а равно и благодаря чопорному поведению членов его семьи и позолоченному сонму лакеев) молчаливо указывая большинству присутствующих на границы их сословий.

Поэтому общие собрания становились все более малочисленными, a приятное общение, которое на курорте с каждым днем убывало, пытались сохранить только отдельные кружки.

Члены одного из таких кружков стали еженедельно собираться по вечерам в одном из залов, который в это время обычно пустовал. Здесь ужинали, a затем тут же, в зале или во время прогулок развлекались, ведя вполне приличные и непринужденные разговоры. Члены этого кружка уже знали друг друга, по крайней мере, по имени. Только маркиз, недавно присоединившийся к компании, был вообще никому не известен. Титул «маркиз» казался тем более странным в отношении этого человека, что он, как явствовало из списка отдыхающих, носил очевидно северную фамилию, причем с таким количеством согласных букв, что ни один человек не решился бы ее выговорить. И вообще во всей его внешности и поступках было что-то необычное, а его долговязая фигура, бледное лицо и темные властные глаза были настолько непривлекательными, что любой стал бы избегать общения с ним, если бы не большое количество историй, которые он знал и которые выручали членов кружка в моменты скуки. Правда, говорили и о том, что он, рассказывая, обычно злоупотреблял доверием слушателей.

В тот вечер общество уже собралось и, пребывая отнюдь не в лучшем настроении, вставало после еды из-за стола… Все чувствовали усталость после ночного бала, поэтому восхитительный облик ночного светила напрасно манил на прогулку. Даже беседа получалась тяжеловесной. Ничего удивительного: сегодня, как никогда, ощущалось отсутствие маркиза.

— Где же он может быть?! — нетерпеливо воскликнула графиня.

— Определенно, снова за «фараоном»; он хочет довести банкометов до отчаяния, — ответила Флорентина. — Только из-за него сегодня утром оба этих господина внезапно уехали.

— Невелика потеря! — возразил ей кто-то.

— Для нас, — заметила Флорентина, — но не для владельца курорта, который запретил играть в эту игру только затем, чтобы ей предавались с еще большим азартом.

— Маркизу следовало бы воздерживаться от таких вещей! — сказал таинственным голосом один шевалье. — Игроки мстительны и обычно имеют хорошие связи. Если верить слухам, что этот маркиз впутан в какие-то опасные политические интриги…

— Но, — спросила графиня, — чем он так досадил этим банкометам?

— Ничем особенным, разве что тем, что он ставит на карты, которые почти всегда выигрывают. И что еще удивительнее, при этом он не имеет почти никакой выгоды, потому что он всегда делает самые низкие ставки. Тем более выгодно это другим понтерам, которые кладут свои карты таким образом, что в мгновение ока срывают банк.

Графиня хотела еще что-то узнать, но появление маркиза заставило переменить тему разговора.

«Ну наконец-то!» — одновременно воскликнули многие.

— Сегодня мы, — сказала графиня, — так скучали по вашим рассказам, и именно сегодня вы заставили так долго ждать себя.

— Я, собственно, собирался совершить сегодня основную экспедицию, которая удалась мне просто блестяще. Завтра, вероятно, на всем курорте не останется ни одного «банка». Я ходил от одной игровой комнаты к другой, и теперь не хватает даже почтовых лошадей, чтобы увозить рассерженных банкометов.

— Не могли бы вы и нас обучить вашему удивительному искусству выигрывать? — спросила графиня.

— Едва ли, сударыня. Тут нужна счастливая рука и ничего более.

— Но, — с улыбкой возразил шевалье, — такой счастливой руки, как ваша, мне в жизни больше не приходилось встречать.

— При вашей молодости, дорогой шевалье, вам может в будущем встретиться и многое другое.

При этом маркиз так пристально посмотрел на молодого человека, что тот сказал:

— Не хотите ли вы составить мой гороскоп?

— Только не сегодня, шевалье, — перебила его графиня. — Кто знает, не случатся ли в вашей жизни события, подобные одной из тех занимательных историй, которую наш маркиз обещал нам поведать пару дней назад.

— Я сказал, что она будет занимательной?

— По крайней мере, в ней будут необычные события, a именно это нужно нам, чтобы выйти из летаргии, в коей мы сегодня пребываем.

— Не заставлю себя упрашивать, — сказал маркиз. — Однако я хотел бы знать, не известна ли кому-нибудь из вас удивительная история о невесте мертвеца?

Никто ничего не слышал о чем-либо подобном.

Нетерпеливое покашливание графини и остальных присутствующих вынудило маркиза, который, казалось, хотел зайти издалека, начать рассказ без дальнейших предисловий:

«Уже давно хотел навестить я графа Слободу в его пенатах. Нас с ним сталкивали в самых различных уголках Европы то счастливая легкомысленность молодости, то невозмутимое равновесие поздних лет. Мы состарились и мечтали вызвать из небытия совместно прожитое прошлое магическим заклинанием воспоминаний. B то же время мне было небезынтересно осмотреть жилище моего друга, которое, согласно его описанию, размещалось в очень романтическом замке, построенном его предками много веков назад и сохраняемом потомками с такой преданной заботой, что он остался в первоначальном виде и был обитаем. Граф жил здесь обычно большую часть года с домашними и только зиму проводил в своей резиденции. Я это отлично знал, поэтому всякие приготовления были излишними, и однажды вечером, примерно в это время года, я нагрянул к нему со всеми моими пожитками. Меня поразили замечательная природа и разнообразная растительность, окружавшая подножие бурой крепости на скале.

Дружеский прием, оказанный мне, не мог скрыть тихой грусти, которую хранили лица графа, его супруги и дочери, прекрасной Либуссы. Вскоре я узнал также, что там все еще не могут забыть ее единоутробную сестру, чьи тленные останки уже год как были преданы земле в церковной усыпальнице. Либусса и Хильдегарда были похожи друг на друга почти до неотличимости, если не считать небольшого пятнышка в форме земляники на затылке покойной, комната которой сохранила еще всю прежнюю обстановку и иногда посещалась членами семьи, когда тоска по покойной Хильдегарде становилась невыносимой. Сердца Либуссы и ее сестры бились в унисон, поэтому родители никак не могли поверить в возможность их разлуки на длительное время и очень боялись, что их любимая Либусса будет тоже у них отнята.

Я изо всех сил старался рассеять печаль почтенных людей забавными сценами из прошлого и направить их мысли на менее безрадостные вещи. И я был рад тому, что мои старания не остались безуспешными. Мы то наслаждались великолепием расцвеченной яркими летними красками местности, то размышляли в различных покоях поистине удивительно сохранившегося замка о деяниях ушедших поколений, благочестивые тени которых еще хранил картинный зал.

Однажды вечером, после того как граф сообщил мне в доверительном тоне кое-что о своих планах на будущее и, среди прочего, намекнул о своём желании видеть Либуссу, которая, несмотря на свои шестнадцать лет, уже отказала многим поклонникам, счастливой замужней женщиной, в комнату вошел садовник — ни жив ни мёртв от страха — и сообщил, что внизу видели привидение, в котором, без всякого сомнения, узнали старого капеллана крепости, появлявшегося еще в прошлом веке. Большая часть прислуги шла по пятам за садовником, и их бледные лица подтверждали ужасную весть.

„Вы, чего доброго, собственной тени начнёте бояться, — сказал граф и отослал их с тем, чтобы они избавили его хотя бы от подобных выдумок. — Это ужасно, сказал он мне затем, — как далеко заходит суеверие этих людей, и никто не может вырвать его с корнем. Уже в течение нескольких веков возятся они с притчей о капеллане замка, который бродит время от времени вокруг крепости и даже служит мессу в церкви, и тому подобный вздор. Эта сказка с тех пор, как я стал владельцем замка, почти перестала вспоминаться, однако такие вещи, как я заметил, никогда не забываются полностью“.

B этот момент доложили о прибытии не известного никому здесь Дуки ди Марино.

„Дука ди Марино!“ — граф не мог вспомнить, знал ли он когда-нибудь человека с таким именем.

„Ведь я состоял в достаточно близких отношениях с этой семьей, — ответил я, — и совсем недавно присутствовал при обручении молодого Марино в Венеции“.

Появление вышеупомянутого лица могло бы стать для меня еще более приятным обстоятельством, если бы не тот факт, что мое присутствие здесь его очевидно поразило:

„Теперь, — довольно удачно заметил он после обычных церемоний вежливости, — теперь, так как я вижу вас, дорогой маркиз, легко объяснить то обстоятельство, что мое имя известно в этой местности. Если я и не узнал приглушенный голос, который трижды произнес мое имя внизу; у подножья замковой горы, и к тому же, громко добавил: „Добро пожаловать“, то теперь я вижу, что он принадлежал вам, и стыжусь трепета, охватившего меня при этом“.

Я заверил его, что я не знал ничего о его прибытии и что никто из моих людей его не знает, поскольку камердинер, бывший со мной в Италии, сюда не приехал. „Впрочем, — добавил я, — в такой темноте, как сегодня, достаточно тяжело узнать даже знакомый экипаж“.

„Кто бы мог подумать!“ — воскликнул озадаченно Дука, и крайне недоверчивый граф галантно заметил, что голос, произнесший „Добро пожаловать“, по всей видимости, выразил расположение духа членов семьи.

Едва только речь зашла о цели его визита, как Марино попросил разговора тет-а-тет со мной и открылся мне, что он приехал из-за графини Либуссы. Он хочет, если он не ошибается в произведенном на нее впечатлении, сразу же просить у графа ее руки.

— Разве вашей невесты, Аполлонии, нет в живых? — спросил я.

— Об этом в другой раз, — ответил он.

По тихому вздоху, сопроводившему его слова, я заключил, что невеста оказалась неверна или же совершила другой серьезный проступок по отношению к молодому человеку, и нашел приличествующим не тревожить его чувствительное раненое сердце дальнейшими расспросами.

Поскольку он просил меня о посредничестве между ним и графом, я указал ему на сомнительность помолвки, которая заключается с единственной целью — заглушить горькие воспоминания о прежней и, без сомнения, более желанной. Но он сказал, что далек от мысли о таком злоупотреблении доверием прекрасной Либуссы и что он будет чувствовать себя искренне счастливым, если она не воспрепятствует его намерениям.

Вдохновение, с которым он говорил о ней, полностью заглушило мое начальное подозрение, и я пообещал ему подготовить графа Слободу к его признанию, a также сообщить графу нужные сведения о его семье и состоянии. Все же я сразу заявил, что не хочу моими советами форсировать события, так как я никогда не брал на себя ответственности за неопределенный исход чужих браков.

Дука остался доволен этим. При этом он взял с меня совершенно невинное, как мне тогда казалось, обещание не упоминать о его прежней помолвке, так как в противном случае это принудит его давать неприятные разъяснения.

Намерения Дуки осуществились сверх всякого ожидания быстро. Сверкающие любовью глаза рослого загорелого мужчины быстро нашли дорогу к сердцу Либуссы.

Его непринужденная болтовня обещала графине-матери интересного зятя, a познания в экономике, которые он иногда выказывал, — нужную поддержку ее супругу в его текущих делах, так как уже в первые дни договорились о том, что Дука навсегда покинет свою родину.

Марино быстро извлек выгоду из своих очевидных для семьи достоинств, и однажды вечером меня застало врасплох сообщение об их помолвке, так как я не предполагал, что они уже стали так близки друг другу. За столом как-то зашла речь о том самом обручении, о котором я упоминал еще до появления Дуки в замке. Старая графиня поинтересовалась, не находится ли герой той помолвки в родственных связях с нынешним?

„Разумеется, — ответил я, памятуя об обещании, которое я дал молодому человеку, бросившему в этот момент на меня чрезвычайно смущённый взгляд. — Ну-ка, дорогой Дука, — продолжал я, — назовите теперь того человека, который привлек ваше внимание к любезной графине; или, может быть, портрет или еще что-нибудь побудило вас заподозрить и разыскать такую красоту в этом отдаленном замке? Так как, если я не совсем ошибаюсь, вы заявили вчера, что еще полгода собирались поколесить по свету, как вдруг — кажется, в Париже, — ваши планы изменились и вы устремились (разумеется, единственно ради прелестной графини Слободы) сюда“.

„B Париже, конечно же! — воскликнул Дука. — Вы не ослышались. Я собирался осмотреть бесценную картинную галерею музея. Но едва я вошел туда, как мой взгляд отвернулся от мертвой красоты и остановился на одной даме, чья необыкновенная привлекательность была словно просветлена оттенком легкой грусти.

Я осмелился робко приблизиться к ней и стоял так за ее спиной, не решаясь заговорить. Я последовал за ней, когда она покинула галерею, и отозвал в сторону ее слугу, надеясь узнать ее имя. Ответив мне, он, однако, сразу же возразил на мое желание познакомиться с отцом прекрасной дамы, что вряд ли это будет возможно в Париже, поскольку они собираются покинуть этот город и вообще уехать из Франции.

„Но хоть на один миг!“ — продолжал настаивать я и оглянулся на даму. Она, вероятно, думала, что слуга следует за ней, и уходила все дальше и дальше, пока не скрылась из виду. Я бросился догонять ее, но слуга тем временем тоже исчез“.

— И кто была эта дама? — спросила удивленно Либусса.

— Кто? Так вы действительно не заметили меня тогда в картинной галерее?

— Я? Моя дочь? — воскликнули одновременно графиня и ее родители.

— Разумеется, вы! Слуга, которого вы, к моему счастью, оставили в Париже и которого я, как моего доброго гения, неожиданно снова встретил тем вечером, сообщил мне все остальное, так что после короткой поездки домой я сразу же направился сюда.

— Этого не может быть! — обратился граф Слобода к своей дочери, от удивления лишившейся дара речи. — Либусса, — объяснил он, повернувшись ко мне, — Либусса еще ни разу не покидала родных мест, да и я сам около семнадцати лет или более того не видел Парижа.

Дука и отец с дочерью обменялись такими обескураженными взглядами, что нить разговора едва не прервалась, но я подхватил ее снова и стал ее продолжать в одиночку.

После обеда граф отвел Дуку к окну, и, хоть я стоял достаточно далеко от них и мой взгляд, как казалось, бесцельно блуждал по новой люстре, все же я услышал весь разговор.

— Что, — спросил Слобода очень серьезно и неодобрительно, — что побудило вас выдумать эту странную сцену с картинной галереей в Париже? Эта выдумка, я полагаю, ни к чему хорошему привести не может. Если вы хотите скрыть повод к вашему сватовству здесь, то скажите это прямо. А если у вас есть какие-то сомнения в этой связи, то существует ведь тысяча возможностей уклониться от ответа, и вам не пришлось бы так бессмысленно искажать действительность.

— Господин граф, — оскорбленно возразил Дука, — я ничего не сказал об этом тогда за столом, так как думал, что у вас есть причина держать в тайне поездку вашей дочери в Париж. Я молчал только из чувства такта. Однако странность сложившейся ситуации вынуждает меня настаивать на своих словах и, поскольку вы не хотите оставить это дело, утверждать, что именно столица Франции была тем местом, где я впервые увидел Либуссу.

— И даже если я призову в качестве свидетелей того факта, что Либусса еще ни разу не покидала родительского дома, всех моих близких и даже слуг?

— Тогда я возьму в свидетели мои глаза и уши, которым я доверяю не менее.

— То, о чем вы говорите, звучит очень загадочно, — продолжал граф уже в более спокойном тоне. — Ваша серьёзность убеждает меня в том, что вы сами впали в заблуждение и, вне всякого сомнения, приняли за мою дочь какого-то другого человека. Прошу прощения за мою несдержанность.

— Другого человека! B таком случае я не только принял другого человека за вашу дочь, но и слуга, о котором я уже упоминали который описал мне в этом замке все именно так, как я это вижу сейчас, был другим.

— Мой дорогой Марино, этим „слугой“ был, очевидно, всем известный здесь обманщик; который, Бог весть зачем, стал выдавать за Либуссу похожую на нее женщину.

— Не решусь вас оспаривать, господин граф. Но это были действительно черты Либуссы, которые сохранились в моем воображении со времени той сцены в Париже.

Слобода многозначительно покачал головой, a Марино продолжал:

— Более того! Прошу извинить меня за то, что я вынужден упомянуть об одном обстоятельстве, о котором я иначе никогда не сказал бы. Когда я стоял в галерее позади дамы, я обратил внимание, что платок вокруг ее шеи несколько съехал, и я совершенно четко увидел пятнышко в форме землянички на обнажившейся полоске прекрасной шеи.

— Что все это значит? — воскликнул побледневший граф. — Вы, кажется, хотите, чтобы я начал верить в невероятные вещи?

— Только одно скажите мне: есть ли на шее Либуссы этот знак?

— Нет! — ответил Слобода, уставясь на новоиспеченного жениха.

— Нет? — в сильном волнении воскликнул тот.

— Нет! Но единоутробная сестра Либуссы, внешне точь-в-точь Либусса, унесла эту земляничку более года назад с собой в могилу.

— Но прошло ведь только несколько месяцев с тех пор, как я видел эту личность в Париже! — сказал Дука, и графиня с Либуссой, которые до того момента испуганно держались поодаль и, не знали, что и думать по поводу истинного смысла разговора, подошли ближе.

Однако Слобода властным взглядом заставил их отойти, завел Дуку еще дальше в угол у окна, и они стали говорить так тихо, что даже я не мог ничего расслышать.

Никто не знал, что это могло значить, когда той же ночью граф велел открыть гроб умершей Хильдегарды в своем присутствии. Прежде чем это должно было случиться, он передал мне вкратце содержание их разговора и осведомился о нашем с Дукой желании присутствовать при этом. Дука попросил освободить его от этого, сказав, что сама мысль об этом внушает ему ужас, так как его страх перед покойниками ночью становится непреодолимым.

Граф взял с него обещание молчать обо всем, что касалось сцены в галерее, и просил его пощадить при данных обстоятельствах нежные чувства его невесты, как бы настойчиво она ни пыталась узнать содержание этого необычного разговора.

В это время пришел церковный служка с фонарем, и мы, граф и я, последовали за ним… По дороге Слобода тихо сказал мне: „Маловероятно, чтобы смерть моего любимого ребенка оказалась обманом. Слишком хорошо известны мне обстоятельства дела. Впрочем, не стоит объяснять вам, маркиз, что мы не стали бы подвергать нашу родительскую любовь к усопшей испытанию ужасом преждевременного захоронения. Но предположим, что все-таки это случилось и чья-то алчность открыла гроб и, к своему ужасу, обнаружила ожившую, то и тогда трудно себе представить, что любимая дочь, вместо того, чтобы вернуться в лоно семьи, сбежала бы неизвестно куда. Это невероятно и в том случае, если она была бы, вынуждена бежать, потому что тысяча дорог привела бы ее обратно. Тем временем, — добавил граф, — мои глаза должны убедиться в том, что гроб действительно хранит ее драгоценные останки. Убедиться!“ — умоляющим голосом воскликнул он, причем так громко, что служка оглянулся.

Овладев собой, граф почти прошептал: „Как мог я поддаться безумию, доверить, что еще сохранился какой-то след от черт моего ребенка, что алчное тление может отступить перед милым обликом! Отвернемся, маркиз. Ибо кто скажет мне, если я ее действительно увижу, что это не чей-то чужой скелет, положенный сюда, чтобы недостойно занять ее место?“

И он в самом деле хотел уже запретить открывать двери церкви, к которой мы как раз подошли. Я, однако, возразил, что в его положении я едва ли решился бы на такой поступок, но если один шаг уже сделан, то нужно довести дело до конца и убедиться в том, на месте ли украшения покойной, которые положили в гроб вместе с ней. Я добавить также, что, как свидетельствует определённый опыт, разложение предъявляет свои права не во всех случаях.

Это замечание подействовало. Граф пожал мне руку, и мы последовали за служкой, который, впрочем, судя по его бледности и дрожи, был мало расположен к такого рода ночным, приключениям.

Я не знаю, доводилось ли кому-нибудь из общества в полночь находиться в церкви перед железной дверью подземного склепа, обозревая ряды оловянных усыпальниц с останками именитого рода? Но, очевидно, можно себе представить, какое своеобразное впечатление производит в такие моменты скрежет замка, а скрип открываемой двери кажется преступлением, и когда впереди открывается черный провал входа, ноги не сразу решаются сделать шаг туда.

Более чем кто-либо иной был охвачен этим чувством сам граф, что подтверждали его глубокие вздохи. Вскоре он овладел собой, но, как я заметил, не удостоив ни единым взглядом блеклые гробы остальных покойников, направился в одиночку к гробу своего дорогого ребёнка, который он сам и открыл.

„Разве я не говорил?“ — воскликнул он, видя, что лицо покойной и в самом деле еще так хорошо сохранило сходство с чертами ее сестры, и я вынужден был удержать изумленного графа от поцелуя, который он хотел запечатлеть на ее лбу.

„Не нарушайте покоя усопшей!“ — сказал я и с большим трудом вывел его из жутко отражающего все звуки свода смерти на свежий воздух.

Оставшихся в замке мы застали в неприятном напряжении. Обе женщины приставали с вопросами к Дуке по поводу происшедшего и не сочли извинительной его ссылку на данное им обещание молчать. Теперь они пытались, и в равной степени напрасно, удовлетворить свое любопытство за счет нас.

Большего они добились на следующий день от служки, который втайне был приведен сюда и проговорился по меньшей мере настолько, насколько сам знал. Но тем самым он еще больше подстегнул их любопытство к разговору, который явился поводом к посещению мертвой.

Я, в свою очередь, остаток ночи посвятил размышлениям о видении, которое имел Марино в Париже. Я напал на догадку, которую все же не спешил сообщать графу, так как тот очень скептически относился к связи между высшим миром и нашим и был глух к подобным предположениям. При таких обстоятельствах мне было бы удобнее, чтобы дело если и не полностью забылось, то хотя бы вспоминалось лишь изредка.

Но теперь озабоченность мою стало вызывать нечто иное. По тому, как Дука постоянно уклонялся от разговоров, даже тет-а-тет, о своей прежней невесте, a также по тому смущению, которое овладевало им всякий раз, когда я заводил речь о достоинствах ее внешности, a также из многого другого, чего я сейчас уже не помню, я заключил, что верность Марино по отношению к графине Аполлонии в действительности была поколеблена прекрасным видением в картинной галерее, что Аполлония, брошенная поддавшимся соблазну Марино, была совершенно не виновата в расторжении помолвки с ним.

Поскольку я видел, что брак с Марино не принесет счастья прекрасной Либуссе, у меня появилось желание как можно скорее сорвать маску с лица новоиспеченного жениха, свадьба которого уже была не за горами, и вернуть его, раскаявшегося, к покинутой невесте.

И вот однажды мне представилась хорошая, как мне показалось, возможность для подобной попытки. После обеда мы еще сидели за столом, и речь зашла о том, что несправедливость в этом мире чаще всего наказывается. Я сказал, что был свидетелем поразительнейших случаев, подтверждающих это, и графиня-мать с Либуссой очень просили чтобы я рассказал им один из них.

— Тогда, — сказал я, — прошу вашего позволения напомнить вам об одной истории, которая, думаю, покажется вам наиболее близкой.

— Нам? — спросили дамы, в то время как я бросил взгляд на Дуку, который давно уже не доверял мне. Бледность его лица выдавала нечистую совесть.

— По крайней мере, мне так кажется! — ответил я. — Если только вы, дорогой граф, извините меня за то, что моя история опять связана со сверхчувственным.

— Весьма охотно, — улыбаясь, парировал он. — Я даже попытаюсь справиться с удивлением по поводу того, что с вами это случается так часто, а со мной пока ни разу.

От меня не скрылось, как Дука одобрительно кивнул ему, однако я не стал его дальше испытывать и спросил графа: „Не каждый, вероятно, имеет глаза, чтобы видеть?“

— И то правда! — улыбнулся он.

— A оставшееся невредимым тело в гробу, — прошептал я ему многозначительно, — было ведь тоже не самым заурядным явлением!

Он насторожился, a я сразу тихо добавил: „Впрочем, допустимо и вполне естественное толкование; и было бы неуместно пытаться это оспорить“.

— Мы отклонились от темы, — сказала графиня с некоторой досадой и кивнула в мою сторону. И тогда я начал без дальнейших предисловий: „Местом действия моей истории является Венеция…“

— Я, вероятно, тоже должен кое-что знать об этом? — воскликнул подозрительно Дука.

