Как «Белая сорока» прилетела в Карелию?

Лет десять назад в Карелию приехал чешский журналист Иржи Седлачек. Много с ним ездили, долго беседовали. Между делом он сказал, что впервые о республике узнал из произведений своего друга Рудольфа Лускача.

Вернувшись домой, Иржи прислал его книгу — «Лесничество без границ». Первая часть этого объемистого произведения называется «Зеленый рай». Пожалуй, она представляет для нас особый интерес, так как целиком посвящена Карелии.

«Все началось в Ленинградском оперном театре, где шло представление бессмертного балета П. И. Чайковского «Лебединое озеро», — пишет Лускач. — В антракте я разговорился с одним из зрителей. Он сказал, что хореографам не вредно бы посмотреть на диких лебедей хотя бы для того, чтобы услышать лебединую песню.

— А что это такое? — полюбопытствовал я.

— Об этом не расскажешь несколькими словами, — ответил он. — Это надо услышать.

Познакомились. Оказалось, что мой сосед. В. П. Казанцев — ветеринарный врач из Беломорска. Он пригласил меня посетить Карелию».

Немного найдется на свете произведений, где бы так увлекательно рассказывалось о жизни обитателей лесов, озер и рек, как об этом говорится в книге «Лесничество без границ». Иллюстрированная множеством прекрасных фотографий, она выдержала в Чехословакии пять изданий, вышла в ГДР, Польше, Венгрии, Австрии и пока ждет перевода на русский язык.

Прочитав эту книгу с большим интересом, я написал Рудольфу Лускачу, что хотелось бы подробнее узнать о том, как он оказался в Карелии, где был, с кем встречался. Он быстро ответил, и завязалась переписка, из которой стало ясно, что Рудольф в конце двадцатых — начале тридцатых годов работал как иностранный специалист в Ленинграде и в Карелии, помогая создавать первые механизированные леспромхозы.

Начало Великой Отечественной войны он встретил в Архангельской области, а затем вместе с чехословацкой бригадой, которая была сформирована в СССР и которой командовал полковник Людвик Свобода (впоследствии президент ЧССР), прошел боевой путь от Бузулука до Праги, громя фашистов рука об руку с советскими воинами. Был ранен, демобилизовался, работает начальником технического отдела Министерства лесного хозяйства и лесной промышленности ЧССР, собирается на пенсию.

Письма были настолько интересные, что одно из них решила напечатать карельская республиканская газета «Ленинская правда». Вот что в нем говорилось:

«Уважаемые товарищи! Поздравляю Вас с Новым годом, желаю доброго здоровья, счастья и много, много успехов.

Я часто вспоминаю вас, говорю и пишу о Карелии. Очень полюбил я ваш край озер и лесов и его прекрасных тружеников. Рад был узнать, что Петрозаводск стал неузнаваемо красивым, что во многих глухих прежде местах сегодня кипит жизнь и работа.

Есть ли еще знакомые в Петрозаводске, которые меня не забыли, нет ли у вас их адресов? Буду бесконечно счастлив снова услышать голоса дорогих друзей и освежить свои впечатления о Карелии, которую я так полюбил и никогда не забуду.

Искренне жму ваши руки, с сердечным приветом ваш инженер Рудольф Лускач,

ЧССР, г. Прага, Мостецка улица, дом 21».

Адресов, естественно, не было. Но случилось так, что номер газеты, где было напечатано это письмо, попал супругам Терешкиным, которые тогда жили на ул. Олонецкой в Петрозаводске. Иван Васильевич, в прошлом плотник, потом пенсионер, отправился к своему родному брату Николаю. Подумали братья, порядили — их давнего друга вроде звали Лео, а тут Рудольф — и, пользуясь тем, что в газете был указан адрес, написали в Прагу письмо.

Вскоре пришел ответ.

«Дорогой Николай, а давным-давно Коля! Это, конечно, я Рудольф-Лео Рудольфович. Дело в том, что раньше у нас новорожденному обязательно давали два имени. Понял? Забавно и весьма лестно было узнать, что ты просишь меня написать — знаю ли я себя! Не часто такое бывает.

Очень рад, что ты так сердечно обо мне вспоминаешь, не забыл чудесных дней в Маткачах, за Падосом, на Урозере. Самые лучшие в моей жизни воспоминания — это о Карелии, о твоей дорогой матери Анне Николаевне, о твоей сестре Тане, братьях Алексее и Иване, о шуйском учителе Василии Николаевиче Покровском… Как я счастлив, что ты нашелся! Будем теперь писать друг другу без конца. А может, еще увидимся? Вспомним тогда, как поймали «рыбку» на Урозере. И тряхнем стариной.

Ваш навсегда Рудольф Лускач»

Не получил этого письма Николай Васильевич Терешкин. Умер бывалый фронтовик, боевой офицер, орденоносец за месяц до того, как оно пришло в Петрозаводск.

Снова летит письмо в Прагу. И вот уже снова стучится почтальон в квартиру № 1 дома № 11 по улице Олонецкой.

«Дорогой Иван Васильевич! Только обрадовался, что нашлись мои милые старые друзья Терешкины, и вот узнал из твоего письма: нет больше Николая. Уму непостижимая утрата! Выходит, его первое письмо, которое он спустя столько лет мне послал, стало для меня последним. Жаль, невыразимо жаль… Примите мои самые сердечные соболезнования. А все проклятая война!.. Никогда, никогда не забуду вас, моих самых близких друзей. О вас я и в книге писал…»

И снова десятки вопросов, Теперь уже к Ивану Васильевичу.

Очень мечтал Рудольф Лускач снова приехать в Карелию, встретиться со старыми друзьями, но уже был тяжело болен. А Иржи Седлачек снова побывал в Карелии, о которой много и тепло писал в различных чехословацких газетах и журналах. Кажется, в этот приезд или немного позже ко мне и попала книга Лускача «Белая сорока», вышедшая в пражском издательстве «Svet sovetu» в 1964 году. С этого издания и осуществлен, перевод, который в сокращении предлагается вниманию читателей.

Нет нужды представлять книгу особо. Каждый, кто познакомится с этим в полном смысле слова приключенческим романом, лишний раз убедится, что Рудольф Лускач — истинный патриот-интернационалист. Ведь уже в начале тридцатых годов он сумел разглядеть опасность коричневой чумы фашизма и, не колеблясь, стал на сторону первого в мире социалистического государства, истинным другом которого оставался всю жизнь.

Веселый, жизнерадостный, остроумный инженер оказался способным писателем. Ведь это только по скромности он видит свою заслугу, как сам говорит в послесловии к «Белой сороке», в том, что рассказал об истории, которая «разыгралась в действительности», а он лишь «решил чуточку заплести интригу, красочнее обрисовать события, придать им то, без чего менее интересно разматывался бы клубок загадок». На самом деле это, несомненно, художественное произведение, достоинства которого не только не умаляются, а даже усиливаются оттого, что его основа строго документальна.

Конечно, с точки зрения нынешних достижений приключенческого жанра кое-что иному читателю, возможно, покажется и наивным. Но не забудем, что, во-первых, «Белая сорока» складывалась в замыслах автора в конце тридцатых годов, а, во-вторых, он менее всего намеревался создать, так сказать, детектив в чистом виде. Другое двигало его пером.

Внимательный читатель заметит, с какой симпатией, правдиво и нешаблонно рисует Рудольф Лускач, например, образ следователя Курилова, который вместе со своими советскими и иностранными друзьями умело распутывает клубок преступлений банды гитлеровских шпионов и их прихвостней. Четкость идейной позиции, литературное мастерство позволяют ему, с другой стороны, словно мгновенной вспышкой, ярко осветить как зловещие фигуры всех этих фон лотнеров, бушеров, купферов, блохиных-крюгеров, так и колеблющихся, слабохарактерных хельмигов, хельми и грет, попавших в цепкие сети фашистской разведки и гибнущих — морально или физически — на наших глазах.

По достоинству оценит читатель и легкую иронию, с которой автор рассказывает о своем друге — немецком инженере, «любителе слабого пола» Карле Карловиче Шервице, да и о себе самом, хотя их роль в разоблачении участников дела «Белая сорока» была далеко не последней.

Наконец, и в этой остросюжетной книге Лускач остается страстным любителем и знатоком природы, лесного и другого зверья, а написанные с истинно чешским юмором сцены охоты, рыбной ловли, лишь на первый взгляд отвлекающие от основного действия, помогают лучше представить личность этого незаурядного человека, как, впрочем, и коротенькие пейзажные зарисовки, сделанные рукой умелой и очень своеобразной.

Рудольф Лускач так и не успел осуществить свою мечту — снова побывать в Карелии. Он долго, тяжело болел и скончался в Праге в 1969 году. Осталась память о замечательном патриоте-интернационалисте, щедро отдававшем свои знания, опыт, талант советским людям на одном из самых трудных этапов их жизни и труда. Остались его книги, исполненные искренней любви к первой в мире стране социализма. Издание первой из них на русском языке — еще одно свидетельство дружбы, которая навеки связывает советский и чехословацкий народы в их совместном пути к коммунизму.

Всеволод ИВАНОВ

Все началось совершенно безобидно.

Меня навестил в Ленинграде мой знакомый — Филипп Филиппович Курилов. Был он какой-то маленький, завалящий, на короткой шее носил непомерно большую голову. Несмотря на внешнюю непривлекательность, он чем-то располагал к себе. Его несимпатичное лицо иногда оживлялось улыбкой, умные глаза под черными бровями искрились, как будто бы говорили о том, что он все видит, все замечает и ничего от него не укроется.

Отняв в росте, природа наградила его голосом, могучим и в то же время нежным, как голос певца, исполняющего речитатив.

Еще в коридоре он заговорил так, что зазвенели подвески на люстре и мой охотничий пес — сеттер Норд недовольно заворчал.

Курилов не мог долго задерживаться — через полчаса нужно на работу. Он пришел позвать меня поохотиться на зайцев. Сказал:

— Не звал бы вас, если бы речь шла о пустяках. Но гляньте-ка, вот письмо, — получил не от кого-нибудь, а от самого лесничего Богданова. Так… Тут поздравления, кое-что еще в том же духе и вот: «Зайцев нынче необычно много да и лисиц, больше, чем обычно. Приезжайте-ка, да возьмите с собой порядочных охотников. Не пожалеете. Ручаюсь, зайцев и на двух телегах не увезем…»

Филипп Филиппович на мгновение замолчал, желая убедиться, какое впечатление произвели на меня его слова, затем продолжал:

— Две телеги зайцев, это чего-нибудь стоит, а? Еще бы!

Одним словом, договорились ехать в Лобановское лесничество, где нас ждут две телеги зайцев…

Через неделю, в последнюю субботу ноября, вес участники редкостной охоты на зайцев сошлись на вокзале. Нас было четверо. С Куриловым пришли его друзья — бухгалтер ленинградского завода «Электросила» Преворов и кинорежиссер Суржин. Преворов носил такие очки, что глаза за ними казались совиными. Однако это ему, как охотнику, не мешало. Суржин своим ростом превосходил всех нас по крайней мере на две головы.

В поезде пассажиры с любопытством оглядывали нас и спрашивали, куда мы направляемся.

— На медведей, — заявил своим нежным голосом Филипп Филиппович, после чего в вагоне сразу же наступила тишина.

— Вы сказали на медведя или на медведей? — почтительно переспросил кто-то.

— Простите, но, по-моему, я сказал вполне отчетливо: на медведей, — ответил Курилов и вполне серьезно добавил: — Рассчитываем не меньше чем на четырех косолапых. Нынче больно уж их много… На каждого придется по одному.

— Ай да молодцы! — уважительно сказала пожилая женщина и посоветовала: — Только лучше стреляйте. С медведями шутки плохи. У сестры нетель разорвали, у брата улья изрядно попортили, а крестница так их испугалась, что с тех пор заикается.

— Хуже всего старые медведи, — поддержал другой пассажир. — У меня свояк — охотник, уж он это знает.

— Совершенно верно, — авторитетно, словно читая лекцию, начал Курилов своим звучным голосом. — Это все равно как со старыми людьми: они становятся нервными, потому что от ревматизма ломит кости, мучит бессонница — хуже нет. Обычно медведь впадает в спячку на всю зиму, некоторым «старикам» в берлоге не лежится — сон не идет, вот они и бродят по лесу. Одним воздухом, как известно, сыт не будешь. Летом медведь лакомится травами, корешками, лесными дарами, овсом, словом, всем, что ему приготовили щедрая природа или люди. Чтобы разнообразить меню, поймает какую-нибудь зверюшку или рыбку. Зимой пировать негде, нужда и заставляет стать настоящим хищником. А поскольку, подобно всякому старику, он утрачивает ловкость, то чаще всего нападает на домашний скот — ведь это куда более легкая добыча, чем быстрый лось или олень…

Поезд мчался заснеженными лесами, метель била в окна вагона. Но нам было тепло, хотелось подремать, я заснул и спал до тех пор, пока Курилов не растормошил:

— Вставай, пора, скоро будем на месте.

Я быстро протер глаза, мы собрали вещи и простились с пассажирами.

На платформе маленькой станции намело столько снегу, что мы сразу же провалились по колено. Железнодорожники нам сказали:

— Ничего себе вы погодку привезли из Питера, охотнички. Куда вас черти несут в такую метель?

— Именно к вам, чтобы веселее было, — сказал Преворов и закашлялся, потому что в эту минуту снег залепил ему рот.

Нас никто не встречал.

Преворов предложил отправиться пешком. Курилов махнул рукой:

— Это почти десять километров топать в такую погоду с нашим-то снаряжением? Нет, милый. Разве только ты хочешь потренироваться перед десятиборьем… Пойду спрошу начальника станции, авось он поможет.

Все оказалось значительно проще, чем мы думали. Над нами сжалился руководитель ближайшего совхоза и послал сани, запряженные парой добрых коней.

Возница в барашковой шапке и с кнутом, подкрутив усы, уверенно сказал:

— Кони отдохнули, только сядете и не заметите, как долетим до места.

Его предсказанию, однако, не суждено было сбыться.

Ветер свистел в ушах, снег залеплял лицо. Возница что-то выкрикивал, лошади фыркали и не хотели двигаться вперед. В завывании метели я не слышал, что кричал возница, но по интонациям его голоса догадывался, что вряд ли это были самые нежные слова. Только я хотел его об этом спросить, как кони рванули, отчаянно заржали и стремглав понеслись.

Это было так неожиданно, что я упал, ударившись головой в Суржина, который сидел за мною; удивительно, что он еще не выпал из саней. Этого, увы, не избежал возница. Он вылетел в снег, кони помчались дальше, и сквозь шум метели за нами были едва слышны его отчаянные крики.

Первым опомнился Преворов. Он вскочил, но тут же уронил вожжи, которые, к счастью, запутались на козлах. Злость придала мне отваги: единым взмахом я перескочил на козлы, крикнул, чтобы никто не поднимался и, схватив вожжи, закричал во весь голоса «…Тп-рр… Стой… Эх, черти!» Все было напрасно. Тогда я уперся ногами в передок саней, отогнулся, сколько мог, назад и со всей силой натянул вожжи. Лошади зафыркали и постепенно замедлили бег. Тут на помощь пришли друзья, и объединенными усилиями нам, наконец, удалось остановить разгоряченных коней.

Никто не мог понять причины этой сумасшедшей езды. Развернулись и поехали обратно. Издалека долетали отчаянные крики возницы, и когда мы с ним встретились, он ругался, хоть уши затыкай, и грозил кому-то кулаком.

— Черт-те знает что, такого еще не бывало! Какой-то дьявол на нас порчу напустил…

— Верите в нечистую силу? — смеялся Курилов, глядя на ругающегося возницу.

— Какой-нибудь хищник? — гадал Суржин.

— Тогда бы мы его должны были видеть, — возразил Преворов.

— И ты еще считаешь себя охотником, — с усмешкой сказал Суржин. — Пора бы знать, что у зверей нюх куда тоньше, чем у тебя…

— Остается только выяснить, какие хищники здесь водятся. Узнаем у лесничего, — сказал я.

Возница занял свое место на козлах, и через полчаса мы, наконец, добрались до дома лесничего, залитого электрическим светом. На пороге нас встретил лесничий Юрий Васильевич Богданов, пышущий здоровьем мужчина, гладко выбритый, с выразительно очерченным ртом. Приветливо улыбаясь, он искренне извинялся:

— Мне стыдно, что я вам не выехал навстречу, но мне это никак не удалось. Как в сказке, лошади ни за что не дали себя запрячь.

— Зато наши неслись наперегонки с ветром, — заметил Курилов и поинтересовался, почему его лошади оказались столь непослушными.

— Ничего не могу понять. Как только конюх привел их к саням, начали фыркать и отчаянно лягаться. Попытался их запрячь сам, и по-хорошему, и по-плохому — все напрасно. Пришлось капитулировать перед упрямыми кобылами… — Лесничий беспомощно развел руками. Было видно, что он огорчен. Со вздохом добавил: — Очень перед вами виноват, друзья… Но, пожалуйста, пойдемте в дом.

Нас встретила хозяйка и двое юрких мальчишек. Сложив вещи, мы привели себя в порядок и сели ужинать в просторной комнате.

Аппетит был хороший, мы вовсю работали за столом, разговор смолк. После еды он разгорелся с новой силой и, разумеется, прежде всего коснулся нашей сумасшедшей езды. Нас интересовало, не могли ли лошади учуять волка или медведя.

Лесничий нерешительно сказал:

— Разве что медведя…

Постепенно разговор перешел на завтрашнюю охоту, в которой должно было принять участие девять стрелков и сорок пять загонщиков. Разгорелся спор, как лучше расположить силы, а я решил покинуть охотничьих стратегов и вышел из избы, чтобы на свежем ветре немного охладить голову, разгоряченную в сильно натопленной комнате несколькими стопками водки.

Ночь была без звезд. Метель уже улеглась где-то за горушкой в белую постель, раскиданную в низине. Я с наслаждением вдыхал свежий чистый воздух. Снежные перины, которые сегодня разорвались на небесном куполе, одарили землю таким теплым покрывалом, что, казалось, защитили ее от ледового дыхания наступающей зимы.

Прохаживаясь около дома, я неожиданно услышал голоса и смех. Яркие огни, которые нас вчера так приветливо встретили, уже погасли, и очертания здания погрузились во тьму. Лишь несколько окошек светилось. Любопытства ради я к ним приблизился.

Из полуоткрытой форточки одного окна, оседая на слегка замерзшем стекле, тянулся слабый дым. Я не видел, кто находится в комнате, но было слышно, как там разговаривали:

Молодой мужской голос несколько раз повторил:

— …удалось, удалось… Вот уж повезло, проклятье…

— Еще как! — хрипло захохотал другой, и тотчас же раздался голос еще одного:

— Перестань! Теперь ты выиграл пари и смеешься, но подождем до завтра. Видали, как все получилось? Гостей из Ленинграда пришлось везти на совхозных санях…

— Только не чертыхайся, старый. Иначе я за тебя много не дам, а будешь молчать, все обойдется, — ответил тот, который до этого смеялся.

— Зачем ты, собственно, все это затеял? — опять спросил молодой голос.

— Разве ты не понимаешь шуток? — хрипло ответил тот, которого спрашивали.

— Шутки — шутками, а хулиганить зачем? И молодого в грех вводишь… — сказал третий.

У меня нет привычки подслушивать, но на этот раз я изменил доброй привычке и осторожно приблизился к окну: ведь речь явно шла о нас… Сквозь замерзшее окно с трудом различил три смутные фигуры. Одна из них замахала рукой, и я услышал:

— Бутылку водки заработали. И насмеялись за чужой счет тоже вдоволь. А теперь за дело. Советую быстро уничтожить все следы медвежьего сала, будь оно неладно. Я согрею вам воду. Не дай бог, лесничий завтра утром вздумает осмотреть сани…

С трудом удержался я от желания войти в комнату. Ведь я понял, что они натворили. Мне было известно, что лошади не переносят запаха медвежьего сала и ни за что не приблизятся к предмету, который им намазан. Вот почему Богданову не удалось запрячь своих лошадей! И хоть я собственными ушами слышал, что это была лишь шутка, не оставалось ни малейшего сомнения в их явно недобрых намерениях. У меня были все основания «поблагодарить» шутников, но после некоторых размышлений я решил отложить это на более позднее время.

Я вернулся в избу, где мои друзья все еще обсуждали завтрашнюю охоту, которая должна была принести нам две или даже три телеги зайцев. Учитывая, что снегу в лесу много, телеги, конечно, следовало заменить на сани. Какая разница: телеги или сани, главное, что зайцы обязательно будут!

В конце концов все устали и отправились спать.

Еще затемно разбуженные Куриловым, мы быстро оделись, наскоро позавтракали и вышли в заснеженный лес. Место сбора охотников и загонщиков находилось в трех километрах, рядом с местечком, название которого — «Лягушечий рай» — свидетельствовало, что там болото. И в самом деле — было там три маленьких озера, в которых лягушечьему стаду жилось столь хорошо, что оно размножалось, как саранча; это-то и привело к тому, что рай стал для лягушек адом.

Однажды сюда залетел предприимчивый аист и при виде лягушечьего эльдорадо восхищенно завертел клювом. Он, очевидно, не был индивидуалистом и, едва полакомившись лягушечьими лапками, взмыл вверх, чтобы сообщить своим братьям и сестрам о приятной находке. Через несколько дней на благословенные озерки прилетела большая стая аистов. И для лягушек настали черные времена.

Это старая история — с тех пор не только аисты, но и другие птицы стали здесь летом постоянными гостями. Жители окрестных деревушек нежно заботились о семьях аистов, потому что от возможности завести гнездо у этих птиц зависит вступление в брак и, разумеется, способность дать жизнь следующим поколениям. На деревьях, сараях, на крышах домов и даже на церквушке ближайшей деревни Амосовки люди укрепили колеса от телег, переплели их соломой, ветками — и новоселье для аистов было готово.

В Амосовке жил даже «домашний» аист. Однажды дети нашли раненого аистенка и принесли в школу. Учителю удалось вылечить неожиданного пациента лишь в конце осени, когда остальные аисты уже давно улетели в теплые края. Аистенок, которого назвали Сашей, остался на зиму в школе. Ребята таскали ему сладости, но больше всего Саша любил мышей и рыбу. И ему так тут понравилось, что он не улетел и следующей осенью.

Весной Саша нашел себе подружку, с которой и поселился прямо на крыше школы. Из любви к супругу и аистиха привыкла к такой необычной жизни среди людей. А двое их детей — маленькие аистята запросто ходили по школьному двору и брали пищу прямо из рук.

Но осенью молодежь улетела, и аистихе тоже захотелось последовать ее примеру. В дело вмешался один хитроумный школьник. «Саша, — пообещал он главе аистиной семьи, — ты не останешься в одиночестве, не бойся…» И тут же с помощью остальных ребят подрезал аистихе крылья.

Хочешь не хочешь, пришлось ей остаться со своим другом, и впервые в жизни она перезимовала в негостеприимных краях. Холода она, однако, перенесла хорошо, и прижилась со своим аистом в Амосовке навсегда.

Всю эту аистиную историю мне рассказал лесник Макаров по пути к месту сбора. У «Лягушечьего рая» нас уже поджидали остальные, и после короткого совещания все принялись за дело. Каждому стрелку определили свое место, я был восьмым. Поскольку девятого стрелка не оказалось, очередь на мне и кончалась, и я стал на перекрестке просек у узкой тропы, где разместились остальные.

Не успел я еще как следует оглядеться на своем месте, как передо мной в чаще раздался шум — кто-то тяжело продирался сквозь ветки, ломая их на ходу. Я побыстрее заменил в ружье патроны с дробью на патроны с пулями: пожалуй, меня ожидала встреча с большим зверем. При этом я успел заметить, что мой сосед шагах в пятидесяти от меня также переменил патроны и напряженно ожидал, кого это выгонят ему навстречу.

Это был лось. Он шел с поднятой головой, увенчанной рогами, которые в верхних своих частях расширялись, как большие лопаты. Я на мгновение затаил дыхание, ожидая, куда выйдет могучий зверь. Видел я его в промежутках между большими деревьями или когда он огибал своим сильным телом маленькие деревца.

Где-то назойливо закричала сойка, словно предвещая беду.

Охотник должен вести себя очень тихо и быть внимательным. Большим проступком считается курение. Тем не менее именно этот проступок я и допустил. Расстояние до загонщиков было велико, но я не учел, что они сразу же выгонят зверя. Кроме того, охота предполагалась на зайцев. Кто же знал, что навстречу выйдет лось?

Вот почему, вопреки всем правилам, придя на свое место, я тотчас же закурил сигарету. Эта легкомысленность не прошла для меня даром. Почуяв запах табачного дыма, лось изменил направление и теперь приближался к охотнику, стоящему на тропе далеко от меня.

Вот-вот должен был раздаться выстрел, но его не было. И тут я вспомнил, что отстрел лося — царя северного леса в Стране Советов запрещен.

Размышляя об этом, я не заметил, как около меня очутился Богданов. Он тихо сказал:

— Будь внимательней: сейчас выскочит лиса.

Я уже приготовился спустить курок, но тут вспомнил, что перезарядил ружье пулями, которые годятся лишь на лося, медведя или другого крупного зверя. В одно мгновение переломил ружье — патроны с пулями выпали в снег — и дослал в затвор патрон с дробью как раз в тот момент, когда лисица пересекала просеку, торопясь в лесную чащу.

Выстрелил — мимо. Дробь легла около лисицы, подняв снежный фонтанчик. От испуга лиса совершила большой прыжок, повернулась и устремилась прямо на меня. Иногда бывает, что и зверь теряет голову, удирая, он ошибочно меняет направление.

Это стоило лисице жизни: второй раз я уже не промахнулся. При взгляде на прекрасную добычу во мне окончательно утихло угрызение совести по поводу того, что я только что грубо нарушил охотничьи правила и курением отпугнул лося. Я не двигался с места. Голоса загонщиков приближались, то тут, то там гремели выстрелы. Пожалуй, мне повезло больше, чем соседям, потому что многие зайцы, удирая от других охотников в заросли молодняка, перебегали просеку как раз передо мной. Ружье било без промаха, мало кто из косых ушел. Перед концом первого гона я положил девятого зайца.

Начало охоты было многообещающим. Все вместе мы уложили тридцать семь зайцев, двух лисиц и трех глухарей.

Вслед за первым начался второй гон. Стрелки остались на месте, только повернулись, а загонщики отправились гуськом вдоль лесного подроста. Отойдя на определенное расстояние, они снова разошлись в стороны, затем цепью обложили очередной участок леса и снова погнали зверье на стрелков.

На этот раз нам повезло меньше — подстрелили всего двенадцать зайцев. Ничего удивительного в этом не было. Косые оказались проворнее: наши предыдущие выстрелы не обещали им ничего хорошего.

Следует сказать, что речь идет о лесных зайцах, или беляках, которые на зиму меняют свой мех, становятся совершенно белыми, в отличие от полевого зайца, так называемого русака, который зимой носит ту же одежду, что и летом, только немного светлее. Беляки меньше, чем русаки, а бегают — ого-го! Молния не достанет, не то что ружье, как говорят охотники, которым не везет.

Следующие гоны не принесли сенсации. Все шло по плану, загонщики хорошо знали свое дело, и к полудню у нас уже было сто пятьдесят зайцев, шесть глухарей, двенадцать тетеревов и три лисицы.

— Вот это урожай! — ликовал Курилов, и мы согласно кивали.

Настало время обеда. Я и не предполагал, что друзья Курилова запаслись водкой и коньяком: это противоречило правилам охоты.

Лесничий с кислым выражением лица наблюдал, как Суржин наливает в стакан водку и предлагает ее остальным охотникам.

— Не будет у вас надежной дроби, если намочите ее водкой, — предостерегающе сказал он.

Суржин, однако, не внял его словам, но Преворов на всякий случай поставил стакан возле себя.

А я, признаюсь, поддался искушению. Был голоден и, прежде чем достали закуску, выпил дважды. «Стаканчик» был внушителен — через минуту я ощутил действие сорокаградусной. Слегка закружилась голова, и от дальнейших возлияний пришлось отказаться.

— Не нести же нам обратно полупустые бутылки, — заявил Суржин, а Преворов сказал:

— Эх вы, пьете, как курицы, а утверждаете, что справитесь с медведями… Давайте еще по одной, и в вашем желудке будет как в хорошо натопленной комнатке. Ни пуха ни пера!

Скоро моя «комнатка», к сожалению, была чересчур натоплена.

Казалось, что глаза разбегаются в разные стороны, а когда я встал, то почувствовал удивительную легкость в ногах. Они двигались как бы сами собой, но при каждом шаге все больше увязали в снегу.

Лесничий нас внимательно осмотрел и покачал головой:

— С такой веселой компанией, пожалуй, до зайцев не доберешься. Как бы вы друг друга не перестреляли… Будьте внимательнее! А впредь так и знайте: отберу все бутылки еще дома, до охоты.

Увидев, что Суржин размахивал ружьем перед самым носом одного охотника, он сердито пригрозил, что немедленно отправит его домой, если тот не будет обращаться с оружием осторожней. Угроза возымела действие, и страсти улеглись, хотя я испытывал некоторое опасение перед следующим, послеобеденным гоном.

И было отчего. Мои щеки горели, в голове жужжали пчелы, захотелось петь, чтобы заглушить противное жужжание, но я сдерживал себя, пока Богданов не отошел, и лишь потом затянул песню о Байкале. В эту минуту не только любое озеро, но и море мне было по колено.

Только замолк — вижу: прямо на меня скачет заяц. Нажимаю курок — нет выстрела. Забыл, что в затворе стреляный патрон. Заяц же уселся на снег, словно догадавшись, что мне его не достать.

У меня нет привычки стрелять в сидящего зайца. Поэтому, не таясь, я вставил новый патрон, но заяц вдруг прыгнул, стремглав промчался совсем рядом со мной и был таков.

Веселое настроение, как и желание петь, разом прошло. Злость охватила меня. Ведь я стал наглядным примером того, какой вред приносит пьянство на охоте.

С досадой забросил ружье на плечо. Пока алкоголь не выветрится из головы, мне делать здесь нечего. Пошел, одному богу известно куда, и очень скоро провалился в снег по пояс. Сидел в сугробе, размышляя, что же будет теперь? Наконец вспомнил, что у меня есть таблетки модного тогда лекарства квадронал — от головной боли. Быстро открыл коробочку и прочел, что лекарство применяется при мигрени и при алкогольном опьянении… Ага, как раз то, что надо. Проглотив две таблетки, как грешник, ждал спасения. И должен признаться: то, что было обещано в надписи на коробочке, исполнилось. Через двадцать — двадцать пять минут почувствовал, что в голове как будто бы прояснилось, глаза реагируют на неподвижные предметы нормально.

Для того чтобы лекарство полностью оказало свое действие, я еще несколько минуток посидел в своем сугробе, потом бодро встал и направился к друзьям, которые обо мне вовсе не думали и постреливали где-то неподалеку своих зайцев.

Шел я, шел, карабкаясь в снегу, и не заметил, как начало темнеть. Неужели я сидел в снегу больше часа? В конце концов понял, в чем дело. Черные облака снова закрыли небо огромной толстой периной, которая разорвалась, и из нее посыпался густой снег. Где-то вдалеке по-прежнему раздавались выстрелы. Скоро я уже не видел впереди себя дальше чем на три-четыре шага.

Куда я попал?

Куда же теперь?

Мгновение стоял в нерешительности, потом направился вдоль стены высокого леса, который был едва виден сквозь поднявшуюся метель. Я надеялся, что снова донесутся выстрелы и таким образом я смогу определить направление, в котором надо идти. Но лес молчал, и лишь падающий снег да завывание ветра нарушали тишину…

Несколько раз увязал в сугробах, однажды провалился в какую-то яму, из которой выбрался с большим трудом. При этом оказалось, что я потерял ушанку, и снег набился мне в уши и рот. Отряхиваясь, провел рукой по ружью, желая убедиться, что оно в порядке. И начал плутать дальше…

Наконец вышел на просеку, о которой знал, что она тянется лесом с севера к югу. Оставалось определить, где север. Ориентироваться можно было только по ветру, который сегодня дул с юго-запада, и поэтому я подался влево от просеки. Весь в снегу, усталый и замерзший, я чувствовал себя отвратительно. В голову лезли самые неутешительные мысли.

И тут вдруг откуда-то сверху раздался предостерегающий крик:

— Стойте, дальше ни шагу!

Замер на месте, огляделся вокруг — никого.

— Кто тут? — громко спросил я, снимая ружье с плеча.

— Осторожней, медведь! — раздалось совсем близко надо мной.

Поднял голову, оглядел соседние деревья. И тут обнаружил на густой ели, которую заслоняла осина, сидящего человека.

— Тьфу! — облегченно сказал я. — Как вы меня испугали. Почему вы сидите на дереве?

— Частично из-за шишек, отчасти из-за медведя.

— Откуда бы здесь взяться медведю? — засомневался я.

— Откуда? Ох, вот тут минуту назад прошел. Это еще счастье, скажу вам, что я забрался нарвать шишек. Поэтому-то и медведя увидел раньше, чем он меня. Затаил дыхание, и Миша меня не учуял, проскочил на расстоянии шагов двадцати пяти от дерева и исчез… Сейчас слезу, теперь не страшно — ведь нас двое — с ружьями.

— Что же это вы не стреляли, раз у вас есть ружье?

— Нет, нет, не стрелял, это точно, — торопливо сказал голос сверху. — Во-первых, я оставил ружье под елкой, чтобы оно мне не мешало, а во-вторых, у меня только два патрона с пулями, остальные — с дробью. Ведь я собирался охотиться на зайцев…

Я внимательно осмотрелся. В. самом деле, под деревом стояло ружье с патронташем, а чуть дальше — лыжи.

— Так слезайте, слезайте, — настаивал я. — Да расскажите все по порядку.

Незадачливый охотник спустился на снег. Это был молодой человек со смуглым лицом, Познакомились. Оказалось, что это бухгалтер соседнего кооператива Быков. Как и нас, лесничий позвал его поохотиться на зайцев. Но утром Быков был занят на работе, а так как очень любил стрелять, то выкроил время после обеда и отправился вслед за нами.

— Тогда торопитесь, еще успеете. Что же касается шишек, по пути наберете, сколько захотите, — посоветовал я.

— Одно другому не мешает. Понимаете, обещал жене принести из лесу красивые шишечки. Она хочет послать их сестре в город. Вот и пришлось их искать.

— Ладно, хватит. Приказ жены — вещь серьезная. Но меня больше удивляет, как здесь оказался медведь, — перебил я.

— Удивляет? — переспросил огорошенный Быков. — Я бы скорее сказал: ужасает. Ведь такой медведь, как тут прошел, сразу может человека на куски разорвать.

Я снисходительно рассмеялся. Страх этого охотничка явно увеличивал размеры медведя. Он обиделся.

— Взгляните на, следы, вон там — они еще теплые. Пройдя шагов тридцать, я действительно увидел большие следы медвежьих лап.

— Вы правы, — согласился я, — медведь солидный. Быков кивнул и спросил:

— Закурим?

Закурили и минуту молча постояли под деревом, ветви которого низко склонялись под тяжестью снега. Неожиданно снежная глыба с глухим шумом упала на землю. Быков испуганно отскочил в сторону, но уразумев, что произошло, успокоился и спросил:

— Скажите, пожалуйста, вы бы сами на этого медведя пошли?

Вопрос зажег во мне искру самоуверенности. Я тщательно смел снег с рукава, затянулся, выпустил дым изо рта и нарочито спокойно сказал:

— Вы в этом сомневаетесь? Одолжите мне лыжи, и я тотчас же отправлюсь за ним.

— О чем речь! Лыжи охотно дам, но я бы не простил себе, если бы этот верзила вас раздавил.

— Не беспокойтесь, мне это не впервой, и, как видите, пока цел.

Быков с минуту колебался, потом махнул рукой:

— Берите лыжи, я обойдусь без них. Ваши друзья неподалеку… Слышите? Выстрел, еще один… Они сейчас где-то у Каменного ключа. Это чуть больше полутора верст… Побегу туда и пошлю вам кого-нибудь на помощь.

Быстро одев лыжи, я попрощался с новым знакомым и поспешил по медвежьим следам. Они вели на горушку. Вероятнее всего, медведь бродил по лесу в поисках еды. И тут вдруг мелькнула мысль, что его могла испугать наша стрельба, он счел за лучшее удалиться в более спокойные места и уже не вернется…

За горушкой лежала заснеженная низина, поросшая густым лесом. О дальнейшем пути нечего было и думать. Вокруг шумел высокий лес, угрожающе махая ветвями, словно намереваясь выгнать меня из того глухого угла, где ветер репетировал свои грустные песни о наступающих холодах.

Я решил спуститься в низину и идти по замерзшему ручью до реки Кублянки, куда он впадал. В этой реке, которая протекала возле охотничьей избы, как мне рассказывал лесничий Богданов, водились исключительно большие щуки и окуни.

С горушки я быстро добрался до ручья, но тут мне пришло в голову, что лучше подождать, пока, как и обещал, появится бухгалтер Быков в сопровождении моих друзей…

Но почему же затихли выстрелы? Как ни старался, не мог расслышать ни одного. И вдруг увидел на снегу две узкие борозды — следы лыж! Они были сильно занесены снегом, тем не менее все-таки это была лыжня. Куда она ведет? Кто ее оставил?

Внимательно оглядевшись, пришел к выводу, что лыжников было трое. Они явно торопились, местами перегоняя друг друга. Не стоило большого труда определить, что вся троица спешила на северо-запад, в глубину леса. Остановился в растерянности. Куда же мне пойти, в какую сторону направиться по лыжне?

В конце концов решил идти в обратном направлении — пожалуй, именно так быстрее окажусь среди людей.

Совсем стемнело. Откуда-то послышался жалобный вой. Волки? Нет, вроде бы не похоже. Скорее всего это скулила собака. Но откуда она здесь? Проклятая тьма! Много бы я дал, чтобы на ночном небе появилась луна! Снова раздался жалобный вой. Неужели все-таки волк? Вспомнил, как опытные охотники рассказывали, что вой матерого загнанного волка напоминает человеческий плач. Да нет, к черту сказки, пусть им верят дети.

Осторожно продвигаясь вперед, напрягал зрение, чтобы поскорее узнать, какая встреча меня ожидает и с кем. Из темноты вдруг вырос куст. Около него двигалась какая-то тень.

Это была карельская лайка.

Она радостно вертела хвостом, повизгивала, приседала и не могла подойти ко мне, как будто бы что-то мешало ей сдвинуться с места. Я нагнулся и протянул руку, чтобы ее погладить. Она затряслась всем телом, легла на снег и жалобно заскулила.

Может быть, собака ранена и не может встать? Я провел по ней рукой, но едва только дотронулся, как пес болезненно взвизгнул и слегка стиснул зубами мою руку. Только теперь я понял, что он привязан к дусту. Быстро зажег спичку, и тут увидел, что задняя лапа собаки попала в проволочный капкан. Снова чиркнул спичкой и разглядел, что в месте, где проволока содрала шерсть до мяса, лапа сочилась кровью и вспухла. Конечно, пес старался выбраться из капкана, но лишь сильно себя поранил.

Я осторожно освободил лапу. Собака тотчас же поняла, что я хочу ей помочь, и даже не шелохнулась. Она лишь по-прежнему тряслась всем телом и лизала то мою руку, то свою раненую лапу. Она была очень худая, даже ребра выступали. Кто знает, как долго пес голодал!

У меня в сумке еще оставалось немного колбасы, кусок вареного мяса и несколько булочек; не раздумывая, я все это отдал собаке. Она мгновенно все проглотила, потом завертела хвостом, и когда я закурил сигарету, увидел, как преданно она на меня смотрит.

И сразу стало веселее. Ведь у меня теперь был товарищ, хоть и всего-навсего раненый пес. Он, конечно, будет стремиться домой, и я выберусь из этого проклятого леса вернее, чем если бы рассчитывал только на свои догадки.

У лайки был почти новый ошейник. Это навело меня на мысль, что она не просто так плутала в лесу, но попала в западню во время охоты. Вместе с тем казалось странным, что хозяин ее бросил на растерзание хищникам.

Впрочем, дальше размышлять об этом не было времени, я привязал к ошейнику ремень и потянул собаку, ожидая, что она тотчас же бросится за мною. Однако я ошибся. Лайка не тронулась с места, вертела хвостом и не проявила ни малейшего желания двинуться вперед. Тогда я крикнул: «Айда, пошли домой, домой!» Но пес только злобно ворчал, полизывая раненую лапу.

Было ясно, что он учуял в лесу какую-то опасность, и потому я решил разом покончить с вынужденной остановкой выстрелом; попутно мне представлялась возможность убедиться, что мой четвероногий проводник и в самом деле принадлежит к охотничьему цеху.

