Село Ново-Карасук, в котором я родился в 1937 году, стояло, помнится, на высокой гриве. Под обрывом плескалось большое синее озеро, неподалеку была речка и другие озера с какими-то звучными и нездешними названиями: Сазыкуль, Ачикуль, Калыкуль, Синьгуль, Сарапуль… До районного центра Крутинки от нас было пятьдесят нелегких километров, до областного города Омска — все триста.
Дважды в год, весной и осенью, тяжелыми, медленными косяками тянулись над деревней казарки, и с неба днем и ночью, иногда по целым неделям, слышались их жалобные крики: «Кли́вли! Кли́вли!». Нигде и никогда потом не видел я таких нескончаемых птичьих караванов. Видимо, как раз над нашими озерами и лесами пролегал один из их вечных маршрутов.
Добрую треть учеников первого класса составляли Черноусовы, одних только Анатолиев с этой фамилией было четверо. Во избежание путаницы учительница каждому из Анатолиев присвоила номер. Когда наступала моя очередь отвечать урок, учительница говорила: «К доске пойдет Черноусов Анатолий Третий». Однако среди моих сверстников эта монархическая нумерация не привилась, и они меня звали Толькой Антоновым. Это означало — тот самый, у которого дед Антон. Не по отцу называли, так как отец мой Трофим Антонович к тому времени уже лежал в далекой донецкой земле, в братской могиле; не по матери называли, так как мать моя, Евдокия Ивановна, после похоронной уехала от нас на станцию к своей одинокой сестре. С собой она меня не взяла, потому что на станции было еще более голодно, чем в деревне.
Дед Антон учил меня плести сети и ловить ими рыбу, косить сено и вершить зароды, выделывать овчины и дубить кожи, шить обутки и ставить капканы, вить веревки и смолить лодку, снаряжать патроны и стрелять из ружья, предугадывать погоду по цвету зари и определять время по длине собственной тени.
А кроме того, он учил меня пасти коров, ибо был он колхозным пастухом и свое дело знал хорошо. Мне иногда думается, что он пас коров, сам того не ведая, в соответствии с требованиями современной сельскохозяйственной науки. Просто он знал все окрестные поля, согры, луга, колки, гривы, солонцы и болота настолько, что коровушки у него получали сначала закуску, потом первое блюдо, затем второе и третье, а под конец, как полагается, десерт. Ну и, разумеется, вовремя — водопой и «мертвый час»… Причем, выпасы никогда не вытаптывались и не истощались, дед давал им отдохнуть, чередовал их в строгой последовательности.
Когда колхоз за перевыполнение плана по молоку один из первых в области в качестве премии получил «Победу», деда моего, во всех его пастушеских доспехах, посадили в машину и торжественно прокатили взад-вперед на глазах у всего села. Шел деду в то время 73-й год.
У каждого, наверное, был в детстве человек, о котором можно сказать — он ввел меня в мир. Так вот, в мир озер, лесов и полей, в мир простого и неустанного труда ввел меня дед Антон. Именно он научил меня упорствовать в любой работе. «Глаза, брат, страшатся, — говаривал он, — а руки делают…»
Расширили же мир, открытый дедом, книги. Конечно, и школа, и учителя, но главное — книги.
Первая книжка, которую я прочитал, когда мне было шесть лет, называлась: «На великом морском пути». Написал ее Виталий Бланки. В книжке говорилось о великих перелетах птиц, а «главной героиней» была казарка. Так впервые узнал я, что казарки, пролетал осенью над нашим селом, устремляются, оказывается, в дальние страны, туда, где есть незамерзающие, теплые моря…
Читал я обычно вслух, и дед Антон, подшивая дратвой пимы, время от времени прерывал свое занятие, вздыхал и задумчиво произносил: «Смотри-ка, паря…»
В возрасте 17 лет я первый раз увидел трамвай, первый раз увидел город. И те годы, что провел в стенах Омского политехнического института, были годами познания города, машин, точных наук, годами знакомства с театром, музыкой, живописью, спортом и общественной работой.
Учась на третьем курсе, написал первую свою небольшую корреспонденцию для областной молодежной газеты «Молодой сибиряк». Когда корреспонденцию напечатали, то моего в ней осталось всего одна фраза и подпись. Читал и с ужасом убеждался, что все перепутал, переврал — имена, фамилии, события, названия, а опытный редактор, перепроверив факты, сам заново написал корреспонденцию, оставив нетронутой в моей писанине одну-единственную фразу.
В 1959 году по распределению приехал в Новосибирск. Завод, работа слесарем-сборщиком, инженером-конструктором, постижение сути своей специальности; а кроме того — общественная работа в качестве пионервожатого, секретаря комсомольского бюро.
Потом три года преподавал в техникуме, шесть лет в Новосибирском институте инженеров железнодорожного транспорта. Считал и считаю, что преподавательская, воспитательская, вообще педагогическая деятельность — одно из самых увлекательных и интересных занятий на земле.
Ну, а еще, конечно, путешествия…
Пешком путешествовал по Уралу, по Горному Алтаю, в Полесье, в Карпатах, в Крыму, на Кавказе. На байдарках — по Иртышу. На шлюпках — по Телецкому озеру. На поезде — по Прибалтике и Средней Азии. На теплоходе — по Ангаре, Байкалу, Днепру и Черному морю. На лыжах — по Новосибирской области, по Горной Шории, в Саянах и в Карпатах. В 1963 году участвовал в археологической экспедиции. Бывал со спелеологами в пещерах. А лето 1970 года провел в экспедиции к месту падения Тунгусского метеорита.
Со школьных лет веду дневник. Теперь это уже стопка из восемнадцати общих тетрадей, густо исписанных то ручкой, то карандашом. На некоторых страницах пятна — писал, значит, под дождем; одна тетрадь побывала в воде — затопляло лодку; есть и прожженные страницы — сигаретой ли, искоркой ли от костра; встречаются записи, разобрать которые почти невозможно, потому что делались они на морозе, где-нибудь в лыжном походе в горах. В тетрадях — «зарисовки с натуры», раздумья о себе и об окружающем, стихи и цитаты из прочитанных книг.
Первый рассказ мой был опубликован в 1968 году в журнале «Сибирские огни». Назывался рассказ: «Хобби инженера Забродина».
А в следующем, 1969 году в Москве состоялось V Всесоюзное совещание молодых писателей, участником которого мне посчастливилось быть. Дни совещания — незабываемые дни. Семинаром, к которому я был причислен, руководили такие замечательные писатели, как Георгий Марков и Ефим Пермитин. Чувство окрыления — так, пожалуй, точнее всего будет назвать то состояние, в котором все мы тогда находились. Никогда не забуду напутственных слов, которыми покойный Ефим Николаевич Пермитин сопроводил публикацию моего рассказа «Поединок» в «Литературной газете»:
«…Сделан первый шаг. Впереди основной семинар — жизнь. Большого труда и доброго пути, мой молодой земляк!»
За три года, что прошли со времени совещания, мои рассказы и повести публиковались в журналах «Смена», «Советская литература», «Сибирские огни», «Уральский следопыт», в альманахе «Тропинка», в коллективном сборнике «Письма идут месяц». В 1971 году в Западно-Сибирском книжном издательстве вышла первая книжка.
Однако я до сих пор не уверен, что сделан «второй шаг». А ведь когда-то надо сделать и третий, и четвертый, и каждый из них гораздо труднее, чем предыдущий…
Помогают друзья: говорят — не отчаивайся; помогают письма читателей: вселяют уверенность; помогает забота старших товарищей. А еще… когда трудно, из далекого детства ободряюще смотрит дед Антон и говорит: «Глаза, брат, страшатся, а руки делают…»
Анатолий Черноусов
Педагог третьего отряда Анна Петровна была очень встревожена. Еще утром заметила она отсутствие в отряде четверых пионеров, но все надеялась, что уж к обеду-то голубчики непременно заявятся. Обед, однако, подходил к концу, а четыре места за столом так и остались пустыми. Остыл жирный борщ в тарелках, остыли тефтели с картофельным гарниром, нетронутым стоял компот в стаканах.
В столовой затихал гул голосов, дозвякивали ложки, дожевывались компотные фрукты, дежурный отряд, весь в белом, принялся за уборку.
«Неужели побег?» — думала Анна Петровна, все еще ожидая, что вот-вот в дверях появятся эти четверо и, виновато опустив глаза, двинутся в ее сторону, к столу, где только что обедал отряд. Но четверо не появлялись.
Анна Петровна поднялась, прошла между столами, еще заставленными грязной посудой, усыпанными хлебными крошками и урюковыми косточками. Вышла из столовой и по гнетущей полдневной жаре добралась до своего корпуса. С минуту постояла на террасе, прислушиваясь к голосам, доносящимся из палаты мальчиков, потом строго заглянула в приоткрытую дверь. В палате мгновенно стихли разговоры, глаза стали закрываться, носы усиленно посапывать — мертвый час. Обычно вид примерно отдыхающих под белыми простынками пионеров доставлял Анне Петровне удовольствие, но сегодня…
«Ну и детки пошли, — подумала она, отметив это притворство, а также и то, что три кровати остались неразобранными, — черт знает, что за дети!».
В палате девочек тоже пустовала одна кровать.
«Черт знает, что за дети!».
Анна Петровна принялась ходить по террасе от одной двери до другой.
«Убежали! Групповой побег… Где они сейчас? Что делают? А вдруг…»
И стали вспоминаться разные случаи, когда пионеры тонули, блуждали в лесу, травились ядовитыми грибами… А потом — следствие, допросы, скажите, гражданка Васильева Анна Петровна, когда обнаружили вы отсутствие в отряде пионеров?
Анна Петровна почувствовала, что ей не хватает воздуху, опустилась на табуретку, стоящую у перил.
И ведь не хотела нынче в лагерь, не хотела! Устала за год, отдохнуть бы, почитать, поездить на пляж всей семьей, а вместо этого опять нервотрепка! И все из-за льготных путевок, пропади они пропадом! Да в прошлые годы было еще ничего, с самого начала возьмешь пионеров в руки, а потом без горя, без заботушки. Что делать, чем их занять, она, Анна Петровна, знала. Нынче же невозможно, невозможно! И отряд попался хулиган на хулигане, и вожатый вон…
Анна Петровна осуждающе покосилась в сторону беседки, что стояла неподалеку от палаты. В тени беседки на красном надувном матрасе лежал вожатый и, подперев кулаком бородатую голову, читал. Длинные ноги в черных штанах и стоптанных сандалетах торчали из беседки. Солнце припекало ноги, и время от времени вожатый убирал их в тень.
«Никудышный вожатый, — подумала Анна Петровна. — Только и заботы, что учебники листать. В университет, говорит, готовлюсь, физиком хочу стать. Ученый!.. Смех один… Да, может, и станет, только мне-то от этого?.. Мне помощник нужен, а не…»
— Иван Ильич! — громко окликнула она вожатого. И смотрела, как он закрывает книгу, поднимается и не спеша идет к террасе. — Вы бы хоть изредка интересовались, что в отряде-то творится. Ведь четверых сегодня с утра нет…
— Четверых… С утра? — видно было, что он еще не пришел в себя, не очнулся от чтения.
— Спрашивала ребят, пожимают плечами, глаза в сторону — не знаем. Знают, но не хотят выдавать, это же ясно.
— Купаются где-нибудь, жарища-то вон… — подавив зевок, начал было вожатый.
— Купаются! — перебила Анна Петровна, чувствуя, что еще мгновение, еще слово, и она не сдержится, накричит на него. — Какой вы, право… Ну, а если утонут? В заливе же глубь страшенная, заплыл далеко, ноги судорогой свело — и готов. Или заблудятся: леса-то вон какие кругом… Да если бы одни мальчишки, ну, еще полбеды, а то ведь девчонка с ними, соображаете? Трое мальчишек, и она… А что случись? Уголовное дело!
— Кто хоть убежал-то?
— Муханов, Анохин и, конечно же, Ширяев…
— Опять Ширяев?.. Ну, смотри-ка… А девочка?
— Пинигина.
— Пинигина, Пинигина, погоди, погоди, — вспоминал он. — Ах, Пинигина! — И сонноватая физиономия: умиленно расплылась.
— Да, Пинигина, — повторила Анна Петровна, — дочка нашей кастелянши. Не понимаю, чему вы улыбаетесь. Девчонка разболтанная. Вся, видно, в мамочку пошла…
— Не знаю, какая у нее мать, а знаю саму девочку. И уверен: там, где Людка Пинигина, ничего плохого быть не может.
«Невозможный тип», — подумала Анна Петровна, а вслух сказала, как оттрубила:
— После полдника пойдете искать, Иван Ильич. И не возвращайтесь, пока не найдете.
— Да зачем их искать?.. Никуда не денутся, к отбою заявятся как миленькие. Спать-то им где?
— Ну, вот что, Иван Ильич, или вы пойдете искать, или…
— Да пойду, пойду, разве я против? — и, направляясь к своей беседке, пробурчал: — Пойду, если уж вы… так беспокоитесь…
«Еще и лодырь к тому же!» — подумала Анна Петровна, с презрением глядя в мускулистую спину помощника.
После полдника вожатый третьего отряда Иван Ильич Кувшинников зашел в палату, сбросил стоптанные сандалеты, надел кеды и отправился искать пропавших пионеров.
«Перепугалась, — подумал он. — «Заблудятся», «утонут»… Почему они удрали? — вот над чем бы надо голову ломать. И кто удрал? Ширяев Юрка, который уж наверняка соображал, на что идет. Ведь ему было последнее предупреждение!».
Юрка Ширяев… Иван познакомился с ним в первую же ночь в лагере. После долгого суматошного дня (сборы у дворца культуры, наказы родителей, посадка в автобусы, длинная тряская дорога, устройство в палатах, получение постельных принадлежностей, первый ужин, галдеж, бесконечные вопросы, беготня) Иван рухнул в прохладную постель с намерением заснуть побыстрее и отоспаться поосновательней.
Но не тут-то было. Пацаны, выждав минуту-другую и решив, что вожатый спит, начали перешептываться, ворочаться, вставать; палата наполнилась шорохами, придавленным смехом, скрипом кроватных сеток. А он, Иван, лежал тихонько и не знал, что делать. Растерялся. Просто лежал затаившись и по звукам и неясным движениям угадывал, что вытворяют пионеры.
Вот кого-то накормили зубной пастой, кого-то, задремавшего, привязали к кровати ремнями, кому-то разукрашивали карандашом лицо.
— Тш! — предупреждали обиженного, собравшегося возмущаться. — Тш! Разбудишь вожатого, так и знай…
Потом осмелели совсем. Подушки, кеды, булки стали летать из одного конца в другой, захихикал кто-то громко, возня усилилась. А Ивану вспомнился разговор с секретарем заводского комитета комсомола. Кеша нашел Ивана в цехе и знаком попросил выключить пневматическую дрель.
— Слушай, Ваня, друг, — молящим голосом сказал Кеша, когда дрель перестала гудеть, — выручай, горю! — И пожаловался, что второй день носится по заводу, изыскивая кадры для пионерлагеря.
— Да ты что! — удивился Иван. — Какой из меня вожатый?
— Школьников подшефных в поход водил? — Кеша загнул на руке один палец. — Водил. Значит, опыт работы с пионерами имеешь? Имеешь. Общественник? Общественник. Ударник? Ударник. Так неужели с пацанами не справишься?
— Не знаю, не знаю… Да и некогда мне. Поступать я решил в этом году.
— Вот и отлично! — воскликнул Кеша. — Бери с собой учебники. Там ведь рай, не работа! Времени свободного будет навалом, плюс к этому — берег моря, сосновый бор, а воздух, воздух! — Он даже глаза зажмурил, будто представил себя на месте Ивана. — Загоришь, отдохнешь, ну, по рукам, что ли?
«Эх ты, Кеша, Кеша, — думал Иван, слушая и наблюдая тех, с кем, по Кешиному мнению, можно справиться играючи. — Сам-то ты, Кеша, видно, ни разу здесь не бывал. Что вот делать? Заорать? Вежливо попросить? Пригрозить? Или как-то по-хорошему? Дров бы не наломать в самом-то начале…»
А шум, между тем, нарастал. Теперь уже заворочались на ближайших к Ивану кроватях, задвигали ногами, завертелись с боку на бок, будто бессонница охватила всех, будто муравьи в постели поналезли…
И вот тогда-то он вспомнил о своем магнитофоне. Усмехнувшись, протянул руку, осторожненько нащупал крышку, открыл ее, вставил штекер микрофона в гнездо и, улучив удобный момент, надавил на кнопку записи.
— Тише вы, шкеты! — насторожился один из озорников.
— Да можешь не волноваться! Спит он без задних ног! — успокоил другой.
— Бороду задрал…
Взрыв приглушенного смеха.
— Ему счас хоть бороду остриги!
— Ширяй, Ширяй, у тебя е?..
— Шу-шу-шу…
— Ох ты, «Шипочка»! Давай! — и закурили. Три уголька насчитал Иван на кроватях.
«Ну, архаровцы, погодите, — думал он, — я вам завтра устрою…»
— Ширяй, Ширяй, — канючил кто-то, — ну дай, ну че ты жмешься? Я же отдам, у меня «Беломор» в дупле.
Заспорили. Потом запели: «А нам все равно, а нам все равно…»
«Пожалуй, хватит», — решил Иван.
— Я все видел и слышал! — сказал он голосом диктора Левитана. — Довольно! Приказываю спать!
Ш-ш-ш-х! И — тишина. Ни движения, ни звука, только глухое потрескивание магнитофона.
Иван нащупал клавишу, и шорох ленты прекратился. В окнах уже серело, когда сопение мало-помалу заполнило палату.
А после завтрака посадил троих курильщиков в беседку и прокрутил ночную запись…
Не давая опомниться, заговорил, прохаживаясь перед ними:
— И тебе, Ширяев, и всем вам надо немедленно бросить курить. Немедленно. Скажете, нелегко, втянулись? Ерунда! Послушайте, что говорит об этом психиатр Леви. Книжка такая есть, «Охота за мыслью» называется. Так вот, у тебя, Ширяев, норма, скажем, целая пачка в день…
— Ну, не пачка уж, — возразил Юрка.
— …Ты сегодня утром выбрасываешь одну сигарету, одну! Это незаметно. Не все ли равно, двадцать сигарет вытянешь или девятнадцать! Завтра утром ты выбросишь уже две сигареты, послезавтра — три… Понимаете, ребята, наша психика подобна маятнику: чем больше удовольствия мы получаем от чего-то, тем больше неудовольствия испытываем, когда лишаемся этого «чего-то»…
— Так жалко же, Иван Ильич, выбрасывать-то, — сказал Юрка. — Я выброшу, а кто-нибудь подберет. И выкурит.
Дружки Юркины закивали: «Точно! Если бы окурок… Да и то подберут, а уж целую! Охотников много до чужих-то сигарет!»
«Вот ведь какие!» — подумал Иван, чувствуя, что сейчас провалится блестяще задуманная, как ему тогда казалось, лекция о вреде курения.
— А не бросишь, — сказал он, останавливаясь 16 напротив Юрки и глядя прямо в его серые раскосые глаза, — будет рак. Так и знай.
«Рак!» — у Юрки дрогнули ресницы.
«Ага! — обрадовался Иван. — Ну, сейчас я вам, братцы, распишу, что это за штуковина — рак, уж я постараюсь!».
Но не успел. Его позвала Анна Петровна.
— Иван Ильич, в чем дело? — спросила Анна Петровна вполголоса, когда он подошел к ней. — В палате-то у вас? Свинарник — не палата…
Пришлось рассказать ей все.
— И вы им лекцию? — удивилась Анна Петровна.
«Да, на научной основе», — хотел было сказать Иван, но Анна Петровна решительно направилась в беседку. И устроила курильщикам такой разнос, что те закрутили пуговицы, смущенно запереминались с ноги на ногу, вспотели.
— Если еще раз, хотя бы раз что-нибудь натворите, — сказала Анна Петровна. — так и знайте: в лагере вам не быть. И к тебе, Ширяев, это относится в первую очередь. Тебя в прошлом году хотели исключить за курение и хулиганство, пожалели мать. Она с вами замучилась, пусть, мол, хоть летом отдохнет. Но в этом году обещаю тебе… А теперь — вымыть в палате, да как следует. И всю неделю будете мыть. Ясно?
«Тетка решительная», — с уважением подумал тогда Иван.
И все-таки еще несколько раз пытался действовать «на научной основе», да все неудачно. Надо присвоить отряду название, он начинает думать, подходит с одной стороны, с другой, отбрасывает вариант за вариантом, а отряд-то уже назван. По предложению Анны Петровны «Буревестником».
Чтобы выбрать отрядную песню, натащил из пионерской комнаты песенников и углубился в их изучение, а тем временем отряд уже напевал «Барабанщика», который был и в прошлом году отрядной песней. Так и с оформлением отрядной линейки… Ивану уже виделось нечто лаконичное и простое, нечто очерченное по параболе, а ребята под руководством Анны Петровны выровняли площадку под окнами палаты, посыпали ее песком, обложили по краям зеленым мхом, из битого кирпича выложили звезду, воткнули мачту с флагом — готово! Командиром отряда и звеньевыми выбрали девочек, которые и в школе пионерское начальство — свое дело знают.
Неторопливо, с уверенностью опытного педагога, Анна Петровна налаживала в отряде дисциплину. Попробуй замешкаться на построение или не вытри пыль за шкафом! Или откажись петь в музыкальный час! Захочешь и петь, и плясать, и лить воду на клумбу с цветами! Будешь и в тихий час лежать, как мертвый, и мести, и скрести, а в купалке плескаться сверх нормы и не помыслишь!
На планерке их третий отряд был отмечен начальником лагеря, как один из лучших. Анна Петровна разрумянилась от похвалы, а он, Иван, решил: а может, так и надо? Может, это тоже по науке? И ему ли, не имеющему понятия, что такое педагогика, совать свой нос? Решив так, он со спокойной совестью занялся физикой.
«И что же в результате? — спрашивал он себя, подходя к главным воротам лагеря. — Они удрали. Побег. Скандал. Рушится дом, возведенный Анной Петровной. Причем, Ширяев удрал! Ведь я его найду сейчас, и его вытурят в два счета! Ну и ну…»
— Пароль, Иван Ильич? — остановила его стража на главных, ведущих к купалке, воротах.
Иван сказал пароль и спросил про беглецов.
— Если бы они пошли через ворота, — сказал один из стражей, обгорелый на солнце, краснощекий парнишка, — мы бы их, конечно, задержали.
— Отряды проходили, — монотонно добавил другой, высокий и белобрысый, — так с вожатыми же. По счету. — И даже сурово сведенных бровей не раздвинул, глядел утомленно и строго. Оба имели вид служилых людей.
В купалке было тесно от тел, от брызг, от крика, хохота и визга. Четыре десятка голышей, обалдевших от воды, от ее щекотанья, прыгали, ныряли, колотили руками и ногами, кричали, отдувались, играли в догоняшки — и все это на небольшом пространстве, огороженном проволочной сеткой. Вода кипела, как в неводе, полном рыбы.
На песке, закинув за голову руки, лежала девушка в купальнике вишневого цвета, рядом с ней сидела другая — в голубом. Вожатые. Около них стоял физрук, большой, несколько грузноватый мужчина, обильно обрызганный веснушками. На физруке были зеленые плавки, он о чем-то говорил девушкам, размахивая рупором. Сидящая, крепкая круглолицая блондинка, хохотала, запрокидывая голову, лежащая снисходительно улыбалась: видимо, физрук смешил их.
Иван, приставив ладонь козырьком, внимательно осмотрел купалку, берега слева и справа от купалки, однако беглецов там не обнаружил. Можно было возвращаться. Но он замешкался, хотелось еще раз взглянуть на лежащую на песке девушку. Это была та самая Ирина, которую он встречал несколько раз в столовой и на планерках и которую назвал про себя «студенточкой». Говорили, что учится она в пединституте, а здесь, в лагере, на практике. Как только повернул голову в их сторону, беленькая окликнула его:
— Иван Ильич, кого вы ищете?
Глядя себе под ноги, подошел ближе.
— Да вот удрали. Четверо. С утра еще. У вас лишних нет? — кивнул на купалку.
— А мы-то думали, вы нас… — блондинка, встретив укоризненный взгляд подруги, расхохоталась.
Тут Иван коротко взглянул на Ирину. И почувствовал, что во рту сделалось сухо. Стало неловко торчать одетому перед девушками в купальниках, неловко отводить взгляд на лес, на песок, на воду, куда угодно, хотелось почему-то убежать. Но беленькая, кажется, Зоя (или Зина), как нарочно была расположена к разговору.
— Как же это, а? — сочувственно покачала она головой. — Так ведь можно и без отряда остаться: сегодня четыре, завтра четыре… — И снова звонкий белозубый смех.
— Вот смейся, смейся, Зоенька, — заговорила Ирина. — Возьмут и наши убегут…
«Как она ласково… Не Зойка и не Зоя, а — Зоенька!..»
— Ну что ты! — возразила Зоенька. — Я их предупредила: не будете слушаться, вздумаете убегать, Ирина Дмитриевна ничего вам больше не расскажет! — И, повернувшись к Ивану: — Ирочка у нас как Шехерезада… Каждый вечер ребяткам сказки рассказывает…
— Сказки? — набравшись смелости, Иван взглянул девушке прямо в глаза. — Тысяча и одна ночь?
Секунда, полторы, две. Ресницы опустились, Ирина приподнялась и села, обняв руками загорелые колени.
— Допустим. А что?
— Да нет, ничего, я просто…
Тут Зоенька стала упрашивать Ирину рассказать еще раз ту арабскую сказку, где про ласточку и принца, сейчас же рассказать, вот здесь, пока Иван…»
— Куда за купалку! — неожиданно крикнул физрук, приставив рупор ко рту. — Сколько раз можно говорить — за купалку нельзя! А ну, назад! — И, глянув на часы, сказал, обращаясь к вожатым:
— Ирина Дмитриевна, Зоя Прокопьевна, через пять минут придет другой отряд.
— Пока придут да пока разденутся, — сощурившись на физрука, пропела Зоенька.
Иван решил, что ему в самый раз удалиться.
— Пойду… Куда же они, черти?.. — сказал он как бы уже сам себе. Повернулся и пошел.
— Э, плюньте, не ищите! — беспечно крикнула Зоенька. — Спать заявятся. Составьте-ка лучше нам компанию.
— Я купаюсь ночью. После отбоя, — обернулся Иван. — Некоторые боятся. Особенно девушки… а я люблю.
И стал подниматься по косогору, заставляя себя думать о пропавших пионерах. Сделал несколько шагов, подумал: «Какая гордая!» И произнес с Ирининой интонацией: «Допустим. А что?»
Духота и палящее солнце особенно чувствовались здесь, в лагере, вдали от воды. Шиферные крыши корпусов, складов и хозяйственных построек, асфальт дорожек, противопожарные бочки и щиты — все раскалилось и струило зной.
У одной из палат проводили какую-то математическую игру, у другой пели под баян, на площадке с дощатым настилом массовик учил ребят таджикскому народному танцу, на футбольном поле грязные и потные мальчишки гоняли ленивый мяч; кто-то поливал из леек клумбы. Время от времени возникал где-нибудь шум, слышались крики вожатых.
«Лютиков, ты куда? Кто тебе разрешил?»
«Я спрашиваю в последний раз, кто это сделал?»
«Ильина, тебе что, особое приглашение?»
«Как не стыдно! Пионеры, а позволяете себе!..»
«Начнем сначала, три-четыре!»
И всюду, где был хотя бы намек на тень, куда не доставало исступленное белое светило, крутили обручи хула-хуп. Дело в том, что со времен строительства лагеря осталась возле бани катушка с алюминиевым кабелем; пионеры наловчились разматывать кабель, обламывали виток, концы скрепляли — и обруч был готов. Это стало эпидемией. Куда ни глянь — проволочный обруч, тускло поблескивая, мечется вокруг талии, поднимается к шее, опускается к бедрам…
Ивана разморило. И думал он теперь только о том, как бы поскорее найти беглецов да дождаться ночи, когда спадет жарища, и он пойдет купаться. А если девушки приняли его вызов, будет вообще здорово!
«Должны же они что-нибудь есть, в конце концов», — эта мысль о беглецах привела его в столовую. Пожилая повариха, высунув в раздаточное окошечко кирпично-красное лицо, сказала: ага, заходил утром такой настырный пацан и выклянчил фуражку картошки. Набрал же целых две фуражки, но оно, конечно, жалко, что ли, картошки-то!
Иван пошел к северным лесным воротам. Нет, здесь никто не проходил, — ответили часовые. Тогда он зашагал вдоль высоченного лагерного забора. Сосновые горбыли, на которых поблескивали местами струйки смолы, были прибиты надежно и сверху заострены, так что вариант «через забор» отпадал сам собой.
Внимательно осматривая эту неприступную стену, Иван оказался в самом дальнем углу лагеря, где стоял какой-то склад. Между складом и забором была щель; протиснувшись в нее, Иван обнаружил лаз, возле которого валялась оброненная картофелина. Картофелина тугая, непроросшая — значит, недавно из овощехранилища…
Раздвинув два болтающихся горбыля, он пролез в дыру и оказался за пределами лагеря. По едва заметной травянистой тропе поднялся на высотку и огляделся. На слегка всхолмленной местности хозяйствовал крепкий сосняк, лишь кое-где на полянах гостьями стояли березы да в колках обидчиво жались друг к другу осинки. Оттуда, с полян, с холмов, поросших лесом, тянуло пахучим ветерком, была кругом такая тишина, такая разумность и спокойствие, что Иван глубоко, как просыпающийся человек, вздохнул. В голове, обалделой от лагерного зноя и духоты, прояснялось.
«Или на берегу, или у избушки пасечника, — подумал он. — Пинигина же знает эту избу. Ну, и повела их туда, чего еще!»
Спустившись по склону холма, вышел к обрыву. Далеко внизу лежала водная гладь: вся живая от мелкой волны, она нестерпимо блестела и, постепенно стекленея, уходила к другому, дрожащему в мареве, берегу. Вода гэсовского моря затопила когда-то пойму реки, образовала здесь залив, а подмывая холмы, поросшие сосной, наделала множество бухточек с обрывистыми берегами. Над одной из таких укромных бухточек и стоял теперь Иван.
«А пусть, — решил он после некоторого колебания. — Пусть Анна Петровна поразмыслит, почему они убежали? Мне так почти ясно. Надо дать время ей поразмыслить…»
Оттолкнулся от кромки и, осыпая горячую глину, оставляя после себя следы-борозды, длинными прыжками полетел вниз. А это ведь почти наслаждение — рушить ногами податливый склон, чувствовать, как ноги, пружиня, отбрасывают тебя от обрыва и ты зависаешь в воздухе до следующего толчка. И так все ниже, ниже, полет, толчок, лавина под ногой; полет, толчок, лавина!
Внизу на песчаной полоске сбросил кеды, рубашку, брюки и — сразу в воду. Крякнул от приятной прохлады, охватившей тело, и поплыл, громко отдуваясь, поплыл, поплыл. А уставши, перевернулся на спину, зажмурился, замер, слушая веселую болтовню волнишек у затылка. Раскаленный лагерь, крики вожатых, вертящиеся обручи — все отодвинулось куда-то, было умиротворенно, было только ощущение своего послушного легкого тела.
Накупавшись, вышел на берег, растянулся на песке, руки стали разгребать теплый песок, добирались до влажного. А из влажного песка можно слепить башни, стены, дамбы, дома! И руки заработали… Потом на линии прибоя он насобирал корней, сучков, веток, после чего в песчаном городке поселились птицы, крокодилы, зловещие старухи, бравые солдаты. Он строил, возводил, насвистывал, ворчал, командовал. И вдруг спохватывался, озирался, посмеивался над собой: «Увидит кто — ну Ваня-дурачок из сказок!..»
«Сказки… Сказки… Арабские сказки! — вспомнилось ему. — Подумать только — она любит рассказывать пионерам сказки. Да не какие-нибудь… арабские! И какая гордая — «Допустим, а что?» Это тебе не Зоенька-хохотушка…»
Заметив, что тени от сооружений и от чудищ-корневищ стали длиннее, всполошился. Мигом смыл на мелководье приставший к телу песок, быстро оделся, перекинул через плечо кеды, взобрался на крутизну и, выйдя на травянистую дорогу, зашагал по ней.
Было хорошо, как может быть хорошо в лесу на исходе жаркого летнего дня, Когда набегал ветерок, вершины сосен, высоких и прямых, как бы плавали в синем небе, и тогда с веток срывались шишки. Они звонко бумкали о сучья, с шорохом падали в траву, казалось, сосны ведут веселый счет своих опавших семян: Бум! Шух! Бум! Шух!
Трава так сладко щекотала и холодила подошвы ног, что Иван почувствовал себя деревенским парнишкой. И дед был вроде бы где-то рядом, и шли они на рыбалку, на покос или на охоту…
«Сколь баско-то у нас здесь, Ваньша, вольно-то! — вздыхает дед. — А дух-то, слышь, дух-то! Каждая травинка по-своему и цветет, и пахнет, ну сколь живу, не могу спокойно… На покосе ежели, так припаду к сену — и голова кругом…»
Не однажды уговаривали старого переехать в город, и отец, и мать уговаривали.
«Куды-ы! — сердился он в ответ. — В пыль-то? В шум-то? В толчею-то? — Особенно возмущал его четвертый этаж: — Хоть бы уж первый, все на земле, а то эвон!.. Под тобой живут, над тобой живут, ни небушка над головой, ни земли под ногой, не-ет, паря, — говорил он сыну Илье, Иванову отцу, — я уж тут, однако, и помирать стану. — И наказывал всякий раз: — Ваньшу-то посылай. Поможет што, да и веселей мне…»
На целое лето Иван приезжал к деду, зарастал белесой гривой, ходил босой, дичал. Интересно было с дедом, что ни шаг — у него либо красота, либо хитрость природы, либо тайна. А сколько они исползали лесов, озер, солонцов и болот! Четыре года как нет деда, а будто вчера все было…
Избушка пасечника показалась внезапно за поворотом. Он перебрался отсюда, пасечник, уехал поближе к людям, когда стали затоплять пойму, а деревни перевозить на более высокие места. Ульи он увез с собой, а избу сдал в аренду заводу; с тех пор она служит приютом для заводских туристов. Бывал здесь и он, Иван, с туристами, да и подшефных школьников приводил сюда же…
Неподалеку от избушки, в кустах у ручья, вился дымок, оттуда доносились неясные голоса, там будто спорили. «Пинигина», — сразу же узнал Иван и задумался, присев на пень. Вот он сейчас должен подойти к ним и начать: «А-а, так вот вы где, хулиганы? А ну, марш в лагерь! Как не стыдно? На педсовет захотели? Сегодня же вылетите вон! До чего докатились!.. А ты, Пинигина…»
«Ерунда, — решил Иван, — не смогу я. На Пинигину тем более…»
Они пришли тогда на пасеку очень поздно. Стояла морозная лунная ночь. Надо было срочно растопить печку, нагреть избу, приготовить ужин. Но дымоход отсырел, размерзся, печь никак не хотела топиться, дым валил из всех щелей. Разгоряченные бегом лыжники начали зябнуть, а он, Иван, ничего не мог придумать.
— Грейтесь, не стойте, грейтесь! — кричал.
Но школьники устали, проголодались, и теперь, сгрудившись в кучку и втянув головы в плечи, только перебирали ногами, обутыми в лыжные ботинки. Примолкли и лишь время от времени крякали от холода и нетерпения, одежда на них все больше обрастала мохнатым инеем.
А дым в избе, между тем, становился уже вязким, легкие у Ивана раздирало, глаза слезились так, что лицо было мокрым. Тогда-то эта Пинигина… Она была самая маленькая, неизвестно как попавшая к старшеклассникам, и ей не везло всю дорогу: то ломалось крепление, то терялось кольцо с лыжной палки. «Не везет, знаете, — жаловалась она, когда он поправлял ей крепление, — всю жизнь не везет. Как Марии Стюарт… вы читали?»
Он хорошо ее запомнил, эту маленькую «Марию Стюарт»… Когда после очередной попытки разжечь дрова он выскочил на воздух, чтобы передохнуть, то глазам своим не поверил. Стояли по краям поляны заиндевелые деревья, искрилось все вокруг, жег невмоготу мороз, а на поляне по кругу неслись танцевальные пары, метались четкие тени, под ботинками пылью взрывался снег, из двух десятков ртов курился пар. В центре же круга на полузанесенной собачьей конуре возвышалась девчонка, невезучая, как шотландская королева, и, размахивая руками, кричала:
— Быстрей, канальи! Взять мороз на абордаж! Иначе — трупы! Еще быстрей, еще! Это вам «молдаванеска»! А не «умирающий лебедь»! Траля-ля-ля-а-а-а!..
Командуй, наверное, кто-нибудь из них, из старших, заупрямились бы, послали к черту, а тут клопиха… И со смехом, с криками, со свистом развели, раздули хоровод, все больше и больше воодушевляясь жаром танца. И дымоход как-то вскоре прогрелся, и вообще все прошло отлично; на следующий день вволю набегались, накатались с гор и нападались. В город возвращались с песнями и со свежими щеками.
Иван раскатал штаны, зашнуровал кеды, пригладил волосы растопыренной пятерней, постоял с минуту, но так и не решив, как себя держать, вышел из своего укрытия.
И возник над ними, лежащими вокруг костра. Они обернулись, кое-кто привстал, лица красные от огня, губы черные-пречерные.
— Устроились вы ничего, — пробормотал Иван.
— Картошки хотите, Иванлич? — спросила Пинигина и так на него поглядела, так неиспуганно и ничуточки невиновато, а даже обрадованно, что он рассмеялся над собой: битый час соображал, как начать да что сказать.
— Печеная? — спросил он, присаживаясь к костру.
— М-м… я вам сейчас достану.
— Мы уж объелись! — похвастал пацан, усыпанный конопушками, Муханов.
— Искупаемся и поедим, искупаемся и поедим! — оживился другой беглец, маленький, с большой яйцевидной головой.
— Из середины доставай, там жарче, — важно, как глава семейства, сказал Юрка Ширяев.
— Уй, а то я не знаю! — пропела Пинигина, ковыряясь палочкой в золе и углях. При этом тряхнула светлым «конским хвостиком», перевязанным голубенькой ленточкой. Одета была в легкое платьишко горошком.
— О чем вы говорили-то сейчас? — спросил Иван, разламывая обуглившуюся картофелину и откусывая от ее дымящейся разопрелой мякоти.
— О дельфинах, — ответил Муханов.
— О чем, о чем?
— О дельфинах, — подтвердила и «Мария Стюарт». — Я им рассказывала. Они же темные, — кивнула она на пацанов. — Не читали. Я им говорю: дельфины — это все равно что люди. На земле самый умный — человек, в воде — дельфин. Не верят!
— Читала, хф! — фыркнул большеголовый. — Я вот однажды… купался в море, да. Ночь была, ну, не ночь, а так… видно еще, в общем, было. И гляжу…
— Акула! — снисходительно вставил Ширяев.
— Ты че, акула! — возмутился рассказчик. — Акула не акула, а такая, знаете… — Он доверительно посмотрел на Ивана. — С мечом.
— Меч-рыба, — стараясь быть серьезным, подсказал Иван.
…— Ага. И р-р-аз, на меня! Такой ме-еч, а пасть! А глаза! И холодом, знаете, обдало, и запузырилось все. Ну, думаю, кранты!.. Тут прямо под меня такое… как бревно, только живое, теплое. Я — на него, и это… вижу, что несусь к берегу. Меч-рыба все быстрей. И оно, подо мной, быстрее! Только вода шумит. И все. И раз… сижу на песке. Никого. Только хвост из воды показался… Черный.
— Так чё, дельфин был? — издевательски спросил Юрка Ширяев.
— Ну а кто же? — сочинитель растерянно поморгал маленькими глазками.
«Как же его зовут? — вспоминал и никак не мог вспомнить Иван. — Стыд, пионеров своих не знаю!»
— Ох, вра-аль, ох и враль! — как бы очнувшись, покачала головой Пинигина. — Иванлич, вы еще такого наслушаетесь… Мы целый день слушаем. — И, обращаясь к сочинителю: — Да нет же дельфинов у нас! И этих меч-рыб. Они же в морях, в настоящих морях, в океанах.
— Ну, умная, Пинижиха, ну, умная! — маленькие глазки сощурились. — Море Сибирское почему? Потому что реку плотиной перекрыли. А река-то куда впадает? В океан или как?
Правильно. В океан. Вся компания задумалась на минуту: кто его знает? Сочиняет, конечно, враль, но река… это да, что в океан течет, а значит, проход есть…
«Миры!» — подумал Иван, глядя на размышляющих ребят. И неожиданно для самого себя предложил:
— Идемте овраги посмотрим, а?
— Овраги?
— В километре отсюда такие овраги… я зимой чуть шею не свернул.
— А костер? — спросил конопатый Муханов, вскакивая на ноги.
— Залить бы надо, — сказал Иван, — да чем?
— А вот… кепками, — предложил Юрка Ширяев, и — быстро, быстро к ручью.
Залили голубоватые угольки и зашагали напрямик через лес.
Сначала их кеды тонули в хвое, потом в ярко-зеленом прохладном мху, оставляли рубцеватые отпечатки в дорожной пыли и в топи небольшого болотца.
Неподалеку от старой сосны Иван остановился и поднял палец в положение «тихо!». Услышав стук, жестом велел следовать за собой. Стараясь не трещать валежником, подошли к сосне, на которой дятел самозабвенно дубасил сухую ветку. Разящий клювик наклонялся в одну сторону, и автоматное «тра-та-та!» разносилось окрест; затем следовал поворот головки на некоторый угол, и новое «тра-та-та!» глушило вредителя, засевшего в древесине.
— Понимаете, — шепотом объяснил Иван, — когда рубят дрова, то ведь тоже так: сначала с одним наклоном, потом с другим.
— Хе-ге! — рассмеялся Муханов. А когда он смеялся, то вся его пестрая физиономия, все эти сочные конопушки приходили в веселое движение.
«Кажется, его Мухоловом прозвали», — вспомнил Иван.
Сделав свое дело, дятел всплеснул пестрым красноштанным опереньем и улетел, а путники отправились дальше. По дороге они открыли еще, что в паутине, натянутой между деревьями, может переливаться радуга, что кукушка, прокуковав один цикл, негромко каркает, будто откашливается, прочищает горло перед новым «ку-ку»; что чибис — крикливейшая из птиц, появись только неподалеку от его гнезда.
