Посвящается Тони…

Японская фамилия предшествует имени.

Роман «Расёмон — ворота смерти» — это вымышленная история о приключениях Акитады Сугавара, мелкого государственного чиновника времен Японии одиннадцатого столетия. На момент происходящих в романе событий почти тридцатилетний Акитада, к великому сожалению его матушки, еще не женился и не добился мало-мальски успешного продвижения по службе в министерстве юстиции. Зато он прославился, раскрывая разного рода преступления, и благодаря этому своему таланту завел множество друзей среди людей как высших, так и низших сословий.

Поскольку персонажи и события романа — плод художественного вымысла, то многочисленные исторические факты из жизни Киото эпохи Хэйан, сведения об устройстве университета тех времен, о правовой и законодательной системе, о нравах и обычаях Японии одиннадцатого столетия были старательно вплетены автором в картину повествования, в котором Акитада раскрывает целую серию таинственных головоломок, попутно ухаживая за своей строптивой невестой.

История об исчезнувшем теле почерпнута из двух сказаний (15/20 и 27/9) фольклорного сборника конца XI века «Конъяку Моногатари»[2].

Киото эпохи Хэйан[1]

Карта древнего Киото и план расположения университета основаны на исторических источниках, остальные же иллюстрации к книге преследуют цель дать представление о классической японской гравюре на дереве. Историческая справка, сопровождающая издание, содержит в себе дополнительные сведения о самых существенных аспектах жизни Японии той эпохи.

Обезглавленное тело лежало бесформенной грудой в темном углу, и лишь тусклый лунный свет, просачивающийся сквозь деревянные ставни, выхватывал из кромешного мрака бледные очертания голой кожи.

Смутная тень мелькнула в серой мгле, и старческий голос продребезжал:

— Поищи голову!

— Зачем? — возразил другой голос. Вторая тень присоединилась к первой. — Кому она нужна? Разве что крысам? — Говоривший хихикнул. — Или голодным призракам — попинать вместо мяча.

— Дурень! — Первая тень повернулась, и на мгновение в лунном свете стала различима косматая грива нечесаных седых волос. По мертвому телу, словно демон, шарила женщина, хищными скрюченными руками торопливо засовывая себе под лохмотья куски белой тонкой ткани. — Мне нужны волосы.

— Ты что, слепая? Это же мужчина! — воскликнул ее спутник. — Там и ухватиться-то не за что. — Он склонился над телом, чтобы получше разглядеть его. — К тому же старик.

— Упитанный. — Она ущипнула мертвеца за живот и шлепнула по ягодицам. — Пощупай, какая у него кожа! Нежная, будто шелк!

— А что проку-то ему в этом? Теперь нищий бедолага мертв.

— Нищий? — Старуха насмешливо взвизгнула. — Ты потрогай его ступни! Думаешь, он передвигался на своих двоих? Не похоже. Могу поклясться, разъезжал в каретах и паланкинах. Давай-ка скорее найди его голову! У него наверняка окажутся длинные волосы, завязанные пучком на макушке. За них можно будет выручить не меньше десяти медных монет. Эти благородные господа никогда не стригутся, как мы с тобой. А их женщины и вовсе носят волосы до пола. Вот бы нам найти такую!

Мужчина усмехнулся:

— Это точно. Уж я-то знаю, что бы сделал с ней! — И он похотливо причмокнул губами.

Старуха пнула его ногой.

— Ах ты!.. — Он грязно выругался и с размаху ударил ее.

Через мгновение они уже катались по полу, сцепившись клубком, как две голодные уличные кошки. Наконец мужчина уступил и отпрыгнул назад на несколько шагов.

Старуха расправила на себе лохмотья, убедилась, что добыча все еще при ней, и злобно отрезала:

— Нам нужно убраться отсюда до прихода стражи. Иди ищи голову! Она должна быть где-то здесь. Может, закатилась вон за ту кучу тряпья.

— А это не тряпье, — пробормотал старик, потормошив ногой груду. — Это еще один.

— Что-о? А ну-ка давай посмотрим! — Женщина метнулась к телу, несколько мгновений вглядывалась в него, потом разочарованно распрямилась. — Всего лишь старая карга. И ничего стоящего при ней. Сразу видно, умерла от голода. И волосы давным-давно обстригла. Где же эта голова?

— Да говорю же тебе, ее здесь нет! — жалобно проскулил старик, шаря по углам.

— Ну и дела! — злобно огрызнулась старуха. — До чего же испортилось это место! Теперь уже и трупа целехонького не найдешь! Как думаешь, стража позовет полицию?

— Не-е, — ответил ее спутник. — Слишком хлопотно для этих ленивых ублюдков. Ты закончила?

— Кажется, да. — Она огляделась. — Итак, за сегодняшний вечер два?

— Ага. Раздобыла что-нибудь?

— Набедренная повязка и носки. — Старуха тайком ощупала тонкий шелк снятого с мертвеца белья, покоящегося теперь между ее отвислых грудей. — Могу поклясться, что какой-то ублюдок опередил нас и с этой головой, и с остальной одеждой. Пошли! — И она зашаркала к выходу.

— Интересно, кем был этот старик? — проговорил ее спутник, когда они спускались по лестнице.

— Не все ли тебе равно? — отозвалась старуха. Внизу, прячась за одной из огромных колонн, она осторожно выглянула на улицу. — Сам он при жизни, видать, не больно-то много думал о таких, как мы с тобой! Зато теперь хоть с дохлого прок — носками расплатимся за ужин, а на повязку выменяем дешевого саке. Так что все по справедливости.

Акитада распрямился и устало потянулся всем своим долговязым сухопарым телом. Лучшую часть этого чудесного весеннего дня он провел, копаясь в пыльных папках в своем кабинете в министерстве юстиции. Печально вздохнув, он омыл кисточку и взял печать.

В другом конце комнаты его личный секретарь Сэймэй поднялся на ноги.

— Я принесу дело Исэ и князя Томо? — с готовностью предложил он.

Сэймэй, которому уже перевалило за шестьдесят, имел обманчиво хрупкий вид из-за почти старческой седины, тоненьких усиков и козлиной бородки. Акитада, уже не в первый раз, подивился тому, с каким удовольствием и рвением его старый друг выполняет эту скучную работу. Сэймэй был теперь единственным оставшимся в живых потомственным вассалом семьи Сугавара. Он воспитывался в доме отца Акитады, чтобы позже, благодаря стараниям и усердию, стать в нем управляющим и секретарем. Когда господин его умер, оставив после себя плачевно крошечное состояние, вдову, двух дочерей и маленького сына, Сэймэй преданно ходил за ними всеми до тех пор, пока Акитада не закончил образование и не получил свое первое назначение на государственный пост. Недавно, после того как Акитаду повысили в должности до старшего судейского чиновника, молодой господин выбрал Сэймэя своим личным секретарем.

— А надо ли? — Акитада вздохнул. — Я так давно сижу здесь взаперти с этими документами, что не знаю, продержусь ли хоть еще минуту.

— Путь долга всегда пролегает поблизости, но человек почему-то ищет его в отдалении, — степенно заметил Сэймэй, склонный к нравоучительным изречениям. — Даже океан когда-то был всего лишь каплей. Как говорит учитель Кун, служение его величеству должно быть вашим первейшим долгом. — Однако, заметив, что Акитада устал, он смягчился. — Вам нужен короткий перерыв. Приготовлю-ка я чай.

К чаю они пристрастились совсем недавно, и хотя эта сушеная трава оказалась непостижимо дорогим удовольствием, Акитада находил новый напиток более освежающим, чем вино, да к тому же Сэймэй не переставая расхваливал его целебные свойства.

Акитада вышагивал взад-вперед по комнате, когда старик вернулся с двумя чашками и дымящимся чайником. За окном щебетала пташка. Задумчиво вслушиваясь в ее трели, Акитада сказал:

— Интересно, удастся ли нам выкроить время на поездку в горы? — Взяв поднесенную Сэймэем чашку, он жадно выпил чай. — Я подумал: ведь мы могли бы наведаться в монастырь Ниння.

— Э-хе-хе!.. Все-таки удивительная это была история, — кивнул Сэймэй. — Уже несколько недель прошло, а людские пересуды до сих пор так и не утихают. Говорят, сам император посетил это место и даже оставил там табличку с выражением высочайших чувств. Говорят, его горячими молитвами принц Ёакира перенесся к самому Будде. Теперь народ отовсюду стекается к монастырю, прославляя чудо.

— Ну а храму, конечно же, выгода от многочисленных пожертвований, — сухо заметил Акитада.

— Конечно. — Сэймэй смерил своего господина проницательным взглядом. — Только еще люди поговаривают, будто демоны пожрали его тело. По слухам, в последнее время он получал много предостережений от предсказателей.

— Чудеса! Демоны! Смешно все это. Тут нужно тщательное расследование.

— Расследование было. Принц прибыл туда с друзьями и вассалами и вошел в святилище через единственный вход; он провел там в молитвах час, пока его спутники ждали снаружи, не сводя глаз с двери. Но когда принц так и не появился, его ближайшие друзья из свиты вошли внутрь. Там они не обнаружили ничего, кроме его кимоно. Позвали монахов, а позже полицию и имперскую стражу. Несколько дней обыскивали монастырь и его окрестности, да только следов принца так и не нашли. Тогда монахи обратились с нижайшей просьбой к императору, чтобы тот провозгласил о свершившемся чуде, и он сделал это.

— А я вот не верю в эту чепуху! — Хмурясь, Акитада подергал себя за мочку уха. — Тут должно быть какое-то объяснение. Вот интересно…

Внезапно с улицы донеслись шум и крики.

— По-моему, это Тора! — Акитада выскочил на веранду, Сэймэй поспешил за ним.

Во дворе двое мужчин, приняв угрожающие позы, с вызовом смотрели друг на друга. На одном, низеньком, щуплом, лет двадцати, с худым личиком и едва пробивающимися усами, были кимоно из дорогого переливчатого шелка и высокая лакированная шапка сановника. На другом, едва ли старше его годами, высоком мускулистом красавце, простолюдинская хлопковая блуза и штаны-хакама.

Когда первый, уверенно приблизившись, занес для удара бамбуковую палку, он, угрожающе понизив голос, проговорил:

— Только коснись меня своей зубочисткой, щенок, и я заткну ее тебе в глотку, чтобы ты больше никогда не открывал свою вонючую пасть!

Молодой сановник остановился в растерянности и, побагровев от злости, прошипел:

— Да… как ты смеешь!..

Высокий красавец, сверкнув белозубой улыбкой, шагнул ему навстречу. Придворный, отступив на несколько шагов, озирался по сторонам в поисках помощи. Вдруг он заметил Акитаду и Сэймэя, выбежавших на веранду.

— Что здесь происходит? — спросил Акитада у бывшего разбойника, который теперь служил у него работником в доме.

Высокий красавец повернулся к нему.

— А-а, это вы, хозяин? — Улыбаясь, он помахал им рукой. — Да вот, столкнулись мы тут на повороте — я сильно торопился, а он, как выяснилось, не смотрит, куда идет. Я-то извинился, только этот сопляк с чего-то вдруг вздумал кипятиться, обозвал меня гнусными словами, а теперь еще решил помахать своей игрушечной палочкой.

— Кто этот неотесанный дикарь? Ваш слуга? — Незнакомец обратился к Акитаде дрожащим от ярости голосом.

— Да. А вы что же, поранились при столкновении?

— Только чудом не поранился. Я требую, чтобы вы наказали этого человека немедленно и запретили ему впредь приближаться к особам из императорского окружения. Он явно не способен отличить придворного от такого быдла, как он сам.

— Разве он не извинился? — спросил Акитада.

— Что означают ваши слова? Если вы не последуете моему указу, мне придется позвать имперскую стражу.

— Может быть, обсудим этот вопрос несколько позже? Кстати, меня зовут Акитада Сугавара. Позвольте и мне узнать ваше имя.

Щуплый коротышка вытянулся и, важно задрав голову, отчеканил:

— Окура Ёсифуро. Секретарь отдела чинов и званий, министерство церемониала. Младшая седьмая степень, низший разряд. Я пришел сюда на беседу с министром и не могу тратить время на мелких чиновников.

Густые брови Акитады удивленно приподнялись. На его худом, аристократическом, обычно доброжелательном лице появилось высокомерное выражение.

— В таком случае вы, возможно, пожелаете обсудить этот вопрос с государственным советником Фудзиварой Мотосукэ. Он наш с Торой личный друг и, несомненно, поручится за нас.

Лицо кичливого сановника заметно побледнело.

— Разумеется, я и не мечтал побеспокоить особу такого ранга, как государственный советник, — торопливо проговорил он. — Возможно, я действительно слишком спешил. И потом, этот молодой человек, как вы совершенно справедливо напомнили мне, извинился. Людям высокого положения надлежит с пониманием относиться к чувствам простолюдинов. Как, вы сказали, ваше имя? Сугавара? Рад познакомиться и надеюсь, мы еще встретимся. — Отвесив вежливый поклон, он повернулся и зашагал прочь так быстро, что лакированная шапка съехала ему на одно ухо.

Тора, открыв рот, чуть не расхохотался ему вслед, но Акитада, предупредительно кашлянув, жестом пригласил его войти.

— Ну что ж, по-моему, вы показали ему, кто здесь главнее! — усмехнулся Тора, задвигая за собой дверь.

— Лучше скажи, что на тебя нашло? С чего это ты вздумал затевать свару с сановником? — вскричал Сэймэй. — Когда-нибудь ты навлечешь неприятности на голову своего господина!

— Так, по-вашему, лучше бы он ударил меня? — вскипел Тора.

— Ну и ударил бы, ничего страшного. — Сэймэй укоризненно покачал пальцем. — Тебе следовало уступить. И нечего было напускать на себя спесь и важничать. Запомни: самая крупная капля росы всегда скатывается с листа первой.

— Так что там за срочность? — осведомился Акитада.

— Ах да! — Тора достал из-за пазухи сложенный лист бумаги и протянул его хозяину. — Это письмо от профессора Хираты. Его принес мальчишка, как раз когда в ваш дом явились плотники, чтобы приступить к переделке южной веранды. Вид у этих оборванцев очень подозрительный, так что я, пожалуй, поскорее пойду.

Акитада развернул письмо и, прочитав его, сказал:

— Хорошо, теперь можешь идти. Конечно, небеса не допустят, чтобы эти твои оборванцы причинили вред любимой веранде моей матери, но тебе лучше все-таки вернуться.

Когда Тора ушел, Акитада сказал Сэймэю:

— Я приглашен на ужин. Конечно, мне уже давно следовало навестить их, только… — Договорить фразу ему, как всегда, помешали угрызения совести.

— Очень добрый человек этот профессор, — кивнул Сэймэй. — Помню времена, когда вы жили у него. А как молодая госпожа? Должно быть, уже совсем повзрослела?

— Да, — задумчиво проговорил Акитада. — Тамако теперь, должно быть, года двадцать два. Я не виделся с ней с тех пор, как после смерти отца снова переехал в наш дом. — Мать Акитады категорически не одобряла его связей с семьей Хирата, однако его нежелание видеться с Тамако было вызвано не снобизмом госпожи Сугавара, а совсем другой причиной. Прошло слишком много времени, и он боялся, что теперь им уже нечего сказать друг другу. — Профессор пишет, что ему нужен мой совет, — сообщил он Сэймэю. — По-моему, он чем-то обеспокоен, но надеюсь, ничего страшного не случилось. — И, вздохнув, он прибавил: — Ну ладно, дружище Сэймэй, давай-ка вернемся к работе!

Двумя часами позже Акитада тщательно просушил тушь на последнем листке комментария к юридическим лабиринтам судебного дела и объявил:

— Если не считать высокого положения противостоящих сторон, то дело в общем-то простое. Могу я считать, что мы разделались со всеми назначенными к пересмотру делами?

— Да. Осталось еще двадцать папок, но это все несложные вопросы.

— В таком случае, Сэймэй, вечер у нас сегодня начнется пораньше. Пойдем-ка домой!

План императорского университета

На следующее утро Акитада встретился с Сэймэем и Торой. Матушка Акитады, к счастью, пока не знала о его новой работе, и он надеялся улизнуть из дома, прежде чем она успеет послать за ним.

Акитада принял их у себя в комнате, выходившей окнами на запущенный разросшийся сад. В отдалении стоял их старый дом; на фоне его темных, видавших всякую погоду стен новая веранда госпожи Сугавара выделялась белыми свежевыструганными досками.

— Моя матушка, кажется, полюбила тебя, — сказал Акитада Торе. — Предложив починить ей веранду, ты сделал удачный ход.

Лицо Торы расплылось в довольной улыбке. Ведь поначалу отношения между пожилой госпожой и бывшим разбойником были довольно натянутыми.

— Теперь я намерен заняться садом, — гордо объявил он.

— Вот-вот, — кивнул Акитада. — Поэтому-то я и хотел поговорить с тобой. Саду придется подождать. У меня есть для тебя поручение. Я сейчас работаю над одним делом в университете, и мне понадобится, чтобы вы оба помогали мне.

И он рассказал им о записке шантажиста, по ошибке попавшей в чужой карман.

— Вот здорово! — вскричал Тора, радостно потирая руки. — Обожаю расследования. Только освободите меня от всего остального, и я выясню, что происходит в этой школе.

Сэймэй презрительно фыркнул:

— Но-но, полегче! Это тебе не дружки-приятели из подворотни! Профессора там все сплошь люди знатные и ученые, а студенты — молодые господа из благородных семей. Они изучают заповеди учителя Куна и с головой погружены в творения мысли пяти мудрецов. — И, повернувшись к своему хозяину, он добавил: — Может быть, мне тоже взять отпуск, господин? Ведь тогда я смогу проследить, чтобы этот торопыга не вляпался в какие-нибудь неприятности.

Акитада улыбнулся:

— Нет, друг мой. Мне нужно, чтобы ты занимался бумажной работой. Профессора считаются должностными лицами высокого ранга, а значит, в управлении образования найдутся досье на них. — Он протянул Сэймэю листок бумаги: — Попробуй узнать что-нибудь об этих людях из архивов и из бесед с чиновниками. Особенно меня интересуют любые недавние изменения в их финансовом положении.

— А мне что делать? — нетерпеливо спросил Тора.

— Ты появишься в университете как мой слуга. Заведи знакомства среди преподавателей, слуг, студентов, стражников и смотрителей. Собирай все сплетни и слухи о профессорах и студентах, одним словом, все, что способно пролить свет на наше расследование.

Кивая, Тора потирал руки.

— Хозяин, но мне, возможно, понадобятся деньги.

— Не вздумайте давать ему даже самой захудалой монетки, господин! — вскричал Сэймэй. — Он пропьет деньги, угощая вином каждого встречного-поперечного.

Тора возмутился:

— Разве ты сам не твердил мне сто раз, что у стен есть уши, а у бутылок рты? Вот я и подумал, что стану стеной и буду слушать все пьяные разговоры.

— Тогда позаботься о том, чтобы сама стена оставалась трезвой, иначе весь наш план рухнет, — сухо напутствовал его Акитада, пересчитав монетки в связке, перед тем как вручить их Торе.

Усмехнувшись, Тора сунул связку за пояс. Он направился к двери, и Сэймэй уже последовал за ним, когда Акитада вспомнил кое-что еще.

— Да, Сэймэй! — воскликнул он. — Проверяя людей по этому списку, постарайся выяснить, кому покойный принц Ёакира оставил свое состояние и кому могла бы быть выгодна его смерть.

Сэймэй обернулся.

— Ах, господин, ну когда вы потеряете интерес к этой подозрительной истории, связанной со смертью принца?! Это не совсем благоразумно… да и ваше ли это дело? Более того, это даже опасно. Вы только подумайте, какие люди туда втянуты! Стоит прознать кому-то о ваших подозрениях, и вас попросту уничтожат! — Он покраснел. — Прошу простить меня за столь резкие слова.

Глаза Торы зажглись любопытством.

— О чем это вы?

— Господин считает, что принца убили, — пробормотал Сэймэй.

— Вот как? — оживился Тора. — Это звучит куда лучше, чем россказни о демонах, пожравших его тело. Вы бы только слышали, что болтают люди. Просто ужас какой-то! — Он передернулся.

Акитада улыбнулся. Тора всегда заметно нервничал, когда речь заходила о сверхъестественном.

— В любом случае все эти басни не более смешны, чем история о чудесном преображении, — заметил Акитада и добавил: — Кстати, не вздумайте посвящать во все это мою мать и сестер. И вообще, Тора, занялся бы ты лучше хозяйством, пока еще здесь.

Акитада долго сидел в задумчивости. Он любил этот университет, несмотря на всю его суровость и строгость, и здешние профессора были его кумирами. Сейчас он пытался понять, не обольщался ли он по поводу предмета своего юношеского почитания. Гораздо легче было представить, что просто несколько человек, поддавшись обычным людским слабостям, совершили дурные поступки, ибо весь университет с его крепкой, устоявшейся за века системой духовных ценностей не мог так разительно измениться за столь короткое время.

Ясно было одно — он должен немедленно предать огласке тот факт, что университетский персонал принимает ставки на результаты годовых экзаменов. Но тогда вскрылось бы и другое — что кто-то подтасовывает результаты экзаменов либо преследуя личные цели, либо за крупные взятки. Сколько невинных людей пострадают от этого скандала? И как отвести подозрение от Хираты и его коллег? И каково придется студенту, которого обманом лишили заслуженной награды отличника? И что делать с истинным виновником? Ведь это, возможно, всего один человек, один во всем университете, имевший наглость подтасовывать результаты самого главного в стране экзамена. Разве можно допустить, чтобы такое произошло снова? В душе Акитады все кипело, восставая против бессовестного обмана.

Но истинная причина его огорчения носила более личный характер. Если он не ошибается и манипуляции с финалистами действительно послужили поводом для шантажа, то в таком случае Хирата должен был знать об этом или по крайней мере догадываться. Почему он скрыл это от Акитады? Если он надеялся сохранить безупречной репутацию университета, то Акитаде следует признать, что Хирата изначально не доверял ему. Тогда зачем он вообще обратился к нему за помощью? Уж не решил ли, что Акитада, как его должник, станет удобным прикрытием для скандала? Эта мысль, сама по себе болезненная, наводила на еще более страшные подозрения. Что, если письмо шантажиста было адресовано самому Хирате?

Исполненный горечи и гнева, Акитада подумал было о том, чтобы отстраниться от дела. Долг перед семьей требовал, чтобы он тщательно оберегал свою репутацию. Если же Акитада согласится прикрывать темные делишки своего бывшего учителя, его собственной карьере, несомненно, придет конец. Но в глубине души Акитада понимал, что не может пойти на этот шаг. Прошлое всегда будет превалировать над настоящим. Долг перед матерью и сестрами казался ему менее важным, чем давняя и глубокая признательность этому человеку и нежная привязанность к Тамако.

Акитада вспомнил, как впервые увидел ее. Тамако была робкой девятилетней девочкой, когда он впервые вошел в дом Хираты, растерянный и смущенный паренек, даже еще не мужчина. «Я привел в дом гостя, — объявил ее отец. — Он будет жить у нас, так что относись к нему как к брату!» И оба они видели в Акитаде родного человека, поэтому очень скоро он почувствовал себя частью их семьи, чего никогда не ощущал у себя дома. Здесь он встретил любовь и заботу, доселе неведомые ему, воспитанному слугами, не избалованному вниманием высокомерной красавицы матери и получавшему лишь побои и унижение от родного отца.

В пятнадцать лет Акитада совершил непростительный поступок. Оказал открытое неповиновение человеку, которого должен был почитать и уважать, — вырвал у отца из рук занесенную для удара бамбуковую палку и сам пригрозил ему. Они находились тогда в кабинете отца, комнате, и по сей день внушающей ему страх. Грозная фигура отца нависла над ним в мерцающем свете свечей, его красивое строгое лицо исказила ярость, вызванная невинным замечанием Акитады по поводу того, что отец не принадлежит к военному сословию. И в тот момент к нему вдруг пришла твердая уверенность, что он больше не сможет выносить жестоких побоев, готовых снова обрушиться на его голову. Вывернув отцу запястье, Акитада отобрал у него палку, прокричав что-то о невыносимой несправедливости. Когда же отец в крайнем изумлении попятился, он пошел на него с занесенной палкой и предъявил ему ультиматум. Если отец дотронется до него еще раз, он ответит ему гораздо более жестоко. Произнеся эти слова, Акитада сломал палку и швырнул ее к ногам господина Сугавары.

Результат был вполне предсказуем, хотя в тот момент Акитада не думал ни о чем подобном. Немедленно призвав в свидетели жену, дочерей и старших слуг, отец объявил свою волю — поскольку Акитада осмелился поднять на него руку и голос, он отныне перестал быть членом семьи.

Гонимый отчаянием, Акитада ушел из родного дома и направился в университет, единственный знакомый ему мир. Там-то его, сидящего на ступеньках факультета права, и нашел профессор Хирата. Выслушав историю юноши, он взял его к себе в дом.

Воспоминание о том времени до сих пор отзывалось болью в душе Акитады, его собственная история напоминала ему о маленьком князе Минамото. Конечно, Минамото моложе и полный сирота, но каковы бы ни были причины страданий и невзгод, их истории похожи. Обоим пришлось жить среди чужих людей, без друзей, в полном одиночестве. Несмотря на столь юный возраст, Минамото получил блестящее воспитание и общался на равных со старшими студентами, но мысли его витали далеко, а вокруг глаз залегли тени. Возможно, он глубоко горевал о своем дедушке. Неужели в семье не нашлось никого, кто позаботился бы о ребенке? И что за дядя такой, этот князь Сакануоэ, который даже для приличия не выждал время, а сразу избавился от мальчика? Судя по имени, этот человек состоял с мальчиком в родстве, был мужем его сестры. Но где же остальные члены клана Минамото?

В жилах мальчика текла императорская кровь, и по его манере держаться было заметно, что он воспитан в высоких традициях императорского двора. Такое воспитание исключало всякую фамильярность и не позволяло Акитаде приблизиться к ученику. Любая его попытка выразить сочувствие отвергалась учтиво, но твердо, однако Акитада тянулся всем сердцем к одинокому ребенку. Ему хотелось стать для юного князя тем, кем когда-то стал для него Хирата.

В этот момент в комнату вошел Хирата, чтобы сообщить о собрании, объявленном Оэ. Надевая перед зеркалом головной убор, Акитада словно невзначай спросил у профессора о результатах прошлогодних экзаменов. Не услышав ответа, он обернулся. Хирата, бледный как полотно, беспомощно смотрел на него.

— С вами все в порядке, профессор? — всполошился Акитада.

Старик медленно кивнул:

— Да, я… я вижу, тебе уже известно. — Он тяжело вздохнул. — Ох, мой милый мальчик, боюсь, это правда. Весьма посредственный студент занял первое место, а молодой человек, от которого ждали победы, оказался на втором.

— Но разве у вас не возникло подозрений? — удивился Акитада.

Хирата отвернулся.

— Конечно, подозрения возникли, но у меня были связаны руки.

Сначала не веривший своим ушам Акитада возмутился:

— У вас были связаны руки? Как это?

Хирата снова повернулся к нему лицом.

— Ты молод и тебе этого не понять. — Голос его дрожал.

Акитада постарался овладеть собой. Теперь ему придется узнать правду, даже если из-за этого испортятся их отношения.

— Поскольку дело касается шантажа, полагаю, вы обязаны дать мне объяснение, господин профессор.

Дрожащей рукой Хирата провел по лицу и кивнул:

— Да, конечно. Я обязан все объяснить и извиниться. Мне следовало давно рассказать тебе. Может, присядем?

Акитада слегка покраснел, услышав эту скромную просьбу, и указал рукой на подушки. Когда они сели, он сказал:

— Мне нужно знать, какова степень вашей причастности ко всему этому. Вы читали сочинение победителя? Присутствовали на его устном экзамене?

— Да, сочинение я читал. Оно было написано превосходным слогом. А вот на устный экзамен меня не приглашали. Там заседала смешанная комиссия из наших старших профессоров и четверых высокопоставленных лиц, назначенных императором. От университета там присутствовали Оэ, Фудзивара и Танабэ.

— Но после опубликования результатов должен был подняться шум. Как повел себя молодой человек, которого несправедливо обошли? Какова была его реакция?

Лицо Хираты выразило напряжение.

— Это юноша из бедной семьи, не имеющей связей, как, впрочем, и большинство наших студентов. Обстоятельства часто вынуждают человека скрывать свою точку зрения. Он не заявил протеста, а я внушил себе, будто нет ничего страшного в том, что другой студент неожиданно обнаружил скрытые таланты. Его сочинение было, бесспорно, блестящим.

Попытка Хираты оправдать себя еще больше удручила Акитаду, и он в сердцах воскликнул:

— Но вы ведь все понимали! Я никогда не замечал, чтобы вы поступались своими принципами. Раньше за вами такого не водилось. И своих студентов вы этому не учите. Я думал о вас лучше!

Хирата вздрогнул и с грустью взглянул на Акитаду:

— Ты еще очень молод. Только в молодости люди считают несправедливость величайшей трагедией. На земле есть вещи и пострашнее, но они знакомы лишь старикам. — Он прикрыл глаза ладонью и, совладав с собой, продолжил: — К сожалению, в истории этого студента и дальше все сложилось далеко не утешительным образом. При распределении его не назначили хотя бы на низкую должность в столице, а направили учителем в одну из северных провинций.

— Святые небеса! Это похоже на ссылку! И он принял ее?

Хирата сжал кулаки и, почти задыхаясь, проговорил:

— Нет. Он покончил с собой, как только узнал об этом.

Акитада не мог вымолвить ни слова. Гнетущая тишина, нависшая над ними, разделила их, словно стена.

Прошло много времени, прежде чем Хирата совладал с чувствами и снова заговорил:

— Теперь ты понимаешь, почему я не сказал тебе правду. Эта история с письмом вымогателя уничтожила, разбила вдребезги мое ненадежное спокойствие. Почти целый год я пытался убеждать себя, что молодой человек покончил с собой по каким-то другим причинам — из-за несчастной любви или денежных проблем. Я считал, что только разочарование в результатах экзамена не способно заставить человека распрощаться с жизнью, когда он талантлив, молод и может пробиться в этом мире, несмотря ни на что. Я даже мысленно упрекал его в том, что он оказался слишком слаб и нестоек для роли победителя, поскольку подтвердил эту слабость самоубийством. Теперь я испытываю чувство глубочайшего стыда и умоляю тебя простить меня за то, что не рассказал всего этого раньше.

Самоуничижение Хираты потрясло Акитаду.

— Да, конечно… — отозвался он, нервно постукивая себя по коленям. — Мне не за что прощать вас, профессор. Напротив, я… сожалею о том, что наговорил вам дерзостей. Ничто не дает мне права на подобный тон. — Акитада помолчал, глядя на склоненную перед ним седую голову, и ему стало стыдно, что он позволил себе подозревать профессора. И все же он спросил: — Но как же?…

Хирата вскинул голову. Лицо его было измученным, осунувшимся, но глаза выражали твердость.

— Как я живу со всем этим? Уверяю тебя, не очень хорошо. Но я должен жить, потому что у меня еще есть здесь два обязательства.

Акитада был потрясен. Он вовсе не хотел причинить старику такую боль; в своей необузданной ярости он просто ни о чем не подумал. Чувства вырвались у него непроизвольно.

— Пожалуйста, простите меня, профессор! Я вовсе не этого хотел. Мне просто нужно было знать, как все произошло. Как получилось, что посредственный студент написал такое блестящее сочинение? Не подменил ли его кто-нибудь в день экзамена?

Хирата немного успокоился, но губы его слегка дрожали.

— Э-эх, Акитада! Мне следовало догадаться, что ты захочешь посмотреть на дело с практической стороны. Отвечу тебе сразу: нет — такое было бы просто невозможно. Мы знаем всех своих студентов в лицо, а с кандидатами, приезжающими из провинций, проводим собеседование. Победитель был нашим студентом. Я сам видел его в день экзамена и читал его сочинение. Оно было написано его почерком.

— А не могло оказаться так, что раньше вы недооценивали его способности?

Хирата поморщился:

— Нет, я уже думал об этом. Экзаменационное сочинение, сделавшее его победителем, далеко выходило за рамки всего, что он делал прежде. В этой работе был оригинальный подход к поставленной и, надо сказать, весьма сложной проблеме; приведенные аргументы были изложены по всем законам логики; обильные цитаты из китайских источников — точны и всегда уместны, да и стиль сочинения носил выдающийся характер. — Помолчав, он добавил: — И эту работу написал студент, даже не знающий толком китайского языка. До сих пор он проявлял плачевную неосведомленность в пяти основных предметах и отнюдь не блистал мыслями на коллоквиумах, где на его родном языке обсуждались текущие вопросы современности. — Хирата провел ладонью по лбу и покачал головой. — Мне больно говорить об этом. Я должен был потребовать проведения расследования.

— Быть может, он запомнил наизусть написанный кем-то другим текст или тайком пронес на экзамен набросок сочинения? — предположил Акитада.

— И то и другое отпадает. Заучивание наизусть не помогло бы ему, поскольку он не имел необходимых знаний по поставленной теме. Кроме того, сомневаюсь, что он достаточно хорошо для этого владел китайским языком. Что же касается наброска, то пронести его он тоже не мог — ты же знаешь, у нас на экзаменах очень строго. Кандидатов обыскивают и усаживают за перегородки, где инспектор факультета вручает им только экзаменационную тему и листы чистой бумаги.

— В таком случае передать ему сочинение мог инспектор.

— Да, мог. — Голос Хираты звучал мрачно, но лицо немного ожило.

— Полагаю, пора назвать имена.

Хирата вздохнул:

— Ладно. Ты ведь все равно узнаешь. Студента звали Окура. Я рад лишь одному — что он получил назначение на государственную должность в ведомство, где не принесет особого вреда. Инспекторами были назначены мы четверо — Такахаси, Фудзивара, Оно и я. Экзаменационную тему вручал Окуре не я. Кто именно вручал ее, можно попытаться узнать у Оэ, поскольку проведением экзамена руководил он.

В это мгновение дверь распахнулась, и в комнату влетел Нисиока.

— Вот вы где! — Он окинул всех быстрым взглядом и возбужденно подергал носом. — Что, важные дела? Или вы забыли, что у нас собрание? Все уже на месте.

— Спасибо, что напомнил, — сухо сказал Хирата, поднимаясь.

Они последовали за Нисиокой в «нандо-инь», центральный зал факультета классической китайской литературы. Как и сказал Нисиока, почти все уже были в сборе — слонялись небольшими группами в коридоре или сидели на своих местах, изучая какие-то листки. Оэ стоял поодаль с Оно, явно давая своему помощнику последние наставления. Возле них вертелся Такахаси с убийственной улыбочкой.

Акитада прошел между ними, раскланиваясь и обмениваясь любезностями, пока не разглядел в толпе знакомое лицо. Старейшина университета, профессор конфуцианства Танабэ, теперь уже и сам заметил его и устремился ему навстречу, приветственно улыбаясь. За эти годы старик заметно осунулся и поседел. Сейчас этому сухонькому человечку с бледным аскетичным лицом и узкими сутулыми плечами завзятого книжника было, вероятно, за шестьдесят.

— Мой дорогой Сугавара! — воскликнул он в ответ на учтивый поклон Акитады. — Как я рад видеть тебя! Нисиока сообщил мне, что теперь ты работаешь у нас. Я с большим интересом следил за твоей карьерой. Несказанно радуют твои связи с князьями Мотосукэ и Косэхира. Одним словом, весьма многообещающее начало.

Пораженный тем, что Танабэ знает о его дружбе с кузенами Фудзивары, Акитада припомнил: старик, всегда питавший трепетное, по-детски восторженное отношение к аристократии, был хорошо осведомлен о подробностях жизни всех важных членов правящего клана Фудзивара. Акитада вдруг подумал, что такое чрезмерное благоговение могло бы завести далеко даже прославленного ученого с репутацией Танабэ, заставив его пренебречь принципами порядочности, если бы его попросили оказать услугу какому-нибудь высокопоставленному лицу.

Но, видя на морщинистом лице своего бывшего учителя искреннюю радость, Акитада устыдился и объяснил старику, что из-за работы, почти лишающей его досуга, не может часто видеться с друзьями.

— Жаль, — разочарованно заметил Танабэ. — Но вот тебе еще один Фудзивара.

Он махнул высокому бородатому мужчине в зеленом шелковом кимоно, подвязанном неподходящим по цвету поясом. Бородатый гигант подошел к ним и весело отозвался на приветствия.

— Новичок, не так ли? — прогремел он. — Наслышан о вас. Вы помогли моему тезке выпутаться из весьма щекотливой ситуации в провинции Кацуза. — Глаза его блестели. — Но здесь-то вы, надеюсь, не с подобной миссией, а?

Возможно, это была шутка, но Акитада на мгновение потерял дар речи, к величайшему удивлению Фудзивары.

— Мой бывший наставник профессор Хирата попросил меня временно занять должность его помощника, — глухо проговорил Акитада. Его заинтересовало, скрывается ли за неуклюжей наружностью этого великана подвижный и гибкий ум. Потом он вспомнил, что Фудзивара был одним из инспекторов на прошлогодних весенних экзаменах, и, внезапно оживившись, спросил: — Вы состоите в родстве с князем Мотосукэ?

— Хо-хо-хо!.. — раскатисто прогремел Фудзивара. — В родстве? Я? Да мы такая же родня, как китайцы и японцы или как лето и зима! Мы принадлежим к разным ветвям большого семейства. Я отношусь к северной, в основном состоящей из мелких провинциальных землевладельцев. Как вы думаете, могли бы все эти министры, канцлеры, советники и князья Фудзивары полюбить меня как кузена? Да вы посмотрите на меня! Я же позор семьи!

— Ничего подобного, — возразил смущенный Акитада.

— Именно так оно и есть. Я пью, бражничаю, отпускаю непристойные шутки, общаюсь со всякими подозрительными типами и гейшами! Единственное мое достоинство в том, что я знаю много интересных вещей об истории Китая и о нашем прошлом, и студенты, похоже, с удовольствием слушают меня.

Его открытость и скромность обезоруживали. Отбросив подозрения, Акитада дружески сказал:

— А это, несомненно, самое главное. — И, поддавшись внезапному порыву, добавил: — Поскольку у вас со студентами сложились такие тесные взаимоотношения, может, вы кое-что мне посоветуете. Я очень беспокоюсь за одного своего подопечного, юного Минамото. Он замкнут и, видимо, чем-то озабочен, но я не нахожу возможности поговорить с ним.

— Ах да… Бедный мальчик! — Фудзивара вздохнул. — Он недавно потерял дедушку. Таинственная история… Вы слышали? Очень таинственная. — Фудзивара проницательно взглянул на Акитаду. — После того как его родители и два дяди умерли во время прошлогодней эпидемии оспы, его сестру воспитывал дедушка. Конечно, мальчик слишком горд, чтобы показать свое горе. По его мнению, если в жилах течет императорская кровь, это означает, что человек должен быть сильным. Глупо, но по-своему достойно восхищения! Боюсь, Сугавара, мне не удастся вам помочь, ибо я и сам недавно не справился с этой задачей. Впрочем, желаю удачи!

К ним, кланяясь и расшаркиваясь, подошел Нисиока.

— Прошу меня извинить, что вмешиваюсь в разговор. Простите великодушно! До сих пор мне все не представлялось возможности выразить вам мое почтение, Сугавара. Как вам здесь у нас преподается?

— Потихоньку нащупываю собственные подходы.

— Вы как будто только что упоминали имя Минамото, я не ослышался? Интересно, вы уже выяснили, что делает здесь мальчик?

— Он студент.

— Ха-ха! Ну да, конечно. Это знают все. А вы, я вижу, не знакомы с его историей. Видите ли, он внук того самого принца Ёакиры, который исчез при сверхъестественных обстоятельствах. Его семья утверждает, что это было чудо, и его величество оказал им свою великодушную поддержку. Но почему мальчик здесь? Его семья покинула город. Князь Сакануоэ, который, как говорят, женат на сестре мальчика, привез его сюда вечером того же дня, когда исчез дедушка. Странный поступок, не кажется ли вам?

Фудзивара громко откашлялся и прогудел:

— Ну конечно, наш вездесущий Нисиока опять почуял историю. Доверьте ему разнюхать какую-нибудь тайну, и он докопается до самого дна.

Нисиока покраснел, но защищался смело.

— Вам угодно шутить, профессор, а между тем человеческое поведение — специальная тема моих исследований. Все сокровенные писания Конфуция, а также его последователей и толкователей основаны на глубоком понимании личностных взаимоотношений, а личностные взаимоотношения лучше всего изучать, наблюдая за поступками людей и выясняя их мотивы.

Акитада взглянул на многословного шумного Нисиоку с неожиданным уважением.

— Признаюсь, — улыбнулся он, — я разделяю ваш интерес к проблемам человеческого поведения и, как и вы, проявляю любопытство к этому мальчику.

Довольный Нисиока хлопнул в ладоши.

— Вот так да-а! — радостно вскричал он. — А я так и понял, что мы с вами родственные души! Нам следует держаться ближе друг к другу. Я буду рассказывать вам все, что сумею узнать, и вы делайте то же самое. — В этот момент его внимание привлекло что-то в другом конце зала, и он поспешно сказал: — А сейчас, пожалуйста, простите меня — я должен пойти выяснить, из-за чего там поцапались Оэ с Такахаси.

В противоположном конце зала два старших профессора ожесточенно выясняли отношения, чуть поодаль от них стоял Оно, беспомощно заломив руки.

Фудзивара, задумчиво хмыкнув, заметил:

— Между вами и Нисиокой все же есть разница. Мне кажется, вы задаете вопросы, потому что действительно беспокоитесь о людях, а Нисиоку волнует только интересная история. — Он покачал головой. — Большинству людей он кажется вполне безобидным, а на самом деле, когда этот мелкий проныра болтается рядом, никто не может быть уверен в том, что сохранит свой секрет. Вы только посмотрите на него! Глазом не успеете моргнуть, как мы узнаем все о сваре между Оэ и Такахаси.

Однако вышло несколько иначе, поскольку Оно взошел на помост и призвал всех к порядку. Оэ и Такахаси разошлись, и все заняли свои места согласно званию и степени старшинства. Акитада сидел позади Хираты, тот, в свою очередь, через несколько человек от Оэ, чье место было в самом центре полумесяца, образованного собравшимися вокруг помоста.

Когда Оно назвал имя Оэ, тот поднялся и величественно взошел на помост. Его красивое лицо, раскрасневшееся во время перебранки, еще не остыло, и этот румянец, и синее шелковое кимоно, и серебристо-седые волосы придавали Оэ горделивый и благородный вид. Властным взглядом он окинул собравшихся.

— Друзья и коллеги, — начал он. — Позвольте мне немного злоупотребить вашим временем и поделиться с вами хорошей новостью.

— Злоупотребляйте, но только не слишком, — громко отозвался со своего места Фудзивара.

Но Оэ не спешил, неторопливо взвешивал слова, словно золотые монеты, своим хорошо поставленным мелодичным голосом.

— Так уж повелось у наших предков, — сказал он, — что они придерживались правила идти по стопам древних.

Акитада поймал себя на том, что не слушает Оэ, распространявшегося об обычаях и добродетелях древних и о тех давно забытых счастливых временах, когда поэты пользовались в обществе почетом и имели награды. Вместо этого он пытался определить по лицам собравшихся, кто мог подтасовать результаты экзамена.

Хирату, сидевшего чуть впереди, Акитада видел только в профиль. Глубокие морщины избороздили его лицо, усталый подбородок покоился на груди. Только руки беспрерывно двигались, теребя ткань одежды.

Танабэ, похоже, спал, и его блаженно улыбающееся старческое лицо выражало полную невинность. В отличие от Танабэ сидевший рядом Такахаси, казалось, не находил себе места, кусая губу и с трудом сдерживая ярость, готовую вырваться наружу. Объектом этой ярости был Оэ. А тот между тем, словно забыв о слушателях, наслаждался собственным красноречием. И только Фудзивара внимал оратору, выказывая заметное нетерпение.

— Увы! — Для эффекта Оэ развел руками. — Те времена прошли. Наши моральные устои рушатся, а наши эстетические ценности свелись к погоне за достижением примитивных личных интересов, где главную роль играет желание обзавестись женой и детьми. И лишь те немногие из нас, кто еще не утратил права называться серьезными поэтами, трудятся в поте лица на бесплодной, неблагодарной ниве общественного равнодушия.

Фудзивара громко зевнул.

Оэ метнул на него сердитый взгляд и продолжил:

— Однако не за тем я собрал вас, чтобы говорить о наших трудностях и невзгодах, ибо благодатный дождь высочайшего одобрения пролился вновь на наши головы. Наконец живительный солнечный свет высочайшего внимания пробился сквозь тучи безразличия и апатии. — И, повысив голос, он с победоносным видом объявил: — Наконец-то у нас снова состоится долгожданный поэтический конкурс!

Поскольку это давно уже ни для кого не было новостью, бурно отреагировал только Оно: как ошпаренный подпрыгнув на месте, он начал громко рукоплескать.

Оэ продолжал:

— И это не обычный поэтический конкурс! По просьбе нескольких высочайших особ императорского двора это командное выступление пройдет в первый же вечер праздника Камо.

Танабэ очнулся от сна.

— Правильно! Правильно! — крикнул он. — Назовите, пожалуйста, имена августейших учредителей и участников.

Оэ подавил усмешку.

— Всему свое время, — сказал он. — Сейчас сообщу только, что председателем жюри будет принц Ацуакира. По такому случаю мы получили разрешение использовать императорский павильон в Весеннем Саду. И поскольку все траты берет на себя благотворитель, пожелавший остаться неизвестным, мы с вами не понесем никаких расходов.

Наконец-то ораторское красноречие Оэ было награждено бурными аплодисментами собравшихся. Он воспринял их благодушно, со снисходительным видом отца, довольного неожиданными успехами своих отпрысков. Затем, подняв руку, Оэ призвал всех к молчанию и перешел к делу:

— Вам всем раздали план проведения мероприятия. Пожалуйста, обратите особое внимание на список включенных в программу музыкальных и танцевальных номеров. Есть ли у кого-нибудь вопросы?

Такахаси буквально взорвался, размахивая программой.

— Есть! Как вы посмели? Почему никто не спросил моего мнения? Какое вопиющее безобразие! Это свидетельствует все о том же непрофессиональном и неуважительном отношении к коллегам, о котором я уже говорил вам раньше в связи с другим вопросом!

Оэ побагровел, и его седые волосы, казалось, ощетинились. Ядовитым тоном он парировал:

— Кому-то пришлось составить план мероприятия, и поскольку это был я, приложивший немало усилий, чтобы заручиться поддержкой императорского двора, то мне показалось неуместным вверять решение такого серьезного вопроса тому, кто не может похвастаться ни духовными интересами, ни талантами.

Кто-то из слушателей прыснул со смеху. Окинув взглядом безмятежные лица, Такахаси задрожал от гнева и, разорвав в клочья программку, открыл было рот, чтобы снова наброситься на Оэ. Но он не успел ничего сказать, так как Оно предостерегающе крикнул:

— Умоляю, не допускайте, чтобы личная неприязнь помешала осуществлению столь знаменательного события! Поскольку предстоящий конкурс посвящен сочинению стихотворений в китайском стиле, вопрос о том, кто наилучшим образом справится с его подготовкой, можно считать решенным.

Такахаси снова взвился на месте.

— Заткнись, безмозглый слюнявый лизоблюд! — заорал он. — Тут все знают, что ты по поводу и без повода вылизываешь жирную задницу этого самодовольного ублюдка!

Возгласы и смешки собравшихся перекрыл раскатистый бас Фудзивары:

— Ну хватит! С меня довольно! У меня найдутся дела поинтереснее, чем слушать кукареканье этих крикунов! Сядь, Такахаси! А вы, Оэ, продолжайте, да постарайтесь покороче!

Такахаси противился и упирался, когда многочисленные руки потянули его вниз, заставляя сесть. Оэ готов был сойти с помоста, но здравый смысл возобладал в нем. Он закончил свою речь, теперь уже не изобиловавшую пышными цветистыми фразами и самовосхвалением, между тем как Такахаси молча сидел, свирепо вращая глазами. Оно пустил по рядам еще одну пачку листков, не поднимая дальнейших дискуссий. Только Танабэ воскликнул:

— Замечательно! Просто великолепно!

Акитада посмотрел в доставшийся ему листок. Это был список высокопоставленных учредителей и участников. Восторга Танабэ он не разделял, однако узнал в перечне конкурсантов, представляющих правительство, одно имя — секретаря Окуры. Он подумал, не тот ли это человек, который занял первое место на прошлогоднем весеннем экзамене.

Собрание завершилось довольно скоро, к немалому удовольствию Фудзивары, он направился к выходу, взяв под руку Сато и громко обсуждая с ним предстоящий вечер в городе.

— Какая мерзость! — пробормотал Такахаси. Следуя за ними, он остановился и сказал Акитаде: — Таких людей нельзя допускать к преподавательской работе! Они же разлагают молодежь!

Подоспевший откуда ни возьмись Нисиока протиснул между ними свое тощее тельце.

— Голубчик, смею напомнить вам, что этот беспутный профессор истории скорее всего победит в конкурсе, оставив далеко позади самого Оэ. Думается, вам следовало бы проявлять больше терпимости к его слабостям, учитывая вышеупомянутые обстоятельства.

Такахаси сердито фыркнул и пошел прочь.

— О чем это вы? — спросил Акитада у Нисиоки. — Я полагал, что фаворитом конкурса будет Оэ.

— А вот и нет. В этом списке найдется сколько угодно талантливых имен, но факт остается фактом — только Фудзивара может считаться настоящим поэтом. В сравнении с ним все остальные — лишь жалкие дилетанты-недоучки. Когда Фудзивара в настроении или когда он в меру пьян — а в его случае это одно и то же, — он сочиняет как второй Ли По. — Лицо Нисиоки расплылось в улыбке. — Вам, наверное, интересно, из-за чего произошла ссора между Оэ и Такахаси? Всему виной черновой вариант посвящения императору. Как я понял, Такахаси сочинил его и дал прочесть Оэ, желая узнать его мнение. А Оэ отдал посвящение профессору каллиграфии, чтобы тот пустил его на студенческие черновики у себя в классе.

Брови Акитады изумленно взметнулись.

— Но он, должно быть, сделал это ненамеренно?

— Напротив. Во всяком случае, Оэ этого не отрицает.

— Какой чудовищно бестактный поступок! — Акитада покачал головой. — Неудивительно, что Такахаси был так разъярен.

Довольный Нисиока закивал:

— На этом не закончится, попомните мои слова! Такахаси затаил злобу, а Оэ не потерпит, чтобы кто-то нанес удар по его самолюбию. Так что ждите продолжения! — И, радостно потирая руки, он удалился.

Когда Акитада и Хирата вышли на улицу, солнце уже садилось. Уборщики старательно чистили город.

— До праздника Камо осталось два дня, — заметил Акитада. — Неужели Оэ надеется, что участники успеют подготовиться за такое короткое время?

— Возможно, он и не надеется на это. Не забывай, что музыканты вроде Сато всегда имеют что-нибудь подходящее про запас. А остальные… До них Оэ нет дела. Сам он готов выступить, и ему совершенно безразлично, если кто-то там опозорится.

Хирата говорил в необычном для него едком тоне. Акитада списал это на неприятности.

— А что, профессора всегда так враждебно относятся друг к другу или вся эта свара возникла из-за прошлогодних событий на весеннем экзамене?

Хирата вздрогнул и сразу поник.

— Мне до сих пор не верится, что эта история стала достоянием общественности, — пробормотал он. — Нет. Все дело в том, что мы больше страдаем от человеческих пороков, чем обычные люди. Иначе мы не преподавали бы. Святые всегда наивны в своих заповедях. Они понятия не имеют, что значит бороться с искушением.

Он произнес эти слова с такой горечью, что Акитаде пришлось напомнить себе об удивительной терпимости, с какой Хирата всегда относился к порокам и слабостям других. Разумеется, подобное отношение могло завести этих людей слишком далеко — в бесконечную трясину взаимных обвинений. С тяжелым сердцем он припомнил странные слова Хираты о том, что на земле его удерживают лишь какие-то два обязательства.

Через лакированные красные университетские ворота они молча вышли на дорогу Мибу. На противоположной от них стороне простирался огромный парк. Другие ворота — не лакированные колонны с синей черепичной кровлей, как университетские, а простые бревенчатые, с соломенной крышей, — вели в императорский Весенний Сад — Синсэнэн, где в скором времени и должен был состояться поэтический конкурс. Цветущие деревья яркими пятнами выделялись на фоне темной зелени дубов, кленов и сосен, теплый вечерний воздух был напоен их ароматами. Перед мысленным взором Акитады возник образ Тамако, прогуливающейся в ее любимом цветущем саду.

— Приходи как-нибудь поужинать, — сказал вдруг Хирата.

Акитада вздрогнул. Ему стало неловко.

— Спасибо.

— Тамако спрашивает о тебе каждый вечер.

Акитада не знал, что сказать.

Они дошли до перекрестка дороги Мибу и Второй улицы. Там их пути расходились.

— Ну так как? — остановившись, спросил Хирата.

— Да. Я хотел бы зайти, — запинаясь проговорил Акитада. — То есть если Тамако в самом деле… то есть я не хотел бы быть обузой.

— Да какая там обуза! Ты окажешь нам любезность. — Хирата положил руку ему на плечо и проникновенно сказал: — Знаешь, мы ведь живем очень уединенно. Особенно Тамако. Ей необходимо общаться со сверстниками. Обычно мать девушки улаживает такие дела, но с тех пор как умерла моя жена… — Голос его дрогнул, и он тяжело вздохнул. — Когда-нибудь умру и я, и моя дочь останется совсем одна в этом мире. А ведь это совсем ненормально, что она вынуждена проводить все время со мной.

У Акитады голова пошла кругом. Если он правильно понял, Хирата намекнул ему, что не прочь видеть его своим зятем. Он сразу представил, что сказала бы на это его мать. Охваченный внезапной злостью на эти сугубо личные обстоятельства, Акитада неожиданно для себя сказал:

— Я всегда держу зрительские места для матери и сестер на торжественную церемонию праздника Камо. Не согласитесь ли вы с Тамако быть нашими гостями, или вы уже обещали кому-то другому?

Осунувшееся лицо Хираты просияло.

— Спасибо тебе, мой мальчик! Ты очень добр, — проговорил он потеплевшим голосом. — Сам я не могу принять твоего приглашения, поскольку уже обещал старым друзьям, но Тамако обрадуется. Передай, пожалуйста, благодарность от меня твоей досточтимой матушке за ее величайшую доброту к моему чаду.

У Акитады защемило сердце, но он мужественно сказал:

— Вот и прекрасно! В таком случае позволите ли мне сопровождать Тамако?

— Конечно! Что может быть благороднее! Так нам ждать тебя завтра вечером на ужин?

— Да. Спасибо. Почту за честь.

Хирата рассмеялся:

— Мой мальчик, к чему такой официальный тон? Ведь ты — почти член нашей семьи. Спокойной ночи! — Он помахал рукой и удалился.

Акитада смотрел ему вслед, а голову все настойчивее сверлила мысль: может, именно это, а не письмо шантажиста, было истинной причиной, заставившей Хирату возобновить с ним отношения?

На следующий день рано утром Акитада нанес визит матери. Он нашел госпожу Сугавара на веранде, где она вкушала свой утренний рис. Завидев сына, она тут же отпустила служанку.

Мать Акитады когда-то была очень красивой женщиной, но от прожитых лет и постоянной неудовлетворенности тело ее иссохло, а лицо стало суровым. Тем не менее она любезно встретила сына и предложила ему присесть.

Справившись, по обыкновению, о ее здоровье, Акитада сообщил матери о своих хлопотах в связи с приближающимся праздником Камо. Эту новость она приняла с одобрением. Затем, после недолгого колебания, Акитада сказал:

— Матушка, есть еще один вопрос, и надеюсь, вы дадите своему недостойному сыну мудрый совет.

Госпожа Сугавара, удивленно приподняв брови, кивнула:

— Говори!

— Вы, конечно же, помните, с какой добротой мой бывший учитель профессор Хирата отнесся ко мне?

Мать Акитады нахмурилась.

— Я всегда глубоко сожалела о том, что чужим людям пришлось занять место твоих родителей, — сказала она и, немного помолчав, добавила: — Впрочем, человек он весьма уважаемый, и в этой сделке не было ничего недостойного. Ты просто жил у своего наставника.

Акитада возмутился:

— О какой сделке вы говорите, матушка! Хирата приютил меня по доброте душевной после того, как я был изгнан из этого дома.

Мать отвела взгляд в сторону:

— Тебе все-таки не следует забывать, что ты Сугавара. Впрочем, полагаю, господин Хирата человек весьма почитаемый.

— Он добрейший человек и притом отец очаровательной и талантливой дочери. — Акитада затаил дыхание и вопросительно смотрел на мать, однако та, плотно сжав губы, ждала. — Ее зовут Тамако. Мы росли с ней вместе, как брат и сестра, все те годы, что я жил у них, но я не видел ее с тех пор, как мой отец… — Он осекся, заметив, что мать нервно дергает себя за рукав и хмурится. Набрав побольше воздуха, Акитада выпалил на одном дыхании: — В общем, сейчас Тамако двадцать два года, она единственное дитя Хираты. Он очень беспокоится за ее будущее и, как я понял, был бы рад, если бы я попросил ее руки.

Ну вот наконец-то он высказал все!

Они долго сидели молча. Госпожа Сугавара не пошевельнулась и даже не смотрела на сына.

— Что ж, понятно.

— Я… я тоже был бы рад, — запинаясь проговорил Акитада. — То есть я действительно очень люблю Тамако. И тебе она понравится. Она на редкость способная, читает и пишет по-китайски, вместе со мной училась у своего отца, а еще она прекрасный садовод. У вас много общего! — Последние слова, разумеется, были откровенной ложью. Эти женщины не имели ничего общего.

Госпожа Сугавара вздохнула и обратила взгляд к сыну.

— Ну что ж, — сказала она. — Ты уже не юнец, да и у меня золотые годы позади, и я доживаю отмеренные мне на этом свете дни, считая их как драгоценные подарки. — Краешком рукава она смахнула слезу и печально улыбнулась сыну. — Видимо, пора тебе привести в дом жену, и я хотела бы подержать на руках внука, прежде чем умру.

Огромная тяжесть свалилась с плеч Акитады. Он почти не верил своим ушам.

— Спасибо, матушка! — Он низко склонился перед ней. — Спасибо вам за вашу чуткость.

Отмахнувшись от его благодарностей, она улыбнулась. Сейчас былая красота вернулась к ней.

Акитада поспешил сообщить:

— Сегодня я приглашен на ужин к профессору и тогда же дам ему ответ. А вы познакомитесь с вашей будущей невесткой в день праздничной церемонии. Я уже пригласил ее в нашу семейную ложу.

Улыбка мгновенно исчезла с лица госпожи Сугавара.

— Ты пригласил ее, не посоветовавшись со мной? Впервые слышу, чтобы так нарушали обычаи. В таких делах принято пользоваться услугами посредника. Ты же знаешь, как я не люблю сюрпризов! Впредь изволь заручаться моим согласием, перед тем как знакомить меня с посторонними.

Акитада извинился и смущенно раскланялся.

Его мать оправила на себе платье и, недовольно хмыкнув, сказала:

— Впрочем, это не так уж и важно. Семья, конечно, уважаемая, но едва ли пользуется большим весом в обществе. Разумеется, ты мог бы проявить больше учтивости, но поскольку, как я понимаю, ей будет отведена в нашем доме роль второй хозяйки, то, думаю, мы могли бы позволить себе до определенной степени не соблюдать формальностей.

Кровь прихлынула к лицу Акитады, и он с ужасом воскликнул:

— О нет! Боюсь, матушка, вы меня неверно поняли! Ни о каком второстепенном положении в доме не может быть и речи! Это было бы тяжелейшим оскорблением после того, что Хирата сделали для меня. — И, внезапно рассердившись, он многозначительно добавил: — Вернее, для нас! И пожалуйста, не забывайте, что ваши высокопоставленные друзья прекрасно осведомлены об обстоятельствах, связывающих наши семьи! — Акитада говорил в необычно резком для себя тоне, так что мать даже растерянно заморгала.

— С тобой становится трудно ладить, Акитада, — сказала она с упреком. — Я всегда желала тебе только добра. Хирата не способны продвинуть твою карьеру. Ты должен заключить выгодный брак. Я уже думала о дочери Такэды или об одной из девиц Отомо. Их отцы имеют заметное влияние при дворе.

— Мне нет до этого дела!

Она печально покачала головой:

— Знаю. С этим у тебя всегда были проблемы. А вот я не забываю об ответственности перед семьей. И получается, что я несу ее одна! Твои сестры до сих пор не замужем.

Опять. Опять он виноват. Опять над его головой нависла черной тучей незавидная участь сестер. Мать обожала расписывать душещипательную картину их будущего — как им предстоит до конца дней влачить жалкую участь старых дев, незамужних тетушек, бегать с чужими поручениями, нянчиться с чужими детьми и с престарелыми родителями, как служанкам, и хуже того, служанкам, не получающим жалованья. Даже случись одной из них найти себе мужа, он наверняка окажется полунищим неотесанным простолюдином и непременно будет колотить ее. Или, что совсем ужасно, ей придется довольствоваться жалкой участью третьей или четвертой жены какого-нибудь богатея, находясь под пятой у его первой супруги.

Гордо распрямившись, Акитада решительно проговорил:

— Нет, матушка. Я не предложу Тамако ничего другого, кроме положения первой жены.

— Вот и прекрасно, — фыркнула она и хлопнула в ладоши, вызывая служанку.

Акитада поднялся и раскланялся. Визит к матери был закончен.

Он шел на занятия в университет с тяжелым сердцем, думая о матери и о переменах, к которым не был готов. В будущем ему так или иначе придется рассматривать вопрос о женитьбе и, конечно же, о детях. И денежных трудностей все равно не избежишь. Но сейчас выходило так — Акитада собирался завести новую семью, хотя не имел возможности обеспечить старую.

Внезапно устыдившись этих мыслей, он напомнил себе, как ему повезло. Разве мечтал он завоевать сердце такой изящной, очаровательной и умной девушки, готовой пойти с ним по жизненной дороге рука об руку? Ведь, говоря по чести, ей пришлось бы разделить с ним предстоящие трудности.

Погруженный в эти тяжкие раздумья, Акитада забыл свернуть на дороге Мибу к университету и, сам того не заметив, направил свои стопы к министерству, как если бы шел на свою обычную работу. Было еще очень рано, но толпы служащих и писцов уже неслись мимо него к своим рабочим местам. Сообразив, что ошибся, Акитада решил не менять маршрута и заглянуть к Сэймэю.

Старик корпел над документами, делая торопливые записи своей по-паучьи проворной кисточкой. Он недовольно оторвался от бумаг, но, завидев Акитаду, просиял:

— Доброе утро, господин! — Сэймэй поднялся и поклонился. — Я раздобыл в архиве имущественного отдела список владений принца Ёакиры и сейчас делаю для вас копию. Бумаги нужно вернуть до того, как начнутся вопросы.

— Молодец! — Акитада взял в руки документ и пробежал его глазами. — Боже! — воскликнул он. — Такое богатство?!

— Да. Пять дворцов в предместьях столицы и еще тридцать пять по всей стране, а также огромные рисовые плантации в богатейших провинциях, две из которых, самые большие, освобождены от государственного налога. Я завел дружбу с одним чиновником из имперского архива, поэтому скоро получу доступ к записям завещаний. — Акитада кивнул, листая документы. Сэймэй продолжал: — Но знаете, господин, теперь я еще больше тревожусь. Буквально все при дворе считают, что это дело лучше замять. Князь Сакануоэ уже заявил претензии на внушительную долю этого состояния как на приданое своей жены. Прежде он не внушал людям особых симпатий, но, говорят, теперь его приняли государственный канцлер и даже сам император.

Акитада сердито швырнул бумаги.

— Меня это не удивляет. Сакануоэ женился на внучке принца из соображений выгоды и намерен стать опекуном его внука. Вот, пожалуй, еще один повод для вопросов. Для человека беспринципного и неразборчивого в средствах такое богатство представляет собой великий соблазн. Оно распахнет перед ним все двери. Я хочу, чтобы ты выяснил по этому делу все, что только можно. — Направляясь к двери, Акитада вдруг вспомнил: — Да, и разузнай, пожалуйста, хоть что-нибудь о молодом чиновнике по имени Окура. Он занял первое место на прошлогодних экзаменах и, видимо, получил хороший государственный пост.

— Окура? Это, случайно, не тот, что затеял стычку с Торой несколько дней назад?

