Слово приводит в порядок не вещи, а нас.

Тонкая веточка к дикому древу привита.

В кроне безвременья, словно словарный запас,

Зреют плоды в говорливой листве алфавита.

Сколько же радости было в прозрачных лесах —

Ветер в обвалах листвы и поющая крона,

Ропот ветвей, что, как вены, в густых небесах,

И судьбоносных созвездий венец и корона!

Где это всё? И зачем на дощатом столе

Белый кувшин и багровая тяжесть рябины?

В сей кутерьме – в золотой да серебряной мгле —

Грустью просвечены лучшие наши картины.

Кроет окрестности века разбойничий свист!

Время, как ветер, в дремучем лесу алфавита

Вдруг прошумит, рассыпаясь листвою на лист.

Только зачем эта веточка к древу привита?

Мне хотелось бы жить, путешествуя там,

Где во снах не могли ни Улисс, ни Ясон

Побывать и остаться – подняться к богам,

Что и сами взошли на чужой небосклон.

Мне хотелось бы жить, а не быть на виду

И не радовать взор одноглазых часов.

Я и так под прицелом. Я ровно иду

По изломанной кромке крутых берегов!

Мне хотелось бы жить! Не предлог, не глагол —

Каламбур, ветерок, что сдувает с руки

Измельчённый зрачок Полифема на стол,

Рассыпая согласные новой строки.

Будет берег и дом. Будет плеск в темноте!

Будет шторм и скала – и раздолье волнам!

Будет гулкое эхо в ночной пустоте —

Мне хотелось бы жить, путешествуя там…

Подумать только! Он ещё плывёт —

Корабль… Мне эпитетов не хватит,

Чтоб выразить, как время ветром катит

Громаду по волнам, что в свой черёд

И нам воспеть уже пришла пора —

Мужицкую и царскую отвагу!

Построить флот – не вымарать бумагу,

Как чью-то славу, росчерком пера.

Но веком правил грозный мореход —

И город рос, и дело пахло дракой…

Расхристанным портовым забиякой

Сходил с лесов помазанник в народ.

И плотники на мачтовых крестах

Висели, и плывущие Голгофы

Выстраивались в море, словно строфы —

«Полтавы» – в драматических стихах.

Исследователь тайны! Мир – не карта,

Да и не карты в шулерской колоде.

Я мыслю, значит – следую свободе!

Что ветреней, чем, скажем, у Декарта,

Зато верней, чем бред о розе дивной,

Какая бы вовек не увядала.

Одной любви для целой жизни мало!

И кажется нам истина наивной.

Пусть прост мотив, но песня тем славнее,

Чем с ветерком созвучней! Словно это

Той вольности немыслимой примета!

И чем смелее голос, тем вернее!

Гармонии претят мечты о славе.

Начало музыки – вдали от хора!

Простая песня льётся из простора.

Играет море в каменной оправе.

С утраченной картины Полигнота

Достаточно представить – и вода

Преобразит рисунок части света,

Взволнованной гекзаметром поэта,

Как первые стихи и города.

И прозвучит вдали: «Скажи царям —

Оракул онемел…» И мир качнётся!

И кажется, что пифия смеётся,

Предсказывая гибель кораблям.

И дикостью продлённый на века,

Гремит во мгле гекзаметр Гомера

О том, что и пространство – полумера,

И время не верней черновика.

В одной строке – и жертва, и алтарь,

Безумный взгляд пророчицы и – море,

Где с бурей – во вневременном просторе —

Всё борется какой-нибудь дикарь.

Лес расходящихся тропок – от родника,

Чья чистота – как исповедь самурая.

Дальневосточный поезд издалека

Гулом пробил пространство лесного края.

Что там теперь, в том весёлом густом саду?

Светит ли лампа под мелкой старинной сеткой?

Где тот философ, мыслящий на ходу,

Что управлял оркестром ольховой веткой?

Поезд, как время, всё ускоряет ход,

Пересекая плоскость в картине сада

С тенью садовника, что заклинал восход

Неповторимой лексикой вертограда!

Можно исправить повести и стихи,

Но персонажей не привязать к предмету

Новой эстетики, как и все их грехи

Лучше оставить людям, чем бросить в Лету.

Только в садах вызревают плоды идей.

Образ Платона глубже, чем тень платана.

Лес, где расходятся тропки, как мир людей,

Не переносит ни ясности, ни тумана.

Как в иллюзорной графике полотна,

Мраморный идол, тот, что завис над бездной,

Благообразней кажется из окна

Поезда, что всё мчится из Поднебесной.

Мерою времени временщика

В час часовых разводящий завода,

С каждой секундой сверяя века,

Дни прибавляет во времени года.

Как соглядатай работы часов

Он, командир механических ножниц,

У проходной заревых облаков

Хрупких ткачих превращает в наложниц.

Крутится прялка ночная. Тик-так…

Миг звездопада на вспененном ложе!

В час пересменки вдохни натощак

Облако дыма и – бритвой по коже:

Прежде, чем с веком продолжить игру,

Тщательно выбрей широкие скулы!

Опохмелись на халдейском пиру

И поезжай – до Воронежа, Тулы

Или до Владика, где на часах

Будущий день и в картине восхода

Те же ткачихи с надеждой в глазах

Ждут свой корабль из времени года

Пляжных затей и бульварных стихов.

И разводящий не спит до рассвета,

При переводе двуручных часов,

Дни сокращая во времени лета.

Где ты, упрямый седой временщик?

Носишь ли фрак из трехцветного флага

Или к Пресветлому Лику приник?

Просятся в рифму: бумага, отвага…

Что там на третье? Раскручивай ось

Вечной рулетки! Не спи, соглядатай!

Радуйся, что пережить удалось

Время для стрелок. У парки лохматой

Спутаны нити. Какое число?!

Время как фурия мстит за измену!

Ветер стучит в лобовое стекло.

Море взбивает солёную пену.

Карта Отечества, свёрнутая в рулон,

Взгляд моряка, остановленный в точке схода

Моря и неба – с парусником в наклон,

В этой дали – как весточка из похода

Тех близнецов, проглядевших свои глаза, —

Кормчих, царевичей, на корабле Ясона.

Как продолжительна всё-таки бирюза

Времени, что привлекательней, чем корона —

В золоте острова, города – той страны,

Что разделяет ночь на потоки света.

И корабли, как письма, идут с войны,

Чтобы уйти от берега – без ответа.

Я оставляю рукопись. На столе —

Бронзовый бюст собрата и сборник песен,

Негоциантом найденный в той земле,

Где не поэт, а памятник интересен,

Скрученный в трубку, свиток, простой рулон,

Что ограничит линию горизонта,

Но развернётся – с парусником в наклон —

Время бегущей строчкой, как ветер с Понта.

Карты стареют раньше календарей.

Время течёт и выносит на берег века

Странную песнь обкуренных дикарей —

О корабле последнего человека.

Словно уже завершён внеземной полёт

Там, где Земля не светится в небосклоне!

Время – то остановится, то течёт,

То преломляется в новом Девкалионе.

Время растёт, как в небе внезапный снег,

И разливает морем печали мира…

Девкалион без карты ведёт ковчег.

Сколько теперь ей лет, не считала Пирра.

Е. И. Замятину

Вы, Евгений Иванович, нас проглядели.

Мы – не в прозрачных домах, а в железных клетках!

Смотрим на мир – как в будущее – без цели.

Пестуем страх и ненависть в наших детках.

Мы – бесконтрольны, мы – не знаем предела!

Мы – не в ладу ни с совестью, ни с мечтою.

Вы приукрасили многое. В царстве тела

Всё великое кажется мишурою.

Мы – другие! И кто-то другой возвысил

Нас до вершины тёмной, как варвар в саге.

Мы – не верим в разум абстрактных чисел,

Вами сложенных столбиком на бумаге.

Как высоки в безбашенные годы

Среди полей готические своды

Стремительной эпохи ново строя,

Но замок остаётся без героя.

Поскольку, если рыцарь, значит бедный,

Конечно, если он не принц наследный.

Ни Ричарда, ни короля Артура

Не вынесет сия архитектура,

Раз не щадила ни отца, ни сына

Столетия вторая половина.

И в первой – начинали с новостроя.

Закончили – и вынесли героя.

И всё-таки я верю! Оператор

Всегда за кадром – словно конквистадор

Во времени. И в том не наша воля.

Кто выразил себя в природе поля,

Того теперь и мы нарисовали!

Роман с Кармен – в кармической печали.

Пускай и в романтичном ореоле,

Свобода без жестокости – не боле,

Чем Дарвин для ребёнка, просто деда

Похожий на нетрезвого соседа.

И в мире Первозванного Андрея

Он так же избегал, как брадобрея.

В суровом стиле – живопись начала

Не века, а готического зала,

Где в самой сердцевине анфилады

Большая композиция осады

Огромной крепости крутой эпохи.

Над городом кровавые сполохи —

Как у Брюллова. Падая в пейзаже,

Тираны воскресают в Эрмитаже

И служат не уроком, а каноном, —

Придвинутые к мраморным колоннам,

Как будто ждут прихода Алигьери

В средневековом этом интерьере.

В том городе, где средние века

Пересеклись с эпохою расцвета

Науки и печатного станка,

Я в новый век, в сороковое лето,

Вошёл и не заметил, что вполне

Оправдано внезапным переходом

Кочевника к оседлости – в стране,

Освоенной торгующим народом.

Пронизан воздух боем часовым.

Сумятица. Скопление народа.

Поток машин преобразует в дым

Программу из поэмы Гесиода.

