Представьте себе, что вас, чекиста, тщательно готовили в разведывательно-диверсионной школе, что вы до тонкостей изучили все премудрости этой тяжелой и опасной профессии, вы великолепно подготовлены физически и психологически, прекрасно вооружены и обмундированы, с вами хорошая рация, шифры, самые точные карты, но… вы еще никогда не были за линией фронта.

Вы, конечно, уже знаете из рассказов бывалых людей, из сводок Информбюро, от солдат, чудом вырвавшихся из окружения, как оно там, в тылу врага. Но вместе с тем вы прекрасно сознаете, что вы еще новичок, что всех неожиданностей и опасностей там, на Малой земле, предусмотреть невозможно, и потому вряд ли сможете скрыть тревогу и волнение при мысли о своем первом боевом задании за линией фронта.

И вот наконец он наступил, этот день, когда вы впервые отправляетесь на выполнение важной операции в тылу врага.

Нас было семнадцать, переброшенных через линию фронта. Сюда мы прошли по лезвию бритвы — иначе не назовешь вынужденный наш маршрут по фашистским минным полям, сквозь кинжальный огонь немецких пулеметов и минометов.

Командиром нашей чекистской группы был капитан Мирковский Евгений Иванович. Это был строгий и требовательный человек, храбрый, проницательный, имеющий большой жизненный опыт. Мы все уважали его и старались следовать его примеру во всем.

План операции каждый из нас представлял себе четко: выйдя из Брянских лесов, мы должны были перебраться через Десну, затем форсировать другой водный рубеж — реку Судость и пройти лес у села Воробьевка. Отсюда рукой подать было до цели — железнодорожной станции, которую нам предстояло взорвать.

С вечера мы тщательно проверили оружие и подрывную технику, снова — в который раз! — удобнее уложили продуктовый НЗ, еще раз прошлись циркулем по карте, посидели у костра, спели любимую нами «Землянку» — все как обычно. За время следования к нашему первому объекту у нас уже сложился своеобразный, непрочный, но уже привычный быт…

Нам предстояло сложное дело, и мы прощались с нашим биваком, с нашим временным лесным пристанищем, как с родным домом.

Да, это и был наш дом: здесь мы провели несколько дней, привели себя в порядок. Вернемся ли мы сюда когда-нибудь? Вряд ли. Но мы уходили отсюда в неведомое и потому прощались со своей лесной стоянкой, как прощаются с родной хатой.

Только рассвело, когда наша группа, покинув лагерь, шла по вымытой коротким летним дождем лесной дороге, оставляя заметный след на траве, покрытой матовым серебристым налетом росы. Местами в низинках клубился туман. Терпкий запах преющей зелени, сырость, проникающая сквозь обувь, напоминали о близости болот. Иногда на склонах невысоких холмов возникали избы, заброшенные и словно бы призрачные, вероятно, давно обезлюдевшие в этом краю, где в начале войны отгремели бои.

К концу дня мы перебрались через Десну, а вечером подошли к утопавшему в зелени, удивительно красивому при свете луны селу Евдоколье, за которым в полутора-двух километрах лежала река Судость. Справа, на другом берегу, в нескольких километрах от того места, где мы должны были высадиться, находился районный центр Погар, а слева — большое село Сопичи. К нему и направились сейчас два лучших наших разведчика — Александр Агарков и Николай Кромский.

Они возвратились к полуночи. Александр Агарков доложил:

— Под вечер в Сопичи прибыл эскадрон немцев. На вооружении у кавалеристов три станковых пулемета и миномет. Заночевать в селе отказались. Пробыв недолго в Сопичах, фашисты направились к районному центру. Они рыскают по селам в поисках партизан. Перед уходом допросили старосту села — их интересовали партизаны — и потребовали дать им в проводники полицая «из самых надежных»… Получив проводника, гитлеровцы уехали, но, возможно, они вернутся утром или даже к рассвету.

Днем, намечая маршрут, мы рассчитывали к полуночи быть на другом берегу Судости, но на берегу оказалась только одна лодка, и когда мы перебрались через реку, было уже около двух часов короткой июньской ночи.

Перед тем как двигаться дальше, командир Евгений Иванович предупредил нас:

— Обстановка, товарищи, в связи с появлением карателей сложилась более серьезной, чем мы предполагали. Даже от самой незначительной стычки с противником мы должны уклониться и ни в коем случае не обнаруживать себя преждевременно. От этого зависит успех выполнения задания. А в случае чего, товарищи, больше выдержки. Больше выдержки!

Мы и не предполагали в тот момент, сколь необходимым окажется нам именно это качество — выдержка! И как скоро!

Мы и сами знали — у подрывников и разведчиков свои задачи. Они не должны ввязываться в бой с противником, идя на выполнение задания. И уж, конечно, не трусость заставляла разведчиков при встрече с противником уклоняться от боя, скрываться в кустарнике и в оврагах. Каждый понимал, что случайный бой, даже благополучно для нас закончившийся, осложнит обстановку, насторожит оккупантов и заставит их усилить охрану объектов, важных для нас с точки зрения разведки или диверсии.

…Обвешанные оружием, мы шли, как обычно, гуськом, выдвинув вперед, метров на двести-триста, небольшой дозор. Начинало светать. Перед нами раскинулось открытое поле, оно было пустынно. Мы прошли с километр, перевалили через бугор, стали спускаться в лощинку, прошли густой кустарник, оказались на ровном чистом месте и… на мгновение замерли. Немцы!

Справа, метрах в ста от дороги, у небольшого разрушенного сарая, догорали костры, паслись стреноженные кони гитлеровских кавалеристов, виднелись четкие силуэты пулеметов. Каратели группами спали у затухающего огня. У ближайшего к нам костра мы увидели часовых. Один из них, присев на корточки, держал обеими руками палку и помешивал ею в котле. Другой стоял, широко расставив ноги в сапогах с короткими голенищами. Одну руку он держал на автомате, висевшем на шее, в другой дымила трубка. Все это виделось удивительно отчетливо, во всех деталях. Немец курил и глядел на нас.

«Обнаружены… Задание провалено… Сейчас — бой!» — пронеслось у каждого из нас в голове.

Мы продолжали идти неторопливым походным шагом. Мы ждали команды к бою, внутренне были напряжены до предела и готовы были по первому слову командира в одно мгновение развернуться, как сжатая пружина, обрушить удар, уничтожить, погибнуть, но… Мирковский команды не подавал. И мы шли, как прежде, не поворачивая головы, лишь скашивая глаза направо — что же будет дальше?

Вот уже оба немца стоят и смотрят в нашу сторону. Один из них подошел к костру, растормошил кого-то из спящих. Тот медленно поднялся, зевнул и, потягиваясь, протирая глаза, поплелся вслед за немцем в нашу сторону. Человек был в штатской одежде и явно местный житель.

«Тот самый… из полицаев… самый надежный», — лихорадочно, какими-то рывками думал я, вспомнив о донесении разведки.

Я оглянулся. Лица товарищей были бледны — и только! Ничто другое не выдавало их волнения. Но в эту минуту, когда рука моя сама тянулась к оружию, а ноги, как это бывает в тяжелом сне, словно бы врастали в землю, я остро ощутил, что каждый из них испытывает то же самое. Огромных усилий стоило не побежать, не броситься на поиски удобной позиции, чтобы изготовиться к бою… Тут, на открытом месте, мы все же смогли бы найти ямку, ложбинку, холмик, где можно было бы залечь и, приняв навязанный бой, подороже отдать свою жизнь. Однако — мы хорошо понимали это! — попытка прибавить шагу или свернуть в сторону усилила бы подозрение фашистов, вызвала бы у них тревогу, а затем — бой! Это, видимо, понял и наш головной дозор. Так вот почему он не предупредил нас — малейший шаг дозорных назад поднял бы на ноги карателей!

Не сговариваясь, мы продолжали идти тем же шагом, каким и шли в тот момент, когда наткнулись на немцев. Нервное напряжение было предельным.

И один из семнадцати не выдержал.

Это был замыкающий Ковалев. Он был моложе всех нас… Сделав движение в сторону, он шел теперь сбоку, рядом с цепочкой, все прибавляя и прибавляя шагу. Еще секунда, и он побежит!

Вот он, обогнав товарищей, поравнялся с командиром.

— Ку-у-да!.. — зловеще произнес Евгений Иванович. — На место! — и сквозь зубы выругался. И только потом, как ни в чем не бывало — внешне это выглядело именно так! — повернул голову к Ковалеву. Посмотрел на него, кивнул и полез в карман. Вытащив кисет, он не спеша протянул его шагавшему рядом Ковалеву. Тот, опомнившись, взял кисет, отсыпал из него щепотку махорки. Потом замедлил шаг и уже спокойно занял свое место в цепочке. И все это на глазах у немцев.

Короткая летняя ночь кончалась. Хорошо были видны лица немцев и полицая, направлявшихся к нам. Вот они замедлили шаг, остановились. Указав трубкой в нашу сторону, немец сказал что-то спутнику. Пристально разглядывая нас, полицай сделал три-четыре шага вперед, потом обернулся и ответил… Немец утвердительно кивнул головой и стал разжигать потухшую трубку. Полицай, не спуская глаз, тоже закурил.

Командир продолжал идти, целеустремленный, невозмутимый. Я понимал капитана: он знал, что товарищи верят в него, глядят на него и в эти невероятно трудные минуты сделают все, что сделает он сам…

Мы прошли километр, полтора… Шли, ожидая с минуты на минуту выстрелов в спину или погони. Почему немцы не открывают огонь? Почему кругом стоит тишина, хлещущая по нервам?

Взошло солнце. Немцы остались далеко позади. Уже не видно было ни костров, ни людей около них. Вот уже и река показалась вдали. Началась переправа…

Загадка этой встречи, этого странного столкновения лицом к лицу с карателями так и не была в этот день раскрыта.

А через несколько дней я держал в руках донесение нашего разведчика Александра Агаркова. От одного из жителей села Сопичи он узнал, что в ту памятную ночь полицаев в селе не оказалось, и староста послал в качестве проводника одного из колхозников: его-то на немецкой стоянке в поле мы и приняли за полицая. Когда немецкие часовые увидели нас, наше невозмутимое «спокойствие» сбило их с толку. А проводник догадался, кто мы такие.

— Кто они? — спросил немец у провожатого. И колхозник, желая спасти советских людей и вместе с тем сознавая, что ему грозит смерть, если немцы разоблачат обман, ответил: «Это полицаи… Возвращаются в деревню… после ночного патрулирования по степи…»

Щепотка махорки, эта счастливая придумка нашего командира не была случайной: мгновенная догадка, быстрый и точный маневр и, главное, выдержка составляли суть его характера. Все эти черты я не раз отмечал на всем своем пути по фашистским тылам вместе с капитаном, ныне полковником, Героем Советского Союза Евгением Ивановичем Мирковским.

Коммунист Касым Кайсенов, в годы минувшей войны трижды ходивший в тыл врага на выполнение специальных заданий, рассказал мне одну из самых драматических былей партизанской войны. Я передаю ее так, как услышал.

— В группе нас было семеро. Мы хорошо знали друг друга, бывали вместе во всяких переделках, уверены были один в другом и со спокойным сердцем шли на новое задание — нас должны были забросить на территорию захваченной оккупантами Западной Украины, в район Карпатских гор.

Все мы: и командир группы — коренастый, немногословный, чуть медлительный Саша Ткаченко, и тоненькая, смешливая, со вздернутым носиком Зина-радистка, и Володя Кумко — «Зинкина тень», как шутя товарищи называли черноглазого стройного парня, одного из лучших наших подрывников, да и другие ребята, все были охвачены одним желанием — поскорее приступить к делу. Однако штаб почему-то задерживал наш вылет.

Стояли солнечные дни, вечера были теплые, ясные.

По вечерам мы разжигали на берегу реки костер и долго сидели, глядя на тлеющие угли, молчали. С тихим всплеском накатывалась на берег волна, легкий ночной туман поднимался над скошенным лугом. Темнело.

негромко запевал Володя Кумко любимую песню Зины, и мы подхватывали все вместе знакомые слова.

Грусть, тишина, мысли о доме, о земле, захваченной врагами, о войне — все сливалось для нас в эти минуты. Невольно мы начинали думать о предстоящем вылете, о задании, тревожились: скорее бы…

И вот наконец пришел час, когда мы оказались в самолете. Над линией фронта машина попала под огонь фашистских зениток. Летчикам удалось вывести «дуглас» из-под огня, но с курса они сбились. Нам пришлось прыгать в сплошном тумане прямо на лес.

Несколько часов ушло на то, чтобы отыскать друг друга… Собрались не все: пропала Зина-радистка, а с нею — рация, шифры, часть адресов для связи с местным подпольем. Всю ночь мы искали Зину, а когда стало светать, увидели ее висящей на большой одинокой сосне, что чудом держалась на краю пропасти. При спуске парашют Зины зацепился за верхушку дерева, стропы захлестнули Зинины руки, и она висела с поднятыми кверху руками, обессилевшая, временами теряющая сознание, измученная. Мы не могли тотчас помочь ей: высокая, метров в двадцать — двадцать пять, сосна не имела внизу сучьев. Ствол ее, голый, гладкий, в два обхвата, был тверд как камень, и наши ножи не могли справиться с сосной. Но мы не теряли надежды — взбирались по стволу метр за метром, соскальзывали и снова лезли и падали, двое из нас чуть не сорвались в бездну. Выбившись из сил, отдыхали и снова, подставляя друг другу спины, лезли наверх. Вот уже пять метров иссечено зарубками, восемь, девять… Почти рядом нижние сучья.

И вдруг раздался отчаянный крик Зины:

— Немцы! Немцы с собаками! Целый отряд! Идут сюда!

Подбежал наш дозорный:

— Немцы! Лес прочесывают!

Еще отчаяннее закричала Зина:

— Ребята! Не оставайтесь здесь! Уходите! Стреляйте в меня! Стреляйте и уходите!

Ноги подкашивались от этого крика.

Что делать?

Нас горсточка, а немцев целый отряд. Вступать в бой бессмысленно — последовал бы неминуемый разгром группы, а следовательно, и провал всей важной операции. Оставить им Зину на растерзание тоже нельзя.

А Зина кричала:

— Вовка! Что же ты медлишь? Не убьешь меня, я под пытками все расскажу, ведь у меня адреса явок и шифр… Я не выдержу… Я трусиха. Стреляйте, голубчики, братцы, так вы наших людей спасете. Не оставляйте меня фашистам живой.

Последнюю попытку подняться к Зине сделал Володя. Изо всех сил обхватывая ствол, отчаянно цепляясь обломанными ногтями за выступы коры, он поднимался все выше и выше. И сорвался, упав на край пропасти. От гнева и бессилия он заплакал, уткнувшись лицом в ладони.

Яростный лай собак становился слышнее. Вот-вот появятся немцы. И командир группы отдал приказ взорвать сосну…

Трясущимися руками Володя закрепил взрывчатку у сосны, поднес спичку к коротенькому бикфордову шнуру. Сверху донеслись слова Зины: «Прощайте, това…»

Раздался взрыв. Сосна рухнула в пропасть.

Мы стояли молча, сняв шапки, а слезы бежали и бежали по нашим щекам. Затуманенными глазами каждый, не отрываясь, смотрел туда, куда только что упала сосна.

Саша Ткаченко, «железный Сашко», как его называли товарищи, тыльной стороной ладони вытер слезы, торжественно и строго сказал:

— Вечная слава тебе, героический наш человек!

— Слава! — прошептал вслед за ним каждый из нас.

Надев шапку и подтянув автомат, Сашко скомандовал:

— Немедленно через овраг в лес!

Через два дня мы взорвали мост, когда по нему к линии фронта шел фашистский эшелон с солдатами, офицерами, танками и артиллерией. Это был первый наш ответ фашистам на смерть Зины.

…Сколько уж лет прошло с той поры, сколько бед и горя повидал! А ту беду, ту Зину-радистку не забыл и не забуду, пока живу!

Произошло это ночью 1943 года в оккупированном немецко-фашистскими войсками городе Овруче Житомирской области.

В этот день немецкая администрация и командование гитлеровских частей города по случаю какого-то торжества созвали на праздник офицеров-карателей из ближайших гарнизонов. Праздник совпал с приездом гестаповцев, прибывших в Овруч из Берлина с заданием разработать и осуществить мероприятия по ликвидации активно действовавшего в этих краях соединения отрядов чекистов. Командовал соединением Виктор Карасев, ныне Герой Советского Союза.

Гости начали прибывать еще до наступления темноты. Вскоре смех, музыка, пьяные голоса гитлеровцев стали разноситься над центральной площадью притихшего города. Играл оркестр, фашисты веселились. И вдруг всполохи багрового пламени озарили город и чудовищной силы взрыв расколол тишину. Здание штаба, в котором веселились фашисты, взлетело на воздух. Более двухсот гитлеровских офицеров нашли свою смерть под его развалинами.

Взбешенные гитлеровцы объявили награду за любые сведения об отрядах Карасева.

«Отыскать Карасева! Уничтожить отряды Карасева!» — гласили приказы гебитскомиссариата.

И никто из фашистов даже не подозревал, что под самым боком у них, здесь, в городе Овруче, действуют помощники чекистов — мирные жители города…

Но начну все по порядку.

Недалеко от Овруча, на опушке леса, расположилось небольшое село Малая Черниговка. На окраине села в маленьком деревянном домике жила семья Григория Дьяченко.

Великая Отечественная воина застала комсомольца Гришу Дьяченко на военной службе. После тяжелых боев с немецко-фашистскими захватчиками воинское подразделение, в котором он служил, попало в окружение. В течение двадцати суток Григорий с группой однополчан пробирался к линии фронта. Не раз им приходилось принимать бой и отбиваться от превосходящих сил противника, но они упорно продвигались к намеченной цели.

В открытой степи, на тропинке, которая вилась между хлебами, группа наткнулась на немецкую засаду. Бой перешел в тяжелую рукопашную схватку. Григорий и несколько оставшихся в живых друзей были схвачены и брошены немцами в концлагерь. Вскоре Дьяченко бежал из лагеря. Преодолев путь, полный лишений, тревог и опасностей, он добрался до родных мест и оказался наконец в Малой Черниговке.

Прослышав о том, что в Житомирской области действуют отряды советских партизан, Григорий решил уйти к партизанам. Но как встретиться с ними?

Партизаны сами нашли Григория. Разведка у Карасева была поставлена хорошо, и чекисты вскоре узнали о Дьяченко.

Встретившись с Григорием и поговорив с ним, связной отряда доложил Карасеву: Дьяченко можно доверять — это наш, советский человек, боец, уже прошедший суровую школу войны и стремящийся честно служить своей Родине. Дьяченко, по его мнению, подходил на роль человека, которому можно доверить подготовку давно запланированного чекистами взрыва здания гебитскомиссариата города Овруча. Дьяченко согласен выполнить любое поручение отряда. Для выполнения задания было важно то обстоятельство, что он сумел скрыть от немцев не только бегство из плена, но и факт своей службы в Красной Армии. Подозрений у немцев он не вызывает.

Через несколько дней связной передал Григорию первое задание: наладить постоянную связь с истопником гебитскомиссариата Яковом Каплюком. До сих пор попытки установить с ним контакт успеха не имели: Каплюк, по всей видимости, опасался провокации со стороны гитлеровцев.

Встреча с Каплюком состоялась на его квартире, куда Григорий пришел вместе с женой.

Оказалось, что Григорий и Мария Дьяченко хорошо знают жену Каплюка Марию Ивановну — ее родственники живут в том же селе, где и семья Дьяченко, и Мария Ивановна часто бывает в Малой Черниговке.

— Видел не раз вас в Черниговке, — улыбаясь, сказал Григорий, — но не знал, что вы жена Якова Захаровича.

Лед был сломан. Завязался оживленный разговор, вспомнили общих знакомых, Мария Ивановна пригласила гостей отобедать. После обеда Григорий предложил Якову Захаровичу покурить в саду. «Перекур» затянулся часа на полтора. Григорий рассказал о предложении помогать партизанам.

О том, что нужно взорвать котельную штаба, Дьяченко не стал ему говорить: рано. А попросил набросать общий план дома, где разместился немецкий штаб.

Через три дня Каплюк представил чекистам план котельной, схему ограждения дома, местонахождения караульных постов.

Григорий Дьяченко между тем получил от чекистов гитлеровские документы, разрешающие свободный проезд в город Овруч и в том числе — удостоверение сельского полицая.

Придя однажды на очередную встречу с Яковом Каплюком, Дьяченко не застал его дома. Разговорившись с его женой, Григорий выложил начистоту, зачем он пришел к ее мужу, попросил ее помощи. Мария Ивановна без колебаний обещала помочь в любом деле против фашистов.

Через день Яков Каплюк приехал к Дьяченко в Черниговку. Там его ждали чекисты и сразу же задали прямой вопрос: готов ли он им помочь взорвать здание гитлеровского штаба и гебитскомиссариата?

Каплюк и раньше понимал, к чему идет дело, и прямой разговор не только не испугал его, но даже, наоборот, обрадовал.

Домой Каплюк возвратился взволнованным.

— Сказал бы уж, в чем дело, — с укором в голосе сказала ему Мария Ивановна. — Или уж и мне не доверяешь?

Поколебавшись, Яков Захарович рассказал, что ему поручили взорвать здание гебитскомиссариата, но сделать это будет очень трудно, так как дом усиленно охраняется немцами — всех входящих и выходящих из здания людей проверяют на караульных постах.

— А не посоветоваться ли мне с напарником — кочегаром? — в раздумье произнес он. — Я, правда, его плохо знаю…

Мария Ивановна решительно возразила:

— Ни один человек не должен знать об этом.

