Впервые я оказалась в Париже подростком, в обманчиво-близком 1980 году. Произошло это, как и все хорошее в моей тогдашней жизни, благодаря папе. Он был собственным корреспондентом «Литературной газеты» в Западной Европе, ездил с пишущей машинкой и неизменным диктофончиком из страны в страну, а базировался в ФРГ. После сонного бюргерского благополучия предместья Бонна, где мы жили, сверкавший огнями реклам, кинотеатров и кабаре Париж (недаром его называют Город-Свет) меня поразил. Той августовской ночью мы шли по Елисейским Полям в густой толпе туристов, — парижан в этот жаркий месяц в городе почти не остается, — а со всех сторон тревожно вспыхивали неоновым, красным, зеленым витрины и вывески. Тогда я впервые, несмотря на то что отец был рядом, ощутила свою малость. От широкой авеню отходили десятки улиц, впереди, во мраке, загадочно шумели листвой высокие деревья сада Тюильри, сбоку возносилась к освещенным луной облакам Эйфелева башня, под узорчатыми мостами текла темная, как нефть, широкая Сена, а с плакатов кинотеатров «Гомон» смотрела на мир всезнающе-печальными рысьими глазами бессменная голландская героиня очередной «Эмманюэль» Сильвия Кристель — в плетеном кресле, коротковолосая, хрупкая, не представлявшая, что через пару десятков лет ждут ее бедность, одиночество и тяжелая болезнь…

Спать мы пошли на улицу Вашингтон, в старую квартиру восьмидесятилетней подруги моей бабушки Натальи Петровны Кончаловской — Джульетты Форштрем, чей портрет кисти П. П. Кончаловского хранится в Третьяковской галерее. Дочь шведа, владельца московской шоколадной фабрики, ставшей после революции «Красным Октябрем», она выросла в России, в начале 1920-х уехала с родителями во Францию и вышла замуж за внука президента Франции Сади Карно — Пьера Кюниссе-Карно. Я, помню, удивлялась музейной пропыленности этого высокопотолочного жилища, маленькому кухонному окошечку, выходившему на мрачный внутренний дворик, потемневшей от времени допотопной ванне на коротеньких изогнутых ножках, огромному количеству пробирок в старом шкафу Джульетты. Их использовал для химических опытов горячо ею любимый муж, и вдова хранила эти мутные стекляшки, как реликвию, долгие годы после его смерти. Джульетта вообще ничего не меняла, и я тогда не могла знать, что очень часто старые одинокие парижанки доживают по четверть века в неотремонтированных квартирах, скользя забытыми родными и смертью тенями за отяжелевшими от пыли гардинами. А утром я удивлялась кокетливой говорливости консьержки, залитой солнцем и продуваемой горячим сухим ветром площади Пирамид перед Лувром, музею Родена с его огромным садом (надо же, центр Парижа — и вековые деревья на гигантских газонах, и клумбы с неистово цветущими розами), колдовским книжным лавкам русских букинистов, где отец, по-бабелевски плотоядно разглядывая корешки книг, покупал запрещенных у нас Бердяева и Розанова. Все то первое путешествие прошло под знаком удивления, настолько Париж не походил на другие европейские и российские города. За первым путешествием через несколько лет последовали второе, третье, а потом сложилось так, что я в этом городе и поселилась. Прошли годы, мои дети — парижане, да и я нет-нет, а ловлю себя на том, что Город-Свет знаю лучше, чем стремительно (как прогоревший шпион меняет явки) сменившую названия улиц Первопрестольную. Но удивление не проходит. Так удивляются любимому человеку, неожиданно открывая в нем новые прекрасные черты. Древность и модерн сочетаются в самом посещаемом городе мира с редкой гармонией. В Латинском квартале, на настоящей римской арене, возведенной в I веке до н. э. и помнящей гладиаторов, няни прогуливают неуклюжих карапузов и пузатенькие парижские пенсионеры со склеротическими прожилками на румяных щеках азартно играют в национальную французскую игру «петанк». Железные шарики с глухим позвякиванием падают во влажный песок арены, старички оживленно переговариваются, всплескивают руками, поправляют кепочки. В 3-м и 4-м округах, на узеньких улочках еще стоят дома XV века с чуть наклоненными вперед фасадами, пересеченными почерневшими от времени балками, все в точном соответствии со строительным искусством Средневековья. А квартиры в них отремонтированы и оборудованы по последнему слову техники. В округах от 1-го до 7-го не редкость здания XVII–XVIII веков с подвалами XIII века — строители использовали старые фундаменты. Потолки в них низки, как в подземельях гоблинов, стены из узеньких коричневых кирпичей холодны на ощупь. Подвалы разделены на маленькие погребки, распределенные между владельцами квартир. Парижане эти погребки ценят и часто используют для хранения вина. Есть в Париже и настоящие термы, где больше тысячи лет назад сильные мира сего со знанием дела мылись, парились и предавались беседам. Увидев термы в 1180 году, средневековый поэт Жан де Отевиль восхищенно написал: «..Дворец королевский, чьи стены возносятся к небу, а фундамент касается царства мертвых!» Сейчас об этом сравнительно небольшом здании такого никто не скажет, зато каждый школьник знает его — здесь обустроен музей Средневековья. Площадь Звезды с сумасшедшими машинами, кажется, несущимися прямо друг на друга, но в следующее мгновение благополучно разъезжающимися по отходящим лучами двенадцати авеню, существовала еще в XVIII веке. Тогда она была большой лесной поляной с разбегающимися от нее тропинками, любимыми охотниками. Когда город разросся, ее лишь включили в его орбиту и, сто лет спустя, поставили в центре Триумфальную арку…

Однажды, приехав в очередной раз в Рим, я поймала себя на мысли, что все его обитатели, будь то местные жители или туристы, похожи на статистов посреди колоссальных декораций гигантского театра эпохи расцвета Римской империи. Фигуранты, массовка, тени. Они могут быть, а могут и не быть. Вечный город от этого не много потеряет. Рим горд и самодостаточен. Он застыл в сознании своего былого величия и способен простоять сотни лет, погрузившись в воспоминания тысячелетней давности. Париж не такой. Он живет в полном симбиозе с парижанами — весело, деловито, чуть суетливо, богемно, игнорируя окурки на тротуарах, как говорят парижане, «нон шалан». Осознание былого величия присутствует в его подсознании, в его каменной подкорке, но не мешает ощущать радость сегодняшнего дня и испытывать жгучий интерес ко дню завтрашнему. Париж древен и по-юношески молод. В чем его тайна? Может быть, в характере обитателей. У парижан дар сохранять прошлое, его модернизируя. Прошлое ими ценится ровно настолько, насколько дозволяет здравый смысл. Старинные дома разрушаются изнутри, остаются только фасады, и за этими фасадами с кариатидами вырастают сверхсовременные жилища и бюро. Потемневшие от выхлопных газов церкви и особняки отцы города с любовной фамильярностью заматывают гигантскими баулами, запускают в них, как муравьев, реставраторов с «умными» аппаратами, очищающими камень, и вот уже дома и храмы неузнаваемы, белы, будто только построены. Прошлое приручено и неразрывно связано с настоящим. Триста-четыреста лет — не срок. Короли — близки и симпатичны, революционеры — славные ребята, Наполеон — очаровательный парень. Все президенты ощущают себя немного революционерами, капельку Наполеонами и чуть-чуть королями. Каждый из них задумывает нечто колоссальное, чтобы себя увековечить. Помпиду — Музей современного искусства, Ширак — Музей на набережной Бранли с коллекциями искусств Африки и Океании, президент Миттеран — гигантскую Национальную библиотеку и стеклянный вход в Лувр в форме египетской пирамиды. Парижане похожи на остальных французов, разве только более нервны, торопливы, порой загнаны скоростью столичной жизни. Они умеют не только темпераментно радоваться, но и сердиться. Да, куртуазные парижане могут иногда «выпустить пар», не случайно за всеми французами утвердилось звание ворчунов. Парижане, как и все французы, гордятся своей историей. Не замалчивают и не переписывают ее постыдные страницы. Умеют сказать на первый взгляд плоское «се ля ви» именно в тот момент, когда это выражение наполняется громадным философским смыслом. Прощают коррупцию и любовные интриги своим политикам, оппортунизм своим начальникам и бравады своим полицейским, но… обижаются, когда турист не говорит по-французски. Обратитесь к парижанину с вопросом по-английски, и он вам коротко, с безупречно холодной вежливостью ответит. Попытайтесь, не боясь наделать ошибок, произнести несколько слов по-французски, и парижанин расцветет, радостно заворкует и ответ на ваш вопрос затянется надолго, перейдя в приятельскую беседу. Для парижанина приезжий, не говорящий по-французски — нонсенс, недоразумение, чуть ли не оскорбление. Не говорить по-французски — значит, не любить по-настоящему Францию, не ценить ее историю, ее культуру, ее моду, ее гениев, не признавать ее особой роли в мире. Одним словом, не испытывать всех тех чувств, с которыми любой француз рождается и умирает. Отношение к языку у французов чуткое, я бы сказала, нервное. И началось это не сегодня. В 1635 году Ришельё основал Французскую академию, чья роль была «разрабатывать и давать правила языку, дабы сделать его чистым, красноречивым и способным служить искусствам и наукам». В 1694 году академия выпустила первый словарь и с тех пор постоянно работает над новыми изданиями. Язык — это гордость французов. Возможно, что более трети их не владеет ни одним иностранным языком, а у выучивших английский он так хромает (над акцентом французов смеются все англофоны) именно потому, что они полностью поглощены языком родным. Вот что писал в 1784 году Антуан де Ривароль в труде, принесшем ему первый приз Берлинской академии: «Все, что не ясно — не французский. Все, что не точно — это английский, итальянский или латынь. Точный, социальный, мудрый — французский не просто язык, а язык человечества». Как ни странно, территориального языкового единства во Франции тогда не было. Еще в начале XX века половина Франции говорила на одном из восьми региональных диалектов (да и сейчас 6–7 процентов стариков на них изъясняются). В XIX веке преступники общались между собой на секретном языке арго. Бальзак и Виктор Гюго первыми «позволили» своим литературным героям использовать его на страницах романов. Сегодня в повседневный язык из арго пришли и утвердились слова «mec» (мужчина), «bidule» (деталь), «fric» (деньги). Одной из форм арго стал верлен. Среди подростков долгое время был распространен жаргон жаванэ (яванский жаргон). Говорившие на нем перед каждой согласной слова добавляли «ав» или «ва». Еще один тип арго — лушербем придумали более ста лет назад мясники ныне уже не существующего крытого рынка Ле-Аль в центре столицы: заменяли первую букву слова на «л», само слово писали «задом наперед», а в конце еще добавляли на выбор «эм», «эс», «ик», «ок» или «мюш». Одно из самых известных слов на лушербеме — «loufoque» — производное от «fou» (сумасшедший, дурной) часто используется современной молодежью. Ее французский, кстати, заметно изменился под влиянием детей последней волны эмиграции из Северной и Центральной Африки. Детей чернокожих парижан называют на английский манер «black», отпрысков арабских — «beur». Говорят они на экзотической смеси французского и верлена, удачно вворачивая арабские слова. Теперь это стало модой, и их говорок переняла почти вся молодежь.

В Париже, где сосредоточены большинство ученых-филологов, чиновников, преподавателей и министров, время от времени на лингвистической почве разыгрываются битвы, в ходе которых сторонники чистого языка нападают на борцов за язык осовремененный. На протяжении 1990-х правительство хотело искоренить все английские термины, но Конституционный совет воспротивился, углядев в этом покушение на свободу слова. Так что парижане до сих пор законно берут свое кадди для шопинга, а захворав, делают сканер. В 1994 году вышел закон, запрещающий использовать в национализированных компаниях в течение рабочего дня иной язык, кроме французского. В 1997 году группа женщин-министров потребовала, чтобы их звали «мадам ля министр» (что раньше обозначало жену министра, а женщины министры отзывались на «мадам ле министр»). Французская академия приняла живое участие в дебатах и встала на защиту консерваторов. Правительство собрало специальный комитет, дабы официализировать это решение, но пресса и простые французы предпочли «ля министр» и теперь все так и говорят. Вот о чем горячо спорят во французской столице. Много ли изменилось со времен гулливеровской войны за правильное разбивание яйца? По-моему, не очень, но не вздумайте говорить об этом французам. Все, что касается их языка, — свято!

Однажды мы с мужем были приглашены на обед славным французским начальником. Между фуа-гра и диким голубем, называемым пижоно, мой благоверный с хитрой улыбкой спросил: «Вам иногда не кажется, что вы, французы, считаете себя лучше других?» Я ожидала обиженного взгляда, колкого ответа, критики, но француз лишь по-детски удивленно приподнял брови и растерянно спросил: «А разве мы, на самом деле, не лучшие?» Да, французы ощущают себя лучшими, и все европейские соседи относятся к ним с несколько завистливым почтением. В этом самоощущении нет ни спеси, ни гордыни, ни пренебрежения к окружающим. Французы и парижане проживают свою национальную и территориальную принадлежность с тем достоинством, с каким королева красоты несет блестящую и тяжелую корону. «Да, я лучшая. Смотрите. Любуйтесь. Поражайтесь. Восхищайтесь. Именно для этого я здесь». Это не мешает им зачитываться Толстым и Достоевским, рукоплескать на спектаклях по Чехову, преклоняться перед Хемингуэем, медитировать над Данте и Пиранделло, изучать Шекспира, ценить Ремарка и поражаться Гёте, но… все это, ощущая себя лучшими. Только ощущая свое превосходство всегда и во всем, можно жить в музее под открытым небом под названием «Париж» и быть не фигурантом, не смотрителем, а полноправным участником каждодневно разыгрываемого действа. Что-то по-хозяйски менять, улучшать, украшать и ни разу не усомниться в правильности творимого.

Рост Парижа похож на рост дерева, который можно наблюдать по годовым кольцам-спиралям. Двадцать округов, на которые разделен город, тоже захватывают его по спирали. В центре древние 1, 2, 3 и 4-й округа. Здесь стоят собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам) и самая старая церковь Парижа Сен-Жюльен-ле-Повр. Тихий остров Сен-Луи со старинными домами, чьи высокие окна выходят на неспешную Сену. Ажурная, вся устремленная ввысь, кружащая голову Сент-Шапель с тысячей витражей. Городская мэрия, построенная в XVI веке итальянским архитектором Доменико Барнабеи, прозванным из-за золотистых усов Боккадор (Золотой рот). В 1871 году разбушевавшиеся парижане ее сожгли, но через несколько лет в точности восстановили по старым планам. Лувр и старинный квартал Марэ с площадью Вож, где жили Ришелье и Гюго, и дивными особняками Сенс, Бовэ, Лавуаньон, Карнавале. Чуть дальше от сердца Парижа 5, 6, 7, 8 и 9-й округа — с Латинским кварталом, Сорбонной, Пантеоном, Эйфелевой башней, Елисейскими Полями, Триумфальной аркой, Елисейским дворцом, церковью Мадлен и Оперой. Ближе к окраинам — округа с 10-го по 20-й с научным городком Ла-Вилетт, Монмартром, Сакре-Кёр, кладбищем Пер-Лашез и сверхсовременным зданием оперы на площади Бастилии. Независимо от удаленности от центра каждый по-своему привлекателен. Многоликий, как бразильский карнавал, Париж поражает кокетством и интеллектуальностью, чопорной буржуазностью и богемной фривольностью, беспощадной деловитостью и ликующим артистизмом, безукоризненным классическим стилем и блёсточно-люрексовой восточной суетней — все зависит лишь от округа, в который забредешь. Главные особенности Парижа и предместий — экономическая мощь, масса приезжих из всех уголков Франции и других стран и доходящая порой до антагонизма пестрота стилей жизни. Помимо коренных французов, называемых «франсэ де суш», очень разнящихся по уровню образования и социальному положению, в Париже обитают сотни тысяч представителей десятков национальностей со своей культурой, обычаями и традициями. Франция знала несколько волн эмиграции. В самом начале XX века в парижские предместья приехали работать на заводах испанцы. Прилегающий к Парижу департамент Сена-Сен-Дени был даже назван тогда «маленькой Испанией». За ними последовали бельгийцы, итальянцы, поляки. В годы Первой мировой войны — китайцы, после революции 1917 года — десятки тысяч русских. В 1960-е годы снова приехали в поисках работы испанцы, а кроме них — португальцы, арабы, индусы и африканцы, в 1970-е — китайцы, сбежавшие из Камбоджи. Сегодня Париж — город-космополит с ресторанами японской, китайской, индийской, арабской и русской кухни, магазинами этнических продуктов и клубами экзотических танцев. Парижская молодежь всех оттенков кожи, от золотистого до иссиня-черного, стала главным распространителем последних писков европейской и заокеанской моды и новых музыкальных течений. Почти 40 процентов детей, родившихся в 1999 году в столице и окрестностях, увидели свет в семье эмигрантов, и скоро Париж станет абсолютно интернациональным. Французы как огня боятся коммунитаризма и постоянно критикуют за этот «грех» островитян. До недавнего времени они были уверены, что все «их» иностранцы моментально перенимают республиканские нравы и принципы и благополучно растворяются в однородной и дружной массе граждан. В последние годы многие факты говорят об обратном. Сегодня в Париже достаточно четко определились кварталы, где преобладают представители той или иной общины. В 13-м округе оформился чайна-таун, в 18-м обосновались выходцы из Северной Африки, в 10-м обитает много чернокожих парижан и есть индийский квартал. Тихий 15-й округ приглянулся исконно французским католическим семьям; в 9-м округе, возле Оперы Гарнье, тьма-тьмущая японцев; в 4-м — старый еврейский квартал, хотя немало евреев живет в 16-м и 19-м округах. Сердцем русской общины давно стал собор Александра Невского на улице Дарю в 8-м округе. О жизни всех этих парижан я и постараюсь рассказать.

Париж не всегда назывался Парижем. Основали его в III веке до н. э. на небольшом острове Сите посреди Сены паризии — кельтское племя рыбаков. Тогда городок был известен как Лютеция. Римский наместник Юлиан Отступник, провозгласивший себя в 360 году императором, очень его любил и писал: «Зимой я жил в моей дорогой Лютеции. Она занимает остров в центре реки. Деревянные мосты соединяют два берега. Местные жители пьют речную воду — чистую и приятную на вкус. Зимы здесь не холодные из-за близости океана, приносящего теплый воздух. Плодородная земля дает хороший виноград. Здесь умеют выращивать фиги, укутывая деревья соломой на время зимних ненастий. Эта зима оказалась необычайно суровой. На реке вздымались глыбы льда. Огромные, белые, они давили и наползали друг на друга, образуя мосты». Вскоре разросшийся город и его жителей стали называть по имени основавшего его племени. После освобождения от римлян, в конце V века, появились многочисленные церкви и монастыри, а покровительницей города была признана святая Женевьева, сотворившая в нем несколько чудес. В IX веке по инициативе Карла Великого при монастырях построили школы и художественные мастерские. С XI века в Париж спешат тысячи молодых людей из разных стран и городов — учиться в многочисленных коллежах, названных Парижским университетом. Преподаватели один другого талантливее: святой Бонавентура, святой Доминик, Абеляр. Правый берег из-за болотистой почвы заселялся медленнее, чем левый, но к XIII веку Париж уже считался одним из самых крупных городов Европы. Мостятся улицы, разрастается Лувр, изначально задуманный как небольшая сторожевая крепость. Возрождение пропагандировалось в городе замечательными архитекторами: Андруэ дю Серсо, Пьером Леско и Филибером Делормом. Появляются Люксембургский дворец, дворец Тюильри (разрушенный во время революции) и Французская академия. В XVII веке дивные особняки строит на острове Сен-Луи архитектор Луи Лево, а Ленотр засаживает рядами деревьев Елисейские Поля, сразу же ставшие любимым местом прогулок парижан. В XVIII веке Жюль Ардуэн-Мансар заканчивает Собор инвалидов. В 1854 году настоящим урбанистом-революционером стал префект города барон Осман. За несколько лет он снес десятки улиц в центре, расширил множество авеню, построил благоустроенные дома, названные впоследствии османовскими — из красивого серого камня с резными балконами на втором и пятом этажах. Именно ему парижане обязаны знакомым всем царственным обликом города. В конце XIX века появились теперешний символ Парижа — Эйфелева башня, первоначально многим парижанам не понравившаяся, Большой и Малый дворцы, а к началу XX века закончилось строительство базилики Сакре-Кёр.

С Эйфелевой башней в 1925 году произошла смешная история. Чешский аферист Виктор Люстиг продал ее богатому торговцу железом Андре Пуассону. Сделку подписывали в шикарном отеле «Крийон» на площади Согласия (Place de la Concorde). Пуассон довольно потирал руки: «Семь тысяч тонн превосходного железа, вот так удача!» Понизив голос, Люстиг доверительно говорил: «Поздравляю, друг мой, с сегодняшнего дня вы — хозяин башни. В течение нескольких недель наше соглашение необходимо держать в тайне. Башня ржавела, правительство не могло более содержать эту руину, потому и уполномочило меня избавить от нее город, но в некоторых кругах существует противодействие. К уродине привыкли. Вы же не хотите мышиной возни и истеричных воплей журналистов? В ближайшие дни все будет устроено. Хорошие подарки заставят замолчать самых больших крикунов. Для этого прошу вас, помимо банковского перевода, дать мне определенную сумму наличными». Пуассон энергично кивал головой. Получив денежки, Люстиг испарился, а Пуассон не подал на него в суд, побоявшись прослыть кретином. Вскоре аферист попытался продать башню во второй раз, но новый покупатель оказался ушлым и обратился в полицию. Люстиг сбежал в США, где за 25 тысяч долларов всучил миллиардеру Герману Лоллеру «машину для копирования банковских билетов» и удачно обвел вокруг пальца симпатичного американца итальянского происхождения. Правда, узнав, что последнего звали Аль Капоне, Люстиг предусмотрительно вернул деньги и благополучно дожил до 1947 года. А в год его кончины в Париж явилась группа румяных голландских торговцев железом, чтобы начать демонтаж башни. Взбудораженной полиции они важно объяснили, что купили ее у состоятельного парижского зеленщика. Поистине, «дело Люстига живет и побеждает!»…

В 1950-х годах отцы города попались на удочку модернизации и дали добро на строительство парижской окружной дороги — Периферика и современных жилых коробок подле него. Теперь по Периферику ежедневно проносится миллион триста тысяч машин — вне часов пик по нему можно в два раза быстрее, чем по парижским улицам, добраться до любой точки города и предместий. Недостаток в том, что 700 тысяч человек, живущих в непосредственной близости, день и ночь страдают от невыносимого шума и выхлопных газов. Кое-где для защиты были возведены высокие стены, где-то Периферик загнали под землю, посадив на освободившееся место цветы, но на радикальное улучшение мэрия пока не решилась. В 1970-е годы власти дали добро на строительство высотных башен на берегу Сены в 15-м округе, Монпарнасе и возле площади Италии, но вскоре об этом пожалели. Если башня Монпарнас прижилась, то жилые высотки вдоль Сены пейзаж откровенно портят. Теперь высотные здания предпочитают возводить на окраинах, а в самом городе на любом свободном пятачке разбивают садики и скверы.

Париж занимает площадь 105 квадратных километров и насчитывает 2 миллиона 200 тысяч жителей, еще семь с половиной миллионов живет в предместьях. Регион площадью в 12 тысяч квадратных километров, в центре которого располагается французская столица, вплоть до 1970-х годов назывался Парижским регионом, а затем его переименовали в регион Иль-де-Франс, что в дословном переводе означает Остров Франции. Общее число жителей (включая парижан) составляет более 11 миллионов. Он разделен на восемь департаментов и каждому (как и всем французским департаментам) присвоен номер. Париж (он и город и департамент) — 75, Эссонн — 91, Верхняя Сена — 92, Сена и Марна —77, Сена-Сен-Дени — 93, Валь-де-Марн — 94, Валь д'Уаз — 95, Ивелин — 78. Париж с этими семью департаментами тесно связан, поскольку многие их жители в нем работают. Вплотную к столице прилегают три департамента: с запада О-де-Сен (Верхняя Сена), с востока Сена-Сен-Дени, с юга Валь-де-Марн. Департаменты эти заметно между собой отличаются. В Верхней Сене много благополучных городков: Нёйи-сюр-Сен, Леваллуа, Курбевуа, Булонь, Сен-Клу, Исси-ле-Мулино. Департамент Валь-де-Марн разделен на два сектора — в одном индустриальные центры Вильнёв-Сен-Жорж, Витри-сюр-Сен, Иври-сюр-Сен, в другом — более симпатичные городки Аркёй, Кашан, Лэ-ле-Роз.

Самый неблагополучный департамент — Сена-Сен-Дени. До 1970-х годов в нем было много заводов. Ныне почти все закрылись. Несколько металлургических предприятий, сохранившихся вдоль канала Урк, обеспечивают работой небольшую часть населения, но остальные жители (преимущественно эмигранты) живут на пособия по безработице. Городки Обервилье, Сен-Дени, Бобиньи пользуются дурной славой. Здесь царят бедность, преступность, наркомания.

Четыре более отдаленных от столицы департамента сохранили деревенский вид. В департаментах Эссонн, Сена и Марна выращивают пшеницу и кукурузу, делают сыры, занимаются животноводством. В департаменте Валь д’Уаз тоже занимаются земледелием, но есть металлургические и химические заводы. В Валь-де-Марне построили французский Диснейленд. В летние дни сюда везут детей со всей Европы. Несколько лет назад он находился на грани разорения и был спасен капиталами принца Аль-Валида из Саудовской Аравии. Департамент Ивелин с мало изменившимся со времен Людовика XIV Версалем, красивыми городками Сен-Жермен-ан-Ле, Ле Везине, Шеврез известен хорошими школами. Он зелен и ухожен, здесь много вилл состоятельных людей.

В ближних предместьях, называемых Малой короной, на каждом квадратном километре живет по шесть тысяч человек, в отдаленных уголках региона (Большой короне) всего 423. В Европе по плотности населения Париж уступает только Москве, а среди стран Европейского сообщества он чемпион — на каждый квадратный километр приходится 20 тысяч жителей. Молодежь стремится в Париж (возраст большинства парижан колеблется от 20 до 39 лет), поэтому «камни Парижа», — как здесь называют дома, — желанны и дороги…

Как красивы старинные парижские здания самых разных оттенков серого цвета! То светло-серые, недавно тщательно отреставрированные, то антрацитовые, потемневшие от времени, терпеливо ждущие горластых рабочих с ведрами свежей краски, то, поближе к набережным Сены, чуть зеленоватые от речной влаги. А как прекрасны чеканные балконы с замысловатым, нигде не повторяющимся узором! А внутренние садики с ревностно скрываемыми сокровищами — скульптурами, цветами и деревьями! Не случайно иностранные эстеты мечтают купить здесь хоть маленький, но свой уголок. В начале XX века 85 тысяч зданий города (то есть почти весь Париж) принадлежали отдельным частным лицам. К 1992 году в их руках осталось чуть меньше 18 тысяч. Система хозяина целого дома сменилась системой совладельцев. В совместные владения 842 тысяч «маленьких хозяев» перешли более 54 тысяч зданий. Произошло это из-за жесткой налоговой системы. При наследовании первые 60 тысяч евро не облагаются налогами, треть от остального идет в казну государства. Чтобы получить нужные деньги, наследники и продавали часть квартир в доставшемся им здании. Придя в 2007 году в Елисейский дворец, президент Николя Саркози первым делом отменил налог на наследование родительского жилья. Во время предвыборной кампании пояснил: «Человек, проработавший всю жизнь для того, чтобы жить в собственной квартире, должен иметь право передать ее своим детям». Эта мера принесла Саркози многие тысячи голосов благодарных французов. Остальные здания принадлежат мэрии Парижа, банкам и страховым компаниям.

Недвижимость в Париже регулярно резко поднимается в цене, затем цены стабилизируются на самой высокой отметке в течение года-двух и снова ползут вниз. В 1988–1989 годах был зарегистрирован пик цен, на Елисейских Полях стоимость квадратного метра доходила до 100 тысяч франков (14 тысяч евро), а в 1990 году начался крах. Цены были низкими вплоть до 1997 года, потом опять начали расти и за последние годы удвоились. Если в 1998 году квадратный метр в самых престижных парижских округах: с 1-го по 8-й и в 16-м стоил 4–6 тысяч евро, то теперь меньше чем за 8—10 тысяч евро его не получить. Если же здание особенно красиво и из окна открывается вид на Эйфелеву башню или собор Парижской Богоматери, то цена может достичь 12–13 тысяч. Чуть дешевле квартиры в 9, 12, 14, 15 и 17-м округах. Заметно цена падает в скромных, а местами и неблагополучных 10,11,13,18,19 и 20-м округах. Французы не очень любят акции. Для сравнения: в Голландии ими владеют 75 процентов жителей, а во Франции всего 8, остальные считают, что «камни» значительно надежнее. Поэтому, несмотря на дороговизну, больше трети парижан стали собственниками. Помню, как года четыре назад один старый господин продавал свою квартиру в дивном особняке 16-го округа. Очередной потенциальной покупательнице, пришедшей проверять квадратуру со складным метром, он горячо говорил: «Мадам, уберите ваш метр. Я продаю вам не квадратные метры, а счастье!» Дама испепелила старика гневным взглядом, спрятала метр в сумочку и ретировалась, но через несколько дней квартира была продана. Подскочившие цены стали причиной увеличения срока банковских кредитов. Если раньше банки предоставляли молодым семьям кредиты на 15 и 20 лет, то теперь повсеместны кредиты на 30 лет. Кризис спровоцировал новый крах недвижимости. Первые его симптомы появились в Париже еще в начале 2008 года. Все витрины агентств заклеены объявлениями, а покупателей мало. Все просят «свеженькие» квартиры, если товар на рынке больше месяца, смотреть отказываются. Выбрав квартиру, торгуются. Банки кредиты дают неохотно, каждый третий покупатель получает отказ и, убитый, звонит нотариусу, чтобы аннулировать сделку…

Собственниками в столице чаще всего становятся сотрудники фирм, банков, хорошо оплачиваемые чиновники, врачи, адвокаты, а покупатели без дипломов довольствуются далекими окраинами. Считается, что в Париже живут самые легкие на подъем французы. Географ Пьер Жорж еще в 1960-х годах описал парижанина как человека, который, только переехав, уже думает о следующем переезде. Эта карикатура не далека от реальности: больше половины жителей Иль-де-Франс с 1990 по 1999 год сменили жилье. Если парижанин задумал купить новую квартиру, то обойдет не один десяток, прежде чем найдет подходящую. Поиски можно вести через журнал «Де партикюлье а партикюлье» («От частника к частнику») или просматривая объявления в «Фигаро» и в «Ле Монд». Это для тех, кто не хочет платить десятипроцентную комиссию агентствам недвижимости. В агентствах все проходит по одинаковому сценарию. Первым делом молодой сотрудник с гладко зачесанными волосами, ослепительной улыбкой и цепким взглядом или опытная сотрудница благородного вида, в очках и с доверительными интонациями в голосе попытаются сбыть залежалый товар. Квартир в Париже продается много, но в большинстве найдется изъян: или нет лифта, или спальни выходят во дворик, куда никогда не проникает луч света, или потолки низки, или бесконечно длинен узкий коридор, ведущий из спален мимо кухни и туалета в гостиную (хотя это характерная особенность хороших османовских домов, напоминающих по качеству сталинские, с которой можно смириться). В объявлениях и в разговоре с покупателем агенты недвижимости используют закодированный язык Они никогда не скажут вам «маленькое студио», но «кокетливое студио»: речь идет о комнатушке в десять квадратных метров под крышей с общим туалетом в ледяном коридоре. «Сумасшедший шарм, солнце, вид» — жди квартиры, переделанной из нескольких комнат для прислуги, на последнем этаже и без лифта. «Абсолютный покой» — квартира выходит в темный внутренний двор, окна в окна с любопытствующими соседями при бинокле. «Оригинально, рафинированная реставрация» — или потолок ниже 2 метров 20 сантиметров, или квартира обустроена в полуподвале. «Идеальная первая покупка или для инвесторов» — квартира объединила все вышеперечисленные недостатки. Если покупатель выдержит натиск улыбчивого юноши и заговорщический, как у Шапокляк, шепот опытной сотрудницы: «Хочу вам предложить что-то очаровательное!» — то начнется настоящий поиск. Грозой агентств недвижимости стали любопытствующие. Посещение квартир для таких — хобби. Платить ничего не надо, впечатлений масса, общения предостаточно. Тратить на них время агентам не хочется, поэтому, получив новую квартиру на продажу, они не сразу выставляют объявление в витрине агентства, а сначала обзванивают серьезных покупателей. Тут-то и можно найти жилье без изъянов.

…В течение нескольких десятков лет во Франции при строительстве широко использовался асбест. «Магический материал» — так был назван асбест фирмой «Этернит», выпускавшей из него строительные компоненты для возведения домов от подвала до крыши. Асбест был повсюду: в машинах, кораблях, цементе, рукавицах для поваров, гладильных досках, но никто не говорил о том, что он вызывает рак легких. А узнали об этом еще в 1906 году. Тогда один приметливый инспектор заметил, что за пять лет работы на асбестовом заводе в Нормандии от рака легких умерло пятьдесят рабочих. Он написал рапорт, требуя срочно установить вентиляцию, но хозяева завода вентиляцию не установили, рапорт уничтожили, заводского врача и синдикалистов подкупили.

Асбест начал триумфальное шествие по Франции. С годами скрывать правду о его опасных свойствах становилось все сложнее. Из-за контакта с асбестом по стране за несколько лет умерли сотни тысяч людей и, по прогнозам врачей, до 2010 года могли умереть еще десять тысяч. Медлительность властей после официального признания ядовитости асбеста была непростительна. Еще в 1974 году профессор токсиколог Анри Пезера обнаружил асбест в зданиях факультета на улице Жюсьё в 5-м округе. Из 450 тысяч квадратных метров была отравлена половина. Жизни тысяч студентов находились в опасности, но прошло 22 года, прежде чем президент Ширак принял решение о закрытии факультета… Теперь при подписании договора купли-продажи продавец обязан представить покупателю документ, подтверждающий, что асбеста в здании не было или что его нашли и убрали…

Французская столица всегда привлекала богатых иностранцев, многие купили здесь квартиры. Их площадь варьируется от 20 до 200 квадратных метров, но называются они неизменно «pied à terre», в дословном переводе «нога на земле». До недавнего времени больше всего «pied à terre» покупали швейцарцы, англичане и итальянцы, в последние годы к ним присоединились россияне. Квартиры они выбирают в самых красивых исторических кварталах: на острове Сен-Луи, в 6-м и 7-м округах. Приезжают на несколько недель в году и живут как туристы, только без гида и туристического автобуса. Из-за них страдают мелкие коммерсанты, у которых на счету каждый клиент. Когда на одной улице богатые иностранцы покупают с десяток квартир, коммерсант разоряется. На острове Сен-Луи в последние годы закрылось, уступив место магазинам сувениров, множество булочных и продуктовых магазинчиков… Те парижане и приезжие, кому покупка квартиры в Париже не по карману, вынуждены арендовать. Арендная плата в Париже в полтора-два раза выше, чем в провинции. Однокомнатная квартира с кухонькой и уборной стоит 550–850 евро в месяц, за двухкомнатную или трехкомнатную квартиру просят от тысячи до трех тысяч евро — все зависит от престижности района и метража. Большие четырехкомнатные и пятикомнатные квартиры стоят до шести-семи тысяч евро. Из-за высоких цен арендаторы часто довольствуются небольшой площадью. Среднестатистический парижанин «ютится» в двух-трехкомнатной квартирке около 60 квадратных метров. Русские парижане даже придумали шутку: «Вы еще не стали французом, если на слова вашей сослуживицы „Мы переехали в квартиру 35 квадратных метров“ ответите: „Боже! И как же вы там с детьми поместитесь-то!“, а не: „Ну и хоромы! Поздравляю, когда новоселье?“».

Обосновавшийся в Париже английский журналист Стефен Кларк выпустил в 2005 году бестселлер «Да благословит Господь Францию». Вот как он описывает злоключения ищущих жилье в столице: «Если вы добьетесь того, что хозяин квартиры согласится вам ее сдать, вы будете плакать от благодарности. Чтобы отхватить приличную квартиру у дюжины других претендентов, вам нужно представить копию страницы из „Кто есть кто?“, содержащую информацию о всей вашей семье, и свидетельство швейцарского банка о том, что вы владеете всем золотом нацистов. Поскольку не многие могут представить подобные документы, готовьтесь к тому, чтобы жить в хижине».

Да, парижские хозяева требовательны. Прежде чем подписать контракт, проверят платежеспособность кандидата, потребуют «фиш де пэй» — данные о зарплате, которая должна в три раза превышать сумму аренды, расспросят о привычках. Опасения владельцев понятны, злостные неплательщики есть повсюду. Закон по отношению к ним во Франции гуманен, сразу не выгонишь. Сперва должно отправить письмо (и не одно) с просьбой заплатить. Тон в письмах хозяина, а затем нанятых им судебных исполнителей постепенно ужесточается, но на жильца это не действует. Тогда в один прекрасный день судебные исполнители в присутствии полиции и понятых взламывают его дверь и описывают все имущество, которое идет с молотка. В ожидании торгов жилец продолжает занимать площадь, а измученные владельцы обращаются в полицию с просьбой о его выселении. Происходит оно в теплое время года, по французским законам никто не может быть выставлен на улицу с ноября по апрель. В нашем доме обитает один неплательщик. Поселился с женой и маленьким сыном в пятикомнатной квартире три года назад, заплатил за пять месяцев. Мебель и машину у него уже описали, на работу он ездит на мотоцикле. Консьерж разузнал, что повсюду, где месье раньше жил, он устанавливал щадящий арендный график…

Никогда не знаешь, чего ждать от арендатора. Одна моя подруга сдала отремонтированное студио энергичному тунисцу. Через пару недель соседи стали жаловаться на шум. Оказалось, жилец устроил в студио отель, селил по восемь человек, все запакостил, потом перестал платить и сбежал. Другие знакомые сдали квартиру разведенной даме с двумя детьми-подростками. Она не платила и через год была выдворена. Ребята сохранили второй ключ, вернулись с друзьями, разбили ломом ванную, вырвали умывальник, разрисовали обои, изуродовали паркет. Поскольку дверь не была взломана, страховая компания отказалась возмещать убытки, и пожилая хозяйка от переживаний слегла с инсультом.

…Иностранным студентам в Париже не снять студио без письменных гарантий родителей. Из-за этого многие едут в университетские города в провинции. А французские провинциальные студенты обычно устраиваются за 300–500 евро в месяц в меблированных чердачных комнатках с видом на крыши и туалетом в коридоре. Не стоит пренебрежительно думать об этих конурках, в них начинали известные французские писатели, художники и мыслители.

Вот как писал о чердаках 200 лет назад Луи Себастьян Мерсье в своем труде «Картина Парижа»: «Чердаки Парижа — это самая замечательная и интересная его часть. Как в человеческом теле его вершина стала обителью наиболее благородной его части — органа мысли, так в столице гения, индустрии и труда благодетель занимает ее самую верхнюю часть. Здесь в тишине формируется художник, поэт сочиняет первые строфы, здесь дети искусств — бедные и трудолюбивые, неустанные наблюдатели чудес природы, делают полезные открытия, здесь вынашиваются все шедевры искусства; здесь пишут проповедь епископу, выступление известному адвокату, книгу будущему министру, проект, которому суждено изменить облик государства, и театральную пьесу, обреченную на успех. Ступайте, спросите у Дидро, захочет ли он сменить свое жилище на Лувр, и услышьте ответ. Почти все знаменитости начинали свою жизнь на чердаках. Я видел автора „Эмили“ — бедного, гордого и довольного. Когда писатели спускаются со своих чердаков, они часто теряют свой запал, они сожалеют об идеях, которые были им столь доступны, когда перед глазами их высились лишь каминные трубы. Грёз, Фрагонар и Верне сформировались на чердаках и не краснеют от этого. Писатель часто становится чувствительным из-за того, что видел вблизи нищету города, называемого самым восхитительным и богатым, и сохранил об этом воспоминание. Если бы он был счастлив, тысячи патриотических и берущих за сердце идей не пришли бы ему в голову. Он должен защищать наиболее нуждающихся, но как можно защищать кого-либо, если не почувствовал его горе, то бишь не разделил его?»

Тем, кому даже чердаки не по карману, нужно надеяться на государственное жилье, называемое АШАЛЕМ (HLM). Расшифровывается эта аббревиатура как «государственное жилье с умеренной арендной платой». Квартиры в «ашалемах» распределяются мэриями округов, и в них живет четверть населения Парижа и предместий. Первые «ашалемы» возникли в 1912 году, и с тех пор спрос на них не убывает — на очереди стоит 109 тысяч человек В одном 18-м округе просящих — 11 тысяч. Город не успевает строить, люди ждут долгие месяцы, а то и годы. Когда очередной глава семьи теряет работу и его дети рискуют остаться на улице, мэрии селят их в отелях. В них живут более четырех тысяч парижских семей. Отелями эти обшарпанные здания назовешь с натяжкой. Теснота, грязь, вонючий туалет в коридоре. Надя с мужем и тремя детьми — дочками 10 и 8 лет и пятигодовалым сыном Кристофом живет в двенадцатиметровой комнатке отеля 11-го округа с 2000 года. Дети спят с отцом на двухъярусной кровати. Надя расстилает матрас в коридоре. Когда у Кристофа спрашивают, что ему больше всего не нравится в отеле, он тихо отвечает: «Мыши и тараканы. — И добавляет: — Я мечтаю о доме. Только для меня». Мальчику придется ждать долго. Того, что зарабатывает отец-рабочий, хватает на еду и одежду, но не на аренду частной квартиры. Когда найдется место в желанном «ашалеме» — неизвестно.

Мэрия ежемесячно платит за трущобу три с половиной тысячи евро. За восемь лет потрачено почти 400 тысяч — цена неплохого дома в парижском предместье или просторной квартиры в скромных 20-м или 19-м округах. Почему такие расценки? Потому что есть спрос. Многие хозяева отелей открыли эту золотую жилу, но никто не вкладывает прибыль в ремонт. Полиция, архитекторы и инженеры проводят инспекции, находят нарушения, обязывают обезопасить жильцов, но то и дело происходят несчастья. В 2005 году случились пожары в трех таких отелях, заживо сгорели 48 человек. Среди них — много детей…

Хотя по закону «ашалемы» должны распределяться между людьми с низкими заработками, на деле в них часто вселяются состоятельные люди, государственные чиновники и работники мэрий. Срабатывает неписаный закон связей, дружеских отношений и родственных симпатий. Осенью 2007 года выяснилось, что директор кабинета министра жилья и города Жан Поль Болюфер десять лет провел в 190-метровой государственной квартире на бульваре Пор-Руаяль в 13-м округе. В частном секторе такая квартира стоит больше трех тысяч евро. Он платил полторы, а потом еще десять лет ее сдавал, кладя разницу в карман. Подробности всплыли в газете «Canard enchaîné» («Закованная утка») после того, как Болюфер выступил в радиопередаче, очень искренно возмущаясь ситуацией с «ашалемами». «Государственные квартиры занимают люди, не имеющие на это никакого права! — горячился он. — А те, кто право на них имеют, ютятся на улицах! Это недопустимо!» Болюферу пришлось уйти с работы, но квартиру он отдавать отказался. «Я жертва политической интриги. Левые жаждут моей политической смерти!»

Государственные квартиры распределяются и основанной в 1929 году организацией «Режи иммобильер», часть капитала которой принадлежит городу. Она уже восемьдесят лет строит в Париже дома и выделяет в них за умеренную плату квартиры. На сегодня у «Режи» 50 тысяч квартир и, по словам ее директора Пьера Коста-нью, 314 заняты «болюферами». Деликатная ситуация с «ашалемами» сложилась в примыкающем к 16-му и 17-му округам престижном предместье Нёйи-сюр-Сен (Нёйи на Сене). Среди его знаменитых обитателей — актриса Софи Марсо, актер Кристиан Клавье, телеведущие Патрик Пуавр д’Аврор, Патрик Сабатье и Софи Фавье, и, до недавнего времени, Николя Саркози, в течение долгих лет бывший мэром Нёйи-сюр-Сен. Каждый пятый житель этого благополучного городка — миллионер. Тут, на широких бульварах с четырьмя рядами деревьев, клумбами и ухоженными газонами, стоят ничем не отличающиеся от восхитительных зданий с частными квартирами государственные дома, почти полностью занятые преуспевающими людьми. У большинства просторные дачи, а то и замки, высокооплачиваемая работа, прекрасные машины, фамилии многих фигурируют в модных журналах и справочниках «Кто есть кто?». Мэрия поселила здесь членов Генерального совета департамента Верхней Сены (в котором находится городок), директора отдела коммуникаций правящей правой партии и детей высокопоставленных чиновников. Дело не только в желании работников мэрии помочь своим, но и в политических интересах. «Правые» всегда получали в здешней мэрии большинство голосов. Не могут они допустить, чтобы в буржуазном предместье появились неимущие арабские матушки в черных балахонах и тапочках на босу ногу и темнокожие подростки в сползающих ниже пупка джинсах. Для них это — риск потерять власть. Просители неподходящего контингента смирились и обращаются в мэрию Нёйи с просьбами о квартирах в Нантере. Работники мэрии звонят своим «левым» коллегам, и те расселяют просителей в скромных многоэтажных коробках без всяких излишеств…

Говоря о жилищных проблемах парижан, нельзя не вспомнить одну из ярчайших фигур Франции XX века, Анри Груэ, более знакомого всем французам под именем аббата Пьера. Чем прославился этот невероятно похожий на святого Франциска Ассизского худой невысокий человек в поношенной рясе, с жидкой бородой, оттопыренными ушами и бесконечно добрыми глазами? Любой парижанин вам расскажет, что аббат Пьер первым заговорил о чудовищном положении сотен тысяч людей, живших на улицах и в бидонвилях. Аббат Пьер увидел свет 5 августа 1912 года. Он был пятым из восьми детей лионской буржуазной семьи. Со старой фотографии на меня серьезно глядят пятеро аккуратных мальчиков-скаутов и три девочки с косичками. Жили Груз в большом красивом доме с широкой лестницей. Семья была набожной, каждый вечер дети с родителями молились, в воскресенье шли на мессу в соседнюю церковь, где на стульях были прикреплены таблички с их именами, а потом в Музей веры, чья экспозиция рассказывала о жизни мучеников. Прочитав книгу о миссионерах, долговязый шестнадцатилетний Анри пришел в кабинет к отцу: «Папа, я решил быть беднейшим из бедных. Мое место в монастыре. Благослови». Так он стал монахом строжайшего ордена капуцинов и шесть лет провел в долгих постах и молитвах. Позднее аббат Пьер назовет эти годы «посланными Провидением и давшими силы перенести всё последующее».

Перенести ему суждено было много. Как только началась война, молодой священник присоединился к Сопротивлению. Однажды ночью кто-то постучал в дверь его комнатки при лионской церкви. Двое евреев молили о помощи. В городе шли облавы, их семьи арестовали, они не знали, куда идти. Два дня аббат прятал их у себя, потом обратился к монахиням ордена Богоматери в Сионе, тоже приютивших нескольких евреев. Они связали его с сестрой, мастерски изготовлявшей фальшивые документы, но попросили помочь и их «гостям». Так, в августе 1942 года аббат повел 12 евреев с поддельными паспортами через горный ледник в Швейцарию. За первой группой последовали десятки других. Спас аббат от ареста и родного брата де Голля, парализованного Жака, за которым охотились нацисты. «Он был таким же длинным, как генерал, и негнущимся, как бревно. Мне пришлось его тащить», — вспоминал аббат Пьер позднее. Вскоре героя в сутане арестовывают по доносу. Он бежит. Друзья из Сопротивления прячут его в мешок с почтой и отправляют на американском самолете в Испанию. Там аббата уже ждут с изготовленными в Мадриде фальшивыми документами. Доносчика после войны судили, ему грозила смертная казнь. Жена предателя, рыдая, обратилась к аббату: «Заклинаю, спасите!» Он пришел в суд со всеми орденами и сказал, что подсудимый действовал не из интереса, а из «некоего геральдического ослепления». Это спасло сексоту жизнь.

Аббат был человеком не мести, но действия. Вскоре он согласился на предложенное ему депутатство (его переизбирали дважды), арендовал в местечке Нёйи-Плезанс, в нескольких километрах от Парижа, участок земли с запущенным домом, восстановил его с помощью нескольких друзей и прибил над входом табличку «Эммаус». Принимал всех оставшихся без крова, а таких в то время было много: кто потерял жилье во время войны, кого выгнали из квартиры за неуплату, безработица в послевоенные годы сильно выросла. В 1951 году в районе Парижа и предместий 800 тысяч человек жили на улицах или в грязных неотапливаемых каморках, по Франции число бездомных и неустроенных достигало семь миллионов…

Очень быстро все комнаты общежития аббата оказались заняты, а тут на соседней улице хозяин бистро выгнал своего работника, жившего в служебной квартирке. Тот с женой и плачущими детьми сидел на тротуаре посреди старых матрасов и потертых чемоданов. Аббат Пьер, не раздумывая, вынес из комнаты, служившей ему и постояльцам часовней, статую Иисуса, разместил семью и впоследствии с гордостью говорил, что Господь первым в его доме уступил место неимущему. Все эти люди жили на депутатскую зарплату аббата и помогали ему в строительстве новых домов на купленном им поле. Но депутатский мандат закончился. Что делать? Как кормить жильцов и продолжать строительство? Аббат вышел на улицы Парижа с протянутой рукой. Да, герой Сопротивления, бывший депутат просил милостыню! Узнав об этом, жильцы решили стать старьевщиками. Так появилась Ассоциация старьевщиков-строителей «Эммаус», во главе которой встал аббат. Старьевщики так преуспели, что вскоре купили участок земли в двадцати километрах на востоке от столицы и установили на нем круглые домики-юрты для 30 бездомных семей.

Ни одно строительство во Франции не может начаться без выдаваемого мэрией разрешения. Аббат Пьер за полувековую строительную деятельность получил лишь одно. Как-то раз к нему явился чиновник из местной администрации: «Месье Груз, надо бы вам узаконить эту стройку. Мы, конечно, принимаем во внимание ваши добрые намерения, но закон есть закон. Вы же не хотите, чтобы строительство было остановлено жандармами, как того требуют правила». Моментально выйдя из состояния мирной медитации, аббат сурово ответил: «Речь идет о расселении честных тружеников. Если вы еще раз придете ко мне с разговорами об официальных разрешениях, я установлю возле домов гигантские щиты, прикреплю к ним свидетельства о рождении всех детей этих несчастных, наверху щита напишу „Разрешение на жизнь“ и приглашу прессу!» Более администрация к аббату не придиралась.

Вскоре аббат попросил парламентариев выделить государственные кредиты для срочного строительства домов для бездомных. 3 января 1954 года сенат в кредитах отказывает, и этой же ночью в дверь к аббату стучится человек в слезах: он ютится в старом автобусе, переоборудованном под жилье, его маленький сын только что умер от холода. Аббат садится к столу и пишет открытое письмо министру. «Господин министр, младенец из местечка Нёйи-Плезанс умер от холода в тот момент, когда Вы отказали в кредитах на срочное строительство жилья. В 2 часа пополудни 7 января мы его хороним. Подумайте о нем. Было бы хорошо, приди Вы к нам в этот день. Мы не злые люди и не примем Вас плохо». На следующий день письмо вышло в газете «Фигаро», и на похоронах испуганный министр шел вместе с молчаливой толпой за крохотным гробиком…

Зима в тот год выдалась на редкость суровой, бездомным приходилось особенно тяжело, на Севастопольском бульваре одинокая старушка умерла от холода на скамейке, сжимая в руках официальную бумагу о выселении. Аббат организовал центры по приему бездомных, обратился по радио к населению с просьбой обеспечить их одеялами и теплой одеждой и дал адрес для посылок; отель «Родчестер» на улице Ля Боэси в 8-м округе. Его сердобольная хозяйка за несколько дней до этого предложила аббату 12 комнат для бездомных на все холодное время года. Через несколько часов вся улица была запружена людьми с посылками, а холл отеля завален одеялами, джемперами, шапками, носками и конвертами с деньгами. Не обошлось без недоразумений: заходит в холл зарезервировавший комнату англичанин с чемоданом, с удивлением застывает при виде бедлама, а к нему подлетают члены ассоциации, горячо говорят «merci», пожимают руку, отбирают чемодан и вытряхивают содержимое в общую кучу на пол…

Власти предложили для склада даров пустовавший тогда вокзал Орсе, превращенный ныне в музей, а 3 февраля пристыженное правительство выделило на строительство десяти тысяч жилищ десять миллиардов франков и разработало закон, запрещающий насильственное выселение жильцов в холодное время года. До глубокой старости аббат Пьер продолжал яростно, нарушая законы, защищать интересы бездомных. 18 декабря 1995 года он с представителями ассоциации «Право на жилье» захватил принадлежащее фирме «Кожедим» пустое здание в три тысячи квадратных метров на набережной де Конти в 6-м округе и расселил в нем 63 бездомные семьи. За годы непосильной работы аббат Пьер сгорбился, превратившись в этакого гнома-добряка с похожим на ареол белым пухом на голове, серебристой бородой и посохом в прозрачной от худобы руке. «Эммаус» открыла филиалы в Латинской Америке и Индии, и аббат до конца жизни ездил по свету, помогая сотням тысяч людей. Король Марокко Мухаммед IV обратился к нему с просьбой решить проблему бидонвилей, наводнивших страну, и аббату это удалось. Побывал он в Вифлееме и Сараеве, в Чили и Алжире во время массовых убийств. Этот современный святой разрушил все теологические каноны, став военным и политиком, предпочтя компанию громкоголосых старьевщиков церковной тишине и уединению, и революционный вызов власти молчаливому с нею согласию. Друг матери Терезы, он не соглашался с ней в одном. «Ты говоришь индийским нищим, что им повезло, потому что они присоединились к испытаниям Иисуса. Неужели ты считаешь, что люди должны всю жизнь страдать, как Создатель?! — горячился аббат Пьер. — Нет, Тереза, это слишком тяжелая ноша. Они родились на этот свет и для радости, и, пожалуйста, дорогая сестра, не пытайся убедить меня в обратном!»

В одно время с аббатом Пьером жил в Париже другой священник — отец Жозеф Врезинский. Нищета ему была знакома не понаслышке. Он вырос с братьями в бидонвиле парижского предместья — без электричества, без отопления, без воды. Мама выбивалась из сил, чтобы заработать на хлеб. Его детство пришлось на послевоенные годы, молодость на правление генерала де Голля. Отец Жозеф тоже занимался политикой и выступал в парламенте. Его главной заботой были самые бедные. «Нищета, — говорил он, — творение людей. И только люди смогут добиться ее исчезновения». Он прожил меньше, чем аббат Пьер. Тысячи шедших за гробом малоимущих плакали: «Сегодня мы потеряли отца. Кто теперь будет нас защищать?»

Благодаря аббату Пьеру и отцу Жозефу в неблагоустроенных квартирах живет теперь всего 3 процента парижан, и речь идет не о бидонвилях, а о жилье, требующем ремонта. Хотя в последние годы бидонвили стали вновь появляться из-за приехавших во Францию румынских цыган. Самый большой французский бидонвиль (600 человек) вырос в пригороде Парижа Сент-Уан в 2005 году. Префектура департамента Сена-Сен-Дени его разогнала, выдала жителям по 300 евро и отправила на родину. Двадцати четырем семьям, владеющим языком, разрешили остаться. Отъезжавшие обещали вскоре вернуться: «В Румынии нищета. Там нам не выжить».

…Самые необычные жилища Парижа — это пришвартованные к берегам Сены кораблики, зажигающие по вечерам уютные огоньки. Французы называют их пениш. Снаружи они ничем не примечательны, но внутри хозяева оборудуют их в удобные апартаменты. Пениш дешевле квартир и нарасхват у парижских романтиков. Из такого жилища можно круглый год наблюдать за жизнью реки. Осмелевшие бобры строят свои домишки, уставшие во время перелетов цапли доверчиво садятся передохнуть на палубу, а зимородки тревожно перекликаются в деревьях на набережных.

Во Франции работают 120 тысяч консьержей и консьержек и у них даже есть своя газета «Эхо консьержей». Париж без них сложно представить. Во всех приличных кварталах и домах живут в махоньких однокомнатных квартирках на первом этаже эти замечательные (хотя и невероятно любопытные) люди, которых Бальзак окрестил самыми большими болтунами и болтушками. Поговорить они действительно любят — и о себе, и о других. Да и как иначе, если про нас, жильцов, они знают все. Мы у них как на ладони, со своими проблемами, болезнями, ремонтами, конфликтами и радостями. Но в рабочее время у консьержей на болтовню нет ни минутки. В их обязанности входит ежедневный вынос огромных, по грудь взрослому человеку, пластиковых мусорных бачков — пубеллей, названных так в честь придумавшего их более ста лет назад префекта Эжена Пубелля. Отходы во Франции сортируются. Одни пубелли предназначены для пищевых отходов, другие для пластиковых бутылок, третьи для стекла и… устричных раковин. В старинных домах пубелли стоят во внутренних двориках с тихонько курлыкающими голубями, в современных — в подземных гаражах. Вытаскивать их оттуда каждый день тяжело. Пустые бачки надо тщательно вымыть — дело, учитывая запах, не из приятных. Потом следует протереть полы на всех этажах, полить цветы, пропылесосить ковры, украшающие старинные подъезды и лестницы, вымести листья, упавшие за ночь у подъезда, в одиннадцать утра встретить подъехавшего на велосипеде почтальона в темно-синей кепочке и разложить полученные письма по почтовым ящикам. Только вздохнет консьерж или консьержка после трудового утра, перекусит и подремлет перед телевизором, как надо подниматься и в четыре часа пополудни продолжать работу: протирать стеклянные входные двери, полировать тяжеленной полировальной машиной потускневшие мраморные полы в холле, проверять барахлящий водонагревающий бачок или застревающий лифт. А тут прибегают из школ дети допоздна работающих жильцов, просят ключи от квартир. Хранить ключи консьержи не обязаны, но по доброте душевной идут навстречу: «Не доверять же несмышленышам таскать их в школу, обязательно где-нибудь потеряют». В самом начале XX века в Париже работали французские консьержки. (В те давние времена случалось, что они по просьбе полиции информировали о происходящем в доме. Ныне эта нехорошая традиция забыта.) В 1930-е годы столицу захлестнула волна консьержек-испанок Простые и трудолюбивые женщины искали во Франции спасения от гражданской войны, Франко, были рады любой работе и вытеснили француженок Постепенно испанки уступили место приезжавшим на заработки португальским супружеским парам. Мужья трудились на стройках (португальцы — умелые строители), жены консьержками. Теперь экономическая ситуация в Португалии наладилась, молодые предпочитают работать на родине, и в Париже снова все чаще можно встретить отечественных консьержек.

Говорят, что представители одной профессии очень часто похожи друг на друга. Может, это и так, но парижские консьержи и консьержки разительно друг от друга отличаются. Вот метет субботним утром тротуар перед подъездом обрюзгшая консьержка с жидким хвостиком засаленных волос на голове, в выцветшей бесформенной майке и застиранных трениках. Неподалеку трудится консьерж профессорского вида — худой, говорящий на безукоризненном французском образованных буржуа. Какая нужда заставила его пойти на такую простую должность? Чуть дальше работает супружеская пара. Она энергичная, властная, больше похожа на хозяйку отеля, а он затерявшийся в тени супруги тихий субъект с незапоминающимся лицом. В следующем доме семья консьержей: муж — бывший полицейский с лицом в красных прожилках и светло-голубыми глазами, с въевшимися солдафонскими замашками и громким голосом, а жена — тише мышки. Всех этих разных людей объединяет человеколюбие. Злыдней среди консьержей нет. Злой человек на такую работу не пойдет, потому что знает, как часто придется приходить людям на помощь. В летнюю жару консьержи приглядывают за одинокими пенсионерами, вызывают в случае надобности врача. Сядет у кого-нибудь из жильцов аккумулятор — консьерж деловито тащит свой. Уезжает кто-то на каникулы — консьержка поливает цветы. Потек кран — консьерж тут как тут с гаечными ключами, все за пять минут исправит. (А позовешь сантехника, тот придет через три дня и счет выставит, как за возведение дамбы.) За небольшую плату они приберут в квартире, посидят вечером с ребенком. Главный праздник консьержей и консьержек — Рождество. Каждый жилец вручает им конвертик, приятно просвечивающий на зимнем солнце голубоватыми, коричневатыми, а иногда и зеленоватыми бумажками (20, 50 или 100 евро). Эту тринадцатую зарплату ангелы-хранители дома ждут с нетерпением, за много недель планируя, на что полезное потратить. Горе забывчивому или пожадничавшему: в глазах консьержки застынет до будущих рождественских праздников выражение такой кроткой печали, что даже самый черствый сухарь почувствует себя неловко.

Консьержку в 16-м округе в доме у моей подруги зовут Коринн Бьенаси. Эта худенькая блондинка с ясными голубыми глазами не любит слово «консьержка», предпочитая ему «смотрительница», но все остальное ей в этой профессии по душе. Уроженка севера (края шахтеров), она с гордостью говорит:

— Я внучка шахтера. И все наши родственники были шахтерами. А я долго работала секретарем у ветеринара. Но характер у него оказался такой, что я не выдержала. А уж я-то умею ладить с людьми. Тут мы с мужем и решили уехать поближе к солнцу. Мой муж — сущий ангел. Двадцать лет усовершенствовал дом и сразу согласился его продать и бросить насиженные места. Где еще найдешь такого? По дороге остановились в Париже — подменить на пару недель сестру. Она смотрительница в 11-м округе. Тут мне предложили место в этом доме, и я поняла, что задержусь в Париже до пенсии. Мне очень нравится моя работа. Никогда не чувствуешь себя одинокой. Мы все — большая семья. Мне уже предлагали место в другом доме, с большей квартиркой, но я отказалась, слишком уж привыкла к жильцам. Да и неважно, где человек живет, важно, что он делает. Можно бродить по двухсотметровому дому и чувствовать себя абсолютно несчастной из-за одиночества, а можно жить, как мы с мужем, на двадцати метрах и каждую минуту радоваться, потому что нас здесь любят и ценят!

Коринн вырастила четверых детей, с счастливым блеском глаз рассказывает о первой внучке, с нетерпением ждет вторую. Все карапузы жильцов называют ее Corinne-cadeau (Коринн-подарок). Каждое Рождество она покупает на свои деньги гостинцы, сладости и устраивает в своей чистенькой комнатке праздник для детей дома. Сперва они наряжают установленную в подъезде душистую елку, потом идут к Коринн «кутить» и так наедаются конфетами и пирожными, что об ужине в этот вечер не вспоминают.

— Почему я устраиваю этот праздник? — улыбается Коринн. — Да потому, что сколько себя помню, в нашей семье Рождество всегда было праздником детей. С подарками и Пэр-Ноэлем (Дедом Морозом). Сперва родители устраивали его для меня с братом. Потом я для своей ребятни. А теперь, когда они выросли, этим малышам. Чем была бы наша взрослая жизнь без детей? Дети — это святое.

Коринн работает за 800 евро в месяц и говорит о преимуществах своей работы следующее:

— Мало кто из молодых захочет работать за такую маленькую зарплату, но я не жалуюсь. Электричество и жилье бесплатные, в свободное время я могу погладить и прибрать у жильцов, получив лишние деньги. С нынешним кризисом все больше людей будет оставаться без работы. Нищета — рядом. Видели, сколько клошаров на улице? Один — молодой, худенький, всегда стоит возле магазина «Франпри». Я ему покупаю сандвич или бутылку молока. Как же он радуется! Главное в теперешней ситуации — оставаться добрыми друг к другу… Верующая ли я? Атеистка. Мои родители тоже атеисты. Посмотрите только, что творится теперь в мире во имя Бога! Но я уважаю всех, кто верит. Вы спрашиваете, есть ли у меня мечта? — Коринн удивленно приподнимает брови. — Да о чем же мне еще мечтать?! У меня все есть, и я очень счастлива!

…С годами консьержек становится меньше. С приходом евро жизнь подорожала. Шаржи (так называют во Франции сумму, ежеквартально выплачиваемую жильцами дальним родственникам наших жэков — сандикам) в некоторых домах достигают 500 евро в месяц с каждой квартиры. В список услуг, оказываемых сандиками, входят контроль техники здания, подогрев воды, отопление и, конечно, зарплата консьержей. Порой на очередном собрании жильцы решают упразднить этот дорогостоящий пост, заменив его услугами приходящих уборщиц. Пытаюсь представить себе, что произойдет, если такое случится в доме у моей подруги. Уехала «Коринн-подарок», нет рождественской елки, малыши загрустили, одиноким старикам не с кем перемолвиться словом. Дом осиротел… А если уедут наши португальские консьержи месье и мадам Рибейро? Закроется их квартирка, перестанет просачиваться из-под ее двери ранним утром горьковатый запах кофе, а вечером брандады из соленой трески — бессменного национального португальского блюда, не будет доноситься успокоительное позвякивание кастрюль, никто не встретит жильцов у подъезда, чтобы поделиться последними новостями:

— Месье Туше со второго этажа застрял в лифте, бедняга. Мы сразу позвонили в аварийную службу, приехали техники и его вызволили. Слава богу, сердечное лекарство было с ним. Шутка ли для восьмидесятилетнего человека просидеть целый час в темноте! К мадам ди Костанзо приходили судебные приставы, хотели описать мебель: ее внук (о-ля-ля, что за неразумный юноша!) опять не заплатил штрафы за превышение скорости. Мы им сказали, что никого нет дома, и они убрались! А мадам-то была дома! Но неужели мы ее выдадим этим кровопийцам?! Ваша дочурка уже вернулась из коллежа. Сегодня от нее, совсем как от нашей Каролины в 16 лет, попахивало табачком. Мы ей сделали внушение. Обещала больше не дымить. Вы не волнуйтесь, мадам, это у них у всех «глупый возраст», вот посмотрите, какой она станет умницей года через два!

…Опустел дом. Грустно и неуютно… Нет. Надеюсь, что, несмотря на подорожание и кризис, такое не произойдет и раса «самых больших болтунов» в Париже не вымрет.

История парижского метро началась в 1898 году. Землекопы взялись за лопаты, чтобы рыть туннели, работа спорилась, и уже к 1900 году открылась первая линия метрополитена, шедшая от Ворот Майо (Porte Maillot) до Венсеннских ворот (Porte de Vincennes). Благодаря этой ветке парижане смогли быстро добираться на спортивные состязания (был год Олимпиады), проводившиеся в Венсеннском лесу. Линии присвоили номер 1. Вскоре вторая линия соединила Ворота Дофин (Porte Dauphine) в 16-м округе с площадью Нации (Place de la Nation) в 11-м. Вначале опасались, что мало кто захочет спускаться в подземелье, но к 1901 году в метро побывало 55 миллионов парижан и туристов. С технической стороны парижское метро хорошо продумано. Меры безопасности были приняты после единственной страшной аварии, произошедшей 10 августа 1903 года. В тот день машинист Шедаль вел до отказа заполненный поезд. Заметив на станции Куронн валивший из туннеля густой дым, — на соседней станции Менильмонтан загорелся поезд без пассажиров, — Шедаль выскочил на перрон и закричал тремстам пассажирам: «Пожар! Выходите из вагонов! Надо срочно эвакуировать станцию!» Но заплатившие за проезд люди принялись скандировать: «Верните нам три су! Три су! Три су!» Тут короткое замыкание погрузило станцию во мрак Началась паника. Пассажиры выбежали из вагонов, по ошибке ринулись в сторону заполненного ядовитым дымом туннеля, многие задохнулись или были раздавлены толпой. Пожарные вытащили на улицу восемьдесят четыре тела. После этого руководство парижского метро поменяло деревянные вагоны на огнеупорные, установило на всех станциях аварийный свет и указатели выхода. Сегодня четырнадцать линий парижского метро пересекают весь город. Последняя, соединившая вокзал Сен-Лазар и Национальную библиотеку, была торжественно открыта 15 октября 1998 года. Кое-где метро слишком близко подходит к поверхности. Из-за этого 14 февраля 2003 года провалился на 15 метров в глубину находившийся над подземным туннелем двор начальной школы на улице Огюста Перрэ в 13-м округе. Хорошо, что накануне начались каникулы и никто не пострадал…

Билет для поездок по Парижу на метро и автобусах стоит 1 евро 60 евроцентов. Практичнее покупать сразу десяток (такой блок называют «карне») за 11 евро 60 евроцентов. В 1969 году появились загородные линии, так называемые RER. Внутри города они ничем не отличаются от метро, а за городом поезда выныривают из туннелей и несутся по предместьям. Цена на билет зависит от степени отдаленности предместья — все они разделены на восемь зон. Постоянно пользующиеся метро и RER приобретают абонементы «Оранжевая карта» и «Паспорт Навиго». С ними можно ездить по всем предместьям, и стоят они чуть больше 118 евро за квартал. Недельная «Оранжевая карта» для двух ближайших зон стоит 15 евро 70 евроцентов, для пяти зон — 30 евро 90 евроцентов… За исключением прелестных входов, придуманных архитектором Гектором Гимаром и сохранившихся на нескольких станциях (Сен-Мишель, Шатле-Ле-Аль), парижское метро некрасиво и дурно пахнет. Из-за покрывающего стены белого кафеля оно похоже на публичный туалет, а царящий запах дополняет сходство. С вонью руководящие работники метро недавно решили бороться и установили на 11 станциях освежители воздуха.

Выражение «метро — було — додо» («метро — работа — сон»), характеризующее повседневную жизнь среднего парижанина, возникло в столице, а потом распространилось по всей Франции. Метро открывается в 5.30 утра и быстро заполняется спешащими на работу людьми — каждый день в его невеселое чрево спускается четыре с половиной миллиона пассажиров. Надо отдать должное французской галантности: как бы ни было людно на перроне, толкучки нет, локтями никто деловито не работает, подошедший поезд штурмом не берется, да и в заполненном донельзя вагоне кажется, что невидимая тонкая стена стоит между пассажирами, так каждый из них старается не потревожить случайным прикосновением соседа или соседку. К десяти часам утра бурный человеческий поток иссякает, полупустые прохладные вагоны с комфортом развозят туристов, неработающих матерей семейств с малышами-дошкольниками и пенсионеров по их неспешным делам. В длинных переходах между станциями наигрывают знакомые мелодии бродячие музыканты всех национальностей. Здесь можно встретить квартет с прекрасным классическим репертуаром, бодрый украинский хор, русского гармониста с хватающими за душу «Подмосковными вечерами», аргентинских (будто только сейчас из пампасов) бородачей в ярких пончо, с банджо и бог знает какими экзотическими инструментами. Остановишься, бросишь монетку в плетеную корзиночку и вновь спешишь по продуваемому сквозняком переходу — дальше, дальше, а чудесная музыка долго звучит за спиной то ли напоминанием о прошедшем счастье, то ли обещанием грядущей радости… Сидят в переходах и попрошайки: румыны, цыганки в пестрых юбках и платках с постоянно спящими, опоенными какой-то гадостью младенцами, заученно просят милостыню монотонными голосами, тянут к прохожим руки в грязных подтеках.

В переходах и у входов на станции часто происходят кражи. Мне довелось стать свидетелем одной из них, быстрой и очень профессиональной: промчались вприпрыжку мимо группы пожилых немецких туристов четверо подростков, хлопнули на бегу, будто приветствуя, дедушек по спинам и бокам и… в мгновение ока исчезли с их бумажниками. Присевшие от неожиданности пенсионеры с вытаращенными глазами запоздало ощупывали опустевшие задние карманы отутюженных брюк и внутренние карманы светлых курточек. 27 января 1981 года один обворованный за себя постоял. На станции Порт-д’Орлеан молодой воришка Зубир вытащил бумажник из кармана некоего Ахмеда, 53 лет. Тот молниеносно достал нож и перерезал вору горло. Быстрое правосудие без права на обжалование…

К вечеру метро снова заполняется. Как и повсюду, час пик выпадает на 18 часов. Та же картина вежливой отчужденности, что и утром, только на лицах издерганных за рабочий день людей читается покорная усталость. Все верно, «метро — було — додо». Начиная с десяти вечера вагоны заметно пустеют, на некоторых линиях, особенно на ведущих за город RER, становится небезопасно: выходят «развлекаться» банды из предместий, нападают на контролеров, задирают одиноких пассажиров. Страшные происшествия происходят и в течение дня. 22 ноября 1982 года в 20 часов 15 минут сумасшедший толкнул пенсионера Виктора Бордеза под поезд на станции Сен-Жермен-де-Пре. 3 июля 1996 года 25-летний безработный Арри спихнул женщину на рельсы линии В, но она успела перекатиться через рельсы перед приходом поезда… Невероятная история произошла на станции Бастилия 3 марта 1987 года. Пьяный клошар Алан Бузейда орал на пассажиров. На противоположном перроне незнакомец в костюме, при галстуке и в кедах достал из кейса… японский меч, спокойно перешел через пути и зарубил грубияна. Затем «самурай» сел в подошедший поезд, помахал застывшим пассажирам рукой и был таков.

В парижском метро установлен грустный рекорд — здесь происходит больше всего самоубийств. Каждую неделю на рельсы бросаются два человека. Некоторые попадают в сделанные на путях 1-й и 4-й линий антисуицидальные канавки и на горе себе и близким выживают: безрукие, безногие, с многочисленными переломами. 12 октября 1990 года женщина бросилась на пути на станции Оберкампф, но поезд не задавил ее насмерть, а отрезал ноги. Из-за самоубийц перрон последней, 14-й линии снабдили автоматическими дверями, открывающимися только после остановки поезда. Нет на этой линии и машинистов — поезда полностью автоматизированы. Многие говорят о том, что хорошо бы так переоборудовать весь парижский метрополитен, но городские власти этот проект на повестку дня не выносят из-за дороговизны. А сотрудники Союза по предотвращению самоубийств обнаружили, что почти все самоубийцы за несколько минут до смерти пытались заговорить с работниками метрополитена. Служащие об этом предупреждены и, заметив подозрительно разговорчивого пассажира, начинают общаться с ним по разработанному психологами трафарету, который помогает отговорить его от задуманного…

В 1782 году Луи Себастьен Мерсье живописал: «Богатый горожанин, пробуждаясь, находит здесь рынки, заполненные всем, что сто тысяч человек смогли найти на пятьдесят лье в округе, дабы угодить его вкусам. Выбор его огромен, за несколько серебряных монет он может отведать вкуснейшую рыбу, зеленых устриц, фазана, цыпленка и ананасы. Это для него виноградарь отказывает себе в питье оздоровляющего сока, храня его для чужих уст… Захочет он развлечь свое изнеженное безделье? Художник принесет ему свою картину, спектакли подарят музыку, драмы и сверкающее общество. Но горе тому неопытному сердцу, которое, оставив провинцию под предлогом совершенствования в каком-либо искусстве, решится без наставника и друга посетить этот город соблазнов! Ловушки разврата будут подстерегать его на каждом шагу: вместо нежной любви он узнает обман кокетства, а вместо огня чувства обманчивое удовольствие… Но именно в Париже мы находим ресурсы, которые втуне искали долгие годы в провинции. Верно говорят, что удача слепа, ибо порой одна рекомендация может продвинуть вас дальше, чем долгие годы каторжных трудов. Все зависит от первого дома, через порог которого вы переступите. О, юноша! Пока твое лицо свежо, попытай удачу… Как же многолюдно в храме Удачи, сколько здесь амбициозных личностей! Как много ударов локтями дают они друг другу! Как же трудно остаться на плаву! А преодолев множество препятствий и встав перед престолом богини, ты вдруг заметишь, что борода твоя седа и надо все оставить». Напугав чувствительных маменек, автор довольно замолкал, предоставив им оплакивать ждущую отпрысков судьбу…

Прошло более двух столетий, столичные соблазны и опасности только умножились, но молодежь по-прежнему стремится в Париж. Люди творческие — чтобы рисовать, ваять, писать. Первой их моделью становится город. Дюфи написал площадь Согласия, Ренуар — Рынок Цветов, Утрилло — Монмартр, а Ван Гог — площадь Оперы. Тулуз-Лотрек прославил разнузданное веселье парижских кабаре, а Хемингуэй — богемный шарм Латинского квартала. Неразрывно связаны с Парижем имена многих знаменитых режиссеров и актеров. Все началось в пасмурный предновогодний день 1895 года, когда в «Гран-кафе» на бульваре Капуцинок братья Люмьер, к этому времени уже отснявшие на улицах столицы 171 фильм, устроили их первый платный просмотр. По легенде, на этом сеансе присутствовал первый парижский режиссер Жан Мелиез. Сначала он снимал в оборудованной студии, но вскоре вышел на улицы и декорациями для него стали набережные Сены, площадь Сент-Опостен и вокзал Сен-Лазар. А потом кто только не снимал Париж: сын живописца Ренуара — молодой Жан Ренуар, Трюффо, Шаброль, Вайда, Лелюш. А какие каскады на фоне Эйфелевой башни выделывал в картине «Страх над городом» отчаянный Бельмондо! Как отплясывал на парижской улочке Луи де Фюнес в «Приключениях раввина Якова»! Как мрачно бродил Ален Делон в «Самурае» Жан Пьера Мельвиля! Комиссар Мегрэ в многочисленных сериалах по романам Жоржа Сименона обошел весь Париж Не пренебрегал Парижем и Голливуд: снял три фильма по «Собору Парижской Богоматери» Виктора Гюго и массу романтических лент с американскими влюбленными на набережных Сены. И во всех этих фильмах Париж был не декорацией, а полноценным персонажем…

Те, кому Бог не дал таланта, приезжают в столицу, чтобы найти работу и сделать карьеру. Хотя почти весь Париж состоит из провинциалов, парижан в провинции недолюбливают и считают высокомерными, а парижане подсмеиваются над «деревней» и пародируют южан с их характерным акцентом. Несмотря на эту пикировку, история повторяется: молодые провинциалы приезжают в столицу, становятся истыми парижанами, смотрят свысока на остальных, а выйдя на пенсию, сбегают в благоухающий лавандой солнечный Прованс.

Каждое утро, с восьми часов, Периферик (парижская окружная дорога длиной в 35 километров) и все улицы заполняются машинами, до отказа забиты пассажирами автобусы и метро. Создается впечатление, что на работу едут все жители города. Почти так оно и есть — возрастная категория от 15 до 64 лет занята в Париже и окрестностях на 72 процента. В среднем парижане трудятся на 40 минут больше, чем в провинции. Эти лишние 40 минут, учитывая соблазнительную культурную жизнь столицы и неизбежные семейные обязанности, объясняют появление образа вечно спешащего куда-то парижанина. Две трети жителей района работают вне коммуны проживания, многие приезжают в Париж из предместья. Для них среднее расстояние от дома до работы — десять километров. Горе тому, кто плохо знает город или невнимателен.

Из дневника Юлиана Семенова: «Париж, при всей своей кажущейся геометрической оформленности, очень странно спланирован. Улицы, как правило, строятся треугольниками. А поскольку движение на большинстве проспектов, улиц и переулков одностороннее, то если ты прозевал хотя бы одну улицу, тебе придется делать многокилометровый крюк. Если учесть пробки, постоянно создающиеся в городе, то эта микроошибка может стоить потери часа. А время здесь по-настоящему деньги». Бич работающих парижан — частые забастовки общественного транспорта. Поскольку даже парижане при автомобилях на работу предпочитают ездить на метро — это проще, быстрее и дешевле, то в день забастовок работников метрополитена, когда все выгоняют машины из гаражей, парижские улицы забиты намертво. Велосипедисты с чувством легкого превосходства умело лавируют между сигналящими автомобилями и быстро исчезают недосягаемой мечтой в желанном далеке. Все остальные остаются на месте, переживают, нервно постукивают по рулю в ожидании спасительного зеленого света, а многочисленные полицейские, особенно в этот день, истерично свистят на перекрестках, создавая еще больший хаос. Живущие в предместье звонят начальству и предупреждают: «Ждите меня за час перед обедом, раньше не доберусь», и начальник, тяжело вздохнув, вешает трубку. «Се ля ви!»

Забастовки в Париже — неотъемлемая часть повседневной жизни. Только перестанут бастовать работники метро, начнут водители автобусов, успокоятся они, заволнуются учителя и машинисты поездов. Требования их обычно вполне справедливы. Работники общественного транспорта часто сталкиваются с хулиганами. Работать становится боязно. Они требуют повышения безопасности. Учителя устают от сокращений и бьющих по карману реформ, и спорить с их доводами тоже сложно. Рабочие предприятий обычно требуют повышения зарплаты и, учитывая дороговизну последних лет, с ними нельзя не согласиться. В 1940 году забастовка государственных служащих расценивалась как непростительная ошибка, но законы 1963 и 1982 годов разрешили (при условии предварительного предупреждения руководства и обеспечения минимального обслуживания) проводить манифестации. Так что сегодня в Париже по улицам проходят манифестации медработников, почтальонов, полицейских и прочих недовольных граждан.

