Легендарный десант советских морских пехотинцев на мыс Мысхако, юго-западнее Новороссийска в феврале 1943 года вошел в летопись Великой Отечественной войны под названием «Малая земля» и стал символом мужества, отваги и самоотверженности. Семь месяцев длилась героическая эпопея на клочке земли площадью в двадцать четыре квадратных километра. Тот, кто попадал на Малую землю, становился героем, трусы там не могли бы существовать — они бы умирали от разрыва сердца, сходили с ума. Там не было метра площади, куда бы не упала бомба, снаряд или мина. Фашистские самолеты и орудия перепахали вдоль и поперек весь кусочек земли, занимаемой десантниками, на нем не осталось ничего живого — ни зверей, ни птиц, ни деревьев, ни травы. Плавился камень, горела почва, и только советские воины могли выдержать ад, полыхавший на Мысхако.

Гитлеровское командование не могло смириться с тем, что у них в тылу засела группа советских войск, мешавшая входу немецких кораблей в Цемесскую бухту. Оно понимало, что клочок земли, отвоеванный десантниками, служит плацдармом для развертывания дальнейших наступательных операций, угрожает Новороссийску — главному опорному пункту так называемой «Голубой линии». Вот почему гитлеровцы предпринимали атаку за атакой, чтобы сбросить десантников в море. В марте 1943 года Гитлер собрал в своей ставке совещание, на которое был вызван и командующий 17-й немецкой армией генерал Руофф. На этом совещании Гитлер заявил, что Новороссийск должен быть удержан любой ценой. А в начале апреля Гитлер дал генералу Руоффу директиву: «Ликвидировать плацдарм противника в районе южнее Новороссийска». Четыре пехотные дивизии, до 1200 самолетов, более 500 орудий и минометов, десятки танков штурмовали Малую землю в апреле. С моря гитлеровцы пытались блокировать десант флотилией торпедных катеров, сторожевых кораблей, подводных лодок. В апрельские бои на Малой земле буквально не было ни одного метра земли, который бы не подвергался воздействию огня. Вражеские самолеты сбросили на десантников только за пять дней апреля более 17 тысяч бомб, не считая «хлопушек» и прочих сюрпризов.

В разгар боев Военный совет нашей 18-й десантной армии обратился к десантникам с призывом: «Выстоять!»

Малоземельцы ответили Военному совету следующим письмом:

«…Отвоеванный нами от врага клочок земли под городом Новороссийском мы назвали Малой землей. Она хоть и мала, но это земля наша, советская, она полита нашим потом, нашей кровью, и мы ее никогда и никакому врагу не отдадим… Клянемся своими боевыми знаменами, именем наших жен и детей, именем нашей любимой Родины, клянемся выстоять в предстоящих схватках с врагом, перемолоть их силы и очистить Тамань от фашистских мерзавцев. Превратим Малую землю в большую могилу для гитлеровцев».

Десантники выполнили свою клятву. Ни в апреле, ни в последующие месяцы гитлеровцам не удалось сбросить их в море. Настал день — это было 10 сентября, — когда они сами перешли в наступление и 16 сентября соединили Малую землю с Большой.

Гитлеровцы называли защитников Малой земли трижды коммунистами.

Вот этим трижды коммунистам — живым и мертвым — посвящена книга писателя Георгия Соколова. Это сборник документальных новелл. В них названо более двухсот фамилий героев — от рядовых матросов и солдат до Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, бывшего в то время начальником политотдела 18-й десантной армии. Многих из этих людей я знал, встречался с ними на Малой земле. Там встречался я и с автором. Соколову не надо было искать героев. Он сам был герой, вокруг него были герои. Все, что пережили десантники, пережил и Соколов. Не понаслышке, не по архивным данным узнал автор полную опасностей боевую жизнь. Он участвовал в атаках и ночных поисках, в рукопашных схватках и рейдах в тылу противника. На Малой земле получил два ранения, был контужен. Отдельная рота разведчиков, которой командовал капитан Соколов, высадилась на Мысхако вслед за отрядом майора Куникова и только в первый месяц боев уничтожила более сотни гитлеровцев, привела до двух десятков пленных. Кстати сказать, на личном счету Соколова пятьдесят шесть фашистских солдат и офицеров, уничтоженных им в рукопашных схватках за два с половиной года работы в разведке — сначала комиссаром, затем командиром отдельной разведывательной роты.

До самого конца героической эпопеи, все семь долгих месяцев боевой страды Соколов находился на Малой земле. На его глазах происходили события, которые не забываются, на его глазах десантники совершали подвиги, которые вошли в летопись Отечественной войны.

После освобождения Новороссийска десантным частям, закаленным на Малой земле, пришлось создавать плацдармы в Крыму, воевать за Севастополь и в Карпатах, на Висле, на Одере и Шпрее, штурмовать Берлин, освобождать Прагу. И в этих боях Соколов принимал участие.

В годы войны Соколов не мечтал о писательской деятельности. Кое-какие записи он, правда, вел. Но во время сентябрьского штурма Новороссийского порта, катер, на котором он находился, был подбит и затонул. Соколов выплыл, а его вещевой мешок с записными книжками пошел на дно. Однако после войны ему захотелось рассказать о пережитом, и он взялся за перо. Память сохранила многое, горести и радости фронтовой жизни. В 1949 году вышло первое издание его книги «Малая земля». Написанная по свежим следам событий, она подкупала своей правдивостью, любовью к друзьям и товарищам. Автора приняли в Союз писателей.

Когда книга вышла из печати, Соколов стал получать письма от фронтовиков. Они указывали ему на некоторые неточности при описании событий, советовали пополнить книгу новыми рассказами о героях. В то время Соколов не имел связей с малоземельцами. Полученные письма натолкнули его на мысль заняться поисками оставшихся в живых участников легендарного десанта. Двадцать лет занимался он этими поисками. Ему удалось собрать адреса более шестисот ветеранов Малой земли. Встречи с ними, их воспоминания помогли пополнить книгу при переиздании новыми очерками и рассказами.

Разыскивая оставшихся в живых ветеранов Малой земли, Соколов помог однополчанам завязать переписку друг с другом. По его инициативе образовалось землячество ветеранов боев за Новороссийск, скрепленное кровью, пролитой на Малой земле. Ежегодно 16 сентября — в день освобождения города — в Новороссийск приезжают сотни малоземельцев. Очень трогательны и волнующи бывают их встречи. Я бывал на них, видел, как обнимаются, целуются фронтовые друзья. Видел мужские слезы.

Начальник политотдела десантных войск на Малой земле, Герой Советского Союза полковник А. И. Рыжов, ныне покойный, писал в послесловии к одному из изданий книги Соколова:

«…Малая земля стала для Георгия Соколова не только школой мужества, она стала для него и памятью сердца, тем куском нашей необъятной и бесконечно родной земли, на котором он побратался с героями своих будущих произведений. Написав «Малую землю», он выполнил, как мне кажется, свой воинский и писательский долг перед своими товарищами по оружию».

Став летописцем Малой земли, Георгий Соколов продолжает розыски участников, ищет новые документы о героизме черноморских десантников. Пополняя свою книгу новыми документальными новеллами, он одновременно пишет большой роман «Нас ждет Севастополь». Первая книга романа вышла в 1960 году. Роману дана хорошая оценка в печати. От читателей автор получил более трех тысяч писем. Насколько мне известно, автор закончил работу над второй книгой романа. Можно быть уверенным, что она будет не менее интересной, чем первая.

Стремление к точности, простой, сдержанной фразе — характерная черта творчества Соколова. Каждая документальная новелла в его книге — это отдельная глава одной поэмы, имя которой Великая Отечественная война. При всем разнообразии мелодий и темпов чувствуется многоголосая симфония войны. Прочитав все новеллы, получаешь ощущение целого — беспримерной битвы за Новороссийск, продолжавшейся более года.

В Новороссийске много памятников. На площади Героев горит огонь вечной славы. Все это — память о сотнях героев в матросских бушлатах и солдатских шинелях, память об их бессмертном мужестве и воинской доблести.

Книга документальных новелл Георгия Соколова тоже скромный памятник воина товарищам, отдавшим свою жизнь ради победы над врагом.

Мне хочется пожелать Георгию Соколову, моему фронтовому другу, дальнейших творческих успехов в его благородной работе.

Началось прямо по Гоголю.

— А ну, повернись, солдат!.. Знатный вид! И где ты такую шинель достал? Шили на двоих, а досталась одному…

Старший краснофлотец морской пехоты Семен Калюжный, громко смеясь, поворачивал из стороны в сторону коренастого бойца, одетого в необычайно широкую и длинную шинель. Стоявшие вокруг морские пехотинцы смеялись, отпуская шутки по адресу новоприбывшего. Наконец тому, видимо, надоело.

— Отстань! Посмеялись и хватит!

И он оттолкнул Калюжного. Тот отлетел на несколько шагов.

— Силен парень! — с явным уважением заметил моряк и уже миролюбиво проговорил: — А ершистый!.. Надо понимать шутки, раз в морскую часть попал.

Новоприбывший стоял, широко расставив ноги, и поправлял на себе шинель. Он искоса глянул на Калюжного и усмехнулся:

— А я сам не против шуток, но смеяться над собой не позволю. Вздую, ежели что!

— Вздуешь? — переспросил Калюжный, широко открыв глаза.

— Вздую, — невозмутимо повторил тот.

— Вот за это ты мне нравишься, — неожиданно заключил Калюжный. — Пойдем-ка к старшине.

— Это зачем же? — недоуменно пожал плечами боец.

— По дороге расскажу.

Он взял солдата под руку, повел в развалины портовых зданий.

Последнюю неделю Калюжный скучал. Черт его дернул заболеть в то время, когда отряд майора Куникова готовился к десанту под Новороссийск. Списали в госпиталь, а когда оттуда вышел, отряд Куникова уже дрался под Новороссийском. Калюжного зачислили в морскую бригаду, которой командовал полковник Горпищенко.

Конечно, и в роте автоматчиков были отличные ребята, но душа рвалась туда, в куниковский отряд. Там были его старые друзья и лучший друг Миша Карницкий. Вместе с ним войну начали, дали клятву не разлучаться до смерти. Без Михаила Калюжному было одиноко: не с кем побалагурить, некому поведать свои думы, сердечные тайны. Может быть, это и было причиной того, что его потянуло к ершистому новичку.

По дороге Калюжный узнал, что фамилия новичка Степкин, звать Иваном, родом он из Рязанской области, до войны был столяром на мебельной фабрике, в армии с начала войны, служил в пехоте стрелком, был ранен и после излечения в госпитале попал в морскую пехоту.

— Так, значит, в десантных делах не разбираешься, — подвел итог своим расспросам Калюжный. — Это сразу видно! Салага ты, по-нашему. Ну, ничего, привыкнешь. Сегодня ночью будем десантом высаживаться около Новороссийска. А ты в шинели, да еще такой несуразной. Видел кого из наших в шинели?

— Да ведь холодно, — заметил Степкин.

Калюжный мельком взглянул на Степкина и рассмеялся.

— Холодно? Да в десанте семь потов прошибет, захочешь в одной тельняшке остаться. Да, кстати, тебе выдали ее?

Степкин расстегнул ворот гимнастерки и показал полосатую тельняшку. Калюжный одобрительно кивнул головой.

— Сейчас твою шинель на бушлат или ватную куртку обменим. Тогда настоящий вид будешь иметь.

Вечерело. Рота автоматчиков сидела в порту, дожидаясь погрузки. Рябоватый усатый лейтенант Малеев, хмурясь, подзывал к себе то одного, то другого командира взвода и что-то говорил им отрывистым голосом. Калюжный и Степкин молча глядели на командиров, на серое море, думая каждый свою думу. Калюжный нетерпеливо поглядывал на запад — скорее бы темнело, да в путь. Впереди встреча с друзьями. Как-то они там?

Степкин уже был одет в ватную куртку, туго подпоясанную ремнем. Из карманов выглядывали гранаты. Теперь он имел такой же бравый вид, как и все остальные. Но на душе у него было неспокойно. Он с тревогой посматривал на черные, тяжелые волны и заранее испытывал тошноту.

— Боюсь, укачает меня, — признался он Калюжному. — По мне, легче в самую жестокую атаку пойти, нежели болтаться в море.

— Не напускай на себя страху заранее, — проговорил назидательно Калюжный. — Море смелых любит.

Закурили из одного кисета. Затянувшись крепким махорочным дымом, Степкин внимательно посмотрел на Калюжного. Кто хоть раз видел Калюжного, тот надолго запоминал этого моряка. У него большой, с горбинкой нос, черные блестящие глаза, широкие скулы. Между носом и лбом резкая поперечная борозда, широкие брови, бронзовое от загара лицо. Силой и мужеством веет от этого человека.

— Послушай, — проговорил Степкин, осененный догадкой, — ты не тот самый Калюжный?

— Не тот, — поняв о ком говорит Степкин, ответил моряк. — Не дорос еще до того. Того Алексеем звали. Да ты откуда знаешь о нем?

— Стало быть, знаю.

— Это интересно! Что же знаешь?

Слегка обиженный снисходительным тоном товарища, Степкин решительно заявил:

— Перестань-ка считать меня салагой! Я уже в двух десантах участвовал. Правда, не в морских. Пороху понюхал! На моем счету как-никак десятка три гитлеровцев наберется.

— Ого! — удивился Калюжный, проникаясь уважением к товарищу.

— То-то и ого! Мне бы лишь за берег уцепиться, а там, на земле, я в привычной обстановке. Не зазря меня к вам причислили. А что касается шинели — так это интенданты снабдили такой, а я ни при чем.

— Не серчай, Ваня! — смягчился Калюжный. — У меня характер такой — подковыристый. Ежели что — сдачи давай. Ты вот о Калюжном заговорил. Это был человек! Дзот номер одиннадцать в Севастополе по-нашему, по-черноморски, дрался. Калюжный и его товарищи погибли, защищая родной город. Более двух суток семь моряков отбивали атаки батальона фашистов. По ним били несколько вражеских батарей, их бомбили десятки самолетов. А они до последнего дыхания дрались…

— Читал я об этом. Что и говорить — герои…

В это время раздалась давно ожидаемая команда:

— Становись!

Лейтенант медленно прошел вдоль шеренги автоматчиков. Около Калюжного он остановился.

— Ну как, скучаешь по своей канлодке? — спросил он.

— Что же скучать-то. Она на дне, а мне туда не хочется, — отшутился Калюжный. — Довоюю на суше.

Малеев спросил Степкина:

— Не страшно молодому десантнику?

Степкин покраснел, по его широкому лицу расплылась улыбка.

— Никак нет, товарищ лейтенант. Я клятву дал,

Малеев скомандовал:

— На посадку!

Вскоре катер вышел в море.

Десантники разместились всюду, где только можно. Степкин сначала сидел в камбузе, но там его начало тошнить, и он вылез на палубу, прилег рядом с Калюжным, стараясь не смотреть на море. Калюжный сунул ему кусок соленого сухаря.

— Грызи! Помогает. А то с непривычки травить начнешь.

Беспокойное и могучее море развернулось во всей своей мрачной красе. Где-то далеко-далеко из его вод росли горы облаков различных оттенков. Иногда казалось, что небо — это опрокинутое море, в котором гак же, как и в настоящем море, несутся темные волны с седыми хребтами. Дул порывистый ветер.

Калюжный смотрел вперед, жадно вдыхая соленый воздух.

— Ваня, — тихо позвал он Степкина, — а у тебя жена есть?

— Нету…

— А любимая девушка?

— Есть.

— Хорошая?

— А как же.

— И у меня есть. В Баку живет, — вздохнул Калюжный.

Степкин тоже вздохнул и закрыл глаза. Так лучше — и моря не видно и можно предаться воспоминаниям. Он еще не написал Кате, что военная судьба связала его с морем. Вот удивится! Когда же конец войне? Не скоро, видать. Враг еще на нашей земле, а его надо гнать до Берлина. Дожить бы до того дня, своими ногами пройти по улицам вражьей столицы, а потом вернуться в родную

Рязань и справить свадьбу. Он, конечно, опять будет работать на мебельной фабрике столяром. А может быть, его тогда назначат бригадиром, а возможно, и начальником цеха. Хотя от цеха он сам откажется — не по силам, а вот с бригадирством вполне справится.

— Ты, никак, спишь? — услышал он голос Калюжного.

Степкин открыл глаза и проворчал:

— Уснешь тут, когда нутро выворачивает. Мечтаю.

— А-а, — протянул Калюжный. — О чем?

— О работе после войны…

— Ну и что?

— Да ничего… Отвлекает…

— Ну, и то хорошо…

Неожиданно море и небо рассек огненный луч прожектора. Свет его скользнул по волнам, отражаясь в зеленоватых тенистых хребтах. С берега потянулись огненные нити трассирующих пуль. Стреляли из крупнокалиберных пулеметов. За кормой катера разорвалась мина.

— Обнаружили! — с досадой произнес Калюжный.

Катер рванулся вперед, потом вправо, уходя от обстрела.

— Рисково, — заметил Калюжный.

— А что? — спросил Степкин, невольно втянув голову в плечи.

Сейчас ему хотелось быть на земле. Только матушка-землица укроет от пуль и осколков. А тут куда денешься? Эх, тяжело пехотинцу в море!

— Командир катера и рулевой здорово рискуют, — пояснил Калюжный. — Немцы все море около берега минами загородили. Можно нарваться при такой скорости. Ну, да ты не падай духом, — Калюжный ободряюще хлопнул по спине Степкина, — катером командует боевой командир товарищ Россейкин.

С командирского мостика раздался уверенный голос командира роты лейтенанта Малеева.

— Командиры взводов, приготовиться к высадке!

Из камбуза, из кают-компании вылезали бойцы. На палубе сразу стало тесно. Все напряженно всматривались в черный берег. Степкин чувствовал, как колотится его сердце. Он крепко сжимал автомат, стиснув зубы и нахмурив белесые брови. Ноги немного дрожали. Он взглянул на Калюжного и увидел, что тот переминается с ноги на ногу, перекладывает автомат из руки в руку. «Тоже переживает», — подумал Степкин, и это почему-то подействовало на него успокаивающе.

Лейтенант Малеев сошел с капитанского мостика и встал около борта.

На полном ходу катер подлетел к деревянному причалу рыбзавода и остановился, чуть подрагивая.

— За мной! — крикнул Малеев и прыгнул на деревянный настил.

— Быстрей! Шевелись! — торопили автоматчиков моряки.

Кто-то упал в воду и закричал. Калюжный остановился, снял с себя пояс, лег на настил причала и протянул один конец барахтающемуся в воде. Тот ухватился, и Калюжный вытянул его на берег.

Два бойца упали, подкошенные пулями. Их тотчас же подхватили обратно на катер.

Автоматчики бежали за командиром роты. Они были предупреждены, что место высадки обстреливается гитлеровцами. Остановились в развалинах большого здания. Малеев приказал командирам отделений пересчитать бойцов. В это время начался ожесточенный обстрел пристани из минометов. Кто-то пробасил:

— Опоздали фашисты.

Через пролом в стене пробрался боец в бушлате, спросил:

— Кто тут командир?

Калюжный узнал в нем младшего сержанта Прохорова.

Он дружески хлопнул его по плечу и обрадованно крикнул:

— Здорово! Узнаешь?

Тот тоже обрадовался:

— И ты к нам! Вот хорошо! Кто тут командир? Его майор Куников требует.

Малеев подошел к младшему сержанту и спросил, в чем дело. Тот повторил. Тогда Малеев настороженно осведомился:

— А какая тут обстановочка? Можно разгуливать?

Младший сержант успокоительно сказал:

— Порядок. Пошли.

Малеев взял с собой Калюжного.

Командный пункт майора Куникова находился левее причала рыбзавода, в блиндаже у насыпи железной дороги, отбитом у гитлеровских артиллеристов.

Войдя в блиндаж, Малеев увидел при свете коптилки невысокого человека в шапке, ватных штанах и такой же куртке, подпоясанной широким ремнем. Из обоих карманов куртки торчали гранаты. При свете коптилки можно было рассмотреть резкие черты лица, небритый упрямый подбородок. Это был майор Цезарь Куников. Малеев представился. Куников крепко пожал ему руку и поздравил с благополучной высадкой.

— Обстановка такая, — сразу перешел к делу Куников. — Одна группа моих ребят под командой Ботылева дошла до Азовской улицы. Другая продвигается к кладбищу. Однако большая часть Станички все еще в руках немцев. Вам надо действовать в Станичке. Продвигайтесь в сторону кладбища. Постарайтесь до утра занять несколько кварталов. На рассвете займите круговую оборону и ведите наблюдение. Ясно?

— Понятно, товарищ майор.

— Местность по карте знаете или бывали тут?

— Бывал, товарищ майор, — ответил Малеев и невольно улыбнулся. Еще до войны он служил здесь, дружил с местными рыбаками. Они ему даже невесту подбирали, да не успели — война началась.

Куников притушил окурок трофейной сигареты и потер кулаком висок. Только теперь Малеев заметил, как осунулся майор, какое у него усталое лицо. «Шутка сказать, — подумал лейтенант, — не спать двое суток, воевать и днем и ночью».

— Желаю удачи, — сказал Куников и обнял Малеева. — Не теряйте времени.

Тогда вперед выступил Калюжный и, волнуясь, что с ним редко бывало, поздоровался с майором.

— Хочу вас спросить, товарищ майор, — покашливая, сказал он, — в какой стороне действует мой дружок Миша Карницкий?

По лицу Куникова скользнула тень. Он внимательно посмотрел на темное, остроскулое лицо Калюжного и отвернулся:

— Михаил Карницкий погиб…

Калюжный тяжело задышал. Майор, покусывая губу, продолжал:

— О геройском подвиге Карницкого узнает весь флот. Он не умрет в памяти народа. Такие не умирают!

Очень скупо он рассказал, при каких обстоятельствах погиб младший сержант Карницкий. Отряд капитан-лейтенанта Ботылева ворвался в первый этаж школы имени Шевченко. На втором и третьем этажах засели гитлеровцы. В сумерки к школе подошли три вражеских танка. Карницкий и старшина первой статьи Егоров выбрались из здания школы и поползли навстречу им. Они подбили один танк, два ушли, боясь той же участи. Засевшие за каменным забором гитлеровцы ждали, когда моряки выскочат из дома. Тогда Карницкий решился ценой своей жизни спасти товарищей. Он обвязался гранатами, вытащил чеку из противотанковой гранаты, крикнул: «Прощайте, ребята!» — и побежал к каменному забору. Гитлеровцы открыли по нему огонь. Его дважды ранили, дважды он падал, но снова поднимался и бежал. С усилием он забрался на забор и прыгнул в гущу врагов…

Покачиваясь, ничего не видя, вышел Калюжный из блиндажа. Весть о смерти друга оглушила его. Он шел позади Малеева, спотыкаясь. По его лицу катились слезы. Он не стыдился их.

— Эх, сволочи! — выдохнул он и, словно от боли, затряс головой. — Товарищ лейтенант, вот я перед вами весь тут… Давайте мне самые штормовые задания! Все выполню! Ни разу не дам заднего хода! Как мой дружок Миша воевать буду… Верьте мне, я парень простой, рабочий… Мое сердце горит от ненависти к фашистам…

— Я тебе верю, Семен, — тихо сказал Малеев.

Только в минуты душевного волнения лейтенант называл бойцов по имени. Его тоже поразило благородство подвига Карницкого. Вот как должны воевать десантники!

Тяжел и сложен ночной бой. Мелкие группы автоматчиков Малеева вели бой в домах, во дворах, на улицах. В темноте не было видно, кто где дерется. Слышался только грузный топот ног, хлопки рвущихся ручных гранат, захлебывающиеся очереди пулеметов, короткий треск автоматов. То там, то тут вскипал накаленный крик «полундра», слышались стоны.

В первые полчаса Малеев слегка растерялся от сложности ночного боя в населенном пункте и невозможности управлять подразделением. Он действовал с отделением сержанта Голубева, вскакивал в дома, стрелял, но не переставал думать о том, как дерутся остальные группы Потом бой разгорячил его, он перестал беспокоиться об остальных, справедливо решив, что многомесячная тренировка десантников не должна пропасть даром.

В действиях гитлеровцев чувствовалась растерянность. Их огонь не был организован. Они били из минометов наугад, часто попадая по своим. Малеев заметил, как из одного дома выбежало несколько гитлеровцев. Он выстрелил им вдогонку и вместе с сержантом Голубевым, высоким, необычайной силы человеком, вскочил в дом. Рванув дверь, лейтенант остановился в изумлении — в комнате горела лампа, на столе стояли бутылки с водкой, лежали распечатанные коробки консервов, колбаса.

— Дело ясное, товарищ лейтенант, — ухмыльнувшись, сказал Голубев, — мы помешали им повеселиться.

Подойдя к столу, сержант взял в руку бутылку.

— «Особая московская», — прочел он и выругался, — Вот гады, нашу водку пьют!

В это время в комнату вбежал Калюжный, весь измазанный грязью и известью, с белой повязкой на голове, сквозь которую проступала кровь.

— Наконец-то нашел вас, товарищ лейтенант, — возбужденно воскликнул он. — Наша группа дошла до балки. Сержант Балашов решил дальше не идти, а занять оборону. Место очень удобное. Послал меня разыскать вас и доложить. Какое будет ваше приказание?

Увидев на столе водку и закуску, Калюжный заулыбался, сдернул бутылку со стола, привычным жестом выбил пробку и начал наливать в стакан. Малеев остановил его.

— Не смей! А вдруг отравленная?!

Калюжный крякнул и с сожалением поставил бутылку.

— Запалился во время драки, — сказал он, прикладывая руку к груди, и посмотрел на лейтенанта просящим взглядом: — Такая жалость, товарищ лейтенант, неужели выльем? Может, я для пробы выпью?

Лейтенант не ответил. Он разбил бутылку об стену.

— Пошли в твое отделение, — сказал лейтенант. — А ты, Голубев, действуй в этом направлении. Дойдешь до шоссе — закрепляйся!

По дороге Калюжный сквозь зубы процедил:

— Прихлопнул я штук пяток фашистов…

Одноэтажный каменный дом над балкой Малеев нашел удобным для обороны. Сержант Балашов, прихрамывая — его ранило в ногу осколком гранаты, — заделывал окна подушками и перинами. Малеев посоветовал выкопать по углам дома окопы на случай бомбежки или подхода вражеских танков.

Взяв с собой Калюжного, Степкина и еще одного бойца — азербайджанца Мамедова, Малеев направился в соседние дома, чтобы установить связь с остальными группами. Едва они отошли от дома, как немцы начали обстрел Станички из шестиствольных минометов. Мины рвались совсем близко. Пришлось залечь. Степкин и Мамедов упали в яму с холодной водой, потом вскочили и рванулись в соседний дом. В этот момент мина, взвизгнув, разорвалась на крыше коридора. Коридор рухнул. Степкина придавило балкой. Оправившись от испуга, он выкарабкался из-под нее и на четвереньках вполз в комнату. Поднялся и быстро присел, судорожным движением стараясь выдернуть из кармана гранату, — в комнате были враги.

Он взмахнул гранатой, но вдруг услышал:

— Рус, рус, сдаемся!

Степкин сначала опешил, потом, быстро сообразив в чем дело, крикнул:

— Хенде хох, руки вверх! — и посветил фонариком.

Гитлеровцы подняли руки. Степкин насчитал их шесть.

— Мамедов, Мамедов! — позвал он.

Тот не ответил. Степкин не знал, как быть. Вывести их — десантники увидят и откроют огонь, не успеешь предупредить. Остаться с ними тут нельзя — ждет лейтенант, да и других дел много. Расстрелять? Проще всего дать по ним очередь из автомата. «Нет, пленных нельзя убивать. Мы не фашисты, — решил Степкин. — Связать бы их, но одному несподручно».

Степкин все же нашелся. Он выбрал одного щуплого солдата и жестами объяснил, чтобы тот связал остальным руки и ноги. «А тебя сам свяжу, — усмехнулся резанец, — ежели будешь рыпаться, оглушу разок кулаком, сразу посмирнеешь». Солдат снимал пояса со своих товарищей и связывал им руки, потом повернулся к Степкину и сказал: «Гут». Степкин скрутил его и, проверив, как крепко связаны остальные, облегченно вздохнул:

— Морока с вами…

Он собрал автоматы. «Ах, вот почему они сдались — патроны кончились, а врукопашную духу не хватило».

Выйдя в коридор, он стал искать Мамедова. Азербайджанец лежал, уткнувшись головой в стену. Степкин осторожно повернул его — Мамедов был мертв. Он внес его в комнату и побежал искать лейтенанта. Нашел его не скоро, в крайнем домике у дороги. Доложил, что взял в плен шесть гитлеровцев.

— Что с ними делать? — задумался Малеев. — Придется держать до вечера, а потом отправим на катер, может что важное сообщат.

— Бить надо их, а не брать в плен, — жестко проговорил Калюжный.

— Пленных не убивают, — пояснил Степкин. — Они сами сдались.

— А что они делают с нашими пленными! Знаешь?

Малеев холодно сказал:

— Фашисты — звери, а мы — люди. Понимать надо!

Он взглянул на часы и обратился к командиру взвода

Ковалеву:

— До рассвета остался час. Занимай оборону в этом квартале. Помни — назад ни шагу.

Присев на стул, Малеев сразу почувствовал, что смертельно устал за эту ночь. Веки стали тяжелыми и слипались. Щеки горели, в голове стучало. Чтобы не заснуть, он встал и прислонился плечом к стене.

Припоминая подробности боя, стал обдумывать, как лучше организовать оборону, чтобы не только удержать отвоеванное, но и продвинуться вперед.

Калюжный вышел во двор, прислушался. По-прежнему стрекотали пулеметы и автоматы, рвались гранаты и мины. И вдруг совсем рядом, в балке послышалась немецкая речь. Калюжный сжался, приготовил автомат и пополз к балке. «Минометная батарея», — сообразил он, стараясь определить, сколько там врагов. Он подполз к ним поближе, вынул противотанковую гранату. «Сейчас вы у меня взлетите к чертовой матери», — со злостью подумал он. И вдруг неожиданная мысль мелькнула у него: надо захватить минометы, они пригодятся. Спрятав гранату, Калюжный приподнялся и дал длинную очередь из автомата. Затем вскочил и прыгнул вперед. Один гитлеровец поднялся, бросил гранату и тотчас рухнул от удара автоматом по голове. Калюжный наклонился к нему и вонзил в спину нож. В этот момент граната разорвалась. Калюжный упал на немца и почувствовал, как по его левой ноге потекла кровь. Впереди мелькнула тень удиравшего другого гитлеровца. «Заслабило», — с холодным бешенством подумал Калюжный, выдирая из рук убитого пистолет.

Пересчитав убитых, Калюжный подошел к минометам. Рядом в яме лежали мины. «Придется позвать ребят», — решил он.

На рассвете бойцы взвода младшего лейтенанта Ковалева перетащили минометы и мины к дому командира роты. Малеев был рад такому трофею и насвистывал от удовольствия. Калюжный, отвернув окровавленную штанину, поеживался от прикосновения холодных рук Степкина, который бинтовал ему ногу.

Февральский рассвет был серым и скучным. Все окрасилось в тусклый свинцовый цвет. И море, и голые деревья, и дома. Над морем, стирая очертания берега, клубился туман.

— Вот и кончилась беспокойная ночка, — сказал Степкин, с жадностью разглядывая в окно местность. — Теперь, пожалуй, и отдохнуть можно.

Прислонившись к косяку двери, Калюжный покачал головой и возразил с усмешкой:

— Отдохнуть? Пожалуй, отдохнешь… Днем погорячее придется. И танки нас погреют, и самолеты. Горячо будет. Насмерть стоять будем.

— Факт! Отступать некуда.

Порывшись в кармане, Калюжный спросил:

— У тебя есть карандаш?

Степкин отыскал маленький огрызок карандаша и поинтересовался, что Калюжный собирается писать в такое время? Положив на подоконник листок бумаги, Калюжный написал: «В партийную организацию батальона автоматчиков» и задумался:

— «Прошу принять меня в члены партии», — вслух прочел он написанное и повернулся к Степкину: — Понимаешь, хочется написать с чувством. В голове псе укладывается, а на бумаге не получается. Хочется, чтобы поняли, что тут у меня творится, — он приложил руку к сердцу. — Я уже полгода в кандидатах хожу. А теперь, может, смерть придется принять. В заваруху-то крепкую попали. Так не кандидатом, а полноправным членом нашей родной партии бой вести хочу.

Степкин положил руку на его плечо и нерешительно сказал:

— Я тоже хочу подать заявление. Давно об этом думаю…

Калюжный откинул голову и изучающе посмотрел на Степкина, словно впервые его видел.

— Воевал ты отлично, — проговорил он с расстановкой, — как коммунист. Пиши заявление! Я бы хотел, чтобы ты был такой же, как Миша Карницкий.

При воспоминании о друге Калюжный вдруг заморгал, отвернулся и стал смотреть на шоссе.

В небе послышался гул немецких самолетов. Начинался боевой день.

Старший лейтенант Василий Ботылев привел свой отряд на восьмой километр от Новороссийска и распорядился:

— Здесь отдыхать. Еще раз проверить боеготовность.

В отряде было около двухсот человек. Сегодня ночью в район Станички должен высадиться отряд майора Куникова. Матросам Ботылева предстояло высадиться вторым эшелоном.

Расположившись под деревьями, по-зимнему голыми и неприветливыми, матросы занялись перепроверкой оружия, точили финские ножи, переобувались, подгоняя обувь плотнее. Каждый знал, что сегодняшней ночью придется «купнуться», а попав в воду, нога будет «свободно плавать» в ботинке.

Под дубом, на пригорке сидели четыре рослых матроса и, перекидываясь шутками, равняли патроны в пулеметных лентах.

Эти четверо — расчет станкового пулемета «максим»: Владимир Кайда, Николай Уткин, Анатолий Лысов и Николай Копотилов. Всем им по двадцать два года.

«Буря с вихрем» — так прозвали этот пулеметный расчет. Почему? Трудно выделиться среди моряков. Все ребята храбрые, все находчивые, все жизнерадостные. И все же расчет Владимира Кайды выделялся. И не только потому, что Кайда был самым высоким в отряде, а потому, что любой из расчета мог при надобности схватить «максим» в полном сборе и бегом мчаться на огневую позицию. А вес «максима» немалый, более шестидесяти килограммов. Никто не мог быстрее и лучше их сменить огневую позицию, замаскироваться.

Кайда родом из Донбасса, до службы на флоте работал токарем на Краматорском машиностроительном заводе. Уткин — москвич, заводской электрик. Лысов — колхозник из Кировской области. Копотилов — тамбовский колхозник.

Война сроднила их, как родных братьев, каждый друг за друга стоял горой. Все четверо любили шутку, без которой было бы горько на войне. Особенно любили подшучивать над Кайдой, который носил ботинки сорок шестого размера и шестой рост одежды, трещавшей в плечах и под мышками. Как-то Копотилов назвал его Малюткой. С тех пор это прозвище закрепилось за Володей. Он не обижался. Малютка так Малютка. Остальные ребята тоже имели прозвища. Уткина прозвали Утей не только за утиную фамилию, но и за походку вразвалку. Кряжистого, крепкого на ногах Копотилова именовали Корягой.

Запрятав гранаты в вещевой мешок, Копотилов удовлетворенно крякнул:

— Морской порядок. — Повернувшись к Кайде, с серьезным видом сказал: — Малютка, будь добр, сними ботинок. Я на нем под веслами схожу в разведку на Мысхако.

Кайда не улыбнулся. Это не первый розыгрыш.

— Тебе не доверю, — отозвался он. — Вот еще разве Номеру. Он полегче, кочерыжкой рулить будет.

Лысов пожал плечами и усмехнулся.

— Ни к чему это. Сплаваем в другой раз. А вот клеш ты бы, Малютка, одолжил. Говорят, у берега появился косяк кефали. Твоим клешем сразу полморя можно загрести. Эх, и наварили бы ухи!

— Поздно вспомнили о кефали, — ввязался в разговор Уткин. — Перед десантом не мешало бы вздремнуть. Сними, Малютка, бушлат, мы втроем укроемся. А ты помаячь над нами.

— Ишь чего, черти, захотели, — добродушно усмехнулся Кайда. — А того не понимаете, что имущество казенное. А ну, как утопите ботинок или мой шикарный клеш пополам перервете — где старшина еще такого размера достанет? Соображать надо.

— Старшине маята, — подтвердил Лысов.

— А мне? Да я вас, барбосы…

Кайда сделал страшное лицо, обхватил всех троих и покатился с ними по земле.

Под соседним деревом сидел Иван Прохоров и чистил противотанковое оружие. Он кок отряда, но по боевому расписанию занимал место в строю с ПТР. Владел им неплохо. Прохорову двадцать восемь лет. До войны работал поваром ресторана в Фергане. Кок среднего роста, худощавый, светловолосый, неторопливый в движениях. В разговоре любит вставлять слово «Фергана». За это его прозвали Фергана. Матросы уважали его. Обеды он готовил отличные, а когда кто из матросов обращался к нему: «Ну-ка, Фергана, подбрось еще чумичку борща», — никогда не отказывал. Кайду он выделял особо. Сам всегда предлагал: «Эй, Малютка из Донбасса, подставляй свою чумичку, поддерживай свою фигуру».

Увидев катающихся по земле пулеметчиков, Прохоров встал и, держа в руке противотанковое ружье, подошел к ним.

— А ну, Кайда, приберегите силы, — щуря один глаз, с укоризной сказал он и покачал головой. — Не вижу серьезности перед ответственным моментом.

— Это он, — указал на Кайду Лысов, посмеиваясь. — Что с Малютки возьмешь. Неразумное дите.

— Силу девать некуда, — заключил Прохоров. — Учтем. Видишь это ружье, Володя? Мне таскать его при моем неприметном росте несподручно. Вот тебе бы это ПТР. Ты бы с ним, как с автоматом, разгуливал по Новороссийску, а с «максимом» как-нибудь управился бы я. Давай махнем?

Чувствуя очередной розыгрыш, Кайда напустил на себя задумчивый вид.

— Предложение, бачу, деловое, и я, пожалуй, соглашусь. Но при одном условии. В придачу треба дать бутылку спирту.

— Заметано. Держи ружье.

— А спирт?

— После взятия Новороссийска.

— Хитер, Фергана. Так дело не пойдет. Если в Новороссийске дашь придачу, там и ружье возьму. Смотри только не утеряй его раньше времени.

— Эх, Малютка, Малютка, — хмуря брови, пожал плечами Прохоров. — Совести нет у тебя. Сколько я передал тебе сверхплановых чумичек борща, а ты набираешься нахальства мне не верить. Вы посмотрите, братки, на этого неблагодарного. Да я тебе в следующий раз без навара…

Подошел командир взвода лейтенант Карманов, тоже рослый, плотный, с энергичными складками на обветренном лице. Он летчик по профессии, но никто не знал, почему оказался в морской пехоте.

— Кайда, передай «максим» Уткину, — распорядился он. — Вторым номером будет Лысов.

У Кайды вытянулось лицо.

— А я куда же?

— Будешь моим связным.

— Почему я? — В голосе Кайды слышалось удивление и обида.

— А потому, что у вас самые длинные ноги, — усмехнулся лейтенант. — Вот ваше имущество.

Он протянул ему ракетницу и сумку с ракетами.

— Научись распознавать в темноте на ощупь какого цвета ракета.

Когда он отошел, Кайда огорченно вздохнул:

— Неисповедимы пути начальства… Что ж, матросское дело такое — прикажут и исполняй… Разлучают нас, братки.

— Не журись, Володя, — сказал Копотилов. — Еще одну воинскую специальность освоишь.

— Что верно то верно, — согласился Кайда, садясь на пенек и вынимая из мешка горсть ракет. — Займемся этими игрушками. Каковы они на ощупь?

Вскоре стемнело. Начал моросить дождь.

— Неуютно становится, — натягивая на плечи плащ-палатку, проворчал Лысов. — Сейчас бы в теплую хату.

— Скоро будет горячая, — пообещал Копотилов.

— Да, братцы, горячо будет, — подтвердил Кайда. — В пекле побываем.

Раздалась долгожданная команда: «Становись!» Когда взвод выстроился, лейтенант Карманов, куда-то уходивший, встал перед строем и сказал:

— Задача такая, товарищи матросы. Отряд майора Куникова погрузился на катера и будет высаживаться около рыбзавода. Мы идем на поддержку. Сейчас двинемся на пирс и начнем грузиться на катера. Но прежде чем идти, я должен сказать вам, что матросы, старшины и офицеры отряда Куникова перед десантом дали клятву. Вот что написано в ней.

Он вынул из планшета листок бумаги и, присвечивая фонариком, стал читать.

— Есть предложение, — закончив чтение, сказал он, — подписать. Подпишем?

— Подпишем! — дружно ответили матросы.

К причалу шли молча. Кайда нес на плече станок пулемета и в раздумье повторял слова клятвы: «Кровь свою, капля за каплей…»

К причалу рыбзавода было невозможно подойти. На нем рвались мины и снаряды. «Морской охотник» взял правее. Матросы прыгали прямо в ледяную воду.

Когда выбрались на берег, оказалось, что впереди проволочные заграждения, ловушки из тонкой стальной паутины. За проволочными заграждениями окопы, из которых немцы ведут огонь из автоматов и пулеметов.

— Гранаты! — крикнул командир взвода.

Через проволочные заграждения в окопы полетели гранаты. Стрельба из окопов прекратилась. Но откуда-то сбоку не переставал строчить станковый пулемет. Неожиданно за Станичкой раздались противные, похожие на ишачий крик звуки. Это заработали вражеские шестиствольные минометы. Мины рвались правее. Моряки залегли. Когда взрывы прекратились, командир взвода скомандовал, чтобы перебегали на то место, где рвались мины. И только моряки перебежали, как новый залп шестиствольных минометов накрыл то место, где они находились минуту тому назад.

— Опоздали фрицы с поправочкой, — заметил кто-то из моряков.

Лейтенант Карманов подполз к Прохорову и указал на амбразуру дота, из которой строчил пулемет.

Прохоров направил туда противотанковое ружье. После первого же выстрела пулемет смолк, и из дота выскочили шесть гитлеровцев. Моряки расстреляли их и ворвались в дот.

Карманов подозвал Кайду и приказал перезарядить ракетницу зеленой ракетой: три зеленые ракеты должны означать приказ о продвижении вперед. Кайда не успел перезарядить, как слева ожил пулемет.

— Стой, — остановил Кайду лейтенант. — Надо сначала подавить этот пулемет. Бабутушаев, иди с Кайдой.

Кайда и Бабутушаев поползли вперед. Пулемет строчил из амбразуры дзота. Матросы бросили гранаты, метя в амбразуру. Взрывы потрясли дзот, пулемет замолк. Но только матросы вскочили и бросились вперед, как пулемет ожил. Пришлось опять залечь.

— Живучие гады, — проворчал Кайда, всматриваясь в темноту.

В это время где-то позади дзота взвилась ракета и осветила все кругом. Стала видна и амбразура.

Не отдавая себе отчета, а просто от злости Кайда выстрелил из ракетницы. Красная ракета, шипя и разбрызгивая искры, влетела в амбразуру. Немецкие пулеметчики переполошились, вообразив, что к ним влетело черт знает что, и выскочили из дзота. Кайда и Бабутушаев расстреляли их из автомата и прыгнули в траншею, ведущую в дзот. Тут подбежали несколько матросов и командир взвода.

— Порядок, — доложил Кайда лейтенанту. — Дзот наш.

— Сигнал «Вперед!», — распорядился лейтенант.

Кайда выпустил в сторону города три зеленые ракеты.

Взвод развернулся и рассыпался по улицам, переулкам, дворам. То там, то тут раздавались в темноте автоматные очереди, взрывы гранат, крики «полундра», стоны.

Командир взвода лейтенант Карманов, Кайда, Казбанов, Бабутушаев и Уткин с «максимом» перебежали улицу и только успели забежать за дом, как поблизости разорвался снаряд. Осколком был ранен Казбанов. Стреляли из вражеского танка, ползущего по улице. Кто-то из другой группы стал забрасывать его гранатами. Танк развернулся и ушел. Вскоре гитлеровцы начали обстрел улицы снарядами и минами.

— Вперед! — крикнул Карманов. — Иначе тут нас накроют.

Они пробежали квартал и залегли. Из дома через улицу стреляли немецкие автоматчики. Уткин и Бобров развернули «максим» и открыли ответный огонь по окопам, откуда раздавались выстрелы.

Карманов повернулся к Кайде.

— Обследуйте вон тот дом, — указал он рукой.

С Кайдой пошли Лысов и Максимов.

Двери дома были открыты. Лысов остался у дверей, Максимов подошел к окну. Кайда вошел в коридор. Прислушался. Тихо. Шагнул в комнату. Пусто. Во второй комнате также никого не оказалось.

— Нэма ни одной души, — вслух произнес Кайда и уже без опаски шагнул в третью комнату.

Он не успел сделать двух шагов, как его ухватили за шею и плечи.

— Рус, сдавайся, — раздался тихий голос.

На какое-то мгновение Кайда опешил. Что делать? Вырваться и отскочить. Это в его силах. Но гитлеровцы тут же выстрелят. Но если они сразу не стали стрелять — значит, им нужен пленный.

Боевой опыт подсказал решение. Кайда бросился гитлеровцам под ноги. Падая, он увлек за собой ухвативших его немцев.

— Здесь фрицы! — успел он крикнуть.

Оказавшийся верхом на Кайде гитлеровец вцепился ему в горло и стал душить. Падая, матрос успел выхватить финку. Удар пришелся в самое сердце, и гитлеровец обмяк, разжал пальцы. Кайда хотел сбросить его с себя, но не успел, как другой гитлеровец навалился на него. А третий ухватил матроса за ногу, набросил на нее петлю из веревки и начал выкручивать ногу. От острой боли Кайда вскрикнул, рванулся, но подняться не мог. Тогда он ударил финкой навалившегося на него второго гитлеровца. Финка пронзила горло врага, и он распластался на матросе. Кайда почувствовал, как вражья кровь залила ему лицо.

В это время в комнату вбежал Лысов.

— Что с тобой, Вова? — тревожно спросил он.

Тут он увидел гитлеровца, который крутил Кайде ногу. Подбежал к нему и оглушил прикладом автомата. Гитлеровец упал. Подоспевший Максимов помог Лысову связать руки врагу.

— Стяните с меня фрицев, — попросил Кайда.

Встав, Кайда вытер лицо, забрызганное вражеской кровью, и ворчливо сказал:

— Здоровые были бугаи… Бачили, язык им понадобился… не на того позарились…

Оглушенный гитлеровец пришел в себя. Лысов поднял его и поставил на ноги.

— Добить бы его.

— Не надо, — возразил Кайда. — Поведем к командиру.

Он шагнул и поморщился от боли в ноге.

— Ты смотри, — удивился он. — Левая нога поворачивает в ту сторону, куда крутил немец. Надо же…

Ощупал ногу, снял веревку и, несмотря на боль, пытался улыбнуться.

— Ходи одна нога туда, другая сюда. А ну, братки, вправьте ногу. Ой, полегче, черти, можете совсем открутить.

Переступив несколько шагов, удовлетворенно проговорил:

— Ничего, вроде шкандыбать можно.

Он подошел к пленному гитлеровцу. Тот был почти одинакового с ним роста.

— Тоже малютка, — усмехнулся Лысов,

— Гитлер капут, — торопливо пробормотал гитлеровец, испуганно смотря на Кайду.

Матрос брезгливо сплюнул.

Заканючил, паршивец. Жидок на расправу. Не бойся, не трону. Пошли, братки.

Лысов и Максимов повели пленного, а Кайда, прихрамывая, пошел позади.

Но не успели они отойти и двух десятков шагов, как начался артиллерийский обстрел. Матросы залегли между камней. Когда стихло, они поднялись.

— Пронесло, — с облегчением сказал Кайда. — Никого не зацепило?

— Бог миловал, — отозвался Максимов и толкнул ногой пленного. — Поднимайся.

Тот лежал не шевелясь. Кайда наклонился над ним, повернул лицом вверх.

— Вот кого бог наказал, — усмехнулся он. — Осколок прямо в лоб. От своих смерть получил.

Он вынул из кармана пленного документы.

— Может, пригодятся.

Через несколько минут матросы наткнулись на своих. Из полуразрушенного дома вышел старшина первой статьи Яков Котелевец. Узнав Кайду, он обрадованно воскликнул:

— Привет, Володя!