Акитада нахмурился:

— Да ну, вряд ли! Этот напыщенный болван? Впрочем, скорее всего ты прав! Как некрасиво он тогда себя повел! Что он там сказал, не помнишь? Что работает в министерстве церемониала? Ладно, попробуй разузнать о нем что-нибудь. Возможно, он как-то причастен к проблеме профессора Хираты.

Занятия в тот день прошли спокойно. Акитада постепенно свыкся со своими задачами и даже находил удовольствие в новой работе. Поскольку список состояния покойного принца Ёакиры все еще был свеж в его памяти, он предложил студентам изложить свои мысли о налоговых послаблениях членам императорской семьи. У тех задание вызвало живой отклик, и они высказали несколько весьма разумных и оригинальных замечаний по этому поводу, но самым активным участником дискуссии оказался юный Минамото, пламенно выступавший против подобной практики.

Однако многие ученики обнаружили плачевное незнание китайского. Это был не его предмет, но Акитада все же решил размять ноги и сбегать за коллегами на факультет китайской литературы.

Там он нашел только Оно и студента Исикаву. В главном зале они расставляли отметки за студенческие сочинения.

— Господин профессор в библиотеке, — сообщил Акитаде Оно. — Он готовится к конкурсу, так что его нельзя тревожить.

Оно попытался загладить эту резкость многократными поклонами и извинениями. Расшаркиваясь и вертясь, он потирал ладони и истошно тряс головой. Акитаде тут же пришли на память слова Оэ, назвавшего его «белкой». Исикава наблюдал за всем этим с презрительной ухмылкой.

— Ничего. У меня не особенно важное дело, — сказал Акитада.

— Гению необходимы полный покой и уединение, — продолжал Оно. — Может быть, господин Исикава или я будем вам полезны?

Ага! Значит, теперь уже «господин Исикава». Акитада перевел взгляд на молодого человека, а тот в ответ удивленно вскинул брови. Повернувшись к нему спиной, Акитада поинтересовался у Оно:

— Как у вас насчет дополнительных занятий по китайскому со слабыми студентами? Я обнаружил в своем классе отстающих.

— Ах вот в чем дело! — воскликнул Оно. — Да, мы оказываем такую помощь. Если они способны оплатить услуги репетитора, мы обычно просим кого-нибудь из старших студентов помочь им наверстать упущенное. Студентам из знатных семей, конечно, приходится нанимать репетитора на стороне. Впрочем, надеюсь, вы не слишком строги? Ведь таких талантливых студентов, как господин Исикава, у нас раз, два и обчелся.

Теперь Акитада был вынужден обратиться к Исикаве:

— Да, я наслышан о ваших успехах и даже знаю, что вы, вероятнее всего, победите на следующих экзаменах. Примите мои поздравления.

— Благодарю, — отозвался Исикава с благодушно-самодовольным видом и добавил: — К сожалению, это будет еще не скоро — только через несколько месяцев.

Его самоуверенность раздражала Акитаду. Кивнув, он сказал:

— Понимаю. Должно быть, такая неопределенность неприятна. Я слышал, что прошлогодний фаворит так и не победил в итоге.

Тут вмешался Оно:

— Что было, то было. И это, конечно, поразило всех нас! Но такое случается крайне редко — чтобы кто-то из молодых людей столь неожиданно, в самый последний момент написал такую превосходную работу. Уверяю вас, на этот раз ничего подобного не случится!

Исикава заулыбался:

— А я ничуть не волнуюсь на этот счет. В конце концов, я слишком усердно трудился и приложил слишком много усилий, чтобы проиграть в одночасье! Ну уж нет, я вполне уверен в своем успехе!

Акитаде не понравился его тон. Его насторожили даже не высокомерие и заносчивость Исикавы, а какие-то угрожающие нотки в его голосе. Сделав банальное замечание по поводу погоды, он пошел готовиться к следующему учебному дню.

Когда явился Тора, доставивший ему из дома нарядное кимоно и головной убор, Акитада все еще сидел, склонившись над своими записями.

— Вы бы переоделись, хозяин, — с порога начал Тора. — А то ведь пора идти к профессору на ужин.

— Неужели уже так поздно?! — Акитада протер глаза и потянулся. — Спасибо тебе, Тора. — Его охватило радостное предвкушение приятного вечера. Он поднялся. — Помоги-ка мне вылезти из этого платья. Да, и мне, наверное, нужно умыться. Сходи-ка за водой.

— А к брадобрею не пойдете? — спросил Тора.

Акитада провел рукой по щеке.

— Это ни к чему. Я никогда не бреюсь перед ужином.

Тора что-то буркнул и отправился за водой.

Вымыв руки и ополоснув лицо, Акитада пригладил волосы перед зеркалом. Тора, державший наготове кимоно, стоял, склонив набок голову, и наблюдал за Акитадой с широкой улыбкой.

— Вы похожи сейчас на взволнованного ухажера, — весело заметил он.

Акитада обернулся:

— С чего ты взял?

— Так уж выходит. Сначала моя госпожа, ваша матушка, заставила меня выбрать именно это кимоно. Потом велела служанке вычистить его. Затем сама, не доверяя никому, пропитала его какими-то благовониями. Сказала, что вы небрежно относитесь к одежде. — Усмехнувшись, Тора поднес к носу рукав. Понюхав его, он картинно закачался и, выкатив глаза, вскричал: — Мм-м! Ну, теперь юная госпожа точно не устоит! Прямо не терпится увидеть это!

— Перестань паясничать! — прикрикнул на Тору Акитада, вырывая у него из рук кимоно. — Я всего-навсего иду ужинать к друзьям. И твое присутствие там вовсе не обязательно.

— Прошу прощения, хозяин. — Тора улыбнулся во весь рот. — Так распорядилась госпожа Сугавара. Вас должен сопровождать слуга.

Акитада изумленно уставился на него, а Тора поспешил принять обиженный вид.

— Да нет же, пожалуйста, — неохотно согласился Акитада, облачаясь в кимоно и подпоясываясь. Довольный Тора протянул ему черную высокую шляпу. Надев ее перед зеркалом, Акитада сказал: — Ну, тогда пойдем!

На улице он перешел на такой быстрый шаг, что Тора едва поспевал за ним.

— Да погодите же вы! — взмолился он, когда Акитада выходил через университетские ворота с развевающимися от ходьбы полами и гордо вскинутым подбородком. — Зачем так спешить, если вы не собираетесь заглянуть к брадобрею?

Акитада остановился, любуясь зеленью Весеннего Сада, залитого вечерним солнцем. Повинуясь внезапному порыву, он пересек улицу.

— Куда вы, хозяин? — удивился Тора, на бегу шумно переводя дыхание.

— Хочу взглянуть на павильон, где завтра пройдет поэтический конкурс.

Но у деревянных ворот парка в тот вечер была выставлена охрана, и стражник преградил им путь.

— Простите, господин, но сегодня и завтра парк закрыт для посетителей, — сказал он Акитаде.

— Я профессор университета, хочу взглянуть на приготовления к празднику, — возразил Акитада.

Оглядев с ног до головы солидного посетителя и его слугу, стражник поклонился и отступил в сторону:

— Ну, раз господин участвует в завтрашнем мероприятии, тогда, я думаю, можно.

Парк был очень красив в это время дня. Блики вечернего солнца играли в молодой листве и золотили посыпанные гравием аллеи. В зарослях щебетали птицы, аромат цветов щекотал ноздри, и дорожка таинственно извивалась среди свежей зелени папоротника и цветущих азалий. Благоухание цветов напомнило Акитаде о Тамако и о его намерении предложить ей руку и сердце. За одним из поворотов он заметил пышную глицинию, проросшую сквозь старую иву, — ее огромные пурпурные цветы смешались с матовой зеленью плакучего дерева. Акитада вдруг воспрянул духом. Нет сомнений, что все будет хорошо. Они слишком давние друзья, и между ними никогда не возникнет стеснение или неловкость.

За следующим поворотом открылся вид на озеро и императорский летний павильон. Акитада остановился, залюбовавшись великолепным пейзажем. Это был один из самых красивых видов столицы. Из зеленой гущи парка выглядывали покрытые красным лаком точеные столбики балконов и блистающая лазурью черепичная крыша. Позолоченные шпили и колокольчики по краям изогнутых карнизов сверкали в лучах заходящего солнца. Они стояли и смотрели, как под ветерком колышутся верхушки деревьев и играют золотистые блики на синей воде.

— Ну и красотиша! — воскликнул Тора за спиной у Акитады. — Должно быть, так выглядит рай, о котором говорят западные люди. А озеро-то какое большое! Полюбуйтесь на эти лодки! И островок есть посередине, а на островке храм — ну точно как на картине, что висит в комнате вашей матушки!

— Да, здесь действительно красиво, — согласился Акитада, мысленно возвращаясь к своим студенческим дням, когда по многу часов рыбачил на этом маленьком островке и катался с друзьями на освещенных фонариками лодках теплыми летними вечерами. Он заметил, что подготовка к поэтическому конкурсу уже началась. Суденышки, выстроенные в ряд, качались на воде, готовые к приему завтрашних гостей. Белую песчаную полосу между павильоном и озером тщательно разровняли граблями, а на просторных трибунах, уже окутанных предвечерним сумраком, он разглядел сложенные высокими стопками подушки.

Тору больше интересовало озеро.

— А что это за постройки вон там, на дальнем берегу? — полюбопытствовал он.

— Одна — так называемый восточный рыбачий павильон. Другая — водопадный павильон: прямо за ним есть искусственный водопад. Там есть еще две постройки, но их отсюда не видно. Все они предназначены для увеселения императора и его свиты.

— Вот оно что!.. — Тора сосредоточенно вглядывался в даль, потом нырнул в заросли, заслонявшие ему вид на озеро. Акитада ждал его на дорожке.

Вдруг он услышал изумленный возглас и череду отборных ругательств, после чего Тора позвал:

— Эй! Идите сюда скорее, хозяин! Полюбуйтесь-ка!

Акитада ступил в заросли, стараясь оберегать платье и аккуратно раздвигая колючие плети ежевики. Он увидел, что Тора склонился над распростертым телом молодой женщины в синем хлопковом кимоно. Она лежала на боку, раскинув в стороны руки и ноги, прямо посреди тростника, растущего в илистой жиже у самой кромки воды. Женщина была мертва.

Акитада и Тора обнаруживают тело убитой девушки

Акитада ступил на мокрую почву и приблизился к телу. Кожа у покойницы посинела, язык вывалился изо рта, но он сразу узнал в женщине ученицу профессора Сато, приходившую в университет брать у него уроки игры на лютне. Она была задушена.

— Какой-то ублюдок удавил ее, — констатировал Тора и без того явный факт.

Акитада наклонился и коснулся ее щеки. Нежная, еще по-детски пухлая, она была покрыта легким слоем рисовой пудры, популярной у женщин из высшего общества и веселых кварталов. Тепловатая на ощупь кожа еще не успела остыть. Акитада взял руку женщины, подвигал ею, и та легко согнулась. Безвольно гнулись и мягкие пальцы, кожа и ногти были абсолютно чистыми, если не считать следов грязи, прилипшей в тех местах, где рука касалась земли.

— Ее убили совсем недавно, — заключил Акитада, выпрямляясь и оглядывая землю вокруг. Стебли тростника были примяты только в том месте, где они с Торой проложили дорожку. — Интересно, что она делала здесь, если парк закрыт?

— Убийца еще может находиться где-то поблизости, — сказал Тора. — Хотите, пройдусь посмотрю?

— Да, только не забирайся далеко.

Нахмурившись, Акитада разглядывал девичье тело, потом наклонился и перевернул его на спину. Ее синее кимоно оказалось распахнуто, из-под него виднелось несвежее белое хлопковое белье. Акитада вновь поднялся и начал исследовать землю вокруг тела и протоптанной ими тропинки, но не обнаружил ничего. Тогда, вернувшись к мертвой женщине, он снова присел на корточки и осторожно приподнял ее голову за подбородок. Глубокие синюшно-красные полоски отчетливо проступали на белой коже шеи.

— Поблизости ни души, — сказал у него за спиной Тора, пробираясь через тростник. Заметив виднеющееся из-под одежды белье, он выругался. — Выходит, он сначала изнасиловал ее.

— Не думаю, — проговорил Акитада. — Одежда довольно чистая и непомятая. Если бы ее насиловали, остались бы следы борьбы.

— Но у нее нет пояса! Ни одна приличная женщина не станет гулять по улице в распахнутом кимоно. Если ее не насиловали, значит, она дала согласие. Но зачем же этот подонок задушил ее, если она не сопротивлялась?

— Хороший вопрос. Посмотри-ка на ее шею! Когда душат голыми руками, на теле остаются следы пальцев. Я где-то читал, что такие отпечатки измеряют и сравнивают с пальцами подозреваемого. Но эту женщину задушили не руками, а какой-то удавкой из ткани, возможно, ее пропавшим поясом. Когда ты ходил сейчас, не видел ничего похожего?

Тора покачал головой:

— Пояса? Нет, не видел. Хотите, поищу снова?

— Нет. Уже темнеет, а глушь здесь сам видишь какая. Я должен пойти сообщить об убийстве стражнику, а ты оставайся здесь.

Акитада нашел стражника, который растянулся поперек прохода у ворот. Прислонившись спиной к колонне, тот мирно дремал.

— Поднимайся! — крикнул Акитада, заставив его вскочить на ноги. — У вас произошло убийство. Совсем недавно, не больше часа назад. Кто входил в парк или выходил из него за это время?

Стражник поначалу опешил, потом начал сбивчиво и многословно объяснять, что никто, кроме Акитады и Торы, не входил в парк за время его смены.

— Все ворота заперты два часа назад. Вход разрешен только служителям парка, да и то лишь через эти ворота, — оправдывался он. — Вы же сами помните, господин, как я остановил вас и вашего слугу.

Акитада удивленно приподнял брови.

— Но мне показалось, ты не очень-то был начеку. Уверен, что никто другой не проходил через ворота?

— Да, господин, уверен. Я и присел-то всего на минутку. И глаз не сомкнул все это время, не сомневайтесь. В это время года в парке шляется много всякого сброда.

— Значит, ты не видел, чтобы мимо тебя прошла молодая женщина в синем кимоно? Среднего роста, лет восемнадцати-девятнадцати, миловидная.

Глаза стражника округлились.

— Так это ее убили? Бог ты мой! Я знаю, о ком вы говорите. Она здесь часто бывает. Всегда приходит и уходит одна. — Он приложил грязный палец к носу и растерянно заморгал. — Конечно, это не означает, что здесь она проводит время в одиночестве. Ходит тут один молодой господин из университета, он-то и развлекает ее! Ха-ха! Сам живи и дай жить другим, всегда говорю я.

— Сегодня как раз обратный случай, — сухо заметил Акитада. — Так что же, выходит, ты пропустил ее, несмотря на то что парк закрыт для посетителей?

— Ну нет, господин! Сегодня я не видел ее. Вероятно, она прошла раньше, до начала моей смены.

— Хорошо. Оставайся здесь и гляди в оба, задерживай всякого, кто попытается выйти. Убийца все еще может находиться в парке. А я пойду поищу кого-нибудь из городской стражи.

Левое подразделение городской управы — Саке Сики — находилось в квартале чуть южнее университета. Там же располагалось районное отделение городской стражи. Акитада доложил о случившемся солидному пожилому служителю, и тот немедленно послал гонца с донесением в полицию, потом направил отряд городской стражи в парк и только после этого начал записывать показания Акитады. На это ушло довольно много времени, поэтому когда Акитада наконец вернулся к воротам парка, он уже был наводнен красными одеждами полицейских. Кивнув знакомому стражнику, Акитада вошел вслед за ними, и тут же у него за спиной раздался повелительный окрик: «Стой!»

Акитада обернулся. Высокий офицер средних лет в красной форме капитана полиции с луком и колчаном стрел решительно направлялся к нему. Его красивое бородатое лицо было мрачно и угрюмо.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил он. — Парк закрыт. Назовите себя и объясните цель посещения!

Акитада повиновался. Офицер окинул его внимательным взглядом, но тон его не смягчился.

— Понятно, — сухо сказал он. — Я — капитан полиции Кобэ. Покажите мне тело!

Акитада провел его к тростникам, где Тора уже отчаянно препирался с полицейскими. Кобэ рявкнул на них, и те расступились. Тора и Акитада наблюдали в сторонке, пока Кобэ производил предварительный осмотр места преступления и тела. Закончив осмотр, капитан подошел к своим людям, отдал им какие-то распоряжения, и те разбрелись в разных направлениях. Потом он вернулся к Акитаде и сказал:

— Ее задушили. Причем совсем недавно. Часа два назад, может быть, даже меньше. — Он еще пристальнее посмотрел на Акитаду, кивнувшего в ответ, и добавил: — Мои люди сейчас прочесывают парк в поисках убийцы. Судя по всему, вы нашли ее сразу после случившегося. Вы переворачивали тело?

Акитада объяснил, как все было, и с помощью Торы показал, в какой позе первоначально лежала девушка.

— Все выглядело так, будто ее бросили в тростники, — пояснил он.

Посмотрев на тело, на примятые тростники и кустарник, Кобэ раздраженно заметил:

— Скверно, когда посторонние суют нос не в свое дело. Я уж не говорю о том, сколько следов и улик здесь было уничтожено. — Немного помолчав, он нехотя прибавил: — Впрочем, думаю, вы не слишком испортили картину. Эта женщина была простолюдинкой, но не уличной девкой. На шестом или седьмом месяце беременности.

— Что-о?! — Акитада покраснел от смущения, когда выяснилось, что он проглядел это. — Боюсь, я не располагаю большим опытом в подобных делах, — пробормотал он, еще больше краснея от такого признания. — Мне она показалась просто тяжелой.

Офицер вздохнул:

— Не берите в голову. В вашем возрасте я разбирался в этом немногим лучше, чем вы. Вы ведь, как я понимаю, не женаты?

Акитада покачал головой:

— Пока нет.

Губы Кобэ едва заметно дернулись.

— Ладно. Скоро сюда прибудет следователь по особо тяжким преступлениям, чтобы подтвердить факт убийства. Кстати, у нее пропал пояс. Как я понимаю, вы не видели его?

— Нет. Мы искали только в ближайших зарослях. Скорее всего он из красной парчи, ткань довольно высокого качества.

Брови Кобэ удивленно взметнулись, и Акитада поспешил пояснить:

— Я узнал эту девушку. Я видел ее мельком примерно неделю назад. Тогда на ней была эта же одежда, и я заметил у нее очень дорогой пояс. Заметил, потому что он совсем не сочетался по качеству с остальной одеждой. Вот только боюсь, имени ее я вам назвать не смогу.

— Где вы видели ее? Что она делала?

— Она выходила из музыкального корпуса университета после урока игры на лютне.

— После урока игры на лютне? От профессора музыки? Такая простолюдинка?

Акитаде не понравился тон капитана, и он сухо ответил:

— Как бы то ни было, но я видел ее там.

— Как зовут этого профессора и где он живет?

Ответив на этот вопрос, он вряд ли заслужит расположение Сато, подумал Акитада. Поначалу он даже хотел переключить внимание Кобэ, передав ему слова стражника у ворот, но не стал. Такой дотошный полицейский наверняка и без его совета тщательно допросит стражу.

— Его зовут Сато, — сообщил Акитада. — А вот где он живет, не знаю.

Кобэ постоял в задумчивости, глядя на тело девушки.

— Что ж, по крайней мере у нас есть хоть отправная точка. Насколько я понимаю, в университете сейчас, наверное, уже никого не найдешь? Все разошлись по домам?

— Скорее всего.

— Хозяин! — Тора проявлял нетерпение. Дернув Акитаду за рукав, он прошептал: — Уже поздно. Вас ждут в доме Хираты.

Акитада вспомнил о собственных делах.

— Конечно, Тора. Я совсем забыл. — И, повернувшись к капитану, сказал: — Если сегодня я вам больше не понадоблюсь, позвольте мне откланяться. У меня важная встреча.

Кобэ оглядел Тору с головы до пят:

— Тора? Уж не ты ли тот молодец, которого твой хозяин подобрал на большой дороге после того, как кто-то пытался ограбить его?

Тора усмехнулся:

— Я самый, господин.

Акитада застыл в немом недоумении.

— А вам откуда это известно? — спросил он у Кобэ.

В глазах Кобэ вспыхнули огоньки. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

— Видите ли, в моей работе главное — прислушиваться ко всему, что говорят. Признаться, я не арестовал вас обоих сразу на месте только потому, что мне знакомо ваше имя. Здесь в городе ходило столько разговоров о том, как вы разобрались с этими монахами-изменниками. — Уголки его губ снова чуть дернулись, и он почти улыбнулся. — Ну ладно, не буду вас задерживать. Я разыщу вас, если мне понадобится задать еще несколько вопросов.

— Да. Благодарю, — растерянно пробормотал Акитада.

Они поспешили к выходу. У ворот полицейские тащили волоком какого-то оборванного старика. Смущенный тем, что опаздывает, Акитада прошел мимо, но Тора из любопытства задержался.

Догнав хозяина, он сообщил:

— Они нашли этого бродягу в кустах возле другого выхода и задержали. Как я понял, он прятал в рукаве пояс от женской одежды.

Акитада остановился и оглянулся:

— Этот щуплый старик? Да это невозможно! Посмотри на него — он ребенка-то поднять не сможет, не то что беременную женщину!

Он направился было к полицейским, но Тора удержал его за рукав:

— Куда вы, хозяин? Вы же обещали Хирате и вашей матушке. К тому же этот капитан, по-моему, далеко не дурак и способен прийти к такому простому заключению сам.

Акитада неохотно кивнул.

Уже за пределами парка, когда они шли по Второй улице, Тора сказал:

— Стало быть, она была беременна! Я так и подумал. Интересно, что все это значит? — Акитада промолчал. — А этот парень, Сато, ее учитель… Как по-вашему, не он ли отец ее ребенка? — не унимался Тора. Акитада лишь задумчиво хмыкнул. — А может, она шантажировала его, вот он и убил ее?

— Что? Пожалуйста, Тора, помолчи! Я думаю!

Тора усмехнулся, с трудом удерживаясь от очередной колкости по поводу взволнованных ухажеров. Остальную часть пути они прошли молча. Акитада был задумчив и выглядел озабоченным, к тому же он вспотел — не столько от волнения, сколько от быстрой ходьбы.

Как вскоре выяснилось, беспокоился он напрасно.

Не успел Акитада постучать в ворота дома Хираты, как они распахнулись. Тамако, держа в руке фонарь, встревоженно вглядывалась в его лицо. В этом золотисто-желтом свете на фоне темного сада ее тонкая фигурка напоминала призрак. На Тамако было нарядное кимоно, но даже при таком скудном освещении Акитада заметил напряженное выражение ее бледного лица.

— Слава Богу! — воскликнула она. — Наконец-то! Сколько можно ждать! Где ты был?

В тоне Тамако вовсе не чувствовалось трепета в связи со встречей с будущим мужем, и это привело Акитаду в замешательство.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет. Просто мне нужно срочно поговорить с тобой.

Отправив Тору на кухню, Акитада объяснил Тамако, из-за чего задержался.

Тамако стояла, опустив голову и слегка покачивая фонарем.

— Пожалуйста, прости меня! Я же не знала! Как это ужасно! Бедная девушка!

— Откуда же тебе знать? А что случилось у тебя?

— Ах, Акитада! — Она тяжело вздохнула.

Окутанные ночными ароматами сада, они стояли совсем близко. Акитада ощущал, как Тамако дрожит, и у него вдруг возникло непреодолимое желание коснуться ее. Но когда он положил руку ей на плечо, она поспешно отступила назад.

— Пожалуйста, не надо! — Голос Тамако звенел от напряжения. — Я знаю, что у вас с отцом был разговор о браке. Но ты не должен делать этого! Умоляю, не делай этого, если я тебе хоть немного дорога… если ты действительно относишься ко мне как к сестре!.. Не делай этого предложения сегодня… и вообще никогда! Акитада, мне очень жаль, но я не могу выйти за тебя замуж!

— Но почему?! — Потрясенный и сбитый с толку, он шагнул к ней, но Тамако снова отпрянула.

— Не спрашивай меня почему! Умоляю, не заставляй меня ничего объяснять, и я буду признательна тебе за это!

Остаток вечера Акитада чувствовал себя словно в смутном кошмаре. Он сообщил Хирате, что свадьбы не будет, мужественно взяв все на себя и сославшись на свои проблемы — на неопределенность своего будущего и на долг перед собственной семьей. Хирата принял отказ молча, без единого упрека и замечания.

Ужин проходил в тягостной обстановке. Тамако сидела рядом с Акитадой, опустив глаза, и почти ничего не ела, а ее отец печально смотрел на них обоих и время от времени вздыхал.

Дома Акитаду ждал еще один неприятный разговор. Мать, которая еще не ложилась спать и ждала его, восприняла новость как личное оскорбление.

— Кто разорвал помолвку и почему? — резким тоном спросила она.

Сердце Акитады упало. Он сразу представил себе, какие проблемы возникнут, когда Тамако придет в их ложу на празднике Камо.

— Я слишком полагался на нашу дружбу, и это моя ошибка, — ответил он.

— Понятно. Значит, твое предложение отвергли. Какое оскорбление! Подумать только: мужчина из семьи Сугавара согласился взять за себя какую-то там Хирата! — Глаза матери сверкали гневом.

— Все было совсем не так! — возмутился Акитада. Страх за Тамако заставил его произнести следующие слова более резко: — И надеюсь, что завтра вы, матушка, и мои сестры отнесетесь к Тамако с должным уважением, какое подобает оказывать друзьям семьи.

Мать напряглась.

— С каких это пор ты берешь на себя смелость учить меня манерам?! Мой дед был прямым потомком императора Итоку, а я сама служила при дворе! Уж я-то знаю, как оказывать уважение гостям. Все. Можешь идти. А мне пора спать.

Проводив юную гостью хозяина домой, Тора вернул в платное стойло взятого напрокат быка и экипаж и пешком отправился в город. День был в самом разгаре, и у него, как и у многих жителей столицы, была впереди уйма свободного времени.

Праздная толпа заполонила улицы, магазины, лавки и харчевни. По улице Сузаку сновали взад и вперед ликующие нарядные люди в окружении целого моря роз: цветы были приколоты к их шляпам и поясам, к седлам и уздечкам лошадей, красиво обвиты вокруг бычьих рогов и вплетены в занавески экипажей и паланкинов. Знать разъезжалась по загородным усадьбам, народ победнее спешил в сторону рынков и веселого квартала. Повсюду царили радость и веселье: старики, сидя на ступеньках храмов, улыбались и кивали прохожим; обычно степенные, солидные чиновники развязно шагали, покачиваясь на нетвердых ногах, влюбленные парочки о чем-то шушукались и задорно смеялись, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза.

Тора одобрял их радость, но чувствовал себя одиноким. Грустно смотрел он вслед миловидным девушкам и их юным воздыхателям. В доме Хираты он приглядел застенчивую маленькую служанку, которая одарила его долгим, вселявшим надежду взглядом, когда он помог ее госпоже выйти из экипажа. Тора даже подмигнул ей, но она, гордо отвернувшись, засеменила прочь. Как ему хотелось, чтобы она сейчас шла по улице вместе с ним!

Повинуясь внезапному порыву, он решил купить ей маленький подарок — ведь подобными вещицами обычно легко умостить дорогу к будущим дружеским отношениям.

В столице на тот момент было всего два больших рынка — на западной и на восточной сторонах улицы Сузаку, — но, как правило, они торговали поочередно, через неделю. Однако сегодня, в день праздника, работали оба рынка. Каждый занимал целый квартал и был огорожен рядами одноэтажных магазинов и лавок, развернутых фасадами внутрь. Огромная площадь, заполненная множеством навесов, лотков и прилавков, где любой мог выставить на продажу свою утварь, была ограничена четырьмя воротами.

Сначала Тора пришел на многолюдный западный рынок и остановился перед продавщицей вееров. Он увидел разложенные на земле дешевенькие разноцветные бумажные и бамбуковые опахала и растянутые во всей красе на специальных шестах створчатые веера побогаче. Тора долго рассматривал их, но расцветка и узоры показались ему недостаточно изысканными для романтического подношения. В лавке, торговавшей гребнями, Тора тоже ничего не купил, решив, что самшитовые украшения для волос выглядят слишком бедно и не произведут впечатления на юную прелестницу.

Вздохнув, Тора отправился на противоположную сторону улицы Сузаку, на другой рынок. За воротами с яркой черепичной крышей его встретили аппетитные запахи пищи — жареных бобов, рисовых лепешек, душистых тушеных блюд из морской живности и вкусной лапши в ароматном мясном бульоне. У Торы потекли слюнки, но он решил приберечь свои скромные денежные средства на вечер. Остановился только для того, чтобы купить себе немного острого пряного лакомства — тонко наструганной редьки с перцем и морской капустой. Так, с кулечком из вощеной бумаги, он и ходил по рядам, жуя и глазея на товар и встречных девушек. Покончив со своим лакомством, Тора подумал, что и на этом рынке не найдется ничего подходящего для его избранницы. Он и так потратил уже немало времени, а между тем солнце начинало клониться к закату, близился вечер, поэтому, выбросив пустую обертку, он отправился в веселый квартал.

Выйдя из северо-восточных ворот, Тора снова перешел на другую сторону улицы Сузаку и оказался в более богатом торговом квартале. Здесь было много двухэтажных зданий, где прямо при своих лавках жили состоятельные торговцы.

Пройдя до середины одной из улиц, Тора наткнулся на большую лавку торговца шелком. Ему припомнились убитая девушка и ее пояс, и он подумал, что найдет здесь что-нибудь, чем порадовать маленькую служанку. Войдя и скинув обувь, он остановился перед витриной.

Хозяин магазина и несколько приказчиков обслуживали сидящих на циновках клиентов. В дальнем углу сухопарая женщина средних лет с крючковатым носом и жестким взглядом склонилась над бумажными свитками и счетами.

Тора сел. Хозяин магазина, коренастый коротышка с румяным лицом и тоненькими усиками, заметив его, сделал знак одному из приказчиков, чтобы тот обслужил Тору.

— Я хотел бы купить пояс для молодой женщины. Желательно что-нибудь поярче, — сказал Тора, разглядывая ткани, разложенные перед другими покупателями.

Молодой приказчик спросил:

— Сколько готов потратить господин?

— Двадцать монет, — гордо объявил Тора. Свой статус одинокого мужчины он ощущал болезненно.

Приказчик не позволил себе презрительно фыркнуть — уж больно крепким и мускулистым показался ему клиент, — но проговорил весьма холодно:

— Дешевые товары вы найдете на следующей улице, а здесь магазин Кураты. У нас только самые лучшие шелк и парча.

— Вот как? — удивился Тора. — А почему бы мне не купить у вас небольшой отрез парчи?

Приказчик покачал головой:

— Даже на самый маленький отрез вам не хватит связки медных монет. Мы обслуживаем только знатных людей и поставляем свои товары во дворец.

Тора удивленно вскинул брови:

— Неужто целой связки монет недостаточно? — Он огляделся. — Вы хотите сказать, что вон та цветастая ткань могла пойти на одежду для его величества?

Приказчик кивнул.

Тора вскочил и направился к циновке, где сидели двое степенных придворных в парадном облачении. С важным видом они обсуждали разложенные перед ними рулоны дорогой узорчатой парчи. Взяв в руки один такой рулон, красный с ткаными золотыми хризантемами, Тора начал разглядывать его. Приказчик, что-то возмущенно бормоча, бросился за ним вслед, а чиновники недоуменно наблюдали за этой сценой.

— И вы продали бы это его величеству? — спросил Тора у приказчика, натягивая парчу своими сильными ручищами, чтобы проверить ее на прочность.

— Да, да! — завопил приказчик, заламывая в отчаянии руки. — Только, пожалуйста, не делайте этого! Такими грубыми движениями вы испортите материю!

Тора неохотно вернул парчу.

— Да, ткань действительно мягкая, только мне нравятся более цветастые. Сколько же стоит такая штуковина?

Один из сановников громко расхохотался:

— А у него губа не дура! — И обратился к Торе: — Да ничего особенного, всего каких-нибудь десять слитков серебра. К вашему сведению, такого рулона хватит на облачение для торжественных церемоний. Или вы хотели бы сшить платье для охоты? — Его приятель разразился грубым хохотом.

Тора смотрел на них насупившись.

— Нет. Мне нужен пояс для маленькой служанки.

Его слова еще больше развеселили вельмож. Один из них вскричал:

— Э-э, братец, тогда уж лучше купи у меня быка и повозку, чтобы произвести впечатление на свою даму, когда ты за ней заедешь.

На этот раз даже молоденький приказчик не сумел подавить усмешку.

— Что здесь происходит? — неожиданно раздался строгий голос за спиной у Торы. — Чего нужно этому парню?

Тора обернулся и посмотрел сверху вниз на хозяина магазина, вернее, на его лысую голову с тугим узлом на макушке, к которому были прикреплены чужие волосы.

Приказчик растерянно залопотал:

— Да ничего особенного, господин Курата. Просто этот господин интересуется материей для пояса.

— Для пояса? Ты болван, Ецуги! Этому человеку парча не по карману. — И обратился к Торе: — Пояс из этой парчи стоит двадцать серебряных монет. Тебе таких денег и за несколько лет не заработать. У нас не найдется ничего ни для тебя, ни для твоей женщины, так что лучше проваливай подобру-поздорову.

Тора смерил его пристальным взглядом, и ему совсем не понравилось то, что он увидел. В этих маленьких глазках и поджатых губах таилась злоба. Не оценил он также и ядовитой шутки, отпущенной в его адрес, поэтому, повернувшись к сановникам, сказал:

— Возможно, я приму ваше предложение, когда начну брать взятки, как это делаете вы, ребята. — И, кивнув приказчику, пошел прочь.

На соседней улице, у вполне учтивого торговца, Тора приобрел веселенький хлопковый пояс с рисунком в виде белых журавлей, летящих над синей водой. А еще через пару улиц он заглянул к продавцу рисовых лепешек, столь любимых женщинами. Здесь он купил изящно обернутую красивой бумагой коробочку со сладостями. Начинало темнеть, и Тора направился к реке.

Там, вдоль реки Камо, между Четвертой улицей и улицей Киого, располагался «ивовый квартал», обязанный своим названием густым ивовым зарослям, подступавшим к самой воде. «Ивовый квартал», или, как его называли, «веселый», славился своими увеселительными заведениями, где любой желающий мог не только получить пищу, выпивку и женщин, но и предаться более утонченным эстетическим удовольствиям, созерцая музыкальные и танцевальные выступления гейш.

Солнце село, и на землю спустились сумерки. Улицы утонули в вечерней мгле, но над головой еще светилось темно-лиловым сиянием закатное небо, на котором уже появились первые бледные звездочки. Впереди показались ворота веселого квартала, манившего множеством разноцветных фонарей, и до ушей Торы донеслись первые отдаленные звуки музыки.

Ускорив шаг, он ступил в это сказочное царство огней. Подвешенные к ветвям ив и карнизам домов, они покачивались на легком ветерке, веявшем с реки. От их света казались еще более нарядными и яркими женщины в дверях и окнах питейных домов и богатые клиенты, прогуливающиеся по набережной.

Тора с завистью смотрел на «товар», выставленный в витринах домов свиданий, но здешние цены были ему не по карману. Он утешился тем, что позволил себе немного поболтать с миловидными девицами, сбившимися в стайку за деревянным решетчатым входом в одно из таких заведений.

Среди питейных домов самого разного калибра Тора мог найти что-нибудь подешевле и хорошо знал это, поскольку был завсегдатаем в трактире с не самым оригинальным названием «Старая ива», где, впрочем, всегда встречали посетителя хорошей едой, выпивкой и увеселениями. Туда-то он и направил свои стопы.

На пороге его приветствовала хозяйка, беззубая старая тетушка, обеспечивавшая своих клиентов лучшими гейшами в квартале.

— Тора-сан! — прокаркала старуха. — Мы с девочками давно поджидаем тебя. В этот весенний праздничный день такой красивый да ладный удалец, как ты, конечно же, захочет насладиться «игрою туч и ливня»?

— Почтенная тетушка, — сказал Тора, вежливо кланяясь, — я ваш давнишний поклонник, но мое нынешнее финансовое положение не позволяет мне насладиться обществом таких дам, как вы и ваши девушки. Однако примите сей скромный подарок. — И он протянул ей коробку со сладостями.

С удовольствием приняв коробку, старуха похлопала его по плечу.

— Глупенький! Если бы ты не тратил денег на меня, безмозглую каргу, то смог бы позволить своему «рубаке-мечу» потешиться в сладкой схватке. Бедный петушок, наверное, уж притомился в поисках своего насеста. Так позволь старой тетушке найти для него уютное прибежище! А что касается платы, так мы запишем ее на общий счет.

— Да… Но в таком случае… — Тора наклонился и что-то зашептал ей на ухо.

Старуха разразилась истеричным смехом и погрозила ему пальцем.

— Когда-нибудь, мой юный петушок, ты встретишь женщину, которая поймает тебя на слове. А сейчас беги. Тебя ждут друзья. Выпей да закуси хорошенько, а если потянет на красотку, старая тетушка для тебя все устроит.

К великому удовольствию старухи, Тора дружески хлопнул ее по плечу и прошел в переднюю, а потом в просторный зал, где перед жаровней, на которой грелись бутылки с саке, сидели пятеро подвыпивших шумных молодцев.

— Припозднился, Тора! — встретил его радостным криком сухопарый кривоногий парень со впалой грудью, плетельщик соломенных циновок Уэда. Кривые ноги и сутулость были следствием ремесла изготовления татами, которым занимались из поколения в поколение все мужчины его рода. — Пришлось начать без тебя.

Тора усмехнулся и сел рядом с мускулистым, разукрашенным татуировкой носильщиком, который прокричал:

— Принесите еще саке! А то пришел тут один, у него, по-моему, в горле пересохло.

— И не только у него, — проворчал пухлый коротышка в потертом синем кимоно мелкого чиновника, переворачивая кверху дном пустую бутылку.

— Да тебе всегда мало, Дандзюро! — пошутил сидевший рядом горшечник, которому никогда не удавалось извлечь из-под ногтей красную глину. — Мы тут все скинулись в общий котел, Тора. Решили, что по пятьдесят монет с носа вполне хватит на еду, выпивку и на самую аппетитную попку во всем квартале.

— Извини, Осада. — Тора снял с пояса связку монет и пересчитал их. — Пятнадцать — это все, что я могу потратить сегодня.

— Ладно, ешь и пей, но чтобы позабавиться по-настоящему, этого мало, — заметил Осада.

Тора со вздохом выложил пятнадцать монет.

— Я надеялся, что приведу с собой свою девчонку, но так никого и не нашел.

— Тебе не мешало бы попросить своего хозяина, чтобы платил больше, — сказал Дандзюро. — Я вот, например, собираюсь отметить праздник цветов как следует, среди местных «цветочков». А задаром они, как известно, не работают.

— Я предпочитаю работать сам, — возразил Тора. — А вы, горемыки, должно быть, настолько потеряли сноровку, что вынуждены платить девчонкам за то, что они вкалывают.

Дандзюро расхохотался вместе со всеми и поднял свою чарку.

— Ну и правильно, Тора, — захлопал в ладоши еще один его приятель, чьи волосы уже тронула седина. — Ешь да пей, набивай пузо, а если и отключишься, хлебнув лишнего, то еще неизвестно, много ли ты потерял.

— Спасибо, Кунисада, — со смехом отозвался Тора. — Вот это настоящий совет аптекаря. Я действительно сейчас умру от голода и жажды. А ну-ка, где тут у нас еда?

Служанка принесла еще горячего саке. Хорошенько выпив и немного побалагурив, они заказали себе настоящий праздничный стол — яйца, рыбный суп, рыбу «кису» в маринаде и печеные каштаны.

Осушив очередную чарку и наполнив ее снова, Тора добродушно оглядел сияющие лица своих приятелей.

— Выпьем за нашу хорошую компанию! Давайте же не расставаться и всегда наслаждаться общением друг с другом!

— Что-о? — завопил Дандзюро, отшатываясь в притворном ужасе. — Ты с ума сошел? Уж не знаю, что ты думаешь о моей удали, но для меня ты слишком костляв. Меня как-то больше тянет к женскому телу. Надеюсь, ты не облюбовал кого-нибудь из нас для того, чтобы поспать с ним?

Тора усмехнулся и покачал головой:

— Поспать — это, пожалуй, единственное, что мне сегодня осталось. Весь день не везло. Прослонялся понапрасну по рынкам и лавкам, да вдобавок еще получил оплеуху от спесивого торговца и парочки сановных мошенников.

— Что же произошло? — поинтересовался Кунисада.

— Вы, наверное, все знаете торговца шелком по имени Курата?

— Ты имеешь в виду большой магазин на улице Самэюси? Да, конечно, все знают Курату! — воскликнул Кунисада.

Дандзюро поспешил подтвердить:

— Курата! У этого счастливчика всегда найдутся деньги на женщин! Говорят, он поимел уже всех прелестниц в этом квартале!

Гончар расхохотался:

— А вы слышали новость? Курата не скоро еще заявится сюда! Старушка Кураты застукала его с одной из служанок и отдубасила обоих.

Все дружно расхохотались. Дандзюро простонал сквозь смех:

— Вот не повезло бедолаге! Старая наседка больше не пустит своего петушка к молоденьким курочкам!

— Так ему и надо, злобному ублюдку! Вечно колотит девчонок, — проговорил гончар.

— А почему он не уймет свою старуху? — спросил Тора.

— Этот магазин — самый большой в городе, только принадлежит он не Курате, а его жене, — объяснил Уэда.

— Как же это получилось?

— А он в семье приемный[5]. Дочка старого Кураты еще в молодости была уродливой злюкой, и они никак не могли найти парня, готового жениться на ней, особенно когда старик объявил, что за ней останется все имущество. Когда она снюхалась с приказчиком и зачала от него ребенка, ее отец так обрадовался, что охотно усыновил приказчика и дал ему вместе с дочкой свое имя. Вот везучий ублюдок!

Дандзюро фыркнул:

— Да уж какое тут везение! Эта карга не только владеет всем имуществом, так еще лет на пятнадцать старше своего муженька и притом страшна как сушеная слива.

Вскоре явилась служанка и прибрала на столике, а еще через некоторое время дверь отворилась, и в зал плывущей походкой вошли три девушки с музыкальными инструментами. Первая была постарше двух других, лет под тридцать, но очень красивая. Салатовое кимоно с красной оторочкой шло ей как нельзя лучше. В руках она держала лютню. Ее сопровождали две обворожительные девушки, с цитрами, в кимоно из бледно-сиреневой и бежевой парчи. Одна из них особенно понравилась Торе.

Мужчины радостно приветствовали их, и девушки поклонились. Потом они сели напротив гостей, приняв красивые позы, и заиграли.

Тора предается развлечениям в веселом квартале

Тора не был большим любителем музыки, но не мог оторвать глаз от девушки в сиреневом кимоно. Когда она улыбалась ему, на щеках ее появлялись очаровательные ямочки. Девушки исполняли лучшие из популярных песен, и их игра очень понравилась мужчинам. Кунисада предложил им саке. Старшая из девушек, вежливо отказавшись, предложила сыграть что-нибудь по их просьбам, и вся компания оживилась. Они заказали еще несколько бутылок саке, а Тора все бросал красноречивые любвеобильные взгляды на очаровательную цитристку. Потом Дандзюро попросил дам станцевать. Старшая покачала головой, а те, что помладше, тихо засмеялись. Глядя на ту, что приглянулась ему больше всех, Тора молитвенно сложил на груди руки. Она едва заметно кивнула, украдкой бросив взгляд на дверь. Но все испортил Дандзюро, осыпав всю троицу сальными комплиментами. Плохо владея собой от спиртного, он закончил многословную тираду грязным предложением. Старшая из девушек поднялась и сделала знак своим подругам. Все трое, низко поклонившись, удалились.

— Посмотри, что ты наделал, Дандзюро! — накинулся на него Кунисада. — У тебя свинские манеры. Неужто не можешь отличить благопристойную исполнительницу от уличной девки? Ты только что оскорбил знаменитую госпожу Сакаки.

Но Дандзюро только хохотал и громко требовал женщин. Тут же старая тетушка впустила в зал стайку ярко разодетых и густо умащенных красками девиц. Воспользовавшись всеобщей суматохой, мужскими криками и девичьими визгами, Тора незаметно выскользнул из комнаты.

Он догнал музыканток почти у самого порога:

— Постойте, сестрички!

Они обернулись, и старшая учтиво, но сухо сказала:

— Прошу прощения, господин, но нам еще предстоит играть в другом месте.

Тора поклонился и извиняющимся тоном произнес:

— Госпожа Сакаки, пожалуйста, простите моего друга за грубое поведение. Он был опьянен вином и вашей красотой. Очень жаль, что его уши не предназначены для музыки. Что же касается меня, — тут Тора солгал, — то я пришел только для того, чтобы послушать вашу игру. Мне очень хотелось бы исправить это неловкое положение, поэтому позвольте пригласить вас всех на ужин, когда вы закончите работу.

Госпожа Сакаки улыбнулась, но покачала головой:

— Благодарю вас за доброту, господин, но это невозможно.

Тора сник:

— Понимаю. Для меня было истинным удовольствием послушать виртуозную игру. Говорят, одна лютнистка берет уроки у университетского профессора. Не вы ли это?

Госпожа Сакаки покраснела, выражение ее лица стало напряженным.

— Нет. Это Омаки. А теперь прошу извинить нас. — И, поклонившись, она поспешила прочь. Две другие девушки последовали за ней, причем любимица Торы подмигнула ему.

Тора разочарованно смотрел им вслед. Конечно, чего же он хотел?

— Ну-ну!.. — Сзади к нему тихонько подкралась тетушка. — Стало быть, тебе понравилась малютка с цитрой? Я сказала ей, что ты неровно дышишь к ней.

— Вот как? А я не знал, — удрученно отозвался Тора.

— Ты так и отпустишь ее? — Старуха всплеснула руками. — Да ты, должно быть, просто дурень!

— Да ладно, тетушка, что поделаешь! — вздохнул Тора. — Лучше скажите мне, кто такая эта Омаки. Она здесь?

— Ах вон оно что! Забудь о ней! Ее забрали. И уж тут я умываю руки. Я и взяла-то ее лишь потому, что уважила просьбу профессора, а так — одни неприятности с ней, ненадежная. Только и зыркает глазами по сторонам в надежде заловить кого-нибудь из мужчин.

— Что значит забрали?

— Забрали, и все! Нет ее здесь, и вообще некогда мне разговаривать со всякими дурнями! Ступай прочь!

В напоенной ароматами ночной мгле мерцали фонарики, словно мотыльки, порхающие среди свисающих до земли ивовых ветвей. Улицы были наводнены толпами веселых гуляк в праздничных нарядах, в тени деревьев обнимались влюбленные. Еще целый час Тора бесцельно бродил по кварталу, улыбаясь встречным одиноким девушкам, но так и не нашел себе компании. Совсем поникнув, он прислонился к стволу дерева и задумался о том, что делать дальше. Домой идти было еще рано. С утра он нахвастался о своих планах, и теперь другие слуги безжалостно высмеют его. С другой стороны, у Торы почти не осталось денег — не хватит даже на дешевый притон.

Вдруг у него за спиной нежный голосок прошептал:

— Тора-сан!

Он обернулся и увидел свою очаровательную цитристку — она стояла, прижимая к груди инструмент, и улыбалась.

— Я на сегодня закончила, — сказала она.

Тора вытаращил глаза в радостном удивлении.

— Прелесть моя! — вскричал он. — Я стоял тут и мечтал, и вот мои грезы вмиг стали явью! Я мечтал о вас!

Она покраснела и засмеялась:

— Ну что вы! Мы же только сегодня познакомились!

— У мужчин иногда так бывает. Ударит, как молния, и ты ничего не можешь поделать, остается только мучиться… Мучиться, пока не… — Он устремил на нее отчаянный, молящий взгляд.

— Вы не должны говорить так с девушкой, Тора-сан.

— Вам известно мое имя, а я вашего не знаю. Как это получилось?

— Меня зовут Мичико. А ваше имя мне назвала тетушка из «Старой ивы».

«Ай да тетушка! Вот спасибо ей!» — подумал Тора. Ему очень нравилась Мичико и ее безыскусные манеры.

— Давай немного прогуляемся, Мичико, — предложил он. — И я с удовольствием угостил бы тебя ужином в каком-нибудь милом местечке. Ты, наверное, устала за день и проголодалась?

Она улыбнулась:

— Да, Тора-сан. Спасибо.

Но все заведения оказались переполнены, а частные номера сняты. Поскольку Тора лелеял планы гораздо более обширные, чем просто ужин, он расстроился не на шутку.

— А почему бы нам не купить еды с собой и не пойти ко мне? Я живу неподалеку отсюда, — предложила Мичико, видя, как омрачилось его лицо.

Тора просиял. Он купил жареных креветок и большую бутыль саке, и они покинули увеселительный квартал. Мичико снимала комнатушку за лавкой бамбуковых дел мастера, изготовлявшего навесы. Семья ремесленника уже спала, поэтому они на цыпочках прокрались по длинному коридору в крохотную каморку в задней части дома. Это было тесное, но чистое и аккуратное жилище.

Мичико взяла с полки свернутую в рулон соломенную циновку и расстелила ее на деревянном полу, потом поставила блюда и чарки, хранившиеся в простом сундуке. Они с Торой сели. Мичико разложила еду, Тора разлил саке.

Девушка была голодна. Сытый после пирушки Тора наблюдал, как Мичико ест, и, когда она закончила, придвинул ей свою порцию. Ему нравились девушки с хорошим аппетитом. Сейчас, когда они сидели совсем близко, она оказалась еще миловиднее. Глазки ее заблестели, когда она утолила голод и избавилась от усталости, а влажные пухленькие губки выглядели и вовсе соблазнительно. Закончив трапезу, Мичико уселась как степенная дама и одарила Тору широкой улыбкой.

— Спасибо, Тора, — с чувством проговорила она. — Ужин был очень вкусный.

Растроганный Тора достал из рукава пояс с журавлями и протянул ей:

— Вот, возьми, если понравится. Это тебе.

Мичико разложила пояс на коленях и, восхищенно щупая ткань, с восторгом прошептала:

— О, Тора! Какой он красивый! А я и не знала, что ты купил мне подарок! Откуда ты знал, что я вернусь?

Тора покраснел, но из добрых побуждений решил не говорить правды.

— А я сказал тебе, что предавался мечтаниям и загадывал желания.

Мичико обняла его и прижалась к нему щекой.

— Мне так приятно! — воскликнула она.

Потом Мичико вскочила и начала убирать посуду. Тора встал, чтобы помочь ей.

— Ты, случайно, не знаешь девушку по имени Омаки? — спросил он, передавая Мичико пустые блюда из-под креветок.

— Я знаю Омаки. Она была моей подругой.

— Была?

Мичико опустилась на колени, налила воды в большую миску и начала мыть посуду.

— Она стала высокомерной. Брала уроки у профессора, который часто приходит в «Старую иву». Он внушил ей, что она лучше нас, других девушек. А потом у Омаки начал побаливать живот, а когда я спросила, все ли у нее в порядке, она нагрубила мне, посоветовала не соваться в чужие дела. — Мичико указала Торе на аккуратно сложенное хлопчатое полотенце. — Не поможешь вытереть?

Тора взялся за дело и между прочим заметил:

— Как это некрасиво с ее стороны.

— Да, некрасиво, и, конечно, это навело меня на кое-какие мысли. Видимо, она беременна. Скорее всего потому и на работу сегодня не вышла. Тетушка, наверное, сказала Омаки, что никому не интересно смотреть на беременную музыкантку.

— А кто же отец ребенка? Есть у тебя какие-нибудь предположения? — полюбопытствовал Тора, ставя чистую посуду на сундук.

— Думаю, это тот самый профессор. — Мичико выплеснула в окошко воду, убрала миску, повернулась и внимательно посмотрела на Тору: — А почему ты спрашиваешь? Неужели влюбился в нее?

— Ни за что на свете, моя прелесть! — с горячностью возразил Тора и, подойдя ближе, погладил Мичико по щеке. — Я даже не знаком с ней. Просто кто-то сказал, будто она хорошо играет на лютне, и я подумал, что речь идет о госпоже Сакаки. Какая у тебя изящная шейка!

Мичико хихикнула и взяла его за руку.

— Омаки далеко до госпожи. Госпожа играет лучше всех. И она ненавидит Омаки. — Мичико потерлась носиком о руку Торы и печально проговорила: — Мне жаль, Тора, что я не умею играть на лютне, зато я знаю множество других игр.

— Правда? — Тора прикинулся, будто не понимает. — Это каких же?

— Например, «бамбуковый мостик в беседку», — прошептала она, гладя Тору пальцем по подбородку и трепетно хлопая ресницами. — Или «цикада, прильнувшая к древесному стволу», или «мартышка, раскачивающаяся на ветке», или «качание младенца».

Тора вскинул брови в притворном изумлении.

— «Мартышка, раскачивающаяся на ветке»? Что же это за игра?

Мичико придвинулась ближе к нему.

— Вот глупенький! Неужто ничего не знаешь? Разве ты никогда не посещал девушек из веселого квартала?

Тора сгреб ее в охапку и повалил на циновку.

— Конечно, нет, моя озорница! — страстно проговорил он, нащупывая ее пояс. — Да и тебе таких вещей знать не следует.

Мичико захихикала, вертясь в его объятиях.

— Девушки рассказывают нам все про свою работу. Они очень хорошо зарабатывают, но я предпочитаю сама выбирать мужчин, которые мне нравятся.

— Как сейчас? Да? — Тора улыбался во весь рот, отбросив в сторону пояс и стягивая с ее плеч кимоно.

— Подожди! — воскликнула Мичико. — Дай мне сначала постелить!

Тора мысленно чертыхнулся, раздосадованный заминкой. Пока она доставала свернутую в рулон постель и расстилала ее на полу, он снимал с себя одежду.

В приспущенном платье Мичико казалась еще соблазнительнее. Тора видел стройные ноги, высокую грудь, крутые бедра и… Она скинула одежду и, аккуратно свернув, отложила ее в сторону. Задыхаясь от страсти, Тора начал разматывать набедренную повязку.

В мгновение ока Мичико оказалась рядом, чтобы помочь ему.

— О-о, какой большой! — изумилась она. — И впрямь настоящее дерево для мартышек! — Вытаращив в притворном ужасе глаза, Мичико крикнула: — Одна мартышка уже испугалась! — И с этими словами, хихикая, прыгнула под простыни.

Тора последовал ее примеру.

— Забудь о мартышках, — простонал он. — Это деревце нужно скорее посадить, иначе оно умрет.

Мичико была не только страстной любовницей, но и прекрасным учителем. В ту ночь Тора узнал от нее все о раскачивающихся на ветке мартышках и о других увлекательных забавах.

Был час Петуха[6], и оставалось примерно два часа до заката, когда Акитада снова вошел в Весенний Сад. По случаю праздника ворота, охраняемые двумя пешими имперскими стражниками, были украшены яркими флагами и полотнищами. Акитада показал стражникам свое приглашение, и его пропустили. Впереди он увидел Нисиоку, шагавшего рядом со студентом Исикавой, но не стал догонять их.

Весь день Акитаду одолевали мрачные мысли. Они охватили его с новой силой теперь, когда он проходил мимо места, где было найдено тело мертвой девушки. Вскоре его взору открылся императорский павильон, заполненный сотнями празднично разодетых гостей, и от этого яркого пышного зрелища настроение Акитады лишь ухудшилось. Красные лакированные колонны и балюстрады, изумрудная черепица крыш, позолоченный орнамент, всех цветов и оттенков шелковые подушки и кричаще-праздничные одежды участников соревнования и гостей, разукрашенные суденышки на белом песке и сияющая золотом на предзакатном солнце гладь озера — все это на миг показалось Акитаде чем-то совершенно нереальным. Он чувствовал себя как никогда одиноким на этом многолюдном торжестве. В этом мире не было места для мертвой девушки и нищего старика, попытавшихся проникнуть в него и заплативших за это дорогой ценой.

Переполненный необъяснимым гневом к тем, кто, подобно богам, жил «над облаками», Акитада поднялся по ступенькам на трибуны, уже почти заполненные веселыми гостями. Они беспечно болтали и смеялись, и никого из них, подумал Акитада, не тронула бы смерть девушки, произошедшая в двух шагах отсюда, узнай они о ней.

Акитада подошел к судейскому возвышению, чтобы поклониться принцу Ацуакире и другим членам императорской семьи, а потом, увидев знакомые лица преподавателей на трибунах левее, нашел себе местечко в заднем ряду. Через мгновение рядом с ним появился Хирата. Он выглядел усталым, но улыбался.

— За целый день так домой и не заглянул, — сказал он, присаживаясь. — Как там дамы? Понравилась им процессия?

— Думаю, да. — Акитада через силу улыбнулся. — Матушка пригласила Тамако к нам отобедать. Мне пришлось оставить их — отлучился по делу убитой девушки, но Торе было велено проводить вашу дочь домой в наемном экипаже.

— Ты и твоя досточтимая матушка очень добры, — тепло отозвался Хирата. — Пожалуйста, передай ей мою глубокую благодарность за ту честь, которую она оказала столь скромной особе, как моя дочь.

Скромной особе? Честь? Доброта? Эти слова, всего лишь дань обычным условностям, заключали в себе столько же фальши, сколько помпезное зрелище, свидетелем которого он станет с минуты на минуту. Акитада кивнул и отвернулся, устремив взор на правые трибуны, где собирались важные сановные гости. Он вдруг заметил, что даже подушки, на которых сидели зрители, отличали их по рангу. Принцы восседали на пурпурной парче, высшая знать — на ярко-красном, зеленом или синем шелке, а ему, как всем преподавателям университета и студентам, достался лишь серый хлопок. Правильно! Не забывай свое место в общей иерархии!

Странно, почему эти подушки вчера в вечерних сумерках показались ему одинаковыми. Игра света и тени? Эта мысль не оставляла его, словно в ней крылся какой-то особый смысл. А между тем церемония началась.

Принц Ацуакира встал, выступил вперед на возвышении, и тотчас же все притихли. После его краткой вступительной речи взяли слово и другие; последним среди них был Оэ, не преминувший блеснуть ораторским талантом перед такой высокой аудиторией.

На этот раз он был в роскошном кимоно из синей парчи; благородная седина поблескивала из-под парадной черной шляпы. Приветствовав гостей от имени руководства университета, Оэ объяснил порядок и правила предстоящего мероприятия.

Акитада уже знал, что состязание состоит из четырех разделов — сочинение хвалебных песен и торжественных гимнов, походные песни, застольные песни и любовная лирика. Все эти части будут перемежаться интерлюдиями и танцевальными представлениями, после чего объявят победителя по каждому из видов состязаний.

Пока Оэ упражнялся в красноречии, Акитада засмотрелся на озеро. На его тихую гладь возле самого берега опустилась стая уток. Покачавшись немного на воде, птицы, явно удивленные таким огромным сборищем людей, вдруг разразились резким дружным кряканьем и, хлопая крыльями и вздымая мириады прозрачных брызг, взмыли в небо.

— Пусть этот прекрасный день подарит нам гения, тем самым еще раз утвердив величие и мудрость его величества! — провозгласил Оэ.

Публика приветствовала его слова рукоплесканиями. Акитада, скользя взглядом по трибунам, вдруг увидел знакомое лицо.

Если он не ошибся, это был Окура, молодой хлыщ, затеявший ссору с Торой и вопреки ожиданиям занявший первое место на прошлогодних экзаменах. Сегодня он сидел среди участников состязания. У Акитады наконец появился интерес к происходящему.

Когда Оэ, к всеобщему облегчению, закончил речь, Хирата наклонился и прошептал Акитаде:

— Ты не заметил ничего странного в том, как сегодня держится Оэ?

— Нет. А что?

— Будем надеяться, что я ошибаюсь, но могу поклясться, он уже пьян. Ты слышал, как Оэ глотал слова? — Хирата покачал головой. — Не иначе как принял для храбрости, ведь он рвется к победе.

— Если это так, долго ему не продержаться, — сухо заметил Акитада. — Я смотрю, саке уже пошло у них в ход. — По обычаю за каждое сочинение было принято произносить тост, а обширная программа сулила долгий вечер и длинную ночь.

Первые выступления не поразили ничем выдающимся. Сочинение торжественных и хвалебных гимнов было обычным делом для придворных: им ничего не стоило набросать несколько строк по случаю дня рождения кого-либо из императорской семьи или очередного таинственного церемониала. Окура участвовал в этом отделении, и Акитада с интересом наблюдал за ним. С благодушным и самодовольным видом Окура читал свое короткое сочинение. Акитаде с его нетренированным ухом показалось, что оно удивительно ладное и явно не уступает в достоинствах другим выступлениям. Может, Хирата недооценил его способностей?

— Слог Окуры, как ни странно, существенно улучшился, — с недоумением пробормотал Хирата.

Окура умолк, удовлетворенно улыбаясь рукоплесканиям слушателей. Внезапно тихий голос прошипел на ухо Акитаде:

— Прекрасно! Прекрасно! Наш уважаемый коллега распродает свои таланты по самой высшей цене!

Акитада обернулся и увидел рядом с собой черепашью голову Такахаси. Немигающие глазки с тяжелыми веками выжидающе смотрели на него.

— Простите, я не понимаю вас, — сухо сказал Акитада.

— Разумеется, не понимаете. Ведь в отличие от всех нас вы не так хорошо знакомы со слогом Оэ. Его стиль, если это слово в данном случае применимо, пожалуй, не перепутаешь ни с чьим другим. Стихи, прочитанные Окурой, принадлежат перу Оэ. Окура сам никогда не сочинил бы ничего подобного.

— Откуда у вас такая уверенность? — удивился Акитада. — Студенты часто подражают стилю своего учителя.

— А вы, Хирата, что скажете? Ведь я прав? — спросил Такахаси.

Хирата неохотно кивнул:

— Да, такое вполне возможно.

— А кроме того, — продолжал Такахаси, — наше «светило» сегодня целый день пьет, что определенно не придает ему дружелюбия. Он уже дважды срывался и орал на бедолагу Оно. Просто не представляю, как тот теперь появится на людях. И как только Оэ не обзывал его! Да еще в присутствии стольких влиятельных особ. Это надо было слышать!

Трибуны огласились новой волной рукоплесканий, и Такахаси отвернулся, чтобы поговорить с только что прибывшим Фудзиварой, который и сегодня был одет все в то же неприглядного вида шелковое кимоно, перевязанное совершенно неподходящим к нему поясом.

Хирата, взяв Акитаду под руку, кивнул в сторону сцены. Там раскрасневшийся Оэ снова выступил вперед. Смешно раскачиваясь с мыска на пятку, он смотрел не на судей, а на трибуны, где сидели вельможи.

— Вновь собрались мы здесь, забыв о суете, — начал он медоточивым голосом. — Вновь озарил нас солнца яркого закат. — Оэ сделал широкий жест в сторону сверкающего озера, вызвавший бурные рукоплескания. — Светило вечное сияло нам и год назад. — И, печально опустив голову, он закончил стих: — Но только ныне мы уже не те!

Акитада, проникшись этой своеобразной ностальгией и уместностью образов, ждал от Оэ блистательного продолжения. Однако, к его удивлению, Оэ, вскинув голову и вновь обведя взором трибуны, прочел последние строки:

Он торопливо поклонился и вернулся на свое место, повергнув зрителей в оцепенение. По рядам прокатилась робкая волна жиденьких аплодисментов, но большинство лишь перешептывались, недоуменно качая головами.

— Что же это значит? — удивленно пробормотал Хирата. — Он словно бросает вызов судьям, обвиняя их в неправедном распределении наград.

Акитада нахмурился. Конечно, Оэ не стал бы обвинять досточтимых судей. Значит, он имел в виду что-то другое? Быть может, подтасовку на экзаменах? Все это выглядело весьма туманно и загадочно, и Акитада решил непременно вызвать Оэ на откровенный разговор, как только представится возможность.

Вскоре был объявлен победитель. Им оказался не Оэ и не Окура, а один из придворных, и слуги с подносами начали обходить ряды, предлагая зрителям чарки с саке. Между тем на сцену вышел мальчик в роскошном ярком костюме, младший сын одного из вельмож, чтобы исполнить замысловатый медленный танец, изображавший историю одного из древних императоров, который победил в неравной схватке дракона.

Когда ребенок закончил, ему шумно рукоплескали. Потом вдруг Оэ вскочил со своего места и, снова поднявшись на возвышение, начал читать стихи. Ко всеобщему облегчению, они оказались посвящены только что выступавшему отроку, воспевали его таланты и предсказывали ему великое будущее. На этот раз Оэ сорвал бурные аплодисменты. Большинство зрителей были убеждены, что стали свидетелями блестящего экспромта, но Акитада не сомневался: Оэ подготовился заранее. Его предыдущее выступление представлялось теперь еще более загадочным.

