Принц Каспар Кандинский прибыл в отель «Савой» в корзинке. Я это знаю потому, что сам его туда внес. Я в то утро вносил весь багаж графини, и, скажу вам, вещей была уйма.

Но я был посыльным, и такая уж была моя работа: таскать багаж, открывать двери, желать постояльцам доброго утра и выполнять все их поручения, от чистки обуви до разноски телеграмм. При этом полагалось приветливо улыбаться, но помнить, что улыбка должна быть больше почтительной, чем дружеской. А еще надо было помнить все их имена и титулы, а это дело нелегкое, потому что в отель все время приезжали новые люди. И самое главное — посыльному (а он, между прочим, самый что ни на есть последний человек в отеле) нужно исполнять все, что постояльцы ни пожелают, и исполнять мгновенно. Я, можно сказать, был на побегушках у всех и каждого. Бывало, только и слышишь: «поживей, Джонни», «пулей, парень», «ну-ка, мигом», «ноги в руки и бегом». Щелкнет кто-нибудь пальцами — и я уже несусь со всех ног, особенно если поблизости миссис Блейз, старшая горничная.

Мы всегда слышали ее приближение, потому что она на ходу громыхала, как скелет костями, огромной связкой ключей на поясе. Когда она злилась, а злилась она часто, голос у нее делался громкий, как тромбон. Миссис Блейз любила, чтобы ее называли «мадам», но в коридоре на верхнем этаже отеля, где жила обслуга — посыльные, горничные, кухонный народ, — мы все называли ее Скелетиной, потому что она не только гремела как скелет, но еще и лицом на него походила. Мы изо всех сил старались не попадаться ей на глаза.

Для нее любой, самый мелкий беспорядок был страшным преступлением, будь то сгорбленные плечи, растрепанные волосы или грязные ногти. Самым ужасным преступлением считалось зевать на работе. Как раз на этом меня Скелетина и поймала в то утро, перед самым появлением графини. Она подошла ко мне в холле, злобно шипя на ходу:

— Я видела, как ты зеваешь, бездельник. И шапку опять набок сдвинул. Знаешь, что я этого терпеть не могу. Поправь сейчас же. А еще раз зевнешь — я с тебя шкуру спущу.

Поправляя шапку, я увидел, как швейцар, мистер Фредди, распахивает дверь перед графиней. Мистер Фредди щелкнул мне пальцами — и так вот получилось, что спустя несколько мгновений я уже шагал через холл отеля рядом с графиней, неся в корзинке ее кота, а он голосил так громко, что все вокруг провожали нас глазами. Голосил он не как другие коты — это были скорее горестные завывания, почти по-человечески скорбные и мелодичные. Графиня, вместе со мной, величаво приблизилась к портье и объявила с сильным иностранным акцентом — русским, как я позже узнал:

— Я графиня Кандинская. У вас заказан номер люкс для Каспара и для меня. Окно моей комнаты должно выходить на реку, и мне нужен рояль. Я телеграфировала вам мои требования.

Графиня говорила как человек, привыкший к тому, чтобы его слушали и ему повиновались. Много таких людей проходило через двери «Савоя» — богатые, знаменитые, скандально известные, деловые тузы, лорды и леди, даже премьер-министры и президенты. По правде сказать, мне не по душе были их высокомерие и заносчивость. Но я быстро сообразил, что если хорошо скрывать свои чувства под улыбкой и умно себя вести, то от некоторых можно дождаться очень неплохих чаевых — особенно от американцев. «Знай себе улыбайся и помахивай хвостиком», как сказал мне мистер Фредди. Он прослужил швейцаром в «Савое» без малого двадцать лет и знал, что говорит. Это был хороший совет. Как бы ни обходились со мной гости, я приучился в ответ улыбаться и держаться приветливым щенком.

В тот первый раз, что я повстречался с графиней Кандинской, я подумал, что это просто еще одна богатая аристократка. Но было в ней что-то такое, что с самого начала вызвало у меня восхищение. Она не просто прошла к лифту, а величественно прошествовала, шелестя юбками, и страусовые перья на шляпе стелились за ней, как флаги по ветру.

Надо сказать, все — не исключая, к моему удовольствию, и Скелетины, — приседали или кланялись, когда она проходила мимо, и все это время я без зазрения совести купался в лучах ее славы, блеска и элегантности.

Я вдруг почувствовал себя в самом центре событий и очень значительной персоной. У меня, посыльного, которого четырнадцать лет назад младенцем подкинули на крыльцо приюта в Ислингтоне, не так-то много было возможностей ощущать свою значительность. Так что к тому времени, когда мы все — графиня, я и кот, продолжающий голосить в своей корзинке, — вошли в лифт, я чувствовал, что мне сам черт не брат. Наверно, это было заметно.

— Чему ты так улыбаешься? — нахмурившись, спросила графиня, и ее страусовые перья качнулись.

Не мог же я сказать ей правду — пришлось быстро придумывать ответ.

— Это из-за вашей кошки, графиня, — нашелся я. — Она так смешно кричит.

— Не она, а он. И он не мой кот, — сказала графиня. — Каспар ничей кот. Он кошачий принц. Он принц Каспар Кандинский, а принцы никому не принадлежат, даже графине. — И она улыбнулась мне. — Ты знаешь, мне нравится, как ты улыбаешься. Англичане улыбаются гораздо реже, чем следовало бы. Они не смеются, они не плачут. Мы, русские, когда хотим смеяться — смеемся. Когда хотим плакать — плачем. Принц Каспар — русский кот. Ему сейчас очень плохо — вот он и плачет. По-моему, это естественно.

— А отчего это ему так плохо? — сам того не ожидая, спросил я.

— Потому что он сердится на меня. Он хотел остаться дома, в Москве. Не любит он путешествовать. Я ему говорю: «Как же нам не путешествовать, если я должна петь в лондонской опере?» А он и слышать не хочет. В дороге всегда раздражается и поднимает большой шум. Как только я его выпущу из корзинки, он будет счастлив и доволен. Вот увидишь.

И правда — стоило Каспару выбраться из корзинки в гостиной графини, как он сразу замолчал. Он попробовал лапой ковер, ловко выпрыгнул на него и принялся обследовать комнату. Тут-то я и понял, почему графиня назвала его кошачьим принцем. Он был черный от усов до кончика хвоста — черный как смоль, гладкий, блестящий и очень красивый. И сам знал, что красивый. А двигался он так, будто был из шелка, высоко держа голову и резко взмахивая хвостом.

Я пошел было за остальным багажом, но графиня окликнула меня так, как обычно делали постояльцы, когда собирались дать мне на чай. При ее графском титуле, страусовых перьях и всем этом роскошном багаже я уже надеялся на очень щедрые чаевые. Как оказалось, у нее вовсе не было намерения давать мне на чай.

— Как тебя зовут? Я желаю знать твое имя, — сказала она, широким жестом снимая с головы свою шляпу.

— Джонни Трот, графиня, — ответил я.

Она рассмеялась, но я был не против — я видел, что она вовсе не хочет меня обидеть.

— У тебя очень смешная фамилия, — сказала она. — Но как знать — может быть, для тебя «Кандинская» тоже звучит смешно.

Каспар тем временем вспрыгнул на диван, почти сразу же соскочил на пол и стал точить когти — сперва о портьеру, потом о кресло. Вслед за этим он обошел всю комнату: позади письменного стола, под роялем, по подоконнику — ни дать ни взять принц, который осматривает свои новый дворец и вступает во владение им. После он устроился на кресле перед камином, откуда сначала рассматривал нас обоих, медленно моргая, а затем принялся вылизываться, благосклонно мурлыча. Видно было — принц одобрил свой дворец.

— Очень симпатичный кот, — сказал я.

— Симпатичный? Симпатичный? Каспар вовсе не симпатичный, Джонни Трот. — Графиня была явно недовольна тем, как я отозвался о ее коте. — Он прекрасный! Самый прекрасный кот во всей России, во всей Англии, на всем белом свете! Нет другого такого кота, как принц Каспар. Он не симпатичный — он великолепный. Ты согласен со мной, Джонни Трот?

Я поспешно кивнул. Мог ли я спорить?

— Хочешь его погладить? — спросила она.

Я присел на корточки перед креслом и, осторожно протянув руку, погладил одним пальцем урчащую грудку — только секунду-другую. Я чувствовал, что сейчас это все, что он мне дозволит.

— Я думаю, ты ему, пожалуй, понравился, — сказала графиня. — Для принца Каспара если ты не друг, значит, ты враг. Он тебя не оцарапал — так что, мне кажется, ты теперь его друг.

Поднявшись, я заметил, что она пристально разглядывает меня.

— Скажи правду, ты хороший мальчик, Джонни Трот? Тебе можно доверять?

— Думаю, да, графиня, — ответил я.

— Нет, этого мне недостаточно. Я должна знать точно.

— Да, — сказал я ей.

— Тогда у меня есть к тебе очень важное дело. Каждый день, пока я здесь, в Лондоне, ты будешь смотреть за принцем Каспаром. Завтра утром я начинаю репетировать в опере. В «Ковент-Гардене». В «Волшебной флейте» Моцарта. Я — Царица Ночи. Ты знаешь эту оперу?

Я помотал головой.

— Когда-нибудь ты ее услышишь. Быть может, я как-нибудь спою для тебя под фортепьяно, когда буду упражняться. Я каждое утро после завтрака должна упражняться. Принц Каспар всегда бывает доволен, когда я пою. Дома, в Москве, он любит лежать на рояле и слушать меня, и тогда он машет хвостом — вот так, как сейчас. Посмотри на него. Так я узнаю, что он доволен. Но пока я на репетиции, я должна быть уверена, что ты здесь о нем заботишься и что ему хорошо. Сможешь это для меня делать? Кормить его? Разговаривать с ним? Водить его на прогулку — раз утром и раз вечером? Он это очень любит. Ты не забудешь?

Графиня Кандинская была не из тех, кому легко отказать. Да и сказать по правде, я был польщен ее просьбой. Только пока еще не придумал, как бы втиснуть все эти дела между моими прочими обязанностями в отеле. Правда, подумал я и о том, не получу ли от нее хорошие чаевые, но уж про это, конечно, не посмел сказать ни слова.

Графиня улыбнулась и протянула мне руку в перчатке. Я растерялся. Ни разу я не пожимал руку никому из постояльцев. Посыльные и постояльцы вообще никогда не жмут друг другу руки. Но я видел, что она ждет этого от меня, и пожал ее руку. Рука была маленькая, а перчатка очень мягкая.

— Ты, я и принц Каспар станем большими друзьями. Я это знаю. А теперь можешь идти.

И я повернулся, чтобы уйти.

— Джонни Трот, — сказала она и опять засмеялась. — Извини, но уж очень у тебя смешная фамилия. Пожалуй, я таких смешных никогда не слышала. Я убедилась, Джонни Трот, что ты хороший мальчик. Знаешь, почему я так думаю? Ты ни разу не спросил про деньги. Я буду три месяца платить тебе по пять шиллингов в неделю — я здесь буду три месяца петь в опере. А, вот ты и улыбнулся опять. Мне нравится, как ты улыбаешься. Я думаю, если бы у тебя был хвост, ты бы размахивал им, как принц Каспар.

Когда я чуть позже принес наверх ее чемоданы и поставил в прихожей, я услышал, как она в гостиной играет на рояле и поет, и краем глаза увидел Каспара, который разлегся прямо перед ней, внимательно глядя на нее и в полном довольстве помахивая хвостом. Выйдя из номера, я еще немного постоял за дверью и послушал. Уже тогда, стоя в коридоре, я знал, что никогда не забуду этого дня. Но ни в ту минуту, ни потом, в самых несбыточных мечтах я и представить себе не мог, как приезд графини и появление Каспара навсегда переменят мою жизнь.

У меня никогда не было матери — да и отца тоже, если уж на то пошло; не было ни сестер, ни братьев — по крайней мере, я о них ничего не слыхал. Не то чтобы я очень горевал. Известное дело: чего не имел, о том не тоскуешь. Но думать — думаешь. Когда я мальчишкой жил в ислингтонском приюте, то, бывало, часто пытался представить себе, кто моя мать, как она выглядит, как одевается, как говорит. Почему-то отец меня мало занимал.

Помню, было мне лет девять, когда, возвращаясь из школы по Толлингтон-роуд, я увидел красивую даму в экипаже. Случилось так, что экипаж остановился прямо около меня. Дама была во всем черном, и я видел, что глаза у нее заплаканы. Не знаю почему, но я улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. В ту минуту я был уверен, что она — моя мать. Тут экипаж тронулся снова, и она исчезла. Потом я несколько месяцев мечтал о ней. Но воспоминания об этой минуте со временем потускнели, а с ними — и моя мечта. Были у меня, конечно, и другие придуманные матери. Я вовсе не считал, что они непременно должны быть разодетыми или богатыми, но и представлять, что моя мать на карачках скребет чужие полы, у нее обветренные руки и красный от холода нос, тоже, понятно, не хотелось. Моя мать должна была прежде всего быть красивой. Она не могла быть ни слишком старой, ни слишком молодой. У нее не должно было быть других детей — я желал непременно оказаться ее единственным ребенком. И конечно, она должна была быть светловолосой, потому что у меня волосы светлые.

Я думаю, вполне понятно, почему через несколько дней я совершенно уверился, что графиня Кандинская по всем статьям годится мне в матери. Она была светловолоса, потрясающе красива и элегантна, возраста самого подходящего, и, насколько я знал, детей у нее не было. Ну а если она приходилась мне матерью, то выходило, что сам я был русским графом или принцем, кем именно — неважно. Чем больше я об этом думал, тем больше мне такая мысль нравилась и тем больше я мечтал об этом. Бывало, я подолгу лежал без сна в своей каморке на верхнем этаже для прислуги, где протекала крыша, а в водосточных трубах булькало и стонало, и мечтал, понимая, конечно, что все это сущая чепуха, но веря в нее — настолько, чтобы все равно получать удовольствие. Как я сейчас вспоминаю, именно эта дурацкая фантазия — помимо обязанности ухаживать за котом — заставляла меня так нетерпеливо ждать каждого посещения комнат графини, пока она была на репетициях. Я отправлялся туда при каждом возможном случае, всякий раз, как мое отсутствие в холле могло остаться незамеченным. Я то и дело поднимался и спускался в лифте с багажом и, когда только удавалось, ускользал на минутку-другую проведать Каспара. Мистер Фредди, конечно, заметил — он всегда и все замечал.

— Какие такие дела у тебя, парень? — как-то спросил он меня, когда я спустился вниз.

— Никаких дел, — ответил я, пожимая плечами.

— Ну, смотри, — сказал он, — а то в один прекрасный день из-за этих «никаких дел» наживешь себе кучу неприятностей со Скелетиной. Так что поостерегись.

Я знал, что мистер Фредди на меня не донесет — не такой он человек.

Обычно я заставал Каспара в спальне, где он сидел на подоконнике и провожал глазами баржи, проплывающие по реке, а иногда он спал, свернувшись клубком в своем кресле в гостиной. И в том и в другом случае он едва удостаивал меня взглядом, пока еда не оказывалась в миске, а сам он не решал, что, пожалуй, готов откушать. В те первые дни я чувствовал, что он относится ко мне почти так же, как большинство гостей, приезжающих в «Савой»: с этаким холодным пренебрежением. Я хотел с ним подружиться, но он держался отчужденно. Мне бы хотелось еще раз погладить его, но я не осмеливался: он глядел на меня так, что становилось ясно — он этого не желает. Однако я решался разговаривать с ним — быть может, потому, что он не мог мне ответить. Я присаживался на корточки возле кресла, где он лежал, умываясь после еды, и рассказывал ему, что зовут меня вовсе не Джонни Трот, а граф Николай Кандинский, — я знал, что русского царя зовут Николаем, и считал, что такое имя мне вполне годится. Я говорил Каспару, что на самом деле я пропавший сын графини, что она приехала в Лондон искать меня и что поэтому ко мне следует относиться более уважительно, даже если он и принц: ведь между принцем и графом разница невелика.

Он некоторое время слушал эти выдумки, но быстро уставал от них, начинал громко урчать, закрывал глаза и засыпал. И вдруг, всего через несколько дней, он, к моему удивлению, вспрыгнул после еды ко мне на колени. Я решил, что наконец он начинает видеть во мне ровню, что он, должно быть, все-таки поверил моей истории и что теперь мы станем друзьями. И я погладил его.