Кайда с неменьшей радостью прижал его к груди. Они старые друзья. В прошлом году вместе служили мотористами на бронекатере «Хасановец» в Азовской флотилии. Катер был потоплен вражеской авиацией в Темрюке, и оба моториста оказались в морской пехоте.

— Откуда и куда? — спросил Котелевец.

Кайда объяснил.

— Скоро рассвет, — сказал Котелевец. — Приказано занять тут оборону. Уткин оборудует позицию своему «максиму». Помоги ему. А вон там Прохоров пристроился с противотанковым ружьем. Облюбовывайте и вы позиции на день.

Матросы остались. Кайда разыскал Уткина. Тот уже оборудовал позицию и сидел под стеной, покуривая и прикрывая огонь цигарки ладонями. Кайда подсел рядом и тоже закурил.

— Чего так тяжело дышишь? — поинтересовался Уткин.

— Запалился. До сих пор не отойду, — признался Кайда. — Чуть в плен не попал.

Когда он рассказал, как было дело, Уткин заметил: Это ты правильно сделал, что бросился им под ноги и сбил. Иначе подстрелили бы. Значит, ты теперь прихрамываешь, как Геббельс, — усмехнулся он.

— Тю на тебя! — возмутился Кайда. — Нашел с кем сравнивать. За такое сравнение ты заслуживаешь чирья на язык. Не ожидал, Утя, от тебя…

— Ладно, беру свои слова обратно, — миролюбиво сказал Уткин. — Давай-ка покопаемся в вещевых мешках и позавтракаем, пока есть время. Уже светает, денечек предвидится горячий, пообедать, может быть, и не придется.

— Все может быть, — согласился Кайда, развязывая вещевой мешок.

Наступил рассвет. На какое-то время установилась тишина. Но длилась она недолго. Ее нарушили гитлеровские пушки и минометы. По всей Станичке, по берегу стали рваться снаряды и мины. По стрельбе можно было определить, что гитлеровцы точно не знают, где находятся десантники, где они заняли оборону. Но вскоре стрельба прекратилась, и с разных сторон появились группы гитлеровских солдат. Они перебегали от дома к дому, прочесывали каждый квартал.

— Бачишь? — повернулся Кайда к Уткину. — Прощупывают, где мы заховались и крепко ли.

Он улегся поудобнее и изготовился к стрельбе.

Где-то слева застрекотали автоматы — наши и немецкие, послышались взрывы гранат. Потом в другом месте…

Десантники подпускали немецких солдат на близкое расстояние и почти в упор расстреливали их, забрасывали гранатами.

Пришла пора пустить в ход автомат и Кайде с товарищами. На их позицию шло до двух десятков гитлеровцев. После первого залпа они отхлынули и спрятались за домами.

На земле остались восемь гитлеровцев.

— Этим капут, — сказал Кайда.

Теперь гитлеровцам стало ясно, где заняли оборону куниковцы. Их корректировщики сработали быстро. На те места, откуда стреляли куниковцы, посыпались снаряды и мины. А после этого туда бросались немецкие солдаты. То там, то тут дело доходило до рукопашных схваток. Отступив, гитлеровцы снова обрушивали на десантников снаряды и мины.

Куниковцы раскусили тактику немцев. Сразу же после отбитой атаки они меняли огневые позиции. Снаряды и мины падали туда, где их уже не было.

Тогда гитлеровцы стали методично, не жалея боеприпасов, разрушать один дом за другим.

Атака следовала за атакой. Прилетели «юнкерсы» и сбросили бомбы на рыбзавод и на ближайшие к нему дома.

Кайда уже перестал считать, сколько раз ему приходилось переползать из одних развалин в другие, отбивать атаки. Лицо его почернело и осунулось, вся одежда в грязи, на коленях и локтях ободралась.

Когда стемнело, все матросы вздохнули облегченно.

— Выстояли, — удовлетворенно заявил Кайда. — Теперь можно закурить.

— Да, горячий денечек выдался, — заметил Уткин. — Наползались вволю.

Котелевец раскрыл вещевой мешок и стал считать патроны и гранаты.

— Маловато, — вздохнул он. — Если завтра так же будет, то патронов не хватит.

— Доставят ночью, — сказал Кайда.

— Эх, если бы этой ночью высадилась целая бригада. К утру город был бы наш.

Но в эту ночь в помощь куниковцам никто не высадился, их десант на Мысхако был не основной, а дополнительный, для отвлечения внимания от основного десанта в Южную Озерейку.

Не знали матросы и обстановки на сегодняшний вечер. Все они были разрознены на мелкие группы. А кто мог подсчитать, сколько осталось в строю после суточного боя? Не бросишь же позицию, которую отстоял в упорных схватках, и не пойдешь узнавать, кто, где и сколько. В десанте свои законы — или продвигайся вперед, или отстаивай завоеванный рубеж. Но ни шагу назад без приказа.

— Тихо что-то, — заметил Уткин. — Даже жутко вроде.

Кайда улыбнулся и покачал головой.

— Самое время вздремнуть, — зевнул Котелевец, — сутки не спали. Надо разыскать командира взвода и попросить разрешения пойти в уцелевший дом, там обсушимся и поспим.

— Чует мое сердце, — сказал Кайда, — что не придется отдыхать.

— И я такого мнения, — поддержал его Уткин. — Десант и есть десант. Десантник должен быть двужильным.

Предчувствие не обмануло их.

Вскоре появился лейтенант Карманов, тоже весь перепачканный грязью, с осунувшимся лицом. С ним были пять матросов.

— Все живы и здоровы, — обрадовался он и похвалил: — Молодцы, дрались хорошо, умело. Но отдыхать, друзья, не придется. В отряде большие потери. Прибудет ли пополнение этой ночью — еще неизвестно. Нам поставлена задача: группе матросов проникнуть левее школы в глубину немецкой обороны, узнать их силы.

Он обвел внимательным взглядом сидящих перед ним матросов и сказал:

— Кайда, Лысов, Лычагин, Копотилов и вот эти четверо ребят, — он кивнул на приведенных им матросов, — пойдете в эту разведку. Командовать группой будет Кайда. Ясна задача?

— Ясна, — ответил Кайда.

— Тогда в путь. Под утро должны вернуться.

Кайда встал и кивнул матросам:

— Двинулись, братва.

Шли гуськом, стараясь держаться около заборов. По пути осматривали каждый дом. Но все дома были пустыми. Прошли две улицы. Ни души.

На углу квартала стоял приземистый дом. Матросы подошли к нему. Кайда услышал в коридоре какое-то сопение. «Корова, — догадался он. — Значит, в доме есть люди». Рассредоточив у окон и дверей матросов, Кайда постучал в одно окно. В форточку выглянул человек.

— Кто это? — спросил он.

— Советские моряки, — ответил Кайда. — Откройте.

Стукнул засов, и дверь открылась.

— Немцы есть? — ступая на порог, спросил Кайда.

— Нет.

В доме оказались старик и старуха.

— Почему корова в прихожей, а не в сарае? — спросил Кайда.

Старик был невысокого роста, сутулый, все лицо испещрено морщинками. Он глянул на великана-матроса снизу вверх и горестно покачал головой.

— Ох, сынок, знал бы ты, какие грабители эти немецкие солдаты. Так и шастают по погребам и сараям. Уведут, как пить дать, коровенку. А она наша единственная кормилица.

— Грабят, говорите, дедушка? — спросил Лысов.

— Еще как.

Старик начал рассказывать о том, как жилось в городе советским людям. Кайда слушал его, хмурясь и сжимая кулаки. Ему вспомнились отец и мать, находившиеся в оккупированном городе Дружковке. Как-то они там? И над ними издеваются гитлеровцы.

— Ладно, дедушка, — прервал он его. — Пусть ребята часок вздремнут на полу.

Сам вышел во двор и залег у забора с автоматом наготове. Одного матроса оставил в дверях.

Клонило в сон. Чтобы не задремать, Кайда дал себе щелчок по носу. И тут он услышал топот кованых сапог. Мимо дома по тротуару шел взвод гитлеровцев. Кайда еле сдержался, чтобы не нажать спусковой крючок автомата.

Солдаты прошли мимо и направились на передовую.

Кайда вбежал в дом и разбудил матросов.

Старик пояснил:

— У немцев происходит смена. Скоро с передовой будут возвращаться солдаты, которые воевали.

— Вишь ты, — удивился Кайда. — Культурненько воюют. Пострелял — и гайда на отдых. А мы, дедушка, бессменно воюем. Братва, отправим-ка тех, кто будет возвращаться, на вечный отдых.

— Какой разговор, — поддержал его Лысов.

Матросы вышли на улицу и залегли у следующего дома вдоль забора. Кайда распорядился:

— На каждого из нас по два-три немца. Я лежу четвертым, значит, стреляю в седьмого и восьмого. Каждый дает по короткой очереди. В случае осложнения, закрепляемся в этом доме. Но, думаю, что ночь поможет нам оторваться от преследования.

Несколько минут спустя опять послышался топот кованых сапог. Гитлеровцы шли с передовой медленно, втягивая головы в плечи. Видно было, что они устали и продрогли от холода. Автоматы у них не в руках, а на шее.

«Как мокрые курицы», — невольно подумал Кайда.

Он насчитал восемнадцать солдат и удовлетворенно отметил: «Расчет правильный».

Короткий залп из восьми автоматов. Гитлеровцы повалились как подкошенные. С минуту матросы лежали в ожидании. Но никто из гитлеровцев не поднялся, не пополз, не застонал.

Кайда даже удивился, «Ловко мы их. Всех сразу наповал».

Немцев переполошила стрельба в их тылу. Из здания трехэтажной школы взвились осветительные ракеты.

Матросы лежали.

Выждав, когда наступила темнота, Кайда скомандовал:

— А теперь, братва, ходу.

Было еще темно, когда матросы вернулись к своим. Кайда доложил командиру взвода о результатах разведки.

— Значит, можно утром продвигаться вперед, — заключил лейтенант. — Пойду с докладом к капитан-лейтенанту Ботылеву.

Ботылев доложил о проведенной разведке майору Куникову. Тот принял решение на рассвете наступать на том участке. Однако предупредил Ботылева, чтобы далеко не зарывался.

— Людей у нас мало, растягивать оборонительную линию нельзя. Выберете удобный рубеж и закрепляйтесь.

На рассвете отряд Ботылева перешел в наступление.

Удалось пройти одну улицу. На второй матросы напоролись на сильный огонь противника и были вынуждены залечь. Оказалось, что на рассвете гитлеровцы подтянули сюда свежие силы.

Николай Уткин выкатил свой «максим» на перекресток и открыл огонь по пулеметному гнезду, находившемуся на чердаке дома на противоположной стороне улицы. Кайда расположился невдалеке и стал стрелять по засевшим в соседнем доме немецким автоматчикам.

Неожиданно «максим» замолк. Кайда оглянулся. Уткин лежал, уткнувшись лицом в землю и раскинув руки.

Кайда подполз к нему, спросил:

— Что с тобой, Утя?

Тот повернул голову, простонал:

— Засекли, гады. Пулемет повредило…

Кайда взвалил его на себя и отполз за стену разрушенного дома. У пулеметчика оказались перебитыми обе руки и ноги. Кайда наскоро перебинтовал его, уложил между камнями и пополз к пулемету. Но тот оказался безнадежно испорченным. Тогда матрос отполз в сторону и стал стрелять из автомата.

Капитан-лейтенант Ботылев приказал приостановить наступление, закрепляться на достигнутом рубеже.

Завязалась пулеметно-автоматная дуэль. Кайда отполз и вернулся к Уткину. Тот лежал без сознания.

Взяв его на руки, Кайда понес товарища в санчасть.

В санчасти Уткин пришел в сознание. Кайда склонился над ним, поцеловал в губы.

— Не говорю прощай, Коля. Мы еще встретимся. Оставляю тебя нашим медикам, а мне надо спешить к братве.

Второй день был, пожалуй, погорячее первого. Подтянув резервы, гитлеровцы предпринимали одну атаку за другой, обрушивали на десантников тысячи мин и снарядов, с воздуха на них сыпались сотни бомб. Станичку заволокло дымом и пылью от разрушаемых домов. Но и в этот день куниковцы выстояли, отразили все атаки противника. Вечером был тяжело ранен осколком снаряда лейтенант Карманов. Кайда отнес его в санчасть. Командование взводом перешло к помкомвзвода Полякову. Но вскоре и он был ранен. Взводом стал командовать друг Кайды Яков Котелевец. Впрочем, взвода как такового уже не было, более половины матросов были убиты или ранены.

У Полякова были перебиты ноги. Кайда понес его в санчасть. Когда возвращался, услышал стоны, доносившиеся из развалин. Стонал тяжелораненый матрос. Не мог же Кайда оставить его. Взвалил на себя и понес в санчасть.

В ту ночь он еще раз пять носил раненых в санчасть. Под утро так умаялся, что не чувствовал ни рук, ни ног. Присел на камень передохнуть и сидя задремал. Разбудил его разорвавшийся поблизости снаряд.

В ту, третью ночь на помощь куниковцам высадились две морские бригады.

Узнав об этом, Кайда повеселел.

— Теперь живем.

— Рванем вперед, — заключил Котелевец.

Но рвануть вперед не удалось. Гитлеровцы ночью подтянули свежую дивизию, отгородились от десантников проволочными заграждениями, минными полями, траншеями, сосредоточили на каждый километр обороны более пятидесяти станковых пулеметов, десятки орудий. Пришлось десантникам самим переходить к обороне.

Куниковский отряд воевал еще несколько дней, Кайда ходил с разведчиками из 255-й бригады за «языком», участвовал в штурме кладбища, расположенного на высоте на окраине города. В середине февраля поредевший отряд был выведен с передовой, а в марте отбыл на формирование в Геленджик.

Перед новым десантом

В Геленджике куниковский отряд был преобразован в 393-й отдельный батальон морской пехоты. Командиром его назначили капитан-лейтенанта Ботылева. Батальон пополнили новыми бойцами. Первой формировалась рота автоматчиков. Кайда, Лысов, Прохоров стали автоматчиками и оказались в одном отделении.

Командиром отделения был назначен участник боев на Малой земле сержант Лычагин. Невысокий, щуплый на вид, курносый, с полными, словно припухлыми губами, он любил повторять «я парень курский». Причем, слово «курский» выговаривал «курскай». Кайда и другие матросы знали его не только как смелого человека, но и смышленого, умеющего выполнить любое задание.

Вечером 8 сентября 1943 года батальон разместился в районе Марьиной рощи. Матросы пришли сюда с песней:

Мало было в батальоне куниковцев, менее десяти процентов. Но боевые традиции отряда майора Куникова стали достоянием всех матросов батальона, все называли себя куниковцами, а имя майора Куникова, великолепного командира и человека, стало священным, оно было как символ. С песней о Куникове и его матросах батальон пройдет позже по Крыму, по болгарской земле.

Все лето батальон готовился к новому десанту. И вот наступило время, когда моряки должны вписать новую славную страницу в историю Черноморского флота.

В лесу раскинулся палаточный город. После ужина Кайда и Лысов залезли в палатку и легли.

— Десантник должен спать про запас, — изрек Кайда. — Согласен со мной, Толя?

— Вполне, — кивнул Лысов, — подмащивая под голову вещевой мешок.

— В таком случае спать. Завтра уже не поспим.

Когда в палатку заглянул командир взвода лейтенант

Спиридонов, матросы уже спали.

Ночью прошел дождь. Рано утром Кайда вылез из палатки и замер, словно завороженный. Было тихо. Листья на деревьях не шевелились и блестели словно отполированные дождем, а на их кончиках, как бусинки, висели капли. Лучи солнца отражались в них, и каждая капля стала миниатюрной радугой, удивляя и радуя своими цветами.

— Красота какая! — вырвалось у Кайды.

— Где красота? — вылезая из палатки и протирая глаза, спросил Лысов.

Оглядевшись, он заключил:

— Хорошая погодка, ни холодно, ни жарко. И, между прочим, рядом с нами растет кизил. Это же витамин це, Малютка. Давай навалимся.

Он стал рвать красные ягоды кизила и отправлять в рот.

— Оскомина будет, — заметил Кайда.

Взяв котелок, он направился к ручью набрать воды. Около штаба заговорил репродуктор. Передавали сводку Совинформбюро. Кайда остановился, чтобы прослушать.

Из репродуктора донеслось:

«8 сентября наши войска освободили город Донбасс, Славянск, Краматорск, Дружковку, Константиновку…

При отступлении из Дружковки немецко-фашистские изверги учинили зверскую расправу над мирными жителями города. Бомбили, жгли и взрывали кварталы жилых домов».

У Кайды защемило сердце. Освобожден родной город! Как там отец и мать? Живы ли? Может быть, стали жертвами фашистских извергов? Вряд ли они пощадят родителей моряка.

С опущенной головой Кайда дошел до ручья, сел на камень и задумался.

Здесь было еще красивее. Красные гроздья кизила склонились к самой воде. Капли воды, повисшие на ягодах, казались розовыми и просвечивали. Какие-то птички яро насвистывали, приветствуя утро.

Но матросу уже было не до утренних красот. На сердце легла какая-то тяжесть. Сегодня в десант. Кто знает, как получится на этот раз. Не всегда счастье сопутствует, не всегда пуля пролегает мимо. Так и не узнает живы ли родители. Ему вспомнились слова матери при посадке в поезд осенью 1939 года, когда его провожали на флот. Шел сильный дождь, и мать сказала: «Уходишь на службу по дождю, это хороший признак — вернешься живым». Мама, мама, вспомнилось ли тебе твое предсказание, когда ты получила похоронную на сына? Это было в сорок первом году. В начале войны Владимир Кайда служил мотористом на корабле. Когда гитлеровцы подошли к Одессе, он записался добровольцем на передовую. В сентябре отряд моряков высадился десантом под село Григорьевка. Кайда был первым номером станкового пулемета. Ему недолго пришлось стрелять из пулемета. Вражеский снаряд разбил «максима», и Кайда, схватив винтовку, бросился врукопашную. Он заколол и пристрелил восемь гитлеровцев. Взрыв мины сбил его с ног. Осколки поразили руку и ногу, разорвали живот. Однако он продолжал стрелять, пока не потерял сознание. Товарищи сочли его убитым, взяли у него документы, а командование послало родителям похоронную. Очнулся Владимир ночью. Пополз. Под утро его подобрали солдаты, подоспевшие на помощь из Одессы. Кайда полгода лежал в госпитале. За эти месяцы немцы заняли Дружковку. Так и не знают родители, что он жив.

Но не знал и Владимир, что его отец пошел на фронт и был убит в боях под Харьковом. Не знал он, что в день отступления гитлеровцы облили бензином его хату и зажгли. Мать еле успела выскочить из горящей хаты. По ней стреляли, но ей удалось скрыться в зарослях кукурузы. Единственное, что удалось ей спасти, была фотография, где сын Володя снят с группой краснофлотцев.

Но обо всем этом Владимир узнает спустя несколько месяцев, когда получит ответ на свое письмо.

К задумавшемуся Кайде подошел Прохоров.

— Чего зажурился, Малютка? — спросил он, подсаживаясь рядом.

Кайда только вздохнул.

Прохоров положил руку на его плечо и заглянул в глаза.

— Не нравится мне твой вид, Володя. Не тебе нос вешать.

Тогда Кайда рассказал ему о своих мыслях.

— Так хотелось бы знать перед боем о своих родных, — заключил он. — Сегодня иду в третий десант. Как оно обернется на этот раз? Не завороженный же я. Иметь бы весточку от матери или от отца, спокойнее на сердце было бы. А сейчас что-то муторно, мысли одолевают, Ваня…

Прохоров вынул кисет, протянул Кайде.

— Отгоним темные мысли, Володя. Не отлили еще той пули, которая сразит нас. Увидим еще своих родных, походим по улицам поверженного Берлина. На всех фронтах лупят фашистов. Вот это радует!

— Все это так, Ваня, — вздохнул Кайда, — а все же…

— А ты задал мне задачу, из-за тебя раньше встал, — переменил разговор Прохоров. — Совесть есть у тебя или нет?

Кайда вскинул на него удивленный взгляд.

— Не понимаю.

— Гляньте на него, он не понимает! — воскликнул Прохоров. — Фергана ты несчастная! А кто вчера заставлял меня писать в «Боевой листок» заметку? Ты, редактор несчастный! Взял карандаш в руки, а в голову полезло такое…

Кайда улыбнулся. Месяц тому назад его назначили редактором взводного «Боевого листка». К порученному делу он отнесся со всей серьезностью. «Боевой листок» выходил ежедневно. Командир взвода лейтенант Спиридонов хвалил его за каждый номер, однажды похвалил даже командир роты автоматчиков капитан-лейтенант Райкунов. Вчера Кайда узнал, что Иван Прохоров подал заявление о приеме в партию, и попросил написать его заметку о том, с какими чувствами тот вступает. «С такими, как и все», — сказал Прохоров. «А вот ты об этом и напиши», — посоветовал Кайда.

— Все же написал? — поинтересовался Кайда.

— Нет, — махнул рукой Прохоров. — Знаешь, какие мысли полезли в голову, когда взял карандаш? Вспомнилась деревня Марушина Слобода на Ярославщине. Там я родился и прожил до девятнадцати лет. Семья у нас была большая — четыре брата и две сестры. Отец крестьянствовал. Бедствовали здорово, я до девятнадцати лет в лаптях ходил. Полегче стало, когда колхоз организовался. В тридцать третьем году я по комсомольской путевке поехал на Дальний Восток, работал там в Сов. Гавани. Оттуда и на военную службу пошел. Отслужил и подался в Донбасс, потом в Дагестан, а затем в Фергану, где вроде бы прижился. А чего я мотался по стране? Спросят об этом меня, когда будут в партию принимать. Что отвечу? Счастливой доли искал? Оно, конечно, так. Ну, а польза какая от того партии была? Как подумаю об этом, так и робость находит. Может быть, я еще недостоин быть коммунистом. А ты говоришь — напиши в «Боевой листок». Я так рассудил — пусть решают вопрос о моем приеме после того, как освободим Новороссийск. Буду воевать не хуже коммунистов, — тогда, значит, достоин.

— Ты на Малой земле хорошо воевал, — заметил Кайда.

— Но не лучше других. А как все.

— В нашем отряде выделиться трудно.

— Вот в том и дело. А раз не выделился, чем же я лучше беспартийных?

Кайда в задумчивости почесал затылок.

— Что-то ты, Ваня, в философию ударился. Не сразу разберусь что к чему. А заметку ты все же напиши.

— Далась тебе эта заметка. Тоже писателя нашел.

— Напиши, с какими чувствами идешь в десант.

— Ну, это-то проще. Так бы сразу и сказал.

Прохоров улыбнулся и встал.

— Умоемся, что ли, свежей водицей.

Когда возвращались, Прохоров хотел положить руку на плечо Кайды, но не достал до плеча, обнял за талию и, заглядывая снизу вверх, весело заметил:

— Ну и здоровенный же ты, Малютка. Чем только тебя мать кормила?

— Галушками, Ваня, да пампушками, — усмехнулся Кайда.

В ночь на десятое сентября батальон погрузился на катера и мотоботы.

Семнадцать автоматчиков — два отделения — разместились на моторном баркасе. Баркас вел на буксире «морской охотник».

Кайда сидел на банке между двумя Иванами — Прохоровым и Макаренко. Он в роте недавно, родом из Волновахи, почти земляк Кайды.

Лысов сидел позади Кайды. Почему-то у него было шутливое настроение. Он щекотал шею Кайды, тот поеживался, потом повернулся и сказал:

— Послушай-ка, Толя, опусти твой гак в море, может, катран или дельфин зацепятся за него.

Посмеиваясь, Лысов заметил:

— Лучше забрести твоим клешом.

— Вот что, автоматчик Анатолий Лысов, — с притворной строгостью заявил Прохоров, — перед тобой не какой-то рядовой, а редактор газеты. Он раздумий полон, а ты к нему с дурацкими разговорами суешься. Ты понимаешь, что такое редактор? У всеми нами уважаемого Владимира Кайды прямой путь в замполиты. К тому же — он заместитель командира отделения. Должностей нахватал, дай боже. С почтением, Толя, надо…

— Ну, ну, — толкнул его в бок Кайда. — Подавай пример.

— Ты бы, Толя, спел свою любимую песенку, — предложил Копотилов.

— И верно, — отозвался Лысов. — Слушай мою любимую, которая тебе безумно нравится.

И он вполголоса запел:

Все рассмеялись.

Молчаливый до этого командир отделения сержант Лычагин, сидевший на корме, подал свой голос:

— Такая несерьезная песня в такой сурьезный момент. Все ты, Лысов. Вечно эти вятские, ребята хватские, заведут байки. Вот у нас, курских, песни посолиднее…

— А у нас на Тамбовщине, — сказал Копотилов, — девки хорошо поют… Ох и девки!..

Катера вышли на Кабардинский рейд и заглушили моторы. Стало тихо. Отсюда видна была Малая земля, там, как каждую ночь, раздавались взрывы, трещали пулеметы, взлетали вверх ракеты, светлячками бороздили воздух трассирующие пули.

Затихли и матросы.

Иван Макаренко несколько минут смотрел на Малую землю, потом зябко повел плечами.

— Что-то дрожь по шкуре пробежала, — признался он, прижимаясь к боку Кайды. — Затянуть бы сейчас пару разков с носогрейки да жаль, что прикурить нельзя, немцы огонь заметят.

— Что ты, тезка, — повернулся к нему Прохоров, — прикурить — это полдела. Крути козью ножку. Мне что-то тоже затянуться дымком захотелось.

Макаренко вынул кисет и только начал скручивать цигарку, как вдруг все кругом загрохотало, засверкало. Все побережье, Цемесская бухта озарились вспышками выстрелов, разрывами снарядов. Казалось, что разом зажглись тысячи костров.

Катера завели моторы и рванулись вперед, таща за собой на буксирах мотоботы и баркасы.

Сержант Лычагин встал и крикнул мотористу:

— Приготовься. Кстати, как тебя звать?

— Андрей, — отозвался тот.

Катер прорвался сквозь огневую завесу и оказался в бухте. С кормы катера раздалась команда:

— На баркасе заводить мотор, буксир рубим.

Кругом рвались вражеские снаряды. Катер, лавируя, ушел вперед, а баркас остался на месте. Мотор чихнул и заглох. Моторист прилагал все усилия, но мотор не заводился. Баркас стал неподвижной мишенью. Взрывы снарядов становились все ближе и ближе, от фальшборта летели щепки.

— Ложись на дно! — приказал Лычагин и закричал мотористу: — Расстреляю, если не заведешь мотор!

Андрей стоял на корточках и слал тысячу чертей гитлеровцам и непокорному мотору. Кайда пробрался к нему, спросил:

— В чем загвоздка? Давай помогу.

Они вдвоем стали заводить мотор. Заняло это несколько минут. Но в эти минуты в борту баркаса появилось несколько пробоин, в которые хлынула вода.

Бухту затянуло дымом и гарью. Моторист растерялся, не зная, куда направить баркас.

— Давай прямо, что ли! — крикнул ему Лычагин. — Не крутись на месте!

Прямо по носу баркас напоролся на струю пуль. Моторист отвернул правее. Вскоре полузатонувший баркас ткнулся в берег, и десантники моментально вывалились из него и сразу вынуждены были залечь. Пулеметный огонь прижал их у самой кромки берега.

Вверх взлетели ракеты. При их свете автоматчикам стало ясно, что они высадились намного правее того места, где должна высаживаться вся рота. Подвел мотор, а моторист Андрей не смог правильно определиться. Но винить Андрея, пожалуй, не стоило. В таком пекле, где кругом рвутся снаряды, свистят пули и осколки, где дым гуще, чем при дымовой завесе, растерялся бы самый опытный штурман.

Где-то поблизости во всю глотку орал немецкий корректировщик. Мины и снаряды стали рваться все ближе и ближе. Лычагин, да и остальные автоматчики поняли, что их засекли, лежать тут нельзя, погибнут, как мухи.

Впереди, в нескольких десятках шагов находилась большая воронка от бомбы. Лычагин заметил ее, когда взвилась ракета, и крикнул ребятам:

— Впереди воронка! Бегом туда!

Как только ракета погасла, автоматчики бросились в воронку. В ней разместились все.

Корректировщик продолжал орать. Вскоре мины стали рваться вокруг воронки. Одна угодила в самый центр, взметнув пои взрыве грязь, находившуюся на дне. Автоматчику Голомбиевскому осколок перебил ноги. Прохорова ранило в ключицу. Кайда почувствовал, что и его царапнуло в левую ногу.

Лычагин выругался.

— Вот положение! Чтоб этому корректировщику…

Всем было ясно, что дольше лежать в воронке нет смысла. Еще одно-два попадания — и крышка. При свете ракет выделялось здание электростанции. Можно бежать туда. Но впереди проволочное заграждение, а на проволоке подвешены мины. Стало быть, мины натыканы и в земле. Как преодолеть это препятствие?

Раздумывать долго нельзя. Фашистский корректировщик опять кричит.

Иван Прохоров поднялся и сказал:

— Братва, я рискну.

Выждав момент, он бросился к проволочному заграждению.

Вот он подбежал к нему, поднял руку, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Тело Прохорова подлетело вверх и потом рухнуло.

На какое-то мгновение все автоматчики замерли, потрясенные поступком товарища. Кайда округлившимися глазами смотрел на то место, где раздался взрыв. Ему хотелось закричать: «Ваня, дорогой Фергана! Зачем ты это сделал? Может, можно было иначе!..» Но не закричал, понимая, что кричать уже поздно, да и горло перехватила спазма.

Проход в проволочном заграждении ясно обозначился.

— За мной! — скомандовал Лычагин и побежал к проволочному заграждению.

Автоматчики быстро проскочили через проход.

Кайда увидел Прохорова, лежащего навзничь.

— Ваня, — позвал он, наклонясь над ним.

Как хотелось, чтобы тот отозвался, открыл глаза, пусть бы он был тяжело ранен, но жив. Но Прохоров был мертв. Кайда выпрямился и побежал за товарищами.

Пулеметная и автоматная стрельба раздавались на электростанции и в районе цементного завода.

Отделение сержанта Лычагина направилось к цемзаводу, а другое отделение — к электростанции. Вероятно, решение командиров было правильным. В населенном пункте, где приходится драться за каждый дом, надо действовать мелкими группами. В столь сложной обстановке каждый десантник сам себе генерал, должен сам принимать решения.

От стены к стене, от камня до камня пробирались десантники к заводу, стреляли короткими очередями по вспышкам немецких автоматов.

На рассвете они оказались в небольшом помещении какого-то цеха. Крыши над цехом не было, вместо нее натянута металлическая сетка.

— Что будем делать теперь? — задался вопросом Лычагин и обвел внимательным взглядом товарищей.

Перед ним было всего пять автоматчиков — Владимир Кайда, Анатолий Лысов, Николай Копотилов, Иван Максимов и Николай Соболев. Все грязные, только белки глаз и зубы сверкают.

— Перво-наперво надо перекурить, — тяжело переводя дыхание, сказал Копотилов.

— Надо пробиваться к своим, — заметил Кайда.

— А где они, свои-то?

— Разведку произведем.

— Ну, что ж, перекурим, — согласился командир отделения.

Но только закурили, как на сетку упала граната и разорвалась.

— Случайно залетела, — заметил Лысов.

Через минуту на сетке разорвалась вторая, потом третья.

— Это уже не случайно, — обеспокоился Лычагин. — Немцы знают, где мы находимся. Сматываемся отсюда.

Они выбежали в коридор. Решили проскочить цех и подобрать для боя лучшее место. Последним бежал Кайда. Пятеро успели вбежать в дверь, ведущую в другой цех, а Кайда не успел, как струя пуль отсекла его от дверей. Он отпрянул назад. Сразу сообразил, что стреляет не один немец.

Кайда ринулся назад, вскочил в угловое помещение. Здесь по-видимому была кладовая, у стены стоял железный шкаф со слесарным инструментом. У окна стоял верстак. Кайда вскочил на него, сдернул с головы бескозырку и сунул в карман. Осторожно выглянул в окно.

Около дверей стоял немецкий матрос. Он махал рукой, давая сигнал своим, чтобы шли к нему. Из пролома в стене вышло около десяти гитлеровцев и торопливо двинулись к дверям, ведущим в цех, где находился Кайда.

«Вот влип», — подумал Кайда и отстегнул от пояса противотанковую гранату.

Когда немецкие моряки скучились у дверей, он швырнул ее.

— Это вам за Ивана Прохорова, — процедил он сквозь зубы.

Вслед за взрывом спрыгнул с верстака и бросился к двери. Перед ним выросли два гитлеровца, уцелевших от взрыва. Кайда расстрелял их в упор.

И тут он услышал треск автоматов — своих и немецких — из соседнего цеха, куда ушли его товарищи. А вскоре послышался голос Лысова:

— Малютка, где ты?

Кайда увидел их и сделал предостерегающий жест, Чтобы не шли дальше, так как немцы могли держать на прицеле ту дверь. Его поняли. Копотилов нацепил бескозырку на конец приклада и выдвинул ее вперед. Выстрелов но последовало. Тогда Кайда разогнался по коридору и быстро проскочил в дверь. И в тот же миг над его головой просвистели пули.

Максимов покачал головой и заметил:

— Этот фриц явно влюбленный в тебя.

— Оно и видно, — обозленно сплюнул Кайда.

Автоматчики вышли из цеха и остановились около стены. Стреляли где-то за пределами завода. Пошли туда.

— Стоп, — остановился вдруг Лычагин, увидев нескольких немцев, нырнувших в тоннель. — Надо прочесать.

Лычагин и Копотилов остались у входа, а Кайда и Лысов нырнули в туннель и стали прочесывать его короткими очередями. Но там уже никого не было, немцы успели скрыться.

Вернувшись, Кайда доложил:

— Никого там нет, зря только патроны тратили.

Откуда-то по берегу бил пулемет. Максимов и Соболев, посланные командиром отделения разведать его местонахождение, сообщили, что пулемет установлен в окне второго этажа конторы завода.

Решили его уничтожить. Подобравшись ближе, стали поочередно стрелять в окно. Пулемет замолкал на какое-то время, потом опять стрелял.

— Долго мы с ним будем цацкаться, — разозлился Лысов, отстегивая с ремня противотанковую гранату. — Сейчас устрою им веселую жизнь на том свете.

Прижимаясь к стене, он подобрался к окну и метнул в него гранату. Взрыв потряс дом. Пулемет замолк навечно.

— Морской порядок! — изрек Лысов.

Откуда-то из развалин появилась группа пехотинцев. Лейтенант подбежал к Лысову, обнял левой рукой.

— Молодец, матрос! — воскликнул он. — Этот пулемет прижал нас, ни вперед ни назад не пускал. Спасибо от пехоты.

Увидев Лычагина и других матросов, он удивленно спросил:

— Откуда вы тут взялись?

— С неба, — усмехнулся Лычагин.

— Много вас? С какой части?

— Мы куниковцы, — уже серьезно проговорил Лычагин. — Нас шестеро. Где остальные — не знаем.

— Вот оно что, — сообразил лейтенант. — Вы высадились не там, где полагалось, а на нашем участке.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что этой же ночью высадился 1339-й полк 318-й стрелковой дивизии. Полк занял электростанцию, водрузил на ее крыше красное знамя. Однако гитлеровцам удалось потеснить десантников, и положение сейчас серьезное.

— А где же наши? — задумался Лычагин.

— Несколько часов назад я слышал в штабе, что ваш батальон занял клуб моряков. Но, кажется, его окружили немцы.

Моряки переглянулись.

— Надо идти на выручку, — сказал Кайда.

— А как пройдешь? — пожал плечами лейтенант. — Берегом до клуба километра два, а может, и больше, кругом гитлеровцы. Воюйте-ка пока с нами.

— Так, пожалуй, и придется, — согласился Лычагин.

Наступил вечер. Гитлеровцы усилили свой натиск. Им удалось прорваться к бухте и занять причалы. Пехотинцы оказались окруженными. Был убит командир полка подполковник Каданчик.

Стрельба шла кругом. Моряки залегли в развалинах правее цементного завода и отстреливались от наседавших гитлеровцев. Им пришлось несколько раз менять позиции, чтобы избежать артиллерийского и минометного огня. Они знали закон десантников — перебегай вперед, не отступай назад, к берегу. От пехотинцев они оторвались, те остались где-то справа и позади.

Утром гитлеровцы возобновили контратаки против пехотного полка.

Шесть матросов оказались на левом фланге полка. Они залегли в камнях около обочины дороги. Друг от Друга их разделяли десятки метров. Так было лучше и на случай артиллерийского, минометного обстрела, и создавалось впечатление, что их больше. Время от времени каждый самостоятельно менял позицию.

Как-то так получилось, что Кайда оказался далеко впереди остальных. Это не особенно тревожило его. Зато позиция оказалась выгодной. Фактически он оказался в тылу у немцев, стреляли тут меньше и не в его сторону, 8 общем грохоте боя почти не слышно выстрелов его автомата, а сам он имел возможность вести прицельный огонь по перебегавшим гитлеровцам.

Хотелось пить. Но воды не было. Жажда заглушила чувство голода. Кайда лежал, облизывая пересохшие губы.

Справа совсем близко пробежал немецкий солдат. Он не видел матроса. Кайда прицелился, нажал спусковой крючок. Но выстрела не последовало. Немец скрылся за домом.

Кайда обеспокоенно снял с автомата рожок и увидел, что в нем нет патронов. Стал шарить в вещевом мешке, по карманам. Но и там не оказалось ни одного патрона. Не было и гранат.

Довоевался. Что теперь? Самый паршивый фриц может подстрелить его, как зайца.

Оказавшись безоружным, Кайда вдруг почувствовал, как в сердце забирается страх. Раньше не испытывал такого. Тогда у него было оружие, оно вселяло уверенность, мысли о смерти в бою не страшили, да и не появлялись они, недосуг было думать об этом, а вот сейчас, когда беспомощен, дрожь охватывает при мысли о неотвратимости встречи с врагом. Какой-нибудь щупленький немец, а он представлялся именно щупленьким, невзрачным, плюгавым, легко расправится с ним, самым сильным в батальоне матросом. Возможно, видя его безоружным, попытаются взять в плен. Но тут немцам не светит. Он станет драться кулаками. А зачем им сейчас пленный? И так все ясно. Не доведется пускать в ход кулаки.

Поглощенный мрачными мыслями, Кайда не заметил появления в воздухе вражеских бомбардировщиков. Он посмотрел вверх, когда услышал гул моторов. Сначала подумал, что самолеты идут бомбить Малую землю. Но когда ведущий повернул правее, понял, что будут бомбить места высадки десанта.

Передний самолет перешел в пике. Наметанным взглядом Кайда определил, куда упадут бомбы. Черт возьми, прямо на то место, где он лежит. От пикирующего самолета оторвались четыре черные капли.

Вот она, его смерть, она идет сверху. Но такой смерти не хотелось. Лучше от пули. Когда город освободят, то хоть опознают его, документы сохранятся и их перешлют в освобожденную Дружковку.

Боевой опыт подсказал Кайде, что следует предпринять. Надо бежать, и бежать вперед, чтобы избежать прямого бомбового удара. В этот момент на него никто не будет обращать внимания. Всем будет не до него, все будут прятаться в щелях — и свои, и чужие. Следовательно, горизонт перед ним чист.

Вскочив, он рванулся вперед. Такой скорости, вероятно, не развивал ни один чемпион. Пробежав шагов тридцать, услышал за спиной свист бомб. Надо падать. И тут он увидел окоп. Не размышляя, прыгнул в него и замер. В окопе находились два гитлеровца. Они сидели на корточках, зажав уши ладонями и уткнув головы в колени. У обоих на головах каски.

И в этот миг разорвалась бомба, затем вторая, третья…

Кайда тоже присел на корточки. Раньше при бомбежке он, притаившись в укрытии, закрывал глаза. Не он один так делал. А почему так делали, пожалуй, никто толком не объяснит. Но на этот раз Кайда не закрывал глаз. Попробуй-ка закрыть, если справа и слева от тебя гитлеровцы. Им стоит только поднять головы, как продырявят его. У обоих в руках автоматы.

Матрос совсем забыл, что у него на поясе висит финский нож. Бывает такое и с опытным десантником. В горячах случается еще не то. Иной раз бросишь гранату, а запал забудешь вставить.

Пока рвались бомбы, Кайда, поводя глазами то вправо, то влево, думал, что предпринять. Будь один гитлеровец, он просто придушил бы его. Но второй в этот момент успеет выстрелить.

И вдруг ему вспомнилось, как один дядька в селе, обладающий недюжинной силой, убил быка ударом кулака по лбу. Быка, а не какого-то паршивого гитлеровца. Бычий лоб куда крепче.

«Сделаю, как тот дядька», — решил Кайда.

Когда последний самолет вышел из пике и сброшенные им бомбы разорвались где-то поблизости, вздымая пыль, Кайда повернулся направо, сдернул с гитлеровца каску, левой рукой ухватил за волосы, а правой со всей силой ударил его по загривку. Гитлеровец упал и задергался.

Теперь поворот налево, ко второму. Но тот уже поднял голову и застыл с расширенными от ужаса глазами. Громадный моряк с поднятым кулаком и горящими яростью воспаленными глазами, весь оборванный, грязный, парализовал его на какое-то мгновение. Только когда матрос скинул с него каску, он пытался вскочить, но страшной силы удар по голове пригвоздил его к земле.

Сморщился от боли и Кайда. Удар был так силен, что вывихнул палец.

Первый гитлеровец пытался приподняться. Кайда ударил его в голову своим ботинком сорок шестого размера. На этот раз гитлеровец затих навсегда.

Кайда осмотрелся, вытер рукавом пот с лица и сел на дно окопа. Он еще не совсем отдавал себе отчет в том, что произошло. Какое-то время его бил нервный. озноб. Тем, кто бывал в рукопашных схватках, знакомо) это состояние, когда остываешь после боя, когда еще каждая жилка дрожит от нервного перенапряжения.

Хотелось закурить, и так, чтобы делать глубокую затяжку. Но кисет был пуст.

Он поднял немецкий автомат и облегченно вздохнул. Теперь опять можно воевать. Патронов оказалось много. В нише лежали десятки гранат.

Оттащив тело первого гитлеровца, увидел позади него рацию. «Вот оно что, — сообразил он. — Это немецкие корректировщики. Близко располагались гады. Вот почему снаряды и мины ложились точно. Ничего не скажешь, смелые были».

Кайда почувствовал себя хозяином окопа. Вынул из карманов убитых документы. Может, пригодятся в штабе. У одного гитлеровца на груди были приколоты железный крест и медаль, у другого только одна медаль. Снял их и сунул в карман.

У обоих гитлеровцев на поясах висели фляги. Кайда отстегнул одну, отвинтил крышку и попробовал. Оказалось вино.

— Вот здорово! — совсем повеселел матрос. — Не было ни гроша, и вдруг алтын.

Он осушил всю флягу. Вторую, в ней тоже было вино, прицепил к своему ремню. Эта для ребят.

А где они? Кайда надел на автомат немецкую каску. Откуда-то сбоку по ней полоснули из автомата.

«Ara, здесь братва», — обрадовался он и через несколько минут приподнял на автомате свою бескозырку и помахал ею.

Вскоре услышал, что кто-то ползет. Выглянул. Полз Лысов.

Быстрее, и не демаскируй себя, — крикнул ему Кайда.

Лысов кулем свалился в окоп. Приподнявшись, улыбнулся.

— Жив, Малютка?

— Как видишь.

— А чего в немецкой каске высовывался? Продырявил бы твою башку, а потом извиняйся.

— Башки в той каске не было. Увидев убитых немцев, Лысов спросил:

— Ты их успокоил?

— Нечаянно, — усмехнулся Кайда и рассказал, как это произошло.

— У тебя же финка есть, — заметил Лысов. Кайда хлопнул себя по лбу.

— И верно, леший меня забери! Заморочили голову мне эти фрицы.

— Салаженок ты злосчастный.

— Верно, — согласился Кайда, вынимая финку, чтобы убедиться, на месте ли она. — Вот же недотепа! Мог влипнуть в неприятную историю.

— Ничего, матросский кулак тоже неплохое оружие, — успокоил Лысов. — Надеюсь, не очнутся.

— На мертвый якорь, — подтвердил Кайда, подавая ему флягу. — Хлебни малость. Вино из подвалов Абрау-Дюрсо.

— Ого, — только и выговорил Лысов, прикладываясь к фляге.

— Оставь по глотку ребятам. Кстати, где они?

— Хорошее вино, да жаль, что мало, — отрываясь от фляги, с сожалением заметил Лысов. — Кваску бы сейчас холодненького…

— А еще лучше пива. Лысов махнул рукой.

— Не упоминай это слово. И так во рту все ссохлось, а в животе мировая скорбь. Не было ли у этих чего съестного?

— Не обнаружил.

— Сожрали все, гады, — проворчал Лысов, развязывая свой вещевой мешок.

Достав два сухаря, Лысое протянул один Кайде.

— Весь мой запас. Патроны кончаются. Кайда поднял немецкий автомат и подал Лысову. — Дарю. Патронов и гранат в избытке.

Лысов обрадованно воскликнул:

— Теперь порядочек! Повезло тебе…

Кайда сделал предостерегающий жест.

— Не высовывайся, — вполголоса сказал он.

— В чем дело? — насторожился Лысов.

— Рация молчит. Это, конечно, обеспокоит немецкое командование. По-моему, должны прислать сюда связного узнать, в чем дело.

— Верно, — согласился Лысов. — Это ты толково подметил.

Кайда осторожно выглянул из окопа. Кругом шла стрельба, но трудно было разобрать, кто и почему стреляет. Людей не видно. Только вдалеке, около домов виднелась группа немецких солдат. Они держали автоматы наготове, но не стреляли. Вот они повернулись и пошли в сторону города.

Минут через двадцать, когда Кайда уже решил было прекратить наблюдение, показался тот, кого матрос поджидал. Это был толстый немец, полз он тихо и осторожно. Кайда удивился, что послали такого толстяка. «Более сноровистых, видно, нет уже», — усмехнулся он.

Подпустил его близко, шагов на двадцать. Прицелился в лоб и дал короткую очередь из автомата, Гитлеровец даже не дернулся, а замер на месте, словно выжидая момента, чтобы ползти дальше.

— Готов, — сказал Кайда.

— Пошлют другого, — отозвался Лысов, стоя на корточках и держа наготове автомат.

Действительно, вскоре показался второй солдат. Этот полз осторожнее, прячась за каждым камнем. Но и его постигла та же участь.

— Смени меня, — попросил Кайда. — Глаза слезиться начали.

Под вечер пополз третий связной. Лысов застрелил и этого.

Когда стемнело, Кайда сказал:

— Надо разыскивать ребят.

— А это возьмем с собой? — кивнув на рацию, спросил Лысов.

Кайда задумался.

— Возись с ней, а проку никакого. Лучше вывести ее из строя, чтобы не досталась врагу.

И он разбил ее прикладом автомата.

Забрав все патроны и гранаты, матросы покинули окоп.

Лычагина и других матросов разыскали быстро.

Кайда дал Лычагину флягу с вином, а когда фляга опустела, роздал всем гранаты.

Выслушав Кайду, Лычагин невесело покачал головой.

— В дурацком положении мы, братки. Кругом немцы. Причалы в их руках. Как оно обернется дело этой ночью? Бабушка надвое сказала. Немцы дерутся за Новороссийск всеми зубами. Оно и понятно. Город — главный опорный пункт ихней «Голубой линии». Потеряют его — и к чертовой матери полетит их линия, будут драпать до Крыма.

За эти дни Лычагин так похудел, что стал казаться еще меньше ростом. Щеки ввалились, на них отросла щетина непонятного цвета, нос заострился, а глаза запали. Обмундирование превратилось в грязное лохмотье. Впрочем, вид у остальных был не лучше. Кайда обмотал ботинок с отлетевшей подошвой проволокой и бинтами. Ходить в таком ботинке неудобно. Поневоле приходится ковылять. Пришлось забинтовать и вывихнутый палец на правой руке.

Обвел Лычагин всех вопросительным взглядом и вздохнул:

— Что предпримем? Мое мнение такое. Выберем укромное местечко, до полночи отдохнем. А там посмотрим, как развернутся события. Может быть, под утро придется прорываться. А куда — потом решим.

Так и порешили. Нашлось такое место, где без риска можно расположиться. Лычагин поставил Кайду часовым.

— Ты вроде покрепче. Через полчаса разбудишь Лысова, а потом он меня.

