Семья Васюковых состоит из четырех человек: папы, мамы, дочери Ляльки и Пети. Автор не может скрыть своих симпатий к Пете. Хоть у юного Васюкова уйма (недостатков (его не втиснешь в хрестоматию, детский календарь или добропорядочную воскресную радиопередачу), он все же чудесный паренек! Впрочем, последнее заявление может только насторожить бдительных критиков. Дескать, автор не в силах художественными средствами живописать своего героя и лишь декларирует о его достоинствах в предисловии. Может возникнуть и другой вопрос: существовала ли и существует ли вообще семья Васюковых?

Автор познакомился с Васюковыми в августе 1955 года «а Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Именно в этом месяце в редакцию журнала «Крокодил» прибыло письмо, в котором сообщалось, что в гостиницах выставки под видом колхозников проживает несколько странных экскурсантов; здесь и неизвестно кем командированные в Москву маникюрша и модельерша шляп из периферийного ателье, и руководитель железнодорожного буфета, получивший почему-то путевку новатора сельскохозяйстве" ного производства. Среди этих людей автор встретил и семейство Васюковых. Так появился фельетон 4Папа, мама и я». Вот этот фельетон:

«Мы живем в Синцовском районе — папа, мама, я и моя сестра Лялька. Мой папа самый сильный, самый умный и самый хитрый из всех пап. Я сам слышал, как говорили: «Наш Васюков на ходу подметки режет». Я попросил показать, как он это делает, — срезать подметку у мамы, когда она пойдет на базар. Но папа сказал, чтоб я не смел повторять всякие глупости.

Так вот, однажды папа пришел из торга, где он заведующий, и говорит:

— Приближается время отпуска. Хорошо бы нам смотаться в Москву.

— А деньги? — спрашивает мама. — На чьи деньги мы поедем?

— С деньгами еще не ясно, — отвечает папа. — Быть может, нам удастся махнуть в столицу за счет торга.

— Предположим, — говорит мама. — А как с билетами? С гостиницей? Ты думаешь, я буду бегать по Москве с ребенком в поисках номера?

— Бегать не придется. Нас встретят на вокзале. С цветами и транспарантами. Будет играть оркестр, и все такое прочее.

— Кто ты такой, чтобы тебя так встречали? Прославленный иоватор, тенор или знаменитый штангист?

— Я могу стать на время мастером социалистического земледелия.

Тут маму начало трясти от смеха. Она упала на диван, приговаривая, что папа когда-нибудь уморит ее своими выдумками. Но папа ответил, что смеяться нечему, что добрые дяди уже обещали ему три путевки на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, что мы поедем как колхозники-экскурсанты и всюду нас будут встречать с большим почетом.

— А что «надо сделать для того, чтобы получить такие путевки?

— Приобщиться к сельскому хозяйству.

— Не хватало, чтобы я еще поехала в колхоз рыть картошку! — закричала мама.

— Да нет же! Мысленно приобщиться. Я, к примеру, назовусь животноводом, ты — дояркой…

— А ребенок?

Ребенок — это я. Мама всегда меня так называет.;

— Он может сойти за сельскохозяйственного вундеркинда.

Я знаю, что все вундеркинды играют на скрипках. И поэтому я спросил:

— Ты купишь мне скрипку?

— Ты сойдешь за юнната, — ответил папа. Папа нас не обманывал. Он получил три путевки

на выставку. Мы сели в поезд и поехали в Москву. Всю дорогу мама волновалась и говорила, что это добром не кончится, а папа смеялся и читал книжку про свиней. Он сказал, что «надо хорошо потренироваться и тогда нас примут за животноводов. Целый день мама и папа играли в колхозников. Папа спрашивал маму:

— Сколько надысь, голубушка, накосила сена для своих коровушек?

— Полстогушка сметала, — отвечала мама. — А как у тебя, миленочек, с опоросом?

— На хавроньюшек не жалуюсь, матушка, — отвечал папа. — А даст бог, поднаберусь я опыта, ой да передового, тогда и вовсе все выполню и перевыполню!

Мы приехали в Москву, и, как говорил папа, нас встретили с большим почетом. А потом мы отправились в гостиницу, где живут одни экскурсанты. Нам здесь было очень хорошо. Папа и мама начали опять тренироваться. По вечерам они пели песни, которые я никогда не слышал дома. Мама тонким голосом затягивала:

Я лапоть потеряла,

Ты лапоть мой нашел…

А когда мама кончала петь, начинал папа:

Балалайка, балалайка, Выговаривай слова!

Зa хорошую Работу Ты мне в премию дана.

И все думали, что мы самые настоящие колхозники. Но мама боялась, как бы экскурсанты не узнали, что мы их обманываем. А папа смеялся и говорил, что она ужасная трусиха. Он все ее успокаивал, а она не успокаивалась.

Однажды папа пришел веселый-превеселый и сказал, что можно перестать петь частушки про лапоть. Оказывается, в нашей гостинице Живут еще такие же колхозники, как мы.

— Не может быть! — удивилась мама,

— А кто, по-твоему, наша соседка Калугина? — спросил папа.

— Доярка.

— Такая же, как и ты! Она служащая!.. А что ты скажешь о Вешняковой?

— Она огородница.

— Дудки! Она закройщица дамского платья! Из Благовещенска! А Самохвалова?

— Трактористка.

— Черта с два! Она нотариус. Печати ставит, бумаги подписывает. А трактор она только в кино видела.

Все это успокоило маму. Она перестала петь частушки и говорить «надысь» и «кабыть» Правда, иногда она вздыхала.

— Чего ты еще боишься? — сердился папа:

— Мне просто немножко стыдно, — созналась мама. — Ведь мы здесь занимаем чужие места. По нашим путевкам могли бы приехать настоящие колхозники.

Но папа и слушать не стал. Он сказал, что привык думать только о себе и своей семье. А о колхозниках пусть думает Министерство сельского хозяйства. И еще он сказал, что ему надоели мамины переживания. Нечего их зря размусоливать.

И я подумал, что папа прав. Он все знает и все умеет. Когда я вырасту большой, стану такой же, как папа. Я тоже буду ездить на выставки и занимать чужие места и ходить по чужим билетам. Я буду петь частушки и думать только о себе, и мне будет так же весело и хорошо жить, как моему умному и хитрому папе».

Вот такую историю нам рассказал Васюков-младший.

Автору не удалось познакомиться с главой семейства. Васюковы уехали так же, неожиданно, как и приехали. Было о чем пожалеть. Автору так хотелось поподробнее узнать, как живут Васюковы, как ведут себя на работе и дома, как отдыхают, развлекаются, воспитывают детей. Особенно хотелось поговорить с хитроумным папой. И чем больше автор думал о Васюковых, тем больше убеждался, что он кое-что знает об их житейской философии, привычках, вкусах, привязанностях и прочем. И вот это «кое-что о Васюковых» он и решил сообщить читателям…

Автор почти «ничего не выдумал. Он только разрешил себе переселить Васюковых в Москву…

Итак, кое-что о Васюковых. Пусть Петя продолжит свой рассказ…

К нам должен прийти в гости товарищ Ваганьков. Это папин начальник. Ваганьков любит папу, он души в нем не чает. Так говорит мама. Это потому, что папа сильный работник. На него можно опереться. Ваганьков и опирается. Он без папы и шагу ступить не может!

— Ваганьков хромой? — спросил я у мамы. Мама рассмеялась и сказала:

— Дуралей, он стоит на ногах лучше нас с тобой! И вот когда мама узнала, что к нам придет товарищ Ваганьков, она забегала по комнате.

— Боже мой! — схватилась она за голову. — Его же надо хорошо принять, а у меня ничего не готово!

— Прояви оперативность, — сказал папа. — Мобилизни Ляльку!

— Меня не мобилизнешь, — отозвалась Лялька. — У меня зачеты. И вообще я не понимаю, почему такой ажиотаж?

— Ты многого еще не понимаешь в жизни, — ответил папа.

— Я могу позвать тетю Мину, — сказала мама.

— Зови кого хочешь, только не ударь лицом в грязь!

— Я не ударю, — пообещала мама. — Он водку пьет?

— Нет, не пьет. Он ее глотает. Как земснаряд пульпу!

— Выходит, кроме закуски нужен ужин. Что, если сделать отбивные?

— Не видал он твоих отбивных!

Тут папа и мама начали думать, что бы такое приготовить товарищу Ваганькову, чего он не ел дома. Папе хотелось, чтобы Ваганьков все время облизывал пальчики и в конце концов наелся как удав.

— А что, если сделать беляши?

— Не видал он твоих беляшей!

Гостей у нас угощают по-разному. Когда приходит тетя Мина, ей дают на стеклянном блюдечке немножко варенья из айвы. Лялькиным знакомым ставят на стол айву и немного любительской колбасы. Дяде Володе покупают ветчину, конфеты «Стратосфера» и торт «Отелло». А для дяди Огурцова, который приезжает на собственной «Победе», уставляют весь стол пирогами, хотя он их «е ест и только жалуется на какую-то надпочечную железу.

Товарищу Ваганькову мама решила зажарить утку.

— Не видал он твоей утки! — сказал папа. ^

— Думаю, что не видел! — ответила мама.

— Не хочешь ли ты приготовить утку по рецепту «Книги о здоровой и вкусной пище»? Учти, что эта книга издана миллионным тиражом!

— Рецепт мне дал старик Бедросов, — ответила мама. — А он работал кулинаром в ресторане.

«— Бедросов неприятный тип, но в этом деле кое-что кумекает, — сказал папа и согласился на утку.

Папа надел фартук, совсем как наш сосед Бедросов, когда он готовит обед на кухне, и начал помогать маме резать огурцы для салата. Они все время разговаривали между собой. Они ломали голову, почему Ваганьков вдруг решил прийти к нам в гости. Он никогда не приходил, и его «мадам» (так мама называла жену Ваганькова) тоже «не приходила, а теперь, ни с того ни с сего они сами напросились.

— Я думаю, — сказал папа, — что это неспроста. Не такой мужик Ваганьков, чтобы ходить спроста. Он хочет что-то мне предложить.

.— Неужто стать его заместителем?

— А почему бы и нет? Лучшей кандидатуры он не найдет! На меня ведь можно опереться!

— Если ты станешь заместителем, — сказала мама, — мы обобьем нашу мебель чехословацким репсом.

— Ему ничего не стоит сделать меня замом, — продолжал папа. — Крепче работника он в нашей конторе не найдет!

— Если ты станешь замом, — сказала мама, — я куплю румынский сервант.

— Он меня уважает, а я берегу его авторитет, — говорил папа. — Ей-богу, я его люблю. Он головастый мужик и крепкий руководитель. Он меня тоже ценит. Недаром мы работаем вместе уже во втором учреждении. Он может запросто сделать меня своим замом.

— Если ты станешь замом, надо будет настроить пианино. Семнадцать лет его не настраивали, и я боюсь, что сукно на молоточках уже съела моль.

Так они переговаривались между собой, пока не наступило время одеваться. Мне надели вельветовую кщугочку и длинные штаны, и мама сказала, чтобы я хорошо вел себя за столом и не болтал лишнего. Я не глупый парень, когда иду шагом. Но стоит мне пуститься вскачь, как меня сразу же заносит и я начинаю молоть дикую чепуху, от которой у мамы волосы становятся дыбом!

Вечером пришел Ваганьков. У него было четыре подбородка: два спереди и два сзади. Лицо у него было желтое, как у груши «бере», которую папа привез из командировки, а глаза какие-то грустные, будто он получил двойку. Жена его маленькая, худенькая, и волосы у нее были редкие и гладко причесанные, словно прилипшие к голове. Она походила на канарейку, которую только что облили водой.

Папа страшно обрадовался, когда увидел Ваганькова, и даже сам начал снимать с «его пальто. Мама тоже обрадовалась и уже называла жену Ваганькова не «мадам», а Дарья Павловна. «Дорогая Дарья Павловна, как я хотела с вами познакомиться», «Дорогая Дарья Павловна, возьмите пирожок с маком», «Дорогая Дарья Павловна, видели ли вы «Клопа»?» Целый вечер она только и говорила!! «Дорогая Дарья Павловна». И когда Ваганькова жена спросила меня, учусь ли я в школе, я ответил:

— Дорогая Дарья Павловна, я учусь в школе. Ваганьков рассмеялся, а мама сделала мне

страшные глаза. Но папа налил в рюмки вино, а мне немножко шипучки и весело закричал:

— За здоровье Дарьи Павловны, дай бог, дай бог, чтобы не в последний раз! — Папа выпил свою водку, понюхал кусочек хлеба, налил еще и сказал: — Я пью за здоровье быка, которого убили, а из его шкуры сделали подметки, а подметки пришили к туфлям, а туфли купил наш дорогой Петр Трофимович и пришел в них к нам в гости.

Папа опять выпил, и все сказали, что это очень остроумно. Только моя сестра Лялька молчала. Потом папа начал рассказывать про знаменитого баскетболиста дядю Васю, у которого рост два метра тридцать два сантиметра. Такого высокого игрока еще не было на свете.

Тут Дарья Павловна спросила, какого номера туфли он носит. Папа не знал, и все начали думать и гадать, какие туфли может носить такой высокий человек. Один только Ваганьков не гадал. Он тихо сидел за столом. Он ничего не ел, не пил вина и даже не глотал водку, как земснаряд. А когда мама принесла свою знаменитую утку, он не хотел брать ни крылышко, ни «ножку, а попросил пупок. Он съел пупок и больше уже ничего не брал со стола. Так он просидел целый вечер, слушал папу и смотрел на него ^ласковыми глазами. Он, наверно, и в самом деле очень любил моего папу. Дарья Павловна — желтая канарейка, облитая водой, — так сказала маме:

— Петр Трофимович любит вашего мужа.

— Они друг в друге души не чают, — ответила мама.

Поздно вечером Ваганьков начал прощаться.

— Я очень приятно провел у вас время, — сказал о^.— Я рад, что мне удалось лроститься с вами в домашней обстановке.

— В каком это смысле проститься? — спросил папа.

— Я ухожу от вас, дорогой Васюков, — сказал Ваганьков. — Меня переводят в другое место.

— Ну-ну-ну, не разыгрывайте меня!

— Нет, вполне серьезно. Приказ уже подписан.

— Вот это новость! Вы просто меня огорошили!..

— Не огорчайтесь, — похлопал Ваганьков по папиному плечу. — Мы с вами хорошо по^ботали. У меня останутся о вас самые лучшие воспоминания.

Ваганьков помог жене надеть боты, он еще раз попрощался с нами, и они вышли из дому,

— Вот это номер, — сказал папа. — Оказывается, нашему Ваганькову дали по шапке!

— Почему же по шапке? — спросила мама. — Может быть, он получил повышение?

— Плохо ты знаешь людей, — ответил папа. — Если бы ему дали повышение, он не мямлил бы о своем уходе в передней. Он бы трепался о своем назначении целый вечер и не жевал бы пупок, как бедный родственник, а умял всю утку!

— Что же теперь будет? — спросила мама.

— А что бывает в таких случаях? Теперь ударят по его квосту!

—¦ Возможно, не ударят.

— Еще как ударят. Только искры полетят!

— Этого еще нам не хватало, — ^ сказала мама. Наверно, папе было очень жалко Ваганькова. Он

все время боялся, что его ударят по хвосту. Целую неделю он с мамой только об этом и говорил. Из-за несчастного хвоста папа даже не поехал в отпуск. Честное „слово, я никогда не думал, что у людей могут расти такие вещи! Я спросил у папы, видел ли он у Ваганькова хвост. Папа рассердился и закричал, что я задаю идиотские вопросы. Тогда я спросил у Клавдии Николаевны, нашей учительницы, какие у людей бывают хвосты.

— У людей хвостов не бывает, — ответила она. — Правда, иногда попадаются так называемые рудиментарные отростки. Это такие небольшие, недоразвитые хвостики, которые нам остались еще от обезьян.

Бедный Ваганьков! Разве он виноват, что у него есть маленький, наверно, тоже желтенький, как лимонная корка, хвостик!

Прошла еще неделя. Ваганьков уже не приходил в папину контору. Он нигде не работал. А папа все думал о хвосте. И мама думала. И они ходили грустные и злые. В субботу папа сказал маме:

— Угадай, кто придет к нам в воскресенье? Мама начала гадать.

— Ни за что не угадаешь!.. Ваганьков! Со своей женой! Он опять сам напросился!

— Что же ему еще нужно?

— Он воспылал ко мне любовью. Он жить без меня не может!

— Веселая будет история, если об этом уз «нает новое начальство!

— Еще бы! Оно подумает, что против него здесь плетутся интриги!

Мама сказала, что на этот раз она не будет зажаривать утку.

— Никаких уток! Никаких парадов! — предупредил папа. — Метнешь на стол пачку печенья — и точка!

— Ну, знаете, это нехорошо, даже как-то неприлично, — сказала Лялька.

— Что неприлично? — спросил папа.

— А то, что это сразу бросится в глаза, — ответила Лялька.

— Как ты думаешь, — спросил папа у мамы, — не лучше ли ей готовиться к зачетам и «не ставить под удар свою стипендию?

— Я думаю, что лучше готовиться, — ответила мама.

Когда вечером пришел Ваганьков, Лялька даже не вышла из своей комнаты. Мама поставила на стол вазочку с вареньем из айвы и немного печенья. За столом было скучно. Папа не пил вина и не рассказывал про быка и подошвы. Все молчали, часто вздыхали, у всех были сердитые глаза. Только Ва-гавд>ков ласково глядел на папу,

:. — Ну, что нового в конторе? — спросил он.

— Скрипим помаленьку, — ответил папа. — Дело постепенно выправляется.

— Оно, кажется, и раньше не особенно хромало, — улыбнулся Ваганьков.

— Как сказать. Откровенно говоря, вы немного того… наломали дров.

— Я наломал?

— Ну да, вы!

— Это без шуток? — спросил Ваганьков.

— Мне не до шуток, — ответил папа.

— Вы что-то говорите не то, — сказал Ваганьков. — Ну, признайтесь, что вы хотели сказать другое…

Но папа не признался, И они опять начали говорить о дровах. Оказывается, у папы на службе лежали дрова, и Ваганьков потихоньку ломал их в своем кабинете. v

— Мне очень больно, что вы так думаете! ~ сказал Ваганьков,

— Хоть вы и гость, — ответил папа, — а критика и самокритика мне дороже. Чего греха таить, вы кое-чего наворотили, дали работенку новому руководству…

— Если вы честный человек и видели какие-то недостатки, вы были обязаны сказать о них раньше!

— Вам скажешь! Вы же, голуба, не терпели критики. Вам скажешь, а вы — джик, — и голова долой! А мне голова нужна, я не начальство, мне думать надо!

Ваганьков «ничего не ответил. Он молча встал со стула и пошел в переднюю. Он был уже теперь не желтый, не красный, а белый, будто его лицо вымазали мелом. Руки у него тряслись. Он подал пальто Дарье Павловне, и они вышли ни лестничную площадку.

— Он и в самом деле чуть не завалил всю работу, — сказал папа каким-то скучным голосом.-. Если здраво разобраться, он слабый работник…

— Хорошо, хорошо, — рассердилась мама. — Ты хотя бы мне этого не говорил.

— Но зато мы, кажется, отвадили его от нашей квартиры…

. — У меня остался какой-то неприятный осадок, — сказала мама.

— У всех остался осадок, — ответил папа.

В это время раздался звонок, Я пошел открыть. В дверях стоял Ваганьков,

— Зонтик забыл, — сказал он€ Я дал зонтик.

— Ты хороший парень, — ^ сказал Ваганьков. — Ты прости, что я с тобой не попрощался.

Он погладил меня по голове, И я почувствовал, что он добрый. Его можно спросить, и он не рассердится. И я спросил:

— Скажите, дядя Ваганьков, у вас есть хвост?

— Tti это о чем?

— Ну, хвост, обыкновенный хвост!

— Что ты, брат, никакого хвоста у меня нет!

— А папа говорит, что есть. И он все время боялся, что по; вашему хвосту больно ударят. И мама боялась..»

Ваганьков посмотрел на меня и вдруг рассмеялся.

— Так вот чего боится товарищ Васюков, — сказал он. — Теперь все понятно. Значит, он уже на всякий случай начал от меня отмежевываться. Ладно, скажи своему отцу, что по хвосту не ударят. Меня назначили в трест., С повышением! Запомнишь?

Я запомнил. Я вошел в комнату и сказал папе:

— Можешь радоваться. По хвосту не ударят. Ваганькова назначили в трест. С повышением. Он сам просил об этом передать.

Но папа йе обрадовался,

— Чего же ты не радуешься? — спросил я. Папа ничего не ответил. Он схватил меня за руку,

потянул к себе и шлепнул по тому самому месту, где У Ваганькова должен был расти хвост.

Папа давно хотел купить телевизор. Мама не хотела.

— Пока я жива, — сказала она, — телевизора в доме не будет.

— Давайте, Ольга Ивановна, рассуждать логически, — попросил папа.

Я заметил, что, когда родители начинают ссориться, они называют друг друга по имени-отчеству.

— Я не хочу рассуждать логически, — сказала мама. — Я знаю одно: "если ты купишь этот ящик, мы вечно будем торчать дома. Мы забудем дорогу в кино и в театр и превратимся в стариков.

— Мы не превратимся, — сказал я.

— А ты не вмешивайся! Обойдемся без твоих советов! — крикнул папа. — Тоже мне референт нашелся!

— Подумай о нем, — продолжала мама, кивая в мою сторону. — Телевидение его погубит. Он начнет приносить новые двойки, его оставят на второй год, выгонят из школы, и он не получит высшего образования.

— Та-та-та! — сказал папа. — Он получит высшее образование.

Мама начала понемножку плакать. Вытирая слезы, она сказала:

— Все мои родственники имеют высшее образование. Все они зубные врачи, инженеры и экономисты. Есть даже нейрохирург. Дядя Миша, это ничтожество, и тот окончил институт, хотя сейчас заведует пистонами…

— Какими пистонами? — удивился папа.

— Он стоит во главе артели, которая делает пистоны для пугачей. Он заведует пистонами, но имеет высшее образование. Он интеллигентный человек. А наш Петя будет неучем. Ты добьешься этого!

— Я не буду неучем! — сказал я.

— Вот твое воспитание! — еще сильнее заплакала мама. — Он не дает мне слова сказать!

Я сказал всего три слова. Мама сказала, наверно, сто. Папа это прекрасно слышал, но он не заступился за меня. Он только закричал:

— Кончено! Прения закрыты! Будем жить без телевизора! Можно еще отказаться от радио и газа. Буде^я жить, как жили наши предки при Николае Втором!

И мы (начали жить, как жили наши предки.

Но однажды папа пришел с работы и сказал, что так дальше продолжаться не может. Все давным-давно купили телевизоры. На службе много говорят о передачах, когда собираются в буфете. Один папа стоит в стороне, как единоличник. А сегодня к нему подошел сам начальник конторы товарищ Шугайло и спросил:

— Неплохая вчера была телепередачка. Что вы скажете о снегопаде в Сан-Паулу?

— Ничего особенного…

— Ну, а передача из цирка? Вы видели, как на третьей минуте Иван Загоруйко бросил через бедро Хусейна Сафарбека?

— У меня нет телевизора, — признался папа.

— О, вы отстали от жизни! — сказал Шугайло и отошел от папы.

Он подошел к другим работникам и все время говорил с ними про Сан-Паулу и Сафарбека.

— Сорок пять лет я не видела Сафарбека и снегопады в Сан-Паулу —> начала мама, — если я не увижу их еще десять лет, у меня не будет инфаркта.

— Это не остроумно, — сказал папа.

Мама не любит ссориться с папой. У нее хороший характер. Такие характеры, она сама говорит, надо еще поискать. Не везде их найдешь. Папа, когда был женихом, не знал, какой у мамы золотой характер. Он об этом узнал после. Она всегда любит напоминать ему про это, чтобы он не забывал. И сейчас на. помнила.

— Слава богу, что у меня такой характер! — сказала она. — Купи телевизор. Будем смотреть, как твой Загоруйко бросает через бедро Сафарбека и как наш Петя получает двойки.

С этого дня папа со всеми советовался, какой купить телевизор: «Луч», «Экран» или «Темп». Старик Бедросов говорил, что надо купить «КВН» и линзу. Но папа сказал, что хорошие телевизоры не покупают в магазинах, а достают. Он достанет такой телевизор, что все ахнут. Старик Бедросов рассердился и сказал, что папа все время ловчит и старается жить не так, как все люди. А папа ответил, что он не корчит из себя святого, как некоторые соседи. пенсионеры. Бедросов ответил, что он не святой, а папа хочет доставать все блага жизни через черный ход.

Я так и не понял, что такое блага жизни и как их надо доставать. Но я побоялся спросить. Когда взрослые ссорятся, лучше «и о чем не спрашивать^

На следующий день к нам пришел человек, который достает телевизоры. Он был очень вежливый и «совсем молодой. У него было чистенькое Лицо и беленькие ручки, как у девочки, Мама сказала, что. Юрик (так его звали), наверно, из хорошей семьи. У него длинные, музыкальные пальцы, и он хорошо ведет себя за столом.

Юрик пил чай, кушал варенье из айвы и рассказ зывал, какой замечательный телевизор он привезет. Это будет «Темп», «о не простой, а экспортный.; У простого «Темпа» двадцать две лампы. экспортного — двадцать три. Из-за двадцать третьей лампы изображение не будет мелькать. Оно не будет прыгать, будто кто-то дергает его за веревочку,

Папа спросил, во сколько ему обойдется лишняя лампа. Юрик опустил глаза. Когда он поднял голову, все увидели, что он красный как рак. Это он так смутился, Мама начала просить его не смущаться, а папа положил руку на его плечо, засмеялся и сказал, что сразу видно: Юра не деловой человек. Мама дала ему еще варенья. Он скушал только одну ло-рсечку и, запинаясь, сказал, что такой «Темп» стоит на двести рублей дороже. Чтобы Юрик не смущался, мама спросила, есть ли у него родители и когда он окончил школу. Юрик сказал, что школу он окончил 4 года тому назад. С тех пор он нигде не работает, а только поступает в вуз. Он поступает, а его не принимают, Все время ему не хватает очков. Он экзаменовался в восемь вузов, и все зря. В Институте стали ему не хватило двух очков, в театральном — трех, в ветеринарном — тоже трех, а в экономическом — чуть ли не пол-очка…

Тут мама сказала, что эти несчастные очки могут свести с ума всех детей и родителей.

— Очки здесь ни при чем, — сказал папа. — Все дело в блате.

— Неужели сотни тысяч человек поступают ежегодно в институты по блату? — удивилась мама.

— Определенно! — ответил папа. — Это факт!

Юрик тоже сказал, что это факт. Потом он добавил, что нашел институт, где маленький конкурс и почти нет блата. Он решил подать туда на косточковое отделение.

— Это что еще за петрушка? — спросил папа.

— Косточковое отделение — это вишня, слива и персик. Из них на комбинатах варят повидло, джемы и варенье.

— Сладкая специальность! — сказал папа.

— Мне все равно, что варить, — сталь или варенье. Я хочу получить высшее образование, — улыбнулся Юрик.

— Вот с кого бери пример, Петя, — сказал папа.

— Вот так надо добиваться высшего образования!

Через два дня Юрик привез на такси «Темп». Папа заплатил двести рублей за лишнюю лампу. Вечером пришел техник. Онбыл веселый, такой же молодой, как Юрик, и очень сильный. Он сам вынул из ящика тяжелый телевизор и долго переносил его с места на место, пока мама не решила, куда его лучше поставить.

— Ну, как вам нравится эта экспортная штучка? — спросил папа.

— Хорошая машина.

— Не так просто ее достать, — похвастался папа. — Эта лишняя лампа обошлась мне в двести рублей.

— Какая лишняя лампа?

— Будто не знаете!

— Честное слово, не знаю!

— Так я и поверил! Вам хорошо известно, что во всех экспортных телевизорах двадцать три лампы.

— В первый раз слышу! У «Темпа», двадцать две…

— А вы откройте заднюю стенку и посчитайте! Техник открыл и посчитал. Там было двадцать

две. Потом посчитали папа, мама и даже я. От этого ламп не прибавилось^.

— Выходит, он обманул нас! — сказал папа страшным голосом.

— Боже мой, что же получается? — спросила мама у техника. — Неужели никому нельзя верить? Если бы вы видели, какой это серьезный и воспитанный мальчик! Он так смущался, так стеснялся, так хорошо вел себя за столом! У него такие красивые, музыкальные руки! И он так добивался высшего образования!

— Не так его добиваются, — сказал техник. — Просто он лодырь, молодой тунеядец и пижон!

— Правильно! — закричал папа. — Четыре года человек лодыря гоняет, и никто ему слова «е скажет. Где, я спрашиваю, наша общественность? Почему никто не заставляет трудиться этого оболтуса? Кого мы растим?

Папа кричал до тех пор, пока техник не установил телевизор.

— Вот с кого ты должен брать, Петя, пример, — сказал папа, когда техник ушел. Молодой паренек, кончил школу, честно трудится, стал самостоятельным человеком…

Телевизор стоит у нас уже две недели. Он хорошо работает. Он так хорошо работает, что я недавно принес домой новую двойку.

Сегодня папа пришел со службы очень рано, раньше, чем я ушел в школу, и сказал!

— Все. Я сгорел как свеча.

У мамы глаза сделались круглые и большие^

— Поздравляю, — сказала она. — Спасибо, — ответил папа.

— Сняли или по собственному? — спросила мама.

— По собственному.

— Это подлец Мыстрецов под тебя подкопался?

— Он самый…

Тут я понял все. Мыстрецов — это папин враг. Где бы папа ни работал, у него есть враги. В тресте был Ласточкин, на кирпичном заводе — Сулейманов, на мельнице — Голубкин, в райторге — сразу три врага: Мамочкина, Майборода и Шакин. Все они подкапывались под папу, рыли ему яму. Папа знал про яму и старался в нее не попадать. Но как он ни старался, как ни остерегался, он в нее попадал. И тут все начинали кричать, что он провалился на работе. После этого папа немного отдыхал дома, и все начиналось сначала. Вот почему, когда папа пришел домой, мне стало жалко его, и я спросил:

— Ты опять провалился?

Папа очень рассердился, стукнул меня по затылку и выгнал на кухню, А мама сказала, что такие маленькие мальчики, как я, не должны во все вмешиваться. Лучше держать язык за зубами. Странно! Как будто я держу его в другом месте!

На кухне никого не было. Я взял книжку и начал читать про Чиполлино. Потом пришел наш сосед старик Бедросов, весь гнутый, как стул.

— Ну как, орел, — спросил он, — не прогнали еще твоего папашку о работы?

— А вот и не прогнали, — сказал я. — Он только провалился.

Старик Бедросов так засмеялся, что у него чуть было не выпали зубы, которые он на ночь закладывает в банку из-под молодой болгарской фасоли. Когда старик затолкал свои зубы в рот, он сказал, что со мной приятно беседовать, такой я образованный и остроумный»

Я еще хотел кое-что рассказать, но тут вошла мама и увела меня в комнату.

Папа лежал на диване, накрывшись «Советским спортом». Но он не спал, а только ругал Мыстрецова.

Мама начала просить его не волноваться, не обрывать себе сосуд, который идет к сердцу, потому что если его чуточку порвать, то уж никакая работа не нужна. Но папа сказал, что он не волнуется, а думает, как бы довести до бюллетеня этого интригана Мыстрецова.

Так папа и мама беседовали до самого вечера, пока не пришли гости. Я так и знал, что сегодня придут гости! Мама говорит, что они всегда приходят в самый «неподходящий момент». Они являются, когда мама лежит с грелкой, когда все магазины закрыты и негде купить торт «Отелло» и конфеты «Стратосфера». Они приходят, когда все собрались в кино, — и пропадают билеты. Вот когда они приходят!

Гости были веселые и все время шутили. Лидия Васильевна рассказывала про то, как она отдыхала с Самуилом Борисовичем в Сухуми. А Самуил Борисович острил и веселился и говорил, что мама замечательно выглядит, а папа так помолодел, что ему впору гонять на льду шайбу.

Мама вздохнула и сказала, что купит ему коньки, у него; теперь найдется время для хоккея.

Потом Самуил Борисович начал расспрашивать про работу. Папа ничего «не отвечал, а только мотал головой и хмыкал носом. Когда гости ушли, он сказал, что Самуил Борисович тоже хороший фрукт!

Папа сделался какой-то скучный. Он больше не играл со мной в прятки, не боролся и не расспрашивал, когда я приходил из школы:

— Как делишки, Васюков? Надеюсь, вы ничем не огорчили Министерство просвещения?

И если я ничем не огорчал, папа давал конфету.

Теперь папа много спал, читал «Советский спорт» и слушал по радио эстрадные передачи. Мама говорила, что папе лучше подучиться, и, может быть, тогда ему дадут большую работу. Но папа ответил, что ему плевать на учебу. От учения умнее не делаются. Это факт. От учения еще больше дуреют. Тут мама начала моргать и показывать на меня глазами, и папа сразу же затормозил и начал говорить, что он пошутил. Когда он был мальчиком, то учился лучше всех, и директор, бывало, без конца целовал его в голову и говорил: «Молодец, Васюков! Если бы у меня была золотая медаль, я бц сразу тебе ее дал». Но в то время золотых медалей еще не было.

Через два дня папа пришел и сказал, что ему хотят дать «новую работу.

— Что-нибудь стоящее? — спросила мама. — Как тебе придется писать?

— Прямо.

— Лучше бы косо.

— Без тебя знаю, что лучше. Только косо не дают.

— Почему?

— Не доверяют.

— Но ведь ты столько лет писал косо!

— Вот это и я говорил. А они не соглашаются.

— А ты согласился?

— Не на того напали!

С этого дня только и было разговоров о том, что лучше писать косо, чем прямо. И я начал потихонечку писать в тетрадке косо и получил двойку. Папа увидел двойку и начал кричать, что я страшный лодырь и не слушаю учительницу. Надо писать не косо, а прямо!

Вот тебе и раз! Слыхали ли вы что-нибудь подобное?

Когда папа и мама ушли в кино, я прошел на кухню, к старику Бедросову. Он жарил себе яичницу с колбасой.

— А-а-а, молодой человек! — обрадовался старик. — Давно с тобой не беседовали. Что у вас новенького? Дали твоему папахпке работу?

— Дают, — ответил я, — но писать ему придется прямо.

— То есть как прямо?

— А так.

— Хм… А папашка твой не соглашается?

— Нет. Он привык косо.

— А ему не дают?

— Не дают.

Старик Бедросов начал так смеяться, что его еще больше согнуло, и он стал похож на колесо.

— Ох-хо-хо! Видать, губа «е дура у твоего па-пашки!

— А что значит косо? — спросил я.

— Косо — это значит, молодой человек, писать на уголке бумаги. Резолюции писать. Ясно? Начальником хочет быть твой папашка. А ему не дают. Он У тебя мало ученый… Понял?

Ничего я не понял. Взрослых бывает трудно понять. Лучше их поменьше спрашивать.

Папа отдохнул немного и начал работать. Но теперь он пишет прямо, так же, как и я.

У меня есть пять голубей. Они живут на чердаке, под самой крышей. Я отдал за них сто почтовых марок и волейбольную сетку и рыболовный крючок. Я отдал все, что-имел, и стал совсем бедный, как мышь под сараем.