Видно, я поторопился. Каспар вонзил когти мне в колено, просто чтобы напомнить, кто тут принц, потом спрыгнул на пол, пошел к окну и уселся на подоконнике, подчеркнуто не обращая на меня внимания, удовлетворенно помахивая хвостом и провожая глазами баржи на реке. Я подошел и встал рядом, пытаясь помириться с ним.

— А я-то тебя так люблю! — сказал я ему. Сказал в насмешку, но тут же понял, что так оно и есть.

Существо он был неблагодарное и высокомерное, и любить его было совершенно не за что. Но, несмотря на все это, я любил его и хотел, чтобы он тоже меня полюбил. Хотя, честно сказать, в определенные моменты аристократическая отчужденность Каспара доставляла мне большое удовольствие. Дважды в день, во время перерывов в работе, я выводил его на прогулку. Мы ходили в парк у реки, но, чтобы попасть в парк, мне надо было провести Каспара на поводке через весь холл, от лифта до дверей. Могу поклясться — Каспар прекрасно понимал, что все на него смотрят и все им восхищаются. Он умел держать фасон, ступал с гордостью и достоинством, как и подобает кошачьему принцу, и величаво помахивал хвостом. Как я им в эти минуты гордился! Мистер Фредди всякий раз приподнимал цилиндр, когда мы проходили мимо. Я знаю, это был отчасти насмешливый жест, но чувствовалось в нем и кое-что другое. Мистер Фредди всегда ценил настоящий класс, а уж этого у Каспара не отнимешь. На сей счет ни у кого не оставалось сомнений. Даже у собак в парке. Довольно было одного ледяного взгляда Каспара, чтобы любая возникшая было у них мысль хорошенько погонять этого кота увядала на корню. Поджав хвосты, они лаяли на нас, но только с безопасного расстояния. Каспар ясно давал понять, что попросту презирает их, и более не обращал на них никакого внимания.

Именно в парке на скамье весенним днем, месяца через полтора, я получил от Каспара первый знак настоящей привязанности. Он сидел на парковой скамейке рядом со мной, нежась на солнышке, и я, сам того не замечая, стал гладить его по голове. Он поднял на меня глаза, чтобы показать, что он не против, а потом улыбнулся, я уверяю вас — улыбнулся. Я почувствовал, как его голова ткнулась мне в ладонь и урчание отдается во всем его теле. Хвост подрагивал от удовольствия. Знаю, это звучит глупо, но в ту минуту я был так счастлив, что чуть не заурчал сам. Я посмотрел ему в глаза и впервые почувствовал, что нравлюсь ему, что он наконец увидел во мне друга. Я счел это большой честью.

На следующее утро я встретил в холле графиню. Она очень спешила.

— Ах, Джонни Трот, — сказала она, когда я открыл перед ней дверь. — Я опаздываю на репетицию. Всю жизнь я опаздываю. Пройди часть пути со мной. Мне нужно сказать тебе что-то важное.

Моросил дождь, и я держал над ней раскрытый зонт, пока мы переходили Стрэнд и шли через рынок «Ковент-Гарден», мимо шарманки, ручку которой крутила обезьянка, мимо слепого солдата, игравшего на аккордеоне у фруктовых рядов. Она остановилась потрепать по холке лошадь угольщика, которая стояла в оглоблях телеги, свесив голову, промокшая и несчастная. Графиня сурово отчитала угольщика, когда тот появился из дверей паба, решительно объявив ему, что в такую погоду лошадь нужно накрывать попоной и что у них в России все знают, как правильно обращаться с лошадьми. Он и слова не посмел сказать — так был ошеломлен и пристыжен. Мы пошли дальше.

— Я тебе так благодарна, Джонни Трот. Принц Каспар очень счастлив, ему хорошо в Лондоне. А когда Каспар счастлив — и я счастлива. Я лучше пою, если знаю, что Каспар счастлив. Это правда. А знаешь, как я узнала, что он счастлив? Он мне улыбнулся сегодня утром. А он не часто это делает. Поэтому я знаю — ты очень хорошо заботишься о нем.

Я было хотел рассказать ей, как накануне Каспар улыбнулся мне, но ее речь лилась потоком, и я не осмелился перебивать.

— Благодаря тебе, Джонни Трот, мы оба очень счастливы, и я хочу пригласить тебя на «Волшебную флейту», на оперу в «Ковент-Гарден». Завтра вечером. Будет премьера. Ты придешь?

Я был так ошеломлен, что даже не догадался поблагодарить ее.

— Меня? — спросил я.

— Почему бы нет? У тебя будет лучшее место. В бельэтаже. Ведь ты гость Царицы Ночи.

— Я очень хотел бы, графиня, правда, — сказал я ей. — Но я не могу. Я работаю. Заканчиваю только в десять часов.

— Не беспокойся, я все уже уладила с управляющим, — сказала она, небрежно махнув рукой. — Я сказала ему, что ты завтра не работаешь, что у тебя весь день — выходной.

— Но ведь для оперы надо по-особому одеваться, графиня, — сказал я. — Видел я всех этих нарядных леди и джентльменов. У меня нет подходящей одежды.

— И это я устрою, Джонни Трот. Вот увидишь. Я все устрою.

И она все устроила. Она взяла для меня напрокат костюм — первый в моей жизни настоящий костюм. Я сам себе поверить не мог, когда на другой день стоял перед ней в ее гостиной, весь отмытый и причесанный, а она оправляла на мне галстук и воротничок. Я помню, как снизу вверх смотрел ей в лицо и больше всего на свете хотел назвать ее мамой, крепко обнять и никогда не отпускать.

Она нахмурилась.

— Почему ты так смотришь на меня, Джонни Трот? — спросила она. — По-моему, у тебя слезы на глазах. Мне это нравится. Ты мальчик с благородными чувствами, и это значит — ты будешь мужчиной с большим сердцем. У Моцарта было большое сердце, и он был величайшим из людей. Быть может, немного сумасшедшим, но я думаю, что великие люди все немного сумасшедшие. Я люблю этого человека. Я кое-что скажу тебе, Джонни Трот. У меня нет ни сына, ни мужа. Только принц Каспар и музыка. Но если бы у меня был муж, это был бы Моцарт; и еще я скажу: если у меня будет сын, я хочу, чтобы он был похож на тебя. Правда. А теперь, Джонни Трот, ты подашь мне руку и поведешь меня в «Ковент-Гарден». Гордись, Джонни Трот. Иди как Каспар. Ступай величаво, как будто ты принц, как будто ты мой сын.

На этот раз, когда мистер Фредди увидел меня и приподнял цилиндр, в этом не было ни капли насмешки, одно только безграничное изумление. И все, кто находился в холле «Савоя», в изумленном молчании провожали нас глазами. Я почувствовал, точно во мне десять футов росту, и продолжал так себя чувствовать все время, что мы шли через рынок «Ковент-Гарден» к Королевскому оперному театру.

Хотелось бы мне сказать, что я помню каждое мгновение и каждую ноту той оперы, но это не так. Весь вечер я провел в восторженном тумане. Зато я очень ясно помню первое появление на сцене графини Кандинской в образе Царицы Ночи, помню бурные аплодисменты после каждой спетой ею арии, помню, как зал аплодировал ей стоя, когда она вышла на финальный поклон. Сказать по правде, я так гордился ею, так был ошеломлен, что сунул пальцы в рот и изо всех сил пронзительно свистнул, не обращая внимания на неодобрительные взгляды, направленные на меня со всех сторон. Я хорошо понимал, что так делать не полагается, но мне было все равно. Я свистел снова и снова. Я стоял и хлопал, пока не заболели ладони и пока занавес не опустился в последний раз.

Когда мы поздним вечером вместе возвращались в отель, я был так нагружен поднесенными ей цветами, что почти не видел дороги перед собой. Каспар дожидался нас в номере и тут же принялся голосить, кружа у нас под ногами, пока я не налил ему молока. Графиня, не сняв шляпы, направилась к роялю и начала негромко играть.

— Я играю это каждый вечер после спектакля, перед сном. Это «Колыбельная» Моцарта. Красивая — правда? Принцу Каспару она очень нравится.

И словно в подтверждение ее слов, Каспар вспрыгнул на рояль — послушать.

— Джонни Трот, — продолжала она, не переставая играть, — как по-твоему, им понравилось, как я сегодня пела? Ты мне должен сказать правду.

— Конечно, — ответил я. — Разве вы их не слышали?

— А тебе, Джонни Трот, тебе понравилось, как я пела?

— Я никогда не слышал ничего прекраснее, — сказал я, и это была чистая правда.

Она перестала играть и поманила меня к роялю. Протянула руку и откинула волосы у меня со лба.

— Ступай, Джонни Трот. Уже очень поздно.

На другой день мистер Фредди и все остальные с нашего этажа для прислуги дразнили меня немилосердно. «И кто у нас тут такой модный-благородный?» — окликали они меня. Мне это было нипочем, пусть себе говорят что угодно. Я был на седьмом небе. В то утро во время прогулки в парке я подробно рассказал Каспару, как провел вечер в опере, как сердечно публика принимала графиню, как теперь о ней заговорит весь Лондон и как сам он должен гордиться ею. Когда поблизости никого не было, я даже стал насвистывать ему отрывок мелодии, который запомнил, но как раз это, по-моему, на него никакого впечатления не произвело.

Когда полчаса спустя мы вошли в парадную дверь отеля, я ожидал новых шуточек и подковырок. Я был даже не против. Но, проходя через холл, я заметил, что все ведут себя очень странно — не смотрят в глаза и явно не желают говорить со мной. Сперва я подумал, что в чем-то провинился. Тут подошел мистер Фредди и тихо отвел меня в сторону. Я подумал, что он собирается дать мне какой-то совет, как часто бывало, когда я допускал какую-нибудь промашку.

— Лучше уж сразу тебе все сказать, Джонни, — начал он. — С графиней случилась беда. Ее насмерть сбили на улице около часа назад. Омнибус. Говорят, она прямо-таки шагнула под колеса. Должно быть, не заметила, как он приближался. Мы ее все любили, а уж ты больше всех. Она для тебя почти как мать была — верно? Мне очень жаль, Джонни. Она была замечательная леди, превосходная леди и очень добрая.

В ту ночь я плакал, пока не уснул. Мистер Фредди сказал правду. Графиня была мне как мать — не то чтобы я знал, что такое настоящая мать, но именно такую мать, как она, я всегда надеялся найти. Я нашел ее, и вот ее больше нет. А еще — я потерял первого своего настоящего друга, первого в моей жизни человека, который сказал мне, что я ему нравлюсь. Не могу вам передать, как я всегда был ей благодарен за это. Во всю свою жизнь я не знал другого человека, чей свет сиял бы так ярко, так ослепительно и угас бы так рано. Ее смерть ошеломила всех. На многие дни отель погрузился в глубокую печаль.

Мне стыдно признаваться в этом, но поначалу я был слишком занят своим собственным горем, чтобы замечать Каспара или особенно задумываться о нем и о том, что будет с ним после смерти графини. Понадобилось вмешаться мистеру Фредди, чтобы вытолкнуть меня из этой жалости к себе.

— Смотрю я на тебя, Джонни, — сказал он мне как-то вечером, — бродишь ты тут целый день как потерянный. Ты уж держись, парень. Ее этим не вернешь. И думаю, сама она не того бы от тебя хотела. А хотела бы она, чтобы ты продолжал заботиться об этом ее коте, как только можешь и пока можешь. Если тебе плохо, так подумай, каково коту. Так что ступай туда, Джонни, и заботься о нем. Мне говорили, комнаты графини забронированы и оплачены еще по крайней мере на месяц. Я считаю, твое дело — присматривать за Каспаром, пока кто-нибудь из ее родни не приедет и не заберет его.

Так я и сделал, и тут-то заметил, каким грустным стал Каспар. И заметил кое-что еще. Всякий раз, как я приходил к Каспару, графиня как будто тоже была там. Иногда мне казалось, что я даже чувствую запах ее духов. Временами я отчетливо слышал, как она напевает. Не раз поздним вечером мне мерещилось, будто на рояле играют ту самую колыбельную. Много раз мне казалось, что я мельком вижу ее в зеркале, но, когда я оборачивался, ее там не было.

А секунду назад точно была.

Я был в этом уверен. Меня это не то что пугало, но беспокоило.

Было не по себе всякий раз, как я входил в ее комнаты.

Я видел, что Каспар тоже чувствует ее присутствие. Он был сам на себя не похож. Стал нервным, беспокойным, тревожным. Он больше не мурлыкал. Перестал умываться и, насколько я мог заметить, почти не спал. Часами он искал графиню в комнатах, жалобно мяукая. Не желал есть, не желал пить. Он явно тосковал по ней. Я решил, что, если чаще выводить его на прогулку в парк, это ему поможет. Там он хотя бы пил воду из луж.

Я пытался, как мог, его утешить. Я снова и снова повторял ему, что все будет хорошо. Раз, сидя с ним в парке на скамейке, я дал ему честное слово, что всегда буду заботиться о нем, но было видно, что он меня не слушает. Казалось, что его все сильнее и сильнее охватывает безразличие, что он все больше и больше утрачивает желание жить. Я пробовал кормить его с рук, но он только нюхал пищу и отворачивался. Я приносил ему из кухни телячью печенку, самую лучшую говядину, мелко нарубленную. Ничто не помогало. Каспар исхудал, утратил свою гладкость. Его шкурка стала тускнеть. Он превратился в тень себя прежнего. Казалось, ничего нельзя сделать, чтобы остановить это угасание. Я знал — если так будет продолжаться, то скоро наступит конец. Теперь я лежал без сна по ночам, уже не оплакивая графиню, а отчаянно пытаясь найти средство спасти жизнь Каспара.

В одну из таких длинных бессонных ночей у меня появилась идея. Мне пришло в голову, что только в комнатах графини я ощущаю ее присутствие, только там она мельком видится мне. А что, если то же самое происходит с Каспаром? Может быть, это его и тревожит. Если я заберу его из этих комнат, прочь от нее, быть может, он сумеет ее забыть.

Я понимал, что единственный выход — забрать Каспара в мою чердачную комнатушку. Ведь тогда я смогу проводить с ним больше времени. Но с самого начала я знал, что возникнут трудности. Рано или поздно, как сказал мистер Фредди, приедут родственники графини забрать ее вещи, а когда это случится, никто не знал. Одно несомненно: они приедут и за Каспаром и будут искать его в номере графини. А если его там не окажется, у меня непременно спросят, где он. Почти все, кто работал в отеле, к этому времени уже знали, что я смотрю за Каспаром. Я не смог бы сказать, что поселил его в своей комнате, потому что держать в комнатах домашних животных нам категорически запрещалось. Внутренние правила были очень строгие. Никаких птиц в клетках, никаких рыбок, кошек, собак или мышей. В сущности, в комнаты обслуги никаким друзьям ходу не было — будь они люди или животные. Нарушение любого из этих правил вело к немедленному увольнению — Скелетина жалости не знала. Я рассказал о своих планах мистеру Фредди, потому что был уверен — он поймет. Он сказал, что это слишком опасно, что, если только Скелетина об этом узнает, я мигом окажусь без работы и на улице.

— Не хочешь же ты рисковать всем ради кота, Джонни, — сказал он. — Даже ради Каспара.

Это был добрый совет. Я над ним долго думал, но в конце концов понял, что выбора нет. Не было у меня другого способа спасти Каспара. О том, что собираюсь сделать, я рассказал всем на этаже для обслуги: все равно не получится держать у себя в комнате кота и сохранить это в тайне. Одно было точно: ни один бы не пошел ябедничать на меня Скелетине, слишком уж мы все ее ненавидели. К тому же к этому времени всем было понятно, как Каспар болен, и все хотели помочь. Он стал всеобщим любимцем.

Как-то раз, поздно вечером, мы набились в мою комнатушку, и Мэри О’Коннелл, одна из судомоек, заставила нас всех взяться за руки и дать клятву не рассказывать о Каспаре ни одной живой душе. Мэри была ирландкой из графства Голуэй. У нее был сильный характер и умение убеждать. Она была очень религиозна и заставила нас всех поклясться на Библии никогда и никому не говорить ни слова. Люк Тэнди, официант из ресторана «Риверсайд», сказал, что клясться на Библии не станет, потому что не верит во всю эту «религиозную белиберду».

