О выдающихся личностях сказано и написано хорошо и много. Первооткрыватели, изобретатели, воины, космонавты, писатели, врачи, артисты, рабочие, пахари — да мало ли их, ярких, незабываемых, врезанных в память, в гранит и бронзу.

Несколько труднее описать так называемых рядовых, негромких тружеников будней, которых героями никак не назовешь. Это те, кого мы обозначаем полезными, надежными людьми. И если уж говорить о героизме, то у них он существует лишь в потенциале, который не просто разглядеть и вычислить его вес.

Существует геологический прогноз: он позволяет оценить богатство наших недр, объем и вес ископаемых, которых еще не коснулась рука человека.

Возможно, что сегодня мы уже подошли к тем рубежам, когда можно делать прогноз появления героев, разглядывая в каждом человеке и взвешивая его потенциал надежности, его еще не состоявшийся героизм.

Прогноз — штука зыбкая, вероятностная, ошибок здесь не избежать, но тем и привлекательней задача, что она трудна и достаточно неопределенна: разглядеть в любом из нас зародыш положительного поведения в критических ситуациях. Понятно, что в отношении к человеку все такие предсказания будут гаданием на кофейной гуще, если в них нет серьезной методической основы. А такая основа есть, она обретается уже в настоящем, в биографии личности, где, как крупицы золота, рассеяны зерна надежности и героизма. И для того чтобы оценить его потенциал, нужно промыть и отбросить пустую породу, скрадывающую эти зерна.

Когда я общался с майором Криулько Сергеем Петровичем (сейчас он работает заместителем начальника отдела Госпожнадзора Ленинского РУВД), назойливая, и разумеется невысказанная мысль не оставляла меня.

«…Нет, не герой, — думалось мне, — совсем не герой. Видно, человек хороший, во всех отношениях положительный, и в деле, наверное, тверденький, но… за что тут зацепиться? За какие подвиги?»

Да он и сам упирался:

— А почему, собственно, обо мне писать? Есть люди…

Ну и, как водится, о хороших людях вокруг себя. И тот, мол, и этот, замечательные мастера своего дела, работают отлично, опытные, заслуженные товарищи…

— Начальству виднее, — парировал я, и Криулько умолкал.

«…Дисциплинирован, — определял я, — сдержан, молчалив, не подумав, лишнего слова не обронит, серьезный работник, но что мне с того? Фамилия какая-то пародийная. Криулько. Хотя все-таки лучше, чем Иванов, Сидоров, фамилия с отметинкой, запоминается, пусть и с улыбкой. Да и внешность располагающая: открытый взгляд ладная фигура, но все-таки, все-таки мне чего-то не хватает. Ведь в наших делах пишущих часто наличествует такое мучение: общаешься с человеком десятки раз, знаешь все его ухватки и повадки, а образ не выстраивается, рассыпается на какие-то квадратики и треугольнички заметок и наблюдений, хоть умри! А иной раз достаточно прикосновения — и тут же нащупан стержень, а вокруг него складывается все остальное быстро и ладно…»

Кабинет Сергея Петровича на втором этаже дома в старом арбатском переулке; напротив, в окнах, лепка дореволюционная сохранилась, барельефные сильфиды приятно изогнулись, а здесь, на стене, натянулась излучина Ленинского района, разлинованная границами участков, помеченная кружками пожаров и возгораний.

— Самые аварийные месяцы, — объясняет мне майор, — у нас приходятся на осенне-зимний период, когда люди возвращаются из отпусков, и по вечерам в основном дома, у телевизоров.

— Телемания?

— Да, и особенно когда многосерийные фильмы показывают… интересные. От загораний телевизоров и убытки значительные, в прошлом году на первое место вышли после электроприборов бытовых и курения…

— Это какие же интересные? «ТАСС уполномочен заявить…»? «Семнадцать мгновений весны»? «Вечный зов»? «Адъютант…»? — перечисляю я.

— Эти и еще концертные программы популярные, хоккей…

— Выходит, чем лучше фильм, тем хуже для пожарного дела, так, Сергей Петрович?

Майор улыбается, не отвечает, он нетороплив в оценках и суждениях, а меня забавляет неожиданная связка: популярность фильма и пожары. Ну, Юлиан Семенов, поджигатель телевизоров, погодите! Вот где наконец обнаружилась диверсионная сущность ваших сериалов про диверсантов!

— А отчего загораются телевизоры?

— Неисправности в схеме, пыль, нарушения правил эксплуатации.

Криулько подводит меня к стене, сплошь увешанной графиками и таблицами. Объясняет, я слушаю и краем глаза отмечаю солидный, во весь стенной проем, книжный шкаф. Специальная литература, справочники, руководства. Книги по истории пожарного дела, монографии — словом, все о пожарах.

На меня от этих книжек веет порядочной скукой, и я начинаю пугаться, что не справлюсь с темой, так как не справлюсь с самим собой, со своим всегдашним сопротивлением тому, что не увлекает воображение, не затрагивает сердце. Разнообразные, а порой и несообразные мысли возникают под мерный ритм беседы в кабинете Госпожнадзора.

Как странно распределилось внимание литературы к этим трем драматическим профессиям будней — уголовному розыску, скорой медицинской помощи и пожарному делу! И как, вообще-то говоря, несправедливо! Тысячи романов, повестей, рассказов о доблестных инспекторах уголовного сыска, о сыщиках и детективах, фильмы, телепостановки, пьесы… В тысячу раз меньше написано о врачах «скорой помощи», на глазах которых обрывком молнии проблескивают человеческие трагедии. И почти ничего — о пожарных. Разве эмоция погони в чем-то превосходнее смертельно опасной атаки на пожар? Особенно в наши дни, когда мировая техническая цивилизация увеличила пожароопасность пропорционально своему могуществу и перевела нефтяные пожары, пожары на заводах и электростанциях из разряда частных бедствий в национальные катастрофы.

И все-таки по-прежнему, как и сто лет назад, о пожарных — лишь заметки, очерки, труды, небольшие рассказы, одна-две повести… Мало, очень мало сделала художественная проза в этой области, что-то не клеится у нее с людьми «огненной профессии», как величают пожарных в расхожих статьях газет.

А с другой стороны, нашептывает бес сомнения, о чем все же писать? Будни Госпожнадзора — это поток бумаг, требующих подписей специалистов пожарного дела. Акты приема строительных объектов, протоколы, инструктаж, профилактика работников дэзов, соревнования добровольных пожарных дружин (ДПД). Бумаги, бумаги, бумаги…

Работники пожарного надзора не «огневики». Это на караульной службе каждый миг наполнен ожиданием сигнала тревоги…

Впрочем, у Сергея Петровича Криулько в прошлом немалый стаж работы в должности офицера-огнеборца. После армии он поступил в Ленинградское пожарно-техническое училище и, окончив, стал начальником караула 27-й ВПЧ. В 1979 году газета «На боевом посту» писала о нем:

Так что было у Сергея Петровича время круглосуточных дежурств на посту военно-пожарной части, когда проверялись его человеческие качества, воля командира, умение и подготовленность профессионала.

Биография майора Криулько самая что ни есть очевидная: родом из Витебской области, трудовое воспитание в семье, закалка в армии, учеба, работа… И на всем жизненном пути его сопровождали только положительные отзывы. Трудолюбивый правдивый школьник из деревни Липники. Дисциплинированный активный военнослужащий. Настоящий работник, не боящийся трудностей. Надежный товарищ, всегда готовый принять на свои плечи трудности сослуживцев. Вдумчивый, заботливый и требовательный руководитель… И при всем этом всегда готов учиться у старших товарищей, перенимать их опыт и знания. Его учителя и наставники Лямаев Евгений Михайлович, секретарь партбюро Саенко Иван Миронович, начальник отдела Власов Владимир Константинович приобщили Сергея Петровича ко всем тонкостям пожарного дела, и прежде всего научили работать с людьми. Ему везло на учителей по определению: удача идет навстречу тому, кто ее ищет. И в семье у него все устроено наилучшим образом: два сына, любящая чуткая супруга Лидия Александровна, к тому же одной с Сергеем Петровичем специальности — инструктор профилактики пожарного дела.

Все это хорошо, хотя совершенная положительность героя всегда вызывает у авторов очерков некоторое внутреннее сопротивление, и мне захотелось увидеть этого человека в действии, в каких-либо жизненных обстоятельствах, пусть даже выдуманных, но достоверных по сути. Возникло желание сделать некий художественный прогноз, переплести ткань документа нитями литературного вымысла. Конечно, что-то от судьбы Сергея Петровича должно было остаться в образе одного из героев, но не фотографическая деталь, а обобщенный набросок, свободная зарисовка факта. Должен там быть и наставник, этакий пожилой, умудренный опытом пожарный, и другие друзья-товарищи по огневому делу. И время нужно было выбрать подходящее: период становления специалиста, мгновения борьбы с огнем на натуре, в реальных условиях. Например, хотя бы так:

Следователи, работники уголовного розыска давно стали героями многих художественных произведений. Мы видим их в кино, на телеэкранах. В нашем представлении эти защитники правопорядка обрели четкие черты. Следователь, как правило, умный, проницательный, выдержанный, аналитически мыслящий человек. Оперативный уполномоченный уголовного розыска обладает этими же качествами, но в дополнение он еще смелый и находчивый, обязательно спортсмен, отлично стреляет. Когда они распутывают сложные и опасные преступления, обязательно появляются где-то на втором или третьем плане скромные, обычно немногословные эксперты-криминалисты. Они никогда не выходят к рампе, редко вступают в споры. Какие же требования предъявляются к этим экспертам? Кто они? Какими качествами обладают, утверждая истину при расследовании многих преступлений?

На одном из этажей Петровки, 38, размещаются эксперты-криминалисты научно-технического отдела Главного управления внутренних дел Москвы. Давайте познакомимся с некоторыми экспертами, с ними лично, с их экспертизами. Этот отдел фактически является рабочим центром столицы в области криминалистических исследований. Но, наверное, следует начать со знакомства с руководителем этой службы. Итак, полковник Шланев Виктор Васильевич, криминалистикой занимается около двадцати лет, а руководит научно-техническим отделом уже десять лет. У него специальное образование и институт управления имени Серго Орджоникидзе. Ему за сорок, симпатичный. Не похож ни на следователя, ни на оперативного уполномоченного. В его облике, уверенном, спокойном голосе скорее манеры ученого.

— Вы знаете, что такое криминалистика? — задал вопрос полковник и сам же начал рассказывать:

— Советская криминалистика — это наука о технике и тактике расследования преступлений, основанная на обобщении следственно-судебной и экспертной практики и активного применения достижений естественных и технических наук. Наши эксперты-криминалисты обладают знаниями не только в области криминалистики, как правило, они еще инженеры, врачи, юристы. Это позволяет нам широко использовать все новшества технических наук. Они участвуют в расследовании большинства преступлений, и их слово при оценке и исследовании вещественных доказательств нередко является решающим. Экспертам в первую очередь приходится осматривать места происшествий и определять, что произошло: преступление или несчастный случай, был ли злой умысел или налицо неосторожность. Наконец, именно наши эксперты дают следователям и оперативным работникам первые сведения о правонарушителях на основании обнаруженных следов и вещественных доказательств. Например: по следам ног человека можем рассказать о нем довольно много. Определить рост, физическое состояние, ориентировочно вес и вес груза, который он нес. А микроследы? То есть те не видимые простым глазом частицы, которые остаются на месте преступления. Их исследование часто позволяет определить цвет и качество одежды того, кто их оставил, иногда даже выявить его профессию. В общем, микроследы дают возможность получить данные, изобличающие виновного: Я уже говорил, что наши эксперты выполняют особо важную роль при осмотре места преступления, в настоящее время в связи с узкой специализацией каждого эксперта при необходимости на место происшествия мы высылаем не одного криминалиста, а целую группу, в которой каждый ведет осмотр по своей линии. Не так давно по делу кражи промтоваров из универсального магазина мы провели четырнадцать различных экспертиз и с помощью одной из них вышли на преступника. У нас есть выездная лаборатория-микроавтобус, в которой смонтировано необходимое оборудование для любого экспресс-анализа. Если бы в эту лабораторию заглянул Альфонс Бертильон, один из столпов французской криминалистики, который в прошлом веке изобрел специальный фотоаппарат для фотографирования трупов в определенных ракурсах, он бы нам очень позавидовал. Мы применяем кроме обычных фотоаппаратов со сменной оптикой полироидную фотографию, то есть такую, когда из фотоаппарата, только сделавшего снимок, извлекается готовая карточка в цветном изображении. В большинстве случаев на месте преступления делают обзорные снимки на видеозапись.

Кроме всей повседневной работы мы накапливаем опыт — собираем материалы по наиболее актуальным преступлениям с познавательной и даже исторической целью. Есть фотографии и подробные описания преступлений, совершенных в Москве в первые годы Советской власти. Вы слышали о Комарове? Был такой убийца в двадцатых годах, зверь, а не человек. На Сенном рынке, существовал когда-то такой в нашей столице, подыскивал денежных покупателей на лошадей, под предлогом продажи приглашал домой и убивал. Есть инструменты последних «медвежатников» — преступников, специализировавшихся на кражах ценностей из сейфов. Много интересных материалов о служебно-розыскных собаках. В Великую Отечественную войну начальнику НТО, старейшему криминалисту Леониду Петровичу Рассказову, к сожалению, он недавно скончался, поручили курировать работу кинологов, так как он еще в те годы увлекся разрешением проблемы консервации запахов с целью последующего применения розыскных собак, и он собрал много фактов работы кинологов по розыску диверсантов, парашютистов и ракетчиков. Собаки работали отлично, и были случаи, когда, спасая своих вожатых, гибли сами. Я вас заговорил? Нет? Все равно, идемте, покажу вам некоторые лаборатории, их у нас семнадцать, вряд ли вы сумеете все их охватить.

Начнем с исследования микрочастиц. На местах преступлений мы сталкиваемся с самыми разнообразными микроследами. По делам, связанным с автотранспортом, это в большинстве лакокрасочные материалы, по преступлениям против личности очень часто исследуем волокна от одежды потерпевших и преступников. А вообще-то микроследы бывают самые разные, их оставляют металлы, полиметаллы, все, что окружает нас.

В первом кабинете работали два молодых человека в милицейской форме, поверх которой хорошо отутюженные халаты мягкого бежевого цвета.

— Два капитана! — представил их полковник и улыбнулся: — Милицейских капитана, оба старшие эксперты. Один из них восемь лет назад окончил химический факультет текстильного института, по нашей рекомендации год стажировался на химфаке МГУ, второй пришел в НТО после авиатехнологического института имени Циолковского, физик. Они у нас главные специалисты по волокну. При чем здесь волокно? Алексей Иванович, расскажите, — обратился полковник к первому капитану.

— Чтобы было понятнее, начну с примера: недавно работники МУРа задержали преступника, нападавшего на женщин. Сначала он приставал к одной, затем к другой, но обе от него убежали. Дело было вечером, и в темноте они не очень хорошо рассмотрели этого типа. Сам же задержанный отрицал все, даже свое появление в этом районе. Мы вместе с Вадимом Викторовичем осмотрели его одежду и нашли микрочастицы посторонних волокон. Осмотрели пальто обеих заявительниц и также нашли частицы, не имеющие отношения к их платью. При исследовании выяснили, что на одежде преступника волокна с одежды женщин и, наоборот, на пальто потерпевших волокна с шарфа, принадлежавшего нападавшему. Фантастика? Да нет, все очень просто. Вадим Викторович, давайте покажем нашу сегодняшнюю работу.

Второй капитан включил целую группу приборов, объясняя:

— Наш микроскоп дает увеличение в четыреста раз. Объект исследования помещается на предметном стекле, но его очень неудобно рассматривать в окуляры. Поэтому микроскоп связан с передающей цветной видеокамерой, что позволяет вывести изображение на экран монитора и телевизора и уже рассматривать объекты не одному, а вместе с коллегами, обсуждать, спорить и делать фотографии. Сейчас мы исследуем синтетическое волокно. На предметном стекле ворсинка в одну сотую миллиметра толщиной, а на экране телевизора, вот видите, она почти в три с половиной сантиметра шириной, здесь, в цветном изображении, очень легко определить ее природу. — Капитан открыл шкаф, в ящиках рядами, как в картотеке, лежали небольшие пакеты.

— Это справочный, материал. У нас собраны почти все образцы пряжи, применяемой в промышленности при изготовлении тканей для самой различной одежды. Этой картотекой мы пользуемся тогда, когда следует выяснить, где же применялась микрочастица, найденная на месте преступления, в изготовлении какой пряжи или ткани участвовала, в какое производство были направлены изготовленные из нее материалы и т. д. А сейчас вы видите на мониторе изображение ворсинки ковра, которую нашли на обуви квартирного вора. Он походил по этому ковру в чужой квартире и все отрицает, а мы на ковре нашли ворсинки его брюк. А вот этот прибор — инфракрасный спектрофотометр с микрокомпьютером, — Вадим Викторович указал на электронную установку величиной со средний радиомагнитофонный комбайн, — позволяет проводить еще более тонкие исследования, и не только волокон, а всех окружающих нас веществ, кроме металлов.

— Металлами у нас занимается специальный эксперт, к сожалению, его сейчас в НТО нет, выехал, — продолжал рассказывать уже Алексей Иванович. — Он у нас исследует самые малые микрочастицы, на уровне молекул и атомов. Вот, посмотрите, на стене таблицы одной его экспертизы. На фотографии набор ювелирных инструментов, они изъяты у человека, занимавшегося запрещенным промыслом. Следователь поставил перед экспертизой вопрос: с какими металлами работал ювелир? Эксперт облучил эти инструменты нейтронами в атомном реакторе Института теоретической и экспериментальной физики Академии наук и установил, что ювелир работал с золотом. Дело в том, что каждый элемент таблицы Менделеева имеет свою энергию излучения, и в спектрометре видны определенные линии, соответствующие эталону.

Полковник внимательно наблюдал за своими помощниками и, видимо, был доволен тем, как они оба старались посвятить постороннего в технику и смысл своих исследований. Извинившись за то, что ему пора идти, он попросил обоих капитанов проводить автора этих строк в другую лабораторию.

