<p>А. Смуров</p> <p>Рассказ о плавающем острове</p>

Потому что без полночных сказок Нет житья ни людям, ни зверям.

В. Луговской

Еще до резолюции мне пришлось съездить в Старосельск, городок, отстоявший примерно на сто километров от железной дороги. Ямщик торопился попасть засветло, но мы проехали заставу, только когда на черном небе уже ярко зажглись северные звезды и в морозном воздухе гулко звенели церковные колокола, призывая ко всенощной. Из неплотно прикрытых ставень на заснеженные улицы падали красноватые полоски огня топившихся печей. Тишина субботнего вечера навевала покой и дрему.

Резко скрипнув полозьями и последний раз прозвеня бубенцами, тройка остановилась у серого бревенчатого дома с тяжелой одностворчатой дверью, обитой ржавыми железными полосами.

— Вот вы, барин, и приехали, — ласково улыбнулся рыжебородый ямщик, доставая мои чемодан. — Через часок и я залягу на печку.

Встретила нас хозяйка дома, сухонькая старушка с приветливым лицом и руками, вымазанными тестом.

— А мой-то Иван Дмитрич в церковь ушел. Извините уж его: он вас раньше дожидался. Придется вам поскучать в гостиной, пока я по хозяйству управлюсь. С дорожки-то, может быть, закусите до ужина?

От еды я категорически отказался и, сняв шубу, прошел в большую, устланную половиками комнату. Запах сдобного теста сменился крепким смешанным запахом старого дерева, лампадного масла и восковых свечей. При свете бронзовой керосиновой лампы, подвешенной над круглым столом, блестели подлокотники полужесткого орехового дивана, обитого коричневым репсом, и таких же тяжелых кресел с овальными спинками. В простенках высились два трюмо с потускневшими зеркалами. Передний угол был занят божницей со старинными иконами и восьмигранной лампадой рубинового стекла. В противоположном углу пестрели узорчатые кафели печи с ярко начищенной медной дверкой. На дверях и на окнах застыли складки портьер темно-коричневого сукна. Фикусы и столетники на высоких подставках полускрывали висевшие на стенах гравюры с изображением старинных кораблей.

На вязаной скатерти стола покоилась толстая книга в потертом кожаном переплете.

К ужину вернулся Иван Дмитриевич, плотный старичок с дымчатой бородой по пояс.

Прежде всего он позаботился, чтобы меня, по его словам, не убила скука:

— Как человеку ученому, хочу подарить вам вот эту книгу, пространное заглавие которой с точностью объясняет самую суть: «Манускрипт, сиречь рукопись, князя Всеволода Глебовича Белозерского, в коем собственноручно собраны различные занимательные епизоды, до морских и сухопутных дел касающиеся, не без исторического значения оных». Сам я, кроме библия, других книг не читаю, занятый строительством моделей морских судов. А вам в знак родства и особой приязни вручаю данный труд: ваша матушка двоюродной сестрой мне приходится. И, пожалуйста, не протестуйте и не возражайте. А сейчас пока берите вашу рюмку с прекрасной калганной настойкой и пейте. Замечательное средство против простуды.

Так я сделался обладателем «манускрипта». Этот тяжелый фолиант закован в прочную броню из свиной кожи, натянутой на деревянные дощечки. В нем три сотни листов тряпичной бумаги бледно-голубого цвета, исписанной похожими на тушь не выцветшими от времени чернилами. Я передам вам своими словами записанный в нем рассказ о плавающем острове.

Когда я, гостя в Старосельске, сидел в теплой комнате, слушал вой метели за окном и спокойно перелистывал страницы объемистого труда князя Белозерского, мне, сознаюсь вам откровенно, приятно было чувствовать, что беспокойные и мрачные годы, описанные в особенно заинтересовавшем меня морском «епизоде», унеслись, как уносятся мокрые снежинки, гонимые западным ветром. Старомодная обстановка комнаты как нельзя лучше гармонировала с описанным. Понятнее воспринималась эпоха, в которую жил отец автора, мичман флота князь Глеб Борисович Белозерский, эпоха доносов и арестов, эпоха процветания всяких проходимцев, взлелеянных любимцем императрицы, заносчивым выскочкой Бироном.

Итак, начнем рассказ.

Мичман Белозерский прибыл в Архангельск часов в семь утра и, наскоро закусив горячим рыбником, отправился, как было приказано, на остров Соломбаль.