„Вероятно. Но дело умышленно сохраняли по возможности в тайне. И случилось это полтора года назад, когда вы готовились к своим путешествиям. Сын одного очень богатого аристократа, назовем его Филиппо, во время своего краткосрочного пребывания в Ливорно по делам наследства благодаря настойчивому сватовству завоевал любовь одной красивой девушки и пообещал ей и ее родственникам перед возвращением в Венецию снова объявиться здесь и жениться на любимой Кларен. Прощание было немыслимо торжественным. После того, как все возможные заверения в обоюдной любви были исчерпаны, Филиппо призвал духов мести наказать неверного. Невинная жертва не должна до тех пор успокоиться в могиле, пока не увлечет за собой преступника, чтобы на том свете вернуть себе отнятую любовь. Родственники тоже сидели рядом за столом, вспоминали свою собственную молодость и подогревали тем самым юношескую страсть к приключениям. A молодые дошла до того, что порезали себе руки и смешали свою кровь в бокале с белым шампанским. „Неделимыми, как эта кровь, должны быть и наши души!“ — воскликнул Филиппо, выпил половину бокала и передал Кларен остальное…“

B этом месте я заметил, что Дука стал проявлять признаки видимого беспокойства, но не удержался от того, чтобы время от времени бросать на меня угрожающий взгляд, явно намекая, что подобная сцена была и в его истории. Впрочем, я могу ручаться, что все подробности прощания Филиппо с Кларен я изложил так, как о том повествует письмо от матери девушки из Ливорно, речь о котором пойдет ниже.

„Кто бы мог ожидать, — продолжал я рассказывать, — что после таких вспышек безудержной страсти уже очень скоро могло произойти нечто подобное. Возвращение Филиппо как раз совпало с появлением юной красавицы, которая до того времени воспитывалась в отдаленном монастыре и вдруг возникла, как ангел с небес, и покорила город. Его родители, слышавшие, впрочем, о Кларен и смотревшие на его связь с ней как на одну из многих, которые Бог весть как возникают сегодня и так же легко распадаются завтра, познакомили своего сына с юной красавицей. K тому же благодаря своему происхождению Камилла считалась звездой первой величины. Филиппо стали намекать, какое влияние он мог бы приобрести за счет ее именитых родственников, да и все остальное благоприятствовало тому; что мысли о Ливорно стали занимать совсем мало места в его душе. Письма его становились все более блеклыми, a обеспокоенность чувствительной Кларен по поводу такой перемены побудила его вообще прекратить корреспонденцию и как можно быстрее обручиться с несравненно более красивой и очень состоятельной Камиллой. Дрожащая рука Кларен и следы слез на ее давно уже надоевших письмах могли помочь делу не больше, чем ее мольба, обращенная к сердцу легкомысленного. Даже угроза увлечь его за собой в могилу, согласно их уговору, не, произвела впечатления на того, кто в мыслях представлял себе только нежные объятия Камиллы.

Отец Камиллы, в семье которого я чувствовал себя как дома, пригласил и меня заранее на свадьбу. То ли этим летом его удержали в городе какие-то срочные дела, то ли еще что-то мешало ему наслаждаться привычными удобствами деревенской жизни — не знаю, но по нескольку раз в неделю мы ездили в его великолепный загородный дом на берегу Бренты, и здесь же, со всей подобающей торжественностью, должна была состояться свадьба его дочери. Одно своеобразное обстоятельство стало поводом для того, чтобы отложить праздник на несколько недель. Поскольку брак родителей невесты был действительно счастливым, они желали, чтобы на обряде венчания их дочери присутствовал тот самый священник, который венчал когда-то их самих. И он-то — несмотря на свой преклонный возраст кажущийся еще очень крепким мужчина — заболел неожиданно изнуряющей лихорадкой, так что ему был прописан строгий постельный режим. Впрочем, он постепенно поправлялся, и наконец был окончательно установлен день венчания.

Но, словно из-за вмешательства высших сил, в назначенное утро священник почувствовал такой сильный озноб, что не решился выйти из комнаты и велел передать молодым, чтобы они нашли себе другого пастора.

Только родители настаивали на своем намерении услышать благословение в адрес молодой четы лишь из уст этого достойного человека, и если бы они не отказались от своего намерения позже, то избавили бы себя от многих неприятностей.

Праздник тем временем был подготовлен и — так как переносить его уже было невозможно — должен был выглядеть в глазах гостей как торжественная помолвка.

Уже ранним утром на канале ожидали всех празднично одетые гондольеры, и вскоре, в сопровождении их веселых песен, многочисленное и знатное общество отправилось в путь, к щедро украшенному цветами загородному дому.

Но во время обеденного застолья, затянувшегося до вечера; едва только молодые обменялись кольцами, как вдруг раздался пронзительный крик, повергший в ужас присутствующих и заставивший содрогнуться жениха. Все кинулись к окнам. Но хотя в сумерках было еще все хорошо видно, причину установить не удалось…“

— Хватит! — перебил с диким смехом Дука, на лице которого уже давно отразились муки нечистой совести. — Ужас ниоткуда я тоже знаю. Он заимствован из мемуаров Клерон, которую держал в страхе таким оригинальным способом ее покойный любовник. За кошмаром следовало хлопанье в ладоши. Вероятно, господин маркиз, вы и это вставили в свою сказку?

— Но почему, возразил я, — почему вы думаете, что это не могло случиться ни с кем другим, кроме этой актрисы? Ваше недоверие кажется тем более странным, что оно апеллирует к фактам, которые говорят скорее о вашей вере.

Графиня сделала мне знак, чтобы я продолжал, и я стал рассказывать дальше:

„Вскоре после этого непонятного крика я попросил невесту, сидевшую напротив меня, показать мне свое кольцо, восхитившее всех своей искусной работой, но его вдруг не оказалось… Его долго искали, но оно словно сквозь землю провалилось. Все вышли из-за стола, но и это ни к чему не привело.

Между тем приближалось время вечерних развлечений. Маскараду должен был предшествовать фейерверк на Бренте. Поэтому все надели маски и сели в гондолы. Однако кругом царила неправдоподобная для такого праздника тишина. Настроение было окончательно испорчено. Изысканный фейерверк был встречен лишь отдельными вялыми возгласами одобрения.

Бал оказался едва ли не самым блестящим из тех, на которых мне приходилось бывать. Роскошные драгоценности, которыми были украшены присутствующие; впитывали потоки света от люстры и настенных светильников лишь с тем, чтобы облагородить их в отражении. Богаче всех была украшена невеста, ее любящий роскошь отец утешался мыслью, что в этом никто из общества не смог бы превзойти его единственное дитя.

Вероятно, для того, чтобы укрепиться в собственной уверенности, он прохаживался, глядя по сторонам, и вдруг пришел в крайнее изумление, заметив сразу на двух дамах точно такие же драгоценности, как на его Камилле. B своей легкой досаде по этому поводу он сам мне признался пару месяцев спустя. Все же он остался доволен уже и тем, что стоимость букета для невесты, который будет приготовлен к вечернему столу, намного превосходит стоимость этих драгоценностей.

И вот снова все за столом, и отец невесты опять окинул взглядом окружение и вдруг увидел перед собой даму с не менее дорогим букетом, чем у его Камиллы.

Не в силах сдержать свое любопытство, он спросил: „Извините за нескромность, прекрасная маска, не могли бы вы мне по секрету назвать свое имя?“ Но к его большой озадаченности дама отрицательно покачала головой и отвернулась от него.

В этот момент появился дворецкий и спросил, не прибыли ли после обеда новые гости, так как столовых приборов может не хватить. Господи бросил в ответ раздраженное „Нет!“ и обвинил прислугу в просчете. Тем не менее дворецкий настаивал на своем.

Когда принесли еще один прибор, господин сам пересчитал гостей и действительно обнаружил, что их стало на одного больше. Так как господин из-за какого-то неосторожного замечания имел неприятности с полицией, он посчитал, что это послужило причиной увеличения числа его гостей. Но поскольку, впрочем, вряд ли можно было бояться того, что сегодня будет сказано или сделано что-то не угодное полиции, то, чтобы избежать беспокойства и не тревожить представителей власти по поводу такого не заслуживающего внимания вторжения в его семейный праздник, он воздержался от просьбы ко всем присутствующим в разгар праздника снять маски.

Мы, гости, поразились изысканности стола. По части напитков он намного превосходил обычаи этой страны. Однако хозяин был еще не доволен и громко сожалел о том, что несчастье постигло его отменное красное шампанское, так что он не может наполнить им ни одного бокала.

Впрочем, собравшиеся здесь, казалось, хотели наверстать испорченное днем веселье. Только о моем ближайшем окружении нельзя было этого сказать: здесь всем не давало покоя любопытство. Я, собственно, сидел рядом с богато одетой дамой и заметил, что она не притронулась ни к еде, ни к напиткам, не обменялась ни словом со своими соседями, a, казалось, только и делала, что не сводила глаз с жениха и невесты.

Слух об этом постепенно распространялся среди присутствующих в зале и снова очень сильно нарушил веселье. Шепотом высказывались самые различные предположения по поводу загадочной персоны. Большинство сошлось во мнении, что причиной ее необычного поведения послужила несчастная любовь к жениху.

Ее соседи намного раньше других встали из-за стола, чтобы развлечься более интересной беседой со своими знакомыми.

Время от времени многие из гостей пробовали сесть возле дамы, надеясь узнать в ней свою знакомую и удостоиться более счастливой участи. Напрасно.

Наконец, как раз в тот момент, когда подали белое шампанское, явился и жених, чтобы занять один из стульев около молчаливой дамы.

И она, казалось, действительно немного оживилась. По крайней мере, обернулась к новому соседу, чего не случалось с его предшественниками, и даже протянула ему свой бокал, как будто он должен был из него выпить.

Но Филиппо охватила сильная дрожь, когда он посмотрел ей прямо в лицо.

— Вино, однако, красное! — воскликнул он, указывая на бокал. — А я думал, нам не хватало именно красного шампанского.

— Красное? — изумился отец невесты, из любопытства подошедший к ним.

— Посмотрите же на бокал дамы! — сказал Филиппо.

— Как так, оно белое, как и у всех остальных! — он взял при этом в свидетели присутствующих, которые тоже признали вино белым.

Филиппо не стал пить и ушел, потрясенный взглядом своей соседки.

Он отозвал хозяина в сторону, и тот решился вскоре после того высказать свою просьбу: „Я прошу уважаемых гостей по причине, которую я оглашу позже, на минуту снять маски“.

И так как он тем самым выражал в какой-то степени общее желание, потому что каждый жаждал увидеть молчаливую даму без маски, то в один миг за столом не осталось ни одного лица в маске — за исключением молчаливой дамы, с которой по-прежнему не спускали глаз.

— Вы единственная, кто остался в маске, — обратился к ней господин после длинной паузы. — Смею ли я надеяться?

Но она настойчиво отказывалась быть узнанной. Это тем более чувствительно задело хозяина, так как во всех остальных он узнал действительно приглашенных на праздник друзей, и эта дама опредёленно оказывалась лишней. Тем не менее он не стал принуждать ее открыться, так как изысканная роскошь ее туалета рассеивала подозрения в том, что причиной увеличения количества гостей была полиция, a он не хотел бы оскорбить такую благородную персону, какой она ему казалась. Кроме того, она могла иметь отношение к кому-нибудь из иностранных друзей его дома, прибывших в Венецию и, узнав о празднике, решивших сыграть невинную шутку.

Тем временем сочли уместным на всякий случай расспросить об этом прислугу. Однако, несмотря на большое количество прибывших сюда слуг и служанок, никто из них не имел отношения к этой даме. Да и люди хозяина дома не могли припомнить, видели ли они кого-нибудь с ней.

Все это казалось еще более странным, поскольку дама, как уже упоминалось, только перед обедом появилась с роскошным букетом.

Перешептывание, которое вытеснило настоящий разговор, становилось все громче и громче, пока маска резко не поднялась со своего места и, кивнув жениху, не направилась к двери. Однако невеста помешала ему последовать за ней. Она уже давно заметила, какое внимание та уделяла ему. От нее не скрылось также, что незадолго до того он ушел от дамы в сильном волнении, так что она подумала, не обошлось ли здесь без любовного помешательства. Хозяин, вопреки всем возражениям своей озабоченной дочери, следил за незнакомкой издалека и ускорил шаги, когда дверь за ней захлопнулась. Но в этот момент вдруг снова повторился дневной крик, только во много раз усиленный ночной тишиной, и собравшиеся словно оцепенели. A когда хозяин пришел в себя и вышел из дома, незнакомка бесследно скрылась.

Люди на улице тоже ничего о ней не знали, и хоть пространство вокруг виллы было далеко не пустынным, да и на берегу находились гондольеры, пропавшую маску все же никто не заметил.

Все это вместе взятое так обеспокоило общество, что каждый подумывал уже об обратной дороге, и хозяин вынужден был отпустить лодки раньше назначенного времени.

Можно было ожидать; что обратная дорога выдастся еще более невеселой, чем утренняя.

На следующий день, однако, молодые, казалось, немного успокоились. Даже Филиппо согласился с объяснением невесты о том, что незнакомка, безусловно, была какой-то помешавшейся от любви персоной. Неоднократные крики решили приписать какому-нибудь шаловливому человеку, а то обстоятельство, что маска скрылась никем не замеченной, с натяжкой объяснялось невнимательностью людей.

Пропажу кольца, которое все еще не было найдено, объяснили глупой проделкой кого-то из прислуги.

Одним словом, все детали, которые могли бы навести на след в этом деле; легкомысленно обошли вниманием, и смутило всех лишь то, что избранный для освящения брака пастор лежал уже на смертном одре и, так как их семья поддерживала с ним искренние дружеские отношения, подобало бы вспомнить о нем, несмотря на радостные дни первой недели после помолвки.

Как раз в день погребения священника безоблачное настроение Филиппо было сильно омрачено. Мать Кларен сообщила в письме о том, что его бывшая возлюбленная умерла, доведенная до отчаяния его неверностью, и перед смертью сказала, что и в могиле не успокоится, пока не исполнится его слово, данное ей.

Уже одно это произвело на нею такое сильное впечатление, что неизбежные в таком случае материнские проклятия были излишними. K тому же, как отчетливо всплыло в памяти Филиппо, первый загадочный крик на вилле был услышан именно в час ее смерти. И теперь он окончательно поверил в то, что незнакомка в маске была не кем иным, как призраком Кларен.

Эта мысль стала сводить его с ума.

Он носил письмо всегда с собой и иногда почти бессознательно доставал его из кармана, чтобы остановившимся взглядом погрузиться в него. Даже присутствие Камиллы не смущало его: она и без того связывала причину такой очевидной перемены в нем с письмом. Так, однажды, когда Филиппо погрузился в тяжелые раздумья и не заметил, что уронил письмо, она подняла его и стала читать. С ужасом он заметил это лишь в тот момент, когда она; побледнев, выпустила листок из рук.

Филиппо в раскаянии упал к ее ногам и умолял ее, прося о прощении. „Люби хотя бы меня более верно, чем покойную!“ — воскликнула грустно она, и он поклялся ей в этом.

Несмотря ни на что его беспокойство росло и в день венчания, утром, разрослось до невероятных масштабов. Так, когда он в сумерках шел к дому невесты, чтобы повести ее, согласно местному обычаю, на рассвете в церковь, ему все время казалось, что за ним следует тень Кларен.

Ни одну любящую пару, пожалуй, не сопровождало к алтарю такое чувство страха, как эту. По просьбе отца Камиллы я пошел сними как свидетель, и уже после всех событий мы часто вспоминали кладбищенский холод этого утра.

Мы направлялись в полной тишине к церкви Делла Салюте. Но еще по пути Филиппо неоднократно просил меня шепотом, чтобы я не подпускал призрак, преследовавший нас, к его невесте, чтобы он не причинил зла его Камилле.

— Какой призрак? — спросил я.

— Ради Бога, не так громко! — попросил он. — Вы же видите, как он настойчиво пытается протиснуться между мной и Камиллой.

— Все это фантазии, мой дорогой. Здесь нет никого, кроме вас и вашей невесты.

— Дай Бог, чтобы мои глаза меня обманывали! Только не с нами вместе в церковь! — добавил он, когда мы уже стояли перед ее дверью.

— Ни в коем случае! — поддержал я и, к искреннему удивлению родителей Камиллы, сделал движение, словно отталкивал кого-то.

В самой церкви мы встретили отца Филиппо. Жених бросил на него взгляд, похожий на последнее прощание. Камилла всхлипывала, a ее родители, услышав его возглас: „Так, значит, чужая бледная фигура сюда все-таки проникла?“ — стали сомневаться, следует ли совершать таинство бракосочетания при таких условиях.

Тогда любящая Камилла произнесла: „Только я смогу сейчас избавить его от этих фантазий“.

Мы приблизились к алтарю, все свечи которого в этот момент были погашены порывом ветра. Пастор был раздосадован, что так плохо прикрыли окна. И тут Филиппо воскликнул: „Окна! Разве вы не видите, кто здесь и кто умышленно их погасил?“ Все удивленно переглянулись, а Филиппо продолжал, одновременно судорожно освобождаясь от Камиллы: „Разве вы не видите, кто вырывает меня из рук невесты?“

Камилла без сознания упала на руки матери, a священник объявил, что при таком сомнительном положении дел церемония венчания состояться не может.

Родственники обеих сторон приняли состояние Филиппо за помрачение рассудка, a немного времени спустя заговорили и об отравлении ядом, так как Филиппо вскоре после этого скончался в страшных конвульсиях. Однако никто не мог установить причину несчастного случая. Хирургическое обследование трупа также не нашло ни малейшего подтверждения этому подозрению.

Родственники, равно как и я сам, узнав из уст Камиллы о поводе к так называемым „фантазиям“, постарались, насколько было возможно, скрыть эту историю. Одного нельзя было правдоподобно объяснить, сводя все факты воедино: появления загадочной маски на помолвке.

Достаточно странным казалось и то, что пропавшее на вилле кольцо Камиллы сразу же обнаружилось среди ее прочих украшений, едва только все вернулись из церкви.

— Вот так удивительная история! — произнес граф. Его супруга вздохнула, а Либусса добавила:

— Мне стало по-настоящему жутко от всего этого.

— Как и любому другому обрученному! — возразил я, посмотрев на Дуку, который во время моего рассказа несколько раз вставал и снова садился, и в его растерянном взгляде читалась нескрываемая тревога, которая боролась в нем с его чувствами ко мне.

— Прежде всего — вот что, — шепнул он мне, провожая меня до моей спальной комнаты. — Мне понятна ваша благородная цель, — так начал он свою речь. — Эта лживая история…

— Довольно! — вспыхнул я. — Я был свидетелем всего этого, это вы слышали. Как вы смеете обвинять честного человека во лжи, не боясь возмездия?

— Об этом после! — возразил он издевательским тоном. — Сначала только об одном: откуда бы вы ни выкопали притчу о вине, смешанном с кровью, я знаю, из чьей жизни эта сцена.

— Из жизни Филиппо, ручаюсь вам. Впрочем, весьма возможно, как и в случае с криком, что вся эта история не исключение; и что она могла случиться и с любыми другими молодыми людьми.

— Пусть так! Тем не менее многие другие детали в вашем рассказе совпадают с вполне определенным случаем.

— Ничего странного. Все любовные истории в принципе берут начало от одного семейства и в основных чертах похожи друг на друга.

— Как вам будет угодно, — продолжал Марино, — но прежде всею я требую, чтобы отныне вы прекратили делать любые намеки на мою прежнюю жизнь, равно как и нашептывать графу разные сказки. При этом условии, и только при этом прощаю я вам ваше сегодняшнее остроумное сочинительство.

— Прощаете? Условие? И это вы-то?! Это уже слишком. Вот вам мой ответ: завтра утром граф будет знать все о вашей прежней помолвке и о вашем нынешнем наглом требовании.

— Маркиз, если вы осмелитесь!..

— Ха-ха-ха! Я осмелюсь. Это мой долг по отношению к старому другу. Лжец, который меня обвинял во лжи, слишком долго носил в этом доме свою благочестивую маску!

Непроизвольно меня охватил такой гнев, что вызов на дуэль был неизбежным. Дука сразу же ответил на вызов, и мы при прощании условились следующим утром в соседнем лесу стреляться на пистолетах.

Таким образом, на рассвете мы оба взяли своих слуг с собой в лес. Как только Марино обратил внимание на то, что я не спешу наставлять моего слугу на случай смертельного исхода, он взял это на себя и уже заранее стал распоряжаться по поводу моего трупа, словно все уже свершилось. Но прежде он пытался все же меня отговорить, так как, как он выразился, наш поединок мог оказаться слишком неравным. Он молод, и его твердая рука не подводила его на многих дуэлях. Правда, до сего времени никто еще не погиб от его руки, но он не отказал ни одному из соперников в удовлетворении. B моем случае он впервые пойдет до конца, так как только моя смерть может сделать меня безопасным для него. B случае же, если я на месте дам ему слово чести, что я ничего не расскажу графу о его прежней жизни, он готов хоть сейчас считать дело улаженным.

Я, разумеется, отклонил его предложение.

— Да хранят вашу душу небеса! — сказал он, и мы приготовились.

— Ваша очередь стрелять! — сказал я затем.

— Я уступаю ее вам.

Он согласился, и я выстрелом выбил пистолет из его руки. Он заметил мой маневр, однако был выведен из себя собственным промахом, утверждая, что целился прямо в сердце. Не стал он отрицать и того, что причиной его промаха не явилось трусливое уклонение с моей стороны. По его просьбе я выстрелил еще раз. Я снова целился в пистолет, который находился в его левой руке, и опять, к его удивлению, попал, но так близко к руке, что не обошлось без ранения.

Когда и второй его выстрел прошел мимо цели, я сказал, что больше не притронусь к пистолету, и вызвался помочь ему прицелиться в меня, так как он приписывал свои промахи, вероятно, сильному кровотечению. Едва он успел отклонить предложение, как между нами встали граф с Либуссой, еще раньше заподозрившие неладное. Граф был очень огорчен поведением своих гостей. Он потребовал разъяснений, и в присутствии Марино я все рассказал. Смущение последнего полностью изобличало его перед графом и Либуссой. В течение некоторого времени все пребывали в дурном настроении.

Правда, Марино очень скоро сумел использовать любовь Либуссы для того, чтобы повлиять на Слободу, который в тот же вечер сказал мне:

— Вы правы, я должен быть непреклонным и указать Дуке на дверь. Но разве этим поможешь его брошенной невесте, которую он не хочет видеть? K тому же он — первый мужчина, к которому мое единственное дитя питает сердечную склонность. Давайте положимся на их волю. Графиня думает так же, как и я, и признается, что ей будет очень тяжело, если прекрасный венецианец покинет наш дом. Как часто в этом мире случаются измены, которые можно извинить особыми обстоятельствами.

— Но именно обстоятельств, извиняющих Дуку, кажется, ему недостает! — возразил я, но сразу же замолчал, заметив, что графа уже не отговорить от отчаянного поступка.

Венчание происходило без помех; однако общее настроение не соответствовало этому веселому и яркому празднику. Даже вечерние танцы нагоняли тоску. Только Марино танцевал неестественно бесшабашно.

— К счастью, господин маркиз, — сказал он в перерыве между танцами и громко засмеялся мне в лицо, — к счастью, под рукой не оказалось ни одного привидения, как в случае с вашей венецианской помолвкой.

— Все же, — возразил я, подняв вверх палец, — не следует радоваться преждевременно. Несчастье подкрадывается незаметно, и часто замечаешь его только тогда, когда уже слишком поздно.

Сверх ожидания, моя речь заставила его замолчать, и, что меня больше всего убедило в ее воздействии, с удвоенным неистовством он отдался танцу.

Напрасно просила его графиня-мать поберечь свое здоровье. Только вняв мольбе Либуссы, прекратил он танцевать и, выбившись из сил, сел.

Вскоре затем увидел я невесту, незаметно покидающую комнату со слезами, которые отнюдь не были похожи на слезы радости. Это была она, я не мог ошибиться. Я находился так близко от главного входа, куда она проскользнула, как сейчас стою рядом с вами. Тем более удивительным показалось мне, что буквально несколько минут спустя она возвратилась с самым безмятежным выражением лица. Я последовал за ней и увидел теперь, как она приглашает на танец своего жениха и, вопреки своему прежнему поведению, заражается его весельем. Я заметил также, что после этого танца Дука попрощался с родителями и скрылся со своей невестой за обитой обоями дверью, которая вела в их спальную комнату.