Голуби жили у меня припеваючи, пока на чердак не начал ходить черный кот. Сперва он с: ьел одного голубя, потом второго, Лешка Селезнев поймал кота. И мы задали ему трепку!

«— Теперь он носа сюда не покажет, — сказал Лешка.

— Вот и хорошо, — отозвалась Зойка из третьей квартиры. — Не люблю я черных котов, они приносят несчастье.

— В первый раз слышу, — сказал я. — Как же они его приносят?

— Ты и не мог слышать, — ответила Зойка. — Ты еще маленький.

Я — маленький. Она — большая. А мы учимся в начальном классе. Я хотел было дать Зойке как следует, но меня разобрало любопытство. Я поглубже засунул руки в карманы и переспросил:

— Как же они приносят?

— Ну, есть такая примета.

— А что такое примета?

— Боже мой, — сказала Зойка. — Он ничего не знает. Он совсем необразованный!

— А ты образованная?

— Я образованная.

Ну что говорить с таким человеком! Я толкнул Зойку. Мы немного подрались. Вечером я спросил у своей сестры Ляльки!

— Что такое примета?

— Как бы тебе получше объяснить? — задумалась Лялька. — Это признак… знак, предвещающий что-нибудь.

— А что такое предвещать?

— Вот, например, говорят: тучи на небе предвещают дождь.

— Лодырничество предвещает двойки, — сострил папа.

— Грязные уши предвещают головомойку, — добавила мама.

Все рассмеялись. А Лялька еще сказала, что в приметы верят суеверные люди.

— А что такое суеверный?

— Своими вопросами он может загнать в гроб ломовую лошадь, — рассердился папа.

— Пусть спрашивает, — заступилась за меня мама. — Мальчик должен быть любознательным.

— Что же такое суеверный? — переспросил я.

— Это человек, который верит во всякие суеверия, — ответила мама.

— Так мы из этого никогда не вылезем, — сказал папа. — Суеверный — это человек, который верит во всякую чепуху!

— Вот Зойка говорит, что черные кошки приносят несчастье.

— Это и есть типичное глупое суеверие, — сказала Лялька. — И ты как сознательный товарищ должен бороться с ним.

— Хорошо, я буду бороться, — ответил я.

— Больше ему нечего делать, — сказал папа.

— Борьбой с суевериями пусть занимается планетарий. Ты лучше борись со своими двойками.

— От этого будет больше пользы, — согласилась мама. — И вообще не надо вмешиваться в чужие дела. Никогда не надо вмешиваться в чужие дела, если тебя не просят. Она верит в приметы — и на здоровье! Пусть у Зойквдюй мамы болит из-за этого голова.

Я решил послушаться маму. Я не буду совать нос в чужие дела. У меня и своих дел хватит. Но когда я вышел во двор, Зойка начала смеяться: «Ха-ха-ха! Какой он маленький, какой глупый! Он даже не верит в приметы. А есть замечательные приметы. Все в них верят». Ее дядя, профессор, и тот верит.

Я ничего не ответил Зойке. Я только подумал: «Может, Лялька ошибается?» И я решил спросить Клавдию Николаевну, нашу учительницу. Она-то знает! Клавдия Николаевна выслушала меня и сказала:

— Я очень рада, что ты спросил меня. Твоя сестра права. На свете много смешных примет. Например, австралийские дикари глотают твердые камешки. Они считают, что это поможет им самим стать твердыми как камень. Ерунда, не правда ли? Ведь если ты сжуешь дееяток страниц из учебника по арифметике, то не станешь после этого лучше решать задачи.

Когда я представил себе, что кушаю задачник, мне стало так смешно, что я чуть не задохнулся.

— Я прочла в одной книжке про суеверную старуху, — продолжала Клавдия Николаевна. — Она вывесила на дверях своей избы такое объявление: «Прасковьи Ивановны дома нет». Старуха говорила, что сделала это для того, чтобы не заболеть лихорадкой. Старуха думала — придет лихорадка, прочитает записочку, узнает, что Прасковьи Ивановны до-мал^ет, и уйдет восвояси.

Клавдия Николаевна еще долго рассказывала про разные суеверия, и теперь я уже знал, что Зойка врет. Но когда я пришел во двор, мне пришлось опять с ней поругаться. Зойка сказала:

— Глотать камешки, понятно, глупо. Они невкусные, и можно зубы поломать. Но вот про старуху… это надо еще проверить. А может быть, в самом деле болезни уходят, когда никого дома нет?

— Здрасьте, — сказал я. — Болезни ходить не могут, у «них и ног нет.

— Много ты знаешь. Ноги у них есть, мы только их не видим. Ведь говорят: к нам пришел грипп.

— Это только говорят.

— А бациллы?

— Что бациллы?

— Они не только ходят, они могут даже по воздуху летать. Ты чихнул — и бацилла перелетела ко мне.

— Так и перелетела!

— А ты что, радио не слышал?

Зойка говорила правду. Я тоже слышал'по радио, что бациллы перелетают с места на место и надо закрыть лицо марлей, чтобы они случайно не Залетели в носоглотку. Я сказал:

— Хорошо. Давай проверим. Напишем записочку и повесим ее «а дверях. У тебя дома есть больные?

— К сожалению, нет, — ответила Зойка. — Мама выздоровела, и папа чувствует себя хорошо. А бабушка, которая всегда болеет, уехала на дачу.

— У меня тоже, как назло, все здоровы.

И тут мы вспомнили про Полонского. Завмаг Полонский жил на втором этаже. Он был совсем одинокий. Он сам убирал квартиру и сам выносил мусорное ведро. Он был высокий мужчина, с лицом длинным, как сапог. Одним глазом он смотрел не мигая. Из этого открытого глаза часто выкатывалась слеза, и если Полонский забывал ее вытереть, она сидела, притаившись в морщине на щеке. Полонский был добрый. Мы его любили. Так вот, несколько дней назад он заболел гриппом. Вот мы и решили прибить к его дверям записочку. Я написал печатными буквами:

«Тов. Полонского дома нет».

Мы стали ждать: выздоровеет ли Полонский? Уйдет ли от него грипп, когда увидит записочку?

Полонский не выздоравливал. Два раза к нему приезжал доктор на машине с красным крестом. Два раза он поднимался по лестнице, читал записку и уходил. Когда доктор приехал в третий раз и увидел записку, он поднял страшный крик. Он кричал, что Полонский симулянт: три дня подряд вызывает врача и уходит из дому! Такого потрясающего нахальства он еще ие встречал! На крик выглянул сам Полонский. Ругаясь, они зашли в комнату. Немного погодя они вышли. Завмаг обнимал врача за шею, а врач поддерживал его за спину. Так они спустились с лестницы. Машина увезла Полонского в больницу.

— Вот видишь, — сказал я Зойке, — записка не помогла. Пришлось все-таки взять его в больницу. А мне так хотелось его вылечить.

— Мне тоже хотелось, — ответила Зойка. — Суеверие про записку, «наверно, неправильное. А вот про черных кошек правильное. Это я точно знаю!

— И про кошек неправильное, — сказал я. — А ты докажи.

— И докажу!

Когда Зойка ушла, я сказал Лешке Селезневу:

— Надо доставь черную кошку. Надо утереть ноо этой ломаке Зойке.

Мы начали искать черную кошку. Я заметил, что, когда нужна как%я-нибудь вещь, ее очень трудно найти. А если вещь «не нужна, она все время попадается на глаза, Когда черная кошка не была нужна, мы по двадцать раз в день встречали ее во дворе. Теперь она пропала. С ней исчезли все кошки. А их было немало. Были среди них белые и рыжие, пятнистые и в полоску, облезшие и заросшие шерстью по самые глаза. Они играли, дрались, купались в песке и иногда затевали такой концерт, что наш дворник Хасан Иванович выскакивал из подвала со шлангом в руке.

— Погибели на вас нет! — кричал он. — Вот я вас сейчас водой, окаянных!

Они разбегались и через минуту возвращались обратно. А теперь все кошки исчезли. Словно их ветром сдуло. Словно они заболели каким-то кошачьим гриппом и лежали где-то по своим закоулкам.

Пришлось искать черного кота в других дворах.; Однажды прибегает Лешка и говорит:

— Я только что видел того самого черного; кота, который чуть не съел всех наших голубей. Угадай, где он? В двадцать седьмом,

_ Это не очень хорошая новость, — сказал я.—

Ребята из двадцать седьмого дома так просто его не отдадут.

Я не ошибся. Приходим в двадцать седьмой и говорим:

— Дайте взаймы черного; кота,

— Он нам самим нужен, — отвечает Славка Черепанов, их заводила.

— Может, вы обменяете его на самодельную удочку? — спросил я.

— За породистого кота какую-то удочку? Дайте нам голубя!

— Голубя! За простого кота!

— Он лаверакско-бандуракскрй породы, — ответил Славка.

—. Такой породы на свете нет, — сказал Лешка. — Самый обыкновенный грязный, плешивый, вонючий кот!

Мы ушли. На следующий день я сказал Лешке

— Придется им отдать голубя.

— Ты с ума сошёл! — закричал Лешка. — За такого голубя я бы сто котов не взял.

— А мне хочется по дрессировать кота, — сказал я. — Знаешь, как это интересно!

— Зачем его дрессировать?

— Как зачем? Мы научим его перебегать дорогу по свистку. Свистнул — он перебежал,

И мы начали мечтать, как выдрессируем кота и как он по свистку перебежит Зойке дор6?у< Она перепугается и будет ждать «несчастья, а оно не придет. И мы расскажем об этом Клавдии Николаевне, и она похвалит нас перед всем классом, А потом, кто знает, может быть, она начнет нас посылать к девочкам вроде Зойки. Мы будем разъезжать со своим дрессированным котом, как доктор на машине с красным крестом. И мы будем лечить девочек от суеверий. А потом сам Дуров узнает, как мы хорошо выдрессировали кота, и скажет своему помощнику: «Наша львица родила львенка. Не отдать ли его этим ребятам на воспитание?» И мы вырастим льва, и нас будут пускать в цирк без билета…

Так мы мечтали, сидя у себя на чердаке.

Я взял голубя. Мы выпустили его, чтобы посмотреть в последний раз, как он летает. Мы не могли долго смотреть: уж очень он красиво летал. Потом я поймал его и спрятал за пазуху. Он был теплый и ласковый и даже два раза клюнул меня в грудь. Милый голубь! Его было так жалко отдавать. Но все же мы отнесли его в двадцать седьмой и вернулись оттуда с черным котом. Когда мы принесли кота на кухню, мама сразу закричала:

— Не разводи грязь!

— Какую грязь?

— Ты разве не видишь, что он набит глистами, как копилка медными монетами!

Мы унесли кота. Мы-потихоньку заперли его в сарае. Он сидел там, пока мы не приходили из школы. После школы я сразу начинал его дрессировать. Это был ленивый и глупый кот. Он никак не хотел стать ученым. Когда мы выпускали его во двор, он только думал о том, как бы удрать. Других мыслей у него не было. Он старался не смотреть нам в глаза, Он смотрел по сторонам: на деревья, на забор и даже на небо. Может быть, ему было немного стыдно. Ведь мы его хорошо кормили. Мы таскал№.ему колбасу, пельмени, селедочное масло и даже варенье. Два раза мы не ходили в кино, чтобы купить ему на киношные деньги сливки. Он сожрал бутылку сливок и все-таки не хотел стать ученым. Он не хотел перебегать двор по нашему свистку. Когда мы свистели, он прижимался к земле, словно боялся, что его ударят. Лешка начал думать, что он ненормальный. Бывают же ненормальные коты.

Мы с ним здорово намучились. Я сильно похудел за эти дни. Мама каждый раддфогала мой лоб и даже хотела проверить мои легкие. Все же к концу второй недели мы научили кота перебегать двор по свистку. Тут-то мы и решили, что можно показать его Зойке.

Рано утром, еще до начала уроков, мы собрались во дворе. Лешка держал под мышкой4 черного кота, завернутого в газету. Мы ждали, пока выйдет Зойка. Она вышла в новой форме, в новом переднике и с большим бантом. Бант стоял у нее на голове, как винт у вертолета.

— Зойка, ты чего так расфуфырилась? — спросил я.

— Меня, наверно, сегодня будут вызывать к доске.

— Это хорошо, — сказал я и посмотрел на Лешку.

Лешка поставил кота на асфальт. Я свистнул, и кот перебежал Зойке дорогу. Зойка побледнела.

— Что вы делаете? — закричала она. — Идиоты!

— Ты, Зойка, не бойся, — сказал я. — Иди смело. Сама увидишь, что примет не бывает!

Зойка ударила Лешку портфелем по голове и полезла на забор.

— Не будь дурой, — сказал я. — Иди через ворота.

— Идите сами через ворота! — закричала она. — Хочу видеть, как вы пойдете через ворота!

— И пойдем, — сказал Лешка.

' — Еще как пойдем, — сказал я.

— Ну, идите! — закричала Зойка.

— Обязательно пойдем, — сказал я.

— Плевать нам на приметы, — сказал Лешка.

— Мы не дикари, — сказал я.

— Что же вы не идете? — засмеялась Зойка. — Сами боитесь!

Мы думали, что Зойка уйдет в школу, но она сидела на заборе и все время кричала, что мы боимся кота. Пришлось пойти. Мы пошли в школу через ворота, а Зойка другим двором.

Мы шли в школу и совсем не боялись, хотя немножко думали, что с нами может что-нибудь случиться. От такого кота всего можно ожидать.

Первый урок прошел благополучно. Вызвали Зойку, и она получила пятерку. Второй урок тоже прошел хорошо, и только на третьем со мной случилось несчастье. Меня вызвала к доске Клавдия Николаевна. Кто бы мог подумать, что она сегодня меня вызовет. Вчера она вызывала на буквы «А» и "Б», значит, сегодня должна была спрашивать с другого конца — на букву «Э». Так она всегда делала. И вдруг она вызвала на букву «В»,

— Васюков, — сказала она, — иди, милый, к доске.

Я пошел и, понятно, получил двойку. Каждый бы получил ее, потому что Клавдия Николаевна должна была спрашивать с буквы «Э», или «Ю», или «Щ». Все думали, что она спросит сегодня Элашвили Ирку, или Чукреева Ваську, или Щабельник, а она спросила меня. Просто не знаю, что ей в голову ударило.

Я получил двойку и пошел домой,

— Ну как? — спросила Зойка.

— Никак, — ответил я.

— Что я говорила!

Я ничего не ответил и пошел открывать сарай.

Я открыл сарай и выпустил кота. Он вышел во двор и зажмурился от солнца. Он потерся носом о мою штанину и посмотрел мне в глаза: не дам ли я ему колбасы? Я не дал. Тогда он поднял хвост и побежал на улицу. Я не стал его догонять.

Три дня у меня было плохое настроение. Я не знал, как сказать маме, что получил двойку. На чет. вертый день папа сам спросил меня:

— Какие, молодой человек, нас занимают проблемы?

— Они'меня не занимают, — ответил я.

— А почему мы такие кислые?

В это время в комнату вошла мама.

— Хорошее дело, — сказала она. — Он уже начал скрывать от вас свои отметки. Три дня назад он получил двойку.

— Откуда ты это знаешь?

— Мне Клавдия Николаевна сказала. Я просто ума не приложу, как это у него получается. Что у тебя, способностей не хватает?

— Способностей у него вагон, — сказал папа. — Просто он излодырничался.

— Оказывается, все это время он дрессировал кошку.

— Понятно^— сказал папа. — Он хочет стать Борисом Эдером. В нашей семье нам не хватает дрессировщиков львов, змей и диких крокодилов.

— Он дрессировал кошку совсем по другой причине. Мне Зойкина мама рассказывала. Он хотел освободить Зойку от суеверий.

— Великолепно, — сказал папа. — Дрессировщик-общественник. Доброволец, так сказать. Теперь ты видишь, чего ты добился своей дрессировкой?

— Он добился двойки. А Зоя получила пятерку.

— Что и требовалось доказать, — обрадовался папа. — Я же говорил тебе: не вмешивайся в дела, которые тебя не касаются! Я же русским языком говорил!

— А возможно, это в какой-то степени его касается, — сказала Лялька.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил папа. — По-твоему, надо приучать Петю активно вмешиваться в жизнь? Напиши об этом статью в журнал «Семья и школа». Там это любят.

— Выйди на минуточку, — попросила меня Лялька.

Я вышел за дверь и стал прислушиваться, что они еще про меня скажут.

— А что плохого, — начала Лялька, — если он хотел доказать Зое, что не надо быть суеверной? Он увлекающийся парень. Он увлекся дрессировкой и забыл про школу. И никто ему о ней не напомнил. И в этом виноваты мы…

— Значит, кроме Бориса Эдера, — сказал папа, — мы имеем в доме еще своего Антона Макаренко. Не слишком ли много талантов на одну семью?

— Она нас учит, как воспитывать Петю, — вставила мама. — Очень мило. Она упрекает меня. Я, видите ли, не смотрю за сыном. Я не воспитываю его. Он заброшенный ребенок. Он бегает по двору в рваных штанах, как беспризорник. У него нет матери.

— Не надо расходиться, — попросил папа.

— Нет, как вам это нравится? — спросила мама. — Всю жизнь я недоедала, недосыпала, только и думала, как бы лучше воспитать Детей. Другие мамочки пропадали в театрах или на вечерах самодеятельности. Их дети лежали в кроватках голодные и мокрые по самое горло. Другие мамочки разъезжали по курортам, шили себе наряды, флиртовали, а я одна сидела дома и не могла надышаться на своих детей.

— Не надо расходиться, — еще раз попросил папа.

— Целыми днями я была прикована к вашим горшкам и к вашим болезням. Может быть, я была уродом? Как бы не так! Когда я шла по улице, все на меня оглядывались. Однажды меня остановил ца Тверском бульваре режиссер, который снимал фильм "Аэлита». Он посмотрел на мою фигуру и сразу решил снять меня в роли марсианки. Но я не пошла! Я не пошла, потому что у Лялечки было воспаление среднего уха. И после этого мне говорят, что я не преданная своим детям мать… Я отказалась от роли марсианки…

Когда мама вспоминает про марсианку, она очень расстраивается. И сейчас она расстроилась и начала жаловаться на Ляльку…

Я вышел во двор. У меня опять сделалось плохое настроение. Мне было жалко Ляльку, голубя и немного маму, которая из-за нас «не стала марсианкой в картине «Аэлита».

Я лежал с папой на диване, голова к голове, и мы слушали по радио про хоккейный матч Польша — Швеция. Из репродуктора неслись страшные крики; кричали болельщики, кричали игроки, но больше всех кричал радиорепортер:

«Удар! Еще удар! Мимо! Штанга! За шайбой трудно уследить! Какой штурм! Вот могучий Ларе Бьерн, капитан шведской команды, устремляется к воротам…»

— Этот могучий Ларе Бьерн, — сказал папа, — еще наделает полякам делов.

— У «его могучий рывок, — сказал я.

— Ладно, вы, могучие, — сказала мама, — оторвитесь на минутку от радио… Ты серую безрукавку брать будешь?

— Буду, — буркнул папа.

Мама стояла у раскрытого чемодана и укладывала вещи. Папа через несколько часов уезжал в командировку.

Запонки я положила в коробочку, — сказала мама. — Рубашки лежат сверху. Пожалуйста, не забудь их менять.

— Не забуду, — отозвался папа.

— Дай честное слово!

Папа дал слово, и мы снова начали слушать, как этот Ларе Бьерн прорывается к воротам. Но тут к нам позвонили. Я пошел открывать дверь. В коридор вошел папин знакомый — дядя Тиша, веселый человек. Он был круглый, совсем коротышка, только голова у него была длинная, вытянутая вверх, словно кабачок. Дядя снял пальто, посмотрел на меня своими маленькими голубенькими глазками и спросил:

— Как живете, караси?

— Ничего себе, мерси, — ответил я в рифму, как учил меня дядя.

— Твои старики дома?

— Они не старики, — ответил я.

— Точно! Не давай в обиду своих родителей, — сказал дядя, входя в комнату. — Они не старики. Они молодые. Особенно наша Ольга Ивановна.

Дядя Тиша — кабачковая голова — хотел поцеловать мамину руку, но она спрятала ее за спину. — Она пахнет луком, — сказала мама. — Я готовила своему муженьку в дорогу котлеты.

— Счастливый ты человек, — сказал дядя. — Как о тебе заботятся. И ты не боишься оставлять такую женщину одну?

— Он этого не боится, — улыбнулась мама.

— На этот счет я спокоен, — сказал папа и выключил радио.

Мы сели за стол, и дядя Тиша начал рассказывать новые анекдоты. Он знает, наверное, миллион анекдотов. Он может рассказывать их целый вечер, без передышки. Мне «нельзя слушать анекдоты. Мне не следует развешивать уши. У дяди Тиши бывают такие анекдоты, что и маме нельзя слушать. Тогда мы оба выходим из комнаты. Но сейчас услали толь. ко меня. Меня послали за спичками, потом за газетой, потом посмотреть, не потух ли на кухне газ. Когда они не знали, что еще выдумать, дядя Тиша просто сказал:

— А ну-ка, молодой человек, выкатывайся отсюда, я расскажу, как попали в ад француз, итальянец, русский и еврей.

Я вышел из комнаты и, понятно, сразу приложил ухо к двери. Дядя Тиша зашептал:

— Значит, спрашивает черт у француза: «Пардон, мосье, в какой вам желательно жить ванне — серной, сернокислой или щелочной?»

Дальше я не расслышал, потому что папа начал громко смеяться. Когда дядя кончил, все хором закричали: «Можно!» Я вошел в комнату. Мама вытирала платочком глаза, а папа все еще смеялся, только дядя сидел серьезный, будто он «ничего нег рассказывал.

После того как все попили. чай, папа сказал, что ему пора на вокзал. Он попрощался со мной. Мама и дядя Тиша пошли его провожать.

Я включил радио, чтобы еще немного послушать про могучего Ларса Бьерна, но о нем уже не рассказывали. Пришлось взяться за телевизор. Сначала я просмотрел картину про опорос свиней, потом послушал испанский разговорник: «Здравствуйте, сеньор, есть ли у вас родители?» — «Спасибо, у меня есть родители и маленькая сестренка». «Как проехать на Зацепу?» — «На Зацепу, сеньорина, лучше проехать на автобусе». Потом показалась дикторша с большим бантом на плече. Дикторша посмотрела на меня и сказала, что сейчас будут показывать картину «Я и моя жена» и детям до шестнадцати лет ее смотреть нельзя.

Я уселся поудобнее в папино кресло, но тут услышал, как в передней кто-то начал открывать ключом дверь. Это была мама. Я поскорей выключил телевизор, побежал в спальню и спрятался в углу, за шкафом, чтобы испугать ее, когда она войдет.

Мама вошла и за ней… дядя Тиша — кабачковая голова. Мама подошла к зеркалу и стала снимать шляпу. Дядя Тиша стал за ее спиной и начал во все глаза смотреть на маму, будто он видит ее в первый Раз в жизни,

— Вы прекрасно выглядите, — сказал он.

— Вы так думаете?;— спросила мама.

— Так думает весь город, — ответил дядя.

— Это из старого анекдота, — сказала мама.

— Нет, я серьезно, — ответил дядя.

— Бросьте, — сказала мама. — Скоро я буду бабкой. Старенькой бабушкой.

— Знаем мы этих бабушек, — ответил дядя. — «Побольше бы таких бабушек», — говорили, расходясь, трудящиеся.

— Вы невозможный человек, — сказала мама.

Теперь у нее был совсем другой голос, не тот голос, которым она разговаривала с папой. И у дяди Тиши был другой голос. У обоих были другие голоса.

— Неужели вы не видите, что я уже старуха? — спросила мама.

— Убейте, не вижу, — ответил дядя.

— А это что? — показала мама на голову. Коротышке дяде пришлось стать на цыпочки,

чтобы увидеть то, что показывала мама.

— Одна-единственная прядка, — сказал дядя. — Она вам к лицу.

— Я не нахожу, — ответила мама.

— А я нахожу, — опять заспорил дядя.

— Вы ко мне слишком хорошо относитесь, — улыбнулась мама.

— Дайте, я посчитаю, сколько у вас серебряных лучиков, — сказал вдруг дядя и снова стал на цыпочки.

— Ну еще чего!

— А почему нельзя?

— Это ни к чему.

— Ну дайте я посчитаю, — захныкал дядя,

— Я сказала: нельзя — и точка!

— Вы диктатор, — сказал дядя.

Мама посмотрела на дядю блестящими глазами. В горле у нее что-то забулькало, будто она полоскала его шалфеем. Она рассмеялась.

— Я рассержусь, — сказала мама. — Идемте лучше ужинать.

— Я не хочу ужинать, — ответил дядя.

_ Глупости, — сказала мама. — Есть надо три

раза в день. Я вас угощу угрем.

_ Не надо мне угря, — ответил дядя. — Я на диете.

— Ладно, — сказала мама, — отойдите от меня.

— Легко сказать — отойдите, — ответил дядя.

— Вы ненормальный, — сердито сказала мама. — Вы просто ненормальный!

В это время в передней кто-то отпер дверь. Потом раздался папин голос:

— Чемоданы поставь здесь!

— Недурно все получилось, — сказал дяди, который пришел с папой.

Мама хотела выйти в столовую, но дядя Тиша остановил ее рукой. Так они и остались стоять. На лбу у дяди Тиши выступили капельки, и одна из них покатилась вниз и повисла на самом кончике носа, но он даже не вытер ее.

Папа и чужой дядя вошли в столовую.

— Располагайся как дома, — сказал папа. — Сейчас мы отпразднуем нашу встречу.

— А женка твоя где? — спросил дядя.

— Она, наверно, пошла к тете Насте. Так что придется по-холостяцки. Ты водку пьешь?

— Это правда, что она расширяет сосуды?

— Правда, — ответил папа. — Только боюсь, что ее не хватит.

— Хватит, — сказал дядя.

Было слышно, как папа полез в шкаф и начал вынимать оттуда рюмки, вилки, тарелки.

— Закуска будет, понятно, без оформления, — сказал папа. — Сам понимаешь, старухи нет.

— Обойдемся и без оформления. Огурец найдется, и ладно.

Найдем что-нибудь и получше огурца. Папа вышел на кухню, вернулся и спросил:

— Будем разогревать или как?

— Сойдет и холодное.

— Прямо из кастрюли?

— Валяй из кастрюли.

— За кастрюлю меня бы старуха убила, — сказал папа, — Насчет сервировки у нас строго.

— А помнишь, какая сервировка была у нас в общежитии? — спросил дядя. — А форшмак в нашей столовой? Его подавали на бумажках!

— Хорошее было время, — сказал папа. — Мы были совсем другие,

— Это точно, — ответил дядя.

— Мы были какие-то чистые, — сказал папа. — На нас совсем было мало пятен и пятнышек.

— А теперь они проступили, как на старом костюме. Носишь, носишь костюм, и вдруг на нем проступают пятна. Даже не припомнишь, где и когда их посадил.

— Что и говорить, — сказал папа. — Дай мне мои двадцать лет и взамен получай всю эту обстановку и сервировку.

— Так не бывает, — сказал дядя.

— В том-то и дело! За нашу встречу! Трень-трень, — стукнулись рюмки. Папа и дядя

замолчали. Потом папа сказал:

— Что ни говори, а есть в ней что-то такое..

— Она антибиотик, — ответил дядя.

Я посмотрел на маму. Она стояла, прислонившись к двери. Глаза ее были закрыты. Она стояла так, будто у нее что-то болело внутри. Дядя Тиша больше не смеялся и не поднимался на цыпочки. Он тоже стоял у двери, и мне показалось, что коротышка дядя стал еще меньше, еще короче, может быть оттого, что втянул свои ручки в рукава пиджака, будто ему было холодно.

— А у тебя не будут «неприятности из-за того, что ты сегодня не выехал в командировку? — спросил дядя,

— Опоздаю ла день, подумаешь, важность! — ответил папа. — Потеряю на билете тридцатку,

.— Деньги — тлен, — сказал дядя. — Махнем еще по одной.

Опять послышалось трень-трень, и папа сказал, что соленый огурец самый лучший овощ на свете и горчичка тоже хороша.

— Ну, выкладывай, как ты живешь? — спросил

дядя.

— Как кум королю и сват министру.

— А если без шуток?

— Жалованье не ахти, но жить можно,

— А женка?

— Женка у меня хорошая, — сказал папа. — Тут-то, брат, я не ошибся.

— Красивая?

— Очень интересная.

— Моя тоже фигурная женщина, — вздохнул дядя. — Вот из-за этого у нас <не ладится.

— Нет, на этот счет я спокоен, — сказал папа.

— Тогда это большое счастье, — еще раз вздохнул дядя.

— Главное, что я спокоен, — сказал папа. — Других из-за этого в командировку не выгонишь. А я спокоен. Мы живем со своей старухой душа в душу. Просто замечательная у меня женка. И сын у меня парень что — надо. И дочь институт кончает. Но женка у меня замечательная.

— А ты сам на сторону не поглядываешь? — спросил дядя.

— Это исключается, — сказал папа. — Аусге-шлоссен! Я, может быть, не такой уж хороший человек, есть у меня разные пятнышки, могу, где надо, словчить, а тут нет. Тут исключается. Тут у меня чисто. Стерильно! Это потому, что женка у меня замечательная. Выпьем за ее здоровье!

— Пусть она живет тысячу лет! — сказал дядя. Я посмотрел на маму. "' Вид у нее был такой,

будто она упала лицом вниз в крапиву. На лице у нее были красные пятна. Дядя Тиша тоже стоял красный, словно ему в лицо плеснули горячую воду.

Опять тренькнули рюмки. Я уже устал стоять в своем углу. Папа и дядя все говорили. Они никак не могли наговориться. Папа не слыхал, что Сенька стал профессором, а дядя не знал, что Петра Ивановича реабилитировали. Папа свистнул, когда дядя сказал, что Савка уже консул, зато дядя заохал, когда узнал, что Лешку проработали. Потом они начали перебивать друг друга: а Гошку повысили, а Яшку перебросили, а Танька растет, а Данила далеко не пойдет, а Мйшка свое возьмет, а Сема уже не подымется, а Митя держится за свою жену, а Пашка за свой «ЗИЛ».

Потом они немного помолчали, и папа сказал:

— А водки все же не хватило! Придется сбегать за подкреплением!

— Я с тобой! — сказал дядя.

Они вышли из комнаты. В передней хлопнула дверь. Тут мама очнулась.

— Слава богу, — сказал дядя Тиша.

— Слава богу, с Лава богу, — передразнила мама. — Нужны мне были ваши ухаживания! Ах, эта прядка! Эх, эти лучики! Идиот! Сексуальный тип!

Дядя Тиша не ответил маме. Он выбежал из комнаты. Он побежал, высоко поднимая коротенькие свои ножки, как бегун на гаревой дорожке. Мама вышла за ним. Я выбрался из-за шкафа. Я начал думать, что мне теперь делать, но так ничего и не придумал. Пока я думал, вернулся папа с дядей. Они опять сели за стол. Я залез на кровать.

— Между прочим, — сказал папа, — куда девался мой сын? Неужели он уже спит?

Когда папа вошел в ком<нату, я закрыл глаза.

— Что с тобой, сыночек? — тихо спросил папа. — Ты не заболел? Почему ты спишь одетый?

Я ничего не ответил/Раздался звонок. Это вернулась мама. Папа рассказал ей про мой сон. Мама испуганно посмотрела на меня. Я молчал. Молчала и мама. А вечером, когда я лежалГ в своей кровати, она подсела ко мне и тихо спросила:

— Где ты был тогда, сыночек?

Я показал глазами на угол за шкафом.

Мама ничего не сказала. На глазах ее показались слезы. Она приложилась щекой к моему лбу и прошептала:

— Хороший мой мальчик! Умница!

Я натянул одеяло на голову. Я не мог заснуть. Передо мной стоял дядя Тиша. Он стоял на цыпочках, вытягивая голову. Мама смеялась таким смехом, будто полоскала горло шалфеем. Тренькали рюмки, и дядя Тиша вздрагивал, словно его били линейкой по коленкам. Лицо у мамы было виноватое. И я подумал, что люблю маму, очень люблю свою маму, но с этого дня, быть может, я буду любить ее чуть меньше, чем раньше.

Мы сидели в классе и писали под диктовку слово «корова», Лешка Селезнев не знал, как его писать, и вертелся на парте, будто ворона на заборе, Я бросил ему записочку, а она не долетела. Лешка ногой начал потихоньку придвигать ее к себе, пока это не заметила Клавдия Николаевна. Она всегда все замечает, будто у нее три глаз^ как у бога, которого я видел на снимке в учебнике,

— Кто это бросил? — спросила она и подняла записку.

Тут Танька Сабантеева начала смотреть на меня и хихикать, и фыркать в передник, и давиться от смеха, и это опять заметила Клавдия Николаевна. Я показал Таньке под партой кулак и сказал!

— Это я бросил!

Клавдия Николаевна прочла записку.

— Что ж, Петя, — сказала она. — Ты написал правильно. Но зачем ты помогаешь товарищу исподтишка? Разве это хорошо? Пойди к нему домой, позанимайся с ним. Вот это будет настоящая помощь!

— Он не позанимается, — запищала Танька, — Он такой же лентяй, как и Лешка!

— А я полагаю, — сказала Клавдия Николаевна, — что Петя хороший товарищ.

— Пусть даст пионерское обещание! — еще раз пискнула Танька.

— Я приду без обещания, — сказал я.

Во время перемены я решил побить Таньку. Но Лешка сказал, что с такой ябедой лучше не связываться. И вообще с девчонками не надо иметь никакого дела. На «их и так смотреть противно.

Я тоже сказал, что мне противно, когда я смотрю на всех этих чистеньких, красивеньких девчонок, на их переднички, ленточки, бантики и разные там косички,

— Не надо с ними связываться, — сказал Лешка. — Просто мы назло Таньке начнем заниматься вместе и будем каждый день готовить уроки, и станем отвечать лучше всех девчонок, и они перемрут от зависти, как мухи,

.— Это мы обязательно сделаем, — сказал я. — Пусть не задаются, задаваки несчастные!

— Все говорят, что я способный, — сказал Лешка. — Если бы я хотел, я мог бы учиться лучше всех!

— Я тоже способный. Таких способных надо еще поискать!

— Мы оба способные, — сказал Лешка. — И мы будем заниматься по расписанию и готовить все уроки, пока не станем самыми первыми отличниками.

После школы я пошел домой. Мне хотелось поскорей пообедать и пойти к Лешке заниматься. Я быстро съел суп и начал ждать второе.

— Чего ты давишься? — спросила Лялька.

— Он опаздывает на поезд, — сказала мама.

— У него важные дела, — отозвался папа.

— Ты никогда не покушаешь по-человечески, — сказала мама. — Ты даже не прожевываешь пищи. Ты заглатываешь ее, как удав. В конце концов ты наживешь себе катар желудка.

— У удавов не бывает катаров желудка, — сказал я.

— Он все знает про удавов, — сказал папа. — Что же касается арифметики, то здесь дела у него обстоят не так блестяще.

— Нет, ты все же скажи — куда ты спешишь? — спросила мама.

— Мне надо пойти к Лешке.

— Ему необходимо пойти к Лешке, — отозвался папа. — У них свидание. Они давно не виделись.

— А вот и не свидание. Я иду заниматься. Я должен помочь ему по русскому.

