Незадолго до свадьбы художник Сергей Кузьмин встретил девушку, образ которой давно хранил в своем сердце. Увидел он ее на пляже несколько лет назад, познакомиться не посмел, а когда решился, — девушка исчезла. И вот теперь судьба, казалось, ему улыбнулась, и Кузьмин собрался круто изменить свою жизнь. Но невероятные события, последовавшие за встречей, сделали его мечту еще более недостижимой, чем прежде.
v.1.0 — Scan, OCR SpellCheck: Larisa_F
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
В торговом зале антикварного магазина «Монплезир» веселым басом ударили английские напольные часы XVIII века маэстро Драри. Вслед за ними, словно опомнившись, нестройным, но мелодичным хором пробили еще с десяток часов, подтверждая, что до закрытия магазина осталось всего полчаса.
Сергей Кузьмин, эксперт антикварной фирмы «Монплезир», в которую входили еще один магазин, картинная галерея и реставрационная мастерская, может быть, впервые не обратил на перезвон никакого внимания, так как был увлечен разговором с клиентом. Точнее не с клиентом, а со своим однокурсником по Академии художеств Данилой Оглоблиным, который зашел к нему без звонка проконсультироваться по поводу одной картины. Картина, еще запакованная в плотную темно-желтую бумагу, стояла тут же — в кабинете Кузьмина, на венском стуле у стены.
Не виделись старые приятели почти год, ровно столько, сколько прошло с тех пор, как Сергей покинул место на Невском проспекте возле церкви святой Екатерины, где промышляли уличные художники, и похоронил свой (правда, непризнанный) талант в антиквариате. Разговор между бывшими сокурсниками проходил по традиционному для таких случаев сценарию: воспоминания о студенческих голодных временах, обмен информацией об общих знакомых (кто, где, с кем) и жалобы на собственную судьбу. Жаловался, как ни странно, Кузьмин.
— Да, чудны дела твои, Господи! — воскликнул Данила, когда Сергей, тяжело вздохнув, признался, что с удовольствием поменял бы этот кабинет на старое место у ступенек церкви. — Я думал хоть ты доволен жизнью. Костюмчик с иголочки, ботиночки, что твои кривые зеркала. Чего еще?
— Ботиночки… — горестно вздохнул Кузьмин. — Понимаешь… как в старой детской книжке: и вроде бы все хорошо, да что-то нехорошо… Не мое это — антиквариат.
— Так плюнь, уйди… Пять лет — и ты заработаешь себе имя как художник. Это я тебе гарантирую.
— Я уже заработал имя. И не за пять лет, а за год. И не как художник, а — в чем и заключается парадокс — как эксперт по художникам.
— Это — да, — согласился Оглоблин. — Поэтому я и к тебе… Еще раз извини, что без звонка.
— Ерунда. Всегда рад тебя видеть.
— Так из-за чего хандра? — вернулся к старой теме Данила. — Должна же быть причина. Женщина?
Сергей покосился на дверь.
— В самую точку, — ответил он. — И не одна, а целых две. Люблю одну, а женюсь через месяц на другой.
— Это на той, что увела тебя от нас год назад? Чего-то такое я вроде слышал.
— И эти слухи, кажется, верны… На ней.
— И кто она? Дочь миллиардера? Ведь ты берешь ее без любви — твои слова.
— Ну… это я сгустил краски. Я люблю ее, где-то… по-своему. А насчет миллиардера… не знаю. Хотя… Если в рублях… А в иенах так и вообще…
— Да не томи! Кто она? — перебил Данила Сергея.
— Дочка моего босса, Ярцева, — ответил тот.
— То есть… Вот это все… — Оглоблин бросил взгляд на ореховый резной буфет, в котором был выставлен золоченый, с росписью чайный сервиз завода братьев Корниловых, на готическую люстру с восемью акварелями, на вазу Севрской фарфоровой мануфактуры, стоящую на карточном столике, на письменный стол с вензелем, намекающим, что за этим столом сиживал сам Наполеон, пробежался еще по нескольким вещицам, которым не нашлось места в торговом зале, — …все вот это будет твоим?!
— Это — нет, — снисходительно улыбнулся Кузьмин. — А вот второй магазин, правда, чуть победней, мой. Точнее, мой и Леры. Приданое.
— Значит, ее зовут Валерия. Мужское имя, мужской характер?
— Знаешь, ты опять угадал. Лера умеет добиваться своего.
— Я вижу, — покачал головой Данила. — Да-а-а… — протянул он. — А ведь у тебя была бойкая кисть.
— Да вовсе я не из-за денег, — недовольно проговорил Сергей. — Все не так просто. Лера меня вполне устраивает как женщина… И что ценно: она любит меня!
— А как же та — другая? Только не говори, что она умерла.
Сергей улыбнулся, оценив черный юморок.
— Я о ней ничего не знаю… перед последним курсом… — начал было он свою исповедь, но тут же замолчал. «Чего это я разоткровенничался? — спросил себя Кузьмин. — Не хватало еще, чтобы этот разговор дошел до Леры…» — Короче, я искал ее. Долго… Но безрезультатно…
— Как ее зовут?
— Вероника, — ответил Сергей и тут же, спохватившись, поспешил сменить тему. — И писать я не прекращал! — воскликнул он. — Вот что! Поехали ко мне! Покажу тебе свои последние работы. Их еще никто не видел. Даже Лера. Ты будешь первым.
На это предложение Оглоблин ничего не ответил, — уставился в свои ладони. Еще секунда и между старыми приятелями могла бы пробежать черная кошка. К счастью, этого не произошло: выручил телефонный звонок.
— Привет, Солнышко! — сказал Сергей в трубку и продолжил: — На нашем месте?.. Через час?.. Нет, никаких планов нет. Ну и что, что голос, просто все это как-то неожиданно. — Кузьмин бросил взгляд в окно, за которым беззвучно шевелили листвой тополя. — И дождь накрапывает… С собой, конечно… Хорошо, хорошо… договорились. Целую…
Сергей повесил трубку.
— Валерия? — спросил Данила.
— Она… Странный какой-то звонок. Ну да ладно… — Сергей украдкой посмотрел на часы, улыбнулся, кивнул на картину. — Займемся делами? Показывай, что принес.
Оба дружно забыли о предложении поехать взглянуть на картины Кузьмина.
Приятели поднялись с кожаного дивана, на котором, может быть, провели жизнь с пяток Обломовых, и подошли к картине. Оглоблин аккуратно стал снимать бумагу.
— «Распятие Спасителя», — сразу узнал Кузьмин. — Копия и очень приличная.
— Все правильно. Вопрос: чья работа? Ни даты, ни подписи.
— А сам, что ты думаешь? — спросил Сергей, продолжая внимательно изучать картину.
— Я полистал справочники… «Распятие» заказал артели художников в шестидесятых годах XIX века петербургский банкир Ритгер. Картину писали всей артелью. Потом, опять же всем миром, сделали копию, ее-то и всучили банкиру. А оригинал в итоге попал к Фирсу Журавлеву, который тоже приложил руку к картине. У Фирса было время, чтобы сделать с «Распятия» еще одну копию. Я думаю, это он — Фирс Сергеевич Журавлев.
Сергей подошел к столу, достал лупу и, вернувшись к картине, стал изучать ее сантиметр за сантиметром.
— То, что это девятнадцатый век — очень и очень может быть, — сказал он наконец. — И это точно не Журавлев.
— Тогда кто?
Кузьмин еще минут пять в полной тишине (было слышно только тиканье каминных часов на столе) изучал картину.
— Ну что ж, — выпрямившись, сказал он. — Могу тебя поздравить. Это почти наверняка Крамской. И это настоящая сенсация. Про эту картину ни в одном каталоге, ни в одном справочнике, да и вообще нигде не упоминается. Ты где ее нашел, чертяга?
— Представляешь, — просветлел Оглоблин, — где-то по весне иду по улице, в центре, — вечерело уже, — сто раз там ходил, как раньше не замечал? И вдруг окно на той стороне — кто-то включил свет. Я уже прошел мимо, но краем глаза за что-то успел зацепиться — вернулся. Полки с кастрюлями, черный потолок, гадкая зеленая стена, а на ней вот она — грязная, закопченная… Нарвался я на коммуналку с такими ушлыми ребятами… Они картину-то сами продать хотели, как только я сказал, что к чему. Но везде им давали меньше, чем предложил я, — копия неизвестного… В конце концов договорились…
— Хочешь ее продать? Мы бы купили. И деньги — вперед.
— Нет… Пусть повисит пока у меня.
— Могу дать официальное заключение… Наша фирма привлекается Управлением по сохранению культурных ценностей… Мой тебе совет: продай картину нам. За границу ты ее все равно не вывезешь.
— За границу? — отозвался Данила. — И в голове не держал. И заключения мне никакого не надо. Достаточно того, что я о ней все знаю. Мы знаем. А если надумаю продавать, вот тогда…
Оглоблин стал аккуратно упаковывать картину.
— А ты, выходит, действительно не зря здесь свой хлеб ешь, — похвалил он Кузьмина. — Сколько имеешь, если не секрет?
— Когда как, — уклончиво ответил Сергей. — Денег всегда мало… Я ведь коллекцию собираю — будущих классиков. С Нарышкиным уже угадал. На него в Европе спрос.
— Да-а-а, — протянул Данила. — Нарышкин — звучит. Имя облагораживает… А на моих картинах подпись: Оглоблин. Может, взять псевдоним? Галицин там или Оболенский?.. Впрочем, вот уже полгода, как это не актуально.
Сергей хотел спросить, что произошло в жизни Оглоблина полгода назад, но задал совсем другой вопрос:
— Тебя подбросить?
— Лишнее. И у тебя свидание ведь.
— Лера всегда опаздывает. Думаю, и на собственную свадьбу она тоже опоздает.
— А знаешь, — сказал Даниил и бросил на Сергея пронзительный взгляд, — ты не поверишь… но свадьбы не будет. Ты не женишься на ней. Я это понял сейчас и со всей отчетливостью.
— Как это не женюсь? — оторопел Кузьмин. — Для этого как минимум небо должно упасть на землю.
— Значит, упадет. Не вижу я тебя под венцом ни через месяц, ни через два. Уж можешь мне поверить, старому мистику.
Спорить с Оглоблиным Сергей не стал. Но слова его смутили. Данила упомянул о мистике не для красного словца. Мистика была основной темой его творчества. И картины его не покупали не потому, что они были подписаны непрезентабельной фамилией, а потому, что при взгляде на них становилось как-то не по себе — жутко. Кузьмин в свое время хотел включить в свою коллекцию пару картин однокурсника, но не решился.
Проводив Оглоблина до выхода, Сергей вернулся в свой кабинет, достал из итальянского дубового комода зонтик и через торговый зал, кивнув на прощанье охраннику, вышел на улицу.
Дождь все еще моросил, нудный, противный. Раскрывать зонт Кузьмин не стал. Старенькая «ауди», принадлежащая боссу, на которой Сергей ездил по доверенности, стояла неподалеку.
Кузьмин сел в машину, но с места сразу не тронулся.
«Свадьбы не будет… — повторил он еще раз слова Оглоблина. — Что за дичь… Вот теперь сделаю все, чтобы свадьба состоялась! Назло Даниле, как это ни глупо…»
Сергей повернул ключ зажигания, включил поворотник и поехал по направлению к центру.
«Свадьбы не будет… Свадьбы не будет…»
Кузьмину вдруг вспомнился день, когда он познакомился с Валерией. Был конец августа и погода, похожая на сегодняшнюю, но без дождя. Работы в тот день не было вообще. Бывают такие дни. Сергей сидел на раскладном стуле, развлекался тем, что рисовал по памяти портрет Вероники. Он часто рисовал ее. Но еще ни разу ему не удавалось схватить то «необщее» выражение лица, которое так его поразило. И вот в тот день впервые что-то получилось. Кузьмин бросил карандаш, поняв, что вот так — неоконченный, непрописанный рисунок — нервные, импульсивные линии — это и есть Вероника, хоть и совсем не похожая на себя. Он смотрел на нее и не мог поверить в удачу.
— Какое красивое лицо, — оторвал его от созерцания своей работы чей-то голос. Ему пришлось посмотреть вверх, словно ребенку на взрослого. Он увидел девушку в светлом брючном костюме, с сумочкой через плечо. Лицо красивое, но без изюминки. Такие очень легко ложатся на бумагу. Правда, была в девушке одна особенка — улыбка. Она улыбалась ему так, будто они были уже давно знакомы. Да что там знакомы. Как будто она половину жизни потратила на его воспитание, вложила себя всю в него и вот теперь с удовлетворением осознавала, что ее героические усилия потрачены не зря.
Через минуту Валерия уже сидела напротив Сергея, а он старательно, закусив нижнюю губу, переносил ее улыбку (именно улыбку) на бумагу. Лера, все так же странно улыбаясь, бросила пару взглядов на рваные кроссовки Кузьмина и вдруг неожиданно предложила пойти куда-нибудь посидеть, отдохнуть. Удивляясь на самого себя, Сергей принял предложение незнакомки, не смог отказаться. Более того, он даже был рад отлынить от работы да еще под таким благовидным предлогом, как знакомство с хорошенькой девушкой.
А через неделю Сергей с готовностью принял другое предложение Валерии: завязать с живописью на неопределенное время и пойти поработать экспертом в антикварную фирму ее отца.
— Не век же тебе ходить в драных кроссовках, — был не самый сильный ее аргумент.
Уже тогда Кузьмин понял, что он не в силах возражать этой девушке с железным характером. И когда по весне она предложила ему пожениться, он воспринял это как неизбежность, ниспосланную свыше.
«Не век же мне ходить в холостяках», — был не самый убедительный его довод…
Воспоминаниям за рулем Сергей предавался недолго.
В начале улицы Римского-Корсакова он свернул в один из дворов, где и оставил машину. Дождь все так же накрапывал. Кузьмин раскрыл зонт, пересек Садовую и вошел в полуоткрытые ворота Юсуповского сада. Именно здесь Лера любила назначать Сергею свидания. Какими-то боковыми ветвями ее предки роднились с князьями Юсуповыми, поэтому и сад, и дворец Валерия Ярцева в шутку (а на самом деле на полном серьезе) считала своими.
В саду, обычно людном, было пустынно — дождь. Мужик в спортивном костюме с собакой на поводке, влюбленная парочка под зонтом на скамейке у входа — вот и все.
Сергей прошел в глубь сада, свернул на боковую аллею. Здесь была скамейка, на которой он и должен был ждать свою невесту. Еще издали Кузьмин заметил, что скамейка их занята. На ней сидел какой-то мужчина с букетом цветов на коленях, что-то читал.
«Тоже на свидание примчался… Раз с цветами…»
Сам Сергей цветов Лере не покупал. Она их не любила. «Мертвечина», — говорила Валерия о сорванных цветах. И в этом она сходилась с Кузьминым на все сто.
Когда до скамейки оставалось метров тридцать, мужчина резко поднялся и направился в сторону дворца, где был еще один выход — на Фонтанку. Цветы и, как оказалось, иллюстрированный журнал остались лежать на скамейке. То, что это журнал, Кузьмин понял, только подойдя ближе.
«Чудак! Не дождался… Осерчал…»
Сергей сел на то место, с которого только что поднялся мужчина (оно было посуше), и, оглянувшись по сторонам, взял журнал в руки. Скользнув рассеянным взглядом по глянцевой обложке, на которой была фотография какой-то девушки, Кузьмин открыл журнал на середине и сразу попал на статью под провокационным заголовком «Как стать несчастным без посторонней помощи». Сергей хотел уже взяться за эту статью, но тут до него вдруг дошло, что девушка на обложке ему откуда-то знакома.
Уже зная, чья фотография помещена на обложку, но еще не веря в это, Сергей захлопнул журнал и впился в такие знакомые черты лица. Да, сомнений никаких быть не могло! Как ни странно все это было (только что говорил о ней, думал), с обложки, улыбаясь и сверкая глазами, на Кузьмина смотрела… Вероника.
Кузьмин долго не мог прийти в себя. Дыхание перехватило, сердце стучало прямо в ушах. Она, она, она!!! Сколько прошло? Не так уж и много. Да сколько бы ни прошло — это она! Та же притягивающая неуловимость черт лица: что-то от Азии, что-то от Европы… а все вместе — невозможно оторваться.
Сергей смотрел на Веронику, а перед глазами у него уже мелькали обрывки воспоминаний того лета, когда он впервые увидел ее. Это было перед последним курсом Академии… Сегодня Кузьмин чуть было не поделился такими дорогими для себя воспоминаниями с Оглоблиным. Хорошо, что до этого не дошло. Еще никому он не рассказывал о Веронике. Рассказать — значит обесценить, лишить воспоминания силы. Нужно было и имени ее не выдавать. Но, что сказано, то сказано. Вероника…
В то лето Сергей устроился в пансионат «Солнечное» у самого Финского залива. Устроился разнорабочим на кухню, а в свободное время как одержимый писал этюды. Напарник Кузьмина, узнав, что рядом живет и дышит одним с ним воздухом настоящий живой художник, тут же попросил увековечить себя в масле. Масляные краски Сергей пожалел, но карандашный рисунок сделал на совесть. В благодарность напарник милостиво разрешил Кузьмину уклоняться от работы, когда бы тот ни пожелал, без боязни потерять в зарплате. Сергей потом не раз пользовался этим правом, но старался особенно не наглеть. Вот в одно из таких уклонений, когда со своим этюдником на плече он вышел на пляж, чтобы по берегу добраться до более-менее дикого места, Сергей впервые и увидел ее — Веронику.
Все и началось с имени. Кто-то крикнул: Вероника! Кузьмин обернулся и увидел девушку в ярком пляжном халате нараспашку — загорелое стройное тело, едва прикрытое голубым купальником, — босиком идущую по раскаленному песку. Вероника обожгла его взглядом и прошла мимо.
Мало ли красивых девушек на свете? Сергей побрел вдоль кромки прибоя навстречу солнцу, стараясь выбросить Веронику из головы. Его подмывало вернуться, но он все-таки справился с собой. Зато на следующий день, в свой законный перерыв, Сергей появился на пляже без этюдника, но с подстилкой и бутылкой воды. Он расположился метрах в десяти от компании, в которой была и Вероника, и ловко притворился праздным отдыхающим. Пряча глаза за солнечными очками, Кузьмин не отводил взгляда от девушки, уверяя себя, что просто изучает натуру для каких-то своих будущих работ. Но себя не обманешь.
Он упустил момент, когда можно было подойти и навязать себя всей честной компании и Веронике в том числе. Они играли в волейбол — чем не повод? Но боязнь получить от ворот поворот да еще в грубой форме, да еще при ней (ее приятели были настоящими качками), отвратила от решительных действий. А ведь она поглядывала в его сторону. У него даже сложилось впечатление, что она провоцирует его на активные действия. Он ей нравится!!! Эта мысль парализовала окончательно. Было бы невероятно больно получить доказательства того, что много чего говорящие взгляды Вероники — это только его фантазия.
Кузьмин не узнавал себя. На его счету уже имелось несколько блистательных побед на любовном фронте, а значит, был какой-никакой опыт. Подходи, действуй по схеме… Но сделать этого он как раз и не мог. Вероника превращала все схемы в ничто. Оставалось только одно — продолжать пребывать в роли стороннего наблюдателя, загорающего. И он загорал… Целых две недели, забросив этюды и частично кухню. Загорал под музыку радио «Шлягер» и загорел-таки, как еще никогда в жизни, — все его достижения за это время.
Только когда Вероника исчезла — вдруг, — Кузьмин приступил к решительным действиям. Состоялось запоздалое знакомство с компанией — качки, в общем-то, оказались неплохими ребятами (знать бы заранее!). Но никто не смог ответить ему, где можно найти Веронику. Все познакомились здесь, раньше никогда не встречались. Вероника, как, ко всеобщему удивлению, удалось установить, ничего толком о себе не рассказала, не оставила адреса, не назвала фамилии, не упомянула ни об учебе, ни о работе. Опрос администрации тоже ничего не дал. В пансионате Вероника зарегистрирована не была, находилась здесь, судя по всему, на нелегальном положении.
Вернувшись в город, Сергей добросовестно обошел все питерские институты. Возраст у Вероники был студенческий — чем черт не шутит. А черт и не шутил. Поиски продолжались полгода. Напасть на ее след так и не удалось.
Кузьмин уже привык к мысли, что Вероника останется в его воспоминаниях, и только. И вот (просто невероятно! Просто невозможно в это поверить!) — фотография на обложке журнала. Это след, по которому можно найти ее! Сергей отыскал дату выпуска. Журнал был совсем свежий. Значит, в редакции еще помнили о девушке с обложки… Взгляд Кузьмина вновь заскользил по лицу Вероники.
«А ведь можно было тогда познакомиться с ней… Можно… И сейчас я ждал бы не Леру, а…»
— Здравствуйте! — прервал его мысли женский голос.
Сергей поднял глаза и… В голове у него вдруг заревело штормовое море, а на темечко словно свалилась сломанная шквальным ветром грот-мачта. Он не мог поверить своим глазам. Перед ним, в плаще, перетянутом в талии, под зонтиком стояла… Вероника. Живая, прямо с обложки!
— Да, это я! — улыбнулась Вероника. — Теперь вы понимаете, почему я настояла?.. Мне хотелось сделать вам сюрприз.
Кузьмин молчал, не в силах понять, что происходит. Он спит? Он грезит наяву?
— Я прошу у вас прощение за опоздание… Непредвиденные обстоятельства, — сказала девушка.
Сергей упорно молчал, все еще слыша, но где-то уже далеко, рев штормового моря.
— А я вас представляла совсем другим, — продолжала Вероника. — Но, признаюсь, рада, что ошиблась… О, цветы! Мои любимые! — Она нагнулась (Сергей почувствовал тонкий аромат ее духов), взяла со скамейки букет белых роз. — Прогуляемся?.. Вы ведь любите гулять по городу пешком.
Все так же отказываясь что-либо понимать, Сергей послушно поднялся со скамейки. Они пошли рядом, медленным шагом, по пустынной аллее, мимо мокрых кустов сирени, огороженных низкой оградой газонов. Стучали по зонту капли дождя, хрустел под ногами мокрый песок.
«Откуда? — спрашивал себя Кузьмин. — Как это получилось? Я так долго искал ее… И вдруг — вот она — рядом. И говорит так, будто мы знакомы, но… видит меня впервые. Как такое может быть? Ничего не понимаю. Просто мистика какая-то!»
— Вы так внимательно рассматривали мою фотографию, что даже не слышали, как я подошла, — сказала Вероника. — Значит, я вам понравилась?
— Да, — неожиданно для себя ответил Сергей, и это было первое слово, сказанное им.
Вероника бросила на него благодарный взгляд, улыбнулась:
— Значит, мы правильно решили не связываться с фотографиями на первом этапе. Живьем — так оно лучше. Ведь правда?
— Живьем — оно, конечно, — согласился Кузьмин.
«Какие фотографии? Какой этап?.. — недоумевал он. — Да какая разница! Она рядом — и этого довольно…»
С минуту они шли молча, хрустя песком.
— А мы ведь раньше встречались, Вероника, — неожиданно для себя сказал Сергей. Она бросила на него быстрый, внимательный взгляд. — Помните, — продолжил он, — несколько лет назад вы отдыхали в пансионате «Солнечное»?
— «Солнечное»? Да, что-то такое было. Вы тоже там отдыхали в это время?
Кузьмин кивнул. Вероника остановилась, он тоже.
— Подождите-ка, — сказала она и заскользила тревожным взглядом по его лицу. И это было как прикосновение беспокойных пальцев. — Так вот оно что. А я-то все мучаюсь: откуда мне знакомо ваше лицо. Художник… Так это вы. Просто невероятно.
— Я тоже так считаю.
— А вы сильно изменились… В лучшую сторону. Возмужали. Не юноша, но муж. Надо же, такое совпадение.
Вероника во все глаза растерянно смотрела на Сергея, и было видно, что эта их невозможная встреча произвела на нее очень большое впечатление.
А Кузьмин испытывал в это время неподдельную радость: Вероника помнила его! Может быть, она даже не раз думала о нем, о том чудике, который загорал все время неподалеку. Нужно было срочно развивать успех. Вот сейчас он признается, что уже тогда втрескался в нее, как говорится, без памяти — и пусть что хочет, то с ним и делает.
Сергей готов был уже открыть рот, чтобы сделать признание, но Вероника опередила его. То, что она сказала, подействовало на Кузьмина как отрезвляющая пощечина. Не сами слова, а только имя, которое она произнесла.
— Куда пойдем? — вдруг спросила Вероника и улыбнулась. От ее растерянности не осталось и следа. — В ресторан не хочется… Знаете что, раз уж мы сто лет знакомы… Я живу тут недалеко… Предлагаю заглянуть ко мне, Захар.
Захар??? Просто настоящий облом! Сергей вдруг все понял. Об этом можно было догадаться с самого начала. Но способность здраво мыслить он потерял в тот момент, когда поднял на нее глаза.
«Ну конечно! Она пришла на свидание с тем мужиком, который не дождался ее. Что-то из серии: знакомство по брачному объявлению. Я занял место этого… Захара… А журнал — опознавательный знак. Вот повезло… Кто бы мог сказать, что со мной произойдет нечто подобное?! И что теперь?»
Вероника продолжала говорить, точнее, аргументировать свое смелое предложение заглянуть к ней. Сергей рассеянно слушал и никак не мог решить: признаться ли ему, что он не тот, за кого она его принимает — не Захар, или сделать это позже — когда-нибудь.
«Надо сказать правду, — решил он. — Начинать с вранья… А если она обидится, что я так долго, целых десять минут, морочил ей голову, держал за дуру, развернется и уйдет? Потерять ее еще раз?! Никогда!!! Нет… Все же надо сказать!..»
— Пришли, — объявила Вероника.
— Действительно рядом. — Сергей запрокинул голову, оглядел старинный дом на Фонтанке метрах в ста от Юсуповского сада. — А ведь я гулял здесь… по набережной. И не раз.
— Окна выходят прямо на реку, — похвасталась Вероника.
Кузьмин внимательно посмотрел на нее, смущая этим своим взглядом, и произнес:
— Всегда мечтал жить в доме с окнами на реку.
Вероника неожиданно рассмеялась, то ли уловив в невинной фразе двусмысленность, то ли каким-то своим мыслям. Вслед за ней рассмеялся и Сергей.
— Ну пойдем, — перешла она на «ты». — Оценишь, какая я хозяйка.
Это была отдельная трехкомнатная квартира с большим коридором и кладовкой. Все окна действительно выходили на реку с Измайловским садом на том берегу. Мебель в квартире была современная, низкорослая и совершенно не вязалась с высокими потолками. Сергею еще подумалось, что и сама Вероника не очень вписывается в квартиру. Но мало ли кто во что не вписывается.
Минут десять ушло на суету с мытьем рук, и вот он уже сидит в тесноватой по сравнению с коридором кухне, следит за Вероникой, хлопочущей у плиты, слушая тихо бормочущее радио.
— Почему ты… такая красивая, энергичная и… какая-то служба знакомств? У тебя не должно быть проблем с выбором мужчины. Или я ошибаюсь? — спросил Сергей, нервно подергивая ноздрями — от плиты на него наступали аппетитные запахи, дразня, да что там — издеваясь над пустым желудком.
— Зачем мне мужчина? — отозвалась Вероника, в цветастом фартуке, который она надела на коротенький запахивающийся халатик — успела переодеться. — Мне муж нужен. Отец моих детей. Ты ведь тоже обратился в службу, между прочим.
Вероника бросила на Кузьмина испытующий взгляд, и на мгновение ему показалось: она все знает! Знает, что он — это не он. Но ощущение длилось только одно неуловимое мгновение.
— Ну, в общем, да, — согласился Сергей. — Я тебя понимаю. Мы оба ищем созревшего человека… Кем ты работаешь, если не секрет? Или учишься?
И опять он поймал на себе ее внимательный взгляд.
— Давай не будем превращать нашу встречу в протокол, — сказала Вероника. — Лучше расскажи, почему ты тогда не познакомился со мной. Ведь я нравилась тебе, я помню.
— Нравилась… — признался Сергей. — Можно даже сказать… — фразу он не закончил, перехватило вдруг горло.
— Что «можно сказать»? — замерев с ложкой в руке, спросила Вероника. И по тому, как дрогнул ее голос, было ясно, что для нее это очень важно.
— Так… — выдавил Кузьмин. — Сказать много чего можно.
Они перебрались в гостиную. Сергей упирался, уверяя, что в кухне чувствует себя вполне комфортно, но Вероника проявила завидную твердость. Все, что было приготовлено, они вдвоем погрузили на сервировочный столик и выкатили его из кухни.
Вероника зашторила окна, зажгла свечи, включила музыку, тягучую, обволакивающую… Вино в бокалах искрилось золотом, золотые искорки прыгали в глазах Вероники. У Сергея голова шла кругом, и он давно бы начал подкоп под шикарное тело молодой женщины (действовать надо, а не загорать, как в прошлый раз!), о которой столько мечтал, которая снилась ему чуть ли не каждую ночь, но не делал этого по одной простой причине: Вероника принимала его за другого! Это не его, а того невзрачного на вид мужика она пригласила к себе домой. Это не он, а тот сидит за столом, набивая себе желудок всякими кулинарными изысками. И если Сергей сейчас дотронется до Вероники, то это дотронется не он, а, опять же, тот!
— А кто здесь еще живет? — спросил Кузьмин, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.
— Родители. Они сейчас на даче… Потанцуем? — неожиданно предложила она.
Вероника поднялась. На ней был все тот же короткий шелковый халатик, подвязанный тонким пояском. Сергей уставился на узел, которым был завязан поясок.
«Если дернуть, полы разлетятся в стороны, — пронеслось в мозгу. — Интересно, какое у нее белье? Или она вообще без белья?»
Эта мысль тупо и сладко ударила в голову. Сергей поднялся, ощущая себя пьянее раз в десять, чем должен был бы быть после выпитых двух бокалов вина. Вероника сразу прильнула к нему всем телом, и Кузьмин чуть не закричал от того острого наслаждения, которое захлестнуло его. Нет, ничего порочащего его как мужчину не произошло, но то, что он испытал, стоило рядового оргазма, десяти таких рядовых оргазмов. Его словно осветили изнутри каким-то необыкновенным божественным светом, и все, что под этот свет попало, вдруг запело, тоненько, пронзительно…
— Поцелуй меня, — щекоча, шепнула Вероника в самое ухо.