— А что же делать? Без помощника мне взрывчатку в котельную не занести…

— Я буду твоим напарником в этом деле и сама перенесу взрывчатку. А твое дело — хорошо спрятать се в котельной и готовить взрыв.

С удивлением и восторгом смотрел Каплюк на свою жену. Что и говорить, дело было опасное, и он был очень рад, что жена так решительно взялась помогать ему.

Чекисты доставили взрывчатку Григорию Дьяченко в Малую Черниговку.

В воскресенье Григорий запряг лошадь, посадил на подводу жену, старушку мать, захватил с собой удостоверение полицейского и повез в город на базар продукты: молоко, масло, яйца, картошку. На телеге, под продуктами, лежала взрывчатка.

Прибыв на базар, Григорий и Мария Дьяченко стали торговать. Искушенному наблюдателю бросилась бы в глаза одна деталь: за свои продукты супруги Дьяченко заламывали такую цену, что среди покупателей не нашлось ни одного, кто согласился бы платить втридорога…

К концу дня к телеге подошел Яков Захарович Каплюк. Сидя на возу, Григорий Дьяченко напевал:

Песня служила паролем и означала: «Все в порядке. Взрывчатка здесь»..

Яков Каплюк подошел ближе, оглядел продукты и, приценившись, громко сказал:

— Знаешь, друг, я у тебя продукты закупаю все сразу, оптом. С одним условием: завези их ко мне на квартиру! У меня лошади нет.

«Полицай» немного поломался, но под конец согласился.

Въехали во двор к Каплюку. Закрыли ворота. Сгрузили и спрятали в подвале взрывчатку. Затем семья Дьяченко вернулась к себе в село.

Наступил день, когда нужно было окончательно решить, как доставить взрывчатку со двора Якова Каплюка в котельную. Задача была очень сложной — гитлеровцы тщательно охраняли свой штаб. И чекисты решили осуществить план Марии Каплюк.

Для того чтобы перенести взрывчатку в котельную, Мария Ивановна сшила своим детям — пятилетнему Вовке и четырехлетнему Виталику — широкие пиджаки с карманами для толовых шашек. Расположила карманы по типу охотничьего патронташа, вокруг пояса, с внутренней стороны.

Перед тем как нести мужу обед в котельную, Мария Ивановна, умирая от страха, трепеща — а вдруг все взорвется! — брала дрожащими руками взрывчатку и закладывала ребятам в кармашки. Обвешав детей толовыми шашками, выходила с ними из дому.

…Улицы запружены немцами, полицаями, соглядатаями, а среди них по тротуару идет худощавая, невысокого роста женщина. В одной руке несет узелок со скромным обедом для мужа, а другой держит ручку Вовки, он тащит за собою Виталика, который что-то картаво лепечет и локотком касается взрывчатки. Ни жива ни мертва идет по улице мать… Идет вроде бы спокойно, занятая, повидимости, только своими детьми, ласково отвечая на их вопросы, ни на секунду не выдавая той бури, что бушует в ее душе…

Она не задерживается у приказов и объявлений, висящих повсюду на стенах. Она знает, что там написано. «За невыход на работу и саботаж — расстрел!», «За связь с партизанами — расстрел!», «За хранение оружия — расстрел!».

Расстрел, расстрел, расстрел!

Когда-то здесь, на этих улицах, осенью играли пышные свадьбы, смеялся и плясал народ, красные флаги трепетали на ветру. А нынче — угрюмые, темные лица, флаг с черной свастикой, портрет ненавистного Гитлера.

…Почти месяц, изо дня в день, рискуя собственной жизнью и жизнью двух своих мальчиков, носила опасный груз Мария Ивановна Каплюк. Наконец нужное количество взрывчатки уже в котельной.

К этому времени чекисты изготовили и мину с часовым механизмом. Конструировал мину парторг соединения инструктор-минер Евгений Ивлиев. Он произвел расчеты необходимой силы взрыва, разработал схему подсоединения проводничков к взрывателю, не забыл, для гарантии, об установке второго, дублирующего, взрывателя. Оставалось поставить надежный электрочасовой замыкатель, который бы сработал в назначенный день и час. Здесь Ивлиеву пригодился собственный боевой опыт и советы друзей-подрывников: Миши Минаева, «Марата» (Блицау), Михаила Жарко.

Еще и еще раз проверив механизм мины, чекисты убедились — сработает безотказно.

Полученную от чекистов мину Яков Захарович заложил возле парового котла вместе с толом, который в момент взрыва мины должен был взорваться от детонации. Еще и еще раз проверив, правильно ли установлен взрыватель в мине, надежно ее замаскировав, Яков Захарович до окончания смены, пользуясь темнотой — охрана его не увидела, — вышел из котельной, сел на велосипед и уехал. К тому времени Мария Ивановна с детьми уже находилась в надежном месте — в лагере у чекистов. Туда же явился и Каплюк…

Взрыв в овручском гебитскомиссариате был, я бы сказал, классической подрывной операцией чекистов, произведенной в тылу врага с помощью местных жителей.

Сейчас Яков Захарович и Мария Ивановна живут в том же городе Овруче. Закончив в Одессе Технологический институт имени Ломоносова, Виталик и Вовка стали инженерами и работают в Минске. Григорий Васильевич Дьяченко руководит одним из колхозов в Житомирской области.

Думая об этой операции, я вспоминаю слова, сказанные однажды Глебом Максимилиановичем Кржижановским:

Тихим ясным днем, когда по всему Брянскому лесу то там, то здесь сверкали на солнце летающие паутинки, а старые пни белели от обилия полезших по осени опят, командир партизанского отряда имени Чапаева Василий Кошелев накануне очередной операции вызвал к себе группу разведчиков.

Требовалось уточнить в близлежащих селах численность немецких гарнизонов, расположение постов охраны, количество машин, пулеметов, пушек. Бои предстояли серьезные.

— Еще раз напоминаю, товарищи, — в заключение сказал командир, — особенно тщательно изучите подходы к селу Витемля, где расположилась рота карателей. Есть данные, что немцы ждут подкрепления. Это надо перепроверить. И еще: операцию без вас не начнем. Так что возвращайтесь целыми и невредимыми. Будем ждать.

В группу входило пять человек: Мыльников — старший по группе, опытные, бывалые разведчики Антоненко и Петров, комсомолец Сеня Шапченко — любимец партизан, и Лешка — младший, пятнадцатилетний сын Мыльникова.

Мыльников в отряде был с 1941 года, с первого дня его основания. Тут же, в отряде, находилась и вся его семья — жена, два сына, две дочери. Среднего роста, еще крепкий для своих лет, с высоким лбом, крупным носом и небольшой бородкой на чуть скуластом лице, Мыльников и среди разведчиков вел себя как старший в семье. Он не любил бахвальства и безрассудного геройства и считал, что главная задача каждого солдата — делать свое дело на совесть. Это была точка зрения труженика, простого человека, и Кошелев, сам до войны слесарь, рабочий человек, доверял Мыльникову больше других. Мыльников был его правой рукой и самым близким помощником.

Неожиданно в группе прибавился еще один человек. Люба — медсестра отряда — давно уже просилась в разведку. Услышав от Шапченко о предстоящем задании, она чуть не заплакала от обиды.

— Что же получается? — спросила она у командира отряда. — Обещаете послать в разведку, а как до дела доходит, так меня в сторону! Раненых нет, сижу без дела. Люди пользу приносят, а от меня что? Пошлите меня с дядей Мыльниковым. Вот увидите, я пригожусь. А вместо меня пока Мотя, санитарка, останется.

Командир отряда немного помолчал: и действительно, срочной работы у девушки нет, дело у нее поставлено отлично, ничего не случится, если на три-четыре дня она отлучится из отряда. А в разведке, вправду, может пригодиться — вдруг понадобится пойти в село. Мужчинам этого делать нельзя, а женщины у немцев особых подозрений не вызывают. Люба смышленая, бойкая, такое дело ей по плечу.

— Ладно, — согласился Кошелев. — Иди с Мыльниковым. Скажи ему, я согласен.

Просияв, Люба бросилась искать Мыльникова.

Четвертые сутки разведчики были в пути. Задание они выполнили успешно, попутно раздобыли полпуда махорки в подарок товарищам и теперь возвращались в отряд довольные и веселые.

К Десне, за которой неподалеку стоял штаб отряда, подходили в сумерках. Накрапывал дождик. Слева, за селом Витемля, стоявшим у партизан на пути, угадывались очертания беспорядочно нагроможденных, покореженных в начале войны взрывами, разбитых конструкций большого моста; по нему в довоенное время проходила железнодорожная линия Унеча — Хутор Михайловский.

Недалеко от этого витемлянского моста, в кустах на берегу Десны, Мыльников еще в начале операции спрятал лодку, на которой партизаны переплыли реку. Сейчас он уверенно вел разведчиков к этому месту. Поднялся ветер. Дождь усилился. В отдалении глухо перекатывался гром. Шедший впереди Мыльников прибавил шагу. Вот уже обогнули село, и до берега, где была спрятана лодка, рукой подать. И тут внезапно раздался сбоку залп из винтовок и автоматов, послышалась немецкая речь. Засада!

Все дальнейшее произошло в считанные секунды: сверкнула молния, с сухим треском прогромыхал гром, автоматный залп и беспорядочные выстрелы из винтовок потонули в сильнейшем протяжном шуме нового порыва ветра и обрушившегося вслед за ним на землю проливного дождя. Вдруг Сеня Шапченко вскрикнул: он был ранен пулей в бедро.

— Придержи фрицев, хлопцы, — крикнул Мыльников. И, не теряя ни минуты, побежал к месту, где была спрятана лодка. За ним, подхватив под руки раненого Шапченко, бежали Люба и Лешка. Петров и Антоненко прикрывали их отход огнем из автоматов и гранатами.

Перед обрывом остановились. Подпрыгивая на одной ноге, задыхаясь от боли, Шапченко кричал, поворачиваясь то к Любе, то к Леше:

— Через меня и вы загинете!.. Покиньте меня!.. Сами спасайтесь!..

Ни слова не говоря, Лешка и Люба закинули руки раненого себе на плечи. Съехали по раскисшей глине к самому берегу. Но лодки на месте не было, ее унесло водой на середину. Ревела, точно взбесившаяся, Десна, вздувшаяся посередине, взблескивая при свете молний высокими темно-свинцовыми волнами. Совсем рядом захлебывались автоматы и взрывались гранаты — двое партизан отбивались от наседавших гитлеровцев.

Пушечным выстрелом прямо над головой грянул гром, и невидимый в темноте витемлянский мост, освещенный короткой вспышкой молнии, как бы надвинулся на партизан — он был совсем рядом!

— На мост! — закричал Мыльников. — Надо переправляться по мосту!

Подбежали Петров и Антоненко, но, узнав, что лодки нет и надо взбираться на мост, вновь вскарабкались по отлогому глинистому откосу, чтобы прикрыть отход разведчиков к мосту, и опять яростно затрещали их автоматы.

Мыльников побежал на мост, оглянулся и при вспышке молнии увидел, как Сеня поскользнулся и опрокинул с откоса поддерживавших его Любу и Лешку.

— Я сейчас! — Мыльников съехал на спине вниз, тут же вскочил и стал помогать им взбираться на откос.

Магниевой вспышкой блеснула молния, и Мыльников увидел совсем рядом спины Петрова и Антоненко, а чуть подальше — перебегавших короткими рывками фашистов.

Мыльников стал было помогать втаскивать обессилевшего Шапченко на исковерканные железные стропила, но Люба оттолкнула его, крикнула:

— Сами справимся! Лезь вперед, дорогу показуй!

Молнии вспыхивали одна за другой, на мгновения освещая поле боя. Вот Антоненко швырнул одну за другой две гранаты. Петров отстреливался короткими очередями. Ему вторил сверху, с фермы моста, Мыльников.

Стиснув зубы, карабкалась Люба на стропила. Шапченко, цепко обхватив ее за шею, изо всех сил старался помочь ей — шарил здоровой ногой в поисках опоры, чтобы оттолкнуться, цеплялся сапогом за какие-то прутья, нога то и дело соскальзывала с мокрых железяк. Растопыривал локти, чтобы в случае падения задержаться хоть за что-нибудь, приготовился к переправе.

— Хлопцы, сюда! — крикнул Мыльников. — За мной! — И пошел ощупью, пригнувшись, среди мокрых и гладких конструкций.

Антоненко и Петров дали по очереди из автоматов, швырнули по гранате и тоже вспрыгнули на стропила. Они стреляли по фашистам сверху, до тех пор, пока замешкавшиеся ребята с раненым не уползли в глубь «железного леса». Немецкие пули свистели вокруг, стучали о стальные конструкции, расплющивались, рикошетом отскакивали от наклонных поверхностей, но ни одна из них не задела партизан.

А Люба ползла и стонала от боли — рваные железные края стропил давно разодрали ей в кровь руки и колени. Шапченко, ударившись раненой ногой об острый выступ, громко охнув, потерял сознание, и его пришлось привязать ремнем к спине девушки. Лешка, рискуя каждую минуту сорваться в ревущую реку, полз сзади, поддерживая Шапченко, подтаскивая его цеплявшиеся за все ноги. Мост гудел и вздрагивал от порывов ветра и под напором бешено несущейся реки.

— Сюда! Теперь вот так ползите! — то и дело корректировал Мыльников, а когда они вчетвером, до нитки промокшие, в изодранной в клочья одежде, перебрались через самую опасную часть моста, крикнул пронзительно и протяжно прикрывавшим их партизанам, силясь перекричать грозу:

— Хлопцы-и! Отходи-и-и!

Петров и Антоненко, выпустив в немцев по длинной очереди из автоматов, быстро заскользили по стропилам. У противоположного берега они нагнали своих товарищей и помогли спустить раненого Шапченко на землю и перевязать ему рану.

Немцы не рискнули преследовать партизан.

Гроза не унималась.

Старый чекист Ян Карлович Берзинь, бывший начальник советской военной разведки, часто, бывало, говорил:

Эти слова я взял бы эпиграфом к истории, которая произошла в Брянском лесу весной 1943 года.

После крупнейшего поражения под Сталинградом немецко-фашистское командование тщательно готовилось к летней кампании. У фашистов был последний шанс вернуть стратегическую инициативу в войне. В район Курского выступа стягивались десятки пехотных, моторизованных и танковых дивизий, отдельные танковые батальоны и бригады, дивизионы штурмовых орудий. В наступлении должно было принять участие свыше двух тысяч самолетов, около трех тысяч танков и штурмовых орудий и почти миллионная армия пехоты. Большие надежды возлагались на внезапное применение нового «секретного» оружия — тяжелых танков «тигр» и «пантера», штурмовых орудий «фердинанд», новых истребителей и штурмовиков. Операция под Курском получила у гитлеровцев название «Цитадель», и ее успешное завершение должно было явиться началом победоносного летнего наступления.

Но не все было крепко в этой «Цитадели». В самом фундаменте ее была коварная трещина — в тылу готовившихся к наступлению немецких армий, в Брянских лесах расположился партизанский край. Действия партизан вносили все более и более ощутимые «коррективы» в замыслы фашистов, и поэтому задолго до наступления немецкое командование приняло решение о полной ликвидации всех партизанских отрядов в Брянских лесах.

Днем и ночью обрушивались бомбы на «партизанские» участки Брянского леса. Снятые с фронта дивизии вместе с карателями использовали против партизан тяжелую артиллерию, устраивали засады, минировали лесные тропы, мосты, колодцы. С тяжелыми боями партизаны, маневрируя, отступали все дальше и дальше в глубь леса.

В партизанском отряде «Народные мстители» было много стариков, женщин и детей, которые шли за своими, спасаясь от оккупантов. После продолжительных боев боеприпасы и продовольствие были на исходе. Непрерывно рвались бомбы, снаряды и мины, с треском рушились вокруг столетние деревья, свистели пули. В страхе кричали дети, плакали женщины, стонали раненые. Но партизаны, отступая, продолжали вести бои. И вот отступать стало некуда — немцы были со всех сторон.

Уже третью ночь не спят командиры. Помимо ежечасно меняющихся задач, связанных с отпором наседавшим со всех сторон фашистам, им необходимо было решить главную — вырваться из окружения. На поиски бреши в кольце окружения по «звездному маршруту» в разные стороны ушли разведчики. С нетерпением ждали их командиры, и когда перед рассветом они вернулись, то вместе с первыми лучами солнца забрезжила и надежда на спасение — один-единственный шанс: перейти всем отрядом через небольшой мост, переброшенный над глубоким крутым оврагом, и, оторвавшись от немцев, втянуться в обширное непроходимое болото Седое, где немцам с их техникой делать нечего.

Люди несколько ободрились. Начальник отряда «Народные мстители» Борис Хлюстов отправил разведчиков уточнить подходы к мосту и отдал распоряжения подготавливать отряд к быстрому отходу. Но на этот раз разведчики вернулись со страшной вестью — мост, на который партизаны возлагали столько надежд, заминирован.

Еще до подхода к мосту разведчики встретили блуждавшего по лесу паренька из ближайшей деревни. Тот рассказал, что он сын местного полицая, что он стыдится своего отца-предателя, а к партизанам решил пробраться во что бы то ни стало именно сегодня, так как хотел предупредить их о грозившей беде — этой ночью его отец провел немцев к мосту, и мост теперь заминирован.

Что делать? Немцы, казалось, знали, что в отряде нет минеров, и не оставили у моста никакой засады. И как нарочно, у партизан не осталось ни коров, ни лошадей — их можно было бы прогнать по мосту и узнать, заминирован он или нет. А напряжение боя растет. Непрерывно налетают шквалы минометно-артиллерийского огня, все чаще слышатся со всех сторон крики: «Русс, сдавайса!»

Так прошла еще одна ночь, а утро принесло новую неожиданность — исчез мальчишка, рассказавший о мосте.

Суровы лица партизан. Нервы натянуты до предела. Что делать?

Можно, конечно, оставить заслон и попытаться спуститься по оврагу, на дне которого бурлит глубокая речушка. Но как переправить стариков, матерей с детьми и раненых по размытым дождями склонам оврага, через реку почти на глазах у наседавших фашистов? Да и сумеет ли малочисленная группа заслона удержать немцев? И как потом они, те, кто останется прикрывать отход, сами выйдут из окружения?

Нет, выход один — нужно пройти через мост. Но как это сделать?

И тут к командиру отряда подошел Семен Ильичев. Чекист, переброшенный из Москвы в тыл врага, он выполнил задание и возвращался назад в Центр. Наступление немцев задержало его в отряде. Третьи сутки, помогая товарищам, он отбивался вместе с ними от наседавших фашистов.

— Слушай, Борис, не нравится мне эта история с парнишкой, — сказал Семен негромко. — В теперешних условиях немцам у нас в тылу заминировать мост не так-то просто, даже с помощью предателя-проводника. А может, им выгодно, чтобы мы считали мост заминированным? Не провокация ли это? Не был ли подослан к нам сынок полицая? — Он помолчал и добавил: — Вот что! По мосту пойду я! Я проверю его!

Командир стоял в нерешительности. А Семен убеждал:

— Да ты не волнуйся, Борис. Все будет хорошо. Ну а подорвусь… Что ж!.. Тогда дашь бой и поведешь людей на прорыв. А пока возьми мою махорку. Всю, всю бери…

Через некоторое время разведчики подвели чекиста к мосту. С замиранием сердца они наблюдали, как этот коренастый, среднего роста медлительный человек словно нехотя спустился к мосту, постоял несколько мгновений перед деревянным настилом и… шагнул вперед. Сделал еще один шаг. Еще. Медленно зашагал, скованно двигая руками, словно шел по узкой доске. На противоположном конце моста развернулся, смелее и тверже прошел мост в обратную сторону, вступил на землю. Ильичев постоял немного, тряхнул головой, вынул из кармана платок и вытер лоб. Все!

Вскоре отряд без потерь переправился через овраг. Мост вслед за этим был взорван гранатами.

…Вечером на привале, когда отряд уже оторвался от преследования противника, Борис Хлюстов подошел к Ильичеву.

— Вот, — сказал он, протягивая чекисту кисет с махоркой. — Возьми. Всю, всю бери, — усмехнувшись, добавил он. — И мою бери. Больше мне наградить тебя нечем.

Ильичев улыбнулся и взял свой кисет.

Через небольшую железнодорожную станцию, зашифрованную на карте нашей разведывательно-диверсионной группы буквой Д, днем и ночью шли к линии фронта эшелоны с солдатами и военной техникой, причем каждый поезд обязательно останавливался на ней на двадцать-тридцать минут.

Разведчики, побывавшие у станции, доложили, что она почти не охраняется. Это заинтересовало командира отряда. Однако уже через день наша разведка на подступах к станции была встречена шквальным пулеметным огнем. «Чего это вдруг? — подумали мы. — Не иначе, на станции какие-то перемены». Обстановка требовала прояснения.

Разведчики приметили, что дочь начальника станции каждый день носит из деревни отцу обед. Однажды, когда она возвращалась домой через лес, они встретили ее. Катя, увидев своих, обрадовалась и тут же заплакала.

— Немцы злятся, кричат на отца, — волнуясь, глотая слезы, говорила она. — Раньше их было мало, а теперь понаехало!.. Ящиков навезли. Со станции отца не отпускают, ходят за ним по пятам.

В партизанском отряде, с которым в этот период действовала наша чекистская группа, тоже поняли, что за этими переменами скрывается что-то важное.

…Партизана Петра Туренко вели на расстрел. После допроса Петр едва передвигал ноги: фашисты избивали его, пока он не терял сознания, обливали водой, снова били, требовали дать сведения об отряде. Туренко кричал, заливался кровью, хрипел под ударами, но ничего не сказал врагам.