И над землёй ночной звезды отвес,

Что выпрямил когда-то человека,

Как маятник в механике небес

С картинки девятнадцатого века.

Всё связано. Калейдоскоп времён.

Синоптик по заказу гоминида

Даёт прогноз миграции племён —

В границах геометрии Эвклида.

И свет, и время вектором к земле

Направлены – к тотальному исходу,

К падению в единственном числе

Икара в ледниковую природу.

В том городе, над синею рекой,

Я верил, не испытывая веру.

И царь-комар, как мытарь городской,

Испытывал меня, порой – не в меру.

Когда бы не урок: «Будь глух и нем»,

Наверное, не выжил бы. Тот город

Теперь в другой эпохе вместе с тем

Двором, где был и голоден и молод,

Но как любил! И правил черновик,

Катренами, выстраивая строки.

Так было легче пересилить крик

И сохранить свидетельства, вещдоки

Того, чем жил, но, забывая – как,

Склонялся к осмыслению дороги.

Стремился вверх и попадал впросак.

Слагал элегии, читал эклоги.

И больше чем портрет, любил пейзаж,

Исполненный по осени с натуры,

В том городе, где небо – как витраж

Среди возвышенной архитектуры.

И звонницы одетые в леса,

И древние постройки на обрыве,

И жителей тревожные глаза —

Глядят мне вслед в обратной перспективе.

В том городе подземная река,

Как скрытая от смертных Гиппокрена,

Ещё выносит в мир из родника

Потоки из эпохи плейстоцена…

Но дальше – осторожней! Перебор

Грозит потерей сна, как части речи,

И памяти, что сводит кругозор

К отрезку времени и месту встречи.

Труды и дни! Наивный Гесиод

Не разгадал в Божественной картине

Простой круговорот проточных вод

Как следствие, влекомое к причине.

И нет уже ни города, ни той

Мелодии, что рождена до слова.

И снится нам тот город золотой

Под мягкий баритон Гребенщикова.

Расплывчато, но верно. Городов

Пределы, словно небеса святыми,

Как воздухом, до самых облаков,

Пронизаны мечтами золотыми.

И в окнах золотой вечерний снег

Горит, как свет во тьме пирамидальной.

И город как спасительный ковчег

Подходит к лирике исповедальной.

Последний островок весеннего снежка…

И всё! И мишура слетает понемногу.

Как выйду погулять, встречаю старика,

Что всякий раз один выходит на дорогу

И бродит день-деньской. И всякий раз, когда

Я – созерцая даль – закуриваю нервно,

То мыслю, что одна заветная звезда

Горит светлее дня в его душе, наверно.

Что было, то было. Костёр на поляне

В глубоком распадке с просветом в простор,

С прострелом для эха и речкой в тумане,

И невыразимая линия гор!

Вдруг вспыхнут, как в юности, жаркие споры

Поддатых геологов и работяг

Про эти же самые реки и горы!

И песня звучит про таких же бродяг.

И крепким словечком крутого расклада

Прокатится эхо из дальних полей

О том, как пропала вторая бригада.

Опомнись, романтик! Вернись, дуралей!

Но вместо ответа, как вызов по «скорой»,

Поход за мадерой в большое село.

И словно с распутинскою Матёрой

Прощанье с эпохой, и вновь на крыло!

Чтоб с неба взглянуть на великие реки,

На синий, подёрнутый дымкой простор

И вдруг осознать, что остался навеки

Костёр на поляне. Запомни! Костёр!

Конец апреля. В городе от пыли

Першит в гортани. Траурные дроги.

Так сухо, словно плакальщиц забыли,

Чтоб окропить российские дороги.

Видать, перебороли слёзы верой.

Молчать! Молчать… И нет вернее слова,

Раз проводы закончились премьерой.

В сокуровском прочтенье «Годунова».

Задумчивое время на холстах

Художников эпохи вертограда!

Что в ягодных, что в ленинских местах —

От Красноярска до Калининграда —

Классические серые тона!

И ветрено, и холодно. В просторе —

Эпохой упоённая страна!

И жители, как витязи, в дозоре,

Вдыхают на морозе алкоголь, —

И на дворе, и в жилах – ровно сорок! —

Когда звезда по имени Алголь,

Меняя блеск, выходит на просёлок

И застит путь. Читай, наверняка

Летит во тьму. И глаз теодолита

Садится на маршруте старика —

От моря до разбитого корыта.

Как жаль, что нам всего не уберечь!

И мы росли среди картин и книжек…

И золотую рожь в родную речь

Вписал навек великий передвижник,

И смотрят в мир с классических холстов

Родные реки, нивы, горы, топи…

И в колорите царствует Серов

И с моря приближается к Европе.

Далёкое и близкое! Во мгле

Не блеск лучей, а выбор точки взгляда.

Я говорю о людях на земле!

Эпохам нашей жалости не надо.

Жили стаи рыб на вершинах вязов…

У крика крыльев нет. И словно рыбы немы

И тени на воде, и отраженья, где мы,

Как пламя, гасим всё, что крик перекрывая,

Из нас глядит на дно, как будто рыбья стая.

Расходятся круги веков от сердцевины,

И тихо, как в сети Всемирной паутины,

И в кроне включен свет, но всяк туда входящий

Едва исторгнет крик, сольётся с настоящей

Великой пустотой – до слова и до света.

Сгорает в темноте прямая речь поэта!

Коснётся тишины крылом сова ночная,

И робкая листва, как будто рыбья стая,

Разрежет глубину и свяжет, как основа,

Взволнованную речь и сети рыболова.

В понизовой тайге, там, где сказки длиннее, чем реки,

Непроглядная ночь – ни костра, ни окна вдалеке.

То ли духи плывут в небеса, то ли беглые зэки,

Как таймени, по дну, поднимаются вверх по реке.

Искромётный чалдон в обласке заряжает двустволку

И стреляет с воды – в темноту – для отвода души.

По-дурацки вполне! Словно сам человеку вдогонку

Всё кричал, как сорил, золотыми словами в глуши.

Ничего, ничего никому кроме денег не надо!

То ли время пришло, и срываются Гончие Псы

Со вселенских цепей. Наступают века звездопада,

И уходит земля – как песок – в золотые часы!

В непроглядную ночь – невод полный серебряных блёсен!

В ледяной перекат – искромётный чалдон с топором!

Словно знак водяной вдалеке отгоревшая осень

Рыжий профиль его всё рисует орлиным пером.

Очерчивая круг метафорой крыла,

Как трудно разгадать, как сложно, в самом деле,

Осмыслить, почему – гроза уже прошла,

А дождь ещё идёт. И просто – как в новелле

«Орёл и Прометей». Крылатою мечтой

Растерзанная плоть – вот новая картина!

Над морем дышит грудь, и горы – под пятой,

И каждому – своя вторая половина!

И вновь рисует круг – во весь размах крыла! —

Орёл – как лейтмотив в развитии сюжета.

Но, может быть, простой метафора была,

И не был Прометей прообразом поэта.

Движение души не вырезать резцом.

Схождение огня не выразить стихами.

Классический пример – чернильница с пером —

Опасней, может быть, сражения с богами.

Ты остался один посреди пустырей и задворок,

Воплощая собой неизбежный для них снегопад,

И небесной золой покрывая доверчивый город,

Переводишь мечты, как часы, на столетье назад.

Проще некуда быть, чем холодным огнём на обрыве!

Разбери по слогам – и на землю звезда упадёт,

И в безлюдных полях, там, вдали за рекой, как впервые,

Вдруг откроется всё, воплощённое в этот полёт.

Так лети же, лети! Разгоняя частиц мириады,

В белом ритме баллад закружись над сибирской рекой.

И снежинкой одной, перемноженной на снегопады,

Разорви тишину за условной чертой городской.

Мне тебя переждать, пережить, пересилить бы надо,

Если б ты не возник в неизбежном паденье кругом.

Так лети же, лети – просветлённой душой снегопада!

Рассыпайся вокруг белоснежным его двойником.

Николаю Рубцову

Как медленно и тихо над полями

Кружится снег, скрывая пеленой

И горизонт с далёкими огнями,

И небосвод с глубокой синевой,

В открытые зеркальные озёра

Летит – и продолжается в воде,

Примеривает полотно простора,

Чтоб выстлать путь Рождественской звезде.

Невольно вдруг подумаешь о Боге.

Волхвует ночь! И тихо снег летит.

Как будто кто-то близкий на дороге

О чём-то сокровенном говорит.

И светел путь, подчёркнутый, как мелом.

И белый снег растёт среди полей,

Как самый первый снег на свете белом

На самой тихой Родине моей.

Как много в нас невидимых примет,

Прочитанных, как принято, до срока,

Как странный сплав гордыни и порока

В пророчестве: «Таков и ты, поэт!»

Такой весь мир. Всё длится, как река.

Всему свои дороги и просторы.

Одни ведут ко дну, другие – в горы,

Чтоб тайнопись постичь наверняка.

Но мир, как лес, не стоил бы листа,

Когда бы не тропинка звукоряда —

Туда, где загораются от взгляда

Глухие заповедные места!

Картинки детства! Бабушкин цветок.

В окошке вид речушки Безымянной.

Дословный мир – державы деревянной!

И времени – попутный ветерок.

Впервые всё! Не вычеркнуть слова.

И не прервать молчания, в котором

Ты – весь простор и небо над простором.

И так светло! Кружится голова!

Ты сам среди немыслимых примет

У тишины – как слово – на примете.

Ты – облако, которому на свете

Чужбины нет! Прочти его, поэт.

Метель прочитана с листа.