Гром выстрела еще не утих над заснеженной землей, когда в чаще послышался треск ломающихся ветвей. Может быть, это был какой-нибудь лесной хищник, которого привлек запах теплой собачьей крови. Или опять лось?

Лайка вела себя так, как и полагается на охоте: глядела на меня, ожидая, что я рукой дам ей команду броситься в чащу. Но я придержал ее за ремень, погладил и коротко сказал: «Тубо, назад, на место!»

Пес неохотно подчинился. Перезарядив ружье, я выбрался на лыжню и пошел по ней. Собаке ничего не оставалось, как двинуться за мной. Скоро она даже опередила меня и примерно через полчаса вывела на поляну, где я во тьме различил очертания сруба. Это был обыкновенный сарай.

Собака уселась на снег и царапала дверь, пытаясь проникнуть внутрь. Я открыл дверь — сарай был полон сена. Собака вертела хвостом, то и дело поднимая морду. Казалось, что она успокоилась, так как попала под крышу и явно в знакомое место.

Разгребая снег, чтобы дверь открывалась свободней, я нашел несколько сигарет с золотым ободком, очевидно, заграничного происхождения. Кто же здесь, в этом заброшенном сарае курил?

Глянул на часы: было два часа после полуночи, и до рассвета в это время года оставалось еще около пяти часов.

Мой мохнатый найденыш не выражал ни малейшего желания уходить из сарая, лизал раненую лапу и все время зевал. Затем он свернулся в клубок, прикрылся, как это делает настоящая лайка, богатейшим хвостом и через минуту благостно захрапел. И мне ничего иного не оставалось, как проспать остаток ночи.

Я сгреб сено, по привычке обмотал руку ремнем от ружья и улегся возле пса. Повернулся на бок, но туг, что-то мне помешало. Зажег спичку, разгреб сено и вытащил патрон с дробью. Прежде чем спичка погасла, я успел увидеть, что это патрон известной немецкой фирмы «Роттвейл-Вейдманнсхейл». Снова зажег спичку, не веря собственным глазам. Нет, я не ошибся, это и в самом деле немецкий патрон двенадцатого калибра. Было отчего задуматься.

Где я? Кто был в сарае до меня? Вероятно, кто-то неосторожно обронил патрон, когда, может быть, также как и я, укладывался спать. Я автоматически полез в карман, чтобы убедиться, не оставлю ли и я здесь о себе память. Нет, все было на своем месте, патроны в охотничьей сумке, ни один не выпал.

Лишь усталость, которая так и клонила ко сну, избавила меня от настойчивой, неприятной мысли: кто здесь был?

Разбудили меня странные звуки. Кто-то жалобно стонал. Что-то пищало, в конце концов раздался чей-то плач.

Лайка вскочила, заворчала и навострила уши. Было видно, что она в растерянности: откуда эти звуки?

Зловещая какофония неслась над нами, и когда вдобавок ко всему еще завыл ветер, мне показалось, что дьяволы с досады решили завести свою адскую музыку. Лайка подползла, ткнулась мокрым носом мне в руку, словно пытаясь сказать: что ты об этом думаешь, человек?

Не выдержав, я поднялся и вышел из сарая. Собака опередила меня и, едва очутившись на поляне, отчаянно залаяла.

Утро только приближалось, но на небе уже был к его приходу разложен светлый ковер. Сумрак еще не рассеялся, и сеновал в глубине сарая казался сказочным домиком на неосвещенной сцене кукольного театра.

Собачий лай меня раздражал, и я уже хотел окликнуть пса, как вдруг из слухового окна бесшумно вылетело какое-то крылатое созданье. В первое мгновение мне показалось, что вижу упыря — крупную летучую мышь, но ведь это несерьезно: «увидеть» упыря в полутьме могли только мои заспанные глаза и натянутые нервы. Но прежде чем протер глаза, вылетел второй, третий…

Это были совы. Большие лесные ушастые совы, которые, как и остальные ночные крылатые хищники, летают без шума, потому что их взъерошенные перья мягки, словно бархат. Они неутомимо ловят мышей — вот почему в сарае и разыгрался тот ужасный концерт. Наверное, еще осенью туда переселился целый мышиный народ. Совы это заметили и устроили охоту на бойких грызунов. Кроме того, пора помолвок у сов приходится как раз на начало зимы. Возможно, что у сеновала и разыгралось сражение двух ухажеров, добивавшихся руки и сердца красавицы-совы…

Я стоял в растерянности перед сараем, пока не затрясся от холода: в спешке выбежал без пальто, а мороз к утру усилился. Лайка решила не ждать моего решения. Когда совы улетели и стало тихо, ее охотничьи интересы пропали, и она сочла за лучшее вернуться в сарай. Ее примеру последовал и я.

Ворочаясь на сене, перебирал в памяти события уходящей ночи; несколько часов, проведенных в сумрачном лесу, принесли с собой больше впечатлений, чем целый день, залитый солнцем.

С беспокойством говорил я себе, что лишь неприспособленность человека к темноте служит причиной излишних волнений. Но это размышление, разумеется, не касалось найденного мною патрона «Роттвейл», который так и не шел из головы. Днем, при свете, все прояснится, утешал я себя.

Отбросив сухой стебелёк, который царапал лицо, положил руки под голову. Надо мной, в щелях крыши сарая, слегка вырисовывалась сетка из ниток слабого света, вытканных первыми проблесками дня. Ветер уносил остаток темного шлейфа ночи куда-то в бездонную глубину леса и, усталый, лишь тихо бормотал около сеновала. Под его монотонную мелодию я снова заснул.

Когда я проснулся, сквозь дырявую крышу сарая было видно, что уже наступил ясный день. Вышел наружу, потер лицо снегом и вернулся, чтобы осмотреть лайку. За ночь ее рана немного зажила. В сумке у меня оставалось еще немного печенья, и этот скромный завтрак я разделил со своим четвероногим проводником. Потом взял его за ремень и сказал: «Айда, вперед, домой, домой!»

Собака потянулась, отряхнулась, остановилась у первого же дерева, подняла раненую лапу и сделала то, что в таких случаях обычно делают собаки. Затем она попыталась по привычке замести за собой снег, но раненая нога не позволила этого сделать.

В низине на свежем снегу четко вырисовывались следы нескольких лисиц, многих зайцев, сурков и лося. Все это, разумеется, лайку очень интересовало. Она могла уткнуть нос в снег, втягивая в себя манящий запах зверя. И было удивительно, что лайка сразу же подчинилась моему приказу, поняв его без долгих объяснений. Она повела меня «домой», попутно удовлетворяя, впрочем, и свою охотничью страсть. Чего вы еще хотите от пса, которого видите впервые, не можете даже назвать по имени, потому что его не знаете, и говорите лишь дружески: «Ты, песик…»

Очень может быть, что она думает о вас свое, считая чудаком или шутником, но то, что нужно помочь человеку, который с ней так хорошо обходится, — это она чувствует. Способна ли вообще размышлять собака или же ее действия, часто поражающие своей осмысленностью, — лишь навыки, воспитанные поколениями? Ведь праотец собаки — волк был первым диким зверем, которого приручил человек…

Вдруг пес замер, ощетинился и тихо заворчал. Уставившись на конец длинной поляны, он принюхался, прижал уши, сжался, оскалил зубы и задрожал всем телом.

Я опустился на колени около него и тоже оглядел низину. Поначалу ничего не заметил и уже хотел было его увести, но тут мне пришло в голову, что такая умная лайка напрасно не будет обнаруживать свой страх. Снова внимательно вглядывался вдаль, пока не заметил какое-то движение. Там, в темном ельнике, стоял огромный пес.

Я пожалел, что нет бинокля, чтобы… Напрасно: окинув взглядом зверя, я вдруг понял — это же волк! На его большой голове отчетливо вырисовывались широко расставленные уши.

Встреча с волком в начале зимы не сулит ничего хорошего. В это время года волки большей частью живут в одиночку или парами и, за исключением молодых головорезов, как правило, еще не собираются в стаи. Понятно, что встреча даже с одиноким волком производит куда большее впечатление, нежели встреча с зайцем. А если вдобавок рядом притаилась молодая стая? Правда, большинство зверей, включая и хищников, на человека не нападает, если только он сам оставляет их в покое, но все же…

Волк был на расстоянии выстрела, но что толку: ведь мое ружье, заряженное дробью, увы, не могло причинить ему вреда. Можно было только попугать серого разбойника, чтобы он впредь избегал этих мест.

Я решил волка подманить. Главную роль при этом должна была сыграть лайка. Праотец собаки является одновременно и ее главным врагом. И беда псу, если он очутится в лесу с ним наедине! Острые волчьи клыки, как клещи, сомкнутся на его горле, и — все. В голодную зиму волки по ночам отваживаются добираться даже до деревень, и кое-кто из их зазевавшихся родственников может поплатиться своей жизнью. Волки хватают собаку прямо у избы, тащат в лес и, невзирая на давнее родство, сжирают до последней косточки.

Теперь все зависело от того, сумеет ли моя хромоногая лайка выйти на поляну, показаться во всей своей красе и приманить волка. Опустившись на корточки, я отвязал ее от ремня, указал на поляну, нагнулся и шепнул прямо в ухо: «Алле, вперед!»

Лайка, однако, не шелохнулась. Она хорошо понимала, на какое опасное дело ее посылают, и явно не торопилась подставить свое тело острым волчьим зубам. Тогда я снова указал рукой направление и, подняв ружье, нацелился на волка, который все еще стоял в отдалении.

Пес все понял и решился. Он прижал уши, вытянул шею и, почти прижимаясь к земле, потихоньку пополз вперед. Вслед за ним тронулся и я и скоро оказался на опушке. Спрятавшись за вывороченным деревом, я тихо сказал: «…Дальше, дальше, вперед!..»

Пес мелко дрожал, но подавался вперед, пока не очутился на поляне.

Я знал, что теперь сделает волк.

Сперва он не сдвинулся с места и только осторожно поворачивал голову во все стороны, словно желая убедиться, что перед ним одна собака. Затем неожиданно исчез — мне уж показалось, что он почуял подвох, но я ошибся. Через несколько минут из низкого подроста выглянула волчья морда и снова спряталась, а затем я увидел на поляне сразу двух волков. Они появились столь неожиданно и так близко от собаки, что даже растерялись, но потом большими прыжками стали приближаться к лайке, которая все увидела еще раньше, чем я, и стремглав понеслась ко мне.

Все произошло очень быстро и в удивительной тишине, только снег слабо хрустел при каждом прыжке волчьей пары.

Лайка была уже возле меня, когда волки приблизились к опушке. Они так жаждали теплой собачьей крови, что меня даже и не заметили. Нас разделяло около двадцати шагов — я нажал курок…

И в следующее мгновение у меня сперло дыхание, сердце, казалось, ушло в пятки. Вместо громового выстрела раздался слабый щелчок: осечка, которую волки даже и не услышали; они приближались с прежней скоростью.

До сих пор не понимаю, как мне удалось, несмотря на рябь в глазах, заменить негодный патрон другим, который, на счастье, оказался в кармане, и снова выстрелить: волки уже были на расстоянии вытянутой руки.

Я далек от мысли восхищаться догадливостью серых разбойников, но должен сказать, что их способность к мгновенному ориентированию меня поразила. Казалось, они были поглощены только близкой манящей добычей… Но в какую-то долю секунды до того, как раздался выстрел, волки заметили меня в моем укрытии, и каждый с быстротой молнии отскочил в сторону, исчезнув между деревьями.

Я оставался без движения и почти без дыхания, пока прикосновение мокрого собачьего носа к руке не вернуло сознания. Признаюсь, мне стало до глубины души стыдно перед самим собой. Незнакомый, в сущности, пес благодарно лизал мне руку за то, что я спас его от верной смерти, на которую сам же и послал.

Долго гладил я его по голове… Так, значит, этим ты хочешь смыть свою вину? Напрасно, ведь ты причинил послушному псу больше зла, чем его хозяин… Да, казнил я себя, откровенно казнил. Но кто же мог предположить, что появится еще один волк? Слабое утешение — сознание вины все равно давило. Тем более что в памяти вынырнула еще одна недавняя встреча с волками. Тогда тоже была пара — волк и волчица. Но должен же я знать, что если они вместе, то первым показывается чаще всего только волк. Его подруга остается в укрытии и ждет подходящего момента…

Однако волки были уже далеко — пора домой. Но лайка не торопилась. Принюхиваясь, она все оглядывалась по сторонам, словно недоумевая, почему не чувствует запаха пролитой волчьей крови. Только после повторного призыва она нерешительно поднялась, и мы отправились в путь.

Холод приглушил лесные голоса: лишь время от времени раздавался писк синичек, бегающих по стволам и ветвям деревьев, хрипло каркал ворон, да не в меру любопытные сойки жаловались одна другой на печали зимы.

Мы шли, проваливаясь в снег, снова выбираясь на тропку. Пес бежал впереди меня, ясно давая понять, что дорога «домой» ведет совсем в другую сторону, чем я предполагал. И я снова был поражен способностями лайки, которая поняла, что ей выпала роль вести человека.

Долгая, очень долгая ждала нас дорога…

Наконец-то! Вдали послышались гудки паровоза, и это определило направление нашего пути. Туда меня и вела лайка.

Примерно через час я вышел из леса и очутился перед той самой знакомой железнодорожной станцией, на которой позавчера вечером мы сошли с поезда. Удивленно посмотрел на своего четвероногого проводника; ведь я предполагал, что он приведет меня к какому-нибудь дому, к своему хозяину. Наклонился и выразительно сказал, обращаясь к лайке:

— Куда ты меня ведешь? Надо домой, домой!

Пес вопросительно на меня глянул, склонил голову сначала на одну, потом на другую сторону и, освободившись от ремня, хромая, побежал по платформе, уселся возле двери в зал ожидания и заскулил.

Я вошел вовнутрь — зал был пуст, и закрытое окно кассы свидетельствовало о том, что в ближайшее время поезда не будет.

Собака тем временем растянулась на скамейке и облизывалась. Мне подумалось, что она таким образом хочет показать, будто совершенно успокоилась.

Постучал в окошко кассы. Прошло несколько минут, прежде чем кассир открыл окошко и спросил, что мне надо.

— Со мной собака, — объяснил я, — она в лесу попала в капкан. Привел ее к вам, она, наверное, ваша.

— Ошибаетесь, гражданин. Если бы каждый пес, которого кто-нибудь приведет на станцию, был наш, то у нас псарня была бы больше, чем у царя Ивана Грозного, — с усмешкой ответил человек в окошке и хотел его снова закрыть.

— Подождите, товарищ, — настаивал я. — Послушайте, что мне пришло на ум. Буду краток, хотя, по-моему, и вы не торопитесь.

— Нет у меня времени слушать ваши собачьи истории, гражданин! Вашего пса не знаю. Может быть, его видел начальник станции Федор Романович? Он у склада, сходите туда.

И в самом деле, Федор Романович кое-что знал. Он внимательно оглядел лайку, потом сказал:

— Припоминаю, что видел эту собаку, точнее, предполагаю, что это была она. Мне кажется, этак дня четыре назад… да, точно. В среду сюда ленинградским поездом приехали два охотника вместе с лайкой. Я сам охотник, понимаю. Лайка была гладенькая — боже, как за пару дней исхудала! Теперь пролезет между кольями в заборе. На станции охотников кто-то поджидал, и они сразу же уехали на санях. Вчера снова сели в ленинградский поезд. Но, послушайте, товарищ, ведь я и вас знаю! Вы приехали позавчера вечером? Я еще помогал вам и вашим товарищам добраться до охотничьей избы…

Я сказал, что он не ошибся, и начальник станции с интересом выслушал мою историю. Когда я закончил, он признательно кивнул головой, поднял правую руку и тихонько погрозил кому-то указательным пальцем.

— Эта лайка для вас — чистый лотерейный выигрыш. Без нее вы бы наверняка заблудились: лес тянется с севера на юг целых пятьдесят километров, при малейшей ошибке можно долго блуждать, прежде чем выберешься к теплому очагу. Не говорю уже о том, что вы могли попасть за забор, где что-то строится и куда вход запрещен. Да, да, там, в глубине леса, хотя это и не наше дело… Главное — вам повезло. Теперь бы надо вернуться в дом лесничего. Ваши друзья еще не уехали. Что-то там стряслось. Кого-то увезли в больницу.

— Приятное сообщение, ничего не скажешь. Как бы мне побыстрее добраться до лесничего?

Начальник станции обещал помочь.

Я нетерпеливо прохаживался по платформе. Очень меня взволновало сообщение о том, что в доме лесничего случилось несчастье. Мысленно перебирая в памяти одного участника охоты за другим, никому не желал ничего плохого. С особой опаской вспоминал своих ленинградских друзей, с которыми сюда приехал. Только теперь по-настоящему понял, как их люблю. Вдруг с кем-то из них несчастье?

Федор Романович вернулся и сообщил, что через час от станционного склада отходит санный обоз с грузом в деревню Владимирку и что дорога проходит как раз возле того места, куда мне надо. Договорившись, что поеду с тем возницей, который будет готов первым, я зашел со своей лайкой в буфет утолить страшный голод.

Обильная закуска, которую я заказал, привлекла внимание посетителей. Они повернулись ко мне с улыбкой. Голодный пес с жадностью принялся за еду, при этом так сопел и чавкал, что мне за него стало стыдно. Один из посетителей — маленький бойкий мужичонка заморгал глазами и сказал:

— Сдается мне, охотничек, что ваш пес прибежал из голодной пустыни и хочет наверстать то, что потерял за семь лет. Сам я ни бог весть какой добродетель, но моя дворняга, по сравнению с вашей лайкой, выглядит как откормленный поросенок. Что это она так исхудала? Ребра торчат, как обручи на высохшей бочке: Эх, охотничек, охотничек, сдается мне, что вы любите свою лайку, как мачеха. Смотрю я на вас и удивляюсь: выглядите вроде прилично, а к собаке относитесь хуже собаки.

Прежде чем я успел ответить, его окликнул сосед?

— Ты что, Макарович, пристаешь, как комар? Может, пес больной…

— Хи, хи, — пискляво засмеялся Макарович. — Видел ли ты когда-нибудь, чтобы больной жрал за трех здоровых?

Его знакомые разразились хохотом, что привлекло внимание остальных посетителей.

— А не приходилось ли вам три-четыре дня просидеть в капкане, не имея во рту даже корки хлеба? — спросил я громко, чтобы слышали все.

Макарович вскочил, округлив глаза, но прежде чем он заговорил, я быстро встал и добавил:

— По всему видно, ничего подобного с вами не случалось. А этот пес пробыл несколько дней в капкане. Посмотрите-ка на его ногу. Разве не ясно, что там, в глухом лесу, ему никто не готовил горячего бульона с пирожками? Я нашел его случайно, взял с собой, да так и не знаю, чей он. Только от начальника станции Федора Романовича сейчас узнал, что несколько дней назад с ним приехали ленинградские охотники.

На мгновение наступила тишина. Макарович приблизился к лайке, наклонился и погладил. Потом протянул мне руку.

— Не сердись на меня, товарищ. Пропустил за воротник немного, вот и сболтнул лишнего… Разрешите представиться: представитель Ленинградской фабрики музыкальных инструментов Макар Макарович Цапкин. Очень жалею, что плохо о вас подумал. Я заготовляю резонансную ель, это требует внимания и осмотрительности. И вот сбился с такта…

Я заверил специалиста по заготовке древесины для производства пианино, скрипок, балалаек и других музыкальных инструментов, что не обижаюсь, и тут же сам представился.

У Макаровича, действительно, был тонкий музыкальный слух, потому что он важно поднял указательный палец и заявил:

— Вы чех и, значит, музыкант. На нашей фабрике есть два чешских мастера, они говорят с таким же акцентом, как вы. Присядьте-ка с нами…

Трудно было убедить Цапкина, что я не могу задерживаться; на счастье в буфет вошел возница и сказал, что пора собираться в путь. Попрощавшись со знатоком музыкальной древесины и его друзьями, я сказал, что при малейшей возможности буду рад посидеть с ними за стаканчиком крымского вина, которое, по словам Макаровича, действовало на сердце, как бальзам.

Дорога до охотничьей избы бежала быстро. Едва лошади остановились перед домом, как из него выскочили мои друзья и с криками вынесли меня из саней. Я заметил, что все они были в отменном настроении. Наперебой спрашивали, где это я торчал и откуда у меня собака. Не отвечая на их вопросы, я выразил свое удивление и огорчение тем, что они меня преспокойно бросили. Разве бухгалтер Быков, который дал мне лыжи, когда я повстречал его в лесу, не сказал им, что я пошел по следам медведя? Они в один голос заявили, что с Быковым не говорили и говорить не могли, так как вскоре после моего ухода охота была прекращена, и все поспешили обратно.

— Прекратили охоту?.. Почему?

— Из-за белой сороки, — сказал кто-то раздраженно.

Я ничего не понимал. Лишь позже, когда за стаканом чая мои товарищи обо всем рассказали подробно, я узнал, что произошло здесь в то время, как мы беззаботно постреливали зайцев.

Неделю назад к лесничему из Москвы приехал его отец. Это был отличный учитель. Несмотря на свои шестьдесят шесть лет, он и слышать не хотел о пенсии, и все еще преподавал в школе. Его ученики проходили практику, а он решил провести несколько дней у сына. Он с юности был хорошим охотником, и теперь при поездке в деревню его неизменно сопровождали ружье и собака — английский сеттер Динка, которая принадлежала к старой гвардии, потому что делила свою охотничью страсть с хозяином уже тринадцать лет.

Старый учитель решил не принимать участия в нашей охоте: ревматизм так замучил, что ему пришлось лечь в постель. Никакие порошки не помогали, он стонал больше от злости, чем от боли, и проклинал все, что могло быть причиной его болезни, не исключая врачей, которые не сумели его быстро поставит на ноги.

После обеда в тот день, когда мы были на охоте, ему полегчало, и он заснул. Проснулся от стука в дверь; заведующий дровяным складом Блохин пришел сообщить Василию Петровичу, которого знал как умелого охотника и собирателя всяких курьезных вещичек, что на заборе у лесной школы сидит белая сорока. Глаза учителя сразу заблестели: он должен немедленно добыть сороку, чтобы сделать из нее чучело, которое пополнит школьную коллекцию. Он стал искать ружье, но тут вспомнил, что отдал его сыну и велел спрятать от детей. Долго не раздумывая, Василий Петрович схватил со стены запыленную старую берданку, которая висела между трофейными рогами, и поспешил во двор.

Лесная школа находилась неподалеку, и через минуту оба были на месте. Блохин показал на крышу: там сидела снежно-белая сорока. Бог знает, почему она выбрала именно это возвышенное пристанище, но сороки — весьма любопытные создания, возможно, она хотела побольше увидеть. Учитель осторожно крался вдоль забора, чтобы подобраться как можно ближе, потому что не верил, что достанет ее из старого ружья.

Белая сорока, ни о чем не догадываясь, расправила крылья и перелетела на высокую жердь, которая торчала в заборе.

Опытный охотник остановился. Расстояние до сороки сократилось на двадцать шагов — вполне достаточно, чтобы достать ее и из старой берданки.

Он прицелился и спустил курок.

Раздался выстрел и придушенный стон.

Блохин, стоявший позади, побледнел от страха. Затем бросился вперед, но не сделав и пяти шагов, отчаянно закричал.

Отец лесничего лежал на земле, и от его головы расползалось на белом снегу кровавое пятно.

— Что… что с вами? Что случилось? — сдавленным голосом спрашивал Блохин, наклоняясь к раненому.

Учитель не отвечал. Он лежал недвижно.

Напряженную тишину нарушил какой-то слабый шум. Блохин поднял голову и увидел у забора белую сороку. Она беспомощно трепетала крыльями, при каждом взмахе разбрасывая вокруг себя красные капли, которые падали на снег и блестели как рубины.

Василий Петрович лежал лицом к земле. Когда Блохин его повернул, он увидел на правой стороне лица учителя большую рану. Блохин вскочил и побежал в избу, отчаянно крича на бегу:

— На помощь, на помощь… Несчастье! Петрович умирает…

На крик выбежали люди. Среди них был и фельдшер, который раз в неделю приезжал сюда для осмотра лесников. Одним из первых он подбежал к Василию Петровичу, тотчас же осмотрел его, затем встал, оглядел присутствующих и произнес:

— Еще дышит. Отнесите осторожно в избу, там я его перевяжу и скорехонько отвезу в больницу. Запрягайте лошадей в большие сани — только побыстрее. Каждая минута дорога…

Фельдшер хотел еще что-то добавить, но тут кто-то жалобно заскулил. При общем смятении никто не заметил, как прибежала учительская собака Динка. Низко опустив голову, она уставилась на своего хозяина, потом легла около него, подняла морду и тоскливо завыла. Фельдшер крикнул;

— Уведите пса!

Но это было сделать нелегко. Едва один из присутствующих протянул руку, чтобы схватить собаку за ошейник, как она оскалила зубы и так грозно зарычала, что тот мгновенно спрятал руку и ругнулся:

— Тьфу ты, бестия!

«Бестия», однако, и не думала покидать своего хозяина, которого нашла без признаков жизни, и подозрительно оглядывала окружающих — кто из них причинил ему зло? Динка еще никогда не испытывала такой злобы на людей и, казалось, готова была броситься на первого попавшегося. И только услышав знакомый голос жены лесничего, постепенно успокоилась, но своего хозяина все равно не оставила: пошла за ним, когда его понесли в избу, вползла в комнату и легла возле кровати, куда его положили. Она не спускала с фельдшера своих печальных серых глаз и внимательно следила за каждым движением его рук, когда он бинтовал раненому голову.

Затем молодой лесник Козлов поспешил на лыжах к лесничему с печальным известием. Он бежал что было сил, выигрывая у времени драгоценные минуты, которые оставляли лесничему надежду на встречу с живым отцом. В лесу раздавались выстрелы охотников, не предполагавших, что через минуту гон прекратится и они сами сломя голову помчатся на место происшествия…

Лесничий прибежал к дому как раз в ту минуту, когда его отца осторожно клали на сани. Василии Петрович лежал на подушках, и на бинте, которым была обвязана голова, уже проступала кровь.

— Жив? — шепотом спросил он фельдшера.

— Жив, — глухо ответил тот и, услышав облегченный вздох лесничего, участливо добавил:

— Жив, но потерял много крови, нужно спешить.

— Едем, — сказал лесничий и тотчас же, простоволосый, в том виде, в каком сюда прибежал, влез в сани. Шапку, наверно, потерял в спешке по дороге, кто-то из присутствующих дал ему свою. Лошади выбрались на дорогу, за санями бежала верная Динка…

Филипп Филиппович закончил историю, которую знал со слов Блохина и других. В комнате настала тишина. Лишь старые часы тикали на стене. Жена лесничего Вера Николаевна вздохнула:

— Наши еще не вернулись… Мне так тяжело, что… Она не договорила. Кто-то застучал в дверь, и в комнате появился невысокий мужчина средних лет. Это был Блохин. Он положил на стол старое ружье и мертвую сороку. Она, действительно, была совершенно белая.

Курилов взял в руки ружье, у которого отсутствовал затвор, и процедил сквозь зубы:

— Разве это ружье? При выстреле затвор запросто вылетает, вот тебе и готово… Вы должны были предостеречь Василия Петровича!

— Василий Петрович более опытный охотник, чем я. Он сам не должен был брать эту «пушку», пропади она пропадом. Я говорил ему, что сомневаюсь, сможет ли он из нее попасть в сороку… — покашливая, отвечал Блохин.

— Если бы вы не сказали ему вообще об этой белой сороке, не было бы и несчастья… Но тут уж, наверно, судьба так распорядилась, — размышлял Курилов.

— Да, да, судьба играет человеком, — поддакнул Блохин и снова закашлялся. — Извините, я простудился.

Я подошел к нему и иронически сказал;

— Иногда и люди играют с судьбой…

Все удивленно повернулись ко мне, не понимая, что я имею в виду.

— Не понимаю вас, — хрипло пробурчал Блохин, и его усмешка сразу пропала.

— Поймете, если я вам напомню про медвежье сало, — произнес я, подчеркнув последние слова.

Блохин хмыкнул и нервно поправил волосы.

— Вы об этом знаете? Так это же была шутка… Случайная неуместная шутка… Держали пари на сущую безделицу — бутылку водки, которую я, кстати, почти и не пью.

— А за эту шутку «случайно» заплатили мы, четверо, те, что сидим сейчас перед вами.

— Очень сожалею, но скажите, пожалуйста, как вы об этом узнали? — удивился Блохин и покраснел.

— Это мой секрет, — сказал я, заметив его смущение.

С той минуты, как Блохин вошел в комнату и начал говорить, его голос мне сразу же показался знакомым. Когда он, покашливая, продолжил разговор, я усиленно пытался вспомнить, где я слышал этот голос? Где, где это могло быть? И тут у меня в голове пронеслась картина: я стою у открытой форточки вечером после нашего приезда. Но не ошибаюсь ли я? Рискнуть?

Блохин блуждал глазами по комнате, потом глянул на меня и со вздохом сказал:

— Поневоле поверишь в чудеса. Ведь кроме нас троих, никто о медвежьем сале не знал.

В коридоре послышались шаги, затем стук в дверь, и на пороге появилась могучая фигура возницы, вернувшегося из больницы, куда он отвез раненого с лесничим. Вера Николаевна бросилась навстречу:

— С чем вернулся, Демидыч? Как Василий Петрович?

Демидыч снял мохнатую ушанку, провел рукой по усам, на которых блестели тающие льдинки, и коротко сказал:

— Жив, но без сознания. Муж велел вам передать, что останется у отца до тех пор, пока не минет… как это, не могу вспомнить слово, ну, как это бывает у капиталистов…

— Кризис, — помог я Демидычу.

— Вот-вот, именно так. Теперь, должно быть, уж кончается кризис, — ответил Демидыч.

— Садитесь, я налью вам чаю, — предложила Вера Николаевна.

— Что же, стаканчик, а то и два пропущу. Холод на улице знатный, — согласился Демидыч.

— Кушайте, пожалуйста, вот пирог, — хозяйка подвинула ему тарелку.

Демидыч с удовольствием пил чай, помешивая ложечкой, и, согревшись, продолжил рассказ:

— Все было бы хорошо, если бы не собака. Добрались мы до больницы, нас встретили и тотчас же отнесли Василия Петровича на операцию. Динка бежала за ним, ее отгоняли, но она не давалась, одну настырную медсестру даже хватила за руку. Ничего особенного, только та долго шумела… Даже нашего лесничего Динка не хотела послушаться. Скулила и царапала дверь операционной, где исчез ее хозяин, и лишь после долгих уговоров легла под лавочку, и — ни с места. Часа два мы ждали, пока не вышел доктор, наверное, самый главный в больнице, и сказал, что операция прошла успешно, во всяком случае, они сделали все, что могли. Теперь надо ждать кризиса. Но это уже не в их власти, все зависит от какой-то… конвиции.

— Кондиции, — поправила Вера Николаевна.

— Вот, вот, это оно и есть, — поспешно кивнул возница. — Из операционной Василия Петровича на высокой такой тележке перевезли в комнату. Там теперь он и лежит, сын рядом, ждет, когда минует кризис.

Наступила тишина, все задумались. Расстроенная Вера Николаевна начала выпытывать подробности, и Демидычу пришлось вспоминать каждую мелочь. Неожиданно он увидел лайку и удивился, откуда она. Я коротко рассказал, что со мной произошло. Демидыч стукнул себя кулаком по лбу:

— Неужто это собака тех двух холеных охотников, которых я видел у станции? На лаек у меня особая память. Четверть века, как-никак, охочусь. Думаю, что именно она.

— Ты в этом уверен? Готов поспорить, что в буфете на станции ты немного клюнул: Я-то тебя знаю, — хрипло засмеялся Блохин.

— Что ж, старые глаза после одной рюмки на вербе сороку видят, хотя это всего воробышек. А с пари уж до смерти ничего не хочу иметь общего, — отрезал возница.

— Вы имеете в виду медвежье сало, ведь так? — заговорщицки подмигнул я.

— Вы об этом знаете? — удивился возница. — Ну что ж, признаюсь. Это было отвратительное мошенничество. Оно потом грызло мне совесть, как голодная мышь корку хлеба. Кто бы мог подумать, что это сало столько дел натворит! Только Блохин, видать, знал, потому и предложил пари.

— Да ты только о водке думал, дед, — засмеялся Блохин и его глаза сверкнули. — Проиграл ты, а больше всего досталось нашим гостям. Почему ты не сказал, за кем утром должен ехать?

— Да вроде я тебе говорил, а может, и нет, — пытался вспомнить Демидыч. — Но так или иначе, что это по сравнению с несчастьем, которое постигло нашего Василия Петровича! Это-то как могло случиться?

— Нашел о чем говорить, виной всему старое ружье, — отмахнулся от него Блохин.

Между тем, пока мы говорили, моя безымянная лайка встала, подошла к Демидычу, обнюхала его, потом Блохина, вернулась ко мне и снова легла у моих ног. Я погладил ее, и она обратила на меня взгляд — откровенный, мудрый взгляд, словно хотела сказать: «Не знаю тебя, но мы прошли с тобою вместе ночь и день, ты освободил меня из капкана, накормил, относился ко мне ласково, охранял меня, а я тебя привела домой. Мы стали друзьями, я верю тебе, и ты можешь положиться на меня. Признаю тебя своим хозяином».

Блохин встал, учтиво попрощался с нами и вышел из комнаты. Я вкратце раскрыл своим приятелям загадку медвежьего сала и, пока они выражали свое удивление и огорчение, осмотрел роковое ружье системы «Бердан». Это и в самом деле было очень старое ружье, кто знает, как давно им не пользовались? Затем я спросил, где затвор. Никто этого не знал. Все были так потрясены несчастьем, что ничем остальным и не поинтересовались. Демидыч высказал предположение, что затвор остался где-нибудь в снегу. Мы тотчас же решили осмотреть место, где случилось несчастье.

Искать долго не пришлось. Снег был вытоптан в широком круге. Розовые пятна, которые еще не исчезли, точно указывали нам место, где лежал раненый. Шаг за шагом мы внимательно разгребали снег. Все напрасно — затвора не было.

Тогда я отошел туда, где снег был меньше затоптан, и стал его разрывать. Вдруг что-то заблестело. Я сунул руку в снег и вытащил стреляный патрон. Он блестел медью. Дыхание у меня сперло: это был патрон фирмы «Роттвейл-Вейдманнсхейл»!

Отец лесничего стрелял в сороку таким же патроном, какой я подобрал в старом лесном сарае. Но что было странного в этом патроне? Его происхождение? Я сунул руку в карман и вытащил патрон, который ночью нашел на сене. Так оно и есть. Это был патрон того же производства, того же двенадцатого калибра, только, судя по всему, принадлежал кому-то другому. Другому?

Это еще неясно…

И тут мне в голову пришла мысль, никак не связанная с предыдущей: что если причиной тяжелого ранения был патрон, а не ружье?

Патронами с бездымным порохом «Роттвейл» можно заряжать только ружья, рассчитанные именно на такой порох. Стрелять этим патроном из старой берданки по меньшей мере небезопасно.

Из размышлений меня вывел крик Демидыча:

— Вот он, этот проклятый затвор! Упал в снег, да кто-то на него еще и наступил. Смотрите!

На затворе не было заметно никакого повреждения, однако сам он был настолько старый, что легко растягивался руками.

О найденном патроне я никому не сказал. Молчи, говорил я сам себе (хотя язык так и чесался), молчи, пока всего не узнаешь. Очень может быть, что буйная фантазия тебя уводит с пути трезвых размышлений.

Разговаривая, мы дошли до охотничьей избы. Друзья поджидали, не веря в успех наших поисков.

Мы показали затвор — он сразу же пошел по рукам, Суржин размышлял вслух:

— Затвор вроде как затвор. Никаких повреждений не видно…

— А не мог ли стать причиной несчастья патрон? — предположил я. — Если, например, в нем был бездымный порох?

Все повернулись ко мне с таким выражением, как будто я сказал невероятную глупость. Преворов насмешливо улыбнулся, а Курилов поучительно произнес:

— Подобное сумасбродство может прийти в голову только авантюристу. Ведь в этом случае затвор не выдержит, рванет назад, а охотнику не поздоровится. Глупости! Не настолько уж легкомыслен Василий Петрович, чтобы из-за какой-то сороки рисковать жизнью.

— Так-то оно так, — не сдавался я, — но ведь в спешке он мог не обратить внимания на то, чем именно заряжал?

— Гм… — задумался Суржин. — Пожалуй, мог…

— Какова бы ни была причина несчастья, Василию Петровичу не легче, — рассудил Филипп Филиппович. — А нам не остается ничего иного, как поскорее собираться домой.

— К сожалению, — поддакнул Суржин. — Но мы стали свидетелями таких драматических стечений обстоятельств, что уезжать прямо-таки не хочется… Это все равно, что уйти из театра после первого действия.

Суржину, видите ли, не хочется уезжать! А что же тогда мне?

Был еще ряд вопросов, которые дразнили меня своей тайной. Тем не менее я решил молчать, чтобы сгоряча не оборвать нити, которые вели к раскрытию этой тайны. Ничего не поделаешь! Нам нужно было как можно быстрее вернуться в Ленинград, ведь нас ждали служебные обязанности.

— А что если бы ты нас, Демидыч, отвез на станцию так, чтобы мы попали на вечерний поезд? — предложил Курилов.

Демидыч согласился, и мы отправились готовиться в дорогу. Вскоре перед домом стояли запряженные сани. Сердечно поблагодарив хозяйку за гостеприимство, мы от души пожелали, чтобы ее свекор как можно быстрее поправился. Потом уложили в сани причитавшихся нам зайцев и посадили туда лайку, которую я нашел в лесу. Лошади взяли с места в карьер, как на скачках. Когда мы примчались на вокзал, то оказалось, что до отхода поезда времени более чем достаточно.

Я наклонился к окошку кассы. Оттуда выглянул человек, которого я тотчас же узнал. Это он отнесся ко мне так строго, когда я после блужданий по лесу вышел, наконец, на станцию и мечтал хоть с кем-нибудь поговорить. Он меня тоже узнал и сразу же спросил:

— Ну как, нашли хозяина песика?

— Нет. Что это, собственно, меняет?..

— Разрешите вам возразить, — горячо сказал кассир. — По моему скромному мнению, кое-что меняет. Во-первых, вы рискуете навлечь на себя негодование жены, если она не любит собак. Во-вторых, у лайки могут оказаться скверные привычки. И, наконец, возникает подозрение, что вы хотите взять себе чужую лайку.

Его слова вернули мне хорошее настроение, я улыбнулся:

— Постараюсь найти хозяина собаки. Что же касается остальных вопросов, то не беспокойтесь: пес уже доказал, чего он стоит, а жена собак терпит. У нас дома уже есть сеттер, кот, белка и глухарь…

— О, это интересно, — протянул несколько смущенный кассир. Он явно не знал, что подумать: то ли я его дурачу, то ли говорю правду. Тем не менее он сделал серьезное лицо и спросил с некоторым сомнением:

— Вы, очевидно, дрессируете этих зверей?

Суржин, который до сих пор молча слушал наш разговор, расхохотался:

— За кого вы нас принимаете? За укротителей кошек и других более опасных хищников из цирка, что ли?

— Как знать… — вздохнул кассир и, оживляясь, добавил: — Лично я очень люблю цирк, там такие головоломные номера…

— Сожалеем, — с нарочитой серьезностью заговорил Курилов, — что вынуждены вас разочаровать: мы не укротители, не артисты, хотя головоломки на нашем пути тоже встречаются.

Мы рассмеялись, а кассир посмотрел на нас удивленно и немного обиженно.

Поезд загремел на стрелках и остановился у платформы. Одновременно подошел ленинградский, которым должны были уехать мы. Среди прибывших пассажиров мы с удивлением увидели лесничего Богданова. Тепло поздоровавшись, засыпали его вопросами.

— Кризис миновал, и есть надежда, что отец поправится, — радостно сообщил лесничий. — Крепкий у него корень, ничего не скажешь… Затвор берданки раздробил правую лицевую кость и челюсть. Операция была очень тяжелой, но все обошлось… Отец никак не может взять в толк, как это затвор мог вылететь. Ведь он стрелял из той берданки много раз, и она ни разу не подводила. Он ее очень хорошо знал.

Я поспешно прервал его:

— Чем он стрелял?

Лесничий посмотрел на меня удивленно:

— Не знаю, я не спрашивал. Отец смог сказать всего несколько слов… Сейчас главное — покой.

Я хотел показать лесничему найденный мною немецкий патрон, но тут вспомнил, что спрятал его вместе с другими патронами в рюкзак. И пока я выкладывал бы из него всякие вещицы, опоздал бы на наш поезд, который по расписанию стоял всего четыре минуты. Никто не заметил моего короткого замешательства — все торопились прощаться. Но прежде чем проводник захлопнул дверь, я успел крикнуть Богданову:

— Обязательно выясните, чем стрелял отец. Обязательно! От этого многое зависит… И сразу мне напишите…

Лесничий кивал головой, и в шуме отходящего поезда я скорее по движению его губ, чем на слух, понимал, что он повторяет:

— Обязательно напишу…

Тем не менее мне казалось, что он не принял моей просьбы всерьез.