— Ну, тогда тебе придется поверить кое во что другое, Люк, — сказала Мэри, грозя ему пальцем. — Хоть словечко кому-нибудь скажешь — отлуплю так, что не обрадуешься.

Теперь мне надо было опасаться только самой Скелетины. Она почти никогда не появлялась в нашем коридоре, но все мы знали, что она может прийти туда в любое время. Оставалось не спускать с нее глаз, но главное — мы надеялись на везение.

Той же ночью я прокрался вниз, вошел в номер графини и перенес Каспара в новое жилище — в мою каморку под крышей. Принеся, я посадил его рядом с собой на кровать и провел с ним серьезную беседу.

— Никакого мяуканья, Каспар. Если Скелетина узнает, что ты здесь, нам обоим конец — и тебе, и мне. А еще — ты должен есть. Тебе надо поправляться, слышишь?

Он не мяукал. Но и не ел. Когда я оставлял его и уходил в холл, на работу, он почти не обращал на это внимания. И почти не обращал внимания, когда я возвращался. Мэри О’Коннелл пыталась кормить его, пыталась уговорить его поесть, но он оставался безучастным. Почти все в нашем коридоре сделали хотя бы одну попытку.

Мы пробовали кормить его цыплятами, семгой, как-то раз даже икрой — всем, что Мэри удавалось незаметно вынести из кухни. Все оставалось нетронутым. Он не прикасался ни к чему, даже к молоку.

На тот случай, если вдруг объявятся родственники графини, я (как и каждый из нас) рассказывал всем направо и налево, что Каспар будто бы сбежал из ее номера и его никак не найти. Я во всеуслышание заявлял, что надо бы обыскать весь отель, притворялся, что места себе не нахожу от беспокойства, и всех просил следить, не появится ли он. Мистеру Фредди, конечно, все было ясно, но, кроме Мэри, Люка и нашей коридорной компании, больше никто ничего не знал. Так что теперь я мог выводить Каспара на прогулку только ночью, когда поблизости почти никого не было. Я бежал вниз по черной лестнице, ко входу для поставщиков, пряча Каспара под курткой. Пока мы с ним были в парке, он вроде бы немного приободрялся, но этого хватало ненадолго. Вернувшись в комнату, он опять сворачивался клубочком и закрывал глаза. Часто я слышал, как он глубоко вздыхает — так, будто хочет, чтобы этот вздох стал последним. У меня сердце разрывалось всяким раз, как я смотрел на него. Я чувствовал себя таким беспомощным.

Между тем приехали брат и сестра графини, чтобы забрать ее вещи. Они спрашивали о Каспаре, и я сказал им, как говорил всем остальным, что он исчез. В гостиной они некоторое время постояли у рояля, плача на плече друг у друга. Мой взгляд задержался на зеркале, где я так часто ловил призрачный образ графини. Я не увидел ее в этот раз, но ощутил ее присутствие. Я дал ей, там и тогда, молчаливое обещание, что не позволю Каспару умереть.

Каспар действительно не умер. Он был спасен. Но должен сказать, что сам я тут ни при чем. Каспар был спасен случайно, просто благодаря счастливому обстоятельству.

Семью Стэнтон я и раньше видел в отеле, но поначалу мало обращал на них внимания. Они были американцы — отец, мать и маленькая девочка. Родители казались людьми суховатыми, сдержанными и чопорными, даже немного высокомерными, что, по моим наблюдениям, сильно отличало их от всех других американцев, которые останавливались в нашем отеле. Совсем другое дело — их дочка. Ей было, на мой взгляд, лет семь или восемь, она вечно попадала в разные истории, и ей за это доставалось от матери. То и дело она куда-то забредала и где-то терялась. Как я вскоре заметил, потерявшись, она ничуть не огорчалась, зато очень огорчала родителей, в особенности свою мать: я часто видел, как та торопливо шагает через холл на поиски дочери. Именно от матери я как-то раз во время завтрака впервые услышал, как зовут девочку.

— Элизабет. Я ищу Элизабет, — сказала она, взбегая по ступенькам из ресторана «Риверсайд» в холл. От ее обычной сдержанности не осталось и следа. Вид у нее был перепуганный и растерянный. — Она опять куда-то исчезла. Вы ее не видели? Не видели где-нибудь?

К счастью, мистер Фредди оказался поблизости. Он в таких ситуациях всегда приходил на помощь.

— Не беспокойтесь, миссис Стэнтон, мы ее найдем. Она не проходила через центральный вход — значит, должна быть где-то в отеле. Вот Джонни сейчас поищет наверху. Каждый этаж, Джонни, непременно как следует обыщи все этажи. А пока, миссис Стэнтон, я хорошенько поищу здесь, внизу. Мы ее мигом обнаружим — глазом не успеете моргнуть. — Он повернулся ко мне и хлопнул в ладоши. — Ну-ка, Джонни, ноги в руки и бегом. Будь молодцом. Давай пулей.

Час спустя я обыскал все этажи сверху донизу — ее нигде не было. Я хотел вернуться вниз посмотреть, не нашел ли ее мистер Фредди, как вдруг мне пришло в голову — а не проверить ли коридор прислуги наверху?

Мне казалось маловероятным, что она забралась туда, но ведь мистер Фредди велел обыскать каждый этаж. К тому же я и сам не так давно был ребенком и помнил, как малыши любят прятаться в самых неожиданных местах. Так что я поднялся на самый верх.

Уже из дальнего конца коридора я увидел, что дверь моей комнаты открыта, и тотчас понял, что она там. Тихо ступая по коридору, я слышал из комнаты ее голос.

— Хороший котик, — говорила она, — славный кот, красивый кот.

Она стояла на коленях у моей кровати, а рядом с нею Каспар с жадностью ел из своей чашки, уничтожая печенку, которую я для него оставил, и урча как лев.

Элизабет посмотрела на меня и улыбнулась.

— Привет, — сказала она. — Меня зовут мисс Элизабет Стэнтон. Как зовут кота?

— Каспар, — ответил я.

— Он твой?

— Да, — сказал я. — И комната тоже моя.

— Я постучала, но здесь никого не было, — сказала она. — Тогда я подумала, что хорошо бы здесь спрятаться. Я люблю прятаться. А потом я увидела на кровати этого кота, у него был такой грустный вид. Он очень красивый, но совсем худой и вообще как-то плохо выглядит. Посмотри на него. Он страшно голоден. Мне кажется, ты плохо кормишь Каспара.

— Твоя мать тебя ищет. Она думает, что ты потерялась, — сказал я, стараясь изо всех сил скрыть растущее раздражение.

Честно говоря, не очень-то мне было приятно слушать от какой-то маленькой богатой воображалы, что Каспару надо больше есть. Мало я пытался за последние недели его накормить? И хотя я почувствовал облегчение, видя, что Каспар снова ест, должен признаться, мне было очень не по душе, что этой девчонке запросто удалось то, чего не сумел добиться я. Так что, по правде сказать, при первой нашей встрече я не почувствовал никакого расположения к мисс Элизабет Стэнтон. Мне казалось, что очень уж она задается.

— Представляешь, что будет, когда я расскажу маме и папе про Каспара! — воскликнула она. — А можно мне отнести его вниз и показать им?

До той минуты мне и в голову не пришло, что эта девчонка может все погубить. Я присел перед нею на корточки так, что мы очутились лицом к лицу, и положил руки ей на плечи. Нужно было, чтобы она поняла, насколько все серьезно.

— Нельзя. Об этом нельзя говорить ни слова, — сказал я ей. — Дело в том, видишь ли, что мне не разрешается держать его здесь. Правила запрещают — понимаешь? Никаких животных в помещениях для прислуги. Если кто-нибудь узнает, я буду уволен, потеряю работу. Мне будет негде жить. И Каспару тоже. Никто не должен знать, что он живет здесь. Ты ведь никому не скажешь, правда? Это будет наш с тобой маленький секрет — договорились?

Пока я говорил, она очень внимательно смотрела на меня. С минуту подумала, потом сказала:

— Я не люблю правила, особенно несправедливые правила вроде того, что нельзя держать кота. Поэтому я никому не скажу, ей-богу, и чтоб мне помереть на месте. — Потом добавила: — Но можно мне будет еще как-нибудь прийти и покормить Каспара? Пожалуйста!

Выбора у меня не было.

— Думаю, можно, — сказал я. — Если хочешь.

— Хочу, хочу! — воскликнула она. — Он мне так понравился, и я ему понравилась, я знаю, что понравилась!

Она была права. Каспар смотрел на нее с обожанием. Он не мог глаз от нее оторвать. Она схватила мою руку и крепко пожала.

— Спасибо тебе, спасибо! Только я ведь не знаю, как тебя зовут.

— Джонни Трот, — сказал я.

Она звонко рассмеялась:

— Джонни Рот! Джонни Рот! Какая смешная фамилия! Пока, Каспар. Пока, Джонни Рот.

И все еще продолжая хихикать, она промчалась по коридору и исчезла. Глядя ей вслед, я вспомнил о последнем человеке, которому моя фамилия казалась очень смешной. И моя неприязнь к Элизабет сильно поубавилась.

Я понятия не имел тогда и не имею понятия сейчас, как она в то утро заставила Каспара есть печенку. Я как-то спросил об этом позже, когда лучше узнал ее, и в ответ она по своей несносной привычке пожала плечами.

— Это легко, когда умеешь, — сказала она мне. — Животные всегда делают то, что я хочу, потому что знают, что я для них сделаю что угодно, а это потому, что они знают, что я их люблю, и вот почему они любят меня.

Она умела, как это бывает у некоторых детей, все сделать таким простым и понятным.

После этого первого, неожиданного визита мисс Элизабет Стэнтон, или Лизибет, как она предпочитала зваться, неизменно приходила в мою комнату по меньшей мере дважды в день, чтобы покормить Каспара. Иногда я в это время был там, иногда нет. После каждого ее прихода я находил на подушке нацарапанную ею записочку. В ней говорилось что-нибудь вроде:

Я нисколько не сомневаюсь, что жизнь Каспару спасло именно появление Лизибет. Ей как-то удалось внести радость в его существование, где до этого была лишь скорбь. Когда она была рядом, он съедал и выпивал все, что перед ним ни поставят. Через неделю он начал точить когти — по большей части о занавески, но иногда и о мои брюки, и притом когда они были на мне. Это было очень больно. Я, однако, особенно не возражал: уж очень я радовался, видя, что ему становится все лучше. Его шерсть снова блестела, хвост ходил ходуном, и, когда в один прекрасный день он поднял голову и улыбнулся мне, я понял, что принц Каспар Кандинский снова стал самим собой.

Лизибет подняла его дух, да и мой тоже. Но меня беспокоило, что она может, как говорится, «выпустить кота из мешка». Я постоянно напоминал ей, как важно хранить секрет.

— Запомни, Лизибет, ты должна держать рот на замке, — сказал я ей как-то вечером и с видом заговорщика похлопал себя пальцем по губам. Ей это понравилось. После этого она каждый раз, уходя из моей комнаты, похлопывала себя пальцем по губам.

— На замке, — говорила она шепотом. — Держу рот на замке.

После всего, что Лизибет сделала для Каспара, она стала в нашем коридоре общей любимицей и настоящей героиней. И хотя она оказалась большой болтушкой, а порой могла и здорово напроказить, с ней было всегда интересно и весело, и она часто заставляла нас всех смеяться. Но все же я постоянно опасался: а вдруг она как-нибудь слишком увлечется, да и проговорится случайно о нашем общем секрете.

Я принимал все мыслимые предосторожности: просил ее оглядываться всякий раз, прежде чем подняться по лестнице в наш коридор; установил строгое правило — говорить у нас только шепотом. Эти правила как раз были ей явно по вкусу. Как я убедился, Лизибет нравилось все, что хоть немного напоминало тайный сговор. Именно во время этих долгих бесед шепотом в моей комнатушке я так много узнал о ней. На самом деле это были, в сущности, вовсе и не беседы. Они больше походили на монологи. Стоило Лизибет завести одну из своих историй, ее уже было не остановить. «Ты знаешь…» — начинала она, и пошло-поехало. Она сидела по-турецки на полу в моей комнате, держа на коленях Каспара, и говорила, говорила, говорила. А я был рад слушать, потому что она рассказывала мне о мире, который я никогда прежде не видел изнутри. Уже больше года, после приюта, я прислуживал в «Савое» таким людям, как она: таскал багаж, приносил, что требовали, чистил обувь и одежду, открывал перед ними двери, кланялся и шаркал ногой, как и положено посыльному. Но до сих пор ни один из них по-настоящему не разговаривал со мной — разве что щелкал мне пальцами или отдавал какое-нибудь приказание.

По правде сказать, я толком не знал, рассказывает Лизибет мне или Каспару. Да это было и неважно. Мы оба слушали ее, одинаково завороженные: Каспар — неотрывно глядя ей прямо в глаза и мурлыча от удовольствия, а я — ловя каждое ее слово.

Раз она рассказала нам о большом пароходе, на котором приплыла из Америки, об айсбергах, которые видела, высотой с небоскребы в Нью-Йорке, где она живет, и как однажды, когда они были в пути, она ушла побродить и поискать места, где бы спрятаться, и оказалась в самом низу, в машинном отделении. Поднялся жуткий переполох, сказала она, потому что все думали — она упала за борт. Когда ее наконец нашли и доставили обратно в каюту, ее мать плакала и никак не могла остановиться и называла ее «мой ангелочек», а отец сказал ей, что она «самая скверная девчонка на всем белом свете». Так что теперь она не знает, кто она на самом деле.

После этого родители повели ее к капитану, и у него было замечательное лицо с толстыми щеками и печальными глазами, как у моржа, сказала она, и заставили извиниться за то, что она причинила столько беспокойства команде, которая искала ее по всему пароходу два часа, и извиниться перед капитаном, которому пришлось остановить судно посреди океана и приказать вахтенным осматривать горизонт в бинокли в поисках ее. Ей пришлось торжественно пообещать в присутствии капитана никогда и никуда не уходить одной до самого конца плавания. Она обещала, сказала Лизибет, но при этом держала руки за спиной, скрестив пальцы, так что это не считается. Поэтому дня через два, когда их швыряло по самым громадным и зеленым волнам, какие она видела в своей жизни, и всех ужасно тошнило, она решила сделать то, что ей раз посоветовал один матрос на случай, если будет штормить, — спуститься в самый низ парохода, где меньше всего качает, и просто лечь там на пол. В самом низу, как оказалось, было полно коров и телят. Она легла рядом с ними на солому, и там ее нашли крепко спящей, когда шторм закончился. На этот раз они оба ужасно рассердились. В наказание ее заперли в каюте.

— Ну и что? — сказала она, пожимая плечами. — Подумаешь, великое дело!

Дома в Нью-Йорке гувернантка постоянно отсылала Лизибет в ее комнату — чтобы заставить заново переписать сочинение или потому что она наделала много орфографических ошибок. Мать тоже часто отправляла ее в ее комнату — то за беготню по дому, где полагается ходить шагом, то за шум, когда отец работает у себя кабинете.

— Ну и что? — Она, смеясь, пожала плечами. — Подумаешь, великое дело!

На отдых семья отправлялась на север, в штат Мэн, на своей трехмачтовой яхте, которая называлась «Эйб Линкольн», и там они жили в большом доме на острове, где, кроме их дома, не было других домов и вообще не было никого, кроме них, их гостей и слуг. Однажды она решила стать пиратом, повязала голову пестрым пиратским шарфом, взяла лопату и отправилась искать зарытое сокровище. Когда за ней пришли и стали звать, она спряталась в пещере и вышла оттуда лишь тогда, когда сама пожелала. Она знала, что дома на нее рассердятся, но не могла стерпеть, что ее зовут и окликают, «точно собачонку какую-то». Когда вечером она неторопливо вошла в дом, ее тотчас отправили спать без ужина.

— Да я все равно не хотела ужинать, — сказала она мне. — Подумаешь, великое дело! Правда же?

Мало-помалу из этих историй и десятков других у меня сложилось некоторое представление о жизни Лизибет и ее семьи. Я теперь смотрел на них совершенно другими глазами, когда они проходили мимо меня на завтрак, когда я открывал для них дверь или желал им доброго утра. Увидев меня в холле, Лизибет всякий раз широко улыбалась, а мистер Фредди подмигивал мне от входных дверей и иногда тихонько произносил «мяу», проходя мимо. Таких минут было довольно много, и я весь день ходил в приподнятом настроении. Жизнь вдруг сделалась приятной и веселой. Каспар снова был здоров, у нас обоих появился новый друг, и секрет наш был в безопасности. Все было прекрасно. Или так мне казалось.

