Рахел (Рахель Блувштейн) родилась 20 сентября 1890 года в Саратове. Детство и юность поэтессы прошли в Полтаве, где она училась в еврейской школе с преподаванием на русском языке и брала первые частные уроки иврита; там же познакомилась с В. Короленко. С 15 лет писала стихи по-русски. С детства у Рахел были слабые легкие, и ее посылали в Крым на лечение. Закончив школу, Рахел вместе с младшей сестрой Шошанной поехала учиться в Киев (Рахел — живописи, Шошанна — литературе и философии).

          Под влиянием старшего брата Я. Блувштейна сестры приобщились к сионизму и в 1909 году отправились в Эрец-Исраэль, где продолжили изучение иврита. С осени 1910 г. Рахел работала в составе сельскохозяйственной бригады на оливковых плантациях, с апреля 1911 года стала ученицей сельскохозяйственной учебной фермы и поселилась у озера Кинерет. Здесь прошли ее лучшие дни, которые она потом, будучи прикована к постели, неоднократно вспомнит в своих стихах.

          В 1913 году была направлена учиться на агронома в Тулузу (Франция), откуда летом ездила в Италию брать уроки живописи (в Риме жил тогда ее брат Яков). Рахел с отличием окончила университет и поехала навестить родственников в Россию, откуда из-за разразившейся 1-й мировой войны не смогла выехать. Работала с детьми еврейских беженцев в Бердянске и в Саратове, была учительницей, затем жила у родных в Одессе. Живя в Одессе, Рахел публиковала в разных еврейских изданиях, в том числе в еженедельнике “Еврейская мысль”, переводы с иврита и свои русские стихи и очерки об Эрец-Исраэль. Во время войны заразилась туберкулезом легких, что впоследствии стало причиной ее ранней смерти.

          По окончании войны первым же судном (“Руслан”, конец 1919 г.), отплывшим из Одессы в Эрец-Исраэль, Рахел покинула Россию. Она работала агрономом, затем учительницей в школе для еврейских девочек из восточных общин. Первое стихотворение Рахел на иврите “Халох нафеш” (“Настроение”) опубликовано в 1920 году. С тех пор она регулярно публиковала стихи на страницах периодической печати.

          Вышли в свет три сборника стихов Рахел: “Сафиах” (“Обсевок”, 1927), “Ми-негед” (“С той стороны”, 1930) и “Нево” (1932, посмертно). Рахел была одной из первых еврейских поэтесс, писавших на возрожденном иврите, то есть с использованием новой лексики и сефардского произношения. Рахел писала короткие стихи элегического характера, проникнутые то смирением, то горечью и болью перед близким концом. Настоящее, не суля ничего в будущем (у Рахел не было семьи), отсылает поэтессу к воспоминаниям, и это излюбленный прием построения ее стихов. Другой их особенностью является противопоставление: мечта и реальность, сон природы зимой и возрождение весной, равнодушие возлюбленного при жизни героини и его тоска и стремление к ней после ее смерти. Библейские аллюзии занимают значительное место в поэзии Рахел. В персонажах Библии она видит сестер и братьев по трагической судьбе (стихотворения “Рахиль”, “Михал”, “Ионатан” и другие).

          Конец жизни тяжело больная Рахел провела в одиночестве, переезжая из города в город в поисках благоприятного климата (в Иерусалиме, Цфате, Тель-Авиве и в санатории для легочных больных в Хадере). 16 апреля 1931 году Рахел умерла в тель-авивской больнице “Хадасса”. Похоронена Рахел на берегу воспетого ею Кинерета.

          Стихи Рахел пользуются огромной популярностью и постоянно переиздаются.

Кувшин с водой в руке

А на плече — корзина, лопата и грабли —

К дальним полям лежит мой путь.

Перевод М. Ялан-Штекелис

И почернели поля —

молча лежат.

Будет по ним тропка моя

молча бежать.

Подчинюсь приговору, приму этот крах,

ведь алеет закат и сияет рассвет,

и цветы улыбаются мне на тропах

прошлых лет.

Травы зелены, осени дни не пришли

Пламенели закаты, был чистым рассвет

До сих пор.

Уходящего дня

Неужели конец? Еще даль так светла,

Еще зеленью рдеют поляны.

Даже осень на землю еще не пришла,

Не густеют туманы.

Нет, не ропщет душа — я приму приговор.

Были алы закаты и зори,

И цветы улыбаются мне до сих пор,

Но вздыхают от горя.

Но один за другим

проходили над нами года,

и один за другим

отставали друзья навсегда.

Подчинись, заглуши в себе сердца глас,

подчинись приговору и в этот раз.

Не борись.

Подчинись.

Превратить во Вселенную душу свою,

и пребудет в ней кто-то один,

и опять обновить неразрывный союз

с небесами, с цветеньем долин.

И я узнала, что — пора,

и ветхий мост сожжен,

что между Завтра и Вчера

держала длань времен.

Как жить тому, кто забывает о былом,

как превозмочь ему перед грядущим страх?

Его не скроет больше память под крылом,

рассеяв мрак...