Вот самые знаменитые забастовки за последние тридцать лет: забастовка фермеров 22 марта 1982 года. 100 тысяч человек прошли от площади Нации до Порт-де-Пантен. 30 сентября того же года забастовка представителей свободных профессий — 50 тысяч человек продефилировали от площади Фонтенуа до Пале-Рояль. Забастовка работников общественного транспорта и компании EDF (Электричество Франции) с декабря 1986-го по январь 1987 года обошлась государству в 20 миллиардов франков (более 3 миллиардов евро). 13 октября 1988 года по улицам прошел миллион манифестантов с требованием повышения заработной платы медсестер. В 1989 году произошла самая большая с 1968 года забастовка работников таможни и финансовых агентов. В 1990–1991 годах постоянно бастовали медсестры. Во время одной из забастовок, 30 октября 1991 года, они установили палатку на авеню де Сегюр. «На 48 часов», — сказали тогда манифестантки. Но палатка с подменяющими друг друга сестричками простояла 1469 дней! В декабре 1997 года безработные заняли множество ассоциаций по устройству на работу ANPE и ASSEDIC в Париже и по стране. Их требование — 3 тысячи франков (500 евро) для каждого безработного. 20 января 2004 года прошла забастовка работников железных дорог, компании «Электричество Франции», парижских аэропортов и парижских почтальонов. 18–19 января 2005 года — забастовка работников общественного транспорта и парижских аэропортов с требованием сокращения рабочей недели и повышения зарплаты. На улицы вышло от 570 тысяч до миллиона манифестантов. Минимальное количество манифестантов указывается обычно полицией, снимающей манифестации с вертолета, а максимальное — синдикатами (профсоюзами), манифестацию организовавшими. Реальные данные находятся где-то посредине.

Осенью 1999 года фермеры из Крестьянской конфедерации Франции заняли в знак протеста здание компании «Вивенди». В 2007 году в течение нескольких недель бастовали работники железных дорог. Забастовки эти часты — около 400 ежегодно в разных районах Франции, но та забастовка отличалась особенным размахом. В один из забастовочных дней из-за срочной поездки я оказалась на Лионском вокзале. Больше половины поездов были аннулированы. Мой состав сердито пыхтел на путях, но двери вагонов оказались закрыты. Озабоченный кондуктор бегал по платформе и на все вопросы скороговорочкой отвечал: «Un instant, madames, messieurs! Un instant!»[1] Через сорок минут двери открылись и пассажиры расселись. Появился запыхавшийся кондуктор и радостно сообщил: «Мадам, месье! Не волнуйтесь, поезд скоро отправится». — «Кого ждем?» — «Машиниста». — «А где же он?» — «Пока не знаю. Его ищут. Как только найдется один не бастующий — сразу поедем, мы первые на очереди!» Через полчаса поезд тронулся, пассажиры облегченно вздохнули, а в громкоговорителе моментально загудел голос: «Железные дороги Франции приветствуют вас, приносят свои извинения за возникшие неудобства и желают хорошего путешествия». Забастовки забастовками, а вежливость во Франции — прежде всего.

За последние 80 лет условия работы французов улучшились. Много для этого сделали профсоюзы. Они руководят всеми забастовками и манифестациями и получили монополию вести переговоры с начальством. Встречаются они с боссами часто. К примеру, представители синдикатов работников железных дорог — SNCF (в общей сложности там работает 1100 синдикалистов) за 1997 год общались с начальством 4500 раз! Понятно, что при таком напоре многого можно добиться. В 1936 году вышел закон о сорокачасовой рабочей неделе и ежегодном двухнедельном оплачиваемом отпуске. До этого французы трудились по 10 и 12 часов в день и каникул не знали. Во время войны о законе никто не вспоминал, но в 1946 году он вошел в силу. Тогда же было решено держать на каждом предприятии врача для наблюдения за здоровьем работающих и уравнять зарплаты мужчин и женщин (последнее до сих пор соблюдается не повсеместно). В течение последующих пятидесяти с лишним лет выходили все новые законы, упрощавшие и улучшавшие жизнь рабочих. Последние получили право на забастовку, страховку в случае потери места, пятинедельный оплачиваемый отпуск, 39-часовую рабочую неделю.

Апогеем в 2000 году стал закон Обри, легализировавший 35-часовую рабочую неделю. Параллельно легальное максимальное время рабочей недели сократилось с 46 до 44 часов. Этот закон неприятно поразил стариков, помнивших, как по 50 часов в неделю, порой без выходных, вкалывали их родители. И сегодня ремесленники, коммерсанты и хозяева фирм работают по 55 часов, а руководящие работники не менее 45 — иначе нельзя, разоришься. Остальным французам закон пришелся по душе. И не только потому, что они не маньяки труда (во Франции работает лишь половина населения старше 15 лет), но и потому, что им понравилась идея: если работы не хватает, то ее надо разделить и с безработицей будет покончено. Безработица осталась, жизнь подорожала, и президент Саркози предложил новый лозунг: «Работать больше, чтобы зарабатывать больше». Поскольку половина всех рабочих и служащих во Франции получает меньше 1450 евро в месяц, то предложение было принято с энтузиазмом и сегодня немало парижан работает значительно больше, чем 35 часов в неделю. Но с соблазнительным лозунгом вышла неувязка. Налоговая инспекция подсчитала заработанное сверхурочниками и выписала им такие налоги, что в результате они получили меньше, чем до того, как стали «стахановцами». Возмущенные люди вышли на улицы с лозунгами: «Работать больше, чтобы зарабатывать меньше?», а рейтинг президента сильно упал.

Рабочие в регионе составляют всего 17 процентов. Так было не всегда. До середины XIX века в Париже находилось множество заводов, затем префект Осман велел им выехать за пределы столицы и вплоть до конца XX века в парижских предместьях дымили, скрежетали и лязгали самые разные производства. Закрываться они стали начиная с 1970-х годов. «Я последним вышел с моего завода, — вспоминает 77-летний Станислас Зорин, проработавший 27 лет на заводе „Идеал Стандарт“ в Ольне-су-Буа. — Три тысячи рабочих делали здесь ванны, умывальники и котлы для всей Франции. Наш завод стал настоящей эмблемой департамента Сена-Сен-Дени. В 1962 году вовсю шла деколонизация и половину рабочих набрали из иностранцев. Они выполняли самую грязную, самую тяжелую работу». Коллега Станисласа, Ив Гийемо, добавляет: «Нам, французам, приходилось не легче. Шум, пыль, влажность. У многих начинались легочные болезни. Во время каникул черная пелена перед глазами оставалась еще добрую неделю. И только потом мы видели ясно». Завод закрылся в 1975 году. В Нантере рычали станками и дымили трубами автомобильные заводы «Симка», «Ситроен» и производитель грузовиков «Савьем». В Булони-Бийанкуре размещался на 54 гектарах «Рено». Пустующая с 1992 года территория напоминает теперь город-призрак. Мэр мечтает переделать его с помощью Майкрософта в научно-познавательный центр. В Пюто, на набережных Сены, стояли автомобильные заводы «Де Дион-Бутон» и всеми ныне забытый «Вино-Дегинган». Спроси у молодого парижанина про «Вино-Дегинган» — он наморщит лоб и неуверенно произнесет: «Это виноградник в Бургундии?» В Леваллуа-Перре завод СОМ-Бэртино производил фотоаппараты. В Курбевуа колдовали над секретными формулами духов, кремов и мыла работники «Живанши», «Ланком», «Диор» и «Герлен». Теперешний глава парфюмерного королевства «Герлен» восьмидесятилетний Жан Поль Герлен с улыбкой вспоминает начало своей карьеры: «Мне исполнилось шестнадцать, я был почти слепым. Деду надоело смотреть на меня, вечно бродящего без дела в толстенных очках, с палкой в руке, под ручку с няней-поводырем, и он сказал отцу: „Привози-ка Жан Поля ко мне. Пусть поживет подле и поработает на заводе“. Я сделал пару парфюмерных „опытов“. Дед понюхал и вынес приговор: „На заводе останется не твой старший брат Патрик, как мы раньше с твоим отцом думали, а ты“. В 1956 году я придумал „Ветивер“. Дед часто повторял: „Помни, что духи создают для любимых женщин!“ И я всю жизнь любил женщин и создавал для них духи».

Не передислоцированные в провинцию или за границу металлургические, химические заводы и «Ситроен» находятся теперь в дальних предместьях. Рабочий Париж с его заводами и фабриками XX века исчез, уступив место французским и иностранным фирмам, представительствам, банкам, адвокатским и архитектурным бюро, различным агентствам. Колоссальное количество парижан занято в сфере туризма и сервиса. Желанными считаются места государственных служащих. Зарплаты в государственном секторе менее высоки, чем в частном, но это компенсируется гарантией надежности — госслужащих практически никогда не выгоняют с работы, служебными квартирами и прочими привилегиями. Так, сотрудники государственного учреждения EDF платят лишь 5 процентов от стоимости электричества и бесплатно питаются в служебных столовых (ежегодная стоимость этих обедов для 142 тысяч сотрудников — около 300 миллионов евро), а машинисты поездов выходят на пенсию в 50 лет. Места в государственных учреждениях зарезервированы для граждан Франции, а иностранцы заняты в частном секторе. В ближайшее десятилетие дети эмигрантов, почти миллион 200 тысяч ребят, большинство из которых имеют французское гражданство, получив государственные должности, «отомстят» за родителей.

Уровень жизни в городе весьма различен. Самая маленькая зарплата, установленная во Франции законом, так называемый «смик», составляет 1321 евро. После вычетов остается 1038 евро. Ее получают официанты, продавцы, начинающие парикмахеры, уборщицы, работники заводов. Средняя зарплата 1500–2000 евро — для педагогов, почтальонов, начинающих инженеров, мелких чиновников и… мусорщиков (из-за унизительности). Потолок достаточно высок — коммерческий директор, высококвалифицированный инженер, бухгалтер или врач зарабатывают от 3 до 10 тысяч евро. В городе и окрестностях живет более 800 тысяч руководителей и ответственных работников. Среди этих серьезных господ в хороших костюмах есть несколько десятков счастливчиков, чья жизнь рядовому парижанину кажется сказкой, а от количества нулей в окладе кружится голова. Это главы сорока крупнейших компаний и банков, фигурирующих на парижской Бирже. Если шеф маленькой или средней фирмы (меньше 99 работников) зарабатывает в среднем 47 тысяч евро в год, то эти избранные 4,8 миллиона. Фиксированная месячная зарплата по решению административного совета порой удваивается премиями и stock options. Бывший глава нефтяной компании «Тоталь» господин де Маржери получал ежегодно 5 миллионов евро, президент-директор «Л’Ореаль» Жан Поль Агон — 14 миллионов евро. А самый хорошо оплачиваемый начальник Франции за 2007 год — шеф «АЖФ Альянс» Жан-Филипп Тьерри получает 1,9 миллиона евро в месяц. Пятьдесят наиболее щедро оплачиваемых боссов Франции зарабатывают в среднем 300 «смиков» в месяц. Это идет вразрез не только с пожеланиями рядовых французов и мечтами ультралевых, но и идеями Генри Форда, считавшего, что зарплата шефа фирмы не должна превышать сорок зарплат его самого скромного сотрудника. Да и Платон еще в IV веке до н. э. требовал от власти установить допустимые границы бедности и богатства. Но французские шефы игнорируют мнения и акулы американского бизнеса, и древнего мыслителя. Мало того, они нередко уходят с работы с «позолоченными парашютами» — денежной благодарностью за верную службу. Патронесса фирмы «Алкатель-Люсент» получила «на прощание» шесть миллионов евро, патрон «ЕАДС» Ноэль Форгар — восемь миллионов, президент компании «Винчи» Антуан Захариас — 12 миллионов, глава компании «Эльф» Филипп Жаффре в момент ее слияния с компанией «Тоталь» — 30 миллионов, а глава компании «Карфур» Даниэль Бернар — 68 миллионов евро. Президент Николя Саркози считает подобные траты пиром во время чумы и пытается эту традицию отменить. Отбывающий патрон находящегося на грани разорения французско-бельгийского банка «Дексия» Аксель Миллер отказался от трех с половиной миллионов евро. Сейчас многие недовольные говорят о необходимости установить (точно так же, как в 1950 году была установлена минимальная заработная плата) зарплату максимальную. Но у этой идеи есть сильные противники, отстаивающие интересы руководителей — Движение французских предпринимателей (MEDEF) и Французская ассоциация частных предприятий (AFEP).

Город и окрестности объединили как самых богатых людей Франции, платящих ежегодный налог на состояние, так и самых неимущих. Бедным во Франции считается тот, кто получает меньше 621 евро в месяц. Таких в регионе Иль-де-Франс около миллиона. Рекорд побил департамент Сена-Сен-Дени, где нуждается каждый пятый и более половины жителей получают государственное пособие солидарности. В 1999 году уровень безработицы в Иль-де-Франс достигал у французов 10 процентов, а у иностранцев в среднем 21 процента («чемпионами» стали турки с 38 процентами безработных в общине). Зато у португальцев безработица даже меньше, чем у французов. Хорошие строители, они всегда нарасхват у хозяев строительных фирм. Потерявшие работу записываются в одно из многочисленных агентств ANPE. Оно предлагает безработному новые варианты и в течение шести месяцев, года или двух (в зависимости от того, сколько лет человек проработал) выплачивает пособие в размере 70 процентов от последней зарплаты. Если безработный отклонил два предложения, это пособие заменяется на возникшее в 1988 году RMI — пособие минимального дохода (300 евро ежемесячно).

На взгляд европейских соседей, во Франции к неработающим относятся гуманно. У них бесплатное медицинское страхование, пособия, скидки на билеты в метро, театры и музеи. Некоторые безработные, подсчитав с карандашом в руке преимущества, решают более не работать. Зачем, если минимальная зарплата не так далека от суммы всевозможных пособий? Я говорю, конечно, о людях без квалификации. Все специалисты держатся за место и согласны на жертвы, чтобы его сохранить. Чем старше специалист, тем больше страшится потерять работу, шансы найти хорошее место после пятидесяти лет практически сведены к нулю. Отказывая в месте 40—50-летнему кандидату, руководство может сказать: «Наша фирма — не дом престарелых». 27 мая 2008 года вышел закон, защищающий интересы пожилых людей. Теперь отказ начальника взять на работу кандидата из-за солидного возраста считается дискриминацией. Выгнать сотрудника по причине возраста тоже нельзя. Потерпевший обратится в суд и потребует возвращения на прежний пост и компенсацию за моральный ущерб. Начиная с 2010 года фирмы, не берущие на работу определенное количество «зрелых» сотрудников, будут штрафоваться. Так что можно ожидать положительных изменений, но пока из десяти французов старше 55 лет трудятся четверо, остальные не по доброй воле обречены на бездействие. Счастливое исключение — компании: «Л’Ореаль», «Арева», ПСА и «Конверс телемаркетинг», в которых работают сотрудники от 18 до 75 лет.

…Треть работающих французов считают себя жертвами морального преследования начальства. Если у подчиненного из-за постоянной критики начальника ухудшилось физическое или психическое здоровье, то он может обратиться в суд. Босс рискует годом тюремного заключения и штрафом в 15 тысяч евро. Моя подруга-архитектор много лет работает в архитектурном бюро, где тиран-начальник перед сдачей проекта задерживает сотрудников до утра. Одни сменили место работы, у других началась депрессия, моя подруга от стресса почти облысела, но в суд на начальника пока никто из них не подал. Попробуй после этого найти работу в другом месте.

…Парижанки большие труженицы — 84 процента женщин в возрасте от 25 до 54 лет работают. Они знают, что рискуют получать зарплату на треть меньше мужчин, занимая одинаковые с ними должности, — мачизм во Франции не завтра полностью исчезнет, — но не особенно из-за этого переживают. Главное — активная жизнь. Парижанки так заняты, что не успевают подумать о семье. В регионе больше незамужних, чем по всей стране: 18 процентов против 10, и женщин без детей — 38 процентов против 28. Работающие незамужние парижские дамы ничуть не напоминают героиню «Служебного романа». Они женственны, элегантны и не кричат, как американки, о сексуальном преследовании, если начальник сделал им комплимент. Для того чтобы выбить парижанку из колеи, потребуются значительные усилия. Недавно скрытой камерой был снят документальный фильм о хозяине парижского бутика. Он в течение долгих недель шептал своим сотрудницам сальности, зажимал в углах и щипал, прежде чем дамы взбунтовались. Вышедшие в 1992 и 2002 годах законы предусматривают для виновников такое же наказание, как и за моральное преследование, и хотя каждая десятая работающая француженка считает себя жертвой сексуального преследования, в суд женщины подают не часто. В 2001 году были осуждены лишь 35 человек, и 100 дел находится на рассмотрении.

…Непросто совмещать работу с воспитанием детей. Моя приятельница, мама троих мальчиков от трех до восьми лет, два года сидит на пособии по безработице и мучительно не хочет выходить на работу. Немка, воспитанная в неизменном арийском: «Порядок должен быть во всем», она страдает от своей «неправильной» ситуации и оправдывается:

— Что будет, если через три дня после выхода на работу мне позвонят из детского сада или школы и скажут: «Приходите немедленно, у вашего сына температура»? А ведь такое происходит с одним из них каждый месяц! Мужа начальник не отпустит, значит, придется выкручиваться мне. Когда я работала, то начальство всегда было довольно, но теперь… Nein, с работой вся моя семейная жизнь полетит вверх тормашками! Вчера получила предложение из агентства — пост ассистентки директора в фармацевтической компании и специально наляпала ошибок в английском диктанте, чтобы меня не взяли. А экзаменаторша проверила диктант и сказала: «У вас 46 из 54 баллов. Хороший результат, поздравляю! Записывайте адрес компании». Пришлось сказать правду. В агентстве недовольны, еще одно отклоненное предложение и мне придется распрощаться с пособием…

Работающие 30—40-летние отцы делятся на три категории. Больше половины — «эквилибристы», которые каждое утро решают, что в ближайшие восемь часов для них важнее: работа над срочным досье или поездка к врачу с разболевшимся малышом. Треть «эгалитаристов» считают, что работе и семье должно отводить каждой свое время. Последние 15 процентов относятся к категории «поставщиков», готовых жертвовать ради карьеры интересами семьи. Любопытная тенденция наметилась у самых молодых отцов. Они свободнее чувствуют себя с начальством (специалист на испытательном сроке, у которого рожает жена, может невозмутимо объявить шефу, что берет полагающийся в таких случаях двухнедельный отпуск), используют на работе Интернет для организации выходных, резервируют места в отеле и билеты, а досье берут на доработку домой. Они ответственны, досягаемы, не выключают мобильный телефон, готовы много и хорошо работать, но… когда и где им хочется. По инициативе министра труда, социальных отношений, солидарности и города Ксавье Бертрана тридцать компаний обязались создать благоприятные условия для семейных сотрудников, а десять других к этому готовятся. Политика «family friendly» взаимовыгодна: в такие компании стремятся самые талантливые кандидаты.

Для любителей независимости милее всего идея собственной фирмы. Мальдорора Давье я знаю с двадцатилетнего возраста. Тогда он учился в коммерческой школе на эксперта-бухгалтера. В тридцать лет женился, завел детей и решил стать собственным начальником. В его компании шесть сотрудников. Ведут счета фирм, работают очень много, но Мальдорор доволен: «Конечно, я не мечтаю о 35-часовой рабочей неделе, моя норма 45 часов. Зато могу проводить каникулы с женой и детьми. Отпуск большой — 6–7 недель. Еще преимущество — всегда имею право сказать „нет“. Зарабатываю больше, чем мои однокурсники, а ведь и они не жалуются, получая 60 тысяч евро в год. Я сделал свой выбор, никогда о нем не жалел и, если моя дочь или сын когда-нибудь захотят работать со мной, буду абсолютно счастлив».

У особо удачливых предпринимателей порой возникает мысль все бросить и уехать за границу. Причина этого — непосильные налоги. Ив Лемэр в молодости работал в крупных компаниях, колесил по миру, подписывая миллионные контракты. Привез из Петербурга жену — рафинированную интеллигентку-переводчицу. По ее совету решил основать собственную фирму, занимающуюся электроустановками, потом еще три, поменьше. Говорит Ив медленно, смотрит на мир чуть сонными глазами мудрого удава Каа. За тяжелыми веками скрываются недюжинный ум и новые идеи. «Наследство прадедушки-одессита», — шутит жена Светлана. Дела Ива шли хорошо, на взгляд налоговой инспекции слишком хорошо, поэтому три года назад инспекторы потребовали в казну миллион евро. Сохраняя спокойствие, Ив долгие месяцы объяснял, что он должен выплачивать зарплату сотне сотрудников, что ему необходимы средства для развития производства, что он не получает ничего, кроме своего оклада, что выплата подобной суммы его разорит. Отвоевав большую часть денег, так устал, что решил продать компании. «В этой стране невозможно успешно работать. Успех раздражает и притягивает бесчисленные проверки и необоснованные рекламации». Успел продать активы до кризиса, уехал в Брюссель и неспешно приглядывается, куда вложить деньги. Светлана вздыхает: «После Парижа Брюссель кажется большой деревней. Но что поделаешь, налоговая инспекция во Франции невыносима!» Подобных Лемэру много. Каждый год из Франции уезжают работать в Америку не менее сорока тысяч молодых специалистов. Не хотят отдавать 70 процентов доходов налоговой инспекции, не хотят отчитываться перед инспектором за каждый шаг. Многие решают не возвращаться.

Часто уезжают и ученые — в среднем около тысячи в год. И это при том, что Франция в последние годы занимает то третье, то четвертое место в мире по финансированию в области научных исследований. Ученый Жан Пьер Бриан и его коллеги из лаборатории атомной и ядерной физики Университета Пьера и Марии Кюри сделали в 1998 году удивительное открытие, позволяющее ускорить работы электронных карт в сто раз. В течение долгих месяцев Бриан пытался «выбить» деньги на разработку открытия, а потом, отчаявшись, поехал за спонсорами в Америку. По возвращении, у трапа самолета в Руасси, его ждал частный инвестор Луи Герье. «Я восторгаюсь вашей работой и сделаю все, чтобы первыми о ней узнали французы». Он нашел и дал деньги. Сегодня фирма Х-Ион процветает, ее филиал открыт в США, но истории с таким хеппи-эндом остаются для Франции редкостью, сотни молодых ученых, сделав открытие, натыкаются на стену. «В больших государственных исследовательских центрах, — сокрушается Бриан, — хотя деньги под рукой, все портят начальственные войны. Они стерилизуют энергию и блокируют проекты. Я, например, был поддержан и руководством университета, и начальниками из Национального центра научных исследований, и Министерством исследований, но потом сотни заместителей придумали правила и циркуляры, запретившие всякую инициативу. В министерстве и университете эти помощники почти погубили наше дело. Во Франции администрация создает чудовищный застой и не интересуется результатами».

…Для неустроенных молодых парижан без дипломов в 1999 году была придумана программа «Путь к получению работы» (TRACE). За пять лет по ней подготовили более пяти тысяч юношей и девушек и половина из них нашли место. А в 2005-м была начата новая программа «Контракт на включение в социальную жизнь» (CIVIS), которой заинтересовалось четыре с половиной тысячи молодых.

В Париже и окрестностях базируется 250 тысяч ассоциаций, и каждый год возникает от 13 тысяч до 15 тысяч новых. Многие занимаются здоровьем и научными изысканиями и дают работу пятистам тысячам сотрудников. Еще два с половиной миллиона жителей региона работают в ассоциациях безвозмездно, в свободное время. Самые известные: «Врачи без границ», «Борьба против голода», «Арка». Казна их пополняется главным образом за счет пожертвований, но и государство не остается в стороне и вливает свои денежные средства во многие объединения. От 20 тысяч евро Национальной ассоциации по оптимизации подкормки растений до 500 тысяч евро Фонду Жана Жореса по распространению демократических идеалов (президент фонда — бывший премьер-министр в правительстве Миттерана Пьер Моруа) и более миллиона евро Французской организации за европейское движение. Понятное дело, время от времени то в той, то в другой ассоциации обнаруживаются недостачи и жульничества. Публикуются гневные статьи, летят головы, новые директора проникновенно выступают по телевидению, обещая честность, и на какое-то время воцаряется спокойствие. Муж моей приятельницы трижды сменил место работы в гуманитарных организациях, нигде долго не задерживаясь. «Был слишком честен, — объяснила мне приятельница, — а в этой среде рука руку моет и все солидарны. Пытаться бороться за правду бессмысленно». Проведя четыре месяца на пособии по безработице, принципиальный муж нашел место в провинции. «Буду нем как рыба, — клялся он семье перед отъездом. — Что бы ни увидел!»

…В нашем доме живет инвалид. Никогда не решалась спросить название его недуга, но похоже на тяжелейшую форму церебрального паралича. Каждое утро этот худенький молодой человек со скрюченными руками и ногами спускается в своем огромном кресле со множеством кнопок в подземный гараж, каким-то чудом перебирается из него в машину, загружает кресло и… едет на работу. Он ценный специалист по информатике. Есть во Франции и парализованный префект. Редкая генетическая болезнь приковала его к инвалидному креслу в раннем детстве. Но, закончив престижное учебное заведение, он сделал блестящую карьеру и даже завел семью.

Об инвалидах во Франции думают больше, чем в России: на улицах, в музеях, госпиталях и магазинах сделаны спуски для инвалидных колясок, фирмы берут их на стажировку и работу. И это не потому, что французы более гуманны, чем россияне, а потому что государством приняты нужные меры. В 1987 году вышел закон, обязывающий каждую компанию с двадцатью сотрудниками иметь в штате 6 процентов работников-инвалидов. В противном случае ей придется выплачивать государству колоссальный штраф — 1500 минимальных зарплат, помноженных на число отсутствующих работников. До выхода закона только семь тысяч инвалидов ежегодно находили место, теперь таких — сто тысяч. Когда глава фирмы приглашает на работу инвалида, Ассоциация по управлению фондами для вовлечения инвалидов в профессиональную жизнь (Agefipb) выдает фирме премию в три тысячи евро. В период кризиса инвалиды первыми теряют работу и последними ее находят, поэтому ассоциация разработала план их поддержки на 2009 и 2010 годы и потратит на его реализацию 130 миллионов евро. Правильное отношение к хворым начинается с детства. Их не изолируют, как нечто постыдное, а вовлекают в нормальную жизнь. В школе моего сына недавно создан класс для детишек с синдромом Дауна. Здоровые дети разговаривают с больными на переменках, устраивают дружеские футбольные матчи на школьном дворе. Иногда, конечно, здоровые ребята подшучивают над необычным поведением своих новых соседей, но шутки эти не обидны и не жестоки.

В школу моей дочери специализированная машина привозила в инвалидной коляске крохотную горбатенькую девушку по имени Шарлотта. Подружки поджидали ее возле входа и все вместе направлялись в класс. Маленькие деформированные ручки Шарлотты совсем ее не слушались, поэтому контрольные она надиктовывала одной из подруг. Для выпускных экзаменов Шарлотте дали переносной компьютер, на нем она напечатала сочинения и решила задачки. Теперь Шарлотта поступила в престижную школу журналистики, строит радужные профессиональные планы на будущее и это никого не удивляет.

Французы со снисходительной улыбкой утверждают, что бедняги-немцы едят, чтобы работать, тогда как они, французы, работают, чтобы есть. Страсть парижан к хорошей еде заметил и мой отец. Из дневника Юлиана Семенова: «Для парижанина, как, впрочем, и для француза, час дня — это время мессы в честь бога Еды. Что бы ни было и как бы ни было, в час дня нужно сесть за стол и начать обед. Поэтому уже в половине первого работа в учреждениях сворачивается. В час нужно сидеть в своем ресторане и есть свое кушанье. Мне очень нравится, как французы выбирают себе еду. Они обсуждают блюда, они беседуют с официантом о том, что сегодня лучше, что сегодня хуже, и официант отвечает не заученно-дежурно, а являясь где-то соучастником этого молитвенного, сказал бы я, ритуала. Причем это неважно, обедаешь ли ты с руководителем крупнейшей монополистической фирмы, или тебя приглашает на крольчатину товарищ из компартии. И те и другие ко времени обеда и ужина относятся серьезно, вдумчиво».

Про гурманство французов ходят легенды. Говорят, что во Франции с 12 до 14 часов дня можно устроить государственный переворот — никто ничего не заметит, все заняты едой.

Работающие парижане часто обедают в недорогих ресторанчиках, называемых бистро. Кухня в них традиционная, французская, за 20 евро можно получить первое блюдо и горячее, хотя в обед парижане обычно берут только горячее. Хозяева большинства парижских бистро — выходцы из красивого района на юге Франции Оверни. Прижимистые, хозяйственные, они открывают свои заведения рано утром. В семь часов работающие завсегдатаи уже пьют у стоек кофе с круассанами, в восемь завсегдатаи-выпивохи — винцо. Алкоголики всего мира похожи. Если встать у стойки с чашечкой эспрессо, то можно услышать массу смешных разговоров французских пьяниц, не сильно отличающихся от «базланий» наших алкашей.

Монолог: «Если я не выпил два беленьких утром, два пастиса в полдень и три пива вечером, то плохо себя чувствую. Я не люблю перебирать, но это моя доза. И, конечно, сигарета. Она нужна всем. Лучшее лекарство. Только посмотреть на тех, кто глотает по пятьдесят порошков в день. Для головы, ног, плеч, мочевого пузыря! А я выпью, покурю — и все хорошо!»

Диалог собутыльников:

— Во Франции больше всего алкоголиков. Это у нас национальный спорт.

— Не только во Франции. В Англии, думаешь, не пьют? Их пабы закрываются в восемь и на замке с полудня до двух, но напиваются они вдрызг! Я там был на каникулах, видел.

— А голландцы не пьют, я спрашиваю?!

— Все пьют! И политики пьют. Но у них шоферы. Их самих не задерживают.

— Во-о-о-т. Совсем как в деле с принцессой. Но у нее и водитель упился. Потом принял порошок и вмиг протрезвел. А принцессу у-би-ли. Все. Дело закрыто. Я — не эрудит, не эруди-ит, но Диану убили. Надоела она англичанам до смерти, вот они ее и убили…

Рассказ собутыльнику:

— Не повезло мне. Задержали они меня в ночь на Рождество. В два часа утра. Еду. Уверен в себе. Обычно паркуюсь в депо, а тут, думаю, поверну направо. Повернул. Где я? Въехал на тротуар, остановился и решил поспать. Через двадцать минут шум. Сирены. Полиция. Открываю дверь. Один тащит меня из грузовика. «Вылезайте отсюда». Б…! Все эти полицейские. Анализ крови. Алкотест. Суд. Права отбирают. Прокурор назвал меня б-е-з-о-тветственным убийцей! Меня! И что-то еще… Да, приговорил к курсу как же это… дез-дезинтоксикации. Я походил три месяца и бросил. Сказал врачу: «Лечите меня без денег. А портить желудок да еще платить — не буду!»

…До недавнего времени в бистро с утра до вечера было не продохнуть от табачного дыма, но в 2007 году курить в ресторанах и бистро запретили, и заядлые курильщики одиноко дымят на открытых террасах, продуваемых осенью и зимой сырым ветром. А весной, в первые же теплые дни, эти террасы заполняются парижанами, жадными до солнца… Многие в обед перекусывают в китайских ресторанчиках, которых по всему Парижу множество, в японских забегаловках, разбросанных в узеньких улочках возле Оперы Гарнье, или в дешевых итальянских пиццериях (хозяева которых чаще всего арабы), а работающие поблизости от 10-го округа — в тамошних многочисленных индийских ресторанах. В последние годы ритм жизни убыстряется и гурманов подстегивает — многие заказывают в соседнем кафе или покупают за 4 евро в булочной багет с ветчиной, сыром или курицей и зеленым салатом. Кто особенно спешит, ест его на ходу, умело «нависая» над багетом, чтобы не запачкать костюм.

Для меня вся французская кухня начинается с этого багета. Теплого, хрустящего, наполовину полого внутри, хотя еще сто лет назад он не был выдуман, да и традиционный теперь французский завтрак круассаны, творение не французских, а австрийских булочников, подсмеявшихся над символом турецких захватчиков. Стоит багет в разных булочных от 80 евроцентов до 1 евро. Почти все парижские булочные очень красивы — хозяева не скупятся на ремонт и усовершенствования, потому что большая часть потраченного вычитается из суммы налога. Зимой я еще затемно покупаю багет в дивно пахнущей шоколадом и корицей булочной белобрового, розовощекого месье Байона, получившего за свою сдобу многочисленные призы и грамоты. Живет он с семьей здесь же, в служебной квартире. Трое маленьких Байонов, копии воловьеглазой темноволосой мамы-ливанки, проходят каждое утро с ранцами через подсобное помещение, лавируя между стремительными продавщицами, корзинами с горячими багетами, противнями с воздушно-маслянистыми круассанами и шоколадными хлебцами. В глубине, перед печью маячит отец. Он отправляет в ее черную пасть очередную партию сдобы и кажется, что пекарь и мальчишек своих, как колобков, только что выпек, самую малость передержав. На витринах уже выложены свежие пирожные: шоколадная «Опера», «Ромовая баба», «Тысяча листов» (знакомое нам как «Наполеон»), шоколадные и кофейные эклеры и самый почитаемый во Франции десерт «макарон» — две разноцветные лепешечки с кремом посредине. Зеленые фисташковые, коричневые шоколадные, фиолетовые смородиновые, желтые ванильные. Большие макароны продаются за 2 евро 20 евроцентов штука, а маленькие за 4 евро 80 евроцентов — 100 граммов…

Франция занимает второе, после Америки, место в мире по производству сельхозпродуктов (и это при том, что она в пятнадцать раз меньше!) и ежегодно экспортирует «съедобных» товаров на 40 миллиардов долларов. Конечно, во Франции, как и повсюду, есть «Макдоналдсы», а в супермаркетах продаются консервы, полуфабрикаты и готовые блюда, но еда, настоящая еда, остается для французов священнодействием, а хороший хлеб, мясо или сыр темой для серьезного разговора. Ах, как же сердился один известный кулинар, ведущий свою рубрику в ежедневной передаче «Телеутро», узнав, что накануне изготовителей хлеба в супермаркетах решено было назвать «булочниками». «Они же пекут хлеб из замороженного теста! — кипятился толстяк. — Это не хлеб, а фальшивка, обман! Только замесивший тесто ночью и выпекший из него хлеб на рассвете имеет право носить звание булочника!» Несмотря на наступление супермаркетов, в каждом парижском квартале найдется хороший мясник и молочник. Цены у них в два раза выше, чем в супермаркетах, килограмм говядины стоит 30 с лишним евро вместо 18, килограмм ягненка — 40, но парижане не остановятся перед тратой, чтобы получить качество. Мясник подробно расскажет, из какого департамента и с какой фермы доставлена парная говядина, где родились лошади, давшие такие нежные бифштексы, что вчера ела курица, теперь смирно лежащая на витрине среди веточек петрушки, и какие птицеводы вырастили гусей, из печени которых сделан ароматнейший паштет. Молочник со знанием дела посоветует сыр. Детали французов успокаивают и внушают доверие. Чем больше француз получит информации о покупаемой еде, тем лучше. Эта «крестьянская» сторона парижан объясняется, возможно, тем, что еще в 1945 году без малого половина населения страны жила на своей земле и с нее кормилась. Урбанизация началась с приходом к власти генерала де Голля. Парижан не шокируют продаваемые с головами кролики и куропатки, и курицы с длинными когтистыми лапами. Граница между живым и свежеубитым животным почти стерта. «Мы знаем, где эта корова паслась, когда ее зарезали и кто ее разделал. И это прекрасно. Да здравствует вкусная еда!»

Все производители Франции жаждут получить этикетку АОС. В переводе с французского эта аббревиатура означает «наименование проконтролированного происхождения». Она придает большую ценность получившему ее продукту и моментально внушает доверие покупателю. В последние годы парижане стремятся как можно больше узнать о том, что они едят, и из-за скандала с мясом бешеных коров в середине 1990-х годов. В Англии в ту эпоху уже давно запретили продажу говядины, а французские власти молчали, продолжая кормить доверчивых граждан зараженным мясом. Точное количество заболевших недугом Кросфельд-Жакоб пока неизвестно, симптомы проявляются 10–15 лет спустя, но уже в 2000 году первые жертвы подали в суд. Главными обвиняемыми станут четыре бывших министра сельского хозяйства…

Франция занимает первое место в Европе по использованию пестицидов. Поэтому в последние годы в супермаркетах в специальных отделах стали продавать выращенные без химических добавок овощи и фрукты. Они в два раза дороже, но пользуются таким успехом, что в городе стали появляться целые биосупермаркеты. Раз в неделю на площадях города открываются рынки, где тоже продаются «ненахимиченные» овощи, фрукты, мясо и рыба. К часу дня крикливые торговцы за полцены продают оставшийся товар, складывают лотки, загружают их в грузовички и укатывают. На опустевшие площади с летающими по ним обрывками бумаги выходят малоимущие с кошелочками. Собирают подпорченные яблоки, упавшие с прилавков морковки и мандарины, помятые баклажаны. А состоятельные гурманы ходят в дорогие магазины «Ле Нотр» и «Фошон», торгующие готовыми блюдами, тортами, шоколадом, фруктовой пастилой, печеньями, чаями и вареньями. Продавцы здесь вышколены, перед входом парковщик в мундире с галунами…

Гордость парижан — ежегодная сельскохозяйственная выставка, проходящая в выставочном комплексе у Версальских ворот. Сюда со всех департаментов привозят крутолобых бычков, кокетливо косящих черными глазами коров, вымытых розово-белых свиней и жалобно блеющих ягнят. Большинство парижских родителей ведут на выставку детей и все, без исключения, политические деятели считают своим долгом на ней «отличиться». Их визиты ежегодно становятся предметом пристального обсуждения столичной прессы. Шираку пели дифирамбы, поскольку он мастерски умеет держать ягнят, а премьер-министра Балладюра осмеяли, потому что ягненок его обкакал. Президент Саркози, придя на выставку 2008 года, растерялся и, вместо того чтобы хвататься за ягненка, обругал попавшегося под горячую руку гражданина. «Вали отсюда, убогий идиот!» — закричал темпераментный президент. Скажи он это где-нибудь в другом месте, никто бы и не заметил, но тут вся пресса и программы телевидения в течение двух дней шумно обсуждали инцидент…

На выставке не только смотрят, но и пробуют. У стенда с авторитетно крякающими утками и гусями можно отведать фуа-гра, возле стендов с винами продегустировать десятки сортов напитка (и хоть теперь у Франции сильные конкуренты в Чили, Австралии и Калифорнии, 180 тысяч французских виноделов продолжают отчаянно бороться за первое место), возле свинок съесть колбасу андуйет, приготовленную из кишок хавроний. Чтобы помочь читателю представить ее запах, процитирую слова политика Эдуара Эррио: «Политика, как и андуйет, должна пахнуть дерьмом, но только самую малость». Сельскохозяйственная техника на этой выставке парижан не интересует, для них сельское хозяйство — это прежде всего еда.

В 1961 году де Голль задал риторический вопрос: «Как можно управлять страной, в которой существует 246 сортов сыра?» Президент имел в виду не разнообразие французской гастрономии, а разнообразие самих французов. Все они привязаны к району, в котором выросли, любят называть его «топ pays» (моя страна), и к региональной кухне. В Париже эти разнообразные кухни представлены и в ресторанах, и в домах. Выходец из Эльзаса наверняка приготовит вам шукрут — квашеную капусту с сосисками и копченой грудинкой. Уроженец Лиона — кассоле — бобовое рагу с нежнейшей говядиной, уткой и томатным соусом, запеченное в глиняной миске. Марселец — острый рыбный суп буя-бес, или любимые всеми южанами доб — вываренное в вине, травах и апельсиновых корочках мясо с овощами, шампиньонами и копченой грудинкой, и рататуй — мелко порезанные и поджаренные на оливковом масле баклажаны, кабачки, лук, помидоры и сладкий красный перец.

Самыми интригующими французскими блюдами считаются жареные лягушачьи лапки и улитки. Лягушки (специально для еды выращенные) напоминают по вкусу курицу, и готовят их в кипящем масле. Улиток собирают на виноградниках, где их множество. Перед тем как попасть в тарелки, улитка (по-французски «эс-карго») проходит двухнедельную голодовку. Потом на изможденного моллюска кладется смесь из ароматных трав, чеснока, масла и он вместе с товарищами по несчастью отправляется в духовку в специальных керамических тарелочках. Если абстрагироваться от всплывающей в памяти картины поводящей рожками улитки в саду нашего детства, то и это можно съесть.

Но вернусь к сырам. Король французских сыров — вонючий, источенный плесенью зеленый рокфор. Рокфор может называться рокфором, только если отвечает трем требованиям. Молоко для него дали козы с ферм в радиусе 150 километров вокруг деревни Рокфор-сюр-Сулзон, что на юге Франции. Три четверти их корма выращено на пастбищах в этом же радиусе. Старел сыр в подвалах деревни, ибо только в ней присутствует особая бактерия, делающая рокфор рокфором. Другие французские деревни дали свое имя вкуснейшим сырам: Розэ-эн-Бри стала родиной сыра бри, деревенька Куломье в департаменте Сена и Марна — нежного, с пушистой белой корочкой сыра куломье. В горах Савойи делают бофор, томм, реблошон, эмменталь, вашерин. Из-за частого ненастья жизнь в горах была замкнутой, в каждой деревеньке, иногда в каждом шале, крестьяне делали свой, особый сыр, не похожий вкусом на соседский.

Сыр во французской трапезе — венец всему. Возведенная в квадрат сублимация вкуса. Заключительный, торжественный аккорд симфонии еды. Его подают после горячего. Десерт будет потом, и он далеко не так важен. Дамы, следящие за фигурой, а таких в Париже большинство, возможно, откажутся от десерта, но от сыра — никогда. В ресторане ли, в гостях пахучий (чтобы не сказать вонючий) поднос с его разнообразными сортами будет поднесен к столу официантом или хозяйкой дома с одинаковым благоговением. Каждый гость сделает выбор с сосредоточенностью игрока в бридж и отрежет выбранные кусочки с мастерством хирурга. С каким же состраданием посмотрел официант ресторана «Свиная нога» на русского туриста, сидевшего за соседним со мной столиком, когда он заказал сыр в качестве первого блюда. И не только с состраданием, но и с презрением, ибо человек, сыром трапезу не заканчивающий, а начинающий, заслуживает презрения. Скорбная маска застыла на лице официанта на весь вечер и даже щедрые чаевые не изменили трагического излома рта: «Сыр в начале ужина! Куда катится мир?!»

…Французская кухня меняется — упрощается, оздоровляется, уходит от калорийных подливок и соусов, и француженки хотят быть в курсе изменений. Последние десять лет у буржуазных дам в моде кулинарные курсы. Масса рецептов гуляет по французскому Интернету. Даже молодые мужчины любят постоять у плиты. Большинство французов ужину в ресторане предпочитают приглашение на ужин домашний. Парижане гостеприимны и любят принимать, но их гостеприимство отличается от нашего. Пригласив друзей домой, мы его охотно показываем, а у парижанина гости весь вечер проведут в гостиной и столовой, двери в комнаты будут закрыты. Нагрянуть без приглашения нельзя даже к близким друзьям, и к вам никто запросто не придет. Дата ужина или обеда обговаривается за две-три недели и отмечается в календарике. Тщательно составляется меню, продумывается расположение гостей за столом. Ужин начинается с аперитива, который пьют в гостиной. Дамы имеют слабость к шампанскому и белому вину, господа налегают на виски и джин. В течение часа гостиная тихонько гудит от разговоров: дамы чаще всего судачат о детях, господа о работе, а потом хозяйка приглашает гостей к столу. Происходит торжественное рассаживание, дама обязательно должна чередоваться с господином. Разговор за парижским ужином напоминает соревнование по красноречию. Во время первого блюда (entrée — фр.) все еще сдержанны, но по мере поглощения еды и вина щеки розовеют, голоса становятся громче. Пиано, форте, фортиссимо! Каждый сидящий за столом ведет свою партию, вступая в нужный момент, как оперный певец по мановению палочки невидимого дирижера. Темы интересны и легки, говорить о чем-то страшном или грустном неприлично. За горячим (plat principal) затрагиваются живопись, философия и финансы, проскальзывают шутки о «швейцарском шоколаде» — деньгах, спрятанных на старость от французской налоговой инспекции в Цюрихе или Женеве. Наиболее удачливый в делах имитирует швейцарский акцент, приводящий в восторг дам. Все перемежается похвалами хозяйке за ее кулинарный дар. Отказ от добавки не воспринимается ни как проявление хорошего тона, ни как обида. Не хотите — ваше дело. Больше вам ничего не предложат. Никаких российских уговоров. За сыром говорят о политике. Каждый горячо защищает правых или левых. Проголосовавшего за ультраправого Ле Пена можно узнать по нервному молчанию или фразе: «Политика меня не интересует», остальные кипят. За сладким (dessert) накал «действа» идет на убыль. Столовая наполнена запахом шоколада и завариваемого на кухне кофе. Господа истощили запас красноречия, согласились на дружескую ничью в традиционном французском соревновании на лучшего оратора и тихонько позевывают, дамы делятся рецептами. У дверей обмен любезностями и поцелуями — парижане чмокают в щеки дважды, четыре раза (как принято в провинции) считается дурным тоном. «Tout a été charmant! Merci, merci! A bientôt!» За последними гостями захлопывается дверь старинного резного лифта, и кабинка медленно ползет вниз. Очередной салон Анны Павловны Шерер закрывается до следующего ужина.

…Из-за кризиса посещения ресторанов в обеденное время сократились на треть, за 2008 год по стране разорились три тысячи заведений. Происходит естественный отбор. Выживают лучшие. Многие из них в воскресенье закрыты. Уверенный в преданности клиентов шеф позволяет себе побыть в кругу семьи. Зато в туристических местах все двери настежь и тут следует быть настороже — хотя Саркози и предложил внести французскую гастрономию в список мировых сокровищ ЮНЕСКО, здесь о ней вспоминают не часто. В одной кинокомедии смешно показан прием в подобном месте рядовой американской семьи. Масса улыбок при усаживании за столик и моментальный сервис, а в промежутке крупным планом — шеф-повар на кухне, чья готовка сводится к собиранию остатков с других тарелок и втыканию в центр «блюда» миниатюрного национального флага клиентов. Картина слегка утрирована, но несколько громких скандалов, связанных с едой, отбили аппетит у многих парижан.

В знаменитом ресторане «Фукетс» на Елисейских Полях, ежегодно принимающем кинозвезд на традиционный ужин, в 1990-х годах при санитарной проверке на кухнях обнаружили крыс и тухлую картошку. Сеть недорогих мясных ресторанов «Буффало-гриль» сперва торговала мясом бешеной коровы, а затем тухлой говядиной. Но не стоит ставить крест на ресторанах для туристов. Пиццы в «Пицца Пино» и шукрут в «Эльзасском доме» на Елисейских Полях вполне съедобны, луковый суп в «Свиной ноге» («Пье де кошон») возле Ле-Аль тоже хорош, а уж сама жареная свиная нога с огромным количеством картофеля фри и кружкой холодного пива для любителей повышенного холестерина — просто находка. Любят туристы посидеть и в ресторанах «Бато-Муш» — ярко освещенных корабликах, курсирующих по Сене. За ужин они успевают осмотреть массу достопримечательностей. А парижане предпочитают гангет — маленькие рестораны предместий на берегу Марны, где играет аккордеон и можно потанцевать вальс-мюзет и жаву… В ресторан местной лионской кухни «D’Chez eux» в 7-м округе президент Ширак приглашал во время официального визита президента Путина. Атмосфера непринужденная, какой и должна быть в настоящей парижской «brasserie», официанты в длинных белых фартуках, под потолком висят душистые копченые колбасы и ветчина. Порции щедрые, а на десерт предлагается целая тележка с мороженым, ореховым тортом, засахаренными каштанами, шоколадным муссом, манго, ананасами и всевозможными компотами.

Устриц (обожаемых всеми жителями Европы) парижане поглощают в огромном количестве, но больше всего в месяцы, в которых присутствует буква «Р». Летом часто попадаются белые устрицы, которые можно есть только запеченными в духовке с кусочками грудинки и сыром, а французы предпочитают их сырыми. Возле ресторанов, за прилавками со льдом стоят открыватели устриц в длинных фартуках. Они вооружены специальными ножичками и заученными движениями расправляются с темными раковинами. Пахнет океаном, бризом, водорослями. Крабы свешивают длинные клешни с ледяных горок, розовеют свежайшие креветки. Официанты выскакивают на улицу, хватают готовые подносы с морепродуктами и исчезают в чреве ресторана… На Монпарнасе, в одном из самых известных ресторанов Парижа «Куполь», — постоянное устричное безумие. На столах, на гигантских подносах со льдом лежат всевозможные моллюски: устрицы маленькие и большие, крабы, мидии, бигорно, огромные ярко-розовые и малюсенькие коричневые креветки. Лимоны, как на голландских натюрмортах, красный уксус с мелко нарезанным луком, тонкие ломтики темного хлеба и круглая масленка со свежайшим маслом. Переливается золотом в высоких бокалах легкое белое вино «Сансерр».

Из дневника Юлиана Семенова: «Собираются в „Куполь“, как и у нас в ВТО, актеры, композиторы, музыканты, режиссеры, но если у нас в ВТО актер подходит и обнимает официантку, то здесь официант подходит и обнимает посетительницу, и это считается хорошим тоном, это свидетельствует о том, что человек, к которому подошел официант, завсегдатай. В определенной мере „Куполь“ — это ярмарка тщеславия. Здесь обращают внимание не столько на знаменитость, сколько на странности знаменитости, потому что знаменитостями Париж не очень удивишь».

Во втором известном парижском ресторане «Клозери де лила» («Хуторок с сиренью»), у входа в который весной благоухает в кадках сирень, пианист тихо играет мелодии ретро. Свет приглушен. На бумажных скатерках, которые, обдав лицо клиента свежим ветерком, стелят официанты, шутливые записи и автографы посещавших ресторан знаменитостей.

Из дневника Юлиана Семенова: «Если в „Куполь“ шумно и это не работа, а пьянка и времяпрепровождение, то в „Клозери де лила“ — это работа. Там тихо. После войны там повесили таблички с фамилиями знаменитых посетителей. Есть столик, где сидел Ленин, Оскар Уайльд, а за баром — длинненькая медная планшеточка „Хемингуэй“. Вот так пропаганда раззвонила, что Хемингуэй был пьяницей. Все считали, что сюда он приходил пьянствовать. Книжку „Праздник, который всегда с тобой“ ведь никто не читал. А он-то всегда сидел за столиком. Летом за углом, на бульваре Сен-Мишель, на открытой терраске, а зимой прямо напротив бара, как раз, вероятно, за тем столиком, на котором табличка „Ленин“».

В уважающих себя парижских ресторанах тон задается хлебом с маслом. Масло заказывается исключительно у господина Бордье, живущего в Сен-Мало. Он готовит его вручную, по старинным рецептам. Есть масло чуть попроще — его делают в городке Эшире в Пуату-Шарант. Но оно тоже заметно отличается от магазинного.

Самые хорошие рестораны удостаиваются высшего знака отличия — трех звезд знаменитейшего кулинарного справочника «Мишлен». В мире таких — 71, на Францию приходится 26. В Париже их на 2009 год всего десять (да и те, кто получил одну или две звезды, не особо многочисленны). Трех звезд за последние годы в Париже добились шеф-повары: Алан Дюкасс из ресторана отеля «Плаза-Атене» в 8-м округе (2001 год), Кристиан ле Спер из ресторана «Ледуайен» в 8-м округе (2002 год), Ги Савуа в 17-м округе (2002 год), Кристоф Роа и Мишель Барбо из «Астраис» в 16-м округе (2007 год), Фредерик Антон из «Пре Катлан» в 16-м округе (2007 год), Иоаннис Аллепо из «Ле Мерис» в 1-м округе (2007 год). Новый справочник «Мишлен» выходит в марте каждого года. Все кулинары ждут его с замиранием сердца: «Кто получил третью звезду? Кто ее потерял?!» Настоящие «звездные войны».

Еда во Франции — дело государственной важности, а готовящие ее — весьма важные люди. Не случайно один из самых знаменитых парижских шефов — Ален Дюкасс (род. 1956) попал в составленный американским журналом «Форбс» список ста самых влиятельных людей мира. Номер шеф-повара — 94, и, что любопытно, в списке он единственный француз. Этот гасконец создал гостинично-ресторанную империю с двадцатью ресторанами по всему миру, 1400 сотрудниками и ежегодным торговым оборотом в 44 миллиона евро. Зарабатывает он столько, что в 2008 году решил отказаться от французского гражданства и переехать из Парижа в Монте-Карло из-за тамошней щадящей налоговой системы. В Париже остались носящий его имя знаменитый столичный ресторан в паласе «Плаза-Атене» на авеню Монтень (три звезды) и ресторан «Жюль Верн» на Эйфелевой башне (одна звезда). Сын крестьянина, он любит вспоминать родную Гасконь и местечко Шалюс: «Там я получил эталоны вкуса. Впервые попробовал фуа-гра, маринады, дикого голубя и белые грибы. Для обеда было достаточно выйти в огород и собрать с грядки артишоки, фасоль и помидоры. Это были самые вкусные овощи на свете. Там я ходил удить угрей, щук и пескарей. Покупали мы только масло…» Дюкасс, что называется, «self made man», лицей гостиничного хозяйства бросил, в кулинарном искусстве совершенствовался сам и любит повторять: «Знаменитый ресторан — это не только клиенты в красивых машинах. За этим стоят строгость, страсть, любовь к труду, дисциплина и передача знаний»…

Жоэль Робюшон, знакомый любой французской домохозяйке по его кулинарным передачам, родился в Пуатье, освоил кулинарное искусство в Шалон-сюр-Севр и, поработав в подмастерьях в «Реле де Пуатье», быстро стал знаменитостью. В 29 лет он шеф-повар в высотном парижском отеле «Конкорд-Лафайет» на площади Порт-Майо, в 31 год получает престижный титул лучшего мастера Франции. С 1984 по 1996 год его парижский ресторан «Жанин» в 16-м округе неизменно отмечен тремя звездами справочника «Мишлен», а «Интернэшнл геральд трибюн» в 1994 году признает «Жанин» лучшим рестораном мира. В общей сложности Робюшон получил 18 звезд от «Мишлен» — больше всех своих коллег и теперь чуть расслабился. Два его парижских ресторана «Ателье Жоэля Робюшона» и «Стол Жоэля Робюшона» довольствуются двумя звездами…

Очень забавный старый шеф-повар с двумя звездами от «Мишлен» работает возле Дома инвалидов, на улице Юниверсите. Здесь мы с мужем решили однажды посидеть в мой день рождения. Ресторан носит имя шефа — «Ле Дивеллек», украшен макетами кораблей и морскими пейзажами и знаменит своими рыбными блюдами. Цены кусаются: кусочек рыбы или суп стоят от 40 до 90 евро. Но есть и придуманное шефом «дешевое» трюфельное меню за 95 евро, которое часто заказывают забежавшие пообедать крупные чиновники из соседних министерств. 1. Карпаччо из калакана с трюфелями. 2. Кассоле из моллюсков Сен-Жак с трюфелями. 3. Тюрбо тушенный с рисом и трюфелями. 4. Фрукты с мороженым и… (тоже!) с трюфелями.

Подобные кулинарные хулиганства месье Ле Дивеллек может себе позволить из-за преклонного возраста — у него за спиной сорок лет карьеры. Большой, толстый, добродушный, в стоптанных ботинках, он выходит в зал, останавливается возле столиков, тихонько спрашивает посетителей, всем ли они довольны. С завсегдатаями такого же преклонного возраста беседует подольше. Вот сидит один из них, седобородый седоусый старик с раскрасневшимися от еды и белого вина щеками — президент яхт-клуба Франции. Он уже посудачил с шефом (он его давнишний друг), а теперь обменивается шутками с официантами. Восьмидесятилетний яхтсмен явно в веселом настроении и жаждет общения. Ресторан почти опустел, все важные чиновники съели свое трюфельное меню и разбежались по министерствам. Поглядев в нашу сторону, старик широко улыбается, встает, покачиваясь, подходит и доверительно наклоняется к уху благоверного:

— Мы оба бородачи, а бородачи — хорошие люди. Вы, конечно, сенатор?

— Нет.

— Депутат?

— Тоже нет.

— Тогда что же вы здесь делаете?!

— Я… я коррумпированный иностранный министр! — импровизирует мой дипломированный инженер.

Старик удовлетворенно вздыхает и устремляет на меня взгляд вдруг совсем не по-стариковски заблестевших голубых глаз.

— Мадам, я надеюсь, что месье хороший любовник?

— Месье хороший муж.

Старик выпрямляется, воинственно топорщащиеся усы трепещут:

— Какой ужас! Где Ле Дивеллек?! Позовите его! Я скажу ему, что его ресторан деградирует — мужчины теперь водят сюда не любовниц, а жен!

…Французская гастрономия возносит своих кумиров до небес и низвергает в геенну огненную. Провозглашает лучшими и в мгновение ока развенчивает. Гарантирует колоссальные доходы и обрекает на разорение. Субтильность вкуса изысканных блюд оборачивается порой невыносимой горечью для их создателей. Трагична судьба известнейшего шеф-повара Бернара Луазо. Начав в 1968 году шестнадцатилетним пареньком у знаменитых «Братьев Труагро», получивших три желанные звезды «Мишлен», он поклялся добиться такого же успеха. Поработав у знаменитого столичного кулинара в «Ля Барьер де Клиши», он становится директором, а затем хозяином бургундского ресторана «Кот д’Ор» («Золотой берег»), В 1995 году открывает два ресторана в Париже — «Тетушка Луиза» и «Тетушка Маргарита».

Его меню, как и все меню великих французских шефов, напоминало стихи или сказку. Убаюкивало. Казалось, что в мире, где готовятся такие блюда, не может быть убийств, несправедливости и горя. Все прекрасно. Совершенно. Продумано до мельчайших деталей. Сначала на серебряном блюде появлялся судак с хрустящей корочкой и фондю из лука-шарлот с соусом из красного вина. Затем ляжки лягушек с чесночным пюре и соком петрушки. Потом телятина с картофельным пюре и трюфелями. Атмосфера, декор, обслуживание — все безукоризненно. Сверкающие приборы, хрустящие от крахмала салфетки, бесшумные официанты, мелодичный звон бокалов, тихие звуки пианино в углу зала. На Луазо сыпались хвалебные отзывы, его бургундский ресторан получил у самых строгих критиков оценку 19 из 20. Он начал выпуск готовых блюд с фирмой АЖИС, в 1998 году создал фирму «Бернар Луазо» и вышел со своими акциями на биржу. Работал без остановки, в волнении, в стрессе. От оценки критики теперь зависело не только реноме, но и состояние. Шеф-повара часто интервьюировали. Холеричный, с горящими глазами, он горячо говорил: «Если мой ресторан лишится одной из звезд, виноват буду только я. Это не критика заберет у меня звезду, а я ее потеряю!»…

Самый большой трудоголик в какой-то момент должен остановиться, удивиться неожиданной тишине, посмотреть на солнце, вздохнуть. Бернар Луазо не смог. Этот стареющий человек напоминал одновременно разогнавшийся локомотив и загнанную лошадь. Его успех, наверное, многих раздражал. Успех первопроходцев часто вызывает зависть и раздражение. Почему в ту злополучную зиму 2003 года на Луазо так безжалостно стал нападать журналист Франсуа Симон? И почему престижный во Франции кулинарный справочник «Го-Мийо» вывел ему не привычную оценку 19 из 20, а лишь 17 из 20, поставив под угрозу столь важную для него из-за акций на бирже третью звезду? Тоже зависть? Или работающий на три фронта шеф не углядел за каким-то мудреным соусом, подливкой, суфле? Теперь никто не скажет. Вскоре эту звезду вернут его жене — невозмутимой даме в безупречном костюме. Но Бернар Луазо об этом не узнал. 24 февраля 2003 года 53-летний кулинар закрылся в своем красивом кабинете, отделанном панелями темного дерева, и пустил себе пулю в лоб…

Как, будучи гурманами, французам удается оставаться стройными? Секретов несколько. Во-первых, они никогда не едят между завтраком, обедом и ужином. Еда для французов, как и во времена Людовика XIV, обедавшего в присутствии подобострастно застывших придворных, публичное действие со своими строгими правилами. Вечно что-то жующие американцы вызывают у них презрительное непонимание. Даже в кафе Больших магазинов, в предрождественской толкучке, они будут есть неторопливо и изящно — с салфеткой на столиках, пользуясь вилкой и ножом, аккуратно налив воду в стаканчик. Во-вторых, все француженки следят за фигурой. Если вечером парижанка пиршествует в ресторане или дома с друзьями, то утром не будет завтракать. Культура самоограничения воспитывается с самого раннего возраста.

Мне довелось наблюдать за девятилетней крохой, которая, закончив десерт, со взрослой интонацией, позаимствованной у мамы или тети, пропищала: «Боже мой, как много я съела! Завтра голодаю». В-третьих, быть толстым во Франции нездорово и просто-напросто неприлично. По телевидению постоянно говорят о правильном питании, о том, как избежать холестерина и лишних калорий. Когда парижане приглашают вас на ужин, то готовят замечательную трапезу с соответствующим каждому блюду вином. Когда они идут в ресторан, то тратят круглую сумму на веселое пиршество. Но это не значит, что так они едят каждый день. Мне довелось смотреть передачу, где весившая 53 килограмма француженка села на диету! Камера ни на миг не оставляла мужественную женщину. Вот прощальный ужин перед началом диеты: рагу с дивным соусом. А вот три дня мучений с пятью креветками и листиками салата на обед и ста граммами обезжиренного творога на ужин. Поедая их, дама с упорством пытаемого героя Сопротивления повторяла: «Мне хочется есть, но я выдержу, выдержу!» И выдержала, сбросив три «лишних» килограмма. Вот почему будничный ужин парижан может состоять из протертого овощного супа, или зеленой отварной фасоли и ломтика обезжиренной ветчины, или приготовленного на пару кусочка рыбы и яблока на десерт. Мои дети, оставаясь иногда у своих школьных друзей на ночевку посреди недели, привыкли к этим диетическим трапезам и частенько призывают меня дома к порядку: «Мама, пожалуйста, давай нам не русские порции, а французские!»

Диета диетой, но настоящую парижскую французскую семью все равно узнаешь по ужину, когда даже очень уставшие после рабочего дня родители садятся с детьми за аккуратно накрытый стол и за низкокалорийным блюдом делятся новостями и планируют выходные. Когда я пишу «настоящую», то имею в виду семью с традициями, несколько буржуазную, представляющую во всем своем очаровании старую Францию. Когда французы судачат о ком-то, строго соблюдающем традиции, или несколько старомодном, то всегда говорят: «Он (она) — это старая Франция!» В этом кругу принят и ежегодный сбор всех многочисленных родственников в ресторане. Инициаторами обычно выступают бабушка с дедушкой, они же оплачивают торжество. У моей приятельницы Орелии Буркар дед-генерал собирает за праздничным столом не менее ста человек Старичок не отпускает любимых родственников с полудня до пяти часов вечера: столько времени занимает дегустация всех блюд торжественного обеда. Родственники встают из-за стола со вздутыми животами и замутненным взором. «Самое печальное, — сетует Орелия, — что сблизить нашу бессчетную родню дедушке не удается, потому что все рассаживаются за длинным столом своими маленькими кланами. Я всегда устраиваюсь возле дядюшек, с которыми и так постоянно вижусь дома у родителей. Разговор между троюродными братьями и сестрами ограничивается дежурным „Са ва?“. Совсем другое дело, если бы мы собирались в загородном доме бабушки недалеко от Парижа. У нее большой сад, можно устроить пикник с мишуи (так французы называют шашлыки, позаимствовав это слово у арабов. — О. С.). Как было бы здорово сбросить туфли и усесться всем вкруг с тарелками и бокалами вина на траве — тут бы и получилось настоящее общение! Но дедушка неумолим: „Семья должна обедать в комфорте“».

Семьи рабочих и мелких служащих часто забывают о традициях, и каждодневный семейный ужин сводится к молчаливому поглощению перед телевизором разогретого в микроволновке гамбургера. Чем интеллектуальнее семья, тем меньше уделяется внимания голубому экрану. Самые «умные» включают его лишь для новостей, а «глупцы» держат по три телевизора, иначе не угодишь всем членам семьи — у каждого своя любимая передача или сериал. Телевизор стал главной радостью людей малого и среднего достатка.

…Один английский пилот международных линий уверял меня, что безошибочно узнает парижанку в толпе в любой стране мира по неброской элегантности, легкости и умелому макияжу. Это своего рода клише, но многие парижанки ему соответствуют. Среди них редко найдешь женщину, способную выйти утром из дому за багетом в тренировочном костюме и не причесавшись. Вот что писала о парижанках часто приезжавшая в Париж в конце прошлого века моя бабушка, Наталья Петровна Кончаловская:

«Красивы ли парижанки? Большей частью совсем не красивы. Но они умеют быть необычайно элегантными. Каждая настолько хорошо знает, что ей идет и как надо носить то, что ей к лицу, что толпа женщин на улицах всегда производит впечатление показа моделей женского платья. Редко заметишь неуклюжую походку, угловатые движения, сутулость, тучность. Парижанки любят создавать впечатление изящных, грациозных, худощавых и умеют этого добиваться. Самая скромно одетая парижанка обладает чувством гармонии расцветок, чувством пропорции и изысканности линий. Вкус у них от природы. Парижанки любят макияж Редко увидишь не обработанное косметикой лицо. Гримируются почти все — от уборщицы в большом магазине до первой актрисы».

В подавляющем большинстве парижанки действительно очень элегантны. Бывавшие в Париже замечали, как много в нем женщин в изысканных черных, коричневых, серых и бежевых костюмах. Яркие цвета и ткани в цветочек оставлены провинциалкам, а работающие парижанки выбрали безукоризненный классический стиль. Студентки и сидящие с детьми парижские мамы предпочитают в повседневной жизни джинсы, но и здесь остаются элегантными, подбирая в цвет туфли и сумку, накидывая на плечи легкую шаль, к месту используя бижутерию. Они практичны, экономны и дельно распоряжаются семейным бюджетом, даже при ограниченных средствах умудряясь одеваться с чисто парижским шиком. Надо признать, что выбор магазинов у них больше, чем у провинциалок. Помимо бесконечных маленьких бутиков в Париже есть три основных типа магазинов. Первый — появившиеся в середине XIX века так называемые «Большие магазины»: «Самаритен», «Галери Лафайет», «Принтан», «БШВ» и «Бон Марше» на бульваре Осман, на улицах Риволи и Севр. В этих пяти- и шестиэтажных гигантах торгуют самые известные фирмы одежды, белья, косметики, посуды, мебели и садовых принадлежностей. Магазин «Галери Лафайет» с неовизантийским куполом — памятник архитектуры и одно из самых посещаемых туристами мест Парижа, каждый второй его клиент — иностранец. Все продавщицы тщательно накрашены, элегантны и всем своим видом дают понять, что работают в самом знаменитом и замечательном столичном магазине.

Эти «соборы современной коммерции» описал в романе «Дамское счастье» Эмиль Золя. За три первых года своего существования (1884–1886) магазин «БШВ» принес дамам не только счастье — семнадцать приличных парижанок были задержаны в нем с поличным. Тогдашний шеф безопасности «БШВ» объяснял: «Когда женщина попадает в подобное заведение, все оказывается против нее: кокетство, соблазны, мода, возможность стащить. Если женщина проводит здесь много времени, то считайте, что она потеряна. В опасности оказываются не только экономия семьи и портмоне, но и ее порядочность, и честь семьи. „БШВ“ — это безнравственность». Сегодняшние парижанки научились себя контролировать и честь семьи в Больших магазинах не позорят…

В 1960-х годах в них нашли приют молодые, никому не известные модельеры Sonia Rykiel, Mary Quint и Pierre Cardin. Любопытную историю про владельца магазина «Принтан» рассказала мне одна пожилая русская эмигрантка. После революции во Францию приехала красивая молодая беженка по имени Ольга. В нее влюбился женатый хозяин «Принтан». Купил ей просторную квартиру в хорошем округе, а когда выяснилось, что она ждет ребенка, нашел хитроумное решение. В Париже бедствовал, подрабатывая официантом, один из князей Голицыных. Деловой господин встретился с ним, и вскоре князь переехал в чистенькую комнатку для прислуги в том же доме, где жила Ольга, а у нее появилось свидетельство о браке. Родившийся ребенок получил благородную фамилию. Появившийся вскоре второй — тоже. Дети выросли. Жена владельца «Принтан» умерла, и он, наконец, смог жениться на Ольге, но детей решено было оставить Голицыными. Старенький князь пожил еще несколько лет в своей комнатке и тихо умер. Отошел в Лету и хозяин «Принтан». Дольше всех прожила Ольга. Накрашенная, элегантная, она до 101 года появлялась на всех светских раутах, вечерах и концертах, поражая ясной головой и отличной памятью. А потом не стало и ее. Остались выросшие и уже постаревшие Ольгины дети. На приемах они часто встречались с другими Голицыными. Те их тепло приветствовали, называли «chers cousins» и по-родственному обнимали…

Второй тип магазинов — супермаркеты «Ашан», «Франпри», «Карфур» и «Леклер» на периферии города ничем не отличаются от супермаркетов в любой стране мира. С момента введения евро все домохозяйки Парижа в один голос говорят о подорожании: «Восемь лет назад я на 100 евро покупала продуктов на всю неделю, а теперь за те же самые продукты плачу 200!» Цены, действительно, выросли в полтора-два раза. Скромные семьи в конце месяца ограничивают себя в мясе и рыбе, прибегая к спасительным спагетти и картошке.

…Мода в Париже, как всегда, в чести. Здесь, как говорила Коко Шанель, «мода в воздухе, ее приносит ветер, ее предчувствуют, ее вдыхают. Она в небе и на мостовой, в идеях и событиях». Но если раньше у прессы был повышенный интерес к высокой моде, так называемой haute couture, то теперь лидирует мода дорогого готового платья. В 1997 году на показ готового платья пришло 2400 журналистов и фотографов, а на показ высокой моды всего тысяча. Возможно, это происходит оттого, что мода демократизируется. Постоянных клиентов haute couture — двести человек в мире, а в модных бутиках дорогого готового платья известных фирм и знаменитых модельеров, представляющих третий тип парижских магазинов, отовариваются сотни тысяч. Расположены они на двух парижских улицах неподалеку от Елисейских Полей — авеню Монтень и Фобур-Сент-Оноре. Здесь за один визит к Сен-Лорану, Шанель, Соне Рикель, Картье, Диор, Росси, к Праде и Феррагамо состоятельная модница может оставить несколько тысяч евро, а в первый день летних и зимних распродаж у входа в бутики выстраиваются очереди. Внутри гам, суета, замученные продавщицы бегают от покупательницы к покупательнице с обувными коробками и нарядами, перед кассой столпотворение.

Распродажа в Париже — дело государственной важности, дату ее начала и продолжительность решают не коммерсанты, а префектура. Самым верным клиентам за несколько дней до начала официальных распродаж рассылаются пахнущие типографской краской приглашения на частные продажи (vente privée). В пустом магазине счастливицы не спеша примеряют туфли, выбирают сумки, втискиваются в платья. В какой бы магазин ни зашла парижанка (и парижанин), она первым делом скажет продавцу или хозяину громкое «бонжур», а выходя, такое же громкое «оревуар». Не сделавший этого прослывет в Париже грубияном. Вы можете (ничего не купив) перемерить все вещи, и вам будут мило улыбаться, но забудете поздороваться — и вас испепелят презрительным взглядом. Даже в гигантском супермаркете нельзя подойти к продавцу со словами: «Будьте любезны, подскажите, пожалуйста…» «Бонжур» прежде всего! Любое заведение, будь то маленький бутик, гигантский супермаркет или парикмахерская, воспринимается работающими в них как их частная территория, почти дом, соответственно каждый входящий должен их приветствовать…

Замуж парижанки выходят все позднее, жертвуя семейной жизнью ради карьеры. В провинции барышню двадцати пяти лет уже дразнят «святой Катариной» (то бишь старой девой), а в Париже редко какая девушка в этом возрасте и задумывается о замужестве. Поздно парижанки становятся и мамами, средний возраст — 30 лет, но не редкость и 35-летняя роженица… Семей с детьми в Париже меньше половины. Парижане не считают необходимым условием для появления ребенка печать в паспорте — почти половина детей в Иль-де-Франс рождается вне брака. Хотя эмигранты остаются более консервативными, у них «в грехе» зачинается всего четверть малышей. Родителям двоих детей государство выплачивает ежемесячное пособие в 123 евро, а тем, у кого трое детей — 282 евро. На семьи с одним или двумя детьми приходится 5 процентов бедных, там, где малышей четверо или пятеро — нуждается треть, а где больше шести детей, в бедности живет 40 процентов…

Аборт для парижанок давно не табу — еще в 1975 году был принят закон, упрощавший прерывание беременности. Добилась его известный политик Симона Вейль. Процедура проводится в госпиталях и центрах по прерыванию беременности и на 80 процентов оплачивается за счет социального страхования. Остальное возмещается взаимным страхованием (мютюэль). Не все в Париже согласны с упрощенной системой прерывания беременности. В 1980-х годах профессор Ксавье Дор организовал ассоциацию «СОС совсем маленькие». Ее участники выражали протест, «беря в плен» медработников и пациенток, устраивая сборы с молитвами. Первой и самой громкой акцией ассоциации стал захват активистами отделения гинекологии госпиталя Тонон в 20-м округе. Ныне ассоциация сдала позиции, а возраст делающих аборты, к сожалению, уменьшается, все больше девочек 14–15 лет.

Молоденькие парижанки интеллектуальны, ходят на все вернисажи, отправляют подружкам массу СМС, много болтают по мобильному телефону, следят за собой и предпочитают автомобилю велосипед. По поводу парижских велосипедисток хочу вспомнить смешную историю столетней давности: 9 октября 1898 года мадемуазель Лакалэ была приговорена к восьми дням тюрьмы за «оскорбление целомудрия». Ее арестовали на площади Сен-Жермен в 6-м округе за то, что она ехала на велосипеде, «подколов юбку, без панталон, лишь в носках». Во время процесса адвокат уверял, что на всех балах самые порядочные дамы показывают больше, но судьи к его аргументу не прислушались. Теперь парижские велосипедистки, к радости парижан, ездят в бриджах или коротких платьях и власти просят их лишь об одном: надевать шлемы, чтобы избежать травм в случае аварии.

…Верны ли француженки? По статистике, вернее русских. Изменяет лишь каждая десятая. Но, как говорят, есть три сорта неправды: ложь, подлая ложь и… статистика. Что точно: супружеская неверность перестала считаться во Франции преступлением незадолго до начала Первой мировой войны. До этого за флирт француженкам грозила тюрьма. Знаменита история Леони д’Онэ, любовницы Виктора Гюго, жены художника Огюста Биара. На дворе 1845 год. Весь Париж оживленно обсуждает любовную интригу писателя, живописец кипит от возмущения и решает обратиться в полицию. Неверная жена брошена в тюрьму Сен-Лазар, но тут вмешивается… мадам Гюго! Она бежит к Биару и умоляет забрать заявление. Обезоруженный таким благородством, художник подчиняется, и мадам Гюго спешит освободить соперницу из заточения.

Сложно сказать, что разрушает семейную гармонию — стресс большого города или вольные нравы, но разводов в Париже больше, чем в провинции: если во Франции расходится каждая третья пара, то в столице — каждая вторая. Парижане по этому поводу хохмят: «Брак теперь не отличается от контракта на аренду квартиры — оба заключаются на определенный период с правом пролонгации». За последние сорок лет жизнь француженок заметно изменилась. До 1944 года они не имели права голосовать, а вплоть до 1960-х — распоряжаться своей собственностью без разрешения мужа. Дети, рожденные в те годы вне брака, пренебрежительно назывались бастардами (в дословном переводе «незаконнорожденный», «нечистокровный»). Теперь француженки получили абсолютную финансовую независимость, почти половина рождающихся малышей в Париже — бастарды и они имеют такие же права наследования, как и законные дети. (Хотя, по-моему, нет ничего абсурднее выражений «законный ребенок» и «незаконный ребенок». Родился на свет — значит законный.) Любопытно, что закон, около тридцати лет назад давший незаконнорожденным детям такие же права наследования, что и законнорожденным, юристы негласно называют законом Пикассо. Тот в течение долгих лет был женат на балерине Ольге Хохловой, отказавшейся разводиться после их разрыва. Пикассо прижил вне брака троих детей и скончался, не оставив завещания. В результате наследство получили лишь его старший сын Пабло и вторая жена. Обделенные дети отказались с этим смириться и отвоевали часть наследства, добившись соответствующих изменений в наследственном праве.

Как используют парижанки полученные свободы? Семьи «добрых католиков» в Париже по-прежнему живут домостроем: трое и больше детей, обязательная воскресная месса, семейные собрания. Главные события в этом кругу — крестины, первое причастие, конфирмация. К ним загодя готовятся, наряжаются, собирают в церкви всех родственников, делают массу фотографий, которые потом рассылают друзьям. Кажется, что парижанки из таких семей и не заметили произошедших изменений. Многих из них часто называют BCBG (bon chic bon genre), что в переводе означает примерно «хороший шик, хороший стиль». Независимо от материального положения, BCBG можно узнать по манере одеваться. У них в чести классический стиль, коричневый и серый цвета зимой и темно-синий и пастельные тона летом. Никаких кричащих расцветок, мини-юбок, туфель на высоких шпильках или прозрачных кофточек Завсегдатаи «Cyrillus» — магазина одежды не очень дорогого, но хорошего качества, они одевают там мужа, детей и покупают себе бриджи, мокасины, юбки до колена, аккуратные пиджачки, туфли с каблуком в 3–4 сантиметра, строгие брюки и длинные хлопковые летние платья. Неброский макияж, два неизменных кольца, — обручальное и кольцо помолвки с большим драгоценным камнем, — на левом безымянном, «конский хвост», пучок или не требующая укладки простая стрижка — вот основные «приметы» этих примерных жен и матерей, чья жизнь упорядочена и ясна от колыбели до отпевания. Стойкие оловянные солдатики с прямым взглядом. Дисциплинированные, доброжелательные, не знающие депрессий, кокетства и дамских истерик Они, как их мамы и бабушки, отучились в католических школах, их дети учатся в католических школах и их внуки будут там учиться. Священник соседнего прихода — их добрый друг, они первые на благотворительных базарах и ужинах, организуемых приходом или школой. Стоят за стендами с сувенирами, не раздумывая надевают фартук и становятся официантками в импровизированном кафе, пекут вечерами пирожные, чтобы наутро их продать для сбора средств на доброе дело. В последние годы многие из них умудряются совмещать воспитание трех-четырех детей с работой, что раньше было редкостью.