Шлагбаум – в каждом твёрдом знаке.

Классическая простота —

Как вспышка выстрела во мраке.

Потом – погоня и кресты.

Кровавый след на корке наста.

И вьюги белые листы —

Как новый том Экклезиаста.

Чтоб каждому – от сих до сих —

Прочувствовать метель во вздохе,

Звучал прозрачный русский стих —

Как будто реквием эпохе.

И даже призрачный рассвет

На островах архипелага

Воспел – и не один – поэт!

Бумага вытерпит. Бумага

Пропахла дымом, табаком —

От Нерчинска до Беломора,

Где шла работа – с огоньком!

И каждый стих – до приговора,

Ещё задолго до тюрьмы —

Подшит кровавой ниткой к насту,

Чтоб строем выдохнуть псалмы

Усатому Экклезиасту.

Верстовые столбы – до ворот возрождённого храма.

Выпрямляется взгляд – и на землю слетает панама,

Словно солнце взошло в отработанном цехе завода,

Где теперь говорят с небожителем без перевода.

Верстовые столбы – вдоль дороги от Белого дома.

Кто проходит по ней, тот ещё не избегнет Содома,

Но до Храма дойдёт; от волнения выронит шляпу,

Оттого что пришёл к покаянию не по этапу.

Верстовые столбы! Чей прообраз – над серой Невою.

Обратил, словно тень, Петропавловский шпиль над страною

Указательный знак: через топи – в Кузнецкие копи.

Верстовые столбы – от Европы и снова к Европе,

Словно Шёлковый Путь пересёк златорунную жилу,

И крестили в тайге староверы нечистую силу,

В темноте, говоря, что и в церкви на этом болоте

Только Дева чиста, да и та в застеклённом киоте.

Николаю Клюеву

Вдоль болота украдкой бродила

Святовита внебрачная дочь.

Навье солнце. Нечистая сила.

Это ночь? Это лунная ночь!

Это в диком урмане заречном

Будимирович вновь просвистел.

Пой, Соловушка, песню о встречном —

Стереги расписной новодел!

Красной девкой Весна загуляла

И пошла – понесла, как река!

Раньше срока открылась Каяла —

И к расстрельной горе Каштака

Погорелыцины грязные дети

Золотую богиню несут.

И не вымарать образы эти.

Ничего не поделаешь тут.

Там, где химеры слетаются на виноград,

Птица выпишет круг и взмахнёт крылами.

Полон другими певчими дивный сад,

Что ни пером не выразить, ни словами.

Этих пернатых даже в густых лесах

Раньше никто не видел, тем паче рядом —

В розовых палисадниках и садах,

На золотых столешницах с виноградом.

Им не страшны ни сторож, ни длинный хвост

Рыжей плутовки, что на плечах у жрицы,

Той, у которой в избранных был прохвост,

Да улетел по небу по праву птицы.

Вольному воля! Полный размах крыла!

Случай – как лёгкий бриз – унесёт за море.

Только и там поставят на край стола

Карточный домик, и закружит в просторе

Вещая птица, та, что вершит полёт

В той пустоте, где нет ни химер, ни сада.

И бесконечным кажется перелёт

От виноградника в сторону звездопада!

Я обожаю парадоксы:

Начало осени – весна,

На огородах вянут флоксы —

Встаёт природа ото сна,

Скворцы летят на милый север,

На юг – лебяжьи косяки,

И с песней мчатся в город Невер

В столыпинках большевики.

Я обожаю в абрикосах

Любой расклад метаморфоз,

Жару в арктических торосах

И в знойной Африке мороз.

В метафизическом тумане

Ловлю прозрачный звонкий слог.

Люблю гулять, как все славяне,

Среди нехоженых дорог!

Говори! Всё равно отзовётся

В этом диком просторе земном

Тишина – как рожок из колодца,

Словно речь, затаённая в нём.

Распадается сфера ночная.

Ну и темень! Эй, кто там? Огня!

То ли слышится песня такая?

То ли это кричали меня?

Верно, в сердце о чём-то поётся,

И ни слова, ни звука вдали.

Ничего! Говори! Отзовётся!

На мгновенье прислушайся. И —

Как в насмешку, гружённый железом,

Товарняк прогремит вдалеке,

Да в полнеба звезда – стеклорезом —

Полоснёт и погаснет в реке.

Прислушиваюсь. Тихо на реке.

Всё те же в неизменном далеке,

Меняющие краски временами

Пейзажи над крутыми берегами.

Красиво так, что не хватает слов

Для этих живописных берегов.

И ветер, налетая из простора,

Вдруг соберёт обрывки разговора

Двух рыбаков про спутанную сеть

И вновь порвёт, как леску. Онеметь

Так страшно здесь, в беспечные минуты,

Где так великолепно! Но кому ты

В такой картине нужен? У реки

Одни купальщицы и рыбаки

Желательны, как прочие детали,

Которые для них нарисовали.

Геннадию Айги

ПО КРОВЕНОСНЫМ СОСУДАМ

ВЕТВЕЙ, ВМЕРЗАЮЩИХ В НЕБО

Наши взоры – как ветви. Звёзды – листва.

Наша планета и есть Древо Познанья,

Вечное Древо в поле Добра и Зла —

Вот и метафора в целом для мирозданья.

Так веселее, чем у Эйнштейна, и

Стороны света не надо менять местами.

Как бы там ни было, право самой Земли

Крону наращивать и шелестеть листками,

Краситься осенью, сбрасывать лишний вес,

Прятать охотника или сбивать со следа,

Или вдруг вспыхнуть ярким костром небес —

К тихому ужасу сонного короеда.

Белкой по древу… Дивом среди ветвей…

Как это близко! Только что, в разговоре,

Вдруг прозвучало. Терпкой смолой корней

Росы янтарные с кроны упали в море.

Вот и выходит – к лучшему сей пример

Виденья мира животворящим взором.

Пифагорейской музыки высших сфер

Самые тесные связи с крестьянским кровом,

С мерой зерна, со стернёй, что прошёл мужик,

С песней девицы и зрелою формой плода.

Наши время и место – и есть язык,

В слово отлитый стихийный глагол народа.

Август из лодочки вычерпал звездопад!

Речка журчит в рукавах из гончарной глины.

В лёгкой испарине этот нескучный сад —

В зеркале водном колеблемый куст рябины.

Глазом совы проморгнёт в облаках луна.

Белая рыба выпрыгнет из потёмок.

Так и хочется крикнуть, допив до дна,

Берегу дальнему – с берега: «Эй, потомок!»

Звёзды, как листья, ночью сгорят в костре.

И на восходе лодка качнётся в кроне,

Тенью взволнованной, в дымчатом сентябре,

Там, где шумит золотой березняк на склоне.

В сюжете сентября мотив горы крутой

Слышнее ветерка вдоль парковых оград.

Как пусто здесь теперь – меж небом и листвой.

В другие времена врисован старый сад.

Нагорная листва закована в багет.

Кто слово предпочёл, тот вышел из игры

Графита и дождя и выправил сюжет —

Летящего листка – в мотив одной горы.

А на горе крутой! дыханьем рвёт листву

И превращает в речь – вот вечный антураж! —

Блаженный Полифем! – как будто наяву.

И что-то есть ещё, на чём стоит пейзаж.

Слышнее ветерка вдоль парковых оград

Высокий тонкий звук – ни флейта, ни струна.

Но обращает вспять нагорный листопад

Мотив одной горы – в крутые времена.

Люблю следить элегию в природе.

В ней осень плачет, а душа парит.

И кажется, что кто-то в небосводе

Действительно со мною говорит.

И все пути – как прочерки в анкете!

И горизонт в прострелах октября

Бегущею строкою о поэте

Напомнит, словно с небом говоря

О том, что в роще красный куст рябины

Уже отпел российский соловей!

И эти – золотые осенины

Есенинских нисколько не новей.

Уходят лирики. Большие темы

Ещё размыты – словно облака.

Вынашивают юноши поэмы,

Разгадывая прошлые века,

Клянут ещё не прожитые годы

И говорят о веке золотом!

Они – как будто первые рапсоды —

Уже владеют новым языком.

Зелёные горы драконьим хребтом

Разрезали степь. Что случилось потом —

Теперь очевидно. Не чаял герой,

Что враг обернётся зелёной горой.

И что-то невесело, коли зане

Не хочется петь мне об этой войне.

Несметное войско уходит во тьму:

За всадником всадник – один к одному.

Виктору Липатову

И днесь в тех зеркалах – сапфиры, серафимы…

Архангелы поют, как наяву, незримы.

Чистилище миров, рождение Вселенных

И знаки всех времён в тех зеркалах нетленных.

Молчит апостол Марк, но Гёте, словно Вертер,

Покажется на миг и крикнет: «Это ветер!» —

В полотнищах зерцал, которые уносят

Туда, где никого по имени не спросят,

А просто нарекут Платоном или Марком.

В тех зеркалах война не кончится Ремарком,

Как не узнать о том Шекспирам и Гомерам,

О чём шумел камыш обкуренным шумерам.

И днесь в тех зеркалах жрецы вдыхают ладан.

И мир, как лабиринт, доселе не разгадан.

Там сотворён квадрат, но выставлен без рамы,

Как вечное Ничто под слоем амальгамы.

Шипы терновника и свастики паук,

И мак, алеющий на ниве вместо хлеба.

Цветок распущенный разительней, чем звук

Бомбардировщика, слетающего с неба

В окно, прорубленное в тот заморский край,

Где век тому назад пропахшие железом

Баварцы бравые, выкрикивая «хайль!»,

Приветствовали смерть в диктаторе нетрезвом…

Солярный знак – тавро, каким клеймили скот, —

В зерцалах памяти опутан паутиной.