Летом овраги еще более глубоки и таинственны. Высокий папоротник, густая акация и черемуха сделали извилистые склоны почти непроходимыми, и напахивало от оврагов прохладой и горьковатой прелью. Иван вспомнил, как открыл эту страну оврагов… В одно из воскресений он с заводскими лыжниками приходил в избушку пасечника и утром, когда все еще спали, встал на лыжи и побежал себе наугад от избы, а вскоре оказался вот здесь. Толкнулся палками, заскользил во-он туда. Снегу было — выше кустов, кое-как вылез на противоположный склон, прошел немного — еще овраг, а на склоне — березки, чуть не врезался в одну из них: летел так, что ветер в ушах. Всего же насчитал он тогда семь оврагов; потом был длинный пологий спуск, и вынесло его, Ивана, в конце концов, к камышам. Посреди камышей на островке виднелось какое-то покосившееся строение. Колхозник, везший на санях солому, рассказал, что строение — бывшая водяная мельница, что речка называется Китим, что у мельницы много старых омутов, в которых полно рыбы, что ниже по течению Китим быстрый и светлый, однако не глубокий. Тогда речка спала под снегом, а теперь, наверное…
— Так пойдемте! — чуть не хором заявили беглецы.
«Вот что им надо…»
— Ну лад… — согласился было Иван, но осекся. Опомнился. Увидел, что прямо в просеку опускается солнце, огромный алый шар с грязно-синим осадком внизу.
— Иванлич… — ныли все четверо.
— Сейчас, ребята, бегом в лагерь! Бегом, бегом…
— А потом? Когда-нибудь?
— Вы же сами хотите речку посмотреть? — напомнила Пинигина, когда они уже спешили в сторону лагеря.
— Посмотрим, посмотрим. И речку, и омуты. Обязательно посмотрим.
А сам успокаивал себя: ничего, ничего, зато теперь-то уж Анна Петровна обо всем, наверное, поразмыслила. Теперь ей ясно, почему они убежали. Времени было достаточно, чтоб поразмыслить, понять и остыть.
В лагерь примчались в тот самый напряженный час, когда вожатые очень хотят, чтобы дети заснули, а дети этого совсем не хотят. В полусумраке то и дело слышались призывы ко сну, уговоры, угрозы…
У Анны Петровны все было приготовлено к встрече…
Педсовет собирался в столовой, где пахло вымытой клеенкой, а на столах стояли указатели отрядов. Вожатые и педагоги входили группками и в одиночку, но больше парами — прямо от пионеров, которые наконец угомонились. Большинство здесь составляли девушки: работницы из цехов, чертежницы из отделов, студентки заводского техникума, ученицы старших классов. Шумно ввалились в столовую нескладные парни с взлохмаченными волосами, в расклешенных брюках. Во главе ватаги шел Женя Петухов, тот самый Женя, у которого «не отряд, а полная анархия», как было сказано начальником лагеря на одной из планерок. Розовощеких этих вожатых прозвали в лагере «мальчиками-безобразниками», потому что по ночам они не спали, а шатались по лагерю и распевали под гитару или подшучивали над вожатыми-девчонками, совали им, спящим, макароны в волосы, выносили из палат вместе с кроватями; и даже ходил слух, что сестре-хозяйке, отличавшейся особо крепким сном, они намалевали не то туза на лбу, не то лихие гусарские усы. Анна Петровна, рассказывая об этом Ивану, возмущалась, однако, не мальчиками-безобразниками, а девушками, которые допускают подобные «шуточки».
Было здесь и несколько пожилых учительниц, были руководители кружков, массовики, физруки во главе с рыжеватым здоровяком Филимоновым, прозванным Кудазакупалку.
Вот и Ирина появилась в дверях столовой. На Ирине была голубенькая юбка, белая кофта с закатанными рукавчиками, и все это очень шло к ней, стройной, загорелой, с темными волосами, которые свободно падали на плечи. Отыскав глазами свою помощницу, Ирина направилась к ней, мальчики-безобразники притихли, посерьезнели и простодушно принялись разглядывать проходившую мимо «студенточку».
Когда подружки уселись рядом, Зоя слегка подтолкнула Ирину и что-то сказала ей, глянув в его, Ивана, сторону. Но Ирина лишь плечом повела, мол, никакого мне дела нет до этого Ивана.
Однако в следующую же минуту Иван забыл про девушек, так как в столовую вошли начальник лагеря и старший вожатый. Они заняли свои места за столом, накрытым красной материей, Анна Петровна ввела беглецов и поставила их так, чтобы они были видны всему педсовету. Начальник лагеря Василий Васильевич Князев изложил суть дела и сказал, что крайне возмущен поступком этих четверых.
Возмущены были и многие из вожатых. Они еще не успели остыть от скандалов со своими отрядами, не успели успокоиться, и на тебе — побег. А где гарантия, что побеги не станут модой? Ведь дурной-то пример заразителен…
— Как могли?
— А вы знаете, что пережила из-за вас Анна Петровна?
— На ней лица вон нет…
— Кругом тайга…
— В заливе глубь.
— Что вы там делали, интересно?
— Целый день?
— Вы прекрасно знали, что полагается за такое!
— А ты, Пинигина, ты!
— Как не стыдно, девочка!..
Иван водил указательным пальцем по узорам клеенки и думал — зачем? Зачем этот шум? Когда предельно ясно, почему ребята убежали. Сесть бы им вдвоем с Анной Петровной в беседке, он бы рассказал обо всем увиденном, услышанном и передуманном за день, и вместе, тихо-мирно, решили бы, что делать. Так ведь слова не дала сказать, на педсовет — и точка!..
«Возьмут и выгонят парнишек… Защищать? Конечно, защищать, но вот попробуй тут… Съедят. В два счета стрескают!».
— Ширяев, зачем тебе понадобилось в лес? Курить? — начальник лагеря поджал полную нижнюю губу и приспустил на глаза выгоревшие на солнце брови. Голос его отливал металлом.
— Нет, я… Мы просто… — начал было Юрка.
— Говори все как есть, иначе хуже будет! — предупредил физрук Филимонов почти так же зычно, как он кричит в рупор: «Куда за купалку? А ну, назад!»
Старший вожатый Юрий Павлович Стафиевский в разговор не вступал, бледноватое лицо его с правильными чертами было спокойным, казалось, страсти, кипящие в столовой, его не касаются.
— Да не курил я! У меня и сигарет-то нету, — глухо и сердито отпирался Ширяев.
— Кого хочешь обмануть! — возмутилась Анна Петровна, сидевшая неподалеку от Ивана. — Мы тебя, слава богу, не один год знаем… А нынче ты обнаглел до того, что в первую же ночь в палате закурил!
Ропот прошел по рядам от этих слов, и Иван еще безнадежнее подумал о своем намерении защищать беглецов. А Юрка стоял весь распаренный, растерянный. Коренастая, не по годам крепкая фигурка, не раз стиранная рубаха, свисающие, видимо, унаследованные от старшего брата, штаны. Лицо скуластое, руки большие, взрослые какие-то руки… Иван знал уже, что семья у Юрки немалая, пять душ мал мала меньше, что отец частенько «закладывает за воротник», что живут они где-то на окраине, что Юрке приходится колоть дрова, копать огород, мыть полы, топить печь, чинить заборы.
«Заплакал хоть бы, что ли, — подумал Иван. — Не камни же здесь, люди…»
Но нет, никакой влаги не предвиделось в серых, чуть раскосых Юркиных глазах.
— Иди, Ширяев, — сказал начальник лагеря строго и как-то даже печально, — мы еще посовещаемся, но можешь, пожалуй, собирать чемодан, таких нам в лагере не надо.
«Ага, — отметил Иван, — все-таки «посовещаемся»!»
Настала очередь Пинигиной. Мария Стюарт была бледна, теребила полу черной курточки, не мигала.
— Как же это ты, Люда, а? — сочувственно спросил Василий Васильевич. — Мальчишки… хулиганы, понимаешь, и ты вдруг с ними… в лес. Ведь ты же умная девочка, книжки любишь читать, ну и читала бы себе! Вон у нас библиотека-то какая! Пионерская комната, журналы всякие…
Пинигина подняла свои серьезные синие глаза и уже больше не опускала их, глядела прямо на начальника. Иван видел ее лицо на черном фоне окна, и была на этом лице какая-то решимость, это чувствовалось теперь и во взгляде, и в том, как пошевеливались ноздри.
— …мать старается, растит тебя одна, а ты…
— Нет, зачем же так? — нервно дернулось острое плечико Марии Стюарт. — Зачем же со мной-то по-другому? Юрка что? Это все я. Я их подговорила убежать, и меня вы должны наказать.
Старший вожатый оживился и несколько заинтересованно глянул на пионерку.
— …И наказывайте! Не надо мне вашей жалости! Спасибо. Не хочу я здесь… Исключайте! Да я и сама завтра!.. — подбородок у нее дрогнул, но она тотчас же закусила губу.
«Что это с ней?» — подумал Иван и глянул на начальника.
Но тот не закричал «вон!», не вскочил из-за стола, не грохнул кулаком, а только насупился и медленно стал багроветь.
— Вы свободны. Можете идти, — спокойно промолвил старший вожатый в неловкой тишине, наступившей в столовой, когда побагровел начальник лагеря. — Завтра вожатые сообщат вам о решении педсовета. — И к физруку Филимонову: — Эдуард Николаевич, пожалуйста, проводите пионеров спать.
Когда беглецы вышли вслед за физруком, кое-кто еще повозмущался. «Подумайте, какая!» «Да-а, что из нее дальше-то будет…» Но и только. Единодушия уже не было, многие растерянно хлопали глазами, некоторые шептались, произошла, одним словом, заминка.
— У нас предложение! — сказала тогда Таня Рублева, худенькая очкастая девушка, подстриженная под мальчишку. — Давайте послушаем самих вожатых третьего отряда, что они-то думают?
«Вот именно, — обрадовался Иван. — Что мы-то думали сегодня целый день? Умница ты, очкарик!» — И посмотрел на Анну Петровну, которая, пожав плечами, начала говорить.
И сказала Анна Петровна, что она изнервничалась до предела, что Ивану Ильичу, бедненькому, тоже досталось — пришлось бегать по лесу, искать этих стервецов, ведь им по двенадцать, а в таком возрасте они могут натворить что хочешь, в голове-то еще кисель, не мозги. А кто отвечай? Вожатые. Нет, если этот Ширяев останется в отряде, она уверена, не работа будет, каторга.
— Я за то, чтобы исключить Ширяева. Это послужит хорошим уроком для других Ширяевых, в других отрядах. — И Анна Петровна села, розовая от волнения.
«Ни черта, выходит, мы не поняли, ничему не научил нас этот побег…»
— Я против исключения, — сказал Иван громко. И не обращая внимания на то, что у Анны Петровны вытянулось лицо, продолжал: — Почему против? Да потому, что ребята убежали от скуки. Это же ясно как божий день. А вот в лесу им было интересно, уверен. Там что ни шаг, то и открытие, романтика, приключения. У нас же в отряде скука, они у нас зевают от скуки! И виноваты в этом мы с вами, Анна Петровна. Да, мы! Совсем, видно, не интересны им наши «мероприятия», все эти загадки-отгадки, математические игры да музыкальные часы. Будь интересно, никто бы никуда не убежал. И голову тут ломать надо не над тем, кого выгнать из лагеря, а…
— Правильно! — подхватила Таня Рублева, как только Иван замолчал. — Давно бы надо об этом, товарищи!.. Скука смертная у нас в лагере. Из года в год одно и то же, одно и то же. Я, помню, была пионеркой, и тогда проводились такие же мероприятия: дни именинника, музыкальные часы и викторины. Ну, разве что обручи хула-хуп появились да фанерные макеты космических кораблей. Которые, кстати, непонятно зачем понаставили везде. А раз скучно, ребята безобразничают, а вожатые в доску разбиваются, чтобы навести порядок. Охрипли все… И уж до кошмарного доходит! Вера Фетисова, например, не в обиду будет сказано… ее отряд по соседству с моим, поэтому волей-неволей все видишь и слышишь. Так вот, провинившихся Вера лишает сна, обеда, в угол ставит на целый день, заставляет мыть, чистить, мести, то есть наказывает трудом… Не удивительно поэтому, что ребята свою вожатую бабой-ягой прозвали. Ну, правда! — обернулась Таня на дружный смех «галерки». — Вера и сама об этом знает, наверное. Нельзя нам, товарищи, так больше жить, нельзя! Надо что-то новое, интересное, чтобы… — Таня замолчала и села на свое место, остренькое лицо ее под большими очками пылало.
— Товарищи, — все так же спокойно и ровно заговорил старший вожатый Юрий Павлович. — Затронуты серьезные вещи… Я хочу спросить лишь об одном: имеют ли вожатые, выступившие здесь с критикой существующих порядков, какие-то конкретные предложения? — старший посмотрел на Ивана.
«Логично. Очень даже логично. Башка у тебя, старший, видимо, на месте. Инженер, что ты хочешь…»
Педсовет затих. Все смотрели на Ивана. Таня Рублева — напряженно из-под своих толстых очков, Зоя — почти восторженно. Даже Ирина заинтересованно приподняла бровь. На лице же у Анны Петровны была откровенная насмешка.
— Надо разломать забор, вот что! — сказал тогда Иван. И повторил, повысив голос: — Да, разломать! Ведь за ним, за этим забором, такие леса, такие луга, реки, холмы! Надо повести туда ребят! Чтобы в лагере только есть и спать. Ребята же, поди, не знают, как кричит коростель… А как же можно жить, если не знать, как кричит коростель?
— За забор нас судить будут, Иван Ильич, — усмехнулся физрук Филимонов-Кудазакупалку.
— Товарищи, товарищи, — энергично вступил в разговор начальник лагеря, — педсовет же не о том, мы отвлеклись, честное слово!
— Конечно, ближе к делу! — охрипшим голосом поддержала Вера Фетисова, она же баба-яга, на редкость красивая молодая женщина.
— Возражая против исключения хулиганов, товарищ Кувшинников, — все так же внушительно и энергично продолжал начальник лагеря, — причем, категорически возражая, вы, тем самым, берете на себя ответственность, ручаетесь, что больше в отряде подобных случаев не будет, — Василий Васильевич благодушно улыбнулся.
«Тоже ловко!» — подумал Иван.
И снова весь педсовет, все без малого тридцать человек уставились на Ивана.
И ждали.
— Ну и что! — сердито ответил Иван. — И ручаюсь.
— Что ж, товарищи, — еще более благодушно и удовлетворенно подытожил Василий Васильевич, — тогда я считаю повестку сегодняшнего совета исчерпанной… У кого будут какие-то другие к нам вопросы, подходите, решим в рабочем порядке.
— Так чё, собираться, что ли? — остановил задумавшегося Ивана голос Юрки Ширяева.
Кроме него тут были конопатый Гена Муханов и враль Боря Анохин. Они, оказывается, и не думали спать, ждали на затемненной террасе.
— А где Пинигина? — вместо ответа спросил Иван.
— А она… голова, что ли, у нее болит. В палате она.
— Ладно… Отстояли мы вас с Анной Петровной. Поручились за вас.
Юрка поднял голову, не разыгрывает ли его вожатый?
— Но теперь, ребята, держись! — предупредил Иван. — И особенно ты, Ширяев.
Юрка только хмыкнул. К чему, мол, слова.
— Спасибо, Иванлич! — голосом как на уроке у доски сказал Боря Анохин. — Спасибо, Анна Петровна, если бы не вы, нас бы из лагеря…
В полумраке террасы Иван, обернувшись, увидел, как Анна Петровна, неслышно проходя на свою половину, остановилась при этих словах и повернула голову в его, Ивана, сторону.
— Вы должны нам теперь помогать… — неуверенно продолжал Иван свои наставления.
— Вы почему до сих пор не в кроватях? — спросила Анна Петровна и подождала, пока мальчишки исчезнут за дверью.
Иван решил, что сейчас будет разговор по душам, но Анна Петровна повернулась и пошла к себе в палату.
— Спокойной ночи, — только и успел он сказать.
— Спокойной, — холодно ответила Анна Петровна, и дверь за ней закрылась.
«Ну вот, надулась», — подумал Иван и внезапно почувствовал, что устал. Опустился на скамейку, посидел с минуту, припоминая, что еще осталось сделать на сегодня, потом зашел в палату, прихватил полотенце и зашагал в сторону купалки.
Заплыл далеко. Вокруг таинственно и жутковато шевелились блики лунной дороги. Отдохнул, как всегда, на спине и вспомнил, что в детстве его пугала мысль — внизу под тобой нет дна, там только мрак, который цепко схватит, лишь перестань загребать руками. Смешные детские страхи!.. Он заставил себя нырнуть и долго шел вниз головой ко дну, в черную глубину, однако дна не достал, не хватило воздуха. Всплыл, отдуваясь и фыркая, и торпедой понесся к берегу, так что вода журчала, обтекая тело.
Берег надвигался. Стали различимы «грибки», раздевалка, полоска песка, на которой маячили две фигурки.
«Ирина с Зоей», — сразу же подумалось.
Поплыл тише, всматриваясь и гадая, с чем это они там возятся? Ближе… ближе… точно, они! Испугались вроде… бегом в купалку, странно…
«Оботрусь, чтобы не дрожать, и подойду», — решил Иван, направляясь к скамейке, где оставил одежду и полотенце.
— А-а, это вон кто! — будто бы только что узнав его, воскликнула Зоенька.
Ирина что-то зашептала ей, обе прыснули.
Потянул за полотенце — так и есть! Рубашка, штаны и полотенце мокрые и завязаны в узел. Ухватил зубами — не поддается! В купалке хохот.
— Ну, погодите! — и, угрожающе подняв над головой мокрый узел, бросился к девушкам.
Они, панически вскрикивая, метнулись за раздевалку. Иван сделал несколько шагов вслед, потом резко повернул назад, притаился за углом, расставив руки, и в следующее же мгновение Ирина оказалась у него в объятиях. Сила инерции прижала их друг к другу, да еще на миг Иван замешкался разомкнуть руки. И все. Когда через секунду из-за угла раздевалки выкатилась Зоенька и, чуть не наскочив на них, взвизгнула, они уже стояли в метре друг от друга.
— Попались! — торжествовал Иван, а голос у него был не свой, и сердце колотилось, колотилось.
Ирина же сделалась мрачной и на Зоенькин вопрос, что с ней, вдруг заявила:
— Да… ушиблась я. О дерево.
— Ты что! — Зоя даже растираться полотенцем перестала. — Здесь и деревьев-то близко нет. Какое дерево, ха-ха-ха?
— Да, о дерево! — упрямо повторила Ирина.
Возвращались вместе. Зоя всю дорогу тараторила о том, как здорово он, Иван, выступил на педсовете, как вообще хорошо, что наконец заговорили о скуке в лагере, как хитро ушел начальник от этого разговора, как… А пионерка Пинигина… да, знаете, говорят, у начальника с ее матерью, ну, в общем, роман… А еще говорят, что они где-то собираются по ночам…
«Ах, вот как, оказывается…» — рассеянно подумал Иван и опять покосился на Ирину: что же она хотела сказать этим своим «деревом»? Издевка? Насмешка?.. Почему бы ей прямо не ответить Зое: налетела, мол, на него, стукнулись, мол, почти что лбами? Посмеялись бы все вместе, да и делу конец.
Возле центральной линейки распрощались. Зоина рука была теплой и сильной, Иринина — прохладная и не расположенная долго задерживаться в чужой руке…
«Ну и дене-ок!»
Иван растянулся под простыней и попытался было вспомнить, с чего же начался этот длиннющий и переполненный впечатлениями день? Утро казалось неправдоподобно далеким, случившимся, по крайней мере, неделю тому назад. Вспоминал, вспоминал и задремал уже, как вдруг кто-то рядом совершенно отчетливо и строго сказал:
— Ни минуты впустую!
Иван подскочил и сел на кровати. Ему стало стыдно. Стыдно оттого, что опять он забыл этот свой девиз: ни минуты впустую!
Ведь он решил поступать в университет, решил стать ученым. Пока служил в армии, близ города закончилось строительство крупного научного центра. Приехав в отпуск, Иван на следующий же день отправился посмотреть городок науки и сразу влюбился в него. Городок был разумно и осторожно вписан в лесистую местность, белые, желтые, голубые брусья зданий живописно разбросаны на склонах холмов, на полянах, пестрых от цветов; дороги не ломились напрямик, а вежливо огибали лесные массивы.
Иван разглядывал корпуса научных институтов, задирал голову, и каждое окно казалось ему значительным, умным: ведь за этими окнами думали, считали, работали ученые!
Лучи солнца остро дробились в стекле и стали вестибюлей, зайчики играли в замках солидных портфелей, гримасничали в лаке машин. Неторопливо беседуя, шли, сидели и ехали люди, необыкновенно красивые люди, среди которых было много молодых бородачей. Иван глядел, слушал обрывки бесед, старался вникать в них.
«Ни минуты впустую! — такой девиз взял он с того дня на вооружение. — Закончить службу, год на подготовку, и — университет. А потом!..»
Он уже работал на заводе, там же, где и до армии, там же, где и его отец, механик Илья Кувшинников. А каждую свободную минуту использовал, чтобы читать, читать, читать. Книги по физике, химии, математике, биологии были одинаково интересны; Иван не знал еще, на чем остановиться, какой сделать выбор, но знал — туда, в городок, к этим необычным парням, в их среду, в лаборатории, в эксперименты, в научный поиск! «Ни минуты впустую! — подхлестывал он себя. — Ни минуты».
Но свободных минут становилось меньше и меньше. А все потому, что… Ведь кому-то надо и в комитете сектор возглавлять, и подшефных школьников в поход сводить, и спортивную честь завода защищать, и повышенные обязательства не только брать, но и выполнять.
Уж урезал, урезал Иван свой сон, да больше некуда. «Ваня, это что же такое! — стонала мать. — Ты посмотри на себя. Ты же зеленый весь. Демобилизовался — лучше был, справнее. Ну, куда же годится: проснусь, погляжу — сидит. Эдак ведь и до худа недалеко…»
Иван в ответ только посмеивался, однако чувствовал, что мать права, что так и «до худа недалеко».
«Да, это, пожалуй, единственная возможность подготовиться в университет, — думал он, слушая белобрысого Кешу-секретаря, когда тот агитировал его поехать в лагерь. — Свободное время, свежий воздух, режим…»
«Все теперь полетело к чертям! — досадовал он, сидя на кровати. — Вот зачем сунулся? Что смыслю в этой педагогике? С Анной Петровной испортил отношения. В ораторы полез! Критиковать принялся, поручательства брать! Права Ирина — дерево я, дубина и больше никто. Над такими смеются: в каждой бочке затычка…»
А в это самое время на своей кровати ворочалась и не могла заснуть Ирина.
«Как же ничего не произошло? Как же не было? — спорила она с собой. — Нет, это не просто столкновение. Вначале — да. Но потом… его руки… Да было же, было! Что я, не почувствовала, что ли? Не поняла? Дерево… Сморозила сама не знаю что!»
А через минуту:
«Надо было пощечину ему влепить. Как он посмел!.. И вообще, что в нем может быть интересного? »
«Но ты же совсем его не знаешь! А вдруг он в тысячу раз интереснее этого кривляки Вадима? Вон он как на педсовете выступил! Смогла бы ты, будущий педагог, так выступить?»
«Но надо спать, спать, спать. Мама как наказывала? Минимум восемь часов… Я буду умницей, мама, я сейчас засну. Я смертельно хочу спать».
И вдруг всем телом вспомнила прикосновение. «Какое горячее дерево!» — и беззвучно рассмеялась. Сон не приходил, сна не было ни в одном глазочке…
«Завтра же объясниться с Анной Петровной! Сделать так, чтобы все было по-старому. Накрутил! И ведь за один день! Поразительные способности, черт побери!.. Нет, это, наверное, лес виноват, обалдел я в лесу, утратил контроль и… Лес виноват… Лес… А Ирина-то?.. Ирина… не сердись… я не хотел тебя… обидеть…» — Иван засыпал.
Когда шла утренняя уборка палат и территории, а весь отряд, вооруженный вениками из сырых ивовых веток, усиленно пылил, Анна Петровна подошла к Ивану и сказала, что ей нужно кое-что постирать и себе, и ребятишкам. Сын и дочь у нее тут же, в лагере, только в другом отряде.
— Побудьте-ка сегодня с пионерами… — лицо холодное, непроницаемое.
— Хорошо, хорошо, Анна Петровна! — а что ему оставалось?
— Да! Чуть не забыла. Вечером конкурс инсценированных песен. Надо готовиться. Вы уж тут без меня… Вам, как говорится, и карты в руки…
— Хорошо, хорошо, Анна Петровна.
И Анна Петровна неторопливо пошла прочь — белая, идеально отглаженная кофта, строгая черная юбка, в руке узелочек.
«Хорошо, хорошо, Анна Петровна! — передразнил себя Иван. — Получил? Погоди, то ли еще будет! Попробуй верни теперь доброе старое время. Тихие часочки в беседке. На надувном венгерском матрасе…»
Ребята, покончив с уборкой, слонялись вокруг палаты, поглядывали на вожатого. Время шло. А Иван колебался, может, найти, догнать, выложить все начистоту, извиниться за вчерашнее, мол, не хотел я, пусть будет все как было? Ведь опять же год пропадет, сколько можно откладывать?
И чем больше колебался, тем сильнее злила мысль, что его наказали, как мальчишку.
«Поставила в угол, лишила мороженого… и ушла! Многозначительно ушла. Уверена, что без нее будет крах, бедлам, хаос, развалится дисциплина и падет нравственность!..»
Надо было что-то делать.
«Ладно! — решил он наконец. — Первую смену отбарабаню, так и быть. Чтоб хоть не выглядеть трепачом, чтоб — на совесть. А потом удирать. Наотрез откажусь. В этом году кровь из носу, а вступительные сдать!»
Приказав Юрке Ширяеву построить отряд, Иван побежал к физруку, забрал у того все компасы, какие нашлись, зашел в пионерскую комнату за ватманом и, велев отряду шагать за собой, вывел его через северные лесные ворота.
Усадив всех на поляну, спросил:
— Кто умеет плавать стилем баттерфляй? Поднять руки.
Сорок пар глаз: серые, карие, черные, маленькие, большие — уставились на него.
— Никто? А кто согласится на такой опыт: завязываю глаза, завожу в чащобу, развязываю, даю компас — выйди к заливу! Ну, кто выйдет? Кто знает компас Андрианова?
И обводил взглядом табор, и головы опускались, кое-кто смущенно улыбался.
— А что я нарисовал тут? — Иван вывел на ватмане топографический знак, обозначающий колодец с журавлем, и, поворачивая его, чтобы видели все, ждал. И ничего не дождался.
— Да-а-а, — протянул он нарочито оскорбительным тоном. И помолчал с минуту, чтобы тишина стала неловкой, чтобы каждый из мальчишек испытал бы стыд за свою темноту, за свое невежество. Выждал и спросил: — Ну, а научиться плавать стилем баттерфляй или любым другим стилем хотите?
— Хотим.
— Конечно!
— Да хоть сейчас!
— В купалке не научишься…
— А вы умеете?
И опять Иван спросил:
— А по компасу ходить? По карте? Как разведчики, как геологи?
Начался шум.
— …А в поход, в настоящий поход, далеко, чтобы переправляться через реки, сплавляться на плотах, питаться рыбой и грибами?
— Ого!
— Вот это да!
— Иванлич, Иванлич! — кричал конопатый Муханов. — В поход туда, за овраги!
И Пинигина кричала что-то, а Боря Анохин крутил своим яйцевидным затылком, собирался, видимо, присочинить что-нибудь соседу; Юрка Ширяев слегка улыбался; кто-то уже вскочил на ноги. Тут Иван решил, что настало время произнести речь, которую он приготовил по дороге сюда и складности которой сам бы подивился, слушай себя со стороны…
— Пионеры третьего отряда, — требуя поднятой рукой внимания, сказал он, — я научу вас компасу и карте, научу вас мастерить плоты и рыболовные снасти, научу определять время по длине тени; погоду — по цвету зари. Вы должны уметь плавать, как рыбы, лазить по деревьям, как обезьяны, преодолевать ручьи, болота и кручи. Вы должны метко стрелять, знать каждую травинку в поле и в лесу, читать приметы, читать звездное небо и уметь ориентироваться хмурым днем и облачной ночью. Вы научитесь управлять лодкой и парусом, разжигать костер под проливным дождем. Я научу вас всему этому, а потом мы пойдем в настоящий поход далеко, за Китимские овраги. Там построим флот и сплавимся на нем к заливу. Согласны ли вы учиться, согласны ли преодолевать трудности?
— Согласны!
— Иванлич, Иванлич!
— Ура, ура!
— Эй, пацаны, пацаны, тихо!
«Вот так-то, уважаемая Анна Петровна!» — подумал Иван, довольный впечатлением, которое произвела его речь.
А пионеры окружили его, поднялся галдеж, голоса возбужденные, лица взбудораженные; снова пришлось призывать к порядку. Потом раздал компасы и прокричал первое задание:
— Определить азимут вон той сосны, что на пригорке!
На обед опоздали, за что Иван получил замечание от начальника лагеря.
Впервые за всю неделю не надо было надзирателем ходить у открытых дверей во время мертвого часа. Набегавшись по лесу, вволю накупавшись и налазившись по береговым кручам, пионеры дружно уплели обед и теперь дремали или спали. В обеих палатах стояла тишина.
Не захотела отдыхать только Пинигина. Она выпросила у вожатого разрешение почитать и теперь сидела в беседке, уставившись в книгу. Но, как заметил Иван, не читала, а задумчиво глядела поверх страниц. «Неужели все-таки собирается удрать?» — подумал Иван. Он прохаживался в тени террасы и соображал, как бы выкрутиться с проклятой инсценировкой.
— Люда! — позвал он Пинигину.
Она вздрогнула и повернула голову.
— Давай с тобой в четвертый отряд сходим?
Девочка молча закрыла книгу, пошла рядом, грустная, серьезная.
— Ну, понравилось тебе сегодня?
— Ага… — вздохнула Мария Стюарт. — Это было интересно.
И опять Иван вспомнил вчерашний педсовет, ее слова и то, как побагровел начальник лагеря после этих слов. «Если то, что говорят о ее матери и о Князеве, — правда, не жизнь у девчонки, а…»
Они подходили уже к террасе четвертого отряда, и по всему было видно, что приготовление к конкурсу у Тани Рублевой идет полным ходом. На столе лежали склеенные из бумаги и покрашенные в черный цвет каски, в углу террасы — деревянные автоматы. Пионеры мастерили что-то из марли и алюминиевой проволоки, взятой, видно, все из той же катушки, которая шла на обручи хула-хуп.
— Это голуби у нас будут, — улыбнулась Таня на вопрос Ивана. — Мы решили «Витю Черевичкина» инсценировать. Чудесная, знаешь, песня, а почти забытая.
— Все новое — это хорошо забытое старое? — рассмеялся Иван.
— Вот именно, — согласилась Таня. — А вы что?
Иван пожаловался, что инсценировка у него горит, и Таня задумалась.
— А ты тоже военную возьми, песню-то, — предложила она. — Им ведь только подавай военные… — Выглядела Таня этаким подростком: в синей курточке с погончиками, в узких техасах, волосы короткие, жесткие, выгоревшие на солнце. Небольшие глаза за толстенными стеклами очков светились умом и приветливостью. Иван почувствовал, что ему очень просто и хорошо с Таней, он уже верил, что инсценировка обязательно получится.
Остановились на песне «Дан приказ ему на запад…»
— Понимаешь, можно так! — говорила Таня. — На сцене… стол, на нем табличка…
— «Запись добровольцев»!
— Да. Секретарь ведет запись… а хор за сценой: «Уходили комсомольцы на гражданскую войну…».
— И вот остаются эти двое… — продолжал Иван, представив себе уже почти всю сцену и радуясь, что дело-то, оказывается, не такое уж и сложное. — И он ей «напиши мне письмецо…»
— А девчонке красную косынку обязательно! Чтоб в духе времени… И всем котомки… тощенькие такие — в дорогу же!
— Слушай, Тань, а конец так: секретарь остается один… и поворачивает табличку другой стороной, а там: «Комитет закрыт…»
— «Все ушли на фронт!» — Таня шлепнула ладонью по столу. — И песенка удаляется, удаляется… Обязательно к баяну подключи негромко барабан.
Иван положил руку на плечо Пинигиной, которая (и он это отлично видел), глядя на вожатых, таких забавных в эти минуты, постепенно оживлялась, оживлялась, заражалась их выдумкой; брови ее раздвинулись, лицо просветлело.
Положил ей руку на плечо и сказал:
— Солистка у нас вот.
— Что вы, Иван Ильич, какая из меня солистка! — испугалась Мария Стюарт. — Я и пою-то, как… курица лапой!
— Ну да! — возразил Иван. — Помню я твою « молдаванеску »…
— А-а-а, — обрадовалась девочка. — Так тогда же надо было!
— Тогда печь дымила, дым шел, а теперь — «огонь». Понимаешь? Горим.
— Понимаю… Ну, а кто же солист?
— Да хотя бы Ширяев. Он у нас всех перекричит.
— Ой, перекричит! — вроде бы и возразила Пинигина, но возразила таким тоном и с таким выражением на лице, что ясно было: знаю, мол, Ширяева горластого.
— Ну, как?
— Ладно уж, — вздохнула Мария Стюарт, — попробуем.
Попрощались с Таней и отправились домой.
«Славная девушка, — думал Иван о Тане, — разом нашли общий язык. Вот и с Зоенькой… С ними чувствуешь себя свободно, говоришь без оглядки, с ними просто и хорошо. А с Ириной… Эта, наверное, много мнит о себе, воображает, что красавица… Нет, надо подружиться с Таней. Или с Зоей?.. Только не с Ириной. Только не с ней!»
Юрка Ширяев тоже поотнекивался для порядка, но по всему было видно, что предложение вожатого ему, Юрке, польстило.
Оставалось подобрать кого-то на роль комсомольского секретаря. Иван спросил у ребят, кого бы они предложили на роль секретаря?
— Бочу, Бочу! — со смехом закричали сразу несколько человек.
Бочей прозвали в отряде Севу Цвелева. Сева — серьезнейший толстячок. Голос у него почти бас, ходит Сева вперевалочку, перед тем, как что-нибудь сказать или сделать, подумает — голову набок.
Секретаря играть сразу же согласился.
— Секретаря? Это можно, — пробасил. — Это я обожаю. — И пригладил чубчик на своей запорожской голове.
Приступили к репетиции.
Иван сидел среди зрителей и отмечал про себя: дрогнул голос у солиста Юрки, слишком уж была убита горем Пинигина, кто-то из хора «дал петуха»… Но Боча настолько вошел в роль секретаря, настолько важно выдавал добровольцам красные книжицы и жал руки, что, в общем, инсценировка понравилась, вожатые с улыбкой оглядывались на Ивана и Анну Петровну, пришедшую на конкурс в самую последнюю минуту, Иван тоже поглядывал на педагога и в который раз за этот день думал: «Вот так-то, Анна Петровна!»
Лучше всех инсценировка удалась Тане Рублевой. Зрители, в основном пионеры младших отрядов, замерли, когда на сцену, где Витя Черевичкин беззаботно и самозабвенно гонял своих голубей, ворвались «фашисты». Все в черном: черные каски, черные френчи и черные же автоматы; белые только черепа и кости на рукавах…
Когда отряды стали расходиться по своим палатам, Иван подошел к стоящим в сторонке Ирине и Тане Рублевой.
— Ну, Танечка, — говорила Ирина, — ты просто молодчина! Где ты откопала этого мальчишку? Я чуть не заревела, честное слово!
Иван тоже наговорил Тане самых хороших слов, а Таня от смущения покашливала и часто-часто дотрагивалась пальцами до своих очков. Говорила, что она тут ни при чем, что она сама не ожидала…
Пошли втроем по затихающему лагерю.
— Они у меня любят все военное, — рассказывала Таня, — а какой я военный? Ну, сделали, что отряд — как подразделение: командиры, политруки, звания, погончики, обращение по-военному, автоматы смастерили, игру недавно провели, ну, а дальше? Понимаете, надо чтобы и другие отряды… Что-то массовое видится, грандиозное, чтоб захватило всех!
Иван вспомнил, как учил ребят ходить по компасу, и сказал, что это лишь начало всевозможных тренировок, которые он задумал. А после тренировок — сложный многодневный поход.
— Не знаю, как будет дальше, но пока мои ребятки довольны…
— Еще бы, — задумчиво сказала Таня. — У нас же ничего подобного нет. У нас же пионеры плавать-то сплошь и рядом не умеют! И мы их не учим!
— А вы, Ирина Дмитриевна, как считаете? — спросил Иван.
— Я недавно прочла, — чему-то улыбнувшись, сказала Ирина, — что древние греки о невежественном человеке говорили: он не умеет ни читать, ни плавать. Так что… я согласна — всему этому надо учить, только… — Она почему-то замолчала, так и не докончив начатой фразы.
— А походы возьми, — снова заговорила Таня. — Ходят в походы, но как! Отойдут километров пять по дороге, и стоп. Причем, котлы, палатки, рюкзаки везут на подводе. Ну, что это такое! Мальчишки… да они мечтают о трудностях, о настоящем! А тут… лишь бы птичка в плане стояла: был, значит, поход туристический. В газете еще напишут — пионеры-де ходят в походы, купаются, загорают…
— Слушайте, девушки, — сказал Иван, — давайте объединять отряды для всяких таких занятий, а?
— Тройственный союз? — обрадовалась Таня. — Согласна! — И протянула Ивану руку.
Он положил свою поверх Таниной.
— Ирина, твоя рука! — потребовала Таня.
— Ну, хорошо… — не без некоторого колебания сказала Ирина и осторожно коснулась Ивановой руки.
— Свершилось! — подытожила Таня. — В честь знаменательного события приглашаю к себе в гости, у меня есть такие вкусные вещи, что язык проглотите.
Посидели у Тани на террасе, похрустели свежими огурцами и, спохватившись, что спать осталось всего ничего, стали прощаться.
Иван пошел провожать Ирину. Они молча шли по дорожке мимо белеющих в темноте, притихших корпусов. Надо было о чем-то говорить и говорить обязательно интересно, Иван понимал это, но темы как-то все не находилось, и вдруг он почувствовал, что волнуется. «А что, если, — в панике подумал он, — так ничего и не придет в голову? Ведь до ее палаты уже недалеко… И она решит — ну и кретин, заснуть можно от скуки… Давай же открывай рот, ну же!» — он начинал злиться на себя, но мысли от этого только застряли, словно бы в узком проходе; так ученики, ринувшись из класса все разом, застревают в дверях.
— Правда, Таня славная? — спросила вдруг Ирина.
— Да-а! — почти что обрадованно подхватил Иван. — Очень! — И, торопясь, стал говорить о Тане Рублевой: и Танины техасы, и синяя курточка с погончиками, и толстые стекла очков, и прямые светлые волосы, и то, что она картавит слегка — все в ней необычно, оригинально, отлично! Иван был искренне благодарен Тане Рублевой, она второй раз выручает его сегодня.
— Не знаю почему, но мне кажется, она походит на Гавроша…
— Да, она прелесть… — немного принужденно сказала Ирина.
— Так вы завтра присоединяете свой отряд? — спросил Иван, довольный тем, что разговор-таки наладился.
— К вам с Таней?
— Ну да. Сразу же после уборки территории — к лесным воротам. Будем изучать компас, топографические знаки… А во время купания — учиться плавать!
— Пожалуй, но… — Ирина с минуту раздумывала, а потом, видимо на что-то решившись, спросила: — Вы не находите, что ваша программа несколько односторонняя? Не впадаете ли вы в другую крайность? В жизни часто встречаешь юношей и девушек… они отличные спортсмены, хорошо сложены, многое умеют и даже знают, но вот насчет интеллекта, кругозора, что ли…
«Ах, вот оно что! Она сомневается, не примитивы ли мы с Таней? Не стремимся ли и пионеров сделать примитивами?..».
— Да нет же, нет! У меня, например, и в мыслях-то не было превратить ребят в этаких ловких, проворных животных. Наоборот, я за сочетание в одном человеке…
— Всего прекрасного?
— Именно!.. И вы еще увидите, честное слово!.. — У него чуть было не вырвалось: «Ты еще увидишь, что не такой я, каким, наверное, тебе кажусь! Узнай сначала, а потом уж делай выводы…»
Но ничего такого Иван не произнес, хотя в тоне, видимо, это чувствовалось, потому что Ирина вдруг рассмеялась.
— Что ж, — сказала она, протягивая руку, — поживем — увидим. — Пожелала спокойной ночи и поднялась на свою террасу.
«Вот ведь какая!» — возмущенно думал Иван, шагая к себе домой.
Но, странно, сам возмущался, а в душе одобрял Ирину, ее осторожность, сдержанность, вдумчивость.
Долго не мог заснуть, ворочался. Вспоминал себя, каким был до того, как познакомился и стал встречаться с парнями из городка науки… Да, он здорово бегал, прыгал и плавал, метко стрелял и ловко катался с гор на лыжах. Но оказалось, парни умеют это делать не хуже его. Но они еще и работали там, за высокими окнами!.. И если они начинали спорить, так он, Иван, только рот открывал от изумления — как? Как в одной голове может уместиться столько знаний, столько мыслей? И не раз при этом самолюбие его было уязвлено, не раз убеждался он в своем невежестве, в этой самой узости своего кругозора. В такие моменты и рождался в нем железный лозунг — ни минуты впустую!
«Так неужели я все-таки выгляжу этакой дубиной?» — спрашивал он самого себя и в то же время как бы и Ирину тоже.
Прошло три дня. Было солнечное и еще нежаркое утро. Иван сидел за старым исскобленным столом в избе пасечника и поджидал своих пионеров, которые группами в пять человек разошлись по дорогам, просекам, тропинкам и ручьям, чтобы нанести их на карты-схемы.
Первой появилась пятерка во главе с Ширяевым. Юрка протянул истерзанную бумагу, и вся команда облепила стол, на котором Иван бережно расстелил эту бумагу. Он жадно вглядывался в каракули, которыми была испещрена схема, и чем больше вглядывался, тем радостней ему становилось. Схема давала полное представление о том участке земли, по которому прошли мальчишки. А это было так много, что…
— Молодцы, — сказал Иван, разглядывая румяных, потных и грязных землепроходцев. — Ух, и молодцы же!
И принялся переносить схему, вычерченную ширяевской бригадой, на основную большую карту, в центре которой уже был изображен лагерь со всеми его постройками, дорожками, заборами. «Геодезисты», навалившись на скрипучий стол, следили за карандашом вожатого.
— Без карты же как без рук, — говорил Иван, не отрываясь от бумаги. — А теперь можно устраивать и спортивное ориентирование, и туристскую эстафету, и всякие игры-поиски… Да возьми пустяк… решили, скажем, вожатые сводить малышей черемухой полакомиться. А черемуха-то вот она! Обозначена. И как идти к ней видно, нечего бояться, что заблудятся.