В нерелигиозных семьях дело обстоит иначе. Для сравнения приведу стиль жизни двух женщин: верующей Джоэль Барбагли и лишь изредка заходящей в церковь Каролины Перро. С обеими я познакомилась пять лет тому назад перед воротами начальной школы Святого креста, где учились наши дети. У Джоэль Барбагли уже было двое сыновей, и она только-только родила дочку Мари Виржини (француженки обожают давать детям двойные имена). Встречая Джоэль, я останавливалась, чтобы поглядеть на сидящую в коляске хорошенькую рыженькую девочку, и удивлялась: «Как же она быстро растет!» — «Ах, слишком быстро, на мой взгляд!» — с ностальгической улыбкой замечала Джоэль. Мы стали наведываться друг к другу в гости, благо живем в соседних домах. Квартира Джоэль находится на первом этаже, называемом французами «ре де шоссе» (первый, соответственно, они считают вторым), с окнами на широкий бульвар. Перед домом — газон и высокие деревья. Квартира как квартира: гостиная, две спальни, чистенькая светлая кухня, небольшой внутренний садик с пластиковым столом посредине, за которым семья обедает летом, но в гостиной, по соседству с диваном и библиотекой, стоит внушительных размеров средневековая статуя Богородицы — такие можно увидеть во французских церквях. «Мы с мужем, Мишелем, купили ее у провинциальных антикваров, — объяснила Джоэль, мечтательно глядя на Богородицу. — Когда-нибудь у нас будет дом с часовенкой (Мишель так об этом мечтает!), мы ее там поставим и будем молиться». За домашним кексом и чаем я узнала, что семья мужа Джоэль очень верующая и его сестра недавно родила седьмого ребенка — аборты у верующих католиков не признаются. Две комнаты Джоэль отдала под детские, ночует с мужем в гостиной, в мезонинчике, обустроенном над диваном. «Вот уж не думала, что мне до сорока лет придется карабкаться по лесенке в мою „спальню“!» — веселилась она. Муж Джоэль трудится директором на основанной его дедом небольшой фирме по изготовлению облицовочных материалов, зарабатывает хорошо, но арендовать более просторную квартиру не может — много денег уходит на оплату католической школы сыновей, и надо откладывать на обучение дочки. Вскоре Джоэль забрала старшего сына из нашей католической школы, чтобы перевести в еще более строгую, под названием Опус Деи, где уже учатся шестеро его кузенов и кузин, но мы продолжали регулярно видеться. «Ты знаешь, — сообщила мне Джоэль со смехом в одну из встреч, — сестра Мишеля ждет девятого ребенка!» — «Так ведь она год назад родила восьмого!» — «Абсолютно верно, это случайность, но в кругу их верующих друзей такие „случайности“ весьма приветствуются»…

Через пару месяцев живот Джоэль в четвертый раз заметно округлился, и я с ужасом представляла, как она каждый вечер забирается по узенькой крутой лесенке в свой «мезонин». Сама Джоэль ничуть от этого не страдала, и ее хорошее настроение и живот увеличивались в геометрической прогрессии. Теплым сентябрьским днем Джоэль в четвертый раз сделали кесарево сечение и на свет появилась Луиза. Через три недели я получила фотографию крестин. Загоревшая за время летних каникул в Бретани семья: сияющие папа с мамой, мальчики в шортах и белых рубашках, Мари Виржини в светлом платье, а в центре новорожденная в кружевных пеленках. «Вот теперь мы в полном составе, — радостно заявила Джоэль, — а то до рождения Луизы у меня было ощущение, что кого-то не хватает. Конечно, семье тесновато, но Господь обязательно нам поможет. Не может не помочь». Говорила она так убежденно, что я только диву давалась, где эта маленькая кругленькая женщина находит силы и уверенность? Кризис в разгаре, все служащие фирм ходят как в воду опущенные, повсюду сокращения…

Вскоре начались неприятности и на фирме у Мишеля, число заказов на облицовочные материалы сократилось, потому что многие стройки заморозили, работники в течение двух месяцев не получали зарплаты, у Мишеля и Джоэль нечем было платить за школу детей, и они готовились съезжать с квартиры. «Придется закрыть дедово дело», — грустно признался Мишель другу-священнику после воскресной мессы. «Подожди, — попросил тот, — давай сперва я отслужу молебен в офисе, а ты поручишь дела фирмы покровителю строителей и мастеров святому Иосифу». Сказано — сделано. На следующий день после молебна Мишель в присутствии священника и пяти самых верных сотрудников, согласившихся поработать бесплатно еще один месяц, заявил, что теперь глава фирмы не он, а святой Иосиф — ему и спасать положение. Наутро раздался телефонный звонок Мишеля искал старый клиент-архитектор, не появлявшийся лет восемь. «Выручай, срочно нужен материал для облицовки десятиэтажного дома!» За ним позвонил второй заказчик, третий, четвертый. Мишель и Джоэль не верили своим глазам: работы теперь было больше, чем до начала кризиса. Убежденные в чуде, они описали происшедшее, отправили рассказ по электронной почте всем друзьям, расплатились с долгами и уехали с детьми отдыхать в монастырь на юге Франции. «Знакомый настоятель неожиданно предложил нам на две недели гостевой домик, — сияла Джоэль, собирая чемоданы, — а ведь мы и словом не обмолвились ему о наших бедах, не иначе и здесь похлопотал святой Иосиф. Я всегда знала, что Господь нас не оставит!»…

Когда Каролине Перро исполнилось сорок, а двое сыновей подросли настолько, чтобы самим ходить в школу, она стала замечать недостатки мужа Доминика, хозяина фирмы по импорту китайской мебели и сувениров. Слишком много работает. Придя домой, отдыхает, а не ведет ее в ресторан. Спит в воскресенье после обеда. Располнел. Каролина переехала в отдельную спальню и усиленно занялась гимнастикой в спортивном клубе. Доминик от переживаний за месяц похудел на десять килограммов, принялся выводить Каролину в рестораны, но в спальню к нему она не вернулась. В ней появилось что-то от развинченной девчонки-подростка. Ее новые приятельницы по спортивному клубу, которых я увидела на дне рождения Каролины, тоже оказались стареющими подростками. Весь тот вечер Каролина протанцевала со смазливым брюнетом в плотно прилегающей к телу рубашке, — такими обычно изображают итальянских альфонсов во второсортных американских фильмах. Потный Доминик бегал от гостя к гостю с бутылками шампанского и вымученно улыбался. Кто сказал, что «кризис сорокалетия» бывает только у мужчин? Сейчас Каролине 46 лет, несколько месяцев назад она подала на развод, переехала с сыновьями на другую квартиру и вроде бы нашла свое счастье — разведенного военного. Доминик ежемесячно платит на содержание мальчиков две тысячи евро — алименты, называемые «пансион алиментэр».

Первые алименты были выплачены во Франции в 1898 году. Добился их для своей клиентки, совращенной незамужней девушки, знаменитый судья Шаньо. Он говорил: «В результате близких отношений рождается не только ребенок, но и естественная обязанность его воспитывать и ему помогать». В те времена многие были с ним не согласны. В 1899 году четырнадцатилетняя Ирма Фостюр убежала со своей матерью от работодателя Филлипона, проживавшего на улице Брока в 13-м округе, взяв из кассы 15 франков и 64 сантима (эквивалент сегодняшним трем евро). Их поймали и судили за воровство. Небольшое уточнение: Филлипон изнасиловал Ирму, а когда она родила ребенка, стал вычитать деньги из зарплаты, потому что она теряла несколько минут рабочего времени на кормление. Когда родился второй ребенок, Филлипон выгнал всех четверых на улицу. В тот момент она и решилась забрать вычтенные из зарплаты деньги. И что любопытно: судья искренно возмущался поведением Ирмы, и адвокат Граттеро пустил в ход все свое красноречие, чтобы добиться ее освобождения.

Сейчас каждый год французские суды выносят около пяти тысяч приговоров разведенным отцам за уклонение от выплаты алиментов. Особенно много таких в Париже. Столичный судья по семейным делам Эмманю-эль Куиндри считает, что виной этому подорожание и кризис. «Многие отцы и матери живут в безнадежной ситуации. Какие алименты может выплачивать мужчина, зарабатывающий 1500 евро в месяц, из которых минимум 800 идет на аренду квартиры?» Но даже хорошо зарабатывающие отцы решили, что несправедливо со стороны правосудия доверять матерям воспитание детей, а им оставлять только финансирование. Президент ассоциации «БОБ папа» Алан Казенав объясняет: «Отцы, преследуемые сегодня законом за уклонение от выплаты, не похожи на тех папаш, которые в прошлом так часто сбегали, не оставив адреса. Они посвящают детям много времени, проводят с ними выходные, но не хотят, чтобы их воспринимали как выписывателя чеков». Учитывая пожелания отцов, судьи при разводах чаще стали «делить» детей — две недели они проводят в квартире мамы, две у папы. Эта система называется по-французски «гард партаже».

За французами давно утвердилась репутация ловеласов. Так ли это на самом деле? Когда интересная женщина заходит в ресторан или бистро, к ней, разумеется, обращаются все взгляды, но далее француз не более настойчив, чем россиянин. Парижанин легко отпускает комплименты и не прочь познакомиться с приглянувшейся девушкой на улице, но говорит в нем не только инстинкт, но и эстет. Он не просто надеется на интрижку, а отдает дань красоте. Житель Парижа ценит женскую красоту, как житель Лондона хороший чай или старинные акварели. Флирт для него не цель, а стиль жизни. Его ухаживания изящны, полны юмора и редко когда ставят женщину в неловкое положение. Легкость, свойственная парижанам в отношениях со слабым полом, не означает, что они не способны на сильные чувства и верность. 2 февраля 1989 года парижанин Бернар Жентиль 50 лет помог своей теще Фернанде (82 года) перелезть через резной зеленый парапет моста Мирабо в 16-м округе. Старушка бросилась в ледяную воду Сены, а Бернар пустил себе пулю в висок. Оба не выдержали смерти дочери и жены Мишель, утонувшей в Сене два месяца назад. Местом смерти они выбрали мост, прославленный Аполлинером: «Под мостом Мирабо течет Сена, унося нашу любовь. Надо помнить, что радость всегда приходит после печали».

Французы не считают, что идеальная семья — это та, в которой не спорят и не повышают друг на друга голос. Даже наоборот, если споры и отстаивание своей точки зрения сошли на нет, значит, нет больше между мужем и женой борьбы за лидерство, ведь только борьба гарантирует долговечность союза. Мои соседи снизу, месье и мадам Новак, боролись за лидерство отчаянно. Она — адвокат в преуспевающем адвокатском бюро, он — сотрудник страховой компании, трое воспитанных детей-подростков. Казалось бы, два интеллигентных человека могут договориться мирно, но их крики были слышны по всему дому. Однажды разозлившийся муж стал швырять посуду в открытое окно. Редкость для нашего тихого района. Шум в Париже не любят, его достаточно и на улицах. В правилах, вывешенных в холлах домов, указано, с какого часа необходимо вести себя потише. Обычно с восьми вечера и до девяти утра. Виновника сперва предупредят через консьержа, а потом могут и полицию вызвать. В тот злополучный день, когда месье с растрепанной бородой расправлялся с фарфоровым сервизом фабрики «Бернардо», звон каждого разбиваемого лиможского чуда сопровождался громким воплем мадам. Соседи позвонили в комиссариат, и через несколько минут у входа раздался вой полицейских сирен. Вскоре вулканическая пара развелась, дети выросли, и мадам Новак переехала на другую квартиру. Уф!

Не всегда борьба за лидерство заканчивается благополучно. Каждая десятая женщина в Париже (и по всей Франции) регулярно избивается мужем. И речь идет не о женах диковатых эмигрантов, а о француженках из средних семей. Каждые три дня в стране от побоев мужа умирает женщина. В последние годы эту проблему перестали замалчивать, возникли Национальная федерация «Солидарность женщин», Ассоциация борьбы против жестокости, многочисленные телефоны доверия и общежитие Луиз Лабе, чей офис находится на улице Мендельсона в 20-м округе. Его директор Вера Альбаре объясняет:

«К нам приходят женщины, сбежавшие из дома после очередного избиения. Хватают в охапку детей и, часто забыв даже паспорт, уходят. Общежитие состоит из 30 двухкомнатных и трехкомнатных квартир в разных районах города — так беглянку сложнее найти. В первые дни им трудно. Не хватает дома, любимых книг, знакомой мебели, фотографий. Поэтому мы стараемся окружить каждую новенькую вниманием. Сперва ее навещает психолог, потом социальный работник помогает восстановить документы, записать детей в новую школу, подыскать работу, сделать заявку на квартиру в ближайшем АШАЛЕМе, подать на развод. Все это анонимно, чтобы муж не узнал новый адрес. Если женщина решает засвидетельствовать побои и подать в суд, наши сотрудники ее туда сопровождают. Воспитательница в это время занимается с детьми. В общежитии можно провести четырнадцать месяцев. За это время все женщины восстанавливаются и уходят сильными и спокойными…»

А драчливым мужьям психологи недавно стали предлагать лечение. Сначала выясняют, в чем причина агрессивности. Это может быть жестокость отца, или излишняя строгость учителей, или неуверенность в себе, или просто неумение выразить гнев словами. Потом помогают выработать иное поведение. Благодаря этому были сохранены многие семьи.

Детей в Париже и предместьях рождается больше, чем в других городах Франции. У французских жительниц Иль-де-Франс в среднем один-два ребенка, у эмигранток более трех. Независимо от количества чад всем работающим мамам приходится думать о том, куда их пристроить. Ранним утром на парижских улицах можно увидеть трогательную картину: колонна малышей направляется на прогулку с двумя воспитательницами — одна впереди, другая замыкающая. Все карапузы держатся за длинную веревочку, чтобы не отбиться, воспитательницы что-то им лепечут, маленькие человечки серьезно их слушают. Любой житель Парижа знает, как много перенесли родители этих карапузов, прежде чем те смогли взяться за заветную веревочку. Спрос на ясли велик, мест не хватает, работающие парижанки предусмотрительно записывают туда своего малыша еще до рождения. Ясли от департамента или предприятий принимают до шестидесяти детей. Ассоциации родителей создают родительские ясли на двадцать ребят, и мамы по очереди занимаются малышами вместе с воспитательницей.

В ожидании свободных мест в яслях родители обращаются к толстым, медлительным негритянским и арабским няням или к юным девушкам — бебиситтерам. В давние времена бебиситтером подрабатывала одна моя русская приятельница. Нам было чуть больше двадцати лет, но если я уже стала (пусть и достаточно бестолковой) мамой, то она безуспешно наводила порядок в личной жизни, мечтала об актерской карьере, проходила нескончаемые кастинги, а по вечерам сидела с малышами. Забежав как-то ко мне в гости, поделилась впечатлениями о вечере с очередным «бебе». Малыш кричал, моя подруга принялась его подкидывать, чтобы развеселить, но не заметила веревки для сушки белья, протянутой в кухне. Ребенок ударился об нее головенкой, и на хрупкой черепушке отпечатался след. «Ольга, ты представляешь, вмятина не проходила, сколько я ему ни массировала голову! — делилась она, делая страшные глаза. — Слава богу, родители пришли с вечеринки уставшие и ничего не заметили». Подруга была начитанной девушкой с высшим образованием и прошла «стажировку» с младшим братом. Чего можно ожидать от остальных бебиситтеров? Предусмотрительные мамы высматривают бебиситтеров среди дочек соседей или друзей — это безопаснее. Есть еще «filles au pair» — желающие выучить французский язык барышни из соседних Германии, Англии и Голландии. За минимальную плату и проживание они занимаются с малышами и водят старших детей в школу.

Школа во Франции начинается рано. Уже в три года французские дети идут в 14-й класс (во Франции обучение отсчитывается в убывающем порядке). Первые четыре года обучения проходят в садике (École maternelle) из четырех классов. TPS — очень маленькая секция, PS — маленькая секция, MS — средняя секция и GS — большая секция. Затем приходит черед начальной школы (École élémentaire), в которой дети проводят пять лет, и классы называются СР, CE1, СЕ2, СМ1, СМ2. В коллеже (College) ребята учатся с 6-го по 3-й класс. В лицее последние три года, со 2-го класса по выпускной (Terminal).

Перед всеми родителями встает вопрос, какую школу выбрать: государственную или частную. Государственная бесплатна, но если семья живет в неблагополучном парижском округе, в классе может оказаться много детей из эмигрантских семей. О предместьях и говорить не приходится. Одна моя знакомая учительница начальных классов из предместья Обервилье испуганно делилась в начале очередного учебного года: «Ольга, у меня из тридцати ребятишек только трое говорят по-французски. Остальные лопочут по-арабски или на африканских диалектах. Я не представляю себе, как с ними общаться!»

Обучение в частных школах, которые делятся на католические и светские, стоит от нескольких сотен евро в год до нескольких тысяч — цена зависит от статуса школы. В случае, если программа частного учебного заведения мало отличается от программы школы государственной, то государство выделяет ему деньги из бюджета и родители платят меньше. Это так называемые школы с контрактом (écoles sous contrat). Если же руководство школы оригинальничает, то государство умывает руки, и родителям приходится платить значительно больше. Такие независимые школы называются школами вне контракта (écoles hors contrat). При частной католической школе есть часовня, а то и церковь со священником. Детям преподается Закон Божий, организуются паломничества в монастыри и святые места. Есть католические школы, где и преподавание большинства предметов ведется монашками. В такой школе для девочек учится и моя дочь Алиса. Сент-Мари де Нёйи разместилась в старинном четырехэтажном здании с высочайшими потолками. Заведение это придерживается государственной программы обучения и благодаря этому пользуется государственными субсидиями, но методы преподавания здесь заметно отличаются от государственных.

Религиозная община Святого Франсуа Ксавье, тесно связанная с иезуитами, занимается обучением девочек от трех до восемнадцати лет. Монахинь ученицы называют «мадемуазель». Самая главная «мадемуазель» выполняет функции директора, остальные преподают. Несколько предметов отданы замужним дамам. Все они верующие, из хороших семей, примерные матери — отбор жесточайший. Результаты выпускных экзаменов в этом заведении прекрасные, девочки продолжают учебу, получают престижные дипломы, легко находят работу, но крупных руководителей из них не получается — из-за строгих правил пропадает инстинкт «лидера». Перед началом учебного дня ученицы молятся в школьной часовне. Форма одежды строга: до двенадцати лет синие халатики, потом скромные джемперочки, классические джинсы или юбочки ниже колен. Горе явившейся в мини-юбке. Когда одноклассница дочери пришла в высоких сапогах и коротенькой юбке, мадемуазель велела ей встать на стул посреди класса и обратилась к остальным: «Соизвольте посмотреть, как нельзя приходить в школу Сент-Мари!» Ученица стояла с пунцовыми щеками и чуть не плакала. В XIX веке все было еще строже. В школе сестер Сен-Венсан де Поль в 12-м округе в 1865 году сестра Габриэла выстраивала непослушных девочек от 4 до 12 лет в ряд и каждой щипала нос нагретым докрасна пинцетом. Почти все оставили на кончике пинцета кусочки кожи. Разразился скандал, и сестру Габриэлу… перевели в другую школу.

За последние десять лет спрос на католические школы заметно вырос. Ежегодно из-за нехватки мест они вынуждены отказывать 25 тысячам учеников. В Париже ситуация особенно плоха. «Мы лопаемся!» — признаются в дирекции католического образования. В престижные школы Фран-Буржуа, Фенелон, Станислас, Массийон, Сент-Клотильд, Поль Клодель, Нотр-Дам де Сион и Ларошфуко очередь на два-три года вперед. Директриса школы Сен-Мэрри в 4-м округе Жоэль Танги мечтает расшириться, директор Сен-Жан де Пасси в 16-м округе признается: «В 2005 году я впервые вынужден был записать в классы более 36 учеников, но при таком количестве ребят педагоги не в состоянии обеспечить качество обучения. Теперь решили отказывать ученикам, нежели впихивать их в школу с „язычком“». В католических школах Франции учится два миллиона детей — каждый пятый ребенок Родители предпочитают католическое образование государственному из-за качества обучения и умения тамошних педагогов воспитывать ребят в традициях уважения старших и послушания. Хотя далеко не все государственные школы плохи. Многое зависит от округа, в котором школа находится.

В государственных школах благополучных округов и предместий и успеваемость хорошая, и хулиганов нет. А в 10,18,19 и 20-м округах многие из учебных заведений оставляют желать лучшего. Все педагоги государственных школ живут под постоянной угрозой сокращений. 29 апреля 2008 года министр образования Ксавье Даркос предложил реформу, один из пунктов которой — сокращение 11 200 рабочих мест в национальном образовании. Министр оправдывается, объясняя, что сокращения эти касаются лишь педагогов, чьи предметы не востребованы (как русский язык или латынь), и что во Франции на каждого учителя приходится всего 10 учеников. Учащиеся школ и лицеев и их родители оперируют другими статистическими данными: все больше учеников остаются на второй год, каждый шестой ученик шестого (по-российски четвертого) класса плохо считает и читает. Но министр непреклонен — сокращения будут. Французские журналисты даже придумали новый термин — «силлогизм Даркоса»: 1. В большинстве европейских стран учителей меньше, чем во Франции. 2. Несмотря на это, школьные результаты в них значительно лучше, чем во Франции. 3. Соответственно, во Франции надо сократить количество преподавателей и успеваемость повысится. Конфликт то и дело приобретает угрожающий размах. 24 января и 15 мая 2008 года, как и в предыдущем году, 25 тысяч учащихся вышли в Париже на демонстрацию, выступая против реформы. Собравшись у Люксембургского сада, дошли до бульвара Инвалидов и были разогнаны полицией слезоточивым газом. То и дело бастуют и педагоги. За четверть века мало что изменилось.

Из дневника Юлиана Семенова: «Будет всеобщая забастовка учителей коллежей и школ. Сейчас учитель ведет 60 учеников вместо 35. Нет достаточного оборудования для школ, и заработок в общем относительно невысокий — тысяча, тысяча двести франков в месяц, что соответствует 200 рублям. Если учесть, что третья часть уходит на квартиру, то их требование понятно». Сейчас средняя зарплата школьного учителя 1400–1800 евро. Учитывая подскочившие цены, это мало.

…Татьяна Кларсфельд преподавала русский язык сорок лет. Отец и мать ее родились в России, отец погиб, сражаясь в Сопротивлении. Дома у Татьяны на полках русские книги, она переводит для французских издательств российских авторов и ходит на русские концерты и спектакли. Двадцать лет назад Татьяна пригласила меня на свой урок в коллеже 16-го округа. Подростки слушали ее с интересом, разговаривала она с ними доброжелательно, но без заигрываний. Урок пролетел быстро и интересно… Первый свой класс Татьяна получила в 1950 году. Было ей девятнадцать. Для плачущих по прекрасной старине и идеальным детям у Татьяны припасена правдивая история. Каждый четверг она выводила учениц на прогулку в парк. «Будьте внимательны, милочка, — предостерегла ее старшая коллега перед первой прогулкой, — не разрешайте девочкам уходить в кусты». — «Почему?» — удивилась Татьяна. «Они там показывают гениталии старикам из соседних домов, те неплохо за это платят».

— Конечно, школа находилась в достаточно специфическом 18-м округе, — добавляет Татьяна, — артистизм, богема и так далее, но я была шокирована.

— Чем сегодняшние парижские дети отличаются от тогдашних?

— Раньше дети уважали учителей, а теперь они с нами почти на «ты». Очень агрессивны между собой. У моей приятельницы, жившей в 20-м округе, голубоглазый светловолосый сын ходил в тамошнюю школу, и арабские и чернокожие одноклассники постоянно его избивали. Мальчик возвращался домой в синяках, пока мама не перевела его в школу в 6-м округе.

— Что делать педагогу с агрессивными учениками?

— Сын моей приятельницы, преподающий в неблагополучном предместье, пытается установить со своими учениками диалог. Ребята его любят и говорят откровенно. Однажды поинтересовались, сколько он получает. Услышав ответ, захохотали: «Ты зарабатываешь в месяц столько, сколько мы за два часа — продавая наркотики!»

— А куда смотрит полиция в этих районах?

— Полиция в них боится заходить! Да и не в полиции дело. Когда я только начала преподавать, у нас в младших классах велись уроки нравственности. Детям объясняли — каждый ответствен за то, что он делает. Рассказывали о рабочем, плохо закрутившем гайку при постройке моста и ставшем виновником его падения и гибели людей. Ученики понимали, что надо отвечать за свои поступки и работать на совесть. Но после 1968 года эти уроки упразднили, а они могли бы реально помочь.

…Мало кто теперь помнит, что события 1968 года (французы старшего поколения называют их революцией) начались из-за требования студентов и студенток университета Нантера разрешить им общаться вечером, строгие правила тамошнего общежития это категорически запрещали. Дирекция отказала, и 22 марта студенты захватили здание администрации и составили «Манифест 142-х». Дальше события развивались с возрастающей скоростью. 3 мая 500 студентов захватывают здание Сорбонны в 5-м округе. Полиция насильно их эвакуирует. Изгнанные начинают строить баррикады на соседних бульварах. Полиция избивает их дубинками, обливает водой из брандспойтов и бросает в участки, но волнения не затихают, а захватывают всю Францию. Кварталы, прилегающие к Сорбонне, напоминали в те дни поле боя: разбитые витрины, сожженные машины, вывороченные мостовые. Даже мудрый генерал де Голль растерялся и уехал на несколько дней из столицы. Вскоре он ушел в отставку, студенты отвоевали многочисленные права, но, вместе с устаревшими циркулярами, выбросили «на свалку» замечательные моральные принципы. Сейчас понятно, что все позитивное, что принес май 1968 года, не компенсирует их потерю. Об этом Татьяна Кларсфельд говорит особенно увлеченно:

— Ученики получили право открыто критиковать педагогов, на какое-то время были упразднены оценки и забыто понятие «авторитет». Раньше мы чествовали хороших учеников, наказывали плохих. Когда кто-то делал глупость, его поведение обсуждалось, теперь же этого нет. Помню, когда я зашла после летних каникул 1968 года в класс, ученики встретили меня критикой: и преподаю я не так, и веду себя с ними не этак. Я согласилась: «Вы правы. А теперь кто хочет на мое место?» Один смельчак сел за учительский стол. Минут пять повертелся, потом сник «Я не знаю, что делать». — «А зачем же тогда критиковал? Ругать проще простого. Возвращайся за парту и начинай работать».

— Что вы думаете о телесных наказаниях?

— Во Франции они давно запрещены, но, по-моему, в некоторых ситуациях легкая пощечина не помешает. Я так однажды и поступила.

— Что натворил ваш ученик?

— Моя ученица. По-хамски ответила и, получив пощечину, вышла из класса. В конце урока явилась: «Вы не имели права! Телесные наказания отменены!» — «А ты имела право грубить? Дай-ка мне дневник (во Франции он называется „карнет де корреспонданс“. — О. С.), я напишу твоим родителям о произошедшем». — «У меня его нет!» — «Как так?» Я взяла папку и его нашла. «Если ты абсолютна права, почему прячешь дневник?» Ученица испуганно выпалила: «Потому что если мои родители узнают, как я с вами разговаривала, то сами дадут мне оплеуху!» Тут я заглянула на первую страницу дневника и все поняла: мама девочки была преподавателем в школе, папа — профессором университета.

…Осенью 2007 года учитель дал пощечину ученику, назвавшему его сволочью, а вечером был арестован папой-полицейским. Блюститель порядка требовал, чтобы педагог публично извинился. Тот отказался. Начался суд, учителя приговорили к небольшому штрафу. Полицейский был разочарован. Негласная война между учениками и педагогами идет по всей Франции. Недавно мальчик из неблагополучной семьи обвинил учителя в том, что тот выбил ему зуб. Родитель побежал жаловаться в полицию. Учителя арестовали и ночь продержали в участке. Наутро 38-летний педагог повесился. А медицинская экспертиза обнаружила, что парень наврал, учитель его и пальцем не тронул. Против лгуна возбуждено дело…

Педагог Себастьян Клерк проработал восемь лет в лицее департамента Сена-Сен-Дени и опубликовал книгу «На помощь! Спасем нашу школу!». В ней он рассказал о своих кошмарных буднях. Постоянный шум на уроке, звонки мобильных телефонов, болтающие ученики, их ответы учителю: «Эй, вы! Не заводите вашу пластинку. Сейчас не время!» (У ученицы плохое настроение.) «Со мной нельзя так разговаривать, месье, иначе это может плохо закончиться!» (Ученик, знаменитый своей агрессивностью.) Хамство учителям, рэкет старших по отношению к младшим и драки повсеместны. Из-за этого в 2000 году министр Клод Аллегр направил в школы для дополнительного контроля 20 тысяч молодых помощников-преподавателей, но справляться с хулиганами все сложнее. Теперь министр Даркос хочет установить перед школами турникеты, распознающие металлические предметы (некоторые ребята приходят в школы с ножами), и обыскивать учеников на предмет наркотиков.

Но оставлю хулиганов и вернусь к образованию. Доучившись до 2-го (по-нашему до 8-го) класса, все ученики оказываются перед выбором: продолжать обучение в коллеже или выбрать профессиональный лицей (нечто вроде наших ПТУ) и за три года получить профессию. Часто такой лицей выбирают ребята из скромных семей или те, у кого плохие отметки. Остальные решают, что их сердцу милее: литература и языки, экономика или точные и естественные науки. Первых отправляют в литературный класс, где математика сведена к минимуму и большая часть времени посвящена чтению книг и изучению иностранных языков. Вторых в экономическо-научный класс, где обучают экономике, языкам, математике и, самую малость, истории и литературе. Третьих — в научный класс, где отдается предпочтение математике, биологии и химии. Через три года их ждут государственные выпускные экзамены, называемые во Франции baccalauréat. Каждый год сертификат бакалавра, дающий право записаться в университет, получает пол миллиона молодых французов. В 1996 году армейская служба была отменена и «косить» от армии молодым французам не приходится. Остается лишь выбрать высшее учебное заведение. На хорошем счету у парижан Сорбонна. Самыми уважаемыми факультетами считаются факультет права (АССАС) и экономики (Дофин), очень ценится факультет медицины. Отсев на них беспощадный. У будущих юристов после экзаменов в конце первого года отсеивают каждого третьего. У медиков — больше половины студентов. Им разрешено остаться на второй год — но только один раз, а потом они обязаны перейти на другой факультет.

…Утро студентов начинается рано. В 8 часов на платформу вокзала Нантер-Университет из вагонов выходят толпы молодежи. Одни приехали из роскошных предместий Нёйи и Ле-Везине, другие — из скромных 19-го и 20-го округов, но всех объединяет одна мысль — не опоздать к началу лекций в 8.30. На территории университета ухоженные газоны, камеры видеонаблюдения, огороженные спортивные площадки, охранники у входа. Ничто уже не напоминает о революционных дебатах сорокалетней давности. И теперешние студенты более спокойны и выдержанны, не ищут смысла жизни, не философствуют, как их дедушки и бабушки. Для них главное — получить диплом и найти работу, потому что безработица сегодня во Франции больше, чем сорок лет назад. Но проблемы у студентов остались прежними: нехватка денег, дороговизна жилья. Во Франции в университетах учатся два миллиона студентов — 80 процентов из них вынуждены работать, чтобы платить за обучение. Половина не выдерживает нагрузки и после первого года учебу бросает.

Самья (19 лет) на первом курсе экономического факультета. После учебы дает частные уроки, подрабатывает продавщицей… Николя (23 года) делит студио с приятелем, одному не по карману. Готовит диплом и надеется найти место учителя истории. Бенуа (22 года) тоже изучает историю. Чтобы заплатить за жилье, он в пятницу, субботу и воскресенье работает в ресторане «Фланч». Шесть часов безостановочной вечерней беготни приносят ему в конце месяца 550 евро. 400 евро получает его невеста, подрабатывая после учебы бебиситтером. Студио стоит 650 евро, на жизнь остается совсем мало… Почти у всех студентов половина бюджета уходит на оплату частного жилья — на два миллиона учащихся по Франции региональные университетские центры выделили лишь 150 тысяч студио. Стипендии получают только 500 тысяч студентов, а нуждаются в них большинство. За последние тридцать лет ситуация не особо изменилась.

Из дневника Юлиана Семенова: «24 ноября 1973 года три тысячи студентов прошли по улицам Парижа, чтобы выразить протест против условий учебы и жизни. Они несли плакаты с требованием увеличить государственные расходы на высшее образование, предоставить больше стипендий и учебных помещений. Во Франции только один студент из десяти получает стипендию. Каждый второй студент вынужден работать, чтобы продолжать учебу, два студента из трех не имеют возможности закончить высшее учебное заведение».

Студенческие волнения иногда заканчиваются трагедиями. В ночь на 6 декабря 1986 года Латинский квартал был заполнен полицейскими — они разгоняли манифестацию лицеистов, выступавших против очередной реформы министра Алена Деваке. Поль возвращался домой и, заметив юношу, убегающего от полицейских на мотоциклах (их во Франции называли вольтижерами), предложил ему спрятаться в своем подъезде. Разгоряченные погоней полицейские взломали дверь подъезда, набросились на молодых людей с дубинками и зверски избили. Поль выжил, а юноша Малик Уссекин умер. Тогдашний министр внутренних дел от правых — крепкий старый корсиканец Шарль Паскуа с жестким взглядом иссиня-черных маленьких глаз и южным акцентом — полицейских прикрыл. В журналы с его подачи была заброшена «деза»: мол, сестра погибшего занималась проституцией, а сам Малик имел неприятности с правосудием. Заместитель министра Робер Пандро публично заявил семье Малика: «Если бы мой сын проходил лечение диализом, я бы запретил ему выходить ночью на улицу валять дурака». В ответ на это заявление по улицам Парижа прошли манифестации студентов с плакатами: «Если бы мой отец был министром, я бы запретил ему нести чушь!» Лишь через четыре года убийцы в погонах были осуждены (условно), а группы вольтижеров распущены…

Заветная мечта всех французских родителей — несколько высших учебных заведений, называемых Большие школы (Grandes Écoles). Это основанная королем в 1747 году Школа мостов и шоссе (Ponts et chausses), готовящая высочайшего уровня инженеров, и Школа шахт (École des mines); открывшиеся в 1793 году Школа общественных работ (École des travaux publics) и Политехническая школа (École Polytechnique); основанная в 1794 году Высшая нормальная школа (École normal supérieur), выпускающая элитных преподавателей литературы и философии. Самой престижной считается основанная в 1945 году де Голлем Национальная школа администрации — ЭНА (ENА). Ни одно учебное заведение во Франции не пользуется большим влиянием. Из ее стен вышли президент Жискар д’Эстен и четыре премьер-министра: Кув де Морвиль, Жак Шабан-Дельмас, Мишель Рокар и Ален Жюппе. 80 процентов ее дипломников заняли самые высокие посты во французской администрации, а некоторые стали наиболее компетентными боссами: Луи Швейцер возглавил «Рено», Мишель Пеберо — «БНП-Париба», Даниэль Бутон — «Сосьете женераль», Жан Шарль Наури создал компанию «Эрис». Каждый год премьер-министр резервирует для новых выпускников 110 самых интересных рабочих мест.

Попасть в ЭНА очень трудно. Следует представить диплом одной из Больших школ или две университетские «корочки». До вступительных экзаменов все кандидаты в течение года проходят подготовительные курсы в Институте политических исследований. Кандидаты делятся на три группы. 55 мест отведено ученикам моложе 28 лет. 45 мест для 35-летних, не менее пяти лет проработавших на государственной должности, и десять мест для кандидатов моложе сорока лет с восьмилетним стажем работы. Вступительные экзамены начинаются с пяти пятичасовых письменных заданий. Кандидаты демонстрируют знание экономики, права, политики и языка. Темы сочинений могут быть следующими: «Последние реформы Европейской комиссии» или «Место контракта в административном праве». Пять из семи кандидатов отсеиваются, а оставшиеся допускаются к трем собеседованиям по 30 минут каждое. Последнее, самое злодейское, называется Большое О (от французского слова «oral» — устный). Тут задаются каверзные вопросы типа: «Следует ли индексировать минимальную зарплату в соответствии с экономическим ростом?» или «Какие черты моего характера помогут мне в дипломатической деятельности, а какие помешают?». Прошедшие этот экзамен становятся студентами самого элитного учебного заведения Франции с ежемесячной стипендией в две тысячи евро. Большинство из них — парижане из многодетных католических семей, безукоризненно воспитанные и выдержанные. Женщины из этой команды практически исключены — их всего 5 процентов.

Программа обучения рассчитана на 27 месяцев и начинается с двух шестимесячных стажей в префектуре, посольстве или международной организации. Шесть самых способных выпускников получат места в Инспекции финансов — своеобразном административном Эвересте страны (не путать со скромными налоговыми инспекторами). Остальные удовольствуются Государственным советом и Счетной палатой. Но все без исключения станут элитой, уверенной в своей правоте, превосходстве и безнаказанности.

У каждого инспектора финансов есть телефонный справочник с номерами и адресами 398 коллег. Ежегодно инспекторы встречаются на коктейле в одном из парижских «замков» — министерстве или Банке Франции, а брат и дядя финансовых инспекторов аббат де Шанделар служит мессу в память о почивших коллегах в церкви Сен-Жермен Оксерруа. Дружная гвардия, всегда готовая поддержать своих. Энарки (как называют выпускников ЭНА) сформированы для того, чтобы быть высокопоставленными государственными служащими в централизованной иерархичной системе, и мало задумываются о других. Оттого, оказавшись во главе крупных банков или компаний, привлекающих их высокими зарплатами и «позолоченными парашютами», они часто пренебрегают сотрудниками, акционерами и рынком.

Пять выпускников самой престижной школы Франции стали виновниками пяти наиболее крупных экономических французских фиаско за послевоенный период. Мишель Бон (выпуск 1971 года) сделал из колоссальной «Франс Телеком» самого большого в мире должника среди фирм (до этого он был выгнан с поста президента гигантской компании «Карфур»), Ныне Бон поставлен во главе Института Пастера — чистая наука, никаких денег и возможности напортачить. С 1999 по 2003 год Жан Мари Мессье (выпуск 1982 года) и Гийом Аннезо (выпуск 1985 года) руководили мощнейшей группой «Вивенди-Универсал». Из-за них акционеры потеряли 72 миллиарда евро. Ошибки Жан Ива Абебера (выпуск 1959 года), генерального президент-директора «Лионского кредита» с 1988 по 1993 год, обойдутся налогоплательщикам в 15 миллиардов. Энарк отделается 50 тысячами штрафа и получит 18 месяцев условно. Бывший помощник Жака Ширака Франсуа Хэйбронер (выпуск 1962 года) в 1986 году был направлен руководить только что национализированной страховой компанией «ГАН». Он увлекся недвижимостью и принес компании миллиардные убытки. Когда в 1994 году Хэйбронер оставил место, «ГАН» была на грани банкротства, и чтобы ее спасти, государству пришлось выплатить шесть миллиардов. Виновник «отбыл срок» в небольшом кабинетике Инспекции финансов и… пустился в темные спекулятивные дела со своим зятем. В 2002 году ему предъявлено обвинение в мошенничестве. Жорж Бонин (выпуск 1956 года), руководитель «Креди Фонсье де Франс» с 1982 по 1995 год, тоже пустился в аферы с недвижимостью, связавшись с сомнительными строительными фирмами, и оставил за собой долг для налогоплательщиков в 1,7 миллиарда евро.

После случившегося в любой другой стране методы обучения ЭНА подвергли бы критике, но во Франции все дипломатично молчат. А критиковать есть что. Обучение ведется по старинке, преподаватели не интересуются научными исследованиями. Оттого и большинство энарков не хотят ничего менять, а следуют устаревшим схемам. Кто из выпускников, занявшихся политикой, получил Нобелевскую премию? Кто попытался модернизировать государство? Не было таких. А ведь подавляющее большинство французских премьер-министров — выпускники ЭНА Смотреть на себя критически энарки неспособны. Признать вину — подавно. В последние годы появилась шутка: «Какая разница между финансовым инспектором и скорым поездом? Когда скорый поезд сходит с рельс, он останавливается». Они не жулики, но явно страдают эгоцентризмом и психологическим сдвигом. Врачи считают, что энарки стали рабами взамен на обещание сделать рабами других. Они отказались от множества радостей: футбольных матчей, вечеринок, путешествий, подружек, кино, джаза, философских споров с друзьями за бокалом вина. Молодость была положена на учебу, и заветное место стало компенсацией. Их интересуют власть и карьера. Все вокруг стремительно меняется, а энарки — нет. Они похожи на запрограммированных роботов, не желающих знать о непредсказуемом ныне мире, рынке и конкуренции. Любой другой руководитель, закончивший иное высшее учебное заведение, лучше справляется со своим делом, чем большинство этих чистокровных чиновников. Сегодня энарки вызывают у подавляющего большинства французов глухое раздражение и даже самым авторитарным становится ясно, что позволять им бесконтрольно управлять крупными фирмами не следует…

Помимо Больших школ у парижан внушительный выбор школ коммерческих. Обучение в них дорого — за год надо выплатить от четырех до десяти тысяч евро, зато большинство выпускников находят работу. Не остаются безработными бухгалтеры и специалисты по информатике. Зато тем, кто решил изучать историю искусств, надо набраться терпения — половина выпускников через год после получения диплома все еще ищет место.

Нынешнее поколение парижских студентов дольше, чем предыдущие, остается в родительской квартире. Из-за высокой арендной платы мало кто может позволить себе студио, да и продолжительная учеба и специализация не располагают к ранней самостоятельности. У мамы для зубрилки всегда найдется еда и чистое белье, поэтому половина столичных молодых людей и треть девушек от 20 до 27 лет живет с родителями.

О, эти весенние, летние и осенние парижские субботы, когда, кажется, все не уехавшие на дачи жители столицы высыпали на улицы 6-го округа. Бурлят улицы Бюси, Сен, Боз-Ар. В картинных галереях толкутся перед полотнами и скульптурами коллекционеры. Кто-то одет с иголочки, а кто-то чуть лучше клошара, но здесь не стоит доверять внешнему виду, царству богемы чужды мелкобуржуазные клише. Вот хозяин упаковывает дорогущую африканскую статуэтку для взъерошенного типа с длинными седыми патлами — настоящий папа Карло в засаленных на коленях брюках и помятой клетчатой рубашке. Хозяин, получивший из его рук чек на сумму с четырьмя нулями, возбужден, щеки разгорелись, покупка обмывается парой бокалов бордо.

В витринах маленьких магазинчиков поблескивают серебряные безделушки. Они как камушки на берегу моря. Те красивы, пока не высохли, а эти лишь в бирюзово-гранатово-нефритовом многоцветье своих собратьев, под ярким освещением… В бутиках изможденные манекены в манерных позах демонстрируют последние достижения моды. В книжных лавках заманчиво золотятся названия на корешках старинных фолиантов, а на лотках, выставленных у входа, лежат толстенные альбомы живописи.

В эту субботу мы идем на прогулку с моей испанской подругой Долорес, приехавшей в Париж тридцать лет назад изучать историю искусства и, как многие, оставшейся навсегда. Проходим по дивной улочке Торговый двор Сент-Андре (la Cour du Commerce Saint-André). Между домами, за толстым стеклом, белеет сохранившийся кусок стены Филиппа Августа, которая окружала город шесть веков назад. Потом глазеем на выставленные в витрине самого старого в Париже ресторана «Прокоп» портреты его завсегдатаев: Вольтера, Руссо, Дидро. «Прокопом» он назван в честь своего создателя, жившего в XVII веке итальянца Франческо Прокопио деи Кольтелли. Двадцатилетним пареньком он приехал во Францию, начал с предприимчивыми армянскими дельцами продавать на ярмарках пахучий напиток со странным названием «кофе». Торговля шла бойко, чашечка «ликера Востока» стоила два с половиной су. Прокопио разбогател и в 1684 году открыл первое парижское кафе, ныне превращенное в ресторан. Здесь бывали Дантон, Марат, Мюссе, Бомарше, Жорж Санд, Теофиль Готье, Бальзак, Анатоль Франс и Верлен…

Пытаемся зайти в соседний дворик Роан, чтобы полюбоваться на дом Дианы де Пуатье, но вот досада, дворик теперь закрыт, на зеленых воротах вывешена табличка «частное владение», видно, жильцы соседних старинных домов устали от паломников. Выходим на пешеходную в воскресные дни улицу Бюси и поспешно, чтобы никто не опередил, — все столики, кроме двух, уже заняты, — устраиваемся на террасе одного из многочисленных здешних кафе. Разноголосица болтливых клиентов сливается в одно деловитое жужжание летнего улья. Как испуганные пингвины, снуют официанты с эспрессо, бокалами вина и пива и высокими кубками с разноцветным мороженым на подносах. Сурово басит за стойкой патрон. Аппарат для варки кофе выплевывает в очередную чашечку порцию горько-ароматного питья, тонко позвякивают ложечки. Даже самому одинокому созданию в такой веселой толчее не будет грустно. За последним свободным столиком рядом с нами устраивается пожилая пара. Со свойственной испанцам открытостью Долорес моментально заводит разговор с похожим на похудевшего Деда Мороза голубоглазым стариком в очках и с окладистой седой бородой. «Вы работаете или уже на пенсии? Чем занимались? Живете в Париже?» Старик еле успевает отвечать. Они с женой вышли на пенсию, уехали в Прованс, в Париже сохранили «pied a terre», наведываются каждые два месяца — ностальгия.

— Я очень любил мою работу, всю жизнь трудился графиком в издательствах, — делится «Дед Мороз», — но по-настоящему стал счастливым, выйдя на пенсию. Ощущение свободы наполняет меня радостью каждое утро, как только открываю глаза. Сколько же еще можно узнать!

— Ходили сегодня на мессу папы римского? — продолжает Долорес допрос.

— Нет, — виновато улыбается старик, — я атеист.

— Я тоже! — лучезарно улыбается Долорес.

— Я учился в частной католической школе, — будто оправдываясь, добавляет «Дед Мороз».

— И я! — чуть не кричит от радости Долорес.

— Вы были там очень несчастны? — интересуюсь я у старика.

— Вовсе нет. Просто в определенный момент сделал выбор и, поверьте, чувствую себя значительно лучше моих верующих друзей. У них время от времени возникают мучительные сомнения, а мне все ясно.

К паре подлетает один из «пингвинов». Пока старик решает со своей тихой женой, какое заказать пиво, Долорес закуривает:

— Я стала атеисткой в моем испанском пансионате, у монашек. Однажды вечером устроила в спальне с подружками подушечный бой. Пришла надзирательница, вывела меня, как заводилу, в коридор, криво обрезала большущими ножницами длинные волосы и вытолкала в пижаме на школьный двор. Была зима, я долго топталась на ветру, пока она меня не впустила, а утром, на мессе, которую раньше с нетерпением ждала, стояла будто истукан, пустая и холодная. С тех пор я перестала верить. Завидую всем верующим, но ничего не могу с собой поделать.

…Мимо нас течет человеческое море, люди проходят совсем рядом — протяни руку и дотронешься. На противоположном тротуаре останавливается низенький оливковолицый гитарист в кроссовках. Смущенно улыбается, трогает струны и начинает наигрывать что-то печальное. «Дед Мороз» делает большой глоток янтарного пива и вздыхает:

— Старый приятель. Он знает три мелодии. Только три. Играет их тут каждые выходные последние двадцать лет и никакого прогресса! Нельзя же быть таким ленивцем.

— А я здесь выросла, — невпопад подключается к разговору жена «Деда Мороза», дама в очках с сильной диоптрией, — видите витрину оптики у меня за спиной? Это был магазин моих родителей. Правда, они продавали книги.

Будто решив проверить, что оптика — не плод ее галлюцинации, она быстро оборачивается, бросает на витрину тревожный взгляд и, вздохнув, снова замолкает. Мы кидаем монету в крохотный кошелечек, робко протянутый нам отыгравшим три мелодии гитаристом, угощаем сигаретой подошедшую к нам абсолютно пьяную девушку с отечным лицом (пачка сигарет стоит шесть евро, курение молодым не по карману), допиваем терпкое вино, оставшееся в бокалах. Пора уходить.

— Благословляю вас на работу и новые начинания. Идите с миром. Да будет с вами Господь. Аминь! — с притворной важностью объявляет старик, имитируя напутствия католического священника прихожанам на воскресной мессе.

— Благодарю вас, отец мой, — подыгрывает ему Долорес.

Мы вливаемся в человеческое море, которое мягко несет нас по брусчатке к резному входу ближайшей станции метро.

— Чудесный суасантуитар (так во Франции называют принявших участие в событиях 1968 года. — О. С.), — замечает Долорес. — Я ведь тоже тогда была «революционеркой» и боролась с социальной несправедливостью — давала пинка красивым машинам. А теперь голосую с мужем за правых и отдала дочь в католическую школу. Диалектика.

Париж будет шуметь до самой ночи: все рестораны заполнены, в знаменитом двухэтажном кафе-мороженом Хааген-Дааз на Елисейских Полях на ступеньках широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, толпа сластен, ждущих возможности усесться в мягкие кресла и заказать сверхкалорийный шедевр из мороженого, взбитых сливок, жидкого шоколада и хрустящих вафель. Все остальные кафе на Елисейских Полях — «Фукетс», «Довиль», «Мадригал», «Ле Пари» тоже забиты до отказа. Хозяйка здания, в котором находится «Фукетс», в течение нескольких десятилетий судилась с арендаторами — плата была низка. Измученная годами нервотрепок и внушительных адвокатских счетов пожилая дама процесс, наконец, выиграла. Суд приговорил ответчиков выплатить ей 70 миллионов евро. На какие только финансовые жертвы не пойдет арендатор, чтобы сохранить «золотое» место на этой необыкновенной улице!

Из дневника Юлиана Семенова: «Елисейские поля очень интересно смотрятся после часа дня: начинается некий парад, взаимное зрелище. Сидят за стеклами люди и смотрят на толпу, которая течет по одной из самых красивых улиц мира. И проходящие люди так же внимательно разглядывают тех, кто сидит за толстыми стеклами старых прелестных елисейских кафе».

Парижская молодежь в выходные оккупирует здешние кинотеатры и залы на Монпарнасе, половина публики — юноши и девушки от 12 до 2 5 лет. Каждую неделю в столице показывают более трехсот фильмов, новинки выходят по средам, и любой уважающий себя киноман к воскресенью должен их посмотреть. Публика постарше предпочитает театры, здесь тоже колоссальный выбор — не менее 250 пьес еженедельно. Государственные театры финансируются Министерством культуры, самый известный и почетный государственный театр «Комеди Франсез» единственный во Франции может похвастаться постоянной труппой, в остальных артисты собираются на период постановки. Частные театры надеются на свои силы, а их на всё не хватает. Придя на «Дядю Ваню» в театр «Буфф дю Нор» на бульваре де ля Шапель в 10-м округе, я ужаснулась: красивое старинное здание 1870 года не ремонтировалось, наверное, с момента постройки. Потолки черные, чудные лепные балконы потеряли позолоту и того гляди обвалятся, стены серые, оббитые. А ведь один из руководителей театра — Питер Брук, спектакли превосходны, артисты высокопрофессиональны…

Есть среди частных театров совсем крохотули, на 40–50 мест. Посмотреть на работу одного из них, под названием «Ле Дешаржёр», я лет пятнадцать назад пришла в квартал Ле-Аль. Главному режиссеру и актеру, постоянно курящему Вики Мессика, с грустными глазами и курчавыми серебрящимися волосами, было под пятьдесят. Его актеры не профессионалы, но репетировали абсолютно профессионально, упорно, с наслаждением, иногда до полуночи. Забывали о том, что завтра с утра на работу, что поздно, что недружелюбно-пустынным становится метро, забывали обо всем. Я пришла к ним летним вечером. В это время сгущающиеся сумерки делают Париж загадочным, зажигаются теплым желтым светом окна, и где-то высоко, в темнеющем сиреневом небе тревожно мечутся ласточки. Вся труппа (9 человек) сидела в маленьком фойе за деревянным столом и читала текст новой пьесы. Ставить надо много, быстро, если будет меньше четырех новых спектаклей в сезон, то зритель не пойдет. Потом началась репетиция чеховской «Свадьбы». И мать, и невесту исполняет маленькая Мари, прелестно справляясь с обеими ролями. Жених — долговязый смешной парень с длинными светлыми волосами по имени Поль. Отец семейства — сам Вики. Искрометно, легко, чисто по-французски ведя свою роль, он приглядывает за Мари и Полем. То и дело останавливает, показывает, как играть ту или иную сцену.

— Нет, Мари, постой. Ты плохо смеешься!

— Почему? — удивляется Мари.

— Да потому, что у тебя в смехе нет восторга от победы над наглым соседом и перехода затем к отчаянию — жениха потеряла! — объясняет Вики.

Мари повторяет сцену.

— Вики, но это так сложно совместить, просто дыхания не хватает.

— Совсем не сложно, если работать правильно и не зажиматься. Смотри.

Мессика взлетает на маленькую сцену, садится на витой стул, заливается веселым «девичьим смехом» и проигрывает всю сцену на той зыбкой грани комедии и фарса, которую так сложно найти, и еще сложнее на ней удержаться. Ему это удается: глядя на переход от безудержной радости к вытянутому лицу, а потом к шекспировскому отчаянию, все присутствующие хохочут.

Помолчав несколько мгновений, худенькая Мари поднимает свои карие глаза на режиссера:

— Можно, я попробую завтра?

— Можно даже сейчас, — улыбается Мессика.

Мари повторяет сцену, выжидательно, как ребенок на учительницу, смотрит.

— Получше. Немного, но получше. А теперь отдыхайте. Завтра собираемся в семь. Мари, покажи Ольге наш театр.

Пока мы спускаемся по винтовой лесенке в подвал, где находятся и костюмерная, и бутафорская, и гримерная, Мари рассказывает историю театра:

— Мы все строили своими руками. Красили стены, подшивали кулисы, придумывали костюмы, подметали зал. Театр мог и погибнуть — разрушалось старое здание, в котором мы тогда играли. Нового не было. Тогда Вики бросил клич и нам с поисками нового помещения помогли поклонники.

— А сейчас как дела?

— Мы стали сильнее, нас уже знает пресса, выпустили много новых спектаклей.

— Какая у вас теперь зарплата?

— Зарплата? — удивляется Мари. — Зарплаты у нас нет. И не было никогда. Все сборы от спектаклей идут на нужды театра, все до последнего сантима.

Мари с гордостью показала мне с невероятной любовью обставленные комнатки с костюмами, декорациями, макетами, гримом, большой щит со всеми публикациями о театре, завела за сцену и хвалилась новыми ярко-алыми кулисами. Потом вдруг насторожилась и, пытливо глядя мне в глаза, спросила:

— У нас очень маленький театр, да?

— У вас замечательный театр, — ответила я. — Он у вас живой…

…В воскресенье Париж притихает, как нашкодивший ребенок Наконец-то неугомонные парижане отдыхают. Из дневника Юлиана Семенова: «Сегодня воскресенье, и совершенно поразительно: под окнами тихо, а время уже тридцать пять минут девятого. А в субботу, и в пятницу, и в четверг с восьми часов утра грохотали машины, стучали быстрые каблучки, слышался смех школьников, крики торговцев, которые с утра разгружали машины с товарами».

Сравнительно недавно, с 1864 по 1914 год, любимым воскресным развлечением парижан был поход в морг на мосту Аршевеше в 4-м округе. Там на двенадцати столах черного мрамора выставлялись для опознания трупы. К счастью, нравы изменились, и парижане жаждут иных занятий и зрелищ. Первыми на улицах появляются самые спортивные — торопятся оттрусить свои километры, но бегунов не особенно много, только каждый десятый француз занимается спортом регулярно. По-настоящему город оживает к половине одиннадцатого: верующие спешат на мессу, кто едет с большим букетом на воскресный обед к родителям, кто выводит детей в сад или музей, самые посещаемые — Версальский дворец, Центр Жоржа Помпиду и Лувр. Если в среднем по Франции только треть французов ежегодно ходит в музеи, то в Париже и округе их половина. Особая статья — вернисажи. Знаменитые живописцы и модные фотографы собирают весь парижский бомонд, и посетители больше смотрят друг на друга, чем на произведения. Зайдя на открытие выставки Энди Уорхола в Малом дворце, мы с мужем наткнулись в холле на Карла Лагерфельда и в почтительности замерли, чтобы полюбоваться на его неизменные черные очки и брюки с припуском. В первом зале увидели знаменитого телекомментатора, а во втором — бывшего премьер-министра Балладюра, мелко семенившего в сопровождении озабоченных молодых чиновников от картины к картине со склоненной, по-птичьи, набок головой. За несколько месяцев до этого здесь проходила выставка Пикассо. Видя колоссальный наплыв посетителей, организаторы открыли дворец на ночь. Но и это не насытило парижских любителей искусства — в три часа ночи очередь была нескончаема, люди стояли по четыре часа…

Меломаны ведут отпрысков на утренники классической музыки в зал Плейель на улице Фобур-Сент-Оноре. Цена на них для среднего француза доступна: для взрослого восемь евро, для ребенка — шесть. Лоран Петижирар, композитор и дирижер старейшего парижского оркестра Колонн, основанного известным музыкантом Эдуардом Колонном в 1873 году, объясняет каждый сыгранный музыкальный отрывок. Слушают его с интересом не только дети, но и многочисленные старики, привлеченные дешевизной билетов. По вечерам этот же оркестр дает здесь и в зале Гаво на улице Ля Боэси более дорогие концерты для взрослой публики.

Хотя многим Интернет заменил книги, но истинные парижские интеллектуалы остались верны библиотекам. Самая дивная из них — Национальная библиотека Франции, основное хранилище которой находится в районе Тольбиак Огромное здание в форме четырех раскрытых книг хранит 13 миллионов изданий. Снаружи это современное строение кажется ничем непримечательным, но, зайдя внутрь, поражаешься задумке архитектора — все окна библиотеки выходят на большой внутренний сад, вернее, лес с высоченными вековыми соснами, привезенными сюда по окончании стройки в 1996 году. С дерева на дерево перелетают воркующие горлицы, просторные залы украшают красивые мозаики, призывно светят за бесконечными столиками лампы, запах кофе доносится из кафетерия. Как же хорошо здесь работается студентам, преподавателям и ученым. Хоть и обвиняли покойного президента Франсуа Миттерана в гигантомании (что ни проект, то фараоновский размах, ведь и новый вход в Лувр он пожелал построить в виде пирамиды), но задуманная им Национальная библиотека удалась на славу.

Многие парижане ведут детей в парки: Монсо в 8-м округе, Бют-Шомон в 19-м, Монсури в 14-м. В хорошую погоду настоящее столпотворение у каруселей и аттракционов в Зоологическом саду Булонского леса. Визг, хохот, звонкие голоса детей, соблазнительный запах пекущихся в ларечках сладких блинчиков, жаренных в кипящем масле, испанской сдобы чуррос и розовой сладкой ваты, называемой во Франции «папина борода». Чуть дальше по аллее в клетках и вольерах истерично кричат попугаи; по-матросски раскачиваясь, бродят медведи; за оградкой, у небольшого водоема, задумчиво помахивают хвостами коровы… В саду можно и пообедать, но никаких особых деликатесов в двух тамошних ресторанах нет: один откровенно плох, а второй, «Павильон птиц», предлагает шведский стол. Есть в Булонском лесу и сад Прэ-Кателан. На газонах родители играют с детьми в мяч, старики отдыхают на скамеечках, любители спектаклей идут смотреть представление здешнего театра на пленэре.

…Во Франции живет около полутора миллионов охотников и даже существует политическая партия «Охота, рыбалка, природа и традиции». Охота — излюбленное развлечение буржуазных парижских семей, и отцы в выходные дни приобщают к ней детей. Одним из самых знаменитых охотничьих мест недалеко от Парижа считается Солонь — район к югу от столицы, в сторону Орлеана и Блуа. В тамошних густых лесах водятся фазаны и жирные кабаны. В нашей семье никто охотничьей бациллой не заражен, поэтому боевое охотничье крещение мой сын прошел со школьным другом Пьером Лори, причем я об этом узнала в самый последний момент. Когда в субботу я подвезла Юлиана к дому Пьера и мы обменялись обязательными поцелуями с его мамой, энергичной сорокалетней блондинкой Софи, она радостно сообщила: «Везу наших мальчишек к друзьям в настоящий замок! В Солонь, на охоту!» Увидев мое вытянувшееся лицо, заверила: «Не волнуйся. Дети будут охотиться только на фазанов, а кабанами займутся взрослые». В воскресенье я с неспокойным сердцем позвонила на мобильный сыну и услышала запыхавшийся голосок: «Мама, не волнуйся. Мы с Пьером поохотились и возвращаемся домой». — «Одни?!» — «Да, взрослые остались бить кабанов. Здесь, конечно, немножко страшно. Лес, начинает темнеть, замка пока не видно, а кабанов тут, похоже, много». Я представила несущегося на детей разъяренного зверя и, уняв дрожь в голосе, продолжала разговор до тех пор, пока мальчики не вышли из леса…

Любой хорошо зарабатывающий парижанин рано или поздно задумывается о покупке дачи. Ищут ее обычно в радиусе двухсот километров от столицы. Чем дача дальше, тем дешевле, и в глубинке можно найти что-нибудь приличное меньше чем за сто тысяч евро. Чаще всего это старый крестьянский дом под потемневшей от времени черепицей, где несколько десятков лет назад мирно сосуществовали хлебопашец с женой и пятью-шестью детьми и за тоненькой деревянной перегородкой — корова, четыре овцы, дюжина кур и громкоголосый петух. Из окон открывается чудесный вид на бескрайние поля, темнеющие вдалеке леса и несколько столетних деревьев, отмечающих границу владения. Парижане любят Нормандию, хотя там часто идут дожди, и Бургундию, где из-за близости виноградников местные жители всегда на редкость веселы, красноносы и доброжелательны. Поиски подходящей дачи могут затянуться на несколько месяцев. Все субботние дни семья проводит в машине, на тихих департаментальных дорогах. Папа за рулем, рядом полная энтузиазма мама с планом местности на коленях, зевающие отпрыски сзади. За день удается посмотреть несколько домов. Деревенские агенты недвижимости также по-макиавеллиевски коварны, как и столичные, и ни за что не расскажут о скрытых недостатках объектов.

Найдя дом своей мечты, новые хозяева частенько сталкиваются с необходимостью менять на первый взгляд хорошую, а на самом деле прогнившую крышу или прохудившиеся трубы. К кому обращаться? Конечно, к местным мастерам. Это этично и практично. Но у провинциалов есть тенденция воспринимать парижан как ничего не смыслящих в строительстве толстосумов и заламывать жуткие цены, так что даже недорого купленный дом в результате влетает в копеечку. Вскоре выясняется, что подрастающим детям на даче тоскливо — они сидят перед телевизором до двух часов ночи, а потом спят до полудня. Что папа стрижке растущего со скоростью бамбука газона предпочитает чтение газеты.

Что поблизости появилась банда молодых бездельников, уволакивающих в отсутствие хозяев всю мебель, что… Таких «что» очень много, но они не мешают парижанам покупать дачи. Те, кто любят копаться в земле, весь день проводят в саду, гурманы жарят шашлыки, а сторонники безделья после длительных подсчетов решаются на установку бассейна и к лету, довольные, замирают в шезлонгах возле воды…

Парижане чаще, чем остальные французы, выезжают из дома. Скромные семьи выбираются на короткий отдых три раза в году, состоятельные — до восьми раз. Редко кто из парижан использует пять недель отпуска за один присест. Обычно разбивают на две или три части из-за каникул детей. На частоту и продолжительность школьных каникул сетуют все французские родители. Учебный год начинается каждый год по-разному, но всегда в первую неделю сентября. Только, кажется, ребята купили новые или получили в школе подержанные учебники и обернули их прозрачной пленкой (учебники служат несколько лет, испортивший возмещает стоимость), только подписали тетрадки и вошли в учебную колею, как в последнюю неделю октября начинаются десятидневные каникулы Всех Святых (Toussaint). Через пять недель наступают двухнедельные рождественские каникулы, а 10 февраля всеми любимые двухнедельные «снежные каникулы». Еще 40 лет назад горнолыжный спорт был для большинства французов недоступной роскошью, но теперь, если за несколько месяцев не зарезервировал в горах отель или квартирку, ничего не найдешь — Франция на колесах, все спешат на заснеженные склоны с лыжами на багажниках. В апреле — Пасха и снова на две недели прекращается учеба. Тут неожиданно подкрадывается теплое лето, наступающее по здешним правилам 21 июня (осень, соответственно, 21 сентября, зима 21 декабря, а весна 21 марта), и начинаются двухмесячные летние каникулы. Все это свободное время дети должны где-то проводить. Часто родителям приходят на помощь дедушки и бабушки с дачами. Если таковых нет, то ребят отправляют в детские лагеря, называемые colonie de vacances, или на спортивный или языковой стаж. К августу большая часть парижан выбирается к морю или за город. Средние парижане едут в Бретань, те, что посостоятельнее, на нормандский курорт Довиль, на Лазурный Берег или за границу. На период каникул приходится самое большое количество аварий. В последние годы власти строго контролируют скоростной режим на автомагистралях (не больше 130 километров в час) и установили радары. Это вызвало у темпераментных французов волну недовольства, а некие «неуловимые мстители» взорвали несколько радаров с помощью самодельных взрывных устройств. Первую субботу июля и августа называют во Франции «Большим отъездом» (Grand Depart). Все его и ждут и боятся, ведь дороги загружены еще больше, чем во время «снежных каникул». Чтобы представить себе степень стресса, которому подвергаются выезжающие на летние каникулы парижане, приведу юмористический, но весьма актуальный текст комика и писателя Жана Янна.

«Если вы решили отправиться этим летом на каникулы (что, на мой взгляд, полный идиотизм, потому что после этого вам придется приходить в себя в течение одиннадцати последующих месяцев), то подготовку следует начать немедленно. Не откладывайте ее на 15 июня и помните, что она требует времени, смелости и усердия. Каждый день мир узнает о новых подвигах космонавтов. Смелые капитаны, переходящие из „Союза“ в „Союз“ и крутящиеся вокруг Луны на „Аполлоне-8“, ничуть не похожи на маленьких мальчиков. Это уверенные в себе люди в полном расцвете сил. Но! В течение долгих месяцев космонавты повторяют на Земле движения, которые им придется производить в полете, а ведь это ничто по сравнению с тем, что предстоит вам, если вы решитесь поехать на три недели на Лазурный Берег. Будьте уверены, отпускник тоже герой. Пересечь Монтелимар в четыре часа дня 2 августа значительно сложнее, чем быть отправленным на орбиту за 12 минут и 40 секунд. Так что, пожалуйста, не забывайтесь, не говорите: „Я крепок и здоров, я справлюсь“. Будьте реалистичны, скромны и мыслите логически перед ожидающими вас испытаниями. Берите пример с покорителей космоса и сегодня же начинайте подготовку.

Почти весь год вы ездите в машине один, а потом неожиданно оказываетесь в кабине с женой, тремя детьми, собакой и багажом (чемоданы, надувные матрасы, удочки, фотоаппарат и т. п.). Условия вождения будут уже не те. Космонавты (я повторяю, что пример надо брать с них) проводят имитации полета. Проводите имитацию отъезда на каникулы. Вечером, с 20 часов до 20.30, вместо того чтобы смотреть никого не интересующие новости, потренируйтесь. Все должны устроиться в машине. Найдите место для каждого члена семьи или предмета. Повторите упражнение десять, двадцать раз. Это должно стать автоматическим. Теперь вы не будете пытаться запихнуть три кубических метра одежды, людей и пляжных причиндалов в машину, вмещающую от силы два с половиной. Уберите всё, что вам мешает. Если это предмет — выбросьте его. Если речь идет о члене семьи, вспомните, что есть летние лагеря, где заботятся и о маленьких, и о больших. Лучше разлучиться с дорогим человеком, чем сделать невозможным нормальное вождение. Ваша машина слишком мала. Вы это прекрасно знаете, потому что каждый год устанавливаете на ее крыше два или три чемодана и прикрываете их брезентовой тканью на случай дождя. Фиксирующие ткань резинки часто развязываются, и она взлетает. Шум пугает, сопротивление воздуха тормозит машину, толчок дезориентирует движение. С завтрашнего дня привыкайте водить машину с чем-нибудь на крыше. В вашем подвале наверняка найдется старый матрас или кресло, или просто корзина, которую вы сможете наполнить песком или камнями. Конечно, это некрасиво, но не думайте о том, что скажут коллеги по работе. Лучше не очень элегантное вождение сейчас, чем авария в августе. В воскресенье закрепите на этом предмете брезентовую ткань при помощи веревки. Конец веревки ваша жена должна держать через приоткрытое окно. Выберите не очень оживленную улицу, нажмите на газ и попросите жену отпустить веревку. Так вы привыкнете к „полету“ ткани, падению чемоданов и не запаникуете, когда это произойдет по дороге на каникулы. Если у вас двое или трое детей, то начиная с Фонтенбло (город в 70 километрах к югу от Парижа. — О. С.) они встанут на заднем сиденье, чтобы угадывать по номерам принадлежность к тому или иному департаменту всех едущих за вами машин. Играя в эту веселую игру, они почти полностью закроют вам заднее стекло. Чтобы привыкнуть водить без видимости, достаньте большой рулон бумаги, вырежьте силуэты ваших детей (верхней части туловища будет достаточно) и приклейте их на заднее стекло. Так вы научитесь водить, видя в зеркальце лишь четверть дороги.

В день отъезда, когда вы доберетесь до Южной автотрассы (скоростной дороги, ведущей от Парижа к югу. — О. С.), ваша жена вспомнит, что она забыла выключить газ. Вам придется вернуться, а это совсем не весело, в особенности, если вы живете на другом конце Парижа. Закрыв газ, вы вновь пересечете город, и возле Орлеанских ворот (южная оконечность Парижа. — О. С.) жена вспомнит, что забыла адрес месье и мадам таких-то, которых вы должны повидать в Сен-Максиме, или бумажку из агентства, позволяющую зайти в снятую вами квартиру, или что-то еще в этом роде. Снова вам придется возвращаться и вы потеряете два часа. С сегодняшнего дня привыкайте уезжать из дома на полтора часа раньше и возвращайтесь, как если бы вы что-то забыли. Ваши нервы окрепнут, и если эти маленькие неприятности случатся с вами в августе, вы сможете вернуться домой полдюжины раз с улыбкой на лице.

Если у вас есть собака, она, разумеется, поедет сзади, с детьми. Через двести километров любовь, которую она к вам испытывает, потребность быть рядом и показать свои чувства или просто желание сделать санитарную остановку заставит ее ткнуться мордой вам в шею. И, если она в добром здравии, ничто не застанет вас врасплох так, как ее ледяной нос. От неожиданности вы рискуете отпустить руль. Привыкайте к ощущению этой внезапной холодной влажности. Зафиксируйте на потолке машины нейлоновую нитку и привяжите к ней мокрую губку. При каждом торможении и повороте губка будет утыкаться вам в шею, подготавливая к выражению любви верного компаньона.

Многое еще нужно учесть во время подготовки к каникулам. Вам необходимо привыкнуть:

к сигаретному пеплу, летящему в глаза (кто угодно из домашних может засыпать вам его вечером в глаза во время ужина);

не реагировать, если оса забралась вам под рубашку на крутом повороте (дети могут в неожиданный момент колоть вас иголкой);

не засыпать за рулем (вы можете слушать „Франс-Культуру“ [волна, передающая радиопередачи об искусстве и культуре. — О. С.]).

Я указал вам главные правила. Поверьте мне, это серьезно, тренировки надо начать как можно скорее».

К Рождеству Париж готовится загодя. Уже в первых числах декабря на площадях и широких авеню появляются освещенные по вечерам теплыми желтыми огоньками маленькие лавочки, продающие сувениры, скатерти, шарики, свечи, колечки. Здесь эти безделушки почему-то приобретают невероятно заманчивый вид и охотно разбираются. В таких же ларечках готовят горячее вино с гвоздикой, пекут вафли и сладкие блинчики. Самый большой рождественский базар устраивают теперь на Елисейских Полях, перед площадью Согласия. И запах этих простых лакомств стоит в воздухе самой знаменитой авеню Франции добрые две недели. На клумбах по всему городу расторопные рабочие устанавливают нарядно украшенные елки. Особенно хороши в это время любимые парижанами Большие бульвары. Их продувает легкий зимний ветерок, пахнет жареными каштанами, снуют тысячи парижан, все спешат выбрать для родных подарки.

Из дневника Юлиана Семенова: «Истые парижане всем местам, и Монмартру, и Монпарнасу предпочитают Большие бульвары. Не только потому, что там крупнейшие магазины, не только потому, что цены в бистро более умеренные, — просто уж повелась такая традиция: Монпарнас — это для элиты интеллектуалов Парижа, для заезжих иностранцев, Монмартр — это обиталище художников, и французских, и иностранных, а вот Большие бульвары — это настоящий Париж для парижан».

Витрины магазинов «Принтан» и «Галери Лафайет» на бульваре Осман будто соревнуются в самой красивой рождественской декорации. Перед ними стоят толпы взрослых и детей, любуясь на блестящий парад летающих кукол, зайцев с барабанами, диковинных птиц и рыб. Хозяйки торопятся купить необходимое для праздничного стола. В традиционном меню: устрицы, фуа-гра, семга и ля бюш — торт удлиненной формы с огромным количеством крема, украшенный сахарными или шоколадными елочками и шишками. Праздник этот семейный, на который даже друзей не часто приглашают. Верующие семьи сразу после ужина спешат на рождественскую службу в ярко освещенные и пахнущие хвоей католические церкви. В каждой церкви, на видном месте подле алтаря, установлен прекрасно сделанный из папье-маше хлев с игрушечным Святым семейством, волхвами и тянущими к младенцу Иисусу морды коровками и осликами. Все это искусно подсвечено и украшено со всех сторон букетами из лилий, роз и еловых веток. Чудо как красиво! И прихожане все нарядные, пахнущие шампунем, духами и, самую малость, шампанским. И священник сияет: «Вот они, добрые католики, не забыли, где их место, не задержались за лишним бокалом в теплых квартирах, прошли сквозь мрак и ночную поземку и славят со мной рождение Господа!» И орган ликующе гремит, и возносится к высоким сводам многоголосное и светлое «Gloria in excelsis Deo»… В предпраздничные дни верующие семьи много делают для души: собирают и относят в церковь одежду для нуждающихся, принимают участие в благотворительных продажах и ужинах при католических школах и церквях. Благотворительные организации тоже собирают по домам одежду — для них жильцы сносят в холлы домов выстиранные и выглаженные одежки выросших детей или свои, вышедшие из моды наряды. Проводятся и акции по сбору игрушек для детей из неимущих семей…

Перед красивейшим зданием городской мэрии на площади Отель-де-Вилль заливается большущий каток, и молодые (и не очень) парижане самозабвенно режут лед лезвиями коньков. По сторонам катка горит иллюминация, перемигиваются сотни разноцветных лампочек, дует с Сены сырой ветер, и в высоких окнах мэрии сверкают огромные хрустальные люстры.

Если праздник Рождества во Франции исконно семейный, то Новый год справляют шумно, в больших компаниях или ресторане. Те, кто собирается с друзьями дома, готовят индейку, набивая ей брюшко черносливом, орехами и курагой, или утку. После ужина многие выходят на Елисейские Поля: там устроена такая иллюминация, что ночь начинает казаться днем, ведь каждое дерево (а их на авеню множество, высоких, в два ряда) обмотано проводами с сотнями крохотных лампочек По закону от 18 января 2008 года распивать спиртные напитки на Елисейских Полях категорически запрещено — полиция опасается инцидентов с разгулявшейся молодежью из предместий, приезжающей в столицу на выходные и праздники, но это не мешает гуляющим веселиться. По поверью, в эти дни на обычно бесснежный Париж обязательно должно выпасть несколько сантиметров восхитительного снега. Люди ждут его с детским нетерпением, а дождавшись, с веселым визгом играют в снежки и лепят снежных баб. Город затихает только на рассвете, 2 января парижане выходят на работу, но еще долгие две недели яркая иллюминация освещает почти все улицы города, продлевая ощущение праздника и ожидание чего-то неопределенного, но невероятно радостного, что всегда сулит Новый год. В последнее время по Парижу и по всей стране молодые хулиганы в новогоднюю ночь пристрастились жечь машины. По Франции их сгорает не меньше тысячи. Какие ими руководят в этот момент чувства, — зависть, подлость или глупость, — неизвестно, но машин каждый год сгорает все больше. Недавно президент Саркози предложил разработать закон, запрещающий поджигателям сдавать экзамены на права, пока они не возместят убытки владельцам машин.

Восьмое марта французы игнорируют. Бывает, что старые французские коммунисты по советской привычке подарят жене цветочек, но ни застолий, ни походов в ресторан никто не устраивает, все трудятся. Международный женский день в какой-то мере заменен Праздником матерей. Он отмечался еще в античной Греции, в виде празднеств в честь матери Зевса, в Древнем Риме 1 марта чествовали матрон. В Америке День матерей утвердился в начале XX века, а к 1929 году перекочевал и во Францию. Здесь его отмечают в последнее воскресенье мая. В этот день дети дарят мамам изготовленные своими руками в школе сувениры (у меня их набралась целая полка), а те, что постарше — цветы. Ко Дню отцов, в третье воскресенье июня, подарки мастерят и для пап. В 1987 году по инициативе фирмы, производящей кофе «Бабушка» (Grande-mére), возник Праздник бабушек, отмечаемый в первое воскресенье марта. Чтобы не обижать дедушек, в 2008 году решено было в первое воскресенье октября праздновать и их день, хотя ни один из этих дней не был признан выходным.

Широко отмечается французами Пасха. После воскресной службы дома ждет застолье. Традиционное пасхальное блюдо — запеченный в духовке ягненок и отварная зеленая фасоль. На десерт подается кулич, но совсем не такой замечательный, как российский — освященный, душистый, чуть скособочившийся, с хрустящей корочкой. Француженки куличей дома не пекут, доверяя мастерству соседских булочников или индустриальным куличам из Италии. Пасхи тоже нет, зато есть шоколадные яйца, продаваемые во всех супермаркетах и булочных. Родители в пасхальный день прячут их по квартире или в саду, и дети с настырностью маленьких ищеек бегают, разыскивая приторное сокровище. Каждая находка сопровождается восторженным визгом, моментально сменяющимся подозрительной тишиной и шуршанием оберток...

В седьмое воскресенье после Пасхи отмечают Троицу (Pentecôte). Понедельник после нее всегда был выходным, но в 2004 году правительство Жан Пьера Раффарена предложило объявить этот день «днем солидарности с пожилыми людьми», работать, а выручку отдавать на их нужды. Многие служащие отнеслись к предложению скептически, кто-то забастовал. Тогда начальство предложило работать на стариков каждый день на пару минут больше в течение всего года. На это часть французов согласилась, а вопрос — давать сотрудникам в этот день «волю» или нет — руководитель каждого предприятия теперь решает самостоятельно.

Восьмого мая Франция празднует День Победы. День этот выходной, президент произносит обязательную речь, вспоминают генерала де Голля, оккупацию, погибших участников Сопротивления, по телевидению показывают фильмы про войну. Воспоминания болезненны: в первые месяцы войны немало солдат погибло и попало в плен, потом начались позор вишистского правительства, массовые депортации, расстрелы французских коммунистов и партизан (часто совсем мальчишек), но французы честно говорят об этом, не пытаясь что-то приукрасить или опустить.

Национальный праздник 14 июля отмечается всегда торжественно, на Елисейских Полях проходит блистательный парад. Начинается он в 10 утра. Члены правительства и знаменитости рассаживаются на установленных по обеим сторонам широкого тротуара многоярусных скамейках. Вокруг толпятся парижане и туристы с биноклями и фотоаппаратами. Сперва по дымному асфальту проходит республиканская гвардия, потом пехота, моряки, полицейские и пожарные. Затем зрители запрокидывают головы в безупречно-бирюзовое небо, где с угрожающим ревом проносятся военные самолеты «Мираж» и вертолеты. Потом проползают ракетные установки и танки. На одном из парадов, 14 июля 2002 года, произошло покушение на президента Жака Ширака. Ультраправый стрелял по его машине, промахнулся и был остановлен зрителями. После парада на площади Бастилии и других городских площадях аккордеонисты-овернцы играют веселые мелодии, лихо отплясывают пары. На этих танцах, возникших в 1880 году и называемых «bal populaire», встречаются самые разные парижане, социальные различия забыты, все ликуют, хохмят, дурачатся.

Праздник Всех Святых (Toussaint) справляют 1 ноября. Сразу за ним, 2-го числа, следует День поминовения, но поскольку он рабочий, то два праздника негласно совместили. Начиная с конца октября все цветочные магазины заставлены горшками с горько пахнущими хризантемами и астрами, которые французы несут 1 ноября на могилы родственников. Верующие обязательно отправляются в церковь: помолиться, вспомнить любимых «семейных» святых, поставить свечечки перед их мраморными или деревянными статуями.

Французские дети, взяв пример с англосаксонских сверстников, ходят по домам, прося сладости, но в Париже из-за обилия домофонов пробраться к квартирам сложно, поэтому малышня иногда начинает гневно скандировать на улице: «Мы хотим конфет!» — что придает им вид забастовщиков. Ребята постарше пугают друг друга жуткими масками, а на балконах парижских квартир стоят вырезанные из тыкв и освещенные изнутри свечками страшные головы с кровожадным оскалом. Никаких особенных блюд в этот день не готовят, хотя и собираются семьями за общим столом или идут в ресторан. В 2001 году молодой парижский священник из церкви в 16-м округе задумал возобновить забытую традицию XVIII века — в те времена к 1 ноября пекли особый пирог с фисташками, миндалем и лимонным муссом и маленькие пирожные из слоеного теста с заварным кремом посредине. Священник навестил столичных булочников, дал им старинные рецепты, у некоторых они «прижились», и теперь в 27 булочных-кондитерских накануне праздника можно купить эти традиционные сладости.

Одиннадцатого ноября отмечают праздник Перемирия (Armistice). 11 ноября 1918 года, в теряющем последние желтые листья Компьенском лесу остановился на рассвете вагон маршала Фоша. В нем собрались для последнего обсуждения условий перемирия сам маршал, французский генерал Вейган, британский контр-адмирал Хоуп с адмиралом Вемиссом и немецкие: министр Маттиас Эрценбергер, генерал-майор фон Винтерфельд и граф фон Оберндорф. В пять утра документ, положивший конец Первой мировой войне, был подписан. Через два года, в 1920-м, возникла идея праздника. В этот день Франция вспоминает всех безымянных солдат, сложивших головы за четыре кровавых года, и у Триумфальной арки, на Могиле Неизвестного Солдата, погибшего под Верденом, появляются свежие венки…

Вряд ли синдикалисты, представлявшие интересы виноградарей с заскорузлыми руками и коричневыми от южного солнца лицами, могли предположить, что из-за их требования разрешить продажу некоторых вин раньше установленного законом срока — 15 декабря — в стране возникнет новый праздник. Все началось в 1951 году. Виноградари Божоле — красивого района между Лионом и Маконом, решили, что хорошо было бы реализовывать часть молодого, не поддающегося долгому хранению вина (максимум 6 месяцев) пораньше, и обратились через синдикалистов с этой просьбой к властям. Те пошли навстречу и специальным указом разрешили продажу божоле с 15 ноября. Так и появился праздник — День нового божоле. Порой он выпадал на выходные, что не устраивало коммерсантов, поэтому в 1967 году было решено закрепить за юным праздником третий четверг ноября. День нового божоле можно смело назвать самым пьяным праздником Франции. Половина этого легкого, ударяющего в голову вина уходит за границу, а оставшееся французы выдувают с редким энтузиазмом. Если на родине вина, в Боже, празднику еще пытаются придать патриотически-цивильный вид с речами мэра, визитами к старикам и выступлениями артистов, то в Париже это просто большая веселая пьянка, которую широко освещает телевидение: в новостях сияющие дикторы представляют репортажи из бистро, где раскрасневшиеся французы с бокалами в руках распевают что-то не очень музыкальное, но невероятно радостное и кричат; «Le Beaujolais nouveau est arrivé!»[2]

Самый беззаботный праздник Парижа — это День музыки. Устраивают его 21 июня. Музыка и Париж давно неразделимы: средневековых трубадуров в XIX веке сменили исполнители политических куплетов и шарманщики, а в XX веке на перекрестках запели десятки непризнанных Эдит Пиаф. Сегодня в метро ежедневно выступают 200 музыкантов, на улицах их не сосчитать. День музыки придумал в конце семидесятых годов американский музыкант Жоэль Коэн, работавший в Париже на «Радио-Франс». В 1982 году праздник был «узаконен» тогдашним министром культуры Жаком Лангом и с тех пор проводится под эгидой министерства, собирая в городе самых разношерстных музыкантов и слушателей. Квартеты, рок-группы, вокалисты, мастера хип-хопа, рэпа и техно, барды, гитаристы, скрипачи и африканские музыканты устраивают представления прямо на улицах, возле них собираются толпы меломанов. Все рестораны и кафе открыты до рассвета, вход в метро бесплатный, и даже многие театры дают бесплатные представления.