Матросы уснули сразу как убитые. Кайда притаился У стены, держа наготове автомат и всматриваясь в темноту. Стрельба на какое-то время утихла, а это еще больше настораживало. Он вглядывался в темноту, пытаясь угадать, что в ней таится. При вспышках ракет виднелись перебегающие темные фигуры. Кто они? Куда перебегают? На сердце было тревожно. Что принесет завтрашний день? Кайда — опытный десантник, он знал, что под покровом темноты идет перегруппировка, накапливаются силы для нового удара. Чей удар окажется крепче?

Когда Кайду сменили, он лег между камнями, прижав автомат к груди. Закрыл глаза и сразу почувствовал слабость во всем теле.

И в этот миг кругом загрохотало, огненные зарницы засверкали над бухтой. Затявкали, захлебываясь от ярости, пулеметы, затрещали автоматы. В гуле взрывов явственно слышался рев моторов и катеров.

Все матросы вскочили. Вскочил и Кайда. Ворча, стал тереть глаза, которые не хотели открываться. Несколько минут молча смотрели на происходящее. Каждый понимал, что высадились новые десантники, что это, может быть, решающий бой, от которого зависит судьба города.

— А мы что — спать в это время будем? — нарушил молчание Лычагин.

— Какой там сон, — отозвался Кайда. — Поддержать ребят надо.

— Вот это мужской разговор. Итак, братва, мы должны помочь. Как? Мое мнение такое. Немцы, конечно, будут подбрасывать к берегу подкрепления. Мы у них в тылу. Вон видите те развалины, — он указал рукой в сторону дороги, где находился разрушенный дом. — Там засядем. Мимо нас будут идти. Устроим им полундру. Одобряете?

— Генеральская у тебя голова, — похвалил Копотилов. — Отлично задумано.

— А если нас окружат? — задался вопросом Максимов.

Кайда усмехнулся, положил ему руку на плечо:

— Иван, ты что — только проснулся? Да мы уже которые сутки в окружении. Или ты не замечаешь?

Максимов посмотрел на него сначала с недоумением, потом его лицо расплылось в улыбке.

— А ведь и верно. В голове винтики развинтились.

— Двинулись, — сделал знак рукой Лычагин…

Прошло более часа, как они сидели в засаде. Но ни один немец не проходил мимо — ни на передовую, ни с нее. Кайда, лежавший поблизости от Лычагина, пробурчал с недоумением:

— Непонятно что-то.

— А мне понятно, — сказал Лычагин. — Нет, стало быть, у них резервов.

— Тогда чего же лежим?

— Помолчи. Кажись, кто-то бежит.

На дороге, со стороны порта, показались немцы. Их было не меньше взвода. Они шли торопливо, пригнувшись. Задние на какой-то миг поворачивались и стреляли из автоматов короткими очередями.

— Эти наши, — сказал Лычагин и нажал спусковой крючок.

Не ожидавшие нападения с тыла, гитлеровцы заметались. Шесть матросских автоматов уложили их всех на дороге.

— Так-то вот, браток, — заметил Лычагин, повернувшись к Кайде. — А ты говорил, чего лежим.

— Драпают, выходит, — сказал Кайда.

— Выходит, что так.

Какую-то минуту спустя, делая перебежки, показалась еще одна группа. Кайда уже хотел нажать спусковой крючок, как Лычагин крикнул:

— Это свои. Не стрелять.

Поднявшись из-за укрытия, он радостно закричал:

— Эй, братки! Смелее продвигайтесь!

— А ты кто такой? — раздался настороженный голос.

— Мы куниковцы. Третьи сутки тут.

— Выходите, посмотрим.

Матросы поднялись и вышли на дорогу. Им навстречу шагнули двое — офицер и солдат.

— Вы стреляли? — спросил офицер.

— Мы, — ответил Лычагин, кивнув в сторону убитых гитлеровцев. — Наша работа.

— Молодцы! Вы здорово помогли нам. Спасибо. — Офицер крепко пожал ему руку.

Тут подошли остальные солдаты. Они жали руки матросам, обнимали.

Офицер спросил Лычагина:

— Как тут обстановочка?

Лычагин показал рукой вдоль дороги.

— Метров двести можно продвинуться, как говорится, без греха. А дальше не знаю. — И спросил в свою очередь: — А как обстановка вообще? Мы тут ничего не знаем.

Офицер ответил, В эту ночь в помощь стрелковому полку подполковника Каданчика высажен еще один полк. Причалы опять отбиты у немцев. Полк занял электростанцию, цементный завод. Сопротивление немцев ослабевает.

Несмотря на темноту, Кайда разглядел, сколько звездочек на погонах офицера. Спросил:

— Товарищ капитан, а как наш батальон?

— Точно не скажу. Но мне известно, что штаб батальона до сих пор в окружении в клубе портовиков. Рота автоматчиков капитан-лейтенанта Райкунова заняла железнодорожный вокзал и водрузила на нем знамя. Но потом гитлеровцы нажали на роту, и она засела в башнях элеватора. Не повезло и двести пятьдесят пятой бригаде, которая высадилась левее вашего отряда. Гитлеровцы разгромили ее. Как видите, обстановка еще сложная.

Матросы переглянулись.

— Выходит, что еще завтра придется несладко, — вздохнул Кайда. — Ну, что ж, еще подтянем пояса.

— Да вы, ребята, голодные, видать, — спохватился капитан и повернулся к солдатам: — А ну-ка, товарищи, поделитесь с матросами кто чем может.

— Нам бы патронов, — сказал Лычагин. — Братки, каждый по десятку патронов. Не обеднеете. Видите, наши отечественные автоматы висят на наших шеях, а в руках немецкие. Трофейные патроны тоже на исходе.

— Поможем, — раздались голоса.

Вскоре в матросских карманах были сухари и патроны.

Капитан скомандовал продвигаться вперед. Матросы пошли с пехотинцами. Действительно, метров двести прошли спокойно. Но дальше напоролись на плотный огонь противника. По дороге и вокруг нее начали рваться мины и снаряды. Пришлось залечь.

Матросы лежали за каменным забором и грызли сухари.

— Жить можно, — приговаривал Лысов, заканчивая третий сухарь. — Еще бы водицы попить, тогда полное удовлетворение матросских потребностей. Я, конечно, имею в виду минимальные потребности. Чтобы Малютку накормить, надо сотню сухарей.

— Что верно то верно, — поддержал его Копотилов. — И как ты, Малютка, терпишь?

— Толя правильно заметил, — отшутился Кайда. — Мой желудок побольше вашего. Вот я и попросил перед десантом у кока две чумичку борща и булку хлеба. Съел и до сих пор перевариваю.

— Ты подумай, — изумился Лысов. — Оказывается, у тебя коровий желудок.

— Бычий.

— Десантникам такой желудок не мешало бы иметь, — со вздохом проговорил Максимов. — Пить страшно хочется. Говорят, у верблюда в желудке есть запасной мешок для воды, поэтому он может неделю без водопоя. Верно ли?

— Кто знает, — отозвался обычно молчаливый Соболев. — Фергана ответил бы. Он в тех краях жил, где водятся верблюды.

— Нет нашего Ферганы, — огорченно покачал головой Лычагин. — Сколько жить буду, а не забуду его. Если бы не он, кто знает, как повернулось бы дело. Вроде бы не очень приметный, а пошел на такое. Не каждый сможет…

— На том месте после войны надо памятник Ивану поставить, — сказал Лысов.

— Верно, Толя, — горячо заявил Кайда. — Ивану надо посмертно присвоить звание Героя.

— А вот освободим Новороссийск, я доложу начальству, — заверил Лычагин.

Прошло больше часу. Огонь со стороны противника не утихал. Пехотинцы затеяли с ним перестрелку. Матросы не стреляли. Они знали цену каждого патрона. Как еще повернется дело утром. Может, немцы перейдут в контратаку, захотят опять завладеть причалами. Вот тогда можно и пострелять по видимым целям.

Лычагин подполз к капитану и сказал:

— Братва решила идти на выручку Ботылеву. Ставим вас в известность.

— Да как вы пойдете? — удивился капитан. — Видите, какой плотный огонь. А у клуба еще больше немцев.

— Риск — благородное дело.

— Это верно, — согласился капитан. — Покажите направление, куда двинетесь. Мы отвлечем противника.

— За это спасибо.

— Лихие вы парни, — не скрывая восхищения, сказал капитан и обнял Лычагина за плечи. — Как это по-морскому говорится — семь футов под килем и попутного ветра.

Вернувшись к матросам, Лычагин распорядился:

— Зарядить все рожки. Свой автомат держать на шее, трофейный в руках. Переобуться.

Через несколько минут матросы двинулись в путь. Они взяли правее дороги. Шли с интервалом друг от друга шагов на двадцать. Впереди командир отделения сержант Лычагин, позади его заместитель старший матрос Кайда.

От камня до камня, от воронки к воронке, по водосточной канаве, где ползком, где перебежками продвигались они вперед. Им удалось незамеченными добраться до здания костела. Зашли в него. Оно оказалось пустым.

Решили немного передохнуть. До клуба портовиков оставалось метров семьсот. Там шел бой — строчили автоматы, рвались гранаты, мины.

— Густо обложили, — сделал заключение Кайда, прислушиваясь.

— Поспешим, — заторопил Лычагин.

К клубу они подошли на рассвете. Притаившись в одном разрушенном здании, стали наблюдать. Три танка стреляли по окнам клуба. Позади танков, за стенами домов скопились немецкие автоматчики, выжидая момент для штурма.

— Сейчас нам в клуб не проскочить, — сказал Кайда. — Ударим с тыла по автоматчикам.

— Предложение дельное, — поддержал Лычагин. — Подбираемся ближе и рассредоточиваемся. Первым открываю огонь я. Стрелять длинными очередями.

Подобрались почти вплотную. Стрельбу открыли из немецких автоматов. Гитлеровцы не сразу сообразили, что стреляют по ним с тыла. А когда сообразили, то на камнях мостовой уже лежало до сотни их трупов. Уцелевшие гитлеровцы стали убегать за дома.

«Здорово это получается у нас, — подумал Кайда, продолжая стрелять по убегающим немцам. — Вот что значит неожиданность. Лишь бы танки не развернулись и не дали по нам. Тогда скучно придется».

Немецкие танкисты, видимо, были удивлены исчезновением автоматчиков. Прекратив стрелять, они развернулись и повели свои танки в сторону вокзала.

Кайда облегченно вздохнул. Не ожидал он, что победа окажется такой сравнительно легкой. Одно из двух — либо дух гитлеровских солдат сломлен, либо они подумали, что с тыла на них наступает большой отряд десантников. Но как бы то ни было, а от клуба они откатились.

Теперь надо самим прорваться в клуб. Нацепив на автомат бескозырку, Кайда вышел из укрытия, крикнул:

— Братва, не стреляйте! Свои!

Призывно махнув рукой товарищам, он бросился к дверям клуба.

Кайду в батальоне знали все. Как же не знать правофлангового, который носит самые большие ботинки, самого большого роста гимнастерки, съедает по две порции. Когда он влетел в двери клуба, раздались удивленные возгласы:

— Глянь, Малютка объявился!

— Откуда ты взялся, Володя?

— Не иначе из пекла! Гляньте, какой вид!

Командир батальона капитан-лейтенант Ботылев, увидев шестерых матросов, появившихся неизвестно откуда, обрадованно и удивленно спросил:

— Так это вы дали жару фашистам? Откуда вы появились? А вид-то у вас…

И он сочувственно покачал головой.

Бравого вида у ребят, прямо скажем, не было. Изнеможденные, с ввалившимися глазами, с осмоленными чубами, обгоревшими бровями и ресницами, в грязи и копоти от порохового дыма, ободранные.

Выслушав Лычагина, командир батальона распорядился:

— Идите в подвал, отдохните несколько часов. День большой, и немцы предпримут еще не одну атаку. Как понадобитесь, поднимем.

Но только они спустились вниз, как опять кругом загрохотало, заухало.

— Какой тут, к черту, отдых! — вскричал Кайда, бросаясь наверх.

Он залег у окна. У всех окон и пробоин лежали матросы. Многие с перевязанными руками и головами. Ботылев, пригнувшись и сжимая в руках пистолет, быстро шагал по залу и приговаривал:

— Без паники, братва, без нервных выходок. Бить точно в цель, беречь патроны. Не последний раз лезут фашисты.

Вторая атака гитлеровцев была быстро отбита. Почему-то они на этот раз предпринимали ее без танков, а только при поддержке артиллерии.

Кайда почувствовал сравнительно небольшой удар в мускул левой руки. Сначала не обратил на это внимание, продолжая стрелять. Но когда стрельба затихла, он пощупал мускул. Стало больно. Рукав гимнастерки покраснел.

«Зацепило», — обеспокоенно подумал он и пошел вниз, где находились раненые, чтобы сделать перевязку. Сняв гимнастерку и тельняшку, осмотрел рану. То место, куда вошла пуля, набухло, но выходного отверстия не было. Значит, пуля застряла в мускуле. Морщась и пританцовывая от боли, Кайда начал двигать мускулом, давить на него пальцами.

— Что за шаманский танец ты исполняешь, Володя? — удивленно спросил один раненый матрос.

Другие раненые тоже наблюдали, как Кайда подпрыгивал, морщился и ругался.

— Он, наверное, чокнулся, — высказал кто-то предположение.

Наконец пуля вылезла из раны и упала на цементный пол.

— Ух, — выдохнул Кайда, вытирая пот со лба. — Наконец-то выскочила проклятая.

Раненые невольно рассмеялись:

— Без хирурга обошелся.

— Талантливый самоучка.

— Володя, если в зад попадет, обязательно прибегай сюда. Посмотрим, как будешь крутить голым задом. Это же будет цирк.

Кайда смущенно улыбнулся.

— И чего вы, черти, зубы скалите. Помогите лучше перебинтовать. У кого руки целые?

Рану завязали куском тельняшки. Кайда хотел перебинтовать рану на ноге, которую получил в первую ночь десанта, но послышалась стрельба, и он побежал наверх.

Прилетели вражеские самолеты. Они пикировали на клуб, но ни одна бомба в здание не угодила, разорвались около здания.

Только успел затихнуть гул самолетов, как появились немецкие танки и открыли огонь по зданию. Они сделали по нескольку выстрелов, как на площади начали рваться тяжелые снаряды. Это Ботылев вызвал огонь на себя тяжелой морской артиллерии, находившейся на правом берегу Цемесского залива. Артиллеристы понимали, что должны стрелять так, чтобы не попасть в клуб, снаряды должны падать по соседству с ним, чтобы разогнать немецкие танки.

Когда прекратился артиллерийский обстрел, матросы выбежали из подвала и заняли свои места у окон и проломов в стене.

Немецкие танки исчезли. Но автоматчики продолжали стрелять. Около взвода гитлеровцев бросились к дверям клуба. В них полетели десятки гранат…

До вечера отбили еще три атаки.

«А здесь пожарче», — решил Кайда, после того как отбили очередную атаку.

Ночью гитлеровцы не атаковали, только демонстрировали атаки и обстреливали снарядами и минами.

Под утро артиллерийский и минометный обстрел усилился. Командир батальона распорядился укрыться всем в подвале. Но Кайда остался лежать у окна, выходящего в сторону моря, решив, что сюда снаряд противника не влетит. Да и появилось какое-то безразличие к жизни, отупение. Не у него одного появлялось такое состояние, вызванное изнурительными боями в течение многих суток, голодом, перенапряжением нервной системы. «Какая разница, когда убьют — сегодня или завтра? Один черт» — так думалось Кайде в эту ночь.

К нему подполз Лысов и спросил:

— Чего не спустился в подвал?

— А ты?

— Я только оттуда. Тесно там, раненые стонут. Просят пить. А воды нет. Не могу выносить стонов, легче под огнем быть.

Он протянул Кайде окурок:

— Затянись хоть разок. Я стрельнул у одного в подвале докурить, затянулся разика два, решил остальное приберечь для тебя.

Обжигая пальцы окурком, Кайда с жадностью втянул махорочный дым. Вроде бы сразу отлегла тяжесть с Души.

— Рассветет — и опять попрут фрицы, — проговорил со вздохом. — Когда эта волынка кончится?

— А мне кажется, что немцы собираются драпать, — высказал свое предположение Лысов. — Смотри, как палят. Это боезапас, который не могут увезти, на нас сбрасывают. Палят-то куда попало и беглым.

— Может, так и есть, — согласился Кайда.

Начало светать. И неожиданно наступила тишина. Все матросы заняли свои боевые места, ожидая атаки гитлеровцев. Но атаки не последовало. Со стороны противника не раздалось ни одного выстрела.

Наступившая тишина настораживала. Не верилось, что так может быть тихо, от тишины отвыкли, она даже пугала.

Прошли полчаса, час. По-прежнему тихо. Ботылев подозвал Кайду.

— Возьми с собой несколько ребят и разведайте.

Кайда и еще четыре матроса вышли из дверей. Никто по ним не стрелял. Матросы осмелели и пошл дальше — никого.

— Удрапали! — заулыбался Кайда.

Он послал двух матросов доложить командиру батальона о том, что гитлеровцы отступают, а сам с двумя матросами пошел дальше.

И откуда только силы взялись? Кайда шел, не ощущая ни ран, ни усталости. Он чувствовал себя победителем! в тяжелой борьбе, а это чувство вливает в человека новую энергию.

Уже за городом матросов обогнала машина. Из кабины высунулся офицер и спросил:

— Вы не куниковцы?

— Точно, — ответил Кайда.

— Куниковцев собирают в порту. Меня просили сказать, если кого увижу.

Матросы переглянулись.

— Гайда, ребята, на обратный курс, — сказал Кайда.

Он подумал, что батальон собирают для нового десанта. Вечером посадят на катера и высадят где-нибудь в районе Анапы.

«Эх, и отдохнуть не придется», — подумал с огорчением.

Было уже под вечер, когда Кайда вернулся в батальон. Доложив начальнику штаба о проведенной разведке, он попросил напиться. Ему дали флягу. Осушил ее, вздохнул и сказал:

— Еще бы…

Выпил вторую.

— Иди в клуб. Тебя вызывали, — сказал начальник штаба.

Кайда пошел туда. Там увидел командующего флотом вице-адмирала Владимирского, члена Военного совета контр-адмирала Кулакова, командира Новороссийской военно-морской базы контр-адмирала Холостякову. С ними был Ботылев, другие офицеры.

При виде большого начальства немного оробел, но не растерялся, четко доложил:

Товарищ вице-адмирал, старший матрос Кайда явился по вызову.

Адмиралы переглянулись, улыбнулись.

Перед ними стоял богатырского роста широкоплечий матрос в оборванной, потерявшей свой цвет гимнастерке в рваных брюках, сквозь которые просвечивали голые колени. Один ботинок обмотан тряпьем. На грязном лице белеют только зубы, щеки заросли щетиной. На голове дырявая и измятая бескозырка.

— Это не матрос Кайда, — смеясь, сказал контр-адмирал Кулаков, — а прямо детина из фильма «Богдан Хмельницкий», не в обиду Кайде будет сказано.

Командующий флотом протянул матросу руку, поблагодарил за отличное выполнение своих обязанностей и вручил орден Красной Звезды.

— Служу Советскому Союзу! — проговорил Кайда, испытывая смущение.

Ему было неудобно стоять перед начальством в таком непотребном виде, вызывая невольные улыбки.

В этот вечер не ему одному командующий вручил ордена. Получили их и его друзья.

Выйдя из клуба, Кайда зевнул:

— Ноги дальше не идут. Кто куда, а я устраиваюсь тут.

Он лег на газон, на котором росла чахлая трава, подложил под голову автомат и сразу заснул.

Поблизости ложились и другие. Никто не стал их будить.

Кайда проспал без просыпу до половины следующего дня.

Вечером, когда рота была выведена из боя на короткий отдых, юнга Виктор Чаленко подвел итог боевого дня коротким, но задорным возгласом:

— Вот это да!

А что еще можно было сказать! Весь день 83-я бригада морской пехоты вела бой за поселок Мысхако, расположенный у подножья горы Колдун. Но орешек оказался крепким. Взять поселок не удалось. С наступлением темноты бой чуть затих, но не прекратился. Командир бригады оттянул с передовой несколько рот, чтобы дать матросам отдых до утра, а на рассвете снова бросить их в бой. Поселок надо взять во что бы то ни стало. И не только его, но и гору Колдун, с которой, как на ладони, виден весь плацдарм, отвоеванный десантниками. Иначе плацдарм не удержать. Это понимал не только командир бригады, но и каждый матрос.

Рота старшего лейтенанта Куницына разместилась в нескольких полуразрушенных, отбитых у немцев землянках. Ужинали «всухую» — кусок сухаря и банка тушенки на двоих. Кое у кого во флягах нашлось по нескольку глотков вина «Черные глаза», которое выдали в Геленджике два дня тому назад. Остальным пришлось довольствоваться холодной водой. Но сегодня вода казалась лучше всякого вина. Весь день матросов мучала жажда. На каменном берегу не было ни ручьев ни колодцев. Лишь вечером воду доставили из рыбачьего поселка Алексино.

Спать легли поздно. Автоматы положили под головы. Мало ли что может случиться ночью. Чтобы было теплее, ложились впритирку, накрываясь плащ-палатками.

Юнга лег, не разглядев в темноте своих соседей. Спать ему не очень хотелось, он был еще под впечатлением боевого дня.

— Так говоришь — вот это да! — послышался справа насмешливый голос. — А что такое — да?

Виктор не отозвался. С Жорой Нечепурой у него не было желания вступать в разговор. И лежать рядом не хотелось.

Нечепура приподнялся на локте и полушепотом заявил:

— Слушай, юнга, что скажу. Не лезь поперек батьки в пекло.

— Это вы о чем? — буркнул Виктор.

Он несколько неприязненно относился к Нечепуре. Для этого были основания. Нечепура появился в роте неделю тому назад. Представился так: «Жора Нечепура, родом из Одессы, местожительство, понимать надо бывшее, — эсминец «Стремительный». Играю на гитаре. К сожалению, сломал ее в госпитале на голове не очень интеллектуального интенданта во время разговора по текущему моменту. Голова оказалась тверже дерева по названию граб». Увидев юнгу, он воскликнул: «Ого, мы имеем в роте детский сад. Слушай-ка, малыш, а нагрудничек ты имеешь?» Перед десантом всем выдали новую форму — бушлаты, бескозырки, тельняшки. Виктор был в восторге — на его рост оказались и бушлат, и брюки, и ботинки. «Ну, как у меня вид?» — спросил он ребят. Туг подошел Нечепура и испортил ему настроение. «Настоящий морской дьявол, — щуря в усмешке глаза, сказал он. — Таких на картинах рисуют. Вот только ростом ты не вышел и мордочка как у девчонки. Усы бы тебе». Повернувшись к командиру роты, Нечепура стал убеждать не брать юнгу в десант: «Там ведь не будет манной каши». Командир роты тогда хорошо осадил его. Конечно, Виктора взяли в десант. Когда корабль вышел в море, Виктор опустился в кают-компанию, сел у столика и вынул записную книжку, чтобы записать свои мысли. А думал он тогда о маме. Нечепура подошел к нему и стал посмеиваться: «Никак, стишки сочиняешь? Давай, браток, пиши, в нашей роте свой поэт должен быть. С русским языком ты, надо полагать, имеешь не шапочное знакомство». Виктор рассердился и послал Жору подальше Довольно крепким матросским словечком. Нечепура удивленно моргнул и покачал головой, но ничего не сказал. Высаживались под огнем. Кругом рвались снаряды. Десантники спрыгивали на разбитый деревянный причал и торопливо сбегали на берег. Почему-то Нечепура не спускал глаз с Виктора, подбадривал, заставлял пригибаться при перебежках. Виктору так и хотелось крикнуть ему: «Не надо мне няньку, я уже обстрелянный!»

Сейчас опять этот тон няньки! Хотя бы кто-нибудь рассказал Жоре из Одессы, как воевал юнга в горах Кавказа. Ладно, он попросит это сделать замполита.

— Слушай, юнга, — продолжал между тем Нечепура, — всерьез говорю. Не вырывайся вперед. У меня сегодня сердце замирало, когда видел, как ты рискуешь.

— Вам-то что?

— Эх, дурачок, — вздохнул Нечепура. — Ты не серчав на меня… Мой братишка, такой вот, как ты, погиб под Одессой… Хороший был парнишка… Мать у тебя есть?

— Есть.

— Вот видишь… Мать думает о тебе, ночами не спит Должен и ты думать о ней.

— Я думаю.

Виктор уже не сердился на него. Было в словах Нечепуры что-то такое душевное, домашнее. Вообще, если разобраться, этот одессит — отличный моряк. Здорово он сегодня расправился с двумя фашистами. Пикнуть не успели.

— Нам, юнга, рисковать зазря не положено. Нас Севастополь ждет. Бывал там?

— Нет.

— Эх ты, салажонок. Это же город из городов на всем черноморском берегу. Разве Одесса только получше. Хотелось бы побывать в Севастополе?

— Конечно.

— Побываешь, — с убеждением заявил Нечепура. — И моряком заправским будешь. Откуда родом?

— Ейский.

— А как попал к морякам?

— Так вот и попал. Запросто.

— Однако, братишка, пора спать.

Он быстро захрапел. А Виктор заснуть не мог. Растревожил его Нечепура. Воспоминания о матери, о детстве так и лезли в голову. Виктор закрыл глаза, и перед ним живо предстал его родной дом на тихой улице Ивановской. Одним концом улица упиралась в лиман, другим уходила в степь. То-то раздолье было ребятам. Часто бегали на лиман ловить рачков, рыбу. За лето у всех ребят носы становились облупленными. Ходили и в степь. Там зеленое безмолвие, только птицы поют. Виктор любил слушать их веселое щебетание, и был он завзятым голубятником. Утром Виктор открывал голубятню, сыпал на землю зерно. Голуби поднимались высоко в небо и вытворяли там удивительные сальто. Наблюдая за их полетами, он не раз задумывался: а можно ли такое выделывать на самолете? Сейчас он, конечно, таких вопросов не решает. Во время воздушных боев наши летчики похлеще любого голубя делали разные нырки, развороты, перевороты. Учился Виктор в школе на Пушкинской улице. Старшие братья и сестра завидовали, как легко дается ему учеба. Задачи решал за несколько минут, а потом помогал им, хотя они были старшеклассниками. Виктор мечтал окончить мореходное училище и стать капитаном сейнера. Плавал бы не только по Азовскому морю, но и по Черному. Отец Виктора был рыбаком. Умер он за несколько лет до войны, но Виктор хорошо помнит его. Однажды отец показал детям Георгиевский крест, полученный им за храбрость еще в первую империалистическую войну. А в гражданскую отец партизанил. Много пришлось пережить ему. Виктор заслушивался его рассказами. Вот только сердце отец загубил на войнах. Виктор помнит ту страшную субботу. Отец пришел с работы веселый, пообещал ребятам в воскресенье пойти с ними в кино. После обеда прилег отдохнуть и больше не встал. Врач сказал, что сердце отказало.

Тяжело пришлось матери. Четверо детей, а сама малограмотная. Поступила на стройку чернорабочей. Носила камни, кирпичи, месила бетон. Вскоре заболела. Пришлось, не закончив учебы, идти на работу старшим братьям Николаю и Александру. Потом стала работать и сестра Ариадна.

Кто-то зажег коптилку. Юнга приподнялся и огляделся. Землянка была просторная, стены завешаны плащ-палатками. Нечепура спал на спине, по его остроскулому лицу блуждали тени. За самодельным столиком сидели два матроса и молчаливо уплетали из банки тушенку. Виктор опять лег. И опять нахлынули воспоминания.

Мама, мама… Осталась ты одна. Братья Николай и Александр ушли на фронт в первые дни войны. Через несколько месяцев отправилась на фронт и Ариадна. Разве можно в такое время учиться? Виктор оставил школу и поступил на завод учеником токаря. Здесь, на заводе, он стал комсомольцем. Детство кончилось. Голубей пришлось раздать ребятишкам. Сменившись с работы, Виктор шел рыть окопы вокруг города. Александр воевал где-то под Керчью. Он присылал письма и вырезки из фронтовой газеты, в которых описывались его подвиги. Эх, и завидовал же Виктор своему брату!

А фронт приближался к родному городу. На окраине расположился батальон морской пехоты. Виктор быстро подружился с моряками. Его даже прозвали «помощником комбата» за то, что он сопровождал его всюду. А комбат его брал потому, что Виктор отлично знал местность. Домой он приходил усталый, запыленный и сразу ложился спать. «Поужинал бы», — говорила ему мать. А он с гордостью отвечал: «Меня в батальоне накормили».

Наверное, мать о чем-то догадывалась. Часто она молча смотрела на сына, а в глазах ее были вопросы. Однако так и не спросила ни разу. И он ничего не говорил. Но все же настал тот день, когда он вынужден был сказать. Вернее, не день, а раннее утро, когда солнце еще не взошло. В комнату вошли два матроса. «Чаленко, мы уходим», — сказал один. Это был главстаршина Воронин, веселый и красивый парень. С ним Виктор познакомился раньше, чем с другими. «Сейчас я, ребята!» — вскочил с постели Виктор и стал торопливо одеваться. Мать тоже поднялась. Она все сразу поняла. Застыв у стола, не сводила глаз с сына. Виктор подошел к ней. Дрогнувшим голосом сказал: «Мама, прости, что молчал. Ухожу с моряками. Не могу сидеть дома. Ты пойми меня». Мать тихо сказала: «Я все понимаю, Витя». Он шагнул к двери. Воронин положил ему руку на плечо и повелительно сказал: «Поцелуй мать».

Что сейчас с мамой? В Ейске фашисты. Если они узнают, что четверо ее детей на фронте, то…

От этой мысли стало не по себе. Виктор надел бескозырку и вышел из землянки.

Кругом шла стрельба, взлетали вверх ракеты. Бой не затихал и ночью.

— Чего не спишь? — спросил часовой у землянки.

— Так что-то, — упавшим голосом ответил Виктор. — Мысли разные…

— Заболел или вспомнилось что?

Виктор только вздохнул,

Впереди темной громадой высился Колдун. Он казался таинственным и неприступным. Виктор посмотрел на гору и поежился.

Откуда-то из темноты вынырнул Воронин. В руках у него было два котелка.

— Водой богаты? — спросил он у часового.

— Принесли ребята,

— Поделиться можете?

— Какой разговор.

Заметив Виктора, Воронин похлопал его по плечу. Он был выше юнги на целую голову.

— Ну как, Витек, настроение? Горячий денечек.

— Как под Шапсугской.

— Говоришь, как под Шапсугской? Пожалуй… Тогда мы три дня бились, срезая фашистский клин. На пятнадцать километров продвинулись, разгромили третью горнострелковую… Но здесь, Витек, пожалуй, погорячее будет. Видишь — впереди немцы, позади море. Хошь не хошь, а рви вперед.

— А помнишь, юнга, как ты там за водой ходил и «языка» поймал? — напомнил часовой.

— Ерунда, — пренебрежительно обронил Виктор.

Ему не очень-то было приятно вспоминать тот эпизод.

Правда, тогда его наградили орденом Красной Звезды. Но он считает, что с наградой поспешили.

Тот случай немало смеху наделал в батальоне. Было это под станицей Шапсугской прошлым летом. После длительного боя рота заняла оборону на высоте. Стояла сильная жара. Всем хотелось пить. А фляги пустые. Под горой, на «ничейной» земле протекала речушка, а за ней была оборона гитлеровцев. Никто не решался спуститься к речке. Первым рискнул Виктор. Не потому, что он был самым храбрым. Просто юнга так изнемогал от жажды, что готов был на все. Взяв брезентовое ведро, Виктор осторожно, прячась за камнями, спустился к речке. Зачерпнул воды и направился обратно. И тут немцы начали стрелять с противоположного берега. Виктор упал и спрятался за камень, но воду не разлил. Лежал не двигаясь несколько минут. Три гитлеровца перебежали речушку и направились в его сторону. Он понял, что они хотят взять его в плен. Развернувшись, юнга полоснул по ним из автомата. Один гитлеровец упал, а двое бросились за речку. Тут открыли стрельбу моряки, прикрывая юнгу. С другого берега тоже начали стрелять. Виктор схватил ведро и где ползком, где вперебежку добрался До своей обороны. В окоп он спрыгнул не перепуганный, а весьма довольный тем, что хоть полведра воды донес.

«Вот, — сказал он с заметной гордостью, — угощайтесь, ребята». Ему первому поднесли кружку воды. Напившись и отдышавшись, он стал хвастать: «Думали, глупыш перед ними. А я как дал короткой, так сразу наповал одного. Если бы остальные не драпанули, я бы им тоже…» Моряки посмеивались, только Воронин заметил: «По заднице следовало бы тебя… Полез без разрешения…» И вдруг командир батальона капитан Востриков, наблюдавший в бинокль, сказал: «А он шевелится». Виктор заявил: «Дайте мне снайперскую. Я его…» Но капитан решил по-своему. Он послал за раненым гитлеровцем несколько бойцов. Те незаметно подобрались к нему, скрутили и вскоре доставили в штаб батальона. Вид у гитлеровца был ошалелый. Моряки подняли его на смех: «Пошел по шерсть, а вернулся стриженым». Несколько часов спустя, после допроса пленного, командир батальона вызвал юнгу, пожал руку и сказал: «Молодец! Твой «язык» дал очень ценные показания. Объявляю тебе благодарность». Виктор пробовал было возражать: «Какой же он мой?» — «А чей?» — спросил капитан. «А ничей». Капитан улыбнулся. «Ничейных не бывает. Ничей — это когда сам придет». Так и записали за юнгой одного «языка», а командир бригады вручил Виктору орден Красной Звезды. А если разобраться, то за что же орден? Вот если бы он всех трех уложил или сам притащил того, кого прибил, — тогда другое дело. Нет, Виктор не может считать тот случай выдающимся в своей боевой биографии и не любил, когда о нем вспоминали.

— То было летом, — почему-то вздохнул Воронин. — Никогда бы не поверил, что в феврале так будет одолевать жажда. Веришь ли, горит все внутри.

— Чего не верить-то, — согласился часовой. — После боевого пыла всегда нутро холодного просит. Пивка бы…

— Цыц на тебя! — замахнулся на него котелком Воронин. — Говори, где вода?

— А вон там, за землянкой, шагах в тридцати отсюда домишко. Четыре ведра набрали хлопцы.

— Спасибо за ориентир. Будь здоров, Витек. Завтра поселок будет наш. Приходи ко мне. Не водой, а чаем угощу.

И Воронин исчез в темноте.

С перевала потянул холодный ветер, Виктор поежился. Ему вдруг и в самом деле захотелось чаю, горячего и по-флотски крепкого. Но где же его сейчас возьмешь?

Ладно, подождем, раз главстаршина обещал — значит, будем завтра пить чай.

— Иди, юнга, спать, — посоветовал часовой. — Исполняй приказ командира роты. Приказано спать — спи.

— А если он не идет?

— А матрос должен спать про запас. Вдруг завтра не доведется.

— Убедил, — рассмеялся Виктор и пошел в землянку.

В землянке было немного теплее. Виктор подлез под плащ-палатку и прижался к Нечепуре. Сейчас уже ни о чем не думалось. И он быстро заснул.

Утром его, как и всех в землянке, разбудил гул самолетов.

— Рано пташки прилетели, — недовольно заметил Нечепура, свертывая плащ-палатку. — Песни их известные. Давай-ка, юнга, поищем щель поуже.

Землянка опустела. Девять вражеских самолетов, обогнув гору Колдун, обрушили бомбы на десантников. Неважно целили немецкие летчики. Бомбы разорвались далеко позади. Через несколько минут вторая девятка самолетов пробомбила Станичку, где воевали бригады полковников Горпищенко и Потапова.

Когда самолеты отбомбили, немцы открыли огонь из орудий и минометов. Но, видимо, они не знали точного расположения наших десантников и стреляли наугад. Снаряды рвались там, где наших не было.

Нечепура сидел в щели и спокойно крутил цигарку. Юнга выглядывал после каждого разрыва и удовлетворенно сообщал:

— Опять мимо.

Нечепура закурил. Сделав несколько затяжек, он дернул юнгу за штанину и повелительно сказал:

— Если еще раз высунешь нос, получишь затрещину. Уразумел добрый материнский совет?

Юнга нахмурился, но сел.

— И вообще заметно в тебе мальчишество, — продолжал Нечепура. — Зачем стреляные гильзы в кармане носишь?

— А я только памятные.

— Какие еще такие — памятные?

— А как убью фашиста, так откладываю гильзу.

— Счет, стало быть, так ведешь, — догадался Нечепура. — И сколько набрал?

— Одиннадцать штук.

— Солидно, — уже с уважением произнес Нечепура. — Не врешь?

— А какой смысл врать?…

Раздалась команда — сосредоточиться для атаки. Батальон развернулся веером. Рота старшего лейтенанта Куницына оказалась на левом фланге.

— Сейчас устроим этим подонкам полундру, — заверил Нечепура, расстегивая воротник и обнажая тельняшку. — Никто им не позавидует.

Но полундры не получилось. По крайней мере, до полудня. Рота, как и вчера, нарвалась на мощный огневой заслон. Несколько раз бросались моряки в атаку, но каждый раз откатывались. Пришлось залечь. Виктор оказался рядом с командиром роты. Куницын лежал за камнем, смотрел в бинокль и отчаянно ругался. Будешь ругаться. Какие-то шесть домишек преградили путь к Колдуну. В каждом сидят автоматчики. Хотя бы за один домишко зацепиться. Тогда дело пошло бы. Но не подберешься. Проклятый пулеметчик из дзота не подпускает к ним. И к дзоту не подступишься. Впереди его проволочное заграждение. Два моряка пытались подползти к нему поближе, но поплатились жизнью.

— Эх, сорокапятку бы сюда! — вырвалось у Куницына. — На прямую…

Но не было у моряков орудий. Вся надежда десантника на свой автомат и гранаты, да еще на свою храбрость и находчивость.

Виктор молча смотрел го на командира, то на дзот. Он уже наползался вволю, до семи потов, и его мучила жажда. Нечепура лежал где-то впереди у проволочного заграждения. Там и Толя Бордаков, друг закадычный. Толя не юнга, ему уже девятнадцать лет, и он двухпудовую гирю выжимает.

В полдень к Куницыну подполз его замполит Вершинин. Все лицо замполита в грязи, на подбородке кровь.

— Справа, за бугром, — заговорил он торопливо, — вторая рота захватила артиллерийскую батарею. Геройски погиб главстаршина Воронин.

Куницын повернулся к замполиту:

— Воронин?!

У Виктора екнуло сердце. Не может быть, чтобы Воронина убили. Это же геройский парень.

Вершинин рассказал, как это произошло. Моряки напоролись на проволочное заграждение, за которым находилась батарея. Под проволоку швырнули несколько гранат, но заграждение уцелело. Тогда Воронин, ловко маскируясь, подобрался к проволоке в том месте, где она ближе всего подходила к орудиям. Поднявшись во весь рост, он метнул противотанковую гранату и вслед за раздавшимся взрывом набросил шинель на колючую проволоку и стал перелезать. И тут его подкосила вражеская пуля. Он повис на проволоке. Но уже ничто не могло остановить моряков. Они по примеру Воронина набрасывали на заграждение шинели и бросались на батарею. В рукопашном бою рота уничтожила всю артиллерийскую прислугу.

Куницын выслушал рассказ замполита молча, покусывая сухую ветку. А Виктор смотрел на Вершинина округлившимися глазами.

— Не может быть! — вырвалось у него.

Вершинин тихо провел по его спине рукой и ничего не ответил. Он знал привязанность Виктора к главстаршине. Знал он и то, что в таких случаях слово плохой утешитель.

— Поползу, расскажу ребятам, — сказал Вершинин.

— Ты осторожней, Саша, — предупредил его Куницын.

— Ничего не случится.

Он пополз налево. Куницын проводил его глазами. Командир роты и его замполит были одногодками, обоих звали Александрами. Оба были белобровыми, светловолосыми, да и роста одинакового. Только Куницын пошире в плечах. Типичные русаки. Но Виктор почему-то больше привязался к замполиту Вершинину. Куницын, вообще-то общительный по натуре, держался в роте несколько строговато, как и подобает командиру. Ну, а политрук был заводилой, душой роты.

Виктор хотел ползти за Вершининым, но Куницын остановил его:

— Нечего зря под пулями…

Знал бы командир, что не может он лежать спокойно. Не может — и все. Гады убивают его друзей, а он будет прохлаждаться тут!

— Товарищ старший лейтенант, помните, как под Шапсугской Воронин сказал: «Нас мало, но мы в тельняшках».

— Помню.

— Давайте рванем.

— Лежи уж…

Виктор нахмурился и замолчал. Слово командира есть приказ. Он стал думать о Воронине. Не может быть, чтобы такого моряка убили. Его, наверное, только ранили. После боя Виктор пойдет его проведать. Главстаршина, конечно, скажет: «Не повезло малость, юнга, продырявили меня. Но на то война. Заштопают в госпитале — и вернусь. В Ейск заедем к твоей матери. Пусть не волнуется старая. Я перед ней в ответе за тебя».

Размышления Виктора прервал голос командира, призывавшего к атаке. Из воронок, ям, из-за камней выскочили моряки и с криком «полундра» бросились в атаку. И опять проклятый пулеметчик прижал их к земле. Несколько человек упали сраженными.

Юнга больно ударился коленом о камень. Боль быстро прошла, но злость осталась.

Такая злость приходит к бойцу в разгар боя, когда он видит смерть своих боевых друзей, яростное сопротивление врага, когда сам устал до одури.

Он вынул из кармана гранату Ф-1, сжал в руке. Моряки любят эти круглые, увесистые гранаты в чугунной оболочке. Их удобно носить в карманах, легко бросать, а убойная сила этого «шарика» велика.

— Ты что? — спросил командир роты, увидев в руке юнги гранату.

— Я покажу этим гадам, — с яростью произнес Виктор.

— Лежи и не рыпайся.

— Я придумал, товарищ командир. Я подползу сбоку, вон с той стороны. Там проволочное заграждение подходит близко к дзоту.

И он пополз, извиваясь среди камней.

— Назад, юнга! — крикнул Куницын, сразу сообразив, какое рискованное дело задумал Виктор. — Без тебя…

Юнга повернулся к нему и убежденно заявил:

— Имейте в виду, товарищ старший лейтенант, что у юнги тоже сердце моряка.

И он опять пополз. Куницын хотел крикнуть ему: «Я приказываю!», но не крикнул, поняв, что сейчас приказывать бессмысленно.

Вскоре Виктор исчез из виду, словно растворился среди камней. А Куницын, прикусив губы, все смотрел и смотрел в ту сторону, куда он уполз. «Что ж, на то и война, — успокаивал себя командир роты. — Может быть, все обойдется благополучно. Надо верить…»

Он сейчас только понял, что любит этого парнишку. Впрочем, он знал это и раньше, но не хотел в этом признаться себе. Полюбил его еще летом прошлого года, когда моряки дрались на улицах Новороссийска. В уличных боях Виктор добыл трофейный автомат. Этот парнишка из Ейска оказался прирожденным разведчиком. После того как наши войска оставили Новороссийск, моряки заняли оборону на Кабардинском перевале. Там в роту пришел комиссар бригады Монастырский. Он спросил Виктора, как дела. Виктор ответил: «Лучше всех. У меня есть предложение, товарищ комиссар. В моем вещмешке находится домашняя одежда. Могу переодеться и пойти в разведку. Как понадобится разведчик, имейте в виду меня». Комиссар обнял паренька, сказал: «Хорошо, будем иметь в виду». Вид у Виктора был невзрачный. Сам невысокий, худенький, а брюки и гимнастерка со взрослого висели на нем мешком. На ногах не по размеру сапоги. Комиссар с укоризной заметил командиру роты: «На кого он похож? Оденьте получше своего питомца…»

Куницын поднес к глазам бинокль. Пулеметчик из дзота стрелял куда-то вправо. «Неужели заметили юнгу», — обеспокоенно подумал командир роты. И тут он увидел Виктора. От дзота его отделяли не более двадцати шагов. Пулеметчик стрелял по Виктору, но пули пролетали над его головой. «Да он вышел из сектора обстрела! Молодец!» — похвалил Куницын. Вот Виктор приподнялся и метнул гранату. И как только она взорвалась, Куницын вскочил и крикнул:

— В атаку!

Он увидел, как Виктор опять поднялся и бросил вторую гранату. И в этот миг в нескольких шагах от Виктора вырос Нечепура.

Пулемет замолчал. Моряки преодолели проволочное заграждение и бросились к домам, в которых засели автоматчики. Виктор повернулся, хотел призывно махнуть рукой, как вдруг сильный удар в грудь опрокинул его навзничь.

Он хотел вскочить, но перед ним все закружилось, в глазах замелькали радужные круги, а в груди словно запылал огонь.

Над ним склонился Нечепура.

— Зацепило, юнга? Эх, говорил тебе — не лезь поперед батьки… Я же такой план имел… Эй, санинструктор, перевяжи юнгу! Я, Виктор, скоро вернусь. Укокошу несколько гадюк и вернусь. Поселок, считай, наш…

Но Виктор уже ничего не слышал. Он был мертв.

К вечеру бой затих. Моряки заняли поселок совхоза «Мысхако» и одну сопку Колдуна. Утром предстоял бой за остальные высоты. А было их немало — семь.

После боя Куницын и Вершинин разыскали Виктора. Юнга лежал на спине, его правая рука была прижата к груди. Кто-то закрыл его лицо бескозыркой.

Вершинин опустился на колени, поцеловал холодные губы юнги и тихо произнес:

— Прощай, Витек…

Взяв его на руки, он зашагал к берегу моря, где была вырыта братская могила. Куницын поднял автомат и бескозырку юнги.

Их положили рядом — юнгу Виктора Чаленко и главстаршину Воронина. Над могилой прозвучал залп из автоматов — прощальный салют.

После похорон Вершинин отошел от могилы к берегу и опустился на камень. К нему подошел и подсел Нечепура. Они завернули по большой цигарке и долго курили молча, устремив взгляды на море.

Потом Нечепура глухо произнес, не поворачивая головы:

— Какой человек вырос бы…

Вершинин ничего не сказал. Он швырнул окурок и, сутулясь, пошел в поселок.

Войдя в дом, он вынул из полевой сумки документы Чаленко. Их было немного — краснофлотская книжка, комсомольский билет и серенький самодельный блокнот. Вершинин вспомнил, как перед десантом юнга сшивал суровой ниткой тетрадочные листы. Вспомнилась кают-компания на катере в ночь высадки десанта. Виктор сидел за столиком и что-то писал.

Придвинув поближе коптилку, замполит развернул блокнот. На первой странице крупными буквами было написано:

«Если погибну в борьбе за рабочее дело, прошу политрука Вершинина и ст. лейтенанта Куницына зайти ко мне домой в г. Ейск и рассказать моей матери, что сын ее погиб за освобождение родины. Прошу мой комсомольский билет, орден, этот блокнот и бескозырку передать ей. Пусть хранит и вспоминает своего сына-матроса. Город Ейск, Ивановская, 35, Чаленко Таисии Ефимовне. Моряк, от роду 15 лет, Чаленко Виктор».

На другой странице написано только два слова: «Луна. Ночью».

Запись на третьей странице: «Самый хороший друг в моей жизни Бордаков Анатолий Остапович. Отец — политрук Александр Степанович».

На обложке блокнота записано: «Орден Красной Звезды 14925932».

Закрыв блокнот, замполит несколько минут сидел в задумчивости. Потом протянул блокнот Куницыну. Тот прочел и сказал:

— Обязательно зайдем. Его бескозырка у меня. Сохраню…

Не довелось Куницыну и Вершинину зайти к матери Виктора. В апрельских боях они оба были убиты. Погиб и Нечепура. И вообще в роте осталось мало моряков, кто знал Виктора.

Но все же какие-то моряки, когда освободили Ейск, принесли матери блокнот и бескозырку. Они не назвали свои фамилии, а Таисия Ефимовна была в таком горе, что забыла их спросить, кто они такие. Помнит лишь, что приходили двое.

Над кроватью матери висит большой портрет Виктора. Он сфотографирован в начале войны. У него на голове шапка-кубанка. Из-под нее выбился пышный чуб русых волос. Серые глаза смотрят на мир смело и весело.

Есть в Ейске школа имени Виктора Чаленко. Есть пионерские отряды, носящие его имя. Живет юнга в сердцах таких же смелых ребят, каким был сам.