— Не могу, — так же шепотом ответил он.
Тут, как нельзя кстати, музыка, под которую они танцевали, закончилась, началась другая — быстрая. Они снова оказались за столом. Вероника поправила халатик, старательно избегая его взгляда.
— Еще вина? — спросила она.
— Еще немного, и я бы на тебя набросился, — признался он.
— Так что же не набросился? — спросила Вероника и на сей раз твердо посмотрела в его глаза.
— Это проверка?
— Какая проверка?! — вспыхнула она.
— Если бы я набросился, то я не тот, кто тебе нужен, так?
— Скажи лучше, что я тебе не нравлюсь. Что ты все придумал.
— Глупая… Да знаешь ли ты, что я… Эх, да что говорить? Ты же сама все видишь!.. С тех самых пор…
— Каких еще пор? — явно намекая на другой смысл слова, спросила она. И это ее выдало.
«Она стесняется сама себя, — понял Кузьмин. — С чего бы это?»
В этот момент заиграла знакомая мелодия. Именно эту музыку часто передавали в то лето, когда он встретил ее.
— Узнаешь? — оживилась Вероника.
— А как же! Та самая!
Она, только что веселая, такая возбужденная, вдруг погрустнела.
— А знаешь… — сказала Вероника и замолчала.
— Что? — подбодрил ее Кузьмин.
— Нет, ничего!
Вероника вскочила со своего места — от грусти не осталось и следа — снова веселая, возбужденная — и, раскачивая в такт музыки бедрами, вышла на середину комнаты. Это был эротический танец, а что же еще?! И довольно умелый. Она явно соблазняла его. И Сергей соблазнился бы… Но ведь он был не он!!!
В самый кульминационный момент Вероника дернула узел на пояске, и произошло то, что Кузьмин прокручивал уже в своем воображении. Полы шелкового халата разлетелись, и взору Сергея открылось… нет, слава Богу, не обнаженное тело, этого он ей бы не простил, а полупрозрачное кружевное белье.
Вероника замерла, а музыка звучала дальше, и в воображении Кузьмина (а вот это он себе простил) упал на ковер халатик, потом маленький лифчик и вслед за ним (о Боже!)…
— Ты ведь хочешь меня! — сказала Вероника голосом, в котором ощущалась злость.
— Хочу, — глухо отозвался Кузьмин.
— Так в чем же дело?!
— Я не могу.
— Ты что, импотент? А может, голубой? Или у тебя есть другая? — Она все так же стояла перед ним в распахнутом халате, ничуть не стесняясь своей едва прикрытой наготы.
— Я не могу… — только и сумел повторить он.
Вероника очень спокойно запахнулась, подсела к столу, закурила. Сергей понял, что опять упустил момент. И дело не в этом проклятом Захаре! Дело в нем самом. Ну не мог он вот так просто, воспользовавшись моментом, вульгарно покрыть собой девушку, которую — без патетики — боготворил. Захар — хороший повод ничего не делать.
— Ты обиделась? — спросил Кузьмин.
Вероника молчала, лишь смотрела на него странно, такая далекая уже, недоступная.
— Я зайду завтра, ближе к вечеру? — спросил он.
На ее губах появилась такая же странная, как и ее взгляд, улыбка.
— Заходи, — бесцветно ответила она. — Это будет даже забавно.
Смысл последней фразы Сергей оценил только на следующий день.
О Лере Кузьмин вспомнил лишь поздно вечером, когда добрался наконец до дома. От Вероники он возвращался пешком. За руль садиться не стал — выпил, а воспользоваться метро не захотел — всего несколько остановок, лучше пройтись и спокойно обдумать все, что произошло.
А произошло совершенно невероятнейшее событие — одно на миллион — встреча. Такие встречи — перст судьбы. После этого жизнь обязана изменить русло — все поменялось. Это Сергей чувствовал очень остро. Улицы, дома, набережные, деревья и… небо — все вроде бы то же, что было еще утром, и одновременно другое. Не лучше, не хуже, просто другое. Душа металась, не находя успокоения. Хотелось вернуться, снова взглянуть в глаза Вероники, взять ее за руку и уже не отпускать никогда.
Между ними так ничего и не произошло. Теперь, когда ее не было рядом, Сергей не мог простить себе, что повел себя как последний пугливый девственник.
«Идиот!.. Опять!.. Опять сделал ту же ошибку! Теленок! — кипятился он и тут же возражал: — Все правильно… Я не заслужил ее! То, что легко достается, дешево ценится… И потом, она ведь принимала меня за другого! Завтра же… Завтра же покаюсь, вымолю прощение… Она ведь помнит меня по тому лету! Она обязательно простит меня! И вот тогда…»
От мысли, что произойдет тогда, у Сергея перехватывало дух, будто он летел в пропасть, а на самом деле взмывал вверх, настолько легко ему становилось. Ничего не кончилось! Все только начинается. Завтра, непременно завтра они снова встретятся.
«А как же Лера? — спросил себя Кузьмин, закрывая входную дверь. — Как же я умудрился забыть о ней?»
Он посмотрел на телефон, стоявший на тумбочке в прихожей. Нужно было бы позвонить ей, извиниться за то, что она не застала его в саду. Сергей представил себе, как Лера своей быстрой, уверенной походкой заходит в сад, сворачивает в аллею, ожидая увидеть его, послушного, мокнущего под дождем и… видит только пустую скамейку. Сердце сжалось от внезапной острой жалости — дождь, промозглость, а Лера одна на пустынной аллее, растерянная, ничего не понимающая.
«Надо позвонить, — повторил он, но остался стоять у входной двери, гипнотизируя телефон. — И что я ей скажу? Правду? Извини, дорогая, я встретил свою старую любовь. Забудь все, что между нами было?.. Пошлятина…»
И тут ему опять вспомнились слова Оглоблина: «Свадьбы не будет…» Теперь это «пророчество» не показалось ему таким уж невероятным, как днем. Но и мысль о разрыве с Лерой по-прежнему представлялась дикой — все уже решено.
Звонить Лере не пришлось, она сама позвонила ему.
— Извини, Сереженька, — сказала Валерия. — Я так виновата перед тобой.
— Ты?! Передо мной?! — удивился Кузьмин.
— Ну как же… Надеюсь, ты не долго меня ждал?
«Она не пришла! — обрадовался Сергей. — Вот и славно! Никаких оправданий, никакого вранья…»
— Все нормально, Солнышко, — ответил он.
— А я по голосу слышу, что ты не в своей тарелке. Но так вышло… Маме стало плохо. Я не могла ее оставить.
«Плохо ей стало… Ей давно уже плохо от мысли, что ее доченька выходит за такого охламона, как я…»
— Причина уважительная, — миролюбивым тоном сказал Сергей.
— Ведь предлагала: давай купим тебе мобильник… Знаю, знаю… для тебя мобильник — короткий поводок. Ты боишься, что я замучаю тебя звонками.
— Скажешь тоже, — буркнул Кузьмин.
Валерия точно угадала причину, по которой он не хотел иметь сотовый телефон.
Они поговорили еще немного. Лера поделилась новостями: заказала себе платье у модного и безумно дорогого кутюрье, присмотрела «отпадные» портьеры для их новой квартиры, где полным ходом шел ремонт, уговорила папу уступить им семейную библиотеку… и так — еще целая куча мелочей.
— Знаешь… — сказала она в конце, запнулась и продолжила: — Я перед тобой так виновата, так виновата…
— Да забудь, — прервал ее Сергей. — Было бы из-за чего казнить себя. Я погулял… В общем, неплохо провел время.
— В каком смысле «погулял»? — игриво спросила Лера и тут же серьезно добавила: — Хочу, чтобы ты знал… я люблю тебя.
Это признание достигло цели, рука Кузьмина, державшая телефонную трубку, дрогнула.
— За что? Я до сих пор так и не понял: за что мне это? — стараясь говорить шутливым тоном, спросил он.
— Эх ты, художник. Творческая личность. Любовь — это вирус. Достаточно просто быть, чтобы заразиться… Ты сидел тогда у ступенек церкви, помнишь? И вокруг тебя светился воздух. Это заметила только я и, слава Богу, что только я… Я шагнула в этот круг света… В общем — ты мой, и я никому тебя не отдам. Запомни это — никому. Моей любви хватит на нас двоих.
Сергей повесил трубку, прошел в комнату и без сил опустился в кресло.
«Ситуация, — сказал он сам себе. — Интересно, хватит ли у меня духу сообщить Лере? Нет! Для нее это будет смертный приговор… Ситуация…»
Кузьмин не дал себе раскиснуть до конца. Он вышвырнул тело из кресла, переоделся в рабочую одежду, прошел в соседнюю комнату, где была маленькая, но самая настоящая мастерская. Лере входить сюда строго запрещалось. В этом плане Сергей был настоящим Синей Бородой. Но она заходила, тайком. И оба делали вид, что один забросил живопись на неопределенное время, а другая, что жених живет не в двухкомнатной, а в однокомнатной квартире.
Сергей закрепил на мольберте холст, еще неделю назад натянутый на подрамник и загрунтованный, взял источенный кусок графита и, отключившись от всего, оставил на чистой белой поверхности первую линию.
Через несколько минут на холсте проступила одинокая женская фигура под зонтом (но еще без лица), мокрые кусты сирени, пустынная аллея, лужи…
Какое лицо будет у женщины, Сергей в тот вечер так и не смог решить.
До машины пришлось добираться на метро. Зажатый в вагоне со всех сторон, Сергей увидел через человека от себя глянцевый журнальный лист, озаглавленный знакомыми словами: «Как стать несчастным без посторонней помощи». Кто-то читал тот самый журнал, на первой странице которого была она — Вероника.
«Журнал! — вспомнил Сергей. — Где журнал?..»
Журнал остался у Вероники. На свидание Кузьмин отправился налегке, без «дипломата». Журнал пришлось все время нести в руках…
«Ничего страшного. Куплю другой…»
Он так и сделал. Выйдя на Садовой из метро, Кузьмин подошел к журнальному киоску, спросил, есть ли нужный ему журнал, и, услышав «да», туг же выложил требуемую сумму. Только заплатив, он взглянул на обложку и… даже вздрогнул. С обложки на него смотрел какой-то престарелый небритый панк с красным гребнем на голове и огромной булавкой в ухе.
— Девушка, извините, вы мне дали не тот журнал, — сказал Сергей киоскерше.
— Какой просили, такой и дала! — последовал моментальный ответ.
Кузьмин взглянул на номер — это был тот самый номер. Кто-то подтолкнул Сергея в спину — он все еще стоял у окошка, — пришлось отойти в сторону. Ничего не понимая, Кузьмин стал быстро листать страницы. Очень скоро он нашел то, что найти не надеялся, не хотел: статью под названием «Как стать несчастным без посторонней помощи». Не веря своим глазам, Сергей вновь взглянул на обложку — престарелый панк никуда не делся и все так же с прищуром и даже с неизвестно откуда появившейся ехидцей смотрел на него.
— Мистика, — проговорил Сергей вслух и не заметил этого.
Свернув журнал, Кузьмин пошел по направлению к Юсуповскому саду, пытаясь объяснить себе этот фокус с фотографиями. Увидев по дороге еще один киоск, он купил еще один точно такой журнал, на обложке которого был все тот же небритый панк. Один из журналов тут же полетел в урну, откуда его проворно выудил какой-то пацан. Второй журнал Сергей все же оставил себе — для разборок.
Он так и не нашел объяснения тому, почему на обложке не оказалось Вероники. Это могла объяснить только сама Вероника. Сев в машину, Сергей на минуту задумался: поехать в магазин или прямо к Веронике?
«Вряд ли она дома, — сказал он себе. — Может быть, она просто хотела разыграть этого… Захара? Приколоться, прибавить себе очков… Очень может быть… Она ведь знала, что на обложке ее фотография. «Сюрприз…» — ее слова… Но обложка была типографская — настоящая… Чертовщина какая-то… Если только она не работает в типографии… о Господи…»
К Веронике Сергей не поехал. Сегодня у него был слишком напряженный день — назначено несколько встреч, сорвать которые было никак нельзя. Хоть босс и был почти его родственником, но убытки по упущенной выгоде пришлось бы оплачивать ему — Сергею Кузьмину. А это — десятки тысяч долларов. Дела денежные победили дела сердечные.
Как и вчера, войдя в свой кабинет, Сергей застал там Назара Тимофеевича. На его вырубленном топором лице с трудом, но читалась озабоченность.
— Список гостей принес? — с ходу спросил он.
— Не успел составить, — признался Сергей.
— Ладно, это терпит… Ты вот что… Того… Лерка ничего тебе не говорила?
— А что она должна была мне сказать?
— Расстроенный ты какой-то, — помявшись, заметил босс и добавил: — Ну не говорила, так не говорила… Ты сейчас куда?
— К графине Курицыной.
— Курицына? Графиня? Шутишь!
— Так она сама себя назвала. Говорит, у нее есть рисунки Федотова. Хочет продать.
— Что, действительно Федотов?
— Очень может быть… У него была плодовитая рука. А рисунки разлетелись по всей России. Ими даже стены оклеивали.
— Ну, ну…
Бросив еще пару ничего не значащих фраз, босс удалился.
Лишь только Кузьмин сел в своем кабинете за стол с наполеоновскими метками, как зазвонил телефон.
— Сереженька, — услышал он голос Леры, — я не видела тебя уже два дня. Давай на нашем месте…
— Нет уж, — сказал Кузьмин. — Ты поезжай домой, а я заеду к вам часиков в восемь.
— Почему так поздно? — строгим голосом спросила Лера.
— У меня еще есть дела, — ответил Сергей.
— Какие дела?!
— Нужно проконсультироваться по одному вопросу. Заходил Оглоблин… Ну, я тебе о нем рассказывал. Принес трудную картину… Я оказался не на высоте. Нужно проконсультироваться… — стал выкручиваться Кузьмин, понимая, что еще пара вопросиков в лоб, и придется во всем признаваться (как это всегда и бывало), а этого ему совсем не хотелось. Но, к его удивлению, Валерия доводить дело до признания не стала.
— Значит, в восемь, — покорно согласилась она. — Целую, люблю, жду.
Прежде чем повесить трубку, Сергей задумчиво покачал головой. С Лерой явно что-то произошло за последние сутки. Она стала мягче, податливей. Или с ней все в порядке, и это с ним что-то произошло? Ну конечно с ним — Вероника…
Не дождавшись конца рабочего дня, Сергей предупредил босса, что отбывает по делам, что уже в «Монплезире» не появится, и под бой и перезвон часов покинул магазин.
Он оставил машину в том же дворе и пошел в сторону Юсуповского сада, ступая в свой вчерашний след. Полуоткрытые ворота, скамейка у входа, облепленная старушками, — благо солнце, поворот на боковую аллею, оккупированную галдящей ребятней… Сергей прошел мимо скамейки, на которой всего сутки назад ждал одну, а дождался другую. Сегодня на скамейке было лишь одно свободное место, не то что вчера.
Он прошел тем же маршрутом, каким совсем недавно они прошли с Вероникой. У него было такое ощущение, что она идет с ним рядом, просто немного отстала.
Пройдя по набережной метров сто, Сергей остановился возле ее дома, почувствовав знакомую слабость во всех мышцах. Еще минута, и он вновь увидит ее, будет с ней говорить. Вот только эта дурацкая обложка!.. Она все портит. А что обложка? Наверняка какая-нибудь ерунда.
Глубоко вздохнув, Сергей поднялся по мраморной лестнице со следами былого великолепия, подошел к двери, которая вчера таким чудесным образом распахнулась перед ним, и, не давая себе расслабиться, позвонил.
Тишину в квартире нарушили шаги.
«Дома!» — обрадовался Сергей.
Загремели засовы, дверь приоткрылись, и в образовавшуюся щель просунулась голова дамы бальзаковского возраста с бигуди в волосах.
«Ее мамаша», — тут же объяснил себе Кузьмин неожиданное появление незнакомого лица.
— Извините, — сказал он. — Здравствуйте. Вероника дома?
— Какая Вероника? — удивилась дама. — Нет у нас никакой Вероники.
Дверь стала закрываться, но Сергей успел поставить ногу.
— Это Вероника попросила вас… Она обиделась? Скажите ей, что я хочу с ней поговорить.
Дама молчала, явно оценивая ситуацию. Наверняка она уже жалела, что открыла дверь, не спросив, кто за ней.
— А вы туда попали? — наконец осведомилась она.
Сергей посмотрел на номер квартиры, бросил взгляд в коридор, где увидел знакомый шкаф.
— Уверен. Я был здесь вчера.
— Вчера?! — удивилась дама. — Вы не могли быть здесь вчера. Вчера мы с мужем весь день провели дома! Отпустите дверь.
Но дверь Сергей не отпустил. Он просто не слышал последних слов дамы в бигуди.
Если Кузьмин все еще находился в здравом уме и твердой памяти (а он ощущал себя все тем же Сергеем Кузьминым, что вчера, позавчера и третьего дня), то дама в бигуди, открывшая дверь квартиры Вероники, по каким-то непонятным причинам вульгарнейшим образом врала. Но сама дама продолжала клясться и божиться, что они с мужем никуда вчера вечером не выходили, сидели дома, смотрели телевизор; что никакой Вероники они никогда в глаза не видели и муж все это подтвердил бы, если бы не пошел в сад играть в домино.
— Он должен вернуться с минуты на минуту. Вот сейчас. Вот уже идет.
Милицией дама не угрожала, не грубила, вероятно, опасаясь вызвать ответную грубость со стороны непрошеного визитера.
В конце концов, ничего не добившись, Сергей отпустил дверь. Она тут же с грохотом захлопнулась, лязгнули засовы.
— Ходят тут всякие! — послышался дребезжащий, возмущенный голос. — Только попробуй еще сунуться! Я тебе приготовлю встречу! И мужу скажу! Ненормальный!
Кузьмин не обратил на угрозы и оскорбления никакого внимания. В голове у него шумела буря, которая заглушала все звуки, все слова. Словно на знакомом по студенческим посиделкам автопилоте, Сергей спустился вниз. Он помнил, как повернул в сторону сада, а вот как оказался в своей машине, помнил уже довольно смутно — слишком был погружен в себя.
Мистика… Только это слово крутилось у него в голове. Крутилось долго, пока не вернулась способность мыслить трезво.
Мистика мистикой, но получалась какая-то ерунда. Сначала Вероника исчезла с обложки журнала, потом она исчезла из собственной квартиры. Ни здесь ни там ее как будто и не было. Но ведь она была!!! Что случилось с журналом, Кузьмин объяснить не мог, а вот дама бальзаковского возраста, конечно, врала. Зачем? Кем ей приходилась Вероника? Почему она старалась изо всех сил откреститься от нее?
«Нужно проверить, кто живет… кто прописан в этой квартире, — сказал себе Сергей. — Это сразу все прояснит».
Но одно дело кинуть идею и совсем другое реализовать ее. Опросить соседей? Чтобы они тут же просигнализировали куда следует и его повязали как домушника, вынюхивающего квартиру попривлекательнее?! Можно было поискать местное РЖУ, РЖА, ТСЖ или что у них тут?.. Но его еще найти надо, да и будут ли с ним там разговаривать?! Можно было посмотреть по базе данных — адреса, фамилии… Но для этого как минимум нужна была сама база данных и компьютер. Компьютер в «Монплезире» имелся, нужная база данных — нет.
«Рекламное агентство!» — вспомнил Сергей.
Своего рекламного отдела у фирмы «Монплезир» не было. Фирма пользовалась услугами агентства «Solo». Там Сергея знали и вполне могли помочь ответить на такой пустяковый вопрос: кто прописан по интересующему его адресу? То, что нужная база данных в агентстве есть, Сергей знал наверняка — для адресной рекламы иметь ее было просто необходимо.
С «Solo» никаких проблем не возникло. Но визит в агентство ничего не дал. Да, по адресу, который назвал Кузьмин, Вероника прописана не была. Только это ничего не значило. Кем-то этому семейству, состоявшему из жены и мужа, она все равно приходилась! Кем?!
Вновь пытать даму бальзаковского возраста было бесполезно. Можно, конечно, попробовать прощупать ее мужа, но Сергей чувствовал, что и здесь его ждет неудача. Муж наверняка предупрежден и проконсультирован, как себя вести в случае, если к нему вдруг пристанет «ненормальный» со своей Вероникой.
Вот тут Кузьмину и вспомнились ее вчерашние слова: «Приходи… Это будет даже забавно…» Значит, Вероника знала, что должно было произойти! Она просто его дурачила! Но зачем? А что, если она знала этого Захара в лицо? Но тогда почему она подошла к нему? Поняла, что видела его где-то раньше, и захотела выяснить, где именно? Но он же сразу признался, где они встречались! Нет, Захара в лицо она не знала. И вела себя с ним именно как с Захаром! И эти загадки (обложка, квартира), над которыми бился Сергей, были приготовлены ему — Захару. Зачем, зачем он сразу не признался, что она принимает его не за того?! Сейчас все было бы по-другому? А так… Он опять потерял ее. И опять осталось только имя. Ни фамилии, ни настоящего адреса, ни места работы, если она работает… Ничего. Имя и еще странный взгляд и такая же странная улыбка на память…
Сергей захандрил. Хандра в острой форме продолжалась три дня и грозила перейти в хроническую. Лера что-то почувствовала, поставила отца перед фактом, что у Сергея выходные до тех пор, пока она их не отменит, и отвезла жениха (за рулем сидел, конечно, сам жених) на дачу.
На природе настроение чуть улучшилось, но не радикально.
Весь первый день Лера бросала на Кузьмина внимательные, полные сочувствия взгляды, а на второй, когда Сергей разложил между грядок раскладушку и подставил свое бледное тело под рыжее солнце, она подошла к нему, покрыв прозрачной тенью, и сказала:
— Нам надо поговорить.
— О чем? — вяло отозвался Кузьмин.
— Ты избегаешь меня.
— Каким образом? Вот ты, а вот я. И твоя тень лежит на мне и холодит.
— Вот именно, моя тень на тебе! А на мне даже твоей тени нет. Уже неделю!.. Ты перестал называть меня Солнышком. Я тебе противна?
Сергей приподнялся на локтях, щурясь, посмотрел на Леру.
— Где бы ты хотела, Солнышко? — все так же вяло спросил он. — За банькой? Можно в погребе или в гараже.
— Ну мамочке от меня достанется! — после короткой паузы неожиданно выпалила Валерия.
— А мама твоя здесь при чем? — удивился Кузьмин.
Но Лера ничего не сказала, развернулась и ушла в дальний угол сада. Сергей проследил за ней взглядом. Он видел, как за яблонями, которые частично закрывали обзор, Лера расстелила на земле покрывало, сбросила халат, под которым ничего не оказалось, мелькнула своими прелестями, стрельнула в сторону Сергея вызывающим взглядом, встала на четвереньки, выгнув спину, замерла на мгновение в этой позе и легла на живот.
Кузьмин сел на раскладушке, спустил ноги на землю и уже хотел подняться и пойти вымаливать у Леры прощения с помощью жарких поцелуев и… прочего, но вдруг вспомнил о Веронике — ее странный взгляд, странную улыбку. Желание, которое при виде обнаженной Леры душным комком подступило к горлу, вмиг отхлынуло. Сергей рухнул на раскладушку без сил, чувствуя, как солнце жарко вонзило свои лучи в тело.
К разговору о маме Лера вернулась вечером, когда они сидели на веранде, ужинали. Погода испортилась. За окном моросил дождь. Такой же, как тогда. Они молчали. За них двоих вовсю старался ди-джей — тихо работал приемник.
— И все-таки нам надо поговорить, Сереженька. В том, что происходит, виновата я… и мамочка. Зря я ее послушалась.
— О чем ты?
— Ты простишь меня? — непривычным, просящим тоном спросила Лера.
Кузьмин с удивлением посмотрел на невесту, поставил на блюдце чашку с чаем.
— Да что случилось, в самом деле?
— Сначала скажи, что ты простишь меня.
До Сергея вдруг дошло.
— Ты что, изменила мне? — глухо спросил он.
— Ну нет, — откинулась Лера на спинку стула и тут же подалась вперед. — Как расстроила тебя эта мысль, однако. Значит, не все так плохо?
— Что не так плохо? — начал злиться Кузьмин. — Ты можешь толком объяснить, о чем речь?
— Скажи, что ты не будешь сердиться на меня… и на маму, — упрямо потребовала Лера.
— Хорошо, — сдался Сергей. — Обещаю, что не буду сердиться на тебя и на твою чудесную мамочку.
Валерия тяжело вздохнула.
— Ты же знаешь, — начала она, — маме не очень нравится мой выбор.
— Это еще мягко сказано.
— Да… Я не говорила тебе… Она меня отговаривала. Как будто забыла: отговорить меня нельзя… Я люблю тебя, — серьезно сказала Лера, положила свою ладонь на ладонь Сергея, осторожно, как что-то хрупкое и безумно дорогое, сжала. — Помни это, когда услышишь правду.
— Какую правду? — чувствуя, что сейчас ему нанесут сокрушительный удар ниже пояса (уж слишком долго и тщательно все готовилось), спросил Сергей.
— В общем… Я зря ее послушалась… Но… Но мне вдруг стало интересно… Боже, что я говорю. Интересно!!! Нет, нет… не слушай меня. Просто… просто попутал черт. Я даже сама не знаю, зачем я поддалась на ее уговоры.
Лера замолчала.
— Какие уговоры? — спокойно спросил Кузьмин. — Начала рассказывать, так рассказывай до конца. А то я Бог знает что могу подумать.
— Хорошо… знаешь, как зовет тебя мама? Красавчиком. Она мне сразу сказала, что такие, как ты, не успокаиваются после свадьбы, что ты будешь мне изменять направо и налево… Но я-то чувствовала, что это не про тебя… Мама сразу предложила устроить тебе проверку, хотела доказать на примере, что права она, а не я. Конечно, я отказалась… Но она была так настойчива. Долбила, долбила… пока я не сказала себе: а почему бы и нет…
Сергей слушал не перебивая. Он еще ни о чем не догадывался, но уже что-то унизительное, стыдное проблескивало. Лера продолжала говорить, глядя в свою чашку с недопитым чаем:
— Вот… Все хлопоты мама взяла на себя. Я подробностей не знаю… В общем, она вышла на какое-то частное детективное агентство, которое специализируется на таких… ну… В общем, они сработали профессионально. Составили твой психологический портрет, разработали сценарий, чтобы поставить тебя в самое невыгодное положение… И стали ждать подходящего момента. Помнишь, я позвонила тебе… Ты еще сказал, что идет дождь… Это они дали команду: пора…
— Ты хочешь сказать… — не узнавая своего голоса, начал Кузьмин, но у него не хватило сил закончить фразу.
— Да… Тот мужик на скамейке, девушка… это все сотрудники агентства, — быстро заговорила Лера. — С обложкой — это они сами придумали, чтобы вызвать шок, размягчить… Ты меня убьешь… В квартире, где она тебя соблазняла, была установлена скрытая камера.
— Забавно… А квартира чья? — бесцветным голосом, сам не зная зачем, спросил Сергей. — Да какая теперь разница!
— Квартира? Кажется, они снимают у случайных людей… все время разных… для таких… операций… о Господи.
— И ты видела кассету? — Сергей высвободил руку.
Лера промолчала.
— А папочка твой знал, что вы затеваете?
— Нет… Ему потом сказали, когда все кончилось.
— Так я выдержал испытание?
— Я прошу у тебя прощения, — ушла от ответа Валерия. — Это было некрасиво. Конечно, я могла бы промолчать, ничего тебе не говорить. Но жить с этим… Нет.
— Ты просто выбила у своей мамочки дубинку из рук, которой она тебе могла угрожать время от времени, чтобы ты была паинькой, вот и все.
— Я об этом думала меньше всего… Господи, если бы можно было вернуть… Она тебе понравилась? Эта девушка, которую… которая соблазняла тебя.
— А если — да? — с вызовом спросил Сергей. — И какому агентству вы заказали эту, как ты говоришь, операцию?
— Ой, да не знаю я, — поморщилась Лера. — Лучше бы ты ее трахнул!
— Вот как? И что бы это дало?
— Ты бы перестал о ней думать! Вот что!
— А измена?
— Это не измена! Тебя спровоцировали! Я же не Родина, которой ты клятву давал, а ты не солдат. Ты человек, мужчина… Глупая затея! Я же все вижу, Сереженька. Ты… ты не любишь меня так, как я бы хотела. Но я тебя устраиваю как любовница, как жена… И мне этого вполне хватает. Мне довольно, если ты просто будешь рядом… Или я — рядом с тобой. Просто рядом. Я люблю тебя. А измена… это все такая ерунда… Ты нужен мне. А я нужна тебе. Только до тебя это еще не дошло.
— Так какому агентству вы заказали эту… комедию?
— Здорово она тебя зацепила… Мне даже показалось, что вы были знакомы раньше. Какая-то недоговоренность…
Сергей промолчал. Замолчала и Лера. Тихо играла музыка, не заглушая стука дождевых капель по стеклу, в саду хлопал полиэтиленовой крышей парник.
— Что будем делать, Сереженька? — тихо спросила Валерия.
— Не знаю, — так же тихо ответил он.
Появился след Вероники. На нее можно было выйти через детективное агентство, которое расставило специально для Кузьмина так искусно сплетенные сети. Как ни странно, на Веронику Сергей зла не держал. Она ведь только выполняла свою работу. Мысль, что подобного рода работу она выполняла не раз да еще неизвестно, до каких пределов доходя, неприятно пощипывала Кузьмина за душу, но каждый раз, когда он думал об этом, ему чудесным образом удавалось убедить себя, что частное детективное агентство — это не частная кинокомпания, снимающая дешевенькое порно, и Вероника чиста и сама перед собой, и перед людьми, то есть перед ним.
Другое дело Лера. Не то чтобы Сергей злился на нее, нет. Злиться за то, что она невольно помогла ему встретиться с Вероникой?! Глупо. За это Лере спасибо сказать надо. Но этой своей дурацкой, пусть и спровоцированной матерью выходкой она обрубила ту тонкую нить, которой Кузьмин был привязан к ней. Сергей испытания не выдержал!!! Он уже понимал, что свадьбы… не будет. Понимал, что слова Оглоблина оказались пророческими. Но объявить о разрыве вот так сразу не мог. К мысли о разрыве еще нужно было привыкнуть.