Молодая симпатичная женщина, но уже в белом халате, капитан милиции Людмила Павловна Уалерианова, тоже старший эксперт, по образованию врач, исследует микрочастицы биологического характера, в НТО семь лет, ее объекты — волосы, кровь, слюна… У нее тоже мощный микроскоп с увеличением в пятьсот крат, с выходом на цветную видеокамеру и монитор. На вопрос, что нового в криминалистике в ее области, отвечает:

— Вот раньше вопрос групповой принадлежности решался только при исследовании крови, а сейчас мы, биологи, устанавливаем группу по непригодному для идентификации следу пальца — мазку. Для этой же цели достаточно обрывка единственного волоса величиной в сантиметр. Представляете, как это облегчает работу следователей и оперативных сотрудников. Искать преступников всегда легче по нескольким уликам, — продолжает Людмила Павловна. — Хотите, расскажу об одной из последних экспертиз? В начале этого года, ночью, автомобиль «Москвич» сбил на пешеходной дорожке двух мужчин. Одного насмерть, а другого в тяжелом состоянии направили в институт Склифосовского, он ничего не мог рассказать о том, как все это случилось, и, естественно, не разглядел, кто был за рулем. Водитель «Москвича» бросил машину и с места преступления скрылся. Утром разыскали владельца «Москвича», он оказался дома, заявил, что накануне никуда не выезжал и что его машину кто-то похитил и, наверное, похититель и совершил наезд. При осмотре автомобиля выяснили, что от сильного удара распалось ветровое стекло, и осколки были всюду: в салоне, на полу, на сиденье водителя. В одном куске стекла между трещинами торчал небольшой пучок волос, штук десять — двенадцать. Я рассмотрела их в микроскоп и на каждом волоске увидела косой ступенчатый срез. Вначале решили, что это волосы потерпевших. Привезли мне образцы, они оказались совершенно различными. Тогда я вместе со следователем и коллегами задумалась над тем, как эти волосы могли оказаться в салоне, да еще и на сиденье водителя. Как у нас говорят, стали размышлять над механизмом следообразования и пришли к выводу, что пучок этот срезал осколок, скользнувший по волосам водителя. По всем законам и правилам, с понятыми, с составлением протокола у владельца «Москвича» следователь состриг с головы немного волос. По цвету, толщине и строению они оказались схожими с волосами, найденными в машине. Для убедительности я эту экспертизу продублировала, определив группу крови по волосам, найденным на сиденье. Оказалось, что только у хозяина машины она совпала. И ему под тяжестью улик пришлось сознаться в том, что он был пьян, превысил скорость, совершил наезд и, боясь ответственности, скрылся.

Следующей была лаборатория по исследованию холодного и огнестрельного оружия. Ознакомление с ней поручено старшему эксперту Наварро Эдуарду Феликсовичу. Оружием он занимается восемь лет, кроме специального образования окончил Академию МВД СССР. Он сразу предложил:

— Идемте, я сначала покажу наш демонстрационный зал.

В специальной комнате на стендах размещалось оружие. Винтовки и ружья в небольшом количестве, зато револьверов и пистолетов много. Они распределялись по калибрам, независимо от стран изготовления. Особый интерес вызывали пистолеты и револьверы, стреляющие паралитическим газом. Они широко распространены на Западе.

— По нашим законам хранение газовых револьверов и пистолетов не наказывается потому, что они не относятся к нарезному оружию. Об этом как-то даже писали в журнале «Охота и охотничье хозяйство», но в этой статье забыли упомянуть, что хранение к ним боеприпасов — патронов, заряженных газом, законом преследуется, и кое-кого это ввело в заблуждение. Выставку оружия мы создали, преследуя несколько целей. Во-первых, при расследовании преступлений, где фигурирует оружие, очень важно установить его вид. Для этого свидетелей или потерпевших приглашают сюда и просят показать оружие, похожее на то, что было в руках преступников. Есть и более практическое назначение. Иногда на экспертизу поступают револьверы и пистолеты, владельцы которых после преступного применения оружия вытаскивают и прячут отдельные части, тогда мы отыскиваем здесь такой же экземпляр, заменяем недостающее и проводим баллистическое исследование, ведь ствол-то сохранился, а именно он оставляет индивидуальные признаки на пулях. За последние годы у нас значительно сократилось количество оружия, поступающего на экспертизы, и, что характерно, половину экспертиз мы проводим по самоделкам. В основном их делают нелегально на предприятиях и, к сожалению, на глазах у бригадиров, мастеров. А тот, кто видит, как на токарном или другом станке сосед обрабатывает лезвие ножа или детали револьвера, часто не придает этому значения. Эти люди просто не представляют, что только изготовление оружия уже является законченным преступлением, не говоря уже о чем другом.

Наши следователи, оперативные работники по каждому факту изготовления оружия направляют представление руководителям предприятий, в трудовые коллективы, в комсомольские и партийные организации, но это уже после факта. После того как оружие оборвало чью-то жизнь или причинило тяжкое телесное повреждение. Знаете, у меня к вам просьба — напишите об этом, может быть, читатели вовремя остановят какого-то «умельца», когда он только примется за заготовку, а я вам расскажу несколько случаев. — Эдуард Феликсович подошел к стенду. — Смотрите — это револьвер системы наган, он был на вооружении царской армии и только в тридцатых годах снят у нас с производства. А здесь на стенде самоделка — точная копия нагана, как говорится, один к одному. Даже патроны к нему собственного изготовления. Так эта самоделка попала в руки грабителей, хорошо, что их задержали еще до совершения преступления и привлекли к ответственности вместе с мастером-изготовителем.

На следующем стенде была самоделка совсем примитивная: к плохо выструганной деревяшке проволокой прикручена металлическая трубка. Вместо пружины для курка пучок тонких резиновых полосок..

— Думаете, не стреляет? — Эдуард Феликсович горько усмехнулся, прищурился. — Стреляет! Да еще как. Это подобие пистолета смастерил мальчишка тринадцати лет. Сделал из него один-единственный выстрел себе в ногу и на всю жизнь остался хромым.

— Расскажите и об этом. Пусть люди знают, к чему приводят подобные самоделки… — попросил я.

— Знаете, я по своим экспертизам наблюдал тяготение мальчишек к оружию, может быть, это и естественно, но плохо, если это тяготение никем не контролируется. У нас много охотников взрослых, серьезных, но есть и такие, что оружие и боеприпасы хранят небрежно. К ним подбираются дети, и тогда гремят случайные выстрелы. В прошлом году одиннадцатилетний парнишка стащил у отца капсюли к охотничьим патронам. Вместе с приятелем они на задворках развели костер и эти капсюли стали бросать в огонь. Им нравилось наблюдать, как они взрывались, да случилась беда — капсюль вылетел из огня и выбил глаз приятелю. Очень хочется предупредить людей, что не только оружие, но и боеприпасы нужно беречь от детей и хранить надлежащим образом.

И еще. Некоторые имеют дома оружие и берегут его как реликвию в память о прошлом. Вспоминаю одну страшную историю, случившуюся в Москве. Группа выпускников десятого класса перед последним звонком собралась в квартире бывшего военнослужащего, сын которого тоже заканчивал школу. Собрались, чтобы выпустить последнюю стенную газету, веселую, остроумную, всем на радость. Один из учащихся случайно открыл ящик письменного стола хозяина квартиры и в нем среди орденов и медалей увидел небольшой пистолет. Он схватил его и в шутку наставил на девушку, склонившуюся над газетой. «Плохо нарисуешь, я тебя застрелю», — и нажал курок. Девушка была убита наповал. Вот и об этом напишите. — Эдуард Феликсович закурил, явно разволновавшись. — Напишите, чтобы люди не хранили подобных реликвий, которые, по русской пословице, один раз в год даже незаряженные стреляют. С подобными фактами мы часто выступаем вместе с политработниками в школах, вузах, трудовых коллективах, рассказываем, к чему приводит изготовление и хранение ножей и пистолетов, разъясняем, что добровольная сдача оружия не влечет за собой ответственности…

Видите, с какими страшными делами нам приходится работать. Идемте, я провожу вас в лабораторию, где нет ни крови, ни оружия, хотя их экспертизы часто помогают раскрыть тяжелые преступления. Там проводятся исследования почерка. Познакомлю с майором милиции Визировой Валерией Николаевной. Вы даже не представляете, какая это замечательная женщина. Она занимается криминалистикой почти тридцать лет, на ее счету сотни исключительно интересных исследований. Вы, наверное, знаете, что на ежегодных музыкальных конкурсах имени Петра Ильича Чайковского в обязательной программе исполняется клавир «Вариации на тему Рокко». С этой партитурой занималась и Валерия Николаевна. Чайковский написал этот клавир для виолончели и перед выездом за границу автограф — подлинный экземпляр нот передал профессору Московской консерватории, разрешив ему внести свои исправления. В пятидесятых годах музыковеды решили выяснить, что же в партитуре принадлежит перу великого композитора и что внесено профессором. В архивах нашли автограф партитуры с исправлениями и направили криминалистам.

Валерия Николаевна вместе с другими экспертами исследовала химический состав чернил, которыми пользовались оба композитора, и, естественно, изучила почерк, так как написание нот приобретает индивидуальные признаки, присущие только одному автору. Таким образом было полностью восстановлено произведение Чайковского в первозданном виде, и теперь клавир «Вариации на тему Рокко» на конкурсах исполняется по первоисточнику.

Валерия Николаевна Визирова милая, маленькая, привлекательная женщина, о таких часто говорят «домашняя, уютная». Она очень мягко говорит и отлично умеет слушать. Встретив ее на улице в ярком цветастом платье, в жизни не подумаешь, что она майор милиции и старший эксперт-криминалист. Разными путями люди приходят к своей главной дороге в жизни. В данном случае можно утверждать: Валерия Николаевна Визирова пришла в криминалистику по призванию. Нет, в доме ее родителей не было разговоров о преступлениях, о юриспруденции. Более того, по староинтеллигентским традициям дочь воспитывали только на положительных образах, и все-таки получилось так, что Валерия после школы, а было это в год Победы над фашистами, выбрала юридический институт. Учеба, комсомольская работа занимали много времени, тем не менее Валерия стала регулярно посещать научное общество судебных медиков и криминалистов.

— Знаете, как там было интересно! — вспоминает Визирова. — Собирался весь цвет нашей криминалистики: профессора Винберг, Якимов, Авдеев, Семеновский, Кубицкий. К нам, студентам, они относились доброжелательно, как к равным. На заседаниях общества обсуждались научные проблемы, разбирались отдельные сложные экспертизы. Это общество и сыграло главную роль в моем выборе профессии. Я, как получила красный диплом, сразу отправилась в Научно-исследовательский институт криминалистики МВД СССР. Прослышала, что там открываются годичные курсы по подготовке экспертов. Чтобы попасть на них, согласилась на недипломированную должность фотолаборанта в НИИ. После курсов работала стажером, и только потом назначили экспертом.

В те годы эксперт-криминалист был универсален. Он и дактилоскопист, и трассолог, и баллист, на месте преступления разрешал все вопросы, предназначавшиеся эксперту-криминалисту. Трудно представить, что этой маленькой женщине хватало мужества участвовать в расследовании убийств, вооруженных налетов, выезжать на места происшествия ночью, в лютую стужу, в дождь спускаться в подвалы, лазить по чердакам и крышам, по пожарным лестницам.

— Вы теперь знаете, что в криминалистике много направлений, — объясняет Валерия Николаевна, — и каждый наш эксперт сейчас исследует только свои объекты, а тридцать пять лет назад, то есть тогда, когда я начала работать, эксперты были универсалами, на место преступления выезжал из НТО один человек, вся криминалистическая техника помещалась в небольшом чемодане и приходилось самой искать и изымать любые следы и вещественные доказательства, да в дополнение ко всему и фотографировать.

И мы еще тогда поняли, что нельзя объять необъятного. На деле нужна узкая специализация, я выбрала исследование документов и сейчас убеждена, что нет ничего интереснее. Документы — это ведь свидетельство человеческих судеб, поступков, иногда трагедий, недоразумений, а в нашей практике чаще глупости, подлости, жадности и, увы, преступления. Мне нравится почерковедение, хотя приходится проводить и техническое исследование документов. Что это такое? Определяем подчистки, подделки печатей, штампов, различные исправления.

Встречаются еще, к сожалению, нечестные люди, которые стараются «продлить» себе листок нетрудоспособности, сфабриковать какую-нибудь удостоверительную справку.

Я вам покажу альбом с копиями некоторых экспертиз, установивших поддельные талоны на бензин, переставленные номера на лотерейных билетах, фальшивые свидетельства об окончании учебных заведений, в которых владельцы этих документов никогда не учились.

Вы знаете, что мошенники очень изобретательны, а потому и велико разнообразие ситуаций, с которыми сталкиваются криминалисты. И все-таки техническое оснащение современных лабораторий не оставляет шансов преступникам на то, что подделка не будет установлена.

Здесь дело техники, — рассказывает Валерия Николаевна. — У нас специальная фотография. К нашим услугам химия, физика, и, как правило, то, что было тайным, становится явным. Да вот, взгляните сами. — Визирова положила обычную на вид трудовую книжку на специальный столик и включила ультрафиолетовую лампу. На страницах сразу появились сине-зеленые пятна и явственно проступили какие-то записи.

— Видите, элементарное травление прежних записей и вписывание новых. Под ультрафиолетом прекрасно видно. Теперь встает вопрос: кто же произвел эти записи? Вот мы подошли к главному: к вопросу о почерковедении. Здесь техника не поможет. Почерковедение — это целая отдельная отрасль науки, и, кажется мне, в этой области еще не сказано последнее слово. Живем мы, как известно, в век сплошной грамотности, и никто из нас, естественно, не задумывается над процессом письма. Все пишут с детства, и современные дети уже обходятся даже без тетрадей с тремя косыми линиями, с которых мы начинали когда-то. А ведь формирование почерка — это не просто приобретение технических знаний. Образование его отдельных особенностей связано с физической и технической организацией человека, индивидуальностью условий его обучения. На формирование письма в целом оказывает влияние среда, в которой живет и развивается человек, степень освоения им достижений культуры, профессия, само состояние пишущего. В общем, почерковедение — предмет, достойный целого ряда лекций. Скажу лишь, что особенности, проявляющиеся в почерке, индивидуализируют его, то есть практически почерк неповторим. На этом и основано установление личности писавшего. В криминалистике значительная часть исследований дает направление в поиске преступника или, как говорят специалисты, позволяет установить групповую принадлежность, то есть выявить какую-то часть людей, среди которых следует искать виновного.

Например, биологи по небольшим дозам крови определяют группу. Баллисты точно устанавливают оружие, из которого выстрелена гильза или пуля. Трассолога могут с уверенностью доказать, что именно этим ломиком взломана дверь. Но только два вида криминалистических экспертиз позволяют точно установить конкретное лицо, человека, оставившего следы пальцев, или без всякого сомнения выявить исполнителя рукописного текста. Именно этот момент сыграл немаловажную роль в моем выборе профессии. Теперь, когда я беру документ, пусть даже маленький исписанный листок бумаги, он для меня, как живой. — Валерия Николаевна улыбнулась. — Серьезно. Вы думаете, дело только в закорючках, по-нашему, элементах письменных знаков? Совсем нет. Со временем начинаешь ощущать документ целиком, почти интуитивно. Определяешь; например, кто писал — женщина или мужчина, в спокойном состоянии или нет, в трезвом виде или под действием алкоголя. Потом, конечно, находишь объективные подтверждения своим выводам. Иногда такие суждения бывают весьма полезными. Помню, в первые годы работы экспертом во Всесоюзном научно-исследовательском институте криминалистики командировали меня в Крым.

В Ялте и Массандре была совершена серия дерзких краж из квартир. Преступники, подбирая ключи, открывали квартиры, похищали ценные вещи и бесследно скрывались, правда, прежде чем уйти, они оставляли хозяевам издевательские письма. Уголовный розыск Ялты и Симферополя сбился с ног, но найти воров никак не удавалось. Тогда местные работники обратились за помощью в институт криминалистики.

На месте я изучила все дела и вещественные доказательства, записки, оставленные в квартирах. Одна записка была написана на чистом телеграфном бланке. Возникло предположение, что кто-то из преступников либо работает на почте, либо похитил бланк при отправлении телеграммы. Первое предположение сразу же отпало; на почтах Ялты и Массандры работали вполне порядочные люди, а вот при проверке второй версии пришлось потрудиться. Оказывается, все отправленные телеграммы брошюруются, а затем укладываются в специальные мешки. Вот эти-то мешки и пришлось тщательно просматривать, я перелистала больше тысячи телеграмм, и наконец повезло, отыскалась телеграмма, написанная той же рукой, что и странные письма.

Остальное было просто. Оперативные работники нашли адресата, а затем и автора, а потом и его двух приятелей. Самое главное в этом деле, на мой взгляд, было то, что уголовный розыск захватил целый склад похищенных вещей и вернул их потерпевшим.

В научно-исследовательском институте криминалистики Валерия Николаевна проработала недолго. В 1956 году она перешла в научно-технический отдел московской милиции.

— Трудностей практической работы я не боялась, прекрасно понимала, что только на практике приобрету настоящий опыт, — вспоминает Валерия Николаевна. — При первом выезде на место происшествия не повезло, неудачно выскочила из автомашины и подвернула ногу, боль адская, но терплю. Сказать, чтобы вызывали другого эксперта, совестно. Ведь оперативным работникам придется ждать, а им мое заключение нужно немедленно, чтобы начать поиски преступников по Горячим следам. Сжала зубы, заставила себя не думать о боли и принялась за осмотр. Нашла отпечатки пальцев, проверила, не оставлены ли они владельцами квартиры, изъяла взломанный дверной замок с характерными следами, с отпечатков обуви преступников сделала гипсовые слепки, все сфотографировала, сдала в НТО вещественные доказательства и отправилась в поликлинику. Идти-то совсем рядом, а вышла из управления и шага сделать не могу. В общем, оказалась трещина в голеностопном суставе, пришлось месяц пролежать в гипсе.

Может создаться впечатление, что с выездами на места преступлений у майора Визировой происходили лишь одни курьезы. Нет, это не так, ей пришлось дежурить сутками и выезжать на места происшествий двадцать пять лет. Роль эксперта на месте преступления сложная и ответственная. Его задача состоит не только в том, чтобы зафиксировать и изъять следы преступников. Эксперт обязан оценить обстановку, проанализировать ее и сделать соответствующий вывод. Он должен доказать правильность своих суждений, указать на взаимосвязь тех следов, которые им наблюдались, и обосновать причину их образования. Выдвинуть свою версию.

Как это выглядит на практике, можно проследить на одном из конкретных случаев из опыта Валерии Николаевны. Однажды ей пришлось выехать в один из районов Москвы для осмотра склада универмага. Склад магазина находился в подвальном помещении, там хранились меха и радиоаппаратура. Кладовщики, явившись утром на работу, обнаружили на складе беспорядок и пролом в стене на том месте, где когда-то была дверь, выходившая на лестничную площадку жилого дома. Эту дверь забили досками изнутри, а со стороны подъезда заложили кирпичами. Работники уголовного розыска решили, что взлом двери со стороны подъезда был невозможен и что кладовщики сами растащили ценные вещи, а, чтобы скрыть хищение, симулировали кражу. Конечно, бывают и такие случаи, но Визирова тщательно осмотрела пролом и пришла к выводу, что взлом совершен из подъезда и что была кража, а не симуляция и что обвинять кладовщиков нельзя. Оперативные работники потребовали доказательства, и тут же на месте Валерия Николаевна провела эксперимент: стена была восстановлена, уложены кирпичи. Эксперт убедительно показала весь механизм взлома со стороны подъезда. К слову сказать, через неделю кража была раскрыта.

— И все-таки мне ближе почерковедение, — говорит Визирова. — Последние годы на осмотры я не езжу. Не посылают. И правильно, возраст не тот, кроме того, руковожу группой экспертов, а еще у меня новая нагрузка, учу молодых экспертов, передаю опыт и, конечно, занимаюсь своей любимой экспертизой и, знаете, не перестаю удивляться многообразию жизненных ситуаций.