И прорвана плотина забытья,

и бури не сдержать, не отдалить,

и на колени опускаюсь я,

и пью, чтоб жажду утолить...

Так пойми:

как же вечно грустить о цветке,

том, что осень сгубила давно,

если нынче весна

тебе дарит букет

и подносит прямо в окно?

Да пойми ж наконец: не пристало упрямо страдать

об одном увядшем цветке,

что дыханьем сгубила жестокая осень —

коль весна утешает и с рассветом к окошку подносит

улыбаясь огромный букет.

Одна она, и страх объял внезапно:

Ведь бедным суждена печаль —

Я знаю, у меня ее богач отнимет.

Ему меня не жаль.

Померк тот свет, прошли года,

вершины стерлись те.

но эхо живо, как тогда,

ты крикни, и оно всегда

ответит в пустоте.

Спросит врач: "Ты сегодня плакала, да?

Ты хотела увидеть, что там, за горой?"

И я улыбнусь: а ведь он угадал!

И я кивну головой.

Утри мне слезы. Только ты один

Найти сумеешь ласковое слово.

Мы оба точно знаем: блудный сын

Родного неба не увидит снова.

А бессонной ночью — на сердце лед,

а бессонной ночью — ужасен гнет.

Протянуть ли руку — порвать ли нить?

Отступить?

Был пурпур мне ближе других цветов,

я жила среди горных вершин,

я была своей средь больших ветров

и своей — средь орлов больших.

Но ведь тогда и память об отрадах

и о дарах,

что узниках утешить были рады,

скользнет во мрак?

Как ей просто шагать по земле

рядом с ним ясным днем!

Ну, а я пробираюсь во мгле

и тайком.

Она идет повсюду рядом с ним,

Всегда — на его пути,

А я сижу в вечерней тьме,

Взаперти.

Различишь ли зов из своей дали,

различишь ли зов,

как ни страшна даль?

Он рыдает в сердце, в душе болит

и благословляет сквозь все года.

Вам предназначен — презрительный смех.

Силы собрав, проявлю я отвагу

и обозначу границу для всех:

"дальше — ни шагу!"

О чары памяти, о властная рука,

касания тепло!

Вот подан знак — и что-то вдруг издалека

вплотную подошло.

"Поставь меня печатью на сердце своем... "

Песнь песней

Стань деревом, ручьем — в краю,

где тени нет и вод.

Попробуй мне помочь!

Ночь длится,

и далек восход.

Перевод Л. Друскина

Ни славословья,

ни возвышенной строки

не посвящала я тебе,

моя земля.

И поэтому дом мне тесен

и город ко мне суров —

никогда не забыть ее песен

для пустынных ветров.

И потому мне тесен дом.

За город — там пастушки пели,

Там трепетал платок Рахели

В пустыне, на ветру сухом.

Стихов прекрасные цветы

взрастают из тоски нетленной,

а золотой песок пустынь

летит с горы Нево священной.

С благодатным дождем я прорвусь к небесам —

через почву пройду,

стены гроба поправ,

и тогда загляну прямо зною в глаза

я глазами трав.

Перевод Я. Хромченко

Или все ж прибежишь впопыхах,

чтоб опять теребить

этой горечи нить,

что в моих вплетена стихах?

Не однажды я видела,

как ты стоишь у окна,

и свободу и нежность

твои отражают черты.

О Михаль, о сестра,

я ведь тоже грустна, как и ты,

и, как ты,

на презренье к любимому осуждена.

Так поставь же, гордость, на сердце знак,

горечь, душу мою залей,

потому что я одинока так,

как слепец среди площадей.

"Тут — пустые чаянья и месть,

а покой отчаяния — здесь.

Это — смотрит из угла

гордость, что растоптана была".

Со всех тайников были сорваны дверцы,

расхищено то, что огнем

пылало в глубинах разбитого сердца,

в беспомощном сердце моем...

Пусть лет промелькнула стая,

той девочки больше нет,

но вот — как прежде, грустна я,

и та же мета на мне.

Никогда,

никогда в эти длинные жаркие дни

не слыхали снопы, не слыхали поля,

как в устах моих песнь звенит?

В синеве твоих волн никогда не купалася я,

Никогда в те горящие долгие дни

На полях

Не везла я с ликуящей песней снопы

На тяжелых, высоких возах?

Перевод Л. Друскина 

Перевод Л. Друскина

Я выставила стражу у ворот

и на ее рассчитывала верность.

Цветы хранила я от всех невзгод,

боясь, что в сад проникнет Достоверность.

Мы наконец-то вместе.

Здесь покой небывалый.

С поля несутся песни,

что я когда-то певала.

Как союз между звуком и эхом,

так и наша с тобою связь.

Ей года и века — не помеха,

в сердце память живет, затаясь.

Кто ты? Я тянусь рукой, но рядом

я твоих не ощущаю рук,

и глаза, с моим встречаясь взглядом,

прячутся, и в них сквозит испуг.

Я примирюсь — и грохот, и бетон

моя душа воспримет и поверит,

в чужой толпе не вспомню я о том,

что спит в душе, не прошепчу: "Кинерет!.. "

Да, я ответа не знала доселе,

да, я почти-что мосты подожгла, —

сразу вернулись и снова запели:

ревность и ненависть, пламя и мгла.