А дальше события начали происходить непредсказуемо и очень стремительно. В нашем отеле выдался тихий конец недели, гостей было меньше обычного. Ни больших торжественных обедов, ни роскошных балов, ни изысканных приемов. Мы все, кто работал в отеле, предпочитали такие дни, даже если они иной раз тянулись довольно медленно. Всем было полегче и поспокойнее. Я особенно любил конец недели, потому что мы с Каспаром в эти дни больше времени проводили с Лизибет. Ей было до смерти скучно у себя внизу, и она часто тайком забегала проведать Каспара, иногда три или четыре раза в день, всякий раз оставляя мне записку. По воскресеньям я заканчивал работу раньше, поэтому обычно, когда возвращался, она уже ждала меня в комнате вместе с Каспаром. Иногда она тайком приносила несколько бисквитов или пирожное, спрятав их в салфетку. Она все время говорила, что я слишком тощий и меня надо подкормить, а так как я после работы был основательно голоден, то с ней не спорил.

Раз мы сидели в моей комнате воскресным вечером, поедая замечательно вкусный фруктовый кекс, как вдруг за дверью, в коридоре, послышался голос. Скелетина! Это была Скелетина! Она обращалась к Мэри О’Коннелл и явно пребывала в скверном настроении.

— Этот болван Джонни Трот — где он?

— Я не видала его, миссис Блейз, — отвечала Мэри. — Право не видала.

Шаги все приближались и приближались, связка ключей гремела громче с каждым шагом.

Скелетина уже разошлась вовсю:

— Ты знаешь, что он вытворил? Ну так я тебе скажу. Он всего лишь почистил черной щеткой коричневые ботинки лорда Маколея. Они теперь чернущие. А кто получает за это выговор? Я. Ну ладно же. Я с него шкуру спущу. Где он?

— Не знаю, миссис Блейз, ей-богу, не знаю. — Мэри, как могла, старалась ради меня.

Шаги зазвучали прямо перед моей дверью, а у меня тут в комнате Лизибет, и у нее на коленях умывается Каспар. Стоит только Скелетине открыть дверь — и я, как пить дать, вылетаю с работы. Сердце у меня колотилось так, что стук его отдавался в ушах. Я молился, чтобы как-нибудь, как угодно, Мэри удалось помешать ей открыть дверь.

И в эту самую минуту Каспар перестал намывать лапу, соскочил с колен Лизибет и издал протяжный угрожающий вопль. Это не было его обычное нежное «мяу» — это был яростный боевой клич, пронзительный и громкий, ужасающе громкий. Мгновение-другое за дверью стояла тишина. А затем…

— Кот! Чтоб мне света белого не видеть, кот! — заверещала Скелетина. — Джонни Трот держит в комнате кота! Да как он посмел? Как он посмел? Это запрещено правилами! Моими правилами!

В ужасе я глядел на Лизибет. Ни минуты не колеблясь, она подхватила кота и без всяких церемоний шмякнула его мне в руки.

— В шкаф, — прошептала она. — Лезь в шкаф. Быстро!

Оказавшись в шкафу, я скорчился там и принялся лихорадочно гладить Каспара, чтобы успокоить и не дать ему вновь заголосить. Потом я услышал то, во что просто не мог поверить: Каспар вопил по ту сторону дверцы шкафа, вопил у меня в комнате. Этого быть не могло, потому что он был со мной, в шкафу, у меня на руках, и он — совершенно определенно — молчал. Но при всем том он вопил — я слышал его собственными ушами! В панике и замешательстве я лишь через несколько мгновений сообразил, что происходит: Лизибет была там, у меня в комнате, и с совершенной точностью подражала воплям Каспара.

После Мэри рассказала мне — и рассказала всем нашим, — что именно произошло. Лизибет распахнула дверь перед Скелетиной, вопя и завывая ей в лицо точь-в-точь голосом Каспара. Скелетина с раскрытым ртом стояла на пороге, не веря своим глазам. Несколько мгновений она не в силах была вымолвить ни слова, только открывала и закрывала рот, как рыба в аквариуме, рассказывала Мэри. Потом Скелетина немного пришла в себя.

— Что, позвольте узнать, барышня… — выговорила она наконец. — Что, позвольте узнать, вы делаете здесь, в помещениях для прислуги? Вам не подобает здесь находиться.

В ответ Лизибет взвыла по-кошачьи.

— Я — кошка, — говорила она спокойным голосом в перерывах между воплями. — Я ловила мышь, а она спряталась сюда. Вот я и побежала за ней и поймала ее. Я, знаете ли, очень хорошо ловлю мышей. Я ее разом проглотила. В один прием. И скажу я вам, очень она была вкусная. Самая вкусная мышь на свете. Пока-а-а!

Тут она еще раз взвыла в лицо ошеломленной Скелетине и, подвывая на ходу, понеслась по коридору — мимо Скелетины, мимо Мэри, мимо всех остальных, которые к этому времени высыпали в коридор посмотреть, что за суматоха там приключилась.

Скелетина, похоже, сунулась головой в мою комнату, быстро оглядела ее, яростно хлопнула дверью и ринулась прочь по коридору, кипя от злости.

— Дети, мерзкие дети! — бушевала она. — По мне, так их вовсе не следует пускать в «Савой». От них только беспорядок, полный беспорядок! Если я чего не выношу — так это избалованного ребенка. А хуже всего — избалованный ребенок-американец, это же сущее дьявольское отродье. Носится без присмотра по моему отелю. Да как она смеет? — Она остановилась и, обернувшись, погрозила пальцем всем, кто был в коридоре. — А этому Джонни Троту, когда его увидите, скажите — пусть извинится перед лордом Маколеем и заново вычистит его ботинки. Да так, чтобы на этот раз они были орехового цвета и чтобы ни следа черноты не осталось, и пусть принесет и покажет их мне, перед тем как вернуть его светлости. И чтобы мигом, мигом. Так ему и скажите.

Как же мы все в коридоре хохотали, когда она ушла! Мы просто пополам сгибались, уже сил не было хохотать. Лизибет, которая и так была у нас всеобщей любимицей, теперь стала героиней, которой нет равных. Ее сообразительность, находчивость и бесстрашие спасли, казалось бы, безвыходное положение, возможно, спасли меня от увольнения и уж точно спасли Каспара.

Но уже на другой день это самое бесстрашие чуть не стоило ей жизни, да и мне тоже, по правде говоря. И первым, от кого я узнал, что дело неладно, был Каспар. Он всегда радовался, когда я приходил наверх после работы. Обычно он валялся на кровати, задрав лапы и размахивая хвостом, и ждал, чтобы я почесал ему брюшко. Я забежал в свою комнату проведать его около одиннадцати, во время своего первого утреннего перерыва, и надеялся, что Лизибет уже с ним. Но этим утром ее не было. И Каспар не лежал у меня на кровати. Он ходил взад и вперед по комнате и мяукал. Он сильно волновался, то и дело вспрыгивал на подоконник и соскакивал обратно. Я это за ним замечал и раньше, если какой-нибудь голубь, воркуя, разгуливал по парапету за окном. Но там не было никакого голубя. Я попытался покормить Каспара, думая, что это его успокоит, но он и не взглянул на еду. Ему явно ни до чего не было дела, кроме того, что происходило за окном. Тогда я взобрался на подоконник и открыл окно настолько, чтобы можно было, вытянув шею, увидеть во всю длину узкий водосток на крыше. И там тоже не было голубей.

И тут-то я увидел Лизибет. Я сразу понял, что она затеяла. Она на четвереньках карабкалась от водостока вверх по черепице. Перед нею, прыгая на одной лапке и поджав другую, поднимался вверх по черепичным плиткам голубь. Лизибет следовала за ним, воркующим голосом уговаривая его остановиться и время от времени кидая крошки, чтобы сманить его вниз. Она, по-видимому, совсем не замечала опасности своего положения.

Первым моим побуждением было крикнуть, предупредить ее об опасности, но что-то мне подсказало, что пугать ее сейчас нельзя ни в коем случае. Поэтому я вылез из окна, закрыв его за собой, чтобы Каспар не отправился за мною следом, и стал пробираться по водостоку, стараясь не смотреть за парапет на улицу восемью этажами ниже. Только оказавшись прямо под нею, я отважился окликнуть ее, и то как можно тише.

— Лизибет, — сказал я. — Это я. Джонни. Я прямо под тобой. Не лезь выше. Нельзя.

Она не сразу оглянулась, продолжая карабкаться вверх.

— Я за голубем, — сказала она. — Он страшно болен. Похоже, что у него лапка сломана.

И тут она посмотрела вниз. Только теперь она увидела, как высоко забралась. Все бесстрашие мигом ее покинуло. Она тут же поскользнулась и вцепилась в черепицу, замерев от страха. Гребень крыши был совсем близко, но я видел, что она не сможет добраться до него сама и что спуститься у нее тоже нет сил.

— Не двигайся с места, Лизибет, — сказал я ей. — Не шевелись. Я иду к тебе.

Все, что я мог придумать, — это как-нибудь втащить ее на конек крыши. Там мы будем сидеть и ждать, пока нас не увидят и не снимут. Но между мной и ею был крутой черепичный скат, целые акры черепицы, как мне казалось, и не на чем удержаться, не за что уцепиться. Одно неверное движение, одна ненадежная плитка — я соскользну и полечу вниз по крыше, да прямо через парапет. Об этом и подумать страшно. Потому я старался не думать. Потому я и разговаривал с ней все время, пока поднимался по скату крыши. Я не только пытался унять ее страх — я отчаянно пытался унять свой собственный.

— Ты только крепче держись, Лизибет. Смотри вверх, на голубя. Ни в коем случае не смотри вниз. Я иду к тебе. Сейчас доберусь. Обещаю.

Я карабкался вверх со всей быстротой, на какую были способны мои трясущиеся ноги. Я крабом уползал вправо, влево, делая зигзаги по крыше. Так было дольше, но зато легче, безопаснее и не так круто. Я мысленно нацелился на гребень крыши и лез к нему. Несколько раз черепичные плитки вылетали у меня из-под ног и с грохотом падали в водосток. И вот я наконец взобрался на конек и сел на него верхом. Потом нагнулся, ухватил Лизибет за запястье и втащил ее наверх. И вот мы уже сидели друг против друга в относительной безопасности, но оба — едва дыша от страха. А голубь будто и не заметил всего, что было сделано, чтобы помочь ему. Он проскакал на одной лапке вниз по крыше к водостоку, взлетел на парапет, склевал крошки и улетел прочь самым благополучным образом.

Кто-то, должно быть, наблюдал за тем, как разворачивалась эта драма, потому что пожарная команда прибыла довольно скоро. Внизу, на улице, зазвучали удары колокола, и вдоль всего водостока стали появляться пожарные в сверкающих касках, и один из них все время разговаривал с нами, снова и снова повторяя, чтобы мы не трогались с места. По правде говоря, ни один из нас и не смог бы, даже если б захотел. Они подтянули к нам лестницы и спустили нас вниз, Лизибет — первой. Когда меня наконец втащили внутрь через большое окно в конце нашего коридора, я увидел, что весь он заполнен людьми. Там были управляющий отелем, Скелетина, Мэри, Люк, мистер Фредди и все остальные. Когда я шел по коридору, все хлопали меня по спине. Только тогда я до конца понял, что сделал. Управляющий пожал мне руку и сказал, что я настоящий маленький герой. Но Скелетина не хлопала меня по спине. И не улыбалась. Она чувствовала, что во всем этом что-то не так, как должно быть, но что именно, не знала — я это ясно видел. Я, однако, улыбнулся ей, вызывающе и с торжеством. И этот момент, пожалуй, доставил мне большее удовольствие, чем все хлопки по спине и рукопожатия. Хотя это тоже было приятно.

В тот вечер в кухне устроили торжественный ужин в мою честь, и меня посадили во главе стола, и все снова и снова пели: «Он, право, отличный парень». Вечер получился замечательный. Через некоторое время за мной пришел управляющий. Он сказал, что мы идем к Стэнтонам, потому что они хотят поблагодарить меня лично. Когда я вошел в номер, оказалось, что все трое (Лизибет в халате) выстроились в ряд в гостиной, приветствуя меня. Все было очень официально и торжественно. Я стоял перед ними, изо всех сил стараясь не встречаться глазами с Лизибет. Я знал, что стоит кому-нибудь заметить, как мы переглядываемся, как ему все про нас станет понятно.

— Молодой человек, — начал мистер Стэнтон, — миссис Стэнтон и я, но прежде всего, конечно, Элизабет, в большом долгу перед вами.

И вдруг я с удивлением заметил, что у него в глазах стоят слезы. Я и вообразить не мог, что такие люди тоже умеют плакать.

— Элизабет — наш единственный ребенок, — продолжал он, и голос его дрожал от волнения. — Она нам бесконечно дорога, а вы сегодня спасли ей жизнь. Мы этого никогда не забудем.

Он шагнул вперед, пожал мне руку и подал большой белый конверт.

— Конечно, никакие деньги этого не оплатят, молодой человек, но это лишь знак нашей глубокой признательности за то, что вы сделали, за ваше необыкновенное мужество.

Я взял конверт и открыл его. В нем было пять десятифунтовых банкнот. Я в жизни не видал столько денег сразу. Прежде чем я успел поблагодарить или вообще хоть что-либо сказать, передо мной оказалась Лизибет, которая протягивала мне большой лист бумаги. Я увидел портрет Каспара.

— Я нарисовала это для вас, — сказала она. Говорила она так, точно мы были едва знакомы. Прямо настоящая актриса. — Я люблю рисовать. Это кот. Надеюсь, он вам понравится. Я нарисовала его для вас, потому что особенно люблю черных котов. А на другой стороне… — Она перевернула лист. — На другой стороне я нарисовала пароход, на котором мы поплывем домой на следующей неделе. У него четыре большие трубы, и папа говорит, что это самый большой и самый быстрый пароход во всем мире. Правда, папа?

— Он называется «Титаник», — добавила миссис Стэнтон. — Это его первый рейс. Великолепный пароход, правда?

Мне бы, конечно, следовало проявить больше внимания к рисункам Лизибет, по-настоящему оценить их и в ту минуту, когда она их мне подарила, и после, но, сказать по правде, я просто еще никогда в жизни не видел столько денег. Поздно ночью, сидя на кровати, я все продолжал их пересчитывать, чтобы убедиться, что они мне не приснились. Все из нашего коридора побывали у меня. Каждому хотелось увидеть деньги собственными глазами. Мэри О’Коннелл, помню, посмотрела каждую бумажку на свет, проверяя, не фальшивая ли она.

— Кто знает? — сказала она. — С этими богачами никогда точно не скажешь.

Мэри я сказал о том, о чем не говорил с другими: я все еще раз обдумал и теперь начинаю жалеть, что взял эти деньги. Мэри всегда разбиралась, что хорошо и что плохо. Она в таких делах понимала.

— Я же не ради денег это сделал, Мэри, — сказал я ей. — Я это сделал потому, что там была Лизибет.

— Я знаю, Джонни, — ответила она. — Но ведь это не значит, что ты их не заслуживаешь, верно? Эти деньги позволят тебе выбраться отсюда. Это Богом посланная удача, вот что это такое. Здесь твое двухгодичное жалованье. Господи, да ты можешь делать что захочешь, ехать куда захочешь! Да любой из нас с радостью оказался бы на твоем месте! Ты же не собираешься до конца жизни чистить чужие ботинки?

Почти целую ночь я пролежал без сна, обсуждая все это с Каспаром, — он хорошо умел слушать. К утру я решил, что, несмотря на все доводы Мэри, мне, пожалуй, надо вернуть деньги. Рисунки Лизибет были благодарностью, и против такой благодарности я не возражал, но не мог избавиться от мысли, что деньги мне дали из милости, вроде чаевых посыльному. Нет, я не хотел, чтобы со мной обошлись как с посыльным, и не хотел чаевых. Я верну эти деньги. Но под утро я уже снова почти передумал. А может быть, Мэри все-таки права? Оставлю деньги себе. Почему бы не оставить?

Каспар свернулся клубочком у меня в ногах, а я все лежал, откинувшись на подушку, и смотрел на рисунок Лизибет, где огромный пароход с четырьмя дымящими трубами плыл по океану, а над ним летели чайки, как вдруг распахнулась дверь. На пороге стояла Скелетина.