Теперь его вели на расстрел. Один из конвоиров — гигант, на голову выше Петра и вдвое шире его в плечах — накануне стоял на часах у комендатуры и слышал, как допрашивали партизана. Он шел позади, в двух шагах, наведя автомат на Туренко. Второй конвоир — низенький, тщедушный немец, обутый в огромные, не по размеру, солдатские ботинки, шел, прихрамывая, видимо, каждый шаг причинял ему боль.

— Послушай, Ганс, — сказал он высокому немцу, — я ведь только что сменился с поста, весь день не ел ничего… Что, если забегу пообедать? Да и ноги чуть отдохнут — натер проклятыми башмаками. Ты с ним один справишься, а?

Высокий конвоир немного подумал.

— Ладно, Отто, иди. А с ним, — кивнул он на партизана, — думаю, возни особой не будет, он ведь почти мальчик. Иди, иди, Отто, только не попадайся на глаза обер-ефрейтору.

Вечерело. Прошли по безлюдной улице когда-то оживленного села. Сразу за околицей начинался лес.

— Hier[1], — сказал немец, подойдя к стогу соломы.

Туренко остановился.

Не выпуская из рук автомата, немец отцепил висевшую на поясе небольшую лопатку и бросил ее к ногам партизана.

— Schneller[2], — сказал он. — Ям копать!.. Бери лопат!

Туренко взял лопату, быстро огляделся вокруг. Ни души. Неожиданно вспыхнувшая мысль, вероятно, отразилась на его лице.

— Но-но, ruhig[3], — сказал немец, отступая на шаг. — Копать ям!

Петр стал копать могилу. Прошло пять минут.

— Still stehen![4] — вдруг тихо сказал немец. — Nicht копай.

Подняв автомат вверх дулом, он дал короткую очередь, через полминуты — другую…

— Бери, партизан, — немец указал на сноп соломы. — Давай в ям!.. Теперь кидать земля…

И Туренко начал забрасывать лежавшую в яме солому.

Когда над ямой вырос заметный холмик, немец сказал:

— Не бойся!.. Я не убивал русиш партизан. Я сам есть Arbeiter[5]. Был в тюрьма за социялистик пропаганда! Помни Ганс Кронке!

Повернув Туренко лицом к дороге, немец легонько толкнул его в спину широкой ладонью…

Через день в штаб партизанского отряда прибежали две женщины:

— В нашей землянке, в лесу, умирает человек. Мы подобрали его на опушке. Говорит — партизан.

Из отряда туда тотчас направили двух партизан с носилками. В отряде раненого партизана поместили в лазарет. Жизнь человека была спасена, им оказался Петр Туренко, свалившийся в лесу от слабости.

А еще через две недели в наши руки попал Кронке. Доставил его в чекистскую группу один из наших товарищей, Владимир Павлюченко. С группой бойцов он устроил засаду, подбил грузовую машину и взял пленных. Одним из них и был Кронке. Немец рассказал о случае с партизаном, которого спас. «Старого знакомого» Туренко признал, и мы оставили Кронке в отряде…

Нашего новичка мы и решили использовать для детальной разведки на станции. С удостоверением, якобы полученным в госпитальной команде выздоравливающих, отлично изготовленным нашими «специалистами», Кронке направился на станцию «Д». Задержанный охраной, он объяснил, что находился в госпитале и теперь должен вернуться в часть. Узнав от охраны, что отсюда на фронт можно попасть любым эшелоном, он попросил посадить его в первый же поезд.

Кронке действительно пристроился на тормозной площадке товарняка, но вскоре спрыгнул с поезда и скрылся в лесу. Вечером Ганс докладывал командиру отряда:

— На этой станции фашисты строят пункты специальной железнодорожной сигнализации и телеграфной связи особого назначения.

Набросав на листке бумаги схему расположения секретных объектов, Ганс дополнил свое сообщение данными об охране, которая состояла из гитлеровцев, недавно прибывших в «Д», и отряда полицаев.

— Мои соотечественники, — добавил Кронке, — завтра в ночь собираются ехать в Авдеевку встречать рождество. На станции останутся только полицейские.

Командир отряда вызвал начальника диверсионно-подрывной службы инженер-капитана Кальницкого. Коммунист Сергей Кальницкий был переброшен в тыл врага недавно, в конце 1943 года, но своим отличным знанием дела, мужеством и выдержкой успел заслужить у партизан любовь и уважение.

После обсуждения данных разведки было решено готовиться к операции. Кальницкий наметил план, состав группы, дал приказ готовиться к маршу. Он тщательно проверил исправность саней, везущих взрывчатку, прочность упряжки. У каждого участника операции лично проверил оружие, осмотрел уложенные в сани медикаменты, взрывчатку, все, что требовалось для успешного выполнения операции.

Вечером Кальницкий повел минеров на станцию. В качестве проводников с ними ушли Ганс Кронке и разведчик Павлюченко.

Шли в полной тишине, команды отдавались вполголоса, курили только на привалах, пряча огонек в рукавах полушубков.

К исходному пункту, в небольшой хуторок, расположенный в лесу, минеры прибыли на рассвете. Днем они тщательно вели разведку, а как только стемнело, направились к станции.

Немцы уже уехали в Авдеевку, а охрану несли полицаи. Сняв часовых, партизаны ворвались в здание вокзала. Ошеломленных полицаев обезоружили, связали и заперли в погреб. В горячке боя партизаны не заметили присыпанное снегом окошко погреба, выходившее во двор.

Свой командный пункт Кальницкий расположил в кабинете начальника станций. Расставив посты, он выслал группу минеров к водонапорной башне и водокачке, часть людей — минировать входные пути и стрелки, остальных — уничтожать связь.

Неожиданно вдали послышался гудок паровоза.

— Что за поезд? — спросил Кальницкий.

— Не знаю, — растерянно ответил начальник станции. — Этот — вне расписания. Видимо, эшелон с живой силой.

— Закрыть семафор! — приказал Кальницкий.

— А если фашисты поймут, догадаются? — испуганно спросил начальник станции.

— Семафор, я сказал, живо!

Железнодорожник нажал рычаг.

Гудки становились слышнее. На подходе к станции поезд остановился. Тревожно гудел паровоз, а впереди него, в ста шагах, подрывник Егоров устанавливал мину. Кальницкий был уверен, что поездная бригада не решится пройти закрытый семафор. Но он знал: с минуты на минуту немцы могли выслать солдат к начальнику станции, чтобы узнать причину задержки эшелона.

— Выставить охранение! — приказал он. — В случае появления немцев снять без шума.

В кабинет вбежал старший минер:

— Из подвала через окно бежал полицай! Задержать не успели. Он побежал в Авдеевку. Туда ходу минут пятнадцать-двадцать. Что делать?

— Ч-черт! — с досадой сказал Кальницкий. — Этого нам только не хватало!

— Немцы вышлют поезд, товарищ командир, — сказал начальник станции. — У них там всегда наготове стоит спецпоезд. Как доберется до станции полицай, так и вышлют.

— А пусть убегает, — внезапно успокаиваясь, проговорил Кальницкий, — мы им встречу устроим.

…Пронзительно зазвонил телефон: просила связи Авдеевка.

— Возьмите трубку, — Кальницкий указал начальнику станции на телефон.

— Но что я скажу?

— Берите!

— Со станции Авдеевка. Немцы спрашивают, что случилось, где поезд, — прикрыв трубку ладонью, сказал начальник станции.

— Отвечайте: поезд задержан, на станции партизаны.

Начальник станции смотрел на Кальницкого широко открытыми глазами, продолжая зажимать трубку ладонью.

— Ну живо! Все равно сейчас к ним прибежит полицай!

— Здесь… партизаны… — хрипло выдавил в трубку начальник станции и в изнеможении опустился на стул.

А на переднем крае, у паровоза, под самым носом у немцев «психовал» в это время минер Демин. В группу минеров он был переведен недавно и впервые участвовал в подобной операции. Израненный в боях, издерганный тяжелыми переходами последних дней, явственно различая в ночной тишине немецкую речь, брань паровозной бригады и команды гитлеровских офицеров, Демин терял самообладание. Тяжело дыша над ухом минера Егорова, облизывая пересохшие губы, он прерывающимся голосом шептал, что пора отходить, что немцы заметили их, что приказ об отходе все равно не поспеет, что командир недопустимо медлит с этим приказом…

— Молчи, дура, — тихо сказал Егоров. — Командир знает, что делает. — И продолжал работать окоченевшими руками. Еще много нужно было успеть сделать.

В этот момент произошло то, что неминуемо должно было произойти и чего с минуты на минуту ожидал Кальницкий.

От поезда к станции быстрым шагом направились два солдата, видимо, выяснить причину задержки поезда. Солдаты шли, все ускоряя шаг. Вот они поравнялись с лежавшими в кювете автоматчиками Кальницкого. Неслышно выросли партизаны за спиной у солдат. Глухой удар, еще один, и с немецкой разведкой было покончено.

В кабинете начальника станции тускло светит лампа. Тикают на стене ходики, а стрелки словно приклеены — время сейчас меряется секундами, тягучими, необычайно длинными. Сергей Кальницкий сидит за столом, стиснув зубы, и непрерывно смотрит на часы.

То и дело рывками распахивается дверь, и в кабинет, окутанные белыми клубами морозного воздуха, вбегают бойцы и докладывают, что сделано. Уже разбиты все аппараты и нарушена связь. Начальник станции от волнения успел выпить полграфина воды. Паровоз уже не гудит, а воет без перерыва. Но только когда на командный пункт прибежал минер Тюляков: «Башня подготовлена!», а следом Егоров: «Мины ждут поезда!», Кальницкий поднялся из-за стола:

— Можно отходить. Открывайте семафор!

Было слышно, как гитлеровские солдаты с радостными возгласами бросились по вагонам. Поезд дал ход. Двадцать, сорок, сто метров… Грохнуло под паровозом. Секунды — и под составом еще четыре взрыва, почти одновременно. Тут же рушится водонапорная башня…

Партизанские сигнальные ракеты взлетели в воздух.

Горят вагоны взорванного состава. Немецкие офицеры криками пытаются собрать мечущихся в панике солдат. Ровный, почти непрерывный рокот автоматного огня разносился по окрестностям.

Но вот еще одна серия сигнальных ракет поднялась и рассыпалась в воздухе: «Задание выполнено, отходить всем». И тут со стороны Авдеевки раздался мощный взрыв.

— А этот номер сверх программы! — озорно блеснув глазами, сказал Кальницкий. — На фугасе подорвался спешивший на подмогу спецпоезд.

Вскоре группа Кальницкого была далеко от станции. Перебивая друг друга, бойцы оживленно вспоминали эпизоды недавнего боя. Иногда они оборачивались назад и видели желтое зарево пожара, встающее над станцией: горели цистерны с горючим.

В этой операции отряд не потерял ни одного человека. И даже увеличился: начальника станции и дочь его Катю мы взяли к себе в отряд. Оставаться им на станции «Д» было опасно.

Ранней весной 1944 года соединение сумских партизанских отрядов, которое к тому времени стало называться Первой Украинской партизанской дивизией, действовало на территории Польши.

Днем и ночью на помощь потрепанным фашистским армиям шли через Польшу эшелоны с живой силой и техникой. Помешать гитлеровцам восполнить огромные потери, а следовательно, помочь нашей армии в освобождении от захватчиков советской земли, было главной задачей партизан. Вот почему ковпаковцы в своем польском рейде развернули подрывную работу главным образом на коммуникациях противника, в особенности на железной дороге.

На этой магистрали был переброшен через шоссе большой железнодорожный мост. Как объект для диверсии, этот мост был особенно заманчивым: при взрыве ферма моста, рухнув, перекрыла бы и шоссе, и, таким образом, одним ударом были бы выведены из строя две важные гитлеровские коммуникации — железная дорога и шоссе. Но мост усиленно и бдительно охранялся. Поэтому партизаны не называли его иначе, как «злой» мост.

Трое суток в незамерзающем болоте сидела группа наших разведчиков, изучая обстановку в районе моста и наблюдая за фашистской охраной. Один из разведчиков засек время смены постов на мосту и возле казармы, где находилась основная группа охраны. Два других партизана следили за кухней врага, выясняя, когда немцы обедают.

Картина складывалась такая.

Как только наступал вечер, все до одного, немцы были на «боевом взводе»: лежали за пулеметами, патрулировали большими группами на подходах к мосту, пускали осветительные ракеты. Ожидая ночного, как обычно, нападения партизан, фашисты с вечера и до утра берегли мост как зеницу ока.

Днем бдительность гитлеровцев ослабевала. Предполагая, что партизан можно ждать только ночью, немцы днем, плотно пообедав, ложились на отдых после нервной беспокойной ночи. У казармы в эти часы оставался вместо двух один часовой.

Именно это обстоятельство и предложил использовать разведчик Василий Кашицкий: нужно ударить по мосту не ночью, когда немцы ждут нападения, а днем, сразу же после обеда. Этот план, казалось, был единственно приемлемым, но осуществить и его было невероятно сложно. Дело в том, что подходы к мосту были открытыми — кругом равнина, присыпанная снегом, немцами местность просматривалась далеко во все стороны. Уже за несколько сот метров до моста немцы обнаружили бы партизан и из пулеметов уничтожили бы их. И тогда был принят несколько другой план.

В три часа дня двадцать семь партизан, переодетых в немецкие шинели и пилотки, каждый с автоматом и гранатами у пояса, в открытую подходили по дороге к мосту. Шли обычным шагом — автоматы за спиной, кое-кто дымит сигаретой. Впереди — обер-ефрейтор в сильно сдвинутой пилотке и с автоматом на шее.

Ходивший у казармы гитлеровец, увидев подходивших, остановился, вскинул автомат, но тут же опустил его: посчитал, что идут свои. Он продолжал безмятежно расхаживать вдоль казармы. Но, когда партизаны подошли к нему совсем близко, вдруг что-то словно толкнуло его, он обернулся и… выронил автомат.

Звать на помощь было уже слишком поздно! И пока диверсанты, отрезав от моста основную группу охраны, забрасывали казарму гранатами, на мосту с уверенной неторопливостью работали наши минеры: заложили под ферму взрывчатку, вставили капсюль и подожгли бикфордов шнур. Через несколько минут ферма моста рухнула, перекрыв шоссе.

В тех местах мне с группой товарищей пришлось побывать через шестнадцать лет.

В Варшаве нам дали машину (помню, был какой-то польский праздник), и к вечеру мы подъезжали к большому красивому селу, утопавшему в зелени. Оно стояло в пяти километрах от «злого» моста. Впрочем, теперь этот мост, восстановленный после войны, «злым» уже не был, он «работал» на народное хозяйство.

Встретили нас с большим радушием. Завязался разговор, пошли воспоминания о боевых делах советских и польских людей в годы войны.

Познакомили меня со старым поляком — коренным жителем этих мест. Говорил по-русски он неплохо — в годы первой мировой войны прожил несколько лет на Украине. Он был взволнован, узнав о том, что видит одного из тех партизан — советских людей, которым в годы войны удалось взорвать «злой» мост. По его словам, удар, который нанесли ковпаковцы захватчикам, уничтожив этот объект, нашел широкий отклик в Польше.

— Несколько месяцев в наших краях только и говорили о том, как советские партизаны помогают нам, полякам, бороться против Гитлера. Если бы вы знали, как воодушевил нас, поляков, ваш удар по оккупантам на этой железной дороге, какую он придал нам силу в борьбе…

За окошком давно уже сигналил шофер: пора было возвращаться в Варшаву.

Распрощавшись с семьей старика, я вышел к машине. Хозяин проводил нас. И когда мы с ним, расставаясь, крепко жали друг другу руки, он спросил:

— Да-а… Чуть не забыл. Скажите, пожалуйста, кто был тот герой-командир, который тогда в форме немецкого обер-ефрейтора вел ваших бойцов на мост громить охрану? Жив ли он после войны?

— Да! — ответил я. — Жив и здоров! Это один из героев большой операции по разгрому флотилии немецких военных судов в первом рейде Ковпака, лихой партизанский командир батальона и старший лейтенант нашей армии, пришедший к партизанам из окружения, коммунист Степан Ефремов. Сейчас он проживает в городе Лихославле Калининской области.

Бой под селом Жукли был стремительным и жарким. Бесшумно сняв часовых, мы налетели на группу немцев и отряд полицаев. Через двадцать минут все было кончено.

Уже светало, когда наша чекистская группа втянулась в Холмянский лес. Часа через три ходьбы мы наткнулись на небольшую высотку, поросшую елями. Там, среди кустарников, мы обнаружили несколько заброшенных, полузавалившихся землянок. На этой высотке мы решили разбить свой маленький лагерь и передневать. Выдвинув на полтораста-двести метров посты, мы легли отдыхать после тяжелой бессонной ночи.

Комиссару не спалось. Припекало солнце, назойливо жужжали комары, проникая сквозь щели в плащ-палатке, вспоминалась военная Москва, откуда он так недавно был заброшен в тыл врага. Сняв телогрейку, повесив на плечо автомат, он решил обойти посты.

В лагере тишина. Улегшись как попало, в самых разных позах, крепко спят бойцы. Только птицы поют, да ветер иногда прошумит в вершинах елей.

Комиссар углубился в лес. Пройдя заросли кустарника, он вышел на лесную тропу, поднялся на взгорок, осмотрелся и… увидел гитлеровских солдат, окружавших лагерь. Незаметно приближались они к нашей высотке, обойдя ее с той стороны, откуда мы их никак не ждали. Как потом выяснилось, начальник районной полиции, уроженец этих мест, выследил нашу группу и провел немцев к лагерю скрытой в зарослях тропинкой.

Немцы тоже заметили комиссара.

— Стой! — крикнул начальник полиции. — Стой! Руки вверх!

Под дулами наведенных на него винтовок и автоматов комиссар быстро поднял руки: правую, чтобы метнуть в немцев гранату, левую — дать выстрел из пистолета — поднять тревогу, предупредить товарищей…

Я проснулся от залпа винтовочных выстрелов, автоматной стрельбы и криков наступавших на нас карателей. Мы заняли круговую оборону. Командир группы, Евгений Мирковский, с пятью бойцами ударил по оккупантам с тыла, обрушив на них огонь автоматов и гранат. Комиссар бил из-за ствола старой ели короткими прицельными очередями. Рядом яростно сражались товарищи.

Через несколько минут с карателями было покончено.

Отвага и находчивость комиссара спасли нашу группу. Всего несколько мгновений было в его распоряжении!..

Бывший партизанский комиссар Юрий Михайлович Бруслов здравствует и ныне, живет в Москве.

Кто из партизан Ковпака не знал, да и сейчас не вспоминает с теплой улыбкой отважного разведчика, весельчака и балагура Гришу Дорофеева! До войны он работал в цирке. Именно это обстоятельство сыграло важную роль в истории, которую я хочу рассказать.

Однажды ранним утром наша группа вышла на выполнение задания в район захваченной немцами станции Ясень. Шли через лес. Было тихо. Но вот над нашими головами, справа, где-то в соснах, раздалось: «Тум-тум-тум-тум-тум!» Черный дятел! В мирное время его иначе никто и не называл, как лесным барабанщиком, а теперь, в военное, — автоматчиком. Бойцы заулыбались, завертели по сторонам головами. «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!» — закуковала в отдалении кукушка — значит, пришло настоящее лето. А рядом пичужка запела, мохнатая рыжая белка скакнула с ветки на ветку. По верхушкам деревьев скользнул золотистый луч солнца. Лес просыпался. Чистый, прозрачный воздух был наполнен запахом хвои. Дышалось легко и свободно.

Изредка перебрасываясь шуткой, взбудораженные чудесной свежестью этого замечательного июньского лесного утра, мы шли дальше, как обычно, гуськом, выдвинув метров на двести впереди себя скромную — два человека — партизанскую нашу разведку: Гришу Дорофеева и бывшего учителя Петра Ступака. Вскоре лес поредел, и мы стали видеть между деревьями маячившие спины наших разведчиков.

Дорофеев шел впереди, Ступак — метрах в ста за ним.

Внезапно Дорофеев поднял руку и опустил. Ступак быстро повторил это движение и скрылся в траве… Немцы!

По знаку командира группы Тутученко мы почти бесшумно бросились в кустарник, росший вдоль русла пересохшего ручья.

Маскируясь в кустах, я прополз вперед, нашел удобное место и, приложив к глазам бинокль, увидел сквозь редкие деревья на открытой поляне до полуроты немцев. На подводе стояли два пулемета.

Немцы в изумлении уставились в одном направлении, рассматривая что-то, видимо поразившее их воображение. Я повел биноклем в ту сторону, куда были повернуты головы немцев, и не поверил глазам.

По краю поляны Дорофеев катился колесом!

Вот он разбежался, перевернулся боком, взметнув руки вверх, перекувырнулся через спину на руки, подпрыгнул, еще переворот, еще прыжок — и он лихо крутанулся в сальто-мортале!

Ошеломленные неожиданным зрелищем, гитлеровцы стояли как вкопанные.

Подползший Тутученко выхватил у меня бинокль.

— Що, що це? — воскликнул он, вне себя от волнения.

Но мы уже все поняли: Дорофеев наткнулся на немцев внезапно. И вот он «дает представление», чтобы спасти положение — выиграть время. Даже минута сейчас для нас много значила!

— Хлопцы, за мной! Ратувати Гришу! — вполголоса скомандовал Семен Тутученко, скатился в овражек и побежал вдоль пересохшего русла, которое подковой огибало поляну.

Замысел его был прост: с фланга или с тыла, где будет удобнее, открыть огонь по фашистам и отвлечь их внимание от попавшего в беду товарища.

Тяжело дыша, мы изо всех сил спешили на помощь Грише, но Гриша в помощи уже не нуждался.

Показав гитлеровцам еще один цирковой номер, он сделал головокружительный трюк — свой любимый, как он часто нам говорил, пируэт — двойное сальто-мортале в противоположную от зрителей сторону, двумя скачками добрался до кустарника, скатился в овраг и будто сквозь землю провалился!