И возводящий вновь из праха эшафот

На собственную казнь ещё придёт с повинной.

И эхом прозвучат крылатые слова

На языке, давно забытом, словно вера,

Тех жалких зрителей, качающих права, —

Убийственных времён Септимия Севера.

Всё это было здесь, и всё вернётся к нам —

И страх, и смертный грех, и слёзы, и расплата

За зрелище всего, за жертвы всем богам.

На всех одна вина – за каждого солдата.

В Святой земле не кончится война.

Смелее будь – как те волхвы с востока,

Что видят куст, а мыслят – купина

И только в яслях узнают пророка.

И ты иди – как те волхвы – всегда,

Как сказано: от края и до края.

К Святой земле ведёт одна звезда,

Но ты скажи, что вся земля – Святая.

Смелее будь! Смотри на листопад,

От светоча воскуривая ладан.

Осенний лес вдали – как Райский Сад.

И мир вокруг – волхвами не разгадан.

И тихо – словно кончилась война.

Ты воевал, но не узнал пророка.

В тебе самом – пророк и купина.

И как часы – идут волхвы с востока.

В предместье ночь. Прикушенный язык

Церковной звонницы – как свойство речи

Быть мыслимой, изображая крик,

Быть колоколом в образе Предтечи —

До света и до слова, что ясней

Глагола «быть», звучащего на грани.

В предместье ночь! И чем она темней,

Тем ярче звёзды в этой глухомани.

А. И. Солженицыну

Коммунист, диссидент, правдолюб —

Каторжанин, пророк не от века —

Смастерил из кирки ледоруб

И к вершине повёл человека.

На этапах большого пути

Разноцветные реяли флаги,

И хватало свинца для груди,

И для жизни хватило отваги.

Отгремела большая война,

Но просохли глаза горемыки —

И узнала большая страна

Как родных поднимали на пики.

И неясно с чего начинать

Свой поход сироте-пионеру,

Раз великая Родина-мать

Им отмерила высшую меру.

Уходили полки в лагеря.

Матерела под Сталиным стая!

Только выпали всё же не зря

И дорога, и вера такая.

Обратился крестом ледоруб

И кремлёвские звёзды – Крестами,

Но твоя прямота, правдолюб,

Как Москва – остаётся за нами!

В незнакомый неведомый век

По какому-то высшему праву

Ты пришёл – как чужой человек,

Пережил – окаянную славу.

Всё – увидел! Отдал все долги.

Но в народе не встретил Мессию.

За ГУЛАГ – не простили враги,

Не простили «свои» – за Россию.

Я видел море!

К Рождеству разноцветный снежок —

Как неясное чувство начала,

Словно в детстве – на Дальний Восток

Скорый поезд уходит с вокзала.

Пьют безбожники красный кагор.

Воет ветер! Поют серафимы!

И горит путевой семафор

Огоньком от прокопьевской «Примы».

Вдалеке, в разноцветном дыму,

Проплывают огни стройплощадки.

Я смотрю, но ещё не пойму,

Не осилю какой-то загадки.

Инвалид по вагонам ходил,

Пел протяжно про «нашу планету».

Ненароком, но я разучил

Невесёлую песенку эту.

И не даром. А ну, веселей!

Срок настал рассказать без надрыва,

Как от ярких кузбасских огней

Мы достигли морского пролива,

Как приехали в Ванинский порт,

Где не всякому вольному воля,

И взошли, словно в песне, на борт —

К верхней зоне: «Встречай, дядя Коля!»

Мы втроём: мой двоюродный брат,

Я и бабушка – шли на свиданье

Мимо строя собак и солдат

В том порту, что звучит – как преданье.

Пела птица в тюремных часах.

И я крикнул в запретку: «Ворона!»,

Но одёрнул конвойный, казах:

«Не шалить! Здесь особая зона!»

Вот и он… Полосатый такой!

И заплакала бабушка наша:

«Ой, ты горе моё, Боже мой!

Это внуки – Серёжа и Саша…»

Позабыл я, что дядя сказал,

Золотыми зубами сверкая,

Но запомнил картину: причал —

За решёткой – и бездна морская!

Два подростка! Часа через два

Мы сбежали к прибрежному ветру,

И на ветер бросали слова,

Черномора взывая к ответу:

«Выходи!» Но в ответ ни гу-гу.

Только чайки кружили в просторе.

Возле зоны. На том берегу,

Где навек пересолено море.

Мчался поезд «Сибирь – Колыма»

Мимо лагерных вышек вдоль БАМа.

И ревела большая тюрьма:

«Ты прости меня, бедная мама!»

Ты прости… И под сердцем щемит

От обычного, что ли, сюжета.

Словно море со мной говорит.

Хорошо, что не надо ответа.

О судьбе – и серьёзней, и тише…

О себе – как юродивый, тот

Каталонец, богемный излишек,

Потрясающий мир Идиот,

Чья судьба поднимала, как штору,

Разноцветное море за край

И вдали устремлённому взору

Открывала Потерянный Рай.

Как прекрасна в скалистом просторе

Перспектива глубокого сна!

И горит, словно шапка на воре,

В море времени века волна.

Но об этом – серьёзнее, тише…

Всякий, алчущий правды, лукав.

Только статуя в мраморной нише

Не имеет убийственных прав.

Обращается речью нагорной

В небесах нарисованный крест,

Словно схваченный кистью проворной

Дирижёра уверенный жест.

Протащил из потёмок на сцену

Оскорблённой любви эшафот

И продал – за великую цену! —

Каталонец юродивый тот.

Соглядатаем «Тайной Вечери» —

Лицедей, пересмешник, чудак —

С лёгких петель тяжёлые двери

Снял – и всё тут, бывает же так!

Из колодца мечты Мнемозина З

ачерпнула воды решетом…

Но об этом другая картина —

Наяву – как во сне золотом!

Классический корабль дураков.

Ноябрь. Пятница. Какой-то остров

С утра замечен. Старый капитан

Поёт с кормы «Не слышно в море песен…»

И смотрит вдаль. Классический дурак.

По случаю «земли» на правом баке

Дерутся корабельный доктор и

Два флибустьера, нанятые им же

В охранники. Защита от больных

Дороже клятвы Гиппократа.

Драка Произошла от радости: «Земля!»

Как только прокричал дозорный сверху,

Так сразу и срубили мачту – для

Сигнального огня на полубаке,

Чтоб лучше разглядели дикари

Прибытие такой-то каравеллы.

Какой-то остров. Пятница. Рассвет.

Тринадцатая дочь вождя. С ней рядом

Ровесник пробует из языка

Туземного создать литературный:

«Любимая! На огненной ладье

В родное море вышли наши боги!

И, кажется, сюда они плывут…

О боги! Я глазам своим не верю!

Любимая! Всё ближе паруса…

Из пламени! Как вытканы искусно!

Уж это точно – наши боги! Нас,

Быть может, за собою увлекут

На дивном корабле в чудесный край…

Любимая! Восходит в небе солнце!

Дай руку мне! Скорей! Встречать богов

Нам, людям, подобает прямо в море…»

Тринадцатое. Пятница. Ноябрь.

Художник у мольберта. На картине

Какой-то остров. Вдалеке корабль,

Уже объятый пламенем. В пучине,

На первом плане, на огонь плывут

Нагая девушка и юноша такой же…

Каприз художника! Загадочный сюжет,

Но тщательно прописаны детали.

И тем невыносимее. Жена

Терпеть уже не может идиота:

«Ты что опять придумал, гений мой?

И что за чудный остров? Уж не тот ли,

Куда ты собирался тридцать лет?

Ну, как его? О Господи! Эвбея!

И кто такую глупость купит? Кто!?!

Крупнее девку сделай! Живописец…»

Художник завершает полотно

И смотрит – и глазам своим не верит…

Как славно получилось! Но зачем

Навеки остаются на картине

И остров, и корабль дураков,

И дочь вождя, и чей-то современник?

Я тоже родился в Аркадии…

Как хороши в наивной простоте

Все эти записные персонажи.

Романтика! Античные пейзажи.

И колорит привязан к наготе

Не Геры, а пастушки молодой.

И ветерок владеет флейтой Пана.

Аркадия! Прародина романа!

Связь времени с проточною водой.

Ну, до чего легенда довела!

Запомни всё. И всё начни сначала!

От Горного Алтая до Ямала

Открой словарь медвежьего угла,

Раз рёв зверья скорее в радость, чем

В печаль другим, что сами словно звери.

Добыча и военные трофеи —

Вот хлеб и вдохновенье для поэм!

Но в светлый миг – в час утренней звезды,

Ещё до солнца, выйди на дорогу —

Смотри и пой, читай свою эклогу,

Следи за всем, распутывай следы!

В стране чудес, в краю густых лесов,

Где божества живут среди народа,

Подслушай речь их лучшего рапсода —

Учи язык деревьев и ветров!

Пускай мечты о веке золотом

Не выше гор зелёного Тайгета,

Твой росчерк под весёлым полотном

Предвосхитил великого поэта!

Вернись, Франческо, в лучший мир! когда

Пригрезилось тебе сие виденье,

Ты испытал прекрасное мгновенье?

Всё прочее – проточная вода!

На каком-то опасном витке

Удивительной нашей Вселенной

Я живу на великой реке,

Как рыбак, под звездой переменной.

Словно тот персонаж прописной

Со страниц лукианова «Пира»,

Пробираюсь тропинкой ночной

К берегам параллельного мира.