Выражение «ночная жизнь» неизменно напоминает мне старый анекдот советских времен. Приехал в 1960-е годы в провинциальный российский город «империалист». Встретили его с почетом: накормили, напоили, показали достопримечательности и отвезли отдыхать в гостиницу. Тут гость возьми и поинтересуйся: «А есть ли у вас в городе ночная жизнь?» Сопровождающие в погонах в панике ринулись советоваться с начальством и партийным руководством. После мучительных сомнений был найден достойный ответ: «Ночная жизнь есть, но у нее сегодня вечером болят зубы».

Парижская бурная ночная жизнь возникла в то же время, что и город. Относились к ней в разные периоды по-разному: то благосклонно, то с холодком. В последнем случае девам радости приходилось уступать освоенные территории. В 1367 году улица Брисемиш 4-го округа была включена в территорию, где проституткам дозволялось держать бордели. Это вызвало недовольство кюре соседней церкви Сен-Мэрри, и двадцать лет спустя он добился их изгнания. Как оказалось, совсем ненадолго — уже в 1388 году парламент вновь разрешил продажным грациям «открыть дело». А в 1424 году они опять были изгнаны. При Людовике XIV проституция расцвела, в 1802 году была снова запрещена. Тогда солдаты вернулись из наполеоновских походов и во Францию вторглись венерические болезни. Для борьбы с ними основали полицию нравов и санитарную картотеку. Прошло несколько лет, и проституция в который раз возвратилась на улицы столицы.

Сегодня ночная жизнь захватила целые кварталы Парижа, а наиболее известными местами проституции считаются Булонский и Венсеннский леса, улица Сен-Дени, несколько улочек, примыкающих к Елисейским Полям, бульвары маршалов (цепь бульваров, носящих имена военачальников: Ланна, Сюше, Брюна, Лефевра, Журдана, Бертье) и, конечно, площадь Пигаль у подножия Монмартра. Парижане ею гордятся и даже сложили песенку: «О, ле пти пют де Пигаль!» («О, шлюшки с Пигаль!») Большинство туристов, приезжающих во французскую столицу, посещают площадь Пигаль наравне с Лувром и музеем Орсе. «Ле пти пют» невозмутимо стоят на своих рабочих местах, с сигаретками, хищным красным маникюром и грустно-оценивающим взглядом из-под густо накрашенных ресниц. Весь район посвящен греху. У каждого подсвеченного красным зальчика со стриптизом стоит зазывала с блудливым взглядом и вкрадчиво обещает прохожим ни с чем не сравнимые наслаждения. Туристы при женах целомудренно отводят глаза от откровенных фотографий на широких стеклянных дверях, из-за которых доносится приглушенная ритмичная музыка, а одиночки то и дело проскальзывают в таящийся за ними полумрак. Зальчики чередуются с маленькими кинотеатрами, демонстрирующими порнографические фильмы, и секс-шопами. В их витринах выставлено кожаное женское белье, внушительных размеров резиновые куклы, ошейники, цепи, плетки, намордники и предметы, о назначении которых не особо просвещенный может лишь смутно догадываться… В квартале Гут-д’Ор и возле Маркаде-Пуассонье много очень молодых (возможно, несовершеннолетних) чернокожих африканских проституток из Нигера и Ганы.

С «горячей» улицей Сен-Дени у меня связаны не очень приятные воспоминания… Когда моя московская подруга, журналистка из «Каравана историй» Ирина Зайчик приехала с сестрой (тоже журналисткой) в Париж, чтобы взять несколько интервью, я не сомневалась, что они захотят посмотреть на падших женщин, и не ошиблась. И вот мы медленно едем по Сен-Дени, слабо освещенной тусклыми фонарями. У каждого подъезда стоят барышни радости. Старые и молодые, полные и худые — они оккупировали весь тротуар. Сестра Ирины, Нина, устроилась с фотоаппаратом на переднем сиденье. На полпути замечаем особенно яркий персонаж — огромную, толстую, густо накрашенную проститутку в мини-юбке и высоченных белых сапогах-платформах. Наметанный журналистский глаз Нины загорается, рука с фотоаппаратом непроизвольно поднимается, она «щелкает» дамочку и… спокойная улица в одно мгновение превращается в бурлящий океан разгневанных фурий и непонятно откуда появившихся сутенеров. Они преграждают нам путь, выкатив на мостовую помойные баки, подбегают к машине, начинают ее раскачивать и пинать. Грохот стоит как в эпицентре торнадо. «Вы не в зоопарке! — хриплым прокуренным голосом кричит, припав к машине и стуча ладонью по стеклу, старая проститутка с падающей на глаза черной густой челкой. — Мы не давали разрешения нас фотографировать!» Ира, замершая на заднем сиденье, отчаянно шепчет: «Мама! Они же нас убьют! Что делать?» А делать нечего: мы окружены со всех сторон, помощи ждать неоткуда, и уж если кто себя и чувствует питомцами зоопарка, так это мы.

«I’m sorry», — лепечет Нина, трясущимися руками поднимает с колен фотоаппарат, стирает снимок и показывает пустой экран старой проститутке, приникшей к окну. «То-то, — удовлетворенно басит та. — И не вздумайте нас больше снимать». Крики неожиданно стихают, помойные баки исчезают с мостовой так же быстро, как и появились, испаряются сутенеры, разбредаются проститутки, и снова на улице воцаряется обманчивая тишина. Отъехав на безопасное расстояние, мы на ватных ногах выходим из машины, проверяем степень ее побитости. Как ни странно, следов от казавшихся сильными ударов нет, у сутенеров отработана методика устрашения любопытных без нанесения материального ущерба. И мы, повеселевшие, продолжаем путь…

Позднее я пришла на улицу Сен-Дени одна, в надежде выклянчить разрешение у одной из дев радости ее запечатлеть. Маленькая негритянка со злыми голубыми глазами и гигантской, вываливающейся из лифчика грудью отрезала: «Ни за что! А если попробуешь снять тайком — отдубасю!» Старая арабка в развевающемся халате и с небрежным пучком крашеных волос на голове тяжело вздохнула: «Не обращайте на нее внимания, она немножко нервная, но фотографировать меня все-таки не надо — я, хоть и стою здесь уже четверть века, не памятник. А что спросили разрешения — спасибо, другие снимают тайком». Сорокалетняя француженка грустно улыбнулась: «Мы отказываемся сниматься потому, что боимся быть узнанными нашими детьми. Они понятия не имеют, чем занимаются их мамы».

После развала социалистического блока Париж наводнили сотни несовершеннолетних (некоторым было меньше 15 лет) румынских юношей и девушек. Девушек сутенеры сперва выставляли в 20-м округе, затем возле Порт-де-Клиньянкур. Пареньки обретались в самом известном месте концентрации мужской проституции у Порт-Дофин. Они циркулировали между вокзалом Дофин, носящим такое же название университетом и российским посольством на бульваре Ланн. На обочине этого бульвара регулярно паркуется разрисованный под веселого жука грузовичок На лобовом стекле красуются плюшевые мишки, к дверям привязаны воздушные шарики, внутри поджидает клиентов ярко накрашенная владелица лет семидесяти. То ли из-за почтенного возраста, то ли из-за высокохудожественного оформления машины полиция ее с облюбованного места не сгоняет… А румынских ребят сейчас стало меньше, кто уехал, кто попал в тюрьму или умер от СПИДа — благополучного исхода судьба им не готовит. Возможно, повлиял и появившийся в 2002 году закон об уголовной ответственности клиентов за связь с несовершеннолетними. В 1990-е годы местом мужской проституции стал и Северный вокзал (Gare du nord). По субботам у его входа в ожидании клиентов толкутся юноши из Восточной Европы и несколько поссорившихся с родителями и сбежавших из дому французских парней.

Немало в Париже и травести. Вот любопытная запись, сделанная в зале суда в 1969 году. Травести по имени Роже задержан июльской ночью на площади Республики и привезен в суд по обвинению в проституции. Президент суда: «Вы прохаживались по площади нагишом, прикрыв наготу легким пальто?» Обвиняемый: «Да, господин судья. Было жарко». — «Поэтому вы и расстегнули пальто?» — «Да нет же, я расстегнул пальто для агентов полиции. Они попросили меня предъявить документы, которые лежали во внутреннем кармане пальто!»…

Сейчас много травести в Булонском лесу: огромные раскрашенные детины с накладными ресницами и пышными копнами волос ярчайших оттенков. Приехали они из славящейся транссексуалами Бразилии, но если в веселых танцевальных шоу Рио-де-Жанейро травести в ярких блестящих костюмах, с тщательным макияжем, пластичные, кокетливые, похожи на восхитительных экзотических птиц, то в Булонском лесу — страшноваты. Зато они обожают фотографироваться и, позируя, принимают самые женственные и изящные позы. Обретаются здесь и проститутки женского пола. Уже немолодые, обрюзгшие создания в туфлях на шпильках и накинутых на голое тело легких платьицах летом и коротеньких пальто зимой, которые они охотно распахивают перед тормозящими машинами. Некоторые дамочки приезжают ранним утром, припарковывают машины на аллее королевы Маргариты, пересекающей лес с севера на юг, и чинно читают в салоне автомобиля газетку, поджидая клиентов. В теплое время года ставят раскладные стулья на обочине и сидят, широко расставив ноги, с периодикой. Почти пристойная картина, пока не подъедешь поближе и не увидишь, что у читательницы полностью оголена грудь, отсутствует нижнее белье и до уродливости небрежно накрашен ярко-красной помадой рот. В весенние дни, когда воздух, кажется, тяжелеет от запаха жасмина и молодой листвы, дурманящая жара то и дело сменяется быстрыми ливнями, а в соседнем парке Багатель особенно истошно вопят павлины, на аллее королевы Маргариты образуются настоящие пробки. На подмогу к старухам выходят все сразу: длинноногие длинноволосые молодые негритянки в высоких сапогах и мини-юбках, будто только сейчас с подиума, травести с накладными ресницами и в широкополых шляпах по случаю весны, белокожие проститутки в одних лифчиках, и водители проезжающих машин тормозят возле каждой.

На противоположном конце Парижа облюбовали Венсеннский лес белые и чернокожие жрицы любви с грузовичками. После выхода в 2003 году закона о борьбе с приставанием к прохожим и сутенерством полиция их постоянно отлавливает, штрафует, конфисковывает машины, сутками держит в участке. Проблемы с полицией у всех проституток начались задолго до появления закона. 24 февраля 1986 года 36-летняя проститутка Зулика была найдена мертвой в своей шикарной машине на улице Коперника в 16-м округе. Женщине нанесено десять ударов ножом в грудь. Кому мешала эта холеная проститутка, так называемая «пют де люкс»? Многим. Она собиралась рассказать о преследованиях, которым постоянно подвергалась. «Или проституция запрещена, и тогда я буду платить штрафы. Или она разрешена, и в этом случае я готова платить налоги. Но не штрафы и налоги одновременно!» — горячилась Зулика. Она только что получила письмо из налоговой инспекции, обязывающее ее уплатить в казну государства 2,8 миллиона франков (около 400 тысяч евро) из расчета тридцать клиентов ежедневно в течение года. А каждую ночь полицейские вручали ей множество штрафных квитанций за приставание к прохожим. Несчастья Зулики начались после того, как ее бросил любовник — полицейский. Убийц не нашли, дело быстро закрыли…

В 1990 году многие южно-американские травести Булонского леса жаловались полиции на рэкетировавших их по ночам ложных агентов полиции «в гражданском, с оружием и полицейскими картами». Очень скоро выяснилось, что рэкетом занимались всамделишные полицейские. 12 декабря 1990 года они были задержаны и приговорены к году тюремного заключения. В июне 1992 года в подземном гараже дома 74 на авеню Фош полицейские Бруно (32 года) и Роже (34 года) заставили двух проституток их обслужить. Женщины обратились в полицию. Получив сроки условно, стражи порядка пошли на повышение в другом отделе.

Но вернусь к девам радости Венсеннского леса. В 2005 году они решили бороться с несправедливостью полицейских, основали «Коллектив Венсеннского леса» и заявили, что они «труженицы секса» и имеют право на работу. Регулярно устраивает внушительные демонстрации с требованием отменить Закон о внутренней безопасности (LSI) и созданная проститутками Ассоциация публичных женщин (опознавательный знак участниц — красный зонтик). Большая демонстрация была организована ими 5 ноября 2007 года перед сенатом.

Последний публичный дом Парижа закрыли после Второй мировой войны с легкой руки муниципального советника от христианских демократов Мартины Ришар. 13 декабря 1946 года эта смелая женщина, бывшая в годы Первой мировой войны разведчицей, а во время Второй мировой пилотом и участницей Сопротивления, потребовала очистить «улицы и тротуары от грязи». Ришар послушали, потому что бордели в то время живо напоминали унизительное время оккупации: в них веселились предатели и фашисты. Хотя Мартина Ришар не была членом правительства, закон о их упразднении получил ее имя. Много лет спустя, убедившись, что проституция в городе не вывелась, Ришар стала ратовать за открытие эротических центров, но к ней уже не прислушались. Министр здравоохранения в правительстве Жака Ширака, примерная мать и гинеколог по образованию Мишель Барзах также выступала в 1990-х годах за открытие борделей, но правый министр внутренних дел Шарль Паскуа не только ее не поддержал, но и запретил продажу в киосках 40 «порнографических и зовущих к дебошу» изданий. Отсутствие официальных публичных домов предопределяет возникновение множества подпольных борделей. Один из них был раскрыт в 2007 году бригадой по борьбе с проксенетизмом в 18-м округе на улице Лаба. Бордель держал в отеле «Реймс» алжирец. Помогали ему две африканские мамки. Из бара клиенту открывался вид на барышень, сидевших в заднем зале кафе. Он подзывал понравившуюся, договаривался о цене (40–50 евро) и поднимался в одну из комнат. Дело было прибыльным — полиция конфисковала у хозяина 150 тысяч евро наличными.

Хорошо организованы в Париже проститутки из Северной Африки. Сеть китайских проституток была раскрыта полицией в мае 2008 года возле Порт-До-ре. Супружеская чета, привозившая девушек из Китая и вынуждавшая их выходить на тротуар, зарабатывала ежемесячно по 10 тысяч евро. На улице Сен-Мор в 11-м округе в доме 16/20 долгое время находилось агентство «Симбиоз-Консей», предлагавшее экзотических женщин из Филиппин. Кандидаток для брака от 18 до 65 лет выбирали по каталогу. Приглянувшихся доставляли заказчику за 20 тысяч франков (3 тысячи евро), включая транспортные расходы. Идея заинтересовала сутенеров. Когда в 1985 году эту схему раскрыл журналист из «Юманите», в городе благодаря стараниям сутенеров и работников агентства бесследно исчезли 12 филиппинок… Около ста тысяч женщин во Франции занимается проституцией по случаю, чтобы округлить трудные концы месяца. Обычно это студентки или одинокие матери. Их называют etoiles filantes («падающие звезды») и в столице их больше всего.

…В 1986 году многих коммерсантов улицы Сент-Круа-де-ля-Бретонри в 4-м округе полиция обязала снять со входов флаги с радугой — символом гомосексуалистов. Местные жители были озабочены деградацией квартала и обилием бутиков с товарами для геев и потребовали от полиции решительных действий. Полицейские раздавали точные и болезненные удары протестующим продавцам и покупателям и доходчиво объясняли: «Мы не хотим здесь пидоров». Теперь на парижских гомосексуалистов и лесбиянок никто осуждающе не смотрит, столичный мэр Бертран Деланоэ не скрывает свою нетрадиционную ориентацию, и специализированные бары и дискотеки можно найти почти во всех округах. В одну из них — «Катманду» на улице с романтическим названием дю Вьё Коломбье (улица Старой голубятни) я двадцать лет назад увязалась за парой приятельниц. Мои спутницы недавно в очередной раз разочаровались в мужчинах и решили попытать счастье в иной ипостаси, а мне представилась возможность посмотреть на веселье настоящих лесбиянок.

Заведение это было самым известным местом встреч женщин нетрадиционной ориентации. Открыла его в 1969 году уроженка Ханоя Элула Перен. Юрист по образованию, она пробовала себя на эстраде, преподавала историю и написала пользовавшуюся большим успехом скандальную книгу «Женщины предпочитают женщин», в которой рекламировала тогда еще запрещенный законом лесбос. Незадолго до смерти Элула сказала: «Лесбиянки меня не забудут. Я довольна прожитой жизнью и ни за что на свете не променяла бы ее на другую». Хорошо помню огромный полутемный зал с площадкой для танцев посредине, а вокруг нее множество столиков с женщинами, но какими! Часть из них ничем внешне не отличалась от моих тоскующих спутниц, но остальные поражали абсолютно мужскими замашками, одеждой и манерой поведения. С каким гусарским шиком открывала бутылку шампанского женщина с короткой стрижкой, в белых брюках и белой рубашке, как по-мужски танцевала, лихо крутя свою спутницу! В этих мужеподобных существах не было ни ущербности, ни позирования. Они такими родились и всё тут. В какой-то момент, поплетясь за моими девушками размять ноги на танцевальную площадку, я оказалась в водовороте увлеченных друг другом пар, и… неожиданно загрустила. Никто не обращал на меня внимания. Разобрались ли тамошние лесбиянки в моей правильно ориентированной сущности, или просто я никому из них не приглянулась? Не знаю, но вышла я из «Катманду» не с чувством выполненного журналистского долга, а задетого женского самолюбия…

Эта дискотека закрылась в конце 1980-х годов. На смену ей пришли новые модные заведения — огромный клуб под вокзалом Монпарнас, «Клуб 79», «Ле Куин», «Режин» на улице Понтье возле Елисейских Полей, «Les Bains Douches» на улице Бур-л’Аббе, «Le Bataclan» на бульваре Вольтер, «Le CUD Ваг» на улице Одриетт, «The Eagle» на улице Ломбар. В последние годы у парижского бомонда в моде клубы обмена сексуальными партнерами, называемые клубами эшанжистов. Один из них, «Шандель» («Свечи»), посетил 48-летний журналист Фабрис Гэжно и опубликовал об этом статью.

«Мне 48 лет и мое существование было отмечено множеством „ист“. Онанист в 13 лет, гитарист в 15, марксист в 18, найт-клуббист в 20, журналист в 22. Красивая сорокалетняя блондинка и успешный стилист Софи решила, что мне не хватало последнего „ист“ — эшанжист. Она недавно открыла эту практику, сводившуюся к тому, чтобы спускаться раздетыми в темные винные погреба и делать со многими то, что со времен Адама и Евы большинство из нас проделывали вдвоем. Предложил Софи испробовать эти разнообразные удовольствия развязный любовник Сначала она сказала „нет“, потом „может быть“ и… очутилась в „Шандель“ — самом знаменитом клубе эшанжистов Парижа: с паркингом, ресторанами, баром, площадкой для танцев и комнатами любви. Софи так увлеченно об этом рассказывала, что мой журнал поручил мне немедленно пойти и провести расследование. Вот так я и оказался в роли эшанжиста.

21.30. Встреча в центре Парижа на улице Терез. Софи раскрыла мне тайну Сезама: костюм и хорошо начищенные ботинки. Джинсы здесь не в чести. Софи выше меня на голову: 7 сантиметров каблук, обтягивающая красивую задницу юбка и верхняя часть туалета от „Перлы“, почти не прячущая грудь и спину. Мы заходим в „предбанник“, где, как в банке, ждем 30 секунд. Камера проверяет, что мы пара (одиночек отсюда изгоняют), и изучает с ног до головы. Мои сверкающие ботинки с успехом выдерживают экзамен, дверь открывается, и нас встречает молодая дама в розовой распашонке. Она записывает наши имена на красной картонке, которую следует передать бармену — на ней он будет отмечать выпитое. Перед тем как начать ужин в одной из двух зал ресторана, Софи идет поздороваться с одним из друзей, хозяином здешнего бутика аксессуаров, одежды и мебели. В прошлый четверг, после сеанса чувственной гимнастики в погребе, один деловой человек из Таити подарил своей спутнице набор мебели Бенетти. Чек после шока. Здесь, в китчевом декоре, женщины обмениваются идеями между двумя обменами другого рода. Дамы из лучшего общества: банкиры, адвокаты, врачи, жены или любовницы звезд. Коммерсант объясняет мне, что именно поэтому плохо одетый сюда никогда не пройдет. „В прошлую пятницу они не впустили пятьдесят пар, среди которых — телеведущий в джинсах и кроссовках!“ Рок-звезда, один из его коллег, приходящий сюда со своей женой (куда, наконец, смотрит полиция?!), два известных телеведущих, полусумасшедший молодой писатель — все зажигают „Свечи“ и плюют на то, что могут быть узнаны. Это своеобразный шах и мат: „Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты здесь“ и обратное. Круговая порука.

В ресторане, оформленном под корабль, с иллюминаторами и капитанским мостиком, играет пианино. Шампанское для нас, минеральная вода для наших соседей по столу. По словам этих марафонцев коитуса „позднее им нужно быть в форме“. Мой сосед — шестидесятилетний директор одной из мультинациональных фармацевтических фирм. Его спутница — красивая и очень молодая марокканка, откроет рот позднее и в другой обстановке. Мы говорим обо всем, за исключением причины нашего здесь присутствия, как если бы между представителями бомонда все и так ясно. Но я должен знать и спрашиваю. Франсуа приходит сюда несколько раз в неделю — настоящий „наркоман“. Этот холостяк объясняет мне, что любовь вдвоем его не удовлетворяет, либидо уже не то. Сеанс в „Свечах“ разжигает угасающий огонь. „В близости от всех этих тел я чувствую себя молодым и красивым!“ В баре с нами знакомятся две пары. Тридцатилетние Оливье и Жан Эрик — брокеры. Первый в Лондоне, второй в Париже. Двух красивых блондинок зовут Лоранс. Не знаю, живут ли они с двумя брокерами, но видно, что очень любят друг друга — об этот свидетельствуют поцелуи, которыми они обмениваются. (Здесь толерантно относятся к женскому гомосексуализму, на мужской еще табу.) Первая Лоранс заинтересовалась моей спутницей Софи. Лаская ее обнаженную руку, эта Сафо объясняет, что она незамужняя и, чтобы приходить сюда, находит галантных спутников. Неожиданно Софи вскрикивает: „Не знала, что у тебя три руки!“ Оказывается, Лоранс уже залезла ей под юбку. Мы отступаем под предлогом изучения комнат любви. Моим глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Десятки тел в разных позах на матрасах вдоль стен, выкрашенных под леопарда. Да начнется праздник! Кому принадлежит эта нога, вытянутая к потолку? А эта рука, которая ласкает мою руку? Мне кажется, что я погружаюсь в очень зыбкие пески. Сопение, вскрики, секс в запахе ментола. Я узнаю известного шеф-повара, три звезды „Мишлен“. Не сомневаюсь, спустись сюда рок-звезда — он получил бы удовлетворение. Но необходимо взять себя в руки: подсматривающих здесь не жалуют. Пойду дальше. Вот маленькая камера для добровольного пленника. А вот гигантская туалетная комната с душевой кабинкой, асептизирующим жидким мылом и презервативами. В следующих комнатах сталкиваюсь с Франсуа, который удивлен моим лицом девственника: „В ваши годы это действительно первый раз?!“ Тем временем я потерял из виду Софи. На канапе возле танцевальной площадки Нина — брюнетка 28 лет с голубыми глазами. Она приглашает сесть.

— Меня сломил мой последний роман. Поправляю здесь физическое и психическое здоровье, убеждаюсь, что еще нравлюсь. В „Свечах“ нет нужды в долгой подготовке. Берешь, потребляешь и забываешь.

— Немного грустно, нет?

— Почему? Я лишь хочу обрести уверенность и повеселиться…

Повеселиться. Вот, кстати, и Софи, она объявляет мне о приходе известного комика. Мишель, преподаватель философии, садится между мной и Ниной. „Для нашего общества слова ‘жизнелюб’ и ‘жить’ ничего не значат, потому что большинство людей довольствуются уже тем, что живы. Я за свободную жизнь без табу!“ Позднее человек из общества франко-израильской дружбы произнесет перед нами горячую речь об израильском государстве. „Свечи“ горят мириадами огней! Я оставляю этот сюрреалистический дебош, чтобы войти в сады удовольствий (или ада, согласно Церкви. Все зависит от ракурса). Угадываю в полумраке тонкий силуэт знаменитого рокера. Странно видеть его без брюк, с девушкой на коленях перед ним. Две руки берут меня за пояс. Я узнаю сладкий запах духов Нины. Снято!

…Мы расстались с Софи на тротуаре около четырех часов утра. Мольер наблюдал за нами с высоты своего пьедестала, и готов поклясться, что автор „Тартюфа“ нам подмигнул».

Эта пикантная статья была опубликована в пристойном французском журнале для дам. Что точно — ни секс, ни эротика никогда не станут для парижан сюжетом-табу. Лишним подтверждением этому — Музей эротики в районе Клиши. Моя подруга Долорес в этом музее побывала и с восторгом делилась впечатлениями. «Ольга, там все, все про это! О, мы испанцы, с нашим пуританским воспитанием и страхом, въевшимся со времен Франко, никогда не создадим ничего подобного в Мадриде. Экспозиция — чудо! Представляешь, в одном из залов установлен экран, на котором демонстрируются фильмы… ты понимаешь, но снятые в тридцатых годах прошлого века. Я сперва удивилась: музей (пусть и эротики) и откровенная порнография. Обратилась за разъяснением к смотрителю. А он, невозмутимый, ответил: „Мадам, этот фильм настолько стар, что перешел из категории порнографии в категорию кинематографически-исторического образца чувственности наших предков“. — Долорес заливается звонким смехом: — „Ах, хитрец! Хотел меня провести! Не вышло. Порнография она и есть порнография!“».

Проходя по парижским улицам, кишащим оживленными, весело переговаривающимися между собой людьми, сложно поверить, что по последним подсчетам более половины парижан одиноки. Одиноки состоятельные старички и старушки в сытых западных предместьях, одиноки в своих мансардах приехавшие из провинции студенты, одиноки заядлые холостяки в центре Парижа, одиноки неустроенные эмигранты из северных округов и предместий. Одиночество идет рука об руку с равнодушием. Разговорившись об этом с моей приятельницей Орелией Буркар, я была удивлена ее бурной реакцией. Эта красивая молодая женщина-искусствовед до недавнего времени жила с родителями. После их отъезда из Парижа поселилась в желанном для всех молодых квартале Марэ, в студио с высоченными потолками. Фотографии обожаемых родных наклеила в туалете: «Не смейся, пожалуйста. Скажи, где еще можно спокойно на них любоваться по нескольку раз в день?»

«В Париже все друг другу безразличны, — горячится Орелия. — Мы роботизированы нашим гигантским городом. В метро выдрессированные пассажиры становятся точно перед дверьми нужного им вагона, который через несколько остановок окажется как раз перед нужным им переходом на другую ветку. Все экономят время и энергию! А на улицах?! Мы же не видим друг друга, все в себе, в делах. Три года назад я писала диплом и допоздна работала в библиотеке Центра Жоржа Помпиду. Как-то вечером на меня в нескольких шагах от выхода набросился пьяный клошар. Колотил с такой силой, что выбил зуб. Думаешь, хоть кто-нибудь остановился, чтобы защитить студентку? Никто! А когда я пришла в соседний комиссариат с просьбой задержать этого психопата, чтобы он не покалечил других женщин, полицейские что-то промямлили, нехотя записали мои показания и никуда и не пошли. В Париже всем на всех наплевать!»

…Треть парижан были свидетелями нападения или кражи, каждый шестой горожанин их жертвой, каждый пятый не чувствует себя на улице в безопасности. Истории столкновения с пьяными клошарами или хулиганами часты. Случается и пострашнее. 11 сентября 1985 года. 9 часов вечера. Бульвар Маджента в 10-м округе. Трое парней насилуют девятнадцатилетнюю официантку Мари-Клод. Никто из прохожих не остановился. Это был третий случай изнасилования на улице за три месяца.

Возвращаясь к одиночеству, я вспоминаю американскую свекровь одной моей русской подруги. Пятидесятилетняя разведенная миссис Страйкер поселилась в Париже с сыном и мамой в надежде найти свою половину. Каждое утро подтянутая американка усаживалась с чашечкой кофе перед экраном компьютера и договаривалась с холостяками о встрече. Через три недели поставила на своей затее крест. «Нет, мужчины, которых я увидела, не хотят общения, они хотят секса, только секса. Это же просто неприлично, говорить о постели в день знакомства! Грязные самцы». Не везет и господам — на сайтах знакомств все больше проституток Человек приходит на первую встречу с цветами и шампанским, а ему объявляют тариф.

…Когда одинокие парижане отчаиваются найти родственную душу, то заводят собаку. Помню, как одна моя французская подруга, разъехавшись с женатым сыном, радостно сообщила, что купила карликового спаниеля. «Она душка! Умненькая, красивая, добрая. Я назвала ее Ольгой!» Сперва мне было не по себе, но поскольку моя тезка спала с хозяйкой в одной кровати, ела лучшие лакомства, ходила в рестораны и ездила в путешествия, то я смирилась… В городе живет около двухсот тысяч четвероногих друзей, каждый день оставляющих на тротуарах 16 тонн кучек. Мэрия тратит десять с лишним миллионов евро в год для их уборки, но несмотря на это ежегодно 600 парижан поскальзываются на какашках и оказываются в гипсе. На всех авеню и бульварах установлены распределители пластиковых пакетиков для «подарочков», но владельцы собак не очень сознательны — распределители полны пакетов, а количество кучек не уменьшается. Полицейским не особо хотелось отлавливать пачкунов, за год они выписывали по городу всего пять-шесть штрафов, и мэрия решила взять ситуацию под свой контроль. Теперь сотрудники мэрии ходят по Парижу, высматривая нарушителей, и выписывают штрафы от 50 до 250 евро.

Поговорить о парижских собаках я зашла к ветеринару Сержу Николлэ в 16-м округе. Невысокий, седой, энергичный, с постоянно падающими на нос широкими операционными очками, он встретил меня на пороге своей ветеринарной клиники. Комната ожидания с двумя толстенными сонными белыми кошками на кресле и фотографиями собак, птиц и детскими рисунками на стенах похожа на приемную педиатра.

— Заходите скорей, мадам. Видите моих кошек? Красавицы, а?! В дальней комнате моя ученица Ариан снимает налет с зубов карликового йоркшира, а я кастрирую терьера. Не боитесь крови? Тогда идемте в операционную. Нелегкое это было решение для хозяев, но пес постоянно кидался на встречных собак.

Терьер под анестезией лежит на столе. Месье Николлэ колдует над его пузом.

— Вы спрашиваете, какое место собаки занимают в жизни парижан? Колоссальное! Одиноким пенсионерам они заменяют семью. Без них старики давно бы умерли. И всем парижанам собаки приносят человечность, которой им так не хватает. Вы не заметили, что всех сейчас все больше интересуют деньги, работа? Это становится невыносимо. Собак же это не интересовало и никогда интересовать не будет! Происходит дегуманизация человечества, и остановить ее люди смогут, лишь поучившись у собак! Они скромны, верны, умеют любить, довольствуются малым, не ведают, что такое гордыня, и никогда не предают…

Зашив пса, месье Николлэ спешит к ученице, склонившейся с аппаратом для чистки зубов над игрушечной пастью йоркшира. Три собаки и голубоглазая серая кошка уже прошли через эту экзекуцию и сидят в клетках, дожидаясь хозяев. Барбосы наблюдают за происходящим с сострадательным интересом, щурящаяся кошка с мстительным удовлетворением. Месье Николлэ нетерпеливо стягивает операционные перчатки, поправляет в очередной раз упавшие на нос очки и сам берется за аппарат.

— Ни в коем случае нельзя забывать клычки, Ариан. Вот так, видите? Теперь зубы безупречны. Пойдемте, мадам, посмотрим на нашего пациента. Пора его будить. Скажу вам откровенно, я не особо люблю госпитали. Придя туда, сразу становишься номером. У меня все человечнее. Иногда в клинику обращаются небогатые пожилые люди. Они не лукавят, приходят с больным псом и сразу говорят: «Маленькая пенсия. Платить нечем». И я отвечаю: «Бог с ними, с деньгами. Собаку надо спасать». Что я еще могу ответить? Операция стоит 100–150 евро. Это много. А старикам и подорожавший корм собакам теперь сложно покупать. Вот и оперирую бесплатно. Обращаются ко мне с собаками и разные знаменитости. Их в округе предостаточно. У меня зрительная память никуда, но зато жена в восторге: «Ты спас собаку того-то», «Ты вылечил кошку той-то!» А я и не помню! Собак и кошек помню, а их именитых хозяев — нет. Видите, я прост и не честолюбив, и научили меня этому за сорок лет практики мои пациенты!

…В последние годы в госпитали, к страдающим болезнью Альцгеймера старикам приходят со своими псами добровольцы из ассоциации «Слово собаки». Встречи проходят в холлах. Лохматые гости вертят хвостами-пропеллерами, лижут новым знакомым руки, преданно заглядывают в глаза, выполняют команды. И недуг отступает, старики оживляются, тянутся к собачкам, чтобы их погладить, улыбаются… Часто вспоминаю совершенно лысого, худющего фокстерьера, тяжело семенившего по тротуару рядом с хозяйкой.

— Бедный, что с ним приключилось? — спросила я даму (В Париже все собачники общительны и охотно говорят с прохожими о лохматых компаньонах.)

— Депрессия. Когда скончался его прежний хозяин-старичок, он тоже решил умереть и отказался от еды! Мне приходится кормить его насильно.

Фокстерьер понуро стоял рядом. Я присела перед ним на корточки. Пес посмотрел на меня неизбывно-скорбными глазами и судорожно вздохнул, раздув голенькие бока с выступающими ребрами… А может, прав месье Николлэ и нам пора учиться человечности у собак?

…Период с 1945 по 1974 год называют во Франции «славным тридцатилетием». Экономический взрыв сделал работавших тогда французов состоятельными пенсионерами. Как шутил президент Франсуа Миттеран, многие зарабатывали деньги «во сне» — банки давали по 10–11 процентов годовых. До 75 лет богатенькие парижские пенсионеры путешествуют, ходят в театры, рестораны. Некоторые решают не утруждать себя большими квартирами и покупают компактные апартаменты в специализированных резиденциях, называемых «hesperides». Это не дома престарелых, а комфортные жилища для пожилых с рестораном. В них можно заказать обед в квартиру, попросить 24 часа в сутки дежурящего сотрудника вызвать врача и не страдать от соседей с шумными детьми…

Продолжительность жизни французов увеличивается, стариков все больше. В Париже и окрестностях обитает 700 тысяч человек старше 75 лет. Когда здоровье подводит, каждый десятый решает переехать в настоящий дом престарелых с уходом. Из тех, кому перевалило за 85, туда перебирается каждый четвертый. В районе Иль-де-Франс 1101 дом престарелых. 292 принадлежит ассоциациям, 343 частных и 466 государственных.

Всех посетителей государственного дома престарелых «Роже Телль» в Нёйи-сюр-Сен седенькая маленькая мадам Маржори жалобно просит: «Пожалуйста, отвезите меня на бульвар Шато, 40». — «А что там находится?» — спрашивают ее растерянные визитеры. «Как что? Моя квартира, конечно! Я так по ней соскучилась. Умоляю, отвезите меня домой!» Но мадам Маржори не сможет вернуться домой, она слишком больна. Так решили ее дети. Младшая дочь, сорокалетняя длинноволосая женщина в джинсовом костюме и позвякивающими на запястье золотыми браслетами, приходит по вечерам с толстым младенцем на руках. Басит: «Мама, посмотри на твоего младшего внука. Разве не прелесть?» Мадам Маржори со слабой улыбкой смотрит на малыша, кивает головой, тихонько вздыхает. Ей очень, очень хочется домой.

Дом престарелых, в котором живет мадам Маржори, предназначен для инвалидов старше 85 лет. В нем обитает и девяностолетняя тетушка нынешнего президента Николя Саркози. Санитар возит ее в коляске. На пришельцев старушка смотрит строго, в случае чего делает замечания. В «Роже Телль» чисто и аккуратно. Просторный холл с мраморным полом, зеленые растения в кадках, огромный аквариум с красными рыбками. Вежливая секретарша-негритянка. Большие комнаты. Хорошая кухня. Но директриса мадам Марти, напоминающая дожившую до сорока пяти лет и одевшуюся в джинсы и грубый джемпер «Весну» Боттичелли, настроена скептически:

— Дом построен в 1992 году. Нормы устарели. Душевые должны быть в каждой комнате, а не на этаже, для всех положены индивидуальные комнаты, а у нас некоторые постояльцы живут в комнатах по двое. Через четыре года мы закроемся на ремонт и все переделаем.

— Сколько стоит пребывание?

— Две тысячи евро в месяц. Это много, ведь пенсии варьируют от 1000 до 1700 евро. Разницу доплачивают дети или департамент.

— Кто ваши постояльцы?

— Рабочие, служащие, начальники и несколько иностранцев. Старый американец со второго этажа общается со мной по-английски и частенько ругает: «У вас плохой акцент! Я вас не понимаю!» Но стоит мне зайти к нему не в брюках, а в юбке, он расплывается в улыбке и переходит на французский: «Дуарагая, у вас сегодня прекрасный акцент и очень, очень красивая нога!» — «Как, только одна?!» — «О, ноу, две нога! Две красивые, стройные нога!»

— Сколько у вас обслуживающего персонала?

— На 210 жильцов 150 человек обслуги. И этого недостаточно. Некоторые постояльцы не могут сами ни мыться, ни одеваться, ни есть, так что на всех времени хватает в обрез. В этом плане мы отстаем от Швейцарии и Бельгии — у них на каждого постояльца приходится по работнику. Кроме того, пожилой человек ждет от вас общения. Он ждет, что вы подойдете к нему, присядете рядом и спросите: «Как поживаете? Как себя сегодня чувствуете? Как погода? Понравился ли обед?» Старики благодарны за внимание и рассказывают массу интересного. С удовольствием откликнутся, если попросить у них совета. Мне очень нравится с ними общаться. Но у работников, к сожалению, на это не хватает времени. Нам помогают добровольцы — прихожане соседней церкви Сен-Пьер. У верующих дар делиться и отдавать развит сильнее, чем у агностиков и атеистов. Приходят и члены ассоциации «Умен», основанной мадам Клод Помпиду — ныне покойной вдовой президента Помпиду.

— Что вас раздражает в вашей профессии?

— Спасибо за вопрос! Раздражает то, что во Франции все государственные служащие хорошо защищены, на мой взгляд, слишком хорошо. Когда ваш служащий плохо работает, то наказать его сложно, а выгнать практически невозможно. Мы тратим массу времени на различные рабочие инспекции, рапорты и объяснения, тогда как могли бы его использовать на наших пансионеров. Еще меня раздражает нехватка медсестер — треть необходимых нам квалифицированных сестер временно заменяют люди без нужных дипломов. С работой они справляются неплохо, но команды, способной слушать стариков, не создают, потому что находятся здесь недолго. У нас есть хороший психолог, специалист по психомоторике и затейница, но втроем они со всем справиться не могут. Увеличить количество служащих? Но это увеличит стоимость проживания. Вот и приходится исхитряться, чтобы дать жильцам все необходимое, не выходя из бюджета.

— Распорядок дня пансионеров?

— Утром им приносят завтрак, умывают, помогают одеться. Приходит специалист по психомоторике, вместе они играют в лото, настольные игры, рисуют. Главное — чем-то заняться, не потерять интереса к жизни. Мадам Роландо с четвертого этажа очень плохо видит, но рисует прекрасно. Дарит мне рисунки, видите, я их застеклила — настоящие маленькие шедевры! После обеда постояльцы спят, вечером снова играют или слушают конференцию. В день рождения одного из стариков остальные готовят спектакль. В четверг и пятницу вечером приходит парикмахер, пользующийся колоссальным успехом. Иногда мы устраиваем танцы — танго, вальсы и музыка 1950— 1960-х годов. Дам у нас подавляющее большинство, так что господа в чести. Самый радостный момент — визит родственников.

— Проблема парижских стариков?

— Одиночество. Мой 86-летний папа живет на юге Франции, в деревеньке под Перпиньяном, окруженный родственниками и соседями, а старики в Париже и больших городах очень одиноки. Французские семьи отличаются от испанских или итальянских. В них меньше тепла. Сколько во Франции говорилось о жаре 2003 года? Сколько пожилых в то лето умерло?! Но в Испании-то каждое лето 40 градусов, а повальных смертей среди пожилых нет — за ними присматривают родные и соседи. Несколько моих работников — уроженцы Северной и Центральной Африки. Они всегда подходят ко мне и говорят: «Мадам такая-то сегодня плоха». Они не могут объяснить почему, они это чувствуют. Мои «южане» без всяких дипломов знают, когда старику или старушке надо поднести воды. А высококвалифицированные французские медсестры ничего не замечают. Нам, горожанам, не хватает чувствительности и врожденной наблюдательности. Посмотрите, как парижане водят свои огромные джипы, не глядя вокруг. Как ходят по улицам, не обращая ни на кого внимания, с мобильным телефоном у уха. Мы зашорены. Вопрос воспитания. Вопрос веры, от которой мы за последние четверть века отдалились.

— Вы могли бы отдать вашего папу в дом престарелых?

— Ни за что. Все пансионеры в душе обижены на своих детей и считают их предателями.

— Грустные истории ваших постояльцев.

— Несколько лет назад к нам приехала супружеская чета, и жена попросила поселить ее в отдельном от мужа здании, в паре километров отсюда. Он приловчился останавливать автобусы в неположенном месте и к ней ездить. Очень трогательно. Но через несколько месяцев я стала замечать неладное. Приходя к жене, старик закрывал дверь на ключ, и из комнаты раздавались крики. Оказалось, что он ее избивал. Я вмешалась и пригрозила полицией… Еще у нас жила одна дама, три дочери которой постоянно между собой ссорились из-за оплаты дома престарелых (пенсии старушки не хватало). Она уже задолжала за два месяца, а дочери все ругались. Тогда старушка попросила признать ее недееспособной. Судья позвонила мне: «Зачем ей это нужно? Она же в полном уме!» И я объяснила, что та решила продать свою квартиру и при помощи попечителя заблокировать деньги на счету. Банк оплачивал бы дом престарелых, а остальные деньги достались бы после ее смерти дочерям. «По крайней мере, так девочки не будут постоянно между собой ссориться», — вздыхала старая дама. Через два месяца ее не стало… Но не все грустно в жизни наших постояльцев. Как-то одна пансионерка (85 лет) пришла с озабоченным видом ко мне в кабинет. «Мадам Марти, я влюбилась в месье Н…». (Н. недавно исполнилось 89) — «Поздравляю вас, мадам, это же замечательно!» — «Да?.. А я, право, и не знаю…» — «Что вас тревожит?» — «У меня чувства платонические, а у него — физические. Что делать?!» Еще смешная история. Один пансионер постоянно зазывал меня в соседний ресторанчик на обед. Сперва я объясняла, что это не положено, но он так настаивал, что в конце концов согласилась составить ему компанию. Старичок выпил винца, а после десерта спросил: «Не хотите предаться ласкам, крошка моя?» Когда я отказала, он был страшно разочарован. Два раза в неделю к нему в гости приходили подруги на пятьдесят лет моложе его. Ловеласу стукнуло 96!..

Не все директрисы домов престарелых похожи на мадам Марти. Частные дома нередко становятся доходным делом для непорядочных людей и называются французами mortoires (умиральнями). Чего проще — купил дешево подальше от Парижа замок с дюжиной комнат и открыл заведение с романтичным названием. Декор красив, но необходимого комфорта для пожилых людей нет, лестницы крутые, того и гляди пансионер упадет и сломает шейку бедра. Повар не умеет готовить диетические блюда, у стариков начинаются несварения и отравления. До ближайшего госпиталя час езды, квалифицированных медсестер на работу не взяли, дорого. Директрисы в таких заведениях в костюмах от Шанель и обсыпаны драгоценностями, а у стариков по месяцу не меняется белье. Мама Орелии Буркар, переехав из-за работы мужа в другой конец Франции, поместила 85-летнюю родительницу в дорогущий частный дом престарелых в Нормандии. Вернулась через три месяца ее проведать и ужаснулась. На 100 больных одна медсестра, старушка по два часа сидела на переносном туалете, тщетно звоня в колокольчик, никто не приходил. Ела она мало — тостик с маслом и горячий шоколад, но в доме не хватало то масла, то молока. Старушка похудела, ослабела, попала в госпиталь, подхватила там стафилококк и, больная, вернулась к себе в комнату. Шкаф был забит грязным бельем, горшок под кроватью доверху наполнен мочой. Мама Орелии написала жалобы во все инстанции, и дом скоро закроют. Орелия, рассказывая о бабушке, кусает губы.

— Я не могу поехать к ней, понимаешь, не могу. Я хожу в дома престарелых в Париже, я читаю старикам лекции по живописи и показываю диапозитивы картин. Я провожу с ними долгие часы, но не могу поехать к моей любимой бабушке — мне страшно увидеть, во что ее превратили. Ты бы посмотрела на Мами («мами» и «папи» внуки во Франции называют дедушек и бабушек — О. С.) несколько лет назад: в изящном костюмчике, с укладкой, припудренным носом и жемчужной ниткой на шее. Всегда подтянутая, веселая. Никогда не забуду, как мы с ней выбирали гроб для ее похорон. Да, Мами решила заранее до малейших деталей продумать свои похороны, чтобы облегчить жизнь папе и маме. Церемония, венки, место на кладбище — все было ею подобрано и оплачено. В тот день она придирчиво осмотрела гробы в экспозиционном зале погребального бюро и указала сотруднику бюро на один, с фиолетовой обивкой. «Вот этот, молодой человек Фиолетовый шелк будет мне очень к лицу!» И прошептала мне на ухо: «Орелия, девочка моя, ну не балбес ли этот юноша? Навязывал мне гроб с обивкой из розового атласа. Никакого вкуса! Розовый меня всегда дурнил…»

Ежегодно по стране из-за плохого отношения к постояльцам или ветхости здания закрывается 100 частных домов престарелых. В них все заодно — директор, врач, медсестры, и чтобы обнаружить все нарушения, дирекция санитарных и социальных дел (ДАСС) в последнее время устраивает в пансионах неожиданные ночные проверки.

Конечно, «под старость жизнь такая гадость», но не для всех и не всегда. Найдутся в Париже абсолютно счастливые старики и после 75 лет. Двое из них живут в нашем доме. Месье Туше 83 года, его лысина сияет, он упитан, невысок, хорошо одет и строго смотрит на мир из-под очков в золотой оправе, но стоит ему улыбнуться, как от строгости не остается и следа — Роже Туше невероятный добряк и весельчак В юности он закончил школу прикладных искусств и постоянно что-то мастерит в квартире и обустраивает в чулане и подземном гараже. Полки и шкафы появляются у него быстрее, чем голуби из рукава умелого фокусника. Солнце месье Туше, его радость, гордость и смысл жизни — жена. «Я живу и работаю для моей дорогой Лилиан. Кто будет о ней заботиться, случись что со мной?» — говорит Туше, с нежностью глядя на свою половину. Последний ребенок обедневшего австрийского барона, запутанным хитросплетением судьбы оказавшегося с семьей во Франции в тридцатых годах прошлого века, мадам Туше унаследовала от отца гренадерскую стать, пронзительно голубые глаза и льняные волосы. На голову выше мужа, спортивная, энергичная, загорелая, с аккуратным хвостиком волос, всегда в изящных брючках или элегантном платье, она в свои 77 лет не сидит на месте. Два раза в неделю ходит в бассейн по соседству, выделывая под водой всевозможные кренделя ногами («Нет ничего лучше для суставов!») и подтягиваясь, ухватившись за высокий бордюр («Прекрасное средство от дряблости рук!»); навещает взрослых детей и внуков; ходит с мужем по ресторанам и постоянно путешествует. То и дело я замечаю моих соседей в их маленьком джипе, доверху загруженном чемоданами. «Едем в наше студио в Ницце!» Или: «Решили проведать сына на его даче в горах!» Чтобы иметь возможность так весело проводить время в старости, Туше проработали всю жизнь: сперва в ресторане старшего брата Лилиан на юге Франции, потом в собственной блинной в центре Парижа. «Представляете, дорогая Ольга, это маленькое заведение оказалось для нас нефтяной вышкой: ни один студент или турист не проходил мимо, не отведав наших блинчиков с разными начинками. Недорого, вкусно, быстро. Теперь дело ведет внук — ему уже тридцать».

Туше обожают принимать в своей трехкомнатной, красиво обставленной квартире с большим балконом. Побывав у них дома, я поняла секрет успеха блинной: ни один человек не устоит перед таким гастрономическим напором. Лилиан в развевающемся широком платье из золотистой ткани метеором носится из кухни в столовую с подносами: «Пейте ваше шампанское! Попробуйте фуа-гра! Съешьте оливки! Возьмите тостик с семгой! Как вам мое пирожное?» Все французские холодноватые манеры забыты. Вы — жертва тайфуна непонятно откуда взявшейся славянской гостеприимности и генетически объяснимого вагнеровского натиска. Затаив дыхание, Лилиан следит за тем, как едят гости, постоянно спрашивает, все ли вкусно, и успокаивается только после того, как все тарелки и бокалы пусты.

Однажды весной, когда на каштанах появились розовые и белые свечечки, вылетели из гнезд до глупости доверчивые крикливые молодые воробьи, а по вечерам из широко открытых окон стали доноситься музыка, веселые голоса взрослых и детский писк, Лилиан со вздохом сказала мне: «Счастливая, ваши дети еще малы, у вас столько забот, а нам с Роже дни кажутся такими длинными…» Мне показалось, что еще чуть-чуть, и «баронессу» пробьет слеза, но она неожиданно широко улыбнулась и весело закончила фразу: «Чтобы скоротать время, решили заняться компьютером. Завтра к нам приходит преподаватель по информатике!» Через неделю Туше с видом знатоков судачили с нами о детищах НТР. «Сколько у вас мега пикселей? А мега октэ? Часто зависаете? Мы вчера установили новую программу — Адоб, правда чудо?! Сегодня утром купили печатающее устройство и фотобумагу, будем распечатывать наши последние фотографии с внуками!»

Глядя на Роже и Лилиан Туше, я вспоминаю мою бабушку, написавшую в семьдесят с лишним лет: «Есть в старости радости! Есть! Какое счастье вдруг услышать где-то рядом шлепанье босых пяток пятилетнего мальчишки-внучка или обнаружить в горшке с бегониями крепкий темно-зеленый росток с твердым первым листиком проросшей косточки грейпфрута, случайно воткнутой в землю. Все это радости, не замечаемые в молодости и открытые заново в конце жизненного пути. А вечная красота в живой природе? Или в подлинном, прекрасном искусстве?»

Старики Туше добавили к бабушкиному списку компьютер и проживают каждый день как последний — в доброжелательности, снисхождении, любви и радости. Дай нам Бог мудрости жить в старости так же, а им долгие-долгие лета.

В несмолкающий ни днем ни ночью монотонный гул авто на парижских улицах постоянно вплетается высокий вой сирен машин «скорой помощи», называемых во Франции «амбюланс». Меня он не тревожит, а успокаивает. Несутся амбюланс с дикой скоростью, машины перед ними услужливо расступаются, у врачей наготове все необходимое для реанимации — от одного этого начнешь лучше себя чувствовать. Репутация у французских врачей отличная. Как говорил похожий на маленький шкаф из каменного дерева испанский тренер моих детей по карате семидесятилетний мэтр Данко, прохаживаясь по залу среди колошматящих друг друга ребятишек «Бейте сильнее! Во Франции хорошие врачи, в случае чего всегда починят!»

У каждой парижской семьи есть свой врач-терапевт. Принимают терапевты в частных кабинетах и берут за консультацию 22 евро. В случае надобности могут за дополнительную плату приехать к пациенту на дом. Вызывает старушка своего молодого врача-терапевта и встречает его на пороге.

— Что с вами приключилось, дорогая мадам?

— Не могли бы вы поменять лампочку в прихожей, молодой человек. Мне в восемьдесят четыре года забраться на стул не так-то просто! — дребезжит старушка.

— Конечно, мадам. Давайте новую лампочку. Да будет свет! Так что же с вами приключилось?

— Ничего. Просто нужно было поменять лампочку. Электрика пришлось бы ждать неделю, счет он выставит в 100 евро, и никто мне мои денежки не вернет. А вы сразу пришли, все сделали за полцены и страховка возместит расходы. Спасибо, доктор!

…Лечение и консультации у специалистов во Франции оплачиваются государственной страховкой (securite sociale). Возникла она благодаря генералу де Голлю, национализировавшему для этого 34 страховые компании, но поначалу на нее имели право лишь работающие и их родные. А 5 мая 1999 года Национальной ассамблеей был принят закон об универсальной государственной страховке, причем для безработных бесплатными стали и лечение, и лекарства. Работающим универсальная страховка возмещает 70 процентов, а остальную часть расходов берет на себя взаимная страховка (mutuelle), за которую они ежемесячно платят. Она покрывает и дорогущее лечение зубов… Терапевты обычно принимают пациентов без записи. К прочим специалистам, работающим в частных кабинетах в городе, нужно записаться за несколько дней. (Если у постоянного пациента ЧП, то врач всегда постарается принять его вне очереди.) Приема у специалиста, работающего в госпитале, приходится ждать иногда несколько недель. А если пациент хочет проконсультироваться у известного профессора, то должен набраться терпения, запись к светилам — за полгода вперед. Есть, конечно, возможность ускорить процесс, попросившись на частный прием, но это могут себе позволить не все — такая консультация стоит от 100 до 200 евро и страховка покроет лишь часть суммы. Независимо от реноме все французские врачи щедры на рецепты. Франция — чемпион Европы по приему антибиотиков.

Смертность в Париже и окрестностях несколько ниже, чем по Франции, зато причиной смерти чаще становится рак груди, рак легких и СПИД — дань городскому образу жизни. Каждый пятый ребенок подвержен аллергиям или болеет астмой. Виной тому загазованный воздух.

Четверть парижан страдает депрессиями и фобиями. Причина часто кроется в несоответствии реальности с идеалом, к которому парижане стремятся. Идеал — это преуспевающий человек У тебя не процветает дело? Ты не занимаешь высокий пост? Получаешь низкую зарплату? Нет просторной квартиры? Потерял работу?! Значит, ты никчемный неудачник Психолог не всем доступен — страховка считает психоанализ не лечением, а занесенной из Америки блажью для истеричных дамочек и платить за него отказывается. Почти все психиатры выписывают пациентам таблетки. Перестав глотать лекарства, многие снова входят в депрессию. Некоторые заканчивают жизнь самоубийством. Среди парижан от 15 до 45 лет самоубийство — вторая причина смертности после СПИДа. 17 процентов умерших в Париже в возрасте от 15 до 34 лет — самоубийцы. Мужчины накладывают на себя руки чаще, чем женщины. На 455 случаев, зарегистрированных в столице в 1990 году, 277 мужчин и 178 женщин. Данные эти сильно занижены — в Париже регистрируется лишь четверть произошедших самоубийств. Недавно была создана круглосуточная служба психологической помощи «Paris suiscide», но о том, что самоубийц во французской столице становится все больше, было известно давно.

Двадцать лет назад уже знакомый нам Жан Янн даже написал об этом горький скетч, в котором реальные факты трагикомично переплетаются с «трупными» фантазиями: «По просьбе парижского муниципалитета префект решил остановить самоубийства на Эйфелевой башне. Действительно, с момента ее инаугурации около пятисот семидесяти человек прыгнули с верхушки „старой парижской дамы“ и, согласно принципу Ньютона, разбились на брусчатке Марсова поля. Префект находит, что это дурно. Когда турист приходит посмотреть на Эйфелеву башню и видит перелезающую через балюстраду и сигающую в пустоту женщину, то не испытывает большой радости (если, конечно, вышеозначенная женщина — не его жена). Безусловно эстетика столицы пострадает, если каждые пять минут напротив дворца Шайо самоубийцы будут планировать с башни на мостовую, превращаясь в стейк-тартар. Итак, префект вмешался. Он установит на площадках Эйфелевой башни решетки и сетки вокруг, чтобы отлавливать камикадзе, решившихся эти решетки сломать. Здорово! Но, честно говоря, изменит ли это что-то в плане самоубийств? Те, кто бросаются с верхушки Эйфелевой башни, делают это потому, что устали от жизни. Они выбирают такой способ из-за отсутствия у них огнестрельного оружия и дороговизны снотворного. Надо признать, что самоубийство на Эйфелевой башне практично, дешево, быстро и гарантированно. Итак, что же происходит? Как только самоубийство на Эйфелевой башне будет запрещено, все отчаявшиеся бросятся к башне Сен-Жак, собору Парижской Богоматери, Триумфальной арке и т. д. Они будут по-прежнему убивать себя, но в кварталах с более оживленным движением, или отправятся в метро, что парализует жизнь среднего парижанина на два-три часа, или будут самоуничтожаться дома, при помощи газа, а все знают, как это опасно для соседей. Нет, честно, идея префекта не особо хороша. У меня есть лучше. Если префект хочет спасти столицу от печального зрелища всех тех, кто лишает себя жизни на глазах у горожан, надо создать Парк самоубийц! Построенный по принципу замечательного и, увы, закрытого ныне луна-парка, Парк самоубийц предоставит макеты в натуральную величину всех памятников архитектуры, мостов, виадуков и средств передвижения, могущих заинтересовать самоубийц. За небольшую сумму отчаявшийся сможет прийти в парк и выбрать смерть на свой вкус. Все будет замечательно организовано. Сперва он запишет в книге учета свое имя, телефон, профессию и адрес (это облегчит и ускорит работу полиции по опознанию), а затем перейдет в вечность выбранным способом. Несколько надежных, ежемесячно оплачиваемых и подменяющих друг друга свидетелей скажут: „я все видел“ и предупредят полицию. Полицейские машины, постоянно дежурящие возле парка, смогут забрать труп и отвезти его в специальный морг, напрямую связанный с похоронным бюро, которое организует похороны в рекордно короткий срок Конечно, если идея сработает, можно будет улучшить систему, добавив к банальным смертям немного поэзии. За несколько десятков новых франков служба предоставит отчаявшимся благородную или грандиозную кончину, о которой они и мечтать не могли. Полицейские (давшие клятву, дабы избежать перегибов) организуют кандидату, предварительно выразившему свои пожелания письменно, яркий конец. Например, сыграют роль молодых адонисов в античной декорации, поднеся клиенту чашу с ядом, как Сократу. Или командир отделения жандармерии, нарядившись в платье Шарлотты Корде, заколет клиента в ванной, или, в костюме епископа Кошона, полицейский зажжет костерок под его ногами. Кто-то захочет умереть, как Дантон и Людовик XVI — под ножом доктора Гийотена. Это, по крайней мере, подкинет работенку нашему национальному палачу (бедняга в последнее время не часто трудится). Вот первые штрихи, но уверен, что пожелания самоубийц будут значительно разнообразнее и интереснее. Кто-то скажет, что это обойдется самоубийцам дороговато, и будет прав. Но ведь можно подумать (поскольку наши социальные страховки чудесно работают) о создании страховки самоубийства. Каждый неврастеник будет иметь возможность, начиная с совершеннолетия, производить регулярные выплаты, чтобы через несколько лет преподнести себе достойный переход в небытие. Итак, идея префекта, запрещающая самоубийства с верхушки Эйфелевой башни, не абсолютно плоха и имеет право на существование, но должна быть продолжена идеей, изложенной мной. Тут есть что делать. Префект обязан за это взяться. И быстро!»

…Плохо, когда хвороба дает о себе знать в выходные или праздники. В этом случае надо ковылять до отделения «скорой помощи» ближайшего госпиталя, называемого во Франции «уржанс». Однажды, накануне долгожданной рождественской поездки с семьей в горы, я из-за неожиданного почечного приступа оказалась в «уржанс» старинного парижского госпиталя Сен-Луи в 10-м округе. Большой холл с массой ожидающих посетителей и похожая на Снежную Королеву медсестра. «Как вы оцените вашу боль по десятизначной шкале?» — спрашивает она ледяным голосом. Я, наивная, держась за спину, шепчу: «Шесть!» Простони я «десять», врач, возможно, занялся бы мной скорее, а так пришлось ждать четыре часа. За это время я насмотрелась на самую разношерстную публику, которая отличает все отделения «скорой помощи» парижских госпиталей. В холле сидела и невероятно вонючая старушка, приведенная для госпитализации умственно отсталым сыном, и пожилой турок, не говорящий ни слова по-французски (из сумбурных и долгих объяснений родственников врач понял, что старик не может мочиться, и увел его в операционную), и преступники в сопровождении только что их задержавших и слегка помявших полицейских, и наркоманы в ломке, просящие заменитель героина метадон. Я не говорю о жертвах несчастных случаев, которые в отделении не задерживались, санитары стремительно провозили их на тележках на рентген; и молодых с алкогольным отравлением. В последние годы их все больше. Ребята 15–16 лет не представляют себе «бума» без спиртного. Допиваются до этиловой комы и с праздника попадают в реанимацию…

В некоторые дни больных так много, что у санитаров не хватает тележек, а у врачей — возможности помочь всем пациентам. 3 февраля 1999 года двадцатимесячный мальчик госпитализирован с гастроэнтеритом в госпиталь Труссо в 12-м округе. Наутро он умирает от обезвоживания. Ребенок не был осмотрен врачами и всю ночь провел под присмотром санитарки. В мае 2003 года в ходе судебного процесса «Ассистанс пюблик» — организация, отвечающая за госпитали — признает свою вину. Впервые. Но на процессе ни слова не будет сказано о нехватке медперсонала и скромных бюджетах. А это насущная проблема всех парижских госпиталей. Большинство медсестер и санитарок — чернокожие француженки с Антильских островов. Они соглашаются на скромные зарплаты, но и их в последнее время не хватает. В частных клиниках свои проблемы — плохая реанимация, нет банка крови. Но клиники эти берут непростых пациентов, заведомо зная, что в случае осложнений не смогут их спасти. У моих знакомых погиб в чистой и красивой клинике «Тюран» в 8-м округе семнадцатилетний сын-инвалид. Ему прооперировали челюсть (врожденная деформация). Рядом с таким пациентом следовало оставить медсестру, а медработники туго забинтовали парню голову и ушли. Вскоре он начал задыхаться, позвать на помощь не смог. Реанимировать его из-за несовершенной реанимационной техники врачи не успели… В частных родильных клиниках роженицы в случае кровотечения тоже рискуют — врачи отправляют машину за кровью в ближайший госпиталь.

…Мишель Бронди, тридцатый год работающая медсестрой, приняла меня в своей квартирке на окраине 16-го округа. Все три маленькие комнаты обставлены старинной мебелью из карельской березы, в столовой на почетном месте стоит пианино.

— Я ведь мечтала стать пианисткой, как моя тетя. Играла по два-три часа в день, готовилась поступать в Парижскую консерваторию, но умер папа, мама осталась без средств, и о музыке пришлось забыть. Я отучилась три года в школе медсестер и пошла работать. Начинала в операционном блоке ортопедического отделения, но не выдержала вида крови и страданий, перешла в родильное отделение и с тех пор очень довольна. Вокруг меня масса счастливых людей. Мамы, впервые берущие малышей на руки. Папы, плачущие от радости. Случаются забавные истории. Однажды в госпиталь поступила молодая дама с жалобами на боли в животе. Осмотревший ее незадолго до этого врач предположил большую опухоль в брюшной полости. А «опухоль» весом в 3 килограмма 200 граммов вылезла на свет и с аппетитом высосала бутылочку с молоком!

— Чем отличаются друг от друга парижские госпитали?

— У каждого своя специализация. В Питье-Сальпетриер врачи сильны в кардиохирургии и ортопедии. Отель-Дьё знаменит офтальмологами, госпиталь Помпиду — кардиологами и кардиохирургами, Сен-Луи — онкологическим отделением. Отличаются госпитали и публикой. Многое зависит от округа. Двадцать лет назад, прежде чем перейти в госпиталь Неккер, я работала в родильном отделении госпиталя Бусико, который находился на самой окраине 15-го округа. Туда доставляли бедных пациентов из домов возле Периферика. Однажды зимой привезли даже роженицу-клошарку, подобранную в метро. Молодые матери отказывались от своих детей… Иногда нам с коллегами казалось, что мы перенеслись в XIX век и видим персонажи романов Эмиля Золя.

— Что вам не нравится в вашей работе?

— Не нравится врать женам врачей-гулён. Когда жена звонит вечером первый раз, я отвечаю, что ее муж оперирует. Второй раз — что он отправился к тяжелому больному в соседнее отделение. Но когда она звонит в третий раз, что мне делать? Признаться, что ее муж не на дежурстве, а у любовницы?!..Есть у нас и более специфические проблемы. Когда я еще работала в ортопедическом отделении, то заметила финансовые «странности». Ортопедическая техника стоит дорого, — мы использовали прекрасную американскую технику, — и она очень часто исчезала. Ясно, что похищал ее кто-то из своих, но виновника не нашли. Моя приятельница работала в Отель-Дьё. В одном из помещений госпиталя стоял огромный старинный шкаф, в котором хранились лекарства. Он был признан антикварной редкостью, оценен в 40 тысяч евро и причислен к историческим памятникам. В одну из темных ночей, незадолго до закрытия госпиталя на ремонт, шкаф исчез! Неизвестно, кто и как смог вывезти эту махину весом в добрую тонну, но явно это было дело рук госпитального начальства…

…Иногда дела, подобные описанным Мишель, заканчиваются трагически. В 1973 году в своей квартире на набережной Гран-Огюстен погиб герой Сопротивления врач Жорж Фюлли. Ему прислали посылку со взрывчаткой. Фюлли прошел через Дахау, отличался редкой порядочностью, был добряком и занимался лечением заключенных. В ходе следствия опросили четыреста свидетелей, но убийц не нашли. Зато стало известно, что Фюлли собирался предать огласке серию раскрытых им темных медицинских дел, в которых были замешаны преступники и парижские знаменитости…

— Но самая наша большая проблема (как и большинства госпиталей в мире), — продолжает Мишель, — это нозокомиальные инфекции[3]. Скандал произошел в Клинике спорта (Clinique du Sport) в 12-м округе. Там в целях экономии по нескольку раз использовали одноразовые зонды и хирургические принадлежности. Многим пациентам занесли опаснейшую бактерию, провоцирующую болезнь типа костного туберкулеза. Температура, постоянные боли. Избавиться от этой бактерии практически невозможно. А руководство клиники уверяло зараженных, что их недуг носит психологический характер. Дело открылось, нескольких врачей и директора осудили… Пятьдесят зараженных оказались на инвалидности… Иногда инфекция переносится из-за недостатка чистоты. У нас в отделении зашедшие проведать жен-рожениц господа то и дело ложились с ботинками на постель пациентки, ожидаемой из родильной! Теперь мы поднимаем кровати так высоко, что забраться на них нельзя. Не все сотрудники госпиталя моют руки. И речь идет не только о медсестрах и санитарах. Мне не раз приходилось видеть врачей, трогающих швы послеоперационных больных, не вымыв руки. В последние годы произошли изменения. В каждой комнате есть умывальники с моющими средствами (что еще двадцать лет назад было редкостью), повсюду лежат влажные дезинфицирующие салфетки…

…Ежегодно более 500 тысяч французов подхватывают в госпиталях и клиниках нозокомиальные инфекции и десять тысяч человек от них умирают. В 2000 году вышел декрет о необходимости положить этому конец, а в 2004 году парижская префектура нагрянула в городские госпитали с проверками. Обнаружила отсутствие стерилизации в операционных блоках госпиталей Отель-Дьё, Питье-Сальпетриер, Кошен, Лабразьер, Тенон, Сент-Антуан и Неккер и их закрыла. С тех пор нозокомиальным инфекциям объявлена война. Журналы и газеты публикуют списки самых чистых (и самых грязных) госпиталей, во всех медицинских учреждениях среди медсестер проводятся кампании за «руки без колец» и пробуются новые моющие и стерилизующие средства. Произошло это благодаря стараниям актера Гийома Депардьё, сына знаменитого Жерара Депардьё.

А началось все в октябре 1995 года, когда 25-летний Гийом ехал на мотоцикле по Периферику. В туннеле Сен-Клу с устроенного на крыше багажника мчащейся перед ним машины слетел чемодан. Гийом попытался увернуться, упал и со страшной раной на ноге попал в госпиталь Раймона Пуанкаре в парижском предместье Гарш. Во время операции ему занесли золотистый стафилококк. Нога зажила, но остались боли. Страшные, изматывающие, не поддающиеся лечению антибиотиками. Чтобы их вытерпеть, Гийом принимал болеутоляющие. Они не действовали. Тогда ему прописали морфин. С фотографий тех лет на меня смотрит измученный страданием старый человек с костылем. А Гийому всего 32, он недавно стал отцом. Его приглашают сниматься, но он не может и шага сделать без кривящей лицо гримасы боли. В 2003 году актер принимает решение ампутировать больную ногу: «Я гнил живьем. Больше так продолжаться не могло». Ногу отняли, но обосновавшаяся в организме инфекция осталась. Гийому не вернули жизнь, а дали отсрочку. Тогда актер и обратился к Алену Мишелю Серетти — президенту ассоциации жертв нозокомиальных инфекций «Lien». Сперва хотел создать свою ассоциацию, потом решил действовать вместе с Серетти. За несколько лет Депардьё превратил тему-табу в социальную, политическую проблему. Ему писали тысячи людей, его просили о помощи. Он называл себя «акселератором времени». Если больным нужна была встреча с врачом или политиком, то Гийом ее устраивал в тот же день. Счастливые люди поражались: «Без месье Депардьё нам пришлось бы ждать год!» Под его нажимом министр здравоохранения Розелин Башело организовала восемь центров для жертв нозокомиальных инфекций (раньше их вообще не существовало). Сегодня французы знают об опасности, более требовательны, придирчивы, процент инфицирования уменьшился. А что Гийом? Отсрочка оказалась недолгой. Снявшись в своем последнем фильме, сделав последние добрые дела, он в октябре 2008 года умер от пневмонии. Было ему 37 лет.

11 сентября 2001 года… Занятая домашними делами, я в тот день не удосужилась включить телевизор и оказалась, наверное, последним жителем Франции, не знавшим о произошедшем в США. Придя в четыре часа к школе забирать сына, я была удивлена бурлящей толпой мам.

«Вы что, действительно не знаете?! — возбужденно затараторила одна из родительниц, когда я поинтересовалась причиной всеобщего возбуждения. — В Нью-Йорке взорваны два небоскреба, Пентагон, а сейчас исламисты собираются подорвать Эйфелеву башню! Поставили условие Шираку — или он немедленно переходит в ислам, или наша башня будет уничтожена!»

Отшумели французские мамы, остался католиком Ширак, уцелела Эйфелева башня, но серьезный риск терактов в Париже существовал и существует.

Одним из самых знаменитых террористов, живших в Париже, был Рамирес Санчес, более знакомый всем как Карлос или Шакал. Родился он в Венесуэле, в семье адвоката-коммуниста, в честь Ленина назвавшего мальчика Ильич. Ильичу было суждено задать во французской столице тон беспрецедентной жестокости. Жил террорист на улице Тулье в 5-м округе, кровавые акции проводил по всему свету. В 1974 году подложил бомбу в израильский «боинг» в Лондоне, в 1975 году взял в заложники восемь министров в Вене (три человека в ходе операции погибли), в 1982 году взорвал поезд Париж-Тулуза (5 убитых, 27 раненых) и машину перед редакцией журнала «Аль-Ватан аль-Араби» на улице Марбеф в Париже (1 убитый и 63 раненых). Террорист был хитер, осторожен и арестовали его лишь в 1994 году в Судане, куда он перебрался с подругой и дочкой. К пожизненному заключению его приговорили не за теракты, а за давнее, еще в 1975 году, убийство комиссаров Дуса и Донатини, пытавшихся арестовать его на улице Тулье.

Седьмого августа 1982 года, сразу после посещения Парижа президентом Рейганом, террористическая группа «Актион директ» («Прямое действие») взорвала здание «Дискаунт банка»… 5 февраля 1986 года раздается взрыв в районе Ле-Аль, в магазине «Фнак спорт». Пятнадцать человек ранено. Теракт организован группой исламистов…

Семнадцатого сентября 1986 года на улице Ренн в 6-м округе из черной БМВ вышел молодой человек, бросил пакет в мусорный ящик и уехал. На стрелках часов 17 часов 25 минут. Улица заполнена людьми, возвращающимися с работы, приглядывающими дешевые вещички в лотках здешнего магазина «Тати». Тут срабатывает спрятанный в пакете взрывной механизм. Раздается страшной силы взрыв — семь убитых и пятьдесят пять раненых. Организатор теракта — «Комитет поддержки арабских политических заключенных». Главный виновник Фуад Али Салах в 1992 году был приговорен к пожизненному заключению.

Двадцать третьего октября 1988 года интегристы католической группы проникли в кинотеатр «Сен-Мишель» и бросили в зрителей «коктейли Молотова» в знак протеста против показа фильма Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа». Тринадцать человек были ранены, из них четыре серьезно. Пятерых виновников: Дуссо, Лагурга, Леру, Пиле и Ревейярда приговорили к условному тюремному заключению и выплате пострадавшим 450 тысяч франков за моральный и физический ущерб.

Один из самых страшных терактов, унесший жизни восьми человек и сделавший инвалидами более 140, произошел 25 июля 1995 года, на станции Сен-Мишель. В день взрыва стал действовать разработанный властями еще в 1978 году план Вижипират (Vigipirate), мусорные урны заменили на прозрачные зеленые пластиковые пакеты, усилили контроль за выходцами из Алжира, временно прекратили выдавать им французские визы, но 3 декабря 1996 года новый взрыв на станции Пор-Руаяль унес жизни четырех и ранил 170 пассажиров. Оба теракта были организованы группой алжирцев под названием GIA («Исламская вооруженная группа»). Во имя каких идей вся эта кровь? Обвиняемые на скамье подсудимых сформулировать их не могли, только повторяли, как попугаи, «мы — мусульмане». Имена главных организаторов покушений: Рашид Рамда, Буалем Бенсаид, Кхалед Келькаль, Али Тушен, Смаин Аит Али Белькасем. Любопытна биография Кхаледа Келькаля, родившегося в 1971 году в Алжире и переехавшего ребенком с родителями, четырьмя сестрами и тремя братьями во Францию. Мальчик из предместья Лиона, он до пятнадцати лет ничем не отличался от одноклассников лионского коллежа Мартиньер Монплезир, но потом забросил учебу, за кражу машины попал на четыре месяца в тюрьму, затем, уже на четыре года, за ограбление. Там познакомился с исламистами, освоил арабский и стал радикалом. Выйдя из тюрьмы, Келькаль вернулся в родное предместье и продолжил общение с исламистами. Сперва член группы GIA Али Тушен поручает ему перевозку оружия, денег и документов в Алжир, затем уговаривает начать акции на территории Франции. 11 июля 1995 года, в мечети 18-го парижского округа на улице Мира, Келькаль убивает имама Абдельбаки Сахрауи и одного из его близких, Ахмеда Омара. На взгляд исламистов, священнослужитель был излишне сдержан в проповедях, не звал к священной войне. 15 июня Келькаль участвует в перестрелке с жандармами в Броне. 25 июля устраивает взрыв на станции «Сен-Мишель». 26 августа пытается подорвать поезд Париж — Лион (к счастью, не срабатывает взрывной механизм). С этого момента Келькаль становится врагом государства № 1, по стране расклеены 160 тысяч афиш с его изображением, но 3 сентября он успевает подложить в тихий парижский сквер бомбу (ранившую четырех человек) и взрывчатку в припаркованную подле еврейской школы в Лионе машину (14 раненых). Жандармы застрелят Келькаля в местечке «Белый дом» под Лионом. Фанатики отомстили за друга: 6 октября прогремел взрыв на станции метро «Белый дом» (18 раненых), 17 октября — на станции «Музей Орсе» (26 раненых). После этого Тушен сбежал в Алжир, где в 1997 году умер, а на скамье подсудимых в 2002 году оказались перебравшийся в 1994 году во Францию преподаватель физкультуры Буалем Бенсаид и Смаин Аит Али Белькасем.

Обвиняемые держались спокойно. Самый важный свидетель — 32-летний француз алжирского происхождения Нассредин Слимани отказался от своих показаний под предлогом, что они были из него «выбиты». (Арестованный и осужденный на восемь лет за пособничество террористам, он уже отбыл наказание.) А показания были ясными: Бенсаид, проходя мимо станции метро «Сен-Мишель» со своим другом Слимани, сказал ему, что «это их работа», и объяснил (на будущее), как можно быстро изготовить бомбу дома. Слимани объяснение старательно записал, и документ попал в руки полиции. Но на это у Бенсаида нашлось простое и логичное объяснение: «В то время бомбы были модным сюжетом для разговоров. Это ничего не доказывает. Если вы записываете рецепт нового блюда, это еще не значит, что вы его приготовите. Так же и с бомбами».

Президент суда: Разве вы не собирались уговорить Слимани возглавить оставшуюся без руководителя после смерти Келькаля группу в Лионе и, согласно его словам, «устроить бордель» в предместьях?

Бенсаид: Я верующий, подобное выражение не в моем репертуаре.

Президент суда: Отмечаю вашу деликатность.

Потом в зал суда пришли родные погибших.

Отец одной из жертв, тяжело глядя на террористов, чеканит:

— Я мусульманин. В Коране не говорится о необходимости убивать и устраивать бойню. Для меня вы не настоящие мусульмане.

Сестра другой погибшей показывает обвиняемым фото симпатичной девушки:

— Признаются они или нет — мне все равно. Подкладывать бомбы в метро — это убивать людей, не видя их лиц, а я хочу, чтобы они увидали лицо моей сестры Вероники! Мы с ней по-прежнему неразлучны, только с тех пор, как заметила, что ее лицо на фотографии не стареет, мне стало еще тяжелее ходить к ней на могилу.

73-летний профессор Роланд Фромэн потерял сына. Он приготовил план рассказа о четырех месяцах страданий своего «мальчика», но голос старика срывается, когда он цитирует его предсмертные слова: «Папа, я поручаю тебе моих детей». Кларе 5 лет, Элизабет родилась в день похорон своего отца, 21 ноября 1995 года.

— Вы верите в божественную справедливость? — спрашивает Фромэн подсудимых. — Думаете ли вы, что сможете предстать перед Господом с руками, омытыми в крови невинных жертв?

Те молчат.

Люк Урто, отец шестнадцатилетнего Александра, тоже не может говорить о сыне, спазм сдавил горло. Он с трудом произносит:

— Обвиняемые жаловались на то, что с ними плохо обращались. С 25 июля 1995 года я выношу пытку — и днем и ночью.

Медицинский работник Марк Опэ описывает предсмертные муки своей матери: ей оторвало обе ноги, осколком бомбы была пробита спина, а она никак не теряла сознание. Ее еще пытались спасти, делая переливание крови.

Невозмутимые до этого обвиняемые пытаются привести пример вооруженной борьбы членов Сопротивления.

— Не смейте сравнивать движение французского Сопротивления с вашей вооруженной борьбой, — срывается Опэ, — это оскорбительно! В том, чтобы подложить бомбу в метро и убежать, нет ни чести, ни геройства!

Президент суда в который раз пытается разговорить Бенсаида.

— Группа GIA призналась в авторстве этого теракта. Жертвы хотят получить ответ. Зачем все эти смерти? Во имя чего? Вы — член этой группы?

— Я мусульманин.

— Прошу вас вести себя как мужчина.

— Разве я не мужчина?

Поведение Бенсаида поражает полнейшим равнодушием к раненым и уверенностью в безнаказанности. Но вот в зале появляется робкая молодая женщина с гладко зачесанными и собранными в пучок волосами — Валери Серван в сопровождении адвоката «SOS-покушения». Она напугана, говорит тихо:

— Я ехала в вагоне № 6 с двумя мужчинами североафриканского происхождения. Взгляд одного из них меня так напугал, что я поменяла место. Это был черный взгляд господина Бенсаида.

Бенсаид защищается:

— Похожий взгляд. Посмотрите мне в глаза.

Валери Серван плачет. Президент обращается к Бенсаиду:

— Это были вы? Это ваш взгляд напугал мадам Серван?!

— Нет, — упирается Бенсаид, — я никогда не был в том вагоне и никогда не видел эту даму.

Террористов приговорят к пожизненному заключению. Услышав приговор, Бенсаид закричит по-арабски: «Аллах акбар! Это жалкое решение!»

38-летний Рашид Рамда в течение нескольких лет прятался в Великобритании. Власти отказывались его выдать вплоть до 1 декабря 2005 года. Он отправлял из Лондона деньги на приобретение взрывчатки и всего необходимого для изготовления бомб, да и скандальное послание Шираку в 1995 году с требованием его немедленного перехода в ислам (о котором еще много лет спустя вспоминали француженки) было его литературным творением. В октябре 2007 года в Париже состоялся процесс, на котором террориста приговорили к пожизненному заключению. С решением суда он был не согласен.