Поезд набирал скорость. Купе было пустое, и мы хорошо устроились. Первым продолжил разговор Курилов.

— Никак не возьму в толк, почему вы придаете такое большое значение этим патронам, Рудольф Рудольфович? Да эта старая берданка опасна, чем ее ни заряди. Хоть поджаренным горохом!

Все засмеялись, потом разговор перешел на разные сорта пороха, баллистические особенности различных пуль, и, в конце концов, мои друзья сошлись на том, что старое ружье должно висеть на гвозде, а не попадать в руки. Я чувствовал себя уязвленным замечанием Курилова и смехом остальных и в разговоре участия не принимал.

Монотонная песня колес и темнота за окном вагона клонили ко сну…

В Ленинграде на вокзале наши зайцы возбудили общее внимание: ведь мы несли их на четырех палках — по десять на каждой. Кое-кто высказывал предположение, что всех этих длинноухих нам помогла добыть одна-единственная собака (упоминалась найденная мною лайка) и что именно на этой тяжелой работе она так исхудала. Лайка как будто понимала, что речь идет о ней, и деловито трусила по перрону, высоко подняв голову.

Что собираетесь делать с собакой? — обратился ко мне Преворов.

Пока оставлю у себя. Думаю, что с моим сеттером Нордом она подружится, а тем временем буду искать хозяина. Ведь это чистокровная лайка, она должна быть зарегистрирована в обществе охотников.

Мы пожелали друг другу всего доброго, уложили своих зайцев в такси, и все разъехались по домам.

Дома мой четвероногий друг вызвал некоторое смятение. Супруга косилась на собаку, но было видно, что она ей понравилась, хотя в глазах жены я читал: не хватит ли таскать домой этих зверей?

Пришлось объяснить, что лайка спасла мне жизнь и что она, пока хозяин не объявится, будет под одной крышей со всем домашним зверинцем.

Сеттер Норд вначале оскалил зубы, но я ему весьма выразительно дал понять, как он должен относиться к моему, а следовательно, и к своему четвероногому другу. Остальное зверье — сибирский кот Мурка, который весил шесть с половиной килограммов, шалунья-белка Катька и совсем ручной глухарь Петька — также не проявило хотя бы элементарной вежливости но отношению к гостю. Но постепенно все привыкли друг к другу, и, таким образом, пес, который прошел медицинский осмотр и которого я временно назвал Дружком, остался жить у нас.

Служебные дела быстро оттеснили на второй план воспоминания об удивительных событиях на охоте, однако письмо лесничего Богданова снова к ним вернуло.

Как следовало из этого письма, отец сообщил Богданову, что для берданки ему был нужен патрон двенадцатого калибра, а у него был только шестнадцатого. Охотно помог ему Блохин, у которого, по его словам, случайно оказался такой патрон. Затем Демидыч, которого отец по пути встретил на дворе и которому пожаловался, что у него нет подходящего патрона, заскочил в свою комнату и принес ему еще три — двенадцатого калибра. Отец не может определенно сказать, каким именно он зарядил берданку, но предполагает, что первым, тем, который дал Блохин. Само собой разумеется, что Богданов строго допросил Блохина. Тот утверждал, что, дескать, он, как и большинство охотников, патроны набивает сам. Затем привел лесничего на место, где его отец стрелял в белую сороку, и они вместе рылись в снегу. Блохин высказал предположение, что гильза после выстрела, очевидно, вместе с затвором вылетела из ружья и должна была где-то здесь валяться. И, действительно, неподалеку в затоптанном снегу гильза нашлась. Судя по всему, в патроне был черный порох, который вполне годится и для старой берданки.

Таким образом, догадка отца, писал лесничий, разумеется, весьма осторожная, о том, что патрон был заграничного производства, оказалась ошибочной. Его сбил с толку необычный цвет картонной гильзы — ярко-красный. Блохин объяснил, что он ставил новые капсюли на стреляные патроны, собранные в прошлом году в Ленинграде во время соревнований по стрельбе. В соревнованиях участвовали разные стрелки — и финские, и шведские, разумеется, со своими патронами.

Демидыч, в свою очередь, сказал, что он свои патроны раздобывает у заезжих охотников, но никак не может вспомнить, какие именно дал отцу. Единственно, что знает: патроны были двенадцатого калибра.

Следовательно, говорилось в конце письма, предположение, что во всем виноват патрон, ни на чем не основано.

Расхаживая по комнате с письмом в руке, я размышлял о том, что же мне делать. У меня не было времени снова поехать в далекий охотничий домик в западной части Ленинградской области, около эстонской границы. Разве что позвать Богданова в Ленинград, отдать найденный мною патрон «Роттвейл» и все ему объяснить? Теперь я уже клял себя за то, что умолчал о находке вместо того, чтобы обратить на нее внимание прямо на месте. Чем мне объяснить свое молчание?

Размышления прервал телефонный звонок. Вероятно, кто-нибудь из друзей, решил я с облегчением. Но голос в телефонной трубке был малознакомым. Поприветствовав меня по-немецки, тот, кто звонил, представился доктором химии Хельмигом и спросил: будет ли послезавтра, в пятницу, заседание секции иностранных специалистов Ленинградского профсовета. Надо сказать, что я был председателем секции; на ее заседаниях иностранные специалисты вносили свои предложения, указывали на недостатки технологии в различных областях производства и активно участвовали в решении актуальных технических проблем.

Доктора Хельмига я знал весьма поверхностно, в жизни секции он участвовал мало и появлялся там лишь изредка. Я сказал, что заседание в пятницу состоится. Потом сел за стол и написал лесничему, что его письмо меня очень растревожило и что у меня другой взгляд на события, о которых идет речь. Я попросил его никому не рассказывать о моем письме и при первой возможности навестить меня в Ленинграде.

Заседание секции в пятницу было плодотворным. Но доктор Хельмиг, как и обычно, больше слушал, чем вступал в дискуссию. Лишь после заседания он словно ожил и с усмешкой обратился ко мне:

— Рассказывают, что вы, господин инженер, заядлый охотник и ходите даже на медведей и волков?

— Вы неплохо информированы, я, действительно, предан охоте, — ответил я. — Вас интересуют только медведи?

— Что вы! Какое там… — доктор сделал вид, что испугался. — Так высоко я не летаю. Моего охотничьего умения хватает лишь на зайцев, да иногда еще могу продырявить шкуру лисицы. Только и всего. Впрочем… — добавил он через мгновение, — попадались и тетерева, но до диких уток так и не добрался. А больше всего люблю зайцев. Я, знаете, гастроном и прирожденный материалист. Заяц в сметане — мое любимое блюдо, тетерку вы так не приготовите.

— Ничего-то вы не знаете, доктор! Жареный бекас или дикая уточка, лучше всего рябчик…

— О, пожалуйста, пожалуйста… Кому что нравится — на завтрак, к обеду, на ужин. Я остаюсь при зайцах. А вы, милейший инженер, не взяли бы вы меня как-нибудь на заячий гон? Вы куда ездите? Где, например, были в последний раз?

Просьба Хельмига была столь неожиданна, что я предпочел ответить лишь на последний вопрос:

— В Лобановском лесничестве. Гон был знаменитый, даже повстречался с медведем…

— …которого вы, разумеется, уложили? — язвительно продолжил Хельмиг и добавил: — Какой это по счету у вас?

— Вы в самом деле уложили медведя? — поинтересовался кто-то, и все повернулись ко мне.

— Нет, господа, на этот раз нет. Но кое-что интересное было…

— Что же вы молчите? Рассказывайте! — раздалось хором со всех сторон.

Пришлось рассказать, как в последний раз выезжал в лес. Разумеется, о несчастье с лесничим, о своих находках — на месте его ранения и в лесном сарае — умолчал. О том же, что нашел собаку, не счел нужным скрывать.

— Вы говорите, это была лайка? — переспросил Хельмиг.

— Да, настоящая карельская лайка, умная, чуткая, выносливая.

— И что же вы со своей находкой сделали? — поинтересовался Хельмиг.

— Оставил у себя, пока не объявится хозяин, который к своему псу отнесся так жестоко, — сказал я.

Хельмиг кивнул головой:

— Мне кажется, что вы его судите слишком пристрастно. А если он искал собаку и не нашел?

— Вы правы, могли быть обстоятельства, о которых мне ничего неизвестно, — согласился я. — Но ведь когда пес попал лапой в капкан, он так отчаянно лаял, так жалобно скулил, так выл, что хозяин не мог его не услышать. Согласитесь, что при желании…

И тут в разговор вступил мой хороший знакомый, конструктор турбин инженер Карл Карлович Шервиц. Это был рослый стройный красивый сорокалетний немец со светло-каштановыми волосами и смуглым лицом. Он слыл любимцем женщин и сам был большим почитателем «слабого пола».

— Вот вы говорите, коллега, что не знаете всех обстоятельств, — сказал Шервиц. — А по мне так все ясно. Хозяин отнесся к своему черно-белому компаньону по-свински, заслужив, чтобы его отодрали за уши. И — баста! Не понимаю, почему вы, доктор, его защищаете? — обратился он к Хельмигу. Его вопрос прозвучал совсем безобидно, тем не менее я не понял, почему инженер придает такое значение тому, что Хельмиг оправдывает неизвестного охотника.

— Что это на вас такое напало, коллега? — вежливо улыбнулся Хельмиг.

— Боже мой, — взмахнул руками Шервиц. — Ведь я же конструктор, это моя профессия. Ищу лучшие конструктивные решения турбин, даже во сне их вижу. Мой долг — учитывать все, в том числе и пока неизвестные факторы. Даже если дело касается не только турбин…

— Достаточно, — засмеялся Хельмиг, — оставайтесь лучше при своих турбинах.

— Почему же? Весьма поучительно разгадывать загадки, пусть речь идет о какой-то собаке, а не о внезапном снижении коэффициентов… — начал возражать инженер, но не договорил, потому что Хельмиг закурил трубку и выпустил густое облако дыма.

— Считаю эту дымовую завесу агрессивной акцией и капитулирую, — закашлялся Шервиц, разгоняя дым рукой. — Я ведь некурящий.

Присутствующие засмеялись. Мне манера инженера вести разговор не понравилась. Я встал и направился к выходу, рассчитывая уйти незаметно.

— Домой собрались? — раздалось за спиною. Это был Карл Карлович. — Подождали бы минутку. Ваша собачья история меня заинтересовала… У себя дома, в Аугсбурге, я был председателем общества защиты животных. Ненавижу людей, которые держат зверей и не заботятся о них.

— Послушайте, дружище, — сказал я, — хоть я с вами и согласен, но мне кажется, что вы не имеете права задевать тех, кто с подобными людьми не имеет ничего общего.

— Да вы не знаете, что мне известно, — грохнул Шервиц и хотел еще что-то добавить, но оглянулся, потому что за нами раздались шаги. Это был Хельмиг, и Шервиц лишь безнадежно махнул рукой.

Пока я соображал, как ответить, чтобы скрыть впечатление, произведенное на меня откровением инженера, около нас уже вырос Хельмиг.

— Никак вы уже собрались домой, господа? Вот беда… А я думал, мы посидим за рюмкой доброго вина.

— Исключено, — возразил я. — В другое время с удовольствием выпьем бутылочку кавказского, а сегодня не могу. Тороплюсь.

— О, понимаю, вас ждет супруга?

— Вот именно. Она в театре, обещал ее встретить.

— Тогда, надеюсь, я могу рассчитывать на ваше общество, инженер? — обратился он к Шервицу.

— Меня ждет одна знакомая, а по отношению к женщинам я обязателен, — был ответ.

Стали прощаться, но Хельмиг заявил, что в таком случае он тоже не останется и пойдет с нами.

По пути доктор Хельмиг все время болтал, зато Шервиц молчал и не дал ни малейшего повода продолжить наш прежний разговор. Он быстро распрощался, повернув в соседнюю улицу. Хельмиг проводил меня к самому театру.

Ожидая жену, я размышлял, что именно не досказал председатель общества защиты животных из Аугсбурга, но так ничего и не придумал.

На другой день я пригласил Карла Карловича на ужин вместе с его приятельницей, веселой и очень симпатичной шведкой Хельми, которая работала переводчицей представительства шведского торгового пароходства в Ленинграде.

После ужина жена осталась с Хельми, а мы отправились в рабочий кабинет. Искристое цимлянское придает человеку хорошее настроение, которое развязывает язык. Мне всегда в таких случаях было особенно весело с моим другом, прирожденным оптимистом, склонным к шутками. Но сегодня Шервиц был хмурый, весь его вид говорил, что он чем-то расстроен.

— Ненавижу людей, которые плохо относятся к животным, — начал он очень серьезно, как бы разом покончив с тем легким, непринужденным настроением, которое владело нами за столом. Молча кивнув, я выразил согласие.

— Вы также, я вижу… — продолжал он, подняв рюмку и с видом знатока разглядывая на свету рубиновое вино. Не отводя глаз от рюмки, сказал: — Еще с детства, в семье, меня приучили относиться к животным по-человечески. Так я отношусь к ним и сегодня. Да, сегодня.

Настала минута тишины. Мой гость поставил рюмку на стол, не выпив ни капли, и взгляд его был неопределенным. Не нарушая молчания, я терпеливо ожидал дальнейшего. Было видно: ему есть что сказать.

В соседней комнате зазвенели серебряные колокольчики русской тройки. Это Хельми играла на рояле из «Времен года» Чайковского. Наверно, это была как раз та музыка, которая могла вывести моего друга из задумчивости; во всяком случае, его взгляд сразу же оживился. Шервиц резко повернулся ко мне, словно отбросив свои раздумья, и продолжил прерванный разговор:

— Давно я не испытывал ни к кому такой неприязни, как в тот вечер к Хельмигу…

Он опять погрузился в молчание. Ну, подумал я, начал об охране животных, а перешел на доктора. Наверно, потому, что он ему не симпатичен. А может быть, вино сегодня приводит Шервица в мрачное настроение?

— Послушайте, коллега, — отозвался я, — никак на возьму в толк, на что вам вообще сдался этот Хельмиг?

— Да ведь это он виноват в том, что бедная лайка была брошена в лесу на произвол судьбы.

— Что? — удивленно воскликнул я.

— Да, да, уважаемый господин доктор химии, любитель зайчатины в сметане приложил руку к этой истории…

— А не говорит ли в вас антипатия к человеку, которого вы конструируете по чисто случайному впечатлению, как вы сами в тот раз признали? Ведь не можете же вы утверждать, что об этом что-то знаете?

— Прежде чем что-то узнать, человек должен высказать гипотезу на основании определенных предпосылок. Все начинается именно со случая или, скажем лучше, сочетания, расположения ряда возможностей, которые внезапно сходятся, образуя правдоподобную реальность.

Одни после рюмки вина веселятся, другие — философствуют, словом, каждый поступает в соответствии со своим характером… Размышляя об этом, я пристально всматривался в своего гостя. Тем временем он продолжал развивать свою теорию:

— Разумеется, это только первое приближение к результату. Его нужно уточнить либо интегральным расчетом, либо найти отклонение от основных функций, из которых он и возникает. Ведь все так просто, не правда ли?

«Мелет какой-то вздор», — с тоской подумал я, едва внимая его нудным словам.

— Если же отбросить технический способ выражения, то мой вывод основывается на следующих фактах…

«Слава богу, наконец-то переходит к сути дела», — облегченно подумал я.

— Как-то вечером в конце прошлого месяца я возвращался с Хельми на автомашине из Петергофа. Всю дорогу барахлил карбюратор и в Ленинграде, как раз перед вокзалом, сдал окончательно. После нескольких попыток мне удалось снова завести мотор, но он работал неравномерно, и машина поскакала, как козел.

Лишь в последнюю минуту удалось затормозить, иначе бы я наехал на двух спешащих мужчин, очевидно, охотников: за плечами у них были ружья в желтые кожаных чехлах. Один вел лайку. Что я говорю — вел… Не вел — тянул ее за собою. Охотники мне пригрозили, и тут одного я узнал — именно того, который тащил пса. И кто же, вы думаете, это был? Доктор Хельмиг! Я хотел выйти из машины, извиниться, но они очень торопились, очевидно, к поезду. За ними плелся третий — какой-то «дедуля». Он подгонял лайку, она никак не хотела идти с Хельмигом… Этого доктора химии я знаю мало, но о том, чтобы он ходил на охоту, никогда не слышал. Мне показалось немного странным, что он так обращается с собакой, но Хельми успокоила: нет ничего удивительного; каждый поступит так, если упрямый песик не захочет слушаться. Второго охотника я не узнал, потому что все происходило быстро.

Должен сказать, об этой случайной встрече я скоро позабыл, но вы, коллега, своим рассказом о найденной лайке, сами того не ведая, напомнили. Теперь у меня нет ни малейшего сомнения в том, что именно этого пса тащил за собой на ремне Хельмиг. Конечно, ничего доказать я не могу… Сейчас вас, наверно, не удивит, что я на него нападал, когда мы вели дебаты по поводу вашего случая. Скажите-ка, что вы теперь думаете о Хельмиге, который твердит, что он правоверный немецкий охотник?

Признаюсь, я был в растерянности. То, что услышал, само по себе еще не о многом говорило, но где-то в закоулках мозга все назойливее стучал молоточек, и я все более склонялся к тому, чтобы принять подозрение Шервица. В памяти вынырнуло воспоминание о событиях последней охоты. Но если Карл Карлович прав, то почему Хельмиг промолчал, когда речь зашла о его лайке? Или все-таки не его?

— У вас нет оснований столь серьезно полагаться на свои впечатления, — сказал я. — Ведь вы того пса и видели-то мельком, к тому же довольно-таки давно.

— Неужели вы думаете, что я упустил возможность тщательно рассмотреть вашу лайку сразу же, как пришел, и не заметил поразительного сходства? — ответил мой собеседник, испытующе глядя мне в глаза. — О чем вы задумались?

— Размышляю, коллега, о том, почему бы Хельмигу не признаться, если он, действительно, потерял именно этого пса?

— Удивляться нечему, — сказал инженер. — С какой стати ему признаваться в том, чего ни один сознательный охотник никогда не допустит? Это уронило бы его и в собственных и в чужих глазах, особенно если учесть, что он хорошо понял, о чем я вел речь. — Шервиц нахмурился и добавил: — Сегодня он бросит на произвол судьбы собаку, а завтра — своего брата. Как-то я анализировал характер людей, которые наплевательски относятся к обществу, и пришел к выводу, что большинство из них тиранят собак, кошек, варварски бьют лошадей, ни за что ни про что стреляют мелких птиц. Если с такой точки зрения посмотреть на нашего уважаемого химика, то что следует о нем подумать?

Мне показалось, что дедуктивный метод размышлений Шервица ведет к преувеличениям: он никак не может забыть, что когда-то был председателем общества защиты животных в своем Аугсбурге. Потому и в каждом, кто плохо относится к зверью, видит человека, падающего по наклонной плоскости.

Карл Карлович был весьма наблюдателен. Он по одному моему виду догадался, что я с ним не согласен и, улыбнувшись, заметил:

— Очень может быть, что вы считаете меня сентиментальным филантропом, но даже в этом случае мне не хотелось бы выглядеть болтуном. Свои взгляды я никому не навязываю…

Все, что я от него услышал, и во мне, понятно, вызвало подозрение. Тем не менее я весело сказал:

— В оценке человека по его отношению к животным явно что-то есть, хотя вы немного и преувеличиваете…

Наш разговор прервал телефонный звонок. Я взял трубку и, к моему удивлению, услышал — на этот раз его мгновенно узнал — голос Хельмига. Извинившись, что побеспокоил, Хельмиг спросил, не мог ли бы он на нынешней неделе со мной поехать куда-нибудь поохотиться? «Как мы с вами тогда договорились», — добавил он, хотя именно тогда я оставил его просьбу без ответа.

Я ответил, что нас обычно ездит много, и поэтому мне необходимо посоветоваться с друзьями.

— Мы на волка, а волк на гумно, — возбужденно сказал я, положив трубку.

— Знаете что, — отозвался Шервиц, когда узнал, о чем я говорил с Хельмигом. — Возьмите-ка его на охоту. Поезжайте опять туда же, приведите его на место, где пес попал в капкан, и посмотрите, как этот «охотник» будет себя там вести.

— Неплохая мысль, — оживился я.

— Временами и у меня бывают озарения, — засмеялся Шервиц. — Когда собираетесь отправиться?

— В субботу. Но вот беда: там нас никто не ждет, наоборот, возможно, лесничий Богданов сам приедет в Ленинград.

— Телеграмма! Пошлите ее тотчас же, по телефону. В таких случаях нельзя долго думать — начнете все тщательно взвешивать да разбирать по косточкам и угробите идею, которая возникла, как лава из вулкана, и потому должна быть осуществлена прежде, чем остынет. И знаете что, дружище? Поеду-ка и я с вами. Если вы, конечно, не возражаете…

— Но ведь вы не охотник?

— Вам-то что?

— Если вы, по меньшей мере, будете соблюдать правила, обязательные для охотников…

— Идет! — заявил мой собеседник и взмахнул рукою так, что едва не уронил со стола бокал с вином. — Только имейте в виду: я буду не один.

— Что? Еще охотник?

— Не угадали. Речь идет о даме — о Хельми!

— Гм… — проворчал я, — этого еще не хватало! Разумеется, я не против женщин, но зимой на охоте это так утомительно и…

По правде-то говоря, я не выношу женщин на охоте. Не умеют стрелять, шумят, путаются под ногами… Шервиц, словно угадав мои мысли, сказал с легкой усмешкой:

— Вы не знаете Хельми. Настоящая спортсменка. На лыжах бегает, как мышь… Ха, ха, ха! Кроме того, отлично метает копье, стреляет из лука, ездит на коне. И все с большим подъемом и желанием… Одним словом, для нее это будут новые впечатления. Но, впрочем, все зависит от вас…

Что мне оставалось делать?

— Согласен, — сказал я, — правда, надо еще договориться с Куриловым. Без него я как без рук. Подождите, сейчас позвоню, что он скажет.

К счастью, Курилов был дома и после короткого размышления согласился с моим предложением. Сказал только, чтобы я взял на себя заботу известить по телеграфу Богданова и попросить организовать небольшой заячий гон.

Хельми приняла приглашение с восторгом. И как моя супруга ее ни отговаривала, ссылаясь на трудную дорогу, она, словно маленькая девочка, радостно хлопала в ладоши.

Когда гости отправились домой, было уже поздно, и только теперь у меня, наконец, нашлось время поразмышлять.

Что и говорить, заманчиво выяснить, был ли Хельмиг за день или за два до нашего приезда в тех местах и он ли бросил лайку на произвол судьбы. И кто вообще его позвал на охоту в столь отдаленные угодья? Из представителей лесной охраны никто без разрешения лесничего не мог пригласить иностранных гостей. Следовательно, у Хельмига должны были быть знакомые среди местных охотников, а тех, по словам Курилова, всего несколько. Почему он умолчал о пропаже лайки, о чем, кстати, до сих пор он или другой ее хозяин так и не заявил в общество охотников и не поместил объявление в ленинградских газетах? Совершенно неправдоподобно, чтобы Хельмиг не сделал этого только потому, что боялся уронить свой охотничий престиж — предположение Шервица на сей счет не стоит ломаного гроша.

Насколько мне известно, среди иностранных специалистов было около дюжины охотников, я всех знал. Они образовали свое общество и регулярно охотились вместе. Ну что ж, возможно, Хельмиг не любит сходиться с людьми, однако нигде не написано, что охотник обязан непременно входить в какой-то союз. Тогда в СССР в охотничий сезон охотиться мог кто хотел, как хотел и сколько хотел — достаточно было лишь иметь охотничий билет, который стоил всего десять рублей. Неоглядное лесное богатство этой страны, не считая нескольких заповедников, представляло собой единое лесничество без границ…

Я уже был в постели, когда снова зазвонил телефон. Неохотно встал и, зевая, взял трубку. Даже не извинившись за беспокойство в столь поздний час, Шервиц спешил сообщить, что уже изучил карту и узнал, что до лесничества, куда мы должны направиться, ведет хорошее шоссе, позволяющее ехать автомашиной даже сейчас, в начале зимы. Это очень важное открытие. Ведь Хельмиг, наверняка, будет спрашивать, как поедем; если выберем поезд, то нам не удастся скрыть от него место, где он так жестоко поступил с симпатичной лайкой, и Хельмиг сможет легко отказаться от участия в охоте. При езде на машине эта опасность отпадает.

— Моя машина в ремонте, — сказал я. Шервиц тут же закричал в трубку, что он и не собирался взваливать на меня эти заботы и что сам готов в любую минуту завести свой «Мерседес». Предложение Шервица, действительно, исключало возможность какого-либо подозрения со стороны Хельмига, и я согласился.

Карл Карлович пожелал мне доброй ночи, но какое там! Я не мог уснуть, голова была полна размышлений о предстоящей поездке, которая обещала помочь распутать сложный клубок загадочных событий.

На другой день я сообщил Хельмигу, что его просьба принята и что он будет для нас на охоте желанным гостем. На вопрос, где она состоится, я ответил, что около Березкополянского хутора — название для немца труднопроизносимое. Договорились, что выедем на машине в пятницу после обеда, чтобы успеть поохотиться в субботу и воскресенье.

Вечером я познакомил Курилова с нашими планами.

— Знаю там почти всех охотников, — заявил Курилов, но не представляю, кто бы из них мог пригласить Хельмига? Этот ваш турбинщик Шервиц, должно быть, сообразительный парень… Каковы его политические взгляды?

— У себя на родине был социал-демократом, говорит, что симпатизировал коммунистической партии, потому и приехал в СССР. Он не из тех, кто предъявляет безмерные претензии, как некоторые другие немцы. Шервиц — веселая голова, сами увидите, как поедем.

— Вы должны были познакомить со всеми обстоятельствами нашего друга Богданова. Короткая телеграмма, которую он от вас получил, ему мало что скажет. Как бы он сам раньше сюда не выехал. Кстати, зачем вы его звали в Ленинград?

Филипп Филиппович Курилов был следователем, членом партии, короче, человеком, на которого можно положиться. Поэтому теперь, когда вся история начала приобретать более или менее четкие контуры (как я предполагал), я рассказал ему о том, о чем до сих пор молчал: о находке патрона в лесном сарае и на месте ранения отца лесничего, о своих догадках, словом, обо всем, что у меня было за душой.

Курилов задумался, его обычно веселое выражение лица сменилось озабоченностью. Потом он гневно сказал:

— Черт возьми! И вы мне об этом рассказываете только теперь, милейший Рудольф Рудольфович? Поглядите-ка на этого Шерлока Холмса! Да разве нынче такие дела делаются в одиночку? Давным-давно вы должны были со всем меня познакомить, возможно, и вам легче бы стало…

— …а возможно, наоборот. Как говорится в чешской пословице, с бубном на птиц не охотятся… Очень вас прошу, никому ничего не рассказывайте. Иначе я останусь дома.

— Успокойтесь, никто и не собирается отнимать у вас инициативы. Я хотел только посоветоваться с одним человеком…

— Нет, нет, пожалуйста, никому ни слова, — прервал я Курилова.

— Где-то слыхал, что чехи бывают твердолобыми, но не верил… Теперь вижу: что-то в этом есть…

— И твердый лоб к чему-нибудь сгодится. Оставьте, прошу вас, все так, как мы договорились…

Курилов, казалось, заколебался, но в конце концов твердо бросил:

— Пусть будет по-вашему! — И добавил: — Трудно отделаться от впечатления, что я сам, по собственной воле лезу в крапиву…

— По рукам?

— По рукам. Только с одним условием: я поеду поездом и возьму с собою собаку. Пусть она встретится со своим хозяином в лесу.

— Зачем?

— Дело в том, что в городе лайка не проявляет всех своих особенностей так, как в лесу, на природе — там она особенно внимательна и агрессивна… Да вы и сами знаете, как лайка меняется, когда попадает в обстановку, где требуется ее работа…

— Вы совершенно правы, я об этом не подумал! Ведь преждевременная встреча с лайкой — разумеется, если это именно та, с которой его видел Шервиц, — сразу насторожит Хельмига.

— Вот и выходит: ум — хорошо, а два лучше, — не без укоризны указал Курилов.

— Думаю, ваша голова стоит трех, — ответил я, желая подчеркнуть, что именно Курилов — автор дельного предложения.

— Если, конечно, исходить из ее объема… — рассмеялся Курилов, который всегда охотно подшучивал над своими недостатками. Я покраснел, пробормотал что-то вроде того, что «я этого не думал». Курилов дружески похлопал меня по плечу: ладно, все понимаю.

В пятницу рано утром он пришел за моим Дружком. Увидев Курилова в охотничьей одежде, с ружьем, лайка радостно завизжала, а потом недоуменно посмотрела на меня, как будто хотела спросить: а что ты, почему у тебя ничего такого нет? Я погладил ее и сказал:

— Иди, иди, я потом — алле!

Конечно, кое-кому наверняка покажется абсурдом, что собака могла меня понять, потому что все, что освоила за тысячелетия общения с человеком, она делает механически или инстинктивно, а мыслить, дескать, не способна. Но, честное слово, Дружок очень хорошо понял, что я сказал. Он привстал на задние лапы, передние положил мне на грудь, потерся головой о руки, подбежал к Курилову, снова вернулся ко мне, легонько схватил зубами за низ пиджака, словно пытаясь осторожно вынудить меня пойти вместе с ним. Норд, который все это, конечно, заметил, поднял лапу и несильно ударил лайку по спине, как бы давая понять, чтобы она оставила меня в покое. В конце концов оба пса на прощанье так залаяли, что уши заложило. Норд по опыту знал, что я не еду, потому что не одет как охотник, и его раздражало, что Дружок тянет меня с собой.

— Возьмите, Рудольф Рудольфович, своего красавца с собой, — предложил Курилов, — пусть побегает по лесу.

— Вы же сами знаете, что сочетание лайки и сеттера только помешает охоте.

— Почему же? Пусть оба пса сторожат подстреленных зайцев. А на гон вашего Норда не пустим, только и всего.

— Ладно, подумаю. Счастливого пути!

— И вам тоже. Пока!

Пятница удалась на славу — по крайней мере в том, что касается погоды. В полдень выглянуло солнце и залило город ярким светом. На крышах начал таять снег, хотя казалось, что он завалил их на всю зиму. С Финского залива подул теплый ветер, намереваясь растопить ледовый щит, которым залив закрывался от него в это время года.

Передав служебные дела своему заместителю, который был частично посвящен в наш замысел, я стал собираться в дорогу. Это почувствовал Норд: не отходил ни на шаг, следил за каждым моим движением, а когда заметил, что я беру ружье в чехле, заскулил, забегал, затем принес и положил к моим ногам свой ошейник с ремнем. Не оставалось ничего иного, как взять его с собой.

Точно в назначенное время приехали Шервиц с Хельми, и мы отправились за Хельмигом, который уже ждал нас у подъезда своего дома, улыбающийся, корректный, одетый настолько нарочито по-охотничьи, что сразу было видно: это не настоящий охотник. Он вежливо поздоровался с нами, уложил вещи в багажник машины, а ружье в чехле оставил при себе. Норд сидел возле меня и внимательно оглядел нового пассажира. Потом равнодушно отвернул голову и стал смотреть в окно, откровенно давая понять, что этот вышколенный охотник его совершенно не интересует.

Дорога бежала быстро. Изредка переговариваясь, мы добрались до места, когда окончательно стемнело. Как и в прошлый раз, дом лесничего был ярко освещен электричеством. Навстречу вышли Богданов и Курилов.

Я осмотрелся — Дружка нигде не было. И вдруг, когда мы вытаскивали чемоданы из машины, раздалось злое ворчание, а затем из дома пулей вылетел пес и сразу же бросился на Хельмига. Это был не кто иной, как Дружок. Хельмиг схватил палку, но не учел особенностей лайки. Казалось, что ее подбрасывают с земли какие-то пружины, а не лапы. И прежде чем Хельмиг успел повернуться, собака прыгнула на него и вцепилась в руку, сжимавшую палку. В довершение всего и мой Норд, очевидно, из чувства коллегиальности, грозно зарычал и также бросился на перепуганного доктора.

Все произошло так быстро, что мы на мгновение растерялись. Первым нашелся Курилов. Он закричал на собак голосом, который силой мог сравниться только с трубами, одним звуком разрушившими библейский Иерихон. Результат не заставил себя долго ждать. Норд мгновенно стих и по моему приказу прибежал ко мне. Дружок, продолжая ворчать, позволил взять себя за ошейник. Все молчали — никто такой встречи не ожидал.

Хельмиг был прямо-таки разъярен, но сумел быстро собой овладеть. Рана на его руке была невелика, к тому же Шервиц, который догадался принести из машины аптечку, смазал ее йодом и перевязал. Побледневший Хельмиг процедил сквозь зубы:

— Проклятый пес!

Шервиц сказал как можно спокойнее:

— Интересно, что он напал именно на вас…

Хельмиг махнул рукой и раздраженно пробурчал:

— Он наверняка бросается на каждого незнакомца…

— На каждого? А вот меня он почему-то даже и не заметил, — произнес инженер, слегка подчеркнув «меня».

— Черт знает, что на него нашло, — проворчал Хельмиг.

— А вы этого, случайно, не знаете?

— Я? Да вы что?.. Ох, рука от вашей проклятой дезинфекции болит, — застонал Хельмиг.

Неожиданно в разговор вмешалась Хельми, сказав, что она окончила курсы медицинских сестер и должна помочь раненому. Чувствовалось, что Хельми явно хочет перевести разговор на другую тему. Но Шервиц будто бы ничего не замечал и продолжал провоцировать Хельмига, даже не скрывая иронии:

— Значит, не узнаете пса? Посмотрите-ка получше!

— Видеть его не хочу, — отрезал Хельмиг, давая понять, что больше разговаривать с инженером не намерен. Но тот продолжал как ни в чем не бывало:

— И все-таки, чем вы объясните, что пес напал именно на вас?

— Объяснения я потребую от лица, которому эта опасная бестия принадлежит, — мрачно произнес Хельмиг и вздернул голову.

— Ха, ха, ха! — рассмеялся Шервиц, словно ожидая, что скажу я. — Это будет нелегко. В игре появился неизвестный. Господин икс-игрек…

— Шутки в сторону! В конце концов, кому-то пес должен принадлежать, — холодно заявил Хельмиг.

— Господа, господа, успокойтесь, — обратился Богданов к Хельмигу, сразу поняв, кого надо уговорить.

— Пойдемте, прошу вас.

Все направилась в дом, и скоро ужин был готов. Ели молча, изредка произнесенное слово лишь подчеркивало напряженность ситуации. Дружок расстроил наши планы. Ведь Хельмиг — теперь я уже в этом не сомневался — его, конечно, узнал и понял, что это не случайная встреча. Значит, будет настороже. Внешне он оставался спокойным, но бегающие временами глаза говорили о его смятении.

После ужина подали чай, и постепенно завязался разговор. Под общий смех Хельми вспоминала различные веселые случаи из своего детства. Хельмиг вел себя, как все, но смех его был притворным. По крайней мере, так мне казалось. Один раз он обратился ко мне, как бы желая продолжить разговор, но я опередил его, сказав как можно более спокойно:

— Сожалею, что в первые же минуты вы пережили такие неприятности. Ведь я временный хозяин этой лайки…

— Ах, — прервал меня Хельмиг, — вы хотите этим сказать…

Я ждал, что будет дальше, но мой сосед замолчал. Тогда я сам ответил на его неоконченный вопрос:

— Вы не договорили, доктор, но я с вами согласен: это, действительно, именно та собака, которую бросили в лесу бесчестные охотники и которую я недавно освободил из капкана. Я вам об этом подробно рассказывал, припоминаете?

— Не понимаю, почему вы об этом говорите мне? — сказал Хельмиг. — Вашу историю помню, но меня это не касается… Одно только удивляет: откуда этот пес здесь взялся? С нами ехал сеттер, собака, найденная вами в лесу, находится в Ленинграде, вы сами говорили…

— Разрешите? — неожиданно раздалось за нами. Между Хельмигом и мной выросла фигура инженера Шервица, который, очевидно, незаметно к нам прислушивался.

— Могу вам, доктор, — продолжал Шервиц, — дать такие свидетельства, которые разом ответят не только на те вопросы, что вы уже задали, но и на все те, что собираетесь задать.

«Своей прямотой Шервиц только поможет Хельмигу затаиться, — мелькнула у меня мысль. — Надо спасать положение». Как бы ненароком я дотронулся до руки инженера и незаметно ее стиснул. Затем громко сказал:

— Нашему милому другу нечего возразить председателю общества охраны животных. Он никогда не забудет, что вы однажды защищали злого хозяина доброй охотничьей собаки…

Шервиц нахмурился:

— Ладно. Рано или поздно у нас будет о чем поговорить.

Хельмиг пытался отшутиться:

— Что касается меня, то я желал бы, чтобы это было поздно. Сейчас я очень устал и хотел бы выспаться…

— Будильник зазвонит полшестого, — поспешно сказал я и пошел проводить Хельмига, которому уже была приготовлена комната в первом этаже. Скоро вместе с женой Богданова ушла и Хельми, мы остались.

— Зря вы темните, скажите ему прямо в глаза, в чем обвиняете, — посоветовал Богданов.

— Именно этого я и хотел, — сказал Шервиц и, указав на меня, продолжал: — но этот господин дал атаке отбой.

— И правильно сделал, — отозвался Курилов. — С Хельмига нельзя спускать глаз, но делать это надо очень осторожно, чтобы он сам ничего не заметил. Ведь нам нужно во что бы то ни стало узнать, кто его сюда тогда пригласил на охоту, кто одолжил собаку, кто дал проводника… Неподалеку отсюда сооружаются объекты, имеющие важное оборонное значение… Вот почему эта история меня очень заинтересовала…

— Слишком поздно, — ядовито, но по-дружески заметил я.

— Утро вечера мудренее, — отозвался Курилов. Шервиц, бросив взгляд на всех, сразу посерьезнел:

— То, что вы сказали, товарищ Курилов, заслуживает особого внимания… Хельмиг попал в СССР потому, что послан сюда по договору концерном Маннхейма для разработки проекта строительства нового химического зарода на Урале. Можете не сомневаться, лично я в этом убежден, концерн посылает сюда надежных людей, то есть своих людей, которые работают ровно столько, на сколько их обязывает договор. Заколачивают они немало — вполне достаточно для их «счастья». Стремление советского народа создать на своей земле могучую промышленную державу им, разумеется, чуждо, главное для них — туго набитый карман…

— Когда к нам приехали вы? — быстро спросил Курилов.

— В 1926 году.

— Но ведь тогда у нас еще не было возможности туго набивать чужие карманы. Нам и самим жилось нелегко…

— Мена привела сюда симпатия к советской стране, — просто сказал Шервиц. — Никто меня не посылал, наоборот, отговаривали, а я все-таки взял и приехал…

— На родине вы были… — начал Курилов свой вопрос, смысл которого мы хорошо поняли.

— …социал-демократом, — продолжив фразу, ответил Шервиц.

— Ах, вот как, — облегченно сказал Курилов, как будто бы услышал новость. Но ведь об этом он уже знал от меня, хитрец! Курилов помолчал, потом очень тихо, так, чтобы кто-нибудь не услышал за дверью, таинственно сообщил:

— Есть признаки, что речь может идти кое о чем более важном, чем брошенный пес…

«Вот это, действительно, новость!» — подумал я. А Шервиц махнул рукой и сказал, направляясь к выходу:

— Чем говорить намеками, не лучше ли подождать, когда из них что-нибудь выклюнется? Пока это журавль в небе… Думаю, лучше всего идти отдохнуть, чтобы утром не проспать.

Сердечно пожелав друг другу доброй ночи, мы разошлись, Шервиц поднялся по лестнице на второй этаж, а мы с Куриловым направились по коридору в нашу комнату на первом этаже. У двери нас встретили Норд и Дружок.

— Не хотите ли вы еще собак взять в комнату? — ужаснулся Курилов.

— Разумеется. Не вредно иметь пса у постели, если нападут грабители, — пошутил я.

— Завтра же пожалуюсь Богданову, что вы недооцениваете безопасности его дома, — также шуткой ответил Курилов.

Я никак не мог уснуть. Без конца ворочался с боку на бок, так что Норд, который лежал у кровати, поднял голову, удивленно глянув на хозяина. Дружок тяжело дышал, укладываясь ко сну. Настенные часы своим противным монотонным тиканьем звучно отмеряли медленно убегающее время. В довершение всего Курилов захрапел. Пытаясь уснуть, я закрыл голову подушкой.