В просторной избе у входа в Адмиралтейство его ожидал Генрих-Готлиб Гольденберг, назначенным императрицей Анной руководителем Восточной экспедиции. Вошедшего в комнату мичмана приветствовал легким кивком бледный человек с бесцветными глазами и белесыми, как у телят, ресницами. Сидя за чисто выскобленным столом, он не то смахнул трубочный пепел с черного рукава суконного кафтана, не то пригласил гостя садиться на единственную скамью, приютившуюся у квадратного окна.

Мичман сказал:

— Здравия желаю! — протянул запечатанный конверт и сел на середину скамьи.

Гольденберг медленно потушил трубку, вскрыл конверт, стараясь не повредить печать, и несколько раз перечитал письмо, далеко отставляя его от себя и снова поднося к длинному, искривленному влево носу, как будто определяя по запаху его подлинность.

— О, майн готт! Это есть высокая честь иметь поручение от самой императрицы. Но никакой высокой чести командовать русскими мужиками. — Он потер узловатые пальцы с обкусанными ногтями. — Вы, господин мичман, как мой ближайший помощник, также не совсем довольны этим?

Белозерский презрительно скривил губы:

— Мне, как моряку, случалось разное. Бывало, и на чисто отмытую палубу сверху летела всякая дрянь. Я привык ко всему.

Смех Гольденберга был похож на кваканье лягушки:

— Как вы сказали? Бывало, и снизу дрянь и сверху дрянь. Вы очень остроумный молодой человек. Я думаю, что по окончании рейса буду иметь счастье отлично аттестовать вас его сиятельству герцогу Курляндскому. В вашем роду не было немцев?

На обветренных щеках мичмана вспыхнул багровый румянец.

— Я, государь мой милостивый, имею честь принадлежать к одному из стариннейших русских княжеских родов, ведущих начало от самого Рюрика.

Гольденберг понимающе закивал головой:

— О, Рюрик, Рюрик! Этот северный рыцарь. Колоссаль! Мы с вами будем завтракать вместе.

— Благодарствую, — холодно ответил мичман. — Я уже позавтракал.

— В таком случае, дело — прежде всего. Я сам не буду завтракать, пока мы не примем нашего шкипера.

И, отодвинув окно с натянутым на раме бычьим пузырем, крикнул во двор:

— Позвать господина Рубцова! Живо!

Через несколько минут дверь широко распахнулась, и почти половину комнаты заполнил широкоплечий великан в крытой домашним сукном шубе. Тщательно расчесанная русая борода и подстриженные в кружок волосы, насмешливые голубые глаза и чистое румяное лицо без слов говорили о его происхождении. Предки Рубцова покоились не в монастырских усыпальницах, не в фамильных склепах, даже не под березовыми крестами сельского кладбища. Их последний сон охраняли холодные волны Белого моря, родовой могилы смелых поморов.

— Почто меня спрашивал, господин начальник? — пробасил Рубцов, не выражая особой почтительности к сидевшему за столом немцу.

Тот кивнул в сторону гостя:

— Вот это есть второй твой начальник — князь…

— Мичман флота князь Глеб Борисов Белозерский. Будем вместе с тобой заправлять морем, поскольку господин Гольденберг в корабельных делах не наторел и только дюж командовать, — улыбнулся мичман.

Гольденберг значительно сказал:

— Сейчас мы будем осматривать наш корабль. Если князь не найдет в нем, как говорится, изъянов, то завтра выходим в море. Я имею строгий приказ от самой государыни. — Он поднял указательный палец. — Едем на корабль.

У причала высилось трехмачтовое судно с округлыми боками яйцевидной формы. На первый взгляд казались неуклюжими и его темные бока, и низкие надпалубные постройки, и маленькие надтрюмные иллюминаторы, и тяжелая носовая часть. Что-то в нем напоминало топор, обращенный вперед не лезвием, а обухом. При этом даже с первого взгляда чувствовалась его особая прочность.

— Как вам нравится подобным деревенский башмак? — Поднимаясь по трапу, Гольденберг презрительно ткнул ногою в одну из дубовых досок правого борта.

Мичман пожал плечами:

— Имея подобные башмаки, можно пешком исходить полсвета. На таком корабле во льдах плавать не страшно. С древних времен поморы округлой формой бортов от ледяного давления спасаются. В России известны такие суда, раньшипами называемые.

— О, вы, русские, любите оригинальничать! Ни в Англии, ни в Голландии таких судов не строят.