Как поток золотого руна

Заблестела речная протока.

Что за ночь! Отчего не до сна?

Что нахлынуло вдруг издалёка?

Кто по-русски, во тьме говоря,

Мне ответит и прямо, и смело:

Это наша родная земля

Или просто небесное тело?

Но из времени отзвука нет

В тишине беспробудной природы.

Даже гибель далёких планет

Не волнует глубокие воды.

И плывёт по великой реке,

На виду бесконечной Вселенной,

Ясный месяц в одном челноке

С незнакомой звездой переменной.

Как просто всё! Простой сюжет.

Простор поэтам и влюблённым.

И ночь, объявшая предмет,

Сравнима с ангелом, склонённым

Над сим событием, в сей час,

 Когда уже уснули в доме,

И свет за окнами погас,

И ничего не слышно, кроме

Настольных маленьких часов,

Пронзающих беспечным ходом

Пространство не миров, а снов,

Основ событий с их исходом

Из тьмы невольной в ту среду,

Где ангел, связанный с предметом,

Подсказывает на ходу

Слова влюблённым и поэтам.

Сотворчество! И ангелы, и дети,

И дикие полуночные звери

Откроют вам неведомые двери

И увлекут в невидимые сети,

А дальше уповай на снисхожденье

В светящейся Всемирной паутине.

Непросто и в придуманной картине

Испытывать судьбу и провиденье!

Но всё светлее ангелы, и тише

У зеркала балованные дети.

И смотрят, как в невидимые сети,

В нас образы, открытые нам свыше.

И дикие полуночные звери

Мигают в небе ясными глазами,

Как будто открывают перед нами

Какие-то неведомые двери.

Июльский дождь – паук на серебре.

Глубокий изумруд густой травы.

Прожилки робкие в резной коре

И в серых лужах пёрышки совы.

Моё окно распахнуто во двор.

Как мало мне сирени и воды!

Прошёл трамвай. Мигает светофор.

Размыто всё – и тени, и следы.

Словно деревья не выдают своих

Длинных-предлинных падающих теней,

В этой грошовой опере для двоих

Чем примитивней партия, тем сложней

Роль доиграть – и остаться самим собой,

Выйти в старинный сквер, забывая стих,

Тот, что запомнит, как истинный образ твой,

Зритель грошовой оперы для двоих.

Только деревья, сбрасывая наряд,

Не остаются нагими, в снегах, тогда

Как человек, бросая открытый взгляд,

Вдруг прозрачным становится, как вода

Той реки, что тени дробит волной,

Но увлечь их не может. Выходит, что

Берег недаром высится над рекой!

Всё, что она уносит, – и есть ничто.

Листопадную роль, как актёр немой,

Каждый отрепетировал для своей

Неотразимой красавицы записной

В этом театре падающих теней.

В реплике жеста, рисунке, изломе рук,

В пластике тела – всюду исток того,

Что из тени, перетекая в звук,

Возвращается голосом: «Вам кого?»

Вместо ответа словно разлитый свет:

«Здравствуйте…» После паузы: «Отопри!»

Да и что, по-другому, сказать в ответ

Тени, упавшей с той стороны двери?

В перестановке, смене героев, тем

Сильный характер перерастает роль.

Чтоб не остался зритель и глух, и нем,

Раньше кричали «Нате!», теперь – «Изволь…»

Краткою фразой, срезанный, словно лист,

Тёмным абрисом, падая в пустоту,

С тенью чужой сливается сам артист,

Подвиги воспевающий и тщету.

Так, стоящие твёрдо, как дерева,

Тени, бросая, не отпускают их.

Не изменить ни музыку, ни слова —

В этой грошовой опере для двоих.

Русалочье что-то, речное,

В прозрачной её красоте.

Ни с чем не сравнится такое!

Все образы – словно не те.

Не выдумать верного слова,

Не вспомнить и сказки такой.

Свеченьем иконы Рублёва

Пронизан овал золотой.

Слоистое время во взоре.

И тело, как блик на волне,

Глубокое чёрное море

Качает в ночной тишине.

Спасаясь от споров и прений,

Бродягой из древних веков,

Всё ищет восторженный гений

Границы её берегов.

Ничтожная рыбка шальная

Мелькнёт над поверхностью вод

И канет. Со смертью играя,

Другая стремится в полёт.

Ни с чем не сравнится такое!

Но истина всё же не в том.

Русалочье что-то, речное,

В изломе её золотом!

Я дарил девушкам самые редкие в мире цветы.

Они улыбались и сначала не верили,

потом не могли дождаться, когда я снова уйду в горы

и пригоню стадо баранов…

Наверное, у девушек воображение такое ~ кудрявое,

да и мыслят они ~ волнообразно…

Теперь мои корабли плывут в далёкие страны!

Но я не слышал, чтоб там росли эдельвейсы…

Причудливый узор. Объятый темнотой,

Неслышно дышит бор. Луна плывёт в просвете

Взволнованной воды, неволя дух тщетой

О канувшем в реке, но незабвенном лете.

И срезанный тростник то кистью, то пером

Касался мировых чернильниц небосвода,

И спорил тёмный бор с весёлым ветерком

Вдали от рубежей двухтысячного года!

Вдали от городов – в тишайшей простоте.

В полночной крепости – при свете звездопада.

Как будто звукоряд – в узор на бересте,

И бури кутерьма в кристаллах снегопада —

В изысканный портрет красавицы зимы,

Так – словно грация из лунного просвета —

Явилась графика на белый свет из тьмы,

Как будто рождена до сотворенья лета.

Условно говоря…

Над берегом, над греческим заливом —

На мраморе элегия поэта,

Как рукопись, начертана курсивом.

И памятник, отлитый из цветмета

Таким же неизвестным. Всем на диво!

Изысканно и просто. Величаво.

И женщина, раздетая красиво,

Из моря выступает, словно пава,

Направленным биноклям потакая.

Волнуется, наверно. Столько света!

И незачем цитировать Батая.

Оторвано пространство от предмета.

И смотрит, как на статую в просторе,

Художник, отключаясь на мгновенье.

Всё правильно. И женщина. И море.

И пена! И времён оцепененье.

Эпоха пирамид. Пески и крики

Погонщика. Верблюды и собаки.

Надгробных плит развёрнутые книги.

И статуи – как памятные знаки.

Закована в число природа поля.

На плоскости расставлены фигуры.

И низкое возвышенным неволя,

Диктует время стиль архитектуры.

Чем выше башни, тем ясней в просторе

И всякая река длиннее Нила.

Но гибельней, чем варварское море

Становятся обычные чернила.

И крепнет пирамидами столица.

И тени рвутся в зеркале глубоком.

И словно грех библейская блудница,

Снимает платье дева над потоком.

Проснувшийся Фараон – всё равно, что цветущий лотос

В песках Сахары, что сама по себе – есть космос

С мириадами планет, империй и фараонов,

Не признающих только мирских законов.

Пробуждение – не есть пришествие Мессии

В проглядевших глаза Палестине или России.

Скорее, оно подобно разливу Нила

Из той стороны света, что всех вскормила.

Фараон ещё бессловесен, но уже беспощаден

Ко всем, идущим к нему. Он – ретрограден

И многогранен, как самый большой могильник.

Для одних Фараон – как солнце, другим – светильник

В той первобытной тьме, которая без предела,

Где из собственной кожи лезут в другое тело,

Мечтая стать Фараоном или вселиться в дочку, —

Имея в виду, что целое съедается по кусочку.

Вожди из былых сатрапий требуют новых капищ

И в них – приношений в жертву тучных владельцев пастбищ.

И каждая жрица Храма – Гора или Изиды —

Вынашивает за пазухой камень для пирамиды.

Жаль, что поход в Галактику закончился в прошлом веке.

На новом витке истории – радение о человеке,

Пред коим не встанет выбор: Голгофа или Гоморра?

Ни это ещё увидим – в зеркале монитора.

В пустынях, лесах, горах, в просторах степей и прерий

Грядет эпоха великих династий или империй.

И нечего ждать пощады от времени или места,

Когда и сам Фараон вставлен, как слепок жеста,

В знаковую среду – мир человекобога.

Впрочем, любой тиран в принципе недотрога:

Коснись – и рассыплется, как прах Тутанхамона.

Мы ещё поглядим на этого Фараона!

Не рано ли нам у трона славословия лить, как воду,

И принимать как дар призрачную свободу.

И что ещё непристойней, так это ваять в граните

Какую-нибудь его трёхмерную Нефертити,

Злословить, но лебезить, следовать странной вере,

Подчёркивая достоинства мебели в интерьере.

Прекрасна в нём только та, что, поливая кактус,

Усиливает извив, но не меняет ракурс.

Как и сам Фараон – ещё не сменил наряда,

Чем выгодно отличается, не выходя из ряда

Собакоголовых предков, и не теряет роли,

Изобразив барана или овечку Долли.

Проснувшийся Фараон – не воскресший из мертвых, то есть

Можно расшифровать, но не исправить повесть,

Ту, что целый народ гравировал веками

И шлифовал Господь редкими облаками.

Кто учит любви, тот верит в грехопаденье мира.

Недаром же я вначале упомянул Шекспира,

Чьё имя – как знак вопроса, но выучил каждый школьник,

Что в центре высокой драмы – классический треугольник.

И Фараон, как солнце, вступает в права пустыни

Там, где совсем другие святые. Но все святыни —

По сути – есть пирамиды. Абстрактная форма света —

Луч, то есть угол зренья в мире Творца Завета.

Образно говоря, каждый стремится в небо,

Не думая, что под ним чёрный квадрат Эреба.