Спохватившись, немцы открыли огонь…

Позже, вспоминая это «представление» в лесу, Дорофеев, смеясь, говорил нам:

— Это был тот единственный в моей жизни артиста случай, когда я ни за какие аплодисменты не стал бы повторять свой номер на «бис»!

У западной границы партизанского края, недалеко от занятого оккупантами районного центра Гремяч, немцы прижали нас к реке. Мы, правда, успели оторваться от них, но теперь перед нами лежала широкая, полноводная в эту пору, с быстрым течением Десна. И тут, на удивление всем, выяснилось, что среди нас есть не умеющий плавать: подрывник Петро Сильченко.

Он скрывал от товарищей этот свой «порок», опасаясь, что его отстранят от участия в операциях. Не подумав о хлопотах, которые он мог доставить всей группе, Сильченко и на сей раз перед выходом на задание умолчал о своей беде. И теперь командир группы задумался: не бросать же товарища.

Место, где мы очутились, представляло собой голый пустынный берег; вблизи не было ни строений, ни кустов, ни деревьев, из которых можно было бы соорудить хоть небольшой плот.

Нас было тринадцать чекистов-разведчиков. Часть оружия, одежды и обувь мы завернули в плащ-палатки и переправили с хорошими пловцами. Командир группы, капитан Евгений Мирковский, и остальные товарищи, в том числе Сильченко, еще оставались на этом берегу.

Надо было, не теряя ни минуты, решить вопрос, как переправить нашего незадачливого друга через реку.

Михаил Вычеров предложил: вылить воду из наших алюминиевых фляг, крепко завинтить крышки, чехол каждой фляги сквозь ушко нанизать на кожаный пояс, и этот «спасательный круг» надеть на Сильченко. Мирковский план одобрил.

Прежде чем надеть на Сильченко пояс с флягами, командир проверил на себе действие столь молниеносно изобретенного «спасательного круга». Надев пояс, он бросился в воду: фляги держали отлично!

Теперь и Сильченко ступил в воду. Сделав шаг вперед, он потерял дно под ногами. Несмотря на все усилия не подавать виду, лицо Сильченко изобразило крайнюю растерянность… Но фляги держали. Придя в себя, Сильченко перевел дух, приободрился, глянул вокруг и крикнул, подбадривая сам себя: «Пошел!»

Не скрою: несмотря на серьезность обстановки, мы от души смеялись, уж очень комичной казалась нам фигура нашего друга в «ореоле» из фляг! И весь этот «поезд»…

Впереди плыл Николай Кромский. На нем был кожаный пояс, к которому была привязана веревка, закрепленная на «спасательном круге», чтобы течением, чего доброго, не унесло Сильченко вместе с флягами.

Первая треть переправы проходила для Сильченко неблагоприятно: водная гладь, как он потом признался, казалась бесконечной. Голова, не повинуясь ему, погружалась в воду, ноги непроизвольно всплывали вверх. Фляги, правда, цепко держали, но сладу с ними не было: они шевелились «как живые» и делали с Петром все, что им было угодно: бросали вниз головой, переворачивали с боку на бок, выносили ноги вперед…

Перед глазами Сильченко поплыли разноцветные круги. Он готов был принять бой с целой ротой противника, только скорее бы берег! А до берега еще оставалось две трети пути…

— Веселей, Петро, веселей! — кричал плывший сбоку Локтев.

— Уже близко, — подбадривали мы с берега.

Сильченко слышал наши дружеские реплики. Сознание того, что с нами не пропадешь, поддерживало его крепче, чем фляги.

В конце концов Сильченко приловчился к ним. Когда голову тянуло вниз, он опускал на груди две средние фляги — туловище моментально выпрямлялось… Боковая правая фляга, приподнятая чуть из воды, давала телу крен в нужную сторону. Опущенная вниз левая боковая фляга заворачивала корпус вправо, точно руль на корме… Словом, Сильченко «овладел техникой»!

Теперь чекисты, стоявшие на берегу, напряженно следили за ним.

— Поздравляем с переправой через реку! — спустя несколько минут приветствовали мы Сильченко.

— Тоже мени ричка… Десна! От Днипро, ото ричка… — с презрительной усмешкой сказал Сильченко, вызвав дружный смех.

В сумерках наша группа подошла ко второй водной преграде. Река была небольшая, но глубокая и быстрая. Мы было призадумались. И тогда, сняв одежду и моментально смастерив из фляг «спасательный круг», первым бросился в воду Сильченко.

«Ура Сильченко, королю вод!», «Беспримерный заплыв Петра Сильченко!» — кричали вокруг, на миг позабыв, где мы и что у нас впереди.

Мы были молоды и радовались самой короткой передышке.

Это было в июне 1942 года на территории оккупированного гитлеровцами Погарского района Орловской области.

Наша разведывательная группа, выйдя из Брянских лесов, должна была добраться до небольшого Воробьевского леса и оттуда, разбившись на группы по три-пять человек, отправиться на выполнение задания. Через неделю мы условились собраться в Воробьевском лесу и вместе вернуться в лагерь. От лагеря до леса было двадцать два километра. Лежал он за двумя реками — широкой полноводной Десной и Судостью.

По данным предварительной разведки, мы знали, что за Судостью, в селе Слобода, расположился батальон немецкой пехоты. Каратели «наводили порядок» в селах, примыкающих к партизанскому краю.

Пройти незаметно мимо этих сел для нас было жизненно важно. Вот почему с нами шел проводником местный житель — партизан из отряда имени Чапаева — Петро. Он должен был вывести нас к Воробьевскому лесу, минуя деревни и села. Мы шли ночью и, не зная местности, целиком полагались на проводника. Это нас чуть было и не погубило.

…Перебравшись через Судость, мы шли уже два часа. Стало светать, когда дорогу нам пересек мелкий, открытый со всех сторон овраг. За оврагом расстилалось поле созревающей гречихи, а за полем, на холме, лежало, как на ладони, большое, нетронутое пожарами войны село. Было странно видеть его уцелевшим. Дымились трубы крестьянских хат. В утренней тишине слышались звуки пробуждающейся жизни: людские голоса, мычание коров, блеяние овец.

Откуда здесь село? Ведь по маршруту никакого села на пути у нас быть не должно. Тревога охватила нас.

— Где мы находимся, Петро?

Петро, наш проводник, стоял перед нами бледный, растерянный. Обратившись к командиру группы Мирковскому, он тихо сказал:

— Товарищ капитан! Виноват. Заблудились, — и чуть слышно добавил: — Перед нами Слобода…

Слобода!.. Именно то село, где стояли каратели. Мы были в открытом поле, почти на глазах у противника. Справа и слева дороги большое движение. Начинался день, уходить назад было поздно. Рядом по дороге на подводах, стреляя в воздух, проехали полицаи. Проскакали верхом на лошадях немцы. Появились на поле крестьяне.

Что оставалось нам делать? Мы затаились в овраге, приготовившись принять бой, если нас обнаружат. Надежды выйти из этого боя живыми у нас не оставалось: слишком неравными были бы силы.

Часов в десять утра один из крестьян, работавших в поле, направился в нашу сторону. Подойдя к оврагу и увидев нас, вооруженных, запыленных, появившихся будто из-под земли, он остолбенел.

— К нам, сюда! — приказал ему вполголоса старшина Яковенко.

Незнакомец спрыгнул в овраг.

— Вас же немцы увидят! — хрипло проговорил он, побледнев от страха. — Их же здесь у нас тьма!

Поминутно оглядываясь, сбиваясь от волнения, он рассказал нам то, что мы уже знали: на днях в их село прибыли каратели.

— Свирепствуют! За малейший проступок наказывают!

Наш комиссар Юрий Бруслов, видя, как напуган крестьянин, нарочито неторопливым, уверенным рассказом о Большой земле, о положении на фронтах постарался успокоить его. В разговоре прошло минут пятнадцать-двадцать, и перед нами встал вопрос: что делать с этим человеком? Задержать его до темноты, на весь день? Но жена, оставшаяся возле подводы, хватится мужа, если уже не хватилась, и может поднять тревогу. Отпустить его сейчас? Но мы не были уверены в том, что он не связан с полицией и не сообщит о нас немцам.

Как поступить? Проклятый вопрос…

А крестьянин, поняв наши затруднения, горячо заговорил:

— Верьте мне, товарищи! Никому о вас слова не скажу! Никуда с поля до вечера не уеду. Мое вам честное слово.

Время шло. Держать этого человека в овраге становилось все опаснее. Товарищи лежали в стороне, с тревогой глядели на нас. Комиссар это видел.

Подойдя к бойцам, он сказал:

— Товарищи! Мы не можем держать этого человека до темноты. Он дал нам слово, что будет продолжать работу в поле до вечера. Придется его отпустить.

Человек ушел. Разведчик Николай Яковенко наблюдал за ним с другого конца оврага.

— Глядите, — сказал вдруг Мирковский.

К нам пробирался взволнованный Яковенко: наш новый знакомый, выйдя из оврага, подошел к повозке, поговорил о чем-то с женой, они запрягли лошадь и, пустив ее галопом, ускакали в Слободу!

Выслушав Яковенко, Мирковский сказал:

— Никому ни слова!

Комиссар стоял, сжав побелевшими пальцами приклад автомата. Взгляд его был напряженным и твердым, желваки ходили по скулам. Помолчав, он медленно проговорил:

— Все же я убежден, что это был человек, не способный предать своих.

— Может быть, ты и прав, — ответил Мирковский, — но обстановка, сам понимаешь, какая… Мы ко всему должны быть готовы. Пойду сам понаблюдаю за Слободой…

То, что командир с биноклем в руках направился к краю оврага, заставило бойцов насторожиться. Десятки глаз провожали Мирковского.

Скоро нас начала мучить жажда. Воды в наших флягах не было ни капли, солнце палило нещадно. Оно стояло в зените, и ни кустика не было в овраге, в тени которого мы могли бы укрыться.

«Скорее бы вечер, — думал каждый, — скорее бы кончилось все это…»

Нет ничего мучительнее, чем такое вот ожидание, когда напряжены каждый нерв, каждая клетка тела. Кажется, лучше бы начать бой, лучше рискнуть и идти по открытому полю, но не сидеть сложа руки и не ждать в бездействии.

Бойцы нервно курили, часто меняли позы, перекладывали с места на место оружие. Было видно, как трудно дается им вынужденное ожидание.

Бруслов понимал состояние бойцов. Вот он присел возле них на камень, открыл полевую сумку и вытащил из нее узкий голубой прямоугольник. Бойцы внимательно наблюдали за ним.

Он глядел на товарищей и видел, как загорелись их глаза; впервые за последние семь-восемь часов улыбка осветила их лица. Они хорошо знали, что было в руках у Бруслова: не раз они видели у комиссара такой же голубой прямоугольник.

Это была листовка с портретом Ильича, наклеенная на кусок голубого картона. Картон местами поблек, выцвел, но портрет на листовке сохранился: со знакомым прищуром глаз, с улыбкой, тронувшей губы, Ленин, наш Ленин улыбался нам.

В поле ходили люди, кругом по дорогам ездили полицаи, проезжали на мотоциклах немцы. Нас каждую минуту могли обнаружить и навязать бой в невыгодных, тяжелых для нас условиях, но нам казалось: совсем близко, рядом с нами великий наш человек. И мы становились спокойнее, увереннее в своих силах, руки крепче сжимали оружие.

Два часа дня. Четыре часа. Шесть. Вечер…

Народ с поля разъехался, опустели дороги. Дождавшись темноты, мы по открытому полю направились к Воробьевскому лесу. Замыкающим шел комиссар.

С полей тянуло опьяняюще сладким запахом спелой гречихи. А мы жадно хватали раскрытыми ртами заметно посвежевший воздух и готовы были отдать все за кружку (одну только кружку!) холодной воды. Через час мы уже спускались к реке.

Через несколько дней наша разведка побывала в селе Слобода. Немцев здесь уже не было, и разведчикам не стоило большого труда разыскать человека, с которым мы говорили в овраге.

Как родных, он встретил наших товарищей. Накормил их ужином. Напоил чаем. Прощаясь, сказал сокрушенно:

— Вы меня, наверно, ругали за то, что я не сдержал слово: сразу уехал тогда в Слободу. Признаюсь, встретив своих, советских людей среди белого дня, под самым селом, чуть ли не на глазах у немцев, я до того разволновался, что сердце заболело. У меня это старое дело — еще до войны ездил в Киев лечиться. Вот объяснил я, значит, тогда жене и соседям, что плохо мне, и поехал домой. А вечером взял бутыль молока, три буханки хлеба и прямо в овраг, да никого не нашел — вас уже не было.

— Заставили вы нас в тот день поволноваться, — стал вспоминать Александр Агарков.

— Да-а-а, встреча в тот день была… — закончил хозяин задумчиво, — навек запомню!..

— А у нас для вас подарок, — улыбаясь, произнес Агарков. — Комиссар передал. Просил вас найти и передать.

Он раскрыл вещмешок и вытащил из него листовку с портретом Ленина — ту самую листовку, которую Бруслов носил с собой.

— Вот, — сказал он, протягивая хозяину подарок. — Примите от комиссара и от нас на память.

— Спасибо вам! — взволнованно сказал хозяин. — Спасибо!

Он долго рассматривал портрет, читал текст листовки. Затем встал, отодвинул одну из висевших на стене репродукций и, завернув в газету, бережно спрятал за нее листовку.

— Радость людям будет большая! — сказал он приподнято. — Скажите своему комиссару: подарок в надежных руках. Из хаты в хату будем передавать его подарок, скажите. Из хаты в хату правду понесет. Честное слово даю, что так именно и будет. Пусть комиссар не сомневается!

С некоторых пор в маленьком и тихом польском городке Улянуве, оккупированном немцами, стали происходить непонятные вещи: проходы у отдельных зданий оплетались колючей проволокой, кое-где на перекрестках и на окраинах появились дзоты, были введены вечерние и ночные пропуска. Улянув превратился в город, охраняемый с особой тщательностью, но почему это происходило, никто в штабе партизанской дивизии имени Ковпака объяснить не мог.

Дважды, по заданию майора Юркина, ходил в Улянув польский партизан-разведчик «Владек», но сведений добыть ему не удавалось. Наконец после осторожной и тщательной разведки он узнал: в Улянув прибыл представитель гитлеровской ставки, некто фон Бриллинг. Фон Бриллинг был невысокого роста, с большой, круглой, как бильярдный шар, головой, пучеглазый и багроволицый. По словам польских разведчиков, работавших в полиции, он неплохо владел русским и польским языками.

На совещании немецкой администрации и польской полиции «представитель ставки» заявил о своем намерении уничтожить партизан в их крае.

— Особенно опасным, — сказал фон Бриллинг, — является содружество польских партизан с советскими, которые прорвались с Украины на территорию Польши. Связного русских партизан «Владека» видели в нашем городе на прошлой неделе. Это недопустимо. Русские получают сведения от поляков. Необходимо выследить и схватить «Владека».

В донесении на имя начальника разведки Юркина «Владек» писал, что в ряды партизан якобы проникли фашистские осведомители, что сведения о действиях партизан немцы получают из их рук, причем очень оперативно. Об этом «Владеку» сообщили польские патриоты, работавшие в полиции. «Владек» просил принять самые срочные меры, чтобы обезвредить предателей.

Вскоре Юркин встретился с «Владеком». Он подробно расспросил польского разведчика об обстановке в городе, наметил с ним план действия.

— Спасибо за предупреждение о предателях, — сказал Юркин. — Думаю, мы сумеем их раскрыть. А ваша задача — фон Бриллинг… Чувствую, неспроста прилетел сюда этот фашистский гусь. Узнайте о нем как можно больше.

— Все будет в порядке! — ответил «Владек». — Слово поляка!

Шли дни. И вот разведчики «Владека» сообщили: в Улянув привезли из Берлина радиоаппаратуру и оборудование для организуемой здесь точки ВНОС[6]. Начальником точки назначен фон Бриллинг. Отныне гитлеровцы будут засекать приближение советских бомбардировщиков, предупреждать свои глубинные пункты, вызывать истребителей.

Вот чем, оказалось, объясняется появление в Улянуве фашиста Бриллинга!

Юркин снова встретился с «Владеком».

— Командование наметило меры по разгрому пункта ВНОС, — сказал Юркин. — Пан «Владек», поскольку вы вели разведку в Улянуве, вы и будете главным проводником в операции. Операцию, по приказу командования, проводит третий полк. Руководство ею возложено на Петра Евсеевича Брайко. Командир он опытный, хладнокровный. Вы, пан «Владек», войдете в состав основной разведгруппы.

Уточнив задачу, Юркин добавил:

— Дело, как видите, важное и сложное. Будьте осмотрительны! Постараемся операцию в Улянуве провести внезапно и без особого шума. Прямо скажу: на вас, пан «Владек», большие надежды.

— Все будет в порядке. Слово поляка! — как обычно, коротко ответил «Владек».

…В обед в крестьянскую хату, служившую нам штабом, Вершигора, после беседы с глазу на глаз с начальником разведки, вызвал весь командный состав.

Партизаны собрались быстро. Командиры полков, рот, отдельных подразделений сидели на лавках, стояли у дверей и окон. Хозяева хаты, их гости и кое-кто из соседей — был воскресный день, — находились тут же, в смежной комнате.

Предупредив о том, что «надо держать язык за зубами», Вершигора огласил секретный приказ об операции, связанной с наступлением на город Тарногруд. Затем командир предоставил слово начальнику разведки. Юркин, в свою очередь, предупредил партизан о том, что «операция секретная и не надо болтать о ней». В конце совещания выступил начальник штаба партизанской дивизии Войцехович. И он, предупредив командиров о секретности операции, попросил их подобрать проводников из местных жителей, хорошо знающих дорогу на Тарногруд.

Что-то чересчур напирало командование на эту секретность. Видимо, дело было чрезвычайно важным!

…Колонна двигалась в направлении Тарногруда по извилистым лесным и проселочным дорогам. Только фырканье лошадей и приглушенные голоса ездовых нарушали безмолвие ночи. Впереди шла разведка, далее — штаб полка во главе с Брайко. Замыкала колонну третья рота.

Соблюдая строгий порядок движения, партизаны шли по заранее намеченному маршруту. На перекрестках дорог стояли «маяки». Это были партизаны, которые выполняли функции регулировщиков или «живых светофоров», они указывали путь следования.

Неожиданно поступил приказ: отпустить проводников, собрать регулировщиков. Колонна остановилась. К саням командира полка собрались командиры рот и артбатареи. Брайко приказал: «Колонне изменить маршрут и следовать в направлении Улянува!»

Между тем в Тарногруде их ждали. Агентура гестапо, до ушей которой после совещания в партизанском штабе дошли планы нашего командования идти на Тарногруд, сообщила об этом немцам. В Тарногруд в эту ночь были стянуты крупные силы гитлеровской полевой жандармерии, частей СС и полиции из Белгорая, Жешува и Улянува.

Усиленно «засекречивая» операцию на Тарногруд, разведка добилась своей цели: «секрет» стал известен гестапо.

Километрах в полутора от Улянува, у хутора, колонну партизан встретил «Владек» со своими бойцами и доложил командиру полка: дорога на город открыта, посты находятся в известных ему, «Владеку», местах, склады боеприпасов и продовольствия охраняются в трех пунктах, а в остальном, по данным разведки, за последние два дня перемен не произошло.

По данным «Владека», было точно известно расположение немецкого штаба. Кабинет фон Бриллинга — в комнате с табличкой «один». Под номером два — «сердце объекта» — аппаратура, в комнате три — группа охраны ВНОС — отлично вооруженные гитлеровцы, присланные из Нюрнберга.

Погода благоприятствовала успешному проведению операции — разразилась метель. И вместе со снежными вихрями как снег на голову в город ворвались партизаны.

Пулеметчики и команда с гранатами в одно мгновение окружили здание немецкого штаба. Подвезли взрывчатку. Брайко приказал подтянуть пушку. Открыли огонь. Но толстые стены старого здания были неуязвимы.

«Взрывайте!» — дал приказ минерам Брайко.

Грохот, шум обвала… Здание рухнуло.

Глазам партизан предстала группа мечущихся от страха фашистов с поднятыми руками. Они уже побросали свое оружие, и только один из них — небольшого роста, с лысой головой, похожей на бильярдный шар, лихорадочно возился с автоматом, пытаясь загнать патрон в канал ствола. Подбежавший командир отделения Шевчук вышиб у него из рук оружие.

Всматриваясь в искаженное лицо фашиста с лысой головой, наш польский друг сказал с усмешкой:

— Не иначе фон Бриллинг? Будем знакомы — «Владек». Вы, говорят, хотели меня видеть?..

В воздух взвились ракеты — сигнал к отходу. Бой был закончен.

Мутное багровое зарево поднималось над Улянувом — горели немецкие склады, здание казармы, большой деревянный мост…

Юркин и «Владек» отходили вместе. Рыжеватые волосы «Владека» выбивались из-под конфедератки. Глаза блестели.

— Конец фон Бриллингу! — возбужденно повторял он. — Конец его станции! Советским летчикам можно смело летать над Польшей!

— Все в порядке!

— Вшистко в пожондку! — засмеялся Юркин. — Поляк верен слову.

Но тут лицо его посерьезнело. Он рассказал «Владеку», что вчера чекистам удалось схватить предателей, возвратившихся из Тарногруда. Предстояла нелегкая работа по расследованию связей фашистских прихвостней.

Бой для него еще продолжался.

В конце 1943 года после недолгого перерыва, отдохнув и набравшись сил, наша чекистская группа была вновь переброшена в тыл врага, где встретилась с боевыми друзьями по Брянским лесам, партизанами Ковпака, которыми теперь командовал Петр Вершигора.