— Я так и думала. Так и думала! — сказала она. — Сначала эта девчонка забралась сюда и мяукала по-кошачьи, и это уже странно. Потом, на другой день, она оказалась здесь опять — ведь так? Только на этот раз на крыше, прямо за твоим окном. Странное дело. Странное совпадение, подумала я. Только знаешь ли, Джонни Трот, не верю я в совпадения. А ты у нас теперь прямо маленький герой, да? Ну так вот, я не вчера на свет родилась. Меня никто не одурачит, Джонни Трот. Я так и знала, что тут какие-то лисьи хитрости. А теперь я вижу, они вовсе не лисьи, а кошачьи.

Она вошла в комнату, плотно закрыв за собою дверь, и встала надо мной, злобно и мстительно усмехаясь. Каспар уже успел перепрыгнуть на подоконник и оттуда яростно завывал и шипел на нее.

— Так вот, — продолжала она. — Я слышала, ты тут разбогател, Джонни Трот. Это верно?

Я кивнул.

— Тогда уговор будет такой, — сказала она, — или ты собираешь вещи, сдаешь свою униформу и — часа не пройдет — оказываешься на улице, или отдаешь эти деньги мне. Все очень просто. Давай деньги и можешь оставаться. Я даже позволю тебе держать здесь этого ужасного кота — пока, во всяком случае. Согласись, это чистейшее великодушие с моей стороны.

Всего через несколько секунд она вышла из комнаты, запихивая в карман конверт, и я был ей почти благодарен. Ведь она за меня приняла решение. Я сидел на кровати, куда вскоре вернулся Каспар, чтобы я его погладил и успокоил. Я размышлял. Я был не беднее, чем до того, как все это случилось. Зато теперь у меня было ее обещание (как бы мало оно ни стоило), что Каспара никто не тронет, хотя бы некоторое время. У меня все еще была моя работа. Я испытал чувство огромного облегчения, но потом оно сменилось печалью. Уже совсем скоро Лизибет поплывет обратно к себе в Америку.

— Я буду скучать по ней. Мы оба будем скучать по ней, Каспар, — сказал я вслух. — Не будем жалеть об этих деньгах — у нас ведь их никогда и не было, верно? — но мы будем очень жалеть о Лизибет. Что мы будем делать без нее?

Не надо было мне это говорить. Каспар, как видно, многое понял, а может быть, он заметил мою печаль — не знаю. Но так или иначе, чем дальше, тем яснее мне становилось: он прекрасно понимает, что Лизибет скоро уедет. После спасательной операции на крыше, о которой уже знали все — о ней даже в газетах писали, — у Лизибет был законный повод часто приходить к нам наверх и видеться со мною

или подолгу разговаривать внизу, в холле. Так что по крайней мере в эти последние дни мы могли проводить все больше и больше времени вместе.

У меня часто возникало искушение рассказать Лизибет, как Скелетина угрозами вытребовала у меня деньги ее отца, но я представлял, как это рассердит ее, и думал, что трудно ожидать от такой маленькой девочки, что она сможет об этом промолчать. Так что я не стал ей об этом говорить, но зато рассказывал о таких вещах, о которых никогда и никому другому не говорил: о моей жизни в приюте в Ислингтоне, о Гарри, таракане, который жил у меня в спичечном коробке, о мистере Уэллингтоне, который считался нашим воспитателем, но который, должно быть, ненавидел детей, потому что бил нас тростью по малейшему поводу. Меня он избил за то, что я держал у себя Гарри, а потом отобрал его и растоптал — прямо на глазах у меня и всех ребят. Тогда-то я и убежал из приюта: я и раньше об этом подумывал, но все не решался. Я рассказывал ей, как много недель скитался по лондонским улицам и жил впроголодь, прежде чем нашел место посыльного в «Савое». И конечно, она хотела узнать как можно больше про графиню Кандинскую. Я рассказал ей о том, как мечтал, что когда-нибудь найду свою мать. Я много рассказывал ей о своих надеждах и мечтах. И она слушала, широко раскрыв глаза.

За эту последнюю неделю, что мы провели вместе, между мной и Лизибет все переменилось. После того как мы, перепуганные, сидели на крыше, держась за руки, она не была больше богатой девочкой из Америки, а я — четырнадцатилетним лондонским сиротой. Мы сделались настоящими друзьями, самыми лучшими друзьями. Она больше не болтала все время о себе или о Каспаре, как делала раньше, когда мы только познакомились. Она задавала вопросы, и ей нужны были ответы.

— У нас с тобой осталось совсем немного времени, — сказала она мне как-то утром. — Ты должен мне рассказать все-все, потому что я хочу запомнить все и навсегда о тебе и о Каспаре.

Каждый день она приносила мне всё новые рисунки — ее дом в Нью-Йорке, статуя Свободы, их дом на острове в штате Мэн, она сама в пиратском наряде, они с Каспаром, я в униформе и куча изображений Каспара: Каспар спящий, Каспар сидящий, Каспар на охоте. Но чем ближе становился день ее отъезда, тем мы оба делались молчаливее и грустнее. Сидя у меня в комнате, она крепко прижимала к себе Каспара, и я чувствовал, что ей хотелось бы растянуть каждую минуту в час, в неделю, в месяц. Мне хотелось того же самого.

О своей идее она в первый раз заговорила вечером накануне отъезда. Она держала на руках Каспара, тихонько его покачивая и уткнувшись лицом в его шею, а потом вдруг подняла голову. Глаза ее были полны слез.

— Ты мог бы поехать тоже, Джонни. Вы с Каспаром оба могли бы поехать с нами.

Мы бы поплыли вместе на пароходе. Ты мог бы жить в Нью-Йорке. Тебе бы там понравилось, я знаю, что понравилось бы. И в Америке тебе незачем быть посыльным. В Америке любой может стать кем угодно — так папа говорит. Это страна свободных людей. В Америке ты можешь быть хоть президентом Соединенных Штатов. Любой человек может. Пожалуйста, Джонни, поедем, ну пожалуйста.

Слушая ее, я вдруг почувствовал, как во мне зарождается надежда на новую — яркую и необыкновенную — жизнь за океаном, в Америке, но тут же понял, что это невозможно.

— Не могу, Лизибет, — сказал я. — Мне нечем даже заплатить за билет…

— А как же деньги? — напомнила она. — Деньги, которые тебе дал мой отец?

И тут я рассказал ей о том, как меня обобрала Скелетина. Я не собирался этого делать. Просто само вырвалось.

Лизибет помолчала.

— Ведьма, — сказала она наконец. — Я ее ненавижу. — Потом лицо ее вдруг прояснилось. — Я попрошу папу. У него много денег. Он заплатит за твой билет.

— Нет, — твердо сказал я ей. — Я не хочу от него денег.

Было видно, что она обиделась и огорчилась, и я пожалел, что выразился вот так, напрямую.

— Ты не хочешь ехать? — спросила она.

— Хочу, — ответил я, — правда хочу. Не собираюсь же я всю жизнь таскать чемоданы и чистить ботинки. И я бы с радостью поплыл через океан, в Америку, на этом большом пароходе, который ты для меня нарисовала, — как он там зовется?

— «Титаник», — сказала Лизибет, уже в слезах. — Мы уезжаем рано утром. Мама говорит, мы сначала поедем поездом, а потом сядем на пароход. Ты мог бы поехать с нами. Мог бы проводить нас. И взял бы с собой Каспара.

— Наверное, я тогда и пароход увижу, — сказал я, хотя понимал, что хватаюсь за соломинку. — Нет, ничего не выйдет, Лизибет. Скелетина не отпустит меня с работы на целый день. Точно не отпустит. А я бы с удовольствием посмотрел на «Титаник». Это верно, что он самый большой пароход в мире?

— И самый быстрый. — Она вдруг вскочила и передала мне Каспара. — Я поговорю с папой. Ты же спас мне жизнь — верно? Я попрошу его. А еще расскажу про Скелетину. И прежде чем я успел остановить ее, она выскочила из комнаты.

В тот же день, несколькими часами позже, Скелетина с мрачным лицом и с чемоданом в руке вышла из отеля через дверь для поставщиков и «исчезла навеки», как сказал мне мистер Фредди, ухмыляясь от уха до уха. Но своих денег я уже никогда не увидел.

На следующее утро я сидел вместе с семьей Стэнтон в вагоне первого класса в поезде на Саутгемптон. Управляющий сказав, что по особой просьбе мистера Стэнтона Каспару и мне позволено сопровождать семью до Саутгемптона и помочь доставить их багаж на пароход. Он сказал, что, учитывая недавние события и то, как я поддержал доброе имя отеля, он рад, в виде исключения, меня отпустить. Но я буду находиться при исполнении служебных обязанностей, напомнил он. Мне надлежит быть в униформе работника отеля «Савой», перенести на борт все их чемоданы и сумки и выполнять их поручения до отправления судна.

Среди багажа, вынесенного мною в тот день из отеля, была корзинка для пикника, которую Мэри О’Коннелл «позаимствовала» со склада. В корзинке сидел Каспар. Он голосил и в лифте, и по пути через холл, и когда я шел мимо мистера Фредди, приподнявшего перед ним цилиндр на прощание. Каспар прекратил свои жалобы, лишь когда мы оказались в кебе, где Лизибет вытащила его из корзинки и взяла на руки. И тут она начала рассказывать своим родителям все, что мы держали в секрете, — как мы познакомились, обо мне и о Каспаре, о графине Кандинской, о приюте, о таракане Гарри и о мистере Уэллингтоне, о моем побеге из приюта. Одна история перетекала в другую — история моей жизни и история Каспара; слова мчались стремительным потоком, наскакивая друг на друга, — так она торопилась рассказать обо всем. Она ни разу не перевела дыхания за всю дорогу до вокзала.

Весь путь до Саутгемптона Каспар просидел на коленях у Лизибет. Эта часть поездки прошла почти в полном молчании, потому что Лизибет спала. Каспар тоже спал.

Никогда не забуду, как я в первый раз увидел «Титаник». По сравнению с ним весь порт казался маленьким. Я поднимался по трапу, неся чемоданы Стэнтонов, впереди меня Лизибет несла Каспара в корзинке для пикника, а на набережной играл оркестр, и повсюду были толпы людей — зрители на берегу и пассажиры на палубах, — и на всех лицах волнение и предвкушение. Я был вне себя от возбуждения. Я два или три раза ходил с причала в их каюту — палуба С, номер 52. Этот номер я запомнил навсегда. Каюта была почти такой же просторной, как их номер в «Савое», и такой же роскошной.

Я был просто потрясен дворцовым великолепием всего, что видел, самой огромностью парохода — как внутри, так и снаружи. Он был даже грандиознее и великолепнее, чем я его себе воображал.

Наконец я перенес все их чемоданы в каюту, и пришло время расставаться. Лизибет тоже это понимала. Сидя на диване, она прощалась с Каспаром, зарывалась лицом в его шкурку и плакала навзрыд. Отец взял у нее кота так мягко, как только мог, и посадил обратно в корзинку. В этот миг я и принял решение. До той минуты оно мне даже в голову не приходило.

— Лизибет, — сказал я, — я хочу, чтобы ты взяла его с собой в Америку.

— Правда хочешь? — воскликнула она. — Честное слово?

— Хочу, — подтвердил я.

Лизибет повернулась к родителям:

— Можно, мама? Пожалуйста, папа! Пожалуйста, скажи «да»!

Они не возражали. Напротив — вроде даже обрадовались.

Оба пожали мне руку. Они все еще были сдержанны, но в их глазах я увидел неподдельную доброту и тепло, каких не видел раньше. Я опустился на корточки перед корзинкой и погладил Каспара. Он очень внимательно посмотрел на меня. Он знал, что происходит, знал, что мы прощаемся. Лизибет проводила меня до дверей каюты. Она прижалась ко мне так надолго, что казалось — никогда не отпустит. Взревела пароходная сирена. Я вырвался от Лизибет и бросился на палубу, утирая слезы.

Я потом много думал об этом — почему я отдал Каспара, вот так, не раздумывая, и почему сделал то, что сделал вслед за этим. Я помню, что стоял на палубе и все махали руками, сирена выла, оркестр играл, и мне вдруг стало ясно, что я не могу вернуться к своей прежней жизни, в свою каморку в «Савое», что я должен остаться с Каспаром и Лизибет, что я просто не хочу покидать этот пароход, этот удивительный пароход, этот волшебный плавучий дворец. Когда прозвучал последний сигнал для всех провожающих и носильщиков покинуть судно, я остался на борту. Вот так просто это и случилось.

Я подбежал к перилам и стал махать рукой вместе со всеми пассажирами. Я был одним из них. Я уезжал. Я уезжал в Америку, в страну Лизибет, страну свободных людей, где я смогу стать кем угодно, кем захочу. Только когда я увидел, что «Титаник» отходит от причала, что полоса воды между ним и берегом все растет, я осознал, что я сделал, какое важное решение принял, осознал, что пути назад нет. Я стал безбилетным пассажиром на «Титанике».

Моя жизнь безбилетника длилась недолго. Я не сразу понял, что нахожусь в той части судна, где расположены каюты первого класса, а когда понял, то сообразил, что будет совсем не просто слиться с толпой здешних пассажиров. Все они были разодеты, и я в своей униформе посыльного из отеля «Савой» торчал среди них, как пень на дороге. Они даже двигались по-другому — так, точно они здесь на своем месте и им совершенно некуда спешить.

Похоже, чтобы научиться выглядеть богатым и беззаботным, нужна целая жизнь.

Поначалу униформа мне даже помогала. Я мог выдавать себя за стюарда, и мне это, конечно, было совсем нетрудно. Я знал, как принять услужливый вид, как помочь старым дамам спуститься по ступенькам, как показать дорогу, даже не зная, где что находится. В течение часа или около того, пока пассажиры прогуливались по палубе, обследуя пароход, я так и поступал, пока не стал ловить на себе странные взгляды кое-кого из команды и стюардов, которым, понятное дело, моя униформа казалась незнакомой. Я знал, что, если буду и дальше притворяться одним из них, рано или поздно меня уличат, надолго моего везения не хватит. Я также понимал, что, оставаясь в первом классе, я непременно столкнусь с кем-нибудь из Стэнтонов, и не представлял себе, как они отнесутся к тому, что я остался на борту.

Сверху я видел пассажиров третьего класса, толпящихся на нижней палубе в кормовой части судна. Это общество мне больше подойдет, подумал я, там мне будет безопаснее. Туда я и направился. Я снял куртку и шапку посыльного и, пока никто не видел, выбросил за борт, потом перепрыгнул через загородку и постарался как можно надежнее затеряться среди пассажиров нижней палубы.

К этому времени мы уже вышли в море, английский берег быстро исчезал за горизонтом. Море было гладкое и спокойное, как серебристо-синее озеро. Никто не обращал на меня внимания. Пассажиры веселились вовсю, и до меня никому не было дела. Стоило только посмотреть и послушать, как становилось ясно, что в третьем классе собрались люди со всего света. Здесь были ирландцы, китайцы, французы, немцы, американцы и немало лондонских кокни. Я уже чувствовал себя гораздо спокойнее. Я спустился в трюм и после долгих поисков нашел наконец свободную койку в спальном помещении. Там было несколько человек, но они почти не обратили на меня внимания.

Я лежал, закинув руки за голову и закрыв глаза, слушал, как работают пароходные двигатели, чувствуя, как стук их отдается во всем теле, и теперь уже твердо веря, что все хорошо, и тут-то все сделалось очень плохо.

Я услышал голоса, громкие голоса, начальственные. Я открыл глаза и увидел двух матросов, которые шли между койками.

— Мы ищем безбилетника. Не видали? Такой парень, вроде как японец. — Один из них остановился у стола, где несколько человек играли в карты. — Он тут не появлялся? Щуплый такой парень. Мы знаем, что он где-то тут.

Наверное, все бы обошлось, если бы я не запаниковал. Я мог бы просто притвориться спящим. На японца я не похож. Они бы меня не тронули. Но я не успел этого сообразить. Я вскочил и побежал. Они кинулись за мной, крича, чтобы я остановился. Я несся по трапу, прыгая через три ступеньки. Выскочив на палубу, я спрятался в первом попавшемся месте — это было самое очевидное и, понятно, самое дурацкое место, какое только можно выбрать, — спасательная шлюпка. Внутри я увидел японца: он сидел в дальнем ее конце, подтянув колени к подбородку, раскачиваясь взад и вперед и грызя костяшки пальцев. Всего через несколько минут нас обнаружили, вытащили, как из мышеловки.