Поиски Вероники Сергей решил начать с Любови Аркадьевны, матери Леры. Уж она-то точно знала, какому детективному агентству заказывала соблазнение жениха своей дочери. Поговорить с Любовью Аркадьевной удалось только на следующий день после возвращения с дачи.
Кузьмин нагрянул днем, когда — он точно знал — маман Валерии была дома одна. Своим визитом Сергей ничуть не удивил Любовь Аркадьевну. Ему даже показалось, что она ждала его (или кого-то еще?), — была одета так, словно хотела произвести впечатление. Бирюзовое, отливающее металлом платье (очень трудно переносимые на холст оттенки) с прозрачной, разлетающейся при каждому движении пелериной; со вкусом подобранная бижутерия; волосы аккуратно уложены; на лице умелая, негромкая косметика. Выглядела Любовь Аркадьевна чуть ли не ровесницей своей дочери плюс… с кухни просачивались очень аппетитные запахи.
Увидев такой жену своего босса, Сергей смутился. И оттого, что смутился, засмущался еще больше. Никогда еще за тот неполный год, который он был знаком с матерью Леры, Кузьмину не приходилось оставаться с ней наедине. Сегодня была премьера.
— А, Сереженька, — улыбнувшись, сказала Любовь Аркадьевна и сделала шаг в сторону, пропуская Кузьмина в прихожую, но слишком коротенький шаг — они задели друг друга плечами. — А мне всю ночь странники снились.
— Может быть, я не вовремя? — струхнул Кузьмин. — Вы кого-то ждете?
— Да нет, никого… Ах, это? — склонила она голову в направлении кухни. — Так… Экспериментирую… Мойте руки, Сереженька, — она звала его так же, как Лера (из вредности?). — Сейчас я вас чаем напою.
Сопротивляться было бесполезно. Если Любовь Аркадьевна говорила: напою чаем, то это означало, что никто не выйдет из квартиры, пока не выпьет чаю столько, сколько она нальет.
Через пять минут Сергей сидел «по-домашнему» на кухне, не имеющей никаких антикварных излишеств, за столом, накрытым клетчатой клеенкой. Любовь Аркадьевна достала из духовки выпечку.
— Страсбургский пирог… — пояснила она. — Помните у Пушкина: «И Страсбурга пирог нетленный/ Меж сыром лимбургским живым/ И ананасом золотым…» Это настоящий пирог, по старинному рецепту… Три сорта рыбы… ну, в общем, — оцените…
Таких пирогов Кузьмин не ел никогда в жизни. После такого пирога было бы просто подлостью выспрашивать у доброй женщины какие-то подробности о деле, пусть и неблаговидном, в котором она, конечно же, приняла участие по недоразумению. Сергей понял, что придется уходить ни с чем. Но на выручку ему пришла… сама Любовь Аркадьевна.
Когда Кузьмин, ругая себя за несдержанность, потянулся за очередным куском пирога и тут же откусил большой, сочный, таящий во рту кусок, хозяйка дома, говорившая до этого момента о каких-то пустяках, вдруг неожиданно спросила:
— А вы, Сереженька, пришли о Веронике справиться?
Кусок страсбургского пирога застрял у Кузьмина в горле.
Кусок пирога Кузьмин все же проглотить сумел, но вкуса его уже не почувствовал.
— Какой Веронике?.. С чего вы взяли? — со слезами на глазах, прочистив горло, спросил он.
— Не притворяйтесь. Лера мне призналась, что выдала наш маленький секрет.
— Ах, маленький, — ухмыльнулся Сергей. — Вот так, значит… вы тоже видели кассету?
— Как заказчик, я обязана была проверить качество работы.
— А если бы… — Кузьмин осекся.
Любовь Аркадьевна улыбнулась.
— Они профессионалы и знают, где остановиться. А если бы вы попытались позволить себе лишнее… В соседней комнате находился человек. Вы бы ничего не успели сделать.
— Вот даже как. Не понимаю, зачем вы связались с агентством. Наняли бы какую-нибудь… Она бы написала заявление, и я бы уже давно сидел за изнасилование. Проще не придумаешь.
— Вы же знаете Леру, Сереженька. Она от вас все равно не отстала бы. Я бы не вас посадила, а ее — свою дочь. Она потащилась бы за вами как жена декабриста. Зачем мне это надо?
— Что-то не видно, чтобы вы шибко расстроились, — еле сдерживаясь, сказал Кузьмин. — Провокация-то не удалась! Лера попросила у меня прощения. Или вы еще что-то придумали?
Любовь Аркадьевна посмотрела на него долгим взглядом, который невозможно было выдержать.
— Ничего-то вы, Сереженька, не поняли.
— А чего тут понимать! Вы не хотели этой свадьбы… И вот что я вам скажу, — вдруг понесло Кузьмина, и от сознания того, что сейчас произойдет, от слов, которые он решился произнести, предательски закружилась голова, — вы своего добились… — выпалил он. — Радуйтесь… свадьбы не будет!
Любовь Аркадьевна этой новости, вопреки разрешению Кузьмина, не обрадовалась, только бросила:
— Странники просто так не снятся, — и добавила: — Хорошо, я уговорила нашего папочку не торопиться с приглашениями…
Сам Кузьмин, выдав роковое «свадьбы не будет», вдруг понял: все — обратной дороги нет, и для него с этой минуты началась новая жизнь. Сразу стало как-то не по себе, все члены размякли. Захотелось взять свои слова обратно, все до последнего. И он мог взять их. Распустить слюни, попросить прощения, попросить никому (ни Лере, ни Назару Тимофеевичу) ничего не говорить, а потом… а потом жалеть, что смалодушничал. Ведь он же уже все давно решил. Лера хорошая, милая, устраивающая его во всех отношениях. Ее безумно жалко. Но его судьба — Вероника.
Молчание за кухонным столом длилось целую вечность.
— Мне очень жаль, — наконец проговорил Сергей.
— А мне нет, — отозвалась Любовь Аркадьевна.
— А раз нет… — Кузьмин замялся, но все же преодолел себя, — вы должны ответить на один мой вопрос.
— Где вам, Сереженька, найти Веронику? Угадала?
Сергей дернул бровью и кивнул.
— Нет, Сереженька, помогать в этом деле я вам не буду. Скорее даже наоборот. Я сделаю все, чтобы вы ее не нашли.
— Почему? — искренне удивился он. — Вам-то теперь что!
— А то… — с каким-то скрытым подтекстом ответила она.
— Я ведь могу и передумать, и свадьба состоится! — пошел Кузьмин на шантаж.
— Мне назло?! Не смешите, Сереженька. Нет, свадьба не состоится. Плотину прорвало. Убежавшую воду назад не загонишь. Вы уже внутренне свободны, и обратной дороги нет.
Последняя фраза поразила. Это была его фраза.
Уходил Сергей от Любови Аркадьевны полный решимости как можно скорее — сегодня же — переговорить с Лерой. Конечно, она расстроится, выслушав приговор: все кончено. Но это правда — все действительно кончено! И чем быстрее произойдет разрыв, тем будет лучше для них обоих. С Леры мысль Кузьмина перепрыгивала на Веронику.
«Как ее искать? Наверное, придется обойти все агентства… Тупо обойти… Адреса можно узнать элементарно, по телефонному справочнику… Черт! Как быть с работой? Опять вешать боссу, что отправился по клиентам?.. Ну, один разок можно. А если поиски затянутся на неделю, месяц… Придется взять отпуск, пусть даже за свой счет… Босс должен меня понять, как мужчина мужчину… Я бы его понял…»
С Вероники мысль перескочила на Любовь Аркадьевну.
«Странная она сегодня была. Очень странная. Как такая эффектная женщина вышла за такого невзрачного мужика? Загадка… Хорошо, что Лера в нее… А пирог — просто фантастика… Эх, зря недоел кусок… Мне его теперь всю жизнь будет не хватать…»
Из вчерашнего разговора с Лерой Сергей знал, что она собиралась «погонять» рабочих, которые делали ремонт в квартире на Каменноостровском проспекте. Квартире, купленной молодым отцом Валерии в подарок.
«Ничего, — успокаивал себя Кузьмин. — Квартиру можно продать, да еще и сверху получить… Район престижный…»
В эту квартиру Сергей заглядывал только однажды, когда она еще была коммуналкой. На этот раз он ее не узнал. Все перегородки были снесены, остались только капитальные стены. Свет, который десятилетиями не проникал в извилистый коммунальный коридор, теперь свободно достигал всех некогда темных уголков. Пахло краской, замазкой и стружкой — знакомый, волнующий запах чего-то грядущего, нового, непременно хорошего.
«А здесь очень заряженное место», — оценил Кузьмин и глубоко вздохнул. Все это было теперь не про него.
Потолки уже побелили. Все комнаты, их осталось четыре, но зато каких, дружно оклеивали обоями. Леру Сергей нашел в ванной. Валерия Назаровна мягко напрягала плиточника заменить две плитки, которые тот уложил узором набок. Плиточник пытался возражать, но быстро сдался, поняв, что дешевле будет сделать то, что просят.
Только закончив с плиточником, Лера, конечно же, обратившая внимание на неожиданное появление Сергея, подошла к нему с таким выражением лица, будто и Кузьмину придется сейчас где-то подкрасить или что-нибудь в этом роде.
— Извини за паузу, — поздоровавшись, сказала она. — Я как чувствовала, что без меня здесь черти что происходит… А ты… Что-нибудь случилось?
Мимо прошел рабочий в заляпанном краской комбинезоне, таща на себе стремянку. Из комнат доносились громкие голоса, из ванной на них поглядывал плиточник, уже начавший сбивать молотком злосчастные плитки. И вот в этой обстановке нужно было сказать: извини, дорогая, между нами все кончено, — и превратить недостроенные стены семейного гнездышка в монументальные руины.
— Знаешь что, пойдем на кухню. Там поспокойнее, — сказала Лера, не дождавшись от Сергея ни слова.
Они закрыли за собой дверь и остались стоять на пороге. Кухня была завалена стройматериалами — здесь было что-то вроде склада.
— Так что случилось? — спросила Лера. — У тебя такое лицо, будто ты хочешь и не решаешься сказать: извини, дорогая, между нами все кончено.
Она прочитала его мысли! Кузьмин собрал остатки мужества, с которым в последнее время у него был дефицит, и произнес:
— Именно это я и хотел сказать… Извини…
Лера молчала, словно не слышала его слов. Сергею показалось, что она действительно не слышала их — громче надо было. Он уже хотел было повторить риторическую фразу «свадьбы не будет», но Лера его опередила.
— Знаешь что… Тут неподалеку есть приличная кафешка, — сказала она. — Я с утра на ногах, голодная…
Кузьмин ожидал любой реакции: слезы, брань, угрозы, уговоры… — но не ее отсутствия. Он был сбит с толку. Неужели она и в самом деле не слышала, что он сказал? Нужно тут же, не покидая кухни, прояснить ситуацию, но лимит решительности был к этой минуте, увы, израсходован.
Пришлось послушно идти в кафе. Лера сделала заказ. Кузьмин сразу предупредил, что есть не будет. Он находился еще под впечатлением страсбургского пирога и согласился только на стакан сока.
Не давая Сергею вставить ни слова, Лера с неестественным увлечением рассказывала ему, как обстоят дела с ремонтом, какую шикарную мебель она присмотрела для гостиной, сокрушалась, что ни один спальный гарнитур ни в одном из бесчисленных мебельных салонов и магазинов ее не удовлетворил, посекретничала, что папа обещал уступить мужу любимой дочери любимое кабинет-бюро.
Кузьмин, так и не дотронувшийся до сока, молчал, с ужасом осознавая, что если сейчас же не прекратит этот словесный поток и не скажет роковые для Леры и для себя слова, то сказать их позже уже не сможет. И свадьба будет!!! А, собственно, почему бы и нет?.. Где еще он найдет себе такую женщину, которая, чтобы только сделать ему приятное, отбирает у родного отца бюро (Англия! XIX век! дуб! резьба! лак!), горячо, беззаветно им любимое. Где еще он найдет женщину, готовую всю свою жизнь посвятить ему, как жрица языческому богу, и считать это не жертвой, но счастьем. Где… Где… Где… А Вероника… Может быть, она совсем не такая, какой ему представляется. Даже наверняка не такая, привыкшая, наверное, чтобы поклонялись ей. И он ищет ее именно для того, чтобы поклоняться? Стоит ли искать?
— Вот что, — сказал он, не отводя взгляда, — твоя мама права — плотина прорвана. Свадьбы не будет… Если… в общем… — Сергей хотел упомянуть о деньгах, но не осмелился. — Я люблю ее — Веронику. Она встала между нами. Если не разорвать сейчас, дальше будет еще хуже. Ты не виновата. Никто не виноват. Так получилось.
— Нет, Сереженька, — спокойно, неожиданно спокойно, сказала Лера, — все не так. Никто между нами не становился. Просто ты себя неважно чувствуешь. Неделя, ну две — и все пройдет. Я тебя не брошу. Я буду рядом с тобой. Я помогу тебе справиться с этой напастью. Ты мой. И никому я тебя не отдам. Можешь быть в этом уверен.
Что было делать? Встать и уйти, роняя по дороге стулья, расталкивая посетителей и официантов с подносами? Накричать? Оскорбить?.. Он остался сидеть на месте. А Лера спокойно, храня молчание, закончила свой ленч, расплатилась за них двоих и только после этого спросила:
— Ты сейчас куда?
И это означало: ты свободен, делай что хочешь, но, что бы ты ни делал, ты все равно мой.
— Пойду пройдусь… — сказал Сергей.
Выйдя из кафе, они отправились в разные стороны. Кузьмин повернул к Троицкому мосту. Он решил сделать круг, пройтись вокруг Петропавловской крепости, подумать. Правда, погода прогулке не совсем благоприятствовала. На небе ни облачка, солнце, жара.
От того, что произошло в кафе, ему было до сих пор не по себе. Две женщины держали его мертвой хваткой. Одна с помощью своих, иначе не скажешь, колдовских чар, другая своей, лучше не скажешь, железной воли. Одна была неизвестно где, другая все время рядом. Вопрос: с кем останется мужчина, который оказался между двух этих женщин?
«Я должен найти ее, — сказал себе Сергей. — Найти, поговорить… Или в следующий раз я увижу ее где-нибудь на крыше, куда она меня поманит, а с крыши она потащит меня вниз… кратчайшим путем…»
На пляже Петропавловки его окликнули. Это был Оглоблин.
— Выполз погреть свои кости, — пояснил он.
— А если честно, изучаешь игру света на воде. Есть мысль завязать с мистикой и податься в маринисты? Посмотри, посмотри, как дразнятся… Это невозможно схватить.
— Если уж совсем честно, я с живописью уже полгода как завязал.
— Ага! Вот, значит, на что ты тогда намекал. А сам меня упрекал: мог бы выписаться, мог бы выписаться!
— В отличие от тебя я остался в искусстве. Только не спрашивай, на что я переключился. Я даже псевдоним взял. Не хочу, чтобы меня одновременно чистили и художники, и… Конечно, шила в мешке не утаишь. Но к тому времени я надеюсь твердо встать на ноги. А пока успехи более чем скромные. Вот если удастся одно мероприятие… Эх, ладно, не будем…
Сергей не стал выпытывать, куда переметнулся Оглоблин. Но для себя сразу решил, что тот ударился в литературу.
Они помолчали, оба внимательно, серьезно глядя на то, как ежится под солнцем Нева.
— Я думал увидеть тебя вчера, — нарушил молчание Оглоблин.
— А что вчера? А, выставили Ляпина… Я был на прошлой неделе в его мастерской, видел его работы… А тусовки… Ты же знаешь — не люблю. Да и времени нет.
— А праздно шататься время есть? Присоединяйся. Погреем кости на пару, — неожиданно предложил Оглоблин.
— У меня плавок нет, — возразил, но вяло Сергей.
— Да кому ты здесь нужен. Раздевайся.
Кузьмин разделся до трусов, которые мало чем отличались от плавок, и лег на подстилку рядом с Данилой. Вокруг копошились полуголые тела: тучные, стройные, костлявые, белые (еще), красные (уже), черные (ну, это от рождения). Взгляд Сергея выделил парочку смелых девчонок, которые загорали без топа. Вид обнаженной женской груди, смело выставленной на всеобщее обозрение (сколько он их перевидал в студенческие годы, но так и не насытился этим зрелищем), неожиданно успокоил. Данила что-то бухтел в самое ухо, солнце жаркой рукой гладило кожу до мурашек, до щекотки, глаза слипались, и вдруг пляж исчез, исчезло все, остался только чей-то голос, который ласково звал его: Сергей, Сергей, Сергей…
— Сергей, ты чего, спишь? — толкнул его в бок Оглоблин.
Кузьмин открыл глаза. Он отключился всего на несколько секунд. Девушка в красном открытом купальнике, выходящая из воды, все еще не достигла берега. Но у него осталось такое ощущение, что прошла целая жизнь.
— Знаешь, — сказал он, — а ведь ты оказался прав. Свадьбы не будет.
Домой Сергей вернулся только к вечеру. Его не очень волновало, что он не заглянул в «Монплезир». Завтра специально для босса он придумает какую-нибудь историю… Или ничего не будет придумывать — не хочется врать. Скажет, что заехал к Лере — поссорились, и работник из него вчера был бы никакой. И все это — правда.
Но босса, Назара Тимофеевича, он увидел не завтра, а сегодня. Отец Леры ждал его в своем «БМВ» возле дома. Был Назар Тимофеевич серьезен, говорить на улице отказался, так что пришлось пригласить его к себе.
— Хотите чего-нибудь? Сок, минералка? — спросил Сергей, когда босс тяжело опустился в любимое кресло хозяина квартиры.
— Знаешь, как я познакомился с матерью Лерки, — неожиданно спросил Назар Тимофеевич. Повисла короткая пауза, после которой босс продолжил: — Я достал ее с пятиметровой глубины. Она утонула. Да… Вода была холодная — начало лета. Это ее и спасло. Она пробыла под водой минуты три… Я ведь в молодости плаванием занимался. И она пожертвовала собой за то, что я спас ей жизнь… Была благодарна… Вышла за меня, родила Лерку. Вот такая история.
Назар Тимофеевич замолчал, ожидая от Сергея вопроса, но тот не издал ни звука. Вопрос пришлось задавать самому:
— Что ты не спросишь, к чему я это рассказываю?
— Я думаю, вы этим хотите мне что-то сказать.
— Вот именно… Мы слишком коротки на память. У нас страсть такая: забывать прописные истины. Я это к тому, что из двух любящих на самом деле всегда любит кто-то один, а второй лишь позволяет себя любить. Думаешь, я никогда в зеркало не смотрел? Думаешь, я не знаю, что Любаша мне не пара? Думаешь, я не корил себя за то, что принял ее жертву. Но я люблю ее… Люблю с той самой секунды, когда коснулся ее посиневших губ, чтобы сделать искусственное дыхание. Никогда потом у меня не тряслись так руки. Никогда не билось так сердце… А когда она открыла глаза… я заплакал.
Сергей сам чуть не заплакал, представив себе эту на полном серьезе душераздирающую картину: пляж, плотное кольцо из любопытных, жадными глазами следящих за происходящим, мертвая молодая, красивая Любовь Аркадьевна — Любаша на песке и молодой отталкивающего вида человек — Назар, один из последних сил борющийся за ее жизнь.
— Лера любит тебя, — помолчав, сказал Назар Тимофеевич. — Только не подумай, что это она меня подослала. Она — гордая. Мне Любаша все рассказала. Конечно, Лерка не доставала тебя с пятиметровой глубины… Конечно, тебе не за что быть ей благодарным по гроб жизни. Я тебя не принуждаю. Но она без тебя погибнет… Хотя — не погибнет, потому что все равно от тебя не отстанет. Если ты не смиришься с тем, что ей суждено быть рядом с тобой, если не примешь это как неизбежность, угодную Ему, — Назар Тимофеевич поднял глаза к потолку, — то очень скоро ты ее возненавидишь. Ты сделаешь ее несчастной. И себя… Разве она заслужила такой участи, моя Лерка? А ты? А, Серега?.. Стерпится — слюбится… А? Ну, глупость они сотворили с тобой. Так прости их. Прости ее.
— Назар Тимофеевич, — тяжело вздохнул Сергей, — поймите… Я люблю другую.
— Ах, вон оно что… Понятно…
Босс посуровел. Вновь воцарилось молчание, которое никто не решался нарушить.
— Вот что, — сказал наконец Назар Тимофеевич, — у тебя ночь. Подумай крепко. Надумаешь — выходи завтра на работу. Все забудется, все будет без обид и даже наоборот. А не надумаешь… считай себя с завтрашнего дня безработным.
Всю ночь Кузьмин проворочался с боку на бок. То ли он действительно в муках решал, считать ли себя с завтрашнего дня безработным, то ли это была расплата за приятно проведенные часы на пляже Петропавловской крепости — обгорел.
«Понятно, Лера вцепилась, — чувствуя легкий озноб, думал он. — Но чтоб Назар Тимофеевич напрягал… Просто натуральный абсурд. А может быть, они оба правы: я сейчас немножечко не в себе, под гипнозом… — стерпится — слюбится… Не хочется вылетать из фирмы… Если босс начнет делать пакости… Устроиться в другую фирму он мне не даст — это точно. У него все схвачено, никто не захочет портить с ним отношения…»
Перспективы, как не кинь, были неутешительные. Денег хватит ну на год скромной жизни. А дальше что? Опять выходить на панель на Невском? Можно было, конечно, продать коллекцию. Покупатель у Кузьмина был — владелец частной картинной галереи из Бельгии. Стоит только позвонить, и он примчится если не в тот же день, то на следующий точно. Но цена, которую предлагал бельгиец, Сергея не совсем устраивала. Картины нужно было продавать с аукциона и не здесь, а в центре Европы. По этому поводу Кузьмин тоже уже забрасывал удочку, в парочке мест его вместе с коллекцией были бы рады видеть. Но, чтобы оказаться в одном из этих мест, действовать нужно было прямо сейчас, пока есть чем заплатить непомерную стопроцентную таможенную пошлину за вывозимые «культурные ценности». Но куда он сейчас поедет? Вероника, Лера, работа… Не до чего…
Уснуть удалось только под утро.
Пробуждение было мгновенным. Сергей открыл глаза, как от тычка, и сразу же взглянул на часы — одиннадцать! Он проспал! Кузьмин вскочил с постели… бросился к платяному шкафу с рубашками и костюмами, но вдруг остановился.
Это была судьба. Босс наверняка уже подумал, что Сергей принял решение… Волевое… Может, где-то даже зауважал своего бывшего сотрудника. А он вдруг заявится с опозданием, словно струсил и решил переиграть, придумав жалкую отговорку: извините, проспал. Хорошенький сюжетик.
От сознания того, что все решилось само собой, стало вдруг легко и дико весело. Кузьмин умылся, приготовил себе завтрак и, оставив грязную посуду на потом, взялся за изучение телефонного справочника, который, к счастью, у него был.
Частных детективных агентств оказалось всего восемь.
«Отлично! Да я их за один час перещелкаю!»
В этот момент зазвонил телефон.
— Сергей? — услышал он голос секретарши Ярцева. — Назар хочет с тобой поговорить. Что ты натворил? Он тут мечет в твою сторону такие громы и молнии. Все стараются не попадаться ему на глаза, чтобы случайно не задело… Ладно, переключаю.
— Скажи мне, что ты проспал! — с ходу потребовал босс.
Сергей молчал. Оказывается, ничего еще не решилось. И выбирать нужно сейчас, вот в эту самую минуту.
— В общем, считаем, что ты проспал. Но к обеду чтобы был как штык!
— Я не проспал, Назар Тимофеевич, — на удивление твердым голосом сказал Кузьмин.
— Характер показываешь?! В последний раз: едешь?!
— Нет, — пьянея от собственной решимости, ответил Сергей.
— Хорошо, — прошипел Ярцев. — Еще приползешь! Умолять будешь! И я тебя возьму! Так что приползай! До встречи!
«Ну вот, — подумал Кузьмин. — Без работы я не останусь. Стоит только приползти…»
Он отключил телефон и, стараясь не думать о разговоре с боссом, вернулся к детективным агентствам. Аккуратно переписав все адреса и телефоны, Сергей задумался. Легко сказать «перещелкаю»! Они просто так своих сотрудников не сдадут. Откуда они знают, кто ими интересуется. Наверняка все эти частники ходят по тонкой линии: по одну сторону — законные действия, по другую — криминал, легкий и не очень.
Сергей посмотрел на телефон. Нет, ясное дело, по телефону на эту тему с ним даже разговаривать не будут. Нужно являться лично и либо говорить правду (мужики, вы меня подставили с помощью одной из ваших сотрудниц, из-за которой сорвался ну очень выгодный брак; приведите мне, в натуре, эту девушку; не бойтесь, убивать ее никто не будет, просто я шибко в нее влюбленный и хочу познакомиться — бред, белая горячка, и реакция будет соответствующей), либо на самом деле что-то придумать правдиво-душещипательное…
Почесывая в затылке и не замечая этого, Кузьмин сочинил легенду, с которой можно было явиться во все восемь агентств и все восемь незаметно прощупать. На сочинение ушел целый час.
С кого начать, Сергей гадать не стал — по алфавиту.
В первом агентстве, расположившемся на первом этаже обычного жилого дома, место секретарши занимал явно бывший (а может, и действующий) штангист-супертяжеловес. Он так и просился на лист бумаги — колорит редчайший. Сергей даже пожалел, что не взял с собой альбом, но в уме все равно перевел штангиста в формат рисунка. Несмотря на необъятные габариты, супертяж легко поднялся навстречу клиенту, предложил сесть. Кузьмин поспешно подчинился.
— Кофе?.. — неожиданно предложил штангист.
От такого сервиса Сергей даже немножечко прибалдел. Если к кофе прилагается еще и рогалик, то можно на еде экономить приличные деньги, обходя все агентства (не важно какие, только бы кормили) в городе. От кофе он отказался.
— Чем мы можем быть вам полезны? — вежливо спросил штангист, вновь усевшись на место секретарши перед включенным компьютером, за стол, заваленный деловыми бумагами.
— У меня очень деликатное дело, — начал Сергей, глядя по сторонам — пошарпанная, наверняка с распродажи, офисная мебель и обилие комнатных растений. — Видите ли…
— Можете говорить смело. Все останется в этих стенах.
«Очень двусмысленно… Что, если разговор записывается?»
— Хорошо… Понимаете, мне нравится девушка. Можно даже сказать… Короче. Она выходит замуж за другого. Он не любит ее — уж я-то знаю. Но голову девушке задурил. Девушка-то из богатой семьи. Я пытался говорить с ней, пытался доказать, что она ошиблась, что потом будет жалеть, но она слушать ничего не хочет. Говорит, что слухам не верит, а верит только своим глазам… Вот я и подумал… А что, если ей предоставить доказательства? Чтоб она своими глазами… Он же изменяет ей и сейчас. Нет, за каждой юбкой он не бегает… У него очень тонкий вкус… Короче. Нельзя ли… как это… — Сергей сделал паузу, как бы прося штангиста помочь ему. Расчет оказался верным.
— Ситуация штатная. Хотите, чтобы мы уложили его в постель с другой?
— Вот, вот… И чтоб все это было зафиксировано…
В этот момент в комнату, где происходил разговор, вошла средних лет женщина. Оказалось, что это и есть секретарша. Штангист и Кузьмин перебрались в другую комнату, где были еще два человека, которые тоже приняли участие в беседе. Все трое вели себя так подкупающе вежливо, что Кузьмин испытал пару уколов совести: они такие честные, открытые ребята, готовые услужить, а он, такой гад, дурит их как мальчишек…
Уже были названы цены, описана стандартная схема, по которой будет «разработан» объект, уже было произнесено слово «договор» и другое слово «предоплата».
— Вопрос! — вовремя остановил всех Сергей. — А если он устоит, я все равно плачу по счетам? Цены у вас кусаются.
— Бывало, что и устаивали, — ответил за всех штангист. — Жены обычно остаются очень довольны.
— Но мне-то надо, чтобы наверняка!.. Пожалуй, — как бы над чем-то размышляя, произнес Сергей, — здесь нужна особая приманка. В его вкусе.
Кузьмин замолчал. По идее, сейчас опять должен был заговорить штангист и сказать что-то наподобие: «Послушайте, вы говорили, что знаете его вкус. Мы покажем вам фотки наших сотрудниц, а вы выберете ту, на которую он западет. А не западет, сами будете виноваты». Но этого не произошло. Все трое детективов молчали, словно сговорились.
Самому просить фотографии было бесполезно. Такое любопытство сразу вызвало бы подозрение. Да и есть ли они?
— Девушки хоть у вас на уровне? — попытался Сергей спасти положение.
— Девушек как таковых у нас нет, — опять за всех ответил штангист. — Есть внештатные сотрудницы. Мы привлекаем их время от времени, когда поступает заказ подобного рода.
— Привлекаете? Дилетанток?
Но на этот завуалированный вопрос: кто ваши девушки по профессии, то есть в фирмах какого профиля нужно их (Веронику!) искать, ответа не последовало.
Это был полный провал. В других агентствах наверняка работали по той же схеме. Действительно, зачем держать в штате сотрудницу, работа для которой находится раз в полгода, а то и реже.
— Без гарантии все теряет смысл, — поднимаясь со стула, сказал Сергей. Удерживать его не стали.
Сев в машину, Сергей не погнал по следующему адресу, а стал анализировать ситуацию.
— Идиот! — вдруг крикнул он и шлепнул себя по лбу.
«Они же помнят меня в лицо! Я же у них проходил как «объект»! Может быть, даже у этих самых ребят! Так глупо проколоться!»