У некоторых журналистов возник вопрос: «Кто стоит за кровавой деятельностью GIA в Париже и в Алжире?» Они провели расследование и выдвинули свою версию. На выборах 1992 года в Алжире исламисты партии FIS (Фрон Исламист дю Салю) должны были одержать сокрушительную победу над правящей кликой военных. Те прервали выборы. Чтобы не потерять власть, следовало во что бы то ни стало скомпрометировать политических противников. Тогда в дело и включились алжирские секретные службы и печально нам знакомую GIA возглавил завербованный ими исламист Джамель Зейтуни. Он быстро избавился от интеллектуальной верхушки GIA, оставив под своим началом полуграмотных фанатиков, выполнявших все его приказания. «Мы — гвозди, забиваемые в гроб Франции», — заявили они, и по Парижу прокатилась волна описанных выше терактов. Зейтуни руководил и кровавыми акциями в Алжире — вспарывались животы беременных женщин, убивались дети, сжигались дома. Одно из самых страшных преступлений — похищение 26 марта 1996 года из монастыря Тибирин в алжирских горах семерых пожилых французских монахов (старшему было 82 года). Их долго держали в заключении, потом зверски убили и отправили сообщение: «Согласно нашим обещаниям мы перерезали горло семерым монахам. Слава Аллаху, это произошло сегодня в семь часов утра». Тела не нашли, головы обнаружили через неделю неподалеку от местечка Медеа — они лежали на белом сатине и возле каждой благоухала роза. Произошедшее спровоцировало политическую смерть Зейтуни и (опять) ряд вопросов. Не было ли и это злодейство организовано алжирскими секретными службами? (Ранее исламисты неоднократно общались с монахами, бесцеремонно требуя хлеба и медицинской помощи, но не угрожали им физической расправой.)

Что делалось в Париже для освобождения монахов во время их многодневного заключения? Какова была роль французских секретных служб, тесно сотрудничавших со своими алжирскими коллегами? Французский журналист Дидье Контан, пытавшийся найти на них ответ, умер при загадочных обстоятельствах. Более журналисты эту тему затрагивать не решались… Точный политический расчет сработал: травмированные невиданными жестокостями алжирцы за FIS больше не голосовали, французское правительство гарантировало правящим генералам поддержку, а интегристы до поры до времени затаились.

В октябре 2008 года был приговорен к двадцати годам тюремного заключения террорист (уже замешанный в терактах 1995 года и отсидевший) радикальный исламист Сафе Бурада. Выйдя на свободу в 2005 году, он основал террористическую организацию «Ансар аль Фатх» («Партизаны победы») из восьми человек и планировал устроить взрывы в аэропорту Орли и в парижском метро. Фанатиков вовремя остановила полиция, но сколько темных идей еще где-то зреет… Как пророчески сказал много лет назад в одном из своих романов испано-французский писатель и герой Сопротивления Хорхе Семпрун:«Исламский интегризм принесет много массовых разрушений, если мы не противопоставим ему политику реформ и планетарной справедливости в XXI веке».

Все больше мыслителей ислама осуждают теракты (об этом много говорилось в Египте и Саудовской Аравии), все чаще интерпретируют джихад как борьбу духовную, приводя фразу из Корана: «Сражайтесь со слабостями вашей души». Для них джихад — каждодневная борьба верующего со своим эгоизмом, низменными инстинктами, гордыней, желанием оказывать влияние на окружающих и с Сатаной. Но джихад как вооруженная борьба тоже ведется террористами вразрез с нормами ислама. Согласно Корану, мусульмане не имеют права нападать на невооруженных, убивать стариков, женщин и детей и использовать огнестрельное оружие.

Недавно ученый алжирского происхождения, преподаватель Сорбонны Абдельвахаб Меддеб написал книгу «Освободиться от проклятия. Ислам между цивилизацией и варварством». Выходец из семьи, выпестовавшей немало имамов, он считает, что не следует воспринимать Коран как абсолютную истину. Непрестанно меняющийся мир требует пересмотра любых мудрых слов. В VI веке, в момент своего появления, ислам был прогрессивен. Он позволил женщинам торговать и получать часть наследства, достававшегося до этого только наследникам-мужчинам, и ограничил количество жен, поскольку в предшествовавшую исламу эпоху соплеменники пророка имели десятки жен и наложниц. Но теперь, по мнению ученого, религия Магомета отстает от современности и должна быть модернизирована. Меддеб призывает мусульманских ученых пересмотреть и «осовременить» весь текст священной книги, застывший в «анахронизмах и излишне простой поэтичности». Он считает, что поскольку первые варианты Корана были записаны лишь при помощи согласных, то смысл более поздних трактовок (в IX веке) полностью зависел от того, какие гласные использовались в пропущенных местах. Достаточно изменить в том или другом кораническом тексте гласные, как изменится и его смысл. В подтверждение приводит непонятную суру 108: «1. Мы дали тебе изобилие. 2. Молись Господу и приноси жертвоприношения! 3. Враг, ненавидящий тебя, останется без наследника». А вот тот же текст в новом прочтении ученого. «1. Мы дали тебе постоянство. 2. Молись же твоему Богу и не прекращай усилий. 3. Тот, кто ненавидит тебя (Сатана), будет побежден». Текст, полный смысла и перекликающийся с текстом первого послания Петра (5: 8–9): «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить. Противостойте ему твердою верою, зная, что такие же страдания случаются и с братьями вашими в мире». Меддеб указывает и на то, что Коран признает превосходство мусульман над неверными и этим открывает путь исламистам, желающим объявить войну всем немусульманам для их обращения или уничтожения. Ученый сравнивает действия исламистов с преступлениями нацистов в годы Второй мировой войны и призывает искать в традиции ислама забытые ныне принципы братства и равенства всех верующих. Его идеал — мусульманские мыслители-гуманисты аль-Хаким ат-Тирмизи (ум. между 932 и 938) и Ибн аль-Араби (1165–1240), считавшие, что в основе человеческой свободы лежит любовь, а право на райский сад получат не только представители всех верований, но и грешники.

Ношение мусульманками чадры, на взгляд Меддеба, — результат пропаганды и отказ от опыта модернизации. Чадру носили лишь жены Магомета. У одной была такая красивая рыжая шевелюра, что все гости пророка не могли отвести от нее глаз. Чтобы не вводить в грех друзей мужа, женщина и надела чадру, за ней последовали остальные, вскоре это стало у мусульманок «модой», но в Коране речь идет скорее о шали, прикрывающей бюст. Меддеб требует пересмотра коранических текстов, где показания двух женщин приравниваются к показаниям одного мужчины, и в наследовании женщина получает в два раза меньше, чем мужчина. Иначе как адаптироваться мусульманам, живущим в Европе, в XXI веке? «Женщины, — обращается он к мусульманкам, — начните с того, чтобы делать все, что не было откровенно запрещено. Становитесь имамами, руководите молитвой мужчин и женщин. Вы восстанете против универсализации воинственной школы ваххабитов с ее грубой, атакующей манерой чтения. Ваши слова обретут мелодику женственности, и мужчины, слушающие вас, почувствуют ее в глубине своей души. Они пытаются заглушить эту женственность, ибо боятся ее разрушающего воздействия на диктатуру, установленную патриархальным строем. Не упускайте ни одной возможности — становитесь толкователями коранических текстов и юристами. Учитесь и никогда не соглашайтесь на превосходство мужчин». Ученый осуждает и волнения, прокатившиеся по Европе из-за карикатур на Магомета в европейской прессе. «Если бы все мусульмане были абсолютно уверены в своей правоте и в правоте всего, что делается во имя ислама, то они никогда бы не отреагировали столь бурно и агрессивно на появление подобных публикаций. Молчаливое осуждение здесь было бы значительно более уместно».

Французское аристократическое общество закрыто, чужаков в него пускать не любят, но не из чувства превосходства, как может показаться на первый взгляд, а из предусмотрительности. Никогда не знаешь, чего ожидать от человека, воспитанного в иных правилах и традициях. Французская и парижская знать в подавляющем большинстве люди глубоко верующие, а этим похвастаться могут далеко не все парижане — треть из них убежденные атеисты, лишь 7 процентов регулярно ходят в церковь. Поэтому, когда мой сын подружился в школе с виконтом Гийомом де Сен-Венсаном, сердце мое наполнилось горделивой радостью. Не из-за геральдической витиеватости и древности рода нового друга, а оттого, что сын мой оказался верующим ребенком. Вскоре ко мне зашла на чашку кофе виконтесса Элен де Сен-Венсан — миниатюрная дама с короткой стрижкой, без намека на косметику, в бриджиках и мокасинах. Рассказала о своих шестерых сыновьях и дочке (в аристократических семьях обычно много детей). Когда я посетовала на малочисленность моих отпрысков, виконтесса с доброй снисходительностью круглой отличницы, утешающей троечницу, мягко улыбнулась: «О, мадам, каждый делает то, что может». Посмотрела на книги отца и бабушки, на картины прадеда, подаренные мне мамой, с уважительным интересом отметила, — «У вас весьма артистическая семья». Похвалила яблочный пай, с гордостью поведала о вышедшей книге воспоминаний тетушки Одиль де Вассело, в 18 лет сражавшейся в Сопротивлении, и откланялась. С тех пор за моим Юлианом был твердо закреплен самый замечательный титул в мире — титул друга.

Семья Гийома на редкость старинная, первые упоминания о ней относятся к XI веку, предки были бесстрашными крестоносцами и воинами. Оттого, видно, маленький Гийом оказался крепким, без намека на аристократическую изнеженность быстро бегающим бойскаутом с открытой улыбкой и светящимися бесхитростным благородством карими глазами. Юлиан и Гийом играли вместе на переменках, ходили в один и тот же кружок рисования, пели в хоре. Дружба продолжилась и после того, как семья Гийома переехала в центр Парижа, купив новую квартиру. Уже много лет подряд я вывожу мальчиков на ставшее традиционным воскресное мороженое, а Элен де Сен-Венсан приглашает Юлиана в семейный загородный дом — старинный, с дивным садом, в котором каждую весну она сажает с детьми цветы.

Элен не работает, слишком много забот с семью детьми, виконт трудится в банке. Вера пронизывает всю жизнь этой семьи, но нет в них ни напускной серьезности, ни ханжеского самодовольства новообращенных. Когда за спиной тысяча лет молитв и благотворительности, то подобные атрибуты смешны. Вера их светла и радостна, как солнечный летний день. Перед началом обеда и ужина вся семья весело поет на мотив детской песенки «Монах Жак» короткую молитву: «Все к столу, все к столу! И благословит Господь нашу трапезу!» Каждое воскресенье идет на мессу. Однажды Юлиан поехал с Гийомом на «снежные каникулы» в Альпы. Путешествие было организовано для детей прихожан священниками парижской церкви Тринитэ (Троицы). И сердце у меня сжалось от их трогательной памятки: «Взять с собой в путешествие 1. Крем для загара. 2. Термос. 3. Библию». После лихих спусков по крутым склонам с молодым, спортивным священником ребята собирались в шале и говорили с ним о вере, о Боге, о бедных, молились и оттого вернулись не только поздоровевшими и загоревшими, но и замечательно умиротворенными…

Помимо отчаянно-смелой тетушки мадам де Сен-Венсан гордится и братом прапрадеда — графом Шарлем Монталамбером, чье имя знакомо всем французам по энциклопедии и учебникам истории. Либерал и интеллектуал, он в 1831 году вместе с двумя единомышленниками основал первую нерелигиозную школу и был за это… приговорен к штрафу в размере 100 франков! Позднее графа выбрали пэром Франции, но он всегда ставил свою преподавательскую карьеру на первое место и, когда его спрашивали о должности, гордо отвечал: «Я школьный преподаватель и пэр Франции».

…Наиболее состоятельные аристократические семьи живут в 7-м округе Парижа, в гигантских квартирах с высокими, в 4–5 метров потолками. Именно в этом округе, на улицах Бельшасс, Лилль, Бак, Бон, Верней, Юниверситё окна многих жилищ выходят на редкой красоты внутренние сады с раскидистыми деревьями и большими клумбами, будто и не в центре Парижа находишься, а за городом. Но система наследования во Франции до недавнего времени была такова, что многие старые семьи (как называют себя аристократы) рано или поздно с подобными квартирами расставались. Наследники вывозили старинную мебель, семейное столовое серебро в сафьяновых коробках и многовековые семейные архивы в новые жилища в достойных, но более скромных 15, 9 и 17-м округах, а по гулким пустым комнатам ходили, прицениваясь, покупатели — разодетые нувориши с надушенными манерными женами…

Независимо от достатка аристократы одеваются с подчеркнутой скромностью, но наметанный взгляд заметит, что чуть поношенное кашемировое пальто куплено в хорошем магазине, а туфли или ботинки со смененной набойкой — произведение дорогих итальянских фирм. Показывать богатство в этом кругу не принято, как не принято говорить о деньгах или хвастаться высокой зарплатой и удачной сделкой. Одним словом, noblesse oblige. Насколько скромны аристократы в повседневной жизни, настолько помпезны во время свадеб. Их готовят тщательно и не скупятся. Праздник может стоить 20, 30, а то и 40 тысяч евро. Конечно, смешная сумма по сравнению с многомиллионными свадьбами русских олигархов, но во Франции подобные цифры впечатляют. Сперва молодые аристократы (как и все французские женихи и невесты) отправляются в мэрию. Нарядный мэр с подходящим к моменту сияющим лицом произносит коротенькую веселую речь, объявляет молодых мужем и женой и выдает тоненькую синенькую книжицу под названием «Livret de famille», в которой записана дата свадьбы и приготовлены листики для записи имен и дней рождений будущих детей. Но настоящая свадьба впереди, в богато украшенной, заполненной сотней родственников и друзей церкви. Последующий за религиозной свадьбой праздник в парижском ресторане или одном из замков родственников удивит обилием фамильных драгоценностей, изящностью шляпок и изысканностью разговоров. И это — не стремление поразить, а лишь дань блистательному прошлому и желание доставить радость детям в их самый важный день. Свадьба у аристократов празднуется раз в жизни. Развод практически немыслим.

Чтобы поподробнее разузнать о жизни парижских аристократов, я отправилась в тихий 15-й округ, к сестре виконтессы Элен де Сен-Венсан, графине де Кергорлэ.

«Несу железо и несом железом» — таков тысячелетний девиз славных графов Кергорлэ из Бретани. Они в родстве с древними семьями Роан, Петивьер, Риё, д’Авангур и даже с Бурбонами, а значит, с французскими и английскими королями. Мадам де Кергорлэ сердечно встретила меня на пороге большой квартиры в современном доме, но со старинной мебелью и портретами загадочно улыбающихся дам в серо-голубых париках. Такая же миниатюрная, как и сестра, Беатрис де Кергорлэ говорит не спеша, тихо, будто прислушиваясь к своим словам и оценивая их — не слишком ли резки, не могут ли кого ненароком обидеть. Простая, с мягкой улыбкой и внимательным взглядом, она само воплощение хорошего тона. Все среды графиня проводит в соседней церкви — занимается в кружке с детьми прихожан. В молодости изучала историю, выйдя замуж посвятила себя воспитанию шестерых детей. А теперь, когда они выросли, вернулась на факультет, вновь часами просиживает над книгами, документами, архивами. Ее страсть — кровавый и бурлящий XVIII век Беатрис де Кергорлэ беспристрастно, как истинный историк, пытается понять, что предрешило трагическое развитие событий, и задается вопросом, можно ли было его избежать. «Все было готово для реформы, — печально говорит она, — проработан налоговый проект. Увы, священники и парламентарии категорически отказались платить. Что мог поделать король в подобной ситуации?» Двор Людовика XVI ее семье был знаком не понаслышке — прародительницу ее мужа, шестнадцатилетнюю графиню де Кергорлэ представили королю 22 января 1789 года в Версале. Ее имя записано рукой монарха на двух из 84 игральных карт. Это означало, что отныне юная графиня была допущена к сиятельным играм в карты, обедам и ужинам — желанная привилегия всех придворных. Карты эти, найденные после казни Людовика в его секретере, хранятся в парижском музее Карнавале.

…Начинаю разговор с комплимента французским аристократам, сумевшим сохранить веру.

— Веру, к счастью, сохранили не только мы. Приехав в этот, более скромный по сравнению с 7-м, округ, я узнала глубоко верующих людей, чьи родители трудились на заводах. Да, они маленький островок в нашем гигантском округе, но им удается невероятно много делать для церковной общины. А аристократы никогда не были многочисленны. Даже в XVIII веке аристократия представляла один процент населения, теперь нас еще меньше — две-три тысячи семей. И надо признать, что до революции не все аристократы становились примером, в особенности в Париже и больших городах.

— Почему?

— Разница между деревенской аристократией и знатными парижанами огромна. Первые были неразлучны с крестьянами и им близки: вместе работали в будни, вместе молились в воскресенье. А аристократы Парижа транжирили. В какой-то мере мы революцию заслужили. Все происходило как в России, за революцией последовал террор, будто кто-то запустил страшную машину и не в силах был ее остановить. Тирания, ужас, повсеместные доносы, самодоносительство из страха. Сколько смертных приговоров, подписанных не глядя, я нашла в архивах! Об этом, увы, ничего не рассказывают во французских школах, а следовало бы. Те, кто продолжает обучение на факультете, узнают правду, в школах же педагоги твердят: «Все, что было до революции — плохо, все, что потом — хорошо». Зачем? Ведь это противоречит исторической истине.

— Есть ли различия между провинциальной и парижской аристократией сегодня?

— Провинциальные старые семьи искренни и очаровательны, а в Париже, увы, как всегда, часты отчужденность и холод. Хотя надо признать, что и среди живущих в Париже аристократов существуют люди открытые. Обычно это те, кто много путешествовал в связи с профессией. В семье моего мужа одна из кузин вышла замуж за посла Бельгии. Они провели долгие годы в Иране, США и стали космополитами.

— Вы делаете различие между старой аристократией и аристократией Наполеона?

— Самое несущественное, и это не мешает нам их любить. Они тоже — история Франции. Происхождение, как и цвет кожи, не заслуживает внимания. Главное — мир и уважение друг к другу. Аристократом я считаю того, кто ведет себя как оный, кто честен, прям и хочет быть лучшим. В давние времена у нас был «налог крови» — аристократия воевала и взамен освобождалась от уплаты налогов, работать ей было запрещено. Возможно, и революция произошла из-за этого. Каково было остальному населению наблюдать за ничего не делающими в мирное время аристократами? Сегодня, на мой взгляд, аристократы возвращают свой долг, служа прихожанам в церквях, занимаясь с их детьми. И традиция работы для других возникла во многих аристократических семьях, в том числе в нашей, еще в XIX веке.

— Расскажите о семье вашей мамы.

— Семья тяготела к традициям. Это характерно для аристократов запада Франции — Пуату, Вандеи. Они чаще и охотнее других платили «налог крови» и горячо верили. Есть аристократы, приходящие в воскресенье на службу, чтобы повидаться со знакомыми. У мамы вера была глубокая. Она, как и ее сестра и пятеро братьев, жила верой.

— Как познакомились ваши родители?

— Вскоре после Второй мировой войны. Мама участвовала в организации ужинов для аристократических семей. На одном из них к ней подошел молодой военный, вернувшийся из командировки в Ливан, Сирию и Мадагаскар. «Вы любите сенегальцев?» — спросил он ее с улыбкой. Не знаю, что она ему ответила, но через несколько месяцев они поженились. Маме тогда уже исполнилось 30 лет, папе — 32. Война затронула их поколение: разлучала, убивала, поздние браки были не редкостью.

— А какова история вашего отца?

— Она грустна и абсолютна обычна для того времени. Моя бабушка Эмили (мы звали ее Молли) — дочь бельгийского аристократа и дипломата — выросла в посольстве, замуж вышла совсем юной, в 1914 году. В те времена свадьбы устраивались. Ей представили пятерых молодых людей и сказали: «Выберешь в мужья того, кто тебе по-настоящему понравится». И она выбрала нашего дедушку. Ее второму ребенку, моему отцу, исполнилось шесть месяцев, когда дедушка погиб на фронте. Он попал под газовую атаку и его, полуживого, отвезли в госпиталь. Возможно, у деда и был шанс выжить, но его положили в постель только что умершего от испанки офицера и через три дня он скончался. В 25 лет бабушка Молли осталась вдовой и вырастила с английской няней двоих сыновей. Она была смела, молчалива, жила в особняке (во Франции их называют «отель партикюлье». — О. С.) в 7-м округе и каждое воскресенье приходила к нам на обед. Маме, устававшей с нами семерыми, не хотелось готовить и она варила лапшу. Мои первые воспоминания — большой обеденный стол, вся наша семья, включая двух бабушек, белоснежная скатерть и горячая лапша!

— Чем занималась ваша мама, когда вы выросли?

— В 60 лет решила открыть магазин платьев для маленьких девочек. Папа вышел на пенсию, и она заявила: «Не хочу сидеть дома». Шила мама прекрасно, была общительна, и магазин позволил ей видеться с людьми. Папа ее понял, но бабушка Молли трясла седой головой: «Моя невестка открыла магазин. Невестка! Моя! Магазин! О!»

— А как познакомились вы с вашим мужем?

— На ужине. Было мне тогда двадцать лет. Во Франции верующая молодежь часто ходит пешком на богомолье в Шартр, в тамошний собор. И в тот вечер я громко сказала: «Кто проводит меня до дому? Мне завтра рано вставать — иду в Шартр!» И он сразу вызвался. Мы начали встречаться чаще и через семь месяцев поженились.

— Чем отличается повседневная жизнь аристократической парижской семьи от жизни семьи обычной?

— В более простых семьях женщины чаще работают. У них заметнее желание заработать. И я их хорошо понимаю. Наши семьи все-таки живут нажитым. Когда родители дают вам загородный дом с мебелью, это, согласитесь, упрощает жизнь. Все каникулы мы проводили в загородных домах моей мамы и моей свекрови. Муж оставался работать в Париже. Мы с ним грустили, но ничего не поделаешь, — детям был необходим свежий воздух. Когда мы возвращались в Париж, муж старался освобождаться пораньше и помогал с детьми, да и в послеобеденное время я не оставалась одна — приходила домработница. Как теперь справляются многодетные мамы без всякой помощи, я не понимаю. Отводить детей в сад, покупать продукты, готовить ужин и прибирать в доме со множеством детей очень сложно. Они героические женщины!

— Расскажите о ваши детях.

— Старший, Эрве, отпраздновал тридцатилетие. Он инженер, недавно женился. Двое других еще учатся. Дочь в лицее. Младшему 14 лет. Он больше остальных гордится своим происхождением и любит ездить в Бретань, где до революции у семьи было несколько замков. Недавно мы присутствовали на службе в тамошнем соборе. В витражах переливались на солнце гербы графов де Кергорлэ, и наши сердца наполнялись радостью. Когда-то здесь молились наши предки, теперь — мы. Тут наши корни. Ничто не кончается, у каждой истории есть продолжение, и когда не станет нас, то молиться и смотреть на светящиеся на солнце гербы в этой древней церкви приедут наши дети.

— Когда ваши дети были маленькими, что им категорически запрещалось?

— Врать.

— Расскажите мне о знаменитых аристократических, а теперь и буржуазных вечеринках — ралли.

— Первые ралли возникли после Второй мировой войны. Аристократы стремились объединить детей — за военные годы многие потеряли друг друга из виду. Ралли тогда были обыкновенными вечерами для детей с одинаковыми моральными ценностями и традициями. Теперь их устраивают в стиле нувориш. Приглашения пишутся на большущих картонках, рассылаются в огромных конвертах, проходят они в ресторанах и стоят несколько тысяч. Мама сказала бы: «Это не наш стиль». Мои дети записаны в ралли, но параллельно дружат с ребятами из лицея и школы.

— Ралли организуются для молодежи от двенадцати до двадцати лет. С кем общаются молодые аристократы потом?

— Сами по себе образуются более узкие группы. Мои дети в них входят, хотя порой говорят: «Веселее нам с нашими друзьями».

— Как в вашем кругу проходят семейные встречи?

— В последние годы аристократические семьи стараются встречаться чаще. Сказывается желание сохранить клан, историю. Мир нынче все больше открывается, прошлое забывается, люди уезжают работать на долгие годы за границу, молодые меньше читают, книги им заменил Интернет. А эти встречи объединяют всех членов семьи, все ее ветви, людей, порой друг друга не знающих. Каждые несколько лет собирается и семья Кергорлэ. Недавно мы встретились в замке одного из родственников в Нормандии. Приехав, каждый член семьи получил этикетку и наклеил ее на лацкан пиджака или на платье — иначе сложно сориентироваться. В холле установили изображение генеалогического древа. Когда более двух сотен родственников собрались, прошли конференция, концерт, ужин и визит во дворец по соседству.

— Как в аристократических семьях строятся отношения между старшими и младшими?

— Все основано на уважении. Большем, чем в семьях другого круга. Оно начинается с самых простых слов, с манеры говорить «здравствуйте» и «до свидания». Мы всегда обращаемся к дедушке и бабушке на «вы» и, несмотря на это, крайне близки. Мои дети проводили все вторники и четверги у бабушки по отцовской линии. Их школа была рядом с ее домом, и они у нее обедали. Пожилая дама всегда находила время и силы приготовить для них любимые блюда, поговорить. Отношения с дедушками и бабушками невероятно важны для детей — они создают ту неразрывную связь поколений, которая помогает детям чувствовать себя сильными и нужными.

— Случается, что старики из аристократических семей отправляются в дома престарелых?

— В самых редких случаях, когда человек становится глубоким инвалидом. Мы всегда стараемся держать пожилых людей в семье. Мой папа до последней минуты оставался в своей большой квартире, и мы все о нем заботились.

— Как происходит раздел наследства?

— У нас есть шутка: «Каковы отношения в вашей семье? Вы говорите, прекрасные? А входили ли вы уже в наследство?» Но, повторяю, это всего лишь шутка, потому что даже если зависть — не редкость для человеческой натуры, в нашем кругу разделы происходят мирно и дело никогда не доходит до суда. Когда не стало нашего папы, раздел также прошел очень хорошо. Каждый взял в квартире те предметы, которые были ему близки и дороги — нельзя пренебрегать сентиментальной стороной, а загородную резиденцию со всей мебелью (мы никогда не забираем мебель из домов или замков) было решено отдать одному из семерых детей. Делить ее на всех неразумно.

— Как аристократам удается сохранять фамильные замки при французской налоговой системе?

— С большим трудом. Помимо двойного налога нам приходится много платить за их содержание и ремонт. Поэтому все чаще замки выставляют на продажу.

— Что вам не нравится в людях вашего круга?

— Когда они высмеивают людей более скромного происхождения. Очень не люблю фразу: «Он ведет себя, как крестьянин». Не понимаю смысла кланов, каст и классов. Ничто не завоевано навсегда. Каждое новое поколение должно заслужить право носить свой титул. Когда двадцать пять лет назад мы переехали в эту квартиру с тремя старшими детьми, один пожилой господин, встречая меня с коляской в лифте, всегда снимал шляпу, открывал двери, кланялся, почтительно говорил: «Честь имею, мадам». Такое впечатление на него произвела бумажка с нашей фамилией, наклеенной на почтовый ящик Меня это удивляло и смешило. Да и теперь, когда кто-то обращается ко мне «госпожа графиня», я не воспринимаю это как обращение лично ко мне, но как выражение уважения всей нашей старинной семье.

— В церкви вы часто встречаетесь с верующими людьми более скромного происхождения. Как складываются ваши отношения?

— Я приглашаю их чаще, чем они меня. Да и когда мы проводим лето в нашем загородном доме в Шампани и я зазываю на чай живущую по соседству даму, она отнекивается: «Нет-нет, у меня дела». Может быть, мы пугаем их? По крайней мере, я не раз слышала слова: «Мы из разных миров». Это меня ранит, ведь я никогда не была сторонницей социальных барьеров и очень люблю общение.

Мадам де Кергорлэ не разделяет взглядов ультраправого лидера Ле Пена. Для этой семьи подобное недопустимо. Немало французских аристократов во время оккупации пошли за Петеном — воспринимали его как героя Первой мировой войны, боялись коммунистов, недооценивали одиозности Гитлера. Когда маршал оказался не патриотом, а слабовольной и жестокой марионеткой, многие разочаровались. Но в семье мадам де Кергорлэ сразу смогли отличить злаки от плевел: не только ее тетушка присоединилась к Сопротивлению, но и дед по материнской линии с первого дня войны пошел «бить фрицев». Попав в плен, пять лет провел в заключении, в страшных условиях. Умер через год после победы, от ишемии, было ему всего 48 лет. Тетка мужа, Брижитт де Кергорлэ, в годы войны стала медсестрой, сопровождала эшелоны военных. Потом всю жизнь проработала врачом… Открытая, думающая, Беатрис де Кергорлэ не делает вид, что ее радует непрерывно растущее число эмигрантов, но нет в ее словах ни раздражения, ни антипатии к приезжим, которое столь часто встречается у людей среднего класса.

— Если во Францию приезжает большое количество африканцев, то это не только из-за работы, но и из-за детей. Африканцы ценят французское образование. Если мы не начнем помогать им создавать хорошие школы на местах, то не стоит удивляться все новым волнам эмиграции.

— Вас не тревожит отказ части мусульманского населения Парижа принять французскую культуру и традиции?

— Когда мы приезжаем в страны Востока и посещаем мечети, то, из уважения к местным традициям, снимаем обувь и покрываем головы. Надеюсь, что и эти люди скоро адаптируются. Доказательство — малыши мусульмане, которых родители приводят в кружки при церкви. Значительно больше меня тревожат предместья. Порой кажется, что правительство не совсем понимает происходящее там. А ведь нынешняя ситуация напоминает ту, что сложилась во Франции накануне революции. Заметьте, тогда в предместьях тоже зрело многое и, подогретое пропагандой, вылилось в кровопролитие. Не так давно я видела в метро мусульманина с раскрытой книгой. На обложке было написано: «Солнце ислама поднимается над Западом». Согласитесь, это также настораживает. А ведь всего двести лет назад Монтескьё, по дороге во франкоговорящую Россию, писал: «Вся Европа будет говорить по-французски».

…Несколько лет назад граф де Кергорлэ нашел в шкафу своей матушки старинный дневник и, зная увлечение жены историей, преподнес ей. Это дневник дочери личного географа Людовика XVI Элен де Шабер. В 16 лет девочка оказалась с матерью в тюрьме, влюбилась в юного аристократа Станисласа де Сомбрейя, проводила его на гильотину, сама была готова к смерти, чудом спаслась. Благодаря дружбе матери с Наполеоном вновь заняла положение в свете. Дневник напоминает увлекательный роман. Написан он бисерным почерком, чернила кое-где совсем выцвели, но Беатрис расшифровывает его с истинным увлечением и собирается опубликовать со своими комментариями.

Когда я спрашиваю ее об ассимиляции аристократов в сегодняшней жизни, она улыбается:

— На мой взгляд, мы прекрасно ассимилировались. Все мои дети получат высшее образование и будут работать. Аристократы становятся врачами, инженерами, руководящими работниками в фирмах. Только политика до недавнего времени нас не привлекала.

— Почему?

— Наш дядя-сенатор, граф Жоффруа Монталамбер, говорил в детстве мне и сестре: «Малышки мои, занимайтесь политикой!» Но ни мы, ни другие старые семьи в политику не стремились. Быть может, из-за того, что не «акулы», что не умеем лукавить. Но в последнее время мы поняли, что если не займем место, то его обязательно займет кто-то другой, возможно, не имеющий наших убеждений.

— Каково положение с парижскими священниками?

— Чудовищное. Каждый год в Париже рукоположены всего десять священников. В Реймсе в прошлом году семинария вообще была закрыта. На севере Франции, чтобы набрать нужное количество учеников, пришлось объединить семинарии.

— Много во Франции роялистов?

— Мало. Мой кузен по материнской линии — ярый роялист. Он частенько говорит: «Да, я за монархию! И мне безразлично, кто станет королем — Бурбон или представитель другой семьи. Главное, чтобы у нас был король! Потому что король, по крайней мере, правит, а не разводит демагогию!»

…Никогда, конечно, не будет король править Францией — французы слишком дорожат республикой, но король (пусть и без атрибутов власти) во Франции есть, и очень милый. Принц Жан Орлеанский, герцог Вандомский — самый настоящий дофин и верит, что когда-нибудь вернет трон, отнятый у его предков. Он высок, деликатен, мягок в обращении, руководит фирмой, параллельно занимается общественной деятельностью и благотворительностью, публикует на своем сайте патриотические статьи и заслужил симпатию многих французов. Каждый год, накануне Рождества, он обращается к «подданным» с чуть старомодным, светлым поздравлением: «Без любви нет мира. Без любви нет справедливости. Без любви нет уважения друг к другу. Поэтому накануне Рождества я обращаюсь ко всем: христианам, евреям, мусульманам и другим верующим, людям Севера, Юга, Запада и Востока с предложением взяться за руки, дабы укрепить мир, объединить народы, настоять на справедливости и сразиться за самых неимущих. Дадим бедным и слабым надежду и шанс на жизнь. Прекратим обеднять страны. Используем деньги, разбазариваемые сейчас на убийства и разрушения, на то, чтобы сделать жизнь более сносной. Пусть богатые и влиятельные осознают, что не стоит им бояться бедных и слабых. Настало время власть предержащим понять их главную задачу: работать для Человека и с Человеком. Им воспитывать граждан в мире и справедливости. Будем уважать правду, даже если она болезненна для нас. Ибо правда, приносящая боль, дарует освобождение. Но правда возможна только тогда, когда ее имеет право сказать народ и когда народ имеет право по ней жить. Мы все дети Господа во Христе, чье рождение ныне празднуем. Христиане, евреи и мусульмане — все отмечают в этот период важные религиозные праздники. Да будут пожелания, которыми мы обменяемся в честь этих праздников, пожеланиями людей, имеющих право на счастье, признание, уважение, мир и любовь. В мире разрушений и раздоров Рождество напоминает нам о том, что Господь протягивает к нам руки, любит нас и зовет к примирению. Вот чего Господь хочет от нас. Это — сущность грядущего праздника. И если мы будем в это верить, то сможем со всей искренностью сказать: „Счастливого Рождества“».

Не бывавшему в Париже клошар представляется окутанным романтической дымкой симпатичным бродягой. На самом деле это вечно пьяный и омерзительно грязный тип, пахнущий перегаром и мочой. В Париже их обитает около восьми тысяч. Они просят милостыню. Пьют. Дерутся между собой. Мирятся. Снова пьют. Спят. И начинают все сначала. Почти все клошары — хронические алкоголики и выпивают в день 4–5 литров вина. Они никогда не признаются, что до бродяжничества их довело спиртное. Обвинят неверную жену, или строгого начальника, выгнавшего с работы, или проклятых эмигрантов, занявших все места, или расскажут о горе в семье, но на самом деле алкоголь вошел в их жизни задолго до этих несчастий и часто был первопричиной всех бед. Есть, конечно, люди, раздавленные судьбой: отец, похоронивший двадцатилетнего сына; муж, потерявший в автокатастрофе молодую жену и лишенный родительских прав на детей из-за депрессии; изнасилованная и не оправившаяся от травмы женщина; но чаще всего это освободившиеся из тюрьмы уголовники, проститутки по случаю обоих полов и токсикоманы. Мужчин клошаров значительно больше, чем женщин и почти все они не закончили школу. Алкоголь, недоедание и усталость приговаривают их к хроническому состоянию слабости. Многие — психически больные люди с неуравновешенной психикой и диагнозом «тяжелая форма десоциализации», хотя психиатрические госпитали берут их на лечение неохотно.

Мне пришлось столкнуться с неприятным клошаром в большущем коммерческом центре на Дефанс. Там их обитает целая компания: они бродят по всем этажам хорошо обогреваемого центра с десятками бутиков, толкутся перед кассами «Ашана», спят, загрузив свое добро в железную тележку, возле парковок Есть одна женщина с испитым и постоянно покрытым синяками лицом. Кто из приятелей ее бьет — неизвестно, но бьет с завидной регулярностью: только прошел кровоподтек под левым глазом, как сразу появляется новый под правым. Приехав раз «отовариться», я заскочила в открытое китайское кафе, где быстро перекусывают работающие по соседству французы и, в перерыве между покупками, домохозяйки и многочисленные туристы. Обедавшие за соседним столиком русские туристки принялись восторженно делиться со мной парижскими впечатлениями, с аппетитом уплетая китайскую лапшу. Тут к ним подошел чернокожий тип и стал рыться в тарелках. Пораженные женщины застыли, потом слабо запротестовали. Поняв, что тип, несмотря на достаточно аккуратную одежду, голоден, я сказала: «Они не закончили. Вот, возьмите лучше у меня китайские пирожки». Его глаза налились кровью (может, не любил китайских пирожков?), и с яростью Кинг-Конга он заорал: «Проклятые белые твари! Все сволочи! Все проститутки! Я вас ненавижу!» Вопли сопровождались неприличными жестами. Посетители и официанты в страхе замерли, и лишь через пять минут какой-то работник кафе решился его выпроводить. «Кинг-Конг» вырывался, раздувал ноздри, страшно вращал глазами и дико орал. На шум прибежал хозяин ресторана, старый маленький китаец, извинялся за инцидент, оправдывался: «Эти мерзавцы совсем распоясались. Мы их сами боимся. Вот, возьмите в подарок десерт». Завернув коробочки с десертом в салфетки, русские туристки понуро вышли из кафе — по выражению их лиц было ясно, что это «впечатление» от Парижа они забудут не скоро. Через некоторое время я снова приехала за покупками, и первым человеком, которого увидела в коммерческом центре, оказался «Кинг-Конг» — он мирно беседовал с клошарского вида стариком перед кассами парковок.

«Допустить, чтобы этот хулиган снова обижал женщин?! Никогда!» И я твердой поступью Павлика Морозова направилась к стоящим неподалеку рослым охранникам-арабам. Они «Кинг-Конга» моментально оцепили, а тут подоспел коренастый толстенький парень в кожанке, как оказалось, полицейский в штатском. Ему я и рассказала о недавнем происшествии. «Этот субъект нам хорошо знаком, он „свежий“ клошар. Живет здесь уже несколько недель. На него многие жалуются. Пьяница, дебоширит каждый раз, когда переберет. Пока не на кого не напал, но глотку дерет неплохо. Если напишите жалобу, то мы сможем его арестовать». Окруженный охранниками, негр дико вращал глазами и, стараясь на меня не смотреть, кричал, — «Я не сделал ничего плохого! Чего вы от меня хотите?!» Узнав, что парень клошар, я, конечно, ничего писать не стала, эта категория населения перевоспитанию не поддается. Пройдет совсем немного времени, и он окончательно опустится и ничем не будет отличаться от своих новых смердящих друзей. Коренастый полицейский погрозил «Кинг-Конгу» пальцем: «Это последний раз, понял?! Потом пеняй на себя!» Уходила я, провожаемая заверениями охранников: «Если он еще раз подобное вытворит, то мы его хорошенько отдубасим!» Больше чернокожего клошара на Дефанс я не видела.

Часто сами клошары становятся жертвами агрессивности незнакомцев. 23 октября 1981 года клошар Пьер Леметр был насмерть забит в районе коммерческого центра «Ле-Аль» охранником. Двое коллег убийцы спокойно смотрели на избиение. Суд приговорил его к 8 годам тюрьмы. 18 марта 1996 года на площади Франца Листа в 10-м округе трое парней подожгли клошара Фабриса Голена. Обгоревший, он умер на ступеньках местной церкви.

В XIX веке бродяг приговаривали к сорока пяти дням тюрьмы и принудительным работам. В 1955 году в префектуре Нантера была создана специальная служба — Бригада помощи бездомным. Законы к этому времени смягчились, насильно клошаров забирали только на ночь, и не в тюрьму, а в обустроенный в том же Нантере Центр приема и врачебных услуг. Возникли центры и в Париже. А в 1992 году была проведена законодательная реформа и клошары получили абсолютную, доведенную до абсурда свободу: хочешь — приходи добровольно в один из центров, не хочешь — мерзни на улице. Хоть умри от холода, никто на твою независимость не покусится. Каждую зиму, когда температура в Париже опускается ниже нуля, несколько клошаров замерзают насмерть. Представители власти в последнее время требуют насильственной перевозки клошаров в теплые центры, а последователи аббата Пьера считают это покушением на свободу. По их мнению, столичные и околостоличные центры оставляют желать лучшего, поэтому-то клошары туда и не идут. Согласных на поездку в центр бродяг собирают по Парижу на автобусе. Если клошар болен, то может остаться на несколько дней в медпункте.

Этнограф и психоаналитик Патрик Деклерк знает клошаров лучше всех парижан: он провел с ними добрых двадцать лет — сначала как этнограф в Доме естественных наук, затем как психоаналитик во Французской миссии «Врачей мира», а после в качестве консультанта в этом самом центре. Деклерк пошел дальше Гиляровского, он не просто написал о «дне», а решил на нем побывать. Холодной ночью 1985 года он сел в фургон, собиравший клошаров для ночевки в миссии. Загрузили его возле башни Сен-Жак В то время бродяжничество еще считалось преступлением, но почти половина парижских клошаров ехала в центр добровольно, собираясь группами возле обычных остановок специализированного автобуса. Вот его жутковатый рассказ:

«Холодно. Я сажусь на большую аэрационную решетку метро, откуда дует теплый воздух. Мой сосед заводит разговор:

— Новенький?

— Приехал с севера. Нет работы.

— Работы теперь нет нигде.

Он внимательно рассматривает меня, а я его. Мы изучаем потенциальную опасность друг друга. Токсикоман? Алкоголик? Сумасшедший? Пидор? Не пидор? Вопросы, страхи, фантазии. Ему под сорок Маленький, худой, сутулый. Не хватает зубов. Не очень грязный, но с коростой на веках и ресницах. Подходит автобус. Мои спутники собирают свои пакеты, с трудом поднимаются. Неловкие, они напоминают скот, ведомый на бойню. За нами наблюдают двое полицейских в голубых комбинезонах. Спереди в автобусе обустроена кабина для шофера и четырех-пяти полицейских. Она отгорожена открывающейся снаружи дверью, а дальше отделение, забиваемое клошарами. Сперва они садятся на деревянные скамейки по двум сторонам автобуса, потом, когда не остается места, стоят Часто он забит, как обычный автобус в час пик. У трети из нас отсутствуют документы, но никого не обыскивают: притрагиваться к таким отталкивающим личностям у полицейских нет желания. Я устраиваюсь на скамейке у выхода. Сквозь зарешеченное окошко проходит воздух, и я надеюсь, что он развеет запах моих соседей. Но мы лишь в начале пути и приедем в Нантер часа через четыре. Я осознаю свою ошибку, когда толстая женщина протискивается к двери и, расставив ноги, стоя писает в пластиковый стаканчик. Она наполняет его несколько раз и каждый раз пытается вылить содержимое наружу через окошечко. У нее ничего не получается. Мужчины, не стесняясь, писают на дверь. Я возле сортиров! Весь низ моих брюк в моче. Пересесть невозможно — автобус забит. У двоих типов начинается диарея. Вонь чудовищная. Четыре типа в татуировках занимают сидячие места, согнав слабых и старых. Они пьяны. Красные глаза и злой взгляд. Они ищут жертву. Входит человек лет пятидесяти, толстенький, в слишком коротком джемпере, не прячущем пупка, очень похожий на Винни-Пуха. Он — умственно отсталый и очень дорожит своей маленькой тележкой на колесиках, с какими старые дамы ходят за покупками. Четверо парней хватают тележку и разламывают ее на части. Винни-Пух кричит. Все смеются. Он ползает по полу, пытаясь собрать обломки тележки, получает пинки. Какой-то негодяй хватает Винни-Пуха за волосы и сует ему в рот свой член. То ли надежда на секс, то ли шутка. Винни, весь в переживаниях за тележку, кажется, и не замечает инцидента. Вскоре я стану свидетелем коитуса тридцатилетнего парня с абсолютно пьяной старухой на полу автобуса, между скамейками. Сношение жеребца и ведьмы. Одобрение публики, комментарии. Фиеста. Все под игривыми взглядами полицейских, умеющих оценить тонкую шутку. Подмигивание тонких знатоков. „Между нами, мужчинами“.

Прибываем в Нантер. Автобус въезжает на территорию центра для бездомных. Темно. Нас встречают надсмотрщики в белых блузах. Холодно. Пассажиры собирают вещи, между скамейками перекатываются пустые бутылки. Надсмотрщики кричат, направляя нашу колонну к ступенькам: „Давай! Быстрее!“ Классика. „Schnell! Schnell“ всегда пользуется успехом у надсмотрщиков этого мира. „Педерасты!“ — говорит на ходу один из новеньких, абсолютно пьяный, не то резюмируя общую атмосферу, не то в адрес охранников. Один из них волочет пьяницу в угол. Пощечина наружной стороной ладони — и пьяница летит на пол. Просто! Он стар и худ. Пара-тройка ударов ногой в живот позволяет белым блузам восстановить их гетеросексуальность. „Административная“ мера, так сказать. Никто не протестует. Безусловно, привычка. Жертва поднята за шиворот, поставлена на ноги и подтолкнута к ступенькам. Человек идет, спотыкаясь, с опущенной головой, держась за живот, с перекошенным от боли лицом. Я поднимаюсь с остальными по ступенькам. Толкучка, ругань, смех. Парад клоунов. Почти все пьяны. Мы входим в большую залу. Постоянно здесь живущие помощники надсмотрщиков (часто из бездомных) дают нам картонки — мы должны раздеться и сложить в них вещи. Служащий пишет на картонке мое имя. В пластиковую коробку кладу личные вещи и деньги. Коробка не закрывается, и ходят слухи, что деньги и документы здесь пропадают. Надсмотрщики? Их помощники? Возможно, и те и другие. Я признаю идеальную работу нескольких надсмотрщиков, но остальные — толпа равнодушных, жестоких и грубых людей с примкнувшими к ним откровенными негодяями. В зале воняет. Это вонь ног и тел.

Без одежды все похожи на скелеты: впавшие животы, ноги — спички. Белые тела алкоголиков с темно-красными руками, шеями и лицами. Нас ведут в душевую. Дверей в ней нет, все сообщается. Пар, вода, пот, жара. Душей мало, времени мало, воды тоже гомеопатическое количество, мыла — несколько маленьких кусочков с приставшими к ним волосами. Кого-то надсмотрщики вытрезвляют, обливая сильной струей воды. „Раздавленные“ гигиеной клошары оседают на пол. Некоторых, особенно грязных, моют насильно. Обливают жидким мылом и трут шваброй. Болезненная операция для искусанной паразитами кожи.

Затем нам выдают униформу — куртку и брюки из грубого хлопка цвета детской неожиданности. Униформа, разумеется, не соответствует размерам их получающих. Моя куртка рассчитана на лилипута, придется выбирать: или я ее застегиваю, или дышу. Наша одежда пройдет специальную обработку в огромных чанах с химическим составом. На ней не останется ни одной вши, ни одной бациллы. Все сдохнут. Только, к несчастью, уже продезинфицированные вещи складываются впритык к ждущим обработки. А ведь вши, как известно, очень хорошо ползают. 11 часов вечера. Мы направляемся в обеденный зал на первом этаже, где нас ждут чашка кофе и кусок хлеба. Это плохо освещенное помещение с грубо сколоченными столами. Здание раньше было тюрьмой: всюду коридоры, двери, замки. Люди в каторжных робах, с жуткими лицами, шумно пьют кофе из оббитых чашек Кусочек выжившего XIX века. Закончив, идем через тюремный двор в спальни для мужчин. Два громадных зала на сто пятьдесят человек каждый. Двухъярусные кровати штука опасная. У клошаров плохая „водонепроницаемость“: блевотина, кал и моча льются на того, кто спит снизу. Крики, ругань, драки. Нужно решать: спать внизу или наверху. Сложный выбор: верхняя полка защитит от „непогоды“, но падать с нее больно, а спускаться ночью для отправления нужды сложно. Темно, наступишь случайно на спящего и получишь от него по физиономии. Кроме того, наверху легче стать жертвой грабежа или изнасилования. Внизу легче убежать. Все очень сложно.

Осматриваю моего соседа на предмет „водонепроницаемости“. Матрас обтянут непромокаемой пластиковой пленкой. Кое-где она покрыта подозрительными коричневыми пятнами. Кровь? Дерьмо? Пятна, к счастью, сухие. Опустить голову на чудовищную, без наволочки, подушку я не решаюсь и сую ее под кровать. Коричневое одеяло тоже в пятнах, моментально нахожу на нем и паразитов — сероватые, они хорошо выделяются на темно-коричневом фоне. Мне холодно, придется им закрыться. Простыни нет. Вокруг ворчат, храпят, выпускают газы. Надсмотрщик выключает свет и закрывает дверь. На окнах нет занавесок, и луна слабо освещает зал. Среди остальных звуков я различаю один размеренный. Женщина (каким образом она смогла сюда пробраться?) переходит от постели к постели. Проституция? Благотворительность? Тихое „и-и-и“ пьяной ослицы, как ни странно, меня убаюкивает и я засыпаю. Просыпаюсь неожиданно: какой-то тип наклонился надо мной, его лицо в двадцати сантиметрах от моего, и он яростно шарит в своей ширинке. Даю ему кулаком в рожу, и он, даже не вынув руку из ширинки, летит онанировать подальше.

Я окончательно проснулся и готов бить любого, кто ко мне приблизится. Ослица замолчала. Четыре часа утра. Клошары бормочут во сне. Иду во двор, в туалет. Состояние турецких туалетов описать невозможно. Старик, присев над отверстием, шумно освобождается. Он смотрит на меня и мрачно опускает голову, как делают врачи, когда уже больше нет надежды. В шесть часов чашка кофе и кусок хлеба. У всех от нехватки алкоголя трясутся руки. Многие держат чашку с кофе двумя руками, но все равно расплескивают содержимое. Такую трясучку я видел только в Африке, у больных палюдизмом во время кризиса. Нам возвращают нашу одежду. После дезинфекции все вещи сморщились. Катастрофа. Клошары кричат, что не могут влезть в брюки, что их пальто погибло. Надсмотрщики над ними подсмеиваются: „Вы блестите, как новые монетки!“ Кто-то из клошаров, глядя на свою изуродованную одежду, начинает безмолвно плакать. Мои вещи коротки и заражены паразитами. Нас загружают в автобус. Снова несколько тумаков. Все орут: надсмотрщики, полицейские и мы. Снова вонь. Человек падает возле меня в эпилептическом припадке из-за нехватки спиртного. Пытаюсь защитить его от ног других пассажиров, поворачиваю на бок, чтобы не прикусил язык Он мочится и рвет, забрызгивая меня. Наконец успокаивается, и я помогаю ему подняться. „Ça va?“ Он, в блевотине и соплях, удивленно пожимает плечами. „Да, а как ты?“ Нас выгружают не довозя до Парижа, между двумя станциями метро, чтобы мы могли незаметно рассосаться. Жалкие остатки поверженной армии — слабые и всклокоченные, разбредаются в сером утре этого загаженного предместья».

Ученый поставил в курс дела префекта полиции. Префект был молод, росл и хорошо воспитан. Он принял Деклерка в своем кабинете на набережной Орфевр (старинная мебель, настенные часы ампир, гравюры на стенах) и не поверил его рассказу, вернее, не захотел поверить — так проще. В 2000 году центр Французской миссии «Врачей мира» был полностью перестроен и модернизирован. Спальни теперь рассчитаны на шесть человек и закрываются изнутри, что позволяет сильным безнаказанно нападать на слабых (в больших спальнях это было значительно сложнее). Центр на 70 процентов занят не клошарами, а молодыми эмигрантами из стран Восточной Европы или Северной Африки. Они выгоняют старых и слабых клошаров из комнат, и те спят в коридорах. Возле дверей центра стоят охранники с питбулями — здесь теперь настолько опасно, что руководство приглашает надсмотрщиков из частных фирм.

…В последние годы в Париже все чаще встречаются совсем молодые клошары-французы. Каждому четвертому бездомному в стране меньше двадцати пяти лет. Всего их по Франции 50 тысяч. Они не алкоголики, не наркоманы. Без дипломов, часто из неблагополучных семей, они абсолютно одиноки и никому не нужны. Первую работу таким найти все трудней. Без работы нет жилья. Их жизнь кончена, не начавшись. Страшнее всего ситуация бездомных матерей-одиночек Одна из них, Жюли Лакост, мама двоих детей двух и шести лет, хоть и нашла работу в библиотеке факультета права в 5-м округе, но снять квартиру не может. Работает 26 часов в неделю (больше работы не дают), получает 750 евро в месяц. Этого для аренды недостаточно. Переезжает с квартиры на квартиру — к друзьям, знакомым, просто добрым людям, готовым помочь. Старается оставаться недалеко от 18-го округа, где находятся школа старшего сына Жюля и садик младшего Орфея. С мужем, чернокожим музыкантом, она развелась. Помочь деньгами он ей не может. С квартиры в 50 квадратных метров съехала в начале 2008 года. Жилье стоило 950 евро в месяц. «В последний год хозяева бара, работавшего до двух утра, над которым находилась квартира, решили предлагать клиентам жареное мясо. Их вытяжка, наверное, выходила в наши комнаты. Я спала с детьми зимой при открытых окнах». Все просьбы о государственном жилье, которые она отправила заместителю мэра 18-го округа и депутату Даниэлю Вайану, пока остаются без ответа. Когда у пятилетнего Жюля спрашивают при очередном переезде, что ему больше всего хочется забрать с собой, он, вздохнув, отвечает: «Дом».

Моисей еще вел еврейский народ через пустыню, а китайцы уже обладали знаниями, превышавшими знания египтян, и обширнейшим сводом законов. Они не только создали великолепную литературу и философскую школу и за двести с лишним лет до Рождества Христова воздвигли Великую Китайскую стену, но придумали компас, сейсмограф, спички, подвесные мосты, пудру, бумагу, огнестрельное оружие и печатный станок. Этот народ тружеников всегда вызывал у меня симпатию, и когда дочь спросила, какой третий иностранный язык ей выбрать в школе, я, не сомневаясь, посоветовала китайский. С тех пор наш дом наполнился мелодичной речью, в которой младший брат, оказывается, «ди-ди», старшая сестра «тие-тие», а ласковое «сие-сие» обозначает «спасибо».

Первые китайцы обосновались во французской столице после Первой мировой войны. В 1917 году одному из крупных французских военных пришла мысль мобилизовать китайцев из Шанхая — в период французской концессии его называли Парижем Востока. Немало китайцев из города Вэньчжоу приехало тогда и работать: они заменили ушедших на фронт французов. В общей сложности во Франции оказалось 100 тысяч китайцев. Четверть из них погибла на полях брани, большая часть вернулась на родину, а маленькая горстка осела на улице Брюнуа в 12-м округе, неподалеку от Лионского вокзала, в гостинице под названием «Отель Востока». В двадцатые годы к ним присоединились новые эмигранты. В 1975-м, после после победы коммунистов во Вьетнаме и падения Сайгона, во Францию приехало оттуда около ста тысяч беженцев китайского происхождения. Многие из них — люди со средствами, благодаря французским школам Индокитая владеющие языком. Они поселились в отстроенных тогда башнях в 13-м округе. Последние десять лет в Париж приезжают китайцы, потерявшие работу на заводах северо-востока Китая. Начиная с 1998 года китайцы больше, чем другие иностранцы, просят во Франции политического убежища, но получают желанную визу единицы. И дело не в скептицизме французских чиновников, сомневающихся в реальном положении дел в Китае, но в ужесточении порядка получения французской визы для всех иностранцев.

Только 2 процента парижских китайцев — уроженцы Поднебесной, остальные родились в Сайгоне. Все они принадлежат к разным этническим группам. Представители народности хакка выделывают кожи, жители провинции Фуцзянь отлично шьют, уроженцы острова Хайнань знамениты своими ресторанами, а кантонцы — магазинами. Парижские китайцы работают портными, торгуют электронными товарами, текстилем, открывают турагентства и рестораны. В Париже выходит четыре журнала на китайском языке: «Эроп Журнал» (30 тысяч экземпляров), «Лонг Пао», «Синг Тао» и «Ле нувель д’Эроп». Община, сосредоточенная главным образом в чайна-тауне 13-го округа, между авеню Иври, авеню Шуази и бульваром Массена, активно участвует в парижской общественной жизни. Когда в 1986 году талантливейший актер-комик Колюш создал серию благотворительных столовых для бедных «Рестораны сердца», китайские коммерсанты моментально откликнулись и собрали для одного из «сердечных» ресторанов на авеню Шуази 600 обедов. Китайские детишки отлично учатся в школе и подают хороший пример одноклассникам. Да и в холлах, заселенных китайцами домов 13-го округа, нет хулиганов. Экзотизм китайцев не агрессивен. Тем не менее французские журналисты-ксенофобы эту общину критикуют. Вот цитата одной из статей столичной прессы: «Два китайца — это любопытно, тысяча — тревожно, но когда, проснувшись однажды утром, вы видите, что вокруг их тысячи, то неминуемо чувствуете себя в незнакомом и опасном мире».

Все больше французов покидают чайна-таун. Гонят их не только запах экзотической кухни, просачивающийся из-под всех дверей, и шум работающих допоздна швейных машинок, но и экономический интерес. Квартиры китайцев обычно заселены в два, а то и в три раза выше средней нормы, соответственно и воды они используют значительно больше, а платить за них приходится всем, поскольку во Франции количество использованной воды распределяется поровну между всеми жильцами. Живущих строго по бюджету французов это не устраивает. Сегодня, если вы пройдетесь по парижскому чайна-тауну с широкими авеню и высотными домами, то почувствуете себя на окраине Шанхая. Вывески на магазинах и ресторанах — по-китайски, кругом — одни китайцы, европейские лица здесь редкость. Даже клошары — и те китайцы…

Еще в начале восьмидесятых годов прошлого века парижские чиновники заметили одну странность: китайцы не умирали! Во всех парижских округах жители переходили в лучший мир, а китайцы в 13-м округе жили и все тут. Всем смертям назло. Сперва французские чиновники и ученые радовались здоровью и долголетию желтолицых соседей, относя это на счет регулярного употребления ими женьшеня и имбиря, но вскоре заподозрили неладное. «Так что они делают со своими мертвыми?!» — растерянно вопрошал в 1983 году парижский мэр 13-го округа Жак Тюбон. Это послужило сигналом для заинтригованной прессы. Газета «Закованная утка» первой опубликовала статью «об исчезающих мертвецах». За ней последовали остальные издания и даже всеми почитаемая «Ле Монд» не осталась в стороне от дискуссии, напечатав статью под громким заголовком «Мертвы или пропали без вести?». Слухи тогда ходили самые разные: тайные захоронения во Франции (чтобы не платить за могилу), тайная отправка тел для захоронения в Китае, продажа документов усопших и даже… снабжение их мясом многочисленных китайских ресторанов! Последнее предположение всерьез принимать не стоит, а вот первые заслуживают внимания. Действительно, некоторые китайцы предпочитают вручить тело умершего родственника знакомому соотечественнику, владеющему машиной и ездящему по делам в соседние Германию или Голландию. Вскоре после пересечения границы тот печально объявляет местным властям, что сердце его спутника не выдержало путешествия, и тихонько хоронит с минимумом затрат. В этом случае документы усопшего или с выгодой перепродаются очередному китайскому бездокументнику, или вручаются в подарок только что приехавшему из Китая родственнику. Одним словом, китайская община действует по принципу «Китаец умер, да здравствует китаец!» и, несмотря на то, что власти уже давно в курсе дела, каким-то чудом ей это удается: китайцы умирают в Париже крайне редко.

Не думаю, что во французской столице найдется хоть один неработающий китаец. Эта трудолюбивая нация на безделье не способна. Даже если и получает кто-то из них пособие по безработице, то обязательно одновременно работает вчерную. Китайцы стали истинными королями нелегальной работы. С 1980-х годов Париж наводнен узаконенными и подпольными китайскими ателье по шитью одежды, выделке кож и изготовлению сумок и ремней. Китайцы вытеснили изначально занимавшихся этим турок, югославов и тунисцев. Большинство ателье сконцентрировано во 2-м округе, в квартале, называемом Сентье. Вот как свидетель описывал одно из них: «В двухэтажном здании — пять прессов для разрезания кожи. Работают они круглосуточно. Две бригады по 50 человек сменяют друг друга каждые двенадцать часов. Здесь работники и спят. Даже для детей нашлось дело с пуговицами и кнопками. Кажется, что мы перенеслись в 1880 год!»

Кому-то это покажется бесчеловечным, но вот у руководительницы одного из таких ателье, мадам Танг, другое мнение: «Наши ателье дают работу тысячам китайцев. Говорят, что мы сбиваем цены. Неправда. Мы конкурентоспособны, всего лишь! Конечно, наши работники трудятся по 13–14 часов в день, но это нормально: они хотят чего-то добиться и им это удается.

Многие из моих бывших подчиненных уже открыли свои собственные ателье-мастерские».

Китайцы в те годы наводнили французский рынок мастерскими подделками Виттона, Эрмеса, Кардена, Картье, Леви-Строса, Роберто Гуччи, Бальмена и Лакоста. Джинсы «Levi’s» китайцы научились подделывать так искусно, что отличить их от настоящих практически невозможно. В период с 1983 по 1986 год эта фирма потеряла из-за подделок 80 процентов прибыли и вынуждена была создать специальное подразделение по борьбе с подделками, проводящее регулярные рейды по бутикам. Продававшаяся во Франции продукция с этикеткой «Кельвин Кляйн» состояла из подделок на 95 процентов! В общей сложности китайские подделки ежегодно приносили французским фирмам убыток в размере 250 миллионов долларов. До сих пор они с успехом идут за границу. Особым спросом пользуются в арабских странах. Жители Дубая, Абу-Даби, Омана и Йемена с удовольствием покупают «Кристиан Дор» (вместо «Кристиан Диор») и «Пьера Кардана» (вместо «Пьера Кардена»)… Портнихи работают не только в подпольных ателье, но и на дому — не владеющим языком эмигранткам это значительно сподручнее. В конце 1980-х годов власти решили с этим бороться. В 1988 году многие хозяева ателье, бравшие работников вчерную, были обвинены в уклонении от уплаты налогов и отмывании денег. А в апреле 1996 года полиция закрыла в Сентье 63 нелегальных китайских ателье. Но если прогуляться по этому кварталу сегодня, то китайцев можно увидеть во всех ателье и магазинчиках текстиля для оптовиков, и неизвестно, сколько нелегальных работников приходится на одного узаконенного.

Все эти ателье, магазины, мастерские и рестораны живут под пристальным оком китайских мафиозных группировок — триад и, не споря, платят им дань. Возникли триады триста лет назад как секретные патриотические организации, мечтавшие изгнать из Китая захватчиков-маньчжуров и восстановить на престоле династию Мин. Их символом стал треугольник, одна из сторон которого обозначала рай, другая — землю, а третья — человека. В течение двух веков триады сражались против маньчжуров, но, поняв тщетность усилий, эмигрировали в XIX веке в Гонконг и США. Там и произошла «переориентация» триад, начавших заниматься грабежом и рэкетом.

Каждому члену триады присвоен номер, который обязательно должен делиться на три — любимое число китайцев. Чтобы сохранить максимальную секретность, «коллеги» обращаются друг к другу не по имени, а по номеру. В Париже действует несколько триад, и их сфера весьма широка: наркобизнес, проституция, рэкет эмигрантов, продажа фальшивых камней и золотых слитков.

Азиатских проституток почти никогда не увидишь на улице, всех их приютили подпольные публичные дома, называемые еще «домами в цветах», и массажные кабинеты, дающие рекламу типа: «Молодые девушки из Таиланда мастерски сделают вам релаксирующий массаж». Один из самых знаменитых борделей конца XX века находился на престижной авеню Виктора Гюго, в просторной трехэтажной квартире. Заведение с двадцатью четырьмя девушками, десятью юношами и двумя транссексуалами называлось «Каскад счастья» и открывало двери лишь для избранных. Объявления о прибытии свеженьких девушек публиковались на последней странице газеты «Интернэшнл геральд трибюн» в разделе «Интернэшнл Бизнес Месседж Центр». Откуда попадают в бордели новые девушки? Чаще всего триады находят их в многочисленных лагерях беженцев в Юго-Восточной Азии. Действуют обычно через административные службы или благотворительные организации. Дело поставлено на широкую ногу, присмотревший новенькую получает от триады хорошее вознаграждение. В лагерях Таиланда, например, триады решают всё. Девушке просто сообщают, что в такой-то день она с новыми документами отправится в Европу. Ей остается проститься с родными, которые обычно горячо благодарят представителя триады за предоставляемый молодой родственнице «шанс», и пуститься в путь.

В 1987 году четыре уроженки Таиланда сбежали из квартиры в доме 7/9 на бульваре Даву в 20-м округе и укрылись в своем посольстве. Два камбоджийца заманили их в Париж, пообещав работу, и держали в сексуальном плену под присмотром шести вооруженных бандитов. В феврале 1996 года на улице Дюнуа в 13-м округе была раскрыта подпольная сеть публичных заведений 38-летнего Пенга. Лаосец держал в плену трех молодых таиландок. Но это капля в море. Точное число азиатских девушек, оставшихся в рабстве, исчисляется сотнями. Проституция идет рука об руку с грабежом. Белокожие барышни из города Вэньчжоу приглашают парижан к себе домой. На дороге тех поджидают и обирают до нитки приятели девушек.

Горе белолицему сутенеру, решившему присматривать за китайскими проститутками. В 1985 году шестнадцатилетняя Шав Сан и девятнадцатилетняя Пиен Хуан сбежали из-под надзора строгого дядюшки. Шав оказалась в ночном баре на улице Одриетт в Марэ, а Пиен на тротуаре. Их взял под крыло сутенер по кличке Длинный Поль. Вскоре, когда он сидел в баре на улице Сен-Дени, раздался телефонный звонок Хозяин передал ему трубку. «Немедленно оставь китаянок», — услышал он металлический голос, но угрозу всерьез не принял. А через два месяца, 6 апреля 1985 года, в бар в пассаже Каира, где Длинный Поль играл с приятелями в покер, зашли два азиата с мачете, отрубили сутенеру руку и скрылись. Выживший после «операции» Поль делился с прессой: «С этими кретинами диалог невозможен. Нет, вы представляете, подойти к человеку и, не поздоровавшись, не обругав, молча отрубить ему руку. Это же средневековье! Оставьте желтых разбираться между собой и не трогайте их женщин».

Хотя официальные хозяева парижских секс-шопов — африканцы из Центральной и Северной Африки, большинство из них принадлежит триадам, а товары для них выпускают фирмы триад в Гонконге и на Тайване.

Желтую проституцию Парижа в течение долгих лет контролировала триада «14 К» под руководством гуанга. Остальные прибыльные дела поделили между собой триады «Ложа тигра», «Сто драконов», «Ложа Белого солнца», «Общество секрета» и несколько других. Полиция старается остановить процветающую наркоторговлю.

Одна из самых удачных операций была проведена в августе 1982 года. Тогда Центральное бюро по борьбе с наркотиками отловило 12 парней из триады Као Вонга с 20 килограммами чистейшего героина, которого хватило бы на 750 тысяч доз. Комиссар не строил иллюзий: «Мы обезвредили одну банду, но в Париже, разумеется, есть другие. Отследить их крайне сложно. Как вы можете, к примеру, отправить наблюдателя в один из домов, в которых эта торговля „налаживается“, если там все говорят по-китайски и играют в ман джонг[4]?!»

Седьмого ноября 1984 года полиция задержала наркоторговцев с восемью килограммами героина и полностью обезвредила банду «14 К», но ее место моментально заняли другие триады… Наркобизнес стал костным мозгом всех триад. Когда в 1997 году Гонконг с помпой был возвращен британцами Китаю, тамошние триады перебрались в США и Европу, где с 1970-х годов успешно сотрудничали с корсиканской мафией. Колоссальный наркобизнес под названием «Френч коннекшн» («Французский связной») развернул тогда бывший гестаповец Август Жозеф Рикорд, заочно осужденный и скрывшийся в Латинской Америке. Он сдружился с палачом Клаусом Барбье и начал работать на французские секретные службы, из-за чего его было так сложно отловить. Когда в середине 1980-х французской полиции удалось остановить деятельность «Френч коннекшн», его место заняла мафия из Гонконга под названием «МК».

Рынок камней издавна принадлежит в Париже еврейским и ливанским ювелирам, но триадам удалось проникнуть и сюда. «Общество братьев» и банда Гуанга в 1985–1986 годах смогли продать голубых топазов общей массой в десять тысяч карат. Каждый камень был запечатан в пакетик с надписью «Бриллиантовый клуб Анвера» и сертификатом подлинности, подписанным серьезным ювелиром Иоакимом Гольдштейном. На самом деле Гольдштейн эти камни не видел, ничего не подписывал, а вся эта красота была изготовлена в Гонконге. Торгуют триады и синтетическими бриллиантами. Они стоят 150 евро за карат, но «ювелиры» продают их во много раз дороже, рассказывая трогательную историю про камбоджийского беженца, который решил расстаться с семейными драгоценностями для покупки квартиры. Пользуются спросом и золотые слитки. Они изготовлены из меркурия и покрыты трехмиллиметровым слоем золота. К каждому прилагается сертификат подлинности. Продаются они китайским трудягам, которые ищут надежного вложения денег.

По подсчетам полиции, сделанным в 1990 году, во Францию ежегодно нелегально приезжают пять тысяч китайцев — это те, кому удается пройти пограничный контроль. Многих задерживают на границе. В 2002 году полиция остановила на границе и выпроводила 4500 китайцев. Это на 73 процента больше, чем в 2001 году, а уже в первые месяцы 2003 года их число увеличилось еще на треть. По словам шефа Центрального бюро по репрессиям незаконной эмиграции и подпольной работы иностранцев Дэни Пажо, китайские эмигранты стали их главной проблемой. Цена за возможность нелегально приехать во Францию колеблется у триад от 15 до 30 тысяч евро. И выплачивать ее нужно как можно быстрее, расправа с запаздывающими безжалостна. В феврале 1993 года Жиао Зуангси и его жена Ксиао Пингшу, приехавшие из провинции Чжэцзян, были захвачены триадой в комнатке отеля. Их заперли в пустой квартире, пытали, требуя немедленно заплатить долг, изнасиловали беременную Ксиао. Только через несколько дней французской полиции удалось выследить гангстеров. В январе 2003 года на улице д’Обервилье семнадцатилетнего китайца подвесили за ноги на девятом этаже. Мучители хотели заставить паренька позвонить родителям, оставшимся в Китае, и попросить у них денег. Веревка оборвалась, падение юноши было чуть смягчено проводами, поэтому он выжил, но был парализован.

Известным орудием наказания стал у триад квадратной формы нож, называемый «листком мясника». Он так ранит руки и ноги должников, что они лишаются возможности работать, то есть обрекаются на голодную смерть.

Чтобы получить деньги, китайские бандиты не чураются и киднеппингом. 16 апреля 1987 года китаец Ши Тан, приехавший из Камбоджи и поселившийся во 2-м округе на улице Фобур-Сент-Антуан, обратился в полицию с заявлением о пропаже сына Даниэля. Он неуверенно выдвинул версию о побеге, но полиция ее отвергла, малышу всего два года. Остальные члены семьи открыто говорили о похищении. Ребенка взяли из семейного ателье по выделке кож трое неизвестных. Полицейским удалось его найти. Целый и невредимый, карапуз бродил по пустой квартире на улице Жозеф де Местр. «Хату» держала криминальная организация, специализировавшаяся на похищении детей из азиатских семей…

В конце 1980-х годов в комиссариате 13-го округа один полицейский решил уговорить всех крепких китайских пареньков округи, занимавшихся карате, стать полицейскими. Те отнекивались. Полицейский ужесточил тон, «или будем коллегами, или ждите неприятностей». Ребята, работавшие на банду Гуанга, пожаловались начальству, и вечером полицейский увидел на двери своей квартиры дохлую крысу со вспоротым животом. Чертыхаясь, он пошел в подвал за ведром и щеткой, а там его поджидали четыре сотрудника триады. Они сломали ему щиколотки и запястья и исчезли. Полицейский «тонкий» намек понял, ни словом не обмолвился о произошедшем руководству и больше вербовать китайцев в полицию не пытался.

Но самая страшная расправа ждет предателей из своих. В мае 1986 года хозяин вьетнамского ресторана 42-летний Таг Нгиен, тесно сотрудничавший с триадой «Чистая семья» и заподозренный в контактах с полицией, был расстрелян в своей квартире вместе с женой и двумя детьми. Ночью члены банды забрались в морг и обыскали тело убитого, чтобы найти печать триады, которую Нгиен, как один из ее высших чинов, носил на шнурке на шее.

…Полицейская из Гонконга — 25-летняя миловидная девушка смогла войти в доверие к руководителю одной из триад Тчангу, прозванному Большим Изобилием. Стала его любовницей, путешествовала с мафиози по Европе, Гонконгу и Сингапуру и поставляла ценную информацию своему руководству. Один из «братьев» (так называют друг друга члены банд) заподозрил девушку. Незаметно сняв отпечатки пальцев, отправил их подкупленному полицейскому в Гонконг, и тот моментально прислал все данные агента. Девушку пытали в течение двадцати одного дня под присмотром полусумасшедшего врача-наркомана. Ей отрезали руки и ноги, ампутировали грудь и глаз (второй глаз оставили, но отрезали веко), а на животе вырезали символ гонконгской полиции. Установили над ней зеркало, и она видела свое превращение в окровавленный обрубок. Каждый день садисты делали новые фотографии и отправляли их полицейскому руководству — чтобы не повадно было внедрять новых агентов. Понятно, почему среди китайцев так мало осведомителей, а существующие крайне ненадежны и при первой возможности прерывают контакт. Тюрьма их не пугает, она — санаторий по сравнению с тем, что их ждет при встрече с «патрульным ветра», как называют следователя триады, разбирающегося с предателями. Интересно свидетельство одного из членов триады. «Даже преданные триадам „братья“, прежде чем отправиться на „акцию“, устраивают жертвоприношение — режут петуха и пьют его кровь. Эта церемония происходит между вооруженными членами клана, но затем к празднику присоединяются остальные братья и он продолжается до тех пор, пока коммандос не уедут на акцию. Каждый из них знает, что будет сделано все необходимое, чтобы он вернулся целым и невредимым — один из коммандос остается в наблюдении и предупредит о малейшей опасности. В случае вмешательства полиции приказ один: поднять руки и сдаться. Ни в коем случае не открывать огонь по полицейским. После ареста за дело возьмутся адвокаты. Оплаченные триадами, они внесут залог и постараются добиться минимального наказания. Семейства братьев будут полностью взяты на содержание триадой. Но горе тому, кто решит поиграть в индивидуалиста и специалиста по расплывчатым признаниям. Самые крепкие стены тюрьмы не смогут его защитить, кровью заплатит и его семья. Ликвидация пройдет в тайне, трупы не найдут».

…Мой отец, посетив Китай в 1986 году после длительного перерыва (первый раз он побывал там накануне культурной революции), встретился с китайской интеллигенцией — писателями, переводчиками-русистами, лингвистами, многие из которых отсидели большие сроки при Мао. Даже в застенках эти люди жили творческой жизнью: писали книги и статьи, переводили русских авторов. За все путешествие отец не увидел ни одного праздного человека: все что-то готовили, мастерили, шили в крохотных мастерских, тут же продавали с маленьких лоточков. И китайские интеллигенты, и простые труженики напоминают мне зеленые ростки, несмотря на кажущуюся хрупкость, пробивающие толстый асфальт. Их не согнули ни террор Мао на родине, ни гнет триад в эмиграции.

Моя подруга Валери — дочь французского художника Либиона и полувьетнамской актрисы, время от времени звонит и предлагает «поехать к китайцам». Это значит провести вечер с мужьями и детьми в нашем любимом китайском ресторане 13-го округа. Мы загружаем гомонящих отпрысков в машины и двигаемся в путь. Место для парковки возле ресторана найти сложно, поэтому мы оставляем машины перед воротами большущего склада, за которым приглядывает старый камбоджиец с широким непроницаемым лицом. Взяв маленькую купюру, он без всякого выражения произносит «мерси» и исчезает в ночном мраке за воротами склада.

В гигантском зале ресторана на первом этаже высотного здания с китайскими бутиками, ювелирными лавочками и китайским супермаркетом уже вовсю идет веселье. Бегают в полумраке официанты с дымящейся лапшой, жареными креветками и «лакированной» уткой на подносах, посверкивают в свете прожекторов зеркальные шары под потолком, играет музыка, поет на подиуме кокетливая китайская певица. Рядом с нами празднуют юбилей (наверное, восьмидесятилетие) китайского старика в наглухо застегнутой рубашке и тщательно отутюженных брюках. Вокруг него сидит сияющая родня: седые сыновья и дочки, тридцатилетние внуки и внучки, худосочный молодняк Радостно хлопая в ладоши, старик задувает свечки на торте. Наступает черед пения в честь юбиляра. Одна из внучек или младших дочек, не по-китайски крепкая красивая сорокалетняя китаянка, смело выходит на эстраду и замечательно поет, за ней вторая, третья. Моя подруга, щуря чуть раскосые, «четвертьвьетнамские» глаза, с добродушной завистью замечает: «Нет, эти китайцы могут все! Даже поют, как профессиональные певцы».

Но главное зрелище, неизменно происходящее здесь каждую субботу, впереди. В центр зала перед эстрадой выходят два десятка китайских пар из постоянных посетителей ресторана и начинают синхронно танцевать под китайскую музыку. Картина завораживает: средних лет китаянки в блестящих платьях и их спутники в темных костюмах и при галстуках с армейской слаженностью выкидывают вперед то левую, то правую ногу, кружатся и хлопают в ладоши. Танец длится минут пять, и ни разу никто не сбивается и не ошибается. После этих «моисеевцев» танцевать неловко, мы стыдливо топчемся долговязыми тенями в центре зала посреди натренированных невысоких китайских пар и быстро возвращаемся на свои места. Допит зеленый чай в бело-голубых пиалах, пора домой. Зябко поеживаясь, выходим в слабо освещенный желтоватыми фонарями ночной мрак На ступеньках высотки сидит с мисочкой лапши обкурившийся какой-то дрянью китаец-клошар. За оградой появляется круглое, как полная луна, лицо старого камбоджийца. Он беззвучно следит за нашей погрузкой в машины и, кивнув, исчезает во тьме. Через пару месяцев мы обязательно снова вернемся — есть, танцевать и учиться у китайцев умению радоваться жизни: всегда, везде, несмотря ни на что.

Старый марокканец, держащий маленький магазинчик на соседней с нашим домом улице, приехал во Францию тридцать с лишним лет назад. В семь часов утра, как только магазинчик открывается, к его дверям подъезжает грузовичок. За рулем — абсолютно талибанского вида чернобородый дядька в белых шароварах. Кажется, еще секунда — и он с криком «Аллах акбар!» вытащит откуда-нибудь ружье или гранату и грянет священная война, но дядька мирно выгружает из багажника ящик со свеже-выпеченными багетами, бормочет старику по-арабски что-то дружелюбное и уезжает. Работает старик с двумя хорошо воспитанными сыновьями, которые, закончив учебу, подменяют его после четырех часов дня. Обычно французы отовариваются в супермаркетах, но у старого марокканца есть свои клиенты. Это одинокие пенсионеры, рабочие в перемазанных белой краской комбинезонах, ремонтирующие близлежащие квартиры и забегающие купить хлеб, ветчину и сыр для быстрого обеда, соседские детишки, алчно сверкающие глазами при виде вожделенных разноцветных конфеток в пластмассовой коробке. Мягкотелые бабушки и няни обычно сдаются на их нытье, и вот уже, по-стариковски шевеля губами, очередной карапуз накладывает лопаточкой в бумажный пакетик прохимиченную сладкую гадость. Да и те, кто ездит в супермаркет, то и дело заходят к старику за хрустящим багетом, молоком или апельсиновым соком, благо магазин открыт допоздна. Во Франции уже давно появилось выражение: «забегу к арабу на углу» — подобных магазинчиков в Париже и во всех больших городах несчетное количество, расположены они на пересечении двух улиц и владеют ими марокканцы и тунисцы. Несколько десятков лет назад их хозяевами были французы. Состарившись, они давали объявления о продаже, и почти всегда покупателями оказывались арабы, готовые на небольшой заработок и ненормированный рабочий день, а молодые французы предпочитали более комфортную работу. Сегодня каждый десятый продуктовый магазин столицы принадлежит эмигрантам-мусульманам.

«Мой» старый марокканец с топорщащимся ежиком седых волос и добро прищуренными глазами радостно приветствует каждого входящего. Он помнит хворобы стариков и старушек, имена детей, фамилии домохозяек и, когда в магазинчике пусто, любит посудачить. Он уже рассказал мне, что ни разу, за тридцать с лишним лет, не брал отпуск, ни разу не ездил в Марокко, где у него живет жена с двумя дочками, лишь несколько раз навестившие его в Париже, и что на его родине есть замечательные горы, на которых можно кататься на лыжах. «Да-да, мадам, вы не верите, но снег есть не только в вашей огромной холодной стране. Обязательно съездите с семьей в наши горы, они так красивы!»

Летом и осенью старик продает маленькие, на редкость сладкие дыни. Из-за этого я прозвала его «королем дынь», и он этим прозвищем невероятно гордится. Заходя в магазинчик, я сразу ловлю его выжидательный взгляд и обязательно громко говорю: «Здравствуйте, Ваше величество!» Очередная клиентка — старушка растерянно оглядывается по сторонам в поисках коронованной особы, а старик заливается тихим смехом, мотает головой и радостно хлопает себя по подагрическим коленям. «Вы слышали, мадам, как ко мне обращаются?! Это ведь я — Величество!» Тут следует объяснение и заинтригованная старушка покупает душистую дыньку.