— Он должен взять Лешку на буксир, — сказал папа. — Он ведь у нас большой активист.

— Знаем мы эти буксиры! — рассердилась мама. — Он идет гонять мяч.

— А может быть, он не врет? — спросила Лялька.

— Утка, — сказал папа. — Явная утка!

— Честное слово, не утка… Я дал обещание перед всем классом.

— Он дал социалистическое обязательство, — сказал папа. — Если он его не выполнит, в гороно будут крупные неприятности.

Когда папа в плохом настроении, он всегда так разговаривает. И я сразу понял, что меня никуда не пустят. Я вспомнил про Таньку. Теперь она будет еще больше хихикать и всем говорить, что я лодырь царя небесного. И Клавдия Николаевна начнет меня ругать. И мне стало так обидно, что большая слеза выкатилась из моего глаза и упала прямо в тарелку. Когда мама увидела эту слезу, она сказала, что ей надо еще подумать, — может быть, меня и отпустят к Лешке. Но папа закричал, что он не станет менять своих решений. Слезы капают у меня от усталости. Я переутомился. Я, наверное, все перемены гонял мяч. Я гонял его как сумасшедший. Я гонял мяч и не думал о ботинках. А ботинок на меня не напасешься. Если бы папа был директором фабрики «Скороход», меня можно было бы обеспечить обувью. Но папа не директор. Он не знает, где взять денег. Он не ворует, не берет взяток. Он живет на заработную плату. А сегодня у него вычли четыреста рублей за командировку. Он думал, что вычтут двести, а вычли четыреста, потому что бухгалтерия что хочет, то и делает. А тут еще я лезу со своими глупостями!

Папа еще долго кричал. Я остался дома. Меня не пускали к Лешке целую неделю. Когда мы опять начали писать слова, Клавдия Николаевна опросила:

— Ну как, ты помог товарищу?

— Я не помог… Меня папа не пускает.

Танька начала хихикать и строить мне рожи, она думала, что Клавдия Николаевна рассердится, но учительница ничего не сказала.

Прошло еще два дня. Я, мама и тетя Настя-сидели за столом и ждали папу. Он опоздал на целый час.

— Угадай, откуда я иду? — сказал папа. — Никогда не угадаешь! Я был в школе.

— Петя опять отличился? — испугалась мама.

— На этот раз ничего не случилось, — ответил папа. — Клавдия Николаевна вызывала меня, чтобы поговорить о внутреннем мире.

— О каком внутреннем мире? — спросила тетя Настя.

— О Петином.

— Я что-то ничего не понимаю, — сказала мама.

— А кто понимает? — ответил папа. — Прихожу я в школу, и Клавдия Николаевна начинает разводить антимонию насчет Петиного внутреннего мира и о том, что в него надо почаще заглядывать.

— В кого заглядывать?

— Ну, во внутренний мир!

— Ты шутишь! — сказала мама. — Только для этого тебя и вызывали?

— Представь себе!

— Это просто уму непостижимо, — сказала ма-ма. Что только люди не выдумывают!

— Делать им нечего, — ответил папа, — вот они и выдумывают.

о Я знаю од^у интересную байку про внутренний мир, — сказала тетя Настя.

Может быть, ты расскажешь ее за обедом, — попросил папа, — Я проголодался, как бенгальский тигр!

Мама принесла обед, и тетя Настя начала рассказывать.

— У моего первого мужа был сотрудник, некто Саложенков, арап, каких свет не видывал. Как-то приходит он на работу и говорит, что к нему приехала бабушка из Махачкалы, «Небольшая это радость, — сказал мой бывший муж, — заполучить на свои двадцать Семь метров еще периферийную родственницу», — «Как сказать, — Ответил Саложенков, — эта старуха до некоторой степени наша семейная гордость. Ей как-никак сто сорок пять лет». Тут все стали ахать и охать и просить показать такое чудо. А культработник месткома начал даже втихомолку записывать желающих на негласную экскурсию. Вскоре в газете появилась заметка «Редкое долголетие».

После этой заметки к Саложенковым валом повалили репортеры, и бабка всем рассказывала примерно одно и то же. Дескать, родилась в год наполеоновского нашествия, и что отец у «ее был крепостной, и что у нее сохранились все зубы, и что из пищи она больше всего любит зеленый горошек и цветную капусту. Когда у Саложенкова скопился с десяток заметок, он «наклеил их в тетрадку и пошел к председателю райисполкома просить изолированную квартиру с мусоропроводом. Председатель проглядел тетрадку и сказал, что он очень рад, что у него в районе будет жить такая уникальная старуха. По счастливому стечению обстоятельств, в район переехал автор песни «Умирать нам рановато», так что вместе со старухой это будет неплохая пара знатных людей. Словом. он обещал обеспечив бабку квартирой, чтобы она могла дотянуть до нового рекорда долголетия.

Итак, все шло хорошо, пока на горизонте не появился аспирант Голубецкий. Он сказал, что пишет диссертацию о долголетии и поэтому такая старуха для него просто находка, тем более что он живет в трех кварталах от Саложенкова, Голубецкий допрашивал бабку строже, чем репортёры. Все его интересовало! и были ли у нее дети, и какое у нее образование, и болела ли она в детстве дифтеритом, и любит ли она кино? Он беседовал с ней часа четыре, пока бабка не притомилась. Но он сказал, что это только первый заход. Он учёный, и для него важно как можно глубже проникнуть во внутренний мир старухи. В этом, так сказать, вся соль. Он должен раскрыть в диссертации ее внутренний мир, все ее вкусы, запросы, чаяния, надежды и мечты.

С тех пор он приходил к Саложенковым каждый день и даже приносил с собой завтрак, чтобы зря не бегать в столовую и не терять драгоценного времени. Он сразу же приступал к работе — выпытывал у старухи, как она относилась к крепостному праву и питала ли она классовую ненависть к своему помещику, и какое впечатление произвела на нее Крымская война, и что она думала о Портсмутском мире, и помнит ли о<на Родзянко.

Так он мытарил ее изо дня в день, пока старуха не послала его к черту. Но Голубецкий не обиделся, а только сказал, что ученым и не то приходилось терпеть во имя науки, и он продолжал тянуть из нее душу. Тут старуха не выдержала и призналась, что ей всего шестьдесят пять лет и что она не знает, кто такой Родзянко, и что всю жизнь она торговала рыбой. Голубецкий как пуля вылетел из комнаты. Сгоряча он побежал к прокурору: дескать, его обманули, он зря написал половину диссертации и требует, чтобы саложенковскую старуху привлекли к уголовной ответственности. Прокурор подумал и сказал, что это редкий случай, когда женщина добровольно завышает себе возраст. Дескать, под такой случай даже не подберешь статьи…

Так или иначе, из-за Голубецкого и его диссертации Саложенков потерял квартиру. Вот что бывает, когда без спроса заглядываешь во внутренний мир человека.

Тетя Настя замолчала, а папа сказал

— Все это похоже на правду. Но я не аспирант, и мне не нужно писать диссертацию.

— Все же объясни, — спросила мама, — почему вдруг сыр-бор загорелся из-за Петиного внутреннего мира?

— Я думаю, — ответил папа, — что у них сейчас такая кампания. РОНО дало команду заглядывать во внутренний мир, вот они й заглядывают! Но мне это не нужно. Я как-нибудь и без гороно разберусь, что к чему.

— Еще бы! — сказала мама. — Не хватало еще изучать Петин внутренний мир.

— Я и без изучения знаю, что в нем творится.

— Вы всегда все знаете, — вдруг заговорила Лялька. — Вам всегда все ясно. Вы все прекрасно знаете!

— Какая муха тебя укусила? — спросил папа.

— Да, да, да! Вы все знаете! — закричала Лялька со слезами на глазах. — Вы знаете, что у каждого творится внутри, о чем он думает, о чем мечтает, к чему стремится! Вы всегда все знаете!

— Вот так теперь разговаривают с родителями, — сказала мама тете Насте. — Это теперь принято.

Лялька заплакала.

— Ничего не понимаю, — развел руками папа. — Что происходит? Я ее обидел, оскорбил?

— Это возрастное, — ответила тетя Настя. — У девушек это бывает.

— Не дом, а филиал канатчиковой дачи, — сказал папа. — Так и хочется надеть серый халат.

— Дня нельзя прожить без неприятностей, — вздохнула мама. — Не то, так другое!

Я тихонько вылез из-за стола. Когда мама начинает говорить про неприятности, это надолго. Во; дворе меня ждал Лешка.

— Мы начнем когда-нибудь заниматься? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я.

— Ты что, раздумал?

— У меня неприятности…

— А что случилось?

— У меня нет внутреннего мира.

— Брось трепаться! — рассердился Лешка. — Мы будем заниматься или не будем? Знаешь, как нам от Клавы попадет!

— Ничего не попадет!

— А я думал, — сказал Лешка, — что мы станем самыми первыми учениками.

— Ладно, — ответил я, — не канючь. Мы и так способные.

— А я думал, — продолжал Лешка, — что мы будем хорошо заниматься, и все нас будут хвалить, и директор на Первое мая подарит нам книжку с надписью, и мама не будет плакать, когда я принесу табель.

— Я тоже так думал, — сказал я. — Но все думают, что мы хотим только играть в футбол.

Лешка почесал за ухом и сказал:

— А что, если сыграть?

— А мяч есть?

Мы достали мяч и начали играть на один гол. Мы играли до тех пор, пока не разбили в домоуправлении стекло. За нами погнался дворник. Мы перелезли через забор и спрятались в школе. Здесь нам попалась Танька Сабантеева. Мы немного ее побили, и она подняла такой рев, что просто стекла задрожали. Она побежала жаловаться Клавдии Николаевне, и Лешка здорово испугался. Я сказал, чтобы он не боялся. Первыми учениками мы все равно не будем, и вообще, когда у человека нет внутреннего мира, ему, как говорит тетя Настя, на все наплевать!

— Каждый должен уметь танцевать краковяк! — сказал учитель в телевизоре.

Учитель етоял в большом и красивом зале и объяснял ученикам, как приглашать даму, как брать ее за талию и каким шагом с «ей идти. Иногда показывали только ноги учителя в лакированных туфлях и полосатых носках. Ноги ходили, бежали вприпрыжку, становились на цыпочки. Ученики глядели на ноги во все глаза, и мы тоже смотрели в телевизор, и мне захотелось научиться танцевать краковяк с па-де-баском.

— Па-де-баск — основной элемент краковяка, — сказал учитель. — Не менее важно «научиться выполнять голубец. К голубцу, дорогие товарищи, надо подойти со всей серьезностью.

Дядя Тиша, сидевший около меня, сказал, что он не будет подходить к голубцу со всей серьезностью. Плевать ему на голубец и на всю эту танцевальную лавочку.

Мы зашикали, дядя замолчал.

— Голубец выполняют так, — продолжал учитель и вытянул ногу, подпрыгнул, ударил об нее второй ногой и еще раз показал свои замечательные полосатые носки.

— Как тебе нравится? — опять не вытерпел дядя Тиша. — Подумать только, за что человек получает деньги!

— Всю жизнь танцевал краковяк, и хоть кто-ни. будь мне копейку заплатил? — сказал папа.

— Просто диву даешься, какие бывают ловкачи. Из всего добывают деньги. Вот еще по радио объявились молодцы, обучают нашего брата пениюг

— А как же, слыхал, — кивнул папа. — Знаменитый радиоурок: «Разучим песню». Не знаю, как бы я прожил без этих уроков.

— Тебе они не нужны, а другим нужны, — вмешалась мама.

— Они нужны Столько этим молодцам, чтобы ежемесячно подходить к кассе, — сказал папа.

— Что и говорить, каждый ищет свой голубец, — объяснил дядя. — На этом построен белый свет.

— Это уж точно. И мне бы не мешало его найти, — вздохнул папа. — Ох, как не мешало бы!

— Для этого надо иметь знакомства. Без знакомства и спички не зажжешь.

Они перестали смотреть в телевизор и начади думать, где бы папе найти голубец. Вдруг дядя хлопнул себя по лбу и сказал:

— Д феноменальный осел! Я совсем забыл про артель «Плодвин». Им нужен представитель в Москве. Проще говоря, толкач. Можешь стать по совместительству их толкачом.

— Что ж, это здоровая мысль, — сказал папа.

— Не нравится мне эта мысль, — опять вмешалась мама. — Не по душе мне такое дело! Не надо ему в него ввязываться!

— Простите, мадам, какое дело? — спросил папа;»— Кем мне предлагают стать? Частником? Фальшивомонетчиком? Главарем банды расхитителей?

— Не надо тебе быть толкачом. О них каждый день пишут в газетах,

— Обо мне не напишут, — ответил папа. — Не волнуйся!

— Это он сейчас такой храбрый, — сказала ма-Ма»— а не дай бог что-нибудь случится, он будет целыми вечерами лежать на диване и жаловаться на сердце, и пить стаканами валидол, и не спать по ночам, ходить по комнатам, читать уголовный кодекс и так вздыхать, что просто сердце разрывается.

— Как тебе нравится мой домашний трибун? — спросил папа. — Марк Туллий Цицерон перед ней ничто. Круглый нуль.

— Все это шуточки, — сказала мама, — до смерти надоели мне эти шуточки. Я хочу жить спокойно.

— Не слушай ее, — сказал папа. — Она страшная трусиха.

— Да, я трусиха! — ответила мама.

Папа махнул рукой и спросил у дяди Тиши:

— А как в «Плодвине» насчет финансов?

— Деньги у них найдутся, — сказал дядя. — Заведующий у них такой жох, каких свет не видывал. Жох с большой буквы. Он сейчас в Москве. Хочешь, приведу его пить чай?

— Этого еще не хватало, — сказала мама. — Я и так устаю, а тут возись с парадным чаем. Все-таки надо совесть иметь…

— Ладно, не устраивай пресс-конференцию, — сказал папа. — Мы сведем его в «Прагу».

— Чуть что — в «Прагу», — испугалась мама. — Будто вам некуда деньги девать!

…Через два дня к нам пришел дядя Жох. Он был высокий, волосатый и голову держал немного набок, потому что на шее у него сидел фурункул.

Как только Жох сказал о фурункуле, все сели за стол и «начали говорить о болезня;х. Когда к нам приходят гости, папа и мама обязательно говорят о болезнях. Жох начал жаловаться на фурункулы. Дома еще терпимо, но в Москве у него обязательно вскочит большой чирий, а то и два. Однажды у него вскочило целых три! Мама сказала, что это от климата. Из-за новых морей и автомобилей в Москве испортился климат. Раньше в Москве был климат не такой. Мороз так мороз. Жара так жара. А теперь не разбери поймешь. А вообще от фурункулов Одно спасение — дрожжи. Надо пить дрожжи — и дело с концом. Дядя сказал, что он уже пил. Тогда пусть попробует настойку из травы «медвежье ушко». Она называется «кукурузное рыльце», сказал папа. Нет, ушко! Нет, рыльце! Папа и мама заспорили. Дядя сказал, что пил всякие травы, будь они прокляты! Лучше держаться подальше от медицины. Если человеку суждено умереть, будьте уверены, никакая медицина не поможет! Видно, дяде пора уже складывать манатки, отправляться в крематорий. Тут все закричали, что дядя молодой, кровь с молоком, что он будет жить еще сто лет. А дядя мотал головой и говорил, что пора заказывать урну для пепла. Вот его бабка прожила сто десять лет. Она жила спокойно, без волнений. Она не заведовала артелью. Она не выполняла планов, и у нее не было фу-руикулов.

Мама подала чай, и дядя Жох приналег на пироги. Он съел кусок пирога с изюмом, потом с яблоками, два куска с вареньем и безо всякой начиики. Мама начала извиняться, что не испекла пирога с изюмом и маком.

— Это ее коронный номер, — сказал папа.

Но дядя ответил, что и эти пироги хороши, лучше быть не могут. Просто чудо какое-то, а не пироги. Дядя Жох выпил три чашки чая и начал говорить с папой о работе.

— Все будет законно, — сказал дядя. — Вы станете нашим сотрудником. Полторы тысячи на первое время хватит?

— Это >не бог весть что, но я согласен, — ответил папа.

Дядя Жох достал из портфеля чистую бумагу с печатью и написал папе доверенность.

— Теперь вы наш, — сказал дядя и попросил папу толкнуть вопрос с тарой.

Папа обещал толкнуть. Пусть дядя не волнуется. Раз за дело взялся Васюков, артель получит заливные бочки без перекосов, впадин и выпуклостей, без сучка и задоринки, с. такими доньями и такой клепкой, каких они еще никогда не получали.

— А вы, я вижу, на бондарной таре собаку съели! — сказал дядя.

— Собака — это не то животное, — ответил папа. — Я бы мог написать книгу о таре, о бочках инвентарных, обычных заливных и разовых, о кадках, о чанах, бадьях, мазницах и дошниках. Но я не пишу, я не люблю писанину.

Дядя Жох попрощался с нами и ушел.

— Ну, можешь меня поздравить, — сказал папа. — Я нашел свой голубец!

— Посмотрим, — ответила мама.

— Тут и смотреть нечего. Каждый дурак скажет, что это чистокровный голубец! Полторы тысячи карбованцев за работу не бей лежачего! — И папа на радостях расцеловал маму.

Так он стал толкачом. Никогда у него не было такой прекрасной работы. За целый месяц он всего три раза позвонил по телефону и оди «раз толкнул вагон с бочками.

— Просто совестно брать деньги за такое совместительство, — сказал ой маме.

— На этот счет я не волнуюсь, — ответила мама. — Совести у тебя хватит.

— Пожалуй, хватит, — согласился папа. — Вот получим из «Плодвина» дурные деньги и купим на них мебель.

— У нас есть мебель, — сказала мама.

— Дудки! — ответил папа. — Разве это мебель? Не хочу я больше сидеть в бабушкином кресле и спать на дедушкином диване. Хватит! Я хочу жить по-человечески!

И папа «начал искать новую мебель. И он нашел ее. Однажды он прибежал домой потный, со сбитым на спину галстуком и закричал маме, что в мебельный магазин прибыли гарнитуры «Дорис». Он уже записался на очередь. Тут мама сказала, что, быть, может, лучше не спешить. Лучше обождать, пока прибудут деньги из «Плодвина». Ждать! Папа расхохотался. «Дорис» будет ждать! Пока мы будем ловить ворон, гарнитуры растащат по квартирам. Нет, папа тоже не лыком шит! Он "немедленно ликвидирует бабушкино кресло и дедушкин диван и всю эту рухлядь и купит «Дорис». Не хватит денег — не беда! Папа достанет у дяди Тиши. Дядя обещал. А когда «Плодвин» пришлет, папа отдаст.

В выходной день папа отвез в комиссионный магазин бабушкино кресло, и дедушкин диван, и стулья, и даже стол. В комнате стало пусто, как на футбольном поле, когда команды уходят на отдых. В этот день мы обедали на полу, поджав под себя ноги, словно турки. Вечером папа пошел к дяде Тише за деньгами. Дяди не было дома: он уехал в командировку, не предупредив папу.

— Такого свинства я от него не ожидала, — сказала мама.

— Когда он приедет, я руки ему не подам, — закричал папа. — Ведь, если завтра мы «е достанем денег, «Дорис» продадут на корню!

Папа не достал денег ни завтра, ни послезавтра, ни еще через день. Мы продолжали обедать, сидя на полу. Мама и папа ахали и охали, когда подымались с пола, жаловались на поясницу и ругали этого кондового хама дядю Тишу.

Больше всего злилась мама. Она совсем озлилась, когда я нечаянно опрокинул ногой тарелку с супом. Она закричала, что еще несколько дней такой жизни, и ей вовсе не понадобится мебель, разве что больничная койка. Все идет именно к этому. Раньше мы жили тихо и спокойно, пока папа не нашел свой голубец. Мама ведь говорила, что голубцы до добра не доведут. Ее не слушали. Каждый делает что ему вздумается. Вот я пятый день не готовлю уроков — и хоть бы хны! Я, видите ли, не могу писать, лежа на полу. Такой я барин. Я думаю, что за меня будет готовить уроки принц Датский.

— Или президент Академии наук, — поддакнул папа.

Но мама пропустила это мимо ушей%

— Другие тоже хороши, — сказала она. — Для того чтобы обделывать свои делишки, надо иметь способности. Дядя Тиша хоть и хам и арап, а у него такие способности есть. Вся его квартира заставлена красивой мебелью, даже в прихожей стоит вьетнамская плетенка и висят немецкие бра.

А у некоторых такой мебели не будет, потому что у них нет способностей. А раз нет — нечего зариться на «Дорис». Надо тихонько сидеть в бабушкином кресле и помалкивать в тряпочку.

Тут папа не выдержал. Он сказал, что, если так ставится вопрос, деньги будут! Он сейчас же позвонит в «Плодвин» и выбьет из них все до копейки!

Папа позвонил. Он попросил позвать дядю Жоха. Но вместо дяди Жоха ответил какой-то дядя Ликвидком.

— Как ликвидком? — испугался папа. — Какой ликвидком?

Папа все время говорил «как», «почему», «отчего», будто других слов он не знал. «А как мне получить деньги?» — спросил он. «Никак», — ответила трубка. Оказывается, дядя Жох не оформил папу приказом. Тут папа начал так ругаться, что мама подбежала к телефону и нажала рукой на рычаг.

В этот же день папа поехал в комиссионный магазин. Бабушкино кресло и дедушкин диван стояли на месте. Мы их взяли и привезли домой.

С тех пор папа боится говорить о голубце. И мама об этом ни слова. Но когда мы сидим у телевизора и учитель в своих замечательных полосатых носках показывает разные па, я по папиным глазам Бижу, что он все еще думает, — а где бы ему ухватить свой голубец?

Папе надоели всякие мероприятия. Папа хочет пожить без мероприятий. Чтобы было тихо. Чтобы было спокойно. Чтобы ему не морочили голову. А так не получается. Каждый день что-нибудь выдумывают. Вот вчера пришел наш сосед Бедросов и сказал:

— Жильцы нашего дома решили устроить воскресник.

— Ну и что? — спросил папа.

— Мы хотим сделать ребятам подарок. Построим им снежную горку. Зальем во дворе небольшой каток. Слепим снежную бабу с морковкой вместо носа.

— И я привлекаюсь к этому мероприятию как рабочая сила?

— И вы и все члены вашей семьи, если они пожелают.

— Петя не пойдет, — сказала мама. — У него гланды.

— К тому же он один из основных сборщиков металлолома в нашем районе, — добавил папа. — Он перегружен.

— Вам виднее, — ответил Бедросов. — Обойдемся без Пети.

— А нельзя ли сбиться жильцам по десятке, — сказал папа, — и нанять человека, чтобы он залил каток и слепил снежную бабу с морковкой вместо носа?

— Стоит ли? — ответил Бедросов. — Не такая уж это трудная работа: залить каток. Ей-богу, вам, при вашем, извините, животе, будет полезно часок-другой покидать лопатой снег.

— Мне это нравится! — сказал папа. — Вы знаете, что мне полезно и что вредно. Вы мой лечащий врач. Вы изучали мою сердечно-сосудистую систему, мою электрокардиограмму и анализ моего желудочного сока.

— При чем тут желудочный сок? — спросил Бедросов.

— Это я к слову, — сказал папа. — Не будем дискуссировать. Принципиально я «за». Так что можете меня использовать.

Когда Бедросов ушел, мама спросила у папьм

— Ты в самом деле пойдешь?

— А как же, — подмигнул папа, — у меня производственный подъем.

Я обрадовался, когда узнал, что папа пойдет на воскресник. Он-то покажет всем, как надо работать. Он самый ловкий и самый сильный из всех пап нашего двора. Когда он был молодой, он не стыдился никакой физической работы. И мне не советует стыдиться. Надо уметь все делать. В жизни пригодится. А я валяю дурака. Мне надо поклониться в ноги, чтобы я пошел в булочную за хлебом или принес три полена дров. Папа даже не понимает, откуда у меня такие замашки,

В воскресенье я встал раньше всех и все время бегал к окну смотреть, не начался ли воскресник. Я боялся, что папа опоздает. Но папа не спешил. Он долго пил чай и читал в газете про матч наших хоккеистов с «Уэмбли лайнс» и «пантерами» из Ноттингема.

— Папа, иди скорей, все уже вышли! — закричал я.

— Не пори горячку, — ответил папа. — Перебил на самом интересном месте. Оказывается, на тридцать седьмой минуте мы сломили сопротивление «пантер».

— Они уже начали работать, Когда же ты выйдешь?

— Не волнуйся, — сказал папа. — Я выйду, когда у них образуется прорыв.

— А если у них не образуется?

— Еще как образуется, — ответил папа. — На этот счет можешь не сомневаться.

— Когда у них образуется прорыв, — вздохнула мама и как-то странно посмотрела «на папу, — он выйдет и выведет их в число передовых.

Мы стали у окна и начали смотреть на двор. Наши соседи вышли с носилками, лопатами, метлами. Одни расчищали площадку для катка, другие носили снег для горки.

— Ну и работнички! — сказал папа. — Вали-дольная команда. С такими валидолыциками можно только завалить воскресник.

— Вот и Сабантеев вышел, — сказала мама.

— А что с него толку, — ответил папа. — Тоже мне ценный кадр. Грабарь! Ты глянь, как он лопату держит. Просто потеха! Нет, это тебе не смычком водить: тили-тили-тили-бом — концерт для скрипки с оркестром. Тут, брат, работать надо! Ручками!

Мама пошла убирать со стола. Папа закричал ей вслед г

— Завмаг прибыл! Товарищ Полонский! За носилки взялся! Авторитет в домовом масштабе себе зарабатывает. А вот и Фитюлькин явился на место происшествия. Посмотрим, что он возьмет? Так и знал, за метелку взялся. Что полегче. С метелкой не вспотеешь.

Папа взял кресло и придвинул его к окну.

— Чистая комедия! — сказал он, усаживаясь — Не надо идти в кино, А вот и Курбаткин включился. Дескать, и руководство «не гнушается. Папа расхохотался.

— Что там случилось? — спросила мама.

— Фитюлькину на ногу доска упала. Он и прыгает на одной ноге.

В это время старик Бедросов посмотрел на наши окна. Папа спрятался за занавеску. Бедросов воткнул лопату в снег и зашел в парадное.

— Это он к нам. За мной. Скажи, что меня дома нет! — Папа на цыпочках побежал в другую комнату.

— Папа! Куда ты? — закричал я. — Может, у них прорыв.

Папа ничего не ответил. Он закрыл за собою дверь. Бедросова встретила мама.

— А я за хозяином, — сказал старик.

— Его нет дома, — вздохнула мама. Бедросов ушел, и папа опять стал за занавеской.

Он начал передразнивать Фитюлькина и показывать, как тот поливает из шланга землю.

Вот тут-то и зазвонил телефон. Папа снял трубку, и лицо у него сделалось серьезное.

— Да, да, да, да, да, — закивал он.

— С кем это ты? — спросила мама.

— Вызывают на работу, — ответил папа. — Табачникова угоняют в командировку. Придется пойти в контору и принять от него несколько срочных бумажек.

Папа пошел одеваться.

— Постой, — сказала мама. — Как же ты выйдешь? Ведь тебя увидят во дворе.

— Фу, черт, совсем забыл про это!

— Получится очень неудобно, — сказала мама.

— Да, получается какая-то глупистика. Как бы незаметно пройти мимо наших жильцов?

Папа из-под занавески осторожно заглянул во двор. Там было полным-полно наших соседей все работали, смеялись и даже перебрасывались снежками, как маленькие.

— А что, если тихонько пройти мимо забора! — спросила мама.

— Бедросов увидит, — сказал папа. — Такой тип обязательно увидит.

— Может, они устроят обеденный перерыв? — спросила мама. — Устроят перерыв и временно разойдутся.

— Черта с два, они разойдутся! Ты видишь, с каким производственным подъемом они работают!

— Что же делать? — спросила мама.

Папа сел на диван и задумался. Я тоже начал думать. Мне захотелось помочь папе. И тут я вспомнил, что в одной кинокартине я видел, как мужчина переодевается в женское платье, чтобы убежать от сыщиков.

— Я придумал, папа. Можешь не волноваться, — сказал я.

— Ну, ну, выкладывай.

— Ты надень мамино платье, и тебя никто не узнает.

— И этот болван — мой сын, — сказал папа.

— А что они, no-твоему, узнают?

— Замолчи ради бога, — сказала мама. — И так голова идет кругом.

— Я сам видел, как сыщики не узнали…

— Какие сыщики? — спросил папа. — Что он говорит? Объясните, поя&луйста, что он там лопочет!

— Да, я видел, как сыщики стояли под окном, а он надел женское платье, пальто, и шляпку с пером, и туфли на высоких каблуках. И он прошел мимо них, а сыщики думали, что это какая-то женщина…

Папа схватил диванную подушку и бросил мне в голову. Я присел, ойа пролетела мимо и попала в аквариум. Из аквариума поднялся столб воды. Папа вышел из комнаты.

Я и, мама стали за занавеской.

Через минуту хлопнула дверь. Во двор вышел папа… Он поднял воротник и тихонько побрел вдоль забора. Он было дошел до ворот, но тут его заметил старик Бедросов. Старик что-то крцкнул, и все бросили работать и посмотрели на папу. Папа тоже обернулся. На лице у него была такая улыбка, какой я «никогда не видел. Папа втянул голову в плечи и, сгорбившись, пошел прочь. Мама отвернулась от окна. И я тоже. Мне уже почему-то не хотелось смотреть на наших веселых соседей, на наш веселый двор.

Никто не знает, сколько болезней у нашей мамы. Может быть, их десять тысяч, А может быть, два миллиона. Сосчитать их, говорит папа, труднее, чем звезды в небе.

Мама все время лечится, а болезней становится все больше. Это из-за медицины. Наша медицина ничего не знает. Она никак не может разобраться в маминых болезнях.

Папа достал маме номерок в поликлинику, где лечатся сам товарищ Шугайло и товарищ Мыстрецов. Но и там медицина не понравилась маме.

— Полы паркетные, — сказала она, — врачи анкетные. И все они слишком молодые…

Молодым врачам мама не верит. Она верит старым. Папа привел старого врача. Он был такой старый, что еле передвигал ноги. На нем были черный пиджак, и черные штаны, и черные ботинки, и черный бантик на белой рубахе, закапанной лекарствами. Он, наверно, полчаса шел из передней в комнату. Я боялся, что он умрет по дороге» Но он не умер,

Попросил миску и полотенце вымыть руки. В это время мама лежала на диване в красивом ером шелковом платье и лакированных туфлях.

Доктор вымыл руки, вынул из чемоданчика термометр и часы, похожие на яйцо. Температура была нормальная. Он долго выслушивал и выстукивал маму. Он так устал, что начал кашлять и сопеть, пока не принял какое-то лекарство.

— Так вот что, душенька, — сказал он. — Вы здоровая женщина, годны, так сказать, к строевой службе… Могу вас зачислить в пехоту.

Тут доктор засмеялся, а за ним папа, а за папой я.

— Ваша беда, — продолжал доктор, — ваш вес. Скиньте пуд — и все будет в порядке. Надо меньше кушать мучного и больше гулять!

Я очень обрадовался. Наша мама здорова! Я чуть не поцеловал доктора. Папа тоже обрадовался. Он дал доктору пятьдесят рублей и сам надел ему на голову шляпу. Но мама почему-то расстроилась. Она сказала, что мы зря отдали деньги. Лучше бы на эти деньги нанять полотеров и натереть пол или купить мне новую рубашку. А мы отдали их доктору. А он совсем выжил из ума. Он не заметил болезней, которые все видят. Слава богу, они у мамы не первый год. О них знают все родственники и друзья. Теперь придется искать другого доктора.

В Москве мама так и не нашла хорошего доктора. Она «нашла его на станции Кратово. Вот это был доктор! Он сразу обнаружил десять тысяч болезней и еще одну такую, о которой даже мама ничего не знала!

Новый доктор сварил лекарство и налил его в бидон. Мама привезла бидон домой. Она должна была пить это лекарство через каждые три часа. Днем и ночью. Но наша больная мама никак не могла ночью проснуться. Ее будил папа и давал выпить лекарство из бидона.

Утром папа просыпался сердитый. Он говорил мне:

— Учти, Петя, у меня крупный недосып. Не советую тебе на этом фоне выкидывать свои фокусы!

Вечером все сидели скучные, пока к нам не приходила тетя Настя. Мама любит тетю и говорит, что в молодости она была красавицей. Таких красавиц свет «не видывал. Все мужчины сходили из-за нее с ума. Они ходили как ненормальные. Тетя Настя была три раза замужем. Все мужья не могли на нее надышаться. Один из них даже уже не дышит. Он зачах, когда тетя Настя ушла к Никодиму Петровичу. А Никодим Петрович еще дышит… И вот тетя пришла и спросила:

— Что нового в этом доме?

— Перешли на траву, — сказал папа и показал на бидон.

— Бидон — это хорошо, — сказала тетя. — Травник поставит тебя на ноги. Только они еще умеют лечить. И потом тут играет роль психотерапия. Ты помнишь Елизавету Павловну? Она выпила два бидона, и у нее перестали болеть лобные пазухи. А Виктор Маркович? После одного бидона у него исчезла язва. А Лазаревич? Вы знаете, что случилось с Лазаревичем? — И тетя рассказала, что случилось с Лазаревичем.

Потом она закричала:

— Боже мой, что я сижу и молчу! Я же не рассказала вам самую потрясающую новость!

— Ожидаются какие-нибудь перемены? — спросил папа.

— Еще какие! Скоро не будет персональных машин!

— А что будет?

— Такси.

— Байки! — .сказал папа.

Тетя Настя начала божиться и говорить, что ей это рассказал Лазаревич, а Лазаревичу — Самуил Борисович, а Самуилу Борисовичу — жена Петру-шенко, а жене Петрушенко — Опанас Филиппович^ а он, будьте покойны, знает все!

— Допустим, — сказал папа. — У нас в конторе шесть машин. Их все отберут?

— Возможно, оставят дежурку.

По-твоему, наш Шугайло будет разъезжать на дежурке, как какой-нибудь врач «Скорой помощи» или пожарник?

— Еще как будет!

— И у нашего Мыстрецова не будет машины?

— А что за цаца ваш Мыстрецов? Таких Мыст. рецовых в Москве тысячи!

— Ты не беспокойся за Мыстрецова, — вмешалась мама, — Он не будет ходить пешком. Если отберут машину, то прежде всего у тебя!

Через несколько дней папа пришел и сказал, что тетя Настя была права. Машины будут отбирать. Даже Мыстрецовуне оставят «ЗИЛ». Тут мама сказала, что Мыстрецов здоровый мужик. Ему полезно ходить пешком. О Мыстрецове пусть волнуется его «ненаглядная Любочка. Мама же волнуется о себе.

Папа ничего не ответил. Он включил телевизор. Он начал смотреть, как живут рыбы на дне моря. Они жили неплохо. Они плавали взад и вперед, выпучив глаза, пускали пузыри и гонялись друг за другом. Я тоже начал смотреть на рыб, но папа сказал, что я дикий лодырь. И мама сказала, что я совсем разленился: вместо того чтобы решать интересные арифметические задачки, я смотрю на каких-то паршивых рыб.

Я взял портфель, сел за стол и вынул задачник. Папа закричал, что я неряха. Я превратил чудесный задачник в половую тряпку.