Мысль, что его разрабатывало именно это детективное агентство, не была такой уж невероятной. Подчеркнутая вежливость штангиста и остальных (кофе предложили!), дружное молчание по кадровому вопросу, легкость, с которой отпустили выгодного клиента…
«Зачем тогда было так долго морочить мне голову? Хотели выяснить, что мне от них на самом деле надо?.. И выяснили — девушку. Если со мной работали именно они, Вероники мне теперь точно не найти… Ее предупредят и прикроют… Идиот…»
Посидев и подумав еще немного, Кузьмин пришел к выводу, что совсем не обязательно он попал сразу на ту контору, которой маман Леры заказала непыльную работу. Но соваться в другие агентства, среди которых было и то, где его еще хорошо помнили, напрасная трата времени. Его, конечно, сразу расколют. Менять внешность? Наклеить усы, бороду, побриться наголо… — конечно, можно было для смеха проделать над собой такое. Но смысла в этом мало. Один раз он уже наступил на грабли — ничего конкретного ему не сказали. Почему ему что-то должны сказать в другом месте?
«И все-таки этот штангист и иже с ним пытались уложить меня в постель с Вероникой, — решил в конце концов Сергей. — Точно — они. Но теперь это не имеет никакого значения… Жаль, что не удалось разглядеть того мужика на скамейке — далеко было и зонтом прикрывался, гад. Наверняка кто-то из этих двоих — он. Можно было его как-нибудь поприжать. Хотя как? Чем?»
Никаких идей у Кузьмина на этот час не было. Только ощущение пустоты в желудке. Было глупо торчать здесь, возле офиса детективного агентства, привлекать внимание. Но он все же просидел в машине еще час, реагируя на каждую приближающуюся девушку: вдруг — Вероника?! Пришла в офис по какому-нибудь делу, еще не предупрежденная. Но Вероника, конечно, не появилась. Это было бы уже сверхвезение: сначала встреча на скамейке, а через несколько дней, лишь только он решил ее найти, как по заказу, — новая встреча.
«Нет, судьба теперь так просто ее не отдаст. Надо вновь зарабатывать ее благосклонность… Куда теперь? Домой. Закину пару котлет в желудок — бастует. А там — поглядим», — решил Сергей и стал выбираться из тисков, в которые его зажали красный «жигуленок» и черный «мерседес».
Дома Кузьмина ждал сюрприз — Лера. У нее были свои ключи, так что удивляться было нечему. Но Сергей удивился. И еще как. Лера принимала ванну — какая наглость! Еще открывая входную дверь, Кузьмин услышал шум воды. «Прорвало!» — запаниковал он, ворвался в квартиру, рванул на себя дверь в ванную комнату и… увидел бывшую невесту по шею в пушистой пене, в которую врезалась тугая струя воды из крана — пена набухала радужными пузырями, отбрасывая призрачные краски на красивое женское личико.
— Приветик! — сказала Лера. — Слушай, я полотенце забыла. Принеси, пожалуйста.
«Это еще не все», — сказал себе Сергей и, закрыв входную дверь, пошел за полотенцем.
Он как в воду глядел. Она неслышно вошла на кухню, где Кузьмин разогревал остатки обеда, приготовленного еще самой Валерией Назаровной. Голодным наверняка был он один, но ему пришлось (посчитал себя обязанным) поставить на стол два прибора. Разрыв разрывом, а нормальные отношения нормальными отношениями. Лера кашлянула — Сергей обернулся. Она стояла, уперевшись высоко поднятой рукой в стену, другая, согнутая в локте, упиралась в круто выставленное бедро. На голове — то самое полотенце и… больше на Валерии ничего не было.
— Никто не снимал трубку, — пояснила Валерия. — Я подумала, что-то случилось. М-м-м, как аппетитно пахнет. Ах да… Узнаю свою стряпню… Ой, очень есть хочется…
Лера села за стол, держа спину прямо, положив на столешницу только ладони.
— Может быть, хватит? — спросил Сергей. Он тоже сел, стараясь смотреть мимо обнаженного тела, но оно как магнит притягивало его взгляд.
— У тебя кипит, — сказала Лера, поднялась со стула и подошла к плите. Взгляд Кузьмина, отказываясь ему подчиняться, пробежался по спине с трогательно торчащими лопатками, ягодицам, которые она уже успела отсидеть — появились два розовых пятна, ногам, стройным, как у фотомодели.
Валерия, все так же продолжая демонстрировать себя со всех сторон и ничуть не стесняясь своей наготы, разлила по тарелкам суп, нарезала хлеб и как ни в чем не бывало стала есть.
Сергей невольно бросил взгляд в окно, хотя знал, что от любопытных взглядов соседей их (ее!) надежно закрывают тополя.
— Как хочешь, — сказал Кузьмин и тоже стал есть. Такого с ним ни Лера, ни другие его женщины еще не проделывали.
— Отец вчера был у тебя? — отламывая от хлеба маленький кусочек, спросила Лера. Сергей промолчал. — Можешь не отвечать. Когда он сказал, что уволил тебя, я все поняла — между вами произошел крутой разговор.
Сергей отправлял суп ложка за ложкой в рот, но вкуса не чувствовал. Как он ни старался, все его мысли в этот момент крутились вокруг обнаженного тела Леры: плавной линии плечи, небольшие, упругие мячики грудей с коричневыми как бы с подпалиной сосками и… все остальное, что стыдливо укрыл собой кухонный стол. Этого тела, на которое у него всегда была одна и та же реакция, Кузьмин не касался вот уже скоро… даже не сосчитать, сколько дней. Ведь не монах же он, в самом деле! Наверняка у Вероники кто-то есть. И может быть, в эту самую минуту она тает в объятиях своего любовника, как таял страсбургский пирог в его рту. Так почему в его руках не может таять…
— Ты меня слышишь? — прорвался к нему голос Леры. — Я говорю, что попросила папу восстановить тебя. Наши с тобой заморочки не должны иметь к бизнесу никакого отношения. Но видимо, ты его здорово достал. Я впервые не смогла его прогнуть.
Кузьмин продолжал хранить молчание. Леру это по-прежнему нисколько не смущало.
— Но это сейчас тебе на руку, ведь так? — спросила она. — Как я понимаю, ты занялся поисками Вероники… знаешь, если бы я знала, где ее искать, я бы непременно тебе сказала. Честно, честно… Далекое более привлекательно, чем близкое. Это я по себе знаю… Но я, к сожалению, понятия не имею, где ее искать. И мама вслед за папочкой проявила непонятное упрямство — молчит… Мне удалось обхитрить вашего главбуха, проверить, не было ли оплаты по безналу счета какого-нибудь детективного агентства — не было. Наверное, мама платила наличными… это все, что я смогла… Но если тебе в этих поисках понадобится моя помощь — пожалуйста.
На второе были котлеты с рисом, на третье — компот. Лера суетилась, обслуживая Сергея, — обычная картина, если бы… не ее нагота: боком, лицом, спиной… — утонченная, изысканнейшая натура и… провокация. А два пятна на ягодицах стали еще ярче.
— Как будто меня кто-то отшлепал, да? — положив грязные чашки в мойку, изогнулась и исхитрилась заглянуть себе за спину Валерия. — Или она покраснела от твоих взглядов… Горячих…
— Спасибо за компанию, — поднявшись со стула, сказал Сергей, хотел пройти мимо Леры, но она его задержала.
— Обычно за «спасибо» следовал поцелуй.
— Ты забыла: кое-что изменилось.
— Изменилось? — улыбнулась Лера. Рука ее легла на живот Сергея и скользнула ниже. — А я чувствую, что ничего не изменилось. — Глаза ее засияли, а руку она не убрала. — Поцелуй меня.
— Лера… Я тебя прошу, не надо, — сглотнув, чувствуя, как знакомо запульсировала в ушах кровь, попросил Сергей, но руки его уже легли на ее бедра.
— Надо, Сереженька, надо, — прошептала она, приближая к нему губы, еще, наверное, сладкие от компота.
«Что ты делаешь! Остановись!» — крикнул себе Сергей, а может быть, только хотел крикнуть. Себя он не услышал.
Губы Леры действительно были еще сладкими. Или он так соскучился по ним? Кузьмин вдруг увидел себя со стороны. Вот он подхватил обнаженное женское тело на руки, вот он несет его в комнату, не ощущая веса, сгорая от желания. Вот он опускает его на диван и припадает к нему как к источнику счастья, источнику жизни…
— Сереженька, — слышится полушепот, полустон Леры, — Сереженька…
Пробуждение было мучительным. Не физически (с этим как раз все обстояло как нельзя лучше — тело было довольно бурно проведенным остатком вчерашнего дня и первой половины ночи), а морально. Все-таки он не устоял. Хотел вырваться, поменять центр притяжения, но не хватило силенок. Старая жизнь, с которой он уже распрощался, вернула его себе. А разве была он такой плохой, чтобы вот так — поспешно выбрасывать ее на помойку? Нормальная жизнь. Все есть: денежная работа, любящая женщина, которая не противна… А ощущение, что это жизнь не твоя, можно задвинуть подальше.
Но как ни убеждал себя Кузьмин, что ничего страшного не произошло, а наоборот: страшное чуть было не произошло, — на душе все равно было мерзко.
Первой поднялась Лера. Она выскользнула из-под одеяла, набросила сразу (стыдливо!!!) халат, словно давая понять, что такой пир, как вчера, будет только по великим праздникам, и направилась в ванную. Ее стыдливость (то ли показная, то ли запоздало-естественная), как ни странно, подействовала возбуждающе.
— Подожди! — попросил Сергей.
— Я в душ! — отрезала Валерия — и поводок, на который она вновь посадила его, в тот же миг стал немного короче.
Впервые Сергей пожалел, что не курит. Что проще: закурил — и все встало на свои места.
Когда в ванной зашумела вода, словно дождавшись своего часа, зазвонил телефон. Вчера, в небольшом перерыве между стоящими одна другой любовными сценами, Лера звонила домой, предупредила родителей, что ночует у Кузьмина. Сергей с кряхтением дотянулся до трубки.
— Это я, — услышал он на том конце провода.
В изнеможении Кузьмин упал на подушку. Он узнал этот голос, от которого комната вдруг засияла слепящим светом.
— Вероника… — закрыв глаза, прошептал Сергей.
— Ты уже знаешь?..
— Да… Лера мне все рассказала.
— Тем лучше… Я рада, что у вас все хорошо, — сказала она. — И… хочу попросить прощения… у тебя.
— Где ты? — хрипло спросил он. — Нам надо встретиться, — дрогнул голос, дрогнула рука.
— Не надо нам встречаться… Мне очень стыдно за то, что произошло. Но у меня не было выбора. Это… Это было в первый и последний раз. Ты простишь меня? Для меня это важно.
— Я давно простил тебя! — Сергей вскочил с постели, колени мелко задрожали. — Я сейчас приеду. Скажи куда!
— Если бы тогда в «Солнечном» ты подошел ко мне, — послышалось в ответ. — Если бы подошел… Может быть, все сложилось бы по-другому… — В ее голосе сквозила такая грусть, что у Сергея запершило в горле.
— Ты нужна мне, — с мольбой проговорил он.
— Она тебе нужнее.
— Но это все не так!..
— Так, — мягко перебила она его. — И будь, пожалуйста, посмелей. Остальное у тебя есть. Прощай…
— Подожди! Вероника! — крикнул он, но услышал в ответ короткие гудки.
Сергей сел на постели, сжимая в руке трубку, вмиг ослабевший, опустошенный. В этой позе, с пищащей трубкой в руке, его и застала Лера.
— Что с тобой? — войдя в комнату, спросила она. — На тебе лица нет. Кто звонил? Папа?
Лера замолчала, вдруг побледнела, оперлась плечом о стену.
— Это звонила Вероника, — упавшим голосом, обреченно прошептала она. — Так мне и надо.
Сергей посмотрел на трубку, положил ее на телефон и, заметив, что на нем ничего нет, поспешил прикрыться одеялом.
— Ты извини меня, — сказал он и посмотрел на Леру. — Я не смог вчера сдержаться.
— Никакой нормальный мужик и не сдержался бы, — грустно улыбнувшись, ответила Лера. — Можешь не казниться. Говори себе: меня спровоцировали… Что она хотела? Просила прощения? Ты назначил ей свидание, но она отказалась встретиться, да?
Сергей отвел взгляд. Лера подошла, села рядом, не касаясь его, закрыла полой халата обнажившуюся ногу.
— Вот так они и жили: днем ненавидели, ночью любили… Что будем делать, Сереженька? — спросила она.
— Не знаю, — отозвался Кузьмин.
Вопреки ожиданиям Сергея Лера не ушла. Она переоделась в спортивный костюм и занялась генеральной уборкой под энергичную, правда, негромкую, музыку. Кузьмин воспринял ее действия как неизбежность. Не выставлять же Леру со скандалом из дома! Вчера, значит, он пользовал ее по полной программе, а сегодня: гуляй девочка! Когда понадобишься — вызову! Красиво.
Чтобы не мешать Лере и чтобы, главное, она не мешала ему, Сергей скрылся в запретной комнате, сел в уголке на заляпанный краской, видавший виды табурет. Это все, что было здесь из мебели, не считая полок из простых струганых досок, заваленных всякими нужными и ненужными вещами. Взгляд Кузьмина уперся в угол, где на полу плотно друг к другу стояли картины, в которые были вложены чуть ли не все деньги, заработанные за год в «Монплезире», — пятнадцать полотен. Эти картины он и называл своей коллекцией. Кузьмин вздохнул, перевел взгляд в другой угол, где, словно отражаясь в зеркале, так же плотно друг к другу стояли его собственные последние работы — тоже пятнадцать, которые еще не видела ни одна живая душа. Свои ранние работы, не оцененные никем (ни одной выставки, ни одной продажи), он свез родителям. Эти пятнадцать новых работ были написаны уже в другом стиле. Но страх, что и они окажутся отвергнутыми, заставлял Кузьмина таить их от чужих глаз. Вздохнув еще раз, но намного тяжелее, Сергей устремил взгляд на так и не дописанную картину на мольберте: дождь, мокрая сирень, одинокая женская фигура… без лица…
«Где ее искать? — в который раз задал себе вопрос Кузьмин. — Где искать?»
Что у него было, за что можно зацепиться? Квартира? Но Лера сказала, что квартиру сняли у случайных людей, специально для его случая, а значит, на один раз. Вот если бы ей пользовались постоянно… Агентство? Даже если ему повезло и он с первого раза попал на тех ребят, которые «разработали» его, это тоже ничего не давало. Сами эти ребята никогда не расколются, что именно они ему напакостили (с их точки зрения). А Вероника больше у них никогда не появится — караулить бесполезно. Она ведь обронила: это было в первый и последний раз.
Выходило, что шансов найти Веронику у Кузьмина не было никаких… Как тогда.
«А кого вообще можно пригласить на роль соблазнительницы? — спросил себя Сергей. — Вот я — детектив, и мне нужна девушка для подобной провокации… Вербовать на улице первую встречную? Бесперспективно… Проще обратиться к знакомым — ближний, средний и дальний круги. Из этих кругов можно уже выбирать… Стоп!»
Кузьмин почувствовал, что проскочил какой-то очень важный пункт, который выводил его прямо на цель. Какая-то фраза… Нет… Какое-то слово… Да, слово… И это слово…
«Ну конечно! — воскликнул Сергей. — Роль!»
Именно «роль». Как же он раньше об этом не подумал! Вероника вела себя как профессиональная актриса. Сцена свидания на скамейке была сыграна безукоризненно. Даже сейчас ему не верилось, что все, что было, — было игрой. В каждом слове, в каждом взгляде — сама жизнь… И неужели она продолжала играть и после того, как выяснилось, что они были знакомы раньше? Нет, это была уже не игра, а мучительная борьба. Перед танцем, с показом кружевного белья, она ведь хотела ему что-то сказать, хотела прекратить комедию. Да, да, она боролась с собой. Теперь он это ясно видел, но остановиться не смогла — не было выбора.
«В какую историю она впуталась? Ну зачем, зачем она опять вспомнила «Солнечное». Ведь можно же, можно же было тогда подойти и познакомиться. И сейчас все было бы по-другому…»
Кузьмин встал, прошелся по мастерской, остановился у окна. За дверью все так же играла бравурная музыка, заглушаемая жужжанием пылесоса — Лера продолжала генеральную уборку. Такую же уборку наверняка ей хотелось бы сделать в его голове — вычистить и выбросить на помойку все, что, по ее мнению, нарушает чистоту и порядок, угодный ей.
«Надо обойти все театры, — разглядывая тополя за окном, думал он. — Однако сколько оттенков зеленого… Их хватит на целую картину в одних зеленых тонах. Должно получиться недурно… Значит, театры… Театров в городе за сотню, если не за две — больших и маленьких… И не все, по бедности, вывешивают фотографии артистов. И не во всех спектаклях заняты актеры… А если она никакая не актриса? Если на то пошло, все женщины актрисы… Ну да, конечно. А если она вообще из другого города. А если мне все это приснилось…»
На ветку, прямо напротив, села ворона, сразу став центром композиции, и каркнула на Кузьмина. Сергей отошел от окна поспешно, словно выполняя чей-то приказ, взял фанерку, на которой имел привычку смешивать краски, выскоблил ее до дерева острым ножом, выдавил несколько масляных колбасок и прямо по недоконченной картине, стоящей на мольберте, стал писать портрет Вероники, закусив по давнишней привычке нижнюю губу.
Он работал как одержимый. Лера стучала в дверь, приглашала обедать — Кузьмин не отозвался. В следующий раз она позвала его ужинать — и тоже безрезультатно. А вот когда она позвала его… завтракать, Сергей с чистой совестью откликнулся на приглашение — портрет был готов. На холсте была Вероника, живая, с полуулыбкой на губах и грустинкой в глазах. Получилось!
— Это она? — успев подглядеть, что там стоит на мольберте, спросила Лера. — Можно посмотреть?
Подумав, Кузьмин молча открыл перед ней дверь. Впервые он видел, как Валерия в его присутствии переступила порог мастерской.
— А тебе он легко дался, — рассмотрев портрет, сказала Лера. — И выглядишь ты так, будто только что из санатория. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Ни теней под глазами, ничего другого… Я сварила овсянку… Пойдем, пока не остыла…
Тени тенями, а в голове у Кузьмина шумело. Бессонная ночь и тот невероятный выплеск энергии, который и позволил закончить портрет в такие рекордные сроки, давали о себе знать.
Они позавтракали без каких-либо сцен. Лера была в домашнем халате. Позавчерашний демарш казался уже эпизодом из какого-то эротического фильма, к которому он не имел никакого отношения. Разве что как зритель.
— Ты уже придумал, как ее найти? — поинтересовалась Лера, разливая по чашечкам кофе.
— Странно все это. Ты не находишь? Он любил другую, она в связи с этим любила его еще больше. А если он ее все же найдет?
— Тогда он обязательно поймет, что гонялся за призраком. А она будет любить его еще больше.
— Мне кажется, что один из нас… нездоров.
— Хорошо, что ты это сам понимаешь, — спокойно парировала Лера. — Она — твоя болезнь… И она же — твое лекарство. Но… хватит о болезнях за столом. Тебе рогалик маслом намазать?
— Намажь, — вздохнув, согласился Сергей. Кофе возымел на Кузьмина обратное действие.
— Иди поспи немного, — заботливо сказала Лера. — А я в магазин схожу. Холодильник у нас совсем пустой.
Сергей доплелся до постели, которая уже была предупредительно расстелена, разделся, лег и, не успев натянуть на себя одеяло, отключился.
Проснулся он наутро следующего дня. Рядом спала Лера, обняв его, прижавшись всем телом, просунув ногу между его ног. Еще совсем недавно такая ее близость к нему окончилась бы другой предельной близостью. Но сегодня Сергей вдруг почувствовал, что может сопротивляться. И для этого нужно совсем немного: думать не о близкой и доступной Лере, а о далекой, недосягаемой Веронике.
Осторожно высвободившись, Сергей поднялся, прикрыл прелести Валерии (но с паузой, все же с паузой!) и отправился в ванную комнату. Не дойдя до нее, он остановился и быстрым шагом направился в мастерскую. Картина! Она чуть ли не целые сутки была во власти Леры, и та могла сделать с ней все, что хотела.
Сергей с силой распахнул дверь и облегченно вздохнул. Портрет Вероники, такой, каким он его оставил, все так же стоял на мольберте.
Схема была проста. Сергей подъезжал к очередному театру, доставал из машины не запакованный портрет Вероники и, придав лицу соответствующее выражение, прорывался внутрь театра. Если прорваться не удавалось, вставал на пути охранник, он начинал с охранника.
— Веронику позовите, пожалуйста, — вежливо просил он.
— Какую Веронику? — все охранники задавали именно этот вопрос. — Фамилия.
— Фамилии я не знаю. Она заказала мне свой портрет. Просила занести, когда будет готово. Вот.
И Сергей поднимал портрет повыше, чтобы охранник мог разглядеть. При взгляде на Веронику все охранники дружно как один смягчались. Те, кто работал давно, словно извиняясь, говорили, что эта актриса у них в театре не служит. И обязательно сочувственно добавляли фразу из разряда: «Что-то вы, гражданин хороший, напутали…» Остальные разрешали пройти внутрь, спросить кого-нибудь еще.
Кузьмин занимался поисками уже третий день, но пока впустую. Хотя кое-какие результаты все же были. В одном театре ему предложили должность художника, так руководителю, на которого попал Сергей, понравилась его рука. В другом месте театральный меценат, случайно заглянувший в театр, предложил за портрет Вероники такие деньги, какие Кузьмин не надеялся бы получить за все картины, написанные им за этот год и пылившиеся в углу его маленькой мастерской. Чтобы не злить мецената, Сергей обещал подумать, взял его визитку, которую по выходе разорвал на мелкие кусочки и выбросил.
В третьем месте Веронику даже узнали. Кузьмин возликовал — нашел! Но молодой человек, который с большими от удивления глазами долго рассматривал портрет, смог вспомнить только имя и то, что девушка имеет отношение к театру. Но и это уже было немало! Сергей взял верное направление. Нужно было только запастись терпением.
Когда на третий день поисков он покинул очередной, маленький, полусамодеятельный театрик, положил картину в багажник и уже хотел сесть за руль, возле него неожиданно возникло что-то огромное, дышащее жаром. Сергей удивленно поднял глаза и сразу узнал (странно было бы не узнать эту гору, влажную от пота) штангиста из детективного агентства. Штангист смотрел на него в упор, как на рекордный вес, который ему сейчас предстояло толкнуть.
— Поговорим? — не поздоровавшись, предложил он тоном, подразумевающим только согласие.
Сергей хотел послать частного детектива подальше, но, поняв, что ссориться с этой махиной — себе дороже, сохраняя достоинство, дал-таки свое согласие.
Штангист пригласил Кузьмина в свой джип, который был припаркован на другой стороне улицы. Пропустив поток машин, они перебежали дорогу. Сергей невольно обернулся: не остались ли отпечатки следов от ног-тумб на раскаленном солнцем асфальте. Ему показалось — остались!
— Предлагаю поиски прекратить, — усевшись за руль, которого он касался животом, сказал штангист.
— Какие поиски? — на секунду забыв, с кем говорит, невинным голосом спросил Кузьмин.
— Ты любишь острые ощущения? — не поворачивая мясистой шеи, спросил супертяж.
Отпираться было бесполезно. Сергей имел дело с профессионалами. Единственное, что он мог, — перевести разговор в нужную ему плоскость.
— Сведите нас, и поиски сразу прекратятся, — сказал он.
— И все-таки ты любишь острые ощущения, — убежденно констатировал штангист.
— Это угроза? — осведомился Кузьмин.
— Понимай как хочешь. Но на твоем месте я бы послушался доброго совета.
— Но почему?!
— Слышал пословицу? «Кто предупрежден, тот спасен». Тебя предупредили.
— Ничего не понимаю… Может быть, вы думаете, что я хочу ей отомстить? Да мне ровным счетом все равно, что произошло. Просто… Мне она очень нужна, — как-то сразу сникнув, сказал Сергей.
Штангист странно, с интересом посмотрел на него.
— Ну, ну… — то ли подталкивая к откровенности, то ли давая понять, что не верит ни одному слову, протянул он.
— Понимаешь… Мы были знакомы раньше. Я искал ее и не нашел. И вот — судьба столкнула нас опять. И все повторилось. Она исчезла, а я ищу ее.
— Были знакомы раньше?.. — задумчиво и уже более миролюбивым тоном произнес супертяж.
— Мы познакомились в «Солнечном» несколько лет назад. Я был там при кухне, устроился поближе к природе, хотел поставить руку на этюдах…
Штангист не перебивал Сергея. А тот продолжал, ничего не прибавляя и не убавляя. Когда рассказ был окончен, супертяж покачал головой:
— Вот теперь, кажется, все концы срослись. — О каких концах идет речь, Кузьмин спрашивать поостерегся. — Значит, нас элементарно ввели в заблуждение.
Тут уж Сергей не удержался.
— Кто ввел в заблуждение? — спросил он.
Штангист бросил на него взгляд, полный сожаления и одновременно сарказма.
— А с этим ты уж как-нибудь сам, браток, — обронил он загадочную фразу. — Вот что… — словно маскируя только что произнесенные слова, поспешно заговорил он.
В то, что Сергей услышал дальше, он несколько секунд просто отказывался поверить — настолько резко поменял отношение к нему штангист. Он назвал ему театр, в котором служила Вероника. Все-таки Сергей оказался прав, прав, прав! Назывался театр «Пилигрим». Существовал он всего полгода и еще не попал ни в какие каталоги и справочники. Найти его Кузьмину было бы очень и очень трудно.
— Поторопись, — предупредил супертяж. — Театр вроде бы собирается на гастроли. Вероника пару раз упомянула, что скоро уезжает.
Кузьмин поймал за хвост жар-птицу и, пока та не опомнилась, хотел ощипать с нее все перья до единого. Но не тут-то было. Как детективному агентству удалось заполучить Веронику? Как понимать ее слова: у меня не было выбора?.. На эти два главных вопроса Сергею так и не удалось получить ответа. Здесь явно было что-то нечисто. Да еще штангист, словно желая доконать Кузьмина, сказал:
— Если Вероника захочет, сама тебе все расскажет.
Жар-птица улетела. В руках Сергея осталось только одно перо. Но зато какое!
Простившись с супертяжем-детективом, Кузьмин сразу помчался по адресу, который тот ему назвал. Театр располагался в спальном районе на Юго-Западе, на втором этаже торгового центра. Сергею не терпелось поскорее доехать до места, и он чуть было не зацепил белые «жигули» седьмой модели с женщиной за рулем. Женщина (молодая, симпатичная, но не в его вкусе — успел разглядеть) показала: «все нормально», — простила.
Сергей, уже сдерживая себя, без приключений доехал до театра, беспрепятственно прошел в зал, небольшой, бело-зеленый, мест на пятьдесят. Шла как раз репетиция. На низкой пустой сцене в луче света стояли двое: он и она. Все внимание Кузьмина сразу обратилось к ней, повернувшейся спиной к отсутствующим зрителям, в каких-то немыслимых перьях, которые мешали понять: Вероника это или нет.
Прижав руку к сердцу, Сергей медленным шагом по проходу направился к сцене.
— Стоп, стоп, стоп, — раздался сбоку чей-то голос. — Какого черта здесь делают посторонние?!
Тут же зажегся полный свет, Сергей впился глазами в женщину, которая повернулась к нему лицом (удивленные глаза, застывшие в звуке «а» губы), и испытал чувство великого разочарования (уже не в первый раз!). Это была не Вероника.
— Кузьмин! — услышал он тот же, но уже удивленно-радостный голос. — Ты откуда?!
Кузьмин, среагировав на имя, обернулся и вскинул брови от удивления. По рядам к нему спешил… Данила Оглоблин.
Был тут же объявлен перерыв, и Сергей оказался в личных апартаментах Оглоблина — небольшой комнате без окон, наверное, бывшем подсобном помещении. Стол, четыре стула, вешалка в углу — больше ничего. На полу аккуратной стопкой лежали книги.
— Все никак не могу обустроиться, — словно оправдываясь, широким жестом предлагая садиться на любой из четырех стульев, сказал Данила.
— Значит, вот ради чего ты забросил краски.
— Да, у меня театр. Мой собственный. Я и директор, я и главный режиссер, и, как ни странно, главный художник. Правда, театр еще не совсем мой. Мне дали взаймы… Пока дела не фонтан, но долг возвращаю и даже кое-что зарабатываю. А вот если выгорит одно мероприятие… Ладно, оставим… Так каким ветром тебя сюда?.. Прямо скажем, я удивлен и где-то заинтригован.
Сергей еще раз оглядел комнату и, решившись, спросил:
— У тебя есть артистка по имени Вероника?
— У меня их две. Одну ты видел на сцене.
— А другая? — с замиранием сердца спросил Кузьмин.
— Другая… постой… Вероника? Это не та, которая…
Сергей смог только кивнуть. А с лицом Оглоблина что-то произошло, оно стало похоже на лицо доктора, которому предстояло сообщить пациенту, что тот едва ли дотянет до вечера.
— Так, значит, это она… Когда ты на Петропавловке рассказал мне эту историю с соблазнением, знаешь, честно, почудилось, что ты описываешь мою Веронику. Но я отбросил эту мысль. Слишком невероятное совпадение. Однако совпало. Да-а-а, чего только в жизни не бывает…
— Так она сейчас в театре? — нетерпеливо спросил Сергей. — Нет? Где мне ее найти?
— Нигде, увы.
— Как нигде?! — подался вперед Кузьмин.
Оглоблин тут же спохватился.
— Да живая она, живая. И здорова, по крайней мере, на тот момент, когда я ее видел в последний раз, — ответил он, разглядывая потолок. — Надо бы побелить…
— Да чего ты со своим потолком! Она ушла из театра?
— Ушла… и улетела… Вчера. Можешь садиться.
Сергей послушно сел на стул, с которого вскочил при слове «улетела». Вероника опять ускользала от него.
— Слушай, по-моему, ты издеваешься. Куда она улетела?
— Боюсь, ответ тебе не понравится. Она в Германии.
— Где?!
— В Берлине. Кажется, ей предложили там работу. Кто, что — она не говорила. Вероника не любила говорить о себе, держала дистанцию. Но на сцене преображалась. Это меня и подкупало. Настоящий артист живет на сцене, а в жизни — поигрывает.
«Вот, вот — именно поигрывает. Значит, она в Берлине…»
Не то чтобы ответ не понравился Кузьмину, он просто еще до конца не осознал его.
— И когда она вернется?
— Ты не понял. Речь идет о работе. Она могла уехать на год, пять лет, а то и насовсем.