Однажды старик с гордостью сообщил мне: «Еду в Марокко. В моем возрасте стоит напоследок проведать Родину. Хотя, конечно, Франция мне тоже стала родной, и я ее очень люблю. — Он вздохнул, пожевал губами и, будто превозмогая себя, тихо добавил: — Даже если для многих я здесь останусь чужаком».

Вернулся он через месяц грустный и растерянный: «Прежнего Марокко нет, король продал земли иностранцам, и теперь повсюду строятся отели, заводы, небоскребы. Это, разумеется, очень красиво, но я не узнал мою страну! Я чувствовал себя туристом».

Старик печально развел руками и, чтоб успокоиться, в который раз принялся сортировать на лотке дыньки и яблоки…

Ни один формуляр во Франции не имеет графы вероисповедания, родного языка или национальности, но по приблизительным подсчетам сегодня в Париже живет 500 тысяч мусульман и еще около 700 тысяч обитает в предместьях. Они выходцы из Северной и, частично, Центральной Африки. Подавляющее большинство североафриканских эмигрантов сохранили арабский язык и стараются учить ему родившихся здесь детей. Горловая арабская речь слышится так часто, что даже интеллигентные французы, не страдающие ксенофобией, позволяют себе шутку: «Французский язык во Франции — второй государственный, после арабского». Ультраправые идут дальше. 1 мая 1995 года на набережной Лувра проходила демонстрация ультраправой партии Ле Пена «Национальный фронт». Шедшие рядом с демонстрантами скинхеды напали на 29-летнего продавца продуктового магазина Брахима Бураама и швырнули его в Сену. Через восемь лет, 1 мая 2003 года, мэр Парижа Бертран Деланоэ установит на месте гибели марокканца мемориальную доску. Мусульмане столицы облюбовали 10, 11, 19 и 20-й округа, а также бульвар Барбес в 18-м. Здесь они постоянно чем-то торгуют и что-то мастерят. Причудливая арабская вязь на магазинах, многочисленные кафе с названиями типа «Звезда Туниса» или «Марокко», арабские диалекты, развевающиеся на ветру перед бутиками вышитые балахоны немыслимо ярких цветов, такие же развевающиеся балахоны на долговязых задумчивых африканцах, степенно вышагивающих по заплеванным улочкам, запах кофе с кардамоном и пряностями, наргиле в витринах лавочек, выцветшее белье на балконах, одним словом, восточный беспорядок. На границе 18-го округа и предместья Сент-Уан находится возле Периферика огромный блошиный рынок, где большинство продавцов — мусульмане. Среди чудовищного хлама там изредка можно найти интересные книги, мебель и картины. Перед входом на блошиный рынок, прямо на земле, сидят арабские, негритянские и китайские тряпичники со старой обувью, одеждой, батарейками, кассетами, магнитофонами. Все это они подобрали на улицах и помойках. Счет здесь идет на евроценты. Тот, кто заработал за день 20 евро — богач. То и дело появляется полиция, испуганные тряпичники разбегаются, чтобы не платить большой штраф за незаконную торговлю, а подъехавшие на помойной машине мусорщики загружают весь «товар». Улицей ортодоксальных мусульман считается улица Жан Пьера Тимбо возле бульвара Бельвиль. Здесь и коранические книжные лавки, и мясные магазины халяль, и продуктовые лавки с продавцами в белых чалмах, и даже булочные, где бородатый хозяин важно объяснит, что пирожные его стоят так дорого оттого, что приготовлены на 100 процентов из мусульманских продуктов.

Многие эмигранты основали маленькие фирмы, специализирующиеся на строительстве или торговле. Их шефы обычно берут на работу вновь прибывших соплеменников, порой не имеющих французских документов (что позволяет платить им значительно меньше, чем французским рабочим). Не забывают и членов своей семьи — с ними всегда можно договориться о задержке зарплаты в случае трудностей. Благодаря этому маленькие фирмы эмигрантов выдерживают конкуренцию. Там, где шеф-француз закрывает дело из-за нерентабельности, шеф-араб выживает и даже получает прибыль. Нелегально арабские бездокументники работают не только в строительных фирмах. 27 февраля 1989 года обнаружили в подпольном ателье на улице Амело в 11-м округе пятнадцать марокканцев-нелегалов. Французские фирмы, давшие им работу, полиция не тронула. Много среди арабских и чернокожих эмигрантов водителей такси. Этот труд в Париже считается одним из самых тяжелых и неблагодарных. Таксист может купить машину и лицензию и трудиться на свой счет, или арендовать машину у фирмы и ежедневно выплачивать ей определенную сумму, или пойти на фирму и получать зарплату. Независимо от выбора работа не из легких. На фирме водитель ежедневно проводит за рулем 10 часов, а получает около 1500 евро, что в с соотношении с теперешними ценами мало. Тот, кто машину арендует, живет под дамокловым мечом: «Удастся набрать нужную сумму за аренду и заработать сверху?» Работающий на свой счет вечно боится непредвиденных поломок и ремонтов. К этому надо добавить стресс в парижских пробках, капризных пассажиров, молодых прохвостов, выскакивающих из машины не заплатив, и бандитов, нападающих по ночам и забирающих выручку. Только врожденные философский взгляд на жизнь, оптимизм и флегматичность позволяют арабскому водителю не поддаться унынию там, где его французский коллега впадает в депрессию.

Есть среди детей эмигрантов-мусульман врачи, адвокаты, преподаватели, ученые, крупные чиновники, политики. Преуспевшие мусульмане и чернокожие даже организовали «Клуб XXI век», где ежемесячно встречаются, чтобы поговорить о своих успехах. Французский футболист арабского происхождения Зинеддин Зидан — кумир всех французских мальчишек Имена Джамель, Фарид, Самир и Кхалед встречаются в литературе, на телевидении, на эстраде и в кино. Одна из самых известных французских комедий последних лет «Такси» рассказывает об арабском водителе такси из Марселя, а фильм Абдельлатифа Кешиша «L’esquive» («Умолчание») получил четыре Сезара в 2005 году. Его герои — ребята из эмигрантского предместья, решившие поставить театральную пьесу. Известны певцы Шеб Мами и Фодель, певицы Амель Бент и Надия, актриса Фадила Белькебла. Любим всеми французами телеведущий Наги.

Мусульманки Парижа разнятся по уровню образования и положению. Более усидчивые в школе, чем сверстники мальчики, они лучше устраивают свою профессиональную жизнь. В последние годы молодые арабские женщины работают уже не только как уборщицы, кассирши, продавщицы и официантки, но все чаще становятся сотрудниками банков, врачами, педагогами и судьями. С мая 2007-го по июнь 2008 года министром юстиции была Рашида Дати, дочка марокканского маляра. В молодости деньги на покупку учебников по праву она зарабатывала, трудясь кассиршей в супермаркете. Еще двадцать лет назад все было иначе. 11 ноября 1985 года на авеню Республики в 11-м округе в доме 12 консьерж нашел во внутреннем дворике труп младенца с перерезанным горлом. Мать ребенка, 26-летняя уроженка Туниса уборщица Хедиа, не подозревала о беременности, считая, что страдает животом. Она родила ребенка одна, в туалете, потом попросила подругу через приоткрытую дверь дать ей нож Перерезав ребенку горло, завернула тельце в полотенце и бросила на крышу, откуда оно скатилось на землю. Отец ребенка был, по мнению семьи Хедии, «слишком светел кожей», и свадьба из-за этого невозможна. Ее приговорили к трем годам условно.

До сих пор во Франции чернокожие мусульманки подвергают своих маленьких дочек чудовищной операции: им вырезается клитор и зашивается влагалище. Ежегодно через это проходит 35 тысяч девочек Операции проводятся, конечно, не в госпитале, а дома, в антисанитарных условиях, какой-то повитухой. Детям заносится инфекция. Вырастая, изуродованные девушки часто страдают от фурункулов, воспалений и психических расстройств. Зачем нужна подобная операция? Традиции. «Зашитая» девочка — гарантия девственности, у мужа «оскопленной» женщины меньше риска быть обманутым. Несколько лет назад была создана ассоциация по борьбе с этой дикостью. С родителями проводятся беседы, привлекаются психологи, в случае необходимости — полиция. И, несмотря на косые взгляды консерваторов, многие женщины дочерей от экзекуции избавляют…

Мусульманская община меняется и модернизируется. Половина мужчин из второго поколения эмигрантов женится на христианках и четверть мусульманок выходит за христиан. Недавно француженка арабского происхождения Джамиля создала в Интернете сайт знакомств для выходцев из Северной Африки. «Я не верю моим глазам, — радуется она, — у меня на сайте 20 тысяч человек и ежедневно восемь тысяч посетителей!» Мусульманки отправляют на сайт свои фотографии, мусульмане им отвечают. Теперь Джамиля организует на пришвартованном у набережной Сены в 13-м округе кораблике танцевальные вечера. Приходят люди 25–30 лет, часто с хорошим положением, служащие и директора фирм. Забыты распространенные в общине смотрины, организуемые родителями, молодые встречаются самостоятельно и, благодаря Джамиле, многие уже поженились.

Несмотря на интеграцию парижских мусульман, многие коренные французы их недолюбливают и они платят им тем же. Дискриминация при получении работы очевидна. Выпускник хорошей коммерческой школы Нессим Баяд отправил 75 писем в банки с предложением своей кандидатуры. Никто ему не ответил. «Я не верил в дискриминацию, я считал, что это отговорка для хулиганов из „горячих“ предместий, — говорит Нессим, — но на всякий случай решил проверить, заменив в нескольких письмах мое имя на „Пьер“, и… немедленно получил два приглашения на собеседование!» Разочаровавшись в воспитавшей его стране, Нессим предложил свою кандидатуру через французское посольство в финансовые учреждения Абу-Даби, и в трех тамошних французских банках (в одном из них ему отказали в работе в Париже) моментально сказали, что он им подходит. Таких примеров масса. Наверное, поэтому все чаще французские мусульмане уезжают работать в арабские страны. Встает и вопрос веры. Там верующие могут делать перерывы в работе для молитв, во Франции — нет. Один из уехавших удивляется: «Когда во Франции на фирмах принимают клиентов из Саудовской Аравии и Ирана, им выделяют залы для молитв. Почему такие же помещения не выделяются для служащих?» Они обещают вернуться во Францию тогда, когда она «научится жить со своими мусульманами».

Не кроется ли причина этих проблем и взаимной неприязни в недавнем прошлом? В шестидесятые и семидесятые годы прошлого века во Францию приехали сотни тысяч мусульман. Спрос на рабочие руки был настолько велик, что по Северной и Центральной Африке ездили представители французских фирм с контрактами и видами на жительство в кармане. (Точно так же в начале XX века они колесили по деревенькам Кастилии, вербуя для работы на металлургических заводах Сен-Дени мальчиков от 8 до 14 лет.) Эмигранты-мусульмане работали на заводах и фабриках, строили дороги — генерал де Голль не на шутку взялся за модернизацию Франции, всю страну пересекли скоростные шоссе, — копали фундаменты и траншеи для растущих повсюду многоэтажных домов. Жили иногда прямо в помещении завода или в общежитиях в Париже, позднее в небольших квартирках в новостройках отдаленных предместий и радовались колоссальным, по их меркам, зарплатам, которые гарантировали благополучную жизнь оставшейся на родине семье.

В 1973 году закончилось «славное тридцатилетие», как назывался период с конца Второй мировой войны, грянул нефтяной кризис. Начавшаяся с этого момента безработица непрерывно росла: если в 1974 году безработные составляли 2,8 процента населения, то в 1978-м — уже 5, а к 1984 году их было почти 10 процентов. Предвидя это, еще 3 июля 1974 года президент Жискар д’Эстен эмиграцию остановил, но в страну продолжали нелегально приезжать тысячи новых эмигрантов в надежде получить нужные документы на месте. А 29 апреля 1976 года был принят закон о воссоединении семьи. (Как запоздало принимают политики решение человечное, но экономически абсолютно неоправданное. У Франции не было на это нужных средств.) Хлынули во Францию жены, дети, внуки мусульман-эмигрантов. Не обошлось без жульничеств: «воссоединялись» почти чужие люди, седьмая вода на киселе. Все они, как могли, размещались в тех же, ставших тесноватыми, квартирках в скромных парижских округах и предместьях. Многие жены отказались от чадры, осовременились, нашли места уборщиц и нянь, дети и внуки пошли в школы. Государственным секретарем по вопросам иностранных рабочих был в тот период выпускник уже знакомой нам ЭНА Поль Дижуд. Он одним из первых усиленно заговорил об исламе как о жизненной потребности всех эмигрантов. Распространялся о «серьезных проблемах», перед которыми стоят выходцы из Северной Африки, о «потере корней».

Вот какую речь о мусульманах госсекретарь произнес 14 марта 1976 года в городке Эври под Парижем, на мусульманском празднике Мулуд в честь дня рождения Магомета: «Большинство из них приехали из деревень и оказались в полнейшей культурной и социальной изоляции, особенно ощутимой для тех, кто приехал без семьи. Это одиночество объясняется и потерей духовных корней, которые играют главную роль в странах ислама. Уверен, что религиозная практика, возможность доступа к местам культа позволят выходцам из Северной Африки воссоздать во Франции важный момент их повседневной жизни. Религия ислама — вторая религия Франции, будет практиковаться. Согласие между правилами ислама и неудобством профессионального порядка будет найдено. Мечети в районах, где концентрируется мусульманское население, будут построены». Говорил Дижуд и о необходимости для мусульман праздновать во Франции три главных мусульманских праздника: Аид эль-Кебир, Аид эс-Сегир и Мулуд. (К сведению непосвященных: в день Аид эль-Кебир каждый глава семьи обязан перерезать горло барану, что достаточно проблематично в условиях парижских квартир.)

Не настаивай господин Дижуд на необходимости досконального соблюдения традиций, сами мусульмане на это бы не пошли, но «раз власти позволяют, то пожалуйста!». И ежегодно сотни французов испуганно сжимались в своих жилищах, слушая предсмертные хрипы баранов в ванных экзотических соседей. Шум, специфический запах, лужи крови. Много лет спустя кандидат в президенты от правых Николя Саркози во время своей предвыборной кампании скажет: «У нас больше не будут перерезать горло баранам в ванной!» Возможно, одна эта фраза принесла ему сотни тысяч голосов.

Но вернемся к мечетям. Желание верующих людей иметь место для молитвы поблизости от дома и работы вполне понятно. В свое время при помощи французских властей была построена церковь для русских эмигрантов в Булони-Бийанкуре, поблизости от завода «Рено», на котором многие из них работали. Мусульмане заслуживали подобного отношения. Сперва они обустраивали мечети в пустующих квартирах АШАЛЕМов, иногда в подвальных помещениях. Молиться там было неудобно из-за крайней тесноты. Верующие стали обращаться в мэрии за разрешением на строительство полноценных культовых сооружений. В ответ местные жители устраивали бойкоты, но постепенно мечети в Париже и предместьях стали появляться. И если в этом процессе ничего предосудительного нет, то достаточно абсурдным видится решение господина Дижуда обязать руководителей заводов и фабрик выделить для мусульман места для ежедневных пяти молитв во время рабочего дня. Не в каждой мусульманской стране власти дошли до такого «прогресса». Он также попросил руководство подстроиться под Рамадан, уважать физическое состояние мусульман в этот период и в течение всего года готовить специальную еду, по всем кораническим правилам. Исламу было оказано явное предпочтение.

Никогда французское государство так не поддерживало христиан, иудеев или буддистов. Никогда не предлагало верующим португальским рабочим установить часовенку на месте работы, а русским и украинским — постные блюда в заводской столовой во время Великого поста. Почему господин Дижуд так ратовал за «корни» и «традиции»? Гуманизм? Личная симпатия? Политическая недальновидность? Ханжество? Злой умысел? Ничто из перечисленного, как мне думается. Дело, скорее, в оппортунизме экономической верхушки, хотевшей любой ценой прибыли и послушания. Руководители заводов, будь то «Ситроен» в Ольне-су-Буа, «Тальбот» в Пуасси или «Рено» в Булони-Бийанкуре, выписали имамов из Марокко и платили им за то, чтобы те призывали рабочих к покладистости и доносили на тех, кто симпатизировал синдикатам. Сперва те так и делали. Видимость гармонии создавалась полнейшая. Один турецкий имам говорил своим доверчивым соплеменникам, приехавшим во Францию: «Мусульманин, где бы он ни работал, независимо от религии его начальников, должен заслужить свою зарплату. Он не имеет права портить принадлежащую другим собственность. Иначе придется ему отвечать перед Богом. Этого требует ислам». Пять раз в день сотни тысяч рабочих в синих комбинезонах простирались ниц в направлении Мекки на ковриках, заботливо подстеленных руководством, слушали слова имама о необходимости терпеть и выносить трудности в ожидании лучшего мира, а затем продолжали старательно работать во славу капитала за скромные зарплаты. (Стоит ли теперь удивляться, что дипломированные специалисты-мусульмане просят на местах работы места для молитв, ведь их родителям это было разрешено.)

Но постепенно у рабочих стали открываться глаза на причины такой «религиозной заботы» — их эксплуатировали, разыгрывая карту веры. А в 1979 году произошла революция в Иране. Потрясая белой бородой, Хомейни гнусавыми воплями призывал мусульман всего мира к священной войне и пророчил, что через тридцать лет Франция станет исламской республикой. Эти речи взбудоражили умы французских мусульман. Все чаще в мечетях перед молитвой раскладывались брошюрки с критикой Франции и пропагандой воинствующего ислама, поднятого на щит иранской революцией. Чем больше была мечеть, тем больше в ней появлялось агрессивно настроенных чужаков, нарушавших мирный ритм жизни верующих. Не остались в стороне и многие имамы, начав призывать рабочих к независимости и контактам с профсоюзами.

Произошло удивительное — рабочее движение сблизилось с религией. Тогда и прошли первые большие манифестации выходцев из Африки и Турции: на улицы вышли рабочие автомобильных заводов. Те самые, которых французское начальство до этого момента воспринимало как хороших, молчаливых и покладистых работников. После удачной забастовки манифестанты совершали совместную молитву в зданиях заводов. Руководство соответствующим образом реагировало — обливало молящихся водой из брандспойтов. Люди продолжали молитву: мокрые, на коленях, с искорками ненависти в глазах. Идиллия а-ля Тартюф закончилась. Началось время взаимной неприязни…

Эмиграционная политика того периода удивляет своей непоследовательностью. В 1976 году решили воссоединить семьи, а в 1977 году государственный секретарь Столеру предложил решение «эмигрантской проблемы» путем так называемого «Миллиона Столеру»: добровольно отъезжавший к себе на родину эмигрант получал 10 тысяч франков на обустройство. Эмигранты, год назад выписавшие жен и детей, уезжали, понятное дело, неохотно. Тогда в 1978 году мусульман с французскими документами, давно осевших, стали выселять насильно. Целью правительства было изгнание 500 тысяч эмигрантов. Это вызвало справедливую волну недовольства среди защитников прав человека. В 1980 году Столеру отрезал: «Мы более не примем во Франции ни одного иностранца». Но в 1981 году президентом был избран социалист Франсуа Миттеран и политика в отношении эмигрантов смягчилась. Потом вновь ужесточилась в 1985 году стараниями правого министра Шарля Паскуа. Затем снова смягчилась. Последовательности никакой, сплошные, столь знакомые нам по родной истории шараханья.

Но, независимо от смягчения или ужесточения курса, продолжалось воссоединение семей: во Францию ежегодно приезжали сотни тысяч новых эмигрантов, заведомо обреченных на ничегонеделание. По переписи населения 1982 года во Франции в тот момент находилось более четырех миллионов иностранцев, из них 800 тысяч алжирцев, 450 тысяч марокканцев, 190 тысяч тунисцев, 125 тысяч турок. Среди приехавших в том году на территорию Франции почти половина — выходцы из Африки. К 1987 году во Франции насчитывалось около трех миллионов мусульман, на сегодняшний день — шесть миллионов. В 1990 году премьер-министр социалист Мишель Рокар скажет: «Мы не можем принять во Франции всю нищету мира». А в 1991 году будущий президент Жак Ширак произнесет более чем резкую речь: «Наша проблема — не иностранцы, а их количество. Их, возможно, не больше, чем до войны, но они другие и в этом разница. Когда у нас работали испанцы, поляки и португальцы, то они создавали меньше проблем, чем мусульмане и черные. Французский труженик работает с женой и получает (на двоих) 15 тысяч франков (2600 евро. — О. С.). У него в АШАЛЕМе, в квартире напротив, живет отец семейства с тремя или четырьмя женами и двадцатью детишками и получает 50 тысяч франков (8 тысяч евро. — О. С.) пособий, разумеется, не работая. Добавьте к этому шум и запах. Как вы хотите, чтобы французский труженик не сошел с ума?! И то, что я говорю, не является проявлением расизма. У нас больше нет возможности воссоединять семьи».

Но семьи продолжали воссоединяться и воссоединяются до сих пор. А Ширак, ставший президентом в 1995 году и пробывший на своем посту два срока, не сделал ничего, чтобы остановить эту эмиграционную неразбериху. Более последовательную и адекватную эмиграционную политику выработал лишь президент Николя Саркози в 2008 году. Он не запретил воссоединение, но обязал всех приезжающих выучить французский язык и доказать степень родства с проживающими во Франции. Начал выселение румынских и болгарских цыган, наводнивших Францию и возведших массу бидонвилей (в 2008 году за пределы страны было вывезено 30 тысяч человек). Он же заговорил о «выбираемой эмиграции». Что происходило во Франции до сих пор? Неквалифицированному рабочему-мусульманину (да и христианину) из Африки было значительно легче получить документы, чем способному мусульманскому студенту, закончившему во Франции высшее учебное заведение. Почему? Франция, дескать, не имеет права лишать развивающиеся арабские и африканские страны их лучших представителей. И замечательный молодой врач или инженер уезжал к себе в тьмутаракань, а еле читающий эмигрант оставался, уповая не столько на свои таланты, сколько на пособия.

Теперь приезжий специалист может надеяться на получение документов, достаточно иметь профессию, указанную в списке востребованных во Франции. Саркози на деле применил и «позитивную дискриминацию» — то есть поддержку детей эмигрантов и молодых эмигрантов в их учебе и получении престижной работы. При нем был выбран первый префект-мусульманин Аисса Дермуш, а за ним второй, в Сена-Сен-Дени, Нассер Меддах. Министром юстиции, как я уже упоминала, стала дочь марокканских эмигрантов Рашида Дати, а государственным секретарем по правам человека — чернокожая девушка Рама Яде.

…Доктор Далиль Бубакер — ректор Мусульманского института Парижской мечети и президент Французского совета мусульманского исповедания известен во Франции не только мусульманам — он регулярно ведет увлекательные воскресные передачи, посвященные исламу, доброжелательно обмениваясь мнениями с католическими священниками и раввинами, часто дает интервью. За спиной Бубакера двадцать лет врачебной практики во французских госпиталях, он закончил медицинский факультет. Отец его, Хамза Бубакер, выходец из аристократической алжирской семьи, также был человеком образованным, бегло говорил по-французски и по-немецки, стал автором многочисленных переводов, литературных трудов и уникальных комментариев к Корану. Во время войны возглавлял «Радио Алжир», транслировавшее передачи на Францию под нацистскими бомбежками, а в 1957 году был назначен ректором Мусульманского института Парижской мечети. Находясь подле отца, Далиль Бубакер вырос в атмосфере доброжелательности, умеренности и знания, неизменно гарантирующего от всякого рода радикализаций. Да и Парижская мечеть, с детства ставшая его вторым домом, может гордиться своими традициями: во время Второй мировой войны здесь нашли убежище от рыскавших по городу нацистов и коллаборационистов 1600 евреев.

Далиль Бубакер, как и «его» мечеть, стал символом умеренного ислама. Находится Парижская мечеть на тихой площади Пюи-дел’Эрмит (в буквальном переводе: «Площадь колодцев отшельника») в 5-м округе. С утра здесь оживленно: учительницы приводят на экскурсии детишек: ведь это не просто культовое сооружение, а образец замечательной восточной архитектуры. Во внутреннем саду мечети цветут розы, журчат фонтаны, на ее наружных стенах выложена мозаика, внутри она украшена деревянной резьбой. Далиль Бубакер встречает меня с восточным гостеприимством. Секретарь — миловидная женщина в элегантном платье — широко улыбается и проводит в ректорский кабинет с высокими потолками и сурами в рамочках на стенах. Далиль Бубакер в элегантном светлом костюме, гладко выбритый, приветствует меня и приглашает присесть, а через несколько мгновений его секретарь бесшумно ставит на стол резной поднос с вкуснейшим мятным чаем.

Разговор мы начинаем со школьных проблем мусульманской молодежи парижских предместий.

Уроженка Габона Гилен работает маникюршей в пропитанном пьянящими запахами духов гигантском парфюмерном магазине «Сефора» в новом районе Дефанс. Яростно подпиливая ногти очередной клиентке, она иронично усмехается:

— Франция — страна, не знающая расизма? Ха-ха! Чернокожих здесь не любят так же, как и повсюду, только тщательно это скрывают. Лицемеры, они думают, что смогут обмануть нас вежливыми улыбками и выспоренными статьями о равенстве шансов? Не получится. Мы всегда будем чувствовать себя во Франции нежеланными гостями. Здесь я по-настоящему поняла смысл выражения «home, suit home».

…Сестра Гилен провела шесть лет в Киеве, училась на медицинском факультете. Украинский диплом врача во Франции не признается, и африканка устроилась санитаркой. Ночные дежурства в госпитале сменяются дневным плетением сотен тугих косичек чернокожим модницам, но африканка не жалеет о годах, проведенных у славян: «Это было самое счастливое время в моей жизни!» Говорят африканки на изысканном французском — их папа, государственный служащий Габона, хоть и обзавелся новой семьей, когда они еще были детьми, но оплатил обучение дочек в католической школе. Через несколько лет мама решила попытать счастья во Франции и приехала с ними в Париж.

— До того как стать маникюршей, я работала секретаршей. Как же меня невзлюбила одна из коллег шефа! Каждый день на меня жаловалась, говорила гадости, все надеялась чернокожую выжить. В конце концов на фирме начались сокращения и убрали нас обеих — только сперва ее, а потом меня.

Живет Гилен в Нантере и очень боится за свою единственную десятилетнюю дочь — как бы не обидели хулиганы, наводнившие город.

— Я крещеная, — с гордостью говорит Гилен, — каждое воскресенье хожу в церковь и причащаюсь. Только вот с венчанием ничего не вышло: слишком уж у папы моей дочки оказался плохой характер, чтобы выходить за него замуж. Мы расстались, когда она была совсем крошкой.

Когда дочь окончит школу, Гилен мечтает вернуться в Африку и открыть маникюрный кабинет в хорошем отеле.

— Не верьте, что в Африке только голод, болезни и геноцид. У нас есть красивые города, бескрайние пляжи и богатые люди.

Гилен обещает мне дать несколько рецептов острой африканской кухни, потом задумывается:

— Нет уж, лучше я как-нибудь приду к вам и сама покажу, как готовить. Всегда лучше увидеть, чем сверяться с поваренной книгой. Так что готовьтесь, приду с сестрой — ей очень хочется поговорить по-русски, с дочкой, и буду вас колонизировать!

…Вторая маникюрша, молоденькая Ноэль, приехала из Нигерии. Вышла замуж за француза, родила сына, но не ужилась в белой семье.

— Я для них слишком экзотическая птица.

На родине у нее остались две сестры и брат. Родители умерли, о детях заботится старенькая бабушка.

— Моему брату шестнадцать, и он всерьез занимается футболом. Через месяц должен приехать с командой в Париж Я возьму его, и мы пойдем в префектуру. Я буду кричать, плакать, валяться по полу, просить и умолять, но добьюсь для него разрешения остаться во Франции. В Африку он больше не вернется!

…В 1990-х годах на улице Гласьер 13-го округа сидел на скамеечке африканец по имени Джон Калепа Сенга, инвалид из-за пережитого в детстве полиомиелита. Он любил посудачить с прохожими, соседями, водителями автобусов. Этого конголезца знала вся округа. Болезнь не озлобила его, он был добр и отзывчив, рассказывал смешные истории взрослым и наивные африканские сказки детям. Казалось, что Джон всегда будет сидеть на своей скамеечке, но в декабре 2002 года его не стало. Осиротевшие жители округи долго еще приносили к ней букеты цветов с записочками: «Вы незабываемы», «Я вас любил».

…Эта история не изменит реалий: каждый третий житель Франции — расист. В начале 1950-х годов французская певица Жюльет Греко привела в шикарный парижский ресторан своего коллегу — чернокожего американского певца Майлза Дэвиса. Сперва метрдотель заулыбался: «Добро пожаловать, мадемуазель Греко!», но, увидев за ее спиной негра, окаменел: «У нас больше нет мест». — «Дайте мне вашу руку», — тихо сказала Греко метрдотелю. Тот протянул ей дебелую, чуть влажную руку. Греко плюнула ему в ладонь, закрыла ее и, ни слова не говоря, вышла. В 1990 году был принят закон Гэссо, усиливавший репрессии против расизма, но никаких особых изменений с тех пор не произошло. Два журналиста провели опыт: путем сложного макияжа и химических препаратов на несколько дней затемнили свою кожу до состояния негритянской и в новом обличье попытались устроиться на работу в Париже, снять квартиру, зайти в модное кафе и попросить хорошие места и т. д. На работу их брать отказались, квартиру не сдали, а в кафе предложили самые плохие места…

Помимо африканских эмигрантов в Париже живет много чернокожих французов с Антильских островов. В 1963 году премьер-министром Мишелем Дебре было основано бюро для эмиграции из заморских французских территорий. Вплоть до своего закрытия в 1981 году Франсуа Миттераном оно «импортировало» в Париж 160 тысяч чернокожих французов. Они получили места в отельном бизнесе и маленькие должности на государственной службе, но до сих пор чувствуют себя гражданами второго сорта…

Любому чернокожему, независимо от происхождения, сложнее устроиться на работу. В некоторых заведениях брать их на определенную работу запрещено негласным приказом руководства. В известном кабаре «Мулен Руж» на кухнях работает 95 процентов чернокожих, а в залах все официанты — европейцы. В 2000 году 22-летний чернокожий официант Абдулае Марега предложил свою кандидатуру на пост официанта в «Мулен Руж» и ему отказали в связи с незнанием испанского и английского языков, необходимых для общения с посетителями. Но затем мадам Безит, отбирающая кандидатов, имела неосторожность связаться с агентством по трудоустройству, пославшим к ней парня, и заметить, что «Мулен Руж» не берет чернокожих для работы в зале, их место — на кухне. Паренек подал на кабаре в суд за расовую дискриминацию и отсудил 4500 евро, а поддержавшая его организация «SOS-расизм» получила 2300 евро. Это победа, потому что обычно в таких случаях истец получает не больше 150 евро.

Недавно государственное учреждение ЭРАТЭПЭ (RATP), обеспечивающее Париж общественным транспортом, решило не придерживать 45 тысяч рабочих мест для французов и граждан стран европейского содружества. Заместитель генерального директора Жозетта Теофиль поясняет: «Нам не стоит никакого труда подобрать на работу европейцев — спрос велик, но мы предпочитаем, чтобы работники транспорта походили на сегодняшних пассажиров». Облик пассажиров парижского метро и автобусов за последние сорок лет заметно изменился. Кадры документального фильма показывают хронику конца 1960-х годов: в переполненном вагоне метро среди толпы белокожих французов сиротливо стоит одна молодая негритянка. Сегодня парижское метро и автобусы заполнены чернокожими…

До недавнего времени во Франции о расизме говорить было не принято. Считалось, что в республике свободы, равенства и братства расизм не существует, но в 1990-х годах власти не могли более закрывать глаза на участившиеся факты дискриминации и проблему интеграции эмигрантов. Тогда были созданы Государственный секретариат по интеграции (его возглавил француз африканского происхождения) и Высший совет по интеграции. Чтобы понять специфику французской эмиграционной политики, надо обратить внимание на феномен, названный в 1997 году «французской аномалией». Его суть заключается в отсутствии эмиграционной концепции. Право на французское гражданство базируется во Франции не на этнических данных (как в Германии) и не на добровольном акте (как в Америке), но на «логике социальных связей». Согласно этой логике эмигрант должен стать полноценным французом во втором поколении, получив одновременно как юридический статус (французское гражданство), так и все культурные нормы французского общества, гарантируемые обучением во французской школе. Следуя модели «республиканской ассимиляции», Франция дает гражданство любому, родившемуся и прожившему до шестнадцати лет на ее территории иностранцу. С последней волной эмиграции из Африки эта система не сработала. По мнению некоторых политиков и ученых, из-за разности культур и религий, а на мой взгляд, скорее из-за недостатка средств, потраченных на прививание детям эмигрантов интереса к французской культуре. В результате выявились коммунитаристские тенденции, эмигрантов и их детей стали обвинять в «лжегражданстве» — получении французского паспорта в целях упрощения административных формальностей и отрицании при этом республиканских ценностей. Правые заговорили об угрозе национальному облику и безопасности (особенно это чувствовалось в момент терактов в середине 1990-х годов), а левые акцентировали внимание на проблемах социальной интеграции.

В школах дети эмигрантов чаще и раньше остаются на второй год, уровень их знаний ниже, чем у коренных французов, высшее образование получают единицы. Хороший диплом еще не гарантия работы: по статистике, между алжирцем, чернокожим и французом, имеющими одинаковые дипломы, работодатели почти всегда выбирают француза. Один хозяин фирмы, разговаривая с родившимся и выросшим во Франции чернокожим кандидатом, попросил рассказать его «о своей стране». Парень не растерялся и ответил: «В моей стране люди очень любят багет и сыр и поют Марсельезу». Но не все обладают такой выдержкой и чувством юмора. Многие ребята в определенный момент перестают ощущать себя французами. Отсюда их неприличное поведение на футбольных матчах, когда они освистывают Марсельезу.

В 1998 году Высший совет по интеграции подготовил рапорт о реальной дискриминации в области жилья, работы и отдыха, а министр труда и солидарности Мартина Обри поручила государственному советнику Жану Мишелю Беллорге продумать «способы борьбы с национальной, этнической и религиозной дискриминацией». Несколько месяцев спустя министр, организовав серию круглых столов, заявил: «В октябре мы говорили о политике интеграции. Честно говоря, надо подумать о новой концепции: ныне вопрос стоит не столько об интеграции (поскольку люди, о которых мы говорим, давно в культурном отношении интегрировались), сколько о борьбе против дискриминации и о равенстве прав. Главная сложность, с которой сталкиваются молодые люди, это экономическая и социальная адаптация, поиск места в обществе. Чувство принадлежности к обществу базируется на равенстве шансов и прав, а в нашей стране этот республиканский принцип слишком часто нарушается. Первый этап — признание существования расовой дискриминации — нами пройден. Это слово было табу еще несколько лет назад. Сегодня мы знаем, что трудности, с которыми сталкиваются молодые (и менее молодые) из-за цвета кожи, иностранного звучания фамилии или квартала, в котором они выросли, не зависят от проблемы интеграции, но от существующих в нашем обществе блокировок». В мае 2000 года была создана Комиссия по доступу к гражданству. Ее цель — помощь молодым из эмигрантских семей в поиске работы и борьба против дискриминации. Появилась и горячая линия (во Франции ее называют «зеленый телефон». — О. С.) для жертв расизма.

Так полностью изменился ракурс проблематики и речь пошла уже не о культурной несовместимости, вменяемой в вину меньшинству, но об отсутствии расовой толерантности у большинства. Давая возможность детям эмигрантов бороться против неравенства и расизма, новая политика пытается восстановить их доверие государству, а это первый шаг на их пути к осознанию себя не членами некой группы меньшинства, но гражданами-индивидуумами. Министр категорически отвергла коммунитаристскую идею: «Англо-саксонские опыты не могут быть импортированы во Францию». Отказ властей от идеологии коммунитаризма не означает отказ от этнического решения социальных проблем. В неблагополучных пригородах и округах мэры приглашают чернокожих на работу в качестве «старших братьев» (примирителей). Они удачнее улаживают конфликты «black» и «beur».

В Париже живет около миллиона чернокожих. Больше всего их в квартале Шато До в 10-м округе и на его широком Страсбургском бульваре, прозванном «Черные Елисейские Поля». Четверть века назад его наводнили салоны афро-карибских причесок и магазинчики косметики, и теперь весь тротуар заполнен оживленно болтающими африканками. На косметику они тратят в три раза больше, чем белокожие (компания по выпуску косметических средств и красок для чернокожих «MG International» зарабатывает в год 20 миллионов евро). Ежемесячный бюджет для походов в парикмахерскую колеблется у африканок от 60 до 200 евро. Самая простая прическа стоит 40 евро, традиционные косички — 120. Ловцы клиенток, получающие процент с суммы услуг, настойчиво зазывают африканок еще у выхода из метро…

В 10, 18, 19 и 20-м округах, в обшарпанных домах с темными узенькими лестницами, в маленьких комнатках живут африканские марабу, европейцами называемые колдунами. Чаще всего марабу — уроженцы Сенегала, но есть среди них мавританцы, малийцы и гвинейцы. У себя на родине они всегда считались священнослужителями, но, умея читать и писать, выполняли функции советников, врачей, ветеринаров, сватов и пользовались огромным уважением. Приехав в 1960—1970-х годах в Париж, марабу сохранили авторитет среди чернокожих и приобрели клиентуру среди белых. Официально их в Париже 500 человек, но на самом деле несравненно больше.

Для французских властей, выдающих желанные виды на жительство, марабу — это профессия на всю оставшуюся жизнь. Он платит налог как любой другой труженик, но, если дела не идут, не имеет права переквалифицироваться в маляра или продавца — за это его могут выдворить из страны. Почему? Непонятно. Видимо, функционеры настолько убеждены в силе заклинаний, что не допускают мысли о возможной неудаче, и бедный марабу до конца жизни обязан ежедневно выдавать на-гора энное количество мощных приворотов, безотказно действующих амулетов и колдовских напитков. Зная об этой слабости французских властей, африканские марабу по возможности трудятся в других специальностях, а колдуют для души. Главное их подспорье — Коран, в магическую силу текстов которого они свято верят. Но есть еще переправленные из Африки «волшебные» травы, песок — источник знания, объединяющий в себе жизнь и смерть, голова гиены (абсолютно необходимая в улаживании любовных неурядиц), дождевая вода, волокна баобаба, деревянные бусинки и кусочки савана. Вплоть до конца 1980-х годов в квартале Гут-д’Ор африканский продуктовый магазин «Сандага», названный так в честь большого дакарского рынка, продавал и некоторые товары для марабу Там за 120 франков (18 евро) за килограмм можно было купить сухие травы и коренья с лечебными свойствами: санголь (Cocculus pendulus) и батижо (Nauclea latifolia) — от боли в животе и бесплодия, желлоки (Guiera senegalensis) — для развития памяти, кели (Grevia salvifolia) — от усталости. А еще колье из стеклянных черно-белых бус, ракушки, благовония (особым успехом у марабу пользуется запах розы), четки, одним словом, все для качественного колдовства.

Обращаются к марабу самые разные люди: чернокожие и белые, молодые и старые, состоятельные и бедные. Все, кто верит в сверхъестественные силы и не ходит на воскресную мессу, рискуют в один прекрасный день у него оказаться. Поле деятельности у марабу так же широко, как и у российских знахарей. Вернет любовь, поможет выиграть дело в суде или найти работу, вылечит от бесплодия. Обычно марабу вручает клиенту амулет, называемый по-разному: «гри-гри», «талисман», «лекарство». Иногда это бумажка с фразой из Корана и несколькими цифрами — она называется «сэбэ». Поясок из ткани или кожи — «номбо», «сафи элла джифо» — амулет, который носят в кармане. Главное правило — постоянно держать амулеты при себе, а на ночь класть под подушку. Вы ждете встречи с чиновником для продления визы? Вам предстоит перейти границу без документов? Встретиться с квартирной хозяйкой для подписания договора аренды? Сожмите что есть силы амулет, спрятанный в кармане, потрогайте тот, что завязан на талии, трижды укусите третий амулет, произнесите имя нужного вам человека и будьте уверены — все задуманное исполнится!

Иногда марабу дает пациенту амулет с указанием выбросить его в Сену. Это освободит любимого человека от чар соперницы (соперника). Или привязать к лапке голубя. Если начальник замучил вас незаслуженными придирками, то, как только птица с талисманом улетит, мучитель решит поменять место работы. Марабу твердо верят, что ночью надо улаживать семейные проблемы клиентов и… искать сокровища. Да-да, луна незаменимая помощница искателей сокровищ. Зато днем необходимо сосредоточиться на проблемах, связанных с властью и бумагами. Тут поддержит солнце. Марабу большие специалисты по «привязыванию» человека. Способов у них множество. Самый простой — забить гвоздь в дерево, произнеся имя человека, которого хочешь «привязать». Можно обмотать хлопковую нитку (домашней выделки) вокруг иголки или спички, прочитать несколько сур из Корана, затем произнести имя девушки (или юноши) и крепко завязать три узелка. Всё! Имя желанной особы в плену, в узелке, и она никуда от вас не денется. Привяжите этот амулет к ветке дерева и празднуйте победу. Третий способ, по мнению парижских марабу, самый действенный, купить на базаре три навесных замочка, трижды прошептать над ними имя нужного или желанного человека и их запереть. Просите у него все, что угодно, вам не будет отказа. Но, осторожно! Если, получив то, что хотели, вы не откроете замочки и не выпустите имя человека на свободу, он захворает или будет страдать сильными головными болями.

У каждого марабу в Африке остался учитель, которому он регулярно отправляет деньги, подарки и, если попадается особо сложный случай, несколько волос клиента, «чьи звезды он не может сдержать». «Поработав» с волосами, учитель дает парижскому ученику совет или сам берется за колдовское дело. Иногда для улаживания сложных случаев марабу собираются в Париже для совместных молитв. Помимо марабу в столице живут и манджаки, то есть колдуны — не мусульмане. Они большие специалисты по гаданию. Манджак предскажет вам судьбу, глядя на вино, смешанное в бутылочной тыкве с кровью петуха. Метод безошибочный, но опасный. Духи любой жидкости могут ополчиться на неумелого человека, удача от него отвернется, и он закончит жизнь в лохмотьях…

Царством африканских торговцев наркотиками долгое время был островок Шалон — лабиринт грязных, зловонных улочек между Лионским вокзалом и авеню Домениль со старыми домами, в которых прятались нелегалы. Здесь царили грязь, нищета и болезни, и газета «Франс суар» назвала Шалон одним из самых вонючих уголков Парижа. 14 февраля 1984 года тысяча полицейских и жандармов в бронежилетах наводнила квартал и приступила к массовым арестам. Шестьсот африканцев отвезли в центр задержания в Венсенн, на окраине Парижа. Двадцать наркоторговцев посадили, двадцать нелегальных эмигрантов выдворили с территории Франции. После чистки квартал был отдан строительным фирмам, в считаные сроки возведшим на месте руин комфортабельные многоквартирные дома… Но африканский наркобизнес в Париже остался. Станция метро Журдан в 19-м округе. Здесь 25 мая 1990 года был арестован мелкий дилер. Он вывел полицию на рыбу покрупнее — у того нашли 15 килограммов каннабиса. От него нить потянулась к финансисту по кличке Мудрый. Африканские наркодельцы привозили траву из Конго, заворачивая ее в вонючие листья маниоки. Ни одна собака таможенников не могла учуять наркотик.

На смену арестованным чернокожим наркодельцам приходят новые — наркоторговля и проституция процветают в квартале Гут-д’Ор в 18-м округе. Нахальные черные наркодельцы и сутенеры одеты с иголочки, ездят в машинах последних моделей, а жизнь африканцев-работяг неуютна. 10 октября 1985 года в доме 13 по улице Лаба в 18-м округе начался пожар. Восемь человек погибли, двадцать три обгорели. Костер развел белокожий жилец, чтобы «отделаться от многочисленных чернокожих соседей с их шумом и запахом экзотических блюд». В 1986 году пять сенегальских семей были выгнаны из дома 79 по улице Пажоль в 18-м округе за неуплату арендных взносов. На самом деле они исправно платили… подложному хозяину, который подписал с ними фальшивый контракт аренды.

…Чернокожие нелегалы приезжают в Париж постоянно. Надеются они на чудо — массовую регуляризацию документов. Но регуляризации проводятся все реже, а полицейские рейды очень часто. В феврале 2008 года полиция провела один из самых крупных рейдов в общежитии 13-го парижского округа. 400 полицейских взломали двери и силком отвели в участок более 100 нелегальных чернокожих рабочих. Всех выслали на родину за счет государства. Применение грубой силы власти объяснили «ужасными условиями жизни, недопустимыми для человеческого достоинства», но кандидаты от левых 10, 13 и 20-го округов назвали эту акцию одним из самых постыдных моментов в истории страны. В надежде получить документы или помощь с жильем африканцы занимают церкви. 18 марта 1996 года 170 чернокожих со 130 детьми заняли церковь Сент-Амбруаз в 11-м округе. Через три месяца бездокументниками была занята церковь Сен-Бернар на улице Аффр в 18-м округе. Десять человек начали голодовку. Из обеих церквей полиция выгнала их с редкой жестокостью…

Баба Траоре, 29-летний уроженец Мали, приехал во Францию в 2004 году, чтобы спасти сестру, умиравшую от почечной недостаточности. Баба отдал ей почку, сестра поправилась и предложила брату остаться у нее. Он нашел работу в фирме по уборке, в свободное время играл в футбол за клуб «Роньи-су-Буа» под Парижем. В январе 2008 года действие его французских документов истекло. Выдать новые префектура отказалась. Полицейские остановили Баба для проверки документов ранней весной 2008 года, на мосту Жуанвиль. Испугавшись ареста и высылки, он кинулся в ледяную воду Марны. Спасатели парня достали, реанимировали, но вечером он скончался в госпитале от сердечного приступа.

…На редкость удачно все складывается в Париже для президентов африканских республик. Президент Габона Омар Бонго Ондимба за сорок лет президентства купил 33 квартиры и особняк за 18 миллионов евро в 8-м округе. Президент Конго Денис Сассу-Нгуэссо приобрел для семьи 18 квартир и особняков (самый красивый, за 3 миллиона евро, в Нёйи-сюр-Сен). Гвинейский президент Теодор Обианг купил особняк в 16-м округе на самой дорогой в Париже авеню Фош. И все на деньги, украденные из государственной казны. Недавно владельцами заинтересовалась французская полиция, и 27 марта 2008 года «африканское» досье легло на стол прокурора республики… О степени коррумпированности крупных африканских чиновников ходят легенды. Наш ливанский знакомый, сделавший состояние в Либерии, восхищался кооперативностью тамошних бюрократов. Раз он зашел к главному министерскому хозяйственнику страны: «Ваши машины заправляются где попало. Не лучше ли заправляться на определенных заправках, могущих гарантировать качество? Если да, то я с моими заправками к Вашим услугам». Антрацитовые глаза хозяйственника с желтоватыми белками алчно сверкнули, и через 48 часов через президентскую канцелярию прошел приказ, обязывающий водителей всех министерств «заправляться исключительно на бензозаправках господина Карана, гарантирующего превосходное качество горючего». Прибыль делилась по-братски, и все были довольны.

…Для чернокожих христиан в 1969 году была основана «Христианская община африканцев» на улице Романвиль в 19-м округе. Каждую первую субботу месяца здесь собирается пасторальный совет: десять чернокожих из разных африканских стран и белокожий священник Луис Верне, которого прихожане называют Белым Отцом. Обсуждается подготовка будущих паломничеств в Лурд и Лизье, встреч и праздников. Африканцы крестят детей, празднуют свадьбы, изучают Библию. На Рождество и Пасху устраиваются торжественные мессы. В первое воскресенье июля справляется ежегодный праздник общины. Принаряженные толстые африканки с семи часов утра стряпают, дети им помогают. Во время застолья мужчины разыгрывают томболу. Роль общины для верующих африканцев колоссальна. Прихожанин Селин объясняет: «В других церквях любят молиться в тишине, а мы молимся в музыке, в ритме. Здесь африканские христиане по-настоящему воздают хвалу Господу». Прихожанин Лоранс с улыбкой добавляет: «Это наша культура, но если я захочу для месс еще и танцев с тамтамами (как принято в Африке), то соседи нас вряд ли поймут». В общине сформировались все хоры, которые теперь поют во многих церквях…

Отвоевали место на французской эстраде и чернокожие певцы — знамениты поющий в стиле блюз Силь, Абдель Малик, рэпер Пасси и бывший теннисист — метис Яник Ноа. Молодой африканский певец Тикен Жан Факоли выпустил в 2007 году альбом «Африканец». Самая грустная песня в нем называется «Африканец в Париже».

Французы любят русских и Россию. Были ли французы очарованы государем Александром I, настолько галантно вошедшим со своей армией в Париж, что происходившее напоминало скорее визит вежливости, чем войну? Или запомнились тогдашним парижанкам безудержная щедрость и обходительность русских офицеров и казаков? Или, может, в национальной памяти отпечатались восторженные письма из России бесчисленных французских гувернеров и гувернанток, ставших там абсолютно своими? Или объединила нас похожая яростность революций и кровавость последовавших за ними термидоров? Или французские интеллектуалы, попав в добровольный плен к русской литературе, безоглядно полюбили породившую ее страну? А может, всё вместе? Одно очевидно — Россия и все русское Парижу милы и близки. Это хорошо заметно по количеству русских названий улиц: улица Баланчина, улица Евпатория, улица Крым, улица Нева, улица Москвы, улица Сергея Прокофьева, бульвар Севастополь, проспект Римского-Корсакова, сад Рахманинова, площадь Кандинского, площадь Стравинского. Иногда остановишься и думаешь: да в Париже ли я? А в левых предместьях к тому же никто и не думал менять названия проспектов Сталинграда и Ленина.

…Русские, приехавшие в Париж в 1990-х годах, шокировали французов жлобским поведением. Сперва появились братки, новые хозяева жизни, выпущенные на волю царственно-небрежным мановением руки нетрезвого строителя. Они, развалившись, сидели в ресторанах, гогоча, рассказывали друг другу похабные анекдоты, а официант терпеливо стоял рядом в ожидании заказа. «Работали» братки во французской столице российскими методами смутного времени. В 1995 году похитили украинского карикатуриста, потребовали выкуп. Держали его в квартире 11-го округа, пытали, прижигая сигаретами и кромсая ножницами. Полиция опростоволосилась при передаче выкупа. Карикатуристу пришлось бы совсем плохо, но он сумел сбежать. Подобные истории происходили часто — воля, беспредел.

На смену браткам пришли более воспитанные люди в хороших костюмах. Они арендовали или покупали красивые квартиры и дома, ездили с шофером, но погибали так же запросто, как и их предшественники. Одно из самых страшных убийств произошло в дорогом парижском предместье Лувесьен. Здесь, вечером 26 февраля 1995 года, в красивом доме, окруженном раскидистыми деревьями, раздалось множество выстрелов. Полиция обнаружила шесть трупов: главы семьи — делового человека Евгения Полевого, его жены Людмилы, ее престарелых родителей и супружеской пары, приехавшей их навестить. Не тронуты сын Полевого от первого брака шестнадцатилетний Алексей и двухлетняя дочка Наташа. На Калашникове обнаружены Алешины отпечатки пальцев. Полиция увозит паренька в комиссариат, и на следующий день он признается в убийствах. Почему? Отец был с ним излишне суров, избивал. Но уже через несколько дней следователи и психологи начинают сомневаться в виновности мальчика. Если он был обижен на отца, то почему убил еще пятерых? Отчего не помнит, сколько сделал выстрелов? По какой причине не может показать на следственном эксперименте, как стрелял? Через год после начала следствия Алексей расскажет о загадочном человеке в черной маске. Это он убил всю семью, он забрал из отцовского сейфа красную папку с надписью «тридцать миллионов долларов», он приказал ему признаться в убийстве: «Не возьмешь мокруху на себя — пристрелю сестру и мать в Москве». Озадаченные оборотом дела французские следователи еще тщательнее принялись изучать прошлое Евгения Полевого. Не там ли скрывалась правда о его гибели?

…Выпускник МГИМО Евгений Полевой начал переводчиком в секретном лагере в Туркменистане — там тренировались алжирцы, в начале 1980-х работал в Министерстве морского флота, в самом начале перестройки создал с приятелем, Вячеславом Деревягиным (он тоже будет застрелен с женой в Лувесьене), агентство путешествий «Совтранстур». Но у амбициозной второй жены Евгения планы идут дальше. При помощи друга ее родителей — бывшего ответственного сотрудника КГБ в отделе экономического контршпионажа Василия Скидана приятели получают большой кредит и сотни гектаров сибирского леса. Основанный тремя подельниками кооператив начинает работу: пронзительно визжат электропилы, падают с сухим треском вековые деревья, едут нагруженные лесом многотонные грузовики. Прибыль Полевого, Скидана и Деревягина колоссальна. Скидан остается в России вести дела, Полевой уезжает во Францию. При помощи двух фиктивных фирм — зарегистрированной в Париже в 1990 году «Sofriex» и основанной в Люксембурге в 1992 году «Rigel SA» — вся прибыль от российского бизнеса оседает в Европе. Но если на счету французской фирмы «всего» десять миллионов франков (меньше двух миллионов евро), то на счет фирмы в Люксембурге «ложатся» значительно большие суммы. Дела фирмы ведет некий Серж Либенс. Полевой постоянно ездил к нему в Люксембург и за месяц до гибели отвез все касающиеся фирмы архивы.

После смерти Евгения делами компаний занялся его брат Дмитрий. Он приехал к Либенсу с просьбой ознакомиться с архивами, но тот показать документы категорически отказался. Тогда-то Дмитрий и заговорил о незаконной деятельности Либенса — дескать, фирма получает не только «лесные» доходы, но и деньги от наркобизнеса, имея свой филиал в Туркменистане. Достается и Скидану — Дмитрий обвиняет партнера в том, что на следующий день после гибели Евгения он присвоил колоссальную сумму. «У меня есть письменные доказательства. В следующий мой приезд в Париж я вам их покажу», — обещал он парижским следователям. Но Парижа Дмитрий больше не увидел. Накануне отъезда его изрешетили пулями в Белоруссии. Это случилось в декабре 1996 года. По сегодняшний день счета и архивы фирмы «Rigel SA» правосудием проверены не были…

А как же Алеша? Его приговорили к восьми годам лишения свободы. Поскольку суд состоялся в 2001 году, то сидеть Алексею пришлось недолго — учитывалось пребывание в заключении во время следствия. Были ли уверены присяжные в его виновности? Нет, но в интересах парня решили сделать вид, что не сомневаются. Русская мафия хочет, чтобы он был признан виновным? Пожалуйста! Виновен! Главное, не надо больше Калашниковых, трупов и крови. Хватит. Алексея выпустили досрочно. Он учится, встречается с девушкой и категорически отказывается давать интервью.

…Женщины, приезжавшие во Францию в то время, были под стать мужчинам. Или сеяли беспокойство и раздор, или оказывались абсолютно потерянными и несчастными. Покупая однажды гречку в русском магазине «Гастроном», торгующем пирожками, соленьями, селедкой и черным хлебом, я взяла на кассе из стопочки рекламок листок с телефонным номером: «Русский парикмахер Наташа». «Может, хоть она сможет подобрать нужный мне оттенок?» Наташа оказалась маленькой жгучей брюнеткой. Родилась на Украине, там и выросла. В конце 1990-х вышла замуж за француза, приехала в Париж, родила прелестного мальчика. Развелась. «Разлюбила!» — коротко объясняет она причину развода. Живет на алименты и парикмахерский талант. Взгляд на парижскую жизнь славянок у нее мрачный. «Скольких же манекенщиц я причесывала! Все начали с дефиле, а закончили в ночном клубе стриптизершами, или похуже!» Женщины наши соглашались на любую работу. Те, кто по убеждениям, возрасту или фигуре не могли дефилировать или танцевать, становились нянями и уборщицами. И сейчас у православных парижских церквей висят объявления: «Женщина-врач ищет домашнюю работу, глажку, уборку, посидит с детьми и пожилыми людьми». Но это постепенно меняется. Сегодня ни один дорогой ювелирный или парфюмерный магазин не обходится без русской продавщицы. Красивые, ухоженные, европейские — они настоящая гордость бутиков. Многие работают преподавателями языка или переводчицами, кто-то устроился в фирмы. Вышедшие замуж становятся хорошими хозяйками и матерями, водят детей в русскую церковь.

…Собор Александра Невского на улице Дарю, неподалеку от парка Монсо, недавно отреставрирован. Улица тихая, не широкая. Напротив храма русский магазин, на витрине которого в лубочном стиле нарисован бравый офицер на фоне идиллического имения. Магазин уже давно принадлежит арабским коммерсантам, но стоит зайти в церковный двор с несколькими березками, как сразу чувствуешь себя в России. К храму ведут высокие ступени. Справа, на стене хозяйственного дома вывешены объявления о праздниках общины, о работе, жилье — перед ними в воскресенье после службы всегда толпятся прихожане. Слева, в таком же невысоком домике каждую среду раздаются звончайшие детские голоса и полный доброжелательного терпения баритон отца Анатолия — здесь разместилась приходская школа, где каждую среду дети учат историю, Закон Божий, совершенствуют русский язык. Хочешь не хочешь, учась с восьми утра до пяти вечера во французской школе, родной язык дети начинают забывать и, не будь этих занятий, большинство из них говорило бы на русском с акцентом.

Еще двадцать лет назад сюда приходили внуки эмигрантов послереволюционной волны, имевших крепкую веру, а теперь батюшке приходится начинать с нуля, большинство учеников — дети недавно приехавших атеистов. Нынешняя руководительница школы Елизавета Сергеевна Оболенская — стройная дама с внимательным и спокойным взглядом карих глаз и нежным, как на женских портретах Боровиковского, румянцем. В ее княжеском роду были ученые, декабристы, герои Сопротивления. Одной из самых ярких фигур Елизавета Сергеевна считает археолога Уварову. Жила и работала она в Поречье, после революции уехала, умерла в Сербии. В лучших семьях в XIX веке хорошим тоном считалось обучать молодых людей какому-нибудь ремеслу, и один из предков Елизаветы Сергеевны славился особым талантом закройщика. В Париже семья Оболенских осталась верна трудовым традициям — среди ее членов крупные государственные чиновники, одаренные педагоги. Елизавета Сергеевна более двадцати лет отдала русской школе при соборе Александра Невского. Первый раз приехав в Россию в 1965 году, она сразу почувствовала себя дома. И хотя живших в Москве родных повидать не удалось из-за наших драконовских порядков, Елизавета Сергеевна до сих пор вспоминает ощущение счастья, оттого что все вокруг говорили по-русски. И чувство ностальгии ей, родившейся во Франции, знакомо. Ведь ее родители воспитывали своих детей в русской культуре. «Хотя надо признать, — твердо говорит Оболенская, — культура у нас двойная. Мы и здесь — дома, даже если с родителями и между собой говорим по-русски»… В семье их было шестеро — пять девочек и один мальчик. Жили вместе с бабушкой в доме в 14-м округе, каждое лето ездили в Ниццу к родителям папы. Там собиралась вся родня: три тетушки с отцовской стороны, тетушка с материнской, и у всех дети — вот было весело!

«С самого детства нам читали сказки по-русски, потом Толстого, Пушкина, Ахматову. Обязательно учили стихи и на все юбилеи и праздники их декламировали. И традиция эта продолжается — совсем недавно мы отпраздновали юбилей моего отца — ему исполнилось 90, и все внуки прочли по стихотворению. Как же он радовался!»

Сергей Сергеевич Оболенский всю жизнь заботился об Экспедиционном корпусе, прибывшем во Францию еще в 1916 году, о стариках, о церкви, о Союзе славян. И первые контакты с Москвой тоже он завязал. Когда Елизавета Сергеевна говорит о своем отце, лицо ее светится любовью и уважением: «Понимаете, когда мы оказались здесь после революции, у нас ничего не было, а отец сделал так, что остальные славяне и французы нас зауважали. Он поставил русскую культуру на достойное место. И традиции дворянства мы благодаря ему сохранили, и детей воспитали в культуре».

Я слушаю Елизавету Сергеевну и думаю, каким же терпением и волей надо было обладать ее отцу и его современникам, чтобы не сломаться и сделать то, что они сделали. Об атмосфере тех лет интересно писал Геннадий Озерецковский в книге «Русский блистательный Париж»: «Парижская префектура того времени, через которую все русские должны были пройти, проявила столько безразличия, невнимания, — словно русские были скотиной, а не людьми. Они по несколько дней стояли в хвосте на лестнице, чтоб только попасть внутрь. А там у „русского окошка“ сидел армянин. Русские были объединены вместе с армянами, и префектурное начальство посадило этого армянина, так как он, наверное, знал и русский язык Какое это было издевательство над русскими. Армянин (нарочно?) говорил только по-французски, кричал, хамил, когда его плохо понимали, требовал документов, грозил и отсылал обратно. А что это значит, „назад“? Никакого пропуска он не давал, что означало: снова днями стоять на лестнице в толстом длиннейшем хвосте, а чиновник выходил и говорил:

— Остальные придете после обеда или завтра.

— Но мы уже день стоим! — слышались слабые голоса.

— Завтра!

А над этим мрачным учреждением стояло: „Свобода. Равенство. Братство“. И была также специальная надпись: „Для выходцев из англосаксонских стран особая дверь“. И никакой там очереди, и любезность… Заграничные и русские дипломы не признавались, никакой заботы, внимания проявлено не было, а жить оставляли как хочешь, как можешь, знаменитое: „дебруй туа“[6]».

На последнюю, «учащуюся», волну эмиграции Елизавета Сергеевна смотрит, как и большинство «старых русских», с сочувственной любовью — так смотрят на детей, поправляющихся после долгой болезни, и говорит: «Мы с ними друг друга дополняем. Учим их сохранившемуся у нас прежнему русскому языку, а они нас — новому».

Каждое Рождество для сотни своих веселых, шумливых и энергичных учеников от 4 до 18 лет Елизавета Сергеевна устраивает елку. Проходит она в мэрии 17-го округа, на улице Батиньоль. В зале собираются нарядные родители. Царит чуть нервное возбуждение. Пробегают стайки девочек в кокошниках и сарафанчиках, снуют карапузы в расшитых рубашках и шароварах. Елена Сергеевна с раскрасневшимися от волнения щеками дает последние указания и проверяет готовность артистов за подергивающимися кулисами. Собрались все классы: им. Пушкина, «Радуга» и «Богатыри» Н. С. Филатовой и И. А. Шагубатовой, класс «Русалка» Е. С. Иванжиной, класс им. Билибина Т. Н. Ивановой, классы «Ромашки» и «Матросики» Н. Н. Макаренко, класс им. А. Толстого и старший класс отца Владимира Ягелло, класс «Любознательные» Н. В. Кругловой. Наконец воцаряется тишина, раскрывается бархатный занавес и начинается представление. Сначала хор ребят под управлением отца протодьякона Александра Кедрова поет тропарь Рождества и колядки. Потом дети читают отрывок из Жития святого Александра Невского, басню «Стрекоза и муравей», разыгрывают сценки: Жванецкого «Из средней школы», «Маланья-голова баранья» Н. С. Лескова и «Петербургский ростовщик» Н. А. Некрасова.

Некоторые малыши говорят по-русски абсолютно чисто, будто живут и учатся не в Париже, а в России, другие с заметным акцентом, но у всех одинаково блестят глаза и звенят голоса во время декламации. Видно, с каким удовольствием готовили они спектакль. Помигивают глазки родительских камер. Елизавета Сергеевна стоит, замерев, в глубине зала. Но вот спектакль закончен, до боли в ладошах нахлопались зрители. Раздаются подарки. Собирается веселая говорливая толпа у буфета. Глядя на улыбающихся «старых русских» и бегающих вокруг них маленьких «новых», я думаю о том, какое важное дело делается в русской приходской школе, где детям передаются вера, знание и наполняющее сердце созидательной гордостью чувство принадлежности к великой культуре. А жить с таким багажом, что бы ни уготовила судьба, проще и радостнее.

…Барон Алексей Алексеевич Тизенгаузен принадлежит по отцу к древнему роду немецких аристократов, несколько столетий назад осевших в России и давших ей военных и политиков, по маме — к Шаховским, чей род восходит к Рюрику. После революции до 1939 года дед по отцовской линии жил в своем польском поместье, потом переехал во Францию. Первое время семья бедствовала, баронесса, имея двоих детей, подрабатывала уборщицей. Потихоньку встали на ноги. Здесь 45 лет назад Алексей Алексеевич и увидел свет. Блестяще учился, легко поступил в престижное высшее учебное заведение — Школу политических наук (ее закончил Жак Ширак), теперь работает в Лондоне. По-русски говорит с той же легкостью, что и по-французски и по-английски, одет с небрежной элегантностью, по-юношески строен. В свободное от работы время готовит к изданию книгу о Преображенском полке.

— Ощущаю ли я себя русским? — переспрашивает меня барон Тизенгаузен. — Конечно, хотя и понимаю, что я ложный русский. Да-да, все мы, эмигранты, представляем русское общество, которое больше не существует. Впервые приехав в Россию двадцать лет назад, я осознал, что русские, жившие за границей, не понимали того, что в ней происходило.

— А как ощущали себя ваши дедушки, бабушки и родители?

— Папин папа сразу включился во французскую жизнь, много трудился и мне сказал: «Алеша, у тебя имя — уважай его, но помни, что все достигается работой». А родня по маминой линии 40 лет сидела на чемоданах. Деда буквально заставили стать французом, чтобы он мог получить пенсию. Культура у них была необъятная, но жили они в мечтах…

Вечером едем с бароном в ближайшее к Парижу предместье — городок Курбевуа. Останавливаемся на тихой улочке Сен-Гийом с небольшими особнячками. Алексей Алексеевич звонит в дверь одного из них, и через секунду на пороге появляется всклокоченный рыжебородый человек с широко распахнутыми голубыми глазами на круглом лице. Он спешит к калитке, широко ее распахивает, улыбается барону, а затем устремляет вопросительный взгляд на меня.

— Виталий, эта дама хочет посмотреть дом, я ей покажу.

Бородач дружелюбно кивает головой и ведет нас к входу.

Преодолеваю три высокие ступени и… оказываюсь в совсем русской атмосфере: на всех стенах до самого потолка старинные русские гравюры, портреты русских военных, шпаги, изображения битв.

— Этот дом много лет назад купили несколько старых семей, — поясняет Алексей Алексеевич, — здесь мы храним все военные регалии, а Виталий присматривает за порядком.

— У нас даже плащ императрицы Марии Федоровны есть! — с гордостью добавляет Виталий.

Пока я осматриваю достопримечательности, Алексей Алексеевич тихонько обсуждает с бородачом организационные детали: «Вот тут деньги. Мама сказала, что тоже зайдет через две недели и принесет».

Музей содержится только на средства нескольких семей, в том числе и Тизенгаузенов. И это не блажь состоятельных людей (достаток большинства нынешних русских аристократов не превышает достатка средней французской семьи), а убежденность в том, что такой музей необходим для всех тех, кто дорожит русской историей. Обращая мое внимание на очередное полотно, Тизенгаузен с тревожной нежностью, как Штольц на Обломова, поглядывает на отошедшего хранителя и доверительно шепчет:

— Виталий замечательный парень, живет здесь уже пятнадцать лет, написал прекрасную книжку о юнкерах, мог бы сделать еще больше, но… ленив.

Осмотр закончен. Барону надо спешить, в Париже он проездом, повидать маму, сейчас летит по работе в Москву, затем к родне жены Алии в Казахстан (ее папа — тамошний министр).

— Казахи еще «хуже» нас, русских, — улыбается он, — родственные чувства развиты настолько, что нас каждый раз заваливают подарками, закармливают и запаивают. Проблема состоит в том, чтобы успеть навестить всех родственников, иначе не избежать обиды, но с моим рабочим графиком это крайне сложно. А вам обязательно надо познакомиться с дочерью графа Татищева Марией Дмитриевной Ивановой — она наш «последний из могикан» и расскажет массу интересного о жизни русской общины за последние семьдесят лет…

Мария Дмитриевна Иванова, урожденная графиня Татищева, встречает меня солнечным апрельским утром на пороге светлой уютной квартиры в 14-м округе Парижа. Высокая, стройная, с безукоризненной осанкой, с ясными голубыми глазами, эта не скрывающая свой возраст 78-летняя дама в изящной юбке и блузке, с ниткой жемчуга на шее по-настоящему красива. Мария Дмитриевна провожает меня в гостиную: на стенах гравюры Петербурга, портрет государыни Екатерины И, на книжных полках русские издания, в том числе о предке Марии Дмитриевны («Много раз пра», — шутит она) Василии Татищеве, на низком столике фотографии ее четырех детей и мужа. Из соседней комнаты доносится негромкая классическая музыка, переплетающаяся с сердитым чириканьем воробьев на улице и испуганным попискиванием каких-то невидимых птах во внутреннем садике, в который выходят окна кухни. Мария Дмитриевна изящным жестом приглашает меня присесть, сама легко опускается на стул и с интересом берет в руки мой подарок — выпущенный одним московским издательством сборник воспоминаний внуков о бабушках, в который включены и мои воспоминания. Молниеносно, как много читающий человек, проглядывает оглавление, благодарит и с улыбкой, осветившей ее значительное породистое лицо, говорит:

— А у меня тоже есть для вас подарок, — и достает с полки книгу.

Теперь уже я с интересом смотрю на обложку: Вильерс О. А. «Воспоминания русской бабушки».

— Ольга Алексеевна Вильерс, сестра моей мамы, вышла замуж за англичанина, — поясняет Мария Дмитриевна, — она урожденная Капнист, дочь контр-адмирала графа Алексея Павловича Капниста. Деда вместе с другими заложниками в 1918 году в Пятигорске убили большевики, но о его гибели в книге рассказано коротко — у нас в семье не принято плакаться. Сперва Ольга Алексеевна написала ее для своих внуков по-английски, а уж затем, для российского издательства, по-русски.

— Подпишете?

— Обязательно, в конце встречи.

Книгу эту, оказавшуюся замечательной, я прочла в тот же вечер, залпом. Написанная живым, объемным языком, она пестрит уникальными подробностями жизни всех родственников семьи Капнист: тут Трубецкие, Кочубей, Лопухины, Оболенские, Гагарины, Осоргины, и даже Чичерины, один из которых, по выражению автора, «отошел от семьи и связался с анархистами» — речь идет о первом советском министре иностранных дел! Талантливо описаны подробности последних месяцев многих русских аристократов в России: здесь и преданная семье французская гувернантка, спасающая пятерых графских детей от верной смерти; и голод; и холодящее душу уплотнение, когда ЧК расположилась на первом этаже домика, где ютилась семья Капнистов; и трагикомичный, но, к сожалению, пророческий разговор по-французски между гувернанткой и князем Урусовым: «Что говорят в городе, князь?» — «В городе говорят, что меня расстреляли». — «Ах, князь!» Тут же и вероломное предательство друзей; и мытарства за границей; и мастерские словесные портреты генерала Деникина, гордости России, оказавшегося на чужбине в страшной нужде, и похожих на стервятников холеных спекулянтов, перекочевавших из Новороссийска в Константинополь, чтобы делать деньги на несчастьях соотечественников…

Верю, что найдутся талантливые сценарист и режиссер, которые сделают фильм по воспоминаниям О. А Вильерс, честный и увлекательный, как и сама книга. О смерти графа Капниста в Пятигорске вместе с двумя князьями Урусовыми, Шаховским, Багратионом-Мухранским, графом Бобринским и многими другими рассказано, действительно, строго и просто. Их, пережидавших смутное время, несправедливо обвинили в подготовке контрреволюционного переворота и в ночь на 31 октября 1918 года закололи штыками у горы Машук. («Расстрел был бы подарком», — со сдержанной горечью замечает Мария Дмитриевна.) В последнем письме жене и детям граф Капнист пишет: «Очень крепко вас обнимаю и целую. Я здоров, но мне очень скучно без вас. Скорее бы с вами увидеться и уехать куда-нибудь подальше отсюда». Увы, ему уехать не пришлось — через шесть дней наступила расправа, спаслась лишь жена с детьми…

Хочу задать первый вопрос и начинаю его словами:

— Вы представительница одной из лучших семей русского зарубежья…

Мария Дмитриевна тихо, но решительно меня прерывает:

— Не было лучших или худших. Все русские, которые здесь оказались, одинаково пострадали, одинаково тосковали, и им было одинаково трудно. А те, кто остался в России (в том числе и члены моей семьи, с которыми я недавно познакомилась), пережили тяжелого даже больше, чем мы здесь. И это были не только аристократы и интеллигенция… Революция тоже была сделана русскими людьми, да… И каждый несет в своей душе ответственность за то, что было. Так что надо очень осторожно говорить насчет лучших и худших, понимаете?

Мария Дмитриевна мгновение по-учительски строго смотрит на меня, а затем продолжает:

— Как Вы видите, я — Мария Дмитриевна Иванова, мой муж был сыном армейского офицера Иванова, не аристократа, а его мать родилась на Дону, в семье казачьего атамана Антонова. (По-русски Мария Дмитриевна говорит без малейшего акцента, слегка картавит и заменяет русскую «свекровь» на французскую «бельмэр», что придает ее речи удивительный, дореволюционный шарм. — О. С.) Антоновы тоже не были аристократами, но столько своей крови оставили на земле русской! Атаман с одним из сыновей погиб в первом же бою с немцами в 1914 году. Другой его сын погиб в Великую Отечественную под Сталинградом. Еще. один сын, кадет Белой армии, погиб в Новочеркасске. Он был ранен и привезен в лазарет. Ночью город заняли красные, вытащили всех раненых на двор и закололи штыками. Моя бельмэр, учившаяся там в институте, об этом узнала и той же ночью пошла переворачивать тела, чтобы найти девятнадцатилетнего брата. Наутро начальница института увезла девушек на юг, а затем в Сербию, потому что ее предупредили: «Если не хотите, чтобы девочки были изнасилованы, то уезжайте скорей». По пути за границу, все еще находясь под присмотром своей воспитательницы, бельмэр и встретила будущего мужа — Иванова, офицера Белой армии и подполковника… Муж мне часто жаловался: «У тебя тут масса родственников, а я, после смерти родителей, один на свете». И после перестройки мой сын, которому бабушка рассказывала про свое житье на Дону, решил написать в ее станицу, чтобы найти семью. Писал буквально «на деревню к дедушке», но через два месяца из Москвы пришел ответ: «Получили ваше письмо, мы — Антоновы и, по нашим сведениям, я двоюродный брат вашего отца». Сын поехал в Россию, его встретило двадцать человек родственников, а его двоюродный дядя был на одно лицо с моим мужем, поэтому сын его моментально узнал! Оказалось, что в 1929 году их раскулачили, одних убили, других с Дона прогнали, они разъехались по России, но потом оказались в Москве. Началась перестройка, и двое сыновей сестры моей бельмэр решили поехать на пару недель в отпуск на Дон, посмотреть, где когда-то жили их родители. Именно тогда туда и пришло письмо моего сына! Все эти люди — не аристократы — полили по тем или иным причинам своей кровью землю русскую, и поэтому-то говорить про худших или лучших я не могу…

Муж Марии Дмитриевны, Юрий Александрович Иванов, родился в 1923 году в Югославии, на шахте города Костолаца, как говорила его мать: «…по дороге из России». В 1925 году семья оказалась во Франции, где его отец нашел работу на заводе в городе Безансон. Вскоре родители Юрия Александровича развелись и воспитывался он отчимом — Владимиром Януарьевичем Сулейман-Улановским — сыном генерала Сулейман-Улановского, бывшего в России директором Николаевского артиллерийского училища. Сам Владимир Януарьевич закончил Михайловское артиллерийское училище, защищал с другими юнкерами Зимний дворец, участвовал в Степном и Ледяном походах. В Париже по ночам работал таксистом, а днем занимался пасынком. Когда тому исполнилось девять лет, устроил его в Кадетский корпус имени императора Николая Второго, который сначала находился в Париже, а затем переехал в Версаль. Мальчики там жили и учились.

Мария Дмитриевна увлекательно рассказывает о подробностях тех давних дней:

— Директором Кадетского корпуса был генерал Римский-Корсаков, до революции работавший директором 1-го Кадетского корпуса в Москве. Каждое утро этот бравый генерал приходил к ученикам, бодро и громко говорил: «Здорово, кадеты!», а они так же бодро, по-армейски ему отвечали. Смерть генерала стала для всех учеников настоящим шоком, потому что заменивший его на посту человек военной жизни не знал и в первое утро, спустившись к кадетам, тихо сказал: «Здравствуйте, дети». Боже мой, какой ужас! Тогда мой будущий муж и пошел в государственную школу и одновременно поступил в национальную организацию «Витязи». Основал ее в 1934 году Николай Федорович Федоров, бывший боец Северо-Западной добровольческой армии. Девизом «Витязей» стали слова: «За Русь, за Веру», они явились идейным продолжением Добровольческой армии. Эта организация существовала в Париже, Гренобле, Ницце, Лионе. Детей там собирали в дружины и они изучали русскую историю, участвовали в жизни церкви, подготавливали на рождественскую елку спектакли, выезжали летом в лагерь в Альпах, где у «Витязей» в местечке Лаффрей была куплена земля. «Витязями» устраивались и элегантные балы. В годы моей молодости они проходили в Париже, а теперь в Бельгии. Подобные балы, к слову сказать, устраивал в Жокейском клубе и в отеле «Георг V» Союз инвалидов — только в годы моей молодости средства шли на помощь здешним нуждающимся, а теперь отправляются в российские госпитали. Через НОВ (Национальную организацию витязей) прошли многие сотни детей, и мои четверо детей тоже впоследствии стали маленькими витязями, а муж продолжал заниматься в ней всю жизнь и каждое второе воскресенье ездил к «Витязям» в Бельгию.

…Молодежью «Витязей» Юрий Александрович занимался увлеченно, отдавал все свободное от постоянной работы время (а работал он всю жизнь много), преподавал ребятам историю, прививал любовь к России. Ученики его до сих пор вспоминают. Вот что пишет один из молодых витязей: «Кто понял, полюбил и всецело отдался Округу, со страстью, может, даже с пристрастием, это Юрий Александрович Иванов. Помню его первый приезд в летний лагерь, как трудно ему было с нами.

Помню, как он стал потом незаменимым начальником лагеря, начальником Округа, но главное, нашим другом. Он нам много дал, многие из нас, старшие, младшие, даже самые младшие, отдали ему эту любовь». Со временем «Витязи» появились в Аргентине, Австралии, а теперь и в России, что, собственно, и было целью и мечтой не только ее основателя, но и всех руководителей, в том числе Юрия Александровича…

— А как сложилась судьба Вашего отца?

— Мой отец, граф Татищев, воспитывался в Пажеском корпусе. Был произведен в 1917 году в прапорщики Преображенского полка, в котором служили почти все Татищевы. Было ему 18 лет, и после месяца обучения в Петербурге его отправили на фронт, где он вскоре получил «Анну» 3-й степени за храбрость, но через 4 месяца командир преображенцев генерал Кутепов расформировал полк. Малая часть офицеров, потому что большую часть убили, — это была пехота, а она всегда страдает первая, — вернулась не в Петербург, а в Москву. Уходя на фронт, мой отец простился со своими родителями и мать свою больше не увидел, она умерла от тифа. Отец же его, а мой дед, Сергей Дмитриевич Татищев, сидел тогда в тюрьме. Сюда он выехал вместе со вторым сыном-инвалидом лишь в 1933-м. С оформлением документов ему, как и большой части иммиграции, очень помогла Пешкова, жена Горького. А жил он тут в большой нужде.

— Как провел Ваш дед пятнадцать лет до отъезда из России?

— Сидел в тюрьме.

— Все время?

— Все время. Его отпускали и сразу сажали обратно. До революции дед был на штатской службе, работал начальником таможни сначала в Риге, а потом в Сибири, и посадили его скорее всего потому, что он был граф Татищев. Сослуживцы старались ему помочь, хлопотали об освобождении, его выпускали, но через неделю снова сажали в Бутырку… Но вернусь к рассказу об отце. Когда его полк расформировали, он присоединился к Северо-Западной армии генерала Юденича, воевавшей против красных. Понимаете, всеми этими офицерами руководил не страх, что их расстреляют. Лучшая и очень большая часть офицеров перешла в Красную армию, но те, которые не перешли, не сделали этого по очень простой и определенной причине: они, когда их производили в офицеры, присягали перед крестом и Евангелием быть верными Вере, Царю и Отечеству, и, считая, что большевики захватили власть нелегально, не могли понять, как другие офицеры отказались от присяги. Временное правительство — это было одно, — Император отрекся и просил слушаться Временного правительства, — но большевистское правительство захватило власть совершенно нелегально, и ему они служить не хотели… Мой дед Капнист был помощником начальника Морского генштаба вице-адмирала Русина, а в 1917 году его возглавил. В книге приведен его последний приказ по Адмиралтейству от 15 ноября 1917 года. В нем он объяснял, что не может признать новую власть оттого, что возникла она не путем соглашения между господствующими партиями, но путем насилия, а прощаясь с подчиненными и благодаря их, просил «бороться за славу России и за свободу народа». В свое время существовало веяние: «Ах, эти аристократы, уехали со своими бриллиантами за границу!»… Но уехали-то потому, что не хотели жить при узурпаторской власти. И жили не с бриллиантами, а с большими трудностями… После расформирования армии Юденича мой отец попал с группой офицеров в Марсель, хотел вернуться в Россию, пошел в русскую военную миссию, а там ему сказали, что все кончено, и выдал и акт о демобилизации. Он обратился в полицию за документами, и его обязали каждые три дня являться для проверки, дав разрешение проживать в районе Антиб и Ниццы. Отец начал искать работу, и ему предложили малярничать. Рабочую одежду купить было не на что, так он и красил дома с четырьмя друзьями в русской офицерской форме. Красили они, кажется, очень плохо, — Мария Дмитриевна смеется, — ими были недовольны, поэтому потом он стал частным водителем.