Второе отделение прошло гладко, в нем получил награду Исикава. В перерыве объявили выступление флейтиста. Теперь Акитада напряженно вглядывался в сцену — его интересовало, будет ли играть Сато, — но исполнителем оказался незнакомый ему человек. Отсутствие Сато напомнило Акитаде о полицейском расследовании. Он надеялся, что Кобэ все же не бросит в тюрьму профессора музыки. Акитада все еще не мог забыть избиения нищего старика и теперь пожалел, что назвал капитану имя Сато. Когда флейтист закончил игру, Акитада встал, чтобы размять ноги, и вышел на веранду.

Внизу суетились слуги, разогревая на огромных жаровнях бутыли с саке и бегая взад и вперед с подносами, уставленными чарками. Акитада облокотился о перила, наблюдая за другой группой слуг, разворачивавших коробки с расписными бумажными фонариками. До сумерек и впрямь оставалось недолго, так как солнце уже утратило полуденную яркость, его приглушенно золотистый оттенок, смешавшись с синевой небес, окрасился в цвет лиловых лепестков глицинии. Близилась ночь, когда сотни бумажных фонариков расцветят черную мглу.

Мимо прошмыгнул кто-то из гостей — возможно, спешил облегчиться после обильных возлияний. Акитада распрямился, решив тоже спуститься вниз, когда вдруг заметил студента Исикаву. Тот стоял на углу павильона и отчаянно ругался с кем-то, кого скрывала лакированная колонна. Внезапно Исикава сделал выпад вперед и нанес удар. Высокая статная фигура в синем, шатаясь, выступила из-за колонны. Это был Оэ, без шляпы, с побагровевшим от ярости лицом. Проревев что-то оскорбительное, он набросился на Исикаву, ударив его по лицу так сильно, что звук этой мощной пощечины Акитада услышал, несмотря на галдеж суетящихся слуг. Исикава отшатнулся, держась за лицо, потом наклонился и занес над головой Оэ какой-то предмет, напоминавший сломанное весло. Это уже было опасное оружие. Акитада свесился вниз и крикнул. Исикава замер, поднял голову и встретился взглядом с Акитадой. Бросив весло, он сказал что-то Оэ и скрылся за углом. Оэ постоял еще мгновение, глядя на Акитаду, потом повернулся и тоже пошел, ковыляя, прочь.

Вернувшись на свое место, Акитада спросил у Хираты:

— Не знаете, из-за чего могли бы подраться Оэ с Исикавой?

Хирата нахмурился:

— Подраться? Ты, наверное, преувеличиваешь!

— Ничего подобного. Я только что видел это своими глазами.

— Не забывай, что Оэ пьян. Ну их, Акитада! Смотри, какой прекрасный вечер. Давай наслаждаться им, пока есть возможность. Полюбуйся-ка на танцовщиц!

Акитада окинул беглым взглядом сцену. Равнодушие Хираты раздражало его, поэтому он сказал:

— Я-то думал, вы хотите, чтобы я раскрыл это дело. Не исключено, что здесь мы могли бы напасть на след вашего шантажиста, а вы не хотите поговорить.

Хирата покраснел и оглянулся.

— Тсс! Не надо так громко. — Он придвинулся ближе. — Я понимаю, почему ты сердишься. По-моему, я напрасно привлек тебя к этому делу и думаю, тебе лучше оставить его. Пожалуйста, прости, что побеспокоил тебя, особенно теперь, когда… — Хирата деликатно умолк, но Акитада понял, что он имеет в виду его рухнувшие брачные планы.

Выходит, Хирате нужен был только муж для дочери. Акитаду охватила холодная ярость.

— Если вы не нашли ответа на интересующий вас вопрос, — сухо проговорил он, — а в этом случае вам следовало бы дать мне кое-какие объяснения, положение остается по-прежнему опасным. Или письмо было только предлогом, чтобы пригласить меня в ваш дом?

Хирата побледнел.

— Нет. Я обратился к тебе потому, что университету угрожала опасность. — Он замолчал и несколько мгновений разглядывал свои руки, покоящиеся на коленях. — Хотя не скрою, я надеялся, что благодаря нашей с тобой совместной работе ты и Тамако вновь привяжетесь друг к другу.

Да, этот план сработал безотказно в том, что касалось Акитады, но не Тамако! Акитаду охватило отвращение. Существовала ли на самом деле эта записка или нет, но Хирата признал, что его цель носила личный характер. По-видимому, Хирата понятия не имел, что его дочь отказала припасенному папой женишку, единственному человеку, на которого он мог рассчитывать, хотя бы потому, что тот был многим обязан их семье. Акитада отвернулся.

Его старый учитель тяжело вздохнул:

— Не сердись, мой мальчик. Я боялся, что ты неправильно меня поймешь. Теперь я жалею, что сказал тебе об этой записке.

Акитада тоже жалел. Стиснув зубы, он с трудом выдавил:

— Не волнуйтесь. Я все понимаю.

Между тем представление ненадолго остановилось, и на парк опустилась тишина. Вечернее зарево догорало. Акитада подыскивал предлог, чтобы уйти.

Потом на сцену снова вышли участники поэтического состязания. Акитада вполуха послушал какие-то убогие стихи, воспевавшие саке, и быстро опустошил свою чарку. Кто-то из слуг поднес ему новую, он выпил и ее.

— Что касается Оэ и Исикавы, — сказал вдруг Хирата, возобновляя разговор. — В прошлом году Исикава взялся помогать Оэ в разных мелких делах. Поначалу они вполне ладили. До недавнего времени, когда заносчивость Исикавы стала проявляться слишком заметно. Он начал выказывать откровенное неуважение Оэ, обращаться к нему непочтительно, хотя тот старше его и по положению, и по возрасту. Но неужели его дурные манеры означают что-то существенное?

— Нетипичное поведение всегда наводит на размышления, — ответил Акитада. — Что-то же повлияло на их взаимоотношения? Когда это случилось? Не во время экзаменов? Может, Исикава узнал, что Оэ участвовал в подтасовке результатов.

— Оэ?! — изумился Хирата. — Тут ты определенно заблуждаешься. Оэ никогда не стал бы заниматься такими вещами. Это ниже его достоинства. Вот Исикава совсем другое дело. Он всегда отличался высокомерием и вполне способен на шантаж. Он способен, но только не Оэ. Ты же сам сказал, что синее кимоно Оэ никак нельзя было перепутать с моим зеленым.

— А что, если Исикава не различает цветов?

Но, говоря это, Акитада так не думал. Его не покидало ощущение, что эта ошибка имеет куда более простое объяснение, вот только ему сейчас никак не удавалось упорядочить мысли.

Внизу под трибунами в синей мгле мерцали веселые огни фонариков. В их свете нарядные облачения поэтов и музыкантов и разукрашенные суденышки на берегу заиграли всеми цветами радуги. В небе еще не растаял лиловый отблеск, вершины высившихся на западе гор окаймляла тонкая золотая нить.

Настроение гостей тоже изменилось. Громкий смех и веселые выкрики сопровождали чтение застольных стихов. Однако все смолкли, когда на сцену вышел Фудзивара и поклонился сидящим на судейском возвышении. Зрители напряженно ждали.

Голос Фудзивары звучал глубоко и проникновенно. Рифмованные строки слетали с его уст, как раскаты грома. Он декламировал длинное стихотворение, в котором говорилось о подлинных человеческих ценностях, стоящих выше славы и богатства, об истинной мужской дружбе, скрепленной добрым застольем и ломающей преграды социальных условностей. Строки эти брали за душу, отдаваясь в сердце щемящей тоской. Акитада слушал, вспоминал своих утраченных друзей, и слезы наворачивались ему на глаза. Искалеченный богатырь Хигэкуро и его дочь Аяко, когда-то бывшие ему почти родными людьми и теперь потерянные навсегда; красавица Тасуку, покинувшая этот мир, в котором осталось лишь место для печали; все-все друзья его детства, разлученные с ним навеки кто смертью, а кто расстоянием. Вот и Тамако теперь ускользает от него, а ему так не хватает друзей, готовых подставить плечо, прийти на помощь.

Фудзивара закончил, и все погрузилось в тишину, нарушаемую только шелестом бумажных фонариков на ветру и отдаленным кряканьем уток на озере. Даже слуги перестали суетиться и приумолкли. Потом грянули оглушительные овации. Многие вскочили со своих мест. Люди кланялись Фудзиваре, кричали ему слова одобрения, некоторые даже бежали к нему, чтобы заключить в объятия.

Внезапно пронзительный резкий голос пробился сквозь общий шум. Вскочив с места и размахивая руками, Оэ кричал:

— Прекратите эту вульгарную показуху! Сейчас же все сядьте! Что за невоспитанность! Что за грубые манеры! Правила конкурса не допускают подобной шумихи, и участник, вызвавший всплеск таких низменных эмоций своим недостойным выступлением, должен быть дисквалифицирован и исключен из состязаний. Несоблюдение высоких художественных канонов в поэзии — удел отщепенцев и уличных шлюх!

Зрители притихли и, затаив дыхание, во все глаза смотрели на Оэ и Фудзивару. Хирата, не выдержав, вскочил и бросился к Оэ со словами: «Я должен остановить этого дурака!» Но было уже поздно. Все присутствующие, от его императорского величества до самого низкого придворного чина, слышали оскорбительные слова. Хирата и Оно пытались усадить Оэ на подушку, но тот вырывался и выкрикивал что-то невразумительное.

Фудзивара удивил всех, отпустив изящную шутку по поводу великой силы горячего вина и хорошей поэзии. Его слова вызвали у публики дружный смех — люди громко хохотали и требовали, чтобы им наполнили чарки.

Теперь, когда мир был восстановлен, на сцену вышел следующий участник, а Фудзивара направился к небольшой группе людей, столпившихся вокруг Оэ. Среди них был и Нисиока. Рослый и могучий Фудзивара, наклонившись и обняв Оэ за плечи, поднял его на ноги. Оно подхватил его с другой стороны, и они повели бормочущего Оэ к выходу. Хирата впереди прокладывал путь сквозь толпу, сзади шел Нисиока с вещами Оэ. Когда они скрылись за углом павильона, Акитада увидел, как Исикава встал с места и последовал за ними.

Фудзивара вернулся к концу отделения, прикладывая к щеке рукав кимоно. Из глубокой царапины сочилась кровь.

Замазать царапину ему так и не удалось, потому что вскоре принц назвал имя победителя, и Фудзиваре пришлось подняться. Принц Ацуакира подошел к нему, поздравил и преподнес ему в качестве награды великолепное кимоно из дорогого шелка. Когда Фудзивара опустился на колени и почтительно склонился перед принцем, кровь струйкой потекла у него по бороде. Принц сказал что-то, и Фудзивара, улыбаясь, объяснил:

— Ничего особенного, ваше высочество, всего лишь неудачная встреча с деревом.

После танцевальной интерлюдии на воду спустили расцвеченные фонариками лодки. Теперь все вокруг мерцало тысячами огней — и озеро, и деревья, и даже остров. Это было сказочное зрелище, еще более яркое и праздничное, чем дневное буйство красок.

Слуги шмыгали вдоль веранды с зажженными фонарями, прикрепляя их к карнизам при помощи длинных шестов. Впрочем, фонарщики еще не добрались до рядов с местами для придворной знати, ринувшейся к лодкам и на прогулку в парк. Акитада вспомнил, как вчера вечером эти же пустовавшие подушки показались ему одноцветными. Разглядев в последних лучах солнца всего одну — синюю, — он, помнится, решил, что и остальные такого же цвета. Ну конечно! Как он не догадался раньше?! То же самое могло произойти и в тот вечер, когда шантажист подсунул свою записку. Синюю и зеленую ткань вряд ли различишь в темноте, к тому же у Оэ и Хираты рукава кимоно украшал одинаковый белый узор. Вот как, должно быть, получилось, что Исикава обознался.

Окончательно поддавшись унынию, навеянному красотой вечера, Акитада не имел ни малейшего желания слушать продолжение состязания. Любовная лирика, объявленная темой следующего отделения, вызывала у него чувство горечи. Он уже собирался уходить, когда вернулся расстроенный Хирата.

— Что там случилось? — поинтересовался Акитада.

— Это была ужасная сцена. Оэ набросился на Фудзивару с кулаками и нанес бы ему серьезные увечья, если бы мы все дружно не навалились на него. — Хирата покачал головой. — Я и не представлял, как силен человек, если он выйдет из себя. А каким оскорблением это было для Фудзивары, который хотел лишь помочь! Мы кое-как успокоили Оэ, чтобы Оно и Исикава могли отвести его домой, но боюсь, он совершенно потерял самообладание. Оэ разнюнился и плакал в голос, когда я уходил. Я и не подозревал, что спиртное может творить такое с человеком.

— Это не спиртное, а чувство вины. К тому же Оэ знает, что находится во власти бесчестного человека, намеревающегося уничтожить его.

— Что-о?!

— Записка предназначалась для Оэ. Впотьмах синее и зеленое различить практически невозможно.

— Ты уверен? — вскричал потрясенный Хирата и, подумав, прибавил: — Но если это так, что же нам тогда делать?

— Как только представится возможность, мы устроим им очную ставку. Поскольку вина их установлена, можете поступить с ними как пожелаете.

— Тогда давай лучше подождем и еще подумаем.

Акитада поднялся:

— Нет. Я больше не хочу заниматься этим делом. Уже послезавтра я буду считать его закрытым. А сейчас, с вашего позволения, я намерен пойти домой. Спокойной ночи.

И Акитада ушел, оставив недоумевающего Хирату растерянно смотреть на сверкающее праздничными огнями озеро.

Следующий день тоже считался праздничным — дева Камо возвращалась из святилища во дворец. Утром Акитада, как обычно, зашел к матери. Он застал ее и сестер за утренней трапезой и первым делом справился, хорошо ли они провели вчерашний день.

— Тамако оказалась такая милая! — вскричала его младшая сестра Ёсико, но, вспомнив о неудачных ухаживаниях брата, покраснела и тут же прибавила: — Она пробыла у нас довольно долго и обещала вскоре снова приехать. Мы с удовольствием провели время в ее обществе.

У Акитады сердце упало. Он не имел ни малейшего желания продолжать эти неловкие встречи с Тамако.

— Я рад, что день оказался для вас удачным. — Он посмотрел на мать.

— Похоже, эта девушка разбирается в садоводстве, — заметила госпожа Сугавара. — Тамако дала нам много полезных советов. Как видишь, — она махнула рукой в сторону неухоженных зарослей, окружавших веранду, — здесь у нас все одичало, настоящая глушь. И очень жаль, что мне приходится полагаться на случайные знакомства, чтобы облагородить наш двор.

— А я думал, тебе нравится такой запущенный сад, — проговорил уязвленный Акитада, хотя прекрасно знал, что мать сердится на него совсем по другим причинам. — Ты только скажи, и я велю Торе подстричь здесь все и пересадить.

— Хм! Так он и сидит тебе здесь! Вечно где-то шляется, — недовольно буркнула мать.

— А вчера и вовсе не вернулся домой, — поспешила сообщить сестрица Акико.

Мать Акитады закатила глаза и тяжко вздохнула:

— Не удивлюсь, если он загремел в тюрьму. Подумать только, как я живу! Полуразрушенный дом и разбойник вместо слуги! А ведь когда-то это была настоящая усадьба с хорошей, вышколенной прислугой. И вот дожили — торчим здесь, словно в ссылке в глухой провинции.

— Простите, матушка, но я вижу, сегодня вы не в настроении. — Акитада поднялся и поклонился. — Я зайду в другой раз, когда вы будете чувствовать себя бодрее.

Госпожа Сугавара не удостоила его ответом.

Тора зашел за маленьким князем, и, как закадычные приятели, они отправились в город покупать бумагу и веревку. Мальчик светился от радости и жадно стрелял глазенками по сторонам, когда они вступили в торговый квартал. Только чувство собственной значимости не позволяло ему останавливаться перед каждой витриной или прилавком с товарами. Чтобы скрыть неподобающее его персоне любопытство, он завел с Торой разговор.

— В этой лавке большой выбор вееров. — Мальчик замедлил шаг, чтобы полюбоваться товаром. Тора бросал на вееры небрежный взгляд, соглашался и продолжал путь. — Неужели люди съедают все эти рисовые лепешки, которые пекарь выкладывает на лотки?

— Как правило, да, — отвечал Тора. — А что не удается распродать, он съедает сам или жертвует храму как дар божествам.

Мальчик останавливался и жадно глазел на лепешки.

— А не напрасно ли он это делает? — вопрошал он. — Особенно когда жертвует вон те лепешки с начинкой. Богам ведь все равно, с начинкой они или нет. Подозреваю, что лепешки достаются монахам, а не богам. А ты как думаешь?

Тора, волей-неволей вынужденный остановиться, посмотрел на маленького князя с удивлением:

— Вы что же, не верите в богов?

Мальчик отвернулся, проводив лепешки долгим, исполненным тоски взглядом.

— Не знаю. Я ни разу не видел ни одного бога — не видел, чтобы он принимал пищу или сделал хоть что-нибудь полезное. — Они пошли дальше, и он спросил: — А сколько стоят эти лепешки с начинкой?

— Три медные монеты. А богов, к вашему сведению, увидеть нельзя, потому что они бестелесны. — Внезапно Тору осенила мысль, и он заметил: — Странно слышать от вас такие речи о богах. Не потому ли вы так на них сердитесь, что они забрали у вас вашего дедушку?

Мальчик, подскочив на месте, уставился на Тору:

— Дедушку забрали не боги!

Тора воздел руки к небу.

— Простите меня великодушно и забудьте о моем вопросе! — Тора не знал, чем вызвал у мальчика такую бурную реакцию, но чувствовал, что коснулся больной темы. С опозданием он осознал, почему ребенок интересовался лепешками. — А ну-ка давайте вернемся к лавке пекаря. Я вдруг понял, что ужасно голоден, а эти лепешки пахли так вкусно. Я бы взял себе с начинкой. А вы?

Мальчик напустил на себя равнодушный вид.

— А мне все равно. Выбирай сам.

Тора зашел в лавку, купил две хрустящие лепешки и, вернувшись, протянул одну мальчику.

Маленький князь принял подношение молча, без слов благодарности и тут же с аппетитом впился в лепешку зубами.

— М-м-м! — приговаривал Тора, набивая рот рисовой крошкой и начинкой из соевой пасты. — Ох вкусные лепешки! А начинка… — Он откусил еще кусочек, так что паста выдавилась ему на подбородок. — Ну просто объедение!

Мальчик, глядя на него, захихикал.

— И нос измазал! — воскликнул он, давясь от смеха.

Тора вытер лицо.

— И там, и здесь вкусно, — заявил он, облизывая пальцы.

Но взгляд мальчика уже был прикован к прилавку с ярко разукрашенными бумажными зонтиками.

— Ты посмотри, какие красочные! — восхищался он. — Я никогда раньше не видел бумажных зонтиков, только шелковые. Над императором всегда раскрывают один очень большой. И в храмах тоже шелковые. А на этих, смотри-ка, цветы и птицы нарисованы! Нельзя ли нам сделать змеев из них? Ведь они тоже из бумаги, и деревянные планочки есть. Только шелковой веревки не хватает.

— Шелковой веревки? — Тора смотрел на мальчика, удивленно изогнув брови. — Зачем же нам шелковая? Пеньковая гораздо лучше, да и дешевле. Если вы, конечно, не оплатите наши покупки сами, то мы вполне обойдемся простой бумагой и пеньковой веревкой. На обратном пути наберем бамбуковых палок. Я знаю одну ничейную делянку. — Тора покачал головой. — Это ж надо такое придумать! Мастерить змея из зонтика! Бумаги-то в нем и листа цельного не найдется. Порвется сразу же. А стоит-то сколько! Нет, ну и удумали! — Заметив в глазах мальчика обиду, Тора ласково сжал его щуплое плечико. — Ну да ничего. Придет время, всему научитесь.

Но князь Минамото стоял, понурив голову и ковыряя мыском дорожную пыль.

— Ты очень добр, раз взялся научить меня мастерить змеев, — тихо сказал он. — Разумеется, я возмещу тебе все расходы, как только получу свое содержание.

— Бросьте! — расхохотался Тора. — Для меня это удовольствие. И мой хозяин даст мне денег, если я попрошу. Ведь это он предложил мне мастерить с вами змеев.

Мальчик поднял на Тору удивленный взгляд:

— Зачем?

— Наверное, потому, что он любит детей. А может, сожалеет, что в детстве никто не научил его.

Эти слова занимали мысли князя Минамото, пока они не нашли нужную лавку. Там Тора купил два больших листа плотной бумаги и два мотка пеньковой веревки. Потом они отправились к бамбуковой рощице, шелестевшей на ветру молодой зеленой листвой, где Тора быстро набрал охапку сухих стеблей.

На обратном пути он делился с мальчиком своими детскими воспоминаниями о запускании змеев, после чего тот вдруг сказал:

— Твой хозяин хороший человек, но неужели тебе нравится работать на него?

— Конечно, нравится. Я бы не стал этого делать, если бы мне не нравилось. Хотя когда-то он казался мне одним из этих надушенных пресыщенных господ, считающих рабочий люд за отбросы. На таких я не стал бы работать и за мешок золота. Пустые людишки, одно зло от них!

Мальчик метнул на Тору негодующий взгляд и, сжав кулаки и сверкая глазами, прокричал:

— Что ты имеешь в виду?

Тора спокойно посмотрел на разгневанного маленького князя и смело ответил:

— Ах, простите. Я совсем забыл, что вы один из них. Но что ни говори, а так я думал тогда, но мой хозяин оказался хорошим человеком. Вообще-то он почти ничем не отличается от нас, простых людей. Может, и вы, когда повзрослеете, станете таким, как он.

Мальчик открыл было рот, чтобы возразить, но решил обдумать слова Торы. Немного погодя он спросил:

— А за что ты так не любишь благородных людей?

— Вы называете их «благородными»? — Тора расхохотался. — Эти «благородные» люди отняли у моих родителей дом и надел, и старики умерли от голода, пока я бился в сражениях за этих самых «благородных» людей.

— Такое, наверное, трудно пережить, — сказал юный князь. — Я сочувствую тебе, но подобные вещи, видимо, случаются редко. Насколько мне известно, в нашей стране крестьяне живут счастливо.

— Откуда же вам это известно? Ведь вы еще дитя и живете в столице. Вы никогда не жили так, как живут крестьяне на принадлежащих вам землях. А я вот бывал в дальних краях и видел, как там достается людям. Со многими произошло то же, что и с моей семьей. Они работают на полях от рассвета до заката, выращивая рис, просо, бобы, коноплю, и когда им кажется, что они уже достаточно запаслись на зиму, приходит сборщик налогов и отбирает у них половину урожая в пользу господина. Тогда они возвращаются на поля, чтобы вырастить себе на прокорм каких-нибудь поздних овощей, но правителю дай-подай новый пруд в саду, и он посылает за бедным крестьянином, чтобы тот его выкопал. А потом правитель хочет, чтобы к этому пруду перенесли гору, и отгадайте, кто выполняет работу? Потом нужно строить дороги и возводить храм в честь предков правителя. А пока крестьянин горбится на господина, его жена и детишки, еле волоча ноги от голода, работают на поле. Когда же он наконец возвращается домой, выясняется, что правитель затеял войну с соседом и требует бедолагу к себе с секирой или каким другим оружием, на которое тот сумеет наскрести денег. А пока он воюет, солдаты другого правителя приходят в деревню, убивают его семью и сжигают дом. — Тора умолк, тяжело дыша. Он вдруг смекнул, что рассуждает не сам с собой, и бросил тревожный взгляд на мальчика, но юный князь Минамото задумчиво смотрел вдаль.

Он молчал долго, потом серьезно проговорил:

— Нет, ты не понимаешь. Кто-то должен радеть о простых людях. Мы живем для того, чтобы заботиться о крестьянах, так же как они — чтобы работать на нас. Это честный уговор. Мы воюем, чтобы защитить вас, простой народ, и погибаем в сражениях за вас. А еще мы беспокоимся о вашем будущем, запасая зерно на случай неурожая, мы творим правосудие, ловим преступников и поддерживаем среди вас порядок. А храмы строятся на благо всех людей, равно как и дороги.

Тора остановился и, положив крепкие руки на щупленькие плечики мальчика, сказал:

— Честный уговор, по-вашему? Взгляните-ка вокруг! Кто живет лучше? Кто ест вкусно и досыта? Кто разъезжает верхом и в каретах, вместо того чтобы ходить пешком? Кто одет в шелка и парчу? Кто может позволить себе много жен и наложниц? У кого есть свободное время на охоту, забавы и глупые стишки?

Мальчик сердито стряхнул с себя руки Торы.

— Да ты слепец! — яростно вскричал он. — Ты все видишь только со своей стороны! Ты никогда не был князем. Откуда тебе знать, каково живется нам?!

Тора кивнул:

— От вас уже кое-что знаю. Вы ведь весьма смышленый для своего возраста. Кстати, сколько вам лет?

— Одиннадцать, но возраст тут ни при чем, — высокомерно отрезал мальчик. — Я знаю многие вещи, потому что в отличие от тебя научен использовать свой ум.

Вздохнув, Тора задрал голову и задумчиво уставился на облака.

— В таком случае, господин, вы без труда сами смастерите змея. — И с нарочито низким поклоном он протянул юному князю бамбуковые палки и покупки. — А я найду чем заняться.

Мальчик поспешно убрал руки за спину.

— Я не привык носить вещи как простолюдин. Неси их ты. К тому же твой хозяин велел тебе научить меня.

Тора положил всю охапку на землю.

— Помните, вы интересовались, нравится ли мне мой хозяин? — спросил он и, когда мальчик неохотно кивнул, добавил: — Так вот, я люблю его за то, что он относится ко мне с уважением. Я могу уйти от него, когда захочу, и если я работаю на его мать — а она, к слову сказать, просто невыносимая женщина, — то делаю это только потому, что мне этого хочется. Точно так же я согласился помочь вам смастерить змея — потому что мне хотелось. Но теперь мне ясно, что я вам не нужен.

— Неправда! — возмутился мальчик. Он повернулся и пошел прочь, сутулясь и понуро глядя в землю.

Тора несколько мгновений смотрел ему вслед, потом подобрал с земли охапку и последовал за ним.

У ворот университета он ускорил шаг и догнал мальчика.

— Ладно, — сказал он. — На этот раз я сделаю вид, что ничего не было, но впредь так не поступайте. С друзьями не разговаривают подобным тоном.

Мальчик густо покраснел и молча кивнул. Они пришли к общежитию и уселись на веранде. Разложив перед собой свои приобретения, Тора нахмурился:

— Мы забыли про нож. Нам нужен нож. Пойдемте-ка попросим у повара.

— Ты имеешь в виду это жирное грязное животное?

Тора кивнул:

— Я смотрю, вы уже знакомы. Да, его. Если, конечно, у вас самого нет ножа.

— Нет. Но у меня есть меч.

Мальчик сбегал в свою комнату и вернулся с длинным предметом, завернутым в блестящую шелковую ткань и перевязанным витым золотисто-белым шнуром. Бережно развернув ткань, он извлек из нее неописуемой красоты меч в деревянных лакированных ножнах, инкрустированных перламутровыми фигурками летящих журавлей. Взявшись за рукоятку, обильно украшенную золотыми и серебряными рисунками в виде цветущих хризантем и порхающих над ними пчел, он вытянул из ножен тонкий иссиня-черный клинок и поднял его, показывая Торе:

— Вот!

Тора посмотрел сначала на мальчика, потом на меч. Он знал, что оружие передается как семейная реликвия от отца к старшему сыну и хранится как святыня в родовом алтаре. Еще никогда он не видел предмета более прекрасного. Поспешно спрятав руки за спину, Тора проговорил:

— Я не смею притронуться к нему. Он слишком великолепен. И вам не следует давать его людям, чтобы они стругали им бамбук и резали бумагу.

Мальчик кивнул:

— Знаю. Но ты же сказал, что ты мой друг, а… а у меня нечего было больше предложить тебе. Возьми мой меч, Тора, пользуйся.

Лицо Торы осветилось улыбкой.

— Благодарю вас, друг мой.

Маленький князь робко улыбнулся:

— Друзья зовут меня Садаму.

— Спасибо, Садаму. — Тора вытер руки об одежду и взял меч. — Он поистине прекрасен, а вы поистине великодушны, если даете мне посмотреть на него и даже подержать. — Он повертел клинок в руках, пальцем пощупал лезвие, проверяя остроту, сделал им несколько взмахов в воздухе и, убрав меч в ножны, с поклоном вернул его мальчику. — Мы возьмем нож у повара. Ваши предки огорчились бы, если бы мы использовали это замечательное оружие не по назначению.

Повар, сидевший на полу кухни, прислонившись спиной к бочонку, приветствовал Тору улыбкой, которая тотчас же исчезла, как только он увидел князя Минамото.

— А я думал, ты пришел еще поиграть, — сказал он. — Я тут времени не терял — тренировался.

Посреди кухни стояла миска, пол вокруг нее был завален монетами, камешками, редькой, бобами и всевозможными объедками. Поварята и помощники, хлопоча по хозяйству, сновали мимо, старательно обходя стороной повара и его миску.

— Сыграем как-нибудь в другой раз, — ответил Тора. — Я пришел попросить нож. Мы там мастерим змеев.

— Хе-хе! Точно змеев? А то я уж было решил, что тебе нужна защита от жестокого маньяка вроде нашего Кролика. Но из-за него можно не волноваться, его надежно держат взаперти. Все, больше не будет душить девчонок в парке! Я всегда знал, что он плохо кончит. Да чего там говорить! Помнишь, как давеча он набросился на бедного Хасе? Если б не ты, он прикончил бы нас обоих. — Повар замолчал и, склонив голову набок, на мгновение задумался, потом сказал: — Ты испортишь мне нож, стругая бамбук. Но я тебе все-таки дам его — как-никак ты спас мне жизнь. — Крикнув одному из своих помощников, он снова обратился к Торе: — Я слыхал, твой хозяин ходил к Кролику в тюрьму. Передай ему, чтоб не тратил понапрасну время. Хасе пошел в полицию и рассказал им все про Кролика и ту девчонку. Тебе известно, что они встречались тайком, а в день убийства долго из-за чего-то ругались?

— А с чего ты взял, что этот твой Хасе говорит правду? — спросил Тора. — Сдается мне, он просто решил воспользоваться случаем и отплатить Кролику за то, что тот поколотил его.

Повар скрипуче рассмеялся:

— С чего я взял? Изволь, сейчас расскажу. В тот день я готовил к обеду рис, помнится, еще все думал, куда запропастились мои ленивые оболтусы, как вдруг является этот Кролик — лицо просто ужасное, и что-то бормочет себе под нос! Я смекаю, что толку от него не добьешься, и уже собираюсь взгреть его хорошенько, как приходит Хасе и рассказывает мне, что Кролик поцапался со своей девчонкой. Видать, отшила она его — а какая не поступила бы точно так же? Кролик слышит наш смех и свирепеет прямо на глазах. Говорю тебе, я испугался за Хасе — думал, задушит он его, и все дела. В общем, выгнал я его отсюда, отправил прибраться в амбаре — пусть, думаю, торчит там весь день. — Повар покачал головой. — Но ты бы видел тогда его лицо. Жуть да и только! Поверь мне. Он убил эту девчонку. Точно он, этот чокнутый.

Князь Минамото выступил вперед и с презрением посмотрел на толстяка повара сверху вниз.

— Ты лживое мерзкое отребье, — отчетливо произнес он. — Я знаю студента, которого ты называешь Кроликом, и он вовсе не такой, как ты говоришь. Если ты и твой омерзительный дружок Хасе не прекратите порочить его имя, я прикажу арестовать и высечь вас обоих.

Повар разинул рот от неожиданности. Взяв у не менее изумленного поваренка нож, Тора поспешил увести мальчика, бросив напоследок повару:

— Спасибо. Верну, когда закончим.

Уже на улице Тора сказал князю:

— Урок номер один. Никогда не оскорбляйте человека, у которого собрались одалживаться. Можете оскорбить его потом, когда уже получите от него то, что хотели.

— Извини. Просто он разозлил меня.

— А вам нравился тот неказистый студент?

Мальчик кивнул:

— Он один из немногих, кто разговаривает со мной. К тому же я наблюдал за ним. Он добрый и вежливый.

Вернувшись на веранду, они уселись мастерить змея. Тора показал мальчику, как правильно расщеплять бамбук на тонкие, гибкие планочки нужной длины и как связывать их веревкой, чтобы получился крепкий каркас. Вместе они изготовили два таких каркаса, потом Тора обтянул их бумагой. Теперь они напоминали парящих хищных птиц.

— Ночные ястребы, — сказал мальчик, изучая их критическим взглядом. — Или все-таки змеи. Большие, только слишком невзрачные. Нельзя ли нам раскрасить их?

— Нечем. У нас нет краски. К тому же художник из меня никудышный, — сознался Тора. — Да ладно! Главное, чтобы они взмыли в небо выше других. — Он окинул внимательным взглядом стайку мальчишек, собравшихся в сторонке и наблюдавших за ними.

— У меня есть краски и тушь, — сказал мальчик. — И я смогу раскрасить нашим птицам оперение. Подожди!

Он бросился в свою комнату и вернулся с двумя кисточками, водой, тушью и ящичком с красками. Растерев тушь в небольшом количестве воды, Минамото подсыпал в нее немного красного порошка и начал рисовать птице глаза — два алых свирепых кружка. Потом взялся за перышки. Тщательно выписанные черным по коричневой бумаге с добавлением красных мазков, они походили на чешую. Крыльями и хвостовым оперением он занялся в последнюю очередь, работая кисточкой смело и размашисто. Понаблюдав за ним, Тора тоже взял в руки кисточку и начал раскрашивать вторую птицу, периодически поглядывая на птицу мальчика для сравнения. Он издал радостный возглас, когда глаза, клюв, крылья и хвост обрели сходство с пернатым существом.

— Очень похоже, — обрадовался Тора. — Готов побиться об заклад, эти ястребы распугают всех пичужек в небе.

— А как ты познакомился со своим хозяином? — спросил вдруг мальчик.

Тора рассказал, как они повстречались на дороге с разбойниками и как потом Акитада спас его от смертного приговора по ложному обвинению в убийстве. Мальчик даже перестал рисовать, увлеченный рассказом.

— Вот-вот, об этом я как раз и говорил, — продолжил Тора. — Я тогда подумал, что он один из этих столичных хлыщей налогосборщиков, обирающих людей до нитки. А оказалось, он ехал расследовать одно жестокое преступление. В этом деле он мастак. Теперь вот собирается и Кролику помочь.

Это, разумеется, дало пищу для новых вопросов и дальнейших рассказов, так что солнце уже клонилось к закату, когда змеи были готовы и прикреплены к веревкам.

Настал час испытания. Тора с мальчиком вышли на поляну перед общежитием.

— Лучше бы, конечно, где-нибудь на вершине горы или на берегу, — сказал Тора. — Но поучиться можно и здесь.

Он объяснил князю, как запускать змея, и показал на своем. Его змей победоносно взмыл ввысь, паря на ветру.

Маленький князь Минамото радостно захохотал и захлопал в ладоши.

— Посмотри, как парит! — кричал он. — И впрямь как громадный змей! Как красиво!

Улыбаясь, Тора привязал свою веревку к стволу куста.

— А теперь вы, — сказал он. — Держите вот так. Боже, да он больше вас ростом! Вы уверены, что сможете управлять им?

Мальчик кивнул, сосредоточенно закусив нижнюю губу и крепко сжимая в руках катушку с веревкой.

— Вот так, правильно. А теперь бегите как можно быстрее. Как почувствуете, что веревка натянулась, отпускайте ее помаленьку.

Первая попытка окончилась неудачей. И мальчик, и змей упали; князь сильно ударился о землю. Но уже через мгновение мальчик вскочил на ноги, стряхнул с одежды грязь, стер кровь с поцарапанной щеки и снова пустился бежать так, что только пятки сверкали. На этот раз змей взмыл в небо, сначала прыгая и приплясывая, но потом плавно поплыл по воздуху. Тора подбежал к мальчику помочь держать веревку. Подростки, наблюдавшие гурьбой в сторонке, радостно свистели и хлопали в ладоши, но ни мальчик, ни Тора не слышали их. Глаза их были устремлены вверх, к парящей бумажной птице, поднимавшейся все выше и выше по мере того, как отматывалась веревка. Они вместе управляли летучим существом — большие грубые руки Торы и маленькие бледные ладошки мальчика. Они чувствовали мощь влекомого ввысь ветром змея, они ощущали трепет этого полета, наивысшего проявления свободы того, кто сумел вырваться из мира человеческих условностей.

— Какой он сильный! — кричал мальчик. — А может он поднять меня в небо? Унести над деревьями далеко-далеко в горы?

Тора радостно хохотал:

— Нет! Это слишком опасно! Я бы такого не допустил. К тому же вы сильнее этого змея. Вот, попробуйте. — Он отпустил веревку.

Змей взметнулся в небо, описал красивую дугу и начал плавно снижаться.

С удивленным возгласом мальчик, не раздумывая, намотал на катушку часть веревки. Змей выровнялся, завершил круг и снова взмыл вверх.

— Ты видел, как я только что управлял им?

— Да. А ведь я даже не успел показать вам этого приема. Подождите, я сбегаю за своим змеем, и мы устроим между ними погоню.

Эта игра потребовала большего мастерства и сноровки. Тора показал мальчику, как нападать и избегать нападения, две бумажные птицы преследовали друг друга, сближались и расходились, снова паря поодиночке. Лицо маленького князя раскраснелось, глаза сияли восторгом.

— А можно устроить им поединок, — предложил Тора.

— Как это? Ну-ка покажи!

— Перекрещиваем обе веревки, и каждый изо всех сил тянет на себя, стараясь завалить другого змея.

Мальчик поднял глаза на парящих птиц, потом быстро обежал Тору со спины.

— Так? — спросил он, когда веревки соприкоснулись.

Тора добродушно улыбался.

— Правильно! А теперь дергайте сильнее!

Мальчик натянул веревку так, что даже плюхнулся на землю, и змей Торы внезапно начал снижаться.

— Осторожно! Он может задеть за деревья! — крикнул Тора, энергично наматывая веревку на катушку.

Его змей немного сопротивлялся, потом начал снова подниматься. За спиной Тора услышал радостный смех и краем глаза заметил, что мальчик, изо всех сил натягивая свою веревку, бежит в сторону общежития. Веревки снова переплелись, и на этот раз змей Торы спикировал на землю.

— Я победил! Я победил! — радостно прыгая, кричал князь Минамото.

— Что верно, то верно — победили. — Довольно улыбаясь, Тора пошел подбирать своего змея.

Темнело. Увлекшись, они не заметили заката, так что сумерки наступили быстро. Высоко в небе еще играл в последних лучах солнца воздушный змей маленького князя, но внизу уже все заволокла вечерняя мгла.

— Поздно! — крикнул Тора мальчику. — Пора возвращать змея на землю.

К его удивлению, тот повиновался без возражений.

— Завтра придешь опять? — спросил он, наматывая веревку на катушку.

— Боюсь, не удастся выкроить время.

Они отнесли змеев на веранду, где их поджидала стайка мальчишек. Самый старший спросил у Торы:

— Можно посмотреть ваших змеев?

— Спроси у Садаму. Они принадлежат ему, — ответил Тора.

Мальчишки обступили князя Минамото, восхищенно разглядывая змеев.

— А нас научишь, Садаму? — робко спросил один из них.

С отеческой улыбкой Тора наблюдал за ними, потом, поняв, что дело наладилось, вмешался в разговор:

— А теперь мне пора.

Маленький князь бросился к нему, и они прошлись немного вместе.

— Спасибо, что помог, Тора, — с поклоном сказал мальчик. — Я бы почел за великую честь, если бы ты навестил меня, когда выкроишь время.

Тора ласково потрепал его по волосам:

— Я буду приходить к тебе, Садаму. Как только смогу. А ты береги себя и помни, чему я учил тебя.

Мальчик закивал. Потом на лице его появилось странное выражение, и он вдруг спросил:

— А твой хозяин много тебе платит?

— Мой хозяин не богат, — ответил Тора. — Но я живу в его доме на полном довольствии, а помимо этого он дает мне деньги на личные расходы, на одежду и выпивку. В общем, мне хватает.

Глаза мальчика расширились от удивления, хотя такое объяснение, по-видимому, удовлетворило его.

— Просто мне было интересно. Думаю, у тебя еще много разных полезных талантов, — сказал он и побежал к своим новым друзьям.

Добродушно усмехнувшись. Тора покачал головой и пошел прочь.

Акитада вернулся в университет в мрачном расположении духа. Исикава пока не появился, поэтому он пошел в свой кабинет и снова засел за студенческие сочинения. Но голова его была занята другим. Отодвинув работу, Акитада задумчиво уставился в стену. Он беспокоился о том, чтобы восстановить доброе имя Нагаи; его настораживало длительное отсутствие Исикавы и Оэ.

В общем-то в этом не было ничего необычного. Исикава мог отправиться в гости к друзьям, а Оэ имел причины стыдиться показываться на людях. И все же Акитаду мучила смутная тревога.

Поскольку работа не клеилась, он решил навестить Сэймэя в министерстве. Акитада уже собирался уходить, когда пришел Хирата.

— А я к тебе, — сказал профессор. — Как там дела у юного Хироси?

Акитада вкратце пересказал ему свой разговор с Нагаи.

— Бедный глупый паренек! — вздохнул Хирата. — Кстати, я нигде не могу найти Оэ. Даже домой к нему ходил, но слуги говорят, что он не появлялся со вчерашнего дня. Я спросил их, не уехал ли он за город, но они утверждают, что тогда Оэ взял бы их с собой. Это действительно маловероятно. Оэ слишком ленивый и праздный, чтобы жить как отшельник да еще обслуживать себя. Как по-твоему, что у него на уме?

— Вы знаете его лучше, чем я. Может, отсиживается у друзей, ждет, когда утихнут пересуды?

Хирата удивленно приподнял брови:

— У каких друзей?

— Тогда нам едва ли что-то удастся сделать, пока он сам не появится. Я сейчас иду в министерство проведать Сэймэя, но позже вернусь, чтобы дочитать студенческие работы.

Сэймэй корпел над перепиской рукописей. Проворная кисточка мелькала в его руке. Своего господина он встретил с выражением радости и сочувствия и, отложив кисточку в сторону, поспешил поклониться.

— Вы очень добры, если, имея столько забот, все же вспомнили обо мне. — Акитада удивился, откуда старику уже известно об аресте Нагаи, а между тем тот продолжал: — Должно быть, вы испытываете чувство глубокого разочарования. А я так радовался, узнав, что вы подыскали себе жену! И такая подходящая партия! Я ведь помню, как когда-то носил записочки из одного дома в другой. Вы оба были еще детьми, но я уже тогда знал, что вы рождены друг для друга. — Он вздохнул. — Э-хе-хе! Воистину счастье и несчастье переплетены так же тесно, как волокна одной веревки!

Акитада отвернулся. Старик, понятно, желал ему добра, но иногда его словоохотливость переходила границы.

— Спасибо, Сэймэй. — Он деловито оглядел полки с документами. — Ты прав. Я действительно глубоко разочарован. — На какое-то мгновение его пронизало острое ощущение утраты, и, кашлянув, чтобы подавить печальный вздох, Акитада поспешно сообщил: — Зато я скоро вернусь сюда. Проблема Хираты в университете почти разрешена. Ну а как у тебя? Продвинулось ли дело принца Ёакиры?

Сэймэй принял самодовольный вид.

— Нет, господин. Оно оказалось более сложным, чем я полагал. Если уж на то пошло, даже у вора с десяток лет уходит на то, чтобы хорошенько обучиться своему ремеслу. А ведь он всего лишь крадет имущество, между тем как я ищу верные ходы, определяю стратегию.

Акитада удивленно изогнул брови:

— Где ты нахватался этих высокопарных словечек?

— Чиновник из имперского архива — весьма интересный человек. Интересный и начитанный. У нас с ним много общего. — Сэймэй просиял в благодушной улыбке:

— Рад слышать это. А что он говорит о наследстве принца?

— Господин, разве я посмел бы задать этот вопрос прямо в лоб?!

— Хорошо. Но ты упомянул о нем? Хотя бы вскользь?

— Мы как-то привыкли встречаться после работы. Он, знаете ли, вдовец и живет один, а тут выяснилось, что оба мы любим играть в шахматы.

— Вот как? А я и не знал, что ты у нас заядлый шахматист, — улыбнулся Акитада.

— Я нахожу это занятие весьма полезным. Хорошая гимнастика для ума. Сидишь обдумываешь несколько ходов вперед, а иногда оба игрока дают себе передышку — отвлекутся от шахмат да и поговорят о чем-нибудь обыденном.

— О чем же, например? — Акитада, заинтригованный, ждал.

— Ну, допустим, о слухах, сопровождающих таинственное исчезновение принца. — Сэймэй лукаво посмотрел на хозяина. — Вполне естественно, что у людей появляются домыслы о наследстве и наследниках, когда умирает такой большой человек. И так же естественно, что люди с недоверием относятся к подозрительно громадному состоянию иных особ.

— Это и впрямь естественно.

— Сегодня вечером я увижу эти документы. Мой партнер по шахматам надеется выиграть маленькое пари.

Акитада насмешливо усмехнулся:

— Я смотрю, ты большой мастак в игре. И сколько же?

— Одна серебряная монета.

Акитада достал кошель и извлек из него нужную монету.

— Продолжай.

— Он полагает, что большая часть имущества отписана внуку. Плюс огромное приданое для внучки.

— Вот оно что? А как насчет поста? Кто займет его место?

— Теперь это уже ни для кого не секрет. Место принца Ёакиры займет его младший брат, наследный принц. А его место достанется князю Сакануоэ, поскольку он зять покойного принца.

— Неплохо! Во всяком случае, вполне достаточно, чтобы ввести в соблазн даже такого достойного человека!

Сэймэй прокашлялся и высокопарно изрек:

— Мудрый учитель Кун не называл таких людей достойными. А еще он утверждал в своем учении, что людям не следует гнаться за богатством, иначе небеса пошлют беды на их головы.

— Здесь мудрый Конфуций ошибался, — грустно заметил Акитада. — Пока что беды валятся на головы невинных.

Такую критику по адресу своего кумира Сэймэй проигнорировал.

— Вас еще интересовал секретарь Окура. Так вот, люди охотно говорят о нем. Как выяснилось, он происходит не из очень знатного рода. Единственный сын одного состоятельного торговца.

— И что же они говорят? — с ухмылкой полюбопытствовал Акитада.

— Посмеиваются за спиной у Окуры над его простецким происхождением. Говорят, он тратит кучу денег на развлечения, чтобы произвести впечатление на высшую знать, а те втихомолку потешаются над его убогими манерами. А еще поговаривают, что он так рвется в это общество, что даже переспал с дочкой одного высокопоставленного вельможи в своем доме в районе Санио. Теперь неминуемо объявят о помолвке. Судачат о том, что дама уже немолода и крайне непривлекательна. — Сэймэй помолчал, ожидая, когда Акитада усвоит эту информацию, потом продолжал: — Вас, очевидно, заинтересует и такая сплетня: что он будто бы купил первое место на экзаменах. По этому поводу над ним часто подшучивают — нет-нет да и попросят блеснуть знаниями в китайской поэзии.

Акитада грустно вздохнул:

— Да уж. Вот и защищай после этого репутацию университета! Хорошо, что ему не удалось обвести людей вокруг пальца. Это означает, что в карьере он далеко не продвинется и мало-мальски важного государственного поста ему не видать.

— Да, головастику только лягушкой и быть, — удовлетворенно заметил Сэймэй.

— Ну а как тут у нас? — спросил Акитада, окидывая взглядом ящики с документами.

— Все тихо и спокойно. Новых дел не поступало, так что со старыми справляюсь легко.

Акитада дружески коснулся плеча старика:

— Отличную работу проделал, друг мой! Не знаю, как бы я без тебя обошелся. Особенно меня порадовали твои контакты с этим чиновником из архива. Но мне уже пора. Мы с профессором Хиратой надеемся столкнуть лбами участников этой истории с шантажом. — Он направился к двери и уже на ходу добавил: — Кстати, один из студентов арестован по подозрению в убийстве девушки в парке. Я верю, что он невиновен, и обещал как-нибудь помочь ему.

И, не дожидаясь дальнейших расспросов Сэймэя, Акитада вышел.

Акитада надеялся на скорое разрешение проблем Хираты — тогда он освободился бы от ставших тягостными уз с этой семьей, — но его оптимистическим ожиданиям не было суждено сбыться. Войдя через ворота на территорию храма Конфуция, он сразу понял: что-то случилось.

Акитада сразу заметил полицейских в красном — они охраняли вход в святилище от толпы зевак.

В тягостном предчувствии новых неприятностей Акитада присоединился к кучке ротозеев, когда на веранду вышел сердитый капитан Кобэ. Заметив Акитаду, он помрачнел еще больше.

— Я знал, что вы рано или поздно явитесь, — бросил он. — Идите-ка сюда!

Акитада отметил, что манеры Кобэ сегодня грубее обычного, однако промолчал. Поднявшись по ступенькам, он поинтересовался:

— Что здесь произошло?

Кобэ не ответил. Направившись к входной двери в храм, он уже на пороге обернулся и сказал:

— Мне доложили, что вы приходили в тюрьму и разговаривали со студентом, который убил беременную девушку.

Акитада начинал выходить из себя.

— Вы снова схватили не того, — с трудом сдерживаясь, отрезал он. — Нагаи не виноват, так же как старик нищий.

— Уж конечно! — огрызнулся Кобэ. — Еще скажите, как новорожденный младенец! Следуйте за мной!

В прихожей храма было темно, только покрытые красным лаком колонны выступали из мрака. И без того затхлый воздух был пропитан каким-то странным запахом. Акитада поморщился, подумав, уж не нагадила ли где-нибудь здесь забежавшая случайно собака. На помосте у дальней стены высились статуи мудрецов, казавшиеся еще более массивными и грозными в этой непроглядной тьме.

В самом центре, перед статуей Конфуция, стояли два человека. Акитада узнал щуплую фигурку Танабэ, опиравшегося на руку Нисиоки.

— Что происходит? — спросил он у Кобэ, когда они подошли.

Запах здесь был еще сильнее и отвратительнее. В нем улавливалось что-то страшное и знакомое.

Нисиока обернулся и сдавленным голосом проговорил:

— Это Оэ! Какое чудовищное деяние!

— Оэ?!

Акитада проследил за взглядом Нисиоки, устремленным на статую мудреца, и только сейчас заметил на ней просторное синее кимоно, из-под которого торчали еще одна голова, безвольно свисавшая на грудь, и еще одни руки, повисшие плетьми. Потом Акитада увидел кровь. Ну конечно! Это был ее запах. А еще запах испражнений. Кровь, сочившаяся из-под повисшей головы, пропитывала нарядное кимоно Оэ. На полу под ногами Оэ, смешавшись с испражнениями, она образовала огромную лужу, стекала с помоста и капала вниз, выливаясь в лужицу поменьше. Внезапно платье Оэ распахнулось. На обнаженном профессоре были лишь белые шелковые носки и черные тапочки.

Резкий голос Кобэ вывел Акитаду из шока:

— Два убийства за два дня! Два убийства подряд! Это произошло прошлой ночью. Не сомневаюсь, что убийца уже сидит у нас под арестом. И даже вы, Сугавара, вряд ли станете утверждать, что мы имеем дело с двумя разными кровожадными маньяками, орудующими на территории университета.

Акитада не ответил. Мысли беспорядочно теснились в его голове. Приблизившись к страшной фигуре, он приподнял повисшую голову за волосы, стянутые в седой пучок. Налитые кровью глаза Оэ смотрели на него невидящим взглядом, лицо было искажено предсмертной мукой. Кровь текла из глубокой раны на горле, почти отсекшей голову от тела. Теперь также стало ясно, почему тело сохраняло вертикальное положение. Поясом жертвы убийца подвязал его за подмышки к шее деревянной статуи мудреца. Мертвое тело обмякло и провисло вперед, колени согнулись, но в темноте, не разглядывая статуи, его не сразу можно было заметить.

Поразило Акитаду и нелепое сочетание роскошного платья и опрятной обуви с выпирающим животом, обвислыми складками кожи и испачканными в крови ногами, покрытыми сетью выпуклых вен и старческой пигментацией. Эта дряблая нагота полностью уничтожала былой образ власти и могущества. За внешней помпезностью и позой скрывались слабость человеческого тела и его несовершенство. Кто-то усердно постарался, желая показать миру настоящего Оэ.

Загадочная смерть одного из старейших профессоров

Повернувшись к коллегам, Акитада спросил:

— Кто его нашел?

Бледный Танабэ дрожал всем телом. Губы его беззвучно шевелились. Нисиока неестественно тихим голосом ответил:

— Его нашел я. Это был настоящий удар. Поскольку сегодня не учебный день, мы с профессором Танабэ договорились провести утро за составлением нового словаря для поэтического сборника. Я проходил через этот зал дважды, ничего не заметив. Потом, в третий раз — я нес документ в библиотеку — и заметил, как что-то блеснуло на полу. — Он посмотрел в сторону темного помоста. — Тогда был полдень, и сюда падало солнце через открытую дверь. В общем, я заметил, как что-то блеснуло, а подойдя ближе, уловил запах и увидел на помосте кровь. А потом… потом я поднял голову и… — Он умолк, и его передернуло. Танабэ сжал его руку, хотя у него самого дрожали пальцы.

Акитада пощупал руки мертвеца. Они были холодные, смертное окоченение уже коснулось их. Кровь на полу загустела и уже не блестела, на одежде она тоже уже засохла. Кобэ был прав — Оэ убили прошлой ночью. Акитада обратился к капитану:

— Насколько я понимаю, вы еще не опрашивали людей? Нам нужно выяснить, кто последний видел Оэ живым.

Скрестив руки на груди, Кобэ съязвил:

— Ну да, куда уж мне, бестолковому полицейскому, без вашей-то помощи! Кто же, как не вы, укажет мне, что делать и как действовать.

Акитада покраснел и смущенно сказал:

— Простите. Я понимаю, что это не мое дело, но есть некоторые вещи… — Он замолчал, решив, что сейчас не следует упоминать об участии Оэ в экзаменационном подлоге и в истории с шантажом, поэтому перевел разговор в другое русло: — Меня интересует студент Нагаи, которого вы, судя по всему, считаете виновным и в этом убийстве. Вчера на поэтическом состязании Оэ порядком набрался и проявлял агрессивность. Пришлось даже увести его оттуда. Это сделали его помощник Оно и студент по имени Исикава. Мой коллега, профессор Хирата, проводил их до выхода из павильона.

Кобэ сверлил его придирчивым взглядом.

— Ваши двое коллег уже сообщили мне об этих фактах. Если вы продолжаете упорно утверждать, что Нагаи невиновен, то назовите тогда мотив, которым руководствовался убийца этого человека.

Акитада невозмутимо встретил враждебный взгляд Кобэ:

— Сейчас я ничего не могу предположить, но ваша версия о том, что Нагаи, по какой-то причине потеряв рассудок, убил сначала девушку, а на следующий день своего преподавателя, кажется мне абсурдной. Во-первых, этот юноша был в совершенно здравом уме, когда я разговаривал с ним сегодня утром. Во-вторых, девушку задушили, а у Оэ перерезана глотка. Это наводит на мысль о двух разных убийцах, особенно если учесть, что во втором случае пояс тоже имелся под рукой. Вот, посмотрите. — Акитада указал на полоску парчовой ткани, поддерживавшую тело в вертикальном положении. — Этот пояс использовали, чтобы устроить мрачный и позорный спектакль. В другом же случае пояс вообще не нашли на месте убийства, а мертвую девушку, если помните, спрятали в зарослях тростника. То есть мы явно имеем дело с двумя разными почерками.

Доводы Акитады не произвели впечатления на Кобэ.

— Вовсе не обязательно. Первое убийство могло вселить в преступника дерзость и уверенность, и он решил во втором случае устроить маленькое представление. Что же касается перерезанной глотки, то Оэ значительно крупнее и сильнее девушки, так что кинжал или меч оказались более надежным средством убийства, чем удушение.

Акитада согласился с тем, что этот аргумент разумен. Задумчиво подергав себя за мочку уха, он медленно кивнул.

— Я по-прежнему не представляю себе Нагаи в этой роли, но в том, что касается габаритов Оэ, вы абсолютно правы, — нехотя признал он. — Даже в пьяном виде он вряд ли дал бы удушить себя. Но зачем убийце понадобилось снимать с него штаны и подвязывать в этой позе? — Акитада обошел статую сзади, чтобы посмотреть, как завязан пояс.

— Вот именно! — вдруг поддакнул Нисиока.

Кобэ метнул на него презрительный взгляд, и он тут же сник.

— Извращенное чувство молодежного юмора, — сказал Кобэ.

Наконец впервые за все время заговорил Танабэ.

— Это чудовищное святотатство! — воскликнул он дрожащим голосом. — Кто дерзнул осквернить храм нашего почитаемого святого? На такое способен только безумец или человек с извращенным сознанием.

— Да, поступок действительно не вписывается в рамки нормального поведения, — согласился Акитада. — И где, интересно, теперь штаны Оэ и его… белье? — Посмотрев по сторонам, он обратился к Кобэ: — Вы, конечно же, распорядитесь, чтобы здесь обыскали все. А еще вам следовало бы как можно скорее поговорить с Оно и Исикавой. Они были ближе всех к Оэ в повседневной жизни, а к тому же оказались последними, кто видел его живым. Так уж получилось, что я обещал помочь Нагаи, поэтому не исключаю, что мы еще увидимся.

Лицо Кобэ побагровело от злости.

— Вы закончили? Или будут еще распоряжения? — ядовито процедил он и, подойдя к Акитаде вплотную, с вызовом посмотрел ему в глаза. — У вас здесь нет никаких полномочий, а увидимся мы только в одном случае: если вы понадобитесь для следствия. Это вам ясно? Мне не нужны ваши советы ни сейчас, ни в будущем, а что касается Нагаи, то вы попусту теряете время. Как бы ни обстояло дело с новым случаем, он задержан за убийство девушки. И я не советовал бы вам так верить в невиновность Нагаи только потому, что нищий Юмакаи не признал его. Старик дряхлый, слабоумный и мог попросту выдумать всю эту историю с Дзидзо.

Эта грубая отповедь возмутила Акитаду, но его встревожило сообщение о том, что Юмакаи отпущен на свободу. Поэтому, сдержав себя, он сказал:

— Предпочел бы воздержаться от предложений и советов, но я беспокоюсь за старика. Вы же сами говорили, что убийца может разыскать его. Не последят ли ваши люди за ним еще несколько дней?

Гордо откинув голову, Кобэ расхохотался. Его громкий надменный смех сотряс молчаливые стены святилища, так что Танабэ вздрогнул от неожиданности.

— Вы забыли одну важную вещь — такой необходимости уже нет, ведь убийца девушки сидит под замком. К тому же у полиции есть более насущные дела, чем пасти каждого нищего оборванца.

Акитада уже вознамерился резко возразить, но тут в их разговор вмешался новый голос:

— Силы небесные! Какая мерзость! — Тощее морщинистое лицо Такахаси просунулось в кружок собравшихся и уставилось на окровавленное тело, подвешенное к шее мудреца. — До чего гротескная картина! И как это типично! Даже мертвым Оэ умудрился выставить себя напоказ во всей красе.

— Кто вы такой? — рявкнул на него Кобэ, свирепо вращая глазами.

— Я-то? Такахаси. Преподаватель математики. Интересно, вы уже заключили Фудзивару под арест за убийство?

— Что-о?! Какого еще Фудзивару? — взревел Кобэ.

— То есть вам пока не рассказали? — Такахаси обвел взглядом присутствующих, покачал головой и недоуменно хмыкнул. — Откуда такая скрытность, господа?… В конце-то концов, когда происходит убийство, то долг каждого… Впрочем, я буду ближе к делу. Фудзивара — наш профессор истории. Любит сочинять стихи, пьянствовать и поскандалить. Полагаю, последнее увлечение как раз и заинтересует вас, капитан. Вчера вечером они с Оэ поссорились. Вернее, Оэ поссорился с Фудзиварой. Прилюдно. — Такахаси кивнул в сторону мертвого тела. — Напрашивается вопрос — не свел ли Фудзивара счеты?

Кобэ перевел взгляд на Акитаду:

— Это правда?

— Да, между ними произошла небольшая стычка, но Фудзивара отчетливо дал понять всем присутствующим, что не намерен обижаться на Оэ. Оэ был слишком пьян и вряд ли соображал, что делает. Можете спросить других. — Акитада метнул на Такахаси неодобрительный взгляд и решительно добавил: — Я считаю эту стычку слишком незначительной, чтобы она стала мотивом для убийства. И Фудзивара вовсе не похож на человека, способного совершить столь чудовищный поступок.

— Это что же, еще один ваш подзащитный? — съязвил Кобэ. — Я начинаю делать выводы. И потом, знаете ли, мне нет дела до того, кто на кого похож или не похож. Я человек простой, незатейливый и готов удовлетвориться наличием мотива преступления, возможности его совершения и нескольких убедительных свидетельств и улик.

Нисиока возмутился:

— Но вы не можете обойти стороной…

— Тише! — Профессор Танабэ сжал его руку и вежливо обратился к Кобэ: — Капитан, нам необходимо до завтрашнего утра привести в порядок кое-какие записи, так что, с вашего позволения, мы пойдем. Вы не возражаете?

Кобэ колебался. Оглядев каждого с подозрением, он сказал:

— Хорошо. Пока все можете идти, но никто из вас не смеет покинуть пределы университета без моего разрешения. Я обязательно докопаюсь до самого дна, как бы мне ни мешали.

Вернувшись на факультет права, Акитада обнаружил, что там его ждет Хирата. Старый профессор расхаживал по комнате взад-вперед и выглядел встревоженным. Увидев его напряженное лицо, Акитада с трудом подавил в себе неприязненное чувство.

— Знаешь новость? Прошел слух, что Оэ убит, — сказал Хирата.

— Это не слух. Я только что из храма Конфуция. Кто-то перерезал ему горло и привязал мертвое тело к статуе мудреца. Судя по всему, это произошло прошлой ночью, после того как он ушел с состязания. Капитан Кобэ в поганом настроении. Думаю, он убежден, что здесь зреет что-то вроде заговора, в котором мне он отводит чуть ли не главную роль. Его взбесил мой визит в тюрьму, а сейчас я умудрился еще больше разозлить его.

— Ай-ай-ай! Говоришь, привязан к статуе Конфуция? Это непостижимо! — Хирата страдальчески заломил руки. — И он подозревает кого-то конкретно?

— Главный подозреваемый у него по-прежнему бедолага Нагаи. Кобэ считает, что оба убийства совершены одним человеком. Я пытался переубедить его, но, боюсь, своим усердием вызвал в нем еще большие подозрения, благодаря чему все мы теперь попали в его список возможных соучастников.

— Нет, но Хироси не может быть убийцей. Оэ и внимания-то на него никогда не обращал, видел в нем только жалкого уродца и неудачника. Между ними не было никаких отношений. Ну какой Хироси мог бы иметь мотив? У других людей было гораздо больше оснований убить Оэ.

— Верно. И Кобэ это скоро выяснит. У вас нет вина или чая? У меня во рту пересохло.

Хирата повел Акитаду в свой кабинет — крошечную комнатушку, располагавшуюся между учебным классом и верандой, выходившей на усыпанный гравием двор. Здесь Хирата хранил все необходимые для его работы предметы — труды по правоведению, свернутые в рулоны карты и схемы, классическую китайскую литературу, поэтические сборники, законодательные реформы принца Сотоку и бесчисленные стопки студенческих сочинений. Последние были отмечены ярлычками по годам, и Акитада мог только догадываться, как привязан к своему делу человек, столь тщательно сберегавший результаты умственных стараний нескольких поколений студентов.

Указав на подушку возле низенького столика, Хирата принес небольшой графин саке и две чарки. На столике в белой фарфоровой вазочке стоял розовый цветок пиона. Его нежное благоухание наполняло собой всю комнату.

Держа в руке чарку, Акитада любовался цветком, его безупречными точеными лепестками. Должно быть, Тамако сама выбрала его и срезала для отца сегодня утром. Застрявший в горле ком мешал дышать, а в душе вспыхнуло негодование оттого, что весь мир будто сговорился напоминать ему о ней. Опрокинув чарку. Акитада сказал:

— Как ни крути, но студент не мог убить Оэ. Ему просто не хватило бы силы.