Стояла поздняя осень. Ковпаковцы готовились к очередному, польскому, рейду. Оживленно было на большом хуторе Собычине, где разместился штаб соединения.

Дежурным по гарнизону в этот день был хорошо мне известный ковпаковец — лихой комбат, жизнерадостный, открытой души человек Степан Ефремов.

Нас, чекистов, он встретил как добрых старых друзей. Сменившись с дежурства, он зашел в крестьянскую хату, где разместились мы с командиром группы майором Иваном Юркиным.

Завязалась беседа об общих знакомых по Брянскому лесу: кто где, кого уже нет… Всего лишь несколько месяцев назад ковпаковцы закончили труднейший свой рейд по Карпатам. Было что вспомнить.

— Значит, снова чекисты с нами, — сказал Ефремов. — Вот замечательно! Кстати, знаете, у нас теперь своя чекистка есть, партизанская наша… Да-а. По Брянскому лесу ее вы наверняка не знали — в Сталинском рейде пришла к нам. Александра Демидчик, Карповна, как все мы ее зовем.

— Но почему чекистка? — спросил я.

Комбат улыбнулся.

— Так у нас дружески командиры ее называют…

— За что?..

— Было дело у нас одно. Пожалуй, в общих чертах я вам сейчас расскажу. Не устали, товарищи, хотите послушать?

Беседа затянулась за полночь.

Утром я пошел по Собычину искать штаб соединения. Недалеко от колодца, стоявшего у меня на пути, мне встретилась партизанка с пистолетом в большой кобуре, висевшей на боку. Решил спросить — как пройти к штабу.

— К штабу? — переспросила женщина, усмехаясь. — А вы перед ним, вон эта хата, за колодцем… хата с крылечком.

Это была статная женщина лет двадцати семи, со смуглым лицом и темными блестящими глазами, над которыми четкими прямыми линиями чернели широкие брови.

— А вы… из тех, кто вчера к нам прибыл? — спросила она.

— Да, — ответил я, — а вы откуда знаете?

— Слухом земля полнится… В штабе Ефремова встретите, привет передайте от Карповны.

— Как! — воскликнул я. — Вы та самая Карповна?..

— А вы уже знаете?

— Слухом земля полнится!

Мы рассмеялись.

— Ну, будем знакомы, — сказал я. Назвал себя и в ответ услышал:

— Александра Демидчик.

Впоследствии из уст самой Карповны узнал я в подробностях о том, как она стала «партизанской чекисткой»…

…Был тихий, теплый вечер. На пенечке с длинной цигаркой в руке сидел человек небольшого роста, с проседью в редеющих уже волосах, выбивавшихся из-под лохматой крестьянской шапки. В телогрейке и валенках, с видом отнюдь не воинственным, а сугубо мирным, походил он на украинского «дядька», присевшего отдохнуть у своей родной хаты.

Перед ним догорал небольшой костер, а на коленях лежала карта, над которой он склонялся, покашливая от едкого дыма и размышляя.

Это был Сидор Артемьевич Ковпак — гроза немецких оккупантов, партизанский генерал, за голову которого, как говорили в народе, фашисты давали «столько золота, сколько весит его голова».

Задача, которую он решал, была сложной и ответственной: немцы встали крепким заслоном на пути партизан к намеченной цели. Нужно было прорвать этот заслон быстро и без потерь. Но как и где это сделать, если дороги перекрыты карателями?

Ковпак курил, подбрасывал время от времени сучья в костер, задумчиво глядел на огонь.

Постепенно, сначала смутно, а потом все отчетливее перед ним вырисовывался дерзкий, но в случае удачи самый выгодный для партизан план. Связан он был с показаниями словацкого перебежчика Саксы, доставленного в штаб прошлой ночью.

Мобилизованный гитлеровцами, Сакса, личный шофер командира одного из карательных полков, заявил, что ненавидит немецких захватчиков и долго искал случая перейти на сторону советских войск.

Узнав о том, что гитлеровцы готовят решительный удар против партизан, Сакса поспешил осуществить свое решение, чтобы немедленно сообщить Ковпаку об этом.

— Каратели получают боеприпасы и со дня на день ждут авиацию, — сказал он. — В ближайшее время заканчивается оборудование аэродрома.

На вопрос, кто командует полком, в котором он служил, перебежчик ответил:

— Мой земляк, подполковник Иозеф Гусар, словак, мобилизованный фашистами как военный специалист.

Из дальнейшего рассказа Саксы можно было понять, что Гусар служил у немцев по принуждению и симпатии его не на стороне оккупантов.

Из детального допроса о связях Гусара выяснилось, что у него в Виннице есть знакомый — гитлеровский генерал фон Гаммер.

По словам перебежчика, в откровенных беседах с ним, как с земляком, Гусар высказывался с сочувствием о Советской Армии, высоко оценивал боевые действия партизанских соединений Ковпака и даже говорил о благородстве их освободительной миссии.

«А нельзя ли привлечь подполковника Гусара на нашу сторону? — думал Ковпак. — В крайнем случае, добиться его согласия на секретный союз. Воспользовавшись этим, мы могли бы выйти через зону его полка на оперативный простор и развернуть там боевую работу.

Хорошо бы направить на переговоры к подполковнику Гусару кого-либо из опытных и смелых разведчиков. Но кого? Нужен человек проверенный, испытанный в боевых делах».

Ковпак вызвал начальника разведки подполковника Вершигору. Они решили послать на переговоры женщину: женщина вызвала бы меньше подозрений у оккупантов, нежели мужчина.

Остановили выбор на Карповне — Александре Карповне Демидчик.

До войны она учительствовала в одной из белорусских школ на Полесье. Здесь застала ее война. Когда в эти края с боями прорвались советские партизаны, Александра Демидчик явилась к Ковпаку и попросилась к нему в отряд.

— Могу быть разведчицей, — заявила она. — Я эти края, особенно Овруч, Наровлю, Хойники знаю отлично. В любую разведку пойду. Я не подведу вас, будьте уверены.

И Ковпак не обманулся, взяв в отряд Карповну. Она проявила мужество и в разведке, и в боях. Можно было полагать, что новое задание окажется по плечу отважной женщине.

В лесу давно уже тянуло прохладой, отгорела заря, на небе зажглись редкие звезды, а Ковпак и Вершигора все еще обсуждали различные варианты предстоящей операции.

В тот же вечер в детали операции была посвящена Карповна. А еще через день, прощаясь с Вершигорой, она слушала последние его напутствия.

…— Я, товарищ майор, — рассказывала мне Александра Карповна, — на всю жизнь запомнила эту операцию. С самого своего первого разговора с Ковпаком и Вершигорой.

— Итак, — сказал Вершигора, проводив меня до опушки леса, — вы, Карповна, идете из Винницы. Письмо Ковпака надежно спрятали?

— Конечно.

— Указания крепко запомнили?

— Да.

— Туфли по ноге?

Я ответила:

— Спасибо. В самую пору.

Мне достали хороший костюм и модные туфли. «На всякий случай», — как сказал Вершигора, дали пачку нот — «подарок Гусару от генерала фон Гаммера». Подготовили необходимые документы. Вручили также письмо Саксы к его знакомой в Хойниках.

— Вас, Карповна, до села Борисовщина будет сопровождать группа товарищей, — сказал Вершигора. — Василий Кашицкий со своими разведчиками. Если немцы заподозрят неладное, дайте ребятам знак — отобьют вас. На всякий случай пойдет и Пархоменко с ручным пулеметом.

Голубоглазый, молодой парень Пархоменко славился своим мужеством и находчивостью.

— Проводят они вас до березовой рощи, а там километров с десяток останется до штаба Гусара. Ну, дружок, ни пуха вам, ни пера!

— Подите, подполковник, к черту! — Я засмеялась.

— Да, чуть не забыл: возьмите НЗ. — Начальник разведки достал из полевой сумки несколько плиток трофейного шоколада.

Я взяла шоколад и поблагодарила.

…В нескольких километрах от Хойников, в селе Борисовщине, меня задержали полицаи и доставили к старосте. Учинив мне допрос — кто такая, откуда иду, куда, к кому и зачем, — староста тщательно проверил мои документы. И хотя они, видно, не вызывали у него сомнения, староста, напуганный, как я подумала, слухами о появлении в округе грозного Ковпака, решил основательнее проверить меня. Он дал мне в качестве конвоира полицая, который верхом на лошади должен был сопровождать меня в город Хойники, в штаб Гусара. За околицей села мне удалось откупиться от провожатого двумя плитками шоколада. Привязав лошадь к дереву, полицай улегся спать на опушке леса. А я продолжала свой путь.

Вот и Хойники. В начале улицы, выходившей в открытое поле, стояла засада. Снова проверка документов, расспросы — кто такая, откуда, куда идешь…

Пущена в ход последняя плитка шоколада. Старший полицай, успокоенный моими «правильными» документами, отдал приказание пропустить меня в город.

Пройдя две улицы, я, товарищ майор, услышала «Хальт!» немецкого патруля. Обер-лейтенант потребовал мои документы. Придирчиво расспросил, снова и снова рассматривая паспорт и пропуск.

Бесконечно, казалось, течет время. Прохожие, заметив группу гитлеровцев, окруживших меня, и услышав раздраженный голос офицера, боязливо опускали головы, ускоряли шаги. Обстановка создалась напряженная, но я старалась держать себя в руках.

Хотя нервы мои были на пределе, обостренным вниманием, как бывает в минуту опасности, я будто улавливала ход мысли начальника патруля. С одной стороны, его раздражало мое спокойствие. Обер-лейтенанту казалось, что один даже вид офицера гитлеровской армии должен заставить трепетать сердце любого русского. Между тем русская женщина с мудреной фамилией «Де-мид-чик» вела себя спокойно, на сносном немецком языке отвечала на вопросы, предъявила оформленные по всем правилам паспорт и пропуск…

И все же я, видимо, не внушала офицеру доверия.

Не без опаски взяв из моих рук сумку, открыл ее, увидел сверток и развернул: «Сен-Санс», — прочитал он, — «Сарасате», «Цыганские напевы»…

— Подарок подполковнику Гусару, — сказала я, — от его друга генерала фон Гаммера.

Это убедило офицера. Сменив тон, обер-лейтенант объяснил мне, как пройти в штаб. Пройдя два квартала и удостоверившись, что за мной не следят, я свернула на одну из ближайших улиц. Здесь жила знакомая перебежчика Саксы — местная девушка Юля. Это к ней от Андрея Саксы я имела письмо. Словак просил Юлю устроить меня на ночлег.

…Во второй половине дня в кабинет командира полка вошел адъютант и доложил, что господина подполковника хочет видеть какая-то женщина из Винницы.

— Дама желает, — добавил поручик, — передать вам личный привет от генерала фон Гаммера.

Гусар вышел на крыльцо, где стояла группа офицеров, пригласил Карповну в штаб.

Штаб полка карателей разместился в здании бывшей школы. Подполковник Гусар облюбовал под свой кабинет один из самых маленьких классов. До сих пор еще здесь на стене висела школьная доска, сразу напомнившая разведчице ее учительство.

Гусар усадил Карповну в кресло. Русским языком он владел неплохо. Он стал расспрашивать о генерале Гаммере, и Карповна, будучи хорошо подготовленной, поддержала разговор.

Между прочим, Гусар спросил:

— Генерал все такой же завзятый курильщик?

— О да, изо рта сигареты не вынимает! — с улыбкой ответила Карповна, — ей вспомнились огромные цигарки Ковпака, насчет которых вечно шутили в отряде.

— У меня к вам и дело есть, господин подполковник! — сказала Карповна, вполне уже освоясь.

Подпоров на глазах изумленного Гусара подкладку изящной сумочки, Карповна достала письмо Ковпака, отпечатанное на куске парашютного шелка.

— Вот письмо от генерала… Ковпака!

Услышав это имя, подполковник схватился за пистолет.

— Да как вы посмели? — вероятно, первая мысль его была о подсылке к нему провокатора гестапо.

— Прошу вас, не поступайте опрометчиво, — сказала Карповна. — Не поднимайте шума: это прежде всего будет невыгодно для вас. Я-то знала, к кому иду…

Гусар сразу как-то обмяк.

В эту минуту раздался стук в дверь, и в комнате появился адъютант. Он доложил, что подполковника хотят видеть офицеры из гестапо. Вероятно, Гусар поставил неожиданный визит в связь с появлением Карповны. Он побледнел, но, овладев собой, сказал, что господа могут войти.

Визит гестаповцев был как нельзя некстати, но Карповна была уверена: Гусар ее не выдаст. Она отметила, что Гусар не вернул ей и не отбросил лоскут шелка с письмом, а сунул в карман. Взглянув тревожно на Карповну, он поднялся из-за стола навстречу двум гитлеровцам в штатском, со свастикой. Увидев незнакомую женщину, один из вошедших извинился.

— Это русская дама из Винницы, — отрекомендовал гостью подполковник, — она привезла мне привет от генерала Гаммера и, представьте, ноты.

— Ноты? О, музыка, это хорошо! — воскликнул фашист. — Но в этом городе, в этой проклятой дыре и рояля не найдешь!

— Наша гостья, дорогой Флешке, не понимает нас, — она говорит только по-русски, — пояснил подполковник.

Гусар извинился перед гостьей и пригласил офицеров в соседнюю комнату. Через тонкую дверь в кабинет Гусара доносились отдельные слова и обрывки фраз.

Карповна поняла, что гестапо просило Гусара — начальника местного гарнизона — выделить солдат для подготовки аэродрома. А то, что этим вопросом занималось гестапо, наводило на мысль о подготовке операции против партизан.

Закончив беседу с гестаповцами и выпроводив их, Гусар вернулся к Карповне. Налив стакан воды, выпил ее залпом и, отдышавшись, сказал, не скрывая своего волнения:

— Я вижу, у вас железные нервы! Удивительное самообладание! Но согласитесь: ваше появление слишком большая неожиданность для меня. И это письмо… Я должен собраться с мыслями.

— У вас, подполковник, нет для этого времени, — сказала Карповна. Гусар бросил на нее быстрый взгляд. Лицо его выразило и опасение, и растерянность, и сочувствие.

— Милая женщина, вы ходите по лезвию бритвы! — вырвалось у него.

— Защищая Родину, о своей безопасности мало думаешь.

Спокойствие Карповны передалось Гусару. Он заговорил очень горячо, с видимой искренностью:

— И я, и мои соотечественники питают симпатии к вашему народу… И служат немцам не по своей воле. Но поймите и нас: не так легко перейти на вашу сторону… Это означает по существующим законам «третьего рейха» казнь наших близких. Но допустим, мы перешли бы к партизанам, чем бы это вам помогло? Немцы заменят нас кадровыми гитлеровцами — вам же будет хуже! Пока мы здесь, вам легче бить немецких захватчиков. Поверьте: симпатии мои лично и моих офицеров-словаков, моих солдат — на стороне советских людей, и мы, как только можем, идем партизанам навстречу… Помните бой под местечком Брагином? Когда немцы пошли в наступление против ваших отрядов, я под благовидным предлогом задержал свой полк, и генерал Ковпак разгромил фашистов. Разве это не доказательство моего расположения к русским?

— Все это так, господин подполковник, и мы это ценим…

— Но перейти открыто на сторону партизан я не могу, хотя всем сердцем ваш, — твердо сказал Гусар.

— В письме просят вас о помощи другого рода. Я должна это разъяснить на словах. Помогите нам в другом, дайте прорвать немецкий заслон.

— Рад был бы, но не вижу ни малейшей возможности к этому.

— А между тем у вас есть такая возможность, — сказала Карповна.

— Именно?

— От вас гестапо требует солдат для подготовки аэродрома. Дайте этих солдат! Но снимите их с вашего фланга, возьмите этих солдат из огневой охраны. Ослабьте эту охрану на стыке вашего полка с другим полком… Но, чтобы гестаповцы ничего не заподозрили, вы не всех солдат отправьте на аэродром. Часть их оставьте в огневой охране. Остальное мы берем на себя. Кстати, — сказала она, — дайте, пожалуйста, спички! И письмо…

Пока Карповна аккуратно сжигала письмо Ковпака, Гусар стоял у окна и нервно курил, обдумывая ее предложение.

— Я согласен, — наконец обернулся он к ней, — сделаю так, как вы предлагаете.

— Спасибо, подполковник, за помощь. Но мне для доклада генералу Ковпаку нужны сведения о дислокации частей.

— О да! Я понимаю.

И подполковник рассказал Карповне, у каких деревень концентрируют силы для операции против отрядов Ковпака, где находятся танки, где, в зоне его полка, партизанам удобнее будет прорвать немецкий заслон.

— Вы должны торопиться, — сказал разведчице на прощанье Гусар, — хождение по городу разрешено до семи вечера. В вашем распоряжении ровно час. Вы не должны рисковать собой зря.

Выписав Карповне пропуск на выход из города, подполковник сказал:

— Будьте осторожны. Такие, как вы, должны жить! — Глядя на Карповну, Гусар добавил: — Так вот каковы советские женщины!

И замолчал, восхищенно глядя на гостью. А она, глаз не спуская с классной доски, с минуту молча стояла у стола.

— Мне эта доска напомнила школу, где я до войны учила детей. И я подумала, когда же у такой вот классной доски будет стоять не офицер вражеской армии, а наш, советский малыш с мелом в руках.

— Мой бог! — воскликнул Гусар. — Разве можно теперь, в разгар войны, думать о школе и об учебе!..

— Прощайте, господин подполковник! — Карповна протянула Гусару руку.

С чувством пожав ее, Гусар сказал:

— Вас до окраины города проводит мой верный человек, адъютант, поручик Чепик.

В этот день жители захваченного немцами города Хойники могли видеть на главной улице хорошо одетую женщину в нарядной шляпке и модных туфлях, вышедшую в сопровождении офицера из штаба. Они подошли к базарной площади. Навстречу из-за угла показался небольшой отряд.

Впереди шли солдаты, тащилась пушка, за ней двигались подводы, на которых лежали убитые и раненые гитлеровцы, а сзади под конвоем вели избитого, окровавленного, со связанными руками голубоглазого пулеметчика Пархоменко.

Партизан заметил Карповну и офицера рядом, спокойно с ней разговаривавшего. Но пулеметчик ничем не выдал этого. Он понял: дело сделано. И жертва его не напрасна…

Растерявшись от неожиданности, едва подавив готовый вырваться крик, Карповна судорожно вцепилась в руку Чепика. «Что произошло у разведчиков? Как попал в руки гитлеровцев Пархоменко?..»

Узнала об этом Карповна, только возвратившись в отряд.

Отделению разведчиков, ожидавших Карповну в березовой роще, пришлось выдержать бой с гитлеровцами, в неравном бою партизаны были разбиты. Раненый пулеметчик Пархоменко был захвачен гитлеровцами и вечером расстрелян.

Через несколько дней Гусар снял с фланга полка большую часть солдат и бросил их на подготовку аэродрома, ослабив тем самым огневую охрану на фланге. Ковпаковцы вышли на оперативный простор и устремились к объекту, намеченному заданием партизанского штаба. На славу поработали минеры.

…В августе 1944 года в Киеве, в зале заседаний Президиума Верховного Совета Украины, вручали ордена группе партизан-ковпаковцев, не так давно возвратившихся из своего польского рейда.

Среди награжденных был Андрей Сакса. Волнуясь, принял он орден боевого Красного Знамени. Глаза его были влажны от слез. Партизан-словак получил в Советском Союзе награду за мужество, проявленное в боях с фашистами. В кратких словах выразил он свою сокровенную мысль: сражаясь в рядах советских партизан на полях Украины и в лесах Белоруссии, он боролся за счастье и своей родины — Чехословакии.

Прошли годы, и правительство Чехословацкой Социалистической Республики наградило «Партизанской Звездой» Александру Карповну Демидчик.

В послевоенные годы Александра Демидчик учительствовала в родной Белоруссии. Сейчас проживает в городе Наровле Гомельской области.

Вскоре после войны, отдыхая в Сочи, я встретил в санатории чекиста Дмитрия Медведева, в годы войны — командира крупного партизанского отряда. Он мало изменился с военной поры, разве что сделался еще более спокойным и одновременно энергичным.

— Вот, — Медведев вынул конверт из кармана, — гляди, получил письмо. Знаешь, кто на днях сюда приезжает? Лихой наш разведчик-кавалерист…

— Валька Семенов! — воскликнул я.

— Он самый!..

Мы долго сидели в тот вечер, и я слушал воспоминания Медведева о Вальке Семенове, о добром и мужественном его характере, с особой силой проявившемся в годы войны. Вот часть из его рассказов.

— Семенова я знал давно, — начал Медведев. — Он был вместе со мной заброшен по воздуху в тыл врага. Поздней осенью сорок третьего года нам пришлось перебазироваться из Цуманских лесов, что на Волыни, ближе к Ровно. Совершая поход, отряд расположился на дневку в большом селе Верхополье.

День был пасмурным. Резкий ветер прохватывал насквозь, и колючая снежная пыль обжигала лицо, засыпала уши, набивалась в рукава полушубков и шинелей.

Во второй половине дня погода улучшилась: ветер стих. Солнце стояло на горизонте огромным огненным шаром, когда мы с Николаем Кузнецовым вошли в штабную хату. Нас вызвал дежурный по гарнизону — застава задержала старика поляка, показавшегося подозрительным.

Задержанный — невысокого роста щуплый дедок, по его словам, шел из родного села в другое к дочери. Дорога проходила у самой околицы Верхополья, где наши ребята и задержали деда. Я спросил старика, есть ли у них в селе немцы. Он ответил:

— Нет, но иногда приезжают.

— Партизаны действуют в вашей местности? — спросил Кузнецов.