Прежде чем я успел догадаться путем сопоставления различных предположений о причинах изменчивого настроения Либуссы, до меня донесся приглушенный разговор между камердинером и графом у главного входа. Что разговор был отнюдь не праздным, доказывало гневное выражение лица, с которым хозяин дома смотрел на садовника; вошедшего, словно чтобы подтвердить справедливость сказанного только что камердинером. Я поспешил к ним и понял из их разговора, что в церкви снова заиграл орган и что внутри ее до полуночи горел свет.

Графа вывела из себя их „наивная сказка“, как он это назвал, и он спросил, почему его не позвали раньше? Так как, ответили ему, хотели дождаться, чем же все это кончится. Впрочем, добавил садовник, он не станет скрывать, что старый капеллан снова объявился. К тому же некоторые безземельные крестьяне якобы видели недавно в лесу, как осветилась верхушка горы, которая возвышается над ним, и как на ней плясали призраки.

— Браво, — мрачно воскликнул граф. — Снова и снова повторяются старые трюки. Надеюсь, невесту мертвеца вы тоже не преминете упомянуть.

Камердинер толкнул садовника, чтобы тот не распалял дальше гнев своего господина. Тогда я сказал:

— Нельзя ли хотя бы выслушать рассказ этих людей обо всем том, что они якобы видели? Так как же обстоят дела с невестой мертвеца, мой дорогой?

Садовник пожал плечами:

— Разве я не говорил, — воскликнул граф, — что без нее не обойдется. Раз уж все это взаимосвязано в памяти этих людей, то оно всегда найдет дорогу к их глазам. Можно ли узнать, в чьем образе?

— Если вы позволите, — отвечал садовник, — она как две капли воды похожа на покойную графиню Хильдегарду и совсем недавно в саду прошла очень близко от меня и направилась к замку.

— Послушайте-ка, — вставил Слобода, — в дальнейшем будьте по крайней мере скромнее в своих фантазиях и оставьте моих дорогих покойников в покое. Обещайте хотя бы это!

При этом он указал на дверь, за которой люди тотчас же и скрылись.

— Ну как, дорогой маркиз? — спросил хозяин дома. — Что именно?

— Вы действительно так далеко ушли в своей вере в эти сказки, что даже не сомневаетесь в этом явлении моей Хильдегарды?

— Во всяком случае, она привиделась не одному садовнику. Помните вы о той сцене в парижском музее?

— Здесь вы правы, это была очень ловкая выдумка, которую я и по сей час не могу разоблачить. Не считаете ли вы, что я хотел отказать этому Дуке в первую очередь потому, что он хотел нам подсунуть такую неуклюжую ложь, чем из-за его дурного поступка по отношению к его первой невесте?

— B этом пункте, как я вижу, нам с вами сойтись нелегко. Потому что я нахожу наш скепсис непонятным так же, как и вы мою веру.

Общество тем временем начинало постепенно расходиться, и когда никого не осталось, кроме меня и родителей невесты, через парадный вход неожиданно вошла Либусса в бальном платье и удивилась тому, что почти никого не осталось.

— Что все это значит? — спросила мать, а отец не нашел слов для выражения своего удивления.

— Где Марино? — закричала Либусса.

— Это ты нас спрашиваешь? — удивилась графиня. — Разве не тебя мы видели с ним вместе выходящей через дверь, обитую обоями?

— Этого не могло быть. Вы, несомненно, ошиблись.

— Да нет же, нет, доброе милое дитя! Ты недавно так неумеренно танцевала. А потом вы ушли:

— Я, дорогая мамочка?

— Ну конечно. Как ты могла все это забыть?

— Я ничего не забыла, уверяю вас.

— Где же ты была так долго?

— B комнате покойной сестры! — сказала она, и я отчетливо заметил, как граф слегка побледнел при этих словах. При этом он испуганно покосился на меня. Он, однако, продолжал молчать, a графиня, подозревая, что ее дочь бредит, печально продолжала:

— Почему именно сегодня тебе приходят в голову такие странные причуды, мое дорогое дитя?

— Мне самой трудно понять — почему. Я помню только, что вдруг мне стало так тоскливо на душе и показалось, что никого мне так недостает, как Хильдегарды. B тот же миг у меня появилась надежда встретить ее в ее комнате с гитарой в руках. И поэтому я незаметно ушла туда.

— Встретила ли ты ее?

— Ах нет, но сильная тоска по ней, a также усталость после танцев так меня переутомили, что я опустилась на стул и задремала.

— И как долго тебя не было в зале? — расспрашивала мать.

— Башенные часы пробили как раз без четверти двенадцать, когда я вошла в комнату сестры.

— Что это? — шепнула графиня супругу. — Она говорит так связно; да и я точно помню, как уговаривала ее не танцевать так чрезмерно именно тогда, когда часы пробили без четверти двенадцать.

— А как же твой жених? — воскликнул граф.

— Как я уже говорила, его я хотела найти здесь.

— Боже мой, Боже мой! — восклицала мать. — Она действительно в своем уме. Но где же, где же он?

— Что, добрая мамочка? — сказала Либусса, боязливо прижимаясь к ней, в то время как граф схватил свечу и дал мне знак следовать за ним.

B покое невесты, куда он нас ввел, нашему взору предстала жуткая сцена. Дука лежал один на полу и не подавал признаков жизни. При этом лицо его было искажено жуткой гримасой ужаса.

Вообразите себе горе Либуссы, которой сообщили эту весть; все старания врача вернуть умершего к жизни не имели успеха. Вся семья пребывала в таком отчаянии, что любые утешения казались бессмысленными. Поэтому неотложное дело, требовавшее моего срочного отъезда, оказалось весьма кстати.

Я не преминул, однако, разузнать поподробнее в деревне все, что касалось невесты мертвеца. K сожалению, в устной передаче легенда дошла достаточно неполной. Так называемая „невеста мертвеца“ была якобы девушкой, жившей в этом доме в четырнадцатом или пятнадцатом веке. Она так неблагодарно и вероломно поступила со своим возлюбленным, что он не перенес этого и умер, а его призрак умертвил ее как раз в ночь после ее свадьбы. С тех пор, рассказывали далее, бродит ее призрак по земле, превращаясь в различные прекрасные образы, чтобы склонять любящих к измене. Поскольку ему нельзя принимать облик живых людей, он выискивает среди мертвых таких, которые были бы похожи на красивых живых. По этой причине он охотно гостит в залах, где выставляются семейные портреты, впрочем, и в общественных картинных галереях можно напасть на его след. Суть в том, что девушка в наказание за измену до тех пор будет блуждать по свету, пока ей не попадется мужчина, которого она не сможет совратить с праведного пути. „До сих пор ей в этом не везло“, — добавляли в таких случаях.

Я поинтересовался, какое отношение имеет ко всему этому старый капеллан, и узнал, что его судьба зависит от ее судьбы, поскольку он стал посредником в ее преступных делах.

A что значили оклики по имени, a также свет в церкви, где среди ночи отправлялась служба, ни от кого не мог я добиться удовлетворительного ответа. Никто в равной степени не знал ничего и о танце на горе в лесу“.

— Впрочем, — добавил маркиз, — следует признать, что эта легенда каким-то удивительным образом пересекается с рассказанной историей, так что вы сами, насколько вам удастся, можете попытаться заполнить пробелы в ней. Что касается меня, то я не в состоянии найти этому лучшее объяснение. Историю об этой невесте мертвеца, которую я узнал только пару недель назад, я оставляю до следующего раза, так как и без того уже моя болтовня отняла у вас больше времени, чем я того желал.»

Едва он закончил, и не совсем легковерная публика приготовилась отпустить комплименты по поводу его стараний, как в дверь вошел один знакомый и шепнул что-то на ухо маркизу.

Бросилось в глаза, насколько противоречили испуганный вид и серьёзность прибывшего спокойствию, с которым маркиз встретил его весть.

— Поторопитесь, — крикнул тот, окончательно выведенный из себя этим спокойствием, — иначе через пару минут вы будете раскаиваться в своем промедлении.

— Благодарю вас за дружескую заботу, — сказал маркиз и, казалось, потянулся за своей шляпой скорее по той причине, что все присутствующие собирались уходить, а не потому, что ему самому нужно было торопиться.

— Теперь вы пропали! — сказал этот человек, когда вошел офицер с несколькими людьми и спросил маркиза.

Он не стал скрываться.

— Вы арестованы, — сказал офицер, и маркиз последовал за ним, пожелав присутствующим перед уходом спокойной ночи и попросив не волноваться из-за него.

— Не волноваться! — сказал человек, предостережением которого он пренебрег. — Вы обязаны знать, что маркиз состоит в опаснейших связях, и его смертный приговор почти подписан. Из сострадания я спешил сообщить ему это, поскольку, вероятно, у него еще было время, но, судя по его сегодняшнему поведению, не могу поверить, чтобы он был в своем уме.

Догадки бродили еще какое-то время в озадаченном обществе. Но вот вернулся офицер и снова спросил маркиза.

— Но он же недавно вышел с вами! — сказал кто-то.

— И снова вернулся.

— Здесь никого не было!

— Тогда он, вероятно, исчез! — со смехом воскликнул офицер и велел обыскать каждый уголок.

Однако все это ни к чему не привело. Весь дом был напрасно сбит с толку, а на следующее утро раздосадованный офицер и его солдаты с пустыми руками покинули курорт.

За опушкой соснового леса находилось одно заброшенное песчаное поле. Оно было давно предоставлено самому себе, и на нем росло все, что хотело, и этого тоже было немного, так как требовалось много усилий, чтобы здесь расти. Отдельные продолговатые кусты можжевельника с их неукротимой энергией добились в этом больших успехов и казались издалека одинокими темными фигурами, погрузившимися в глубокие раздумья по поводу своей незавидной участи. Какой-то смелый и хитрый вид песчаной травы, пускающий под землей на надежной глубине длинные и прямые лучи-отростки, из которых потом на точно выверенных расстояниях посылаются вверх заостренные листки, полностью оплел отдельные участки земли; в более уютных местах целые участки занимал красноватый вереск, а на низком песчаном холме стояла узловатая, изогнувшаяся сосна, корни которой, отражая изменчивые настроения господствующих здесь ветров, были частично обнажены, а частично на фут ушли в песок. Этот небольшой песчаный холм, который в ясные, солнечные дни ослепительной точкой выделялся на плоском ландшафте, еще не определил своей окончательной формы, и удивленным окрестностям то и дело представлялось его поощряемое ласковыми воздушными течениями старание принимать все новые и новые образы.

Этот клочок земли был пустынным и располагался на самом краю городских полей; никто не искал здесь ничего, так как здесь трудно было найти что-либо. В течение короткого промежутка времени все здесь было по-другому — вскоре после вырубки жалкого леска, который здесь был когда-то. Власти объявили, что горожанам разрешается за совершенно незначительное встречное исполнение сажать здесь картофель, и нашлись два соседа, чьи сердца это предложение наполнило отчаянными надеждами и далеко идущими планами, и которые в каком-то странном ослеплении ждали от этой «целины» обильных урожаев. Умные люди пожимали плечами, опытные огородники предостерегали их с высоты своего богатого опыта, но демон собственничества заворожил души обоих мужчин, так что они были слепы и глухи ко всему остальному.

В одно прекрасное утро один из них, сапожник, велел погрузить и вывезти туда все сельскохозяйственное добро, которое произвела его прилежная корова в течение всей долгой зимы. Сам он вооружился трехзубыми вилами и с удовлетворением смотрел на щедрые дары природы, испускавшие многообещающий пар.

На следующий день подобное событие произошло и с его соседом-портным. Но — ах! — это была лишь жалкая пародия на то, что мы увидели прежде. Бедный портной немногого смог добиться от одного экземпляра животного, мужские представители которого еще издавна находились в известном, многократно обыгрываемом бессовестными шутниками отношении к портняжьему сословию, и кто по своему опыту знает об ограниченных для этой цели возможностях этого четвероногого, тот поймет, как хлипкий портной и его жалкая прекрасная половина смогли в течение одного дня доставить на двух тачках все накопленное добро на поле. Тяжело вздыхая, супружеская пара созерцала богатства соседа, представленные крутыми холмами, — ах, как несправедливо все распределено в этом мире!

Через несколько дней портной снова отправился туда, чтобы вскопать поле. Равномерно распределенное, подобно бархатному покрывалу, лежало теперь соседское добро на поле. Портной снова вздохнул и принялся за работу. Но крепкий запах, доносившийся с соседского поля, не оставлял его в покое и вдохновлял его фантазию. Его воображению рисовались оба поля: одно зеленое и так густо заросшее картофельной ботвой, что не видно было почвы, и другое, по соседству с ним — засаженное низким желто-зеленым кустарником, так что невольно напрашивалось сравнение с двумя животными, которые столь прилежно поработали для их процветания. Эта мысль не оставляла его в покое, и к демону корыстолюбия присоединился демон зависти. И от их союза родилось злодеяние, которое стало роковым для бедного портного. Он был наичестнейшим портным на земле, и отверстие для обрезков ткани в его столе и по сей день пустовало. Даже когда он шил сюртук из изысканнейшей ткани в мире для богатого господина, бывшего у них проездом, подобной которой он не видел ни прежде, ни потом, то не оставил себе ничего, кроме — с разрешения этого незнакомого господина — крохотного кусочка, который ему служил бы подтверждением космического взлета на его жизненном пути. Он надежно хранился дома, завернутый в семь бумаг, в шкатулке. Но человек должен беречь свою душу от проникновения в нее пагубных страстей.

Он бросил копать и осторожно оглянулся, затем взобрался на камень, потянулся и посмотрел вдаль, так что своей утлой фигурой он напоминал одинокий восклицательный знак, нависший над местностью. Однако вокруг не было ни души, только углубившийся в свои продовольственные проблемы аист ковылял вдалеке по лугу. Портной снова уставился на соседнее поле. Каким оно казалось ухоженным и многообещающим! Затем он еще раз осторожно посмотрел по сторонам и крадучись пошел на поле сапожника. После короткого колебания он осторожно сунул свою лопату под одно из тех плоских творений, которые, как всем известно, в таком совершенстве удаются только коровам, и швырнул его на свое поле. Умелое распределение лежащего вокруг материала позволило заполнить возникший пробел, и вскоре последний след проступка был скрыт под песком. Вдруг на лугу послышалось хлопанье: это аист какое-то мгновенье подпрыгивал, высоко поднимая ноги над травой, затем поднялся в воздух и полетел куда-то в сторону города. Портной затрясся в ужасе: ему показалось, будто умная птица все увидела и теперь спешит донести на него. Однако страх улегся, и поскольку первый шаг был сделан, то за ним последовали и другие, причем осторожный вор удобрений каждый раз старался аккуратно скрыть следы своего действия.

И действительно, они остались необнаруженными. На следующий день сапожник послал туда своих подмастерьев и служанку, и они, как ни в чем не бывало, вскопали поле, ничего не заподозрив. У бедного портного словно гора с плеч упала, когда он увидел, что пока все тихо. Но его душевный покой был с тех пор нарушен. Казалось, будто какая-то демоническая сила влечет его постоянно на картофельное поле, где девическое целомудрие его нравственного облика было похоронено рядом с такими ничтожными и пошлыми предметами. Вечером, когда становилось темно, его можно было обнаружить крадущимся по направлению к полю и наблюдающим за облаками на небе. Время от времени он ковырял ногой в вязком песке, пока не добирался до влаги, которая уходила в глубину от солнечных лучей и высушивающих ветров. Чем яснее было небо, тем мрачнее становилось его лицо, пока, наконец, не пошел долгожданный дождь, который зарядил на несколько дней и вызвал тень радостной улыбки на его увядшем лице.

Картофель оказался очень легковерного и доверчивого сорта, так как эти дожди соблазнили его прорасти. Через некоторое время из песка выглянули первые зеленые листья, которые, казалось, твердо решили не пасовать ни перед какими тяжелейшими обстоятельствами. Теплая весна и обильные осадки способствовали его росту — и тут начались новые муки для портного. Угрызения совести с демонической силой направляли его взгляды только на отдельные растения, выделявшиеся среди остальных более яркой зеленью и буйным ростом. Его вина вырастала из-под земли, и каждое из этих растений становилось зеленеющим обвинением.

Картофельная ботва достигла уже высоты трех дюймов, и портной подумывал уже об окучивании, но тут наступила длительная засуха. Небо сверкало, словно полированное, и безжалостное солнце день за днем сжигало беззащитное поле. Иногда после обеда несколько предприимчивых облаков сбивались в стаю и совершали небольшую вылазку; правда, к вечеру, сгорая от стыда, они отказывались от своей попытки, и солнце победно уходило на покой. Иногда им удавалось объединиться в одно кучевое облако, но, видно, в их среде не хватало взаимного доверия и они очень спешили. Торопливо пробежав над песчаным полем, они отдали ему свою дань: отдельные тяжелые капли — пуфф-пуфф — упали на высушенную почву, и каждая вздыбила вокруг себя облачко пыли, а пять минут спустя алчное солнце снова все высосало. Вскоре вся почва до фута в глубину превратилась в мелкий порошок, ботва приняла желтоватую окраску и полегла. Теперь нужен был сильный и продолжительный дождь, иначе все могло пропасть.

Ртутный столбик барометра, маленький острый наконечник которого вот уже неделю как поднимался во все более безоблачные высоты, внезапно стал опускаться. Однажды все уже, казалось, предвещало грозу, но она разразилась вдалеке, а сюда послала лишь шквалистый ветер. Повсюду можно было наблюдать темную завесу дождя, и лишь здесь — ничего, кроме жалобного шума деревьев и длинных бурлящих колонн пыли, вздымаемых на дорогах, ведущих в город.

Во второй половине дня портной, не в силах дольше терпеть, отправился на свое поле. Широкая желтая полоса предстала его взору на том месте, где он с полным основанием ожидал увидеть темнеющий за полем лес. Дурные предчувствия ускоряли его шаги, и когда он подошел достаточно близко, то убедился во всей их небезосновательности.

Случилось самое ужасное, что могло постичь человека, возлагающего свои надежды на песчаные поля: его поле перекочевало. С радостной легкомысленностью и слишком малой привязанностью к родине, присущей этой почве, она с готовностью использовала возможность увидеть другие местности и чужие края. Бедный старый портной вскарабкался на песчаную гору и стал молча наблюдать за этим процессом. Сегодня был самый великолепный день в жизни маленького холмика; он мог бы потом, гордясь своей непостоянной, как у Протея, натурой, всегда с полным правом говорить: «Кто из смертных знает, каков я в данный момент, и кто из них решится утверждать то же самое обо мне завтра?» У него были дни уменьшения объемов и дни прибавления — сегодняшний случай говорил о последнем, и портной в подлинном смысле слова сидел на руинах своей надежды. А ветер выл и свирепствовал на этом перекати-поле: здесь он засыпал все зыбучим песком, там — безжалостно обнажал бледные, увядшие растения вплоть до корней, а над всем этим гуляло постоянно странствующее и изменчивое, плотное, высокое желто-серое облако. Под вечер, когда уже стемнело, налетела гроза, разразился мощный ливень и, подгоняя бедного промокшего портного громом и молнией, загнал его под крышу дома.

От этого удара он больше не оправился. То ли простудился он при этом, то ли душевные волнения подорвали его здоровье, но вскоре после того он тяжело заболел, и через пару дней его уже хоронили. Но даже в гробу его бедному духу не было покоя. Он все порхал и парил вокруг места своих прежних забот и вины, и так как он притягивал к себе тончайшие эфирные испарения, то постепенно сгустился в привидение.

Теперь, вероятно, пришло время поподробнее разобраться со всеми обидными заблуждениями, связанными с природой привидений. Самое дикое мнение гласит: привидение — это фигура в белой простыне, которая ночью, между полуночью и часом; творит непотребства. Я подозреваю, что сказку эту сочинил какой-то любовник, чтобы ночью в такой маскировке избить своего соперника. Уже сама вера в то, что привидение привязано к четко определенным ночным часам, происходит от удручающего незнания реальных обстоятельств. Мне кажется, я заслужу одобрение наших покойных сограждан, которых судьба заставила посвятить себя этой безрадостной профессии, если доведу до всеобщего сведения результаты моего подробного исследования о природе и свойствах привидений. Возможно, наилучшим окажется, если я просто продолжу мою историю и вынесу на суд общественности перипетии судьбы бедного старого портного на его новом жизненном пути.

Его дух, таким образом, находился в самом начале всякой действительной «призрачности», когда он приобрел видимую оболочку. Эта оболочка была тончайшим эфирным испарением, которое сохраняло очертания его покойного тела, а если точнее — одежды, которую он привык постоянно носить дома и которая состояла из шлепанцев, пары нижнего белья, фланелевой куртки и хлопчатобумажной шапочки с кисточкой. Конечно, это было очень несчастное, старое, бедное привидение. Очень часто тихими жаркими летними днями оно сидело рядом с холмиком из песка на корнях старой, узловатой сосны и наблюдало за своей тенью, которой не было. Впрочем, даже собственного эфирного тела оно не могло различить в это время; и это — одно из самых гнетущих чувств в мире, когда видишь вокруг себя все, кроме собственной руки, даже если поднесешь ее к самым глазам. Только ночью, при свете луны на темном фоне видны они другим и самим себе; привидения даже светятся тусклым фосфорным светом, но тоже только в ночное время. Этими, до сих пор не изученными свойствами, вероятно, объясняется большое количество ложных мнений по поводу времени появления привидений.

Самой страшной мукой для несчастного портного была скука, ужасная, безграничная, вечная скука, овладевшая им. Лишенный сна и какого-либо разнообразия, вынужден был он дни и ночи без перерыва слоняться на клочке песчаного поля, и каждый час превращался в вечность. К тому же его мучили призрачные ощущения его прежней человеческой жизни. Так, в определенные часы он чувствовал призрачную усталость или призрачный голод и жажду, но не мог удовлетворить их.

Днем, как уже говорилось, он любил сидеть на холмике и обозревать окрестности или смотреть вдаль, в сторону города, находящегося за лугом и скрытого за деревьями; иногда он без устали путешествовал взад-вперед вдоль давно занесенной песком межи, которая когда-то разделяла два роковых поля. Маленькие голубые бабочки, порхавшие над можжевельником, беспрепятственно пролетали сквозь него, и однажды, когда он так же стоял здесь, пронзенный сухой веткой, прилетела какая-то птичка, уселась на ветку и запела. Она сидела прямо на его желудке, не обращая на это ровно никакого внимания.

Страдание доставляло бедному портному и то, что ни одна живая душа не наведывалась ночью в эти места, никто, на ком он мог бы испробовать свое ремесло. Ведь несмотря на то, что он был только бедным, старым и очень жалким привидением, у него была новая профессиональная гордость, и ему очень хотелось бы после смерти увидеть то, чего он никогда не достиг бы в жизни, а именно: кого-нибудь испугать. Но местность была пустынной и дикой; даже днем там нечего было делать, не говоря уже о ночи. Ко всему прочему прибавилось еще гложущее чувство недовольства ошибочно выбранной профессией и упадочническое настроение, вызванное незаслуженным непризнанием.

Но с какой бы черепашьей скоростью ни шло время — оно все-таки шло: недели превращались в месяцы, месяцы — в годы, а бедное старое привидение, все такое же одинокое и никем не признанное, витало над своим старым местом.

Но вот в одну замечательную лунную ночь желание, которое оно уже давно лелеяло, наконец исполнилось. Призрачный портной сидел как раз на своем холме, когда его чуткое ухо уловило в лесу какой-то шум, вскоре после чего на песчаном поле появилась человеческая фигура, ярко освещенная лунным светом. Фигура огляделась по сторонам и направилась в сторону холма. Ближайшее рассмотрение говорило о том, что это был студент: на нем была пестрая шапка, и он нес дорожную сумку. Призрак весь дрожал от возбуждения: чего только стоило ему прийти в себя и попытаться немного напыжиться и постараться стать страшным.

Но именно поэтому вид у него был невероятно комичным. Это заметил и веселый студент, так как он при виде его засмеялся и крикнул: «Добрый вечер, старое привидение, вы не укажете мне дорогу к городу — я, кажется, заблудился!» Самое ужасное, чего втайне боялся бедный портной, и самое обидное для представителя его сословия все-таки произошло: первый встреченный им человек даже не боялся его. Но так легко он не хотел сдаваться, и еще раз напыжился, исказил свои черты и начал торжественно приближаться к студенту. А тот снова засмеялся и сказал: «Ах, оставьте вы это, отец, вам это не к лицу, вы ошиблись в выборе профессии. Почему вы не выбрали себе какое-нибудь другое ремесло — как привидение вы многого не добьетесь!»