— Законно! — одобрил мысли вожатого Юрка Ширяев, а вся бригада оживилась, гордость так и распирала каждого.
В течение часа вернулись еще две пятерки и тоже принесли удачные, в основном, схемы.
«Вот так-то, Анна Петровна! — думал Иван, едва успевая переносить данные разведок на общую карту. — Сиди там в лагере надутая…»
После того, как Анна Петровна наказала его, она несколько дней словно чего-то ждала, смотрела на его дела как бы со стороны. Но сегодня вдруг собрала отряд и объявила, что по плану будет музыкальный час. — У-у-у, — загудели мальчишки. Тогда и он, Иван, сказал, что ни к чему этот музыкальный час, что еще вчера договорились с ребятами пойти в лес.
Отряд подхватил:
— Так!
— В лес, конечно!
— Пошли скорее!
— В школе надоело это пение…
— Иванлич, в лес, в лес!
— Ну вот, видите, Анна Петровна… — развел руками Иван. И, не давая ей слова вымолвить, громко скомандовал: — Взять бумагу, компасы, карандаши и шагом марш к лесным воротам!
«Ты меня наказала, как мальчишку, — думал он, возясь с картой: — Теперь кусай ногти, соображай, правильно поступила или нет?»
В это время, запыхавшись, в «штаб» ввалилась команда Бори Анохина.
— Рассказывай, как наносили? — потребовал Иван. — Все по порядку. Да не сочиняй, как тогда про дельфинов…
— Ну, значит, просека от лагеря, по ней мы прямо-прямо на запад… — Боря ткнул грязным пальцем в жирную прямую линию. — До этого вот болота намеряли одна тысяча триста двадцать один с половиной шага…
— С половиной? — усомнился Иван.
— Ну да! — подтвердил Боря.
Потешный он был. Голова большущая, с тяжелым затылком, как она держится на тоненькой шее, казалось непонятным: затылок должен бы вроде перетягивать… Когда Боря начинает сочинять, небольшие его глазки становятся совсем круглыми, руками он размахивает, носом шмыгает, весь приходит в движение.
— Значит, вышли, в конце концов, к речке? — спросил Иван.
— Ага… Ух, такая речка! Вода кудрявая, черная!
— Кити́м, наверное, — предположил Иван и вдруг увидел на схеме рисунок какого-то странного животного.
— А это что?
— Это? — глаза у Бори округлились. — Р-р-р! И — на нас из-за дерева… Я кричу: за мной! Не стрелять! Живьем его, живьем. За рога и — в зоопарк! Лось это был… — вздохнул Боря. И добавил грустно: — Гималайский.
— Ну, врет! — возмутились пацаны выходкой своего командира. — Да ты чё, вспомни-ка, корова же была. Никакого лося, Иванлич, корова.
«С вами не соскучишься», — подумал Иван, а вслух сказал:
— Значит, корова? Так ведь уйдет же она с этого места. Уже ушла, поди. А вы ее — на карту! Беда с вами.. — Зачеркнул фантастическое животное, занимавшее добрую треть схемы. Строго спросил у Бори:
— От болота до лагеря сколько насчитали?
— Две тысячи триста пятьдесят два…
— С половиной! — усмехнулся Иван. — Да как же вдвое больше-то вышло, а? Туда тысяча, оттуда две…
— Ну… — замялся Боря. — Может, устали маленько…
— Устали маленько! — передразнил Юрка Ширяев. — Вечно у тебя, враль, не как у людей! Ему поручили, а он — фокусы! Надавать по башке, так будешь знать.
— Завтра перемерить все снова, — спокойно распорядился Иван. — Наносить только неподвижные объекты, деревья, болота, высотки, ручьи, просеки. И никаких коров!
До обеда оставался час. Вернулась команда, в которой должен был быть Муханов. Говорят, — потерялся Гена Муханов. Как потерялся? Да вот так. Шли вместе, уже обратно шли, и вдруг исчез. Кричали, кричали — все без толку.
Ждать было некогда.
Расставив ребят в цепи с интервалом десять шагов, Иван велел прочесывать лес.
— Ге-ена! Муха-а-анов! — звали на разные голоса, продвигаясь по лесу. — Мухоло-о-ов!
И вдруг совсем рядом за кустами Иван услышал сердитое бормотание:
— Да слышу я, слышу! И чего орут! Мухолов, Мухолов!
Парнишка сидел в высокой траве и что-то разглядывал; пестрое от крупных веснушек лицо его было сосредоточенным.
Иван совсем уж было собрался ругаться, но раздумал, присел рядом и увидел, как черный жучок торопливо улепетывает из-под Генкиной руки. Тут же божья коровка, желтая, в черных точечках, кокетливо переползала с травинки на травинку, а долговязые, все из каких-то рычагов и пластинок, из усов и коленок, кузнечики нещадно прыгали и стрекотали. Тощий муравьишко тащил огромную соломину — бревно, усердно тащил, хлопотливо, прямо убивался над своей добычей. Приподняв ее, раз в пять его самого бо́льшую, он нес соломину впереди, как хобот. Не получалось, поворачивался задом и волок, волок ее то в гору, то с горы; случалось, падал, срывался с травины, грохался о землю и тогда сучил ножками, выбираясь из-под громоздкой ноши.
— А ну-ка, — предложил Иван, — постелем ему дорожку.
Взял газету, в которую была завернута карта, расправил ее и положил на пути муравья. Тот с ходу вылетел на газетный лист, остановился, поводил усиками и вдруг панически заметался по газете. Гена Муханов от удовольствия как-то даже поскуливал.
«Так вот почему его Мухоло́вом прозвали, — подумал Иван с уважением. — А вдруг это у него на всю жизнь? Вдруг сейчас рождается в нем ученый? Биолог, скажем?».
А муравей, между тем, не бросая чудовищной соломины, все бегал, бегал между строчками и колонками, суетился, не разбирая абзацев, не останавливаясь у запятых и точек, не понимая, видно, почему так легко ему стало двигаться? И пока не свалился с газеты, не успокоился. А оказавшись в траве, настроил свои усики-антенны и понесся через горы, пропасти, обвалы, барьеры, понесся в строго точном направлении. Иван с Мухановым только переглянулись, как заговорщики.
На обед опять опоздали. Благо, начальника лагеря не было в столовой — не миновать бы выговора.
Во время мертвого часа Иван, Ирина и Таня Рублева отправились к старшему вожатому. Юрия Павловича они нашли в пионерской комнате, сидел за письменным столом и возился с наполовину разобранной кинокамерой «Кварц».
— А-а, — протянул он, откладывая в сторону отвертку. — Прошу вас. — И с легким поклоном указал на стулья.
Первой заговорила Таня. По обыкновению немного картавя и торопясь, она предложила привезти с завода несколько малокалиберных винтовок и организовать в лагере тир.
— Стрелять из настоящей винтовки — это же мечта всех мальчишек, — сказала Таня. — А возьми, вышки для прыжков в воду? Да отбою не будет! Разумеется, сначала тренировки, все по уму, а потом можно и соревнования провести.
Юрий Павлович невозмутимо слушал и разглядывал Таню. Иван же тем временем внимательно изучал старшего. И без тени зависти, а просто даже с удовольствием думал, что старший, пожалуй, красив. Лоб у Юрия Павловича небольшой, но аккуратный, энергичный; короткие волосы с четким пробором; прямой нос с тонкими подрагивающими ноздрями; небольшой правильно очерченный рот; неширокие плечи под белой нейлоновой рубашкой. В общем, этакий красавчик из журнала мод: все отшлифовано, тонко, правильно. И лишь глаза да руки старшего были не в ладу с его обликом. В больших серо-зеленых глазах чувствовалась напряженность, казалось, Юрий Павлович непрерывно и мучительно перемалывает в уме не только то, о чем ему говорят, но и еще что-то не относящееся ни к собеседнику, ни к окружающему вообще. Та же напряженность и в сухих удлиненных руках. Они постоянно терзают одна другую: то пальцы сплетаются и расплетаются, то ладони как бы в крепком рукопожатии, то кулаки постукивают друг по другу.
А Таня, между тем, говорила о лагере-спутнике. Хорошо бы, мол, где-нибудь на берегу поставить палатки, и пусть себе отряды попеременно живут в них. Вечера у костра, ночевки на свежем воздухе, рыбалка, ребята приучаются к походной жизни…
— Насколько мне помнится, — закончила Таня, — ты спросил на педсовете о «конкретных предложениях»… так вот они. Для начала.
— Я еще добавлю от себя, — сказал Иван. — Обязательно надо провести туристическую эстафету и соревнования по спортивному ориентированию на местности. Знаешь, что это такое?
— Представляю…
— Ориентирование становится очень популярным, развитие дает огромное, а главное — всестороннее. Тут нужна и физическая подготовка, и глазомер, и находчивость, и пространственное воображение, и все, что хотите…
— Разломаем забор? — опустив глаза после мгновенного изучения теперь уже его, Ивана, сказал Юрий Павлович. — Поведем детей на природу-матушку? Так сказать, воспитание любви к родному краю, гармоническое развитие личности? Все это уже было, обо всем этом говорено-переговорено…
— Да мы и не собираемся Америку открывать, — сказал Иван. — Давайте возьмем известное, старенькое и постараемся сделать лучше. Главное ведь не «что», а «как», правда же?
— Все эти разговоры о гармонии человека… все это утопия, — продолжал старший, думая о чем-то своем. — Теоретики от педагогики не хотят видеть, что ждет человека в ближайшем будущем. Уже им, теперешним пионерам, будет не до гармонического развития. Лишь бы не отстать от жизни, лишь бы усвоить минимум информации — вот что их ждет. Скорости растут, города растут, автоматика везде и всюду… Чтобы выжить, надо будет разбираться в этом море автоматов… Тут не до цветочков, не до ландшафтов в духе старика Шишкина!
— Ужасное будущее, — негромко сказала Ирина.
— Но то, что оно неизбежно, — усмехнулся Юрий Павлович, — факт. Как ни жаль, но мы вынуждены будем согласиться, что нельзя объять необъятное. Да и леса-то повырубят, — глянув на Ивана, продолжал старший. — Уже сейчас истребление их поставлено на индустриальную основу. Толку-то, что радетели плачут! Сведут лесочки подчистую, а вместе с ними всю фауну и флору. Уже свели. В странах, где цивилизация пораньше нашей взялась за это дело…
— Но у нас пока лесов хватает, — заметил Иван. — А вот если мы с тобой не научим ребят любить природу, добра не жди и у нас. Научим, они найдут, чем заменить древесину, у них рука не поднимется на живое дерево. Так что все в наших с тобой руках. Это во-первых… А во-вторых, к черту тогда весь прогресс, если люди переродятся и станут такими, каких ты нам тут нарисовал!..
Таня с Ириной рассмеялись.
— Чует мой нос, — сказала Таня, — ты, Юрий Павлович, нарочно уводишь нас в философские дебри…
— Прагматисты вы, — усмехнулся старший. — Ну, хорошо, раз уж вы такие деловые, то… скажите, кто будет заниматься всем этим? Прививать любовь к природе и прочее? Не вообще, а конкретно у нас в лагере? Ведь нужно, наверное, знать и любить лес, природу, быть… этаким старичком-лесовичком! А мы с вами? А другие наши вожатые? Э, да что там говорить! — он устало махнул рукой и замолчал.
Иван поднялся и расстелил на столе ватман с картой.
— Взгляни.
Юрий Павлович скользнул взглядом. Потом еще раз скользнул. Потом стал разглядывать. Даже оживился, как оживляется всякий человек, когда в руки к нему попадает географическая карта знакомых мест.
— Ну, смотри-ка, — пробормотал он. — Лагерь… Купалка… Столовая… Ручей… Лес… А это что? Ага, ягодные места.
— Все есть, — не без гордости за своих геодезистов сказал Иван, — в радиусе пяти километров.
— Ты? — спросил Юрий Павлович.
— В том-то и дело, что ребята.
— Сами? Не верю! — решительно заявил Юрий Павлович.
— Приди проверь! — чуть не в голос возмутились Таня с Ириной.
— Я тоже не верил, — признался Иван, — пока Юрка Ширяев (заметь, тот самый — беглец) не принес мне схему вот этого района.
— Ну, так что, — спросила Таня, глядя на старшего, — согласен с нашими предложениями?
— Хм… — Юрий Павлович долго молчал, потом заговорил, но опять вяло, как будто и не было оживления, вызванного картой: — Что ж, идем к начальнику лагеря. Вопросы, связанные с материальными затратами, без него не решить. Идем к Князеву… — По тону старшего, хотя он и не договорил, чувствовалось, он, старший, уверен: ничего у них не получится…
В кабинете начальника лагеря было прохладно. В окне с выставленной рамой слегка колыхалась занавеска. Окно это приходилось как раз напротив сосен, единственных на всей территории лагеря. Могучими кронами сосны прикрывали кабинет от палящих лучей солнца. Между стволами просматривался весь залив вплоть до районного городка, что лежал на далеком противоположном берегу. В морской бинокль, который висел на гвозде рядом с окном, можно было наверняка разглядеть и сам городишко, и любую моторку, направляющуюся от него в сторону лагеря.
От двери к добротному конторскому столу, за которым сидел Василий Васильевич, была проложена дорожка вишневого цвета. По правую руку от начальника лагеря, в углу, на тумбочке стояла портативная радиостанция. Полуоткрытая дверь вела в соседнюю комнату, видимо, спальню.
Встретил их Василий Васильевич шумным приветствием.
— А-а, молодежь! — радостно воскликнул он. — Проходите, милые мои, проходите! — И выйдя из-за стола, принялся пожимать руки, усаживать девушек в кресла. На загорелой лысине перекатывались блики, щеки пылали румянцем, под белым полотняным костюмом выпирало брюшко, и весь он, Василий Васильевич, походил на колобок-здоровячок, полный энергии и жизнелюбия. — Слушаю вас, слушаю! — и уселся в кресло, весь благодушное внимание.
Иван заговорил о стрелковом тире, о вышке для прыжков в воду, о лагере-спутнике, о шлюпках и яхтах, и начальник лагеря заметно погрустнел. Потом взял из пачки «Любительских» папиросу и закурил. А когда Иван закончил, Князев указал на лист ватмана над столом и пояснил, что это план мероприятий, что план утвержден там-то и там-то, что в нем, в плане, есть и день именинника, и ежедневная зарядка, и музыкальные часы, и кружок «Умелые руки», и кружок бальных танцев, и викторины всякие. Будет спартакиада, а в ней футбол, волейбол, бег, прыжки разные.
— Так что, — нараспев, тенорком заключил Василий Васильевич, — дай бог, как говорится, с планом-то справиться, а вы…
— Весь этот план мы с пионерских своих лет наизусть знаем, — сказала Таня Рублева. — Да и ребятишкам осточертели подобные мероприятия. Ведь в школе их тем же пичкают.
— Товарищи вожатые, — возразил начальник лагеря, спрятав глаза под густыми, опаленными солнцем, бровями, — не думайте так, что вот-де вы новаторы, а мы тут бюрократы, понимаешь, консерваторы… — Он посмотрел на старшего, и тот иронически улыбнулся. — Мы тоже газеты читаем и знаем: есть у нас еще чинуши, понимаете, перестраховщики, боятся всего нового… Но у нас с вами особое производство, мы имеем дело с детьми. Я люблю детей, иначе бы я здесь не был. Люблю. И все же это дети. Тут вам, товарищи, не завод, где вносят рацпредложения. Вот вы говорите — винтовки… Это пионерам-то? Да они перестреляют друг друга и нас с вами! — И, сдвинув брови-щетки, начал чеканить, подкрепляя сказанное энергичными жестами руки: — Никакого огнестрельного оружия в лагере я не позволю. Вышки тоже. Прыгнет, захлебнется, и — с концом! Поминай, как звали. А уж о яхтах говорить нечего!
— Ну, знаете, волков бояться… — начал было Иван.
— Вот пусть наши массовики да физруки и возьмут на себя занятия и тренировки, — поддержала его Таня. — А то посмотришь — что они делают?
— Да ничего, — сказала Ирина. — Зарядку проведут, а потом возле купалки торчат целый день. Чтобы, упаси боже, кто из пионеров на глубину не заплыл…
— Ох, ох, зачем так сердито? — Василий Васильевич вдруг помягчел весь, глядя на Ирину. — Такая хорошенькая и такая сердитая. — И — улыбка! Широченная, полногубая, добрейшая, всесокрушающая улыбка осветила лицо начальника лагеря. — Хорошие вы у меня ребята! Знаю, знаю. Вот хотя бы Татьяну Георгиевну возьмем… так ведь ее же на руках пионеры носят, честное слово. А Иван Ильич… в лес, понимаете, ребятишек… Это хорошо! Одобряю. Водите. Только одно у меня к вам… и неудобно, право, но приходится. На обед-то опять опоздали. Я ушам своим не поверил. Как, — говорю, — третий опоздал? Да ведь он вчера опоздал! И сегодня, — говорят, — опоздал… Но! Я верю, Иван Ильич, что это было в последний раз, верю, дорогой мой, верю. Ну, а сейчас… — Василий Васильевич поглядел на часы. — Мне — в столовую, проверить, все ли готово к полднику, да и вам надо к отрядам. Через пять минут горн, — И встал.
— Так как же? — напомнил Иван. — С предложениями-то?
— А! — спохватился Василий Васильевич. И беспокойно прошелся по кабинету, усиленно размышляя о чем-то. — Ладно! — решительно сказал, останавливаясь напротив Ивана. — По рукам! — и не успел Иван глазом моргнуть, как рука его оказалась в теплой широкой руке начальника лагеря. — Трудно, но будем стараться. Буду пробивать завком, партбюро, другие организации. Буду, друзья мои, буду, все, что в моих силах!..
По выражению лица Юрия Павловича было видно, что сцена доставляет ему настоящее удовольствие. Он даже, может быть, сожалел, что не прихватил кинокамеру — такой кадр!
Когда девушки разошлись по своим отрядам, старший догнал Ивана и зашагал с ним рядом.
— Куришь? — протянул пачку сигарет.
— Нет. Спасибо.
— А зря. К твоей шкиперской бородке да еще бы трубку, ну, викинг и викинг.
— Я чалдон.
— Нет, ты викинг, — вздохнул Юрий Павлович. — Хочешь знать, что я думаю о всей вашей затее?
— Интересно…
— Обвел тебя Вася вокруг пальца, а ты и не заметил.
— То есть как это?
— Да так… «Когда?» — вот вопрос, который следовало тебе задать, не выпуская его руки из своей. Когда, конкретно, будет то-то и то-то? Когда он поедет в город, когда привезет снаряжение? Понял?
Иван приостановился и повернул обратно, наперерез начальнику лагеря, который направлялся в столовую.
«Уши развесил, елки-моталки! Ах, мол, хорошо как получилось!»
— Василий Васильевич! — окликнул он начальника. И, подойдя ближе, спросил: — Я хотел бы… Когда, конкретно, вы поставите вопрос перед завкомом насчет инвентаря и прочего?..
— Иван Ильич, дорогой, некогда мне сейчас, горн вот-вот. И потом, извини, — понизив голос, сказал Василий Васильевич, — мне еще в уборную… — Повернулся и, правда, засеменил к будке, покрашенной в голубой цвет.
— Артист! — кивнул Юрий Павлович вслед торопящемуся начальнику.
— Прохиндей, — согласился Иван.
— Будет вам и белка, будет и свисток, — заверил Юрий Павлович. — Когда лето кончится… Эх, симпатичный ты малый, викинг, но дитё. Как многого ты еще не знаешь! И Васю, в частности. Этот человек классически, виртуозно умеет уходить от лишних затрат своей энергии… Не-ет, викинг, поседеет твоя борода, но Васю тебе не пронять. Тут железно.
— А ты, Юра, прости меня, выглядишь сейчас этаким любителем жареного, — сказал Иван. Его стали раздражать в старшем покровительственный тон, торжество в голосе и даже то, что в чем-то он, старший, несомненно, осведомленнее его, Ивана, опытнее. — Ты-то почему в стороне?
— А мне, знаешь, до лампочки, по-русски выражаясь! — старший хотел, видно, беспечно улыбнуться, но улыбка получилась натянутая. — Я делаю то, что мне положено, а «гореть»… Нет уж, увольте.
— Теперь понятно… — начал было Иван.
— Да и тебе, — перебил Юрий Павлович, — зачем тебе это? Без дураков, зачем? Готовишься в университет, собираешься стать ученым, так на кой черт?..
— Меня приучили, понимаешь, с детства приучили делать все на совесть, если уж взялся. И дед приучал, и отец.
— На совесть, — язвительно усмехнулся старший. — Кому нужно?
— Мне, — сердито сказал Иван. — Хотя бы мне самому.
— Ладно! — махнул рукой Юрий Павлович, и видно было, что он не на шутку взвинчен. — Как-нибудь в другой раз…
Они подходили уже к столовой, справа и слева их обгоняли отряды, спешащие на полдник.
«Нет, это идиотизм! — думала Анна Петровна, прохаживаясь между рядами аккуратно заправленных коек в пустой палате. — Мальчишка! В лагере-то первый раз…»
Помощник ее оказался, ко всему прочему, еще и на редкость упрямым, бестактным человеком. Дело дошло до того, что он стал игнорировать ее, Анну Петровну. Стоило ей заикнуться, что сегодня у них по плану музыкальный час, как он, размахивая руками, начинал доказывать, что-де ни к чему этот музыкальный час, настаивал, убеждал, и она как-то даже терялась от такого натиска. Кончалось тем, что она оскорбленно замолкала и только глядела, как взбудораженные пионеры надевают кеды, достают удочки, бумагу, карандаши, веревки, сачки и еще какие-то штуковины. Собираются и беспорядочной толпой, с шумом, гамом, облепив вожатого со всех сторон, уходят в лес. Она с презрением смотрела на его бородатую голову с вечно непричесанной гривой, пока орава не скрывалась из виду.
Начиналось мучение, как вынести в безделье долгий день — не день, а год…
Уже все перестирала и себе, и ребятишкам, пересмотрела журналы в пионерской комнате, сходила к лагерной сторожихе, попила у нее чай из самовара и послушала неинтересные жалобы на завхоза… Ну, что еще?.. Нет, завтра же надо покончить с этим!
Но когда представила, как будет завтра, как она решительно возьмет отряд в свои руки, то почувствовала неуверенность. Более того, она была почти убеждена, что стоит бородачу крикнуть: «Ребята, кто в лес — собирайтесь!», как словно лихорадка охватит весь отряд. И ничем их не остановишь, это же нынешние дети. Невоспитанные до невозможности!
Все чаще и чаще за последние годы приходит вот такое чувство бессилия, раздражения и неприязни к разболтанной ребятне. Восемнадцать лет учит она, Анна Петровна, младшие классы, но никогда еще не было так трудно.
— Ну и дети пошли, черт знает, что за дети! — то и дело слышишь в учительской.
— И заметьте, — поддерживает кто-нибудь из учительниц, — год от года все хуже и хуже.
Анне Петровне самой все большую и большую усталость приносит каждый урок. И она знает, в чем причина. Причина в семье. Говорил же Макаренко, что воспитывать надо до пяти лет, после пяти приходится перевоспитывать… Сумела же она, Анна Петровна, воспитать своих детей как следует, и теперь одна радость: ни от учителей, ни от вожатых слова плохого не слышала. И Анне Петровне неодолимо захотелось повидать своих, сейчас же, сию минуту. Она знала, что, побыв с ними, поворчав на них за мелкие их грешки, да просто поглядев на них, успокоится.
Славик и Света, сразу же освобожденные вожатой от математической игры, подошли. Анна Петровна увела их в беседку, где было прохладнее; Света уселась к матери на колени и руку закинула ей за шею.
— Ну, как вы тут? — спросила Анна Петровна, вороша Славику выцветшую на солнце челочку.
— Мам, — сказал Славик, глядя на нее серыми отцовскими глазами, — возьми меня в свой отряд. Возьми, пожалуйста. У вас так интересно, все говорят… Возьми, а?
— И меня, мамочка! — заныла Света. — Меня тоже. — И зашептала: — Наша баба-яга совсем спятила…
— Что, что ты сказала?
— Правильно она сказала, — упрямо и как-то незнакомо насупился Славик. — Орет и орет…
— Это вы откуда набрались таких выражений? Это еще что за «баба-яга»? Это что еще за «спятила»? Это что за «орет»? — И Анна Петровна, не сдерживаясь, обрушила на головы своих чад все то раздражение, что накопилось за последние дни.
Света, округлив глаза, не мигая смотрела на мать, Славик стоял хмурый и чертил носком сандалии дугу на земле.
Выговорившись, Анна Петровна отрезала:
— Чтоб я больше не слышала подобных разговоров, подобных слов! Иначе отправлю в город к отцу.
— А мы и сами со Светкой решили, — надув губы, сказал Славик. — Не возьмешь в свой отряд, сбежим.
— Ты что, ремня захотел? — чуть не задохнулась Анна Петровна.
— Ну, мамочка, — зашептала Света, испугавшись за брата, — ну, не сбежим, не сбежим… мы просто так решили сказать, что сбежим…
От детей Анна Петровна ушла с головной болью.
В палате было душно.
Анна Петровна присела на кровать и прислонилась лбом к никелированной спинке.
«Завтра же надо покончить с этим, завтра же! А если упрется, то пойду к начальнику, пусть забирает этого обормота от меня! В противном случае, скажу, отказываюсь работать…»
Но тут Анна Петровна подумала, что убирать вожатого с отряда или из лагеря — это же без педсовета не обойдется. А если педсовет, надо будет что-то говорить. А что она скажет? Чем он там с ними занимается в лесу?
Поднялась, вышла на террасу, где в углу были свалены кучей уродливые корни, сучки, чурки, пни. Шкаф набит бумагами с каким-то схемами. Посмотрела одну такую схему. «Геологов собирается из пионеров делать, что ли?.. А может, завтра сходить с ними?.. Чтобы знать? Чтобы иметь аргументы?.. Да, пожалуй, иного выхода нет».
На следующий день третий отряд пошел в лес не только с вожатым, но и с педагогом.
К заранее намеченному месту прибыли также отряды Тани Рублевой, Ирины и Зои, прибыли для проведения туристической эстафеты.
Выстроив отряды на поляне в виде каре, Иван, увешанный компасами, свистками и веревками, вышел на середину, разъяснил условия соревнований и распорядился начать эстафету.
Командам, по шесть человек каждая, давался старт, они срывались с места и, осыпая ногами глину, вызывая целые лавины, скакали по береговому обрыву вниз, к воде. Там, на узкой песчаной полоске лежали пустые рюкзаки, в которые надо было правильно и быстро уложить походные вещи. Укладывали и бежали к ручью, к переправе. По бревнышку надлежало перебраться самим и перенести на тот берег якобы пострадавшего товарища. Потом — быстрей, быстрей опять к заливу, к лодке, что стоит неподалеку от берега на мелководье.
Взобравшись в лодку, шестерка гребла к обрывистому мысу, а, причалив, начинала карабкаться по круче. (Тем временем лодка возвращалась за следующей группой). Наверху судьи вручали командам компасы и талоны с координатами места, где должна быть установлена палатка. И вот — кто быстрее, точнее, правильнее…
Анна Петровна, стоя на краю обрыва среди орущей, свистящей и подбадривающей публики, ахнула, когда неуклюжий Сева Цвелев, прозванный Бочей, грохнулся в ручей вместе с «пострадавшим» Геной Мухановым. Ахнула и уже после этого, сама того не замечая, «заболела». Ее наэлектризовала толпа болельщиков, которые орали: «Быстрей!», плевались с досады, хохотали и стонали. А команды неслись по маршруту, ничего не слыша и не видя, кроме препятствий на своем пути.
Вот шестеро бросились к лодке все сразу к одному борту — лодка зачерпнула. Вот они, мокрые, в лодке. Неразбериха. Вот, наконец, догадались: двое на весла, один за руль, остальные чем попало — воду за борт. Гребут, гребут, гребут. Выскакивают, лезут по отвесному склону, цепляясь за корни сосен, срываются, сшибают собой задних. Глина налипла на мокрые штаны и рубахи, но мальчишки лезут, лезут, лезут.
— Быстрей же, быстрей! — верещит рядом с Анной Петровной Люся Иванова.
«Хиленькая», так зовут Люсю ребята. В лагере Люся на особом режиме, ей противопоказаны всякие перегрузки. Теперь же Люся приседает, подпрыгивает на своих ножках-карандашиках, хватает Анну Петровну за руку, жалуется:
— Ну, почему меня не взяли? Я бы сейчас, эх! — и вдруг кричит Севе Цвелеву, который задерживает команду: — Ну, разве так надо, Боча? Балда-а!
Щеки у Люси пылают, обычно тоскливые и неживые глаза блестят.
«Откуда что взялось!» — только успела подумать Анна Петровна, как толпа болельщиков повалила к последнему заключительному этапу эстафеты. Увлекаемая Люсей, поспешила туда и Анна Петровна.
А там мальчишки из отряда Ирины Дмитриевны только что установили палатку, причем под дном палатки оказалось два здоровенных пня.
— Ну, а теперь ложитесь в нее! — сердилась Ирина. — Ложитесь, ложитесь. Потом поделитесь впечатлениями…
Неудачники скребли в затылках, оправдывались, разумеется под хохот и издевательские реплики болельщиков, что-де компас указал на эти пни…
Затем все двинулись к месту соревнований по стрельбе. Здесь распоряжалась Таня Рублева.
— Огонь! — кричала она.
И шесть красных оперенных стрел, выпущенных из тугих черемуховых луков, летели в большие яркие мишени, подвешенные между сосен.
Азарт соревнования нарастал, все меньше и меньше оставалось стрелков. Таня Рублева и подоспевшие к ней на помощь Иван, Ирина и Зоенька с трудом оттеснили болельщиков за линию огня.
Наконец стрелков, идущих без промахов, осталось всего двое: мальчишка по имени Чингис из Таниного отряда и Боря Анохин — из третьего. Чингис спокойно брал длинную прямую стрелу, вскидывал перед собой лук, и красная стрела, как луч из узкого черного глаза, нацеливалась точно в мишень. Затем он плавно опускал тетиву, и стрелы одна за другой пороли картон в самом центре у цифры десять.
— Давай, Чингис! — кричали болельщики. — Так их, Чингиска! Есть! Снова десяточка!
Боре же они кричали: «Куда тебе, враль! Стрелок нашелся! Сдавайся!»
Боря Анохин внимательно и сердито следил за движениями соперника. Он не глядел на мишень, как все другие стрелки, он глядел на Чингиску в то время, когда тот стрелял. Боря не слушал что орали дураки болельщики, он вцепился глазами в Чингиску и мысленно проделывал за ним все движения, даже глаза сужал, как он, даже зубы скалил так же. Боря Анохин решил победить. Ему надо было победить. Его не взяли в эстафетную команду. Он, видите ли, маленький, у него ноги короткие… Ну, что ж, он покажет сейчас…
«Посмотрим, Иван Ильич, посмотрим!»
А еще Борю разозлили болельщики, хотя он их и старался не слушать.
«Дурачье, — думал Боря. — Орут: враль, враль! А ведь сами же слушают, рты поразевают! Виноват я, что ли? Раз получается не то, что думаю. Начну рассказывать все как было, а потом само собой… Но ведь слушают! Так чё орать: враль, враль? »
Чингисова стрела вонзилась в мишень, и, мгновение спустя, Борина стрела, как тень, сделала то же самое. Шум растет. Стрелы одна за другой: Чингис, Боря, Чингис, Боря, «Огонь!», «Огонь!».
И вот два пучка красных стрел торчат в десятке. Чингис опустил лук, Боря опустил тетиву, послав последнюю стрелу.
Никто ничего не понял. Ринулись к мишеням. Чингис сработал чисто: все десять стрел в десятке. А у Бори — девять. Что за черт? Где же десятая? И вдруг ахнула толпа. Одна стрела торчала в другой.
Что тут началось! Борю схватили, стали подбрасывать в воздух, потом кричали: «Молодец!», «Ну и выдал фокус!». А он, оглушенный внезапно свалившейся на голову славой, все пытался рассказать, что ничего удивительного, что как-то он вогнал целых… десять стрел одна в одну!..
Под звуки горна судьи вручили Боре приз: лук и колчан, украшенный серебряной чеканкой (станиолевой бумагой).
Не успели утихнуть страсти вокруг неслыханного случая, как Иван с мотком капроновой веревки полез на высокую сосну. И толпа хлынула к сосне.
Анна Петровна, поостыв от эстафеты и дуэли лучников, снова осуждающе смотрела на своего помощника. «Неужели, — думала она, — человек не понимает, что это не педагогично, что это мальчишество — завоевывать авторитет таким путем? Сегодня лазит с ними по деревьям, завтра они начнут похлопывать по плечу и называть Ванькой… И отряд развалится от такого панибратства, не отряд будет, а банда…»
Привязав один конец веревки к вершине сосны, Иван спустился вниз и, поднявшись на другую сосну, привязал к ней другой конец веревки. Затем зацепился за веревку каким-то крючком и, оттолкнувшись от ствола, прыгнул в пространство между вершинами. Рывок! Как струнка, дернулась веревка, спружинили вершины, и вытянутое тело заскользило на фоне неба от одного дерева к другому. По толпе прошел гул удивления и восхищения, среди мальчишек начался тарарам, каждый лез вперед, у сосны — давка, споры, крики.
«Ну вот, — усмехнулась Анна Петровна. — Дикость, и больше ничего».
Но тут в самую гущу столпотворения спустился Иван. Подняв руку, он заговорил, и толпа стала успокаиваться, глухо ропща, вытягиваться в очередь.
Анна Петровна повернулась и, не замеченная никем, пошла по тропке, что вилась по-над обрывом к лагерю. Как ни странно, но более всего Анне Петровне было неприятно видеть это повиновение, это покорное выстраивание в очередь… Она поймала себя на том, что, думая о помощнике плохо, она фальшивит сама перед собой. Ведь если честно, ее прямо-таки заворожили цепкие движения рук и ног, гибкость сильного тела, обезьянье проворство. Она еще в жизни не видывала, чтобы взрослый человек так быстро и ловко карабкался к вершине дерева! Это она… а ребятишки? Ведь если честно, если не лукавить с собой, то эта эстафета… что в ней предосудительного? И если честно, то красиво ли было с ее, Анны Петровны, стороны наказывать его за выступление на педсовете? Ушла, оставила одного с отрядом…
Такие мысли пришли Анне Петровне в голову, и на душе от них делалось все тяжелее, все тревожнее. Становилось ясно, откуда это насупленное упрямство на лице у Славика, становилось ясно, почему пионеры последнее время не замечают ее, особенно мальчишки.
«Еще бы! — думала Анна Петровна. — Еще бы! Я же не способна лазить по деревьям… Да и вообще, нужна ли я им здесь? Да, да, нужна ли?»
Но некоторое время спустя она уже спорила с собой: «Что за вздор? Нужна ли? Что за нелепость? Да на нас, таких, как я, и держится все. И здесь, и в школе. Что за вздор!»
Однако в душе накапливалась горечь, горечь. Чем яростней доказывала себе Анна Петровна свою полезность и необходимость, тем сильней ей хотелось зареветь. Становилась невыносимой обида на что-то… Или на кого-то? Анна Петровна ускорила шаги, чтобы быстрее дойти до лагерных ворот, чтобы, подняв голову, как ни в чем не бывало пройти по лагерю, чтобы легкими поклонами отвечать на приветствия вожатых и пионеров, чтобы…
Почти бегом, запыхавшись, проскочила она мимо дежурных у лагерной калитки.
Василий Васильевич Князев опустился в кресло у себя в кабинете, вытер шею и лоб клетчатым платком и включил вентилятор. Начальник лагеря был рассержен, он негодовал. До самых дверей кабинета его сопровождала толпа пионеров.
— Василь Васильч, а когда тир будет?
— А вышка, чтоб прыгать в воду, Василь Васильч?
— Военную игру бы, Васильвасильч!
— А на шлюпках поплывем?
— Вы скажите Полине Карповне… В других отрядах вон как, а у нас…
— Октябрятам стрельнуть разрешат?
С доброй крупногубой улыбкой он отвечал направо и налево: «Да-да… Скоро-скоро… Обязательно!.. Подождите, детки… все будет, все!» А сам боком, боком, поближе к кабинету… И вот теперь, сидя в прохладном кресле, надорвал пачку «Любительских», глубоко, с облегчением затянулся.
Вентилятор, поворачиваясь вокруг своей оси, точно радар, бесшумно гнал прохладу по всему кабинету.
Покурив, Василий Васильевич включил радиостанцию, и по лагерю из всех динамиков разнеслось: «Старший вожатый Юрий Павлович и физрук Эдуард Николаевич, зайдите срочно к начальнику лагеря». И, некоторое время спустя, еще раз: «Старший вожатый Юрий Павлович и физрук Эдуард Николаевич…»
А когда они явились, Василий Васильевич сердито заговорил:
— Вы смотрите, что творится! Этот бородач баламутит мне лагерь. Ребятня проходу не дает, житья, понимаете, не стало! Вожатые один за другим с жалобами. Там шишками бой, понимаете, пионеры устроили, стекла в палатах выбивают. Тут клумбы вытоптали. Занятия по пению и танцам срываются, музыкант жаловался. Спать уложить ребятню — пытка! Вожатые охрипли. Фетисову чуть не в глаза бабой-ягой называют. Пришлось ее в город отпустить: горло, — говорит, — лечить…
Старший вожатый, удобно устроившись в кресле и неторопливо покуривая, казалось, внимательно выслушивал разгневанного начальника. На самом же деле, зная наперед, о чем будет речь, Юрий Павлович слушал вполуха, сам же по обыкновению размышлял о своем.
«Испугался, — не без иронии думал он о Князеве. — Подуло свежим ветерком, не грянула бы гроза, не наступил бы конец курортной жизни… Ишь как раскипятился!.. Съесть готов Кувшинникова. Да, брат, Кувшинников не из тех, кем ты окружен… Не хочет тебе поддакивать, даже на твой «день рождения» не захотел прийти, не дается, не приручается… Любопытный малый, между прочим, завидная энергия! Можно себе представить, какого шороху он бы навел, побудь здесь подольше…»
— …Кувшинников и иже с ним просто игнорируют план мероприятий! — начальник лагеря вытер лоб клетчатым платком и подвинул вентилятор ближе к себе. — Это по твоей части, Юрий Павлович…
— Видишь ли, Васильич, — заговорил спокойным голосом старший, — план-то планом, но ведь Кувшинников тоже ничего предосудительного, в педагогическом смысле слова, не делает. Наоборот. Вот я, например, вчера у них на отрядном «огоньке» был. Иван Ильич проводил викторину. Записал где-то на магнитофон разные птичьи голоса… А это, скажу я вам, умудриться надо! И жаворонок, и синица, и утки, и коростель, и чибис, и кулик, и чайка, и, бог знает, кто еще! Включит, а пацаны хором: «Трясогузка!» Не разберут, он еще раз… Я только ворону и узнал, честное слово! Костерчик у них горит, все в кружок на поляночке уселись, тихо, ночь кругом и — птичьи голоса… Что скажете на это, джентльмены? Полезное дело? Полезное. То же можно сказать и о туристской эстафете, и о занятиях по топографии. Сам же ты умилялся недавно, мол, хорошо, Иван Ильич, что вы детей в лес водите, вспомни-ка? Вот если бы Иван Ильич режим нарушал… Но сейчас у него и с этим полный порядок. Другие не могут спать уложить, а у него ребята спят без задних ног. Натаскает их за день, дай бог до постели… — Юрий Павлович безымянным пальцем снял с губы табачную крошку.
— Я ему про Фому, а он про Ерему! Ты мне скажи, что с лагерем делать?.. Заявись сейчас комиссия из города, ну, караул кричи! — и расстроенный Князев выругался.
— Вот и получается, — продолжал старший, не обратив внимания на ругань начальника, — что с какой стороны ни подойдешь, зацепиться-то и не за что.
— Сам знаю, — сердито сказал Князев, — если было бы за что, давно бы его из лагеря вышвырнул к чертовой матери, бородача этого! Но то не ваше дело… От вас я жду предложений, за этим вас и позвал. Что делать — чтобы лагерь унять?.. Жду. — И сам уткнулся в какую-то бумагу, лежавшую на столе.
«Горазд ты жар-то чужими руками загребать, — подумал Юрий Павлович. — Ждешь предложений?.. Вот мое предложение: чтобы совсем не потерять авторитет в глазах пионеров, нам следует знать, что их интересует. А их сейчас интересует все, что делается в отряде Кувшинникова. Вывод… надо пойти навстречу его предложениям, наладить инструктаж вожатых с тем, чтобы распространить опыт третьего отряда на весь лагерь, на все двенадцать отрядов… Тебе, Князев, конечно же, следует похлопотать насчет шлюпок и яхт, насчет винтовок, насчет вышек для прыжков в воду… А тебе, Эдя, как физруку, необходимо освоить компас, научиться ходить по карте, учить пионеров плавать, с вышки прыгать, стрелять и всему прочему, то есть выполнять свои святые обязанности… Не будешь, изволь убираться!» — Юрий Павлович даже руки потер от удовольствия, представив, как Филимонов — никуда не денешься! — лазит по деревьям и оврагам, карабкается на обрывистый берег и прыгает в воду с пятиметровой высоты…
— Ну? — властно спросил Князев, не отрываясь от бумаги. — Жду.
Это «жду» вернуло старшего на землю. «Помечтали и хватит, — невесело усмехнулся он в душе над самим собой. — Ты меня как-то задел за живое, Иван Ильич, обозвал «любителем жареного». Ты-то, мол, Юра, почему в стороне, почему меня не поддерживаешь?.. Почему? Да потому, во-первых, что я не знаю тебя. Не знаю, что ты за личность, что тобой движет, какая пружина? А во-вторых, ты ведь птичка залетная, гастролер… Навыдавал лозунгов, идей, блеснул и… сделаешь ручкой. А мне ведь с ними оставаться, с Васей и всей его братией… Да, конечно, я их презираю, да, да. Но я уже с ними связан, все мы тут одна гоп-компания… Выступить открыто против них? Порвать? Плюнуть на все и уйти из лагеря?.. Нет, на это я, видно, не способен. Я не герой и не самообольщаюсь на этот счет…»
— Ну? — все так же властно повторил начальник лагеря и уставился на Филимонова.
— Вытурить из лагеря двоих-троих, — сказал физрук и грохнул кулаком, обрызганным веснушками, в подлокотник кресла, — остальные успокоятся…
— Ты, Эдя, Пришибеева знавал? — спросил старший.
— Пришибеева? — попытался вспомнить физрук. — Вроде нет, а что?
— Да так…
— Ну, а что наш философ, предложит? — и холодноватые глаза начальника из-под мохнатых бровей уставились на Юрия Павловича.