Старик замялся, заморгал глазами, пощупал реденькую бородку и, вздохнув, сказал:

— Да, были у нас партизаны недавно. Недобрые люди. Обижают народ.

Мы переглянулись с Кузнецовым. Недавно к нам поступили разведданные о группах подозрительных людей, которые называют себя партизанами, но поведением своим, грабежами и насилием компрометируют партизан.

— Попроси его, Николай, — сказал я Кузнецову, хорошо знавшему польский язык, — пусть он подробнее расскажет о поведении этих «недобрых партизан».

По словам старика, «партизаны» ворвались в село, стали забирать у жителей скот, одежду, даже отобрали у девчат красивые платки. Оставили десятки семей без посевных семян и зерна, перепившись, учиняли драки со стрельбой. Затем ушли.

— Слава богу! — добавил старик. — Через день в село пришли другие партизаны — добрые, — лицо деда оживилось, и он, нагнувшись ко мне через стол, сказал: — Вот это партизаны настоящие! Догнали тех насильников, отобрали наши вещи, спасибочко им! Вернули наш скот и зерно — дай им бог здоровья…

Кто были эти «добрые партизаны», дед не знал. Ни фамилий бойцов, ни командира назвать он не мог. Кузнецов задумался. Помолчав, он сказал мне:

— Я начинаю догадываться, кто эти «добрые партизаны». В самом деле, Дмитрий Николаевич, маршруты, по которым шли наши группы, совпадают с маршрутом тех самых «добрых партизан», о которых говорит этот дед. Это наши ребята. Я убежден — виден «почерк» Вальки Семенова.

Я велел дежурному вызвать Семенова в штаб.

— По вашему приказанию явился, товарищ командир!

Стоя у двери, подтянутый, стройный даже в тулупе и валенках, обвешанный оружием, улыбаясь, Валентин весело глядел на меня и Кузнецова.

Обратившись к старику, Кузнецов спросил, указывая на Валентина:

— Знаете этого командира?

Старик внимательно взглянул и просиял:

— О-о! То есть тэн добжи пан партизан-командир!..

— Ну что я сказал? — обернулся ко мне Кузнецов. — Я сразу почувствовал «почерк» Семенова!

— Молодец, Валентин! — не удержался я. — Местные жители о тебе хорошо отзываются.

— Служу Советскому Союзу! — весело ответил Семенов.

Здесь Медведев остановил свой рассказ, какая-то новая мысль овладела им.

— Знаешь, — произнес он задумчиво. — Я думаю, это было здорово, что партизаны в те годы были рядом с нашими людьми, страдавшими в оккупации. Ведь дело не только в том, что мы били врага. Дело и в том, что это помогало нашим людям выстоять. А сколько было радостных минут… Вот хотя бы концерт, который устроил Валька Семенов и его друзья для детей. Отличный получился концерт!.. Послушай!

…Был канун Нового года — года, в котором ждали конца войны, победы, прежнего счастья, года, за неисчислимыми муками, бедами и лишениями военных лет казавшегося таким далеким.

Отряд Дмитрия Медведева расположился в окрестностях большого украинского села Верхополье, а вокруг, в соседних селах, стояли крупные гитлеровские гарнизоны.

Утром в хату, служившую квартирой и штабом Валентину Семенову — командиру группы разведчиков-кавалеристов, с шумом вошли его друзья Мажура и Сергей Шишмарев.

— Валентин! — пророкотал Мажура, разгоняя рукавицами белые клубы морозного воздуха. — Ты знаешь, какой завтра день?

— Предположим, — усмехнулся Семенов, — канун Нового года.

— Так вот, — возбужденно зачастил вступивший в разговор Сергей Шишмарев, — мы пришли к вам, товарищ командир, с предложением: хотим отметить наступление Нового года. Очень хорошо бы провести здесь в деревне новогодний вечер для детей, маленький такой детский праздник. И родителей пригласить. Все-таки четвертый год под немцем. Натерпелись они всякого. Да еще кое-что мы придумали.

— Неплохо, — с одобрением сказал Семенов, — а какая все же программа вечера?

— Первым номером нашей программы, — зычным голосом, явно подражая эстрадному конферансье, заговорил Мажура, — два усиленных поста: на северной окраине, где проходит дорога от деревни Красновка, и другой — на дороге из районного центра Луково. Это чтоб детишкам праздник не испортили.

— Первый номер программы, — сказал Семенов, — принимается с небольшой поправкой: пост на дороге, ведущей к селу Луково, будет усилен двумя ручными пулеметами, а с севера, на крыше старой мельницы поставим дополнительно пост с минометом, для незваных гостей.

— Правильно! — засмеялись Мажура и Шишмарев, и программа вечера тут же была рассмотрена во всех деталях.

«Гвоздем» ее, несомненно, должно было стать выступление Максима Грекова, бойца одной из медведевских опергрупп.

Минер Греков к этому времени из семнадцати вражеских эшелонов, уничтоженных одной из групп медведевцев, на свой «личный счет» записал восемь составов с гитлеровскими солдатами, офицерами и техникой.

До войны Греков учился в театральной школе. Он охотно согласился приехать на новогодний вечер в Верхополье. С его командиром об этом договорились заранее.

Новогоднего вечера с участием «настоящего артиста» с нетерпением ожидали как ребятишки, так и все взрослые.

И вот он наступил, этот вечер.

В самую большую избу села набилось много народа. Тесно. Приподнятое настроение, улыбки. Дети очень быстро перестали стесняться, зачарованно рассматривали маленькую елочку, украшенную самодельными игрушками, а на вершине елки — пятиконечная звезда! Изредка они украдкой посматривали на дверь — когда же появится Дед Мороз? Партизаны, глядя на ребят, тоже оттаяли, на несколько мгновений забыв, где им приходится встречать этот добрый праздник.

Широко распахнулась дверь, и на порог вступил партизанский Дед Мороз — Мажура. Он был в тулупе, меховой шапке, в валенках, во все стороны топорщились седые усы и борода, а из-за спины выглядывал большущий мешок с подарками!

Деда встретили шумными, радостными возгласами. Ребятишки окружили его со всех сторон, помогли сиять со спины мешок, наперебой его расспрашивали, не было ли ему холодно в пути, и как он их нашел, и… скоро ли придет Красная Армия.

Дед Мороз долго откашливался, потом глухим голосом стал рассказывать о том, как встречают Новый год школьники на свободной советской земле, пообещал, что скоро, очень скоро Красная Армия прогонит фашистов с нашей земли. Потом развязал мешок и стал раздавать подарки.

Скромные партизанские подарки! Весь трофейный сахар, мед, консервы были разделены на тридцать две равные доли — по числу гостей. Из кусков разноцветной бумаги, которая нашлась у учителя, партизаны смастерили десятки хлопушек, лошадок и человечков. Все это Дед Мороз жестом фокусника доставал из мешка, подзывал какого-нибудь мальчонку или девчушку и под веселые звуки баяна торжественно им вручал.

Как радовались ребятишки! Они прижимали к себе игрушки и банки с консервами и в восхищении смотрели, как улыбающийся Дед Мороз доставал все новые и новые подарки…

Вот начался концерт. В избе было уютно и непривычно светло — ярко горели две замечательные лампы — маленький шедевр «заведующего осветительной частью» комсомольца Сергея Шишмарева. Лампы он специально для вечера смастерил из металлических снарядных стаканов к противотанковой пушке, не забыв насыпать в них сверху соли, чтобы пламя было ровное.

Пел Мажура, минер Сорокин декламировал стихи и басни Крылова, старшина группы показывал фокусы, а Максим Греков плясал.

Как он плясал!

Глинобитный пол буквально пружинил под ногами танцора. Максим то взлетал к потолку и будто парил там, то волчком, к удовольствию всех присутствующих, выкручивал на полу затейливые вензеля, то рассыпал мелкую дробь залихватской чечетки, то, вдруг охнув, хлопнув себя ладонями по сапогам, снова взмывал ввысь. И еще больше детей забавляло то, что тени от пламени самодельных светильников тоже, как веселые чертики, прыгали за Грековым по стенам и потолку.

Ребята ожили. Счастье светилось на их раскрасневшихся худеньких личиках. Они заливались смехом, хлопали в ладоши, пускались в пляс.

Вот уже Мажура, организовав детский хор, дирижирует шомполом трофейной винтовки, и все громче раздается:

«С нами Ворошилов, первый красный офицер…»

Вечер в разгаре.

Шишмарев, переглянувшись с Семеновым, незаметно уходит проверить посты и сменить караулы.

В углу, возле печки, в полумраке сидит хозяйка хаты.

Еще молодое лицо женщины неестественно бледно. Черные глаза, из которых катятся слезы, с грустью смотрят на ребятишек.

А возвратившийся Семенов сидит на табурете возле окна, наблюдает за тем, что происходит в избе, и думает о том, как много дал сегодняшний праздник этим обездоленным в фашистской неволе, но не убитым бедой, не сдавшимся, не потерявшим надежду советским людям. Время от времени он поглядывает на часы и выходит на крыльцо — послушать, все ли тихо кругом.

К десяти часам вечера в избе остались одни только взрослые и дети хозяйки хаты — остальных детей родители отвели домой и вернулись встречать Новый год.

В полночь командир вышел на середину комнаты. Он тепло поздравил гостей с Новым годом, рассказал о положении на фронтах, о том, как наш народ помогает Красной Армии громить фашистов, о партии Ленина, сумевшей поднять и возглавить гигантские силы народных масс на беспримерную в истории борьбу с нацизмом.

— Посмотрите, — Семенов указал рукой на обвешанного оружием, с гранатой за поясом разведчика, стоявшего у дверей, — посмотрите на него! Грозный партизан этот до войны работал на производстве. Или поглядите вон на того пожилого человека с бородкой, что стоит у окна, не выпуская из рук карабина… До войны он работал на одной из железных дорог Советской Украины. Теперь он — бесстрашный народный мститель…

Слушали его затаив дыхание.

И тут дрогнула земля, послышался раскатистый звук, будто гром прокатился в ночном зимнем небе. Полыхнуло в отдалении зарево.

— Товарищ командир! — В распахнутые двери вбежал в избу Шишмарев. — Слыхали?

— Слыхал, Сережа, слыхал! Наши ребята еще один эшелон подорвали. Что ж, поздравляю — это наш новогодний подарок Родине!

Утром противник численностью до батальона повел наступление на Верхополье. Немцы пытались окружить и уничтожить группу Семенова. Полагая, что имеют дело с большим отрядом партизан, они пустили в ход артиллерию и танкетки.

Слышались выстрелы, пулеметные очереди и грохот снарядов. У опушки леса горели дома деревни. Густой дым поднимался над лесом.

Семенов разбил свой отряд на три подразделения. Каждому из них были приданы пулеметы. Одно подразделение стояло в заслоне, прикрывая партизан с тыла. Другое, под командованием Мажуры, было послано кружным путем в тыл немцам. Основную группу Семенов возглавил сам, приняв главный удар на себя.

Бойцы группы Мажуры проехали лесом на конях, добрались до хутора, стоявшего на старом заброшенном большаке, ведущем в Верхополье, спешились. Оставив лошадей коноводам, они по лесной тропинке незаметно подобрались вплотную к позициям наступавших немцев. Они не только видели фашистов, но и слышали их голоса.

Залегли, ожидая сигнала. Но вот и ракета, как было условлено с командиром. И Мажура поднял людей в атаку.

Огневой удар в спину был настолько для немцев неожиданным, настолько сильным и стремительным, что фашисты бросились в паническое бегство.

Вечером противник снова повел наступление.

Развернувшись цепью, немцы шли вперед, охватывая бойцов Семенова полукольцом со стороны деревни Красновка.

Другая часть гитлеровцев наступала со стороны села Луково. Вот на двух противоположных окраинах села партизаны вступили в бой. Остановленные фашисты пускают в ход артиллерию и минометы. В сгустившихся сумерках пляшут по селу огненно-черные взрывы снарядов и мин, трещат пулеметы. Вот по условному сигналу партизаны открывают шквальный огонь из всех видов оружия и вот-вот бросятся в атаку, но… вместо этого они совершают неожиданный маневр и в наступившей темноте уходят вбок, в леса.

Долго еще уходившие бойцы слышали разрывы снарядов, треск пулеметов — это фашисты атаковали друг друга, полагая, что они воюют с партизанами.

— Что ж, пусть и Фриц против Ганса повоюет, — смеясь, сказал Семенов.

— Да. Нехай они теперь друг друга в плен берут, — ответил ему Мажура и потрепал коня по гриве.

В одном из сел, затерявшихся в Брянском лесу, свирепствовал немецкий комендант Отто фон Фогель — каратель и садист, от жестокости которого страдало население всей округи.

Насколько комендант был лют, настолько он был хитер, увертлив и подозрителен. Всюду ему мерещились враги: то ему казалось, что за каждым домом стоит партизан с автоматом, то чудилось, что в окно летит граната, то он кричал, что ему подсунули отравленные хлеб и мясо. Ему казалось, что свою драгоценную жизнь он сможет сберечь только в том случае, если все окрестные деревни и хутора обезлюдят. Много невинных людей погибло от его рук.

Партизанский суд давно приговорил коменданта к смерти, но подобраться к обезумевшему фашисту, чтобы разделаться с ним, партизанам долго не удавалось — комендант окружил себя сильной и бдительной охраной.

…В одну из темных осенних ночей в расположение нашей чекистской разведывательной группы была сброшена на парашюте разведчица Лида.

Простая и обаятельная, девушка быстро завоевала любовь и уважение товарищей. Лида была отважна, скромна, приветлива, знала немецкий язык и очень хорошо пела. Вернувшись с задания, к нам в землянку под вечер нередко заходили разведчики, и Лида, стараясь не потревожить раненых, — а было их у нас в ту пору двое, и лежали они тут же, в землянке, — тихонько напевала:

Это была ее любимая песня.

Как-то вечером к нашей землянке верхом на коне подъехал бравый парень в кубанке — чекист Мирон Голубь, начальник разведки одного из партизанских соединений в Брянских лесах. Приехал к нам Голубь за помощью: «одолжить», как он сказал, на несколько дней… Лиду для проведения будто бы несложной, но важной по замыслу операции.

Оказалось, что наконец-то партизаны нащупали слабое место карателя Фогеля: он любит… мед. Как раз в это время комендант собирал медовую подать: всем окрестным пасечникам комендант приказал через неделю доставить ему по бочонку «руссише миод».

Этим обстоятельством и решили воспользоваться партизаны. Причем партизанский «подарок» должен был опередить все последующие поступления.

Нашли большой крепкий кувшин. Один из партизанских минеров искусно сделал мину большой взрывной силы натяжного действия, с тонким проводочком, подходившим к взрывателю. Мину опустили на дно кувшина, наполнив его до самого верха медом. Чтобы мина сработала, надо было всего лишь — всего лишь! — задеть чем-нибудь, хотя бы обычной ложкой, утонувший где-то в середине кувшина проводок. А это, по замыслу партизан, должен был сделать сам Отто фон Фогель в канун Нового года, который уже приближался.

Вручить коменданту новогодний «подарок от населения» должны были старик с внучкой. Так оно выглядело естественней! «Деда» партизаны нашли быстро, а за «внучкой» — Лидой — приехали к нам.

— Отпустите, пожалуйста, Лиду! — просил Голубь. — Им с дедом только дойти до немецкой заставы и сразу домой… Сразу домой! — убеждал он нас. — Передадут кувшин часовым и обратно… Отпустите Лиду, прошу вас! Другой такой подходящей девчонки не подберем! К тому же знает язык, может объяснить часовым, кому этот подарок предназначен.

— Хватит, не агитируй! — сказал я. — Дело тут непростое, надо обдумать, да и с Лидой поговорить…

— Лида согласна! — воскликнул Голубь. — Я уже с ней говорил!

— Ну и разведчик! — помню, засмеялся я. — Что ж, если Лида согласна… Выкладывай план операции в подробностях!

…Стояло ясное морозное утро, когда на опушку леса вышли двое: высокий худой старик в поношенной одежде и молоденькая внучка. Старик нес в обхватку большой и, видимо, тяжелый глиняный кувшин. Отсюда было уже недалеко и до немецкой заставы.

— Хальт! — вдруг услышали они.

Два гитлеровца в маскировочных халатах и с автоматами в руках внезапно выросли перед ними.

— Куда идете?

— К господину коменданту, — ответила по-немецки Лида. — Люди послали нас передать подарок. Завтра же Новый год…

— Что у вас?

— Это мед, наш русский мед… Попробуйте! Пожалуйста!..

Солдаты переглянулись.

Один из часовых, приподняв тряпицу, которой сверху был прикрыт кувшин, ковырнул пальцем мед, облизал палец и сказал:

— Вкусно! Давайте подарок. Передадим. Сами убирайтесь отсюда! Живо!

— Только передайте медок обязательно, господин комендант его ждет, — добавила Лида.

Солдаты опять переглянулись, теперь разочарованно.

— Беги, Карл, в землянку, — приказал один другому, — позвони по телефону коменданту! Скажи, что ему принесли мед от населения раньше срока. Он будет рад. Он очень любит мед…

Передав немцу кувшин, дед и Лида повернули к лесу. Но не успели они пройти и несколько десятков метров, как громкий окрик «Хальт!», автоматная очередь и свист пуль над головами заставили их остановиться.

— Хальт! — кричал подбегавший немец. — Хальт! Комендант требует доставить вас вместе с медом к нему. Марш в комендатуру! Пошли!

Комендант собрал в штабной избе своих офицеров, приказал вызвать сюда начальника местной полиции — предателя из уголовников, и, когда все собрались, торжественно сказал:

— Господа офицеры, я устрою для вас новогодний спектакль! Эти двое, — он указал на деда и Лиду, сидевших на лавке под охраной солдат, — будут кушайт отравленный миод, который подослали мне русские свиньи. Посмотрите, как они бледны! Как у них дрожат руки! Ха-ха!.. Отто фон Фогель перехитрил их!.. Они, а не я будет кушайт этот миод!.. Полицай, давайт им ложка!

Воцарилось молчание. Старик взял ложку, но медлил…

— Что? Полицай! Почему они не хотель кушайт руссише миод? — в нетерпении закричал комендант и стал расстегивать кобуру пистолета. — Доннер веттер![8] — Фон Фогель свирепо глядел на полицая. — Заставляйт их кушать! Ахтунг, майне геррен официрен![9]

Старик покачал головой. Вздохнул, а потом махнул рукой: ну что ж, словно говорил он, господа офицеры не верят, и он, простой мужик, будет есть мед, преподнесенный самому господину фон Фогелю! Он деликатно, с самого краешка подцепил на ложку немного меда, отправил его в рот, почмокал губами и зажмурился от удовольствия. Кто бы знал, как ему хотелось в этот миг засунуть ложку поглубже в горшок и… но рядом была Лида!

— Кушайт, кушайт! — одобрительно загалдели вокруг.

— Цум тойфель![10] — перекрывая шум, закричал фон Фогель. — Еще ложка! Пусть и она кушайт!

Лида, как и старик, зачерпнула мед ложкой и, проглотив, изобразила на лице восхищение. Потом с ложкой к меду потянулся старик… Они ели, улыбались и жестами показывали, что ничего вкуснее в жизни не видывали. И никто не догадывался, что по спинам у них тонкими струйками стекал холодный пот.

— Довольно! — загремел вдруг комендант, ударив кулаком по столу. — Полицай, гонит их в шея! Они весь миод поест! Господа офицеры, у нас сегодня будет прекрасный десерт на завтрак, настоящий руссише миод!

…Сердце, казалось, разорвется, лопнет, не даст добежать до леса. Старик, изнемогая, два раза падал. Лида его поднимала, тащила дальше. На краю поляны у старой березы, опушенной снегом, остановились перевести дух. Бежать дальше не было сил.

И тут — будто гром грянул с чистого зимнего неба — по лесу раскатилось громкое эхо. Огненно-черный столб взвился, и партизаны отчетливо видели его вдалеке, между деревьями.

— Дедушка! Ура-а-а! Мина взорвалась! Ур-р-а-а! — хлопала Лида в ладоши, танцуя на снегу. А дед, казалось, думал о другом.

— Ай да молодец, Лида, хоть и молодая, но воля у тебя крепкая! — взволнованно говорил старик. И тут, взглянув на Лиду, спросил дрогнувшим голосом: — А… зеркальце у тебя, дочка, есть?

Лида смутилась, даже чуть покраснела.

— Есть. А что?

— А ты глянь на себя, голубка…

Платок у Лиды сбился на затылок, а в густой волне черных волос резко выделялась седая прядь…

Но молодость остается молодостью! Как и прежде, вернувшись с задания, под вечер к нам в землянку заходили разведчики, и Лида негромким грудным голосом пела свою любимую песню:

…Уходят годы. И вот недавно Лида со своим сыном приехала к нам в гости. Встречал я их на вокзале. После горячих приветствий Лида взяла из рук сына сверток.

— Нате, держите подарок!

Лида заставила меня взять сверток в руки, и я едва не уронил его, настолько он оказался тяжелым!

— Что, тяжелый? — засмеялась Лида. — Подарок-то с намеком!

— А что здесь?

— Дома, дома узнаете!

Приехали домой. Гости умылись с дороги. Сели за стол. Я развернул сверток и увидел большой глиняный кувшин, наполненный душистым украинским медом.

Для чекиста иной раз достаточно в стоящей перед ним сложной задаче лишь намека — случайного слова, оговорки, неприметной детали, и уж сознание его с новой силой включается в работу, начинаются поиски, догадки, предположения. Малозаметна такая работа и ничем не примечательна со стороны, но не внешний эффект важен в работе. Важен ее результат. История с перехваченным письмом, на мой взгляд, подтверждает это.