Это было уже слишком для бедного портного: он издал жалобный стон, опустился на корень дерева и закрыл лицо руками.

Студент был сердобольной душой. «Что с вами, старый фантом? — нежно спросил он и подсел к нему. — Я готов вам помочь, чем смогу: в Берлине я обучался черной магии и ничего не боюсь». Студент говорил с ним так любезно, что бедный старый портной был призрачно растроган и исповедался во всем, что накопилось на душе. Впервые признался он в своей вине. И пока он говорил и обвинял себя, его эфирный образ становился все бледнее и бледнее, а последние его слова уже звучали словно из пустоты. Обыкновенное признание освободило его. Уже потом, издалека, донеслось до студента: «Спасибо, спасибо, ты меня спас». Время от времени со стороны города еще доносился слабеющий голос: «Спасибо… спасибо… спасибо!..» Потом было слышно еще что-то вроде дыхания, и наконец все стихло.

Студент долго сидел в раздумьях на холме и всматривался в ту сторону, откуда в последний раз донесся голос. На востоке забрезжил рассвет, и когда солнце поднялось высоко и затопило все вокруг ярким светом, он отломил веточку от старой сосны, воткнул ее в шапку и зашагал в город, который мерцал впереди в свете утренней зари.

Поездка в Бжзвезмчисль

Я нисколько не сомневаюсь в том, что многим пришлось пережить в 1796 году жуткие ночи, в особенности итальянцам и немцам. Это был первый победный год Наполеона Бонапарта и время отступления Моро. Я к тому времени закончил учебу в университете моего родного города, стал доктором обоих прав, и осмелился бы, пожалуй, уладить даже тяжбу всех европейских императоров и королей с тогдашней французской Республикой, если бы в качестве посредников, кроме меня, выступили бы только Гроциус и Пуффендорф.

Однако назначен был я всего лишь комиссаром юстиции в маленький городок новой Восточной Пруссии. Тем не менее, и это уже было большой честью для меня. Быть уже, как говорится, одной ногой на службе, тогда как другой — еще в академической аудитории — редкая удача. И все это благодаря захвату, то есть созданию новой Восточной Пруссии и поражению Костюшко. Высочайше блаженной памяти королю — мы, простые христиане, в смерти бываем всего лишь «блаженной памяти», а нищие, вероятно, только «глубочайше блаженными»; говорят, что перед смертью все равны — я же попутно хочу доказать обратное! — итак, ему ставят в упрек его причастность к кричащей несправедливости, так как он помог «проглотить» целый независимый народ; однако без этой небольшой несправедливости — я бы не стал называть ее кричащей — тысячи прусских «студиозусов» остались бы без работы. В природе гибель и смерть одного существа дают жизнь другому: селедка существует для желудка кита, а все растительное и животное царства, включая сюда и царство камней, если они не были бы иногда такими неудобоваримыми — для желудка человека. Впрочем, без труда можно доказать, что девушка, утратившая свою честь, равно как и народ — свою самостоятельность, сами виноваты в своем горе. Ибо только тот непобедим, кто умеет умирать, и именно смерть является надежной точкой приложения сил в великой и замечательной жизни.

Мать дала мне свое благословение совокупно с чистым бельем и деньгами на дорогу; с тем я и поехал навстречу своему блестящему предназначению в новую Восточную Пруссию, о которой сегодняшние географы ничего толком не знают, хотя она не была волшебной страной или страной фей, возникающей и исчезающей по мановению руки какого-нибудь Оберона. Я не хочу утомлять моих читателей долгими путевыми описаниями. Низменная страна, низменные люди, грубые почтовые кареты, грубые почтовые служащие, жалкие дороги с жалким сообщением по ним и, между прочим, любой, в кого ни ткни пальцем, — гордо восседает на своей навозной куче, как персидский шах на своем троне. Одна из замечательнейших находок природы состоит в том, что для каждого существа придумана своя стихия, в которой оно могло бы с комфортом устроиться. Рыба задыхается на воздухе, а польский еврей — в роскоши будуара.

Одним словом, однажды вечером, перед закатом солнца, я приехал в… по-моему, это звучало как «Бжзвезмчисль» — приветливый городишко, — приветливый, несмотря на то, что дома в нем были закопченными и черными, улицы — немощеными и загаженными, а люди — не весьма чистыми. Но и угольщик может иметь такую же, по-своему приветливую, внешность, как и оперная танцовщица, чью семенящую походку освистывают знатоки.

Я представлял себе Бжзвезмчисль — место моей работы — намного более ужасным. Вероятно, именно поэтому он мне показался приветливым. Когда я попытался первый раз выговорить название места, у меня свело челюсти. Отсюда, вероятно, происходил мой тайный страх перед самим городом. Названия всегда оказывают существенное влияние на наши представления о вещах. И поскольку Добро и Зло в мире в большей степени присущи не самим вещам, а нашим представлениям о них, то облагозвучивание имени является украшением самой жизни.

Усилению моего ужаса перед нововосточнопрусскими подмостками моего юридического искусства в немалой степени способствовало и то обстоятельство, что я в моей прежней жизни никогда не удалялся на такое значительное расстояние от моих родных мест, с которого нельзя было бы различить верхушки городских башен. Несмотря на то что из учебников по географии я твердо знал, что людоеды живут где-то очень далеко, временами мое справедливое удивление вызывал тот факт, что в дороге ни разу не попытались меня прикончить, хотя порой попадались такие удобные для этого места, что ни одна собака не залаяла бы по поводу моего исчезновения с земного шара. Поистине, только тоща начинаешь доверять людям, когда — в качестве чужака и гостя — предоставляешь им полное право распоряжаться своей судьбой. Человеконенавистники являются законченными черствыми себялюбцами; себялюбие — это душевная болезнь, проистекающая от привязанности к месту. Кто хочет вылечить эгоиста, пусть отправит его в путешествие. Перемена климата так же полезна духу, как и телу.

Когда я впервые разглядел мою Бжзвезмчисль с высоты почтовой кареты — это было похоже на то, как где-то вдалеке на ровном месте вырастает куча навоза, но Берлин или Париж со всеми своими дворцами вряд ли покажутся более величественными тому, кто парит в облаках, — сердце мое просто вырывалось из груди. Передо мной была цель моего путешествия, начало моего гражданского жизненного пути (а возможно, и его конец, если превратившимся в нововосточных пруссов полякам взбредет в голову порешить меня как наемника их поработителей во время очередного восстания). Я не знал там ни одной живой души, кроме одного моего бывшего университетского приятеля по имени Буркхардт, который был назначен в Бжзвезмчисль верховным сборщиком налогов (впрочем, тоже недавно). Он, зная о моем приезде, загодя снял мне комнату и приготовил все необходимое к моему прибытию, поскольку я просил его об этом. У помянутый Буркхардт, доселе никак меня не интересовавший и с которым я почти не общался в университете и которого я даже — по совету матери — избегал, так как среди студентов за ним прочно закрепилась репутация пьяницы, картежника и забияки, теперь вызывал во мне все большее почтение (по мере того как я приближался к Бжзвезмчисли). По пути я клялся ему в верности до гроба. Он ведь был единственным из моих знакомых в этом чужом и диком польском городе, кем-то вроде товарища по несчастью, которому удалось на доске спастись от бури на море, укрывшись на пустынном острове.

Меня, собственно говоря, трудно назвать суеверным человеком, но в иной момент я склонен верить в предзнаменования. Если ни одно из них не является мне, я их выдумываю сам. Мне кажется, что так бывает всегда, когда дух пребывает в праздности; это игра, которая помогает иногда скоротать время. Так, я задумал обратить внимание на первого человека, который мне встретится при входе в город. Я загадал, что юная девушка будет хорошей приметой, а мужчина — дурной. Не успел я еще разобраться толком с классификацией всевозможных примет, как передо мною выросли городские ворота, из которых, как мне показалось, выходила премиленькая юная бжзвезмчислянка. Удача! Я готов был выпорхнуть наружу при помощи моих по долгу службы раздробленных и растоптанных прусской почтовой каретой конечностей и преклониться перед этой польской грацией. Я пристально посмотрел на нее, чтобы глубоко запечатлеть в памяти ее черты, и тщательно стер с моего лорнета — я был слегка близорук — последние пылинки.

Но когда мы, наконец, поравнялись, я сразу же заметил, что бжзвезмчислянская. Венера — не совсем приятной наружности: она была, правда, стройна, но стройностью чахоточной, к тому же несколько сухопарой, сгорбленной и с плоской грудью; лицо также было плоским, то есть без носа, который, вероятно, был утерян в результате какого-то несчастного случая. Я мог бы присягнуть, что вижу перед собой живой череп, если бы не прожилки плоти, странным образом выступавшие в промежутках между зубами. Я не верил своим глазам. Однако когда мне захотелось рассмотреть ее получше через очки, я заметил, что патриотка-полячка в знак презрения показывает мне язык. Я проворно снял шляпу и учтиво поблагодарил ее за комплимент.

И мой ответ отказался таким же неожиданным для нее, как и для меня ее приветствие. Она спрятала язык и так безудержно расхохоталась, что чуть не задохнулась от кашля.

При таких веселых обстоятельствах въехал я в город. Карета остановилась перед зданием почты. Прусский орел над дверью был весь в свежих пятнах нечистот — обстрелянный, видимо, патриотически настроенными уличными мальчишками. Когти царственной птицы лежали полностью погребенными под нечистотами — то ли потому, что столь превозносимый хищник в равной степени часто грешит как когтями, так и клювом, то ли потому, что поляки тем самым дали понять, что Пруссии удалось приобрести в нововосточнопрусских землях не больше того, что держит нарисованный орел в своих лапах.

Я очень вежливо спросил почтмейстера о том, где живет верховный сборщик налогов Буркхардт. Мужчина, кажется, был туг на ухо, потому что ничего мне не ответил. Но поскольку вскоре после того он вступил в разговор с почтальоном, я заключил из его глухоты, что он посредством общеизвестного почтового хамства хочет убедить меня в том, что я нахожусь не где-нибудь, а в одном из самых респектабельных почтовых ведомств. После шестой попытки он грубо набросился на меня, спросив, чего я хочу. Я в седьмой раз повторил то же самое, причем с изысканнейшей берлинско-лейпцигской учтивостью.

— В старом старостате! — буркнул он в ответ.

— Прошу прощения, не угодно ли вам будет ответить мне, где находится старый старостат?

— У меня нет времени. Петер, проводи его туда.

Итак, я последовал за Петером. Почтмейстер, у которого не было времени ответить мне, попыхивая трубкой, наблюдал за мной через окно. Вероятно, из любопытства. При всей моей врожденной вежливости я был все же раздосадован тем, что со мной так неприлично обошлись. Я с угрозой сжал кулак в кармане моего сюртука и подумал: «Только терпение, господин почтмейстер, попадешься ты когда-нибудь в лапы юстиции, чьим высокопоставленным королевским комиссаром я имею честь быть: уж я отучу тебя от хамства самым изысканным способом. По гроб жизни не забудет господин почтмейстер моих юридических вывертов».

Петер — одетый в лохмотья поляк, провожавший меня, — лишь с большим трудом понимал и говорил по-немецки. Поэтому мой разговор с ним был таким путаным и ужасным, что я не забуду его до конца своих дней. У парня, когда он поворачивался, был отменно отвратительный взгляд и желтое, остроносое лицо; волосы были черные и всклокоченные — наподобие тех, какие обычно носят наши северо- или южнонемецкие щеголи, когда хотят обратить на себя внимание, но вместо прически «под Тита» они являют нам обычно подобие колтуна.

— Любезный друг, — говорил я, в то время как мы медленно брели, увязая в нечистотах, — будьте так любезны ответить мне, не знаете ли вы господина Буркхардта?

— Старый старостат! — ответил Петер.

— Совершенно верно, дорогой друг. Вы ведь знаете, что мне нужно к верховному сборщику налогов?

— Старый старостат!

— Хорошо. Что же я должен делать в его старом старостате?

— Умереть!

— Черт побери! Ничего не понимаю!

— Прикончить! Умереть!

— Почему? Что я нарушил?

— Пруссак! Не поляк!

— Я пруссак.

— Я знаю.

— Но почему же умереть? Как это?

— Вот так, и так, и так! — Воображаемым кинжалом парень делал выпады в мою сторону. Потом он схватился за сердце, застонал и жутко закатил глаза. Мне стало от этой беседы совсем плохо, так как умалишенным Петер быть не мог, да и взгляд у него был достаточно осмысленный. Кроме того, не так уж часто сумасшедшие работают подручными на почте.

— Мы, вероятно, не совсем хорошо понимаем друг друга, мой прелестный друг! — сделал я новую попытку заговорить с ним. — Что вы хотите сказать этим «умирать»?

— Сделать мертвым! — (При этом он дико покосился на меня).

— Что?! Мертвым?

— Когда будет ночь!

— Ночь? Ближайшей ночью? Он, вероятно, не в своем уме!

— Поляк очень даже в своем, а пруссак — нет.

Я покачал головой и промолчал. Мы явно не понимали друг друга. И все же в словах упрямого парня было что-то жуткое. Дело в том, что о ненависти поляков к немцам или — что то же самое — к пруссакам мне было известно. Кое-где уже случались инциденты. А что, если парень хотел предостеречь меня? Или вдруг остолоп из-за своей заносчивости выдал уготовленную всем пруссакам ночь смерти? Я серьезно призадумался и уже решил было сообщить об этом разговоре моему другу и земляку Буркхардту, но тут мы подошли к так называемому старому старостату. Это был старый высокий каменный дом, стоявший на тихой, отдаленной улице. Едва мы подошли к нему, я заметил, что проходившие мимо него люди украдкой бросали на серо-черное здание испуганные взгляды. Так же поступил и мой провожатый. Не сказав больше ни слова, он пальцем показал мне на дверь дома и без всяких прощаний и напутствий смылся.

Поистине, мое вступление в Бжзвезмчисль и оказанный мне прием трудно было назвать радушными и многообещающими. Первые же лица, которые меня здесь приветствовали — неучтивая дама перед воротами, грубый нововосточнопрусский почтмейстер и несший какую-то околесицу опрусаченный поляк, — не позволили мне всем сердцем привязаться к моему новому месту пребывания, равно как и к моей должности комиссара юстиции. Поэтому я почитал бы за счастье наконец-то встретить здесь человека, который, по крайней мере, дышал когда-то со мной одним воздухом. Правда, господин Буркхардт пользовался не лучшей репутацией в наших краях, но разве не меняются и сами люди вместе со сменой обстоятельств? Разве умонастроение является чем-то еще, кроме продукта среды? Слабый в страхе становится исполином, трус в смертельном бою — героем, а Геркулес среди женщин — прядильщиком льна. И, положим, пусть даже мой верховный сборщик налогов до сего времени приобрел все, что нужно, в форме налогов для своего короля, но для себя не приобрел лучших жизненных принципов — все равно незлобивый выпивоха все же лучше чахоточного скелета с языком, а легкомысленный игрок — лучше изысканно-грубого почтмейстера, и компания отчаянного задиры и дуэлянта приятнее общества недовольного поляка. Более того, последний из вышеназванных его недостатков становился в моих глазах величайшим достоинством, так как — между нами — мой мягкий, скромный, боязливый характер, так часто превозносимый моей мамой, при первом же восстании поляков мог послужить причиной моей позорнейшей гибели. Есть добродетели, которые в определенных случаях становятся грехами, и грехи, которые могут стать добродетелями. Не все вещи и не во все времена вызывают к себе одинаковое отношение, не переставая, правда, оставаться при этом самими собою.

Когда я вошел через высокие ворота в так называемый старый старостат, то остановился в смущении, не зная, где же мне искать моего старого доброго друга Буркхардта. Дом был большой, и скрежет заржавевших дверных петель эхом отзывался во всем здании, но никому здесь не показалось уместным посмотреть, кто пришел. Я бодро взбирался по широкой камённой лестнице наверх.

Заметив слева боковую дверь, я вежливо и негромко постучал. Никто не ответил мне дружеским «Войдите», и я постучал сильнее. Глухо. Мой стук эхом прокатился по второму и третьему этажам дома. Терпение изменяло мне. Я мечтал о том, как прижмусь наконец-то к сердцу моего душевного друга Буркхардта и заключу его в свои объятия. Толкнув дверь в комнату, я вошел внутрь и увидел посередине комнаты гроб. Тот, кто в нем лежал — то есть покойник, — вряд ли смог бы ответить мне дружеским «Войдите».

Я по натуре очень корректен по отношению к живым людям, но в еще большей степени — к покойникам, поэтому я собирался, не поднимая лишнего шума, ретироваться, однако в тот же миг обнаружил, что усопший в гробу был не кем иным, как верховным сборщиком налогов Буркхардтом, с которого сама смерть взыскала последний налог. Он лежал здесь, безразличный уже и к вину, и к картам, — такой серьезный и торжественный, что я едва осмелился вспомнить о его любимых развлечениях. На его лице была написана такая отчужденность от всего человеческого, как будто у него никогда не было с этим ничего общего. Я уверен в том, что если бы чья-нибудь неизвестная всемогущая рука приоткрыла перед нами завесу над потусторонним миром, то лопнуло бы наше внешнее око, а внутреннее стало бы всевидящим — какой же крошечной и недостойной нашего внимания показалась бы нам тогда наша земная жизнь.

Озадаченный, я выскользнул из мертвецкой в мрачный, пустынный коридор. Только теперь меня охватил — как и всякого живого человека — такой ужас перед мертвецами, что я почти не понимал, как мне хватило мужества так долго смотреть в лицо трупа. И в то же время меня ужасало одиночество, в котором я теперь пребывал, так как в это время меня отделяли сотни миль от моего любимого и родного города и материнского дома — я находился в городе, чье название я никогда не слышал до того момента, когда вдруг стал его полицейским комиссаром, чтобы «деполонизировать» его. Мой единственный знакомый и без пяти минут причисленный к моим сердечным друзьям — в полном смысле этого слова — испарился; точнее, испарился из собственной тленной оболочки, лишив меня своего совета и утешения и предоставив самому себе. Одно оставалось по-прежнему неясным: где я мог преклонить голову? Где покойный снял мне комнату?

Тем временем ржавые петли ворот дома взвизгнули так пронзительно, что даже человек с железными нервами потерял бы самообладание. Вверх по лестнице бежал тщедушный проворный парень в лакейской ливрее и, увидев меня, сначала только молча и с удивлением пялился на меня и лишь через некоторое время решился ко мне обратиться. У меня дрожали колени. В тот момент я позволил бы этому типу говорить все, что ему взбрело бы в голову, так как страх лишил меня возможности отвечать ему. Однако я и без того не смог бы обрести дар речи, поскольку этот малый говорил по-польски.

Когда он увидел, что я никак не реагирую на его слова, то стал переводить себя на немецкий язык, которым он владел так же свободно, как любой берлинец. Я, в конце концов, пришел в себя, назвал свое имя, сословие, профессию и изложил все мои приключения с момента въезда в этот проклятый город, на названии которого я все еще спотыкался.

Тут он вдруг стал любезным, снял шляпу и со многими подробностями рассказал мне то, что с похвальной краткостью следует ниже.

Собственно, его — то есть рассказчика — звали Лебрехтом, и он был покойному господину верховному сборщику налогов за переводчика и преданнейшего слугу — вплоть до вчерашней ночи, когда волей небес несравненному господину верховному сборщику налогов суждено было переселиться из этого бренного мира для лучшей жизни в мир иной. Переселение, правда, совершенно противоречило склонностям покойного, который с большей охотой остался бы на своем посту налогосборщика. Но так как вчера он взялся играть в карты с несколькими польскими дворянами и за стаканом вина в нем взыграла прусская гордость, а в поляках — сарматский патриотизм, то сначала они обменялись словами, а затем и пощечинами, на что один из сарматов нанес покойному господину три-четыре удара ножом в сердце, несмотря на то что вполне хватило бы и одного. Чтобы избежать различных неприятностей с нововосточнопрусской юстицией, победители еще той же ночью скрылись в неизвестном направлении. Приснопамятный господин незадолго до своего вступления в лучший мир снял якобы для ожидавшегося им комиссара юстиции, то есть для меня, несколько комнат, обставив их, приобрел различные предметы домашнего обихода и даже нанял опытную немецкую кухарку, которая готова в любой момент приступить к своим обязанностям, так что обо мне, по его словам, неплохо позаботились. Мимоходом рассказчик Лебрехт заметил, что поляки — заклятые враги пруссаков, и поэтому я должен привыкнуть к кое-каким мелочам вроде немого красноречия той дамы перед городскими воротами. Петера он, правда, назвал тупым олухом, который, несомненно, хотел мне только сообщить о смерти господина верховного сборщика налогов, для чего ему недостало необходимых слов. Поэтому, дескать, и возникло взаимное недоразумение. Однако он, рассказчик, тем не менее советовал мне остерегаться, поскольку поляки действительно втайне таят злобу на пруссаков. Он сам, Лебрехт, якобы твердо решил сразу же после погребения своего несчастного господина покинуть город. После этого сообщения Лебрехт повел меня вниз по широкой каменной лестнице, чтобы показать мне мою новую квартиру. Миновав ряд больших, высоких, пустынных комнат, мы попали в просторный зал; в нем стояли застеленная кровать, защищенная от солнца старыми желтыми камчатными шторами, старый стол с наполовину позолоченными ножками и полдюжины пыльных кресел. Громадное, украшенное золотыми завитками тусклое зеркало висело на стене, вязаные пестрые обои которой с красовавшимися на них чудесными историями из Ветхого Завета наполовину истлели, а во многих местах висели лишь клочки от них. У царя Соломона в сцене суда не хватало головы, а у похотливого старца в купальне Сусанны отгнили преступные руки.

Совсем не домашней казалась мне обстановка в этой обители. Я бы предпочел остановиться в таверне — если бы я так и поступил! Но отчасти от застенчивости, а отчасти, чтобы показать, что меня не пугает близость покойного, я промолчал. Я ведь не сомневался, что Лебрехт и, вероятно, многоопытная кухарка составят мне компанию этой ночью. Лебрехт расторопно зажег две свечи, заранее выставленные на златоногий стол. Начинало смеркаться. Управившись со всем, парень вызвался доставить мне холодной закуски, вина и других необходимых вещей, а также послать к начальнику почтового отделения за моим чемоданом и известить опытную кухарку о моем приезде. Чемодан, а вместе с ним и ужин, принесли. Лебрехт же, после того как я компенсировал все его затраты, пожелал мне спокойной ночи и ушел восвояси. До меня дошел смысл всего сказанного им только после его исчезновения. Я испуганно вскочил, решившись бежать за ним и просить его не оставлять меня одного. Однако меня остановил стыд. Стоило ли делать этого жалкого человека свидетелем моей минутной слабости? Я не сомневался в том, что он переночует наверху, в одной из комнат своего убитого хозяина. Но тут я услышал, как заскрипели петли ворот дома. Я похолодел от страха. Подбежав к окну, я увидел, как этот малый несется по улице, словно его преследует смертельная погоня. Скоро он растворился в темноте, а я остался наедине с трупом в старом старостате.

Я не верю ни в какие привидения, однако ночью боюсь их. Вполне естественно. Разве можно верить во все возможное? Тем не менее предполагать и бояться всего возможного легко.

Мертвая тишина, старые ободранные обои в большом зале, враждебность окружения, покойник над моей головой — все это слишком способствовало тому, чтобы испортить мне настроение. Мне не хотелось есть, несмотря на то что я ничего не ел; я не мог заснуть, несмотря на усталость. Я подошел к окну, чтобы проверить, смогу ли я, в крайнем случае, таким путем попасть на улицу, потому что я боялся заблудиться, прежде чем мне удастся найти входную дверь в громадном доме с его лабиринтом коридоров и комнат. Однако и этот выход был забаррикадирован толстыми железными прутьями.