И вдруг в полусне услышал чьи-то тихие шаги. Может, мне это только показалось? Прислушался, да нет, снова в комнате раздались осторожные шаги. Тогда я вовсю раскрыл глаза и поднялся с постели. Шаги тотчас же прекратились.

Посреди комнаты стоял Дружок. Так это он тут ходил! Приглядевшись, я заметил, что он уставился на окно. И Норд смотрел туда же.

— На места! — тихо скомандовал я, но Дружок, который обычно слушался с первого слова, на этот раз приказа не исполнил. Он только повернул ко мне голову, а потом осторожно, шаг за шагом, приблизился к окну. Норд последовал его примеру, и оба, принюхиваясь, остановились у окна. Конечно, им мешали двойные рамы. Что же там в ночной темноте?

Я встал, подошел к окну. Оба пса стояли около меня, опираясь передними лапами о подоконник, вертели хвостами, Дружок ворчал. Я выглянул в окно. В этот момент луна зашла за облако, но я успел с трудом разглядеть неподалеку у леса какую-то темную фигуру или предмет. Что это? Эх, если бы облако ушло и снова появился светлый круг луны! Я попытался снять хотя бы первую раму — не удалось. Оба пса бегали по комнате и повизгивали.

— Ух… О… Что тут происходит? — раздался заспанный голос Курилова.

— Кто-то там стоит, — ответил я.

— Снеговик?

— Едва ли. Смотрите, удаляется. Значит, что-то живое. Спустить собак?

— Это еще зачем? У вас что-нибудь украли?

— Черт знает, что здесь творится! Уже полночь, кому тут не спится?

— Если тут был нечистый, то это как раз его рабочее время… Дайте же поспать, успокойтесь ради бога!

Нет, успокоиться я не мог. Оделся на скорую руку, взял обоих псов и вышел в коридор. Где-то поблизости заскрипели двери. Собаки рвали ремень из рук, и в свете карманного фонаря я увидел домашнего стража — собаку Динку, которая лежала на своем половичке и не выражала ни малейшего беспокойства. Это меня удивило, и я вышел в морозную ночь.

Обойдя дом, обнаружил следы на снегу там, куда выходили наши окна. Дружок взял след, но он потерялся под водосточным желобом, где снег обледенел. Дружок остановился у крайнего окна, постоял там и вернулся обратно, сопровождаемый Нордом.

Значит, кто-то шел именно к этому окну. Что он там делал? И кто спит в комнате?

Когда я вернулся к дому, то нашел двери закрытыми. Кто это сделал? Очевидно, кто-то за мной следил! Не оставалось ничего другого, как постучать. Никто не открывал. Тогда я застучал громче. Наконец, дверь открыла незнакомая старуха. Она вежливо опросила:

— Вы прогуливали собачек?

— Да, а почему вы закрыли дверь?

— А я, батюшка, не оставляю на ночь дверей открытыми. Слышала скрип — сплю тут около кухни — и решила пойти посмотреть, кто это ночью не спит… Смотрю — никого, а дверь распахнута…

— Тонкий у вас, однако же, слух…

— Какое там! Просто сон плохой, как у всякого старого человека…

Вернувшись в комнату, я не мог избавиться от впечатления, что старуха намеренно закрыла входную дверь. Совершенно точно вспомнил, что сам ее захлопнул, следовательно, она не могла быть распахнута, как утверждала старуха. И потом: легкий скрип во сне просто так не услышишь. Утром об этом нужно обязательно поговорить с хозяином дома…

Остаток ночи, после всех приключений, я провел в полудреме. Едва зазвенел будильник, как в комнату вошел Шервиц. Он был уже одет и пожелал нам доброго утра.

— Как спалось? — спросил я.

— На новом месте я всегда сплю очень чутко. А этой ночью скрипел снег, открывались окна и двери, кто-то ходил около дома, с кем-то разговаривал, спорил. Потом лаяли собаки, а когда, наконец, все утихло, кто-то забарабанил в дверь… Вот тебе и тихий дом тихой ночью посреди тихих лесов! Хорошо еще, что Хельми ничего не слышала… А как вы, охотнички, спали?

Я коротко рассказал ему о своих ночных приключениях. У меня никак не выходило из головы; кто же все-таки и кого навестил в полночь в нашем доме?

— Это окно моей комнаты, — сказал инженер, — и под ним ночью кто-то разговаривал.

Не стоило большого труда установить, что за окном, у которого шла ночная беседа, спал Хельмиг!!

— Если этот грешник успел очаровать какую-то лесную красавицу, то она бы замерзла, — засмеялся Шервиц, но тут же посерьезнел: — Кто бы это мог быть? Ведь Хельмиг здесь никого не знает, он даже не догадывался, куда мы едем.

— Может, кто приходил по делам к лесничему? — предположил я. — Оба соседних окна ведут в его комнату.

Когда мы спросили об этом Богданова, тот с усмешкой покачал головой:

— Нет, ночью я никого не принимаю!

Из размышлений меня вывел голос Хельмига, который пришел к завтраку последним и вежливо осведомился, как я выспался.

— Плохо, — с досадой ответил я, — разбудили собаки. Учуяли, что кто-то болтался ночью около дома.

Хельмиг, не моргнув глазом, только и сказал:

— Добрые стражи!

Тогда я его спросил, не слышал ли и он чего-нибудь ночью.

— У меня всегда хороший сон, но мне показалось, что ночью кто-то ругался…

— Может быть, какой-нибудь пьяница заблудился?

— Очень может быть, что и пьяница, — охотно согласился Хельмиг.

Шервиц, который сидел в углу, завертелся на месте, но ничего не сказал, а лишь про себя пробурчала «Так, так…»

Хельмиг повернулся к нему:

— И вы что-нибудь слышали, инженер?

— Разумеется. Ведь все происходило под моим окном.

— А где вы спали?

— Как раз над вами, доктор, — язвительно сказал Шервиц.

В это время в комнату вошел Богданов и объявил:

— Уважаемые охотники, все готово, пора выезжать!..

Первым встал Хельмиг и вышел в прихожую, мы последовали за ним, взяв ружья и другие принадлежности, затем забрались в сани, которые нас ждали. Впереди сидела Хельми, держа в руках вожжи. Свежая после сна, она радовалась, как ребенок, увлеченный игрой. Возница, улыбаясь, посоветовал покрепче держать лошадей: они хорошо отдохнули, как бы не понесли…

Хельми и в самом деле была весьма симпатична: Шервица можно понять… Она говорила: «Люблю красивые вещи. И еще люблю, когда меня любят…»

И того, и другого ей хватало, она платила за все своей привлекательностью и неизменно хорошим настроением.

Нас было восемь — лесничий взял на охоту еще двух лесников. Лошади заржали и тронулись в путь. Собаки бежали рядом, провожая нас веселым лаем. Солнце поднималось с мглистой перины, выходя по розовому ковру на свою небесную дорогу. Морозило. Скоро лошади покрылись инеем.

Когда приехали на место и Богданов рассказал о планах охоты, загонщики ушли в лес. На этот раз он сам расставил охотников по местам — я оказался рядом с Хельмигом. Шервиц и Хельми стояли между мной и Куриловым. Шервиц внимательно осматривал ружье, взятое на время у Богданова, во всю хвалил погоду и красоту зимнего дня.

Мне пришлось даже на него прикрикнуть, чтобы он не выдавал зверям своего присутствия, тем более что они вот-вот должны были показаться. Я еще раз погрозил Шервицу пальцем и подготовился к выстрелу. Наступила тишина, которую нарушали только отдаленные крики загонщиков.

Вдруг выстрел раздался совсем рядом. Это Хельмиг уложил лису, которая пыталась улизнуть просекой. Я поднял руку, поздравляя таким образом Хельмига — выстрел и впрямь был отменным. Наблюдая, как удачливый охотник направляется по снегу за своей добычей, я не услышал треска ветвей. Между тем из густого подроста неподалеку от Шервица выбрался небольшой медведь, очевидно, разбуженный выстрелом Хельмига.

Как назло, в обоих стволах у меня были патроны с дробью. Пока я заменял их патронами с пулей, медведь оказался возле инженера. Стрелять было опасно: совсем рядом с Шервицем находилась Хельми и другие охотники. Если бы пуля миновала медведя, она могла бы натворить много зла, нужно было ждать, пока зверь минует линию охотников.

Не растерялся Шервиц. Он выстрелил в медведя. Я остолбенел. Попал? Что теперь будет? Ведь стрелять в медведя дробью — это все равно что покушаться на самоубийство. Ужаленный зверь в таких случаях яростно бросается на легкомысленного стрелка. Но, к моему удивлению, медведь лишь остановился, оглянулся и прибавил шагу, направляясь в чащу. И тут раздались один за другим два выстрела, что-то около меня просвистело и ударило в ствол соседнего дерева.

Мгновенно бросившись на снег, я услышал крики людей, заглушённые отчаянным собачьим лаем. Падая, я выпустил из рук ремень, и мои псы бросились за медведем. Впереди, разумеется, бежал Дружок, увлекая за собой и Норда, которого я никогда еще не брал с собой на медвежью охоту.

Пока все это происходило, медведь исчез. Судя по всему, он был очень молодой, в полном смысле слова необстрелянный. Выстрелы его испугали и прогнали. Осмотрев снег, мы обнаружили, что медведь не был даже ранен. Повезло…

В первое мгновение я не понял, что со мной случилось. Лишь когда встал и стряхнул снег, который залепил лицо, набился в уши и под воротник, сообразил, что Хельмиг с преступной легкомысленностью выстрелил в убегающего медведя сразу двумя пулями. А так как он находился прямо на линии охотников, то выстрел угрожал именно их жизни, а вовсе не медведя. Первая пуля прошла мимо меня, вторая лишь вырвала клок шерсти у медведя и попала в дерево, возле которого стояла Хельми. Отлетели щепки — одна попала Хельми в голову, другая — Шервицу в ногу. И хоть рана была пустяковая, инженер отчаянно закричал. Можно было подумать, что у него по крайней мере прострелена голень.

Сбежались охотники. Я поспешил к Хельми, которая недвижно лежала на снегу. Щепка ударила ей в висок, она потеряла сознание. Увидев это, Шервиц вновь испустил отчаянный крик, осыпая проклятиями незадачливого охотника.

Растормошив Хельми, я хотел ее поднять. Придя в себя, она открыла глаза и, потерев рукой висок, сказала:

— Уф! Это был выстрел. Как только голова не разлетелась…

Улыбнувшись, она попыталась встать, но, качнувшись, снова уселась в снег. Подошел виновник несчастья — доктор Хельмиг. Он еще раньше сокрушенно мотал головой — очевидно, это должно было означать, что он не виноват. Потом сказал:

— Не понимаю, абсолютно не понимаю, как это могло случиться?

Шервиц, обычно не скупой на слова, на этот раз, казалось, потерял все свое красноречие. Трясясь от злости, он лишь выдавил:

— Вы… Черт и дьявол вас побери…

— Хватит и одного черта, — нашелся Хельмиг и, обращаясь к Хельми, добавил: — Ради бога, извините. Я не мог упустить возможности подстрелить медведя. Тысяча раз пардон… Ведь ничего страшного не случилось?

— И он еще говорит: ничего страшного, — снова разразился бранью Шервиц. — Да вы посмотрите на даму, как она лежит — э, черт, сидит — и это ничего? А дыру в моей ноге вы тоже считаете комариным укусом?

Хельмиг вытер пот; спокойствие его покинуло, он явно испытывал страх. Но узнав, что щепка оставила у Шервица в ноге лишь занозу, облегченно вздохнул. После часового перерыва, в течение которого мы предупредили Хельмига, что при еще одной малейшей неосторожности он тотчас же будет отправлен домой, все успокоились и продолжали охоту. Богданов категорически запретил применять патроны с пулями, пригрозив, что иначе прекратит гон и оштрафует виновников.

Это помогло. Все стали осторожнее. Хельмиг стрелял отлично. У него было великолепное ружье, которое доставало любого длинноухого на расстоянии семидесяти и даже девяноста шагов. Он заслужил общую похвалу, и во время перерыва на обед его охотничье искусство стало главной темой разговора. Я поинтересовался, какими патронами стреляет Хельмиг.

— Самыми лучшими в Германии, — не без гордости ответил он и вынул несколько патронов из сумки, чтобы все могли их увидеть. На его ладони заблестели хорошо знакомые мне красные гильзы, окованные латунью с фирменным знаком «Роттвейл».

Я впился в них взглядом так, что даже око задрожало. Ведь именно такой патрон я нашел ночью в лесном сарае, именно таким патроном стрелял, по моим предположениям, старый учитель, хотя Богданов был и другого мнения — ведь стреляную гильзу я выгреб из снега. И патрон, и гильза сейчас лежали у меня в рюкзаке!

С огромным трудом сохранил спокойствие, руки у меня дрожали. Теперь я был совершенно уверен, что на сене в лесном сарае спал Хельмиг. Кто же был тогда с ним еще?

Я задумался так глубоко, что не заметил, как все вышли на тропу.

— О чем это вы задумались? — раздался рядом чей-то голос. Это был один из участников охоты, лесник Гаркавин.

— Размышляю об одной опасной вещи. О красных патронах «Роттвейл», — ответил я.

— Это точно — бьют, как гром!

— Вы правы, — сказал я, и в памяти снова отчетливо пронеслись красные патроны.

Гаркавин внимательно на меня посмотрел, словно понял больше, чем я сказал.

— И что вам, Рудольф Рудольфович, так дались эти патроны? Ведь вы также стреляете заграничными, я видел. Не сказал бы, что они хуже, скорее наоборот.

— У меня чехословацкие патроны. Возможно, они действительно лучше.

— Так о чем же вы задумались? — стоял на своем Гаркавин.

Я бросил на него быстрый взгляд; казалось, он о чем-то догадывается. Но кому какое дело до того, что я думаю о красных гильзах? Не удержавшись, сказал:

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Да потому, что меня эти патроны тоже интересуют. Ведь два таких я недавно нашел в своем лесу.

Теперь настала моя очередь проявить любопытство:

— Где, где именно?

— В восемнадцатом квадрате, но вам это, Рудольф Рудольфович, ни о чем не говорит. Ведь вы не знаете наших лесов. Это юго-западнее отсюда. Там есть сарай, в котором мы храним сено…

От удивления я даже присвистнул.

— Знаю тот сарай, ведь я там спал…

— …и оставил этот патрон, — продолжил Гаркавин. Улыбаясь, он вынул из сумки патрон, на котором четко было написано; «Made in CSR»

— Черт возьми! — вырвалось у меня.

Выходит, и я там оставил о себе память. Наверно, патрон выпал из кармана, хотя я себя убеждал, что там ничего нет.

— Вот, вот, то же случилось и с доктором из Германии. Одного никак не могу взять в толк — как он там очутился? Место-то глухое, далекое, его только наши черти знают, — засмеялся Гаркавин и рассказал, что он ездил за сеном и нашел в сарае два патрона — один «Роттвейл», другой — чехословацкий.

— Стало быть, вы полагаете, что в сарае спал наш сегодняшний гость — доктор Хельмиг?

Гаркавин кивнул:

— А как иначе объяснить мою находку? Впрочем, может, там был другой иностранец…

— Да ведь я тоже иностранец, — возразил я. — Но сарай нашел, хоть случайно, но нашел. У кого, интересно, еще есть такие патроны? — Я вытащил свою находку — гильзу, найденную у охотничьей избы, там, где случилось несчастье с отцом лесничего.

Гаркавин вытаращил глаза:

— Откуда у вас это?

— Нашел у дома лесничего, — спокойно ответил я. — Как раз в тот день, когда отец Богданова стрелял в белую сороку. Вы знаете, что никто из иностранцев, кроме меня, на этом месте тогда не был, а у меня немецких патронов нет.

— Удивительно, — признался Гаркавин.

— Только на первый взгляд, — коротко сказал я.

— А потом…

— А потом из этого следует судебное дело, у которого могут быть серьезные последствия.

— Ну, вы уж лишку хватили, — засмеялся Гаркавин. — Откуда взяться делу там, где охотится немецкий химик или чешский инженер? Ведь каждый на это имеет право, только выполняй правила. — Он на минуту задумался, махнул рукой и лукаво сказал: — Стоит ли в самых простых вещах видеть бог знает что?

Неужели он все-таки о чем-то догадывается?

— Вы правы, на охоту имеет право ходить каждый, но только без дурных умыслов, — ответил я. Меня удивило, что он не придает никакого значения найденным патронам.

Вместо ответа Гаркавин метнул на меня вопросительный взгляд, словно пытаясь понять, о чем именно я думаю, и закинул ружье за плечо.

— Зря теряем время, — сказал он как бы про себя. — Все уже давно ушли. Айда?

Мы шли молча вдоль высокой стены старого ельника, на темном фоне которого отчетливо выделялись молодые веселые танцовщицы, превращенные волшебником в березы. Вскоре мы наткнулись на первого охотника — он знаком отправил нас дальше.

Гон начался, раздались три выстрела, Богданов кивал издалека. Когда мы подошли, он наметил нам места. Снова загремели выстрелы.

— Ваш доктор, видать, знает дело, — с уважением заметил Богданов. — Догадался, куда побегут зайцы, и первый предложил пойти с загонщиками. Везет ему…

Лесничий не договорил. Где-то рядом раздался душераздирающий крик. Так мог кричать при крайней опасности лишь человек.

На минуту у нас ноги словно в землю вмерзли, потом все бросились вперед. Каждый представлял в беде своего товарища — дорога каждая минута, вперед, иначе будет поздно!

Впереди бежал, прыгая на ходу, Гаркавин. За мной торопился Богданов. Курилов кричал своим могучим голосом:

— Держитесь, скорее на помощь!

Шервица нигде не было видно. Однако, когда мы прибежали на место, оказалось, что несмотря на раненую ногу, он уже там.

На узкой просеке в луже крови недвижно лежал человек. В первое мгновение я его не узнал, лишь приблизившись, понял: это доктор Хельмиг. Возле него суетился Шервиц, вместе с другими охотниками пытаясь расстегнуть ему пальто.

— Где медведь? — задыхаясь, грохнул еще на бегу Курилов.

Кто-то из присутствующих махнул рукою:

— Что плетешь? Какой медведь? Кто-то его застрелил…

Застрелил? Хельмига?

Казалось, он умирает. Расстегнув пальто и рубашку, мы увидели, что на груди зияет рана, из которой хлещет кровь. Две пули влетели в спину, одна вышла на правой стороне груди.

— Бинты? Есть у кого-нибудь бинты? — закричал Богданов. Кто-то достал из сумки и подал ему бинты.

— Жив? — спросил я.

Богданов слушал пульс, а Курилов приложил ухо к груди Хельмига. Сердце еще билось, но пульс был слабый. Затем охотники изготовили носилки и положили на них Хельмига, который по-прежнему был без сознания.

Богданов давал распоряжения на дорогу:

— Лошади ждут на перекрестке. Пусть Демидыч вместе с Гаркавиным как можно быстрее едут прямо в больницу. Слышите? Постарайтесь быть там не позже, чем через два с половиной часа. По пути загляните к фельдшеру, он поможет раненому и проводит вас…

Затем, собрав в кружок всех оставшихся участников охоты, Богданов заявил:

— Случилось несчастье, дай бог, не смертельное. Тяжело ранен наш гость — господин доктор Хельмиг… — Он умолк, внимательно оглядел всех присутствующих, откашлялся и продолжал: — Речь идет о возмутительной неосторожности, которую проявил кто-то из нас. Жду, что вы все и тот, кто виновен, признаются…

Наступила такая тишина, что было слышно далекое щебетанье синиц и шелест ветвей, на которых прыгала белка. Прошло несколько напряженных минут, но никто не шевельнулся и, казалось, даже не дышал.

— Никто? — хмуро спросил Богданов. — А кто шел рядом с Хельмигом?

— Я, — сказал мужчина с седоватой головой.

— А я шел слева, — откликнулся высокий молодой охотник.

— Как же так, — спросил Богданов, — вы шли рядом с Хельмигом и ничего не знаете?

— Знаем, почему это не знаем, — обиженно протянул старший. — Идем это мы, значит, неподалеку от немца. Он то отстанет, то вперед вырвется, ломал, значит, нам линию. И вдруг слышим: бац-бац, два выстрела. Повернулись, значит, и видим: лежит немец, дергается. Ну, бросились, значит, к нему.

— Откуда раздались выстрелы? — прервал Богданов.

— Откуда? Ну, этого не знаю.

— Спереди?

— Да как же, значит, спереди? Ведь попали-то ему в спину!

— Следовательно, кто-то был за вами. Тот, кто стрелял в доктора, — настаивал Богданов.

— Так-то оно так, но наших, значит, не было, а чужого не видели, — недоуменно развел руками охотник.

Решили проверить следы на снегу. Каждый внимательно смотрел, не появится ли лыжня, которая должна была оборваться там, откуда раздались выстрелы. Через несколько минут послышался возглас:

— Нашел!

Все бросились к тому, кто кричал. На снегу была отчетливо видна чужая лыжня и следы палок, воткнутых в снег. Вот здесь и остановился тот, кто стрелял в Хельмига…

Пошли по этой лыжне. Впереди бежал Дружок. В конце концов лыжня вывела на лесную дорогу, по которой зимой возили дрова, и тут потерялась. От мостика шла тропка, протоптанная в снегу. Может быть, убийца снял лыжи и пошел по ней?

— Давайте вернемся, — предложил Богданов. — Нет смысла идти по тропинке, которая мимо лесного склада ведет на станцию. Ищи ветра в поле…

Собаки удивленно глядели на нас, словно недоумевая, почему мы прекратили преследование. Дружок тихо скулил, натягивая ремень.

Подошли остальные охотники. Они внимательно осмотрели роковое место, но ничего не обнаружили.

— Даже окурка не нашли, — посетовал Курилов.

— Может, еще поискать? — предложил я. — Авось появится пуговица или еще что… Вот вам прекрасная возможность проявить свои детективные способности, В самый раз…

— Смейтесь, смейтесь, — парировал Курилов. — Посмотрим, кто скажет в этой истории последнее слово.

Тем временем загонщики укладывали в сани добычу. Когда мы вернулись домой, там удивились, почему так скоро. А узнав причину, пришли в ужас.

— Недавно несчастье с отцом, сегодня — убийство, — горевала хозяйка дома. — Да что это у нас творится, господи?

Богданов послал на станцию нарочного, чтобы тот по телефону сообщил о случившемся в органы государственной безопасности. До начала следствия мы, разумеется, уехать не могли и потому послали с ним в Ленинград телеграммы, извещающие о том, что задерживаемся.

— Наша хозяйка вздыхает: несчастье с тестем и попытка убийства гостя, — сказал я. — Не обладаю особыми способностями к дедукции, но думаю, что это два исключительных события, которые…

— Не хотите ли вы сказать, что они могут быть взаимосвязаны? — прервал меня Богданов.

— Не знаю. Но в том, что между Хельмигом и кем-то из здешних жителей есть связь, не сомневаюсь…

— Какая и с кем? — раздались голоса.

— Это все пустые догадки, — бросил Курилов.

— Почему пустые? — возразил Шервиц. — Мне тоже никак не идет на ум, почему Хельмиг скрывает, что он со своим сообщником и этой лайкой бродил по здешним лесам. У него здесь обязательно должен быть знакомый, иначе бы он заблудился…

Хельми, которая до сих пор лишь слушала, вступила в разговор:

— И в самом деле странно. Такую же лайку, как Дружок, мы с Карлом видели у ленинградского вокзала. Ее тащил за собой доктор Хельмиг. Но та ли это собака-то? Ведь псы одной породы очень похожи друг на друга… Вместе с тем все обстоятельства сходятся: это именно та лайка. Но доказать очень трудно…

После таких спокойных, раздумчивых слов настала тишина. Я сидел близко у двери и услышал слабый шорох. Повернувшись, увидел, что дверь немножко приоткрыта. Встал, чтобы закрыть, — не удалось. Тогда быстро пнул ее ногой, дверь отворилась настежь, раздался сдавленный крик, я выглянул: в коридоре, скорчившись, стояла старуха, закрывшая ночью дверь.

— Что вы тут делаете? — выпалил я.

— Ни-че-го, — пролепетала она.

— Лучше бы ты тут не стояла, тетка! — напустился я на нее, затем добавил спокойнее: — Если хотите знать, о чем мы говорим, пожалуйста, заходите в комнату. А подслушивать за дверьми нечего.

— Вот еще, что мне в комнате делать?

— То же, что и за дверями — слушать. Судя по всему, вам это интересно.

— Какое там! — тетка взмахнула руками, как бы защищаясь от кого-то, и обратилась к Богданову:

— Юрий Васильевич, прошу вас…

— Что случилось, тетя Настя? — Богданов шагнул в коридор.

— Да ничего, только вот Рудольф Рудольфович на меня нападает, — захныкала бабка.

— Не подслушивай! — подвел итог Богданов. — Иди-ка отсюда подобру-поздорову.

— Удивительная у вас домработница, — заметил я после того, как дверь закрылась.

— И не говорите, — согласилась хозяйка дома. — Любит нос совать куда не следует. Все-то ей надо знать…

— Не могу сказать, чтобы я отличался особой подозрительностью, но поведение тетки меня настораживало. Сразу вспомнилась вчерашняя ночь, когда именно она закрыла за мной дверь, а потом до полуночи следила в доме.

Задумавшись, я сидел в кресле, не вслушиваясь в разговор. Из такого состояния меня вывел Шервиц, который сказал по-немецки:

— Эта старуха принюхивается не зря…

Все обернулись, но по-немецки, кроме Шервица, говорила только Хельми. Она же из вежливости отозвалась по-русски:

— Нелепо подозревать столь старую женщину…

— Женщинам нельзя верить, даже если они старые, — обратил все в шутку Шервиц.

Я вышел из комнаты и направился в кухню. Тетя Настя возилась у плиты. Заметив меня, она помрачнела и проворчала:

— Что вам угодно?

— Да в общем-то ничего, тетя Настя. — У меня только маленький вопрос: не приходил ли кто ночью к окнам, которые выходят в сад?

Старуха открыла рот, но промолчала.

— Например, вчера, — настаивал я.

— Вчера, — повторила она.

— Да, вчера, — подчеркнул я.

— Кому тут ночью шляться… С чего это вы взяли?

— Сам не знаю, с чего, — стараясь говорить равнодушно, ответил я. — Просто ночью мне показалось, что за окном кто-то стоит.

Тетка вытаращила глаза:

— Я ничего не знаю…

— Допустим, но кто-то ведь говорил с немецким доктором. И этого вы не слышали?

— Не хватало еще мне заботы о немецком докторе или о ком-нибудь другом. Ночью я сплю. Так за день намаешься — только до кровати добраться.

— Но ведь дверь за мной закрывали вы…

— Будто я оставлю их на ночь открытыми.

— Стало быть, все-таки не спали, — не отставал я.

— Знаете что, господин хороший. Оставьте меня в покое. Не понимаю, о чем вы говорите. — Она полушутя, полусерьезно выпроводила меня из кухни и закрыла дверь. В растерянности я остановился в коридоре, прислушиваясь, как на кухне гремела посуда.

— Что с вами? — раздалось за мною. Это был Богданов.

Я махнул рукой и сказал, что не нашел с теткой Настей общего языка. Он рассмеялся:

— Спорить со старой бабой даже черту не под силу. Пойдемте-ка лучше к нам. По радио передают, что гитлеровцы в Берлине проводят массовые аресты коммунистов. Пойдемте, послушаем.

Да, коричневая чума расползалась по Германии, и об этом сейчас говорили по радио. Напряженная политическая ситуация затмила остальные дела. В Германии росла опасность для всей Европы. Здесь, в тихом доме лесничего, мы обсуждали это событие, не питая иллюзий насчет того, что выкормыши самых реакционных кругов немецких империалистов и монополистов остановятся на полпути. Прусский милитаризм и тевтонская заносчивость «сверхчеловека» начинали свое кровавое дело, и Гитлер был его исполнителем.

Мы так внимательно слушали радио, что не заметили стука в дверь. Вошла тетка Настя и сообщила, что нас спрашивают два представителя органов государственной безопасности.

— Здравствуйте, товарищи, — входя в комнату, приветствовал нас один из них, а второй лишь молча поклонился. — Вы нас звали, вот и мы.

Старший, Усов, был начальником, младший, Рожков, — следователем.

Богданов рассказывал, что произошло, Рожков записывал, а Усов как бы безразлично смотрел на потолок, где блестела электрическая люстра. Когда Богданов закончил, Курилов встал, вынул из кармана и положил на стол пряжку с оторванным куском ремня.

— Это потерял убийца, — выразительно заявил он.

— Скажем пока — преступник, доктор Хельмиг еще не умер, — мягко возразил Усов. — Где вы это нашли, товарищ?

— На том месте, откуда он стрелял. Очевидно, спешил скорее удрать и не заметил, как у него лопнул ремень от брюк.

— Смотрите, какой Шерлок Холмс! — засмеялся Богданов. — Нам об этом ни слова…

— Пряжка есть, дело за малостью — ее владельцем, — под общий смех заявил Шервиц.

— Лучше что-то, чем ничего, — впервые заговорил Рожков.

Пряжка пошла по рукам, и хоть ничего в ней не было особенного, каждый ее внимательно рассмотрел. Усов попросил всех рассказать, кто что знает. Когда очередь дошла до меня, я рассказал обо всем, что произошло прошлой ночью, не забыв упомянуть и о странном, на мой взгляд, поведении тетки Насти.

— Вот и прекрасно, — сказал Усов. — Вы не могли бы позвать вашу домработницу, товарищ Богданов?

Через минуту лесничий вернулся с теткой Настей. Она остановилась у двери и только после приглашения прошла в комнату, чтобы сесть на стул.

— Ваше имя?

— Анастасия Конрадовна Блохина, — едва слышно выдохнула старуха.

— Знаете немецкий язык? — не глядя, спросил Рожков.

Тетя Настя удивленно взметнула на него глаза и не ответила. Рожков повторил вопрос, пристально уставившись на нее.

— Когда-то… немного… знала, — заикаясь, ответила старуха.

— А сейчас уже не знаете? — спросил Усов.

— Сейчас? — протянула она.

— Да, да, вчера или сегодня вы не говорили по-немецки? — настаивал Рожков.

— Как вы так можете думать, товарищ начальник? — испуганно спросила тетя Настя.

— Именно так, как говорю, и удивляюсь, почему вы не отвечаете. Ведь нет ничего плохого поговорить по-немецки, например, с гостем, который приехал на охоту, — сказал Рожков.

— Да, ничего нет плохого… Но почему вы об этом спрашиваете?

— Из любопытства. Я видел на кухне молитвенник — немецкий. Вы, очевидно, евангелистка и, насколько мне известно, родились в Риге, до замужества носили фамилию Крюгер. Ваш отец из прибалтийских немцев, а мать русская.

Тетка оцепенела. Она впилась глазами в Рожкова, словно хотела прочесть на его лице больше, чем он сказал.

— У вас здесь есть родственники? — спросил Рожков, склонившись над своей тетрадью.

— Е… есть… племянник, Аркадий Аркадьевич…

— …Блохин, — спокойно продолжал Рожков.

Мой удивленный взгляд встретился с таким же взглядом Курилова. Потом я повернулся к хозяйке дома, и она, предчувствуя мой вопрос, молча кивнула: да, это так.

— А теперь расскажите, что произошло вчера ночью, — спросил Усов.

— Произошло? — вновь по привычке повторила она, словно не зная, что ответить. Казалось, она злится. Лишь после некоторого колебания сказала:

— Ничего не знаю. Слышала только, что кто-то вышел из дома. Разбудил меня скрип, пошла посмотреть. Никого не увидела и подумала: кто-то вышел из дому и оставил двери открытыми. Вот я их и закрыла…

— Кто на ночь закрывал дверь? — спросил Усов.

— Я закрывал, — отозвался Богданов. — Остальные уже спали.

— Вот и прекрасно, — похвалил Усов. — Значит, потом кто-то их снова открыл. Это были вы, товарищ? — указал он на меня.

— Возможно, — сказал я. — Не исключено, однако, что до меня уже кто-то выходил из дому…

— Не исключено, совсем не исключено, — поддержал меня Усов. Он молча встал и подошел к окну, потом сказал:

— Кто же мог до вас выйти из дома?

— Кто-нибудь из нас, — ответил я, пожав плечами.

— Вот и прекрасно, кто же?

Однако на его вопрос все ответили отрицательно; получалось, таким образом, что я был единственным, кто той ночью выходил из дома.

— Мне бы хотелось осмотреть комнату, в которой спал доктор Хельмиг, — заявил Усов, и Богданов увел его вместе с Рожковым. Они довольно долго не возвращались, и тогда тетка Настя нарушила тишину:

— Человек должен бояться с кем-нибудь поговорить…

— Почему? — спросил ее Шервиц по-немецки, и она ответила ему на этом же языке чисто, без акцента:

— А что этот долговязый записывал? Что я говорила с доктором Хельмигом по-немецки? Нашел, чему удивляться…

— Это и меня удивило, — сказал инженер. — Я ведь тоже немец, но со мною вы говорили по-русски. Почему?

— Не знаю, — нерешительно произнесла тетка Настя, — наверно, мне показалось, что он плохо говорит по-русски…

Я не мог избавиться от впечатления, что она что-то скрывает. Встал и направился за Верой Николаевной, которая пошла в кухню. Там я ее спросил, весь ли день вчера старуха была дома.

— Нет, не весь, — ответила хозяйка. — Ходила зачем-то в Лобаново.

— Когда?

— После обеда. Очень меня это рассердило. Ведь я ей сказала, что приедут гости из Ленинграда, надо кое-что приготовить, а она…

— Извините, — прервал я, — а вы сказали, кто именно приедет?

— Конечно, ведь нам об этом сообщил Курилов. Вас-то мы считаем как бы своим, но эти два немца — Шервиц и Хельмиг, да еще барышня Хельми… Женщина в гостях несколько меняет дело, хлопот больше… И вот на тебе, тетя Настя вдруг собирается, уходит и все бросает на меня.

— Какая бесцеремонность, — согласился я. — Что же ей приспичило?

— Не понимаю, честное слово, не понимаю. Пока она не знала, что будут гости, никуда уходить и не думала. Но как только узнала,/ сразу же собралась и ушла.

— Странно, — пожал я плечами.

— Да это еще что! — засмеялась Вера Николаевна. — От нее и не такого можно ждать. Чём старше становится, тем ужаснее. Временами на нее что-то находит, и она вдруг исчезает. Особенно в последнее время. Вернется, молчит, но работу свою делает хорошо. Потому ее и держу… Таких людей, знаете, надо мерить особой меркой. Кто знает, что и нас ждет в старости…

Неужели все дело в старческой непоседливости?

Возвращаясь коридором в комнату, я услышал, что меня кто-то зовет. Это был Усов. Он стоял с Шервицем в дверях комнаты, где ночевал Хельмиг, и попросил меня выйти наружу, к открытому окну. Затем он задал мне из комнаты ничего не значащие вопросы, на которые я отвечал вполголоса. Через минуту в окне первого этажа появился Шервиц и заявил, что во время вчерашнего «рандеву» слышно было куда лучше. Ничего удивительного — ночью звуки громче. Но он настаивал, что ночной разговор состоялся именно у окна комнаты, в которой спал Хельмиг.

Потом мы все, кроме тетки Насти, опять сошлись в большой комнате, ожидая, что Усов будет делать дальше. В его руках был фотоаппарат и кожаный футляр:

— Я осмотрел вещи Хельмига, и этот футляр меня заинтересовал. В нем оказался отрывок письма. Оно напечатано по-немецки, а я этого языка не знаю. Может кто-нибудь из вас прочесть?

Я взял кусочек бумаги, который был смят, а потом расправлен, и с трудом разобрал слова: «…и поэтому на охоту ни в коем случае не ездить, иначе…»

На этом месте листок был оторван. И все-таки отрывок письма, сохранившийся по чистой случайности, говорил о многом. Хельмига, несомненно, кто-то предупреждал, чтобы он не ездил на охоту.

Неожиданно заговорила Хельми:

— Пожалуй, я знаю, от кого Хельмиг мог получить эту записку. — Все повернулись к ней. Хельми на минуту замолчала, потом продолжила: — Это, вероятно, произошло перед тем, как мы сюда приехали. Никто из вас — она обратилась к Шервицу и ко мне — даже и не заметил, как Хельмиг, когда мы к нему приближались, быстро отошел от женщины, с которой стоял у дверей своего дома. У него не было времени ни попрощаться с ней, ни спрятать то, что держал в руке. Весьма правдоподобно, что это письмо он в спешке сунул в карман… Естественно, что в нашем присутствии, когда мы уже ехали на машине, он его прочесть не смог…

Никакой женщины ни я, ни Шервиц не заметили, но это понятно, потому что Шервиц, управляя машиной, искал место, где остановиться, а я раскладывал вещи.

— Прекрасно, — отозвался Усов и понимающе кивнул. — Оказывается, одна женщина может быть внимательнее, чем двое мужчин… Остается лишь выяснить, кто послал предостережение.

Отрывок письма и то, что сказала Хельми, произвели на меня впечатление. Значит, кто-то следил за нами и знал, куда мы едем… Меня удивило, что Усов лишь улыбается, а Рожков невозмутимо записывает что-то в тетрадь.

— Кто проговорился о том, куда мы собирались ехать? — скорее крикнул, чем спросил я.

— Кто? — повторил Шервиц. — Наверно, я. Сказал об этом Хельми, да и в проектном институте, где я работаю, не делал из этого никакой тайны. Зачем?

— Вот тебе и на! — проговорил Курилов. — Со звонком в руке лисицу не поймаешь.

— Разве я мог предположить, что так все обернется? — возразил Шервиц. — И во сне не приснится, что… — Он не договорил. Откуда-то донесся жалобный вой. Хельми вздрогнула, подняла голову и тихо произнесла:

— Говорят, что вой бывает к несчастью…

— Это только для суеверных, — заметил Курилов. — А вам-то чего бояться?

Хельми не ответила, встала и подошла к окну. Мы проводили ее глазами, а когда снова раздался вой, Усов встал и открыл окно.

Надрывный вой ворвался в комнату вместе с холодным дыханием зимы. Прислушиваясь, Усов спросил:

— Это собака? Богданов пожал плечами:

— Вряд ли, скорее волк.

— Да, да, — подтвердил я. — Так воют волки. Только откуда они здесь возьмутся?

— Волка ноги кормят, — заметил лесничий. — Появляются они у нас с севера в начале зимы, задерживаются ненадолго и уходят.

— Почему они так ужасно воют? — испуганно спросила Хельми.

— Вот этого я вам не скажу, — засмеялся Богданов. — Говорят, от голода, но я по опыту знаю, что воет и сытый волк, который только что задрал барана. Может, созывает стаю, может, еще что… Говорят еще, что волки воют на луну, но они воют и когда ночь черна как сажа, а луны нет и в помине. Могильщики убеждены, что волки своим воем поют покойнику колыбельную…

Рожков прервал Богданова:

— Это может относиться и к Хельмигу. Ведь вой раздается в том направлении, где в него стреляли… Волк почуял человеческую кровь на снегу…

— Замолчите ради бога, — вскрикнула Хельми и заткнула уши. — Слышать об этом не могу.

Было неясно, что именно она не может слышать: волчий вой или мрачные предположения.

— Успокойся, Хельми, — заговорил Шервиц. — Я тебя не узнаю. Стоит ли расстраиваться из-за волчьего воя? Не будь суеверной…

И я тоже не узнавал неизменно благоразумную, веселую, мужественную спортсменку, привлекавшую именно теми особенностями, которые отличали ее от многих женщин; всегда хладнокровная, она не была сентиментальной, не делала сцен. Видно, сдают нервы.

— Если бы я только знала… — всхлипнула она.

— Что ты должна была знать? — как можно спокойнее спросил Шервиц. — Прошу тебя, что именно?

— Что? — повторила Хельми как бы про себя, и было видно, что она в растерянности. Шервиц не сводил с нее настороженных глаз, ожидая ответа.

В комнате настала такая тишина, что даже тиканье настенных часов напоминало выстрелы. Бог знает почему, но мы все вместе с инженером ожидали, что скажет Хельми. Ее необычное настроение словно бы передалось и мне. Рожков что-то чиркал на кусочке бумаги. Усов со своей неизменной улыбкой уставился в потолок.

Хельми нервно подернула плечами, махнула рукой, как бы отгоняя назойливую муху, и сказала, обращаясь к Шервицу:

— Могла ли я предположить, что в этом доме или вообще около произойдет несчастье? Ты же сам рассказывал, совсем недавно здесь случилась беда, ведь так, да? Старый господин учитель…

— Прости, но это просто глупо. Никогда не предполагал, что шведы так суеверны, — резко сказал Шервиц.

— Ах да, этот случай с белой сорокой, — заговорил Усов, словно приветствуя такое направление разговора. — Мы получили сообщение из больницы. Очень неприятная история, но насколько мне известно, следствие еще не окончено. А что вы по этому поводу скажете, товарищ Рожков?