— Не хватило бы силы перерезать человеку горло? — удивился Хирата. — Ты прав, он, конечно, худ, но молод и жилист.

Акитада покачал головой:

— Убийца привязал тело к статуе, а Оэ высокий и крупный. Его обмякшее тело было бы слишком тяжелым для Нагаи.

— Как можно совершить такое! Это же оскорбление всему университету! Однажды студент потехи ради напялил на голову статуе шапку, так его отчислили немедленно. Кому такое могло прийти в голову? И почему? Просто непостижимо!

— Понимаю. Но это поможет нам найти убийцу. В университете действительно многие относились к Оэ с нескрываемой враждебностью, а кое-кто имел довольно веские основания для убийства. Но не все могли убить Оэ. Вот, например, Такахаси. Он явно ненавидел Оэ и кажется довольно неприятным человеком, похоже, способным на все. Однако он уже не так молод и физически слабоват, чтобы поднять Оэ. Оно, напротив, молод и, как помощник Оэ, сносил от него постоянные унижения и оскорбления. Он представляется слабохарактерным, но иногда затаенная обида вырывается наружу, и тогда только пролитая кровь может сравнять счет. Но и здесь мы имеем дело с человеком физически неразвитым, а стало быть, не способным совершить подобное. — Акитада снова отпил из чарки и продолжил: — Зато Сато, Фудзивара и Исикава — довольно крепкие и сильные люди, и у всех них есть основания ненавидеть Оэ. Впрочем, у Сато нет особого мотива для убийства Оэ, который всего лишь публично не одобрял его поведения. Таким образом, остаются Исикава и Фудзивара, оба ввязавшиеся в ссору с Оэ с рукоприкладством незадолго до убийства. У Кобэ не уйдет много времени на то, чтобы прийти к такому выводу. Тем более что Такахаси уже упомянул Фудзивару.

— Ой-ой-ой! — воскликнул расстроенный Хирата. — Я почти хочу, чтобы это оказался Такахаси. Он самый злой человек, какого я знаю. А Фудзивара, напротив, один из лучших. Небеса не допустят, чтобы Кобэ совершил ошибку! Будем надеяться, что это убийство — дело рук кого-то постороннего.

— Как-то трудно представить себе, что посторонний знал, где найти Оэ в тот вечер. Да и с какой стати постороннему понадобилось так подвешивать тело?

— Но Кобэ все же, видимо, прав, усматривая связь между этим убийством и смертью девушки, — упорствовал Хирата. — А девушка была городская, из простонародья.

Акитада вздохнул. Его бывший учитель не лишен снобизма. Добрый и чуткий человек, он, однако, придерживался стойкого убеждения, что люди «благородных кровей» не способны совершить преступление, а вот горожане из бедных кварталов и трущоб от нищеты и лишений вполне могут применить насилие.

— Думайте что хотите, — сказал Акитада, — но вам придется рассказать Кобэ о записке шантажиста. От убийства не отмахнешься, и вы не вправе утаить от следствия факты, которые помогут установить мотив преступления. Не сомневаюсь, Кобэ скоро явится сюда со своими вопросами, так что приготовьтесь.

Эти слова встревожили Хирату.

— Ох, силы небесные! Об этом-то я и не подумал! — Схватившись за голову, он запричитал: — Ну что за беда! Что за несчастье!

Вдруг дверь в комнату приоткрылась, и в щель просунул голову Нисиоки. Выглядел он уже бодрее, к нему вернулись хорошее расположение духа и обычный цвет лица.

— Можно? — спросил он и, когда ему кивнули, вошел и сел, охотно приняв из рук Хираты чарку саке.

— Благодарю вас, профессор. Я пережил настоящее потрясение. Вы, наверное, уже слыхали, что именно я обнаружил несчастную жертву. — Хирата, еще не пришедший в себя, посочувствовал ему. — Благодарю вас, я постепенно оправлюсь. А к вам я зашел, чтобы предостеречь от полицейского капитана. Он явно ничего не смыслит в мотивах человеческих поступков и даже, похоже, гордится этим. Он был груб со мной, и я решил не делиться с ним своими соображениями. Кажется, он вбил себе в голову, что убийца — наш бедный Кролик.

Акитада кивнул:

— Да. Тут, боюсь, его мнение вряд ли изменится.

Нисиока просиял:

— Я смотрю, у вас сложилось то же впечатление. Так давайте же объединим наши усилия и найдем убийцу сами! Вам не показалось чудовищным то, как убийца привязал Оэ к статуе нашего высокочтимого учителя Конфуция? — Акитада и Хирата кивнули, а Нисиока страстно продолжил: — А вот капитан слишком ограничен, чтобы придать этому значение. Мне же прежде всего интересно, что было в тот момент в голове у убийцы, что заставило его совершить такой чудовищный поступок. Совершенно очевидно, что этот человек не питал уважения к научной традиции, представленной великим мудрецом. С другой стороны, он тяготеет к символическим жестам. Вы согласны? — Акитада кивнул, и Нисиока заулыбался. — Так вот, у меня на примете всего два человека с таким мышлением. Ну и может быть, еще третий, хотя я не уверен, так как плоховато знаю его. — Он замолчал, выжидающе глядя на собеседников.

— И кто же они? — спросил Хирата.

Нисиока покачал головой:

— Поймите, доктор Хирата, высказывать подобные обвинения вслух сейчас преждевременно. На данном этапе лучше выждать и понаблюдать. — Он перевел взгляд на Акитаду: — Мне, конечно, интересно узнать, в одном ли направлении мы с вами мыслим.

— Я еще не составил мнения, — сказал Акитада. — Если у вас есть серьезные подозрения, то вам лучше поделиться ими с Кобэ. Ведь убийца пока на свободе, а значит, представляет собой опасность.

— Нет, с этим человеком я говорить отказываюсь. Он грубиян и невежа. К тому же уверяю вас, я привык проявлять осторожность. Я спокойно наблюдаю и иногда задаю кое-какие безобидные вопросы. Поверьте, я делаю это так тонко и деликатно, что предмет моего интереса никогда не догадывается о моих истинных побуждениях. — Нисиока улыбнулся, пару раз кивнул в подтверждение своих слов и продолжил: — Вот взять, к примеру, вечер, когда проводилось состязание. Так я мог с уверенностью предсказать убийство Оэ. Ведь все же все видели и слышали. — Он обратился к Акитаде: — Вы ведь тоже заметили?

— Если вы имеете в виду стычку с Фудзиварой, то я уже говорил, что считаю его неспособным на такое убийство.

У Нисиоки заблестели глазки.

— Фудзивара? Возможно, и нет. Хотя трудно о чем-то судить, когда имеешь дело с мямлей вроде него или даже с таким непостоянным, изменчивым характером, как у Сато. Вообще, на убийство способен любой, если его спровоцировать. У каждого есть какая-то своя чувствительная зона, куда он не хочет пустить других.

Акитада с подозрением посмотрел на Нисиоку и, не дожидаясь, когда он опять уклонится от темы, спросил:

— А что насчет Сато?

В торжествующей улыбке Нисиоки он уловил оттенок превосходства.

— Э-э! Так вам и об этом ничего не известно? Оэ предлагал обратиться к ректору университета с петицией об увольнении Сато. Я слышал, как Оэ говорил Оно, что у него наконец появились доказательства недостойного поведения Сато и он готов изложить их в письменном виде Сэссину. Полагаю, он узнал, что Сато развлекался здесь с проститутками.

— Кто такой Сэссин? — спросил Акитада.

— Это ректор университета. Я думал, вы знаете.

Тут вмешался Хирата:

— Уверен, что это обвинение — чудовищная клевета! А вы, Нисиока, удивляете меня тем, что разносите подобные сплетни. Бедный Сато виноват лишь в том, что дал несколько частных уроков, чтобы немного заработать. — Лицо Хираты приобрело нездоровый багровый оттенок, дыхание стало затрудненным.

— А вот и нет, доктор Хирата, это не клевета. Потому что Оэ знал об этих, с позволения сказать, частных уроках уже давно. — Нисиока опустошил свою чарку и встал. — Мне пора. Хочу поймать Фудзивару, пока Кобэ не добрался до него. Спасибо за саке.

Когда Нисиока ушел, Хирата раздраженно сказал:

— Как он смеет говорить о Сато в таком тоне?! Нисиока становится почти так же невыносим, как Такахаси.

Акитада посмотрел на дверь, за которой скрылся Нисиока, и нахмурился:

— Признаюсь, он сильно беспокоит меня. Если Нисиока действительно заметил что-то указывающее на убийцу, то в таком случае он ведет себя очень глупо. А насчет Сато он, возможно, прав. Я сам дважды застукал его с женщиной. Первая была убитая девушка, а другая — очень красивая, примерно его лет. Оба раза, когда я заходил, женщины играли на лютне, но могу вас заверить, они состояли с ним в близких отношениях.

— Не верю в это! Он же женат, у него есть дети.

Акитада посмотрел на профессора с жалостью, заметил, как тот покраснел, и добавил:

— Вспомните: Сато довольно силен физически. Особенно сильны его руки.

Хирата разлил по чаркам оставшееся саке.

— Ты действительно считаешь, что он задушил ту девушку, а потом убил Оэ, чтобы спасти свое положение здесь?

Акитада ответил не сразу. Сначала представил себе, как Сато убивает Оэ. Профессор музыки, не привыкший считаться с условностями, мог, разозлившись на Оэ, решить поглумиться над священными канонами университета, привязав его светило к шее святого покровителя. А сняв с Оэ штаны, он заявил о себе как о человеке, обвиненном в непристойном поведении. Однако Акитада до сих пор не был убежден, что оба убийства связаны между собой, поэтому сказал:

— Даже не знаю, что и думать.

Хирата теребил руки. Пальцы его дрожали.

— Надеюсь, все это не имеет никакого отношения к записке шантажиста.

— Я тоже. А вот затянувшееся отсутствие Исикавы настораживает. — И спросил Хирату: — Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, да. Вот только немного живот крутит, — объяснил Хирата. — Исикава действительно крупный и сильный парень. Стыдно признаться, но я всегда не особенно любил его. Уж лучше бы он оказался убийцей, чем Фудзивара или бедняга Сато. Но зачем Исикаве убивать Оэ? Скорее у Оэ были основания убить Исикаву.

— Боюсь, мы не узнаем этого, пока не поговорим с ним. Он может дать хотя бы частичный ответ относительно Оэ.

— Кто может? — послышался вдруг резкий голос.

Задвинув за собой дверь, Кобэ в сопровождении казенного писца бесцеремонно вошел в комнату.

Не ответив на приветствие Хираты, предложившего ему саке, он уселся с недовольным видом на циновку и жестом велел писцу сделать то же самое.

— Ну так кто же? — переспросил он, переводя взгляд с Акитады на Хирату.

— Мы с профессором Хиратой обеспокоены исчезновением одного студента, — ответил Акитада. — Его зовут Исикава. Это студент выпускного курса, работавший у Оэ помощником и проверявший вместо него сочинения. В общежитии Исикавы нет с самого утра. Поскольку Исикава — один из последних, кого видели с Оэ, я подумал, что он, возможно, располагает ценными сведениями.

Кобэ стрельнул глазами на писца, который уже разложил перед собой маленькую дощечку и растирал черный кусочек туши о камень. В тишине комнаты этот скрежет звучал раздражающе. Когда писец взялся наконец за кисточку, Кобэ спросил:

— Итак, Исикава. Пожалуйста, полное имя, место рождения, имя и место жительства родителей, род деятельности отца и внешность подозреваемого!

— Подозреваемого?! — запинаясь переспросил Хирата, однако дал нужные сведения.

Когда писец записал его слова, Кобэ продолжил:

— Мог ли этот Исикава исчезнуть вместе с Оно?

— Почему Оно? Он что, тоже пропал? — удивился Акитада.

— Чепуха, — возразил Хирата. — Оно должен быть у себя дома вместе с матерью. Она у него калека. Они живут на улице Такацукаса, к западу от императорского дворца.

Кобэ покачал головой:

— Мои люди проверяли. Его нет дома, и мать не знает, где он. Даже не может точно сказать, возвращался ли Оно вчера вечером домой.

Хирата и Акитада недоуменно переглянулись, а Кобэ нетерпеливо осведомился:

— Так что же, этот Исикава единственный, кого вы заподозрили? Судя по комплекции, он подходит. Но то же можно сказать и о Фудзиваре.

— Вижу, вы изменили мнение насчет виновности Нагаи. — Акитада поморщился. — Просто, как выяснилось, он недостаточно силен. Но тогда справедливости ради скажу, что мы с профессором Хиратой и Фудзивару также исключаем из числа возможных подозреваемых.

— А я не исключаю никого, — отрезал Кобэ. — У убийцы мог быть соучастник. — Помолчав и дав собеседникам время вникнуть в его слова, он продолжил: — Что касается Фудзивары, то у него был мотив, и притом достаточно веский, участвовать в подвешивании тела. Возможно, вам известно, что ваши коллеги не очень-то церемонятся, описывая друг друга и покойного Оэ. И получается, что здесь чуть ли не все ненавидели этого человека. Чтобы избавить вас от лишних забот по защите коллег, я, пожалуй, включу в этот список и вас. Оно ненавидел Оэ за то, что тот оскорблял его и тиранил. Сато чуть не уволили из-за обвинений, предъявленных ему Оэ. Танабэ вынуждали уйти на покой, поскольку Оэ считал его дряхлым. Фудзивару и Такахаси Оэ оскорбил публично. Кстати сказать, Такахаси извергает как фонтан самые разные сведения о ваших здешних склоках. — Кобэ язвительно усмехнулся. — Ну а у вас? Может ли каждый из вас что-то прибавить к перечисленному списку возможных мотивов убийства?

Акитада старался не смотреть на Хирату, который опять тяжело дышал.

— Вижу, вы не теряли времени даром. — Он укоризненно покачал головой.

— Сейчас я хотел бы послушать ваши истории. Имена, должности, место жительства и прежде всего взаимоотношения с убитым человеком. Начинайте вы, Хирата.

Хирата торопливо выложил требуемые сведения. Потом наступила очередь Акитады. Покончив с предварительными формальностями, Кобэ приступил к основному допросу:

— Когда вы в последний раз видели Оэ живым?

Акитада повторил то, что уже рассказывал Кобэ раньше. Хирата подтвердил его слова и прибавил лишь то, что проводил всю компанию, включая пьяного Оэ, до ворот, а потом вернулся на свое место на зрительских трибунах.

— Куда Оно и Исикава повели его? — спросил Кобэ у Хираты.

— Полагаю, домой. Он живет в западной части города.

Кобэ что-то пробурчал и, поразмыслив, спросил:

— Может кто-нибудь подтвердить, в котором часу вы вернулись домой?

— Что-о?! — вскричал, покраснев, Хирата. — Неужели вы считаете нас обоих…

— Лучше скажите капитану все, что его интересует, — посоветовал Акитада, стараясь успокоить старика. — Насколько я понимаю, он задает подобные вопросы всем без исключения. Что касается меня, то я ушел перед последним отделением конкурса, а остаток вечера провел дома за чтением в своей комнате. Ни с кем из домашних или слуг не разговаривал, поскольку в этом не было необходимости.

— А я пошел домой, когда все выступления закончились, — промолвил Хирата. — Было поздно, но дочь, наверное, слышала, как я вернулся.

Писец деловито строчил, занося на бумагу их показания. Кобэ сидел, поджав губы и разглядывая потолок.

— Э-э… Может быть, теперь, когда мы закончили, вы выпьете чарочку саке, капитан? — смущенно предложил Хирата.

— Я не пью во время следствия, — сухо сказал Кобэ и, посмотрев на Акитаду, добавил: — Мне пришло в голову, Сугавара, что вы тоже и рослый, и довольно крепкий для такой работенки.

Акитада онемел от изумления.

Кобэ смерил его и Хирату прищуренным взглядом:

— Мне сообщили, что вы очень дружны. Что вы, Сугавара, многим обязаны Хирате. Вы для него почти как сын, потому что он воспитал вас.

Акитада побагровел от ярости.

— Это не совсем так. Не пойму только, куда вы клоните, капитан?

Кобэ не ответил и снова перевел взгляд на Хирату:

— Такахаси утверждает, что вы с Оэ были в очень плохих отношениях после прошлогодних экзаменов.

Хирата покраснел и смутился.

— Это неправда. Мы с Оэ никогда не дружили, но служебные и деловые отношения всегда поддерживали.

Кобэ задумчиво хмыкнул:

— Думается мне, что-то было не так с этими экзаменами. И вот еще вопрос, откуда у Оэ новый летний дом. — Он покачал головой. — Тут попахивает шантажом, а шантаж — хороший мотив для убийства.

Хирата побелел и схватился за грудь. В ужасе уставившись на Кобэ, он выдохнул:

— Вы обвиняете меня в убийстве Оэ?

— Да это же просто смешно! — не выдержал Акитада, но тут же смекнул, что из-за допущенной Кобэ ошибки они теперь не могут рассказать ему о записке. Он истолковал бы это как отчаянную попытку свалить вину на мертвого человека.

Капитан выглядел довольным.

— Ничего смешного, просто я рассматриваю все возможности. Конечно, — прибавил он, разглядывая свои ногти, — Хирата не в том возрасте и не столь физически силен, чтобы пойти на такое дело одному, но в таком случае у него мог быть помощник. — И он пристально посмотрел на Акитаду.

Хирата с трудом поднялся на ноги и закричал:

— Какое безумие выдвигать такие предположения!.. Это ложь!

Вдруг он застонал, ноги его подкосились, и он упал. Акитада бросился к нему. Лоб Хираты покрылся испариной, губы посинели.

— Что с вами, профессор? — испуганно спросил Акитада, приподнимая его голову. — Может, послать за лекарем?

— Вот вам удобный случай получить передышку, — заметил Кобэ, глядя на них. — Не сомневаюсь, что наш добрый профессор поправится, как только я уйду.

Хирата, поддерживаемый Акитадой, пробормотал:

— Нет-нет, это пустяки. Сейчас пройдет.

Но он по-прежнему хватал ртом воздух, хотя лицо его было уже не таким пепельно-бледным.

— Вы только не волнуйтесь, профессор, — говорил Акитада, помогая Хирате сесть. — Это капитан так развлекается, играет с нами, как рыбак, бросивший рыбешке наживку. От человека благородного такого, конечно, не следует ожидать, но у полиции, видимо, свои методы. — Он метнул гневный взгляд на Кобэ.

Тот, нагло улыбнувшись, поднялся.

— Я же сказал вам, что ни для кого не делаю исключений. Можете оба идти по домам, но не вздумайте покидать город.

Довольный своими успехами в запускании воздушных змеев, Тора покинул университет и отправился выполнять второе поручение. Он с опозданием сообразил, что провел за детской забавой неоправданно много времени, отведенного на расследование. К тому же Тора еще надеялся заглянуть к Мичико. Пустой желудок, громко урча, настойчиво напоминал ему об ужине, но, не обращая внимания на голод и ноющие от усталости ноги, он торопливо направился в шестой квартал расспросить прохожих, где находится дом зонтичных дел мастера Хисии.

Сгущались сумерки, но Тора быстро нашел улицу, где жили в основном бедные ремесленники. Низенькие ветхие домишки теснились один к другому, почти соединяясь карнизами. Такие кварталы Тора знал хорошо. Там, где кончалось жилье, начинались незаселенные пустоши, местами разбитые на маленькие огороды и садики, но в основном представлявшие собой дикие заросли, где бегали голодные собаки.

Вскоре он заметил вывеску зонтичных дел мастера, однако прошел мимо дома, решив осмотреться и, если удастся, поболтать с соседями в надежде собрать какие-нибудь сплетни. Дойдя до конца квартала и так и не встретив ни души — многие, наверное, в этот час ужинали, — Тора вдруг услышал громкий звук распахнувшейся двери, потом сердитый женский голос и чей-то жалобный крик. Обернувшись, он увидел: из дома зонтичных дел мастера выскочила девчушка-служанка с огромной корзиной в руке. На пороге же стояла толстая грудастая тетка и грозила ей вслед кулаком.

Подождав, когда толстуха уберется в дом. Тора побежал за девчушкой. Он настиг ее уже на следующем углу.

— Добрый вечер, сестричка, — сказал Тора, зашагав рядом.

Девочка — на вид лет десяти или одиннадцати — вздрогнула от неожиданности и обратила к нему свое милое заплаканное личико. Она была очень бледная и худенькая, в глазах стояли слезы.

— Простите меня, господин, но мне нужно спешить, — прошептала она и пустилась бежать.

— Погоди! — Тора припустил за ней. — Я пойду с тобой. Ты ведь работаешь у зонтичных дел мастера? Да?

Девочка замедлила шаг.

— Да. — Она неуверенно посмотрела на него, но его дружеская улыбка немного успокоила ее.

— Ты уж прости, что я напугал тебя, сестричка. Просто я слышал, как ты кричала. Это что же, твоя хозяйка?

Слезы снова хлынули из глаз девочки. Она утирала их грязной рукой, оставляя на лице черные разводы.

— Она всегда бьет меня. Я, правда, стараюсь все исполнять, но я маленькая и быстро устаю. А еще я все время хочу есть. Если бы она давала мне больше еды, я была бы сильнее.

Высказав все это на одном дыхании, девочка разрыдалась. Тора нащупал в рукаве монеты.

— Послушай, я сегодня еще не ужинал. Пойдем-ка съедим с тобой по миске горячей лапши, — предложил он.

Бледное худенькое личико девочки просияло, но она покачала головой.

— Не могу. Мне нужно принести хозяевам овощей к ужину. Если опоздаю, она поколотит меня еще сильнее.

— Не бойся, пойдем. — Тора взял ее за тоненькую руку и освободил от громадной корзины. — Я собирался повидаться с твоим хозяином, так что все объясню ему, когда мы вернемся.

Они направились к ближайшему овощному рынку, разместившемуся возле храма. Тора сам проверял покупки, смотрел, чтобы девочке положили самую крупную редьку, самые свежие грибы, а потом остановился перед продавцом лапши и велел налить им две большие порции.

Тот подал им две дымящиеся миски с жирной похлебкой, густо сдобренной лапшой и овощами.

— Ну вот, теперь поедим. И пожалуйста, не спеши, — сказал Тора девчушке. — Я поговорю с твоим хозяином.

— А хозяина еще дома нет. Только хозяйка и ее гость. — Девочка жадно смотрела на еду, облизывая губы.

Наблюдая за ней, Тора вдруг вспомнил про маленького князя. Примерно одного возраста, они принадлежали к разным сословиям, но оба были печальны, напуганы и одиноки. Самому Торе тоже досталась не слишком сладкая жизнь, но по крайней мере он не знал недостатка в любви и детских забавах.

— Не беспокойся об этом. Ешь! — решительно сказал он. Они уселись на ступеньках храма. У Торы почти пропал аппетит, когда он наблюдал за тем, как жадно девочка набросилась на еду. Подождав, когда она разделается с лапшой, он спросил: — А хозяин тоже тебя бьет?

Девочка покачала головой:

— Не-ет! Он добрый, только целый день продает на большом рынке зонты, а я остаюсь с ней. Иногда по вечерам он спрашивает, сытно ли я ела или откуда у меня синяки, но она всегда рядом и прожигает меня глазами, словно демон, поэтому я говорю «да» или «я упала с лестницы». А она называет меня неуклюжей глупой девчонкой и говорит, что вынуждена выполнять всю работу сама, так как не может позволить себе нанять приличную прислугу.

— А твои родители?

— Отец умер, а мать не может содержать меня — у нее еще пятеро младшеньких.

— Вот оно что… — Тора перелил остатки своего супа в ее миску. — Я не очень голоден, — соврал он. Когда девочка доела и его порцию, Тора спросил: — А разве у супругов Хисия нет взрослой дочери? С ней можно поговорить?

— Ее убили пару дней назад, — спокойно сообщила девочка. Несомненно, собственные тяготы волновали ее больше. — Да она почти никогда и не бывала дома. Только ночевала, да и то не всегда. Она была дочкой хозяина, а хозяйка его вторая жена.

— Они, наверное, сильно опечалились, узнав про эту беду, — предположил Тора.

— Ну, хозяин-то плакал. — Девочка поставила миски одну в другую. — Но только не хозяйка! — Она сердито плюнула. — Когда он ушел на работу, она напевала и приплясывала целый день.

— Неужели? Так они что же, не ладили?

Девочка кивнула:

— Постоянно ссорились. Хозяин даже уходил, чтобы не видеть этого.

— Из-за чего же они ссорились?

— У молодой госпожи было много хороших вещичек, и хозяйка вечно таскала их у нее. Молодой госпоже это не нравилось, и она попрекала хозяйку — нет-нет да и напомнит ей о ее гостях, а та очень злилась.

Тора навострил уши.

— Так к твоему хозяину многие ходили?

— Нет, не к хозяину. — Девочка встала и отнесла пустые миски торговцу. Вернувшись, она сказала: — Нам нужно идти. Спасибо вам большое за вкусную похлебку. — И, взяв в руки свою ношу, добавила: — У меня теперь появились силы, так что будет легче нести корзину.

— Ни за что! — Тора вырвал корзину у нее из рук. — Такой здоровенный парень, как я, не позволит маленькой госпоже нести тяжелые кочаны и редьки.

Девочка хихикнула:

— Я не госпожа. А вам, господин, не следует таскать за меня овощи.

— Я не гордый, понесу. Пошли, по дороге еще поболтаем. Так что там про этих гостей?

Лицо девочки вдруг стало серьезным.

— Они приходят к хозяйке. У нее и сейчас сидит один. Она говорит, что это ее родственники из деревни, только я видела их в городе.

Просвистев несколько нот из расхожей похабной песенки, Тора спросил:

— А дочка? Она тоже принимала у себя гостей?

— Нет. Разве хозяйка позволила бы ей? Она так завидовала госпоже Омаки, особенно когда та начала получать подарки от своего мужчины.

Тора ласково посмотрел на девочку. Какое же она смышленое дитя!

— Так она, стало быть, собиралась замуж? Что же это за парень, с которым она была обручена?

Это слово привело девочку в замешательство.

— Обручена? Не понимаю, что это. Ухажера госпожи Омаки я никогда не видела. А хозяйка только и делала, что обзывала ее шлюхой и сучкой. Я знаю, что означают эти слова, и думаю, она не стала бы так обзываться, если бы госпожа Омаки собиралась замуж. Правда же?

— Правда. Ну что ж, вот, значит, какие дела… — Тора остановился перед домом зонтичных дел мастера и окинул его внимательным взглядом. — Они поселили тебя в комнате госпожи Омаки?

— Нет. Я сплю на кухне. А комната госпожи Омаки находится наверху, в задней части дома. Хозяйка заперла ее, потому что вещи госпожи Омаки пока еще там. — Девочка боязливо посмотрела наверх. — Я туда не хожу. Души умерших остаются в доме сорок девять дней и ночей, и я уверена: душа госпожи Омаки очень сердится на хозяйку за то, что та носит ее вещи.

У Торы зашевелились волосы на голове. Лучше бы девочка не упоминала о духах.

— Ну что ж, пошли, — решительно сказал он.

Девчушка подняла на него тревожный взгляд:

— Вы ведь поговорите с ней, чтобы она потом не избила меня? Вы обещали.

— Да.

Она взяла корзину и открыла дверь. В темной прихожей девочка чиркнула кремнем и зажгла масляную лампу. Слева была кухня с земляным полом и двумя глиняными печами, встроенными в торцовую стену дома. Огонь под одним из котлов почти потух. Вскрикнув, девочка поставила на пол корзину и бросилась подбрасывать в печку дрова и раздувать почти погасшие угли.

Справа располагалось что-то вроде мастерской. На деревянном помосте аккуратными стопками были разложены материалы для изготовления зонтиков — бамбуковые планки, рулоны вощеной и раскрашенной бумаги, горшочки с клеем, мотки пеньковой веревки. В стороне высилась горка почти готовых зонтиков.

В дальнем углу находилась крутая лесенка на чердак, с чуланчиками по бокам, а за ней узкий коридор вел в заднюю часть дома. Вокруг Тора не заметил ни души.

— О, госпожа! — вдруг вскрикнула девочка, отрывая от очага свое испачканное сажей перепуганное личико. Ее звонкий голосок эхом отозвался в закопченных балках.

— Чего тебе? — послышался откуда-то резкий пронзительный голос. — Опоздала, так давай теперь пошевеливайся с этими овощами!

— Тут к вам пришли! — крикнула девочка.

Вскоре раздался звук открываемой двери и чей-то шепот. Потом дверь прикрыли, и Тора услышал осторожные шаги.

— Что ж ты сразу не сказала? — попеняла девочке хозяйка, появившаяся в конце длинного коридора.

Вперив в Тору недоуменный взгляд, она на ходу запахнула на себе желтое кимоно. Тора поклонился. Оглядев Тору с ног до головы — хорошо сидящее, тщательно вычищенное кимоно с черным поясом, его ладную фигуру, широкие плечи и поджарые бедра, красивое лицо и аккуратную прическу, — она смущенно коснулась своих растрепанных волос.

Тора разглядывал ее с не меньшим интересом. Желтое короткое кимоно было надето прямо на исподнее. Лицо этой женщины, порядком раздобревшей в свои тридцать с небольшим, было несколько грубовато, однако не лишено привлекательности.

— Достопочтенный господин желает заказать зонтик? — спросила она и семенящими шажками, виляя бедрами, подошла к помосту. — Пожалуйста, присаживайтесь, пока я подберу образцы.

Скинув с грязных ног соломенные шлепанцы-гэта, она забралась на помост, чтобы положить для Торы подушку. Когда она наклонилась, он заметил, что под платьем у нее ничего нет.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Тора, стараясь не смотреть на ее пышные груди и присаживаясь на край помоста. Потом, одарив хозяйку радужной белозубой улыбкой, сообщил: — Я пришел поговорить с вашим мужем, госпожа, но совсем по другому делу. Ваша девочка-служанка была весьма добра и показала мне дорогу. Боюсь, из-за меня она задержалась, поскольку мне было необходимо сначала покончить с одним делом.

— Не переживайте. Времени много. А вот муж придет поздно. — Бросив тревожный взгляд на окно, за которым уже сгустилась темнота, она улыбнулась и спросила: — Могу я помочь вам?

Пригладив щегольским жестом усики и смерив ее игривым взглядом, Тора воскликнул:

— Как мне несказанно повезло, что я застал вместо вашего мужа его прекрасную хозяйку!

— Жаль, что вы застали меня в неприбранном виде. Я спала.

— Вы так хорошо выглядите и так изящны. Ваш муж просто счастливец. И вижу, он это тоже осознает! — С этими словами Тора восхищенно пощупал дорогую ткань желтого кимоно.

— Ах, это? Это не муж подарил. Он пожилой человек и не интересуется подобными вещами. К тому же муж зарабатывает только на скудное пропитание. Выходя за него, я знала, что он мне не пара. — Она вдруг заметила маленькую служанку, которая все еще стояла рядом, держа в руках корзину с овощами, и, открыв рот, слушала разговор. — Какая ты чумазая, девочка! Пойди-ка умойся! И заканчивай стирку!

— Но вы же велели мне готовить овощи для ужина… — возразила та, но, взглянув на хозяйку, поставила корзину и бросилась по коридору из дома через заднюю дверь.

— Вы уж простите меня за беспорядок. — Женщина опустилась на колени рядом с Торой. — Не хотите ли чарочку саке?

— Вы очень любезны. — Не удержавшись, Тора украдкой бросил взгляд на ее прелести. — Конечно, я бы не отказался, но нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Может, вы все-таки поможете мне?

Глаза ее округлились.

— При исполнении служебных обязанностей? Чем же я могу в таком случае быть полезной достопочтенному господину?

— Я пришел задать несколько вопросов о вашей дочери Омаки.

— Омаки? — Лицо хозяйки стало напряженным, а в глазах появилась настороженность. — Она мне не дочь. Омаки — дочь моего мужа. К тому же она умерла.

— Знаю. Поэтому и пришел. Очень грустная история, так что примите мои глубокие соболезнования.

Женщина потупилась, закивала и начала утирать расшитым рукавом глаза.

— Я служу в министерстве юстиции, — степенно продолжал Тора, наслаждаясь тем, как красиво это прозвучало. Его слова явно произвели на нее впечатление, и он решил пока не открывать правды. — Так как капитан Кобэ из городской полиции разрабатывает сейчас другую версию, нам поручили расследовать эту часть дела.

— Уж больно вы молоды для работы в министерстве юстиции, — усомнилась женщина.

Тора снова одарил ее лучезарной улыбкой и отвесил поклон:

— Благодарю вас за комплимент, госпожа. Я и в самом деле пока лишь «младший мелкий чиновник», если так можно выразиться. Но мне удалось отличиться по службе в провинции, и меня перевели сюда. Теперь пробиваю себе дорогу в столице. Мне неприятно беспокоить людей, когда они оплакивают утрату близкого, но вы ведь наверняка хотите, чтобы убийцу схватили, и я буду очень рад, если окажете мне помощь. — Тора с мольбой взглянул на хозяйку.

— Ну уж и не знаю… — Она нахмурилась. — А разве убийцу еще не поймали? Студента, с которым она встречалась. Сдается мне, ребенок у нее во чреве был от него. А может, и не от него, и тогда он, узнав, взбесился да и убил ее.

— Вот-вот! — вскричал Тора. — Именно это меня интересует! Мне хотелось бы услышать женское мнение. Тем более, как я сразу понял, вы дама проницательная и умная. Взять хотя бы то, как быстро вы подметили, что я молод и неопытен. Думаю, вы не менее наблюдательны и во всем прочем, особенно в оценке людей, их чувств и поступков. Значит, вам было известно, что Омаки встречалась со студентом?

— Да. Он провожал ее до дома после работы несколько раз. Глуповатый такой уродец с оттопыренными ушами — ну ни дать ни взять ручки от кувшина. Даже Омаки смеялась над ним. Я-то думала, он ей не нравится, но, похоже, ошиблась.

— Вообще-то нам не положено посвящать в ход расследования людей, имеющих отношение к жертве, но раз уж вы все равно знали… Так вот, Омаки приходила к нему в университет, а он посвящал ей стихи.

Оживившись, женщина подсела ближе к нему.

— Стихи? Неужели?! Так, может, это все-таки был его ребенок? Семья-то у него богатая?

— Едва ли.

— В таком случае Омаки, должно быть, просто рехнулась, если спуталась с ним. Подумать только, чем все это для нее закончилось!

— На самом деле непохоже, чтобы он убил ее, — заметил Тора. — Может, у Омаки был еще другой мужчина?

Покусывая нижнюю губу, женщина задумалась:

— Полагаю, такое возможно. Там, где она работала, было много мужчин. Иногда Омаки получала от них подарки.

— А вы не могли бы выяснить что-нибудь подробнее? — Тора улыбнулся во весь рот и пригладил усы, скользнув томным взором по ее пышной смуглой груди, выглядывавшей из-за наскоро запахнутого кимоно.

Перехватив его взгляд, она прикрылась, покраснела, поерзала округлыми бедрами, разглаживая на коленях платье.

— Для этого мне нужно время. — И, пожирая глазами губы, плечи и широкую грудь Торы, прибавила: — Вы не могли бы зайти в другой раз?

Тора кивнул:

— Может, завтра? Чуть раньше, чем сейчас. — Он снова бросил взгляд на ее грудь. — Зачем беспокоить вашего супруга во время ужина?

Она улыбнулась и наклонилась к нему, колыхнув смуглыми прелестями и пахнув на него тепловатым душком немытого тела.

Тора редко не испытывал влечения к женщине, но следственная работа требовала применения актерских способностей, поэтому он заставил себя сладострастно прошептать:

— До чего приятно! — Потом, якобы спохватившись и вспомнив о деле, прочистил горло и спросил: — Неужели ваша дочь никогда не упоминала о своих поклонниках?

Улыбка исчезла с ее лица.

— Я же говорила вам, она мне не дочь! — раздраженно воскликнула женщина.

Тора пустился в пространные извинения, и тогда она снисходительно пробормотала:

— Да знаете ли, у нее в общем-то была своя жизнь. Вы не представляете, как трудно быть мачехой своей сверстницы. — Она кокетливо поправила волосы и искоса взглянула на Тору — узнать, как он воспримет эти слова. Тот понимающе кивнул, и женщина продолжила: — К тому же Омаки вообразила о себе бог весть что, как только стала гейшей в веселом квартале. Хотя, по мне, это ничем не лучше, чем быть обычной шлюхой.

— Ого! Так, значит, у нее могли быть и постоянные клиенты?

Женщина отвернулась.

— Я предпочла бы не ставить вопрос так. Во всяком случае, при моем муже лучше об этом не упоминать. Этот старый дурак до сих пор считает ее святой. Только откуда тогда она таскала в дом все эти дорогущие тряпки? Вот скажите, кто бы подарил обыкновенной девчонке такое прекрасное кимоно? — И женщина выставила напоказ богато расшитый рукав. — С какой стати? За игру на паршивой лютне? — Помолчав, она вдруг спросила: — Кстати! А правда, что убийца и его семья должны теперь выплатить ее родным денежное возмещение? То есть если убийца уже пойман, обяжете ли вы его семью заплатить нам за то, что он с ней сделал?

Тора кивнул. Женщина фамильярно накрыла его руку ладонью и сжала ее.

— Вот было бы хорошо, если б вы позаботились о наших интересах. Мы люди маленькие, ничтожные, где уж нам пробиться по полициям да по судам! А вот вы, работая в министерстве юстиции, могли бы навострить глаза да уши и помочь нам осуществить наши притязания.

— Уж прямо и не знаю, смог бы ли я представлять ваши интересы. — Тора нахмурился. — Ведь это против правил, и за такие дела я запросто лишусь не только возможности продвижения по службе, но даже рабочего места.

— Ну что вы! — вскричала она. — Зачем же так? Мы ведь только хотим получить причитающееся нам по праву. — Придвинувшись ближе к нему, женщина чувственно вздохнула. — Я была бы вам очень благодарна! Мы люди бедные, и Омаки была нашей единственной надеждой на склоне лет.

Тора изумленно изогнул брови. Эта женщина умела во мгновение ока виртуозно изменять свой возраст, по необходимости причисляя себя то к девицам, то к людям пожилым. Такой талант он замечал только у дам средних лет.

Она неверно истолковала его удивление.

— Да, девчонку ждало блестящее будущее! Вы только представьте, сколько она могла бы зарабатывать и как заботиться о своих престарелых родителях! Разве справедливо, что мы лишились всего этого?!

— Хм… — Тора сделал вид, что проникся сочувствием. — В ваших словах что-то есть. Я подумаю об этом. Но разумеется, вы получите то, что вам причитается, не раньше, чем мы найдем убийцу, и лишь при том условии, что ему будет чем заплатить.

Не успела она ответить, как в задней части дома послышался громкий сердитый стук. Вздрогнув от неожиданности, госпожа Хисия вскочила на ноги:

— Уже поздно, и я должна приготовить ужин. Муж вернется с минуты на минуту. Может, вам лучше не говорить с ним сегодня? Приходите завтра днем.

Тора понял, что ей неймется поскорее выпроводить за дверь нетерпеливого любовника, пока муж не вернулся с рынка. Понимающе кивнув и наградив ее на прощание широкой улыбкой, он отправился восвояси.

Обогнув квартал и отсчитывая крыши, Тора подошел к дому супругов Хисия с другой стороны. Полоска света из открытой двери пролегала через крошечный дворик, где за бамбуковой оградой маленькая служанка развешивала выстиранное белье.

Держась в тени, Тора внимательно изучил задворки. В глаза сразу же бросились кучи всевозможного хлама, куски и обрезки материалов для изготовления зонтов. Оторванный водосточный желоб подпирал наискосок поленницу, обеспечивая до половины путь к выступу под единственным верхним окном, наглухо закрытым ставнями. Комната Омаки, видимо, находилась там. Довольный своими наблюдениями, Тора удовлетворенно кивнул. У него оставалось еще полным-полно времени, чтобы наведаться в веселый квартал и еще разок заглянуть в «Старую иву».

Как и предсказывал Кобэ, силы возвратились к Хирате сразу же, как только капитан ушел. Старый профессор отказался от предложения Акитады проводить его домой, сославшись на дела.

— Не беспокойся за меня, — сказал он, суетливо шаркая по кабинету. — Такие приступы случаются у меня в минуты раздражения. Сразу все скручивает внутри. К счастью, они никогда не длятся долго. Кстати, не говори, пожалуйста, об этом случае Тамако.

Акитада усомнился в этом, однако не имел ни малейшего желания досаждать Тамако своим присутствием, изображая пылкого воздыхателя с разбитым сердцем. Встревоженно наблюдая за своим старым другом, он заметил:

— Мне не нравится ваш вид. Вам нужно хорошенько отдохнуть. Эти дурацкие каверзы Кобэ продолжатся. Ступайте домой и проведите там несколько дней. Я заменю вас на занятиях.

Но Хирата упорствовал — легкое недомогание, и ничего больше. Что же касается Кобэ, то самое худшее он уже сделал. Теперь, считая его невиновным, он вряд ли будет приставать к нему в связи с убийством Оэ.

Акитаде пришлось согласиться.

На следующий день он все еще находился под впечатлением от чудовищных обвинений Кобэ. Однако Акитада напомнил себе, что полицейский капитан не так глуп, как кажется. Он быстрее, чем Акитада, выявил факт подтасовки экзаменационных результатов и сразу связал это с убийством Оэ. Судя по всему, Кобэ вполне способен раскрыть эту тайну до конца. Акитада не сомневался, что своими несправедливыми обвинениями Кобэ намеревался добыть побольше информации. И его метод сработал.

Позавтракав, Акитада нанес неизменный визит к матери. Та всем своим видом показала ему, что он еще не прощен. После обычного обмена любезностями он вернулся в свою комнату, где нашел Тору. Тот оживленно беседовал с Сэймэем, готовившим для выхода платье Акитады.

— Силы небесные! — воскликнул Акитада, увидев усталые, покрасневшие глаза Торы. — Сдается мне, ты и сегодня не спал. Что за необходимость в таком отчаянном веселье?

— Простите, господин, — усмехнулся Тора. — Постараюсь урвать днем времечко и вздремнуть. А причина у меня есть, и хорошая. Я слышал, вам теперь предстоит разбирать еще одно жуткое убийство. Видать, какой-то демон гуляет по университету.

— Это дело расследует капитан Кобэ, а меня попросили не вмешиваться. Я работаю над делом Нагаи. Кстати, что тебе удалось выяснить?

Тора поведал о своих приключениях с воздушными змеями.

— Смышленый мальчонка, все налету схватывает, — сообщил он, не скрывая удивления. — Никогда не подумал бы, что такие изнеженные мальчики могут носиться как ветер.

Акитада улыбнулся:

— Мальчики из его класса упражняются во многих вещах. Их учат верховой езде, стрельбе из лука, поединкам на мечах и игре в мяч. А что насчет этой девушки Омаки?

Тора дал хозяину подробный отчет о своем разговоре с девочкой-служанкой и с женой зонтичных дел мастера. Его описание образа жизни последней и ее сомнительных прелестей было столь красочным, что Акитада, жалея уши Сэймэя, воскликнул:

— Хватит! Давай лучше рассмотрим факты! Сдается мне, она тут вряд ли виновата, потому что с таким же успехом могла бы убить падчерицу и дома. А ее интерес к получению денег делает из этой женщины ненадежного свидетеля. Попробуй все же поговорить с ее мужем.

Тора вздохнул с облегчением:

— Фу-ух! Хвала небесам! Все-таки мне нравятся другие женщины. Ну так вот, а потом я пошел прямиком в «Старую иву» и побеседовал там с тетушкой. Она знала, что Омаки встречалась с Кроликом и брала уроки у профессора-лютниста. Она сказала, что ребеночек был от Сато, но как раз в этот момент к нам влетела одна из гейш, некто госпожа Сакаки, и эти слова ее порядком расстроили. Я-то потом припомнил, что эта же женщина как-то странно вела себя позапрошлым вечером, когда я спросил ее об Омаки и Сато.

— Вот оно что! А как выглядит госпожа Сакаки?

— О-о! Выглядит она прекрасно, гораздо моложе своих лет. А лет ей, наверное, за тридцать. Стройная, худая, но не то чтобы совсем худая — вы, конечно, понимаете, о чем я. Волосы красивые, убраны в прическу. Мичико говорит, она талантливая музыкантша, и тетушка, похоже, жалеет ее. Дает работу, потому что той нужно заботиться о муже, детишках и стариках-родителях. Это я узнал, но потом мне пришлось уйти, потому что явилась эта свинья торговец шелком, и все женщины бросились встречать его, словно он сам император. У него водятся деньжата, вот они и вьются вокруг него, особенно после того, как он пропадет на несколько дней. Люди говорят, дома он у жены под каблуком. Ходят слухи, она задает ему трепку всякий раз, когда он волочится за очередной юбкой. Надеюсь, что это так. Пусть колотит — так этому трусу и надо!

Акитада начал терять терпение.

— Можно нам получить голые факты, относящиеся к убийству девушки, а не выслушивать, как ты описываешь жизнь проституток?

Сэймэй усмехнулся, а Тора напомнил хозяину:

— Между прочим, вы сами послали меня туда. Я пытался выудить для вас полезные сведения. Шли бы тогда туда сами и разбирались бы, кто да что. Кстати, я потом вернулся в дом зонтичных дел мастера. Там все уже спали, и я забрался наверх, в комнату убитой девушки. — Тора рассказал, что обнаружил там, и протянул хозяину парчовый чехольчик, набитый карточками с чьими-то росчерками.

Акитада несказанно обрадовался.

— Похоже, он из той же парчи, что и пояс, которым ее задушили, — заметил он. — Изделия из такой превосходной дорогостоящей ткани может подарить только очень состоятельный человек.

— Что верно, то верно. Уж это я на себе проверил, — согласился Тора. — Этот ублюдок Курата вышвырнул меня из своей лавки, когда я хотел купить что-нибудь для своей подружки. Видать, считает, что такая рвань, как я, не имеет права даже пощупать его товар.

Акитада изогнул брови.

— Этот человек — грубиян. Забудь о нем. — Он открыл чехольчик и вытряхнул из него ярко-красные карточки. — Весьма и весьма красивый почерк, — пробормотал Акитада.

— Сам-то я прочесть не смог. — Тора пожирал хозяина нетерпеливым взглядом. — Подумал, что ей дал их любовник. Имя-то там можно прочесть?

Акитада улыбнулся, передал добычу Торы Сэймэю.

— Вынужден тебя расстроить, Тора. Ты, конечно, полагал, что нашел карточки убийцы, а на самом деле Омаки, играя на лютне, использовала их для привлечения клиентов. Здесь она представляется как «Певчая птичка в ивовой листве» и сообщает, в каком питейном заведении ее можно найти под этим именем.

Вернув карточки, Сэймэй презрительно поморщился:

— Весьма неприлично для женщины, особенно такого сословия. Только мужчины, занимающие высокое положение в обществе, могут использовать такие карточки.

Тора взял в руки одну и начал разглядывать ее, потом удивленно спросил:

— Она что, сама это писала?

Акитада покачал головой:

— Вряд ли. Тут чувствуется рука каллиграфа, и притом написано по-китайски. Но признаю, это было очень предприимчиво с ее стороны. Вероятно, она надеялась выступать только в лучших заведениях. Подозреваю, что это писал юный Нагаи. Странно только, что карточки не принесли пользы. Работу Омаки потеряла, а с Нагаи рассталась. Насколько я понимаю, про свадьбу ты ничего не слыхал?

Тора покачал головой:

— Нет. Девочка-служанка говорит, что мачеха называла Омаки шлюхой.

Акитада задумчиво подергал мочку уха.

— Как, интересно, она могла пренебречь будущим, работой, предложением бедного Нагаи выйти за него, нимало не беспокоясь о том, что вскоре ждет ее?

Тора кивнул:

— Мы с тетушкой тоже удивлялись этому. Мичико говорила, что Омаки чему-то очень радовалась перед смертью.

— Думаю, нам следует искать отца нерожденного ребенка Омаки, — сказал Акитада. — В этом смысле веселый квартал — самое многообещающее место. И я должен извиниться за то, что отругал тебя. Ты сделал все правильно. В следующий раз, когда пойдешь туда, постарайся выяснить, не проявлял ли кто-то из клиентов особого интереса к этой девушке.

Тора устремился к выходу.

— Подожди! — остановил его Акитада. — Есть еще одно дело. Более срочное. Помнишь старика нищего, которого капитан Кобэ арестовал за убийство? — Тора кивнул, и Акитада продолжил: — Старика выпустили, и теперь я боюсь за его жизнь. Надо бы разыскать его и привести сюда. В восточном отделении полиции могут знать, где он. Он часто заглядывает туда.

Когда Тора ушел, Акитада сказал Сэймэю:

— Теперь я жалею, что сокрушался из-за отсутствия острых ощущений. Кто бы подумал, что на мою голову свалится целых три убийства, при том что я понятия не имею, как подступиться хотя бы к одному из них.

Сэймэй протянул хозяину разглаженное платье.

— Три убийства? Их вроде бы только два — девушка и профессор Оэ.

Акитада скинул домашнее платье и просунул руки в рукава выходного кимоно.

— Ты забыл про принца Ёакиру. — Он завязал пояс.

— Лучше бы вы забыли про принца Ёакиру. Опасное это дело. Да и два других случая я бы на вашем месте оставил полиции.

— Пусть я сейчас похож на кое-кого из моих нудных коллег, но все уперлось в поиски убийцы. Кобэ, похоже, просто не до конца осознает это. Уверен, ему еще не ясна ситуация, приведшая к убийству Оэ. Но в любом случае меня попросил о помощи Нагаи. Ему больше не к кому обратиться, поэтому я постараюсь сделать все от меня зависящее.

Сэймэй протянул хозяину шапку и мрачно напутствовал его:

— Помните только о поговорке: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Поскольку госпожа Сугавара решила устроить обычную ежегодную уборку в семейном амбаре, Тора не мог выбраться в город почти до самого вечера. Наконец, освободившись и собравшись идти на поиски старика нищего, он первым делом направился в полицейское отделение восточного округа столицы, находившееся неподалеку от университета.

Прямо у ворот он заявил о цели своего прихода, отчего стражник сразу оживился.

— Эй, ребята! — крикнул он. — Здесь какой-то человек спрашивает о старом Юмакаи.

Стражники и полицейские окружили Тору. Все в один голос выражали беспокойство за старика — Юмакаи был их любимцем, и без него они скучали. Обычно он являлся к обеду, который они сообща устраивали ему, пустив по кругу его миску, пока та доверху не наполнялась едой. Сейчас они все тревожились, поскольку старик, выйдя из тюрьмы, заглянул к ним всего однажды, да и то ненадолго.

Тора поинтересовался, а не может ли Юмакаи кормиться где-нибудь еще, например, у их коллег в западном полицейском отделении, но они уверили его, что у тамошних людей каменное сердце — всех нищих и бродяг они сажают за решетку. В общем, никто не знал, куда запропастился Юмакаи.

Тора поблагодарил их и обещал сообщить, если что-нибудь узнает. Он побрел по улицам, становившимся все более людными, время от времени спрашивая про старика нищего у лоточников и уличных музыкантов. Некоторые из них знали Юмакаи, но никто не видел его в последнее время. Только возле самого рынка Тора получил ответ на свой вопрос, и новость, которую он узнал, не была хорошей.

На обочине Тора заметил немолодую проститутку; она топталась на месте в ожидании клиента. Для работы в веселом квартале она была уже не слишком привлекательна, вот и предлагала свое тело проходящим мимо поденщикам и мастеровым. Глаза ее сразу выхватили из толпы Тору, но по его чистому синему платью и черной шляпе она поняла, что для нее это птица слишком высокого полета. Тора подошел к женщине, смекнув, что та должна знать тех, кто, как и она, промышляет на улице, соперничая с ней из-за нескольких медяков.

Вопрос Торы разочаровал ее, и она сказала, что не знает никакого Юмакаи. Но когда Тора направился дальше, она крикнула ему вдогонку:

— Какого-то старика выловили сегодня утром из канала!

У Торы екнуло сердце.

— А ты откуда знаешь?

— Откуда знаю? Да я сама там была! Увидела толпу зевак и пошла посмотреть, в чем дело. Мертвый он был. Маленький тощий старикашка. Может, пьяный напился, споткнулся и упал в воду. По-моему, городовой тоже так подумал — только глянул разок на него да и отдал приятелям, а те утащили мертвеца куда-то. Может, это и есть твой старик?

Тора кивнул:

— Похоже. А что это за приятели? Не знаешь, где их найти?

Она рассмеялась:

— Ишь ты! Да они рвань вроде меня. У нас ведь нет постоянного ночлега, как у тебя. — Она завистливо оглядела наряд Торы. — Мы спим где придется — на улицах, в западных трущобах или в старых развалинах. И главное, никогда не торчим на одном месте. — Она смерила Тору задумчивым взглядом. — Как я понимаю, немножечко удовольствия тебе получить не хотелось бы?

— В другой раз. Я на работе. — Понимающе кивнув, она отошла в сторонку. — Постой! Если опишешь мне людей, которые уволокли тело, получишь десять медных монет.

— Десять медных монет? — Она зарделась от радости. — Да за десять монет я тебе выложу и не такое! Мертвеца утащили Штырь и Гвоздь. Штырь — это здоровенный детина, лишился одной руки, и теперь у него вместо нее железный штырь. А дружок его тощенький мозгляк. Усекаешь? Штырь и Гвоздь! Хе-хе-хе!.. Да сдается мне, они даже знали заранее, что это будет за находка, так как привели с собой монаха, чтобы тот прочел молитву.

Тора озадаченно смотрел на нее. На первый взгляд история казалась странной, но в ней могло что-то быть. Поблагодарив женщину, Тора отсчитал десять обещанных монет и положил в ее грязную ладонь.

Она сначала любовно разглядывала деньги, потом крепко сжала их в кулаке и, кивнув в сторону заваленного мусором тупика у нее за спиной, предложила:

— А то хочешь, пойдем, подергаю тебя за корешок? — Она шаловливо провела языком по губам и добавила: — Для тебя бесплатно!

Тора покраснел.

— Нет, спасибо. Я спешу — нужно выяснить, что случилось со стариком.

Когда он повернулся, чтобы уйти, женщина крикнула ему вдогонку:

— Могу побиться об заклад, что они отволокли его к воротам Расёмон!

Расёмон! Тора содрогнулся. Да и как же иначе? Ведь все в городе знали, что бедняки, неспособные оплатить похороны, притаскивали своих умерших туда, а городские власти, накопив мертвецов, сжигали их на общем погребальном костре. Вот почему никто, кроме самых отъявленных головорезов, не отваживался наведываться в ворота Расёмон после наступления темноты. А между тем на улице потихоньку смеркалось.

В действительности Расёмон были южными воротами города. Внушительного вида двухэтажную постройку с огромными красными колоннами, голубой черепичной крышей и беленными известью стенами возвели, чтобы пропускать всех приезжих. Попав через ворота Расёмон в город, они сразу оказывались на широкой и длинной улице Сузаку, разделенной посередине водным каналом и обсаженной по бокам ивами. Улица эта вела прямиком к воротам Сузакумон — входу в собственно имперский город. Если же вы покидали столицу через ворота Расёмон, то сразу же попадали на дорогу, ведущую в Кюсю, откуда путь лежал к экзотическим иностранным морским портам.

Но ворота Расёмон переживали теперь тяжелые времена, как, впрочем, и сама столица. Городская стража редко заглядывала сюда, и ворота стали прибежищем бродяг, разбойников и головорезов всех мастей, стекавшихся сюда отовсюду, даже из дальних провинций. С наступлением темноты обычные люди избегали этого места, что превращало его в надежное укрытие для преступников. Полиция даже не смотрела в его сторону, и лишь дважды в неделю, в предрассветный час, городские власти посылали туда специальный отряд рабочих собрать накопившиеся трупы.

Тора страшился наведаться на верхний этаж Расёмон, куда обычно сваливали мертвые тела, так же как побоялся бы побеседовать с самим властителем преисподней, но слова проститутки необходимо было проверить, да и хозяин с нетерпением ждал результатов. Уже не в первый раз за время службы у Акитады Тора убеждался, чего, как выяснилось, он опасался больше всего. Сверхъестественного.

На этот раз он все-таки решил отложить на некоторое время то, что казалось неизбежным, и для начала отправился в дом зонтичных дел мастера. Отца Омаки Тора застал дома. Мастеровой Хисия, тощий лысеющий человечек лет пятидесяти с лишним, преждевременно сгорбился от работы, оставившей следы и на его узловатых, покрытых рубцами руках. Улыбаясь и низко кланяясь, он изо всех сил старался выразить благодарность Торе за то, что тот проявляет интерес к его погибшей дочери. Он расположил к себе Тору еще и тем, что ни словом не упомянул о кровавых деньгах. Жаль было только, что Хисия ничего не знал о знакомствах своей дочери.

Когда многочисленные пробные заходы не принесли ничего, кроме недоумения и удивления, Тора огорченно воскликнул:

— Но вы же ее отец! Неужели вам было безразлично, с кем она спит и чьего ребенка носит под сердцем?!

Голова Хисии поникла.

— Омаки была порядочной девушкой, но мы очень бедны. Она трудилась не покладая рук, играла на лютне, чтобы заработать на жизнь. Омаки была очень талантлива. Все, кто слышал ее игру, так говорили. Но мужчины, которых она развлекала в своем заведении музыкой, хотели большего, а оградить ее от них было некому. Так какое же право я имел пытать дочь вопросами и упреками, если сам настолько беден, что не мог обеспечить ей содержания?

— Простите, — пробормотал Тора. — Но только как тогда объяснить, что она радовалась этому ребенку? Кажется, будто Омаки собиралась замуж за его отца.

Хисия вздохнул:

— Может быть. Я не знал этого. Я мало бываю дома, целый день продаю на рынке зонты и собираю бамбук для изготовления новых. Вам лучше спросить мою жену. У женщин, видите ли, свои секреты. Только сейчас ее нет дома.

Тора поднялся.

— Ничего страшного. Я похожу порасспрашиваю.

Следующие несколько часов он провел в веселом квартале. Денек у него выдался на редкость длинный и благодаря госпоже Сугавара тяжелый, так что теперь ему было необходимо немного развеяться и промочить горло. К тому же яркие огни, беспечный смех и музыка вытесняли из головы мысли о предстоящей жути, ожидавшей Тору в стенах ворот Расёмон.

Пил Тора, не стесняясь и от души, задавая повсюду вопросы, на которые не получал толковых ответов. Выяснилось, что женщины веселого квартала не слишком жаловали Омаки. Они считали ее скрытной гордячкой, и никто из них, в сущности, ничего и не знал о ее личной жизни. Устав от бесконечных разговоров и порядком поднабравшись, Тора в конце концов отключился. Когда хозяин заведения растормошил его, чтобы освободить место для других, было уже за полночь, и у Торы больше не оставалось причин оттягивать неприятное дельце в Расёмон. Он с горечью отметил, что расследование убийств подвергает человека опасности не только со стороны самих душегубов, но также и со стороны рассерженных душ их жертв. А ворота Расёмон, как хранилище тел тех, кто умер не своей смертью, наверняка кишат недовольными призраками.

С тревогой посмотрев на небо, он увидел сгущающиеся тучи, сквозь которые лишь изредка проглядывала луна. Прохладные ясные весенние денечки близились к концу. Скоро придет жара и сезон дождей, но пока было только темно — подходящая ночка для поисков исчезнувших трупов и встреч с ужасными призраками. Тора вдруг осознал, что совершенно не готов к такому предприятию, поэтому он отправился на рынок.

Большинство продавцов уже свернули торговлю, но Тора все же раздобыл дешевый фонарь, после чего поспешил на поиски предсказателя. Это был сморщенный старикашка, задремавший над горой своих товаров — гадальных костей, всевозможных хитрых снадобий и амулетов.

— Проснись, хозяин! — Тора осторожно потормошил его за плечо, боясь обидеть неучтивостью того, кто водит знакомство с духами и знает заклинания.

— Чего тебе надобно? — задребезжал старческий голос. Тора объяснил, чего хочет, и дедок понимающе закивал. — Мудрая предосторожность, — пробормотал он, роясь в своей корзине. — Вот один пошел туда недавно после заката и встретил голодного призрака, так пришлось ему расстаться с правой рукой, чтобы вернуться обратно.

Тора содрогнулся.

Старик извлек из корзины дощечку с грубо нацарапанным на ней изображением бога Фудо[8] и, продев через отверстие в дощечке веревочку, завязал узелок. Рядом с дощечкой он положил горстку риса, потом достал из-за пазухи листок дешевой бумаги с какими-то каракулями и заявил:

— Пятьдесят медных монет.

Тора побледнел и, ощупав свой рукав, спросил:

— Мне и впрямь понадобится все это?

Старик вздохнул:

— Амулет будешь держать перед собой, если встретишь демона. Фудо защитит тебя от него. Рис бросишь в комнату, когда войдешь. Он отгонит голодных призраков. А на бумаге начертаны магические заклинания, обращенные к добродетельному Сонсо, воплощению Будды, оберегающему от злых духов. Прочтя их вслух, ты останешься невредим даже в пределах ворот Расёмон.

— Я не умею читать, — признался Тора.

Старик снова вздохнул и взял в руки листок:

— Я буду читать, а ты повторяй.

В длинном заклинании упоминались замысловатые индийские словечки и имена, но Тора старался изо всех сил. Старик поправлял его, вздыхал, снова поправлял, снова вздыхал и наконец закивал:

— Все. Теперь ты знаешь. По дороге повторяй.

— Сколько с меня без этой бумаги? — спросил Тора.

Старик удивленно уставился на него:

— Пятьдесят медных монет. Да мне следовало бы взять с тебя больше за наставления!

Тора поклонился, поблагодарил старика за скромную цену, вывернул из рукава все, что у него осталось от месячного заработка, кроме пяти монеток, и, не слишком укрепив дух, поплелся к воротам Расёмон.

Придя туда, он увидел, что место почти пустынно. Только дураки да самые отчаянные головы оставались здесь после наступления темноты. Парочка нищих сидела на ступеньках, вопреки всему ожидая, что кто-нибудь из запоздалых путников пройдет через ворота, следуя в город или из него. Внутри, под крышей, несколько бродяг устроились на ночлег. Тора окинул их пристальным взглядом.

Двое стариков в лохмотьях спали, похрапывая, у основания колонны. Рядом с ними, прислонившись спиной к стене и прикрыв соломенной шляпой лицо, валялся монах-ямабуси[9], какие часто встречаются на дорогах. На вид он был силен и здоров, о чем свидетельствовали мускулистые ноги и громадные ступни. Эти странствующие монахи были опасны, поскольку часто оказывались переодетыми преступниками, которых разыскивала полиция. Тора пригляделся к монаху внимательнее, но решил, что тот давно спит.

Услышав громкий смех с другой стороны ворот, Тора пошел на звук. Там, на ступеньках, компания работяг-оборванцев увлеченно играла в кости при свете фонаря. Они шумели и галдели, пока один из них не заметил Тору в синем кимоно и черной шляпе. «Начальник!» — крикнул самый бдительный из игроков, и они тут же разбежались в разные стороны.

Тора усмехнулся — опять его приняли за какую-то важную птицу. Поскольку никто из этих людей не подходил под описание Штыря или Гвоздя, данное уличной женщиной, он понял, что придется искать мертвое тело самому, поэтому повернул назад, в здание ворот.

Только теперь он заметил вооруженного человека — здорового смуглого детину, сидевшего внутри у самых дверей и, судя по всему, дремавшего. Через одно плечо у него был перекинут меч, через другое — лук и колчан со стрелами. Тора сразу смекнул, что перед ним ронин[10]. Ронины, одинокие самураи, оставшиеся без господина, скитались из города в город в поисках работы, требовавшей владения оружием. Не найдя такой работы, некоторые из них становились разбойниками и грабили на дорогах богатых безоружных путников. Тот, на кого наткнулся Тора, видимо, был довольно осторожным малым, если, даже задремав, не снял оружия.

Вдруг, словно почувствовав на себе пристальный взгляд, ронин медленно поднял голову и посмотрел на Тору. Молодой, на вид ровесник Торы, он носил коротко остриженную бороду и усы, взгляд его был холодным и цепким. Они окинули друг друга оценивающим взглядом. Ронин отвел глаза первым, сплюнув и презрительно почесав макушку.

Тора пожалел, что не оделся попроще, и решил держаться от ронина подальше, поэтому вошел в здание ворот через противоположную дверь.