— Насовсем?! Уехала насовсем?! В Германию?! — Вот теперь до него дошло. Теперь ему стали понятны слова штангиста об отъезде Вероники. Но только гастроли оказались здесь ни при чем.
Придя в себя, Сергей стал выколачивать из Оглоблина подробности. Таковых почти не оказалось. Адреса в Берлине, телефона, по которому можно было с ней связаться, Вероника не оставила.
— А ее друзья, Данила? У них точно есть ее координаты.
— Думаю, друзья предупреждены, и ты от них ничего не добьешься… Если у вас пошла такая игра…
— Даже не знаю… Откуда она к вам пришла?
— Не поверишь… из милиции. Это она мне сама сказала. Но у нее актерское образование.
— Интересно… Сокурсники?!
— Сокурсники не друзья… И где их искать?!
— А родители? — спросил Кузьмин. — Они-то должны знать, где она остановилась в Берлине!
— Родители… Они у нее в рамочке на стенке висят.
Услышав это, Сергей округлил глаза.
— Только не падай в обморок, приятель! — поспешил успокоить его Оглоблин. — Родители сами за границей. Уже два года. Оставили ей квартиру и укатили.
— Так она к ним поехала?
— Вот не знаю… Совсем не обязательно.
— Подожди… Значит, ты был у нее дома?! — Кузьмин сдвинул брови и раздул ноздри.
— Спокойно! На дне рождения! В компании!
— Смотри… — принял Сергей объяснение. — А соседи? Может быть, они что-нибудь знают? Где она жила?
— Соседи… Скажешь тоже… Вот что, есть одна зацепка.
Сергей встрепенулся, но Данила, сославшись на то, что надо подождать денек-другой, ничего ему говорить не стал. Еще Оглоблин пообещал Кузьмину порасспросить всех своих артистов, кто поддерживал более-менее тесные отношения с Вероникой. Это в первую очередь касалось Вероники второй.
— Найдем твою зазнобу, — пообещал он. — Я позвоню тебе… Слушай, а из «Монплезира» тебя наверняка поперли? Не может быть, чтобы не поперли.
— И еще как! Со скандалом…
— Отлично, отлично… В смысле, что ты сейчас безработный. А мне как раз нужен рабочий сцены. Правда, на маленькие деньги, но буквально на лето.
— Шутишь. Какой из меня рабочий сцены.
— Ну да, ну да… хочешь прогноз на ближайшее будущее? — опять неожиданно поменял тему Данила. — И можешь поверить мне — старому мистику. Я вижу, как ты едешь за своей Вероникой в Германию… На автобусе.
— Почему обязательно на автобусе? — удивился Сергей. — Впрочем, какая разница. Без точных координат…
— Координаты будут, — хитро улыбнулся Оглоблин. — Так, значит, не пойдешь ко мне рабочим сцены?
— Ей Богу, мне сейчас не до этого.
— Так денька через три максимум я тебе позвоню.
На том они и расстались — перерыв закончился.
С головой, наполненной туманом, Сергей вышел на улицу и, забыв о машине, пошел, сам не зная куда. Все было против него. Если бы он проявил настойчивость в поисках Вероники! Еще вчера она была в городе! Только поговорить — больше ничего. Но теперь он и этого лишен. Не лишен, а сам лишил себя!
Прогулка в никуда привела в чувство. Сергей вспомнил о машине, обругал себя шизиком, вернулся и поехал домой.
Эту ночь он провел в комнате-мастерской, устроив себе постель прямо на полу. Лера на это никак не прореагировала, только улыбнулась. Он успел поймать эту ее снисходительную улыбку.
Мысль отправиться в Берлин на поиски Вероники гвоздем засела в голове Кузьмина. Но Берлин — это стог сена, а Вероника иголка. Пойди найди. Здесь — в Питере — он ее нашел чуть ли не случайно, а про Берлин и говорить нечего. Ну хорошо, поедет он. И тут сразу возникает куча вопросов. По какой визе ехать? Выбора нет — по туристической, а там переходить на нелегальное положение. Где взять деньги на поездку? Бог весть сколько продлятся поиски, а денег в обрез. Можно было, конечно, захватить с собой коллекцию и продать ее там на аукционе или на худой конец бельгийцу-галерейщику. Но, если он по туристической визе попытается взять с собой в качестве багажа полтора десятка картин, его наверняка на таможне ждут большие проблемы даже при наличии всех необходимых бумажек.
Спасти положение могла гостевая виза. Но в Германии у Кузьмина знакомых не было. Были в Бельгии, во Франции, в Голландии (постоянная клиентура «Монплезира»), а в Германии, как назло, — никого. Можно было оформить визу в одну из этих стран, а оттуда уже добраться до Берлина. Но это означало, что он опять попадал в нелегальное положение со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Три дня Сергей искал выход из этой «безвыходной» ситуации. Три беспокойных ночи провел на полу в своей мастерской, даже во сне обдумывая, как бы это, не сходя с места, оказаться в Берлине с коллекцией картин и прямо у дверей, которые, на его жизнерадостный звонок, откроет… Вероника, но так ничего и не придумал.
На четвертый день все опять решилось само собой.
Утром Лера постучала в дверь и позвала его завтракать. В эти дни она вела себя очень правильно. Кузьмин не мог не отметить этого. Он также понимал, что если Валерия будет и дальше оставаться рядом с ним, то в конце концов превратится в часть его жизни. Неизбежно настанет такой момент, когда он уже не сможет без Леры ступить и шагу. Но что он мог поделать? Не выгонять же ее! И, если честно, это так удобно: в доме всегда порядок — нигде ни соринки, ни пылинки (за исключением мастерской), холодильник полон, все перестирано и… никто не пилит. А если вдруг захочется чего-нибудь такого, Лера будет счастлива исполнить любое его желание. Это льстило и… засасывало. Прекратить такое ненормальное положение вещей можно было только одним способом — уехать.
— Так ты нашел ее? — спросила Лера, когда Сергей сел за стол. На завтрак она приготовила все ту же овсянку, как в лучших домах Лондона.
Можно было не отвечать, увести разговор в сторону, но Валерии, три дня избегавшей этой темы, наверное, нелегко дался вопрос о сопернице.
— Она улетела. Предположительно в Берлин, — ответил он. — Между прочим, ваше детективное агентство откуда-то узнало, что я ищу Веронику. Мне угрожали. Но, слава Богу, все обошлось. Именно ваше агентство в итоге и помогло мне ее найти. А без них я бы наверняка ничего не смог.
— Мама, мама, — положив ложку на стол и подперев голову руками, вздохнула Валерия.
— Понятно… значит, это она натравила на меня штангиста-супертяжа? Так ты передай ей большое спасибо. Как говорится: не было бы счастья…
— Только не говори мне, что ты собрался вслед за ней в Берлин, — ледяным тоном произнесла Лера. — Учти, я и в Берлине буду рядом с тобой. Я тебе нужна. И ты сам это знаешь.
— Ну хватит! — рассердился Сергей. Он был готов добавить пару обидных слов, но в этот момент зазвонил телефон.
— Сергей! — послышался голос Оглоблина. — Хорошо, что я тебя застал. В общем…
— Удалось что-нибудь узнать?! — перебил Данилу Кузьмин, поспешно закрывая дверь в кухню.
— Ты о Веронике? У меня есть кое-что получше. Делаю тебе опять предложение, от которого ты уже не сможешь отказаться. Иди ко мне рабочим сцены.
— От такого предложения я как раз отказаться могу. Опять. С легкостью.
— А ты дослушай. Я не хотел тогда тебя сбивать с толку, потому что ничего не было ясно. Помнишь, я все намекал на одно мероприятие? Так вот, сегодня все решилось… положительно… В общем, мы едем на Берлинский международный театральный фестиваль. Во как! Я включил тебя в списки рабочим сцены. Списки уже ушли в Берлин. Понимаешь, в Берлин!
Кузьмин настолько был ошарашен этой новостью, что не нашелся что ответить.
— Да ты меня слышишь?
— Слышу, — пришел в себя Сергей. — Но Берлин большой. Как ее искать… хотя… Она ведь может сама найти нас! Наверняка захочет повидаться со своими старыми знакомыми. Верно?
— Верно, верно… Видишь, как я ловко соблазнил тебя малооплачиваемой работой. Ну давай дуй ко мне. Я в театре.
— Подожди… Слушай, не могу сообразить… Коллекция как же?! Я хочу взять ее с собой. Сколько у меня времени?
Для обычного смертного срок прохождения Комиссии при территориальном управлении по сохранению культурных ценностей стремился к бесконечности. Но у Кузьмина были связи. Он сам не раз привлекался Управлением как эксперт. Для того чтобы получить свидетельство на право вывоза такого количества картин, лично Сергею нужно было всего пару дней.
— Мы уезжаем через неделю. Времени в обрез. Ты можешь не успеть. Знаешь что, я оформлю твою коллекцию как декорации. Дам тебе ящик…
— Хочешь контрабандиста из меня сделать! — воскликнул Сергей. — Нет уж, пусть все будет официально.
— Да пошутил я. Хотя идея неплохая. В общем, жду тебя.
Сергей повесил трубку и вернулся на кухню.
— Кто звонил? — поинтересовалась Лера.
— Оглоблин, — ответил он и добавил, хотя мог и промолчать: — Они едут на театральный фестиваль в Германию. Я еду вместе с ними.
— Вот как, — через силу улыбнулась Лера. — Прямо отец родной твой Оглоблин. Когда едем? У тебя ведь туго с деньгами. Сколько тебе надо? Только скажи.
— Не волнуйся, в долг у тебя не попрошу. Я беру с собой коллекцию. Так что денег хватит… А скажу я тебе вот что: шла бы ты… домой!
Это был запрещенный удар. Лера не заслужила его. Она опустила глаза и закусила нижнюю губу, совсем как Сергей, когда стоял у мольберта. Такое в ее поведении было в новинку, но подействовало безотказно. Сергей сразу почувствовал себя последней неблагодарной скотиной.
Завтрак был окончен в суровом молчании. Они были похожи на поссорившихся супругов, и это в душе Кузьмина вызвало протест, подавляемый еще не прошедшим чувством вины. Зачем было вообще грубить? Надо просто оставаться вежливо-холодным, недоступным и терпеливо ждать. И настанет такой момент, когда Лера плюнет и переключится на кого-нибудь другого. Не может такого быть, чтобы не настал…
Так и не произнеся больше ни слова, Сергей быстро переоделся и помчался в театр «Пилигрим».
Он был там в одиннадцать — за час до крайнего срока.
— Ну вот, — обрадовался Оглоблин. — А ты говорил, что из тебя не получится рабочий сцены.
— В каком смысле? — насторожился Сергей. — Это розыгрыш? Вы никуда не едете?
— Все нормально… Но рабочий мне действительно нужен. А ты у меня проходишь именно как рабочий. Придется потрудиться.
— Прямо сейчас?
— Начиная с сегодняшнего вечера.
Так они и договорились. Сергей отдал свой загранпаспорт, которым ему удалось воспользоваться только два раза — Франция и Англия, — подписал, не глядя, трудовое соглашение и заполнил тут же все необходимые бумаги на отъезд. Данила выделил ему нужных размеров ящик, который они затолкали в старенький микроавтобус «Газель», принадлежащий театру. Свою машину, куда ящик можно было затолкать только по частям, Кузьмину пришлось «бросить» у театра.
В машине помимо водителя и Оглоблина была еще Вероника, та самая, что стояла тогда на сцене вся в перьях. Магия имени подействовала. Сергей невольно искал в лице этой Вероники знакомые черты и не находил. Дорога до дома обещала быть нескучной. Данила сразу познакомил их и, представляя Сергея, сказал туманную фразу:
— Сергей будет у нас вместо Пробкина.
— В самом деле? — удивилась Вероника, окинув Кузьмина насмешливым взглядом. — А фактура, честно говоря, не очень, — критически заметила она.
— Причем здесь фактура? — удивился и немного обиделся Сергей. До него не доходило, зачем рабочему сцены нужна фактура?
— Пробкин был сложен, как Бог! — ответила актриса. — И имел колоссальный успех.
— Имел успех? — еще больше удивился Кузьмин. Ему вдруг представилось, как неведомый, атлетически сложенный Пробкин переставляет декорации на сцене под оглушительные рукоплескания зала.
— Впрочем, ты тоже будешь иметь успех, красавчик, — пообещала Вероника.
— Подожди, подожди, — почувствовав неладное, встрепенулся Сергей. — Я?! Успех?!
— Это главное в нашей профессии.
— Ты хочешь сказать, что подрабатываешь рабочим… рабочей сцены?! — удивление Кузьмина росло.
Данила неожиданно рассмеялся.
— Типичный разговор двух глухих. Сергей не знает, что Пробкин у нас был занят в маленьких ролях.
— Я — в ролях! — испугался Кузьмин, для него было проще умереть, чем выйти на сцену. — Мы так не договаривались!
— Как раз договаривались, — возразил Оглоблин. — В трудовом договоре, который ты так лихо, не глядя, подмахнул, этот пункт есть. Но ты не бойся. От тебя ничего такого не потребуется. Выйдешь в конце первого действия на сцену… голый — и все.
— Ты серьезно?
— Вероника, объясни.
— Мизансцена такая, — с удовольствием стала объяснять Вероника. — Мы — жрицы. Ты выходишь в чем мать родила, мы посыпаем тебя тальком во всех местах, нежно натираем, бережно пеленаем и уносим на руках.
Здесь Вероника не выдержала и тоже рассмеялась. Сергей понял, что его разыграли. Но, как оказалось впоследствии, этот пункт в договоре действительно был, и выполнить его все же пришлось.
Всю оставшуюся дорогу до дома Кузьмин прохохотал вместе со всеми, обыгрывая рожденную спонтанно сцену с пеленанием.
Ящик завезли Сергею по дороге в консульство ФРГ. Наверх он пер его один. Первым делом Кузьмин позвонил председателю Комиссии, объяснил ситуацию. Председатель видел коллекцию Сергея и не раз, поэтому легко согласился на вариант: Кузьмин проделывает всю подготовительную работу и подает бумаги на подпись. Сами картины возить туда-сюда не надо.
Договорившись о встрече, Сергей тут же взялся за дело. Шесть работ Нарышкина. Три Ильина. И еще две фамилии, сумевшие прогреметь на западе. Портрет Вероники — его Вероники, он тоже решил взять с собой.
В комнате Кузьмин слышал шаги Леры. Она, походив немного, как ни в чем не бывало позвала его есть. Сергей отказался, и прогулки туда-сюда продолжились.
Делая фотографии картин (так называемая фотофиксация), Сергей поглядывал в угол, где стояли полотна, написанные лично им. Он даже подошел к ним, взял ближнее и стал рассматривать.
«Прихватить на пробу парочку?.. А зачем? Кому они там нужны!»
Вздохнув, Сергей поставил картину на место, красочным слоем к стене. Подумав, накрыл все мешковиной.
Покончив с коллекцией, Кузьмин, так и не снизойдя до стряпни Леры, отправился в театр.
Когда Оглоблин предрекал, что Сергей будет добираться до Берлина на автобусе, то имел в виду всю труппу, а не только рабочего сцены. Кузьмин, сразу забывший «страшное» предсказание, настраивался на самолет. И вдруг действительно — автобус! Это было неожиданно и… любопытно. До сих пор Сергей пересекал российскую границу только по воздуху.
Труппа, включая неартистов, почти не оставила в автобусе свободных мест. Поехали все, кого даже не предполагалось занимать в спектакле, который театр вез на фестиваль. И дело здесь было не в большом и добром сердце руководителя театра, главрежа и главного художника в одном лице — Даниила Оглоблина. «Пилигрим» спонсировал в оба конца по полной программе один немец — Гюнтер Рицке, бизнесмен, страстный любитель театра. Он был как раз в Питере, когда театр открылся. Пересмотрел все спектакли, пришел в восторг и на правах одного из учредителей пригласил оглоблинцев приехать летом на фестиваль за его счет.
— Он, что, этот Гюнтер, святой? — узнав всю подноготную в день подписания трудового договора с театром, спросил у Оглоблина Сергей.
— Если бы… Нормальный, жутко правильный капиталист. Положено сегодня давать на искусство, он и дает. Но скупо. Был бы святой, дал бы нам всем по миллиону или, на худой конец, отправил бы чартерным рейсом. Но у него, видишь ли, здесь свой бизнес — транспортные перевозки с автопарком. Ему дешевле отправить нас на собственном транспорте, да еще с проживанием в дешевых гостиницах. Но, как говорится: и за это спасибо.
— Откуда он на вас свалился?
— Я разве не говорил? А ведь не говорил! Его привела Вероника. Они были каким-то образом знакомы раньше. Так что не исключено, что работу ей предложил именно Гюнтер. Чувствуешь, как все поменялось? Считай, Вероника у нас в кармане.
«Жутко правильный» господин Рицке положил глаз не только на «Пилигрим». Еще один театр из Минска, где у Понтера тоже были экономические интересы, должен был присоединиться к ним по дороге.
Декорации, костюмы, реквизит, аппаратуру, которую Оглоблин использовал в постановке, вез небольшой мерседесовский грузовик. Грузовик, так же как и автобус (тоже мерседесовский, с тонированными стеклами и рекламой Берлинского театрального фестиваля на бортах), как уже успел поведать Оглоблин, были собственностью господина Рицке. В этом грузовике ехала и коллекция Кузьмина. Замотавшись с новой должностью рабочего сцены, которую, как оказалось, следовало понимать в очень широком смысле (все, что нужно сделать, не откладывая на потом, начиная с замены перегоревшей лампочки и кончая влажной уборкой зала и его окрестностей!!! — все лежало на рабочем сцены), Сергей чуть не забыл о ящике с картинами. Он простоял в его мастерской до самого последнего дня. Ящик забрасывали уже непосредственно в грузовик. Было раннее утро, и захлебывающиеся звуки, издаваемые двигателем, треск сломанных веток тополей, наверное, перебудили весь квартал тихого спального района, где жил и не хотел пока никуда переезжать Кузьмин.
Бумаги на коллекцию, пролежавшие все это время в папке на ящике, Сергей вручил Оглоблину, как руководителю группы — она же труппа.
Леры в день отъезда дома не было. Она уехала к родителям накануне. А уезжая, поцеловала Кузьмина в щеку (против такого поцелуя он ничего не имел) и сказала:
— Встретимся в Берлине.
Сергей воспринял эти слова как желание Валерии досадить ему напоследок. А зря.
Маршрут движения колонны из двух, а после Минска четырех машин был оговорен заранее. По ходу движения были забронированы места в гостиницах, оплачено и проживание, и питание — спасибо Гюнтер! Туристическая поездка, да и только. Хорошо! Смотри себе в окно, а наскучит — беседуй с приятной соседкой.
Соседкой же Кузьмина была, конечно, Вероника. За неделю знакомства между ними сложились похожие на дружеские отношения. Вероника любила похохмить, обожала розыгрыши, хохотала над всеми анекдотами подряд, которые ей рассказывал Сергей. Она смотрела на него всегда с немаскируемым интересом зелеными с коричневыми крапинками глазами, в которых время от времени загорались яркие звездочки. Значение этих звездочек Кузьмин прекрасно понимал. Но что он мог поделать? Имя — это еще не человек. Он думал о Веронике. Но та Вероника, о которой он думал, была еще далеко.
Думать-то он думал, однако локоточек с подлокотника (их с этой Вероникой общего подлокотника) не убирал. И Вероника делала вид, что ничего такого особенного в том нет, что их обнаженные руки (он в серой с «лейблом» популярной спортивной фирмы футболке, она в красной с глубокими боковыми вырезами маечке, надетой на голое тело — жарко) похожи на руки сиамских близнецов — срослись.
До поры до времени Сергей придерживался нейтральных тем, но потом решил, что пора поговорить о Веронике — той.
— Разве вы были знакомы? — удивилась эта Вероника. — Странно. Она мне ничего не говорила.
— Не то чтобы знакомы… хотелось бы узнать о ней побольше.
— Вот так, значит, — улыбнулась Вероника. — Ну хорошо… Что я могу рассказать? Как актриса она — середнячок. Леди Макбет ей не сыграть. Хотя выстрелить один разок может. Она скорее актриса в жизни, чем на сцене. Что еще? Очень скрытная. Ничего о себе. Но прекрасный слушатель. Настоящий громоотвод. Вываливай на нее все свои несчастья, ни за что тебя не пошлет. Я это не раз замечала: после разговора с ней становится легче. За это одно ее все у нас любили.
— А как она познакомилась с Гюнтером Рицке, не знаешь?
— С Гюнтером! — Вероника подняла левую бровку. — Не знаю. Знаю только то же, что и все: это она привела его к нам.
— Не скрытничай. Вы ведь дружили.
— До определенных пределов — да.
— Ладно… А скажи… У нее кто-нибудь был? — ощущая мгновенную противную слабость, спросил Сергей.
— Муж? Мужа не было. А вот мужчины… Артисты — народ увлекающийся. Хочешь любви — сыграй ее. Главное — это не потерять чувство реальности. А то и в оркестровую яму можно угодить.
— Так был у нее кто-нибудь?
— Был! И есть!
Услышав, что у Вероники есть любовник, Сергей испытал такое чувство, будто заглянул в бездонный провал, провоцирующий сделать роковой шаг. А ведь он был готов получить такой ответ — вот и получил.
— Эко как тебя перекосило, — отметила Вероника. — Еще вопросы будут?
Кузьмин дулся на обеих Вероник всю дорогу до Минска, в который они въехали поздним вечером, измученные дорогой. Горели фонари. В центре машин было мало, прохожих тоже не густо. Ночная жизнь в Минске не популярна.
Они пересекли город и остановились у гостиницы «Спортивная». На оформление ушло минут пятнадцать. Одноместных номеров не было. Только двух- и трехместные. Сергей оказался в одном номере с Оглоблиным. Тот сразу вручил ему ключ и предупредил:
— Я иду к нашим попутчикам-минчанам. Надо обсудить кое-какие детали. Может быть, задержусь на всю ночь. Но на всякий случай не закрывай дверь, чтобы я тебя не будил.
Отужинав в буфете (ресторан был битком), все тут же разбрелись кто куда: кто в бар, кто погулять, кто в казино при гостинице.
— А ты сейчас куда? — спросила Кузьмина Вероника.
Они стояли в холле среди раскидистых пальм в кадках, под голубым плафоном, напоминавшим кусочек неба. Глаза Вероники, зеленые с коричневыми крапинками, смотрели на него так выразительно, с таким ожиданием, что Сергей просто был обязан пригласить ее с собой, даже при условии, что он никуда не шел, а собирался лечь в постель.
— Устал… — сказал Кузьмин. — Пойду лягу.
— Хорошая идея, — похвалила его Вероника. — Последую-ка и я твоему примеру.
Слова Вероники нужно было понимать буквально. Но Сергей не понял. Он поднялся в свой номер, разделся, принял душ и забрался в чистую, широкую постель, рассчитанную скорее на двоих, чем на одного. Душ разогнал сон. Сергей лежал в темноте, спиной к двери, стараясь избавиться от мелькающих перед мысленным взором деревьев, когда дверь тихонечко открылась, тут же закрылась, щелкнул замок, и в номер на цыпочках прокрался Оглоблин.
— Да не сплю я. Можешь не маскироваться, — не поворачиваясь, сказал Кузьмин.
Данила ничего не ответил. Слышался только тихий шелест поспешно отбрасываемой одежды.
— Как прошла встреча? — не поворачиваясь, спросил Сергей.
Данила промолчал и вдруг… полез в его постель! Кузьмин настолько обалдел, что ничего не успел предпринять, застыв, будто в столбняке. Он почувствовал, как скользнула по его ногам гладкая кожа, как прижалось к спине что-то мягкое и горячее… И только уловив тонкий аромат духов, все понял.
— Вероника?! — прошептал Кузьмин.
— Если ты меня оттолкнешь, — услышал он знакомый хрипловатый голос, — я покончу с собой.
Пока Сергей лихорадочно размышлял: ее слова — это всего лишь игра или все на полном серьезе? — губы Вероники уже обжигали его плечо и шею, а ее рука гладила его грудь, перемещаясь в сторону живота и далее в том же направлении. Нужно было срочно что-то делать. Но Кузьмин упустил момент, когда еще мог контролировать ситуацию. Голова предательски отключилась, передав все управленческие функции спинному мозгу.
Кузьмин, вспыхнув, перевернулся на спину. Вероника тут же скользнула ему на грудь, и губы уже обжигали его лицо. Ладони Сергея двинулись по ее спине и вдруг наполнились ее ягодицами. Вероника замерла, прижавшись щекой к его щеке.
— Вероника, — прошептал Кузьмин.
— Ника… Зови меня Ника, — попросила она и добавила: — Только, пожалуйста… не торопись.
Сергей ничего не ответил, поймал ее губы своими губами, обнял и бережно, но властно подмял под себя…
— Зачем ты это сделала? — спросил он, когда все было позади, туман в голове немного рассеялся и края сознания деловито грызла совесть, всегда почему-то остающаяся ни при чем — чистенькая.
Ника, прилепившаяся к нему влажным боком, вздохнула, провела указательным пальцем по его груди.
— Я ничего не сделала, — тихо произнесла она. — Меня кинуло к тебе… Что я могла? Наступить себе на горло, а потом казнить себя за то, что наступила? Нет… Сегодня была моя ночь, и я ее не упустила. Завтра все будет по-другому. Я знаю. Ты уже жалеешь… Но несколько минут назад ты стонал от наслаждения. Ведь стонал?
Ника ущипнула его за сосок.
Кузьмин ничего не ответил. Он действительно стонал. И сейчас готов был стонать, слушая Нику. Ведь тогда, в доме на Фонтанке, он именно наступил себе на горло. Он оттолкнул Веронику. Правда… ничего произойти и не могло. Но откуда у него такое ощущение, что он упустил свою ночь? И вот он гонится за ней по свету, за этой упущенной ночью, в надежде все вернуть. А вот вернет ли?
Ника, словно чувствуя его настроение, затихла подле него. Он даже не слышал ее дыхания, как ни прислушивался. Так, пытаясь уловить дыхание женщины рядом, собрать свои мысли, он незаметно уснул. А когда проснулся, Ники уже не было.
Границу с Польшей они пересекали через КПП «Варшавский мост», перед которым образовалась небольшая очередь. Но время простоя было потрачено с пользой для дела. Оглоблинцы наконец-то как следует познакомились со своими минскими коллегами. Минчане тоже были негосударственным театром — театром пантомимы. Что по нынешним временам большая редкость.
Главреж минчан, который просил называть себя по имени — Илья, сразу положил глаз на Нику. И та, словно назло Сергею, принимала знаки внимания Ильи и посылала ответные. Почему-то это было неприятно.
Ника появилась в автобусе в самый последний момент, свежая, без намеков на почти бессонную ночь и села на свое место — рядом с Сергеем. Она вела себя так, словно ничего не произошло. Его это вполне устраивало. Да, все, что приключилось ночью, — было прекрасно. Но это был «несчастный случай», после которого осталось легкое чувство неудовлетворенности. И со временем, если продолжать отношения, неудовлетворенность только накапливалась бы. Лучше разорвать сразу.
Однако сделать это было не так-то просто. Доказательство: предательское сердцебиение, после того как, улучив удобный момент, Ника шепнула:
— Я схожу с ума. Я хочу тебя. Я не дотерплю до Варшавы. Еще одну ночь. Еще только одну ночь. Придешь?
Кузьмин, презирая себя, кивнул.
До самой проверки документов Сергей находился в расстроенных чувствах. Он был убежден, что Ника — это его главная дорожная неприятность. Но, как очень скоро выяснилось, Кузьмин глубоко заблуждался.
Когда они въехали на территорию контрольно-пропускного пункта, их тут же завернули на особую площадку, и таможенники, попросив всех выйти, вплотную занялись питерскими машинами, в то время как у минчан не возникло никаких проблем. Дальше — больше. К Сергею, словно он чем-то особенным выделялся из толпы (ничем он не выделялся!), подошли двое таможенников и предложили следовать за ними. Объяснение — выборочный личный досмотр.
Его привели в полупустую комнату: стол, несколько стульев, — и начался спектакль из серии «Случай на границе».
— Нам все известно, Кузьмин, — сказал старший с узкими желтыми скулами. Его люди в количестве двух человек просвечивали Сергея рентгеновскими взглядами. Он буквально чувствовал, что у него от этих взглядов начинают чесаться кости.
— Что вам известно? — осторожно спросил Кузьмин, понимая, что, кажется, влип в какую-то историю.
— Где прячете наркотики? Лучше признайтесь сами. Все равно найдем.
— Какие наркотики? — удивился Сергей. — С чего вы взяли?
— Значит, по-хорошему не хотите? Хорошо… Приступим к формальностям. Попрошу вас раздеться.
Сергей начал было качать права, но таможенники очень быстро доказали ему, ограничившись перечислением длинного списка пунктов и параграфов таможенных правил, что раздеться все равно придется и чем быстрее, тем лучше. Пришлось подчиниться. Пока пограничники осматривали одежду, Сергея пригласили в соседнюю комнату, где стоял рентгеновский аппарат. Врач исследовал ему желудок, но, к своему удивлению, ничего не нашел. Ничего не нашли и таможенники.
Кузьмин оделся, ожидая, что его сейчас с извинениями отпустят, но не тут-то было.
— Посидите, — предложил желтоскулый. — Сейчас все выяснится.
Сидеть пришлось больше часа. Наконец в комнату вошел один из тех таможенников, которые проверяли машины, и что-то шепнул скуластому на ухо, отчего скулы поменяли цвет — стали розовыми.
— Можете идти, — сказал старший. Извиняться за беспокойство, естественно, он и не собирался.
— Только намекните мне, — попросил на прощанье Сергей, — чем я вам не понравился?
Скуластый подумал и ответил:
— Кто-то вас очень не любит. Это все, что я могу сказать.
Озадаченный таким ответом, Кузьмин вышел на воздух и направился к автобусу, где его ждала вся группа.
— Ну я тебе скажу — представление! — встретил его Оглоблин. — Они чуть ли не по винтикам разобрали наш автобус и грузовик. Мы уж думали, ты нас подставил.
