Обычно он просто швырял пижаму куда попало и начинал одеваться. Сегодня аккуратно сложил ее и положил на кровать. Пять марок сунул в карман брюк. Не забыть бы куртку. К вечеру наверняка похолодает. А уж ночью…

— О боже, зачем тебе куртка в такую жару? — сказала мать, наливая молоко в кофе.

— Вовсе не жарко. Папа ушел?

— Давно.

В груди кольнуло. Папа ушел.

— Вам что, сегодня табель выдают? — Мать листала газету. Она искала программу телепередач. — Да где же она… Каждый раз на новой странице. — Наконец нашла и принялась водить по ней пальцем. Первая программа, вторая программа. — Ну? — Она взглянула на него.

— Да. Да, да. Сегодня нам выдают табель.

— Гм. Что-то я особой радости не слышу. Запомни: с двойкой лучше вообще домой не приходи. Голову оторвем. Сам знаешь. Господи ты боже мой, опять смотреть нечего. — И она вновь углубилась в программу.

Он смотрел, как она сравнивала разные передачи, качала головой и искала дальше, бормоча что-то про себя. Похоже, она уже забыла о нем.

— Когда у вас сегодня кончаются занятия?

Он испуганно вздрогнул. Когда… А действительно, когда?..

— В полпервого.

— Сразу приходи домой. Я хочу после обеда сходить в город. Позже просто смысла нет.

— А может, мне поесть у Рудольфа? — быстро спросил он. Тогда бы она ждала его не раньше четырех.

— Нет, нет. Это неприлично. Ты же был там на прошлой неделе. Что они о нас подумают? Так что не задерживайся. Приходи вовремя. Ну, все, тебе пора. — Она подошла к двери и взялась за ручку.

— Хорошо. Я пошел. Пока. — Он стоял и смотрел на нее.

— Иди же… Давай… Ты опоздаешь!

За его спиной захлопнулась дверь.

Медленно он брел по улице. Сколько раз он ходил этой дорогой! Туда-обратно. И так почти каждый день. Следы его шагов могли, наверное, покрыть всю улицу. Но сегодня ему казалось, что он здесь впервые. Никогда прежде он не замечал причудливого орнамента на рамах слуховых окон. Они ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Он и раньше останавливался иногда перед магазином радиотоваров. Случалось это в те дни, когда им предстояло писать контрольную или узнавать оценку. Тогда он разглядывал конверты с пластинками, блестящие радиоприемники, а в голове свербила одна и та же мысль: «Когда я сегодня снова приду сюда, все будет позади. Будет позади. А на отметку мне наплевать». Но сегодня он знал, что не придет сюда снова.

Пока все было как обычно. Внешне этот день ничем не отличался от других. Жизнь шла своим чередом. На углу остановился и вновь тронулся автобус. Следом перешел улицу он — опрятно одетый мальчик, который позавтракал и сказал маме до свиданья. Обыкновенный школьник. Школьник, который, войдя в класс, сядет на свое место. Свое место. Никто больше не смел сидеть на нем. После звонка учитель сразу же видел, кто сегодня отсутствует. У каждого в классе было свое место, ставшее такой же неотъемлемой принадлежностью ученика, как имя и фамилия.

Порой он тоже пропускал занятия, потому что скверно чувствовал себя или был сильно простужен. Тогда он представлял себе свое пустующее место. Но почему он сегодня вспомнил о нем? Ах, да, назвали его фамилию. Выдают табель.

— Двойку нужно исправить. Чтоб в следующий раз все было в порядке, слышишь меня? Ты же можешь! Траутманн.

К столу уже подходил следующий ученик.

Двойка. В самом деле двойка. Он смотрел и смотрел на нее. Остальные отметки его совершенно не интересовали. Но эта… В принципе он знал о ней, но не думал, что все будет именно так. Что двойка будет маячить у него перед глазами.

Еще совсем недавно, когда он, бывало, от души веселился, и его родители тоже, когда они трое веселились, ему и впрямь казалось, что такого просто быть не может. Как-то даже в голове не укладывалось, что он может получить двойку. Никак он не мог в это поверить. Худо-бедно, но тройку ему поставят. Уж как-нибудь выкрутится. Он смеялся, а где-то внутри тихий голос неустанно повторял: «Тройка, тройка, тройка». Ему уже представлялось, как родители с веселым смехом смотрят в табель и, смеясь, откладывают его в сторону, ибо там тройка, тройка. Нет. Кончено. Он сложил табель и засунул его в учебник. Домой ему нельзя. Действительно нельзя. «С двойкой лучше вообще домой не приходи», — вспомнил он слова матери. А может, она уже обо всем знала? Иногда он тоже знал о каких-то вещах заранее.