— Я хотел побеседовать с пострадавшим, но врачи не разрешили, — был ответ.

— Как себя чувствует ваш отец, товарищ Богданов? — обратился Усов к лесничему, скользнув взглядом по Хельми. Та отвернулась.

— Слава богу, теперь уж значительно лучше, — проговорил лесничий. — Когда я был у него последний раз, он уже сидел в постели и даже сказал несколько слов. Правда, вся голова у него завязана, пока не может двигать челюстью, пьет только бульон через трубочку, но опасность миновала.

— Вы слышите, товарищ Рожков? Он уже может говорить, а мы еще ничего не знаем.

— Хорошо, подождем до утра, — решительно сказал Рожков.

— Вот и прекрасно. А теперь, пожалуй, нам следует побеседовать с лицами, которые присутствовали при несчастье, — заявил Усов, и в его глазах мелькнула хитрость — ведь мы на месте происшествия, свидетели, как говорится, под рукой…

Что ж, все правильно. За этим мы их и звали. Только не думал, что их заинтересует еще и случай с отцом лесничего…

— Недостает двух свидетелей — Блохина и Демидова, — заметил Рожков.

— Не беда, — рассудил Усов. — Послушаем присутствующих, а за Блохиным пошлем. Вы это можете организовать, товарищ Богданов?

— Конечно, сейчас велю запрячь сани, через полчаса он будет здесь. Демидов, правда, еще не вернулся из больницы.

— Вот и прекрасно, — сказал Усов и поднялся. — Вы, товарищ Рожков, побеседуйте о белой сороке, а мы поговорим о пряжке…

С Рожковым остался Богданов, мы перешли в другой конец большой комнаты. Хельми сказала, что плохо себя чувствует, извинилась и ушла к себе.

— Для женщины сегодняшних событий многовато, — сочувственно сказал Шервиц.

— Если еще учесть ее суеверие, то и вовсе удивляться нечему, — добавил Усов и посмотрел на меня.

Я подумал, что его интересует мое мнение, но ошибся. Усов ничего не говорил о пряжке, а перевел разговор на случай с учителем и попросил, чтобы я подробно рассказал все, что с ним связано.

— Мне показалось, что этот несчастный случай расследует ваш коллега, — простодушно заметил я.

— Конечно, расследует, — сказал Усов и, затянувшись из трубки, выпустил облако дыма. — Но это вовсе не значит, что я потерял к нему интерес. Скорее наоборот — очень меня занимают и собака, и патроны, которые вы нашли, — словом все, каждая мелочь.

Я начал рассказывать, и от меня не укрылось, что Усов стал серьезным.

— Найденный патрон у вас с собой? — спросил он, и когда я кивнул, попросил, чтобы я его принес. Затем внимательно его осмотрел, положил на маленький столик, где уже лежала пряжка с обрывком ремня, и что-то записал.

— В наших магазинах таких патронов не достанешь, — заметил он, — это точно. По вашим словам, Хельмиг пользовался такими же. Теперь вспоминаю, что в его сумке мы также нашли какие-то патроны. Сейчас посмотрю, одну минуточку.

Он скоро вернулся, положив на стол две коробочки. В каждой было по десять патронов «Роттвейл» двенадцатого калибра.

— Они? — спросил Усов.

— Да, — подтвердил я. — Но это вовсе не доказывает, что те патроны, которые нашел я, принадлежали именно Хельмигу. Как мне удалось выяснить, ими пользуются на охоте все немецкие специалисты, работающие в Ленинграде. Отличное качество этих патронов знает весь мир.

— Вот и прекрасно, — опять произнес свое любимое слово Усов. — Вы сказали: немецкие специалисты. Среди них много охотников?

— Да, человек десять-двенадцать. Есть и другие, например, американцы и австрийцы, но их меньше. Если допустить, что и они пользуются патронами «Роттвейл», то наберется примерно двадцать охотников.

— Это все?

— Ни в коем случае. Я слышал, что на соревнованиях по стрельбе такими патронами пользуются и некоторые советские участники.

— Надо проверить, — сказал Усов и отложил патроны на стол к другим вещественным доказательствам.

— А какой бы это имело смысл? — поинтересовался Шервиц.

— Необходимо выяснить, сколько у нас за год стреляют патронов фирмы «Роттвейл», — сказал Усов, даже не пытаясь скрыть лукавой улыбки.

Огромное ему надо было иметь терпение, чтобы говорить с нами. Ведь мы, люди основательные, любопытные, своими замечаниями и предположениями, в сущности, хотя и с самыми лучшими намерениями, ему только мешали. И было бы справедливо, если бы кое-кого из нас он, образно говоря, выставил за дверь.

— Странная статистика, — усмехнулся Богданов.

— Именно странности меня и интересуют, — подчеркнул Усов. — Разве не странно, например, что лайка напала именно на Хельмига, — и, повернувшись к Шервицу, продолжал: — Тем более что от вас, гражданин Шервиц, мы знаем, что Хельмиг тут уже был с этим псом на охоте.

— Вполне возможно, что поэтому лайка на него и напала, — заметил Шервиц. — Кто знает, как он с ней обращался.

— И это учтем, — словно про себя добавил Усов. С его лица не сходила улыбка.

В дверь постучали. В комнату вошел Блохин. Он замер на пороге, и было видно, что не ожидал увидеть здесь такое необычное общество.

— Проходите, проходите, — позвал Усов. — Мы как раз вас и ждем, Аркадий Аркадьевич. Должны извиниться, что побеспокоили, но вы нам очень нужны.

— Что ж, если очень… — вздохнул Блохин.

— Да, да, очень нужны, — подтвердил Усов и неожиданно спросил: — в стрельбах участвуете?

— В каких стрельбах? — удивился Блохин.

— Ну, я имею в виду какие-нибудь соревнования, например, стрельбу по мишеням, — спокойно повторил Усов.

— Ах вот что… но почему вы об этом спрашиваете? — непонимающе произнес Блохин.

— Из спортивного интереса.

— Это относится к делу? — чуть раздраженно спросил Блохин.

— К какому делу? — удивился Усов.

— Полагаю, вы меня сюда пригласили не ради спортивного интереса? — сухо ответил Блохин.

— Ошибаетесь. Речь как раз и идет о соревнованиях по спортивной стрельбе, в которых вы участвовали либо как стрелок, либо как зритель. Когда они проходили? — решительным тоном сказал Усов.

— Не помню…

— Жаль, очень жаль. Может быть, все-таки вспомните, хотя бы приблизительно?

— В прошлом году… Летом в Ленинграде, — после некоторого раздумья сказал Блохин.

— Вот и прекрасно. Где именно?

— На стрельбище, само собою, — ответил Блохин.

— Разумеется, — кивнул Усов. — А на котором?

Блохин выпрямился в кресле и нервно заговорил:

— Товарищ начальник, почему вы меня допрашиваете? Я был в Ленинграде лишь несколько раз. Черт знает, как это стрельбище называется…

— Давайте не будем впутывать в игру чертей, Аркадий Аркадьевич, — не сказки рассказываем. А если вам кажется, что вас допрашивают, то посмотрите: нас тут без малого полдюжины, какой же это допрос? Просто непринужденная беседа. Не понимаю, почему вы сердитесь…

В этот момент в комнату вошла Вера Николаевна и позвала ужинать…

После ужина у всех было хорошее настроение, и Усов как бы невзначай спросил Блохина:

— Аркадий Аркадьевич, все-таки не расскажете ли нам, как вы выступили на стрелковых соревнованиях в Ленинграде?

— Не спрашивайте, вымок, как курица.

— Я имею в виду ваши успехи в стрельбе.

— Не было никаких успехов. Я в соревнованиях не участвовал — был лишь зрителем.

— На стрельбище вы и раздобыли патроны, которыми стреляете? — спросил Усов.

Блохин, не скрывая удивления, ответил:

— Конечно. Но это лишь гильзы. Я их собрал там, на стрельбище, а дома снова набил…

— А дождь вам не помешал? Ведь гильзы картонные, — напомнил Усов.

— Дождя тогда еще не было, — не растерялся Блохин.

— Один из таких патронов вы дали Василию Петровичу для рокового выстрела по белой сороке, — напомнил Рожков.

— Да, дал. Ему нужен был патрон двенадцатого калибра.

— Какое у вас ружье? — спросил Усов.

— «Зауэр». Калибр тоже двенадцатый.

— Отличное ружье. Но разве вы не знали, что ваши патроны не годятся для старой берданки?

— Нет, не знал. Просто хотел помочь Василию Петровичу. Думал, что берданка выдержит.

— Как видите, не выдержала, — сказал Усов. — И ответственность за несчастье в таком случае падает на вас, Аркадий Аркадьевич.

— Почему ж? — возразил Блохин. — А остальные? Демидыч тоже кое-что дал…

— Мы лишь расследуем факты, — успокоил Усов. — Все остальное — дело прокурора, как при любом несчастном случае…

— Хотите запугать меня прокурором, товарищ начальник? Никто не докажет, что я был причиной несчастья… Набиваю патроны черным порохом, выдержит любая берданка, даже самая старая… Никакой прокурор не придерется, ручаюсь вам.

Блохин совершенно изменился, его лицо покраснело, он разгорячился, говорил вызывающе. Тогда Усов положил перед ним два патрона и сказал:

— Посмотрите, вот гильза патрона, из которого стреляли по белой сороке, а вот патрон, найденный в лесном сарае. Оба производства одной немецкой фирмы «Роттвейл». Интересно, как мог этот патрон попасть в заброшенный лесной сарай? Что вы об этом думаете?

— Я? — протянул Блохин. — Что я должен сказать?

— Свое мнение. Ведь вы часто бродите по здешним лесам и знаете местных охотников лучше, чем мы. Кто из них мог потерять в сарае такой патрон? Кстати, не были ли и вы там случайно?

Блохин мотнул головой и решительно сказал:

— В сарае я уже год как не был.

— В котором?

— Ну, в том, у Барановской поляны, — ни о чем не подозревая, ответил Блохин.

— А почему вы считаете, товарищ Блохин, что я говорю именно о том сарае? — спросил Усов и усмехнулся.

Блохин изменился в лице и спросил: — Что же вы думаете?

— Думаю, что вы намерены водить нас за нос, Аркадий Аркадьевич, и не понимаю, почему, — не выдержал Богданов. — Ничего нет плохого в том, что у вас есть иностранные патроны, пусть даже немецкие. Вполне можно и потерять один в лесном сарае, Зачем это скрывать?

— Мне нечего скрывать, тем более такую мелочь. Но кто дал право допрашивать меня в присутствии стольких людей, да еще и называть это «беседой»?

— Это уже по моему адресу, — произнес Усов, а я привык отвечать на претензии, если они обоснованы. Придется нашу беседу закончить. Потребуется — пригласим вас и на допрос.

Блохин встал:

— Теперь я могу идти?

— Можете, и надеюсь, впредь будете более приветливым собеседником, Аркадий Аркадьевич, — ответил Усов.

Блохин пожал плечами, коротко попрощался и вышел. Но едва закрылись двери, как раздалось злобное ворчание и болезненный вскрик. Все мы бросились в коридор. Блохин, прижавшись к стене, безуспешно пытался сбросить с себя Дружка, который мертвой хваткой вцепился в его правую руку. Пес рычал, не обращая внимания на удары, которые Блохин наносил ему левой свободной рукой.

— Убью проклятого! — срывающимся голосом кричал Блохин. — Помогите!

Помочь, однако, было нелегко. Дружок висел на руке Блохина, сжимая ее челюстями, как клещами. Я схватил его за ошейник и потянул со всей силой — напрасно. Тут подоспел Богданов с ведром воды и вылил его на беснующегося пса. Это помогло. Дружок разжал зубы, я схватил его, быстро затащил в соседнюю комнату, закрыл дверь и повернул ключ.

Разъяренный, ко мне бросился Блохин. И едва я успел вытащить ключ, как заметил в руках у Блохина пистолет, который он рванул из кармана.

— Пустите меня, я ему покажу! — кричал Блохин.

Из-за дверей слышалось злобное ворчание лайки, такое же ворчание я услышал за собою. Повернувшись, увидел Норда.

— Что, и этот? — зарычал Блохин и, прежде чем я успел ему помешать, ударил сеттера ногой. Пес взвизгнул и так вцепился в ногу Блохина, что тот зашатался и, теряя от злости рассудок, выстрелил… Зазвенело стекло, и наступила тьма: пуля попала в электрическую лампочку. Раньше чем я успел сообразить, что к чему, снова раздался крик, кто-то открыл дверь в кухню, и луч света упал в коридор.

Только тут я понял, что это опять кричал Блохин. Курилов, единственный, кто не потерял присутствия духа, одним махом бросился к Блохину, скрутил ему руки и вырвал пистолет.

— Спокойствие, товарищи! — приказал Усов и добавил Блохину: — Перестаньте стонать, пойдемте, осмотрим руку…

Мой сеттер жалобно скулил. Только тут я обнаружил, что у него окровавлена морда: это Блохин успел пнуть его ногой. Варвар! К счастью, рана была небольшая. Погладив пса, осторожно обмыл рану и отворил дверь. Курилов и Шервиц вошли вместе со мной.

Дружок лежал посреди комнаты и тяжело дышал. Увидев меня, он вильнул хвостом и встал. Виновато склонив голову и прижав уши, приковылял к моим ногам, улегся, вытянул шею, положив голову на передние лапы. Дружок дрожал всем телом, явно ожидая наказания.

Наклонившись, я медленно произнес:

— Что же ты наделал… ты, псина!

Дружок подполз ближе, заскулил и задрожал еще сильнее.

— Марш на место, бесстыдник!

Дружок послушался, встал и, припадая на одну лапу, заковылял в угол.

— Подождите, Рудольф Рудольфович, — заговорил Курилов. — У собаки серьезно повреждена лапа. Откуда это? Раны на теле, понятно, от ударов, но лапа?

Внимательно осмотрев лайку, мы обнаружили, что кончик передней лапы у нее сильно разбит.

— Вот подлец, что наделал! — возмутился Шервиц. — А мы еще удивляемся, почему пес вцепился в руку Блохина. Он наклонился и, изучив Дружка, уточнил диагноз: — Очевидно, он в ярости раздавил ему лапу. Пальцы раздроблены и когти едва держатся.

— Вот почему пес так жалобно скулил… — подвел итог Курилов.

Мы направились в канцелярию, где Вера Николаевна и Рожков перевязывали Блохина. Я сумел сдержать злость, но Шервиц выпалил:

— И вы еще ухаживаете за этим негодяем?.

Видя, что инженер разошелся, Усов незаметно встал перед Блохиным и предостерегающе сказал:

— Злость не ведёт к добру, товарищ. Успокойтесь.

Блохин процедил сквозь зубы:

— Столько шума из-за паршивого пса…

— Будет еще больше! — загремел Курилов.

— Не пугайте, руки коротки, — пробурчал Блохин.

Для темпераментного Курилова это было слишком. Оттолкнув Усова, он подскочил к Блохину, но тут же взял себя в руки, вынул из кармана красную книжечку, подал ее Усову, сказав:

— Я следователь и требую, чтобы вы задержали гражданина Блохина.

Усов выпрямился, внимательно прочитал удостоверение и вернул его Курилову. Наступила тишина. Каждый ждал, что скажет Усов.

— Необходимо письменное распоряжение, — заявил он.

— Совершенно правильно, — оно будет у вас завтра. А пока я требую, чтобы вы взяли от гражданина Блохина подписку о невыезде.

— Это можно, — спокойно сказал Усов и попросил Рожкова принести портфель.

Блохин, казалось, оцепенел. Он стоял, как соляной столб, моргая глазами, словно не веря, что все происходит в действительности. Наконец сказал, тяжело дыша:

— Да что ж это такое, товарищи? Где я нахожусь? Меня, советского гражданина, хотят арестовать из-за какого-то бешеного пса, который едва не оторвал мне руку. Уж не взбесились ли и вы?

— Не волнуйтесь, — снова загремел Курилов. — Вы осмелились стрелять из пистолета в квартире и свободно могли кого-нибудь убить. У вас вообще есть разрешение на ношение оружия?

— Есть, пожалуйста, — снова процедил Блохин и показал разрешение.

— Постараюсь сделать все, чтобы у вас его отобрали. В таких руках пистолет оставлять нельзя, — твердо сказал Курилов.

Блохин переменил тон:

— Никак не возьму в толк, что здесь происходит. Да какое у вас право задерживать честного человека, клеветать на него? Никакой подписки не дам. Неужели тут нет никого, кто бы за меня заступился? Вера Николаевна… Товарищ Богданов…

Лесничий нерешительно стоял в дверях.

— За то, что собака искусала человека, его же и хотят арестовать, — чуть не плача, выговаривал Блохин. — Прошу вас, не допустите этого, ведь вы знаете меня лучше, чем все остальные вместе взятые. Скажите же хоть что-нибудь… Защитите меня от наветов!

Сцена произвела впечатление. Вера Николаевна просительно глянула на супруга и что-то зашептала Усову.

— Да, да, ему нужен медицинский осмотр, — сжалился Усов. — Свезите его… ну, хотя бы к тому фельдшеру.

Усов обратился к Курилову, тот не возражал. Богданов поручился за Блохина. Тетка Настя побежала за лесником, чтобы он запрягал лошадей (Демидыч еще не возвратился) и отвез Блохина. Когда лесник увидел Блохина, он всплеснул руками и сказал:

— Что ты наделал, Аркадий?

— Не спрашивай, — попал между волками, — зло проговорил Блохин и направился к выходу. Мы вернулись в комнату.

— Этот прохвост еще наделает нам хлопот, прежде чем попадет туда, куда ему и следует — за решетку, — раздраженно сказал Курилов.

— Простите, товарищ, — отозвался Рожков, — но у нас для этого нет оснований: стрельба из пистолета может быть квалифицирована как самозащита…

— Хорошо бы, если так, — проговорила Вера Николаевна. — Ведь эти патроны все-таки…

— Тс, тс, — прервал ее Усов. — У вас и стены имеют уши…

Мы обернулись и увидели, что двери комнаты слегка приоткрыты. В тишине, которая наступила после слов Усова, в коридоре отчетливо послышались чьи-то шаги. Я мгновенно прыгнул и распахнул двери. Усов спокойно оставался на месте. Коридор был пустой. Через мгновение в другом его конце скрипнули двери, затем снова все стихло.

Терзаемый подозрениями, я на цыпочках прошел мимо одной двери, за которой слышался приглушенный разговор, и спрятался у лестницы в углу, Соседние двери открылись, и выглянула голова — тетя Настя! Она прислушалась, затем вышла из комнаты, осторожно закрыла дверь и тихонько пошла по коридору в своих домашних шлепанцах. Когда ее шаги стихли, я вернулся к друзьям.

— Что-нибудь видели, Рудольф Рудольфович? — спросил Усов.

— Видел, — ответил я. — Это была тетка Настя.

— Ах, вечно она принюхивается в доме, — проговорил Богданов. — Никак от этого не отвыкнет. Словно кошка…

Я молчал. Не хотелось мне при Шервице говорить, что пронырливая тетка была в комнате у Хельми. Мне и в голову поначалу не пришло, что могла означать их встреча; просто, должно быть, Настя выполнила какую-то просьбу Хельми.

Случай с Блохиным как-то оттеснил на задний план историю, ради которой, собственно, Усов приехал, и, возвращаясь к которой, он сейчас сказал:

— Единственное вещественное доказательство — это пряжка с обрывком ремня. Придется приложить ее к делу… А где же она?

Все бросили взгляд на маленький столик, где только что лежала пряжка, но она исчезла! Усов, как обычно, улыбался — я подозревал, что он единственный видел, куда она пропала; Рожков возмутился:

— Это неслыханная дерзость! Украсть перед носом такую важную вещь… Преступник наверняка имеет в доме сообщника. Что вы скажете, товарищ Богданов?

— Ничего не понимаю… Ведь мы здесь… между своими, — запинаясь, проговорил Богданов. — Может, она куда-нибудь упала…

Рожков махнул рукою:

— Мы не можем рассчитывать на случайность. Придется обыскать комнату, а может быть, и кого-нибудь…

— Это лишнее, — возразил лесничий, но Рожков уже ходил по комнате, отставляя стулья, заглядывая под столы, в углы, отвернул ковер. Усов следил за ним и, наконец, сказал:

— Оставьте, это ничего не даст… Не помните, кто убирал со стола?

— Я с тетей Настей, — ответила Вера Николаевна.

— Найдите тетку, — приказал Усов Рожкову. Тог ушел, и скоро тетя Настя появилась в комнате, а Рожков где-то задержался. Она равнодушно спросила Богданова:

— Что вам угодно?

Вместо Богданова заговорил Усов:

— Что вы убирали с того столика, гражданка Блохина?

— С того маленького? Стаканы с недоеденным компотом, — был спокойный ответ.

— И больше ничего?

— Еще ложечки. Серебряные… Мы их подаем только гостям, — подчеркнула старуха.

— Хорошо, а что еще? Вспомните-ка!

— Что мне вспоминать! Больше ничего не было…

— Тетя Настя, — спросила Вера Николаевна, — не было ли там еще какой-нибудь мелочи?

— Что-нибудь пропало? Такого в нашем доме быть не может, — уверенно сказала старуха.

— Вы правы, такого быть не должно, — заявил Усов и вопросительно посмотрел на Рожкова, который тем временем вернулся. От меня не укрылось, что Рожков сделал едва заметное движение рукой. Усов сказал старухе, что она больше не нужна.

— Товарищ начальник, все-таки я бы хотела знать, почему вы меня сюда позвали? Уж не думаете ли вы, что я что-то украла? — раздраженно спросила она.

— Ничего такого я не сказал, — строго, без обычной приветливости ответил Усов. — Идите, мать, к себе и помните, как говорят: много будешь знать, скоро состаришься…

Тетка Настя что-то проворчала и исчезла за дверью.

— Вы предполагаете, что пряжку взяла она? А товарищ Рожков… он, наверное, проводил обыск на кухне? — вступил в разговор Шервиц.

— Угадали, но это было только начало… — не моргнув, засмеялся Усов. Рожков тихо спросил своего шефа есть ли смысл продолжать обыск?

— Смысл-то есть, вот только результата нет, — сказал начальник. — Эту пряжку легко спрятать и трудно найти. Одно ясно: ее владельцу придется купить новый ремень… — Усов вернулся к своему прежнему спокойному тону.

— Если, конечно, у него нет дома другого, — добавил Шервиц.

Я удивился, почему Усов так быстро прекратил следствие, но вскоре понял, что сама по себе пряжка значила куда меньше, чем тот факт, что она кого-то в доме заинтересовала. Кого? Это и нужно было расследовать…

Рожков дал нам подписать протокол о нападении на Хельмига, и оба представителя органов государственной безопасности собрались к отъезду.

— Сообщение обо всем этом мы, понятно, пошлем в Ленинград, в наше областное управление, — сказал Усов. — И вас туда пригласят. А мы завтра займемся Хельмигом. Это будет крепкий орешек.

— Желаю, чтобы вы его как можно скорее раскололи, — пожелал я.

Едва Усов и Рожков уехали, в комнату вошла тетка Настя и спросила, не хотим ли мы чаю?

— Хоть сполоснете горечь с языка, — добавила она, явно ожидая, как мы к этому отнесемся.

Отозвался только Шервиц. Он поинтересовался, какую горечь она имеет в виду.

— Мало того, что у человека желчь разлилась, — недовольно сказала старуха. — Еще и племянника хотели арестовать. Этот долговязый все задвижки в кухне проверил, будто я злодейка какая. Да еще все спрашивал, что, да как, да почему… И вас замучил…

— А не имеют ли ваши задвижки какую-нибудь связь с попыткой убить Хельмига? — спросил Курилов.

Бабка испуганно выдохнула:

— Боже сохрани, с чего это вы взяли?

— Бог с этим делом не имеет ничего общего. Сказал просто так. — Филипп Филиппович пристально глянул на бабку. Та опустила голову и проворчала:

— Такой солидный человек и делает из старой женщины посмешище. — Затем она повернулась к дверям, добавила: — Сейчас принесу самовар, хотя вы против меня и что-то затеваете. И вышла из комнаты.

Шервиц засмеялся, заметив, что у тетки острый язычок, а Курилов сказал:

— Язык у нее за зубами. Разве вы не поняли?

— Она своенравна, ворчлива, но за все время, что у нас, ни в чем не провинилась. Я могла бы поручиться за ее порядочность, — возразила Вера Николаевна.

— Так-то оно так, — продолжал Богданов, — но мой отец, например, тетю Настю не любит. Он говорит, что у нее и глаза, и язык змеиные.

— Посмотрите-ка, как расходятся мнения… Впрочем, не кажется ли вам, что сейчас полезнее идти спать, ведь завтра рано уезжаем? — закончил Шервиц.

— А как же чай? — спросил Богданов.

— Пусть его попьет с теткой Настей товарищ Курилов, — пошутил Шервиц.

— Избавьте меня от этой радости и побудьте со мной, — обратился ко мне Филипп Филиппович.

— Воля ваша, — торжественно объявил я.

Остались трое: Курилов, Богданов и я. Самовар, который тетка Настя молча поставила на стол, шипел, выпуская клубы пара. Сидели, наслаждаясь чаем с вкусным вареньем.

— Ну, и что вы скажете обо всей этой истории? — первым нарушил молчание Богданов, помешивая ложечкой в стакане. Вопрос был обращен к нам двоим, но я ждал, что скажет Курилов.

— Выводы делать рановато: пока не ясен мотив преступления. Понадобится терпеливое расследование. Одно ясно — загадочное исчезновение пряжки его не облегчит. Не знаю, кто и зачем ее взял, но из всех, кто находится в доме, по-моему, можно подозревать двоих…

— Двоих? — переспросил я, пытаясь сообразить, кого он имеет в виду.

— Первый из них — это инженер Карл Карлович Шервиц.

— Да вы что? — вырвалось у меня. — Это же абсурд!

— Почему же? А что если у него есть основания спрятать пряжку? Кто поручится за то, что в Хельмига стреляли не потому, что тот кому-то стал не нужен, даже опасен? Нельзя забывать, в какой политической ситуации мы живем. Гитлеровцы начинают распускать свои щупальца по всей Европе. В капиталистических странах убийства стали обычными. Не исключено, что нацисты пытаются сделать нечто подобное и в Советском Союзе.

— Нет, нет, все-таки нет! — решительно сказал я. — Знаю Шервица и не верю, что он мог быть причастен хоть к чему-либо подобному. Он не имеет с гитлеровцами ничего общего. Более того, ненавидит их всем сердцем.

— Это звучит достаточно убедительно, — кивнул Курилов. — Тогда остается второе лицо.

Богданов пытливо на него уставился.

— Тетя Настя, — сказал Курилов так тихо, что его слова были едва слышны в монотонном клокоте самовара, в котором догорали последние угольки.

«Настя? Возможно, она или…» Тут мне пришел в голову еще один человек, который был в доме в критический момент.

— А не лесник ли это? Тот, который сюда входил, — предположил я.

— Исключено, — сказал Филипп Филиппович, — ведь он даже не перешагивал порога комнаты.

Богданов согласно закивал. Он может положиться на своих людей. И хотя под тяжестью обстоятельств допускает обоснованность подозрений в отношении тетки Насти, но в глубине души этому все-таки не верит.

— Допустим, что и в самом деле была она, — размышлял он вслух. — Но откуда ей знать, кому принадлежит пряжка?

— Это еще ни о чем не говорит, — возразил Курилов. — Мне решительно кажется, что и начало, и конец этой проклятой истории следует искать у вас, товарищ лесничий, — добавил он. Богданов вздохнул, а Курилов продолжал: — И это вас, согласитесь, кое к чему обязывает.

— К чему?

— Мы, понятно, не можем сейчас перевернуть дом вверх ногами, чтобы найти пряжку. Утром уезжаем и просим нам помочь. Обратите на тетку Настю особое внимание и, главное, предупредите супругу: у нее ведь тетка целый день на глазах. Пусть присмотрится, понаблюдает, и если тетка уйдет, проверьте, туда ли, куда сказала.

— Попытаюсь, но толк вряд ли будет, — заметил Богданов, — впрочем, кто знает…

— Вы все еще сомневаетесь, что помощника убийцы следует искать у вас? — удивился Курилов.

Богданов молчал. Ему было явно не по себе оттого, что кто-то в его доме мог быть причастен к этой неприятной истории…

За окнами в морозной ночи раздался протяжный стон. Одним махом я подскочил к окну. Как назло, в эту минуту и на дворе, и в комнате погас свет, все погрузилось в кромешную тьму. Лишь красный огонек сигареты освещал мне кончики пальцев.

— Черт возьми, что это значит? Зажгите хоть спичку!

Спички лежали на столе, и пока я шарил, пытаясь их найти, зацепил стакан, который упал и разбился. Нервы были так напряжены, что в первое мгновение я даже звон разбитого стекла отнес за счет «неизвестного преступника».

Из лесу снова раздался жалобный стон. В сенях заскулили собаки, одна из них царапала дверь. Хотела к нам…

— Волки? — прошептал Филипп Филиппович.

— Пожалуй, нет, — быстро ответил Богданов и зажег карманный фонарик.

— Кто же тогда?

— Не знаю. Скорее человек…

Он бросился в сени, оттуда послышалось несколько крепких слов, и через минуту в комнате загорелся свет. Вернулся лесничий. Он был разгневан.

— Одна пробка выпала. Не могу понять, почему?

— А что если ей кто-нибудь помог? — предположил Курилов. — Теперь быстро фонари, ружья и — в лес. Слышите, опять стон!

Когда все, казалось, потеряли голову, он один оставался спокоен и действовал рассудительно. Первым из дому выбежал я, за мной спешил Филипп Филиппович (точнее было бы сказать: ковылял), а Богданов остался в сенях: чертыхаясь, он освещал фонариком доску с пробками, пытаясь найти повреждение, потому что на дворе лампочки еще не горели. Забрался на ветхий столик, который при каждом его резком движении качался и скрипел, — чудом не упал. В конце концов, ему удалось навести порядок, и лампочки перед домом снова зажглись. Догнав нас, он был вне себя от злости:

— Теперь начинаю верить, что в моем доме что-то творится! И остальные пробки были вывернуты. Попадись мне только этот негодяй! — грозил он неизвестно кому кулаком.

Собаки выбежали за нами, однако по моему приказу остановились. Мы поспешили туда, где раздавались стоны. Снег скрипел под ногами, и в свете лампочек его крупинки взлетали под нашими быстрыми шагами, как зимние светлячки.

— Смотрите-ка… Там, вон там что-то шевелится, видите? — крикнул Богданов.

Мы ускорили шаги, и, действительно, через минуту в свете карманных фонариков на снегу показался какой-то непонятный темный предмет, который, к нашему удивлению, вдруг раздвоился.

Дружок ворчал, а Норд высоко поднял голову и принюхивался. Тут до нас долетел хрип: «На по-мо-ощь! По-ги-баю, во-о-л-ки…»

Приготовив ружье, я осторожно подался вперед. Остальные рассыпались по сторонам, чтобы улучшить возможности стрельбы и прийти мне на помощь, если понадобится.

Волк! Точно, это он. Подняв ружье, я, однако, не решался выстрелить: вполне мог угодить в лежавшего на снегу. Дерзкий хищник опять к нему приблизился и словно бы слился с ним воедино. Тотчас же снова раздался голос, зовущий на помощь, но только уже более спокойный.

Что за чертовщина?

— Осторожно! — предостерегающе зазвенел голос Богданова. — Не стрелять!

Мы длинными прыжками бросились вперед, и через минуту были возле «несчастного». Каково же было наше изумление, когда мы увидели, что в снегу лежал Демидыч. Он обнимал большого, невесть какой породы пса, которого вполне можно было принять за волка.

— Демидыч, что случилось? — участливо спросил Богданов.

— Ох, батюшка, худо, худо… — заговорил Демидыч, едва ворочая языком. Заслоняясь рукой от света наших фонариков, он пытался встать, но только еще больше увяз в снегу. Мы ему помогли, но едва он встал, как снова упал, чуть не повалив Курилова.

И тут мы поняли: Демидыч крепко пьян!

— Что же случилось? Где лошади? Где ты нализался? — строго выспрашивал Богданов.

— Эх, кони, мои кони, — пьяными слезами заплакал конюх. — Они там, волки их, поди, грызут, а я… Я жив-живешенек… Эх, ма…

— Что ты болтаешь о волках, старый хрыч, — рассердился Богданов. — Ведь собака-то цела, а ее бы в первую очередь разорвали на куски… Говори, куда подевал лошадей?

Демидыч тупо глядел на нас, словно никого не узнавая, качался во все стороны, а потом развел руками:

— Там… там… и там. И нигде иначе… Богданов потерял терпение.

— Хватит. Давайте дотащим его до избы, авось там воскреснет.

Немало пришлось потрудиться, чтобы добраться до дому. Там мы стащили с пьяного возницы огромный мохнатый тулуп, вымыли ему лицо холодной водой и усадили в кресло. Однако толку добиться все равно не удалось. Он зевал, храпел, бормотал чепуху и, в конце концов, заснул.

— Вот наделал делов, — ругался Богданов. — И лошади пропали, и слова из этого пьяницы не выбьешь. Пусть проспится…

— Он не обморозился? — спросил я.

— Какое там! В таком-то тулупе… Пока шел да валялся в снегу, пожалуй, даже вспотел, — заверил лесничий.

Не оставалось ничего другого, как ждать. Мы уселись вокруг стола и решили снова пить чай. Юрий Васильевич пошел на кухню, чтобы самому развести самовар, так как был убежден, что тетка Настя уже спит. Однако она была там, и когда он спросил, почему она полуночничает, пожала плечами и язвительно сказала:

— Когда бодрствуют господа, не спит и прислуга. «Странное дело», — подумал Богданов. Он знал, что старуха обыкновенно ложилась спать с курами, независимо от того, бодрствуют «господа» или нет. «Что-то с ней творится, иначе бы не сидела тут, как сова», — продолжал размышлять лесничий.

Вернувшись, он поделился с нами своими сомнениями.

— Наверное, ей интересно, что тут сегодня происходит, — предположил я.

Филипп Филиппович прищурил левый глаз и кивнул; Юрий Васильевич в растерянности поглаживал бороду, уставившись глазами на дверь. Сидели молча, пока старуха не принесла самовар. Расставляя стаканы, она на нас даже не глянула и лишь вздохнула при виде Демидыча:

— Эк тебя отделали!

— Еще счастье, что его не разорвали волки, — заметил я.

— Волки? — переспросила старуха.

— Вы в этом сомневаетесь? — задал вопрос Курилов.

— Я в этом ничего не понимаю, мое дело заниматься домашним хозяйством, — проворчала тетка Настя, как бы давая понять, что ни о чем другом говорить не хочет.

— Не везде-то в вашем хозяйстве порядок, — сказал Курилов.

— Что же вам не понравилось? — спросила тетка.

— Например, кто-то вывинчивает пробки, и свет гаснет, — ответил Богданов.

— Это меня не касается, — отрезала старуха, загремела посудой и быстро вышла из комнаты.

— Готов побиться об заклад, что у бабки нечиста совесть, — заметил Курилов, принимаясь за чай.

— Что это тут пищит? — с усмешкой сказал Богданов и повернулся.

— Пи-пи-ть, — простонал Демидыч, не открывая глаз.

— Настя, молока, — крикнул лесничий в коридор и обратился к Демидычу: — будет тебе молоко!

— Мо-мо-локо, — зачмокал Демидыч, моргая глазами.

Вошла тетка Настя с крынкой и насмешливо сказала, подавая ее Демидычу:

— Гляньте-ка, гляньте-ка, грудной младенец с усами. Вот тебе молочко.

Демидыч несколькими глотками выпил целый литр, вытер усы и загоготал во все горло. Я пошел закрыть дверь, которую тетка Настя оставила полуоткрытой.

— Ну что, пришел в себя? — спросил Богданов.

— А почему бы и нет, Юрий Васильевич? — удивился Демидыч. Он и впрямь уже чувствовал себя куда лучше.

— Раз голос вернулся, авось и память придет, — заметил Филипп Филиппович.

— Хорош же ты был, — снова сказал Богданов. — Где хоть нализался-то?

— Ну, не то чтобы… Не совсем так. Немного, правда, переложил… Да если Аркадий все наливал и предлагал выпить за мое здоровье, за свое, за твое, да за женушку… Тут и со счета собьешься.

— Хватит, Демидыч! Куда ты девал лошадей? — строго спросил лесничий.

— Лошадей? Ах, да… Никуда их не девал — они сами меня бросили… — Хмель еще не вышел у него из головы… — Думаете, вру?

— Это мы еще увидим. Выкладывай все по порядку, опиши все, что было! — настаивал Богданов.

— Да как же это я буду писать? Глаза старые и вообще… — забормотал Демидыч.

— Я говорю: опиши — значит, расскажи, объясни. Дошло, наконец? — Богданов с трудом сдерживал себя.

— А, это могу. Почему бы и не мог? — торопливо закивал Демидыч. Раскаяние в своем поступке, страх перед лесничим, желание перед ним оправдаться — все это сделало свое дело, но язык двигался плохо, и память все еще по-настоящему не вернулась.

Тем не менее из его сбивчивых рассказов можно было понять, что он вместе с лесником Гаркавиным без приключений доставил Хельмига живым в больницу, а на обратном пути отвез Гаркавина домой и сам, голодный, усталый и замерзший, решил заглянуть к Блохину, который жил неподалеку. Жена Блохина сказала, что Аркадия вызвали к лесничему и предложила ему чаю.

Пока Демидыч блаженствовал за столом, вернулся Блохин, с перевязанной рукой и очень злой. Он велел жене как следует угостить Демидыча перед дорогой. Блохин без конца подливал, а когда Демидыч собрался в путь, вдруг вспомнил, что забыл на складе документы, которые ему будут нужны завтра утром. Почему бы Демидычу не подбросить его за пару верст? Тот, разумеется, согласился, и они поехали. Так как морозило, Блохин вытащил бутылку старки, и Демидыч не нашел в себе силы отказаться…

Вдруг Блохин закричал: «Волки! Слышишь, воют?» Крепко хватившему Демидычу показалось, что и впрямь слышится волчий вой. Пес, которого он по привычке всюду брал с собой, при этом якобы затрясся и заскулил. Блохин взял здоровой рукой вожжи, Демидыч был этому только рад, сам уже править лошадьми не мог. Те будто бы понеслись, как бешеные, потом Демидыча что-то ударило, сани нагнулись, и он из них вылетел. Ударившись головой о мерзлую землю, потерял сознание, а когда пришел в себя, сани были уже далеко, и около него бегал пес.

— Так все-таки ты видел волков? — допытывался Курилов.

— Как же я мог видеть, когда стукнулся башкой и лежал без ума. Не видел… Но они были, Аркадий говорил. А потом… Потом мы с Рексиком от них удирали, петляли, падали, ползли на четвереньках, пока не добрались до дому. Проклятая водка…

— Твое счастье, что не заснул где-нибудь в снегу и не замерз, — сказал Курилов.

Демидыч поднялся и хотел уйти, но я его остановил.

— Еще кое-что…

— Еще? — едва слышно повторил Демидыч.

— Патроны, — сказал я. — Красные, с желтым ободком. Иностранные патроны.

— А-а, — протянул Демидыч. — Ну и что?

— Откуда они у вас?

И опять из долгих и сбивчивых рассказов следовало, что не так давно он подвозил домой Блохина, а когда тот слез, Демидыч увидел в санях, очевидно выроненные им красные патроны. Хотел было вернуться, отдать их Блохину, да раздумал и оставил у себя. В заключение своего рассказа Демидыч неожиданно крикнул:

— Кони, где же мои кони? Искать надо, искать… Эх, ма…

— Вспомнил, наконец, — насмешливо сказал Богданов. — Хорош конюх, ничего не скажешь… Ведь ты даже не знаешь, куда на них Блохин уехал?

— Кони, мои кони… — ныл Демидыч, — волки вас на куски разорвали… А у него пистолет есть. Эх, кони, мои кони…

— Вот, вот, — поддержал его Курилов, — так тебе и надо. Иди-ка лучше спать, да и нам пора.

Когда на другой день утром мы садились в машину, окончательно пришедший в себя Демидыч запрягал лошадей, чтобы вместе с Богдановым отправиться на поиски Блохина. Лесничий не забыл одновременно известить об этом Усова.

Наш обратный путь в Ленинград обошелся без приключений. Хельми всю дорогу молчала, а Шервиц сосредоточил внимание на управлении машиной, потому что шоссе местами пересекали снежные заносы и ехать было очень трудно.

Курилов сказал, что он сообщит в соответствующие органы о покушении на убийство, а те быстро свяжутся с Усовым. Для того чтобы предупредить возможные недоразумения, он поручил мне рассказать о прискорбном случае на охоте участникам актива иностранных специалистов, который должен был состояться завтра во Дворце ленинградских инженеров и техников.