— Надо, наверное, чем-то интересным занять пионеров, — пожал плечами Юрий Павлович, — тогда они и перестанут бузить… А что у нас есть интересное?.. Военная игра запланирована на вторую смену. Провести сейчас. Военная игра всегда захватывает пацанов. Вспомните, в прошлом году после игры они еще дня два шумели: все обсуждали, что было и как. А потом… военная игра перемешает «и ваших и наших»… Помните двух блондиночек? Были подружками — водой не разольешь, а попали в разные армии и после игры так поспорили, что и здороваться перестали… Причем, во главе воюющих группировок надо поставить Эдю и Кувшинникова. И Эде, конечно, надо победить: мальчишки любят генералов-победителей…
— Возьмешь участок у болота, — Князев повернулся к физруку, — там всегда побеждают. Потому что сзади болото, понимаешь, прикрывает с тыла. А в наступление можно вдвое больше «солдат» послать, понял?
— Запланирована эта игра на вторую смену, — пробурчал Филимонов, — на второй и провели бы…
— Проведем завтра же! — оборвал его Князев. — Подрастрясешься, а то совсем заспался, понимаешь! А потом спартакиаду еще организуешь. А там и до конца смены считанные дни… Сообразил? Если нет, соображай…
Юрий Павлович, как бы со стороны наблюдая и за собой, и за своими собеседниками, иронизировал и над собой, и над ними. «Заговор обреченных, — думал он. — Стратеги!.. Эде надо победить. Эх, нашему да теляти… Не видать тебе, Эдя, лаврового венка победителя, как своих ушей!»
Князев, между тем, поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и даже запел потихоньку:
Сладко потянулся и напомнил физруку и старшему, собравшимся уходить:
— Сегодня не опаздывать. Сразу после планерки… У Фенечки день рождения…
— Там же? — спросил Юрий Павлович, лениво позевывая.
— М-гу, — кивнул Василий Васильевич. — Эдя возьмет у сторожа лодку и сплавает…
— Давайте бумажки. Я что! Я всегда пожалуйста. — Физрук смахнул со стола две десятирублевки и спрятал их в нагрудный карман спортивной куртки.
Сразу же после планерки Иван незаметно отделился от шумно переговаривающихся вожатых, вышел через лесную калитку за лагерь и, светя фонариком, направился вдоль забора к заливу. Здесь, над обрывом, насобирал беремце сушняку, сложил костерок и растянулся подле него на земле. Некоторое время лежал и слушал шорох волн под обрывом, сипение сосен и потрескивание веток на огне.
Все рушилось… На планерке вдруг объявили о военной игре. А он-то, Иван, надеялся в конце смены провести поход, ребят настроил, с самого начала смены настраивал, думал о походе постоянно, и вот те на. Игра, а потом еще и спартакиада.
После разъяснения физрука Филимонова, что это предполагается за игра, они трое — Иван, Зоя и Таня Рублева — выступили против. Драчка, — говорили, — не игра будет. Таня яростно отстаивала свой вариант игры, она это здорово себе все представляла: большой район военных действий, различные рода войск, орудия, фанерные танки, укрепления, ходы сообщений, разведка, ночные действия, ракеты, рейды в тыл врага, взятие «языка», прорывы линии обороны. Ничего этого не будет, будет банальная борьба за знамя, как в прошлом году, как в позапрошлом, как десять лет назад.
И не так бы надо было Таню поддерживать, энергичнее надо было! Не ожидал он этой игры, никак не ожидал и просто растерялся, когда понял, что поход срывается. Заговорить же о походе не решился: начальник лагеря и так рта не давал раскрыть. И уж неприятнее всего то, что добрая половина вожатых была за игру завтра же, то есть против Таниного варианта. Вожатые прямо в восторг пришли от этой игры, от предстоящей спартакиады…
«Плохо, — думал теперь Иван, подбрасывая ветки в разгорающийся костерок, — что нас всего четверо. Да, конечно, времени не хватает, да, конечно, дел невпроворот, и все-таки надо было поговорить с другими вожатыми, увлечь их. Теперь вот плакал мой поход. Натрепался, наобещал ребятам!..»
Иван подтянул под себя ноги, сел по-турецки. Нет, неудобно, ноги сразу же устали. Опять лег животом на траву. Ничего-то, — думал он, — по сути и не сделано, все в самом начале. Карту не докончили, эстафету провели, но как плохо, неумело! Плавать многие так и не научились.
«Ребят как следует не знаю до сих пор. А ведь каждый из них на что-то да способен, в каждом есть изюминка, только поискать надо».
С Анной Петровной разлад полный. Хотя со стороны кто посмотрит — тишь да гладь. Как бы само собой произошло разделение обязанностей: Анна Петровна взяла на себя подъемы и отбои, чистоту и порядок, дежурство и другие хозяйственные заботы, он, Иван — все остальное. С ним — учтива, попросишь что-нибудь сделать, не откажется. Но это непроницаемое лицо, от которого так и веет холодом, эта подчеркнуто педагогическая вежливость!
«Слушай, давай начистоту, какого черта!» — так и хочется сказать иной раз. Но ведь не скажешь. Не девочка же, педагог, солидный человек. Может, и он, Иван, накуролесил что, посоветоваться бы, спросить, но как поглядишь на нее, так пропадает всякая охота лезть с разговорами. Наоборот, появляется желание спорить, делать назло…
Не лучше отношения и с начальником лагеря. Этот не упускает случая отчитать за малейшее нарушение режима, а заговори о делах, ускользает, причем ускользает с ловкостью поразительной. И приходится лишь констатировать: «Опять ушел, опять не дал припереть себя к стенке».
«И что за тип этот Юра? Усмехается, наблюдает, иногда таскается за отрядом, снимает на пленку занятия и тренировки. Зачем снимает, к чему? А раскусить его необходимо, прямо позарез надо раскусить…»
«Хорошо и ясно с Таней, с Зоенькой, они сразу же и безоговорочно встали на мою сторону, во всем всегда поддерживают, с ними можно говорить что думаешь, болтать напропалую, дурачиться, смеяться. С Ириной же…»
Иван загляделся на огонь, как он плещется среди сухих веток, с треском корчит их, делает черными, красными, голубоватыми, рассыпает в угли.
Ирина… Да, она тоже с ними, да, они вместе водят отряды по лесу, по берегам, по оврагам, вместе тренируют. Да, она внимательно слушает его, Ивановы, рассказы о лесе, учится ходить по компасу, как примерная школьница, отвечает на вопросы… Иногда и сама рассказывает ему об Ушинском, Макаренко, о своей студенческой жизни, о том, как интересно бывает у них в интернациональном клубе, какие там устраивают вечера и встречи, какая переписка ведется со студентами из Калькутты и Бомбея… Но и только. А ведь хочется, чтобы не так было, ведь он же… Да что там! Стоит только закрыть глаза, как вот она, Ирина… Улыбается, говорит, вот ее ноги ступают по траве, по песку, ступают медленно и легко, крепкие загорелые ноги…
Ивану жарко, он не может найти себе удобной позы, ворочается, снова замирает, опустив голову на руки.
…Как будто какая-то перегородка прозрачная… Он ее постоянно чувствует, эту перегородку. Она между ними. Все видно и слышно, но сделаешь шаг — и лоб упрется в нее… Так и хочется расколотить! Попытался вчера взять Иринину руку в свою, но Ирина вежливо и решительно отняла. Попытался поддержать ее — перелезали через лесной завал — но последовало сердитое движение, и рука у него, у Ивана, повисла в воздухе… в общем, дружеские, деловые, так сказать, отношения, пропади они пропадом!
«В чем же дело?.. Может, есть у нее кто?.. Наверняка есть, как это я раньше-то не подумал?.. Такие интересные мальчики в интерклубе! — сама же говорила». Недаром в нем шевельнулось что-то нехорошее к этим прилизанным лощеным мальчикам… которые за тем лишь и отираются в интерклубе, чтобы подцепить симпатичную девушку…
Иван переломил сухую валежину о колено и подбросил в костер.
— Да, но что делать с походом? — сказал он громко, чтобы отвлечься от мыслей об Ирине.
«Ведь ребята ждут не дождутся… А я приду и скажу — не будет, мол, ребята, похода. И похода не будет, и меня не будет, прощайте, экзамены мне надо сдавать… Да как им в глаза-то после этого смотреть?»
И Ивану вспомнилось, как вчера, когда они с Юркой Ширяевым заплыли далеко и отдыхали, перевернувшись на спину, Юрка вдруг сказал, что уже написал родителям, мол, доставайте путевку на вторую смену…
«Остаться на вторую смену?.. Так ведь не успею же подготовиться, не сдам, и опять год пропадет!.. Вот ведь дурацкое положение, вот ведь заварил кашу, идиотина!..»
И ворочался Иван, и чесал в затылке, и тер виски, и, ничего в конце концов так и не придумав, плюнул. Достал из кармана куртки топографическую карту, подбросил в костер побольше хвороста и занялся изучением местности, на которой завтра предстояло воевать ему с армией Филимонова.
Подгоняемые звуками горна, отряды спешили к линейке и выстраивались напротив трибуны. На высокой мачте ветерок пошевеливал приспущенный на ночь флаг. Горнисты, кончив трубить, встали по стойке «смирно», на трибуну поднялись сонный физрук Филимонов, цветущий, добродушный Василий Васильевич и старший вожатый с бледным, как при головной боли, лицом, но как всегда чисто выбритый и образцово опрятный.
Командиры отрядов по одному сдали рапорты командиру дружины, тот повернулся к старшему вожатому и тоже отрапортовал. Юрий Павлович, откашлявшись, крикнул:
— Здравствуйте, ребята!
— Здрасс!
— Пионеры! За дело Коммунистической партии Советского Союза будьте готовы!
— Всегда готовы! — прогремели пять сотен голосов, и эхо покатилось по лесным далям.
И было в этой мощи что-то такое, от чего у Ивана сжалось сердце. «Ни черта не смогу я их бросить, — подумал он. — Влип я окончательно…»
А уже Юрий Павлович скомандовал: «На флаг смирно!», и строй застыл, и все смотрели на флаг. «Флаг поднять!» — последовала команда, и запели горны, и флаг побежал, как огонек по жердочке, и развернулся, потрескивая на ветру.
Когда старший объявил о военной игре, в ответ раздалось громогласное «ура!».
— Все отряды, — дождавшись тишины, стал пояснять Юрий Павлович, — по жребию делятся на группировки «Север» и «Юг»… Группировкой «Юг» командует генерал Филимонов Эдуард Николаевич, — жест в сторону физрука, — группировкой «Север» — генерал Кувшинников Иван Ильич.
И не успел Иван «взять под козырек», как третий отряд опять закричал «ура!», и, нарушая строй, пионеры окружили Ивана; вихрастые, загорелые, конопатые, курносые — все они страшно обрадовались, что их Иванлич — самый главный во всей армии. Кричали, что надо победить, предлагали, как лучше окружить врага, говорили разом, подняли шум.
Восстанавливая порядок и строй, Иван подумал, что уж если ребята загорелись такой «войной», то можно себе представить, с каким бы восторгом они восприняли игру, которую предлагала Таня Рублева.
Старший вожатый, между тем, стал разъяснять условия игры, и строй мгновенно затих.
Оборону флага предстояло организовать на поляне с травянистым холмиком посредине. Из самых крепких мальчишек своего и второго отряда Иван составил ударную группу под командованием Юрки Ширяева, общее же руководство наступлением поручил вожатому Жене Петухову.
— Твоя задача, Евгений Петрович, — сказал он, — создавать как можно больше шума. Пусть Эдуард Николаевич думает, что ты с войском — главные силы…
— Шум? — хехекнул Женя, нескладный длиннорукий и длинноволосый предводитель «мальчиков-безобразников». — Шум — это мы можем!
— Но на прорыв пойдет вот он, — Иван указал на Юрку. — Твоя задача, Юра — штурм. Район ты знаешь, для скрытого подхода используй каждый овражек, заросли, болота, словом, маскируйся, хитри и главное — не спеши. Евгений Петрович будет делать вид, что усиленно атакует, а ты, тем временем, выискивай слабое место в обороне — и когда найдешь, тут уж… кровь из носу, но прорваться и захватить знамя, а генерала взять в плен!
Юрка кивнул, в серых раскосых глазах его было понимание, и они уже жили предстоящим. Козырнул, посерьезнел и требовательным голосом закричал:
— Удар-рный отр-ряд, ко мне!
Явились вожатые-посредники, с ними была Зоенька и сам Юрий Павлович с кинокамерой. Далеко в глубине леса пропел горн, извещая войска обеих армий о начале военных действий.
Когда наступающие скрылись в лесу, Иван составил из девочек повзрослев подвижный заградительный отряд и его командиром назначил Люду Пинигину.
Оставались еще младшие отряды — сплошная мелюзга.
— Внимание! — крикнул Иван. — Вот знамя. К нему не должна прорваться ни одна душа с белой нашивкой на рукаве. Помните, ребята, от вас зависит, победим мы или проиграем войну.
— Ясно! — за всех ответила худенькая рыжая девчонка.
— Окружите холм тремя цепями! — приказал Иван. — Да плотнее, плотнее! Вот так. Первая цепь — не разжимайте рук вообще. Вторая — срывайте белые нашивки. Третья цепь последняя, позади знамя!
Только успели защитники опоясать холм тремя плотными живыми стенками, как по краям поляны зашевелились кусты, и оттуда небольшими группками с четырех сторон сразу поползли вражеские разведчики. Правда, они не учли, что в траве надо прятать не только голову, но и все остальное, и отсюда, с холма, Ивану отлично была видна эта оплошность наступающих. И все же хитро было придумано, что с четырех сторон сразу: заградительный-то отряд у него один…
— Тревога, тревога! — громко сказал Иван: — Они наступают.
Легкий босоногий отряд Марии Стюарт отделился от цепей и, рассыпавшись по полю, завязал бой с повскакавшими на ноги разведчиками. Тогда из лесу, уже во весь рост, открыто, показались наступающие.
— Ну, держись, моя гвардия! — крикнул Иван, и с этой минуты окружающее для него перестало существовать.
Он видел только атакующих и свои неподвижные цепи, молча стоящие на склонах холма. Он видел потом, как девчонки и мальчишки сдвинули плечики, сплелись руками; видел, как наступающие накатились на эту упругую трепещущую стенку; как двум крепышам удалось прорваться к последней третьей цепи, где они и были «уничтожены».
Однако заградительный отряд, добивая атакующих, совсем рассеялся, и Мария Стюарт никак не могла собрать его.
Тогда-то от кустов слева крупными скачками понеслись к холму мальчишки старшего отряда.
«Главные силы!» — решил Иван и закричал, сделав ладони рупором:
— Люда! Пинигина! На левый фланг! Быстро на левый фланг!
И это была ошибка.
Как только поредевший заградительный отряд схватился с атакующими слева, главные силы вырвались там, где был самый короткий перебег от леса к холму. Они шли сплошной лавой, шли под барабанную дробь, они хорошо знали свою задачу, они быстро приближались, и во главе их была Таня Рублева.
Иван знал, что Таня отличный стратег.
— Отставить, Пинигина, отставить! — что было мочи закричал он, когда прошла минута растерянности. — Отставить, говорю, направо гляди, направо!
Таня Рублева, вся всклокоченная и красная, придерживая на носу очки, врезалась со своими хорошо обученными штурмовиками в цепи защитников. Это был напор, таран, тайфун! На мгновение Ивану показалось, что синие береты поглотили его малышек. Их цепи прогнулись, попятились, стали рваться. Однако защитники не пали духом, они сдирали белые нашивки, работая руками, ногами, всем телом, не исключая, наверное, ногтей и зубов; вокруг холма стоял писк, кряхтенье, выкрики, треск материи и ниток; холм окружила сплошная кольцеобразная свалка. Вот цепкие руки облепили Таню Рублеву, впились в ее синюю куртку, в знаменитые техасы, вот уже тянется рыжая гвардейка к белой нашивке и «с мясом» отдирает ее от синего рукава, вот другая чья-то рука стаскивает с Таниного носа очки…
Тут Иван в изнеможении присел.
Но в следующую же минуту ему стало не до смеха. Таня ощупью выбралась из схватки и, сдернув с себя красный галстук, отчаянно засигналила им.
«Резерв!»
— В цепи, в цепи, чтоб вас!!! — закричал Иван уже охрипшим голосом и бросился растаскивать кучи малы, восстанавливать цепи, призывая защитников к хладнокровию.
Едва успел наладить жиденькую оборону, как новая волна атакующих обрушилась на нее. Танины очки опять сидели на носу и поблескивали совсем уже близко.
— Татьяна Георгиевна, как не стыдно! — возмутился Иван: — Вы же убиты, вы же мертвы!
Но Таня ничего не слышала, она отдавала команды, подталкивала штурмовиков вперед и, как никогда, походила на Гавроша. Стенка защитников была просто-напросто отброшена. Вражеский солдат, красный как морковка, вылез из свалки и, не поднимаясь даже с четверенек, покарабкался к древку. На душе у Ивана стало тоскливо. «Проиграли к чертям!» — подумал он.
Но тут на холм с другой стороны выскочила Зоенька, бывшая посредником между воюющими армиями.
— Коне-ец! — крикнула она и три раза выстрелила из стартового пистолета.
Все застыли. И в наступившей тишине отчетливо стал слышен захлебывающийся горн, который извещал обе армии о том, что знамя группировки «юг» захвачено, а генерал Филимонов Эдуард Николаевич взят в плен.
— Ур-рр-ра-а! — прокатилось по распаренным, взмокшим и взлохмаченным защитникам.
Полковник Рублева с досады плюнула и пошла прочь.
— Ну, Татьяна Георгиевна… — Иван догнал ее и зашагал рядом. — Задала ты нам жару. Не атака, а блеск!
— Ой, ехида! — Таня, решив, что над ней смеются, даже приостановилась. — Да если бы не этот упрямый осел Филимонов, посмотрели бы еще, кто кого? Говорила же олуху: усиль оборону! Так нет, уперся: лучшая, говорит, оборона — это наступление…
— Таня, — сказал Иван, — да ей-богу, совесть твоя чиста. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Ведь разнесла же мои цепи в пух и прах. И не будь у меня такого молодца, как Юрка Ширяев…
— Нет, ты это серьезно? Ничего была атака? — Таня пристально посмотрела на него.
— Взгляни, — Иван показал на растрепанных, грязных и раскрасневшихся защитников, которые шумной толпой направлялись в лагерь.
Таня взглянула, и оба рассмеялись. Подошел Юрий Павлович и, укладывая камеру в чехол красной кожи, сказал, что он прямо-таки в восторге от кадров, которые удалось отснять.
В лагерь пошли вместе. Иван хотел поскорее увидеть Юрку Ширяева и услышать рассказ, как это случилось, как ему, Юрке, удалось прорваться?
Поглядев на старшего, молча шагающего рядом, Иван вспомнил свои вчерашние раздумья у костра и неожиданно для самого себя сказал:
— Слушай, Юрий Павлович… А я ведь решил остаться в лагере. Остаюсь… еще на одну смену.
— Да-а? — удивился старший, замедляя шаги.
И вдруг краска залила его постоянно бледное и невозмутимое лицо, он даже как-то весь растерялся, даже сосну задел плечом.
— А… как же с экзаменами?
— Да сдам я экзамены! — ответил Иван, не замечая перемен, происшедших со старшим. — Подумаешь, сложность…
И опять пошли молча, каждый думая о своем.
А в это самое время с другой стороны в лагерь возвращалось смешанное воинство: победители и побежденные. Центральной фигурой здесь был, разумеется, Юрка Ширяев. Свернув знамя, он нес его на плече, неуважительно нес, небрежно. Широкая скуластая физиономия его горела, одна щека была в грязи, волосы прилипли ко лбу. Юрка торопился рассказать вожатому, как ударный отряд прополз на животах по непролазному болоту и вышел в тыл «белых», вышел почти к самому штабу. Как пришлось повалить на землю часового, связать брючными ремнями, предварительно заткнув рот его же кепкой. Как потом, придерживая штаны, они рванули что было сил к знамени, которое со стороны болота почти не защищалось. Все это Юрка спешил рассказать Ивану Ильичу, ну, и этой задаваке Пинижихе. Если, конечно, спросит…
Прошло уже две недели новой смены. День выдался пасмурный, с утра лил дождь, переставал и снова припускал. Иван сидел в беседке и наносил на карту маршрут будущего похода.
К походу было все готово. Новички, «разбавившие» старую гвардию, были натренированы, план разработан, припасены ножи, топоры, фонари, палатки, соль, спички, сухари, а главное, приготовлены автомобильные камеры для плотов.
С этими камерами хлопот было больше всего. Пришлось съездить в город, поднять на ноги своих друзей, клянчить, требовать, даже поллитровку ставить шоферам. Двадцать зиловских и мазовских камер, хоть и в заплатах, — не шутка.
Несколько дней потом третий отряд ходил перепачканный клеем, в клею были пальцы, рубахи, штаны и даже носы.
И вот все готово, прогнозом погоды Иван остался доволен, синоптики обещали дождь, а это означало, что будут грибы…
Теперь предстояло самое нудное — выбить у начальства разрешение. А как тут надеяться на разрешение, если вчера только он, Иван, поругался с Князевым?.. Стычка произошла из-за того, что отряд косил сено. Второй день косил. Маленькую литовку Иван выпросил у лагерного сторожа, пообещав за ее эксплуатацию стог сена. Ровную полянку с невысокой, удобной для косьбы, травой они нашли неподалеку от лагеря, и дело пошло.
Иван показал, как держать литовку, как переставлять ноги и подсекать траву, затем передал литовку Боре Анохину, сам же встал вплотную за его спиной; и первые несколько шагов косили вместе. Потом Иван — так делал когда-то дед — ослабил усилие и, в конце концов, убрал руки совсем. Боря же продолжал махать литовкой, пока не закончил прогон; и хотя рядок получился неширокий, а много травы осталось нескошенной, Иван похвалил Борю. Лицо у Бори раскраснелось, он вытер взмокший лоб рукавом и так поглядел на ждущих своей очереди пацанов, как будто хотел сказать: то-то же! А вы — «враль» да «враль»!..
Все шло отлично, один другого сменяли косцы, светило солнце, пахла трава, лужайка уже наполовину была в душистых валках, как вдруг один из новеньких, из прибывших на вторую смену, порезал палец. Не литовкой даже и порезал, а об осоку. Иван послал его в медпункт прижечь и забинтовать. А через полчаса на покос явился начальник лагеря.
— Прекратить немедленно! Они перережутся косой, понимаете! Вы что, шутите! За решетку меня хотите посадить!?
И как ни доказывал Иван, как ни успокаивал кипящего гневом Василия Васильевича, — ничего не помогло. Князев приказал сторожу, подошедшему на шум, забрать литовку.
«Ни черта он не разрешит поход, — думал Иван, вспоминая эту стычку. — И тогда что же делать? Отказаться? Теперь, когда все готово? Когда затрачено столько сил и времени на подготовку?.. Ну уж, дудки!..»
Иван поднялся и, поглядев на часы, пошел в палату. Из-за дождя тренировки в лесу пришлось отложить, а было решено заняться обработкой корней, сучков и пней, собранных в разное время на берегах залива и валявшихся без дела на террасе. Тот же, кто уж совсем ничего не смыслит в резьбе по дереву, мог рисовать.
В палате было мусорно, пионеры сидели на кроватях, строгали или рисовали. Щепки, россыпи карандашей, краски, обрывки бумаги на столе, на тумбочках, на полу.
«Изостудия!» — усмехнулся про себя Иван и, присев на край своей кровати, стал потихоньку наблюдать.
Художники почесывали в затылках, пачкали языки цветными карандашами, глаза то и дело искали что-то на потолке, носы посапывали. Некоторые забились в отдаленные уголки, уединились, прикрывали свои творения от посторонних.
— Не подглядывай ты, враль, тут и так тошно!
— У кого брусок? Боча, дай брусок, у меня нож тупой.
— Пацаны, у кого есть ультрафиолетовая, пацаны?
— Ха-ха, такой и не бывает, краски-то!
В палате незаметно появился старший вожатый и тоже несколько минут молча наблюдал за пионерами.
До обеда оставалось полчаса, и Иван объявил, что работы пора сдавать.
Безобразные корни, пни и коряги превратились в мартышек, в крокодилов, медведей, в корабли, в индейцев, рыцарей, птиц, стариков и змеев-горынычей.
— Слушай, да они у тебя поголовно таланты, — заметил старший.
— Наконец-то нас начинают признавать, — подмигнул Иван.
Рисунков тоже было много. Зеленый лес, коричневые горы и синие-пресиние моря; летели на всех парусах бригантины, в небо врезались ракеты, цвели цветы, прыгали полосатые тигры, гремели воздушные и морские сражения.
А у мальчика, с виду тихого и печального, был целый альбом. Иван и раньше замечал, что один из новеньких рисует, но с расспросами пока не приставал. И вот…
— Избушка пасечника, — сразу же узнал он. — Смотри, Юрий Павлович, всякий ведь поймет — изба заброшена, чувствуешь?
— Запустение, сиротливость… — согласился старший.
Еще рисунок — сосна, еще — семья бурундуков, ребята у костра, ромашки, целое море ромашек.
— Это на пасеке, — определил Иван, — только там они такие крупные.
— Ага, на пасеке, — подтвердил и Витя, художник.
Уже прибегали из столовой дежурные и предупреждали, что обед стынет и что все отряды уже едят, только вот третий опаздывает; уже Анна Петровна выстроила отряд у террасы и велела следовать за собой, а Люда Пинигина все еще дорисовывала что-то, пристроившись в уголке. Но наконец и она сунула Ивану листок и убежала догонять товарищей.
Иван глянул — ничего, на первый взгляд, особенного… Акварельными красками нарисованы четверо пионеров, стоящих у стены. Один из мальчишек конопатый, другой маленький, большеголовый, третий крепкий, скуластый, на девочке платьишко горошком… все четверо оборванные, на лицах ссадины. Перед пионерами стоит фашист с автоматом, с засученными рукавами, без каски. «Помощь пришла…» — стояло под рисунком. Помощь — это бородатый партизан, только что, видно, выскочивший из кустов позади автоматчика. Ясно, что сюжет навеян прочитанными книжками, виденными фильмами, обычный детский рисунок… Если бы не… если бы не эти розовые щеки палача, не его загоревшая гладкая голова, не толстая, капризно отставленная нижняя губа, так похожая на губу…
«Ненавидит она его», — подумал Иван.
— Дэ-э, — протянул он и подал рисунок старшему, интересно, как он прореагирует?
— Неплохо, неплохо… — сказал Юрий Павлович, но лицо его осталось невозмутимым.
— Жизненно, не правда ли?
— Способная девочка, — охотно согласился Юрий Павлович.
«Девочка! — подумал Иван. — Ты отлично знаешь, как зовут эту девочку и чья она дочь. И все ты понял, и в фашисте ты узнал Васю, так что не хитри…»
— А у этого партизана прямо-таки твоя борода… — Юрий Павлович коротко взглянул на Ивана, и оба рассмеялись.
— Слушай, Юра, есть разговор.
— Тет-а-тет, что ли?
— Да, лучше с глазу на глаз.
— Пошли тогда ко мне.
У Юрия Павловича была своя кинокаморка. Так он называл крохотную комнатку в хозяйственном корпусе, служившую раньше складом лопат, метел, граблей и прочего дворницкого инвентаря. Теперь комнатушка была забита бачками, склянками, жестяными банками с кинолентой, на столе стоял проектор, перемоточный механизм, валялись пачки химических реактивов.
— Надо непременно показать ваши работы всему лагерю, — заговорил старший, усадив Ивана на единственную табуретку. — Ведь это и есть, черт побери, развитие в ребятишках творческого начала! Нужно обязательно распространить это… Только ведь заштампуют, — вдруг погрустнел Юрий Павлович. — Наши вожатые заштампуют! Ты хоть знаешь, что стал, так сказать, отцом штампа?
— Какого? — удивился Иван.
— Модным стало водить детей в лес. Вожатая, которая не делает этого, считается абсолютной дурой… Я на днях случайно наткнулся на отряд бабы-яги неподалеку от лагеря. «Дети, — говорит эта особа, — посмотрите: перед вами береза. А там вон осина». А дети чуть не хором: «А мы знаем». На что баба-яга кричит: «Ты бы помолчал, Егоров! Вечно больше всех знаешь!» Ну, что скажешь?
— Идиотизм, конечно… но слушай, Юра, у меня к тебе дело. Я ведь пришел просить твоего согласия на поход.
— Да? — старший помолчал. — Догадываюсь, что это будет нестандартный поход…
— Как тебе сказать? Обычный поход, только со сплавом на плотах, ну и без продуктов почти.
— Без?
— Без.
— На подножном корму?
— В основном.
— Ага, питание такой пустяк, что им можно пренебречь?
— Я подсчитал вес необходимых грузов и получилось, что нам не унести всего. Вначале это меня озадачило, а потом подумал: а что? Даже интересно! И полезно… Кое-что мы все-таки берем, сухари, например.
— Сухари? — Юрий Павлович поднял бровь. — Откуда же сухари?
— Уметь надо, — рассмеялся Иван. — Контакт с поварами, и дело в шляпе. Помаленьку подсушивали, все равно несъеденный хлеб идет завхозовским поросятам.
— Тэ-экс, — сказал Юрий Павлович. — Ну, а чай — без сахара?
— Ягоды, Юра, ягоды.
— Викинг, истый викинг! — вроде бы восторженно пропел старший, но глаза его сделались холодными.
— Да, — спохватился Иван, — с нами пойдет Ирина Дмитриевна. Посмотрит, что и как. Потом поведет своих тем же маршрутом.
— Ну конечно же!.. Здорово! — говорил Юрий Павлович, а глаза стали еще напряженнее и холоднее.
— Значит, ты согласен?
— Кадрики получились бы отменные, чует мой нос. Я бы и сам с вами пошел, кадрики будут что надо. Но… — старший цокнул языком, — голову на отсечение, Вася поход не разрешит. Бесполезно даже и разговор начинать.
— Тогда вот что, Юрий Павлович… к Васе я не пойду. Надоело. Да и чувствую — не уломать мне его, ускользнет, даже если к стенке припру, ускользнет. Не применять же физическую силу? Ты уж возьми Васю на себя, ты его лучше знаешь, да и вес у тебя больше, ты второе лицо в лагере… А не разрешит, — добавил Иван, собираясь уходить, — поход все равно будет. И такой, каким я его задумал. Но это так, между нами… Желаю успеха, Юра. — Слегка тиснул старшего за плечо и отправился к отряду.
Юрий Павлович, оставшись один, сел на табуретку и с минуту сидел, уставившись в одну точку.
«Если б я знал, — думал он об Иване, — что тобой движет? Если б я мог заглянуть к тебе в самые потроха… Кто ты? Машинка, которую завели, крутнули и… Так вроде нет. Наивный малый, начитавшийся героических книжек? Тоже вроде нет… ты, скорее, буйвол, чем восторженный юноша. Так что же все-таки тобой движет? Честолюбие, желание прославиться? Но какая тут, к дьяволу, слава? Одни шишки на лбу… Любовь? Да, эта Ирина славная бабенка, и она ему нравится. Но как это все увязать? Не увяжешь, чепуха одна… Ведь каждым человеком, если содрать с него шелуху, движет простая, как… как грабли, страстишка. Один упирается на работе из-за денег, другого сжигает тщеславие, третий зарабатывает квартиру, четвертой доказывает своей избранной, что он не лыком шит; пятый уходит в работу от сложностей века, как пьяница в водку… ну, есть еще, говорят, призвание… Может быть, и есть. Может, вот как раз такой случай?.. Чего ради Иван с темна и до темна возится с пацанами, чего ради идет напролом, чего ради затеял такой поход? Ведь это же… это черт знает что! Без продуктов. Корнями, что ли, они будут питаться?»
И вдруг Юрий Павлович поймал себя на том, что ему неодолимо хочется пойти с Иваном, что он уже не может не пойти. Как и у всех людей на свете, у Юрия Павловича тоже была «страстишка», даже две. Одна — всем известная и нескрываемая самим Юрием Павловичем. Это кинолюбительство. И другая, — главная и тщательно скрываемая. «Препарирование людишек» — так он называл свою неутолимую жажду докапываться до тайная тайных человеческих характеров и поступков. Тут он мог пойти на все — лишь бы докопаться до сути, до подноготной.
Выкурив подряд две сигареты, Юрий Павлович закрыл на ключ свою кинокаморку и зашагал к административному корпусу.
— Так, значит, на плотах? — переваривал Василий Васильевич только что сообщенную ему новость.
— На плотах, — подтвердил Юрий Павлович, покуривая.
Разговор происходил все в том же кабинете, из окна которого открывался вид на залив. На гвозде как всегда висел бинокль, а на столе бесшумно работал вентилятор, поворачиваясь на своей оси, как бдительный страж неба — радар.
— Возвратится третий отряд, пойдет отряд Ирины Дмитриевны, — добавил старший бесстрастным тоном. — А чтобы знала, как и что, она тоже присоединяется к Ивану Ильичу.
— Бросит отряд и пойдет? — усмехнулся начальник лагеря.
— Ну, почему же? А Зоенька зачем? Зоя Прокопьевна справится одна. А Ирина, ты это, Васильевич, не забывай, — практикантка, ей полезно знакомиться со всем новым. И связывать ее действия мы не очень-то вправе, это не наша работница.
— Все Кувшинников решил, все расписал! — вскипел Василий Васильевич. — Да только одного не учел: никакого похода я не разрешу! Хватит с меня того, что каждый день дрожу, как бы чего не случилось! В лес поголовно все стали таскаться, а змея укусит, а заблудятся, а мухомора нажрутся? Вам что, вожатым? А я за все в ответе. Сплав на плотах! Нет уж, увольте, я в тюрьму не хочу. Ишь, стервец, какой стал! Ну что захочет, то и делает! Вчера косу пионерам в руки дал, сегодня другое… Я ему сейчас устрою поход, я ему сейчас покажу кузькину мать! — и, весь багровый, начальник лагеря включил радиостанцию, потянулся к микрофону.
— Остынь, Васильевич! — слегка побледнев, старший протянул руку и выключил радиостанцию. — К чему эмоции там, где нужно шевелить мозгами? Кувшинников в поход пойдет, кипятись не кипятись, он, понимаешь, наобещал ребятишкам, готовил их, тренировал. И теперь, конечно, уж не может…
Князев хмуро глядел на старшего из-под бровей.
— Я понимаю тебя, Васильевич, — выдержав взгляд начальника, спокойно сказал Юрий Павлович. — Дело рискованное, но ничего, видно, не поделаешь, придется дать согласие. Не дашь, уйдут тайно, ночью или…
— А я вот что сделаю… Я сейчас же распоряжусь никаких продуктов третьему отряду не выдавать. Пусть тогда попробуют уйти!
Тут старший едва сдержал улыбку.
— В том-то и дело, что они идут без продуктов.
— Как это? — брови у Василия Васильевича полезли на лоб.
— Да вот так… На подножном корму.
Князев вскочил на ноги, прошелся по кабинету раз-другой в растерянности. Юрий Павлович наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц.
— А черт с ним! — вдруг сказал Князев и рубанул воздух ладонью. — Пусть идут.
— Это что, официальное разрешение? — теперь настал черед удивляться старшему.
— Никакого разрешения! Просто я не знаю уже, что и делать. Арестовать Кувшинникова? Так ведь милиции здесь нет…
«Хотел бы я знать, — Юрий Павлович даже в кресле поерзал, — откуда такая покорность судьбе? И что она означает?»
— И еще… Васильевич, я хотел попросить тебя — отпусти меня в город.
— А кто, скажи, твою работу за тебя будет делать? Я, что ли?
— Имею же я право!… Сегодня всю ночь выл, как шакал, зуб разболелся… — старший состроил кислую мину, будто бы трогал языком больной зуб.
— Ну, давай, — думая о чем-то своем, согласился Князев. — Только недолго.
— Как сложатся дела, — развел руками старший. — Пломбу, видимо, придется ставить…
— А попутно разузнай там на заводе, — снова недобро нахмурился Князев, — как он, Кувшинников, на работе? Тоже, может быть, не чают избавиться…
— Понятно, — глубокомысленно произнес старший.
— Да не забывай, — напомнил Князев уже совершенно другим, помягчевшим голосом, — сегодня Эдя именинник…
— Договорились! — с готовностью согласился Юрий Павлович и поднялся с кресла. Выйдя на крыльцо, постоял с минуту в раздумье, потом махнул рукой и заспешил к своей кинокаморке.
Отряд сильно растянулся по тропе, и надо было сдержать первых, уплотнить колонну. Поэтому, как только подошли к Китимским оврагам, Иван скомандовал: «Привал!», — сбросил на землю огромный абалаковский рюкзак и, разминая плечи, помахал руками.
Мальчишки было в спор:
— Фу, мы не устали даже…
— Сразу давайте!
— Нечего делать!
— Тю, овраги… видали мы зверей!..
— На штурм, Иванлич!
А Мария Стюарт, покосившись на вожатого, затянула тоненько: «Не знаем страха мы, нигде для нас преграды нет…» Храбрецы, конечно, подхватили: «Всегда нас выручат в беде клинок и пистолет…»
И уже покатилась, покатилась по лесу «песенка старых капитанов», которой он, Иван, совсем недавно обучил ребят:
Иван сел на траву и спиной привалился к рюкзаку, давая этим понять, что он с удовольствием послушает песенку, даже подпоет потихоньку, но что разговоры насчет «мы не устали» излишни; привал, и точка.
Он все еще был взвинчен и мысленно переживал начало похода. А события развивались так…
Часа два спустя после разговора в кинокаморке, Иван встретил спешащего куда-то старшего, и тот сказал ему, что Князев, как и следовало ожидать, против похода, но зато он, Юрий Павлович, наверняка пойдет с отрядом, только об этом пока молчок.
Тогда сделаем так, решил про себя Иван: грузы упакуем с вечера. Поднимемся ни свет, ни заря, когда лагерь еще будет спать, отнесем рюкзаки за лесные ворота и вернемся обратно. Как ни в чем не бывало по горну поднимемся, умоемся, пойдем на линейку, потом — на завтрак, потом приберем палату и территорию возле палаты. А затем, как обычно, отправимся в лес… на дверях же оставим табличку: «Ушли в поход, вернемся через три дня».
Но что-то не нравилось Ивану в этом плане, и он все раздумывал — что? И когда надо было уложенные и составленные в углу палаты рюкзаки выносить, он переменил решение.
Уходили в открытую, на глазах у всего лагеря.
И все утро Иван был в напряжении, ждал: вот-вот появится Вася и устроит скандал. Отряд умывался, спешил к центральной линейке, завтракал; прибрали в палате, подмели вокруг палаты, разобрали рюкзаки, выстроились в колонну, тронулись. Никто не задержал, когда шли по территории лагеря, никто не остановил у северных лесных ворот. И только когда колонна зашагала по тропе в лес, из-за кустов появился вдруг старший вожатый. За собой прямо по траве Юрий Павлович волочил огромный рюкзачище. Пионеры, видя это, засмеялись.
— Что у тебя там, кирпичи? — спросил Иван, догадываясь, что Юрий Павлович просто не может поднять рюкзак, так он тяжел.
— Думаю, что сахар и жиры не будут все-таки лишними… — кряхтел Юра, пытаясь залезть под рюкзак и оторвать его, таким образом, от земли.
Вначале Иван хотел рассердиться, но видя, что старшего прошиб пот, а рюкзака он так и не одолел, отобрал у него эту махину, взвалил на себя, а Юре отдал свой, тоже нелегкий, но посильный.
— Что-то все тихо-мирно, даже не верится, — негромко сказал он старшему.
— Да я вот тоже думаю, что бы значила эта тишина? — ответил Юрий Павлович, поправляя лямки рюкзака.
Двинулись.
И не успели пройти километр-два, как сзади показался физрук Филимонов. Колонна только что преодолела длинный увал и вползала в сосновый бор. Ивану, шедшему в хвосте, хорошо была видна серая лента дороги, вьющаяся вниз по склону. На ней-то и замаячила маленькая фигурка физрука. Он махал руками и кричал, а что кричал, можно было без труда догадаться…
— Направляющий, шире шаг! — передал Иван по колонне, и вскоре маленькая фигурка пропала за косогором, исчезла из виду.
Однако на первом же привале Филимонов догнал колонну.
«Ну, — решил Иван, увидев потного разопрелого физрука, — скандала все-таки не миновать».
Поднялся и пошел навстречу.
Но Филимонов, когда к нему подошел Иван, просто сказал, что не имеет-де права он, физрук, не пойти с отрядом, что это его долг. Не поверил Иван ни единому слову физрука, но раздумывать особенно было некогда.
— Что ж… замыкайте тогда колонну, Эдуард Николаевич. После вас не должно оставаться ни единой души.
— Хорошо, — согласился Филимонов и тут только увидел старшего вожатого, занятого киносъемкой колонны на привале.
Так и оставил Иван физрука с круглыми от удивления глазами.
«Как бы там ни было, — думал теперь Иван, поглядывая, как приближается арьергард, — а идем. Удачно бы все обошлось, а там… победителей не судят. Только быть начеку. Только ни шагу, не обдумав!».
Никто, пожалуй, кроме самого Ивана, не знал, что прежде чем отправиться с отрядом в путь, он обдумал каждую мелочь. Сколько усилий и времени потрачено на подготовку, сколько ночных часов просидел он над планом и картой, сколько пролито пота на тренировках!.. И все-таки непредвиденное может случиться. В этом Иван отдавал себе отчет.
«Бледный у нас будет видок, случись что-нибудь. Неспроста Филимонов здесь, станет следить, вынюхивать, наматывать на ус, потом доложит Васе…»
Дав передохнуть и замыкающим, Иван поднялся, взмахнул альпенштоком: «Подъем!» — и взвалил на себя рюкзак. Тотчас же ожил большущий бивуак, а впереди, насколько хватало глаз, глубокими причудливыми провалами лежали Китимские овраги.
— Не забывать технику спуска и подъема по склонам! — напомнил Иван и первым, не спеша и опираясь на альпеншток, стал спускаться по круче, заросшей черемухой, кривыми березками и акацией.
В сотне шагов от первого оврага был второй. Сзади, за спиной у Ивана карабкалась «старая гвардия»: Ширяев, Мария Стюарт, Муханов, Боря Анохин. Все раскраснелись, пыхтят, разговоры поутихли, но держатся пока молодцами, даже помогают друг другу. Поскользнулась Люда Пинигина, и Юрка ловко схватил девочку за руку, втащил на уступчик. Однако Пинигина, видимо, решила, что это уж чересчур, что этак ее за «слабачку» посчитают, чего доброго! Отняла руку, независимо тряхнула головой.
Юрка насупился.