— Похоже, кто-то подставил меня, — ответил Сергей. Он не хотел верить, но имя того (той!), кто просигналил куда следует, что рабочий театра «Пилигрим» Сергей Кузьмин везет через границу партию наркотиков, было ему известно — Любовь Аркадьевна Ярцева, мать Леры. Она подставила его один раз — частному детективному агентству, вполне логично предположить, что и в этот раз его подставила тоже она.
«За что же она меня так?! Ведь добилась же своего — расстроила свадьбу. Или именно за это? Ерунда какая-то…»
Все сели в автобус.
С пограничниками, слава Богу, никаких проблем не возникло. Взлетел шлагбаум, открывая путь на мост, за которым их уже заждалась Польша. Поляки разобрались с россиянами в пять минут. Сергей посмотрел на красный шестигранный штемпель, который поставили в паспорт, вздохнул и убрал его в дорожную сумку.
— А где минчане? — спросил Сергей у Данилы, когда граница осталась позади.
— Они будут ждать нас в Варшаве в гостинице, — ответил Оглоблин, занявший место Ники рядом с Кузьминым. То, что рядом с ним Данила, до Сергея дошло только сейчас, так он был расстроен.
— А она с минчанами поехала, — словно угадав мысли Кузьмина, сообщил Оглоблин.
«Кинуло в объятия другого? Или не хочет, чтобы кто-нибудь что-нибудь заподозрил? Тогда это серьезно. Очень серьезно…»
— Интересно, — продолжил Данила, — кто же все-таки тебя… нас! подставил? Неспроста все это. Чувствуется железная режиссерская рука. Как будто кто-то хотел с нашей помощью отвлечь внимание таможенников. Не находишь?
— Еще как нахожу, — усмехнувшись, подхватил Кузьмин. — Подставил нас, конечно, господин Рицке. Он специально придумал эту поездку, чтобы вывезти из России ценнейшие раритеты. А раритеты были в минском автобусе, в тайнике! Похоже?
Сергей рассмеялся. Но Оглоблин только изобразил улыбку, кислую, и тут же стал говорить о чем-то другом, умно, но очень скучно.
Кузьмин погрузился в свои мысли, рассеянно глядя на фермерские дома, уносящиеся назад, на костелы, сверкающие стеклом, придорожные кусты, ничем не отличающиеся от российских. Данилу он слушал вполуха. Слишком неудачную тему тот выбрал — творчество. Его — Сергея — творчество. Оглоблин хвалил картины Кузьмина… И вдруг — это был настоящий удар током — до Сергея дошло, что речь идет о его последних картинах, которые еще никто не видел, и Оглоблин в том числе.
Сергей уставился на Данилу, и тот, сразу замолчав, тоже уставился на него.
— Ты был у меня в мастерской? Тайком? Лера?
— Почему в мастерской… Я успел разглядеть их при проверке, — удивился его реакции Оглоблин.
— Какой проверке? — ничего не понимая, спросил Сергей.
— Да этой. Разве еще были?
— Какой «этой»?!
— Да… Здорово с тобой таможенники поработали.
— Стоп!.. — остановил и себя, и Оглоблина Сергей. — Ответь только на один вопрос. Где ты видел мои работы?
— Господь с тобой… Ты же везешь их с собой.
— Я везу их с собой?! Слушай, хватит меня разыгрывать! Не смешно.
Данила ничего не ответил. Но взгляд его сказал многое. Слишком многое. В голове Кузьмина качнулся весь огромный мир и тяжело встал на место. Сергей почувствовал, как его, словно героя какого-нибудь любовного романа, сначала бросило в жар, потом в холод. Он пару раз открыл рот, пытаясь издать хоть звук. С третьей попытки ему это удалось.
— Ты хочешь сказать, что я везу свои собственные картины? — чужим голосом спросил он.
— Ну да, — подтвердил Оглоблин. — В ящике — твои картины.
На первой же «зеленой» остановке Сергей выпросил у водителя грузовика монтировку, залез в фургон и непослушными руками вскрыл ящик с картинами. Оглоблин был прав. Кузьмин вез в Германию свои собственные работы. По большому счету, можно было ящик и не вскрывать. Еще до остановки Данила показал Сергею папку с документами. Эту папку Кузьмин лично передал Оглоблину в утро отъезда. В ней лежали составленная заблаговременно таможенная декларация и Свидетельство на право вывоза культурных ценностей с прилагающимися к нему фотографиями. На фотографиях, которые он опять же лично делал, были зафиксированы его картины! Шестнадцать, включая портрет Вероники.
Просто мистика! Как могло такое произойти?!
— Мистика какая-то! Как это могло случиться?! — задал Кузьмин тот же вопрос Оглоблину, когда посвятил его в эту невероятнейшую историю. — У меня голова гудит. Сначала эти таможенники и тут же… Никакой нормальный человек такой серии ударов не выдержит.
— Твое счастье, что ты ненормальный, — ответил Данила. — В смысле — талант. А с картинами… По-моему, все ясно — картины подменили.
— Да кому это надо! — возразил Сергей и замолчал. Был только один человек, который мог проделать с ним подобную штуку и имел возможность ее проделать. И этот человек — Валерия. Последние дни перед отъездом Сергей дома только ночевал. Квартира со всем ее содержимым была в полном Лерином распоряжении. Она могла делать все, что хотела. Вот все, что хотела, она и сделала. Подготовила документы на вывоз работ Сергея (получить «добро» Управления по сохранению культурных ценностей ей ничего не стоило — папочка на что?), вытащила из ящика картины, забросила туда другие. Коллекцию же поставила в тот угол, где раньше пылился Кузьмин, и накрыла его мешковиной — как будто так и было! Сергей ясно помнил, как бросил на эту мешковину последний взгляд, словно что-то такое почувствовав.
«Образцовая семейка! Дочка мамы стоит! Интересно, приготовил ли мне что-нибудь папочка?»
Но зачем, зачем Лера это сделала? Из вредности? Вряд ли. Из вредности она могла просто спалить квартиру. Нет, здесь что-то другое, тоньше. Пошевелив мозгами, Сергей пришел к выводу, что все наверняка упиралось в деньги. Кузьмин словно услышал нравоучительный, с металлом голос Леры: «Ты отказался от моих денег… Так будь последовательным. Оставь коллекцию дома. Возьми свои картины и попробуй продать их. Вот мы и посмотрим, на что ты годишься. Но, предвидя результат, я говорю тебе: униженного, я буду любить тебя еще больше…»
Унижения Кузьмину ни при каких условиях было не избежать. Уж он-то прекрасно понимал, что продать (выгодно продать!) картины художника, имя которого никому не известно, не то что в Европе, а даже в Питере — невозможно. Будь он хоть трижды талантлив. Нужна раскрутка, реклама. А это большие деньги, которых у него нет и которыми рисковать для него никто не захочет. Так что во избежание разорения и душевных травм лучше даже не пытаться продать картины.
Варшава встретила их проливным дождем. С длинного моста через Вислу можно было разглядеть словно подернутые кисеей небосребы из стекла и бетона (Нью-Йорк, да и только!), за которые цеплялись облака. Среди небоскребов скромно затерялась знакомая московская высотка. По скоростной автомагистрали, пересекающей столицу, они проскочили почти весь город. Было такое ощущение, что водитель вошел в раж и решил до самой немецкой границы никаких остановок не делать. Но это было только ощущение и только у Кузьмина.
Они свернули (уже в Новом городе) на улицу, название которой было для Сергея почти родным — Костюшко. В Питере на улице с таким же названием жили его знакомые. На Костюшко находилась гостиница, в которой для них и для минчан были забронированы номера.
Оглоблинцев никто не встречал — все минчане разбежались по Варшаве. Время еще было не позднее, только начинало вечереть. Еще работали музеи, еще можно было успеть в театры. Сами оглоблинцы уже никуда не успевали «благодаря» Кузьмину. Но зла на него никто не держал. Зло держали на таможенников. И было смягчающее обстоятельство — дождь, который и не думал прекращаться. Минчане, предпочевшие прогулку прочему времяпрепровождению, наверняка не раз пожалели, что не остались в гостинице. Под таким дождем не очень-то погуляешь по Старому городу, глазея на замки, дворцы и костелы.
И все же, разместившись, часть оглоблинцев решилась выйти погулять. Инициатором был сам Оглоблин. Он сумел убедить наиболее внушаемых артистов, что дождь уже не такой сильный. На самом деле дождь стал сильнее и намного. Сергею предложили присоединиться к компании, но он отказался.
У себя в номере его ждала Ника, и он вроде как обещал подарить ей еще одну последнюю ночь.
Но делать это у Кузьмина не было никакого настроения. Хотелось побыть одному, подумать. Слишком многое произошло за последние несколько часов. С Варшавой было проще. Она могла подождать. На обратном пути еще будет возможность как следует познакомиться с ней. А вот как быть с Никой?
Едва Сергей вошел в свой номер, как зазвонил телефон.
— Это я, — услышал Кузьмин голос Ники. — Ты придешь?
— Да, — сказал он обреченно.
— Если ты еще не узнал, — сразу повеселела она. — У меня триста тринадцатый номер. Я жду.
Сергей принял душ, оделся и поплелся в триста тринадцатый номер, где был установлен электрический стул — не иначе.
Проходя мимо бара, он сказал себе: «Чуть-чуть — для забвения», — и свернул. Не успел Кузьмин усесться за стойку и заказать виски у кудрявой барменши в белой блузке и красной жилетке, как рядом с ним нарисовалась молодая женщина, которую так и тянуло назвать девицей. Девица явно была профессионалка — кричащий наряд, «боевая» раскраска. Она что-то сказала Кузьмину по-немецки и улыбнулась. Губы у нее были чувственные, припухлые. Скорее всего, они «достались» ей в одном из косметических кабинетов.
— Сори, мадам, — ответил Сергей. — Я по-немецки — найн.
— О! Елки-палки! — обрадовалась девица. — Опять соотечественник попался! Ты откуда?
— Из Питера, — вздохнув, ответил Сергей.
— Не может быть. Я сама питерская. Три года, как уехала. Ты первый — землячок.
Они познакомились. Девицу звали Марина. Сергей заказал Марине сухого вина, и потекла неспешная беседа. Играла негромко музыка, и, словно подстраиваясь под нее, так же негромко переговаривались между собой в полумраке немногочисленные посетители за столиками с настоящими, толщиной с блюдце, красными свечами.
Марина рассказала свою историю, довольно простую. Вышла замуж за поляка, развелась. И чтобы не пропасть, вынуждена была заняться древнейшей из профессий.
— Я думала, меня тошнить будет, — призналась она. — Но… как ни странно, мне все это понравилось. Варшава в этом отношении не Питер. Клиент интеллигентный — европеец. Правда, тоже попадаются кадры… но редко… А ты чем занимаешься? Руки у тебя, как у пианиста.
— Я специализируюсь на антиквариате.
— На старушек, значит, тянет! — рассмеялась Марина. — Да шучу я, шучу… А я тебе нравлюсь? — неожиданно спросила она.
— С тебя можно писать портрет, — уклончиво, но искренне ответил Сергей.
— Хочется сделать тебе приятное, — посерьезнев, прожигая Кузьмина взглядом, сказала Марина. — Просто так… Потому что ты из Петербурга. Потому что нравишься мне. Пригласи — не пожалеешь.
Во рту у Сергея мгновенно пересохло. Он представил себе, как пухлые, зовущие губы Марины целует его плечи, шею, лицо, как целовали все это и сверх этого жадно и нескромно в минувшую ночь губы Ники…
«Стоп!!! — скомандовал себе Сергей. — Не знаю, какой из меня художник… или рабочий сцены… но секстурист вырисовывается что надо…»
Не дождавшись от Кузьмина ответа, Марина улыбнулась и кивнула пару раз.
— Понятно, — сказала она. — У тебя кто-то есть. Глупый. Я ее у тебя не отнимаю. Вот и проверишь, любишь ты ее по-настоящему или нет.
Сергей опять не выдавил из себя ни слова.
— Жаль, — сказала Марина и нежно дотронулась ладонью до его щеки. — Такой красавчик… С тобой так хорошо. Даже вот так — просто сидеть и ничего не делать, только говорить. Как же сладко, наверное, в твоих объятиях… Ладно, не смущайся. Просто я забыла, что на работе.
Сказав это, Марина тут же приступила к своим профессиональным обязанностям: подсела к мужику, гладкому, с розовыми щеками, сказала что-то по-немецки. Ей по-немецки же ответили. Сергей расплатился с барменшей и пошел к себе в номер.
Рано утром колонна из двух автобусов и двух грузовиков покинула Варшаву. К полудню проехали Познань с торчащими заводскими трубами. За Познанью Сергей перевел часы на два часа назад.
Наконец — граница. Если бы оглоблинцам не досталось на белорусско-польской таможне, они сочли бы, что немцы самая въедливая нация на свете, настолько тщательно те проверяли паспорта, страховые полисы и даже техпаспорта. От обилия людей в форме, стиль который был до боли знаком по фильмам о войне, от немецкой лающей речи Сергей вдруг ощутил себя разведчиком, выполняющим особо важное задание.
Но все когда-нибудь кончается. Граница осталась позади. Узкая польская автострада как по волшебству сменилась на четырехполосную немецкую бетонку, по которой невозможно ехать тихо. Скорость увеличилась, но по сравнению с обгоняющими колонну легковушками они просто топтались на месте.
На первой же стоянке сделали остановку. Европа чувствовалась здесь особенно остро. Словно вчера выкрашенные лавочки (даже боязно садиться, вдруг запачкаешься), урны, рядом с которыми ни одной бумажки, бесплатные туалеты, поражающие своей стерильностью, и аккуратные, словно искусственные, елочки по периметру. На этой стоянке к Сергею подошла Ника. Она, как и вчера, ехала с белорусами. На предыдущих остановках, еще в Польше, они только обменялись взглядами.
— Как тебе лекарство? — спросила Ника.
— Какое лекарство? — не понял Сергей.
— От любви, естественно. Под ложечкой сосет уже не так?
— Я не понимаю, о чем ты?
— Я о проститутке по имени Марина, которую ты предпочел мне. С которой провел ночь.
— Что за глупость, — смутился Сергей. — Какая ночь!
— Значит, правда…
— Да не было у нас с ней ничего.
— Вот потому, что ничего не было, ты и не пришел, да, дорогой?
Переубеждать Нику не имело смысла. Они постояли еще, но молча, и разошлись по разным автобусам.
Откуда Ника узнала о Марине, Кузьмин понял два часа спустя, когда очередная стоянка осталась позади.
— Ты чего такой смурной? — спросил Оглоблин. — Все из-за картин переживаешь? Да не переживай. Продашь ты свои картины. Хорошо продашь.
— Со свадьбой тебе накаркать удалось, — ответил Сергей. — Но здесь твой черный глаз не поможет.
— Ну, не продашь, так хоть до Берлина прокатишь. — Оглоблин не дал обдумать свои слова и тут же задал неожиданный вопрос: — Ты действительно снял вчера проститутку?
— В каком смысле? — сделал удивленные глаза Сергей.
— Натурально сыграл, — похвалил его Данила. — Наш осветитель сидел у тебя под боком и с наслаждением наблюдал всю сцену с некой Мариной. Он даже записал ваш диалог… и дал мне почитать. — Данила показал рукой наискосок, где дремал с полуоткрытым ртом осветитель. Именно ему Оглоблин перед последней остановкой передал толстую черную тетрадь, которую с интересом читал до этого. — Наш осветитель, видишь ли, пьесы пишет. К сожалению, бездарные. А нам неплохо было бы поиметь какую-нибудь современную пьесу. Может, попробуешь себя как драматург? Фантазия у тебя есть, если судить по раритетам господина Рицке, которые он везет в тайнике, в минском автобусе.
— Подожди-ка, — остановил его Сергей. — А кому еще наш осветитель давал почитать свою писанину?
— Если только Веронике. Он всегда ей все дает первой. Ценит ее мнение. А что?
— Да нет, ничего.
«Так вот в чем дело… Интересно, что этот осветитель там написал? А какая, собственно, разница? Все даже очень хорошо получилось. И рвать ничего не надо. Все порвалось само собой».
— У меня для тебя не очень приятные новости, — вывел Сергея из задумчивости Оглоблин. — Я тут разговорился с Ильей и знаешь, что выяснилось? Я сам не поверил…
— Ну что ты замолчал? — внутренне холодея, спросил Кузьмин. — Говори.
— Да что говорить… Твоя Вероника, как оказалось, поехала в Германию не на работу, а… к Понтеру Рицке… Она его невеста.
— Как невеста?! — упавшим голосом проговорил Сергей.
— Правда, Илья сказал, что это только слухи, — попытался смягчить удар Оглоблин, но было уже поздно.
Потрясенный Сергей погрузился в себя и даже не заметил, когда колонна въехала в Берлин. Только что был знакомый пейзаж: рекламные щиты, среди которых попадалась и реклама театрального фестиваля, «зеленые» стоянки, одинокие кабинки телефонов чуть ли не на каждом километре, яркие постройки автозаправок… — и вот уже за окном улицы, суета, дома, так смахивающие на дома с Московского проспекта, витрины магазинов, открытые кафешки с раскрытыми зелеными зонтами над белыми столиками…
— Приехали, — сказал Оглоблин.
Дорога пошла под раскидистыми дубами и вязами.
— Трептов-парк, — пояснил Данила. — Шпрее, — сказал он, когда колонна поехала по мосту. — Бывший Западный Берлин, — кивнул он налево.
— Хороший из тебя гид, — похвалил его Сергей. — Ни одного лишнего слова. Вот так бы на репетициях.
Вопреки ожиданиям Кузьмина они свернули не налево, к Западному Берлину, а направо. Через пару минут, после еще нескольких поворотов, роль гида взял на себя уже Сергей.
— Шпрее, — сказал он, когда автобус выскочил на набережную. — Там — через мост — Трептов-парк.
Оглоблин поглядел по сторонам.
— Черт, мы уже здесь проезжали!
Они элементарно заблудились. Пришлось останавливаться, «брать языка» и выпытывать у него маршрут следования. Сергей пошел с Данилой. Они быстро поймали молодого немца, похожего на банковского служащего, который садился в свой «опель». Объяснение проходило на жуткой немецко-англо-русской смеси. Из немецкого в ход пошло только название улицы: Бланкенштрассе. Немец все прекрасно понял. Он растянул губы в улыбке, кивнул на разукрашенные рекламой фестиваля борта автобусов, взглянул на часы и показал рукой: садитесь мне на хвост. Через десять минут колонна, ведомая «опелем», подъехала к гостинице — штаб-квартире фестиваля — с флагами десятка государств на флагштоках, воздушными шарами на фасаде, афишами на тумбах и толпой у входа.
К тому времени, когда пункт назначения был наконец-то достигнут, от колонны остались только автобусы. Грузовики оторвались на въезде в город и прямиком направились в автопарк, принадлежащий господину Понтеру Рицке. Туда же двинулись и пустые автобусы.
В холле гостиницы, представлявшем собой просторный светлый атриум, опоясанный со всех сторон галереями, с фонтаном и маленьким садом камней в центре, тоже было многолюдно — толпился свой брат артист. На свободном пятачке два клоуна как могли смешили публику. Откуда-то доносились звуки арфы, гармонично сплетаясь с журчанием воды.
Но оценить по достоинству картину, развернувшуюся перед ним, Сергей смог лишь пару часов спустя — после того как пришел в себя после сразу двух потрясений, одно из которых испытал, едва миновав швейцара, а второе чуть позже, не успев еще оправиться от первого.
Как только Кузьмин с дорожными сумками в руках очутился в холле, его тут же кто-то радостно окликнул. И вслед за этим он увидел женскую фигуру в белом брючном костюме, спешащую к нему. Узнавание длилось больше чем положено, настолько показалось невероятным увидеть здесь именно ее.
— Лера! — словно выругавшись, произнес Сергей.
— Лера? — туг же отозвался Оглоблин, оказавшийся рядом. — Твоя бывшая невеста? Вот это я понимаю! А она ничего. Симпатичная. Познакомь.
Лера подлетела к ним, счастливая, веселая, и, не спрашивая, поцеловала Кузьмина в щеку.
— Здравствуй, Сереженька. Здравствуйте, — кивнула она Даниле. — А я вчера прилетела. Как доехали?
— Как ты меня нашла?! — вопросом ответил Сергей.
— Тебя?! — Лера неожиданно рассмеялась, бросила быстрый взгляд на Оглоблина. — Я прилетела на фестиваль. Может быть, все-таки представишь меня? — И не дожидаясь, пока Кузьмин раскачается, произнесла: — Вы, вероятно, Даниил? А я Валерия. Невеста Сергея.
— Бывшая невеста! — уточнил Кузьмин.
— Это только тебе так кажется, Сереженька.
— Кажется?! — закипая, произнес он. — А то, что я вместо коллекции тащил через три границы черти что, это мне тоже показалось?! Знаешь, что за такие дела делают?..
Лера сделала удивленные глаза. Это разозлило еще больше. Назревал скандал. На них уже стали обращать внимание. Но тут на выручку пришел Оглоблин.
— Вы нас, Лерочка, извините, — сказал он. — Нам надо зарегистрироваться. Вы нас подождите, пожалуйста.
С этими словами он взял Сергея под локоток и поволок к стойке регистрации, внушая на ходу:
— Веди себя достойно. Что сделано, то сделано. Забвение — вот самое суровое наказание и оно же — прощение. И потом… Может быть, это не она.
Несмотря на внешнюю неразбериху, никаких накладок при оформлении не возникло. Но тех нескольких минут, которые ушли на получение ключей от номера (одноместного!), Кузьмину вполне хватило, чтобы успокоиться.
Вместе с Оглоблиным, которого он уговорил присутствовать при разговоре, чтобы, не дай Бог, чего-нибудь не произошло (говорить он хотел только о коллекции, больше ни о чем), Сергей подошел к Лере. Но не успел задать ни одного вопроса. Его опередил Данила.
— Вот это выход! — присвистнув, воскликнул он. — А еще говорят: не верьте слухам!
Сергей и Валерия с недоумением на него посмотрели.
— Вы не туда смотрите, дорогие мои! Взгляните на вход. Гюнтер Рицке и с ним… Кто бы мог подумать!..
Имя той, которая сопровождала господина Рицке, Оглоблин мог и не называть. Лишь только Сергей посмотрел в указанном направлении, как весь мир вдруг просто исчез. Остался только он и… она — девушка в бордовом, идущая прямо на него. И этой девушкой была… Вероника. Его Вероника.
Гюнтер Рицке оказался импозантным человеком лет сорока пяти, похожим на Альбрехта Дюрера с автопортрета 1500 года, но без длинных волос, щегольских усов и бороды. Зато глаза (нижние веки чуть оттянуты вниз как бы неведомой силой) — словно отняты у Дюрера и спрятаны за очками в тонкой золотой оправе.
«Да он ей в прадеды годится!» — вынес свой несправедливый приговор Кузьмин.
Господин Рицке довольно сносно говорил по-русски, с легким акцентом. Это выяснилось во время знакомства. Представляя Леру (Кузьмин чуть было не застонал от досады), Оглоблин отрекомендовал ее как невесту Сергея.
— Это мне все знакомо, — улыбнулся Гюнтер и посмотрел на Веронику, которая в ответ тоже улыбнулась, но невесело. И все равно эта улыбка больно полоснула Сергея по сердцу.
Оправиться от удара Кузьмин смог только через несколько минут после того, как увидел Веронику. Что с ним творится, никто, к счастью, не заметил. Мало ли — устал с дороги.
Но придя в себя, Сергей уже напрочь забыл, кто кому кем приходится. Вероника была рядом! Он нашел ее! Опять! От нее шел такой мощный энергетический поток, и в нем восторженно плескались и тело, и сознание. А все остальное не имело никакого значения… сейчас.
Разговор продолжался не долго. Господин Рицке объявил, что рад будет продолжить знакомство через час в одном из залов ресторана, заранее арендованном, куда приглашаются обе труппы — и петербургская, и минская — в полном составе. Особое приглашение получила Лера.
«Как она могла! — возмущенно думал Сергей, стоя под холодным душем у себя в номере. — И это моя Вероника! Соблазнилась этим мухомором! Конечно, позарилась на деньги! Все, хватит млеть, как бедный юноша! Сегодня же на самолет и — домой!»
Но тут же он вспоминал, как невыносимо легко было просто стоять рядом с ней, и на ум приходили совсем другие слова. Как могла она? А как мог он?! Кто (и двух суток не прошло?) стонал в объятиях Ники!!! А невеста — еще не жена. Так что они квиты. И нечего ее ревновать.
Ревность ревностью, а одно Сергей понял четко: настал момент истины. Вот та точка — точка возврата, — когда еще можно вырвать Веронику из сердца и убраться восвояси. Да, рану придется зализывать не один год, а то и больше, но зализывать рану он будет абсолютно свободным человеком. Если он не исчезнет прямо сейчас, если спустится в ресторан и увидит Веронику даже мельком, отказаться от нее уже не будет сил.
«Все, улетаю! Сегодня же!» — решил Сергей и вновь стал прокручивать картину встречи в холле гостиницы.
Вероника пожала руку всем, кроме него. Даже Гюнтер обратил на это внимание. Но Сергей был рад, что не прикоснулся к ней, потому что и так все в нем ликовало и вопило (еще и прикосновение!). И на этом безобидном фоне казались блеклыми и ничего не значащими все ночи, проведенные в объятиях других женщин, которые у него были до Леры, и ночи с самой Лерой и одна-единственная ночь, проведенная с Никой. И это при том, что его женщины отдавали ему все, что могли — все. А Вероника… Вероника просто стояла рядом.
«Очнись! Она невеста господина Рицке!.. Все, улетаю!»
Да, нужно было сматывать удочки. Не в его принципах участвовать в боях, где победителю в качестве главного приза достается прекрасная дама. Если бы речь шла о любой другой женщине, Сергей так бы и сделал — уехал. Но речь шла о Веронике.
Кузьмин лихорадочно искал повод — железный повод, — который позволил бы ему остаться. И конечно, нашел его.
«Улечу завтра, — решил он. — Сначала пусть скажет мне, что согласилась выйти за Рицке именно из-за денег. Все легче будет забыть ее».
Сергей спустился в ресторан с опозданием. Подвел костюм. Он достал его из сумки помятым: хочешь — выбрасывай, хочешь — так носи. Пришлось вызывать горничную и просить погладить. Пока Сергей выяснял, как вызвать горничную, пока объяснял ей на аховом английском, что ему надо, время и набежало.
Пройдя в указанном портье направлении, Сергей наконец нашел своих. Господин Рицке устроил шведский стол, достойный кисти мастеров Возрождения. Под ананасами, бананами, авокадо, киви, яблоками, персиками (все оттенки и комбинации красного, желтого, зеленого…) и прочим, возлежащим в многоярусных, из нержавейки, вазах, тесно стояли блюда с аппетитной на вид закуской, не менее богатой по цветовому решению. Свет играл на металле и стекле, бросал на белоснежную скатерть цветовые фантомы, таился внутри бутылок легкого вина… Водки не было. Из чего можно было сделать вывод, что Гюнтер сторонник здорового (правильного!) образа жизни.
Главным украшением вечера был оркестр старинных инструментов, который очень чувственно играл музыку барокко.
Сергей обменялся со всеми, кто обратил на него внимание, улыбками (главное с Никой, улыбка которой означала: мы остались друзьями, ведь так?), взял чистую тарелку, тоже из нержавейки, положил себе салат, так похожий на его любимый «оливье», положил кусок буженины, две полоски красной рыбы, пару грибочков (намек на русскую кухню), зелени, белого хлеба (черного не было), но с икрой, хлопнул, не отходя от стола, бокал вина и хотел уже пойти поискать среди приглашенных Веронику, но тут к нему подошла Ника.
— Что такой грустный? — спросила она. — Из-за Вероники?
— Ты ведь знала, что она невеста Гюнтера?!
— Здорово же она тебя охмурила… хочу напомнить: ты должен мне ночь.
— Я думал, все забыто.
— Вот когда вернешь должок, тогда и забудется.
— Этого не произойдет никогда.
— Ты так думаешь… — улыбнулась Ника, помахала Илье и, не извинившись, пошла к минчанину.
А Кузьмин пошел искать чужую невесту. Далеко идти не пришлось. Вероника стояла в нескольких шагах от него, разговаривала с осветителем, сочинителем (по словам Оглоблина) бездарных пьес. Увидев направляющегося к ней Сергея, она виновато улыбнулась «драматургу», и тот сразу смешался с толпой.
Кузьмин подошел к Веронике с тарелкой, полной еды, остановился и не смог произнести ни слова.
— Ты забыл вилку, — улыбнувшись, но уже знакомой улыбкой, сказала Вероника. — Пойдем к столу. Я тоже себе что-нибудь положу — не успела.
Они так и остались стоять у стола с полными тарелками еды, забыв про вилки.
— Я не спрашиваю тебя, почему ты исчезла из Питера. Но почему ты не захотела встретиться, поговорить? — спросил он.
— Так все совпало, — уклончиво ответила она. — А ты специально примчался в Берлин, чтобы выяснить отношения?
Сергей ничего не ответил.
— Признаюсь, я была удивлена, когда Гюнтер показал мне список труппы…
— Ах, Гюнтер! Как же… Наслышаны мы уже про Гюнтера. Так что я лично нисколько не удивился, увидев тебя с ним.
— Значит, ты уже в курсе? Хорошо же у нас поставлена информация.
Все! Можно было уходить, заказывать билет на самолет и паковать едва распакованные сумки. Но Сергея остановил взгляд Вероники. Он как бы говорил: еще не все потеряно, дерзай!
— А где он? — кашлянув пару раз, чтобы прочистить горло, спросил Кузьмин.
— Гюнтер? А вон он — у зеркала, с твоей невестой говорит. Я рада, что твоя невеста с тобой, что у вас все хорошо, — сказала она с такой интонацией, что было ясно: ничего она не рада.
Сергей, получивший маленькое удовольствие от того, что Вероника уязвлена, не стал объяснять, что Лера давно ему никто. Он поискал глазами и увидел за многочисленными плечами и головами Гюнтера и Валерию. Между ними шла оживленная беседа.
— Ты его хоть немножко любишь? — спросил Кузьмин.
— Люблю… Но это скорей не любовь, а уважение.
— За такие деньги, кого хочешь зауважаешь.