В разговор вступил шкипер:

— Невысоко ценил корабельное искусство иноземцев покойный государь император Петр Алексеевич. Возвратясь из Голландии, он самолично изволил сказать моему деду, что тамошние мастера строят просто по навыку и опыту, без всяких хитростных чертежей.

Гольденберг нетерпеливо потряс рукой:

— Да-да-да. Может быть… Но готово ли судно к плаванию?

— Вполне, — сказал Белозерский.

— Можно выходить хоть сейчас, — подтвердил шкипер.

— Тогда я занимаю эту каюту и завтра с рассветом прибуду на судно. У меня еще есть дела в городе. А вы, князь?

— Я сейчас переберусь сюда. На берег сходить не буду. Тебе-то, господин шкипер, есть с кем проститься…

— Нет, ваше сиятельство. Семья моя осталась в Старосельске, откуда и сам я родом. Мой дом — на корабле.

— В Старосельске? — удивился мичман. — Верстах в сорока от него имение наше находится…

Рубцов широко улыбнулся:

— Был раз в имении вашем. По заказу вашего батюшки речную пристань оборудовал.

Гольденберг искоса поглядел на обоих:

— О майн готт! Значит, старые знакомые.

Вечером шкипер постучался в каюту мичмана:

— Простите меня, ваше сиятельство, если совет дам. Будьте подальше от господина Гольденберга. Наслышан я: пакостник он великий и Тайной канцелярии доносчик. К самому герцогу вхож.

Белозерский похлопал Рубцова по плечу:

— Спасибо, Дмитрий Ефимыч. Только я и сам не жалую господина начальника и дружбы его чураюсь.

Начальник экспедиции прибыл на судно с зарею. Лицо его было синее, как у утопленника. Шатающейся походкой он доплелся до дверей каюты и еле слышным голосом приказал вызвать к себе мичмана.

— Я совсем заболел от горя, князь. Вчера вечером при заключении сделки со знакомым купцом я получил письмо из дома. Родителя моей невесты требуют крупный залог в обеспечение нашего счастья.

Белозерский сочувственно посмотрел на немца:

— Что же вы решили, господин Гольденберг?

— Буду несколько дней сидеть в каюте и думать, как раздобыть деньги. Командуйте пока вы.

Мичман поклонился:

— Приложим силы к благополучному завершению экспедиции. Не горюйте, сударь!

Зашуршали распущенные паруса, и корабль повернулся кормой к городу.

Шли, отклоняясь в стороны. Северо-восточный ветер не давал возможности полностью попользовать полезную площадь парусов.

За дни плавания по Белому морю Белозерский хорошо ознакомился с судовой командой. Все матросы показали себя опытными моряками, способными и закреплять снасти и стоять у штурвала. Это были пожилые поморы, с полуслова понимающие приказания шкипера. К Рубцову они относились, как к родному отцу. Сам шкипер частенько захаживал в свободное время в каюту мичмана, любившего послушать неторопливые рассказы бывалого человека.

Подчиненные знали взаимоотношения начальников. Как-то, проходя по верхней палубе, мичман слышал отрывок разговора двух матросов:

— Князь да Дмитрий Ефимов немцу не чета.

— С такими по морю ходить можно.

Гольденберг начал задыхаться в прокуренной каюте. Было душно, и сильно болела голова. У выхода в Студеное море он с кряхтеньем и стонами выбрался на палубу. Какой-то комок вертелся в горле. Приходилось его заглатывать, а сухой рот судорожно ловил холодный ветер и не мог справиться с противным комком. Палуба то вставала перед глазами уходящей к серым облакам стеной, то с грохотом проваливалась куда-то, и в глазах рябило от белых барашков, срываемых ветром с гребней изумрудных воли. Цепко ухватившись за фальшборт. Гольденберг злобно поглядывал на пробегавших мимо веселых матросов. Он поминутно склонялся к бьющим о борт волнам, стараясь освободиться от ворочающегося в горле комка.

— О майн либер мутерхен! Зачем я связался с этой аферой? О деньги, деньги!

Заметив стоявшего на мостике Рубцова, он собрал силы и крикнул пронзительно и жалобно:

— Эй, шкипер! Отверните корабль, чтобы не так качало… Ой, какое мученье!

Тот отрицательно покачал головой:

— Волна захлестнет. Опрокинемся.