— А ты посмотри на его ногти, — сказала мама.

Папа посмотрел. Он начал так кричать, что в телевизоре запрыгало изображение. Но папа уже не смотрел на экран, а только орал, что я неряха и лентяй. В старое время со мной бы много не разговаривали. Мне бы за это всыпали. Для таких типов, как я, это лучшее лекарство. Потому что если бьют по попке, то проясняется в голове. Таков физический закон!

Под этот крик я сел готовить уроки.

Я дурак. Сколько раз я говорил себе, что, если папа приходит домой в плохом настроении, лучше сразу садиться за уроки. А я не сел. Я засмотрелся на рыб. Рыбы меня погубили. Они так весело гонялись друг за другом и диктор таким красивым голосом рассказывал про их жизнь, что я забыл про папину машину.

Целую неделю я хорошо готовил уроки и даже принес две пятерки. Меня никто «е хвалил. Папа приходил сердитый. Машину у него отобрали. Он боялся, что из-за этого остановится вся работа. Но она не остановилась. Папа продолжал ездить на службу. Теперь он ездил в троллейбусе, и его все время штрафовали. В своей машине папа никогда не брал билета. Он забывал его брать и в троллейбусе. Мама тоже была недовольна. Она выпила все лекарство и должна была поехать на станцию Кратово за вторым бидоном. Она вздыхала и вспомидала про машину.

— Что ты все время вздыхаешь? — рассердился папа.

— Мне надо ехать за лекарством!

— Ну и поезжай!

— Сегодня воскресенье. Ты знаешь, что творится в выходной в поездах. Придется толкаться со своим бидоном, как молочнице!

— Что же ты хочешь? — еще больше рассердился папа. — Ты хочешь, чтобы я перестроил железнодорожный график? Снял с работы министра? Написал фельетон в «Вечёрку»?

— Я ничего не хочу, — сказала мама _и заплакала.

— Хорошо! — крикнул папа, — Бери такси. Оно доставит тебя и твой бидон франко-дом!

Мама оделась, взяла меня с собой, и мы пошли на Пушкинскую площадь за такси. Вдруг мы увидели папиного шофера — дядю Мишу. Он сидел в нашей машине. Теперь по бокам ее были нарисованы шашки.

Боже мой, какое совпадение! — сказала мама. — Расскажешь — не поверят!

— В жизни всякое бывает, — ответил дядя Миша. Мы сели и поехали. В кабине я увидел счетчик.

Раньше его не было. Он тихонько щелкал, когда выскакивала новая цифра. Он щелкнул десять раз, а мы только выезжали из Москвы. Мама спросила, исправен ли счетчик. Дядя Миша ответил, что исправен. Потом она спрашивала об этом еще раз пять, и мы с дядей Мишей хором кричали:

— Исправный!

Мама сказала, что я слишком развеселился. Это может для меня плохо кончиться. Лучше бы мне смотреть на дорогу, на лес, на птичек. Мальчик должен быть любознательным, а не как осел все время смотреть на счетчик.

Я стал любознательным. Я начал смотреть по сторонам, а мама все-таки все время смотрела на счетчик. Мы приехали в Кратово — и выскочила цифра «97». Мама вздохнула и вышла из машины. Я с дядей Мишей остался в кабине. Мама вошла во двор, где жил доктор, но тут же вернулась.

— Скажите, Миша, — спросила она, — когда ма «шина стоит, счетчик работает?

— Обязательно, — ответил Миша.

Мама повернулась и быстро пошла к крыльцу. Может быть, она даже побежала. Шляпка с пером подпрыгивала на ее голове. Из-под туфель вылетали камешки. Дядя Миша свистнул и сказал:

— Ого! Счетчик дает жизни!

На крыльце, куда взбежала мама, стояла большая очередь. У всех были бидоны и бутылки. Мама заняла очередь. Но она долго не стояла. Она пришла к нам и посмотрела на счетчик. Он хорошо работал. На нем уже было сто рублей. Так мама ходила туда и обратно, пока ей не налили в бидон лекарство.

Мы выехали на Раменское шоссе, и любимый мамин счетчик уже показывал 110 рублей. Тогда она попросила дядю Мишу отвезти ее на станцию. Ей захотелось ехать поездом!

— Дело хозяйское, — ответил дядя Миша.

На станции было много людей. Все стояли с цветами, с зелеными ветками, у некоторых были портфели, из которых виднелись 'бутылки. Они, наверно, тоже были с лекарством. Всюду играли баяны, дяди и тети пели и танцевали. Вдруг на платформу пришли студенты, и стало совсем тесно и весело.

А потом пришел поезд. Все кинулись занимать места, и маму чуть не затолкали в вагон без билета. Она еле вырвалась. Мы пошли обратно. Миша стоял на том же месте. Мама молча села в машину.

Когда мы подъезжали к Москве, счетчик показал еще 100 рублей. Мама посмотрела на него и только пожала плечами. Она отодвинулась в самый угол машины и больше уже никуда не смотрела и ни с кем не разговаривала.

— Что с вами, Ольга Ивановна? — спросил дядя Миша.

— Ничего. Меня немножко укачало.

— Странно. Раньше вас не укачивало. Вы любили дальние рейсы и много ездили. А теперь укачало. С чего бы это?

— Не хамите, Миша! — сказала мама.

Мы приехали домой довольно поздно. Дверь нам открыл папа.

— Расплатись за такси и принеси бидон, — сказала мама.

— Сколько намотало? — спросил папа.

— Всего двести четырнадцать рублей.

Папа немного побледнел. Он взял деньги и пошел к дяде Мише. Мама легла на диван, и я снял с нее лакированные туфли.

— Это была кошмарная п. оездка, — сказала мама, когда папа вернулся.

— Маму укачало, — сказал я.

— Не говори глупостей! — крикнула мама.

— Ты не волнуйся, — сказал папа. — Черт с ними, с деньгами. Наживем. Бывают неприятности похуже. Главное — здоровье!

С этого дня мама никогда не ездит на машинах. Она всем говорит, что ее укачивает. Лучше ходить пешком. Это укрепляет сердечную мышцу. Она и ходит пешком на базар, в магазин, к доктору, в театр. Мама сильно похудела. Она чувствует себя лучше. Она даже не выпила второй бидон. Полбидона она отдала тете Насте. Пусть и ей поможет лекарство знаменитого доктора, как оно помогло нашей маме.

Мой папа в детстве пас коров. Это было его любимое занятие. Бывало, вскочит он спозаранку с лавки, накинет на плечи рваный дедушкин армяк или какой-нибудь кожушок и гонит за околицу скотину» Папа с малых лет был работягой. Не то что я. Меня воспитывают белоручкой. Барчуком. Черт знает кем!

Когда к нам пришел дядя Косенков, новый папин начальник, мама тоже случайно вспомнила, гго папа когда-то пас коров.

— Да-а, в его годы я уже был на «ты» с лопатой и умел держать пастуший бич, — сказал папа. — А ты что умеешь?

— Клянчить деньги на мороженое, — ответила за меня мама, хотя я не просил ее об этом.

— Просто не понимаю, — продолжал папа, — откуда в нашей работящей семье растет белоручка?

— А кто понимает? — сказал Косенков. — Вот вчера приходит ко мне мой оболтус и говорит: «Старик, подбрось мне четвертной, хочу хильнуть до парикмахера».

— Хильнуть! — сказала мама. — Милый лексикончик!

— «Позволь, — отвечаю я, — насколько мне известно, на такое дело за глаза хватит пятерки». А он говорит: «'Старик, не жмись, я делаю сложную укладку, и за нее берут минимум четвертной».

— Пришел бы я к своему батьке насчет укладки, — сказал папа, — он бы мне уложил! Он бы мне так уложил по одному месту, что у меня бы оттуда два дня искры сыпались!

Я прыснул со смеху.

— Ему смешно, — сказал папа, кивая на меня. — А что ему горевать? Вот поедет он завтра в лагерь, будет целое лето гонять мяч.

— Мой оболтус тоже слез не льет. Живет как у Христа за пазухой.

— Неправильно мы воспитываем своих детей, — сказал папа, — с детства не приучаем к труду. Вот, помию я, бывало, спохвачусь спозаранку с лавки, накину на плечи рваный кожушок…

И папа опять начал рассказывать про пастьбу коров. Дядя Косенков тоже вспомнил, как он мальчиков сучил дратву, и как расклеивал театральные афиши, и как выучился грамоте у маляра в мастерской, где написал первую вывеску;

ШЬЕМ ЧУВЯК И БАБУШ

из

СТАРЫХ ФЕТРОВЫХ ШЛЯП ЗАКАЗЧИКА

Утром я уехал в лагерь, чтобы, как говорит папа, без хлопот и забот целое лето гонять мяч. Я не знаю, как живется у Христа за пазухой. Но мы жили хорошо. Я стал чемпионом лагеря по бегу с закрытыми глазами в мешках. Меня приняли в команду вратарем. А на сборе железного лома мне и вовсе повезло. Я притащил железную кровать с бомбошками, и она весила больше, чем восемь ржавых керосинок Таньки Сабантеевой. Понятно, что так жить можно.

Однажды начальник лагеря Вадим Герасимович сказал нам в столовой после обеда:

Ребята, вы знаете, что нашему лагерю были выделены три коровы. Это для того, чтобы вы могли пить ежедневно свежее молоко. Коров пас сторож Федор Кузьмич. Вчера его свезли в больницу, и животные остались беспризорными. Не возьмете ли вы над ними шефство, ребята? Если каждый из вас всего пару часов в неделю попасет коров, мы выйдем из положения.

Тут встает наша знаменитая задавака, будущая фифа на высоких каблуках, несчастная Юлька Пар-мачева и говорит, что она с детства боится коров. Она не хочет никого пасти. Она хочет стать артисткой и будет лучше участвовать в кружке художественной самодеятельности.

Все ребята, понятно, на нее зашикали. Я вспомнил про папу, встал и сказал:

— Мой папа спозаранку каждый день пас коров. Ему не было стыдно. А Юльке стыдно. А вот пить молоко ей не стыдно!

Юлька заверещала не своим голосом, что она не будет пить молоко. Дома мама дает ей за каждый стакан молока два рубля — и то она це пьет. А здесь она не притронется к стакану за десять миллионов рублей! Опять поднялся шум, и я закричал:

— Запишите меня на пастьбу первым!

И тут все сразу захотели записаться, потому что боялись, как бы Федор Кузьмич не выздоровел раньше срока и те, кто будут последние в списке, вовсе не попадут на пастбище.

Со следующего Дня мы начали пасти коров. Я первый погнал их на пастбище. Я сделал дудочку и играл на ней, чтобы им было весело во время еды. Иногда я сам срывал траву и с рук кормил Анюту — белую корову с желтым пятном на боку. Пятно было похоже на Африку, которая нарисована на географической карте. Анюта медленно жевала траву, громко хрумкала, пускала слюни и смотрела на меня блестящими и добрыми, как у жены Косенкова, глазами. И я думал, как обрадуется папа, когда узнает, что и я спозаранку взял бич.

Папа и мама приехали к нам в родительский день. Мама осмотрела меня с ног до головы и даже заглянула в уши. Папа сказал:

— Ну, как живем-можем?

— Живем ничего. Я теперь лагерный чемпион по бегу в мешках.

— Это, понятно, для семьи большая радость, — сказал папа. — \ Какие еще имеются достижения?

— Знаешь, какую я кровать нашел!

— У тебя не было кровати? — испугалась мама. — Ты спал на полу?

— Нет, мы железный лом собирали.

— И ты тащил на себе большую кровать? Отец, ты слышишь, как они отдыхают?

— Мама, — сказал я, — учтите, что железный лом — это хлеб для домен!

— Хорошо, мы учтем, — сказал папа. — Что вы еще делали?

— Вскопали грядки на огороде.

— А зябь вы <не поднимали?! — рассердился папа. — Фекалии на поля не вывозили?

— Теперь мне все ясно, — сказала мама. — Они не отдыхают. Они выполняют планы. То-то, я вижу, на нем лица нет!

— У меня есть лицо, — сказал я.

— Предположим, есть, — сказал папа. — Чем вы еще занимались?

— Я пас коров.

— Коров! Господи! Что это, пионерский лагерь или трудовая колония?! — закричала мама. — Тебя сюда послали по приговору суда?

— Я сейчас им устрою веселую жизнь! — сказал папа.

— Устрой, устрой им веселую жизнь! — закричала мама.

— Папочка, милый, — сказал я, — ты же сам спозаранку…

— Что ты там мелешь, что спозаранку?.. Ты пас коров спозаранку.

— Ладно, — сказал папа, — не занимайся демагогией. Мал еще для этого. Где ваш начальник?

И, как назло, из кухни вышел Вадим Герасимович.

— Что здесь творится? — подступила к нему мама. — Посмотрите, на кого он стал похож! Одни кожа да кости!

— По-моему, он поправился, — сказал начальник.

— Это по-вашему. А я говорю: «а нем лица нет! Вадим Герасимович вынул записную книжку, полистал страницы и сказал:

— Вот смотрите: Петя Васюков набрал полтора кило!

— Это что — средние цифры? — спросил папа. — Взвесили всех пионеров и лагерных поваров и вывели среднюю?

— Повара и начальник, понятно, прибавили в весе, — сказала мама.

Вадим Герасимович покраснел и спросил:

— Извините, я не совсем понимаю, о чем идет речь?

— О том, — сказала мама, — » что я посылала сюда сына не затем, чтобы он таскал кровати, швеллерные балки и пас ваш скот!

— В мэтэфэ мой сын может работать и без вашей помощи, — добавил папа.

— Папочка, я сам первый записался, — тихо сказал я.

— Первый, второй, пятый, десятый, а это безобразие! — крикнул папа. — У вас, наверно, в канцелярии не протолкнешься от чиновников, а пасти скот должны дети! Бить за это мало!

Я больше не мог слышать этих криков и тихонько побрел вон из лагеря. Я вышел на луг и наткнулся «а Юльку Пармачеву. Она сидела на траве, и на голове у нее был венок… Она с рук кормила Анюту. Я тоже сорвал пук травы и хотел дать Анюте, но Юлька сказала:

— Иди отсюда, оратор. Сейчас не твоя очередь! Понятно, за такие слова можно было дать Юльке

по венку, но я не стал с ней связываться. Я пошел обратно в лагерь. Здесь меня уже искала мама. Прическа у нее была растрепана, На лице стоялц красные пятна. У папы дергалась верхняя губа. Они поцеловали меня на прощание. Когда они уехали, я даже немного обрадовался. Я пошел в столовую. По дороге меня нагнал Вадим Герасимович.

— Не горюй, — сказал он, — все образуется.

Я погоревал всего один день. Потом все образовалось. Я приехал из лагеря, и мама только три раза вспомнила про коров. А когда к нам пришел дядя Косенков, папин начальник, мама, показывая на меня, Опросила:

— Ну, как вам нравится этот товарищ?

— Герой! — сказал Косенков. — Вырос, поправился, раздался в плечах!

— Он там работал, — похвалился папа. — Даже коров пас!

— Коров? Вот это да! Значит, работяга!

— А как же, — ответил папа. — Работяга первый сорт! Васюковская кость!

К нам приехал в гости дядя Коля из Караганды. Вот это дядька! Просто великан! Он носит туфли номер сорок четыре! Он съедает сразу целый батон. Он выпивает по шесть стаканов чаю. Когда он смеется^ в буфете подскакивает посуда, будто во двор въехал грузовик. Такого большого дядьку я еще не встречал.

— Неужели тебе и там весело? — спросила мама. — На тебя разве не действует карагандинский климат, эти морозы, бураны, сильные ветры?

— Когда получаешь такое жалованье, никакой ветер не страшен, — подмигнул папа.

— Ну, а как вы там обходитесь без театра? — не унималась мама.

— У нас есть театр. И, представь, очень неплохой!

— Воображаю, — улыбнулась мама. — Впрочем, ты, вероятно, столько же разбираешься в искусстве, сколько наш глава семейства.

Глава семейства — это папа. Все наши родственники знают, что папа не так хорошо разбирается в искусстве. Зато мама разбирается. Когда к нам приходят гости, папа говорит с ними о политике, футболе и о том, кого из знакомых пошлют осенью на картошку. А мама говорит о театре.

_ Театр для меня самое большое удовольствие в жизни, — опять сказала мама, — Никакие деньги не могут мне заменить этого наслаждения,

— Это точно, — закивал головой папа. — Без театра моя старуха зачахнет в два счета. Ты знаешь, сколько она простояла в очереди за билетами на венский балет «Айсревю»?

— Сутки?

— Неделю!

Дядя только крякнул. Тут вмешалась в разговор тетя Настя, наша любимая тетя Настя, которая тоже не может жить без искусства.

— Я знаю одну интересную историю, — сказала тетя. — Моя приятельница Вика Бондарь стояла как-то в очереди за билетами на концерт Ива Монтана. Сотенным у них был некто Кошеверов.

— Каким сотенным? — спросил дядя.

— Сразу видно, что ты провинциал, — улыбнулась мама. — В каждой большой театральной очереди есть сотенные и тысячные…

— Ясно! Как в Запорожской Сечи, — сказал дядя.

— Так вот, — продолжала тетя, — этот Кошеверов был интересным мужчиной, с такими жгучими глазами, прямым носом и длинными волосами по самые уши. Две недели Вика отмечалась у него в списке. С каждым днем он все больше нравился ей. И она с ужасом начала думать о том дне, когда ей не придется больше ходить на перекличку и разговаривать об искусстве с интеллигентным Кошеверовым в подворотне около зала Чайковского.

Между тем он тоже к ней очень привязался и каким-то особым грудным голосом выкликал ее фамилию.

Вика долго откладывала серьезный разговор с Кошеверовым. Она решила открыть ему свою душу во время концерта.

И вот наступил этот день. Вика пришла на концерт раньше всех, когда буфетчицы еще только расставляли на столах фужеры. Она прошла в пустой зал и села на свое место. Билеты у них были рядом. Она начала ждать. Кошеверов не приходил. Потом появилась какая-то дама и села около Вики.

«Простите, — сказала Вика, — на этом месте должен сидеть один жгучий брюнет». — «Какой еще брюнет?» — «Ну, такой интересный, с длинными волосами», — «С прямым носом?» — «Вы его знаете?» — обрадовалась Вика. «Еще бы! — ответила дама. — Он ободрал меня как липку. Он продал мне билет за семьдесят пять рублей!»

Вика чуть со стула не упала. Для нее это был страшный моральный удар…

— М-да, это в высшей степени поучительная история, — сказал дядя. — Видно, кадры сотенных в ваших театральных очередях сильно засорены.

— Не надо шутить, — сказала мама. — Над чувствами не шутят.

— Хорошо, давайте без шуток, — сказал дядя. — Пойдём в театр. Откроем наш театральный сезон. Кто может достать билеты?

— В воскресенье утром идет «Леди Макбет», — вспомнила мама.

— Я за леди! — сказал дядя, вынимая бумажник.

Мама взяла у него деньги на трд билета и сказала:

— Не надо тебе на нас так тратиться.

— Ничего, — отозвался папа. — Он зажиточный. Он набит деньгами, как сберкасса в дни получки. Пусть наш карагандинец малость порастрясет свою кубышку.

— Мне бы хотелось, чтобы и Петя посмотрел этот спектакль, — сказала мама. — Он многое не поймет. Не беда. Пусть хоть краешком своей детской души прикоснется к Шекспиру.

— Пусть прикоснется, — разрешил папа.

Дядя Коля дал еще пятнадцать рублей, и мама пошла в театральную кассу. Она купила четыре билета. Она сказала, что, если я буду плохо вести себя, мой билет отдадут нашему соседу старику Бедросову. Но я вел себя хорошо. Я не хныкал, не ныл, не играл в футбол, не смотрел телевизор, не канючил денег на мороженое, не молол всякую чепуху, не хватал при гостях печенье, будто я вижу его в первый раз в жизни и будто дома меня не кормят, не ковырял в носу, готовил уроки и мыл уши. Я так хорошо вел себя, что просто не знаю, как выжил в эти дни…

В воскресенье мы поздно позавтракали, чтобы не хотелось кушать в театре. Мы долго одевались. Мама надела фиолетовое платье с черной бархатной розой на груди и старые красные туфли. Новые лакированные туфли она завернула в газету и отдала их папе.

В одиннадцать часов мы вышли из дому, и мама громко сказала старику Бедросову:

— Если нас будут спрашивать, скажите, что мы смотрим «Леди Макбет».

Мы пришли в Teafp вовремя. Папа отдал гардеробщику свою фетровую шляпу. Мама вынула из газеты новые лакированные туфли. Она никак не могла их надеть. Она долго прыгала на одной ноге — они не налезали. Папа начал давать советы: надо дать ноге остыть, снять чулок, сбегать домой за рожком. Мама молчала. Она не любит, когда ей дают слишком много советов.

— Туфли надо смазывать рыбьим жиром, — советовал папа. — От жира мездра не сохнет.

— Какая еще мездра? — рассердилась мама. — Ты бы лучше поддержал меня, я не могу все время стоять на одной ноге, как Уланова!

Папа помог маме, и она затолкала ноги в туфли. Тут раздался звонок, и мы побежали в зал.

После первого действия мама взяла под руки дядю Колю и папу, и мы начали гулять по фойе.

— Как вам понравился артист Кубацкий? — спросила мама.

— Крепкий артист, — ответил папа. Он доносит образ, — не правда ли?

— Доносит.

— А Милозванова?

— Тоже крепкая артистка.

— А Курочкина? Она, по-моему, немного не доносит?

— Доносит, — сказал папа. — Она крепкая артистка.

Так мы перебрали всех артистов, и потом мама сказала, что театр облагораживает человека, что только в театре она забывает про разные неприятности, склоки и хамство, которых еще так много на свете.

— Да, на свете хамства видимо-невидимо, — сказал папа.

После второго действия дядя Коля повел нас в буфет и купил всем по два пирожных и шипучку. Мы опять начали говорить про артистов.

— По-моему, — сказал я, — они хорошо доносят…' Дядя Коля подмигнул мне, мама рассердилась, а папа сказал:

— Твое дело — помалкивать в тряпочку. Искусствоведа из тебя все равно не получится.,

Я замолчал. Мы покушали и пошли в зал. Когда мама села на место, она сказала:

— Театр — это для меня интеллектуальный праздник.

— Ну, насчет праздника ты загибаешь, — ответил папа.

— А я говорю — праздник!

Они немного поспорили. Я боялся спросить, что это за праздник и почему он только для мамы.

Мы сидели тихо и смотрели на сцену, пока папа не заволновался. Он начал спрашивать — скоро ли конец? Он хотел первым попасть на вешалку, чтобы взять шляпу и туфли. Он сидел как на иголках, и дядя Коля и соседи шикали на него. Папа на минуту успокаивался, а потом опять начинал ерзать. Перед самым концом он не выдержал и побежал к выходу, зажав в руках номерок. Он бежал согнувшись, будто ему стреляли в спину из рогатки. Мы же обождали, когда кончится действие. И когда оно кончилось, мама взяла дядю Колю под руку, и мы протолкались к сцене. Мы долго хлопали артистам, потом пошли к папе.

— Замечательный спектакль! — сказала громко мама, подходя к вешалке, где стоял папа. — Для интеллигентного человека такой спектакль интеллектуальный праздник.

— Опять праздник, — рассердился папа. — На этом празднике мы, кажется, потеряли пару туфель.

— Каких туфель? — удивилась мама.

— Нет твоих красных туфель, которые мы отдали на хранение.

— Как же они могли пропасть?

— А ты спроси у него, — показал папа на гардеробщика.

— Как вам это нравится? — сказала мама опять громко. — Я нахожусь под впечатлением разных образов, которые до нас так хорошо донесли артисты, и вдруг мне преподносят такую пилюлю.

— Гражданочка, ради бога, не волнуйтесь, — попросил гардеробщик. — Найдутся ваши туфельки. Я немного разгружусь, и вы получите их в целости и сохранности.

— Сеня, каким ты был в очереди? — спросила мама.

— Пятым, — ответил папа.

— Так почему же я должна ждать, пока все оденутся? Что это за порядки? Пусть выдаем вещи в порядке очереди!

— У них здесь какая-то лавочка, — ответил папа.

— Обиднее всего, — сказала мама, — что у меня из-за их головотяпства начинают стираться все образы и пропадать впечатление от спектакля…

— Правильно, — согласился папа. — Не успеешь продумать пьесу, как тебе уже подсовывают свинью.

— Товарищи, — жалобным голосом сказал гардеробщик. — Извините нас великодушно. Мы, наверно, по ошибке положили ваши туфельки в другое гнездо. Мы их сразу найдем, как только разгрузим гардероб.

— А если их уже кто-нибудь взял? — спросила мама.

— Да кто польстится на старый туфель?

— Старый, — передразнил папа. — Он знает, какие у нас были туфли. Он покупал!

— Сеня, потребуй жалобную книгу, — сказала мама.

— Дайте жалобную-книгу! — крикнул папа.

— У нас нет жалобной книги, — » испугался гардеробщик.

— У всех есть, а у них нет. У них свои законы. Государство в государстве, сказал папа.

— Сеня, опомнись! — попросил дядя. — Нельзя же так. Найдутся ваши туфли. Ну, потерпи немного, не устраивай скандала.

— Советы я могу получать в юридической консультации, — ответил папа. — Там за десятку мне дадут любую консультацию. И даст ее мне квалифицированный юрист, а не такой периферийный любитель, как ты!

— А все же нехорошо, гражданин, так вести себя в театре, — сказал кто-то из очереди.

— Я требую только свое, — ответил папа. — Я требую свое, а не чужое.

— Посмотрела бы я, как вы бы вели себя, если бы у вашей жены пропали туфли! — сказала мама.

— Он бы разнес весь театр, — рассмеялся папа. — Он бы камня на камне не оставил.

У дяди Коли, у большого дяди Коли, лицо сделалось какое-то скучное, будто у него заболели зубы. Папа посмотрел на него и сказал:

— Эх ты, периферийная нюня!

Дядя Коля «ничего не ответил. Он повернулся и, не попрощавшись с нами, вышел из театра. Папа побежал за директором. Скоро он вернулся с каким-то стариком невысокого роста, с красиво расчесанной бородой. Старик вежливо поклонился маме и сказал:

— Я очень сожалею о происшедшем. Поверьте, у нас это никогда не случалось.

— Так всегда говорится, — быстро ответил папа. — Третьего дня в Щелыковских банях у одного командированного пропала рубашка «фантази» и бандаж для грыжи. Местный гардеробщик тоже клялся и божился, что в их бане это первый случай за последние четверть века.

— Здесь все же академический театр, — тихо ответил старик.

— Вижу, — ответил папа. — Академические порядки, нет даже жалобной книги!

Директор подошел к гардеробщику, приложил руку к сердцу и сказал:

— Иван Гаврилович, родной, голубчик, очень прошу вас, найдите сейчас же эти туфли!

Гардеробщик начал искать. Из театра почти уже все ушли. Остались только те, кто стоял за нами в очереди. Они были недовольны. Они говорили, что нехорошо, некрасиво заставлять ждать сто человек. Мама ничего не отвечала. Она стояла бледная, в своем фиолетовом платье с черной бархатной розой на груди. За всех нас отвечал папа. Скоро гардеробщик нашел наши туфли. Папа хотел ему дать рубль, но он не взял. Мама надела старые туфли, а новые завернула в газету, и мы вышли на улицу.

Мама сказала, что у нее уже стерлись все образы. А папа начал ругать театры. Он никогда не будет больше открывать театральный сезон. Ну его к черту, этот интеллектуальный праздник! Можно прожить и без таких праздников. Тем более что у нас есть телевизор. Не будем ходить в театры, пусть они горят на медленном огне. Мама с ним не согласилась. Театры ей нужны. Без них она жить не может. Но здесь ее ноги больше не будет. Ей свои нервы дороже театра, если даже они академический!

Моя мама верит в счастливую сорочку. Есть люди, говорит она, которые родились в сорочке. Они живут припеваючи. Такие люди горя не знают. Я, наверно, родился не в сорочке, а совсем голый. Я живу ие припеваючи. Вчера я опять получил двойку по арифметике.

Когда папа увидел табель, он сказал:

— В нашей стране давно отменены телесные наказания. И это совершенно правильно. Но учти, если ты принесешь ещё одну двойку, тебе будет плохо.

— Его надо прибрать к рукам, — сказала мама. — Я жду не дождусь, когда придет Пелагея Ивановна. У меня будет больше свободного времени, и тогда я займусь им по-настоящему!

— Им надо заняться вплотную, — согласился папа. — Чаще проверяй его тетради. Проверка исполнения — великое дело!

Пелагея Ивановна пришла к нам через неделю. Она была высокая, толстая и большая, как пароход.

— Ох ты, парень-паренек, кавалер с ноготок! — сказала она, прижимая меня к груди, широкой как перина. — Ты, кавалер, пироги любишь?

Пелагея Ивановна стала нашей домработницей. Она начала жить в столовой, за ширмой. Она была очень сильная, целый день варила, жарила, пекла, бегала по магазинам, стирала и никогда не жаловалась маме на работу. По вечерам она уходила за ширму и там садилась на раскладушку и что-то шептала про себя.

Она даже не выходила смотреть телевизор. Пелагея Ивановна говорила, что от телевизора у нее «в глазах мелькание». Папе это нравилось.

— Мне даже не верится, что я достала такую домработницу. Порой мне кажется, ^что это сон! — сказала мама.

— Да, это редкая удача, — ответила тетя Настя. — Ты родилась в сорочке.

— Сорочка тут ни при чем, — сказал папа. — Просто Пелагея Ивановна из тех, из старорежимных домработниц!

— Таких домработниц теперь почти не встретишь, — вздохнула тетя. — Их осталось так же мало, как бизонов в Беловежской пуще.

— Кстати, в пуще живут не бизоны, а зубры, — заметил папа. — Но не в этом дело!

— Все домработницы только думают о том, — продолжала тетя, — как уйти от нас на курсы кройки и шитья, на курсы экскаваторщиков или в Политехнический институт. Они живут у нас как транзитные пассажиры на вокзале.

— Они ждут, когда им закомпостируют билет, — кивнул папа. — Пелагея Ивановна не ждет билета, она вообще ничего не ждет от жизни. Она старорежимная старуха, и в этом наше счастье! Вы заметили, что вечерами она сидит на раскладушке и что-то бубнит себе под нос?

— Мне давно хотелось узнать, о чем она шепчет? — спросила мама.

Она молится, — ответил папа. — Каждый вечер она общается с небом.

Вам только не хватало иметь дома религиозную старуху, — сказала тетя.

— А мне начхать! — ответил папа. — Я сам коренной атеист, не верю в загробную жизнь. Если старуха немного закостенела в своих взглядах, пусть среди нее ведет культурно-массовую работу групком домработниц.

— Все же я бы поостереглась, — сказала тетя.

— А что? — спросил папа.

— Она может повлиять на Петю, — сказала тетя.

— За Петю я не беспокоюсь, — рассмеялся папа. — Он уже проявил себя в борьбе с суевериями. Ты разве не знаешь, как он перевоспитывал Зойку из третьей квартиры?

Мне тоже понравилась Пелагея Ивановна. И поэтому я пришел на кухню и сказал дедушке Бедро-сову, нашему соседу!

— А у нас есть старорежимная старуха!

— Вот как! Ты это про кого?

— Про домработницу!

— Зачем же ты ее обзываешь старорежимной?

— Я не обзываю. Она хорошая. Такие старухи нам нужны.

Тут в кухню вошел папа.

— Правда, нам нужны старорежимные старухи? — спросил я у папы. — А дедушка не верит.

— Что ты мелешь чепуху? — рассердился папа.

— Ты же сам говорил, что они нужны!

— Слышите? Он меня цитирует. Как вам нравится этот начетчик? Если не. понимаешь, о чем речь, не повторяй, как попугай!

— Ладно, — сказал Бедросов, — не будем вникать в этот вопрос.

Папа взял меня за руку и вывел из кухни. По дороге я получил по затылку. Папа сказал, что это «аванс». Сполна я получу, если принесу еще одну двойку по арифметике. Я заплакал. Папа сказал, чтобы я перестал реветь. Я должен быть благодарен за учебу.

— Да, а когда тебя били, ты был благодарен? — спросил я.

— Еще как благодарен! Я это и сейчас помню, хотя это было давно,

— Это было недавно, — сказал я.

— Кто же меня бил недавно? — рассмеялся папа.

— А на собрании. Ты вчера сам рассказывал, что тебя полтора часа били на собрании!

— Теперь я вижу, что ты непроходимый дурак! — сказал папа и дал мне еще.

После этих «авансов» я начал думать, что не мешало бы принести папе хороший табель. Я не знал, как это сделать. Арифметика мне очень надоела. Ведь я и Лешка Селезнев решили стать фокусниками. Мы много тренировались, и у нас совсем не оставалось времени для арифметики. Мы учились делать фокусы со шляпой, яйцами и солью. Мы хотели научиться их делать так, как Штепан Шима, которого видели по телевизору. Мы солили яйца, но они почему-то не исчезали в шляпе. Васька Тертычный сказал нам, что у Штепана, наверно, была не простая соль. Но тут Лешка узнал, что нужно достать не соль, а учебник для фокусников. Тогда мы написали письмо Штепану Шима. Мы не знали его адреса и просто написали: «Чехословакия, Прага, знаменитому фокуснику Штепану Шима». Письмо дошло, и он прислал ответ. Он написал, что, прежде чем стать фокусниками, надо быть грамотными людьми. И он спрашивал нас, как мы учимся в школе и какие у нас отметки по арифметике. Опять эта арифметика! Никогда не думал, что ею будут интересоваться в Чехословакии.

Я просто не знал, что теперь делать. Я ходил по комнате и думал, как бы избавиться от двоек. В комнате никого не было. Я зашёл за ширму к Пе-лагее Ивановне. Она сидела на своей раскладушке и чтотхо шептала себе под нос.

— О чем вы шепчете? — спросил я.

— Я, мой голубок, кавалер с ноготок, богу молюсь, — ответила она.

— А зачем вы молитесь?

Чтобы бог не оставил меня, старуху, чтобы всегда помогал мне!

— Он всем помогает?

— Он, голубок, грешить не помогает. Грешникам, значит, он своей помощи не дает.

— А я грешник?

— Что ты, голубок! Душа у тебя чистая, младенческая…

— Значит, если я помолюсь, он мне поможет?

Пелагея Ивановна прижала меня к своей широкой груди, от которой пахло тестом, подсолнечным маслом и пирогами.

Я пошел в другую комнату, стал в угол и попросил бога, чтобы Клавдия Николаевна не ставила мне двойки по арифметике. Вечером, перед тем как лечь спать, я еще раз попросил, чтобы у меня всегда был хороший табель. Так я молился три дня подряд, и на четвертый день меня вызвала Клавдия Николаевна, и я получил тройку! Это было чудо! Я ничего не знал, ничего не учил — и вдруг получил тройку! Тут я понял, что на бога можно надеяться!

Я все рассказал Лешке Селезневу, и он тоже решил надеяться на бога. Теперь у нас стало еще больше свободного времени. Мы целыми днями играли в футбол и тренировались на фокусников. Мы научились так ловко прятать яйцо за подкладку старой шляпы, что ребята никак не могли понять, куда оно девается. Чтобы стать фокусниками, «нам оставалось уже не много: научиться доставать из воздуха сторублевые бумажки, а из уха — живую утку.