Не скажу чтобы матросы были уж очень ласковы, пока гнали нас через три палубы, но, по крайней мере, я видел, что сочувствие пассажиров третьего класса на нашей стороне. Свист и насмешки относились скорее к нашим сопровождающим, чем к нам. Нас обоих доставили к капитану — его звали капитан Смит, — перед ним стояли еще трое. Так что нас, безбилетных, оказалось пятеро: итальянец, почти не говоривший по-английски, японец и трое англичан, включая меня. Сидя за своим столом, капитан устало смотрел на нас глубоко посаженными грустными глазами. Его окладистая борода и спокойные манеры придавали ему вид самого настоящего капитана. Он не ругал и не поносил нас, как это делали матросы.

— Что ж, мистер Лайтоллер, — сказал он, обращаясь к стоящему рядом офицеру, — как видите, пятеро. Не так много, как я опасался. Ну, что будем с ними делать? Как полагаете, где они нам всего нужнее?

— Внизу, в машинном отделении, капитан, — ответил офицер. — Нужны кочегары. Нам не хватает по меньшей мере дюжины кочегаров. И если вы хотите идти полным ходом, как говорите, и пересечь океан в рекордное время, как говорите, они нам очень пригодятся внизу. Тощие они, конечно, и хилые, но тут уж ничего не поделаешь.

Капитан посмотрел на меня.

— Зачем ты это сделал? — спросил он.

Я сказал ему правду — часть правды, по крайней мере:

— Не хотелось уходить с судна, сэр. Оно такое красивое, да говорят, еще и очень быстрое. Я никогда прежде не бывал ни на одном судне.

— Ну, я-то бывал, сынок, — рассмеялся капитан. — На многих. И ты прав — оно быстрое, быстрее на свете еще не было, а главное — непотопляемое. Очень хорошо, мистер Лайтоллер, пристройте этих людей отрабатывать свой проезд в Нью-Йорк кочегарами. Это будет жаркая и тяжелая работа, джентльмены, но за это вас будут неплохо кормить и заботиться о вас. Уведите их.

Так начались три дня самой тяжелой работы за всю мою жизнь. Никогда мое тело не болело так сильно — каждая кость, каждая мышца, каждый сустав. Никогда не было на руках таких кровавых волдырей — на каждом пальце. Никогда я не работал в таком пекле, не бывал так грязен, так убийственно, страшно измотан. Все кочегары были сильные мужчины, рослые, мускулистые и жилистые. Среди них, обнаженных по пояс, я чувствовал себя воробьем в окружении орлов. От оглушительного грохота двигателей закладывало уши, жар от топки опалял кожу. Но, несмотря на все тяготы, я никогда еще не работал с такой радостью и таким подъемом. Всякий раз, поднимая взгляд на громадные котлы, на огромные движущиеся поршни, я дивился им, дивился мощи и красоте того, что вижу. И — хотите верьте, хотите нет — когда в этой адской жаре я час за часом швырял лопатой уголь в топку, только одна мысль помогала мне держаться: это я, Джонни Трот, заставляю работать эти мощные двигатели. Я не был больше мальчиком на побегушках. Я был мужчиной среди мужчин, и наши мускулы давали жар котлам, которые давали силу двигателям, которые вращали винты, которые несли через Атлантику самое быстроходное судно, какое только видел мир! Я гордился работой, которую выполнял.

Мои товарищи-кочегары время от времени немилосердно потешались надо мной — я был рядом с ними младенцем. Я не обижался. Они так же потешались и над маленьким японцем, прежде чем оказалось, что как он ни мал ростом, а может перекидать больше угля, чем любой из нас. Его звали Мития, но мы все называли его Малыш Митч — он и правда был маленьким, меньше ростом, чем я. Может быть, потому, что мы оба были безбилетниками, а может быть, и потому, что были примерно одного роста, мы с ним подружились.

Он совсем не говорил по-английски, поэтому мы объяснялись жестами и улыбками и умудрялись хорошо понимать друг друга. Как и все остальные, всякий раз после смены я был черен с головы до пят. Но капитан Смит сдержал свое слово: о нас хорошо заботились. У нас было сколько угодно горячей воды для мытья, нас сытно кормили, у каждого была теплая постель. Я нечасто поднимался на палубу. Идти наверх было долго, и, когда у меня выдавался свободный час-другой, усталость моя была так велика, что я предпочитал просто поспать. Внизу, в машинном отделении, я не знал, день теперь или ночь, и меня это мало заботило. Я знал только работу, сон, еду, работу, сон, еду. Уставал я так, что даже не видел снов.

Когда я все же выходил на палубу, то смотрел на лунное море или солнечное море, и оно всегда было гладким, как пруд, и сверкало. Я ни разу не увидел ни одного судна — лишь бесконечный горизонт. Время от времени над палубами проносились птицы, а раз — ко всеобщему ликованию — мы различили вдали десятки прыгающих дельфинов. Никогда еще я не видел такой красоты. Всякий раз, как я поднимался на палубу, меня тянуло в ту часть судна, где располагался первый класс. Я подолгу стоял у борта, упрямо надеясь, что, может быть, увижу Лизибет, прогуливающую на поводке Каспара.

Я их так ни разу и не увидел. Но я думал о них, когда, обливаясь потом, бросал в топку уголь, когда лежал на койке между вахтами, когда смотрел на блестящее море. Я вновь и вновь пытался набраться храбрости, перелезть через загородку и отыскать дорогу к их каюте. Мне очень хотелось увидеть, как удивится Лизибет, узнав, что я на борту. Я знал, что она рада будет увидеть меня, что Каспар взмахнет хвостом и улыбнется мне. Но насчет того, как встретят меня отец и мать Лизибет, я совсем не был уверен. Я по-прежнему боялся, что они плохо обо мне подумают, когда узнают, что я поехал в Америку безбилетником. Я решил, что лучше подождать, пока мы прибудем в Нью-Йорк, а уж там я просто подойду к ним на причале — то-то они удивятся. Тут я и скажу им, что послушался совета Лизибет и приехал жить в Америку, страну свободных людей. И им совсем незачем будет знать, что я безбилетник.

Я полуспал-полудремал на своей койке, и мне снилось, что рядом мяукает Каспар, стараясь разбудить меня. Нам грозила какая-то опасность, и он пытался меня о ней предупредить. Тут все и произошло. Судно внезапно содрогнулось и покачнулось. Я сел на койке. Мне сразу пришло в голову, что мы с чем-то столкнулись, похоже, что по правому борту. Наступила тишина. Потом я услышал оглушительный рев и свист вырвавшегося пара — звук был похож на предсмертный хрип. Я понял: случилось что-то ужасное, судно покалечилось. Двигатели остановились.

Я и полдесятка моих товарищей мгновенно оделись и бросились на третью, шлюпочную, палубу.

Все мы ожидали увидеть судно, с которым столкнулись, потому что именно так представляли себе причину произошедшего. Но мы ничего не увидели, никакого судна, — ничего, кроме звезд и пустого моря вокруг. На палубе никого, кроме нас, не было. Выходит, никто ничего не почувствовал, словно все это было лишь страшным сном. Никто больше не проснулся — получалось, что ничего не произошло. Я уже почти убедил себя, что мне все это лишь почудилось, когда увидел, что по палубе со всех ног несется Малыш Митч, таща что-то в обеих руках.

Это был огромный кусок льда, похожий по форме на гигантский острый зуб с неровным краем. Митч что-то выкрикивал снова и снова, но я его не понимал, никто не понимал. И тут один из кочегаров произнес:

— Айсберг! Это кусок айсберга! Мы врезались в чертов айсберг!

Я так и не увидел айсберга, и никто из кочегаров его не увидел, но вскоре мы встретили одного матроса, который был на палубе в момент столкновения. Он сказал, что айсберг был не меньше ста футов в высоту и навис над судном, и был он не белым, как айсбергу вроде бы положено, а темным, почти черным. Но это был скользящий удар, сказал он, так что причин для тревоги нет и для паники тоже. Но никто и не паниковал. Никто никуда не мчался. К этому времени все больше и больше пассажиров стало появляться наверху, пытаясь, как и мы, узнать, что происходит. Какая-то пара под руку прохаживалась по палубе. Вид у них был совершенно спокойный, как будто они просто вышли подышать свежим воздухом. Даже после столкновения они, как и все, твердо верили, что «Титаник» непотопляем, что все будет хорошо, — я в это тоже верил, еще бы, ведь мне это сказал сам капитан.

Первые сомнения стали возникать, лишь когда судно начало крениться, а это произошло довольно скоро. Но когда я увидел, как пассажиры толпами собираются на палубе и надевают спасательные жилеты, я наконец-то понял, какая ужасная опасность грозит нам всем, и тут же подумал о Лизибет и Каспаре в их каюте первого класса на палубе С. Я не сразу нашел нужный коридор, а когда нашел, то с трудом отыскал 52-й номер. Было уже не до церемоний. Я забарабанил в дверь, крича во весь голос. Через мгновение дверь распахнулась, и передо мной возник бледный и встревоженный мистер Стэнтон. Он был полностью одет и уже в спасательном жилете, как и вся семья.

Они смотрели на меня так, словно я явился с другой планеты.

— Я поехал без билета, — выпалил я. Только это я и сказал в виде объяснения. Больше ни на что не было времени, да и не имело это никакого значения.

— Мы тонем? — спросила меня миссис Стэнтон. Голос ее почти не выдавал волнения.

— Не знаю, — ответил я. — Не думаю. Но по-моему, лучше выйти на палубу.

Миссис Стэнтон взяла свою сумочку.

— Мы не должны ничего с собой брать, дорогая, — сказал мистер Стэнтон очень мягко, но решительно и взял у нее сумочку.

— Но ведь там все мои драгоценности, мамино ожерелье, фотографии! — воскликнула она.

— Ты и Лизибет — это все, что у нас есть драгоценного, — спокойно ответил он и повернулся ко мне. — Джонни, позаботься о Лизибет.

Холодная рука девочки оказалась в моей. Лизибет подняла на меня глаза. В них были растерянность и замешательство. Казалось, она еще не до конца проснулась. Только когда мы выходили из каюты, она вроде начала понимать, что происходит, и вдруг схватила отца за руку:

— Папа, а как же Каспар? Мы не можем оставить Каспара!

— Мы оставляем все, Лизибет. Понимаешь? Все. — Мистер Стэнтон сказал это очень твердо. — А теперь идите за мной и не отставайте.

Держаться за ним было нелегко, потому что коридоры и трапы были забиты людьми, многие из них несли или волокли тяжелые чемоданы. Лизибет снова и снова повторяла, теперь уже мне:

— Как же Каспар? Нельзя оставлять его, Джонни, нельзя. Ну пожалуйста! Посмотри на всех этих людей. У них чемоданы, они несут вещи! Пожалуйста!

Она все время тянула меня назад. Но я знал, что не могу ничего сказать ей в утешение. Я должен был, не слушая ее, идти дальше.

Когда мы добрались до шлюпочной палубы и вышли на холод, я понял, что судно кренится заметно сильнее, чем прежде. Я увидел десятки мешков с почтой, сваленных на палубе, и брошенный повсюду багаж. Люди сбивались в тесные кучки, ища защиты от холода, у некоторых на плечи были накинуты одеяла. Кое-кто молился вслух, но по большей части люди стояли в молчании и терпеливо ждали.

Я узнал мистера Лайтоллера, офицера, которого видел в капитанской каюте. Он ходил по палубе, наводя порядок и распространяя спокойствие всюду, где появлялся; он объяснял всем, что первыми в спасательные шлюпки сядут женщины и дети, а когда их отправят, тогда смогут покинуть судно и мужчины. Когда он повернулся к миссис Стэнтон и сказал, что теперь ее очередь садиться в шлюпку, она прижалась к своему мужу и отказалась.

— Я не оставлю мужа, — сказала она. — Мы одна семья, и, если такова воля Господа, мы погибнем вместе.

Мистер Стэнтон бережно взял ее за плечи и, пристально глядя ей в глаза, сказал очень тихо, почти шепотом:

— Ты возьмешь Лизибет, моя дорогая, и сделаешь так, как говорит офицер, пойдешь и сядешь в шлюпку. Мы с Джонни Тротом к вам скоро присоединимся, обещаю тебе. Иди, дорогая. Иди.

И тут Лизибет вырвала у меня руку и бросилась бежать. Я сразу понял, что она бежит за Каспаром. Я кинулся следом и поймал ее на верхней ступеньке трапа. Она вырывалась, но я держал ее крепко.

— Я не могу оставить его! — кричала она. — Не могу! Не оставлю!

— Лизибет, — сказал я. — Послушай меня. Я должен посадить тебя в шлюпку. Она скоро отойдет. Ты должна быть со своей матерью. Ты должна спастись. А за Каспара не бойся. Я найду его. Я спасу его.

Она посмотрела на меня. В глазах у нее вспыхнула надежда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— А ты, Джонни? С тобой что будет?

— Все будет хорошо. Шлюпок много, — сказал я.

Когда мы вернулись к борту, шлюпка была уже почти полна и готова к спуску на воду, но я видел, что команда спускает ее с большим трудом. Мы с мистером Стэнтоном и одним из матросов помогли Лизибет и ее матери сойти в шлюпку. Но ее всё не могли спустить. Один из матросов резал канат ножом, громко ругаясь, и стал ругаться еще громче, когда уронил нож в воду. Несколько шлюпок уже были на воде и отходили прочь от «Титаника». Я взглянул на корму и увидел, что она задралась совсем высоко. Я чувствовал, как огромный пароход все глубже оседает в море.

И тут я поймал взгляд Лизибет. Она хотела, чтобы я сделал это, и сделал сейчас. Я понимал, что, если еще хоть немного промедлю, может оказаться слишком поздно. Я должен немедленно выполнить свое обещание — если только сумею. Я повернулся к мистеру Стэнтону и сказал:

— Я за Каспаром. Скоро вернусь.

Он кричал мне вслед, пытаясь остановить, но я не слушал.

К этому времени палубы были заполнены мужчинами: команда создала человеческий кордон и оттесняла их, пока оставшихся женщин и детей усаживали в шлюпки. Никто не толкался и не прорывался вперед. Среди них я видел десятки своих товарищей-кочегаров, по большей части черных от угольной пыли и непривычно тихих. Когда я протискивался мимо них, чтобы вернуться в каюту, один из них крикнул мне:

— Да садись же ты в шлюпку, Джонни! Ты же совсем мальчишка. Ты право имеешь.

Трап был забит пассажирами, пытающимися выбраться на палубу. Старые и немощные все еще были в халатах. Один из матросов, которые помогали им, попытался остановить меня:

— Нельзя туда. Там вода хлещет отовсюду, скоро весь пароход затопит.

Я проскочил мимо него.

— Дурень! — крикнул он мне вслед. — Дурень чертов! Спустишься туда — назад не выберешься!

Я побежал дальше.

Я заблудился в путанице коридоров, а к тому времени, когда наконец нашел нужный на палубе С, понял, что матрос был прав. Морская вода была уже по щиколотку и все время прибывала. Когда я открыл дверь 52-го номера, ковры уже скрылись под водой. Я начал лихорадочно оглядываться в поисках Каспара, но его нигде не было видно. Хорошо, что сам Каспар подсказал мне, где он, замяукав с верха платяного шкафа. Я поискал глазами корзинку для пикника, — не нашел. Тогда я дотянулся, снял Каспара со шкафа и крепко прижал к себе, а уже по пути к двери догадался прихватить одеяло с ближайшей кровати. Шагая обратно по коридору, я закутал Каспара в одеяло — не от холода, а чтобы он не драл меня когтями; я знал — даже если он не испуган сейчас, то очень скоро испугается.

Но пока я бежал назад по коридору, мне пришло в голову, что для одеяла есть и другое применение, гораздо более важное. Если в шлюпки не позволено брать багаж, рассуждал я, то едва ли туда примут кота. Так что когда я вернулся на палубу, Каспар был глубоко упрятан в одеяло. Он завыл.

— Пожалуйста, не шуми, Каспар, — прошептал я ему. — Ни звука — ни сейчас, ни потом. От этого зависит твоя жизнь.