А в бригаде, как память, осталась песня, неизвестно кем сочиненная:

Второй день не утихает огненный ураган. Тысячи осколков снарядов и мин режут воздух, надрывно визжат. Земля вспахана и перепахана плугом войны. Завалены и разворочены траншеи и блиндажи. Сквозь завесу пыли, поднявшейся до самого неба, тускло светит солнце. Иссеченные колючие кустарники покрыты пылью.

Людей не видно. Они притаились в щелях, в складках земли, в воронках, оглушенные, полузасыпанные, с воспаленными глазами и потрескавшимися губами.

На нейтральной полосе, в неглубокой воронке, лежит снайпер из 83-й бригады морской пехоты Александр Слепышев. Всю ночь он наблюдал за левым флангом противника. Час тому назад его ранило в обе ноги осколками мины. Скрючившись в воронке, он туго перебинтовал раны, потом попытался ползти в тыл, в санчасть. Но выглянул из воронки и зажмурился: кругом рвались снаряды и мины, по дороге могут добить. Решил, что следует выждать до прекращения артиллерийской подготовки.

Слепышев лег на спину и вытянул ноги вверх по откосу воронки. Лицо его побурело от пыли, выделялись только зубы и покрасневшие белки глаз. Пилотку с головы сорвало при взрыве, в курчавые волосы набилась земля, гимнастерка и брюки потеряли свой зеленый цвет, стали такого же цвета, как и земля. Раны не причиняли особой боли, они только ныли, кровь пропитала бинты и больше не шла. Слепышев счел, что ранен легко, и поэтому был относительно спокоен. Его больше волновал вопрос: сколько атак предпримут сегодня немцы и выдержат ли наши? С утра уже отбиты две атаки. Хватит ли У наших сил? В ротах осталось по двадцать человек. Правда, все ребята такие, что будут драться до самой смерти. Они воевали в Одессе, Севастополе, в Керчи, и не в их правилах отступать. «Отобьют, — решил Александр, — не впервой наша братва в таких переплетах».

Артиллерийская стрельба стала затихать. Моряк достал кисет, свернул папиросу и с жадностью затянулся табачным дымом. Покурив, решил ползти. Перевернулся на живот, подтянул ноги. Они были словно неживые. «Я не чувствую своих ног, — в тревоге подумал Александр и тут же успокоил себя: — Видимо, туго забинтовал». Подтянулся до края воронки. В воздухе по-прежнему висела пыль, но было тихо. «Сейчас фашисты пойдут в атаку, — заключил Слепышев, — проползти двести метров я не успею, придется дожидаться, пока наши отобьют атаку». В том, что атака будет отбита, он не сомневался.

Справа, в балке, раздались крики. Слепышев проверил винтовку, смахнул с нее пыль, приготовил гранаты. Он чувствовал себя более спокойным и уверенным, когда видел противника. Во время бомбежки и артиллерийского обстрела хуже: черт знает, куда упадет бомба или снаряд.

Ему стали хорошо видны серо-зеленые полусогнутые фигуры гитлеровцев, бегущих по исковерканному полю. На нашей стороне стояла тягостная тишина. Она длилась несколько минут. Вдруг взвилась ракета, и окопы ожили — затрещали автоматы, пулеметы. Раздались взрывы гранат.

Мимо Слепышева пробежали четыре гитлеровца, на ходу стреляя из автоматов. Он успел разглядеть их потные лица с оскаленными зубами. Они не видели снайпера, их взгляд был устремлен на советские траншеи. Слепышев прицелился и выстрелил. Он сделал четыре выстрела. Три гитлеровца упали пластом, четвертый как-то странно повернулся, словно выполнял сложную танцевальную фигуру, и недоуменно посмотрел на снайпера. Слепышев еще раз выстрелил в него.

Затем внимание Слепышева привлек новый звук — в балке что-то загромыхало. Через несколько мгновений оттуда вылезли два танка и устремились на наши позиции. За ними бежали солдаты. Танки с грохотом на полном ходу влетели на брустверы и начали утюжить траншеи. Откуда-то сбоку раздалось несколько сухих громких выстрелов из противотанкового ружья. Один танк задымился. Но больше выстрелов из противотанкового ружья не было слышно, в траншеи вскочили гитлеровцы. «Полундра!»- раздались крики. А из балки бежали и бежали гитлеровцы.

По телу пробежала холодная дрожь. Впервые он почувствовал одиночество. Жутко находиться на нейтральной полосе, вдали от своих.

Он выполз из воронки. Это стоило ему больших усилий. Ноги не действовали. Над головой просвистела пуля. Слепышев не обратил на это внимания. Через полминуты опять свистнула пуля. Александр оглянулся. За одним из камней блеснул оптический прицел. «Снайпер!» — догадался Слепышев и, подхлестываемый жаждой жизни, пополз к кустам. Едва успел доползти до них, как пуля обожгла правую руку выше локтя. Слепышев припал к земле: пусть снайпер думает, что убит.

Спустя несколько минут открыл глаза и посмотрел вперед. Заметив в кустах воронку, решил юркнуть туда. Напрягая последние силы, рванулся вперед, но локоть правой руки бессильно скользнул по земле, а от острой боли застучало в висках. Снайпер больше не стрелял. Слепышев дотянулся до куста и со стоном свалился в воронку.

Он очнулся, когда солнце уже клонилось к горизонту. Ясное небо было залито багрянцем заката. В кустах порхали какие-то птички. Слепышев ощупал правую руку и вспомнил, что забыл ее перевязать. Весь рукав был мокрым от крови. В карманах бинтов не оказалось. Пришлось финкой отрезать кусок нижней рубахи. Слепышев осмотрел рану. Пуля пробила мякоть и застряла там. Бинтовать одной левой рукой было неудобно. Пришлось помогать зубами. От потери крови кружилась голова, клонило ко сну.

С трудом закончив перевязку, раненый решил выглянуть из воронки. Его смущала и пугала вновь наступившая тишина. Он выполз из воронки, огляделся. Там, где была передовая моряков, теперь были фашисты. «Значит, наши на второй линии, дальше гитлеровцев не пустили», — подумал он.

Изредка рвались мины, слышались одиночные выстрелы из винтовок. Слепышев решил с наступлением темноты ползти к своим. Пусть он будет ползти хоть всю ночь, но все-таки доберется. Желая проверить свои силы, он прополз несколько метров. Сразу зашумело в голове, перед глазами зарябили черно-зеленые круги, тупо заныли отяжелевшие ноги. Собственное тело показалось необычайно тяжелым, словно оно весило два десятка пудов. Раненый уткнулся головой в камень и горько подумал: «Эх, Сашка, не доползешь…»

Вдруг он услышал шаги и, подняв голову, увидел приближающегося гитлеровца. «Теперь все», — пронеслась мысль. У фашиста была перебинтована левая рука. Увидев моряка, он сначала испугался, а когда заметил, — что тот ранен, злорадно усмехнулся:

— А, рус, шварц дьябол!

Гитлеровец подошел вплотную, зло улыбаясь, вынул пистолет и навел на моряка. Александр с ненавистью смотрел прямо в глаза врага. Однако выстрела не последовало. Гитлеровец с удивлением глянул на пистолет, сунул его в карман, поднял ногу в тяжелом кованом сапоге, намереваясь ударить моряка по голове.

— Ах, гад! — яростно крикнул моряк, дернув его за ногу. Тот потерял равновесие и упал. Слепышев выхватил финку, ударил врага в спину. Но в руке уже не было прежней силы, финка только оцарапала спину врага. Гитлеровец закричал, пытался отползти. Слепышев напряг все силы и навалился на него. Он нащупал горло и вонзил в него финку. Гитлеровец захрипел, судороги свели его тело. Слепышев схватил его за здоровую руку и тут потерял сознание.

Ночная прохлада привела его в чувство. Первым его ощущением было то, что левая рука что-то держит. Он сообразил, что это рука гитлеровца, и разжал пальцы. Враг был мертв. Слепышев повернулся на спину — так лежать было удобней и спокойней, — посмотрел в небо, усеянное мерцающими звездами. Сколько сейчас времени? У гитлеровца, вероятно, есть часы? Александр стал шарить в его карманах, вытащил оттуда часы, бумажник с документами. По привычке документы сунул за пазуху. Часы показывали двенадцатый час ночи. Нужно ползти, ползти во что бы то ни стало.

И он пополз. Колючие кустарники царапали лицо, руки. Так он преодолел около двадцати метров, потом, обессилев окончательно, остановился, припал щекой к земле, мечтая о глотке воды. В горле пересохло, губы потрескались. Глоток воды — и он опять поползет.

…Вот перед глазами широкая плавная русская река. Он сидит в лодке. Рядом Лена. Ему хочется пить, он наклоняется к реке и пригоршнями черпает воду. Лена смеется: «Сашка, ты с ума сошел, разве можно так много пить воды?» А он пьет и не может напиться, вода, как горячий песок, сушит глотку. Ему становится страшно…

Открыв глаза, Слепышев тревожно оглянулся. Что это? Бред? Сон? Почему он сейчас видел Лену? Чувствует ли она, в каком отчаянном положении ее Сашка? Едва ли! Сидит, вероятно, светловолосая, голубоглазая, и пишет ему письмо. Она всегда пишет письма глубокой ночью, когда все спят. «Я не сплю ночами, а пишу тебе. Мне кажется, что в это время и я с тобой», — писала она не раз.

Как, однако, хочется пить, все нутро горит! Почему он не поискал на убитом им фашисте флягу? У разведчика задрожали потрескавшиеся губы.

Доберется ли он до рассвета к своим? Он прополз около двадцати метров за два часа. Надо около двухсот, значит, это займет около пятнадцати часов. А через несколько часов рассвет. Днем не показывайся — убьют. Да и вообще, сможет ли даже здоровый человек ползти пятнадцать часов подряд?

От таких мыслей тягостно защемило сердце. Моряк вздрогнул при мысли о том, что его ожидает. Впереди мучительная смерть — или от ран или от гитлеровцев. Только бы не попасть в лапы фашистам. Лучше умереть где-нибудь в кустах, чтобы его никто не видел.

Снова забравшись в кусты и повернувшись на спину, он устремил свой взгляд в глубокое черное небо. Ноги и правая рука горели. Тупая боль мучила, но стала какой-то привычной, словно она была всегда. Кровь из ран не шла — это успокаивало. Свои придут и спасут его. Как приятен весенний ночной воздух… А ведь он двое суток не спал…

Когда он открыл глаза, всходило солнце. Яркие лучи скользили по земле, обливая ее золотым потоком. «Неужели я спал?» — подумал Слепышев. Он хотел повернуться и лечь на живот, но не смог — не было сил. Только закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Стало жутко. Большим усилием воли он удержал себя, чтобы не закричать. Так вот где он должен встретить смерть! В колючих кустах, вдали от людей. Сколько времени он еще проживет? Александру стало жаль себя, такого молодого, так любящего жизнь. Слеза скатилась по исхудалой грязной щеке. Вот что значит война. Ему только двадцать шесть лет, а война вырывает у него жизнь.

Его удивила странная тишина на передовой. Вчера в это время стоял оглушительный грохот. Кругом кустарники, ничего не видно. Он скосил глаза на землю и заметил маленькую мышь. Настороженными глазами, не двигаясь, она смотрела на него. Она была такой симпатичной, что захотелось ее погладить. Но когда он поднял здоровую руку, мышь куда-то юркнула. На ветку кустарника заполз черный жук, деловито расправил крылья, зажужжал и полетел. Высоко в небе порхал жаворонок и заливался звонкой песней, приветствуя солнце. Прилетела пчела, покружилась и улетела. «А тут жизнь идет своим чередом», — подумал моряк. На душе стало как-то легче. «Жизнь сильнее смерти, — подумал он, — ничем не заглушить радость жизни. Ах, фашисты, вы хотели лишить нас радости жизни, отнять радость существования. Разве это возможно, тупые вы люди. Мир жил и жить будет, вечно сиять будет солнце, а вы сгниете в могилах, и на них зацветет опять жизнь».

Слепышев посмотрел в другую сторону: к кусту была прикреплена едва заметная, тоненькая проволочка, другой конец ее уходил в землю. Он сообразил, что это мина натяжного действия. Ползая ночью, он мог нечаянно задеть ее и взлететь на воздух. Однако это его не испугало. Он дотянулся до проволочки, потрогал ее и подумал: «Если подойдут враги, взорву себя и их».

Прошло несколько часов. Солнце поднялось высоко, стало душно. Над моряком кружились зеленоватые мухи. «Как над падалью вьются», — с тоской подумал он.

На передовой по-прежнему было тихо, лишь изредка раздавались взрывы мин, стрекот пулеметов. Усилилась боль. В висках стучало, все тело горело, как в огне. Порой Слепышев впадал в забытье. Тогда зеленоватые жирные мухи садились на его заострившийся нос, на запавшие щеки. Он бредил и стонал. Ему мерещилась родная Волга, в которой так много воды. Опять он увидел Лену. Она стояла в лодке, черпала ковшом воду и давала ему пить. Он пил и не мог напиться, вода была какая-то горячая, она жгла нутро и не утоляла жажду. Лена смеялась. Потом откуда-то появилась старенькая сморщенная мать. Она с жалостью смотрела на него и тоже подала ковш с водой. Вдруг над ухом его кто-то крикнул: «Чудак, разве в жару пьют?» Это отец, бригадир рыболовецкой бригады. У него суровое лицо, заросшее черной бородой. «Чудак!» — повторяет он, и это слово звенит в ушах. Звон становится невыносимым…

Слепышев очнулся и открыл глаза. Кругом стоял такой грохот, что звенело в ушах. Небо потемнело. «Началось», — пронеслось в его голове. Он невольно крепче сжал финку, которую все время держал в руке. Снаряды рвались близко. Через несколько минут послышался громкий клич: «Полундра!»

«Наши жмут!» — радостно отметил он, и его сердце усиленно забилось. Он закричал. Ему показалось, что крик его разнесся далеко, но на самом деле это был хриплый слабый стон. Он захотел подняться, напряг все силы и сел. И тут увидел моряков, бегущих со всех сторон.

«Братки, родные, выручили друга, милые полосатые черти», — с умилением зашептал он, и слезы радости покатились по его лицу.

Неожиданно в голову пришла мысль: в кустах его могут не найти. Надо выбраться на открытое место. С трудом он перевернулся на живот. Однако ползти не смог. Но если его не увидят, пусть хоть услышат. И он начал протяжно кричать.

— Кто тут кричит? — неожиданно услышал он женский голос.

Над ним наклонилась светловолосая девушка с сумкой санинструктора. Она перевернула его на спину, поднесла к губам флягу с водой.

— Я думала, что это немец стонет, — сказал она и внимательно посмотрела на него ласковыми глазами.

Выпив воды, Александр почувствовал себя лучше. Слова санинструктора смутили его.

— Это я кричал, чтобы меня услышали, — виновато сказал он, — мне уже не так больно. Вот ползти не могу. Кликни ребят, пусть вынесут.

Она убежала и через минуту привела двух моряков.

— Держись, браток! — сказал один басом и приподнял его.

Они бегом отнесли Александра в траншею, которую только что отбили. Командир отделения не сразу узнал Александра.

— Саша, ты ли это? — воскликнул он. — А мы уже похоронили тебя.

— Рановато задумали, — попробовал улыбнуться Слепышев. — Еще повоюем!..

И его ослабевшие пальцы тихо сжали руку товарища.

Дует сильный норд-ост. Он ослепляет и пронизывает насквозь. Часовые и наблюдатели ежатся, втягивают головы в плечи, с нетерпением ожидая смены, чтобы нырнуть в теплую землянку.

В землянке просторно и тепло. Маленькая лампа, сделанная из гильзы снаряда, горит тускло. Ее бледные лучи не доходят до другой половины землянки, где спит несколько бойцов. Около самодельного стола, на котором стоит лампа, сидят пять бойцов. При неверном свете видны их плотные фигуры в выцветших гимнастерках, из-под расстегнутых воротников синеют тельняшки. По темным, обветренным лицам блуждают тени.

— Как говорится, с корабля на бал, — с усмешкой проговорил один, усиленно дымя махоркой.

Сидящий с краю сухощавый и остроскулый моряк кивнул головой.

— Надоело в тыловых водах сидеть. Еле упросил.

— Э, да ты, вижу, еще нестреляный, — сочувственно протянул широкоплечий моряк со смуглым круглым лицом, которое украшали пушистые рыжие усы.

Он протянул руку и пробасил:

— Будем знакомы. Иван Долгов, старшина первой статьи, а по-сухопутному сержант, командир отделения. Это, — он кивнул в сторону сидящих, — Илья Сущенко, Сергей Воронов, Шалва Кераселидзе. С нами не пропадешь!

Сухощавый пожал всем руки и назвал свое имя:

— Борис Щербатов, пока еще рядовой.

— Хорошо сказано, — похвалил Кераселидзе.

— Есть еще такие, которые пороха не нюхали, — с каким-то неопределенным выражением в голосе проговорил Воронов, человек с резкими чертами лица и всегда нахмуренными тонкими бровями.

Румяный Илья Сущенко, блестя круглыми, словно пуговицы, глазами, убежденно заявил:

— Здесь нанюхаешься. И начихаешься!

— Вот вернется Евдоким Семенович, он из тебя быстро человека сделает.

Словно для убедительности, говоривший пристукнул ладонью по столу. Лампа подпрыгнула и мигнула.

— Потише, ты, — прикрикнул Долгов и, повернувшись к Щербатову, сказал: — Это верно — Евдоким Семенович из любого необстрелянного солдата бывалого воина сделает. Душевный человек!

— Герой-человек! — восторженно отозвался Кераселидзе.

— Где же он сейчас? — спросил Щербатов, оглядываясь.

— Царапнуло его малость. В береговом госпитале лежит. Скоро вернется.

— Должность-то у него какая?

— Должность? — слегка задумался Долгов. — Должность его автоматчик, ефрейтор по званию.

— Невелика должность, — разочарованно протянул Щербатов, присвистнув.

— Не по должности человек познается, — с некоторым раздражением сказал Воронов. — Ты, Долгов, не так объясняешь. Евдоким Семенович — душа роты, совесть и честь наша. Вот кто такой Евдоким Семенович! Понятно теперь тебе?

Щербатов внезапно рассмеялся и довольным голосом воскликнул:

— Вот он, оказывается, какой! Не ожидал.

Кераселидзе покосился на него и удивленно спросил:

— Чего ты, дорогой, не ожидал? Чего смеешься? Не знаешь человека, а зубы скалишь.

Воронов мрачно посмотрел на новичка, хотел что-то сказать, но отвернулся и сплюнул.

Увидев недовольные и удивленные лица, Щербатов осекся и перестал улыбаться. Он открыл рот, видимо, хотел что-то сказать, но только вздохнул.

— Легкомыслия тебе не занимать, — заметил Воронов.

Щербатов виновато сказал:

— Ничего плохого я не сказал. А поскольку я не знаю, вы бы рассказали, почему Евдоким Семенович такой любовью пользуется.

— Это можно, — охотно согласился Долгов. — Евдокима Семеновича я знаю еще по севастопольским боям.

Помню, в декабре сорок первого года гитлеровцы начали второй штурм Севастополя. До этого моряки так им всыпали, что дух у них сперло. Придумали тогда фашистские начальники «стимул»: отобрали у солдат сапоги и шинели, пообещав вернуть в Севастополе, дали им по куску хлеба, а обедать, дескать, будете в Севастополе двадцать первого декабря. С Евдокимом Семеновичем мы тогда были в одном взводе. Сотни самолетов висели над нами, сотни пушек и минометов ковыряли землю вокруг. Головы не поднять. Но мы стояли насмерть, и фашисты только издали видели Севастополь. Напрут они зеленой тучей, но каждый раз умоются кровью — и назад. Но и наши силенки таяли. Во взводе всего семь человек осталось.

Сущенко подмигнул Щербатову:

— Он о Севастополе суток десять подряд будет говорить — не переслушаешь. Как заведет, то…

Долгов недовольно оборвал его:

— А ежели ты слышал, то сиди и помалкивай. Не для тебя рассказываю. Пусть человек узнает, в каком пекле мы были.

— Молчу, молчу, — замахал руками Сущенко.

— Так вот — было во взводе семь человек, — продолжал Долгов, разглаживая усы. — От беспрерывных боев все мы почернели, исхудали. Но духом не падали. А всех энергичней был Евдоким Семенович. Однажды на нашу позицию вскочил фашистский танк и начал нас утюжить. Бросил я в него гранату, но промахнулся. Выручил Евдоким Семенович. Заметил, что верхний люк чуть приоткрыт, вскочил на танк, приподнял люк и две гранаты туда швырнул и спрыгнул. Танк остановился. Евдоким Семенович выждал немного и опять полез на него. Не движется. Тогда он открыл люк и заглянул внутрь, а потом спустился в него. Танкисты оказались убитыми. Евдоким Семенович выбросил их из танка, а нам крикнул: «Машина в полной исправности!» Решили мы трофей доставить в штаб бригады. Только как туда сунешься? По дороге кто-нибудь снаряд в танк впорет или гранату под гусеницы сунет. Под Севастополем так не погуляешь на вражьей машине. Надумали сделать опознавательный знак. Раненый боец Михайлов дал свою окровавленную рубашку. Прицепили ее на башне, как красное знамя, чтобы знали, что машина наша, а не вражеская. Через пару часов Евдоким Семенович доставил танк в штаб. В машинах он знал толк, трактористом и механиком был в МТС. А танк тоже вроде трактора, только в броне.

Помолчав немного, он продолжал:

— В другой раз на нашу позицию наперло сразу до сотни фашистов. А нас только шесть человек. Евдоким Семенович лег за станковый пулемет. У меня — ручной пулемет, у остальных ребят — автоматы. Подпустили поближе и начали косить. Один гитлеровец изловчился, собака, бросить гранату под станковый пулемет и вывел его из строя. Но Евдоким Семенович не растерялся. Бросил в фашистов несколько гранат и за автомат взялся. Три гитлеровца прыгнули в траншею и набросились на него. Хотел я бежать к нему на выручку, но тут и на меня насели. Я их, конечно, быстро успокоил. Смотрю направо, а Евдоким Семенович как ни в чем не бывало постреливает. Фашистов совсем мало осталось. Тогда Евдоким Семенович как закричит: «Полундра!», и нам рукой машет, дескать, вперед. Меня оторопь взяла. Шутка сказать, шесть человек пойдут в контратаку против нескольких десятков врагов. Но как только Евдоким Семенович выскочил на бруствер окопа, так и мы за ним. Навалились на фашистов и давай кого прикладом по котелку, кому финку меж ребер, кому пулю в грудь. Так и разделались. После того несколько дней на нашем участке тихо было. Потом опять, конечно, началось. Но меня вскоре ранило, и пришлось расстаться со взводом. Вернулся я в свою бригаду уже под Туапсе. Зачислили в ту же роту. Тогда опять свиделся с Евдокимом Семеновичем. Перед высадкой на Малую землю он мне рекомендацию для вступления в партию написал. В нашей роте сейчас шестнадцать коммунистов. Это сила! Четырнадцать из них приняты в партию по рекомендации Евдокима Семеновича. А он, прежде чем дать рекомендацию, повозится с человеком, воспитает, чтобы был достойным звания коммуниста.

— Он старый моряк, — вмешался Воронов. — На любителей чужих земель зуб имеет давно. В гражданскую войну, когда наши затопили новороссийскую эскадру, Евдоким Семенович плакал, видя, как тонули корабли. Пошел он после этого на суше бить гадов.

— Такие люди — цемент, — веско проговорил Долгов.

— Теперь я расскажу, — заявил Кераселидзе, когда Долгов умолк и стал закручивать цигарку непомерной длины.

Кераселидзе смущенно улыбнулся и искоса взглянул на Долгова.

— Высадились мы сюда. Бой горячий идет. Страшно, когда впервые под пули попадешь. Кажется, все в меня летят. Вдруг слышу, смеется кто-то сзади. Оглянулся. Это Евдоким Семенович. «Какой ты вежливый, — смеется он, — всем пулям кланяешься. Не болит ли спина?» Стыдно стало мне. Он говорит: «Не отставай от меня! Делай, как я! Все будет в порядке». Держусь я поближе к нему и делаю, как он. И страх прошел. Шесть гитлеровцев застрелил. Евдоким Семенович время выбрал и письмо написал моим родным, благодарил за то, что хорошего воина воспитали. Мне после прислали много писем. Пишут, что гордятся мной, дают наказ не посрамить чести грузинского народа. Могу я после этого плохо воевать? Не могу. Кому я обязан тем, что научился воевать? Евдокиму Семеновичу. Всех он учит, все за советом к нему идут.

Долгов перебил его:

— У нас часто разговоры бывают о том, когда закончим войну, какой будет послевоенная жизнь. Евдоким Семенович очень хорошо объясняет. Так и хочется пожить до того времени, когда знамя нашей победы взовьется над Берлином и наш народ станет восстанавливать колхозы, заводы, фабрики…

— И по-гвардейски трудиться в родном колхозе, — вставил Сущенко.

— Расскажи-ка, Илья, — оживился Долгов, — как мы сообща твой колхоз на ноги подняли. И опять же благодаря Евдокиму Семеновичу.

Сущенко притушил ногой окурок и начал:

— Батька прислал письмо. Жалуется. Плохие порядки в колхозе. Лодырей поразвелось, новые руководители о себе больше думают, планы не выполняются. Заело меня. Показал письмо Евдокиму Семеновичу. Решили мы письма написать колхозникам и в райком партии. Письма составляли всей ротой. Подобрали вырезки из газет об опыте лучших колхозов и вместе с письмами отправили.

— А потом? — спросил заинтересованный Щербатов.

— Потом — полный порядок. Колхоз опять в гору пошел. Секретарь райкома партии прислал письмо Евдокиму Семеновичу, рассказал о том, что партийная организация делает для подъема колхозов. А колхозники благодарность нам прислали.

— А я вот что расскажу, — начал Воронов, сдвинув тонкие брови и не сводя черных глаз с Щербатова. — Дома у меня осталась жена молодая и красивая, конечно. Сильно тосковал я по ней. От тоски появилась дурацкая злоба на тех, кто в тылу остался. Сидят там в тылу, рассуждаю, всеми благами жизни пользуются, около своих жен припухают, и, может, кто и за моей стал приударять, а я тут изводись, слезами кровавыми умывайся. Как-то при Евдокиме Семеновиче начал в который раз честить окопавшихся в тылу, перемывать им косточки. Рассердился Евдоким Семенович, такую мне отповедь прочел, даже жарко стало: «В тыл самому хочется, что ли?» — спросил он меня. Обиделся я на это и говорю: «Меня в тыл силком можно только отправить. А вот тех, кто сидит там, надо сюда на фронт, чтобы узнали, почем фунт лиха». Второй вопрос задает мне Евдоким Семенович: «А кто тогда нас будет снабжать хлебом, патронами, автоматами, пушками, обмундированием?» Крыть мне нечем. Понимаю, прав он, а вот до сердца еще его слова не дошли. Недели через три неожиданно получаю письмо от товарищей, которые остались при заводе. Прочел — и стыд меня разобрал. Сутками люди не выходят с завода. «Все отдаем для фронта», — писали они. О жене написали. Работает на заводе. План перевыполняет. Свободного времени у нее совсем нет — весь день на работе, вечерами учится на курсах мастеров. Похудела, пишут, работы много, а питание плохое, не обижай ее худым словом, она молодец, настоящая советская женщина. Евдоким Семенович тут как тут. Подсел рядом и спрашивает: «Что пишут товарищи? Гуляют вовсю?» Покраснел я и протянул ему письмо. Он прочел и попросил, чтобы я прочитал его товарищам…

Воронов помолчал немного, потом добавил:

— Вот как я стал взводным агитатором. Позже узнал, что Евдоким Семенович письмо посылал на завод и просил, чтобы мне написали без прикрас, как живется в тылу. Вот он какой! Ему мало того, что человек хорошо воюет, он хочет, чтобы душа у каждого солдата была чистая, верой полная. Запросил я тогда жену, почему она в своих письмах сообщала, что живет хорошо, ни в чем не нуждается. Она ответила, что не хотела меня расстраивать. Женщина! Разве ей понять, что солдату всю правду надо писать, без прикрас.

Несколько минут длилось молчание. Щербатов протянул: «Да-а». Один из спящих вдруг крикнул: «Полундра, фриц!» Сидящие за столом рассмеялись.

— Ты, пожалуй, подумаешь, — усмехнулся Долгов, — что Евдоким Семенович — это богатырь огромного роста, необыкновенной силы. Такого наговорили… На самом деле он роста не очень приметного, сухощавый. Да и в возрасте человек. И вид не геройский, незаметно держится. Одно украшение на его личности — усы, необыкновенные, буденновские, да еще, пожалуй, трубка.

— Черная и проволокой скрученная, — добавил Щербатов.

Долгов поперхнулся и удивленно уставился на него.

— Откуда ты знаешь?

Щербатов с оттенком самодовольства заявил:

— Как не знать, если он моей матери родной брат, а мне, стало быть, дядей приходится.

— О, племянничек объявился! — расхохотался Сущенко.

— Врешь, поди, — нерешительно проговорил Воронов.

— Честное слово, — поклялся Щербатов и вынул из кармана письма. — Вот и письмо его. Да какой резон мне врать! Затосковал я в тыловых водах, написал ему. Он и походатайствовал перед начальством.

— Чего же раньше не сказал? — спросил Долгов и подмигнул Сущенко.

Тот молча положил на стол флягу и две банки консервов. Воронов тормошил спавших.

— Вставайте, хлопцы! Анекдот! В роте племянник объявился. Отметить надо.

Кераселидзе весело прищелкнул языком.

— Генацвале, доставайте фляги.

Выпили за Евдокима Семеновича и его племянника. Потом Кераселидзе снял со стены гитару и под ее аккомпанемент запел песню, которую еще не слышали на Большой земле:

Дверь в землянку открылась. Вошел дежурный сержант.

— Ну и дует, — проворчал он, поеживаясь. — Хоть бы днем затихло. Чей черед на пост заступать? Выходи!

Тяжелые тучи виснут над землей. Порывистый ветер бросает в лицо брызги дождя. Темнота такая, что на расстоянии двух шагов ничего не видно.

Пять разведчиков идут медленно, на ощупь, словно слепые, осторожно ступая по земле, держа наготове автомат. Гимнастерки их промокли, липнут к телу.

— Чертова ночка, — ворчит кто-то из разведчиков, — в такую погодку ведьмы шабаш справляют…

Они идут, руководствуясь особым чувством, которое вырабатывается у каждого опытного разведчика. Командир взвода лейтенант Лев Холодное шагает впереди, вытянув голову, словно так ему лучше видно.

В темноте разведчики подходят к невесть кем вырытой яме. Это — ориентир, замеченный днем. От ямы, если двигаться на северо-запад, до вражеской траншеи около двухсот метров. Влево, где оканчивается траншея, — пулеметная площадка. Днем гитлеровцы стреляют отсюда, а ночью нет. Разведчикам предстоит проверить, верно ли, что гитлеровцы на ночь оставляют пулеметную площадку, а на рассвете появляются снова. Если так, то в следующий раз здесь можно поймать «языка». Сделать это можно так: ночью засесть в траншее, на рассвете встретить фашистских пулеметчиков и захватить их. Отход прикроет артиллерия.

Бесшумно, как ящерицы, подползают разведчики к траншее. Лежа на бруствере, прислушиваются. Тихо. Справа, в нескольких сотнях метров, слышатся короткие пулеметные выстрелы. Перекатившись через насыпь, первым прыгает в траншею лейтенант Холодное. Вслед за ним прыгают остальные. Кто-то неосторожно звякнул автоматом.

— Тише, — шипит лейтенант.

Он и еще один разведчик остаются на месте, а остальные пробираются к пулеметной площадке. Холоднов прислушивается. Возможно, что на пулеметной площадке есть вражеский пост. Тогда завяжется бой.

Томительны и тревожны минуты ожидания. Усиленно колотится сердце. Иногда Холоднову кажется, что оно так сильно стучит, что слышно противнику.

Присев на корточки, лейтенант настороженно смотрит вдоль траншеи.

Несколько минут спустя позади слышится шорох. Это возвращаются разведчики.

— Порядок, — докладывает один шепотом, — фашисты на ночь удирают с площадки.

— Отлично, — коротко бросает Холодное и дает команду двигаться в обратный путь.

Один за другим разведчики вылезают из траншеи и исчезают в ночной мгле. Холодное заносит ногу, чтобы влезть на бруствер, но вдруг ему приходит в голову мысль проверить правую половину траншеи. Это, конечно, необязательно, но любопытство разведчика берет верх. Не раздумывая, Холодное решает рискнуть в одиночку.

Поворот, второй. Ни души. Еще несколько шагов. Впереди какой-то выступ, за ним ход сообщения. Внезапно перед лейтенантом вырастает широкоплечая фигура.

Встреча так неожиданна, что оба на несколько мгновений оцепенели. Лейтенант быстро сообразил, что если он бросится назад, то рискует получить пулю в спину. Взмахнув автоматом, он ударил фашиста по голове, но каска, как видно, смягчила удар. Враг покачнулся, ухватил Холоднова за плечи, сильно тряхнул и выхватил автомат. В узкой траншее завязалась рукопашная схватка. Холодное пытался наклониться, чтобы выдернуть из-за голенища финку, но враг цепко держал его, наваливаясь всем туловищем. Дрались молча. Холодное не решался окликнуть своих товарищей, боясь привлечь внимание фашистов.

Наконец фашисту удалось свалить Холоднова и схватить за горло. Лейтенант ударил его кулаком по лицу. Но враг еще сильнее сдавил пальцы. Холодное судорожно уцепился за сильные руки врага, и в этот момент он горько жалел, что не выстрелил из автомата, а ударил прикладом.

И тут Холодное вспомнил о пистолете. Идя в разведку, лейтенант всегда вынимал пистолет из кобуры, загонял в ствол патрон и, поставив на предохранитель, засовывал за пазуху. У Холоднова хватило сил вытащить пистолет и оттянуть предохранитель. Грохнул выстрел. Голова гитлеровца сникла, и что-то теплое и липкое потекло по лицу лейтенанта. Он догадался, что это кровь. Отбросив зацепеневшие руки фашиста, Холоднов начал вылезать из-под его отяжелевшего тела.

Дрожащий, окровавленный и грязный, лейтенант вылез на бруствер траншеи с единственным желанием поскорее убраться от этого места, где едва не нашел смерть.

Пробежав шагов пятьдесят, он в изнеможении упал на землю.

Кругом было тихо. Лейтенант лежал и жадно вдыхал сырой прохладный воздух. «Где же мои разведчики?» — соображал он. Хотел свистнуть, но свиста не получилось. «Вероятно, где-нибудь поблизости лежат, — подумал лейтенант, — или за мной поползли».

Холоднов вздрогнул от сильного порыва ветра. Проклятая погода! Весь мокрый и грязный, даже портянки хоть выжимай.

Лейтенант встал и медленно пошел в темень.

«Мало ли таких случаев бывает в жизни разведчика, — думал он, успокаивая себя. — Подрался, убил врага, самого малость помяли, но ведь жив! Приду сейчас в землянку, умоюсь, подсушу белье — и все в порядке. Оружие не забыть бы почистить сразу, иначе заржавеет. Однако стоп! Где же автомат?»

Он там, под гитлеровцем!

У лейтенанта похолодела спина.

Вернуться? Но ведь гитлеровцы, конечно, услышали выстрел. Может быть, они сейчас мечутся по траншее, суетятся вокруг убитого…

Но как возвращаться без оружия? Что подумают разведчики? Бросил оружие — значит, струсил. Кровь прилила к лицу лейтенанта. На беседах он всегда объяснял бойцам, что оружие советским воинам вручила Родина, они не должны его выпускать из рук до последнего дыхания. Чтобы он, советский офицер, выглядел в глазах бойцов болтуном и трусом! Никогда! «Черт побери, надо вернуться и взять автомат!»

Холоднов повернулся и решительно зашагал в сторону фашистской обороны.

Однако по мере приближения к линии вражеских окопов Холоднов невольно замедлял шаг. Воспоминание о схватке с немцем, мысль о том, что надо опять спуститься в траншею и поднимать врага, чтобы вытащить из-под него оружие, — все это доводило до тошноты.

До траншеи было недалеко. Холоднову показалось, что там кто-то ходит. Он лег на землю, прислушался. Тихо.

Вот и бруствер. Минуту лейтенант лежал неподвижно, напрягая слух. С замиранием сердца опустился в траншею. Под ногами глухо хлюпала вода. Куда теперь — вправо или влево? Ara, вот знакомый поворот.

Убитый лежал на дне траншеи. С трудом оттянув труп, лейтенант стал шарить по дну траншеи. Вот и автомат. Он весь в грязи. Холоднов обтер его о гимнастерку, попробовал затвор. Все в порядке. Как-то сразу вернулось спокойствие. Решил обыскать гитлеровца. Приподнял труп, вытащил из кармана убитого все содержимое. Документы пригодятся. Где же оружие врага? Не был же он безоружным. Лейтенант опять начал шарить по дну траншеи.

В это время он услышал приглушенные голоса идущих по траншее людей. Как кошка, быстро и бесшумно выпрыгнул Холоднов из траншеи и исчез в темноте. Спустя минуту из траншеи взвилась ракета, освещая землю бледным светом…

Невдалеке от ямы его встретили разведчики.

— А мы ждем, ждем — нет вас. Решили ползти разыскивать, — прошептал один из них. — Что там у вас стряслось?

— Потом расскажу, — бросил Холоднов. — Надо уходить.

Из вражеской траншеи взвилась вторая ракета, затем третья. Гитлеровцы всполошились, открыли беспорядочную стрельбу.

Но разведчики были уже далеко.

Через час лейтенант сидел в своей землянке. Старшина роты, взглянув на него, воскликнул:

— Что с вами? Все лицо в крови и в грязи. Ранены? Сейчас позову санинструктора.

— Не надо, — махнул рукой лейтенант. — Обыкновенное дело! Без царапины обошлось. Дай чистое белье и закусить. Чертовски продрог на дожде!

И он улыбнулся, словно действительно ничего особенного не произошло.

Передний край в Станичке проходил по Азовской улице. Левее был большой пустырь, на котором одиноко стоял двухэтажный каменный дом. Чуть поодаль находились еще два разрушенных одноэтажных домика. Пустырь считался нейтральной полосой, и дома пустовали.

Однажды мартовской ночью в пустующий каменный дом пробрались шестеро разведчиков под командой лейтенанта Михаила Камергородского. В комнатах в беспорядке валялись различные домашние вещи. Видимо, хозяева в спешке не знали, что захватить с собой. В спальне перины и одеяла сброшены с кроватей.

— Бесподобно! — сказал лейтенант своим бойцам. — Отсюда и наблюдать удобнее, и постели готовы,… Дежурить по очереди!

На столе лежала кукла в кружевном платьице и в бархатном берете. Ее взял в руки узкоглазый, скуластый боец Тренгулов.

— Ай-ай! Где-то ее хозяйка, — задумчиво сказал он. — Мается в дороге, наверное. А может, фриц налетел и расстрелял из пулемета и ее, и мать. — Тренгулов вздохнул, покачал головой и добавил: — У меня дочка, Фамарь. У нее тоже большая кукла есть. Я работал комбайнером на Кубани, много получал. Детям игрушки покупал…

Он усадил куклу за стол на высокий детский стульчик. «Хозяйка будешь».

— А ты, Асами, после войны опять на Кубани жить думаешь? — спросил сержант Нарочный.

— Зачем спрашиваешь? — удивился Тренгулов. — Само собой, на Кубани! У нас, в Каневской, хорошо жить, Я почетный человек в районе. Знаешь, что такое комбайнер? О, это большой человек в станице.

— Не задавайся очень-то, я тоже кубанский, тракторист, — сказал Недорез, смуглый матрос с насмешливыми глазами. — Кончим, домой вместе махнем. Что комбайн без трактора? Так и быть, буду твой комбайн тягать своим трактором.

— Э, Петр, ты, ай-ай, много спать любишь, а я на работу злой, тебя ругать буду.

— Ничего, Асами, я буду стараться.

— Хорошо! Договорились!

— Давай и Нарочного пристроим куда-нибудь. Парень хоть куда! Бригадиром тракторной бригады был, председателем колхоза был.

— Сержант — парень головастый, башка. Пускай будет у нас директором МТС, — подумав минуту, ответил Тренгулов.

Сержант Нарочный, обычно хмурый и неразговорчивый, улыбнулся и поудобнее расположился на матраце.

— Значит, утвердили меня директором? Благодарю за доверие.

Лейтенант, лежа на перине, подперев рукой голову, совсем тихо запел цыганскую песню, но быстро умолк, вспомнив, где находится. Он любил петь. Голос у него был слабый, но пел он, как говорят, «со слезой во взоре». Во время пения прищуривал черные глаза, как будто спрашивал: «Ну как? Недурно получается?»

Около него на полу сидел боец Иван Порожнюк, рябой, стеснительный паренек, недавно прибывший в разведывательную роту.

— Душевно вы поете, товарищ лейтенант. И по виду, как цыган, — вздохнул Порожнюк.

— Нет, дружок, — улыбнулся лейтенант, — не цыган я. Самый настоящий русский. Я модельный сапожник из Днепропетровска.

— Сапожник?! — удивился Порожнюк.

— Модельный! Понимать надо. Самую изящную обувь делал. Сижу, бывало, на своем кресле и напеваю цыганские песни. Бесподобно!

В разговор вмешался боец Макеев, бывший шахтер.

— А я люблю русские песни. Во всем мире нет лучше русских песен.

— Мы тоже русские песни любим, — сказал Тренгулов. — Русские и украинские песни за душу берут, а цыганские только нервы щекочут.

— Отчего не спеть и русскую? — согласился лейтенант. — Только завтра. А сейчас — спать! До рассвета недалеко. Наблюдать за фашистами надо…

Недорез зевнул:

— Чайку бы выпить горяченького, с вишневым вареньем.

Пристрастие Недореза к чаю удивляло разведчиков; он обычно не пил водки, а менял свои фронтовые сто граммов на сахар у любителей лишней стопки. О чае он отзывался так: «В чаю души не чаю».

— От чаю ты и отчаянный. Мне это еще бабушка говорила.

— Чаю нет, Недорез. И варенья нет.

— А все из-за фашистов. Ох, дойдут руки, наделаю из них компота.

Разведчики легли спать. Один встал в коридоре часовым, а лейтенант начал выбирать позиции для наблюдения. На стороне противника слышалось какое-то оживление. «Видимо, смена или пополнение прибыло, — прислушиваясь, подумал лейтенант. — Пробраться бы сейчас со своими разведчиками поближе к вражеской стороне, швырнуть десяток гранат, ухватить пленного». Но лейтенант только вздохнул, понимая, что нельзя осуществить свое желание. Ему приказано только наблюдать, а за «языком» сейчас где-то крадется другая группа разведчиков.

Перед рассветом Камергородский разбудил разведчиков и указал каждому место для наблюдения.

День показался разведчикам удивительно длинным. Зато результаты наблюдений были отличными. Стало ясно, что гитлеровцы что-то замышляют. Вечером Камергородский написал разведдонесение и послал с ним Ивана Макеева в штаб. Через два часа тот вернулся с приказанием продолжать наблюдение.

— А продукты принес? — спросил Недорез.

— Кто о чем, а Недорез о харчах, — усмехнулся Нарочный.

— А место здесь тихое, — заметил лейтенант. — Если бы можно песни петь, совсем жить было бы неплохо. Как, товарищи?

— Это верно, товарищ лейтенант, — сказал осторожный Нарочный. — Но ежели бы заметили нас днем, то не поздоровилось бы. Схлопотали бы десяток мин или снарядов.

— Так ведь не заметили, — возразил Макеев, — так что нечего употреблять слово «ежели».

— Наше счастье.

— Счастье…

После ужина Камергородский распорядился:

— Ночью тоже будем наблюдать. Сдается мне, что фашисты замышляют наступление. Напоминаю о бдительности. В эту ночь может всякое случиться. Если фашисты вздумают наступать, то наш дом им понадобится.

Однако ночь прошла спокойно. Но на рассвете неожиданно началась артиллерийская стрельба, потом часто застучали пулеметы и автоматы. Стреляли со всех концов Станички.

— Тревога! — крикнул Тренгулов, стоявший на посту.

Разведчики вскочили и схватились за оружие. Лейтенант выбежал в коридор.

— Тренгулов, в чем дело?

— Похоже, что гитлеровцы идут…

— Бесподобно!

Лейтенант выглянул за дверь. По пустырю бежали, согнувшись, гитлеровцы. Тренгулов вскинул автомат и выпустил длинную очередь. Несколько гитлеровцев упали, остальные бросились на углы разбитых домов и притаились. Вскоре они выскочили и кинулись прямо к двухэтажному дому.

— Тренгулов, береги коридор, а мы будем бить через окна! — крикнул Камергородский.

Тренгулов вбежал в коридор и увидел на пороге гитлеровца с автоматом наготове.

— А, шайтан! — выругался Тренгулов.

Громыхнула граната. Разведчики через окно открыли огонь из автоматов.

— Рус, сдавайс! — кричали гитлеровцы, окружая дом.

Камергородский метнул гранату.

— Их тут до черта, штук сорок, — заметил Нарочный.

— Нечего считать, — сердито ответил лейтенант. — После боя мертвых сочтешь.

Гитлеровцы начали бросать в окна гранаты. Две разорвались в комнате, где были разведчики… Осколком ранило троих, в том числе командира взвода.

— Быстренько на второй этаж, — скомандовал лейтенант, — а то здесь нас перебьют.

Разведчики по каменной лестнице перебежали на второй этаж. Тренгулов захватил и куклу.

— Айда, хозяйка, тут плохо будет.

Он примостился на верхней ступеньке лестницы, деловито разложил гранаты и взял на мушку вход в коридор.

— Пожалуй, мы влипли основательно, — с тревогой заметил Макеев. — Что делать будем?

— Как — что делать? — крикнул Камергородский. — Драться! Биться насмерть. Ясен приказ?

— Ясен, конечно, — хладнокровно заметил Недорез, — хватило бы патронов.

— Боеприпасы беречь!

Камергородский осторожно выглянул в окно. Гитлеровцев стало еще больше. Кругом шла стрельба. Лейтенанту было ясно, что фашисты наступают по всей Станичке.

— Ребята, все к окнам. Фрицы нас не видят. Огоньку из всех автоматов! — скомандовал Камергородский.

Неожиданный огонь из пяти автоматов внес смятение в группу столпившихся у дома солдат. Уцелевшие попрятались, но некоторые сообразили, что на первом этаже разведчиков нет, и бросились в коридор. Там их настигла брошенная Тренгуловым противотанковая граната. Шесть фашистов осталось на месте. Седьмой, жалобно воя, пополз к выходу, за ним тянулся кровавый след. На пороге и он замер.

Несколько вражеских солдат вскочили в окна первого этажа. Офицер крикнул:

— Рус, сдавайс плен. Убивать нет. Вы змелый зольдат.

Сержант Нарочный, перевязывавший кисть левой руки, зло усмехнулся.

— Бачишь, як хвалыть. Товарищ лейтенант, я от всех крикну этим гадам.

— Давай ответ с перцем.

Нарочный закричал:

— Эй вы, жабы! Живыми нас не возьмете. Коммунисты в плен не сдаются. Назад, то есть цурюк, фрицы, пока целы. Геть нах хауз!

— Чего ты себя за коммуниста выдаешь? — спросил Макеев.

— А что? Я в душе коммунист, хоть и беспартийный. Пусть, гады, знают, что здесь такие люди.

— Правильно говоришь, сержант! — крикнул из коридора Тренгулов.

Разведчики слышали, как ругался и грозил им гитлеровский офицер, а затем подал команду поджечь здание.

Гранаты и патроны были на исходе.

— Стрелять с толком, — распорядился лейтенант.

Все сидели на полу, лишь Тренгулов стоял на лестнице.

Из-за пазухи у него выглядывала «хозяйка». Комбайнер гладил ее по голове и улыбался.

У лейтенанта была забинтована голова. Сквозь бинт проступали пятна крови. Автомат лежал на коленях. Камергородский внимательно оглядел разведчиков: «О чем они сейчас думают? Наверно, каждый, ожидая смерти, вспоминает своих родных, любимых. Вот Тренгулов дочку вспомнил… А у меня нет жены, нет любимой девушки, плакать обо мне будет только моя бедная мать-старушка. Жива ли она? Может быть, фашисты ее расстреляли…» При мысли об этом лейтенант заскрипел зубами.