Он сразу же оказался в огромной пустой привратницкой. Слабый лунный свет проникал сюда через дверь и окно, но даже и его теперь заслонила туча. Тора зажег фонарь и с трудом разглядел деревянную лестницу, ведущую во мрак второго этажа. В воздухе стоял стойкий запах гниющих объедков, затхлого тряпья и разлагающейся плоти. Откуда-то сверху доносился тихий шорох. Кто это — крысы или голодные призраки?

Тора содрогнулся и потрогал висящий на груди амулет. Бормоча про себя заклинание, он начал медленно подниматься по лестнице. Когда Тора добрался до середины, впереди мелькнул свет, таинственным зловещим лучом пробежавший по темным потолочным перекрытиям. Какое-то странное жужжание сопровождало этот луч. Тора замер, нащупывая в торбе рисовые зерна. Вдруг громадная причудливая тень метнулась по потолку. Она принадлежала какому-то бесформенному горбатому чудовищу; заслонив собой все пространство, оно вдруг исчезло и тут же снова появилось, держа в скрюченной руке нож. Волосы зашевелились на голове у Торы, и он попытался повторить заклинание, но понял, что от ужаса забыл все слова. Тора хотел бросить перед собой горстку риса, но от волнения рассыпал его по ступенькам. Между тем отражавшийся на стене нож скользнул вниз, и Тора поспешно отшатнулся. Поскользнувшись на рисовых зернах, он с грохотом полетел вниз по лестнице.

Наверху женский голос громко и смачно выругался.

Вздохнув с облегчением, Тора поднялся. С живой женщиной-бродяжкой он уж как-нибудь договорится. Он ринулся вверх по лестнице, и когда добрался до верхних ступенек, таинственный свет погас. В тот же момент сквозняк задул и его фонарь, и все погрузилось в кромешный мрак.

Тора сделал пару шагов вперед и споткнулся о какой-то ворох, едва устояв на ногах.

Откуда-то на уровне его колен послышалось зловещее дребезжащее хихиканье, и он уловил чье-то зловонное дыхание. Кем бы ни был этот таинственный обитатель башни — мужчиной или женщиной, — сейчас он находился рядом с ним. Тора поспешно шагнул в сторону и наступил на что-то мягкое. Теперь вместо хихиканья он услышал предостерегающий крик:

— Эй, смотри, куда ступаешь! Ей-то теперь все равно, а меня ты чуть не раздавил своими ножищами!

— Извини!

Тора нашел свой кремень и зажег фонарь. При его свете он тотчас же разглядел старую каргу, пялившуюся на него с пола. Она была в лохмотьях, длинные седые патлатые волосы паклей свисали по плечам. В скудном мерцающем свете фонаря ее лицо напоминало оживший череп. Острые скулы, обтянутые землистого цвета кожей, глубоко запавшие глаза, провалившийся беззубый рот, оскаленный в недоброй ухмылке. Старуха копошилась возле обнаженного женского тела. Выругавшись, Тора отпрянул назад, когда понял, что наступил на руку покойницы.

Между тем старая карга снова захихикала:

— Что такое? Боишься мертвечины? Напрасно, милок. И сам таким станешь, не успеешь оглянуться!

Тора, уже видевший трупы, взглянул на тело. Женщина была молодая и очень худая, но лицо ее распухло, а живот раздулся. Коротко остриженная и щуплая, она совсем не походила на пухленькую длинноволосую Мичико. В открытых ввалившихся глазах виднелись желтоватые белки. Сонная муха лениво поднялась из ее приоткрытых губ. И по сладковатому запаху трупного разложения, и по багровым пятнам на желтеющей коже Тора понял, что женщина умерла день или два назад. Он передернулся всем телом и вздохнул.

— Милашка, правда? — снова закрякала старуха. — Если хочешь, приляг с ней. Она не станет возражать.

— Заткнись! — Тора пригрозил старухе кулаком, и она отползла на несколько шагов, второпях обронив нож. Выругавшись, Тора подобрал его и, подступая к старухе, рявкнул: — А ну говори, чертова ведьма, зачем он тебе?

Старуха прижалась к стене, закрыв костлявыми руками лицо.

— Ни за чем. Я же ничего противозаконного не сделала, и ей они теперь все равно не понадобятся!

Тора остановился.

— Что не понадобится?

Старуха достала что-то из-за пазухи и протянула Торе. Присмотревшись, он увидел свисающие из ее цепкого кулака пряди длинных черных волос.

Тора снова выругался и отвернулся. Выходит, старуха решила отнять у мертвой женщины последнюю оставшуюся у нее ценность. На женские волосы и впрямь был высокий спрос. Богатые дамы часто использовали их, чтобы придать пышность своим жиденьким или коротким косичкам, и вряд ли знали, из какого источника черпают свою красоту. Глядя на мертвую женщину, Тора подумал, что она, наверное, была довольно мила с этими длинными блестящими волосами. В нем закипело негодование, но он сдержался. Старухе тоже нужно как-то жить, а Торе было хорошо известно, на что толкает человека нищета.

— Я ищу тело одного старика, — сказал Тора старухе.

Та снова спрятала за пазуху добычу и подобрала с пола свой фонарь.

— Он примерно на голову ниже меня, тощий, с большим носом, — пояснил Тора. — Утопленник. Не видала такого?

— Отдал бы ты мне нож!

Тора неохотно выполнил ее просьбу.

— А на что тебе этот старик? — насторожилась старуха, засовывая нож за пояс. — Думаешь снять какое золотишко?

— Да какое там золотишко! Он был попрошайкой.

Скользнув взглядом куда-то вдаль, она пробормотала:

— Не знаю ничего. И вообще мне пора. — И, пнув ногой фонарь Торы, она удрала, оставив его во тьме.

— Эй, ты что наделала?! — крикнул он ей вслед, выругался и пошел вперед на ощупь, надеясь, что больше не наступит на мертвые тела и не упадет с лестницы. Наконец, нащупав стену, Тора осторожно двинулся вдоль нее. Впереди слышалось удаляющееся шарканье. Вскоре стена кончилась, но возвращаться за фонарем Тора не отважился, решив, что лучше тыкаться вслепую в темноте, чем еще раз дотронуться до трупа. Внезапно он оказался на пороге еще одной комнаты, куда сквозь щели в деревянных ставнях проникал лунный свет. Тора вошел и первым делом распахнул ставни. Комната была абсолютно пуста, не считая кучи отбросов и копошащихся в ней крыс.

Снова выйдя в коридор, он заметил, что там стало светлее, поскольку теперь разглядел несколько дверей в другие комнаты. Наткнувшись еще на одно тело, оказавшееся живым человеком, Тора не стал разбираться, кто это — пьяный или умирающий, — а начал методично обходить комнаты, сжимая в руке амулет Фудо, и наконец в последнем, пятом по счету, помещении нашел то, что искал.

Темной грудой тело лежало на полу прямо посередине. Тора наклонился и пощупал одежду. Та оказалась мокрой, и он пошел открыть ставни. Луна снова скрывалась за тучи, поэтому Тора поспешил вернуться к телу.

Это был Юмакаи.

Судя по всему, в воде он пробыл недолго. Лицо его посинело, глаза выпучились, язык вываливался из беззубого рта. Но несмотря на мокрые лохмотья, он не походил на утопленника. Озадаченный, Тора наклонился и пощупал шею старика, припомнив, как это делал хозяин, когда они нашли мертвую Омаки.

Но в этот момент на затылок его что-то обрушилось, и все погрузилось во тьму.

Придя в себя, Тора обнаружил, что лежит на боку со связанными руками и ногами. Вонючая тряпка, которой ему заткнули рот, и чудовищная боль в голове вызывали дурноту.

Приоткрыв один глаз и осторожно осмотревшись, он понял, что все еще находится в башне Расёмон. Тело Юмакаи исчезло, на его месте теперь сидел, скрестив ноги, человек, читавший при свете масляной лампы книгу. Человек показался Торе знакомым.

Память постепенно возвращалась к нему. Тора вспомнил: этого самурая разбойничьего вида он встретил внизу. Меч по-прежнему висел у самурая за плечом, а вот лук и колчан со стрелами он снял и положил в сторону.

Тора смекнул, что очутился в крайне неприятной ситуации, и тихонько попробовал на прочность веревки. Бесполезно! Если его связал ронин, то вырваться так просто не удастся — этот малый, видать, хорошо знает свое дело. Ноги Торы, согнутые в коленях, были связаны с руками одной веревкой за лодыжки и запястья. Бок, на котором лежал Тора, страшно ныл; боль отдавалась в ребрах. Одна рука совсем онемела. Но самое омерзительное ощущение вызывала тряпка во рту. Грязную и вонючую, ее наверняка нашли в куче отбросов, оставленных грабителями после обчищенных до нитки мертвых тел. Дурнота снова подкатила к Торе, и он сосредоточил все усилия на том, чтобы унять ее. Если его вырвет с этим кляпом во рту, он задохнется от собственной блевотины. Наконец ему удалось успокоиться, и он ровно задышал.

Между тем ронин перевернул страницу.

То, что разбойник с большой дороги читал книгу, поразило Тору. Этот человек был примерно такого же роста, как и он, но покрепче и шире в плечах и груди. Несколько шрамов на лице — по-видимому, от неглубоких порезов мечом — придавали его чертам мужественную красоту, и аккуратно подстриженная борода с усами очень шли ему. Одежда его, хоть и поношенная, была опрятной и хорошего качества.

Снаружи на лестнице послышались шаги, и ронин поспешно спрятал книгу за пазуху. Он посмотрел на Тору, потом на дверь. В комнату вошли трое. Двое из них были одеты как бедняки-рабочие, один — здоровенный верзила, другой — тощий коротышка. Последним был монах. Хотя голова его была не покрыта и соломенную шляпу он держал в руке, Тора вспомнил, что именно его видел внизу, когда тот, вероятно, притворялся спящим. Он был молод, круглолиц и широкоплеч. Порядком отросшие волосы и щетина на подбородке свидетельствовали о том, что он не очень-то верен монашьим обетам.

— Ну? Все сделали как положено? — спросил ронин.

Верзила прошел по комнате, сел возле стены и громко шмыгнул носом.

— Хватит сопли распускать, Штырь! — прикрикнул на него щуплый коротышка. Голос у него был высокий, почти детский, и лицо гладкое, как у ребенка, но под глазами и вокруг рта проступали отчетливые морщины. — Да, — ответил он на вопрос ронина. — Похоронили мы нашего приятеля честь по чести, как и обещали. Выкопали ему сухую могилку под стеной, и монах совершил обряд, пробубнил там какую-то белиберду, пока Штырь хныкал, как младенец.

Штырь снова захлюпал носом, а монах раскатистым и зычным голосом спросил:

— Ну а как наш пленник?

Они все посмотрели на Тору, и тот поспешно закрыл глаза.

— Пока не шевелится, — сказал ронин. — Что будете с ним делать?

— Я бы прикончил ублюдка, — предложил Штырь.

Тора в ужасе распахнул глаза — теперь-то он разглядел заостренный металлический прут, высовывавшийся из правого рукава детины. Вот, оказывается, отчего так ныла у него голова. Странно, что он вообще остался жив. Ведь верзила мог раскроить ему череп.

— Нет, никакой крови! — решительно заявил монах.

Ронин прокашлялся:

— Сдается мне, перед нами нелегкая задача. Поскольку это какой-то служащий и у него было время запомнить нас в лицо. — Он не договорил, а, вскочив, подошел к Торе и, подняв его за шиворот, поставил на колени, потом продолжил: — Он напустит на нас полицию, прежде чем ты успеешь помолиться своему Будде. Эй, смотри-ка! Я так и думал, что он уже очнулся!

Голова у Торы раскалывалась. Закрыв глаза, он услышал словно издалека голос монаха:

— Вид у него никудышный. Куда ему сопротивляться! Может, чуточку ослабим веревки? А когда силы начнут возвращаться к нему, он сам выпутается. К тому времени мы будем уже далеко. Гвоздь знает пару хороших местечек, где можно укрыться.

Штырь что-то грубо возразил ему, и Тора на всякий случай осторожно открыл глаза. Комната словно завертелась, неотесанные доски под коленями, казалось, задвигались. Тора попытался издать несколько жалобных мычащих звуков.

Ронин с отвращением посмотрел на него:

— Не знаю, не знаю, монах. Дай этому служаке хоть сколько-нибудь веревки, и он удавит ею еще одного горемычного пьяницу.

Монах сдавленно рассмеялся:

— Ну тогда мы могли бы оставить его уборщикам.

Тора снова замычал и затряс головой, но перед глазами все тотчас же помутилось, так что он едва устоял на коленях.

— По-моему, он пытается что-то сказать, — заметил ронин. — А ну-ка, Гвоздь, вынь у него изо рта затычку, и мы послушаем, что он хочет нам сообщить.

— Он позовет на помощь! — возразил Гвоздь.

Тора снова замотал головой, но на этот раз от невыносимой боли обмяк и рухнул на пол.

Его подняли и снова поставили на колени, потом прозвучал зычный голос монаха:

— Сильно ты его огрел, Штырь? Уж больно скверно он выглядит. — Он вынул изо рта Торы тряпку.

Тора жадно глотнул свежего ночного воздуха, выплюнул застрявшие во рту обрывки вонючих ниток и распрямился, насколько позволяли веревки.

— Если вы чуточку ослабите мне сзади путы, мы сможем чудненько поговорить, — прохрипел он.

Штырь грязно выругался, ронин усмехнулся:

— Мне по душе твоя храбрость, чиновник, но, по-моему, мы прекрасно смотаемся отсюда и без тебя. Что ты делал здесь?

— Я не чиновник. Я служу своему господину. Он послал меня разыскать нищего по имени Юмакаи. Только оказалось, что я слишком опоздал. Одна уличная шлюха сказала мне, что вы отнесли утопленника сюда. Потом, когда я все-таки нашел старика Юмакаи, какой-то ублюдок огрел меня так, что я чуть дух не испустил. Вот и все. А теперь развяжите-ка меня, и тогда мы представимся друг другу более подобающим образом.

 Хитомаро, Гэнба и двое разбойников допрашивают связанного Тору

Ронин усмехнулся:

— Ишь ты какой прыткий! Сразу видно, далеко пойдешь. А мне вот сказали, что все чиновники умеют втереться в доверие и притвориться добренькими. Их специально этому учат. По всему видать, тебя ждет блестящее будущее. Тон ты взял, конечно, верный, только над враньем надо бы еще поработать. Как я понимаю, твой господин из знатных. С какой стати ему беспокоиться о жалком нищем старикашке? Не-ет, тут ты хватил лишнего. Заврался, брат!

— Точно! Этот ублюдок врет! — рявкнул Штырь. — Давайте-ка заткнем ему пасть навеки и смотаемся отсюда.

Двое его сообщников молча выжидали.

— Ладно, — сказал Тора. — Поступайте как знаете. Убийца только скажет вам спасибо за такую помощь. Сначала вы зарыли тело, а теперь хотите убить единственного человека, который помог бы вам найти этого ублюдка. Хороших друзей имел несчастный старик, ничего не скажешь! — Он в сердцах сплюнул.

— Ах ты, кусок дерьма! — взревел Штырь, вскочив на ноги и уже занеся над Торой свой металлический прут.

Не вставая с места, Гвоздь преградил ему путь ногой. Штырь с грохотом свалился на пол.

— Ай да молодец, Гвоздь! Ловкий выпад! — похвалил его ронин. — А ты, Штырь, сядь и дай этому парню сказать. Мне уже становится интересно. Ну а ты объясни. Когда старика выудили из канала сегодня утром, стражник объявил смерть от утопления. С чего же тогда ты взял, что его убили?

Вместо ответа Тора изобразил выпученные глаза и вывалившийся язык удавленника.

Ронин понимающе кивнул:

— Я уже думал об этом. Ну так кто же убил его?

— Понятия не имею, но, похоже, это тот же ублюдок, который задушил девушку в Весеннем Саду. Старый Юмакаи видел убийцу и мог его опознать. Вот почему мой хозяин, узнав, что Юмакаи выпустили из тюрьмы, сразу же послал меня разыскать его.

— Врешь ты все, дерьмо собачье! — рявкнул Штырь. — Полицейские сказали, что Юмакаи сам и убил девушку! Они забили его чуть ли не до смерти. Зуб даю, что ты один из них — ходишь тут, вынюхиваешь, чтобы затащить его обратно в тюрягу. Тогда у вас будет на кого повесить убийство. А может, ты сам и прикончил его?!

Тора повернулся и пристально посмотрел на верзилу, потом медленно, словно обращаясь к малому ребенку, проговорил:

— Если бы я убил его, то не пришел бы сюда. Его выпустили из тюрьмы благодаря стараниям моего хозяина. И мой хозяин потом очень тревожился за него.

— И кто же такой твой благородный хозяин? — удивленно изогнув брови, поинтересовался ронин.

— Господин Сугавара, — гордо объявил Тора, но это сообщение ни у кого не вызвало оживления. Тогда Тора обиженно добавил: — Если бы вы четверо не были такими болванами, вы непременно слышали бы о нем. Он знаменит тем, что ловит преступников. Прошлой зимой в провинции Кацуза он раскрыл опасный заговор против императора. А заодно поймал трех убийц-душегубов.

После надолго воцарившегося изумленного молчания монах задумчиво проговорил:

— Кажется, я слышал эту историю. По-моему, этот Сугавара работает в министерстве юстиции.

— Ага! Стало быть, проклятый чиновник! — прорычал ронин и, сверкнув глазами на Тору, спросил: — С чего это вдруг он раскрывает убийства вместо полиции?

У Торы снова застучало в висках, спинные и плечевые мышцы сводило судорогой.

— Ничего подобного, — возразил он. — И в министерстве мой господин сейчас не служит. Он преподает в университете. И девушку мертвую мы с ним нашли в парке как раз потому, что парк рядом с университетом. Он вызвал полицию, а потом мы видели, как арестовали старого Юмакаи. Мой хозяин сразу сказал им, что несчастный старик невиновен. Начальник полиции поначалу не слушал его, но потом мой хозяин доказал ему, что это так. — Тора помолчал, оглядев своих мучителей. — Да что я понапрасну распинаюсь перед вами! С такими, как вы, лучше держать язык за зубами!

Этот всплеск негодования был встречен молчанием. Потом монах сказал:

— Этот Сугавара — профессор, ученый человек, который разгадывает тайны. Может, мы совершили ошибку?

— Не говори глупостей! — воскликнул ронин. — Знаем мы этих ученых! Одно сплошное притворство! Заучат назубок китайские стишки и твердят их без умолку, а до родного, японского, им и дела нету. Вот тебе и вся ученость!

— Сразу видно, что ты больно ученый! — вспылил Тора.

— Э-э-э, Хитомаро! — рассмеялся монах. — Тут он взял тебя за живое! Книжки книжками, а без хорошего учителя тебе не обойтись!

Ронин смутился и покраснел. Он хотел что-то сказать, но, посмотрев случайно в окно, передумал.

— Не ваше дело! — отрезал он. — Мы попусту теряем время. Скоро рассветет, и уборщики придут сюда за трупами. Так на чем порешим?

— Давайте отпустим его, — предложил монах.

— Лучше прикончить, — возразил Штырь.

Человек по имени Хитомаро перевел взгляд на тощего коротышку:

— Ну а ты, Гвоздь, что скажешь?

Гвоздь деловито почесал затылок.

— Не знаю. Не исключено, что он врет. Но если он говорит правду, у нас есть шанс поймать ублюдка, убившего Юмакаи. Думаю, лучше отпустить его, но взять с него клятву, что он приведет убийцу к нам.

— Не слишком умно, — заметил Хитомаро. — Врун поклянется тебе в чем хочешь, а честный человек не станет обещать того, чего не способен выполнить. Я голосую за то, чтобы отпустить его. Так или иначе, мы скоро узнаем, что он за птица.

Услышав это, монах встал, вытащил из своей торбы острый нож и перерезал веревки на ногах и руках Торы. Тора выпрямил ноги и, болезненно морщась, потер запястья.

— Меня зовут Тора, — сказал он, потом спросил: — Где вы похоронили старого Юмакаи? Нам придется откопать его, чтобы доказать насильственную смерть. — Он поднялся, осторожно разминая ноги. Голове теперь тоже полегчало. — Где мне найти вас? Скорее всего появятся еще вопросы.

— Не говори ему! — крикнул Гвоздь. — Он вернется с полицией, чтобы арестовать нас!

Хитомаро и монах переглянулись. Вдруг ронин насторожился и повернул голову к открытым ставням.

— Тсс! — Он поднялся на ноги и внимательно прислушался. — Уборщики идут выгребать трупы. Затушите свет! — И обратился к Торе: — Юмакаи зарыт на старом кладбище возле Западного Святилища. А весточку для меня передай в харчевне по соседству с храмом. — Монах задул лампу. Уже в темноте Хитомаро на прощание сказал: — Если заложишь нас, считай себя покойником. Вы можете схватить одного или двух из нас, но остальные обязательно разыщут тебя.

Наклонившись к Торе, Штырь рявкнул ему в самое ухо:

— И тогда тебе уж точно не поздоровится!

На следующее утро Акитада встал рано, полный бодрости и сил, оделся и был готов к новым делам. Тора же, напротив, явился бледный, держась за голову.

— Силы небесные! — воскликнул Акитада, увидев его. — Уже третий день подряд ты приходишь сюда, прокутив всю ночь напролет! Даже с твоей комплекцией ты так недолго протянешь.

— Воистину верно говорят, — презрительно усмехнулся Сэймэй, ставя поднос с завтраком для Акитады, — что с первой чаркой человек поглощает вино, со второй — вино поглощает вино, а с третьей — вино поглощает человека. — И, смерив Тору пристальным взглядом, добавил: — Ты и впрямь скверно выглядишь.

— Это не из-за вина. — Тора плюхнулся на подушку. — Моя черепушка не поладила с металлическим прутом, который одному малому служит вместо руки. — Он жадно втянул ноздрями воздух, голодными глазами глядя на плошку с дымящейся жидкой рисовой кашей. — И ко всему прочему я пропустил и ужин, и завтрак.

Сэймэй обследовал громадную шишку под волосами у Торы и, что-то бормоча, отправился готовить травяную примочку. Акитада придвинул свою плошку Торе:

— Сначала поешь, потом расскажешь, что произошло.

Тора поднес плошку ко рту и, откинув голову, выпил кашу несколькими большими глотками. Поставив плошку, он облизнул губы.

— Спасибо. Так гораздо лучше. А теперь к делу. В общем, я нашел старика нищего. Только кто-то опередил меня. Бедолагу задушили и бросили в канал. Его объявили утопленником, жертвой несчастного случая и похоронили на кладбище за буддийским храмом, что к западу от ворот Расёмон. И представьте, все это проделано за один день!

Акитада нахмурился:

— Объясни подробнее.

Тора поведал ему все до мелочей, пока Сэймэй, вернувшийся с еще одной порцией каши и мешочком каких-то пряных трав, прикладывал его к голове Торы, то и дело причитая. При этом совершенно невозможно было понять, к чему относятся его причитания — к плачевному состоянию Торы или к его истории.

Глубоко потрясенный сообщением о смерти старика, Акитада, выслушав рассказ Торы до конца, заметил:

— Вот оно что! Стало быть, снова наш душитель! — Поднявшись, он порылся у себя в бумагах. — Покажи-ка мне на этой карте, где было найдено тело!

Тора указал место:

— Судя по всему, примерно где-то здесь.

— Хм!.. Между рекой и восточной частью рынка.

— Деловой квартал. Дома торговцев подступают к самому каналу.

— Весьма и весьма странно. Не такое это место, где можно оставить тело. Торговцы и приказчики снуют туда-сюда, да и власти присматривают за порядком. К тому же я не представляю, что Юмакаи делал там. В таких кварталах не терпят нищих.

— Так-то оно так. — Тора поскреб затылок и убрал с головы примочку, вызвав тем самым новый приступ причитаний у Сэймэя. Не обращая на старика внимания, Тора продолжил: — Торговцы закрываются рано и ложатся спать, так что ночью там не встретишь ни души. Да и завсегдатаи веселого квартала вряд ли ходят этим путем.

— Да, тело могли сбросить в канал ночью, но даже и в этом случае убийце должно было повезти, — заметил Акитада и, немного подумав, добавил: — Если, конечно, он не скрывался в одном из домов или в каком-нибудь дворе. — Смутная догадка беспокоила Акитаду. А что, если все это время они рассматривали дело с неверной точки зрения?

— Может быть, убийца шел за Юмакаи, а у канала настиг, задушил, бросил в воду и отправился своей дорогой как ни в чем не бывало? — предположил Тора. — Прикончить такого дряхлого старика для него минутное дело.

— Да. Но в светлое время ему это точно не удалось бы осуществить. Где же провел Юмакаи весь день? Никто не видел его с тех пор, как он заходил подкормиться в восточное отделение полиции.

Ответа на этот вопрос Тора не знал.

— Стало быть, торговцы… — задумчиво проговорил Акитада. — Вот что, Тора… когда немного оправишься, сходи-ка в этот квартал и выясни, кто живет в прилегающих к каналу домах. А Сэймэй пусть отнесет капитану Кобэ записку и скажет ему, где искать тело Юмакаи. Надеюсь, теперь-то у него хватит здравого смысла выпустить на волю бедного студента?

— Я уже оправился. — Тора встал и снял с головы примочку. — И записку могу отнести сам. Заодно выясню, не случилось ли какой неприятности с дружками старого Юмакаи. — И он положил мешочек с травами в ладонь Сэймэю.

Старик начал возражать, но Акитада перебил его:

— Оставь его, Сэймэй, пусть идет. А ты, Тора, что-то совсем в последнее время не похож на себя — уж больно легко стал спускать обиды. Кстати, то, что творится в воротах Расёмон, меня пугает. Чем скорее власти узнают о тамошних безобразиях, тем лучше. Может, тогда хоть очистят ворота и их окрестности от всякого отребья.

Тора перепугался:

— Не поступайте так! Эти ребята отпустили меня подобру-поздорову! Ну ладно, допустим, Штырь и Гвоздь малость крутоваты, но монах и Хитомаро вели себя вполне благородно. Они, как и вы, люди образованные, книжки читают, ну и все такое. Нельзя же сажать людей в тюрьму только за то, что им не повезло в жизни. Кто тогда будет убирать улицы и вспахивать поля?

Акитада поморщился:

— Ты прав. Ну, оставим это на твое усмотрение. — Он встал и надел шляпу. — Сэймэй, сделай, пожалуйста, копии документов, которые обещал принести тебе твой партнер по шахматам. — Он направился к двери и уже с порога прибавил: — Да, и попробуй выяснить, кто из торговцев доставлял на праздник напитки, фонари, подушки и прочий товар. Поспрашивай в казначействе и в хозяйственном управлении имперскими парками.

Тора и Сэймэй удивленно переглянулись.

Дворец, некогда принадлежавший принцу Ёакире, располагался неподалеку от дома семьи Сугавара. Высокие беленые стены занимали пространство площадью в квартал. За этими стенами высились верхушки старых деревьев и черепичные крыши многочисленных зданий и павильонов. И над всем этим огромным владением стояла давящая незыблемая тишина.

Тяжелые кованые ворота были наглухо заперты, зато другие ворота, поменьше, открыты. Войдя в них, Акитада очутился во внутреннем дворе внушительных размеров. Здесь он не встретил ни души. Справа и слева высились здания с просторными верандами и широкими свисающими карнизами. Они соединялись крытыми галереями, ведущими в другие дворы, откуда виднелись заросли кустарника, деревья и другие строения, павильоны и галереи. Когда-то этот дворец был наводнен гостями и хлопочущей прислугой, теперь здесь царило гнетущее безмолвие.

Акитада прошел мимо главного дворцового здания, состоящего из множества церемониальных залов, предназначенных для общественных приемов и больших семейных торжеств. Наверное, здесь проводил ритуальные службы сам Сэссин, но теперь дом был пуст и заперт. Даже залитый утренним солнцем, он производил унылое, тягостное впечатление.

За ним располагалось другое подворье — вековые сосны, словно мрачные суровые стражи, охраняли частные резиденции членов монаршей семьи. Которая из них принадлежала принцу? И где жили его внучка и внук? На какой веранде стоял мальчик, когда видел дедушку, бегущего в покои его сестры?

Внезапно Акитада почувствовал себя дерзким самозванцем, вторгшимся в чужие владения. Он быстро огляделся, но так и не увидел ни души. И все же ему казалось, что он нарушил покой каких-то неведомых сил. Мурашки пробежали у него по спине.

Но вскоре ушей Акитады коснулся человеческий звук, вселявший бодрость в этом призрачном месте. Кто-то разравнивал гравий.

Акитада отправился на поиски одинокого садовника. Пару раз свернув не туда, он прошел по галерее в маленький внутренний дворик, где старик в просторной робе заметал под раскидистым деревом осыпавшиеся цветы и сухую желтую листву.

— Доброе утро, дядюшка! — приветствовал его Акитада.

Старик замер, в замешательстве посмотрел на него, низко поклонился и скрипучим голосом проговорил:

— Доброе утро, благородный господин. Боюсь, вы не вовремя. Хозяев нет дома, они нынче живут за городом.

Лицо этого еще крепкого, несмотря на возраст, старика было иссушено солнцем и изборождено морщинами, словно потрескавшаяся кора дерева, волосы и борода были седыми.

— Меня зовут Сугавара, — представился Акитада. — Я пришел сюда от юного князя, моего ученика. Он беспокоится о своих слугах, вот я и решил зайти спросить, нет ли каких новостей.

Лицо старика осветилось улыбкой.

— Так вы от молодого князя?! — обрадовался он. — И как там наш молодой князь, господин? — На его глаза навернулись слезы. — Ох-ох-ох!.. Какие грустные перемены!.. — Он горестно покачал головой.

— Дела у него неплохи, и он хороший ученик. Давайте-ка присядем и поговорим. Кстати, как ваше имя?

— Меня зовут Кинсуэ, благородный господин. — Седобородый старец прислонил бамбуковые грабли к толстому стволу дерева и последовал за Акитадой на веранду. — Мы с моей старухой присматриваем тут за хозяйством. — Он остановился в нерешительности. — Но разве вы не войдете в дом?

— Нет. — Акитада уселся на ступеньках. — День сегодня на редкость погожий, и мне приятно побыть немного на свежем воздухе. Юный князь Минамото тревожится за сестру и слуг. Не расскажете ли мне о них?

Кинсуэ стоял в почтительной позе.

— Мне и самому мало известно, благородный господин. Когда я вернулся с гор, все повозки были уже снаряжены, и молодая госпожа со слугами вскоре отправились в путь. Траура у нас не объявляли, ведь хозяин погрузился в нирвану. Князь Сакануоэ сказал, что всем нам следует радоваться. — Кинсуэ оглядел свою робу из грубого конопляного полотна, какие обычно носили слуги, носившие траур по господину, и смущенно разгладил ткань. — Уж такое непочтение! — Он посмотрел вдаль и смахнул слезу. — Вы уж простите меня, господин, я человек старый. Иной раз ничего не могу с собой поделать — все плачу и плачу. Черным для меня стал тот день, когда мы потеряли нашего хозяина. Князь Сакануоэ увез юного господина, а потом и сам уехал с последней повозкой. А нас со старухой не взял — не нужны мы ему.

— Но он вернулся в столицу. Разве он не живет здесь?

— Нет. Съездил посмотреть, как все устроились, и вернулся обратно один. Но здесь он не живет. Знаете, люди поговаривают о призраках. Только мы со старухой живем здесь да присматриваем за хозяйским домом. — Он вздохнул. — Да и в чем винить князя Сакануоэ?! Гадатель все предсказал нам. Предостерегал, что беда придет в этот дом. Но хозяин велел гнать его от ворот. А теперь вот хозяин наш мертв, и жизнь в доме прекратилась. Даже это дерево умирает. Мы с женой каждый день молимся за душу нашего хозяина. На той неделе будет сорок девять дней, как она отлетела. Может, после этого он обретет покой. Да воздаст ему Будда за дела его светлые! — Кинсуэ опустил голову, и безудержные старческие слезы закапали на гравий.

Акитада не знал, как утешить этого человека, охваченного таким горем и столь подверженного суевериям. Взгляд его упал на кучку желтых листьев под деревом. На дворе начало лета, а дерево роняет листву. Почему? Акитада задрал голову. Пышная крона поразила его обилием пожухших листьев. Должно быть, это из-за жары. Скоро придет сезон дождей, и старое дерево, несомненно, оживет.

Словно угадав его мысли, старик снова заговорил:

— Мы стараемся поддерживать здесь такой порядок, как и при нем. Каждый день я приношу в его комнату цветы, подносы с фруктами и рисом. И разговариваю с ним. Так, ни о чем особенном. О погоде, о том, какую часть дома сейчас будем убирать. А теперь вот передам ему ваши слова, скажу, какой блестящий ученик его внук. Он порадуется — ведь он любил маленького князя. Он был хорошим хозяином. — И старый Кинсуэ снова смахнул узловатой рукой слезу со щеки. — Не хочет ли господин посмотреть комнату хозяина?

Акитада принял приглашение, обнаружив, что сидел на ступеньках покоев принца. Кинсуэ открыл изящную резную дверь и провел его в просторное светлое помещение, разделенное разукрашенными ширмами на три более мелких. В одном, как объяснил старик, принц спал. Сейчас здесь не было ни постелей, ни циновок. За перегородкой находился кабинет — низенький письменный столик и полки со свитками. Здесь же в стенной нише, под свитком с каллиграфическими росписями, Кинсуэ размещал свои подношения — букетик лиловых ирисов в фарфоровой вазе и подносы с апельсинами и рисом. Рядом с этими традиционными пожертвованиями Будде и духам усопших лежала пара новеньких соломенных сандалий и горстка медных монет.

Внимательно посмотрев на старика, Акитада поинтересовался:

— Разве вы не верите в историю с чудом? Если вашего хозяина взял к себе Будда, эти вещи ему не нужны.

Старик съежился.

— Уж и не знаю, что сказать… Не смыслю я в этом ничего. Знаю только, что здесь он говорит со мной и что… нелегко ему.

Акитада невольно вздрогнул. Атмосфера, царившая в комнате, определенно была более гнетущей, чем снаружи.

— Так вы говорите, что сопровождали его в тот день в горный монастырь?

— Да, господин, сопровождал. Я был его возницей и видел все, что произошло.

Акитада пытливо посмотрел на старика:

— Все видели? Видели, как ваш хозяин садился в повозку, а потом вышел из нее в монастыре Ниння?

Старик кивнул:

— Да, видел. Он был такой величественный в своем пурпурном одеянии. И шлейф волочился за ним по ступенькам храма.

Эти слова запечатлелись в памяти Акитады.

— А не было ли у него трудностей, когда он садился в повозку или выходил из нее?

Кинсуэ нахмурился:

— Не думаю, хотя он и спрыгнул на ходу, когда я отвернулся. Мой хозяин, несмотря на возраст, был человеком подвижным, почти как молодой. Я еще, помнится, поймал себя на этой мысли, когда он взбежал по ступенькам святилища. С таким рвением спешил поклониться Будде!

— Значит, он был в хорошем настроении? Наверное, улыбался, разговаривал с друзьями?

— Нет. Они все оставались при лошадях. Только я сопровождал его — держал упряжку, когда он садился в повозку, и потом, когда он выходил из нее.

Акитада со вздохом отметил, что старик, судя по всему, очень гордился возложенными на него почетными обязанностями, но темнота помешала ему разглядеть все, что происходило там на самом деле.

— А князь Сакануоэ? Он ехал с принцем в одной повозке?

— Не-ет… Князь Сакануоэ скакал на лошади.

— Впереди повозки?

Кинсуэ покачал головой:

— Упряжка движется медленно. Благородные господа то обгоняли нас, то ехали сзади. Но одно я помню точно: мой хозяин ступил на землю у храма первым. — Кинсуэ почесал затылок и нахмурился.

— Понятно. — Акитада посмотрел через открытую дверь на улицу, пытаясь представить себе вечерний отъезд, суетящихся слуг, повозку у крыльца, ждущих всадников. Он не мог отделаться от ощущения чьего-то загадочного незримого присутствия. — А сколько человек сопровождало принца в тот вечер?

Старик задумался:

— Во-первых, я и Норо — мальчик, погонявший быка. Были также князь Абэ и военачальник Сога, а еще князь Янагида. Они с князем Синодой ехали впереди. Вот, пожалуй, и все. Остальные должны были собирать вещи для переезда за город.

Вот это да! Четыре свидетеля, не считая возничего и погонщика. Акитада покачал головой.

— Весьма странно, что ваш хозяин назначил переезд всей семьи за город на день ежегодного посещения храма в монастыре Ниння.

Кинсуэ печально покачал головой:

— Мое ли это?! Гадатель так и вовсе проклял нас, когда хозяин велел гнать его от ворот. Я так и сказал своей старухе, когда у молодой госпожи начались неприятности, о которых нам и знать-то не положено.

Так слова мальчика подтвердились, но Акитада решил вернуться к событиям в монастыре.

— По вашим словам, вы видели все, что там произошло? А может, вы состояли при упряжке?

— Нет. Упряжкой занимался мальчик, а я сидел под стеной, смотрел на господ, которые ждали на веранде, и слушал, как молится хозяин.

— Вы уверены, что все слышали и видели? — недоверчиво спросил Акитада. — Ведь было уже темно, да и сидели вы далеко, под стеной, а это через весь двор.

— Да дворик-то совсем маленький, и сумерки только начинались.

— Хорошо. Продолжайте. Расскажите мне обо всем, что видели и слышали с того момента, как приехали.

Устремив взгляд вдаль, Кинсуэ поведал следующее:

— Когда его высочество вышел из повозки, я распряг быка и велел Норо отвести его на соседний двор и накормить. Сам же сел ждать. Его высочество к тому времени был уже в храме и возносил молитвы. Благородные господа ждали за дверью. Потом солнце начало закатываться за гору, и монахи забили в колокол. Тогда-то хозяин и перестал молиться. Князь Сакануоэ, ожидавший на веранде, встал, подошел к перилам и велел мне привести быка. Я повиновался. Помню, что мы с Норо сказали, что, дескать, вернемся в город к завтраку. Запрягли мы быка в повозку, а потом все ждали. Благородные господа на веранде. Они о чем-то говорили, только я не слышал о чем. Кто-то из них даже спустился по ступенькам к своим лошадям. Потом князь Сакануоэ подошел к двери, постучал и крикнул: «Ваше высочество! Все готово!» Но хозяин не выходил. Тогда князь Сакануоэ посовещался с кем-то из господ, и они вошли в святилище. Мы с Норо смотрели во все глаза, гадая, что случилось. Другие господа тоже пошли посмотреть, но из святилища выбежал князь Сакануоэ, в руках у него было пурпурное одеяние моего хозяина, а сам он рыдал. Он сказал, что хозяин исчез. — Старик снова опустил голову и смахнул набежавшие слезы. — Больше я не видел своего хозяина. Прибежали монахи и настоятель, и все искали и искали. Потом привели заклинателя и гадалку. Гадалка вошла в святилище, а выйдя, сказала, что господин обрел новое рождение на небесах, потому что усердно молился и хотел воссоединиться со своим сыном. Может, так оно и есть. — Кинсуэ замолчал, утомленный горестным рассказом.

 Таинственное исчезновение принца

Акитада осторожно заметил:

— Вас, должно быть, удивило случившееся. Вам не приходило в голову, что ваш хозяин мог просто уйти оттуда? Или что кто-то похитил его или убил и спрятал тело?

Кинсуэ покачал головой:

— Нет, это невозможно. Я же смотрел. И господа смотрели. Князь Сакануоэ велел всем нам войти в святилище и убедиться, что там нет ни души. Да и выйти-то ему было неоткуда. Так что, видимо, гадалка права.

— Кинсуэ! — позвал снаружи слабый дребезжащий голос. Собеседники вздрогнули от неожиданности.

— Это моя жена, — объяснил Кинсуэ.

— Нельзя ли мне поговорить с ней? — спросил Акитада.

Они вышли во двор. Под старым деревом стояла низенькая толстая старушка и с недоумением смотрела на прислоненные к стволу одинокие грабли. Когда Кинсуэ окликнул ее, она просияла, но, увидев Акитаду, смутилась. Муж представил их друг другу. Старушка бухнулась на колени и начала торопливо кланяться.

Акитада остановил ее:

— Пожалуйста, встаньте. Я только хотел узнать, нет ли каких новостей для Садаму от его сестры. Он беспокоится.

Старушка заплакала.

— Ох-ох, моя бедная маленькая госпожа! — запричитала она, всхлипывая. — Совсем одна-одинешенька теперь осталась! Да защитит ее Будда Амида, владыка Западного рая! — Закрыв глаза и беззвучно шевеля губами, она начала молиться.

— Да умолкни ты, старая! — смутившись, прикрикнул на нее муж. — Что, хочешь напугать молодого князя? — И объяснил Акитаде: — Моя жена носила юной госпоже завтрак в день отъезда. Все ее служанки занимались сборами, вот моей жене и разрешили пройти в покои юной госпожи. Плакала она тогда, бедняжка, сильно. Да и что тут удивительного, коль пришла такая новость? Теперь-то, наверное, уж оправилась. Она нынче замужем за князем Сакануоэ, а стало быть, и старшая женщина в доме. Поди плохо в пятнадцать-то лет!

Пятнадцать лет! Да она совсем дитя! Акитада был поражен.

— Так что же, и свадьба была настоящая? — поинтересовался он, не сводя пытливого взгляда с жены Кинсуэ. Та кивнула, потупившись. — А мне вот известно, что принц Ёакира отказался дать свое согласие, — заметил Акитада.

Старики изумленно переглянулись.

— Нет, они точно поженились, — сказала старуха. — Его светлость провел с ней три ночи подряд, и на третий день я приготовила свадебные лепешки. — Лицо ее сморщилось; она едва снова не расплакалась. — Это было за день до того, как хозяин отправился на небеса.

Кинсуэ озадаченно покачал головой:

— Подумать только, как много событий за один день!

— Да, — согласился Акитада. — Ну что ж, спасибо вам обоим. Я передам князю Минамото ваши слова.

Старушка встала на цыпочки и, прошептав что-то мужу на ухо, быстро засеменила прочь.

— Побежала собрать кое-что для юного князя, — объяснил Кинсуэ.

Согласившись подождать, Акитада обвел взглядом покои принца. Именно здесь произошла ссора, когда принц, к своему ужасу, выяснил, что его внучка, по своему желанию или поневоле, стала женой князя Сакануоэ. Неудивительно, что он пришел в такую ярость! Что же произошло между старым принцем и его новоявленным зятем? Знал ли он об этом браке или, напротив, отказался дать свое согласие? Акитаде казалось, что он знает ответ на этот вопрос. Это был убедительный мотив для убийства принца. А несчастные дети оказались в руках бесчестного человека. Он попытался представить себе, что испытывала бедная девочка, что испытывает она сейчас.

В задумчивости Акитада рассеянно снова поднялся по ступенькам и, остановившись на пороге, заглянул внутрь. Да, этот брак, вероятно, так же печален, как эта необитаемая комната. Акитада вспомнил своих родителей, их холодное, подчеркнуто официальное отношение друг к другу, не допускавшее ни знаков внимания, ни проявлений привязанности или физической близости. И все же его мать всегда была сильной женщиной, вполне способной справиться с деспотичным мужем. Уж не это ли напугало Тамако? Может быть, она опасалась, что Акитада будет избегать доверительных отношений, предоставив ее в полное распоряжение властной и требовательной свекрови? Акитада горько вздохнул. Этой тайны ему не раскрыть никогда, зато он сделает все возможное, чтобы выявить тайну загадочного исчезновения обитателя здешних покоев.

Погруженный в эти мысли, Акитада вдруг почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове. Ему показалось, будто что-то настойчиво взывает к нему.

Он огляделся. От платяного сундука, некогда стоявшего наискосок от двери, остались лишь очертания, покрытые пылью. Куда его дели — увезли за город? Но зачем им понадобилось забирать вещи принца? Ведь к тому времени он уже перешел в другой мир и не нуждался в своей одежде.

Кто-то неумело затер деревянный пол после того, как сундук унесли. Но пыльный след до сих пор виднелся на глянцевых досках пола. Должно быть, это Кинсуэ в порыве почтительного рвения пытался навести порядок в комнате хозяина.

Внимание Акитады привлек каллиграфический свиток на стене. Он начал расшифровывать китайские иероглифы, и у него возникло странное чувство, будто эти слова звучат у него в голове. «Обретет истину тот, кто устремится к ней! Презревший истину утратит ее навсегда! Искать истину можешь по воле своей, но обрести — лишь по воле небес. Истину ищи внутри, ибо снаружи не отыщешь ее». Изречения эти принадлежали Мен Цзе.

Вздохнув, Акитада вышел во двор. Там его уже ждали Кинсуэ с женой.

— Не скажете ли, что стало с одеждой принца и с другими его вещами? — спросил Акитада.

— Их увезли за город, — сказал старик. — Князь Сакануоэ увез в самой последней повозке.

— Понятно. Ну что ж, вижу, ваша супруга уже вернулась, да и мне, пожалуй, пора. Спасибо вам за рассказ. Князь Минамото порадуется, узнав, что вы с женой так усердно заботитесь о его доме и не забываете о нем самом.

Старушка, шаркая, подошла к Акитаде и с беззубой улыбкой, расплывшейся по круглому морщинистому лицу, напоминавшему сушеный клубень батата, протянула ему коробочку, перевязанную простой пеньковой веревкой.

— Колобки, — объяснил Кинсуэ. — Молодой господин очень любит их.

— Спасибо. — Акитада взял сверток. — И еще раз благодарю за рассказ. Если вспомните что-нибудь еще, даже несущественное, пошлите за мной. Это поможет молодому князю разобраться в случившемся.

Кинсуэ кивнул.

— А больше и вспоминать нечего, господин. Вот разве что лошадь… Но неужели это важно?

— Лошадь?

— Лошадь князя Сакануоэ, которую он взял для поездки в горы. Не его это была лошадь, да и не наша. Наших я всех знаю, господин.

Несмотря на жестокое убийство, жертвой которого стал известный ученый, университет был открыт и работал в обычном ритме. Акитада поспел к самому началу занятий, чему и обрадовался — ведь теперь не придется обмениваться любезностями с Хиратой. В последнее время их отношения стали невыносимо натянутыми, не только потому, что Акитаду до сих пор возмущало то, как Хирата заманил его в эту ловушку с брачным предложением, не встретившим отклика у Тамако, но еще и потому, что даже самые короткие встречи с отцом отзывались в душе Акитады болезненным воспоминанием о дочери. Поэтому, войдя в учебный корпус, он направился прямиком в свой класс.

Студенты уже ждали его, с нетерпением глядя на дверь, и встретили улыбками и почтительными поклонами. Сердце Акитады наполнилось теплой благодарностью. Только сейчас он понял, как благословенна профессия учителя. Согретый таким приемом пятнадцати юных душ, он все утро разъяснял им законы государственного управления, и был весьма польщен терпением, проявленным учениками к столь трудной и запутанной теме.

В тот день господин Юсимацу, единственный в классе великовозрастный студент, превзошел самого себя: как выяснилось, он не только помнил названия всех провинций, но даже вызвался показать их расположение на карте. Он также проявил большую осведомленность в вопросе о ежегодных урожаях, всевозможных промыслах, городах, монастырях и храмах, чем произвел впечатление даже на самых придирчивых студентов. Когда Акитада похвалил его, глаза Юсимацу заблестели от удовольствия. Смущенно потупясь, он признался, что мечтает получить место писца или мелкого чиновника при одном из провинциальных правителей. Вот почему Юсимацу благоразумно решил подготовиться заранее, тщательно изучив направления всех возможных назначений.

Один из знатных отпрысков, презрительно усмехнувшись, вскричал:

— Так ты хочешь бросить столицу ради какого-то Богом забытого места? И ради того, чтобы стать жалким писаришкой? Ну уж нет, у меня более серьезные планы на будущее! Если в этом состоят все твои мечты, Юсимацу, зачем же тогда утруждать себя учебой в университете?

Хор голосов поддержал его, и на мгновение Акитаде показалось, что бедного Юсимацу сейчас заклюют насмешливые товарищи.

Но Юсимацу ответил насмешнику поклоном и сказал:

— Прости, Мокудаи, но то, о чем ты поведал, подходит только для тебя и равных тебе. У тебя есть в столице высокопоставленные родственники, и китайский ты знаешь гораздо лучше, чем я. — И, улыбнувшись, добавил: — А я вполне согласен быть секретарем у кого-то из ваших дядюшек, а впоследствии, возможно, и у кого-то из вас. Что же касается расставания со столицей, то я даже жду этого — ведь тогда у меня появится возможность познакомиться со всей страной.

Юный князь Минамото крикнул со своего места:

— А я завидую тебе, Юсимацу! Как бы я хотел быть свободным и посмотреть мир! — На мгновение лицо его омрачилось печалью, и он тихо продолжил: — Ах, Юсимацу, когда ты рассказывал про белые снега и про медведей в Эчиго, как мне хотелось увидеть все это своими глазами! А еще мне хотелось отправиться морем на Кюсю, чтобы посмотреть тамошних обезьянок! И совершить паломничество к горе Фудзи! Только я знаю, что, наверное, не смогу оставить столицу до конца своих дней.

Класс возбужденно загалдел, и Акитада поспешил успокоить учеников:

— Никому из нас не ведомо, что принесет будущее. Многим знатным людям приходилось служить в дальних краях на благо его величества. Все мы по мере сил исполняем свой долг.

Акитада чрезвычайно гордился успехами Юсимацу. Если он будет продолжать в том же духе, то успешно сдаст экзамен уже в этом году. Отметив, что надо бы дать Юсимацу почитать кое-какие полезные документы, Акитада объявил задание на следующий урок и отпустил всех на обед.

Когда юный Минамото направлялся мимо учительского стола к выходу, Акитада вспомнил про посылочку от жены Кинсуэ.

— Садаму, у меня кое-что есть для тебя, — сказал он.

Глаза мальчика засияли.

— Для меня?! Что же это? — радостно вскричал он, хватая коробку.

— Это не от меня. Сегодня утром я заходил побеседовать с дедушкиным возницей. Только он и его жена теперь остались в доме.

— Кинсуэ, — кивнул мальчик, и глаза его вдруг стали серьезными. — Что вам удалось выяснить?

— Разумеется, Кинсуэ поддерживает общепринятую версию. По его словам, ваш дедушка вошел в храм, но так и не вышел из него. Люди ждали его, а когда заглянули внутрь, обнаружили, что он исчез.

Мальчик вздохнул:

— Кинсуэ не станет лгать. Он любил дедушку. Этому должно быть какое-то объяснение. Вы поедете в монастырь?

— Да. Но сначала я должен поговорить с людьми, сопровождавшими вашего дедушку в поездке. Я выяснил, что с ним были князья Абэ, Янагида, Синода и еще один военачальник. Вы знаете кого-нибудь из них?

Мальчик кивнул:

— Знаю, но не слишком хорошо. Они часто бывали у нас, но я не присутствовал на этих приемах. Военачальника, о котором вы упомянули, зовут Сога. Мне жаль, но больше я ничем не могу вам помочь.

— Ничего страшного. Кстати, меня поразило, что вы знаете дедушкиных слуг по именам — ведь их, наверное, очень много.

Мальчик улыбнулся и, взвесив в руке коробку, легонько встряхнул ее.

— Ну конечно, знаю. Особенно Кинсуэ и Фумико, его жену. Как они там, здоровы? Эта посылка от них?

Веревка тут же была развязана, и его светлость поднес коробку к лицу, нетерпеливо поводив носом над самой крышкой.

— Откройте да посмотрите, — улыбнулся Акитада.

В тот же момент юный князь поднял крышку.

— Колобки! — крикнул он, прыгая от восторга. — Я так и знал, что это колобки! Фумико готовит их лучше всех! — С наслаждением вдохнув сладкий аромат, поднимавшийся из коробки, мальчик протянул ее Акитаде: — Пожалуйста, господин учитель, угощайтесь.

— Нет, спасибо. Я сейчас иду обедать. Кинсуэ и Фумико здоровы и просили передать вам, что старательно заботятся о вашем доме в ваше отсутствие.

Слегка покраснев, мальчик закрыл коробку.

— Вот и хорошо. Я рад, что они здоровы и что их не уволили. Они нуждаются в чем-нибудь?

И вновь Акитада подивился тому чувству ответственности, которое испытывал этот одиннадцатилетний мальчик по отношению к своим подданным.

— Нет. Не думаю, что они в чем-то нуждаются. Конечно, они горюют из-за вашего дедушки и из-за того, что вас нет с ними.

Мальчик заморгал.

— Я рад, что они остались в нашем доме, ведь дедушкина душа будет обитать там, пока не минет сорок девять дней. А нет ли каких-нибудь новостей от моей сестры, господин?

— Боюсь, что нет. Она сейчас живет за городом. Кстати, где находится ваш летний дворец?

— У подножия горы Курико. Это если следовать по дороге Нара.

— А еще я беседовал с вашим двоюродным дедушкой проповедником Сэссином. Надо полагать, он так и не послал за вами и не распорядился изменить ваши жизненные условия?

— Нет, господин учитель. Мой двоюродный дедушка — лицо духовное, он не проявляет интереса к мирским делам.

Минамото произнес это самым будничным тоном, но сердце у Акитады защемило при мысли о том, как одинок этот ребенок. Заставив себя улыбнуться, он проговорил:

— Ну что ж, лакомьтесь своими колобками!

С улыбкой Акитада смотрел вслед просиявшему мальчику, крепко сжимавшему драгоценную коробку. Как мало, оказывается, нужно, чтобы сделать ребенка счастливым! Даже среди мрачных воспоминаний о своем печальном детстве он отыскал моменты истинного блаженства.

Однако через мгновение от улыбки на лице Акитады не осталось и следа. Пока он перебирал в памяти картины детства, в класс заглянул Нисиока. Просунув свой длинный нос в приоткрытую дверь, он спросил:

— Друг мой, разве вы сегодня не обедаете? Я вот, например, иду к себе в кабинет подкрепиться. Пойдемте, будете моим гостем! Мне, знаете ли, не терпится поделиться с вами моей новой версией, а заодно и угостить вас хорошенько.

Акитада хотел отказаться, но тут увидел за спиной Нисиоки изможденное лицо Хираты. Вздохнув, он принял приглашение, а Хирата, кивнув обоим, удалился.

Пока они шли к храму Конфуция, Нисиока болтал без умолку. Чувствуя себя виноватым перед Хиратой, Акитада в основном молчал. Да и жара на улице стояла необычайно сильная для этого времени года. Посмотрев на небо, Акитада заметил, что погода меняется. Душное марево висело над городом, на деревьях не шевелился ни один листочек.

— Профессор Танабэ по моей настоятельной просьбе взял сегодня выходной, — сообщил Нисиока уже у себя в кабинете. — Я что-то тревожусь за него. Уж больно он стар для всей этой суматохи. Вообще, чем скорее полиция арестует убийцу, тем лучше для всех нас. — Вспомнив, каким изможденным и немощным выглядел последнее время Хирата, Акитада согласился. А между тем Нисиока оживленно продолжал: — Кажется, я выработал версию. Всем понятно, что главное тут — личность убийцы, и на этом основании я свел все к одной персоне. Конечно, чтобы распять такое крупное тело на статуе, нужна изрядная физическая сила. Если бы не это, поле догадок и предположений значительно расширилось бы. Но давайте обсудим это за обедом.

Оставив тесный захламленный кабинет Нисиоки, они уселись на веранде, куда им принесли из профессорской столовой вареный рис и маринованные овощи. Акитада окинул свою порцию равнодушным взглядом.

— А вы говорили, будет угощение.

Глаза Нисиоки заблестели.

— Будет, но позже, — пообещал он и вернулся к теме убийства Оэ. — Как мне представляется, мы должны рассмотреть кандидатуры всех, у кого имелся мотив, исключить тех, кто не смог бы этого сделать, и проанализировать физическую силу оставшихся. Согласны?

Это расследование заняло бы немало времени. Акитада понуро кивнул, смахнув со лба капли пота. Не слишком голодный, он ел без аппетита.

— Давайте начнем с нас самих. — Нисиока размахивал перед собой палочками для еды. — Нет-нет, только не качайте головой! Мы должны использовать системный подход. Система — основа всех научных изысканий. Что касается меня, то я недолюбливал Оэ. Он несколько раз нагрубил мне. Мне также не нравилось, что он не проявлял уважения к нашему почтенному профессору Танабэ. Но неприязнь — это еще не повод для убийства. А у вас, если вы были со мной искренни и ничего не утаили, даже и неприязни к нему быть не могло — вы ведь едва ли знали Оэ. Я прав?

Акитада задумчиво посмотрел на Нисиоку и отодвинул миску и палочки.

— У вас мог быть гораздо более веский мотив, чем личная неприязнь. Полицейский капитан, похоже, считает, что Оэ распекал вас за пристрастие к играм.

Нисиока побелел как полотно.

— К… Кобэ так и сказал вам? Да как он мог?! Что именно он сказал вам?

— Ничего особенного. Он услышал это среди факультетских сплетен.

Нисиока вздохнул с некоторым облегчением:

— Дурацкая это история, к тому же сильно преувеличенная. Раздули на пустом месте. Пара наших чиновников из хозяйственной части делали в прошлом году ставки на результаты экзаменов и попросили у меня разрешения поставить свои деньги от моего имени. Никто не придал бы этому такого значения, если бы мы не столкнулись с неожиданным проигрышем. Видите ли, на первом месте оказался не тот, на кого ставили.

— Это мне известно. — Акитада заметил, что Нисиока поменял местоимения, незаметно съехав с «они» на «мы». Оставалось только гадать, насколько глубоко он замешан в этой истории. Акитада понимал, что все нуждаются в деньгах, а помощники профессоров, как известно, получают ничтожное жалованье.

— И сколько же денег было поставлено на кон в общей сложности? — полюбопытствовал он.

— Около пятисот серебряных монет.

— Так много?! — поразился Акитада. — И кто же выиграл?

— Победитель был один. Исикава.

— Исикава?! Вот это да! Но если он огреб такую сумму, зачем же тогда подрабатывал у Оэ, читая за него студенческие сочинения?

Нагнав на себя до противного таинственный вид, Нисиока только многозначительно крякнул.

Акитада снова придвинул к себе миску.

— Хорошо. Продолжайте ваш анализ, — предложил он, проглотив несколько подсушенных рисинок.

Хозяин этого «пышного» застолья, смущенный тоном Акитады, запинаясь, продолжил:

— Ах, ну да, мы говорили о мотивах. Так вот… что касается вашего друга Хираты, то он, похоже, ладит со всеми. И о каком-то мотиве я тут и говорить бы не стал. Профессор Танабэ тоже всегда был очень терпим к покойному. Думаю, их обоих можно исключить из списка. А вот Фудзивара — человек более сложный. Он тоже легко сходится с людьми, но Оэ ненавидел его и никогда не упускал случая наговорить ему гадостей при людях или наедине. То, что произошло на поэтическом конкурсе, могло послужить последней каплей для Фудзивары. Явный повод для мести, я бы определил это так.

Акитада просунул палец под воротник, из-за пота липнувший к разгоряченной шее.

— Все это только ваши домыслы, — сказал он. — Если уж на то пошло, мы с Хиратой могли иметь мотивы, не известные вам. А Фудзивара слишком терпим и уживчив, чтобы пойти на насилие из-за чего бы там ни было.

— Не забывайте, что я знаю своих коллег гораздо лучше, чем вы, — возразил Нисиока. Торопливо проглотив немного овощей, он продолжил: — Полагаю, теперь вы станете защищать Такахаси. Человека, который ненавидит всех и каждого и старается доставить всем как можно больше неприятностей! Даже вы, наверное, помните, как он кипел от злости, когда Оэ развенчал его драгоценное сочинение. Я склонен усматривать здесь очень веский повод для мести. Одним словом, мотив налицо.

— А я считаю, что в подобных суждениях следует быть осторожнее, чтобы не приписать убийства тому, кого недолюбливаешь, — заметил Акитада.

Нисиока поставил свою миску. Он едва сдерживал свои чувства.

— Так, может, вы окажете мне честь и поделитесь теперь со мной своим мнением относительно других?

«Так мне и надо, грешному, — подумал Акитада. — Нечего было связываться. Не лучше ли было промолчать?» Ему ничего не оставалось, как согласиться, в надежде, что Нисиока постепенно угомонится.

— Вот, например, Сато. Интересная особа, на мой взгляд. — Акитада сделал вид, что ничего не произошло. — Держится спокойно, но ему есть что скрывать. Университетские правила запрещают давать частные уроки. А еще ходят слухи о его скандальных интрижках с женщинами, которых он принимает у себя в рабочем кабинете. Уверен, вам об этом известно гораздо больше, чем мне.

Нисиока колебался, но соблазн был слишком велик.

— Что верно, то верно, — согласился он. — И Сато не мог бы позволить себе лишиться места — ведь он беден, и у него при этом большая семья. А Оэ, кажется, хотел разобраться с ним.

— Инстинкт самосохранения, — кивнул Акитада.

— Вот именно! Но не забывайте про Оно. Помощник Оэ, Оно всегда лелеял надежду занять со временем место главы факультета китайской литературы. Ради этого он годами терпел унижения и работал сверхурочно.

— Да. И это дает ему два повода для убийства — месть и корыстный интерес, — заключил Акитада. Успокоившись и смягчившись, Нисиока вскочил, чтобы принести саке. Он наполнил чарки, и Акитада жадно выпил, совсем забыв, что учебный день еще не закончился. — Хорошо, — сказал он. — Это и было обещанное угощение?

Нисиока рассмеялся:

— Нет. Но будет, потерпите. Так что же вы все-таки думаете о моих последних рассуждениях?

Акитада подождал, когда Нисиока снова наполнит чарки, потом сказал:

— Они касаются только преподавательского состава, а ведь убийство мог совершить кто угодно. Студенты, служебный персонал, посетители, друзья, даже члены семьи.

Нисиока небрежно отмахнулся:

— У Оэ не было друзей, а семья такая, что и говорить о ней не приходится. Что до служащих, то им не было никакого дела до Оэ, а ему до них. То же самое можно сказать о студентах, с одним существенным исключением — Исикава. Исикава беден и умен в равной степени, и этой весной они с Оэ вдруг необычайно сблизились. Исикава начал проверять сочинения вместо Оэ. Очень любопытный факт.

— Да, — согласился Акитада. — Особенно учитывая другой факт — то, что Исикава выиграл всю сумму ваших ставок. Он явно не нуждался в скудном жалованье, которое выплачивал ему Оэ.

Нисиока уронил ломтик редьки, уже поднесенный ко рту, и, покраснев от возмущения, воскликнул:

— Что значит «ваши ставки»?! Моих ставок там не было! И я вообще попросил бы вас больше не касаться этого вопроса!

— Простите, — пробормотал Акитада. — Насколько я понял, вы подозреваете Оэ в подтасовке экзаменационных результатов, о чем было известно Исикаве.

— Конечно, он это делал. Они разработали хитроумный план, чтобы никто не догадался об участии Оэ. Исикава сгреб выигрыш. Только думаю, большую его часть он отдал Оэ. Все видели, как изменился Исикава после тех экзаменов. Он начал проявлять к Оэ откровенное непочтение, и Оэ мирился с этим. Поговаривают даже, что Исикава навешал Оэ тумаков. Складывается впечатление, будто заговорщики перессорились между собой. — Нисиока брезгливо поводил длинным носом над своей миской, как если бы от лежавших в ней овощей вдруг дурно запахло.

— А доказательства этому у вас есть?

— Какие доказательства? Все, что нужно, это просто наблюдать за поступками людей. Полагаю, Исикава шантажировал Оэ. Что вы на это скажете?

К такому выводу Акитада пришел уже давно. Жаль только, что это никак не объясняло убийства.

— Но убили-то Оэ, а не Исикаву. Зачем Исикаве лишать себя источника доходов?

— А что, если Оэ устал от вымогательств Исикавы и пригрозил выгнать его из университета?

— В таком случае он должен был опасаться, что Исикава раскроет весь их план. Тогда его собственная университетская карьера закончилась бы в два счета.

— Оэ нечего было терять. Он уже собирался уйти на покой.

— А вам это откуда известно? — удивился Акитада.

— Из того, что он сказал, и как он это сказал. Не забывайте, я присматриваюсь и прислушиваюсь ко всему, что происходит вокруг. У Оэ были деньги от выигранных ставок, а свои преподавательские обязанности он ненавидел. По-моему, он был готов продать свое место тому, кто больше предложит. — Помолчав, Нисиока усмехнулся. — Интересно, знал ли об этом Оно? Он беден, как мышь, и это давало ему еще один мотив для убийства Оэ.

— Ну что ж, выбор, кажется, довольно большой, только вот фактов, подтверждающих ваши подозрения, я что-то не вижу.

Нисиока кивнул.