Из-за утки пришлось вовсе забросить арифметику. Мы вспомнили про задачи только перед письменной работой. Вечером я и Лешка несколько раз устно просили бога не забывать про нас завтра.

Я не буду рассказывать, как мы писали письменную работу и что мы написали. Клавдия Николаевна даже не возвратила нам тетрадки. Она обещала показать их нашим родителям. Она пришла к нам в тот же день. Папа сразу догадался, в чем дело. Он сказал:

— Насколько я понимаю, вы пришли не для того, чтобы вручит!! мне Петину похвальную грамоту.

— Увы, хвалить его не за что, — ответила Клавдия Николаевна. — Он совсем забросил учебу. У меня создалось впечатление, что он совершенно не работает дома.

— Мы создали ему все условия, — сказала ма-ма#— Ему не хватает только птичьего молока.

— Почему ты не учил уроки? — спросил папа.

— Я… я был занят…

— Слышите, он занят!.. Он очень перегружен. Он заседает в Комиссии ООН по разоружению…

— Я не заседаю в Комиссии ООН, — ответил я.

— Тогда чем ты был занят? — нехорошим голосом сказал папа.

Тут все замолчали. Мама вынула платочек, чтобы заплакать. Папа тихо спросил меня:

— Ты скажи, о чем ты думаешь? Кем хочешь вырасти? На кого ты надеешься?

— Я надеялся на бога, — ответил я.

— Он еще шутит! — еще больше рассердился папа. — Как вам нравится этот сатирик?

— Я… в самом деле… надеялся на бога… И я рассказал всю правду.

— Боже мой! — схватился за голову папа. — И это я слышу в моем доме! И это говорит мой сын! И кому? Папе-атеисту!

В комнату вошла Пелагея Ивановна и спросила, нужно ли засыпать в суп вермишель.

— К черту вермишель! — закричал папа. — Лучше скажите, чему вы учите сына?

Пелагея Ивановна посмотрела на меня, сложила руки под фартуком и сказала жалобным голосом:

— Ничему я его не учила. Дите мое чистое, непорочное, забижают тебя родители… Нету тебе от них никакого внимания…

— Вот полюбуйтесь, — развел руками папа. — От нее он всему научился. Ходят по земле такие старорежимные старухи, и никто их не перевоспитывает.

— Я и без вас воспитанная и перевоспитания — сказала Пелагея Ивановна.

Никому до них нет дела, — продолжал папа. — Никто их не агитирует, не убеждает, никто на них не влияет. Групком домработниц в стороне. Даже радио не рассказывает им, как возникла жизнь на Земле, есть ли жизнь на Марсе, не говоря уже о дру. гих естественнонаучных темах!

— Не надо мне ваших тем! — ответила Пелагея Ивановна. — Я и без них проживу. Меня и так все уважают. Меня сам товарищ Полонский, заведующий продмагом, в домработницы зовет.

Пелагея Ивановна пошла к себе и начала укладывать свои вещи. Ширма колыхалась и прыгала как живая. Клавдия Николаевна отдала папе мою письменную работу и начала прощаться. Папа пообещал ей взяться за меня. А мама заплакала и сказала, что она никогда не будет нанимать домработниц. Пусть нанимают их те, которые родились в сорочке!

Я начал врать. Раньше этого за мной не замечалось. Я был хороший мальчик и никогда не обманывал родителей, у них, слава богу, и без меня хватает неприятностей. А теперь — пожалуйста… Не проходит дня, чтобы я не соврал. Я начал врать незаметно для себя и так втянулся в это дело, что неизвестно, кем я вырасту. Возможно, я стану настоящим преступником. Во всяком случае, честный человек из меня не получится. Так говорит мама.

— Это школа на него влияет, — сказала она тете Насте. — Это Лешка Селезнев, Васька Тертыч-ный и другие его друзья-приятели…

— Определенно школа, — ответила тетя Настя и обняла меня своими большими душистыми руками.

— Он восприимчивый мальчик, — продолжала мама. — Он воспринимает все плохое. Хорошее, по-» нятно, он не перенимает.

Восприимчивость — это палка о двух концах ~ сказала тетя. — Ты помнишь Лидочку Чумилову. В тысяча девятьсот сорок седьмом году она вышла замуж за Калошина. В это время он заведовал галантерейной палаткой. Это был такой честный человек, каких редко встретишь среди современных палаточников. Однажды он забыл дать одной даме сдачу — сорок три копейки — и бежал за ней вприпрыжку три квартала, пока не вручил ей деньги. И вот этому честнейшему Калошину как-то по ошибке сгрузили без накладной пятьдесят пар капроновых чулок. Другой на его месте немедленно продал бы их и деньги положил бы в карман. Но он этого не сделал, а начал звонить во все концы, что у него образовался излишек. Понятно, к нему немедленно прислали ревизию.

«Гражданин Калошин, — спросил ревизор, — прежде чем мы начнем проверку, скажите по совести, сколько вы накрали?»

«Я ничего не крал, — ответил Калошин. — Это излишки!»

«Знаем мы эти излишки! — сказал ревизор. — Такие излишки всегда оборачиваются растратой».

«Клянусь честью, — ответил Калошин, — с чулками произошла какая-то ошибка!»

«Знаем мы эти ошибки!» — сказал ревизор и опечатал палатку.

Три дня и три ночи ревизор подсчитывал и переписывал все, вплоть до копеечной шпильки. Лидочка на всякий случай перенесла ценные вещи к своей маме. Но у Калошина все было в порядке. Ревизор страшно удивился и сказал, что. это первый случай в его практике. С тех пор он и Калошин стали друзьями. Каждую субботу ревизор приходил к ним в гости, пил чай и без умолку рассказывал, какие бывают ловкачи среди палаточников, как они действуют, какие у них хитрые приемы и методы. Калошин оказался очень восприимчивым человеком. Он перенял самое худшее. Через год его уже судили. И когда на суде его спросили, у кого он научился так ловко воровать, он ответил, что у ревизора. Судьи подумали, что он шутит, и чуть не дали ему лишний год… Вот до чего может довести восприимчивость! Так что оберегай Петю от плохих товарищей. Я знаю один ужасный случай…

Тетя Настя рассказала про ужасный случай, а потом еще про один и еще про один, потому что, когда тетя приходит к нам в гости, ее распирает от всяких историй, и она должна их немедленно выложить. Она выкладывает их целый вечер, так что никто не может рта раскрыть.

Я ушел спать, а тетя Настя все еще выкладывала. Утром в школе я сказал Лешке Селезневу:

— Я восприимчивый. Я перенимаю все плохое. Ты меня портишь!

— Правильно! — обрадовался Леша. — Я тебя совсем испортил!

Мне стало обидно, и я закричал:

— Нет, это я тебя испортил!

— Нет,

Мы начали наскакивать друг на друга и кричать во все горло, кто кого перекричит. В это время пришла наша учительница Клавдия Николаевна и сказала, что мы своим поведением портим весь класс.

Это была новость. За обедом я сказал маме:

— Леша не портит меня. Это мы с ним портим весь класс.

— Кто тебе сказал такую глупость? — спросила мама.

— Клавдия Николаевна.

— Этого еще не хватало! Что ты там натворил?

— Честное слово, ничего!

— Валят с больной головы на здоровую, — отозвался папа. — Не могут наладить дисциплину в классе, вот и ищут мальчиков для битья.

— Я давно заметила, что Клавдия Николаевна к нему придирается, — сказала мама. — Не понимаю только, чего она от него хочет.

— Тут и понимать нечего, — ответил папа. — Просто ей надо на ком-нибудь сорвать свою злость.

Мама скосила в мою сторону глаза и сказала:

— Это непедагогично!

— А я не позволю издеваться над моим ребенком! Ты посмотри, на кого он стал похож! Мама посмотрела.

— Да, он ужасно выглядит, — сказала она. — Под глазами какие-то круги, и нос стал длиннее…

— Давайте не пустим его завтра в школу, — предложил папа.

— А я хочу в школу, — сказал я.

— Тебя не спрашивают! Когда начнешь приносить домой не двойки, а заработную плату, тогда тебя спросят!

На всякий случай я заплакал.

— Это он боится, что Клавдия Николаевна будет его ругать, — сказала мама.

— Чудак! — рассмеялся папа. — Мы придумаем для твоей Клавдии Николаевны какую-нибудь байку. Вотрем ей очки. Скажем, к примеру, что у мамы были именины и ты лег поздно €пать…

— Именины не справляют два раза в год, — сказала мама. — Два месяца назад ты писал записку про именины.

—. Ну, тогда напишем, что он встретил бабушку из Мелитополя.

— Бабушка уже использовалась.

— Давайте скажем, что я попал под трамвай!

— Порешь всякую ерунду! — рассердилась мама. Мне очень хотелось самому придумать какую-нибудь байку, и я начал придумывать, но боялся сказать вслух.

— А что, если сослаться на гланды?

— Что ж, гланды — это правдоподобно, — согла. силась мама.

Два дня я сидел дома. Мне было скучно. Я слонялся по комнате, всем мешал и не знал, что делать. Другие мальчики, когда у них много свободного времени, решают арифметические задачки или помогают маме мыть посуду. У них есть расписание дня, и они каждый раз смотрят в расписание и знают, чем им заниматься. О таких мальчиках рассказывают каждое утро по радио. О них пишут в газетах. Обо мне никто писать не будет. Я совсем другой. Мама даже не понимает, откуда у нее такой ребенок. Она отдает мне всю жизнь. Ради меня она живет. Из-за меня она света белого не видит, И вот, пожалуйста! Я только думаю о том, как бы доставить ей неприятности: оборвать штаны или перекрутить пружину у патефона. Вот и все мои заботы. Понятно, так дальше продолжаться не может. В один прекрасный день я сведу маму с ума, уложу ее в могилу. Вот тогда я пойму, что я натворил. Но уже будет поздно!..

Два дня я слушал мамины жалобы. Мне они немного надоели. Мне захотелось пойти скорей в школу и увидеть Лешку Селезнева, и Ваську Тертычного, и Мишку Кудряшова — всех, кто меня портит!

Когда я пришел в класс, мне сразу стало весело.

— Ты опять болел? — спросил Лешка.

— Очень мне надо болеть! Я дома околачивался!

— А от Клавы не попадет?

— У меня к ней записка есть. Папа написал.

— Здорово… А мой ни за что не напишет.

— Мой что хочешь напишет, — сказал я и пошел к Клавдии Николаевне.

Я отдал ей записку, она прочла и спросила:

— Чем ты болел?

— У меня болели гланды.

— А доктор был?

Папа ничего не говорил про доктора, и я не знал, что ответить. Я немного подумал и сказал:

— Был.

— Лекарство прописал?

— Нет, не прописал.

— Он сказал, что ты здоров?

— Нет. Он не прописал мне лекарство, потому что… потерял свою ручку.

— Вот как! — улыбнулась Клавдия Николаевна. — Из-за ручки ты остался без медицинской помощи?

— Да. Он потерял самописку и не мог ничего написать.

Потом в классе все говорили, что я здорово при-думал про ручку. Но Клавдия Николаевна почему-то не поверила. Она посмотрела мне в глаза и сказала:

— Хорошо. Пусть завтра придет твой папа.

Такой хитрой учительницы нет, наверно, ни в одной школе. Никто в классе не мог понять, как °на догадалась, что я обманул ее. Даже папа удивился.

— Это ты, брат, сплоховал, — сказал он.

— Он, наверно, сболтнул ей лишнее, — отозвалась мама.

— Ничего я не болтал. Она спросила про доктора, а я сказал, что он не прописал мне лекарство, потому что потерял ручку.

— Гениально! — сказал папа. — В твоем возрасте я был значительно умнее.

— Когда не надо, он врет как по нотам, — рассердилась мама, — а когда надо, он двух слов связать не может!

— Мозгов не хватает, — вздохнул папа. — Но на эту тему мы поговорим особо. А сейчас надо решать другой вопрос: идти мне к Клавдии Николаевне или не идти?

— Не идти, — отозвалась мама.

— Так вот что, умник, — сказал папа. — Скажешь своей Клавдии Николаевне, что я уехал в длительную командировку. На Алтай. Понял? И не вздумай пороть какую-нибудь отсебятину!

На этот раз я не болтал ничего лишнего. Я сказал учительнице:

— Папа прийти не может. Он уехал на Алтай. В длительную командировку.

— Тогда пусть придет мама.

Я знал, что мама тоже не хочет приходить в школу, и поэтому сказал:

— Она не может.

— Она больна?

— Мама уехала к бабушке в Мелитополь.

— С кем же ты остался?

— Ни с кем!

— Кто же тебе готовит завтраки, обеды?

— Никто.

— А родственники, соседи? Разве они не заходят к тебе?

— Соседи умерли, — сказал я, не зная почему.

— Давно?

— Вчера вечером!

Клавдия Николаевна потерла лоб рукой и сказала: Ничего не понимаю. Сегодня nocлe уроков я приду к тебе.

Я шел домой и всю дорогу думал, как предупредить соседей, что они умерли. Я ничего не мог придумать. Пришлось все рассказать маме. Она схватилась за голову. Папа тоже не слишком обрадовался.

— Больше всего меня возмущает, — сказал он, — что наш умник врет без всякого смысла.

— В нашей семье таких врунов еще не было, — сообщила мама. — Это не наследственное.

— Просто ума не приложу, — забегал по комнате папа, — как сейчас отбрехаться от Клавдии Николаевны? Зачем ты приплел соседей? Теперь сам все расхлебывай!

Я пошел на кухню. Наш сосед Бедросов, как всегда, возился у плиты. Он готовил обед.

— Дедушка, — сказал я, — вы бы не могли умереть сегодня после обеда?

— Умереть я могу в любую минуту, — ответил он. — В нашем возрасте — это плевое дело!

— Не в самом деле, а понарошку!

— А зачем тебе это понадобилось?

Я все рассказал Бедросову: и про гланды, и про записку, и про Клавдию Николаевну.

— Ах, боже ж ты мой! — заволновался старик Бедросов. — Вот беда! Портят парнишку! Бить за это мало!

Он даже не снял фартук, а так, как был, в нем отправился к моим родителям. Они долго говорили. Потом старик ушел. Когда я вошел в комнату, папа даже не посмотрел на меня.

— Вот прибыл твой правдолюбец! — сказал он маме.

Мама ничего не ответила. Она шевелила губами: отсчитывала капли для сердца, которые наливала в маленькую рюмочку.

Хорошо иметь брата! У всех моих товарищей есть старшие братья. У меня никого нет. Не могу я крикнуть на весь двор: «Вот скажу Лешке, он даст вам дыню!» Нет у меня ни Лешки, ни Володьки, ни Кольки, одна сестра Лялька. Она, сами понимаете, не в счет. Не долезет она из-за меня в драку, это я уж вам точно говорю.

И вдруг, представьте, ко мне приехал двоюродный брат. Высокий; веселый, здоровый, волосы коротко острижены и зачесаны на лоб, как у римлянина.

— Петя, — сказала мама, — это Саня, Подружись с ним.

Когда мама ушла, Саня спросил:

— У тебя враги есть?

— На прошлой неделе были…

— Если заведутся опять, скажешь мне!

Он согнул руку, и рукав у него вздулся, будто кто-то положил туда железную гирю. Потом он расстегнул рубаху и сказал:

— Ударь! Не стесняйся. Изо всей силы!

Я размахнулся и ударил. Грудь была твердая, как железо. Он закатал штанины.

— Пощупай икры!

Я пощупал. Они тоже были твердые, как бита, залитая свинцом. Ну и мускулы! Ну и брат! Каждый дорого бы дал, чтобы иметь такого брата.

Днем мы вышли погулять. Я показывал ему Москву. Ух, и здорово же он выглядел: рубаха навыпуск, и узкие брючки, и туфли в два цвета на высоких каблуках. На шее платочек, как у морского кочегара. Он шел, покачиваясь с боку на бок, и в самом углу рта сигаретка, будто приклеенная, и девушки оглядывались на него, а ему хоть бы что, он на них и внимания не обращал. Я шел чуть сзади, не мог же я идти рядом с таким человеком!

Мы прошли всю улицу Горького сверху вниз и снизу вверх, пока не остановились у магазина «Динамо». Тут к нам подкатился один парень по имени Женька Макавоз и предложил купить у него заграничные шерстяные трусы фирмы «Альбатрос». Саня сказал, чтобы он отдал трусы своей бабушке, нам нужны ласты. Я прыснул со смеху.

Мы протолкались к прилавку. Саня примерил ласты, они оказались ему впору. Мы поспешили домой за деньгами.

Я давно заметил, что родители никогда не дают денег без расспросов. Это уж у них такой закон. Санин папа тоже сразу спросил:

— Зачем тебе ласты?

— Как зачем? Плавать под водой.

— Его потянуло в глубинь! моря, — сказал мой папа. — На земле ему уже места не хватает.

— Вы что, против спорта?

— Я против того, чтобы ты так легко тратил деньги. Захотелось подводную амуницию — вынь да положь!

— Не понимаю! — сказал Саня. — Все мои товарищи давным-давно имеют ласты.

Несчастное дитя, — сказал мой папа, — оно не может спуститься на дно моря.

— Не такой уж я счастливый, — ответил Саня,

— Кстати, Миша, ты в его возрасте имел ласты? — спросил мой папа у своего брата.

— Лишней пары ботинок я не имел, не то что ласты.

— Вот видишь, — сказал папа Сане. — Он выжил без ласт и даже женился на твоей маме.

— Дело не в этом, — сказал Санин папа. — Дело в другом, более серьезном…

— О, начинается! — сказала Санина мама.

— Что начинается?

— Попреки. Даже в гостях не можешь оставить в покое ребенка.

— Хорош ребенок! — сказал мой папа. — Такое дитя съест горшок каши и еще попросит добавку!

— Не о каше речь. Ведь ему скоро исполнится двадцать лет! Поймите — двадцать лет!

— Ну, теперь мне денег не видать! — сказал Саня. — Папа завел свою любимую долгоиграющую пластинку…

— А что, неправда? Не учишься, не работаешь, шатаешься без дела с платочком на шее и клянчишь деньги.

— Всю жизнь мы жмемся, — сказала Санина мама. — А зарабатываем немало — больше двух тысяч!

— Дело не в деньгах, а в принципе. Я не желаю, чтобы мой сын рос иждивенцем, приживалкой, попрошайкой…

— Человек попросил ласты, — сказал Саня, — ему же преподнесли лекцию о моральном облике! Спасибо, граждане!

Саня вышел из комнаты. Я следом за ним.

— Мой папа — неплохой парень, — сказал Саня, — но он страшный жмот. Таких свет не видывал. Каждую копейку вырываешь с боем. Но ничего, мы еще с него выбьем монету!

Прошло два дня. Саня вырвал у своего папы деньги на ласты, и еще на панорамное кино, и на шведский цирк, и даже на футбол. Он взял меня с собой на стадион. Играли «Торпедо» и «Молдова».

Весь матч Саня ругал футболистов. Ну что это за игра? Лучше бы его глаза не глядели! Нет ансамбля, нет напора, нет финта, не говоря уже о знаменитом ударе «сухой лист». Просто какие-то лопухи, а не футболисты.

Соседи оглядывались на Саню. Он был похож на тренера или футболиста из дубля, что сидит на скамье за воротами, и только капитан ему мигнет, он тут как тут — выбегает на поле, свежий и быстрый, и начинает забивать голы, и вот уж зрители вскакивают со своих мест; кто орет, кто бросает шляпу вверх, а кто хватается за голову, будто у него мама умерла.

Наши соседи не ошибались, я уверен, что такого футболиста, как Саня, еще поискать надо. Да что там футболист! Он и боксер замечательный, я сразу это понял, как только мы пришли в Измайловский парк на «День открытого ринга». На ринге, как и на футбольном поле, было много лопухов. Они-то и выводили Саню из терпения. Разве это защита? Разве это нырок? Разве это уход? За такой нырок тренеру мало руки обломать.

Саня кричал, размахивал руками, и ггод его рубахой мускулы ходили, словно гири на шарнирах.

Когда на ринг начали выходить ребята из публики, Саня сказал, что они и вовсе лопухи, на них глядеть тошно. Не могут они провести как следует хук справа или слева, не говоря уже об апперкоте. От таких ударов не то что в нокаут — в паршивенький нокдаун не попадешь. Курам на смех такие удары! «Эй ты, пенсионер, — закричал он рыжему мальчику в голубых трусах, — проведи крюк!.. Черта с два он проведет. Надоела мне эта дешевка, пойду-ка я сам и дам им жизни».

Я попросил его не идти, но он сказал, что обязательно пойдет показать этим лопухам, как вести бой.

Я остался на скамейке ждать: вот-вот объявят его фамилию, и он перелезет через канаты, и ударит гонг, и он начнет раздавать направо и налево апперкоты, как сам Абрамов — гроза тяжеловесов.

У меня мурашки бегали по телу: ведь все видели, что я пришел с ним. Каждый догадался, что он мой брат. На всякий случай я сказал старичку — соседу по скамейке:

— Сейчас мой брат будет драться на ринге.

— Да ну? — удивился старичок. — А я думал, он пошел покупать мороженое.

— Станет он есть мороженое, когда он классный боксер! Кто же ест мороженое перед боем? Вот увидите, он выбежит на ринг и как даст апперкот!

— Дай бог, — сказал старичок. — А что такое апперкот?

Я не успел объяснить, как пришел Саня.

— Ну и не везёт! — сказал он. — Перед самым носом прекратили запись. Так что не придется испытать этим лопухам удар настоящего борца. Но ничего, мы придем сюда завтра…

Мы пошли домой. Саня сказал, что с ним лучше не связываться. Не дай бог с ним связаться! Однажды на танцплощадке к нему пристал хулиган: руки как лопаты, плечи — во! Саня сказал ему: «Отвяжись, ты!» Не отвязывается. «Отвяжись, ты, ради бога!» Не отвязывается. «Отвяжись, ты, в последний раз прошу!» Не отвязывается… И тут Саня не вытерпел. и ка-ак дал… Тот только через три месяца пришел на танцплощадку, и то со слуховой трубкой.

Так мы шли и разговаривали, пока нам не повстречался возле магазина «Динамо» все тот же Женька Макавоз.

— Э-э, подводник, тебе роба нужна? — спросил он Саню.

— Смотря какая роба, — сказал Саня.

Женя Макавоз завел нас в подворотню, где стояли в ряд железные ящики с мусором, и вынул из-за пазухи пару штанов. Саня примерил их. Таких штанов я никогда не видел. Они были из тонкой синей материи и прострочены белой ниткой в два ряда. Отвороты внизу были широкие, и везде много карманов. Два — сзади, два — спереди и два — чуть пониже колен.

— Настоящая морская роба, — сказал Макавоз. — Из Гонолулу. Чудо!

— Роба? А где рубаха? — спросил Саня.

— Одни штаны. Отдам всего за три сотни.

— А две не пойдет?

— Ты глянь на марку, — сказал Макавоз. — Читать умеешь? «Биг кэптэйн» — большой капитан. Понимать надо!

Они еще долго торговались. Потом нас погнал дворник. Саня повел Женьку Макавоза домой. По дороге Макавоз нахваливал робу: сказка, а не роба, одна-единственная во всем городе, хоть перепись устраивай — такой не найдешь; прошвырнуться по улице в такой робе — одно удовольствие, все начнут пялить глаза, будто ты взаправду заграничный морячок с Манилы, из Кейптауна, а то и с Маркизских островов.

Женька Макавоз остался ждать денег на лестничной площадке, а мы с Саней зашли в квартиру.

Санин папа сидел на стуле, поджав под себя ногу, и читал газету.

— Папа, мне нужны деньги, — сказал Саня. — Двести пятьдесят рублей.

— Опять ласты?

— Нет, штаны, вернее — морская роба.

— Значит, с морским дном все покончено, — сказал мой папа. — Ты решил в свободное от безделья время бороздить моря и океаны?

.— Не надо острить, — попросил Саня. — Меня человек на лестнице ждет.

— Нет, я все же хочу знать, — сказал Санин папа, — зачем тебе роба?

— Мы получаем больше двух тысяч, — сказала Санина мама, — у нас единственный ребенок, и все время скандалы из-за денег, С ума можно сойти от этих скандалов!

— Никаких скандалов нет. Просто я ничего не дам!

— Разве мы не в состоянии купить ребенку пару штанов! — сказала мама.

— Что за чушь! — рассердился Санин папа. — . Ему нечего надеть? Он ходит, простите, с голым задом по улице?!

— У него нет робы, — сказала мама.

— Опять робы! Что он, должен идти в порт грузить бочковую сельдь?!

— Папа, — сказал Саня, — ну, прошу тебя, дай деньги, парень ведь уйдет!

— Скатертью дорога!

— Папочка, милый, мне очень хочется иметь робу, дай деньги, пожалуйста, сделай мне приятное, ты же много зарабатываешь, очень, очень, очень прошу…

— Сердце разрывается, — сказала Санина мама, — не могу я этого слышать! Сердце разрывается на мелкие кусочки…

— Папочка, папуля, не будь жестоким, я все сделаю, что ты попросишь: буду учиться, найду себе место в жизни, только не будь жестоким, дай деньги…

Саня всхлипнул. Я ушам своим не поверил. Нет, мне показалось! Он, такой сильный, быстрый как ветер, гроза вратарей и на ринге неустрашимый боец, раз — и нокаут, и хулиганы трясутся, — нет, не станет он плакать! Не надо плакать, старший мой брат!..

Саня плакал.

— Пожалей меня, папуля, ты же добрый, ты же хороший, ты же видишь, как мне хочется иметь робу, пожалей, милый…

Саня плакал. Его твердая грудь ходуном ходила, и мускулы, когда он вытирал пятерней слезы, двигались под рубахой, как гири на шарнирах.

Санина мама выбежала из комнаты. Санин папа сделался белый как скатерть. Он вынул деньги и, не глядя на сына, сунул их ему в ладонь.

Саня, зажав в кулаке деньги, выбежал из комнаты. Я вышел следом за ним. Я лег у себя з комнате на кровать, закрыл глаза и опять увидел Саню: он стоял перед отцом, и слезы градом катились на его в железную грудь.

Когда я открыл глаза, передо мной стоял Саня, живой и веселый. Он примерял штаны.

— Мне подвезло, — сказал он. — Тютелька в тютельку. Будто на меня и шили.

Он посмотрел на себя в зеркало.

— Полный блеск, — сказал он. — Завтра двину на бокс. Папашка впопыхах сунул мне лишних полсотни. Так что будь готов!

Я ничего не ответил.

Я так и не увидел, как он выбивает пыль из этих лопухов.

Моей сестренке Ляльке двадцать лет, а она совершенно не приспособленный к жизни человек. Ей и приготовь. Ей и поднеси. Этого она не знает. Того не умеет. Однажды папа попросил ее сварить борщ. Она состряпала такое, что у всех глаза на лоб полезли.

— Судя по этому пойлу, — сказал папа, — в институте нет еще семинара по борщам.

— Дело не в институте, — ответила Лялька. — Вы сами виноваты. Вы воспитывали меня под стеклянным колпаком.

— Прелестно, — сказала мама. — У нее на все всегда готов ответ.

— Как полемист она незаменимый в семье человек, — сказал папа. — Она даст сто очков вперед любому литературному критику.

— Не стоит напирать на Ляльку насчет трудового воспитания, — сказала тетя Настя. — Можно перегнуть палку. Вы слыхали, какой фортель выкинул Славка Остапчук? Он пришел домой и сказал, что твердо решил стать самостоятельным человеком. Индустриальным рабочим.

— Что ж, это толково, — сказал папа. — Будет производить материальные ценности, а не, как мы, копаться в бумагах.

— И он — ушел из школы? — ужаснулась мама.

— Ушел из девятого класса и стал к станку. Дарью Михайловну чуть кондрашка не хватила.

— Еще бы, — сказала мама, — сын таких обеспеченных родителей — и вдруг к станку!

— А что в этом плохого? — спросил папа. — Он станет приспособленным к жизни человеком. Не то, что наша Лялька. Ну скажите, какой из нее выйдет механизатор? Смехота! Картошку она видела только в магазине, да и то в расфасованном виде.

— Правильно, папа, — сказала Лялька. — Нас растили книжниками и барчуками. Но ничего, с оранжереей будет покончено. Скоро твоя дочь сделает первый самостоятельный шаг в жизни.

— Какой шаг? — забеспокоилась мама.

— Наш курс отправляют на практику в совхоз.

— Надеюсь, недалеко?

— Не близко. В Кустанайскую область.

— Что же вы будете там Делать? — спросила мама.

— Убирать хлеб.

— В этом есть экстренная необходимость, — сказал папа. — Без моей дочери страна не соберет казахстанского миллиарда.

— Вы будете жить в степи, в палатках?

— О, нет, — ответил папа. — Им выстроят коттеджи с мусоропроводом й кондиционированным воз-Духом.

— Опять остроты, — сказала мама. — Жить мы не можем без острот. Когда я умру, он, вероятно, будет острить над моей урной.

— Пока еще никто не умер, — сказал я.

— Вот полюбуйтесь, — сказала мама. — Отец растит себе достойную смену.

Папа дал мне по затылку и сказал, чтобы я не строил из себя Ходжу Насреддина.

— Послушай, — сказал он Ляльке, — насколько я помню, тебя оставляли на лето работать в приемной комиссии института.

— Я отказалась от этой нагрузки.

— Отказалась, чтобы поехать в Кустанайские степи?! Вы слышите, Настя?.. Это все ты! — набросилась мама на папу. — Твои разговорчики о трудо-' вом воспитании и самостоятельной жизни.

Мама кинулась искать валериановые капли. Папа начал упрашивать Ляльку остаться летом работать в комиссии. Но Лялька сказала, что она не будет рыться в бумагах. Она хочет производить материальные ценности. Она поедет в совхоз и будет убирать хлеб, картошку, кукурузу, свеклу — все, что попадется под руку.

Мама схватила лекарство и заперлась в своей комнате. Она вышла только к вечеру. Глаза у нее, были сухие и строгие. Она сказала:

— Надо покупать!

— Что покупать? — спросил папа.

— Все! Консервы, макароны, крупу, варенье, печенье — все, чтобы наша девочка ни в чем не нуждалась в дороге. Надо купить сахар, подсолнечное масло…

— Ватник, — вставил папа.

— Копченую колбасу, плавленый сыр, шерстяные, носки….

— Резиновые сапоги, — быстро сказал папа.

— Лапшу, раковые шейки, аспирин, вазелин… Весь следующий день папа, мама и тетя Настя

покупали. Когда продуктами и лекарствами были забиты два чемодана и рюкзак, которые не смог сдвинуть с места даже наш силач дворник, мама и папа передохнули малость.

Через неделю мы поехали провожать Ляльку, захватив с собой силача дворника. Лялька просила его не брать, но мама и слушать не хотела.

Мы приехали на вокзал поздно, здесь уже было полным-полно мам, пап, бабушек. Они стояли перед длинным поездом. На дверях Лялькиного вагона был нарисован мелом здоровенный парень. Он жевал большой каравай хлеба. На груди у парня висели надписи:

УМЕЙ НЕ ТОЛЬКО ЖЕВАТЬ! УЧИСЬ УБИРАТЬ!

НА МАМУ НАДЕЙСЯ, А САМ НЕ ПЛОШАЙ!

НЕ ПИЩАТЬ!

Пока мы читали надписи, выскочили девушки и начали обнимать Ляльку. Парни схватили вещи и мигом забросили их в вагон, так что наш силач дворник только рот разинул.

Мы залезли в вагон. Мама огляделась по сторонам и спросила, где Лялькино место. Никто не знал. Папа вызвал дежурного. Показался высокий пучеглазый парень в очках с толстыми стеклами. Мама начала кричать на парня, что у него беспорядок, — не разбери-поймешь, что к чему. Папа тоже сказал, что парень, видать, уже завалил всю работу и ему не мешало бы влепить строгача по линии профкома.

Пока они кричали, Лялька стояла в сторонке и кусала губы. Я видел, что она здорово злилась.

Парень попросил маму не волноваться. Все получат места, как только поезд отойдет от станции. Мама ответила, что она в этом. не сомневается. Все-то получат, а Лялька не получит. Она будет стоять до самого Кустаная на одной ноге, как цапля. Тут опять вмешался отец. Он сказал, что Лялька несамостоятельный и не приспособленный к жизни человек. Если родители не достанут ей плацкартного места, она пропадет в этом проклятом вагоне.

Парень не выдержал. Он раскидал чужие чемоданы и поставил у стены Лялькины вещи. Мама опять осталась недовольна. Она сказала, что ни за что не разрешит своей дочери спать у стены. Там дует. Дочь нужно положить посередке. А посередке ее затолкают, отозвался папа. А у стены просквозит…

Лялька отозвала маму в сторону и шепотом начала просить ее уйти из вагона.

— Если ты стыдишься своих родителей, — обиженно сказала мама, — мы уйдем,

8Мы пошли к двери. Вдруг мама потянула носом и сказала:

— Пахнет бензином!

— Здесь нет бензина, — сказал пучеглазый парень.

Но мама уже не слушала. Она закружила по вагону, пока не остановилась перед мотоциклом, что стоял в углу, покрытый брезентом.

— Чья это машина? — спросила мама.

— Моя, — ответил парень.

— Выкиньте мотоцикл! — сказала мама.

— Он очень пригодится нашей бригаде в степи, — начал было парень.

— Я не спрашиваю про степь, — отрезала мама. Лялька подошла к папе. На нее было жалко

смотреть.

— Папа, — сказала она, — ну, сделай одолжение, уведи отсюда маму.

— Что я, желаю тебе зла? — рассердилась мама и крикнула на весь загон: — Товарищи мамы, можно везти здесь бензин?

Мамы зашумели.

— Да нет тут бензина! — сказал парень.

— А я говорю — есть. В мотоцикле! Они начнут курить, и вагон вспыхнет как спичка. Ты слышишь, Васюков?

— Слышу, — ответил папа. — Что же ты молчишь?

— Где огнетушитель? — заорал папа.

— К черту огнетушитель! — крикнула мама. — Надо бежать за начальником станции!

Мама бросилась к двери, за ней папа, за папой я. На перроне играла музыка. Студенты, держа руки в боки, танцевали какой-то танец. Вокруг стояли папы и мамы. Здесь мы и нашли начальника — сухонького старичка в широченных железнодорожных штанах. Большая красная фуражка сползала ему на глаза. Он щелкал по козырьку, и фуражка возвращалась на место. Старичок начальник тоже хлопал в ладоши и поднимался на цыпочки, чтобы лучше разглядеть танцующих.

— Чудесная картинка для стенгазеты, — сказал папа. — Человек в служебное время бьет в ладоши.

— Ладушки, ладушки, — пропела мама, — а в вагонах творится что-то ужасное.

— Где, в каких вагонах? — испугался начальник.

— Вы начальник станции или солист ансамбля песни и пляски? Вы разве не знаете, что у вас в вагонах возят бензин?

— Вы бы еще загрузили состав динамитом. Пироксилиновыми шашками. Тринитротолуолом! — сказал папа.

— Каким тритритрол… — запнулся старик. Он не мог выговорить этого слова.

— Тринитротолуолом, — строго повторил папа. — Если уже разучились говорить, ушли бы лучше на пенсию.