— О чем думаешь? — спросил лейтенант Нарочного.

— Думаю, как бы фашиста обдурить.

Нарочный зло посмотрел в окно. Страшный вид был у него. Лицо расцарапано осколками, кровь черными струйками засохла на лице и шее, волосы взлохмачены, глаза блуждали от окна к окну.

Макеев сидел на полу и спокойно набивал диск автомата. Он был запасливый парень: его карманы всегда были набиты патронами и сухарями.

— Ну вот, — сказал Макеев, — осталось выпустить по десятку патронов, а потом? Обидно… Даже жениться не успел.

Разведчики невольно рассмеялись.

— Самое время — думать про женитьбу!

Порожнюк, прислонившись к стене, внимательно смотрел в окно. Он был ранен в левую руку. Кровь стекала по пальцам и падала на пол мелкими каплями. Лицо его было бледно.

В двух шагах от Порожнюка лежал Недорез, раненный в обе ноги. Ему отчаянно хотелось пить.

— Не водить мне, видно, тренгуловский комбайн, — вздохнул он, — может быть, вы еще и выкарабкаетесь, а куда я без ног-то…

— Что это ты, голова, — заметил ему Порожнюк, не отрывая взгляда от окна, — да разве мы тебя бросим! Макеев, стань на мое место, я перевяжу Недореза.

Тренгулов по-прежнему держал на прицеле лестницу и дверь. Внизу не было слышно голосов, но шла какая-то возня… Послышались шелест и потрескивание. Пахнуло дымом.

— Товарищ лейтенант, — крикнул Тренгулов, — фашисты подожгли дом термитными шашками. В коридоре дым.

— Стой на месте, следи внимательно, — ответил лейтенант.

Едкий дым густел и поднимался выше. Слышался треск, словно внизу весело пылала печь. Очевидно, на первом этаже начал гореть пол. Наверху стало душно и жарко. Разведчики задыхались, дым ел глаза…

— Товарищ лейтенант, давайте прорываться, может, проскочим, — предложил Макеев.

Камергородский сурово посмотрел на него.

— Прорваться невозможно. Кругом гитлеровцы. Подстрелят и в плен заберут. Понятно? Погибать, так здесь.

Взбешенные упорством советских воинов, гитлеровцы открыли ожесточенную стрельбу из автоматов по окнам и дверям. Потом начали бросать гранаты в окна. Но их неуклюжие гранаты с длинными ручками задевали за рамы и падали обратно. Одна граната влетела в комнату. Макеев схватил ее и моментально выбросил обратно в окно. Языки пламени уже начали лизать окна, коридор был весь в огне. Пол накалился и трещал.

— Айда на чердак! — крикнул лейтенант.

Разведчики бросились на чердак. Порожнюк взвалил на плечи раненого Недореза. На чердаке было темно и душно. Макеев выбил слуховое окно, и свежий воздух ворвался на чердак. Все прильнули к окну. Нарочный высунул голову наружу.

— Не высовываться! — крикнул лейтенант.

Но пуля уже пробила голову кубанского казака. Макеев оттащил от окна его тело, встал перед ним на колени и поцеловал в лоб.

— Прощай, друг.

Недорез лежал без сознания. Порожнюк сидел рядом и здоровой рукой гладил его по голове. Недорез открыл глаза.

— Конец, видно, — прошептал он, — прощай, друже. Напиши жене и детишкам, если жив останешься.

— Чего прощаться! Вылечат твои ноги, еще спляшем вместе, победу праздновать будем, — пытался утешить его Порожнюк.

Огонь добрался до чердака. Начали гореть балки. Разведчики бросились к лестнице. В этот момент обрушилась горящая балка и придавила Порожнюка, несшего на спине Недореза. К ним подбежал Макеев. Обжигая руки, он приподнял балку, а Тренгулов вытащил из-под нее товарищей. Шатаясь, Порожнюк встал и крепко выругался.

Недорез был мертв — балка разбила ему голову.

— Сюда, на лестницу! — позвал лейтенант.

Уцелевшие четыре разведчика лежали на лестнице, задыхаясь от дыма. Больше не на что было надеяться. Еще минут пять, десять — и конец. У входных дверей первого этажа слышался разговор врагов. Тренгулов собрал последние силы и метнул туда последнюю гранату. После взрыва гитлеровцы снова начали яростно обстреливать дом. Лейтенант поднял отяжелевшую голову, прислушиваясь к стрельбе. По звукам он определил, что совсем близко стреляют из русских автоматов. Неужели наши?!

— Бегом вниз! — хрипло крикнул он, тормоша лежавших без движения разведчиков.

Макеев, держа наготове автомат, первым выбежал из горящего дома. Гитлеровцев не было видно. Тренгулов и Камергородский под руки вывели из дома Порожнюка. Из-за угла выскочили моряки. Среди них был капитан Дьяченко, командир разведроты. Он кричал разведчикам:

— Молодцы, хлопцы!

Увидев, что на них обгорела одежда, он скомандовал:

— Немедленно в санчасть!

— Товарищ капитан, в доме Нарочный и Недорез мертвые, — проговорил Камергородский.

— Постараемся достать.

Моряки побежали вперед. Камергородский бросил взгляд на Азовскую улицу. Там кипел рукопашный бой. Лейтенанту сразу стало ясно, что атаки гитлеровцев успеха не имели.

Превозмогая боль в обгоревших руках, он крикнул:

— А ну, перебежкой к нашей обороне! Иначе нас тут подстрелят, как куропаток!

Во время перебежки он увидел, что у Тренгулова из-за пазухи гимнастерки выглядывает кукла.

Позже эта кукла перешла на «вооружение» разведчиков. Обгорелая и испачканная сажей, она стояла на самодельном столике, застланном газетой, и каждый, глядя на нее, вспоминал свой дом, родных, и теплели суровые глаза воинов.

В полночь Клавочка Волошина вскидывает на плечо туго набитый кожаный мешок с письмами и по узкой траншее направляется к берегу моря.

Клавочка — почтальон 8-й гвардейской бригады. В течение трех месяцев она регулярно отвозит на Большую землю письма фронтовиков и доставляет на Малую землю газеты, журналы, письма. Каждую ночь она рискует быть убитой или утопленной. Но на фронте стараются о смерти не думать. Не думала и Клавочка. Ей доставляло истинное удовольствие видеть радостные лица моряков, которым она вручала письма из дому. Клавочку угощали шоколадом, консервами, дарили на память выкроенные из неприятельских парашютов платочки. В такие минуты она забывала о перенесенном риске.

В бригаде Клавочку знали все. Вот только фамилию ее почти никто не помнил. Может, это было потому, что ласковое имя более подходило к хрупкой тоненькой девушке с наивными серыми глазами, с маленьким ротиком и курносым вздернутым носиком, усеянным веснушками. И неулыбчивый командир бригады, и начальник политотдела, и рядовой солдат встречали ее одинаково радостным возгласом: «А, Клавочка!» — и глаза их теплели.

Знали ее и моряки мотоботов, сейнеров и катеров, совершавшие каждую ночь рейсы к Малой земле. С нее не требовали пропуска для проезда на Большую землю. Береговой комендант, уверенно называвший себя комендантом Новороссийска, хотя город еще был в руках фашистов, снабдил ее постоянным пропуском.

Клавочка прошла к берегу узкой траншеей и присела на камень в ожидании, когда подойдут суда.

Было тихо. Море светилось мягким серебристым, с зеленоватым отливом блеском. Ярким пятном глядела в воду круглая луна. На песчаной полоске, отделяющей море от высокого обрывистого берега, темнели пахнущие йодом водоросли. Волны, тихо урча, мягко наползали на отшлифованные серые камни. Клавочка каждую ночь смотрела на море и каждый раз словно впервые его видела. Оно ей нравилось.

Глядя на убегающую морскую даль, Клавочка мечтала. Обо всем. О том, что после войны будет учиться в институте связи. Поедет в Москву, в которой никогда не была. И обязательно в такое время, когда там будет первомайский праздник. Может быть, командир бригады даст ей отпуск на два-три дня после взятия Новороссийска. Тогда она наденет крепдешиновое платье, туфли на высоком каблуке и вдоволь натанцуется.

За ее спиной послышался звонкий голос:

— Привет отважному почтальону!

Подошел молодой лейтенант-артиллерист. Он сел рядом на камень и весело сообщил:

— Сегодня и мне выпало счастье побывать на Большой земле. Еду за новыми пушками!

Клава немного знала этого лейтенанта с черными усиками и голубыми глазами, знала, что лейтенант сочиняет стихи. Одно его стихотворение малоземельский композитор переложил на музыку. Песню с успехом исполняли на смотре художественной самодеятельности.

— Прочитайте какое-нибудь ваше стихотворение, — смущенно попросила она.

— Стихи? Можно! — охотно согласился лейтенант, искоса взглянув на девушку, и тихим голосом стал декламировать:

— Хорошо, — в задумчивости проговорила Клавочка и вдруг вскочила: — Идут, идут!

На светлой глади моря отчетливо выделялись черные точки. Это шли с Большой земли мотоботы, сейнеры, катера. Они везли боеприпасы, продовольствие, оружие, новое пополнение защитникам Малой земли.

— Сейчас начнется, — не скрывая тревоги, сказала Клавочка и потянула за рукав лейтенанта в укрытие, представлявшее гору мешков, набитых песком.

Через несколько минут действительно началось, как каждую ночь. Гитлеровцы, владевшие большинством высот, заметили приближающийся караван судов. Над морем стали рваться светящиеся снаряды. А около судов взлетали фонтаны воды — это рвались фугасные снаряды. При лунном свете было видно, как лавировали суда, упорно держа курс на Малую землю. Неожиданно в стороне от каравана замелькали красные и зеленые трассирующие пули. Клавочка сразу догадалась, что к каравану подобрался вражеский катер. Но ему навстречу уже несся наш катер-охотник. Между ними завязался поединок. Огненные трассы засверкали над морем. Другие наши катера опоясывали караван дымовой завесой. Вражеское судно не выдержало и исчезло.

Суда подходили к Малой земле. Теперь гитлеровцы сосредоточили огонь по берегу. Но он был высок, и снаряды перелетали в море метров на тридцать-пятьдесят или рвались наверху. Осколки визжали на берегу, дырявили мешки с песком, звякали по камням. Вот одно судно проскочило в мертвую зону и ошвартовалось, за ним другое, третье…

Из-за укрытий выскочили грузчики, интенданты и начали выгружать суда. Снарядные осколки продолжали визжать в воздухе. Но на них никто не обращал внимания. Было не до этого. Нужно быстрее разгрузить и нагрузить корабли, чтобы они до рассвета успели попасть на Большую землю.

Лейтенант хотел встать и выйти из-за укрытия, но Клавочка его удержала.

— Сейчас нам там делать нечего. Мешать только будете грузчикам. Через час окончат разгрузку. Потом на суда будут сажать раненых. А уж потом командировочных.

Тогда лейтенант, насвистывая песенку, стал прохаживаться вдоль бруствера из мешков. Клавочка сидела и терпеливо ждала конца разгрузки. Лейтенант остановился и заметил:

— Вот про этих интендантов не скажешь, что они тыловики. Здесь пожарче передовой. Каждую ночь так?

— Каждую.

— И ты, Клавочка, каждую ночь здесь?

— Приходится, — пожала плечами девушка.

Лейтенант поразился, не нашел, что сказать, и опять начал шагать: «Эта хрупкая девушка каждую ночь совершает геройский поступок и сама этого не замечает. Вот о ком надо писать стихи!»

Разгрузку закончили. Из берегового госпиталя, палаты которого находились глубоко в земле, санитары начали носить раненых.

— Клавочка, где ты? — раздался с одного мотобота басистый голос.

Девушка радостно откликнулась:

— Иду!

Она кивнула лейтенанту, вскинула на плечо мешок и пошла. Матрос услужливо подал ей руку.

Береговой комендант, покусывая ус, наблюдал за мотоботом, попавшим в зону обстрела. Его бесило, что мотоботы так медленно ползут по воде.

Как старый моряк, он терпеть не мог тихоходов.

— Проскочил! — облегченно вздохнул он, когда мотобот отошел от берега метров на пятьсот.

…Сутки спустя в полночь сержант Гладков, светловолосый загорелый моряк, вернулся с передовой. Его запыленные брюки и гимнастерка были порваны. Из-под расстегнутого воротника виднелась полосатая тельняшка.

Поставив в угол блиндажа миноискатель, он пошел с докладом о выполнении задания к командиру саперной роты старшему лейтенанту Бухарцеву. При входе в блиндаж он застегнул воротник — командир не любил «расхлястанных», как он выражался. Войдя в блиндаж, остановился в выжидательной позе. Старший лейтенант говорил по телефону. Глянув на вошедшего, он кивнул головой на топчан, а сам продолжал кричать в трубку:

— Говори толком. Почему пропало наше саперное имущество? Что? Гитлеровцы подбили мотобот и сейнер? Вот проклятые! На мотоботе? Черт побери! А ты проверь, проверь, может, на другом судне!

Сержант побледнел, услышав слова командира. Он встал и нетерпеливо кашлянул. Старший лейтенант, окончив говорить по телефону, повернулся к сержанту и коротко спросил:

— Сделал?

— Так точно, — ответил тот. — Теперь весь этот участок заминирован.

— Хорошо! Можешь идти отдыхать.

Сержант нерешительно переступил с ноги на ногу и просительным тоном сказал:

— Разрешите сходить на берег?

Старший лейтенант удивленно поднял глаза, хмуро спросил:

— Чего тебе там делать?

— Есть дело.

— Иди лучше отдыхать.

Тогда сержант заговорил горячо, не скрывая волнения.

— Не могу я сейчас отдыхать! Разрешите на берег. Я мигом…

— Да ты мне толком объясни, за каким делом тебе надобно на берег, — рассердился командир.

Сержант неожиданно покраснел и тихо сказал:

— Там два судна затонули.

— Тебе-то что?

— А может, на одном из них была Клавочка.

Старший лейтенант понимающе кивнул головой.

— Ах, вот что… Понимаю… Иди!

Гладков вышел из блиндажа и бегом пустился к берегу.

Там толпилось много людей. Кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то командовал. То и дело над морем рвались снаряды. В воздухе визжали осколки.

Гладков начал расспрашивать о Клавочке: не была ли она на судах, которые затонули. Никто толком не знал. Наконец один из грузчиков сказал, указывая на мешки с песком:

— Там она. Обсушивается.

Сержант бросился туда.

Он увидел Клавочку в тельняшке и необычайно широких штанах, босой. Около нее стоял матрос и одобрительно приговаривал:

— Вполне отличный вид. Настоящая морячка!

Сержант робко подошел к ней. Ему хотелось сказать ей много теплых и ласковых слов. Ведь в эту ночь он с особой силой почувствовал, что любит эту маленькую, никогда не унывающую девушку. Но нежные слова застряли в горле.

— Выкупалась? — срывающимся голосом спросил он.

Клавочка обрадовалась, увидев сержанта из родной бригады. От радости у нее даже слезы потекли по щекам.

— Ой, Леша, натерпелась я страху! Чуть не утонула.

Ее начало знобить, не столько от холода, сколько от воспоминаний о перенесенном. Она в изнеможении села на камень. Сержант снял с себя сапоги.

— Надень, — подал он. На голову ей натянул свою пилотку.

Девушка натянула на ноги сапоги и воскликнула:

— На кого же я теперь похожа! В эти штаны и сапоги две таких, как я, влезут.

Сержант взял ее правую руку и погладил. Она удивленно посмотрела на него, но руки не отдернула.

— Да, чуть-чуть не утонула, — повторила она, вздохнув. — Села я на сейнер. Веселые ребята попались, все песни пели. А как стали подходить к Малой земле, снаряд попал в нос сейнера. Сейнер стал тонуть. Я сначала перепугалась. Кто-то подал мне спасательный круг. Тогда я успокоилась. Все стали прыгать в воду. Хотела и я прыгнуть, да вспомнила о сумке с письмами. Жалко стало бросать, в ней ведь письма, которые солдаты ждут. Привязала сумку к спасательному кругу и бросила в море, а потом сама прыгнула. Одной рукой за круг держусь, другой гребу… В воде разделась, в одних трусиках осталась… Все плывут, и я плыву. А снаряды кругом рвутся, столбы воды вверх поднимаются. Один угодил совсем близко от меня. Я перевернулась в воде, а круг с сумкой у меня вырвался из руки. Искала, искала, но так и не нашла… Так и выплыла без сумки. Ребята из береговой комендатуры вытянули меня на берег, дали вот эту тельняшку и штаны…

Матрос, стоявший рядом с Клавочкой, напомнил ей:

— Брюки и тельняшку верни. Парень в блиндаже без брюк сидит. Пока!

— Что ж, пойдем к нам, — предложил сержант. — У нас отогреешься.

Девушка оглянулась на море и вздохнула:

— Леша, посидим немного. Может, сумку к берегу прибьет. Письма ведь там.

Гладков тоже посмотрел на море. Оно блестело под лунным светом, казалось тяжелым и ленивым. Взрывы снарядов взметали белые столбы воды. От берега отходили мотоботы, оставляя за собой темный волнистый след. Вдали курсировали катера-охотники. Сержант старался увидеть на воде спасательный круг. Но сколько он ни напрягал зрения, ничего не было видно.

— Пропала сумка, — безнадежно махнул он рукой и для успокоения добавил: — Да и письма, наверное, все размокли. Не прочтешь.

— Как жалко! — горестно воскликнула девушка.

— Подожди минутку, — сказал он и босой побежал по берегу.

Он нашел блиндаж коменданта берега. Дежурному объяснил, в чем дело. Тот дал ему бушлат и флягу с вином. Вернувшись к Клавочке, сержант сказал:

— Выпей глоток вина, ложись отдыхать, закройся бушлатом, а я буду искать сумку.

Девушка покорно глотнула из фляги и закашлялась. Потом завернулась в бушлат и легла.

— А как ты сумку будешь искать? — поинтересовалась она.

— Всякими способами, — отшутился он.

— Найди, Леша!

Она свернулась калачиком и быстро уснула. Сержант столкнул в море маленькую лодку, сел в нее и поднял весла.

Уже светлело, когда сержант подошел к Клавочке. Она спала. Он положил рядом с ней кожаную сумку и тронул за плечо. Клавочка открыла глаза и радостно ахнула.

— Ой, Лешенька, какой ты молодец! Прибило к берегу?

Сержант усмехнулся.

— Прибило…

Он не сказал ей, что блуждал в лодке по морю, пока не нашел спасательного круга с привязанной к нему сумкой.

Днем Клавочка обсушила все письма на солнце, а к вечеру они были доставлены адресатам. Все уже знали, что сумка с письмами побывала в море, поэтому никто не удивлялся заплывшим строкам.

А ночью Клавочка, вскинув сумку на плечо, опять пошла к берегу моря, чтобы отправиться в очередной рейс на Большую землю,

В узкой балке, почерневшей и изрытой воронками от разрывов снарядов, еле заметны несколько землянок. Здесь живут разведчики 165-й бригады.

Около крайней землянки видны два раздетых по пояс разведчика — Петр Зуев и Михаил Борзенков. Зуев лежит, подостлав под себя плащ-палатку, и жмурится от наслаждения под лучами теплого апрельского солнца. Борзенков сидит на камне, поджав под себя ноги. В руках у него гармонь. Он лениво перебирает лады и время от времени поглядывает на небо — не летит ли «рама», так здесь называют вражеский самолет-наблюдатель «фокке-вульф». Эта «рама» — зоркая. Как заметит на Малой земле людей, сейчас же радирует своим артиллеристам, и на это место летят десятки снарядов.

Зуев и Борзенков — неразлучные друзья.

— Подружились черт с младенцем, — посмеиваются разведчики над их дружбой.

Действительно, трудно объяснить, что могло сблизить этих различных по характеру и возрасту людей!

Михаилу Борзенкову всего двадцать один год. Это стройный голубоглазый парень. Выражение лица у него наивное, ребяческое. Он большой насмешник, любит позубоскалить над незадачливыми разведчиками, над пехотой. Страстно мечтает стать морским летчиком. В авиацию Михаил просто влюблен. Надо видеть, с каким азартом наблюдает он за воздушными боями, довольно частыми над Малой землей. Тогда он выскакивает из блиндажа, крича:

— Воздушный бой! Вот наш обхаживает «мессера». Ах, подлец! Другой «мессер» в хвост заходит. Разиня, оглянись! Эх, чертова размазня, выгнать тебя из истребителей! Вот бы мне сейчас там! Наконец-то сообразил. Правильно! Молодец! Одному «мессеру» капут — летит книзу! Сейчас бултыхнет в море. Второй драпает. То-то же, знай наших! Не иначе на этом истребителе Глинка летает!

Зуеву около сорока лет. Он спокоен и рассудителен. Всю жизнь провел на море. Лицо его потемнело от морских ветров, походка покачивающаяся. Он среднего роста, широкоплеч, слегка сутулится. Прищуренные серые глаза смотрят остро и насмешливо, словно хотят сказать собеседнику: «Э, брат, вижу я тебя насквозь». Приятное мужественное лицо чуть обезображено шрамом — это память об одной рукопашной схватке в начале войны. Зуев любит порассуждать, за что и носит кличку ротного философа.

— Ara! — удовлетворенно крякнул Борзенков, растягивая мехи гармошки. — Подобрал-таки музыку. Слушай, старик, новую песню о разведчиках. Ее сочинил один парень из соседней бригады.

— Давай послушаем, — снисходительно ответил Зуев, набивая табаком свою видавшую виды трубку.

Чтобы не разбудить разведчиков, Борзенков запел вполголоса, тихо аккомпанируя на гармошке:

Довольно потрепанная гармонь хрипит и взвизгивает в руках Борзенкова. Но на такую мелочь оба разведчика не обращают внимания. Важен мотив и слова.

— Ну, как песня? — спросил Борзенков, вопросительно смотря на Зуева.

Зуев не ответил. Он задумчиво смотрел на море, за которым в голубоватой дымке виднелась Большая земля, такая близкая и такая далекая.

— Эх, как пригревает! Весна, — мечтательно произнес он. — Сейчас на Большой земле деревья цветут, птицы щебечут… А тут целого дерева нет… кругом воронки да обожженная земля. Птичьего голоса не услышишь. Побывать бы денек в зеленом саду, где можно ходить днем, не опасаясь, что придется делать поворот на шестнадцать румбов. Посмотреть на девчат в белых платьях.

— И не говори, — вздохнул Михаил. — Да пристроиться бы за одной из них в кильватер.

В Геленджике у него знакомая девушка, Люся. Это же так близко, всего каких-нибудь тридцать километров. Хорошо бы увидеться с ней. Но, пожалуй, до конца войны не доведется встретиться. Ну что ж, на то война…

— Ничего, старик, — задумчиво проговорил Борзенков, — придет время — и на Малой земле будут зеленеть деревья, щебетать птицы.

— А я в этом не сомневаюсь, — серьезно ответил Зуев. — За это воюем. Я вот сейчас лежу и думаю: какой будет наша Малая земля через пять лет? — Зуев приподнялся и заговорил с воодушевлением: — Здесь будет цветущий уголок! Народ не забудет, как мы отстаивали этот кусочек родной земли от врагов, как обильно полили его кровью. На вершине горы Колдун поставят памятник погибшим героям. Его будет видно далеко-далеко — и с моря, и с суши. Он будет на траверзе всех кораблей. А у подножия Колдуна раскинется детский лагерь. Замечательное место для лагеря — море, лес, воздух. И не взрывы бомб и снарядов, не крики «полундра», а детский смех будет звенеть на когда-то страшном месте. Чуть поодаль, в нескольких кабельтовых, опять вырастет поселок виноградарского совхоза. А вот там, — Зуев указал рукой на берег, — рыбаки снова отстроят свой поселок. И Станичку после войны не узнаешь. Траншеи и землянки сровняют, появятся белые домики, а около них зеленые садочки. Рыбачки будут выходить из домиков и смотреть на море — не возвращаются ли их мужья с хорошим уловом.

Михаил с ожесточением рванул мехи гармошки и крикнул:

— Замолчи! Страви несколько атмосфер, как говорят машинисты. Ты так расписываешь жизнь, которая будет после войны, что обязательно захочется остаться живым. А так думать солдату нельзя. Он не станет по-настоящему воевать, а будет довоевывать, жизнь спасать. Ты мне такое перед боевой операцией не говори!

Зуев от изумления вынул трубку изо рта.

— Легкомысленный же ты парень, — и он пренебрежительно сплюнул. — И чего я с тобой дружу? Тебе бы на полубаке сидеть и балачки точить, а на серьезные разговоры твой черепок не способен. Ты пойми — за что воюем? Без мечты человек, что корабль без компаса.

Но Михаил уже улыбался. Он протянул Зуеву кисет с затейливой вышивкой.

— Это я все знаю, старик. Но ты мне перед боем не напоминай о таком. На меня это действует. Понимаешь, действует!

К ним подошел помощник командира взвода сержант Саратов, молодой, круглолицый, румяный.

— Ложились бы спать, — сказал он, садясь рядом, — через несколько часов на работу.

Он каждую боевую операцию называл работой.

— И верно, — промолвил Зуев, — поспать не мешает. Пошли, Михаил, в нашу спальню.

Они нырнули в землянку. Саратов взял гармошку в руки и, лениво перебирая лады — играть он не умел, — стал думать о том, все ли подготовлено к ночной работе.

Солнце склонялось все ниже и ниже. На земле потемнело. Только море светилось мягким зеленоватым блеском.

Когда наступила ночь, разведчики вылезли из землянок. Поужинав, они тихо исчезли из балки.

Зуев и Борзенков, вооруженные автоматами и гранатами, вышли из балки и направились к переднему краю обороны. Им предстояло пробраться к обороне противника и, когда начнет действовать другая партия разведчиков, отвлечь внимание гитлеровцев, создать у них впечатление, что здесь также проводится боевая операция.

Ночь выдалась звездная. Хотя луны, этого врага разведчиков, сегодня не было, однако и не было так темно, как хотелось бы.

— Придется ползти, — проворчал Зуев. — Для моряков это так приятно, черт побери! Ползи, как краб.

— Ладно, не ворчи.

Нужно проползти около трехсот метров, по пути разминировать проход в минном поле. Ползти медленно, не торопясь. Хотя оба не любили ползать, но умели так бесшумно подкрадываться, что не только человек, а и чуткая мышь не услышала бы их. На минном поле сделали проход, отметив его колышками и камнями.

Вскоре опорный пункт фашистов уже находился слева от разведчиков. Здесь, среди чахлых кустарников, иссеченных осколками, можно будет дождаться, когда начнет действовать другая разведка, а потом поднять шум.

Зуев и Борзенков лежали рядом, зорко осматриваясь по сторонам.

— Эх, покурить бы, — прошептал Борзенков.

— Не говори глупости, — зашипел Зуев.

Пока ползли, вспотели. Сейчас было приятно лежать не двигаясь, отдавшись приятной истоме. Молчание наводило на разные мысли, всплывали воспоминания. Мысли Зуева были о жене, о Любе. «Мало я уделял ей внимания, — подумал он, — мало нежил». Женившись, он через пять дней ушел в море на целый месяц. Жена обиделась тогда, ей были непонятны его чувства. Он любил море и жену, а ей казалось, что он ее не любит. Лишь спустя несколько лет она поняла, что значит зов моря. Но сейчас он все-таки признавался себе, что мало уделял ей внимания, почему-то стеснялся высказывать свои горячие чувства, скрывая их под оболочкой грубоватости, равнодушия. Зачем он это делал? Зуев с нежностью подумал о том, как он расцелует свою Любушку после войны. Она теперь настоящая морячка, сама ходит в море на рыбный промысел.

Борзенков лежал, широко раздвинув длинные ноги, и жевал какую-то траву, чтобы заглушить сосущее желание курить. «Почему я попал в морскую пехоту, — удивлялся он, — а не в летную часть? Надо написать рапорт, чтобы послали учиться на морского летчика. Буду воздушным разведчиком. Ползай тут крабом, когда душа в воздух просится…»

На вражеской стороне в небо часто взлетали ракеты. Их бледный свет освещал на несколько секунд искалеченную землю, чахлый оборванный кустарник, замаскированные блиндажи, которые при дрожащем свете ракет напоминали гигантских размеров грибы, когда они еще только лезут из-под земли, приподнимая шляпкой прошлогодние листья. Зуев, все внимательно разглядывающий, заметил, что впереди них нет ни траншей, ни дзотов.

— Михаил, у меня мысль появилась, — шепотом сказал он.

— Ну, — насмешливо прошептал Михаил. — Это бывает.

— Через десять минут наши начнут действовать. Мы сделаем так: пойдем в рост на бугор, что впереди. Гитлеровцы нас заметят и откроют огонь. Мы бросим пару гранат, дадим по очереди из автоматов — и задний ход. Гитлеровцы тут пуганые: не меньше часу будут бить по этому месту. А тем временем наши станут действовать под шумок.

— Ты прав… Твоя мысль мне нравится. Сделаем так,

Время перевалило за полночь. Беспорядочная стрельба из пулеметов, автоматов и винтовок затихала. Ракеты стали взлетать вверх все реже и реже. Как бы ни боролся человек со сном, но после полуночи его одолевает дремотное состояние, бдительность притупляется. Это отлично знают разведчики и умеют извлекать из этого пользу. Большинство вылазок на вражескую оборону они устраивают после полуночи или на рассвете. Так получилось и на этот раз.

Примерно в три часа правее того места, где находились Зуев и Борзенков, метрах в трехстах раздались взрывы гранат и автоматная стрельба. Вверх взлетели наши и фашистские ракеты.

— Концерт начался, — заметил Борзенков.

— Пошли — наш черед, — скомандовал Зуев.

Они встали, разминая онемевшие ноги, и с легким замиранием сердца пошли вперед. Неизвестно, что произойдет через минуту, и эта неизвестность заставляет сильнее биться сердце даже у самых бесстрашных людей. В такие моменты человека охватывает нервная дрожь. В мыслях одно: «А что получится?» И только в первый момент подумаешь о жизни, о судьбе, а потом уже об этом думать недосуг.

Поднявшись на пригорок, разведчики увидели естественный котлован, а в нем два блиндажа, расположенных один против другого. «Хитро сделано», — изумился Зуев. От блиндажа к блиндажу прохаживался часовой. Разведчики не успели спрятаться, как часовой заметил их и крикнул:

— Хальт!

Он быстро вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головами. Через секунду раздался взрыв гранаты, брошенной Зуевым, и часовой подпрыгнул и упал.

— Браток, положение меняется, — крикнул Михаилу Зуев, — ты туда, а я сюда.

— Понятно!

Михаил сразу понял замысел Зуева. В несколько прыжков они подскочили к блиндажам: один — к правому, другой — к левому. Зуев рывком открыл дверь блиндажа. Его взору представилось просторное помещение, по бокам на топчанах лежали солдаты. На деревянном столике горела лампа.

— Полундра! Выходи, сдавайся! — крикнул Зуев, предусмотрительно встав за дверь.

В ответ из блиндажа раздалось ругательство и вылетела граната. Зуев ощутил удар в левую руку. Липкая и горячая кровь потекла из рукава.

— Ах, вот как! — обозлился он. — Получайте сдачу!

Он метнул в дверь гранату. Из блиндажа раздались выстрелы. Зуев схватил привязанную к поясу противотанковую гранату. Не сумев быстро отвязать ее, он снял пояс и вместе с поясом бросил гранату в блиндаж. Оглушительный взрыв — и блиндаж завалился.

В это же время Борзенков расправлялся с другим блиндажом. Открыв дверь, он бросил туда две гранаты.

— Получайте подарочек!

После выстрелов и взрывов наступила тишина. Настороженно оглядываясь кругом, разведчики подошли друг к другу.

— Теперь пора давать задний ход, — сказал Зуев.

— А трофеи, документы? — спросил Михаил.

— Попробуй раскопай! Скоро светать будет.

— Вот жалость, — искренне огорчился Михаил.

Раненый гитлеровский часовой, лежавший неподвижно, застонал. Борзенков подскочил к нему.

— Петр, это же «язык»!

Он быстро вытащил из карманов у гитлеровца все содержимое. — Повозиться придется! В обе ноги ранен! Понесли, что ли?

— Давай!

Перевалив через бугор, разведчики поползли, волоча за собой гитлеровца. Пленный оказался тяжелым детиной. Он все время стонал. Борзенков выразительно приказал ему молчать.

Зуев ругался:

— Хуже нет раненого фашиста. Мороки с ним не оберешься. Стонет как баба.

У него самого осколок гранаты задел кость руки и причинял невыносимую боль. Ползти было тяжело. При каждом неосторожном движении от боли мутился рассудок. Михаил заметил страдания товарища.

— Петя, давай передохнем, — предложил он. — Дай-ка перевяжу твою руку.

Он достал из кармана индивидуальный пакет, разрезал рукав на руке Зуева и плотно забинтовал рану.

— У меня осколком гранаты ногу поцарапало. Так, ерунда. Вполне терпеть можно. Правда, в штанах крови набралось, но не беда. В твоем блиндаже психически неуравновешенные солдаты сидели. В моем ни один худого слова не успел сказать.

— Помолчи уж! — поморщился Зуев.

С вражеских огневых точек началась ожесточенная стрельба. Одна за другой вверх полетели ракеты. Гитлеровцы открыли заградительный огонь из минометов и орудий.

Одна мина разорвалась совсем близко. Ее осколки провизжали над головами плотно прижавшихся к земле разведчиков. Пленный, широко раскрыв испуганные глаза, пробормотал:

— Капут!

Борзенков усмехнулся:

— Не волнуйся. Капут Гитлеру будет. Тебя дотянем, ты нам нужен.

Стрельба не утихала. Гитлеровцы словно взбесились. Откуда-то издалека начала бить тяжелая артиллерия. Весь передний край дрожал от взрывов малых и больших мин и снарядов. Осколки визжали на разные голоса. Разведчики притаились около минного поля в небольшой яме. Рядом с ними лежал пленный. Он непрерывно дрожал и бормотал: «Майн готт».

— Ишь, гад какой, а в бога верует, — удивился Борзенков. — А сам, пожалуй, десяток наших детей и женщин на тот свет спровадил.

Ему не лежалось. Ныла рана, беспокоил приближающийся рассвет.

— Фашисты не успокоятся до рассвета, — сказал он, — давай, Петя, поползем помаленьку. Авось черт не выдаст, свинья не съест.

Зуев не ответил.

— Так как? — спросил Борзенков, подползая ближе к товарищу. Увидев, что тот уткнулся лицом в землю и не шевелится, он слегка тронул его рукой. — Ты, никак, спишь, Петр? Нашел время…

Близкий одновременный разрыв четырех мин заставил Борзенкова распластаться около Зуева.

— Вот распсиховались! — не удержался он от восклицания. Он вторично тронул по-прежнему неподвижного

Зуева и, когда тот не откликнулся, в тревоге повернул его лицом вверх.

Первой мыслью было, что Зуев убит, но, приложив ухо к груди друга, он уловил слабое биение сердца. Тогда он стал быстро раздевать его, чтобы определить, в какое место Зуев ранен.

Разорвав окровавленную рубаху, Борзенков увидел, что кровь сочится из левой ключицы. Ощупав грудь товарища, он определил, что ключица перебита осколком, и стал перевязывать рану.

— Больно, — со стоном произнес Зуев. — Осторожней, черт неуклюжий…

— Потерпи, Петя, потерпи, — ласково сказал Борзенков. — Сейчас я тебя донесу.

— А пленного куда дел?

— А куда ему деться — вон лежит.

— Вынеси сначала его.

— А ну его, — пренебрежительно сказал Борзенков. — Для меня ты дороже.

— Михаил! Доставь на передовую «языка», — строго, тоном приказа, заявил Зуев. — Потом за мной придешь.

— Я его пристрелю, — озлобился Борзенков.

— Быстрей! Прекратить болтовню! Ты мне не друг, если не выполнишь приказание.

Спорить было бессмысленно. Борзенков знал характер своего друга. Он нашел небольшую яму и перенес туда Зуева, затем подошел к пленному и стал поднимать его, чтобы взвалить на плечи. Гитлеровец закричал. «Ах, подлец, — возмутился разведчик. — Хочет, чтобы ему на выручку пришли». Он заткнул рот пленного носовым платком. Взвалив его на плечи, он побежал.

От тяжелой ноши спирало дыхание, пот застилал глаза, но Борзенков не уменьшал скорость бега. Одна мысль была в его голове: скорее, скорее вернуться. Кругом рвались мины, но он не обращал на это внимания.

Добежав до нашей передовой, разведчик довольно бесцеремонно сбросил с плеч пленного и в изнеможении опустился на землю.

— Воды, ребята, — срывающимся голосом сказал он встретившим его солдатам. — Лей на голову.

Он жадно припал к фляге. Напившись, сказал:

— Плесни-ка за шиворот. Вот так… Флягу эту с собой возьму. Доставьте, ребята, «языка» начальству, а я за другом пошел.

Борзенков встал, глубоко вздохнул и побежал туда, где остался Зуев.

Стало светать. «Успеть бы», — в тревоге подумал разведчик. Противник продолжал обстрел нейтральной полосы, и Борзенкову то и дело приходилось припадать к земле, что злило его и заставляло посылать по адресу фашистов сотни отборнейших проклятий.

Наконец он добрался до того места, где лежал Зуев. Раненый радостно улыбнулся.

— А я думал, что не успеешь и придется мне весь день пролежать тут.

— Успел-таки, — довольным голосом, тяжело переводя дыхание, произнес Борзенков. Он лег рядом, виновато проговорил: — Заморился… Отдышусь малость.

Но он тут же поднялся, увидев, что становится все светлее и светлее.

— Спешить, Петя, надо. Взбирайся мне на спину…

Неожиданно где-то поблизости раздался выстрел, и около уха разведчика свистнула пуля. Борзенков быстро приник к стенке ямы и стал смотреть в ту сторону, откуда раздался выстрел. «Выследили, гады», — догадался он и стал обдумывать, как выйти из положения. Он один мог бы, конечно, скрыться. Но такая мысль даже не пришла ему в голову. «Нужно фашистов уничтожить, и как можно быстрее», — решил разведчик. Но как это сделать?

Решение пришло мгновенно. Около ямы рос куст. Маскируясь за ним, разведчик выскользнул из ямы, отполз несколько шагов и притаился. Выстрела не последовало. «Значит, меня не заметили», — удовлетворенно подумал Борзенков и пополз в сторону, от противника, затем повернул направо и стал подкрадываться к тому месту, откуда стреляли. Вскоре он увидел трех гитлеровцев, которые лежа наблюдали за ямой, где находился Зуев. Борзенков вынул из кармана две гранаты, вставил запалы и метнул одну за другой в фашистских солдат. Вслед за взрывами он бросился туда. Один гитлеровец вскочил, ошалело оглядываясь. Борзенков вонзил ему в грудь финку. Гитлеровец свалился. «Тоже мог быть «языком», — невольно мелькнула мысль у разведчика.

Забрав из карманов убитых документы, Борзенков побежал, уже не маскируясь, к Зуеву.

— Успокоил, — коротко сообщил он встревоженному Зуеву. — Давай быстрее сматываться…

…Ласковое апрельское солнце клонилось к горизонту. Борзенков сидел около лежащего на носилках Зуева. Оба молчали, усиленно дымя один трубкой, другой здоровенной трофейной сигарой.

— Придется с месяц полежать в госпитале, — нарушил молчание Зуев. — Не думал, что такое приключится. Вот и наша очередь, Миша, расставаться. Что поделаешь — война. Ну, авось встретимся! Как войду в строй, так, конечно, примчусь сюда.

— Сюда едва ли успеешь, — возразил Борзенков.

— Это почему же?

— А вперед пойдем. Не век же сидеть будем на этом пятачке.

— Ты прав. Но все равно найду свою бригаду, где бы она ни была.

Подошли два санитара, чтобы нести Зуева на берег. Когда наступит темнота, к берегу подойдут наши катера и заберут раненых.

Зуев окинул прощальным взглядом неказистые землянки, несколько месяцев служившие жильем малоземельцев, и на душе его стало грустно. Кто был солдатом, тот знает, как жалко расставаться с фронтовыми друзьями, с которыми делил табачок, радость и горе.

Оглянувшись кругом и понизив голос, чтобы не слышали санитары, Борзенков произнес, почему-то запинаясь:

— Может, в Геленджике, когда малость поправишься, выберешь часок и сходишь к Люсе… Ты ей скажи, что… Сам знаешь что… Пришвартовала она мое сердце… После войны пусть ждет…

— Пришвартовала, говоришь?

— Намертво. Ты что, не веришь? Честное слово!

— Ну что ж, это даже, пожалуй, хорошо…

— Так скажешь?

— Скажу, скажу, — улыбнулся Зуев. — Ну, Миша, пора. Прощай!

Борзенков наклонился и поцеловал товарища.

— Не прощай, а до свиданья, — поправил он его.

Санитары подняли носилки и понесли. Михаил смотрел им вслед и чувствовал, как какая-то пелена застилала его глаза. Он бросился за ними вслед, крича!

— Провожу тебя до берега, Петя…

— Плакал?

Командир 8-й гвардейской бригады, пытливо посмотрел на хмурое остроскулое лицо сержанта Дмитренко.

Сержант сдвинул темные стрельчатые брови и облизнул сухие обветренные губы.

— Плакал, — тихо ответил он, стараясь не глядеть на командира.

Командир бригады хотел что-то сказать, но только кашлянул, махнул рукой и полез в карман за портсигаром. Сержанта надо утешить. У него большое горе. Но как это сделать? Дмитренко не мальчик, не слабая беззащитная женщина, он солдат, один из лучших снайперов, на его счету более ста убитых гитлеровцев.

Командир бригады нахмурился и суровым голосом сказал:

— Сегодня на охоту не ходи, не советую. А то сгоряча голову потеряешь.

Дмитренко исподлобья взглянул на него и пожал плечами.

— Плохо вы меня знаете, товарищ полковник, — обиженно проговорил он. — У меня теперь еще больше ненависти к фашистам появилось.

— Вот, вот, об этом я и говорю, — оживленно сказал полковник, — ты остынь немного. Я опасаюсь, что ты совершишь сегодня какой-нибудь безрассудный поступок.

— Этого не будет, — решительно заявил Дмитренко.

— Хочешь идти?

— Да.

Полковник вздохнул и улыбнулся, окинув теплым взглядом стройную фигуру Дмитренко. Он любил этого украинского паренька, ершистого и неукротимого.

— Смотри, будь осторожен. Горячку не пори, — назидательно выговорил он, пожимая на прощанье руку снайперу.

Дмитренко вышел из блиндажа полковника, недовольно ворча про себя: «Пропало утро — самое удобное время для охоты. Попробуй сейчас проберись на хорошее место для засады. И чего он меня вызывал? Нельзя, что ли, было вызвать вечером?»

Не понял и не оценил сержант заботы полковника.

Напарник и ученик сержанта солдат Сумкин в ожидании своего учителя сидел в просторном блиндаже саперов и по обыкновению «точил лясы». Этот широколицый, плотно сложенный, вечно улыбающийся пензенский колхозник любил поболтать. Особенно нравилось ему говорить в рифму. Он украшал свою речь стихами, вроде: «Минуты покоя врагу не давай, увидел фашиста — стреляй», «Убил гада — душа рада», «В наступлении не мешкай, продвигайся перебежкой, а ежели стоп — рой окоп».

Около Сумкина сидели четыре сапера и слушали.

— Есть словцо одно такое, — хитро поблескивая глазами, говорил Сумкин, — как услышит фашист — воет. Отгадайте, что это?

Один из слушателей хмыкнул.

— Ясно какое — «катюша».

На некоторое время в узких глазах Сумкина появилось смущение. Отгадка во фронтовой газете была не такая. Подумав немного, он промолвил несколько растерянно:

— Тогда получается, что от двух слов фашист воет.

— А какое слово второе?

— Окружение.

Саперы рассмеялись. Один из них сказал:

— Изменить загадку надо.

Дмитренко просунул голову в блиндаж и, не входя, коротко крикнул:

— Пошли.

«Стрельнув» закурить, Сумкин подмигнул саперам:

— Будет дело!

Выйдя из блиндажа, он спросил Дмитренко:

— Разрешил полковник?

Дмитренко хмуро ответил:

— Фашистских гадов никто не может запретить убивать.

— Это верно, — благодушно заметил Сумкин, — снайпер должен работать чисто, каждая пуля — в фашиста. Фашиста не бить — живу не быть.

Дмитренко поморщился, но ничего не сказал. Сумкин вспомнил о горе сержанта и, виновато мигнув, замолчал. Он читал письмо матери Дмитренко и вполне сочувствовал сержанту. Он даже заучил это письмо наизусть. Мать писала из недавно освобожденного украинского хутора Михайловского. Напрягая память, Сумкин припомнил письмо слово в слово, даже вспомнил, где стоят запятые и точки.

«Сынок Володя, — было написано в письме, — сообщаем мы тебе, что твоих братьев положили гитлеровские бандиты. Уложили Ивана, Петра. Дмитро стал партизаном. Нашелся изменник, выдал. Расстреляли и Дмитра. А еще сообщаем тебе, сынок, что отцу гитлеровцы отрубили правую руку. А я сама дуже стала слаба. Не встаю с постели пятую неделю. Вот шо зробылы фашисты с нами, сынок. Твоя мать Александра Дмитренко. Писала Мария Цымбалюк».

— Володя, — начал нерешительно Сумкин и выжидательно посмотрел на него, — надо бы матери письмо отписать, утешить старую.

— Тебе-то что? — сухо отозвался сержант.

— Как — что? — с горячностью воскликнул Сумкин. — Друг ты мне или нет? Твоя беда — моя беда. Я уже написал Александре Никитишне.

— Ну? — поразился Дмитренко, приостановившись. — Когда же ты успел?

— А ночью, когда ты в балке бродил. Мне твое горе близко к сердцу припало, спать не мог. Встал и начал писать.

Дмитренко хотел было обнять товарища, но сдержался, только глаза его потеплели. Он взволнованно произнес:

— Спасибо, Митя! Вечером и я напишу.

Он пытался написать ответ сразу, как прочел письмо матери. Думал излить на бумаге свои мысли горячо, с чувством, чтобы выразить и горе свое, и сыновнюю любовь, и нежность к старенькой маме, и жгучую ненависть к врагу, — все, что накипело на сердце. Но слова не так ложились на бумагу, как хотелось бы. Он позавидовал тем, кто умеет складно писать.

Несколько минут шли молча. Дмитренко старался отогнать от себя тяжелые мысли, считая, что они отражаются на боеспособности.

— Винтовку осмотрел? — отрывисто спросил он.

Такой вопрос сержант задавал каждое утро. Этим он приучил Сумкина после сна первым долгом осматривать и чистить оружие.

— Осмотрел, — ответил Сумкин.

И невольно с завистью покосился на снайперскую винтовку Дмитренко с металлической пластинкой на ложе. Ее подарил снайперу командующий армией генерал-лейтенант Леселидзе, когда Дмитренко довел свой счет убитых фашистов до ста. Сумкин давно мечтал о такой. Пока же пользовался старой винтовкой сержанта.

По ходу сообщения снайперы дошли до переднего края обороны. Дальше надо было примерно сто метров ползти сквозь густые колючие кустарники до маленького, тщательно замаскированного окопа, вырытого ими еще две недели назад. Прежде чем ползти, сели покурить — во время снайперской засады не покуришь.

Усатый стрелок, сдвинув на затылок пилотку, большой саперной лопаткой углублял свою ячейку. Сумкин угостил его табаком и не утерпел, чтобы не сказать:

— Копай окоп проворно, скоро, земля — твой щит, твоя опора.

Стрелок улыбнулся, с аппетитом затягиваясь табачным дымом, серьезно ответил:

— Знамо дело…

Накурившись, Дмитренко притушил ногой окурок, проверил винтовку, оптический прицел, надел маскировочный халат и кивнул помощнику:

— Поползли.

— Желаю счастливой охоты, — напутствовал их стрелок, провожая глазами извивающиеся в кустах фигуры снайперов.

Дмитренко опасался, как бы гитлеровцы не заметили их, тогда пропала охота. Однако все прошло благополучно. Незамеченные, они скользнули в окопчик. На вражеской стороне была тишина. Самое хорошее время для охоты — утро, когда у гитлеровцев завтрак. Но это время упущено. Теперь надо дожидаться обеда. А он у гитлеровцев бывает под вечер. Весь день придется терпеливо лежать, не сводя глаз с вражеского края, не шевелясь, не куря, чтобы враг не обнаружил.