Об одном деле, где главную роль сыграли экспертизы Визировой, писала журналист Ольга Чайковская в «Литературной газете» в судебном очерке «Месть», Но она уделила главное внимание психологическим аспектам, а стоит рассказать о сложностях, возникших при расследовании.

В общем, из дома Фирсовых ушел покой, письма шли одно за другим, гадкие, грязные, пересыпанные площадной бранью. В дополнение к письмам начались оскорбления по телефону, а затем неизвестные перешли и к активным действиям — подожгли дверь в квартиру.

По заявлению Фирсовых Фрунзенское районное управление внутренних дел Москвы возбудило уголовное дело. Вначале предполагалось, что мстит Фирсовым первая жена Козырева, но при проверке эта версия сразу же отпала. Проверили вторую жену молодого человека, оказалось, что А. И. Пичушкина тоже получает анонимки. Тогда сотрудники РУВД отправились на Петровку, 38, в научно-технический отдел за консультацией. Экспертизу писем поручили Валерии Николаевне, и она выяснила, что все они исполнены двумя лицами, причем по содержанию было видно, что аноним в курсе институтских событий. Следователь и эксперт решили познакомиться в институте с личными делами сотрудников, студентов и лаборантов. Этих личных дел в институте оказалась уйма. В конце второй недели труд увенчался успехом: в личном деле молодой женщины, инженера, студентки вечернего отделения Наталии Викторовны Королевой нашли бумаги, выполненные тем же почерком, что и два десятка писем. Визирова занялась тщательным исследованием, а следователь, не дожидаясь акта экспертизы, пригласил Королеву, и та созналась в исполнении подметных писем, рассказала, что на лекциях познакомилась с несчастной, брошенной женщиной, методистом деканата, и по ее просьбе и под диктовку стала писать анонимки. Велико было удивление следователя, когда выяснилось, что методистом является вторая жена Козырева Антонина Ивановна Пичушкина. Оказывается, она отправляла письма, написанные чужой рукой, не только семье Фирсовых, но и самой себе.

Закончив экспертизу по почерку Королевой, Валерия Николаевна призналась следователю:

— Вы знаете, а вначале по письмам, написанным Королевой, я решила, что они исполнены твердой мужской рукой.

— По поводу твердости руки вы не очень ошиблись, — усмехнулся следователь, — эта Королева очень мужественная женщина, курит, сама управляет автомашиной, а вот что вы скажете об остальных письмах, ведь вы сами говорили, что часть их написана другой рукой?

— Да, убеждена, второй исполнитель — женщина, хотя там такие выражения, на которые не каждый мужчина способен. Думаю, что эта женщина крайне неуравновешенная.

Нашли и второго анонима, тоже по почерку в личном деле. Им оказалась студентка Алла Ивановна Юркина. Она бурно, с истерикой отрицала свое участие в анонимных письмах, но когда познакомилась с заключением экспертизы, созналась в том, что писала письма под диктовку методиста деканата Пичушкиной. А потом был суд, и Пичушкина получила по заслугам — пять лет лишения свободы..

— Ну что вам сказать по этому делу? Как вспомню письма, написанные Фирсовым, так на душе становится гадко. Вот уже сколько лет занимаюсь экспертизами и не перестаю удивляться подлости, с которой приходится сталкиваться. А недавно мне пришлось отстаивать права одной милой беззащитной женщины.

Вы, конечно, помните замечательного актера Сурена Акимовича Кочаряна, великого мастера художественного слова, лауреата Государственных премий, народного артиста. Он прекрасно читал отрывки из «Одиссеи» Гомера, «Декамерона» Боккаччо, «Шехерезады», «Молодой гвардии» А. Фадеева и многое, многое другое. Так вот, Кочарян после тяжелой болезни умер, оставив жену в преклонном возрасте — Алису Михайловну, тоже очень больную женщину. Надо сказать, что в течение нескольких месяцев, когда Сурен Акимович был прикован к постели, за ним ухаживала Мамаева Ольга Михайловна, бывшая костюмерша Центрального телевидения, с которой Кочарян познакомился во время телесъемок «Шехерезады». Случилось так, что Ольга Михайловна сумела войти в семью Кочарян и стать незаменимой помощницей, она выполняла все работы по дому и очень заботливо ухаживала за обоими стариками, оставила работу на телевидении, была бессменной сиделкой у постели Сурена Акимовича в больнице. Семья Кочарян платила Мамаевой 120 рублей в месяц и доверяла все домашние расходы. Кроме зарплаты они делали Мамаевой богатые подарки. Вернувшись из больницы, Сурен Акимович попросил жену подарить Ольге Михайловне гранатовый браслет в золотой оправе. После смерти мужа Алиса Михайловна преподнесла своей помощнице золотые часы, несколько колец. Все было пристойно, все считали Ольгу Михайловну исключительно добрым и порядочным человеком, но настал день, когда открылось подлинное лицо Мамаевой. Алиса Михайловна еще не пришла в себя от горя утраты, как явилась Ольга Михайловна с нотариусом и предъявила растерянной женщине завещание, по которому все имущество, принадлежащее вдове, переходило в руки домашней работницы. Кроме завещания, подписанного Кочаряном, она показала еще и письмо, якобы напечатанное Суреном Акимовичем к своим друзьям, в котором он объяснял свой поступок тем, что Ольга Михайловна скрасила ему остаток жизни, что она благородный человек и достойна владеть всем его имуществом. «А как же Алиса Михайловна, с которой он прожил, что называется, душа в душу больше сорока лет? — задали себе вопрос друзья Кочаряна. — Ведь она остается у разбитого корыта». Усомнились они не только в правомерности завещания, но и в подлинности письма к «друзьям», где нашлись совсем непохожие на стиль великого артиста обороты речи, и решились обратиться в Пролетарское районное управление внутренних дел с просьбой разобраться в происходящем.

Расследование поручили старшему следователю Льву Вельяминовичу Аршанскому, он собрал все документы и пришел к нам в НТО. Я взглянула на завещание и тут же рассмотрела в инфракрасных лучах подделку, подозвала Аршанского к прибору, и он сам увидел под подписью след копирки, через которую вначале переводилась подпись Кочаряна, а затем уже обводилась фломастером. Начав расследование, Лев Вельяминович поинтересовался денежными вкладами в сберегательных кассах, сделанными Суреном Акимовичем, и выяснил, что за два дня до смерти Кочаряна в сберегательной кассе по доверенности, написанной от руки, Мамаева получила тридцать тысяч рублей, а в другой сберкассе пыталась получить еще двадцать шесть тысяч, но там заподозрили неладное и деньги ей не выдали. Эти две доверенности, так же как и завещание, оказались выполненными одним и тем же почерком, но не рукой Мамаевой, а подпись Кочаряна подделана с помощью копирки. Перед следователем и экспертом возник вопрос о том, кто же является исполнителем всех этих документов. Поиски привели к сыну Мамаевой от первого брака — Геннадию Михайловичу Мамаеву, тоже работавшему на телевидении, и он рассказал, что мать принесла черновые наброски всех документов и попросила переписать их, якобы ссылаясь на то, что у него красивый почерк, однако Геннадий вначале умолчал о том, что из тридцати тысяч, едва они были получены, он внес на три сберегательные книжки в разных сберкассах на свое имя одиннадцать тысяч рублей и почему-то снял их на следующий день. Сумела и его мать так распорядиться деньгами, что они не нашлись.

Ольга Мамаева и ее сын Геннадий осуждены к длительному сроку наказания. Задуманная ими афера против Алисы Михайловны Кочарян не удалась.

Часто в НТО обращаются ученые, художники для установления исторических истин, и Валерии Николаевне посчастливилось подержать в руках не только ноты, написанные великим композитором, но и исследовать автограф Н. В. Гоголя. Прибегали к ее помощи сотрудники Государственного музея имени А. С. Пушкина. Готовилась монография об известном русском востоковеде В. С. Голянищеве, который в свое время передал музею богатейшую коллекцию о Египте. Среди бумаг востоковеда оказался дневник путешествий по Нилу без подписи. Материалы этого дневника должны были войти в монографию, по составителей насторожило обилие зарисовок, ведь было известно, что Голянищев не обладал художественными способностями. Валерия Николаевна доказала, что дневник написан не рукой Голянищева, и тем самым уберегла монографию от включения чужих материалов.

Обычно в рассказах о женщинах любых профессий присутствует вопрос о том, как она совмещает свою любимую работу с семейными нагрузками.

— Да как все, — вздохнула Валерия Николаевна. — Готовлю, убираю, стираю, вяжу, шью и еще масса полезных и менее полезных дел. Как там поет Алла Пугачева? — «Так же, как все, как все, как все…»

Как все? Если вы войдете в вестибюль Главного управления внутренних дел Москвы на Петровке, 38, то увидите галерею отличников столичной милиции. Среди фотографий смелых и сильных мужчин вам бросится в глаза портрет Валерии Николаевны Визировой. Она в милицейской форме, на погонах между двумя просветами майорская звезда. Не первый год ее фотография украшает этот стенд.

Вдох-выдох, вдох-выдох… Человек бежит по лесу.

Черный лохматый пес несется рядом, то вылетая вперед, то чуть отставая. Нет у него времени задержаться, обнюхать каждый куст. Пес знает, что хозяин — человек серьезный, пока не отмахает километров шесть, к дому не повернет.

Вдох-выдох, вдох-выдох… Вон — никотин из легких, свинцовую тяжесть из мышц, вчерашние заботы из головы. Еще, что ли, прибавить темпа?

Это называется — утренние прогулки с Антоном. Тот, кому знакомы совещания в прокуренных кабинетах, писание бумаг и беспрерывные телефонные звонки, поймет, зачем бежит, превозмогая себя, этот высокий крепкий мужчина. У него работа в основном сидячая, главное дело — разговоры разговаривать. Поэтому: вдох-выдох…

На службу он поедет в метро. Хотя занимаемая должность позволяет ему вызвать машину. В метро можно, качаясь в вагоне вместе с многоликой толпой вокруг, подумать о своем, прочитать полтора десятка страниц книги. Потом выйти на «Пушкинской», не спеша прогуляться по улице Чехова, выпить стакан сока в «Овощах»… Мы умеем ценить то, чего нам хронически не хватает. Например, времени, когда можно просто побыть самим собой.

Когда, предъявив на проходной удостоверение, человек поднимется в свой кабинет, вполне вероятно, что один из трех телефонов уже будет звонить. Рабочий день начнется, но никто теперь не сможет сказать, когда он закончится и закончится ли сегодня вообще. Потому что хозяин кабинета — специалист по расследованию особо опасных преступлений. Заместитель начальника Московского уголовного розыска Анатолий Николаевич Егоров.

Писать документальный очерк о сыщике нелегко. Детективные романы, несмотря на внешнее разнообразие сюжетов, создали довольно устойчивый стереотип представителя этой профессии. Работа на износ, обиды жен, опасения матерей, да вот хоть та же вечная нехватка личного времени… Но и разрушать этот образ нет никаких оснований — все так на самом деле.

С другой стороны, со времен скрипки, игравшей на Бейкер-стрит, было придумано еще немало способов придания героям «человеческих» черт. И кто теперь мне поверит, если я скажу, что один невыдуманный, вполне реальный начальник отдела в МУРе увлекается йогой? Что другой, еще более ответственный руководитель пишет маслом великолепные пейзажи, что зам. начальника отделения вполне профессионально поет русские романсы, а старший группы разводит экзотические цветы?

А ведь не поверят и будут, пожалуй, правы. Потому что действительно не имеет такого уж значения, чем увлекаются эти люди в редкие свои свободные часы. И не это «оживляет» их, не здесь проявляются они по-настоящему. Всех их объединяет одно — работа. Работа, которая — к черту штампы! — и впрямь не отпускает их сутками. Работа, которая не терпит равнодушных и на которой остаются только те, для кого она становится главным. Работа, которой они живут.

Поэтому перейдем к делу.

«Говорят: люди выбирают профессию. Ну а если требует долг? Тогда и жизнь выбирает нас…» Сержант Сергей Никулин — рослый, подтянутый, русоволосый парень, — неторопливо шагая по платформе метро, где он нес вахту, вспоминал беседу замполита отделения милиции Ворончихина. Слова капитана всегда как-то ложились близко к сердцу, заставляли задумываться. Запомнился и этот недавний разговор о долге милиционера перед народом.

Служба в милиции часто связана с риском, трудностями. Вахты здесь боевые, когда сотрудники сталкиваются лицом к лицу с преступниками, бывает, что и пули свистят у их виска. Но если требует долг, жизнь избирает тебя — что может остановить патриота? Ведь так было и с Сергеем. По своему убеждению он пришел в милицейский строй.

Как это произошло?

Острым, внимательным взором проводив поток пассажиров, Никулин перешел на другую сторону. Впереди засветились яркие огоньки очередного поезда… Пока подходил состав, вспомнил, что профессию эту он избрал еще тогда, когда, окончив ПТУ, работал слесарем. По правде сказать, органически не терпел нарушителей порядка, хулиганов, дебоширов. Иногда яростно вступал с ними в схватку, да ведь один что сделаешь? Поэтому стал помогать дружинникам, вместе с милиционерами они несли службу. Ребята в отделении были дружные, надежные, не давали спуску тем, кто своими бандитскими замашками мешал людям спокойно жить.

После службы в армии опять потянуло к стражам порядка. Товарищам-комсомольцам высказал свое желание. И вскоре его пригласили в отделение милиции, где встретил старых знакомых. По-отцовски строго и заботливо всматриваясь в Сергея, начальник отделения сказал:

— Коллектив рекомендует вас, Сергей Васильевич, на работу в милицию. Как вы смотрите?

Всей своей жизнью, духовной зрелостью Никулин уже был подготовлен к принятию решения, которого требовало общее дело. И он спокойно, с достоинством ответил:

— Если надо — готов.

— Но вы принимаете на свои плечи большую ответственность.

— И об этом подумал…

— Это хорошо.

Придя в ряды органов внутренних дел, Никулин стал старательно постигать новое дело, готовил себя защищать интересы государства, каждого его гражданина. Постоянно помнил слова начальника отделения, что милиционер — человек государственный, по его действиям люди судят о местных органах власти, в нем видят своего защитника.

Как-то в Ленинской комнате Сергей прочитал в одном из первых приказов о милиции слова, которые запали в душу:

А потом у кремлевской стены увидел место, где похоронены первые московские милиционеры Егор Швырков и Семен Пекалов, геройски погибшие в схватке с бандитами в 1918 году. Таким красным солдатам правопорядка и говорил Дзержинский: жизнь избрала нас для защиты дела революции…

Его сразу приметили. Серьезный, собранный, Никулин не терял зря ни минуты, каждую отдавал делу, ревностно постигал милицейское мастерство. А оно — не простое, сродни, пожалуй, и зоркому часовому-пограничнику, и терпеливому учителю, и справедливому судье, вместе взятым. Представление о милиционере связывается с честью, справедливостью, законностью, бдительностью, культурностью. Строг и требователен командир Сергея лейтенант А. Галахов, но за три года не сделал ни одного замечания молодому бойцу милиции. А подводя итоги года, назвал его лучшим сотрудником подразделения.

Полюбили новичка и комсомольцы. За дружескую помощь, ясную, активную жизненную позицию, верность слову. По-армейски прямо и остро выступал он на комсомольских собраниях против недостатков и первым брался за их устранение. Сергея избрали членом бюро ВЛКСМ. Особенно обострилось чувство ответственности при выполнении обязанностей по охране общественного порядка, безопасности пассажиров в метрополитене. Нелегкая тут вахта — ведь по подземной артерии столицы ежедневно движутся миллионы людей… Чувствуя это, сюда чаще заходят командиры и политработники, помогают постовым, особенно молодым.

Еще издали Сергей всегда узнает майора Мельниченко — рослого, худощавого, с добрым, участливым взглядом голубых глаз. Всякий раз Никулин радуется его приходу. Внимательный, вежливый, чуткий, начальник политчасти неторопливо пройдет с постовым по участку, расспросит о жизни, настроении, как дела дома. А главное, покажет, как «читать» обстановку на участке, особенно в часы пик, быстро разбираться в сложившейся ситуации, устанавливать контакт с людьми: кому-то помочь, дать совет, а кого-то и призвать к порядку… Уходя, непременно узнает, читал ли такую-то книгу, смотрел ли новый фильм. Иногда и расскажет содержание прочитанного, посоветует заглянуть в библиотеку. А однажды спросил:

— Понравилась кинокартина «Приступить к ликвидации»? Как, не смотрел?

— Туго со временем. Квартиру привожу в порядок, — признался сержант.

— Непременно посмотрите, нашего брата показывают…

Неожиданно нить размышлений оборвалась. Из вагонов хлынул поток пассажиров. Никулин заметил человека, который, нервно озираясь, шел к выходу из метро. Невысокий, коренастый, с бегающим взглядом. По приметам он был похож на правонарушителя, которого разыскивала милиция. Увидев милиционера, человек быстро перешел на другую сторону перрона, стараясь незаметно, за колоннами, проскользнуть к эскалатору. Что-то его заставляет это делать. Значит, тот самый бандит. Еще секунда — и лестница унесет его вверх, а там он смешается с толпой. Никулин стремительно подошел к подозрительному мужчине и, козырнув, сказал:

— Предъявите документы!

— Нету, — раздался хриплый голос.

— Придется пройти в комнату милиции.

Бросив дерзкий взгляд, незнакомец сунул постовому какие-то потрепанные листки. И когда Никулин, разглядывая их, вступил на эскалатор, задержанный резко повернулся и бросился бежать вниз. Сергей в три прыжка догнал его, взял за локоть:

— Без глупостей.

Сержант попросил незнакомца отойти в сторону, и они снова стали подниматься вверх. И тут Никулин совсем неожиданно получил молниеносный удар в шею стальным стержнем. Несмотря на острую боль, Сергей мгновенно, отработанным приемом заломил руку преступника и выхватил из нее стержень. Бандит толкнул милиционера, пытаясь уйти, но сержант железной хваткой удержал его. С помощью подоспевших граждан задержанного доставили в комнату милиции. Это длилось всего пятнадцать минут. Пятнадцать минут самоотверженности. Из раны Никулина струйкой сочилась кровь, кружилась голова, тошнило, но он, превозмогая все, рассказал коллегам о случившемся. Когда в комнате появился командир, сержант с трудом привстал, приложил руку к козырьку:

— Разрешите доложить…

И упал, потеряв сознание. Вскоре его увезла «скорая помощь», в клинике сделали операцию.

Состояние героя-милиционера беспокоило товарищей по работе, работников политотдела, Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома. Вскоре замполит подразделения Леонтий Вячеславович Славиковский доложил, что операция прошла успешно. «Были у него?» — спрашивали из политотдела. «Да, был с товарищами. Держится Никулин молодцом. Но есть проблема». — «Какая?» Замполит на какое-то время замолчал. «Да понимаете… жена Никулина готовится рожать». — «Сделайте все возможное, чтобы не волновалась. Успокойте ее, узнайте, нет ли каких просьб. Позаботьтесь обо всем».