…Штаб нашей партизанской дивизии стоял тогда в селе Мосур, а в одном из ближайших сел, захваченных ковпаковцами после упорного боя с фашистами, расположился первый партизанский полк.

Пробыв в полку почти весь день, на месте ознакомившись с результатами боя и допросов пленных, мы с помощником командира партизанской дивизии — начальником ее разведки чекистом Иваном Юркиным под вечер возвращались в Мосур.

Стемнело. Кони передвигались с трудом, скользили по обледеневшим камням. Но вот дорога стала ровнее, суше, кони пошли крупной рысью, и вскоре мы были в нашем штабе.

Дежурный по гарнизону комбат Ефремов доложил Юркину, что за время нашего отсутствия никаких происшествий не было, если не считать того, что ночью разведка в двадцати километрах от штаба захватила фашиста.

— Документы взяли?

Ефремов рассмеялся:

— Ох, если бы вы знали, товарищ майор, какой документ! Умереть можно от смеха!

— Что за документ?

— Письмо… — Ефремов продолжал смеяться, — о Сидоре Артемьевиче Ковпаке!

— Где оно? — спросил Юркин.

— Допрашивал Вася Еремин, у него и письмо. Вот, переписал мне перевод на память. — Ефремов достал из портсигара сложенный вчетверо небольшой листок бумаги.

Вася Еремин, радист, недавно присланный к нам с Большой земли, немного знал немецкий язык и иногда помогал нашему переводчику допрашивать пленных и переводить немецкие штабные и личные документы. Переводы, его, надо сказать, точностью не отличались.

Взяв у Ефремова листок, Юркин пробежал строчки глазами, усмехнулся, а затем прочел вслух:

— «Дорогая жена Лотта! Ты упрекаешь меня, обижаешься на то, что я посылаю тебе плохие посылки. Поверь, не до посылок сейчас. Крылья наши повисли… Третью неделю спим не раздеваясь, партизаны не дают покоя. Если бы только знала, Лотта, какой это ужас! Главный у партизан — Колпак. Фамилия такая. «Колпак» у русских означает «крышка». Вот наш обер-ефрейтор и говорит: «Появился Колпак — теперь нам крышка!»

Мы дружно рассмеялись. Не смеялся лишь Юркин. Он снова, на этот раз внимательнее, прочел письмо. Нахмурился.

— При каких обстоятельствах захвачен в плен этот немец? — спросил Юркин. — Кто он?

Что-то в тоне его голоса заставило нас переглянуться — напрасно Юркин тревожиться не станет.

Ефремов рассказал, что пленный — рядовой пехотинец. Наши разведчики, в сумерках возвращаясь с задания, услышали, что по дороге к ним приближается мотоцикл. Партизаны натянули между деревьями бикфордов шнур, а сами залегли в канаве. Мотоцикл на полном ходу наскочил на шнур, перевернулся, а гитлеровец вылетел из седла, ударился головой о пень и потерял сознание. Партизаны обыскали его и обезоружили. Сумку пленного разведчики доставили в штаб. В ней и и оказалось письмо, которое мы теперь читали.

— Понимаешь, — озабоченно сказал Юркин. — Мне в этом письме не все понятно. Да, да! Слушай… «Дорогая жена Лотта… плохие посылки…» Не, не то! — не здесь… ага, вот: «…крылья наши повисли…». Крылья повисли! Почему «крылья»? Я понимаю, если бы пленный имел отношение к авиации, а ведь он пехотинец…

— Ну, это метафора… — предположил я, — видимо, образное немецкое выражение, что-то вроде нашего: «Сложили крылышки…»

— Может быть, и так. А может быть, и другое… — сказал Юркин. — Возьмись, брат, сам за это дело.

…Еще не наступил рассвет, как я разбудил Юркина.

— Есть важные данные, Иван Яковлевич. Мы с переводчиком сличили перевод с подлинником. Оказывается, в письме было несколько строк, которые радист не перевел вовсе.

— Так что же там?

— Письмо написано человеком, имевшим отношение к обслуживанию аэродрома.

— К аэродрому! — Юркин вскочил с постели.

— В письме есть приписка: «Хоть мы и дьявольски сегодня устали, расчищая аэродром, я все же решил написать тебе эти несколько строк».

— Расчищая аэродром?

— Да. Я допросил мотоциклиста. Он не пехотинец. Он связной между гарнизонами двух аэродромов. На расчищенный несколько дней назад аэродром вчера должны были прилететь три «юнкерса». Но они не прилетели. Видимо, должны прилететь сегодня… Трассу я уточнял с этим пленным. Она проходит над селом Мосур, то есть прямо над нами. Летают они здесь буквально над крышами — не боятся. Ты понимаешь?

— Ну что же, — сказал Юркин, — надо им устроить веселую встречу.

…В сумерках старший лейтенант из нашей чекистской группы Семен Семченок сбил из ручного пулемета пролетавший над селом гитлеровский транспортный самолет Ю-52. Спустившиеся на парашютах летчики пытались скрыться в лесу, но попали в руки партизан.

На допросе летчики рассказали чекистам, что их самолет входит в состав 1-го соединения военно-транспортной авиации, штаб которой находится в Германии, в городе Целле. Большая группа самолетов этого соединения, состоящая из «юнкерсов» и тяжелых шестимоторных Ме-323, базируется на южной окраине города Бяла-Подляска, откуда машины ежедневно совершают рейсы в направлении Тернополя, Минска, Львова, Одессы и Риги. Цель полетов — доставка к линии фронта боеприпасов, запасных частей к танкам, бронемашинам и пулеметам. В обратные рейсы эти самолеты берут раненых и отпускников.

Эти сведения были тотчас же переданы командованию партизанской дивизии и по рации — в Москву.

Трассы полета фашистских самолетов были нанесены партизанами на походные карты, и в дальнейшем стоянки партизанских подразделений располагались соответственно этим трассам.

В ближайшие две-три недели на этих трассах бойцы партизанской дивизии сбили четыре фашистских самолета, в том числе шестимоторный Ме-323, пролетавший над местом стоянки нашего кавалерийского дивизиона в районе села Руда-Ружанецкая. Кавалеристы старшего лейтенанта Александра Ленкина, открыв по самолету сильный ружейно-пулеметный огонь, настолько повредили его, что через день группа гитлеровских экспертов, прилетевшая на место происшествия, дала приказ разрезать самолет автогеном на части и отправить в Германию.

Так закончилась история с перехваченным письмом.

Капитан достал из кармана кусок наждачного камня, открыл солидных размеров складной нож и стал его точить.

— Всякие у люден увлечения бывают, — сказал он, — а моя страсть — точить лезвие ножа. Привычку эту я вывез с Крайнего Севера, где долго жил. Но это так, к слову… Не думайте, это мне не помешает рассказывать.

На чем же мы остановились? Да, на польском рейде партизан Вершигоры. Ну что же… Партизаны и в этом рейде действовали так же, как и в первых двух, — пускали под откос фашистские эшелоны, громили вражеские гарнизоны, уничтожали их базы, взрывали мосты. Разумеется, потери и у нас были немалые. Рейд был сложный. Бои с гитлеровцами требовали большого напряжения. Тяжелое положение создалось у нас с продовольствием, перевязочными материалами, фуражом, боеприпасами. Но главное — раненые, их было много…

Капитан, задумавшись, помолчал, словно перед его глазами встали товарищи тех далеких лет. Потом продолжал:

— В те дни, как, впрочем, и всегда, санитарная часть забирала для раненых самые лучшие куски из наших небогатых запасов, но мы, перебиваясь на скудном пайке, естественно, не роптали. Недоедая, недосыпая, в условиях ежедневных тяжелых боев с сытым, хорошо вооруженным противником партизаны как только и чем только могли поддерживали своих раненых товарищей. Но однажды случилось ЧП…

Началось вот с чего: для перевозки раненых не стало хватать подвод — тяжело раненных приходилось укладывать на подводы валетом, легко раненных — возить на подводах по трое. И тогда в санитарный обоз командование дополнительно направило подводы и с ними в качестве ездовых несколько партизан, пришедших к нам во время последнего рейда. Это были окруженцы — бывшие красноармейцы, бежавшие из немецкого плена, и местные партизаны, потерявшие по разным причинам связь со своими отрядами.

Среди новых ездовых был человек… тьфу! Какой — «человек»! Не человек это был, а гад! Митька Кубышкин!

К ковпаковцам он пристал где-то под Ковелем, сказал, что бежал из плена.

Как он «бежал» из плена, нам стало известно только впоследствии. Оказалось, он был освобожден партизанами, разгромившими немецкий лагерь, ушел с ними, но вскоре удрал из отряда и стал полицаем. Когда же ковпаковцы с боями шли по захваченной врагами Волыни и победа советских войск не вызывала уже сомнений, Кубышкин пришел к нам в отряд, принес гранаты, винтовку и заявил, что давно стремился перейти фронт и сражаться в рядах Красной Армии.

— И вот, — капитан отложил точильный камень в сторону, — на испытательный срок послали Кубышкина бойцом ко мне в роту. В строю он ничем себя не проявил. А когда встал вопрос о нехватке ездовых в обозе санитарной части, в штабе вспомнили Митьку. Физически он был силен и легко, как малых детей, переносил раненых.

И вот тут-то начинается эта грустная история.

Однажды на рассвете, когда мы вели бои с гитлеровцами, обоз нашей санитарной части попал под огонь противника.

В передних санях у Кубышкина лежал раненный разрывной пулей боец Николай Маркелов. Рана причиняла ему, бедняге, страшную боль. Он дремал, просыпался, просил пить и снова начинал стонать.

Когда невдалеке с оглушительным треском стали взрываться немецкие мины, обоз рассредоточился в разных направлениях. Партизаны, отстреливаясь на ходу, хлестали лошадей кнутами и погоняли их криками. Лошади мчались, не разбирая дороги, через кочки, пни, сугробы. Взрывы колотили землю, вскидывали частые черные столбы. Осколки с визгом косили ветви деревьев.

Впереди кипел бой. Это отбивала атаку наседавших гитлеровцев наша головная застава. Вели уже огонь и отряды, замыкавшие колонну.

Кубышкин лежал, подогнув ноги, уткнувшись головой в передок саней. Одной рукой, с намотанными на нее вожжами, он цеплялся за перекладину, скреплявшую сани, другой — все глубже натягивал шапку на голову, стараясь ничего не видеть, не слышать.

Между тем огонь противника становится сильнее, мины разрывались все ближе. Дымом и гарью затягивало лес. Разбитые в щепки подводы, подушки раненых, солома, одежда валялись на снегу. Раненая серая лошадь, запутавшись в постромках, билась в предсмертных судорогах.

— Митька, гони, пропадем! — просил Маркелов.

А Кубышкин прятал голову в сено, что-то бормотал и дрожал. Вдруг он дернулся, приподнялся на четвереньках, дико стал озираться вокруг. Рука его провалилась в солому — ага! — ствол винтовки. Кубышкин потянул к себе винтовку, но та не подавалась — сверху лежал раненый. Ездовой злобно обернулся к Маркелову, уперся рукой ему в живот, рванул винтовку к себе. Маркелов закричал от боли, головой ударился о доски, потерял сознание, но тут же очнулся, ухватил Кубышкина за руку.

— Митька, ты чего? Гони же! Не дури, пропадем!

Кубышкин изо всей силы еще раз дернул винтовку, злобно выругался и стал выкарабкиваться из саней.

Глазами, полными ужаса, глядел на него раненый. Он снова поймал ездового за рукав.

— Не бросай меня! Лучше пристрели!

Кубышкин, злобно матерясь, вырвал руку, наотмашь ударил Маркелова по лицу и вывалился из саней. Перевернулся через голову, вскочил, бросился в засыпанный снегом кустарник. Обдирая лицо и руки, без шапки, совершенно обезумев, бежал он с поля боя.

Щелкнула разрывная пуля — Кубышкин метнулся в сторону, плашмя растянулся на земле, быстро-быстро заработал руками и ногами, пополз, не отрывая лица от снега, скатился в едва заметную канавку, вжался в нее, притаился, затих.

А кони, испугавшись взрыва мины, поднялись на дыбы и понесли сани в сторону наступавших немцев. У опушки сани налетели на пень, Маркелова выкинуло в снег, и тут же к нему подскочил фашист с автоматом…

Утром наши разведчики поймали Кубышкина, а через час командир соединения подписал приказ о его расстреле.

Из хаты, которая в этот день была нашей караулкой, вышел комендант штаба Константин Руднев — брат ковпаковского комиссара, погибшего в Карпатском рейде. Он шел молча, насупив брови. За ним два автоматчика вели Кубышкина.

Партизаны и местные жители угрюмо стояли возле калитки. Необычной была тишина в этой довольно большой толпе — никто не переговаривался. Только усиленно дымили цигарками да снег поскрипывал под ногами все подходивших людей.

Толпа раздалась в стороны, Кубышкина подвели к саням. К нему стремительно подошел сапер Якушенко, поглядел на него с ненавистью, сплюнул в снег и вернулся на свое место. Кубышкин съежился, втянул голову в плечи и растерянно, заискивающе улыбнулся. И это прорвало молчание. Исступленный женский крик прорезал тишину:

— Душегуб проклятый! Фашист!

К Рудневу подошел командир.

— Подгонишь сани с ранеными ближе. Пусть все слышат.

Руднев понял его. Никогда раньше не могло возникнуть у нашего бойца опасение, что товарищи бросят его или не помогут в беде. Раненых выносили из боя ценой собственной жизни, десятки километров тащили на себе через леса.

Преступление Кубышкина было из ряда вон выходящим.

В лесу, на развилке дорог, колонна остановилась. Обоз подтянули к небольшому бугру и расставили сани полукольцом, в два ряда.

На бугор поднялся Руднев. Боец Садыков с автоматом и Кубышкин стояли невдалеке.

В сильном волнении Руднев никак не мог начать речь. Он то поправлял ремень автомата, то трогал шапку-кубанку, снял ее, снова надел, откашлялся и наконец заговорил:

— Товарищи партизаны и раненые!.. Вчера наш боевой товарищ Коля Маркелов погиб. А почему погиб?.. Дали Николаю подводу, а этот фашистский прихвостень, что стоит перед вами, товарищи ездовые и раненые, взял и Николая бросил, а свою шкуру начал спасать…

Руднев задыхался от волнения, расстегнул полушубок, ему было жарко.

— Мне, может, тоже хотелось бы сидеть дома, чтоб не летали пули над головой. Но кто ж тогда погонит фашистов, чтоб мы опять стали жить, как до войны?..

Было тихо. Со стороны села доносилась далекая дробь пулеметной очереди. Задумчив, в нарядном зимнем уборе стоял хвойный лес.

Раненые вытягивали шеи, стискивали зубы, удерживали стоны, чтобы не пропустить ни слова из речи Руднева. Лица стоявших вокруг партизан были суровы.

— Наши матери и жены с детьми, — звенел голос Руднева, — страдают, не дождутся, когда мы фашистских гадов прогоним. Все ждут, и моя жинка, и Садыкова, что аж за Ташкентом. А кто ж их будет спасать, если не мы и не Коля Маркелов, что погиб, товарищи партизаны!

Пот катился по лицу коменданта, воротник прилипал к шее.

— Садыков! — Руднев взмахнул зажатой в руке кубанкой. — От имени Советского Союза приказываю вам исполнить приказ командира… Приказываю… в этого труса, что бросил фашистам подводу с героем-партизаном, пустить беспощадную очередь!..

Последние слова его потонули в треске ППШ. С потревоженных веток деревьев посыпались мохнатые хлопья сухого снега.

Руднев вытер лоб полой полушубка, закурил, вскочил в седло и, крикнув: «Колонна, тро-огай!» — пришпорил коня.

Несколько лет тому назад я возвращался с Украины в Москву. Полный впечатлений от встреч с друзьями — соратниками по партизанской борьбе, я сидел у окна и смотрел, как опускается тихий закат на луга и скошенные поля, как далеко за садами гаснет последний алый луч солнца, отражаясь в воде мелькающих речек. Здесь проходила когда-то наша чекистская молодость.

В Нежине ко мне в купе подсели попутчики: две девушки и молодой человек. Мы разговорились. Не прошло и часа, как я уже знал, что они студенты-медики и возвращаются после каникул в Киев. Девушки шутили, смеялись, угощали меня чаем и пирожками. А молодой человек сидел в стороне и перебирал струны видавшей виды гитары:

Слова песни тревожили, что-то напоминали мне, но что, что именно?..

Я прислушался.

Юноша пел негромко, как бы для себя, не обращая внимания на суету, поднятую девушками. И вдруг я вспомнил… Пытаясь скрыть волнение, я сказал:

— Юра, спойте, пожалуйста, еще раз…

Юра кивнул и запел снова. Но я уже не слышал слов. Песня перенесла меня на много лет назад, туда, далеко, за линию фронта, где бушевали военные грозы. Я вдруг отчетливо, будто видел его перед собой, вспомнил Петра Головко.

Среднего роста молодой человек с живыми, ясными, как говорят на Украине, «карими очами», с хорошей улыбкой на открытом, чуть скуластом лице. И если добавить, что он был лучшим в отряде запевалой, а на привалах — первым танцором, то вы легко представите себе, каким был чекист Петр Головко, — душевным, веселым парнем!

Правда, один раз я видел Петра хмурым, сосредоточенным…

Было это на марше. Головко шел, опустив голову, положив руки на автомат. Он поразил меня каким-то отсутствующим, далеким взглядом. Позже он сказал мне, что «тоска сердце грызет, покоя не дают мысли о матери».

— Старенькая она у меня — одна на всем свете родная душа. И я у нее вся надежда. Глаза небось выплакала, ждет не дождется, когда я с войны приду…

…Короткий октябрьский день подходил к концу, когда я верхом на коне заброшенной лесной дорогой подъезжал к поляне, от которой недалеко было до нашего лагеря.

Неожиданно услышал голоса лежавших в «секрете» товарищей: «Семь! Семь!»

— Четыре! — сказал я в ответ.

«Семь плюс четыре — одиннадцать». Это был сегодняшний пароль.

В штабной землянке я застал командира и комиссара. Мне показалось, что оба они чем-то озабочены.

— Случилось что-нибудь? — спросил я. — Что-то оба вы невеселые.

— Головко пропал! — сказал командир.

— Как «пропал»?

— А вот так. Пропал, и все.

Два дня назад, рассказали они, в лагерь возвратились разведчики Коржиков и Пушкаренко с донесением для Петра Головко. Донесение они нашли в условленном место — дупле старого клена. Передал его «дядя Костя» — наш человек, по заданию Головко проникший в немецкую комендатуру и работавший там переводчиком. Донесение было тотчас вручено Головко, а минут через десять он явился с ним к командиру отряда:

— «Дядя Костя» срочно вызывает на встречу по очень важному делу! Вот! — Головко поставил на стол лукошко из березовой коры со сломанной ручкой. На дне лежало несколько старых темных грибочков и один гриб побольше, светлый.

— Что же это такое? — спросил командир.

Головко засмеялся:

— Это наш с «дядей Костей» лесной код. Большой белый гриб означает, что есть срочное важное дело. А встретиться надо, как только стемнеет. Об этом говорят темные вот эти грибочки.

— Ну хорошо, — сказал командир, — а где же ты с ним встретиться должен? Тут же больше ничего не сказано!

— И здесь полный порядок. Встретимся мы у сломанной бурей березы, одном из условленных заранее мест встречи. Лукошко-то это из березы, и ручка сломана!

Командир только руками развел. Узнав, что Петру на дорогу к месту встречи и обратно понадобится часов семь-восемь, он дал согласие, лишь попросив его не задерживаться.

Прошло восемь часов. Прошло дважды по восемь. Сутки уже миновали, двое суток, а Головко не возвращался. Беспокойство товарищей передалось и мне. Что с Петром?

Ночь настала, накрапывал дождь, а мы все томились в ожидании и строили предположения…

И тут — снаружи шум, и возбужденный разговор, и голос знакомый запел:

«Нічь яка, господи, мисячна, зоряна!»

Распахнулась дверь, и в землянку вбежал Петр Головко — грязный, усталый, измученный. Лишь глаза озорно сверкают на заросшем лице!

— Петро! Наконец-то!..

— Все в порядке, товарищи! Привет вам от «дяди Кости»!

Вот что произошло за эти дни.

Встретился Петро с «дядей Костей» у сломанной березы без приключений — место было надежное. «Дядя Костя» сообщил, что в районный центр приехала группа немцев во главе с генералом. Генерал провел совещание, а потом приказал коменданту очистить районный центр от местных жителей, а всех русских — без исключения — под конвоем согнать к ближайшей станции и оттуда отправить в Германию.

«Дядя Костя» добавил, что, по-видимому, немцы собираются строить возле районного центра важный военный объект — с генералом приехали инженеры — специалисты по радио.

Выслушав «дядю Костю», Головко дал задание — выяснить, когда и по какой дороге немцы будут вести наших людей к станции, какой будет конвой, как он будет вооружен. Договорились встретиться на следующий день.

Но назавтра «дядя Костя» не пришел. Не явился он и через день. Только к концу третьих суток ему удалось наконец выбраться незамеченным из села…

И теперь перед отрядом стояла новая задача: нужно было спасать наших людей от фашистской каторги. Мы склонились над картой, обсуждая план операции.

Стояло ясное осеннее утро. Свежий ветер гнал вдоль большака сухую траву перекати-поле и багровые листья, принесенные из ближайшего леса. Среди развалин сожженного немцами хутора трудно было различить лежавших неподвижно людей — чекисты во главе с Петром Головко уже с утра ожидали колонну.

Показался конвой. Немцы шли впереди. Затем женщины, дети, старики. Замыкал шествие отряд полицаев.

Колонна подходила все ближе. Еще ближе… Еще…

— Огонь!