Я протиснулся сквозь толпу кочегаров, поднырнул под матросский кордон и, к своему великому облегчению, увидел, что шлюпка все еще висит на канатах. Но тут дорогу мне преградил офицер в фуражке, он схватил меня за плечо.

— Назад, парень. Ни один мужчина не сядет в шлюпку, пока не разместим всех женщин и детей, — сказал он. — Я не могу тебя пропустить.

— Он не мужчина! — крикнул кто-то из толпы. — Он же еще мальчишка — вы что, не видите?

Кочегары зашумели, требуя, чтобы он меня пропустил, и стали напирать на цепь матросов — те отчаянно пытались оттеснить их назад. Я видел, что офицер застигнут врасплох этим внезапным гневом толпы и что он колеблется.

Я воспользовался этим.

— Я не сажусь в шлюпку, — сказал я ему. — Я только бегал за одеялом. Для девочки, моей подруги. Она без него насмерть замерзнет.

Думаю, он все равно не пропустил бы меня, если бы в эту минуту не подошел мистер Стэнтон и не вступился за меня.

— Будьте покойны. Это мой сын, — сказал он офицеру, — а одеяло — для его сестры.

Меня пропустили. Мистер Стэнтон крепко держал меня, пока я, перегнувшись всем телом, передавал в протянутые руки миссис Стэнтон одеяло, в котором чудесным образом молчал Каспар.

— Осторожно, — сказал я ей, насколько мог многозначительнее.

Принимая от меня сверток, она поняла, что Каспар там. Она крепко прижала его к себе и опустилась на скамью. Я видел по тому, как улыбнулась мне Лизибет, что она тоже все поняла.

В небо выпустили сигнальные ракеты, осветив океан и разбросанные в открытом пространстве белые суденышки, до отказа заполненные женщинами и детьми. Я, помню, подумал, как все это необычайно красиво, и подивился, как нечто столь ужасное может быть таким красивым. Когда шлюпку, где находилась Лизибет, наконец спустили на воду, на борту у нас за спиной заиграл оркестр. Мы с мистером Стэнтоном стояли рядом у леера и смотрели, как она медленно отплывает.

— Это был отважный и благородный поступок, Джонни, — сказал он, кладя руку мне на плечо. — Я знаю, Господь сохранит их. А что до нас, то скоро подойдет судно и всех заберет. Мистер Лайтоллер сказал, что они видели огни парохода милях в пяти отсюда. Это «Карпатия». Она обязательно придет. Они, конечно, увидят ракеты и скоро будут здесь. А пока, я думаю, надо помочь с отправкой женщин и детей.

И в течение часа или около того мы рассаживали по шлюпкам женщин и детей.

Когда сейчас думаю об этом, я поражаюсь мужеству, свидетелем которого стал в ту ночь. Я вспоминаю одну даму, американку, которая ждала своей очереди вместе с пожилой сестрой, но ей сказали, что места не осталось. Она не протестовала и не спорила, просто отступила назад и сказала:

— Ничего страшного. Я поеду позже.

Больше я ее не видел. Я не заметил, чтобы кто-то из мужчин пытался прорваться в шлюпки. Все они приняли как нечто правильное и должное, чтобы первыми шли женщины и дети. Позже я слышал, что несколько мужчин пытались захватить шлюпку у правого борта и их пришлось разгонять, стреляя у них над головами. Но своими глазами я этого не видел.

В ту ночь было много героев, но больше всех мне запомнился мистер Лайтоллер. Он успевал всюду, спокойно обеспечивая безопасную посадку и отправляя шлюпки, подбирая для каждой команду гребцов. Голос его до сих пор звучит в моих ушах:

— Спускайте на воду. Спускайте на воду и отходите. Есть еще женщины? Женщины еще остались?

И я помню, как один из ожидающих мужчин ответил ему:

— Женщин не осталось, офицер. Зато осталось множество мужчин, но я не вижу множества шлюпок.

Мы все уже начали это понимать: для мужчин шлюпок осталось всего ничего, да и те невозможно было спустить на воду из-за сильного крена парохода. Когда я увидел, что вода перехлестывает через бушприт и потоком мчится по палубе, я понял, что шансов спастись у нас почти нет. Как и многие другие, я отчаянно вглядывался в горизонт, ища огни «Карпатии». К этому времени мы уже знали, что это единственное судно, которое может успеть к нам на помощь. Но огней нигде не было видно.

«Титаник» быстро погружался, и мы понимали, что уйдем под воду вместе с ним. С каждой минутой крен на левый борт усиливался. Вскоре из-за этого мы уже едва удерживались на ногах. Послышался громкий голос мистера Лайтоллера: «Все пассажиры на правый борт!»

Туда мы с мистером Стэнтоном и бросились, оскальзываясь, падая, хватаясь друг за друга; добравшись до правого леера, крепко вцепились в него. Мы смотрели на море и ждали конца. Больше сделать ничего было нельзя.

— Я вот что хочу сказать, — кладя руку мне на плечо, произнес мистер Стэнтон, — если уж мне суждено умереть сегодня и мне не дано быть в этот миг рядом со своей семьей, то я предпочту твое общество любому другому. Славный ты юноша, Джонни Трот.

— В море будет холодно? — спросил я.

— Боюсь, что да, — ответил он, — но ты не беспокойся, это только к лучшему. Все кончится очень быстро.

Нам неслыханно повезло, что мы с мистером Стэнтоном оказались на шлюпочной палубе, когда стали спускать последнюю лодку. Не большую деревянную спасательную шлюпку — их больше не осталось. Эта лодка была футов двадцать в длину, с парусиновыми бортами и закругленной кормой. Она хранилась под одной из труб, и вот несколько человек попытались вытащить ее на палубу. Среди них были и члены команды. Один из них крикнул нам: «Это единственная лодка, наш последний шанс. Нам нужна помощь!» Добредя до них уже по пояс в воде, мы с мистером Стэнтоном и еще около десятка мужчин стали помогать — нужно было подтащить лодку к борту и перевалить через него. Мы знали, что это наша последняя надежда. Мы напрягали все силы, но она была слишком тяжела и громоздка. Нас было слишком мало, и мы скоро обессилели. Ничего не получилось. Вокруг нас стонал и трещал «Титаник». Он быстро уходил под воду, носом вниз.

Я поднял голову и увидел, что по палубе катится огромная волна — на наше счастье, как оказалось. Она снесла за борт лодку и нас вместе с нею. Вода была ледяной, у меня перехватило дыхание. Я ловил и не мог поймать ртом воздух. Я помню, как изо всех сил поплыл прочь от корабля, а потом, оглянувшись назад, увидел, что одна из огромных труб ломается и падает прямо на меня, рушится, как гигантское дерево. Когда она ударилась о воду, я почувствовал, как меня всосало, завертело и потянуло вниз, в водоворот такой силы, что я был уверен — он утащит меня на дно вместе с судном. Все, что я мог сделать, — это крепко сжать губы и не закрывать глаза.

Внезапно я увидел над собой мистера Стэнтона, он запутался ногами в канате. Он дергался, изо всех сил пытаясь высвободиться. И тут меня каким-то чудом вынесло из водоворота, и я смог подплыть к нему. Мне удалось освободить его, и мы вместе рванулись наверх, к свету. Мы понятия не имели, на какой глубине находимся. Я знал только, что надо плыть изо всех сил, не дышать и не открывать рта. Той ночью я узнал то, что узнаёт всякий тонущий, прежде чем погибнуть: что в конце концов ему придется открыть рот и попытаться вдохнуть. Это его и губит. Когда я, не выдержав, сделал вдох, море ринулось внутрь и заткнуло мне глотку, но в этот самый миг я выскочил на поверхность, отплевываясь, выкашливая воду из легких. Мистер Стэнтон был поблизости и окликал меня. Мы увидели перевернутую лодку и поплыли к ней. В воде плавали тела, сотни тел. Холод сводил судорогой ноги, вытягивал последние оставшиеся силы. Если я не доберусь до лодки, если сейчас же не вылезу из воды, я тоже стану безжизненным телом. Я плыл, чтобы жить.

Когда мы добрались до лодки, на нее взбирались и другие выжившие, мне казалось, что для нас там места уже нет. Но нас подхватили за руки и вытащили из воды. Мы оказались вместе с ними — полустоя-полулежа, привалившись к торчащему вверх килю, тесно прижимаясь друг к другу. Только теперь я начал по-настоящему осознавать весь ужас постигшей нас трагедии. Вокруг раздавались крики и вопли тонущих. Я видел последний миг великого «Титаника», когда его почти вертикально поднявшаяся корма ушла под воду. Он исчез, остались только обломки ужасного крушения, разбросанные по поверхности океана, и жуткие несмолкающие крики. Со всех сторон плыли люди, почти все они направлялись к нам. Очень скоро мы оказались в окружении и отсылали их прочь, крича всем, кто приближался, что места не осталось. И это была правда, страшная правда. Наша лодка едва держалась на плаву. Она сидела совсем низко, и, взяв кого-то еще, мы бы все погибли. Чего я никогда не забуду, так это того, что даже в своем отчаянном положении многие из них ясно понимали ситуацию и принимали ее. Один из них, в котором я узнал кочегара из тех, рядом с которыми работал, сказал нам, стуча зубами от холода:

— Ладно, парни, удачи вам, и да благословит вас Бог.

И с этими словами он поплыл прочь и исчез среди тел, стульев, ящиков.

Больше я его не видел.

Я до могилы буду нести бремя вины за то, как мы поступили с этим человеком и со многими другими. Как и многие выжившие, я потом не раз заново проживал эту ночь в открытом океане в моих снах. Мы с мистером Стэнтоном почти не разговаривали — каждый был слишком занят своими терзаниями и страхами, слишком занят тем, чтобы выжить. Но мы пережили эту ночь бок о бок. Я знаю, мне помогли продержаться воспоминания. За эту ночь я заново пережил большую часть своей жизни: передо мной сменяли друг друга таракан Гарри в спичечном коробке, графиня Кандинская, которая величаво шествовала через «Савой» в своей шляпе со страусовыми перьями и выходила на поклоны в опере, Каспар, который слушал ее пение, свернувшись клубком на рояле, Лизибет, которая улыбалась мне, кормя Каспара печенкой, Лизибет на крыше «Савоя», Лизибет и ее мать в спасательной шлюпке с Каспаром, спрятанным в одеяло.

Океан вокруг нас был теперь безмолвным и пустынным. Не было больше криков о помощи, никто больше не просил передать весточку матери, никто не взывал к Богу. Мы искали, беспрестанно искали на горизонте огни парохода, которые могли бы подать нам надежду на спасение. Нашу лодку уже отнесло от всех остальных лодок и от обломков, усеявших океан. Мы были совершенно одни и совершенно беспомощны. Время от времени кто-то из нас — а нас, я думаю, было человек тридцать — принимался читать молитву, но по большей части мы молчали.

По мере того как проходила ночь, все больший страх нам внушал сам океан. Когда судно тонуло, океан оставался совершенно спокойным, каким он был с тех самых пор, как мы вышли из Саутгемптона. Но теперь мы все чувствовали, как волнение нарастает, и понимали, что, если волны усилятся, наше хрупкое суденышко неизбежно пойдет ко дну. Другой опасностью был сон. Один из пассажиров постарше, уснув, соскользнул в воду. Он пошел ко дну, даже не пытаясь бороться. Я видел, как он исчезает под водой, и понимал, что скоро отправлюсь тем же путем. Я больше не страшился смерти и только хотел, чтобы все поскорее кончилось. Часто мною овладевало неодолимое желание уступить сну, но всякий раз мистер Стэнтон тряс меня, возвращая к действительности.

Как раз мистер Стэнтон первым и увидел огни «Карпатии». Осипшим голосом он закричал нам об этом. Некоторые сначала не поверили ему, потому что за вздымающимися и опадающими волнами огни то появлялись, то пропадали. Но скоро все сомнения исчезли. Великая радость охватила каждого из нас, давая новые силы и новую решимость. Не то чтобы раздались радостные крики, но теперь, глядя друг на друга, мы были в силах улыбнуться. Мы знали, что у нас появился шанс на спасение. Огни надежды, огни жизни, какими они стали для нас, разогнали мрак нашего отчаяния и муку холода. Мистер Стэнтон обнял меня за плечи. Я знал, что в эту минуту он надеялся на то же, на что надеялся и я: что его жена, его дочь и Каспар там, на «Карпатии», живые и невредимые.

Тогда мы этого еще не знали, но мы оказались последними выжившими пассажирами, которых подобрала «Карпатия». Я поднимался по веревочной лестнице впереди мистера Стэнтона. Ноги были так слабы, что я засомневался, сумею ли взобраться на борт. Я видел свои руки, цепляющиеся за перекладины, но не чувствовал их. По лестнице меня подняла не сила, а желание жить. Потом меня, мистера Стэнтона и всех остальных, снятых с лодки, отвели вниз, в тепло, дали нам сухую одежду и закутали в одеяла. Мы сидели и пили горячий сладкий чай. С тех пор это мой любимый напиток.

На борту царил хаос. Никто в этом не был виноват. Команда «Карпатии» делала все, что могла. Они были по горло завалены работой и всеми силами старались справиться с нею. Кого бы мы ни спрашивали — ни у кого ни о ком не было никаких определенных сведений. Списки спасенных составляются, говорили нам.

Мистер Стэнтон раз за разом расспрашивал матросов о своей семье, но ни один не мог узнать их по описанию. Каждый, кто был на борту, искал кого-то. Многие, уже узнав худшее, сидели молча, погруженные в скорбь. Радостные встречи были редки. Со страхом и надеждой мы разыскивали Лизибет, миссис Стэнтон и Каспара. Мы обыскали весь пароход от носа до кормы. Их нигде не было. На палубе лежали тела, завернутые в одеяла. Я наткнулся на девочку примерно возраста Лизибет и поначалу подумал, что это она, но ошибся.

Мы искали повсюду, везде задавая один и тот же вопрос. Оставалась последняя слабая надежда, что они все еще в море, в своей шлюпке. Мы подошли к лееру. Вокруг было множество шлюпок, но все они уже были пусты. Мы оглядывали море, всматривались в горизонт. Ничего. И тут, в минуту безнадежного отчаяния, мы услышали за спиной мяуканье. Мы обернулись. Они были там, все трое, закутанные в одеяла, наружу торчали только их лица. Это была странная и незабываемая встреча. Несколько долгих минут мы простояли на палубе, обнявшись. Именно в эти минуты я впервые по-настоящему почувствовал, что стал для них своим, сделался членом семьи.

Набившись в тесную каюту внизу вместе с другими спасенными, мы спали, рассказывали друг другу, что с нами приключилось, и снова спали. Лизибет и ее мать поведали нам, что своим спасением они обязаны маленькому японцу, совсем не говорившему по-английски, и одной отважной даме-француженке, которая, по счастью, говорила и по-японски, и по-английски и потому могла переводить. Через нее японец объяснил всем, что они должны делать как он: грести. Если они будут грести, им будет тепло, сказал он, а сохранив тепло, они спасут свою жизнь. Так они и сделали и гребли по очереди всю ночь. Даже Лизибет гребла, сидя на коленях у француженки. Только благодаря помощи этого замечательного человека, сказала миссис Стэнтон, никто в их шлюпке не умер от холода. Его пример и его бодрость помогли им сохранить мужество в эту самую холодную и самую долгую ночь в их жизни, а когда они добрались до «Карпатии», он последним покинул шлюпку.

Слушая ее рассказ, я сразу понял, что это был Малыш Митч. Я тут же отправился разыскивать его и вскоре нашел: в одиночестве он стоял у борта и смотрел на пустой океан. Мы встретились как старые друзья — да так оно и было после всего, что пришлось пережить. Я стоял на палубе с Малышом Митчем и несколькими днями позже, когда «Карпатия» медленно входила в гавань Нью-Йорка. Тогда-то мы и увидели своими глазами статую Свободы. Он обернулся ко мне, улыбаясь во все лицо, и произнес только одно слово: «Америка!»

Вот так мы с Каспаром приехали в Америку: безбилетные пассажиры, спасенные с «Титаника». Когда «Карпатия» отшвартовалась в Нью-Йорке, мы сошли по трапу вместе — Стэнтоны, Каспар и я. У мистера Стэнтона была, как он это назвал, «дискуссия» с иммиграционными властями, вследствие которой мне было разрешено отправиться вместе с ними в их дом в Гринвич-Виллидж. С самого начала ко мне относились как к члену семьи. Мне сказали, что я никогда больше не должен называть их «мистер» и «миссис» Стэнтон, тем более — «сэр» или «мадам». Теперь они для меня Роберт и Энн. Поначалу мне было очень трудно называть их так — старые привычки сразу не забываются, — но шли недели, и становилось все легче.