Пристроившись поудобнее, сержант стал наблюдать. Благодаря тому, что их окопчик находился на небольшой высоте, им были видны не только передние траншеи противника, но и дорога, проходящая за ними, вторая линия обороны. Но там также не было заметно никакого движения. Пролежав около часа, Дмитренко процедил сквозь зубы:

— Не показывается ни одна сволочь. Пуганые стали.

— Надо менять место, — шепотом отозвался Сумкин.

Неожиданно над вражеским окопом показалась каска. Дмитренко насторожился. Каска помаячила минуту и скрылась. Вскоре опять показалась. Снайпер заметил, что она покачивается. «На палку надели, — догадался Дмитренко, — хотят надуть».

— Дурачков ждут.

Каска исчезла и больше не появлялась. Легкий ветерок донес до снайперов звуки музыки. Какой-то гитлеровец старательно наигрывал на губной гармошке фокстрот. Дмитренко чувствовал, как в нем накипает злость. Пришли подлые душегубы, истоптали, испоганили советскую землю, надругались над советскими людьми и веселятся. Вспомнилось письмо матери. Оно взывало к мести. И он отомстит. Прислушиваясь и не сводя настороженного взгляда с траншеи врага, Дмитренко исступленно произносил в уме клятву:

«Батько мий, браты мои, маты! Пока я жив, пока бьется в моей груди сердце, пока видят очи, — не будет пощады проклятым бандитам. За каждого брата я убью пятьдесят фашистов, за одну твою руку, батько, я отниму сотни рук у фашистских мерзавцев. Вражьей кровью залью родные поля и утолю свое горе».

Повернувшись к Сумкину, он яростно зашептал:

— Подобраться бы сейчас поближе — и гранатами, гранатами гадов!

Сумкин удивленно посмотрел на сержанта и неодобрительно заметил:

— Поостынь маленько.

Дмитренко усмехнулся, вспомнив, что такие же слова утром сказал ему полковник.

— Ты говоришь, как полковник.

— А может быть, я тоже в полковники мечу, — не поняв товарища, ответил Сумкин.

Он давно уже мечтал об офицерских погонах. Армейская жизнь пришлась ему по вкусу. «Ухлопаю штук двести фашистов, тогда мне за отвагу и мастерство присвоят младшего лейтенанта. После войны поеду учиться в офицерскую школу» — так частенько думал он. Дмитренко одобрял его решение. А мнением своего учителя Сумкин дорожил. Жаль, что сам сержант не хочет после войны оставаться в армии и учиться на офицера. Мечта сержанта — снова водить комбайн.

«А что касается гранат — то пуля лучше», — решил Сумкин. После мастерских выстрелов Дмитренко, когда его пуля валила врага за километр, он крепко уверовал в винтовку. Сейчас он вспомнил однажды услышанную присказку: «Пуля — дура, если у врага не пробита шкура, пуля умна, если фашиста убила она. На то в дуле и пули, чтобы враги ноги скорей протянули». Здорово сказано?

На дороге, за второй линией обороны противника, заклубилась пыль. Дмитренко поднял бинокль и увидел легковую машину. Она остановилась около разбитого здания. Из машины вылез грузный офицер. К нему навстречу откуда-то из-под стены спешил другой офицер.

«Начальство приехало», — сообразил снайпер.

Он отложил бинокль и посмотрел в оптический прицел. «Далековато. Однако попробую». Он определил расстояние — примерно тысяча двести метров. Прицеливаясь, стал в уме производить сложные вычисления, вспоминая все, чему его учили в снайперской школе. Сумкин следил за целью в перископ.

Раздался выстрел. Толстый гитлеровец схватился за грудь и упал. Второй офицер испуганно отскочил за стену. Оттуда выбежали два солдата и быстро оттащили упавшего.

— Есть сто тридцатый! — удовлетворенно промолвил Дмитренко, пряча винтовку в окоп.

Сейчас было важно, чтобы противник не обнаружил, откуда раздался выстрел.

Глядя на Дмитренко влюбленными глазами, Сумкин восхищенно крякнул:

— Вот это выстрел! На таком расстоянии!

С полчаса они сидели, не выглядывая из окопа. Потом Дмитренко осторожно приподнялся. Высоко над головой свистнула пуля. Дмитриенко присел, успев, однако, заметить, откуда раздался выстрел. «Вероятно, фашистский снайпер», — догадался Дмитренко.

— Обнаружил, гад, — со злостью шепнул он Сумкину, беря у него перископ. Он стал следить за кустами, откуда был произведен выстрел. Неожиданно оттуда показался ствол винтовки. На нем был привязан белый платок. Ствол стал покачиваться из стороны в сторону.

«Что за чертовщина, — протирая глаза, проворчал сержант, словно не веря им, — или дурак какой-то неопытный или в плен хочет сдаться. Сейчас навскидку завалю его».

Легким движением Сумкин остановил его.

— Может, подвох какой-нибудь.

Винтовка с платком продолжала качаться. Показалась рука. В ней тоже был белый платок. Потом Дмитренко увидел, как из-за кустов выполз гитлеровец в маскировочном халате. Оставив винтовку на месте, он двигался в нашу сторону. Полз довольно оригинально, на локтях, а в обеих руках держал по белому платку. То и дело оглядывался назад.

Его легко было убить. Сначала Дмитренко, движимый чувством ненависти, так и хотел сделать, но сдержался, ожидая, что будет дальше. Увидев округлившиеся испуганные глаза, вздрагивающий подбородок врага, он чуть не расхохотался. Мигнул Сумкину: смотри, дескать, как пережигает.

Сумкин не выдержал и слегка высунулся. Сделав рукой движение, чтобы немец полз быстрее, он опять спрятался в окоп. Гитлеровец ускорил движение.

В окоп он свалился, как сноп, тяжело дыша. Сумкин сразу налег на него и связал назад руки. Потом посадил и, посмеиваясь, сказал:

— Фашист силён, пока не повалён.

Дмитренко презрительно посмотрел на трясущиеся губы врага и сплюнул — он не любил трусов. Приказав Сумкину следить за ним, снайпер отвернулся, утратив всякий интерес к пленному. В конце дня, когда у противника начинается обед, оживает вся передовая. Иной неосторожный солдат высунется из окопа вылить из котелка остатки пищи — для него уже готова пуля. Иной, бравируя храбростью после выпитой водки, начинает стрелять в нашу сторону — и для этого приготовлена пуля снайпера. Сержант навел винтовку в ту сторону, где по обыкновению раздавали обед, и терпеливо стал ждать.

…Когда стемнело, снайперы вернулись на нашу сторону. Дмитренко повел пленного к полковнику. Сумкин по старой привычке зашел к саперам. Саперный старшина явно питал слабость к присказкам Сумкина. А пользоваться уважением старшины — это не пустяк.

По случаю удачной охоты старшина угостил его отличным обедом. Плотно заправившись, Сумкин начал рассказывать о пленном.

— Видать, философ попался. По-русски говорит сравнительно похоже. Как скрутил я ему руки да пригрозил, чтоб не орал, он и говорит: «Лучше быть трусом, чем покойником». Я сразу сообразил, что передо мной человек думающий. А по дороге в штаб он рассказал, что его отец в первую мировую войну сразу сдался в плен русским. Когда сынок пошел на восточный фронт, отец дал наказ — сдаваться русским, пока живой. Сынок оказался понятливым, записался в снайперы, выбрался за передний край и сдался в плен.

Старшина, лысый и толстый, глубокомысленно изрек:

— Они начинают думать. Это хорошо…

Полковник был доволен показаниями пленного.

— Молодец, сержант, объявляю благодарность, — потирая от удовольствия руки, сказал он Дмитренко и протянул ему портсигар с папиросами. — Твой сто тридцать первый гитлеровец оказался разговорчивым.

Дмитренко искоса посмотрел на пленного, по лицу которого блуждала заискивающая улыбка, и с оттенком брезгливости произнес:

— Этот не в счет. Это не трудовой. Даром достался. Счастье его, что поумнел.

И внезапно насупившись, повернулся и вышел.

И отец, и дед, и прадед Степана Щуки были керченскими рыбаками. Когда Степану исполнилось пять лет, отец, бригадир рыбачьего колхоза, посадил его на лодку и вывез в Керченский пролив на переборку сетей.

Мать было запротестовала, но отец, человек с суровым лицом и веселым характером, ответил ей:

— Э, Настасья, он же потомственный рыбак, просоленным родился! Нехай знает, что такое моряцкая жизнь.

А потом, повернувшись к сыну, по-хозяйски расположившемуся на корме, хитро подмигнул и спросил:

— А что, сынку, может, пойдешь к мамке?

Мальчик сердито засопел:

— Что я — маленький… Я плавать умею…

Отец оглушительно расхохотался, а когда лодка отошла от берега, Степан махнул рукой матери.

— Мамуня, — кричал он, — ты не беспокойся! Готовь нам борщ!..

Хороший рыбак вырос из Степана!

Суров и коварен Керченский пролив. Здесь часто разыгрываются такие свирепые бури, что, кажется, не только утлому рыбацком судну, но и кораблю не уцелеть среди вздыбленных тяжелых волн. Во время бури вода в проливе чернеет, вспенивается, клокочет. Ветер с диким воем набрасывается на корабль, зловеще гудит в снастях, волны кладут на бок рыбацкий сейнер, жадно лижут палубу — в эти минуты даже у самых бывалых и мужественных людей сердце замирает в смертельной тоске.

Степан не раз испытывал такую штормовую погоду. Он закалился в борьбе со стихией, вытянулся в стройного, мускулистого юношу с бронзовым от солнца и ветра лицом. Характером Степан вышел в отца — веселым, никогда не унывающим человеком, богатым на выдумку. В девятнадцать лет его назначили дельфинером.

Великая Отечественная война застала Степана рулевым на миноносце «Гордый», стоявшем в Севастопольской бухте. Корабль был потоплен вражеской авиацией, и Степан пошел в бригаду морской пехоты защищать родной каждому моряку город.

Воевал он зло и весело, как подобает черноморцу.

Оборона моряков проходила близко от вражеских рубежей. В тихую ночь был слышен разговор гитлеровцев. Однажды моряки услышали, как на той стороне заиграл патефон. К удивлению моряков, гитлеровцы завели нашу «Катюшу». Видимо, песня понравилась солдатам. Они заводили ее по десятку раз каждую ночь. Потом какой-то музыкант стал подбирать мотив «Катюши» на аккордеоне.

Степан не выдержал,

— Это моя любимая песня, — заявил он. — Каково терпеть, ежели враги издеваются над «Катюшей»!

Он пошел к командиру роты.

— Что вы задумали? — спросил командир.

— Пойдем сегодня ночью за «языком» и пластинку у фашистов отберем…

Подобралось пять охотников. Темной ночью они подползли к вражескому блиндажу, гранатами побили и разогнали гитлеровцев, захватили с собой одного немецкого солдата, патефон и пластинки и благополучно вернулись к своим. Фашисты спохватились, открыли сильный огонь из орудий и минометов, да было поздно.

Утром они кричали в рупор:

— Рус, отдай «Катюшу»!

Степан ответил без рупора такими просоленными морскими словами, которые бумага не выдерживает.

После этого случая кто-то назвал Степана потомком матроса Кошки, героя обороны Севастополя в дни Крымской войны. Так это прозвище — потомок Кошки — и утвердилось за ним. Степан сначала смущался, когда его так называли, а потом, подумав, решил, что ему надо гордиться таким прозвищем и оправдать его на деле.

Во время боя на Малаховом кургане Степан Щука получил тяжелое ранение, и его вывезли в Сочи. После выздоровления его зачислили в 165-ю бригаду и назначили командиром отделения разведки, а вскоре бригада оказалась на Малой земле.

— Обстановка привычная, — заключил он после тяжелого боя, длившегося целый день. — Порядки севастопольские.

Разведчикам долгое время не удавалось пробраться в один опорный пункт гитлеровцев. Этот пункт представлял собой каменный дом, расположенный от других домов на расстоянии не менее трехсот метров. Вокруг дома было протянуто проволочное заграждение. На проволочном заграждении устроена сигнализация — звонки, консервные банки, мины натяжного действия. Как только разведчики подползали и начинали резать проволоку, поднимался звон, фашисты обнаруживали их и обстреливали из пулеметов, а из глубины их обороны начинали сыпать снарядами и минами. Каждый раз приходилось, что называется, сматывать удочки.

После одной такой неудачной ночки Щука пришел к начальнику разведки и заявил:

— Придумал фокус.

Через несколько суток разведчики подтянули к вражескому опорному пункту небольшую лебедку, какие бывают на крупных рыбачьих судах, и трос. Лебедку и трос привезли с Большой земли. Установили этот механизм метрах в двухстах от проволочного заграждения в небольшой яме. Щука полез к заграждению и прицепил трос. Вернувшись, он начал накручивать его на лебедку.

— В этой штуковине такая силища, — усмехнулся Щука, — что утянет все заграждение.

Трос натянулся, и сигнализация пришла в движение — зазвонили звонки, загремели банки, стали рваться мины. Гитлеровцы всполошились. Одна за другой полетели вверх ракеты, ожесточенно застучали пулеметы, а вскоре вокруг дома стали рваться снаряды и мины. При свете ракет было видно, как проволочное заграждение медленно ползло в нашу сторону. Позже пленный гитлеровец из этого дома рассказывал:

— Мы видели, как уползает от нас проволочное заграждение, но не могли понять, почему. На вашей стороне тихо, разведчиков ваших не обнаружили. Было в этом что-то сверхъестественное. Мы стали дрожать от испуга, креститься, стрелять, а потом не выдержали и в ужасе побежали, бросив дом.

Короче говоря, благодаря «фокусу» Щуки разведчики поймали двух пленных и овладели опорным пунктом без всяких потерь.

Спустя некоторое время разведчики пошли в наблюдение на гору Колдун, с которой хорошо была видна оборона противника.

На горе водилось много черепах. Щука поймал одну и принес в блиндаж. Он щелкал пальцем по панцирю и удивлялся:

— Вот так броня!

Моряки с интересом наблюдали, как черепаха осторожно высовывает треугольную голову, ползет. Некоторые становились на панцирь и удивлялись его крепости.

— Ползет действительно по-черепашьи!

— Говорят, суп из черепашьего мяса хорош.

— Тьфу. Выбрось, Степан!

Один из шутников ткнул иголкой в тело черепахи. Ее словно кто подхлестнул — сразу ускорила движение. Все рассмеялись.

— Переключилась на третью скорость.

Щука вдруг хлопнул себя по лбу и хитро прищурил насмешливые карие глаза.

— Идея, ребята! Сейчас используем черепаху в военных целях.

Он привязал к черепахе пустую консервную банку и вынес из блиндажа. Уже стемнело. Щука поставил черепаху на землю, направив ее головой в сторону противника.

— Беги, родная, попугай фашистов!

Черепаха ползла по прямой линии, волоча за собой тарахтящую банку. Все с интересом наблюдали, что будет дальше. Вскоре на вражеской стороне раздались пулеметные выстрелы. Одна за другой стали тревожно взлетать вверх ракеты. Через несколько минут гитлеровцы открыли стрельбу из минометов по нейтральной полосе.

— Вот наделала шуму черепаха, — смеялись ребята, — теперь фашисты до утра не успокоятся.

По траншее прибежал командир стрелковой роты капитан Омосов.

— Что за шум у противника? — тревожно спросил он.

Ребята ему объяснили.

— Правильно, пусть гады никогда не чувствуют себя спокойно, — ухмыльнулся капитан и, успокоенный, пошел к себе в блиндаж.

Утром вся оборона знала историю о том, как старшина первой статьи Щука заставил воевать черепах. Многие допытывались, как это он сделал. Когда стемнело, в сторону противника на этот раз ползло несколько десятков черепах. Некоторые из них тянули сразу по две и три консервные банки. Гитлеровцы точно взбесились. Сотни ракет взлетели вверх, стреляли гитлеровские пулеметчики, артиллеристы и минометчики. Так продолжалось до утра. Под утро позвонил по телефону генерал:

— Что у вас там, фашисты взбесились, что ли?

— Так точно, взбесились, — ответил ему командир батальона, — черепахи довели их до такой жизни.

— Какие черепахи? — удивился генерал.

Когда ему рассказали, генерал долго хохотал.

На горе черепах оказалось в достатке. Каждую ночь грохотали на нейтральной полосе пустые консервные банки, возбуждая у гитлеровцев ярость и страх. Сколько затратили гитлеровцы зря ракет, патронов, мин и снарядов — не сочтешь!..

Никто не видел, чтобы Степан Щука унывал, чтобы он переживал по поводу какой-либо неудачи. Находились люди, которые склонны были считать его просто храбрым и веселым рубахой-парнем, а некоторые даже называли Степана легкомысленным, не понимающим великие цели происходившей войны, не испытавшим личного горя. Видимо, поэтому, в связи с подобными мнениями, начальник политотдела, когда Щуку принимали в партию, затеял с ним разговор на серьезные темы, пытаясь выяснить его взгляды на жизнь. Говорили они наедине в маленькой землянке, вырытой у подножья балки.

— Свое горе я глубоко в сердце запрятал, — взволнованно проговорил Щука, когда начальник спросил его о семье. — Не время сейчас горевать да плакать… Нет у меня семьи — убили фашисты мою мать, отец в бою погиб… Сейчас я должен мстить.

И только начальник политотдела видел, как дрогнули желваки на скулах разведчика и затуманились глаза. В эту минуту, когда горе подступило к его сердцу, походил он на мальчика, обиженного недобрым человеком. Но вскоре Степан пересилил себя и уже спокойно сказал:

— Если матрос бодр — он силен вдвойне. Мы воюем за правое дело — и не нам быть тоскливыми. Пусть переживают те, кто пришел в нашу страну с автоматами.

— Философия жизнеутверждающая, — в задумчивости произнес начальник.

— Моя философия простая, товарищ начальник: на мертвый якорь каждого фашиста. И вот еще посмотрите, — Щука вынул из кармана самодельный портсигар, сделанный из алюминия.

На крышке портсигара начальник прочел: «Я бы издал суровый закон: все без различия пола должны проплавать моряками года по два, и не было бы людей чахлых, слабых, с трясущимися поджилками, надоедливых нытиков. Я не выношу дряблости человеческой души».

— Интересно… Чьи это слова?

— Это написал Новиков-Прибой, морской писатель.

— И эти слова запали вам в душу?

— Точно так, товарищ начальник.

— Вы из моряцкой семьи?

— Потомственный.

Помолчав немного, начальник протянул:

— Что ж, Новиков-Прибой, пожалуй, правильно говорил.

Когда Щука ушел, начальник политотдела подумал: «А метко матросы назвали его потомком матроса Кошки».

Но однажды произошел случай, который вывел Щуку из состояния постоянной бодрости, и начальнику штаба бригады пришлось разбирать дело о драке командира отделения разведки Щуки с командиром отделения стрелковой роты Рыженковым. Рыженков, сутулый парень с длинным лицом и удивленными серьезными глазами, виновато говорил:

— Драки не было. Верно, Щука брал меня за грудки, но я не сопротивлялся. Я виноват перед разведчиками. Признаюсь… у меня рука не поднялась для сдачи. По правилу, Щука должен мне морду набить.

Щука хмуро заявил:

— Виноват, погорячился. Не стоило из-за паршивого Гитлера своего товарища терзать.

Все дело вышло из-за портрета Гитлера.

Разведчикам было приказано добыть пленного. А у гитлеровцев, как назло, на том участке была очень прочная оборона. Как ни пойдут разведчики — возвращаются побитые и с пустыми руками. Тогда Щука придумал хитрость. Он заказал художнику политотдела портрет Гитлера.

Этот портрет он водрузил ночью на нейтральной стороне с лозунгом: «Немецкие солдаты, это ваш враг — стреляйте в него!» Расчет его был прост: гитлеровские офицеры не разрешат стрелять в своего фюрера и пошлют своих смельчаков забрать портрет. Наши разведчики будут в засаде и, как на живчика, поймают рискнувших высунуть свой нос из укреплений гитлеровцев.

Три ночи караулили разведчики, но гитлеровцы, видимо, чувствуя подвох, носа не высовывали. На четвертую ночь разведчиков вызвал командир бригады и дал другое задание. Уходя, Щука сказал сержанту Рыженкову, который держал тут оборону:

— Поручаю этот портрет тебе! Следи, чтобы противник не украл! Как увидишь, так открывай огонь из всех пулеметов. Отгоняй!

На следующее утро выяснилось, что портрет утащили фашисты и по рупору кричали с насмешкой:

— Рус, спасибо за портрет!

Красный от ярости прибежал Щука к Рыженкову. Он ухватил его за шиворот, прижал к стене траншеи и, чуть не плача от злости, стал кричать:

— Тарань сушеная! Что ты наделал! Опозорил всю бригаду! От стыда куда деваться! Эх, ты…

И он в сердцах ткнул его в грудь кулаком.

Тут как раз случился командир роты капитан Омосов. Его возмутило, что разведчики приходят и обижают его бойцов. Он выгнал Щуку из роты и позвонил командиру разведки:

— Уйми своих разведчиков…

При расследовании оказалось, что Щука и Рыженков из одного колхоза, друзья детства.

— Бот же какая подлая тварь Гитлер, — удивлялся после Щука, — из-за него с другом разругался.

«Языка» разведчики все же достали. Но Щука не успокоился до тех пор, пока моряки не перешли в наступление. В одном разрушенном офицерском доте он нашел ненавистный портрет и всенародно изрезал его на куски. И чертыхался он при этом так отчаянно, что привел всех в изумление.

В тот же день Щука пошел с ротой морских пехотинцев на штурм гитлеровских укреплений за городом. В разгар атаки рота нарвалась на минное поле и залегла. Гитлеровцы вызвали огонь минометов. Атака захлебывалась. Роте грозила гибель. Судьбу ее решали буквально секунды.

И вот тогда поднялся во весь свой немалый рост Степан Щука. Более звонким, чем обычно, голосом он крикнул:

— Братва, вы меня знаете! Следите за дорожкой, по которой побегу!

И он бросился на минное поле.

С замершими сердцами следили моряки за ним. Щука пробежал метров двадцать, обернулся, призывно махнул рукой. Несколько матросов вскочили, словно подстегнутые, но командир взвода крикнул им:

— Лежать!

Ему хотелось крикнуть и Щуке: «Вернись, Степан!», но горло словно сдавило чем-то, и он стиснул зубы, как при сильной боли. «А может, повезет, он же везучий», — пытался успокоить он себя.

И вдруг раздался взрыв. Этого взрыва ждали, но когда он произошел, у всех дрогнули сердца. Потомок матроса Кошки ценой собственной жизни проложил путь через минное поле. Советские воины бросились вперед. Они перепрыгивали через труп товарища и с грозным матросским криком обрушились на врага. Гитлеровцы были смяты.

После апрельских боев в разведку 165-й бригады прибыло пополнение. Среди вновь прибывших был сержант Иван Баталов. Его назначили командиром отделения во взвод лейтенанта Баюка. Через несколько дней Баюк, человек атлетического сложения, славившийся на всю бригаду громоподобным голосом, пришел к начальнику разведки сильно возбужденным.

— Не понимаю, как можно посылать в разведку таких людей! И почему именно в мой взвод! — с горячностью и с обидой воскликнул он. — Это же красная девица, а не разведчик!

— Позволь, о ком речь?

— Ясно о ком, о сержанте Баталове, которого назначили в мой взвод командиром отделения. Угробили взвод! У меня — орлы! И вдруг командовать ими будет стеснительный паренек, настоящая невинная девица. Он даже ругаться не умеет! Да что там ругаться! Он краснеет, когда другие ругаются. И физиономия у него — белая, румяная, как есть девичья. Ну разве может такой командир управлять моими хлопцами?!

— Погоди, Баюк, — успокоил его начальник, — нельзя сразу такие выводы делать. Может, из него получится хороший разведчик. Испытаем парня, а потом уж судить будем — годен или нет!

— Эх! — безнадежно махнул волосатой ручищей Баюк.

У него установилось понятие о разведчике, как об отчаянном, безумно смелом парне, которого постоянный риск и постоянная угроза смерти делают волевым, разудалым, дерзким. А это накладывает свой отпечаток на поведение разведчика в быту и даже на лицо. Баюк уверял, что поставь среди сотни бойцов одного разведчика — он узнает его по внешности, по манере держать себя. Баталов не подходил под установившиеся понятия о разведчике. Ему только недавно исполнилось двадцать два года. До войны работал счетоводом в каком-то колхозе на Урале. Должность, надо сказать, довольно тихая, и она, возможно, наложила свой отпечаток на его характер. Казалось, ничто не могло вывести его из спокойного состояния. Когда ему делали замечание, он смущался, виновато моргал длинными темными ресницами, а когда кто-нибудь ругался — краснел. Лицо у него было нежное, белое, с ярким румянцем на щеках, глаза темно-синие, мечтательные. Словом, настоящая девица. Нет, не похож он был на разведчика!

Вдобавок он ходил тихо, вперевалку, как ходят ленивые, беспечные люди. Одним он выигрывал — плотным телосложением. При постройке блиндажа он поднял такой здоровенный камень, что все удивились его силе…

Через неделю в отделении сержанта Баталова произошло событие, которое произвело впечатление на всех разведчиков и заставило с уважением отнестись к новому командиру.

В его отделении был разведчик Марков, смелый до дерзости, но недисциплинированный, с крутым своенравным характером. Младших командиров он не слушал и признавал лишь лейтенанта Баюка. Баталов приказал Маркову встать часовым около землянки.

— Нет охоты, я спать хочу, — ответил Марков.

— Я приказываю, — сказал Баталов.

— Невелика птица, — сказал — не буду стоять, и не буду.

Баталов резко, так, что все удивились, заявил:

— Приказываю немедленно пойти и доложить лейтенанту Баюку, что вы отказываетесь подчиняться командиру, нарушаете воинскую присягу, чем помогаете фашистам. Встаньте по команде «смирно» и повторите приказание!

Марков струхнул.

— Ну ладно, пойду часовым, только лейтенанту не говорите. Подумаешь, прицепился.

— Отставить! Повторите первое приказание!

— Есть встать часовым у общежития!

Через минуту Баталов завязал разговор с бойцами о Маркове. Марков, одеваясь на пост, незаметно прислушивался к словам сержанта.

— Говорят, что Марков хороший разведчик, — говорил сержант. — Может быть, он и храбрый, но идти с ним в разведку боязно. Подведет. Откажется выполнить приказание в самый решающий момент — и крышка. И нам крышка, и ему крышка. Может быть, Марков просто зазнался? А?

— Да, пожалуй, — ответил один разведчик, — спеси в нем многовато…

Марков краснел и бледнел, но не решался вмешаться в разговор. Сильно рванув плащ-палатку, служившую дверью, он вышел.

— Ишь ты, забрало парня, — заметил невзрачный на вид, низкорослый и худощавый, с конопатинами на лице разведчик Рогов. — Вы правильно сделали, сержант. Разбаловался Марков, приструнить следует. Прежнего командира он также не слушал, даже к черту посылал…

Марков стоял на посту и злобился на нового командира: «Воображает из себя. Подумаешь, сержант! Посмотрим, какой ты в бою будешь. Не таких видывал… И еще имеет нахальство заявлять, что я помогаю фашистам. Это я-то помогаю? Да я этих фашистских цуциков десятки на тот свет спровадил. Они мне жизнь испортили. А он заявляет такое… Да за это мало морду набить!..»

Он решил заявить лейтенанту Баюку, что его оскорбил этот Баталов. «Пусть нас разведут, вместе нам не ужиться». Но к концу вахты Марков передумал. «Тогда Баталов скажет ему, что я отказался выполнить его приказание. За такое дело лейтенант по головке не погладит. Он так рявкнет, что барабанные перепонки полопаются. И чего я действительно отказался сразу встать на пост? Баталов, если разобраться, прав. Дисциплину соблюдать надо. Доведись до меня…»

Сменившись с поста, Марков молча лег и с головой закрылся шинелью, но уснуть долго не мог и все ворочался с боку на бок.

Утром, когда весеннее солнце пригрело израненную Малую землю, разведчики вылезли из землянок. Марков постелил плащ-палатку и сел в сторонке от товарищей. Рогов спросил его:

— Чего это вид у тебя такой, словно тебе на любимую мозоль наступили?

— Иди ты… — огрызнулся Марков, поворачиваясь к нему спиной.

Баталов молча поглядел на него и подсел к разведчикам.

— Кто воевал в Севастополе? — спросил он.

Два разведчика ответили, что им довелось.

— Мне запомнился на всю жизнь подвиг бойца комсомольца Александра Чекаренко, — сказал Баталов. — Было это во время третьего штурма Севастополя. Чекаренко приказали взорвать один военный объект, который окружили гитлеровцы. В громадной штольне штабелями лежала взрывчатка, слышалось равномерное тиканье часового механизма взрывателя, установленного на заранее назначенный час. Чекаренко должен был проследить за работой часового механизма и в последние минуты покинуть штольню. Но тут налетели фашисты. Взрыв запаздывал. Что оставалось делать Чекаренко? Уйти, не выполнив приказа? Это значит отдать военный объект в руки врага в целости и сохранности. Чекаренко бросился обратно в штольню. Вздрогнули прибрежные скалы. Северная бухта вспенилась от посыпавшихся в нее камней. Ради выполнения приказа моряк не пожалел жизни… Говорят, что при взрыве погибло до двухсот фашистов… Вот это геройство! Это не то, что стоять на посту возле землянки после пререкания с командиром…

Баталов вынул кисет с махоркой.

— Закуривай, пока я добрый, — улыбнулся он.

Все потянулись к кисету.

Марков повернулся и хмуро, с ехидным выражением спросил:

— А вам, товарищ сержант, не светило в Севастополе? Понаслышке рассказываете…

— Нет, не понаслышке. Правда, пробыл я там немного, ранило, — ответил Баталов.

— В штабе, наверное…

— Был и в штабе связным, а затем в триста шестьдесят пятой зенитной батарее. Может, слышали о такой?

— Разрешите и мне закурить? — почему-то сразу застеснявшись, попросил Марков.

— Закуривай! Еще спрашивает, чудак — вечером, после ужина, Баталов сказал Маркову:

— Собирайся! Пойдем в наблюдение на нейтральную полосу.

— Вдвоем?

— Втроем. Рогов пойдет.

«Теперь он затаскает меня на боевые задания. Думает этим допечь меня. Нет, Баталов, плохо ты меня знаешь!» — подумал Марков.

Ночью Баталов, Марков и Рогов находились на нейтральной полосе. Рогов заметил новую огневую точку, находившуюся впереди обороны противника. Марков предложил взять в плен гитлеровских пулеметчиков.

— Добре, — шепнул Баталов.

Разведчики поползли. Однако пулеметчики их заметили и открыли огонь. Маркова и Рогова легко ранило. Тогда Баталов швырнул в пулеметчиков гранату. Ее взрывом пулемет был испорчен, один гитлеровец убит. Два уцелевших гитлеровца бросились бежать. Баталов хотел выстрелить им по ногам, но, к несчастью, отказал пулемет. Он бросился им вдогонку, рассчитывая сбить прикладом. Но гитлеровцы так быстро улепетывали, что догнать их не удалось.

Командир взвода удивился, увидев Баталова расстроенным. Докладывая, Баталов с огорчением сказал:

— Прямо из рук выскочили. Очень обидно. Никак успокоиться не могу…

Баюк задумался: «А я, кажись, ошибся в этом парне».

Написав донесение, Баюк подозвал Маркова и поручил ему отнести его вместе с документами убитого гитлеровца к начальнику разведки.

Начальник разведки, прочитав, спросил Маркова:

— Вы убили гитлеровца?

— Нет, убил Баталов.

— А, это тот самый сержант с лицом красивой девушки…

— Он самый.

— Хороший разведчик?

— Да ничего, — неопределенно ответил Марков.

— Тихий, говорят, по характеру.

— Гм, — смутился Марков под пристальным взглядом начальника. — Я бы не сказал.

Угостив разведчика папиросой, начальник сказал:

— Идите отдыхать. Передайте лейтенанту, что сведения ценные.

Марков дошел до порога просторной землянки, потом повернулся.

— Разрешите вас спросить?

— Пожалуйста. В чем дело?

— Верно ли, что у вас есть альбом с вырезками из газет о боях за Севастополь?

— Есть. А что?

— А нет ли у вас там о триста шестьдесят пятой зенитной батарее?

Начальник усмехнулся.

— Есть, конечно! Об этой батарее столько написано!.. А почему вас это заинтересовало?

— Да просто так, — замялся Марков.

Начальник открыл чемодан, и Марков увидел, что весь он набит журналами и книгами. Достав толстую бухгалтерскую книгу, начальник сказал:

— Вот этот самый альбом. Сейчас найдем об этой батарее. Вот одна заметка. Садитесь и читайте.

Марков сел на ящик и стал читать. В заметке было написано:

«Во время третьего наступления немцев на Севастополь в июне 1942 года триста шестьдесят пятая зенитная батарея несколько суток дралась против в десять раз превосходящего противника. Когда кончились боеприпасы, а оставшиеся в живых несколько человек были тяжело ранены, батарейцы по радио вызвали на себя огонь нашей артиллерии. 13 июня с батареи поступили три радиограммы. В первой радиограмме, переданной в 12.03, сообщалось: «Танки противника расстреливают нас в упор. Пехота забрасывает гранатами. Прощайте, товарищи. За Родину, вперед!» В 13.07 радиограмма сообщала: «Ведем борьбу за дзоты, только драться некому, все поранены». Последняя радиограмма, переданная в 16.10: «Отбиваться нечем. Личный состав почти весь выбыл из строя. Открывайте массированный огонь по нашей позиции и КП. Тут много немцев». По приказу командования в течение нескольких часов четыре соседние батареи 12-дюймовой морской артиллерии вели огонь по КП батареи, разрывая в клочья фашистов, поджигая их танки, сметая все живое. Враг скатился с высоты. Из наших полуразрушенных дзотов было спасено несколько раненых краснофлотцев…»

Закрыв альбом, Марков несколько минут сидел неподвижно, а затем молча подал альбом начальнику, козырнул и молча вышел.

В конце дня он отозвал в сторону Баталова и, опустив глаза, сказал хрипловатым голосом:

— Сержант, ты на меня не сердись… Я горячий парень, закипел — и влип… Не думай, что я такой, что подведу в бою. Мне обидно было слышать такие слова… Что я, в самом деле, не могу быть примером?… Пусть найдется такой человек, который скажет, что я изменяю своему слову… Ты верь мне…

На лице Баталова появилась стеснительная улыбка,

— А я знаю… Чудак ты, право…

Прошел месяц.

— Кто бы мог подумать, — удивлялся лейтенант Баюк, придя однажды к начальнику разведки. — Вот тебе и девичья наружность! Здорово я ошибся тогда… Ни за что из своего взвода не отпущу этого парня. Удивительное дело — Марков, этот отпетый парень, перестал матерщинничать и не нахвалится своим сержантом. Даже Марков!.. Вот загвоздка!..

Начальник посмеивался:

— Эх, лейтенант, плохой же ты знаток человеческих душ. Мне думается, что Баталов способен на высокий подвиг.

— Но внешность…

— А что внешность? Красавец парень. От таких девушки с ума сходят… Докладывай свой план…

Командование приказало разведчикам добыть «языка». Для ночной разведки Баюк выбрал один дзот, который выдавался вперед от вражеских траншей, стоял на возвышенности и имел хороший сектор обстрела. По всей обороне гитлеровцев были проволочные заграждения и минные поля. Но этот дзот не был огорожен проволокой. Видимо, гитлеровцы не успели сделать заграждения. Правда, к дзоту трудно было подобраться и в случае неудачи почти невозможно отойти без потерь. Разведчики рассчитывали на внезапность. Они решили ночью бесшумно подползти к дзоту, забросать его гранатами, схватить уцелевшего гитлеровца и быстро отойти. Быстро отойти надо потому, что площадь перед дзотом была пристреляна гитлеровскими минометчиками, в случае задержки разведчики рисковали попасть под минометный огонь.

Выслушав лейтенанта, начальник коротко сказал:

— Действуйте…

Вечером взвод лейтенанта Баюка находился на переднем крае. В ожидании поздней ночи разведчики сидели в траншеях и курили, прикрывая ладонью огонь. Каждый старался завернуть папиросу побольше.

Но вот раздалась команда:

— Приготовиться! Кончай курить.

Один за другим поднимались разведчики и бесшумно пропадали в темноте. Пройдя сто метров, все залегли.

— Теперь ползком, — шепотом передал команду

Баюк, — ты, Баталов, со своим отделением подползай, как намечено, с левой стороны, а ты, Нефедов, с правой.

Было тихо. Лишь изредка раздавались короткие пулеметные очереди. Лениво взлетали вверх ракеты, которые сильно нервировали разведчиков. Прошел час. До дзота оставалось не более тридцати шагов. Все шло как будто нормально.

И вдруг в нескольких шагах от разведчиков взлетела ракета. Оказывается, гитлеровцы выставили впереди дзота ракетчика. Пустив ракету, ракетчик бросился бежать, крича:

— Рус, рус!

— Вперед! — рявкнул Баюк, видя, что они обнаружены.

Но было уже поздно. Всполошившиеся пулеметчики открыли огонь. Сержант Нефедов упал с перебитыми ногами, за ним упали еще несколько разведчиков. Нужно отходить. «Вот влипли, — пронеслось в голове Баюка, — сейчас всех посечет, а через несколько минут еще накроют минами». Гитлеровские пулеметчики не подпускали к себе, заставляя разведчиков плотно прижиматься к земле.

Баталов подполз к лейтенанту.

— Спасать ребят надо, — возбужденно прошептал он, — я сейчас приглушу пулемет…

Размахнувшись изо всех сил, он бросил гранату под амбразуру. На какую-то долю секунды пулемет замолчал. Баталов рванулся к амбразуре. Он успел ухватить ствол пулемета, и в тот же миг струя пуль пронзила ему живот. Теряя сознание, Баталов навалился всем телом на пулемет, и пулемет захлебнулся.

Разведчики бросились вперед. Комсомолец Юрченко вскочил внутрь дзота. Но там уже никого не было, перепуганные гитлеровцы успели удрать по траншее.

Баюк подскочил к Баталову, поднял его на руки.

— Ваня!.. Дружище!.. Ребята, быстрее отходить!

Он один на руках донес Баталова до нашей обороны.

Утром разведчики пришли в береговой госпиталь. Баталов был еще жив, но находился в беспамятстве. Все разведчики просили хирурга, пожилого человека с седоватыми усами и усталым лицом, сделать все для спасения жизни Баталова.

— Вы понимаете, доктор, — горячо заявил Баюк, — какой это человек!.. Это герой! Если надо для него кровь, возьмите мою, берите у всей роты… Берите мою жизнь, если надо, чтобы спасти…

Хирург растроганно посмотрел на моряков и произнес:

— Все, что в моих силах, постараюсь сделать, ребятушки. А сейчас прошу не мешать…

Они вышли из палаты и несколько часов сидели на берегу моря, ожидая конца операции. Увы, медицина оказалась бессильной. Хирург вышел из операционной с расстроенным лицом.

— Умер ваш Ваня, — только и сказал он.

Не стыдясь своих бойцов, Баюк заплакал.

Баталова похоронили в балке, невдалеке от землянок, где жили разведчики.

На могиле, убранной цветами, высится красная звезда, на которой сделана надпись: «Здесь похоронен герой-разведчик Ваня Баталов, двадцати двух лет от роду, отдавший жизнь за Родину».

Сегодня, как и всегда, погрузка шла деловито. Ни раненые, ни санитары не обращали внимания на визжащие осколки. К этому привыкли.

— Лейтенанта Журбу не отправлять, — раздался голос дежурного врача.

— Понятно, — ответил кто-то из санитаров.

Скоро палаты пустеют, мотоботы уходят, и наступает тишина. Слышно лишь шуршание воды о прибрежные камни. Врачи, санитары идут спать.

Но в одной палате на топчане остался тот, кого дежурный врач распорядился не отправлять. Это лейтенант Журба. Он лежит неподвижно на спине, не мигая смотрит на маленькую электрическую лампочку, подвешенную над топчаном. Она горит не ярко, углы палаты остаются неосвещенными.

Лейтенанта принесли под вечер. Он несколько суток пролежал на нейтральной полосе, тяжело раненный в обе ноги. У него прогрессирует гангрена. Положение его безнадежно. Он понимал это и сам. Журба упросил начальника госпиталя не отвозить его в Геленджик, а похоронить здесь — на горе, откуда виден город, за который отдал жизнь.

У Журбы резкие черты лица, глубокие морщины на лбу и около губ. Возраст его около сорока, и, видимо, морщины появились в эти дни. В темных волосах светлеют седые пряди. Свет лампочки отражается в его карих, словно застывших глазах. Четко очерченные губы бледны и плотно сжаты.

Около лейтенанта на самодельной табуретке сидит медицинская сестра Валя Лемехина. Это тоненькая девушка с ласковыми серыми глазами и пухлыми губами. По плечам веером рассыпаны светлые, как лен, волосы. На фронте она недавно, пошла добровольно со второго курса медицинского института.

Валя смотрит на лейтенанта испуганным взглядом и часто облизывает губы, которые почему-то стали сухими и шершавыми.

Час тому назад ей сказал, а кто — она уже не помнит- то ли начальник госпиталя, то ли главный хирург:

— Подежурь около лейтенанта. Он будет умирать в полном сознании. Кто-то должен быть около него. Он просил вызвать из его роты лейтенанта Колосова. Но Колосов ранен и еще вчера эвакуирован. А сама понимаешь, как умирать, когда возле тебя нет близкого друга, даже просто сочувствующего человека.

Но откуда знать двадцатилетней девушке, как умирает человек? Она, конечно, уже видела убитых, видела тяжелораненых, которые умирали на операционном столе, не приходя в сознание. А вот сейчас она впервые видит человека, умирающего в полном сознании, знающего это, и должна присутствовать при его последнем дыхании. Хорошо, что он не смотрит на нее: она бы не могла выдержать его взгляда, ей и без того страшно.

«О чем он думает в последние часы своей жизни? Может, о жене, детях, которых никогда не увидит. А может, просто переживает, жалеет себя. Наверное, он сильный и гордый, если так молча и спокойно ждет смерть…»

Ей становится жалко его, и на глаза навертываются невольные слезы.

Журба сначала не обращал внимания на девушку в белом халате, севшую около его топчана. Мысли его были далеки отсюда, его взгляд был направлен на маленькую лампочку, но он видел за ней бескрайние поля, голубое небо над ними, степную речку, заросшую кугой, знакомую с детства. Его не удивляло, что сейчас, на пороге смерти, перед ним возникали картины из далекого детства, до боли знакомые пейзажи родной кубанской степи.

Но вот он повернул голову, и его глаза встретились с глазами светловолосой девушки. По ее щекам скатывались слезинки, а губы вздрагивали. Она показалась ему девочкой.

— Чего, дочка, плачешь? — удивился он.

Валя смущенно улыбнулась и рукавом вытерла глаза.

— А я сама не знаю, — виноватым голосом произнесла она, чувствуя, что ведет себя не так, как положено медицинскому работнику.

Но как вести себя с таким? Не будешь же вести себя бодрячкой, говорить ему, что все окончится хорошо, выздоровеет, если он сам знает, что дни его жизни сочтены.

— Я буду дежурить около вас, — робко сказала она. — Что понадобится, вы мне скажите.

— А как звать тебя, дочка?

— Валя.

— А годков сколько?

— Двадцать.

— Ого, — уже уважительно произнес он. — А я почему-то подумал, что девочка. А оказывается, уже невеста. И жених, наверное, уже есть.

— Нету.

— Будет, — заверил лейтенант и улыбнулся.

Улыбка у него получилась грустная. Он на какое-то время закрыл глаза, потом открыл и, не глядя на Валю, произнес:

— И у меня была дочка. Маринкой звали. Три годочка всего прожила. Беленькая, вроде тебя, а глаза большие, карие. Гарная дивчина выросла бы. В твоем возрасте была бы сейчас…

— А больше у вас детей нет? — робко осведомилась Валя.

— Есть сын, Сашей звать. Сорви-голова и неслух.

— Что же это он такой?

— Характер уж такой. Семь классов закончил и заявляет, что учиться больше не будет, хочет трактористом быть. Я ему вдалбливаю, что нам агрономы и зоотехники нужны, кончай, говорю, среднюю школу — и марш в сельхозинститут. Так и не уговорил до самой войны. Что за хлопцы пошли, ума не приложу. Мы раньше стремились учиться, да возможности не было, а теперь возможность есть, учиться не хотят.

Валя была рада, что Журба разговорился и охотно отвечает на вопросы. Наверное, ему хочется забыться, не думать о том, что его ожидает. Она почти угадала. Правда, о смерти Журба помнил, но в эти последние часы жизни ему хотелось говорить, вспоминать, и вспоминать только родное, милое, дорогое.

— А Сашка-то мой, вот же пострел и неслух, в партизаны подался, — после непродолжительного молчания заговорил Журба. — Когда немцы стали подходить к нашей станице, я отправил скот в эвакуацию в закавказские предгорья. А свиней на ферме всех перестреляли, их в эвакуацию нельзя, по дороге подохнут. Колхозницам сказал: «Бабы, свежуйте, пока немец не пришел. Сало снимайте, солите и прячьте подальше». Жинку и Сашу отправил вместе с пастухами, что скот погнали в горы. Сам пошел в военкомат. А через месяц, когда наша бригада дралась под Туапсе, встречаю знакомого партизана. Инструктором в нашем райкоме партии был. Говорит: «А твой Александр в нашем отряде». Немецкий автомат, стервец, носит на шее. Каково? Эх, жаль, что так и не довелось свидеться.

Он тяжело вздохнул и опять закрыл глаза. Валя не стала тревожить его вопросами, а молча смотрела на него. Неожиданно для нее по его телу прошла дрожь, он стиснул зубы, сдвинул темные брови.

«Неужели?» — всполошилась она, не зная, что делать.

Она отвернула голову, чтобы не видеть, как молча, без стона, борется с болью лейтенант.

В это время из галереи раздался басовитый голос:

— Сюда, что ли?

Она обернулась и чуть не обмерла от испуга. В палате стоял высокий, почти до самого потолка, полковник, с черной бородой, мохнатыми бровями, сросшимися на переносице, с палкой в руке. В невысокой палате и при слабом освещении он казался неестественно громадным. Голос у Вали пропал, она только вскочила с табуретки и замерла, втянув голову в плечи.

Полковник подошел к топчану, посмотрел на Журбу и повернулся к Вале, спросил:

— Он без сознания?

— Н-не знаю, — с запинкой ответила она, все еще не в силах преодолеть свое оцепенение. Ей даже показалось, что это в палату пожаловал сам демон за душой лейтенанта. Она, конечно, неверующая, но все же…

Журба открыл глаза и глубоко вздохнул.

— Товарищ полковник, — тихо произнес он, — видите, как…

— Вижу, вижу, земляк, — сказал полковник. — Пришел вот проведать тебя перед… — он споткнулся и смущенно кашлянул.

— Перед смертью, — договорил Журба. — Нечего скрывать, я все знаю. Спасибо, что пришли.

— Ну, раз знаешь, дай поцелую тебя.

Полковник встал на одно колено, левой рукой обнял его за плечо и поцеловал сначала в лоб, потом в губы. Встав, сказал:

— А о семье твоей побеспокоюсь. Как коммунист коммунисту говорю. Сына помогу воспитать. Будет агрономом, как ты хотел. Конец войны не за горами.

Он гулко кашлянул, свел брови и почему-то сердито посмотрел на Валю. Она потупилась, взволнованная сценой прощания командира бригады со своим офицером. Ей не хотелось, чтобы полковник говорил Журбе слова утешения. Это будет звучать фальшиво, да и Журба воспримет такие слова с досадой. Но полковник не сказал таких слов. Он встал по стойке «смирно», отдал честь лежащему офицеру, а потом произнес:

— Прости, что не могу дольше побыть около тебя. На передовой неспокойно. Я должен быть на НП. Прощай.

Круто повернулся и зашагал к выходу. Уже в дверях окликнул Валю:

— Иди-ка сюда, сестрица.

Когда она подошла, сказал:

— Вот что, сестричка. Твое начальство спит, я не стал тревожить. Скажешь начальнику госпиталя, чтобы меня известили о смерти Журбы. Пришлю автоматчиков салют сделать на могиле. А тебе наказ: будь с ним ласкова. Он славно воевал, был командиром взвода автоматчиков. В последнем бою двадцать фашистов лично спровадил на тот свет, а может, и больше — никто точного подсчета не вел. А до войны он был председателем передового на Кубани колхоза в станице Старо-Украинской. В тридцатом году организовал его и бессменно председательствовал. Его кулаки убивали… Поняла, что за человек умирает на твоих глазах?