«Эх, ты! — мысленно пожурил Иван строптивую королеву. — Обидела парня ни за что, ведь он же по-дружески…»
И тут Иван вспомнил о Люсе Ивановой.
— Юра, — позвал он.
— Что, Иванлич?
— Ты вот что… Ты здесь останься, дождись Люсю Иванову. Она у нас самая слабенькая и наверняка уже выдохлась. Только не говори, вот, мол, меня оставили помогать тебе, ни в коем случае! Как будто так вышло, ну, отдохнуть решил или… В общем, придумай что-нибудь, не обидеть бы… А поручаю тебе, как самому крепкому в отряде.
— Хорошо, Иванлич! — повеселел Юрка. И сбросив рюкзак, сразу же растянулся на траве возле самой тропы.
Теперь о Люсе-хиленькой можно было не беспокоиться. А основания для беспокойства были. Еще в начале первой смены мать Люси наказывала и ему, Ивану, и Анне Петровне: «Люсеньку мою в воду не пускать, на солнце ей нельзя, нагрузки физические противопоказаны, не нервировать ее, не будить слишком рано, холодной водой умываться не разрешать. Ведь какими только болезнями она не переболела!» — И следовал перечень сложнейших медицинских терминов.
Так наказывала мама Люси Ивановой. А он, Иван, глядел на хилое создание с просвечивающими сквозь кожу голубыми жилками и думал: «Выходит, ничего-то ей нельзя, выходит, жить почти нельзя?»
Он тогда еще усомнился в таком множестве недугов, сумевших уместиться в тонюсеньком тельце, его тогда еще удивил какой-то вызов в умненьких глазах девочки… «Да, — казалось, говорил ее взгляд, — я больная, я не такая как все!..»
«Залюбили вы ее, вот что! — И про себя решил: — Боже упаси возиться с девчонкой!»
Конечно, было… Раза два вернулась из лесу с головной болью, раза два зачихала после купания, но, лишенная гнетущей маминой опеки, очутившись среди горластых, ничего не боящихся, подвижных, компанейских девчонок и мальчишек, Люся-хиленькая постепенно начала оживать. Солнце, сосновый воздух и движение — много движения! — делали свое дело. Уже после окончания первой смены Люсина мама нашла свое чадо свеженьким, загорелым и веселым. На второй же смене расцвет Люси Ивановой продолжался.
И все-таки перед походом Иван колебался, долго колебался. Оставить в чьем-то отряде? В чужом отряде? И, потом, оставить — значит, что-то убить в ней, что-то растущее и крепнущее?
Мысли от Люси перекинулись на другие заботы, которых у руководителя похода хоть отбавляй. Хорошо в походе быть «рядовым», иди себе, любуйся ландшафтом, дыши полной грудью, тебя ведут, тебе скажут, когда привал, ты не заблудишься, тебе не надо выбирать место для ночлега, размышлять над компасом и картой… А вот руководителю…
То, что отряд сильно растягивался на марше, очень беспокоило Ивана. Этак они доползут до речки только к вечеру, а хорошо бы пораньше. Ведь до наступления темноты надо успеть поставить лагерь, приготовить ужин и многое другое. Но и спешить нельзя. Длинный караван, змеящийся по оврагам, — как единый организм, и он, Иван, должен хорошо представлять, каково сейчас этому организму, каждой его частичке.
А в это самое время Люся Иванова из последних силенок карабкалась по склону вверх. Ногу старалась ставить туда, где трава была выбита шедшими впереди, руками хваталась за кусты и так поднималась на один шаг. Потом был еще шаг, еще один, еще. Альпеншток она потеряла в первом же овраге: выронила, он и укатился вниз.
Сердце колотилось нещадно, спину под рюкзаком жгло, ноги сделались как две веревочки. Привычно ровная земля то вставала перед Люсей как стена, то косо проваливалась в пропасть. В кедах было скользко, будто кто налил туда сметаны. И обидно было, что она, Люся, самая последняя, сзади только физрук и Анна Петровна.
Их негромкие голоса здесь, на склоне, слышались отчетливо.
— Ну, я бы никогда не решилась, — глухо говорила Анна Петровна. — Взять на себя такую ответственность… А я так поняла, что раз старший вожатый идет с отрядом, значит, поход разрешили…
— В том-то и дело, что Иван самовольничает… А я вижу — уходят… И это… Как физрук, я был обязан пойти. Никуда не денешься…
— Что делается, господи, что делается!.. И какой же Иван Ильич тоже! Ничего не скажет… я-то ведь не посторонний человек, правда?
— Так вы, наверное, и самого-то главного не знаете? Что отряд идет без продуктов…
— То есть как без продуктов?
— Ничего не взяли на складе совершенно!
И тут Люся услышала какой-то нехороший смех Анны Петровны, отчего сделалось страшно. Голоса же внизу слились в одно сплошное бормотанье, но через минуту опять явственно донесло голос Анны Петровны:
— Нет, я с ума сойду!..
И голос физрука:
— Как только ребятишки запросят есть, я потребую повернуть обратно…
— Без разрешения, без продовольствия, — снова заговорила Анна Петровна. — А места-то какие! Я понимаю пройтись, красивые пейзажи посмотреть, но тут же… У меня уже, знаете, неплохое мнение стало складываться об Иване Ильиче, но эта его затея…
— Он забывает, что идет с пацанами, а не с солдатами. Жарища как в пекле!
— Вы взгляните вон на ту девочку, — понизив голос, сказала Анна Петровна.
— Ноги едва тащит, — прогудел физрук.
— Не надо было брать ее, ни в коем случае. Девочка насквозь больная, слабая…
«Господи, уж не обо мне ли?.. Это же я насквозь больная…» Люсе стало не по себе, и ноги у нее подогнулись.
А как ей хотелось вместе со всеми! Целую ночь она проплакала, от обиды трудно было дышать. «Почему я не такая, как все, почему?» — спрашивала она мокрую подушку.
А утром еще раз попросила вожатого, так попросила!.. Он долго на нее смотрел. Смотрел, смотрел, а потом… положил руку на плечо и сказал: «Хорошо, Люся, ты пойдешь с нами».
Ах, как зазвенели колокольчики в ушах! Хорошолюся, хорошолюся, тыпойдешьснами, тыпойдешьснами! И вот теперь…
— Эй, девочка, слышишь? — услыхала Люся, очнувшись. — Дождись нас, мы сейчас! — это сказал физрук. Сказал, а потише добавил: — Придется тащить на себе.
«Тащить? Кого тащить? — мысли у Люси совсем смешались. — Меня тащить? Да ведь засмеют же! А Иван-то Ильич увидит? Да что же это, что же это?..»
И Люся, закусив соленую и мокрую губу, упала на четвереньки и так заработала руками и ногами, что вмиг выползла наверх. Не передохнув даже, вскочила на ноги, бросилась к спуску и чуть было не наступила на развалившегося в траве Юрку Ширяева.
— Ффу! Чёй-то устал… — пожаловался Юрка.
— Курить надо больше, — пролепетала на ходу Люся.
Но вдруг остановилась. Ей сделалось жаль Юрку. Лежит тут один…
— Давай руку, что ли! Давай-давай, пошли, а то… — Она тревожно оглянулась.
Широкая Юркина физиономия была сама бестолковость.
— Ну! — требовала Люся и вся дрожала от нетерпения, так что Юрка, как загипнотизированный, протянул ей руку.
Старший вожатый Юрий Павлович устал, как черт, но был доволен: удалось отснять такие кадры! Он то забегал вперед и ловил в объектив ползущие со дна оврага крошечные фигурки, то панорамировал, то прятался в кустах и снимал оттуда крупным планом лица, ноги, спины с рюкзаками.
Теперь он залег на краю обрыва, нацелился на спускающихся по противоположному склону Ирину и парнишку, похожего на бочонок.
— Ну, как? — весело спрашивала Ирина отдувающегося Севу Цвелева.
— В порядке, — Сева расплылся, польщенный вниманием.
— Устал, поди?
— Овражки ничего-о! — басит Сева, выбирая ногой уступчик почти над самым плечом Ирины: склон крут. — Мне бы чего поесть, я бы тогда…
— Поесть? Да ты и так вон как пончик, — с улыбкой обернулась Ирина. Но вдруг споткнулась, потеряла равновесие и, ойкнув, покатилась вниз.
Кувыркнулась несколько раз и застряла — ноги вверху, голову прижал рюкзак, лицо в траве, и, видно, никак ей не сообразить, где земля, где небо?
Посмеявшись над собой, жалобно позвала:
— Бо-оченька, миленький, скорей!
— Беда мне с вами, — отечески басит Боча, помогая вожатой выпутаться из лямок рюкзака.
Поднялась, быстро огляделась, не видел ли кто «акробатического этюда», одернула брюки и черную куртку с красным воротничком, поправила прическу.
— Спасибо, Сева, спаситель ты мой, — нежно сказала и пригладила Бочин чубчик.
— Бжалст! — с достоинством фыркнул Боча.
Ровное жужжание камеры оборвалось, Юрий Павлович усмехнулся своим мыслям, отполз в тень березы, принялся менять кассету.
Ирина же, так и не заметив старшего, прошла мимо и стала спускаться в следующий овраг. Она уже порядком устала, два раза срывалась с крутизны и летела вниз, а на склон иногда приходилось взбираться чуть ли не ползком; удивлялась, что ноги у нее, оказывается, не такие уж и сильные, как ей думалось, даже слегка сердилась на них; и все равно настроение было отличное. И думала она о том, как много интересного приключается с ней этим летом…
Вспомнилась первая вместе с Иваном вылазка за лагерь.
— Ну, вот ромашка, смотрите, — говорил Иван и приминал руками траву вокруг цветка, — это же целый мир! Есть что-нибудь стройнее? Есть что-нибудь проще? Совершеннее? Вы только посмотрите…
И странно ей, Ирине, было видеть, как бородатый верзила, опустившись на колени, разглядывает и умиляется обыкновенной ромашке.
«Что это? Детская восторженность? Удивление дикаря? Или он играет, изображает из себя кого-то не от мира сего?»
— А давайте им насорим, — говорил Иван. И бросал на муравейник клочок бумаги. — Завтра посмотрим, что будет…
На следующий день бумажка была на самом краю муравьиной кучи.
— Терпеть не могут посторонних предметов! — торжествовал Иван.
А пионеры… Конечно же, они смотрели на него, как на чудотворца, конечно же, они были после этого у него в руках, и тут он принимался рассказывать о муравьях такие истории, что уж и она, Ирина, забывала, что она не пионерка и что разговор-то идет о каких-то ничтожных букашках…
«Нет, он или играет, или ненормальный», — думала она.
Любопытство, желание разгадать «загадку», недоумение, зависть, восхищение, ирония, сочувствие — все перемешалось в ней.
А потом еще и ревность. Если бы он одну ее приглашал в свои вылазки, а то ведь и Таню…
«Она ему нравится, это ясно, — думала Ирина, одолевая почти отвесную кручу. — Конечно, Таня славная, а я эгоистка… Говорю — «славная», а сама-то радуюсь, что она некрасивая, что в поход-то он пригласил не Таню, а меня. Фу, какая противная эгоистка!..»
Но как себя ни обзывала, как ни убеждала, что любить ее не за что и никто ее, такую, не полюбит, настроение никак не портилось, а наоборот…
Наверху накапливался отряд. Рюкзаки летели на землю, путешественники блаженно опрокидывались на траву, отдохнувшие присоединялись к группе, в центре которой с огромным мотком веревки стоял Иван и что-то там объяснял.
Привалившись к сосне, Ирина смотрела, как землепроходцы появляются из-за кромки оврага, будто вырастают из травы. Щеки горят, волосы взмокли, глина на коленках, на локтях и на ладонях.
— Ни-ичего себе!
— Да-а-а…
— Эй, ребя, ребя, я раз так кувырнулся!
— А я снял ботинки, босиком хоть бы хны!
— Я думал, как это устают? Врут, поди, а сегодня…
— Пацаны, пацаны, Витька на пятой точке весь склон проехал, ха-ха-ха!
— Иванлич, Иванлич! Я думал — как это устают? Вот говорят: я устал… Я не верил — врут, поди! — конопатый Гена Муханов непременно всем хотел поведать, как он впервые в жизни устал. Он прямо истекал довольством оттого, что понял, что это такое.
Ирина глядела на Гену, на Ивана, улыбалась, у нее тоже ныло в коленках, а от ремней рюкзака болели плечи.
Внезапно на площадку выскочили, рука в руке, Люся-хиленькая и Юрка Ширяев, навьюченный двумя рюкзаками.
— Пацаны-ы-ы, Ширяй на буксире!
— И правда…
— Зава-а-ал!
— Качать Люсю!
— А мы-то: хиленькая…
— Дурачье, — нарочно сердился Юрка, — все вы без понятия…
Шум вокруг них еще долго не унимался. А у Люси, наверное, сил хватало лишь на то, чтобы застенчиво улыбаться.
Весь походный костюм Анны Петровны был перепачкан глиной, розовые щеки подрагивали, и ясно было, что из последних сил она старается сохранить достойный вид.
«Тоже падала, бедная», — подумала Ирина.
Светло-зеленые глаза Филимонова были злыми, тело видного, представительного мужчины разопрело, рубаха и рыжеватые волосы потемнели от пота. Немного передохнув, Филимонов поднялся, подошел к Ивану, отозвал его в сторонку, и они о чем-то крупно заговорили, размахивая руками. Затем физрук возвратился к своему рюкзаку и стал извлекать из него топор.
— Забрались, — сердито сказал он Анне Петровне. — Впереди заболоченный овраг, придется переправу наводить.
Отойдя шагов тридцать от табора, Филимонов взмахнул топором и рубанул по молоденькой и прямой, как свечечка, сосне. Ирина, догрызая свой сухарь, так и замерла с полным ртом. Потому что Иван, до этого лежавший в кругу пионеров, которые тоже хрустели сухарями, вскочил и побежал.
С ходу дернул физрука за плечо и сказал ему что-то в лицо. Филимонов огрызнулся, снова взмахнул топором. Так-тах-х-х! — эхом разнесся удар по дереву.
— Кончай!!! — закричал Иван и, перехватив занесенное топорище, толкнул физрука в грудь.
Ирина похолодела. Весь табор был на ногах. Кто-то из девчонок вскрикнул. «Господи боже, они дерутся!» — пробормотала Анна Петровна.
Оставив позеленевшего Филимонова у раненой сосны, Иван подошел к Ирине.
— На, спрячь, — рука, протянувшая топор, подрагивала. — Тут лоб разбил… твержу им: любите живое дерево, любите живое дерево. Ругаюсь чуть не каждый день… То им, видите ли, палочка нужна, то кору на лодочки сдерут, то просто руки чешутся… А он одним махом все мои проповеди — к черту!
И, отойдя к мальчишкам, неестественно спокойным голосом известил:
— Ну, ребята, начнем наводить переправу.
Мальчишки оживились, загалдели, двинулись за вожатым к обрыву. Иван привязал один конец веревки к сосне, другой намотал на руку, а Севе Цвелеву подал моток:
— Стравливай и гляди, чтобы не запуталась.
Ирина подошла к обрыву и вместе со всеми смотрела, как Иван, осыпая под собой склон, спускается в глубокий овраг, по дну которого текла речка с глинистыми заболоченными берегами. Веревка, кольцо за кольцом, убегала вслед за Иваном. Вот он там, на берегу, разделся, вот уже только голова торчит из мутной воды да поднятая рука с веревкой, и видно, что у него засасывает ноги, а он делает рывки: то покажутся плечи и спина, то опять одна голова. Ирине захотелось выхватить у Севы веревку и потащить что есть силы назад, на берег. Она дотронулась было до Севиной руки…
— Не мешайте, не мешайте, Ирина Дмитриевна! — отстранился Сева.
Притихшие было мальчишки снова загалдели: «Вылез, вылез! Сейчас мы, эх! Я первый, я первый!»
Веревка змеилась теперь за Иваном на противоположном склоне оврага. Вот он обмотнул ее вокруг корявой березы, потянул, уперся ногой в ствол, и длиннющая веревка стала подниматься, распрямляться, медленно повисая в воздухе, соединяя берега.
Вблизи лагеря они с ребятами не раз переправлялись по веревке от дерева к дереву, учились этому альпинистскому способу, но здесь было совсем другое. Овраг, глубоченный овраг. Оборвешься — в воду! У Ирины даже холодок побежал по спине, когда Иван подвесился к веревке, натянул ее, как струну, и, скользя по ней, стал переправляться.
Пацаны уже образовали очередь, им не терпелось, их не пугала ни высота, ни «а вдруг?»
Иван стал помогать Юрке Ширяеву зацеплять карабины. Проверив надежность обвязки, он завинтил замки у карабинов, подал Юрке конец длинного шпагата и подтолкнул Юрку за вытянутые ноги. Выпрямившись и распластав руки, как крылья, лицом в небо, Юрка заскользил вдоль веревки в замедленном полете. Сева Цвелев едва успевал стравливать шпагат. На середине, над самой речкой, Юрка остановился, глянул вниз и, быстро-быстро перебирая руками, подтянулся к корявой березе. Обвязка и карабины с помощью шпагата были возвращены обратно, и очередной путешественник стал готовиться к переправе.
И так один за другим, один за другим. Распираемые ощущением полета, мальчишки издавали воинственные крики, так что эхо то и дело металось между высокими берегами.
Филимонов с Анной Петровной копошились внизу, искали удобный брод, Юрий Павлович, перепачканный глиной с ног до головы, лазил по склонам с кинокамерой. Настала очередь Ирины.
— Ну, как самочувствие? — спросил Иван, принимаясь деловито завязывать на ней страховочные ремни.
— О, благодарю, но я бы предпочла вертолет…
— Ирина Дмитриевна не любит острых ощущений?
И подергал сначала грудную обвязку, а потом набедренную.
— Слушай! — возмутилась Ирина. — Ты не можешь поделикатнее? — И шлепнула его по руке.
— К сожалению, — развел он руками, — я вынужден не церемониться, так как дело касается вашей безопасности… — И другим тоном: — Не жмет?
— Нет, — крутнула она головой.
В следующую же минуту Ирина висела на двух карабинах.
— Не забудь вытянуться, — напомнил Иван. — И не хватайся за веревку, обожжешь ладони.
— А ты сам-то как? — спросила Ирина.
— А я… — он смотрел на нее и улыбался, о чем-то думал. — А я отвяжу веревку, и — маятником… Иначе кто же отвяжет этот конец веревки?
— Значит — маятником? Ну и сумасшедшая голова! — Ирина оттолкнулась ногами от дерева и, охнув, полетела куда-то, полетела, испытывая восторг и ужас одновременно. Ей казалось, что кровь запузырилась у нее в жилах, а сердце стало большое и вытянутое, наподобие дыни…
Солнце клонилось уже к закату, когда Иван увидел впереди целое море камышей, по которому лениво катились шелестящие волны. Узнавая и не узнавая то место, где зимой разговаривал с колхозником, везшим солому, Иван нашел глазами полуразвалившееся строение, про которое колхозник сказал, что это бывшая водяная мельница. Близ мельницы в камышах угадывались островки, и Иван, чтобы сэкономить время, решил не искать дорогу, а идти напрямик.
Под ногами зачавкала тина, у самых глаз закачались сиреневые метелки камышин; Иван прокладывал тропу и думал о том, как лучше организовать предстоящие работы.
«Муханова с бригадой — по грибы. Пусть освободят рюкзаки и…»
«Ширяева назначить бригадиром строителей. Палатки будут ставить».
«Мария Стюарт с девчонками пусть вяжут жельё. Дело новое, надо потолковее объяснить… Шпагат потребуется… у кого же шпагат?.. Лозу будет резать Анохин с бригадой… собрать все ножи, какие есть. Тальнику здесь, вижу, навалом… Только сказать, чтобы прутья выбирали прямые и не толще пальца… И надо обязательно объяснить этим двум бригадам, что от них зависит, будет завтра рыба или нет…»
«Анну Петровну попросить возглавить бригаду поваров… А Люсю Иванову и еще двух девочек — в помощницы. Боча — костровой».
Наконец Иван почувствовал под ногами твердое и, треща подстилкой из прошлогоднего камыша, проломился к острову. Осмотрелся. Речка накрутила в этом месте омутов, вокруг которых росли ракиты, наделала островков и полуостровков, сплошь покрытых яркой, никем, видимо, не топтанной травкой.
«Место что надо, — думал Иван, выбирая площадку для лагеря. — Дед бы сказал: «Эко, паря, покос-то, травинка к травинке!»
Покуда колонна выползала из камышей, Иван обежал весь островок и осмотрел мельницу. Собственно, от мельницы остались одни стены, покосившиеся, вросшие в землю. Особенно истлела северная стена, альпеншток свободно вонзался в трухлявую древесину. Но мельница была огорожена пряслом из жердей… Потрогав одну такую жердь, Иван убедился, что она крепкая, и решил, что лучшего материала для плотов и желать не надо.
Плотину, видимо, давно размыло, только огромный черный омут напоминал, что когда-то здесь кружилась и шумела большая вода. Все вокруг мельницы поросло лебедой, полынью и коноплей, кое-где виднелись неспелые еще колоски пшеницы да подсолнухи — наверное, правнуки оброненных некогда зерен и семечек.
Собрав у мельницы бригадиров, Иван усадил их в кружок и стал разъяснять, кому что делать. А под конец сказал:
— Между бригадами объявляется соревнование. Ребята из той бригады, которая потрудится лучше других, получают звание капитанов будущего флота, ну, и разумеется — фуражки с кокардами…
— Ого-го-го! — зашумели бригадиры и уже было заспорили, у кого больше шансов получить эти самые фуражки.
Но Иван, хлопнув в ладоши, попросил тишины и как можно строже сказал:
— По местам! За дело. Смотрите — солнце!
Бригадиры посмотрели на солнце и разошлись по лагерю, чтобы поднимать бригады, кричать командирскими голосами.
И дело понемногу пошло. Остров стал напоминать растревоженный муравейник: тащили хворост, воду, вбивали рогульки для костра, разворачивали палатки.
— Небрат! — кричал Юрка Ширяев на художника Витю Небратова. — Куда ты тянешь угол-то? Видит, что перекосилось, нет, тянет!
Художник только моргал черными задумчивыми глазами и опять делал не так…
— Полотно чтоб звенело, ребята, — напомнил Иван, подойдя к строителям. — Тогда никакой дождь, лей он сутки, не страшен. Поняли? Чтоб звенело…
И направился к Анне Петровне, отдыхающей в сторонке.
— Пищу? — удивилась Анна Петровна. — Какую я могу приготовить пищу?
«Вот ведь какая…» — подумал Иван, а вслух сказал:
— Обыкновенную. Ребята ушли за грибами. Рыбы добудем. Маргарин есть. Чай заварим смородиновый. Даже сахар имеется, ну, и сухари…
— Вы даже не удосужились поставить меня в известность, что сорок человек ведете на подножный корм, — сердито заговорила Анна Петровна. — Это же додуматься надо!.. Мне и в голову не могло прийти, что вы решили без продуктов… Да я бы ни за что не позволила вам такое издевательство над детьми. Ни за что!
«Вот и отлично, что я тебя не поставил в известность».
— Вы только руководите, Анна Петровна, девочки станут вам помогать.
— Боже, боже, — Анна Петровна уставилась в одну точку и долго молчала.
— Ну, Анна Петровна, вы же видели, сколько грузов мы несли. Как бы еще и продукты эти уволокли?
— Так объяснить мне можно было? Как-то посоветоваться? Ведь я не посторонний человек. Ох, Иван Ильич, Иван Ильич… Идем без разрешения начальника, без продуктов, у меня в голове не укладывается, как так можно!..
— Да все отлично будет, вот увидите… Вы только возглавьте поваров, лучше же вас никто не приготовит.
— Польщена, — деланно рассмеялась Анна Петровна. — Хоть в этой области вы признали за мной кое-какие способности… — И отвернулась от Ивана, стала развязывать рюкзак.
— Так как же, Анна Петровна?
— Ну, если вы уверены, что будет из чего…
Иван потоптался, потоптался и пошел прочь. А не хотелось. Вот ведь впервые, пожалуй, она высказалась откровенно, тут бы ему подхватить и тоже — откровенно, чтобы не было этой натянутости отношений между ними, чтобы — по душам. Но опять не вышло! Отвернулась. Не извиняться же, не просить прощения?
«А почему бы, собственно, и не попросить прощения? — вдруг подумал он. — Если честно, то действительно я…»
Подумал бы, отчего это застывшее лицо, эти однозначные «да», «нет», «хорошо»?.. Ни разу не вступила в спор, просьбы его выполняла, все молча, все с тем же непроницаемым лицом, все с той же внешней невозмутимостью.
«И ты привык к этому, забыл, что она живой человек, а значит — и самолюбие, и ранимость… Как же об этом не помнить каждую минуту? Какой ты, к черту, воспитатель тогда? Она, может быть, все это время страдала? Ведь, разобраться если, неглупая же она тетка…»
Задумавшись шел Иван по лагерю и не заметил, как перед ним появился Гена Муханов, а с ним и его бригада. Рюкзаки их были пусты. С виноватым видом Гена протянул Ивану горстку червивых грибочков.
«Одно к одному», — подумал Иван.
— Ты хорошо искал? — спросил он, хотя мог бы и не спрашивать, знал, что если уж Мухолов ничего не нашел, значит грибов действительно нет. Этот под землей бы увидел…
— Да-а… — протянул Юрий Павлович за спиной у Ивана.
— Вот что, Гена, — невесело сказал Иван, — начинай-ка заготовку корней. Помнишь, мы пробовали на вкус корни рогоза в заливе?
Гена кивнул.
— Ну вот. Закатайте штаны, и — пошел. Не теряйте ни секундочки. А мы с тобой, Юрий Павлович, идем к вязальщицам.
Девочки под руководством Ирины раскладывали на траве ярко-зеленые прутья лозы и переплетали их шпагатом.
— Слушай, ты можешь объяснить, что они делают? — спросил старший.
— Жельё, Юрий Павлович, жельё… Это, понимаешь, дедовский метод. Вот наплетут они желья, и мы перегородим им речку. Частокол видел? Ну, нечто похожее. Вода будет процеживаться сквозь жельё, а рыбе куда? А рыба пойдет возле стенки искать обход и найдет щель. Через эту щель и попадет в ловушку, в котец. Котец тоже из желья, такая загородка…
— Как же из котца?
— Сачком.
— А ты уверен, — не унимался Юрий Павлович, — что рыба в этих краях так наивна, что полезет в… котцы?
— Полезет, Юрий Павлович, полезет. Рыба — она во всех краях наивна. Только бы засветло наплести желья, рыбой завалимся, я же рыбачил, знаю. А дед говорил, помню, что эти самые котцы многих спасли здесь в Сибири… — И, обращаясь к вязальщицам: — Девочки, плотнее вяжите, прутик к прутику, туже. Как я показывал. Ровненько, потуже, чтоб только самая маленькая рыбешка проходила между прутьями.
— Взял бы да и показал еще раз, — тихонько пробормотала Ирина, не отрываясь от своего занятия.
Иван присел рядом и, отобрав у нее концы шпагата, стал показывать.
— И на какую же рыбу ты рассчитываешь, Иван Ильич? — спросил опять старший. — Камбала, щука или, может быть, форель?
Тут вязальщицы посмотрели на Ивана — интересно, правда, что за рыба поймается?
— Я вижу, Юрий Павлович о рыбе имеет представление лишь по консервным банкам, — рассмеялся Иван.
— Оно, знаешь, надежнее как-то, из банок-то…
— Гольян и пескарь, — ответил Иван, а сам вязал и вязал. Пальцы его как бы вспоминали привычные когда-то движения, когда еще «Ваньша» с дедом… — Рыба, конечно, тьфу! Мелюзга. Так называемая «непромысловая», но все-таки рыба. И в таких вот глухих речушках, омутах и озерах, как здесь, ее бывает густо. Много пищи для нее… И чем еще хороши гольяшки и пескарики, так это тем, что в ухе развариваются вплоть до косточек. Бери и всю сразу…
— Э-эх! — сглотнула слюнки Мария Стюарт.
Вязальщицы рассмеялись, а Иван заверил:
— Ничего, девочки, свяжете каждая метр, всего лишь метр, и мы перегородим речку. А завтра сварганим такую уху, что… — отдал Ирине шпагат и решил пойти поторопить с лозой: ее явно не хватало.
Солнце, между тем, угрожающе красное, висело уже над самыми камышами. Тальники наполнялись сумраком.
Пришлось бросить на заготовку лозы бригаду строителей и всю кухонную команду. И началось состязание со временем. Усталые, голодные мальчишки, путаясь в зарослях лозы, остервенело рубили ее, резали, таскали охапками и сваливали там, где сплеталось жельё.
Бригада Гены Муханова, тем временем, возилась в камышах, выдирая из тины корни рогоза.
катилась над островами песня вязальщиц, затеянная Марией Стюарт.
Ночь накрыла омуты, лагерь; затихли камыши, вода в речке стала черной. Последние метры желья довязывали в темноте, надежда поставить ловушку засветло рушилась. Иван видел, что работают все из последних сил; труднейший переход по жаре измотал, к тому же одни сухари… Он сам уже зверски проголодался, а что говорить о мальчишках! Неприятное сосущее чувство тревоги и сомнения все усиливалось. На ужин только корни, ну и чай еще…
Корни рогоза лежали у костра, как гора диковинных бананов. И как на бананы набросилась на них проголодавшаяся гвардия.
Стараясь прогнать невеселые мысли, Иван раздирал зубами мучнистые волокна и разъяснял Юрию Павловичу, который брезгливо ковырялся в куче корней:
— Это же, Юрий Павлович, не просто камыш. У нас в деревне эту вот мякоть называют мукой. Помню, уйдем с ребятами на дальнее озеро и — целый день загораем, купаемся, а потом надерем муки́, лежим на солнышке, едим, хорошо!
— Слушай, — Юрий Павлович запустил-таки зубы в белую сердцевину корня, — так они и по вкусу напоминают банан.
— А я тебе о чем? — обрадовался Иван.
Теперь у всех, кто уселся вокруг костра: у вожатых и пионеров — рты были набиты белейшей мучнистой мякотью, зубы работали вовсю, жевали сосредоточенно, молча, энергично; жевал и угрюмый физрук Филимонов, и даже Анна Петровна незаметно от других съела один корешок. Сморщилась, но съела.
«До чего докатились!» — вдруг подумал Иван и чуть было не рассмеялся, так поднялось настроение от вида набитых ртов, оттого, что прочитал это — «до чего докатились» — на лице у Анны Петровны, которая попросила Люсю Иванову передать еще одну такую «штуковину».
А когда наелись и напились чаю, осовели, стали засыпать прямо тут, у огня. Тогда Иван, оставив бригадиров, велел отряду укладываться спать. Прогонять никого не пришлось, все молча разбрелись по своим палаткам.
Оставшимся предстояло самое трудное — поставить котцы.
Иван смотрел на притихших и сонно глядящих в огонь бригадиров и думал, что подняться сейчас от костра и полезть в темень, в воду, в комарье для этих мальчишек будет подвигом. Уж коль его самого развезло, коль у него у самого от зевоты сводит скулы…
Он негромко сказал бригадирам, что если сейчас не поставить котцы, то завтра не будет рыбы. Откладывать же до утра нельзя: самый большой улов бывает ночью. Сказал и поднялся. И, ни слова не говоря, поднялись за ним бригадиры.
На берегу сбросил с себя куртку, кеды, стянул трико, в одну руку взял топор, в другую осиновый кол и полез в черную жутковатую воду, А за ним, обхватив скатки желья, полезли бригадиры. Так началось это ночное сражение, о котором долго потом будут вспоминать все, кто в нем участвовал.
Иван забивал топором осиновые колья в вязкое илистое дно, ребята разворачивали жельё, привязывали его шпагатом к этим кольям. Воздух ныл от злого комарья, ноги увязали, работа продвигалась туго, стенка из желья получалась кособокая, неровная.
— Только не спешить, мальчики, только не спешить. Делать все как следует, — уговаривал Иван и проводил по лбу грязной мокрой рукой. Под рукой хрустело от комаров, сосущих кровь.
— Слушай, Иван Ильич, — позвал с берега Юрий Павлович, подтаскивающий к воде жельё, — а не запалить ли нам фонари? Складу их в ведро, а ведро на вас — как прожектор?
— Идея, — согласился Иван. — Распорядись, Юрий Павлович, пожалуйста.
Фантастически стало вокруг. С берега, из темноты, бил сноп света, а в этом свете — рыбаки, перепачканные тиной, по грудь в воде. Всплески, шлепки по щекам, по груди, по спине. Кто-то зацепился за корень и рухнул вместе с жельём, кто-то запутался в траве, и, кряхтя, вырывал ноги.
Иван что есть сил дубасил топором по кольям, загоняя их в дно, показывал ребятам, как натягивать жельё. Руки, ноги, все тело работало как машина, но на пределе. Он понимал, расслабься сейчас на секунду — усталость одолеет, придет отупение и равнодушие ко всему на свете. А потому — двигаться, махать топором, тащить, рвать, резать, подбадривать мальчишек: ведь им труднее втрое. И снова лупить по расплющенным, измочалившимся верхушкам кольев. Удар, удар, еще удар, еще, еще!
— Юра, — время от времени просил он Ширяева, — двинь-ка меня по спине, у меня руки заняты. Да только посильнее: комары жрут!
И Ширяев аппетитно бил вожатого по спине, Иван громко благодарил и крякал от удовольствия. Измотавшиеся, сонные, стонущие под тучами гнуса рыбаки немного веселели при этом и просили друг друга тоже пошлепать по спине, да посильнее…
Было уже около часу ночи, когда Иван поставил последнюю распорку в потайную щель котца и разогнулся. Река была перегорожена неровной зеленой стенкой из прутьев. Начиная дело, дед, бывало, говорил: «Ну, Ваньша, зачнем, благословясь». А когда все было готово, любил пофилософствовать: «Глаза страшатся, а руки делают…»
— Все, ребята, герои вы мои! — выдохнул Иван.
Пока обмывались в чистой воде да одевались, Иван натянул на сачок частенькую мерёжку, которую предусмотрительно позаимствовал у лагерного сторожа.
— Ожидать, конечно, что уже попало, не стоит, — сказал он бригадирам, молча наблюдавшим за его действиями. — Мы тут перебаламутили все… но попробуем. А вдруг какой-нибудь дурачок и заскочил…
Бесшумно подойдя к котцу, запустил в него сачок и осторожно повел по дну. В левом крыле котца не было ничего — одна трава. Иван снова завел сачок — тоже трава, но по тому, как затрепетал сачок, понял — что-то есть.
На берегу выбросили траву, и на мерёжке запрыгали небольшие рыбки с черными спинками и серебристыми брюшками — гольяны.
— Штук десять будет, — прикинул Гена Муханов.
— Это за каких-то двадцать минут, — сказал Иван, окончательно успокаиваясь. — Все, мальчики, — спать. Спать и спать сколько влезет. А утром будем черпать рыбу.
Едва дотащив ноги до палатки, Иван блаженно растянулся между Юрием Павловичем и богатырски спящим Филимоновым.
— Ну, викинг, задал ты всем денек! — хрипло сказал старший.
— Да и я упахался, старик, ой-ой-ой.
— Ты вот что мне скажи… Ну, а если завтра не будет рыбы в этих твоих котцах?
— Будет, Юра, будет. Теперь-то можно спать спокойно.
— А если нет, снова — корни?
— Найдем, Юра, что-нибудь найдем…
Юрий Павлович покурил, посветил в темноте угольком своей сигареты и опять заговорил:
— Странный ты малый, викинг! Не пойму я тебя, хоть убей… Вот смотрел, как ты надрываешься с этими котцами, и думал: «На кой ему все это, на кой черт это самоистязание?»
— Ты в конструкторском работаешь? — вместо ответа спросил Иван.
— Да…
— Не нравится?
— А… такая же дыра, как везде.
— Невеселый ты человек, Юра.
— Чего ж веселого… Помнишь у Екклезиаста?.. «Кто умножает познания, тот умножает скорбь»… Я, понимаешь, рос в некотором роде вундеркиндом. Дед — профессор, величина!.. Отец тоже был большим человеком… Мне не надо было ходить в библиотеки или рыскать по букинистам. Стоило протянуть руку, и я мог взять с полок в дедовском кабинете все, что угодно: Спенсера, Гегеля, коран, Энгельса, Ницше, «Исповедь» Толстого… Ого-го, я задавал задачки учителям! Они, бедные, не знали, как от меня избавиться. А все почему? Да потому что сами они интеллектуально ленивы. Я же презираю этот вид лени больше всего. А потом уже в институте я задавал задачки преподавателям общественных дисциплин… Да что они могут? Если тут, — огонек Юриной сигареты в сумраке палатки описал дугу и остановился у его гладкого небольшого лба, — больше, чем у них, если иные из них сами не верят в то, о чем говорят с кафедры… Отсюда, викинг, мой скептицизм и мой пессимизм… Позднее, когда началось, так сказать, мое познание жизни, я тоже встречал таких: говорят высокие слова, толкают лозунги, призывы, а сами не верят… — Старший затянулся сигаретой и продолжал: — Я часто менял места работы, изъездил полстраны, побывал на севере и на юге, и чем больше познавал жизнь, тем тоскливее мне становилось. Я смотрел на этих «гитарных» мальчиков с патлами и думал — пещерные люди! А ведь и они идут нам на смену. Откуда они, что их породило, какая почва питала? — задавал я себе вопрос. И пришел к выводу — их воспитали такими. Все родятся одинаковыми, все в виде чистых досок, что напишешь, то и будет. Да только писать-то должен умный человек… А возьми хотя бы наш лагерь… Ведь кого только не встретишь среди наших вожатых! Здесь и завскладом, и пожарник, и мальчики-безобразники, и девчушки-хохотушки, в общем, люди, которые не очень нужны на производстве. Хороших работников начальники не любят отпускать. Ну вот баба-яга… Это же тупица, каких свет не видывал! Помнится, ты сказал не так давно… «Меня с детства приучили делать все на совесть, если уж взялся»… А какой смысл, викинг? Какой смысл во всей твоей деятельности? Что от этого изменится? Разъедутся твои пацаны по домам, и их будут воспитывать родители, школа, на нуль сведут следы, которые ты, допустим, и оставил в психике парнишки. Вытравят! Пшик из всей твоей кипучей деятельности получится. Потому что здесь железный круг: невоспитанные родители посылают детей к невоспитанным же педагогам. И получаются уж вовсе испорченные люди, которые затем сами становятся родителями и педагогами. И выхода из этого круга нет…
«Нытик! Распустил слюни, слушать тошно!» — чуть было не сказал Иван, но сдержался. Чувствовал, что Юрия Павловича надо бить его же оружием — логикой.
— Во-первых, не все родители и не все школы плохие, — заговорил Иван, — а во-вторых, знаешь, Юра, мне уже не раз приходилось сталкиваться с такими вот рассуждениями: все скверно, все прокисло, весь мир — дыра, ну, хоть ложись да помирай! И каждый раз я слушаю и думаю… если человек критикует всех и все, то сам собой напрашивается вывод: человек этот считает себя не каким-нибудь там…, а причисляет себя к умнейшим, к мыслителям. А коль так, думаю я, вот ему и простенький вопросик: «Что же ты предлагаешь?» Да! Что ты, все понимающий и все познавший, предлагаешь? Ведь наверняка у тебя есть свои соображения, их просто не может не быть! Иначе ты бы давно должен был, ну… повеситься или… А коль живешь, значит, на что-то надеешься, значит, у тебя есть, по-научному говоря, своя позитивная программа… Вот и тебе, Юра, я задаю этот простенький вопросик: «Что ты предлагаешь?» Какие у тебя соображения насчет системы воспитания? Очень бы хотелось услышать, честное слово!
— Хм… — Юрий Павлович помолчал, закурил новую сигарету. — Ну, есть у меня свое мнение, но толку-то что…
— А ты говори, говори… мне это, понимаешь, интересно. Я ведь, признаться, до самого последнего времени никогда не задумывался…
— Понимаешь, Ваня… первое, что, по-моему, надо сделать — это… пять, ну десять детишек, а к ним приставлены воспитатели и преподаватели… Вот когда будет индивидуальный подход, согласись! А когда их сорок обормотов на шее у молоденькой учительницы, ну, не анекдот ли рассуждать об индивидуальном подходе!
— Утопия, Юра, — вздохнул Иван. — Это бы люди только и гнули хребет, что на воспитание…
— Ах, как отлично бы! — воскликнул старший. — Ах, как выросло бы мое уважение к таким людям! Которые поумнели до того, что поняли бы: святая святых — это забота о будущем. Общество, помешавшееся на воспитании карапузов, — это, как я считаю, сверхразумное общество. Вот в каком обществе я бы стал оптимистом! Вот когда я, не жалея пота и нервов, потрудился бы! Я готов камни дробить, черт побери, отхожие места чистить, сжигать себя на работе в таком обществе!
«Удобная у тебя позиция, ничего не скажешь…» — подумал Иван. Вслух же спросил:
— Ну, хорошо, а как же быть с порочным кругом «невоспитанные воспитатели — невоспитанные дети»? Ведь воспитателей-то сто́ящих с божнички не снимешь?
— Во-от! В обществе, занятом, в первую очередь, воспитанием подрастающего поколения и это бы решалось разумно. Надо, чтобы цвет нации шел в детские садики, в интернаты, в школы, в пионерские организации воспитателями, учителями, преподавателями. Понимаешь? Цвет нации! Ведь главный фронт здесь, ведь здесь решается все! — Юра помолчал, разжигая потухшую сигарету, и продолжал хрипловатым голосом: — Пока же самые способные, самые умные идут в науку, занимаются физикой, математикой, биологией… А почему? Да потому, что они читают газеты, книги, слушают радио. А там то и дело сообщается о потрясающих открытиях, то и дело поются гимны в честь ученых. Ученым создают все условия, для них строят целые города. Хочет этого молодой человек или нет, а на него это действует, он принимает решение. И правильно делает, трезво рассуждает. Он откроет эффект, разработает принцип, уследит какую-нибудь элементарную частицу, станет известным, будет удовлетворен, обеспечен. А в системе воспитания? Да самое большее, чего он достигнет, это уйдет на пенсию заслуженным учителем республики. Кому они известны, заслуженные, кроме своих учеников? А вот мальчики, открывшие эффект, это да! О них во все трубы трубят. Так что ты прав, викинг, тысячу раз прав — иди в науку… только тогда не пытайся заряжать меня оптимизмом! Я смотрю на тебя и думаю — этот смог бы, у него бы наверное получилось… Но ведь уйдешь. И тем самым ты меня еще раз убеждаешь в моей правоте..»