— Фудзивара, Такахаси, Оно, Сато и Исикава. А факты в данном случае не важны, поскольку вы можете исключить всех, кроме кого-то одного. — Акитада вздохнул. Овощи были пересолены, и он снова основательно приложился к предложенному Нисиокой напитку. Нисиока, похоже, привык к соленой пище и к жаре, поэтому как ни в чем не бывало продолжил:

— Предположим, что Фудзивара пошел в храм после состязания. Он достаточно силен, чтобы взгромоздить на статую тело. Однако чтобы встретиться с Оэ, ему следовало предварительно об этом договориться. То же самое относится к Такахаси и Сато.

— Но каждый из них мог столкнуться с Оэ случайно и перейти к действиям внезапно, — возразил Акитада. — Ведь университетские ворота не запирались и не охранялись по случаю праздника.

— Я уже думал об этом, но такое маловероятно. Кроме того, я не верю в совпадения. Исикава и Оно ушли вместе с Оэ и на состязание не вернулись. О том, что они расстались за воротами, мы знаем только с их слов. Что касается вероятности, эти двое подходят как нельзя лучше, действовали они по отдельности или сообща.

— Но Оно утверждает, что вернулся на праздник. — Акитада отодвинул еду. Теперь ему уже хотелось поскорее уйти.

Но Нисиока, возбужденно потирая руки, продолжал:

— Таким образом, я наконец приближаюсь к личности нашего убийцы. Если рассмотреть наименее вероятные кандидатуры первыми, то прежде всего нужно упомянуть Фудзивару. Он талантлив, но фигура весьма нестандартная. Равнодушен к любым внешним проявлениям и к славе, а значит, к сколько-нибудь ощутимым оскорблениям. В этом смысле он полная противоположность Такахаси. Возможный мотив Такахаси существенно усилится, если вы примете во внимание его тщеславие. С другой стороны, его гипертрофированное чувство приличия непременно предотвратило бы желание мстить. А вот Сато, признаться, озадачивает меня. Иногда я подозреваю, что Сато не чужды сильные эмоции, а порой он кажется столь же безразличным ко всему, как и Фудзивара. Эта парочка частенько ходит прополоскать горло в местные питейные заведения. Вы знали об этом?

— То, что человек развлекается по ночам, еще не означает, что он лишен добродетелей. — Акитаду все больше раздражали болтливость и предвзятость самоуверенного Нисиоки, и он уже потерял интерес к обещанному таинственному угощению.

— Совершенно справедливо подмечено. Но в любом случае, несмотря на различие их темпераментов, ни одного из них не назовешь вполне положительным человеком. А теперь перейдем к нашим основным подозреваемым — Оно и Исикаве. Оно — человек абсолютно задавленный, невероятно терпеливый. Но такие люди взрываются, когда чувствуют, что терпение их иссякло. У Исикавы значительно более сильная воля и ум. Вынашивая любой план, он не пожертвовал бы своим добрым именем и не стал бы подвергать себя опасности. Такой человек не взорвется, а отвратит от себя беду, предприняв временные меры и действуя по обстоятельствам. В общем, как ни крути, но и Оно, и Исикава могли убить Оэ. Вот так я представляю себе ситуацию. — И, скрестив на груди руки, Нисиока торжествующе улыбнулся.

— Кажется, вы говорили, что анализ привел вас к одному человеку, — заметил Акитада.

— Разумеется, это Исикава! — Нисиока от души рассмеялся, увидев, как обескуражен Акитада. — И не переживайте из-за того, что не вы открыли правду. Не забывайте, я хорошо знаю этих людей и давно научился верно истолковывать каждое их слово и поступок. Вы тоже научитесь.

— Благодарю за столь обнадеживающие слова, но по-моему, вы считаете преступником Исикаву исходя из того, что он физически силен, а к тому же, похоже, сбежал.

— Это я учел. Но есть и более важная причина. Вспомните: убийца не только привязал труп жертвы к статуе учителя Куна, но и унес с собой его белье. Почему?

— Жест презрения к убитому?

— Не только к убитому. Это жест презрения к университету и ко всему, что он символизирует. Оно на такой поступок не способен, поскольку вся его жизнь посвящена этому заведению и он давно надеется стать старшим преподавателем. А вот Исикава частенько позволял себе отпускать циничные замечания. Так что выказать презрение к самому учреждению и к Оэ, как своего рода его представителю, вполне в его духе.

— Возможно, вы и правы, но это не доказывает того, что убийца именно он, — возразил Акитада.

— Ну это как сказать, — не унимался Нисиока. — Достаточно пустить по его следу полицию. А что до меня, то я присмотрел еще одного человека… и эта версия, пожалуй, может оказаться весьма любопытной, пока мы ждем ареста Исикавы. — Взгляд Нисиоки упал на миски, и он запоздало вспомнил об обязанностях гостеприимного хозяина. — Я вижу, вам не понравилась еда, — заметил Нисиоки. — Ну, ничего. Я припас самое вкусное напоследок.

Вскочив, он побежал в кабинет и принялся ворошить там горы бумаг.

— А-а!.. Вот они где! — воскликнул он, осторожно неся деревянную шкатулочку.

Подняв крышку, Нисиока с самодовольной улыбкой протянул шкатулку Акитаде. Та была пуста. Это они обнаружили одновременно.

— Как же так?! — изумился Нисиока. — Просто не представляю… — Он встряхнул шкатулку и перевернул ее вверх дном, видимо, надеясь, что неведомо откуда взявшееся содержимое все-таки вывалится наружу. — Куда же они делись?! Клянусь, еще вчера вечером шкатулка была наполовину полная! Ну да ладно, ничего не поделаешь. Я хотел угостить вас на десерт моими любимыми орешками. Я знаю одну старушку, которая готовит их идеально. Она делает это по своему особому рецепту — сначала обдает соленым кипятком, а потом жарит. Эти орешки — моя единственная слабость. — Нисиока закрыл шкатулку и небрежно швырнул ее в комнату. — Вот сделаю новый запас, и тогда вы отведаете их.

Акитада учтиво выразил удовлетворение по этому поводу.

Нисиока, кивнув, сообщил:

— Я намерен изложить свои выводы капитану Кобэ сегодня днем. Думаю, это отвлечет его от дурацкой сплетни об этих треклятых ставках. Не хотите пойти со мной?

Акитада покачал головой и поднялся.

— У меня сегодня занятия и одна встреча, — уклончиво сказал он и, поблагодарив Нисиоку за обед, ушел, погруженный в раздумья.

Соображения Нисиоки по поводу дела об убийстве, как ни странно, представлялись Акитаде любопытными. Хотя он не был согласен с Нисиокой в его толкованиях и оценках, его собственные подозрения тоже не очень-то увязывались с фактами. Зато он был солидарен с Нисиокой в том, что Исикава замешан в деле и его непременно нужно разыскать.

Вернувшись в класс, Акитада увидел у себя на столе аккуратно перевязанный сверток. Посылка была адресована ему и подписана рукой Сэймэя. Сгорая от нетерпения, Акитада распаковал ее и нашел внутри список торговцев, снабжавших поэтический праздник товарами, а также толстую пачку бумаг, касающихся обширных владений Минамото. К последней прилагалась короткая записочка от Сэймэя. Юный Садаму оказался главным наследником. Сэймэй не обнаружил свидетельств каких-либо преступных деяний, но на многих последних финансовых операциях были подпись и печать Сакануоэ. Акитада отложил эти документы в сторону, чтобы внимательно изучить их, и взял в руки список торговцев.

Ведя пальцем вниз по листу бумаги, он наконец нашел имя, которое ожидал увидеть.

Весь день, пока шли уроки, Акитада размышлял о трех делах, беспокоивших его. Изучив присланный Сэймэем список, он с нетерпением ждал появления Торы, чей отчет должен был подтвердить его версию относительно убийцы Омаки. Кроме того, цепочка впечатляющих рассуждений Нисиоки по поводу убийства Оэ вызывала у Акитады смутную и необъяснимую тревогу, сколько бы он ни перебирал в памяти все подробности их разговора. И всякий раз, окидывая взглядом склоненные головы своих учеников, старательно корпевших над заданием, он то и дело останавливал его на маленьком князе и думал о загадке принца Ёакиры. Почему Сакануоэ ехал на чужой лошади?

Услышав, что колокол возвестил об окончании занятий, Акитада обрадовался не меньше мальчишек. Повскакав с мест, они торопливо раскланялись и бросились врассыпную из класса.

Акитада поправил столики, собрал в стопку свои бумаги и собирался уходить, когда явился Тора.

— Я уже начал волноваться. — Акитада с тревогой посмотрел на него. — У тебя все в порядке? И что там с именами торговцев? Ты выяснил?

Тора устало плюхнулся на циновку.

— Все выполнил. Я вручил ваше послание часовому в участке и дал оттуда деру — смекнул, что задержат меня, расскажи я капитану о том, что произошло в воротах Расёмон. Не верю я этим чертям. Им только слово скажи, и они начнут тебя пытать, кто такой Хитомаро, монах и двое других. А я ведь, как вы знаете, дал слово не выдавать их.

Акитада нахмурился.

— А ты не боишься, что эти головорезы намнут тебе бока или, хуже того, отправят на тот свет?

— Они?! — удивился Тора. — Да никогда! С ними как раз все в порядке. Вот ваши хваленые блюстители законности, эти точно готовы вышибить из человека мозги. Не ответишь им как положено, так они с тебя шкуру сдерут.

Вспомнив, как пороли старого Юмакаи, Акитада внутренне содрогнулся.

— Ну за себя можешь не бояться. Я бы такого не допустил, — сказал он.

Тора загоготал.

— А чем вы поможете, если меня уже разделают как тушу? Кобэ извинился бы перед вами и сказал, что его люди маленько ошиблись и чуточку перестарались. И вам пришлось бы тащить меня домой, где Сэймэй обложил бы мою кровавую спинушку своими салфетками и примочками. Нет уж, спасибо, лучше мне держаться от них на расстоянии.

Короткая тишина воцарилась в комнате. Акитада слишком хорошо знал, что закон обязывает полицейских применять силу на допросах. Кобэ был даже менее жестоким, чем большинство его коллег, но и он гордился эффективностью своей работы. Кобэ распорядился использовать бамбуковые палки при допросе дряхлого старика и уж вряд ли стал бы колебаться, если б захотел сделать то же самое с молодым здоровым парнем вроде Торы.

Между тем Тора продолжал свой рассказ:

— В общем, из участка я поскорее унес ноги и пошел прямиком в харчевню, о которой говорил Хитомаро. Хитомаро с монахом сидели там под дверью, похоже, голодные как собаки. Я заказал для всех еды и выпивки, и мы душевно поболтали. Эти ребята мне и впрямь понравились. Особенно Хитомаро. Сдается мне, он, как и я, раньше был воином. Может, даже не простым солдатом, а самураем, потому как книжки читает да и держится степенно. — Тора нахмурился. — Зачем вот только самураю бросать свое военное ремесло? Я задал ему этот вопрос, так он сразу нахохлился, стал суровым и не велел мне совать нос куда не следует. Не мое это, дескать, дело, как они поступают и зачем.

— Не очень-то любезно с его стороны, поскольку ты кормил и поил их на свои деньги. Я думал, у тебя все-таки есть голова на плечах. Они же явные разбойники и покрывают всякие нечистые дела. Впредь держись от них подальше.

Тора упрямо покачал головой:

— Нет, господин, вы ошибаетесь. Это люди моего пошиба. Хитомаро хороший парень, а монах… монах… он очень добрый. Признаюсь, слова Хитомаро заставили меня усомниться в том, что монах настоящий, но, честно говоря, пусть бы лучше он и впрямь оказался не монахом. Вы бы только видели его, господин! Такие мышцы! Старухе, хозяйке заведения, понадобилось перетащить кучу мешков с рисом, так монах брал их по четыре штуки зараз и нес под мышкой, как щенков. Старуха на него не нарадуется, говорит, он частенько помогает ей носить тяжести.

— Подозреваю, что оба они беглые. Но довольно об этом. Что там у нас насчет торговцев, проживающих вблизи канала?

Тора достал из рукава смятый листок бумаги, разгладил его и положил перед Акитадой:

— Вот за этим я ходил к городовому. К тому самому, что выудил из канала тело Юмакаи и установил смерть от несчастного случая. Поначалу этот ленивый ублюдок не захотел оказать мне помощь, но я сказал ему, что занимаюсь официальным расследованием и прислан проверить его работу, в частности, случай с утопленником. Тут он весь сложился в гармошку, как мокрый бумажный веер. Так перетрухал, что долго не мог ничего накорябать на бумаге.

— Надеюсь, ты не говорил ему, что работаешь в полиции?

— Конечно, нет! В министерстве юстиции.

Акитада, захохотав до упаду, взял в руки листок. Городовой набросал грубую схему улиц, канала и прилегающих к нему частных владений. Все они имели на схеме квадратные очертания и были отмечены именами владельцев. К счастью, почерк городового оказался лучше, чем у Торы. Указав пальцем на один из наиболее крупных квадратов, Акитада сказал:

— Смотри!

Тора, моргая, тупо смотрел на листок — его навыки к чтению находились в зачаточном состоянии.

— Что-то не разберу, что здесь написано.

— Курата.

— Курата? Святая Каннон[11]! Неужели? — Тора распрямился и постучал кулаком по лбу. — Ну и ну! Какой же я дурак! Я же сам был в его лавке! А со стороны канала совсем не узнал это место. Думаете, это он?

Акитада кивнул.

— То есть это он задушил Омаки ее же собственным поясом?

Акитада снова кивнул.

— Вот ублюдок! Значит, он унес пояс с собой, чтобы его по нему не вычислили?

— Думаю, да.

— Но он отдал его Юмакаи. Зачем? Ведь Курата явно не из тех, кто подает нуждающимся.

— Он спешил избавиться от пояса, но допустил роковую ошибку, решив, что лучше всего отдать пояс нищему.

Тора улыбнулся во весь рот.

— Хвала Будде! Так и надо этому гаду! — Глаза его вдруг округлились. — Э-э, а ведь это я первым сообщил вам об этом подонке!

Акитада рассмеялся:

— Да, Тора. Что верно, то верно. Ну что бы я без тебя делал? Давай-ка покажи место, где городовой выудил из канала тело, а потом мы передадим твои сведения Кобэ.

Тора взял в руки хозяйскую кисточку, лизнул ее и окунул в уже подсыхающую тушь. Старательно начертил на карте крестик на задворках лавки Кураты, и они с Акитадой удовлетворенно заулыбались.

По пути домой Акитада и Тора заглянули в университет. В спешке Акитада оставил там студенческие сочинения.

Уже смеркалось, но прохладнее не становилось. Глянув на небо, Тора заметил:

— Дождичка бы! Такой сухой погоды я уж много лет не видел. Удивительно, как еще не начались пожары.

Акитада кивнул. В университетских дворах не было ни души — лишь пустые пожухшие лужайки. Студенты либо сидели в своих комнатах, либо разбежались кто куда — в гости к друзьям или к городским родственникам. С чувством вины Акитада вспомнил о маленьком князе.

Когда они забрали из кабинета сочинения, он сказал Торе:

— Давай навестим юного Минамото и пригласим его к нам в гости на завтра, если он не занят.

Они застали мальчика за чтением. Маленький, одинокий, всеми забытый, он очень обрадовался их приходу. С учтивым поклоном мальчик сказал Акитаде:

— Рад видеть вас, господин. Вы пришли сообщить мне какие-то новости?

Акитада улыбнулся и сел.

— Что-то вроде того. Мы расследовали дело об убийстве девушки. В основном благодаря стараниям Торы. Убийцей оказался торговец шелком по имени Курата.

Захлопав в ладоши, князь Минамото вскричал:

— Ай да Тора! Ну и молодец! — Потом обратился к Акитаде: — Значит, это не бедный Кролик! Я рад, что вы приняли участие, господин. А как насчет моего дела? Есть новости?

— Пока нет. — Акитада оглядел крохотную комнатушку. Ему снова вспомнился двоюродный дедушка мальчика. Неужели он ничего не может сделать для ребенка? Вслух же он сказал: — А вы? У вас есть планы на завтра?

Лицо мальчика омрачилось.

— Нет, господин.

— Тогда, может быть, вы не откажетесь зайти к нам в гости?

Детское личико осветилось радостью.

— О-о! А можно? Благодарю вас. И ты там будешь, Тора?

За Тору ответил Акитада:

— Возможно. А еще моя матушка, две мои сестры и я.

Смутившись и покраснев, князь Минамото извинился за неучтивость.

— Пожалуйста, простите мне эту грубость, господин. Мне не терпится познакомиться с вашей семьей и пообщаться с вами.

Акитада поднялся.

— Вот и хорошо. Тора придет за вами сразу после завтрака.

Мальчик тоже встал.

— Я рад возможности выбраться отсюда хоть куда-то, — признался он. — Кстати, здесь слонялись какие-то незнакомые люди. Они заглядывали в мою комнату, и я, признаться, даже испугался. Они были больше похожи на разбойников, чем на слуг. Один из них подметал веранду, только сразу видно, что он не знает, как держать метлу.

Акитада и Тора переглянулись.

— И давно они здесь? — поинтересовался Акитада.

— Со вчерашнего дня.

В голове у Акитады промелькнула мысль о том, что Сакануоэ прислал своих головорезов следить за мальчиком или того хуже. Сэссин мог рассказать Сакануоэ о визите Акитады. Еще раз Акитада напомнил себе, что только этот ребенок препятствует тому, чтобы Сакануоэ получил полный контроль над огромным состоянием Минамото. Какую чудовищную ошибку он совершил, рассказав о своих подозрениях этому старому мерзавцу, прикидывающемуся святошей!

— А ну-ка, Тора, выгляни наружу, — сказал Акитада.

Тора исчез и вскоре вернулся.

— Во дворе ошивается какой-то прощелыга со скверной рожей, а за домом никого, — доложил он.

Понизив голос, Акитада обратился к мальчику:

— Садаму, что-то мне не хочется оставлять вас здесь одного. Думаю, мы возьмем вас сегодня на ночь к себе.

Просияв, мальчик вскочил. Поспешно собрав в узелок несколько свитков и кое-какую одежду, он вручил его Торе, взял свой меч и объявил:

— Я готов, господин.

Акитада тихо проговорил:

— Наверное, вам лучше выйти через заднюю дверь. Мы с Торой выйдем через переднюю, Тора быстро обогнет дом и встретит вас на заднем дворе.

Глаза мальчика заблестели: он предвкушал опасность. Подтянув за перевязь висевший на плече меч, князь проверил его готовность, взял у Торы свой узелок и прошептал:

— Я буду ждать.

Их тщательно продуманный маневр удался. Акитада и мальчик быстро покинули двор общежития, миновали ворота и пошли по пустынной улице, между тем как Тора держался сзади на расстоянии, дабы удостовериться, что за ними нет слежки.

Дома Акитада разместил мальчика в своей комнате и отправился сообщить матери о госте. Он не знал, как она отнесется к этому неожиданному визиту, поэтому волновался. Что, если матушка откажется принять князя Минамото?

Но видимо, Акитада плохо знал мать. Стоило ему упомянуть имя мальчика, как в ее глазах вспыхнул интерес.

— Маленький внук принца Ёакиры? Как это мило! Наконец-то ты налаживаешь нужные связи. А ты никогда не говорил мне, что этот бедный сиротка учится у тебя. Как все это кстати! Я попрошу его считать отныне этот дом своим. Для меня непостижимо, как семья Минамото допускает, чтобы ребенок с таким положением находился в общежитии в совершенно неподходящей для него компании. — Эти слова прозвучали так, словно юный Садаму жил в загородных трущобах среди самого последнего отребья.

— Но это лишь временное явление, — заметил Акитада. — Как и визит к нам. Я пригласил его только потому, что завтра выходной.

— Не будь дураком! — оборвала его мать. — Это же твой шанс стать личным наставником мальчика. Потом, когда он встанет на ноги и поднимется высоко, поднимешься и ты. — Она хлопнула в ладоши.

На ее зов явилась пожилая служанка и опустилась на колени. Низко склонив голову, она ждала распоряжений госпожи. Акитада поморщился. Эта женщина по имени Кумой вынянчила его, а еще раньше — выпестовала его мать. Теперь она состарилась, стала слаба, и Акитада считал, что со стороны матери жестоко до сих пор требовать от этой женщины изъявлений почтения.

Между тем госпожа Сугавара распорядилась:

— Кумой, быстро приготовь большую комнату рядом со спальней моего сына для нашего знатного гостя. Пусть девушка вымоет полы, а потом принесите туда самые лучшие циновки из других комнат. Потом сходи в кладовую и выбери все, что необходимо для обстановки. Не забудь, все самое лучшее — ширмы, настенные свитки, жаровни, платяные сундуки, подставки для ламп — ну, ты знаешь, что нужно. А еще поищи там какие-нибудь игры для одиннадцатилетнего мальчика. Постель должна быть только из стеганого шелка. Расставь, разложи все со вкусом и возвращайся. Давай же, пошевеливайся! Я сама проверю эту комнату!

Бессловесная Кумой коснулась лбом пола и зашаркала из комнаты.

— Зачем так нагружать бедную старушку? — сказал Акитада. — Она уже совсем дряхлая, и, кроме того, юный князь Минамото всего лишь ребенок.

Мать смерила его холодным взглядом.

— Ты, видно, не знаешь, как следует встречать людей столь высокого положения. Окажешь ему должный прием, и когда-нибудь он, возможно, вознаградит тебя. Окажешь недостойный прием, и наживешь врага на всю жизнь. Для этих людей нет ничего важнее, чем выказанное им почтение.

Акитада вспомнил студенческое общежитие и усмехнулся, однако решил схитрить:

— Уж и не знаю. Его светлость очень полюбил Тору с тех пор, как они вместе запускали воздушных змеев. Теперь ему всякий раз не терпится провести как можно больше времени с нашим слугой.

Эти слова застали матушку врасплох. Преодолев замешательство и озадаченно хмыкнув, она сказала:

— Тебе ни в коем случае не следует допускать этой дружбы! Семье мальчика это не понравится. Придумай, как отвлечь ребенка от Торы. Научи его играть в мяч или что-нибудь еще в этом роде!

Акитада улыбнулся.

— Вообще-то я не намерен проводить с мальчиком много времени. — И, подумав, добавил: — По правде говоря, его нынешнее положение отчасти напоминает мое, когда я впервые пришел жить в семью Хирата. Я был тогда немногим старше его.

Эта тема всегда была болезненной для матушки. Она напряглась и нахмурилась.

— Кстати, тебе принесли письмо от Тамако. Она весьма учтиво вложила его в конверт, адресованный мне. Вот, возьми. — Достав из-за пояса тонкий сложенный листок бумаги, мать протянула его Акитаде.

Сердце его едва не выпрыгнуло из груди. Старая боль и множество нерешенных вопросов вернулись в одночасье. Стараясь совладать с собой, он сказал:

— Спасибо, матушка. — Не читая письма, Акитада запрятал его в рукав. — Мне, пожалуй, лучше пойти к нашему гостю. — И, низко поклонившись, поспешно удалился.

За дверью Акитада дрожащими руками развернул письмо Тамако. Что бы он ни ожидал там прочесть — а ожидать многого от письма, адресованного его матери, не приходилось, — Акитада был не на шутку разочарован. Письмецо оказалось на редкость кратким, и само обращение сразу же вернуло его на землю:

Акитада сложил письмо в полном смятении и подавленности. С чувством глубокой вины он припомнил измученное лицо Хираты и его настойчивые попытки поговорить с ним. Может, он и впрямь болен? Акитада устыдился того, что установил между Хиратой и собой в последние несколько дней дистанцию. Что, если приступ у старика был чем-то более серьезным, нежели обычное несварение? Ему, дураку, следовало проводить старого профессора домой и объяснить все Тамако.

Но видеться с Тамако было выше его сил. Эта невыносимая пытка открыла бы слишком много старых ран. Акитада с горечью припомнил, что именно по просьбе Тамако ходил к ее отцу обсудить его состояние, после чего и произошла вся эта грустная история.

Вертя в руках письмо, Акитада лихорадочно обдумывал, как ему поступить. Выйдя в сад, он начал расхаживать взад и вперед. После долгих размышлений Акитада решил, что Тамако, видимо, хотела, чтобы он повидался с профессором в университете. Ну что ж, в ближайший учебный день он так и сделает, а потом известит свою «младшую сестру» письмом о результатах.

Уладив для себя этот вопрос, Акитада спрятал письмо за пояс и вернулся в свою комнату, где угостил мальчика горячим чаем и цукатами из слив.

— Где же Тора? — спросил Садаму с набитым сладостями ртом.

Тора! Акитада совсем забыл о нем. И впрямь, куда он девался? Где задерживается так долго? Извинившись, Акитада вышел во двор поискать слугу. К его великому облегчению, в тот же момент ворота открылись, и проклятый бездельник проскользнул во двор.

Теперь, когда для тревоги не осталось причин, ее сменило раздражение.

— Где ты был все это время? — сердито осведомился Акитада.

— Они следили за нами, — ответил запыхавшийся Тора. — Я заметил их сразу же за воротами университета. Вы с маленьким князем тогда уже завернули за угол.

— Так ты оторвался от преследователей?

— Не сразу. Эти ублюдки оказались куда какие шустрые. И кажется, их было не двое, а больше. Один, здоровый верзила со страшной харей, ошивался тогда возле общежития. Другой тощий, рожа подлая, а ноги — я длиннее в жизни не видал. Клянусь, эта крыса может перепрыгнуть целый квартал. Сдается мне, я битый час бегал от них по улицам. Дважды мы чуть не столкнулись нос к носу — пришлось опять плутать по городу. В общем, надеюсь, я оторвался от них.

— Что значит «надеешься»? — В горле у Акитады застрял противный комок. — Не нравится мне все это, — сказал он. — Сакануоэ намерен причинить ребенку вред. Испытывая к мальчику отцовские чувства, он давно уже поговорил бы с университетским начальством. Мы должны придумать какой-то выход на случай, если они найдут путь сюда. Этот дом небезопасен. — Акитада огляделся по сторонам. Глинобитные стены, высокие и прочные, недавно хорошо подлатанные, внушали доверие, но любой проворный тип мог бы взобраться на них. Ворота можно было укрепить, но не против большого числа осаждающих. Акитада покачал головой. — Боюсь, я напрасно пригласил мальчика сюда. По-моему, здесь он подвергается даже большей опасности, чем в своем общежитии. К тому же я рискую жизнью членов своей семьи. Мы с тобой здесь единственные мужчины, способные постоять за себя и за других. Сэймэй слишком стар, а Садаму слишком мал, чтобы противостоять опытным разбойникам. Нам следует нанять людей, которые будут охранять дом, а в случае необходимости защитят женщин и ребенка.

Тора просиял.

— Я знаю таких людей, господин. — Акитада удивленно приподнял брови. — Хитомаро и Монах.

— Не говори глупостей. Забыл, что они тебе сделали? Этого еще только не хватало — пустить в дом двух отпетых головорезов!

— Они не головорезы. Они просто помогали Штырю и Гвоздю, думая, что Юмакаи убили полицейские, а я один из них. Послушайте, господин, им нужна работа, и они согласятся делать все, что угодно. Они сами говорили мне, что если вскоре не найдут работы, то им придется питаться тем, что выклянчит на улице Монах.

— Так им и надо. Нечего было нарушать закон. И потом, подумай-ка сам: отчаявшиеся люди готовы на все. Ты вот, к примеру, приставил бы голодного кота сторожить рыбу?

В глазах Торы сверкнула обида.

— То же самое говорил Сэймэй, когда мне нужна была работа. — Припомнив этот случай, Акитада смягчился. Тора коснулся плеча хозяина, в глазах его стояли слезы.

— Ну пожалуйста, хозяин, поверьте мне в этом! Хотя бы поговорите с ними!

— Хорошо. Веди их сюда, я поговорю с ними. Но только никаких обещаний! И надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Спасибо, хозяин! Вы не пожалеете! — обрадовался Тора и, бросившись к воротам, уже через мгновение исчез.

Церемонию вечерней трапезы госпожа Сугавара предпочла провести сама. Ужин оказался на удивление роскошным — к традиционному рису были поданы маринованные овощи, приготовленная на пару рыба, яйца и конвертики-суси с разной начинкой.

Свою речь госпожа Сугавара обращала в основном к их юному гостю, мастерски балансируя между услужливостью, положенной при общении с особой монаршего ранга, и нежным и теплым материнским тоном, каким обычно разговаривают с осиротевшим ребенком.

Эти старания мальчик принимал как должное, но вместе с тем выказал хорошие манеры, похвалив хозяйку за изысканный стол и выразив благодарность за отведенные ему покои. В столь же степенной и чинной манере он вел беседу с сестрами Акитады, которые отвечали ему односложными словечками и приглушенными смешками. Но так или иначе, вечер определенно удался, и госпожа Сугавара была буквально очарована гостем.

Когда все разошлись по своим комнатам, Акитада проверил ворота и посвятил Сэймэя в сложившиеся обстоятельства. У старика, конечно же, и на этот случай нашлась готовая мудрость.

— Добродетель не живет одна. Рядом обязательно поселятся соседи, — изрек он, когда Акитада высказал предположение, что Сакануоэ способен нанять головорезов, которые легко расправятся с ними и Торой и уведут или убьют мальчика. — Но вы не волнуйтесь! Мы непременно найдем поддержку.

По своему обыкновению, Сэймэй также заявил, что будет сторожить двор всю ночь, особенно ту его часть, куда выходят покои дам. Акитада решил подождать Тору во дворе.

Ночь стояла на редкость темная и очень душная. Даже стена, прислонившись к которой сидел Акитада, отдавала дневной жар. Улица погрузилась в безмолвие. Наконец, вскоре после того, как ночная стража пробила час Крысы[12], Акитада услышал за стеной шаги и голос Торы. Акитада пошел отпирать ворота.

Двое спутников Торы, чьи лица лишь смутно виднелись при свете фонаря, показались Акитаде похожими друг на друга. Оба учтиво поклонились, потом человек с военной выправкой представился как Хитомаро, а его мускулистый приятель в обветшалом монашеском облачении назвал себя Гэнбой. Оставив Тору сторожить ворота, Акитада повел мужчин в свою комнату.

Они сели, одобрительно глядя на лежащие повсюду вороха бумаг и свитков, исписанных иероглифами. Теперь, при более ярком освещении, Акитада разглядел своих гостей — оба оказались примерно его ровесниками, оба высокого роста и крепкого сложения. Загорелый и бородатый Хитомаро был подтянут, одет чисто и опрятно. Взгляд у него был открытый и суровый. Круглолицый и гладко выбритый здоровяк Гэнба улыбался во весь рот. Он не выглядел таким опрятным, как его товарищ, но лицо его светилось доброжелательностью. Вопросы Акитады они встретили без недовольства и нетерпения.

Акитада сказал:

— Тора, наверное, сообщил вам, что мы нуждаемся в ваших услугах всего на несколько дней? — Оба кивнули, и Акитада продолжил: — Он объяснил вам, каковы будут ваши обязанности? — Мужчины покачали головами. — Вам придется охранять дом круглые сутки, но особенно ночью. Вам отведут место для сна, где вы сможете отдыхать в дневное время. Кроме того, вы будете получать пищу трижды в день и пятьдесят медных монет на двоих. Такие условия приемлемы для вас?

Хитомаро ответил:

— Мы согласны.

Более открытый и общительный Гэнба тут же добавил:

— Вообще-то мы очень рады такому щедрому предложению. Мы согласились бы выполнять эту работу даже просто за еду.

Акитада внимательно посмотрел на него. Подобное рвение настораживало, но Гэнба встретил его пытливый взгляд с обезоруживающим добродушием. К тому же по внешнему виду обоих было видно, что им нечего терять. Поэтому Акитада сказал:

— Вы очень честны, но я предпочитаю платить за труд. Надеюсь, неприятностей не случится, но вы должны быть начеку. В случае особых обстоятельств поднимайте общую тревогу. К работе приступить вам следует сейчас же.

Акитада хотел подняться, но Хитомаро, прочистив горло, спросил:

— Нельзя ли нам узнать, что мы будем охранять? Тора не сообщил нам об этом.

— Вот этот дом и все, что к нему относится. Больше вам ничего не положено знать.

— Как угодно. Но должен заметить, мы с большей пользой употребили бы свои силы и могли бы даже разработать план охранных действий, если были бы осведомлены, где именно расположен ценный объект.

— Никакого объекта нет. Вы охраняете мою семью.

— Ах вот оно что! От кого?

Акитада встал, проявляя нетерпение:

— Хватит! Найдите себе какое-нибудь оружие и охраняйте стены круглые сутки.

Оба его гостя тоже поднялись, однако Хитомаро при этом заметил:

— Обычно люди говорят, что нет дороги без разбойников, а дома без крыс. Можем ли мы положиться на преданность ваших слуг?

— Разумеется! С Торой вы уже знакомы, а мой секретарь Сэймэй вскоре побеседует с вами. Он служил нашей семье еще до моего рождения. Об остальной прислуге справьтесь у него.

Мужчины поклонились и вышли, а через несколько минут в комнату заглянул Тора.

— Ну как? Что скажете? — спросил он, нетерпеливо поглядывая на хозяина.

Акитада устало вздохнул:

— Будем надеяться на лучшее. Гэнба, на мой взгляд, уж больно жизнерадостный, но по крайней мере честный. Признался, что они готовы были работать просто заеду. Но он явно не монах, иначе не согласился бы взять оружие. Ну ладно, пойди-ка пригляди за ними, а я, пожалуй, отдохну.

В ту ночь Акитада долго не мог заснуть, размышляя о деле принца Ёакиры. Его решение наведаться в храм было скорее интуитивным, чем рациональным. Даже сейчас он не знал, что собирается искать в этом месте, уже десятки раз обследованном со всех сторон после случившегося. Акитада понимал одно, что должен ехать.

«Истину ты должен искать внутри, ибо извне не обретешь ее» — такой совет он почерпнул, прочитав каллиграфический свиток на стене в доме принца. Акитаде до сих пор казалось, будто кто-то произнес эти слова вслух. Они призывали заглянуть внутрь, но не имеют ли они также отношения к тайне? До сих пор он пытался найти ответы на свои вопросы «извне», во внешней стороне случившегося, беседуя с внуком и братом принца, навещая его слуг и друзей. Теперь пора проникнуть в самую сердцевину, туда, где принц Ёакира расстался с жизнью, пока шестеро человек ждали его за дверью.

Задолго до рассвета Акитада и Тора приготовились к поездке в гористую местность к северу от столицы. Поскольку день был будний, Акитада послал записочку Хирате, попросив отпустить его и обнадежив относительно дела Оэ. Он вручил записку Хитомаро, чтобы тот доставил ее в университет до начала занятий. Акитада никак не мог избавиться от чувства вины перед отцом Тамако из-за того, что снова откладывал встречу с ним, но опасность, угрожавшая Садаму, понуждала его не терять больше времени и поскорее отправиться на поиски улик против Сакануоэ.

Они тронулись в путь верхом, когда было еще темно, что весьма утешало Акитаду, находившегося в мрачном настроении. В теплом влажном воздухе уже пахло утренним дымком, доносившимся сюда с многочисленных кухонь западных кварталов. Однако вскоре город с его запахами остался позади, и они наконец вдохнули ароматы летних трав, растущих вдоль обочины. Пустив лошадей рысцой, они наслаждались тишиной и простором. Тьма постепенно рассеивалась. Перед ними узкой лентой лежала дорога. Они ехали навстречу ветру и цели, ожидавшей их за вершинами сопок, поросших соснами. Иногда им встречался всадник или крестьянин на телеге. Эти смутные тени в ночи казались лишь движущимися желтыми точками, если имели фонарь. На телегах он обычно был, но пешие путники и всадники неуверенно пробирались в темноте, полагаясь только на чуть брезживший свет.

Поравнявшись с Акитадой и нарушив длительное молчание, Тора сказал:

— Вы должны признать, хозяин, что Хитомаро и Гэнба отличные ребята и превосходно выполняют свою работу.

Акитада, размышлявший о поездке Ёакиры в горный монастырь, с трудом оторвался от раздумий.

— К счастью, нам пока не удалось проверить этого, — ответил он. — За прошедшие две ночи к нам, слава Богу, не заглядывали подозрительные личности. И все же я намерен вернуться в город как можно скорее.

— А что вы все-таки думаете о Хитомаро, господин? — поинтересовался Тора.

— У него военная выправка, но воспитан он гораздо лучше, чем обычный воин, хотя и пытается скрыть это. В общем, любопытная личность.

— Да, иногда он ведет себя забавно. Я предложил ему сразиться на палках, а он сказал, что не умеет. Будто и вовсе никогда в руках не держал. Выходит, на мечах он тоже не согласился бы?

— Не огорчайся, — утешил его Акитада. — Зато твои таланты по достоинству оценил юный князь.

Тора улыбнулся:

— Да, этот мальчишка куда какой смышленый. Все схватывает на лету. Видели бы вы, как хорошо он справляется с ходулями! Я даже собирался показать ему несколько простеньких приемов боя на палках, только вот госпожа Сугавара позвала меня и приставила к делам.

Акитада, представив себе разгневанное лицо матушки, рассмеялся, но тотчас нахмурился — серьезные мысли не покидали его.

— Если Ёакира совершал поездку в такое же время суток, то ни его возница, ни друзья не могли видеть друг друга отчетливо до самого прибытия в монастырь, — заметил он.

— Это точно. — Тора вглядывался в дорогу, по которой бык тащил в гору тяжелую телегу. — Всадники наверняка обогнали повозку и умчались вперед. Какой смысл толкаться рядом? Ведь у монастыря они все равно встретились бы.

— Возница, кажется, говорил, что верховые то обгоняли повозку, то ехали сзади. Едва ли Кинсуэ обращал на них внимание, даже когда они были на виду.

— А какая разница? Ведь по дороге ничего не произошло. Хозяин, что вы собираетесь делать в университете теперь, когда мы раскрыли убийства Омаки и Юмакаи?

— Подожду, что скажет Исикава, когда Кобэ разыщет его.

— Думаете, это его рук дело?

— Я вовсе так не думаю, что бы ни говорил Нисиока. Скорее всего кому-то удалось ускользнуть из поля зрения следствия, но я сейчас не могу тратить на это время, поскольку считаю более важным помочь юному Минамото. Я убежден, что Сакануоэ убил принца Ёакиру, чтобы завладеть его богатствами. Он женился на внучке принца, и теперь только мальчик мешает ему прибрать к рукам все имущество. Он должен был убить принца в монастыре, но все свидетельствует против этого. Было бы гораздо проще, если бы Ёакира исчез в своем доме в столице.

Дорога начала подниматься в гору, и вскоре они вступили под прохладный покров темного леса. Сквозь ветви сосен проглядывало небо, уже не чернильно-синее, а прозрачно-серое. Когда они взобрались на горный кряж, на востоке из-за склонов им навстречу поднялось солнце, позолотившее верхушки деревьев и сочные травы на лесных полянах. Лисица перебежала им дорогу и шмыгнула в кусты, в густой листве уже зазвучали трели птиц. Вскоре они увидели перед собой просторную долину. По ней извилистой лентой протекала река, на одном берегу которой ютились, сгрудившись в кучку, крытые соломой крестьянские домишки, а на другом почти до следующей горной гряды тянулась вереница величественных строений и пагод.

Благодаря близости к столице знаменитый монастырь стал местом отдыха многих поколений императоров, выстроивших здесь свои дворцы и святилища. Множество храмов, возвышавшихся среди зеленых лесистых склонов, делали картину необычайно живописной.

Пустив лошадей галопом, Акитада и Тора быстро преодолели спуск, перешли реку, обмелевшую в это сухое время года, и спешились у главных ворот.

Сидевший в привратницкой монах пропустил их, не выказав любопытства, несмотря на ранний час. Паломники частенько наведывались сюда, особенно с тех пор, как произошло «чудо». Акитада расписался в книге посетителей и спросил, как пройти к святилищу принца Ёакиры. Монах дал ему листок со схемой, попросив вернуть его на обратном пути.

Семейное святилище принца Ёакиры находилось в дальнем конце монастырских владений. Неторопливо направляясь к нему, они встречали мало монахов и еще меньше паломников. Однако, поравнявшись с громадным учебным корпусом, они увидели через его распахнутые решетчатые двери сидевших рядами монахов: те внимали зычному голосу чтеца. Вокруг за зелеными соснами скрывались служебные постройки; по узким, усыпанным галькой каналам бурлили горные ручьи, а воздух был напоен приятной свежестью, ароматом хвои и благовоний.

Когда они подъехали к семейному святилищу Минамото, Акитада посмотрел поверх каменной ограды. За ней возвышалось единственное деревянное здание, почерневшее от времени, с крышей из кипарисовой дранки и окруженное низким заборчиком. Спешившись за воротами, они привязали лошадей к деревянным столбам. Пока они шли к воротам, Акитада заметил, что спутники принца, вероятно, проделали то же самое, а Кинсуэ отвез сюда пустую повозку, после того как принц вошел в святилище.

Довольно тесный двор мог вместить лишь одну запряженную повозку, так что вознице пришлось потрудиться, разворачивая ее на таком узком пространстве. Акитада и Тора поднялись по деревянным ступенькам на веранду. Со всех сторон к ней плотно подступали заросли кустарника, дальше сливавшегося с лесом. Тяжелые двустворчатые двери, служившие единственным входом в святилище, были закрыты. Перила вдоль веранды тянулись только со стороны фасада.

Остановившись, Акитада оглядел и двор, и веранду. Именно здесь в последние часы жизни принца Ёакиры его ожидали военачальник Сога, князья Абэ, Синода, Янагида и Сакануоэ. А ниже по склону, за каменной оградой, тараща сонные глаза, старый Кинсуэ вслушивался в бестелесный голос своего хозяина, распевающего сутры внутри святилища. Свет тогда, должно быть, только забрезжил, так как принц намеревался приступить к молитве на рассвете. Но даже когда небо начало расчищаться от мглы, темные горные склоны еще отбрасывали на все глубокие ночные тени. Так что же произошло в этой тьме? Внутри этого святилища? Акитада подошел к массивной, почерневшей от времени двери.

Истина внутри!

Задумчиво покачав головой, он толкнул дверь. Старые заржавевшие петли скрипнули. После уличного света внутри казалось темно и мрачно. В глубине святилища, у дальней стены, Акитада разглядел ярко раскрашенную деревянную статую Будды. Божество сидело на вырезанном из дерева цветке лотоса; перед ним стояли три крошечных столика с украшениями и предметами религиозного культа. Напротив, в высоком подсвечнике, инкрустированном золотом и серебром, стояли две толстые свечи. Акитада зажег обе. Их пламя задрожало на сквозняке, дувшем из открытой двери, и сразу же причудливые тени замелькали по изваянию божества и по молитвенной циновке, разложенной перед ним. К Акитаде вернулось ощущение чьего-то незримого присутствия — какого-то ледяного дуновения, повеявшего среди теплого застоявшегося воздуха, какого-то мертвенного дыхания, от которого у него закружилась голова и волосы зашевелились на затылке. Это ощущение, хотя и не такое явственное, как в доме Ёакиры, заставило Акитаду содрогнуться.

Внутри этих крепко сколоченных бревенчатых стен, упиравшихся в мощные балки, облепленные свисающей паутиной, дышалось тяжело. Из-за отсутствия окон воздух, словно пропитанный распадом, был густым и спертым.

Когда Акитада рассмотрел столики перед изваянием Будды вблизи, то увидел, что эти предметы из темной древесины, инкрустированной перламутром, весьма изящны. Подносы и священные сосуды, назначения которых Акитада не знал, были покрыты лаком и позолотой; здесь же стояли чаши с искусственными цветами из золота и полудрагоценных камней. Среди этих предметов бросалась в глаза красная дощечка с позолоченной росписью. Прочтя начертанные на ней слова, Акитада склонился в глубоком поклоне — надпись была сделана собственной рукой его августейшего величества в ознаменование свершившегося чуда.

Но чувство благоговения так и не посетило Акитаду. Здешняя атмосфера казалась ему тягостной, нездоровой и пагубной, а мрачные стены и своды лишь усиливали гнетущее впечатление. Даже фигура божества таила в себе что-то неуловимо зловещее. Акитада обернулся и увидел в дверном проеме Тору, вглядывавшегося в темноту.

— Чего ты ждешь? — спросил Акитада. — Входи! Ты нужен мне.

— По-вашему, его убили здесь? — полюбопытствовал Тора, не переступая через порог.

— Судя по всему, да.

Тора обвел глазами помещение:

— Как вы думаете, его дух бродит здесь?

— Нет. Если он где и обитает, так в его столичном дворце. Старый слуга поклялся мне в этом.

— Так, может, его убили там? — Войдя, Тора поморщился. — Следовало бы почаще проветривать это помещение!

Акитада метнул на Тору раздраженный взгляд:

— Моя работа была бы значительно легче, если бы нам не внушали, что он исчез отсюда. Дался тебе этот запах! Ты только представь, сколько всяких снадобий и благовоний было здесь сожжено! Давай-ка лучше попробуем поискать потайную дверь в стенах или в полу.

И, двинувшись в разные стороны от двери, они начали обследовать стены, простукивая доски и швы, пока не встретились в темном углу перед фигурой Будды, так и не обнаружив ничего подозрительного.

— Ничегошеньки! — Тора снова поморщился. — А вот здесь опять воняет.

— Это либо застоявшийся запах ладана, либо какая-нибудь мелкая зверушка сдохла под полом. Но думаю, нет смысла его обследовать — ведь здесь слишком тесно для того, чтобы поместить человеческое тело.

Тора уже направился к двери, когда Акитада решил в последний раз окинуть взглядом всю комнату. Он повернулся, чтобы последовать за Торой, и случайно зацепился ногой за молитвенную циновку. Это было старенькое татами очень красивого плетения с шелковой вышивкой по краям. Наклонившись, он приподнял циновку и обнаружил под ней совершенно гладкий пол.

— Ну вот, — вздохнул Акитада. — Я и не ожидал ничего здесь найти. В конце концов, они наверняка хорошенько обыскали помещение. Поди-ка сюда, Тора, помоги мне разложить циновку ровно.

Тора нехотя вернулся и приподнял циновку за один край.

— Давайте-ка перевернем ее, — предложил он. — С другой стороны она смотрится лучше.

Это было справедливое замечание. С изнанки циновка не так выцвела, и шелковая вышивка выглядела ярче; правда, плетеная часть была чем-то испачкана. Акитада опустился на колени, чтобы поближе разглядеть пятно. Небольшое и коричневатое, оно не проникло в глубь волокон. Акитада послюнявил палец и потер им циновку в испачканном месте. На коже остался едва заметный коричневый след, и он понюхал его.

— Что там такое? — спросил Тора.

— Это-кровь, — мрачно проговорил Акитада.

— А! — Тора отпрянул назад. — Значит, его все-таки убили здесь!

— Возможно. Это любопытно, но крови совсем мало. И она не обязательно принадлежит Ёакире.

— Готов поклясться, что ему! — Тора посмотрел на статую и содрогнулся. — А вдруг его забрали какие-нибудь сверхъестественные силы?

— Ну уж нет.

— Но кровь! Всем известно, что демоны рвут людей на части и пожирают их. Давайте-ка уйдем отсюда поскорее, хозяин! — И Тора бросился к двери.

Но Акитада с интересом разглядывал какой-то белый порошок на полу.

— Только что этого здесь не было. — Он указывал пальцем на припорошенный чем-то пол. — Должно быть, осыпалось с циновки, когда мы перевернули ее.

Тора обернулся на ходу:

— Ну и что? Пыль какая-то. Сомневаюсь, что монахи большие чистюли.

Акитада присел на корточки, желая исследовать находку. Растерев белый порошок между пальцами и попробовав на язык, он сказал, поднимаясь:

— Рисовая мука.

— Может, кто-то из монахов принес, — крикнул Тора с веранды, куда успел ретироваться из соображений безопасности.

— Хм… — Акитада вытер руки о полы платья и пристальным взглядом смерил фигуру божества.

Сейчас он уже заметил, что это изображение Будды-Амиды. Лицо выточенной из дерева статуи было ярко раскрашено, глаза — коричневым цветом, губы — густым красным. Столь же яркими были украшения на шее и руках. Вдруг один из драгоценных камней на шее зашевелился. Акитада подошел ближе и увидел жирную сине-зеленую муху, вяло перебиравшую лапками и крылышками. Несомненно, свежий воздух из открытой двери пробудил ее от ленивого ступора. Махнув в ее сторону рукой, Акитада наблюдал, как она сонно поднялась и, сердито жужжа, полетела прочь. Некоторое время муха кружила вблизи статуи, пока не села на какую-то поверхность в темноте. Покачав головой, Акитада задул свечи и вышел.

Они сошли по ступенькам во дворик, но там Акитада вдруг остановился и оглянулся.

— Интересно, а что находится за зданием? Пойдем посмотрим.

Густой кустарник и мелкие деревца вплотную подступали к самым стенам строения. Акитада и Тора пробирались сквозь заросли, пока не вышли на узенькую тропинку, огибавшую святилище. Они следовали по тропинке вдоль стены здания, и она привела их к глубокому оврагу, за которым начинался горный склон. Здесь тропинка кончалась, упираясь в каменную площадку.

— Как думаешь, зачем она тут? — спросил Акитада.

— Не знаю. Но здесь недавно кто-то был. — Тора указал на сломанную ветку кустарника.

Они заглянули через овраг на другую сторону горного склона, возвышавшегося живописной зеленой стеной, поросшей лианами, папоротниками и мелкими деревцами, ненадежно примостившимися в каменистых расщелинах. Гревшаяся на солнце ящерка, заслышав их, мгновенно улизнула в норку, мелькнув проворным хвостом.

— Странно как-то, — сказал Тора. — Кроме этой каменной плиты, здесь ничего нет. Так кому же и зачем понадобилось протаптывать сюда тропу?

Поросшая мхом и лишайником плита была величиной примерно в половину обычной циновки. Акитада наклонился и пощупал темное пятно, растерев то, что осело на пальцах. Понюхав их, он заключил:

— Масло. — И прибавил: — Дешевое масло. У нас дома для фонарей используют масло лучшего качества. Кто-то приходил сюда в темноте с масляной лампой. — Акитада распрямился и обвел глазами овраг. Внезапно его осенило. Неожиданная мысль так поразила Акитаду, что он не сразу поверил себе. — Тора, видишь вон тот серый камень причудливой формы на другой стороне оврага?

— Похоже на фигуру, высеченную из камня. Будда, наверное.

— Да. Монахи приходят сюда для богослужения, и по меньшей мере однажды кто-то был здесь в темное время суток. Беги во двор, побудь там немного и послушай.

— А что послушать?

— Не важно! Беги и послушай!

Тора ушел, недоуменно качая головой, а Акитада попытался припомнить хоть несколько строчек из какой-нибудь сутры. Впрочем, с молитвами у него всегда было плоховато. Ну да ладно, подойдет любой текст. Чуть повысив голос, он начал читать вслух первое пришедшее ему на ум стихотворение:

Акитада вдруг умолк, сообразив, что совершенно неосознанно выбрал стихотворение о безответной любви. В нем очень точно описывалась столь знакомая ему душевная боль.

Из кустов выскочил Тора, дико вращая глазами по сторонам.

— Какой костер? Где-то горит костер?

— Нет никакого костра. Я просто хотел узнать, услышишь ли ты меня оттуда.

— Хо-о! Еще как слышал! Если б я не знал, что вы здесь, клянусь, я решил бы, что это кто-то внутри святилища.

— Я так и подозревал. А теперь давай-ка на минуточку вспомним об этом чудесном исчезновении. О том, что принц был здесь в какой-то момент, а уже в следующий исчез, нам известно лишь со слов пятерых свидетелей, не считая Сакануоэ, утверждавших, что он распевал сутры внутри святилища.

Глаза Торы округлились.

— Думаете, кто-то находился здесь и громко распевал сутры в то время, как принц был уже мертв? А куда же тогда они дели его тело?

— Подозреваю, что принц и не приезжал сюда. Убийца сыграл его роль.

— Сакануоэ? Но как ему это удалось? Возница видел, как принц садился в повозку и как вышел из нее уже здесь.

— Не забывай: все происходило в темное время суток. Мы же с тобой не видели лиц тех, кто встречался нам по дороге сюда. Сакануоэ мог облачиться в церемониальное платье принца и ехать в повозке. — Помолчав, Акитада задумчиво пробормотал: — Только вот у принца волосы были седые. Их-то как раз в темноте можно разглядеть. — Вдруг он хлопнул кулаком о ладонь. — Ну конечно!

Для этого-то ему и понадобилась рисовая мука! Поверь мне, Тора, все происходило именно так! Принца убили в его столичных покоях. — Акитада схватил Тору за руку. — Пойдем! Теперь нам осталось выяснить лишь несколько деталей.

Пробравшись через заросли во двор, они наткнулись там на юного розовощекого монаха. Тот топтался на месте и озадаченно озирался по сторонам, как будто что-то потерял.

— А-а, вот и вы! — вскричал он, завидев их. — А я увидел лошадей и подумал: куда вы делись?

— Мы с другом проезжали мимо и решили посетить это прославленное место, — ответил ему Акитада. — Оно действительно вдохновляет. Мы только что любовались священной статуей в скале. Это правда, что на тех, кто ей поклоняется, сходит особая благодать? — Он отвязал поводья своей лошади.

— О да, это действительно так, достопочтенный господин. Вы, наверное, говорите о статуе Якуси, Исцеляющего Будды. — Оглядев дорогое платье Акитады и его слугу, монах поспешно предложил: — Если хотите, можете заказать у нас молебен, который пройдет в ваше отсутствие. Отвести вас туда, где принимают такие заказы?

Акитада согласился. Монах повел их, по дороге болтая о чудесах, связанных с храмом, и о силе молитв, произнесенных в нем. Они следовали за ним верхом мимо монашьих келий, возле которых четверо или пятеро новообращенных, раздетых донага, с шумом окунались в огромный чан с водой. Проводник с гордостью указал им на несколько внушительного вида святилищ, на храм Великого Будды и на небольшую, но изящную постройку, где располагалось хранилище священных текстов. Путь их лежал к главным воротам, так что им пришлось проехать и мимо монастырских конюшен, где в этот час уже вовсю кипела жизнь.

Здесь Акитада остановился и обратился к монаху:

— А у вас большие конюшни. Вы, случайно, не сдаете лошадей паломникам?

— Конечно, сдаем, господин. У нас здесь что-то вроде почтовой станции — можно нанять лошадей, можно своих оставить. Эта услуга очень удобна для тех, кто желает провести в монастыре неделю или больше и не заботиться о лошадях.

— Как удобно, — задумчиво пробормотал Акитада.

В монастырской конторе они нашли писца — старого монаха с перепачканными тушью пальцами, корпевшего над свитками.

— Этот господин желает заказать молебен Исцеляющему Будде, — объявил молодой монах с таким гордым видом, будто только что выставил напоказ выращенную собственными руками громадную редьку.

Старый монах посмотрел на него с усмешкой и вперил близорукий взгляд в Акитаду.

— Исцеляющему Будде? С-сь…

В первый момент Акитада принял услышанное за жест пренебрежения, но потом понял, что у беззубого старика просто была привычка втягивать в себя щеки с таким вот чмокающим звуком.

— От какого недуга желает избавиться почтенный господин? С-сь… — поинтересовался писец.

— Что? А-а… видите ли, речь идет не обо мне, а о члене моей семьи. От… э-э… головокружения.

— Ах вот оно что! Тогда понятно, с-сь… Молодые люди редко обращаются к Исцеляющему Будде, с-сь… с-сь… Могу я узнать имя почтенного господина, имя недомогающей особы и, может быть, какие-нибудь подробности? — Он полистал свитки, что-то бормоча себе под нос и чмокая. — Ага, вот то, что нужно. С-сь… Мне нужно знать день, час и какую молитву вы хотите заказать. Обычно мы рекомендуем главу из «Сутры о Золотом Свете», она самая подходящая для Якуси, но в качестве дополнения мы можем включить особые заклинания от головокружения. С-сь… С-сь…

— Это для моей матушки, госпожи Сугавара. — Заметив изумленный вид Торы, Акитада прикусил губу, чтобы скрыть улыбку, потом сказал монаху: — Правда, в подробности ее недуга я не посвящен, но она говорила, что уже заказывала такой молебен примерно месяц назад.

Старик удивился:

— Сугавара? Что-то не припоминаю никаких Сугавара. Вы уверены? — Он полистал свои свитки, проверив списки, и покачал головой: — Нет, с-сь… Такого имени здесь нет. Вы точно знаете, что вам нужен Исцеляющий Будда?

— Да. В прошлый раз матушка посылала кого-то другого, а не меня. Может, она велела назвать другое имя? Она не хочет, чтобы люди знали о ее недугах.

Якуси, судя по всему, не возражал против псевдонимов, потому что писец как ни в чем не бывало спросил:

— Каким же именем она могла назваться?

— Ну откуда же мне знать?! — раздраженно воскликнул Акитада. — К сожалению, она никогда не советуется со мной! Давайте тогда оставим это дело, раз вы затрудняетесь поискать. — И он повернулся, чтобы уйти.

— Постойте, господин! — окликнул его писец. — В наши дни мало кто обращается к Исцеляющему Будде. Вы говорите, месяц назад? С-сь… — Он начал ворошить списки. — Вот! Всего одна запись за последние несколько месяцев. Здесь записан какой-то Като! Сутра Золотого Света, которая читается на восходе. С-сь… С-сь… Вам знакомо это имя?

— Като, — задумчиво проговорил Акитада. — У матушки есть родственник с таким именем. Когда была сделана запись?

Монах заглянул в свои бумажки:

— В девятый день третьего месяца.

Тора едва удержался от восклицания, и Акитада предостерегающе взглянул на него, а монаху невозмутимо сказал:

— Похоже, это оно и есть. А как выглядел этот человек?

— С-сь… Затрудняюсь сказать, господин. Запись делал не я, а кто-то другой.

— Ну и сколько стоил этот заказ в прошлый раз? — поинтересовался Акитада.

Писца передернуло от столь грубого вопроса, однако он ответил:

— Щедрое было пожертвование — четыре слитка серебра.

— Четыре слитка серебра! — вскричал Акитада, которому даже не пришлось изображать возмущение. — Ну нет, здесь что-то не то. Матушка никогда не рассталась бы ради этого с четырьмя серебряными слитками! Нет, боюсь, я все-таки ошибся. Пожалуй, сначала посоветуюсь с ней, прежде чем заказывать. Благодарю вас за хлопоты.

— Хм… С-сь… Как вам угодно, господин, — сказал монах с обиженным видом. — Будем ждать вас с нетерпением!

Молодой монах, явно разочарованный, проводил их к выходу.

— Не хотят ли господа, чтобы я показал им что-нибудь еще? — предложил он. — Может быть, достопочтенной матушке благородного господина полегчает после молитвы, читаемой самим настоятелем? Всего небольшое пожертвование монастырю — и имя вашей матушки включат в молитвенный список.

Монастырь жил пожертвованиями паломников, и глаза молодого монаха выражали такую надежду, что Акитада выудил из пояса горстку серебряных монет.

— Этого достаточно? — спросил он.

Монах принял деньги с улыбкой, непрестанно кланяясь.

— О да, господин! Подождите минутку! — Он бросился в контору, откуда вскоре вышел с распиской и извещением. — Я все уладил, господин.

Акитада всей душой надеялся, что матушка никогда не узнает об этом. Вспомнив про беглеца Исикаву, он поинтересовался:

— А многие приходят к вам поступать в монахи? Такого же возраста, как вы.

Монах посмотрел на него с удивлением:

— Да вообще-то нет, господин. Почти всех нас отдали сюда еще детьми.

— Понятно. А то я знавал одного красивого и умного юношу примерно лет двадцати, который мог постричься в монахи на прошлой неделе. Любопытно, не сюда ли он попал?

— Только не на прошлой неделе, господин. Новеньких такого возраста к нам не поступало уже много месяцев.

Когда они расстались со своим проводником и сели в седла, Тора с усмешкой заметил:

— А вы потихоньку учитесь врать, хозяин. Кстати, хотелось бы знать, кто такой этот подозрительный малый? Если он заказал молебен в день исчезновения принца, то, наверное, тоже состоял в заговоре.

На отпущенный ему комплимент Акитада не ответил, однако промолвил:

— Наш приятель Сакануоэ имеет слабость к переодеванию. Он не поскупился на четыре слитка серебра, чтобы заказать сутру, которую монах должен был распевать за святилищем в то время, когда принц обычно распевал ее внутри. — И, помолчав, мрачно добавил: — Это говорит о том, что Сакануоэ задумал убийство заранее. До сих пор не понимаю одного: почему друзья Ёакиры признали, что принц мертв. Что убедило их в этом? — Он вдруг натянул поводья. — Стой, Тора! Мухи! Возле статуи Будды вились мухи. Возвращаемся обратно!

Издав страдальческий стон, Тора повернул за хозяином. Они скакали к святилищу галопом. Акитада взлетел на веранду, перепрыгивая через две ступеньки. Когда Тора догнал его у статуи Будды, тот, подняв повыше зажженную свечу, постукивал по изваянию пальцами.

— А стоит ли? — опасливо спросил Тора.

Ленивая муха поднялась откуда-то из-за головы статуи, облетела вокруг пламени свечи и опустилась на нос Будды. Акитада обошел статую сзади и вдруг позвал:

— Тора, иди-ка скорее сюда! — Когда Тора приблизился, его хозяин внимательно разглядывал пол под ногами. В одном месте на темных досках виднелась маленькая светлая зазубрина. Акитада присел на корточки и пощупал ее пальцами. — Дай-ка мне свой нож.

Акитада просунул в щель лезвие, и доска в полу приподнялась, образовав отверстие площадью примерно сантиметров в тридцать. Оттуда пахнуло удушливым запахом гниения и вылетело несколько мух. Акитада и Тора вглядывались в зияющую чернотой дыру в полу. Дыра оказалась неглубокой. На расстоянии вытянутой руки в ней находилась шкатулка чуть поменьше размером, чем само отверстие. Рядом лежала кипа курительных палочек.

— Да это просто склад всякого религиозного добра, благовония для курильниц и все такое, — предположил Тора.

— Такие предметы не привлекли бы мух, — возразил Акитада и протянул руку, чтобы достать шкатулку. Тотчас же из дыры вылетело еще несколько мух. В шкатулке, судя по всему, когда-то хранился ладан. Акитада поднял крышку.

— Силы небесные! — вскричал Тора, попятившись. — Что это? — Одной рукой он зажал нос, другой махал, отгоняя назойливых мух. — Зверушка, что ли, дохлая? Да по ней черви ползают!

— Это человеческая голова, — вздохнул Акитада. — Голова старика с седыми волосами. Думаю, это голова принца. — Он закрыл крышку и осторожно вернул шкатулку на место. — Ее принес сюда Сакануоэ.

Тора побелел как полотно.

— Но зачем?! И где тогда другие останки?

— Возница говорил о просторном облачении своего хозяина. Под такой одеждой легко спрятать человеческую голову. Убийца рассчитывал, что ее найдут здесь как доказательство смерти, но Синода, который зашел сюда вместе с Сакануоэ, пока другие ждали снаружи, убедил его спрятать отрезанную голову.

Акитада восстановил в памяти день своих визитов к друзьям принца. Абэ, явно впавший в старческое слабоумие, затруднялся припомнить не только какие-то события, а даже имя представившегося ему Акитады. Янагида был охвачен религиозным пылом после того, как стал свидетелем чуда. И только Синода проявил рациональное отношение к истории в монастыре. Акитада вообразил, как сидит Синода, окунув ноги в поток, и сверлит проницательными глазами гостя, размышляя о его истинной цели. Он вспомнил, что говорил этот пожилой господин, как решительно отвергал любые подозрения и как в конечном счете начал даже угрожать Акитаде, продолжавшему настаивать на своем. И вдруг события той ночи представились ему во всей полноте как наяву. Теперь Акитада понял, что Синода утаил от него правду из тех же соображений, что руководили им, когда он прятал голову Ёакиры в то зловещее утро. В отличие от дряхлого полоумного Абэ и набожного Янагиды, от военачальника, который не согласился бы дурачить императора, Синода имел хорошую смекалку и твердый характер. Все это пригодилось ему, чтобы создать историю с чудом и тем самым не опорочить светлой памяти друга. Стало быть, вот какова эта истина, «истина внутри». Голова убиенного принца лежала здесь, запрятанная в глубинах святилища, как та самая истина, сокрытая теперь в глубинах памяти Акитады.

Он тяжело вздохнул:

— Да. Синода спрятал голову, но сделал это из любви к другу, а не для того, чтобы прикрыть убийцу. До этого момента Синода, конечно же, ни в чем не подозревал Сакануоэ, поскольку тот все время был у него на виду. Что касается тела, оно, я полагаю, осталось дома, скорее всего в одном из сундуков. — Акитада поднялся. — Что ж, пойдем. Мы увидели достаточно.