Вернувшись из отпуска, майор Мельниченко навестил Сергея Никулина. Тепло, по-отцовски пожал ему руку и, пытливо смотря в глаза, заботливо спросил:

— Как самочувствие-то?

— Боевое, — ответил сержант.

— Побаливает? — спросил Александр Васильевич. — Хирург говорит, что, мол, Никулину повезло. Удар пришелся в сантиметре от сонной артерии, от верной смерти…

— Заживет и крепче будет, — пошутил Никулин. — На работу пора выходить. Ребятам вот добавил хлопот: людей не хватает, а я вроде прохлаждаюсь. Хочется еще лучше нести службу, а случай этот — урок. Спрашивают: не разочаровался ли в работе? Нет и нет. Навсегда я свою судьбу связал с органами внутренних дел.

— Не спешите пока с работой. Вот встретитесь с молодежью нашего управления — хотят послушать вас, а потом сходите в отпуск. Надо поднабраться сил, да и сын, наверное, скучает по папе.

— Сын растет…

«Крепкий, надежный парень, — подумал Мельниченко, попрощавшись с сержантом. — Сказывается школа милицейская…» Его несказанно обрадовало, что Сергей Никулин выстоял, что его не сломило тяжелое испытание, а, наоборот, укрепило волю, верность избранному пути. Чувствовалось, что молодая поросль все активнее, в полную силу берется за милицейское дело. Да, такие выстоят в любой схватке. Идейную закалку, верность долгу, высокую ответственность, культуру в работе и стараются воспитать у личного состава политработники, коммунисты подразделения…

…То были нелегкие, но незабываемые дни для Александра Васильевича Мельниченко. В системе МВД в конце 1983 года создавались политорганы, и они с ходу приступали к делу — организации и руководству партийно-политической и идейно-воспитательной работой среди сотрудников милиции. Мельниченко был назначен начальником политчасти Управления внутренних дел по охране Московского метрополитена. Доверие большое. Как его лучше оправдать? На беседе в горкоме партии спросил:

— С чего начинать?

Ответ был предельно ясный, но и многозначный:

— С людей. Видеть каждого человека и работать с ним, чтобы выполнить наказ партии — поднять работу милиции на уровень требований времени.

«Видеть каждого человека и работать с ним» — об этом и говорили политработники в первый вечер после создания политчасти. Беседа была непринужденная, откровенная, от души. Уясняли лучше задачу, вспоминали свой опыт, знакомились друг с другом. Партийный девиз воспринимался каждым всем сердцем, рождал планы, определял стиль работы. Такие большие задачи решить могут, только всесторонне подготовленные и преданные делу, высокоактивные и безупречные в политико-моральном отношении люди. «Все ли такие сегодня?» — ставил вопрос начальник. Нет. Отдельные сотрудники работали вполсилы, перестали реагировать на недостатки. О некоторых так прямо говорили: «Не в тот ряд встали». И с ними надо было расстаться.

Укрепляли кадры управления и отделений. В ряды милиции приходили посланцы трудовых коллективов. Люди политически и нравственно зрелые, честные и трудолюбивые, но профессионально мало подготовленные, не знающие тонкостей службы. Какой же вывод? Надо идти к людям, просто, доходчиво беседовать с ними о специфике работы в милиции, культуре службы, строжайшем соблюдении законности, помогать овладевать искусством оперативно-служебной деятельности. Убеждением, раскрытием опыта настраивать сотрудников на более эффективную охрану общественного порядка, на бескомпромиссную борьбу с преступностью. Чутко прислушиваться к мнениям сотрудников. Помогать в бытовых, житейских делах. И тут работы было немало.

— Хочу еще добавить, — заметил начальник политчасти, — не надо хвататься за все сразу, за тысячи дел. Не вытянем, да и неправильно это. Следует определить главные звенья и нацеливать на них активность коммунистов, силу партийного влияния… Отразим это в планах, да и будем иметь в виду в практике работы. Так и определится стиль наш…

В тот вечер Александр Васильевич шел домой пешком. Крепчал мороз, декабрьская поземка слепила глаза, била по ногам, но Мельниченко не замечал этого. Одна мысль обгоняла другую. Возникали нелегкие вопросы — на помощь приходил опыт: за шестнадцать лет в милиции он многому научился, изведал и тревоги и трудности. Но, правда, ни разу не пожалел, что ступил на эту стезю, стал профессионалом.

Любил Александр и свою рабочую профессию, полученную в юности. Слесаря-трубоукладчика. Правда, приходилось часто работать под землей, в глубоких траншеях, но зато когда выходил оттуда, то мир казался еще краше и удивительнее. Помнит, как мастер, человек бывалый, строгого характера, с юмором, в минуты отдыха полушутя спрашивал:

— Саша, почему пошел в подземники? Разве на земле места мало? Или здесь длиннее рубль дают?

Бригада ухмылялась, а Александр силился ответить, что ведь они подают людям воду, газ, свет, тепло. Стало быть, облегчают их жизнь…

Но мастер, неудовлетворенный, махнул рукавицей и определил «соль» профессии трубоукладчиков двумя словами: «Мы — Прометеи. Понимаешь?» Кто-то восторженно восклицал: «Вот это да!» Кто-то многозначительно умолкал, размышляя: «Кто же это такой, Прометей?» Александр был парень настойчивый, любознательный, он вечером направился в библиотеку и раскопал там все, что говорилось о Прометее, принесшем людям огонь. Да, если мы — Прометеи, то, значит, люди, очень нужные всем — без огня-то как проживешь? Мастер любил Александра и через пару дней ласково заговорил с ним: «Не обиделся? Я это сказал, чтобы ты сам в книгах покопался и поглубже усвоил, что такое наше ремесло. А о Прометее мне рассказала дочь-студентка».

И, вернувшись из армии, Мельниченко снова пошел работать по своей профессии. Ребята встретили его тепло, чувствовалось, что очень обрадовались. Вскоре его, человека с армейской закалкой, рекомендовали в народную дружину. Старательно нес Александр службу порядка, и вскоре ему предложили поработать в милиции. Согласился.

Армейская-то служба во многом помогла. Научила выдержке, зоркости, товарищеской спайке, соблюдению дисциплины. Не забыть Александру ночных прыжков. Оторвавшись от самолета, словно проваливаешься в бездну: где-то там земля? И вот один раз не рассчитал, упал на снежный бугор, а там — яма. И подвернул ногу. Боль страшная, ну, думал, сломал кость. Но молчал, лежал, закусив губы. Товарищи почувствовали: с ним происходит что-то неладное, подбежали, помогли отстегнуть замки, потом посадили в машину. Ночь промучился, а утром вышел на занятия, словно ничего и не было…

Об этом и других случаях из армейской жизни не раз рассказывал Александр Мельниченко друзьям-постовым. Когда Мельниченко стал коммунистом, партбюро поручало ему проводить беседы о чести и верности долгу, о любви к Родине, о событиях в стране и за рубежом… Товарищам правились доходчивые, бесхитростные, но поучительные беседы, и вскоре ему постоянно поручили быть агитатором, а потом и политинформатором.

Мельниченко прошел, кажется, все ступени служебной лестницы. Работал он с удовольствием. Его любили и начальство и подчиненные. Мельниченко быстро продвигался по службе. И все время, не отрываясь от службы, Александр Васильевич учился заочно — в школе милиции, в Академии МВД, на курсах. Девять лет. Бессонные ночи на службе и за учебниками. Трудно? Да. Но это закаляло характер, расширяло политический, культурный, профессиональный кругозор, помогало глубже постигать характеры, быстрее находить истину в трудном сплетении событий, верный подход к людям.

…Утром на второй день работы начальник политчасти попросил узнать, где в тот день будут партийные собрания. Пригласив работников, задал вопрос: «Чем сегодня займемся?» Товарищи отвечали неторопливо, раздумчиво:

— План разрабатывается, а пока надо бы побывать в парторганизациях…

— Принять участие в собраниях коммунистов.

— Поговорить с партийцами… Посмотреть, как ведутся занятия по марксистско-ленинской подготовке.

Мельниченко прошелся по комнате, сел за стол и улыбнулся: мысль работников билась в одном направлении — донести заряд активности до каждого члена партии. Как это сделать? Усиливать роль партийных организаций. Вот оно, ключевое звено. Мельниченко пошел на партийное собрание подразделения. Но до начала его побывал на постах, поговорил с коммунистами. И вот сейчас сидел, внимательно слушая выступающих. Но почему все выступления так похожи на сообщения о достигнутом, во всех — перечисления процентов и фамилий. А проблемы? Критика недостатков? Спросил секретаря партбюро: «Так всегда или только сегодня?» Тот ответил: «Да, активность не особенно высокая. Много новичков, еще не освоились». Это — не оправдание».

Попросил слово. В комнате наступила тишина. Мельниченко начал просто, без дальних предисловий:

— Да, работа идет. Но разве мы на собрание пришли для взаимных похвал. Критика звучит робко. Почему? Нет недостатков? Они есть. Об этом мне сегодня рассказывали. И прежде всего в оперативно-служебной деятельности… Почему не полностью раскрываются преступления? Оперативно не реагируют на заявления граждан, не действуют по горячим следам? И нарушения дисциплины есть. Непорядок, что отчеты коммунистов слушаются редко…

После этого выступления стали критичнее, но собрание уже подходило к концу. Мельниченко не успокоился на этом, через, месяц снова появился на собрании. Картина была иная — организация обретала нужную партийную принципиальность и боевитость…

На вечерних совещаниях в политчасти обобщался передовой опыт, обсуждалось положение в подразделениях и, исходя из этого, ставились задачи. Непременно шла речь об индивидуальной работе, особенно с теми сотрудниками, которые что-то не понимают, на чем-то споткнулись, пасуют перед трудностями. Туда, где было особенно трудно, начальник политчасти посылал старшего лейтенанта Владимира Жирнякова. Молод, активен, общителен, лейтенант-политработник умеет быстро найти ключик к каждому. А ведь когда он пришел в отделение милиции, с ним пришлось поработать Александру Васильевичу. Жирняков закончил юридический институт и думал, что процитирует он в беседе положение из учебника или сборника кодексов и сразу это будет применяться в деле. Не надо, мол, особых разъяснений. Служба в милиции — не дискуссионный клуб. Но на практике так не получалось. Жирняков не раз жаловался на это своему наставнику — Мельниченко. И старший товарищ заботливо, чутко выслушав старшего лейтенанта, замечал:

— Владимир Алексеевич, чудес на свете не бывает. Что необходимо? Положение, идея должны войти в сознание человека, чтобы он понял, как их применять, что они дают. А уж тогда и отдача будет.

— Этот путь длинный…

— Зато верный.

Такие уроки помогали Жирнякову быстрее делать правильные выводы, овладевать искусством воспитания людей. И буквально на глазах преображался офицер. А сейчас он — любимый наставник, умелый воспитатель новичков. Каждому ли наставнику доверит молодой сотрудник свои мысли, чувства, сомнения? Нет, пожалуй. Жирнякову доверяют все, и этому он научился у своего старшего товарища — майора Мельниченко, с которым проработал бок о бок несколько лет. Своим трудом и знаниями он завоевал доверие сотрудников.

В начале службы не ладилось дело у постового Николая Еремина. Не раз о нем заходила речь. Видел и Жирняков, что у парня настроение неважное. Как ему помочь? Подойти и спросить: в чем дело? Наверное, это не даст нужного результата. За шесть лет службы старший лейтенант понял, что искусство общения очень важно для успеха в деятельности политработника. Надо уметь найти тропинку к уму и чувствам человека, как говорится, не по службе, а от сердца, желания помочь. Видимо, это и помогло ему найти общий язык с Николаем Ереминым. Как-то встретились они на стадионе, где проходили спортивные соревнования динамовцев. Вместе пошли домой. Разговорились. В беседе Еремин мимоходом проронил:

— Не идет служба. Придется искать другое место.

— Что такое?

— Да одно замечание за другим. Вот на метро «Белорусская» работал увлеченно, а тут не ладится…

— Отступать не годится, Николай. Ну а что касается службы, то на каждой станции есть свои особенности. Надо их понять. Давайте я подъеду к вам во время дежурства, поработаем вместе…

— Буду ждать.

Еще долго шла беседа. Жирняков увлеченно говорил о важности службы, которую они несут, ценности опыта ветеранов. На другой день приехал к Еремину и пробыл у него несколько часов. Потом в свободный час собрал постовых и повел речь о том, какими они должны быть. Разговор увлек всех. Политработник почувствовал, что Еремин — парень способный, но ему надо побольше общаться с ветеранами, увереннее действовать, старательнее овладевать всеми тонкостями милицейской работы. И дело пойдет.

Конечно, Еремин остался в милиции. Они еще не раз встречались с Жирняковым, занимались вместе в библиотеке, ходили в спортивный зал, в кино. И результаты радуют: ныне Еремин и другие подопечные политработника Жирнякова — передовики в подразделении, некоторые готовятся поступить в школы милиции. Молод еще Жирняков, но его уже уважительно зовут наставник. Он многим подшефным передал свой багаж опыта и знаний. Что обеспечило успех? Думается, ответ можно выразить одной фразой: благородный порыв души и чувств, стремление укрепить нравственные качества своих товарищей, призванных образцово выполнять ответственный служебный долг.

«Школа майора Савина» — эти слова не раз слышал Мельниченко. С восхищением о ней отзывались работники, побывавшие на участке Владимира Ивановича Савина. Один из офицеров милиции рассказывал коллегам о поездке:

«— «Хозяйство» Савина, — притормаживая, напомнил водитель. — Вы просили…

— Да, остановитесь.

Мы прошли по омытой до зеркального блеска мостовой. Зашли в аккуратно убранный двор и тут увидели шедшего навстречу скорым шагом подтянутого, стройного, с добрым, внимательным взглядом майора милиции. Дело было ранним утром.

— Савин, — представился майор.

— Откуда вы узнали о нашем приезде?

— На своей земле должен все знать, — отшутился Савин. — Как дела? Да вот прохода нет от коллег, каждый день — экскурсии. Со всех концов Москвы едут.

— Сам виноват, — заметили в тон ему. — А что едут изучать опыт — это ведь неплохо.

— Конечно. Хотите посмотреть наш микрорайон? Пожалуйста.

И он повел нас улицами и переулками, чувствуется, давно знакомыми ему. Встречные приветливо здоровались. Два часа для меня были увлекательным и весьма полезным занятием…»

Да, живой опыт — лучшая школа обучения, и начальник политчасти Мельниченко собирался побывать там, в Октябрьском районе. Но политотдел и Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома решили провести семинар по изучению опыта Савина. Время требовало этого: нужно было поднимать роль участковых, приблизить их к людям, укрепить связи с дружинниками.

Послушать коммуниста В. И. Савина пришли руководители главка, управлений, начальники политчастей. Были и участковые. Владимир Иванович, как всегда, рассказывал обстоятельно, четко о перестройке работы. Раньше то в отделении милиции, то на пункте охраны порядка его и таких же коллег «держали» заседания и бумаги. Теперь все время инспектор находится на своем рабочем месте — участке.

В каждом слове его — ценные крупицы опыта. Три десятилетия Савин стоял на посту, за отвагу и искусство в милицейском деле награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, медалями. Самое главное — за год ни один из 13 800 жителей участка не был привлечен к уголовной ответственности. Показатель? Да, основной. В нем ряд слагаемых, но, пожалуй, один из важных — повседневный труд участкового Савина, его глубокое чувство партийности, любви к людям, забота о их благополучии.

«У участкового двести функций», — шутят коллеги. Может быть… Савин видит главное: каждого человека. «Я установил для себя, — рассказывает он, — твердый порядок: ежедневно обходить весь участок, посещать три-четыре квартиры, беседовать с жителями. Доверительно, без спешки. О чем? О порядке в доме, во дворе, поведении отдельных граждан». У жителей крепнет чувство хозяев микрорайона.

Мельниченко всесторонне проанализировал практику работы Савина. Конечно, инспектора у них выполняют ряд функций иного характера. Но подход, стиль — те же. Внимание к человеку, забота о нем, личный пример во всем, ни малейших отклонений от уставных требований службы, законности. На этом учатся и рядовые милиционеры. Сначала в малом, а потом и в большом, главном. И растут, совершенствуются, идут наравне с наставником. Обо всем этом и шла речь на встрече с инспекторами, сотрудниками управления, звучал призыв показать пример савинской работы…

Вечер встречи поколений стал памятным, и к нему солдаты правопорядка готовились особенно тщательно. К молодежи пришли ветераны милиции, грудь которых украшают боевые ордена и медали, врученные за несгибаемое мужество и героизм. Молодые с восхищением слушали их, стараясь сердцем прикоснуться к подвигам ветеранов, сверить свои дела и поступки с их жизнью. Майор Мельниченко с волнением наблюдал за этой знаменательной встречей, чутко слушал волнующие слова двух поколений милиционеров. Когда расходились, он услышал слова: «Такую встречу долго не забудешь».

Обсуждая итоги подобных мероприятий, прошедших в отделениях милиции, работники политчасти и члены парткома пришли к выводу: проводить регулярно встречи «Герои среди нас», нацеливая их на воспитание у молодежи мужества и верности своей Родине, высокой идейности, боевых революционных качеств. В эту работу активно включился совет ветеранов.

Приглашали воспитанников московской милиции, Героев Советского Союза, ветеранов войны и труда.

— Надо с молодыми побеседовать, — соглашались они. — Сами помним, когда начинали службу, то восторженно ловили каждое слово людей долга и отваги, которые, встретившись лицом к лицу с преступниками, побеждали их.

Ленинские комнаты, в которых обычно проходили встречи, заполнялись до отказа. Перед ними был такой же, как они, человек в милицейской форме, веселый, простой, остроумный, а вот поднялся на подвиг, о котором узнала вся страна.

«Подвиг длился всего три минуты, — этими словами начали рассказ офицеры, побывавшие в Академии МВД, где служит Александр Попрядухин. — А готовился он к нему всю жизнь. Преступники были окружены в самолете, который они хотели угнать с аэродрома. Надо было их взять. И взять так, чтобы не пострадали находившиеся в салоне пассажиры.

Скрытно, слившись с землей, подтянулась группа захвата к самолету. Над головой свистели пули, но они не задевали ловких, находчивых бойцов, готовившихся к штурму. Жизнь людей в опасности. Стремление спасти их давало необыкновенную силу и смелость. Александр ближе всех был к входной двери и ждал мгновения, когда она чуть-чуть приоткроется. Долгими казались эти минуты. И когда немного приоткрылась дверь, Александр Попрядухин стрелой ринулся вперед, приняв огонь на себя. Он шел первым. Так требовал долг коммуниста. Пули прошли мимо. Следом за Попрядухиным в дверь вихрем влетели его товарищи, и преступники мгновенно были обезоружены».

Подвиг героя глубоко затронул сердца молодых бойцов, вступивших в ряды стражей порядка и законности.

Как-то по рекомендации коллектива одного из предприятий в управление прибыл высокий широкоплечий парень в армейской форме. На его гимнастерке был орден Красной Звезды.