— А знаешь, Юра, никуда я, пожалуй, не смогу уйти… Во всяком случае с университетом решил обождать. Выводы делать, конечно, рановато, но мне кажется… привязался я к пацанам, нравится мне с ними возиться, честное слово! И я полностью с тобой согласен, что главный фронт здесь. Вот они спят в палатках, сорок маленьких человечков… будущие мастера, хирурги, учителя, космонавты, командиры, будущие отцы, матери, будущие люди… и от нас с тобой зависит — какими они станут. Это страшно ответственно и страшно интересно… Да и вообще ты мне наговорил столько важного, серьезного, что я еще долго, наверное, буду осмысливать твои слова. Но я не могу с тобой согласиться в главном. По-твоему выходит: надо ждать, пока общество решит все проблемы воспитания. А сейчас? Бездельничать? «Я-то, мол, вижу, что плохо, знаю, как должно быть, но что я могу один? Отдельные, мол, личности прогресса не делают». Нет и нет, Юра! И еще раз — нет! Человек, по-моему, тогда человек, когда в любых условиях делает максимум возможного! Понимаешь? В любых условиях… Вот скажи откровенно, что ты думаешь о Князеве, что он за личность?
— Кто такой Вася?.. — Юрий Павлович помолчал, видимо колебался. Потом заговорил вполголоса: — Вася, он… неудачник. Все однокашники его обскакали: директора, главинжи, а он кто? Начальник заводской пожарной охраны. Сам понимаешь, небогато для пятидесяти-то лет… И вот лагерь… Здесь он хозяин, шишка, здесь он многое может себе позволить, здесь сбываются его мечты о шикарной жизни… И ведь на хорошем счету! Сколько комиссий было, все довольны, да и на заводе считают: лучше Князева начальника лагеря не найти. То есть лагерь — это за ним прочно. А лагерь, что же, запустил — и работает. Ну, иногда посмотреть, пройтись, нет ли каких отклонений, чтобы спокойнее, чтобы на душе не скребло. А ты, викинг, — помеха, опасная помеха в этой «машине»… Смотри. — И, перейдя на шепот: — Эдя, конечно, послан, чтобы все такое, за что можно зацепиться потом, примечать… Эдя, само собой, дуб, а Вася хитер и может при случае горло перегрызть. Это если его поглубже задеть.
— Вот, Юра, мы и добрались до главного… Все-то ты видишь, знаешь и разумеешь. И Васю ты презираешь. Осуждаешь и его самого, и его порядки. Но ведь сам-то водишься с Васей и с тем же Эдей. Как же так? А? Если ты с ними, тогда и ты такой же, тогда я тебя спрашиваю: а судьи кто? Почему ты до сих пор не взял Васю за горло? А вместе с ним и все его порядки?
— Легко сказать…
— Трудно, согласен, решиться на такое. Но иного выхода нет. Тут или — или. Или ты поступаешь по своим принципам и убеждениями, и пусть набьешь шишек, но будешь уважать себя. Или ты проживешь спокойно этаким безобидным пессимистом, критиком из-за угла… — Иван замолчал, почувствовав вдруг огромную усталость.
Молчал и Юра.
— Давай-ка поспим, — предложил Иван. — Завтра чуть свет на рыбалку.
— Давай поспим, — согласился старший, но долго еще после этого курил, думал.
Все стихло над белым лагерем. Лишь временами кричала спросонок лысуха в камышах да от реки доносило неясные всплески. У Ивана вдруг поплыло перед глазами, поплыло, сладкой пеленой стало заволакивать голову…
Анна Петровна, красная от огня, сказала, что можно приступать к завтраку. Тотчас же горнист, толстощекий важный парнишка, вскинул горн, и над островом прозвучал самый желанный для всех сигнал. Табор оживился, зазвякали ложки, чашки; доставали сухари, спешили к костру, где стояли закопченные, дурманяще пахнущие ведра с ухой.
Первым попросил добавки Сева Цвелев. И потом просил еще два раза. Наконец, шумно вздохнув, он повалился на бок, и тотчас же сделался центром внимания.
— Боченька, жив?
— Уши, ребята, вроде теплые…
— Боча-бяшка, дать гольяшка?
— Лопнешь ведь?
— Не бойтесь, — подумав, возразил Боча. — Живот… он имеет такое свойство — растягивается…
Гена Муханов внимательно изучил кружку со смородиновым чаем.
— Девчо-онки, — тянет он и уморительно морщится. — Девчонки, что же вы божью-то коровку сварили?
— Ай, молчи ты, Мухолов! — сердится Люся-хиленькая, главповар по чаю. — Никакая там не коровка, это конопушка с твоего носа свалилась!
После завтрака бригады занялись всякая своим делом. Незадолго до обеда Иван пошел проверять, как продвигается работа.
— Ну, что ты намалевал опять! — тиранила бригадир Пинигина своего подчиненного художника Витю Небратова. — Там же одинокая сосна, а не телеграфный столб! Ой, горе мое…
Иван взглянул на карту, которую они вычерчивали, и остался доволен: на бумаге значилась уже речка Китим с омутами, мельница, разлив и окружающий лес.
Геодезисты в это время замеряли ширину и глубину Китима, скорость его течения, а результаты замеров приносили сюда, к Люде и Вите, картографам. Данные эти нужны были для предстоящего плавания на плотах. Какой величины строить плоты, какова должна быть их осадка, сколько строить плотов — все можно было рассчитать, имея под рукой эти данные.
Только что от геодезистов прибежал Гена Муханов.
— Иванлич, Иванлич, — возбужденно заговорил он. — Ох, и хитрые же утки…
Оказывается, пробираясь камышами вдоль Китима, геодезисты наткнулись на утиный выводок. Мама-утка подала знак тревоги, и утята, маленькие черно-желтые комочки, на глазах у пионеров мигом куда-то подевались. Пацаны переглянулись и затихли, пораженные чудом: вот только что был целый десяток головок, клювиков, хвостиков, было даже видно, как утята загребают лапками в воде, — и на тебе!
А взрослая утка вдруг забила, забила линялыми крыльями, будто совсем не может подняться и улететь.
— Раненая, поди, — прошептал кто-то из ребят. — Может, вылечим?
И, по пояс в воде, стали подходить к несчастной птице. Шли, шли… а до нее все еще оставалось шагов двадцать. Не заметили, как оказались на каком-то озерке. И тогда-то утка легко поднялась на крыло и, оставив пионеров с открытыми ртами, возвратилась к своим детенышам.
— Как же это, Иванлич? — радостно возмущался Гена Муханов. — Выходит, она провела нас?
— Выходит, — согласился Иван и рассмеялся, так хорошо стало на душе.
У кораблестроителей произошел скандал. Двое парнишек из новичков испортили жердь, за что получили от Юрки Ширяева по затрещине и вдобавок звание тунеядцев.
— Вы хоть бы глядели, как надо тесать! — негодовал бригадир. — Не руки, у вас, а… ноги!
Мальчишки надуто сопели. Иван подумал, что правильно, пожалуй, сделал, что включил этих новичков в дружную мастеровую Юркину бригаду. Оба были неряхами из нерях: ногти с синими каемками, рубахи вечно не заправлены, штаны не застегнуты, галстук веревкой, сами какие-то несобранные, вялые. Вот и достается им от Юрки на каждом шагу…
Здесь, в небольшой бухточке, из жердей и бревен, взятых с мельницы, сколачивались щиты-настилы для будущих плотов. Иван попробовал на прочность один из двух готовых щитов и прикинул, что если поднажать, то к вечеру все будет закончено.
Рыбаки шарили в котце сачком и подносили поварам рыбешку, повара же во главе с Анной Петровной и Ириной чистили ее, над длинным валом огня уже висели четыре ведра.
— Боча! Ты можешь скорее или нет? — сердилась Люся-хиленькая на подсобного по кухне Севу Цвелева. — Тебя за смертью посылать?
— Скорее! — басил подсобный по кухне, расплескивая воду сразу из обоих котелков. — Организм переутомится — что тогда?
Порывшись в своем рюкзаке, Ирина достала сверток и направилась в ближайший тальник. Шла и любовалась лагерем: восемь палаток напружинили свои белые крылья; казалось, перережь шнуры, и палатки взлетят. Она даже пощелкала пальцем об одну из них, вспомнила утверждение Ивана, что если палатку натянуть как следует, то полотно будет звенеть. «Придумал», — решила она.
Зайдя за кусты, разделась, сложила в кучку одежду и вдруг подумала: а что, если бы кто-нибудь сейчас… если бы Иван сейчас…
— Ой, нельзя! — крикнула она, инстинктивно прикрылась руками и присела.
Но это был всего лишь ветерок, качнувший куст.
«Ну и дуреха же!» — засмеялась Ирина, чувствуя, что щекам стало жарко.
И все-таки медлила, не надевала купальник. Было стыдно и в то же время хорошо. Хорошо оттого, что припекает солнце, что тело обвевает ветерок, что над головой голубое небо, что все в порядке: руки, ноги, талия. Стыдно же было оттого, что ведь нехорошо это — смотреть на себя со стороны, как бы его глазами.
Из лагеря донеслось восторженное: «Ур-ра-а! Купаться, ур-ра-а!»
Быстро натянув упругий купальник, Ирина легким уверенным шагом пошла к омуту.
Там собралась уже вся орда. Иван обследовал дно, нет ли коряг, вяжущей травы, холодных ключей, и, убедившись, что ничего такого нет, махнул рукой — пошли! И тотчас лее мальчишки, облепившие обрыв, стали прыгать вниз, брызги метнулись взрывами.
— Жили черти тихо-мирно, — кричала с берега Мария Стюарт, — а мы пришли и взбаламутили весь омут!
Выпрямилась, руки по швам, и столбиком полетела в хохот, плеск, в веселую неразбериху.
— Ирина Дмитриевна, вы что, боитесь? — донеслось снизу.
«Прыгнуть?» — мелькнуло.
Но, мысленно пролетев трехметровое пространство, она поежилась от страха. И, независимо тряхнув головой, спустилась к воде, сделала шаг, не почувствовала под ногами дна, ойкнула и поплыла, стараясь красиво, без брызг, выбрасывать руки.
Накупавшись до пупырышек на коже, оставив в воде усталость и грязь, мальчишки выбирались на берег и поводили носами в сторону костра.
Иван подал Ирине мокрую твердую руку.
— Куда тебе! — улыбнулась она: — Я ведь тяжелая, почти шестьдесят килогра…
Не договорила. В глазах перевернулся берег, омут, небо, и через мгновение она была у него на руках. Он поднял ее на обрыв и осторожно поставил на ноги, так что не успела она испугаться, не успела возмутиться. Он крепко держал ее за плечи и смотрел на нее.
— Не надо, — еле слышно сказала она и попыталась высвободиться. Он не отпускал, и она повторила: — Не надо, ты с ума сошел, ребята же…
Руки его разжались.
Ирина медленно пошла к кустам, чтобы переодеться; сердце билось часто-часто, ноги были какие-то…
«Обиделся, наверное, — думала она, переодеваясь и перебирая в уме только что случившееся. — Что-то он хотел, видно, сказать, а я…»
И вдруг ей стало весело. «Все хорошо! — подумала она. — Чудесно просто!»
Тело, освеженное водой, согревалось на солнце, пахучий ветерок обвевал лицо, голова слегка кружилась, и очень хотелось петь или танцевать.
— Я прямо как пьяная! — сказала она вслух и засмеялась.
А потом покачала головой: «Что-то с нами будет, Ирка! Ох, что-то будет! Увидела бы нас с тобой мама…»
Постепенно дальний лес, камыши, тальники вокруг омутов, развалины мельницы становятся неразличимыми, у костра же делается уютнее, теплее. Вот прокричала выпь — царица камышей, всполошились где-то дикие утки, звезды стали заступать в свой вечный дозор.
Боря Анохин скребет яйцевидный затылок и, хитро щурясь, начинает задавать вожатому вопросы. Первые пришедшие на ум: о звездах, о кометах, о луне. Ребята в предчувствии традиционного разговора у костра усаживаются и укладываются поудобнее, а минуту спустя становится так тихо, что закрой глаза — и нет никого, только костер потрескивает, да свой голос слышишь.
Иван любил эти минуты, ему нравилось рассказывать о солнце, о кометах, о звездах. Рассказывай и показывай — вот оно, ночное небо, вот оно, созвездие Кассиопеи… И головы запрокидываются — где, где Кассиопея, покажите, покажите! И снова слушают, а глаза, в которых на сотни ладов отражается костер, устремлены на тебя, рты полуоткрыты, у Гены Муханова вон и язык высунулся; ни движения, ни шороха; да как тут не охватит нежность к этому неистовому любопытству, которое, кажись, взял бы и потрогал!
Но вот в них копится желание говорить, фантазировать, уже внимание неустойчиво, уже каждому хочется самому так же вот, как вожатый, ну не так пусть, но — самому! Этот момент надо почувствовать, не упустить…
— Давайте, — предлагает Иван, — рассказывать невероятные истории? Каждый пусть придумает самую невероятную… Что хотите. Десять минут на размышление и — кто первый?
Вначале было несвязное бормотание, потом все смелее и смелее стали рассказываться фантастические истории. О выходящих из моды, а потому бледноватых колдуньях, русалках и домовых; о космонавтах, попавших на Венеру и встретивших там паукообразных человечков… А вблизи деревни Огрызково приземлился странный аппарат. Он вращал глазами, будто изучал деревню, поле и людей, прибежавших посмотреть. Один старик не вытерпел, прикоснулся к аппарату и сразу же исчез, как испарился. В аппарате же при этом что-то зажужжало и послышалось «хэ-хэ-хэ!», как будто Фантомас… И аппарат поднялся в воздух, и все увидели, что место, на котором он сидел, сгорело. Тогда все поняли, что корабль — из антивещества…
Гена Муханов предлагал использовать для дальних полетов хвостатые кометы, художник Небратов мечтал писать картины не красками и карандашами, а тем, из чего радуга. Юрка же Ширяев прокопал тоннель через ядро земли насквозь. Чем добираться самолетами и пароходами, не лучше ли — метро? Наикратчайший путь, ни ветра, ни дождя… Фантазия Севы Цвелева не поднялась выше какаопровода.
— Просыпаюсь это я, — бубнил невозмутимый Боча, — открываю краник над кроватью, и — пожалуйста.
— У, обжора!
— Одно на уме…
— Тогда уж точно, лопнешь!..
— Заткнись, а то какао захотелось…
Боря Анохин ерзал на месте и вообще пребывал в явном нетерпении, а когда очередь дошла и до него, округлил глазки и начал:
— Сегодня утром… когда все вы еще дрыхли без задних ног, я выглянул из палатки. И — вот на этом самом месте они пасутся. Такие волосатые, с такими клыками. Я спрашиваю: вы кто такие будете, товарищи? Признавайтесь, не то зажарим на костре! Ну, они и признались: мамонты, — говорят, — мы. Доисторические.
Потом пели песни: туристские, пионерские, о геологах, о пиратах. А когда костер сожрал все запасы хвороста и его огненные ресницы стали слипаться, Иван объявил, что пора на покой, тем более, что завтра предстоит ранний подъем.
Двое мальчишек, неряхи из бригады кораблестроителей, почему-то остались бездомными, и Иван определил их в девчачью палатку. Но хозяек это не устраивало.
— Их-то — к нам? — пискнула Люся-хиленькая.
— Их. А что такое?
— Мы сейчас посовещаемся, — Люсина голова исчезла, в палатке некоторое время шушукались, слышно было, как прыснула Мария Стюарт, и Люся снова высунула голову с косичками-хвостиками.
— Нам сопливых, Иванлич, не надо. — Исчезла.
— Это еще что такое? — строго спросил Иван, а сам чуть не расхохотался.
— Если бы Ширяева, то пожалуйста, — пропищала Люся из палатки.
Иван поморгал глазами, но решил, что расспрашивать дальше не стоит. Пришлось потребовать категорическим тоном:
— Если через пять минут ребята не устроятся, расселю всю вашу дружную компанию!
У строптивых хозяек вышла заминка — как можно их, таких хороших, расселять? Опять пошептались, и все та же Люся огласила решение совета:
— Хорошо, Иванлич. Но только у порога.
— Давно бы так, — сказал Иван и, пожелав всем спокойной ночи, направился к своей палатке.
Лагерь еще побубнил немного, повозился и затих.
На утро следующего дня кораблестроители накачали автомобильные камеры, прикрепили их веревками к щитам и спустили готовые плоты на воду. Лагерь, между тем, сворачивался, грузы поступали в гавань. В одиннадцать ноль-ноль команды были выстроены на берегу, под звуки барабана капитаны взошли на корабли и, когда запел горн, подняли флаги на мачтах.
Погрузили пожитки, погрузились сами, и порядком осевшие плоты стали выплывать на стремнину. Над рекой неслось: «Дрожите, лиссабонские купцы!»
Постепенно плавание стало даже нравиться Анне Петровне. Она сидела на специально для нее сооруженной скамье на самом большом из плотов, на котором был навален ворох рюкзаков и управлял которым физрук Филимонов.
Анна Петровна смотрела на плывущие мимо камыши, на лес, виднеющийся за ними, и на душе делалось спокойно и хорошо.
Теперь и первый походный день она не могла вспомнить без улыбки. Сколько она натерпелась в этих проклятых оврагах! Когда ноги устали и сделались непослушными, она начала падать. Один раз так прямо покатилась с обрыва и запуталась в колючем кустарнике. От стыда и злости захотелось сесть и зареветь. И заревела бы, наверное, не будь рядом Филимонова… А потом эти корни… Вот расскажи в учительской, как жевали корни, — никто не поверит, скажут: фантазия какая-то дикая.
Плот сонно скользил вместе с текущим зеркалом реки, подминал под себя отражения редких облаков, и мысли Анны Петровны обратились к прошлому, к детству, в котором, наверное, должно было быть, но никогда не было ничего подобного: не было пионерского лета, не было вот такого плавания, не было этого умиротворения и красоты, покоя и тишины…
Был рабочий поселок в унылой солончаковой степи, большая семья рабочего депо, вечный запах пеленок в доме. А сразу за оградой грохотала станция, ревели паровозы, лязгали составы, угольная пыль, как черный снег, покрывала листья подсолнухов в палисаднике.
И старается Анна Петровна вспомнить что-нибудь светлое, такое чисто детское, ну, куклу новую, что ли, старается, а не может. Вместо куклы младшая сестренка на руках, животик, раздутый от свекольника, и глазенки навыкате… И составы с солдатами, танками, орудиями — на запад, на запад, потом — на восток. Потом очереди послевоенные, страшные очереди за хлебом. Кажется, до сих пор сидит в ней ужас, когда со всех сторон давят потные тела, и сейчас задохнешься, а они давят, давят, давят.
Позже — педучилище, жизнь на стипендию… И каникул-то, по сути, не было, сдашь экзамены и скорее домой помогать матери полоть в огороде, мыть, стирать… Потом была работа в глухой деревушке, заочный пединститут, ни минуты свободной… На последнем курсе познакомилась с Колей, врачом эпидемстанции. Тут были, конечно, и счастливые минутки, были, но пошли и хлопоты о переезде в город, хлопоты о квартире, дети, их болезни, началась каторга кухни, стирки и покупок. А каждый день надо было проверять многоэтажные стопки тетрадей, каждый день идти на уроки, с которых домой приходишь выжатая, как тряпка…
И в который раз Анна Петровна пытается понять, почему так трудно стало учить, почему они такие, нынешние дети? Да, они не те, тощие от недоедания, спокойные и серьезные дети ее детства… Но хуже ли? Иногда ей кажется, что нет, не хуже. Вон они какие живые, сообразительные, здоровые! И осведомленнее-то они намного, и самостоятельнее, независимее. А, стало быть, учить их и воспитывать надо по-другому… Но вот как? Как?
А нынче и в лагере все вверх тормашками… Не могла она спокойно смотреть на махровое панибратство с пионерами, на это лазание по деревьям. Между детьми и воспитателями, между школьниками и учителями должна быть дистанция, в этом она, Анна Петровна, уверена. И потому с обостренным вниманием следила за помощником: вот-вот пионеры начнут похлопывать его по плечу, называть Ванькой и подшучивать, как над ровней. Вот-вот отряд развалится, превратится в банду. И жалкий тогда у этого Ивана будет вид, когда он поймет, что потерял контроль над стихией, которую сам же и вызвал. Ждала и… не дождалась.
Зорким и опытным своим глазом Анна Петровна замечала, что он умеет быть разным, что у него эта самая дистанция между воспитателем и ребятами как бы…. резиновая. То она растягивается, то сходит до нуля.
Еще же, надо отдать должное, есть у него что порассказать, начитан, и умеет он рассказывать. Когда войдет в раж, изобразит тебе медведя, охотника, короля, целое сражение, размахивает руками, наносит удары шпагой, даже стреляет… А ребятишкам, конечно, нравится. Вчера вечером у костра взглянула на Муханова, и кольнула ее, Анну Петровну, зависть. Никогда ее, проучившую без малого двадцать лет, не слушали так вот, раскрыв рот. Ведь иногда ставишь себе цель — провести в классе беседу на тему… Готовишься, сколько времени убьешь, и — нет! Один нехороший осадок в результате.
«А не потому ли, что ты отстала? В чем-то отстала от жизни? Не тебе ли на вопросы учеников об антимирах, о лазере, о Тунгусском метеорите приходится порой отвечать: рано вам это знать? Не потому ли, что ты недопустимо мало читаешь?»
«Но я не виновата. Я не виновата в том, что у меня было такое детство, не виновата, что в сутках всего двадцать четыре часа, что все последние годы зажата в жесткий круг: уроки, кухня, тетради, уроки — кухня — тетради! И конца-края не видно…»
«Где же тогда выход? Сдаться? Бросить работу?.. А может, подумать, а может, найти время? А может, и сейчас есть оно, время, да только используешь ты его плохо? Не надо себе лгать, не надо играть с собой в прятки… Положа руку на сердце — найдешь, если захочешь».
«И вот здесь в лагере… Не смотришь ли ты на все дела помощника сквозь личную неприязнь к нему?.. Не надо. Найди в себе силы, отбрось эту спесь, сломай в себе то, что уже закостенело, постарайся понять и осмыслить, нет ли в его «авантюрах» какого-то рационального зерна?.. Вдруг окажется, что это как раз то самое, что и нужно пионерам в лагере?..»
Так размышляла Анна Петровна, пока плот сонно скользил по спокойной реке. Никому не расскажет она об этих своих думах. Может быть, совсем забудет о них, если какой-нибудь случай не напомнит ей о странном путешествии на странном плавучем сооружении.
Солнце палило в тот день нещадно. Камыши повесили свои уши-листья и стояли разморенные, притихшие. От разлива, что лежал по обе стороны реки, пахло тиной и стоячей водой. Мореплаватели, повязав головы майками и рубашками (свободный конец против правого уха), направляли плоты шестами, загорали, лежа на настилах, или разглядывали удирающих в камыши утят. Капитаны в фуражках с кокардами время от времени покрикивали:
— Лево руля!
— Право руля!
— На три румба норд-ост! Так держать.
— Куда ты правишь, Боча дефективный! Не видишь — мель?
Ход плота замедлялся, мель обходили стороной, и снова — сонное безмятежное скольжение.
Однако к полдню камыши кончились, с обеих сторон пододвинулись высокие лесистые берега, течение убыстрилось. Тут-то и вспомнились Ивану слова колхозника, который тогда, зимой, говорил, что в низовьях Китим быстрый, даже порожистый…
Сунув ненужную теперь уже карту в целлофановый мешочек, подумал было об остановке, о дальнейшей разведке реки, но уж очень не хотелось прерывать это идиллическое плавание.
«Ерунда, — лениво подумал он, — бояться нечего, воды-то по колено. Да если что, так шестами орудовать наловчились…»
Теперь плоты несло мимо нависших, пронизанных корнями, обрывов, несло все быстрее и быстрее. Слева и справа, как бы пританцовывая и поворачиваясь, проплывали деревья, выходы скальника, кусты шиповника.
Еще одна излучина, еще один поворот, и плот, на котором был Иван, шаркнул обо что-то своими камерами, целиком скрытыми под водой. Экипаж повскакал на ноги, отчего плот наклонился, и вода омыла его настил.
— Спокойно, мальчики, — сказал Иван, стряхивая дремотное оцепенение, — беритесь-ка за шесты, да покрепче… — А в берестяной рупор прокричал, обернувшись назад: — Внимание, экипажи! Внимание, экипажи! Будьте начеку — перекаты!
В это время плот вынесло на новый стрежень, и Гена Муханов вскрикнул.
Оказывается, впереди, шагах в тридцати, у самого берега из воды выступала настоящая скала, и плот несло прямо на нее. Вот видна стала плесень на влажном граните, ржавые трещины, мох; видно, как течение, набегая на скалу, чуть вздымается и, словно бы вывернутое наизнанку, отбрасывается к черным камням. А там, в камнях, шумит сердитой белой пеной.
— Тормозить! — приказал Иван и вместе с мальчиками навалился на шест.
За плотом заклубился шлейф встревоженной донной мути. Плот мягко ткнулся в скалу, всех качнуло вперед, однако удачно, никто не свалился. Но в следующую же секунду их развернуло, шесты оказались под плотом, так как их повырывало из рук; настил заплясал под ногами и внезапно остановился. Ушел из-под ног.
Окунувшись, Иван вылез на валуны, поскользнулся и упал снова. Рядом барахтались, отплевывались и кричали, всякий свое, моряки.
«Мелко-то мелко, — успел подумать Иван, — да скользко, и ямы есть…»
— Ха-ха-ха! — смеялись на втором плоту, который летел к скале без всякого торможения.
— Хватайте шесты! Тормозите, чтоб вас! — закричал Иван, поднявшись, наконец, на ноги.
Но на втором плоту не слышали, развлекались картиной крушения.
— А-а-а! — вопили они, поджав животы.
Флегматичный барабанщик Леня неистово колотил в барабан. Так, под барабанный бой, их плот, спружинив туго накаченными камерами, оттолкнулся от скалы и с треском замер. Всех, кто на нем был, сдуло в пену переката.
«Смех-то смехом…»
А из-за поворота показался третий плот. Перекат же был запружен застрявшими двумя плотами и потерпевшими крушение. Кое-кто из них выбирался на берег, кое-кто карабкался на валуны, а кое-кто все еще боролся с течением, визжа от страха и восторга. Шум воды, крики, всплески, урчание о камни раздутых резиновых камер.
Представив себе, какое месиво может наделать третий плот, наскочи он на первые, Иван, что было сил, зашлепал по воде навстречу, и в самый последний момент уцепился за деревянный настил.
Рывок.
Ноги скользнули по дну, уперлись во что-то твердое, вода закипела у ног, вокруг плота, но таран о каменную стенку был смягчен.
— Ко мне! Все ко мне! — закричал Иван, не на шутку встревоженный мыслью, что никто из парнишек так и не понял: секунду назад могло случиться совсем несмешное, не успей он вовремя ухватиться за настил. — Сюда! Все сюда! Живо!
Наконец-то до некоторых дошло, команду услышали, стали передавать другим, и через минуту с десяток мальчишек уже пристроились рядом с вожатым.
Теперь всем скопом стали ловить подплывавшие плоты, приостанавливали их и волоком проводили по опасному месту.
У Ивана немного отлегло.
Когда показался самый тяжелый хозяйственный плот, «бурлаки» посерьезнели окончательно, образовали коридор, затихли, каждый, видно, понял, что дело будет худо, если палатки, котцы и рюкзаки окажутся в воде. И потому еще в десятке шагов до переката облепили плот со всех сторон и, шаг за шагом, под «раз-два, взяли!», кряхтя, проволокли дредноут по осклизлым зелено-черным валунам.
Когда весь флот был уже на приколе, Иван присел на камень и перевел дух. Руки у него противно подрагивали. «Еще одно такое «купание», и психом можно стать», — подумал он.
Поднялся, выстроил всех в каре и сделал перекличку. И когда убедился, что, не считая потерянного ведра и разбухшего Ленькиного барабана, не считая многочисленных ушибов, порезов и царапин, все обошлось, то мысленно поклялся себе впредь такого головотяпства не допускать. Ведь говорил же себе — ни шагу, не подумав! Стоило полениться насчет разведки — и на тебе…
Ирина тем временем на разостланной вместо брезента палатке открыла лазарет. Все пострадавшие, по строжайшему требованию Ивана, потянулись в лазарет, чтобы прижечь ссадины и царапины, забинтовать порезы и ушибы.
Теперь полагалась разрядка, отдых. Не зря же Иван велел пристать именно здесь, у холма, на котором росли три могучие березы. Леня-барабанщик в погоне за своим уплывающим барабаном побывал на этом берегу раньше всех, а возвратившись к месту крушения, сообщил, что на поляне у трех берез навалом земляники.
Через полчаса мореплаватели разбрелись по склону и затихли. Сидя на корточках, лежа на боку, на животе, они приминают руками траву; срывают и едят, едят спелую, разомлевшую на солнце землянику.
А над поляной небо синее-пресинее, и жаворонок в небе. Висит, будто на солнечной нити, и сыплет в остановившийся воздух трели, цветастые, журчащие, переливающиеся. А от трав, прогретых солнцем, от цветов, от всей земли исходит запах, густой, хоть пей его стаканами! От него ли, от чего ли другого сладко щемит в груди и охватывает необъяснимая нежность ко всему на свете.
«Слышь, Ваньша, — говорил, бывало, дед, разгибаясь от литовки, которую отбивал молотком на пне с металлической бабкой. — Слышь, журавлики, однако?.. Это они, паря, молодых теперь учат, крылья им вострят. Не успеешь оглянуться, как потянутся на полдень, потянутся, потянутся и закричат… Уж столь баско да жалобно кричат, что, ну, иной раз до слез, столь жалобно!»
Дед вздыхал, и Ивану всякий раз слышалось в этом вздохе что-то древнее, вещее. Иван задирал голову, смотрел и в самой-то самой синеве различал черные черточки крыльев. Черточки кружились в очень медленной, какой-то торжественной карусели, и «крру-ы-ы!» долетало оттуда на землю, «крру-ы-ы! крру-ы-ы!»
Иван приподнимается и обводит глазами поле. «Саранча!» — радуется он этому полю, пестрому от спин, голов, штанов, галстуков и платьишек.
Хорошо ползти за кем-нибудь на четвереньках! Тому-то кажется, что он все обобрал, а за ним, в примятой-то траве и есть главная ягода! Хорошо также набрать целую горсть и, глотая слюнки, выдержать характер, а потом привлечь чье-нибудь внимание — гляди, мол. И высыпать всю горсть к себе в рот, чтобы щеки раздулись. Только тогда не смыкай век, смотри, чтоб не слиплись, не засни от блаженства. Ведь во рту у тебя, разминаемая языком и зубами, тает душистая мякоть, чуть кислая, сладкая, теплая, но главное-то нежная, но главное-то сочная и ароматная. Ведь в ней и запахи полей, и чистота дождей, и соки земли, и солнце, много солнца! И все это тает у тебя под языком, тает…
— М-м-м, — стонет лакомка Сева Цвелев, пачкая ягодой губы, щеки, нос и непрерывно работая челюстями.
А Юрка Ширяев не о себе… Вот он будто бы случайно оказался рядышком с Марией Стюарт… Ивану не слышно, о чем они там говорят, но видно, как королева разрешила Юрке пересыпать к себе в ладони горсть земляники. И, смеясь, набила полный рот. Но тут же оглянулась, не видел ли кто? И по жесту ее Иван понял, что она сказала Юрке: нет, не вздумай больше, не возьму.
Ешьте землянику, мальчики, берите ее, тающую, горстями, наполняйтесь ее соками! Когда станете взрослыми, когда наклоните лобастые свои головы к приборам, когда могучая ваша мысль будет рваться в холодные пространства, когда прильнете к иллюминатору, чтобы взглянуть на неземной, все приближающийся пейзаж, они будут в вас, соки этой ягоды, он будет в вас, воздух этой поляны, оно будет в вас, солнце этого лета!
— Иван Ильич! Эгоизм, знаете, — прервал его мысли голос Ирины. — Найти такую полянку земляники и никому ни полслова!
Ирина стояла над ним и поправляла волосы, сбегающие на плечи.
— Кто же вам мешает? Присоединяйтесь!
— Да, — изменив тон, протянула Ирина, — у меня все руки в йоде. Мыла, мыла и — смотри. — Присела рядом и выставила перед собой золотистые от йода руки.
— Ай, ай, ай… — Иван взял ее руки в свои и сочувственно покачал головой.
— Видишь? — горестно, как маленькая, сказала Ирина.
— Бедная, бедная девочка, — тихо, почти шепотом произнес Иван.
Теперь они будут говорить тихо, и все о пустяках, неинтересных никому, в том числе и им самим. Потому что тут слова сами по себе не значат ничего, тут важны звуки, важно то, что руки, наконец, лежат в руках и никуда-то им, рукам, не хочется, они как-то странно ослабли. Ну, а ягоды? А ягоды куда-то подевались… Потому что ягоду нельзя искать глазами, оглушенными нежностью.
А над поляной небо, синее, и жаворонок в нем — трепещущая точечка, подвешенная к солнцу на невидимом луче. И птичка эта маленькая сыплет трели, а березы слушают, могучие, задумчивые.
— Эй, вы что? Оглохли? — к Ирине с Иваном подходит Юрий Павлович. — Слушайте, есть идея. Надо внести предложение в академию наук… Чтобы первым растением на первой плантации там, — Юрий Павлович показывает в небо, — была непременно земляника.
— Да, символично, — соглашается Иван, — земляника…
— Ты гений, Юра, — говорит Ирина, — давайте, правда, напишем!
Флот подплывал к излучине, после которой пошли знакомые места и от которой до лагеря было километра два — два с половиной. Настроение у всех было приподнятое, на плотах пели, каждый экипаж свое и как можно громче, чтобы перекричать других.
Выбирая место, где удобнее пристать, Иван напомнил вожатым, что они уходят в лагерь сразу же, не дожидаясь, пока флот выгрузится, пока ребята разберут плоты и укладут рюкзаки.
С Ириной и старшим было решено еще вчера, что они попробуют уговорить Князева «сделать все по уму», то есть собрать лагерь по сигналу тревоги, на линейке объявить о завершении славного похода, подготовить путешественникам торжественную встречу. Это будет приятно ребятам, это подогреет интерес в других отрядах, у других вожатых. И старшие отряды смогут пойти тем же путем, маршрут разведан, все обошлось благополучно, чего же бояться?
В общем, решено было повести дипломатические переговоры, а роль дипломатов взяли на себя Юрий Павлович и Ирина. Ушли с ними и физрук и Анна Петровна.
Следя за выгрузкой, Иван уже раздумывал над тем, что двух дней наверняка хватит, чтобы отдохнуть, а там — соревнование по ориентированию, да ночное! И если удастся провести, то будет, пожалуй, интереснее, чем поход.
Час спустя мореплаватели бодро вышагивали по дороге к лагерю, спешили промаршировать перед завистливыми взглядами всей дружины, спешили в палату, по которой успели соскучиться, торопились на ужин с котлетками, по которым, ой-ой, как соскучились. Подмоченный Ленькин барабан глухо отбивал ритм, отряд дружно пел:
Встреча с лагерем получилась, однако, совсем не торжественной. На главных воротах стояла все та же требовательная стража, да еще Ирина с понурым видом.
— Представляешь, не успела я рта раскрыть, как Филимонова прорвало. И понес, и понес! Юра обозвал его дураком, Вася — в ярость. Я говорит, потолкую еще с тобой, Юрий Павлович! И с вами, Ирина Дмитриевна, тоже! Ну, я согласилась потолковать и напомнила, что-де третий отряд идет к лагерю, надо организовать встречу… А он: чтоб, говорит, никакого шума не поднимать! Пусть тихо войдут через лесные ворота и не баламутят мне лагерь! Я махнула рукой и — сюда. В общем-то, этого и надо было ожидать, только…
— Да мы и не строили особых иллюзий…
— Что делать будем? — спросила Ирина.
— Значит, пусть не баламутят мне лагерь? — думая о своем, переспросил Иван. — Боится, значит? Что ж, и это уже неплохо… Ладно, сделаем как он хочет. Даже больше! Мы и через северные ворота не пойдем…
Обернувшись к отряду, громко сказал:
— Вот что, ребята, через главные ворота нас не пускают, до северных далеко, мы уж где-нибудь поближе ход найдем. Пошли!
Цепляясь рюкзаками за края мощных горбылей в заборе, «мятежный третий» просочился на территорию родного лагеря через тайный лаз в дальнем углу за складом.
А в это время между начальником лагеря и старшим вожатым шел далеко не любезный обмен мнениями.
— Обману-ул! — с негодованием говорил Василий Васильевич, шагая, руки за спину, по пионерской комнате, где столы буквой Т, стулья вдоль стен, а на треугольном столике в углу барабаны, вымпелы, грамоты, журналы. — Зуб лечить!.. Это, знаешь, последнюю совесть надо потерять! Бросил лагерь, понимаешь… А тут крутись: мало того, что хозяйственные заботы, так еще бегай по лагерю, организуй, делай за тебя твою работу! Дошло до того, что песни распевать пришлось! С детками, понимаешь, под баян — на кой мне это?..
Здесь Юрий Павлович рассмеялся:
— Представляю, Васильевич, как мило это выглядело…
— Не скалься! — вконец рассвирепел начальник лагеря и остановился напротив старшего. — Он еще скалится, паршивец!
Юрий Павлович даже вздрогнул словно от пощечины: еще никто в жизни не разговаривал с ним так. Он весь напрягся и привстал со стула. Глядя начальнику прямо в глаза, заговорил каким-то не своим, подрагивающим голосом:
— Ну-ну, прошу не хамить. Полегче на поворотах-то…
Мохнатые брови Князева полезли на лоб.
— …Да, я обманул тебя, да, да. Но черт меня подери, если от этого пострадало дело! И умный человек на твоем месте не стал бы поднимать хай, спасибо бы мне сказал. А ты раскричался… Так вот, предупреждаю, Князев, что орать на меня, обзывать меня не позволю, я тебе не Эдя…
Князев отвел глаза в сторону и отошел к столику, что стоял в углу.
— …И прошу запомнить… никаких дел, кроме как по работе, я с тобой больше не имею.
Князев молчал.
— И третье… Все, что наканючил тебе про Кувшинникова ходячий желудок Филимонов, чушь. Я знаю, зачем ты его послал вслед за третьим отрядом… Так вот — не выйдет! У меня ведь все заснято на кинопленку, а кинодокументы — это неопровержимо, это факты. И если смонтирую фильм, думаю, что им заинтересуется педагогическая общественность…
И опять Князев удивленно уставился на старшего, будто видел его впервые.
— …Потому что многое у Кувшинникова интересно, ново и заслуживает всяческой поддержки. И тебе советую: все, что он предложит, обдумай. Если дело стоящее, ты обязан содействовать, а не вставлять палки в колеса. И заруби себе на носу: с завтрашнего дня ты прекращаешь всяческую возню против Кувшинникова. Иначе мы с ним поедем в город и расскажем: Князев консерватор, перестраховщик, хам, вельможа, и его давно надо заменить…
Шея и лицо Василия Васильевича побагровели, но он и тут не проронил ни слова.
Умолк и Юрий Павлович. Тело его расслабилось, он опустился на стул и подумал, что, пожалуй, переборщил. Стал вон даже угрожать. Взбесил Васю до предела, забыл, что эта сволочь на все способна… И в следующую минуту он уже готов был как-то смягчить сказанное, мол, ты погорячился, я погорячился…
Но весь вид Князева как бы говорил: ты для меня больше не существуешь. Я здесь один. Здесь никого нет, кроме меня.
Юрий Павлович поднялся со стула, пожал плечами и вышел.
Первый послепоходный день отдыхали, штопали одежду, мылись в бане, лечили болячки. По лагерю моряки ходили вперевалочку и нехотя позволяли упросить себя рассказать кое-что из «заграничного». Рассказы эти со скоростью цепной реакции распространялись по всем двенадцати отрядам наряду со слухами, что никаких таких походов больше не будет. И в лагере, где за время отсутствия «мятежного третьего» были водворены старые добрые порядки, стала назревать новая, более мощная буза.
Лагерь уже не хотел жить по-старому.
Первый, самый взрослый, отряд грозился объявить голодовку, в отряде бабы-яги пионеры раздобыли где-то щенка и давай учить его плясать шейк. Учили по всем правилам, вырабатывали условный рефлекс. Закончилось же обучение тем, что бедняга стал бегать вокруг палаты, непрерывно воя и скуля. А ловить его никто не решался, вдруг бешеный…
Толпы пионеров слонялись по лагерю, атаковали начальника лагеря, старшего вожатого, физрука, жаловались на скуку.
Вечером после отбоя в беседке у Ирины собрались вожатые четырех отрядов, чтобы окончательно договориться насчет предстоящего соревнования по ночному ориентированию. Уточняли маршрут, чертили, клеили, стол был завален картами, схемами, карандашами, конвертами, кусками красной материи.
Таня Рублева за руку притащила в беседку предводителя «мальчиков-безобразников» Женю Петухова.
— Знакомьтесь, — представила она Женю собравшимся. — Евгений Петрович.
— О! — воскликнула Зоенька. — Имели честь…
Все рассмеялись, а Женя, чтобы не смутиться, независимо хмыкнул и втиснул длинные руки в накладные кармашки на своих клешах, пояс которых был настолько широк, что доходил почти до подмышек.
— Евгений Петрович решил покончить с ночными похождениями, — разъяснила Таня, усадив Петухова рядом с собой. — Он начнет новую жизнь… Пока вас тут не было, мы с ним провели две основательные совместные тренировки.
— Ага, значит, карту твои знают? — спросил Иван.
— Да вроде знают, — стараясь говорить солидно, ответил Петухов.
— Ночью не заблудятся, скажем, в этом районе? — Иван ткнул карандашом в развернутую на столе карту окрестностей лагеря.
— Ночью?.. — оробел Женя.
— Все-таки страшно, — вздохнула Зоенька. — Как представлю себе: ночь, лес, тьма, и мне сидеть на контрольном пункте…
— Ничего страшного! — возразила Таня Рублева. — По двое же будем.
И еще раз все вместе принялись уточнять, где проляжет трасса, где будут находиться контрольные пункты и судьи, где старт, где финиш, какое дать контрольное время, что делать, если группа заплутает…
Неожиданно в беседке появился старший вожатый.
— Что замолчали-то? — спросил он.
— Садись, гостем будешь, — Иван подвинулся на скамейке, освобождая место.
— Новая авантюра? — старший кивнул на карту и подсел к столу.
Ввели его в курс дела и ждали, что скажет.
— Что ж, очень интересно. Давайте рискнем, — задумчиво произнес Юрий Павлович.
— А Вася? — спросила Ирина.
— Что Вася? — поморщился старший.