Когда я вышел у своего дома, Хельми, едва заметно улыбаясь, молча подала мне руку.

На следующий день утром в моем рабочем кабинете зазвонил телефон. Я взял трубку и только назвал себя, как в ней раздался взволнованный голос Шервица. Он сказал, что должен меня немедленно навестить и, не дождавшись ответа, повесил трубку.

Через несколько минут дверь распахнулась, на пороге появился инженер. Он был очень бледен, на лбу выступил пот. Когда он закрывал за собой двери, было видно, что у него трясутся руки. Вместо приветствия Шервиц слабо махнул рукой, бессильно опустился в кресло и закрыл лицо ладонями.

— Что случилось?

— Нечто ужасное, — шепотом проговорил он, — поглядите…

Шервиц сунул руку в карман и выложил на стол знакомую пряжку.

Кровь бросилась мне в голову: единственная улика преступления была передо мной.

— Где вы это взяли? — крикнул я.

— Вы не поверите… — сдавленно произнес Шервиц.

— Почему же? Скажите сначала, а там…

— У меня язык не поворачивается… Ведь я это нашел… у… Хельми!

Я изумленно всплеснул руками:

— У Хельми?

— Представьте себе. У моей Хельми, — подчеркнул он, и мне показалось, что Шервиц вот-вот заплачет.

— Да расскажите, как же это?

— Да, да, сейчас расскажу, только дайте чего-нибудь выпить, у меня пересохло в горле.

Шервиц несколькими глотками осушил стакан воды и начал рассказывать, как-то понурясь, что совершенно не соответствовало его привычкам. Было видно, что говорить ему тяжело.

По его словам, после нашего возвращения в город Шервиц довез Хельми до ее квартиры и ненадолго там задержался. Она выглядела очень нервной и усталой и случайно уронила на пол дорожный несессер. Шервиц бросился поднять, Хельми его стремительно оттолкнула. Но было уже поздно: среди различных предметов туалета, выпавших из несессера, Шервиц увидел пряжку с оторванным куском ремня.

— Где ты это взяла? — закричал он и схватил Хельми за руку.

Она сделала вид, что ничего не понимает, и лишь болезненно вскрикнула, когда Шервиц крепко стиснул ей запястье. Он повторил вопрос. Хельми упрямо молчала. Для Шервица это было слишком.

— Ты связана с убийцей, — закричал он так, что, наверно, было слышно во всем доме. — Говори, или я позову следователя!

Это помогло. Хельми стала плакать и твердила, что она не виновата. Ночью в охотничьем доме к ней, дескать, пришла старая Настя и упросила ее, чтобы она спрятала пряжку между своими вещами, так как опасалась, что Усов и Рожков проведут в доме обыск. И куда ей девать пряжку, чтобы эти сыщики ничего не нашли? Ведь если ее обнаружат, не поздоровится и ей, и тому, кто потерял пряжку. Настя твердила, что эта пряжка не имеет ничего общего с попыткой убийства — она принадлежит кому-то невиновному, совсем не тому, кого подозревает этот грозный судья (речь, наверно, шла о Курилове). Хельми сжалилась над бабкой и спрятала пряжку в дорожный несессер, рассчитывая ее вернуть, когда все утихнет.

Хельми упрашивала Шервица, чтобы он отдал ей пряжку и обо всем помалкивал.

— Если все так, как утверждает бабка, тебе нечего бояться… — заявил он. — Пряжку не отдам.

И тут Хельми совершенно изменилась. Она бросилась на него и хотела вырвать пряжку, но ей это не удалось. Тогда Шервиц выбежал в прихожую, набросил на себя пальто, а вслед ему летело:

— Беги, беги, ты, большевистский прихвостень, и сюда больше носа не показывай!

Шервица это сразило окончательно. Он и в мыслях не предполагал, что Хельми способна на такое. Постоял минуту в прихожей, чтобы перевести дыхание, хлопнул за собой дверью и ушел навсегда.

— Добрался до дому, — продолжал Шервиц, — выпил три кофе и позвонил вам. Вот и все. Что скажете?

Трудно было сразу ответить, ведь все произошло так неожиданно. Наконец, собравшись с мыслями, я мягко обратился к нему:

— Не вешайте голову, Кард Карлович! Хорошо, что вы обманулись в Хельми сегодня. Хуже, если бы это произошло поздно…

— Что вы хотите этим сказать?

— Она, возможно, знает об убийстве больше, чем мы все вместе взятые… Это значит…

— Это значит… — Шервиц задрожал.

— …что я позвоню Курилову, и мы вместе к нему поедем. Согласны?

— Хорошо, поедем.

Прошло три дня, прежде чем я все понял. Меня позвал к себе Филипп Филиппович. Поздоровавшись, он начал выговаривать:

— Почему вы не позвонили мне сразу же после возвращения из Петрозаводска?

— У вас же был свой официальный информатор. Зачем мне отнимать у него хлеб? Он, надеюсь, обо всем поставил вас в известность, — возразил я.

— Смотрите-ка, никак вы обиделись и потеряли интерес к дальнейшему расследованию? Понимаю, понимаю. Это дело требует от вас много хлопот, дорогого времени и…

— …да, — отозвался я. — У меня и своих дел по горло, незачем мне встревать в ваше ремесло.

— Это ошибка! В Петрозаводске вы сами проявили инициативу и вдруг такой поворот… Почему? Что случилось? Неужели Карпов вас обидел?

Я молча кивнул. Филипп Филиппович объяснил, что Карпов не был введен в курс всего дела, что он сам расстроен оттого, что позволил ускользнуть человеку, за которого отвечал головой. Его за это никто не похвалит!

— Войдите в его положение, — продолжал Курилов. — Тогда в камере хранения он увидел своего старшего коллегу, решил с ним посоветоваться, потому вас и бросил. Он мне говорил, что потом вас искал, но — напрасно. Смените гнев на милость…

— Уже сменил, — просто сказал я.

— Прекрасно! — заулыбался Филипп Филиппович.

— А теперь к делу. Вы взяли на прицел портфель господина Лотнера. Он и до сих пор в камере хранения, но мы проявили любопытство и заглянули в него. Вот описание вещей.

Я взял поданный мне лист и прочел: пижама, свитер, бритвенный прибор, тапочки, три рубашки, нижнее белье, логарифмическая линейка, готовальня, плоская бутылка с коньяком, несколько пачек сигарет, три плитки шоколада… Я вопросительно посмотрел на своего приятеля: содержимое портфеля было настолько обычным, что поведение Лотнера в ресторане становилось непонятным. Курилов сказал:

— Ваше недоумение естественно. В первое мгновение я тоже удивился. Но у Лотнера в Петрозаводске были еще чемоданчик и сумка. Эти вещи он взял с собой, а портфель подбросил нам как приманку и исчез из поля зрения. Он испугался, когда вы взяли портфель. Поэтому вы решили, что в нем хранится что-то такое, что он хотел бы скрыть от других, тем более что вы были настроены против него. Вероятно, он успел поменять его содержимое. А теперь послушайте, что я вам еще скажу. Вы уличали Лотнера в Петрозаводске, а он в это время был в… Николаеве! Да, да. В московском «Судопроекте», где он работает, мы узнали, что Лотнер, оказывается, только что вернулся из служебной командировки. В том, что он действительно там был, сомнений нет, поскольку его командировочное удостоверение в порядке. Поэтому вы, дорогой Рудольф Рудольфович, в Петрозаводске встретились с его двойником.

— Я уж ничему не удивляюсь, — мрачно сказал я и взглянул на Филиппа Филипповича, ожидая продолжения. Тот молчал, и тогда я поспешно проговорил: — У двойника был паспорт, виза в СССР и служебное удостоверение на имя фон Лотнера. Сомневаюсь, что все эти документы фальшивые.

— Я тоже, — согласился Филипп Филиппович. — Тем не менее многое говорит, что речь идет о двух лицах. Не следует, однако, забывать, что он мог сократить свое пребывание в Николаеве и уехать в Петрозаводск. Это мы приняли во внимание, но, согласно письменному сообщению с верфи, он отбыл из Николаева в субботу, а в понедельник утром уже был в Москве, в своем учреждении. Вы же с ним встретились в пятницу вечером. Можно еще предположить, что дата его отъезда из Николаева приведена неточно. Это мы выясним… Между прочим, меня сейчас куда больше занимает злополучный портфель. В нем, действительно, могло быть что-то такое…

Курилов замолчал, посмотрел в окно, за которым резкий ветер в бешеном танце гнал снежинки. Казалось, что Филипп Филиппович отдыхает, любуясь красотой зимы, и совершенно забыл обо всем на свете. Но вот он круто повернулся, открыл ящик стола и вынул папку, на которой было написано: «Дело „Белая сорока"». Перелистав его, он выложил на стол бумагу:

— Вот медицинское заключение о смерти Хельми Карлсон: ранение черепа и признаки удушения… Вскрытие показало, что перед гибелью она приняла большую дозу алкоголя. Повреждение черепной коробки произведено небольшим тупым предметом, но этот удар не был смертельным. Смерть наступила вследствие удушения. Следы на горле свидетельствуют, что женщина была задушена и лишь потом выброшена из поезда.

Курилов дочитал заключение и выразительно на меня посмотрел. Затем он опять склонился к ящику стола, вынул оттуда маленький пакетик, раскрыл его и спросил:

— Вы не помните, какие волосы украшают арийскую голову фон Лотнера?

— Помню. Светло-каштановые, с рыжеватым оттенком. Пожалуй, даже можно сказать грязно-рыжие. Они бросаются в глаза.

— Гм, а эти совершенно пепельные и принадлежат тому, кто отправил Хельми на тот свет. Защищаясь, она вырвала у него клок волос. Вот эти волосы! Даже у мертвой они были крепко зажаты в кулаке. Теперь предстоит по волосам найти человека… Настала тишина.

Разглядывая клок волос, перевязанных черной ниткой, я перебирал в памяти всех своих знакомых, которые, по моему мнению, встречались с Хельми. Но ни у кого таких волос не было!

— А вы думали, Филипп Филиппович, о мотивах убийства? — спросил я.

Курилов склонил голову и развел руками, что означало удивление по поводу моего наивного вопроса.

— И к какому же выводу пришли? — настаивал я.

— Выводы потом. Пока можно лишь предполагать, что речь идет об обдуманном грабеже. Частые приходы Хельми в больницу к Хельмигу вызвали подозрения, что между ними есть нечто такое, что они скрывают от остальных. Мы уже знаем, что Хельмиг похитил со склада Блохина-Крюгера определенную часть драгоценностей. О том, что Хельми их куда-то везла, узнала банда, и один из ее членов, который нам пока неизвестен, произвел кровавый расчет. Конечно, это только предположение…

С трудом подавив отвращение, я сказал:

— Значит, кроме Блохина-Крюгера, ставшего «невидимкой», действуют еще несколько неизвестных членов группы?

— Прибавьте сюда уже известного Лотнера. Еще один объявился в связи с ремонтом голландского грузового судна. Максимов все время твердил, что пассажир, который намеревался тайком удрать за границу, уже на судне, и не без ведома первого помощника капитана, а может быть, даже и самого капитана, спрятан в надежном месте. Тогда мы направили к капитану морской контроль для проверки готовности судна к плаванию. Если контроль найдет какую-нибудь неисправность, он может задержать судно. Капитан, конечно, стремится как можно быстрее выйти в море, чтобы получить премию. Наши «морские волки»- так тщательно осматривали судно, что на это ушло — к неудовольствию капитана — несколько дней. Они обнаружили незначительные недоделки, на которые при иных обстоятельствах посмотрели бы сквозь пальцы. На этот раз стояли на своем: пароход не имеет права покинуть причал до тех пор, пока все недоделки не будут устранены.

Осмотр судна, однако, не дал ожидаемого результата: «черного пассажира» мы не нашли. Максимов был в отчаянии; от кочегара, доверие которого снискал, он узнал, что «пассажир», действительно, тайно прибыл на судно и был там спрятан. Но что-то заподозрив, очевидно, снова исчез с судна, причем так же незаметно, как и появился. Кочегар хорошо запомнил «пассажира», и знаете, на кого он похож по его описаниям? Скорее всего, на Блохина! Стало быть, эта шельма была у нас на расстоянии протянутой руки. К сожалению, нам не повезло. Но и ему не удалось удрать за границу. Кроме того, мы немного продвинулись вперед; мне кажется, что мы нашли человека, который организовал приход Блохина на судно. И помог нам ваш Стернад, или Стр-р-р-над, если говорить правильно по-чешски.

Он обратил внимание на то, что дважды за один вечер к первому помощнику капитана приходил человек, с которым он несколько раз встречался в магазине для иностранных специалистов. На иностранное судно, стоящее в порту, вход посторонним строго запрещен, поэтому Стрнад указал Максимову на пришельца. Тот заинтересовался и установил, что это корабельный мастер Эрхард Бушер, немецкий подданный, уже три года работающий на Ленинградском судостроительном заводе. Посещения голландского судна не имели ничего общего с его служебными обязанностями, носили «частный» характер. Он побывал на судне как раз перед тем, как там объявился Блохин. Конечно, это могло быть лишь случайное совпадение, но мы основательно проверили Бушера. Вот его фотография…

На заводе Бушера характеризовали как спокойного, общительного человека, повышающего голос лишь в том случае, когда дело не ладится. Это хороший специалист, и руководство завода хотело продлить с ним договор, но Бушер отказался: мечтает поскорее вернуться домой, в Германию. Хозяйка заводской квартиры, в которой Бушер жил вместе с другим немецким техником, также хорошо о нем отозвалась. Заметила только, что он любит устраивать вечеринки с женщинами, и что иногда его навещают незнакомые мужчины, вероятнее всего немцы. Ну, что ж, каждый имеет право принимать гостей. Тогда Максимов показал хозяйке фотографии Блохина, Хельмига, Купфера, Шеллнера, Эрны Боргерт, Хельми Карлсон, а теперь и Лотнера. Хозяйка безошибочно узнала фон Лотнера, заколебалась над фотографией Эрны.

Следовательно, вполне возможно, Бушер связан с группой, которая нас интересует. Любопытно, что он любит странные забавы. Поставит, например, на окно несколько лампочек и бросает в них камни, как из пращи. Гром от разбивающихся лампочек сопровождается его диким смехом. Однажды Бушер пришел домой с совершенно обритой головой. Хозяйка удивилась, почему он это сделал зимой…

— А ведь на фотографии у него буйные вихры, зачем ему это понадобилось? — спросил я.

— Бушер обрил голову на пари, — пояснил Филипп Филиппович.

— Разве это не безрассудство? Если он и впрямь связан с вредительской группой, то его за это не похвалят…

Курилов прервал меня быстрым движением руки:

— Вы правы. Член шпионской организации не должен бросаться в глаза.

— У вас есть его точное описание?

Курилов кивнул, порылся в бумагах и вычитал в одной из них, что у Бушера… пепельные волосы.

— Пожалуй, это на что-нибудь сгодится, — осторожно намекнул я.

— Не хотите ли вы… — засмеялся Филипп Филиппович.

— Мысль заманчивая, — сказал я, — но как бы она и на самом деле не оказалась «притянутой за волосы»…

— Что поделаешь, таково наше ремесло. Приходится хвататься за любой волосок. В том числе и за вашу мысль. Изучим ее со всех сторон.

— О, это вы умеете!

В ресторане ленинградской гостиницы «Астория» сидело четверо: двое мужчин и две женщины. Обе женщины были молодые и красивые: высокая худощавая блондинка с самоуверенным выражением лица и, меньшая ростом, очевидно, более молодая, шатенка, с обворожительной улыбкой.

Они говорили по-немецки, донимали блондинку ее привязанностью к собакам и перетряхивали косточки ее любимца.

— Да разве это собака… — бросил первую стрелу мужчина со шрамом на лице.

— Оставь его, это чистая раса.

— Она теперь в моде, — с усмешкой сказал второй мужчина с плешью в прилизанных волосах.

Женщина с обворожительной улыбкой поджала губы. Видимо, ей не нравилось, что мужчины больше шутили с самоуверенной блондинкой, а она была вынуждена скучать перед своим бокалом. Чувствовалось, что она была или хорошо воспитана, или слишком горда для того, чтобы открыть свои чувства. Наконец к ней повернулся мужчина со шрамом:

— О чем вы задумались?

— Ни о чем, — спокойно ответила она.

— Ваш… друг знает о том, что вы в нашей компании?

Она беспокойно подняла брови, нервно повела плечами и ответила:

— Нет… не знает.

— Он ревнив?

— Мы же договорились, что никому не будем рассказывать о нашей прощальной встрече… — ответила за нее блондинка и заговорщически подмигнула. Шатенка повернулась, и на ее лице опять появилась обворожительная улыбка.

В течение всего этого времени официант обслуживал компанию с особым вниманием. Он почти не отлучался от стола, всегда был под рукой, чтобы исполнить любое желание.

— Какая разница между обслуживанием в Москве и Ленинграде, не правда ли? Там сиди и жди, а здесь все идет как по маслу, — заметил мужчина со шрамом.

— И вы, коллега, еще ничего не поняли? Да, здесь обслуживают прямо-таки как в берлинском «Адлоне», но язык надо держать за зубами. Видите, официант все время прислушивается? — тихо проговорил второй мужчина.

— Тогда он должен понимать по-немецки… Сейчас проверю.

Мужчина со шрамом позвал официанта и по-немецки попросил, чтобы он узнал у швейцара, не может ли тот достать билеты в какое-нибудь увеселительное заведение.

Официант вежливо наклонился к нему, пожал плечами и на очень ломаном немецком языке произнес:

— Простите, я вас не понимаю.

Человек со шрамом махнул рукой и повернулся к соседу:

— Видите, он понимает по-немецки ровно настолько, чтобы разобраться в меню. Остальное для большинства официантов — книга за семью печатями. Но и вы правы: надо быть осторожнее. Возможно, он нас хорошо понимает, только притворяется.

— Не мешало бы к нему присмотреться, — сказал мужчина с прилизанными волосами и бросил косой взгляд на официанта.

— Вам что-то показалось подозрительным? Вы такой недовольный, господин, господин… — запнулась младшая из женщин.

— Эгон, — помог ей мужчина со шрамом.

— Вы думаете, за вами следит чуть ли не каждый. И прячете голову, как страус, — усмехнулась стройная блондинка. — Кому вы интересны? Лучше на меня посмотрите, — с вызовом как бы обратилась она к окружающим в ресторане. — Только на меня, слышите, русачки! Нравлюсь я вам?

— Перестань, Адель, — процедил сквозь зубы мужчина со шрамом.

— Что же удивительного, если мужчины оглядываются на нас, верно, Грета? И почему мы должны этого не замечать?

— Конечно, вы красавицы, и будь я… — Эгон попытался сказать комплимент, одарив их нежным взглядом.

— Кокетничаешь… — мрачно произнес мужчина со шрамом.

— О-ля-ля-ля… ну и что? — напевая, спросила Адель.

— Не забудь, что стало с Шеллнером, — тихо напомнил он.

— А что? — спросила Грета.

— Его раздавила машина, — предупредил Эгон ответ другого мужчины, который только успел открыть рот.

— Насмерть?

— Насмерть.

— Да я его, собственно, даже не знала, только по имени, — пожала плечами Грета.

— А я сам чуть не попал под колеса, — наклонившись к Адели, проговорил мужчина со шрамом так тихо, что Грета не могла услышать.

— Нашел, о чем вспомнить, — так же тихо, с укоризной сказала Адель, придвинувшись к самому его лицу.

Грета, явно уязвленная тем, что ее избегают, взяла сумочку, встала и вышла из зала с оскорбленным видом.

— Оставь ребусы и переходи к делу. Когда поедешь? — спросил Адель ее собеседник.

— Хочешь от меня поскорее избавиться? Мне страшно… Почему бы тебе не послать курьера из консульства? — без прежней игривости сказала Адель.

— Ты наивна, как ребенок. Конечно, я мог бы договориться с консулом, но в Берлине посылку все равно обнюхают со всех сторон, и, если учуют золотишко, — поминай как звали! Придется со всем распроститься, да еще изволь объясняться, почему стал заниматься гешефтом. Понятно, нет? Двадцать процентов, если все доставишь на место! — строго сказал мужчина со шрамом, предварительно убедившись, что официант не подслушивает.

— И за двадцать процентов я должна идти на такой риск! — взорвалась она.

— Он не так велик, — возразил мужчина со шрамом. — Его почти и нет…

— Так поезжай сам! — оборвала она, но резкость слов никак не соответствовала тону, с которым она их произнесла.

— Но, но, зачем так круто? Вы же прекрасно знаете, что сам я не могу поехать по служебным причинам. Надо договориться…

— Согласна на пятьдесят.

— Еще чего! Этого никогда не будет, — разгорячился мужчина со шрамом.

Адель взглянула на него свысока:

— Я должна подставлять свою голову под нож, чтобы ты мог насладиться жизнью? Ну, нет, я еще не настолько глупа. Пополам — или прощай.

Оба мужчины повернулись к Адели, закрыв ее так, что через застекленные двери не стало видно ее лица…

За этими дверьми в ярко освещенной комнате сидела иная компания. Это были Филипп Филиппович Курилов, Иван Борисович Аркадин, стенографистка Лидия Петровна Сысоева и я.

Особого внимания среди нас, конечно, заслуживал Аркадин, — ведь от него зависело, как мы поймем разговор, который шел за дверями. Отличный логопед, Иван Борисович работал в Институте глухонемых, в совершенстве знал немецкий и английский языки. Когда Курилову стало известно, что небезынтересная компания в составе двух мужчин и двух женщин соберется в отеле «Астория», он попросил его быть переводчиком. Совсем особенным переводчиком, который, даже не слыша, понимает слова лишь по движению губ. Огромный опыт и исключительный талант Ивана Борисовича позволяли надеяться, что эксперимент удастся.

Еще до того, как тертая компания оказалась в ресторане, мы заняли место за стеклянными дверями. Гостей привели к свободному столику, который был заранее поставлен так, чтобы мы его видели.

Аркадин меня поразил. Это было настолько невероятно, что я, затаив дыхание, не пропускал ни одного слова из разговора, который он для нас мастерски «переводил». И Курилов не мог нахвалиться его способностями, благодаря которым Аркадин оказал государственной безопасности неоценимую услугу.

— Так. Значит, Адель должна стать курьером этих двух господ. Одного из них вы, надеюсь, узнали? — спросил меня Курилов.

— Конечно, — ответил я. — Это фон Лотнер.

К станции Негорелое на границе между Советским Союзом и Польшей подошел международный экспресс из Ленинграда. Он следовал в Варшаву, Берлин и Прагу. Пассажиры вышли на перрон и направились в просторную комнату для таможенного осмотра. Пока носильщики укладывали чемоданы на длинный стол, за которым их уже ожидали таможенники, пограничники проверяли паспорта. Все формальности не требовали ни много времени, ни лишних слов.

Настала очередь и высокой, стройной, элегантно одетой блондинки. Она держала на руках крохотного пуделя в теплой «жилетке». Ему явно пришлись не по душе таможенные и паспортные процедуры, и, не скрывая неудовольствия, он скулил, дергал ногами, просясь на землю.

— Госпожа Адель Дюрхаузен, — раздалось за перегородкой.

— Здесь, — отозвалась блондинка и сделала шаг вперед.

— У вас есть на собаку разрешение ветеринарного врача?

— Разумеется, — ответила она и показала справку.

— Спасибо. Вот ваш паспорт. Теперь, пожалуйста, пройдите таможенный досмотр.

Адель Дюрхаузен не спеша подошла к длинному столу и остановилась у четырех больших новых чемоданов. В таможенной декларации чемоданы были записаны как багаж до Берлина. Таможенник попросил, чтобы она их открыла, внимательно осмотрел содержимое, возбудив своей дотошностью нетерпеливость хозяйки вещей. Она дожала, плечами, повернула голову и выразительно откашлялась. Таможенник не обратил на это никакого внимания; выложив все вещи на стол, он приподнял один чемодан, перевернул его и постучал пальцем по дну.

— Зачем вы… так… делаете? — раздраженно спросила на ломаном русском языке Адель Дюрхаузен.

— Чемодан мне кажется слишком тяжелым, — спокойно ответил таможенник.

— Я покупаю только солидные вещи, — заметила блондинка.

Таможенник промолчал и стал складывать вещи в чемоданы. Затем он повернулся к своему коллеге и что-то ему тихо сказал. Другой таможенник предложил Адели Дюрхаузен пройти вместе с ним в канцелярию.

— Это еще зачем? — удивленно спросила элегантная госпожа.

— Не торопитесь, все узнаете. Пожалуйста, сюда, направо, — спокойно сказал таможенник.

В канцелярии ее ждала новая неожиданность. Вежливо пригласив сесть, начальник без всяких предисловий спросил, какие вещи она везет через границу.

— Те, что видел ваш сотрудник…

— А те, что он не видел?

— Не понимаю вопроса, — нервно поеживаясь, заявила молодая женщина и подняла к начальнику свое красивое лицо, как бы говоря: ты только на меня хорошо посмотри!

— Возможно, поймете лучше, если я напомню о вещах господина фон Лотнера.

Адель широко раскрыла глаза и была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. Но чтобы скрыть свое невольное удивление, она вынула из сумочки платок, откашлялась и вынудила себя к улыбке:

— Бог мой, это же смешно! Он просил передать своей знакомой в Берлине две норковые шкурки.

— И ничего другого? — спросил начальник.

— Ну еще кое-какую мелочь, о которой и говорить не стоит, — небрежно бросила Адель.

— На мой взгляд, ваше утверждение расходится с правдой.

— Ваши взгляды меня не интересуют, — смело, почти дерзко сказала женщина и отвернула лицо, поняв, что ее игривый взгляд ни на кого не действует.

— Однако они имеют самое прямое отношение к моим служебным обязанностям. Если вы не намерены говорить правду, я буду вынужден вас обыскать.

— Это оскорбление для представительницы немецкого рейха. Я категорически протестую! — повысила голос дама с собачкой.

— Никто не запрещает жаловаться, однако придется подчиниться. Таможенные правила одинаковы всюду, не исключая даже Германии. Пригласите товарища Новикову, — приказал начальник.

Вошла сотрудница таможни. Адель нехотя встала и робко сказала:

— Может быть, передумаете? Ведь это же скандал!

— Идите, пожалуйста, — вежливо, но решительно сказал начальник.

Дюрхаузен покачала головой, взяла пуделя и вышла.

Обыск Адели ничего не дал. Вернувшись в канцелярию, она потребовала составить протокол:

— Я должна приложить его к жалобе, — заявила она и собралась уходить.

— Минуточку, — задержал начальник.

— Что еще?

— Меня заинтересовал ваш песик, точнее его «одежда».

— Даже собаку не можете оставить в покое? Не трогайте ее!

— Хорошо, не тронем. Только посмотрим ее «одежду».

— Пудель очень нежный, он не привык к русским морозам. У нас и климат, и таможенники теплее…

— Снимите, пожалуйста, с собаки «жилетик».

— Я протестую… У меня все бумаги в порядке!

— Тем более непонятно, почему вы возражаете…

— Я же вам сказала: считаю это оскорбительной придиркой… — зло зашипела она, хотя в ее голосе уже чувствовалась безнадежность, и крепко сжимала под мышкой своего маленького пуделя, не давая таможенникам снять с него «жилетик».

Терпению начальника пришел конец. Он встал, оперся руками о стол и повысил голос:

— Нарушение государственных правил…

Дюрхаузен задрожала и выпустила пса, который радостно соскочил на землю, но, когда таможенник хотел его взять, оскалил зубы и зарычал.

— Ну, ты, герой, — засмеялся таможенник. У него, конечно, был богатый опыт. Ловким движением сильных рук он снял «жилетик» с собаки и передал его начальнику.

Дюрхаузен сразу затихла, покраснела и уставилась на руки, которые ощупывали «жилетик». Ее накрашенные губы сжались так, что образовали одну черту.

— Распорите-ка, там что-то твердое, — приказал начальник таможеннику. Тот осторожно вспорол «жилетик», прошитый ватином. Что-то заблестело, и в руках оказался большой сверкающий камень.

— Вот так одежка! — удивленно протянул таможенник.

Через минуту весь «жилетик» был распорот, и на столе оказалось его содержимое: двадцать шесть больших драгоценных камней и двадцать четыре поменьше.

— Вот где, оказывается, собака зарыта!.. — по-немецки сказал начальник и посмотрел на Адель. Он хотел что-то добавить, но в этот момент пришел таможенник и сообщил о результатах подробного осмотра чемоданов: металлические уголки всюду были из чистого золота, замаскированного под дешевый металл. Вот почему чемоданы, даже пустые, были такими тяжелыми.

— Вы и теперь считаете наши действия оскорбительной придиркой? — спросил начальник.

Адель тупо смотрела перед собой, нервно перебирая пальцами кудрявую шерсть пуделя, и молчала.

— Ну, хорошо, снимите пальто, присядьте вон на тот стул, подпишем с вами протокол, — сухо добавил начальник.

— Ничего я вам не подпишу! — возбужденно сказала Адель.

— Обойдемся и без вашего автографа. А вот без законных мер, пожалуй, не обойдемся… Придется вам задержаться.

Адель поежилась и укоризненно сказала:

— Мало вам моих драгоценностей, вы хотите еще и меня…

— Нам хорошо известно, что у вас в Ленинграде был договор с Лотнером — незаконно вывезти драгоценности весьма сомнительного происхождения. Вы хорошо знали, во имя чего и на какой риск идете. Впрочем, не имеет смысла здесь продолжать разговор…

Адель, казалось, утратила способность говорить; так и стояла она, красивая и элегантная, вмиг потеряв знаменитую немецкую самоуверенность, — жалкая, растерянная.

Несколько позднее в моей ленинградской квартире зазвонил телефон. Ссылаясь на серьезные причины, Шервиц попросил разрешения меня навестить. Конечно, я согласился, и скоро, похудевший, усталый, он уже сидел у меня в кресле.

— Что-нибудь случилось, коллега?

— Случилось? Не то слово. Со мной ничего не случилось, но у меня такое ощущение, что нечто происходит за моей спиной и я вот-вот опять попаду в неприятную историю.

— Вы говорите, как Пифия. О чем, собственно, идет речь?

— Как вам сказать… — замялся он, — о женщине.

— Опять женщина! — едва не рассмеялся я, но грустный вид Шервица заставил взять себя в руки.

— Я самый последний неудачник. Стоит только познакомиться с красивой женщиной, как все разбивается, словно стекло, и мне остается лишь собирать осколки, — уныло сказал он.

— Ваша образная речь не дает представления о деле. Лучше скажите проще и понятнее: что случилось?

— Я познакомился с очень милой женщиной — правда, она скорее любезна, чем красива.

— Как обычно, — заметил я.

— Нас познакомил официант в «Астории».

— По собственной инициативе или вы его об этом попросили?

— Он сам попросил меня помочь одной даме кое-что перевести на русский язык: ей надо было срочно представить какую-то бумагу в одно учреждение, но папку с переведенным текстом она забыла дома, возвращаться не хотелось. Сказал, что дама меня знает, может быть, и я ее вспомню… При всем своем желании я не мог представить, где мы с ней встречались. Но не мог же я не выполнить просьбу дамы, к тому же весьма симпатичной?

— Разумеется.

— Я подсел к ней и узнал, что она иногда ходит на «пивные» вечера в немецкое консульство, там меня и видела. Она сказала, что у меня характерное лицо, которое трудно забыть. Как вы думаете, она права?

— Я с ней согласен. А что ей нужно было перевести?

— Да какую-то ерунду, сейчас уж и не помню. Мы болтали о всякой всячине, потом я отвез ее домой на машине, мы договорились о встрече. Вот так и завязалось знакомство.

— И как долго оно продолжается?

— Почти две недели… Очень приятная девушка.

— Срок почтенный, учитывая ваше умение знакомиться. Но вы до сих пор не сказали, кто эта женщина?

— Она племянница инженера немецкой концессионной фабрики «Сток», ее зовут Грета Тальхаммер. Концессия якобы закроется через два месяца, и все они вернутся в Штутгарт.

— Так… Значит, придет весна, и ваша молодая любовь закончится?

— Нет, почему. Ликвидация дел концессии еще потребует времени… Впрочем, я не уверен, что все не закончится, например, завтра.

— Это с чем-нибудь связано?

— Представьте себе, Грета попросила меня спрятать какую-то шкатулку. Увидев, что я колеблюсь, она холодно сказала, что неисполнение своей просьбы сочтет за доказательство отсутствия добрых чувств или даже любви. Ведь они должны проявляться не только в интимные минуты… Что было делать, как не обещать? Это мне и противно. Как быть? Отказаться?

— Красавица, терзающая ваше сердце, хоть сказала, что в шкатулке?

— Речь, по ее словам, идет о семейной реликвии, которую она не хочет держать дома, потому что однажды застигла уборщицу в тот момент, когда та рылась в шкафу — то ли из любопытства, то ли по каким другим причинам… Но все это мне кажется малоправдоподобным. А вы как думаете, коллега?

— Два ваших последних знакомства завершились трагически… Трудно судить, что произойдет на этот раз. Вашу Грету я не знаю, а на основании ваших слов ничего сказать не могу.

— Да я хоть завтра с ней познакомлю, — сказал Шервиц. — Интересно, какое она на вас произведет впечатление.

Оно было неожиданным: я узнал Грету. Это была одна из двух женщин той компании в ресторане «Астория». Мой интерес к приятельнице Шервица значительно вырос. Я старался быть веселым и произвести впечатление беззаботного собеседника. Сначала Грета говорила мало, я чувствовал: она настороже, однажды даже поймал изучающий взгляд. Видимо, ее кто-то предостерег, и, чтобы убедиться в этом, спросил:

— Вы представляли меня совершенно иным, да? Не верьте тому, что вам говорят. Я не кусаюсь, а ворчу лишь в том случае, если кто-нибудь попытается подставить подножку.

Грета резко выпрямилась, рука дрогнула, пепел с сигареты упал на платье; она быстро его стряхнула и спросила:

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал.

— Кто же о вас мог мне говорить?

— Ну хотя бы Шервиц, — уклончиво ответил я. Грета засмеялась.

— Карл возносит вас до небес. Он рассказывал, что, кроме всего прочего, вы охотитесь на крупных хищников…

— И на маленьких также, — пошутил Шервиц. — Берегитесь!

В дальнейшем разговоре мы все трое проявляли осторожность. Я внимательно следил за молодой женщиной, пытаясь, впрочем, безрезультатно, найти в ее очаровательных речах что-то подозрительное.

На другой день я посетил Филиппа Филипповича. Когда ему все рассказал, он подвел итог:

— Лотнер ведет свою игру, а ваш коллега Шервиц сел ему на хвост… Предполагаю, что в шкатулке с семейными реликвиями есть нечто такое, что могло бы заинтересовать и нас. Лотнер послал одну свою партнершу за границу, а другую оставил, так сказать, для домашнего употребления. Пусть наш донжуан возьмет эту шкатулку, нас это устраивает. Удивительно, как ему вообще решили ее доверить. Ведь известно, что у него совершенно иные взгляды, чем у них. Впрочем, возможно именно потому. Он честный человек, они и надеются, что с ним надежно. Знают его слабость к женщинам и великолепно ею пользуются.

— Филипп Филиппович, никак не могу понять, почему вы не задержите Лотнера.

— Торопливость нужна только при ловле блох. Для того чтобы схватить хищника типа Лотнера, необходима особая осторожность и неотразимые аргументы. Кое-что у нас уже есть. Известно, например, как ему удалось получить на командировочном удостоверении отметку о пребывании в Николаеве, в то время как вы с ним встретились в Петрозаводске.

— Число было подделано?

— Какое там! Когда он появился на верфи в Николаеве, то был очень вежлив с секретаршей, угостил ее конфетами, словом, как это обычно бывает… Она его спросила, сколько дней он у них задержится. Лотнер назвал пять дней, и она одним махом отметила и приезд, и отъезд. Этих пяти дней ему вполне хватило на то, чтобы приехать в Карелию, установить связь с Блохиным и взять драгоценности от убийцы Хельми Карлсон. Если бы он не имел «счастья» встретиться с вами, трудно было бы доказать, что он находился в Петрозаводске именно после убийства Хельми. В общем, не волнуйтесь, через несколько дней возьмем его в клещи…

Резкий звонок — было полдесятого вечера — вывел меня из себя. Кого еще черт несет! Поздним посетителем оказался Шервиц. Он вошел с чемоданчиком, который с величайшей осторожностью поставил на стул.

— Вот она, — задыхаясь сказал он и, прежде чем я раскрыл рот, добавил: — Я сделал все, как вы советовали, и взял у Греты шкатулку. Она металлическая и закрывается двумя ключами, которые, понятно, остались у Греты. Что в шкатулке, не знаю.

— Зачем же вы ее принесли ко мне?

— Не хочу держать дома. И вообще у меня такое впечатление, что я опять впутался в какую-то историю.

— Как вы к этому пришли? — спросил я иронически.

— У меня бывают просветления, и я не хочу выглядеть в ваших глазах петушком, который из-за прекрасной курочки забывает обо всем на свете.

— Выпейте вина. Ваша новая знакомая входит в круг фон Лотнера и других.

— Вот оно что! — вскрикнул Шервиц.

— Следовательно, не исключена возможность, что уважаемый дядя Греты положил в шкатулку кое-какую собственность концессионной фирмы для того, чтобы «сохранить» ее при ликвидации концессии. Так или иначе, речь, несомненно, идет о вещах незаконных.

— Понимаю… В общем, вы посоветовали мне взять шкатулку, вы и решайте, как с ней быть.

— А не попросит ли Грета ее назад?

— Тогда я пошлю ее к вам.

И надо же так случиться: именно в этот момент зазвонил телефон. Взяв трубку, я услышал женский голос. Это была Грета. Она спросила, у меня ли Карл. Я сказал, что да, у меня. Она продолжала:

— Вы не заметили, чемоданчик у него с собой?

— Чемоданчик? — переспросил я, желая выиграть время.

— Да, да, чемоданчик.

— Что-то не заметил.

— О, как вы невнимательны. Разве можно не заметить чемодана! — выговаривала мне Грета.

Шервиц вскочил с кресла, всплеснул руками и хотел вырвать трубку. Я отодвинул его руку и спокойно продолжал:

— Он приехал в машине, может, там оставил.

— Он не мог быть столь легкомысленным!

— Этот чемодан имеет для вас такое огромное значение, милая Грета? — спросил я с наигранным удивлением.

— Разумеется, иначе бы я вас не беспокоила… Она не договорила. В трубке послышался какой-то шум, голоса и между ними возглас Греты; «Что… пришли… меня?» Затем раздался слабый вскрик и стук упавшей трубки.

Шервиц напряженно всматривался в выражение моего лица. Неожиданно в трубке явственно прозвучал мужской голос:

— С кем я говорю?

— С абонентом телефонной сети…

— Номер вашего аппарата и фамилия?

— Что означают эти вопросы?

— Это официальный запрос… — получил я строгую отповедь.

— Послушайте, гражданин, сейчас полночь, какой может быть официальный запрос? — с сомнением сказал я, догадываясь, что произошло.

— Если вы не назовете своей фамилии, вам же будет хуже…

— Умерьте свою прыть и передайте Филиппу Филипповичу Курилову привет от белой сороки, — весело произнес я и повесил трубку.

— Что-нибудь случилось с Гретой? — всполошился Карл Карлович.

— У вас же, дружище, иногда бывают просветления. Неужели вы не догадались?

— Государственная безопасность?

— Птичка в клетке. Примите мое соболезнование по поводу безвременной кончины вашей новой любви!

— В старые времена я бы в таком случае пошел поискать утешение в костеле, — вздохнул мой гость и попытался улыбнуться, но это ему не удалось.

— Насколько я вас знаю, пожалуй, и в старые времена вы скорее всего утешились бы не с усатыми монахами, а с очередной Евой.

Карл Карлович показал рукой на чемоданчик.

— А с ним что делать?

— Доставим куда полагается. Минуточку.

Я позвонил на квартиру Филиппу Филипповичу. Жена сказала, что он еще на работе, а когда я дозвонился туда, его голос зазвучал высокой фистулой.

— С чего это вы запели соловьем? Или у вас на старости лет голос прорезался?

— Какое там! Хриплю, как морж, стараясь облегчить положение своих друзей. Так что вряд ли я похож на птичку…

— А я как раз веду речь об одной птичке, которую поймали минуту назад. У меня осталась ее шкатулка. Что с ней делать?

— Вы дома? Вы… А говорите, что минуту назад арестовали Грету Тальхаммер… Это удивительно!

— Ничего удивительного для осиротевшего Карла Карловича, который в третий раз оказался в дураках. Он принес шкатулку. Что нам с ней делать? Вам она, случайно, не нужна?