Впереди конвоя заплясали взрывы гранат. Вразнобой застучали пулеметы и автоматы. Дымом заволокло поле боя.

В горячке и сумятице боя большая группа женщин, человек до двухсот, с криками, плачем, спотыкаясь, падая, роняя узлы, прижимая к себе детей, побежала по открытому полю к лесу, черневшему невдалеке. И тут Головко увидел — немцы поворачивают пулеметы в сторону бежавших по полю людей!

— Хлопцы, фашистские гады наших людей покосят!

Он вскочил и в несколько прыжков достиг небольшой горки, поднимавшейся среди кустов у самой дороги. Взбежав на горку, Петро изо всех сил закричал:

— Смерть фашистам! — И метнул в сторону гитлеровцев одну за другой две гранаты.

Он был виден со всех сторон! Он знал, чем ему это грозило. Но он и хотел во что бы то ни стало отвлечь внимание на себя — на карте стояла жизнь десятков, а может быть, и сотен женщин и детей!

Немцы немедленно повернули пулеметы в его сторону…

Партизаны не успели выручить друга.

Под вечер из землянки, где жили чекисты, вышел старшина Белозеров. В руках он держал фанерную дощечку с прибитой к ней пятиконечной звездой. Под звездой было написано:

Солнце зашло. У свежего холмика, возле реки, молча стояли бойцы и командиры, а в нескольких шагах от них, прислонившись плечом к стволу покалеченной снарядами дикой яблоньки, тихо плакала женщина в сером платке, одна из тех, кого Головко сегодня спас от фашистской неволи ценой собственной жизни…

Вышел вперед замполит Иван Воробьев.

— Товарищи! Дорогие товарищи!.. Нет больше с нами Петра, друга, сокола нашего. А все фашисты проклятые!… Но мы помним, что Максим Горький сказал: «Пускай ты умер, но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»

Отгремели прощальные залпы, и тихо стало кругом.

С реки тянуло прохладой, слышно было, как плескалась в воде у берега рыба, светились в темноте огоньки наших цигарок, и, казалось, совсем близко рассыпались над горизонтом цветные гирлянды далеких немецких ракет.

Однажды на исходе морозной подмосковной ночи впереди, на кромке леса, немецкие наблюдатели заметили белое облако. Оно быстро приближалось, затем разбилось на мелкие облачка, принявшие смутные очертания человеческих фигур в маскхалатах. Шквальный пулеметный огонь, открытый гитлеровцами, казалось, должен был уничтожить все живое. Но фигуры в маскхалатах, словно бестелесные призраки, прошли сквозь огневую завесу и исчезли.

Так впервые зимой 1941 года в донесениях гитлеровской военной разведки были упомянуты «Белые призраки».

Сообщений о «Белых призраках» становилось все больше и больше. Очень скоро выяснилось, что никакие это не призраки, а хорошо вооруженные и обученные боевые группы советских лыжников. Они постоянно давали о себе знать внезапными ударами по немецким тылам: валили под откос поезда с солдатами и боевой техникой, взрывали склады боеприпасов и горючего, нападали на конвои угоняемых в фашистскую неволю советских людей. Суровую кару несли предатели Родины, возмездие настигало фашистских палачей.

Появляясь всегда неожиданно, иногда «падая с неба», неуловимые отряды сеяли панику в рядах врага. Эффект их действия был настолько велик, что наименование «Белые призраки» сохранялось гитлеровцами и весной, и летом, и осенью, когда белые маскировочные халаты сменялись на защитные или бурые куртки, замаскированные под цвет молодой или увядшей листвы. Прошло много времени, пока фашистская разведка установила, что эти отряды состоят из чекистов Отдельной мотострелковой бригады особого назначения.

Эта бригада, созданная в первые дни войны, состояла из добровольцев — коммунистов и комсомольцев, студентов вузов и известных спортсменов и рабочих, обратившихся в ЦК партии и ЦК ВЛКСМ с просьбой направить их на фронт. Но боевым ядром были чекисты — сотрудники органов госбезопасности, милиции и пограничники.

Вероломное нападение фашистской Германии на нашу страну вызвало всенародный отпор оккупантам, повсюду на оккупированных врагом территориях стали возникать организованные большевистским подпольем партизанские отряды и боевые группы. Но страстная воля бороться с ненавистным захватчиком, желание отдать все для победы над ним тотчас же натолкнулись на действия хорошо отлаженной, обкатанной на полях Европы гитлеровской карательной машины — особых подразделений СС и абвера, службы СД, гестапо, жандармерии, полиции. Партизанские отряды несли неоправданные потери, подпольщики, не владея методами конспирации, попадали в ловушки гестапо. Да и какие знания подпольной борьбы могли быть у людей, еще вчера мирно стоявших у станков или водивших по полям тракторы? Вот почему одной из самых главных задач чекистов из Отдельной мотострелковой бригады особого назначения и было оказать помощь местным партийным организациям и партизанским отрядам в трудных условиях вражеского окружения, обучить их методам подпольной работы, особым видам боевых действий, требующих специальной подготовки.

…В конце января 1942 года наша чекистская группа получила приказ выйти за линию фронта. К этому времени мы прошли основательную подготовку: освоили подрывное и радиодело, войсковую разведку, научились быстро и на многокилометровые расстояния ходить на лыжах, бесшумно снимать часовых, мастерски владеть оружием, метать гранаты, читать топографические карты, ходить по азимуту.

Нам предстояло пройти сотни километров по оккупированным врагом территориям, форсировать реки и болота, идти лесами и степью, проходить деревни и села, захваченные оккупантами. Конечная цель нашего рейда — Украина. Там, под Киевом, мы должны были прочно обосноваться и развернуть свою работу — вести разведку сил врага, его резервов и баз, выяснять, откуда и по каким дорогам противник направляет войска к линии фронта, оказывать всемерную помощь подпольным организациям в создании боевых партизанских групп и отрядов, вести разъяснительную работу среди населения в духе активного сопротивления врагу, разоблачать предателей, изменников Родины и прочих фашистских прихвостней. Одной из самых важных задач нашей группы было разоблачать фашистскую агентуру, подготовленную гестапо и абвером для шпионских, диверсионных и террористических целей.

— Вот, пока все, — сказал направлявший нас в тыл врага генерал и добавил: — На месте вам будет виднее, что и как… Жизнь подскажет. В чем нужда будет — радируйте. Взрывчатка понадобится — самолетом забросим, не пожалеем…

В Калугу, недавно освобожденную от гитлеровцев, нас доставили на машинах. Отсюда мы добрались до небольшого города Козельска. Близость передовой чувствуется здесь явственно: над крышами домов летают «юнкерсы», временами город бомбят, отчетливо слышна орудийная стрельба, полыхает зарево горящих прифронтовых деревень. Через два дня мы были у линии фронта, и здесь впервые мы надели белые маскировочные халаты.

…«Прошли» — первое слово, которое вслух или мысленно повторяет каждый, только что перешедший линию фронта. Оно звучит как вздох облегчения. А как же иначе?

Позади у нас преодоление минного поля противника, кинжальный огонь фашистских пулеметов, далее ползком в обход дзотов сторожевого охранения… И та ни с чем не сравнимая минута, когда бросаешься на землю, вжимаешься в снег под холодным и, кажется, насквозь пронизывающим светом немецкой ракеты… Кто скажет, что прошел все это без содрогания, наверняка покривит душой.

Переход линии фронта всегда значителен даже для опытных десантников. А мы, почти все в группе капитана Евгения Мирковского, были новичками, прошедшими хорошую школу, натренированными, физически и психологически закаленными, но все же новичками. И вот мы за линией фронта! Все живы и невредимы, оружие, боеприпасы, а главное — рация в целости.

Втянулись в лес. Светлая темень, какая бывает в лесу зимой. Неожиданное холодное прикосновение ветки к лицу, шорохи заснеженных деревьев, осыпающиеся с веток хлопья снега. Все такое родное, обычное. И вместе с тем новое, чужое, наполняющее сердце гневом, горечью: на твоей земле враг. И ты проник сюда скрытно, затаясь до времени…

Спина командира, смутно различаемая впереди, позади — тяжелое дыхание товарища. Тишина. И ощущение… Как назвать его? Ощущение себя в тылу врага, напряженность, ожидание опасности со всех сторон… Снова и снова возвращаешься к мысли: ты за линией фронта, ты перешел ее, эту «линию», которую десятки раз видел на карте и множество раз во сне.

Светает. С первыми лучами солнца исчезает и состояние острой напряженности и тревоги. Кое-кто пытается шутить. Евгений Мирковский, по привычке трогая ус, хозяйским взглядом, с примесью дружеской иронии оглядывает нашу группу: «Что, хватили страху?» Всем казалось, что главная трудность позади. Мы тогда и предположить не могли, какое суровое испытание готовится нам в самые ближайшие дни.

Это случилось у хутора Сельни, куда мы пришли через двое суток. Крайняя хата стояла в каких-нибудь ста метрах от опушки небольшого редкого лесочка, в котором мы решили остановиться на отдых и вместе с тем выяснить обстановку. Попутно требовалось пополнить подошедший к концу запас продовольствия, с которым мы ушли на задание.

Около часа наши разведчики вели наблюдение за хутором. Кругом было тихо. И тогда комиссар Юрий Бруслов и старший разведчик Агарков направились в крайнюю хату.

Встретил их худощавый мужчина лет тридцати. Глядел настороженно. Назвался Петром. На вопрос комиссара: «Почему не воюешь?» — ответил, заметно побледнев: «Перед самой войной надорвался». На вопрос, есть ли поблизости немцы, хозяин ответил, что нет ни на хуторе, ни в селе, расположенном в четырех километрах. «Были наездом, — сказал он, — да и кто теперь в глухомань нашу сунется… А вам, товарищи, собрать бы поесть чего?» Он суетился, заглядывал разведчикам в глаза.

Бруслов и Агарков от завтрака отказались, попросив у хозяина две буханки хлеба. Взяв хлеб, ушли. Что-то в хозяине им не понравилось. Оставив на опушке вблизи хутора бойцов Яковлева, Севастьянова и Геннадия Мороза продолжать наблюдения за местностью и особенно за домом Петра, они вернулись в глубь лесочка. Там, километрах в двух от наших дозорных, мы разбили наш небольшой бивак. Выслав к опушке леса связного Лемигова, капитан дал команду отдыхать.

Прошло несколько часов. Солнце стояло уже высоко. Снег, покрывавший деревья и землю, сверкал под солнцем. Мирно долбил кору дятел. Бойцы спали.

Вдруг со стороны Сельни раздались пулеметные очереди, автоматная стрельба, разрывы гранат. Мы вскочили, схватившись за оружие. Командир дал приказ приготовиться к бою и направил четырех бойцов с заданием помочь нашим дозорным и уточнить обстановку.

На полпути к Сельне разведчики встретили с трудом передвигавшегося на лыжах Лемигова. Одна рука его безжизненно висела вдоль тела. «Убиты Яковлев и Севастьянов, тяжело ранен Мороз».

По словам Лемигова, около часу дня из-за хутора неожиданно показалась группа гитлеровцев с автоматами наперевес. Обойдя Сельню, немцы направились к той самой тропке, по которой Бруслов и Агарков ушли от хутора в лес. С двумя фашистами около своей хаты о чем-то говорил Петр.

Подпустив немцев поближе, наши дозорные открыли огонь с целью предупредить нас об опасности. Это оказалось неожиданным для фашистов, и, хотя их было много, они заметались, залегли и стали отвечать беспорядочным огнем из пулеметов и автоматов. Бой был коротким. Потеряв шестерых солдат и не зная, сколько нас на самом деле, немцы отступили, захватив убитых и раненых.

Но дорого нам досталась эта победа. В неравном бою, заслонив фашистам дорогу к отряду, погибли Яковлев и Севастьянов — два комсомольца, два замечательных наших товарища. Ранило Геннадия Мороза.

Тяжелый урок дала нам Сельня. Казалось, мы не сделали никакой ошибки. И все же погибли наши товарищи.

Что и говорить, мы были готовы ко всему. Но чтобы первый из встреченных нами оказался предателем! Нет, мы не были готовы к этому. Мы шли в тыл врага, охваченные одной-единственной целью — победить, сокрушить врага. Мы еще не привыкли к той мысли, что можем встретить на своем пути врагов, отщепенцев, изменников, и жизнь дала нам урок. Мы вдруг увидели с отчетливой ясностью, что наши прежние представления о войне недостаточны, что втрое большую осторожность и бдительность нам придется проявить в предстоящей работе. Здесь, на оккупированной фашистами территории, нам придется ломать свои привычки, свои представления для того, чтобы устоять, победить в нашей борьбе.

Да, главным для нас было устоять, сохранить свои силы для выполнения основного задания. Поэтому, хоть наши сердца и переполняла жажда мести, мы пока на месть не имели права.

Лишь через месяц мы узнали от партизан, что житель Сельни «Петро» в начале войны дезертировал из Красной Армии, пробрался в Сельню, дождался прихода немцев и стал их верным псом. Много горя принес он местным жителям. Партизаны воздали предателю должное, повесив его на дереве, что стояло при въезде в Сельню. Но это случилось позднее. А в тот день, ни секунды не медля, мы ушли от Сельни.

Стояла лютая стужа. Ледяной ветер сек лица, сыпал снег, все вокруг призрачно и бело. И мы медленным шагом продвигались вперед при скудном свете пробивавшейся сквозь тучи луны. Ноги проваливались, вязли в глубоком снегу, мы спотыкались о присыпанные снегом сучья, попадали в ямы, натыкались на пни, падали. Раненый глухо стонал, боясь криком выдать себя и всех нас.

Мы не шли, мы буквально ползли, преодолевая за ночь два-три километра. Геннадий — человек богатырского телосложения. Нести его на самодельных носилках было невыносимо трудно. Да и личный груз у каждого был велик — взрывчатка, оружие, боеприпасы. Днем, забравшись в чащобу, мы отдыхали, а когда наступали густые сумерки, мы, встав на лыжи, с большим трудом поднимали носилки с Морозом, подставляли плечи под жерди, выступавшие из-под плащ-палатки, на которой лежал Геннадий.

За несколько дней мы потеряли мобильность и невероятно измучились. Мы были очень встревожены состоянием здоровья Мороза и вынужденной задержкой в пути. Не раз Геннадий просил нас оставить его у «добрых людей», которые бы его пригрели на время, надежно укрыли от гитлеровцев. Но мы, помня еще свежий урок Сельни, все никак не решались пойти на это. И только предупреждение нашего фельдшера о том, что сложные ночные переходы по лесу и постоянная тряска усугубляют и без того плохое состояние здоровья Мороза и что ему необходимы уход и тепло, заставили нас сделать этот шаг, и мы отправили в ближайшие деревни разведчиков на поиски надежных людей.

На третьи сутки разведчики вернулись и доложили, что есть возможность оставить Мороза у надежных людей в Комиссаровке, глухой деревушке, стоявшей в стороне от большака.

— Что это за люди? — спросил Мирковский.

Ответ разведчиков в первую минуту всех ошеломил: раненого Мороза согласились спрятать и выходить местные староста и полицай. Мы переглянулись: не провокация ли это? Но разведчики в один голос утверждали, что они опросили в деревне десятки людей и что староста и полицай — как раз те самые люди, которых мы ищем.

Комиссар все же решил сам посмотреть на этих людей — уж очень неправдоподобным выглядел рассказ разведчиков. Взяв с собой двух бойцов, он отправился в Комиссаровку.

Оказалось, что староста в деревне был «свой». Местные жители для того, чтобы немцы не назначили на эту должность какого-нибудь пришлого кровососа из бывших кулаков или уголовников, решили выбрать старостой пожилого колхозника, человека тихого, малоразговорчивого.

Он, приняв на себя тяжелую ношу пособника гитлеровской администрации, выполнял свои функции так, чтобы облегчить жизнь односельчан при фашистском режиме.

А полицай был раненым в бою красноармейцем. Жители деревни его подобрали, спрятали от немцев, выходили и тоже «послали на службу» к фашистам.

Обстоятельно поговорив с этими людьми, комиссар условился, что на время, пока Мороз не выздоровеет, мы оставим его у них. Так и сделали. Геннадия доставили в дом старосты, уложили на печь, дали ему пистолет, несколько обойм с патронами, гранаты.

И мы не ошиблись. Несколько месяцев Геннадий прожил в Комиссаровке. Выздоровев, ушел к партизанам. Сейчас жив-здоров, работает в Подмосковье.

Этот случай был для нас еще одним поучительным уроком в суровой школе войны в тылу врага. И он научил нас верить людям.

И сколько было еще таких уроков! Даже первая встреча с подлинными хозяевами лесов — брянскими партизанами, — к которой мы с нетерпением готовились, оказалась совсем не такой, какой мы предполагали.

В деревне Чернь комендантская группа объединенного штаба партизанских отрядов приняла нас за гитлеровских агентов, переброшенных в Брянские леса. В этот момент никого из партизанских командиров в Черни не оказалось. Возглавлявший подразделение конвоиров Николай, решительный человек лет сорока, без обиняков заявил, что мы фашистские лазутчики и, как немецкие прихвостни, все будем расстреляны. Он потребовал от нас сдать оружие и рацию, с которой мы перешли линию фронта.

Вот так дела! Мы с таким трудом, так долго сюда добирались, так мечтали о встрече со своими — вдруг: «Сдавайте оружие! Лазутчики! Прихвостни!» — «Да из Москвы мы! Вот рация, можно связаться с центром. Вот газеты, листовки…»

Наши доводы Николая не убедили. Окружив со всех сторон хату, где мы находились, партизаны поставили ультиматум: «Через час чтобы оружие и рацию сдали, иначе вам всем каюк».

«Кто у вас командир, пусть подойдет к окошку!» — сказал Николай.

Подошел Мирковский. Он увидел против крыльца направленный дулом к дверям нашей хаты, выглядывавший из-за сарая пулемет «максим», а партизаны группами, с оружием в руках, кто за колодцем, кто у плетня, готовились к бою с «немецкими прихвостнями».

Между тем данный нам срок истекал. Мы не сомневались, что партизаны приведут угрозу в исполнение. Что делать? Вступать в бой со своими? Вести переговоры, пытаясь оттянуть время, — авось прибудет в Чернь кто-либо из объединенного штаба?

Стемнело. И тут во дворе послышался шум. На крыльцо поднялись трое. Четвертый, с большой лампой «молнией», освещал им дорогу. Сбоку шел Николай. «За нами», — подумали мы и сжали в руках автоматы.

— Почему не сдаете рацию, почему оружие держите при себе? — раздался хрипловатый басок одного из вошедших.

Я не поверил глазам: передо мной стоял чекист Дмитрий Емлютин, с которым мне до войны не раз пришлось встречаться в Смоленском управлении КГБ, где он тогда работал и куда я приезжал в командировки.

— Здравствуй, Дмитрий! — сказал я, выступая из полутемного угла.

— Как, ты?.. Откуда?! — удивлению его не было границ.

— Из Москвы, — ответил я. — С Большой земли. Вот наш командир. Знакомьтесь: капитан Мирковский — Дмитрий Васильевич Емлютин.

Емлютин познакомил нас со своим спутником — комиссаром объединенного штаба Алексеем Бондаренко.

В этот вечер за товарищеским ужином Емлютин, возглавлявший объединенный штаб партизанских отрядов южной части Брянских лесов, рассказал нам о том, что Николай со своей группой, задержав нас, проявил похвальную бдительность. Дело в том, что незадолго до нашего появления в этих краях партизаны выследили две группы немецких агентов, переброшенных в форме советских воинов в зону Брянского леса с заданиями диверсионно-террористического характера.

— Так что на ребят не обижайтесь. Николай у нас человек что надо! — закончил рассказ Емлютин и выбил о каблук большую трубку, с которой не расставался ни на минуту.

Помолчав, спросил:

— Ну как там Москва живет? Расскажите.

В хате, полной народа, воцарилась тишина. Каждое слово Евгения Мирковского и Юрия Бруслова партизаны слушали с затаенным дыханием. Всем хотелось знать о Москве из первых уст…

Через несколько дней мы связались с крупным партизанским соединением отрядов Александра Сабурова, с отрядами Василия Кошелева, Иллариона Гудзенко и Бляхмана.

Связались с отрядом Сидора Артемьевича Ковпака.

Большую работу, направленную против гитлеровских захватчиков в тот период, в Брянских лесах проводили чекисты Орловщины и их Особый отдел при объединенном партизанском штабе во главе с опытным вдумчивым чекистом Иваном Егоровичем Абрамовичем. Он был нашим первым «проводником» в сложных делах партизан орловских отрядов. Находясь в зоне Брянских лесов, мы увязывали свою работу с местными чекистами, принимали участие в боевых операциях партизан, помогали командованию ряда отрядов в разоблачении вражеской агентуры и заброске партизанских разведчиков в стан врага.

Освоившись в Брянских лесах, мы вскоре ушли по заданному нам ранее маршруту…

Три года, выполняя задания командования, провел я в тылу врага. Сколько пережито, увидено… Сколько встреч, сколько горечи от неудач и потерь!… Сколько радости от успехов в работе!

Встречи с соратниками — участниками чекистских оперативных групп, действовавших в тылу врага, партизанами, собственные и их воспоминания помогли мне в подробностях восстановить целый ряд эпизодов нашей зафронтовой борьбы в годы Великой Отечественной войны.

Выдумывать тут не пришлось, настолько разнообразной, богатой событиями была борьба и жизнь «Белых призраков».

Здесь (нем.).

Быстрее (нем.).

Спокойно (нем.).

Стой, не копай (нем.).

Рабочий (нем.).

Радиослужба воздушного наблюдения, оповещения, связи.

Службы безопасности.

Гром и молния! (нем.)

Внимание, господа офицеры! (нем.)

К дьяволу! (нем.)