Начальник ничего не ответил. Он поспешил за нами. В вагоне опять поднялся крик. Парень клялся и божился, что в мотоциклетном бачке не бензин, а вода. Старичок отвернул пробку и понюхал. За ним было сунулся я, но мама оттащила меня за воротник и понюхала сама.

— Бензин! — сказала она.

Парень разозлился, отлил из бачка в кружку жидкость и отхлебнул немного. Мама тоже сделала здоровый глоток.

— Ну как? — спросил парень. — Бензин? Мама взяла меня за руку, и мы начали уходить

от мотоцикла.

— Буксы еще проверьте, мадам! — крикнул ей кто-то вслед.

Студенты засмеялись.

— Гы-гы-гы! — передразнил папа. — Остряки-самоучки.

Лялька сорвалась с места и выпрыгнула из вагона. Она побежала на самый край платформы. Мы едва нашли ее. Она стояла, прислонившись к железному столбу, и у нее был такой вид, словно она заболела.

— Ну что ты разнюнилась? — спросила мама. — Чего ты стоишь на самом солнцепеке с непокрытой головой?

— Ах, мама, — сказала Лялька, — зачем вы это сделали? Теперь мне совестно в вагон зайти.

— Совестно? Глупенькая, — сказал папа. — Если бы мы не отвоевали места посередке, его бы захватил другой. Так в жизни всегда бывает.

— Уж лучше ты, чем другой, — сказала мама. Лялька покачала головой.

— Чудачка, — сказал папа. — Надо быть самостоятельной, напористой. Иначе в жизненной сутолоке тебя затолкают.

— Я не хочу толкаться, — сказала Лялька.

— Ты должна понять одну вещь, — сказал папа. — Пока на свете существуют боковые места, приходится бороться за места в середине. Вот при коммунизме, наверно, не будет боковых мест и все будут сидеть посередке. Тогда…

— Довольно. Хватит, папа, — сказала Лялька, и мне показалось, что голос у нее стал какой-то самостоятельный. — Будем прощаться!

Мама не стала прощаться. Она начала объяснять Ляльке, на каких станциях ей можно выходить и где нельзя, какие платья надевать в дороге и какие в совхозе, какие продукты есть в первый день, какие во второй никакие на обратном пути.

— Продукты вам придется взять обратно, — сказала Лялька. — Они не нужны мне. С нашим эшелоном едет столовая и вагон-лавка. Есть врач и аптека.

— А не лучше ли их на всякий случай взять? — сказала мама.

— Нет, не лучше, — сказала Лялька.

— Васюков, зачем же я все покупала? — спросила мама.

— Не знаю, — ответила Лялька.

Она обняла папу, маму и меня и, не оглядываясь, пошла к своему вагону.

— Быстро она закруглилась с нами, — сказал папа.

Мы еще постояли немного и потом вышли на вокзальную площадь. У троллейбусной остановки нас нагнали парни из Лялькиного вагона.

— Возврат за ненадобностью, — сказали они и положили перед нами на землю рюкзак и чемодан.

— Это нам назло, — сказал папа. — Самостоятельность свою показывают.

Папа взял силача носильщика, и тот усадил нас в такси. Мама была очень расстроена.

— Вот тебе благодарность за все, — сказала она. — За бессонные ночи, за волнения, за то, что я высунув язык три дня бегала по городу и закупала консервированную колбасу, макароны, крупу, аспирин…

— Стрептомицин, — вспомнил я.

— А тебя не спрашивают! — крикнула мама. — Да, стрептомицин, — и всё понапрасну! Всё впустую! Тебе даже спасибо не сказали.

— Спасибо нам скажут на том свете, — отозвался папа.

Я хотел было сказать, что на этом свете не бывает того света, но побоялся, так как мама может подумать, что я стал слишком самостоятельный. А за это у нас по головке не погладят.

Перед Новым годом я и Лешка Селезнев зашли в игрушечный магазин и увидели избушку на курьих ножках. Она стояла вместо стеклянной кассы. В избушке сидела знакомая рыжая кассирша. На голове у нее был кокошник. Сверху падал и никак не мог упасть густой снег. Это потому, что он был привязан ниточками к потолку. Лешка повел носом: пахло еловыми ветками, совсем как в лесу.

Потом мы увидели Снегурочек. На них были красные платья и красные шапочки с белым мехом. Снегурочки продавали дедов-морозов. Еще они продавали жар-птиц и другие игрушки.

Я и Лешка знали всех продавщиц — эту толстую, с большим животом, и добрую тетю Катю, и ту высокую, с шишкой на шее, которую мы звали «Парашютная вышка». Сейчас они были одеты Снегурочками. Только одну новенькую мы не знали. Она была маленькая, совсем как девочка. Из-под красной шапочки у нее виднелись голубые глаза и желтые волосы. Она была такая приятная, что хотелось дотронуться до нее. Лешка Селезнев, он терпеть не может девчонок, и тот вылупил глаза, будто увидел настоящее чудо. Я тоже открыл рот — уж очень она была красивая.

Так мы стояли и молчали. Я хотел было сказать, что она похожа на настоящую Снегурочку, на ту, которая приходит с дедом-морозом, когда в зале тушится свет, но побоялся. Я знаю Лешку, он еще может начать смеяться, а потом всем рассказывать в классе, какой я суеверный.

Мы еще немного постояли, пока нас не заметила «Парашютная вышка».

— Вам чего, ребята? — спросила она.

— Ничего, — пробурчал Лешка, и мы вышли из магазина.

Вечером в постели я снова вспомнил про Снегурочку. Я закрыл глаза и увидел её как живую. Па нятно, она была не настоящая Снегурочка. Настоящие бывают только в театрах. Они говорят стихами. Скажут стишок и уйдут до следующего года. А эта продает дедов-морозов и жар-птиц, но она самая настоящая из всех, что я видел.

Я еще два раза заходил в магазин, чтобы посмотреть на нее. «Парашютная вышка» сказала, что я похож на торгового инспектора: глазею по сторонам и ничего не покупаю.

Все засмеялись, только моя Снегурочка погладила меня но голове и сказала, что я, наверно, хитрющий парень, по глазам видно, какой я хитрец.

Когда я ушел из магазина, мне захотелось прийти туда опять. На следующий день я попросил у мамы денег.

— Зачем тебе деньги? — удивилась мама.

— Я хочу купить себе игрушку.

— У тебя мало игрушек? — спросил папа. — По-моему, ты затоварился. игрушками на целую пятилетку!

— Да-а, у меня нет жар-птицы, — ответил я. Папа был в хорошем настроении. Он вынул бумажник и сказал:

— Ну что ж, отпустим ассигнования на птицу.

— Я не разрешаю давать ребенку деньги, — сказала мама. — Не приучай его к деньгам!

— Ты думаешь, что ему в магазине бесплатно отпустят жар-птицу?

— Сходи с ним сам, — сказала мама.

— Нельзя ли обойтись без меня? — попросил папа. — Заготовка жар-птиц не входила в мои воскресные планы.

— Три часа бесцельно вертеть ручки радиоприемника он может, а вот заняться ребенком у него нет свободного времени.

— Между прочим, — быстро ответил папа, — я не лошадь. Не надо меня загружать до бесчувствия.

— О да! — так же быстро ответила мама. — Ты страшно перегружен по дому. Ты ходишь на базар и моешь посуду. Ты варишь обед и носишь белье в прачечную. Ты…

— Я ничего не делаю, — ответил папа, когда мама остановилась, чтобы немного передохнуть. — Я лишний человек в доме. Пустое место. Белое пятно!

— А много ли ты уделяешь внимания сыну?

— Ну да, я только номинально его отец. Деньги на его воспитание дает нам княжество Монако!

— Деньги в жизни еще не все! Не едиными деньгами жив человек!

Мамд вынула платочек и приложила его к глазам.

Папа сразу прикусил язык.

— Ладно, — сказал он, — не будем устраивать из этого трагедий.

Папа не любит трагедий. Мама жить без них не может. Папа может прожить и без трагедий. Поэтому он сказал:

— Петруха, надевай пальто и калоши, мы идем за жар-птицей.

Мы пришли в магазин, и я потянул папу к прилавку, где стояла моя Снегурочка.

— А ну-ка, покажите мне вашу живность, — сказал папа.

— Какую живность? — спросила Снегурочка.

— Жар-птицу!

Снегурочка начала рыться на полках, под прилавком, — птиц нигде не было. Потом она ушла, вернулась и сказала:

— Вот последняя!

— Сколько она тянет? — спросил папа.

— Двенадцать рублей.

— Дешевле поймать живую, — сострил папа.

— Ну, это только под силу Иванушке-дурачку, — ответила Снегурочка.

— Мы сами дураки, что платим такие деньги за этот далеко не сказочный ширпотреб.

Папа пошел к избушке отдать рыжей кассирше деньги. Снегурочка понесла жар-птицу туда, где выдают покупки. Скоро она вернулась. Она вынула из кармана две «раковые шейки», одну положила себе в — рот, другую дала мне. Потом она перегнулась через прилавок и потрепала меня за чуб.

— Ты симпатяга, — сказала она. — Ты ужасный симпатяга!

— Я учусь во втором классе, — ответил я.

— Это сразу видно, — сказала она.

Я тоже хотел сказать, что она симпатичная Снегурочка. Точно такую я видел в цирке. Мы сидели и ждали Деда-мороза. Вдруг свет потух, и барабан начал бить — та-та-та-та-та-та, будто сейчас должно что-то случиться, а потом свет опять зажегся, и вышел дед-мороз, а за ним Снегурочка. Она подняла руку и начала читать стихи… Все это я не успел сказать, так как пришел папа.

— Получается довольно смешная история, — сказал он. — Жар-птицы уже нет! Она — тю-тю!

— Что значит тю-тю? — спросила Снегурочка.

— А это значит, что она улете^Га. А куда — вы сами разберитесь!

Снегурочка взяла чек и пошла к столу, где выдавали покупки. Она вернулась обратно очень расстроенная.

— Извините, — сказала она, — произошла ошибка. Какой-то гражданин умудрился заплатить раньше вас и получить игрушку.

— Так, умыкнули, говорите, последнюю птицу, — рассердился папа. — Что же нам прикажете теперь делать?

— Я подпишу чек, и вам возвратят деньги,

— Дудки! Без птицы я не уйду! Покопайтесь как следует под прилавком. Может, там залежалась какая-нибудь птаха?

Снегурочка покопалась и ничего не нашла.

— Четко вы обслуживаете покупателей, — сказал папа. — Просто душа радуется, глядя на вас.

— Я очень жалею, что так получилось, — жалобно сказала Снегурочка. — Извините нас, пожалуйста!

— Из ваших извинений шубу не сошьешь, — ответил папа. — Нужны мне ваши извинения как мертвому припарки. Достаньте ребенку где хотите жар-птицу!

— Но где же я ее возьму?

— А вы знаете, — сказал папа, — что за такие штучки-дрючки здорово мылят шею?

— Какие штучки-дрючки? — спросила Снегурочка.

— Я не гарантирован, — сказал папа, — что эту птаху не продали из-под полы. Понятно?

Я посмотрел на Снегурочку. Рот у нее искривился, и губы начали дергаться, и мне показалось, что она вот-вот защгачет. Мне так стало ее жалко, что конфета застряла у меня в горле.

— Идем, папа, — сказал я. — Не надо жар-птицы…

— Золотой ребенок, — сказал папа. — Это он не хочет, чтобы я волновался. Он даже готов пожертвовать любимой игрушкой. Не бойся, сыночек, без птицы мы отсюда не уйдем!

Я подумал, что, если Снегурочка сейчас заплачет, я больше ее никогда не увижу. Я начал >тянуть папу за руку.

— Ну идем, папочка, очень-прошу тебя, идем, ну идем!..

— Вот видите, — сказал он Снегурочке, — до чего вы довели ребенка. Совести у вас нет.

— Но ведь я…

— Я-я-я! — передразнил ее папа. — Вырядилась Снегурочкой и якает. Подумаешь, внучка деда-мороза! Снежное создание! Из молодых, да ранних!

Снегурочка заплакала. Я выбежал из магазина. Папа догнал меня на улице.

— Наплюй, сыночек, — сказал он. — Надо будет, достану тебе дюжину жар-птиц. Были бы деньги, а птицы найдутся!

Он потащил меня в другой магазин. Там мы купили жар-птицу и пришли домой.

— Почему у нас плохое настроение? — спросила мама.

— А-а, не спрашивай, — сказал папа. — Нас подкузьмила одна Снегурка.

— Что еще за Снегурка? — . удивилась мама.

— Из магазина. Любят у нас иногда пыль пустить в глаза. Вырядили всех продавщиц Снегурками и рады. А на покупателей им наплевать!

— Не надо, папочка, — попросил я.

— Ладно, не будем, — сказал он. — Расстроили парня. Сядем лучше обедать. Я здорово проголо. дался…

Мама принесла из кухни бульон, а потом вареную курицу.

Курица лежала на тарелке ножками кверху. Она была желтая, и от нее шел пар.

— Мировая курица! — сказал папа.

Но она мне показалась такой же некрасивой, как жар-птица, которую мы только что принесли из магазина.

Тетю Марфу у нас зовут тетя Мина. Она старенькая. Папа говорит, что ей семьдесят пять с гаком. Долголетняя наша тетушка никогда не меняется. Мама уверена, что она законсервировалась. Она проживет двести лет, вот увидите!

Удивительный человек наша тетушка. Она нисколько не заботится о себе. Не следит за своим организмом: не ходит к врачам, не ездит на курорты, не сидит на диете. Мама сама видела, как она ела корейку. Не морковные котлеты, не капустный шницель, не отбивные из гороха, а жирную корейку. И это в ее возрасте!

— Что вы делаете! — закричала мама. — Вы роете себе зубами могилу! Ведь в свинине полным-полно холестерина!

— Холестерин во мне не отлагается, — ответила тетя, не отрываясь от книги.

Тетя всегда ест и читает. Пьет и читает. Спит и тоже читает, наверное, одним глазом. Тетина комната завалена книгами, будто в нее выгрузили целую библиотеку. Недавно тетя выбросила чудный трельяж, дивный трельяж, просто замечательный трельяж и вместо него навесила книжные полки.

Теперь она смотрится в рублевое зеркало. Папа думает, что у тети не все дома. Выбросить в сарай чудный трельяж, дивный трельяж, изумительный трельяж из карельской березы! Нет, определенно у дорогой тетушки ум за разум зашел!

И вот как-то она пришла к нам и сказала:

— Произошло невероятное и смешное событие. Я получила наследство!

— Что же в этом смешного?

— А то, что наследство находится за границей.

— Значит, у нас объявился родственничек из группы Пирпонта Моргана или Джона Рокфеллера-младшего? Мне это необходимо для анкеты, — сказал папа.

— Можешь не тревожиться. Морган тебе анкету не замарает, — сказала тетушка.

— Возможно, тебе оставили престол на Арабском Востоке? Если престол, то лучше не брать. Не успеешь на него сесть, как благодарные подданные голову тебе оторвут.

— Да, чтобы сесть на такой престол, надо быть сумасшедшим, — вмешалась в разговор тетушка Настя. — Вы знали Кухтенкова, плановика артели «Буревестник», выпускающей мужские подвязки? С ним приключилась неприятная история. Как-то он пришел на собрание месткома и говорит: «Това-ращи, прошу срочно разобрать мое дело». И он протянул какую-то бумажку. Все начали ее разглядывать. То был счет за комнату. «Что вы хотите этим сказать?» — удивился председатель. «А то, — ответил Кухтенков, — что это вовсе не счет, именуемый жировкой, а зашифрованный манифест о возведении меня на престол княжества Мусар, что расположено на Аравийском полуострове, у самого Персидского залива. Отныне я буду шейх Кухт бен Али Мусар а ль Тенков». — «Бросьте молоть чепуху», — сказал председатель. — Нашли время для розыгрыша!» — «Какой розыгрыш, — сказал Кухтенков, — когда я уже заключил договор с «Мусар петролеум деволопмент лимитед» на разработку месторождения нефти. Если вы меня не остановите, я разбазарю недра своей страны». — «Идите к черту, Кухтенков, — сказал председатель. — Видите, мы заняты, составляем график летних отпусков, а вы лезете со своими дурацкими шутками». — «Ах, шутки?! — сказал Кухтенков. — И то, что я восточный деспот, это, по-вашему, тоже шутка?» — «Ну какой вы деспот?» — спросил председатель. «А я говорю — деспот!» — заорал Кухтенков, схватил график отпусков, обмакнул в чернильницу и съел на глазах у присутствующих. Бедного плаковика тут же отвезли в психиатрическую больницу…

— Меня не придется отвозить в больницу, — сказала тетя Мина. — Я только что из инюрколлегии, куда меня вызывали по делу о наследстве Эльзы Фишер. Вот повестка!

Папа схватил ее и прочел, не надевая даже очков.

— Кто эта Эльза Фишер? — спросил папа. — И почему она оставила тебе наследство?

— Это длинная история, — ответила тетя Мина. — Когда-то мы были школьными подругами, сидели на одной парте. Ее девичья фамилия Сугоняева. Лиза Сугоняева была милой девочкой, с чудесным голосом. Мы кончили гимназию, и она вышла замуж за учителя черчения Отто Фишера. Еще до первой империалистической войны она уехала с мужем в Германию. Там училась пению. Ее Отто убили где-то под Верденом. Лиза стала актрисой. После прихода Гитлера она эмигрировала в США. Она выступала там с концертами, затем вернулась в Западную Германию.

— Это становится интересным, — сказал папа. — У твоей Эльзы, видимо, водились деньжонки.

— Что ж, нам остается только поздравить Мину от всей души, — сказала тетя Настя, — Вот поистине не знаешь, с какой стороны нагрянет горе и откуда привалит счастье. Примерно такой же случай произошел с Ладо Гогоборешвили…

— Дорогая моя, — . сказал папа, — нельзя ли общественности передохнуть малость от твоих историй? У нас серьезное дело, его следует хорошенько обмозговать, и нам не до художественной прозы.

— Не обращай на него внимания, — сказала мама. — Ты же знаешь, как он воспитан.

Папа замолчал. Тетя Настя рассказала историю про Ладо Гогоборешвили и еще пару историй, и только после этого папа, который все время ерзал на стуле, спросил:

— Скажите, Марфа, у наследователя кроме вас есть еще наследники?

— Я не интересовалась этим, — ответила тетя.

— Напрасно, — сказал папай открыл шкаф. Он достал оттуда книгу и начал читать: Наследниками могут быть только лица, находившиеся в живых к моменту смерти наследователя, а также зачатые при жизни и родившиеся после его смерти…»

— Ничего не понимаю, — сказала мама.-^ Какая-то абракадабра! Момент смерти, момент жизни…

— Все яснее ясного, — ответил папа. — Если ты умрешь, то уже не сможешь стать наследницей.

— Это и без словаря понятно, — сказала мама. — Можно было не писать! ^

— «Наследники по закону делятся на три очереди, — продолжал читать папа. — Наследниками первой очереди являются дети умершего, его усыновленные дети, переживший супругр и так далее. Какой ты очереди наследница?

— Никакой, — сказала тетя.

— А если без шуток?

— Я не люблю очередей.

— А если без кокетства? — не унимался папа.

— Но я не хочу стоять в очереди за наследством, — сердито ответила тетя.

Моя сестренка Лялька, которая сидела в углу дивана, отложила в сторону учебйик и сказала:

— Я преклоняюсь перед вами, тетя Мина!

— Овации отложим на завтра, — сказал папа. — ¦ А сейчас давайте разберемся по-деловому. Скажи по совести — деньги Эльзы Фцшер помешают тебе жить?

— Они мне попросту не нужны, — ответила тетя.

— А дыры?

— Какие дыры? ¦— Бюджетные.

— У меня нет дыр. Я получаю пенсию, и мне хватает на еду, на одежду и даже на книги.

— Тетя, милая, дайте я вас расцелую! — закричала Лялька и бросилась ей на шею.

— Жалко нет фотографа, — сказал папа. — Интереснейший момент. Объятия двух поколений. Трогательное единодушие передовых людей нашей эпохи.

— А ты не шути, папа. Тетя Мина действительно передовой человек. Я горжусь ее поступком, — сказала Лялька.

— На мемориальной доске о таких деяниях не пишут, — сказал папа. — Так что потомкам придется довольствоваться фольклорными записями и изустными рассказами.

— Только в нашей семье могут случаться такие истории, — сказала мама. — Отказаться от шальных денег неизвестно во имя чего.

— В данном случае, — сказал папа, — от денег отказываются для того, чтобы выглядеть нравственно красивой. И это по меньшей мере эгоистично!

— Папа, ты, не смеешь так говорить! — закричала Лялька.

— А я утверждаю, что это эгоизм чистейшей воды, — ответил папа. — Если тете Мине деньги не нужны, она могла бы отдать их кому-нибудь…

— Неужели ты бы взял эти деньги? — ужаснулась Лялька.

— Не обо мне речь, — ответил папа, — хотя мой бюджет не идеально сбалансирован,

— Хорошо бы Пете пошить новое зимнее пальто, — мимоходом вставила мама.

— Это точно, но оставим пальто за скобками, — сказал папа. — » Кроме Пети есть другие дети. Почему бы не пожертвовать деньги детскому саду? Пусть ребяткам купят духовой оркестр, или оборудуют гимнастический зал со шведской стенкой, или, на худой конец, приобретут собрание сочинений Александра Дюма.

Тетя Мина ничего не ответила папе. Лялька тоже призадумалась. Все молчали, пока тетя не сказала:

— Ради детского сада я согласна стать наследницей!

Через неделю мы с папой пришли к тете Мине поглядеть, не получила ли она наследство. Честно говоря, очень уж мне не хотелось, чтобы она стала наследницей. Чего доброго, тетя подарит мне тогда пальто. А я не люблю новых вещей. Терпеть их не могу. Стоит тебе надеть новый костюм, как все пялят на тебя глаза, будто ты стоишь в витрине и на шее у тебя висит бирка с ценой. А мама просто глаз с тебя не спускает. Тут не стой, там не садись, не ходи, не дыши — молись- на новые штаны! Не могу я молиться. Не могу все время думать q новых штанах, — хоть убейте!

Тетю Мину мы застали дома. Дверь с лестницы в коридор была открыта, так что и звонить не пришлось. Папа сказал, что тетя специально так делает. Она не ходит открывать двери, чтобы не отрываться от книги.

Когда мы вошли, тетя сидела в кресле. В одной руке она держала кусок французской булки, в другой — колбасу. На коленях у нее лежала книга. Тетя кушала и читала.

— Ну, чем ты порадуешь семейную общественность? — спросил папа.

— Ничем, — ответила тетя. — Дело застопорилось.

— Воскресла Эльза Фишер?

— Нет, просто юристы потребовали мою метрику.

— А ты потеряла? Это не страшно. Добудем другую.

— Не думаю, архивы города, где я родилась, сожжены.

— Штампованная ситуация, — сказал папа. — Я видел пьесу «Воскресенье в понедельник», так там главный герой чуть не помер, доказывая, что он — это он.

— Оказывается, требуются еще документы, из которых было бы видно, что я законнорожденная дочь. Это, видимо, для зарубежных юристов.

— Актуальное требование, — сказал папа. — В семьдесят пять лет доказывать, что ты законнорожденная. Весьма актуально. Когда вступили в брак твои родители? При Л же Дмитрии или в эпоху освобождения крестьян от крепостного ига?

— Мой отец женился в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году.

— Прекрасно, — сказал папа. — Выходит, нужны свидетели с хорошим дореволюционным жизненным стажем. Они все подтвердят. Правда, найти таких свидетелей после двух войн и минимум двадцати эпидемий гриппа будет не так-то легко.

— Не лучше ли оставить эту затею? — сказала тетя. — Бог с ним, с наследством.

— Ни в коем случае, — сказал папа. — Нужны свидетели, — мы их добудем!

— У меня нет сил и охоты заниматься розысками, — сказала тетя.

— А ты вспомни о детишках, — сказал папа. — Это тебя подбодрит.

— Не знаю, — сказала тетя. — Может быть, и наследство какое-нибудь чепуховое. Ну, откуда у покойной Эльзы большие сбережения?

— Ты не знаешь капиталистического образа жизни, — сказал папа. — Там только безработные годами стоят в очереди за похлебкой. Но если человек работает, будь покойна, он обеспечен. Тем более артист. Эльза гастролировала в США. Она поднакопила деньжонок.

— Не убеждена, что это именно так, — сказала тетя.

— А ты почитай в газетах, как живут тенора и разные звезды. Об их причудах пишут по субботам в «Вечёрке». Одна звезда заказала себе автомобиль с горячим душем, другая купила для любимой собачки яхту, третья вместо кожаных набоек подбила каблуки бриллиантами. Так что, сама понимаешь, они просто не знают, куда деньги девать. И все же тетя отказалась искать свидетелей. Папа рассердился. Он сказал, что сам найдет. Он возьмет три дня отпуска за свой счет и достанет свидетелей из-под земли.

— Мертвых? — удивился я.

— Мертвых, живых, полумертвых — безразлично!

Папе дали отпуск. К нам начали приходить разные свидетели. Они были совсем старые. Они говорили с папой о графе Витте, Григории Распутине, Вере Холодной, Николае Втором и батьке Махно. Они помнили, наверное, все войны, какие только случались на земле. Они сами воевали, и один старичок, такой слабенький, что его, как маленького, привел внук, сказал, что он был начальником конной разведки и его тоже звали Петька. И папа сказал, что это правда. Он был отчаянным разведчиком, и сам Буденный вручил ему орден.

Вот какие к нам приходили свидетели. Они помнили папу и маму тети Мины, а один даже знал ее дедушку. Папа сказал, что с такими свидетелями любо-дорого знаться.? ними можно горы своротить. Судья заслушаемся, когда начнут рассказывать про старую жизнь, когда даже дети были законные и незаконные.

— А я законный? — спросил я. — : Законный, — рассмеялся папа.

А тетя добавила, что сейчас это не имеет значения. Государство радо всем детям, и все-мы до одного законные!. /

Свидетели не подвели папу. Судья сказал, что тетя была законным ребенком. И все начали ждать наследства.

Вы когда-нибудь видели, как привозят наследство? Я не видел. И все мои товарищи не видели. Вот бы поглядеть! Я думаю, что это бывает так. Во двор въезжает грузовик. Шофер нажимает на грушу и гудит на всю округу. И с улицы сбегаются дворники в белых фартуках и начинают сгружать всякую всячину.

Мне так и не довелось увидеть, как привозят наследство. Когда мы пришли к тете Мине, оно уже стояло на месте. Тетя, как всегда, сидела в кресле и читала книгу. И у нее был такой вид, будто ничего не случилось.

— Давай показывай, — сказал папа, — чем нас обрадовал капиталистический мир.

Тетя открыла комод и достала оттуда фотографию. На ней были изображены две девочки. Они стояли у мраморной колонны. Фотография была наклеена на картонку. Внизу я прочел:

Фотографы

его высочества князя черногорского Николая I

А. Рентче и Ф. Фрадерче.

С.-Петербург

— Это я, а это Эльза, — сказала тетя.

Папа повертел фотографию с желтыми пятнами у и спросил:

— Что имеется еще, кроме его высочества? Тетя показала тоненькое колечко и сказала:

— Мне еще причитается Двести марок.

— Двести марок по курсу, — сказал папа, — это — приблизительно четыреста карбованцев на наши деньги. Не густо! Стоило брать трехдневный отпуск за свой^ счет! Стоило беспокоить таких замечательных свидетелей!

— Я же говорила с самого начала…

— Говорила, — а кто знал? Ведь человек работал всю жизнь. И что после него осталось? Рыжая фотография? Колечко поддельной бирюзы? Вот их пресловутый образ жизни!

Папа передохнул немного и снова начал ругаться:

— «Вечёрка» тоже хороша! Бриллианты на каблуках! Вилла на взморье! Мраморный — памятник любимой собачке! Создается впечатление, будто у них артистам денег некуда девать. Что ни артист — то миллионер. А твоей Эльзе кушать было нечего… Вот тебе и образ жизни!

— Бедная Эльза, — сказала тетя. — Если бы она осталась у нас, жизнь ее сложилась бы совсем иначе. С ее голосом, талантом…

— Три дня отпуска за свой счет, — перебил папа. — Старый дурак! Заглотал крючок с фальши-, вой наживкой!

Папа ударил себя кулаком по лбу. Потом мы пошли домой. Мы больше не стали говорить о наследниках, думать о наследстве и решили жить своим образом жизни.

Всю неделю мы ждали дядю Костю. Он живет у Черта на Куличках. Это где-то в Арктике, у самого Ледовитого океана. Каждый день я выбегал на дорогу посмотреть, не показался ли дядя. Дорога была пуста. На ней кружились волчки из пыли да еще шагали мачты высоковольтной передачи. Мачты были высокие и все на трех ногах. Настоящие великаны. Они шли и; гудели басом и несли на своих широких плечах провода шириной в руку.

Дядя не показывался. Папа сказал, что нужно набраться терпения. Кулички — это далеко. До них не доедешь на электричке. Сначала летишь туда на самолете, потом плывешь на пароходе и в конце концов пересаживаешься на собак.

Ах, как бы мне хотелось добираться до своего дома на собаках! Взял бы каюрскую палку, сел в саночки и… фьють! «Пошли, пошли, быстрей, эээ-й!»

Папа надо мной смеется. Нормальный человек, говорит он, не станет жить у Черта на Куличках. Не станет он добираться до своей постели на собзках. Чего хорошего — трястись в саночках, когда кругом зверский холод, и ветер дует со скоростью пятнадцать метров в секунду, и в небе полыхает Полярное сияние?

Полярное сияние лучше покупать в магазине. Двадцать пять рублей килограмм, в красивой упаковке. Прекрасные конфеты!

Нет, папу не соблазнишь сиянием. Не на того напали! Не нужны ему и собаки. Папа больше любит трамвай. Входишь с задней площадки, платишь тридцать копеек — и езжай на здоровье. Ниоткуда не дует, тепло. Едешь и читаешь газету. В газете интересные новости:…найден самородок золота весом в два килограмма… у носорога в зоопарке вырвали больной зуб… гардеробщик Алексей Плахов выиграл по футбольному билету в Лужниках пианино… Интересно!

Попробуйте почитать газету, сидя верхом на олене. Нет, папа не сядет ни на оленя, ни на тюленя, ни на моржа. Не будет он жить в яранге и в чум_е. Не станет он отапливать комнату рыбьим жиром. Все это для таких, людей, как дядя Костя. Он это любит. Он любит спать на моржовой шкуре, ездить в жестком вагоне и кушать галеты вместо сдобы. Он всегда стремится попасть в самое пекло. В самое жаркое или холодное место.

— Разве бывает холодное пекло? — спросил я.

— Бывает, сыночек, — ответил папа. — Арктическое пекло. Восемьдесят градусов холода. От этого может бросить в жар.

Мне не терпелось встретить дядю Костю. И сегодня я снова выбежал на дорогу и увидел… тетю Настю. Она шла с вокзала с маленьким чемоданчиком в руках.

— Мама! Тетя Настя приехала! — закричал я во все горло.

— Не надо шуметь, — попросила тетя. — Не кричи, пожалуйста. И так голова трещит.

Мама даже испугалась, когда мы показались на дорожке — Что-нибудь стряслось? — спросила мама.

— Ничего, — сказала тетя и приложила платочек к глазам. — Ничего страшного. Меня оставил Владя.

— Что ты мелешь! Как это может быть? Он ведь всю жизнь был безумно в тебя влюблен!

— Вот именно: был!

— Он взял вещи?

— Побросал все в чемодан, вызвал такси и уехал. Я даже не знаю куда.

— Чудовищно! — сказала мама, обняла тетю Настю за талию и повела на веранду.

Я шел сзади. Папа увидел нас, когда мы начали подниматься по ступенькам.

— Боевой подруге славного товарища Туровского — наш могучий родственный привет! — прокричал папа и — тим-тара-рам-там, тим-тара-рам-там — заиграл на губах веселый марш.

Мама начала делать за спиной тети Насти разные знаки.

Папа играл, отбивая ногами такт.

— Да оставь ты, ради бога, — сказала мама. — У тети Насти большое несчастье. Ее бросил Володя.

— Вы меня разыгрываете, — сказал папа.

— Тебе серьезно говорят.

— Нет, — сказал папа. — Не на того напали. Меня по дешевке не купишь.

Тетя Настя опять приложила платочек к глазам. Папа перестал лграть на губах.

— То есть как это — бросил? — спросил он.

На веранду вбежала серая курица, самая нахальная из всех хозяйских кур. Она одним глазом посмотрела на меня, взлетела на стол и начала клевать пирог. Никто на нее и внимания не обратил.

— С чего это началось? — спросил папа.

— С пустяков, с чепуховой размолвки.

— Тогда он придет, — сказал папа. — Вернется как миленький. Еще будет просить прощения.

— Он не вернется, — сказала тетя. — Это навсегда.

— Если это так, то он неблагодарная свинья, — сказала мама. — Ты вывела его в люди, сделала человеком. Ведь он был никем…

_ Я извлекла его из ямы, — сказала тетя.

_ Из какой ямы? — спросил папа.

_ Из оркестровой. Он был лабухом.

— Что такое лабух? — спросил папа.

— Лабух — это ничто, — сказала тетя и заплакала. — Это кличка рядовых музыкантов.

Весь вечер тетя рассказывала про дядю Володю и лабухов. Не дай бог с ними связаться. Просто ужас какой-то, а не люди. Целый день они сидят в своей оркестровой яме, дудят и пиликают на разных инструментах и знать ни о чем не хотят. Никаких запросов, никаких интересов. Ее Володя тоже был типичным лабухом, тихим и беспечным. Когда он переехал к тете, он привез с собой два белых бантика под манишку, парадный черный костюм и три пары трусов, на которых была вышита ласточка. Вот и весь его гардероб.

— В то время Владя ни к чему не стремился, ни о чем не мечтал. Как-то я спросила его:

«Есть ли у тебя возможность выдвинуться в своей оркестровой яме?»

«Нет», — ответил он.

«Можешь ли ты стать первой скрипкой?»

«Никогда».

«А второй?»

«Когда умрет Фанштейн, второй станет Гураль-ник».

«А вдруг умрет Гуральник?»

«Гуральник не умрет. Если он станет второй скрипкой, он будет жить вечно!»

«Это необычайно остроумно, — ответила я. — Но все же объясни: на что ты надеешься? К чему стремишься?»

«Я люблю музыку. Я играю на любимом инструменте, и мне… хорошо».

«Владя, — сказала я, — человек в жизни должен к чему-нибудь стремиться. Он должен иметь цель, мечту. Это же исторический факт, что каждый солдат хочет стать генералом. Тебя не назначат первой скрипкой, попробуй стать композитором. Все говорят, что ты прирожденный мелодист»,

— Чудная мысль, — сказал папа.-1. Лучше продавать свои мелодии, чем играть чужие.

— Правда. хорошая мысль? А с каким нечеловеческим трудом мне удалось ее вбить в его ленивую голову. Один бог знает, чего это мне стоило. Кончилось все это тем, что он начал сочинять и быстро пошел в гору…

— Он способный, — сказал папа. — Мне бы его способности, я бы тоже не растерялся.