Только через неделю после выхода из Архангельска отощавший и ослабевший начальник экспедиции смог проглотить несколько ложек щей. Мичман, его компаньон по столу, с аппетитом доедал большой кусок солонины.

— Когда мы вернемся, князь, прошу засвидетельствовать, что за все сие время я имею право получить кормовые деньги.

— Да вы, сударь, сидите-ка лучше в каюте, чтобы вас не мутило от волн. Смотрите, какими ледяными горами балует нас Студеное море…

На горизонте проплыла гора, похожая на стоящую у обрыва женщину.

— Точь-в-точь богиня Венус из Летнего сада в Санкт-Петербурге.

— Дорого бы я дал, — прошептал Гольденберг, — чтобы сидеть сейчас там, а не в этой холодной каюте! Но что поделаешь? Сам герцог предложил мне возглавить экспедицию… Да, океан — это не Невская першпектива. Не место для прогулок… Изволь разыскивать в этом хаосе тумана и снега ушедших ранее нас господ Беринга, Чирикова и Шпанберга. Я хоть и не имею морского образования, но могу распорядиться любым предприятием. Его сиятельство герцог очень большого мнения о моих способностях.

В каюту вошел Рубцов:

— Господа начальники, запас пресной воды иссякает. Осталось полторы бочки. На полдень от нас имеется остров. Как изволите распорядиться?

Белозерский внимательно просмотрел висевшую на стене рукописную карту:

— Имеется река. Придется запастись водою.

— Я бы считал излишней подобную остановку, — возразил Гольденберг. — Нам троим запаса воды хватит надолго, а команда может растаивать лед или хлебать морскую водицу. Матросские желудки неприхотливы.

— Видно, что господин начальник не принадлежит к сословию рейтарскому… — начал Белозерский.

— У моего отца в Риге мясная лавка. А что?

— А то, — спокойно продолжал князь, что ни вашему отцу, ни вам, сударь, не ведомо: на непоеной лошади далеко не уедешь. Надо приставать к острову.

Шкипер благодарно взглянул на мичмана:

— Должно, остров обитаем.

Гольденберг презрительно фыркнул:

— Какие же дикари существуют здесь?

— Самоди, а по-нашему — самоедь, господин начальник.

— Пожиратели люден или… как это? Людоеды?

— Никак нет, северные люди, что по снегу сами едут, на лыжах скользить они с давних времен привычны.

Корабль вошел в небольшую бухточку, окруженную голым, пустынным берегом. На невысоких холмах шуршал под ветром сухой кустарник. Только узенькая речка немного оживляла унылую картину, освещенную июньским незаходящим солнцем. Справа от реки темнело около десятка крытых берестой чумов. У входа в крайний играли голые дети. Приземистая женщина в потертой панице и в меховых чулках разрезала костяным ножом оленье мясо.

— Какие животные! — сплюнул Гольденберг. — Нога моя не пройдет по этой земле. Это свиньи, а не люди.

Изнутри на каютной двери загремел засов.

Пообедав в одиночестве, мичман отправил для переговоров со старшиной рода двух поморов, знающих туземный язык, и вместе со шкипером Рубцовым тщательно осмотрел все корабельные помещения.

Через полчаса палуба заполнилась местными жителями. Один помогали матросам грузить бочки с водой, другие дарили членам экипажа разные изделия из кости, топкие и изящные, как кружевные манжеты князя Белозерского. Самоди охотно брали взамен стальные ножи, топоры, багры и другие необходимые в их несложном хозяйстве предметы. Хоть и надеялся Дмитрий Ефимович Рубцов на своих подчиненных, но не уходил с палубы, внимательно следя, чтобы туземцам не было никаких обид и чтобы кто-нибудь из матросов не пустил в обмен судового запаса водки.

А у каюты мичмана старики благодарили князя за подаренные им абордажные кортики. И они предупредили:

— Худо будет. Большой ветер пойдет и великие льды сдвинет. Туман глаза отведет. Снег землю закроет. Начальник хороший человек. Начальнику в воде умирать не надо.

— Худо будет, — поддакивал старейшина. — Сиди у нас.

Ночью погода заметно испортилась. Пошел густой снег. Старинные приметы не солгали.

Запас воды был пополнен, но ни мичман, ни шкипер не решались покинуть остров.

Однажды на палубе появился Гольденберг, закутанный в длинную шубу.

— Долго мы будем… как это по-русски?.. морозить тараканов? Может быть, вам, господин Рубцов, и доставляет особенное удовольствие проживать здесь вместе с этими скотами, а мне нет.