Мы не забыли молодость, о нет —

В такой измене мы не виноваты.

Кинерет тих, и ясен солнца свет —

Пред отступят беды и утраты.

Мы не предали наши с тобой идеалы,

мы храним этот давний завет,

и Кинерет родной, как большая пиала,

щедр, как прежде, и полон навек.

Неужели безжалостный рок повелел

выпить чашу до дна нам с тобой?

Мы не ближе друг с другом на этой земле,

чем на небе звезда со звездой.

Ури, мой свет и моя душа!

Имя, как капли ручья.

Черноволосого малыша

Ури — назвала бы я.

Буду молиться, как Хана в Шило,

и, как Рахель, страдать.

Буду его ждать.

Перевод М. Ялан-Штекелис 

Не слышит никто.

Где же сторож блуждает?

Так тихо —

как перед концом.

Тяжелый труд, надежды, исступленье —

я ваша. Как опять вас обрести?..

...Вот дети подошли, застыли в изумленье:

зачем же тетя так грустит?..

Только я, как она, назавтра

не пойду судьбу вопрошать,

потому что Бог отказался,

отказался мне помогать,

Раз смерть молчит — умолкнем мы в ее объятьях,

настанет день — и путь прервется у черты,

но до чего же голос жизни нам приятен,

как звуки эха его ясны и чисты!

И внезапно почувствую вспышку в крови,

будто послан мне знак от огня.

Он напиться дает — и сгореть от любви,

окружает и душит меня.

О, как же недолго со мною он пробыл —

тот луч, что скользнул сквозь стекло.

Уже не мечтаю отныне я, чтобы

здесь стало свежо и светло.

Нить порвалась — вплети ее им,

дочерям и внучкам твоим!

Ты — рана на сердце, и невмоготу

краснеть и бледнеть, и взлетать в высоту.

Так вслушайся в глас, леденящий сердца!

К тебе, о тебе, от тебя — до конца...

Тюрьма — моя келья, и книга — нема,

и ширится ужас во мне.

И пусть я грешила — но я же сама

наказана Богом вдвойне!

Так же и путь мой — слезы и песни,

страх и молитвы Высшей Руке.

Что ж ты позвал меня, берег чудесный?

Что ж обманул ты, огонь вдалеке?

Тропку к вершине сквозь холод тумана,

Страх побеждая, в муках торю,

Но неустанно рука великана

Всё разрушает, что я сотворю.

Мне остаются слёзы печали,

Горькие ночи, горькие дни…

Что ж вы позвали, волшебные дали?

Что ж обманули, ночные огни?

1930

Перевод Л. Друскина 

 

ветра бессилье, вечности мощь...

Сердце доверчиво, дальний ты мой!

Не смолкает, не стынет

в сердце до ночи птичий галдеж.

Это сад мой, и ты в нем

сотней жаворонков поешь.

Кровь течет,

как вино.

И вопит немота.

А ты даже не слушал.

Но вдруг в тиши —

есть миг жестокий, грубый,

есть миг, взрывающий покой и сонный плен,

когда мне хочется, чтоб затрубили трубы

и Страшный Суд свершился на земле.

О, только бы мне знать, что кто-то рядом —

невидимый, но явственный, как свет,

и это знание — защита и ограда,

ладонь на лбу, прохлада и привет...

Пелена чужбины упала,

и придвинулся вдруг безотчетно

образ тот, что во мне погребала

память дней и ночей бессчетных.

Моя хрупкая радость! Жестокий

тот закон мне известен давно:

если слез проливаешь потоки,

не создашь и росинки одной.

Если б только уметь разговор нам живой,

как и он, вести благосклонно,

и устало склоняться, как он, головой,

и идти к Отцовскому лону...

Я закрою дверь на замок,

я заброшу в море ключи,

чтоб мой дух смятенный не мог

на твой голос мчаться в ночи.

Знаю — ночи будут без снов,

знаю — дни покроет туман.

Утешенье мое — в одном:

это сделала я сама.

Перевод М. Яниковой

То ли ставни закрыть я забыла,

То ли дверь запереть на замок,

Но минуту свою улучил он,

Разбудил, засверкал и зажег!

Я — молчунья, ты — рыжий и яркий,

Мы совсем непохожи с тобой!

Как мне осени грустной подарки

Сохранить, не растратить весной?

Что же делать? Всерьез рассердиться?

Ненавидеть весенние дни?

Или все же разочек забыться?

Только раз, а уж больше ни-ни!

Перевод Р. Торпусман

Лишь они остались. Лишь они теперь

не пополнят список горестных потерь.

И на перепутье, на закате дня

призрачной толпою окружат меня.

И не разлучат нас долгие года.

Перевод М. Яниковой

Только вы остались, чтоб меня беречь,

Только вам не страшен смерти острый меч.

У конца дороги, пред закатом дня,

Молча соберетесь провожать меня.

Наш союз навеки закреплен судьбой:

То, что потеряла, уношу с собой.

Перевод М. Ялан-Штекелис