— Он способный, и талантливый, и здоровый как буйвол. Поверите, он не знает, где помещается сердце. Он никогда не жаловался на повышенное давление, на сердечные спазмы, на камни в печени. Ни одна традиционная композиторская хвороба не приставала к нему. Он мог сочинять по шестнадцать часов в сутки. Он сочинял песни, марши, мазурки, фокстроты, музыку для фильмов о гнездовой посадке картофеля, об угольных комбайнах, охоте на енотов и многом другом. Мы прекрасно жили. Но я на этом не успокоилась. «Владя, — сказала я, — это же факт, что надо ковать железо, пока горячо».

«Что я еще должен отковать?» — спросил он,

«Муэыку для полнометражного фильма. Такой мастер, как ты, должен переходить на большие формы».

Вот тут-то он и взбунтовался. Тут-то все и началось. Он начал вопить, что он не музыкальная машина. Он не может ежеминутно выдавать новые мелодии. Ему надоела эта вечная суета, погоня за деньгами, за вещами, за славой. Он, видите ли, хочет обратно в яму. К своим скромным лабухам. Как было ему хорошо вечерами сидеть у пюпитра и слушать праздничный шум, доносящийся из переполненного зала, и играть «Раймонду», а не мелодичную труху, которую сочиняет сам…

— Это он выпендривается, — сказал папа. — Попомни мои слова: он не вернется в свою оркестровую яму. Так не бывает.

— Кто знает, — сказала мама. — А вдруг он вернется? Помнишь, у Толстого князь Сергий бросил все — квартиру, знакомых, друзей —. и поселился в келье.

«Князь был идиотом, — сказал папа. — К тому же его обманула невеста, А зачем, этому лезть в яму?

— Сама не могу понять, что с ним, — сказала тетя. — Й вот вчера мы поругались, и он побросал свои вещи в старый чемодан, взял такси и уехал.

«— Не горюй, — сказал папа. — Он прибежит к тебе без шапки. Он откроет лбом калитку. Он вернется к тебе и к своим вещам.

— Обязательно вернется, — сказала мама. — А пока останься у нас» Место найдется. Мы поставим в Петиной комнате раскладушку. Там хорошо. Перед самым окном цветет жасмин, И воздух такой чистый, будто на всем белом свете нет фабричных труб и автомобилей.

Тетя осталась у нас.

Я люблю тетю Настю. Она большая, красивая, и волосы у нее золотые, и на солнце хорошо видно, что золотой пушок растет у нее над губой.

Она ласковая, милая, никогда не ругает меня и не гонит за стол учить уроки. Как бы мне хотелось, чтобы она никогда не вздыхала, не плакала и не смотрела на дорогу — не приехал ли дядя Володя?

Папа и мама тоже жалели тетю Настю. Она такая образованная, остроумная, веселая, умеет красиво и дешево одеваться — просто клад, а не жена. И все же жизнь несчастливо сложилась для нее. Я-то раньше не, знал, что люди сами складывают для себя жизнь. Многие никак не могут толком ее сложить. Получается и вкривь и вкось. У тети Насти тоже что-то не сложилось. Мама никак не может понять, почему так вышло. Тетя была такой прекрасной женой всем своим мужьям, Двух мужей она вывела в люди. Дядю Володю она вытащила из оркестровой ямы. И все три мужа бросили ее.

— Есть ли после этого на свете справедливость? — спрашивала мама.

Из своих Куличек дядя Костя приехал неожиданно. Я даже не усйел его встретить. Вечером к нашим воротам подлетел синий мотоцикл с коляской. Мотоцикл — тат-та-та — обстрелял дачу, словно из пулемета. Папа подумал, что это приехал дядя Володя и что он сейчас откроет лбом калитку. Папа ошибся. С мотоцикла слез высокий мужчина с грудью широкой, как щит. Мужчина снял целлулоидный щиток, и все увидели, что это дядя Костя.

— Я так и знал, — сказал папа, — что ты не приедешь на электричке, как все люди.

Дядя вынул из коляски чемодан и начал раздавать подарки. Он прожил у нас целый день и уехал поздно вечером. Мама даже боялась, что в темноте он влетит со своим мотоциклом в какую-нибудь яму и так разобьется, что мы после костей его не соберем.

Но через два дня опять раздалось та-тат-та, и я побежал открывать ворота. Потом дядя приезжал еще несколько раз, и мама сказала, что это неспроста. Тут что-то есть! Дядя Костя никогда не инте-ресовалея нами, и вдруг у него прорезались родственные чувства. Откуда такая любовь?

— На что ты намекаешь? — спросил папа»

— А ты подумай, — сказала мама.

— Не знаю, — сказал папа.

— По-моему, нетрудно догадаться. Он приезжает сюда специально для одного человека.

— Для кого? — спросил папа.

— Для Пети. Он хочет научить его завязывать веревку морским узлом. '

— Теперь все понятно, — сказал папа ц рассмеялся.

Дядя Костя когда-то был моряком. Он знал двадцать четыре способа завязывания узлов. Он показал мне, как вяжется прямой узел, и рифовый, и шкотовый, и брам-шкотовый. Все мальчики и даже Гошка Пресняков с Восьмой просеки завидовали мне. Дядя обещал еще научить меня вязать вы-бленочный узел, восьмерку, беседочный двойной и рыбацкий штык!

Дядя Костя появился у нас и в воскресенье. Мы пошли в лес. Я взял с собой веревки. В лесу мы взялись за двойной беседочный.

— На такой петле, — сказал дядя, — подымают матросов, чтобы покрасить дымовую трубу. Как видишь, она не затягивается.

Тете Насте тоже почему-то захотелось научиться двойному беседочному.

— Тетя, зачем вам это знать? — сказал я. — Вам же ни один капитан не доверит красить миноносец или крейсер.

— Вы разве не разрешили бы мне покрасить дымовую трубу? — спросила она у дяди.

— И трубу, и мачту, и борт! Весь пароход!

Так тетя начала учиться. Она оказалась на редкость бестолковой. Двадцать раз дядя показывал ей, как вязать двойной беседочный, — она ничего не могла запомнить. Теперь я понимаю, почему женщин не берут в матросы. Дядя чуть не охрип от объяснений. Он даже взял тетины руки, и они вместе вязали. В четыре руки! Вы думаете, — помогло? Нистолечко! Как только дядя отнимал свои руки, тетя путалась и тишала конец веревки куда попало. На ее месте я бы сгорел со стыда. Мне было бы совестно смотреть дяде в глаза; она даже не покраснела.

— Боже ты мой! — сказала она весело. — Я, наверное, ужасна бестолковая.

— Ничего, — сказал дядя. — Не все еще потеряно.

— Давайте передохнем немного. Я очень устала.

Я покраснел За тетю. Мне стало неудобно.

— Тетя, вы не забыли, — сказал я, — что нам еще надо пройти сегодня рыбацкий штык.

— А что, если оставить штык на завтра? Для лучшей усвояемости?

— Можно и на завтра, — быстро согласился дядя.

— А Сегодня пусть дядя Костя расскажет нам, как он жил у Черта на Куличках. Вы там тоже вязали узлы?

— Железные! — рассмеялся дядя. — Вон видите этих трехногих великанов? — он показал на мачты. — Вот их-то мы и ставили на ноги и связывали друг с другом проводами.

— Это умопомрачительно, — сказала тетя.

— Мы тянули передачу через тайгу.

— Вы самый настоящий герой, — сказала тетя. — О таких снимают кинокартины.

— Не надо слишком громко восторгаться, — сказал дядя. — Этим достаточно старательно занимаются начинающие очеркисты.

— Нет, что ни говорите, а это — героизм. Пробиваться в холод, в пургу через льды и тундру, чтобы дать людям свет и тепло. А мы сидим в своих душных жилищах и стережем свои маленькие удобства. Скажите, разве так надо жить?

— Не знаю, — ответив дядя.

— Вы прекрасно знаете, только не хотите меня обижать.

— Вы решили что-то изменить в своей жизни? Да, тетя решила. Она твердо решила изменить,

Иначе сложить ее. Хватит с тети такой Жизни. Ах, как хорошо просыпаться утром в палатке и дышать свежим воздухом! И чтобы в воздухе пахло травой, и солнцем, и кедровой шишкой, и утренней росой. И еще пусть он пахнет сосновой стружкой, досками и, если надо, цементом. Тетя рассердится и плюнет на все. Она наденет комбинезон с карманами до колен.

Дядя смотрел на нее во все глаза.

Он уехал поздно вечером.

Он так и не показал мне, как вязать рыбацкий штык.

Дядя Володя приехал к нам, когда о нем и думать перестали. Правда, он не прибежал без шапки. Не открыл он и лбом калитку. Он не спеша шагал по дороге. Я увидел его и кинулся со всех ног ц тете Насте. Она сидела в комнате, красная как индеец. Лицо ее было вымазано клубничным соком: это для того, чтобы на нем никогда не появлялись морщины.

— Дядя Володя на дороге! Он идет мимо наших великанов!

Я думал, что тетя побежит встречать его и бросится ему на шею. Не тут-то было.

.— Глупый, — сказала она. — > Сок еще не пропитал кожу. Скажи дяде, что я скоро выйду.

И тетя легла на постель.

Я побежал к дяде и сказал:

— Тетя в соку.

— Ясно, — ответил дядя. — Дай мне что-нибудь почитать. Это надолго.

Дядя прочел «Вечёрку», журнал «Здоровье», и только когда он взялся за «Справочник садовода», вошла тетя. На ней было новое сиреневое платье, и волосы перевязаны бантиком, и с ушей свисали подвески — маленькие башни.

На лице ее не было ни одной морщинки.

— Ах, это ты, Владя, — сказала она.

— Как видишь, я.

— Ты легко нашел меня, мой мальчик?

— Да, моя девочка, — сердито ответил дядя.—

Тебя легче найти, чем потерять.

— Хам, — ласково сказала тетя. — Остроумный мой хамишкин, — и взяла дядю за кончики ушей и слегка потянула к себе.

— Прошу тебя, оставь эти штуки, — сказал Дядя.

— Какой ты, Владик, грубый! — вздохнула тетя.

Они помолчали. Дядя Володя вынул трубку с блестящей крышечкой и начал набивать ее табаком. Тетя опять подошла к нему, потрогала ворот рубахи и сказала:

— Она совсем мятая. Хочешь, я постираю?

— Сойдет и так, — сказал дядя.

— Нет, я должна обязательно ее выстирать! Не могу же я выпустить тебя в таком виде…

— Не будем ломать комедию, — сказал дядя. — Надоели мне эти комедии.

— Выйдем в сад, — сказала тетя. — Нам надо поговорить.

— Все уже говорено, оговорено и переговорено, — разозлился дядя. — Надоела мне эта говорильня. Я пришел за ключом от квартиры. Мне нужно взять партитуру «Раймонды».

— Больше тебе ничего от меня не нужно?

— Слава богу, ничего!

— Ты твердо решил залезть в свою яму?

. — Не будем жевать одну и ту же жвачку, — сказал дядя. — Дай ключ!

— С ума сойти! С ума можно сойти от этого человека! — застонала тетя Настя, и башни-подвески запрыгали у нее в ушах.

— Когда-нибудь я получу ключ? — спросил дядя.

— Я поеду с тобой в город, — сказала тетя.

— Не тревожься, вещей я не возьму. Мне нужны только ноты.

— Разве в такие минуты кто-то может думать о вещах?

— О. них ты только и думаешь.

— Вещи! Когда рушится жизнь!

— У тебя ничего не рухнет. На этот счет я спокоен.

Тетя надела плащ, и они пошли вместе на вокзал. Она приехала поздно вечером.

— Все, — сказала она. — Финита!

— Какая финита? — спросил папа.

— Это из «Паяцев», — объяснила мама. — Это конец по-итальянски.

— Никакая не финита, — сказал папа. — Попомни мое слово: он прискачет сюда галопом.

— Довольно твоих пророчеств, — сказала мама. — Настя не нуждается в утешениях. Все, что ей остается, — это забыть его.

Несколько дней тетя Настя лежала в комнате. На ее лице была такая грусть, что даже папа ходил мимо двери на цыпочках.

Она лежала и думала, как бы получше сложить свою жизнь. Она лежала до тех пор, пока не приехал дядя Костя. Они вышли в сад. Они долго ходили взад и вперед по дорожкам. Тетя тихонько напевала разные мотивы. Потом она закинула руки за голову и попросила у дяди светлячков.

— Хочу светляков, — сказала она.

Дядя шел на полшага сзади. Он осторожно опускал на землю свои длинные ноги, словно боялся наступить ей на пятки.

— Очень хочу светлячков, — повторила тетя. Дядя ничего не ответил. Тетя посмотрела на небо

и сказала:

— Хочу, чтобы всегда было лето, и было тепло, и еще хочу светлячков.

Интересно знать, подумал я, где дядя возьмет светляков? Я и то их никогда здесь не видел. Ежа в нашем лесу еще можно достать. Попадаются прекрасные ужи. Но светляка, — отрубите мне руку, если вы достанете хоть одного светляка. И зачем он ей? Я ожидал, что дядя рассердится, но он сказал:

— Вы милая! Вы поэтичная. Как хорошо, что я встретил вас!

Тетя обернулась к дяде и тихонько потянула его за кончики ушей.

— Это наказание, — ^сказала она. — Помолчите, льстец вы этакий.

И дядя сразу замолчал. Она опять сказала про светляков. Мне надоело слушать. К тому же у меня

— Мама, как бы вы потом не пожалели. Он ведь может умереть!

— Если это случится, — сказал папа, — она не наденет траурное платье.

— Но это же светляк не мой. Он тети Насти.

— Ну, это ты, брат, заливаешь, — сказал папа. — Тетя Настя в руки его не возьмет.

— Еще как возьмет! Она целый вечер просила у дяди Кости светляков.

— Так и просила?

Я рассказал, как она просила.

— Вот как! — обрадовалась мама. — Теперь все ясно.

— Ничего не ясно. Зачем ей вдруг понадобились светляки? — удивился папа.

— Ты бы побольше читал художественную литературу, — сказала мама, — если у тебя нет ни воображения, ни собственной лирической жилки.

— А у тебя есть? — спросил папа.

— Есть. Я все прекрасно понимаю. Раз дело дошло до светляков, все идет как нельзя лучше/

— Ну, дай бог, — сказал папа. — Я за нее рад.

— Она из него сделает человека.

— Ты так думаешь?

— Через год ты его не узнаешь. Он не будет больше мотаться по белу свету, и жить в ярангах, и в палатках, и черт знает где. Она возьмет его в свои шелково-железные рукавички, он и не пикнет!

— Посмотрим, как она его скрутит, — сказал папа.

— Все-таки чем же его кормить? — спросил я.

— Кого?

— Ну, светляка.

— Это теперь не суть важно, — сказал папа. — Светляк — уже пройденный этап.

— Как не важно? Вы посмотрите, как он похудел!

— Да, он осунулся, — сказал папа. — На нем просто лица нет!

Я пошел к тете Насте. Она обняла меня и сказа-. ла, что я потрясающий парень. Не нужно волноваться. Все идет хорошо. И светляку ничего не сделается — ему тоже хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — сказал я. — Посмотрите, какой он стал!

Тетя посмотрела в коробочку.

— По-моему, — сказала она, — он прекрасно выглядит. Нормальный, здоровый, упитанный светляк! Чудесный светляк, да и только!

Дядя Костя не приезжал к нам целых два дня. Мама думала, что он заболел. Теперь тетя Настя выходила на дорогу, где гудели великаны. Подле них она казалась совсем маленькой.

Дядя приехал утром и сразу же побежал на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Он постучал в дверь.

— «Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне?» — весело спросила тетя.

Она выглянула из комнаты. Дядя со страху отступил от двери.

— Не пугайтесь. Это наши дамские ухищрения, чтобы быть красивее, — сказала тетя и закрыла дверь.

— Вы и так красивая, — сказал дядя. За стеной забулькала вода.

— Сок смывает, — объяснил я дяде.

— Настенька! — крикнул дядя. — Вы читали сегодня газеты?

— Нам еще не принесли, — ответила тетя.

— Какие цифры опубликованы, — просто дух захватывает.

— Непременно прочту, — пообещала тетя.

— Будут строиться энергетические кольца. Нечто грандиозное! Они опояшут всю страну! Вы представляете себе могучий пояс…

Тетя появилась в дверях в своем красивом комбинезоне.

— Это в самом деле грандиозно, — сказала она.

— Нет, вы почитайте! Сибирь, Запад, Сёверо-запад, Казахстан — везде будут создаваться энергосистемы. Мы теперь на вес золота!

— Вы хвастунишка, — сказала тетя. — Так-то и на вес золота?

— Петька, она нам не верит!.. Да скажите только одно слово: куда?

— Что значит куда?

— Куда нам поехать? Не пройдет и недели, как мы будем в поезде или ракетном самолете!

Я позавидовал тете. Она будет жить где-то у больших гор. Рацним утром она будет выходить из палатки в своем комбинезоне. Она сядет в кабину подъемного крана. Она будет ставить с дядей железные мачты. Они будут поднимать их с земли…

— Ну, так куда? — повторил дядя.

— Не подгоняйте меня. Не могу я так быстро. Мы не на скачках.

— Понимаю. Простите. Я обожду, — : сказал дядя. — Поймите и меня: я очень соскучился по работе.

— Все мы соскучились, — сказала тетя.

Весь день тетя ходила задумчивая. Видно, не так-то легко выбрать место для своей палатки.

Прошла неделя, а может быть, и две. Тетя все еще ничего не могла решить. Дядя Костя приезжал каждый день. Я научился вязать рыбацкий штык. Я уже знал двадцать четыре способа завязывания морских узлов!

Однажды вместо дяди Кости к нам приехал дядя Владя.

Он привез корзину с яблоками и апельсинами. В ней еще лежали "конфеты и бутылка вина. Все это было перевязано красивым голубым бантом.

Дядя понес корзину в тетину комнату. Мы стояли внизу, ожидая что будет дальше.

— Я, кажется, был прав, — сказал папа шепотом. — Он открывает лбом калитку.

— Ты великий психолог, — тоже шепотом ответила мама.

Очень скоро на лестнице опять появился дядя Владя. Он нес на плече ту же корзину. За ним вышла тетя.

— Мы уезжаем, — сказала она.

— Зачем такая спешка? Поживи еще немного, — попросил папа.

— Нельзя, — сказала тетя. — Володя заключил договор на музыку для полнометражного фильма. У него уйма работы. Не могу же я оставить еуо одного.

— Я совершенно заброшен, — сказал дядя. — Живу без домашнего тепла, как на льдине.

— Бедный глупый,' несчастный мой поросячий композитор, — сказала тетя и дернула его за ухо. — Ну что мне с тобой делать?

— Любить, — сказал дядя.

— Как же тебя любить, если ты плохой? — спросила тетя, обнимая дядю.

— Я хороший. Я способный и талантливый…

— Человек о себе недурного мнения, — сказал папа.

— По-моему, я не только талантливый, я даже малость гениальный.

— Ух ты мой непризнанный гений, — сказала тетя и поцеловала его в лоб.

— Ну, скажите по совести, — спросила мама, — надо было поднимать всю эту кутерьму? Так себя мучить, столько страдать?

— Не будем возвращаться к этому вопросу, — замахал руками папа. — Тащи шампанское.

Дядя оторвал от корзины голубой букет, вынул бутылку и выстрелил пробкой в потолок. Все выпили.

— А как же с энергетическим кольцом? — подмигнул папа тете Насте.

— Обойдутся без меня, — ответила тетя.

— Это еще что за кольцо? — спросил дядя.

— Не на мой палец, — ответила тетя, v — А все же?

— Не будьте любопытны, — сказала мама.-.-Много узнаете — постареете!

— Ну, а если я любопытен?

— Все! Финита! — крикнул папа. — Допиваем шампанское, и дело с концом!

Мотоцикл дяди Кости так тарахтит, что его слышно, когда он едет за тридевять земель. Мы услышали, когда он был у вокзала.

— Он тут как тут, — сказала мама.

— Меня нет дома, — сказал' папа.

— А я сплю, — добавила мама. — Иди к нему, Петя.

Я пошел к дяде. Он слез с мотоцикла. Кожаная рубаха плотно облегала его широкую грудь. На шеб у него был повязан фестивальный платочек, который подарила ему тетя Настя. Лицо закрывал щиток из целлулоида.

— Тетя дома? — спросил он, протирая Щиток.

— Нет, — ответил я.

— Ушла в лес?

— Уехала.

— В город?

— С дядей Володей.

— Позволь, с каким Володей?

— Из ямы, — сказал я. — Он опять вылез из ямы и забрал с собой тетю.

Дядя Костя споткнулся, будто кто-то подставил ему ножку.

— Это ты точно знаешь?

— Точнее и быть не может. Он привез корзину яблок и апельсинов. Потом все пили шампанское.

Дядя сел на скамейку и обхватил голову руками. Он долго молчал.

— Она мне ничего не оставила? — спросил он.

— Ничего.

— Может быть, какой-нибудь клочок бумаги?-

— Она только оставила комбинезон.

— Мне?

— Нет, просто забыла его взять. Помните, красивый такой, с карманами до колен.

Дядя закрыл лицо. Он сидел согнувшись на скамейке. Мне стало его жалко, и я сказал:

— Она и палатки поставить бы не сумела. Дядя молчал.

— Если бы я был большим, я бы обязательно поехал с вами.

Дядя отнял руки от лица и прижал меня к своей негнущейся куртке. Потом он встал и сказал:

— Спасибо, Петя. До свидания..

— Постойте, одну минуточку…

Я подлез под веранду и вынул оттуда коробочку.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал я.

Дядя открыл коробочку. В ней лежал светляк. Он лежал на спине. Он сильно усох за ночь.

— Он умер, — сказал дядя.

— Может, он спит?

— Нет, он уже не проснется.

— Найти вам другого светляка?

— Нет, Петя. Больше не нужно. И этого было вполне достаточно.

— Мы больше никогда не увидимся? — спросил я.

— Не горюй, парень. С тобой увидимся. Расти большой!

Он вышел за калитку. Он сел за руль, и мотоцикл — та-та-та — обстрелял нашу дачу.

Скоро мотоцикл вылетел на дорогу, туда, где железные великаны широко шагали на трех ногах до самой Волги.

Товарищ Рыжкин — наш сосед по даче. Он для нас совсем чужой человек. Мама не может залезть к нему в душу. И она не знает, что в ней творится. Чужая душа — потемки. А папа знает. Он всегда смеется над Рыжкиным.

Ох, этот Рыжкин! Уж очень он тихий и бледный и весь какой-то приплюснутый. Голова у него совсем ушла в плечи, будто на нее поставили большую тяжесть и забыли снять. Мама думает, что это от. того, что его маленький сын погиб во время бомбежки, А папа говорит, что у него просто короткая шея.

Так вот однажды мы сидели на веранде — г-. я, мама, Лялька, тетя Настя, этот Рыжкин и его дочка Варенька — и перебирали грибы. Мы не заметили, как открылась калитка и во двор вошел папа с длинноногим молодым человеком в узеньких брючках. Они несли радиоприемник. Молодой человек был рыжий, и его лицо было покрыто веснушками — маленькими, средними и совсем большими, как блин. Они внесли приемник на веранду, и папа хотел дать молодому человеку три рубля, но тот замотал головой и сказал, что денег ему не нужно. Папа ответил, что деньги нужны всем и нечего кочевряжиться, но молодой человек еще немного потог^ался и пошел на улицу.

— Странно, — сказала мама.

— Что странно? — спросила Лялька.

— А то странно, что он не взял денег.

— Я и сам удивляюсь, — ответил папа.

— Видимо, подноска тяжестей не его профессия, — сказал Рыжкин;

— Зачем же он таскался: по такой жаре три километра с чужим приемником?

— Из альтруизма, — сказал Рыжкин.

— Что такое альтруизм? — спросил я.

— А черт его знает! — рассердился папа. — Вечно ты лезешь со своими дурацкими вопросами!

— Может быть, он в самом деле без всяких задних мыслей хотел помочь вам? — . сказал Рыжкин.

— А кто он такой, чтобы помогать мне: сват, брат или подчиненный подхалим?

— Ну, просто так, — сказал Рыжкин.

— Просто так и муха не садится на варенье, — ответил папа. — Просто так на свете ничего не бывает.

— Нет, определенно эта история начинает мне не нравиться, — сказала мама.

— Точно такая же история, — отозвалась тетя Настя, — произошла с заслуженной артисткой Да-лецкой. К ней пришел симпатичный молодой человек и назвал себя монтером «Мосгаза». Он проверил плиту на кухне, и Далецкая хотела ему дать пятерт ку «Но он гордо отказался: дескать, чаевые оскорбляют его человеческое достоинство. Деликатная старушка страшно сконфузилась и начала извиняться и просить великодушно простить ей пережитки прошлого. Она пригласила его в столовую, чтобы, вместо пяти рублей подарить фотокарточку, где она в молодости была изображена в роли мадам Сан-Жен…

Молодой человек вошел в столовую и вдруг потянул носом и сказал, что в комнате пахнет газом. И он попросил дать ему чистую бутылку, чтобы взять в нее пробу воздуха. Пока Далецкая мыла на кухне бутылку, молодой человек обчистил полкомнаты, унес целый тюк с вещами, но фотокарточку с мадам Сан-Жен почему-то не взял…

— Хорошая у нас молодежь, нечего сказать, — вздохнула мама.

— Откуда вы узнаете такие истории? — спросила Лялька у тети Насти.

— Какие «такие»? — удивилась тетя.

— Вы всегда рассказываете про нечестных людей, будто на свете живут одни жулики.

— Я клеветник. Я клевещу на нашу действительность, — обиделась тетя.

— Вот-вот, — сказал папа. — Она сейчас, Настя, начнет тебя перевоспитывать.

— Она всех перевоспитывает.

— Она всех учит, — сказал папа. — Она ведь теперь все знает. Она скоро будет механизатором.

Лялька ничего не ответила, а папа продолжал:

— Все же меня волнует, что этот длинноногий молодой человек не взял денег. Как бы он не оказался первой ласточкой.

— Не пугай меня, — сказала мама.

— А я не пугаю, — ответил папа.

— Не хватает еще, чтобы нас обчистили!

В этот день мы легли спать в комнате. На веранде осталась одна Лялька. Мама всю ночь ворочалась в постели. Ей казалось, что молодой человек открывает ставни. Она будила папу. И папа каждый раз подползал к окну, держа в зубах железный шкворень. Он был похож на пирата, которого я видел в кино. Только у того был не шкворень, Ъ кинжал, и он вместо трусов носил грлубые шелковые шаровары.

Утром мама встала с головной болью. Папа, не выспавшись, поехал на работу. Так продолжалось несколько дней. Все понемногу начали забывать ijpo молодого человека. Мама уже хотела перебраться на веранду, но пришла, тетя Настя и сказала, что она снова видела этого веснушчатого типа. Он упорно прохаживался возле дачи.

Папа опять взялся за шкворень. Но мама сказала, что это не оружие. Лучше купить двустволку. Тут папа вспомнил про собаку. Можно достать замечательную собаку. Ее даст бухгалтер Ноздрачев. Он уезжает в дом отдыха, и ему не на кого оставить овчарку. Мама сказала, что она терпеть не может собак, но теперь выхода нет.

В воскресенье Ноздрачев привез Кинга — высокого, худого черно-желтого пса. Морда у Кинга была добрая и умная, только задние ноги немного кривые, и ходил он раскорячившись, не совсем красиво. Ноздрачев сказал, что он так ходит потому, что в детстве ему не остригли на задних лапах когтей и они здорово отросли, и теперь ему трудно ходить красиво. Папа ответил, что ему плевать на красоту. Важно, какой он сторож. Ноздрачев только улыбнулся и вынул из кармана паспорт Кинга. Там было написано, что Кинг, сын Репса и Норы, восточноевропейская овчарка.

Папин бухгалтер пробыл у нас весь день и все рассказывал, как надо кормить овчарку, и что ей ни в коем случае нельзя давать утиные, куриные и другие птичьи кости, и что из круп она больше врего любит перловку, а из фруктов — сливы. Поздно вечером Ноздрачев уехал. Мама думала, что собака будет всю ночь метаться по даче, выть и искать хозяина, но не тут-то было. Кинг съел целую кастрюлю супа и сразу же завалился спать. Через минуту он уже так храпел, что стекла дрожали.

— У меня создается впечатление, — сказала мама, — что в комнате спит пьяный извозчик.

— Его надо разбудить, — предложил папа.

— Не делай этого! — испугалась мама. — Спросонья он может кинуться на тебя.

Мама всю ночь не сомкнула глаз. Зато Кинг хорошо выспался. Утром он встал позже всех. Он снова запросто съел кастрюлю супа, прогнал со двора кошку и облаял проезжавший мимо автомобиль.

— Это мне начинает нравиться, — сказал папа. — Он уже почувствовал себя хозяином. Он будет хорошим сторожем.

Через несколько дней мы перебрались на веран. ду. Мы опять стали забывать про молодого человека. Кинг целыми днями носился по двору, и стоило кому-нибудь появиться на улице, как он со всех ног бежал к забору и поднимал жуткий лай.

— Определенно на него можно положиться, — . сказал папа. — Прав был Ноздрачев. Пес знает свои обязанности. Он не даром ест свой суп. Он не жалеет глотки. Его надо премировать за бдительность!

Мама взяла позавчерашнюю котлету и пошла угощать Кинга. В это время на улице показался долговязый молодой человек. Он шел не спеша, поглядывая исподтишка на наш двор. У Кинга шерсть на спине встала дыбом, и он бросился к забору. Он залаял изо всех своих собачьих сил. Молодой чело. век остановился и ласково сказал:

— Фу! Нельзя, дурень!

Кинг сразу же закрыл пасть и завертел хвостом, будто перед ним стояли папа Репд^и мама Нора.

Молодой человек просунул руку в щель забора и ^почесал у Кинга за ухом.

— На место! — не своим голосом закричал папа.

Но Кинг и ухом не повел. Он побежал следом за веснушчатым молодым человеком, тыкался мордой, в забор, чтобы тот почесал его.

— Боже мой, вы видели что-нибудь подобное?! — простонала мама. ^

— Все ясно, — сказал папа. — Подлец Ноздрачев втер нам очки. Собака только по паспорту овчарка. Вот вам еще одно доказательство, что нельзя слепо доверять любой бумаге.

— Что же теперь будет? — спросила мама.

— Ничего особенного. Если заберутся воры, Кинг поможет им вытащить вещи.

И мы снова перебрались с веранды в комнату. А молодой человек чаще и чаще показывался на нашей улице. Мамины нервы сильно натянулись, и она сказала, что они не выдержат, если мы не узнаем, кто этот молодой человек. И Рыжкин узнал.

— Оказывается, этот юноша живет неподалеку от нас. Его фамилия Рукавишников. Он сын тренера по велосипеду.

— Хорошее занятие для человека — всю жизнь крутить педали, — сказал папа.

— Вот он и воспитал сынка, — сказала мама.-^ Сразу видно, что молодой человек из тех, кто надевает голубой пиджак и идет в ресторан танцевать «мамбу». Типичная плесень. Такой обчистит дачу родного отца и глазом не моргнет.

— Ну, это уже слишком, — сказал Рыжкин.

— А вы читайте фельетоны, — посоветовала мама.

— Моя старуха, — сказал папа, — не читает передовиц и отчетов о пленарных заседаниях Генеральной Ассамблеи, но фельетоны о плесени, будьте покойны, она читает от строки до строки.

Лялька пожала плечами и начала смотреть в окно.

— Это протест, — кивнул в ее сторону папа. — Это молчаливый протест.

— Его внутренний облик для меня примерно ясен, — сказала мама. — Мне незачем теперь залезать с фонарем в его душу. Короче говоря, надо пойти в милицию и рассказать о том, что этот молодой человек слишком заинтересовался нашей дачей.

Папа пошел в милицию. Очень скоро он вернулся оттуда. Он был в не слишком хорошем настроении.

— Ну, что сказал участковый? — спросила мама. — Ничего. Его это мало интересует.

— Понятно, — сказала мама. — Если ты сойдешь о задней площадки, милиция тут как тут. Если старуха начнет переходить улицу не в том месте, они начинают свистеть, как сумасшедшие. А вот предупредить преступление не их дело!

С этого дня мама начала еще больше волноваться. Дача ей опротивела. И Кинг ей опротивел. Папа отдал его Ноздрачеву. Мы начали потихоньку перевозить свои вещи в Москву.

Когда осталось совсем мало вещей, пришел папа и сказал:

— Угадай, с кем я встретил на улице сына тренера Рукавишникова? Никогда не угадаешь!

— С участковым милиционером?

— Хуже. С Лялькой!

Мама схватилась за сердце и сказала:

— Я так и предполагала.

— Ничего ты не предполагала, — ответил папа.

— Может быть, он не такая уж плесень, — сказала мама.

— Что же ты раньше не была такой умной? — рассердился папа. — Зачем мы перевозили вещи?

Мама ничего не ответила. Она не любит ссориться с папой. Недаром у нее золотой характер. Она тихонько взяла газету и начала вслух витать про пленарное заседание Генеральной Ассамблеи.

После того как увезли Кинга, самую настоящую овчарку, мы остались совсем без собаки. А вокруг нас, на дачах, жили дворняги, бульдоги, эрдельтерьеры и был один водолаз, толстый как медведь. Водолаз имел три медали, и, хозяин носил их за ним в коробочке и всем показывал, если спросить. Только у нас не было даже простой Жучки, будто мы не люди. Я попросил папу купить собаку.

— Еслц ты думаешь, что мне некуда девать деньги, — сказал папа, — то ты глубоко ошибаешься. С деньгами у нас туго. Вот когда я достану печатный станок и начну печатать на нем сторублевки, тогда ты купишь себе собаку.

— А когда ты достанешь печатный станок? — спросил я.

— Не морочь ребенку голову, — вмешалась мама. — Папа шутит. Просто у нас есть расходы, поважнее. Тебе, например, нужно купить демисезонное пальто.

— Я не стиляга, — сказал я. — Буду ходить в старом.

— Ради собаки он готов ходить как оборванец, — отозвался папа.

— Как наш сосед Рыжкин, — добавила мама.

— Как люмпен-пролетарий, — сказал папа.

— За собаку он готов жизнь отдать, — вставила мама.

— Собака для него дороже родителей! — вдруг закричал папа.

Я ничего не ответил. Папе нельзя отвечать, если он кричит. Мама тоже немного помолчала, а потом сказала:

— От собак бывают разные болезни.

— Парша, — сказал папа.

— Стригущий лишай! — добавила мама.

Больше они не могли придумать никаких болезней. Я лёг на диван, закрыл глаза и вспомнил, что собака друг человека. Я сам Читал про это в учебнике. Быть может, папа не знает об этом? Я встал о дивана и сказал:

— Между прочим, собака — друг человека.

— Это для меня большая новость, — ^ответила мама.

— Прибереги это сообщение для Академии наук, — сказал папа.

Я вышел во двор совсем расстроенный. Все мальчики имеют собак, и никто не болеет стригущим лишаем. Только я должен обязательно заболеть. Я сел на пенек, чтобы задуматься, как вдруг увидел худого и высокого, как, каланча, щенка. Он сидел на задних лапах й смотрел, как дятел долбит сосну. Шерсть у него была гладкая, черная, а мор^а четырехугольная, похожая на лопату. Если бы не шерсть, я бы побожился, что это эрдельтерьер. Я посмотрел кругом: нигде не было видно его хозяина. Я свистнул, и щенок подбежал ко мне и начал ласкаться, будто мы сто лет знакомы. Честное слово, я не вру, он начал прыгать вокруг моей ноги, и хватать зубами за штанину, и рычать, но не я самом деле, а в шутку.