— Сержант Самылкин, — отчеканил он.

— Рады пополнению, — говорили товарищи, тепло встречая воина, служившего в составе ограниченного контингента наших войск в Афганистане. Майор Мельниченко обстоятельно поговорил с ним, помог решить некоторые бытовые вопросы.

— Готов завтра на дежурство, — сказал на прощанье сержант.

Самылкина назначили командиром подразделения, и оно вскоре стало передовым, а сам командир задержал опасного преступника. Политработники стали приглашать для встреч воинов-героев, несших службу на афганской земле. Стройные, подтянутые, с боевыми орденами и медалями, они вызывают чувство гордости. Все они, придя из армии, теперь служат в милиции, показывая образец выполнения долга солдатами правопорядка.

Живое слово ветеранов о мужественных советских солдатах и офицерах, участниках Великой Отечественной войны, воспоминания о действиях краснознаменной московской милиции в военные годы глубоко волнуют молодежь. Работники политчасти вместе с комитетом комсомола к таким встречам готовят документальные материалы, фотомонтажи, выставки произведений самодеятельных художников. Библиотека, которая весьма популярна в милицейском городке, подбирает интересные книги, проводит читательские конференции. Рядом с героями-милиционерами первых лет революции, Великой Отечественной войны на занятиях в беседах раскрываются подвиги сотрудников милиции сегодняшних дней, такие, как кавалера ордена Красной Звезды милиционера Г. Щукина, С. Никулина, пролившего кровь в солнечный день осени 1984 года. Прав был поэт, написавший о милиции:

В трудные дни войны, когда враг подходил к столице, милиция дружно встала против гитлеровских войск. Ее воспитанники шли разведчиками в тыл врага, в партизанские отряды. Навечно зачислен в список личного состава 66-го отделения старшина Герой Советского Союза Иван Кирик. В рукопашной схватке он спас командира роты, прикрыв его своей грудью. Сегодня с волнением несут службу милиционеры возле памятника Пушкину, на посту, носящем имя Героя Советского Союза Дмитрия Шурпенко. В Ленинских комнатах новички подолгу стоят перед картиной, на которой изображен сотрудник МУРа Михаил Немцов, поражающий противотанковой гранатой гитлеровцев. Он сражался до последнего патрона. Когда к партизану бросились разъяренные враги, он взорвал гранату — погиб сам, но и сразил десятки фашистов…

Славные традиции живут и крепнут. Взгляд сотрудников милиции устремлен вперед. Идет борьба за повышение культуры в службе, соблюдение законности, совершенствование оперативности. Ее возглавляют коммунисты и комсомольцы. Работа становится все более предметной, теснее увязывается с задачами дня.

Работники политчасти усилили внимание к уголовному розыску, мобилизовали его сотрудников на повышение эффективности действий, способствующих раскрытию преступлений. Этот вопрос обсуждался на заседании парткома. Говорили остро о том, что всегда надо знать истинную картину, не бояться, что «лишняя цифра» испортит отчетность.

Руководству управления и политчасти немало пришлось поработать по перестройке службы БХСС. С некоторыми работниками пришлось расстаться. Политработники, все коммунисты помогли новым работникам быстрее найти свое место в строю. В целом же обостряется чувство боевитости, нетерпимости к расхитителям социалистической собственности. Не только выявляются жулики, но и ведется работа среди тех, кто вовремя не схватил за руку расхитителей. Пример тут показывают политотдельцы. Так было после операции, проведенной группой офицера-коммуниста Верзилина.

Двое работников плодоовощной базы задумали сбыть тонну лимонов на сторону. Вместо картофеля погрузили лимоны. В воротах их машину с «левой» продукцией без задержки пропустили. На другой день преступная группа была задержана работниками службы БХСС.

— Ну а дальше что? — спросили в политотделе.

— Идет следствие, будут судить.

— Этого мало. Вы не задумывались, сколько людей знали или подозревали об афере? Почему они не сигнализировали? Где их совесть? Пусть коммунисты базы и магазина, наши сотрудники поговорят с этими людьми. Бдительности, ответственности за народное добро надо учить на примерах.

Понурив голову, слушали работники торговли сообщение о случившемся. Кое-кто сказал, что ничего не знал, другие же каялись в своей беспечности, говорили: «Это будет нам уроком…»

Поздно заканчивается рабочий день у политработников. Кажется, днем зря не тратят ни одной минуты, но дело требует еще большего. Часто приходится бывать в общежитиях. Там живет в основном молодежь, и политработникам в свободное время можно поговорить с товарищами, помочь в организации встреч с подшефными коллективами, артистами, писателями, художниками. Да и на месте лучше видишь, какие бытовые вопросы надо неотложно решать. И политработники прихватывают вечерние часы, но им, прошедшим серьезную политическую школу — в свое время работали и у станков, и на главном конвейере автозавода, в органах МВД, в райкомах и горкоме партии, это не в тягость. О какой усталости может идти речь, когда поставленную партией сложную задачу надо решить в кратчайшие сроки! И политсостав, большой отряд коммунистов работают в напряженном темпе.

Многое им дают встречи и беседы в райкомах партии, в политотделе. Рассказывают о своей работе, формировании стиля деятельности, возникающих проблемах. На волнующие вопросы тут же получают ответы, в том числе и на острые, трудные. Идет разговор об усилении связей коммунистов предприятий и милиции, более тесном содружестве с народными дружинниками.

…Обсудив с начальником управления Михаилом Алексеевичем Ерошкиным итоги дня, назревшие задачи на завтра, майор Мельниченко собрался уходить.

— Домой?

— Нет, хочу проехать в метро. Как там наши товарищи на постах?

— Желаю успеха, — пожал руку Михаил Алексеевич.

С добрым настроением поехал майор по городу. В руководстве управления утвердились добрые отношения взаимопонимания, принципиальности. В прошлом политработник, начальник управления хорошо понимает заботы и нужды сотрудников политчасти, внимательно относится к их предложениям, помогает в работе.

Останавливаясь на станциях, Александр Васильевич говорил с постовыми, встретился с замполитом отделения Михаилом Федоровичем Луциком — опытным воспитателем, глубоко знающим службу, интересным пропагандистом. Разговор с ним затянулся, он был взаимно полезным. Завтра Луцик дежурит в общежитии, и сейчас они договорились с ним о неотложных делах.

Было уже поздно. Дома ждут. Жена, наверное, еще не спит, готовится к работе, она пошла по следам мужа, недавно заочно закончила Академию МВД. Не мог, конечно, Мельниченко миновать станцию «Проспект Мира», ведь здесь сегодня несет службу Сергей Никулин.

Как всегда, постовой издали узнал майора, пошел ему навстречу. Дежурство у Никулина шло нормально, рана уже не беспокоила. Провожая, постовой задержался недалеко от эскалатора:

— Товарищ майор, у меня есть вопрос…

— Слушаю.

— Думаю о вступлении в партию. Как вы считаете? Не рано еще?

Мельниченко положил руку на плечо Сергея, глянул в его взволнованные глаза. В них чувствовалась сыновняя верность и надежда.

— Думаю, пора… Первое испытание, вы уже выдержали…

В озере тонул мальчик. Другой мальчик, ехавший по берегу озера на велосипеде, не сразу это понял. Да ему и в голову не могло прийти, что кто-то из его деревенских сверстников, заядлых ныряльщиков и пловцов, может так вот, запросто утонуть в озере. Просто забавляется: то нырнет, то вынырнет, а для вящей убедительности, чтобы напугать его, велосипедиста, пускает в воде-пузыри. Полезешь спасать, а он тебе кукиш под нос: «Обманули дурака на четыре кулака, всем по ириске, дураку очистки». Он крутанул педаль, чтобы катить дальше, но истошный, взахлеб крик заставил его тут же придать педали обратный ход. Велосипед, лишенный движения, взбрыкнул, как конь, и выбросил седока на пожухлую августовскую траву. Седок вскочил и в чем был «ласточкой» с берега сиганул в воду. Подплыл к тонущему, схватил за волосы и выволок на берег. Как он дрожал, спасенный. Как рыскал глазами вокруг, все еще не веря, что жив, жив, жив… Осознав наконец это, он, даже не взглянув на спасителя, вскарабкался на крутой бережок и, качаясь, как тополек на ветру, поплелся в деревню. «С днем рождения», мысленно вдогонку послал ему спаситель, ничуть не обидевшись, что его забыли поблагодарить. Пережить такое… Простительная забывчивость.

Поднял велосипед и уже занес ногу, как вдруг увидел рыжую шляпу, пирожком торчащую в прибрежных кустах. Кто такой? Чья шляпа? Он пригнулся и разглядел мышиное личико молодого человека с усиками. И усики были какие-то мышиные, не усики — ниточки. Удивило личико восковой белизны: чистенькое, безучастное ко всему происходящему, оживлявшееся лишь в тот миг, когда поплавок, который он гипнотизировал мышиными глазками, начинал подавать признаки жизни. Человек был нездешний. Но, здешний, не здешний, не мог же он не видеть или, по крайности, не слышать тонущего. Может, глухой? Спаситель свистнул. Шляпа обернулась. Не глухой. Спаситель вскочил на велосипед и погнал домой, размышляя над тем, что делит людей на храбрецов и трусов? В том, что шляпа трус, он не сомневался. Не спасти тонущего… Но вот почему он такой? Откуда вообще берутся трусы? И что делает одних трусами, а других храбрецами?

С этим вопросом к отцу и обратился, когда тот под вечер пришел домой.

Отец, не старый еще, но усталый до того, что казался старым, был для него мерой всех вещей — ума, честности, трудолюбия, отваги и всех прочих доблестей, какими наделили людей книжки. А книжки мальчик любил без памяти и верил им, как тому же отцу, который, по словам матери, за всю жизнь не сказал слова неправды. Как-то та же мать прочитала ему про репку. Выслушав чтение, мальчик впервые внес в книжку свой корректив:

— Это не про деда книжка. Это про моего папу.

— Как так? — удивилась мать.

— Про папу, — стоял на своем мальчик, — только он не репу вытаскивает, а колхоз.

Мать рассмеялась и согласилась с сыном. Время шло послевоенное, трудное, и отцу, председателю артели, из последних сил приходилось вытаскивать колхоз.

На вопрос сына, что делает одних трусами, а других храбрецами, отец ответил так:

— Сознательность. Она всему эталон. Сознает человек свой долг, он собой пожертвует, а другого спасет. Не сознает — в кусты спрячется, как твоя Шляпа. Ты-то не из таковских? — отец улыбнулся.

Мальчик все равно вспыхнул. А ведь мог и не вспыхивать. Мог просто рассказать отцу о том, как спас утопающего. Но не счел это возможным. Хвастовство в семье не поощрялось. Но и утаить шила в мешке никому еще не удалось.

Утром Родионовка узнала: председательский Ванька утопающего спас. Выдал сам утопающий. Сыну Ивану спасибо за спасенного. Отцу — Николаю Захаровичу Паршенкову — спасибо за сына.

Как-то под вечер в зимнюю пору заржала под окном лошадь.

— Отец! — в семь голосов возвестила семья.

Мать глянула на ходики:

— Рано отцу быть. Должно, из Тамбова кто.

Дверь распахнулась, и в хату нетвердой походкой, скрывая лицо руками, вошел отец. В глазах у детей тревога. Мать изменилась в лице: напоили! Отец сел за стол, отвел руки, и семья ахнула. Все лицо в кровоподтеках.

— Разбился? — взвыла мать.

— Потом, — отмахнулся отец, — промой и перевяжи.

…На него напали внезапно, с двух сторон, из-за сугробов, когда он не спеша погонял конягу. Напали молча и били молча, пряча лица в воротниках овчинных полушубков. Но он, и не видя лиц, знал, кто это: дезертиры и дармоеды, которых он ненавидел наравне с фашистами, битыми им на войне. Он отбивался, как мог. Но не сам себя спас. Его выручил верный коняга. Вдруг понес, напуганный шумом свалки, и разбросал нападавших по снежному полю.

Два сына, два богатыря, и богатыренок младший, выслушав отца, молча встали и шагнули к двери.

— Куда это? — спросил отец. Братья, насупившись, молчали. — Понимаю, — кивнул отец, — за меня мстить. Отбой, мстители! С ними милиция разберется. Тут дело политическое, государственное. Зло живуче. Подобру-поздорову оно не уйдет из жизни. И без милиции нам с вами с ним не сладить.

Так впервые, по-серьезному вошла в жизнь Вани Паршенкова, богатыренка, милиция, которой, если не лукавить, сам Ваня безотчетно боялся. Потом, став милиционером и прослужив в органах правопорядка немалое число лет, он не раз с улыбкой вспомнит об этой своей боязни. Бояться милиции… Да если и есть на свете сила, которой меньше всего следует бояться, то это именно милиция.

Детство ранимо. И всякая боль, пережитая в детстве, зарубка на всю жизнь. Первой такой страшной зарубкой была смерть матери. Умерла главная труженица семьи, и на долю младшего пала большая доля домашних забот. Старшие — братья и сестры — один за другим выходили в люди и покидали родной очаг.

Дом — колхоз — школа. Это на годы стало треугольником его жизни, в котором он и крутился как белка в колесе, всюду успевая и ведя за собой других. Он никогда не добивался лидерства. И не кулаки, а добродушие было его избирателем в вожаки деревенской детворы. Куда он, туда и они. Но в колхозный сад — никогда. Курить? Он как-то попробовал да и попался на глаза крутому на расправу отцу…

— Курнем, — не раз потом предлагали ребята.

Он мрачно отшучивался:

— Не… Ремнем пахнет.

И больше никогда не курил, запомнив отцово:

— Еще курнешь, снова получишь.

Потом, учась в школе милиции, он услышит с кафедры:

— Неотвратимость наказания — важней самого наказания.

Первым сформулировал это отец.

У детства ноги долги. Не успеешь сказать школе «здравствуй», как вскоре говоришь «прощай».

Десятый класс. Выпускной. И большая, большая жизнь впереди, которая, как золотая рыбка, может удовлетворить любое твое желание, скажи только, кем ты хочешь стать, и желание твое непременно исполнится. Кем же хочет быть он, Ваня Паршенков? А хочет он быть военным. Почему? А потому, что во все годы учения не по принуждению, а по характеру с готовностью подчинялся установленному порядку. «Ваня — дисциплина, — шутили одноклассники. И всерьез добавляли: — Таких армия любит».

С тех пор и засело в голове: «Армия…»

С отцом поделился:

— Отслужу срочную, в армии останусь.

— Там видно будет, — остудил сына отец, — подумай лучше, кем в армию пойдешь?

— Самим собой, — сказал Ваня. — Кем же еще?

— Так, ясно, — игнорируя вопрос, сказал отец, — нахлебником значит?

— Я? — Ваня изумлен.

— А кем же еще? — кидал вопросы отец. — Что ты принесешь в армию? Какую такую специальность? Не шофер, не радист, не парашютист. На вот меня, армия, бери и учи. Армия, ясно, научит. А ты ей до призыва помоги.

— Всему не научишься, — приуныл Ваня.

— Всего и не надо, — сказал отец. — Шофером пойдешь. Колхоз обучит.

И Ваня Паршенков как сел за баранку в первый день армейской службы, так и не выпускал ее до самого увольнения в запас.

Армии никто никогда не хулит. Школа жизни. Кто прошел эту школу, тот человек! Армия и Ивану Паршенкову помогла утвердиться в этом высоком на земле звании — человек.

И вот он на гражданке. Кем быть? Вопроса нет, шофером. Где жить? Сестра зовет под Москву. Туда и поехал, не подозревая, как некоторые события его прошлой жизни отзовутся на его дальнейшей судьбе. А было вот что. В интернате, где он жил, когда учился в старших классах школы, стали пропадать из ларька без продавца деньги. То рубль пропадет, то два, а то целая трешка исчезнет. Иван Паршенков — староста. С него и спрос: сними пятно со всех, укажи на похитителя! А как укажешь?

Ночь. Все спят. Одна койка пуста. Паршенкова. Тишина. И вдох-выдох, вдох-выдох… Вдруг койка скрипнула. Кто-то встал, и белый, как привидение, в коридор вышел. Нужда подняла. Потом еще и еще выходили…

Утром встают и — новость: ларек без продавца лишился части дневной выручки. Все возмущены. Один староста спокоен. Он недаром провел ночь в красном уголке. На него, невозмутимого, и насели ребята. У них у всех чесались кулаки.

— Что будем делать?

— А ничего. Краж больше не будет. А то, что украдено, будет возвращено.

Он мог бы и прилюдно обвинить того, кого видел ночью. Но не сделал этого. Поступил педагогичней. Анонимно предупредил похитителя и заставил того вернуть украденное. «Ну, педагог, ну, сыщик, — узнав о ЧП, ликовал директор школы. — Вам, Паршенков, в милиции бы служить».

Слова, как оказалось потом, были пророческими, но он не придал им значения ни тогда, когда услышал их, ни потом, у сестры.

Милиция сама напомнила ему о себе. Вдруг вызов. Теряясь в догадках, с чего бы это, отправился в отделение. Принял сам начальник. По виду — строг. А улыбнется — сама доброта. Представившись — «Кладов», — поинтересовался, куда и когда собирается поступать. Ах вон оно что! Опасается, как бы на участке не завелся тунеядец. Сказал:

— Шофером.

— По армейской специальности, стало быть, — кивнул начальник, удивив Паршенкова знанием его биографии. — Знай крути баранку — и никаких тебе забот. Мечта!

— Каждому свое, — рискнул вставить Паршенков. — Вам жуликов ловить, нам баранку крутить.

Начальник вдруг обиделся:

— А почему это мне — мое, а вам, Иван Николаевич, — ваше? Почему это я должен жуликов ловить, а вы баранку крутить, а? Кто нас на тех и других разделил?

«Сознательность» — из далекого далека, из самого детства долетел голос отца, и Паршенков как эхо повторил:

— Сознательность!

— Верно, — сказал начальник. И, вздохнув, добавил: — Потому-то вы и не пойдете к нам, товарищ сержант, как недостаточно сознательный гражданин.

— Я? К вам? — удивился Паршенков. — А мне этого никто и не предлагает.

— Как это никто? — начальник оставил кресло и подошел к окну. — Я предлагаю. Должность и… — он улыбнулся, — и рабочее место. Вон оно, под окном.

Паршенков подошел, глянул: что за место? Под окном васильком синел милицейский «газик».

— Ну как, нравится? — подал голос начальник. — Шофер-милиционер. Звучит? Сам себе начальник. Сел и катай сколько хочешь. Ну а набежишь на кого из тех, что с законом не в ладах, нас по рации вызовешь, если сам не справишься.

Паршенков вдруг обиделся:

— Как это не справлюсь? Очень даже справлюсь.

— Ну вот и договорились. Занимайте рабочее место, товарищ сержант, и за дело. Иного решения я от вас и не ожидал.

Паршенков смотрел изумленно. Меньше всего он сам ожидал этого решения.

Так однажды, несколько неожиданно, но, как оказалось, навсегда, вошел в жизнь подмосковной милиции один из ее лучших инспекторов старший участковый инспектор капитан милиции коммунист Иван Николаевич Паршенков.