Валя молчала. Он положил руку ей на голову, потрепал волосы.

— Да сама нюни не распускай. Не вводи человека в тоску. Ему и без того тошно. Знаю, и тебе тяжко смотреть на него. Но перетерпи. Смотри, как умирает настоящий коммунист.

Он ушел, а Валя вернулась и села на табуретку. Журба лежал недвижимо, закрыв глаза. Грудь его тяжело вздымалась.

Журба думал. Ему вспомнилось, как полмесяца назад в роту автоматчиков приходили командир бригады полковник Горпищенко и его заместитель по политчасти подполковник Молчанов. Подполковник был на голову ниже Горпищенко, стройный, красивый. Он спросил Журбу:

— Верно ли, что вы были председателем колхоза на Кубани?

Журба подтвердил. Горпищенко оживился.

— Земляк, значит. А я казак с Пашковской станицы.;

И уже деловито заявил:

— Нечего тебе тут делать в роте автоматчиков. Возраст для автоматчиков великоват, да и председателю колхоза должность командира взвода неподходящая. Пойдешь в распоряжение моего заместителя по тылу. Сюда пришлю офицера помоложе. Договорились?

Журба замялся.

— Неудобно как-то. Тут я вроде на месте.

— Не хочешь? — удивился полковник.

— Откровенно говоря, нет.

— Почему же?

— Из идейных соображений, — улыбнулся Журба.

— Как понимать твои соображения?

— Фашистов бить сподручнее. Да и, признаться, сдружился я с автоматчиками. Вместе высаживались, вместе били гитлеровцев, выручали друг друга. Одна семья, можно сказать. А сами знаете, покидать семью всегда тяжко.

— Это верно, — задумчиво произнес полковник. — Ну что ж…

— А покинуть семью все же придется, — вмешался подполковник Молчанов. — Из штаба армии затребовали сведения о специалистах сельского хозяйства и о шахтерах. Надо думать, отзывать будут. Оно и понятно. Народному хозяйству нужны специалисты. Так что, товарищ Журба, готовьтесь к отъезду в свой колхоз. В какой станице он находится?

— В Старо-Украинской.

— Кажется, недавно ее освободили?

Журба подтвердил.

— Послали письмо туда?

— Нет еще, недосуг было.

— Нехорошо, — укорил подполковник. — Надо написать.

— Обязательно напишу, — заверил Журба.

Но написать так и не успел. Начались апрельские бои, когда вражеские атаки не прекращались ни днем, ни ночью, и автоматчикам было не до писем.

Сейчас Журба думал о разговоре с командиром бригады и его заместителем по политчасти и немного жалел, что не согласился на перевод на тыловую должность. Там-то наверняка жизнь сохранил бы. Хотя, кто его знает? Тут, на Малой земле, нет тыла, тут всем достается, среди работников тыла потерь не меньше, чем на передовой. Да и не надо жалеть о том, чего не сделал, нет горше слова «мог бы». А как бы обернулось дело во время той атаки немцев, когда они прорвали оборону и вышли к штабу батальона? Хорошо, что его взводу удалось просочиться в тыл к немцам и устроить там переполох. Тут он может похвастать, что проявил смекалку и воинское мастерство. Немцы так переполошились, что начали поспешно отступать на свою линию обороны. Автоматчики накосили добрую сотню трупов. Он сам подстрелил двадцать одного гитлеровца. Можно сказать, «очко», по выражению любителей картежной игры. А потом получился перебор. Подстрелил двадцать второго, и тут мина шаркнула его по ногам. А если бы на его месте был другой командир взвода, молодой, не обстрелянный как следует, боевого опыта не имеющий? Пожалуй, не смог бы проделать такой маневр. А что тогда? Тогда гитлеровцы пустили бы в образовавшийся проход свой резерв, и худо пришлось бы малоземельцам.

Нет, жалеть о случившемся он не будет! Жалко, конечно, расставаться с жизнью, но все же гитлеровцам дорого пришлось заплатить за нее. Свой долг он выполнил, как подобает коммунисту. Перед смертью не ради красного словца произносится это.

— Валя, — позвал Журба, — дайте пить.

— Воды или компоту?

Он оживился.

— Компот? Есть компот? Только чтобы без сахару, кисленький. У нас на Кубани взваром называется.

Валя пошла на кухню и принесла кружку компота. Он был такой, какой хотел Журба, кисловатый, из сушеных Фруктов. Напившись, он откинулся на подушку и сказал:

— Придешь с поля усталый, разгоряченный, а как выпьешь кружку холодненького взвара с погреба, так и Усталость куда девается.

И вдруг тревожно поднял голову.

— Валя, найди чернила и бумагу. Можно даже карандаш. Надо же успеть написать письмо в колхоз. Все недосуг было, а я ведь председатель, меня никто не освобождал от председательской должности. Надо советы кое-какие дать. Ты мне поможешь?

— Помогу, — сказала Валя и пошла в канцелярию госпиталя.

Вскоре она вернулась с тетрадкой и школьной чернильницей-непроливашкой. Журба увидел чернильницу и попросил Валю дать подержать ее в руках.

— Ах ты, непроливашечка, — вздохнул он. — Была у меня такая, когда был школьником. Отец купил. Да учиться долго не пришлось, выгнали меня из школы. Подбил поповского породистого петуха. Поп не простил мне. А непроливашку сохранил. Позже, когда стал коммунистом, я чернилами из этой непроливашки писал протокол об организации колхоза в станице. А потом дожила непроливашка и до того времени, когда пришла пора идти в школу Саше. И сейчас, наверное, стоит на комоде… — И добавил тихо: — Если хату не спалили.

Вернув Вале чернильницу, он сказал:

— Запиши сначала вроде конспекта. Во-первых, передай станичникам мой нижайший поклон и поприветствуй их с освобождением. Во-вторых, напиши, что сейчас весна и надо засеять как можно больше, что Советской Армии нужен хлеб. В-третьих, пусть позади третьего амбара раскопают яму. Там в цементированном бункере двести пудов семенной пшеницы заховано. Ты записываешь?

— Записываю, — торопливо ответила Валя.

— Потом пусть раскопают в саду у бабки Лукьянчихи еще одну яму. Там тоже зерно заховано. Бабка о том не знает. С кукурузой яма на полевом стане первой бригады, позади конюшни.

Он усмехнулся и заметил:

— Видишь, какие мы хитрые были! Даже один трактор утаили. Запиши, что во дворе кузни разобранный трактор без колес. Так колеса пусть разыщут в кладовке второй полеводческой бригады, а мотор у деда Парамона в сарае закопан.

Журба задумался.

— Что еще? Напиши, что если не хватит тягла, то можно пахать и коровами. Пусть бабы не жалеют впрягать их.

Он мысленно представил себе разрушенную станицу. Картина была такой явственной, что у него закололо под сердцем. Несколько минут Журба молчал, погруженный в свои мысли, а Валя сидела с ручкой наготове и смотрела на него широко раскрытыми глазами, удивляясь, как он может перед смертью думать такое, не о себе, а о людях, дает наказ станичникам. Будь прокляты на веки вечные фашисты, лишившие жизни такого мужественного человека!

Глаза ее опять наполнились слезами. Несколько слезинок упали на тетрадь. Журба посмотрел на нее, взял ее руку и погладил.

— Не надо слез, милая девушка. Если тебе жалко меня, поплачь после моей смерти. А сейчас подбодрись. Ну, улыбнись. У тебя красивые зубы. И сама ты красивая.

Ей хотелось воскликнуть: «Я готова отдать свою жизнь, чтобы вы жили!» Сейчас она любила этого лейтенанта. Ах, будь же они прокляты! Вот сейчас до нее по-настоящему дошел глубочайший смысл идущей войны с фашизмом, стал понятен смысл человеческой жизни.

— Я ненавижу фашистов! — вырвалось у нее со злостью. — Я бы Гитлера скальпелем изрезала на куски!

— Ого! — приподнял брови Журба. — Какая ты, оказывается!

Валя смутилась и опустила голову. Незаметным движением вытерла влажные щеки.

— Мне было бы тяжело умирать, — после недолгого молчания заговорил Журба, — если бы не знал, что будет наша победа. Тяжело раскачать русского человека на драку, но уж если раскачаешь, держись — все снесет, ничто его не остановит. Сейчас на войну поднялся весь народ… Прочитай-ка, Валя, что ты там записала?

Она прочла.

— А теперь, Валя, переписывай. Составь складное письмо, с чувством. Я сам не мастер писать, образование никудышнее. Мысли есть, а на бумаге выразить не могу. А надо так, чтобы мое письмо дошло до сердца каждого станичника. Пиши, а я помолчу.

Валя принялась за письмо с усердием. Она поняла, что хотел сказать своим станичникам Журба, какое завещание оставлял им.

Журба закрыл глаза, а руки вытянул вдоль тела. Опять судорога передернула его всего. Он прикусил губы, чтобы не застонать, и сжал кулаки. Потом впал в какое-то забытье. Валя всполошилась, подумала, что уже умер. Но он еще дышал, и она опять стала писать, торопясь и бросая на раненого тревожные взгляды.

Когда он очнулся, Валя заметила, что его глаза потускнели. Медленно ворочая головой, лейтенант обвел глазами палату, почему-то долго смотрел на темный угол.

— Скоро умру, — прошептал он.

Валя похолодела. Вот и настал тот миг, который больше всего страшил его. Отвернуться, что ли, чтобы не видеть агонию человека?

Но велика, видать, была сила воли, жизненная энергия у лейтенанта. Он сумел собрать остатки сил, чтобы отодвинуть последнюю минуту.

— Валя! — позвал он. — Написала? Читай.

Она стала читать, медленно, почти по слогам. Он внимательно слушал.

— Хорошо, — похвалил он, когда она замолчала. — Поймут станичники. Когда-нибудь помянут добрым словом. Допиши еще такие слова: «Крепите колхоз, живите дружною семьей. Прощайте, дорогие мои». Дописала? А теперь давай я подпишу.

Валя дала ему в руки тетрадь и ручку. Несколько мгновений он смотрел на тонкие строчки, шевеля губами, потом размашисто расписался.

— Вот и все, — с удовлетворением сказал он. — А теперь, Валя, я буду диктовать тебе письмо моей жене Надежде Петровне и наказ сыну Александру. Согласна ты?

— Ну, конечно! — воскликнула Валя.

— Спасибо тебе, милая дивчина. Начинай письмо так: «Дорогая моя, верная подруга жизни Надежда Петровна и мой сын Александр, пишу вам прощальное письмо…»

Закончив диктовать и подписав письмо, он уже почти шепотом, еле шевеля губами, произнес:

— Вот и все…

Через несколько минут он попросил Валю дать ему руку.

У него была широкая и жесткая ладонь. Валина рука утонула в ней, она ощутила ее холод и невольно вздрогнула.

— Очень просил бы тебя, милая дивчина, после войны приехать в мою станицу. Посмотри, как там живут люди…

Он выпустил ее руку и отвернул голову.

…На рассвете Журба умер.

Прижав письма к груди, Валя вышла из палаты, спустилась по ступенькам вниз и села на прибрежный камень.

Солнце, веселое и ослепительное, уже поднялось над горизонтом. Оно залило ярким блеском словно застывшее море, разукрасило его золотыми узорами. Запоздавшая тучка спешила убраться с высокого неба. За зеркальной водной гладью виднелся противоположный берег Цемесской бухты.

Было тихо, воцарилось какое-то торжественное безмолвие. Тишину нарушал лишь тихий шепот воды, лениво наползающий на прибрежные камни.

На передовой тоже тишина. Под утро немцы прекратили стрельбу.

Валя сидела на камне и безмолвно смотрела в голубую даль, не замечая красот майского утра. У нее на душе было печально и тревожно. Она чувствовала, что в ее жизнь этой ночью вошло что-то новое, неизведанное. Словно покойный лейтенант передал ей частицу своей энергии, своей воли к жизни, словно ей, а не станичникам, писал письмо.

«После войны я обязательно поеду в его станицу. Расскажу о нем людям, — думала она. — Обязательно».

Хмуря темные брови, командир артиллерийского дивизиона майор Скляр говорил отрывистым голосом, отводя взгляд от сержанта.

— По данным разведки, немцы сооружают какую-то «Берту», орудие большого калибра, которое должно прямой наводкой бить по нашим штабам, по крупным кораблям, подходящим к нашему берегу. Прежде чем «Берта» начнет стрелять, мы должны ее искалечить. Поручается это вам. Ясна задача?

— Ясна, товарищ майор, — ответил сержант Лащинский, отрываясь от перископа.

В перископ он видел какое-то сооружение позади кладбищенских ворот. Рядом виднелся блиндаж, а левее его лежала разбитая бочка.

— Запоминайте все, что увидите в воротах кладбища, — продолжал майор. — Ориентиром возьмите бочку.

Сержант опять прильнул к перископу.

Майор Скляр нарочно хмурил брови. Он не хотел, чтобы сержант видел выражение его глаз. Сержанту поставлена задача, связанная с риском для жизни. Один шанс из ста у командира орудия, и он, конечно, понимает это. С каким же чувством надо провожать почти на верную смерть двадцатилетнего парня, жизнерадостного, с чубом курчавых волос? И надо ли показывать это чувство ему?

Майор знал и любил его. Знал, что два старших брата сержанта погибли, а отца и мать немцы расстреляли. Сержант остался один на белом свете, ему некуда возвращаться после войны. Может быть, поэтому майор питал к нему отцовское чувство. Впрочем, отцовские чувства у него были ко всем своим подчиненным. Недаром артиллеристы дивизиона уважительно называли его батей, хотя этому бате минуло всего тридцать лет. Но не за возраст фронтовики именуют своих командиров батей. Такое звание надо заслужить.

Свистнула снайперская пуля. Сержант опустил перископ и проворчал:

— Засек опять паршивый снайпер.

Наблюдение шло из боевого охранения стрелковой роты, которой командовал капитан Короткий. Отсюда до передовой немцев рукой подать.

Капитан пришел сюда вместе с майором. Он стройный, подтянутый, свежевыбритый и невозмутимо спокойный. Своим видом он успокоительно действовал на окружающих. Глядя на него, забываешь, что противник рядом.

— Что ж, — заметил капитан, — перенесем наблюдение в другое место. — Он усмехнулся. — Нам это не впервой.

Сержант повернулся к майору:

— Все ясно. Высмотрел основательно.

— Коли так, то пошли, — кивнул майор.

Лащинский, пригибаясь, пошел по узкой траншее.

Прейдя шагов двадцать, он присел, свернул цигарку и закурил. Кто знает, может последний раз затянешься крепкой солдатской махоркой.

76-миллиметровое орудие, командиром которого был Лащинский, стояло на прямой наводке в ста пятидесяти метрах от боевого охранения и не более, чем в трехстах метрах от вражеской обороны в районе кладбища. С кладбища вся Малая земля видна, как на ладони. Но орудие было так хорошо замаскировано, что немцы не догадывались о его местонахождении. Оно должно заговорить лишь в случае, если по дороге от кладбища прорвутся вражеские танки, или еще в каком-либо особом случае.

Танки пока не появились, но особый случай наступил. Это Лащинский сразу понял, когда майор вызвал его Днем в блиндаж командира огневого взвода. Обыкновенно днем тут не ходят, даже не ползают. Вражеские снайперы сразу возьмут на мушку. Не постесняются немцы вызвать против одного десантника минометы и пушки. Надев маскировочный халат, Лащинский полз, как ящерица.

Да, задача яснее ясного. Только есть одно «но».

После первого же выстрела на орудие Лащинского обрушится огонь нескольких батарей.

Лащинский выплюнул окурок, спрятал буйный чуб под пилотку. Накинул на голову маскировочный халат и пополз к своему орудию. Дальше траншеи не было. Ее не стали делать в целях маскировки. Сержант полз осторожно, часто замирая и прислушиваясь. Сейчас, как никогда, особенно важно, чтобы его не заметили, чтобы не подсекла снайперская пуля.

Все обошлось благополучно. Он проскользнул в замаскированный блиндаж, где жили ребята его расчета.

Наводчик Вася Куртий, невысокий, белобрысый, не дожидаясь, когда сержант отдышится и скинет маскировочный халат, нетерпеливо спросил:

— Что там стряслось? Мы будем наступать или немцы против нас что готовят?

Лащинский вытер пилоткой вспотевший лоб, выпил из котелка воды, которую ребята зарывали в кувшине в землю, чтобы была прохладной, и только после этого рассказал о полученном приказе.

— Понятно, — в задумчивости произнес Куртий, почесывая недобритый подбородок.

— Как связь? — повернулся сержант к сидящему у телефона связисту Василию Чемеридзе, прибывшему в расчет несколько дней назад.

— В исправности, — ответил тот.

— Сиди у телефона и жди сигнала.

Командир орудия обвел внимательным взглядом каждого находящегося в блиндаже, пытаясь прочесть на их лицах впечатление от полученного приказа.

Вася Куртий продолжал почесывать подбородок, опустив голову. Рядом с ним сидел Иван Стократный и приговаривал: «Невесело придется, невесело», и при этом поднимал удивительно густые и белые, словно покрашенные перекисью водорода, брови, а его пшеничного цвета волосы свисли на щеки. Вася и Иван земляки. Их родина село Большая Врадиевка Одесской области. Еще утром Иван говорил сержанту: «Самые красивые девчата в нашем селе. После войны приезжай к нам, просватаю за тебя двоюродную сестру». А Василий добавил: «Самые лучшие яблоки — это у нас. А такой сладкой вишни и черешни нигде не растет, только у нас».

Коция Дбарь почему-то стал стягивать сапоги и перематывать портянки. Он молчал, и на его бесстрастном лице ничего нельзя было прочесть. Он абхазец. Утром, когда Иван стал приглашать сержанта в свое село, Коция сказал: «Григорий поедет к нам в Абхазию. Он мой брат, вы это знаете. А в Абхазии самые лучшие горы, самый чистый воздух, самое лучшее вино. У нас до ста лет живут». Да, Коция действительно брат Григорию. В прошлом году Дбарю и Лащинскому дали отпуск на несколько дней. Они поехали к родителям Коция, которые жили в горах километрах в тридцати от Сухуми. Встреча была сердечной. Когда Григорий сказал, что немцы расстреляли его отца и мать, то мать Коция назвала его приемным сыном. С того дня Коция стал звать его братом. «У нас такой закон», — говорил он. Красивый парень этот Коция. Высокий, гибкий, отличный охотник.

Напротив сидел Леня Кравченко. Он самый веселый в расчете. Родом с Гуляй Поля. С украинским юморком рассказывал он о Махно, его похождениях, которые помнят старики. Но сейчас Леня невесел, заметно, что нервничает. Вынул кисет, повертел его в руке и спрятал обратно, достал расческу, провел ею раз по светлым волосам, потом сунул в вещевой мешок и опять принялся шарить в кармане.

Спокойный вид был у Вано Шепия. Он самый сильный из ребят. По национальности мингрел. Характер у него горячий, вспыльчивый, заводился, как говорится, с пол-оборота. Но быстро отходил. Говорил скороговоркой и притом картавил, а ребята подшучивали над ним за нескладную речь. Поэтому он предпочитал молчать.

«С кем-то из них я вижусь в последний раз», — подумал Лащинский и вдруг остро ощутил, как дороги ему эти еще безусые, как и он сам, ребята. Ведь давно вместе. Их комсомольский расчет известен во всей бригаде как самый дружный, спаянный. Еще расчет называли интернациональным.

Ему вспомнилось, как в первые дни десанта их орудие было разгружено в связи с мелководьем в сорока метрах от берега и ребята на своих плечах вынесли его на берег, установили на огневой позиции и через полчаса оно уже стреляло по врагу. А разве забудется тот день, когда расчет вел огонь в Станичке, невдалеке от трехэтажной школы, занятой немцами, с которой вся Станичка была видна, как на ладони. Тогда майор Скляр со своими разведчиками Костей Чеботаревым, Андреем Голубом засекли важные цели. Поразить их было поручено расчету Лащинского. Цели были подавлены. Правда, и орудие оказалось поврежденным вражескими снарядами. Помнится, как Маша Толоконникова, хрупкая, но бойкая медсестра, вытаскивала смертельно раненных Сережу Куликова, Петю Алешина, как оказывала помощь Ване Стократному. А он, командир орудия, отделался тогда сильным ударом сошника по спине, когда снаряд угодил в орудие. Орудие отремонтировали, и вскоре расчету поручили оборудовать огневую позицию на прямую наводку у самого переднего края. Не так-то просто было сделать это. Всю ночь катили орудие, и все в гору и в гору.

«Не надо думать о смерти», — тряхнул головой Лащинский.

Еще раз хлебнув воды из котелка, командир орудия встал и несколько торжественно сказал:

— Друзья, поклянемся, что честь советского воина не нарушим, выполним приказ с честью.

— Ну, конечно, — заявил Куртий, тоже вставая, и осведомился: — Запишем нашу клятву, товарищ сержант?

— Не надо, пожалуй, — после некоторого раздумья ответил он. — Хватит и того, что каждый скажет: клянусь.

— Клянусь! — произнес каждый.

Каждый вставал, когда произносил это слово.

— А теперь давайте прокалибруем снаряды и будем ждать сигнала, — распорядился командир.

После того как прокалибровали снаряды, сержант по телефону доложил майору о готовности.

— Начинайте, — приказал майор.

Первый снаряд загнан в ствол орудия.

Хмуря брови и наморщив лоб, Лащинский поднял руку и вдруг почувствовал, как заколотилось сердце. Что-то будет через несколько минут?

— Внимание. Огонь!

Вася Куртий тщательно наводил орудие, чтобы не тратить лишних снарядов на пристрелку. Когда последовала команда, он нажал на педаль спуска. Орудие после выстрела вздрогнуло, и с него слетела вся грязь, которой его ежедневно на рассвете обмазывали для маскировки. Куртий выглянул из-за орудия и увидел, как из немецкого блиндажа выскочил офицер в лакированных сапогах. «Ого, какая там цаца», — удивился он.

Лащинский смотрел в бинокль и тоже видел офицера. Скомандовал Куртию сделать поправку вправо и вести беглый огонь.

— Не гулять немецкой толстозадой Берте по кубанской земле! — крикнул Леня Кравченко и, подав снаряд, погрозил кулаком в ту сторону.

В бинокль было видно, как разлетались бревна на немецком сооружении, взлетали вверх солдаты. Свалился и офицер в лакированных сапогах. После шестого выстрела все окуталось дымом.

Гитлеровцы быстро засекли орудие. Когда Куртий сделал седьмой выстрел, совсем близко от огневой позиции стали рваться снаряды и мины. Лащинский определил, что по его орудию ведут огонь две батареи — минометная и артиллерийская. Начался неравный поединок. Все ближе и ближе разрывы. «Берут в вилку», — сообразил Лащинский. Он знал, что это такое. А куда денешься? Надо вести огонь.

Из блиндажа выскочил Вася Чемеридзе и крикнул:

— Майор сказал: «Молодцы!» Приказывает еще четыре снаряда беглым. — И опять нырнул в блиндаж.

Поблизости разорвалась мина, и Леня Кравченко вдруг выпрямился, потом откинулся на спину и замер. Осколок попал ему в голову. К нему подскочил Дбарь.

— Леня, тебя ранило? Давай перевяжу.

Леня не отвечал. Он был мертв. Дбарь поднялся, вскинул руку и хотел что-то крикнуть командиру орудия, но не успел, удар в спину свалил его. Он упал на Кравченко, широко раскинув руки.

Лащинский и Куртий не видели, как упали Кравченко и Дбарь. Первый следил в бинокль за падением снарядов, а второй стрелял, рукавом стирая пот со лба. Вот и четвертый выстрел.

— Кажись, все, — выдохнул Куртий и повернулся к командиру орудия.

— Капут Берте, — подтвердил Лащинский, удовлетворенно потирая руки.

Из блиндажа опять выскочил связист и звонко крикнул:

— Задача выполнена. Приказано всем в укрытие. Давай, кацо, быстрее.

— В самый раз покурить после славной работки, — ухмыльнулся Ваня Стократный, но увидев лежащих Кравченко и Дбаря, подбежал к ним.

И в этот момент вражеский снаряд угодил прямо в орудие. Взрывом повернуло орудие на девяносто градусов, разбило замок, раскидало людей. Первым пришел а себя Лащинский. Он приподнялся и огляделся. Рядом лежал связист, закрыв голову руками. Поднялся Вано Шепия, вся грудь у него была в крови, изо рта также стекала струйка крови.

— Командир, меня убили, — сказал он, держась за станину орудия. — Письмо в кармане… отправьте… маме…

Он медленно оседал на землю, прислонившись спиной к орудию и склонив голову на грудь.

Пошатываясь, поднялся Вася Куртий. Увидев командира, он прыгнул к нему и потащил в укрытие. Вслед за ним свалился в укрытие Ваня Стократный.

Очнулся и Вася Чемеридзе. Он пополз в блиндаж, к телефону. Взял телефонную трубку, прижал ее к уху и снова потерял сознание…

А немецкие артиллеристы продолжали неистовствовать. Обстрел орудия длился до самой темноты.

Когда стрельба затихла, на огневую позицию приползли командир взвода с матросами, В живых оказались Лащинский, Куртий, Стократный, Чемеридзе и Дбарь. Все были оглушенные и имели легкие ранения. Тяжелое ранение оказалось у Дбаря. Их отправили в санчасть. Погибших Кравченко и Шепия похоронили в балке. Орудие за ночь откатили ближе к берегу. Артмастер заверил, что его можно отремонтировать.

Вскоре Григорий Лащинский и его товарищи выписались из санчасти, и опять их орудие стояло на прямой наводке, но, конечно, на другом участке.

Было это в марте сорок третьего года. Катер «морской охотник» 065 конвоировал транспорт, имеющий на борту боеприпасы и продовольствие для десантников. Утром на них налетело семнадцать вражеских самолетов. Начался жаркий, неравный бой. Комендоры и пулеметчики «морского охотника», прикрывая транспорт, открыли огонь по пикирующим самолетам. Бомбардировщики вынуждены были свернуть с боевого курса. Сброшенные ими бомбы рвались вокруг катера и транспорта. Воздушные атаки следовали одна за другой. Израсходовав бомбы, вражеские самолеты снизились до бреющего полета и стали поливать катер и транспорт пулеметным огнем. Однако и эта атака была отбита. Сопровождаемый катером транспорт пришел в порт.

И тут снова появилось двадцать семь вражеских самолетов. И опять начался неравный бой. Ранило комендора кормовой пушки матроса Сергея Шарикова, окровавленный, упал на палубу лейтенант Мазлер, убило комендора Ивана Перевозникова… На смену выбывшим матросам становились их товарищи. Огонь по стервятникам не утихал. Кругом, как смерчи, поднимались огромные столбы воды от взрывов бомб.

Пулеметчику Куропятникову осколком оторвало левую руку, ранило в спину и голову. Но он не бросил пулемета, даже не стал делать перевязку, а продолжал вести огонь по стервятникам. Увидев, что на корме рядом с глубинными бомбами, приготовленными к немедленному действию, загорелись дымовые шашки, Куропятников бросился туда, чтобы сбросить шашки за борт, иначе взорвутся бомбы и катер с людьми погибнет. Но шашки были крепко принайтовлены шкертами. Что мог сделать Куропятников одной рукой? Еще какое-то промедление — и взрыв! Моряк стал зубами перегрызать найтовые концы. Огонь жег его лицо, но он не бросил начатое дело, пока не перегрыз концы и не сбросил шашки за борт.

Гибель корабля была предотвращена, бой продолжался с прежним ожесточением. Вторая группа вражеских самолетов заходила на боевой курс. Куропятников опять встал за пулемет. Когда осколком вражеского снаряда был сбит кормовой флаг, секретарь комсомольской организации пулеметчик Василий Потапов под градом пуль пробрался на корму, и снова над катером взметнулся военно-морской флаг. Задымился один вражеский самолет, второй, затем третий…

Катерники с честью отбили атаку и вышли победителями. После боя было установлено, что катер получил более полутора тысяч пробоин — пулевых и осколочных. Катеру присвоили звание гвардейского, его героический экипаж наградили орденами, а матрос Куропятников получил звание Героя Советского Союза.

Любимой книгой матросов и старшин был роман Николая Островского «Как закалялась сталь». Во время боя книга обгорела и была пробита осколками. Ее отправили потом в Ленинградский музей военно-морского флота как свидетеля героического боя советских моряков, а чьих сердцах билось сердце Павки Корчагина.

Во время апрельских боев более сотни гитлеровцев окружили наблюдательный пункт артиллерийского капитана коммуниста Гогушкина. Капитан спокойно взял трубку телефона и вызвал на себя огонь целого артиллерийского дивизиона.

— Стреляйте точнее, — потребовал он.

Через несколько секунд земля кругом задрожала от взрывов густо падавших снарядов.

Все свое мастерство вложили артиллеристы в залпы — ведь жизнь их командира решали метры. Спустя пятнадцать минут огонь прекратился, и лежавший на дне окопа Гогушкин поднялся. Он был оглушен и слегка ранен. Оглядевшись, капитан увидел, что гитлеровцев с высоты как ветром сдуло.

Капитан довольно улыбнулся, взял в руки телефонную трубку и, убедившись, что связь не нарушена, прокричал:

— Хорошо стреляли! Объявляю благодарность!

С Гогушкиным я был знаком. Внешность его совсем не героическая — небольшой, чуть сутуловатый, стеснительная улыбка на загорелом сухощавом лице, темные глаза, смотрящие внимательно и как будто вопросительно. Силен он был своим неукротимым духом. Мне довелось слышать, как он разговаривал с молодыми артиллеристами, прибывшими в часть.

— Людей без страха не бывает, — говорил он. — В сердце должна быть любовь к Родине и ненависть к врагу, тогда страх забывается. Сам бывал в переплетах и знаю, когда думаешь не о себе, а о выполнении боевой задачи, тогда некогда бояться.

Во время ночной атаки в сентябрьском десанте разгоряченный боем куниковец Георгий Ушанов вырвался вперед и не заметил, как попал на минное поле. Взрывом противопехотной мины ему оторвало ступню ноги. Без крика, превозмогая боль, моряк сделал себе перевязку и остановил кровотечение. Затем пополз к пристани. Но он не успел доползти, как наступил рассвет.

Гитлеровцы заметили раненого моряка и решили взять в плен. Но Ушанов спрятался в воронке от бомбы и стал отстреливаться. Гитлеровцам не удалось подойти. Ночью атаки прекратились, но путь к пристани был занят врагом, Ушанов выполз из воронки, собрал патроны и гранаты у убитых гитлеровцев, а потом стал дожидаться следующего дня, решив погибнуть в бою, но в плен не сдаваться.

Так прошло шесть суток. Днем моряк отбивался от фашистов, а ночью ползал по полю боя, собирал патроны и гранаты. На седьмые сутки гитлеровцы были отогнаны, и товарищи нашли Ушанова в воронке. Измученный бессонными ночами, раной, голодом, он устало улыбнулся И сказал:

— Коммунист бьется до последней капли крови. Живым не взяли бы. Я — коммунист.

В вахтенном журнале катера, которым командовал старший лейтенант Харченко, записано, как во время штурма Новороссийска катер попал под сильный вражеский огонь. Матросы открыли ответный огонь из своих пушек и пулеметов. Комендора Александра Федчука ранило пулей и осколком мины. Истекающий кровью моряк не прекратил стрельбу. О своем ранении он доложил только после того, как катер вышел из боя и направился на базу. На вопрос командира Федчук ответил:

— Я коммунист. Обязан нести вахту не до ранения — до смерти.

За час до выхода в море командир торпедного катера 93 лейтенант Андрей Черцов сказал юнге Лялину:

— Оставался бы ты, Валерка, на берегу. Скоро тебе в нахимовское училище ехать, а тут может случиться неприятность. Бой предвидится серьезный.

Но Валерка обиделся. Пришлось лейтенанту взять его с собой. Комсомолец Андрей Черцов, сам в прошлом воспитанник детского дома, любил этого тринадцатилетнего мальчишку, подобранного командой в портовом городе. Родители Валерия погибли при бомбежке.

Штурм Новороссийска начался с атаки торпедных катеров по молу и портовым причалам. Катер Черцова выпустил торпеды в мол, а затем ворвался в порт, лавируя по бухте, стал подавлять вражеские огневые точки. Только израсходовав боезапас, катер лег на обратный курс в Геленджик.

В Геленджике он пополнил запас бензина, патронов и пошел во второй рейс. На его борту находились десантники и ящики с минами.

В бухте кипел бой. «Морские охотники» и торпедные катера, несмотря на ожесточенный обстрел, приставали к причалам и высаживали десантников, а сами отходили на середину бухты и вели стрельбу из пушек и пулеметов по огневым точкам противника.

Катеру Черцова на этот раз не повезло. Он еще не подошел к причалу, как от взрывов снарядов в корпусе появились пробоины, почти весь экипаж получил ранения. В бензоотсеке начался пожар.

Командир отделения мотористов Шиманский и моторист Кузнецов не растерялись. Обжигаясь, рискуя жизнью, они потушили пожар. Юнга Лялин помогал им.

Раненый лейтенант Черцов не выпустил из рук руля. Он подвел катер к стенке каботажной пристани. Десантники быстро выгрузили ящики с минами.

Выполнив задачу, катер отвалил от пристани и пошел к воротам мола. Но только он дошел до середины бухты, как вражеский снаряд вывел из строя левый мотор, вторым снарядом пробило борт катера. Лейтенант Черцов был вторично ранен, на этот раз тяжело. Он потерял сознание, выпустил штурвал и? рук. Неуправляемый катер стал кружиться на месте. Это была хорошая мишень для фашистских артиллеристов.

Командир отделения мотористов Шиманский обеспокоенно сказал юнге:

— Валерка, глянь, что там происходит?

Валерка пробрался в рубку командира.

— Лейтенант ранен! — крикнул он Шиманскому.

— Становись за штурвал! — приказал ему Шиманский.

Валерий взялся за штурвал. Катер рванул к воротам мола, маневрируя среди рвущихся снарядов. Юнга вывел его из зоны огня. Несколько осколков зацепили и его, но он не выпустил штурвал из рук.

Полузатонувший, с одним работающим мотором катер все же дошел до своей базы. Встречавшие увидели за штурвалом в продранной тельняшке юнгу Валерия Лялина. В корпусе катера было более двухсот пробоин от пуль и осколков.

Ей было восемнадцать. Худенькая, маленькая, с нежным белым лицом и толстой русой косой до пояса, Нина Бондарева не производила впечатления сильной и волевой девушки. Сколько ни убеждала она майора Куникова в том, что имеет боевой опыт под Туапсе, что училась в Ростовской фельдшерской школе, что отец ее красный партизан, он не взял ее в отряд. Во-первых, сказал майор, отряд уже укомплектован санинструкторами и медсестрами, во-вторых, он все же сомневается, что она имеет такую же закалку и мужество, как Нина Марухно, Надя Лихацкая, Зина Романова, Ксеня Земляк, которые воевали в Одессе, Севастополе, в Новороссийске. Каждая из них не только санинструктор, но и разведчица и автоматчица.

Нина ушла от него огорченная и рассерженная. Как она завидовала девушкам из отряда Куникова! Майор, конечно, прав, что ей не сравниться с ними, но он не подумал о том, что и она может стать такой. А где, как не в десанте, к которому готовится отряд, приобрести такие качества. Нет, Нинка, ты просто неудачница, тебе надо было родиться хотя бы на год раньше и быть хоть немного поплотнее. Неужели придется работать в тыловом госпитале?

Все же Нина Бондарева оказалась на Малой земле.

Правда, не в отряде Куникова, а в 83-й бригаде морской пехоты. Она, как и ротные санинструкторы, выносила с поля боя раненых, делала им перевязки.

Однажды на Малую землю прибыла группа флотских разведчиков. Командир группы главстаршина Валентин Игонин попросил командира бригады прикрепить к разведчикам санинструктора. Ему порекомендовали Нину. Он с недоверием посмотрел на нее. Особенно его удивила ее пышная коса. К чему она на фронте? Нина сказала, что сегодня же обрежет ее. Но тут за косу заступились разведчики и взяли с Нины слово, что она не будет ее обрезать.

Иногда разведчики переодевались в немецкую форму и исчезали на несколько суток. Нину они не брали! с собой. Что они делали там, в тылу у немцев, она над знала. Как-то не вернулся из разведки Коля Савчук. Немцы обнаружили его, когда он переходил их оборону. По нему открыли сильный огонь из минометов. Ребята считали его убитым, но найти его не могли. Нина не верила в его смерть. Она выругала разведчиков и сама поползла на нейтральную полосу. Всю ночь ползала в поисках Савчука. Нашла его под утро в кустах держидерева, привела в чувство.

— Я сейчас тебя потащу, — сказала Нина. — Только ты не стони и не кричи.

— У меня перебиты ноги, — тихо проговорил Савчук, — Ты не донесешь меня, я тяжелый.

— Донесу, не беспокойся.

— Позови лучше ребят. Надорвешься же…

— Знаешь что — молчи и не разговаривай. Само справлюсь.

— Позови ребят, — продолжал настаивать Савчук.

— Молчи уж, ложись мне на спину…

Уже светало, когда Нина приползла на нашу передовую.

После этого случая все разведчики стали относиться к Нине с уважением, как к равной им по мужеству. С чьей-то легкой руки ее стали звать Нинчик.

Дней десять спустя Игонин получил задание пройти всей группой в село Глебовку с разведывательными и диверсионными целями. На этот раз он решил взять с собой и санинструктора Бондареву.

Ночью разведчики перешли линию обороны и вышли в тыл противника. Не доходя до Глебовки с километр, разведчики остановились. Игонин сказал Бондаревой:

— Ты оставайся тут, замаскируйся в этих кустах и жди нашего возвращения.

— А я хочу с вами. Я одна…

Она хотела сказать «боюсь», но не произнесла этого слова.

— С нами нельзя, Нинчик. Если кого из ребят ранит, принесем сюда, тут и перевяжешь.

Разведчики ушли.

Рассвело. Нина сидела, прислушиваясь ко всем звукам. Неожиданно послышался шум мотора, и вскоре на дороге показалась грузовая машина. В ее кузове сидели немцы.

«Они едут в Глебовку, а там ребята», — встревожилась Нина.

Ребятам угрожает опасность, надо их спасать. Но как предупредить разведчиков?

И Нина рискнула. Когда машина подошла ближе, она приподнялась и открыла стрельбу из автомата Первыми пулями были убиты шофер и сидящий рядом с ним офицер. Машина вильнула и уперлась носом в дерево. Сидящие в кузове немцы стали спрыгивать. Но они гадали на землю уже мертвыми. Нина перестала стрелять, когда в диске автомата кончились все патроны.

Окаменев, она ждала, что будет дальше. Патронов у нее больше нет, если сейчас поднимется хоть один гитлеровец, то ей несдобровать. Надо отходить, пока не поздно.

Пригнувшись, Нина побежала, петляя между кустами. Куда бежала — не отдавала себе отчета.

Забравшись в чащу кустарника, она обессиленно свалилась. Кругом было тихо. Так пролежала до вечера. Когда стало темнеть, пошла к дороге. Надо же встретить ребят. Но дороги Нина не нашла. И растерялась. Что же делать?

Одна в тылу у гитлеровцев. А что подумают ребята, не найдя ее на месте?

Долго размышляла Бондарева и решила пробираться через передовую. Определить ее было нетрудно. Там стреляли и пускали ракеты.

Ей повезло. Она сумела незаметно перейти и немецкую и нашу оборону.

Разведчики еще не вернулись. Нина до рассвета сидела в блиндаже при свете коптилки, поджидая их. Она твердо была уверена, что Игонин будет ругать ее, может, даже выгонит из разведки. Она ведь подвела ребят, не дождалась в условленном месте. А возможно, среди них есть раненые. Как оправдаться? Нет оправдания.

Разведчики пришли, когда уже совсем стало светло. Нина встала им навстречу с опущенной головой.

Увидев ее, Игонин радостно воскликнул:

— Ты жива, Нинчик? Вот молодец!

— Да, молодец, — уныло протянула Нина. — Вас бросила…

— Знаем, все знаем, — улыбнулся Игонин. — Ты вот не знаешь. Здорово ты помогла нам! Ухлопала двенадцать офицеров… Мы у них документы забрали. Ценные. А ехали они в Глебовку, чтобы нас захватить.

Он повернулся к разведчикам:

— Ребята, наша Нинчик совершила замечательный подвиг. Согласны с этим? Есть предложение просить начальство, чтобы ее зачислили в разведку постоянным санинструктором. Нет возражений?

Разведчики дружно ответили:

— Зачислить!

Но не дождалась Нина, когда ее зачислят в разведчицы. На другой день гитлеровцы перешли в атаку. Завязался ожесточенный бой. Не раз моряки переходили в контратаки. В полдень гитлеровцы выдохлись и перестали наступать, но артиллерийский и минометный обстрел не прекратили.

Нина находилась в траншее и перевязывала раненых. Кто-то сказал, что командир роты Воробьев лежит тяжелораненый на ничейной территории, а вынести его невозможно.

— Как это так невозможно? — возмутилась Нина и выглянула из траншеи. — Где он лежит?

Стоявший поблизости матрос ответил:

— Вон там. Но там кругом простреливается, да и из минометов садят очень густо.

Нина попросила командира взвода поддержать ее пулеметным и автоматным огнем, а сама выбралась из траншеи и поползла. Кругом свистели пули, рвались мины, снаряды, но Нина ползла, ныряя из воронки в воронку. Она доползла до командира, не получив ни одного ранения. Он был без сознания.

Она взвалила его на плечи и поползла обратно. Бесконечно тяжелым был этот путь. Надрываясь под тяжестью тела, обливаясь потом и кусая пересохшие губы, Нина ползла и ползла.

Вот и бруствер окопа. Матрос принял от нее безжизненное тело командира роты. Но Нина не успела соскользнуть в окоп, как вблизи разорвался снаряд. Она вскрикнула и потеряла сознание.

Нина оказалась тяжело раненной в голову. Разведчики отнесли ее в береговой госпиталь. В ту же ночь Нину увезли в Геленджик. На Малую землю она больше не вернулась. Пролежала более двух лет в госпиталях и была демобилизована.

Мотоботчики

Каждую ночь к скалистому берегу Малой земли шли корабли, груженные продовольствием, боеприпасами, оружием. Они прорывались сквозь штормы, мимо зловещих мин, мимо засад вражеских катеров и подводных лодок.

Тяжелая служба была у моряков. Надо иметь огромную силу воли, выдержку и мужество, чтобы в течение многих месяцев выдерживать бессонные, боевые и тревожные ночи. Каждая ночь таила опасность. Когда караван судов подходил к Малой земле, гитлеровцы открывали стрельбу светящимися снарядами, их ночные бомбардировщики подвешивали на парашютах сабы — светящиеся авиабомбы. Осветив рейд, противник обрушивал на караван огонь нескольких батарей. Вслед затем стаей налетали вражеские торпедные катера, пускали торпеды, обстреливали корабли из пушек и пулеметов. За ночь отбивалось по пять-восемь атак вражеских катеров.

Море около Малой земли было мелким, большие суда не могли приставать к берегу. Баржи, сейнеры оставались на рейде в десятке кабельтовых от берега. Боевое охранение — «морские охотники» окружали их кольцом. Грузы переносили с больших кораблей на мотоботы, а те шли к причалам Малой земли. Противник переносил огонь к месту разгрузки. Берег был крутой, вражеские снаряды перелетали, создавая небольшое мертвое пространство. Сюда и спешили укрыться мотоботы. Быстро разгрузившись, они опять шли за грузом к стоящим на рейде кораблям.

Что такое мотоботы? Это небольшие плоскодонные железные суда с не очень сильным мотором. Они тихоходные, их грузоподъемность до шести тонн. Моряки называли мотоботы «тюлькиным флотом», «корытами». Но эти невзрачные суда сыграли огромную роль в снабжении десанта всем необходимым. Команды мотоботов были укомплектованы лучшими матросами с «морских охотников». Двумя отрядами катеров командовали боевые моряки старший лейтенант В. А. Попов и главстаршина Н. А. Щерба.

В любую погоду — в шторм, в дождь, туман, во время ожесточенной бомбежки и артиллерийского обстрела, налета торпедных катеров мотоботчики доставляли грузы десантникам, проявляя изумительное мужество.

Во время очередного рейса вражеский снаряд попал в моторное отделение мотобота, которым командовал старшина Елизаров. Взрывом были убиты моторист и крючковой сигнальщик, мотор разбило, начался пожар. Мотобот уткнулся носом в берег. Начали гореть деревянные ящики с боеприпасами. Могут взорваться боеприпасы не только на мотоботе, но и на берегу, где они сложены штабелем.

Старшина Елизаров и моторист Царев, обжигаясь, задыхаясь, рискуя жизнью, стали сбрасывать горящие ящики в воду. А потом, ликвидировав пожар, ныряли в воду и вытаскивали их на берег.

Это лишь рядовой случай в боевой жизни мотоботчиков. Каждая ночь была полна опасностей.

«Морской охотник» 054 держал курс на Малую землю. На его борту было двадцать пять десантников.

Неожиданно на караван судов, следующих к берегу Малой земли, напали двенадцать торпедных катеров. У них была цель — торпедировать баржи с грузом. «Морские охотники», находившиеся в конвое, рванулись им навстречу. Командир дивизиона капитан-лейтенант Сипягин приказал командиру МО-054 лейтенанту Борису Ямковому отклониться с курса и включиться в бой.

Начался жестокий бой трех «морских охотников» с двенадцатью торпедными катерами. Это была не первая схватка советских моряков с гитлеровскими. Победителями всегда оказывались советские. И на этот раз схватка закончилась тем, что в течение десяти минут три катера были потоплены, а остальные удрали, так и не выпустив ни одной торпеды.

После боя, когда стало тихо, лейтенант Ямковой весело объявил:

— Концерт окончен. Комендорам объявляю благодарность. Действовали отлично.

Десантники, которым пришлось быть свидетелями морского боя, стояли на корме и оживленно обсуждали происшествие. Ребята эти были испытанные, им не раз самим приходилось вступать в драку с гитлеровцами. Может быть, через какой-то час, когда их высадят, они опять пойдут в атаку. Один из них подошел к комендору кормовой пушки Орлову и, не скрывая восхищения, сказал:

— Здорово это ты… Прямо виртуоз. Удивляюсь, как это ты успевал наводить в цель и стрелять, когда корабль выделывал такие повороты.

— Привычное дело, — отозвался комендор, вытирая капли пота на лице. — Тренировочка, браток.

— Идем к Малой. Приготовиться, — обратился Ямковой к командиру десантников.

Тот сошел с мостика и направился на корму к ребятам.

И в этот момент раздался страшный грохот. Под охотником взорвалась магнитно-акустическая мина. Корабль подбросило вверх и переломило надвое. Кормовую часть, где находились два моторных отсека, каюта командира, кают-компания, кормовая пушка и два пулемета, разнесло на несколько частей. Все находившиеся там люди — команда и десантники — были убиты.

Носовая часть несколько минут держалась на плаву. Рулевая рубка с командирским мостиком уцелела. Сбитый с ног и оглушенный, лейтенант Ямковой очнулся первым. У штурвала склонился рулевой Щупов. Сигнальщика Тарасенкова не оказалось на командирском мостике, он был выброшен за борт взрывной волной. На голос командира отозвался комендор носового орудия. Вместе с командиром в живых оказалось семь человек.

Ямковой осмотрел остатки корабля. Носовая часть держалась на плаву за счет пустых цистерн из-под бензина и герметически закрытых помещений. Но герметичность корпуса и отсеков при взрыве была нарушена, и корабль наполнялся водой. Находиться на нем было нельзя, он затонет с минуты на минуту. Ямковой приказал оставшимся в живых собрать спасательные круги и прыгать за борт.

— Кого увидите в воде, оказывайте помощь, — сказал командир.

Он остался на палубе. Взял запасной военно-морской флаг и укрепил его на гафеле. Бросив последний взгляд на знамя корабля, он прыгнул в воду.

Отплыв немного, Ямковой обернулся. Катер словно сделал последний шумный вздох, перевернулся вверх килем и затонул.

— Эх, — вырвалось невольное горестное восклицание у лейтенанта.