Едкий запах гари они уловили за несколько кварталов до улицы, на которой жил Хирата. Носившаяся в воздухе сажа лезла в ноздри, щипала глаза и черным налетом оседала на коже.

Сама улица на первый взгляд, казалось, не изменилась. Стена вокруг дома Хираты осталась невредимой, и ветви двух старых ив у ворот все так же грациозно покачивались на ветру. Но этот же ветер вздымал из-за стены колышущиеся струйки серого дыма, а у ворот толпилась кучка ротозеев.

Это жадное любопытство людей, удачливо избежавших несчастья и теперь с сокрушенным видом смотревших на чужое горе, привело Акитаду в ярость, и он направил своего взмыленного хрипящего коня в самую гущу бесстыжей толпы, заставив зевак разбежаться.

Пожарище, представшее его взору, напоминало ад. Спрыгнув с лошади, Акитада безмолвно стоял посреди двора, не веря своим глазам. Среди почерневшей зелени лежали груды дымящихся обугленных обломков, а над местом, где еще совсем недавно стоял крепкий надежный дом с многочисленными пристройками, висела сизая дымка. Черные закопченные фигуры с лицами, прикрытыми влажным тряпьем, носились в дыму, словно демоны в поисках пропавших душ, бегая по извилистым дорожкам, когда-то пролегавшим по цветущему садику Тамако.

Тамако! Акитада хотел выкрикнуть ее имя, но ледяной страх сковал его, и язык не желал повиноваться.

— Эй вы, там! — крикнул Тора, спрыгивая с лошади. — А где семья, проживавшая тут?

Пожарный, обернулся на бегу и указал в сторону:

— Там.

У подножия обугленного кедра выделялись два ярких пятна. Полицейский в красном стоял над неподвижной грудой, покрытой сине-белым хлопковым кимоно.

Женское кимоно!

Едва передвигая ноги, Акитада подошел к дереву и встал рядом с полицейским.

Из-под кимоно виднелось человеческое тело. Обугленные останки, совершенно неузнаваемые, казались такими съеженными и крошечными, словно принадлежали ребенку. Это скрюченное тело с поджатыми руками и ногами, будто пытавшееся в последний миг защититься от напасти, было первой жертвой огня, которую Акитада видел в жизни. Нет, это обгорелое сморщенное месиво из плоти и костей не может быть… Но, увы, кимоно!..

— Эй! Какого черта вы здесь делаете? — рявкнул стоявший рядом полицейский.

Акитада поднял на него затуманенный взор и хрипло спросил:

— Кто это?

— Правильнее сказать «кто это был?», — мрачно изрек полицейский. — Пожарные вытащили его вон из той обгорелой груды обломков.

Его? Акитада снова взглянул на тело и теперь заметил на затылке почерневшей головы остатки седых волос. Он испытал невыразимое облегчение. Только сейчас, посмотрев туда, куда указывал полицейский, Акитада понял, что на месте груды обгорелых обломков раньше стояла пристройка, где располагался кабинет профессора. «Боже!» — мысленно воскликнул Акитада. Хирата! Не Тамако, а ее отец! Но где же тогда она? Ожившая на короткий миг надежда угасла, когда он стал искать глазами другие тела. Ведь в доме были еще и слуги. Где же все эти мертвецы?

К ним подошел Тора и, посмотрев на тело, спросил:

— А где остальные? В доме находились профессор, его дочь и двое слуг.

Полицейский присвистнул.

— Еще трое?! Не знаю. Я только что пришел. Наверное, их еще не нашли.

В горле у Акитады застрял комок. Нет! Пожалуйста, только не Тамако! Только не его нежная хрупкая девочка! Дом и еще две пристройки сгорели полностью. Под этими почерневшими балками и обрушившейся крышей не уцелел бы никто. Спальня Тамако находилась в самой дальней пристройке. Ох, Тамако! Представив себе скрюченный обугленный труп, Акитада, едва держась на дрожащих ногах, бросился к грудам дымящихся обломков.

— Стойте! — крикнул Тора, устремившись вслед за ним и хватая его за руку. — Вам туда нельзя! Это же опасно!

Но, стряхнув его руку, Акитада полез в самую гущу обломков и начал разгребать их руками и ногами. Он успел расчистить лишь самую малость, когда сильные руки схватили его сзади за плечи. Тора и один из пожарных что-то кричали ему. Изо всех сил пытаясь вырваться, Акитада наконец расслышал их слова.

— Молодая госпожа находится в доме по соседству. И слуги тоже.

— Тамако?! — Ошарашенный Акитада смотрел на Тору. — Тамако жива?

Тора кивал, ободряюще похлопывая его по плечу:

— Да, с ней все в порядке. Хвала Амиде! Пойдемте, господин. Скорее пойдемте к ней.

От облегчения у Акитады подкосились ноги. Боясь спугнуть воскресшую надежду, он направился вместе с Торой к соседнему дому. Они постучали в дверь. Им открыл старик и вопросительно уставился на них.

— Г-госпожа Хирата… Она здесь? — запинаясь спросил Акитада.

Старик кивнул и провел их в гостиную небольшого домика.

Хотя в комнате было полно народу, Акитада увидел только Тамако. Съежившись, она сидела на циновке, укрытая чьим-то стеганым халатом. Даже сквозь сажу и копоть Акитада разглядел, как бледна ее кожа, огромные глаза покраснели от слез или дыма, а сама девушка так дрожала, что не могла вымолвить ни слова. Завидев Акитаду, она издала протяжный стон.

— Я… пришел… — беспомощно промолвил он. Тамако кивнула. — Ты ранена?

Она замотала головой, а по щекам снова побежали слезы. Акитаде хотелось подойти ближе, взять ее на руки, крепко прижать к груди, предложить себя вместо всего, что она потеряла. Но они были не одни. Но если бы и не это, он понимал, что не нужен Тамако. Он никогда не был нужен ей. В этом Акитада отдавал себе отчет. Впрочем, пусть так, но сейчас Тамако придется принять его скромную помощь.

Оглядев комнату, Акитада заметил наконец остальных — жену хозяина, Сабуро, старого слугу семьи Хирата, девушку, прислуживавшую Тамако, и нескольких перепуганных хозяйских детишек. У хозяйки, заботливо крутившейся возле Тамако, Акитада спросил:

— Она не ранена?

Женщина покачала головой:

— Нет, господин. Но она очень потрясена.

Акитада кликнул Тору и, когда тот подскочил, распорядился:

— Возьми свою лошадь и отвези госпожу Хирата и ее служанку к нам домой. Скажи моей матушке, чтобы устроила ее поудобнее.

Тамако слабо запротестовала. Ее бывшая соседка осведомилась:

— А вы кто, господин?

— Сугавара, — отрезал Акитада, не сводя глаз с Тамако.

— Но кем вы приходитесь госпоже Хирата? — настаивала женщина.

Оторвав взгляд от Тамако, Акитада теперь понял причину беспокойства женщины.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Мы с Тамако выросли вместе, как брат и сестра. Профессор Хирата взял меня в свой дом, когда я был совсем юным.

— О-о! — удивилась женщина. — Так вы и есть тот самый Акитада! Как я рада, что вы пришли за ней! Ведь, кроме вас, у нее никого нет на всем белом свете!

Кивнув, он подошел, чтобы взять поникшую девушку на руки. Уткнувшись лицом ему в грудь, Тамако рыдала, пока Акитада нес ее на улицу, где их поджидал с лошадью Тора. Усадив Тамако в седло, Акитада сказал:

— Поезжай с Торой, милая. А я тут обо всем позабочусь.

Она печально смотрела на него, потерянная, беспомощная, раздавленная. Ему хотелось утешить девушку, сказать, что отныне он будет заботиться о ней, но Акитада не смел вымолвить этих слов. Он протянул руку, чтобы поправить полу ее платья, и в ужасе замер. Тонкая нежная ступня Тамако была покрыта страшными красными волдырями. Сердце его неистово забилось, и, глядя ей в глаза, он хотел снова спросить, сильно ли она ранена, но Тамако заговорила первой:

— Ты обжег руку.

Акитада сначала не понял и только потом отдернул руку, тоже покрытую красными волдырями. До сих пор он не чувствовал боли и лишь сейчас заметил, что обжег обе руки, когда разгребал обломки. Акитада хотел сказать, что ему совсем не больно, но в этот момент Тора усадил перепуганную служанку в седло позади хозяйки и, взяв в руки поводья, повел лошадь прочь. Акитада смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Сейчас для него главным было одно — что Тамако уцелела.

Но этот короткий миг радости скоро улетучился. Старый слуга, шаркая и всхлипывая, подошел к нему и встал рядом. Оторвав взгляд от дороги, Акитада вздохнул.

— Что произошло, Сабуро?

— Хозяин, видимо, уснул за своими рукописями, — плача, рассказывал старик. — Все мы уже давно спали. Я проснулся посреди ночи от криков госпожи Тамако и увидел, что его кабинет, и весь дом, и кухня объяты пламенем. О небеса! Как это было ужасно! Бедный хозяин! Мы видели, как он лежит там в огне. Мне пришлось держать госпожу Тамако, иначе она бросилась бы в самое пекло. Пожарные приехали не скоро, потом оказалось, что в колодце мало воды и не хватает ведер, и вот теперь все кончено. — И он залился слезами. — Все кончено! — крикнул он, сотрясаясь от рыданий. — Проспал я своего хозяина! Теперь все кончено!

Акитада осторожно коснулся его плеча, так как у самого болели обожженные руки.

Они вернулись на пожарище, где Акитада провел много часов, тщетно надеясь найти объяснение случившемуся. Как предположил один из пожарных, профессор погиб, нечаянно разлив ламповое масло. Заметив недоверие Акитады, он невозмутимо добавил, что подобные вещи часто случаются с учеными, которые засыпают над своими рукописями. На это Сабуро возразил, что его хозяин всегда осторожно обращался с огнем.

Акитаде хотелось, чтобы это был лишь несчастный случай, но страх, охвативший его, подсказывал: это не так, и жутких событий можно было избежать, поговори он с профессором раньше. Тамако осталась жива, но потеряла все. Она потеряла отца, свою единственную опору в жизни. Акитада клял себя за проклятую гордость, побуждавшую его день за днем избегать встреч со старым профессором. А вдруг это он виноват в смерти Хираты?

Чувства невосполнимой утраты и глубокого стыда, словно два злобных демона, преследовали его всю дорогу. Дома Акитада сразу справился о Тамако, и мать с несвойственной ей кротостью сообщила ему, что Сэймэй подлечил бедняжке ногу и заварил ей какой-то особый чай, после чего она уснула. И тут же мать еще больше разбередила душевную рану Акитады, напомнив ему, какое страшное будущее ждет молодую женщину, оставшуюся без отца и без родственников мужского пола, способных защитить ее.

Уже смеркалось, когда Акитада уныло шел из полицейского участка, продолжая упрекать себя за смерть Хираты. Он отдалился от старого друга, от дела с вымогательством и от смерти Оэ хотя и частично, но все-таки из-за уязвленной гордости. Акитада погрузился в расследование дела Ёакиры, убеждал себя, что мальчик в большой опасности, и все это время вел себя как самоуверенный болван.

То, что он раскрыл убийство принца ради собственного удовлетворения, не обеспечило безопасности ребенку — по крайней мере до сих пор, и скорее всего не обеспечит никогда. И все же он обещал заглянуть к Сэссину и поговорить с ним. Вспомнив об этом, Акитада направился к университету, но сначала зашел в свой кабинет, чтобы захватить размноженные Сэймэем документы.

Набожный Сэссин молился, когда прибыл Акитада, но молоденький служка проводил его в кабинет настоятеля и подал ему фруктовый сок. Акитада ждал, готовясь к разговору и пытаясь собраться с мыслями. Несмотря на свое августейшее происхождение и высокое положение в буддийской иерархии, Сэссин обладал поразительной способностью прислушиваться к чувствам других людей. Это Акитада счел обнадеживающим, однако, серьезно обманувшись в Сэссине и тяготясь ощущением вины за свое оскорбительное поведение, он очень тревожился из-за этого и размышлял, как исправить положение. В конце концов Акитада понял, что жалкими извинениями ничего не добьешься, поэтому решил вести откровенный разговор и надеяться на лучшее.

Вскоре явился Сэссин. Извинившись, что задержался, он выпил предложенный юным помощником сок и, оставшись наедине с Акитадой, спросил:

— Ну-с? Какие новости вы принесли?

— Боюсь, ваше преподобие сочтет, что я взял на себя непростительную смелость вмешаться в ваши семейные дела, — смущенно пробормотал Акитада.

Сэссин усмехнулся:

— Видите ли, вы показались мне человеком, не придающим значения пророчествам, предзнаменованиям и всевозможным религиозным запретам. Поэтому вряд ли вы склонны поверить в чудо.

Акитада, потупившись, разглядывал руки. Красные рубцы еще не заживших ожогов напомнили ему о том, как губительно откладывать решительные действия.

— Возможно, мое мнение уже сложилось, — вздохнул Акитада. — И когда ваш внучатый племянник обратился ко мне, его подозрения относительно князя Сакануоэ совпали с моей точкой зрения. Я почувствовал жалость к нему и к его сестре. — Он смело посмотрел Сэссину в лицо. — Не важно, как я пришел к выводу, что вашего брата убил князь Сакануоэ, главное для меня — доказать это. — Акитада бросил встревоженный взгляд на Сэссина, но лицо настоятеля выражало лишь невозмутимый интерес.

— Пожалуйста, объясните.

— С вашего позволения, я поведаю вам обо всех шагах, недавно предпринятых мной. — Настоятель кивнул. — Высокое положение и влиятельность князя Сакануоэ были первой проблемой, с которой я столкнулся. Это означало, что любые шаги следовало предпринимать по возможности тайком. Мне почти не удавалось найти людей, занявших сторону мальчика. Даже сейчас я не в силах выступить против столь влиятельного человека, как не в силах сделать это и Садаму из-за своего возраста. Прежде всего я поручил своему секретарю исследовать государственные архивы и попытаться найти документы, проливающие свет на мотивы преступления. — Акитада протянул Сэссину пачку бумаг. — Убежден, это поможет обнаружить явные нарушения в деятельности Сакануоэ в ту пору, когда он управлял имениями вашего брата — как до, так и после смерти принца.

Сэссин отложил бумаги:

— Это не сейчас. Продолжайте!

— Далее я посетил дом вашего брата и поговорил с его возницей, после чего побеседовал с князьями Янагидой, Абэ и Синодой. Военачальника Сога, к сожалению, я не застал, но его показания можно будет выслушать позднее. Потом мы с моим слугой посетили монастырь Ниння и поговорили с тамошним писцом. Каждый из этих разговоров по-своему наводил на определенные мысли, но все вместе они подтверждали мое убеждение в том, что Сакануоэ заранее разработал план «исчезновения» вашего брата. Однако, поскольку тело отсутствовало, у меня не было доказательств убийства. И все-таки нашел это доказательство в стенах святилища, откуда якобы исчез ваш брат.

Сэссин тяжело вздохнул:

— Я знаю, что вы там нашли. Синода после вашего визита к нему пришел ко мне и рассказал, что он и Сакануоэ сделали. Не знаю, чем руководствовался Сакануоэ, но Синода хотел одного — сохранить добрую память о моем брате.

Акитада кивнул:

— Продолжая тему мотива убийства и его совершения, замечу, что князь Сакануоэ, человек крайне честолюбивый и спесивый, был чрезвычайно недоволен своей наследственной должностью управляющего имением. Незадолго до убийства принц Ёакира вызвал его в столицу для отчета. Удалось ли Сакануоэ отклонить предъявленные ему обвинения или нет, но его отношения с принцем стали весьма натянутыми. Тогда же Сакануоэ, должно быть, увидел юную внучку принца, женитьба на которой помогла бы восстановить его пошатнувшееся положение и завладеть всем состоянием.

— Бедная девочка! — пробормотал Сэссин. — И как только слуги брата позволили, чтобы его пустили к ней!

— Видимо, принц узнал о случившемся слишком поздно, да к тому же накануне своего традиционного визита в монастырь. Он был взбешен и тотчас высказал это Сакануоэ. Принц тут же распорядился, чтобы готовились к отъезду в загородное имение на следующий же день. Откажись тогда принц от поездки в монастырь Ниння, он был бы жив и поныне.

Сэссин вздохнул:

— Таков уж был мой брат — никогда не отказывался от выполнения своей клятвы.

— Да. И Сакануоэ, несомненно, знал это. Дальше, как мне представляется, произошло следующее. — И Акитада изложил Сэссину, так же, как в свое время Торе, подробности ночного путешествия и все ходы, предпринятые Сакануоэ.

Сэссин слушал со все возрастающим ужасом и перебил Акитаду лишь дважды. В первом случае он заметил:

— Если ссора между моим братом и Сакануоэ произошла перед поездкой в монастырь, брат вряд ли пригласил бы этого человека сопровождать его.

— Верно. Это обстоятельство сразу озадачило меня.

Второй вопрос Сэссина касался возможного сообщника.

Акитада ответил:

— Если бы существовали политические причины для устранения вашего брата, я рассмотрел бы версию заговора. Но в данном случае иных мотивов, кроме личной выгоды, не было. В столь серьезном преступлении, учитывая высокий ранг вовлеченных в него людей, необходимость вознаграждения и использования крайне необычных методов, даже один сообщник представлял бы собой слишком большую опасность. Сакануоэ действовал один.

Когда Акитада закончил, Сэссин молча кивнул. Только тихое постукивание четок в его пальцах нарушало воцарившуюся в комнате тишину. После длительной паузы он обратил взгляд к потолку и спросил:

— Но зачем было везти туда голову? Зачем этот глупец расчленил тело моего брата? Неужели недостаточно было просто убить?

— Боюсь, что недостаточно. Сакануоэ нуждался в доказательстве смерти принца, чтобы немедленно получить доступ к состоянию покойного. К тому же он, возможно, рассчитывал на то, что его величество из уважения к вашему брату наградит его солидной должностью.

Сэссин вздохнул:

— Несчастный, запутавшийся человек! Как он, должно быть, страдал, если пошел на такой отчаянный риск! Как жадно он, должно быть, хватался за пустые ценности этого суетного мира! В каком отчаянии он, судя по всему, пребывал, когда мой брат отверг его!

— Не стоит сочувствовать ему, ваше преподобие! Это убийство было тщательно спланировано. Сакануоэ заранее позаботился о том, чтобы заказать монахам чтение молитв на тот день, когда в монастырь приедет ваш брат.

После этих слов Сэссин словно ушел в себя.

— Гнев — бесполезное чувство. Кроме того, данные мной обеты не позволяют мне совершить действий, предписанных законом. Я должен подумать, чтобы понять, как поступить. — Помолчав, Сэссин спросил: — А что стало с телом моего брата?

Акитада ждал и боялся этого вопроса.

— Это мне неизвестно, но у меня есть предположение. Сакануоэ, как я знаю, вызвался сам управлять последней повозкой из тех, что выдвинулись караваном в загородное имение. Нагруженная платяными сундуками из покоев вашего брата, она после наступления темноты еще много часов простояла одна во дворе. Подозреваю, что Сакануоэ по пути следования сделал короткую остановку у ворот Расёмон.

— У ворот Расёмон?! — Сэссин был потрясен. — Вы полагаете, что тело моего брата оставили среди трупов несчастных и отверженных, чтобы его сожгли и погребли в общей могиле?

— Не исключено, что Сакануоэ остановился где-то по дороге и захоронил тело, — поспешил заметить Акитада.

Сэссин долго молчал, вперив взгляд куда-то вдаль, потом сказал:

— Похоже, мне придется надолго забыть о своих обетах, чтобы обеспечить спокойное и безопасное будущее семье моего брата. Спасибо вам за откровенность. С этого момента вы можете передать все эти дела в мои руки. Я уже распорядился, чтобы мою внучатую племянницу доставили к ее двоюродной сестре, настоятельнице святилища Исэ. Там в священных пределах, которые не смеет нарушить ни один человек, она будет в полной безопасности. Я был бы весьма благодарен вам, если бы Садаму пожил еще какое-то время в вашем доме. Надеюсь, это не причинит вам серьезных неудобств?

Акитада улыбнулся:

— Разумеется, нет. Мы все очень полюбили мальчика. Даже… — Он хотел сказать «моя матушка», но вовремя спохватился. — Даже мой слуга Тора.

Сэссин немного успокоился.

— В таком случае, быть может, вы позволите мне навестить Садаму в вашем доме? Пора мне заполнить этот пробел.

Сказав, как он польщен такой честью, Акитада откланялся.

Выйдя на улицу, он направился к главным воротам, чтобы пойти домой. Несмотря на вечернее время, жара не спадала, как и на прошлой неделе. В темной листве крошечными огоньками, словно бесплотные духи, мелькали светлячки. Когда Акитада проходил мимо храма Конфуция, его окликнул знакомый голос.

— Сугавара, это вы? — Размахивая полами одежды, из калитки выбежал тощий Нисиоки. — Как хорошо, что вы проходили мимо, когда я решил глотнуть свежего воздуха. Хотя свежим его явно не назовешь. А тут, знаете ли, произошло нечто странное.

Усталый Акитада был слишком озабочен собственными проблемами. Неприязненно посмотрев на грушевидное лицо Нисиоки, он сказал:

— Нельзя ли потом? У меня дома срочные дела.

Длинное лицо Нисиоки вытянулось.

— Ах да, я совсем забыл! Бедный Хирата. Говорят, вы взяли к себе его дочь. Какая тяжкая утрата! Студенты тоже болезненно переживают ее. Как там его дочь?

— Как того и следовало бы ожидать. Так в чем ваша проблема?

— Мне не хочется беспокоить вас, но вы, возможно, дадите совет. Я… насчет наших крыс.

— Ваших крыс?! — Акитада заподозрил, что Нисиока тронулся рассудком.

— Не лучше ли вам зайти самому и посмотреть? Это займет всего минуту. Честное слово, я ужасно озадачен. — Он нервно провел рукой по голове, сбив набекрень завязанный на макушке пучок.

— Хорошо. Но я ненадолго.

Вздохнув, Акитада последовал за Нисиокой в его кабинет. Комната находилась все в том же беспорядке, как и во время прошлого прихода Акитады. Стоя среди сваленных ворохом бумаг, засохших винных чарок, пустых масляных ламп и посуды с объедками, Нисиока развел руками и указал на пол.

Там, среди высыпавшихся из коробки недоеденных жареных орешков, лежали три дохлые крысы.

Акитада мыском ноги пошевелил трупики. Уже окоченевшие, они щерили зубастые пасти в последнем предсмертном оскале. Отравлены!

— Надо понимать, у вас больше не осталось орешков. Новыми-то запаслись?

— В том-то и дело, что нет. Не успел. Только эти орешки не мои.

— Не ваши? А коробка вроде та же.

— Да, коробка-то моя, а вот орешки другие. Помните, я рассказывал вам про одну старушку, которая готовит их для меня? Так вот, она жарит их почти дочерна. А эти коричневые.

Акитада задумчиво смотрел на Нисиоку:

— Когда вы это обнаружили?

— Совсем недавно. Видите ли, я со вчерашнего дня не был у себя в кабинете, потому что мы с профессором Танабэ работали в библиотеке.

— Вы уже поделились с кем-нибудь своими подозрениями?

Нисиока побледнел.

— Думаете, кто-то хочет отравить меня? Но кто? Я считал, что Исикава в тюрьме! — Нисиока запаниковал.

— Полагаю, вам следует незамедлительно сообщить об этом Кобэ и изложить ему другие ваши подозрения, — посоветовал Акитада. — А потом ступайте домой и получше заприте дверь.

Оставив Нисиоку, в ужасе таращившегося на дохлых крыс, Акитада побрел домой по ночным улицам, по дороге разрабатывая план, который предотвратил бы еще одно покушение убийцы на чью-то жизнь.

Ворота ему снова открыл Гэнба.

— У нас все спокойно, хозяин, — сообщил он. — Маленький князь с Торой и барышнями ловят в саду светлячков.

— Спасибо, Гэнба. Я хочу, чтобы вы с Хитомаро зашли через некоторое время ко мне в кабинет. Я попрошу вас доставить два письма.

Сев за стол, Акитада достал писчие принадлежности и начал растирать тушь. В первом письме важнее всего был правильный выбор слов. Второе письмо тоже представляло собой трудность. Акитаде нужна была убедительность, чтобы заручиться содействием, и предстояло обстоятельно изложить детали плана, чтобы исключить в дальнейшем любую возможность ошибки. То, что он собирался сделать, могло стоить ему жизни. О себе Акитада не беспокоился — ему нечего было терять, — зато он очень сожалел бы, если бы убийца или двое убийц остались на свободе.

Закончив оба письма, он остался доволен ими. Надписав адреса и поставив печати, Акитада послал за Хитомаро и Гэнбой. Те сразу явились, получили в руки по письму вместе с подробными устными наставлениями и удалились.

Только теперь Акитада разделся и велел приготовить ванну. Он тер себя до самозабвения, прежде чем погрузиться в дымящуюся паром кадку. Горячая вода принесла облегчение напряженным ноющим мышцам и усталой коже, но пострадавшие от ожогов руки больно щипало, и Акитада старался не окунать их. Хорошенько расслабившись, он еще раз подверг тщательному анализу свой план на предмет возможных упущений и теперь чувствовал себя гораздо лучше, ибо снова обрел спокойствие и решительность. Облачившись в просторное хлопковое кимоно, Акитада вернулся в свою комнату, где его ждал Сэймэй с дымящимся на подносе ужином. Акитада ел с аппетитом, и мозг его был ясен, как никогда.

Гэнба и Хитомаро вернулись почти одновременно, каждый принес короткий ответ. Акитада читал, кивая, потом сказал двум своим работникам:

— Опасности здесь больше нет, так что сегодня ночью можете отправляться спать. А завтра я дам вам новые поручения.

Они низко поклонились, бормоча слова благодарности.

Оставшись один, Акитада постелил себе и лег. Лежа в темноте, он снова задумался над смертельной опасностью, угрожавшей ему завтра. Дома у него все благополучно — мать, как женщина сильная, вполне могла позаботиться о будущем сестер Акитады, а Сэссин присмотрит за мальчиком. Оставалась Тамако. Вспомнив о ней, он вновь погрузился в мрачные раздумья. Все былые колебания и неудачи снова прошли перед его мысленным взором. Они привели к потере Тамако и легли на Акитадо тяжким грузом ответственности за ее разрушенное будущее. Ему необходимо заснуть, поскольку завтра он должен быть во всеоружии, но проклятые мысли в голове цеплялись одна за другую.

Вдруг в дверь кто-то тихо поскребся.

— Кто там? — раздраженно спросил Акитада.

Дверь раздвинулась, и на пороге показалось личико его младшей сестры.

— Это я. Я потревожила тебя? — обеспокоенно спросила она.

Акитада улыбнулся:

— Ну конечно, нет. Входи, Ёсико!

Как она похорошела! И как мало времени он стал уделять сестрам!

Ёсико проскользнула в комнату в ночном платье и грациозно присела на край постели.

— Я пришла рассказать про наших гостей, но ты, кажется, собрался спать.

— Ничего страшного. Я еще бодрствовал, и с твоей стороны это очень мило. Рассказывай!

— Юный князь очень мил и очень учтив для своего возраста. Матушка дала ему книги, разные игры и музыкальные инструменты. Он много времени проводит с Торой, но мы с Акико частенько заходим к нему и играем с ним. А еще мы играли для него на цитре, и он похвалил нас, сказав приятные и добрые слова.

— Рад слышать, что моя семья так хорошо приняла гостя.

— Наша другая гостья тоже очень милая, только грустная.

— Это вполне естественно в сложившихся обстоятельствах, — заметил Акитада. — Тамако потеряла отца и родной дом. К тому же в ее возрасте перспектива стать монахиней не слишком радостная. — И, желая завершить разговор, он решительно прибавил: — Ну а теперь, если это все, давай-ка я попытаюсь заснуть. Завтра мне предстоит насыщенный день.

Но Ёсико продолжила беседу:

— Уверена, Тамако совсем не хочет идти в монахини.

— Ни ты, ни я не имеем права вмешиваться в ее дела, — сказал Акитада. — И я запрещаю тебе говорить с ней об этом.

— Но почему ты сам не хочешь поговорить с ней? Мы все очень полюбили Тамако, и даже матушка надеется, что вы поженитесь. Тамако массирует матушке шею, когда та страдает головными болями, и заваривает для нее травы. Теперь матушка убеждена, что Тамако сумеет вылечить все, что угодно. Если бы ты высказал ей свои чувства, убеждена, изменила бы свое решение.

— Хватит! — отрезал Акитада. — Не вмешивайся не в свое дело!

Испуганная внезапной яростью брата, Ёсико вскочила и бросилась к двери. Там она остановилась и дрожащим от слез голосом проговорила:

— Можешь ненавидеть меня, но, по-моему, тебе пора перестать твердить Тамако, что ты считаешь ее своей сестрой. Это огорчило бы любую девушку, мечтающую выйти за тебя замуж. — И, задыхаясь от обиды, Ёсико выбежала из комнаты.

Гнев Акитады сменился изумлением. Потом он рассмеялся. Может, это просто девичья глупость. Не могла же Тамако, отказывая ему, исходить из таких детских соображений, но… Внезапно приняв решение, Акитада поднялся с постели. Ему необходимо было кое в чем убедиться.

Коридор, двор перед его комнатой и женская половина дома были погружены во мрак и тишину. Хорошо, что он отправил Хитомаро и Гэнбу спать. Тихонько прокравшись босиком к двери Тамако, Акитада сел на веранде и кашлянул. Сначала ответа не последовало. Тогда он кашлянул еще раз, но уже громче.

Из-за закрытых ставен послышался шорох, и нежный голосок спросил:

— Кто там?

— Акитада.

Снова шорох, и в дверях показалась Тамако.

— Акитада! Что случилось?

Ее густые длинные волосы были распущены и струились по белому шелку ночного платья. Встревоженное личико, слегка разрозовевшееся от сна, было прекрасно. Жгучая тоска охватила Акитаду, и он вдруг понял, что не знает, как подступиться к Тамако и как восстановить взаимопонимание.

— Я хотел увидеть тебя, — робко начал он.

— Правда? А я подумала… Зачем?

Он отчаянно пытался что-то придумать. Обсуждать с Тамако его подозрения по поводу смерти ее отца сейчас явно не время. Не мог рассказать ей Акитада и о визите своей сестры.

— Чтобы извиниться, — наконец сказал он. — За сегодняшнее утро. За грубость. Мне не следовало так разговаривать с тобой.

Тамако грустно улыбнулась:

— Не извиняйся. Я знаю, что ты был расстроен совсем не из-за меня. Ты вел себя вполне естественно, и я благодарна тебе за заботу.

Акитада смутился.

— Я… Боюсь, я заботился больше о себе. Когда подумал о… — Вздохнув поглубже, он пустился в объяснения: — Мне вдруг пришло в голову, будто ты считала, что я хотел жениться на тебе, поскольку мы всегда были очень близки, ну… то есть как брат и сестра. А еще потому, что я многим обязан твоему отцу. Но это вовсе не так.

Глаза Тамако светились в лунном свете.

— Это не так?

Акитада с мольбой посмотрел на нее:

— Пойми, наши прошлые отношения затмили собой мои истинные чувства. — Он умолк и покраснел, смущенный своими неуклюжими словами. — Я хочу сказать, что, лишь увидев тебя снова, вдруг понял, как сильно любил тебя и как ты нужна мне?

Она тихо вздохнула и прошептала:

— Я не знала этого. — Потом вдруг попросила: — Пожалуйста, позволь мне посмотреть на твои руки.

Акитада нерешительно протянул ей руки ладонями вниз. Тамако перевернула их и начала разглядывать покрытую красными рубцами кожу.

— Я не знала, что твои раны так серьезны. — Она поймала его взгляд. — Сэймэй приходил ко мне за травами. Я вижу, они помогают. Боль еще осталась?

Акитада втянул руки в рукава и покачал головой. Проявив заботу, она вселила в него надежду.

— Так ты изменишь свое решение? Мы все-таки поженимся?

— Не знаю, — задумчиво проговорила она. — Я сейчас в таком смятении!

— Ага! Значит, Ёсико права! Значит, все это дурацкая ошибка! Она сказала, будто ты огорчена, потому что я отношусь к тебе как к сестре. Это так? Поэтому ты отвергла мое предложение?

— Ёсико так сказала? — Тамако вскрикнула и отодвинулась от него. — Ой, как мне стыдно! — И она закрыла лицо руками.

Акитада понял, что сделал глупость. До сих пор он лелеял тщетные надежды, а теперь поставил Тамако в неловкое положение, когда она ясно дала ему понять, что не хочет больше обсуждать эту тему. Акитада тяжело вздохнул.

Тамако отпустила его руки.

— Это не единственная причина. Отец признался мне, что предложил тебе заключить со мной брак, и это очень удивило тебя, но ты согласился обдумать предложение. Ох, Акитада, я хорошо понимаю, как это получилось! Отец просто воспользовался твоей добротой, чтобы принудить к нежелательному для тебя союзу. Разумеется, я не могла на это пойти. Я долго сердилась на него, но потом догадалась, что он поступил так из любви ко мне. Отец был нездоров и хотел перед смертью устроить мою жизнь.

Акитада не знал, что сказать. Ему вспомнилось, как резко он отнесся к матримониальным затеям Хираты. Как объяснить теперь Тамако, что он любит и желает ее ради нее самой?

Видя его замешательство, Тамако еще больше ушла в себя и отдалилась от него.

— А теперь, — продолжила она с горечью, — ты снова делаешь мне предложение. Но на этот раз из жалости и из чувства долга или из каких-то других глупых соображений. Пойми, я не могу принять такую жертву.

— Жертву?! — возмущенно вскричал Акитада. — О какой жертве ты говоришь, если последние несколько недель я разрывался на части от муки, что теряю тебя?! Я так страдал из-за твоего отказа, что не мог сосредоточиться на работе и на раскрытии убийств! Я искал причину в чем угодно — в своей бедности, в трудном характере моей матушки, в своей недостаточно привлекательной внешности, в неумении вести беседу или сочинять стихи, в моей пока несостоявшейся карьере. Доведенный до отчаяния, я даже заподозрил, что у тебя есть другой мужчина.

Тамако изумленно вскрикнула и снова закрыла лицо руками.

Пристыженный, Акитада собрался уходить и на прощание сказал:

— Прости мне этот невежливый визит! Уже поздно, и я помешал тебе спать.

Она тронула его за плечо:

— Пожалуйста, не уходи!

По щекам Тамако катились слезы, но глаза ее светились счастьем.

Акитада пришел в замешательство, но оно тут же сменилось изумлением и радостью. С восторженным криком он подхватил Тамако на руки и внес в дом.

Следующий день тянулся мучительно медленно. Дела в университете тяготили Акитаду, поскольку он был занят мыслями о Тамако и о том, что каким-то непостижимым образом она стала вдруг принадлежать ему, стала ближе сестры и родителей и даже важнее пищи, воды и воздуха. Тело Акитады горело при мысли о том, что он снова будет держать ее в своих объятиях.

Но помнил он и о долге перед Тамако и ее покойным отцом. Поймать убийцу Хираты было для него вопросом чести, и сделать это Акитада собирался сегодня вечером, еще до возвращения домой. Он надеялся, что риск окажется незначительным. Возможные неожиданности Акитада предусмотрел. Ведь теперь, когда на него возложена новая ответственность, он не может позволить себе разыгрывать героя.

Погруженный в эти мысли, Акитада забыл назвать студентам тему следующего занятия и рассеянно посмотрел на Юсимацу, когда тот попросился в уборную. Даже когда студенты разошлись, Акитада продолжал сидеть, мечтательно глядя вдаль.

— Сугавара, можно мне войти?

Очнувшись от раздумий, Акитада, к своему несказанному удивлению, увидел в дверях дородную фигуру преподавателя музыки.

— Конечно, Сато.

— Вот, решил заглянуть по случаю. — Сато отвесил короткий поклон и скользнул взглядом по бумагам, разбросанным на столе Акитады. — Я оторвал вас?

— Нет-нет. Пожалуйста, садитесь. Может, чарку саке?

В лучах заходящего солнца огромные глаза Сато под нависшими кустистыми бровями напоминали черные озера. Ему явно было не по себе.

— Я ненадолго. Нет-нет, не надо саке. Спасибо. Я пришел к вам по личному делу. — Он сел.

— Что за дело? — спросил Акитада.

— Я насчет убийства Оэ. Этот полицейский капитан опять приходил сегодня и задавал вопросы. Его слова звучали… ну не знаю… мне показалось, как скрытая угроза. Он сказал, будто дело почти раскрыто и что вы оказываете помощь полиции. Это правда?

Акитада рассердился на Кобэ, от которого ожидал большего благоразумия.

— Кобэ преувеличивает, — сказал он. — А вот то, что я поделился с ним кое-какими своими заключениями, правда.

Теперь Сато и вовсе перепугался.

— Я так и понял. Вы рассказали ему обо мне, и теперь он думает, что это убийство совершил я! Прошу вас, поверьте мне, я не имею никакого отношения к смерти Оэ.

Акитада удивленно изогнул брови.

— Но с чего вы взяли, что я подозреваю вас?

— Только не притворяйтесь! — вскричал Сато. — Вы видели меня с Омаки, и я представляю, что вы обо мне подумали. А потом, так уж было угодно моей паршивке судьбе, вы явились ко мне, когда у меня находилась жена. Я не смог тогда ничего объяснить вам, и вы решили, будто я развлекаюсь с другой женщиной и что Оэ имеет все основания добиваться моего увольнения. То есть, по вашему мнению, у меня был веский мотив. Поверьте, я не раз мысленно видел этого ублюдка мертвым, но не убивал его!

— Эта одаренная исполнительница — ваша жена? В веселом квартале, я слышал, она появляется под именем «госпожи Сакаки».

Сато нервно закусил губу.

— Да, она работает под этим именем. Не может же она взять мое.

— Понимаю. Но по-моему, вы поставили вашу жену в совершенно невозможное положение! Она по-настоящему талантлива. Неужели она не нашла более пристойного места для своих выступлений?

На лице Сато появилось страдальческое выражение.

— Я знаю, что она заслуживает лучшей доли, но мы бедны, и у нас шестеро маленьких детей, да еще ее и мои родители. Моего заработка здесь, конечно, не хватает на то, чтобы прокормить все эти рты. К тому же мы не принадлежим к людям того сословия, которых приглашают на приемы в богатые дома.

Смутившись, что заставил человека краснеть от стыда, Акитада выглянул в пустынный двор. Знойное марево висело в воздухе, а верхушки деревьев золотились каким-то странным огненным отливом. Раскаленный ветер шелестел в пожухшей траве.

— Думаю, вам следует поведать вашу историю ректору университета. — Акитада повернулся к Сато. — Настоятель Сэссин — очень понимающий человек, и, возможно, он окажет поддержку вашей жене. У него много друзей в благородных домах. Жаль только, что я не могу с той же уверенностью успокоить вас относительно Кобэ. Хоть я и не обсуждал с ним вашу персону, у него есть и другие источники информации, и боюсь, ему уже известно, что Оэ был не из тех, кто способен спокойно отнестись к роду занятий вашей супруги.

Потупившись, Сато разглядывал нервно стиснутые руки.

— Да, главным образом это и побудило нас к всевозможным уверткам. Но чем больше мы скрывались, тем больше рождалось сплетен. Из-за того, что я часто ходил в веселый квартал приглядывать за женой, очень скоро обо мне заговорили как о пьянице и бабнике. В один из моих приходов туда я взял Омаки к себе в ученицы. Жена возражала против частных уроков, но мы нуждались в деньгах. Господи, да этот сытый подонок Оэ понятия не имел, что такое иметь семью и бедствовать! — Сато посмотрел на Акитаду с мольбой. — Но у вас, Сугавара, как мне сказали, есть мать и сестры, о которых вы заботитесь. Уж вы-то должны понять, что я никогда не пошел бы на такой отчаянный шаг, как убийство человека. Если бы меня поймали, моя семья умерла бы с голоду. Пожалуйста, поговорите с Кобэ, замолвите за меня словечко, прошу вас!

— Я хорошо понимаю вас и верю вам. Насчет Кобэ не беспокойтесь. Идите домой к жене и детям, а завтра поговорите с Сэссином.

Слезы благодарности увлажнили глаза Сато. Не в силах вымолвить ни слова, он низко поклонился и вышел. Шаги его быстро стихли, и тягостная тишина снова повисла над двором.

Акитада сидел и думал о самоотверженной преданности этих супругов друг другу и своей семье. Он сам лишь недавно в полной мере осознал, что ради любимой мужчина должен идти на жертвы. Акитада с радостью согласился бы на любые лишения и невзгоды, лишь бы обеспечить счастье Тамако.

Его размышления прервал отдаленный раскат грома. Он поднялся из-за стола и вышел во двор. Солнце расплавленным золотым шаром закатывалось за крыши студенческих общежитий, а на севере и на востоке небо быстро затягивалось черными клубящимися тучами. Надвигалась гроза, и изнуряющей затяжной жаре скоро наступит конец. Теперь тот, кого он ждет, может не прийти из-за погоды, обеспокоенно подумал Акитада.

Услышав новый раскат, Акитада вздохнул и вернулся в класс, где просидел до наступления сумерек.

Пришлось раньше зажечь лампу. Ее желтоватый свет залил студенческие сочинения на столе, но по углам комнаты бегали мелькающие тени. Время от времени слышались раскаты грома, но гроза, похоже, где-то застряла.

Акитада не знал, долго ли просидел так, пока не услышал хруст гравия под чьими-то ногами во дворе. Он выглянул наружу, но там было тихо и пустынно, а на востоке еще брезжил слабый свет. Нет, слишком рано! И Кобэ еще не прибыл.

Охваченный внезапным волнением, Акитада сделал несколько глубоких вдохов, чтобы овладеть собой и подготовиться к предстоящей встрече.

Между тем шаги послышались снова. Поднявшись по ступенькам веранды, они замерли за открытой дверью в сумрачной мгле.

— Пожалуйста, входите! — крикнул Акитада.

Каково же было его удивление, когда на пороге появилась высокая фигура Исикавы. В колеблющемся свете лампы, на фоне густых багровых туч студент выглядел устрашающе. Лицо его распухло от побоев. Отросший ежик на бритой голове и щетина на щеках вместе с заляпанной кровью рваной монашеской одеждой придавали ему вид убийцы-головореза. Зловещая ухмылка и исходящая от Исикавы смутная угроза наводили на мысль о том, что визит этот более чем несвоевременный.

— Работаем в полном одиночестве? — насмешливо проговорил студент, озираясь по сторонам. — Какое похвальное трудолюбие!

Акитада отложил в сторону кисточку и спросил:

— Как ты вышел из тюрьмы и что тебе нужно?

Не дожидаясь приглашения, Исикава уселся на подушку.

— Не очень-то вы гостеприимны, как я погляжу. Я столкнулся с этим и в городской тюрьме. Собственно, это и заставило меня удрать оттуда. Это и одно незаконченное дельце здесь. — Он одарил Акитаду улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. — Да что вы так напряглись? Расслабьтесь! Мне, например, некуда спешить.

Акитада подумал о Кобэ. Знает ли он, что студент сбежал? А может, как раз сейчас обшаривает город в поисках его? Он попытался сообразить, как бы избавиться от Исикавы, но, взглянув на лицо студента, понял, что это невозможно. Поэтому Акитада проговорил:

— Только, пожалуйста, покороче! Ко мне сейчас должны прийти.

Исикава посмотрел в открытую дверь.

— Вряд ли. Надвигается сильная гроза, и все давно попрятались. — Он одарил Акитаду еще одной зловещей улыбочкой. — Поэтому здесь может произойти все, что угодно, и никто об этом не узнает. Кроме того, мне наплевать на ваши планы. Такие, как вы, вечно требуют от других уважения, только это не что иное, как самообман. Каждый божий день вы и другие преподаватели заставляете нас, бедных дурачков, корпеть над заданиями, а когда мы добиваемся блестящих результатов, вы присуждаете награду тому, кто больше заплатит. — Ветер зашуршал в сухом кустарнике во дворе, и Исикава замолчал, напряженно прислушиваясь. Ветки скреблись о столбы веранды, в потемневшем небе сверкнула зигзагом молния. В замигавшем пламени масляной лампы глаза Исикавы засветились странным блеском, и он продолжил: — Я, разумеется, имею в виду этого богатенького олуха Окуру, купившего себе первое место на прошлогодних экзаменах. Он теперь работает секретарем в отделе чинов и званий, но уже метит выше, а меня засунули обратно все в ту же клоаку. Вот вам пример того, что за деньги можно купить все, тогда как бедному человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, не добиться ничего!

Акитада смерил студента холодным взглядом.

— Вижу, ты пытаешься оправдать себя, но, насколько мне известно, ты повел себя крайне глупо и неэтично в упомянутом деле. Так что переходи-ка лучше к сути!

— К сути?! — Исикава злобно прищурился. — А суть как раз заключается в том, что такие, как вы, все вы, профессора, презираете студентов вроде меня! Но я не из тех, кто готов это терпеть! Да-да, я все про вас знаю! Кобэ проболтался, что арестовал меня с вашей подачи. А ну-ка скажите, были вы когда-нибудь в тюрьме? — Акитада покачал головой. Какой смысл объяснять этому вспыльчивому сопляку, что есть и другие способы узнать, каково людям в подобных местах? — Конечно, не были! Так вот я скажу вам, Сугавара, что там работают настоящие звери. Все эти изверги, бывшие преступники, выполняют свою грязную работу ради дневной порции риса да еще ради того, что им удается вытрясти из заключенных. Они получают садистское удовольствие, причиняя людям боль.

— За это благодари себя. Ведь достоверно установлено, что ты занимался вымогательством.

— Оэ был должен мне! — вскипел Исикава.

— Ты поступил как проститутка, продлив себе возможность обучения за счет участия в махинациях Окуры.

— Да! Ну и что? — Исикава зловеще усмехнулся. Снаружи послышались раскаты грома. Когда все стихло, он с ухмылкой продолжил: — Но для вас это, конечно, непростительный грех! Да меня просто тошнит от вас! Я уже вдоволь наслушался про вас от Хираты. Блестящий ученик, лучший университетский выпускник, подающий огромные надежды молодой специалист, одной ногой уже ступивший на лестницу славы и почета! — Исикава наклонился вперед, сверля Акитаду свирепым взглядом. — Так вот я скажу вам: этот тупица Окура, неспособный без ошибки написать по-китайски даже одного предложения, этот невежественный и ограниченный болван уже обошел вас со всех сторон и еще не раз превзойдет вас по части чинов и званий. В этом мире такие вещи, как ум и порядочность, к сожалению, не в почете. Здесь всем заправляют деньги и влиятельность. Обнаружив это, я попытался исправить такое несправедливое положение, обменяв немного своего ума на его деньги. Я склонен расценивать это как честное деяние в бесчестном мире. — Последние слова он произнес с явным удовлетворением.

Акитада долго разглядывал грозовое небо. Ветер заметно усилился. Он кружил по двору, гоняя мелкий мусор и раскачивая верхушки деревьев. Его порыв, ворвавшийся в комнату, едва не задул лампу, холодком обдал промокшую от пота спину.

— Ваше «честное деяние» заставило вашего товарища, такого же студента, наложить на себя руки, — сказал наконец Акитада. — Насколько я знаю, он тоже был не из богатых.

Лицо Исикавы исказилось от ярости.

— Да как вы смеете обвинять меня в этом! — Он подскочил к Акитаде со сжатыми кулаками. — Я не имею к этому никакого отношения! Слышите? Не имею! Он проиграл бы так или иначе! Если бы не победил Окура, на его месте был бы я. — Нависнув над Акитадой, Исикава потряс у него перед лицом кулаком. — Все! Хватит с меня ваших лживых ханжеских речей, проклятый лицемер! Вы сломали мне жизнь! Я считался лучшим студентом у этих старых заплесневелых придурков! Я не мог и не должен был проиграть! Я бы не проиграл, не заявись сюда вы! А теперь из-за вашей поганой привычки совать нос в чужие дела и из-за вашего вонючего правдолюбия я лишился места, которого добивался своими мозгами и годами тяжких трудов! — Акитада, не мигая, молча смотрел в эти разъяренные глаза. Постояв так немного, Исикава опустил руки и отвернулся. Снова сев на свое место, он устало сказал: — Четыре года подряд я до обеда просиживал на занятиях, днем и вечером убирал за чужими богатыми сынками, а по ночам учился и учился. И все напрасно! А вы? Чего добились вы, разрушив мою жизнь? Вы ведь не искоренили продажной системы, которая и впредь будет перемалывать достойных людей в порошок и давать бразды правления в руки безответственных неучей.

— Не могу с тобой согласиться. Люди делают систему продажной. Кроме тебя и Оэ, я считаю остальных преподавателей и студентов людьми порядочными и трудолюбивыми. Именно ваша с Оэ бесчестная деятельность и побудила моего друга Хирату попросить меня разобраться в этом деле.

Откинув голову, Исикава расхохотался:

— Да вы просто дурак! Среди ваших коллег не найдется ни одного, кто бы мысленно не был заодно с Оэ. И как раз один из этих так называемых порядочных людей убил его — трусливо перерезал пьяному придурку глотку, когда тот беспомощно болтался на шее у учителя Куна.

— А ты сделал это возможным, — мрачно заметил Акитада.

Исикава презрительно хмыкнул:

— Да! Хоть немножко отомстил. Когда эта свинья шмякнулась рожей вниз посреди дороги, я затащил его в храм. Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль. Я прислонил его к статуе старца Куна, снял с него пояс и привязал. Штаны свалились с него сами, добавив к его портрету неожиданный штришок. Все это время он пускал слюни и хрюкал как свинья. Штаны я унес с собой, представляя себе это красочное зрелище — как вся эта благородная университетская публика узрит своего великого ученого в совершенно новом свете.

— Ты обрек его на смерть!

Исикава снова вскочил.

— Ну хватит! — процедил он сквозь зубы. — У меня больше нет будущего, но и вам не придется насладиться вашей маленькой победой! — Одной рукой схватив Акитаду за горло, он занес над ним кулак.

Акитада отпрянул, перехватив его руку. Парень не удержался на ногах и завалился на него. Сколько-то времени они боролись, катаясь по полу, но Акитада все же сумел выбраться из-под крепко сбитого студента, выкрутил ему за спиной руку и придавил его коленями.

Комната вдруг заполнилась людьми.

— Отлично проделано! — прогремел Кобэ. Двое его помощников навалились на Исикаву.

— Спасибо. — Акитада поднялся на ноги. — Этот визит был для меня неожиданностью, и я не знал, поспеете ли вы вовремя. — Он вдруг с опозданием понял, что, видимо, рисковал, полностью положившись на Кобэ.

Кобэ оглядел с головы до ног связанного Исикаву.

— Закуйте его в цепи, только на этот раз покрепче, — распорядился он. — Этот мерзавец не понимает хорошего обращения, норовит воспользоваться этим и убежать. — Он обратился к Акитаде: — Ну что ж, хитрая лиса угодила в вашу ловушку! Теперь мы предъявим ему новые обвинения. Мы слышали, что он говорил вам. Это почти признание, как я и надеялся. Прибавьте сюда побег из тюрьмы и покушение на вашу жизнь, и он, считай, обречен.

Исикава хотел запротестовать, но из его горла вырвались только какие-то булькающие звуки, когда один из полицейских крепче придавил его коленями, пока другой сковывал его шею и запястья цепями.

— Но это нельзя считать попыткой преднамеренного убийства! — вскричал потрясенный Акитада. — При нем не было никакого оружия, он хотел только поколотить меня, и не больше. Как выяснилось, я вполне сумел постоять за себя. Признался же Исикава только в том, что привязал Оэ к статуе, а вовсе не в том, что перерезал ему горло.

Исикава, которого подняли на ноги, хотел что-то крикнуть, но один из полицейских ударил его, велев молчать.

Кобэ удовлетворенно смотрел вслед своим помощникам, пока те волокли мычащего и корчащегося студента к двери и потом вниз по ступенькам во двор.

— Вы слышали, что я сказал? Зачем это насилие? — рассердился Акитада.

Кобэ усмехнулся:

— После того как мои люди отведали кнута за то, что проворонили Исикаву и дали ему удрать, их чрезмерная «любовь» к нему вполне объяснима. Как, по-вашему, они бы относились ко мне, если бы я сейчас принял сторону арестованного?

— Но он не убивал Оэ! Вынесите ему предупреждение и отпустите!

Кобэ удивился:

— Мне показалось, вы в своей записке четко дали понять, что намерены заманить убийцу в ловушку. Может, вы не ожидали, что это окажется Исикава, но я уверен, мы взяли кого надо. Он слишком глубоко замешан в деле, чтобы быть невинным сторонним наблюдателем. — Кобэ потер бок и поморщился. — Да-да, я слышал все, что говорил этот заносчивый ублюдок. Ползать на карачках под верандой, конечно, не ахти как приятно, зато слышно каждое слово. — В небе снова сверкнула молния. — Вот чертова погода! — Кобэ взглянул на небо. — Ну ладно, мне пора. Да и вам тоже лучше пойти домой.

— Но вы же хорошо знаете, кого мы ждем сегодня вечером!

— Не мы, а вы. Я с самого начала не верил в этот вариант.

И, согнув плечи, Кобэ вышел. В этот момент по небу прокатилась длинная череда громовых раскатов.

Акитада хотел позвать его обратно, но передумал. Кобэ свое решение принял. Недоуменно покачав головой, Акитада вернулся за стол. Он теперь уже не очень-то верил, что убийца придет, во всяком случае, после этой суматохи с задержанием Исикавы. Видимо, придется подождать другого удобного случая. Жаль только, что не удалось покончить с этим делом сразу. Это было нужно ему как ради Тамако и ее отца, так и ради него самого. Не узнают они покоя до тех пор, пока кара не настигнет виновника смерти Хираты. Хотя, возможно, убийца еще явится сюда. Растерев порцию свежей туши, Акитада склонился над студенческими сочинениями.

Время текло медленно. Буря за окном, похоже, затихла. За истекший час в природе мало что изменилось. Правда, темень теперь уже сгустилась непроглядная, ее разрежали лишь огненные вспышки на затянутом тучами небе, сопровождаемые оглушительными раскатами грома. Налетавший то и дело ветер сгибал верхушки сосен, но дождя пока не было. Акитада снова подумал о том, не пойти ли домой. Если отправиться сейчас же, он, возможно, не промокнет. Может быть, они поужинают вдвоем с Тамако, если, конечно, Сэймэй не разболтал их секрет. Они еще столько не сказали друг другу вчера! Как все-таки странно, что после физической близости отношения меняются так, что ты начинаешь заново открывать для себя давно знакомого человека. Теплое чувство радости, совершенно новое для Акитады и такое всеобъемлющее, снова захлестнуло его, и он улыбнулся.

Акитада смотрел на листок студенческого сочинения, лежавшего перед ним. Оно было скучным и изобиловало повторами, поэтому Акитаде казалось, будто он читает одни и те же слова по третьему разу. Тогда он решил пойти домой, как только закончит эту тягомотину. Акитада пытался уловить смысл очередной фразы, попутно исправляя в ней ошибки, когда гравий во дворе снова захрустел. Акитада замер и прислушался.

Легкие шаги, сопровождаемые шуршанием шелка, послышались сначала на лестнице, потом на веранде перед его кабинетом. Акитада посмотрел в сторону открытой двери и увидел на черном фоне приближающуюся полоску ярко-желтого света.

Маленький и проворный, Окура вошел и закрыл за собой дверь. Несмотря на приближающийся дождь, он был в придворном шелковом наряде темно-зеленого цвета, черная официальная шляпа была плотно завязана тесемочками под слабым невыразительным подбородком. В руке он держал фонарь.

— Что же вы не закрываете дверь? Буря все-таки! — проговорил он тоненьким голоском, внимательно оглядывая пустую комнату. — Я смотрю, наши бедные профессора любят потрудиться допоздна! — игриво прибавил он, едва ли не дословно повторяя Исикаву.

Акитада кивнул:

— Так оно и есть. — Он пытался сообразить, что ему делать теперь, когда Кобэ со своими людьми давно ушел. Ну что ж, чему быть, того не миновать. — Пожалуйста, присаживайтесь. Я рад, что вы приняли мое приглашение.

Но гость не сел, а прошел мимо Акитады к противоположной двери и выглянул в темный коридор. Подняв повыше фонарь и озираясь, он сказал:

— Да-а… Как приятно снова наведаться в свои бывшие учебные классы! Ничего, если я загляну? — И, не дожидаясь ответа Акитады, Окура направился по коридору к другим кабинетам.

Акитада встал и последовал за ним. Маленькая вертлявая фигурка, по-детски семенившая впереди, не внушала никакого страха. Ведь он уже справился с куда более крепким Исикавой. По сравнению с ним Окура был просто щуплой козявкой да к тому же трусом. Трудность заключалась в другом — заставить его сделать признание в присутствии Кобэ.

Фонарь Окуры мелькал впереди, выныривая из одной комнаты и исчезая в другой, не обходя темные веранды. Окура хотел убедиться, что они с Акитадой здесь одни.

Наконец, проверив все помещения, он засеменил обратно, тараторя на ходу:

— Да-а… Тут все, как и прежде, только более обшарпанный вид по сравнению с тем, что было при мне. Мне бы следовало пригласить вас к себе в кабинет, но я сейчас готовлюсь к переезду в домишко побольше. — Окура кокетливо провел пальцем по маленьким аккуратным усикам. — Может, до вас уже дошли слухи? Я ведь скоро женюсь. Стану членом одного из наиболее влиятельных кланов в стране. Знаете дворец Отомо в городском округе Саньо? Там я и буду жить. Все процедуры по приему меня в члены семьи почти завершены, и за ними, разумеется, последует продвижение по службе и повышение в чине.

— Поздравляю, — сухо отозвался Акитада.

— Спасибо. Вообще, должен признаться, что вам повезло — вы вовремя поймали меня. Еще какой-нибудь месяц, и мое звание не позволило бы мне встретиться с вами так просто, на короткой ноге.

Они вернулись в кабинет Акитады, где Окура задул пламя фонаря и уселся на подушку, придирчиво оглядев свое кимоно из дорогого набивного шелка и старательно разложив его полы вокруг себя.

— Ну-с? Так что означает вся эта чепуха о визите Хираты ко мне якобы с целью обсудить смерть Оэ?

Акитада достал дневник профессора, открыл на последней странице и передал его Окуре:

— Вот эта запись озадачила меня. Может быть, вы объясните?

Окура прочел и вздохнул. Убрав дневник к себе в рукав, он поднялся.

— Мой дорогой друг, — вкрадчиво проговорил он, — надеюсь, вы не думаете, что я стану терпеть дальнейшие вымогательства? Нет, я уверен, что вы так не думаете! Я слишком много заплатил за первенство на экзаменах. Оэ предложил мне очень уж жесткую цену, но я все выплатил. Разве я виноват, что алчный хапуга не пожелал делиться с этим чумовым Исикавой и договориться с ним тоже не сумел? Какие вы, профессора, все-таки нечестивые люди! Прямо какая-то шайка вымогателей!

— Боюсь, вам придется вернуть дневник. Это улика против вас в деле об убийстве Оэ.

Картинно изогнув брови, Окура изумленно посмотрел на Акитаду сверху вниз.

— Не говорите глупостей! Никакая это не улика. Здесь не названо никаких имен. Нет, при желании, конечно, можно вообразить все, что угодно. Но вообще все это очень легко объяснить. Что дурного в том, если человек попросту решил отблагодарить своего любимого преподавателя? Разве это преступление? Да и кто, скажите на милость, дерзнет теперь сунуться ко мне с такими обвинениями?

— Вы совершили два убийства и убили бы третьего, если бы крысы не добрались до отравленных орешков Нисиоки первыми. Даже ваши высокопоставленные новые родственники не смогут оградить вас от этих обвинений.

Лицо Окуры, еще мгновение назад учтивое, вдруг превратилось в холодную непроницаемую маску. Наклонив голову вбок, он некоторое время разглядывал Акитаду, потом вернулся к своей подушке, сел и самым что ни на есть задушевным тоном проговорил:

— А знаете, я уже давно восхищаюсь вами. Когда вы явились сюда и начали задавать вопросы, признаться, я порядком встревожился. И как выяснилось, встревожился вполне оправданно, потому что Оэ сильно переполошился. Насколько я понимаю, вам все известно о тех экзаменах? — Акитада кивнул. — Ну что ж, значит, вы и впрямь человек глубокого ума. Как, в сущности, жаль, что в этом деле мы с вами находимся по разные стороны. Вы пригодились бы мне. — Акитада промолчал. — Но я не исключаю, что наши разногласия преодолимы. Вы, наверное, хорошо представляете себе свое положение и то, что человек моего полета способен сделать для вас. С Оэ мне было трудновато. Дело в том, что он стал слишком алчным. Оэ вообразил, что сможет недурно кормиться за мой счет всю жизнь. А когда я отказался платить, он возымел наглость угрожать мне публично в этих оскорбительных стишках, которые читал со сцены на празднике в Саду Божественной Весны. Я тогда пришел в ярость!

— Поэтому последовали за ним и убили его?

— Поначалу у меня были несколько другие намерения. Не всякий, знаете ли, станет сам марать руки. Когда он ушел с праздника, я отправился к месту наших обычных встреч, полагая, что он ждет меня там. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что Оэ привязан к статуе Конфуция. При этом он был настолько пьян, что даже не понимал, что с ним происходит. В общем, мне осталось только избавить его от мучений. — Рука Окуры потянулась к поясу. Он усмехнулся при воспоминании о содеянном. — Так что это действительно был я. Безбоязненно признаюсь в этом сейчас, поскольку мы с вами здесь одни. До чего же забавно было наблюдать, как полиция подозревала всех вас вместе с Исикавой, хотя сделал это не кто иной, как я. Но вы должны согласиться, что своим поступком я оказал университету услугу. Куда бы завели нашу страну такие вороватые горе-профессора, как Оэ? Вообразите, от какого скандала я всех вас избавил.

— Интересно, вы исходили из тех же «благородных» соображений, когда поджигали дом Хираты? — проговорил Акитада, скрывая гнев.

— А из чего же еще? Да, Хирата был не так примитивен, как Оэ. Он все твердил о какой-то совести, которая якобы не давала ему покоя, и о своем желании восстановить справедливость ради родителей парня, наложившего на себя руки. Он предложил мне отказаться от звания лучшего выпускника, с тем чтобы его присвоить посмертно тому студенту. А теперь скажите: каким же дураком он считал меня? Какой прок от этого звания и от этого первенства покойнику, который уже не получит ни денег, ни чина, ни должности? Нет-нет, я должен был довести дело до конца! Хирата согласился принять от меня приличную сумму, разумеется, сделав вид, что передаст ее родителям парня. Ха! Я надул старого олуха! Попросил его подождать, когда получу повышение по службе, а уж тогда я бы отказался. — Окура злорадно хихикнул, и Акитаде в голову вдруг закралась мысль, здоров ли он психически.

— Но в ту ночь вы почему-то все-таки пошли к его дому и устроили пожар?

— Да. Это был мой гениальный ход. Все эти разговоры о засухе и об опасности возгорания навели меня на хорошую идею. Я отправился к его дому в ту ночь, прихватив с собой фляжечку лампового масла. Ворота оказались заперты только на задвижку — Хирата всегда был доверчивым дураком. Кабинет его мне искать не пришлось, ведь я, как и большинство из нас, нередко посещал его дом во времена студенчества. Он действительно сидел там — уснул прямо за бумагами и рукописями. И главное, вокруг никого — ни слуг, ни домочадцев! Не перестаю поражаться тому, какой убогий, нищенский образ жизни вы, профессора, ведете у себя дома! Неудивительно, что вы так легко опускаетесь до вымогательства. В общем, я разлил на веранде масло и поджег его своей свечкой. Пламя разгорелось мгновенно, да так, знаете ли, весело, красиво полыхало — сначала соломенные циновки, потом многочисленные рукописи, ну и все прочее… Он, конечно, проснулся, но ненадолго. Все произошло быстро. — Окура улыбнулся, потирая пухлые ручки. — Жилые дома часто горят, так что никто и никогда не заподозрит, что это связано со мной. — Акитада внутренне содрогнулся. Он не мог вымолвить ни слова, но не сводил глаз с лица Окуры, которое уже не выражало зловещего удовлетворения. Теперь мерзавец хмурился. — А вот с Нисиокой я, кажется, оплошал. У меня закралось такое подозрение, поскольку я не услышал никаких новостей. Стало быть, этот вертлявый хорек избежал-таки своей участи? Ну и ну! — Окура состроил кислую гримасу. — Здесь, в университете, всем известно о слабости Нисиоки к орешкам. Вечно чавкает во время урока. Омерзительно слышать! Ну что ж, ладно — не получилось так не получилось! Все равно подумают на торговца орешками.