И побежали милицейские будни.

Станция Зеленоградская. Лес направо, лес налево. Курортная сторона, обитель традиционного отдыха москвичей. Лука горизонта в проеме леса, мечущая электрички, как стрелы. И гомон птиц. И говор людей. И диссонансом грязная брань выпивох, атакующих пивную палатку. И вдруг как сигнал тревоги среди выпивох: «Паршенков!»

Милицейский «газик» катит. А в нем Паршенков, шофер-милиционер. Кому рукой махнет. Кому улыбнется. И тот ему улыбкой ответит. На кого нахмурится — со вчерашнего дня в загуле, — и тот спешит скрыться с глаз долой. Возле пивнушки тишина. «Газик» проезжает мимо. Паршенков больше не улыбается. Он в задумчивости. Почему это, где милиционер, там и порядок. Нет его — и мамаево побоище в масштабах забегаловки? Неужели люди сами среди себя не могут навести порядок? Могут. Но не все еще сознают, что могут. Там, где сознают, ему, Паршенкову, делать нечего.

Выпивохи, облепившие «деревяшку», хоть и притихли, но смотрят на Паршенкова косо. И откуда он только, взялся, этот шофер-милиционер? Не успеешь, осушив на троих емкость, приступить к выяснению отношений с «коллегами», он тут как тут: «Имя, фамилия, должность?..» Нюх у него, что ли, на происшествия?

«Нюх, именуемый бдительностью», — проезжая мимо пивнушки, мысленно дискуссирует Паршенков с бражниками.

Вот так и «катал» он год за годом по поселку, наводя порядок и нагоняя страх на тех, кто этот порядок нарушал.

Было — давно, но было — план выручки подгонял, — иные питейные заведения открывались в поселке ни свет ни заря. И на них, как бабочки на огоньки, слетались выпивохи со всего Подмосковья. Ни свет ни заря вставал и Паршенков.

— Ты куда? — традиционно спросонок спрашивала жена.

— «Бабочек» ловить, — отвечал Паршенков, и жена спешила на кухню: не отпускать же мужа голодным. Потом, отпустив, думала о мужниной службе. Ну и служба! До всего ей дело. Теперь вот за залетных бабочек каких-то взялся. Наверное, вредящих природе. В порядке субботника, что ли, помощь сельскому хозяйству? На судьбу, то и дело отрывавшую от нее мужа, она не сетовала. Знала, за кого шла. Да и Ваня, посватавшись, предупредил:

— За милиционера идешь, помни.

А она ему:

— Сперва за человека, потом за милиционера.

За столом, уставленным кружками, как кеглями, испитой человек. И Паршенков возле него. Невысок, но плотен и крепок. Не грозит, а бояться заставляет. Такому не ответь…

— С дежурства или, наоборот, на дежурство?

— Наоборот, — хрипит испитой.

— Куда, если не секрет? — интересуется инспектор.

— Секрет. Объект оборонного значения. А я вас чем, собственно, заинтересовал?

— Сходством. Очень вы с одним человеком сходны. Ищем мы его, а найти не можем. Вот я и хочу удостовериться, что вы — это не он.

— Не я, не я… То есть он — это не я.

— Паспорт?

Испитой разводит руками и, понимая, что сопротивляться глупо, покорно следует в отделение милиции. Там звонят куда надо и поздравляют Паршенкова с задержанием чемпиона по нарушению паспортного режима. Оформляют задержание, и Паршенков продолжает обход участка.

Ночь. Но светло как днем. От луны и уличных фонарей. Самое сонное время. Но Паршенкову не спится. Не от бессонницы, нет, от злости на магазинных воров. То галантерею «возьмут», то гастроном обчистят… Да что же это за магазины такие, которые так легко «взять»? Вот на пути один. Подошел, посветил фонариком и чуть не рассмеялся. На двери, как на щеке, крошечная родинка замочка. Мизинцем сковырнуть можно. Может, с умыслом повешен? В расчете на жулика. Заберется жулик в магазин, «отоварится» на грош, а на него потом хоть миллион вешай. Что же делать? Оставить все как есть до утра? Не в обычае Паршенкова. Он звонит в отделение и просит прислать дружинников из оперативного отряда. Заодно вызывает и магазинное начальство. И когда все собираются, показывает фокус — «укрощает собачку», которая лишь на словах «не лает, не кусает, а в дом не пускает». Впустила запросто, едва он за дужку взялся. А может, та дужка ни на чем и не держалась?

Составляет протокол, укрепляет запор и продолжает обход участка. Утром Паршенков даст ход делу, которое про себя сформулировал так: «Об усилении охраны магазинов в профилактических целях». В профилактических! Чтобы не дать ворам ходу.

— Товарищ Паршенков…

— Слушаю, товарищ начальник!

— Сдать дела… — Сердце у Паршенкова падает: отстраняют! — И в Москву, на сборы. На три месяца.

Тот же кабинет три месяца спустя.

— Товарищ начальник! Сержант Паршенков со сборов прибыл и готов приступить к исполнению своих служебных обязанностей.

— Вы знаете каких?

— Шофера-милиционера, товарищ начальник.

— Увы, товарищ Паршенков, пока вы учились, это место уже заняли.

— А со мной что? А я как же?

Глаза у начальника смеются.

— Вам, товарищ Паршенков, придется смириться с другой должностью.

— С какой же? — теряясь в догадках, хмурится Паршенков.

— С должностью участкового инспектора. Поздравляю!

И сразу лавиной дела: Паршенков туда, Паршенков сюда. Там — кража, здесь — драка. Расследуй, наказывай, спасай. Спасай? Да милицейское ли это дело? Милицейское — наказывать. Нет, не только. И спасать тоже. Вот только как? Педагогу легче. Он во всеоружии знаний. А милиционер? Ну, скажите, какой из него, Паршенкова, Песталоцци? Самый настоящий, если, конечно, его жизненная и философская позиция не ограничивается старорежимным «держать и не пущать». Педагог ли он, Паршенков? Армия убедила — педагог. А милиция? Милиция еще не сказала своего слова. Случая не было. Но случай вскоре представился.

Зачастила к нему некая Ермолаева, местная жительница. И что ни визит, то новая жалоба на сына: озорует, нигде не работает. Зачастил и он к Ермолаевым. И вроде бы небезуспешно. Вроде бы пронимать стали его задушевные беседы сына Виктора: день держится, неделю, месяц, а там опять в загул. И все псу под хвост — покой, работа, здоровье. Задумался Паршенков. Что с парнем делать? Свести в пивнушку, показать, куда парень катится? Он и сам небось нагляделся на тех, кто потерял человеческий облик. И все же катится. Ужасается небось того, что ждет его, а удержаться не может. А почему? Потому, что веру в себя потерял. Вот бы веру ему эту вернуть.

И Паршенков решился. Нанес Виктору очередной визит и, застав парня трезвым, пригласил в… гости.

Виктор хмыкнул: в гости! В отделение, должно, волочет. Ну и пусть. С чем возьмет, с тем и отпустит. Его, Виктора, уже не перекуешь.

Пришли на стройку. Стали в сторонке. Виктор помозолил глазами леса и отвел взгляд.

— Чего пришли? Если на работу устраивать, так я от этой воздержусь. Имею право выбора. По Конституции.

— А тебя сюда и не возьмут, — сказал Паршенков. — По пути зашли. Одного человека повидать надо.

Тут дети набежали. И в три голоса:

— Па-па!..

Из дверного проема здания, еще не успевшего нахлобучить шапку-крышу, человек вышел: высок, тонколиц, синеглаз. Заулыбался детям и как-то еще красивей стал. Повесил всех троих на шею и закружил каруселью. Опустил и спросил:

— Вы чего?

— Мамка сказала, пораньше приходи, у нее день рождения.

— Помню, помню, — и высокий, наклонившись, показал что-то детям.

— Часы!

— Тс! Мамке ни слова. Сюрприз.

И дети убежали.

Синеглазый оглянулся и заметил Паршенкова. Улыбнулся:

— За мной по старой памяти?

— По новой, по доброй, — улыбнулся в ответ Паршенков, — к детдомовцам хочу пригласить. О своей профессии рассказать.

— Сегодня не могу, а днями — пожалуйста.

Сверху закричали:

— Раство-ор! — И он убежал.

— Знаешь, кто это? — спросил Паршенков у Виктора, когда они покинули стройку. — Ответа не жду. Все равно не угадаешь. Сам скажу. Но по секрету. Горчайший в прошлом пьяница. А вот взял себя в руки и человеком стал. Человек, Виктор, все может. Только об этом не все знают. А из тех, кто знает, не все в это верят. Да, вот так-то. А у меня в памяти все еще слезы его матери держатся. Как она убивалась, бывало, бедная.

И хотя о слезах Витиной матери Паршенков не сказал ни слова, Витя его хорошо понял.

А вот и венец дела. По поселку идет молодая пара. Вдруг он покидает ее и перебегает на другую сторону улицы.

— Здравствуйте, товарищ инспектор. Как поживаете?

— Как все. Всем хорошо, мне еще лучше. Кому-нибудь из всех нехорошо, мне того хуже. Как жена? Как ребенок?

— Все хорошо, товарищ инспектор. До свидания.

— До свидания.

И он возвращается к ней.

— Что ты ему все надоедаешь? — спрашивает она. — Постеснялся бы…

— Для его же спокойствия, — отвечает он. — Не покажусь неделю-другую, переживать будет.

«Он» — это Виктор Ермолаев.

«Она» — его жена.

«Товарищ инспектор» — Паршенков.

И еще об одном его милицейско-педагогическом эксперименте. В доме отдыха имени 15-летия ВЛКСМ, подопечном Паршенкову, были похищены лыжи. Зима на носу, а лыж нет, исчезли. Хранились до поры в кладовушке под замком и пломбой, и нате вам: замок и пломба целехоньки, а лыж нет. Карлсон унес, что ли? Вору, даже тощему, в кладовушку не попасть. Оконце, что леток в улье, крошечное. Но именно этот «леток» и смутил Паршенкова, когда тот прибыл на место происшествия. Проникнуть в него мог только малыш. Но вот по своей или чужой воле? С этим надо было разобраться. Осмотрел кладовушку изнутри, обошел с улицы и узрел множество крошечных следочков. Дети! Но нет ли следа покрупней? Если есть, беда. Значит, детей взрослый водит, взрослый вор-растлитель. А это страшней всего. Тут уж разбейся Паршенков, а вора излови, пока он «смену» не воспитал. Рыскал, рыскал, но на крупный след так и не напал. От сердца отлегло — дети! Однако хоть и дети, но все равно похитители. И, как похитители, они должны быть задержаны и наказаны, а похищенное — возвращено дому отдыха.

Следы, помаячив на заиндевевшей лужайке, вышли на улицу и оставили Паршенкова с носом: растворились среди многих других следов. Но Паршенков не впал в уныние. Походил взад-вперед по улице близ дома отдыха и поймал «ниточку». «Бабушка в окошке», проводившая свой бесконечный досуг в наблюдении за жизнью улицы и опрошенная Паршенковым, сказала:

— Крутились тут малолетки. Все как есть одинаковые.

«Одинаковые»! Это же детдомовцы, сразу догадался Паршенков, о д и н а к о в о  о д е т ы е.

Детдом встретил его праздничной суматохой: готовился по первопутку, как только ляжет снег, к лыжной вылазке.

Добряк Карасев, директор, вечно озабоченный хлопотун, встретил Паршенкова настороженно:

— На огонек, Иван Николаевич, или мои набедокурили?

Паршенков от прямого ответа уклонился:

— Поговорить надо, Николай Васильевич, сбор общий!

И вот он стоит на виду у всех, улыбается, но мундир настораживает, и в зале, где собрались ребята, царит тревожная тишина.

— Как бы вы поступили с теми, кто хотел бы испортить вам праздник? — спрашивает Паршенков.

Дотошные из зала требуют уточнения:

— Какой праздник?

— Ну, скажем, лыжную вылазку?

— По шее… Мы бы их…

Паршенков поднимает руку:

— Обещаю, что тем, кого я сейчас приглашу на сцену, это не грозит. А теперь прошу подняться ко мне ребят, похитивших лыжи в доме отдыха. Жду!

Проходит минута, другая, третья. В зале ни шороха, ни шепота. Вдруг кресло скрипнуло, другое, третье, и трое воспитанников, поднявшись на сцену, предстают перед глазами своих ошарашенных товарищей. Повинные головы опущены на грудь. В зале свист, улюлюканье, крики: «Позор!..», «Из дома — вон!..», «В колонию!».

И тут происходит странное. Человек в милицейской форме, призванный карать, вдруг вступается за тех, кто совершил преступление.

— Нет, нет и нет! — восстает он против всех. — Ни из дома вон, ни в колонию. Они ведь по недомыслию… Верно, ребята, по недомыслию? — обращается он к похитителям.

— По недомыслию, — нестройно отвечают они.

— И больше никогда не будут.

— Не будут, — отвечает трио.

— И лыжи вернут.

— Вернут, — вторит троица.

— А вы, — обращается Паршенков к залу, — вернете им свое доверие и поручитесь за них перед милицией.

В зале долго, долго длится тишина. И, как всплески волн, отдельные голоса:

— Ладно!.. Вернем!.. Поручимся! — и все хором: — По-ру-чим-ся.

А служба между тем шла и шла, не оставляя порой Паршенкову времени для педагогических экспериментов. Очередная зима вместе с эпидемией гриппа прошлась по поселку напастью дачных краж. Одна из них привела на Трудовую улицу, в дом под седьмым номером. Здесь, по словам хозяина-москвича, был похищен дорогой магнитофон.

Осмотр дачи удивил: на крылечке и возле него лежали свежеиспеченные следочки сапог, лыжных ботинок и подшитых валенок. «Будто нарочно положены, — подумал Паршенков, — словно пройтись за собой приглашают. Ну что ж, пройдемся».

И он вместе с шофером «газика», на котором приехал, Дмитрием Булавиным, воспользовался «приглашением». Следы вывели на просеку и разошлись в разные стороны, одни вправо взяли, другие влево, а валенки через лес в поле поперли.

«За тремя зайцами погонишься», — подумал Паршенков и… И ни за кем не погнался. А зачем ему было гнаться? Следы, он это сразу понял, вели якобы в поле и в лес. Ну а что там, если подумать, в поле или в лесу жуликам с магнитофоном делать? Зайцев развлекать? Чепуха. Следы никуда не вели. То есть вели, хоть и незримо, в обратную сторону, к жилью, к людям. Ну и глупцы. Задумали его, сыщика Паршенкова, обдурить. Давай, мол, преследуй нас, Паршенков, в поле или в лесу, а мы тем временем на станцию подадимся.

Там, на станции, самом людном месте поселка, он и напал вновь на следы подшитых валенок. И следы привели его под окно одного дома, гремевшего музыкой. Паршенков, таясь, заглянул в окно. И мигом отстранился, схватив все: орущий магнитофон (тот магнитофон, судя по описанию потерпевшего) и лежащих вперемешку с бутылками юных великанов. Взять их, конечно, можно, «руки вверх» и в машину. Но лучше не так, лучше иначе, хитростью. Он постучал в дверь и вошел. Трое, привстав, оглянулись. Тревога сквознячком пробежала по лицам.

— Кто хозяин?

— Я, — поднялся один. — Стельмах. А что?

Паршенков смотрел скорбно:

— Нарушаете, товарищ Стельмах. Людей своей музыкой беспокоите. Люди на вас и на них вот, — кивнул он на лежащих, — товарищу начальнику жалуются. Прошу вас со мной, всех троих, к товарищу начальнику.

— По улице? Пешком? Как арестанты? Нет, нет и нет, — запротестовали меломаны.

Паршенков смотрел весело:

— Зачем пешком? У меня «Жигули» — товарищ начальник прислал.

И машина повезла их в милицию. Вскоре туда же был доставлен и магнитофон.

И вот встреча: Паршенков, трио меломанов и магнитофон.

— Ваш? — спросил Паршенков.

Двое тут же отреклись от музыкального ящика, кивнув на третьего:

— Его вот.

Третий дерзко подтвердил:

— Мой. А что, у милиции на этот счет другое мнение?

Паршенков шутку игнорировал.

— И у милиции, и еще кое у кого, — сказал он и крикнул в коридор: — Прошу!

В комнату вошел пожилой человек. Усы у него сердито топорщились.

— Мой магнитофон, — ахнул он. — Где же он был?

— Об этом вам молодые люди скажут. — Но молодые молчат как убитые, и Паршенков разводит руками: — Что ж, придется до суда подождать. Может, тогда разговорятся.

Это случилось той же зимой. Паршенкова окликнули прямо на улице:

— Гражданин начальник!

Инспектор оглянулся: москвич, дачник, давний знакомый.

— Здравствуйте, Николай Николаевич. Вы что, недавно из заключения?

Окликнувший опешил, снял очки, протер их и снова надел.

— Не пойму, шутите вы или всерьез?

— Шучу, шучу, но почему «гражданин», а не «товарищ»?

— Простите, это я от волнения.

— Слушаю вас…

— Да, да… Ну-с, так вот, приезжаю я сегодня на дачу, а там… Извините, инспектор, я случайно не похож на сумасшедшего? Нет? Тогда продолжаю. А там, на даче то есть, какой-то сумасшедший матрацы порет. Порет и, представьте, зубами скрипит. Я увидел и к вам. А вы навстречу. Что будем делать, инспектор, а?

— Задерживать, естественно. Пошли, — сказал Паршенков и направился к даче москвича. Но тот и не подумал тронуться с места. — Что же вы? Я ведь жду.

— Товарищ инспектор, если не секрет, оружие при вас?

Ах вой оно что…

— При мне, при мне, — соврал Паршенков, — пошли.

Вот и дача москвича. Но хозяин первым не входит. Трусость? Ну что вы, вежливость.

Увы, дача безлюдна. Сумасшедшего и след простыл. Зато матрацев груды. И все распороты. Что за матрацефоб?

Паршенков достает блокнот и со слов дачевладельца набрасывает устный портрет потрошителя матрацев. Гнилозубый… Нос на двоих рос, одному достался… В джинсах с отворотами…

— До свидания. Будем искать.

По дороге в отделение заглянул на другие дачи: и там такая же картина — распотрошенные матрацы.

Доложил по начальству. И услышал то, что ожидал услышать: «задержать» и «действуйте».

На всякий случай, помня, что один ум хорошо, а два лучше, поинтересовался, как действовать.

— По принципу: на ловца и зверь бежит, — последовал ответ.

Прикинул — местный потрошить матрацы не будет. Значит, заезжий. А заезжему одна дорога домой, через станцию. На ней и устроили засаду. Всем подразделением. Но потрошитель… Надо же! Набежал именно на Паршенкова. Зубы… Нос… Джинсы… Он! На сумасшедшего не похож. По виду скорее глупый, чем умалишенный.

— Пройдемте! — И ни слова возражения в ответ на приглашение.

И вот допрос:

— Фамилия?

— Воробьев.

— Место жительства?

— Деревня Нагорная.