— Меня что-то насчет похода не вызывает, — полувопросительно сказал Иван и посмотрел на Юрия Павловича.
— И не вызовет. Чего ж вызывать-то? Все обошлось без чепе…
— Да, случись что, были бы мы у него вот здесь, — Иван сжал кулак.
— А теперь сам Вася у нас в руках, — Таня шутливо тряхнула сжатыми кулачками.
— Любопытно, в чьих руках Юрий Павлович? — повела бровью Зоенька.
— Я? Ну, разумеется, в руках у молодых и интересных женщин!
— Гордимся, Зоенька! — и Таня Рублева подперла пальцем свой острый большеватый нос.
Все рассмеялись, все почувствовали себя свободно, всем стало хорошо. Оттого что вместе, оттого что — понимание, да просто оттого, что хочется, как выразилась Таня,
— Представляете, — рассказывала Зоенька, часто-часто моргая светлыми ресницами, — Иры нет, я одна с отрядом, и потерялся у меня Сеня Курочкин. Ну, сбилась с ног! Надо на обед идти — нету. Все говорят: только что тут был… Ну, что такое? Давай кричать, звать, искать. Раз десять обежала вокруг палаты — нет. И уж прямо в отчаянии, не зная, что делать, заглянула в бочку… вон она стоит, пожарная бочка. Глянула, а он сидит — одна голова над водой, и глазенками на меня хлуп-хлуп! Такие голубенькие глазеночки! Ты, — говорю, — что тут делаешь? А он: «Да жарко же, Зоя Прокопьевна…» А ты, — говорю, — слышал, что я тебя зову? А он: «Да слышал… Но решил: как вы еще один круг сделаете — тогда отзовусь»…
Когда окончательно договорились насчет предстоящего ориентирования, когда все карты были вложены в пакеты, а сами пакеты заклеены, кто-то предложил пойти купаться.
Парни раздевались прямо на песке, девушки — в раздевалке. И когда в слабом свете нарождающейся луны девушки появились на берегу, Юрий Павлович мечтательно сказал, посмотрев в их сторону:
— Да, вот в такие-то моменты и гибнет лучшая часть человечества…
— Причем гибнет добровольно, с большой охотой, — вздохнул Иван.
Женя Петухов только опасливо покосился на смутные силуэты, хмыкнул и припустил к воде. Иван и Юра — за ним.
Наплавались, нанырялись, а потом устроили на мелководье догоняшки.
— Люди, хватит беситься! — вдруг взмолилась Зоенька и плюхнулась на песок. — Ой, я не могу — вы посмотрите, на кого вы похожи! Ой, я не могу…
Наскоро окунулись и стали растираться полотенцами.
— Что-то не пойму, — сказала Ирина, — тут ли я? — И легко вздохнула.
— А ты ущипни себя, — посоветовала Таня Рублева, надевая очки. — Я ущипнула и убедилась…
— Эх, пожрать бы чего… — мечтательно произнес Юрий Павлович.
— Да-а-а, — в голос протянули девушки.
— Слушайте, — вспомнил Иван, — у меня же в рюкзаке остались сухари, так называемый энзэ!
— Походные? — ликующе спросила Зоенька.
— Ага.
— Иван, мы с тобой дружим, мне по блату два!
— Даешь сухари!
— Ничего не знала вкуснее…
И во втором часу ночи они отправились к Ивану в беседку хрустеть походными сухарями. А когда пришло время расходиться, Иван пошел провожать Ирину, Женя Петухов — Таню, а Зоеньку — как она сама сказала — не кто-нибудь, а старший вожатый Юрий Павлович…
В следующую ночь, когда лагерь спал, ни о чем не подозревая, четыре отряда почти бесшумно покинули свои палаты, один за другим вышли через северные ворота и зашагали по направлению к избушке пасечника.
Там, на бывшей пасеке, горели два больших костра, освещая красное полотнище с белой надписью «старт». Главный судья соревнований Иван Кувшинников сидел на пне со стопкой пакетов, в которых были запечатаны карты, и поглядывал на часы. Уже были оглашены условия соревнований, сказаны напутственные слова, уже разошлись по своим контрольным пунктам судьи, и теперь команды отделялись от болельщиков, выстраивались вдоль линии старта.
В двадцать четыре ноль-ноль Иван поднялся и вручил командиру, долговязому парнишке из Таниного отряда, пакет. Пятерка, отбежав несколько метров, упала на траву вокруг извлеченной из пакета карты. Вполголоса посовещавшись, они сорвались с места, и вскоре огни их фонарей скрылись в кромешной лесной тьме.
А на черте у пня уже стояла команда из отряда Жени Петухова. Вот и они исчезли в лесу, и на старт встали ветераны третьего: Юрка Ширяев, Гена Муханов, Сева Цвелев, Боря Анохин и Витя Небратов. Они смотрели на вожатого глазами, затуманенными волнением и ждали. А Иван думал о том, что если все пройдет благополучно, если гвардейцы придут к финишу хотя бы вторыми, значит, трудился он не зря, натаскивал, тренировал, учил не зря.
Глянув на секундомер, Иван негромко скомандовал: «Марш!», вручил Юрке Ширяеву пакет и смотрел, как Юрка нарочито спокойно расстилает карту, не спеша пристраивает к ней компас, хотя руки и трясутся от нетерпения.
Все пятеро впились глазами в красные треугольнички, в эти «огневые точки», которые надо отыскать там, в непроглядной темени. Выждав, когда успокоится стрелка прибора, Юрка указал на созвездие Кассиопеи. Туда! Ветераны, не зажигая фонарей, растаяли в ночи.
«Запомнили!» — усмехнулся Иван. Дело в том, что когда-то он говорил им — фонарь в ночном лесу только слепит, сужает мир до того пространства, которое освещено. И потому лучше победить в себе боязнь темноты, затем глаза привыкнут к ней, освоятся, и ты уподобишься кошке.
Уже шли девчоночьи пятерки, уже Мария Стюарт увела своих гвардеек, и теперь на старте стали Иринины малышки, за которых Иван боялся больше всего, хотя им предстояло отыскать только две точки.
— Девочки! — еще и еще раз напоминал он. — Если поймете, что сбились, выходите прямо по стрелке на юг. И вы обязательно придете к заливу. Ну, а там уж по берегу — в лагерь.
— Да знаем мы! — как-то даже с усмешечкой заверило рыжее создание, некогда сорвавшее нашивку с полковника Рублевой.
У стартовых костров остались только болельщики. Леса, раскинувшиеся на большой территории от пасеки до Китимских оврагов, поглотили полсотни человек. И как ни старался Иван сохранять спокойствие, как ни приказывал себе расслабиться и думать о чем-нибудь постороннем, мысли опять и опять возвращались к ним, рассыпавшимся по лесу, оврагам, просекам, болотам и холмам.
Он знал и любил ночное ориентирование. Как ни в каком другом виде спорта, здесь нужна гармония физического и интеллектуального. У бегуна здесь, кроме ног, вовсю должен работать мозг. На бегу надо читать карту, читать местность, мгновенно производить расчеты, масштабные сравнения и быть, кроме того, в лесу как у себя дома. А когда все же начнется непонятное, исчезнет чувство местности, голова опустеет и паническое «заблудился!» вдруг охватит всего-тут надо найти в себе силы, успокоиться. Заставить себя трезво, не спеша, анализировать. Вот почему Иван в напряжении, вот почему он ходит взад-вперед у стартовой черты.
А в это самое время Юрка Ширяев, бежавший впереди, остановился и зашептал:
— Стой, шкеты! Мне показалось… Ну да! Конечно, вон он, вон он!
И правда, слева замаячил огонек.
— Боча, карту! — скомандовал Юрка.
Сева Цвелев извлек из целлофанового мешочка, болтавшегося у него на шее, карту, Юрка включил фонарь, и все пятеро, запаленно дыша, уставились на лист, испещренный условными знаками.
— Ага! — обрадовался Гена Муханов. — Вот низина, а мы в нее-то и спускаемся…
— Да, — авторитетно заявил художник Витя. — Понижение местности так обозначается.
— Не, ребя, не! — замотал большой своей головой Боря Анохин. — Никакой низины! Это просто кажется из-за сырости и темноты. Высотка же должна быть справа… вот он, треугольник… вот высотка. А где она, высотка-то?
Повертели головами, да, местность не холмистая, задумались, поглядывая на огонек. А огонек-то, странно, приближался. Это теперь все видели, что приближается… И вот мимо них, треща валежником, пробежала какая-то команда с фонарем.
— Ну и башка у тебя, враль! Не башка, а… — Юрка, не найдя слов, слегка шлепнул по Бориному яйцевидному затылку, будто комара убил.
Боря, обласканный самим командиром, хохотнул.
И снова зашевелилась справа и слева темнота, снова стали вставать на дороге стволы деревьев, снова не знаешь, куда в этот раз угодит нога: в яму ли, под корягу ли, хряпнет ли под ней сушина, или зашуршит прошлогодний лист.
Все наклоннее становилось, покаче, все легче бежать, все жутче опускаться в прохладную сырую темь; уже казалось — волокет тебя вниз какая-то сила, а влажные ветки нарочно задевают по лицу и каждый раз неожиданно, так что вздрагиваешь…
И вот, когда справа, зубчатая и черная, вырисовывалась высотка, в сплошной темени впадины блеснул огонек. Он не мигал, как тот, обманувший их, и был красноватый. Ноги понесли сами собой, сомнений не было — он!
На бревне у небольшого костерка сидели вожатые Татьяна Георгиевна и Евгений Петрович. Они пили чай, а когда услышали шум шагов, повернули головы и взялись за карандаши.
— Третий! — выдохнул Юрка и сунул Татьяне Георгиевне карту.
Пока она проставляла на карте точное время и расписывалась, спросили у Евгения Петровича, какими они идут.
— Хорошо, — улыбнулся тот. — Третий отряд, и бежите вы третьими — все в порядке.
— Хорошо! — бормотал Юрка, поднимаясь на высотку. — Чего ж хорошего? Позор, елки-моталки! — И припустила еще быстрее, и торопил: — Шевелись, шкеты, шевелись!
Шкеты едва поспевали за командиром, и когда достигли вершины, то взмокли и дышали тяжело. Но зато сразу же увидели огонек второй точки, он мигал далеко впереди, в черноте леса, что лежал внизу. Тут же и решили — чего проще! Шпарим к нему, ориентир — крайняя звезда Малой Медведицы. Шпарим! Тем более, что вниз самого несет, только упирайся, чтобы не упасть.
Падали.
Витя Небратов растянулся в третий раз, при этом рассадил ладонь и ругнулся.
— А еще художник! — возмутился Юрка по этому поводу.
И снова побежали с одним стремлением — быстрей, быстрей, время идет, летит, быстрей.
«Чего же проще! — думал Юрка. — Вон он горит — пылает, чертушка! Вниз и вниз!»
Гена Муханов своим особо устроенным носом стал улавливать, что к обычным лесным запахам примешивается, и все больше и больше, какая-то сладковатая вонь. «Вот если вбахаемся!» — подумал он и уже хотел было сказать командиру о своих опасениях, для чего стал притормаживать, но, вспомнив, как сел в калошу с низиной, смолчал.
Позади всех бежал Боча. Грузный, он шел тяжело, пыхтел, и, как выстрелы, хряпали у него под ногами валежины.
Огонек вдруг исчез, но все знали — там он, прямо по ходу, не видать потому, что спустились с высотки. Склона, между тем, уже не чувствовалось, ровно стало, травянисто, сыро, еще десяток шагов, и под ногами захлюпало.
— Свет! — прохрипел Юрка.
Пять фонарей один за другим выстрелили далеко вперед пятью конусами света, и насколько они достали, была… осока, косматые кочки, окна ржавой воды. Тревожно пискнул куличок; рядом, справа, что-то зашуршало, зачавкала вроде бы грязь… Это мигом сдвинуло их поплотнее, лучи метнулись туда, где зашуршало, но там никого не было, осока и осока.
— А раз, знаете, вот так же вот… — вытаращив глаза, прошептал Боря Анохин.
Все поняли: враль сейчас нагонит страху.
— Враль! Ни звука! — строго сказал командир и взял у Севы карту.
— Завал! Болото… вот оно и здесь, на карте… Эх, дурачье, дурачье, надо же было наверху еще взглянуть! — казнил себя Юрка. — Вот так бы и шли…
— А теперь… вокруг если, — прикинул Витя Небратов, — будет крюку километра два, а то и три.
Сева Цвелев сопел, склонив голову набок, думал.
— Фу, — пробасил флегматично, — болото… Не лазили, что ли? Только бы сушины найти… выломаем альпенштоки и — пошел!
— С понятием! — подумав, одобрил Юрка.
Кочки гнулись под ногами, уходили в вонючую жижу. А потому — быстрей, быстрей, с кочки на кочку, с кочки на кочку, окна обходи стороной, ухнешь — беда. Внизу, под водой, вязкая ледяного холода тина. Еще прыжок, еще, а пока летишь, наметь следующую кочку. Нога толкнулась, и сразу мысль — вон та побольше, полохмаче, на нее, значит! Прыжок, толчок, прыжок, толчок, вперед, вперед!
Но все реже и реже становятся кочки, все сильнее надобен толчок, все затяжнее перелет, все дольше торчишь на месте, выбирая глазами — куда?
Ухнул Гена Муханов, не долетев. Ухнул, и его руку вместе с фонарем поглотила хлябь. Все замерли на своих кочках, балансируя руками, чтоб удержаться, минута прошла в растерянности.
— Шесты ему, шесты бросай! — приказал Юрка. — Мухолов, хватайся за шесты.
Два шеста плюхнулись рядом с Геной, он уцепился за них, потом лег на них и, обняв руками кочку, стал выползать. Глаза у него были круглые, лицо белое. Вылез. Тина ошметками сваливалась с него и шлепалась рядом.
Осталось три шеста и лишь четыре фонаря. Юрка подыскивал слова, чтобы ободрить команду, так всегда делал вожатый… но дрогнувшим голосом пробормотал что-то несуразное:
— Ничего, мужики. Дави, холера ее возьми!
— Дави, мужики! — чему-то обрадовался художник Витя.
И снова запрыгали все пятеро, как кенгуру, как прыгуны с шестом, как диковинной величины кузнечики; и заметались по болоту четыре световых луча.
Боча ухнул основательно. Как подстреленный лось. Вокруг него заклокотало и запузырилось. У Юрки екнуло внутри.
— Боча! — заорал он, обернувшись. — Фонарь-то вверх держи, фонарь!
И, подпрыгав ближе, подал Севе шест. То же сделал и Витя Небратов.
Зажав фонарь в зубах, Сева что-то мычал, вращая глазами.
— Да что же мы… вот турки! — догадался наконец Ширяев и закричал: — Небрат, куда ты тянешь? В другую-то сторону, балда балдой! Так мы до утра не вытащим: я — к себе, ты — к себе! Боча, отпусти его шест!
Боча разжал пальцы, Витя Небратов покачнулся и, как стоял, так и ушел во мрак спиной вперед. Страх зашевелился у Юрки под рубахой и на затылке. Кочка под ногами гнулась, вода давно уже была в кедах, добиралась до колен.
И тогда-то Юрку охватила ярость. Как бывало в уличной драке, он сжал зубы и, извиваясь всем телом, рванулся к соседней кочке. И перелез. И устоял. Обретя равновесие, потянул за шест что было силы.
— Врешь, чертово болото, врешь, собака, — шептал он сквозь подступающие слезы.
Боча, ворочаясь, как бегемот, дотянулся-таки до большеголовой кочки, рыча, вцепился в зеленые космы, притянул ее к себе, прижался к ней.
Юрка вытер рукавом лицо, вспомнил про Небратова, направил свет фонаря туда, где по его расчетам плюхнулся художник, но там никого не было. У Юрки стукнули зубы. Он еще пошарил фонарем вокруг и направил его вперед. И — что такое? Три болотных духа лежали животами на осоке и… хохотали.
— Вы чего? — испуганно спросил Юрка.
— Ох-ха-ха-ох! — умирал Гена Муханов. — Нелегкая это работа — Бочу тащить из болота! А, Юр!
— Тунеядцы! — заржал и Юрка.
Шлепая ногами теперь уже опять по осоке, друзья забормотали нестройным хором:
Из-под ног у них шарахались болотные жабы.
Анну Петровну попросили быть судьей соревнований, и она дала свое согласие. Теперь сидела у костра и смотрела на огонь. Пламя выплескивалось из сухих валежин, жаркими рыжими волнами текло вверх, а изодравшись в клочья о тьму, пропадало. Постепенно хворост сгорал, и плеск огня становился прерывистым, пламя начинало подрагивать как бы от страха исчезнуть, а в лад с ним подрагивали, и тоже вроде испуганно, тени от деревьев и кустов, что обступили лужайку со всех сторон.
Неподалеку от костра, завернувшись в одеяло, спит старший вожатый. И странно Анне Петровне все это: и что ночь, что лес страшенный вокруг, и то, что сидит она, Анна Петровна, у огня и ждет пионеров, которые якобы ищут по компасу ее костер…
Вообще этим летом ощущение странности своего положения приходит к ней часто. Даже привыкать она начинает, наверное. Вот и не страшно вроде, какая-то беспечность появилась, что ли?..
Анна Петровна рассмеялась и покосилась на старшего — проснется еще. Сидит, скажет, одна и похохатывает.
Подбросив хорошую сухую ветку из огромной кучи хвороста, который они вдвоем насобирали, Анна Петровна поглядела на часы и здорово засомневалась, что сюда, к этому костру, кто-нибудь придет в такую темень. Хотя у Ивана Ильича была уверенность…
Мысли Анны Петровны возвратились к разговору с Юрием Павловичем, который они только что вели. Разговор был о лагерных делах, о том, что не перегибает ли-де Иван Ильич палку, давая пионерам такие нагрузки. Не крайность ли это?
— Понимаете, Анна Петровна, Иван — человек дела. Вот он и пионеров заставляет: плавай, лазь, карабкайся, коси, пили, плети, ищи. Возьмем два простых примера… Баба-яга, фу, то бишь, Вера Фетисова говорит своим пионерам: перед вами, дети, береза… А Иван: ну-ка, скажем, Петя, определи на глаз, а потом проверь шагами расстояние вон до той березы… Чувствуете разницу? Петя обязательно запомнит дерево, до которого он замерял расстояние. Как же не запомнит, когда с него, с Пети, может быть, семь потов сошло, пока он точно замерил расстояние? Это, мне кажется, далеко не пустяки. Мы сейчас ужасаемся, что за дети пошли, что за молодежь пошла! Я далеко не уверен, что нашел корень зла, но мне кажется, он именно в этом, в отсутствии, ну, действенного, что ли, воспитания… Навязшая в зубах аксиома, что человек воспитывается в труде, в действии… она, по-моему, стала чистой теорией… Вот и вырастают люди, много знающие, все понимающие, но… в руках у них нет этого самого преобразовательского зуда, что ли… За примером далеко ходить не надо. Я сам. Меня с детства напихивали всевозможной информацией, старались в поте лица, чтобы их чадо знало больше всех, разбиралось во всем… А вот приучить, чтобы у этого чада руки чесались утюг починить, пыль вытереть… так нет ведь!
Юрий Павлович грустновато улыбнулся и продолжал:
— Или возьмите контакт с природой… Тоже проблема. Отрыв от природы-матушки осознанно или неосознанно чувствует, по-моему, вся городская интеллигенция, вообще горожане. В нас чего-то недостает, мы обеднены, мы, так сказать, хилые дети асфальта… На мой взгляд, это тоже далеко не пустяки. Проблема, огромная проблема, к тому же, как мне кажется, неизученная и неизучаемая. И то, что Кувшинников таскает ребятишек по лесу…
И вот теперь, сидя в одиночестве у костра, Анна Петровна размышляет над словами старшего.
«Разве неправда насчет академизма? Разве не я сама вот уже восемнадцать лет из года в год говорю: посмотрите на этот плакат, здесь вы видите злаки. Это пшеница, это рожь, это ячмень… И разве неправда насчет неумения и нежелания?.. Ведь Света и Славик мои не умеют ничего. И теперь уже не будут уметь, потому что надо было с пеленок учить, требовать: возьми, надень, разрежь, пришей, приготовь, убери, вымой, включи…»
Тут Анна Петровна увидела слева в лесу мелькающие огни, несколько огней, и обрадовалась. Поднялась, чтобы разбудить Юрия Павловича, но в этот самый момент за спиной у нее затрещал валежник, послышалось дыхание и сопение, все ближе, ближе… Анна Петровна обернулась, и ноги у нее подогнулись.
Прямо на нее из-за кустов один за другим выскакивали какие-то волосатые существа. Они запрыгали вокруг нее, как в хороводе.
— Анна Петровна, Анна Петровна, скорей, скорей! Мы первые, мы впереди! Отмечайте, отмечайте!
— Как вы меня напугали, боже… — перевела дух Анна Петровна, с трудом узнавая своих пионеров и убеждаясь, что не шерсть на них, а болотная тина.
Старший вожатый, разбуженный шумом, позевывая, взял из рук Севы Цвелева, не рук, а настоящих лап, карту в мокром целлофановом мешочке и отметил все, что надо.
Снявшись с места, духи сгинули во тьме.
Тотчас же в круг костра ворвалась команда из отряда Тани Рублевой. А позднее и еще несколько групп, в том числе и девчоночьих, прошли через «огневую точку» у болота. Так что Анна Петровна и удивляться перестала. Она даже расстроилась и пожалела, что категорически запретила Славику участвовать в соревнованиях. Ведь приходил, просился. Ушел в слезах.
«Так же бы и пробежал, как эти, — корила она себя. — Рассказов бы дома было! Да и воспоминание на всю жизнь…»
Когда заполыхал восток, одна за другой команды стали возвращаться. Они, как и полагается, полностью выкладывались на последних метрах перед финишем, неслись к пасеке, к бледнеющим уже стартовым кострам, усталые, оборванные, мокрые. Отдавали повеселевшему Ивану истерзанные карты и сразу же попадали в окружение болельщиков. Те спрашивали, хвалили, утешали.
Ветераны на финише были вторыми и теперь рассказывали, разумеется, не без сгущения красок, как вбахались в болото и как выбирались из него. Нарасхват же у болельщиков был Боря, фантазия которого работала вовсю…
Неплохо пробежали девочки.
— Анекдот, Иванлич, — смеялась Мария Стюарт, бледная от усталости и от бессонной ночи: — Бежим ко второму пункту, навстречу девочки из старшего отряда. Вы, — спрашивают, — какой ищете? Второй, — отвечаем. И мы, — говорят, — второй, а где, думаете, он? Там, — показываем. Дуры, — говорят, — вы круглые! И ну дальше. А мы шагов через двести набежали на второй.
— Люда, Люда, — вмешалась Люся Иванова, — про кладбище расскажи…
— Да-а! — Пинигина округлила глаза. — Уселись отдохнуть, Иван Ильич. Люська к дереву привалилась, а мы кто как. Разостлали карту: где-то здесь, мол, старое кладбище должно быть… И так стало страшно! Люська как вскрикнет, мы — фонари на нее и… никакого дерева, а крест. И сидим, выходит, на могиле… Что тут было!
Хохочут. Теперь смешно, когда все позади. А сначала каждый шорох заставлял сжиматься сердце. Хотелось завизжать во все горло и — назад, к огню, к избушке, к людям!
Иван слушал и радовался. Ведь два месяца тому назад никак нельзя было представить их, девчонок, добровольно идущими по лесу, по ночному лесу!
Контрольный срок, однако, истекал, судьи должны были уже сниматься с точек, а двух команд все еще не было. Одна — Иринины мальчишки, другая — девочки из отряда Жени Петухова.
Снова Иван стал ходить взад-вперед в сторонке от табора и поглядывать на часы, снова в голову полезла всякая блажь. К тому же и утро начиналось ненастным, тучами заволокло зарю, и солнце, взойдя, тут же и скрылось за тучи.
Из лесу почти одновременно показались Таня с Петуховым и Ирина с Зоенькой. Ирину Иван попросил поднять отряд и повести к заливу, чтобы патрулировать у берегов, куда, возможно, выйдут заблудившиеся.
Вот и Анна Петровна со старшим идут, а с ними… а с ними Иринины мальчишки!
— Подобрали, — Юрий Павлович кивнул на команду. — Совсем не туда направлялись.
— А почему? — спросил Иван у командира, голубоглазого курносого мальчика.
— А! — махнул тот рукой. — Потеряли компас…
— Что, Иван Ильич, моих, говорят, нет? — спросил Женя Петухов.
— Нет, друг Женя, твоих пионерок.
— Ый, вечно эти!.. — вспылил Женя. — Не зря я их не перевариваю, девчонок…
«То-то и оно, — подумал Иван. — Не перевариваешь… Не научил ты их, наверное, как следует…»
Время подползало к побудному горну. Вот сейчас он затараторит там, в лагере, все начнут вставать, прибирать постели, умываться, построятся, пойдут к линейке. Начальник лагеря поднимется на трибуну и… что это? Нет старшего вожатого, нет доброй трети пионеров…
— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал Юрий Павлович и кивнул в сторону лагеря. Думал он, видно, о том же, о чем и Иван.
— Да, Юра, тебе обязательно надо.
И еще постояли вожатые, молча поглядывая на опушку леса. Но оттуда никто больше не появлялся.
«Обрадовался! — ругал себя Иван. — Нашего, мол, полку прибыло… А нет, чтобы подумать, когда же это Петухов смог натренировать своих? Да и самого-то его надо было проэкзаменовать! Так нет, балдели, веселились… Теперь расхлебывай».
Костры догорали, пепел их остывал. Тучи не тучи, а так, какая-то мгла затянула небо. Пионеры спали вповалку или дремали, изредка поглядывая на вожатых. Еще можно было поспеть на завтрак.
— Уж теперь-то, — задумчиво сказала Таня, — пришли бы из любой точки, по-моему. Или сюда, или на берег.
Но из лесу больше никто не выходил, а от Ирины не было вести, что заблудившиеся появились у залива.
— Пожалуй, начнем прочесывать, — решил Иван.
Женя Петухов молчал. Уши у него горели.
«Надрать тебя за эти уши, — подумал Иван. — А заодно бы и меня, дурака».
Около сотни человек растянулись в цепь с интервалом десять — пятнадцать шагов и медленно двинулись, прочесывая лес, кричали, аукали. Так прошли в один конец, развернулись и прошли обратно. Снова развернулись. Девчонки и мальчишки еле волочили ноги.
Тогда-то прибежал посыльный от Ирины и сказал, что петуховская команда вышла к берегу, что у одной девчонки что-то там с ногой, идти она не может, подружки вынесли ее на себе. И еще сказал посыльный, что все они — и отряд Ирины Дмитриевны, и эти пострадавшие — двигаются теперь к лагерю.
Кое-как разобрались поотрядно и стали возвращаться. У лесных ворот к Ивану подошла ожидавшая его Зоенька и сказала, что девочку положили в изолятор, что врач темнит, не говорит ничего определенного, что прибегал в изолятор Вася и сказал: «Доигрались!»
— Ну, а ты-то сама что думаешь? — спросил Иван.
— А! — махнула Зоенька рукой. — Растянула, наверное, ступню, вот и вся нелада. Я, помню, сколько раз растягивала… с месяц поболит и перестанет.
Отряды разошлись по своим палатам, стали прибираться, умываться, готовиться к обеду. Все вроде успокоилось, жизнь вошла в обычную колею. В третьем же отряде во время обеда случилось то, чего могло и не случиться, назначь Анна Петровна в тот день других санитарных дежурных…
У входа в столовую, как всегда, когда проверяли чистоту рук, было столпотворение. Напомнив Люсе Ивановой и Люде Пинигиной об их обязанностях, Иван и Анна Петровна пробрались в зал проверить, все ли на столах, хватает ли на всех первого, второго и третьего. Пока пересчитали тарелки да бокалы, отряд почти весь был на местах, и только у входа в столовую между подружками-санитарами и двумя отрядными неряхами шло препирательство.
— Иван Ильич, вы посмотрите на их руки! — возмущалась Мария Стюарт. — Картошку можно садить.
Парнишки волчатами глядели на ретивых санитаров.
— Мыть! Немедленно! — распорядился Иван и возвратился к отряду, начинающему уже обедать.
Анна Петровна, сидевшая с краю, уставилась на столовскую дверь, и лицо ее слегка вытянулось. Обернулся и Иван. Там что-то произошло. Люся Иванова, красная и взлохмаченная, оттолкнула одного из нерях, шлепнула другого по голове. Мария Стюарт, закрыв лицо руками, спотыкаясь, бежала по направлению к палате.
Лавируя между столами, Иван быстро вышел из столовой, взял Люсю и взъерепененного парнишку за руки, спросил, в чем дело.
— А чё они обзываются! — пожаловался парнишка. — Еще тогда, в походе: «Нам сопливых не надо!..» И здесь…
— Что он сказал Пинигиной? — спросил Иван у Люси Ивановой.
Та, захлебываясь, рассказывала, а сама старалась достать своего врага ногой.
— «Твоя мать живет с начальником лагеря!» Идиот! Какое тебе дело? Мы не знаем, может, твоя мать воровка!
— Идите все трое есть, — сказал Иван.
Попросил подошедшую Анну Петровну побыть с отрядом, а сам заторопился к палате. Но там Пинигиной не оказалось. Иван обежал весь лагерь, необычно тихий и пустынный в этот обеденный час, потом, что было духу, припустил к главным воротам.
— Кто-нибудь проходил? Только что? — отдуваясь спросил у дежурных.
— Нет, Иван Ильич, — испуганно вытаращились те.
Тогда он понесся к калитке со стороны леса.
— Ага! Мы ей: «Пароль? Пароль?» А она как… — пожаловались часовые у калитки.
— Куда? Не заметили?
— Туда, — почему-то шепотом ответил чернявенький пацан и втянул голову в плечи.
«Еще возьмет утопится…» — очумело думал Иван.
Пробежал вдоль длинного лагерного забора и оказался у тропы, идущей над береговым обрывом. Свернул на нее, миновал пологий спуск, и когда начался подъем на высотку, взмок. Сердце ухало в ребра, в висках ломило. В двух шагах слева земля обрывалась, свисали клочья грунта, безобразно щетинились оголенные корни, сосны повисли над пустотой, готовые рухнуть. Далеко внизу блестела водная рябь, вода подтачивала обрыв.
«А что? Вниз головой, и — крышка!»
Сделав поворот, тропа побежала молоденьким сосняком, а вскоре выскочила на самую вершину холма. И здесь он увидел ее. Девочка сидела на краю обрыва, обхватив руками колени. Плечи ее вздрагивали. Рядом стоял маленький желтый чемоданчик.
Иван остановился шагах в двадцати, тело сделалось жидким, он прислонился к дереву, не спуская с Пинигиной глаз.
«Псих, — обругал он себя. — Нервишки, что ли, сдают? Бессонные ночи сказываются, не иначе. Так, пожалуй, сам глупостей наделаю».
Сердце понемногу унималось, в голове перестало гудеть, пот со лба он вытер рукавом куртки. И подошел ближе. Мария Стюарт, услышав шаги, повернула заплаканное лицо и отвернулась.
Иван сел рядом, помолчал.
— Люда, скажи… он что, ну, Василий Васильевич, и там, в городе, бывает у вас?
Она долго не отвечала, делала какие-то глотательные движения, голова ее при этом жалко дернулась на тонкой шее.
— Да, — наконец получилось у нее.
Иван хотел, чтобы она рассказала все, догадывался, что от этого ей станет легче. Впервые в жизни, может быть, он чувствовал чужую боль, как свою, и знал, что не простит себе, если останется в стороне, если останется безучастным к горю такого слабенького существа.
Постепенно она разговорилась и поведала, как тяжело живется ей на свете. Мать, думая, что ее дочь совсем еще глупая, дает на конфеты или на кино, когда… ну, он приходит. И такая делается ласковая… беги, доченька, конфет купи, девочек угости, в кино с ними сходите. А она же, Люда, все понимает. Но сказать ничего не может. У нее холод какой-то в голове делается, становится страшно. Оттого, что с виду мать ласковая, добрая, как никогда, но и чужая, как никогда… От этого хочется реветь и реветь. И высказать ей все, но как скажешь? Ведь она же… мама, она же должна все-все понимать, все-все!
Вот и делает она, Люда, вид, что рада этим копейкам, будто и вправду маленькая и глупая. Противно это…
А раз приходила… ну, жена Василия Васильевича и так кричала на мать, такие нехорошие слова говорила, так плакала… что она, Люда, убежала из дома и ночевала у подружки.
— Я только думаю, — говорила Мария Стюарт, борясь со слезами, готовыми снова хлынуть. — Я только думаю, вырасту и так отомщу, так отомщу! Пусть будет просить, чтоб я ее простила, пусть будет просить: Людочка, доченька, прости меня! Но я не прощу, не прощу, не прощу! — ее опять затрясло.
Долго еще сидели они над обрывом, и вновь, и вновь Ивану надо было находить самые убедительные слова, чтобы успокоить, заверить, что все еще в ее, Людиной, жизни будет хорошо, светло и радостно.
Тихий час уже подходил к концу, когда Иван привел на террасу понурую, с опухшим лицом, Марию Стюарт.
Анна Петровна, открыв двери в обе палаты, похаживала возле них, следя за тишиной.
— Ну, мы же договорились, — шепнул Иван и, подтолкнув Пинигину внутрь, закрыл за ней дверь.
— Едва уложила, — пожаловалась Анна Петровна, кивнув на палату мальчишек. — Как с ума посходили… Ширяев устроил собрание, изобьем, — говорит, — выродков. Всем отрядом будем бить.
— Ну, избить не изобьют, — возразил Иван, — поколотить слегка пусть поколотят. Тут они без нас управятся…
И вдруг решил, что ему сейчас тоже надо действовать круче. Немедленно.
— Вы уж побудьте еще с отрядом, — сказал он Анне Петровне, — я пойду к этой… кастелянше.
— Зачем? Что вы хотите делать? — встревожилась пуще прежнего Анна Петровна.
— «Дрожите, лиссабонские купцы…» — усмехнувшись, сказал Иван.
— Иван Ильич, ради бога! — щеки у Анны Петровны задрожали мелко-мелко. — Умоляю вас, подумайте, не вмешивайтесь, подумайте!
— Индюк, знаете, думал… — Иван чувствовал, что взвинчен, что его «понесло», что сейчас он способен наломать дров, да так, что потом сто раз покается, и все-таки поделать с собой ничего уж не мог: — Не согласны? Ну, вот, опять вы не согласны…
Махнул рукой и зашагал к административно-хозяйственному корпусу.
Вдоль стен тянулись полки с пачками белья: наволочки, полотенца, простыни; тут же были свалены веревки, рюкзаки, стояли банки с клеем, лежали россыпи карандашей; и пахло всем этим сразу.
— Проходите, проходите, Иван Ильич, — кастелянша Феня Пинигина провела его через склад в дальнюю комнату.
Комната имела одно окно, загороженное с улицы стволами мощных сосен. У окна стояли стол и стулья, у стены — кровать, на стене висело зеркало, один угол комнаты был отгорожен суконным одеялом.
— Садитесь, извините, у меня не прибрано… — хозяйка кое-что свернула, кое-что поправила, впихнула, сдула, убрала чайное блюдце, набитое, как патронами, окурками знакомых «Любительских» папирос.
Иван сел к столу, кастелянша вернулась с пустым блюдцем, поставила его на стол и села на кровать. Туго натянулся при этом цветастый домашний халат на ее бедрах.
— Я к вам насчет вашей дочери…
— Что она там опять? — кастелянша кокетливо поправила свои светлые волосы.
— Вы меня неправильно поняли. Я о другом. Она мучается, ваша дочь. Я не собираюсь учить вас жизни, а пришел потому, что мне страшно жаль вашу девочку. И меня возмущает, как человека возмущает ваша связь с… — Он кивнул на блюдце. — Дошло до того, что даже пионеры говорят вашей Люде об этом.
— Ах вон оно что! — руки ее беспокойно потянули халат на груди, и она слегка покраснела но на секунду-две, не больше. Вот уже вскинула голову и усмехнулась. Ивану стало неприятно оттого, что Мария Стюарт иногда так же вскидывает голову, что внешне она походит на мать.
— Сколько вам лет, интересно? — спросила его эта женщина. — Двадцать три?.. И вы что же, все еще… мальчик?
Жар бросился в голову. Иван почувствовал не то чтоб замешательство, нет, но было такое ощущение, будто под ногами исчезла земля…
— Простите, а какое это имеет…
— Да такое! — перебила она зло. — Что ничего еще вы в жизни-то не знаете! Не понимаете. Вот если бы вы были мужчиной, взрослым человеком, вы бы подумали, каково женщине одной? Нельзя ей, поняли, одной!
— А как же тогда жены… моряков, например? Полярников? Да как в войну, наконец, ждали по пять лет?
— А, бросьте вы! Не верю я… Все одинаковы! — с вызовом сказала кастелянша. — И не приводите мне примеры из кино, из книжек! Там одно, в жизни другое… — И, не давая ему рта раскрыть, наступала: — Это вы, такие, начитаетесь и лезете в учителя. Подумаешь, чистенький! Ну, ангел прямо!
— Да я и в жизни знаю, когда женщина одна. И всю себя отдает воспитанию, своим детям…
— Ну, а я вот не такая! — сощурилась она. — Не такая. Я жить хочу! И говорите обо мне что угодно!
— Живите на здоровье! — сердито сказал Иван. — Только чтобы другие от этого не страдали. А так, выходит, вы — не мать. Вы хоть понимаете, что калечите душу своей дочери? — Иван глотнул воздух. — Да если так… то надо отобрать ее у вас, вот что!
— Отобрать? Да ну? А я ее что, бью? Голодом морю? Не обуваю, не одеваю? На мороз выгоняю? Слава богу, живем не хуже других. Вы бы посмотрели, как другие живут… А у моей дочери, хотите знать, всё есть! Из последних сил тянусь… — Она вдруг всхлипнула, но тоже на секунду, как-то театрально всхлипнула, в следующий же миг лицо ее сделалось злым. — Отобрать? Ха-ха! Руки коротки. Нет такого закону!
— Закона, может, и действительно нет, — согласился Иван, — и всему этому про обуванье-одеванье я верю, но вы о душе ее подумайте!
— О душе, о душе! — вдруг выкрикнула Феня. — Поп нашелся!.. Не хочу я с тобой разговаривать! И знать ничего не хочу! Ничего такого нет, сплетни одни! Никто не докажет! И пошел ты…
— Хорошо, я пойду, — поднялся Иван, — но так и знайте, это был не последний разговор. Я не оставлю…
Прошел через душный склад, хлопнул дверью и жадно вдохнул чистый воздух. В голове было ощущение тупости, и злился он, пожалуй, больше на себя, чем на Пинигину. «Ни к черту получилось! Шел с намерением судить, громить и возмущаться, а вышло… По-слюнтяйски, в общем, вышло, что и говорить…»
Произошло это в пять часов вечера, а в восемь Ивана пригласил к себе начальник лагеря Василий Васильевич Князев.
«Одно к одному, — думал Иван, направляясь в кабинет начальника. — Этот даст по мозгам за ориентирование, да и поход вспомнит… Уж как есть всё припомнит до кучи!»
Зашел, сел, поставив стул у самого стола, поближе к Василию Васильевичу. Решил держаться тверже и настырнее.
Василий Васильевич закурил, затянулся, и прямая струя дыма устремилась вверх из крупного сочного рта.
— Я вас вот по какому вопросу… — глаза он прятал под выгоревшими густыми бровями. — С каких это пор вы стали вмешиваться в личную, повторяю — личную! — жизнь наших сотрудников?
«Нажаловалась».
— С тех пор, как…
— Я категорически, — перебил начальник, — запрещаю вам тер… тер… розиров, — он мотнул головой, — заниматься террором! Вы что себе позволяете? Вы, молодой человек, комсомолец, приходите к взрослой женщине и начинаете ее поучать, угрожать, понимаете! Это куда же годится? Я предупреждаю, что поставлю вопрос где нужно! — он снова затянулся дымом.
Глядя прямо в щетки бровей на случай, если из-под них появятся глаза, Иван заговорил наступательно и каким-то прокурорским, как он позже подумал, тоном:
— Дело в том, что эта «личная жизнь» касается моей пионерки. До сегодняшнего дня я не вмешивался, хотя знал о вашей связи, ох, какой недостойной вашего положения здесь! А сегодня один из моих пионеров в отместку за свои мелкие обиды сказал Люде Пинигиной в глаза: «Твоя мать живет с начальником лагеря!» Каково девочке услышать такое? Для нее это был удар, который мог окончиться трагедией… Я нашел Пинигину в лесу в таком состоянии, что… только чурбан бы остался равнодушным!
— Сплетни, — выдавил Князев. — Мало ли что эти сопляки наболтают. Ничего такого нет. А вот у самого-то у вас рыльце в пуху. — Тут, наконец, глаза появились, и Ивана удивило, что были они какие-то даже веселые. И тон переменился. Начальник говорил теперь вкрадчиво, нараспев: — Вас видели позавчерашней ночью… Вы зашли к Ирине Дмитриевне в ее палату, вспомните? А когда ушли, хе-хе-хе? Утречком, Иван Ильич, утречком! Что вы там делали, мы не знаем, да и знать не желаем. Нам достаточно того, что — в палате! Где спят дети! — он поднял указательный палец: — Эт-то ли не распутство! — глаза уже больше не прятались, а щупали в упор весело и вдохновенно.
Иван поймал себя на том, что ему хочется отвести взгляд в сторону. Да, в ту ночь они гуляли с Ириной… Да, когда стало прохладно и пошел дождик, действительно зашли к ней в палату. Он посветил фонариком, а Ирина вынула из чемодана теплую куртку. Укрывшись этой курточкой, они сидели потом на террасе и разговаривали. И правда, светало уже, когда спохватились, и он, Иван, пошел к себе…
«Но откуда он знает? Слежка?»
— На террасе мы сидели-то, не в палате. Да и вообще, все это ничего не значит…
— Зна-ачит, Иван Ильич, значит! В данном случае это очень многое значит. В другом бы случае не значило — подумаешь, молодой парень, красивая девушка, любовь, понимаете… Но уж если вы полезли, то подумали бы о своих тылах. А вы не подумали. Представьте-ка себе, если я доложу, где надо, о ваших «экспериментах», о походе вашем, о девочке, которой вы искалечили ногу, и о том, что вы проводите ночи у вожатой?.. Представьте на минуту, а?
Но вдруг заключил:
— Ну, да бог с вами!
И перед Иваном сидел другой человек, нет, третий, обыкновенный, спокойный, даже… даже доброжелательный.