Шкипер показал на обледенелый рангоут:

— Мачты и реи замерзли, господин начальник. Наипаче замерзнем мы с вами. Сквозь снег даже птица не пробьется к своему гнезду.

— К черту этот остров! — топнул ногой Гольденберг. — Пока мы отсюда не тронемся, я даже на палубу не выйду. Не желаю мерзнуть в этой щели…

Дверь в каюту заскрипела.

— Слава те, господи! — прошептал стоявший у судового колокола седобородый матрос. — Хоть бы век не видеть твоей злющей хари!

Дмитрий Ефимович приложил палец к губам, а потом погрозил им седобородому.

Корабль застрял на месяц.

Из запертой каюты начальника экспедиции частенько просачивался запах дешевого табака и тминной настойки. Иногда посланный с обедом матрос приносил кушанья обратно. Даже свежее оленье мясо, приобретенное у ненцев, не прельщало обалдевшего от пьянства начальника. И днем и ночью от него можно было услышать либо ругань, либо невнятное бормотание:

— Проклятая страна! Зачем я поехал в эту Россию?..

— Что будем делать? — спросил Рубцов у мичмана. — Июнь на исходе, а мы летом зимовку устроили. По началу судить не приходится. Из Архангельска шли — радоваться надо. Бойко щи хлебали, а до каши так и не добрались.

Мичман тяжело вздохнул:

— Отойдем с острова — посмотрим. Коли вперед дороги нет, назад возвращаться придется.

Судно обогнуло остров с юга. Долго перед глазами матросов темнели ненецкие чумы, выглядывавшие из-за корявых ветвей кустарника. Долго по берегу бежали местные жители, приветливо махая руками.

Когда островок скрылся за горизонтом, путь кораблю преградили плывущие с севера, размытые водой и иссеченные ветрами ледяные поля. Корабль, обходя их, пытался прорваться к Большой земле, но с каждым часом льдины все плотнее обступали его.

Рубцов вопросительно взглянул на Белозерского, а тот молча показал подзорной трубой на запад.

Слегка накренившись, корабль сделал петлю и лег на обратный курс. Мимо островка ненцев прошли ночью, и даже марсовый не заметил его.

Гольденберга мучила жажда. Проснувшись рано утром и не найдя в своей каюте воды, он, против обыкновения, спустился в трюмное помещение, где отдыхали свободные от вахты матросы. На пустом рундуке колыхалась вода в белой костяной чаше. Жадно глотая успевшую согреться влагу, он увидел на тонком ободке бегущих оленей, преследуемых лыжниками в высоких пимах.

— Что это такое есть? — толкнул он локтем храпевшего рядом седобородого.

Тот протер светло-карие глаза:

— Чашка.

— Сам знаю, что это есть чашка. Откуда?

— Да с острова.

— С какого острова?

— Да где мы воду брали.

— У кого ты ее украл?

— Да господь с вами, господин начальник! Чего пристали? Чашку-то старик один нашему шкиперу подарил. Евонная она, чашка-то.

Схватив чашку, Гольденберг побежал на омываемый солеными брызгами мостик. Крутя ее перед собой, он подскочил к стоявшему у штурвала Рубцову:

— Что это такое есть?

— Чашка.

— Я не то спрашиваю. Я спрашиваю, знаешь ли ты, что это за чашка?

— Ее подарил…

— К черту подарил! Это знаменитая слоновая кость.

— Мы называем ее рыбьим зубом.

— К черту дурацкие названия! Много этого рыбкина зуба на острове?

— Поди, полным-полно, коли чашки из него делают.

— Гром и молния! Куда мы едем?

— Возвращаемся обратно, в Архангельск.

— Как — в Архангельск?

— Его сиятельство приказали, поскольку льды дорогу преграждают.

— Ах, вот что… От острова далеко?

— Почитай, верст свыше согни махнули.

На шум, поднятый Гольденбергом, появился мичман. Собрались и остальные мореходы.

— Вот и вы, князь, кстати. Слушайте мою команду: вернуться на остров и загрузить трюм слоновой костью. Именем его сиятельства герцога Курляндского.

Матросы заволновались.

— Ишь ты! Разбоем ее, что ли, достать? За борт тебя, собачьего сына! — раздались голоса.

— Кто сказал за борт? Перепорю всех! Слово и дело! — визжал, брызгая слюной, Гольденберг.