Я никогда не видел такого веселого щенка. Мы играли целый час, и когда я сел, чтобы немного передохнуть, он поставил мне на колени свои лапы и заглянул в глаза. Тут я не выдержал и поцеловал его прямо в морду и — будь что будет — пошел к папе.

— Идите за мной, и вы увидите одно чудо, — «сказал я.

Папа и мама вышли на веранду. Щенок подбежал к ним и начал так махать хвостом, что у него чуть зад не отвалился.

— Он бешеный, — сказала мама.

— Не будь мнительной, — улыбнулся папа. — . У бешеных течет изо рта слюна.

— Тогда он просто заразный, — сказала мама,

— Пошел вон! — крикнул папа и топнул ногой.

— Папочка, милый, дорогой, не гони его, — начал просить я. — Он ведь пришел к нам бесплатно.

Папа посмотрел на маму и спросил:

— Какая будет резолюция руководства? Мама посмотрела на меня и сказала!

— Пусть живет во дворе. И чтобы его ноги не было в комнате.

— Уточним, — сказал папа, — лапы!

— Ну, лапы, — ответила мама.

Щенок остался у нас. Он себе устроил домик под верандой у нашего соседа Рыжкина. Он не выбрал себе место под нашей верандой, наверное чтобы не раздражать маму.

Утром я проснулся раньше всех и вышел во двор. Щенок уже поджидал меня.

— Милый, — сказал я. — Ми. дый друг человека, как ты спал ночью?

К нам подошел сосед Рыжкин. Он постоял немного около меня и сказал:

— А ведь щенок не давал мне спать всю ночь!

— А что он делал? — спросил я.

— Он лаял, — ответил Рыжкин.

— А что, по-вашему, должна делать ночью собака? — спросил папа, выходя на веранду. — Считать на арифмометре? Читать романы?

Мой остроумный папка всегда скажет такое, отчего можно умереть со смеха. Я тихонько засмеялся в кулак, а Рыжкин немного покраснел и запинаясь сказал:

— Это… ваш щенок?

— Де-факто или де-юре? — спросил папа.

— Ну, де-факто.

— Де-факто он мой, — сказал папа. — Но это не имеет значения. Я заступаюсь за него потому, что я гуманист.

— От бездомных собак лучше избавляться, — тихо сказал Рыжкин.

— Уничтожить животное мы не позволим, — ответил папа. — Иди сюда, цуцик!

Щенок подкатился к папе, лег на спину и задрал лапы кверху.

— Живи! — сказал папа. — Д^гши озоном и не бегай по газонам!

Рыжкин ушел.

— Инцидент исчерпан, — весело сказал папа и пошел бриться.

Вечером к нам приехала тетя Настя. Ей тоже понравился щенок. Папа рассказал ей про Рыжкина.

— Неужели этот тихоня запротестовал? — удивилась тетя.

— С этими тихонями надо держать ухо востро! — ответил папа.

— Я знаю один интересный случай про тихоню, — сказала тетя и, не дожидаясь, пока ее попросят, начала рассказывать: — В нашем дворе жил некто Пентюхов. Он работал в городской детской игротеке всего за полставки. Это был солидный мужчина с брюшком и бородкой, как у художника Ван-Дейка. До поздней осени он ходил в динамовской майке и сатиновых тренировочных шароварах. Он говорил, что лучше одеваться ему не позволяет бюджет, но на это ему наплевать. Он любит детей, свою скромную работу. Именно это дает ему моральное равновесие, которое так необходимо любому интеллигентному человеку. Каково же было наше удивление, когда мы неожиданно узнали, что Пентюхов кандидат биологических наук и поступил он в игротеку не для равновесия, а из-за того, что не хотел поехать работать на звероферму. И еще выяснилось, что он живет с семьей не на полставки, а на деньги матери, которые она выручила от продажи дачи.

Вот эти деньги не давали Пентюхову покоя. Он все боялся, что они могут обесцениться. Этой мыслью он поделился с одним дошлым стариком. «Посоветуйте, — попросил он, — как лучше сохранить свои сбережения». Старик подумал и сказал: «Деньги надо вкладывать в вечные ценности». — «Что вы называете вечными ценностями?» — спросил Пентюхов. «Бобров», — ответил старик. Пентюхов немного удивился, а старик сказал: «Бобры были ценностью при Василии Темном и Малюте Скуратове, при Екатерине Медичи и Екатерине Второй. Купите две дюжины бобровых воротников и спите спокойно. Кстати, у меня есть один знакомый скорняк, некто Потапенко, — кристальной честности человек, он вам устроит эту покупку».

Короче говоря, Пентюхов пошел к скорняку и ку-'пил у него двадцать воротников. «Обратите внимание на эту проседь, — сказал скорняк, заворачивая покупку. — Ей цены нет. Такая сказочная проседь бывает только у самого дорогого камчатского бобра. Теперь вам остается только заложить эти шкурки в мешок и засыпать их нафталином и не вынимать их годика два. Проседь еще больше созреет и закрепится. Потом можете их смело вынуть из мешка, и, как говорится, при любой общественной формации вы получите за них денег больше, чем заплатили, потому что людей на нашей планете становится все больше, а бобров меньше!»

Пентюхову понравился философ-скорняк, и он, довольный, унес шкурки. Он заложил их в мешок, засыпал нафталином и спрятал под диван. Через год он не утерпел и вынул их. Шкурки заметно побелели. Он взял один воротник и пошел в скорняжную мастерскую. «Как вы думаете, — спросил Пентюхов у заведующего, — не слишком ли поседел за год этот камчатский бобер?» — «Это такой же камчатский бобер — ответил заведующий, — как я малайский леопард. Это скорняцкая липа. Я узнаю работу старого афериста Потапенко, который недавно умер от прободения слепой кишки». Тут Пентюхов почувствовал, что он поседел сильнее своих лжебобров. Тетя Настя начала пить чай, а папа сказал:

— Возможно, что и наш лауреат Рыжкин такой же тип.

— За что он получил лауреатство? — спросила тетя.

— За зайца, — ответил папа. — Он сконструировал зайца, который хлопает ушами, если пожмешь ему лапу. Он получил за него третью премию на конкурсе игрушек.

— Зайцы — его специальность? — 'рассмеялась тетя.

— Раньше он был инженером, — ответил папа. — А теперь стал конструктором игрушек. Он говорит, что на прежней работе он получал вдвое больше денег. А теперь решил бескорыстно отдать свой конструкторский талант детям, чтобы доставлять им радость!

— Кто знает, — задумчиво сказала тетя, — возможно, он действительно хочет, чтобы наши дети имели красивые и веселые игрушки?

— Ох, не верю я в это дело, — сказал папа. — Не верю я в этих Рыжкиных, которые ради чужих детей готовы ходить в бумажных брюках и тапочках на резиновом ходу. Не верю я в этих бессребреников!

Я тоже не верил, — в Рыжкина и не подпускал к нему щенка. А щенок все рос и рос и уже начал кидаться на чужих. Папа говорил, что это хорошо. Пусть кидается. Пусть лает. Пусть лает, а ветер носит. Все будут знать, что у нас злая собака. Однажды он кинулся на почтальоншу и порвал ей чулок. Она пожаловалась на нас в милицию. Пришел участковый.

— Почему у вас не написано, что во дворе злая собака? — спросил он.

— Она не собака, — ответил папа.

— А кто она?

— Она — щенок. 4

— Но она кусается, как настоящая собака, и вам придется платить штраф.

166

— Почему мне? — спросил папа;— Если я начну платить штрафы за всех собак Подмосковья, мне зарплаты не хватит!

— Это ваша собака? — спросил участковый.

— Де-факто или де-юре? — То есть как де-факто?

— А так, — ответил папа.

— Не засоряйте мне мозги, — сказал участковый. — Ваша она или не ваша?

— В каком смысле? — спросил папа. — Юридически или номинально? "

— Номинально, максимально! — рассердился участковый. — Что вы петли вяжете?

Соседи, мама и тетя Настя молчали.

— Что ж, если собака ничья, — сказал участковый, — придется ее взять.

— Папочка, ты же знаешь, чья это собака! — закричал я. — Это моя собака! Ну, скажи ему, что это моя собака!

— Слушайте его, — сказал папа. — Собак со всей округи он считает своими!

— Что же делать? — спросил участковый. — За-' бирать? Или будете платить штраф?

— Юридически она не наша, — опять начал папа. — Но номинально…

Участковый вздохнул и взял щенка за поводок. Щенок сдуру завертел хвостом и даже лизнул участковому руку. Сердце у меня застучало, будто я два часа бежал за поездом.

— Папочка, что же ты смотришь? — заплакал я. — Ее же сейчас уведут. Мы ее больше не увидим. Папочка, она же друг человека!

Папа отодвинулся от меня. Участковый пошел к калитке. Я лег животом на траву.

— Постойте! — вдруг крикнул Рыжкин. — Я плачу штраф!

— Надо было сразу сказать, что собака ваша, — рассердился участковый. — Видите, как мальчонка убирается!

— Виноват, — отозвался Рыжкин.

— И купите ей намордник, чтобы народ не кусала.

— Будет исполнено, — сказал Рыжкин.

Участковый получил деньги и ушел. Рыжкин ничего не сказал и, еще больше втянув голову в плечи, пошел к себе.

— Ну, вставай! — сказал папа. — Нечего устраивать трагедии.

Мы пошли в комнату. Вечером мама испекла в «чуде» торт. Мы сидели за столом и кушали, его. Под моим стулом лежала моя собака — мой друг, друг человека,

— Просто. смех меня разбирает, — сказал папа, — когда я вспомню про этого тихоню Рыжкина. Здорово он напоролся на штраф.

— Не будем говорить на эту тему, — попросила мама.

— Ах, этот Рыжкин! — продолжал папа. — Теперь я верю, что он живет на зарплату, на свои семьсот карбованцев. Такой человек способен бросить хорошую службу, чтобы получить моральное равновесие. Вот так, как сегодня утром, ему ударила вожжа под хвост, и он бросил службу и начал делать своих з&йцев!

Мама встала со стула и пошла в кухню.

— И все же не люблю я этих людей, — сердито сказал папа. — Не люблю этих благородных тихонь. Меня воротит от них… Ты, сыночек, держись от них подальше…

— Я буду держаться подальше, — сказал я и подумал, как хорошо, что с нами на даче живет этот тип в бумажных штанах и тапочках на резиновом ходу, этот тихоня Рыжкин!

Вечером нам принесли «Вечёрку». Папа, как всегда, стал читать ее вслух. Он читал о том, как один управдом не чинил крышу, и о том, что наступила осень и как осенью хорошо в лесу. Мы узнали, какие птички уже улетели и какие остались и какая погода была в этом лесу семьдесят лет назад.

Мама попросила, чтобы папа прочел что-нибудь про искусство.

Папа прочел:

— «Закончился Международный конкурс пианистов. Первое место на конкурсе занял советский музыкант Владимир Ашкенази, второе место — американец Джон Браунинг, третье — поляк Чайковский».

— Я так и знала, что наш пианист возьмет первое место, — сказав мама.

— Теперь они дадут заключительный концерт, — отозвалась тетя Настя, — и их примет премьер-министр.

Много ты знаешь! — сказал папа. — Их примет королева!

Мама согласилась с папой и добавила:

Я не завистливая. Я не завидую тем, у кого мужья большие начальники. Мне не нужна большая заработная плата и большая квартира. Но я завидую родителям, чьи дети — лауреаты!

— Можешь быть спокойна, — улыбнулся папа, — наш Петя не будет лауреатом!

— Как знать! — заговорила тетя Настя. — Все дело в склонности и способностях. Ты помнишь Евгению Михайловну? Через два года после замужества она родила близнецов. Один близнец оказался старше другого на год…

— Позволь, — рассмеялся папа, — как же так? Близнец и вдруг старше на год?

— Очень просто: один родился без четверти двенадцать тридцать первого декабря тысяча девятьсот двадцать девятого года, второй — на двадцать пять минут позже, уже в тысяча девятьсот тридцатом году. Младший, Гришенька, был хилый, сопливый мальчишка. Вечно он болел, плохо учился и только целыми днями рисовал где попало: в тетрадях, на обоях и даже на тротуаре. Однажды домоуправление выкрасило к Первому мая забор, и Гришенька нарисовал на нем целую картину. Управдом устроил Евгении Михайловне жуткий скандал. Ей пришлось нанять маляров и за свой счет заново покрасить забор. Гришеньке за это сильно досталось.

Папа поерзал на стуле и сказал:

— Нельзя ли покороче? Так можно рассказывать до утра.

— Короче говоря, — продолжала тетя, — школа, где учился Гришенька, послала его рисунки на конкурс, не то в Калькутту, не то в Бомбей, и он полу-. чил третью премию. С тех пор пошло и пошло! Сейчас он уже известный художник, ему дали квартиру на улице Левитана, и Евгения Михайловна всем рассказывает, как она воспитала мастера кисти… Так что все дело в склонности…

Мама посмотрела на меня и сказала:

— Я думаю, что у Пети есть большая склонность к музыке.

— Возможно, но как это проверить? — спросил папа.

— Надо пригласить преподавателя из школы для музыкально одаренных детей, — сказала тетя Настя. — Он послушает Петю и в два счета скажет, стоит ли игра свеч.

— Моя игра ничего не стоит! — сказал я.

— Это он боится, что его заставят учиться музыке, — улыбнулась мама.

— Да-а, у меня и так перегрузка! Даже в газетах об этом пишут!

— Слыхали, какой шибко грамотный! — сказал папа. — Вместо того чтобы готовить уроки, он читает периодическую литературу. Нет, братец, преподавателя мы все-таки пригласим. Весь вопрос в том, сколько такой музыкальный тип возьмет за консультацию.

— Он ничего не возьмет, — ответила тетя Настя. — Он еще тебе приплатит. Знаешь, как они ищут одаренных детей!

— Я уверена, что Петя одаренный, — сказала мама. — У моего покойного папы был абсолютный слух.

Прошло три дня. Я думал, что мама забыла о моей одаренности. Но она не забыла. Она вызвала из музыкальной школы учителя. Он был невысокого роста, худенький, вдвое меньше моего папы. На нем был очень красивый серый костюм и серый бантик вместо галстука. Папа сказал, что по такому бантику можно всегда узнать, артистов. Хозяйственник никогда не наденет бантика, если он не сумасшедший. Артист из музыкальной школы поцеловал маме руку и поздоровался с нами. Мы немного поговорили, и он сел за пианино: Тут мама начала извиняться, что пианино не в порядке, в него как-то залетела моль и скушала сукно на молоточках. Теперь оно, наверно, издает неправильные звуки. Но учитель сказал, что нам много играть не придется. Он только проверит мой слух. Он ударит по клавишам, а я должен буду повторить ноту. Учитель ударил. Пианино зашипело, как кошка, когда ей наступят на хвост. Тут мама вспомнила, что она забыла вынуть облигации, которые мы заложили туда, когда уезжали летом на дачу. Папа вынул облигации, и пианино заиграло. Учитель начал пробовать мой слух. Он ударил по клавишам, а я тянул следом: «А-аа, а-ааа…» Папа и мама сидели как неживые и смотрели мне в рот.

— М-да, до абсолютного слуха ему далеко, — сказал учитель и попросил меня спеть песенку.

— Какую песенку? — спросил я. — Я совсем не умею петь!

— Ну-ну, не выдумывай! — быстро проговорила мама. — Ты прекрасно поешь!

— Не выкомаривайся, когда тебя просят, — сказал папа.

— Можно, я спою «Аи, джан»? — спросил я.

— Это еще что за «Аи, джан»? — удивился учитель.

— Это то, что всегда поет по радио Канделаки: «Если бочка без вина, рассыхается до дна, аи, джан!»

— Не надо вина и бочки, — сказал учитель. — Спой какую-нибудь детскую песенку.

Я спел. Учитель сказал, что я хороший мальчик, но у меня нет особых музыкальных способностей. Во всяком случае, в музыкальную школу меня не примут.

Вот это здорово! Я не одаренный! Я так обрадовался, что чуть не начал танцевать! Не хватало мне еще быть одарённым! Я знаю одного такого одаренного. Он живет в нашем дворе. Он никогда не играет с нами, не бегает, не прыгает, не ездит на стадион. Ножки у него тонкие, как вязальные спицы моей бабушки. Он такой слабый, что каждый может побороть его одним пальцем. Однажды мы поставили его в ворота кипером, и он сразу пропустил шесть мячей. С тех пор этому одаренному никто руки не подает. И он сам ужасно мучается.

— Другим людям, — говорит он, — везет: они падают с лестницы и ломают себе руки, а я не могу вывихнуть палец, чтобы не играть на рояле.

Теперь вы понимаете, почему я обрадовался? Но радовался я потихоньку. Ведь папа и мама были очень расстроены.

— Этот тип с бантиком явно схалтурил, — сказал папа. — Он слушал Петю краем уха. И в этом нет ничего удивительного. Ему, наверно, надо побывать сегодня еще в тридцати квартирах. Вот он и выполняет норму, слушает и только думает о том, как бы поскорее побежать по другому вызову.

— Определенно он слушал краем уха, — согласилась мама. — Я уверена, что Петя хорошо бы учился в музыкальной школе!

— А кто в этом сомневается? — сказал папа. — Ты думаешь, там учатся одни гении? Как бы не так! Там найдешь таких, из которых палкой не выбьешь ни одной ноты. Важно иметь знакомство. Надо найти туда ход — и все будет в порядке!

И папа начал искать ход. Но не такой ход, где все ходят, а такой, где мало ходят. Папа долго его искал, и я подумал, что он ничего не найдет. Но однажды он пришел и сказал:

— Дело на мази! Завтра меня примет директор музыкальной школы.

— Как это тебе удалось? — обрадовалась мама.

— О, это длинная история! У нашего Карнаухова есть зять, у зятя — племянник, и вот жена этого племянника обучает там детей игре на арфе или на каком-то другом допотопном инструменте. Она все и устроила…

— Да, что бы там ни писали газеты, — задумчиво сказала мама, — а знакомство — великое дело!

На следующий день я не пошел в школу. Мама послала меня в парикмахерскую. Потом она начала меня мыть и скрести, будто я должен был прийти к директору голым. На меня надели вельветовую курточку и какой-то девчоночий бант, и я вовсе стал похож на чучело гороховое.

Директор школы был высокий худой старик, и ходил он прямо, будто к его спине привязали доску. На носу у него качались очки. Даже не очки, а какие-то два стеклышка, а между ними защипка. Очки все время сползали с его носа, и я боялся, что они вот-вот упадут.

Директор посадил папу в кресло, а меня подозвал к пианино. Мне опять пришлось петь. Когда я пере^ стал петь, он сказал папе, что я чудесный парень, но музыканта из меня все-таки не получится. Папа стал просить, чтобы меня взяли в школу, и говорить, что все люди должны помогать друг другу. Папа может помочь директору. Вот в школе идет ремонт, и нет кровельного железа. Папа достанет железо. Директор сказал, что ему не нужно кровельное железо. Тогда папа спросил, что ему нужнр. Тут директор страшно рассердился и начал бегать по комнате, и размахивать своими длинными руками, и кричать, что ему ничего не нужно. Ему только нужно, чтобы папа поскорее вышел из комнаты. Директор так раскричался, что очки у него соскочили с носа, упали на пол и разбились. Я так и знал, что они упадут. Я бросился собирать стеклышки, чтобы отдать их директору, но папа взял меня за руку, и мы вышли из комнаты.

Всю дорогу папа ругался и говорил, что из-за меня у него одни неприятности. Мама выдумывает какие-то глупости про лауреатов, а папа ее слушается. Директор прав! Никогда из меня не получится известного музыканта! Дай бог, чтобы я окончил школу! И на том спасибо!

Когда мы пришли домой, мама сразу увидела, что я опять не одаренный.

Она села на диван и заплакала. Уж очень ей хотелось, чтобы я стал знаменитым артистом.

Теперь, когда папа берет «Вечернюю Москву», он никогда не читает вслух про искусство, про конкурсы и про то, кого из музыкантов принимала королева.

Мама говорит, что несчастья никогда не приходят в одиночку. Они ходят друг за другом, Как гуси по дороге. Сначала к нам пришло одно несчастье: папе дали маленькую работу вместо большой. И на этой маленькой работе приходится много работать. А когда папа был на большой работе, он работал совсем мало.

Потом пришло еще одно несчастье 1 моя сестра Лялька окончила институт.

Мама давно боялась, что она окончит институт.

— Я с ужасом жду этого дня, — говорила мама. — Я этого не переживу.

— Переживешь! — смеялся папа.

И мама пережила. Она только страшно испугалась, когда Лялька пришла и сказала, что ее уже распределили.

— Куда? — спросила мама.

— В Уфу!

— Я так и знала, что тебя похоронят в глуши! У мамы задрожали губы и кончик носа стал

совсем красный.

Значит, Ляльку похоронят в глуши. Мне сразу стало ее жалко. Я люблю Ляльку. Она хорошая сестра. Правда, не всегда она бывает хорошей. Утром, когда Лялька опаздывает в институт, она становится злой как черт. Вечером она не такая злая. И она делается совсем доброй, когда приходит Володя-длинный, баскетболист, тот самый Володя Рукавишников, про которого мама думала, что он плесень. Лялька говорит, что он ей безразличен. Она чихать на него хотела. Поэтому, когда Володя приходит, она становится веселой, вызывает меня в свою комнату, обнимает за плечи, дает билеты на каток. Она говорит Володе, что я хороший парень. А Володя-длинный отвечает, что таких мальчиков он никогда не видел и, наверное, не увидит до самой своей смерти. И Лялька смеется…

И вот такую сестру мы скоро похороним. Мне стало жалко Ляльку. Я очень разволновался. Мама тоже разволновалась и попросила лекарство для сердца. Тут я вышел на кухню. ^

Дедушка Бедросов, как всегда, возился у плиты. Он любит варить обед. На нем был фартук в клеточку. Этот фартук сшила себе его жена, Евгения Николаевна. Она была толще дедушки, поэтому фартук висел на нем, как сарафан на палке.

Бедросов держал в руках большую кишку и запихивал в нее гречневую кашу.

— Что нос повесил, джигит? — спросил меня Бедросов. — Никак ты схлопотал двойку?

— Не схлопотал… Мы скоро Ляльку похороним… Бедросов так испугался, что кишка у него упала на пол и из нее вывалилась каша.

— Ты что, сдурел? — рассердился он.

— Нет, не сдурел.

— Такая здоровая девка — и вдруг помрет!

— Еще как помрет, — сказал я. — Ее похоронят в глуши.

— В какой глуши?

Я все рассказал старику. Он еще больше рассердился и начал кричать, что мой папа не в столицах родился, а в Воронежской области, а мама — в Пяти-хатке. И они там жили и не померли в глуши, а вот их дочь должна обязательно помереть! Дедушка заговорил быстро-быстро, и слова у него вылетали как пули и наскакивали друг на друга, так что уж ничего нельзя было понять.

Я вернулся в комнату. Пришел с работы папа. Мы сели обедать. Никто ничего не ел, все ковыряли, как говорит мама, вилками в тарелках.

Папа уже не смеялся над мамой, он сказал, что надо спасать Ляльку.

— Может быть, достать справку, что она больна? — спросила мама.

— Болезни не ее козыри, — ответил папа. — Каждый, кто на нее посмотрит, скажет, что она может кидаться гирями в цирке.

Лялька сидела красная и злая.

— Я слыхала, — сказала мама, — что замужних не посылают.

— Еще как посылают!

— А если муж живет в Москве?

— Тогда не посылают!

— Володя-длинный, кажется, холостой? — спросила мама.

— Баскетболистов и велосипедистов нам не надо! — пробурчал папа. — Проживем без них!

Потом все замолчали. Папа лёг на диван и начал читать про Кортина д'Ампеццо.

— «Наша спортивная делегация, — читал папа, — живет в высокогорном отеле «Тре Крочи», находящемся в двадцати минутах езды на автомобиле от Кортина д'Ампеццо. Это комфортабельная гостиница, из окон которой открывается чудесный вид…»

— Как ты можешь думать сейчас про Ампеццо! — заплакала мама. Папа отложил газету и сказал, что не надо плакать. Лялька сама по себе, Ампеццо сама по себе. Не все еще потеряно. Можно еще поговорить с Геной Смузиковым.

— Это еще что за Смузиков? — удивилась мама.

— Он работает у нас в конторе. Хороший такой хлопец.

Мама всегда говорила, что папа умеет быстро разгадывать людей. Другому, чтобы узнать человека, надо сесть с ним за один стол и съесть целый пуд соли. Папе соли не надо. Он узнает без соли. Он посмотрит на человека и сразу скажет, чем тот дышит и что думает.

— А как нам поможет твой Смузиков? — спросила мама.

Папа посмотрел на меня и начал говорить так, чтобы я ничего не понял.

— Бракейшн будет фиктивнейшн. Понимэйшн?

— Понимэйшн… — ответила мама.

Папа еще долго говорил, а мама слушала, и вздыхала, и все боялась, как бы Смузиков не подложил нам свинью.

Мама всегда чего-нибудь боится. Чем плохо иметь свинью? Ведь у нас дома нет даже собаки!

Лялька тоже испугалась свиньи. Папа клялся и божился, что Смузиков — честный человек, хоть и-работает у них в конторе, где жулик на жулике сидит. Но Лялька и слушать не хотела. Она сказала, что пусть ее лучше похоронят в глуши, — и дело с концом! Мама опять заплакала, легла на диван и сказала, что у нее разрывается сердце. Папа дал ей капли. Он начал кричать на Ляльку, что она хочет погубить свою мать. Лялька убежала к себе в комнату.

Я так расстроился, что опрокинул на скатерть химические чернила. Папа еще больше рассердился и сказал, что в доме все идет прахом!

Три дня мама лежала на диване. Когда Лялька заходила в комнату, у мамы пропадал пульс, и мы боялись, что она умрет в любую минуту.

Пришел доктор из поликлиники. Он быстро выслушал маму и сказал, что ее нельзя волновать.

— Не волнуйтесь, — сказал доктор, — берегите сердце. Знаете, как поется в песенке: «И хорошее настроение не покинет больше вас».

— Да у меня прекрасное настроение, — тихо ответила мама, посмотрела на Ляльку и заплакала. — Мне здесь берегут сердце.

— Ну, так мы никогда не встанем, — сказал доктор. — Это никуда не годится.

Когда доктор ушел, папа вызвал Ляльку на кухню и сказал ей шепотом:

— Ты добьешься своего, ты доконаешь свою мать. Этого мы тебе никогда не простим!.

В воскресенье к нам пришел Смузиков. Мама поднялась с постели. Смузиков мне понравился. Он был веселый, здоровый как борец, и от него пахло пивом и одеколоном. На левой его руке были нарисованы рулевое колесо и русалка, которая сидела на двух кинжалах. Сверху была надпись:

«Всегда помню свою маму».

Рисунки маме не понравились, но она сказала, что из-за надписи прощает Гене колесо и русалку»

Гена ответил, что свою маму он любит больше всех на свете. А татуировка ему нужна теперь, как зайцу насморк. Когда я услышал про заячий насморк, меня разобрал смех. Я помирал от смеха целый вечер, потому что такого остроумного человека я еще не встречал. Он знал не только про зайца. Он говорил: «Это мне нужно как собаке велосипед, или — как слону качели, или «как селедке патефон». Под конец он до того насмешил, что у меня из носа потек чай и выпали кусочки пирога, и я чуть не вылетел из-за стола.

Наш гость сказал, что он может жениться на Ляльке. Папа хотел дать ему за это кожаную тужурку, почти еще совсем новую, но Гена отказался. Оказывается, тужурка ему нужна как покойнику калоши. Гена сказал, что он не феодал, ему калыма не надо. Он женится на Ляльке потому, что Любит па-» пу. Гене ничего от нас не нужно. Он просит только прописать его в нашей квартире. Понарошку. Жить он будет за городом, в Малаховке,

Тут мама-опять испугалась. Но папа мигнул ей и сказал Гене:

«Сделаемся!

Смузиков ушел от нас поздно вечером. Он пообе. щал маме достать тюль на занавески, а меня взять на «Динамо».

И этот человек станет мужем Ляльки! Мы все очень обрадовались. И вдруг Лялька-опять сказала, что она не пойдет со Смузиковым в загс. Тут все началось сначала: мама легла в постель, семь дней она лежала и даже не готовила обед, и мы ели любительскую колбасу и пельмени/ Сердце у нее то останавливалось, то начинало так биться, будто оно хотело выскочить наружу. Иногда сердце останавливалось на полчаса, и мама думала, что она вот-вот умрет. Мама не боялась умереть. Чем так жить, лучше отдать богу душу. Ей только было жалко меня и папу. Что с нами станет? Кто будет за нами смотреть?

Папа не хотел, чтобы мама умирала. И он каждый день кричал на Ляльку, и просил ее, и снова кричал, пока Лялька не согласилась.

В следующее воскресенье Лялька и Гена пошли в загс. Они стали мужем и женой.

Когда Володя-длинный приехал из командировки, он сразу пришел к нам. Дома никого не было.

— А у Ляльки уже есть муж, — сказал я. — Хотите, могу показать паспорт?

Лялькин паспорт всегда лежал на комоде за зеркалом. Я принес его и показал Володе. Он посмотрел, и глаза сделались у него круглые, как у рыбы. И ноги его согнулись, и мне показалось, что веснушки, маленькие, средние и совсем большие, как блины, посыплются с его лица. Володя сел на стул и икнул. Он еще много раз икал, пока я не принес воды. Володя-длинный выпил воду и начал по ошибке засовывать стакан в пиджачный карман. Меня разобрал смех. Я сразу понял, что Володя-длинный — чепуховый молодой человек. Он, наверно, сам хотел стать Лялькиным мужем. Как хорошо, что Лялька об этом не знает! Володя-длинный ушел, забыв у нас калоши.

— Чьи это калоши? — спросила Лялька, когда пришла.

— Володи.

— Он здесь был?

— Еще как был! Икал полчаса!

— Ты что-нибудь ему говорил? — испугалась Лялька.

— Ничего не говорил, только показал твой паспорт. И он сразу начал икать…

Тут Лялька развернулась и дала мне такую пощечину, что меня подбросило на диван. Я так удивился, что даже не успел заплакать. Лялька. побежала к себе. Она разревелась, как маленькая, и ревела до тех пор, пока не пришел папа.

Просто удивительно! Все время Володя-длинный ей не нравился, и вдруг, после того как он начал икать, она полюбила его.

С этого дня Лялька стала злая и раздражительная, и все боялись сказать ей слово. А папа был веселый. Целыми днями он пел «Самара-городок». Он говорил, что все прекрасно устроилось. Лялька осталась с нами в Москве, и теперь ее уже не похоронят в глуши. Пусть Другие хоронят своих дочерей, если это им нравится. Мама тоже была довольна и говорила, что мы должны быть благодарны Гене.

И я так думал и очень жалел, что Лялькин муж никогда не приходит к нам. Можете себе представить, как я обрадовался, когда встретил его около нашего двора!

— Здорово, кореш! — сказал Гена и протянул мне руку. — Как жизнь молодая течет? Ты тайну хранить умеешь?

— Умею.

— Так вот, хочу переехать к вам на постоянное местожительство. Когда, говоришь, твои старики не бывают дома?

— Утром!

— Толково. Утром и переедем!

— А зачем вам переезжать, когда никого не будет? Вы хотите сделать нам сюрприз?

— Ясно, сюрприз. Старики здорово обрадуются.

Утром Гена принес свой чемодан и письмо. Чемодан я поставил в Лялькиной комнате, а письмо вечером отдал папе.

— Это еще что? — спросил папа.

— Это сюрприз, — ответил я.

— Боже мой! Что все это значит? — закричала мама и схватилась за сердце.

Лялька побежала за каплями.

— Я так и знала! — прошептала мама. — Что теперь с нами будет!

— Ничего не будет! — закричал папа не своим голосом. — ^ Я вышвырну этого мерзавца вместе с чемоданом!

Я ужасно удивился. Вот это сюрприз! Гена — мерзавец! Только вчера они говорили, что он замечательный парень!

Папа еще долго кричал, но почему-то не выкидывал Гений чемодан. Мама все время плакала. Так продолжалось два дня, пока не пришел Гена. Он был, как всегда, веселый, и от него пахло пивом и одеколоном «Эллада». Он принес с собой раскладушку.

— Давайте не будем расстраиваться, — сказал Гена. — Все идет нормально. Дорогой зять пришел в родную семью.

— Ты подлец, Гена! — сказал папа. — Твоей ноги не будет в моем доме!

— Не разрушайте семейный очаг! Не выгоняйте зятя! Скажите-ка лучше, где поставить раскладушку?

— Ты думаешь, на тебя не найдется управы? — : опять закричал папа. — Врешь, подлец, управа на тебя найдется!

— Значит, я подлец, а вы честный человек? — = Гена постучал ложечкой по графину. — Давайте разберемся без шума! Дорогие товарищи! Перед вами семья гражданина Васюкова. Пять лет государство растит и холит его единственную дочь — будущего специалиста. Что же общественность видит в итоге? Товарищ Васюков благодарит советскую власть? Кланяется ей — в ноги? Дудки! Он обманывает её посредством фиктивного брака. Больше того! Он и его дочь завлекают бедного, но честного Гену Смузикова в свои сети. И когда гражданин Смузиков по наивности своей женится, то выясняется, что он уже больше не нужен. Его выбрасывают, как вещь…

Мне так стало жалко Гену, что я чуть не заплакал. Но вдруг он улыбнулся и сказал совсем у, веселым голосом:

— Как вы думаете, дорогой товарищ Васюков, если бедный Смузиков придет с таким материальчиком в редакцию? Что получится? Получится толковый фельетон. Тираж — сто тысяч. Газет не хватает. Люди стоят у щитов и читают. Общественность реагирует. Вас вызывают на местком. Словом, скандал на весь мир… Вопросы есть?

У папы вопросов не было. У мамы тоже.

Гена поставил раскладушку и начал жить у нас.

Лялька стала жить у подруги. Она приходила только обедать. Мама плакала. Папа ходил такой скучный, будто он на службе опять попал в яму, которую ему вырыли враги. Лялька молчала несколько дней, а потом сказала:

— Вы сами понимаете, что так долго продолжаться не может.

— Что ты хочешь делать? — спросил папа.

— Об этом вы узнаете позже, — сказала Лялька. Я очень удивился. Лялька никогда так строго не

разговаривала с папой и мамой. Я думал, что мама начнет плакать и хвататься за капли, а папа кричать и размахивать руками, но они только вздохнули.

— Мы нашли зятя и потеряли дочь, — сказала мама.-

— Мы ничего не нашли. Мы только потеряли, — отозвался папа.

Через пять дней Лялька от нас уехала. Она поехала в Билимбай вместе с Володей-длинным, баскетболистом. Они похоронили себя в глуши.

Мама больше не ругает Володю. Когда к нам приходит тетя Настя, мама говорит ей, что Володя честный парень. Таких не так уж много. Он любит Ляльку. И это главное. Правда, Лялька, при ее красоте и воспитании, которое она получила у мамы, могла бы выбрать мужа получше. Но что сделано, то сделано. Они хотят жить в Билимбае и строить новую жизнь. Пусть живут и строят! Пусть живут!