— Сейчас я к вам пошлю нашего представителя, узнаете его по удостоверению. Отдайте ему. Спокойной ночи!

— Еще один вопрос: как себя чувствуют остальные участники компании в «Астории»?

— Вы очень любопытны. Всему свое время… Спокойной ночи!

И он еще говорит: спокойной ночи! Сомневаюсь, чтобы Шервиц последовал его совету, он был разбит и подавлен, злился на себя. Я и сам долго не мог уснуть, а что говорить о Грете! Уж для нее-то эта ночь никак не была спокойной.

В строгом, со вкусом убранном рабочем кабинете в глубоком кожаном кресле сидела всхлипывающая Грета и едва внимала вопросам следователя. Он посоветовал ей вспомнить все и снова спросил, знает ли она, почему ее сюда привели.

Вместо ответа Грета громко зарыдала и отрицательно замотала головой.

— Неужели вы не чувствуете за собой никакого проступка, который давал бы нам право испортить вам вечер? — терпеливо спрашивал следователь.

Грета непроизвольно выпрямилась в кресле, вытерла слезы и взглянула ему прямо в лицо. Он не казался очень уж грозным, но его блестящие глаза, оттененные взъерошенными бровями, внушали беспокойство. Боже, какой колючий взгляд! Уж не хочет ли он гипнотизировать?

Ничего такого, конечно, Филипп Филиппович и не умел, и в мыслях не держал. Просто у него были глаза, которым он в зависимости от ситуации мог придать разные выражения.

— Нет… Нет… Ничего не знаю… поверьте, — сдавленным голосом прошептала Грета.

— Мне кажется, что вы просто никак не можете кое-что вспомнить. Попробую вам помочь. Вы знаете Адель Дюрхаузен?

— Очень мало… Она ко мне тянется, а я…

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел милиционер. Он что-то тихо спросил у Курилова, тот кивнул, милиционер снова вышел, потом опять вернулся с чемоданчиком, поставил его на стол так, чтобы Грете было хорошо видно.

Грета побледнела, голова у нее закружилась. Курилов сделал вид, что ничего не заметил, и сказал:

— Продолжайте!

Грета хотела заговорить, но голос ее не слушался; лишь когда Курилов повторил свое предложение, она встрепенулась и закончила то, что хотела сказать:

— Я ее не очень люблю. Но никогда ей об этом не говорила. Иначе она могла подумать, что я просто завидую ее красоте.

— Тем не менее вы с ней встречались, и даже за одним столом, как это было, например, в гостинице «Астория».

— Да, это было однажды. Больше я с ней не виделась.

— Почему?

— Было скучно. Адель меня позвала, сказав, что это прощальная встреча, она уезжает домой. Там же она договаривалась с двумя господами о каких-то делишках.

— Вы знаете этих господ?

— Только одного — господина доктора фон Лотнера. Второго видела впервые.

— О чем же они договаривались?

Грета заколебалась. Она склонила голову и уставилась на свои пальцы в перстнях.

Дожидаясь ответа, Курилов слегка постукивал ручкой по столу, отбивая такт. Это напомнило Грете долгие, томительные часы, которые она проводила у рояля рядом со строгой учительницей музыки. Ах, как это бывало противно — выдерживать такт… Но сегодня еще хуже… Скорей бы все кончилось!

— Повторяю вопрос, — строго сказал Курилов и перестал стучать, — о чем они там договаривались?

— Адель должна была что-то отвезти в Берлин, — едва ворочая языком, проговорила Грета. — Надеюсь, вы не думаете, что я от этой операции что-то имела?

— Важно не то, что я думаю, а то, что есть на самом деле. Конкретно, о чем шла речь?

— Точно не знаю. Я была противна сама себе за то, что согласилась пойти с Аделью и Лотнером. Но мне не хотелось, чтобы они это увидели, и я вышла. А когда вернулась, поняла, что Адель должна отвезти в Германию драгоценности доктора Лотнера и за это получит вознаграждение. Думаю, что они договорились.

— Гм, — пробормотал Курилов. — Они договаривались, не опасаясь вашего присутствия, — значит, и вы были в курсе дела? Ведь не столь же вы наивны, чтобы не знать, что речь идет о деле незаконном?!

Грета взволнованно встала, как бы защищаясь, вытянула руки и заговорила:

— Но ведь это были все-таки его вещи… Он их здесь купил. Не хотел лишь платить пошлины. Знаю Лотнера уже два года. Он ходил к нам в семью и… — тут ее голос как бы сломался, она продолжала тише: — конечно, сегодня мне многое кажется иным, но тогда… У него были в отношении меня честные намерения. Но дядя как-то с ним поругался и потом уже не хотел его у нас видеть. Мы встречались лишь изредка… А потом появилась Адель, которую он знал раньше. Я не прислушалась к советам тети, но, боже, что я тогда пережила! — Волнение ее, казалось, достигло предела. — Вы даже не представляете, как я была несчастна! — выкрикнула она и зарыдала.

Курилов налил в стакан воды и поставил его перед Гретой. Филипп Филиппович старался быть мягким и терпеливым в беседе с нею. Опытный психолог, он понял, что Грета говорит правду. Ей, видимо, было не до сокровищ… Лишь бы вернуть потерянную любовь. Она была способна сделать для Лотнера что угодно, даже пожертвовать собой. Он встал, прошелся по кабинету и склонился над ней.

— Слезами делу не поможешь, — сказал он. — Рассказываете мне трогательную историю, а между тем уже нашли утешителя…

— Вы имеете в виду инженера Шервица? Буду откровенна: я познакомилась с ним только потому, что велел Лотнер; по его словам, это великолепный собеседник, у него широкие знакомства, он может быть полезен. Я не поняла его, думала, что Шервиц может подыскать мне хорошее местечко, но Курт — я хочу сказать Лотнер, — оказывается, имел в виду нечто совсем иное. То, что Шервиц меня увлек, ну, хорошо, признаюсь, очаровал, было моим счастьем. Но и несчастьем, как видно. Не будь его — никогда бы я у вас не сидела!

Курилов ничем не показал своего удивления. Он отошел на несколько шагов от Греты, потом повернулся, посмотрел ей прямо в глаза и спокойно сказал:

— Сваливаете вину на Шервица, который ничего общего с вашим делом не имеет?

Грета с мольбой подняла руки.

— Вы меня не понимаете, я не хочу его обвинять, но… боже, как вам это объяснить? — Ее взгляд невольно остановился на чемоданчике.

— Так как же все-таки было дело?

Грета схватила и выпила стакан воды, положила руки на колени.

— Пять лет назад я приехала в Ленинград со своим дядей — ведущим инженером концессионной фирмы «Сток». У меня умерла мать, отец женился снова, и жизнь дома в Дрездене стала невыносимой. Тетя и дядя позвали меня сюда, нашли место корреспондента, и, таким образом, у меня началась новая жизнь. Я встречалась с нашими специалистами, которые работают в Ленинграде, и однажды познакомилась с Куртом фон Лотнером. Он приезжал в Ленинград из Москвы, навещал нас и своим положением, поведением, мужской решительностью очень импонировал тете, которая видела в нем выгодную для меня партию. И я была рада выйти замуж и завести собственную семью.

Поначалу дядя ничего не имел против Курта, но потом уперся и, в конце концов, велел мне порвать с ним отношения. Я чувствовала себя несчастной и допытывалась у дяди, чем вызвано столь непонятное упрямство. Дядя, обычно человек спокойный, рассудительный, на этот раз вышел из себя, даже произнес несколько крепких слов, а затем коротко сказал, что знакомство с господином Лотнером — это все равно, что знакомство с чертом, от обоих несет адом. Ничего уточнять он не захотел. Мы с тетей решили, что дядя расходится с Куртом в политических взглядах. Дядя — закоренелый социал-демократ, а Курт… Курт боготворит Адольфа Гитлера, говоря, что это вождь, который давно был нужен Германии. Тетя заявила, что любовь не имеет ничего общего с политикой, и посоветовала мне встречаться с Куртом вне нашего дома.

Я была ей благодарна: я не желала разойтись с Куртом только из-за того, что он не поладил с дядей. Истинную причину их распрей мне не сказал даже Лотнер — он лишь махнул рукой и заявил, что это не девичьего ума дело. Но тут я начала замечать, что Курт ко мне охладел. Вероятно, определенную роль сыграла Адель. Я поделилась своими подозрениями с тетей, и та посоветовала во что бы то ни стало его удержать, не отдавать сопернице поле боя без борьбы.

— Адель Дюрхаузен где-нибудь работала? — прервал Курилов.

— Формально Адель — корреспондентка берлинских и шведских газет. Она разведена, и у нее всегда есть какой-нибудь «друг», который о ней заботится. Последнее время это, кажется, секретарь шведского консульства в Ленинграде. Поэтому она чаще всего здесь и бывает. Квартира у нее, разумеется, в Москве.

— Вот оно что, — кивнул Курилов и, немного помолчав, спросил: — Теперь меня интересуют обстоятельства, которые вынудили вас попросить инженера Шервица спрятать шкатулку.

Грета покраснела, склонила голову и заколебалась с ответом. Курилов терпеливо ждал и по привычке снова начал стучать ручкой о стол. «Метроном! Опять эти проклятые такты, бьющие прямо в сердце, — подумала молодая женщина. — Что же сказать? Дядя постоянно твердил, что лучше самая плохая правда, чем самая красивая ложь. Но…»

— Гражданка Тальхаммер, — напомнил Курилов, — ничего не выдумывайте. Говорите правду, как до сих пор. Не хотите же вы здесь оставаться до утра?

Грета взглянула на него, и у нее едва заметно задрожали губы. Крепко сжав их, она протянула руку к стакану с водой, выпила, как будто бы хотела смыть горечь того, что у нее было на языке, и тихо произнесла:

— Мне это посоветовал фон Лотнер.

— Смотрите-ка, какой, — сказал Курилов. — Так-таки ни с того ни с сего и сказал: вот драгоценности, спрячь их в надежные руки?!

— Нет, все было не так.

— Не так, говорите? Я при этом не присутствовал, могу и ошибиться. От вас зависит, узнаю ли я правду.

— Мне только сейчас пришло в голову: он затем и познакомил меня с Шервицем, чтобы тот спрятал наши драгоценности — мои и тетины.

— Почему же для такого доверительного разговора вы собрались именно в гостинице?

— Лотнер там жил. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но мы сошлись в ресторане потому, что Курт считает: в номерах нельзя говорить, так как там могут подслушать.

— Это, действительно, поразительное открытие! — засмеялся Курилов. — Говорят, у страха глаза велики… Хорошо, итак, вы собрались в ресторане…

— Я спросила у обоих мужчин, почему они хотят увезти драгоценности тайком. Они сказали, что это наивный вопрос, ведь по советским законам нельзя вывозить драгоценности, которые ты здесь достанешь. Все это, дескать, касается не меня, а моего дяди. Концессионная фирма, в которой он работает, заканчивает свою деятельность, и даже малое дитя сообразит, что руководящие работники постараются припрятать то, что удастся. Советские учреждения просто проведут осмотр и все, что превышает определенную цену, конфискуют. Этого можно ожидать в ближайшее время, раньше, чем начнется официальная ликвидация фирмы. Большевики против личного обогащения, и они, конечно, полакомятся за счет концессионеров, которых к тому же считают эксплуататорами. Обо всем этом Курт говорил и прежде, а теперь все трое меня совсем запугали. Курт в тот вечер, положа руку на сердце, прямо сказал, чтобы я доверилась ему, а он, со своей стороны, посоветует мне, как поступить. В тот же вечер я обо всем рассказала тете, а та поговорила с дядей. Он назвал нас паникерами, но тетя была себе на уме. Она собрала все драгоценности, которые были дома, валюту, облигации, потом привезла большую часть денег, которую семья держала на сберкнижке, и все это сложила в металлическую шкатулку. Потом послала меня к Курту, чтобы он нам посоветовал, куда все спрятать. Курт одобрил решение тети, но не удержался от замечания, что дядя не заслуживает такой заботы, потому что он не такой, каким должен быть немец, особенно теперь, после победы национал-социалистической партии. Потом он меня спросил, как… в каких я отношениях с Шервицем. Это меня обидело и разозлило. Скажу вам, господин… господин начальник, что он мне сразу как-то опротивел. Я уже жалела, что когда-то к нему что-то испытывала, что пришла в гостиницу. Я сидела у него в комнате и должна была говорить шепотом, а он еще включил радио, чтобы никто не подслушивал. Потом он мне посоветовал отдать все вещи Шервицу. Это меня снова укололо. Я ему сказала, что не хочу использовать дружбу с Карлом для таких деликатных вещей. Он меня высмеял и пояснил, что Шервицу это ничем не грозит, потому что он и так наполовину большевик, и Советы ему верят. Тем не менее я не хотела его слушаться, но тетя меня переубедила и, в конце концов, я попросила Шервица спрятать наши вещи у себя.

Грета закончила свою исповедь, глубоко вздохнула и схватилась обеими руками за голову. Щеки у нее горели, пот выступил на лбу. Она напряженно ждала, что скажет следователь. А тот молчал, по-прежнему пощипывал бороду и испытующе смотрел на Грету.

— Гражданка Тальхаммер, вы помните все драгоценности, которые спрятаны в шкатулке?

— Почти все, ведь я их укладывала сама вместе с тетей, кроме того, мы все переписали.

— Хорошо, вот вам бумага и перо, составьте перечень.

Грета взяла перо и начала писать. Тем временем зазвонил телефон. Курилов послушал, произнес несколько слов и положил трубку. После того как Грета закончила опись вещей, он спросил, когда она последний раз видела Лотнера.

— В понедельник вечером у немецкого консульства. Он сказал, что едет в Москву, и поинтересовался, последовала ли я его совету. Я только сказала, что все в порядке. Даже руки на прощание не подала. Он мне противен.

— Сегодня среда, — сказал Курилов и, посмотрев на часы, добавил: — Собственно, уже четверг. Посидели…

Грета со страхом ожидала, что будет дальше.

— У кого ключи от этой шкатулки? — спросил Курилов.

— У тети, — она почувствовала, как что-то сдавило ей горло.

— Так, так… Значит, у тети, — повторил Курилов. Он встал, по своей привычке оперся о стол и спокойно сказал:

— Можете идти домой, гражданка Тальхаммер.

— Господин… господин… начальник, я…

— Да, да, можете идти. Чемоданчик со шкатулкой пока останется у нас. Мне бы хотелось эти вещи осмотреть в присутствии вашего дяди, пусть завтра зайдет сюда с ключом после обеда. Повторяю: дядя, а ни в коем случае не тетя. Вот и официальное приглашение, передайте ему. Минутку, я сейчас вызову машину, чтобы вас отвезли домой…

Грета от радости даже не помнила, как очутилась в машине. И прежде чем она ответила, шофер должен был дважды спросить, правильный ли адрес ему дали. Когда они приехали, она не решалась выйти из машины, словно не веря, что уже и на самом деле дома.

— Барышня! — весело сказал шофер. — Приехали! — И открыл дверцу. Только тогда она вышла из машины, потом что-то вспомнив, живо обернулась и так крепко пожала шоферу руку, что тот удивленно на нее глянул и подумал: «Ну и темперамент у девки».

Она резко позвонила, и ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем дверь открылась. На пороге стоял дядя и, прищуриваясь, всматривался, словно никак не мог понять, что перед ним его племянница. Наконец он опомнился, обнял ее и дрогнувшим голосом сказал:

— Слава богу, ты дома, проходи. Я не сомневался, что тебя отпустят, но не предполагал, что это произойдет так быстро. Что ты там им наговорила?

— Правду, дядюшка. Как ты учил..

Как только Курилов отпустил Грету, он вызвал одного из своих сотрудников и спросил:

— Когда пришло сообщение об отъезде Лотнера? — Вечером, около двадцати часов.

— Почему вы тотчас же не поставили меня в известность?

— Не хотел вам мешать.

— Молодой человек, вы могли бы прикинуть, что важнее: допрос девушки, которая сидит здесь и никуда от нас не может уйти, или немецкий шпион, который вместо Москвы уехал из Питера черт знает куда… Мы потеряли драгоценное время.

— Филипп Филиппович, вчера Лотнер покупал билет до Москвы.

— И вам этого хватило, чтобы поверить, будто он и впрямь сядет в московский поезд? Так. А к поезду он не пришел?

— Точно так!

— Он направил подозрение на Грету Тальхаммер, хорошо зная, что на этом мы потеряем время. И незаметно исчез. Тальхаммер ни о чем не подозревает, и Лотнер уверен, что мы от нее ничего не добьемся. Очевидно, ему уже известно, что стало с Аделью. Наверняка у них было условлено, каким образом она даст ему знать, если поездка не удастся. Теперь он понял, что у него земля горит под ногами.

— Возможно. Но у него есть виза на выезд. Из Берлина пришла телеграмма: его отец во время служебной командировки в северной Швеции попал в автомобильную катастрофу, его жизнь в опасности. Из Москвы эту телеграмму по телефону передали сотрудники отдела кадров «Судопроекта». Ему и выдали выездную визу.

— И это все, что вы установили? Кто поручится, что телеграмма из Берлина не была сигналом о том, что Адель не доехала и, следовательно, дело не выгорело… Он хорошо знает, что мы идем по его следам, потому что все его сообщники арестованы. Вот и улизнул.

— Все пограничные станции предупреждены. Лотнер будет задержан…

— Посмотрим. А пока созовите, товарищей из оперативной группы. Надо посоветоваться.

Начальнику районного отделения госбезопасности Усову сообщили, что утром из Лобанова уехала тетка Настя.

Лесничий Богданов еще раньше слышал, что она собирается в Ленинград навестить знакомых. Несколько дней назад получила письмо. Следующие два дня где-то пропадала по своим делам, возвращалась ночью, когда все спали.

На станцию ее вез старый Демидыч. В дорогу она взяла лишь сумку да коробку, в которую якобы положила свежие яйца. Демидыч, однако, заметил, что на вокзале тетка вынесла из камеры хранения два чемодана. Вернувшись домой, Демидыч качал головой и всем жаловался, что вот поди ж ты, Анастасия Конрадовна, не доверяя ему, заранее отвезла на вокзал чемоданы…

Усов с интересом выслушал сообщение Рожкова и заметил:

— Наконец-то! Долго же собиралась в дорогу Анастасия Конрадовна. Вы, товарищ Рожков, позаботились о сопровождении «нашей» тетки?

— С ней едет «дядюшка Ваня». Усов засмеялся.

— Очень хорошо. Он с ней обязательно познакомится, а то еще и в доверие войдет. Глядишь, тетка кое-что и выболтает.

Он был недалек от правды.

В купе тетка Настя берегла свою сумку, как наседка, украдкой разглядывая соседей. Напротив сидел степенный усатый старик с добрым лицом, наверняка нездешний. Тетка Настя, от природы любопытная, начала выпытывать, куда он едет, чем занимается. Немногословный старик ответил, что был в районном центре по служебным делам, сейчас едет в Ленинград, а потом дальше. Он проверяет паровые котлы, дело ответственное. У каждого котла своя биография, за каждым нужно смотреть в оба, чтобы он, а вместе с ним и кочегар не отдал богу душу. Тетка удивленно вертела головой, слушая с интересом, потом задремала. Перед этим она попросила своего собеседника приглядеть за ее чемоданами. Николай Николаевич Потапов («дядя Ваня», как он представился тетке) обещал. Когда тетка уснула, он встал и сделал вид, что выравнивает чемоданы. На вид они оба казались одинаковыми, однако один был значительно тяжелее другого.

Едва поезд остановился на следующей станции, как «дядя Ваня» выскочил на платформу и побежал в комнату железнодорожной милиции. Быстро переговорив с начальником, он тотчас же вернулся в вагон, уселся на свое место и углубился в журнал. Остальные пассажиры ничего не заметили; все выглядело так, будто он бегал за сигаретами или за бутылкой пива.

Тетка Настя спала почти до самого Ленинграда. Когда она открыла глаза, «дядя Ваня» предложил ей помочь вынести чемоданы.

— Милый мой, — умилилась тетка, — ведь я еду дальше, до моего поезда еще два часа. Пойду уж в зал ожидания.

— А куда вы, собственно, едете? — как бы мимоходом спросил «дядя Ваня», снимая чемоданы с полки.

— В Карелию, хочу близких навестить. Долго их не видела. Денек-другой там побуду…

Поезд остановился, и они направились в зал ожидания. Тетка сразу села, а ее новый приятель отправился узнать, с какой платформы и когда отходит поезд в Карелию. Конечно, он забежал в отделение милиции и сразу же был допущен к начальнику, который его уже ожидал. Спустя некоторое время «дядя Ваня» вышел из отделения в сопровождении мужчины неопределенного возраста и самой что ни на есть обычной внешности. Тот шел немного сгорбившись, в его глазах было что-то располагающее к доверию.

— Будьте поблизости и помогите ей с чемоданами, остальное знаете. Я еду тем же поездом в служебном вагоне. На какой-нибудь станции зайдите ко мне и скажите, куда точно едет тетка. Это будет и вашей конечной остановкой. Остальное беру на себя. До свиданья! — сказал ему «дядя Ваня» перед тем, как вернуться в зал ожидания.

Тетка Настя нарадоваться не могла: такие услужливые люди редко встречаются в пути. Новый сосед по вагону помог ей в Ленинграде занести чемоданы да еще, оказывается, ехал, как и она, в Кондопогу[1]. Правда, очень уж он неразговорчив, но это даже еще лучше, не будет ничего выпытывать. Чтобы поддержать разговор, тетка Настя спросила, где он работает; он ответил, что теперь почтовым служащим, а раньше был «золотых дел мастером» в Пскове, где имел свой магазин, но, к сожалению, погорел во время нэпа. Что-то надо делать, вот он и пошел на почту. Старуха прищурила один глаз, заговорщически засмеялась и сказала, что очень хорошо понимает, почему он работает в таком неподходящем месте; между делом упомянула, что и у нее в старые времена дела шли лучше, чем сейчас.

На станции Лодейное Поле сосед вышел из вагона, а когда вернулся, предложил тетке горячие пирожки, которые купил в вокзальном буфете.

Потом тетку стало клонить к дремоте, но она ее поборола; незадолго до прибытия она стала нервничать. Это не укрылось от внимания «почтового служащего», который участливо спросил, что ее беспокоит.

— Эх, милый, — вздохнула старуха, — в старости человек только и думает, как прожить остаток дней. Вы это, наверное, и по себе знаете, ведь у вас же был свой магазинчик…

Бывший «золотых дел мастер» предостерегающе поднял палец и глазами показал на остальных пассажиров, которые вроде дремали, но ведь кто знает…

— Вы правы, — шепнула тетка Настя, — осторожность не помешает…

На станции Кивач поезд стоит лишь пять минут, и тетка была рада, что сосед опять помог ей с вещами.

— Вас кто-нибудь встречает, или отнести вещи в камеру хранения? — спросил он, поставив чемоданы на платформу.

— Внучка должна, да что-то ее не вижу, может, задержалась где… Не беспокойтесь, не смею вас задерживать, великое вам спасибо… спасибо, всего вам доброго.

Вместо внучки тетку встречал усатый мужчина. Дождавшись, когда удалится ее провожатый, он подошел и тихо сказал:

— Узнаю вас, Анастасия Конрадовна, по желтой сумке и коробке с наклейкой. Сколько стоят в Лобанове яйца?

— Это зависит от того, у кого покупаете, — ответила старуха.

— Хорошо, — выдохнул усач. — Надо бы уже идти, у меня тут машина, но минуточку, что-то мне не нравится… Побудьте пока здесь, а я отнесу чемоданы.

Старуха испуганно вздрогнула, но сразу же взяла себя в руки и осмотрелась вокруг. Сначала ей показалось, что в дверях вокзала мелькнуло лицо «дяди Вани». Но, видать, ошиблась, двери закрыты. Тем не менее она чувствовала себя как на углях, с нетерпением ожидая возвращения усача. Тот заставил себя ждать. Наконец он появился, взял коробку с сумкой и велел тетке идти вслед за ним.

— Не уверен, что за нами не следят, — тихо сказал он, когда они остановились. — Чемоданы я незаметно послал на санях к Аркадию. Вас, Анастасия Конрадовна, на всякий случай отвезу в другое место… Видел здесь двух сотрудников госбезопасности, знаю их в лицо, они, очевидно, кого-то поджидали с поездом. Приехал пожилой человек с усиками, по виду учитель из маленького городка, и — сразу же к ним. Что-то сказал, после чего один из них ушел, а другой посмотрел на вас. Не понравилось мне все. Поэтому я сразу к вам и не подошел… Так, пожалуйста, вот моя машина.

Дрожа от страха, тетка Настя с помощью усача влезла в кабину грузовика. Когда он набрал скорость, старуха вздохнула: боже, вот так встреча! Одни заботы. Только бы все сошло хорошо…

Сообщение о том, что Анастасия Конрадовна Блохина едет в Карелию, Курилов получил сразу же после того, как договорился об операции против фон Лотнера с участниками оперативной группы и собирался домой. Он поглядел на часы — было полтретьего утра, потянулся, зевнул, но сонливость и усталость как рукой сняло во время чтения телеграммы. Курилов сел за письменный стол, непроизвольно улыбнулся и сказал про себя: «Сообщим Усову, у него наибольшие шансы на успешный финиш в погоне за белой сорокой…

Потом в разных кабинетах зазвонили телефоны — это означало конец ночи и начало еще одного нелегкого рабочего дня.

А меня вывел из глубокого сна телефонный звонок. Встал с большой неохотой и посмотрел на часы: полтретьего утра! Какому дьяволу я понадобился среди ночи?

Конечно, Шервицу.

— Простите, что разбудил вас. Но я прыгаю от радости, как конь в поле.

— Прыгайте и постарайтесь обойтись без наездника. Дайте мне поспать!

— Но, друг мой, ошеломляющее известие: Грета, моя Грета, уже вернулась домой! Минуту назад она мне позвонила. Молодец ваш Курилов, какой молодец! Так быстро разобрался в сложной ситуации. Что вы об этом скажете?

— Этого и я не ожидал.

— Не ожидал, — обиженно повторил Карл Карлович. — Что же, по-вашему, каждая моя знакомая обязательно должна впутаться в криминальную историю? Я словно предчувствовал, что Грета ничего плохого не сделала.

— А как же ваши опасения насчет таинственной шкатулки? — возразил я, громко зевая в телефонную трубку.

— Это все Лотнер! Прямо не знаю, что бы я ему за это сделал…

— Ложитесь-ка спать, Карл Карлович, может, во сне и придет в голову что-нибудь путное. Спокойной ночи!

— И вам тоже, — разочарованно зазвучал в трубке его голос. Очень хотел Карл Карлович еще поговорить…

На вокзале в Кондопоге наступила тишина. Ночной скорый поезд в Мурманск и обратный в Ленинград уже ушли, а другие прибудут не раньше пяти часов. «Дядя Ваня» сидел в кабинете начальника отделения железнодорожной милиции и ждал, когда вернутся два сотрудника, посланные вслед за усачом. Сотрудник госбезопасности, который сопровождал тетку Настю до Кондопоги, ушел в гостиницу. Вернулись двое, которых ожидал «дядя Ваня», и — ни с чем. У полуторки, на которой старуха уехала с усачом, номер был залеплен снегом, а фары выключены. Прежде чем им удалось завести мотор служебной машины, грузовик пропал во тьме.

Рассерженный «дядя Ваня» поспешил в гостиницу, чтобы вместе со своим коллегой, «золотых дел мастером» Иваном Александровичем Коротковым, обсудить положение и решить, как быть дальше. Утром из Ленинграда приехало еще трое сотрудников, и расследование продолжалось.

Согласно справке госавтоинспекции, в Кондопоге насчитывалось 550 грузовых автомашин, более чем четвертую часть которых составляли полуторатонные «газики», что невероятно усложняло розыск. На вокзале также не удалось узнать ничего утешительного, и драгоценный день пропал. Местные органы начали поиск усача, точное описание которого давало основание надеяться на успех.

— А что если он побрился? — высказал предположение «дядя Ваня».

— Сколько здесь парикмахерских? — спросил Коротков.

Оказалось, восемь. Но и в них узнать, к сожалению, ничего не удалось.

— А что если он побрился сам? — не сдавался «дядя Ваня».

— Придется найти всех усатых водителей «газиков» и узнать, каким организациям эти машины принадлежат.

Наибольшее число автомобилей «ГАЗ» имели Кондопожский комбинат, лесопильный завод и коммунальный отдел.

— Хотите знать, сколько у нас усатых шоферов? — с усмешкой переспросил начальник гаража комбината и с сомнением покачал головой. — Никто такого еще не спрашивал, а на память не надеюсь. Давайте посмотрим картотеку, там их персоны увековечены…

Усатых шоферов оказалось семеро, но ни один не был похож на того, кого искали. Не удалось его обнаружить и среди усачей на машинах лесопильного завода и коммунального отдела.

Местопребывание тетки Насти также до сих пор не было известно. Вероятно, она не отваживалась выходить из дому, но и уехать незамеченной не могла: вокзал находился под постоянным наблюдением.

Тогда было решено проверить другие, даже самые маленькие организации, у которых были грузовики «ГАЗ». «Дядя Ваня» вспомнил, что в свете мигающей уличной лампочки он заметил на борту уезжающей машины конец надписи…«рьё» и попытался составить слова с этим окончанием. Исписал несколько листов, прежде чем нашел подходящее слово — «сырьё». В списке предприятий он нашел контору районного склада «Утильсырьё» и встретился там с ответственным сотрудником товарищем Воробьевым. Тот оказался на редкость разговорчивым.

— Усатые шоферы у нас есть, черт знает, почему они не бреются. Усы, как у деда Мороза. Не дай бог попадут они в мотор, и — все. Вот вам бы это взять и запретить! Что натворил усач, которого вы разыскиваете? Наверное, напился? Есть у нас и такие. Вот один, помню, вылез из кабины, и непонятно, как он только руль в руках держал. Подождите, сейчас найду его карточку! Он у нас всего три с половиной месяца. До этого работал на комбинате. И там нализался… А нам как раз срочно требовался шофер — получили новую машину, но я не поручусь, что он и от нас не вылетит. Представьте себе, два дня назад уехал на центральный склад и до сих пор не вернулся. А до Петрозаводска всего шестьдесят километров! Я туда звонил и выяснил: он якобы позавчера приехал, сдал груз и отправился обратно. Я спрашиваю вас, товарищ, куда он мог пропасть? Дорогу, конечно, первоклассной не назовешь, но она вполне сносна… Где же машина с водителем?

— Может быть, случилась авария, — предположил Потапов, и его глаза, усталые глаза пожилого человека, обычно ничего не выражающие, на этот раз зажглись молодым огнем.

— Авария? — повторил Воробьев. — Давно бы нам о ней сообщили. Просто отсыпается где-нибудь после пьянки… Вот посмотрите, нашел его карточку. Кто бы мог подумать? На вид приличный парень, а в действительности — пьяница и хулиган…

«А может быть, еще и похуже», — подумал Потапов, узнав на фотографии шофера, которого искали. Однако вида не подал и строго сказал:

— То, что я от вас узнал, и на самом деле подозрительно. Считаю это официальным извещением о недостойном поведении шофера. Расскажите о нем подробнее.

— Идет, — согласился Воробьев, — пусть получит, что заслужил. Это Франц Артурович Купфер, родился в 1902 году в Петрограде, сейчас живет в Кондопоге, на улице Карла Маркса, 17, разведенный, по профессии автомеханик, водитель автомашины «ГАЗ» К 1-38-49.

Потапов дружески простился с Воробьевым, пообещав взяться за Купфера.

Уже через час за его домом было установлено наблюдение, и ближайшие отделения автоинспекции получили приказ — найти машину и задержать шофера. Через три часа из городка Медвежьегорск, в 120 километрах севернее Кондопоги, пришла телеграмма о том, что еще с вечера машина К 1-38-49 стоит перед почтой, а шофер, очевидно, где-то отсыпается; как только вернется, будет немедленно задержан. Двумя часами позднее стало известно, что шофер Купфер тайком пытался угнать машину, но был задержан и что его скоро доставят в Кондопогу.

Наконец машина, управляемая сотрудником госбезопасности, пришла, и в комнату небрежно вошел Купфер. Шапку он снял, руки держал в карманах короткой кожаной куртки, губами перебрасывал погасшую сигарету. Это был высокий угловатый мужчина с длинной шеей, на которой уверенно сидела упрямая голова. Из-под сросшихся бровей блестели черные, как угли, глаза, губы были надменно сжаты. Орлиный нос с узкими ноздрями дорисовывал нагловатое выражение лица, заканчивавшегося слегка остриженной бородой.

Едва приблизившись к столу, за которым сидели два сотрудника госбезопасности, он грубо спросил:

— Почему вы ловите меня, как зайца? Что вам надо, черт побери?

Никто не ответил; он криво усмехнулся, оглядываясь, где бы присесть, хотя ему никто этого не предложил.

— Вы Франц Артурович Купфер? — спросил «дядя Ваня».

— Да уж таким родился, ничего не поделаешь.

— У вас раньше была судимость? — неожиданно спросил Коротков.

Казалось, Купфер в затруднении — что сказать? Он внимательно рассматривал свои сапоги, потом прохрипел:

— Допустим, была, — мало ли дураков на свете?

— Говорите вежливее. За что вас наказали?

— По-вашему — за нанесение тяжелого телесного увечья. А по-моему — за маленькую стычку в пивной.

— Это мы проверим, — вмешался «дядя Ваня».

— Проверяйте, только без меня. Ничего, кроме выпивки, да и то иногда, у меня на совести нет.

— Вы должны были вернуться из Петрозаводска еще два дня назад. Почему вы этого не сделали? «Левый» рейс?

— Не беспокойтесь, я со своим начальством как-нибудь полажу. В крайнем случае, сдерут с меня деньги за бензин да влепят выговор.

— Куда вы ездили? — не отступал Коротков.

— Куда? — переспросил Купфер. — В Масельгскую.

— Зачем и с кем?

— Товар возил.

— Какой именно, сколько и для кого? — быстро спросил Короткое.

Купфер молчал.

— Лжете, гражданин Купфер! — загремел «дядя Ваня». — Одумайтесь. Не отпустим вас до тех пор, пока не скажете правды.

Купфер, пожевывая сигарету, продолжал молчать.

— Будете отвечать? — решительно произнес «дядя Ваня» и еще подождал с минуту. Потом вызвал дежурного и приказал:

— Подержите этого гражданина в одиночке, да глаз с него не спускайте.

Купфер медленно поднялся и вышел.

— Думаете, «расколется?» — спросил Короткое.

— Да он еще не совсем трезвый. Выспится — посмотрим, — сказал «дядя Ваня» и направился к прокурору, чтобы получить разрешение на обыск в квартире задержанного.

Первые признаки еще далекого лета манили заядлых рыбаков из плена четырех стен; правда, многие выезжали на рыбалку и в крутые морозы. Оттепель, растопившая белый покров на крышах ленинградских домов, разбудила рыбацкую дремлющую тоску по берегам рек и озер. В сердцах теплилась надежда, что рыбья челядь, томящаяся в глубине вод, скованных ледовым панцирем, ждет только окошек, которые стараниями рыбаков откроются навстречу синему небу и улыбающемуся солнцу.

Тут уж и я не выдержал и, подобно другим одержимым, выехал на озеро Кормово. Собственно, увлек меня на это дело один из нашей охотничьей троицы — режиссер Суржин; еще во время роковой охоты в Лобановском лесничестве он дал слово вытащить меня на рыбалку, едва повеет весной.

Выехали в субботу и пробурили во льду лунки, которых хватило бы на двухкилограммовых окуней. Сначала не повезло: не сумели найти мест клева. Лишь воскресенье принесло удачу. Уже с утра таскали одного окуня за другим, порой попадался такой, что с трудом пролезал в лунку. Некоторые весили по два с половиной килограмма.

После полудня по озеру пронесся резкий ветер, потом наступила тишина. Мой товарищ поднял голову, настороженно всматриваясь в северную сторону. Его ноздри раздулись и губы оттопырились столь смешно, что я невольно рассмеялся. Он, однако, хранил серьезность.

— Ничего не чуете?

Я тоже повернул лицо к северу, принюхиваясь, как собака.

— Ничего, — только и мог я сказать и чихнул.

— Что у вас за нос, — сказал Суржин. — Вот мой говорит: скоро повалит снег.

— Неужели? — с сомнением сказал я, продолжая рыбачить.

Но оказалось, что прогноз, основанный на чутком носе моего приятеля, сбылся раньше, чем мне удалось вытащить очередного окуня. Север нагнал на нас белую снежную стену, залепившую глаза. С огромным трудом удалось собрать рыболовные принадлежности, пойманную рыбу и уложить все на санки. Мы направились к берегу, подгоняемые метелью. Казалось, этому пути не будет конца…

Надо ли говорить, как мы обрадовались, добравшись с богатым уловом — шестьдесят два килограмма рыбы — до уютной комнаты одного из знакомых рыбаков. Здесь мы переждали непогоду и ночью вернулись в Ленинград.

Дома сообщили, что меня искал Филипп Филиппович. Тотчас же ему позвонил:

— Алло, я вернулся, добрый день. Не хотите попробовать свежей ухи из окуней? Сам наловил…

— Спасибо, с удовольствием, но времени нет. Дел по горло. Мы тоже ловим… крупную рыбу. Как раз забрасываем последние сети… Приходите-ка лучше ко мне.

— Кроме свежей ухи, будут чешские кнедлики со свининой и моравской подливкой, — не унимался я.

— Ну и соблазнитель. Прямо слюнки текут… Что же делать? Придется, пожалуй, выбрать часок, — ответил мой друг.

Курилов сдержал слово. Пришел, но пробыл не более часа.

Если вы принимаете в семье дорогого гостя, то само собой разумеется, что даже самая свежая уха вместе с самым лучшим традиционным чешским блюдом никак не обойдется без холодной закуски и водки. Во время еды невозможны серьезные дебаты. Они бы отняли часть того времени, которое заслуживает вкусное кушанье. Короче, для разговора не оставалось много времени, мой гость то и дело поглядывал на часы.

— Через тридцать минут я должен разговаривать с Мурманском… Остается четверть часа. Подозреваю, что вам не терпится узнать, как проходит операция.

И я узнал, что в Карелии задержан Франц Артурович Купфер, племянник неудачливого ювелира Купфера.

— А где же сейчас тетка Настя, Блохин и, наконец, фон Лотнер? — спросил я.

— Тетку Настю, вероятнее всего, сейчас допрашивает Усов, она уже вернулась в Лобаново, а сообщений о двух остальных я и жду из Мурманска.

— Значит, они еще туда не добрались?

— Добрались. У младшего Купфера, как у большинства алкоголиков, весьма неустойчивый характер. На допросе в Кондопоге он поначалу упорно молчал, а потом от всего отпирался. При обыске у него дома найден один из чемоданов — именно тот, который, как сразу узнал Потапов, привезла тетка Настя, а также обрывок телеграммы, где можно было разобрать только одно слово: «приеду», и крупная сумма денег, происхождения которой Купфер объяснить не мог. Еще труднее, конечно, ему было ответить на вопрос, откуда взялись три золотые вещицы, которые были найдены в мешке с мукой. От внимания дотошного «дяди Вани» не укрылась и такая мелочь, как… билет на бал пожарных. Он поинтересовался, с кем Купфер был на этом балу, и разыскал его знакомую. Она охотно все рассказала.

Оказалось, бал устраивали пожарные с целлюлозно-бумажного комбината, а у Франца там знакомый, которого он звал Кадя. Услышав это имя, «дядя Ваня» навострил уши и отправился на комбинат. Там никакого Кади не знали. Тогда знакомая Купфера припомнила, что его фамилия Бойков и что он работает на «комбинате пожарником. Потапов поспешил в отдел кадров, но там нашлись весьма куцые сведения о Войкове, которого к тому же звали Александр.

— Он у нас совсем недавно, — оправдывался начальник отдела кадров, — а документы с прежнего места работы еще не пришли. Нам по штату не хватает пяти пожарных. Рады, что хоть один нашелся… Служба, знаете, тяжелая, а платят не ахти сколько… А этот оказался на редкость сговорчивым.

— Вы что, берете на ответственную службу первого встречного? Ничего себе порядки, — возмущенно говорил «дядя Ваня».

Даже фотографии не нашлось в личном деле Войкова. Что же делать? С большим трудом удалось разыскать только коллективный снимок, на котором был и Бойков. Сколько «дядя Ваня» ни всматривался, но Блохина, которого он предполагал увидеть, там не обнаружил. Бойков был черноволосым, с усами и толстым носом, в то время как у Блохина были светлые волосы, тонкий нос, да и усов он не носил.

— Когда бы я мог увидеть вашего пожарника? — спросил «дядя Ваня».

— Сейчас он отдыхает двое суток, — услужливо ответил начальник отдела кадров, — а ровно в восемнадцать часов должен заступить на дежурство.