Вдруг в один момент все в старостате словно ожило. Я слышал звуки открываемых и закрываемых дверей, чьи-то шаги и приглушенные голоса. Я не мог понять, откуда вдруг взялась эта деловитая суета? Однако именно непонятное понять всегда легче всего. Внутренний голос предостерегал меня: «Это по твою душу! Глупый Петер проговорился, и поляки покушаются на твою жизнь, так спасайся, пока не поздно!» Меня прошиб холодный пот. Повсюду мерещились мне кровожадные поляки, договаривающиеся о том, каким способом меня умертвить. Я слышал шаги все ближе и ближе. Они уже звучали в передней, которая вела к моей комнате. До меня доносился их приглушенный шепот. Я вскочил, запер дверь — и вслед за тем тут же кто-то попытался открыть ее снаружи. Я почти не дышал, боясь выдать себя. По шепоту я понял, что это были поляки. К несчастью, сразу же после назначения меня комиссаром юстиции я выучил столько польских слов, что мог приблизительно разобрать, что речь шла о крови, смерти и пруссаках. Мои колени дрожали, а со лба градом струился холодный пот. Снаружи еще раз попытались открыть дверь моей комнаты, но там, казалось, боялись производить лишний шум. Я слышал, как люди опять ушли или, точнее, украдкой выскользнули.

Не знаю, покушались ли поляки на мою жизнь или только на мой кошелек, хотели ли они совершить свое нападение без лишнего шума или повторить попытку другим способом — я решил сразу же погасить свет, чтобы они не смогли его увидеть с улицы и таким образом обнаружить меня. Кто стал бы ручаться за то, что один из этих типов, заметив меня, не выстрелил бы в окно?

Человек не дружен с ночью, поэтому люди от рождения — враги темноты, и даже дети, никогда не слышавшие о явлениях духов и привидениях, боятся в темноте чего-то им не известного. Но как только я освоился в темноте, в одиночку ожидая дальнейших событий этой ночи, мое испуганное воображение стало рисовать мне самые жуткие продолжения. Враг или опасность вообще, которую ты видишь, и наполовину не так ужасна, как та, перед которой ты слеп. Напрасно я пытался как-то рассеяться, напрасно заставил себя лечь в постель и ожидать прихода сна. Я не мог оставаться долго на одном месте. Кровать отвратительно пахла могильной затхлостью, а когда я сидел в комнате, меня то и дело пугало какое-то похрустывание, исходившее, казалось, от не видимого мною живого существа. Чаще всего мне рисовалась фигура убитого верховного сборщика налогов. Его холодные, застывшие черты лица вставали передо мной с такой ужасающей четкостью, что я в конце Концов отдал бы все мое движимое имущество за то, чтобы оказаться на свежем воздухе или в компании хороших и благожелательно настроенных людей.

Размеренно и гулко пробило полночь. Каждый удар башенных часов буквально потрясал меня до глубины души. Я, правда, обзывал себя и суеверным глупцом и трусливым зайцем, но, оказалось, что даже эти оскорбления никак не способствовали моему исправлению. В конце концов — то ли из отчаяния, то ли из героизма, — как угодно, поскольку это мучительное состояние я уже не мог долее переносить, — я вскочил со своего ложа, на ощупь добрался в темноте до двери, отпер ее и решился — хотя бы это стоило мне жизни — выбраться на свежий воздух.

Но как только дверь открылась — Господи, какое зрелище предстало моим глазам! Я в испуге отшатнулся назад, потому что такого часового встретить здесь я не ожидал никак.

При тусклом свете старой лампы, которая стояла на краю стола, в центре прихожей увидел я в гробу убитого верховного сборщика налогов, которого я накануне вечером видел наверху, но на сей раз еще и с четкими черными следами крови на рубашке, которые прошлый раз были прикрыты саваном. Я попытался взять себя в руки и убедить себя в том, что это всего лишь плод моей фантазии. Я подошел ближе, но как только наткнулся ногой на гроб, так что он глухо загремел и мне показалось, будто труп зашевелился и пытается открыть глаза, я почти лишился чувств. В ужасе метнулся я в свою комнату и навзничь упал на кровать.

Тем временем из гроба доносилась громкая возня. Я, кажется, почти поверил в то, что сборщик налогов воскрес, потому что так возятся обычно пробуждающиеся от тяжелого сна. Далее послышались глухие стоны. Вскоре я увидел за моей дверью в темноте фигуру убитого, который, держась за дверной косяк, не то медленно покачивался, не то, шатаясь, входил в мою комнату. Впрочем, вскоре он исчез в темноте. Хоть я в своем неверии и попытался еще раз усомниться в увиденном и услышанном мною, но призрак, или мертвец, или оживший труп развеял мои сомнения достаточно жутким образом: всей свинцовой тяжестью своего тела он повалился на мою кровать — точнее, на меня самого, холодной спиной упав на мое лицо, так что мне почти нечем было дышать.

Я и сейчас еще не могу понять, как я остался жив, потому что мой ужас можно было назвать, по меньшей мере, смертельным. Я, должно быть лежал в глубоком обмороке, поскольку когда я, находясь под этим жутким грузом, услышал колокольный звон и решил, что уже час ночи — долгожданный конец часа духов и момент моего спасения, — то было уже два часа.

Без труда можно представить себе весь ужас моего положения. Вокруг меня — запах тления, на мне — вдруг задышавший, подогретый труп, хрипевший, словно перед вторичной смертью; сам же я лежал наполовину окоченевший — то ли от страха и пережитого обморока, то ли под тяжестью трупа весом в добрый центнер. Все муки дантовского ада — пустяки по сравнению с ситуацией, подобной моей. У меня не нашлось сил выкарабкаться из-под разлагающейся плоти, желавшей умереть на мне вторично; да если бы их и хватило, мне недоставало для этого мужества, поскольку я отчетливо ощущал, что несчастный, который после первой большой потери крови, вероятно, потерял сознание, был принят за мертвого и с польской бесцеремонностью брошен в гроб; только теперь он, видно, по-настоящему боролся со смертью. Он, казалось, был не в состоянии прийти в себя или окончательно умереть. И я не в силах был препятствовать всему происходившему на мне самом, словно мне суждено было стать последней подушкой для сборщика налогов.

Вряд ли я не поддался бы искушению посчитать все случившееся со мной со дня моего прибытия в Бжзвезмчисль кошмарным сном, если бы не осознавал с предельной ясностью и во всех деталях всю бедственность моего положения. И все-таки мне бы удалось в итоге поверить в то, что вся эта жуткая ночь с ее привидениями есть сон, и не более, чем сон, если бы не новое событие, которое еще более ощутимо, чем все предшествовавшее, убедило меня в реальности происходившего здесь.

Стало уже совсем светло; я, правда, не мог этого видеть, так как умирающий друг крепко закрыл мои глаза своими лопатками, но я мог догадаться об этом по шуму шагов пешеходов и колясок на улице. Вдруг я услышал человеческие шаги и голоса в комнате. Я не понимал, о чем говорили, так как говорили по-польски, однако сообразил, что там что-то делают с гробом.

«Безусловно, — подумал я, — они станут искать покойного и спасут меня». Так и произошло, но совершенно неожиданным для меня образом.

Один из участников поисков стал так немилосердно дубасить гибкой бамбуковой палкой усопшего или умиравшего, что тот вдруг вскочил и встал на ноги перед кроватью. Но и на мою скромную особу выпало такое обилие ударов этой же палкой, что, не выдержав, я громко завопил и вытянулся по струнке в затылок мертвому. Поистине, эта старопольская или же ново-восточнопрусская метода оказалась надежной — тут уж ничего не скажешь, так как опыт, пусть даже такой горький, красноречиво свидетельствовал о том, что жизнь оказывалась предпочтительнее смерти.

Когда же при свете дня я внимательно огляделся по сторонам, то обнаружил, что комната тем временем заполнилась людьми — в основном, поляками. Удары раздавал комиссар полиции, на которого была возложена обязанность проследить за погребением чужака. Верховный сборщик налогов лежал по-прежнему мертвый в гробу, причем в прихожей, куда его поставили пьяные поляки, так как им было велено снести гроб в комнатку привратника. Они же предпочли ей мою прихожую, а охранять покойника оставили одного из своих нализавшихся собутыльников, который, вероятно, заснул и, разбуженный ночью моим шумом, направился, словно ведомый каким-то инстинктом, к моей кровати, где и проспал до утра.

Меня так потрясла эта безбожная история, что я свалился в приступе изнурительной лихорадки, и на протяжении семи недель подряд мне снилась история этой единственной жуткой ночи. Еще и теперь — спасибо польскому восстанию за то, что я уже не комиссар юстиции Бжзвезмчисли! — я не могу вспоминать о нововосточнопрусской авантюре без дрожи. Однако охотно рассказываю ее: кого-то она развлечет, а для кого-то пусть станет уроком. Не следует бояться того, во что сам в то же время не веришь.

Одному из моих друзей, по имени Вальдрих, спустя неполных два года по окончании университета пришлось в качестве невостребованного судебного асессора без содержания и чего-то еще в этом роде слоняться по одной из провинциальных столиц, поскольку как раз в это время заиграли трубы Священной войны. Это называлось освобождением Германии от ига французских поработителей. Как известно, весь народ был охвачен единым порывом. «Свобода» и «Отечество» стали дежурными лозунгами в градах и весях. Многие тысячи молодых людей радостно становились под знамена. Речь шла о чести Германии, а затем и о надежде построить, наконец-то, на германских землях более благородную жизнь на законно обоснованных, достойных просвещенного века принципах. Мой дорогой Вальдрих внес свою скромную лепту и прекрасные надежды в этот единый порыв. Одним словом, он заручился рекомендациями председателя суда и сменил перо на меч.

Считаясь еще граждански несовершеннолетним, он написал письмо своему опекуну — родителей у него уже не было, а дорожные деньги в любом случае не повредили бы — с просьбой разрешить ему участвовать в походе за освобождение отечества и выслать сотню талеров на дорогу. Его опекун — господин Бантес, один из богатых фабрикантов города (или городишка) Хербесхайм на реке Аа, который, с позволения сказать, воспитывал его (в его доме Вальдрих провел лишь свои детские годы до поступления в университет), — прослыл старым чудаком.

Так вот, этот господин Бантес вместе с пятнадцатью золотыми луидорами послал ему письмо следующего содержания:

«Мой друг! Когда вы станете старше еще на один год, вы сможете распоряжаться собой и своим состоянием по своему усмотрению. А до того времени прошу отставить ваш поход за отечество и посвятить себя вашим занятиям, чтобы когда-нибудь обеспечить себе чин и пропитание, так как в этом вы очень нуждаетесь. Я помню о моем долге и обязанностях перед вашим отцом и моим покойным другом. Бросьте вы, наконец, все ваши сумасбродства и станьте солидным человеком. А посему я не даю вам ни крейцера. Остаюсь ваш и т. п».

Завернутые в бумагу пятнадцать луидоров находились с этим письмом в страшном, но отнюдь не неприятном противоречии. Вальдрих долго, а возможно, и никогда не смог бы его себе уяснить, если бы его взгляд случайно не наткнулся на упавшую на пол бумажку, в которую были завернуты деньги. Он поднял ее. В ней было сказано: «Не пугайтесь! Отправляйтесь в поход за святое дело бедной немецкой страны. Да убережет вас Господь! Этого вам желает ваша преданная подруга детства Фридерика».

Этой подругой Фридерикой была не кто иная, как дочь господина Бантеса. Одному Богу известно, как ей удалось опередить отца при запечатывании конверта. Вальдрих был в полном восторге, больше восхищенный мужественным сердцем немецкой девушки, чем самим золотом, которое Фридерика, вероятно, позаимствовала из собственной копилки. Он тут же, не сходя с места, написал своему другу из Хербесхайма письмо, в котором отвел несколько строк для выражения благодарности «маленькой девочке» (забыв, однако, что эта «маленькая девочка» за четыре года могла немного подрасти), и даже назвал ее своей немецкой Туснельдой; затем, как второй Германн, гордо отправился в путешествие к Рейну и расположению войск.

Мне вовсе не хотелось бы здесь подробно пересказывать все германновские деяния Вальдриха. Достаточно будет сказать, что он был всегда там, где требовалось его присутствие. Наполеона к тому времени благополучно развенчали и сослали на Эльбу. Вальдрих не вернулся домой, как прочие добровольцы, а терпеливо принял звание обер-лейтенанта линейного пехотного полка. Полевая жизнь прельщала его больше, чем сидение за грудой актов в пыльной канцелярии. Его полк участвовал еще и во втором походе на Францию и, наконец, после завершенных ратных трудов, под звон литавр и заунывный хор славословий возвратился на родину.

Вальдрих, участвовавший в двух боях и множестве стычек, имел счастье выйти из них целым и невредимым. Он тешил себя мыслью, что его как национального героя ждет награда в виде исключительно выгодного гражданского поста. Благодаря своей любезности и обширным знаниям он снискал уважение у всех однополчан. Правда, с постом дело продвигалось не так быстро, как он рассчитывал. Еще много оставалось не обеспеченных постами сыновей и родственников тайных советников, председателей и т. д. и т. п., которые сочли более благоразумным послать других на Священную войну, а самим остаться дома; кроме того, они имели перед ним преимущество благородного происхождения, тогда как Вальдрих был выходцем из буржуазной семьи.

Так он и остался обер-лейтенантом, тем более что господин Бантес — его бывший опекун — давно вручил ему жалкие остатки его части отцовского наследства, и она уже была пущена на ветер. Вальдриху, таким образом, пришлось прозябать в гарнизоне: сочинять стихи в караульном помещении и философские трактаты на парадах. Это скрашивало ему скуку до тех пор, пока войска не начали передислокацию, и его рота совершенно неожиданно получила приказ расквартироваться в Хербесхайме.

И вот во главе своей роты — поскольку ротный капитан, богатый барон, был в отпуске — в качестве коменданта он вошел в свой родной городок. О, какие чувства он испытывал при виде двух черных остроконечных колоколен и старой, хорошо знакомой ему серой башни над воротами города! Несколько господ из ратуши доставили сопроводительные письма на постой. Комендант, разумеется, был расквартирован в самом привилегированном — читай: самом богатом — доме города, то есть у Бантесов. Большей услуги весь достопочтенный состав муниципалитета оказать ему и не смог бы. Военнослужащие роты весело разбрелись в разные стороны, поскольку приближалось их любимое обеденное время, а почтенное бюргерство, заблаговременно узнав о постое, подготовилось к приему новых гостей. Вальдрих, знавший обоих господ из ратуши еще с детских лет, обнаружил вдруг, что его совершенно не узнают. Все обращались с ним хотя и почтительно, но как с незнакомцем, и, несмотря на его протесты, сами проводили его к дому фабриканта. Господин Бантес также принял его как чужого и даже сам показал ему его новую, уютную комнату.

«Господин комендант, — сказал господин Бантес, — эту и примыкающую к ней комнаты занимал ваш предшественник. Прошу вас! Располагайтесь поудобнее, а позже мы вас ждем к столу и тому подобное. Чувствуйте себя как дома».

Нашего Вальдриха забавляло его неожиданное инкогнито. Он намеревался выйти из этой роли только при какой-нибудь удобной возможности, чтобы еще больше усилить эффект неожиданности. Как только он переоделся, его позвали к столу. Там он встретил, кроме самого господина Бантеса, его супруги и нескольких старых клерков и фабричных смотрителей, которых он достаточно хорошо знал, еще и молодую особу женского пола, которая была ему не знакома. Все сели за стол. Разговоры шли о погоде, о сегодняшнем дневном марше роты, о сожалении всего бюргерства по поводу того, что бывший гарнизон, которым все были в высшей степени довольны, перевели в другой город.

«Тем не менее, я надеюсь, — сказал Вальдрих, — что вы не останетесь недовольны мною и моими людьми. Дайте нам только освоиться у вас».

Вполне естественно, что комендант, удивившийся тому, что его подруги детства Фридерики, которой он все еще был должен пятнадцать луидоров, нет дома, — спросил у хозяйки дома, нет ли у нее детей. «Только дочь,» — ответила госпожа Бантес и указала на юную особу, которая тут же смущенно опустила глаза в тарелку.

Однако глаза Вальдриха раскрылись от удивления до неприличия широко: «Силы небесные! Какой же важной птицей стала маленькая Рикхен!» Конечно, Вальдрих воскликнул это не вслух, а лишь про себя, решив затем получше присмотреться к этой скромнице. Он попытался — насколько это ему удалось в минуту первого потрясения — выжать из себя нечто уместное в такой ситуации и был чрезвычайно рад, когда старик отец сказал: «Еще ложку соуса или чего-нибудь в этом роде. Господин комендант, ваше жаркое совсем сухо!»

Госпожа Бантес рассказывала о своем сыне, умершем еще в детском возрасте, и ее голос дрожал от волнения.

«Ничего, мама, — воскликнул отец. — Кто поручился бы, что и он не стал бы в конечном итоге таким же вертопрахом или чем-нибудь в этом роде, как Георг».

Теперь пришла очередь Вальдриха скромно опустить глаза в тарелку, так как, говоря о вертопрахе, тот имел в виду не кого-нибудь вообще, а его скромную особу.

«Уверены ли вы, папа, в том, что Георг действительно стал таким вертопрахом, каким вы его представляете?» — спросила Фридерика. Вопрос согрел душу коменданта чувствительнее, чем бокал старого бургундского, который он как раз подносил к губам, чтобы скрыть свое смущение. В вопросе звучали отголоски прежней юношеской дружбы, которая, казалось, еще не была до конца забыта. Такой интересный вопрос, прозвучавший из таких интересных уст, да еще и таким бархатным, взволнованным голосом, был поистине слаще меда для бедного Вальдриха, поскольку подсластил ему горькие пилюли, которыми досыта угощал его господин Бантес.

Чтобы оправдать свой приговор, он представил на суд гостя его собственную историю жизни от колыбели и до войны за отечество. История заканчивалась нравоучением: «Если бы этот субъект выучился чему-нибудь стоящему в университете, он бы не пошел в солдаты или куда-то там еще. Не стань он солдатом, сидел бы уже где-нибудь судебным врачом, военным советником или же гофратом или кем-нибудь в этом роде. Был бы у него и чин, и хорошее жалованье». — «Не знаю, — возразила дочь, — был ли он прилежен в учебе, но я знаю, по крайней мере, что он с чистой совестью жертвовал собой за правое дело». — «Не говори ты мне ничего о правом деле и о чем-нибудь еще в этом роде! — вспыхнул господин Бантес. — Где теперь вся эта благородная дребедень, спрашиваю я? Французов мы выгнали. Тем не менее Священная империя пошла а ко всем чертям. Старые налоги временно остались в силе, а новые — временно введены. Проклятые англичане, как и прежде, снова ввозят свои товары, и никого не волнует, что из нас, праведных немцев, делают тем самым праведных нищих. На последней ярмарке все было спущено за бесценок. Министры и им подобные снова едят, пьют и делают все что хотят, только в торговле не смыслят ни на грош; фабриканты разоряются — и тут тоже ничем не поможешь. В мире все осталось по-прежнему, а может, и хуже, чем прежде. И даже если какая-нибудь честная душа, которая в этом всем хоть что-то смыслит, и попытается поднять голос и запеть по-другому, то все их сиятельства, с крестами на груди и равнодушием поверх них (разве ты не видела, как они резко командуют?), живо спровадят этого беднягу в кутузку: „Снять его, снять! Допросить! Вздуть!“ — и сразу начинается вся эта демагогическая возня или еще что-нибудь в этом роде. Говорю тебе: молчи, девчонка, ты в этом ничего не смыслишь. Не вмешивайся, если речь идет не о чайниках или плошках, если не хочешь, чтобы и они, чего доброго, перебились».

Из этой беседы Вальдрих заключил, что старый Бантес все еще оставался таким же живым, пылким и необычным человеком, на которого, однако, при всех его странностях трудно было обижаться. Так как теперь спор отца с дочерью должен был разрешить приговор судьи, то комендант оказался настолько рассудительном и любезным, что в пункте о «правом деле» полностью признал правоту отца. Однако затем, чтобы не быть вынужденным сурово осуждать самого себя, он признал также и правоту своей защитницы в пункте о «чистой совести», с которой Георг «пожертвовал собой» за пресловутое «правое дело».

«Заметь! — воскликнул старик. — Господин комендант хитрее Ганса Париса с его глупыми девицами из Трои или откуда-то еще. Ему нужно было сказать „Угощайтесь!“, разрезать яблоко пополам, дать каждой по куску и добавить: „Приятного аппетита“!» — «Нет, господин Бантес, ваш Георг заблуждался, если можно назвать этим словом то, что совершили многие тысячи других немецких мужчин и, к примеру, я сам. Я тоже участвовал в войне за освобождение Германии и бросил всех на произвол судьбы. Вы же знаете сами, что наши войска были перемолоты противником. А значит, должен был подняться весь народ и спасти себя, потому что армия им уже помочь не могла. Тут нужно не высчитывать и расспрашивать, а смело вступать в бой и пожертвовать всем для спасения чести нации и монаршего трона. Это мы совершили. Теперь нам нужно оправиться от ран. Тут даже самым умным государственным мужам не поможет никакое колдовство, а потерянный рай так просто не восстановишь никакими трюками. Я, во всяком случае, не сожалею о совершенном мною поступке». — «Мое почтение, — сказал господин Бантес, низко кланяясь, — мое почтение, господин комендант, за то, что вы — исключение из правила. В этом мире исключения — всегда лучше самих правил. Впрочем — в шутку или всерьез — мне кажется, что мы, горожане и крестьяне, торговцы и фабриканты не затем отдавали наши деньги в течение двадцати лет, чтобы в мирное время кормить армию из многих сотен тысяч праздных защитников трона, а также одевать их в бархат, шелка и золото, чтобы их потом, на двадцать первом году, перебили, а нам самим пришлось исправлять положение и все такое прочее».

Таким образом, уже первая совместная обеденная трапеза в доме Бантесов протекала в довольно откровенной атмосфере, и тон в этом задал сам господин Бантес, поскольку был мужчиной, который — как он сам любил выражаться — «всегда говорит правду в глаза», чем немало гордился. Как мы видим, коменданту его инкогнито пришлось более чем кстати. Правда, он не собирался играть эту роль вечно.

Но из своей роли ему удалось выйти раньше, чем он догадался об этом сам. Госпожа Бантес — тихая, наблюдательная женщина, которая мало говорила, но много размышляла, — услышав за столом голос Вальдриха, вспомнила его детские черты, сравнила их с мужскими и узнала его. Его очевидное смущение в момент, когда речь зашла о вертопрахе Георге, только подтвердило ее предположения. Но она и словом не обмолвилась ни остальным, ни ему самому о своем открытии. Это было целиком в ее манере: ни одна женщина не была так мало женственна в вопросе болтливости, как она. Она никому не мешала говорить и действовать на свое усмотрение и только слушала, сопоставляла и делала выводы. Поэтому она всегда все знала лучше других в доме и незаметно руководила всеми делами и начинаниями, не тратя лишних слов. Даже такой живой и вспыльчивый старик, как ее муж, который меньше всех хотел подчиняться жене, чаще всего слушался ее, сам того не подозревая. Скрытность Вальдриха показалась ей подозрительной, и она решила втайне обязательно докопаться до ее причины.

В действительности никакой причины не было: Вальдрих просто подыскивал удобный предлог для того, чтобы преподнести своеобразный сюрприз семье. Он был приглашен как-то вечером на чай, но не застал в комнате никого, кроме Фридерики. Она как раз возвратилась из гостей домой и снимала свою шаль. Вальдрих подошел к ней.

— Фрейлейн, — сказал он, — я должен вам выразить благодарность за защиту моего друга Вальдриха.

— Вы его знаете, господин комендант?

— Он часто вспоминал о вас, хотя и не так часто, как вы того заслуживаете.

— Он воспитывался в нашем доме. Это несколько неблагодарно с его стороны, что он, расставшись с нами, так ни разу и не удосужился потом зайти к нам в гости. Как он? Как о нем отзываются?

— Жаловаться не приходится! Кроме вас, на него никто не имеет права жаловаться, фрейлейн.

— Тогда он, конечно же, — хороший человек, потому что я ничего не имею против него.

— Но он все еще остается, насколько мне известно, вашим должником.

— Он мне ничего не должен.

— А мне он говорил о дорожных, деньгах, которые он тогда, перед уходом в армию, истратил на обмундирование, когда опекун отказал ему в этом.

— Я ему дала их тогда, а не одолжила.

— Поэтому за ним теперь только совсем небольшой долг, Туснельда?

Услышав это имя, Фридерика пристально взглянула на коменданта: она словно прозрела — и тут же покраснела, узнав его.

— Этого не может быть! — в радостном удивлении воскликнула она.