Жизнь – как потеря Рая, посох да пыль изгнанья,

Шествие восвояси – со знаками препинанья,

Лучше – с надеждой, верой – без поправки на чудо.

Самые светлые строчки – как письма из ниоткуда

В неведомое – с любовью! Вместо адреса – лотос,

Словно припоминанье, что человек – есть космос.

В долгом стихотворенье с ритма сбиваюсь, меру

Теряю – дышу неровно! Словом, беру на веру

Всё, что могу расслышать в этом глухом просторе,

И тороплюсь, как спорщик с репликой в разговоре.

Раз Фараон проснулся, значит живей, чем классик.

Вместо карандаша Бог выбирает ластик —

Смотрит на лист пустыни, дышит горячим ветром,

Словно услышал голос, но не спешит с ответом.

Что ты озвучил, прочёл из того, что тебе

Было навеяно, как ветерком, из простора?

Что, преломляясь во времени или в судьбе,

Из потаённых глубин к прямоте разговора

Переходило, росло и гремело в словах,

И, расщепляясь, как атомы, на полигоне

Слуха и голоса, как в параллельных мирах,

Вдруг разгоралось, как солнце, в земном небосклоне?

Вместо ответа смахнуть бы, как пыль, со страниц,

Вычеркнуть вовсе кавычки, тире, запятые —

Сор препинаний, как знаки условных границ,

В прах обращающих годы твои золотые.

Времени хватит и нам в удивлённой стране,

Чтоб удивиться всему, что придумали сами,

Словно за веру сражаясь на этой войне

С бесами собственной памяти, как с ветряками

Тот, нарицательный ныне в любом языке,

Рыцарь простой и великий – прообраз поэта!

Надо бы доброе слово о том чудаке

Вслух выговаривать вместо прямого ответа.

Опыт прекрасного не безопаснее, чем

Речь проповедника, рукопись евангелиста

Новой эпохи, для нас обусловленной тем,

Чтоб создавать обстоятельства данного места

Здесь, где почти беспредметна заречная мгла,

Как в знаменитом пейзаже «Над вечным покоем».

Нам колыбелью когда-то Отчизна была,

Вот и открылась для каждого опытным полем.

Восход Гермеса. Пытка отрицанья

Безвременья неволи и свободы.

Вокруг одни легенды и преданья.

В один язык мигрируют народы.

Редкоземельных красок наслоенье

На полотне, читай, на парусине.

В суровых нитях ветра откровенье,

Что свойственно классической марине.

Девятый вал! Пучина мировая

На фоне Айвазовского. В подкорке

Из времени природа волновая

Проявится – как в царственном Иолке

Тот мореход – всей нечисти на горе!

Гори, Гермес! На всё – твоя отвага!

Как призраки в оливковое море

Выходят корабли Архипелага.

белые русские ночи

китайские будильники

и книги

О СУЩЕСТВУЮЩЕМ ПОРЯДКЕ ВЕЩЕЙ

Александрия времён распада.

Красное выпито. И не надо.

Гонит ветер народы моря!

Много сильных, да нет героя.

Всё по-старому? С новой строчки!

Пусть корабль стремится к точке,

За которой лучи восхода —

Словно в зеркале антипода.

Тектонический сдвиг по фазе!

Век, что голый король, в экстазе,

Вслед за пешкой гребёт в азарте.

Время двигается по карте

В край блаженных, в страну заката.

Не дворец, а ума палата

Там стоит посреди залива.

Там действительно всё красиво.

Как библейского судна остов,

В каждом веке найдётся остров,

Но такой, что сродни Итаке

С комиссаром при Телемаке.

Мир – Утопия – Атлантида!

Эя, выпавшая из вида,

Как ловушка в ночном тумане

В этом призрачном океане.

И в зеркале – как ветер – стих.

Серебряный поток Нарцисса.

Движенье образов, и в них —

Неразличимы наши лица.

Слиянье звуков, голосов.

Строка, бегущая вдоль моря.

В разгаданном порядке слов —

Сюжет поэмы без героя…

Блик падает – и зеркало темнеет.

Эй, кто там?! Говори, что там белеет?

Как будто крыльев трепет, птичьи крики…

Картина в раме. На картине – блики.

Видения! Из вод выходят люди.

За ними, словно голова на блюде,

Над морем восходящая Селена.

И клавиши на волнах. Дальше – пена.

В мажоре эта музыка, в миноре —

Всё лучше, чем сопение в просторе,

Чем кормятся прожорливые бризы.

Видения – что девичьи капризы.

Они полны… Но не прибавить слова.

Сей замысел – как море без покрова,

Как бёдра той, что вышла к нам из пены,

Отражены в картинах. Дальше – стены.

Какая смесь! Разящие глаголы

И золотой нектар медовых сот.

Блаженные божественные пчёлы —

Крылатых строк вневременный полёт!

Всё сближено: гекзаметр прибоя,

Как избранный соперником Гомер,

И пение поэмы без героя

Героями с энеевых галер,

Вергилия из ветреной столицы

Гиблейский мёд, и статуй красота,

И современники – как очевидцы

Бессрочного несения креста.

Механика свободного полёта

И точная метафора труда —

Всё смешано! Без цели и расчёта

Всё движется неведомо куда.

Трагедия с комическим исходом

Разыграна сюжету вопреки.

Не лучше ли соединить с восходом

Ночных светил мелки и угольки

И к слитному письму – сплошной строкою —

Вернуться вновь, когда без лишних слов

Всё ясно и поэту, и герою —

Читателю и автору стихов!

О прочих связях сотовой природы

Подробнее ещё поговорим!

И больше не нужны нам переводы

С латинского – про вечный город Рим.

Следуй преданью, поэт…

И цвет на полотне, и солнце за окном,

И на дворе апрель! И вдруг – печаль такая,

Что смотришь битый час, как в небе голубом

Кружится ястребок, крыла не поднимая.

Парит себе и всё. Эпиграфом к весне!

И вновь со мной всё те ж – тревога и волненье!

Как много лет назад – в распахнутом окне

Круженье ястребка и – головокруженье!

И голых лип весной пахучая кора!

И в парке с классиком гуляет Мельпомена.

Неизданных стихов – прекрасная пора!

Бульварные цветы. Поклонницы Верлена.

Не их Автомедонт на памяти моей,

А Блок и Аннинский – в мистическом тумане!

Да в поле бубенцы Серёгиных коней…

Гляди, как режут снег есенинские сани!

Всё это ближе мне. Печальнее. Светлей!

Слышней, чем реквием какой-то странной эры.

Цитирую: горит звезда моих полей!

И вдруг издалека – ахейские галеры —

И море, и любовь! И – как перед войной —

Прогулки с Пушкиным. Прелюдия распада.

Как будто это всё случилось не со мной!

И ястреб улетел. Закрыта «Илиада»…

Не говори. Диктуй! Что дальше, сын Лаэрта?

Империя воздушной перспективы!

Теней сцепленье. Красок переливы.

И время, подражая примитиву,

Не разрушает эту перспективу

И только уточняет перемены,

И в зеркальце – не суженый Елены,

А так себе – подобие героя,

Как памятник Эпохи Перепоя.

И что сказать? И где ещё такое

Откроется – сеченье золотое!

На плоскости плакучие берёзы

И в перспективе – их метаморфозы.

Был вечер в пламени арабесок,

Закат окрашивал купола,

И в парках листья, как лики с фресок,

С деревьев падали в зеркала,

Как будто осень мосты сжигала

И вдруг открыла огромный мир,

И поверяла мои начала,

Определяя ориентир,

И говорила: судьба – не сахар,

И я размешивал с тенью свет —

Искал разгадку своих метафор,

Таскал по городу свой мольберт.

Вновь привыкаю к месту, читай, ко всем

Памятникам, гуляющим во дворе,

Где палисад, разбитый незнамо кем,

Благоухает астрами в сентябре.

И листопад, как новый культурный слой,

Приподнимает крыши и дерева,

Перекрывая музыку тишиной,

Чтоб оглядеться и подобрать слова,

Долго не испытуя на прочность то,

Что под луною тленья не избежит.

В этих широтах драповое пальто

 Определяет уличный колорит.

И налетевший дождь в глубине двора

Лишнее скроет, статуи растворив:

Что налепили местные скульптора —

Не городской, а временный лейтмотив.

Не привыкай, художник! Читай, к тому,

Что обратимо. С красками выйди в лес!

Всё, что откроет образы одному,

То и у многих вызовет интерес,

И вознесёт к вершинам – как первый стих!

И на другое что-то не нам пенять.

Ветер поднялся и через миг затих.

На мониторе вечер. Иду гулять.

Рынок, часовня, в кружеве тёмный сквер…

Как не искал, не нашёл теремок резной,

Что написал однажды на свой манер,

И ночевал, как помнится, у одной,

И торопился утром к большой реке:

Не созерцал – выстраивал облака!

Память – как флейта времени в тростнике.

Ветер от берега – не оторвёт река!

Облака – словно рваные сети.

Крутит ветер челнок рыбаря!

Это осень проходит по Кети

Золотым косяком сентября!

Это крылья высокой победы

Развернулись во весь небосвод!

И плывут по реке самоеды —

Словно духи серебряных вод.

Это снова на зеркале синем Листопад!

И в открытом окне

Бьётся время – лирическим ливнем —

По Кети! В самоедской стране —

Словно в сказке – угрюмое море

Журавли подожгли в перелёт!

Вот и облако рвётся в просторе.

И о Родине кто-то поёт.

Оранжевый Месяц в глубокой реке.