— Я к вам приду, а вы вызовете его к себе. О том, кто его хочет видеть, разумеется, ни слова.

«Дядя Ваня» ушел, взяв с собой адрес Бойкова и фотографию. Затем она была тщательно исследована. Конечно, усы Блохин мог отрастить, а волосы перекрасить, но этот нос! «Дядя Ваня» велел привести Купфера, но и от него ничего путного не добился. Только еще раз убедился, что тот не говорит правды. На вопрос, что он знает об Анастасии Конрадовне Блохиной, Купфер сказал, что впервые о ней слышит. Его, дескать, одна незнакомая женщина попросила встретить на вокзале ее бабушку. Он выполнил просьбу, потому что ему хорошо заплатили. Куда уехала старуха, не знает.

Это, конечно, была бесстыдная ложь. «Дядя Ваня» махнул рукой и велел увести Купфера. А вечером он снова был в отделе кадров комбината, где дожидался Бойкова. Время его дежурства приближалось…

— Теперь, дорогой Рудольф Рудольфович, — сказал Курилов, глянув на часы, — мне пора. Скоро разговор с Мурманском.

— Филипп Филиппович, — взмолился я, — вы интригуете прямо-таки как автор детективного романа. Ну, скажите хотя бы: это был Блохин?

— Попробуйте-ка догадаться сами. Вы же хорошо знаете всю эту историю, да и выводы умеете делать, — уже одеваясь, весело бросил мой гость и был таков.

Неотложные служебные дела заставили меня в тот же день отправиться в Москву. Подготовка обоснований уже отобранного проекта нового механизированного деревообрабатывающего завода, который должен был строиться в Архангельской области, отняла у меня все дни и вечера, ни о чем другом даже подумать было некогда.

Вернулся только через пять дней и сразу же позвонил Курилову, но его не оказалось на месте. Дома сказали, что еще три дня назад он уехал в Мурманск… И как бы мне ни хотелось узнать, что происходило сейчас в этом портовом городе на самом севере Кольского полуострова, лишь позднее стало известно, что там разыгрался последний акт длинной и сложной истории, которая официально называлась «Дело «Белая сорока».

Напрасно сидел тогда «дядя Ваня» в отделе кадров Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината — Бойков на дежурство не пришел.

— Жаль, — спокойно сказал «дядя Ваня» начальнику отдела кадров, — жаль, что он не пришел. С удовольствием бы познакомился с этим сговорчивым парнем.

Он холодно простился, вышел на улицу и заспешил к дому, где жил Бойков. Обыск, разрешение на который было получено накануне, не дал никаких оснований считать, что Бойков — это Блохин. Хозяйка дома, в котором он снимал две комнаты, только и рассказала, что несколько дней назад к нему приезжала старушка, переночевала, а на другой день куда-то уехала на санях и больше не вернулась. До этого у него провел ночь какой-то строгий «господин», которому на санях доставили несколько чемоданов, а потом и тот уехал.

Все это усиливало подозрение, что все-таки речь идет о Блохине, и снова на допрос был приглашен Купфер. Он по-прежнему категорически отрицал, что знает Блохина. Тогда Потапов сказал:

— Вы — соучастник убийства, член шпионской организации. Еще сегодня вы будете отправлены в Ленинград, где предстанете перед военным трибуналом.

Франц Купфер побледнел, хотел что-то возразить, но его сразу же увели, и через час под строжайшей охраной он был посажен в «Полярную стрелу». Этим же экспрессом в Ленинград отправился и «дядя Ваня», в то время как Короткое вместе с тремя другими ленинградскими сотрудниками госбезопасности остался в Кондопоге.

«Полярная стрела» приходит в Ленинград вечером, и Курилов мог сразу же начать допрос Купфера. Как затравленный волк, оглядывался тот по сторонам просторного, ярко освещенного кабинета, руки у него дрожали, но губы были плотно сжаты. Курилов сразу же приступил к делу.

— Предупреждаю, что жду правдивых ответов. Будете лгать — допрос прекращу, а весь материал, собранный предыдущим дознанием, немедленно передам в военный трибунал, указав, что вы сознательно мешали принять меры к задержанию убийц и шпионов. Это усугубит вашу вину… А вы уже предупреждены и знаете, что вас ожидает. Теперь ваша судьба в ваших собственных руках, и если будете откровенны, сможете ее облегчить. Советское право и в преступнике видит человека, которого не должно потерять общество. Разумеется, при условии, что он сам в меру своих возможностей способствует устранению или уменьшению того вреда, который нанес государству. Говорю с вами откровенно: у вас такая возможность еще есть. Нам многое известно: и то, например, что вы были судимы за тяжелое телесное увечье, которое нанесли случайному знакомому; за пьяные драки и другие хулиганские поступки вам запрещено проживать в Ленинграде. Мы знаем также, что вы все-таки приезжали в наш город к своему дяде, который является членом разведывательной группы и ярым врагом советского государства, за что и будет отдан под суд. И хотя горькому пьянице он и не очень доверял, тем не менее установлено, что именно по его требованию вы предоставили убежище крупному преступнику Аркадию Блохину или Александру Бойкову, что одно и то же, и помогли ему скрыться, хотя знали, что его ищут. Затем вы помогли уйти от правосудия немецкому шпиону — организатору группы разведчиков и убийц Курту фон Лотнеру. Одновременно вы способствовали укрытию похищенных драгоценностей, в чем участвовала тетя Блохина — Анастасия Конрадовна Блохина. Ваша вина велика, и только вы можете ее или усугубить, или облегчить. Даю вам на размышление десять минут. Понятно?

Купферу было понятно. На него сильно подействовали слова этого коренастого мужчины с блестящими глазами и звучным голосом.

В Мурманском порту стояла целая флотилия судов, и шум работ не утихал даже ночью. Могучие портальные краны опускали грузы в утробы заокеанских пароходов, далекий свет маяков рассекал темноту, которая здесь, за Полярным кругом, даже в конце зимы опускалась на море и на землю сразу же после полудня. Между десятками иностранных судов было и несколько немецких пароходов, которые грузились пиломатериалами.

Гамбургское торговое судно «Курфюрст»— самое крупное из них. Первый помощник капитана, стоя на мостике, вежливо приветствовал статного, цветущего мужчину, ступившего на борт судна. На плечо у него была наброшена элегантная кожаная куртка, и чтобы ее не уронить, он ответил на приветствие лишь легким кивком.

— Долго еще будет наша скорлупка глотать это дерево? — раздраженно спросил он.

— Завтра закончим, господин уполномоченный, — извиняющимся тоном ответил помощник капитана.

— Только завтра? Знаете, что это означает? Каждый час, даже каждая минута дорого нам обойдется. Надо быть идиотом, чтобы думать, будто появление на торговом судне единственного пассажира не привлекло внимание этих парней из здешней полиции, хотя у него виза в порядке. Ладно еще они поверили телеграмме о том, что он спешит к отцу, который сильно пострадал в автомобильной катастрофе в северной Швеции.

— Я разговаривал с таможенником, проверяющим грузы, и тот выразил сожаление по поводу несчастья, которое постигло отца нашего пассажира, — заметил помощник капитана.

— Сожаление, как бы не так… Пусть черт верит этим большевикам! Надо еще доставить два его чемодана, которые он сам не мог взять с собой на палубу. Вы уверены, что ваш человек это сумеет?

— Это наш лучший агент. Он знает здесь каждый уголок и спрячет их в штабеле досок, которые незаметно пометит условным знаком.

— Отлично. Остается позаботиться, чтобы так же незаметно пробрался на борт наш человек. Это должно произойти около двадцати двух часов. Вы все приготовили?

— Да, да, боцман получил исчерпывающие указания, — заверил помощник капитана.

— Так. А потом мне бы больше всего хотелось увидеть этот берег издалека… Поспешите с погрузкой.

— Делаем все, что можем, господин уполномоченный. Оснований для беспокойства нет, — сказал помощник капитана и приложил руку к козырьку.

И никто из них не заметил моряка, который тянул канат под капитанским мостиком. Когда «уполномоченный» ушел, он еще минутку повозился со своим канатом, а потом сошел на берег и направился в соседний магазин с продовольственной сумкой. Оглядев покупателей, он заметил между ними представителя советской пограничной охраны и дождался, когда тот выйдет с покупками из магазина. Моряк пошел за ним вслед и едва уловимым движением дал понять, что хочет что-то сказать. Пограничник слегка кивнул и ровным шагом направился к ближайшему складу. Моряк не знал русского языка, а пограничник не умел говорить по-немецки.

— Коммунист, — сказал моряк и указал пальцем на себя.

Пограничник засмеялся, протянул ему руку и произнес:

— Их… хабе… комсомолец.

— Карашо, — удовлетворенно заметил немец, показал на свое судно — «Курфюрст», официр — фашист, — и погрозил кулаком. Потом вытащил из кармана конверт, на котором было написано: «Sehr eilig — an den Komandanten der Grenzpolizei»[2] и добавил: — Schnell — gehen[3] — шпион!

Пограничник понял, взял письмо и улыбнулся:

— Данке, товарищ, gut, deutsche komunist, gut![4]Он похлопал моряка-по плечу, сердечно пожал ему руку и быстро ушел.

Немецкий пароход «Курфюрст» постепенно заканчивал погрузку, и капитан уже занимался необходимыми формальностями, чтобы на следующее утро можно было выйти в море.

Огромные портальные краны штабель за штабелем поднимали доски и опускали их в трюмы. На пристань их привозили специальные автомашины.

Представитель Мурманского отделения «Экспорт-леса» записывал каждый погруженный штабель с быстротой, которая свидетельствовала о долголетней практике. Сегодня он был не один. Секретами быстрого и вместе с тем точного определения различных сортов пиломатериалов он делился с новым экспедитором, что, естественно, сдерживало темпы его работы. В руках он держал длинный стальной крюк, которым мог поворачивать поднятые краном пучки досок и таким образом еще раз проверять их номера. Казалось, что новый экспедитор уж слишком внимательно рассматривает каждый штабель. Это раздражало боцмана. Он ворчал из-под усов и в конце концов крикнул:

— Schneller, schneller[5], пора кончать.

— Все будет в порядке, боцман, только не подгоняй! Погрузка идет точно в установленные сроки, — ответил старший экспедитор, записывая номер очередного штабеля. Рабочие обвязали пучок досок тросом, и бригадир уже поднял руку, чтобы дать крановщику сигнал к подъему, но в этот момент старший экспедитор что-то сказал младшему, указывая на груз. Младший сразу же засвистел, захватил штабель своим стальным крюком и громко закричал:

— Стоп!

Затем он соскочил на землю, схватился за трос и взобрался на штабель.

— Что вы делаете! — кричал боцман с судна. — Не задерживайте погрузку, слышите, эй!

— Что случилось? — спросил высоким голосом человек, который только что появился на пристани. Это был судовой агент-бракер[6]. В руках у него был такой же крюк, и он слегка ударил им по доскам:

— Номер этого пучка сходится с накладной…

— Номер-то сходится, а вот сам пучок не в порядке, — прервал его экспедитор.

— Что вам в нем не нравится? — рассерженно спросил агент и покраснел.

— Смотрите-ка, вот сбоку хорошо видно. Доски сложены так, что между ними пустота… Мы не хотим вас обманывать. В этом штабеле нет стандартного объема. И потом: откуда на нем появились знаки мелом? Наверно, этот штабель бракованный. Придется его заменить. Эй, грузчики, за дело!

Но прежде чем грузчики принялись за дело, раздался приказ немецкого боцмана, и крановщик быстро поднял штабель на судно. Младший экспедитор закачался, потому что под его весом штабель сильно наклонился, но все-таки удержался на ногах и вместе с грузом очутился на палубе. Крановщик снова поднял пучок досок, подвинул в сторону и опустил в трюм.

Экспедитор попал в очень неприятное положение. Штабеля досок здесь стояли так тесно прижатыми друг к другу, что он только случайно не был раздавлен. Рабочие в трюме быстро к нему подскочили и помогли вылезти на палубу.

Наверху раздался смех боцмана, как будто бы речь шла об остроумной шутке.

В этот момент на палубу неожиданно поднялись несколько таможенников и пограничники.

— Господин боцман, — строго сказал пограничник, — ваши шутки опасны и непозволительны, экспедитор мог серьезно пострадать.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — как ни в чем не бывало заливался боцман, — подумаешь, просто поболтался над землей и водой да заглянул в утробу нашего корыта. На кой черт он лез на груз?

— Экспедитор отвечает за соответствие груза стандарту, — ответил пограничник. — Он имеет право задержать любой груз, о чем вы, господин, сами прекрасно знаете. Извольте этот штабель побыстрее поднять на палубу. Надо его перемерить!

— Это ни к чему, — сопротивлялся боцман, — подумаешь, не хватает нескольких досок. — Груз на судне — берем таким, какой есть.

— Настаиваю на своем решении, — коротко сказал пограничник.

— На нашем судне все решает капитан. Обратитесь к нему, — отрезал боцман.

Пограничник велел двум таможенникам следить за трюмом, чтобы там не было никаких манипуляций с последним штабелем, и вместе с инспектором отправился к капитану.

И хочешь не хочешь, пришлось удовлетворить требование представителей таможни и пограничной охраны. Штабель, к великому неудовольствию боцмана, как и присутствовавшего при этом первого помощника капитана, был поднят из трюма на палубу.

Его разобрали, и тут обнаружилось: наполовину он был сложен из коротких досок так, что образовалась пустота, заполненная двумя большими чемоданами.

— Смотрите-ка, — проговорил инспектор таможни, — любопытно, не правда ли? Что вы на это скажете, господин помощник?

— А при чем здесь я? Пиломатериалы поставляете вы. Никто из нашей команды их и пальцем не тронул. Это абсолютно ясно.

— У меня на этот счет другое мнение, — вмешался командир пограничников. — Штабель был помечен мелом, и ваш боцман, вопреки запрещению экспедитора, приказал поднять его на палубу и опустить в трюм. При этом мог серьезно пострадать наш представитель. Каким образом между досками оказались чемоданы, мы еще узнаем. Совершенно очевидно, что они предназначались для кого-то на вашем судне, и, следовательно, нет сомнения, что речь идет о контрабанде. Чемоданы конфискую. Если в течение последующих десяти минут никто из членов команды не признается, что это его чемоданы, они будут тут же, при свидетелях, вскрыты.

На палубе быстро собрались моряки и портовые рабочие. Десять минут прошло, хозяин чемоданов не объявился, и таможенники начали их открывать. Это удалось с трудом, потому что замки были сложные.

Перед глазами присутствующих возникла удивительная картина. Из первого чемодана из-под куска фланели выглянуло замусоленное лицо какого-то святого в окладе, сияющем всеми цветами спектра. И не удивительно: оклад был выложен алмазами и сапфирами. Это была роскошная икона из чистого золота. Такой иконе цены нет.

На палубе наступила тишина.

Одной иконой, однако, дело не ограничилось. Под ней лежала еще одна, не менее великолепная. Она тоже была завернута во фланель и, словно на смех, перевязана лыком. Затем таможенники вытащили из чемодана несколько кожаных мешочков с золотыми царскими монетами и другими драгоценностями. Под ними, в самом низу, лежали папки с бумагами. Даже с первого взгляда было ясно, что это чертежи, рисунки, фотографии, описания различных кораблей, портовых сооружений, верфей.

— Неплохая коллекция, — заметил командир пограничников, а инспектор таможни добавил: — И мед, и яд — все вместе.

Содержимое второго чемодана отличалось лишь тем, что, кроме трех икон, золотых монет, мешочков с различными драгоценностями, здесь оказались и другие предметы церковной утвари. Самым великолепным был золотой кубок, украшенный венком из сапфиров и других драгоценных камней, а также прекрасная корона.

Капитан судна, который присутствовал при вскрытии чемоданов, так сильно тянул свою трубку, что порой его лицо скрывалось в клубах дыма. Когда осмотр был закончен, он обратился к пограничнику и попросил вместе с инспектором таможни на минуту зайти в его каюту. Здесь он заявил, что история с чемоданами его очень огорчает, потому что он, как капитан судна всемирно известной компании, за свою многолетнюю практику никогда такого позора не переживал. И все-таки он не верит, что к этой истории причастен кто-то из его команды. Цена содержимого чемоданов столь высока, что ее трудно даже представить. Возможно, сказал он в заключение, все это подстроено какой-нибудь группой русских эмигрантов-белогвардейцев, живущих в Германии. Он же решительно снимает с себя ответственность за эту отвратительную историю, которая, по его мнению, вообще не могла бы произойти, если бы она не была подготовлена на советской территории.

Командир пограничников высказал предположение, что кто-то на судне все-таки должен быть замешан в это дело, и выразил удивление по поводу того, что боцман и агент-бракер пытались помешать осмотру подозрительного штабеля досок.

Капитан велел их позвать. Появился лишь боцман. Агента-бракера нигде на судне не нашли. Боцман категорически отрицал, что он или бракер умышленно препятствовали осмотру груза. Они лишь заботились о скорейшем окончании погрузки, за что им полагалась премия.

Капитан этим объяснением удовлетворился. Инспектор таможни и командир пограничников высказали обоснованные возражения, но боцман твердо стоял на своем, доказывая, что во всем виноваты работники портового склада пиломатериалов, никто с судна там не бывает.

Оба советских представителя составили протокол о случившемся. Боцман и первый помощник как свидетели отказались его подписать. Это, в конце концов, сделал сам капитан.

Таможенники уносили с судна чемоданы, в нескольких шагах от них шел командир пограничников. Неожиданно он услышал за собой тихий голос;

— Rot Front, Genosse![7] Карашо делат.

Он обернулся и увидел уже знакомого матроса с машинистом. Матрос подмигнул ему, а машинист многозначительно улыбался. Пограничник все понял, тоже улыбнулся, слегка махнул рукой и тихо ответил:

— Sehr viel Dank ihnen, sehr gut, deutsche Genossen![8]— Затем пружинистым шагом прошел по трапу и присоединился к таможенникам, которые уже сложили чемоданы в электрокар и не спеша шли вслед по набережной.

— Я видел Лотнера, — говорил начальнику местного отделения госбезопасности, в кабинете которого он составлял опись содержимого чемоданов, один из ленинградских сотрудников, прибывших в Мурманск из Кондопоги. Это, конечно, он «работал» младшим экспедитором «Экспортлеса», отмечая номера штабелей, которые кран опускал в трюм судна (боцман при этом недовольно вертел головой: еще один контролер появился, но в общем-то его это не касалось — пусть «Экспортлес» ставит хоть десять бездельников, ему-то что!).

— И видели бы вы, — продолжал сотрудник, — как Лотнер выглядел, когда уносили чемоданы: все лицо покраснело, напряглось, шрам вздулся. Руки судорожно вцепились в поручни трапа, в бессильной злобе он раздавил сигарету. Я думал даже, он побежит за вами, так был взбешен… Долго ли еще мы будем за ним гоняться, не пора ли арестовать?

— Без приказа нельзя, товарищ, — ответил начальник. — А бракера вы не видали?

— Он сошел с судна еще до того, как открыли чемоданы.

— Вернее всего, он побежал сообщить Блохину, что чемоданы обнаружены. Где только этот тип скрывается? — задумался начальник и поинтересовался у «дяди Вани», не удалось ли ему напасть на след. Тот покачал головой и сказал:

— Не будь этого немецкого коммуниста, долго бы мы еще гонялись за Блохиным! Теперь точно знаем, что в двадцать два часа он должен появиться у судна. Чтобы не спугнуть, поиски прекратили. Это лишний раз доказывает, что и на немецких судах есть сознательные люди — коммунисты, которые не боятся гитлеровских шпиков и помогают Советскому Союзу. Нелегко им, этим ребятам…

— Какие молодцы! Видать, их и в нынешней Германии немало, — сказал начальник и тут же озабоченно добавил: — Только бы после истории с чемоданами Блохин снова не сбежал…

— Никуда не денется. У него нет иного выхода, как прийти на судно. Ведь он хорошо знает, что его ожидает на суше, — ответил «дядя Ваня».

К вечеру начальник получил разрешение на арест Лотнера. Материалы, найденные в чемоданах, неопровержимо свидетельствовали о том, что он занимался шпионской деятельностью. Согласно приказу, Лотнера следовало задержать немедленно. Но поскольку еще не был схвачен Блохин, который пока и не подозревал, что кольцо сжалось, решили арест Лотнера отложить на ночь.

К вечеру поднялся ветер, он усиливался с каждым часом. Огромные волны разбивались о набережную и возвращались в море, чтобы с новой силой наброситься на бетонную стену, отделявшую воду от земли. В порту все было приведено в готовность; метеостанция сообщила, что ожидается ураган. Большие электрические лампы раскачивались на столбах, ветер выл, стонал и затихал, врываясь в проходы между штабелями досок, расставленными вдоль грузовой эстакады. Суда у причала сильно качало.

Около двадцати двух часов моряки возвращались из города. Между ними оказалось и несколько матросов с «Курфюрста». Перед самым портом к ним присоединился агент-бракер. Он был не один. Рядом шел мужчина с большим кривым носом. Он был одет, как все остальные матросы, но его никто не знал.

При входе на причал, занятый иностранными судами, обычно строго проверяли документы, но в эту бурную ночь, когда ветер едва не сбивал с ног, охранники не были особенно внимательными. Прошли все, в том числе и мужчина, сопровождающий бракера. Оба были навеселе и горланили во всю. Один из охранников даже посоветовал им держаться подальше от воды — неровен час, ветер сдует в море, раз на ногах стоят нетвердо.

Они уже подошли к самому судну, как из темноты вдруг выдвинулись двое: пограничник и человек в штатском. У разбитных компаньонов песня застряла в горле, однако они быстро пришли в себя, намереваясь продолжить путь. Пограничник остановил их и потребовал пропуска.

— Что вам взбрело в голову? Пропуска проверяли там, где и положено. Ничего мы вам, парни, не покажем. Плюем мы на канцелярских крыс. Отчаливай, ребята! — захохотал носатый, который был на голову выше своего друга и еле стоял на ногах. Бракер поддакнул и в тон ему сказал — Нет и нет, ничего вы не получите.

Пограничник, однако, не был расположен шутить и снова потребовал документы. Это вывело подвыпивших друзей из себя, они начали отчаянно ругаться, причем носатый даже оттолкнул пограничника. Человек в штатском хотел его задержать, но получил такой удар в лицо, что не устоял на ногах, вскрикнул и упал. В следующее мгновение носатый с удивительной для пьяного быстротой и ловкостью прыгнул в сторону и исчез среди громады штабелей в темноте.

Раздался тревожный пограничный свисток, и из тьмы вынырнули сразу шесть фигур. Это были сотрудники госбезопасности и пограничники, которые, по заранее разработанному плану, ожидали Блохина. Между ними был и «дядя Ваня», однажды видевший Блохина еще в Лобанове. Он подбежал первым и помог встать сбитому с ног человеку в штатском, у которого из носа шла кровь.

— Так что, товарищ, это он? Похож на эту фотографию? — задыхаясь, допытывался «дядя Ваня», когда человек в штатском пришел в себя и вытер лицо.

— Нет, кажется, это не Блохин. Ведь тот не такой носатый.

— Нос, нос, — недовольно сказал «дядя Ваня». — Нос можно и изменить. А как вы думаете, господин агент?

Агент-бракер стоял сам не свой — куда и хмель пропал.

— Я… я, — заикаясь проговорил он, — я, собственно, даже не знаю этого типа. Он подсел к нам в пивной, а потом вместе пошли в порт…

— Это мы быстро узнаем. А пока вас задержим.

— На каком основании? — пискнул коротышка агент и всплеснул руками.

— На основании закона, который разрешает задержать человека, если он подозревается в сообщничестве с беглым преступником, — гневно сказал Потапов.

— Ошибка, чудовищная ошибка. Никакому преступнику я не помогал. Это же просто матрос.

— С вашего судна?

— Нет, не с нашего, с какого-то другого немецкого парохода. А на них преступники не плавают, господин… — крикнул агент так громко, что его было слышно сквозь вой ветра. Его крик привлек внимание моряков, которые показались на трапах соседних немецких судов.

— Братва, наших бьют, — снова завопил агент-бракер.

Толпа немецких моряков мгновенно обступила группу.

— Вот, смотрите, — срывающимся голосом кричал агент, — меня арестовывают, говорят, что на наших судах преступники. Слышите, вы — преступники!

Среди матросов начался ропот, раздались крики:

— Позор! Не дадим оскорблять честных немецких моряков… Отпустите его. Ребята, быстро сюда! Покажем этим сыщикам, что такое морской узел…

И тотчас же пятнадцать или двадцать моряков бросились на пограничников и сотрудников госбезопасности, оторвали от них агента, сомкнув кольцо, из которого нельзя было выбраться. Один из пограничников успел тем не менее дать тревожный свисток.

— Вы что тут натворили, ребята? — крикнул кто-то по-немецки. Это был уже наш знакомый моряк с «Курфюрста». — Обалдели, что ли? Марш на судно, черт бы вас всех взял, идиоты!

— Не лайся, — закричали наиболее упорные защитники бракера. — Не дадим в обиду своего…

Но большинство моряков уже опомнилось. Толпа рассыпалась. Пользуясь случаем, агент-бракер исчез одним из первых.

Подоспела помощь — патруль — по сигналу тревоги. «Дядя Ваня» поспешил к телефону сообщить начальнику, что произошло. Другие тем временем закрыли все выходы. Остальные начали осмотр склада пиломатериалов, где вернее всего мог спрятаться беглец.

На «Курфюрсте» все было спокойно. По палубе размеренными шагами ходил вахтенный, время от времени поглядывая на трап, у которого стояли два пограничника; у них был приказ — никого не пускать ни на судно, ни с судна.

Прочесывание склада продолжалось, но беглец как в воду канул. «Дядя Ваня» решил действовать по собственному усмотрению. Он кружил самыми темными углами, куда не проникал свет фонарей, пока не очутился перед диспетчерской будкой. Она стояла у узкоколейки, по которой пиломатериалы доставляли на причал, неподалеку виднелось несколько пустых вагонов. Здесь не было штабелей досок, между которыми легко спрятаться.

Вдруг «дядя Ваня» заметил слабый блеск, который через минуту исчез. «А что если, — мелькнула у него мысль, — это отблеск полированных металлических пуговиц, которые обычно бывают на морской форме? Значит, там кто-то стоит? Что делать?»

Расстояние было невелико — всего несколько метров, но мешали вагоны. Пока их обойдешь, беглец снова исчезнет. Потапов тихонько вернулся назад и велел пограничникам окружить подозрительное место.

Одновременно вспыхнули десять электрических фонариков, стало светлее.

— Стой, руки вверх!

Еще не прозвучали последние слова, как раздался выстрел, и один из фонариков разлетелся на куски, а пограничник, который держал его в руках, вскрикнул. Беглец, спрятавшись за вагон, выстрелил еще раз — теперь уже мимо цели — и пропал в темноте.

Все произошло так быстро, что пограничники, не ожидавшие стрельбы, не успели применить оружие; кроме того, им было приказано стрелять только в случае крайней необходимости.

Выстрелы привлекли внимание других патрулей, и скоро причал был полон пограничников. Казалось, беглецу некуда деться. Однако отчаянное положение, в которое он попал, придало ему силы. В темном проходе между вагонами он подполз к будке и вдруг ощутил под собой крышку люка. Изо всех сил, обдирая ногти, он пытался ее поднять, и когда ему это, наконец, удалось, не размышляя, нырнул в люк, где попал в сеть электрических кабелей. Закрыть за собой крышку он уже не сумел, и это решило его судьбу.

Луч света от фонарика одного пограничника пал на открытый люк. Приблизившись, он увидел на крышке пятна крови и позвал остальных. Дула винтовок уперлись в колодец люка, в котором, согнувшись, стоял беглец с пистолетом в руке. В ответ на предложение выбросить пистолет он приставил его к виску и, чуть поколебавшись, выстрелил. Но секундой раньше пограничник дулом своей винтовки ударил по руке, сжимавшей пистолет. Пуля оторвала у беглеца кусок уха и слегка ранила в голову. Он потерял сознание.

Когда его вытащили из люка и «дядя Ваня» осветил фонариком лицо, то в первую минуту он не был уверен, что перед ним лежит Блохин. Неузнаваемым его делали большой нос, усы и черные волосы. Но после того как раненого осмотрел врач, стало ясно, что его лицо подверглось пластической операции. Бесформенный большой нос был результатом неудачной парафиновой инъекции, сделанной не совсем профессионально.

Это был Блохин!

Обыск карманов не позволил обнаружить никаких удостоверений личности, но как только ранений пришел в себя, он и не пытался отрицать, что он Блохин — точнее, Крюгер.

В шесть утра «Курфюрст» должен был отойти от пристани. Часы показывали около трех, когда по трапу, который по-прежнему охранялся, поднялись двое морских пограничников и представитель администрации порта. Вахтенный осведомился, что им надо, и услышав, что они должны немедленно поговорить с капитаном, свистком вызвал боцмана.

— Вам капитана? — с трудом сдерживая зевоту, удивился боцман. — Не мог бы выслушать вас я сам или старпом? Капитан очень не любит, когда его будят среди ночи!

— Хорошо, пусть старший помощник, — решил командир пограничников, и все последовали за боцманом в салон. Через минуту там появился старпом.

— Что вам угодно, господа? — сухо спросил он, даже не поздоровавшись.

— Вашего пассажира, который сел здесь, в Мурманске.

— Вы, наверно, имеете в виду фон Лотнера? — спросил старпом и поднял брови, что должно было означать удивление…

— Да, именно его.

— Тогда не понимаю, почему разбудили меня. Обратитесь прямо к нему.

— Дело за формальностями, — спокойно сказал пограничник. — Мы должны обыскать каюту и его арестовать. Поэтому пришлось потревожить вас.

Старпом вздрогнул, потом глухо повторил:

— Арестовать?

— Да, вот и ордер на арест, — медленно и четко проговорил пограничник.

— Господа, — сказал старший помощник, быстро придя в себя, — вы находитесь на немецком торговом судне и не имеете права задерживать гражданина немецкого рейха!

— Ошибаетесь. Судно пока в советских водах, на которые распространяются советские законы.

— Какие у вас основания для ареста фон Лотнера?

— Шпионаж, соучастие в убийстве, кража, контрабанда и…

— Только и всего? — иронически сказал старший помощник.

— Обращаю ваше внимание на то, что ордер на арест выдан в Москве, прокуратурой СССР. Я требую, чтобы вы провели нас в каюту фон Лотнера, — решительно сказал пограничник и встал. Вместе с ним поднялись и другие.

Старший помощник капитана покраснел и не двигался с места. Казалось, он потерял дар речи. Тишину в салоне нарушил представитель администрации порта:

— Имейте в виду: ваше судно не отойдет от причала до тех пор, пока не будет выполнено распоряжение прокуратуры.

Старпом выпрямился, щелкнул каблуками и процедил сквозь зубы:

— Ваше заявление столь серьезно, что я должен поставить в известность капитана, извините… — и, не договорив, быстро удалился.

— Что нам тут ждать, пошли на палубу, — предложил представитель администрации порта. — Там вид получше.

В коридоре они встретили радиста, который, очевидно, спешил к капитану, на ходу застегивая пуговицы. Боцман давал какие-то указания матросам, а на капитанском мостике появился рулевой.

— Смотрите-ка, какой переполох, а ведь до отплытия судна еще три часа, — заметил один из пограничников.

— Рано пташечка запела… — усмехнулся другой.

Появился матрос и увел их к капитану. После взаимных официальных приветствий наступила минута тишины, затем капитан холодно проговорил:

— Господа пришли на судно, чтобы арестовать пассажира…

— Да, если хотите, можете познакомиться с ордером на арест. Вот он, пожалуйста…

— Присаживайтесь, господа, — предложил капитан. — Я слишком плохо знаю русский язык, чтобы прочесть столь серьезный документ. Придется позвать переводчика.

Вошел человек с равнодушным выражением лица, молча поклонился и громко перевел капитану содержание ордера на арест. Едва закончив, снова поклонился и удалился так же размеренно, как и пришел.

Капитан долго вертел в руках лист бумаги, потом положил его на стол. Встал. Прошелся по каюте. Сказал:

— Вы ставите меня в крайне неловкое положение. Когда появился на борту господин фон Лотнер, я дал слово, что в полном порядке доставлю его к месту назначения, то есть в Нарвик, а теперь я же должен дать согласие на то, чтобы его увели с судна… Почему вам было не арестовать его до того, как он появился на нашем, немецком судне? Во всяком случае, меньше было бы забот и неприятностей.

— Господин капитан, мы делаем то, что нам приказано. Почему он не был арестован раньше, не знаем, — сухо ответил старший из пограничников.

— Не знаете? Зато я знаю, что вы уже задержали в порту одного моряка, который возвращался на судно. Полагаю, что подобные действия не способствуют развитию взаимных торговых связей. Я лично попрошу у своей компании, чтобы со своим судном мне больше не приставать к советским берегам.

— Это ваше дело, но и вы хорошо знаете, что без причины у нас никого не задерживают, — сказал представитель администрации порта. — Сотни судов всех стран мира заходили и заходят в наши порты, и пока никому, за незначительными исключениями, никто ни в чем не мешал. Иное дело, если торговое судно берет на палубу пассажира, совершившего преступление на нашей земле. Разве вам не кажется странным, капитан, что фон Лотнер, который по договору работает в Москве, вдруг из Мурманска отправляется в Швецию?

— Он спешит к отцу, который имел несчастье попасть в…

— Блажен, кто верует… — отозвался один из пограничников, — только уж это, простите, не мы. Нам удалось установить, что господин Адалберт фон Лотнер находится сейчас в добром здравии не в Швеции, а в Германии. Да, да, в Берлине — Шарлоттенбург, Виттенбергплац, 24. Так что очень сомнительно, что его сыну — господину Курту фон Лотнеру нужно попасть в Нарвик, господин капитан!

Смутившись, капитан улыбнулся, развел руками и сказал:

— Об этом пассажире вы, очевидно, знаете больше, чем я. На моем судне он впервые…

— Напоминаю, что вы находитесь в советском порту, где действуют советские законы, — прервал пограничник. — Покажите нам каюту Лотнера и пошлите кого-нибудь присутствовать при обыске. В ваших интересах, чтобы мы могли спокойно выполнить свои обязанности. Вам, очевидно, известно, как провинились сегодня ночью ваши матросы при задержании преступника, который, между прочим, тоже должен был отплыть на вашем судне…

— На моем судне?! — с искренним удивлением повторил капитан.

— Если вы ничего об этом не слышали, спросите у своего старшего помощника — он в курсе дела.

— Господа… Это оскорбление… Сейчас же его вызову!

Приглашенный по телефону старпом с возмущением все отрицал, но заметно утих после того, как ему почти дословно был воспроизведен разговор, который он утром вел с «уполномоченным». Представитель порта не без иронии посоветовал:

— В будущем доверительные разговоры не ведите на палубе — ветер заносит в чужие уши. — Затем он повернулся к капитану — Как видите, господин капитан, ваши опасения насчет того, что мы кого-то оскорбляем, не основательны. Нам хорошо известна незавидная роль вашего старшего помощника во всей этой грязной истории, и нам бы не хотелось впредь его повстречать в каком-либо советском порту, как, впрочем, и вашего боцмана, не говоря уже о бракере, который пытался укрыть чемоданы между досок, да еще помочь преступнику пробраться на ваше судно. За это его следовало бы привлечь к ответственности, но в порядке исключения мы решили этого не делать… А теперь, пожалуйста, выделите нам своего представителя для ареста фон Лотнера. Мы знаем, что он вооружен, так что в случае необходимости и нам придется прибегнуть к оружию.

Капитан вызвал рулевого и велел ему представлять его при обыске каюты и аресте Лотнера.

В ответ на стук в дверь Лотнер выразил неудовольствие, почему его будят так рано, и открыл ее лишь после того, как рулевой сказал, что он действует по распоряжению капитана. Пограничники вошли в каюту, держа револьверы наготове, и заверили Лотнера, что в случае сопротивления или попытки к бегству будут стрелять. Представитель администрации порта остался в коридоре.

Лотнер побледнел, как воск, затрясся всем телом, зубы у него стучали, как в лихорадке. Он опомнился лишь после того, как начался осмотр его чемоданов.

— Кто вам это разрешил? Ваш ордер на немецком судне недействителен. Рулевой, что вы стоите, как изваяние? Я протестую! Творится беззаконие, эй, моряки, эй! Защитите гражданина немецкого рейха! Красные хотят его насильно увести… На помощь!

Отчаянные крики Лотнера, естественно, вызвали на судне смятение. Перед каютой столпилась часть экипажа, и было видно, что некоторые моряки не прочь помешать пограничникам исполнить их обязанности. Две самые горячие головы подскочили к дверям каюты и, прежде чем им смог помешать представитель администрации порта, распахнули их и ворвались внутрь.

— Немедленно освободить помещение! — напустился на них рулевой. — Хотите неприятностей?

— Неприятностей? — крикнул один из них, скорее всего кок. — Какие могут быть неприятности? Не потерпим, чтобы с немецкого судна увели невинного человека.

— Перестаньте, вы же не знаете, что у этого человека на совести, — резко сказал старший пограничник.

— Ничего не знаешь, а суешься, защитник! — продолжал рулевой. — Марш отсюда! — И обратился к пограничникам — Продолжайте свое дело!

Обыск скоро был закончен, ждали только, когда Лотнер оденется.

— Извините, господин доктор, — сказал рулевой. — Я верю, что все еще обойдется.

— Черт бы вас взял вместе с вашими утешениями, — зло сказал Лотнер и заломил руки. — А все потому, что вы вовремя не отплыли от этого проклятого берега. Я бы желал, чтобы кого-нибудь из тех идиотов, которые вами командуют, взяли бы вслед за мной.

— Я… Я тут ни при чем. Приказ капитана, — извинился рулевой.

— Никто из вас ни черта не может… Только я… я! — шипел Лотнер.

— Вот именно, — отозвался старший из пограничников. — Именно от вас идет все зло, потому мы за вами и пришли.

— Зло? То, что служит немецкому рейху, не может быть злом! — крикнул Лотнер.

— Законы существуют при любом общественном строе. Даже в волчьей стае есть свои законы… Только для вас их нет… — заметил пограничник. — Готовы?. Идемте. И никаких провокаций!

Лотнер надвинул шапку на лоб, глубоко засунул руки в карманы пальто и медленно пошел по палубе. Перед трапом он оглянулся и увидел в застекленной кабине радиста, который что-то ему кричал, но слов не было слышно.

Лотнер помахал рукой, горько усмехнулся и, съежившись, сошел с палубы.

Неподалеку его ожидала машина. Лотнер еще раз оглянулся на судно, на котором должен был отплыть, потом согнулся, влез по приглашению пограничника внутрь, двери закрылись, и машина отъехала.

Не исключено, что некоторые читатели могли бы счесть этот роман лишь плодом авторской фантазии. Они бы ошиблись.

Эта история разыгралась в действительности, хотя и не была столь сложной, запутанной и драматичной.

Пользуясь правом рассказчика, я решил чуточку заплести интригу, красочнее обрисовать события, придать им то, без чего, по-моему, менее интересно разматывался бы клубок загадок.

Участники этих событий, однако, мною не вымышлены. Они жили, и, насколько мне известно, некоторые из них живы и сегодня. Я только дал им другие имена, что, конечно, не меняет существа дела.

Мне бы хотелось еще подчеркнуть, что сразу же после того, как в Германии пришел к власти Гитлер, у немцев началось размежевание как в самом рейхе, так и среди тех, кто в годы первой и в начале второй пятилетки (с 1930 по 1935) работал в СССР в качестве иностранных специалистов.

В этой среде и плели свои интриги гитлеровские шпики, стремясь то угрозами, то посулами привлечь «земляков» к шпионажу в интересах фашистского «тысячелетнего» рейха.

Некоторых удалось уговорить сравнительно легко — громкие демагогические лозунги о превосходстве немецкой «нации господ» отвечали их мироощущению и чрезмерной самоуверенности. Нашлись, однако, и сознательные немцы. Вопреки огромной опасности, которая им грозила от коричневых крикунов даже за границей, они остались верны идеям демократии, гуманизма и пролетарского интернационализма.

Это размежевание немецких граждан сыграло свою большую роль и в деле «Белая сорока».

Промышленный центр в шестидесяти километрах севернее столицы Карелии — Петрозаводска. Здесь находится крупнейший в Карелии целлюлозно-бумажный комбинат. (Прим. автора.)

«Крайне срочно — в пограничную комендатуру» (нем.) (Здесь и далее прим. переводчика.)

Быстро — идти (нем.)

Спасибо… Хорошо, немецкий коммунист, хорошо! (нем.)

Быстрее, быстрее (нем.)

Приемщик, который проводит для покупающей фирмы технический контроль пиломатериалов.

Рот-фронт, товарищ! (нем.)

Очень вам большое спасибо, очень хорошо, немецкие товарищи! (нем.)