Знала ли она, что сегодня он не пойдет домой? Что будет стоять здесь, на углу, перед рекламным стендом типографии, выжидая, пока другие ученики разойдутся? Он разглядывал приглашения на помолвку, на свадьбу и открытки с текстами некрологов, смотрел, пока у него не заболели глаза. Стенд притягивал его, как магнит. Два золотых целующихся голубка — приглашения на свадьбу; какие же они одинаковые, только имена и даты разные. Помолвка, помолвка… Слово набрано то мелким, то крупным и жирным, а то и вовсе каким-то причудливым шрифтом. Открытки с текстами некрологов — холодные, черные буквы на белом фоне, и на каждой вверху или внизу черный крест.

Когда он повернулся, улица была пуста. В глазах рябило. Кругом ни души. Еще он подумал: а может, махнуть рукой на двойку и пойти домой? Пойти? Сделать первый шаг? Просто идти себе по улице мимо остановки автобуса — и так до самого дома. Позвонить в дверь. Показать табель. Сразу же. Прямо с порога. Нет. Ничего не выйдет. Мать разрыдается, разорется, ударит его. А отец… Тут он, как в кино, увидел все, что ему предстоит пережить. Ожидание отца, затем бесконечно долгий вечер, родители упорно молчат и только смотрят на него… Побоев он не боялся, ругани тоже. Он боялся этого молчания. Как оно ему знакомо! Один раз это уже было, был такой вечер, целая неделя была такой. Тогда он украл у булочника на углу плитку шоколада. Зачем она ему сдалась? Плитка лежала на прилавке. А ему вдруг очень захотелось шоколада. Вот он и взял ее. Так просто. И дал кусочек этой дуре Кароле. Еще и похвастался перед ней: «Запомни, шоколад не покупают. Его крадут». Она тут же выложила все его матери. Он до сих пор помнил, как мать открыла ему дверь и с ходу спросила. Стоя на пороге. Ох уж этот порог! Сперва он промолчал. Уставился на свои ботинки, и ноги вдруг показались ему бесконечно чужими. Потом стал следить за полетом ласточек. Те проносились у самой земли и резко взмывали в жаркое летнее небо. «К дождю», — только и подумал он, когда мать рванула его за волосы и заставила смотреть ей в глаза.

— Это правда? Отвечай, вор, это правда?

— Да. Я украл плитку шоколада.

Она все кричала и кричала, кричала и рыдала. А он твердил и твердил ей в ответ, что впервые в жизни украл плитку шоколада. Она трясла его. Она орала, что он опозорил ее перед людьми. Он негодяй. Он вор. Он неблагодарная свинья. Он кончит тюрьмой. Пока он ждал отца, то есть до самого вечера, она то и дело больно щипала его, дергала за волосы — и молчала.

Ему уже повсюду мерещилась гигантская плитка шоколада, когда наконец пришел отец. Долго так поглядывал на него сверху вниз и молчал, всю неделю молчал. Мальчику казалось, что все комнаты битком набиты сладким, подтаявшим шоколадом. Он буквально давился этим шоколадом. И с двойкой то же самое будет. Нет. Домой он не пойдет ни за что.

Будто с вертолета, он увидел далеко внизу самого себя. Там же внизу он увидел свой дом. И себя, идущего куда-то в противоположную сторону. Увидел улицы, машины. Людей, светофоры. Однако все выглядело как-то не так.

Он бродил по городу со странным чувством, что впервые оказался здесь один. Никто никогда не позволил бы ему шататься по улицам без дела. Он должен был прийти домой, сказать маме: «Добрый день» — и сесть за стол. Вместо этого он был здесь.

Он и сам толком не знал, куда податься. Свернуть направо или налево. Никаких определенных намерений у него не было. Надо бы поесть и купить еды на ужин.

В кафе самообслуживания он решительно взял поднос. Поставил на него тарелку супа и начал осторожно пробираться к ближайшему свободному месту. Никаких пудингов, как бы аппетитно они ни выглядели, никакой кока-колы. Он должен экономить. Он же не может истратить сегодня все деньги. Что тогда делать дальше…

— Эй!