Он впервые прощался с кораблем, который был для него домом, семьей, самым дорогим на свете.

К нему подплыли матросы. Он спросил, удалось ли кого подобрать.

— Никого, — ответил один матрос.

— Ребята, — сказал тогда Ямковой, — затонули три немецких катера. Может быть, их матросы тоже в море плавают. Не исключено, что немецкие катера прорвутся сюда, чтобы подобрать своих. Может, кто из нас попадет на борт вражеского катера. Как вести себя?

— Лучше утонуть, — раздался голос.

— Это последнее, — сказал Ямковой. — Если кто окажется на борту катера, пусть объявляет полундру…

Он не успел закончить фразу, как откуда-то слева послышался приглушенный голос. Ямковой замолк, прислушиваясь.

— Товарищ командир, может, я плохо воевал, может, в чем провинился. Прошу простить меня.

Ямковой узнал голос комендора Орлова.

— Чего это ты самокритикой занялся? — с невольным удивлением воскликнул Ямковой. — Неподходящее время. Держись, сейчас подплывем к тебе, дадим круг. Подавай голос, плыви навстречу.

Он быстро поплыл на голос комендора, за ним рулевой Щупов с запасным спасательным кругом.

— Я не могу плыть, — раздался голос Орлова. — У меня нет ног.

— Держись, держись, сейчас будет подмога.

Ямковой увидел над водой голову Орлова. Еще несколько взмахов руки — и он поравняется с ним. И в этот момент до него донеслись последние слова комендора:

— Прощайте… Отомстите…

И он скрылся под водой. Ямковой нырнул, но найти Орлова не смог.

«Морские охотники», услышав взрыв, поспешили на помощь. Все семь моряков были спасены. Правда, это произошло не быстро. Ночью среди волн найти человека не так-то легко. Некоторым матросам пришлось пробыть в воде по часу и более. Ямкового спасли последним. Он пробыл в холодной воде два часа двадцать минут. Его спас «охотник» 044, которым командовал лейтенант Овсянкин.

Торпедный катер лейтенанта Хабарова при проходе ворот мола был подбит сразу двумя снарядами. Из строя вышли моторы, начался пожар. Объятый огнем катер закружился на месте. Еще минута, две — и взорвутся бензиновые баки, катер разнесет на куски, от взрыва погибнут и люди.

Но моряки не сдавались. Мотористам удалось ввести в строй один мотор. Катер рванулся вперед. Матросы тушили пожар. Тут командиру доложили, что в катер поступает вода, заделать пробоины невозможно.

Что делать? Лейтенант направил катер к ближайшему берегу. Пылающий, тонущий корабль выскочил на городской пляж. А там были немецкие доты.

Моряки спрыгнули на берег. И только они отбежали на несколько десятков шагов, как начали рваться бензобаки. Все невольно остановились и повернулись, а командир приложил руку к фуражке. Прощай, родной корабль!

По горящим останкам катера открыли пулеметный огонь из дота, стоящего на верху обрыва, и из большого здания слева.

Моряки залегли. Хабаров осмотрелся. Перед ними вдоль всего берега тянулись проволочные заграждения, а за ними дот, огневые точки. Пока гитлеровцы отсиживались в укрытиях, пережидая огневой налет нашей артиллерии. Но скоро артиллерия перенесет огонь в глубину. Тогда тут, на открытом месте, несдобровать. Нужно что-то предпринимать.

Их было с командиром шесть человек: главный старшина Мул, старшина 1-й статьи Колобухов, старшина 2-й статьи Колоссовский, матросы Якимов и Баранов.

Лейтенант принял единственно правильное решение: пока стреляет наша артиллерия, ползти вдоль берега до ближайшего укрытия.

— Ползите за мной, — распорядился он. — И не шуметь.

Они поползли вдоль проволочного заграждения влево, в сторону Малой земли. Метров через двести неожиданно наткнулись на нависший над берегом дот. Часовой, охранявший вход, крикнул, но стрелять почему-то не стал, а нырнул в дверь дота. Матрос Баранов подбежал к амбразуре и бросил внутрь две гранаты. Вслед за взрывами моряки бросились в дверь. Около пулемета валялись четыре мертвых гитлеровца.

— Доброе начало, — сказал Хабаров. — Теперь у нес есть где укрыться. Это будет наша малая земля в тылу врага.

Стало светать. Хабаров вышел из дота и начал осматривать местность. От дота под проволочным заграждением виднелся узкий ход сообщения. Куда он ведет? Хабаров решил проверить. Он сделал несколько десятков шагов и увидел высокого гитлеровского солдата, стоящего в углублении. Лейтенант убил его из пистолета и двинулся дальше. Траншея доходила до шоссе, дальше хода не было. Тут находился окоп с оборудованными для стрельбы ячейками, с площадками для пулеметов.

За окопом была ровная местность, а дальше парк. В парке стоял двухэтажный дом. Это из него стреляли по катеру, когда он выбросился на берег. Стреляли и сейчас. Огненные трассы тянулись к проходу в моле, по которому шли наши корабли.

Хабаров оценил обстановку. Пробиться к своим на Малую землю сейчас невозможно. Значит, надо занимать круговую оборону. Их шесть человек. У каждого есть автомат, гранаты, есть трофейный пулемет. Шесть вооруженных моряков — это уже сила. Оборону надо занимать здесь, в этом окопе, а не в доте. Нельзя допустить, чтобы гитлеровцы овладели этим окопом. Отсюда они могут много навредить десантникам.

Моряки расположились в окопе и в ходе сообщения. Ждать противника пришлось недолго. Из парка появилась большая группа гитлеровцев. Впереди офицер. Ничего не подозревая, они направились к окопу. Моряки подпустили их метров на двадцать и открыли огонь из автоматов. Не уцелел ни один фашист.

Гитлеровцы открыли по окопу огонь из минометов. До полудня они то атаковали моряков, то обстреливали из минометов. Якимов был убит, тяжело ранило главстаршину Мула. Баранову осколок впился в ногу. Разрывной пулей Хабарову оторвало кисть левой руки.

Держаться в окопе было невозможно. Тогда моряки отползли в дот. У пулемета встал Колобухов. Сюда не так просто добраться. По обеим сторонам дота тянулись проволочные заграждения, а единственный проход под ними простреливался пулеметным огнем.

Гитлеровцы все же предприняли несколько атак против дота. Но моряки их легко отбили. Под вечер к проволочному заграждению подобрался танк. Но его выстрелы не достигали цели, и он ушел. На дот посыпались мины и снаряды. Убило Мула. Ранило Колоссовского.

Невредимым остался один Колобухов. До наступления ночи он стоял у пулемета, стойко отражая вражеские атаки.

Ночью атаки прекратились. Но Колобухов услышал, как гитлеровцы в разных местах начали проделывать проходы в проволочном заграждении. Он доложил Хабарову. Лейтенант задумался. Оставаться в доте нет смысла. Что же делать? Остается одно — берегом пробираться к своим на Малую землю.

Три раненых моряка — Хабаров, Баранов и Колоссовский выбрались из дота и, поддерживая друг друга, вошли в воду. Спотыкаясь, изнемогая от боли, они побрели в сторону Малой земли.

Позади них стрелял трофейный пулемет. Это Колобухов прикрывал их отход. Расстреляв все патроны, Колобухов ударом о бетонную стену разбил пулемет и бросился догонять своих.

Почти до рассвета брели моряки по горло в воде. Когда берег обшаривали лучи вражеских прожекторов, они погружались с головой.

На рассвете моряков подобрали десантники с Малой земли.

Неделю спустя пленный офицер заявил, что их укрепление на городском пляже захватил крупный отряд десантников, в боях с ними немцы понесли большие потери. Он не поверил, когда ему сказали, что там было всего шесть моряков.

В эту ночь мотоботы доставили на Малую землю большое количество боеприпасов. На берегу выросли штабеля ящиков со снарядами, минами, гранатами, патронами.

Вражеская артиллерия обстреливала берег. Один снаряд разорвался рядом со штабелем боеприпасов, Деревянные ящики загорелись. Пожар грозил взрывом всего склада. Все, кто находился поблизости, шарахнулись в разные стороны. И вдруг раздался звонкий девичий голос:

— Моряки вы или кто? За мной, матросы!

Невысокая стройная девушка первой бросилась к горящим ящикам. Обжигаясь, она схватила ящик, оттащила и бросила в воду. Тут опомнились все и начали тушить пожар.

Угроза взрыва была предотвращена. К девушке подошел матрос и спросил:

— Кто ты такая боевая?

— Не имеет значения, — махнула она рукой.

Она так и не сказала свою фамилию. Лишь на второй день выяснилось, что это была радистка Надя Шапран.

Герой Советского Союза, майор Цезарь Львович Куников. Схема десантных операций в районе Новороссийска. Перед посадкой на катера морской пехоты, идущей на штурм Новороссийска. Мотобот с техникой и советскими воинами идет к Малой земле. В дивизионе торпедных катеров. Личный состав по боевой тревоге спешит на катера. Командир взвода автоматчиков 255-й бригады морской пехоты москвич Павел Бибо. Фото Е. Халдея. Морские пехотинцы на окраине Новороссийска. Утро на Малой земле. Разведчики возвращаются с переднего края. Фото Е. Халдея. За разбором предстоящей операции. 255-я бригада. Командующий 18-й десантной армией генерал-лейтенант К. Н. Леселидзе вручает на Малой земле орден Красного Знамени командиру артполка подполковнику Н. К. Остапенко. Командир 83-й бригады морской пехоты подполковник А. Красников, бывший чемпион Черноморского флота по борьбе. Фото Е. Халдея. Группа матросов куниуовского отряда перед высадкой на Малую землю. Из этой группы в живых остались три человека — Владимир Кайда (второй в последнем ряду), Кирилл Дибров (крайний слева) и Отари Джаиани (четвертый в слева во втором ряду). Дибров, Джаиани и Кайда встретились спустя 25 лет на площади Героев в Новороссийске. Фото Е. Халдея. Куниковцы на переднем крае. Свободная минута, когда можно покурить. Фото Е. Халдея. Леонид Ильич Брежнев среди офицеров Малой земли. Снайпер 255-й бригады морской пехоты Лиза Миронова. Погибла на Малой земле. Фото Е. Халдея. Помощник начальника политотдела 83-й бригады морской пехоты старший лейтененант С. Яремчук выдает комсомольские билеты отличившимся в боях автоматчику Е. Саджая и разведчику М. Желновакину. Фото Н. Асниной. Снайпер и парторг роты 255-й бригады морской пехоты главстаршина У. Кучменко учит комсорга роты А. Малого снайперскому делу. Фото Н. Асниной. Быт на Малой земле. Кок 255-й бригады В. Тарасенко после раздачи обеда развлекает матросов гармошкой. Фото Н. Асниной. Помощник начальника политотдела 176-й Краснознаменной дивизии ст. лейтенант В Сезганов поздравляет комсомольца ст. сержанта Н. Резанова со вступлением в партию. Фото Н. Асниной. На Малой земле рос участок пшеницы. Матросы 255-й бригады ночами убрали и обмолотили ее на самодельной мельнице. На снимке: матросы А Догужиев и Н. Ткачев мелют пшеницу. Фото Н Асниной. В час затишья в развалинах радиостанции. Фото Е. Халдея. Матрос Мария Савицкая вместе с другими не раз ходила в атаку. А в свободное время стирает белье матросам. Сейчас Савицкая живет в пос. Архипо-Осиповском. Фото Е. Халдея. В свободные от боя часы. Бреют, чинят одежду. Портной солдат Ф. Гуленко, парикмахер Д. Возицын. Фото Е. Халдея. Офицеры 255-й бригады морской пехоты за разбором проведенной боевой операции. Справа налево: командир батальона подполковник А. А. Хлябич, командир роты автоматчиков лейтенант А. Ф. Мамаев, начальник политотдела майор Дорофеев, заместитель по политчасти командира бригады подполковник М. К. Видов, майор А. П. Каширин. Фото Е. Халдея. Единственным транспортом на Малой земле были ишаки, на них перевозили и боеприпасы. Фото Н Асниной. Минометный взвод лейтенанта А. Барбелюка (слева) уничтожил 60 гитлеровцев, четыре повозки, взорвал два склада с боеприпасами. Слева направо: Э. Мамедов, А. Девадзе и Г. Гольдштейн ведут огонь по вражеским позициям. Фото Н. Асниной. Пулеметчик сержант В. Выдков ведет огонь из захваченного трофейного пулемета. Выдков награжден орденом Красного Знамани. Фото Н. Асниной. Разведчик 255-й бригады П. Кудрявцев в наблюдении. В одной из разведок он уничтожил шесть гитлеровцев и пулемет. Фото Н. Асниной. Разведчики 255-й бригады морской пехоты идут в разведку. Фото Н. Асниной. Санинструктор 255-й бригады Н. Губина перевязывает раненого. Фото Н. Асниной. Самый молодой десантник из 255-й бригады, ст. сержант Павел Юровский. Уничтожил на Малой земле 50 гитлеровцев, награжден орденом Красного Знамени. Фото Н. Асниной. Ст. сержант, командир орудия Григорий Лащинский. Старшая медсестра, парторг медсанбата 176-1 Краснознаменной дивизии Анна Сокол. Командир единственного на Малой земле артиллерийского полка подполковник Н. К. Остапенко. Ему тогда было 26 лет. Командир 51-й бригады, а после апрельских боев — командир 107-й бригады полковник Л. В. Косоногов. Погиб в ноябре 1943 года во время десанта в Крым. Сержант Михаил Карницкий из отряда майора Куникова. Погиб на Малой земле, звание Героя Советского Союза присвоено посмертно. Фото 1940 года. Торпедные катера с десантами идут в Новороссийск. Фото Межуева, 1943 год. Санинструктор 255-й бригады Тоня Бобкова. На Малой земле была дважды ранена. В сентябрьском десанте, раненая, она попала в плен. Гитлеровцы зверски замучили ее. Фото Н. Асниной. Справа налево: командир 255-й бригады морской пехоты полковник А. С. Потапов, командующий 20-м десантным корпусом генерал-майор Н. А. Шварев, командующий 16-м десантным корпусом генерал-майор Д. В. Гордеев, заместитель командира 255-й бригады морской пехоты подполковник М. К. Видов, командир батальона этой же бригады подполковник А. А. Хлябич. Снайперы 255-й бригады морской пехоты Григорий Кучменко и Михаил Ларионов в засаде. Отважный разведчик 8-й гвардейской бригады капитан Петр Саенко. Капитан Березский, командир батальона 51-й бригады. Заместитель по политчасти куниковского отряда Н. В. Старшинов. Фото Н. Архангельского. Начальник штаба Новороссийского оборонительного района, капитан 1-го ранга А. Свердлов, руководивший высадкой десанта на Малую землю. Автор «Малой земли» Георгий Соколов. Май 1943 года. Командир пулеметной роты 176-й Краснознаменной дивизии лейтенант Н. Божененко. Командир 20-го корпуса генерал-майор Д. В. Гордеев (в центре) и начальник политотдела десантной группы войск на Малой земле полковник А. И. Рыжов (второй справа) среди работников штаба корпуса. Корпусной инженер 20-го десантного корпуса подполковник П. А. Попов. Пулеметчик куниковского отряда Павел Потеря. Десантники ведут бой за город. Фото Е. Халдея. Сентябрьский десант в Новороссийский порт. На фото изображен момент высадки подкрепления десантникам. Фото Е. Халдея. Командир роты автоматчиков 255-й бригады морской пехоты лейтенант А. Ф. Мамаев (справа) в наблюдении. Погиб в сентябре при штурме Новороссийска. Фото Е. Халдея. Куниковцы у захваченной вражеской пушки. Фото Е. Халдея. Бой на улицах Новороссийска. Фото Межуева, 1944 год. Двадцать лет спустя. Встреча автоматчицы Нины Марухно с командиром куниковского отряда Героем Советского Союза Василием Ботылевым. Фото Е. Халдея. Вручение гвардейского знамени 1-му отдельному артиллерийскому Новороссийскому дивизиону береговой обороны. Фото Межуева, 1944 год. Двадцать лет спустя. Куниковцы Н. П. Кириллов (бывший командир взвода ПТР), Н. В. Старшинов (зам. Куникова по политчасти) и К. С. Дибров встретились после долгой разлуки. Фото Е. Халдея. На площади Героев в Новороссийске в день 25-летия освобождения города. Пионеры возлагают венки к памятникам Героям Советского Союза Ц. Куникову и Н. Сипягину. Фото Е. Халдея. На Малой земле сейчас. Памятник погибшим десантникам. Фото Е. Халдея. У памятника неизвестному матросу спустя двадцать пять лет встретились друзья-куниковцы, справа — Владимир Кайда и слева — Отари Джаиани. Фото Е. Халдея.

Окончив читать, он медленно проговорил:

— Да, душевная! Есть же люди, которые так могут сочинять…

Друзья прошли до улицы Советов.

— Свой дом не проведал? — спросил Дибров,

— Нет еще…

— Что так?

Жестов нахмурился и тяжело вздохнул:

— Робею… Как-то душа заходит…

— Понимаю… Ну, прощай! До новой встречи…;

— Желаю здравия…

Друзья расстались. С лица Жестова сошла улыбка, Вспомнились дочь, жена, мать. Где они? Что с ними?

Жестов медленно шагал по Староанапской улице о миноискателем в руках.

Позади него шли десять автоматчиков. Сапер прокладывал им путь по заминированной улице.

На улице не было ни одного целого дома. Кругом бесформенные развалины, заросшие бурьяном. Даже печи не уцелели. Во всем городе ни одного жителя.

Неожиданно Жестов остановился. Вот тут стоял уютный каменный домик, окутанный зеленью винограда. Он ручается, что его дом стоял именно здесь.

— Браток, поторапливайся! — прикрикнул командир отделения автоматчиков, высокий, сутулый моряк с лихо сбитой набекрень пилоткой.

Жестов провел рукой по внезапно вспотевшему лбу.

— Здесь, ребята, — глухо сказал он, — был мой дом. Тут оставались жена, дочь, мать…

Командир отделения автоматчиков натянул пилотку еще ниже на нос и полез в карман за кисетом.

— Да-а, — протянул он, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать.

Автоматчики сняли пилотки и молча смотрели на разрушенный дом.

Жестов осторожно обошел развалины. Мучительный вопрос не выходил из головы: похоронена ли его семья под развалинами или она жива?

Он шагнул и потянул покореженную огнем кровать. Увидел плюшевого мишку с разорванным животом. Этого мишку он подарил дочери в первомайский праздник.

Жестову стало душно, и он расстегнул ворот гимнастерки. По темной щеке скатилась слеза. Он смахнул ее пилоткой, прикусил губы и нахмурил широкие брови.

— Ты, парень, не убивайся, — сочувственно сказал один из автоматчиков. — Дом — что дом, после войны можно выстроить еще краше. А семью, верно, фашисты угнали. На Тамани нагоним, отобьем…

Другой автоматчик, тонкий и остроскулый, злобно скривил рот:

— Доберемся до их логова! Припомним Новороссийск!

— Как изуродовали, гады, город, — вздохнул третий и покачал головой. — Полсотни лет надо восстанавливать.

Жестов поднял голову.

— Полсотни, говоришь? Не знаешь ты новороссийцев!

Он обвел глазами развалины и решительно тряхнул головой.

— Пошли! Поторапливаться надо!

Он шагал, внимательно разглядывая каждый метр дороги. Миноискатель здесь был бесполезен. Вокруг лежало столько металла, осколков мин и снарядов, что он гудел беспрерывно.

Поднявшись на пригорок, Жестов словно замер. На уцелевшей высокой трубе родного ему цементного завода реял красный флаг.

И Жестов мысленно представил себе недалекое будущее: дымят трубы, лязг вагонеток, скрежет вращающихся печей, у одной из которых стоит он, обжигальщик Жестов.

А флаг на трубе призывно махал красным крылом, словно приглашал потомственного цементника принять участие в возрождении родного завода.

После освобождения Новороссийска пути-дороги малоземельцев разошлись. Одним путь выпал в Крым, Севастополь, другим — на Карпаты, третьим — на Киев, Берлин, Прагу. Испытанным десантникам пришлось форсировать еще не одну водную преграду — Керченский пролив, Днепр, Вислу, Дунай, Одер, Шпрее. Войну они закончили в зарубежных краях — в Германии, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Венгрии.

Нелегок был этот почти двухлетний путь. Многие малоземельцы сложили свои головы в тяжелых боях. Оставшиеся в живых после войны демобилизовались и разъехались в разные концы нашей необъятной страны.

У каждого фронтовика запечатлелись на всю жизнь: у одного — бои в Севастополе, у другого — битвы на Волге, у третьего — Курская дуга…

Но у тех, кто в февральские ночи высаживался на берег Мысхако, навсегда осталась в памяти Малая земля. После войны многие из них приезжали в Новороссийск, а некоторые даже стали жителями города, с которым связала их война.

Но встретиться нам, малоземельцам, собраться вместе многие годы не доводилось. А очень хотелось. Каждый из нас с чувством, нам одним ведомым, пел песню «Где же вы теперь, друзья-однополчане», и мечтал, как о самом заветном, обнять своих друзей, с которыми сроднился на пятачке земли.

Но где они, малоземельцы? Как их собрать вместе? Да и много ли их уцелело?

По данным Новороссийской военно-морской базы, на Малую землю за семь месяцев высадилось более шестидесяти тысяч десантников. Вывезено с Малой земли раненых около двадцати пяти тысяч. А когда в сентябре Малая земля соединилась с Большой, нас насчитывалось чуть более шести тысяч.

А сколько осталось после войны? Такого учета никто не вел. Новороссийский музей, бывший начальник политотдела десантной группы войск полковник А. Рыжов, бывший заместитель по политчасти 83-й морской бригады полковник Ф. Монастырский и я взялись за розыски малоземельцев. В течение нескольких лет мы собирали адреса.

К двадцатой годовщине освобождения Новороссийска мы собрали свыше трехсот адресов участников боев на Малой земле. Горком КПСС и горисполком послали всем им поздравительные телеграммы по случаю знаменательной даты и пригласили приехать посмотреть, каким теперь стал город, который мы освобождали двадцать лет назад.

И вот пятнадцатого сентября свыше шестидесяти малоземельцев приехали в Новороссийск. Те, кто не смог приехать по тем или иным причинам, прислали нам теплые телеграммы.

Гостиница «Черноморская» в эти дни была отдана в распоряжение почетных гостей. Здесь происходили трогательные встречи фронтовиков. Сюда пришли малоземельцы, ставшие жителями города.

Этот день был удивительно солнечным. Море словно задремало. На его голубой глади ни одной морщинки, только сверкают солнечные зайчики, убегая к горизонту. Туда же, к горизонту, держат путь рыбачьи сейнеры.

Мы стоим на набережной около памятника Неизвестному матросу и любуемся голубой далью, расцвеченной солнечными узорами, белым красавцем теплоходом, вышедшим из ворот мола и взявшим курс на Ялту.

Все молчат, погруженные в свои думы. Мне понятно их молчание. Много воспоминаний связано с этим морем.

Говорят, что годы стирают из памяти многие эпизоды, забываются даты, фамилии. Но не всегда это бывает так. Помнится, все помнится фронтовику, ничто не забылось. Я порой даже удивляюсь, что вспоминаются, казалось бы, не существенные детали фронтовой жизни. Видимо, человеческая память подобна летописи, она долго хранит пережитое. И мне все еще снятся боевые товарищи, ожесточенные схватки, бомбежки — и просыпаешься в тревоге, торопливо закуриваешь, стираешь со лба холодный пот.

Разве я забуду, что вон там, где только что прошел теплоход, во время сентябрьского штурма города мне пришлось ночью, при шестибальном шторме четыре часа проболтаться на волнах. Наш катер был подбит и затонул. Из сорока шести человек спаслось только пятеро. А вон там, за мысом Любви, мы в феврале прыгали в студеную воду и сразу же на берегу завязывали бой с гитлеровцами. А сколько раз нас трепали штормы, когда возвращались с дальней разведки на катере!..

Да, немало горьких минут и часов доставило нам это море. Но я сейчас ловлю себя на другой мысли. Мне хочется сказать вслух: «Я люблю тебя, Черное море!» Скажу откровенно, оно меня всегда влекло и влечет сейчас. Я вижу вдали мачты рыбачьих сейнеров, и мне опять хочется в море. Былые штормы — в прошлом, а к будущим не привыкать.

Вот разве годы…

Я смотрю на лица своих друзей-малоземельцев. Какие мы стали! Двадцать лет назад мы были молоды, жизнерадостны, несмотря на фронтовые тяготы, и, по-моему, все красивые. А теперь передо мной стояли поседевшие люди с сеткой морщин на лицах. Многим война оставила свои метки — у кого пустой рукав, кто на протезе, шрамы на лицах. И у многих радикулиты, ревматизмы, головные боли.

Это, конечно, печалит. Прошла наша молодость, прошумела боевыми грозами, все вроде бы уже в прошлом. Но жалеем ли мы, что так прошла она?

И мне невольно вспомнился Александр Иванович Неребеев, бывший разведчик Краснознаменной Таманской дивизии. Из-за болезни он не смог сегодня приехать. Он попал на фронт семнадцатилетним юношей, прямо со школьной скамьи. На Малой земле ему исполнилось восемнадцать лет. Он дошел из Новороссийска до Праги, был четыре раза ранен, контужен, обморожен. Девятнадцатилетний Александр полюбил девушку Нину из станицы Павловской. Но любимая девушка погибла при взрыве мины. Парень оказался однолюбом. Так и не женился после войны. Все эти годы он работал слесарем на заводе в Грозном. Работал хорошо. Но все же война сказалась, он заболел туберкулезом.

Недавно Александр Иванович прислал мне свои воспоминания о войне. В них есть такие строки: «Я был робким от природы парнишкой. Война закалила меня, я многих фашистских гадов отправил на тот свет. Обидно, конечно, что гады искалечили меня, украли молодость.

Все же я горжусь тем, что моя жизнь прошла в жестоких схватках со злейшим врагом человечества — фашизмом. Если бы не мы, то кто сломал бы хребет фашистскому зверю? Я радуюсь, что на Малой земле снова цветут янтарные лозы винограда, девушки поют песни, а Колдун-гора опять стоит в зеленом наряде. Ради этого стоило…»

Под таким письмом мы все, стоящие сейчас у бронзовой фигуры матроса, подписались бы.

Молчание нарушила Анна Андреевна Сокол, бывшая медсестра из санбата 176-й дивизии. Не сводя глаз с моря, она сказала дрогнувшим голосом:

— Вот мы и встретились со своей молодостью…

Может быть, кому-то эти слова покажутся банальными, но у нас невольно повлажнели глаза.

В дивизии Анну Андреевну называли «наша Анка». Задорная, боевая была. Коммунисты медсанбата избрали ее секретарем партийной организации. Теперь Анна Андреевна уже бабушка, у нее есть внуки. Но сердцем она осталась молодой. Нет, Анка не пенсионер. В городе Пологи она работает старшей сестрой в больнице. И там ее избрали секретарем партийной организации.

Похоже, что я рано заговорил о старости. У малоземельцев сердца еще бьются по-молодому, и это замечательно! Нет, неспроста гитлеровцы называли их трижды коммунистами. Среди нас, стоящих сейчас здесь, есть инвалиды, но нет неработающих, все отлично трудятся и поныне — кто агроном, кто рабочий, кто инженер, кто партийный работник, кто хозяйственник, кто журналист, кто врач… Мы все гордимся тем, что в рядах воинов, сражавшихся за Новороссийск, находился Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев, бывший в то время начальником политотдела нашей 18-й армии. На площади Героев мы возложили венки на братскую могилу, к подножиям памятников Героям Советского Союза Цезарю Куникову, Николаю Сипягину и долго стояли, склонив головы. Полыхал огонь вечной славы, играли куранты — все это в память о героях в матросских бушлатах и солдатских шинелях, в память об их бессмертном мужестве и воинской доблести.

А потом мы поехали на Малую землю.

Еще утром бывший парторг полка 176-й дивизии Федор Меркурович Бабич признался:

— Сошел я с теплохода и сажусь в автобус. Девушка-кондуктор спокойно так объявляет: «Автобус идет на Малую землю». А у меня сердце так и замлело. Шутка сказать, по Малой земле можно спокойно ходить, ездить,

С изумлением смотрели бывшие десантники на землю, которую они завоевали и отстояли. Когда мы уходили на запад, на месте города лежали руины, а цветущий мыс Мысхако стал мертвой, обгорелой землей, на которой не росла даже трава. Нам тогда казалось, что опаленная войной земля на долгие годы останется дикой и бесплодной. Ведь только за пять дней апрельских боев на этот клочок земли гитлеровцы сбросили свыше семнадцати тысяч бомб и ста тысяч снарядов и мин. Горячая и чистая любовь советских людей помогла оживить Малую землю, сделать ее плодоносящей. Теперь это опять цветущий уголок Черноморского побережья. На сотнях гектаров здесь раскинулись виноградные плантации совхоза «Малая земля», одного из передовых совхозов в системе всемирно известного «Абрау-Дюрсо». Только внимательный глаз может заметить на каменной почве осколки от бомб и снарядов, обрывки проволочных заграждений и полузасыпанные блиндажи в балках. Но мало ли на нашей земле подобных памятников прошедшей войны…

Полные воспоминаний, ходили мы по земле, обильно политой нашей кровью, но не отданной врагу. Мы находили памятные места, могилы товарищей и не раз смахивали тяжелые слезы. Что ж, это естественно. Видимо, такие чувства испытывает каждый фронтовик, приехав много лет спустя на место памятных боев.

— Тут я был ранен, — сообщал бывший командир батареи Ефим Никодимович Ковалев, теперь агроном буковинского колхоза имени Ильича.

— Здесь находился штаб нашего отряда, — говорила бывшая медсестра куниковского отряда Надежда Степановна Лихацкая, теперь работница санатория «Машук». — А вот там был ранен Куников.

— Наш медсанбат располагался в этой балке, — час спустя рассказывала Анна Андреевна Сокол. — Тут было операционное отделение. Однажды упала бомба, когда шла операция…

Бывший инженер штаба корпуса Петр Александрович Попов, ныне работающий в Краснодаре инженером-строителем, нашел поржавевшую кирку. Он обрадовался находке.

— Таких кирок на Малую землю завезли несколько тысяч, — сказал он. — Эту же каменистую землю саперная лопата не берет. Кирками пришлось вгрызаться.

Да, это кирка заслуженная. Кирки помогли нам опоясать Малую землю траншеями, окопами, блиндажами, спасаться от ожесточенных бомбежек, артиллерийских обстрелов. Попов взял кирку с собой, чтобы отдать в Новороссийский музей.

Было что вспомнить и Николаю Андреевичу Неможенко, бывшему начальнику разведки дивизии.

— Вон там, — указал он рукой, — на Безымянной высоте проходила оборона нашей дивизии. Под тем домом был подвал. Там жили разведчики.

Его жена Тамара Филипповна несколько раз с удивлением спрашивала:

— Ну как вы могли держаться тут, когда вас видно было отовсюду?

Неможенко пожал плечами:

— А я теперь и сам не пойму. И немцы тогда удивлялись… Но факт остается фактом — держались.

Бывший замполит морской бригады Федор Васильевич Монастырский, ныне полковник в отставке, написавший книгу воспоминаний «Земля, омытая кровью», показал нам у поселка совхоза место, где совершил подвиг воспитанник бригады юнга Витя Чаленко.

Мы пришли в балку, которую тогда называли Куниковской улицей. Здесь находился штаб 176-й дивизии. По скатам балки, как соты в улье, лепились землянки. Эта балка была самой оживленной. По ней доставлялись грузы с берега на передовые позиции.

Аркадий Михайлович Альтшуль, работавший секретарем дивизионной газеты, пытался разыскать землянку редакции. Место он нашел, но, конечно, от землянки осталось одно воспоминание — она оказалась заваленной землей и заросшей колючим кустарником.

— Тут, при свете коптилки, я писал очерки о героях, — почему-то с печальным вздохом произнес он.

Малоземельцы помнят его очерки и зарисовки о Малой земле. Сейчас он сед, его глаза часто влажнеют при воспоминаниях. Но это по-прежнему инициативный, нисколько не постаревший душой журналист. Бывший инструктор политотдела дивизии Александр Амвросиевич Поначевный, ныне педагог в Черновицах, сказал мне, что Аркадий Альтшуль является душой землячества участников боев за Новороссийск в Черновицкой области, А их там живет немало — около шестидесяти человек.

Мы были желанными гостями у виноградарей и рыбаков Малой земли. Нас угощали виноградом, вином, рыбой. А с какими замечательными людьми мы познакомились!

В совхозе нас встретила статная, загорелая женщина. На ее груди Золотая звезда Героя Социалистического Труда, несколько орденов. Это бригадир Люба Стеклова.

— О, на Малой земле есть, оказывается, и Герои труда! — изумленно воскликнул Бабич.

— Даже три, — улыбнулась Стеклова.

— Так это же здорово! — Бабич повернулся к Альтшулю. — Об этом надо написать, Аркадий. Напиши о преемственности подвигов.

Аркадию не надо подсказывать. Он уже записывал в блокноте о том, что виноградарям после войны пришлось засыпать на плантациях добрый десяток тысяч воронок от бомб и снарядов, сотни метров траншей, разминировать около шестидесяти тысяч мин. Записал он, и что совхоз выращивает на площади 650 гектаров десятки сортов винограда «мускат», «каберне», «чаус», «шасла», «рислинг», «алиготэ», «саперави»…

— Запиши, Аркадий, — добавил я, — что в совхозе три Героя Социалистического Труда — Люба Стеклова, Галина Гаркуненко, Василий Блохин. А у рыбаков рыбколхоза «Черноморец», которые живут в Куниковке, есть тоже Герой — капитан-бригадир сейнера Владимир Вологин. А орденоносцев среди виноградарей и рыбаков — добрая сотня.

Аркадий записывал и повторял:

— Это же замечательно, ну просто замечательно!

Мы возвращались с Малой земли, когда наступила ночь. Совхоз, Куниковка, весь город были в электрических огнях. Тысячи электрических звезд на другом берегу Цемесской бухты отражались в воде. Удивительно красив был этот ночной пейзаж. Но в нашем автобусе вспомнились и другие ночи — подвешенные на парашютах светящиеся бомбы, пунктирные линии трассирующих пуль, разноцветные ракеты, гул ночных бомбардировщиков, взрывы снарядов, бомб, стоны раненых.

— Есть легенда о возрождающейся из пепла птице Феникс, — сказал Альтшуль. — Сегодня мы видели не легенду, а быль…

Однажды я получил письмо из Сибири. Мой читатель писал, что во время отпуска был в Новороссийске, ходил на Малую землю и там около Суджукской косы прочел на постаменте памятника погибшим десантникам фамилию и инициалы А. С. Ткаченко. В музее читателю сказали, что Ткаченко был командиром корректировочной группы и погиб в районе рыбзавода. Далее читатель писал, что знал одного лейтенанта Александра Семеновича Ткаченко, который после излечения в госпитале жил в Сибири, а потом уехал в город Донецк.

Я стал наводить справки, списываться с малоземельцами. И наконец получил письмо от самого Ткаченко. Да, это был тот самый Ткаченко, который сменил корректировщика лейтенанта Воронкина, когда в помощь куниковскому отряду высадились 165-я и 255-я бригады, «Мне уже сказали, — писал он, — что я лежу в братской могиле в районе рыбзавода. А на самом деле я жив, но не очень здоров. Но ничего, креплюсь, понемногу работаю. Недавно даже защитил диссертацию и стал кандидатом исторических наук, преподаю историю в одном из вузов Донецка. Написал книгу воспоминаний «Победные залпы» о действиях артиллеристов-азовцев». Я написал ему о традиционных встречах малоземельцев в сентябре и пригласил приехать.

Утром 15 сентября ко мне в номер новороссийской гостиницы вошел высокий, атлетического сложения человек, одетый в форму морского офицера, опирающийся на трость.

— Я Саша Ткаченко, — отрекомендовался он.

Так я встретился с воскресшим из мертвых.

В тот же день мы поехали к памятнику на Малой земле. Долго молча стоял он у памятника. Потом повернулся ко мне и в задумчивости сказал:

— Странное чувство испытываешь, когда смотришь на свою могилу. Остро припоминается все… Надо попросить, чтобы убрали мою фамилию.

Но спустя некоторое время сказал иное:

— Не скажу. Пусть остается. Когда-нибудь умрет кандидат исторических наук Ткаченко, но ему памятник уже не поставят.

Как же случилось, что Ткаченко оказался похороненным?

Произошло это при следующих обстоятельствах.

Корректировочный пост Ткаченко находился на крыше разрушенного здания рыбзавода. Отсюда под непрерывным огнем противника телефонисты Василий Зарькин, Василий Делинский, сигнальщик Михаил Портнов, радист Петр Шелакин, Григорий Пономарев, Петр Бабанский и Тихон Кудий обеспечивали регулярную связь с корабельными и береговыми батареями, со штабом десантников. На седьмые сутки Ткаченко был тяжело ранен в бедро. Но он не покинул пост, а продолжал вести корректировку огня до тех пор, пока не потерял сознание. Матросы на руках отнесли его в санчасть. Там заполнили на него карточку. Здесь, в подвале рыбзавода, раненые дожидались ночи, когда приходят корабли для отправки раненых в госпиталь в Геленджике.

Матросы любили своего лейтенанта, они решили сами отнести его к берегу и погрузить на корабль, не дожидаясь санитаров. Несколько минут спустя на рыбзавод налетели вражеские самолеты. Одна бомба угодила в санчасть. Все раненые и врачи, находившиеся там, были убиты. А Ткаченко в полночь был погружен на «морской охотник». В сибирском госпитале он пролежал более года и после излечения его признали непригодным к военной службе. Потом был на партийной работе в Сибири, учился и только спустя десять лет переехал в Донецк.

При раскопках развалин рыбзавода была найдена железная коробка с карточками раненых. Оказалась там карточка и Ткаченко. После войны на памятнике написали фамилии тех, кто погиб в подвале рыбзавода. Так Ткаченко оказался в числе похороненных.

Есть поверье: если человека считали погибшим, а он оказался живым, то будет долго жить. Не знаю, так ли это, но я желаю Александру Семеновичу Ткаченко долгой жизни.

Надя Лихацкая и Нина Марухно (ныне ее фамилия Кузнецова), бывшие санинструкторы куниковского отряда, предложили мне пойти в гости к старшине отряда Николаю Ивановичу Алешичеву. С нами пошли еще несколько малоземельцев.

Надо ли говорить, что встреча была самая горячая. Поцелуи, объятия, разговоры, воспоминания, тосты, слезы, смех… Каждому было что вспомнить!

— На вторую ночь после высадки десанта, — рассказал мне Николай Иванович, — майор Куников поручил мне доставить боеприпасы в боевую группу лейтенанта Тарановского, которая прорвалась через Станичку к кладбищу. Связного из группы не было, его ранило. Я взвалил на себя диски и цинковый ящик с патронами и один пошел разыскивать группу Тарановского. Кругом гремел бой — я то шел, то полз, смотря по обстановке. Добрался до Песчаной улицы. Тут мне встретился матрос из группы Тарановского. Я дал ему цинковый ящик с патронами. Двинулись дальше. И вдруг во дворе одного дома я услышал приглушенные голоса. Решив, что там немцы, я приготовил гранаты и подбежал к землянке посреди двора. Шедший со мной матрос остановил меня. «Подожди. Не бросай. Там, кажется, жители», — сказал он. Я подошел ближе. «Не стреляйте», — раздался женский голос. Гляжу — моя жена. На руках у нее ребенок. Я онемел, не веря своим глазам. Жена тоже растерялась. Я чувствовал, что по моему лицу текли слезы. Мы не сказали друг другу ни слова. Мне надо спешить доставить боеприпасы, у десантников нет ни патронов, ни гранат, а противник находился в десяти метрах. Я поцеловал жену, почему-то дал ей флягу с вином и пошел. Матроса, правда, я оставил около землянки. Вернувшись в штаб, я доложил Куникову об обстановке, но о встрече с женой не сказал. Сказал начальнику штаба Катанову, а тот доложил Куникову. Майор приказал эвакуировать жену и детей.

А вот что рассказала Марфа Антоновна:

— До войны я работала мастерицей на швейной фабрике. Но когда началась война, стала работать на 31-й батарее, где ранее служил муж. Эвакуироваться я не успела и осталась в оккупированном городе с двумя детьми- с грудной Жанной и трехлетним Жорой. Жили мы на улице Коммуны. По соседству поселился гестаповский офицер. Одна предательница выдавала ему семьи моряков. Выдала и меня. Только случайность помогла мне избежать ареста. Ночью пришли немцы, стали спрашивать, где живет Марфа Антоновна Алешичева. Я возьми да и укажи им на соседний пустующий дом. Они пошли туда, а я схватила детей и бежать. Прибежала в Станичку к знакомому рабочему Михаилу Андреевичу Бабосину. Он приютил меня. Мне пришлось прятаться. Гитлеровцы ходили по квартирам с обысками и, если находили посторонних, расстреливали. Пришлось прятаться дальше от дома. Как-то я пришла проведать детей, а тут начался сильный артиллерийский обстрел. Я выскочила во двор с детьми и спряталась в землянке.

— Это началась высадка десанта, — заметил Николай Иванович.

— На вторую ночь нам также пришлось быть в землянке, — продолжала Марфа Антоновна. — Здесь и увидел меня муж. Когда он ушел, я еще долго не могла прийти в себя. Матрос, которого оставил муж, помог мне перебраться в дом. Днем его тяжело ранило. Я перевязала его. Вскоре в комнату вползли еще несколько раненых. Перевязала и их. А ночью пришли матросы от Куникова с распоряжением эвакуировать меня. Но я отказалась. И вот почему. В доме были раненые. Ухаживать за ними некому. Не могла же я бросить их на произвол судьбы. Вот я и стала медицинской сестрой. Матросы прозвали меня мамашей. У десантников кончились продукты. Но они отказывали себе в последнем сухаре, а детей кормили. На моих глазах был ранен лейтенант Тарановский. Это был смелый и мужественный моряк. Его ранило в голову и в спину. Я перевязала его, и он продолжал руководить боем. С куниковцами я пробыла на передовой до тех пор, пока отряд не отправили в Геленджик.

Я спросил ее о судьбе детей.

— Выросли, — улыбнулась Марфа Антоновна. — Жора окончил среднюю школу, работает. Дочь Жанну, как лучшую работницу, швейная фабрика командировала на учебу в Ленинградский текстильный институт. Будет инженером-технологом.

Такой вот был случай в десанте. Случайностей на войне бывает немало. Помню, в армейскую газету «Знамя Родины» пришло письмо от одного десантника. Он спрашивал адрес пулеметчика, о котором в газете была заметка и который, по его словам, был его братом. Сотрудник газеты, которому поручили ответить на письмо, установил, что братья воюют на Малой земле бок о бок в течение четырех месяцев. Их разделял только невысокий бугор шириной в десять метров. После трехлетней разлуки братья встретились. А не появись а газете заметка, их встреча могла и не состояться.

В Новороссийском клубе моряков я видел бронзовый бюст Героя Советского Союза Николая Сипягина, чей прах покоится на площади Героев в Новороссийске. Скульптура невольно привлекла мое внимание. И не только потому, что это был бюст знакомого мне моряка, а и потому, что скульптор сумел воплотить в бронзе характер морского офицера. Под бюстом подпись автора «Н. Божененко».

Эту подпись я видел и на памятнике замученным гитлеровцами рабочим завода «Первомайский» в поселке Верхне-Баканском. Памятник изображал кусок стены разрушенного здания, перед ней поставлен для расстрела рабочий. Это непокоренный гитлеровцами советский человек. Высокий, гордый, с сурово нахмуренными бровями, он сделал шаг вперед. Кажется, вот сейчас он разорвет веревки, которыми связаны его руки, и бросится в бой. Такой не попросит пощады у врага.

В станице Гладковской Крымского района в 1961 году был поставлен памятник расстрелянным мирным жителям станицы. На пьедестале — женщина со скорбным лицом и вытянутой вперед рукой. К ней прильнула девочка. Что-то общее есть в выражении лица, позе женщины и рабочего на памятнике в поселке Верхне-Баканском. Общее это — печать непокоренности. Женщина не молит о пощаде, не страх на ее лице. Она хочет защитить от фашистских пуль прижавшегося к ней ребенка, а глаза ее гордо и прямо смотрят в упор на убийц.

Автор этого памятника также Н. Божененко.

Я видел еще несколько скульптур, созданных им. Они посвящены теме Отечественной войны, людям мужественным, готовым на самопожертвования.

Думаю, даже не зная биографии Николая Кирилловича Божененко, можно догадаться, что он фронтовик, что война заняла в его жизни большое место.

Я не был знаком с Божененко. Познакомился с ним двадцать лет спустя после боев за Новороссийск. Пришел к нему в мастерскую, и мы долго разговаривали — и о прошлом, и о настоящем.

До войны Божененко не мечтал о профессии скульптора или художника. Война застала его студентом гидрометеорологического техникума в Москве. Было ему тогда семнадцать лет. Он вернулся в родной Новороссийск и поступил матросом на буксир «Фрунзе». Осенью 1942 года Божененко послали учиться в Краснодарское пулеметно-минное училище. В марте 1943 года младший лейтенант Божененко был прислан на Малую землю и назначен командиром пулеметного взвода 404-го полка 176-й Краснознаменной дивизии. Огневые позиции пулеметчиков находились около кладбища, в двадцати-тридцати метрах от переднего края гитлеровцев. Здесь молодой офицер получил боевое крещение и здесь он возмужал как воин.

Вскоре Божененко назначили командиром пулеметной роты. После Малой земли — бои за Днепром. Потом десант за Дунай, бои в Польше, Чехословакии, Венгрии. В зарубежных походах Божененко командует ротой автоматчиков. В Карпатах его тяжело ранило.

Многое видел и испытал Божененко в годы войны. Но в памяти наиболее запечатлелись бои на Малой земле. Божененко не более сорока лет, а голова у него вся седая. Когда же поседел?

— Во время апрельских боев на Малой земле, — ответил Николай Кириллович. — Гитлеровцы переходили в атаку на нашем участке по нескольку раз в день. Отступать нам, сам знаешь, было некуда — позади море. Мы били и били из пулеметов. А атаки не утихали. На нас сыпались сотни бомб, тысячи снарядов. Земля под нами колышется, кругом гарь и пыль. Дышать трудно. Нас осталось совсем мало, но мы не отступали, а секли и секли из пулеметов, автоматов. Раненые не уползали в санчасть, а оставались вместе с нами, набивали ленты, диски. Вот в эти дни я и поседел. О том, что я седой, узнал уже в станице Раевской, когда мы пошли вперед. Сначала подумал, что я испачкался, пошел умываться. Вымыл голову с мылом, опять взглянул в зеркало — по- прежнему голова белая.

С кладбища в перископ Божененко видел знакомую улицу, дом, в котором жили его родители. Но за все пять месяцев он не увидел на улице живого человека. После освобождения Новороссийска командир полка разрешил Божененко побывать дома.

Половина дома была развалена. Никаких признаков жизни. Улица заросла травой. Где родители? Божененко написал на стене: «Был ваш сын. Моя полевая почта №… Кто увидит родителей, пусть сообщит».

Только через три года — в 1946 году демобилизованный по болезни офицер вернулся в родной Новороссийск и встретился с родителями. В то время город представлял собой сплошные руины. Божененко устроился оформителем в мастерскую художников.

Трудно сказать, когда у него появилось желание стать скульптором. Он и раньше, когда был юношей, любил рисовать, лепить. Но своим призванием это не считал. В послевоенные годы Божененко решил всерьез заняться лепкой. Как водится, начал с пластилина. Стал читать книги об искусстве, о великих мастерах. Краснодарские скульпторы Шмагун и Тимошин помогали ему в учебе. Позже начал пробовать работать с гранитом, бронзой.

Николай Кириллович сделал уже более ста пятидесяти работ. Но до сих пор не считает себя мастером.

— Главная работа еще впереди, — говорит он.

А главной он называет памятник воинам Малой земли. Много лет Божененко вынашивает его в мыслях, в рисунках, но вплотную браться за работу не решается.

— Чувствую, не хватает еще мастерства, — признался он. — Запечатлеть в художественных образах великий подвиг советских десантников — это теперь цель моей жизни. Памятник должен быть достойным той славы, которой овеяна Малая земля. Вот поэтому-то я не тороплюсь. Пусть пройдет еще несколько лет, пока не почувствую, что смогу создать его.