А потом заболела Лизибет, тяжело заболела. Ужасный холод той ночи в океане добрался до ее легких, и у нее началась пневмония. Вначале часто приходил доктор, молчаливый человек, которому нечем было успокоить нашу тревогу. Каспар находился рядом с Лизибет во время болезни, почти не покидая ее кровати. Мы все, остальные, по очереди дежурили около нее. И вот как-то утром я вошел, а она сидит в постели, держа на коленях Каспара, и улыбается мне. Она стала прежней — веселой и жизнерадостной. Но еще некоторое время ей велели оставаться в комнате, отдыхать и набираться сил, что было ей не по душе, совсем не по душе.

Лизибет утверждала, что именно Каспар принес нам всем удачу. Она говорила, что благодаря Каспару они пережили ту ночь в шлюпке и благодаря Каспару она оправилась от пневмонии.

На этот счет мы с ней сильно поспорили. Как я ни любил Каспара, я всегда был против всяких суеверий. Точно так же можно было бы сказать, ответил я ей, что именно Каспар принес нам несчастье, самое страшное несчастье; быть может, именно оттого, что Каспар был на борту, «Титаник» и затонул.

— Чепуха, — ответила Лизибет. — «Титаник» потопил не Каспар, а айсберг!

Тут я понял (хотя мог бы и раньше догадаться!), что мне никогда не переспорить Лизибет, что так или иначе за ней всегда останется последнее слово.

Пока Лизибет выздоравливала, когда ей еще нельзя было выходить из дому, я гораздо ближе узнал Роберта и Энн. В первое время мне было очень неловко с ними наедине, и они, я думаю, это замечали. Они, как могли, старались меня радовать, показывали мне Нью-Йорк. Мы поднялись на Эмпайр-стейт-билдинг, посетили статую Свободы и зоопарк, чему Лизибет очень завидовала, а раз мы поехали собирать панцири мечехвостов на пляже Лонг-Айленда. А самое главное — мы с Энн ездили верхом в Центральном парке. Она брала меня с собой почти каждый день. Я никогда прежде не сидел на лошади, и научиться этому оказалось совсем не легко, но Энн все время подбадривала меня. «Ты так хорошо ездишь верхом, Джонни, — сказала она как-то, — словно родился в седле. Я очень горжусь тобой». По правде сказать, мне было все равно, чем заниматься, лишь бы быть с ними. Я впервые почувствовал себя чьим-то сыном. Я до того и представить себе не мог, как это замечательно — иметь собственных отца и мать. Никогда еще мне не было так хорошо.

По вечерам я поднимался в комнату Лизибет, играл с Каспаром, если он не спал, а если спал — учился играть в шахматы с Лизибет, хотя мне никогда не удавалось выиграть у нее ни одной партии. Каспару, как и мне, была предоставлена в доме полная свобода, и очень скоро он захватил рояль в гостиной в свою единоличную собственность. Все в доме — и гувернантка Лизибет, и слуги — просто обожали Каспара. Как и я, он был совершенно счастлив. Только одна туча нависала надо мной — мысль о том, что рано или поздно эти золотые дни подойдут к концу и мне придется покинуть их дом. Как боялся я этого дня!

Как-то вечером, несколько месяцев спустя, меня позвали в гостиную, где я застал всю семью у камина. Лизибет была в халате. Каспар сидел на рояле, глядя на меня и размахивая хвостом. Лизибет смотрела на меня с заговорщическим видом — я сразу понял, что она знает что-то, чего я не знаю. А вот у ее родителей вид был очень серьезный и напряженный, почти как в тот первый раз, когда я оказался в их номере в отеле «Савой». Вот оно, подумал я, сейчас мне скажут, что пора и честь знать, пришло время возвращаться в Лондон, к моей работе мальчика-посыльного в «Савое».

Роберт прочистил горло. Он собирался произнести какую-то речь. Я приготовился к худшему.

— Джонни, мы втроем приняли решение, — начал он. — Ты знаешь, в нашем доме ты самый желанный гость. Лизибет рассказала нам о твоих обстоятельствах дома, в Англии, что у тебя нет, собственно говоря, семьи, куда бы ты мог вернуться…

Он в нерешительности остановился, и тут заговорила Энн:

— Собственно, мы вот что хотим сказать, Джонни: после всего, что случилось, мы очень хорошо тебя узнали и поняли, какой ты замечательный молодой человек, и мы бы очень хотели, чтобы ты передумал возвращаться в Лондон, а вместо этого остался бы здесь и поселился с нами, в Нью-Йорке, и стал членом нашей семьи — то есть если ты хочешь. Что скажешь?

Я помню, Каспар и Лизибет оба смотрели на меня, ожидая моего ответа. Мне понадобилось некоторое время — не для того, чтобы принять решение, я его принял мгновенно, а для того, чтобы опомниться от удивления и заговорить.

— Ну, давай же, Джонни Трот, пожалуйста, скажи «да»! — вскричала Лизибет.

— О’кей, — ответил я.

Это было новое выражение, которое я подхватил в Нью-Йорке. Я был так ошеломлен, что только оно и пришло мне в голову. Но и этого было достаточно. Все кинулись меня обнимать, потом мы все немного поплакали — все, кроме Каспара, который опять вспрыгнул на рояль и стал усердно умываться.

Так благодаря счастливейшему подарку судьбы я обрел новую жизнь и новый дом в новой стране. Меня снова отправили в школу, чего мне поначалу совершенно не хотелось. Я думал, что уже покончил с этим, да я и никогда не был большим любителем книг, чтения и всякого такого. Но Роберт читал нам по вечерам разные истории, и благодаря ему я полюбил книги гораздо больше, чем прежде. Постепенно мне становилось в школе все легче и легче, а иногда мне там даже нравилось. Первое время меня немного дразнили из-за моего выговора лондонского кокни, и я чувствовал себя одиноко. Но потом кто-то рассказал в школе, что я — спасшийся пассажир с «Титаника», и у меня сразу появилось множество друзей. Долгие летние месяцы мы проводили в штате Мэн, приплывали туда на «Эйбе Линкольне». Мы с Лизибет гуляли по лесу и рыбачили, и, куда бы мы ни шли, всюду с нами был Каспар. Это были прекрасные дни — дни, которые я буду помнить всю жизнь.

Я поступил в колледж Уильяма и Мэри в Виргинии, где когда-то учился и сам Роберт. Но туда я так и не попал. В Европе бушевала Первая мировая война, и моя прежняя страна сражалась не на жизнь, а на смерть. Поэтому когда в 1917 году Америка послала войска во Францию, я отправился с ними. И кто же оказался рядом со мной в колонне, направляющейся на фронт? Малыш Митч. Мы с ним просто вернулись через все прошедшие годы к былым временам на «Титанике» и на «Карпатии» и с тех пор стали самыми лучшими друзьями.

На фронте я каждую неделю получал письма от Лизибет, которая к этому времени уже уехала учиться в закрытую школу. Я с нетерпением ждал каждого ее письма, потому что в них я слышал ее голос, видел ее лицо и не могу передать, как это грело мне душу, потому что во Франции я видел вокруг себя лишь ужас и смерть. Лизибет иногда присылала мне маленькие рисунки, а раз прислала прекрасный портрет сидящего Каспара, который смотрел прямо на меня, словно внушая мне, что я должен вернуться живым. Я хранил его в кармане гимнастерки рядом с нашей с Лизибет фотографией у моря в Мэне. После, когда война уже окончилась, Лизибет часто говорила, что именно этот портрет Каспара сберег меня от беды и вернул домой. Я не уверен, что она права насчет этого, но она настояла на том, чтобы вставить его в рамку и повесить на почетном месте в вестибюле. Иногда, если никто не видит, я протягиваю руку и дотрагиваюсь до него. Выходит, я все-таки немножко суеверен. Но я никогда ей в этом не признаюсь.

Сразу после войны Малыш Митч стал работать вместе со мной в издательской фирме Роберта. Он к этому времени уже сделался другом семьи. Мы работали в упаковочном отделе, в подвале, — Роберт говорил, что мы должны изучить издательское дело с самого низа. Мы так и изучали — в буквальном смысле. Книги стали частью моей жизни. Я не только упаковывал — я жадно читал их и очень скоро сам начал писать рассказы. Пока я писал, Лизибет в своей студии наверху рисовала, писала маслом, лепила — по большей части животных. На отдыхе в Мэне мы больше не лазили по деревьям, не ныряли с пристани — она сидела на прибрежных камнях с этюдником, я строчил в своем блокноте, а Каспар бродил между нами, напоминая, что и он тоже здесь. Мы часто вспоминали о былых днях в Лондоне, о мистере Фредди, о Скелетине и о великой спасательной операции на крыше. Лизибет не раз говорила, как здорово было бы снова съездить туда. Но я не думал, что она говорит это всерьез.

И вдруг, накануне своего семнадцатилетия, она объявила нам, что стала уже слишком взрослой, чтобы получать подарки на день рождения. Вместо этого она собирается кое-что подарить нам, при условии, что мы согласимся с этим подарком расстаться. Никто из нас ничего не мог понять, пока она не отвела нас в вестибюль. Там, на столике под знаменитым рисунком, который она прислала мне во Францию во время войны, стояло великолепное скульптурное изображение Каспара: шея изогнута, хвост обвит вокруг лап.

— Я вырезала его из ясеня, — сказала она, — а потом покрасила в черный цвет. И знаете, что я хочу сделать? Я хочу отвезти его в Лондон и там подарить отелю, где мы останавливались и где я в первый раз увидела Каспара и Джонни.

И я хочу, чтобы он там остался. Это самое подходящее место для Каспара. И Каспар тоже поедет с нами. Он хоть и стар, но еще вполне молодцом. Ну как? — спросила Лизибет, широко улыбаясь. — Когда мы едем?

Мы поехали через полгода, и с нами вместе Малыш Митч. Мы очень хотели, чтобы он поехал с нами, хотели показать ему, где все это случилось, где начиналась история, частью которой стал и он сам, история, которая навсегда изменила наши жизни. Не скажу чтобы всем нам было в радость плыть через Атлантику. Слишком много было ужасных воспоминаний, но мы хранили их при себе, и никто из нас ни разу не упомянул «Титаник». Да и во все эти годы мы почти не говорили о «Титанике».

То, что тогда произошло, неразделимо связало нас и одновременно отдалило от других, от тех, кто этого не пережил, но мы редко говорили об этом между собой. Оказавшись опять на просторе Атлантики, мы взглянули в лицо нашему страху и нашли силу в молчании друг друга.

Мистер Фредди приветствовал нас на входе в «Савой», а когда мы вошли в холл, там ожидал весь штат отеля. Нас встретили аплодисментами, в ответ Каспар завопил из своей корзинки. Я вытащил его оттуда, чтобы показать всем. Ему понравилось всеобщее внимание, и, сказать по правде, мне тоже. Мэри О’Коннелл все еще работала в отеле и была теперь старшей горничной вместо Скелетины. Она вручила Энн огромный букет красных роз и всплакнула на моем плече, обнимая меня. Посыльный, поднимавший нас в лифте, был молодой парнишка-кокни, совсем как я когда-то, в такой же униформе, и даже шапку он носил так же лихо заломленной. Он ввел нас в прежние комнаты графини Кандинской с окнами на Темзу, с видом на здание парламента. Каспар тотчас расположился как дома на своем прежнем месте на рояле и деятельно принялся умываться. Вид у него был довольный, как никогда. Весь остаток дня он проспал на залитом солнцем подоконнике. В последнее время он вообще стал помногу спать.

На следующий день мы присутствовали на церемонии открытия скульптуры перед входом в «Американский бар». К огромной радости Лизибет, скульптура всем пришлась по душе, так же как сам Каспар. Он присутствовал на церемонии, но удалился, когда начались речи. Я видел, как он уходил, размахивая хвостом. Я видел его в последний раз. Он просто исчез. Его снова и снова искали по всему отелю, от подвала до чердачного коридора. Его нигде не было.

Известно, что старые коты, поняв, что пришел их час, уходят умирать в одиночестве. Я думаю, и Лизибет согласна со мной, что именно так он и сделал.

Нам было грустно. Конечно, нам было грустно. Ведь этот кот подружил нас, спасся вместе с нами, а теперь он исчез. Но в некотором смысле, сказал я Лизибет, пытаясь ее утешить, он не исчез. Он гордо восседает перед «Американским баром». Можете сами пойти и посмотреть, если хотите. Он все еще там и с виду очень доволен собой, как тому и следует быть. Он же все-таки принц Каспар Кандинский, принц котов, москвич, лондонец, житель Нью-Йорка и, насколько всем известно, — единственный кот, спасшийся с «Титаника».

А затем…

…всего лишь через год — или около того — после путешествия в Лондон мы получили письмо от мистера Фредди:

Дорогие Джонни и Лизибет!

Пишу, чтобы рассказать вам о странном обстоятельстве. Несколько постояльцев отеля сообщили, что видели, как по ночам в коридорах бродит черный кот. Я сначала не обратил на это внимания, но это повторялось снова и снова, вот я и решил вам об этом написать. И как раз вчера дама, остановившаяся в ваших комнатах, в комнатах графини Кандинской, сообщила, что видела в зеркале отражение великолепной дамы в шляпе со страусовыми перьями, которая держала на руках черного кота. Когда постоялице предложили переселиться в другой номер, она сказала, что предпочитает остаться, что это очень доброжелательные привидения, совсем как хорошие друзья. Мэри и все остальные передают вам привет. Поскорее снова приезжайте повидаться с нами.

Ваш Фредди

Я литературный детектив. Прежде чем взяться за перо, я собираю доказательства и улики. Какие же улики стоят за написанием истории о Каспаре?

Год назад меня попросили быть писателем-гостем в отеле «Савой» в Лондоне. Это предполагало проведение нескольких литературных вечеров и трехмесячное проживание в «Савое». У нас с моей женой Клер была кровать размером с Ирландию, и каждое утро мы завтракали перед окном, выходящим на Темзу. Все в отеле были к нам очень добры. С нами обходились как с особами королевской крови — это было чудесно!

И вот однажды в коридоре за «Американским баром» я повстречал Каспара, савойского кота. В стеклянной витрине находилась скульптура огромного черного сидящего кота — весьма элегантного и весьма надменного. Я расспросил свидетелей, как и положено детективу, и выяснил, почему он там.

Как-то раз, почти сто лет тому назад, на торжественном обеде в «Савое» за стол сели тринадцать человек. Один из них громко высмеял суеверие, что число тринадцать — несчастливое, и сказал, что это несусветная чушь. Всего через несколько недель его застрелили в его конторе в Йоханнесбурге, в Южной Африке. После этого в «Савое» решили, что никогда больше не допустят, чтобы за обеденный стол садились тринадцать человек. Теперь всегда ставили четырнадцатый стул и на него усаживали специально вырезанную из дерева фигуру приносящего удачу черного кота. Назвали его Каспаром.

Это моя первая улика.

Моя вторая улика: как-то утром я шел завтракать и, спускаясь по ступеням, покрытым красным ковром, в ресторан «Ривер», поднял глаза, и у меня возникло внезапное чувство дежа-вю. Убранство и атмосфера напоминали виденные мною изображения ресторана на «Титанике». Тут я и понял, что моя история будет о коте по имени Каспар, который будет жить в «Савое» и станет единственным котом, спасшимся с «Титаника».

А последнюю и самую существенную улику я обрел благодаря тем людям, которые жили и работали в «Савое». Оказалось, что они приехали из самых разных уголков земного шара. А еще я скоро обнаружил, что их жизнь очень сильно отличается от жизни постояльцев, которых они обслуживают. И я подумал, что так же, или очень похоже на это, дела обстояли и в 1912 году, когда затонул «Титаник».

Необходимые доказательства были собраны. Немного времени на работу воображения, чтобы упорядочить все детали, — и можно было приниматься за историю о том, как Каспар был привезен в «Савой» знаменитой дивой — оперной певицей, графиней из России… Остальное вы уже знаете, если только не прочли этот постскриптум раньше всего остального. Я очень рассержусь, если вы это сделали!