— Отчего же, милая Фридерика, если я еще могу вас так называть, — но ах! — прекрасное «ты» я уже не решаюсь произнести; перед вами стоит должник, грешник — простите его! Да, знал бы он раньше то, что знает теперь, он бы уже тысячу раз мог бы вернуться в Хербесхайм!

Сказав это, Вальдрих поцеловал ей руку.

В этот момент вошла госпожа Бантес. Фридерика поспешила ей навстречу: «Вы знаете, маменька, как зовут господина коменданта?»

Лицо госпожи Бантес окрасилось легким румянцем. Мило улыбнувшись, она сказала: «Георг Вальдрих».

— Как, маменька, вы знали это и скрывали? — воскликнула Фридерика, которая все еще не пришла в себя от изумления и теперь сравнивала рослого, крепкого военного в форме с застенчивым мальчиком прежних лет. — Да, действительно, это он. Где же были мои глаза? Вот и шрам над левым глазом, который у него остался от падения с самого большого дерева в саду, с которого он хотел сорвать грушу-лимонку для меня. Вы помните?

— Ах, разве все упомнишь! — сказал Вальдрих, поцеловав руку своей прежней почтенной приемной матери и попросив у нее прощения за то, что с момента своего совершеннолетия ни разу не нанес личного визита к ним.

— Меня нельзя упрекнуть, — оправдывался он, — в черной неблагодарности, так как я всегда с исключительной признательностью вспоминал об этом доме. Еще меньше в этом повинно было мое легкомыслие и равнодушие, так как я сам не понимаю, что меня постоянно удерживало от посещения Хербесхайма.

— Примерно то же, — тихо вставила мать, — что, вероятно, удерживает добрых духов от стремления вернуться в личиночное состояние их человеческого прошлого. Вы были в Хербесхайме сиротой и поэтому чужаком, как все сироты. Этого вы никогда не смогли бы забыть. Вы были ребенком — зависимым и часто грешившим существом. Вас не привязывали никакие милые детские воспоминания к городу, бывшему для вас в большей степени местом, где вас учили, чем родиной. Став свободным человеком — юношей, а затем и мужчиной, — вы потом в любом городе чувствовали себя счастливее, чем могли бы быть у нас.

Вальдрих со слезами на глазах обратился к говорившей: «Ах, вы все такая же милая, кроткая, мудрая мама, как прежде! Вы правы. Хербесхайм мне теперь роднее, чем я ожидал сам, и я согласен, что это стало возможным благодаря отличию моего нынешнего положения от прежнего. Если бы я вернулся раньше! Пусть ваше золотое сердце снова будет для меня открыто как для своего приемного сына».

Госпожа Бантес не успела ничего ответить, поскольку в комнаты ворвался господин Бантес и сразу же направился к столу. Как только Фридерика объяснила ему, кем является их гость, он на мгновение оторопел, но затем вдруг протянул коменданту руку и сказал:

— Добро пожаловать, господин Вальдрих. Я вас помню еще совсем маленьким карапузом, а вы тем временем незаметно выросли, господин Вальдрих, или, пожалуй, даже господин фон Вальдрих и так далее?

— Нет.

— А эта ленточка в петлице? Ничего не значит?

— Лишь то, что я с моей ротой взял вражеское укрепление и сумел удержать его, отбив три-четыре контратаки.

— Сколько жизней это стоило?

— Двенадцать убитых и семнадцать раненых.

— Итак, двадцать девять человек за одну восьмую аршина шелковой ленты. Чертовски дорого князь продает свой товар, который, правда, можно выторговать в любой мелочной лавке за пару крейцеров. Сядем же и выпьем. Фридерика, угости нас! Много взяли трофеев? Как обстоят дела с финансами?

Вальдрих с улыбкой пожал плечами.

— Мы ведь шли в бой не ради трофеев, а ради отечества, чтобы оно не отошло в качестве трофея к французам.

— Ну хорошо, хорошо. Мне нравится такой образ мыслей, и это не так плохо даже при пустом кошельке. А ваш отцовский капиталец, надеюсь, надежно и основательно вложен?

Вальдрих покраснел, но с улыбкой ответил: «Я уверен, что ему уже больше не пропасть».

Мертвый гость

Едва только городок узнал, кто его комендант, как к тому потянулись все его знакомые. Вальдриха буквально растаскивали по гостиным лучших домов — и везде он оказывался блестящим собеседником — остроумным, рассудительным и находчивым, а также прекрасным рассказчиком, умевшим найти общий язык и с ученой публикой, и с почитателями искусства; Вальдрих хорошо рисовал, бойко играл на рояле и флейте, а охотнее всего танцевал, так что дамы и их дочери признавали в нем прекрасного, легкомысленного, но именно поэтому чрезвычайно опасного молодого человека. Что до опасности, то ни одна красотка не могла объяснить, способствовала ли ее увеличению скромность его манер.

Следует заметить, что ни одна красотка и ни одна уродина в городе не проявляли в описанное время никакого интереса к проблеме обольщения кого-либо или кем-либо. Более того, с необычайным усердием старалась каждая уберечь свое сердце. Причину подобного аскетизма никогда бы не уяснил себе тот, кто не жил к Хербесхайме или не изучал его рукописных хроник; и даже уяснив ее, вряд ли кто-нибудь поверил бы в это. Тем не менее, с этой причиной приходилось считаться, несмотря на всю ее маловероятность.

Этот год был, собственно, столетней — радостной или печальной? — годовщиной со дня последнего прихода так называемого «мертвого гостя», которого, по слухам, должны были бояться в первую очередь все невесты города. Никто точно не знал, какое отношение все это имело к «мертвому гостю». Однако по рассказам можно было установить, что это было привидение, появлявшееся в городке Хербесхайм каждые сто лет и жившее в нем от первого и до последнего, четвертого, адвента перед Рождеством.[19] Говорили, что оно никогда не обижало детей, но зато ухаживало буквально за каждой девушкой на выданье, что неизменно заканчивалось тем, что утром их находили в постелях мертвыми и со свернутыми шеями. От всех остальных привидений мира оно отличалось тем, что своими нечистыми делами оно занималось не только в положенный «час духов», то есть ночью — между одиннадцатью и двенадцатью часами, — но также и при свете дня, в человеческом облике. По моде одетое, оно расхаживало якобы среди людей и всюду совало свой нос. У этого духа, говорят, не переводились деньги, и — что самое страшное — если он не находил невесты, то сам начинал играть роль жениха: околдовывал сердца бедных девушек, чтобы потом, вскружив им головы любовным вздором, ночью свернуть бедняжкам шеи.

Никто не смог бы вам ответить, откуда взялась эта легенда. Правда, в церковно-приходской книге упоминались имена трех девиц; внезапно умерших в канун рождества 1720 года. В приводимой рядом глоссе[20] отмечалось: «С вывернутыми шеями, как и сто лет назад. Господи, спаси их бедные души!» Хотя это примечание на полях церковной книги и не могло служить умным людям доказательством, но, в любом случае, оно подтверждало, что всей этой истории не менее ста лет и что, вероятно, за двести лет до того происходило уже нечто подобное, на что и указывала книга. К сожалению, более древних церковных свидетельств не сохранилось. Возможно, они сгорели во время войны за испанское наследство.

Как бы там ни было, в городе не было человека, который бы ничего не слышал о легенде; все называли ее глупой бабьей сказкой о привидениях, однако каждый, тем не менее, с осторожным любопытством ожидал предстоящего адвента, надеясь понять, что же кроется за всей этой историей. Старый городской священник, к которому теперь зачастили гости, чтобы собственными глазами прочитать то загадочное место в церковной книге, тоже выражался по этому поводу весьма неоднозначно, хотя и считался довольно рассудительным человеком. Он говорил: «Следует ли удивляться тому, что… но я в это все же не верю,» — или же: «Упаси Бог внести что-нибудь вроде этого в церковную книгу».

Самыми недоверчивыми оказались молодые господа. При каждом удобном случае они смело шутили по поводу этого. Девицы, правда, тоже изображали спокойствие, но это скорее было похоже на притворство. Втайне же каждая, наверно, думала: «Вам, молодым людям, хорошо смеяться! В конце концов, игра идет не на ваши головы и шеи, а, как это ни печально, только на наши!»

Никто не придал большего значения влиянию этой легенды, а также вере в нее (или суеверию), чем старый пастор, поскольку где бы ни объявлялись жених с невестой или же затевался любовный роман — все торопились сыграть свадьбу еще до первого адвента; там же, где не было надежды на скорое вступление в брак, ставился крест на всех романах и матримониальных планах, пусть это и разбивало кое-кому сердце.

Теперь нетрудно будет догадаться, что подразумевали прекрасные хербесхаймерки под словом «опасность», волей-неволей вынужденные признать обаяние коменданта. Они в буквальном смысле боялись за свои головы, с замиранием сердца ожидая прихода «мертвого гостя». Поэтому простительным кажется их противоестественный молчаливый сговор: не любить никого перед первым адвентом и в течение следующих трех; даже ангелу, если бы он сошел в это время с небес, не позволялось уделять больше внимания, чем любому простому смертному.

Мне не известно доподлинно, клялась ли в чем-либо подобном прекрасная Фридерика по примеру остальных рождественских монахинь в Хербесхайме. С уверенностью можно было сказать только, что на Вальдриха она смотрела не более приветливо, чем на любого другого, так как была любезна со всеми.

Комендант провел в доме Бантесов поистине райское лето. К нему относились, как к родному сыну. Прежние, привычные еще с детства, но более приятные отношения неожиданно восстановились так быстро, что он снова называл господина и госпожу Бантес, как когда-то, папой и мамой, и господин Бантес снова время от времени отчитывал его (так называл это сам господин Бантес, когда ему нужно было отвести душу или дать волю своему плохому настроению), а госпожа Бантес всякий раз, перед тем как ему нужно было хоть на минуту отлучиться из дому, внимательно осматривала его костюм, заботилась о его одежде и белье, давала ему недостающее, как будто он все еще нуждался в ее опеке; она даже вела счет его карманным деньгам и ежемесячно, несмотря на все его протесты, снабжала мелкой монетой на текущие расходы. Вальдрих командовал не только в городе, но и в доме: в каждом деле считались с его мнением, его слово было решающим в любом споре. Между Фридерикой и ним, когда они привыкли друг к другу и забыли о том, что уже давно повзрослели, также восстановились отношения детских лет. Они любили друг друга, как прежде, но, как и прежде, нередко ссорились, и наряду с вежливым «вы» с языка их нередко срывалось «ты» — и не столько нежное «ты» душевной близости, сколько ворчливое «ты» упрека.

Правда, пожилые и юные дамы, а также пожилые и юные девушки, как это часто случается, отпускали свои чисто женские — или чисто девичьи — замечания по поводу жизненных обстоятельств Вальдриха. Дело в том, что хербесхаймерки имели один предрассудок, который обычно не свойствен представительницам женского пола других городов: они считали, что молодому мужчине двадцати восьми лет и симпатичной девушке двадцати лет достаточно четырех недель проживания под одной крышей, чтобы затем при каждой встрече чувствовать сильное сердцебиение. Но под крышей дома господина Бантеса так мало обращали внимание на какое-то там сердцебиение, что молодые люди могли пробыть хоть весь день вместе или, наоборот, весь день не видеть друг друга, не вспомнив при этом, где находятся у них сердца. Это настолько бросалось в глаза, что даже хербесхаймерки в конце концов убедились в том, что данный случай, скорее, представляет собой исключение из правила, поскольку ни один взгляд, ни выражение лица, ни одно движение, ни особая интонация голоса, ни что-либо иное из арсенала знаков любовного алфавита не позволяло подозревать здесь что-то еще, кроме чисто братских отношений между мальчиком и маленькой девочкой. Раньше других возможные сердечные осложнения почувствовала бы госпожа Бантес: женщинам на то дано особое чутье, полностью отсутствующее у мужчин; но и она ничего не учуяла и казалась спокойной. Господин Бантес и вовсе не помышлял о такой возможности. Сам он всю свою жизнь не имел представления о том, что называют любовью, и всерьез обеспокоился бы, если бы его дочь однажды лишилась рассудка и страстно полюбила бы человека ради него самого. Он знал, что госпожа Бантес была его невестой еще раньше, чем увидела его в лицо. И он, в бытность свою женихом, сразу же сказал отцу свое «Да», как только узнал, что его будущая жена — порядочная девушка из солидной семьи, с приданым в тридцать тысяч талеров и перспективой получить еще больше в виде наследства.

Этот способ ведения дел помолвки и супружества, целесообразность которого неоспоримо доказывал его опыт — а он был одним из счастливейших супругов и глав семьи, — казался ему поэтому наиболее разумным. Он уже давно выдал бы замуж свою дочь — благо в женихах недостатка не было, — однако все время что-то мешало: то ли он слишком неохотно расставался с девушкой, так как был привязан к ней больше, чем сам это осознавал; то ли в расчетах с женихами или поклонниками допускал излишнюю резкость. Он утверждал, что мир держится только за счет равновесия прочностей — иначе он развалился бы уже много тысяч лет назад, и именно поэтому равновесие состояний вступающих в брак он объявлял важнейшим принципом супружеского союза. Как госпожа Бантес, так и Фридерика до недавнего времени придерживались того же принципа.

Выражение «молодая двадцатилетняя женщина» звучит хорошо: в нем есть что-то нежное. Однако «молодая двадцатилетняя девушка» — вряд ли, произнося эти слова, не задашься мысленным вопросом: «Как долго она еще хочет оставаться молодой?» Господин Бантес чувствовал это слишком хорошо и делал поэтому все необходимые приготовления.

В доме Бантесов обычно отмечалось много праздников — правда, только семейных и в кругу семьи. Только на свадьбу господина Бантеса и его жены были приглашены друзья из города. Лишь старый бухгалтер, фабричный надсмотрщик и кассир, удостоившиеся чести обедать за столом господина Бантеса, причислялись к семейному кругу, и их дни рождения отмечались по всей форме. Таким образом, не было ничего удивительного в том, что день рождения нашего обер-лейтенанта решили отметить как положено.

В такие дни — и это был закон! — ни одна живая душа в доме не имела права оскорбить виновника торжества недовольным выражением лица или отказать ему в какой-нибудь незначительной просьбе. Все обязаны были дарить ему подарки пусть даже самые скромные. В этот день обеденный стол был богаче и разнообразнее, чем обычно, и только в такие дни обедали на серебре, вечером зажигались свечи в серебряных подсвечниках и виновник торжества сидел за столом на почетном месте, то есть на обычном месте главы семьи. Различные подарки и сюрпризы преподносились еще до приглашения всех к столу. По очереди произносились тосты за здоровье именинника, а по окончании обеда все присутствующие обнимали и целовали его. Господин Бантес унаследовал и сохранил этот похвальный обычай еще от прежней жизни в отцовском доме.

И в день рождения Вальдриха все шло по давно заведенному и хорошо известному ему порядку. Когда он вошел в столовую, все сотрапезники были уже в сборе. Господин Бантес вышел ему навстречу с поздравлениями и вручил ему вексель, завернутый в шелковую бумагу. Это был хороший вексель, выписанный господином Бантесом на себя и оплачиваемый на предъявителя. Его примеру последовала госпожа Бантес. В ее руках была полная капитанская униформа шикарного покроя и со всеми принадлежностями. Следующей к нему подошла Фридерика с серебряной тарелкой: на ней лежало полдюжины изящных, вышитых ее собственной рукой шейных платков, а также письмо с большой печатью полка и надписью: «Капитану Георгу Вальдриху». Вскрыв конверт, обер-лейтенант обомлел, обнаружив внутри капитанский патент. Он давно ждал повышения, но не надеялся получить его так скоро. Вальдрих остался капитаном своей роты, а его находившегося в отпуске предшественника произвели в майоры.

«Но, милостивый государь капитан, — сказала Фридерика со свойственной ей одной очаровательной улыбкой, вы не станете на меня обижаться, не так ли? Я должна признаться, что письмо пришло неделю назад в ваше отсутствие, и я утаила его, чтобы приберечь до сегодняшнего дня. Наказание я и без того уже понесла достаточное: семь дней смертельного страха, что вы узнаете о своем повышении раньше и хватитесь этого письма».

Однако Вальдриху было вовсе не до обид: совершенно оторопевший, он не мог даже как следует поблагодарить остальных поздравлявших его и Вручавших подарки.

«Самое главное, — воскликнул довольный папа, — что новоиспеченного капитана оставляют с нами и с его ротой. Всю эту неделю я тоже испытывал нечто вроде смертельного страха и тому подобное из-за того, что Георг будет вынужден уйти от нас. Хе-хе, господин бухгалтер, ступайте-ка в погреб! Ступайте, говорю я вам, за номером девять — „Старым Неккаром“. Выдайте сейчас же господам офицерам роты дюжину бутылок; каждому унтер-офицеру, фельдфебелю, капралу и адмиралу — по бутылке и по полгульдена, а каждому рядовому — по полгульдена. И передайте, что господин обер-лейтенант будет теперь их капитаном. Пусть выпьют за его здоровье, но с комплиментами и тому подобным сегодня к нему не приставать. Завтра — ради Бога, сколько душе угодно!» Бухгалтер повиновался.

Никем за столом не осталось незамеченным, с какими нежными чувствами относился господин Бантес к своему бывшему питомцу. В приливе безудержного веселья он был неистощим на забавные выходки. Таким Вальдрих не видел его никогда, и это его по-настоящему растрогало.

«Ну, мой капиталистый капитанчик, — через стол прокричал ему бодрый старик, — видит Бог, я полагал, что вексель, который я вам дал, станет для вас неплохой копеечкой на дорожные расходы. Для этого он и был предназначен. Теперь же меня злит моя мелочность. Вам он не нужен. Я должен был дать вам кое-что посущественнее. Не забывайте о законе дома! Вы просите — и я выполняю. Итак, без церемоний, — выкладывайте! Требуйте чего хотите — я дам все! — пусть даже это будет мой новый замечательный белый парик или что-нибудь в этом роде!»

Глаза капитана увлажнились. Он пробормотал:

— Мне больше не о чем просить.

— Э, не говорите сгоряча! Такого момента в этом году может уже и не быть! — воскликнул старик.

— Тогда разрешите мне, папа, в знак благодарности сердечно расцеловать вас.

— Конечно, добрый ты мой мальчик, — об этом ты мог бы и не просить.

Оба одновременно сорвались с мест, обнялись и, растроганные до глубины души, долго не выпускали друг друга из объятий. На какое-то мгновение в комнате воцарилось молчание. Их взволнованность передалась Фридерике, ее матери и всем присутствовавшим. Неожиданное «ты», с которым господин Бантес обратился к капитану, прозвучало очень непривычно.

Господин Бантес, однако, раньше других оправился от волнения, сделал серьезное выражение лица и нарушил молчание: «Ну, хватит дурачиться! Давайте поговорим о чем-нибудь серьезном». Он поднял свой бокал и велел остальным последовать его примеру. Затем, чокнувшись с Вальдрихом, он произнес такую речь: «Где есть мужчина, там должна быть и женщина — и, следовательно, там, где есть капитан, не обойтись без капитанши! Так что пусть она подрастает, расцветает и зеленеет и тому подобное!»

Вальдрих не мог удержаться от смеха. «Пусть она будет честной, доброй и хозяйственной!» — добавила госпожа Бантес, чокаясь с ним бокалом. «Такой, как вы, мама,» — ответил капитан. «И еще самой любезной в этом мире», — сказала подошедшая к нему Фридерика. «Как вы, фрейлейн!» — с ответной любезностью сказал Вальдрих. Фридерика покачала головой и наполовину в шутку, наполовину всерьез погрозила пальчиком в его адрес: «Сегодня именинному принцу позволяется многое, за что в другое время… — (при этом она сделала рукой жест, изображая наказание непослушного ребенка), — не прощают!»

Бухгалтер, кассир, фабричный надсмотрщик и писарь обменялись по поводу этой странной сцены за столом невинными замечаниями. Сначала смелое предложение господина Бантеса выполнить любую просьбу капитана — предложение, которое Вальдрих так плохо понял, — потом тост в честь будущей госпожи капитанши — поистине, баловень удачи ослеп, если он не понял того, что ему втолковывал папа Бантес.

«И все-таки мне кажется, — негромко заметил фабричный надсмотрщик, обращаясь к кассиру, — дело сегодня на мази. Что ты на это скажешь? Вот уже и готовая парочка».

Кассир ответил так же тихо: «Мне как-то не по себе. Я думаю о „мертвом госте“ и ничего не могу с собой поделать».

Началась церемония именинного поцелуя. С пожеланиями приятного аппетита все по очереди обходили стол и приближались к виновнику торжества. Здесь Вальдрих принимал от каждого положенный поцелуй. Пришел черед фрейлейн Бантес. Непринужденно-учтиво Вальдрих и фрейлейн Бантес сблизились и поцеловались. Но, пока длился поцелуй, они как-то странно, молча смотрели друг на друга, словно старые друзья, совершенно неожиданно снова узнавшие друг друга. Так же молча, будто стараясь проникнуть взглядом в самую душу, они еще раз поцеловались, словно первый поцелуй ничего не значил. Я не знаю, заметил ли кто-нибудь все это, однако уверен, что мама Бантес скромно отвела взгляд на бриллиантовое кольцо, сверкавшее на ее пальце. Потом Вальдрих позволил себя поцеловать кассиру, бухгалтеру и т. д.; он уже ничего не ощущал и не хотел никаких новых поцелуев, но каждый раз переживал первый. Он и в самом деле выглядел так, будто его широкая грудь вдруг сузилась. Фрейлейн Бантес отошла к окну с крайне обиженным выражением лица.

Однако вскоре все забылось и снова воцарилось веселье. На дворе гостей и хозяев уже поджидали две заложенных полукаретки, и вся компания скоро укатила в деревню, чтобы провести приятный осенний вечер на природе.

На следующий день все повторилось еще раз. У новоиспеченного капитана была куча дел. Он добился аудиенции у своего генерала, так как ему нужно было уладить со своим предшественником кое-какие дела, связанные с подчиненной ему ротой. Это стоило ему нескольких недель отсутствия дома. Дом Бантесов он покидал как родной: его провожали, словно сына, напутствуя дружескими советами, благами пожеланиями и наставлениями, но без слез и рыданий — как человека, в котором все абсолютно уверены. Вальдрих и Фридерика, казалось, вели себя так, будто она собиралась в гости или он — на парад. Она лишь напомнила ему, чтобы он не забыл приехать к ее дню рождения десятого ноября. Я также имел удовольствие видеть своего друга несколько дней у себя. Он был рад повышению, однако из слов своего генерала заключил, что вряд ли ему с его ротой удастся долго оставаться в Хербесхайме.

Все это он совершенно непринужденно повторил, возвратившись в дом Бантесов. Все сожалели о повторной разлуке с ним. «И все же, — заключил старик Бантес, — не стоит принимать это близко к сердцу. Рано или поздно нас ждет там, наверху, другой гарнизон. Здесь, на земном шарике — неважно, в этом или в любом другом городе, — нам и без того тесно, иногда даже слишком. Вот вам пример: проклятые англичане и тому подобное, которые сидят на шее у моей фабрики».

Разумеется, день рождения Фридерики отмечался, согласно обычаю, со всей подобающей торжественностью. Вальдрих привез для нее из столицы новую арфу — настоящее произведение искусства — и роскошно оформленные ноты. Все это он вручил ей, когда до него дошла очередь. Она тут же решила сыграть, и в такт ее блестящей игре на инструменте развевался широкий розовый бант из шелка.

Господин Бантес был в наилучшем расположении духа. Втихомолку радуясь, он так стремительно шагал по комнате и, странно улыбаясь, потирал руки, что госпожа Бантес, удивленным взглядом наблюдавшая за ним, не могла удержаться, чтобы не шепнуть на ухо коменданту: «Папа готовит для нас какой-то необыкновенный сюрприз».

И действительно, мудрая матрона не ошиблась. После поздравлений и вручения подарков все сели за стол. Когда Фридерика, вслед за остальными, сняла салфетку со своей тарелки, то увидела на ней роскошное ожерелье из восточного жемчуга, замечательное бриллиантовое кольцо и письмо. Фрейлейн была приятно удивлена и с неподражаемым девичьим восторгом поднесла к свету ослепительно сверкавшую нить и блестящее кольцо. В радостном упоении господин Бантес не сводил с нее глаз и наслаждался произведенным на всех эффектом. Кольцо и ожерелье совершили круг почета вокруг стола, чтобы каждый мог поближе рассмотреть их. Фридерика тем временем вскрыла конверт и углубилась в чтение. На ее лице изобразилось еще большее удивление, чем прежде, когда она увидела подарки. Господин Бантес буквально таял от счастья. Мама с робким любопытством следила за напряженным выражением лица дочери.