— Не будем сор из избы выносить. Было да быльем поросло. — И широкая добродушная улыбка осветила круглое лицо Василия Васильевича. — Вы, я слышал, поступаете в университет, здесь у нас последние денечки, не стоит нам ссориться…
И Василий Васильевич устало и немного даже с грустью стал говорить как бы прощальную речь. О том, что, дескать, по работе всякое бывает: и дрязги, и разговоры на повышенных тонах, и ошибки, но он, Василий Васильевич, не будет ворошить эти ошибки, даже о походе никому ничего не скажет, о несчастном случае с девочкой умолчит…
«Постой, постой, — думал Иван, — так ведь он мне вежливо предлагает уволиться… Ну, конечно же! Вторая смена подходит к концу, удобно меня заменить кем-нибудь… И тогда, на самом деле, зачем ссориться? А то ведь я тоже не буду молчать, еще лишнего наговорю где не надо! Ишь ведь какой добренький! Всё прощает, даже с грустью будет расставаться, как-никак трудились бок о бок… Юмор!»
— А я ведь, Василий Васильевич, простите, перебил вас, не собираюсь с вами расставаться. Мне, знаете, работа начинает нравиться. И решение поступать в университет я отложил, чувствую, что именно здесь мое призвание. Поработаю пока в лагере, зимой — вожатым в какой-нибудь школе, и если дело пойдет, буду подумывать о пединституте… Так что мы еще с вами потрудимся вместе на третьей смене. У нас с вами столько несделанного! — и смотрел, как пальцы Князева мелко-мелко забарабанили по столу и потянулись к вентилятору. — На третьей смене проведем грандиозную военную игру — лагерь против лагеря (с соседним лагерем войдем в контакт). А еще я думаю построить парусный бриг и отправиться в «кругосветное» плавание — вдоль берегов залива. Представляете? Ребята сами управляют кораблем, сами матросы, капитаны, боцманы, сами ставят паруса, ведут вахтенный журнал, изучают фауну и флору… Ну и конечно же, надо, наконец, соорудить в лагере тир, вышку для прыжков в воду, шлюпки непременно достать. Так что придется, Василий Васильевич, потрудиться, засучив рукава! Кто же за нас это сделает?
— Да-да, вы правы, за нас никто не сделает, — с готовностью согласился Князев.
— И сор из избы выносить надо, — продолжал Иван. — Негигиенично сор-то в избе держать. Тем более, что изба наша особая…
— Особая. Это вы правильно сказали, — подтвердил Князев. И поднялся, давая этим понять, что аудиенция окончена. — Будем действовать, Иван Ильич, будем. Хватит, посидели без дела…
— Действовать — мой девиз! — улыбнулся Иван.
Старшего вожатого Иван нашел колдующим над пленками в своей кинокаморке. Он даже дверь не хотел открывать.
— Не могу, викинг, понимаешь? — крикнул через дверь: — Засветим.
Но когда Иван сказал о разговоре с Князевым, Юрий Павлович побрякал, постучал чем-то, повозился с засовом и вышел, жмурясь от яркого света.
Они присели на крылечке, и Иван рассказал все по порядку.
— Ну, заче-ем ты? — гримаса недовольства пробежала по Юриному лицу. — Зачем было вмешиваться не в свое дело? — Юрий Павлович досадовал все больше: — Ну, чего ты хотел? Перевоспитать Васю и эту… Смешно же, викинг, ей-богу! Ты меня огорчаешь. Занимался бы своим делом и не брался за вещи, в которых не смыслишь. Отряд, пацаны, постоянное выдумывание — вот где ты силен. А интриги, грызня, лавирование, демагогия — это, скорее, моя область… здесь ты, повторяю, не смыслишь…
— Может быть, и действительно не смыслю, — угрюмо сказал Иван, — но что Пинигина — это не мое дело, не согласен. Какой тогда я воспитатель, если бы махнул на девочку рукой. Я же не с подопытными кроликами работаю, а с людьми, с живыми людьми!
— Да, понимаю тебя! — снова поморщился старший. — Совесть твоя не могла, и прочее… Ох-хо-хо! — вздохнул он и задумался на минуту. — Ты соображаешь хоть, что замахнулся на святая святых Князева, на его «кудрявую жизнь»? Уколол его в самое нутро?
— Я вот поеду в город между сменами и расскажу об этой «кудрявой жизни» в парткоме или в горкоме. В конце концов, у Васи семья, и не малая, как я слышал.
— Что расскажешь? Что ты знаешь? Что у тебя есть? Слухи? Да жалобы этой девочки? Ох, как немного! А я уверен: об этой связи ползавода знает. Встревать только никому не хочется. Потому что люди умные, понимают, что такие вещи — темный лес. А может быть, у них любовь? А? У Васи с кастеляншей? Что ты на это скажешь? Любовь… И он ведь семью-то не бросил, детишек сиротами не оставил.
Снова задумался Юрий Павлович, нещадно потягивая сигарету.
Задумался и Иван. Да, логика у старшего железная. Он, Иван и сам теперь чувствует: не надо было вмешиваться, да, да… И Анна Петровна, которую обидел опять ни за что ни про что, выходит, была права. Но в памяти всплывало залитое слезами лицо Пинигиной… лицо его Марии Стюарт, и тут он готов был послать ко всем чертям и Юрину логику, и вообще всю логику… И чувствовал, что не под силу уже ему разбираться. Голова и нервы отказывались служить, подступало навязчивое ощущение нереальности всего происходящего. Видимо, мозг, не отдыхавший вторые сутки, забастовал, отказался четко анализировать окружающее. Видимо, какие-то центры, не дождавшись команды отключиться, погрузились в полудремоту…
— Ладно, — сказал наконец Юрий Павлович, посмотрев на часы. — Я не могу больше, у меня там, наверное, растворилось. Ты иди отсыпайся, видок у тебя не ахти… — И, поднявшись с крыльца, потрогал Ивана за плечо:
— Иди. И сейчас же — в кровать. Бог не выдаст, никто, как говорится, не съест…
Иван, как только добрался до кровати, так сразу же и заснул, как провалился.
А Юрий Павлович взволнованно ходил взад-вперед по своей кинокаморке и думал, думал, думал. Он был уверен, что теперь-то Князев всё сделает, чтобы избавиться от викинга. Если Кувшинников беспокоил Васю всякими новшествами — это еще ничего, это еще терпимо, но сейчас… И случай с девчонкиной ногой как нельзя кстати, удачный момент, что и говорить. Давно Вася ждал, когда викинг споткнется. Дождался! И уж постарается нажать на все педали, всех своих прихлебателей мобилизует, чтобы устроить викингу капут. С блеском, с треском сравнять его с землей…
«А ты? — спрашивал сам себя Юрий Павлович. — Сможешь ли ты себе простить, если этому парню устроят аутодафе? Сможешь ли потом смотреть ему в глаза? Себе в глаза?»
Юрий Павлович нервными потными руками достал из пачки новую сигарету, закурил и опять — по каморке: три шага туда, три обратно. И вспомнилось Юрию Павловичу, как однажды, еще студентом, был он на уборочной, возил с шофером хлеб от комбайна… Как-то ночью шофер подъехал к своему дому, сходил в ограду и вернулся с двумя ведрами. Нагреб, отнес, возвратился снова и наполнил ведра в другой раз.
— Государство не обеднеет, — глянув на него, Юру, сказал этот загорелый статный мужик.
А он-то, Юра, промолчал…
До сих пор перед глазами кривая усмешка, оскал зубов и зырк в его, Юрину, сторону, испытующий зырк: «А ну как этот студент заставит высыпать пшеницу обратно? Или в милицию побежит? »
А он-то, Юра? Как бы ему-то надо было по совести? Ему, который готовил себя к чему-то особому, ему, который жизнь собирался прожить не серую, не тихую, не как «черви слепые живут»? Ему, который чувствовал, что рожден для чего-то героического?
«Как же это, а? — думал тогда он, лежа на теплой пшенице, шевелящейся под ним от движения машины по неровной дороге. — Как же так, а?»
И чувствовал: то, что случилось, — далеко не пустяк, что он, Юра, на поверку-то совсем не тот, кем себя представлял, когда расхаживал по кабинету деда, взволнованный только что прочитанной книгой.
А потом… Сколько потом было случаев, когда надо схватить за руку, дать по морде, сказать человеку в глаза, что он сволочь, открыто выступить, изобличить!
«Так действуй же, черт побери! Ведь если ты и сейчас отсидишься в кустах — это уже непоправимо, это будет как приговор, окончательный и обжалованию не подлежащий!»
«Я, и только я могу дать Васе по мозгам! И я должен это сделать! — тут Юрий Павлович сжимал голову руками и опускался на табуретку. — Но ведь это означает: и себе — по мозгам? Ведь я не только свидетель, но и соучастник…»
«Какие могут быть сомнения? Какие могут быть колебания? — Юрий Павлович вскакивает с табуретки. — Что за малодушие проклятое? Что за трусливость? Что за мягкотелость сволочная! До каких пор!.. Да к дьяволу, к дьяволу! Надо спасти викинга, надо спасти дело, надо почувствовать себя человеком хоть раз в жизни! Надо торопиться! Я должен это сделать!»
Разбудил Ивана старший вожатый, не разбудил, а растолкал со словами:
— Вставайте, граф, готовьте вашу шпагу!
Иван почему-то решил, что теперь мертвый час, так как все мальчишки были в кроватях и спали, как один. Снова закрыл глаза, постарался вспомнить события последнего дня, но вспомнить почему-то ничего не мог… А вчера, вчера был побег Пинигиной, потом — кастелянша, Князев, Юра, Анна Петровна… И вдруг все это разом хлынуло в него: стыд за свою глупость, за то, что его «понесло», боль за Марию Стюарт, возмущение, тревога, неловкость перед Юрой, перед Анной Петровной, мысли — а что же теперь будет?.. И ему захотелось не открывать глаза, не просыпаться, не думать, не разбираться…
— Да очухайся ты, сонный питекантроп! — Юрий Павлович потянул с Ивана одеяло.
— Пинигина не убежала? — спросил Иван и сел на кровати.
— Спит твоя Пинигина. Весь отряд спит. Все четыре отряда спят без задних ног. Хотя солнце в зените! Но слушай… Вася укатил в город и к вечеру, говорил, вернется. Уверен, что с комиссией…
Иван медленно соображал, о какой такой комиссии говорит старший, удивленно разглядывал самого Юрия Павловича и не узнавал его. Лицо старшего, обычно светски невозмутимое, теперь было не в меру оживленным, весь Юра пребывал в движении, руки его нещадно терзали одна другую, глаза поблескивали…
— Ты сам-то хоть спал? — спросил Иван.
— Какой тут сон, ты что! Кто б за меня химичил, проявлял, монтировал? Не фильм, а бомба, скажу я тебе, получился!
— Не нравишься ты мне, — позевывая пробурчал Иван. — Поспать бы тебе малость. Хоть часика два… Я вот как огурчик.
— Ну и отлично. Поднимай отряд, умывайтесь, своди в столовую и — драить, чистить, мыть! Чтобы в палате, вокруг палаты, везде, во всем — блеск, чистота и порядок! Чует мой нос — быть комиссии, а для комиссии парадный вид пионеров и всего лагеря — наилучшая пыль в глаза! В общем, будь готов, а я побежал предупредить Ирину, Таню и Петухова, вырвать их из объятий Морфея…
Собирались, как всегда, в столовой, где пахло вымытыми клеенками и на столах стояли указатели отрядов. День был суетный из-за приезда комиссии, но всё, как будто, обошлось благополучно, комиссия, по слухам, осталась довольна чистотой и порядком, питанием пионеров и культурно-массовой работой в лагере.
Придя одним из первых, Иван уселся у стенки неподалеку от стола, накрытого красным. Чувствовал он себя бодрым и отдохнувшим, о предостережении старшего старался не думать, решив, что вряд ли на педсовете, да еще в присутствии комиссии Князев будет говорить о нем, Иване, нет вопросов поважнее, что ли? «А если и будет, то пусть лучше Юра фильм покажет, у него там всё заснято. И здорово же он придумал! В самом деле, чем лясы точить, вот фильм, глядите и судите сами… Да и что я могу? Прав Юра, лучше мне не лезть с выступлениями и речами…»
Иван смотрел на входящих и рассаживающихся вокруг него вожатых и педагогов. В первых же рядах, только справа от красного стола, сели физрук Филимонов, баба-яга, массовик, постоянно оживленный, с приветливым лицом парень; туда же подсел баянист, а позднее и лагерный врач, молчаливый, незаметный в лагере человек, видимо, страстный рыбак, потому что изолятор, когда бы ни проходил мимо, всегда увешан гирляндами вялящихся на солнце чебаков.
Средние столики напротив президиума заняли учительницы постарше, среди которых была Анна Петровна. По случаю педсовета все принарядились, особенно девушки, вожатые младших отрядов. Они вошли стайкой и наполнили столовую смехом, особыми своими прическами, духами, мини-юбочками, красиво и смело открывающими загорелые крепкие коленки. Девушки уселись подальше от красного стола, а за ними, на самой галерке, вольно расположились «мальчики-безобразники», румянощекие юноши в брючках-клешиках, которые подчеркивали тонкие, почти девичьи, талии.
Появились, наконец, Ирина, Зоенька и Таня Рублева. Ирина была в строгом темно-синем платье с кружевной отделкой, а Зоенька, рыженькая, круглолицая, веселая, в красной кофте походила на солнышко. Таня же пришла в своей обычной форме: голубой берет с прицепленным к нему значком, синяя куртка с погончиками и эмблемой на рукаве и, конечно же, техасы…
Не успели девушки расположиться вокруг Ивана, не успел он им растолковать, что они «левые», что у противоположной стенки «правые», а там — «золотая середина», как вот оно и начальство, а с ним и комиссия. Князев, Юрий Павлович, председатель завкома, еще какая-то женщина, наверное, из парткома, секретарь комитета комсомола, тот самый белобрысый Кеша, который сагитировал Ивана поехать в лагерь, — в таком порядке уселись они за стол, накрытый красным.
В зале стихли разговоры.
— У нас, товарищи, на повестке дня один очень серьезный вопрос, — сказал Василий Васильевич. — Дело касается вожатого третьего отряда Кувшинникова Ивана Ильича.
И сразу головы стали оборачиваться в сторону Ивана: что это значит? Вон оно что! Наконец-то! Ой, как интересно! Ну, что я говорила!..
И встревоженные лица: у Ирины, у Тани, у Зоеньки.
— Слушайте, — шепнул им Иван, — и главное — выдержка.
— …товарищ Кувшинников ведет себя, я бы сказал, совсем не так, как подобает пионервожатому, комсомольцу, которому доверили такое ответственное дело, как воспитание…
Тут Иван встретился взглядом с секретарем Кешей, и тот, прищурив один глаз, сморщился — вот, мол, брат, дела-то какие…
— …Вместо того, чтобы выполнять план мероприятий, утвержденный завкомом, бюро комитета комсомола и партийным бюро, он заявил еще в начале сезона, что план этот, видите ли, его не устраивает. Ну, хорошо, наш план, допустим, плох, а что же предлагает Кувшинников, какое новаторство у него? Да такое, товарищи, что свой отряд он превратил в банду Махно! Ему ничего не стоит поднять детей среди ночи, вести их, понимаете, куда-то в лес, дети не высыпаются, не отдыхают как следует, нарушается распорядок дня. Это привело к ухудшению дисциплины во всем лагере. Дети, товарищи, они ведь дети: раз, мол, третий отряд безобразничает, то почему же нам нельзя?.. Не раз указывали мы товарищу Кувшинникову на это, но где там! Что значат для него советы старших товарищей? Он сам все знает, а в лагере, между прочим, впервые… На отряде работает еще Анна Петровна, всеми уважаемый опытный педагог. Так что вы думаете? Вместо того, чтобы учиться, набираться ума-разума у нее, товарищ Кувшинников стал игнорировать Анну Петровну вообще и фактически устранил ее от участия в жизни отряда! Я думаю, Анна Петровна сама здесь выступит и скажет… — Поклон в сторону Анны Петровны.
«Да уж наверняка скажет…»
— …Туристический поход, товарищи, дело хорошее, — продолжал Василий Васильевич, — но ведь Кувшинников затеял не поход, а что-то страшное. Он повел сорок ребят, товарищи, в лес на трое суток без продуктов. Совершенно! На подножный корм, как он выразился…
Представительница парткома, женщина со строгим умным лицом, что-то спросила у старшего вожатого, тот указал глазами в сторону Ивана, и она тоже внимательно посмотрела на Ивана.
— …Я не давал разрешения на этот поход. Но для Кувшиниикова, товарищи, закон не писан, у него ведь партизанские, в кавычках, методы. Он тайно увел ребят! Без необходимой врачебной комиссии, без разрешения, без продуктов. И уж никакого права не имел он брать в поход пионерку Иванову. Ребенок, понимаете, больной, на особом режиме, да вот здесь сидит врач, он скажет… И что же, товарищи, в результате? Дети пришли изможденные, исцарапанные, оборванные, в коростах! На взвешивании оказалось, что все они, в среднем, потеряли по два килограмма. Что нам родители-то скажут, товарищ Кувшинников? Дети их в лагере, чтобы отдохнуть, набраться сил, прибавить в весе. Наш отчет перед завкомом, перед родителями должен быть конкретным, в цифрах, если хотите: было столько-то, стало столько-то! Да нас сразу же спросят: что вы там делали с нашими детьми?
— Обязательно спросят! — громко и сердито подтвердил председатель завкома, пожилой озабоченный человек.
— Что они там делали с пионерами, — сказал Князев, — доложит физрук лагеря Эдуард Николаевич, он был в походе…
— Это кошмар, не поход! — поднялся Филимонов. — Целый день с утра до ночи несчастных ребятишек тащили по таким оврагам, где и взрослый-то мог шею сломать, руку, что угодно…
— Но ведь никто ничего не сломал? — заметила Таня Рублева.
Начальник лагеря протестующе поднял руку, а Филимонов продолжал:
— Так этого мало! Через один овраг Кувшинников протянул веревку и заставил всех по ней перелазить. Высота, наверное, метров десять была, ей-богу! А зачем, встает вопрос? По бревнам можно было. Наложили бы бревен и перешли. Я хотел было так и сделать, так Кувшинников — даже вспомнить страшно — чуть не зарубил меня топором…
— И правильно бы сделал! — вполголоса, но настолько громко, что все услышали, сказала Ирина.
Педсовет оживился, «мальчики-безобразники» повеселели.
— …Не дам, говорит, деревья рубить!.. А что там! От па́ры лесин, я думаю, леса́ бы не поредели, вон они какие здесь!
— Вот за одни такие рассуждения надо под суд отдавать! — не выдержал Иван.
Снова головы стали поворачиваться в его сторону, снова последовал протестующий жест начальника лагеря, и Иван приказал себе молчать, пусть хоть на части режут.
— …Дальше, — продолжал Филимонов. — Ребятишки целый день на солнце, разгорячились, он разрешил им купаться в омуте. Глубь, холодина, глядеть страшно, ну, омут, ясное дело! Разрешил. Я стал было возражать, но Кувшинников — в бутылку, я, говорит, начальник похода, и я отвечаю за все. Ложились под утро, ребятишки не высыпались, Кувшинникову, вишь ли, побасенки надо было им рассказывать. Да такие, что и понять-то ничего нельзя, все про высшие материи…
— В школу надо ходить, — заметила Таня.
— Товарищи, я попрошу не перебивать оратора, — сказал председатель завкома, — это педсовет, и давайте по порядку…
— …И еще, — продолжал Филимонов. — Решили сплавляться на плотах. Ну, вообще, слов нет! Плоты эти разбивались о камни, ребятишки падали в воду и на эти камни, и, ну, случайно, совершенно случайно все остались живы!.. А чем питались? Корнями, камышом, как скотина какая!
Кеша удивленно и вопросительно поглядел на Ивана.
— …Правда, потом, — невнятно пробормотал Филимонов, — была еще рыба… так все равно, разве это еда? Ребятишки на воздухе, проработаются — а без мясного! Вот они и похудели, ясное дело! — Филимонов сел и утерся платком.
— Можно, я скажу? — поднялась было Ирина.
— Минуточку! — сказал Князев. — Я еще не кончил, я только о походе попросил рассказать Эдуарда Николаевича, как очевидца… Не успели, товарищи, дети отдохнуть после изнурительного похода, как Кувшинников придумал для них новое истязание. Он, опять же без моего ведома, поднял ночью четыре отряда и увел их в лес искать «огневые точки», как выяснилось позже. Ведь это только додуматься надо, товарищи! Ночь, темень, глаз коли, леса, на десятки километров страшенные леса, и… послать туда девчонок одиннадцати-двенадцати лет! Это, товарищи, не укладывается в голове. Я прожил, считай, полсотни лет, я многое повидал на своем веку, но такого сумасбродства… — Василий Васильевич покрутил головой, не находя слов.
И все члены комиссии, судя по их лицам, были шокированы, переглядывались, перешептывались. Князев же, воодушевившись, резал:
— И вот, товарищи, результат: девочка из отряда товарища Петухова повредила себе ногу! Целую ночь и половину дня дети были в лесу одни, голодные, напуганные, и выносили на себе эту девочку… Я не знаю, что скажет врач, но, по-моему, ребенка обязательно надо на рентген. Ведь может случиться, товарищи, что девочка на всю жизнь останется калекой! Эт-то, товарищ Кувшинников, подсудное дело!
— Да-а, — только и смог произнести председатель завкома.
— …Я, может быть, виноват, — печальным голосом говорил, между тем, Князев, — что долгое время терпимо относился к проделкам Кувшинникова. Человек, думаю, молодой, многого еще не понимает, к тому же слесарь из цеха, с таким сложным делом, как воспитание, не знаком… Но, товарищи, гляжу — дальше больше! Дошло до того, что с пионерами не стало никакого сладу, вожатые подтвердят… Кувшинников буквально разлагает лагерь! И эта последняя его проделка показала, что человек распоясался вконец. Я, товарищи, считаю, что терпеть Кувшинникова в лагере, закрывать глаза на эту распоясанность, мы с вами не имеем права! — Князев сел в негодовании и расстройстве.
Сразу многие запросили слова, сразу несколько рук потянулось вверх.
— Я думаю, — поднялась тогда представительница парткома, — что вначале пусть выскажутся товарищи, упомянутые Василием Васильевичем, чтобы мы имели, так сказать, полную ясность с одной стороны…
Лагерный врач заявил, что у него весьма серьезные претензии к вожатому третьего отряда. Да, перед походом каждый пионер должен пройти медосмотр, да, после похода все пионеры третьего отряда потеряли в весе, да, на коже у них было много болячек, да, девочка из отряда Петухова лежит сейчас в изоляторе и не может ступить на ногу, да, нарушений режима больше всего было у третьего отряда…
Музыкальный руководитель и массовик в голос пожаловались, что с третьим отрядом не могли заниматься по той простой причине, что отряда никогда не было на месте.
Баба-яга, слепя всех своей красотой, подтвердила, что с пионерами нет никакого сладу, так как они тычут в глаза: а вон, мол, в третьем-то отряде…
И еще двое вожатых выступили: да, они измучились, да, третий отряд разлагающе действует на их отряды…
— Можно, наконец, сказать? — снова спросила Ирина.
— Минуточку! — засуетился Князев и торопливо повторил: — Минуточку. Я еще, товарищи, с глубоким сожалением должен сказать, что и в моральном отношении товарищ Кувшинников не совсем подходит к роли вожатого… Мне, поймите, нелегко говорить, поскольку происходит это в моем лагере. Но правду надо любить, от фактов никуда не денешься. Кувшинников, товарищи, может себе позволить и такое… он может, например, провести ночь у одной из вожатых… В палате, товарищи, где спят дети!
Гулом наполнилась столовая.
— …Это страшно, это ни в какие рамки не укладывается! Я не хочу здесь называть имя этой, хм, девушки, не о ней разговор, но судите сами, как человек может воспитывать детей, если… — Князев в бессилии развел руками.
Иван видел, как краска залила Иринино лицо, уши, шею, как она низко наклонила голову, как волосы медленно, прядь за прядью, сползли с плеч и закрыли ей щеки… И почувствовал, что еще минута, еще слово, и он не выдержит, его понесет, он вскочит и закричит на всю столовую: «Прекратите, Князев. Уберите лапы, сволочь этакая!»
Но, скрипнув зубами, приказал себе молчать. Только взял руку Ирины в свою и крепко сжал.
— Почему на Кувшинникова-то все? — бросилась в схватку Таня Рублева. — Почему так искаженно все преподносится? Честное слово, мне начинает казаться, что я присутствую на заранее подготовленном спектакле — противно слушать! Ведь если говорить, то надо говорить о нас, о группе вожатых, о тех, кто заодно с Иваном Ильичом, об идее надо говорить!
— Вот-вот, вы и скажите. Интересно… — вставил секретарь комитета комсомола.
— А мы рассуждаем очень просто, — запальчиво, чуть картавя, то и дело поправляя очки, начала Таня: — Вот лагерь, вот забор, а там леса, поля, холмы, птицы, травы, звери, в общем природа. Так какого черта, простите, мы томим и мучаем пионеров все теми же бальными танцами, песнями под баян и математическими играми? Ведь от всего этого у них голова болит, ведь всем этим их целый год кормили в школе. Разломаем забор и поведем ребят в поле, в лес, на луга, поведем к речке, к омутам, холмам, да не просто поведем, а сродним их со всем этим! Чтоб ходили они по земле увереннее, чтобы знали всякую травинку, чтобы чувствовали красоту всего сущего, чтоб росли ловкими, сильными, смелыми. Чтоб любили они свой край, свою землю! Разве не прекрасно, а? — Таня обвела взглядом президиум, притихшую аудиторию и продолжала: — Но от вожатых и педагогов это требует, сами понимаете, многого… У них должны быть крепкие мышцы, острый глаз, чуткое ухо, здоровое и доброе сердце. Они должны знать свой край и уметь заразить любовью к нему! А вкалывать, простите, они должны по двадцать часов в сутки. Три месяца кипеть в аду — желающих мало в этом лагере. Многие, и особенно распинавшиеся здесь товарищи, приехали подышать сосновым воздухом, позагорать да в весе прибавить… Вот почему поперек горла им наши идеи, наши предложения, вот почему затеян этот спектакль, вот почему на Кувшинникова льют грязь, «провел ночь», и прочее… Все это грязь! Тем более — бездоказательно…
— Доказать? Доказать? — выкрикнула баба-яга. — Видели! Утром ушел!
— Кто видел? — чуть не хором прогремели «мальчики-безобразники».
— Я видела, я! — крикнула баба-яга. И, спохватившись, добавила: — Случайно, конечно…
— У-у-у! — загудела «галерка». — Говори кому! «Случайно»… Следила! Так и скажи!
В эту самую минуту рядом с Иваном появился Юрий Павлович, незадолго до того куда-то отлучавшийся. Лицо у Юры было бледным, как никогда; костюм свисал с плеч, будто стал на два размера больше положенного.
— Д-дело к-квас, в-викинг… — сказал Юрий Павлович. — П-пленки украли, с-сволочи…
Иван почувствовал, как по спине продрал мороз.
Слово, между тем, взяла Зоенька. Она сумбурно и торопливо зачастила о том, что Иван Ильич… он хороший, с ним всегда так весело, и хочется что-нибудь выдумывать, работать, что если его не будет в лагере, то удавиться можно будет от тоски… И такая была вся розовенькая, пухленькая и растерянная, что никто, наверное, ее, Зою, всерьез-то и не принял.
— …И той пленки, где вся твоя идея заснята: тренировки, поход и прочее, — бормотал Юра. — И той, второй части, которую если б показал, то всей малине гроб…
— А не личными ли симпатиями, — пошутила представительница парткома, — вызваны ваши восторги, Зоя, м-м, Прокопьевна?
Шум в зале, Зоенька вспыхнула, замолчала и, поморгав светлыми пушистыми ресницами, села на свое место, возмущенно воскликнув:
— Удивляюсь, как можно!
— Да, викинг, — уныло, чуть не плача, шептал Юра, — все напрасно теперь. Я все провалил… трепач несчастный. Игрок без единого козыря, неудачник, размазня, идиот. Вася оставил меня в дураках, сделал, как мальчика… — Обычно беспокойные нервные руки старшего безжизненно лежали на коленях.
«Этот готов», — подумал Иван, чувствуя все тот же противный холод на спине и на затылке.
А пока что Женя Петухов принялся выкрикивать свои довольно бессвязные доказательства, что это-де он, Женя, виноват, что у девчонки нога… это самое. Он не научил пионерок по компасу ходить. Потому что вообще не любит он с девчонками возиться…
Пока он это выкрикивал, Иван пытался как-то встряхнуть старшего:
— Плюнь ты на эти пленки! Сам-то ведь цел, и язык у тебя подвешен что надо… Встань и расскажи.
Но похоже было, что Юра впал в настоящий транс, сделался ко всему равнодушным, безучастным. И, конечно же, его можно было понять. Исчезло его детище, плод долгого труда, исчезла надежда…
«Ну, дела-а, — подумал Иван. — Самого Юру надо спасать… А ведь мучился, поди, колебался, шутка ли, решиться на такое!.. Ничего не скажешь — неожиданный, ловкий нокаут! Вот ведь сволочи, как устроили! Ну, подонки! Ну, обложили со всех сторон, как медведя, гляди — затравят! Гляди — с землей сравняют, из лагеря вышибут! Ишь ведь, как сделано! Продумано! Как по нотам!.. Ну да ни черта, еще поговорим! Хватит, поиздевались! Коль умирать, так с музыкой!..» — Иван недобро усмехнулся, чувствуя, как весь наливается веселой яростью.
— Сло́ва! — гаркнул он на всю столовую, так что вмиг стихло кругом.
И, не дожидаясь, дадут ли, не дадут ли слова, начал:
— Сижу и диву даюсь, какой у нас начальник молодец! Какой организатор! Какой режиссер и какой великий актер!
Члены комиссии опять заперешептывались, начальник лагеря сокрушенно покачал головой.
— Не замазывайте людям глаза, Князев! Хотя вас можно понять. Вы замазываете потому, что вы в страхе. Но дрожите вы не за дело, которому вас обязали служить, нет! Вы дрожите за себя, за свою курортную жизнь. И наплевать вам на пионеров, на все на свете. Никакого дела вам до того, что ребятишки изнывают за этими заборами, как в заключении! Вы-то прекрасно себя чувствуете. Еще бы! Сколько озона, зелень кругом, птички поют, пляжи с хорошим песочком, вино и женщины — ну, рай, да и только! А тут кто-то хочет заставить вас шевелить мозгой, тратить энергию, пребывать в беспокойстве, ночами не спать, похудеть, чего доброго! О, это вы сразу же поняли и испугались. А страх породил злобу. Тогда-то вы перестали брезговать средствами, вы дошли даже до клеветы!
— Видите, что делается, видите, — тяжело багровея, бормотал начальник лагеря.
— А почему вы не спросили о походе старшего вожатого? Почему? Он ведь тоже был. И даже фильм снял. И даже проявил и смонтировал его. Ночами не спал, хотел поспеть к этому педсовету. Где этот фильм, Князев? Не скажете?
— Я попрошу по существу и без оскорблений, — предупредил председатель завкома.
— Меня оскорбляли, я молчал, потерпите вы! — возмутился Иван. — Так вот о том, что было в фильме, расскажет он. — Иван хлопнул по неширокому плечу Юрия Павловича, от чего тот вздрогнул. — Расскажет членам комиссии, расскажет на заводе, везде, где надо, о ваших делишках, Князев. Он знает, он бывал на этих ваших «днях рождения». Но это потом. А теперь по существу… Ишь ведь, наплели тут на меня, собрали все в кучу! Дети поцарапались… Да какие же дети без царапин?.. Мальчишки в омуте купались, ах-ах-ах! А ты иди, Филимонов, спроси самих мальчишек, плохо им было или хорошо? Слезы крокодильи распустили: ногу девочка повредила, калекой станет… Да нынешние медики вон головы скоро станут пришивать, а чтобы растяжение сухожилий не вылечили, это, знаете, специально придумать надо! Тоже и насчет Люси Ивановой… Эта девочка, если хотите, моя гордость! Привела ее мать в отряд заморышем, а теперь посмотрите на Люсю! Сходите и посмотрите! Я не хочу тут заниматься похвальбой и уверять, что все гладко у меня. Ошибки есть. С теми же перекатами на Китиме… Надо было разведать. Тогда не случилось бы крушения. Ничего страшного, правда, не произошло, но могло произойти. Тут моя ошибка. И еще были ошибки… У вас их, разумеется, не будет, потому, что не бывает ошибок у того, кто ничего не делает… А теперь насчет моего «морального несоответствия»… Ишь ведь опять как выдано! Мол, не я, а Кувшинников распутник! Выследили — в палату зашел… Правильно сказала Татьяна Георгиевна — грязь это! Все ваши намеки и домыслы — грязь! Облили вы помоями и меня и эту девушку. За такие вещи, Князев, морду бьют!..
Тут в президиуме и во всей столовой поднялся такой шум, что Иван махнул рукой и сел на свое место со скверным ощущением, что говорил плохо, говорил не то и не так, что самые важные мысли и доводы придут потом, когда уже будет поздно…
Шум в столовой стоял невообразимый, члены комиссии жарко спорили между собой, Князев сидел багровый. И вот слова попросила Анна Петровна.
— Слово предоставляется, — встрепенувшись и как бы приободрившись, с любезной улыбкой на губах сказал начальник лагеря, — педагогу третьего отряда, одной из старейших работниц лагеря, Анне Петровне… Пожалуйста, Анна Петровна.
— Я постараюсь быть краткой, — дождавшись тишины и откашлявшись, начала Анна Петровна. — Отношения у нас с Иваном Ильичом, как тут уже говорилось, сложились не совсем так, как это должно быть между вожатым и педагогом одного отряда. И, я уверена, не по моей вине. Ивану Ильичу не хватает, порой, сдержанности, чуткости, такта. Вот и в случае с девушкой… Хотя я уверена, что ничего дурного ни он, ни она допустить не могли, все-таки в палату заходить не стоило. Это шаг необдуманный, все та же, я бы сказала, неразборчивость, неделикатность, что ли…
— Распущенность, — подсказал Князев.
— Но!.. — Анна Петровна сделала паузу и продолжала: — Но я считаю, что беды тут большой нет. Иван Ильич человек молодой, почаще надо говорить ему в глаза о таких вещах, а ему самому крепко подзадуматься над некоторыми своими словами и поступками. И дело, думаю, поправимое. Теперь о главном… Вы знаете, товарищи, несмотря на то, что отношения у нас были часто натянутыми, я бы с удовольствием поработала с Иваном Ильичом еще. Повторяю — с удовольствием.
Князев удивленно смотрел на Анну Петровну.
— …Мы зачастую только говорим, что детям надо прививать любовь к родному краю, обогащать их души контактом с природой, а Иван Ильич как-то пытается это осуществить на деле. Мы много разглагольствуем насчет того, что молодое поколение надо воспитывать в труде, в действии, а Иван Ильич пытается это осуществить. Правильно или неправильно, успешно или нет — другой разговор. Но — пытается. То же можно сказать об элементах военно-патриотического воспитания… Это ночное ориентирование, товарищи, оно же прямо необходимо будущим защитникам Родины! Я не новичок в воспитании, давно учу ребятишек, и, понимаете, пришлось-таки мне признать, что его начинания интересны. К ним надо присмотреться, а может, чему-то не грех и поучиться. Вот какой вывод сделала я для себя, честное слово! И последнее… Кувшинникову от природы дано быть педагогом. Да, я не боюсь сказать так. Это в нем стихийное, что ли, грубое, ну, как неотесанный кусок гранита… Но оно есть. Заканчивая, я обращаюсь к членам комиссии: пожалуйста, осторожнее! Повторяю, у парня талант педагога, а это большая редкость. Надо сделать все, чтобы поддержать его. А вот насчет вашего «морального соответствия», Василий Васильевич, очевидно, пора говорить. Слухи были в лагере и в прошлом году, и в этом. Слухи, конечно, есть слухи, хотя и они зря не появляются, Но если всплыло на поверхность, как я поняла, то комиссии, по-моему, стоит разобраться.
Тихо стало в столовой. У Князева был вид обиженного ребенка. Члены комиссии посовещались, и председатель завкома сказал:
— Комиссия просит вас, Василий Васильевич, перенести окончание педсовета на завтра. Нужно кое в чем разобраться…
А поздно ночью в беседку к Ивану — так они условились — пришел секретарь Кеша и сообщил ему о результатах «закрытого совещания в верхах», как он выразился.
— Только не падай духом и не горячись, — предупредил Кеша, опускаясь на скамейку рядом с Иваном.
— Мне все ясно, можешь не продолжать-сказал Иван.
— Я тебя понимаю и убежден, что в главном ты прав. Больше того, заверяю тебя… вот на будущий год встанет вопрос о старшем вожатом, руками и ногами буду за тебя! Но на эту третью смену решили тебя заменить… Шумели часа три, дым коромыслом, охрипли все… Я за тебя дрался, как мог. А что я мог, скажи? За что ни хвать, фактов-то нет, а у Васи факты. Ведь на два килограмма похудели твои пионеры — шутишь? На две тысячи граммов! А то, что у них извилин прибавилось в мозгу, доброты в душе, чувства их стали тоньше, так это же не взвесишь на весах! Ну, а с Ириной… — Кеша покачал головой. — Сглупил? Сглупил. Дал Васе в руки такой факт! Как ни крути — недопустимо, и все тут!
— Да ничего же не было, Кеша! — поморщился Иван. — Я же объяснял Князеву. Зашли, взяли куртку, а потом на террасе сидели.
— А как плохо ты говорил, Ваня, как плохо! — Кеша зажал голову руками. — Одни эмоции… Ты хоть бы подготовился, что ли! Вплоть до того, что тезисы бы на бумажке…
— Ну, а старший вожатый и сейчас промолчал?
— Какое там! — Кеша махнул рукой. — Сцепились с Князевым, как волки, мы думали — подерутся. Юра кричит: украл мои пленки, отдай сейчас же! Вася — на него. Слово за слово, и пошло! А ты войди в наше положение — легко ли тут понять что-нибудь! Ну, вкатят по выговору обоим. Васе по партийной линии, Юре по комсомольской. Кастеляншу уберут, это уж точно… Но Васю и Юру решили оставить, настоял предзавкома, и я его понимаю — шутишь, сейчас затеять канитель с увольнением, с заменой? А кем заменить — встает проблема. Вот и решили: черт с ними, пусть дотягивают этот сезон, а зимой уж будем поднимать вопрос, спокойно разбираться. И я еще раз заверяю — руками и ногами буду за тебя в качестве старшего вожатого.
Иван слушал и не слушал уже. Думал о том, что надо немедленно найти Ирину.
Кеша же продолжал заверять Ивана в своих хороших к нему чувствах, и что будет руками и ногами…
— Да успокойся ты, Кеша! — сказал Иван расстроенному секретарю. — Не виню я тебя. И что сагитировал в лагерь поехать, не виню. Честное слово. Конечно же, мне обидно, конечно же, я уверен, что со мной обошлись несправедливо… Дело ведь не в этой третьей смене, дело в принципе. Меня выбросили, а вот Вася остался… Так что, как ты меня ни уверяй, невесело мне сейчас. Утешает только то, что… Анна Петровна, слышал, что сказала? Мне, понимаешь, слова ее… Я чуть слезу не пустил, когда она… А то я чувствую, что к ребятам привязался, что мне нравится эта работа, а вдруг способностей нет? А теперь, знаешь, вроде на земле тверже стою…
— Ну и отлично! — обрадовался Кеша-секретарь. — И хорошо. — Облегченно вздохнул, обнял Ивана за плечи и неожиданно добавил: — Ну, ну, иди к ней… Ух, ты, чертушка, такую девушку оттяпал!..
Оба рассмеялись и пожали друг другу руки.
Выезд пионеров из лагерей всегда веселое и вместе с тем грустное зрелище. В эти дни по улицам города проносятся колонны поющих автобусов, в скверах, в переулках, у домов культуры можно видеть, как потоки красногалстучников растворяются в толпах родителей. Здесь встречи, поцелуи, цветы, но здесь и расставания… Еще вожатым задаются вопросы: «А вы поедете на следующую смену»?, «А вы поедете на будущий год?». Но это уже так, полурассеянно. Глаза уже ищут папу или маму… Здесь неслышно звучат заключительные аккорды еще одного необратимо ушедшего пионерского лета.
Иван потерянно глядел, как на глазах тает «мятежный третий». Мамаши и папаши с улыбкой взглядывали в его, Ивана, сторону и, занятые заботами дня, спешили увести свои чада по домам.
Солидно поклонился, приподняв шляпу, отец Севы Цвелева.
«До свиданья, Боча, до свиданья…»
Молодой, интеллигентного вида парень, видимо брат, увел художника Витю.
«До свиданья, Витя, рисуй как можно больше, каждый день!»
— Люська, ты ли? — мама Люси Ивановой с минуту удивленно моргала глазами, потом бросилась обнимать и целовать свою радость, свое сокровище.
«До свиданья, Люся-хиленькая, моя маленькая гордость…»
— А веснушки-то, батюшки! — с нежностью в голосе воскликнула мама Гены Муханова.
«До свиданья, Мухолов, удивительный Мухолов…»
Борю Анохина увел отец, большеголовый, невысокого роста, подвижный мужчина с яйцевидным затылком.
«До свиданья, враль-фантазер, до свиданья…»
За Юркой Ширяевым никто не пришел. Да он и не ждал, видно, никого. Прежде чем уйти, он подошел к Ивану попрощаться и крепко пожал протянутую руку. Потом закинул за плечи свой пожелтевший рюкзачок и зашагал к трамвайной остановке.
«До свидания, Юрка, толковый, работящий Юрка… Всего, всего тебе доброго!»
Вот и Мария Стюарт подала ему легкую, как ветерок, загорелую руку.
— До свиданья, Иван Ильич… Спасибо вам… — подбородок у нее дрогнул.
— Ну, ну, ну, — Иван почувствовал, как что-то растет в нем, растет, и он… чтобы успокоиться, стал причесывать волосы пятерней. — Ну, что ты, что ты, Люда… А помнишь? «И жить еще надежде до той поры, пока…»
— «Атланты небо держат на каменных руках…» — прошептала она, понурив голову.
— Все, Люда, будет хорошо, вот увидишь…
— Можно, я вам… я вам… письмо напишу?
— Конечно же! — обрадовался Иван. — Конечно, напиши. — И торопливо стал вырывать листок из блокнота и писать на нем адрес. Протянул листок и ободряюще улыбнулся. Кисловато, правда, вышло.
Смотрел, как Мария Стюарт подошла к матери, которая уже искала ее глазами, и они пошли: мать впереди, дочь чуть сзади.
«До свиданья, маленькая королева…»
Площадь пустела, утихала, принимала свой обычный будничный вид.
«До свиданья, «мятежный третий»…»