Все это время он смотрел только на тарелку супа, стараясь не пролить ни капли. А тут поднял глаза и от ужаса чуть было не уронил поднос. За столиком сидел Грюнерт и ел жареную картошку.

— Что… Что… Что такое? — Его всего трясло.

— В чем дело, дружище? Я не призрак. Можешь не заикаться. У тебя мать сегодня тоже на работе?

Он сразу размяк и облегченно вздохнул.

— Да. Она сегодня на работе. Ты всегда здесь ешь?

— Если бы. Нет. Иногда. Такая вкуснотища! Каждый день ел бы жареную картошку. Приятного аппетита.

— Приятного аппетита. (В его ушах отчетливо звучал голос матери. Дома еда уже стояла на столе.)

— Сколько на твоих?

— Без четверти два.

Нет, она снова поставила кастрюли на плиту. Он представил себе, как мать суетится на кухне. То и дело ругаясь, подбегает к окну, а потом обзванивает всех его друзей.

«Хоть бы раз пришел вовремя! Запомни, после уроков сразу домой. Из-за тебя я даже собой заняться не могу», — вновь ее голос. Он хихикнул. Как же это смешно, когда горох, рис, мясо или что там стоит на огне постепенно превращаются в слипшуюся подгорающую массу, которую нужно все время размешивать. Он засмеялся.

— Что с тобой? Что тут смешного?

— Ничего. — Он принялся за суп.

— Ну, надо же, как обидно, у меня сегодня музыка! А то бы я с тобой пошел. Ты, наверно, в кино собираешься?

Вот здорово! Он ведь может пойти в кино. Просидеть там с половины третьего до полпятого. И не нужно будет все это время бродить по городу. После встречи с Грюнертом он так боялся наткнуться еще на кого-нибудь, кто может поинтересоваться, почему он не дома. А в кино он хоть на два часа скроется от людских глаз.

— Ясное дело. Что там сегодня?

— Детектив. Классная вещь. Я видел из него отличные кадры. Забыл только название. Прогулять бы музыку! Но сегодня нам выдали табель — и у отца все равно будет кислая рожа. Ты тоже схлопотал двойку?

Он кивнул.

— По какому?

— По математике. — Слова эти были как нож в сердце.

— Еще куда ни шло. А у меня по немецкому. Мать уже в курсе. А отец… — Грюнерт встал. — Я пошел. А ты?

У рекламного стенда Грюнерт завертелся юлой.

— Ну и везет же тебе! Охотно бы с тобой поменялся. Ну, пока!

Он долго смотрел вслед Грюнерту, пока тот не юркнул за угол. Он сам предпочел бы оказаться на месте Грюнерта. Фильм начался. В темном зрительном зале он почувствовал себя уверенней. Он здесь как зверь в лесной чаще. Поставил ранец между ног и с удовольствием откинулся на спинку сиденья.

Фильм, однако, не особенно его развлек. Двое бежали куда-то, а четверо стреляли по ним с крыши небоскреба. Те двое как угорелые перебегали с крыши на крышу. Один вдруг споткнулся и рухнул вниз. Его тело с жутким грохотом ударилось о мостовую. «Здорово», — одобрительно констатировал кто-то из зрителей. Но лично он не особенно испугался. Кино есть кино. Обыкновенный трюк с манекеном. Такой же грохот, как если, например, шмякнуть арбузом об асфальт. Нет, на такую удочку его не поймаешь. Лента все крутилась и крутилась, а он снова вспомнил о матери. Чем она сейчас занимается? Двойка. Ох уж эта двойка! А вообще-то мать не имеет права попрекать его. Ведь именно из-за нее он сидит здесь… Крупным планом лица мужчины и женщины. Страстные поцелуи…

А вот машина врезалась в дерево. Ужас! Конечно, в фильме это всего лишь ловкий монтаж. Отец Тины тоже наехал на дерево. Их семья только-только переехала в дом напротив. В тот день они с Тиной помахали вслед ее отцу. Больше они его не видели. Теперь он с трудом еще мог вспомнить его лицо, его улыбку. Но не было больше этого лица. Оно в земле, в сырой земле. И он подумал, что многое он не в состоянии постичь. И потому от души радовался сейчас, что живет и дышит. Тут он поймал себя на мысли, что фильм вот-вот закончится.