Фридерика долго молчала, задумчиво рассматривая письмо. Наконец она отложила его в сторону.

«Пусть письмо тоже пойдет по кругу!» — воскликнул восторженный отец. Она смутилась и молча отдала Письмо сидевшей рядом с ней матери.

«Ну что, Рикхен, — воскликнул старик, — от удивления у тебя захватило дух и тому подобное? А что, если папа сумеет тебя успокоить?» — «Кто этот господин фон Хан?» — спросила Фридерика, внезапно помрачнев. «Кто же еще, как не сын моего старого знакомого Аффосье Хана — знаменитого банкира? Неужели бы ты стала ожидать кого-нибудь другого! Старик вел свои дела лучше, чем я на своей фабрике. Теперь он ушел на покой. К его сыну — молодому Хану — перешли все дела старика, и ты станешь курочкой молодого петушка».[21]

Госпожа Бантес, покачивая головой в знак молчаливого неодобрения, передала письмо коменданту. Содержание его было следующим:

«На Ваш день рождения, к вам, прекрасная фрейлейн, стремится, — и на сей раз, к сожалению, только душой, так как врач запретил путешествовать в такую ужасную непогоду, — один незнакомый Вам человек. Ах, почему я должен называть себя не иначе, как „незнакомым“! Если бы вместо этих строк я сам мог бы полететь в Хербесхайм, чтобы молить там о Вашей руке и дать свершиться тому, что было уже заранее решено по поводу нашего союза нашими добрыми родителями в период их искренней юношеской дружбы и чего так нетерпеливо требует мое страстное желание! О моя возлюбленная фрейлейн! При первых же признаках потепления, хоть и не совсем еще оправившийся после болезни, я все же буду в Хербесхайме. Благословляю свою судьбу и надеюсь, что задача моей жизни — добиться Вашего благословения нашей совместной судьбы — когда-нибудь будет выполнена. Я смею только смиренно молить Вас о Вашей руке, но не о сердце — его отдают только по доброй воле. И все же оставьте мне хотя бы надежду, что я когда-нибудь буду достоин этого. Если бы Вы только знали, каким счастливым меня бы сделала всего лишь одна короткая строчка Вашего письма, и какое чудо, не сравнимое со всем искусством врача, оно бы со мной совершило, Вы бы не оставили мои просьбы без внимания. Позвольте мне, в знак уважения к Вам, называться Вашим нареченным. Эдуард фон Хан».

Комендант пристально и серьезно изучал письмо. При этом он был скорее похож на размышляющего, чем на читающего письмо человека. Точнее выражаясь, у него было лицо человека, видящего сон наяву. Тем временем глава семейства желал только одного: чтобы Фридерика отбросила свое девичье жеманство и в конце концов призналась ему в своей радости.

— Но, папа, как я могу? Я ведь никогда не видела этого господина фон Хана.

— Глупенькая, я, конечно же, тебя понимаю. Однако утешься: он — высокий, стройный, симпатичный молодой человек с красивым бледным лицом. Он и прежде был несколько болезненным, что, вероятно, объясняется его чересчур быстрым ростом. Он здорово вымахал.

— Когда же вы его видели, папа?

— Когда был последний раз в столице. Кажется, это было лет десять-двенадцать тому назад. Я тогда еще привез тебе красивую куклу. Как же ее звали? Она была величиной с тебя. Бабетта, Розетта, Лизетта или как-то там еще в этом роде. Но ты, наверно, полнишь это лучше меня. Молодому Хану, должно быть, сейчас чуть больше двадцати. И такое бледное лицо, скажу я тебе! Вот увидишь сама.

— Папа, я предпочла бы сначала посмотреть на него, а затем уже читать письмо с такими предложениями.

— Конечно, это была глупая шутка, будто бы он — как мы, старики, условились, — не смог сам прийти на день рождения. На помолвку с мамой я когда-то пришел сам. Ну, что скажешь на это, мама? Наверно, у тебя тоже раскрылись глаза от удивления? У меня самого язык чесался сразу же все выболтать. Я бы и сказал все с самого начала, однако знаю я вас, женщин! Все стало бы известно еще перед днем рождения, и от сюрприза ничего бы не осталось.

— Ты хорошо сделал, папа, что не посоветовался со мной как с матерью. Теперь все свершилось. Да благословит Господь твой выбор.

— Но какой выбор, скажу я тебе, мама! Правда, за благородство его происхождения я и ломаного гроша не дам. Однако такая девушка, как наша, не станет обижаться, если ее будут называть «сударыней». И все же что значит быть богатым банкиром! Видишь ли, мама, мы — фабриканты, с нашим барахлом, в конечном итоге сами стоим не больше обыкновенного барахла. А банкир в мире бизнеса был и остается чем-то в превосходной степени и тому подобное. Махнет старый Хан рукой в сторону Вены — и мигом при дворе все приходит в движение (что прикажет господин Хан?). Кивнет он в сторону Берлина — и снова все мигом гнут спины чуть ли не до земли. Такому не страшны ни черт, ни англичане. Вот что я хочу сказать, мама. Что ты думаешь по этому поводу?

— Я считаю, что ты сделал превосходный выбор! — серьезно ответила госпожа Бантес и опустила взгляд в тарелку с супом.

Фридерика мрачно посмотрела на мать и, вздохнув, сказала: «И ты, мама?»

Пока шел разговор, комендант все тем же пристальным взглядом изучал письмо. «Черт возьми, капитанчик, вы все не можете начитаться? Ваш суп остынет!» — воскликнул господин Бантес.

Вальдрих очнулся, взглянул еще раз на письмо и быстро отбросил его в сторону, словно оно было пропитано ядом. Теперь он ел, а этот лист бумаги уже читали другие. Папу Бантеса раздражало то, что Фридерика не становилась веселее. Сначала он относил все на счет неожиданности, лишившей девушку дара речи, и не оставлял ее в покое, изощряясь в своих шутках, как это часто случается с живыми, веселыми людьми пожилого возраста. Однако при всех его стараниях это не находило никакого отклика в душе Фридерики. Только бухгалтер, кассир и инспектор из любезности улыбались.

Вконец раздосадованный, он спросил Фридерику напрямик: «Девочка моя, скажи ты мне наконец, угодил я тебе или нет? Или ты считаешь все это моей глупой выдумкой? Ответь же своему папе! Впрочем, ты по-другому запоешь, птичка, когда увидишь молодого Хана». — «Вполне возможно, дорогой папа! — возразила Фридерика. — Я и в мыслях не смею усомниться в благожелательности ваших намерений. Пусть вас успокоит это объяснение». — «Ну, это достойно всяческого уважения, Рикхен. Так и должна думать о подобных вещах умная девушка. Мама сама мне однажды призналась, что в свое время тоже так думала. Итак, наполним бокалы! Пусть живет невеста, а рядом с ней — жених!»

Папа чокнулся с дочерью. Остальные присоединились к ним. Казалось, в доме снова воцарилось всеобщее веселье.

«Вся нелепость этой шутки заключается в том, что молодой Хан отсутствует именно сегодня! — продолжал говорить господин Бантес. — А он — прекрасный, симпатичный молодой человек, скажу я вам. И очень общительный и обходительный. Притом выучка у него получше, чем у его отца. Бьюсь об заклад, что стоит тебе только увидеть его, как ты уже никуда от него не денешься. Готов спорить, что ты бросишься папе на шею и будешь благодарить его за это». — «Возможно, папа. Если все так и произойдет, как ты описал, я поступлю именно так. Но пока я его не увижу, я прошу — а вы, дорогой папа, знаете: в день рождения мне нельзя отказывать! — так что прошу ни слова больше об этом незнакомце до тех пор, пока я не увижу его собственными глазами».

Господин Бантес наморщил лоб и после небольшой паузы сказал: «Прошу прощения, фрейлейн. Хоть это и очень наивная просьба, но я ее, тем не менее, выполню. Твоя мама не просила в свое время о подобных вещах». — «Дорогой, — обратилась госпожа Бантес к своему мужу. — Только никаких упреков в адрес Фридерики. Нельзя забывать, что сегодня день ее рождения и никому не позволено ее обижать». — «Ты права, мама! — ответил старик. — Разумеется, он скоро пройдет. Новолуние уже близко, а там и погода изменится».

Тем самым — хотя и не без некоторой начальной принужденности — разговор удалось перевести в другое русло, и в доме снова восстановилась атмосфера прежней непринужденности и веселья. Только на сердце у капитана, несмотря на все шутки и веселье, оставался какой-то холодок. Госпожа Бантес, словно заметив это, против обыкновения часто наполняла его бокал. Фридерика посмотрела несколько раз на него пристальным, изучающим взглядом. И в те мгновения, когда их взгляды встречались, им казалось, будто их души втайне о чем-то спрашивают друг друга; в глазах Вальдриха можно было прочесть немой упрек, а душа Фридерики видела в этом взгляде желаемый ответ.

Остальные общались иным способом, то есть просто болтали, и добродушно-благожелательное настроение папы снова достигло своей кульминационной точки. Случилось так, что когда все встали и двинулись вокруг стола, чтобы запечатлеть обязательный поцелуй ни лице прекрасной королевы праздника, Вальдрих и Фридерика встретились как раз перед тем местом, где стоял папа Бантес.

«Послушай, Рикхен, — шаловливо сказал старик, — представь себе теперь, что на месте нашего Георга сидит некто, чье имя, пока его здесь нет, я не рискну назвать даже под угрозой смерти. Представь себе это — и твой поцелуй сразу станет не похожим на обычный. Ты только попытайся, глупышка».

Вальдрих и Фридерика стояли друг перед другом. Он взял ее за руку. Пристально-серьезно и несколько меланхолично глядя друг на друга, они поцеловались. Старик комичными прыжками отбежал в сторону, чтобы подсмотреть поцелуй. Он состоялся. Но, отступив друг от друга на шаг, они еще крепче схватились за руки. Вальдрих побледнел, а глаза Фридерики заблестели от слез. Они еще раз прижались друг к другу губами. Казалось, что после этого поцелуя они разойдутся, но их губы снова быстро соединились. После этого, громко всхлипнув, Фридерика выбежала из комнаты, а Вальдрих неуверенной походкой подошел к окну и стал рисовать пальцем по запотевшему стеклу.

Старик вертел головой по сторонам, застыв в какой-то неестественной позе. «Что здесь, черт побери, происходит? Что с девушкой? — воскликнул наконец он. — Что с ней такое случилось?»

Госпожа Бантес молча опустила глаза на свое бриллиантовое кольцо на руке; она знала, что происходило с Фридерикой, и поэтому сказала господину Бантесу: «Папа, пощади девочку. Пусть она выплачется». — «Но, но, — попытался что-то сказать он, однако в следующее мгновение бросился вслед за Фридерикой со словами: — Что с тобой, дитя, почему ты плачешь?»

Но она продолжала всхлипывать, сама не зная почему.

— Ах, ведь все это вздор и тому подобное! — воскликнул отец. — С тобой что-то случилось. Тебя обидели? Может быть, мама…

— Нет.

— Черт меня возьми, не я ли? Что? Скажи мне, не я ли? Из-за шутки? Ты плачешь из-за нее?

Госпожа Бантес мягко взяла его за руку и отвела от Фридерики, напомнив ему при этом: «Папа, ты не сдержал своего слова и обидел ее. Ты не выполнил ее просьбы и снова — ты же сам догадался…» — «Кое о ком напомнил? Ты права, я не должен был этого делать. Ну, полно, Рикхен: этого больше не повторится. Разве можно в подобных случаях так близко принимать к сердцу слова папы?»

Фридерика успокоилась. Госпожа Бантес подвела ее к арфе. Вальдриху пришлось ее настроить. Принесли флейту. Вальдрих и Фридерика попытались сыграть по новым нотам. В сопровождении флейты она играла блестяще. Таким образом, удался еще один прекрасный, доставивший всем удовольствие вечер.

Папа Бантес сдержал слово. Ни словом он не обмолвился впоследствии о «некоем господине», хотя по-прежнему считал все эти условности «глупыми выдумками». Все, однако же, думали теперь только о нем.

По утрам, в обеденный час и перед ужином господин Бантес регулярно подходил теперь к барометру и постукивал по нему пальцем, заставляя ползти ртутный столбик вверх и надеясь таким образом обеспечить хорошей погодой путешествующих больных людей. Вальдрих, равно как и госпожа Бантес, тоже чаще обычного косились на пророческую трубку Торричелли.

— Погода заметно улучшается! — сказал однажды господин Бантес супруге, будучи с ней наедине в комнате. — Облака рассеиваются. Я думаю — он уже в пути.

— Не дай Бог, папа. Я вообще считаю, что более разумным было бы написать господину фон Хану и попросить его не приезжать до рождества в Хербесхайм. Хоть я и не верю во всю эту глупую болтовню, однако не могу справиться с каким-то неприятным предчувствием.

— Э, мама, ты имеешь в виду «мертвого гостя»? Ерунда! Стыдись!

— Я согласна, дорогой супруг, что это глупости. Правда, что бы ни случилось с нашим ребенком во время адвента, мы всегда будем… однако, если вдруг Рикхен почувствует себя нездоровой, то даже от одной мысли об этом ей может стать хуже. Пусть я и не верю в привидения, пусть Фридерика и смеется над этим, но давай не будем ходить в дни рождества в церковь чаще, чем нужно. Что поделаешь — таковы все люди. Перенесем официальную помолвку на более спокойный день. После адвента у молодых людей еще будет тысяча возможностей увидеть друг друга, обручиться и сыграть свадьбу. К чему именно теперь такая спешка? Может ли повредить отсрочка на несколько недель?

— Стыдись, мама! Не заставляй меня делать глупости. Хотя бы и потому, что невежественная толпа занята своими дурацкими разговорами о «мертвом госте», Фридерика обязана обручиться именно сейчас. Мы должны служить примером. Для нас это — долг и так далее. Если люди в городе увидят, что нам наплевать на «мертвого гостя» и что наша дочь объявляет о своей помолвке, — вопреки всей болтовне, — а также то, что с Рикхен ничего не случается и никто не сворачивает ей шеи, то навсегда свернет себе шею это дикое суеверие. И тогда нам останется только чаще наставлять людей: «Будьте благоразумны! Покайтесь в своих грехах! Будьте праведны! Ничто иное вам не поможет». Так что смело вперед, господин священник, смело вперед!

— Я не сомневаюсь, папа, в том, что твое дитя тебе тоже дорого, как не сомневаюсь и в том… однако, видишь ли, сто лет назад — что там ни говори, но если верить церковной книге, то случилось же все-таки какое-то несчастье. Возможно, и тогда уже были люди, не придававшие большого значения старинной легенде. Что же, мы так же поступим. Однако если ты назначишь помолвку именно на эти злополучные рождественские, дни столетней годовщины и, упаси Бог, случится, что…

— Хватит! Не хочешь ли ты сказать что-нибудь о вывернутой шее Фридерики? Не хватало мне еще забивать себе голову этой чертовщиной. Вот что: оставь меня со всем этим в покое!

— Нет, я не об этом. И все же, если, к примеру, господин фон Хан приедет к нам в эти злосчастные дни и — подумай теперь о его болезненности! Неблизкий путь, непогода и плохие дороги могут ухудшить его состояние. Допустим, наш гость окажется больным или — мне даже страшно произнести это слово — в конце концов даже мертвым. И тут еще эти адвенты, связанные с известным суеверием, которое, к тому же, подтвердится благодаря твоему упрямству… Мой друг, подумай-ка хорошенько над этим.

Господин Бантес, казалось, на мгновение задумался, но потом ворчливым голосом сказал:

— Мама, я не понимаю, почему никому, кроме тебя, не приходят в голову такие странные мысли? Как это у тебя получается? Ты могла бы стать поэтом и тому подобное. Впрочем, у всех вас такой вид, словно вы помешаны на этом хербесхаймском рождественском пугале. Все вы заодно: ты, Фридерика и даже капитан, который все же должен оставаться солдатом, кассир, бухгалтер, инспектор. Все, говорю я! Только никто не хочет признаваться в этом. Тьфу!

— Даже если бы все так обстояло — в чем я, правда, сомневаюсь, — то все равно умному отцу семейства следовало бы более снисходительно относиться к невинному предрассудку.

— Глупость не может быть невинной. Поэтому — никакой пощады! Война, открытая война! Со дня рождения Фридерики все в этом доме в таком замешательстве, словно в преддверии Страшного суда. Сам черт придумал эту сказку о «мертвом госте». Как я уже говорил, все остается по-старому, мама. Ничего не меняется. И я тоже стою на своем.

Так сказал господин Бантес и выбежал из комнаты. Между тем он тоже не мог больше оставаться прежним. Разговор посеял в нем сомнения. Он пришел к выводу, что ради спокойствия и мира в доме было бы лучше перенести помолвку на более поздний срок. Он слишком любил свою дочь, и эта любовь вызывала в нем опасения, что черт сумеет все-таки сыграть с ним какую-нибудь злую шутку, а люди припишут все «мертвому гостю». Против его воли с приближением первого адвента все тревожнее становилось у него на сердце. Он бы предпочел, чтобы его будущий зять еще какое-то время не торопился с приездом. И уж совсем не по себе ему стало, когда вдруг установилась хорошая погода и все чаще стали выдаваться такие солнечные и ясные деньки, словно поздняя осень захотела подарить еще одно, дополнительное лето. Как и прежде, господин Бантес прилежно подходил к барометру и постукивал по нему пальцем, но теперь уже с целью заставить ртутный столбик опуститься ниже.

К своему удивлению, он заметил, что с улучшением погоды к маме, Фридерике, а также к коменданту вернулось прежнее безмятежное настроение, да и остальные домочадцы обрели былую уверенность, чего нельзя было сказать о нем.

Госпожа Бантес не могла не заметить, что Рикхен затаила в душе немало возражений против богатого банкира и что полномочия коменданта города в отношении этой души превышают положенные границы. Поэтому не ради самого коменданта, а с целью предотвратить любую чрезмерную поспешность и — как результат — возможное несчастье, добивалась она отсрочки обручения банкира с ее дочерью. Ей хотелось бы, чтобы молодые люди сначала познакомились и чтобы Фридерика свыклась с мыслью о своей судьбе. Не помешало бы узнать также, заслуживает ли господин фон Хан сердца Фридерики. Поэтому предусмотрительная мать не сделала господину Бантесу ни одного упрека по поводу его выбора, хотя он до самого дня рождения скрывал от нее свое решение относительно руки их дочери — событии, к которому госпожа Бантес относилась далеко не равнодушно. Она слишком хорошо знала господина Бантеса: любые упреки только подстегнули бы его упрямство в этом деле. Именно поэтому она завела разговор с ним об этом и посеяла в нем сомнения, что, к ее радости, произвело на него должное впечатление. По той же причине еще в день рождения написала она письмо в столицу одной своей знакомой, чтобы осведомиться о моральных качествах господина фон Хана. Ответ пришел как раз в тот день, когда хорошая погода внушила такой страх господину Бантесу. В письме подруги господин фон Хан изображался как абсолютно порядочный молодой человек, достойный всяческого уважения и прежде всего — всеобщего сочувствия — не только из-за его болезненности, но и вследствие его почти рабской зависимости от старого, брюзгливого, чудаковатого и жадного отца. Но, как сообщалось дальше, несколько недель назад молодой человек взял на себя ведение всех дел старика. Старый банкир удалился теперь на покой в свое загородное имение вследствие очевидной старческой слабости: он плохо слышал и ничего не видел даже через очки.

Все эти приятные новости подняли настроение госпожи Бантес лучше всякой хорошей погоды.

А другое событие того же дня рассеяло тучи на душе Фридерики и коменданта.

Дело в том, что Вальдрих по поручению госпожи Бантес зашел в комнату Рикхен. Девушка сидела у окна, склонив голову на новую арфу.

«Фрейлейн, мама хотела бы узнать, не поедете ли вы — в случае хорошей погоды — с нами на прогулку?» — спросил молодой человек.

Рикхен вместо ответа совсем отвернулась от него к окну.

«Ваша милость изволят сердиться? — спросил Вальдрих, полагая, что она разыгрывает его. — Разве я не выпил на завтрак, хотя и без удовольствия, лишнюю чашку шоколада лишь потому, что вы мне приказали? Разве я не вовремя прибыл с парада? Разве я не поддакивал вам самым почтительным образом за столом?»

Ответа не последовало. Постояв еще некоторое время молча, он сделал движение, словно собирался уйти, но затем обернулся к ней и нетерпеливо сказал: «Приходите, Рикхен, — погода чудесная».

Ответом было сдавленное: «Нет». В голосе ее слышались слезы, и это обеспокоило Вальдриха. «Что с вами?» — испуганно спросил он и, взяв ее за руку, которой она опиралась на арфу, принудил встать. «Может быть, мама хочет, чтобы мы все поехали ему навстречу? Он должен сегодня приехать? Она что-нибудь сказала?» — скороговоркой выпалила Фридерика и осушила белоснежным платком свои заплаканные глаза. Лицо Вальдриха омрачилось. Почти раздраженно он сказал: «Фридерика, ты не должна была спрашивать меня об этом. Ты считаешь, что я смог бы тебя пригласить, если бы подозревал нечто подобное? Дай Бог, чтобы он не приехал прежде, чем я уйду отсюда». — «Куда?» — «В другой гарнизон. Сразу же после твоего дня рождения я попросил об этом в письме моему генералу и до сих пор не получил ответа».

Рикхен, огорченно посмотрев на него, сказала:

— Георг, не обижайся, но это было глупо с твоей стороны.

— Я мог и хотел бы, но не имею права здесь оставаться.

— Вальдрих, вы это всерьез? Вы добьетесь того, что я до конца жизни буду обижаться на вас.

— А вы хотите моей смерти, если принудите меня быть гостем на вашей свадьбе?

— Вам никогда не придется быть гостем на моей свадьбе. Кто вам сказал, что я согласилась?

— Вы не можете отказать.

— О Боже мой, но я ведь не могу сказать «согласна»! — воскликнула девушка и закрыла лицо руками. Вальдрих с затаенной болью смотрел на нее. Впервые они в своем разговоре наедине затронули эту тему, хотя она никогда и не выходила у них из головы. На последнем дне рождения, когда они впервые были напуганы возможностью или неизбежностью стать не теми, кем в своей юношеской непосредственности продолжали они себя считать, им открылось, какое чувство привязывает их друг к другу. Эти три предательских праздничных поцелуя заставили их взглянуть друг на друга иными глазами. Оба поняли, что любят и любимы, не нуждаясь в признаниях. Спокойный, все приукрашивавший свет дружбы внезапно превратился в пламя. Оба пытались скрыть это, но тем самым только разжигали его.

Некоторое время спустя Вальдрих снова зашел к ней и чистосердечно спросил ее:

— Рикхен, нам уже нельзя относиться друг к другу по-прежнему?

— Вальдрих, разве мы можем стать друг для друга не теми, кем были прежде?

— Можем ли? Могу ли я? Это невозможно. Ах, я сам не знал, Рикхен, в чем было мое счастье. Только теперь я понял, что если потеряю тебя, то буду сам для себя потерян.

— Ты — потерян, Георг? Не говори так, не заставляй меня страдать. Это ужасные слова! Не повторяй их больше!

— Но если он приедет?

— Бог не оставит нас в беде. Поверь мне, Георг: в тысячу раз охотнее я бы обручилась с «мертвым гостем». Но обещай, что ты не скажешь этого ни папе, ни маме. Я скажу им об этом сама, когда придет время. Вот тебе моя рука, Георг, и можешь не волноваться.

Он взял ее руку в свою и покрыл ее поцелуями.

— От вашего слова теперь зависит вся моя жизнь, фрейлейн! — сказал Вальдрих. — Я не смел даже надеяться на какое-нибудь обещание, но теперь принимаю его от вас, и если вы нарушите свое слово, то сломаете мою жизнь.

— И теперь вы снова будете радостны и счастливы?

— Ах, я никогда еще не был так счастлив, как сейчас!

— Ступай же! — воскликнула Фридерика. — Мама заждалась тебя. Ступай, а я тем временем займусь своим туалетом и вскоре присоединюсь к вам.