Пальцы мичмана, сжимавшие подзорную трубу, побелели, а в серых глазах сверкнули искры.

— Стоп! Отставить за борт! А вы, господин хороший, — обернулся он к Гольденбергу, — всех не арестуете. Словом и делом на море не бросаются. Приказание ваше исполнено быть не может: самоедь подданными Российской империи числятся, и никто на них руку без особого государственного решкрипта не поднимет.

Рубцов закивал головою:

— Правду говорит. Мы сами потом в ответе будем.

— Хорошо. Но на остров вернуться приказываю второй раз.

— Не быть по-вашему, — решил Белозерский. — Готовь, Ефимыч, к повороту!

Рубцов удивленно посмотрел на князя. Тот незаметно подал знак подзорной трубой.

Недоумевающая команда по приказу шкипера полезла на ванты. Корабль лихо развернулся и пошел к востоку.

— Когда бросим якорь, — прохрипел Гольденберг срывающимся от радости голосом, — доложить мне.

В каюте загремел засов.

— В чем дело, ваше сиятельство? — удивился шкипер.

— Так надобно. Ты, Ефимыч, хочешь с подручными Андрея Ивановича Ушакова познакомиться? Вижу, хочешь из Архангельска в Санкт-Петербург кандалами прогреметь, а там с начальником Тайной канцелярии, вися на дыбе, побеседовать? Приказ исполнять надо.

— А остров?

— Леший его знает, на каком он градусе и на какой параллели затерялся. Карта-то рукописная, соврать может. Читал я в одной книге об острове, на коем французские монахи от норманнов спасались. Сколько те святых отцов ни искали, найти не могли. Остров уплывал от разбойников подобно кораблю. Может, самоедь на таком же плавающем острове обретается. Наш начальник не горазд координаты определять, а потому придется мне оным делом заняться.

В ответ Рубцов насмешливо скосил глаза на запертую каюту.

Наполненные попутным ветром паруса не беспокоили команду, и люди хорошо отдохнули. Только мичман почти не выходил из каюты, занятый сложными вычислениями.

На третьи сутки, в полночь, корабль подошел к плывущему с севера ледяному полю.

— Буди немца, Ефимыч! — приказал князь.

Гольденберг выскочил на палубу.

— Остров?

— Никак нет, господин начальник, — отрапортовал Белозерский. — Подошли к ледяной полосе. Прикажете пробиваться дальше или возвращаться?

— А где же остров?

— Не нашли.

— Не может быть!

— Счислял будто правильно, для верности возвращался назад, отклоняясь от курса, а острова не обнаружил.

— Что за черт! Тут дело неладное. Придется мне самому проверить. Где мы сейчас?

— Милях в двухстах восточнее острова.

— Командуйте поворот. Мы проверим каждую, как говорится, ложку воды. Должны найти остров. Я не буду спать месяц и не сойду с мостика, пока не появится остров.

Обратно пришлось идти против ветра. Корабль, меняя галсы, принужден был отклоняться далеко к северу и к югу, снова возвращаться почти к исходному положению и, таким образом, имел возможность проверить пространство до ложки воды. На марсе и по бортам стояли наблюдатели. Гольденберг не спускался с мостика.

При каждом бое склянок мичман определял место и, волнуясь, исписывал мелкими цифрами аршинную грифельную доску.

Через неделю, увидев Рубцова, склоненного над якорным клюзом, он прошептал растерянно:

— А острова-то в самом деле нет.

Гольденберг выходил из себя:

— Гром и молния! Такие чудеса могут быть только в России! Я понимаю, когда бегают крестьяне от помещиков… Но когда бежит целый остров — это возмутительно.

Выругавшись по-русски, он устало махнул рукой:

— Все потеряно. Остается возвращаться домой.

Белозерский прошел в каюту к немцу. Вышел он оттуда, обмахивая разгоряченное лицо какой-то сложенной вдвое бумагой.

По прибытии в Архангельск Рубцов был вызван к губернатору. В приемной никого не было, и шкиперу открыл дверь кабинета плотный лакей с толстым носом и густыми бровями. Сидя в глубоком кресле, начальник губернии потер гладко выбритый подбородок и сказал скрипучим голосом:

— Вот что, Дмитрий Ефимов… ты, кажется, житель Старосельска… Рекомендую тебе во избежание неприятностей пожить некоторое время у себя… на родине…

— Ваше превосходительство, разрешите узнать, в чем дело?