Остяцкие боги плывут в обласке

И песню заводят: «О, Ном кызынчан!»

Оранжевый Месяц ныряет в туман.

И прячутся духи в кочкарник низин.

По слову Торума: «О, Ном ыэчжин!»

Проносится эхо над поймой: «Ы-да-т!!!»

Как будто кого-то тоска заедат.

Но что за Ыдат, непонятно.

И тут Ни бога, ни дьявола так не зовут.

«Ыдат!» – набегает речная волна.

«Ы-да-т!!!» – обращается в крик тишина.

По слову Торума: «О, Ном кызынчан!»

Оранжевый Месяц разрезал туман…

Ыдат Чулымканов плывёт в обласке,

Волшебную воду везёт в турсуке.

В далёком урмане поют остяки

Весёлые песни Угрюмой реки.

Навеки с нами родники и реки.

Истоки ближе тем, кто одиноки,

А реки тем, кого уже навеки

В круговороте увлекли потоки.

Ещё пути-дороги и просторы,

Сравнимые с эпохами, веками!

И речи, и простые разговоры

Навеяны как будто облаками.

Мы всё преувеличиваем, то есть

Хотим увидеть высшее в ничтожном.

И всё-таки талантливая повесть

Придумана в буфете придорожном,

Как случай на протоке – всё навеки!

И строки проступают из тумана,

Такого же холодного, как реки

На широте Туры и Магадана.

Светло и тихо в сумрачной природе

Пустых дворов и парков городских.

Как рукотворный памятник в народе

Высокой грустью дышит русский стих.

Пронизан воздух светом снегопада,

И связан с тишиною полумрак

Сквозною темой, что закрыть бы надо,

Да всё не закрывается никак.

Алексею Буховскому

Ты помнишь, как ярко светили огни с небосклона,

Мы шли с гауптвахты, и ротного матерный крик

Разрезал пространство до рудников Каларгона

И вдруг обернулся песнею «про материк».

Ты помнишь, Алёша, как строем ходили и пели,

По белым дорогам, и грудью вдыхали пургу.

О чём-то далёком слагали стихи, как умели,

Но строчки забыли в глубоком Таймырском снегу.

Мы даже не знали, куда прилетели с гражданки.

Надели шинели! И каждому стало теплей,

Когда, как виденье, под звуки «Прощанья славянки»

Вдруг вспыхнуло в небе сиянье магнитных полей!

Пусть кто-то не помнит метелей нестройное пенье,

Казармы под снегом и ротного крики вдали,

Но высветит память полярное это свеченье

Над белой дорогой – у самого края земли.

Снежный ветер в саду золотых Гесперид —

Как настольная лампа среди снегопада!

Искромётный рисунок! Немыслимый вид.

Потаённое слово в подстрочнике сада.

На античный манер перечитан с листа

Озорной ветерок. И стрельчатые своды

Снегопада – как арки в пролётах моста —

Замыкают круги, опираясь на воды.

Невозможно представить, как первый снежок,

Упраздняя своё круговое паденье,

Словно в зеркало смотрится в тонкий ледок

И становится музыкой, слушая пенье

Ветерка, что в саду золотых Гесперид

Озорует, играя в подстрочнике сада,

И круги размыкает, и ставит на вид

Потаённое слово – среди снегопада.

И речь напоена сакральным звукорядом —

Как песней хоровой протяжность ветерка.

Всё прочее – как миф – с классическим раскладом,

С разладом вековым и славой на века.

В какой-нибудь рассказ для улицы и сцены

Кочующий мотив не вставить как пример

Потворницы-судьбы под маской Мельпомены,

Что правит всякий раз расстроенный размер.

Лирический фантом преследует поэта!

Луна – как лестница в лакуне временной.

Всё это, может быть, простое свойство света —

Движение души сомнамбулы ночной.

В сознании лесного ручейка

Проворных рыб встревоженная стая

Расходится, как нервы рыбака,

Из памяти потока вычитая

Зеркальный слой стремительной воды,

Гурты овец и волчий глаз циклопа,

И облака – как ящеров следы —

Под плёнкою вселенского потопа.

И вот плывёт корабль! И молва

Ручьём чернил из мировой утробы

Выносит не рождённые слова,

Но всех детей наказанной Ниобы.

О, Дева, плачь! Под чёрною скалой —

Пускай ручей останется как мера

Жестокости Охотницы лесной

И жертвенником Феба-изувера.

Весной, когда начнут отстрел ворон,

Желательно уйти повыше в горы.

Добром такой охотничий сезон,

Наверное, не кончится. Просторы

Отечества затем и велики,

Чтоб выразить всю широту размаха!

Выходят в поле вольные стрелки,

Как водится, без совести и страха!

Кампания… Что вскоре и пройдёт.

За летом осень яркими цветами

В холодный колорит перетечёт.

Родная речь пополнится словами,

Каких из вольной лирики стрелков

Не вычеркнуть. Вот памятник отстрела —

Крылатый Волк! Ах, если б знал Крылов,

Как высоко Ворона залетела!

Прямая речь слышней всего в лесу.

И эхо отвечает с полуслова

Охотника, что целится в лису,

Стреляет и… цитирует Баркова.

И рыжий зверь его прощальный крик

Смахнёт хвостом в подстрочник листопада

И ускользнёт, как новый воротник

С любимых плеч, прикрытых, как засада

В другом лесу, что сказочней стократ.

Где больше меха ценится двустволка,

Там всякий говорит другому: «Брат!»,

Но смотрит осторожно, как на волка.

Охотник ищет в чаще новый след,

Верней, бежит от промаха по следу

Мечты – добыть хоть зайца на обед

И рассказать о подвиге соседу!

Но слышит свой же голос. С языка

Слетела речь и стала Невидимкой —

И увлекла простого мужика,

И повела неведомой тропинкой!

Метался меж деревьев яркий свет.

Закат, как Вий, моргал косматым глазом.

И сам герой распутывал сюжет,

Захваченный охотничьим рассказом.

Прямая речь отчётливей в лесу.

И всякий звук весомее, чем слово

Охотника, что целится в лису

И после выстрела кричит: «Готово!»

Бежит и, разгребая листопад,

Находит – только вовсе не лисицу,

И, как Иван-дурак, тому назад,

Стоит и плачет, глядя на девицу:

«Ой, люли-люли, девичья краса!

Была лисой волшебница, наверно!

И диадемой в чёрные леса

Воткнула Месяц Мёртвая Царевна».

Прямая речь кончается в лесу.

И тишина накрыта темнотою.

И Серый Волк Премудрую Красу

Уносит прочь торёною тропою.

За ними наш охотник и сосед

Идёт, как пережиток этой встречи,

С одной мечтою – зайца на обед

Добыть и закусить прямые речи,

Но вешая двустволку на рога,

Вновь кается, и вновь – кипит работа!

И кружатся, и кружатся снега

Над рукописью полуидиота!

Давным-давно дремучие леса

Как золото в подстрочник листопада

Укрыли стих, но рыжая лиса

Красивой шубой греет ретрограда.

И я таков. Согрей меня, согрей

Легендами о кознях Чародея

В околках, где ты бродишь, дуралей,

По образу другого дуралея!

Поскольку это тоже не к добру,

Как не в сезон зайчатина к обеду.

В каком году, в каком таком бору

Бежит лиса! Скорей беги по следу!

Когда я жил в деревне и следил

При свете звёзд, как время прибывало

Во мне самом, я набирался сил,

И каждый стих, как жизнь, хотел сначала

Переписать, и в линиях судьбы

Разгадывал сюжет кедровой пади.

Срывал цветы и собирал грибы,

Вынашивал слова «Лесной тетради».

Как ветерок, стремился на простор.

Встречал друзей и провожал далече.

Подслушивал рыбацкий разговор

И плеск волны вживлял в структуру речи.

Смотрел на вещи просто, говоря

На языке забытого рассказа,

И всё-таки собрал для словаря

Цветной букет родного новояза.

Когда я жил в деревне, за чертой

Той бедности, чем славилась округа,

Нетрезвый гений места предо мной

Возник и закружил меня, как вьюга,

И вычерпал из проруби ведром

Рождественские звёзды! На дороге

Я говорил с полуночным вором

И спорил с ним о дьяволе и Боге.

Из темноты переходил в тепло,

Читал стихи Бориса Пастернака.

И бабочкой слетала на стекло

Одна звезда из круга Зодиака…

В суровых сумерках случайная строка

Вернее, может быть, чем всё пережитое,

Рассыпанное в прах – в страницах дневника,

Как первые стихи – про самое простое —

О том, что мир вокруг – есть мир внутри меня,

И в небе Млечный Путь – как линия разрыва

Судьбы и пустоты. И снег окрест огня

Сгорает за одно мгновение до взрыва.

Под вечер пахнет жареным. Popcorn.

Огни рекламы в хлопьях кукурузы

И всюду замороженная пена,

В какую щель ни ткни, и город в дым

Укутан, как болезненное чадо

У глупой няньки с красными белками

От недосыпа. Мальчики в глазах!

Как от стыда, моргают светофоры.

И кажется, что правила движенья

Соблюдены из жалости к таким

Объектам, вырастающим из пены,

Как мраморная грация с попкорном

В кульке из «Коммерсанта». Would you like?

Белые девы с глазами испуганных сов.

Чёрный офеня с коробом на ремне.

Старый стукач, запирающий на засов

Детские грёзы о преданной им стране.

Так и хочется крикнуть: А судьи кто?!

Распахните створки кривых зеркал!

Отраженья – в сущности – есть ничто.

Грибоедов? Здравствуйте! Не узнал.