Фридерика стала подталкивать его к выходу, но у самой двери разрешила поцеловать себя на прощание. Опьяненный от восторга, Вальдрих вышел из комнаты и сразу направился к госпоже Бантес, чтобы сообщить ей о решении Фридерики. А девушка, не помня себя от счастья, опустилась в кресло и, воспарив в своих радостных мечтах, забыла о поездке. Напрасно ждала ее во дворе коляска. Не выдержав, госпожа Бантес решила сама пойти за дочерью. Та сидела в мечтательной позе, склонив увитую белокурыми локонами головку на грудь и сложив руки на коленях.

— О чем ты тут размышляешь? Или ты молишься? — спросила мать.

— Я разговаривала с Богом.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как ангел в Божьем царстве.

— Ты это всерьез, Рикхен? Похоже, ты плакала?

— Да, я плакала. Но теперь я счастлива, мама. Ступайте к коляске. Мне осталось только надеть шляпу.

Она взяла шляпу и подошла к зеркалу, под которым лежала розовая шелковая лента, повязанная Вальдрихом на именинную арфу. Девушка взяла ее и завязала на талии на манер банта.

На следующий вечер в доме Бантесов состоялось традиционное открытие зимнего салона (в других городах это называется вечеринкой, званым вечером, чаепитием и т. п.). Лучшие семьи городка, любезно и без излишних церемоний, по очереди принимали у себя каждую неделю зимы гостей и за пением, музыкой, разговорами, веселыми играми и шутками коротали длинные зимние вечера. Впрочем, следует заметить, что под играми подразумевались, не карты, которые обычно служили жалким развлечением людям, не умеющим найти компромисс между злословием и скукой в увлекательной светской игре.

В тот вечер у Бантесов и речи не могло быть о пении и музицировании, не говоря уже о шутках и играх. Дело в том, что этой зимой присутствующие впервые собрались вместе, и всем было что сказать друг другу. Учитывая, что через три дня наступал первый адвент, нетрудно было догадаться, что самую обильную пищу для разговоров должен был дать «мертвый гость». Юные фрейлейн морщили носики или разыгрывали скептиков. Кое-кто из них радовался отсутствию жениха, которым, возможно, не пренебрегли бы после адвента; кое у кого сжималось сердце от страха при мысли о том, кому оно принадлежало. Женщины старшего возраста по итогам зрелых размышлений сошлись на том, что история о «мертвом госте» не могла быть от начала и до конца высосанной из пальца. Молодые господа — все без исключения — были настроены скептически. Некоторые втайне желали, чтобы «мертвый гость» пришел и испытал их мужество. Кое-кто из старообразных господ грозил пальцем в сторону молодых бахвалов. К ним присоединились некоторые молодые женщины — и поводов для подтрунивания, обмена колкостями и озорного смеха было более чем достаточно.

— Однако, — наигранно-сердитым голосом воскликнул господин Бантес, — что это за занятие вы нашли себе? Куда ни сунься — кругом только и разговоров, что о «мертвом госте». Разве это лучшее развлечение для моих живых гостей? Гоните прочь этот вздор — вот что я вам скажу. Разговаривайте нормально! И чтобы я не слышал никакого шушуканья по углам и никакого перешептывания о мертвом!

— И я того же мнения! — сказал окружной сборщик налогов. — Лучше уж самая примитивная игра в фанты! Если бы в Хербесхайме также мало боялись живых гостей, как визита раз в сто лет мертвого, то ручаюсь: никто бы не смог свернуть шейки нашим красоткам.

— Хотелось бы знать, как появилась на свет эта глупейшая историйка, — произнес молодой муниципальный чиновник, — к тому же сама легенда стара как мир: до нас не дошла ни одна деталь, которую можно было бы обыграть в каком-нибудь романе или балладе, чтобы извлечь из нее хотя бы такую пользу.

— Как раз напротив, — возразил Вальдрих, — легенда о «мертвом госте» в ее полном варианте, то есть в том виде, как мне рассказал ее один старый охотник, очень длинна и может показаться сегодня чересчур скучной. Именно поэтому ее никто не помнит — и нечего об этом жалеть.

— Как! Вы еще помните эту историю? — в один голос воскликнули многие гости.

— Кое-что смутно припоминаю, — ответил Вальдрих.

— О, вы должны нам ее рассказать! — стали упрашивать его девушки. — Пожалуйста, ну пожалуйста, вы просто обязаны нам ее рассказать!

Ему не помогли никакие отговорки и извинения. К тому же к просьбам женщин присоединились и господа. И вот, наконец, стулья были сдвинуты вместе, и Вальдрих неохотно согласился рассказать легенду в том виде, в каком она дошла до него в пересказе старого охотника. Чтобы сделать историю поинтереснее, он, как сумел, приукрасил ее, поскольку рассказывал экспромтом.

«Уже прошло целых двести лет, — начал он свой рассказ, — с тех пор, как разгорелась Тридцатилетняя война, и курфюрст Фридрих Пфальцский украсил свою голову короной богемского королевства. В свою очередь, кайзер и курфюрст Баварии, объединив под своим началом всех католиков Германии, отправились в поход, чтобы отвоевать ее обратно. Решающее сражение произошло у Белой горы под Прагой. Курфюрст Фридрих проиграл и битву, и корону. Быстрее ветра весть об этом облетела всю Германию. Все католические города восторженно радовались поражению бедного Фридриха, который посидел на троне всего лишь несколько месяцев, за что его прозвали „зимним королем“. Всем было известно, что он, переодевшись и с небольшой свитой, бежал из Праги.

Это было известно и нашим дорогим предкам в Хербесхайме двести лет назад. Они так же любили тогда поболтать о разных новостях в масштабе юрода или государства, как и мы — их внуки. Правда, они были тогда не то чтобы религиознее, а, скорее, неистовее в вере. Так что радость по поводу поражения и бегства „зимнего короля“ была такой же необузданной и, пожалуй, еще более бурной, чем наша — в связи с поражением и бегством императора Наполеона пару лет назад.

Так вот, три очаровательных девушки сидели однажды вместе и болтали о „зимнем короле“. Они были старыми подругами, и у всех троих был жених — то есть каждая имела своего жениха, иначе они бы не были подругами. Одну звали Вероника, другую — Франциска, а третью — Якобея.

— Нельзя было давать улизнуть из Германии королю еретиков! — сказала Вероника. — Пока он жив, будет жить и изрыгать зло и чума лютеранства.

— Да, — воскликнула Франциска, — кто убьет его, может рассчитывать на большое вознаграждение от кайзера, от курфюрстов Баварии, от всей святой церкви и папы. Да что там: ему гарантирован рай после смерти!

— Я хочу, — размечталась Якобея, — чтобы он приехал в наш город; о, как я хотела бы этого! Он тогда умер бы от руки моего любимого. И тогда мой любимый станет в награду за это по меньшей мере графом.

— Это еще вопрос, — сказала Вероника, — станет ли делать тебя твой любимый графиней; едва ли у него достанет мужества для такого героического поступка. А вот мой — стоит мне только кивнуть — сразу же возьмется за меч и собьет с коня „зимнего короля“. И графство уйдет у тебя из-под носа.

— Не стоило бы вам обеим тут разглагольствовать! — сказала Франциска. — Мой любимый ведь самый сильный. Разве не был он на войне капитаном? И прикажи я ему зарубить хоть самого турецкого султана на троне — он, не колеблясь, пойдет и зарубит. Так что не очень радуйтесь по поводу графства.

В то время, пока девушки продолжали дележ графства, с улицы до их слуха донесся громкий топот конских копыт. Все три тут же устремились к окну. На дворе была ужасная погода: дождь лил как из ведра, и потоки воды, падая с крыш и вытекая из желобов, затопляли улицы. Завывал ураганный ветер, бросавший эти потоки на стены и окна домов.

— Не дай Бог! — воскликнула Якобея. — Кто в такую погоду находится в пути, тот определенно не по своей воле.

— Таких подгоняет только жестокая беда! — сказала Вероника.

— Или нечистая совесть, — вставила Франциска.

Напротив их дома, возле трактира „У дракона“, остановились и торопливо спешились тринадцать всадников. Все — кроме одного в белом, который зашел в трактир, — остались с лошадьми. Вскоре вышел хозяин со слугами. Лошади были отведены в конюшню, а господа — в трактир. Несмотря на дождь, на улице собрался народ, чтобы поглазеть на незнакомых всадников и их лошадей. Самая красивая лошадь была у господина в белом: тоже белая и в дорогой сбруе.

„Если бы это был „зимний король“!“ — отвернувшись от окна, в один голос воскликнули девушки и многозначительно посмотрели друг на друга округлившимися глазами.

В это время на лестнице раздался шум, и вот уже в комнату входят три жениха этих девиц. „Вы еще не знаете, — воскликнул один из них, — что в нашем городе объявился „зимний король“.“ — „Может подвернуться неплохой улов!“ — сказал второй. „У этого длинного тощего типа в белом мундире написан страх на лице“, — воскликнул третий.

Радостное возбуждение охватило девушек. Снова они пристально уставились друг на друга округлившимися глазами. Они словно разговаривали друг с другом взглядами, и, похоже, их взгляды нашли общий язык. Внезапно они протянули друг дружке руки и, не сговариваясь воскликнули: „Пусть будет так! Теперь мы все трое заодно“. Затем они разжали руки, и каждая направилась к своему жениху.

Вероника говорила своему: „Если мой милый выпустит „зимнего короля“ живым за стены города, то я лучше стану содержанкой этого короля, чем законной супругой моего возлюбленного. Клянусь честью!“

Франциска сказала своему: „Если мой милый позволит „зимнему королю“ пережить эту ночь, то я скорее поцелуюсь со смертью, чем с моим милым, — и напрасно он будет дожидаться свадьбы. Клянусь честью!“

Якобея говорила своему жениху: „Ключик от тайничка невесты будет утерян навеки, если завтра мой единственный не покажет мне свой меч, обагренный кровью „зимнего короля“!“ Все три жениха порядком струхнули, однако вскоре снова воспряли духом, увидев, что их прекрасные девушки бросают на них самые обворожительные взгляды, дожидаясь ответа. Никто из них не хотел отставать от других; каждому хотелось быть только первым и геройским поступком доказать пылкость своих чувств. Таким образом, все трое поклялись, что „зимнему королю“ не дожить до рассвета.

Молодые люди попрощались со своими невестами, которые тут же сели кружком и, не скрывая радости, стали болтать о вечной славе их суженых и о том, как они надеются разделить графство. А трое молодых мужчин, посовещавшись, сразу же пошли в трактир „У дракона“, заказали вина и за разговором стали наводить справки о незнакомцах: кто из прибывших был „зимним королем“, где он должен был спать и хорошую ли комнату ему дали, хотя все они так хорошо знали трактир, что нашли бы ее с завязанными глазами.

И так они пили и веселились до глубокой ночи. Еще задолго до рассвета двенадцать незнакомцев, несмотря на сильное ненастье, поспешно ускакали прочь. Тринадцатый остался лежать в луже крови на кровати. Ему были нанесены три смертельных раны. Никто не мог сказать, кем он был; однако хозяин ручался, что это мог быть кто угодно, только не „зимний король“. И он оказался прав, поскольку „зимний король“, как известно, благополучно добрался до Голландии, где и жил некоторое время. Мертвый гость еще в тот же день из христианской любви к ближнему был похоронен, но не на кладбище — в освященной земле, рядом с останками других христиан-католиков, — а как предположительный еретик — на живодерне, без отпевания.

С тревогой на душе ждали три невесты прихода своих любимых, чтобы уплатить им сладкую дань. Но те все не приходили. Девушки посылали за ними во все дома и искали их по всему городу, но с того полуночного часа их никто больше не видел. Ни хозяин трактира, ни его жена, ни горничные со слугами ничего не могли сказать о том, куда они пошли и что с ними.

Тут бедные девушки сильно опечалились: они плакали день и ночь и раскаивались в том злодейском приказании, которое они дали своим преданным и мужественным женихам.

Больше всех втайне горевала очаровательная Якобея, так как это она первой вслух заявила перед своими подругами о покушении на жизнь „зимнего короля“. Два дня прошло с той несчастной ночи, и уже кончался третий. Ни невесты, ни встревожившиеся родители женихов ничего не знали о судьбе молодых людей.

И вот в один прекрасный день в дверь Якобеи постучали, и в комнату вслед за тем вошел благородного вида незнакомый мужчина, спросив о девушке, которая в это время плакала, сидя подле родителей. Незнакомец держал в руке письмо, которое ему якобы передал в дороге один молодой человек с просьбой доставить его в город. О, как радостно вздрогнула Якобея: письмо было от любимого!

Между тем стало уже поздно. Мать вышла из комнаты, но затем быстро вернулась, неся в руках две зажженных лампы, чтобы прочитать письмо и получше разглядеть незнакомца. Это был рослый, худощавый мужчина приблизительно тридцати лет, одетый во все черное: на голове у него, по обычаю того времени, была большая шляпа с развевающимися черными перьями; на нем — черный камзол с отложным кружевным воротником, покрывавшим плечи; черного цвета нижняя одежда и высокие сапоги; на поясе он носил меч, рукоятка которого была отделана золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Драгоценные камни, переливаясь, сверкали и в перстнях, украшавших пальцы его рук. Его лицо, с правильными благородными чертами, несмотря на огненный блеск его глаз, было бледным и землистым, что еще больше подчеркивал его черный наряд. Пока он сидел, отец при свете лампы читал письмо следующего содержания: „Мы убили не того! Так что, милая, прощай, поскольку ключик от невестиной комнаты я потерял. Я еду на войну с Богемией и постараюсь найти себе другую невесту, которая не станет требовать от своего любимого пурпурно-красный меч. Утешься, как утешил себя я. Шлю тебе обратно твое кольцо“. Кольцо выпало из письма.

Услышав прочитанное ей, Якобея чуть не потеряла сознание, а Затем, заливаясь слезами, стала проклинать неверного. Мать с отцом утешали бедное дитя, а незнакомец галантным тоном произнес: „Если бы я знал, что этот злодей поручает мне доставить вам такое несчастье, то — не будь я графом фон Греберном, если бы я не познакомил его поближе с моим добрым мечом. Утрите слезы с ваших прекрасных глаз, милая девушка: одной-единственной жемчужной слезинки на ваших розовых щечках достаточно было бы для того, чтобы погасить пламя вашей любви“.

Но Якобея безутешно плакала. Наконец граф удалился, предварительно спросив разрешения еще раз навестить прекрасную страдалицу на следующий день.

Он и в самом деле явился на следующий день и, застав Якобею одну, так заговорил с ней:

— Я всю ночь не мог заснуть, думая только о вашей красоте и ваших слезах. Обещайте мне вашу улыбку, чтобы мои бледные от бессонной ночи щеки снова окрасились румянцем.

— Разве я могу улыбаться? — сказала Якобея. — Изменник вернул мне кольцо и разбил мое сердце.

Граф взял у нее из руки кольцо и выбросил его в окно, воскликнув: „Туда ему и дорога! О, как я хотел бы предложить вам взамен более красивое! — При этих словах он снял с пальца и положил перед ней на стол свое самое красивое кольцо, добавив при этом: — Как хорошо подошел бы ко всем этим кольцам и к каждому в отдельности графский титул!“

Якобея покраснела от смущения и отодвинула в сторону роскошное кольцо. „Не будьте так жестоки, — сказал граф. — Увидев вас однажды, я уже не могу не думать о вас. Нельзя оставаться в долгу перед женихом, который отвергает невесту. Это будет сладкая месть. Мое сердце и графство у ваших ног“.

Неохотно слушала Якобея его речи, хотя в душе и соглашалась с графом относительно мести изменнику. О многом они еще говорили друг с другом. Хоть речи графа были галантны и скромны, да сам он был не так красив, как ее бывший жених: слишком бледным и землистым было его лицо, но стоило ему заговорить, как Якобея вдруг забывала о цвете его лица. И поскольку ничто не может продолжаться до бесконечности, то и она перестала, наконец, плакать и даже стала изредка отвечать улыбкой на шутки графа.

Слух о том, что в Хербесхайме живет богатый господин, который держит роскошно одетых слуг и буквально бросает деньги на ветер, разнесся вскоре по всему городу. Скоро всем стало известно и то, что он доставил письмо от пропавшего жениха Якобее. Вероника и Франциска, услышав это, поспешили к своей подруге, надеясь через нее узнать у графа что-нибудь о судьбе остальных двоих женихов.

Якобея не стала отказывать своим подругам в их просьбе. И поскольку граф изъявил желание сам навестить скорбящих подруг, чтобы на основании описаний разобраться, о каких женихах шла речь, девушка сердечно поблагодарила его.

Она относилась к нему уже более благосклонно: рассматривая ночью дорогое кольцо, девушка пораскинула умом и решила: „Стоит мне только пальцем пошевелить — и графство будет у моих ног, причем мне не придется его делить с Вероникой и Франциской. Изменник, сам того не ведая, своим поступком поможет мне стать графиней“. И она показала родителям драгоценность, оставленную графом на столе, рассказав им о его предложении и сказав попутно о его несметных богатствах. Родители были настолько поражены, что долго отказывались верить ее словам. Но когда граф снова явился и самым учтивым образом спросил, не позволят ли они ему подарить их дочери одну безделицу к воскресному наряду, отец с матерью всерьез задумались над словами Якобеи. Посовещавшись, они решили между собой: „Упускать такого зятя было бы глупостью“.

Теперь они стали всячески уговаривать дочь, часто оставляли ее наедине с графом, угощая его вкусными закусками и дорогими винами, — и все это чуть ли не до самой ночи. Он, в свою очередь, ни разу не ограничился одними словами благодарности — и родители не могли натешиться его щедрыми подарками. Якобее в душе льстила мысль о том, как она — в качестве будущей графини фон Греберн — станет предметом зависти и восхищения всего города, поэтому со все большим сочувствием выслушивала она пылкие признания нового возлюбленного.

Тот, однако, оказался большим пройдохой. Дело в том, что Вероника, которую он как-то навестил, показалась ему еще более прекрасной, чем очаровательная Якобея, а увидев напоследок белокурую Франциску, граф нашел остальных просто безобразными. Как белокурой Франциске, так и черноволосой Веронике почти слово в слово пересказал он одну и ту же историю об их возлюбленных. По пути граф якобы встретил всех троих молодых людей на одном постоялом дворе в тот момент, когда те, с полными бокалами, непристойно заигрывали с двумя юными девицами. Молодые люди, по его словам, собирались отправиться на войну с Богемией, прихватив с собой заодно и этих шлюх. Из разговора с ним они-де узнали, что он будет проезжать мимо Хербесхайма, и кто-то из этих господ написал письмо Якобее, попросив передать его девушке. Остальные, по словам графа, лишь посмеялись над этим бывшим женихом: они-де со своими веселыми девочками найдут более веселое занятие, чем писание писем. Граф же, если ему будет не в тягость, может передать их бывшим невестам, что их бывшие женихи едут на войну с Богемией, так как они совершили-де по их милости дурной поступок. Вместо писем молодые люди якобы передали ему обручальные кольца, добавив, что их бывшие невесты могут поискать себе утешения у других мужчин, которым эти кольца гораздо больше подойдут, чем им.

Веронику граф уже пытался убедить, что кольцо пришлось бы ему впору; Франциске же он сказал, что оно словно создано было исключительно для него. Ласково утешая их, он спрашивал: „Заслуживает ли таких слез жених, злодейски бросивший свою милую и, обласканный любовницей, поправший вместе с кольцом и ее девичью честь?“ С каждой из девушек ему удалось сыграть свою роль так же блестяще, как и с Якобеей, и — в конце концов — всех он сумел утешить: каждую ублажал подарками, предлагал свое сердце и графский титул — и все три скоро привыкли к его бледному лицу.

Однако подружки скрывали друг от друга свои отношения с графом и связанные с этим расчеты: каждая из них боялась, как бы другая не переманила богатого любовника в свои сети. Они больше не ходили друг к другу в гости, как прежде, и каждая очень рассердилась, узнав, что граф поддерживает отношения с остальными. Ревнуя его к другим, каждая старалась опередить подруг и сначала сносила его ласки, а затем и сама, наконец, стала отвечать на них с тем, чтобы сильнее привязать к себе этого воздыхателя.

Никого так не устраивали вспышки ревности, как самого графа, так как благодаря им ему в короткий срок удалось подчинить себе всех трех красавиц. Он, правда, клялся и божился перед каждой из них, что остальные ему кажутся уродливыми и глупыми, но ему-де из вежливости необходимо время от времени навещать их. Но и эти отговорки, в конце концов, перестали ему помогать. Когда же каждая из девушек стала требовать, чтобы он — для подтверждения своей истинной любви — стал полностью избегать остальных, графу удалось изобразить крайнее смущение. Вслед за тем он выдвинул контрусловие: форменное обручение и обмен кольцами в присутствии родителей, а затем — тихий часок ночью, когда можно будет без помех мило поболтать о приготовлениях к свадьбе в графском дворце и свадебном путешествии.

Каждой из трех красавиц пришлось пообещать ему это, и уговор скрепили поцелуями. Но, целуясь с графом, каждая спросила его: „Дорогой граф, ну почему же вы так бледны? Да смените же свой черный наряд, в нем вы кажетесь еще бледнее“, — на что он неизменно отвечал: „Я хожу во всем черном, потому что таков мой обет. В дни свадьбы я появлюсь в таких же красно-белых одеждах, как и твои щечки, дорогая!“

Таким образом граф обручился с каждой, причем в один и тот же день. Потом, под покровом ночи, он обошел поочередно спальни всех трех девушек. Все произошло прямо той же ночью. На следующее утро родители пошли будить их, поскольку те, как им показалось, слишком уж заспались. Однако девушки лежали в своих постелях уже холодные и с вывернутыми шеями.

С улицы можно было слышать в этот утренний час громкие вопли, доносившиеся из всех трех домов. Перепуганный народ столпился перед домами, из которых неслись крики: „Убили! Убили!“ Поскольку подозрение падало на графа фон Греберна, люди пришли к трактиру „У дракона“, куда вскоре, протискиваясь в толпе, вошли судебный рассыльный и стражник. Хозяин трактира сокрушался по поводу того, что его постоялец исчез со всей своей прислугой, так что никто не заметил его отъезда. Все до единой его вещи словно испарились, хотя никто их не выносил; из тщательно запертой конюшни было выведено много породистых жеребцов графа, но ни прохожие на улицах, ни стража на воротах ничего не заметили.

Люди были перепуганы, и каждый человек, проходивший мимо домов трех несчастных невест, осенял себя крестным знамением. Горестные стенания не смолкали в них, однако всем показалось довольно странным, что ни богатых подарков, ни роскошных свадебных платьев, которые дарил граф, ни жемчужных ожерелий, ни колец с драгоценными камнями, ни бриллиантовых крестиков (несмотря на тщательные поиски) найти не удалось.

Гробы трех девушек сопровождала до городских ворот лишь небольшая кучка людей, одетых в черное. И когда тела девушек в гробах были поставлены на землю кладбища при церкви святого Севальда и все приготовились слушать отходную, от сопровождавшей гроб процессии отделился и отошел в сторону какой-то высокий человек, которого здесь прежде не видели. Смотревшие ему вслед были поражены тем, что его изначально черная одежда на глазах приобретала белый цвет, а на белом камзоле проступили три красных пятна, из которых явственно сочилась кровь. Направился этот длинный бледный человек прямо к живодерне.

„Дева Мария! — воскликнул хозяин трактира. — Это же мертвый гость, которого мы приволокли сюда двадцать один день тому назад!“

Ужас охватил всех присутствовавших на кладбище, и, не помня себя, люди бросились наутек? Порывы ураганного ветра со снегом и дождем сбивали их с ног. Три дня и три ночи гробы стояли непогребенными возле вырытых могил.

Когда же, наконец, городские власти приказали опустить гробы в могилы, и родители, совершая последнее доброе деяние по отношению к своим дочерям, выложили крупные суммы денег отважным людям, решившимся взяться за Это опасное дело, то каково же было удивление мужчин, которые, подняв гробы, нашли их такими легкими, словно в них, несмотря на плотно прибитые крышки, ничего не было. Один из них, придя в себя, принес стамеску и молоток, а другой — пошел за домовым священником. Когда гробы открыли, в них ничего не оказалось: ни самих покойниц, ни подушечек, ни саванов. Так их и похоронили пустыми».