— Да ты, Дмитрий Ефимов, ни в чем не сомневайся. Тебе… м-м… и господин Гольденберг, и мичман князь Белозерский отменную аттестацию дали.

В это время сменные ямщицкие лошади уносили в Петербург Белозерского и Гольденберга.

В Санкт-Петербурге один из членов Адмиралтейств-коллегии, двоюродный дядя мичмана, отвел его в библиотеку и тщательно запер дверь.

— Что там у вас произошло, Глебушка?

Белозерский рассказал о неудачной экспедиции.

— Какие дела творятся на Руси, не приведи господи! Ну, что немец-то опростоволосился — туда ему и дорога, а остальные-то при чем? Конюх-то этот, Курляндским герцогом называемый, дюже осерчал… Следствие хотел затеять. Спасибо, губернатор, приятель мои, Рубцова вашего с глаз упрятал. Теперь тебе придется в Старосельск прогуляться. Со временем все образуется.

Князь удивленно посмотрел на дядины морщинистые желтые щеки.

— Чем провинился шкипер Рубцов?

Дядя скосил черные выпуклые глаза на ярко начищенную решетку камина и, как бы нехотя, произнес:

— Сам знаешь, в какой чести немцы у герцога. Невзлюбил ваш-то господина шкипера и перед отъездом донос на него написал… чтобы по возвращении… ну, сам понимаешь… А потом, как ты рассказываешь, передумал, что ли… И твоя аттестация помогла. Но уехать Рубцову следовало подальше.

— А со мной что, дядя?

— Ты за компанию с этим Гольденбергом попал. Хорошо, что в помощниках у него числился. Тебе приказано уходить в отставку. Сделай милость, уезжай, пока в верхах не передумали. Время смутное.

— А немец?

— Я тебе и говорю, что немец-то опростоволосился. Проболтался герцогу о рыбьем зубе. Тот и рассвирепел. Экое богатство из-под носа уплыло! Немец-то у него по приобретательству подручным был. Со злости послал он Гольденберга обратно в Ригу, мясом торговать. Ногами топал и кричал так, что в приемной слышали: «Тебе не экспедицией командовать, а говядину отвешивать!» Вот дела-то какие…

Получив отставку, князь удалился в свое Старосельское поместье.

Но часто старосельские кумушки удивлялись его золоченой карете, стоявшей у серого бревенчатого дома с тяжелой одностворчатой дверью, обитой железными полосами.

Князь проводил время в гостиной, пропахшей старым деревом, воском и гарным маслом. Рубиновая лампада перед божницей отражалась в двух трюмо и освещала стариков, сидевших в обитых коричневым репсом креслах орехового дерева.

Хозяин дома, голубоглазый старик с окладистой седой бородой, каждый раз обращался к гостю, наливая душистое вино в глубокие резные чашки из кости мамонта:

— Сколько раз мы ни встречаемся, ваше сиятельство, а вы мне об одном так поведать и не изволите: чего ради наш старый приятель, немчура, внезапно гнев на милость переложил и мне добрую аттестацию отписал? По тем временам кандалы да плети в награду за службу обильно раздавались. Думал я, что сия награда и меня не минует. А тут истинным чудом все обернулось. Не вы ли чуду тому сопричастны? Сам видел, как вы аттестацию немца исхлопотали.

Гость, бритый старик, сдвигал топкие брови и хитро улыбался.

— Неладные времена были, Ефимыч. По тем временам, кабы не дядя мой уворотливый, обоим нам горький кус на обед бы достался. Не помогай мы друг другу, живьем бы нас немцы слопали. Видишь, чудо тут невеликое, а проще сказать — никакого нет. Вот я другого в толк не возьму: куда остров наш запропастился? Скажу по чести, Ефимыч, вначале хотел я схитрить и провести корабль мимо острова, потом рассудил: если бы его милость господин Гольденберг заупрямился, мы бы высадили его там, коль ему резная кость по нраву пришлась. Самоедь бы с ним как-нибудь управилась. А вот на тебе, не нашли его. Видно, взаправду он плавающий.

— Эх, ваше сиятельство! Стоит ли сетовать на это? Вначале вы схитрили, а потом я схитрил, вот он, остров-то, и уплыл. По моему разумению, остров для русских рук приспособлен, а в руки жадного немца даваться не хотел. Поверьте, будем мы его держать, как сии чаши держим.