— Как он познакомился с Вашей мамой?

— С мамой они познакомились в Париже, в 1929 году, там и венчались. А в 1930-м родилась я, их единственный ребенок, что в то время в русских семьях было не редкостью.

— Ваши первые детские воспоминания?

— Очень радостные и светлые. Одна англичанка, владелица виллы, дала моим родителям на самом верхнем ее этаже две комнаты, в которых раньше располагалась прислуга. И вот в этих малюсеньких комнатах мы с родителями и жили, а внизу, в своей комнате, жила мамина мама… Англичанка меня полюбила и разрешила играть в ее саду, который мне казался очень большим (потом, когда много позднее я туда вернулась, оказалось, что он не такой уж большой), и всё было очень светлым. И я помню, как идя за руку с папой в церковь и, вероятно, услышав накануне о трудностях с деньгами, я сказала: «Папа, а почему нужно быть богатым? Нам же хорошо, как мы живем», и он ответил: «Да, ты права». Так что они создали для меня золотое детство, и ела я, как бы им ни было трудно, каждый день. В Ницце жила большая колония эмигрантов и среди них очень много интересных людей. Помню, например, как мама ходила со мной пить чай к Александру Наумову — министру земледелия в России. В окружении семьи было много гвардейских офицеров, главнокомандующий Северо-Западной армией генерал Юденич, профессор Московского университета Мигулин, Мельник-Боткина (ее отец был тем самым доктором Боткиным, который отказался покинуть царскую семью и принял с ними смерть) и т. д.

— Как Вы праздновали семейные праздники, именины, Пасху?

— Всё, как в России!

— Сохранили традиции?

— Абсолютно все, даже те традиции, которые, по-моему, Россия уже забыла. В Ницце мы жили вокруг дивного русского собора и там был чудный митрополит Владимир. Так что центром была церковь: мы ходили в нее на все воскресные службы и праздники. В эти дни прихожане нарядно одевались: очень хорошо помню дам в красивых платьях, перчатках и шляпах, их спутников во фраках. Я, тоже в выходном платье, делала обязательный книксен старшим. При церкви графиня Уварова — пожилая, как мне тогда казалось, дама в длинном платье и с бархоткой на шее, — создала детский сад, в который я бегала. Помню, как однажды надо мной подшутил ее муж, граф Уваров, видный старик с тростью: когда я, по обыкновению, присела в книксене, он своей тростью сделал мне подножку. Сразу после этого подарил тянучку — их вместе с домашними бубликами продавала возле церкви няня по фамилии Попехина. Дочь графа и графини Уваровых вышла замуж за Сергея Сергеевича Оболенского, с семьей которого наша семья дружила. А много лет спустя бельмэр рассказала мне, как шила вместе с другими воспитанницами Донского института, вывезенными в Белую Церковь, распашонки для новорожденной племянницы их наставницы — незамужней Марии Оболенской. Младенца нарекли Лили, и была она старшей сестрой Сергея Сергеевича. Пересеклись два совершенно разных мира!.. Была в Ницце и четверговая школа (так она называлась потому, что тогда во Франции свободный от учебы день был четверг), где нам преподавали Закон Божий, историю и учили писать по-русски. Ею руководили графиня Мусин-Пушкина, Е. В. Толстая-Милославская… Там была очень интенсивная русская жизнь.

— Ваши лучшие друзья тех школьных лет?

— Помимо Оболенских мы дружили с семьей Дурасовых, в которой росла дочь моего возраста — Майя. Ее отец был старостой собора. У нее была няня, а мои папа и мама работали и очень часто меня туда подкидывали. Мы с Майей до сих пор дружны…

— Кем работали Ваши родители?

— Мама всю жизнь проработала секретаршей, у папы была мастерская — он стал гравером, а потом начал рисовать на шелке для больших домов. Бабушка тоже не сидела дома — она была ночной сестрой милосердия в клиниках. Утром или вечером, когда я возвращалась из школы, она занималась мной, а потом шла на работу[7]. Когда мне исполнилось 9 лет, началась война. Папа уехал в Париж, поскольку узнал, что формируется русская армия. В Париже понял, что никакой русской армии не будет, — надо надевать немецкую форму, — и сказал: «Немецкую или любую чужую форму не надену никогда». В Ницце тогда был страшный голод, даже по карточкам нельзя было достать никакой еды, ведь там ничего, кроме мимозы, оливок и аспарагуса, не выращивали, а морской путь закрыли. Итальянцы наступали, слышалась стрельба, а мы с девочками в школе радовались — у многих (и у меня в том числе) руки от голода покрылись нарывами, и нас освободили от правописания. Тогда, в русском старческом доме Красного Креста и скончался мой дед… В 1942 году мы переехали к папе. Он нас встретил на вокзале и отвел в свою комнату в отеле, где приберег порцию масла, кофе, гостинцы. Тут я, двенадцатилетняя, и попробовала впервые кофе. Я только съела хлеб с маслом, как неожиданно завыла сирена и надо было идти в убежище. В Ницце мы этого не знали, я безумно испугалась, а мама мне, довольной, оттого что увидела отца и поела, сказала: «Вот видишь, в жизни всегда есть две стороны медали — в Ницце у тебя не было масла, но не было и бомбежек». В оккупированном Париже установили комендантский час, поэтому заутрени начинались не в двенадцать часов, а в десять, да и прихожане празднично, как я привыкла в Ницце, не одевались. Вскоре я поступила в Русскую гимназию, основанную российскими педагогами. Находилась она рядом с Парижем, в пригороде Булонь, в чудном особняке, купленном Лидией Павловной Донской, вышедшей замуж за крупного нефтяника сэра Детердинга. В этом особняке гимназия располагалась до своего закрытия в 1950-х годах. У нас работали замечательные учителя, преподававшие еще в России. Это была высшая культура, которая, должна Вам сказать, понемножку умирает. Учебный день мы начинали в 9 часов утра с молитвы и заканчивали в два с половиной. На обед, — кормить было нечем, война, — нам давали какую-то ужасную похлебку (смеется). Наши педагоги устроили так, что мы проходили как полный курс русской гимназии, так и всю французскую программу, необходимую для сдачи экзаменов — из Сорбонны приезжал профессор Паскаль и принимал их у нас.

— Вашим педагогам удалось дать Вам двойную культуру.

— Абсолютно! Так уже второе поколение эмиграции, получив дипломы, шло во французские высшие учебные заведения, не бросая наш русский быт. Действительно, наши родители, которые жили в России совсем иначе, сумели создать для нас золотую жизнь. Бомбежки, воющая сирена, бомбоубежища — все это для меня и моих подруг было второстепенным. А детство наше было золотым!

— Его составляющие?

— Вера — главным образом, и, конечно, любовь и сплоченность.

— Что Вы решили делать после гимназии?

— По окончании гимназии мне выдали аттестат зрелости и я могла бы поступить в высшее учебное заведение, но в восемнадцать лет стала работать с семьей Зерновых. Отец их был доктором в России, у них были санатории на Кавказе, а Софья Михайловна Зернова занималась русскими, помогала найти работу, жилье. Один из ее братьев был философом-богословом в Оксфорде, а другой доктором, бесплатно лечил русских в Париже. Это была настоящая интеллигенция. Быть может, Вы слышали об Александре Дмитриевиче Шмемане. Его мать, Анна Тихоновна Шмеман, также занималась русскими, и они с Софьей Михайловной меня восемнадцатилетней девчонкой взяли с собой работать. В 19 лет я вышла замуж, в 1949 году у меня уже родился первый сын и мы перебрались с мужем в провинцию. Четыре года мне довелось проработать в «Русском очаге Казанской Божьей Матери» в департаменте Сена и Марна. В нем воспитывались тридцать русских детей, чьи родители находились в сложной ситуации. Возглавляла его Варвара Павловна Кузьмина, большой педагог, обучавшая детей по системе Монтессори: учила их стихотворениям с голоса, отвергала зубрежку. Располагался «Очаг» в небольшом замке, купленном бывшей петербургской учительницей Кузьминой, вышедшей замуж за богатого швейцарца. У нее уже была помощница Наталья Александровна Макаренко, но она решила привлечь и меня. Жили мы с тридцатью воспитанниками одной большой семьей, я туда и моих четверых детей привезла. По утрам ездила на базар, покупала провизию. У нас, правда, была кухарка, которая готовила, но хозяйством мы с Натальей Александровной занимались сами. Стелили белье, купали детей. «Очаг» находился под благословением владыки Иоанна Шанхайского, ныне канонизированного зарубежной церковью. Ходил он в рясе, клобуке, всегда босиком, а на груди носил икону Божьей Матери. Маленький, очень худой, в очках, с громким голосом, он безумно любил детей, отдавал «Очагу» деньги, которые ему жертвовали, и, дав обет никогда не ложиться на кровать, все ночи напролет сидел в кресле, молясь и подремывая.

— Владыка творил чудеса?

— Он всегда был просветленным, и каждый раз во время литургии у нас в «Очаге» не смолкал телефон: «Владыка Иоанн у вас?» — «Да, у нас». — «Дайте знать в алтарь, чтобы он молился о рабе Божьем таком-то, он очень болен!» Я передавала, а на следующую литургию звонили новые люди, уверенные в том, что молитвы владыки чудотворны… Однажды в Марсель из Харбина зашел по дороге в Америку корабль, чтобы высадить часть пассажиров (владыка занимался теми, кто бежал из Харбина). Тут неожиданно выяснилось, что в бортовых документах не оказалось какого-то американского штампа, без которого кораблю запрещалось пришвартоваться. Корабль должен идти дальше, капитан переживает, пассажиры в отчаянии — ведь это субботнее утро и администрация отдыхает. Тут владыка Иоанн отправляется в американское консульство и просит консула поставить нужный штамп. Тот упирается: «Я обязан дождаться понедельника, дабы связаться с господином послом и получить его личное разрешение». — «Так, значит, нет выхода?» — «Нет», — разводит руками консул. — «Хорошо, если у вас нет выхода, у Божьей Матери найдется, посему я здесь помолюсь!» — уверенно говорит владыка. Достает свою иконку Богородицы, садится и начинает усердно молиться. Консул понял, что владыка из кабинета не уйдет, разыскал посла и получил заветное разрешение. «Вот видите, — просветленно улыбнулся владыка Иоанн, — что мы не можем — Божья Матерь может»…

— Как складывалась Ваша жизнь после «Очага»?

— В 1967 году я искала работу и попала во французский лицей, где трудилась знакомая директриса. Вскоре стала педагогическим советником, то есть вторым лицом в лицее, но у меня не было диплома, а во Франции, чтобы получить статус государственного служащего, он необходим. Тогда я, по настоятельной просьбе очень любившей меня директрисы, в 49 лет, имея четырех детей и продолжая работать, пошла в Сорбонну, на факультет русского языка, и получила диплом! Нам стало легче, муж работал в хорошем месте — его пригласили трудиться переводчиком в нефтяную компанию, но однажды к нему обратился наш большой друг священник Александр Трубников: «В одном из старческих русских домов нет директора, Вы им должны стать». И муж решил еще послужить русским. Я в тот момент отдыхала на юго-западе Франции у друзей, он ко мне позвонил и сказал: «Мы, наверное, переедем в старческий дом русского Красного Креста в Шель». — «Почему?» — удивилась я. «Меня отец Александр Трубников просит там поработать. Если ты согласишься, то я поеду». Когда я объявила директрисе о моем решении уйти, она была поражена: так много сделать, чтобы получить этот пост, и все бросить? «Mais vous-êtes malade!»[8] — Мария Дмитриевна смешно и точно изображает гневное изумление рациональной француженки, улыбается и завершает: — Там мы вдвоем и проработали вплоть до смерти моего мужа.

Франция дала своим евреям гражданство на сто лет раньше, чем большинство других стран, но это не помешало коллаборационистскому правительству лишить 300 тысяч из них всех прав и 75 тысяч отправить в газовые камеры. Понадобилось 50 лет, чтобы Франция признала свои ошибки. Произошло это 16 июля 1995 года по инициативе президента Жака Ширака. Ныне евреи в Париже живут так же деловито и трудолюбиво, как и в любой другой столице мира. Воспитанный десятками веков скитаний дар адаптации и яростное желание преуспеть надежно защищают их от безработицы. Многие заняты в коммерции, в пошиве меховых манто и ювелирном бизнесе. Получившие высшее образование стали врачами, стоматологами, адвокатами, музыкантами.

Сегодня, как и сотни лет назад, еврейским кварталом Парижа считается квартал Марэ, вернее его часть, ограниченная с запада улицей Вьей дю Тампль, улицей Тюренн с востока, кусочком улицы Риволи и улицей Франсуа Мирон с юга и улицей Фран-Буржуа с севера. Пятьдесят лет назад здесь обитали самые разные евреи: ортодоксальные — с пейсами, в черных шляпах и сюртучках, будто только отошедшие от Стены Плача, абсолютно европейского вида ашкенази, турецкие сефарды, интеллектуалы и лавочники. Ашкенази поселились в Париже в незапамятные времена, но в течение последних 150 лет их община постоянно росла. В начале 1880-х годов приехало множество евреев из России и Польши. Говорливые, интеллектуальные, они были носителями революционных и творческих идей. Многие анархисты и социал-демократы собирались в кафе «Трезор», на улице Трезор. В 1902 году, наверняка с их легкой руки, в подвале дома 50 по улице Фран-Буржуа открылись рабочий еврейский театр и, примерно в то же время, библиотека с изданиями на идиш в доме 147 по улице дю Тампль. Вторая полюбившаяся анархистам библиотека появилась в доме 35 на улице Короля Сицилии. В 1910 году замечательный французский архитектор Гектор Гимар построил синагогу на улице Павэ.

В конце 1950-х и в 1960-х годах из Туниса, Алжира и других жарких стран приехали в Париж сефарды. Они, в отличие от своих европейских соплеменников, были менее интеллектуальны, занимались тяжелой физической работой и чаще остальных становились жертвами антисемитизма. Вспоминает тунисский еврей Марк Аталь: «Как тунисец, я почти каждый день видел в глазах встречных незнакомцев одинаковое спокойное презрение, ставшее привычным на тротуарах столицы. Париж строился заново, использовались руки иностранцев — дешевые, послушные, возводившие будущие дома для средних французов. Кто-то разрывал себе мышцы, кто-то портил спину, все — здоровье, и все чокались за здоровье тех, кто их презирал».

Служат богу ашкенази и сефарды по-разному, и потому в те годы они частенько ссорились из-за синагоги на улице Турнель, 6. Решить, кому и когда служить, оказалось непросто: взаимные обвинения, колкие замечания, потрясания руками в воздухе. В конце концов синагога была разделена надвое и еврейская община обрела покой… Сердцем еврейского квартала издавна была улица Розье, с 2006 года ставшая в воскресенье пешеходной. К вечеру здесь всегда людно. Тут и там галереи еврейского искусства, кафе, предлагающие быстрые обеды и ужины, «Желтый бутик» Саши Финкельштейна в доме 27. Польские продавщицы, шипяще между собой переговариваясь, упаковывают для покупателей сырники, бублики и штрудели, за высокими столиками посетители уплетают Сашины шедевры «гастрономии идиш Европы и России», сам Саша — худой, печальный, голубоглазый, сидит за кассой. По улице пробегают табунчики еврейских туристов, останавливаются перед домом 7, с боязливым интересом рассматривают ресторан Жо Гольдберга, где 9 августа 1982 года террористы палестинской группы Абу Нидаля расстреляли в упор шестерых посетителей и более двадцати ранили…

Пятьдесят лет назад улица Розье мало чем отличалась от улиц Одессы — простых и бесхитростно-настоящих. Вот как пишет о ней ее бывший житель Роже Аскотт: «Нет, не камни интересуют меня здесь. Это место моей юности, моего детства, дом моих родителей. Это мои корни. Мой отец был ребенком улицы Розье, а я — внук улицы Розье и, прогуливаясь по ней, не могу не испытывать семейных чувств. А если когда-нибудь я буду лишен возможности по ней пройти, то мне будет трагически, чудовищно ее не хватать!» Для старых евреев, помнящих ту, прежнюю улицу Розье, она начинается с запахов, которые нынче смягчились, почти растворились в загазованном воздухе: дивных запахов маринованной селедки, кошерных сосисок и только что вынутого из духовки, обжигающего нёбо штруделя. Потом всплывут в памяти сами продуктовые магазины, и у стариков загорятся глаза, и они начнут по-мальчишески перебивать друг друга:

— Мясная лавка Блюма! Как же это было замечательно! Даже лучше, чем у Гольдберга, а уж он-то знает толк в мясе и копченостях.

— Правильно, но еще лучше была молочная лавка Гомински! Вы помните?

— Я-то помню, а вот вы забыли булочную Бермана.

— Я забыл Бермана?! Бермана, у которого продавались самые чудные творожные пирожные, старинный варшавский рецепт?!

— А лавка «Клапиш» с гефилтэ фиш?

— Не говорите мне о ней. Такой гефилтэ фиш уже никто не сможет приготовить.

Описываемых магазинчиков давно нет, даже ресторан Гольдберга в 2007 году закрылся, но светлая ностальгия стариков делает цветными их воспоминания, подобно тому как умелый фотограф раскрашивает старые черно-белые фотографии.

— В лавке «Клапиш» вы получали превосходную селедку и карпа. Люди в то время стояли в очереди, чтобы купить карпа. В лавке были большие чаны с водой, в которых плавали живые карпы — еврей никогда не покупал мертвечину. Мадам К. оглушала рыбу палкой и отрезала голову. И мы придумали ей прозвище «мадам Клапфиш»[9].

— А в доме 19 была лавка Марковиц. Она — крепкая красивая женщина, он — маленький сухой человечек с вечно плохим настроением. Входя к ним, я то и дело наталкивался на банки с селедкой и чаны с карпами…

…Каждый, кто приезжал на улицу Розье, считал ее своей собственностью: оставлял автомобиль посреди дороги и уходил на четверть часика поболтать с приятелями, сделать покупки и не обращал никакого внимания на гудящие сзади машины. Обитали в этом квартале, конечно, и не евреи, но они потихоньку оевреивались и осваивали идиш.

Все новенькие жили в ужасных условиях. Марэ тогда еще не отреставрировали (это было сделано позднее, в 1980-х годах), но и к 1982 году в трети тамошних домов не было ни ванной, ни душа. Отсутствие удобств компенсировалось безопасностью. Летом дети до десяти часов вечера сидели на скамеечках перед домами, болтая не достающими до асфальта ногами. Родители ничего плохого в этом не видели, чужих в квартале отродясь не бывало. По воспоминаниям стариков, дети еврейских эмигрантов отличались редкостным патриотизмом. Говорили о велогонках, — еврейский ребенок горячо картавил: «Хочу, чтобы выиграл француз!» Заходила речь о самолетах, — патриотическое дитя тут как тут: «Французские самолеты — самые лучшие!» И это при том, что, приехав с родителями, они вначале ютились в чудовищном отеле «Лондон», а потом жили в таких условиях, что не решались пригласить школьных друзей домой: еще, чего доброго, засмеют.

В этой большой деревне все друг другу помогали. Когда откуда-то издалека приезжала новая семья, старухи кормили переселенцев супом, булочник приносил хлеб. Из воспоминаний еврея-сефарда, приехавшего в 1958 году из Алжира: «Тот, кто оступится, не успеет еще дойти до конца улицы, а все уже знают, что у него болит нога! Все друг другу доверяют, все одалживают. Никаких бумаг не надо. Все соседствуют: наркоманы и раввины, воры и честные отцы семейств, нищие и благополучные. Это самый красивый квартал и самый вонючий. Здесь я живу и здесь только и буду жить!»

Еще двадцать лет назад улица Розье в воскресные дни превращалась в своеобразный рынок с товарами из Европы, Северной Африки, Израиля. Все ходили, рассматривали, оценивали, приценивались, увлеченно торговались, загружали покупки в клетчатые сумки на колесиках. Теперь этого нет. Все оевропеилось. На месте старинного хаммама в доме 4 открыли магазин одежды HLM, в помещении ресторана Гольдберга, возможно, откроется «Мах Мага». Да и евреев здесь осталось немного. «Евреи оставили этот квартал. Они теперь живут в 16-м и 19-м округах, — говорит помощница мэра Парижа Лин Кохен-Солаль. — Мы не можем превратить улицу в центре Парижа в почтовую открытку. Никто больше не будет приезжать в сердце города, чтобы купить кошерную еду, эта эпоха закончилась».

…Самым страшным днем для парижской еврейской общины навсегда останется 16 июня 1942 года. В доме 22 по улице Экуфф на рассвете были арестованы 44 жильца — взрослые и дети. Их увозили 40 полицейских. Ни один из арестованных из концлагеря не вернулся. На улице Оспиталье Сен-Жерве, где с 1846 года работала первая общинная школа израэлитов Парижа (в доме 6 учились мальчики, в доме 10 — девочки), в тот день арестовали и отправили в концлагерь 165 учеников и их учителя. По «еврейскому вопросу» работало 900 полицейских и жандармов. Они проходили улицу за улицей, квартал за кварталом. Из квартир выводили еврейские семьи, сажали в автобусы и отвозили в Дранси и на Зимний велодром. Шесть долгих дней 13 тысяч стариков, женщин, мужчин и детей провели в чудовищных условиях: без еды, без воды. На всех было шесть туалетов, стояла страшная жара, у многих началась дизентерия. 22 июня выживших отправили в Собибор и Освенцим. Из 13 тысяч вернулись 30 человек Из 3500 детей не выжил никто.

Руководил арестами шеф полиции Виши Рене Буске. Именно он в августе того года аннулировал официальное разрешение оставлять детей арестованных и подлежащих отправке в Освенцим евреев в свободной зоне — хотел узаконить свои уже сотворенные и грядущие зверства. Его не осудили — преступника защищал Франсуа Миттеран. В 1993 году адвокату-антифашисту Сержу Кларсфельду удалось начать процесс против петенизма. Буске должен был выступить на нем в качестве свидетеля. Кларсфельд надеялся перевести Буске из категории свидетеля в категорию обвиняемого, но тот никогда не вошел в здание суда. 8 июня 1993 года он был убит у себя в квартире на авеню Рафаэль в 16-м округе. Убийца — Кристиан Дидье — представился курьером Министерства внутренних дел и выстрелил в Буске в упор. «Я отомстил за Зимний велодром», — довольно заявил он полиции. А Кларсфельд был в отчаянии — процесс против петенизма не состоялся.

В годы войны все добро евреев — картины, драгоценности, мебель, квартиры — присваивалось, и в течение десятков лет никто не заводил речь о его возвращении. Опираясь на антисемитские законы Виши, префектура реквизировала принадлежавшие евреям дома 6, 22 и 24 по улице Франсуа Мирон. После освобождения они перешли в собственность города, и о необходимости вернуть дома законным владельцам речь зашла лишь в 1996 году, после выхода в свет книги Брижитт Витал-Дюран «Частное владение», рассказывающей о грабеже евреев Марэ во время войны. Позором общины стал бессарабский еврей Жуановичи. Во время оккупации он создал с шефом французского гестапо Анри Лафоном фирму и заработал колоссальное состояние. Лафона в конце 1944 года казнили, а Жуановичи вывернулся, доказав, что поддерживал Сопротивление. В 1950-х годах его осудили за экономические аферы.

Если предателей евреи вспоминать не любят, то имена тех, кто им во время войны помогал, а таких было немало — три четверти выживших евреев обязаны своим спасением простым французским семьям, — помнят, чтят и называют праведными. В тот момент, когда французы поняли, что арестованных евреев ожидает верная смерть, они стали их прятать, кормить, выдавать их детей за своих. Даже кардинал Герлье, на авторитет которого во многом опиралось правительство Виши, обратился 2 сентября 1942 года с коммюнике: «Проходящая ныне депортация евреев по всей территории Франции провоцирует столь болезненные сцены, что мы обязаны протестовать. Мы присутствуем при жесточайшем разлучении семей, и никому нет пощады — ни старику, ни слабому, ни больному. Сердце сжимается при мысли о том, что вынесли тысячи людей, и еще больше о том, что им предстоит».

Именно это обращение заставило президента вишистского правительства Лаваля ужесточить тон в разговоре с боссами СС. В тот же день они отметили: «Президент Лаваль объяснил нам, что наши требования относительно еврейского вопроса наткнулись в последнее время на невиданное сопротивление со стороны Церкви. Шеф этой оппозиции — кардинал Герлье. В связи с этим президент Лаваль просит по возможности не выдвигать ему новых требований по еврейскому вопросу и, в частности, не указывать число евреев, подлежащих депортации». Так благодаря сопротивлению Церкви была аннулирована программа отправки в концлагеря пятидесяти поездов по тысяче евреев каждый, которую полиция Виши должна была выполнить с 15 сентября по 30 ноября 1942 года. Но начиная с 17 сентября три поезда по тысяче человек все же отправлялись в Освенцим еженедельно. Всех узников отлавливала французская полиция. Еще больше полиции свирепствовала милиция, созданная в 1944 году по желанию немцев — французские фашисты сотрудничали с гестапо и, осознавая приближающийся конец, творили страшные зверства и грабежи. Особенно отличились Поль Тувье и Клаус Барбье, которые много позднее были осуждены благодаря усилиям того же Сержа Кларсфельда и его жены Беаты, лично ездившей в Боливию, где прятался Барбье, и добившейся его выдачи французским властям…

Великодушно простив трагедию времен Виши, французские евреи, не останавливаясь, проходят мимо мраморных дощечек с именами депортированных жильцов, прикрепленных к стенам сотен парижских домов. Одна из них, недалеко от моей квартиры, гласит: «Здесь 25 июля 1944 года гестапо арестовало 17 детей. Они были вывезены в Освенцим-Биршенау и моментально уничтожены. Не забудем жертв расовой ненависти». Младшему депортированному, Анри Минденбауму, было два года, старшей, Мириам Сонненблок, 11 лет. С ней погибли ее братья — четырехлетний Симон, шестилетний Лиман, семилетний Жан и девятилетняя сестра Марта. Стараюсь представить, как Мириам помогала одеться четырехлетнему Лимону, как прятал в рюкзак книжку только что научившийся читать Жан, Лиман судорожно собирал карандаши, а у Марты, понявшей, что их ждет, не по-детски похолодели руки. И как в грузовичке, увозившем их в никуда по пахнущим теплым асфальтом рассветным улицам, к ним пристроился еще заспанный двухлетний Анри Минденбауму…

…Гонения на евреев в Париже не ограничивались временем Второй мировой войны. В Средневековье многих обвиняли в колдовстве, надругательстве над христианскими святынями, казнили и прибирали к рукам хозяйство. Антисемитизм на протяжении французской истории то затихал, то разгорался с новой силой. Тогда любой предлог был хорош, чтобы выказать свою неприязнь. 6 сентября 1933 года тринадцатилетняя Соня Розенваг, жившая на улице Шампионнэ в 18-м округе, попросила младшего брата Лазаря сбегать к сапожнику на улицу Летор за починенными башмаками. Сапожник ненадолго вышел, попросив приглядеть за мастерской хозяина соседнего бистро Тиоласа. Он позвал ребенка к себе: «Почему ты так плохо говоришь по-французски? Идиот, или приехал из другой страны?» Лазарь испуганно молчал. Тогда Тиолас, к восторгу полупьяных завсегдатаев, снял с него штанишки, «чтобы узнать вероисповедание». Тут в бистро появилась Соня, начавшая волноваться за брата. «Грязная свинья!» — закричала она тоненьким голоском. Тиолас схватил Соню за руку и потащил жаловаться на оскорбление в полицейский участок. Полицейский девочку отругал. Тиолас злорадствовал: «Это будет дорого стоить. Или твоя мать заплатит штраф в 500 франков, или вашу семью ждет тюрьма!» Соня глотала слезы: «Пятьсот франков! Где же мама достанет такие деньги? Как быть?!» Вернувшись с братиком домой, она приготовила ему полдник (мама еще не вернулась с работы), написала прощальное письмо и пошла к Сене. Тело девочки выловили на следующее утро. Пару дней парижане ходили смотреть на «мерзкого Тиоласа», испуганно перетиравшего за стойкой стаканы, но вскоре их умы заняли новые истории и события, и никто больше не вспоминал девочку с аккуратной челкой, в мешковатом платье и дешевых хлопковых чулках, собиравшихся складками на коленках…

Антисемитизм во Франции существует и сегодня. Проявления его порой очень жестоки. 20 января 2006 года уроженец Берега Слоновой Кости Юсуф Фофана организовал с десятью сообщниками, называвшими себя «Бандой варваров», похищение молодого еврея Илана Халими. В течение месяца юношу пытали, прижигая сигаретами и кромсая ножом, а потом, агонизирующего уже, выбросили на дорогу. Заманила Илана на квартиру в парижском предместье Баньё девушка по имени Ялда. Юсуф поручил ей найти любого еврея, дескать, «они все между собой солидарны, богаты и обязательно заплатят выкуп». Она зашла в близлежащий магазин мобильных телефонов и увидела работавшего там Ила-на. Продолжение известно. Сейчас Ялда в заключении и уже трижды пыталась покончить с собой, ее посредники тоже отбывают наказание, а Юсуф, хотя врачи не нашли у него психических отклонений, несет в тюрьме белиберду: «Инч Аллах, придет коммандос и освободит меня. Политически — я трофей войны, которую ведут сионисты из Нью-Йорка. Экономически — арабские нефтяные компании во имя Аллаха захотят любой ценой освободить трофей войны». Во время суда судьи пытались разговорить этого чернокожего антисемита, но он ни разу не вспомнил о своей жертве, только повторял: «Аллах и его пророки не любили евреев» и, подписывая допросы, коряво добавлял в уголке «Смерть Израилю». Требовал постоянного присутствия судьи по фамилии Гоэтзманн. «Я предпочитаю Гоэтзманн, потому что она еврейка. Я хочу смотреть в лицо моим врагам». Шесть братьев и сестер садиста вполне ассимилировавшиеся во Франции люди, все работают, папа — пенсионер, мама — уборщица. Кто знает, может, в ней и дело, ведь однажды у Юсуфа на следствии вырвалась фраза: «Мне было стыдно, когда родители убирали сортиры». Эксперты вынесли вердикт: «Эгоцентричен, доминатор, манипулятор. Страдает нарциссизмом». С момента своего заключения он сменил 36 адвокатов и честно признался судьям: «Я здесь для того, чтобы вас доставать».

Парижане горячо отреагировали на трагедию: 26 февраля 2006 года на улицы города вышла многотысячная демонстрация. Взмыли на высоких шестах в серое зимнее небо фотографии дружелюбно улыбавшегося густобрового Илана и символ движения против расизма — желтые картонные ладошки, на которых было написано «не тронь моего друга». Люди шли тихо-тихо, и было слышно, как шелестели на ветру полотнища фиолетово-бело-красных флагов.

Натянуты отношения между молодыми африканскими мусульманами и евреями в 19-м парижском округе. Стычки, перебранки, драки. Ближневосточный конфликт переносится ими на парижские улицы. Субботним вечером 22 июня 2008 года семнадцатилетний еврей Руди Ш. вышел из дома с кипой на голове и был избит на авеню Эдуар Пети группой молодых африканцев, живущих по соседству. Они били его ногами, прыгали на нем. Соседи молча смотрели, и только проходившая мимо африканка так страшно закричала, что нападавшие разбежались. Парня в коме доставили в отделение реанимации госпиталя Кошэн.

…Отношения французов и англичан не отличаются теплотой. Они столько между собой воевали, что вряд ли когда-нибудь смогут полностью абстрагироваться от многовековой взаимной неприязни. Один из парижских вокзалов называется «Аустерлиц». Британцы любезностью отвечают на любезность: лондонский вокзал, до недавнего времени принимавший парижские поезда, назван «Ватерлоо». Постоянный обмен подобными колкостями не мешает тысячам британцев плюнуть на свою пасмурную родину и обосноваться во Франции. Многие живут в Париже, но не пренебрегают и югом, очень любят красивый район Овернь и Альпы. Там англичанами заселены целые деревеньки, и булочники приноровились печь хлеб на английский манер. Что привлекает британцев у «врагов»? Дешевизна жилья (в два-три раза дешевле, чем в Великобритании) и хороший климат. Но есть и фанатики французской кухни, искусства, языка. Обычно это очаровательные богемные интеллектуалы.

Из дневника Юлиана Семенова: «Молодой парнишка, англичанин Филипп, живет здесь на восемьсот франков. Четыреста франков в месяц на еду и четыреста франков на комнату в гостинице без удобств. Выясняю, почему он влюблен в Париж Объяснение: „В Лондоне ты ходишь в какой-то определенный ресторанчик, кафе, бар и там у тебя есть свой крут знакомых. И ты не можешь вырваться из этого круга знакомых. Если ты вырвешься, в любом другом месте ты будешь чувствовать себя чужаком и на тебя будут смотреть с доброжелательным или недоброжелательным, с приветливым или неприветливым, но каждый раз с удивлением. Какая здесь может быть литература, какой может быть столик со страницей бумаги и с отточенным карандашом на ней, если на тебя глазеют, если тебе задают вопросы, если тебя спрашивают, джентльмен ли ты, откуда ты, и кто твоя мать и, как шутят здесь англичане: „Если она проститутка, то мы это переживем, а вот протестантка — этого мы не простим““…

То же с американцами. Американцы, особенно двадцатых годов, лишенные той великой культуры, которой она стала в тридцатых и сороковых годах, эти американцы находили в Париже какой-то отрыв, что ли, от механического, индустриального общества, которое подчиняет себе человека, нивелирует и конформирует его. Здесь, в Париже, каждый живет собой, каждый живет своей жизнью. Промышленные предприятия вынесены за Большое кольцо, а центр отдан искусству, политике, финансам, бизнесу. Поэтому-то центр не являет собой такого довлеющего индустриального пресса, каким является Нью-Йорк и Лондон. Когда я говорю — американцы, которые потом стали культурой Америки, — я имею в виду Хемингуэя, Скотта Фицджеральда, которые именно состоялись в Париже и потом перенесли свою культуру в Америку и отдали себя Америке, и, в общем, по их телам американцы шагнули в равенство с европейской культурой, по их книгам. А книга писателя, это как его тело, это его свет».

Сегодня британцы и американцы преподают в Париже английский в многочисленных школах и центрах, читают лекции, пишут статьи для американских и английских журналов, что-то учат сами. Когда начинается тоска по отечественной литературе, отправляются в парижский книжный магазин «Village voice» на улице Принцесс в 6-м округе. Здесь выставлено 18 тысяч книг американских, британских и канадских авторов. Два этажа магазина бурлят, посетители не переводятся круглый день, постоянно устраиваются читательские встречи с писателями. Основала его в 1982 году самая англоговорящая француженка Парижа Одиль Элье — стройная, невысокая, кареглазая, чудесно улыбающаяся. Постоянно общаясь с англофонами, Одиль даже к каждой фразе по-французски прибавляет: «You know». В разговоре с посетителями ее карие глаза то и дело удивленно распахиваются и округляются, как у белочки. А когда она быстро взлетает по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, чтобы отыскать нужную книгу, то сходство это еще больше усиливается. Передо мной быстрая, хрупкая, выносливая белочка. Для того чтобы открыть магазин, Одиль несколько лет выбивалась из сил. «You know, днем работала, а ночью пекла пирожные на продажу. Как же я уставала! Не могла больше видеть тесто, не выносила запаха ванили, ненавидела кремы. Но своего добилась! Этот магазин — дело всей моей жизни!» Одиль не замужем. Несколько лет назад потеряла единственного брата. Он пришел к жене в роддом, полюбоваться на второго ребенка. Посмотрел на сына, поцеловал жену, выпил бокал шампанского и… умер от разрыва сердца. Через год умерла от рака и жена. Суеверный скажет — проклятье. Одиль не могла заботиться о племянниках, — это бы погубило магазин. Детей взяли на воспитание хорошие семьи, Одиль постоянно навещала племянников, а вернувшись домой, все короче обстригала волосы. «You know, Ольга, — сказала она мне, растерянно моргая круглыми беличьми глазами, — оказывается желание обрезать волосы является подсознательным выражением траура. Я тогда стригла прядь за прядью целый год».

…Время от времени в «Village voice» заходит полистать новинки и поболтать с друзьями высокий усатый американец Джим Хейнс. Родился он в Луизиане в 1935 году, отучился там в школе и университете, а в 1960-х перебрался в Англию. Как и все богемные интеллектуалы, он не любит ограничений и всю жизнь занимается тем, что его больше всего увлекает. В 1962 году организовал конгресс писателей и основал театр в Эдинбурге. Затем создал первую европейскую подпольную газету «Интернэшнл таймс». Потом принял участие в создании экспериментального лондонского ночного клуба, на открытии которого впервые выступила никому тогда не известная группа «Пинк Флойд». В 1970-х годах обосновался в Париже и до конца 1990-х читал лекции в парижском университете на тему «Социология и средства массовой информации» и вел семинар «Сексуальность и политика». Вот уже 30 лет Джим живет на улице Томб Иссуар в 14-м округе. Если открыть тяжелую дверь дома 83 по этой улице, пройти через подъезд с высоким потолком и открыть еще одну дверь, то глазам предстанет тихая аллейка. С левой стороны глухая стена, увитая виноградом, справа несколько небольших ателье артистов. В ателье под номером  А2 и обосновался Джим. Состоит оно из одной просторной комнаты с высоким потолком и мезонина, служащего спальней. Каждую субботу ателье наполняется соблазнительным запахом мяса и специй. Джим с двумя помощницами готовит блюдо для своего ресторана. Да, ателье на несколько часов превращается в самый необычный парижский ресторан. Вечером на Томб Иссуар собирается до полусотни людей — журналистов, педагогов, переводчиков, писателей, издателей, пенсионеров, студентов. Всех Джим встречает доброй улыбкой и, щекоча щеку пушистыми усами, обнимает. Каждый кладет на полку с книгами конвертик с деньгами. Кто сколько хочет или может — 10,15, 20 евро — никаких расценок в ресторане у Джима нет, и даже пришедший без гроша будет досыта накормлен. Помощницы раскладывают по тарелкам вкуснейшее мясное кушанье с рисом, разливают по бокалам вино, и начинается празднество. Столы отсутствуют. Люди с тарелками разбредаются по ателье, собираются по интересам, моментально находят общий язык Летом выходят на тихую аллейку перед ателье. Кто-то садится на ступени. Смешиваются французская, английская, русская речь. Все искренно, просто, легко.

Тон задает Джим, объединивший в одном лице хиппи, марксиста, пацифиста, мондиалиста, зеленого, буддиста, философа и сексуального революционера. У него свой взгляд на любовь, нетерпимость, дружбу, обучение, работу, который он высказывает друзьям. Свои мысли Джим увековечил в «Манифесте нашего времени» — небольшой книжечке, отпечатанной в его самиздатовском издательстве «Handshake Editions». Желающие могут купить ее в ателье за 5 евро, а подписчики получают все новые произведения, которые он выпускает под названием «Письма от Джима». Его творческое кредо: «Не заставляйте читателей терять время. Предлагайте ему большие идеи в коротких книгах, а не жалкие идейки в толстенных томах». Приведу лишь несколько наиболее симпатичных идей Джима.

«…Я — землянин. История человечества является и моей историей. Все, жившие до меня и живущие сегодня, приняли участие в моем формировании. Мои корни — повсюду и уходят в глубь земли…»

«…К моему сожалению, я не люблю иметь дело с:

американцами,

арабами,

французами,

немцами,

китайцами,

мусульманами,

евреями.

Я люблю людей как отдельно взятые личности, уникальные индивидуумы. Приходите ко мне будучи тем, кто вы есть, и принимайте меня как человеческое существо, ничем от вас не отличающееся…»

«Верю, что мы можем решить наши проблемы, исправить ошибки и изжить несправедливость, не прибегая к жестокости. Она, обычно, является следствием неудовлетворенности, неумения выразить свои чувства, отчаяния и фанатизма».

«…Грубый материализм я воспринимаю как предательство. Некоторые очень богаты, у других не хватает на еду. Быть может, нам следует выяснить и обозначить уровень потребностей минимум и максимум? Я стараюсь довольствоваться малым и делиться с другими тем, что имею. Кто хочет уйти далеко, тот не берет большую поклажу».

«Быть живым — это чудо. Счастье — это состояние духа. Горе, несправедливость, страдания и бесчувственность вокруг нас. Но есть и любовь, радость, нежность. Выражение радости не заставит страдание исчезнуть, но немного этому поможет. Для того чтобы страдания и бедность исчезли, надо приложить силы, но ни в коем случае не тратить свою энергию на критику окружающего. Будьте радостны и щедры. Не говорите. Подавайте пример. Если вы считаете, что мир нуждается в улыбках — улыбайтесь.

Если любите чистые улицы — будьте аккуратны и не сорите. Соберите мусор, который увидите. Думайте о других. Если у вас есть излишек, отдайте его нуждающемуся. И даже если вам чего-то не хватает, поделитесь».

«…Слушая о постоянно растущем количестве безработных в Европе и США, я понял, что безработица исчезнет, как только трудящиеся станут работать меньше и, таким образом, отдадут часть работы безработным. Это бы спровоцировало колоссальные социальные, психологические и политические изменения. И хватит думать о зарплате. Если мы сможем снабдить каждого необходимым минимумом, то затем изгоним понятие „работа“ как утомительную обязанность. Людям необходимо тратить энергию творчески, в радости».

«…Несколько лет назад меня пригласили в Цюрих, чтобы провести конференцию на тему „Понять других“. Мои слушатели поразились, когда я им объявил, что даже не стоит пытаться это сделать. Сколько раз мы слышали: „Я не понимаю мою жену, мою дочь, моего мужа, моего сына…“ и т. д. и т. п.? Сколько сил мы потратили на это безрезультатное занятие? Хотим ли мы понять наше прошлогоднее „я“? Или „я“ прошлой недели? Или вчерашнее „я“? Каждый из нас постоянно меняется и улучшается. Каждый день мы все — новые и другие. Но это нельзя ни уловить, ни зафиксировать. Единственное, что мы можем сделать, это принимать, уважать и любить. Или обратное. Я стараюсь уважать всех и вся. Для начала я уважаю себя. Да, я принимаю себя, уважаю, и даже испытываю к себе добрые чувства. Почему бы и нет? Мы можем быть исключительно самими собой и совершаем путешествие по этой земле всего один раз. А сколько людей, увы, себя не принимают и тратят массу времени и сил, чтобы попытаться стать кем-то другим?»

«…Что есть воспитание? Где мы его получаем? Большинство считает, что в университетах и школах. Я считаю, что школа дает нам лишь образование в достаточно явной форме промывки мозгов. Воспитание и образование не есть синонимы. Школы и университеты часто приносят больше страданий и вреда, чем пользы. Я считаю, что наше воспитание — это весь наш жизненный опыт (неважно, где и каким образом мы его приобрели), а школы и университеты этот очевидный факт не берут в расчет. Однажды в самолете, летевшем из Амстердама в Париж, я познакомился с человеком, чьей работой было управление кораблями в портах. Он говорил на семи языках, но не умел ни читать, ни писать. В страшном смущении он попросил меня заполнить его таможенную декларацию. Я выполнил его просьбу, заверив, что у него нет причин для смущения, потому что я не умею управлять кораблями и не говорю на семи языках. Все, кто закончил университет, себя переоценивают, а те, кто его не посещал, страдают от постоянного ощущения неполноценности. Школы и университеты должны принимать во внимание наш опыт и перестать превращать нас в ходячие энциклопедии. Наши университеты делают из молодых „искателей должности“. Они убивают творческое начало, инициативу и оригинальность. Мы постепенно теряем умельцев, изобретателей, создателей фирм и ученых. Они все хотят быть высокооплачиваемыми служащими. Нам нужны хорошие учителя. Хороший учитель должен не столько учить, сколько подбадривать, поддерживать и стимулировать. Он должен подтолкнуть учеников к общению, поиску, умению задавать вопросы и оставаться самим собой. В конечном итоге каждый учится сам. В противном случае это не обучение, а павловские опыты. Ушли из начальной школы, не получив диплома: Карнеги, Чарли Чаплин, Чарлз Диккенс, Айседора Дункан и Максим Горький. Добровольно ушли из старших классов: Генри Форд, Джек Лондон, Амедео Модильяни и Фрэнк Синатра. Не учились в коллеже: Авраам Линкольн, Хемингуэй, Киплинг и Гоген. А Пикассо, Гейне, Эйнштейн, Дарвин, Черчилль, Пуччини, Ньютон и Золя учились плохо! Моя мечта — создать университет на корабле дальнего плавания. Он бы медленно плыл вокруг света, останавливаясь на недельку в двухстах портах, и выдавая дипломы, то есть высаживая одних учеников-путешественников, и набирая новых. Все ученики делились бы знаниями и опытом. Научившись жить в мире и гармонии на корабле, они могли бы изменить свое поведение и на суше. В реализации этого проекта участвовали бы все страны, и его воплощение в жизнь было бы дешевле и значительно веселее, чем Третья мировая война. Какая жалость, что я забыл взять адрес парня, управлявшего кораблями».

«…„Минуточку, пожалуйста. Сейчас не время. Мы вернемся к этому позднее. Завтра. Может быть, на следующей неделе…“ Дамы, господа. Умоляю вас, не ждите. Не раздумывайте. Не откладывайте на потом. Обнимитесь сейчас. Встречайтесь сейчас. Делайте счастливыми сейчас. Не ждите, умоляю вас. Не запрещайте себе любить. Не душите любовь».

Частый гость Джима — шотландец Джон Кальдер. Этого 82-летнего издателя в неизменном темном костюме и при галстуке молодые коллеги называют легендой. Друг Сэмюэла Беккета, в 1949 году он открыл в Лондоне свой издательский дом «Calder Publishing». Опубликовал Гёте, Золя, Чехова, Толстого, Достоевского и, позднее, современных российских авторов, в том числе Юлиана Семенова. В 1950-х собирал «Писательский фестиваль», объединявший на неделю писателей со всего мира в веселую и говорливую толпу, фонтанирующую шутками и талантом. В 1980-х годах перебрался во Францию: «При Железной леди в Англии стало трудно дышать». Обосновался в парижском пригороде Монтрёй и преподавал в университете британскую литературу. В его квартире стены заменяют полки с книгами. Телевизор Джон не смотрит уже двадцать пять лет: «Слишком много еще нужно прочесть,‘чтобы терять время на эту коробку!»

Память у Кальдера феноменальная. Он помнит всех своих авторов и увлеченно рассказывает мне о путешествии по Америке с моим отцом в конце восьмидесятых, когда они представляли выпущенную и хорошо проданную его издательством книгу «ТАСС уполномочен заявить». «Никогда не знаешь, будет ли книга провалом или оглушительным успехом, — любит повторять Кальдер. — Даже если в последние годы работы мои дела шли плохо, я счастлив, потому что публиковал то, что мне нравилось. Во мне боролись коммерсант и читатель, и читатель всегда побеждал. Благодаря этому мне не стыдно ни за одну изданную мною книгу». Недавно Кальдер написал толстенные мемуары, открыл в Лондоне книжный магазин, но большую часть времени по-прежнему проводит в Париже и постоянно ходит в Ирландский дом на улице Ирландцев в 5-м округе смотреть постановки пьес своего любимого Беккета. «Приходи с семьей в эту субботу, — приглашает он меня, — постановка обещает быть интересной».

И вот мы в Ирландском доме. Старинный особняк с огромным посыпанным гравием внутренним двором и высоченными деревьями. Весна. Пахнет молодой листвой. Приветливые веснушчатые ирландки встречают зрителей, рассаживают их на стульях и скамейках под деревьями, разносят бокалы с красным и белым вином. Два актера: один маленький, сухой, другой высокий, с гривой седых волос, начинают разыгрывать веселые сценки обожаемого Кальдером Беккета. Тетрадки с записанным чернилами текстом держат в руках, иногда в них заглядывают. Играют увлеченно, ирландско-французско-британская публика похохатывает, Кальдер не отрывает от актеров голубых выцветших глаз. Смотрит с отцовской любовью, сотрясается от беззвучного смеха. Но начинается теплый весенний дождь. Сперва все стараются его не замечать, но дождь неожиданно становится частым и очень холодным, начинает греметь гром, сверкает молния, и заботливые ирландки переводят нас, как стало овец, под своды особняка, а два артиста героически остаются под ливнем и, промокшие насквозь, продолжают играть, пока… вода не размывает окончательно их записанный чернилами текст. И тут они, как Кальдер, заходятся в беззвучном смехе и разводят руками, а мы кричим «Thanks!» и аплодируем. А потом друзья накидывают на плечи продрогшего Кальдера клетчатый плед и увозят домой. Старый славный Кальдер, живи, пожалуйста, подольше. Уставший от собственного прагматизма мир, как никогда, нуждается в живых легендах…

…Где же я впервые увидела длинноносую молодую американку Кэрол Пратл с неизменной косой светлых волос и широкой улыбкой? У Одиль? У Джима? У рафинированной франко-русской пары преподавателей Сорбонны Лоры и Жака Бенуа? У Татьяны Кларсфельд? Не помню! Странно, я помню все наши встречи в Москве, когда я водила Кэрол по перестроечной столице к Сереже Пенкину, в переоборудованный им в красивое жилище подвал. Он тогда готовился к десятому поступлению в Гнесинку, сочинял одну за другой песни и подрабатывал дворником. Помню, как Кэрол лихо пила с ним водку, и Сережа безнадежно махал мне рукой: «Леля, я опять провалюсь. Не нра-а-а-влюсь я экзаменационной комиссии». (Мой отец в тот год позвонил в Гнесинку, и Сережу наконец приняли.) Помню, как Кэрол зачарованно смотрела спектакли в Театре им. Ленинского комсомола, как подружилась с Инной Чуриковой, как ездила читать свои стихи и говорить о поэзии к Андрею Вознесенскому и Зое Богуславской. Помню все наши встречи в Париже, но забыла, где я ее увидела впервые…

Кэрол приехала в Париж из Чикаго в 20 лет, чтобы изучать историю искусства и литературы, и, как сотни молодых американок, основательно в нем задержалась. Она неизменно была полна творческих замыслов: что-то переводила, писала стихи, читала лекции (даже умудрилась как-то пригласить меня прочесть лекцию студентам о традиционном праздновании православной Пасхи), давала частные уроки и планировала устройство русско-французских выставок и фестивалей. Жила Кэрол в 11-м округе, на улице Ледрю-Роллен. Ее двухкомнатная квартирка с низкими потолками на последнем этаже всегда была солнечна, а из мансардных окон открывался столь любимый богемой вид на крыши Парижа. Больше всего мне нравилось бывать у Кэрол, когда к ней приезжали погостить американские подруги — тогда в маленькой квартирке становилось особенно светло и весело. В 1990 году у нее остановилась племянница Айседоры Дункан — Дорис. Кэрол в то время не на шутку увлеклась изучением творчества великой американки, посещала танцевальные курсы ее последовательниц и переводила на русский книгу о ее жизни. Кэрол быстро приготовила обед, молниеносно накрыла на маленький столик, разлила по бокалам розовое вино. Весь обед мы говорили о политике, благо к тому времени при советских эту тему уже вежливо не умалчивали.

— Что говорят о Союзе в США? — спросила я Дорис.

Дорис рассмеялась:

— Как всегда, у нас говорят, что перестройкой русские обязаны нам, свержению диктатуры Чаушеску румыны обязаны нам, положительным процессам в Чехословакии — тоже нам, и разрушению Берлинской стены немцы обязаны кому? Конечно же нам! Что поделаешь, сверхдержава, комплекс величия.

— Поэтому я и предпочитаю жить в Париже, — вздохнула Кэрол. — Итак, Дорис, ты согласна помочь мне в организации фестиваля имени твоей тети в Москве? Обещаю не уподобляться нашей параноидальной отчизне и не заявлять на его торжественном открытии, что я — первопричина возрождения русского балета и создательница вакхических танцев.

— Помогу, не волнуйся. Но имей в виду — я вдвое тебя старше. Так что на особую прыть с моей стороны не рассчитывай. Большая часть беготни ляжет на тебя.

«Беготня» Кэрол продолжалась долгих три года. В 1993 году, после многочисленных поездок, телефонных звонков, поисков спонсоров, несостоявшихся встреч, невыполненных обещаний, сумбурных факсов и запутанных писем, Кэрол, наконец, организовала в Москве международный фестиваль Айседоры Дункан. Артисты танцевали «Орфея и Эвридику». Кэрол, затаив дыхание, следила за представлением, еще не особо веря в то, что происходящее — реальность. В середине первого действия, как и полагалось в то анархическое время, в зале неожиданно загорелся свет, артисты испуганно замерли, публика, решившая, что начался антракт, ринулась в буфет, у Кэрол затряслись руки. Но администраторы вовремя спохватились, извинились, рассадили, успокоили и спектакль закончился благополучно, и были овации, поздравления, цветы, крики «браво» — одним словом всё, к чему с детства приучены российские зрители и артисты и что захлестывает океанской волной адреналина не избалованных этим европейцев. Кэрол, выведенная на сцену, смеялась, всхлипывала, роняла букет, опять смеялась, посылала воздушные поцелуи, вновь роняла букет и снова всхлипывала. Она возвращалась в Париж помолодевшей на десять лет. Появившиеся у глаз морщинки разгладились, потускневшие от стресса волосы вновь золотисто блестели. Она снова стала двадцатилетней девчонкой из Чикаго, для которой не было ничего невозможного, а наступающий день сулил только радость.

Многие парижские предместья возникли как спальные районы при закрытых ныне заводах и фабриках. Работали на них эмигранты последней волны. Безработица, существовавшая с середины 1970-х годов, усугубилась в 1980-х, когда началась передислокация производств в Китай, Тайвань, Словакию, Макао и Румынию. Кто-то нашел место на стройках, но десятки тысяч арабских и чернокожих эмигрантов очутились в своих маленьких квартирках, на потертом диване перед телевизором, без особой надежды быть где-нибудь востребованными. Как говорят французы — terminus (конечная остановка).

Люди, в течение долгих лет бывшие экономическим мотором Франции, стали ее тяжелым балластом. Они быстро привыкли к бездействию и подали пример своим детям. Выросшие среди бездушных высоток, зарисованных граффити, на тесных детских площадках с грязноватым песком, многие из здешних юношей и девушек, видя бездельничающих родителей, не считали необходимым учиться в лицее или искать работу. До ближайшего музея — 20, а то и 30 километров. Бесплатны для молодежи до 18 лет только национальные музеи, вход в остальные стоит от двух до десяти евро. О театре и говорить не приходится — билеты в Опера-Гарнье (Старую парижскую оперу) или оперу на площади Бастилии стоят 5—10 евро (стоячие места или галерка без всякой видимости) до 170 евро, а в драматические театры в среднем от 8 до 50 евро. Школы изредка вывозят учеников в столичные музеи, но театры остаются для большинства «terra incognita». В этих районах катастрофически не хватает школ рисования, спортивных клубов, хоров, консерваторий. Ребята почти никогда не выезжают на каникулы, не видят моря и гор. Иногда каникулы организует школа.

Вот воспоминания девушки из предместья, получившей диплом воспитательницы и повезшей школьников из своего парижского предместья в Нормандию: «Я смотрела на удивительно красивый пейзаж и говорила детям: „Вы не понимаете, как вам повезло. Посмотрите, все спокойно. Мы не в ситэ, никто не кричит!“ Вставало солнце, на пляже не было ни души. И я замолчала, и все замолчали. Как хорошо быть вдалеке от ситэ! Как невыносимо царящее в нем напряжение…» Дети эмигрантов формируются на нескончаемых американских детективах, транслируемых по телевидению, и модных рок-и рэп-группах. Все телепередачи перебиваются (как и повсюду в мире) рекламой красивых машин, домов, каникул, путешествий. Общество потребителей, ничего не поделаешь.

В двенадцать лет здешние ребята еще мечтают о работе, в шестнадцать выбирают самый быстрый путь к получению рекламируемых благ — становятся торговцами наркотиков, которые в предместьях в ходу. По подсчетам профессора Жильбера Фурнье из университета в Шатено-Малабри, ежедневная доза парней из предместий — от 30 до 40 самокруток Самое сложное парижское предместье — департамент Сена-Сен-Дени. На 1999 год в нем проживало 300 тысяч эмигрантов. Каждая четвертая семья здесь — выходцы из Африки или Турции. Но проблема не в том, что в департаменте много эмигрантов, а в том, что в их среде (и особенно среди молодых) очень распространены безработица и преступность. Современные молодые люди из предместий агрессивны, обижены на забывшее их общество, не ощущают себя французами. Это они чаще всего освистывают Марсельезу на футбольных матчах. Их словарный запас беден, темы сводятся к обсуждению марок машин и одежды. Юноши из этого круга становятся жертвами радикально настроенных имамов, вербующих наемников для ведения джихада в Чечне и Афганистане.

Политический исламизм во Франции начал выдыхаться, но на смену ему пришел салафизм. Он ставит в пример верующих предков, призывает сконцентрироваться на морали и порвать все отношения с европейским обществом. Фанатики-бородачи забивают псевдо-религиозной чушью пустые головенки, и едут двадцатилетние французы по паспорту и изгои по самоощущению в далекие страны непонятно за что сражаться и непонятно за кого погибать. Те, кто не попадает в сети к исламистам, связываются с бандитами — почти половина изнасилований и ограблений, совершаемых в Париже, дело рук юношей до 19 лет из предместий. Часты нападения на женщин-автомобилисток Однажды напали и на меня. В тот день я ехала в мой любимый магазин в Сенте-Сен-Дени. Сумка небрежно брошена на переднее сиденье, все мысли о предстоящих покупках. Я даже не заметила двух темнокожих пареньков на мопеде, притормозивших на светофоре справа от машины. Неожиданно меня оглушил грохот — один из них проломил ломом боковое окно, завалив всю кабину осколками, просунул в образовавшееся отверстие черную худую руку, похожую на лапку лемура, испуганно схватил мою сумку, вскочил за спину приятеля, тот дал газу, и мопед, пару раз вильнув задом, был таков. Я не надеялась, что воров поймают, но решила подать заявление в полицию, чтобы страховая компания оплатила ремонт машины. Притормозила возле группы арабских юношей и спросила адрес ближайшего отделения — те только довольно хмыкнули, с кривой улыбкой поглядев на разбитое стекло.

Наконец я нашла отделение, вошла в светлый холл и огляделась. Все стулья были заняты людьми с мрачными физиономиями, ждавшими своей очереди. За стойкой сидел молодой полицейский-мулат. Он записывал имена потерпевших, их беду и передавал сведения сидевшим по кабинетам невидимым коллегам. Сразу после меня в холл вошла рыдающая негритянка: «У меня обокрали квартиру! Все перевернуто вверх дном, вынесено самое ценное!» Мулат с невозмутимостью телохранителя Нефертити записал имя негритянки в здоровенный талмуд и попросил подождать. Просидев с час, я поняла, что рискую остаться здесь на ночь — очередь продвинулась на одного человека, а ограбленные, обворованные или побитые все прибывали. Неразговорчивый мулат сжалился надо мной, объяснил, что заявление можно подать по месту жительства, и я с радостью покинула эту обитель слез. В комиссариате моего благопристойного района было на радость пусто, и уже через пять минут я увлеченно рассказывала о злоключении внимательно слушавшему полицейскому.

— Сможете опознать нападавших?

— Да.

— Мы с вами свяжемся, как только что-нибудь узнаем.

Я вышла с копией заветного заявления для страховки, об инциденте забыла и страшно удивилась, когда через две недели меня пригласили на опознание — у одного из задержанных нашли мою банковскую карточку. И вот я в очередном комиссариате очередного неблагополучного предместья, но на этот раз меня быстро ведут в кабинет, усаживают рядом с молодой женщиной и просят подождать пару минут. Моя соседка оказывается адвокатом. На нее тоже напали в машине, выхватив сумку и чемоданчик.

— Что самое глупое, — говорит она с улыбкой, — в чемоданчике у меня была адвокатская мантия — ехала в суд для защиты. Я бежала за мопедом и кричала: «Дураки, отдайте мантию! Может, мне придется вас в ней защищать!»

Адвоката пригласили на опознание первой. Вернувшись через пять минут, она вздохнула:

— Не уверена, поэтому решила никого не называть. Бог с ними.

Теперь мой черед идти в темную комнату и смотреть в окошко на ярко освещенных пареньков с номерками в руках. Один араб и пятеро негритят. Мне кажется, что на меня напали номер 2 и номер 5 — они изо всех сил стараются принять невинный вид и слегка косят в сторону.

— Если я никого не назову, их освободят? — спрашиваю я сопровождающего меня полицейского.

Тот отрицательно качает головой. Значит, оболтусов посадят, я своим опознанием только увеличу срок На ум приходит фраза юристов: «Лучше оправдать виновного, чем осудить невиновного».

— Никак не могу опознать.

— Вы же говорили, что запомнили лица, — удивляется полицейский.

— Оказывается, нет.

Полицейский разочарованно пожимает плечами и провожает меня по выкрашенным темно-синей масляной краской коридорам до выхода…

А через несколько месяцев на мою южнокорейскую приятельницу — экскурсовода Мийе Делавалле, уже ограбленную однажды в машине, нападут вечером на улице. Проводив свою группу туристов до отеля «Конкорд-Лафайет» на площади Порт-Майо, она шла к машине. Неожиданно мотоциклист ударил ее сзади и попытался вырвать сумочку с казенными деньгами. Мийе в нее из последних сил вцепилась. Тогда мотоциклист швырнул ее на асфальт и стал бить ногами по голове. Стоявшие поблизости здоровенные охранники отеля не вмешались. Мийе оказалась на больничном с сотрясением мозга. Вспоминая об этом вечере, она судорожно, как незаслуженно наказанный ребенок, вздыхает и с несмываемым годами жизни с мужем-французом акцентом тихо говорит: «Эта история меня осень сирьно траматизировара».

Первыми жертвами эмигрантских предместий становятся живущие там девушки-мусульманки. Их заставляют носить чадру (последние годы на улицах все чаще можно встретить молодых мусульманок в чадрах и черных, до полу, пальто), беспрекословно слушаться старших братьев и отца, выходить замуж за претендента по выбору старших. Отвозят четырнадцатилетнюю девочку на школьные каникулы на историческую родину, и домой она больше не возвращается. Не спросив ее согласия, родители организовали свадьбу и оставили дочь в чужой стране с незнакомыми людьми. 70 тысяч девушек во Франции — потенциальные жертвы подобных свадеб. Отказ чреват наказанием.

В предместье Нёйи-сюр-Марн 13 ноября 2005 года была облита бензином и подожжена восемнадцатилетняя Шахерезада Белайни. Это сделал 25-летний пакистанец Амер Бутт за то, что она не захотела выйти за него замуж. Больше половины тела Шахерезады сожжено, лицо превратилось в неподвижную маску. В парижском пригороде Витри-сюр-Сен была заживо сожжена бывшим поклонником Соан Бензазин семнадцати лет. Чтобы заставить себя уважать, некоторые девушки становятся «амазонками». Носят мальчишескую одежду, дерутся, коротко стригут волосы. В лицеях объединяются в кланы и держат в страхе мальчишек Решение проблемы? Думаю, другая крайность.

Более интересным представляется создание в 2003 году ассоциации под названием «Ni putes, ni soumises» («Не проститутки, не подчинившиеся»). Президентом его выбрали Фаделу Амара, а «крестной» — Самиру Беллиль, уроженку Алжира, преподавателя, автора книги «В аду групповых изнасилований». В ней она рассказала о том, как в 14 лет ее похитил и изнасиловал лучший друг каида[10] ее предместья. Девочка решилась обратиться в полицию, и преступника приговорили к восьми годам тюрьмы, но родственники и друзья от нее отвернулись. Самира рассказала о ставших привычными групповых изнасилованиях, о грубоватых полицейских, о жестокости близких: «Зачем выходила из дому без чадры? Теперь не жалуйся!» Книгу она посвятила: «Подругам по несчастью, чтобы они знали, что с бедой можно справиться».

8 марта 2003 года в Париже прошла первая демонстрация ассоциации. 30 тысяч женщин и девушек заявили о своем праве по-европейски одеваться, посещать уроки биологии и физкультуры в школе, ходить в кино с подружками без надзора старшего брата. Они не хотят выходить замуж до окончания школы за выбранного без них незнакомого человека, не хотят быть жертвами каидов в предместьях, охваченных пещерным традиционализмом (по-европейски одетая девушка воспринимается как проститутка). «Хватит с нас уроков морали: наше положение ухудшилось. Печать и политики почти ничего для нас не сделали. Надоело, что за нас говорят, что высокомерно к нам относятся. Довольно оправданий наших унижений во имя „права на различие“ и уважения тех, кто заставляет нас склонить головы. Довольно замалчиваний в публичных выступлениях жестокости, бедности и дискриминации». За несколько лет работы ассоциация создала центры для молодых женщин, решивших порвать с окружением, опубликовала и распространила в школах воспитательные брошюрки об уважении к девочкам и девушкам, провела беседы в комиссариатах с полицейскими, которые занимаются жертвами жестокого обращения или изнасилования. Сегодня движение «Не проститутки, не подчинившиеся» — член консультативного Совета ООН и имеет свои филиалы в Бельгии, Испании, Швеции и Швейцарии.

Движение женщин скомпрометировал затесавшийся в него мужчина. Мухаммед Абди, генеральный секретарь ассоциации и одновременно специальный государственный советник, был изобличен в жульничестве и приговорен в 2006 году к условному тюремному заключению. Дипломатичное молчание Фаделы Амара по этому поводу многие члены ассоциации восприняли как предательство и из ассоциации вышли. Самира Беллиль, преподававшая детям в предместье, до этих конфликтов не дожила: у нее начался рак желудка и в 2004 году (ей только исполнился 31 год) она умерла. Похоронили Самиру на кладбище Пер-Лашез, ее имя присвоили одной из школ арабско-негритянского городка под Парижем. Незадолго перед смертью она сказала: «Предместья полны прекрасными людьми, которые смело пытаются чего-то в жизни добиться. Не надо думать, что здесь обитают только насильники, это далеко не так».

По мнению психологов, молодежь предместий страдает инверсией ценностей. Ощущение дисгармонии приходит к этим ребятам рано: они всегда самые слабые среди сверстников в чтении, диктантах, математике; потом самые невезучие при поиске работы. У них всегда меньше, чем у других, карманных денег. У них нет надежды выбраться из родного квартала с командующими там каидами. Полицейские на каждом шагу останавливают их для проверки документов, а прохожие смотрят опасливо и подозрительно. У других деньги, работа, место в обществе, а у них этого нет и не будет. Общество отказывается от них, они лишние, они тревожат. Тут и происходит инверсия ценностей.

Плохо быть старательным и послушным учеником. Хорошо быть бездельником, считающим ненужными интеллект и усердие.

Плохо аккуратно одеваться. Хорошо показывать своим вызывающим нарядом, что ты живешь в квартале, отличном от кварталов буржуазии.

Плохо работать (инверсия ценностей: мы презираем все, чего не можем получить), лучше воровать или продавать наркотики.

Плохо уважать общество и общечеловеческие ценности.

Полиция и судьи, олицетворяющие порядок и уважение к закону, — враги.

Врачей, медсестер и пожарных, представляющих службы столь презираемого общества, надо закидывать всякой дрянью, чтобы они поняли, насколько их ненавидят.

Машины и магазины — символ денег других, напоминают о собственной нищете, поэтому должны быть сожжены.

Учитель как символ знания и авторитета должен быть оскорбляем.

Телефонный разговор, записанный полицией Нантера в 2003 году.

«— О, я мечтаю ездить на „феррари“!

— На „феррари“, ети вашу!

— И чтобы солнце, б… светило!

— Эти мусора мне омерзительны! Б… мусора. Говнюки они. Знаешь что? Ничего не надо иметь, просто ездить на „феррари“. У тебя нет дома, ничего нет… Только „феррари“! Они за тобой следят, а ты идешь в бар веселиться.

— Они ничего не смогут сделать. Разве натравить финансовую бригаду.

— А ты скажешь бригаде: „Деньги я нашел“.

— Вот именно, я их нашел! Нашел мешок денег на улице и купил себе машину.

— Они будут в заднице после этого. Но осторожно! После этого нельзя продолжать заниматься твоими странными делами!»

В тот день я отправилась в госпиталь на прием к врачу. Очередь в кабинет продвигалась медленно. Слева сидел мрачный седой африканец, справа молодая марокканка в чадре. Рядом со мной устроилась худенькая голубоглазая старушка с серебряными кудельками, тяжело вздыхавшая каждый раз, когда по коридору проходил человек в белом халате. Ей явно хотелось поговорить.

— Нет, это невозможно. Так долго держать больных людей не гуманно!

— Вы плохо себя чувствуете?

— Очень! У меня постоянно ноет сердце. В последние месяцы просто нестерпимо. Хотя при той жизни, которую я прожила, это не удивительно. Моему сыну было четыре года, когда меня бросил муж Уехал с любовницей, не оставив адреса. Причем забрал все деньги со счета. Мне нечем было заплатить за квартиру. Если бы мой человечный начальник не выдал мне досрочно аванс, мы с сыном оказались бы на улице.

— Ваш муж встречался с сыном?

— Ни разу! Это-то и ужасно. Ни одного звонка, ни одного подарка ко дню рождения. Представляете, как мальчик переживал?! Сейчас ему сорок три и он слышать не хочет о своем родителе. Зато сам — прекрасный отец, хорошо воспитал дочь. Моей внучке двадцать один год, и мы все ею гордимся. Она работает в полиции и недавно получила медаль.

— За что?

— За героическое поведение. Этим летом из психиатрического госпиталя вышел араб, поклявшийся зарезать полицейского. Взял шашку, пошел по парижским улицам и… наткнулся на нашу Жюли! Сперва она от него пыталась убежать, но он не отставал ни на шаг. Тогда Жюли прыгнула на машину и успела позвать подкрепление. Психопат размахивал шашкой, она увертывалась от ударов, но свой служебный пистолет не использовала. Убить человека? Моя Жюли? Ни-ко-гда! Ее коллеги выпустили в сумасшедшего шесть пуль, прежде чем он упал. Подоспевший брат психопата ничуть не переживал. Посмотрел на труп и сказал: «Наконец мы от него отделались»… Бедная девочка, представляете, какого страха она натерпелась? Ох уж эти арабы и африканцы! Скоро во Франции не останется ни одного человека с цветом глаз, как у нас с вами! Я живу в АШАЛЕМе.

У меня на площадке трое соседей. Две черные семьи и одна алжирская. Никто не хочет прибирать на площадке. Однажды я попросила африканку (она не работает). Та, охая, убрала один раз. Попросила алжирку, а она мне в ответ «Не буду, слишком устаю на работе». Я тоже всю жизнь проработала, но всегда прибирала. Видимо, мне придется делать это до конца жизни… А их дети?! Они плюются, грубят, воруют. Что происходит во Франции?!

К концу этого монолога марокканка уже зашла в кабинет, а старый африканец нервно елозил на своем стуле, кашлял и хрустел пальцами, наверняка мечтая разделаться со старушкой в традициях Отелло. Хотя пожилая дама во многом права. Хулиганства все больше, агрессивности тоже, и виновники часто дети эмигрантов. Полиции приходится тяжело, и чем дальше, тем труднее. Старая гвардия преступников, не любившая попусту проливать кровь, уходит, приходят молодые сорвиголовы. Для этих не существует, как говорят французы, «ni foi, ni loi» («ни веры, ни закона»), а убить представителя закона считается честью. Ежегодно во Франции семь тысяч полицейских ранят и нескольких убивают при исполнении служебных обязанностей. Детям погибших остается пара медалей, потертая служебная форма и небольшая пенсия. Но рядовые парижане полицейских недолюбливают и обзывают презрительными словечками. В давние времена перед парижской префектурой на набережной Орфевр крестьяне продавали хохлаток, и с тех пор за полицейскими закрепилась обидная кличка «пуле» — курицы. Еще полицейских зовут «флик», а тех, кто выписывает штрафы, до недавнего времени называли «обержин» («баклажан» — фр.) из-за цвета формы. Сейчас форму им поменяли, но любить этих людей никто больше не стал. Отчего не складываются отношения между парижанами и этими самоотверженными блюстителями порядка?

Французское законодательство дает полицейским право в течение двадцати четырех часов держать подозреваемого в участке без предъявления обвинений. В это время они пытаются получить от него признание, порой его выбивая. Вышедший в 2001 году закон позволяет подозреваемым сразу же вызвать адвоката, но на деле полиция не всегда дает им такую возможность. Но такое происходит не только во Франции и не является главной причиной антипатии. Искать ее следует, как мне кажется, в подшивках парижских газет за последние несколько десятилетий.

Пятое апреля 1970 года. Улица Арн в 5-м округе. Двое полицейских в штатском останавливают троих лицеистов. У одного из них в кармане ультралевая газета. На лицеистов сыплются пощечины и удары. «Жаль, что мы не из гестапо, — заявляет один из блюстителей порядка, — разобрались бы с вами пожестче!» Среди задержанных — сын известного профессора Александра Минковского, который обращается в суд.

…Пятнадцатое мая 1971 года. По улице 15-го округа идут подростки Марк и Филипп. Начинается сильный весенний дождь. Чтобы не вымокнуть, мальчики убыстряют шаг, а потом бегут к ближайшему укрытию. Проезжавшим мимо полицейским это кажется подозрительным. Они притормаживают и так избивают подростков, что один попадает в госпиталь с черепно-мозговой травмой. Газета «Фигаро» напишет: «Ничто не может оправдать это избиение». В 1974 году полицейские приговорены к условному наказанию.

Улица Данкерк 10-го округа. 29 ноября 1976 года. Полицейские останавливают двоих ребят на мопедах — у них нет касок. Рядом находится отделение почты, и один из ее сотрудников наблюдает за произошедшим далее произволом. «Полицейские ребят избили, надели на них наручники и приковали с двух сторон к своей патрульной машине. Еле держащиеся на ногах, пареньки должны были бежать за убыстрявшим ход автомобилем». Старший по званию полицейский был приговорен к трем годам условно.

1982 год. На улице Сент-Анн во 2-м округе пьяные полицейские нападают на двоих выходцев из Нигерии. Увидев избиение, жители соседнего дома выглядывают из окна и кричат: «Прекратите немедленно!» В ответ разгулявшиеся стражи порядка стреляют по жильцам.

Второго июля 1986 года 28-летний Люк Лефевр, работающий в провинциальном автосервисе красильщиком машин, приезжает на выходной в Париж Он за рулем своей машины и самую малость выпил. Ай-ай! Не заметив справа полицейскую машину, он проезжает через перекресток — нарушение правил дорожного движения налицо. Испугавшись еще одного штрафа (у Люка их уже целая коллекция), он решает бросить машину и смыться. Полицейский, его ровесник, достает карабин 5,56 миллиметра (настоящее боевое оружие) и стреляет в спину убегающего парня. Бравада налицо, но министр внутренних дел прикрывает полицейского. Дескать, убитый был опасным рецидивистом. Сам полицейский уверяет, что убегавший сделал угрожающее движение. Судья скептически отнесся к этим выдумкам и приговорил полицейского к двум годам тюремного заключения.

…Тридцать первого августа 1987 года, возле Порт-де-Клиньянкур четверо полицейских задерживают троих подростков. Выбирают одного, с арабской фамилией, и гогочут: «Сейчас мы с тобой поиграем в русскую рулетку!» Один приставляет пистолет к голове мальчика, стреляет. Осечка. Как потом оказалось, пистолет был не заряжен. За эту «добрую» шутку полицейские получат десять месяцев условно.

…Двадцатое июня 1990 года. Молодой человек остановлен полицейским нарядом на бульваре Сен-Жермен. Стражи порядка проверяют его бумаги, затем швыряют на тротуар и надевают наручники. Один свидетель произошедшего рассказывает: «Я не заметил, чтобы юноша сопротивлялся в тот момент, когда раздался выстрел». Другой добавляет: «Полицейский, приставивший пистолет к виску парня, закричал: „Прекрати двигаться, иначе я тебя пристрелю!“» Обстоятельства смерти задержанного остались невыясненными. Полицейские осуждены не были.

В начале 1960-х годов парижская полиция оказалась вовлеченной в трагические события. В тот период Франция бурлила из-за требующего независимости Алжира. Часть населения поддерживала алжирцев, часть была готова насмерть стоять за французский Алжир. Генерал де Голль прекрасно осознавал опасность создавшейся ситуации — страна стояла на грани гражданской войны. На него самого 8 сентября 1961 года было совершено покушение (в течение последующих лет его пытались убить еще четыре раза — 23 мая и 22 августа 1962 года, 31 июля 1963 года и 14 августа 1964 года). В Алжире кровавая война, с пытками и жертвами среди мирного населения, уже шла полным ходом: погибло 25 тысяч французских солдат и 250 тысяч алжирцев. (К концу конфликта погибнет еще более миллиона.)

Префект парижской полиции Морис Папон не в первый раз занимал эту должность. Он был префектом Жиронды во время оккупации и тогда лично организовал депортацию 1560 евреев (среди них немало детей). Сейчас он дал приказ расправляться с мирными демонстрациями алжирцев. Первое массовое убийство (иначе учиненное полицией и назвать нельзя) произошло 17 октября 1961 года. Невооруженных людей, вышедших на улицу с плакатами, полицейские избивали дубинками и бросали в Сену. По официальной версии в тот день погибло шесть человек По более точным данным, собранным журналистом Жан Люком Эйноди, число жертв превысило двести. Вторая демонстрация, просившая у властей только одного — мира в Алжире, была назначена на 8 февраля 1962 года. И снова демонстрантов встретили дубинками. Напуганные люди побежали к станции метро «Шарон», но ее двери предупредительно закрыли. Полицейские преследовали демонстрантов и стреляли в спины настоящими пулями. Официальная версия — девять убитых, в том числе один подросток Ответил Папон за кровопролитие? Нет. В период с 1978 по 1981 год он занимал пост министра и с почестями вышел на пенсию. Избалованный добрым отношением президента Франсуа Миттерана, знавшего его со времен войны, Папон рассчитывал на спокойную старость, но в 1996 году его могущественный защитник умер и над Папоном стали собираться тучи. Арно Кларсфельд — сын известного адвоката Сержа Кларсфельда, всю жизнь разыскивавшего нацистских преступников, пошел по стопам отца. В ходе начатого им судебного процесса перед присяжными прошли редкие уцелевшие жертвы деятельности Папона во время оккупации. 2 апреля 1998 года он был приговорен к десяти годам заключения за пособничество в преступлениях против человечества. Тогда же вспомнили и кровопролития, организованные им в Париже.

Полиция оказалась замешанной и в темные политические дела. Одно из самых громких — дело Махди Бен-Барки. 29 октября 1965 года, на бульваре Сен-Жермен, у входа в ресторан «Липп» марокканский оппозиционер в изгнании Махди Бен-Барка дожидался журналиста Филиппа Бернье и кинематографиста Жоржа Франжю. По словам организовавшего встречу Жоржа Фигона, они собирались снять фильм о деколонизации и хотели проконсультироваться у Бен-Барки. Встреча оказалась ловушкой. Неожиданно появился полицейский Луи Сушон в окружении множества коллег и пригласил Барку сесть в его машину для «рутинной проверки документов». Тот подчинился и… навсегда исчез. Никто, возможно, и не узнал бы о произошедшем, но свидетелем сцены случайно стал знакомый похищенного. Полиция, понятно, не особо пыталась выяснить судьбу марокканца, настоящее расследование вели журналисты. Они узнали, что похищение было организовано совместно полицейскими и гангстерами. Те отвезли жертву в предместье Фонтен-ле-Виконт, на виллу бывшего гестаповца с улицы Лористон (где находилось парижское гестапо во время оккупации) и бандита Жоржа Бушесейши и там убили по просьбе марокканских властей. Всплыли имена заказчиков. Это министр внутренних дел Марокко генерал Уфкир и шеф национальной безопасности Ахмед Дмили. Выяснилось, что организатора убийства звали Антуан Лопес. Он был работником аэропорта Орли и агентом французских секретных служб (SDECE). 10 января 1966 года «Экспресс» опубликовал откровения Жоржа Фигона «Я видел смерть Бен-Барки». Поднятый публикацией шум напугал Фигона, и он пожаловался бывшему депутату-голлисту, также замешанному в деле: «Из-за Лопеса мы в полном дерьме. Я согласился ради денег — два миллиона. Кроме того, он обещал, что нас прикроют секретные службы и правительство. Мы не хотели причинить Барке зла, только сдать марокканцам, а он исчез. Результат: денег нам не заплатили, полицейские на хвосте». Вскоре напуганный болтун якобы покончил собой. На самом деле Фигон был убит Кристианом Давидом, более известным в парижских криминальных кругах как Красивый Серж. Одновременно выяснилось, что министр внутренних дел Франции Роже Фрай был в курсе готовившегося похищения, но не сделал ничего, чтобы ему помешать. Расследование велось с грубыми нарушениями: показания исправлялись, множество свидетелей не допросили, полицейские «забыли» опечатать виллу Бушесейши. Состоявшийся в 1967 году суд приговорил Лопеса к восьми годам, Сушона к пяти, Уфкира (заочно) к пожизненному заключению.