— Зря ты так. Он нормальный мужик, я ему многим обязана. И… если кто кого и любит, так это он меня.
«Любит он, старый пень! — чувствуя, как от слов Вероники закружилась голова, подумал Кузьмин. — Лучше сменить тему».
— А это правда, что ты работала в милиции? — спросил он.
— Это не секрет. Была пресс-секретарем.
— А почему ушла?
Вероника вздохнула, виновато улыбнулась.
— Ну что ж, — качнув головой, сказала она. — Все равно ты когда-нибудь узнаешь правду, так лучше от меня… Из милиции меня мягко попросили за участие в таких представлениях, какое мы устроили тебе в доме на Фонтанке. Увы, ты был у меня не первый. Но последний. Так что я соврала тебе только наполовину. Ребята пригласили по старой памяти, я не смогла отказать.
Сергей молчал, чувствуя, как кровь предательски прилила к щекам. Задавая невинный вопрос о милицейском прошлом Вероники, он и не думал, что получит ответом по ушам.
— И как далеко ты заходила? — выдавил наконец Кузьмин.
— Можно подумать, что это я твоя невеста, так ты расстроился… Тебя интересует, были ли у меня мужчины? Были. Разве в этом дело?.. А тебе советую впредь не очень доверять женщинам. Это и Леры твоей касается. Мне просто хотелось оставить о себе хорошую память. Кто же думал, что мы снова встретимся.
— А твоим словам, что ты очень жалеешь, что я тогда… в «Солнечном» не подошел к тебе… Им тоже доверять не следует?
Вероника смешалась, поставила тарелку на стол.
— Договорим как-нибудь в другой раз, — поспешно сказала она. — Гюнтер пробирается к нам. Смотри, твоя невеста вцепилась в него, как пиявка.
— Невеста… — повторил за Вероникой Сергей, с недовольством глядя на то, как Лера чуть ли не висит на господине Рицке и тому, похоже, это очень нравится.
«А ведь Вероника права! — убежденно сказал он себе. — Разве в этом дело!»
Удачно маневрируя в толпе, Рицке и Валерия подошли к Кузьмину и Веронике. Состоялся обычный обмен любезностями.
— Лера мне пожаловалась, Сергей, что вы настоящий художник, — сказал Гюнтер. — Она отобразила правду?
Кузьмин удивленно вскинул брови. Пожаловалась? Но тут же понял, что у господина Рицке были проблемы с подбором слов, при отсутствии проблем с их окончаниями.
— В некотором роде — да, — согласился Сергей.
— Для меня будет счастье подглядеть ваши работы. Лера сказала, вы притащили их с собой.
Кузьмин бросил на Леру быстрый взгляд, который означал только одно: значит, все-таки это ты подменила картины, раз в курсе, что они здесь! Глаза Валерии, откровенно смеющиеся, подтвердили: да, это я устроила тебе эту маленькую неприятность! И этим «да» она подписала себе «смертный» приговор.
— Гюнтер, — поставив тарелку на стол, сказал Сергей, — можно вас на минутку. Прощу прощения, — улыбнулся он обеим женщинам.
Господин Рицке тоже извинился и сделал вместе со своим новым русским другом несколько шагов в сторону.
— Гюнтер! — твердо сказал Сергей. — Хочу вас сразу предупредить, как честный человек честного человека. Я люблю Веронику и сделаю все от меня зависящее, чтобы она стала моей женой. Моей!
Господин Рицке стоял с непроницаемым лицом. Было такое ощущение, что он не понял, о чем разговор.
— Вы меня поняли, Гюнтер? — на всякий случай уточнил Кузьмин.
— Вполне, — серьезно, на чистом русском, ответил господин Рицке. — Я тоже люблю Веронику, чтоб вы помнили… Мне она дорога. Зачем вам две невесты?
— Лера мне давно никто, — ответил Сергей.
Видимо, прав был Данила Оглоблин, когда говорил, что господин Рицке «жутко правильный». За покушение на чужую невесту чистят физиономию. Но наверняка в проверочном списке Гюнтера битие лица соперника шло с пометкой «неправильно».
— Это все? — спросил он.
— Ну, если у вас — все, у меня тоже — все, — пожал плечами Кузьмин.
— Спасибо за слова. Я буду быстро думать, как отобразить ваше открытие, Сергей. Еще раз: спасибо.
Смущенный реакцией Понтера, правда, предсказуемой, Кузьмин остался стоять на месте, а меценат походкой, полной достоинства, направился к «брошенным» дамам.
— Ты чего ему сказал? — услышал Сергей над самым своим ухом. Вопрос задал Оглоблин. — У него аж очки запотели от волнения.
— Ничего особенного. Я сказал, что женюсь на его невесте.
Данила подавился глотком вина.
— Ты что, с ума сошел? Он же может нам запросто кислород перекрыть!
— Этот не перекроет. Для этого он слишком правильный. Ты был прав. Но мне немного не по себе. Не могу представить, чем он ответит. А ведь он обещал ответить.
Ответ господина Рицке, последовавший на следующий же день, был иезуитским по изощренности и неожиданности. И главное, со стороны он выглядел самым наипристойнейшим образом. Нанося этот удар, Гюнтер срывал всеобщие аплодисменты и ставил русского, осмелившегося мечтать о его невесте, в положение, из которого достойного выхода просто не было.
Но прежде чем выяснилось, кто да что, второй день пребывания в Берлине начался для Сергея с предынфарктного состояния.
Конкурсный спектакль, который оглоблинцы привезли на фестиваль, должен был состояться еще не скоро. Сначала шли англичане, за ними — шведы, потом — белорусы, бельгийцы, французы, чехи, финны, еще кто-то и только уже потом русские.
Оглоблин наметил на утро репетицию, в своем гостиничном номере, в которой Кузьмин, конечно же, участия не принимал. От встречи с немецкими телевизионщиками, назначенной на середину дня, он тоже был свободен, как и от шествия под оркестры по улицам Берлина — такой мини-карнавал — и от намеченных на ближайшие дни внеконкурсных выступлений на площадях города. На что потратить свободное время, Сергей решил еще вчера. Точнее, не на что, на кого — на Веронику. Ему удалось договориться с ней о свидании и то только после слов: «Я хочу кое-что тебе подарить на память». Что подарить? — расшифровывать до конца Кузьмин не стал. Сказал только: картину. Она все же вытянула из него это слово. Вероника была заинтригована. Она написала на вырванном из блокнота листке свой адрес (по-немецки) и посоветовала добираться до нее на такси, просто показав бумажку таксисту. Сергей сник. Выяснилось, что Вероника живет под одной крышей с Понтером! Это могло означать лишь одно: их отношения зашли очень и очень далеко.
Момент передачи адреса видел господин Рицке и долго выпытывал у своей невесты, о чем она говорила со своим русским воздыхателем. Теперь уже сам Кузьмин наблюдал эту сцену со стороны. Ему показалось, что губы Вероники в конце концов произнесли слово «картина».
Говоря о подарке, Сергей имел в виду портрет Вероники. За ним-то он и отправился с утра пораньше в автопарк, принадлежащий господину Рицке, где многочисленные ящики петербуржцев и минчан оставались пока, до спектаклей, на сохранении. До автопарка Кузьмин, воспользовавшись советом Вероники, как лучше бедному рабочему сцены передвигаться по Берлину, решил добраться на такси. Адрес автопарка был на визитке Гюнтера, которую он выпросил у Оглоблина. На всякий случай Данила прямо из гостиничного номера позвонил в автопарк, секретарше господина Рицке, которая владела русским не хуже своего босса, и предупредил, что сейчас к ним пожалует его человек по имени Сергей Кузьмин и заберет кое-что из театрального реквизита.
Каково же было удивление Сергея, когда на складе, куда его лично привела очень вежливая секретарша, он не обнаружил ящика со своими картинами. Ящик бесследно исчез.
Дело чуть было не дошло до полиции. Хорошо, секретарша господина Рицке догадалась сначала опросить водителей. Очень скоро выяснилось, что ящик увезли по распоряжению самого Гюнтера.
— На каком основании?! — атаковал Сергей секретаршу, которая сохраняла удивительное спокойствие.
— Сейчас я все выяснить, — улыбнулась она.
Но и без выяснения Кузьмин понимал, что «жутко правильный» Гюнтер, не имея внутреннего права отыграться непосредственно на сопернике, решил нанести сокрушительный удар по его картинам. Еще и лучше. Получался такой двойной удар. Первый — чтобы просто сделать человеку больно, и второй — чтобы он не вздумал подарить его невесте ничего из своей мазни на память!
Что он с ними хотел сделать? — оставалось только гадать. Сжечь? Нарезать на мелкие цветные волоски? Утопить? Закопать? Уже не важно. Все равно со стороны будет выглядеть так, словно картины утеряны вследствие какого-то невероятного стечения обстоятельств, и виноватых нет. Кузьмин был в этом уверен.
Секретарша, а вместе с ней и Сергей вернулась на свое рабочее место и уже через минуту говорила со своим боссом по телефону. Прислушиваясь к немецким словечкам, а больше ориентируясь по выражению лица секретарши, Кузьмин понял, что произошло совсем не то, чего он ожидал.
Повесив трубку, секретарша с милой улыбкой объяснила Сергею, куда на самом деле подевались его картины.
Как оказалось, не обошлось без Леры, которую секретарша упорно звала невестой. Дальнейшее в голове не укладывалось. Выходило, что Валерия от имени жениха (на что, как невеста, имела полное право) согласилась в ответ на неожиданное предложение господина Гюнтера Рицке выставить все шестнадцать полотен Сергея в одной из частных картинных галерей, хозяином которой был хороший знакомый мецената.
Вот это был удар! Всем ударам удар! Ты у меня невесту хочешь увести, а я тебе за это твои картины в картинную галерею пристрою! И посмотрим, как ты себя дальше поведешь.
Еще секретарша сообщила ошарашенному Кузьмину, что его ждут в галерее прямо сейчас для подписания контракта.
— Ну, это по-русски называется: без меня меня женили, — развел руками Сергей. — Им эта инициатива будет дорого стоить, — отпустил он двусмысленность, сам не совсем понимая, что имеет в виду: скандал, с которым картины вернутся к нему, или условия контракта.
На его вопрос, где находится эта злополучная галерея, секретарша с улыбкой сказала:
— Фирма есть вам машина.
Видимо, отчасти расчет Гюнтера был правильным. Это происшествие сыграло с памятью Сергея злую шутку. Он думал только о своих картинах, беспокоясь за их целостность. Какими бы они ни были — хорошими или плохими, — но это были его картины — его!!! О свидании с Вероникой он совершенно забыл.
Сергей сел в поданную специально для него «БМВ», машина выехала за ворота автопарка и повернула в сторону центра Восточного Берлина, больше похожего на окраину с его новостройками да башенными кранами. Они проехали Александр-плац, оккупированную голубями. Сергей узнал эту площадь по телебашне с серебристым шаром. Бросился в глаза монумент-грибок «Вселенские часы», грязноватая стеклянная крыша железнодорожного вокзала и здание, похожее на универмаг, с надписью «Zentrum» — универмаг, наверное, и был.
Водитель свернул.
— Вас ист дас? — вспомнил Сергей и показал на красивое здание с непроницаемыми коричневыми окнами-зеркалами, мимо которого они проезжали.
Из тирады, последовавшей в ответ, все-таки удалось понять, что это Дворец республики («Республик-палац»). Свое «вас ист дас» Кузьмин пускал в ход еще несколько раз, когда они проезжали мимо темной громады собора, мимо старинных порталов здания оперы, мимо конной статуи Фридриху II, по суматошной Унтер-ден-Линден. А Бранденбургские ворота, под которыми они проскочили, Сергею были знакомы и без «вас ист дас», от которого у водителя уже начала дергаться щека.
Они въехали в Западный Берлин, и сразу что-то изменилось. Как будто из редколесья вдруг попал в чащобу. Все гуще, резче, навязчивей: реклама, витрины магазинов, люди.
«Так у Гюнтера есть выход на галерейщиков! — наконец дошло до Сергея. — Наверняка у него есть знакомые и среди антикварщиков! А что, если я попал не глядя? Что, если господин Рицке действительно занимается контрабандой раритетов? Что, если это с его подачи меня так тщательно обыскивали на польской границе — отвлекающий маневр?! Почему бы и нет?!»
Галерея находилась на Констанзер-штрассе на двух этажах пятиэтажного дома из серого камня с трогательными французскими балконами. У входа в галерею, прячась от солнечных лучей под тентом, Кузьмина ждала… Лера. У Сергея возникло неодолимое желание наброситься на свою бывшую невесту и, не сходя с места, учинить ей скандал. Но на улице было слишком много народу — мирные немецкие бюргеры. И не то что не хотелось шокировать их, — развлекать не хотелось.
Водитель никуда не уехал, остался ждать Сергея. Так что весь разговор между русскими происходил на его глазах. Это тоже сдерживало.
— Ты что себе позволяешь?! — улыбаясь, словно он произносил комплимент, прошипел Кузьмин.
— Ты о картинах? Гюнтер сказал, что не может тебя найти и что дело срочное, — стала объясняться Лера. — Ты что, хочешь отказаться?
— Ты ничего не поняла. Это провокация.
— Провокация? У тебя температура! Или у нас с сегодняшнего дня опять холодная война? Да ты у него в ногах должен валяться, благодарить за то, что он тебе устроил персоналку и так быстро.
— Вот именно — в ногах. Поваляюсь, поваляюсь, а потом вдруг неожиданно выяснится, что картины непродажные, потому что я хреновый художник. А в договоре стоит такой маленький пунктик: о покрытии части убытков за счет автора. И кто платить будет? Твой папа?
— Оставь папу в покое. Надо будет — заплатит. Это ты ничего не понял. У Гюнтера большое сердце. Он просто душка и рад помочь ближнему. Кстати, прежде чем отправить картины сюда, он приценился к ним. Они ему понравились. Одну, он сказал, купит точно. Можешь меня ревновать, но он мне очень симпатичен.
— Прекрасно. Вот и жени его на себе.
«Одну он купит! — возмутился Кузьмин. — Знаем мы эту одну — портрет Вероники. Но этот портрет не продается!»
— А что касается картин, — сказала Лера, не обратив внимания на совет женить на себе Гюнтера, — ты мне еще спасибо скажешь, что все так классно получилось. Не отдавай им больше пятнадцати процентов. В крайнем случае — семнадцать. Это по-божески.
— Да не будут они ничего продавать! — возмутился Сергей. — Как ты не можешь понять. Это же мафия! — Он чуть было с ходу не записал и Гюнтера, и галерейщика в контрабандисты, но вовремя прикусил язык. Эту версию он выдвинул в шутку. И ничего в ее пользу у него не было. Только желание доказать, что «жутко правильный» господин Рицке не такой уж и правильный. — Пойми, это все фикция. Чтобы отвлечь меня и в конечном счете унизить в глазах… Вот здесь вы и сошлись! Вот здесь ваши цели и совпали! Ведь ты для этого подменила картины! Признавайся! Чтобы я понял, что без тебя, без твоего папочки, только с кисточкой в руках я ноль без палочки!
— Оставь папу в покое, — с металлическими нотками в голосе проговорила Лера. — Да, картины подменила я. Мне было больно, мне было гадко. Сначала я хотела сделать так, чтобы тебя вообще повязали на границе, как советовала мама.
— Ах, мама! Эта твоя мама!.. — взвился Сергей, позабыв про улыбку. Несколько прохожих посмотрели на него с удивлением.
— Не трогай маму! — перебила его Лера. — Я ее все равно не послушалась. Я решила ответить добром на твое зло. Ты — художник. Европа — это шанс. Вот я и дала тебе этот шанс. Дала, потому что люблю тебя. Сам бы ты на такой вариант ни за что не согласился.
— Вот только не надо выворачивать ситуацию наизнанку и делать из себя святую! Шанс она мне дала. Себе ты шанс дала, вот что! Если бы не Рицке с его знакомым галерейщиком…
— Вот видишь, риск оправдался… Ладно, не будем спорить, кто кому, когда и что дал, — улыбнулась Валерия. — Твои картины выставляют. Радуйся.
— Ничего-то ты не поняла, — тяжело вздохнул Сергей.
Отказаться от контракта с картинной галереей у Кузьмина не хватило духа. И это несмотря на то, что пункт о возмещении возможных убытков в контракте все-таки стоял, а значит, успех персональной выставки никому не известного русского художника был очень и очень сомнителен. Но согласно другому пункту договора убытки эти брался покрыть… господин Рицке.
Сергеи все прекрасно понял. По сути, он подписывал контракт не с картинной галереей, а с Понтером. И всем остальным было прекрасно понятно, что если бы не Рицке, никто бы с русским по поводу выставки его картин ни в этом месте, ни в другом даже разговаривать не стал. Как правильный человек, Гюнтер, конечно же, ждал от своего соперника правильных реакций за свою услугу: оставить в покое его невесту. Но будь Кузьмин в десять раз правильней господина Рицке, он и тогда не смог бы выполнить этот сам собой разумеющийся пункт молчаливого джентльменского договора. Причина проста: теперь уже Сергей без Вероники не мог. Он не улетел сразу в Петербург, он остался в Берлине, зная, что произойдет. И это произошло.
Вероника заслонила собой весь мир. Он думал о ней, она мерещилась ему в толпе. Он вновь и вновь прокручивал в своем воображении все те редкие встречи, которые у них были, пытаясь по ничего не значащим фразам вычислить истинную причину, по которой Вероника согласилась выйти замуж за Гюнтера. Не верил он, что из-за денег. Не могла она из-за денег. Существовала другая причина, о которой Вероника предпочла умолчать, даже во вред себе. Знай Сергей эту причину, и он сделал бы все возможное и невозможное, чтобы устранить ее. Но как узнаешь?! Свои (это Оглоблин и остальные) сами были немало удивлены, когда поняли, на ком собирается жениться их (без иронии) благодетель. А к чужим (Рицке и остальные) не подступишься.
Сергей, что очень метко, но не очень красиво называется, подсел на Веронику. Он думал, что не сможет прожить без нее и дня. Но, как оказалось, смог и даже не один день. По условиям контракта Кузьмин должен был принимать самое активное участие в оформлении выставки, присутствовать на вернисаже и в последующем… являться в галерею на два дневных часа для общения с посетителями. Эти условия словно были продиктованы лично господином Рицке с целью оставить русского без свободного времени, чтобы тот не смог потратить его на Веронику. Пришлось согласиться с надеждой, что времени на Веронику все же хватит.
Оформление выставки продолжалось несколько дней. Уже к концу второго были готовы рекламные плакаты, буклеты и пригласительные билеты для постоянной клиентуры. На вернисаж были приглашены газетчики, фоторепортеры из модных журналов и телевизионщики с одного из местных, русскоязычных кабельных каналов. Все было солидно, на полном серьезе. Так что Кузьмин ко дню открытия своей первой персональной выставки как-то незаметно порастерял, казалось, неисчерпаемый запас скепсиса относительно успеха этого мероприятия.
Значит, права была Лера, и Гюнтер просто душка? Ведь все шло без обмана! Значит, он хотел Кузьмину только добра. Со стороны, наверное, так и казалось. Но Сергей думал иначе. Своим бескорыстным участием в судьбе русского художника господин Рицке все-таки добился главного: отрезал соперника от своей невесты. Он ловко лишил Кузьмина последних остатков свободного времени, на которые тот рассчитывал, и избрал в качестве своего союзника Оглоблина. Оглоблин ответил согласием на предложение Гюнтера отправить всех незанятых в спектакле в «разведку» по предместьям Берлина с благотворительными концертами: сцены из спектаклей, русские романсы… это был пробный шар. Рицке подумывал о больших гастролях русского театра «Пилигрим», которые он хотел организовать уже не как меценат, а как продюсер.
Между тем репетиции (двухразовые!) конкурсного спектакля, который Оглоблин срочно, по непонятной причине, стал перекраивать, проходили уже не в номере гостиницы, а в условиях, «максимально приближенных к боевым» — на вспомогательной сцене театра, где оглоблинцам предстояло играть. Как водится, сразу выяснилось, что рук не хватает — некому подать, принести, сбегать, переставить, забить, отвинтить, подкрасить, почистить, подклеить… И эти недостающие во множестве руки должна была заменить пара рук Кузьмина. При таком режиме: галерея, театр, галерея, театр, — у него, по идее, не должно было хватать времени даже на звонки. Но он звонил. Первый раз — в день подписания контракта. И это вместо обещания приехать и привезти картину.
— С подарком пока не получилось, — извинился Кузьмин. — И приехать я пока не могу. Твой Гюнтер организовал мне веселенькую жизнь.
— Я в курсе.
— Ты придешь?
— На вернисаж?
— Мне больше нравится — презентация.
— Приду.
Разговор явно не клеился.
— Что-нибудь случилось? — встревожился Сергей.
— Что может случиться? Все так, как и должно быть.
За этим ответом явно что-то скрывалось. Но Кузьмин, как ни старался, выяснить истинную причину плохого настроения Вики не смог.
«Завтра непременно надо к ней заехать», — решил он. Но и назавтра вырваться не удалось. Пришлось опять ограничиться звонком. Только в этот раз трубку подняла какая-то женщина, безупречно говорящая по-русски.
«Прислуга из русских?» — Уточнять Сергей не стал, попросил Веронику, но получил ответ, что ее нет дома. То же самое повторилось и в последующие дни.
Прямо хоть хватай такси, предъявляй таксисту бумажку с адресом, которая по-прежнему лежала в кармане его брюк невостребованной, и мчись, выясняй, что случилось. Но где взять время? И потом, до открытия выставки осталось совсем немного. А она обещала прийти.
Это хоть как-то успокаивало. Да, без нее все валится из рук. Да, без нее всегда плохое настроение. Но ведь до открытия — всего ничего. И неужели в самом деле он не сможет прожить без Вероники несколько дней? Чем не случай проверить?!
И вот эти несколько дней пролетели. Эпатировать публику, приглашенную на презентацию выставки, каким-нибудь экстравагантным нарядом Кузьмин не стал, хотя мысль такая была. Не надел он и фрак. Обычный темный костюм, голубая рубашка, галстук…
Что говорил хозяин галереи господин Баум, перед тем как перерезали ленточку, Сергей не понял. Но он очень надеялся, что ничего плохого. Вообще, он чувствовал себя так, будто его вытолкали на сцену, да еще в голом виде. Быть в центре внимания Кузьмин не привык. А быть в центре внимания в центре Европы и подавно. Все происходящее с ним как-то не совмещалось с реальностью. При мысли, что все это — из-за него, в голове начинало коротить.
Народу на открытие пришло не очень много. Навскидку человек пятьдесят. Но уж зато публика отборная. Женщины в мехах и бриллиантах, мужчины при золотых запонках и «ролексах».
Но… Вероники среди них не было. Зато была Лера, которую Сергей тоже (слава Богу) не видел все эти дни и даже немного беспокоился: уж не случилось ли чего и с ней. Лера пришла вместе… с господином Рицке. Это Кузьмину понравилось.
«Давай, — мысленно просил он свою бывшую невесту, — давай охмури этого красавчика с крадеными глазами. Пусть он вцепится в тебя, как ты вцепилась в меня. А уж мы с Вероникой как-нибудь договоримся…»
Лера и Гюнтер сами подошли к нему. Господин Рицке жестом подозвал официанта, они взяли по бокалу шампанского, чокнулись. Сергей и Гюнтер обменялись улыбками, комплиментами и уверениями в сердечной привязанности.
— А почему не пришла Вероника? — улучив момент, спросил Кузьмин у господина Рицке.
— Разве вы не охвачены? — то ли искренне, то ли деланно удивленно спросил он. — Она сообща с друзьями.
— Какими друзьями?
Здесь вступила Лера.
— Про шефские загородные концерты ты, конечно, слышал? Она поехала вместе с вашими артистами в качестве переводчика. Сначала отказывалась, но потом вдруг ни с того ни с сего согласилась.
— Что ты ей наговорила? — спросил Сергей, нисколько не смущаясь присутствием Гюнтера. Если он такой «жутко правильный», пусть терпит. Но правильность Гюнтера оказалась жутче жуткого. Поняв, что он третий лишний, господин Рицке тут же под благовидным предлогом отошел в сторонку.
— Я ей ничего не говорила, — мило улыбнулась Лера. — Я с ней вообще не общаюсь. Я общаюсь с Понтером.
«Может, это Ника что-то нашептала Веронике? Больше некому», — решил Сергей и тут же подхватил тему, заявленную Лерой.
— Ты хочешь позлить Веронику, заигрывая с Рицке?
Лера неожиданно рассмеялась, так что вдруг оказалась в центре внимания.
— А если мне надоело бороться за тебя? Если я переключилась на Гюнтера? — игриво спросила она. — Что ты на это скажешь?
— Флаг тебе в руки. За это от меня только «спасибо».
Лера опять рассмеялась. Сергею это очень не понравилось.
— Что ты все хохочешь? — начиная злиться, спросил он.
— Есть причина, — все так же весело ответила она.
— Какая еще причина?! — Кузьмин сдвинул брови.
— Придет время — узнаешь. И тогда мы посмеемся вместе, — последовал загадочный ответ.
Кузьмину хотелось укусить свою бывшую невесту, так он вдруг разозлился на нее. Валерия что-то знала и не собиралась ему говорить. Он в ее глазах выглядел круглым идиотом — отсюда и смех. Как разговорить Леру, Сергей придумать не успел. В зале вдруг появились телевизионщики, сразу внеся сумятицу и нервозность.
Телевизионщики набросились на Кузьмина, поставили его к стенке, где висел портрет Вероники, и стали палить по нему вопросами, на которые приходилось отвечать, не думая, настолько был задан высокий темп.
— Как вы охарактеризуете свое творчество?
— Сентиментальный постреализм.
— Вы предпочитаете голубой цвет. Это что-нибудь значит?
— Это значит, что под руку чаще других попадает туба с голубой краской.
— Кто эта женщина на портрете?
— Если браки заключаются на небесах, то это моя жена.
— Кого вы считаете своим учителем?
— Природу.
— Это ваш первый визит в Германию?
— И надеюсь, не последний.
Вопросы продолжали сыпаться. Кузьмин продолжал отвечать и, как ему казалось, удачно. Но под конец он все же сплоховал. Не то чтобы сморозил глупость… Просто соврал. Так получилось. Персональная выставка, всеобщее внимание… и вдруг вопрос:
— В качестве кого вы прибыли на театральный фестиваль?
И что, отвечать на весь Берлин: в качестве рабочего сцены? И вот этими двумя словами в один момент взять и испортить свой имидж, навредить своим картинам? А что, так и будет — навредит, — он был абсолютно уверен.
В голове у Кузьмина что-то щелкнуло, и он ответил:
— Я прибыл на фестиваль в качестве артиста.
— О, вы еще и артист, господин Кузьмин! Это замечательно. И в какой роли вы заняты?
«В главной!!!» — чуть было не выпалил он, но вовремя осадил себя, сказав, что занят в роли второго плана, но от этого не менее значительной и интересной.
— Я играю Странника.
Знал бы он, чем для него обернется эта ложь, предпочел бы ей непрезентабельную правду. Но тогда Сергею казалось, что он все делает правильно.
Расплата последовала несколько часов спустя, когда Кузьмин вернулся в гостиницу, усталый и недоумевающий: счастлив он или это в нем еще играют остатки шампанского?
Не успел он войти в свой номер, как следом за ним влетел разъяренный Оглоблин.
— Убийца! — бросил он с порога в лицо Сергея, который, схватившись за сердце, опустился на стул.
— Что… что случилось?
— Что случилось! Он еще спрашивает! Ты сорвал наше выступление!!! — крикнул Данила. — Убийца!
Обвинение в убийстве Кузьмин воспринял своеобразно. Ему вдруг представилось, что что-то случилось непоправимое с Вероникой и причина всему — он сам. Сергей вцепился в Оглоблина и чуть не затряс его до смерти, повторяя: что с ней, что?! Оглоблин, с вытаращенными глазами, потратил немало усилий, для того чтобы отцепиться от взбесившегося приятеля. Как оказалось, Сергей ошибся. Ничего такого с Вероникой не случилось.
Придя в себя после продолжительной тряски, Оглоблин, пересыпая речь ненормативными словечками, рассказал, что же произошло на самом деле и почему в том, что произошло, виноват Сергей. Из рассказа выходило, что из-за Сергея действительно срывалось выступление оглоблинцев на фестивале. И это было настоящей катастрофой.
Интервью, которое давал кабельному телевидению Кузьмин, смотрели все оставшиеся в Берлине. Этому поспособствовал господин Рицке, любезно предупредив русских, что будет прямой репортаж с открытия выставки их товарища в выпуске новостей, чем произвел настоящий фурор. То, что он в «живом» эфире, Кузьмин понятия не имел. А если бы имел, просто сбежал бы от телекамеры. Отвечая на вопросы, он свято верил, что все его невольные ляпы будут в конечном счете вырезаны. Но из прямого репортажа слова не выкинешь.
Когда дело дошло до актерского настоящего Сергея, оглоблинцы встретили это откровение с недоумением, а кое-кто и с нервным смехом. А когда выяснилось, что играет Кузьмин Странника, артист, который на самом деле играл этого самого Странника, вдруг вскочил и со словами: «Да пошли вы все!..» — покинул номер Оглоблина. Его искали и нашли только через час до безобразия пьяного и… с вывихнутой ногой.
— Он подумал, что я его с этой роли снял и назначил тебя! — закончил свой рассказ Данила. — Понял, самозванец! Кем я его заменю? Весь резерв болтается неизвестно где. Послезавтра надо играть. Кто сыграет Странника?
— Пусть выйдет на костылях, — простодушно посоветовал Сергей. — Так даже оригинальней будет.
— А на стенку он тоже с костылями полезет? У меня трагедия, а не комедия. Ну зачем ты соврал?! Зачем?! Враль!
— Ну так уж и враль, — обиделся Кузьмин. — Между прочим, по договору, я не только рабочий сцены, но могу привлекаться и как актер, — сказал юн и тут же понял, что совершил очередную трагическую ошибку.
— Отлично, — нехорошо улыбнулся Оглоблин. — Вот я тебя и привлекаю, согласно договору. Экстренный ввод. Будешь играть Странника. Спектакль ты видел и не раз. Текст подучишь… И только попробуй откажись!