— Матрацы порол?

— Порол.

— Зачем?

— Деньги искал.

— Вот те раз. Да почему в матрацах?

— Начальники, а не знаете, что дачники деньги завсегда в матрацах держат.

Паршенкову и смешно и грустно. Жаль парня. Но вор всегда вор, хоть и слабоумный. Пусть с ним прокуратура разбирается — лечить или судить. А он свое дело сделал. Задержал преступника и, может быть, в эмбрионе вора прихлопнул, не дал ему развиться.

Росли годы службы. Рос и Паршенков от награды к награде, от звания к званию. Менялись и места службы. Последнее — Абрамцево, сразу прибавившее забот и хлопот.

Абрамцево у всех на виду, а с ним и он, Паршенков, старший участковый инспектор Загорского отделения внутренних дел, капитан милиции, депутат и член исполкома сельского Совета. А раз на виду, то не маячь попусту, а свети, как маяк, идеальным порядком.

И Паршенков светит. Порядок у него всегда на высоте. И тому есть пристрастные свидетели: «Житья от этого Паршенкова не стало. Хоть ноги из Абрамцева уноси». Чей отзыв, угадать нетрудно. И он по душе Паршенкову: признание врага, проигравшего бой, лучшая награда победителю.

На этой мажорной ноте я и собирался закончить свое повествование о капитане милиции Паршенкове, но вмешался случай — страшный роковой случай — и окрасил окончание в минорные тона.

Был день. Ясный, насквозь прошитый лучами и обдуваемый со всех сторон свежим лесным ветерком. Паршенков дозором обходил владенья свои. И чего греха таить, радуясь солнцу, ветру, цветам, кивающим ему из палисадников, меньше всего хотел встретиться с кем-нибудь из тех, кто, увы, не украшает жизнь, а, наоборот, грязнит ее.

Вдруг где-то кто-то матерно выругался. Он по голосу узнал кто — Василий Соловьев, питух, буян, дармоед. И лечили его, и срок давали, а он по отбытии опять за пьянство-буянство. Нет, пришла, видно, пора подольше за решеткой подержать.

Подошел. Раскрыл планшет. Достал бумагу. И со словами: «Вызов в милицию. Распишитесь в получении» — протянул Соловьеву.

— Я те распишусь, я те… — огрызнулся Соловьев и странно, как-то боком, стал обходить инспектора.

«Эк его хмель водит», — подумал Паршенков, усмехнулся и в ту же секунду чуть не взвыл от боли, пронзившей правый бок. «Нож», — догадался, обернулся и увидел убегающего бандита. Догнать? Скрутить? Боль не пустила, и он сделал единственное, что еще мог сделать, спасая свою жизнь. Остановил попутку и велел отвезти себя в больницу.

Хирурги не скоро поставили его на ноги. Но в строй вернули. Бальзамом на рану был приговор, сурово покаравший бандита.

И Абрамцево облегченно вздохнуло: «Берегитесь лиходеи, питухи и паразиты, старший инспектор Паршенков снова на посту».

Города подобны людям. Они рождаются и умирают. У них бывают счастливые или несчастные судьбы. Бывают взлеты и падения, праздники и траур. Минуты славы или позора.

Города просыпаются утром, работают днем, спят по ночам. У них есть здоровые и больные клетки. Есть мозг, кровеносная система, мышцы и нервы, хотя и называется это иначе, чем у человека.

Городам нужно отдыхать, питаться, согреваться, лечиться, обновлять свой организм, избавляться от шлаков.

Города как люди.

И так же, как у человека по температуре, пульсу, давлению можно определить его самочувствие, наличие и степень недуга, так и у городов есть места, где можно узнать о каких-нибудь городских болячках, ушибах, синяках. И принять меры, лечить.

Дежурная часть Главного управления внутренних дел Мосгорисполкома помещается на Петровке, 38, точнее, в Среднем Каретном переулке, в не очень большом двухэтажном здании. Здесь круглые сутки пребывает дежурный по городу Москве. Звание не совсем уставное, зато точно отражающее деятельность этого человека, вернее людей, неустанно несущих службу на этом посту.

…Десятки тысяч москвичей переезжают каждый год на новые квартиры, справляют свадьбы, нарекают именами родившихся детей.

Но об этом не сообщают.

Сюда звонят с бедой. Беды этой все меньше с каждым годом, но она есть. Если сравнить ее с радостями, она покажется совсем маленькой, а в многомиллионном колоссальном городе ее и не заметишь, затеряется она, беда.

Но здесь, куда звонят только о ней, она заполняет комнату.

Бациллы чумы незаметны, сколько их на весь мир? Но когда они собраны в одной колбе…

Печальная работа идет в этой комнате.

Печальная и славная.

Славная потому, что не только собирают здесь сообщения о горестях и несчастьях, но и борются с ними, исправляют. Возвращают людям покой и радость. И к людям возвращаются смех, тишина, безопасность, и они вскоре забывают о прошедших тревогах. Те тревоги, горести, все грязное, все жестокое оседает в этой комнате, в сердцах и памяти этих спокойных энергичных людей.

Но сердца их не становятся от этого черствее и замкнутее, наоборот, они становятся добрее хорошей, а не «добренькой» добротой и шире открываются людям.

10 декабря 1980 года Игорь Алексеевич Татаринов пришел вечером с работы домой, переоделся, как обычно, в спортивный шерстяной костюм. Из кухни уже доносились аппетитные запахи. Жена Игоря Алексеевича, Вера Борисовна, была домохозяйкой, и к возвращению мужа у нее всегда был накрыт стол. Если не было гостей, ели по-семейному — на кухне.

— Устал? — заботливо спросила Вера Борисовна, наливая Татаринову полную тарелку его любимого супа из индюшачьих потрохов.

Супруг буркнул в ответ что-то неопределенное и взялся за ложку. По лицу Татаринова было заметно, что его не радует ни красиво сервированный стол, ни его любимые индюшачьи потроха. И вообще в последнее время Игорь Алексеевич выглядел озабоченным. Придет с работы, поест молча и тут же усаживается за телевизор.

— Игорь, — сказала Татаринова, — ты мне не нравишься.

— Я сам себе не нравлюсь, — невесело пошутил Татаринов.

— Неприятности? — встревожилась жена.

— В общем-то нет… Наверное, действительно устал.

Игорь Алексеевич работал в мастерской по пошиву кожаных изделий. Считался хорошим мастером, ладил с начальством.

— Ирочка звонила, — сообщила Вера Борисовна, — достала сногсшибательные сапоги. Австрийские. Кто-то привез из Москвы…

О дочери Вера Борисовна заговорила намеренно: когда речь заходила об их «девочках», Игорь Алексеевич обычно оживлялся, приходил в хорошее расположение духа. Дочерей — их было двое: Ира и Стелла — Татаринов любил. Обе уже вышли замуж, отделились и жили своими семьями.

Но сегодня упоминание о младшей, Ире, не вызвало у Игоря Алексеевича никаких эмоций. Он с безразличием ел суп, от второго, фирменных котлет по-киевски с хрустящей корочкой, отказался.

Прошел в большую комнату и устроился в кресле перед включенным телевизором. Передавали местные, свердловские, новости.

Вскоре пришла жена, кончив хлопотать на кухне.

— Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь, — снова завела она разговор о настроении супруга.

Тот ничего не ответил, выключил телевизор и взялся за журнал «Здоровье». В комнате воцарилась тягостная тишина.

— Вот так живешь, живешь, а в один прекрасный день хватит тебя какой-нибудь инфаркт и свезут на кладбище, — мрачно произнес Татаринов.

— А ты поменьше читай о разных болезнях, — посоветовала Вера Борисовна. — Я, например, этот журнал не читаю принципиально… Как прочтешь о какой-нибудь болезни, так кажется, что сам ею страдаешь.

— Уж лучше знать, что тебя ожидает, — философски заметил Татаринов. — Эх-хе! — тяжело вздохнул он. — Крутишься что твоя белка в колесе, а когда покой будет?

Его что-то тяготило, и жена отлично понимала это.

— Ты все-таки скажи, что у тебя? — настаивала она.

— Как будто сама не знаешь, — раздраженно ответил Игорь Алексеевич. — По острию ножа хожу…

— Ревизия? — всполошилась Вера Борисовна.

— Пока нет. Но чувствую: что-то назревает.

— Не забивай ты себе голову дурными мыслями! Сколько раз у вас были различные проверки да ревизии — бог миловал… Обойдется.

— Неспокойно на душе… Зря мы не все деньги сняли с книжки. Может, завтра снимешь остальные?

— А зачем?

— Да все может быть… Вон у Николая описали все имущество, арестовали счет в сберкассе…

Николай, приятель Татаринова, работал где-то по снабжению. Недавно его взяли под стражу в связи с обвинением в хищении.

— Ладно, не заводи себя, не настраивай, — со вздохом сказала Татаринова. — Давай лучше подумаем, что подарить Стелле на день рождения. Надеюсь, ты не забыл? Послезавтра нас ждут.

— А знаешь, Веруша, я действительно забыл, — признался Игорь Алексеевич. — Хорошо, что напомнила…. Ничего удивительного, если голова забита другим…

— Все! — решительно заявила жена. — Я уже не могу слышать! Забудь о работе! Ты дома, рядом — любимая жена… Ведь любимая, не так ли?

— Так, Веруша, так, — немного смягчился Игорь Алексеевич.

— Вот и отлично, — обрадованно произнесла Вера Борисовна. — Да и нужно наконец решить, дадим мы Ирочке на «мерседес»? Она говорит, что ее Володя спит и видит себя за рулем «мерседеса»…

— Ну и зятья нынче пошли, — покачал головой Татаринов. — «Жигули» их уже не устраивают…

— Игорек, ну ты же знаешь, что у Иры с Владимиром не все гладко…

— И «мерседес» решит все их трудности? — съехидничал Татаринов.

У младшей дочери в самом деле были проблемы в семье. Ира ходила в любимцах у Татаринова, и он очень переживал ее неурядицы.

— Я не знаю, решит или не решит, — сказала Вера Борисовна, — но мне бы не хотелось огорчать девочку отказом…

— Но ведь это бешеные деньги! — воскликнул Игорь Алексеевич.

— Не такие уж бешеные, — возразила супруга. — Тем более Владимир продаст свой «жигуленок». Покупатель уже есть… Ну так как? Могу я сказать Ире? Понимаешь, «мерседес» может уплыть. На него и так многие зарятся.

Татаринов помолчал, подумал.

— Ладно, — наконец согласился он после мучительных колебаний.

Вера Борисовна тут же позвонила младшей дочери и сообщила ей радостную новость.

Потом супруги Татариновы обсудили, с каким подарком они отправятся на день рождения к старшей дочери, Стелле.

У Веры Борисовны отлегло от сердца: разговоры о детях, кажется, отвлекли мужа от мрачных мыслей.

И все же в эту ночь Игорь Алексеевич долго не мог успокоиться. Встал, наглотался снотворного и только тогда захрапел.

«Ничего, просто у него дурное настроение», — решила Татаринова.

Бывало и раньше: Игоря Алексеевича вдруг ни с того ни с сего начинали мучить непонятные страхи. Потом, глядишь, все как рукой снимало, и ходил ее муженек веселый, бодрый, радовался жизни.

Засыпала Вера Борисовна в радужных мечтах о том, как зять будет катать ее на роскошной иностранной машине. На зависть друзьям и соседям.

На следующий день, а это было 11 декабря, муж утром отправился на работу, все еще не в очень хорошем настроении, но и не такой грустный, как накануне.

Потом пришли обе дочери. Ира — чтобы похвастаться австрийскими сапогами, Стелла — обсудить праздничный стол по случаю дня рождения. Вера Борисовна была в семье непререкаемым кулинарным авторитетом. Она сварила своим дочерям кофе, подала к нему домашнее печенье и шоколадные конфеты. За кофе и разговорами время летело незаметно.

— Я бы на твоем месте меньше увлекалась сладким, — пожурила Вера Борисовна старшую дочь.

Стелла уже начала заметно полнеть.

— Пожалела, да? — со смехом ответила Стелла.

— Глупая, ешь сколько хочешь… Боюсь только: станешь толстой — муж разлюбит.

— Мой — никогда!

Стелла жила с супругом, как говорится, душа в душу.

Речь зашла об отце. Мать пожаловалась, что Игорь Алексеевич последнее время неважно выглядит, плохо спит.

— Ну, это можно поправить, — сказала Ира. — У Володи есть знакомый врач. Лечит акупунктурой. Прямо чудеса творит…

— Чем-чем? — не поняла Вера Борисовна.

— Акупунктурой, то есть иглоукалыванием, — пояснила дочь. — Ездил практиковаться в Монголию и Японию… Несколько сеансов — и любую болезнь как рукой снимет.

— Это не опасно? — спросила Татаринова.

— Да что ты, мамочка! Не опаснее УВЧ…

— А по-моему, — вмешалась старшая дочь, — папе лучше обратиться к экстрасенсу… Могу устроить.

— Господи, — удивилась Вера Борисовна, — а это еще что?

— Ну, мама, я просто поражаюсь! — всплеснула руками Стелла. — Не знать, что такое экстрасенс! Сейчас даже дети в школе и те…

— Просвети…

— Понимаешь, это что-то вроде гипноза…

— Вовсе нет, — возразила Ира. — Принцип другой… Гипноз — это когда действуют внушением. А экстрасенс — своими биотоками…

Обе дочери пытались разъяснить матери, но та ничего не поняла.

Беседу прервал звонок в дверь. Открывать пошла Ира.

— Мама, там тебя спрашивает какая-то странная женщина, — сообщила она, вернувшись.

— А что ей нужно? — спросила Татаринова.

— Говорит, что скажет тебе лично.

Эту женщину Вера Борисовна видела впервые. Лет сорока пяти, невысокая, худенькая. Вид у нее был взволнованный.

— Я с работы Игоря Алексеевича, — сказала она почти шепотом. — Бухгалтер… Он просил зайти к вам… Кто у вас дома?

— Мои дочки, — ответила Татаринова.

Поведение женщины беспокоило ее все больше.

— Понимаете… В общем, Игорь Алексеевич передал… — Женщина оглянулась по сторонам. — Короче, я должна вам сообщить… Давайте пройдем в квартиру, а то здесь могут… Ну, сами понимаете…

У Веры Борисовны заныло в груди. Она вспомнила настроение мужа в последнее время, а особенно — вчерашний с ним разговор.

— Да-да, проходите, — пригласила Татаринова женщину. — Поговорим в комнате.

— Нет-нет, — поспешно сказала пришедшая, увидев в комнате Иру и Стеллу. — Где-нибудь наедине…

Кухню она отвергла, спальню — тоже.

— Лучше в ванной, — предложила женщина. Вконец встревоженная Вера Борисовна покорно двинулась в ванную комнату.

Посетительница прикрыла за собой дверь и пустила из крана воду.

— Срочно соберите все ценности и деньги, — сказала она Татариновой. — Только ценности и деньги… Так просил передать вам Игорь Алексеевич… И унесите их из дома. Спрячьте так, чтобы…

— Боже мой! — вконец перепугалась Вера Борисовна. — Что случилось?

— ОБХСС! — сказала женщина. — Сейчас они шуруют в мастерской. Закрыли цех… С минуты на минуту могут нагрянуть сюда… Как мне удалось незаметно уйти с работы, сама поражаюсь…

У Татариновой помутилось в глазах. А в голове билось: «Недаром Игорь предчувствовал… А может, не все говорил?.. Господи, неужели?.. Сейчас явятся с обыском и все отберут… Нет! Только не это!»

— Куда же нести? — скорее для себя, вслух произнесла Вера Борисовна.

— У вас есть надежные люди? — в свою очередь спросила посетительница. — Знакомые или дальние родственники?

— Надо посоветоваться с Игорем Алексеевичем, — взялась за ручку двери Татаринова. — Позвоню…

— Да вы что! — выпучила глаза женщина. — Какой совет? Его не подпустят к телефону… Неужели вы не понимаете?

— Да, да, да, — сокрушенно произнесла Вера Борисовна. — Игорь предупреждал меня, чтобы я по телефону была осторожной…

— Вот видите… Ну, я пошла… А вы не теряйте ни минуты…

Татаринова проводила женщину до входной двери. А когда зашла в комнату, дочери чуть ли не в один голос спросили:

— Что случилось, мама?

На Вере Борисовне, что говорится, не было лица.

— Беда, доченьки… Выручайте…

И она коротко рассказала, какую только что узнала новость.

— Я знаю, куда нести, — заявила Стелла.

Если ее сестра Ира тоже страшно перепугалась и находилась, можно сказать, в шоке, то Стелла не растерялась.

— У мужа есть приятель, — пояснила она. — Художник. Парень не от мира сего… Не будет ничего расспрашивать… У него есть дача, ну, что-то вроде мастерской… Главное, за городом… Милиции и в голову не придет искать у него…

На том и порешили.

— И все же, — сказала Стелла, — надо связаться с папой.

Она сняла телефонную трубку.

— Ты что! — в ужасе замахала на нее руками мать.

— Я ничего не буду говорить прямо, — успокоила Веру Борисовну дочь. — Может, отец сам догадается, что и как сообщить…

Она решительно набрала номер мастерской. Ответила женщина.

— Игоря Алексеевича можно? — попросила Стелла.

— Нет его! — грубо ответили на том конце провода, и в трубке послышались короткие гудки.

Деньги и ценности складывали в сумку младшей дочери.

Вера Борисовна достала из дивана пачки с крупными купюрами — всего 23 тысячи рублей. Затем стала доставать из трельяжа драгоценности: двое золотых часов с браслетами стоимостью 1700 рублей, три мужских перстня (тоже из золота) на сумму в 2100 рублей, три золотых кольца с бриллиантами — более 5 тысяч рублей, золотые царские червонцы.

— А шубы, дубленки? — спросила Ира.

— Отец сказал: только деньги и ценности, — ответила Вера Борисовна.

У нее самой разрывалось сердце, когда она открыла шкаф. Там висели дубленки, шуба из норки, соболевый палантин, который она так ни разу и не успела надеть.

— Неужели все это заберут? — с отчаянием произнесла младшая дочь.

Будь воля Веры Борисовны, она набила бы не один чемодан хрусталем, дорогой одеждой, антиквариатом. Но приказ мужа…

— С богом, доченька, — в слезах сказала Татаринова, когда Стелла, одевшись и взяв в руки сумку, пошла к выходу.

Провожала ее Ира. Она машинально глянула на часы: двенадцать тридцать…

С того времени, когда в квартиру позвонила женщина, прошло всего полчаса.

Закрывая за Стеллой дверь, Ира увидела внизу на лестнице двух мужчин.

«Неужели к нам?» — в испуге подумала она, а матери негромко сказала:

— Знаешь, мне показалось, что там — из милиции…

Вера Борисовна не успела даже ответить — раздался дверной звонок. Татаринова открыла. В квартиру вернулась бледная Стелла. Без сумки.

— Идут к нам… Из ОБХСС, — еле выдавила из себя старшая дочь. — С обыском… Сказали, чтобы никто из квартиры не выходил…

Вера Борисовна чуть не упала в обморок. Ее отпоили валерьянкой.