Тени прошлого? Вещи сами в себе.

Сплетни, наветы, грязная клевета.

И покатились горем в чужой арбе —

Горы, снега и прочая красота.

Ветер такой, что рвётся размер строки!

Эхо доносит крики и скрип колёс,

Воспроизводит пение той реки,

Чей поворот, как время, тебя унёс.

Всё уравняет ночь вороватой тьмой.

Звёзды горят, а деньги шуршат в чулках!

И на рассвете в чепчике с бахромой

Выйдет на берег солнышко в облаках!

Вещи продолжат свой беспредметный век

И разорвут на крики – слова, слова…

В каждом окне, как в зеркале, человек —

Словно в тисках державы твоя Москва.

Повтори в пустоте про багровую ветку рябины,

Что висит, наклонив до земли грозовой небосвод.

Раз в такой-то стране не найти золотой середины,

Прозвени бубенцом над потоком серебряных вод.

Что тебе, рифмачу, подсказали кержацкие пади,

То и выдай сполна, запиши на родном языке,

Прочитай в тишине, раствори – как луну – в снегопаде!

На старинный манер посвяти безымянной реке!

Чтобы вечным огнём, звездопадом, кометой, зарницей

Полыхнуло вдали, где рябина сгорела дотла,

И у кромки земли вместе с той не такой заграницей

О родной стороне говорила полночная мгла.

Не о том я хотел повторить, да кому это надо?

Это всё для души, что идёт с незапамятных лет,

Всё горит в пустоте, как луна в пелене снегопада,

В безымянной реке, отражая рябиновый цвет.

В наших красках земных – все вещества Вселенной,

Все времена миров, круговорот событий,

Тени прозрачных снов, блики солнечных дней…

В тюбиках, на холстах, в баночках, на палитре —

Как они хороши с приправою мёда и масла!

Ты – камень у города в горле. Пророк, нелюдим.

Прочувствуй волнение века и сделай своим.

Здесь, как ни крути, но останутся только слова

И солнце, что носит, как небо, твоя голова.

Живи, как и все, разбери по слогам времена,

Из коих ты вырос и вынес других имена —

Великих и прочих, прочитанных в каждой строке.

Все правила речи – как реки судьбы на руке.

Простой алфавит! Февральский снежок у ворот.

Ты из лесу вышел. Ты в город вернулся. И вот,

В сердцах, повторяя, что надо стоять на своём,

Выходишь к народу, рифмуя «своё» с февралём.

Среди снегопада – печёной картошкой в золе…

Ты ж – камень в полёте! ты – птица о медном крыле!

А где-то за городом лес-до-небес у реки

И так хорошо – оттого что снега глубоки.

Деревня. Детство. Бабы с мужиками.

Культурный слой – как тоненький ледок.

И Суриков с потешными полками

Идёт войной на снежный городок.

И всё слышней моление о чуде

В звучании трёхсложного стиха.

Везут в санях проверенные люди

Боярыню – подальше от греха!

И белый снег летит над красным бором.

И всюду снег. И ночь белее дня.

И вот уже по выбранным просторам

Везут в санях на родину меня.

И всё светлей, всё ярче – как виденье —

Над синей поймой розовая рань.

Уймись, печаль! Сгори, стихотворенье!

Не рви мне сердце, душу мне не рань!

Волхвующий огонь! В тринадцатой строке

Метафора – как дым – развёрнута к реке.

Кромешники плывут – в летейском серебре!

По слову «исполать» – к Перуновой горе.

Как сокол воспари! Впиши сии слова

В седьмые небеса, но, чур, до Рождества,

И знаками огня, что было, не креси,

Живи себе царём – всея святой Руси!

От мира в стороне, от века вдалеке

Следи кумиров сплав по огненной реке.

Ну, кто придумал их, в конце каких времён?

Неведомо! Молчит доконный пантеон.

Мятущийся язык священного огня!

Прими как жертву ночь. Но упаси меня

От красного костра на Хорсовой горе.

Плывите налегке – в летейском серебре!

Купальские огни горят в зеркальной мгле.

Наверное, без них чего-то на земле

Не хватит, как росы в рассветной синеве

Ивановым цветам и прочей мураве.

Не знали мы Гомеровой строки.

Не рече намъ бо вещии Бояне…

Откуда мы – весёлые славяне?!

Куда идём? С какой Почай-реки?

Нам дороги начальные слова —

Как дождь и солнце, поле и дорога!

И ласточки – как вестницы Стрибога,

И робкие лесные божества —

Всё связано! Всё в русском языке —

И красота, и ясность… Всё навеки!

В подстрочнике, читай, наверно, греки —

Те эллины, что скрылись вдалеке.

Языческая корневая синь —

Живой воды целительная сила!

И в роднике задолго до Кирилла —

Природы безглагольная латынь.

разинувшим рты руинам…

Из книги первой. Поздний перевод.

Паденье Трои. Гибель Пилемена.

И вот плывут – куда глаза глядят —

От старых стен отважные энеты,

Ведомые, на горе евганеев,

Искать кисельный берег. Чур, меня!

И дальше так. Учёного кота

На брег пустили первым. Евганеев

Прогнали с боем. Землю нарекли

Троянскою – меж Альпами и морем.

И назвались венетами. В новелле —

Восстал из моря славный Веденец!

И сказка ложь, да в сказке той намёк.

Читай, у Лукоморья дуб зелёный,

На дубе этом – цепь от корабля…

Да вот беда – во времени лакуна:

Предание не помнит Антенора,

Загадкой нам – Троянова тропа.

И всё сначала. Батюшка-Дунай!

Падение – до дикой скифской темы,

Как в опере «Славяне на Днепре».

И новые сбираются дружины —

В язычестве поспеть в Константинополь!

И к слову стих: Что Троя вам одна,

Расейские мужи?!

Сомкнулся круг.

И всё же: мы – не скифы. Мы – венеты!

Мы – из другой мифической страны!

Античный мир! Молочная река.

Но кончилась Прекрасная Эпоха.

Здесь был поэт – спустя три тыщи лет,

Да из-под ног ушёл кисельный берег.

И от луки – поёт волна в просторе.

И снова – нелюдимо наше море.

Новый бронзовый век. Время – как поле боя.

Тени краснеют. Люди – вылитые скульптуры!

В маске, о двух крылах, смотрит в судьбу героя

Фурия со страниц новой литературы.

Сколько ещё огня в сплаве свинца и меди

Выставит ночь на стол для красоты и вида?

Радуют сытый глаз цезари и медведи

Тем, что уже вросли в зеркало Парменида.

Где-то, в одной стране: море – примета пляжа.

Словом, всё ясно, всё – как в заказной картине.

Ну, а в другом краю – берег без антуража,

Только сирены вой – в сотовой паутине.

Вот отгремит война… Прокляты, но не убиты,

Все мы сольёмся в эхо выстрела вхолостую!

И, убивая время, станут кричать пииты —

Что-нибудь из Гудзенко, чаще – про «кровь чужую…»

Слушай, читай, строчи вирши сплошной строкою!

В тысяче и одном зеркальце – чья-то слава! —

Словно свинцовый град над золотой рекою:

Cuprum плюс девять грамм – бронзовая оправа.

А за окном зима! Солнцем из белой ночи

Пушкинская метель – утром, в начале века! —

Правит крутую речь, если вернее – прочерк

Ставит в большой роман маленького человека.

простому человеку

Как много дел на маленькой Земле

Простому человеку! Сколько света

В глазах крестьян, строителей, шахтёров,

Изобретателей, водителей машин,

Конструкторов, пилотов, рыбаков,

Вдали садов улыбчивых цветочниц

И вдохновенных тружеников сада —

Великих дел непризнанных творцов!

Пропой, поэт, победоносный гимн

Простому человеку с ясным взором!

Прославь людей обычными словами!

К вершинам вознеси свободный труд

И право человека – быть творцом!

В наживе – рабство, в роскоши – неволя!

Пускай по глупым плачет Немезида,

Мне их не жаль и не о том скорблю.

Боюсь, что новый русский графоман

Исполнит гимн раздору и разбою

И ненависти к жителям деревни,

Как тот изгой, не помнящий родства.

И дети в школе выучат урок,

Что на земле свой хлеб едят напрасно

Простые люди с ясными глазами —

Строители, художники, врачи…

Померкнет свет на маленькой Земле.

Оставит муза бедного поэта!

И времени в насмешку – чашу с ядом

Философу предложит ростовщик.

И как пришло такое мне на ум,

Не знаю. И не сетуй, современник!

И ты, поэт, исполни песню мира —

Пропой труду победоносный гимн!

В башне, которой даже в мечтах не строил,

Ветер впущу в картины. Поеду к морю!

Целых полвека недаром с волнами спорил.

Мой колорит холодный! И речь прибою

Вторит – как эхо. И не маяк в просторе —

Зов океана или печаль утраты.

Небо за окнами синее – словно море!

И деревья высокие – как фрегаты!

Словно дыханье бриза, наверно, в гены

Влиты все эти образы, краски, виды.

И облака – как хлопья той самой пены,

Что обернулась мрамором для Киприды.

Пусть этот лёгкий ветер, с эпохой споря,

Словно восход прольётся в мои полотна.

В этой высокой башне вдали от моря

В сторону неба смотрят большие окна.

Запомни, словно первую строку,

Ты в мире не один, и всюду есть

Простор для вдохновенья! На веку

Земные адреса не перечесть!

Пускай на волнах времени и ты,

Как лермонтовский парус, одинок,

Огнями путеводной высоты

Просвечены и запад, и восток!