Уже одно то, что он в будний день в половине пятого вышел из кино, было явлением чрезвычайным. Еще удивительнее было то, что улицы ярко освещены, а вокруг полным-полно народу.

Он протер глаза и закинул ранец за спину. «Господи, а вдруг они меня ищут! Точно, ищут. Пора сматывать удочки. Нужно уходить. Здесь меня слишком многие знают», — подумал он.

Сперва он шел по знакомым улицам. Затем начал терять ориентиры. Справа и слева между домами замелькали сады, потянулись поля. Стал слышен монотонный гул заводов, и городской шум постепенно затих.

Страшно устали ноги. Но он все равно брел по узкой тропинке между нивами. Вокруг колыхалась пшеница. Идти бы себе и идти. Все дальше и дальше. Забыть обо всем. Идти. Просто идти.

Тут он очутился возле воды. Мелкий, мутный ручей. На берегу старик ловил рыбу. За его спиной стояло розовое пластмассовое ведро, в котором мелькали силуэты рыбок. Он подошел к старику. Тот не отрываясь смотрел на воду. Только на воду.

— Вы их поймали? — спросил он.

— Дурацкий вопрос. Ясное дело. — Старик сплюнул в ручей. Он даже не повернул головы.

Мальчик снова заглянул в розовое ведро, где плавали крошечные рыбки. Четыре уже еле-еле шевелили плавниками.

— Вы их едите? Таких маленьких?

— Не-е-е. Их же нельзя есть. Сюда столько отравы напустили! Раньше, конечно, другое дело. А теперь…

— Что же вы с ними делаете?

— Тебе все знать надо. — Старик встал. — А ладно, сегодня так и так клева не будет. — Он смотал леску. — Вот что я с ними делаю! — Он взял ведро и выплеснул рыбок в ручей.

Мальчик увидел, как три рыбки сразу перевернулись кверху брюхом.

— Зачем вы так? — тихо спросил он.

— Ишь какой! Зачем? Нравится мне, понял? Нравится!

Он бежал через поля, а старик хохотал ему вслед. Наконец мальчик замедлил шаг и вытер пот с лица. Вдруг ему снова стало страшно. Уже стемнело. Спать. Он должен где-нибудь поспать. Он устал. И проголодался. Из-за этого дурацкого фильма забыл купить себе еды.

Он сел под дерево. Прислонился к стволу. Оперся руками о землю. Здесь он пробудет до ночи. Здесь он поспит.

Поисками детей занималась конная полиция. Он видел это по телевизору. И полиция ищет детей за городом. Но он так устал! По руке заползали муравьи. Он как безумный замахал рукой. Нет. Здесь он спать не может. В сумерках гораздо отчетливее слышались незнакомые звуки. Городской шум привычнее. Это зверь ревет? Хрустнула ветка. Что это? Совсем рядом послышался и вновь отдалился заводской гул. Дерево, под которым он сидел, все больше и больше погружалось во мрак. Жуть, да и только. Он вскочил. Снова он шел и шел.

На городских улицах яркие огни. Люди куда-то спешат. Его толкали. Кое-кто, улыбаясь, останавливался перед витриной. Кто-то с кем-то встречался, и дальше они шли вместе. Мальчику казалось, что он все время бегает по кругу. В витринах светились экраны цветных телевизоров. Телевизоры. Вдруг его фотографию покажут по телевизору? Как он мог забыть об этом? Он почти бежал. Он знал, что родители ищут его. Ищет ли его полиция? Его фотография! Его фотография по телевизору! Вновь в сердце закрался страх. Не из-за двойки, нет. Что она по сравнению с его проступком! Он не пошел домой. Ему ведь полагалось быть дома. А он один бродит по городу.

Он стоял у светофора и ждал, когда загорится зеленый свет. Кто-то положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, как от удара.

— Задержался после уроков? — Прохожий улыбнулся ему. Убрал руку с плеча.

— Да! Да! Да!

Мальчик почти выкрикнул эти слова и невольно скорчил гримасу.

— Тебе пора домой!

Загорелся зеленый свет, и человек исчез в толпе. У мальчика комок подступил к горлу. Он вспомнил все эти репортажи о похитителях. Они хватали детей, забивали до смерти, душили. Ну что ему делать! Сейчас ведь ночь, а он совсем один.