Началось томительное ожидание.

По словам Стеллы, как только она вышла на лестничную площадку, тот мужчина, что повыше ростом, строго спросил:

— Вы из квартиры Татариновых? Дочь Игоря Алексеевича?

— Да, — только и могла вымолвить Стелла.

— А что у вас в сумке? — последовал вопрос.

Все произошло настолько внезапно, что молодая женщина, растерявшись, призналась:

— Деньги… Ценности…

— Сумочку прошу отдать нам, — властно приказал высокий. — А сами возвращайтесь назад в квартиру и ждите. Будем производить обыск.

Стелла без слов повиновалась.

Высокий мужчина дал указание другому, пониже, пригласить понятых…

Три женщины сидели полчаса, час, другой. Никто в квартире не появлялся. К телефону боялись даже притронуться. И вот так — в неведении и страхе — просидели они до вечера.

Игорь Алексеевич обычно возвращался с работы в четыре. Но минуло пять часов, шесть, а его все не было. Вера Борисовна ходила по квартире сама не своя.

В семь часов вечера пришел Игорь Алексеевич.

— Тебя отпустили? — бросилась к нему жена.

— Кто? — недоуменно спросил Татаринов.

— Милиция… Милиция…

— Какая милиция? — поразился Игорь Алексеевич. — Я ездил за город, вот и задержался…

Жена и дочери, перебивая друг друга, рассказали о визите с его работы бухгалтера, об изъятии сумки с ценностями…

Татаринов схватился за левую сторону груди и опустился на диван.

В мастерской никакой милиции не было, обыск не производился, цех не закрывали. Игорь Алексеевич никого домой не посылал. Стало ясно, что Татариновы оказались жертвой мошенников.

У Игоря Алексеевича случился сердечный приступ. Врачи, приехавшие на «скорой», констатировали у него обширный инфаркт.

…В сентябре 1981 года старший лейтенант милиции Олег Петрович Шляхов был назначен следователем следственного управления ГУВД Мосгорисполкома. Буквально на следующий день его включили в следственную бригаду, которую возглавлял начальник отдела подполковник Виктор Николаевич Довжук. От него Олег Петрович и узнал впервые о происшествии в Свердловске 11 декабря 1980 года.

— Наша бригада, — вводил Шляхова в курс дела подполковник, — занимается расследованием преступлений, совершенных бандой опасных преступников. Они орудовали в Москве и других городах. Занимались квартирными кражами, разбойными нападениями, мошенничеством… Эпизодов много… В частности, происшествие с семьей Татариновых в Свердловске… Так вот, Олег Петрович. У нас имеется словесный портрет того, кто отобрал сумку с деньгами и ценностями у дочери пострадавшего, Стеллы… Портрет составлен по ее описанию. Он совпадает с внешностью некоего Иванова Владимира Кирилловича…

— А что, его еще не нашли? — спросил Шляхов.

— В том-то и дело, что нашли, Иванов уже находится под стражей. Но вот какая штука: он категорически заявляет, что имеет алиби: 11 декабря, то есть в день, когда так ловко провели Татариновых, он лежал в клинике нервных заболеваний в Москве.

— Насчет «операции» в Свердловске — это действительно ловко, — заметил старший лейтенант. — Можно сказать, прямо-таки артистически… Это же надо, сами отдали двадцать три тысячи и золото!

— Ну, по нашим сведениям, не двадцать три, а около ста тысяч, — сказал Довжук. — Татариновы, видимо, из каких-то соображений занизили сумму.

— Ясно, — кивнул Шляхов. — Откуда у скромного мастера лежат дома такие деньги…

— По всему видно, доходы неправедные. Наши свердловские коллеги занимаются этим вопросом… Но вернемся к Иванову… Из больницы сообщили, что он действительно лежал там на лечении с ноября 1980 по январь 1981 года. И в частности, 11 декабря находился в больнице.

— Может, дочь Татариновых что-то напутала? — высказал предположение Шляхов. — Видела она его мельком, была испугана…

— Понимаете, Олег Петрович, похоже на почерк Иванова. Дерзок, точный психологический расчет. Да вы сами убедитесь, когда ознакомитесь с материалами дела… Одним словом, вам надо разобраться с этим эпизодом. А конкретно: действительно ли Иванов был 11 декабря в московской больнице? — Подполковник улыбнулся. — Человек вы у нас новый, хотим посмотреть, как справитесь с первым поручением.

— Экзамен, так сказать? — тоже улыбнулся Шляхов.

— Ну, это слишком громко сказано. Ведь у вас за плечами уже немалый опыт… В общем, приступайте немедленно. Возникнут вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне…

Мысль записать наши беседы в виде его монолога пришла не сразу. Поначалу я собирал материал для обычного очерка. Но, чем больше я разговаривал с ним, с его товарищами, подчиненными и начальниками, тем больше проникался убеждением, что обычного очерка тут не выйдет. Вкратце, пожалуй, объясню это так: мой герой — герой лишь в смысле журналистском, литературном.

Нет, отчего же, он и преступников выслеживает, и улики собирает, и в хитрые психологические углы кого надо и когда надо загоняет. Но… В обычных очерках редко встречается это «но». Короче, герой мой почти ничего из вышеперечисленных геройских поступков не совершает в одиночку. Такова уж специфика его работы: она делается многими людьми, и успех в ней чаще всего результат самых разных слагаемых. Одни из этих людей делают свою работу лучше, другие хуже. Мой герой делает ее лучше многих других, и поэтому я сегодня пишу о нем.

Я решил, что, пожалуй, самой лучшей формой объективного рассказа может стать его монолог о себе. Давайте знакомиться. Кузин Сергей Борисович, тридцать три года, капитан милиции, начальник отделения Управления борьбы с хищениями социалистической собственности ГУВД Мосгорисполкома.

Вроде и не первое это дело у меня было, и не самое яркое. А начать все-таки хочется с него…

В тот вечер я, кажется, был последним, кто задержался в отделе. Поэтому стук моей машинки далеко разносился по нашим длинным и пустынным сейчас коридорам. А печатал я примерно вот что:

Тут я остановился, перечитал написанное. Ну, с вводной частью, кажется, справился. Теперь следует написать фразу вроде: «В целях устранения этих недостатков Управление БХСС считает целесообразным», поставить двоеточие и… Начнется самое интересное. То, ради чего я сижу здесь поздно вечером один, перед пепельницей, полной окурков…

Не буду врать, будто я тогда, сидя в пустом кабинете, предавался сентиментальным воспоминаниям о том, как я пришел в милицию, каким был путь от постового милиционера до фразы «Управление БХСС считает целесообразным…». Я работал и ни о чем таком не думал. Но сейчас мне кажется к месту об этом вспомнить.

Как ни банально это звучит, в милицию я пошел за романтикой. После армии работал шофером и, наверное, дальше стал бы учиться по какой-нибудь «механической» части, если бы не приятель, сотрудник уголовного розыска. Он так восторженно говорил о своей работе! Сейчас уж не знаю, то ли он приукрашивал, то ли я слышал только то, что хотел услышать, по мне, двадцатилетнему, представилась тогда служба в милиции как сплошная череда погонь, засад, словесных боев с хитроумными преступниками. Я подал документы в школу милиции и для начала провалился на экзаменах.

Если в то время у меня и были какие-нибудь несомненные достоинства, то к ним относилось упорство. На удивление домашним, в шоферы я не вернулся, а надел все-таки милицейскую форму, пусть пока без единой лычки на погонах. Романтика, романтика…

Человеку, особенно молодому, свойственно с большой неохотой расставаться с иллюзиями. Жизнь и работа ежедневно старались доказать мне, что служба в милиции — это прежде всего нелегкий, хотя и очень важный, полезный труд. Душа жаждала погонь, схваток, а будни преподносили пьяных, которых надо препроводить в отделение, потасовку возле входа в кафе… Но упорство мое по-прежнему оставалось при мне, и однажды я был за него вознагражден: меня включили в оперативную группу по борьбе с кражами из автомобилей.

О, тут все было почти как в настоящем детективе! Три часа полуночи… Идем втроем по темной улице, одетые в штатское. Вдруг я замечаю, как из-за стоящей у тротуара машины выскакивает тенью мужская фигура и опрометью бросается в подворотню. Ускоряю шаг и вижу, как из подворотни вылетают теперь уже две тени, прыгают в автомобиль, ревет мотор, скрипят покрышки… Короче, в ту ночь я хлебнул романтики по полной программе. Во дворе оказалась наполовину раскуроченная машина. Мы вызвали по рации товарищей, подъехали наши ПМГ, начался поиск. И надо же, именно я вспомнил, что где-то видел совсем недавно зеленые «Жигули» с багажником, похожие на те, на которых скрылись преступники! Но где?

Дальше все было так, как я мог только мечтать. Мы подъехали к метро «Измайловская», где я днем нес службу на своем посту. Там в одном из переулочков действительно стояли «Жигули» с багажником. Вернее, в этот момент они как раз отъезжали: преступники занесли в квартиру похищенное и теперь намеревались удрать. Была самая настоящая погоня, им перекрывали пути отхода, загнали в тупик, они пытались скрыться, выскочив из машины. Короткая схватка — и воры доставлены в отделение. В ту ночь, а точнее в то утро, я заснул счастливым. А проснулся с совершенно неожиданным, по очень твердым убеждением, что погони и схватки меня больше не интересуют.

Позднее я понял, что так бывает иногда с исполнением заветных желаний. Но тогда философией не занимался. Просто определенно решил: меня теперь интересует работа, которая больше требует напрягать голову, чем руки и ноги. Так я оказался слушателем Горьковской высшей школы милиции, где готовят сотрудников для органов БХСС. Впрочем, романтики это не отменяло.

Итак, я написал «считает целесообразным» и поставил двоеточие. Потом этот документ — нет, всего лишь черновик документа! — будут читать мои товарищи, руководители. Он начнет непростое путешествие по кабинетам, станет обрастать дополнительными фактами, соображениями, рекомендациями. Возможно, в нем поправят стиль, придадут ему более четкую, лаконичную форму. Но начать должен я. Потому что сегодня именно мне поручено обобщить результаты многомесячной работы многих людей — моей и моих товарищей. Поручено, честно говоря, впервые. Поэтому я сижу один в вечернем кабинете, а пепельница передо мной полна окурков.

Мне не раз приходилось выслушивать мнение, что главная задача милиции — ловить преступников. И особенно мне обидно бывает, когда подобное говорят про службу БХСС. Обычно я начинаю спорить, стараюсь объяснить, что работа органов внутренних дел должна оцениваться не только по тому, сколько преступлений раскрыто, по в большей степени по тому, сколько преступлений удалось предотвратить. Конечно, такое подсчитать гораздо труднее, но нельзя и не отдавать должное именно этой стороне нашей работы!

Есть такое слегка казенное выражение: «устранение причин и условий, способствующих совершению преступлений». Чтобы эти «причины и условия» устранить, надо прежде всего их выявить. Порой оказывается, что это дело не одного дня, даже не одного месяца. Что такая задача гораздо более трудоемка, чем просто предать суду конкретного расхитителя народного добра. Но и более благодарна: добиться того, чтобы не только другим расхитителям стало неповадно, а сделать так, чтобы возможности такой, расхищать, больше не было ни для кого и никогда.

Молодым сотрудникам, которые приходят к нам, на Петровку, говорят: представьте себе, что вы попали на работу в НИИ самого широкого профиля. Здесь от вас потребуется все время что-нибудь придумывать, открывать, изобретать. И не в том даже смысле, что раскрытие преступления действительно походит иногда на научный поиск. А в том, что наше дело беспрестанно требует новых подходов к новым проблемам. Что это за проблемы, думаю, объяснять не надо. А почему среди них попадаются новые, скажу. Расхитители и спекулянты, к сожалению, не стоят на месте. Чуть только наметилась где-то слабина в нашем хозяйстве, пускаются ради прибыли на такие ухищрения… Диву даешься, передавая материал в следственные органы. Но прежде, чем к этому придешь, предстоит работа, работа, работа.

Когда я молодым сотрудником пришел в управление, мне тоже говорили про НИИ. А очень скоро я на практике узнал, что такое в нашей работе «твори, выдумывай, пробуй». Одним из первых крупных дел, в котором я принимал участие, была «Беговая».

Так для краткости называли мы между собой комиссионный магазин на Беговой улице, возле которого возник целый «черный рынок», где торговали разного рода импортным барахлом. Впрочем, так называли его не только мы. «Хочешь джинсы купить? Дуй на Беговую!» «Нужны «фирменные» темные очки? Потолкайся на Беговой, любые на выбор предложат!» Слава эта стремительно распространилась не только по Москве, но и далеко за ее пределами. Доходило до того, что из других городов приезжали в столицу «туристы»: не по музеям походить — прямо на Беговую.

Конечно, такое положение не могло долго оставаться незамеченным. Посыпались возмущенные письма от граждан, появились статьи и фельетоны в газетах. Назрел нарыв, который необходимо было вскрыть. Вопрос состоял только в одном: как?

Для дилетанта он кажется совершенно ясным. Чего тут церемониться? Стоишь с джинсами в руках возле магазина — спекулянт, в кутузку его! Но закон объективней. Он требует соблюдения прав граждан, среди которых главное место занимает и такое, как презумпция невиновности. Вдруг он не спекулянт вовсе? Вдруг всего лишь купил джинсы у настоящего спекулянта, они не подошли и теперь он простодушно пытается продать их по той же цене? За нарушение правил торговли следует административное наказание, но факта спекуляции здесь нет. Больше того, он может и в самом деле быть настоящим махровым дельцом, но прикидываться случайным человеком. Все равно считать преступником его пока рано. Вину требуется доказать. К тому же у нас после самого первого знакомства с проблемой уже сложилось впечатление, что в разномастной толпе на Беговой случайных людей, привлеченных сюда всей этой нездоровой атмосферой купли-продажи, значительно больше, чем «профессионалов». Но эти-то последние и задают всему тон. Выбрасывают на рынок «товар». Определяют цены. Даже создают, когда им надо, искусственный «дефицит». Выявить их и в буквальном смысле обезвредить и означало для нас «вскрыть нарыв». Устранить причины и условия, способствующие совершению преступлений.

Сначала нас было всего трое. Трем молодым сотрудникам БХСС поставили задачу в течение трех месяцев как минимум изучить обстановку возле комиссионного магазина. Конечно, нам помогали старшие товарищи, нас консультировали, нам давали советы. Но «творить» приходилось именно нам. Нова была прежде всего сама задача: не разогнать «толкучку» — ликвидировать!

Начали мы с изучения старых уголовных дел в архивах. Там, в следственных материалах, имелись уже указания на некоторые методы, к которым прибегают спекулянты, чтобы удачнее сбыть товар, максимально себя при этом обезопасив. Потом подняли отказные материалы — те, по которым для возбуждения уголовных дел не хватило улик. Там и там мелькали имена, фамилии, клички, адреса. А потом мы отправились — так и хочется сказать «на место преступления».

Нет, не ждите рассказа о том, как мы внедрялись в преступные группы, рискуя жизнью. Как во всяком НИИ, наша «научная» работа подразумевала скорее незаметный кропотливый повседневный труд, чем единоразовое геройство. Мы были дружинниками, постовыми милиционерами (вспомнил молодость!), тороватыми покупателями, незадачливыми приезжими.

Мы не просто смотрели. Мы наблюдали. Делали выводы. Готовились.

Потом оказалось, что тех, кто «делал погоду» на Беговой, — всего несколько десятков. Потом — это уже после того, как к нам на подмогу пришли новые и новые наши сотрудники. После того как была закончена вся эта огромная работа. Когда настало время, мы знали все, что нам было нужно. Откуда берется «товар», как он доставляется к магазину, как и кем реализуется. Знали, кто держит джинсы в машине на другой стороне улицы. У кого партия очков в камере хранения на Белорусском вокзале. Чей напарник сидит с сумкой в сквере. Знали даже про квартиру, которую группа спекулянтов, скооперировавшись, сняла в трех троллейбусных остановках от магазина, чтобы возить туда «клиентов». А главное, мы отделили, как говорится, плевела от зерен. В поле нашего зрения остались только те, кто сделал спекуляцию не просто главным, а единственным источником своих доходов. Те, на ком, в сущности, держалась «Беговая» как явление. Дальнейшее было делом техники, и рассказывать об этом неинтересно. Спекулянты — не та публика, при задержании которой случаются погони и схватки. Важно другое: нынешнее поколение молодых москвичей и не помнит, пожалуй, что это было: «комок» на Беговой»…

Может показаться, конечно, что я слишком далеко ушел в сторону от «бензинового» дела, с которого начал. Ничуть. Общее между ним и делом о спекулянтах с Беговой есть, и немало. Во-первых, начало. Едва только мелкие единичные факты хищения бензина, недолива, пересортицы стали превращаться в явление, поднял свой голос наш главный помощник и опора — общественность. Посыпались возмущенные письма, жалобы. Писали водители, писали те, на чьих глазах жили, безнаказанно богатея день ото дня, «скромные» работники АЗС. Писали и народные контролеры.

И дальше тоже все было похоже, если говорить о самом подходе к проблеме, о, так сказать, методологии. Не схватить за руку одного, другого, третьего — вырвать с корнем саму возможность расхищать народное добро.

Конкретные способы, впрочем, наряду со старыми, испытанными, приходилось и изобретать. Снова начинали с архивных, запылившихся уже дел. И обнаруживали для начала, что кое-кто из тех, что проходил здесь как свидетели, теперь мелькает в жалобах граждан. А потом были пробные рейды, во время которых фиксировались факты скупки и продажи талонов госфонда, заправки частных автомобилей на государственных колонках, «работа» слесарей, скручивающих показания счетчиков, факты недолива и пересортицы… Все это собиралось, сортировалось, анализировалось. И заставляло углубляться в поиски причин, условий, требовало проследить за корнями явления.

Не оттого ли могут водители торговать талонами госфонда, что во всех автохозяйствах города создаются неучтенные излишки топлива за счет механического нарушения пломбировки спидометров? Попросту говоря, основная масса спидометров поломана!

Не оттого ли, что при возврате автомашин в парк не производится ежедневное снятие фактических остатков горючего в баках? Не оттого ли, что нормы списания горючего далеко не всегда соответствуют его фактическому расходованию? А это приводит к припискам и незаконному получению премий! И не оттого ли, что фонды ГСМ выделяются огульно на общее количество техники, среди которого есть автомашины, подготовленные на списание, стоящие в ремонте?

Снова была неимоверная, кропотливая, подчас скучная бумажная работа десятков людей на протяжении многих месяцев. И снова был результат: десятки привлеченных к ответственности расхитителей, сотни тысяч возвращенных государству денег. Но самый главный результат мы мечтали увидеть впереди.

«…целесообразным:

В общем, в этот вечер работать мне предстояло допоздна…

Давайте прощаться. Оставим капитана милиции Сергея Кузина наедине с пишущей машинкой. Не будем ему больше мешать. Ведь он занят сейчас очень важным государственным делом. И завтра — как обычно — у него снова будет нелегкий, полный забот день.