Если бы только Кобэ был здесь!

— А как же вы намерены поступить со мной или, скажем, с Исикавой?

Окура усмехнулся:

— Исикава для меня больше не проблема. Я позаботился о том, чтобы он удрал, как только увидит, что камера не заперта и стражи нет. Денежки всегда делают свое дело. Его, разумеется, сразу же снова поймают, и тогда, что бы он ни наговаривал на кого-то, ему все равно не поверят. Я вполне уверен, что его признают виновным в убийстве Оэ. А вот что делать с вами… — Окура пригладил пальцем усики и пытливо уставился на Акитаду. — Не скрою, вы представляете собой изрядную помеху. Впрочем, у вас нет никаких доказательств, так что если уж встанет вопрос — ваше слово против моего, — то боюсь, мой дорогой Сугавара, вам не на что будет опереться. С другой стороны, я уже упоминал, что в настоящее время веду одни важные и весьма деликатные переговоры. И вот там-то вы могли бы навредить мне. Поэтому я готов сделать вам некое предложение в обмен на ваше молчание об этом деле, — он постукал по спрятанному в рукаве дневнику, — и о других делах тоже. Скажем так — двести золотых монет, поместьице с шестью крестьянскими хозяйствами и гарантированное продвижение по службе дважды в течение следующих двух лет. Как? Пойдет?

Акитада едва не расхохотался. Ему предлагали взятку чудовищных размеров, особенно чудовищных при его более чем скромном достатке. А между тем он ожидал совсем другого, чего-то более драматичного — например, покушения на его жизнь. Так что предложение принять деньги в обмен на молчание разочаровало его, поскольку совсем не походило на уместную для такой истории развязку.

— Разумеется, нет. — Акитада поднялся. — Вы не в том положении, чтобы диктовать условия сделок, потому что сейчас я отведу вас в полицию и предъявлю вам обвинения в убийствах. А теперь верните-ка мне дневник. — Он протянул руку.

Окура смотрел на него.

— Не думал, что вы так глупы. Конечно же, я не пойду с вами ни в какую полицию и дневник тоже не отдам. И пожалуйста, не забывайте, с кем вы разговариваете!

Акитада схватил Окуру за рукав, но тот ловко вывернулся и вскочил.

— Да как вы смеете?! — взвизгнул он.

— Послушайте, Окура, вы уйдете отсюда только прямиком в полицию. Не заставляйте меня вязать вас по рукам и ногам! — И он сделал шаг к своему гостю.

— Не прикасайтесь ко мне! — заорал Окура, пятясь. — Вы еще заплатите мне за это! Говорю вам, не прикасайтесь ко мне! Я нахожусь под защитой самого императора, и завтра вы серьезно пожалеете.

— Чушь собачья! Вы никто, пустое место. Можете сколько угодно пыжиться и раздувать щеки, но как только всем станет известно, что вы купили себе первое место на экзаменах, ваша песенка спета. Поэтому вам и пришлось убить Оэ и Хирату. Но на этот раз для вас все кончено! — И Акитада снова попытался приблизиться к Окуре, но тот с воплями о помощи отскочил назад. Акитада едва не расхохотался. — Прекратите орать. Вы же сами проверили здание и знаете, что здесь вас никто не услышит.

Метнув на него обезумевший взгляд, Окура бросился к двери на веранду. Она была закрыта, и он терял драгоценное время, теребя ручку. Акитада настиг его и положил руку ему на плечо. Но он опять недооценил своего противника. Окура резко развернулся, ощерившись, как загнанная в угол крыса, достал из пояса нож и полоснул Акитаду по лицу. Акитада отпрянул назад и попятился.

Окура дрожал то ли от ярости, то ли от страха. В какой-то момент Акитаде показалось, что он сейчас набросится на него. Но Окура начал пробираться вдоль стены. Акитада попытался нагнать его, чтобы выбить из рук нож, но это никак не удавалось ему, так как мерзавец был проворен, метался из угла в угол и наконец выскочил в темный коридор. Акитада преследовал его.

Слаборазличимая фигура Окуры исчезла в темноте. Акитада устремился в том направлении, совершив ошибку, которая едва не стоила ему жизни. Он не видел Окуру во мраке, зато тот прекрасно видел Акитаду на фоне света из двери у него за спиной. Акитада двигался по коридору, нащупывая стену, как вдруг что-то просвистело у него мимо уха и ударило по плечу. Он метнулся вперед, намереваясь схватить Окуру, но уцепился только за шелковую ткань, которая с треском разорвалась под его тяжестью, когда он покачнулся и упал. Акитада ударился об пол подбородком так сильно, что на мгновение потерял сознание, а когда очнулся, то, пытаясь откатиться в сторону, очень удивился, что до сих пор не получил ножа в спину. Ползая в темноте, Акитада прислушался — тишина, потом какое-то тихое шуршание в стороне. Он поднялся и пошел на звук, стараясь ступать как можно тише. Минуты тянулись медленно, пока они оба на ощупь двигались в темноте, останавливались, прислушивались и снова двигались. Вдруг раздался громкий удар и крик боли — Окура натолкнулся на столб. Перепугавшись, он, к великому облегчению Акитады, помчался в его освещенный кабинет.

Акитада последовал за ним, и тогда Окура окончательно потерял контроль над собой. Размахивая ножом, он истошно орал:

— Убирайся от меня прочь, или я убью тебя!

Акитада метнулся вперед, намереваясь обогнуть его и преградить ему доступ к веранде. Он не сводил глаз с ножа, жалея, что у него нет оружия, и все надеясь, что Окура снова потеряет самообладание и тогда он выбьет у него нож. Но на этот раз Окура осмелился напасть: глаза его выражали убийственную решимость. Акитада поднял руку, прикрыв ею лицо, и, согнувшись, хотел ударить противника головой в живот.

В этот момент дверь у него за спиной открылась, и он упал на четвереньки, почувствовал какой-то толчок, потом услышал топот бегущих ног, звук удара и вопли Окуры.

Когда, шатаясь, Акитада поднялся на ноги, он увидел Тору. Тот, схватив Окуру за шиворот, тряс его, как котенка, пока мерзавец не выронил нож, после чего Тора швырнул его с такой силой, что он бухнулся обмякшей грудой на пол. Подобрав нож и сунув его лезвие под нос Окуре, Тора рявкнул:

— А ну не дрыгайся и заткни пасть! Если будешь ныть, я точно не выдержу и прикончу тебя!

Жалкий щеголь лишь что-то пискнул в ответ, потом, в ужасе тараща глаза, выплюнул выбитый зуб вместе с кровью и разразился рыданиями.

— А вы что здесь делаете? — спросил Акитада, переводя взгляд с Торы на Хитомаро и Гэнбу, которые все это время топтались за порогом, а теперь тоже вошли. Вид у них был явно довольный.

Тора улыбнулся:

— Ваша дама послала нас сюда. Она очень волновалась за вас. Увидев, что вы не один, мы спрятались под верандой, просто так, на всякий случай.

Тора, Хитомаро и Гэнба подслушивают признание убийцы

— Вас послала Тамако? — Акитада не верил своим ушам.

Тора кивнул.

Акитада задумался. Его вдруг посетила хорошая мысль.

— Вы слышали, о чем мы здесь говорили?

— Да, — сказал Тора. — Вот гаденыш, правда? — Он в сердцах пнул Окуру ногой, отчего тот снова захныкал. — Мы считали, что вы сами управитесь с ним, пока не услышали возню и крики.

Акитада покраснел. Мало того, что Тамако сочла необходимым послать ему помощников, так они еще и стали свидетелями того, как Окура одержал над ним верх. Но зато они слышали разговор, и это, возможно, убедит Кобэ взять Окуру под арест. А уж тогда-то жестокое обращение с заключенными вынудит Окуру сделать признание.

Денек выдался на редкость длинным и тяжелым, и Акитада вдруг почувствовал разбитость.

— Отведи его в полицию, — сказал он Торе. — Объясни Кобэ, что случилось, и передай ему: я надеюсь, что он предъявит Окуре обвинения в убийствах Оэ и Хираты.

— Правильно! — Тора усмехнулся, с удовлетворением оглядывая всхлипывающего Окуру.

— Не-ет! — Окура с мольбой воздел руки к Торе. — Если ты отпустишь меня, я дам тебе золота, много золота, так много, сколько ты никогда даже и не мечтал.

Он начал рыться у себя в поясе, но подбежавший Гэнба заломил ему руки за спину, после чего Хитомаро связал их веревкой. Окура обмяк и залился слезами.

Хитомаро о чем-то пошептался с Торой, потом тот спросил у Акитады:

— А что, если нам пойти вместе и раздавить на радостях бутылочку саке после того, как избавимся от него?

Акитада потянулся. Напряженное тело ныло от усталости. Предложение казалось заманчивым, но у него были другие дела. С улыбкой он покачал головой:

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь. Сейчас я мечтаю только о постели.

Тора усмехнулся, Гэнба и Хитомаро, отвернувшись, разглядывали небо. И тут яркая вспышка молнии прорезала кромешную тьму, осветив верхушки деревьев, крыши домов вдалеке и всю комнату. Вслед за ней послышался оглушительный раскат грома.

Тора покачал головой:

— Гроза, того и гляди, начнется. Я управлюсь с этим гаденышем сам, а Гэнба и Хитомаро пусть пойдут вместе с вами, хозяин.

— Нет. Я не доверяю Окуре, — возразил Акитада. — Вы поведете его втроем. И главное, Тора, не забудь передать мои слова Кобэ.

Они переглянулись, и Хитомаро сказал:

— Нам с Гэнбой нельзя в полицию.

Акитада смотрел на него, не понимая. За окном первые тяжелые капли застучали по доскам веранды. Наконец Акитада все понял.

— Вижу, польза, которую вы приносите, не выходит за пределы, доступные острому глазу полиции. Идите с Торой, пока сочтете для себя возможным, и убедитесь, чтобы он завел задержанного в стены полицейского участка. Обязательно дождитесь его и возвращайтесь домой вместе.

— Как вам угодно, хозяин, — уныло сказал Хитомаро.

— Ну ладно, тогда пошли! — объявил Тора.

Но Хитомаро все еще колебался.

— Хозяин, а нельзя ли мне пойти с вами? На улицах в этот час небезопасно.

— Нет! — Усталый и раздраженный Акитада даже не попытался скрыть гнев. — Делайте то, что велено, иначе я уволю вас обоих.

Они ушли, оставив его в пустой комнате, освещенной мигающим пламенем масляной лампы. Устыдившись своего выпада, Акитада уселся было за стол, чтобы закончить проверку сочинения, от которого его оторвал Окура. Но сосредоточиться уже не мог. К тому же его ждала Тамако. Отложив письменные принадлежности, он зажег от лампы фонарь и отправился домой.

Выйдя на крыльцо и запирая дверь, Акитада понял, что погода заметно изменилась. Похолодало, сырой ветер, налетая порывами, раздувал полы кимоно и мотал из стороны в сторону фонарь. Над головой клубились черные тучи, время от времени освещаемые вспышками молнии. Гром грохотал почти беспрерывно.

Во дворе ветер запорошил ему сырым песком глаза и сорвал с головы шляпу. Акитада поймал ее за тесемку, отвязал и убрал в рукав. Держа фонарь обеими руками, он согнулся и пошел против ветра.

Идя по опустевшим университетским дворам, Акитада перебирал в уме все свои попытки отдать трех убийц в руки правосудия. Хотя дела теперь были раскрыты и совесть, мучившая его из-за смерти Хираты, успокоилась, он все же не был уверен, что Окуре предъявят обвинения. Еще меньше надежд возлагал Акитада на то, что Сакануоэ накажут за его злодеяния. Только Курата получил свое, да и то в основном благодаря стараниям Торы.

Ну что ж, завтра он вернется к своим делам в министерстве и приложит все усилия к тому, чтобы выполнять свою работу безукоризненно. Скоро у него будет жена, и теперь Акитада уже не сможет позволить себе раздражаться из-за необходимости часами просиживать за пыльными документами или из-за того, что приходится вести вынужденные разговоры в неофициальной обстановке с начальством. Сато с женой идут не на такие жертвы друг для друга и ради своей семьи. Терпение этих людей теперь восхищало Акитаду гораздо больше, чем любые подвиги, о которых он мечтал в юности. Оно говорило о преданности и о настоящих чувствах внушительнее, чем самые красивые песни и стихи о любви. И такое терпение было ничтожной платой за ту радость, какую давала ему Тамако.

Приободренный мыслями об их счастливом совместном будущем, Акитада пересек Вторую улицу и пошел вдоль высокой глинобитной стены, окружавшей правительственные здания. Обычно шумное и людное, это место было сейчас пустынно из-за позднего часа и грозы. В воздухе пахло дождем, крупные капли уже падали налицо вместе с песчинками и поднятой ветром листвой. К счастью, небеса еще не разверзлись и не обрушились на землю потоками воды. Если повезет, он успеет добраться до дому, не вымокнув.

На углу дворцовых владений Акитада свернул на улицу Омия, где налетевший порыв ветра задул его фонарь. Ничего. Еще каких-нибудь пять кварталов — и он у себя дома. Там его ждет Тамако. При воспоминании о ней на душе у Акитады потеплело. Он представил себе, как заключает ее в объятия, касается пальцами ее длинных шелковистых волос, одежды, хранящей ее тепло… Ничто на свете не несет в себе такого нежного тепла…

Он очнулся неохотно от грез.

Первое, что ощутил Акитада, — это резкий свистящий звук на дворцовой стене и вслед за ним яростный треск веток прямо над головой. Связав эти звуки с грозой, Акитада поднял глаза. Из плотного мрака темных ветвей и листвы отделилось и обрушилось на него что-то еще более черное. Он попытался увернуться, но слишком поздно. Резкая боль словно надвое раскроила череп, скользнув меж лопаток, и Акитада рухнул под тяжестью удара. Он упал лицом вниз, острым гравием обожгло кожу, грудь больно сдавило, и его окутала тьма.

Акитада пришел в сознание в своей комнате. Всем телом ощущая какое-то смутное неудобство, он открыл глаза — на потолке играли блики горящей лампы. Акитада сразу догадался, что сейчас ночь и лежит он на собственной постели — ее он узнал по жесткой подушке.

Услышав чей-то тихий разговор, Акитада повернул голову, и тотчас же резкая боль пронзила голову и лопатки. К его немалому удивлению, в крохотной комнатке оказалось полно народу. Какие-то люди сидели вокруг масляной лампы спиной к нему, и только Сэймэя он узнал сразу, ибо лицо старика было обращено к нему. Он-то и говорил большей частью один, роясь при этом в своем сундучке со снадобьями, извлекая из него то горшочек, то мешочек с чем-нибудь целебным и показывая его своим собеседникам. Наконец по широким спинам Акитада узнал Гэнбу, Хитомаро и Тору. Гэнба поддерживал беседу с Сэймэем, между тем как двое других только молча слушали.

Акитада крякнул, кашлянул и лишь со второй попытки спросил:

— Чем это вы занимаетесь?

Тотчас же все четверо обратили к нему встревоженные лица. Сэймэй и Тора вскочили и бросились к хозяину.

— Как вы себя чувствуете, господин? — спросил Сэймэй, участливо склоняясь над Акитадой.

Насупив брови, Акитада попробовал пошевелиться. Ноги и руки, кажется, были в порядке. Лицо саднило и щипало, а шею и лопатки при малейшем движении пронизывала боль. Но это было лишь маленькое неудобство в сравнении с тем, что все его тело парализовало. Позвоночник неподвижен, дыхание стеснено и болезненно.

— Пошевельнуться не могу. Что со мной? — спросил Акитада, а смутное воспоминание лишь усилило страх. — Кажется, на меня что-то упало.

— На вас напали, когда вы возвращались домой, — объяснил Тора. — Двое убийц-ниндзя, вооруженные ножами.

— У меня ножевое ранение?

— Нет-нет, ни в коем случае! — успокоил его Сэймэй. — Спасибо нашему Хитомаро — вовремя подоспел к вам на выручку. Только пара ребер сломана — ведь один из негодяев прыгнул вам на шею с дерева.

Акитада осторожно коснулся ребер и ничего не ощутил.

— Да уж, обнадеживающий диагноз, нечего сказать, — мрачно заметил он, чувствуя, как страх ледяными тисками сжимает сердце. — Боюсь, меня парализовало.

Сэймэй лукаво переглянулся с Гэнбой, и тот, подойдя к Акитаде, ощупал его тело в нескольких местах.

По-прежнему чувствуя лишь полное онемение, Акитада закрыл глаза, чтобы не выдать страха.

— Пришлось перевязать вам грудную клетку поплотнее, чтобы вправить ребра на место, — сообщил Гэнба, оглушив Акитаду своим зычным басом. — Они срастутся быстро, если не будете часто шевелиться.

Акитада с облегчением вздохнул и снова открыл глаза. Силясь что-либо припомнить, он спросил:

— Но как я сюда попал? И что это вы там такое говорили про Хитомаро? — Рискуя вызвать новый приступ боли, Акитада изогнул шею, чтобы посмотреть на здоровяка-самурая.

— Слава Богу, Хитомаро не поверил этой змее Окуре и вернулся, чтобы приглядеть за вами, — объяснил Тора. — Иди-ка сюда, Хито, и расскажи хозяину, как было дело.

Хитомаро неохотно поднялся.

— Прошу прощения, господин, что ослушался вас. — Он смущенно потупился. — Зато я рад, что сослужил вам службу.

— Что же случилось?

— Я догнал вас на улице Омия, на углу, неподалеку от главных дворцовых ворот, где деревья поднимаются выше стены. Там убийцы ждали вас в засаде — один на дереве, другой на стене. Когда первый свалил вас с ног, другой спрыгнул со стены с ножом наготове. Только я-то тогда уже подоспел, ну и разделался с ними.

— Отличная работенка! — воскликнул Тора. — Даже я не справился бы лучше!

— Боже! — тихо проговорил Акитада. — Ты спас мне жизнь. Кто это такие были?

Хитомаро еще больше потупился.

— Боюсь, господин, я прикончил их обоих. Времени у меня было в обрез — не до выяснений. Но уверен, это все проделки Окуры. Я так думаю: если человек сулит такие награды, то уж наверняка не собирается расставаться со своими денежками. — И, помолчав, он серьезно добавил: — Если из-за этих мертвых головорезов у вас, господин, возникнут проблемы, я готов сдаться властям.

Акитада представил, чем обернется для ронина подобный поступок.

— Перестань! Я не допущу этого. По-моему, я должен извиниться перед тобой. За то, что так нехорошо обошелся с тобой. А как ты поступил с телами?

— Мне пришлось оставить их там, чтобы отнести домой вас.

— Если это известные преступники, то скорее всего мы о них больше никогда не услышим. Но перед тобой я в большом долгу; я помню, что ты пытался предостеречь меня. Ты настоящий храбрец, если не побоялся сразиться в одиночку с двумя профессиональными убийцами-ниндзя.

Хитомаро улыбнулся:

— Ничего особенного, господин. Не такие уж они профессионалы, а у меня с собой был меч.

— Ты, кажется, неплохо разбираешься в людях, Хитомаро, — заметил Акитада. — Ты был прав, когда предостерегал меня, а я проявил беспечность. Скорее всего Окура не оставил бы меня в живых, не говоря уже о том, чтобы так щедро расплатиться. Я обязан тебе жизнью и теперь должен отблагодарить тебя. У моей семьи мало денег, но, быть может, я окажу тебе какую-то другую услугу. Не стесняйся, проси. — Хитомаро покачал головой, но переглянулся с Гэнбой. — Выкладывай, — сказал Акитада. — Я же вижу, ты чего-то хочешь. Что же это?

— Вы ничего не должны мне, господин, — робко начал Хитомаро. — Ведь в этот момент я находился у вас на службе. И мы с Гэнбой с радостью продолжили бы ее у вас. Мы были бы благодарны, если бы вы позволили нам остаться.

Вспомнив о более чем скромных доходах семьи, Акитада решил обязательно найти какой-нибудь выход.

— Конечно, вы останетесь, только я не смогу платить вам в полной мере того, что вы заслуживаете.

— Нам не нужно платы! — воскликнул Гэнба. — Где уж нам диктовать свои условия, если оба вляпались по уши! У каждого из нас за спиной есть преступление.

Акитада поморщился и закрыл глаза.

— Надеюсь, не убийство?

— Убийство, — ответили они хором.

— Но у них не было выбора! — вмешался Тора.

— Это правда, хозяин, — поддакнул Сэймэй. — Выслушав их истории, вы бы все поняли. Вы же знаете: человек может ходить в лохмотьях, а сердце иметь из парчи. И даже у учителя Конфуция жизнь складывалась не просто.

Акитада усмехнулся:

— Э-э… да я вижу, у вас настоящий заговор. Ладно, рассказывайте.

Низко поклонившись, Гэнба начал свою историю:

— Зовут меня, господин, Исида Гэнба. Я мастер боевых искусств и унаследовал свое ремесло от отца. У нас была своя школа в провинции Нагато. И вот однажды местный правитель, посетив наши показательные выступления, вдруг решил отправить ко мне на учебу своего старшего сына. Парень оказался заносчивым слабаком, постоянно затевал со мной ссоры и всячески старался очернить мое доброе имя, а однажды пригрозил донести до ушей своего отца одну особенно грязную клевету на меня. На ближайшем же уроке во время учебной схватки он случайно сломал себе шею. — Гэнба тяжко вздохнул и покачал головой.

Акитада посмотрел на него с сочувствием.

— Несчастные случаи не редкость в твоем ремесле. Если ты даешь честное слово, что не имел намерения убивать парня, для меня этого достаточно.

— Ну конечно, я не хотел убивать его. Таким бесчестным поступком я лишил бы себя права заниматься этой профессией. Просто он был зол и требовал, чтобы я проработал с ним один опасный прием. Я только сделал захват, как его шея хрустнула и сломалась. Но я вовсе не хотел убивать его. Меня схватили и бросили в тюрьму, где я убил двух человек.

— Что-о?

— В ночь перед самым судом отец парня подослал двух подкупленных стражников, чтобы они задушили меня. Я убил их и удрал.

Потрясенный Акитада онемел. Он не сомневался, что правитель хотел отомстить за смерть сына, ведь на суде с Гэнбы наверняка сняли бы обвинение в убийстве.

— Жаль, что у тебя так вышло, — наконец сказал он. — Ты уже с лихвой расплатился за то, что заслуженно получил из-за своей беспечности, испорченный мальчишка. И теперь я хотел бы дать тебе возможность доказать свою невиновность. Доказать поступками, работой. Только вот как быть, если кто-нибудь узнает тебя?

— Нагато далеко отсюда, господин. К тому же тот правитель уже умер. Да и я с тех пор порядком изменился.

— Ну что ж, тогда, пожалуй, и вопросов нет.

Обрадованные, Тора и Сэймэй дружно расхохотались, хлопая Гэнбу по плечу. Борец низко поклонился Акитаде; в глазах его стояли слезы.

Акитада перевел взгляд на Хитомаро, и тот сразу же открыто заявил:

— Я, господин, не стану утверждать, что это был несчастный случай или самозащита. Я имел вполне четкое намерение убить этого человека и преследовал его, хотя знал, что он не стоит моего клинка.

— Так что же это было? Пьяная ссора? — удивился Акитада.

— Нет. Я был совершенно трезв. И я сделал бы это снова. — Он смело встретил изумленный взгляд Акитады.

— Ты чертовски честен, — заметил тот. — Должно быть, у тебя имелись смягчающие обстоятельства? Может, ты был тогда очень молод?

Хитомаро покачал головой, и Тора посоветовал ему:

— Да ты расскажи, в чем было дело!

Хитомаро тяжко вздохнул:

— Мне не хотелось бы кичиться этим, но мое клановое имя — Такахаси. Моя семья родом из провинции Идзумо.

Акитада удивился. О клане Такахаси он много слышал. Этот старинный прославленный самурайский род ныне переживал упадок. Хитомаро продолжал:

— Десять лет назад во время эпидемии оспы умерла моя семья — отец, дед с бабкой и все мои братья и сестры. Мы с матерью остались одни, и я взял в дом жену. — Хитомаро теперь говорил очень тихо, глядя на свои сжатые кулаки. — Моя жена Мичико была совсем юной и очень красивой, и я… — Он замолчал, кусая губы. — Сын нашего соседа, могущественного и богатого землевладельца, на службе у которого состояли сотни самураев, однажды увидел Мичико и решил переманить ее, сделав ей предложение. Она все рассказала мне, и я пошел предостеречь его от этого поступка. Он встретил меня спесивыми, надменными речами. Нет, тогда я его и пальцем не тронул. Все случилось позже. — Хитомаро снова начал разглядывать свои руки. Лишь заметным усилием воли он заставил себя продолжить рассказ: — Однажды мне пришлось на несколько дней отлучиться из дома по делам. Вернувшись, я узнал от матери, что моя жена повесилась. Ей было всего семнадцать, и она ждала нашего первенца. Мичико оставила мне письмо; из него я узнал, что сосед изнасиловал ее и что она не вынесла позора, павшего на нашу семью. — Собравшиеся в комнате затихли, а Хитомаро уставился в потолок. — Вот тогда-то я пошел и убил его. После этого нам с матерью пришлось бежать в горы. Ближайшей зимой она умерла от голода и тягот. — Посмотрев на Акитаду, Хитомаро с горечью прибавил: — У меня не осталось ничего, мне не за что больше цепляться в жизни. Все, что я умею, — это хорошо владеть мечом, и мой удел — быть орудием в достижении чужих жестоких целей. Поэтому я и хотел бы служить вам, а не продавать свое боевое умение тем, кто больше заплатит. — Потрясенный до глубины души, Акитада не сразу ответил. А Хитомаро, вконец расстроившись из-за его молчания, сказал: — Ну что ж, давайте забудем об этом разговоре. Я ведь понимаю, что был бы вам только в тягость.

— Ничего подобного! — уверил его Акитада. — Ты оказал мне честь своим откровенным рассказом, и прости, что я так мешкал с ответом. Твоя история глубоко тронула меня. У меня ведь тоже теперь есть жена. — Хитомаро понимающе кивнул и улыбнулся. — Мне не в чем укорить тебя, — продолжил Акитада. — Но как быть с твоим званием? Ведь ты не можешь поступить ко мне вассалом[15]. Что ж, раз так, я почту для себя честью, если ты останешься в моем доме на правах гостя.

Хитомаро поднялся.

— Нет у меня больше ни звания, ни родового имени. Я буду служить вам вместе с Гэнбой и Торой; никак иначе я не согласен.

Встретив его решительный взгляд, Акитада кивнул:

— Как знаешь. Будь по-твоему.

Тора радостно завопил:

— Ну что, братцы, видели? Говорил же я вам, что мой хозяин благородный человек!

— Спасибо, Тора, — перебил его Акитада. — Только сейчас я хотел бы уснуть. Увидимся с вами завтра утром.

Тора и двое их телохранителей вышли сразу, а Сэймэй еще усерднее начал рыться в своем сундучке со снадобьями.

— Оставь все это до завтра! — сказал ему Акитада.

— Но, хозяин, я не могу оставить вас одного. Вдруг вам что-нибудь понадобится.

— У меня пока только одна надобность — поспать. Ступай!

Старик хотел возразить, но, взглянув на хозяина, повиновался.

Едва шаги его стихли за дверью, Акитада попытался выбраться из постели. Это отняло много сил, и наконец, взмокший от пота, он поднялся на ноги. Не без труда накинув на перевязанное тело халат, Акитада открыл дверь на веранду.

Буря давно закончилась, оставив после себя мокрый от ливня сад. В свете мерцающих звезд и полной луны он казался черной лаковой картиной, инкрустированной серебром. В этой влажной мгле, напоенной ароматом роз, Акитада тихонько пробрался босиком в комнату Тамако.

Целую неделю он не выходил из дома — так медленно срастались сломанные ребра. К удивлению Гэнбы, их пришлось бинтовать несколько раз. Скрипя зубами от боли, Акитада бормотал: «Наверное, я очень беспокойно сплю».

А между тем, пока он шел на поправку, произошло несколько событий. Настоятель Сэссин навестил их дом, чтобы справиться о здоровье Акитады и забрать юного князя Минамото домой. Сэссин сообщил Акитаде, что назначил вместо него и Хираты двух новых преподавателей, а Фудзивара, как выдающийся знаток древней китайской словесности, занял теперь место Оэ. Сато получил разрешение давать частные уроки, а его жена уже дважды выступала в богатых домах и даже начала приобретать известность в этих кругах.

Приходил Кобэ. От него Акитада узнал, что суд приговорил Курату к каторжным работам на острове Цукуси.

— Отправился осушать болота, — сообщил Кобэ с нескрываемым удовлетворением. — Думаю, там он и года не протянет.

— А как обстоят дела с Окурой? — поинтересовался Акитада.

Кобэ поморщился:

— Этот ублюдок подал прошение о пересмотре дела. Так что теперь неизвестно, когда состоится суд.

Третье событие, самое важное, носило сугубо частный характер. Тамако стала законной женой Акитады и жила теперь в доме на правах младшей госпожи Сугавара. Тут Акитаде даже пришлось кое-чему подивиться. Когда он зашел к матери, чтобы сообщить о предстоящем событии, по случаю которого ей надлежало собственными руками испечь свадебные рисовые лепешки — их традиционно подавали молодоженам наутро после третьей из совместно проведенных ночей, — почтенная госпожа Сугавара привела его в смущение, указав на уже приготовленный лакированный поднос, накрытый салфеткой из дорогого шелка.

— Лепешки ждут тебя со вчерашнего вечера, — сказала матушка, улыбаясь при виде замешательства сына. — Я порадовалась, узнав, что раны не помешали тебе выполнить свой долг.

Впрочем, одобрение госпожой Сугавара этого брака не было такой уж большой неожиданностью. Акитада давно заметил, что Тамако нашла к матушке особый подход. Да и вообще, каждый новый день, проведенный с молодой женой, приносил ему новые открытия, ведь еще никогда в жизни он не был так близок ни с одним человеком. Пока заживали его раны, Тамако стала для Акитады не только прекрасной сиделкой, но и лучшим другом, и он поверял ей все самые сокровенные свои чувства и мысли.

Но это благословенное время, разумеется, не могло длиться вечно. Акитаде пришлось вернуться к работе в министерстве. Сезон дождей тянулся уже давно — с того дня, когда Акитада подвергся нападению. И вот в одно такое сырое промозглое утро Акитада велел Сэймэю приготовить его выходное платье и шляпу. Еще вчера вечером, когда они с Тамако любовались буйной зеленью пропитанного влагой сада, он сообщил ей, что намерен посетить завтра министра. Акитада откровенно поделился с ней своими опасениями по поводу их стесненного финансового положения, честно рассказал о своих прежних трениях с начальством, оставлявших мало надежды на продвижение по службе, и о том, как ему опостылела скучная бумажная работа. Тамако, как всегда, поддержала его, вселив надежду на лучшее, поэтому утром он решительно настроился отправиться на встречу с неизбежным.

Однако по странной иронии судьбы вереница непредвиденных событий почти сразу же начала препятствовать его планам.

Сначала прибыл Кобэ — промокший до нитки и радостно возбужденный.

— Ни за что не отгадаете, что случилось! — восторженно воскликнул он, опускаясь на подушку и принимая из рук Сэймэя чашку чая. Хлебнув дымящегося напитка и едва не поперхнувшись, Кобэ поморщился: — Отравить, что ли, меня хотите? Что это еще за горечь такая?

— Это чай, — сказал Акитада.

— Тьфу ты! А саке у вас не найдется?

Сэймэй, ворча и нахваливая новый напиток, столь полезный для желудка в любую погоду, отправился за саке.

— Так что же случилось? — полюбопытствовал Акитада.

— Окура повесился. Стража нашла его мертвым сегодня утром.

— А мне казалось, он возлагал надежды на поддержку своих влиятельных друзей.

— Ха-а! Приходили к нему вчера какие-то. Имен не назвали, да только даже по одежде видать, что важные птицы. Какие-то его хорошие знакомые. Уж не знаю, о чем они там говорили — мне велели выйти, — но лица у них были, скажу я вам, мрачнее некуда. Окура места себе не находил после их ухода. Посмотрели бы вы на его жалкий вид. Кстати, вы намерены выдвинуть обвинения против Исикавы?

— Силы небесные! Вы что, до сих пор не выпустили его?

Кобэ усмехнулся и осушил чарку саке.

— Конечно, нет. В тюрьме он, знаете ли, порядком пообтесался. Манеры стали получше. В общем, перевоспитывается.

Акитада тоже улыбнулся:

— Это хорошо. Только теперь отпустите его. Он уже и так наказан хотя бы тем, что не получит ученой степени. Впрочем, он парень талантливый, так что наверняка пристроится где-нибудь — например, школьным учителем в провинции. Там нужны люди с хорошими знаниями.

Кобэ кивнул:

— Ага. И тогда я, слава Богу, больше не увижу этого дерзкого щенка. Ну ладно, мне, пожалуй, пора. — Они оба поднялись, и Кобэ с поклоном сказал: — Надо полагать, вы скоро вернетесь к обычной рабочей жизни, и будем надеяться, она не окажется столь же захватывающей, как ваши недавние похождения.

— Благодарю вас, Кобэ-сан, — проговорил Акитада с оттенком сожаления, хотя, возможно, этими словами сыщик лишь намекнул ему, чтобы впредь он не совался в его дела.

Проводив глазами Кобэ, удалившегося в моросящую хмарь, Акитада с грустью подумал о пыльных архивах, ждущих его в министерстве, потом расправил плечи и вернулся в комнату, чтобы надеть перед зеркалом шляпу. За этим занятием его и застал Сэймэй, просунувший голову в дверь.

— Вот хорошо, что вы при полном параде! Идите скорее в гостиную. К нам пожаловали его преподобие настоятель Сэссин и юный князь Минамото.

Гадая, что привело к нему сановных гостей в столь непогожий день, Акитада поспешил в другую часть дома по крытой галерее, с раздражением отметив, что кровля ее опять прохудилась в нескольких местах.

Сэссин и мальчик сидели на парчовых подушках, стареньких и обтрепанных, но имеющих вполне сносный вид при скудном свете пасмурного дня. Оба были облачены в великолепные парадные кимоно, совершенно не промокшие от дождя. Акитада приветствовал их низким поклоном, все еще вызывавшим болезненные ощущения в теле, несмотря на то что Гэнба сегодня утром наконец освободил его от бинтов.

Акитада принимает высоких гостей

— Мой дорогой друг, только, пожалуйста, не утруждайтесь! — учтиво попросил его Сэссин. — Как ваше самочувствие?

— Благодарю вас, гораздо лучше. — Акитада осторожно присел на третью подушку, пока Сэймэй разливал чай и ставил на столик блюдо с лепешками. Когда гости взяли в руки чашки, а Сэймэй удалился, Акитада сказал: — Вообще-то я сегодня впервые за все время сменил домашнюю одежду. Пора возвращаться к делам в министерстве.

— Но как же так?! — воскликнул юный Минамото. — Ведь прошло всего несколько дней, и вам следовало бы отдохнуть подольше.

Настоятель многозначительно кашлянул, одернув мальчика строгим взглядом.

— Мой воспитанник слишком юн и пылок, но, по-моему, он отчасти прав. По-моему, не будет ничего страшного в том, если вы отложите свое решение на денек, чтобы рассмотреть кое-какие вопросы, касающиеся вашего будущего. — Своим благодушным взглядом, открытым улыбающимся лицом да и всей своей круглой пышной фигурой Сэссин сейчас отдаленно напоминал божество счастья и благополучия. — Вообще-то главный повод нашего сегодняшнего визита — желание принести вам и вашей юной супруге наши самые искренние поздравления.

Акитада, тронутый, от души поблагодарил Сэссина и обратился к мальчику:

— Садаму, а ты, по-моему, уже знаком с Тамако?

— Да. И я вполне одобряю ваш выбор.

Такие степенные речи в устах ребенка вызвали у Сэссина улыбку, а Акитада сказал:

— Мне очень лестно.

Мальчик с важным видом кивнул и продолжил:

— Она была очень добра ко мне. Мы с ней много беседовали. О смерти. О смерти моего дедушки и ее отца. Ее слова придали мне душевных сил. Я нахожу, что для женщины она слишком умна.

Сэссин снова предостерегающе кашлянул.

На этот раз мальчик покраснел и смущенно извинился. Он потянулся к стоявшей рядом с ним красивой лаковой шкатулке и придвинул ее к Акитаде.

— Здесь заслуженная вами награда. — Минамото посмотрел на Сэссина, и тот одобрительно кивнул. Тогда, степенно распрямив плечики, Садаму с серьезным видом объявил: — Ваша верность мне и моей семье в минуты постигших нас горя и невзгод и проницательность, которую вы проявили в раскрытии заговора Сакануоэ, сделали нас вашими вечными должниками. Я намерен официально отметить ваши заслуги перед нашей семьей. Род Минамото навсегда останется перед вами в неоплатном долгу, и я позабочусь о том, чтобы этот факт был вписан в историю нашего клана и стал достоянием будущих его поколений. — Закончив свою речь, мальчик с достоинством поклонился.

Акитада не знал, что сказать, поэтому тоже низко поклонился.

— Благодарю вас, Минамото-сан. Я глубоко польщен вашими словами и буду хранить ваш дар как бесценное сокровище.

Мальчик с облегчением вздохнул и улыбнулся, потом достал из рукава небольшой продолговатый предмет, заботливо обернутый куском парчи и перевязанный золотой тесьмой. Он вручил его Акитаде со словами:

— А эту скромную вещь, пожалуйста, примите лично от меня.

— Но зачем же столько хлопот, Садаму? Я был счастлив помочь вам. — Он нерешительно смотрел на сверток.

— Что же вы?! Разверните скорее! — воскликнул мальчик.

Не без труда развязав еще не зажившими руками узелки, Акитада увидел внутри завернутую в кусок ткани флейту. Простенький с виду инструмент был явно старинным и изготовлен руками настоящего мастера. Приятно удивившись, Акитада не удержался от восклицания:

— Флейта?!

Лицо мальчика просияло от удовольствия.

— Вам нравится? Я угадал? Помните, вы как-то сказали мне, что хотели бы научиться играть на флейте? Ну вот, теперь у вас появится такая возможность!

— Мой дорогой юный друг, ничто иное не пришлось бы мне так по душе, как этот подарок! — Бережно держа в руках инструмент, Акитада уже порывался сыграть. — Я-то забыл о своих словах, а вы вот запомнили. Играя на вашей флейте, я получу несказанное удовольствие. Большое вам спасибо. — Ему очень хотелось поднести к губам флейту, но он сдерживался и пока только разглядывал виртуозно сделанный инструмент. Наконец Акитада, снова завернув его в ткань и отложив в сторону, сказал: — Убежден, у вас теперь все уладилось.

— Да. — Мальчик переглянулся с настоятелем и объяснил: — Мой двоюродный дедушка будет моим опекуном, пока я не достигну совершеннолетия. Он переехал в свои покои в нашем дворце, чтобы быть поближе ко мне и следить за моей учебой. Но его величество великодушно утвердил меня в звании главы клана, так что теперь к моим ежедневным занятиям прибавилось огромное количество забот.

На это Акитада с низким поклоном ответил:

— В таком случае я еще больше польщен той честью, которую вы оказали мне своим визитом, Минамото-сан.

Акитада задумался о том, как этот несчастный мальчик неожиданно стал богатым и могущественным человеком. И, вспомнив о его не по годам развитом чувстве ответственности за своих вассалов, он очень порадовался за Садаму.

Сэссин усмехнулся и, желая поубавить в ребенке гордости, заметил:

— Он молод, но, похоже, из него выйдет толк. — Потом серьезно добавил: — У нас есть и другие новости, которыми мы хотели бы поделиться с вами. Я прислушался к вашему совету относительно ворот Расёмон. Мне посчастливилось найти там одну бедную женщину, располагавшую кое-какими сведениями, благодаря которым нам удалось обнаружить останки моего брата. Они были захоронены тайно в его родовом поместье.

Акитада посмотрел на мальчика, и тот невозмутимо встретил его взгляд.

— Мне очень жаль, что так случилось с вашим дедушкой. Теперь, должно быть, как раз будет сорок девять дней. Надеюсь, его душа наконец обретет покой.

Юный князь кивнул и чуть дрожащим голосом сказал:

— Вчера было. У нас во дворце прошел поминальный обряд. Присутствовали только родные и несколько слуг. Я не решился пригласить вас — считал, что вы еще очень больны. Кинсуэ и его жена, знаете ли, очень беспокоились, что дедушкина душа не успеет найти дорогу в другой мир. Вы не представляете, какое облегчение они испытали. Потом Кинсуэ отвел меня к старому дереву у дедушки во дворе и показал на нем новые ростки. По его словам, это означает, что дедушка попал в другой мир.

Акитада подумал, что скорее всего старое дерево спасли недавние обильные дожди, и тут снова ощутил затылком какую-то странную дрожь — словно чей-то холодный палец пощекотал его по коже.

В разговор снова вступил Сэссин. Откашлявшись, он сказал:

— Мы хотели бы также поведать вам, чем завершился вопрос с чудом. Когда я сообщил его величеству о наших подозрениях, он немедля поговорил со своими советниками, и было решено не подрывать веру людей в Будду, а также репутацию монастыря. Мы с Садаму полностью согласны с мнением его величества.

— Мудрость нашего государя безмерна. А я почитаю за великую честь то доверие, какое вы мне оказываете, — с поклоном ответил Акитада.

Настоятель кивнул.

— У меня также есть новости о князе Сакануоэ. Его величество счел необходимым назначить князя ответственным за подавление мятежей. В этой новой должности он был направлен на нашу северную границу. В последнее время там идут особенно ожесточенные бои. Князь Сакануоэ выразил благодарность за то, что ему позволено искупить свою вину и умереть за родину.

Тут мальчик не удержался от восклицания:

— Да он же трус!

Нахмурившись, Сэссин перешел к обсуждению общих проблем северной части страны. Акитада из вежливости слушал, размышляя, долго ли настоятель будет развивать эту тему.

А тот серьезно продолжал:

— Советник по внутренним делам на днях сказал мне, что в последнее время стало почти невозможно управлять такими провинциями, как Ното, Эчиго, Ивасиро и Юдзен. Удаленность их от столицы, суровый климат и нелады с местной знатью — все это мешает тамошним правителям подолгу оставаться на местах. — Порядком озадаченный, Акитада постарался выказать интерес. — К примеру, в Эчиго нет постоянного правителя уже несколько лет. Только вообразите! Несколько лет никого, кто представлял бы там государственную власть!

— Неужели никого? — искренне изумился Акитада. Ему живо припомнились трудности, с которыми столкнулся даже честный правитель в провинции Кацуза, а ведь она не так удалена от столицы, как Эчиго. — А разве его величество не может сместить бездарных правителей и заменить их более сведущими в своем деле людьми? Эчиго, как известно, богатая провинция. Отдать столь значительный источник доходов целой страны в руки мелких частных интересов — это опасная политика. — Акитада осекся, сообразив, что сболтнул лишнее. — Прошу прощения. Я вовсе не намеревался критиковать его величество. Я только хотел сказать, что многие ответственные и исполнительные люди с радостью приняли бы подобное назначение. Оказанное доверие выше отсутствия удобств, а удаленность от столицы легко возмещается другими преимуществами — например, возможностью видеть новые места и познавать мир во всем его многообразии. Помнится, когда меня послали в Кацузу, один из моих друзей счел это назначение ссылкой, а я, напротив, радовался и ликовал… — Акитада смущенно умолк и, не услышав ответа на свои слова, покраснел и пришел в замешательство. — Прошу прощения, ваше преподобие, — растерянно пробормотал он.

Акитада отважился взглянуть на Сэссина. Старый монах благодушно улыбался и кивал:

— Рад слышать от вас такие речи. Конечно же, всем понятно, что высочайшие распоряжения его величества не всегда верно истолковываются в отдаленных местах, где развитие осуществляется только благодаря правлению назначенных его величеством столичных представителей. К сожалению, в отличие от вас далеко не все молодые люди готовы принять такой пост, даже если не имеют особых претензий к условиям.

Сердце Акитады учащенно забилось. Сэссин говорил многозначительно, а мальчик с интересом наблюдал за Акитадой. Снова взглянув на Сэссина, он сказал:

— Убежден, император найдет людей, готовых отказаться от нудной работы в каком-нибудь столичном ведомстве и обрести радость новых ощущений и свободу, которая наделит их возможностью улучшить условия жизни в наших провинциях.

Сэссин улыбнулся еще шире.

— Да, один или два таких человека, вероятно, найдутся. Во всяком случае, именно это я и сказал советнику, когда тот выразил мне свои опасения относительно положения дел в Эчиго. — Он посмотрел на затянутое тучами небо. — Дождь снова собирается, да и задерживать вас мы больше не смеем. Благодарим за теплый прием, и, пожалуйста, похвалите вашего слугу за великолепный чай и лепешки.

Сердце Акитады радостно билось, когда он благодарил гостей за визит и подарки, а в глубине души трепетала надежда, в которой он не смел признаться даже самому себе. Проводив деда и внука до повозки, Акитада долго смотрел им вслед. Он находился в странном, словно зачарованном состоянии.

Вернувшись в комнату, Акитада взял в руки шкатулку и флейту, чтобы положить их на полку. Шкатулка оказалась очень тяжелой. Открыв ее, он был потрясен, ибо увидел, что она доверху набита золотыми слитками. Ничего себе «награда»! Да здесь его заработок за три года или больше — можно и крышу залатать, и заплатить за труды новым телохранителям да еще отложить на черный день.

Не вытерпев, Акитада бросился поделиться радостной новостью с женой, но от ее служанки узнал, что Тамако, как только утих дождь, пошла наведаться к своему старому дому. Не на шутку встревожившись за нее, Акитада решил сходить за женой.

Небо еще не вполне расчистилось, и он рисковал промокнуть, так как не захватил своего соломенного плаща. Акитада торопился, насколько позволяли сливавшиеся в ручьи лужи под ногами, и очень беспокоился за Тамако — ведь сегодня она впервые отважилась пойти к месту трагедии, отнявшей у нее отца и родной дом.

Несмотря на все старания рабочих, нанятых Акитадо, чтобы разгрести пожарище, после дождя оно выглядело ужасно. На месте дома он увидел сплошную черную грязь, обугленные деревья простирали в небо свои голые ветви, словно скрюченные пальцы. Все, что когда-то буйно цвело и зеленело, теперь скукожилось и пожухло и, набухнув от проливных дождей, представляло собой убогое зрелище — свидетельство смерти и тлена. Любимый сад Тамако погиб так же, как ее отец и вся ее прошлая жизнь.

Она стояла, маленькая и жалкая, под старой глицинией, разглядывая обглоданные огнем лозы, так и не разлучившиеся со старенькой решеткой шпалеры. И как только ему удалось отыскать здесь единственный выживший цветок в первую ночь их близости?! На душе у Акитады потеплело при мысли о том, что Тамако пришла сейчас именно сюда. Он окликнул ее.

Она обернулась, пряча перепачканные сажей руки. Акитада заметил черные пятна копоти и на ее платье, и на лице. Тамако улыбалась, и у Акитады сжалось сердце от нежности к ней.

— Что привело тебя сюда? — спросила она, спеша ему навстречу.

— Я беспокоился за тебя. — Он указал на пустынный сад. — Он пока выглядит очень плачевным, но пройдет время, и сад оживет.

— Правда? И ты будешь заботиться о нем? — Глаза Тамако засветились радостью.

— Конечно. Ведь это твой дом и твой сад. Мы могли бы для начала построить здесь маленький летний домик, а еще сторожку для садовника.

— Нет, только не садовника! — вскричала Тамако. — Я сама буду ухаживать за садом. Спасибо тебе, Акитада! — Она вдруг потупилась. — Но ведь это стоит денег! Разве мы можем себе это позволить?

Акитада втайне порадовался этому слову «мы».

— Разумеется, можем. Вот послушай-ка, какие у меня новости. Сегодня утром меня посетили несколько человек. Сначала заходил Кобэ, а потом нас почтили визитом настоятель Сэссин и юный князь Минамото. Он теперь глава клана, так что мне придется снова привыкать к обращению «господин».

Тамако улыбнулась:

— Он очень милый мальчик. А что нового сообщил Кобэ?

— Окура повесился.

Тамако опустила глаза.

— Я рада, что так получилось, — наконец сказала она. — Отец, я уверена, не хотел бы, чтобы из-за него кого-то казнили. — Тамако посмотрела на мужа и улыбнулась. — А настоятель Сэссин с юным князем, должно быть, приезжали поблагодарить тебя за помощь?

— Да. И сделали это с большой щедростью. А я вот, оказывается, не принимал мальчика всерьез. — Рассказав Тамако о золоте, он видел, как искренне она обрадовалась неожиданному богатству. — Ну и конечно, они поздравили нас с женитьбой. — Помолчав, Акитадо нерешительно прибавил: — А еще у нас был немного загадочный разговор о том, как трудно найти хорошего правителя в северные провинции. Это, признаться, озадачило меня.

— И что же сказал настоятель?

Акитада поведал Тамако все, что припомнил из беседы с Сэссином, и внимательно наблюдал за ее лицом. Она по-прежнему улыбалась, но ее пристальный взгляд насторожил Акитаду.

— Ну надо же, сколько хороших новостей! — воскликнула Тамако. — Мне кажется, тебе скоро предложат очень солидную должность. Возможно, даже пост правителя! — Она хлопнула в ладоши. — Подумать только! Такая честь и в такие молодые годы! — Но, тут же закусив губку, Тамако поспешно добавила: — Разумеется, это заслуженная честь и очень правильный, мудрый выбор. Представь, как порадуется твоя матушка!

— А ты? Ты рада? — тихо спросил Акитада.

Тамако покраснела и потупилась.

— Конечно. Это такое великое событие для тебя, для всех нас! — Потом, почти не дыша, она дрожащим голосом спросила: — Скоро ли назначат твой отъезд? Ведь сколько всего нужно успеть к нему приготовить! Получив назначение, ты уедешь года на четыре… никак не меньше. — Она поникла.

— Не беспокойся преждевременно о приготовлениях. Быть может, все это лишь померещилось мне. Сама посуди, ну кто я такой? Скромный чиновник восьмого ранга. — Акитада нежно взял жену за подбородок. Глаза Тамако наполнились слезами, но она улыбнулась. Акитада спросил: — Тамако, я хотел узнать, как ты отнесешься к тому, чтобы сопровождать меня в эту поездку на край света?

Лицо ее вспыхнуло от радости.

— Так, значит, ты возьмешь меня с собой?

Он кивнул, и слезы полились у нее из глаз — смешиваясь с сажей, они оставляли на щеках черные полосы. Тамако опустилась перед ним на колени прямо на грязную землю в низком поклоне.

— Благодарю тебя, супруг мой. Благодарю за то, что сделал меня, скромную женщину, самой счастливой на свете!

— Тамако! — Акитада нахмурился, бросившись поднимать ее. — Ну встань же скорее! Все равно здесь никого нет, так зачем же эти церемонии?! И ты испачкала платье.

Тамако поднялась, плача, улыбаясь и отряхивая грязь с подола. Акитада достал из рукава платок и вытер ее чумазое личико.

— А я боялся, что ты не согласишься, — признался он. — Многие дамы считают такое назначение чем-то вроде мук ада. Ведь там нет городских удобств, а зимы там, говорят, длятся по восемь месяцев.

— А ты посмотри на меня! — со смехом возразила она, показывая ему свои перепачканные копотью руки и платье. — Разве я похожа на этих дам? На диком, необжитом севере я буду чувствовать себя гораздо уютнее, чем здесь — ведь мне чужды все эти манеры и церемонии, так же как и утонченные наряды. — Тамако огляделась и умиротворенно вздохнула. — Я пришла сюда поговорить с духом отца, сообщить ему, что мы поженились. А теперь я рада, что он разделит со мной и эту радостную новость. Разделит со мной мое счастье.

— И мое.

Взяв мужа за руку, Тамако подвела его к старой глицинии.

— Смотри! — Она наклонилась к самому подножию ствола. Там, из голой земли, тянулись вверх четыре или пять молодых побегов. — А вот еще! И еще!..

Присмотревшись внимательнее, Акитада заметил, что молодые деревца и кустарники вокруг начали пускать новые ростки.

И тут же в зеленой листве старой ивы у ворот залился трелью соловей.

В XI веке Киото был столицей Японии и ее крупнейшим городом. Как и китайская столица той поры Чанъань[16], Киото представлял собой строгий прямоугольник с решетчатой системой широких и более мелких улиц. Он занимал площадь втрое меньшую, чем знаменитая столица Китая, — 2,5 на 3,5 мили, и имел население численностью примерно в 250 тысяч человек. Императорский дворец — отдельный внутренний город, включавший в себя сотню с лишним зданий, где размещались государственные министерства и ведомства, а также резиденция императора, располагался к северу от центра Киото. И сама столица, и императорский дворец были окружены стеной. Проникнуть внутрь можно было через многочисленные ворота. Расёмон (правильнее — Расёо-мон или Радзёо-мон, то есть «Крепостные врата») одно время были самыми известными воротами столицы, но позже обветшали и начали разрушаться. К середине века они скорее всего уже не существовали. Известное предание об этих воротах, позже вошедшее в новеллу Акутагавы Рюноскэ «Ворота Расёмон» и положенное в основу фильма[17], снискавшего самые почетные кинематографические премии, содержится в сборнике древних легенд «Конъяку Моногатари» (29/18). В этих источниках древний Киото представлен как красивый город с широкими, обсаженными ивами улицами, дворцами и особняками знати, утопающими в зелени садов, храмами и правительственными зданиями с непременно синей черепицей крыш, красными лакированными столбами и загнутыми карнизами, каменными синтоистскими святилищами, парками со множеством прудов, павильонов и беседок, многочисленными водными каналами и реками с перекинутыми через них горбатыми мостиками — и все это в обрамлении горного пейзажа, дополненного картиной одиноких, примостившихся на живописных склонах молелен, безмятежной глади озер и величественных летних резиденций. Таким детальным описанием города, а также его картой эпохи Хэйан автор отчасти обязан труду Р.А. Б. Понсонби-Фэйна «Киото. Древняя столица Японии».

Императорский университет, расположенный к юго-востоку от императорского дворца и основанный в VIII веке, принципом своего устройства повторял китайский образец. Как и государственная система, университет вскоре дал серьезную трещину из-за эгоистических интересов высшей знати, в угоду которой туда стали принимать только сыновей людей так называемого «благородного происхождения». Постепенно дошло до того, что университетские профессора уже не получали достойной платы за свои труды, не проявляли к ним и должного почета. Например, о скромной роли, отведенной им в обществе в 1004 году, можно узнать из «Сказания о Гэндзи», принадлежащего перу госпожи Мурасаки, и из других литературных источников. В те времена также существовали частные учебные заведения, учрежденные несколькими прославленными кланами страны — такими, как род Фудзивара и Татибана, а также единственное высшее учебное заведение для низших сословий, основанное монахом Кобо Даиси при одном из монастырей. Университет следовал конфуцианскому учению, отводя при этом особое место китайскому языку и классической китайской литературе — знания, необходимые тогда для овладения гражданскими профессиями. Студентов набирали в основном из семей, принадлежащих к военному и гражданскому сословию, как из столицы, так и из провинции. Молодые люди мужского пола начиная с одиннадцати лет проходили строгий отбор при поступлении и за время учебы в университете сдавали еще экзамены на промежуточную и продвинутую степени. Для многих людей низкого ранга успешная сдача экзаменов была единственной возможностью получить впоследствии прибыльную должность. К XI веку связи с Китаем в основном прекратились, и знания в области письменного и устного китайского языка существенно ослабли. Кроме того, общественные интересы сместились от таких дисциплин, как история, право и наука о церемониях и ритуалах, в сторону поэзии, принявшей вид развлекательной деятельности. Однако университет, дававший знания китайского языка, классической китайской литературы и конфуцианских учений, по-прежнему обучал таким предметам, как право, математика, высокие искусства и, вероятно, медицина.

Система правопорядка в древней Японии в известной мере следовала китайскому образцу. Как и в Китае, каждый городской квартал имел городового, отвечавшего за порядок на своем участке. Императорский дворец охраняли несколько подразделений имперской стражи. Тогда же была учреждена еще одна отдельная структура вроде полиции, называвшаяся кэбииси и существовавшая как в столице, так и в провинции. Со временем кэбииси взяла на себя все обязанности по поддержанию правопорядка и законности, включая суд и систему наказания. В столице находилось несколько тюрем, однако в те времена была сильно развита традиция монаршего помилования. Признание считалось необходимым условием для вынесения приговора, поэтому могло выбиваться палками. Смертный приговор был большой редкостью в силу широко распространенного буддийского вероучения, и, как правило, в случаях самых тяжких преступлений, таких, как государственная измена и убийство, его заменяли каторгой. По сути дела, такой приговор приравнивался к медленной смерти.

Передвижение было процессом трудоемким и медленным. Большей частью люди передвигались по городу пешком, и только особам высокого ранга позволялось пользоваться повозкой, запряженной быками. Кроме того, как мужчины, так и женщины передвигались верхом на лошадях или в специальных носилках.

Отношения между полами в древней Японии поражали западных людей своим либерализмом, граничащим с безнравственностью. Тайный визит молодого человека в комнату юной дамы его сословия закреплялся на следующее утро обменом стихотворениями, однако при этом вовсе не обязывал любовников к продолжению отношений. Если они встречались три ночи подряд, брак считался состоявшимся, и семья невесты подносила жениху особым способом приготовленные рисовые лепешки, принимая его тем самым в свое лоно. Как правило, молодой муж отправлялся жить в дом семьи жены. Домашний статус новобрачной определялся статусом ее мужа, его желанием либо общественным положением ее родителей, поскольку мужчина мог иметь несколько жен и более свободные связи с наложницами. Мужчина также имел право развестись с женой, для чего ему было достаточно сообщить ей о своем решении. Однако семья девушки обычно хорошо заботилась о ее будущем, часто при помощи посредников устраивая смотрины после торга о предстоящем статусе ее в доме мужа и о принадлежащем ей имуществе. В отдельных случаях, в таких, например, как с торговцем Куратой, семья, не имевшая наследника мужского пола, могла взять мужа дочери в приемные сыновья.

Две государственные религии — синтоизм и буддизм — вполне мирно уживались в древней Японии. Синтоизм — собственно национальная религия — основывался на поклонении японским богам и принявшем форму культа соблюдении сельскохозяйственных обрядов. Буддизм, пришедший в Японию из Китая через Корею, оказал огромное влияние на аристократические круги и правительство. Некоторые торжественные церемонии, такие как праздник Камо, описанный в этом романе, а также сельскохозяйственные обряды, совершаемые императором и его свитой, были сугубо синтоистскими, тогда как в повседневной жизни, от рождения и до самой смерти, население Японии поклонялось буддам, особенно такому божеству, как Будда Амида.

В Японии среди людей всех сословий были сильно развиты суеверия, чему есть большое количество документальных подтверждений. Ни один человек не начинал свой день без того, чтобы заглянуть в специальный календарь и узнать из него о благоприятных и неблагоприятных знаках и предзнаменованиях. Любые загадочные события рассматривались как результат злокозненных деяний духов и демонов или недоброй человеческой воли, принявшей форму колдовства или проклятия. Синтоизму в данной области принадлежит изобретение множества запретов, в том числе самых строгих, а также веры в шаманскую практику прорицательства и изгнания злых духов. Буддизм же привнес в общественное сознание веру в религиозные чудеса и практику поклонения святым мощам наряду с концептуальными понятиями рая и ада. Для широко распространенных суеверий того времени были характерны такие существа, как чудовища, призраки и демоны, а литература той эпохи изобиловала примерами страшных встреч с ними. Два таких сказания из сборника «Конъяку Моногатари» (15/20 и 27/9) были взяты за основу истории об исчезновении принца Ёакиры, описанной в этом романе.

Календарь и летосчисление в древней Японии имели крайне сложное устройство, основанное на принципе китайского гексагонального цикла и на обозначенных династическими именами эрах, которые объявляло время от времени правительство. Так же, как и на Западе, но в значительно упрощенной степени, ежегодный цикл делился на двенадцать месяцев и на четыре времени года, только первый месяц года приходился на февраль. Неделя делилась на шесть рабочих дней, начинавшихся с рассветом, и один выходной. По китайскому образцу сутки разделялись на двенадцать частей, по два часа каждая. Время отмерялось водяными часами и объявлялось городской стражей и храмовым колоколом. Смену времени года отмечали многочисленные праздники. Описанное в данном романе торжественное возвращение девы Камо в ее храм на берегу одноименной реки праздновалось в конце весны. По этому случаю люди украшали себя и свои жилища цветущими ветками аои (растение семейства имбирных), считавшимися принадлежностью священного обряда, проводимого в честь девы Камо. (В наше время японским словом «аои» называют штокрозу розовую, совсем другое растение, однако более знакомое и понятное нынешнему читателю.)

До сих пор точно неясно, имел ли веселый квартал Киото XI века какое-то обособленное расположение, однако достоверно известно, что в течение последующих нескольких столетий таких кварталов в городе образовалось два. Во времена, к которым относятся события романа, такой вид развлечений, как наслаждение исполнительским мастерством гейш, уже был известен. Эти женщины зарабатывали себе на жизнь танцами, пением и игрой на музыкальных инструментах, но впоследствии профессия гейши стала чуть менее уважаемой.

Пристрастия в еде и питье в XI столетии мало чем отличались от гастрономического уклада японцев более поздних времен. Такой напиток, как чай, тогда еще не вошел в широкое употребление. Большинство японцев использовало в качестве напитка рисовую водку саке. Мясо, за исключением дичи, употреблялось в пищу редко. Обычный рацион бедняков включал в себя овощи, бобы и просо. Более состоятельные японцы позволяли себе рис, рыбу и фрукты.

Многие обычаи, суеверия и запреты были связаны с понятием смерти. Хотя обряд погребения был известен в Японии, но с приходом туда буддизма предпочтение стали оказывать сожжению мертвых тел. Считалось, что в течение сорока девяти дней после смерти дух усопшего витал в его доме (отсюда необъяснимые ощущения, испытанные Акитадой в покоях принца). Мертвые также преследовали живых, если в свое время пострадали от несправедливости, — этим обстоятельством во многом объясняется отвращение Торы к призракам и страх перед ними. По сути дела, контакты с умершими считались, по синтоистским верованиям, своего рода осквернением и профанацией, поэтому все похоронные обряды были переданы на попечение буддийским монахам.

Хэйан — так называется период японской истории с 794 по 1192 год. — Здесь и далее примеч. пер.

«Конъяку Моногатари» — «Предания давно минувших дней» — литературный памятник эпохи позднего Хэйан. Этот сборник, содержащий свыше тысячи литературно обработанных народных легенд и преданий Японии, Индии и Китая, в полном объеме составляет 31 том. Авторы сборника неизвестны.

Широкий рукав традиционного японского платья внизу зашит, образуя некое подобие кармана.

Дзидзо — бог, охранитель людей; защитник детей и путников. Оказывает также милосердие душам грешников в аду. Каменные статуи его часто ставят у дороги.

Старинный японский обычай в случае отсутствия сыновей усыновлять зятя, делая его наследником имущества и семейного имени. В такие зятья идут бедные молодые люди.

По старинному японскому исчислению времени сутки разделялись на двенадцать частей, по два часа в каждой. Эти отрезки времени носили названия зодиакальных животных. Час Петуха — с 5 часов дня до 7 часов вечера.

Гэта — самый распространенный тип национальной обуви, имеет вид деревянной подошвы с двумя. поперечными подставками высотой 4–5 см, держится на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец.

Одно из добрых божеств буддийского пантеона, отгоняющее злых духов.

Монахи-ямабуси — бродячие монахи. В народе о них шла дурная слава, так как они часто занимались мошенничеством, распутством и даже грабежом на больших дорогах. Считалось, что им известны тайны чародейства.

Ронин — самурай, по какой-либо причине оставивший службу у своего господина.

Каннон — богиня милосердия или сострадания. Божество буддийского пантеона.

Час Крысы — с 11 часов вечера до часу ночи.

Амитабха, он же Амида, — владыка Западного рая, открывающий верующим врата спасения.

Белое в Японии — цвет печали, траура.

Лицо, не принадлежавшее к военному сословию, не имело права содержать у себя на службе самураев.

Современный город Сиань.

Имеется в виду нашумевшая кинокартина Акиры Куросавы «Расёмон».