Конечно, Кузьмин попробовал. Но Данила доказал ему, что лучше согласиться. В противном случае последуют санкции. И самая неприятная из них — публичное, немедленное опровержение, которое он как режиссер и руководитель театра просто обязан сделать.
— А скандал не нужен ни мне, ни тебе, — поставил точку в споре Оглоблин. — Репетиция завтра в девять утра. Попрошу не опаздывать.
Через пять минут Кузьмину был выдан на руки текст Странника и велено к указанному сроку знать этот текст назубок. Проклиная все на свете, Сергей лег на кровать и уставился в потолок. Все кончено.
Но жизнь, как арестант, идет этапами. Один этап завершился — и тут же потянулся другой.
Утренняя репетиция началась с позора. Кузьмин вышел на сцену, глянул в пустой (пустой!) зал — даже не зал, а зальчик, — где сидели только Оглоблин, старый Странник с костылями, да парочка не понятно откуда взявшихся зрителей и… весь текст, который он учил полночи, вмиг улетучился из его головы.
— Стоп, стоп, стоп! Ну что встал?! — заорал на него Данила. — Тебе же дали реплику! И как ты стоишь! Ты же Странник! За твоими плечами тысячи километров! И эти тысячи давят на твои плечи! Согнись! Что ты держись посох двумя руками! Это тебе не гимнастическая палка! И взгляд! Ты же не баран, из которого сейчас шашлык делать будут! Ты же повидал кое-что на своем веку. Мудрость в глазах должна быть! Понял? Эту сцену — еще раз. Начали!
Эту сцену проигрывали не раз. Ничего у Сергея не получалось. Оглоблин выходил из себя, пытаясь выжать из Кузьмина по капле артиста. Он подходил к нему и так и сяк, но всем было понятно, что толку никакого все равно не будет. Видно, Богу было угодно, чтобы фестиваль прошел без питерского спектакля. Не то чтобы все были уверены в победе, которая так по-глупому ускользала из рук, просто оглоблинцы лишились возможности элементарно выступить, показать, на что они способны. И это все из-за Кузьмина. Но разве он сам не понимал этого? Понимал! Но ничего с собой поделать не мог.
— Ладно, — сдался Оглоблин. — Можешь быть свободен. У нас еще день и ночь впереди. Будем думать.
«А для нее? — спросил себя Сергей. — Не можешь для ребят, так для нее! Если это по-настоящему… Если это не дурь… Ради нее! Попробуй! Представь, что она в зале. Неужели позволишь себе опозориться перед ней?»
— Знаешь, — сказал он Даниле, — давай попробуем еще раз. Самый последний.
Оглоблин махнул рукой:
— Делай что хочешь.
Сцену прошли еще раз. Сергей все время держал в голове Веронику: никого нет, только она. Ей грустно, и он просто хочет развлечь ее, сделать ей приятное. А это так замечательно — делать ей приятное.
Он и сам ощутил, что с ним что-то произошло. Он вдруг превратился в Странника. Изменилась осанка, походка, голос. Изменились даже черты лица — он это тоже почувствовал. Когда сцена окончилась, в зале повисла тишина, которую через добрую минуту нарушил взволнованный Оглоблин.
— Не знаю, что ты там себе наговорил, но это было гениально, — сказал он.
И тут все оглоблинцы, словно опомнившись, захлопали в ладоши, словно дети, радуясь, что любимая игрушка, которую хотели выбросить на помойку, останется при них. Не хлопала только Ника, лишь улыбалась нехорошей такой улыбкой. — Ты сможешь повторить это еще раз? — когда всеобщий восторг сошел на нет и ко всем вернулось рабочее настроение, спросил Оглоблин. — Даже не знаю, — честно признался Кузьмин.
Сцену тут же прогнали еще раз. Сергей сыграл несколько хуже. Но именно такая игра, на сниженных оборотах, Оглоблина устроила больше.
— А то ты своей гениальной игрой намотал на себя наше общее одеяло! — пояснил он.
Сергей ушел с репетиции в самом прекрасном настроении. Казалось, этого хорошего настроения хватит ему надолго, до встречи с Вероникой, которая должна была вернуться в Берлин вместе с импровизированной концертной бригадой завтра, в день спектакля. Но, как оказалось, хорошего настроения хватило едва ли на час.
Кузьмин выскочил из здания театра на площадь, продрался сквозь веселящуюся толпу, обступившую помост, на котором разворачивалось карнавальное действо, поймал такси, назвал по-немецки адрес галереи (времени выучить наизусть этот маленький текст на иностранном языке у него было предостаточно) и помчался отбывать подле своих картин положенные два часа.
За окном машины был Берлин со всеми его соблазнами и достопримечательностями. Сергей прекрасно это понимал. Но Берлин был доступен только его глазам. Он смотрел на город так, будто лежал на диване у себя дома и по телеку показывали то, что сейчас проносилось за окном. Если у Кузьмина не хватало времени на Веронику, то на Берлин времени у него не хватало и подавно. И это было очень прискорбно. Он так и не попал ни в один музей, ни на одну выставку, ни в одно увеселительное заведение, не обследовал ни одного магазина на предмет подарка родителям, не погулял по ночным улицам, не постоял на набережной Шпрее, думая о вечном. Ничего не успел. Только галерея, театр, галерея, театр.
«Ничего, ничего, — утешил себя Сергей. — Этот город еще подарит мне себя…»
Первое, что сделал Кузьмин, приехав в галерею, это зашел к ее владельцу, господину Бауму, справиться, как идут дела. Вчера на несколько его картин нашлись покупатели. Позавчера (еще до открытия выставки!) тоже было продано несколько картин. Так, глядишь, уйдут все пятнадцать (портрет Вероники Сергей все же решил не продавать), и можно ждать от господина Баума новых соблазнительных предложений. Секретарша, услышав имя босса, стала что-то объяснять, помогая себе руками.
— Понятно, — сказал Сергей, хотя ничего не понял. Но, судя по жестам, господин Баум находился в той части своих владений, где ему — Кузьмину — бывать еще не приходилось.
Сергей пошел в указанном направлении, заглянул за одну дверь, за другую и вдруг… Он не поверил своим глазам. Забыв об осторожности, Кузьмин зашел в комнату, представлявшую собой что-то вроде запасника, где на полках по периметру, торцами к стене, стояли картины. Несколько картин стояло прямо на полу и среди них… «Распятие Спасителя»!
Сергей подошел к картине, присел на корточки и внимательно рассмотрел полотно. Сомнений не оставалось никаких: это было то самое «Распятие», которое приносил к нему в «Монплезир» Данила Оглоблин. Тогда он сказал, что никому пока картину показывать не будет, что она повисит пока у него. И вот она здесь, в Германии, в Берлине! Как она могла сюда попасть? Ответ однозначен: только контрабандным путем!!!
Мысль Кузьмина лихорадочно заработала.
«Что же это получается? Картина — Данилы. Картинная галерея — знакомого Гюнтера… Значит, все трое: Оглоблин, Рицке и Баум, — одна шайка-лейка! Значит, я невольно угадал? И этот марш-бросок через три границы — только для того, чтобы вывести из России картину… картины! Стали бы они затевать все это из-за одной!..»
Никем не замеченный, Сергей вышел из запасника и направился в зал, где висели его работы. Здесь он и встретил хозяина галереи господина Баума, немолодого, но молодящегося человека с безупречными (значит, искусственными) зубами. Тот был не один. Увидев русского, галерейщик обрадовался и представил его своим постоянным клиентам, почтенной супружеской паре: она — в причудливой красной шляпке, он — без единого волоска на голове. Разговор шел на плохом английском. Но словарного запаса Кузьмину хватило, чтобы понять, что улыбчивая супружеская пара приобретает две его работы.
Второй день — и половина картин уже продана! Это было похоже на настоящую победу! Вкус ее в момент заглушила горечь от только что открывшейся нелицеприятной истины.
Однако господин Баум поспешил уверить Сергей, что такой результат — еще не сенсация. Бывали художники и поудачливее русского. Но, сказав это, тут же, при свидетелях, предложил Кузьмину заключить еще один контракт, долгосрочный, выразив желание иметь в своей галерее все, что в ближайшие несколько лет выйдет из его мастерской. Сергей не вцепился сразу в это предложение, как голодный в кусок еще не успевшего прожариться мяса, обещал подумать. Сдержанность русского, который, судя по всему, знал себе цену, вызвала у немцев уважение (несколько очков в его пользу).
Но на самом деле эта сдержанность шла не от сознания собственной значимости. Сергея остановила мысль, что контракт ему предлагал не кто-нибудь, а, мягко выражаясь, человек, нечистый на руку.
Господин Баум и его клиенты ушли оформлять сделку, а Кузьмин остался при своих картинах. Посетителей было немного. К нему подходили, брали автограф, задавали вопросы. Если нельзя было перейти на английский, Сергей произносил дежурную фразу по-немецки, которой его научил галерейщик (мы благодарим вас за что-то там такое), а если посетитель немного говорил по-английски, то Кузьмину в пятидесяти случаях удавалось донести до слушателя, кто он, откуда и как дошел до жизни такой.
Сергей с грустью смотрел на свои картины (шестнадцать окон в странный мир), половина которых была уже не его, и пытался решить ставший вдруг главным вопрос: что делать с этой троицей — Оглоблин, Рицке, Баум? Пойти заявить в полицию? И как это будет выглядеть со стороны? Каждый из этих людей принял в его судьбе самое активное участие. Правда, каждый из них преследовал при этом свои корыстные цели. Но в итоге он же только от этого выиграл!
А Вероника? Она точно не простит ему, что он избавился от соперника таким образом. Воспользовался моментом. Очень благородно.
«Нет, — сказал себе Сергей. — Я должен поговорить с ними. И прежде всего с Гюнтером. Он все это организовал — ему и решать».
Узнав, что Кузьмин собирается к господину Рицке, господин Баум любезно предложил русскому свою машину и водителя.
Как оказалось, Гюнтер жил в фешенебельном районе, в собственном двухэтажном доме, спрятавшемся в глубине сада. Камера на воротах, переговорное устройство… — все это показалось лишним. Ворота были открыты настежь — заходи кто хочет, делай что хочешь. Сергей не удивился бы, увидев на ступеньках дома окровавленное тело Гюнтера, но он, здоровый и невредимый, вышел навстречу.
«Все ясно. Баум предупредил. Что-то почуяли».
— Сергей! — обрадовался Гюнтер. — Рад вас иметь.
«Ну это мы еще посмотрим, кто кого будет иметь!»
Господин Рицке провел гостя в библиотеку. Позади остались гостиная, обставленная плетеной мебелью и часть коридора без излишеств.
Когда господин Рицке исчез за дверью в библиотеку, а Сергей еще делал свои последние шаги по коридору, открылась дальняя дверь и прямо на Кузьмина вышла женщина, одетая по-домашнему. В первую секунду Сергей принял ее за Веронику — сердце прыгнуло к горлу. Она никуда не уезжала! Но он тут же понял, что ошибся. Женщина действительно была похожа на Веронику, но выглядела намного старше.
«Все ясно. Это ее мамочка. Приехала на свадьбу любимой дочери».
Поздороваться как следует не довелось, остановиться и подождать, когда маман Вероники поравняется с ним, Сергей не посмел, ограничился лишь кивком.
В библиотеке на столике, «задавленном» высокими полками, до отказа набитыми книгами, уже стоял кофейник, две фарфоровые чашки и все, что требовалось для приятной продолжительной беседы, включая вазу с фруктами. Значит, его действительно ждали.
От кофе Кузьмин не отказался.
— Вы такой весь грозный, Сергей, — сказал господин Рицке, с удовольствием делая первый глоток кофе. Кузьмин тут же проверил, не ломает ли тот комедию по поводу вкуса напитка. Оказалось, что кофе действительно отменный.
— Будешь тут грозным, когда такие дела творятся на белом свете. Короче, мне все известно, господин Рицке.
— Ах, вот как. — Гюнтер поставил чашку, смущенно кашлянул пару раз в кулак. — Вы, наверное, Сергей, считаете меня легким человеком?
— Легкомысленным? Скажете тоже. Я считаю вас преступником, Гюнтер. А за преступлением должно последовать наказание. Вы понимаете, что вас ждет?
— Разумеется. Полный крах. Катастрофа. Конец.
— Ну, так уж и конец, — смягчился Кузьмин. Его тронуло чистосердечное раскаяние господина Рицке. — Я, конечно, не знаю ваших законов, но может быть, вам дадут в пределах десяти лет тюрьмы. Не больше.
— Тюрьмы? — упавшим голосом произнес Гюнтер. — Вы хотите подать в суд? Из-за такой ерунды?
— Ничего себе «ерунда». Скажите еще, что вас заставили.
— Именно. Меня, как говорится, уложили в постель.
— Поверьте, мне очень хочется вам помочь, Гюнтер. — Сергею уже было по-настоящему жалко господина Рицке. — Знаете, у вас есть возможность смягчить свою вину. Сделайте чистосердечное признание. И вам зачтется. Я с этим и пришел.
— Чистосердечное? Самому? Вы с умом нашли! Тогда точно: конец. Между прочим, это вы виноваты в моем подвиге.
— Это каким же образом? — удивился Сергей.
— Вы намекнули, что Лера уже вам никто.
— Минуточку. — Сергей поставил чашку на стол. — А Лера-то здесь при чем?
— Как при чем здесь Лера? — удивился Гюнтер. — А о чем же мы с вами тут говорим? Или… Так она вам ничего не говорила? — на безупречно чистом русском спросил он.
— А что она должна была мне сказать? — удивился Кузьмин.
Гюнтер ничего не ответил, но очки его с внутренней стороны затуманились, так ему стало вдруг жарко.
— Подождите, подождите, — остановил сам себя Сергей, и разговор с господином Рицке мгновенно прокрутился в его памяти от начала до конца, но на этот раз сквозь призму под названием «Лера». — Ах, вот оно что, — рассмеялся он, поняв, в чем дело. — Так вы с ней согрешили!!! Поздравляю.
Вот вам и «жутко правильный» господин Рицке! Правильный, пока есть силы устоять перед соблазном. Против чар Леры устоять он не смог. Отпираться господин Рицке не стал: да, был грех.
— Даже не знаю, как это сделалось. Она зацепила меня мертвецкой хваткой. Что мне делать, Сергей?
«Ай да Лера! — глядя на Гюнтера, думал Кузьмин. — Значит, она не блефовала, когда говорила, что переключилась на него… А что, он довольно импозантен. И денег не мерено… Да Лера отобьет Рицке у Вероники в два счета!.. И что же это получается? Получается, я — свободен! Я — свободен!!! Ура, ура, ура!!!»
Сергей потянулся через стол, заграбастал руку господина Рицке и с чувством пожал ее. Ничего полезного на тему, как ослабить мертвую хватку Леры, при всем желании Кузьмин посоветовать Гюнтеру не мог. По этому вопросу решения просто не было. Он только уверил, что Лера обязательно своего добьется, женит его на себе. Такой у нее жизненный принцип — добиваться своего любыми средствами.
— Боже мой, Боже мой, — застонал Гюнтер. — Значит, это все обрушится на жену.
— На невесту, — уточнил Сергей.
— Откуда невесту? Нет, по-русски это жена.
— Так вы ей муж? — упавшим голосом спросил Кузьмин.
— Ну да, — удивился такой реакции Гюнтер.
— И давно?
— Уже два года как мы подружились и живем здесь, в этом доме. Хорошо живем. Я люблю ее. Я делаю для нее много. Правда, ей здесь скучно. Но это уже в прошлом. Приехала ее дочка. Теперь все весело.
— Дочка?! Приехала?! У Вероники есть дочка? — убитым голосом спросил Кузьмин.
— Дочка?! У Вероники? — удивился господин Рицке. — Она мне ничего не извещала.
— Да как не извещала, если вы только что сказали, что к ней приехала дочка.
— К Веронике?
— Ну да! А к кому еще?!
— Да этой к моей жене приехала дочка! — сдернув очки, обезоружив свои краденые глаза, выпалил господин Рицке. — Что вы меня заблуждаете.
— А я что говорю?! Дочка приехала к Веронике!
— Да нет же! Это Вероника приехала к моей жене! Дочка — к матери! Сергей, у вас очень плохой русский, черт меня подери.
Сергей замолк, переваривая то, что ему наконец-то удалось понять. Та женщине в коридоре — мать Вероники, так? И это она жена господина Рицке? Ну конечно! А Вероника?.. Выходит, Вероника Гюнтеру никто!!! Вот это да!!!
— Я был уверен, что Вероника — ваша невеста, — не зная, то ли ему плакать, то ли смеяться, растерянно проговорил Сергей.
— Какая свежая ошибка. Ее мать — моя жена.
— Ничего не понимаю… — все никак не мог прийти в себя Сергей. Он ежесекундно менял позу в кресле, порывался куда-то бежать, но оставался на месте. — Как так получилось? Откуда это взялось?
— Не знаю, не знаю… — протерев очки платком и нацепив их на нос, сказал Гюнтер.
— А отец Вероники? — спросил Сергей. — Он тоже здесь?
— Это только не мало! — вскинулся Гюнтер. — Он променял их три года назад.
— Понятно, — проговорил Кузьмин. Теперь ему действительно кое-что стало понятно. Все произошло от недостатка информации и от невольного или вольного ее искажения. Откуда Кузьмину (да и остальным) было знать, что за границу уехали не родители Вероники, а только маман; что живет она не в Израиле, не в Америке, не в любой другой стране, а в ФРГ, в Берлине; что Вика отправилась в Германию не потому, что нашла там работу, а к матери; и, самое главное, что мать ее замужем за господином Рицке. Откуда Кузьмину было знать все это?! И нет ничего удивительного в том, что он так легко поверил в слух, что Вероника невеста Гюнтера. И ведь все, все говорило в пользу этой нелепицы: они всегда рядом, она живет в его доме, оба уверяют, что любят друг друга…
«Да, но откуда взялось, что Вероника невеста Гюнтера?! Кто пустил этот слух?! Мне сказал Оглоблин, а он принес эту весть от минчан… Мне эти минчане, черт бы их подрал!..»
— А скажите, Гюнтер, Лера знала, что Вероника ваша… падчерица?
— Еще как знала!
«Теперь понятно, почему она так хохотала на презентации, прямо заливалась. Я был уверен, что дерусь с великаном, а она видела, что я дерусь с ветряной мельницей, и ничего не сказала… Но ладно… Завтра утром приезжает Вероника… Теперь никто и ничто не стоит между нами. Все будет просто отлично. Уж я постараюсь», — самоуверенно подумал он.
— Однако… Сергей… Мой маленький секрет? — напомнил о себе господин Рицке. — Вы не доложите жене? Я ведь шел к ней тридцать лет. Мы познались, когда нам было по пятнадцать. Мой отец сидел у вас в консульстве, а я сидел в обычной школе. Вот там и началось: я, она и отец Вероники… И вот только два года, она сказала «да», Майн год, если она прознает… А с Лерой я развяжусь. А?
— Да маленький секрет — это Бог с ним, — великодушно сказал Кузьмин. — А вот что делать с большим секретом?
— Каким большим секретом? — Очки господина Рицке опять начали запотевать.
— Ну уж нет, — взвился Сергей. — Опять все с начала?! Хватит полутонов! Слушайте, Гюнтер! Я видел в галерее Баума картину «Распятие Спасителя». Эту картину совсем недавно я держал в руках в Петербурге. Как она попала в Берлин?
— Почему вы спрашиваете об этом меня? — удивился господин Рицке.
— Вы хотите сказать, что не имеете никакого отношения к контрабанде, да?
— Контрабанде? Да, с чего вы надумали?
— Картина принадлежит Оглоблину. Насколько мне известно, в обозримое время он с ней расставаться не собирался.
— Насколько мне дано, на картину есть все документы. Данила попросил избавиться. Я послал к Бауму. Какой-то вы странный сегодня, Сергей.
«Вот, черт, — чувствуя, как зарумянились щеки, подумал Кузьмин. — Неужели и здесь попал… Оглоблин привез картину, а мне ничего не сказал. И как ему удалось получить свидетельство? Неужели в Комиссии не поняли, с чем имеют дело? Тогда Оглоблину просто повезло… Но почему же он мне-то ничего не сказал?! А почему, собственно, он должен мне что-то говорить?.. А если Гюнтер водит меня за нос? Зачем? Это же все легко проверить. Нет, он говорит правду: никакой контрабанды. А я — осел!»
— Честное слово, господин Рицке, — виновато промямлил Сергей. — Я стал жертвой обстоятельств. Примите мои извинения.
— Пустяки, — расслабившись в кресле, бросил Гюнтер. — Поднимем прочую тему. Ваши планы на после?
— У меня только один план: Вероника.
— Так все хорошо? Тогда почему вы с ней не летите?
— Куда? — спросил Сергей и потянулся за чашкой.
— Как куда?! В Париж.
— А-а-а… Вот объяснимся — можно и в Париж.
— Так вы еще не объяснились? Тогда я не понимаю вашу неторопливость.
— Но Вероника приезжает только завтра утром, — делая глоток кофе, удивился Кузьмин. — Куда торопиться?
— Нет, не нравитесь вы мне сегодня, Сергей, — покачал головой Гюнтер. — Вероника вернулась давно. А сейчас она в аэропорту. И до вылета меньше часа.
Сергей вскочил и чуть не пролил кофе на себя.
— Как в аэропорту? Почему?
Господин Рицке, русский которого неожиданно испортился от желания уложиться как можно в более короткий отрезок времени, долго втолковывал Кузьмину, как да что.
Как узнал Гюнтер, Вероника приехала накануне открытия выставки и, не заезжая домой, отправилась в гостиницу искать Сергея. Вернулась она только вечером в очень плохом настроении. Что произошло в гостинице, она толком так и не объяснила. Всю ночь не спала, а с утра стала собирать вещи. Ни мать, ни тем более отчим не смогли ее удержать. Лететь она решила в Париж. И собиралась там осесть на какое-то время. Писать не обещала. Может быть, звонить — иногда.
Опять, опять Вероника ускользала от него! Где он будет искать ее в Париже?! Ни адреса, ни телефона! Ищи всю жизнь — не найдешь!
Сергей вырвал у Гюнтера название аэропорта. Машина Баума все еще была в его распоряжении. Но времени почти не оставалось. Водитель на пальцах пытался объяснить, что они все равно не успевают, но Кузьмин не хотел ничего слушать.
— Гони! — прорычал он, и водитель, ни слова не понимающий по-русски, погнал.
Красоты Берлина опять остались где-то в другом мире. Сергею было не до них.
«Подумать только, если бы я не увидел «Распятие», если бы не поехал сразу к Гюнтеру… Успею! Должен успеть!.. Но почему она улетает? Что произошло?» — спрашивал он себя, но эти вопросы надо было задавать самой Веронике, которая, быть может, уже сидела в самолете, отсчитывая последние секунды перед взлетом.
В здание аэропорта Кузьмин влетел, как радиоуправляемый снаряд. Понадеявшись на интуицию, он рванул вправо, налетая на прилетевших, улетающих и провожающих. Каково же было его удивление, когда у окна во всю стену, на диване, рядом с пальмой в кадке он увидел… Веронику. В дорожном скромном костюме она сидела нога на ногу и читала какой-то журнал. Сергей, еще не веря в удачу, сбавил обороты и оставшиеся до нее метры преодолел медленным шагом. Он остановился перед Вероникой, и только тогда она подняла на него глаза, в которых тут же отразились одновременно и удивление, и испуг, и тщательно скрываемая радость.
— Да, это я, — сказал Сергей. — Посмотри, там на обложке не моя фотография!
Глаза Вероники тут же потухли. Она снова уткнулась в журнал, но было видно, что ей не до чтения. Сергей сел рядом, положив локти на колени, виновато опустил голову.
— Извини. Неудачно пошутил… Я думал, не успею.
— Рейс задержали, — будничным тоном пояснила Вероника.
— А меня в спектакль ввели, — не зная, с чего начать, сказал Сергей. — Завтра выступать. Я помру на сцене.
— Не прибедняйся. Мне с утра уже доложили, что ты долго притворялся рабочим сцены, будучи Качаловым.
— Кто доложил?
— Неважно. Как дела в галерее?
— Представляешь, половина картин уже распродана. И Баум хочет заключить со мной новый контракт.
— Я рада за тебя.
— Это ты подала Гюнтеру идею выставить мои картины?
— Какая разница. Главное, теперь ты на коне. Только работай, и у тебя все будет.
— Мне ничего не надо, кроме одного: чтобы ты была у меня. Мы потеряли столько времени… Произошла нелепейшая ошибка…
— Я знаю. — Вероника положила журнал на диван. — Ты думал, что Гюнтер — мой жених, да? Я слышала это случайно в Потсдаме, сразу бросила все и помчалась в Берлин… Я знала, что ты искал меня в Питере. Я была готова поверить, что ты поехал в Германию из-за меня, если бы не твоя невеста. Я знаю, ты хочешь сказать, что никакая она тебе не невеста. Но ты повел себя так, будто не можешь выбрать: я или она. Я готова была ждать… терпеливо, когда ты наконец выберешь. И ты выбрал и довольно быстро — себя! Свои картины, свою карьеру художника, славу, деньги, богему… Вот почему я уехала из Берлина. И вдруг оказалось, что я все не так поняла: ты просто думал, что Гюнтер мой жених! Это многое объяснило. Нужно было срочно открыть тебе глаза. Возвращаюсь и что я узнаю? Гюнтер здесь совершенно ни при чем. А я себе все нафантазировала. И на самом деле нас ничего не связывает. Только дом на Фонтанке. И больше нам вспомнить нечего.
— Неправда. А «Солнечное!? Разве ты не вспоминала? Ты сразу узнала меня, хотя прошло несколько лет. Значит, все это время ты держала меня в памяти. Думала.
— Ну, думала. Даже больше, чем ты можешь представить. Я ведь тогда попыталась найти тебя. Вернулась в «Солнечное», но слишком поздно. Тебя уже не было.
— Найти! Так вот он я! — обрадовался Сергей, но тут же радость схлынула. Таким голосом такие признания делают тогда, когда все уже позади. — Я не понимаю, что происходит? Ты улетаешь, не попрощавшись… Я тебя обидел? Чем?
— Чем ты меня мог обидеть? Ты мне ничего не обещал, да и я тебе тоже. И вообще, мы не знакомы.
— Что произошло в гостинице? Почему ты не поднялась ко мне? Кого-то встретила? Что тебе наговорили? Кто?
— Кто? А если Вероника…
— Ника!.. Что она тебе сказала? Не надо, не говори. Разве ты не знаешь, она любит жестокие розыгрыши. Что бы она тебе ни сказала… это все ложь, — убежденно начал Сергей. И это было почти правдой. Разве он занимался с Никой любовью? Ну нет. Он спасал ей жизнь! Она же так и заявила, скользнув в его постель: если оттолкнешь — покончу с собой. Да ему медаль за этот подвиг полагается, как за спасение утопающих!
— Ты не умеешь врать, Кузьмин, — грустно заметила Вероника… — Ты назвал Веронику Никой. А так она просит себя называть всех своих любовников. Вот так.
— Хорошо, было, — скрипнув зубами, признался Сергей. — В Минске. Но там у меня просто не осталось выбора. А в Варшаве остался. И я выбрал тебя… Ну, Вероника! Ты же сама говорила: разве в этом дело!
— Мало ли, что я говорила. Но чувствую-то я совсем другое. И ты опять все врешь! И в Варшаве у вас тоже было. И здесь продолжалось.
— Но это все неправда! — выкрикнул Сергей. На них тут же оглянулись.
— Вероника моя хорошая подруга, у нас нет секретов друг от друга. И верю я ей, а не тебе.
— Нет секретов?! Хорошая подруга?! — встрепенулся Кузьмин. — А твоя хорошая подруга знала, что ты летишь к матери, что мама твоя замужем за Гюнтером Рицке?
— Знала. Ты хочешь сказать, что эту шуточку, будто Гюнтер мой жених, запустила она? Да, она. Думаешь, это тебя оправдывает? Нет, не оправдывает. И в одной постели вы оказались еще до того… И ничто тебя не остановило. Даже твоя невеста.
— Да она давно мне не невеста! Господи, о чем мы говорим! Было, не было… О главном надо, о главном! Я люблю тебя.
В это время над залом аэропорта прозвучали мелодичные позывные, и приятный женский голос вкрадчиво произнес что-то по-немецки, английски и французски. Вероника высвободила руку, поправила ремешок сумочки на плече.
— Это мой рейс, — сказала она. — До конца посадки пять минут. Прощай.
Она поднялась. Но он вскочил раньше, перегородил ей дорогу.
— Неужели ты уйдешь? Вот так — навсегда.
— Уйду. Вот так — навсегда. Пропусти.
Сергей смотрел в ее глаза и читал в них совсем другое: удержи меня! Слышишь, удержи! Не понимая, что делает, он обнял Веронику и прижал к груди, крепко-крепко, так, что даже ему самому стало трудно дышать.
— Что ты делаешь! — попыталась вырваться она, но он осторожно, но властно склонил ее голову на свое плечо. — Мой самолет!
— Пусть улетает без тебя, — прошептал Сергей, касаясь лицом ее волос, от которых шел такой аромат, что не хотелось больше ничего, только стоять и дышать, дышать, дышать.
— Я сейчас закричу! — сделала Вероника еще одну попытку вырваться.
— Кричи! — разрешил он. — Я закричу вместе с тобой. Я буду кричать, что люблю тебя. Люблю по-настоящему. Кричать так, что услышат на всех континентах. Кричи!
— Отпусти, — еще раз попросила Вероника, но попыток высвободиться уже не делала. И голос… Это был уже другой голос, томный, обволакивающий.
Они стояли так, не произнося больше ни слова, до тех пор, пока со взлетной полосы не послышался приглушенный гул двигателей, поднимающих в небо самолет по маршруту Берлин — Париж.
Сергей ослабил объятия, но Вероника не воспользовалась возможностью обрести свободу. Голова ее все так же была на его плече.
— Мои чемоданы, — еле слышно проговорила она.
— Какие чемоданы?
— Они улетели в Париж без меня.
— Ничего страшного, — жадно вдыхая запах ее волос, ответил он. — Через пару дней мы отправимся за ними вместе.
Держась за руки, они пошли к выходу. На диване остался забытый журнал, с обложки которого на фоне своих картин улыбался… Сергей Кузьмин.