…Чем дальше, тем больше положение полицейских усложняется. Они боятся жителей, швыряющих камни, боятся сделать глупость, которая «разбудит» весь округ или квартал. Полицейские устали от презрительного к ним отношения населения, от законодательной системы, защищающей, по их мнению, бандитов. Полицейские злятся на руководство за недостаток точных указаний, за то, что им приходится действовать вслепую. Комиссар полиции 18-го округа объясняет: «В сложных районах люди хотят нас видеть и я делаю все, чтобы нас заметили. Они хотят, чтобы мы были подвижны и изгоняли нежелательных людей, и мы это делаем при помощи проверки документов. Другого способа нет, в противном случае они здесь останутся. Еще мы арестовываем. Это полицейский метод, но другого у нас также нет. Мы живем в стране закона, и мы прибегаем к закону».

Возможно, отношения между полицейскими и населением сложились бы иначе, работай в округах участковые. Но во Франции полицейские никогда не живут по месту работы. Их набирают по стране и распределяют по департаментам. Когда полицейский оказывается, к примеру, в плохом парижском предместье, то не старается завязать с жителями контакт, а мечтает лишь поскорее перевестись в другой район.

Маленькие зарплаты не способствуют развитию честности. Обычно продаются сотрудники из отдела по борьбе с бандитизмом или внедренные в бандитскую среду. У них перед глазами модно одетые, обедающие в дорогих ресторанах и ездящие отдыхать в Довиль и на Лазурный Берег бандиты и наркодельцы. Нет-нет и перейдет очередной полицейский границу. Происходит это незаметно. Из воспоминаний полицейского: «Если ты соглашаешься провести с одним из них (преступников. — О. С.) выходные, то сразу становишься их „служащим“ и они начинают относиться к тебе как к дерьму. Лучшая защита — никогда не забывать, что ты полицейский». В предыдущей главе я упомянула об информаторе из префектуры полиции, работавшем на братьев Орнеков. Его обнаружить не смогли, вернее не захотели — слишком громким получился бы скандал, зато информатора из отдела по борьбе с бандитизмом, предупреждавшего цыган о готовящихся арестах, решено было найти. Подобными случаями занимается служба собственной безопасности полиции. Ее сотрудники начали расследование, и их подозрение пало на капрала Жиля Ж. Он тесно общался с уголовниками из предместья Монтрёй, в последнее время стал слишком хорошо одеваться, носил дорогие часы. Несколько дней прослушивания развеяли последние сомнения. Брюс (так называли цыгане полицейского из-за его мощной мускулатуры) перешел в их лагерь.

1985 год. Десять полицейских были посажены за воровство магнитол и запчастей из машин, отвозимых на штрафную стоянку. В декабре 1990 года на улице Бретани в 3-м округе раскрыли и задержали банду во главе с Альбаном, грабившую банки. Задержали и жандарма, знавшего о всех готовившихся грабежах, но молчавшего из дружбы.

Двадцать седьмого июня 1993 года комиссар, знавший о целом ряде вымогательств и также молчавший, покончил с собой в бюро на авеню Домениль в 12-м округе.

В 2009 году обвинен в коррупции бывший министр внутренних дел 82-летний Шарль Паскуа, неоднократно спасавший от правосудия распоясавшихся полицейских.

Французы любят власть и не считают, что ее представители должны подавать пример скромности или аскетизма. Если у тебя власть, то не стесняйся ее применять.

Каждый вновь избранный президент объявляет амнистию. В 1981 году президент Франсуа Миттеран освободил более шести тысяч преступников, Ширак в 1995 и 2002 годах простил водителям штрафы за превышение скорости и нарушение правил. Пришедший к власти в 2007 году Николя Саркози этого не сделал и французов безмерно огорчил. В течение всего срока полномочий президент не может привлекаться к суду, даже если у судей есть явные доказательства причастности президента к коррупции. Исключение может быть сделано лишь в случае государственной измены. Долгие годы политика во Франции была преимущественно мужским делом. Только при президенте Жискаре д’Эстене женщины вошли в правительство, всего 18 процентов женщин заседает в Национальной ассамблее и 21 процент в сенате, и лишь в 2000 году вышел закон, требующий от политических партий выставлять на выборы одинаковое количество кандидатов обоих полов. В муниципальных советах теперь 33 процента женщин (совсем недавно их было 22 процента), а в региональных — 48 процентов (а не 28, как раньше).

В течение десятков лет сильный пол вел государственный корабль решительно, не сомневаясь в правильном курсе и не забывая о своих интересах. По подсчетам политолога Луиса Берио, политические партии ежегодно получают от строительных фирм, коммерческих центров и платных дорог от 300 до 400 миллионов евро. На первый взгляд эти перечисления носят законный характер, но на самом деле являются рэкетом. Политики подают «хороший» пример руководителям государственных предприятий и служащим. Не случайно независимая организация «Трансперенси Интернэшнл», проводившая в 1997 году исследования в 52 странах на предмет коррупции, поставила Францию на 34-е место. В отличие от других европейских стран во Франции большинство политических деятелей (89 процентов депутатов и 60 процентов сенаторов) занимают две должности, а некоторые и три. Чемпионом стал Жак Ширак Мэр Парижа с 1977 по 1995 год, он одновременно был премьер-министром (с 1984 по 1986 год), депутатом от департамента Коррез и депутатом Европейского парламента. Последние тридцать лет эта практика критиковалась левыми, и в 1985 году был проведен закон, запрещающий депутатам иметь более двух должностей. Но в любом законе можно найти лазейку. Есть она и тут — пост мэра деревни или городка с населением меньше 20 тысяч человек не считается должностью и 98 процентов депутатов этим пользуются…

Многие мэры, министры и депутаты признали, что получили в обход закона фиктивные, но хорошо оплачиваемые должности и государственные квартиры со смехотворно маленькой арендой. В 1980—1990-х годах Ален Жюппе, будущий премьер-министр, а тогда помощник мэра Парижа Жака Ширака, сделал за счет государства капитальный ремонт в квартирах, принадлежащих мэрии, и сдавал их за гроши членам своей семьи. Французы к подобным грешкам снисходительны. Раз политик покаялся, значит, исправился. Поэтому на политической сцене в течение долгих десятилетий остаются одни и те же неоднократно оступавшиеся люди. Политика и правосудие во Франции тесно связаны. Обычное дело, когда министр просит судей держать его в курсе всех дел, имеющих политическую окраску (как дела о коррупции). Первым попытался с этим бороться премьер-министр социалист Лионель Жоспен. В 1997 году, сразу после своего избрания, он попросил министров не вмешиваться в судейскую работу. Но до сегодняшнего дня не всегда последнее слово остается за судьями. Бывший министр и президент Конституционного совета Ролан Дюма, замешанный в крупном скандале, угрожал судьям: «Вы еще будете иметь со мной дело!» В других европейских странах такое поведение немыслимо… В феврале 1977 года, войдя в бюро Аэрофлота, находившегося тогда на бульваре Капуцинок, будто бы за билетом, некий Ален Эскофье облил себя бензином и поджег в знак протеста против нарушений прав человека в СССР. Мы, конечно, лучезарной демократией никогда избалованы не были, но и во Франции с этим не все складывалось благополучно…

Третьего декабря 1973 года художник газеты «Закованная утка» Андре Эсперо замечает свет в окнах своей редакции на улице Сент-Оноре. Время позднее — 22.55. Кто бы это мог быть? Неужели воры?! Застигнутые на месте преступления «воры», переодетые в сантехников, оказались… полицейскими. Они устанавливали в помещениях редакции подслушивающие устройства. Журналист Пьер Виаксон-Понте гневно напишет в газете «Ле Монд»: «Ухо власти среди нас! Поистине Джорж Оруэлл с его „1984“ ничего не выдумал!»

Дело замяли. Кандидат в президенты Франсуа Миттеран скажет: «Эта история доказала, что гангрена распространяется и нам необходима помощь хирурга. Диктатура микрофона — это диктатура идиотов». В 1993 году разразился новый скандал — теперь подслушивающие устройства обнаружили в Енисейском дворце. Кто дал добро на их установку? Президент Миттеран!

В 1976 году нефтяная группа «Эльф» оказалась в центре одного из самых громких политико-финансовых скандалов Пятой республики. Бельгийский граф Ален де Виллегас обратился к руководителям фирмы-гиганта с предложением разработки уникального открытия — аппарата, способного распознавать с самолета месторождения нефти, газа, воды и минералов. Не потребовав научного подтверждения, фирма «Эран» (одно из подразделений «Эльфа») дает согласие на начало проведения экспериментов. Финансирование проходит через Лихтенштейн. Граф получает от «Эльфа» 200 миллионов долларов. Контракт благословлен французским правительством во главе с премьер-министром Раймоном Барром. Открытие оказалось фикцией. Афера скрывалась вплоть до 1979 года. В 1984 году премьер-министр Пьер Моруа обвинил президента республики и своего предшественника в сокрытии фактов и противодействии следствию. Украденные деньги никогда не будут найдены…

…В середине 1980-х годов Национальный центр по переливанию крови продолжал распространять собранную кровь, заведомо зная, что немалая ее часть была заражена вирусом СПИДа. Сотни людей, перенесших переливание крови, в том числе гемофилы, были инфицированы. В 1994 году первый процесс закончился вынесением приговора четырем виновникам, в том числе шефу центра — доктору Мишелю Гаретта. Второй процесс в 1999 году приговорил (с освобождением от отбывания наказания в тюрьме) бывшего министра здравоохранения Пьера Эрве, но бывший премьер Лоран Фабиюс и бывший министр социальных дел Георгина Дюфуа были оправданы. Президент Ассоциации перенесших переливание крови скажет по этому поводу: «Французское правосудие не решается преследовать виновников главных скандалов в области здравоохранения и питания».

Политические убийства во Франции не редкость, а причастность к ним власти — не секрет. 4 мая 1978 года в подъезде своего дома на улице Ролан тремя выстрелами был убит 63-летний египетский политический беженец Анри Кюриэль. «Незаменимый борец за сближение евреев и палестинцев», как его окрестили журналисты, нервировал многих. В коммюнике, подписанном загадочным «коммандос Дельта», говорилось: «…агент КГБ Анри Кюриэль, защитник арабских интересов, предатель принявшей его Франции, навсегда прекратил свою деятельность. Он был казнен в память о наших жертвах». Соседка убитого показала: незадолго до гибели Кюриэля представители французской секретной службы хотели установить у нее подслушивающее устройство — она отказала. Следователь вышел на след в среде ультраправых, почувствовал умелую руку французских секретных служб, но наткнулся на гриф «секрет обороны». Настоящее расследование провели журналисты Жан Франсуа Канн и Эрик Юнг. Их статья, вышедшая в газете «Liberation», подтвердила: за Кюриэлем следили, в его квартире обнаружены «жучки», убийцам был известен каждый его шаг, и они ждали его у входа. Французские секретные службы выполнили просьбу своих коллег. Израильских? Южноафриканских? Немецких? Это до сегодняшнего дня остается загадкой.

Двадцать девятого октября 1979 года министр труда Робер Булен вызвал шофера-телохранителя к себе в кабинет на улице де Гренель, 127, в 7-м округе: «У меня частная встреча вне министерства. Поеду на моей машине». Министр достал из сейфа несколько досье (в том числе досье «Эльф»), шофер помог ему отнести их в машину. Заехав к себе на квартиру в Нёйи-сюр-Сен, он выгрузил документы и уехал в неизвестном направлении на своем «Пежо-305». Тело министра нашли на следующий день в лесу Рамбуйе, в искусственном озерке глубиной 60 сантиметров. Официальная версия у полиции появилась еще до начала расследования — «самоубийство путем утопления после приема снотворного». Но семья погибшего была убеждена в убийстве. Почему лицо министра носило следы сильных ударов? Куда исчезли досье, привезенные им домой? Почему трупные пятна были обнаружены на спине министра, тогда как лежал он на животе? Один этот факт опрокидывал теорию о самоубийстве. В 1992 году правосудие попыталось закрыть дело за отсутствием состава преступления, но апелляция и новые факты позволили в 2003 году продолжить расследование…

Седьмого апреля 1987 года возле своего дома на бульваре Сен-Жермен тремя выстрелами в голову был убит алжирский адвокат Али Месили. Кабил по отцу, француз по матери, Месили в свое время отказался служить во французской армии, выступал за независимость Алжира, основал в 1963 году Фронт социалистических сил и попал за это в тюрьму После путча 1965 года уехал во Францию, завершил юридическое образование, стал адвокатом. Его клиенты — представители третьих стран, оппозиционеры. Он был ярым противником президента Шадли и знал о нависшей над ним опасности. Агенты уже ликвидировали оппозиционеров Мухамеда Кхидера в Мадриде в 1967 году и Карима Белькасема в Германии в 1970-м. Полиция вышла на след убийцы. Им оказался кабил Абдельмалек Амелу по кличке «Боксер». Его нанял высокопоставленный алжирский чиновник за 170 тысяч франков аванса и 800 тысяч после выполнения «работы». Амелу был арестован, но судья даже не успел выслушать задержанного, как его посадили в самолет и отправили в Алжир. Билет купило французское Министерство внутренних дел. В этот период Алжир активно содействовал Франции в освобождении французских заложников. В парламенте оппозиция заговорила о «новом деле Бен-Барки», и депутат от партии социалистов Ролан Дюма призвал к ответу министра внутренних дел Шарля Паскуа. Но через год социалисты пришли в правительство, и вот уже Ролан Дюма, ставший министром иностранных дел, нем как рыба, а Франсуа Миттеран пишет вдове Али Месили: «Любое напоминание о деле Бен-Барки здесь неуместно». Слова были быстро подтверждены делом: друга Месили и противника алжирских властей Кхаледа Дахбаля, начавшего личное расследование, убили в Париже 20 июня 1989 года.

…Двадцать девятого сентября 1988 года посол Национального африканского конгресса Дюльси Септембер, открыто выступавшая против апартеида, поднималась к себе в бюро, на четвертый этаж дома 28 по улице Петит-Эюори в 10-м округе. Неизвестные застрелили ее перед дверью. Последние месяцы жизни Дюльси занималась освобождением Нельсона Манделы. Полиция, начавшая действовать без всякого юридического контроля, дала понять журналистам, что напала на «ангольский или южноамериканский след». Врать так врать. Следствие виновных не нашло. И это несмотря на то, что DST (Защита и безопасность территорий) и DGSE (Генеральная дирекция внешней безопасности) за несколько дней до убийства знали о присутствии на территории Франции секретных южноафриканских агентов из эскадрона смерти. Они уже убили двоих представителей Национального африканского конгресса в Брюсселе и приехали в Париж с заданием правительства Претории ликвидировать Септембер. Выполнив его на глазах у французской полиции и секретных служб, они благополучно покинули страну. Как такое могло случиться? Ответ на этот вопрос был получен лишь девять лет спустя. В 1997 году, после исчезновения апартеида, архиепископ Десмонд Туту написал в отчете для Комиссии по национальному примирению: «Секретные службы не участвовали напрямую в этом убийстве, но были в курсе готовившегося. В Париже высокопоставленный правительственный чиновник сделал все, чтобы затравить Дюльси Септембер». В 1989 году, несмотря на международное эмбарго, Франция активно старалась продать в ЮАР оружие. Интересы простой смертной женщины столкнулись с пресловутыми государственными интересами. Исход был предрешен заранее…

Президента Франсуа Миттерана французы называли «Тонтон» (Дядюшка), и прозвище ему подходило. Обаятельная улыбка, впалые щеки, умные, чуть прищуренные глаза с еле заметной смешинкой. Французы выбрали Миттерана дважды, в 1981 и 1988 годах (президентский мандат был сокращен с семи до пяти лет позднее, референдумом 2000 года). Во второй раз уже тяжело больного, с раком простаты. С годами желтоватый, нездоровый цвет лица становился все заметнее и проступал из-под самого мастерски сделанного макияжа. Незадолго до смерти Миттерана в январе 1996 года выяснилось, что у него есть восемнадцатилетняя побочная дочь Мазарин от любовницы Анны Панжо. На похоронах (был объявлен день национального траура) вдова и любовница стояли возле гроба рядом. Достойные, спокойные. Как оказалось, главные редакторы газет и журналов, не говоря о депутатах и министрах, об этой ситуации знали и молчали. Любимая женщина и дочь жили подле Миттерана, в Енисейском дворце, по соседству с мадам Миттеран. Во Франции подобные истории не считаются у политиков позором. Сфера личной жизни, как говорят французы «vie prive», не касается избирателей. Они ждут от своих президентов не примера монашеской стойкости, а повышения зарплат…

Миттеран… Этот загадочный, неоднозначный, харизматический человек, вставший во главе социалистической партии, напоминает мне двуликого Януса. До войны он симпатизировал ультраправым. В годы войны стал чиновником в правительстве Виши, получил высшую награду, Франциска (орден в виде двустороннего топорика) из рук маршала Петена и в это же время тайно провел три недели в одном из центров Сопротивления, альпийском замке Монмор. Содействовал созданию «Домов пленных», помогавших семьям пленных и депортированных. 16 октября 1959 года на авеню Обсерватории в 6-м округе Парижа на будущего президента было совершено покушение. Он спасся и даже не был ранен. Вскоре один из его приближенных — Робер Пэске признался, что организовал покушение по просьбе самого Миттерана. Тому было необходимо любой ценой вызвать симпатию французов. На него завели дело. Кажется, что политическая смерть Миттерана неизбежна, но через несколько лет он возглавил партию социалистов. В течение долгих лет Миттеран ухаживал за могилой предателя Петена. Он заваливал ее цветами до тех пор, пока об этом не узнал адвокат-антифашист Серж Кларсфельд, помнивший Миттерана молодым, в замке Монмор. Он отправил президенту венок с Франциском посередине в напоминание о его вишистской деятельности. Миттеран о могиле моментально забыл, но в течение четырнадцати лет его правления никто во Франции не мог затронуть тему коллаборационизма, и в Париже спокойно жили французские нацистские преступники…

Четыре десятилетия лучшим другом Миттерана был деловой человек Роже Патрис Пелат. В пятидесятые годы Пелат и брат будущего президента Робер Миттеран создали совместную фирму, а Франсуа Миттеран в течение долгих лет ежегодно получал от Пелата сотни тысяч франков за консультации. В мае 1981 года, сразу после победы на президентских выборах, Франсуа Миттеран и Пелат рука об руку шли пешком к Пантеону, чтобы возложить розы на могилу Жореса. С этого момента Роже Патриса Пелата в деловых кругах окрестили вице-президентом. Без его вмешательства не происходила ни одна большая сделка на правительственном уровне. Когда в 1980-х годах Северная Корея попросила Францию построить ей большой гостиничный комплекс, то Пелат умудрился вмешаться и заработать в качестве посредника 25 миллионов франков (4 миллиона евро). Когда Индия захотела предоставить французским фирмам несколько колоссальных проектов в обмен на поставку обогащенного урана, Пелат был тут как тут. Встретился с Индирой Ганди и намекнул ей о необходимости скрепить договоренность хорошим подарком в несколько миллионов долларов. Возмущенная Ганди отложила проект. Когда в 1982 году Пелат решил продать свою компанию «Вибрашок», президент сделал все, чтобы старый друг не остался в убытке. Купить идущего ко дну «Вибрашока» буквально заставили национализированную компанию «Альстом». По оценкам экспертов, «Вибрашок» стоил от силы 65 миллионов франков, но на счету Пелата в результате сделки оказалось 110 миллионов.

А в 1989 году разразился скандал. Пелат получил конфиденциальную информацию о готовящейся покупке французской компанией «Пешине» американской фирмы «Триангль». Накануне сделки Пелат и вся его семья скупили акции этой фирмы на нью-йоркской бирже по десять долларов, а через несколько дней после слияния перепродали по 65, заработав 11 миллионов франков. Кто разрешил утечку информации? Все взгляды обратились на президента, который в своих выступлениях часто осуждал «грязные деньги, легкие деньги». Делом заинтересовались правоохранительные органы, но, как говорит французская пословица, «когда в зал суда входит политика, правосудие оттуда уходит». Президента судьи тревожить не решились, а Пелат очень кстати умер от сердечного приступа в Американском госпитале Нёйи-сюр-Сен. Остался на своем посту бывший в курсе всего происшедшего премьер-министр Пьер Береговуа. Он посещал яхту ливанского миллиардера Трабульси, через которого Пелат действовал в истории с «Пешине» и в других аферах, пересекался с ним на коктейлях и премьерах.

Сын русских эмигрантов Петр Береговой, начавший в 1940-х годах рабочим на заводе, и представить себе не мог, какое большое будущее его ждет. Способности у него наблюдались еще в детстве, но без нужных средств «маленький русский» смог обучиться лишь на фрезеровщика. На заводе стал профсоюзным активистом, увлекся политикой, в 1971 году познакомился с Франсуа Миттераном. Тот приметил и феноменальное трудолюбие «рабочей косточки», и абсолютно мальчишеский восторг в его глазах при встречах на партийных собраниях. Миттеран понял, что этот человек будет ему предан, и не ошибся. Став президентом, он назначил Береговуа (так французы переиначили русскую фамилию) на должность государственного секретаря, издавна достававшуюся выпускникам ЭНА. С этого момента журналисты и политики не упускали возможности уколоть его в разговорах и интервью. Береговуа со славянским добродушием защищался: «Неужели вы думаете, что я остался пятнадцатилетним мальчишкой-подмастерьем? Все эти годы я учился, приобретал опыт».

Работал он успешно, и вскоре Миттеран доверил ему пост министра финансов. Ведая миллиардами, Береговуа продолжал жить в скромном предместье Клиши, в 1986 году решил переехать в Париж. Выбор пал на стометровую квартиру в 16-м округе. Квадратура для богатых людей маленькая, здание — непритязательная современная коробка. Ни один состоятельный политик на такое бы и не позарился, но для министра и его жены квартира стала верхом мечтаний. Две спальни и гостиная с настоящим камином! Этот камин загипнотизировал жену Береговуа. «Ах, как замечательно мы могли бы сидеть возле него с внуками», — мечтательно вздыхала седая дама, работавшая в молодости стюардессой. Но где взять деньги? Жили они на зарплату, банковского кредита не хватало. И тут, как Мефистофель, появился Пелат, успевший стать его хорошим знакомым. «Пьер, я прошу вас, возьмите у меня в долг миллион франков (170 тысяч евро. — О. С.)». — «Я не могу это слишком большая сумма». — «Для меня это совсем не большая сумма, Пьер, поэтому я вам и предлагаю». Береговуа вспомнил лицо жены, когда она осматривала квартиру, и согласился. «Я обязательно верну. А чтобы все было законно, зарегистрируем этот долг у нотариуса». Так и сделали. Прошло несколько лет, дело «Пешине» затихло со смертью Пелата, Береговуа в 1992 году стал премьер-министром и втайне от самого себя начал мечтать о президентстве. Но тут по инициативе одного дотошного судьи, метившего в Миттерана, вновь всплыли дело «Пешине» и история с кредитом от Пелата. У многих политиков есть загородные резиденции, дорогие машины и яхты. У Береговуа была только квартира, за которую он ежемесячно возвращал долги, но как же на него напала пресса! Началась настоящая травля. Ему приписывали участие в темных аферах, его осмеивали во всех газетах и «куклах», его освистывали рабочие на митингах. Реакция рабочих ранила его больше всего, осуждение своих всегда болезненно. Один политик решил уверить французов в его честности и очень неловко выступил по телевидению, горячо говоря: «У Береговуа ничего нет! Неужели это не заметно?! Да посмотрите, в какие костюмы он одевается! Какие носит ботинки и носки!» После этого на адрес премьера в насмешку стали приходить десятки посылок с носками, носки вывешивали даже на парадной лестнице мэрии города Невера, где он был мэром.

Прошедшие в тот момент выборы в палату депутатов закончились для социалистов невиданным провалом. Береговуа депутатское кресло сохранил, но подавляющее большинство его однопартийцев полетели. Собрав для прощального закрытого заседания отбывающих министров-социалистов, Миттеран тихо сказал: «В жизни мы порой одиноки. В смерти мы одиноки всегда». Прощание было тяжелым. Молоденькая министр Сеголен Руаяль с девчоночьей косой (в 2007 году она с минимальным разрывом проиграет Саркози на президентских выборах) подошла пожать президенту руку и вдруг совсем по-детски, навзрыд заплакала. «Тонтон» по-отцовски ее утешал: «Вы прекрасно работали. Умница. Вы еще вернетесь». — «Да, да, спасибо, месье президент, да, может быть, вернусь», — шептала Руаяль, глотая слезы и продолжая судорожно трясти высохшую руку Миттерана. Для всех у президента нашлось доброе слово, для всех, кроме Береговуа в его мешковатом костюме и немодных ботинках.

Вернувшись «к себе» в Невер, он пристально вглядывался в лица горожан. «Они меня тоже осуждают. Я, я один виноват в провале партии», — беспрерывно повторял про себя бывший премьер. Эта мысль преследовала, становилась навязчивой идеей, не давала спать. Жена уговорила пойти к врачу. После осмотра тот заключил: «Вам надо у нас остаться, месье Береговуа. Снять пиджак, пойти в палату, лечь и отдохнуть. У вас не нервы, а ошметки!» Береговуа слабо улыбнулся: «Давайте сперва попробуем медикаментозное лечение без госпитализации, а?» Он принимал успокаивающие два дня, а на третий, 1 мая 1993 года, пошел к знакомому всем жителям Невера тихому каналу с высокими деревьями и застрелился. Жители плакали. «Что за человек был месье Береговуа! Сколько хорошего сделал для города. Второго такого мэра мы не найдем!»

Миттеран на похоронах обозвал журналистов, травивших премьера, «псами», левые и правые политики растерянно пожимали плечами: «Мы знали, что ему было туго, но решиться на такое… Да ведь и Трабульси подтвердил, что Пьер не участвовал в их аферах с Пелатом, и судья против него тоже ничего не нашел. Так почему? Почему?» Некоторые из них были замешаны позднее в скандалах, кого-то привлекли к суду, приговорили. (В период с 1987 по 1997 год к суду были привлечены 150 депутатов и политиков.) Все оправились и почти все как ни в чем не бывало вернулись в политику. Поступок русского мастерового, по-аристократически решившего смыть бесчестье кровью, обескураживает их до сих пор. «Бедняга Пьер! Что за гусарские выходки? Почему он не захотел переждать? Все забывается, все. Незаслуженные оскорбления, заслуженные наказания, скандальные статьи и условные судимости. Надо было только переждать и все сложилось бы замечательно…»

…Еще одним (помимо Пелата) добрым другом президента Миттерана был Бернар Тапи. В двадцать пять лет он за экономические аферы был приговорен к трем месяцам тюрьмы условно и к пожизненному запрету занимать руководящие должности в компаниях. За первым приговором последовало многих других, но прошло двадцать лет, и Бернар Тапи не только стал миллионером и хозяином компании, но и другом Миттерана. Пользуясь высокими связями, Тапи получил от банка «Креди Лионнэ» кредит в миллиард франков, купил гигантскую яхту, особняк в центре Парижа, а в 1992 году стал министром. Один из приближенных Миттерана, Франсуа де Гроссувр, возмущался: «Нельзя пускать кого попало в компанию министров, принимающих самые секретные решения. Не понимаю, как Франсуа рискнул допустить авантюриста к вершинам власти!» Слова оказались провидческими. В кабинете министров Тапи наломал дров, компания его разорилась, а с банком, требовавшим возвращения кредита, началась долгая тяжба. В ожидании решения суда Тапи переквалифицировался в артисты. Очень талантливо сыграл в фильме Клода Лелюша и вышел на театральные подмостки. Мне довелось посмотреть на бывшего политика в спектакле «Пролетая над гнездом кукушки». До Джека Николсона Бернару Тапи далеко, но с ролью он справлялся вполне профессионально и срывал заслуженные аплодисменты…

Зачастую жизнь звезд, как и жизнь близких родственников, вызывает у людей и любопытство, и переживания, и сильные эмоции. Интерес к знаменитостям у французов постоянно подогревается журналами «Paris Match», «Gala», «Void» и «Point de vue». Журналисты во Франции (как и повсюду) со звездами не церемонятся: раскрывают давние семейные тайны, описывают подробности разводов и смакуют детали денежных распрей. Одни знаменитости скандальные статьи игнорируют, другие подают в суд за клевету То и дело на первых страницах журналов (по соседству с очередными громкими заголовками) появляется текст решения суда, приговаривающего издание к выплате большого штрафа. Это, конечно, дотошных журналистов не останавливает и охота за «желтой» информацией продолжается, ведь ее ждут миллионы французов, знающих о звездах несравнимо больше, чем о соседях по лестничной площадке. Я лично предпочитаю узнавать о жизни и работе любимых французских артистов из биографических книг, в которых они показаны не однобоко, а в «полный рост» — яркими, тонкими, вдумчивыми и порой такими ранимыми. И даже если их повседневная жизнь отличается от повседневной жизни остальных парижан, то радости и невзгоды очень похожи. Вот поэтому я и решила рассказать о нескольких звездах — без сенсаций, без прикрас, с уважением, на которое они имеют право.

Кто этот старый прихрамывающий человек с палочкой, идущий по улице Сен-Пэр недалеко от бульвара Сен-Жермен? И почему украинские туристы обступают его со всех сторон и, несмотря на грустно-недовольное лицо старика, фотографируются рядом с ним, гомоня, как младшие школьники на переменке? Потому что это Жан Поль Бельмондо. Его дом находится рядом, на этой тихой улице. После прогулки Бельмондо вернется к себе, медленно поднимется на второй этаж особняка, кряхтя, снимет пальто и тяжело сядет в кресло — впереди долгий вечер и одиночество.

Я имела счастье видеть Бельмондо «в работе», в конце 1990-х. После тридцати шести лет беспрерывных съемок он тогда вернулся в театр. Бельмондо было за шестьдесят, и он затмевал молодых коллег, летая по сцене и заражая участников спектакля и зрителей своей фонтанирующей энергией. Простенький водевиль «Puce à l’oreille» превратился благодаря этому замечательному актеру в настоящий шедевр.

Бельмондо всегда любил праздник. Каждый день, каждый спектакль (а их было более сорока), каждую съемку (а фильмов набралось 95), каждый вечер с друзьями он превращал в праздник. Всегда загоревший, спортивный, с ослепительной улыбкой, которую нельзя было назвать голливудской лишь по причине ее искренности, он жил радостно и легко, и играл легко — серьезная работа над ролями, долгие репетиции и подготовка головокружительных трюков, которые были по плечу не каждому каскадеру и которые он всегда мастерски выполнял сам, оставались за кадром.

Сын известного скульптора и художницы, командор ордена Почетного легиона, командор ордена литературы и искусства, Бельмондо, казалось, должен был с пеленок выбрать творческую стезю, но это не так — в юности он думал стать спортсменом и на всю жизнь остался темпераментным болельщиком. В 1989 году, придя на теннисный турнир «Ролан Гаррос», 56-летний Бельмондо познакомился с 25-летней Натти — веселой фигуристой блондинкой, которая, облачась в купальник, подтанцовывала в телевизионных шоу. С тех пор Жан Поль и Натти стали неразлучны. Она дожидалась его в гримерке после спектаклей, сидела на съемках, ездила с ним на каникулы и даже подружилась с девяностолетней мамой актера. Летом 2001 года Бельмондо летит в Венесуэлу на съемки фильма «Старший Фершо»[13] режиссера Бернара Сторы. Там он фотографируется с Натти на пляже — как всегда загорелый и спортивный. Кто скажет, что этому мускулистому, без капельки лишнего жира человеку уже 68 лет? Потом наступает время каникул, и они с Натти едут на Корсику — здесь Бельмондо решает собрать всю семью и, как всегда, устроить праздник.

Но 8 августа у него случается инсульт. «Я упал на колени в ванной, не поняв, что со мной происходит, — рассказывал он потом. — Вся моя жизнь перевернулась». Бельмондо не мог ходить, в течение пяти месяцев не мог говорить. Натти осталась рядом. Она спала в госпитале, проводила там все дни. Потом начался долгий восстановительный период дома. Медсестра приходила на два часа в день, остальное время сиделкой была Натти. И Бельмондо поднялся и неуверенно, пошатываясь, приволакивая ногу, пошел. Заслуга недюжинного здоровья, или силы воли, или усилий Натти и врачей? Наверное, все вместе. В декабре 2001 года Бельмондо узаконил свой союз с Натти и в августе 2002 года в четвертый раз стал отцом — на свет появилась светловолосая, очень похожая на свою маму Стелла. Хеппи-энд? К сожалению, нет. В 2006 году актер неловко падает, ломает шейку бедра и опять оказывается в инвалидном кресле. И снова хоровод массажистов и врачей, и каждодневное усилие, чтобы встать, и усталость. Только вот Натти рядом уже не было. Она, наверное, тоже устала. Корреспондентам журналов объяснила: «После двадцати лет безумной любви мы поняли, что наша история подошла к концу. Закончилась гармония. Как можно после того, что мы прожили, удовольствоваться жалкими отношениями? Нельзя уродовать то, что было таким красивым».

Натти и Стелла пока остались жить в особняке Бельмондо, на первом этаже. Маленькая белокурая девочка время от времени поднимается к отцу на второй этаж, вскарабкивается к нему на колени, чмокает в заросшую седой щетиной щеку и, пощебетав пять минут, возвращается к себе. Желающим все выведать журналистам Бельмондо расплывчато говорит «Никому еще не удалось избежать сердечных ран, но пройденный путь интересен». История Бельмондо закончилась? Хочется верить, что нет. Недавно он снялся в фильме «Человек и его собака» — играл одинокого старика, оказавшегося на улице и пригретого бывшей консьержкой. Критики в один голос говорят о новом творческом успехе актера. Бельмондо как всегда естествен, обаятелен и даже красив, только вот взгляд его героя поражает своей потерянностью. Но ведь так необходимо по роли, разве нет?

…Когда уроженец Одессы, талантливый пианист Иосиф Гинзбург с женой Олечкой уезжал от революционных бурь в Париж, он не мог знать, что на чужбине у них родится сын, который станет самым известным, талантливым и скандальным певцом Франции конца XX века. Сверстники подсмеивались над маленьким Люсьеном. Худой, большеголовый, с длинным носом, с огромными оттопыренными ушами и грустными семитскими глазами, он уже в детстве не строил иллюзий по поводу своей внешности и окрестил свою голову капустным кочаном. В школе Люсьен учился старательно, но потом началась война, семья Гинзбургов, напуганная массовыми арестами евреев в Париже, забрала детей из школ и затаилась в Нормандии, рассчитывая на молчаливую солидарность тамошних крестьян, и не прогадала. Все уцелели, но учебу Люсьен забросил, как если бы, пройдя через пять лет постоянного страха, преждевременно повзрослел и решил тратить время только на то, что его интересовало по-настоящему. «Зачем заниматься математикой и химией, если можно рисовать?» Он изучал архитектуру в Школе изящных искусств, занимался фигуративной живописью, искал себя в сюрреализме, дадаизме. В 1948 году, ему только исполнилось 20 лет, пошел в армию и стал первоклассным стрелком, а вернувшись в Париж, продолжил рисование. Решение заняться музыкой пришло неожиданно — наверное, наконец, сказались гены отца-музыканта. Люсьен стал пианистом в кабаре «Милорд л’Арсуй» и принялся сочинять песни. Тогда же поменял имя и «откорректировал» фамилию. «Люсьен — это для мальчиков из парикмахерской. Отныне я — Серж. А Генсбур звучит красивее, чем Гинзбург».

Успех к Сержу Генсбуру пришел не сразу. Вышедший в 1958 году первый альбом с девятью песнями критика встретила холодно. Тот же прием ожидал второй и третий альбомы. Его низкий, нервный голос тревожил, его внешность отталкивала, слова его песен пугали новизной, а мелодия разномастностью — он смешивал рэп, афро-кубинские мотивы, джаз и классику. Тогда Генсбур решает писать тексты для других — привычных, красивых, известных. Его песни поют Брижит Бардо и Мишель Арно, Жюльет Греко и Москури. И в 1965 году, на конкурсе Евровидения песня Генсбура «Кукла из воска» в исполнении Франс Галль получает первый приз. А дальше жизнь Генсбура закручивается бешеной спиралью выступлений, спектаклей, пластинок, фильмов. Талантливый человек талантлив во всем. Снимал ли Генсбур, играл, пел или сочинял — всё было необычно, интересно и опьяняюще ново. Его самая преданная публика — молодежь от пятнадцати до двадцати восьми лет. «Жизнь ничего не стоит без любви!» — подхватывали и скандировали они на концертах певца фразу из его знаменитой песни «Ля жаванез» и, подражая Сержу Генсбуру, на вечеринках надевали черные очки и низкими голосами пели хит про знаменитую пару гангстеров Бонни и Клайда.

В 1973 году у певца возникают проблемы с сердцем. Это не удивительно — Генсбур неразлучен с сигаретой и сильно пьет. «Почему?» — спрашивали заинтригованные ведущие передач, приглашая его на шоу. «Потому, что спиртное позволяет мне не замечать жестокости реальной жизни», — тихо отвечал Генсбур, отпивая из бокала и затягиваясь сотой за день крепчайшей сигаретой «Житан». «А зачем так много курить?! Это же вредно для сердца!» — наседали ведущие. Серж, довольно выпуская дым из ноздрей, улыбался: «Если помните, Хэм говорил: „Спиртное сохраняет фрукты и овощи, а дым — мясо!“ Я уже похоронил двоих моих кардиологов — они не пили и не курили. Третий, тоже некурящий, недавно перенес инфаркт — я навещал его в больнице. Один мой приятель бросил курить, и его перестала узнавать собственная собака. Я не хочу, чтобы то же произошло с моим добрейшим питбулем Наной».

Его союз с хорошенькой длинноволосой английской актрисой и певицей Джейн Биркин скандален. Их песня «Я тебя люблю, я тебя тоже нет» вызвала бурю негодования у французских буржуа и гнев римского папы. Серж и Джейн не пели ее, а простанывали и прошептывали — это была скорее не песня, а положенный на музыку секс.

Красивейшие актрисы и певицы, привыкнув к отталкивающей внешности Генсбура, становятся его подругами и спорят за право исполнять его песни. В 1981 году он пишет альбом для Катрин Денёв, в 1983-м — для Изабель Аджани, в 1989 году — для Ванессы Паради. Но, наверное, больше всего ему нравится писать для их с Джейн дочери — Шарлотты. Она так же некрасива и талантлива, как отец, и позднее станет блистательной актрисой. Она обожает его, он ее. Песня «Charlotte for ever» и одноименный фильм — это публичное признание в любви.

Стиль Сержа Генсбура — непрекращающаяся провокация. «Я очень стеснителен — оттого и веду себя вызывающе», — объяснял певец. В 1984 году, на передаче «7 на 7» он жалуется на налоговую инспекцию: «У меня забирают 74 процента заработка!» Генсбур достает из внутреннего кармана пиджака банковский 500-франковый билет и поджигает. «Видите, — говорит он опешившему ведущему, — все, что сгорает, идет в налоговую».

Затушив маленький кусочек, Серж показывает его публике. «А это остается мне».

На очередном шоу в прямом эфире он встречается с красивейшей чернокожей певицей Уитни Хьюстон. Галантно встает, целует ей руку, чуть покачнувшись, садится и устремляет на красавицу восхищенный взгляд: «You are beautiful. „I want to fuck you!“» Хьюстон вытаращивает глаза, рафинированный ведущий немеет, потом пытается объяснить, что Серж слегка выпил и оговорился. Но Генсбур его решительно прерывает: «Уитни не Рейган, а я не Горбачев. Прошу тебя за меня не переводить. Я сказал „I want to fuck you“». Длинноногая негритянка окончательно теряется. «О, зачем я только пригласил Сержа! — чуть не плача, причитает ведущий. — Серж… Серж не получит своих сигарет!» — «Дай мне немедленно сигарету!» — требует Генсбур. «Сначала извинись!» — торгуется ведущий, нащупав слабое место безобразника. Серж, вытянув губы трубочкой, гладит певицу по щеке, нежно мычит «You are soo beautiful. I am apologize» и, получив сигарету, исчезает в клубах дыма. Дипломатический инцидент исчерпан.

В этом человеке удивительно сочетались эпатаж и целомудрие. Наверное, поэтому ни одна из его выходок не выглядела безобразной или вульгарной. Это был не разгулявшийся купчик, а разыгравшийся ребенок Он мог сказать: «Да-а, многих красоток я поимел!» (все это и так знали), но никогда не называл ни одну по имени. Многие из этих известных актрис и певиц вышли или уже были замужем, и он по-джентльменски молчал… Генсбур не страдал звездной болезнью, не смотрел свысока. Немного добрых слов от зрителя или слушателя — и у него навертывались не пьяные, а абсолютно детские слезы. И горе свое он прятал всегда до последнего, как мальчишка-подросток, не желающий показать слабость. На передаче «Игра правды» зрительница задает ему вопрос: «Почему вы не выступили на последнем благотворительном концерте для „Врачей без границ“?» — «Я ожидал этого вопроса, — отвечает певец, достает из бумажника чек на 100 тысяч франков (15 тысяч евро) и вручает ведущему. — Это для „Врачей без границ“». — «Но почему же вы в последний момент отказались выступать на концерте?» — настаивает зрительница. Генсбур, как старая лошадь, которой не дают покоя оводы, встряхивает седой головой с взъерошенными волосами: «Не мог». — «Почему?!» — «Потому что у меня в тот день умерла мама», — еле слышно говорит певец и в который раз тянется за сигаретой…

Веселая, добрая Ольга Гинзбург обожала сына и все, что он делал. Она вместе с отцом ревностно собирала и хранила газетные вырезки о «своем мальчике». Так же трепетно относились к нему и обе сестры. Его любила первая жена Франсуаза, подарившая ему двоих детей, потом Джейн, потом молоденькая певица Бабму, родившая ему сына. Ему везло на близких, его любила публика, но где-то внутри, глубоко-глубоко сидела боль и неустроенность. Генсбур часто называл себя «маленьким русским эмигрантом».

Ему было одиннадцать, когда началась война, — он помнил аресты и расстрелы, косые взгляды антисемитов, помнил страх, помнил своего дядю, погибшего в концлагере. Никогда не признаваясь в этом открыто, Генсбур ощущал себя во Франции, где родился, учился и отслужил, чуть-чуть гостем. Было ли это ощущение оправданно? Для такого обескоженного человека, возможно, да. Наверное поэтому Генсбур так яростно торговался на аукционе, на котором продавали оригинал Марсельезы с авторской правкой Руже де Лиля. Получив гимн, он долго изучал каждую запятую, каждое зачеркнутое слово на пожелтевшей бумаге, а потом выпустил клип. Замотанный в трехцветный флаг, с голым торсом и в потрепанных джинсах, «маленький русский эмигрант» пел Марсельезу на свой манер — низким, прокуренным голосом, и ему подпевали чернокожие хористы. Это был вызов «средним» французам: «Смотрите, я пою наш гимн. Я тоже француз. Я тоже люблю Францию!» Молодежь встретила аранжировку Генсбура на ура, а ультраправые объявили ему настоящую войну. В Страсбурге их боевики — ветераны-парашютисты оккупировали зал, где должен был проходить концерт певца, и сорвали выступление. Генсбур вышел к своей публике и сказал: «Мне запрещают петь, но я все-таки спою!» — и, подняв над головой зажатый кулак на манер испанских республиканцев, без аккомпанемента спел «свою» Марсельезу.

В последние годы он становится все бледнее, мешки под глазами все явственнее, губы бескровнее. В моменты самых тяжелых запоев — выпивать он любил с полицейскими, которые рассказывали ему грустные истории из своей жизни, в своем мрачном доме на улице де Верней, — он называет себя Гансбаром и пишет:

Сорок лет курения и питья были медленным самоубийством. В марте 1991 года «сердце, пронзенное болью» не выдержало. Певец месяца не дожил до 63 лет. Похоронили его на монпарнасском кладбище, между Сартром и Бодлером. Посетители приносят к нему на могилу терпкие сигареты «Житан» и бутылки доброго шотландского виски, янтарно поблескивающего на солнце.

Катрин Дорлеак (фамилию матери — Денёв — она возьмет позднее) родилась в Париже, в 1943 году, в настоящей театральной семье. Папа был актером, бабушка по матери — суфлером в театре «Одеон». Мечтала ли Катрин об актерской карьере? Ничуть. Кино и театр заинтересовали ее старшую сестру Франсуазу (вскоре погибшую в автокатастрофе), та снималась и училась в консерватории. Она и посоветовала Катрин в 1960 году пройти пробы на роль сестры ее героини в фильме «Двери хлопают» режиссера Жана Пуатрено. Как примерная девочка, Катрин сперва попросила разрешения у родителей, удачно прошла пробы и была утверждена. Критика встретила ее восторженно. Вот что писала «France Soir»: «Открытие фильма — это восхитительная маленькая личность по имени Катрин Денёв. Сдержанная, но не нескладная, опрятная, но не банальная, наивная, но не глупая и красивая, такая красивая, и даже не осознающая этого. Месяца через три она станет добычей режиссеров, уставших от стиля Сен-Жермен-де-Пре».

Слова оказались пророческими, к Денёв пришел успех. Правда, не в театре — она панически боялась публики, — а в кино. В 1962 году она знакомится в модном «Epi club» на Монпарнасе с режиссером Роже Вадимом, на пятнадцать лет старше ее. «Это была любовь с первого взгляда, — вспоминает Денёв, — Вадим научил меня быть женщиной, быть личностью и быть счастливой». Он снял ее в «Пороке и добродетели», она подарила ему сына Кристиана. Оправившись после родов, Денёв снялась в «Шербурских зонтиках» Жака Деми и получила «Пальмовую ветвь» на Каннском фестивале. В тот год все признали ее идеалом женской красоты. Она снималась еще в трех картинах Деми, но если у него она играла светлых и романтических девушек, то у Романа Полански в «Отвращении» создала мрачный образ шизофренички, а у Франсиса Бланша сыграла жену состоятельного врача, время от времени занимающуюся проституцией. Игра Денёв сдержанна и выразительна одновременно. Никогда не учившаяся актерскому ремеслу, Катрин работала как настоящий профессионал. У нее был дар быстро и четко говорить текст — на съемках партнеры за ней не поспевали. Режиссер Франсуа Трюффо выдвинул версию, что этой четкости и быстроте речи Катрин обязана семье. Их было четверо болтливых девчонок, каждая спешила рассказать свое, и, чтобы успеть вставить словечко в разговор, надо было торопиться.

Первый брак Денёв быстро распался, недолговечным оказался и союз с фотографом Давидом Бейле. От Марчелло Мастроянни у актрисы рождается дочь Кьяра, но и эта история вскоре заканчивается. Денёв никогда не остается одна, но и замуж не выходит. Живет в Париже возле церкви Сен-Сюльпис, ездит отдыхать в свой замок неподалеку от Вернона, обожает встречать Рождество со своими детьми и внуками (их у нее трое), читает Рильке, любуется на живопись Франсиско Сурбарана, курит, уважает Нельсона Манделу, одевается у Сен-Лорана и Готье, любит Азию — за невозмутимость ее жителей и французскую деревню — за тишину, ценит Мэрилин Монро и Изабель Аджани и выбирает новые духи дня каждой новой роли. Ее внешность рассчитывающей день по минутам и берегущей себя холодной буржуазной красавицы обманчива. «Я — неразумная женщина, и никогда разумной не буду, — говорит Денёв. — Мне не удается совладать с моими желаниями. Париж такой аппетитный город, что сложно отказаться от ужина с друзьями в 11 часов вечера, от фильма, который скоро сойдет с экранов, от выставки, от праздника».

Эта женщина слеплена из того же теста, что маркиза де Помпадур и мадам де Севинье. Возможно, что именно редкое сочетание недоступности, сексуальности, красоты, таланта и интеллекта обезоруживает самых «желтых» журналистов — ни разу за долгую карьеру актрисы о ней не написали скандального материала.

Катрин Денёв не просматривает фильмы со своим участием, не держит дома своих фотографий. Она предпочитает смотреть вперед, готовить новые роли. Приближается ее семидесятилетний юбилей. Даст Бог, актриса встретит его ослепительной улыбкой, безукоризненно одетая, причесанная и, несмотря на легкие морщинки у глаз, по-прежнему красивая и гармоничная. И это будет не удивительно, ведь «гармония» — ее любимое слово.

Шарль Азнавур мог бы стать американцем, — его родители, армянские эмигранты Миша и Кнар Азнавурян, лишь ждали в Париже американской визы, но судьбе было угодно, чтобы 22 мая 1924 года, не дождавшись заокеанских документов, Кнар разродилась на улице Месье-ле-Пренс маленьким, но очень голосистым мальчиком. Тогда Миша (внук повара Николая II) решил задержаться во Франции и открыл ресторан, где по вечерам пел своим красивым баритоном. Шарль рос вместе со старшей сестрой Аидой в артистической атмосфере — на огонек к отцу забегали певцы, актеры и художники — и уже в девять лет начал петь на сцене. В 1946 году его заметила Эдит Пиаф и пригласила выступать вместе с ней в турне по Франции и Америке. Полтора года Азнавур (такой псевдоним он выбрал, укоротив армянскую фамилию) пел с Пьером Рошем в Квебеке, а затем 40 недель в монреальском кабаре «У золотого фазана». Вернувшись в Париж, выступал в столичных кабаре и мюзик-холлах.

Публика начала узнавать Азнавура, а критика целенаправленно уничтожать. Если его слушали, то не благодаря мнению знатоков-профессионалов, а вопреки ему. В те годы певец писал: «Каковы мои недостатки? Мой голос, мой рост, мои жесты, недостаток культуры и образования, открытость, отсутствие личностности. Мой голос невозможно изменить. Преподаватели, к которым я обращался, категоричны — они советуют мне бросить пение. Но я буду петь, петь до разрыва связок Я могу брать три октавы, могу петь как классический певец, несмотря на „туман“, окутывающий мой тембр». И маленький человек с грустными глазами продолжал выступать и заниматься вокалом — каждый день, включая воскресенье. Его девиз: «Ничто не может победить 17 часов каждодневной работы!» И он был прав: в самом знаменитом мюзик-холле Парижа «Олимпия» на бульваре Капуцинок в 9-м округе Азнавур с успехом пел три месяца.

Но еще долго многих слушателей его голос приводил в замешательство: 12 декабря 1960 года в мюзик-холле «Аламбра» на улице Мальты в 11-м округе Азнавур исполняет первую песню, вторую, третью — публика безмолвствует. Он продолжает выступление. Четвертая песня, пятая, шестая: холодное молчание темного зала! Зайдя за кулисы, Азнавур почти уверен, что больше никогда не будет петь. Хватит, его не понимают, его критикуют, над ним подшучивают. Последняя песня и все. Азнавур выходит под безжалостный свет прожекторов и поет недавно сочиненную песню «Я представлял себя…», рассказывающую об артисте-неудачнике, приехавшем в 18 лет из провинции покорять Париж. Снова молчание, и вдруг… скрипят и хлопают кресла, зрители встают и зал сотрясается от шквала аплодисментов. Певцу 36 лет, наконец его оценили по заслугам!

За свою карьеру Азнавур сочинил более тысячи песен, десятки стали хитами, а такие шедевры, как «Богема», «Мама», «Вечная любовь» и «Аве Мария», вошли в мировую музыкальную сокровищницу. По опросам Си-эн-эн он признан Артистом варьете XX века и сейчас, в возрасте 85 лет, выступает во Франции, Канаде, США и Японии. Французов огорчило решение певца переехать в 1974 году в Швейцарию, в горный курорт Кранс-Монтана, но более отдавать миллионы в качестве налогов он не хотел — предпочитал тратить часть гонораров на Армению, создав фонд «Азнавур для Армении», особенно помог своей исторической родине во время страшного землетрясения в 1988 году. За заслуги перед Арменией Азнавур получил армянское гражданство и должность посла Армении в Швейцарии, а его именем названа в Ереване площадь.

Но певец по-прежнему ощущает себя парижанином и часто приезжает «домой» на выступления и записи. Французские критики поют «гению парижского варьете» запоздалые дифирамбы, а французский Первый канал (TF1) выпустил в день его 85-летия большую передачу. У Азнавура не счесть наград и орденов, но главная его награда — признание зрителей, признание Парижа. Песни Азнавура Парижу к лицу, они стали его неотъемлемой частью, и долгие-долгие годы начинающие парижские художники, артисты и просто студенты будут вспоминать, поднимаясь к себе на мансарды по крутым скрипучим лесенкам, слова пронзительно печальной азнавуровской «Богемы»: «Я вам расскажу о временах, которые не знают двадцатилетние. Монмартр тогда развешивал сирень под окнами нашего скромного жилища, и я голодал, и ты позировала обнаженной. Богема, богема — это означало, что мы были счастливы, даже если ели через день. Мы, ожидавшие славы, собирались в соседних кафе. Пусть голодные, мы верили, и когда хозяин бистро брал у нас картину в обмен на горячий обед, мы читали стихи, собравшись возле печки и забыв о зиме. Богема, богема — это означало, что ты красива и что мы все талантливы. Я проводил ночи, ретушируя рисунок, линию груди или бедра, а к утру, уставший, садился перед кофе с молоком. Но мы любили друг друга и любили жизнь. Богема, богема — это означало, что нам было двадцать лет и что мы жили в духе времени. Теперь, пройдя возле моего старого ателье, я не узнаю ни стен, ни улиц, видавших мою молодость. От ателье ничего не осталось, Монмартр кажется грустным, и сирень засохла. Богема, богема — это означает, что мы были молоды и безумны. Богема, богема — это не означает больше ничего».

Люди с его диагнозом живут в мучениях, а умирают рано. Неизлечимая пока хвороба с мудреным названием муковисцидоз уничтожает легкие за несколько лет. Дышать становится все труднее, ни лекарства, ни кислородная подушка не помогают. Страшный диагноз ставится в раннем детстве. И родители больного ребенка понимают, что рядом с ними живет весело лопочущий, радующийся новым игрушкам, улыбающийся смертник — мало кто из болеющих муковисцидозом доживает до двадцати лет. У Грегори болезнь проявилась в два с половиной года, но родители вели себя с сыном так, будто перед ним была долгая-долгая жизнь, а чего им это стоило, можно только догадываться. Отец отдал мальчика в спорт, тот стал играть в футбол, баскетбол и даже мечтал о спортивной карьере. Старший Лемаршаль пел и очень хотел приобщить сына к музыке. Каждый день, отвозя его в школу на машине, ставил диски Шарля Азнавура и Жака Бреля. Тот слушал сильные голоса, привыкал к ним, заучивал песни, замечательно напевал дома. В двенадцать лет Грегори стал чемпионом Франции по акробатическому року, но выносить большие физические нагрузки с каждым месяцем ему становилось все труднее. Когда Грегори в 1998 году исполнилось 15 лет, отец предложил компромисс: «Почему бы тебе не подумать о карьере спортивного журналиста?» Грегори согласился начать подготовку, благо до вступительных экзаменов оставалось еще два года. Приближалось лето, все болельщики Франции, затаив дыхание, ждали чемпионата мира по футболу.

— Кто, по мнению будущего знаменитого спортивного журналиста, получит первое место? — спросил отец Грегори накануне чемпионата.

— Боюсь, не наши, — вздохнул тот.

— Предлагаю пари, — улыбнулся отец, — если наши продуют чемпионат, я выполню любое твое разумное желание. Если выиграют, ты выполнишь мое.

— А что у тебя будет за желание?

— Послушать песню в твоем исполнении на публике.

Грегори согласился.

Через несколько дней после победы французов, когда болельщики на машинах с сине-бело-красными флагами откричали ликующее «On a ga-gné!»[14], семья Лемаршаль приехала отдохнуть в кемпинг на берегу моря.

— Вот тут ты и выполнишь обещанное! — заявил отец.

Вечером Грегори вышел на маленькую сценку перед сотней усевшихся на траву отдыхающих и, преодолев страх, спел почти с пеленок знакомую песню Азнавура «Я представлял себя». Паренька слушали, затаив дыхание, как потом сказала его мама, «было слышно, как пролетела муха». Голос у Грегори оказался сильным и чистым. Все наперебой стали убеждать его заняться пением всерьез. Он начал брать уроки вокала, принял участие в конкурсах, ему даже дали роль в музыкальной комедии, но после нескольких репетиций певец отказался: «Мое место не в труппе». А в 2004 году сбылась мечта Лемаршаля — его утвердили в «Звездную академию» (аналог российской «Фабрики звезд»).

Четыре месяца он жил с другими учениками в замке и сражался за первое место, дававшее право на диск и миллион евро. В финале за него проголосовало 80 процентов телезрителей, и только потом стало известно, что помимо изнуряющих уроков вокала, сценического мастерства, танца и гимнастики Грегори ежедневно четыре часа посвящал особым дыхательным упражнениям и приему многочисленных лекарств — без этого он не то что петь, дышать не мог.

Есть люди-кометы, проносящиеся по жизни с космической скоростью и делающие за короткое время то, на что другим понадобились бы десятилетия. Грегори Лемаршаль относился к их числу. После победы он записал два диска, выступил в «Олимпии», объехал всю Францию с турне. Работал самозабвенно, забывая об отдыхе, торопясь успеть. В начале 2007 года его состояние ухудшилось. Грегори положили в госпиталь Фош в парижском предместье Сюрен. Оставалась последняя надежда — пересадка легких. Отец, мама, младшая сестра, девушка певца — все ждали донора, а Грегори становилось все хуже. Поблажек звезде никто не делал, вне очереди он на операцию не просился. Несколько долгих недель семья мучительно наблюдала за агонией. В апреле, не дождавшись пересадки, Грегори умер. В мае ему исполнилось бы 24 года.

Его смерть вызвала бурю эмоций. По телевидению прошла передача, посвященная певцу, все средства от которой были отправлены на научные изыскания в области муковисцидоза, а за один месяц 2007 года по стране набралось столько же желающих стать донорами органов, сколько за весь предыдущий год. Семья Лемаршаль создала ассоциацию имени Грегори, его сестра написала книгу «Мой брат артист». Часть получаемых денег они отдают на научные исследования и очень надеются, что лекарство от недуга, унесшего их мужественного, талантливого и терпеливого Грегори с голосом ангела, когда-нибудь будет найдено.

Джонни Холлидей для французских малышей то же самое, что дедушка Ленин для октябрят моего доисторического детства — нечто недосягаемое, прекрасное и вечное. Джонни — рокер, ему 66 лет, а он все поет и будет петь, наверное, до самой смерти. Узкие черные кожаные брюки, вихор светлых волос а-ля Элвис Пресли, голубые глаза, сверкающая гитара — когда он выходит на сцену, зрители встречают его таким же счастливым визгом, как и сорок лет назад их бабушки и дедушки. Одно время певец собирался уехать в Бельгию из-за высоких налогов (инспекторы требовали с него миллионы евро), но его друг Николя Саркози, став президентом, сделал все, чтобы звезде оставалось побольше денег, и Холлидей родину не покинул. Поет Холлидей как бог, но пьет как сапожник, да и кокаином не пренебрегает. Толкает его к этому давний внутренний надлом.

Отца Джонни не знал — тот вспомнил о сыне лишь когда тот прославился, да и с мамой отношения не особо складывались. Родители — молодой и женатый бельгиец по фамилии Смет и еще более молодая француженка встретились, кажется, лишь для того, чтобы в 1943 году в Париже появился на свет Жан Филипп (таково настоящее имя артиста). Никому особо не нужного ребенка отдали на воспитание тетке Элен Мар. Та была танцовщицей, знала весь артистический Париж, и мальчик рос в кулисах, среди обшитых блестками костюмов и декораций. В два годика тетя перевезла его в Лондон с двумя своими дочками. Одна из них, по имени Деста, познакомилась с молодым американским артистом Ли Холлидеем. Вскоре он стал ее мужем и «отцом сердца» для маленького Жана Филиппа. Сестры и Ли основали трио «Холлидейс» и выступали с номером акробатического танца, Жан Филипп любовался на старших и учился петь и танцевать. Подростком взял псевдоним «отца сердца», добавив американское имя Джонни, начал сниматься в рекламах, в 17 лет выпустил первую пластинку.

Критика встретила поющего в стиле Элвиса Пресли дебютанта улюлюканьем. Ведущий популярной в те годы передачи «Дискоболь» сломал пластинку в прямом эфире и заявил: «Это первый и последний раз, когда вы слышали о Джонни Холлидее!» Как же он ошибался! Через месяц Холлидей записывает вторую пластинку, участвует в телепередачах, выступает в концертах знаменитых артистов Саши Дистеля и Раймона Девоса. В 1961 году Холлидей поет во Дворце спорта на 1-м фестивале рок-н-ролла. В тот вечер молодежь завелась и так разбушевалась, что помяла нескольких полицейских и сломала 700 кресел. В 1964 году, в 21 год, Джонни с успехом выступает в «Олимпии» и… отправляется на армейскую службу в маленький немецкий городок, где располагается часть с французскими призывниками. Вслед за ним едет толпа фотографов и операторов — увековечивать самого знаменитого капрала Франции. Через полгода он выпрашивает двухнедельное увольнение, чтобы жениться на Сильвии Вартан — девятнадцатилетней французской певице армянского происхождения — и свозить ее в свадебное путешествие на Канарские острова. На свадебной церемонии присутствовало четыре тысячи шумевших и бузивших поклонников обоих артистов, и, чтобы избежать волнений, полиции пришлось оцепить всю округу.

Джонни и Сильвия красивы, талантливы, знамениты, в 1966 году у них рождается чудесный сын, но Холлидей пытается покончить с собой. Артиста в тот день ждали на веселом празднике, организованном газетой «Юманите» в парижском предместье Курнев, где выступали многие звезды, а он без сознания лежал в больнице и вокруг бегали испуганные врачи. Пресыщение или незабывшиеся детские обиды? Близкие затруднялись с ответом — Джонни со своими рысьими глазами необъясним и непредсказуем. Выжив, он решил расцветить свое существование гонками. Первые прошли в 1967 году в Монте-Карло, затем в Марокко, Тунисе, в 2001 году он принял участие в ралли Париж — Дакар. Любовь к скорости чуть не стоила жизни его жене. В 1970 году Джонни попадает в страшную аварию: у него сломан нос, а Сильвия изуродована и должна провести долгие месяцы в США на реабилитации. В тот год артист сочинил песню «Иисус Христос — хиппи», что вызвало бурю оправданного негодования в церковных кругах. С самого начала карьеры он мечтал выступить для заключенных, но во Франции ему это не позволяли, тогда в 1974 году он добивается разрешения в Швейцарии. Заключенные были в восторге, а Джонни в конце концерта признался: «Если бы не рок-н-ролл, я был бы среди вас».

В 1980 году Джонни с Сильвией расстались, и певец женится на манекенщице Элизабет Этьен. Брак быстро распадается, и уже в 1982 году Холлидей ведет под венец актрису Натали Бай, которая дарит ему в 1984 году дочь Лору, тоже ставшую актрисой. Затем женится на Аделине Блондио — дочери своего друга-певца. Через два года они разводятся, потом снова женятся в Лас-Вегасе и снова разводятся через год — на этот раз окончательно. Характер у певца сложный, взрывной, и мало кто верил, что он уживется с худенькой двадцатидвухлетней блондинкой Летицией Буду. Но начиная с 1996 года они неразлучны и удочерили двух вьетнамских девочек — Жад и Джой.

Что любопытно, за пределами Франции, Бельгии и Швейцарии Холлидей почти не известен. За океаном его в шутку называют «самым большим рокером, о котором вы никогда не слышали»: на его (редкие там) выступления приходят лишь осевшие в Штатах французы. И это при том, что на концертах Холлидея в Европе побывало 17 миллионов поклонников, вышло около 80 миллионов экземпляров пластинок, 39 дисков стали золотыми и 18 — платиновыми. Джонни не хочет мириться с реальностью — он любит Америку, даже если она его не любит, в 2008 году он купил дом в Лос-Анджелесе и проехал с друзьями на мотоциклах по дороге 66. Есть у Холлидея дом и в швейцарском Гештадте, но он продолжает считать себя парижанином. Несмотря на неформальную внешность, Джонни политизирован. В 1991 году пел в концерте, организованном французскими звездами в Венсеннском лесу для организации «SOS! Расизм!», в 1988 году поддержал в президентской кампании Жака Ширака, за что семь лет спустя, после победы Ширака на следующих выборах, получил из рук министра звание кавалера искусства и литературы и… «Харлей-Дэвидсон» в подарок. В 2007 году Холлидей активно участвовал в предвыборной кампании Саркози. Это коробило левую молодежь, рокер оправдывался: «Николя больше всего любит своих друзей. Я голосовал за человека, а не за партию. Если бы Саркози был левым, то я все равно бы пошел за ним».

Завистники распространяют слухи о том, что в ночном клубе «Амнезия» на Монпарнасе, открытом тестем певца месье Буду, не все «прозрачно», дескать, Джонни нашел возможность утаивать там свои доходы. Холлидей хранит на этот счет молчание, и налоговые инспекторы пока тоже. В 2004 году артист начал судиться с компанией «Юниверсал мюзик», выпускающей его диски — на взгляд Джонни, его эксплуатировали. Теперь Холлидей подписал контракт с другой компанией на более выгодных условиях, ездит с турне, сочиняет новые песни и вызывает неизменный восторг у француженок от 17 до 70 лет и легкую зависть мужского населения.

Папа у актрисы — алжирец, от него она взяла дивные густые темные волосы и бешеный темперамент. Мама — немка, от нее Изабель получила синие глаза и потрясающую работоспособность. Родилась будущая звезда в 17-м округе Парижа, жила в скромном предместье Женевилье, ходила в школу в соседнем предместье Курбевуа. На школьном дворе в далеком 1969 году и заметили четырнадцатилетнюю Изабель неугомонные ассистентки режиссера, искавшего героиню для своего фильма «Маленький угольщик». Несмотря на успех картины, Изабель еще немного посомневалась — актерство или психология? Но ее буквально засыпали предложениями, и Аджани поступила на курсы драматического искусства «Кур Флорэн».

Актрисе было всего 17 лет, когда ее пригласили на подмостки знаменитого парижского театра «Комеди Франсез». Для юного дарования было сделано исключение — до этого театр брал только выпускников Национальной академии драматического искусства. В пьесах Мольера Аджани была восхитительна, но, проработав в театре два года, она ушла в кино. Фраза «ей везет на режиссеров» к этой актрисе неприменима. Скорее режиссерам везло на Аджани, хотя снимали ее талантливейшие из талантливых: Франсуа Трюффо, Андре Тешине, Роман Полански, Анджей Жулавский. На съемках «Истории Адели Г.» Трюффо записал: «Съемки проходят гармонично. Изабель необычна, и у меня ощущение, что фильм каждый день строится, а не записывается, как то, увы, обычно бывает. Она весьма дисциплинированна и точна, а также очень смела… Она не любит репетировать и соглашается отдавать только когда идет съемка, но отдает она столько, что можно только поражаться, восторгаться и благодарить».

В 1974 году Аджани снимается с Лино Вентурой и Анни Жирардо в «Пощечине», в 1975-м гремит в «Истории Адели Г.» Трюффо, в 1976-м — в психологическом, холодящем душу «Арендаторе» Полански и в «Барокко» Андре Тешине, в 1979 году — в «Сестрах Бронте» с Изабель Юппер и в «Носферату — призрак ночи» Вернера Херцога, а потом исчезает на два года, посвятив себя новорожденному сыну Барнабэ. Возвращается с четырьмя картинами в 1981 году (одна из них — шедевр Анджея Жулавского «Одержимость»), потом работает за океаном, а вернувшись в Париж, блестяще играет в «Subway» («Подземка») Люка Бессона (1985) и, купив права на книгу «Камилла Клодель», выпускает в 1988 году одноименный фильм. Ее исполнение безумной, гениальной и несчастной подруги Родена потрясало.

Очень хорошо помню, как, выйдя из кинотеатра, я плакала, плакала навзрыд и никак не могла остановиться. И дело было не в моей сентиментальности, — обычно я хлопаю сухими глазами на самых душещипательных сценах грамотных мелодрам, — а в игре Аджани. Хотя слово «игра» к тому, что делает эта актриса, на мой взгляд, не подходит, речь идет скорее о магии. Аджани берет зрителя за шкирку, как кошка котенка, и переносит в жизнь своей героини. И он, зритель, страдает от ее боли, мучится от ее одиночества, плачет от ее отчаяния. Иногда создается впечатление, что смотришь не художественный фильм, а цветную хронику. Все, что она делает, всегда до предела правдиво, но никогда не натуралистично. Сама Аджани объясняет свою «магию» так «Что значит быть актрисой? Это значит быть источником. Для этого я работаю, для того, чтобы выразить тысячную тысячной света матери Терезы или Мартина Лютера Кинга, чтобы показать любовь к человеку и веру в него. Что я могу дать другим? Этот вопрос я задаю себе постоянно. Если только делать деньги, то лучше сниматься в „Красотке“, получая миллионы долларов и, как премию, восторженные статьи. Я на это не способна. Я почувствую себя пустой или наполовину заполненной сексуальным желанием одних и любопытством других. Я здесь не для выражения средних чувств. Я здесь для того, чтобы потрясать, нарушать равновесие, обезоруживать забронированных, чтобы они были захвачены самым лиричным и чистым, что в них есть».

Аджани получила за свою карьеру (невиданный случай) четыре Сезара — за «Одержимость», «Убийственное лето», «Камиллу Клодель» и «Королеву Марго». В конце 1980-х годов по Франции поползли слухи, что актриса заболела СПИДом и умерла. Чтобы их развеять, она появляется на телевидении — свежая, бодрая, красивая. Нет, если Аджани и рискует умереть, то скорее от разрыва сердца на сцене. «У меня нет техники, — признается она, — я не могу жульничать, я могу лишь отдавать мою жизнь. Мне необходимо набирать багаж, но как, если меня постоянно заставляют играть? Кто-то говорит мне: „Играя нутром, вы умрете“. Я не верю».

В последние годы актриса появляется все реже. Сперва занималась вторым сыном, родившимся в 1995 году, жила в Лондоне, потом не складывались ее проекты. В 2000 году, после перерыва в четверть века, Аджани снова вышла на театральные подмостки в парижском «Театре Мариньи» — играла Маргариту Готье в «Даме с камелиями». Зрители плакали, вставали и устраивали овации. А совсем недавно, в начале 2009 года, прошла премьера картины «День юбки» с ее участием. Сюжет актуален: учительница в трудном предместье берет учеников в заложники и проводит урок по Мольеру, угрожая балбесам их же пистолетом, случайно выпавшим из портфеля одного из хулиганов при очередной разборке. Героиня просит совсем немного: интереса к предмету, к французской культуре и языку, возможности для учительниц и учениц приходить на урок в юбке, а не надевать в угоду мальчишкам-исламистам бесформенные джемперы и брюки, миролюбия и минимальной взаимной вежливости. В конце фильма доблестная французская полиция учительницу убивает. На ее могилу приходят неожиданно повзрослевшие, подобревшие и притихшие ученики и, все как одна в аккуратных юбочках до колен, ученицы.

В этой роли 54-летняя Аджани по-прежнему потрясающе реалистична и убедительна[15]. В последние годы она располнела и уже не может претендовать на звание одной из самых красивых женщин мира, но звание одной из лучших актрис у нее не отнимет никто. Аджани сторонится журналистов, не часто показывается на людях — она самодостаточна и не нуждается в рекламе. Интеллектуальная, думающая, занимающаяся благотворительными акциями, выступающая против расизма во Франции и поддерживающая алжирцев, замученных и запуганных алжирскими властями, Аджани редко соглашается на интервью, но когда начинает говорить, то поражает своим аналитическим, мужским каким-то умом в сочетании с чисто женской ранимостью. «Какая красота — детство, — сказала однажды актриса. — Какая чистота, уверенность, открытость! До того, как нас уничтожат, до того, как все перекроет жестокость и остаток жизни мы потратим на то, чтобы исправить изломанное». Многое в жизни Аджани остается «за кадром» — были беды, расставания с отцами ее сыновей, расторжение помолвки с композитором Жаном Мишелем Жаром, но хочется верить, что, «исправляя изломанное», актриса будет почаще сниматься — об этом ее только и просят миллионы французов.

Самый знаменитый французский рэпер и кумир молодежи Пасси (полное имя Пасси Боленд) родился в Конго 21 декабря 1972 года. В семь лет его вместе с шестью братьями и сестрами родители привезли во Францию. Семья поселилась в парижском предместье Сарсель. Сперва Пасси всерьез занялся баскетболом. Мама в своих мечтах видела его агрономом, но он в 16 лет основал со своим другом Бугси группу «Министерство АМЕР» («Министерство Действия, Музыки и Рэпа»), по-французски еще означающее «Горькое министерство». Певец сразу заявляет свою тему — сложность интеграции эмигрантов, жестокость, неравенство. В 1992 году ребята выпускают первый диск под названием «Почему столько ненависти?». Второй диск с хитом «Je zappe et je mate», замечательно говорящим об оглуплении человека телепередачами, продается почти полумиллионным тиражом. В 1995 году Министерство внутренних дел (им тогда руководил Шарль Паскуа) подает на «музыкальное министерство» в суд, требуя выплаты штрафа в 250 тысяч франков (около 40 тысяч евро) и запрета на продажу дисков. Почему? Возможно потому, что певец говорит о проблемах Франции лучше, чем министерские чиновники, а в песнях этого добродушного гиганта с обезоруживающей улыбкой больше свежих идей, чем в докладах государственных деятелей. Как каждый настоящий художник, Пасси органично патриотичен и откликается новыми текстами на все важные события в стране. Во время волнений в предместьях он пишет песню «Париж в огне» о потере молодежью ориентиров, о том, что наступило время зла и Франции необходима перестройка. Он на стороне «революционеров», но категорически против жестокости, насилия, ненависти, и молодежь, слушая его песни, становится миролюбивее. «Нужно понять проблемы ребят из предместий, — говорит он на выступлениях, — и постараться хоть кого-то спасти. В них не верили, и они теперь никому не верят. У них катастрофическая нехватка веры и вкуса к жизни». Он называет рэп «чистой культурой» и обещает петь до старости. «Когда я начинал выступать в 1989 году, меня не понимали, а теперь под рэп танцуют и китайцы, и коренные французы. Наша музыка — лучшее средство от расизма, который, на мой взгляд, просто страх перед неизвестным». Пасси дружит и поет вместе со знаменитым американским певцом Джином Вайклефом, с успехом выступил в «Олимпии», в 1998 году стал выпускать свою марку одежды «Issap productions». В 1999 году собрал французско-конголезскую группу «Bisso Na Bisso». В 2007 году был приглашен в жюри «Звездной академии» и сочинил ставшую хитом песню о детях-солдатах, которую во Франции знают даже классические вокалисты.

Актрису Мими Мати во Франции знают и взрослые и дети. Ослепительная добрая улыбка, коротко подстриженные светлые волосы, ярко-голубые глаза и… рост 1 метр 32 сантиметра! Да, Мими Мати — карлица. Родилась она в 1957 году в Лионе, и родители, поняв, что их девочка останется маленькой, рано приучили ее к самостоятельности. «Если не можешь до чего-нибудь дотянуться на кухне или в комнате, то возьми стул!» — говорили они дочери. О театре Мими мечтала еще ребенком, но не знала, как к нему подступиться. Она уже училась в Школе естественных наук, когда узнала, что в Лионе будет выступать ее любимый артист Мишель Фюген, и сразу обратилась к нему за советом. «Закончите учебу, и будем думать, что делать», — сказал тот и уехал к себе в Ниццу. Вскоре он открыл там актерскую студию и пригласил Мими учиться. Та, не дожидаясь получения диплома, сорвалась и уже через два дня пела, играла, танцевала и постигала прочие премудрости актерского ремесла. Семья Фюгена стала ее второй семьей, и в течение трех лет девушка репетировала, поражая сокурсников трудолюбием. К моменту закрытия студии Мими стала настоящей актрисой и поехала покорять Париж Написала текст для сольного шоу «Она видит гигантов повсюду» и выступила с ним в театре «Ле Пуайн Виргюль» («Точка с запятой»), В 1983 году Мими заметил и пригласил в свой театр Филипп Бовар, где она познакомилась с актрисами Мишель Бернье и Изабель де Боттон. Вместе они основали трио «Девчонки», поставили спектакль и написали книгу. Но настоящий успех пришел к актрисе в 1995 году, когда она снялась в фильме «Няня не как другие». По сюжету оставшийся без жены отец семейства приглашает к детям няню-карлицу и влюбляется в нее. Фильм смотрели по телевидению 12 миллионов зрителей — рекорд с 1989 года.

В последние годы первый канал TF1 регулярно транслирует фильмы с ее участием под общим названием «Жозефина, ангел-хранитель». Героиня — невероятно активный ангел, появляется в семьях, переживающих трудную ситуацию: потерю работы, развод, распри, и все улаживает. В «ангельской» роли Мими настолько обаятельна и убедительна, что эти наивные фильмы молодежь смотрит с большим удовольствием, чем боевики. Французы Мими Мати обожают и называют «большой дамой французского кино», а коллеги добро подшучивают, используя розыгрыши в юмористических радиопередачах. Раз позвонил «ассистент режиссера», якобы ищущий актрису на роль Белоснежки. Мими растерялась. «Почему я?» — «Ну как же, мы задумали абсолютно новое прочтение произведения. Вы — Белоснежка, а гномы — рослые артисты, весьма интересный ракурс и философский подтекст!» Доверчивая Мати с сомнением в голосе вежливо поддакивала, пока ведущий не признался в надувательстве. Если Белоснежку в фильме Мими сыграть не пришлось, то в жизни она нашла прекрасного принца. Ею увлекся и повел под венец Бенуа (рост 1 метр 85 сантиметров) — симпатичный человек и талантливый шеф-повар. Помимо съемок в кино и игры в театре Мати записывает песни и участвует в благотворительных вечерах, вызывая повсюду, где появляется, радостные улыбки, да и как может быть иначе, ведь она — живое доказательство того, что даже самые несбыточные мечты реализуются, надо только очень много работать, ни за что не сдаваться и всегда верить.

Четыре часа утра. Париж ненадолго, совсем ненадолго затих. Через час поедут автобусы, откроется метро, замелькают грузовички рабочих, спешащих на стройки. Откроют двери пахнущие теплым хлебом и корицей булочные. С лязганьем поднимутся железные решетки на террасах тысяч бистро, задымится в чашечках черный кофе. Худые африканцы в ядовито-зеленых комбинезонах заскребут по мостовым зелеными метлами. Потухнет оставляемый на ночь свет в бесчисленных офисах в небоскребах-офисах на Дефанс. Застучат деловито каблучки продавщиц и служащих по мокрым от ночной росы и проползших поливальных машин тротуарам. Средневековым звоном загудят колокола в строгих католических церквях, зовя на утреннюю мессу. Поведут на прогулку малышей, держащихся за веревочку, детсадовские воспитательницы. Набив рюкзачки конспектами и тетрадями, заспешат на лекции студенты в истрепанных джинсах. Отправится в церковный кружок заниматься вперемежку с христианскими и мусульманскими ребятишками хрупкая графиня де Кергорлэ. Пойдет в русскую школу при соборе Александра Невского княгиня Оболенская. Примется в своем ателье за сочинение очередных «Писем к друзьям» Джим Хейнс. Марокканцы и тунисцы разложат на лоточках перед магазинами свежие овощи и фрукты. Выйдут из домов одинокие парижане с четвероногими компаньонами. В домах престарелых со смиренной тоской опоздавших на последний поезд пассажиров в глазах старики начнут играть в лото. Проститутки усядутся на раскладные стулья в Булонском лесу. Клошары с мутным взглядом устроятся на перекрестках. Быстрые китайцы возьмутся за работу в ателье и мастерских. Добрые толстые африканки в жизнерадостно-многоцветных длинных платьях и чалмах оккупируют салоны красоты на Страсбургском бульваре. Повседневная жизнь парижан пойдет полным ходом. В Париже все живут. В Париже никто не умирает. Нет, умирает, конечно, но очень редко и не привлекая внимания.

В городе жизни не стоит говорить и думать о смерти. Похоронные бюро слишком хорошо знают свою работу, чтобы смущать взгляды парижан длинными процессиями заплаканных родственников и приглушенными рыданиями. Мастерски организованные похороны быстры и незаметны. Так похоронили и талантливого актера и режиссера Вики Мессику, не расстававшегося с сигаретой и ушедшего от рака легких в пятьдесят девять лет, и мою славную Кэрол Пратл — неугомонную американскую парижанку, мечтавшую танцевать, как Айседора Дункан, и ставить спектакли, как Серж Лифарь. Ей было сорок с хвостиком. Рак мозга целый год сушил и мучил бедную Кэрол, прежде чем подарил желанное освобождение. Много лет назад, когда в очередной раз американское правительство сделало что-то нехорошее, на взгляд идеалистов и гуманистов, Кэрол пошла в консульство США и отдала свой паспорт. «Я не хочу больше быть американкой», — сказала она, шмыгнув длинным носиком и быстро вытерев слезы, набежавшие в уголках глаз. С тех пор Кэрол считала себя настоящей парижанкой и писала стихи по-французски. «Совсем как Элюар!» — смеялась она. После смерти Кэрол они пропали. У меня сохранилось лишь одно, под названием «Воскресенье в Париже». Я перевела его на русский.