Ранец. Как быть с ранцем? Так поздно дети с ранцами не ходят. Нужно попасть в незнакомый район. Прямо за школой начинались новостройки.

Ой, как страшно! Пластмассовые навесы над пустыми оконными рамами жалобно скрипели на ветру. Напротив ярко вспыхивала реклама. Вспыхнет, погаснет, вспыхнет, погаснет. Он лежал на старых газетах. Подложил ранец под голову.

А ведь он живет всего лишь через две улицы отсюда.

Тут ему почудилось, что на него смотрят тысячи глаз. Казалось, весь город вперил в него свой взор. Казалось, весь дом шепчет: «Эй, ты! Как ты мог сделать такое! Но ничего! Мы найдем тебя! Мы все равно найдем тебя!»

Да, в этом городе ему нигде не скрыться. Здесь они его найдут. Реклама вспыхивала и гасла. Она просто издевалась над ним. Все издевались над ним. Потому что он удрал. Все он учел, только не думал, что будет так страшно. От страха у него свело дыхание. Он глотал, глотал и никак не мог проглотить этот комок. Что сказать? Что сказать родителям, если те найдут его? Табель с двойкой значил для него все меньше и меньше. Еще утром он был таким решительным и смелым, а теперь, оказавшись один, весь дрожал от ужаса. «Может, пойти домой?» — еле слышно спросил он себя. И страх сразу улетучился подобно воздуху из гигантского воздушного шара. Он быстро вскочил.

Родители уж точно перепугались из-за него. Небось думают, его уже нет в живых. В каком-то журнале было фото парнишки, который повесился из-за двойки. Вот так-то вот. Как же они обрадуются, узнав, что он всего лишь удрал! Да. Да. Он уверен в этом. Он уже слышал их голоса: «Бедненький мой!.. Пойти на такое из-за двойки!.. Я же совсем не то имела в виду!.. Ой, как хорошо, что ты дома!.. Ой, как хорошо…»

Он больше не дрожал. Он больше не чувствовал усталости, Он бежал, не чуя под собой ног.

Он позвонил. Открыла ему соседка с верхнего этажа.

— Ну, наконец-то. Дай-ка я на тебя погляжу, да заходи же, мой зайчик, заходи скорее… — Она мягко взяла его за плечи. Ввела в прихожую и без умолку затараторила о том, как они его долго ждали, кто и где его искал и…

Тут на пороге появилась мать. За ней отец. Они в упор смотрели на него.

— Надеюсь, вы не будете его ругать? — Соседка все никак не могла остановиться. — Он еле на ногах стоит. Вы же сами видите. Ему нужно поспать. Но сперва поесть. Слава богу, все обошлось. Я так рада, так рада! Спокойной ночи! — Дверь за ней захлопнулась.

— Ах, он на ногах не стоит! Надо же сказать такое! Я вот тоже на ногах не стою!

— Мы ищем его, беспокоимся. А он, оказывается, просто-напросто удрал! И не стыдно тебе? Что о нас люди скажут?

— Хороши, скажут, отец с матерью. Из-за двойки сына из дому выгнали. Ты же получил двойку. Я позвонила твоим друзьям и все узнала.

— Именно так. А теперь он стоит здесь с невинным видом. Думает, мы ему на шею кинемся от радости.

— Уж больно мы тебя избаловали. В этом все дело. Другому бы и в голову не пришло удрать. А ты…

— А ты пугаешь нас. Заставляешь нервничать, будто и без того забот мало…

Его лицо горело, как от ударов. Ему мучительно хотелось обратно в тот пустой дом.

Они таскали его за волосы. Они били его.

— На всю жизнь запомнишь, голубчик. Если ты… — Отец орал и бил его тростью. — Если ты еще раз выкинешь нечто подобное, мы тебя в колонию отправим. Хватит нянчиться. Нечего реветь. Ты заслужил это. Заслужил, и все тут.

Потом он долго не мог заснуть. Лежал и смотрел на себя со стороны. Измученный, голодный, все тело ноет от побоев. Он казался себе таким жалким и несчастным, и он знал, что изменить ничего нельзя. Нельзя. Так будет всегда. Он будет жить здесь, в этом городе. Будет ходить в школу. У него будут такие родители.

И он всегда будет таким, будет таким, будет таким.